МакДональд Грегори

Флетч & Co

Грегори Макдональд

Флетч & Co

Флетч

ПЕРВОЕ ДЕЛО ФЛЕТЧА

Глава 1

— Я тебя вызывал?

— Нет, Френк, я…

— Все равно, я хотел пригласить тебя, — Френк Джефф, главный редактор, сложил конкурирующее издание, «Кроникл газетт», — сказать тебе нечто малоприятное.

— Мне, мелкой козявке?

— Не хотел бы ты махать лопатой восемь часов в день, пять дней в неделю, может, захватывая и субботы?

Флетч уставился на свои теннисные туфли, утопающие в ковре на полу кабинета Френка Джеффа. Сквозь порванный верх левой туфли виднелись три пальца. Из правой высовывался только мизинец.

— Не хотелось бы мне посвятить этому свою жизнь, Френк.

— Не хотелось бы, значит? А чему, собственно, ты намереваешься посвятить свою жизнь?

— Журналистике.

— А что есть журналистика, юный Флетчер?

— Умение заканчивать предложения обращениями? Особенно вопросительные?

— Именно это я только что и сделал, не так ли? — Взгляд Френка за толстыми линзами очков обежал заваленный бумагами стол. — Именно это.

— Френк, я хотел поговорить с вами насчет…

Френк открыл лежащую на столе папку.

— Я покопался в твоем личном деле. — Папка не поражала толщиной. — Для журналистики ты подходишь. Впрочем, тебя возьмут и в землекопы. Вот я и гадаю, чему ты отдашь предпочтение?

— Вы копались в моем личном деле? Френк, вы же наняли меня давным-давно.

— Три месяца тому назад. Ты помнишь, что подвигло меня на этот подвиг? Я — нет.

— Я могу принести много пользы, Френк. Я…

— Возможно, я думал, что газете необходима свежая кровь, этакий юный диссидент, который встряхнет сложившийся жизненный уклад, посмотрит на рутинное под новым углом, заставит остальных оторвать глаза от борозды и оглядеться.

— Как я мог это сделать, Френк, если вы полностью сковали мою инициативу?

— Наоборот, я предоставил тебе оперативный простор.

— А настоящего дела не дали.

— Для начала я определил тебя в отдел редактуры.

— Придумывать заголовки — удел поэтов, Френк.

— И держал тебя там, несмотря на протесты твоих сослуживцев.

— Я случайно пролил лимонад на клавиатуру компьютера.

— На этом твои подвиги не закончились.

— Я же постарался исправить причиненный урон. Купил этому парню пару хирургических перчаток. Чтобы у него не прилипали пальцы.

— Но ты дал заголовок «Губернатор шутит».

— А почему он не может пошутить? Я подумал, что читателя это заинтересует.

— И заголовок прошел в двух выпусках, прежде чем его сняли.

— Наверное, этот заголовок приглянулся и выпускающему номера. Конечно, ничего особенного в нем нет, но и плохого тоже.

— Потом я поручил тебе писать некрологи.

— Вы же знаете, что я хочу писать о спорте, Френк. Потому-то я и зашел к вам сегодня.

— Не самая трудная работенка — писать некрологи. Берешь телефонную трубку, слушаешь, что тебе говорят, сочувственно вздыхаешь, проверяешь некоторые факты.

— С проверкой фактов у меня получается. Френк взял из папки листок бумаги. Его рука дрожала. Он прочитал: «Рут Милхолланд мирно скончалась сегодня, ничего не достигнув за свои пятьдесят шесть лет». Твоя работа?

— Это факт, Френк. Я проверял.

— Флетчер, тебе поручили писать некрологи для того, чтобы потом мы могли их опубликовать.

— Я неоднократно задавал ее сестре один и тот же вопрос: «Сделала она хоть что-нибудь?» Сестра говорила и говорила, а я внимательно слушал. Эта дамочка, Рут Милхолланд, не окончила ни школу, ни колледж, не выходила замуж, не рожала детей, никогда не работала. То есть за пятьдесят шесть лет она абсолютно ничего не добилась. Наконец, я сам начал задавать вопросы ее сестре. Связала она кому-нибудь свитер? Поджарила сковороду картошки? Хотя бы себе? Ее сестра отвечала отрицательно: «Нет, нет, за всю свою жизнь Рути не ударила пальцем о палец». Что же я должен писать? Ее сестра согласилась со мной, что мои слова полностью соответствуют действительности. Я проверял, Френк. Рути даже не обращалась в органы социальной защиты, не получала водительского удостоверения, ни разу не была в парикмахерской.

— Флетчер…

— Разве в некрологах можно писать неправду? Если кто-то получил Нобелевскую премию, в некрологе мы обязательно упоминаем об этом. А если кто-то действительно ничего не добился в жизни, почему мы должны это скрывать? Ничегонеделание — это тоже образ жизни, Френк. И читатели должны знать, что среди нас есть и такие.

— Рути осталась даже без некролога, — Френк взял другой листок. — Тогда мы перевели тебя на свадебные объявления. Всего делов-то: записать несколько слов, которые говорят тебе по телефону. Тут даже не нужно ничего проверять, потому что само событие еще не произошло. Твое первое свадебное объявление гласило:

«Бракосочетание Сары и Роланда Джеймсон, двоюродных брата и сестры, состоится в среду в присутствии только членов семьи».

— Динамично, — прокомментировал Флетч.

— Динамично, — согласился Френк.

— Точно.

— Точно.

— Ничего лишнего.

— Абсолютно ничего лишнего.

— И полностью соответствует действительности.

— Наверное, потребовались немалые усилия, чтобы вызнать истину.

— Да нет. Когда позвонила мать новобрачной, я спросил, почему у жениха и невесты одна и та же фамилия.

— И она ответила без запинки?

— Немного помялась.

— Она сказала, что они двоюродные брат и сестра?

— Она сказала, что их отцы — братья.

— И ни жениха, ни невесту не усыновляли или удочеряли, так?

— Френк, я проверял. За кого вы меня принимаете?

— Я думаю, ты — неопытный журналист.

— Если законы журналистики применимы к спорту, политике и преступности, почему нельзя пользоваться ими в некрологах и свадебных объявлениях? Газеты должны предлагать читателю объективную информацию. Кстати, по воскресеньям мы выделяем столько места под свадебные объявления. Почему бы нам не печатать объявления о разводах?

— Флетчер…

— Новости — всегда новости, Френк.

— Ты думал, что некрологи и свадебные объявления, написанные в жестком, полном конкретики стиле, помогут тебе перебраться в отдел спорта, так?

— Правда, она всегда правда, Френк.

— Придет день, Флетчер, и ты станешь жертвой такого же правдолюбца, — Френк оторвал взгляд от стола и посмотрел на Флетча. — Ты женишься в субботу?

— Да. В следующую субботу.

— Почему?

— У Барбары выходной день.

— Если вы не собираетесь заводить детей, бракосочетание гарантирует лишь одно: адвокаты выдоят тебя досуха.

— Вы не верите в истинную любовь?

— Истинная Любовь бежала в Саратоге в субботу. Резво начала, хорошо держалась на дистанции, а пришла в забеге последней. Полагаю, ты хочешь взять отпуск. По случаю медового месяца.

— Барбара на это рассчитывает. Я зашел к вам и по этому поводу.

— Ты еще не отработал года. Некоторые, кстати, полагают, что ты вообще не работал.

— Френк, сколь часто выпадает в жизни медовый месяц?

— Не спрашивай меня об этом. Где ты так загорел?

— Вчера участвовал в Сардинальском пробеге.

— Твои волосы выглядят так, словно они еще не финишировали.

Флетч улыбнулся.

— Есть интересный материал.

— В твоих волосах?

— В связи с пробегом. Вы что-нибудь знаете о «Дружеских услугах Бена Франклина»?

— Кажется, нет.

— Это компания, специализирующаяся на здоровье и проституции.

— Не понял.

— Вы им звоните, и томный женский голос отвечает: «Дружеские услуги Бена Франклина. Вам нужен друг?» И с такой интонацией, что последняя фраза трактуется однозначно: «Ты хочешь, друг?»

— Вы часто им звоните?

— Коллеги-журналисты как-то разыграли меня. Попросили заказать пиццу по телефону и дали этот номер. Девушка пыталась договориться со мной о встрече, а я все спрашивал, есть ли у них анчоусы и сладкий перец. Скорее всего, она приняла меня за извращенца. Попробуйте как-нибудь позвонить сами.

— Мне нужен друг.

— Поэтому я заглянул к ним. Большая фирма. Тренажеры, массаж, сауна. Прекрасные девушки. Все в великолепной физической форме. Постоянно ее поддерживают, знаете ли.

— Так в чем суть?

— Вчера они участвовали в пробеге. Все. Целый эскадрон девушек по вызовам. Бежали по улицам. В центре города. В обтягивающих теннисках. С надписью на груди: «Вам нужен друг?» И на спине — «Бен Франклин». Кстати, все финишировали.

— И что мы должны об этом написать? Можешь не говорить, постараюсь догадаться сам, — Френк потер лоб. — «ПРОСТИТУТКИ БЕГАЮТ ТР…

— Трусцой.

— «ДЕВУШКИ ПО ВЫЗОВАМ КОНЧАЮТ НА БЕГУ»?

— Подумайте, какие у них ноги, Френк.

— Я уже возбудился.

— Они рекламировали свое дело, Френк.

— Ты тоже финишировал?

— Конечно. Следом за ними. Если репортер изучает какой-то вопрос, ему не след останавливаться на полпути.

— Вот ты и держался позади.

— Вы, однако, не уловили главного.

— Не уловил?

— Эти девушки по вызовам использовали спортивное мероприятие для рекламы своего бизнеса.

— Итак, несколько проституток пробежались вчера по городским улицам. А почему бы и нет? Закон этого не запрещает. Они были в футболках с рекламой их фирмы. К их клиентуре добавилось несколько похотливых старичков, затесавшихся среди зрителей. Никак не возьму в толк, что тут интересного.

— Сегодня вы напечатали их фотографии. В спортивном разделе. На старте и на финише. Спереди и сзади.

Френк побледнел.

— Мы напечатали?

— Вы.

— О господи! — Френк подхватил с пола утренний номер «Ньюс трибюн» и раскрыл на спортивных страницах.

— Это и есть самое интересное.

— Ты хочешь сказать, что мы влипли в историю.

— Отрекламировали фирму, поставляющую девушек по вызовам. Бесплатно. Вам еще не звонил архиепископ? И окружной прокурор не беспокоил? Рекламодатели тоже не жаловались?

— Черт! Кто-то специально подложил нам такую свинью.

— Френк, спортивный раздел вы должны поручить мне.

— Ты только посмотри на подписи под фотоснимками. «Зрители не оставили без внимания красоту и прекрасную физическую форму сотрудниц компании „Дружеские услуги Бена Франклина“, участвовавших вчера в Сардинальском пробеге». «Сотрудницы „Бена Франклина“ финишируют в арьергарде бегунов в том же составе, что ушли со старта»… Я этого не переживу.

— Они никуда не торопились.

— Ты, судя по всему, тоже.

— Вы же учили меня никогда не забегать вперед.

— Подниматься спозаранку и приходить на работу… — Френк уже раскрыл конкурирующее издание «Кроникл газетт».

— В «Газетт» фотоснимков девушек нет, Френк. Ни спереди, ни сзади. Они фотографировали победителей. Там собрались ярые последователи установившихся канонов журналистики. Отметают все изыски.

Френк откинулся на спинку. Он напоминал боксера в перерыве между раундами.

— Почему я должен начинать неделю с разговора с тобой?

— Чтобы влить в свою жизнь свежую кровь. Немножко встряхнуться. Взглянуть на рутинное под новым углом. К примеру, на раздел спорта.

— У тебя есть галстук?

— Конечно.

— Я никогда не видел тебя в галстуке.

— На нем подвешен один конец доски для серфинга.

— Полагаю, ты не шутишь. А на чем подвешен второй?

Флетч посмотрел на свои джинсы.

— На поясе, который мне кто-то подарил.

— Я решил в этот уик-энд, что дам тебе еще один шанс, — Френк взглянул на часы.

— Вы хотите поручить мне спортивный репортаж?

— Нет. Почему-то все хотят, чтобы сотрудник являл собой сплав молодости, энергии и опыта. Такое сочетание встречается крайне редко.

— Полицейская операция? Отлично.

— Я подумал, что мы можем попытаться стесать для тебя кой-какие острые углы.

— Законодательное собрание штата? Мне это по силам. Только дайте аккредитационную карточку.

— Да, тебе не хватает опыта, внешнего лоска. Костюм у тебя имеется, не так ли?

— Суд! Черт, вы хотите, чтобы я вел колонку «Из зала суда»? Я знаю, как работает суд, Френк. Просто удивительно, сколь мало законности в тамошних деяниях. Я…

— Светская хроника.

— Светская?..

— Светская хроника. Ты так быстро определяешься с достижениями покойников, без труда находишь двоюродных братьев и сестер, желающих пожениться. Такая наблюдательность незаменима, когда пишешь о светском обществе.

— Под светским обществом вы подразумеваете высший свет?

— Высший свет, низший свет, ты понимаешь, стиль жизни. Все эти пустячки, которые так близки сердцу среднего класса, составляющего основу наших читателей.

— Френк, я не верю в светское общество.

— Это не беда, Флетч. Общество не верит и в тебя, Флетч.

— У меня не получится.

— Очень даже получится, особенно, если ты причешешься.

— Милые старушки, разбавляющие чай водкой?

— Хайбек. Дональд Эдвин Хайбек.

— Он играет за «Красные крылья»?

— Если б ты читал не только о спорте, то наверняка знал бы о том, что Дональд Эдвин Хайбек — один из лучших юристов нашего города.

— Он ведет интересный процесс?

— Хайбек позвонил мне вчера вечером и сказал, что он и его жена после долгих раздумий решили пожертвовать пять миллионов долларов художественному музею. Тебе небезразлично искусство, не так ли?

— Пожалуй, покер мне больше по сердцу.

— Он хочет, чтобы материал этот был подан очень тактично. Понимаешь? Никаких экскурсов в его прошлое, никаких подробностей личной жизни.

— Френк, вы не будете возражать, если я сяду?

— Конечно, конечно. Я забыл, что вчера тебе пришлось бежать тихим шагом.

Флетч уселся на ковер.

— Устраивайся поудобнее.

— Благодарю. Ла-ди-да, филантропия.

— Добавь еще пару строчек, и, возможно, получится песня, которая возглавит хит-парад.

— Френк, вы хотите, чтобы я, Ай Эм Флетчер[1], написал учтивую, слащавую, полную слюней статью о некоей семейной паре, решившей пожертвовать музею искусств пять миллионов клочков туалетной бумаги?

— Учтивую, да. Почему нет? Семейная пара хочет сделать благое дело, поделиться с другими своим богатством. И нет нужды вставлять в статью строчку о том, что миссис Хайбек разбавляет чай водкой. Пора тебе учиться учтивости. Между прочим, я не вижу тебя за краем стола.

— Я исчез.

— Нет уж, появляйся вновь. В десять часов ты встретишься с Хайбеком в кабинете издателя. Жаль, что твоя доска для серфинга висит на галстуке и поясе.

— О Боже! Когда подготовка материала для статьи начинается со встречи с главным героем в кабинете издателя, нет никакого смысла идти туда.

— Тебе надо набираться опыта.

— Не стану я писать эту статью.

— Флетч, я уверен, что из тебя получится отличный канавокопатель. Если в руках лопата, совсем не обязательно носить галстук, пояс, расчесывать волосы. Я могу устроить так, что ты покинешь нас к пятнице, так что вы с Люси сможете растянуть ваш медовый месяц на любой срок.

— Тогда придется ужать его до уик-энда. На большее мне не хватит денег. И ее зовут Барбара.

— Извини, перепутал. Воскресенье с Барбарой. Вторник с мозолями на руках.

— Френк, а почему бы этому Хайбеку не написать статью самому? За эту привилегию он выкладывает пять миллионов долларов.

В кабинет всунулся Хэмм Старбак. При виде Флетча, сидящего на полу со скрещенными ногами, брови его взлетели вверх. Потом он перевел взгляд на Френка.

— Веселенькое у нас утро.

— Это точно, — кивнул Френк. — Сначала фотоснимки на спортивных страницах газеты, потом вот Флетч на полу.

— Френк, Дональд Хайбек должен зайти к вам?

— Не ко мне. Его примет Джон. Как только он придет, сразу проводите его в кабинет издателя.

— Он не сможет прийти.

— Почему? Он позвонил?

— Нет. Сидит убитый на нашей автостоянке.

— Что ты хочешь этим сказать?

— В темно-синем кадиллаке. С дыркой от пули в виске.

Флетч вскочил на ноги.

— Моя статья!

— Полагаю, мы должны поставить в известность полицию.

— Сначала отправьте на стоянку фотографов, — распорядился Френк.

— Уже отправили.

— И Биффа Уилсона. Он еще не приехал в редакцию?

— Я связался с ним по рации. Он на автостраде.

— Бифф Уилсон! — вскричал Флетч. — Френк, вы поручили эту статью мне.

— Ничего я тебе не поручал, Флетчер.

— Хайбек, Дональд Хайбек. Разве не я должен был брать у него интервью в десять часов?

— Флетчер, окажи мне одну услугу.

— Все что угодно.

— Сгинь. С этого момента ты переходишь к Энн Макгаррахэн, в отдел светской хроники.

— Может, я найду галстук в машине,

— И я только что принял жизненно важное решение, — Френк говорил, обращаясь к своему столу.

— Какое же? — полюбопытствовал Флетч.

— По понедельникам я больше не прихожу на работу с раннего утра.

Глава 2

— «Хайбек, Харрисон и Хаулер». Доброе утро.

— Привет, «ха» в кубе.

— «Хайбек, Харрисон и Хаулер». Чем я могу вам помочь?

— Мистера Чамберса, пожалуйста.

— Извините, сэр. Вас не затруднит повторить фамилию?

— Мне нужен мистер Чамберс. — Глянув на зал городских новостей редакции «Ньюс трибюн», едва ли кто мог подумать, что все до единого журналисты знали о происшествии на автостоянке у здания редакции. Знали они о том, что мистер Хайбек сидит в машине с пулей в виске? Несомненно. В газетной редакции, в отличие от любой другой конторы, процесс перехода слуха в факт проистекает исключительно быстро, естественно, если слух подтверждается. Журналисты интересуется теми сведениями, которые можно использовать в статьях, над которыми они работают. А все остальное или откладывается в долгий ящик, или просто отбрасывается за ненадобностью. — Олстон Чамберс. Такой молоденький. Юрист-интерн или практикант, уж не знаю, как вы таких зовете. Ветеран морской пехоты и джентльмен.

— Да, сэр. Ну, конечно. О. Чамберс.

— Наверное, он бродит по коридорам, не имея собственного стола.

— Одну минуту, сэр. — В трубке раздались далекие гудки. — Извините, что сразу не поняла, о ком идет речь. У мистера Чамберса нет клиентов.

— Чамберс слушает.

— Как мрачно это звучит.

— Никак Флетчер?

— Он самый.

— Я мечтал о том, что ты пригласишь меня на ленч. Мне надо отсюда выбраться.

— Приглашаю. В час дня у «Маноло»?

— Хочешь обсудить свое бракосочетание? Спросить совета, как избежать этой церемонии? Барбара попрежнему настаивает на субботе?

— Нет, нет, да. Сейчас говорить не могу, Олстон. Хочешь услышать последнюю новость?

— Барбара беременна?

— «Хайбек, Харрисон и Хаулер». Фирма, в которой ты служишь.

— Ты и так все знаешь. Мизерное жалованье и горы дерьма, в которых приходится копаться.

— Дональд Эдвин Хайбек?

— Один из старших партнеров, местный светоч юридической науки.

— Дональд Эдвин Хайбек на работу сегодня не выйдет. Я подумал, что ты можешь вызваться заменить его.

— Что-то я тебя не понимаю. Почему не выйдет? Это что, шутка?

— Его застрелили.

— Слушай, не болтай ерунды.

— Для него это не ерунда.

— Где? Когда?

— На автостоянке «Ньюс трибюн». Несколько минут тому назад. Мне надо идти.

— Интересно, оставил ли он завещание?

— С чего это тебя заинтересовало?

— Адвокаты славятся тем, что не пишут завещания.

— Олстон, я бы хотел, чтобы за ленчем ты рассказал мне о Хайбеке. Все, что знаешь.

— Тебе поручили готовить статью?

— Думаю, да.

— А кто-нибудь еще так думает?

— Буду готовить ее, пока мне не прикажут заняться чем-то другим.

— Флетч, ты же женишься в субботу. Сейчас тебе совсем ни к чему пополнять ряды безработных.

— Жду тебя в час дня у «Маноло».

Глава 3

— Он это сделал сам? — Через плечо Биффа Флетч заглядывал на переднее сиденье кадиллака.

Мужчина лет шестидесяти привалился к подлокотнику. Его левая нога высовывалась из дверцы, почти касаясь земли.

Бифф медленно повернул голову, чтобы посмотреть на Флетча. Взгляд его толковался однозначно: плебеям не след первыми заговаривать с патрициями.

— Или его застрелили?

Не отвечая, Бифф Уилсон выпрямился. Подождал, пока Флетч шагнет в сторону, чтобы дать ему пройти. Несмотря на жару, он был в пиджаке и при галстуке, хотя чуть распустил узел. В ушах у него росли волосы.

Бифф направился к трем полицейским, стоящим у черно-белой патрульной машины. Двое были в форме, третий — в штатском.

— Мы знаем, кто его нашел? — спросил их Бифф.

«Мы знаем?» — спросил себя Флетч.

Самый молодой из троицы полицейских не сводил взгляда с Флетча.

Три автомобиля взяли синий кадиллак в кольцо. Зеленый седан детективов в штатском, черно-белая патрульная машина с открытой передней дверцей, включенным радио и мигающим на крыше красно-синим маячком и служебный автомобиль с надписью «Ньюс трибюн» по бокам и на багажнике. На нем прибыл Бифф Уилсон. В салоне работало радио, на крыше мигал синий маячок.

Полицейский постарше заглянул в записную книжку.

— Сотрудница «Ньюс трибюн» Пилар О'Брайен. Бифф сплюнул на асфальт.

— Никогда о такой не слышал.

— Наверное, чья-то секретарша.

— Она позвонила в полицию?

— Она поставила в известность охранника у ворот.

— И он позвонил копам?

— Нет, — покачал головой полицейский. — Он позвонил в отдел городских новостей.

По лицу Биффа проскользнула улыбка.

— Все хотят подняться на ступеньку выше.

— Ваши фотографы уже все отсняли, — заметил полицейский постарше.

— Они ничего не трогали, — добавил молодой. — Я за этим проследил. Сфотографировали его сбоку и через ветровое стекло. Но не прикасались ни к машине, ни к жертве.

— Пистолет нашли? — спросил Бифф.

— Пока нет. Возможно, завалился под сиденье, — ответил детектив в штатском. — Где же медики? Хочется выпить кофе.

— Дональд Э. Хайбек, — прочитал полицейский постарше еще одну запись в своей книжке. — Кто-нибудь знает, зачем он сюда приехал?

— Да, — кивнул Бифф. — На встречу с Джоном Уинтерсом, издателем. В десять утра. Хайбек и его жена собираются, вернее, собирались, пожертвовать пять миллионов художественному музею. Вот они и намеревались обсудить, как об этом написать.

— Как ты об этом узнал, Бифф? — спросил детектив.

— Как я узнаю обо всем, Гомес? — И Бифф вновь сплюнул.

— Я знаю, что лучше тебя репортера нет. Только вчера вечером я говорил это своей жене.

Бифф пожал плечами.

— В машине есть радиотелефон. Хэмм Старбак сообщил мне, что Дональда Хайбека застрелили на нашей автостоянке. Я спросил, а каким ветром его занесло в «Ньюс трибюн»? Естественный же вопрос, не так ли?

— Потому-то я и задал его тебе. — Гомес снял пиджак и закатал рукава рубашки.

Автостоянку заливали яркие солнечные лучи. Молодой полицейский то и дело поглядывал на Флетча.

— Пять миллионов долларов. — Полицейский постарше вытер лоб рукавом. — Подумать только, отдать пять миллионов долларов!

— Ты на такое не способен? — спросил Бифф.

— В субботу я отдал племяннице и ее новому мужу старый диван, что стоял в кабинете. Так этот поганец даже не приехал за ним. Мне пришлось везти его к ним самому.

— Как мило с твоей стороны.

— Только не пиши об этом в газете.

— А почему бы Биффу не написать об этом? — улыбнулся Гомес.

— Действительно, почему? Щедрость надо поощрять. Я вот в пятницу наградил своего сына синяком под левым глазом.

— А вот и твои конкуренты, Бифф, — Гомес кивнул в сторону ворот.

Там стояли две машины из «Кроникл газетт».

— Уже в воскресенье я понял, как мне его недостает, — продолжил полицейский постарше. — Пришлось смотреть футбол, сидя на стуле. А я потянул спину, ворочая этот чертов диван.

Молодой полицейский дернул Биффа за рукав, указал на Флетча.

— Он с тобой?

Бифф пренебрежительно глянул на Флетча: криминальные репортеры не якшаются с мелкой сошкой.

— Нет.

— Он работает в «Ньюс трибюн»?

— Не знаю, — сказал Бифф громко. — Может, я его и видел. Кто-то же чистит у нас корзинки для мусора.

— Не знал, что в «Ньюс трибюн» есть корзинки для мусора, — вставил Гомес. — Я думал, отсюда его вывозят грузовиками.

У ворот охранник всячески препятствовал прибытию репортера и фотографа «Кроникл газетт» на место преступления.

— Ты еще не попил кофе? — спросил Бифф Гомеса.

— Только две чашки.

— А ведешь себя так, словно не пил ни одной.

— За завтраком приходится пить растворимый.

— Где-то я его видел, — гнул свое молодой полицейский. — Совсем недавно. Может, фотоснимок.

Бифф вновь удостоил Флетча взглядом,

— На страничке юмора.

Обе машины «Кроникл газетт» прорвались на автостоянку. Без мигающих маячков на крыше или потрескивающих раций.

— Только ничего не трогайте, — предупредил их молодой полицейский.

— Заткнись, — ответствовал репортер «Кроникл газетт», заглядывая в салон кадиллака. Фотограф уже снимал, следя за тем, чтобы спина, руки или голова репортера не угодили в кадр.

— Кто он? — спросил репортер.

— Личность еще не установлена, — ответил Бифф.

— Сотрудник «Ньюс трибюн»?

— Возможно, — кивнул Бифф. — У нас полредакции ездят на кадиллаках. Свой я сегодня отдал сыну. Ему надо что-то отвезти в школу.

— Охранник должен знать, кто это, — заметил репортер. — Он, наверное, назвался, когда въезжал на автостоянку.

— Вот и спроси его, — посоветовал Бифф.

— Ты об этом пишешь, Бифф? — спросил репортер.

— Произошло это на его территории, — заметил Гомес.

— Конечно, конечно, — покивал репортер. — Пожалуй, из этого можно кой-чего выжать. «Убийство на автостоянке газеты для семейного чтения». Неплохой, по-моему, заголовок.

— Это Хайбек, — прояснил ситуацию фотограф. — Дональд Хайбек, адвокат. Богач. Живет в Хейтс.

— Да, — репортер вновь глянул на покойника. — А что он тут делает?

— Естественный вопрос, — пробормотал Бифф.

— Однако личность убитого еще не установлена, — вставил Гомес.

— Давно ты работаешь на «Ньюс трибюн», Гомес? — спросил репортер.

— Ничего нельзя сказать наверняка до прибытия экспертов, — твердо заявил Гомес.

— Как будто ты не эксперт. — Репортер прошел к своей машине и заговорил по радиотелефону.

— А вот и они. — Гомес взглянул на ворота, к которым подъехал микроавтобус. — Не выпить ли нам кофе, Бифф?

Бифф с сомнением посмотрел на здание редакции.

— Кофе тут неважнецкий.

— Я попрошу Марию сварить нам что-нибудь особенное.

— О, да. Я и забыл, что жена твоего брата работает в нашем кафетерии.

— Так я тебе и поверил. Ты сам устроил ее туда.

Флетч попятился от кадиллака, чтобы не мешать экспертам.

— Ты здесь работаешь? — спросил его молодой полицейский.

— Нет, — покачал головой Флетч. — Я посыльный. Привез мистеру Уилсону его верхнюю челюсть.

Молодой полицейский подался вперед.

— Верхнюю челюсть?

— Вчера вечером чем-то испачкал ее. В лаборатории эту гадость отдирали от зубов почти час.

— Однако.

Полицейский постарше смотрел сквозь ветровое стекло на Дональда Эдвина Хайбека.

— Готов поспорить на мой старый диван, что мне он дороже, чем этому парию пять миллионов долларов.

Глава 4

— Информационная служба «Ньюс трибюн». Пожалуйста, назовите ваш регистрационный номер и фамилию.

— Семнадцать девяносто дробь девять, — сказал Флетч в радиотелефон. Он мчался в Хейтс. — Флетчер.

— Вы мне раньше не звонили.

— Редко покидал здание редакции.

— У меня для вас несколько сообщений.

— Мне нужен адрес мистера и миссис Дональда Эдвина Хайбека. Они живут в Хейтс.

— Двенадцать триста тридцать девять, Полмайр-драйв.

— Где это?

— Узенькая улочка в северо-западу от бульвара Вашингтона. Таких улочек там много. Вам лучше всего остановиться на пересечении бульвара с Двадцать третьей улицей и спросить, куда ехать. Все равно вам поворачивать на Двадцать третью.

— Спасибо.

— Теперь насчет сообщений. Звонила Барбара Ролтон. Хочет, чтобы вы пригласили ее на ленч. Ей нужно кое-что с вами обсудить.

— Наверное, придется решать, сколько у нас будет детей.

— Поверьте моему опыту, сначала покушайте, а уж потом переходите к этому сложному вопросу.

— Благодарю за ценный совет.

— Вы и представить себе не можете, как много денег уходит на кормление ребенка в первые два месяца его жизни.

— По-моему, сущие гроши. Что он может съесть. Немного орехового масла да пару стаканов апельсинового сока.

— Ха.

— Не понял.

— Ха.

— Сколько стоит ореховое масло?

Наклейка на заднем бампере идущей впереди машины гласила: «НАГЛОСТЬ ОТКРЫВАЕТ ВСЕ ДВЕРИ».

— Еще одно послание вам, Флетчер. От Энн Макгаррахэн, редактора светской хроники. Она просит, чтобы вы прибыли к ней, как только дадите о себе знать. Ваше прежнее задание отменено.

— Неужели?

— Так что вам и не нужен этот адрес в Хейтс.

— Еще один вопрос. Кто такая Пилар О'Брайен?

— А почему вас это интересует?

— Разве это ответ?

— И все-таки, почему вас это интересует?

— Случайно услышал о ней. Она работает в «Ньюс трибюн»?

Ответ последовал после короткой паузы.

— Вы с ней говорите.

— Правда? Так это вы обнаружили Хайбека этим утром?

— Кого?

— Убитого на автостоянке.

— Это его фамилия? Я подумала, что вы спросили адрес…

— Забудьте об этом, ладно?

— Как я могу? Если репортер, о котором я слышу впервые, спрашивает адрес…

— Пожалуйста, забудьте об этом. Я у вас ничего не спрашивал.

— Миссис Энн Макгаррахэн…

— Я ей позвоню. Расскажите мне, что вы увидели на автостоянке.

— Мне не разрешено говорить с репортерами до того, как меня допросит полиция. А потом я смогу сказать лишь то, что говорила им.

— Вы, я вижу, знаете наши правила.

— Так распорядился мистер Старбак.

— Когда вы подошли к машине, дверца была открыта или закрыта?

— Ответить я не могу.

— Это важно.

— Возможно, поэтому я и не могу ответить.

— Вы видели пистолет?

— Как ваша фамилия… Флетчер. Могу я сказать миссис Макгаррахэн, что вы возвращаетесь в редакцию?

— Конечно. Так ей и скажите.

— Не могли бы вы подсказать мне, как проехать на Полмайр-драйв?

Взгляд мужчины, стоявшего за прилавком винного магазина на углу бульвара Вашингтона и Двадцать третьей улицы, переместился с Флетча на «датсан 300 ZX», оставленный им у тротуара с работающим двигателем, затем вновь вернулся к хозяину автомобиля. Глушитель датсана прогорел, а потому двигатель громко урчал и на холостых оборотах.

— Я ищу дом двенадцать триста тридцать девять по Полмайр-драйв, если таковая существует.

Глядя Флетчу в глаза, мужчина за прилавком начал насвистывать мелодию «Марша полковника Боуджи».

— Мне поворачивать на Двадцать третью улицу?

Мужчина вытащил из-под прилавка пистолет сорок пятого калибра. Наставил его на Флетча.

— О Господи! — воскликнул Флетч. — На меня наехал винный магазин.

Тут мускулистые черные руки обхватили Флетча сзади, прижав его собственные руки к бокам.

— Послушайте, я же только спросил, как проехать на нужную мне улицу.

Перед собой он по-прежнему видел дуло пистолета.

— Роза! — крикнул мужчина с пистолетом в руке. — Вызови копов!

— Я починю глушитель! — По-своему истолковал столь странное поведение сотрудников магазина Флетч. — Обещаю!

— Скажи, что нас пытаются ограбить! — добавил мужчина за прилавком.

— Я же только спросил, куда мне ехать, — повторил Флетч.

— Оружия у него нет, — пробасил голос за его спиной.

Мужчина за прилавком посмотрел на руки Флетча, затем на карманы его джинсов.

— Позвольте заметить, что, стреляя из пистолета такого большого калибра, вы прострелите не только меня, но и того парня, что стоит позади.

Дуло пистолета дрогнуло. Железная хватка черных рук ослабла.

— И страховку ему не заплатят! — крикнул Флетч и подался спиной назад, толкая держащего его парня.

Попятились они максимум на метр, потому что потом напоролись на высокую стойку с бутылками. Бутылки, естественно, посыпались вниз, разбиваясь об пол, тут же запахло бурбоном.

Черные руки исчезли с груди Флетча.

— Я порезался! — завопил негр.

Сидя на его коленях, Флетч, не поворачиваясь, врезал ему сначала одним локтем, потом другим. Негр охнул, а Флетч спиной толкнул его я грудь.

Бутылки все еще падали со стойки. Одна больно ударила Флетча в левое колено. На полу образовалась лужа бурбона.

Мужчина с пистолетом уже вышел из-за прилавка, стараясь встать так, чтобы пуля, пронзив Флетча, не попала в негра.

Флетч покатился по усеянному осколками и залитому бурбоном. полу к двери.

Вскакивая на ноги, толкнул дверь.

Она уже открылась, когда прогремел выстрел. Стекло разлетелось вдребезги.

Усаживаясь за руль, Флетч крикнул: «Если не знаете, как проехать на Полмайр-драйв, так бы и сказали!»

И свернул с бульвара Вашингтона на Двадцать третью улицу.

А на бульваре уже выли сирены патрульных машин.

Глава 5

— Миссис Хайбек?

Седовласая дама в платье в цветочках и зеленых теннисных туфлях сидела на металлическом стуле с прямой спинкой у бассейна. У ее ног лежала красная сумочка.

— Да. Я миссис Хайбек.

Она посмотрела на Флетча, и ее нос чуть дернулся, как у кролика.

— Ай Эм Флетчер. Из «Ньюс трибюн». Я должен был встретиться с вашим мужем в десять часов.

— Его здесь нет.

Нажав на кнопку звонка у калитки, Флетч еще раз оглядел дом и участок. 12339, Полмайр-драйв. Уютный кирпичный особняк, утопающий в рододендронах, но уж никак не жилище тех, кто мог, не моргнув глазом, отвалить пять миллионов на благотворительность.

И никто не поспешил к калитке, чтобы впустить его.

Блуждая между рододендронов, Флетч нашел седовласую даму, сидящую у бассейна.

— Никто не знает, где он, — продолжала миссис Хайбек. — Дональд блуждает по миру. Это единственное, что можно сказать о нем с полной определенностью. Дональд блуждает. — Она протянула руку и схватила пальцами что-то невидимое. — Блуждает.

— Могу я поговорить с вами?

Она вновь дернула носиком.

— Молодой человек, вы очень-очень пьяны.

— Нет, мадам. Разве я похож на пьяного?

— От вас разит спиртным.

Флетч наклонил голову к плечу, понюхал тенниску.

— Это мой новый дезодорант. Вам нравится?

— Это одорант.

— Он называется «Бух»!

— Он называется бурбон. От вас разит бурбоном.

Флетч вновь понюхал тенниску.

— Ужасно, не правда ли?

— Запах бурбона. я отличаю сразу. Ваш бурбон. — из дешевых.

— Позаимствовал его на распродаже, знаете ли.

— Слышала я о вас, журналистах. — В серых глазах миссис Хайбек стояла грусть. — Дональд однажды рассказал мне о знакомом журналисте, который наполнял бурбоном. постельную грелку. Своим коллегам он говорил, что нашел способ облагородить пьянство. Лежа в постели, потягивал бурбон через клапан грелки. К сожалению, через три месяца он уже не мог добраться до кровати и спал на полу. — Миссис Хайбек сложила руки на коленях. — До двухспальной кровати.

Флетч глубоко вздохнул. Он чувствовал, что вульгарный смех оскорбит миссис Хайбек.

Посмотрел на бассейн. На другой стороне мужчина в сомбреро поливал цветочную клумбу.

— Дело в том, что произошло это случайно.

— Люди всегда находят предлог для того, чтобы напиться. Хорошие новости, плохие новости, никаких новостей.

— Нет, действительно случайно. Я зашел в винный магазин на пересечении бульвара Вашингтона и Двадцать третьей улицы, и как раз в тот момент упала стойка с бутылками бурбона. Меня и одного из работников магазина окатило бурбоном. с головы до ног.

Ее грустный взгляд задержался на лице Флетча.

— Я не пил. Честное слово. Позвольте мне присесть?

— Хорошо, — с неохотой согласилась она. Флетч сел на второй металлический стул. Миссис Хайбек сидела в тени большого зонтика, Флетчу досталось место под солнцем.

— Так вернемся к пяти миллионам, миссис Хайбек…

— Пяти миллионам, — повторила она.

— …Которые вы и ваш муж решили подарить музею искусств.

— Да-а-а? Расскажите мне об этом.

— О чем?

— Об этом.

Флетч смутился.

— Я надеялся, что рассказывать будете вы.

Миссис Хайбек выпрямилась.

— Да, мой муж и я решили пожертвовать пять миллионов музею искусств.

— Мне это уже известно. Ваш муж адвокат?

— Мой муж блуждает. Далеко-далеко. И всегда блуждал, знаете ли. Это все, что можно о нем сказать.

— Понятно. — Поневоле Флетч задумался, а сколько водки выпила миссис Хайбек с утренним кофе. — Он — старший партнер в юридической фирме «Хайбек, Харрисон и Хаулер»?

— Я говорила ему не делать этого, — миссис Хайбек нахмурилась. — Три фамилии, начинающиеся с буквы «х». Более того, со слога «ха». — Все еще хмурясь, она посмотрела на Флетча. — Вы со мной согласны?

— Конечно. Звучит неестественно.

— Создает дисгармонию. Ощущение, что партнеры никогда не могут прийти к единому выводу. В чем-то сойтись.

— Да, — не стал спорить Флетч.

— Не говоря уж о том, что, произнося «Хайбек, Харрисон и Хаулер», люди слышат, возможно и подсознательно, «Ха, ха, ха». В действительности же они говорят «Хай, ха, хау». Что еще хуже.

— Гораздо хуже, — Флетч вытер со лба пот.

— Я хотела, чтобы он взял четвертого партнера, — продолжила миссис Хайбек. — По фамилии Бурк.

— Ясно. И что, мистер Бурк не захотел присоединиться к фирме?

Миссис Хайбек ответила пренебрежительным взглядом.

— Дональд сказал, что у него нет знакомых с такой фамилией.

— Понятно.

— По крайней мере, среди адвокатов. Не нашлось ни одного адвоката с фамилией Бурк.

— А среди ваших знакомых нет адвоката с фамилией Бурк? — полюбопытствовал Флетч.

— Нет, — без запинки ответила миссис Хайбек. Под жаркими солнечными лучами пропитанная бурбоном. одежда Флетча быстро высыхала. От паров бурбона. голова у него шла кругом. Будто он сам приложился к грелке с бурбоном.

— Ваш муж консультировал корпорации?

— Нет. С корпорациями он не работал. Все время спорил в суде.

Глаза ее по-прежнему переполняла грусть.

— Я знаю, что он считался одним из лучших криминальных адвокатов.

— Это точно, — согласилась миссис Хайбек.

Флетч шумно выдохнул.

— Миссис Хайбек, у вас или вашего мужа были иные источники доходов, помимо гонораров за судебные процессы и доли прибыли, причитающейся вашему мужу, как старшему партнеру фирмы «Хайбек, Харрисон и Хаулер»?

— «Хай, ха, хау».

— То есть, было ли у вас личное состояние или вы получили наследство…

— Мой муж всегда носит черные туфли, — прервала его миссис Хайбек. — В Хейтс черные туфли встретишь не часто. Он не любил кричащих нарядов, в каких щеголяют многие криминальные адвокаты.

Флетч почел за благо промолчать, ожидая продолжения.

— Вам представляется, что мужчина, отдающий предпочтение черным туфлям, не склонен к блужданиям, не так ли?

Вновь Флетч выдержал паузу, прежде чем заговорить.

— Не то, чтобы я пытаюсь вторгнуться в вашу личную жизнь, миссис Хайбек…

— Нет у меня никакой личной жизни. — Она уставилась на свои зеленые теннисные туфли.

— Просто я стараюсь осознать, что означает для вас и вашего мужа решение пожертвовать пять миллионов долларов музею искусств? Наверное, это практически все, что он заработал за свою жизнь.

— Молодой человек, меня от вас тошнит.

— Простите.

— От вас дурно пахнет. Вы вроде бы трезвы, но от вас несет бурбоном. От этого запаха кружится голова, я боюсь, что меня сейчас вывернет наизнанку.

— Извините. Но у меня точно такие же ощущения.

— И что же мы будем с этим делать?

Флетч оглянулся на дом.

— Может, мне принять душ.

— Если вас, как вы говорите, облили бурбоном., вам нет смысла принимать душ, а затем надевать пропитанную бурбоном. одежду. Этот мерзкий запах никуда не исчезнет.

— Логично, — кивнул Флетч. — Очень логично.

— Почему бы вам не прыгнуть в бассейн? Благо, он под боком.

— Это я могу. — Флетч начал выгружать содержимое карманов. — В одежде.

— Зачем вам прыгать в бассейн в одежде?

— Чтобы вымыть из нее запах бурбона.

— Но ваша одежда намокнет. Неужели вы хотите целый день ходить в мокром?

— Сегодня жарко.

— Жаркость не имеет никакого отношения к мокрости.

— Жаркость?

— Так, бывало, говорила моя дочь. Когда была маленькая. Жаркость. Неудивительно, что она вышла замуж за поэта. Как же его зовут…

— Я не знаю.

— Том Фарлайф.

— Ясно. Я как раз собирался задать несколько вопросов о ваших детях.

— У них все в полном порядке, благодарю. Очевидно, вам надо раздеться перед тем, как прыгнуть в бассейн.

— Тогда я буду без одежды.

— А мне-то что? Я — мать и бабушка. Мне без разницы. Это частный бассейн. — Она глянула на садовника. — Это Педро. Он тоже возражать не будет. Если вид голого мужчины ему неприятен, не следовало ему идти в садовники.

— Вы абсолютно правы.

Миссис Хайбек встала.

— Раздевайтесь. Я отвернусь, чтобы вы могли сказать своей подружке, что голым вас видела только мать, когда меняла вам подгузники. На прошлой неделе, не так ли?

Флетч уже развязывал шнурки.

— Одежду оставьте на стуле. После того, как прыгнете в бассейн, скажите «хоп». Я возьму ее, постираю в машине, а затем высушу в сушилке.

— Как вы любезны, — Флетч поднялся, стянул через голову тенниску.

— Хоп! — громко крикнула миссис Хайбек и помахала рукой садовнику.

Тот поднял голову и посмотрел на нее из-под сомбреро. Ничего не сказал, не взмахнул рукой.

Флетч снял джинсы и трусы, прыгнул в бассейн.

Наслаждаясь прохладой воды, смывая с себя запах бурбона., доплыл под водой до противоположного бортика, повернул назад. Вынырнул, вскинул голову, крикнул «хоп».

Миссис Хайбек уже несла к дому его одежду. И свою красную сумку.

Глава 6

— Эй!

Кричали вроде бы издалека, но Флетч, все еще плавающий в бассейне, безошибочно определил, что обращались к нему. А потому несколькими энергичными гребками добрался до торца бассейна, ухватился рукой за бортик, поднял голову.

На бортике стоял Бифф Уилсон, по-прежнему в пиджаке и при галстуке.

— Хоп! — приветствовал его Флетч.

— Боже, это ты, — ответил Уилсон.

— Нет, — покачал головой Флетч. — Я — Флетчер. В двух метрах позади Биффа держался лейтенант Гомес.

— Ты кто? Флетчер?

— Да, сэр.

— Ты был на автостоянке «Ньюс трибюн»?

— Да, сэр.

— Как ты так быстро оказался здесь?

— Не останавливался по пути, чтобы выпить кофе.

— Ты надоумил молодого полицейского спросить, вставные ли у меня зубы?

— Вставные что?

Бифф засунул большой палец правой руки под передние верхние зубы, чтобы продемонстрировать, какие они у него крепкие.

— Встафные зупы!

— Да что вы, Бифф. Всем же ясно, что они у вас свои.

Бифф искоса глянул на Гомеса, затем вновь повернулся к Флетчу.

— Работаешь ты в «Ньюс трибюн» или нет?

— Работаю. Сэр.

— И чем ты занимаешься?

— Меня только что перевели в отдел светской хроники.

— Светской хроники. — По тону Биффа чувствовалось, что он ни в грош не ставит тех, кто пишет о светском обществе. — А что ты делаешь здесь?

— Здесь?

— Здесь. В доме Дональда Эдвина Хайбека.

— Плаваю, сэр.

Тут Бифф взорвался.

— Он плавает с голым задом!

— Мне поручили в десять утра взять интервью у Дональда Хайбека в связи с тем, что он и его жена решили пожертвовать пять миллионов долларов художественному музею.

— Но ты же знал, что Дональд Хайбек мертв! Я видел тебя на автостоянке!

Флетч пожал плечами.

— При подготовке статьи часто приходится преодолевать неожиданные препятствия.

Бифф побагровел.

— Он плавает с голым задом в бассейне убитого!

Своим деянием Флетч, похоже, оскорбил его до глубины души.

Лейтенант Гомес приблизился к краю бассейна.

— А что ты делал после приезда сюда?

— Брал интервью, вернее, пытался взять интервью, у миссис Хайбек.

У обоих мужчин округлились глаза.

— Ты видел миссис Хайбек? — спросил Гомес.

— Да.

— Расскажи нам о миссис Хайбек, — вмешался Бифф. — Как она выглядит?

— Лет шестидесяти. Седые волосы. Зеленые теннисные туфли. Странная дама.

Бифф и Гомес переглянулись.

— Сынок, — Бифф тяжело вздохнул, — почему ты плаваешь с голой задницей в бассейне Хайбека через два часа после его убийства?

— От меня плохо пахло, моя одежда…

— Что? — переспросил Гомес.

— Видите ли, по пути сюда на меня наехал винный магазин. Я буквально выкупался в бурбоне, так что от меня действительно разило…

Бифф наступил на руку Флетча, которой тот держался за бортик.

Флетч вырвал руку и, естественно, ушел под воду.

Когда он вынырнул, Бифф и Гомес по-прежнему стояли у самой кромки воды.

Флетч схватился за поручень лесенки, до которого Бифф не мог достать ногой.

— А в чем, собственно, дело?

— Да ни в чем, — ответил Бифф. — Непонятно, чему мы удивляемся. Почему бы репортеру «Ньюс трибюн» не плавать с голым задом в бассейне убитого через два часа после его смерти?

— По-моему, это обычное занятие для репортеров светской хроники.

— Возможно, — ответил Бифф. — Но я не знаком с их привычками.

— А где твоя одежда? — спросил Гомес.

— Ее унесла миссис Хайбек.

— Ее унесла миссис Хайбек, — повторил Бифф и тяжело вздохнул.

— А где она? — спросил Флетч. — Разве не она впустила вас в дом?

— В дом нас впустила кухарка, — пояснил Гомес. — Она только что пришла из магазина.

— Вы не говорили с миссис Хайбек?

— Миссис Хайбек нет дома, — отрезал Гомес.

— Нет дома? А где моя одежда?

— Полагаю, ответ на этот вопрос интересует нас всех, — усмехнулся лейтенант Гомес.

— Она не могла уйти с моей одеждой! — воскликнул Флетч.

— Может, миссис Хайбек подумала, что пяти миллионов долларов музею будет мало, — усмехнулся Бифф. — И решила добавить к ним костюм бродяги последней четверти двадцатого века.

Гомес расхохотался.

— В общем-то я ничего из нее не выудил, — заметил Флетч.

— Не выудил, значит. Зато она выудила у тебя одежду.

— Честно говоря, мне показалось, что у нее не все дома. Странная женщина, можете мне поверить.

— Странная? Она вытряхнула тебя из одежды и смылась с ней, а ты говоришь, что она странная?

— Хватит, Бифф, — насупился Флетч.

Флетч увидел, как садовник поднялся, перешел к другой клумбе, вновь присел.

— Тебе тут делать нечего, и ты это знаешь, — Бифф одарил Флетча суровым взглядом.

— Статью о пожертвовании никто не отменял. Кто должен ее готовить?

— Твоя фамилия Флетчер? — решил удостовериться Бифф.

— Начинается с буквы F.

— Сгинь с моих глаз, Флетчер, и не попадайся мне на пути.

Голый, мокрый, Флетч подошел к садовнику.

— Вы не знаете, где я могу найти полотенце?

Садовник посмотрел на него. Куда более молодой, чем ожидал Флетч.

Медленно садовник выпрямился. Снял рубашку из плотной джинсовой ткани, протянул Флетчу.

— Большое вам спасибо. Вы меня очень выручили. Эти парни сказали мне, что кухарка уже пришла. — Он обернул рубаху вокруг талии, как полотенце. — Я верну ее вам, как только раздобуду какую-нибудь одежду. Отличный вы парень. Отдали ближнему последнюю рубаху.

Садовник опустился на корточки и вновь занялся клумбой.

— А вы не подскажете мне, куда пошла миссис Хайбек?

— La senora no as la senora.

— Что?

— La senora no es la mujer, la esposa.

— Что? Эта дама — не жена? Да вы говорите по-английски лучше, чем я. Что вы хотите этим сказать?

— Вы имели в виду женщину, с которой разговаривали, так? — спросил садовник.

— Так.

— Это не миссис Хайбек.

— Не миссис…

— Миссис Хайбек молода и красива. — Садовник начертил на земле силуэт женской фигуры. — С такой вот фигурой. Блондинка.

— Она сказала, что она — миссис Хайбек.

— Это не так.

— Она — кухарка?

— Кухаркой здесь испанка. Пятидесяти лет. Она живет в двух кварталах от меня.

— Так кто же она?

— Не знаю, — покачал головой садовник. — Никогда ее не видел.

Появление Флетча в кухне Хайбеков вызвало визг служанки, испугавшейся невесть откуда взявшегося незнакомца в набедренной рубашке.

Когда Флетч поднимался по лестнице, из гостиной вышел Бифф Уилсон.

— Я только что говорил с Френком Джеффом. Он назвал тебя придурком, не способным понять, что от него требуется. Тебе ведено немедленно убираться отсюда и прямиком ехать к Энн Макгаррахэн, редактору отдела светской хроники.

— Все понял. Ехать, и прямиком, — ответил Флетч и двинулся дальше.

— Что ты забыл на втором этаже? — крикнул вслед Бифф.

— Я припарковал там свой автомобиль.

Флетч протянул рубашку садовнику.

— Извините, что не возвращаю ее вам выстиранной, высушенной и отглаженной. Именно так я остался без одежды. Ее пообещали выстирать и высушить.

Садовник выпрямился, взял рубашку, надел. Покачал головой, оглядев Флетча.

Флетч пожал плечами.

— Пришлось позаимствовать костюм из гардероба Хайбека. Ему он все равно не потребуется.

— Костюм на низенького толстяка.

— Я взял пояс и галстук. Последний для того и нужен, чтобы отвлекать взгляд от всего остального, не так ли?

— В таком наряде вам только танцевать буги-вуги.

— Премного благодарен за комплимент. Кухарка наорала на меня.

— Я слышал, как она визжала.

— А что бы было, не одолжи вы мне свою рубашку.

— Наверное, дом рухнул бы от ее крика.

— Где вы выучились так хорошо говорить по-английски?

— Эс-ша-би-ха.

— Эс-ша-би-ха?

— Да. — Садовник вновь занялся клумбой. — В средней школе Беверли-Хиллз.

Глава 7

— Бутик Сесилии. Сесилия слушает. Вы все-таки решили купить галифе?

— Я как раз думаю над этим, — сказал Флетч в трубку радиотелефона.

— Они как раз входят в моду, сэр. Еще месяц, и их будет носить вся страна. Я уверена, что жена будет вам очень признательна, если вы купите ей галифе сейчас. Такая предусмотрительность очень ценится женщинами.

— Вы, разумеется, правы, но я еще не женат. — Он остановился на красный сигнал светофора на пересечении Двадцать третьей улицы и бульвара Вашингтона. Посмотрел на винный магазин. Осколки с пола убрали, разбитое стекло входной двери заменили куском фанеры. Магазин, несомненно, подготовился к атаке на очередного посетителя. — Могу я поговорить с Барбарой Ролтон?

Сесилия замялась.

— Продавцам не положено разговаривать по телефону в рабочее время. Я могу передать ей все, что вы скажете.

— Отлично. Передайте ей, что звонил Флетчер. К сожалению, сегодня я не смогу пригласить ее на ленч. И, пожалуйста, скажите, что я обязательно куплю ей галифе, только у «Сакса».

— А вот и я, — представился Флетч.

— А вот и кто? — спросила Энн Макгаррахэн, редактор отдела светской хроники «Ньюс трибюн», высокая, широкоплечая женщина сорока с небольшим лет. Она сидела за столом, слишком маленьким для ее габаритов, в отдельном крошечном кабинете.

— Я думал, что в отделе светской хроники знают всех.

— Всех, кто хоть что-то собой представляет, — Энн улыбнулась. — Так что позвольте повторить, кто вы?

— Ай Эм Флетчер. — Флетч посмотрел на засохший папоротник в горшке на подоконнике. — Никто. Недостойный вашего внимания. Могу я идти?

— Где вы были?

— Переодевался. — Флетч расправил лацканы пиджака Дональда Хайбека. — Френк сказал, что на работу надо ходить в костюме и при галстуке.

Энн уставилась на него поверх очков.

— Это костюм? Это галстук?

— Материал хороший.

— Не стану спорить. Похоже, вы вкладывали деньги в материал, а не в портного.

— Я похудел.

— И выросли. Штанины у вас на полфута короче ног.

— А вы слышали, что в следующем месяце в моду войдут галифе? Как видите, я в курсе современной моды.

— Я вижу. Ваши рукава больше похожи на панталоны. Из них руки торчат по локоть.

— Я готов к освещению событий светской жизни.

— Молодые женщины называют вас Флетч, не так ли?

— Если вообще замечают меня. — Флетч сел на стул с деревянной спинкой.

— Почему они не зовут вас по имени?

— Ирвин?

— А что плохого в Ирвине?

— Звучит, как насмешка.

— У вас есть второе имя, не так ли?

— Морис.

— Я знаю многих милых мужчин, которых зовут Мори.

— Я не вхожу в их число.

— Ладно. Вы — Флетч. Энергичное имя. Звучит, как глагол.

— Скорее, как соединительный союз.

— Хорошо, соединим наши усилия на благо читателей. Френк Джефф не только предупредил меня о вашем пренебрежении подобающей журналисту одеждой. Он также указал, в чем должно заключаться ваше первое задание.

— Я и так это знаю.

— Правда?

— Да. Подготовка статьи о пяти миллионах, пожертвованных Дональдом Хайбеком и его женой художественному музею. Я должен досконально выяснить все подробности. Так?

— Разумеется, нет.

— Я получил его сегодня утром.

— Разве не Дональда Хайбека убили этим утром на автостоянке?

Флетч пожал плечами.

— И что? Статья от этого только выиграет.

— Мы и так нашли вам интересную тему, Флетч. С подачи Френка. Впрочем, он упомянул, что идея принадлежит вам.

— Мне? Идея статьи по отделу светской хроники?

— Мы уже выходим за рамки светской хроники, Флетч. Конечно, мы пишем об обществе. Но стараемся охватить все, что может заинтересовать читателя. Особенно женщин.

— Потому-то я и упомянул о галифе.

— Мы должны писать не о моде, а о стиле жизни. Не только о красоте, но и о здоровье.

— Правильно, для женщины красота — залог здоровья.

— Вы бы изумились, узнав, о чем хотят писать в наши дни молодые журналистки. — Энн Макгаррахэн взяла со стола несколько сцепленных скрепкой листков. — Вот статья, в которой сравниваются достоинства и недостатки искусственных членов. С фотографиями, как я понимаю, предоставленными фирмами-изготовителями. Как вы думаете, Флетч, нужно нам публиковать статью об искусственных членах?

— Э…

— Какой, по-вашему, лучший искусственный член на свете?

— Я вам не скажу.

— Почему?

— Я лицо заинтересованное. Неразрывно с ним связан. У меня субъективное мнение.

— Понятно. — Энн с трудом удалось сдержать улыбку. Она бросила скрепленные листки на стол. — Да, тяжела доля редактора. Наверное, нет нужды говорить, что статья уже не один день лежит на моем столе.

— Об искусственных членах?

— Да.

— Я уверен, что вы найдете, как ею распорядиться.

— Сами видите, круг наших интересов очень широк. Нас заботят не одни старушки, сдабривающие по утрам чай водкой.

— Этот Френк слишком много говорит.

— Так вы еще не догадались, каким будет ваше первое задание? А я так на это рассчитывала.

— Что-нибудь насчет приспособлений для секса? Я понял, вы хотите, чтобы я написал, какие виды приспособлений рекомендуют ведущие гинекологи города.

— Вчера вы участвовали в Сардинальском пробеге.

— О, нет!

— Вы не участвовали?

— Признаюсь, было такое.

— Френк сказал, что вы бежали позади группы женщин и не смогли заставить себя обогнать их.

— О Господи!

— Эти самые женщины получили широкую рекламу на спортивных страницах «Ньюс трибюн», — с этими словами Энн Макгаррахэн раскрыла спортивный раздел утреннего выпуска «Ньюс трибюн» и посмотрела на два больших фотоснимка, на двух соседних страницах, друг напротив друга. На первом, сфотографированные спереди, женщины начинали бег, на втором, со спины, заканчивали. — Очень симпатичные девушки, несомненно, много внимания уделяющие своему здоровью.

— Да уж, никаких лишнего жира или дряблой кожи.

— По какой-то, неведомой мне причине Френк воспринял публикацию этих фотоснимков на спортивных страницах как личное оскорбление. К тому же у меня такое чувство, что аккурат в это самое время он получает в своем кабинете приличную взбучку от некоторых влиятельных, но консервативно ориентированных жителей нашего города.

— Какая трагедия.

— «Дружеские услуги Бена Франклина». Фирма услуг, — Энн вроде бы цитировала написанное в газете. — Флетч, почему эти услуги так расстроили Френка?

— Вы подшучиваете надо мной?

Энн оторвалась от газеты и посмотрела на Флетча.

— Эти услуги как-то связаны с мужчинами?

— Подозреваю, что да.

— Расскажите мне, чем конкретно они занимаются.

Флетч буквально вжался спиной в деревянную спинку.

— Они поставляют девушек одиноким мужчинам, если те скучают дома или им не с кем пойти в ресторан. По-моему, вы и так это знаете.

— Ага! Тут есть о чем писать.

— О чем? Да и кто будет публиковать статью о…

— Как я только что отметила, наш раздел ориентирован на женщин, их интересы, здоровье, заработки…

— Это же семейная газета!

— Я рада, что вы это понимаете. Ваше журналистское расследование должно быть подано очень тактично.

— Вы хотите, чтобы я провел расследование в борделе?

— Кто лучше вас с этим справится?

— Я женюсь, в субботу!

— Вы уже сдали анализ крови?

Флетч глубоко вдохнул, но Энн подняла руку, предлагая ему помолчать, и продолжила:

— Я вижу здесь новый аспект: проститутки, вынужденные поддерживать превосходную физическую форму. Тут прослеживается определенная связь с серией напечатанных нами статей о выращивании экологически чистых овощей. Как функционируют «Дружеские услуги Бена Франклина»? В чем причина их увлечения спортом? Как им удается развлекать мужчин, не употребляя спиртного и не прикасаясь к сигаретам? Если они не наркоманки, то почему остаются проститутками? Сколько денег они зарабатывают? — Энн все еще не опускала руку. — И самое главное, кому принадлежат «Дружеские услуги Бена Франклина»? Кто получает прибыль?

Флетч выдохнул, но ничего не сказал.

— Я уверена, здесь есть о чем писать, — закончила Энн.

— Лучше всего послать туда одну из ваших журналисток, чтобы она попыталась получить место в «Дружеских услугах Бена Франклина».

— Да, но идея принадлежит вам, Флетч. Френк сам это сказал. Мы не вправе отнимать ее у вас и передавать кому-то другому. Разумеется, мы можем послать и женщину для сбора дополнительной информации.

— У меня же в субботу свадьба.

— Сами видите, как мало у нас времени.

— Энн…

— Кроме того, — Энн сложила газету, — я думаю, Френк полагает, что такая статья, разумеется, правильно поданная, снимет его с крючка, на который он попал из-за этих фотоснимков в разделе спорта. — Она наклонилась вперед. — На страницах светской хроники пишут не только о веяниях моды и сортах печенья. И статья эта вам вполне по плечу, Флетч.

Флетч смотрел на окно.

— Ваш папоротник засох.

— Мне нравится коричневый папоротник, — Энн по-прежнему смотрела на Флетча. — Навевает мысли о вечном.

— О Боже!

— Мне нравится, что вы будете работать в моем отделе, юный Флетчер. По крайней мере, вы не станете жаловаться, что у вас украли сумочку.

— Я волнуюсь совсем не из-за сумочки, — Флетч поднялся.

— Интересно, что вы принесете в клювике…

— Вы просите принести что-то в клювике, загнав меня в угол.

— И еще, Флетчер…

— Да, мадам?

— Остерегайтесь Биффа Уилсона. Не стойте у него на пути. Он раздавит вас, как асфальтовый каток. Злобный, злопамятный тип. Я-то знаю. В свое время он был моим мужем.

— Флетч, с вами хотят поговорить. — Молодая женщина, сидевшая за столиком у двери кабинета Энн Макгаррахэн, звякнула многочисленными браслетами. — Линия триста три. Оригинальный костюмчик. Боитесь, что вас тут изнасилуют?

— Слушаю, — сказал Флетч в трубку.

— Привет, — ответила Барбара. — Я в ярости.

— С чего бы это?

— Зачем ты подкалывал мою хозяйку?

— А что я такого сказал?

— Галифе у Сесилии — больная мозоль. Она закупила слишком большую партию.

— Поэтому она и не подозвала тебя к телефону?

— Таковы наши правила. Телефон служит для деловых переговоров, а не для болтовни сотрудников.

— Но я жених ее лучшей продавщицы.

— А почему мы не можем встретиться во время ленча?

— У нас тут аврал.

— Сегодня понедельник, Флетч. В субботу у нас свадьба. Нам есть что обсудить, знаешь ли.

— Слушай, я уже договорился о ленче с Олстоном. Мы же хотим, чтобы он был у нас шафером, не так ли?

— Это не самое главное. У нас совсем мало времени и масса проблем. Ты должен мне помочь.

— Только этим я и занимаюсь.

— В прямом смысле, помочь. Ты только подумай, что нам предстоит. Синди говорит…

— Барбара! Остынь! Не дави на меня!

— Почему нет?

— Потому что не прошло и двух минут, как одна дама проехалась по мне, словно асфальтовый каток. По сравнению с ней ты — надувной пуфик.

— Так почему бы тебе не жениться на ней?

— Я бы женился, да она решила использовать меня для другого.

Глава 8

— Добрый день, Олстон, — Флетч уселся за столик напротив своего приятеля.

— Добрый день, — кивнул Олстон. — Я пью пиво.

— Наслаждайся.

— А ты хочешь пива? — После кивка Флетча Олстон дал знак официанту. — Два пива, пожалуйста, — затем Олстон смахнул с рукава пиджака невидимую пылинку. — Флетч, увидев тебя на тротуаре, я не мог не обратить внимания на твой костюм…

— На что?

— На твой костюм.

— Меня перевели в отдел светской хроники.

Олстон широко улыбнулся.

— Называется твой костюм «К чертям светское общество»?

— Хорошее название. Гармонирует с засохшим папоротником и мыслями о вечном.

— Вижу, и у тебя было жаркое утро. Тебе наконец-то всыпали за тот заголовок?

— Заголовок?

— НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ СПАСАЕТ ЖИЗНЬ ДОКТОРУ.

— Его никто и не заметил. — Официант принес пиво. — Иногда мне кажется, что в «Ньюс трибюн» никто, кроме меня, не понимает, что есть новости.

— Я повесил этот заголовок на стену.

— Мы должны во всем видеть светлую сторону, Олстон.

— Конечно. У тебя есть Барбара.

— Барбара только что отчистила меня.

— Не может быть.

— С утра мне досталось от Френка Джеффа, главного редактора, Биффа Уилсона, ведущего криминального репортера «Ньюс трибюн», Энн Макгаррахэн, редактора отдела светской хроники, и, наконец, от моей невесты, Барбары Ролтон. А сегодня только понедельник, самое начало недели.

— В таком костюме, уж не знаю, зачем ты его надел, тебя никто не будет воспринимать серьезно.

— И это еще не все. — Флетч снял пиджак, повесил на спинку стула. — На меня наехал винный магазин. Открыл по мне стрельбу.

— Такое случается не только с тобой. Как-то мой дядя очень спешил и…

— И я взял интервью у милой, правда, странноватой старушки, которая выдала себя совсем за другого человека.

— Ты брал интервью у самозванки?

— Выходит, что да.

— Узнал что-нибудь интересное?

— У меня сложилось впечатление, будто она говорила лишь то, что я хотел услышать.

— То есть находила ответы в твоих вопросах? — уточнил Олстон. — С самозванцами иначе и быть не может.

— Она сняла с меня одежду. И убежала вместе с ней.

— Все это произошло в одно утро?

— А у меня были такие удобные теннисные туфли.

— Флетчер, ты уверен, что сможешь выжить, выпорхнув из-под крылышка морской пехоты Соединенных Штатов Америки?

— Первые шаги в жизни всегда даются нелегко, Олстон.

Олстон поднял высокий стакан с пивом.

— За молодых.

— Никто не воспринимает нас всерьез.

— А мы серьезный народ.

— Так оно и есть. Серьезно настроенные серьезные люди.

— Господа, желаете что-нибудь заказать? — полюбопытствовал подошедший официант.

— Да, — кивнул Флетч. — Как обычно.

— Сэр, — ручка официанта застыла над блокнотиком. — То, что обычно для вас, абсолютно незнакомо мне.

— То есть я должен сказать вам, что я буду есть?

— Вы можете сохранить это в тайне, сэр. У меня только убавится работы.

— Я же сидел за этим самым столиком на прошлой неделе.

— Я рад, что вы вновь почтили нас своим присутствием, но не запомнил, что вы соизволили откушать.

— Это «Маноло», не так ли?

Официант глянул на корочки меню.

— Совершенно верно, сэр.

— Сандвич с ореховым маслом, ломтиками банана и майонезом на хлебце из непросеянной ржаной муки.

— Ага, действительно, уникальный заказ. Как я мог такое забыть. А что желаете вы, сэр? — он повернулся к Олстону.

— Сандвич с ливерной колбаской и сельдереем на ржаном хлебце. И un peu кетчупа.

— Спасибо тебе, Господи, еще один уникальный заказ. — И официант поспешил на кухню.

— Даже этот чертов официант не воспринимает нас всерьез, — вздохнул Флетч.

— Никто не воспринимает молодых всерьез. Это привилегия стариков.

— Но мы с тобой не такие уж молодые. Ветераны войны. Ты — юрист, я — репортер.

— Люди по-прежнему относят нас к категории неприметных серых мышек.

— Может, потому, что мы — симпатичные парни?

— В этом костюме ты просто неотразим, Флетч.

— Я знал это, как только натянул его на себя.

— Этим утром меня вызвали в кабинет Хаулера. Старшего партнера. Видишь ли, я должен сидеть на совещаниях, разумеется, не произносить ни слова, не смеяться, не выказывать иных эмоций, не таращиться на кого-либо из присутствующих.

— Такие условия поставили тебе при приеме на работу?

— Именно так. От меня требуется лишь одно — слушать. Притворяться, что меня вроде бы и нет. Я должен изучать методы работы моих более опытных коллег, посредством которых они не только получают баснословные гонорары, но платят жалованье нам, их братьям меньшим, шоферам служебных мерседесов.

— Действительно, такому стоит поучиться.

— Ты прав. Кроме того, присутствие на совещаниях пеонов, вроде меня, необходимо и для того, чтобы они представляли себе объем предстоящей им черновой работы.

— Ты хочешь сказать, что старшие партнеры нисходят лишь до руководящих указаний?

— Представь себе, что у Хайбека, Харрисона и Хаулера появился новый клиент…

— Ха-ха-ха.

— Послушай, я еще не закончил.

— Мне следовало сказать: «Хай, ха, хау»? Или ты подумал, что я смеюсь?

— Как я мог?

Официант принес сандвичи.

— Вот ваша еда.

— Благодарю, — кивнул Флетч.

— Значит, так, — Олстон проверил количество кетчупа, убедился, что его не больше, чем он заказывал, и продолжил: — Этому новому клиенту в ночь с субботы на воскресенье полиция помешала вытащить из дома в Хейтс столовое серебро, музыкальный центр и прочие дорогостоящие игрушки. Причина, заставившая этого господина обратиться к Хайбеку, Харрисону и Хаулеру, заключалась в том, что дом, серебро, музыкальный центр и прочие дорогостоящие игрушки не являлись его собственностью.

— Грабитель.

— Причем один из лучших специалистов в своей области.

— Каким образом он оказался в то утро не в зале суда?

— Прибыл к нам прямиком с судебного заседания, после того как ему хватило ума попросить и, соответственно, получить первую из несомненно многих отсрочек рассмотрения дела по существу.

— Его выпустили под залог…

— Который составил весьма скромную сумму, внесенную им самим. И он привел веский довод, убедивший судью, что оставлять его в суде просто невозможно. Видишь ли, этот господин в тот день намеревался отвести своего пятнадцатилетнего пса к дантисту.

— Дантист заранее назначил ему время?

— Естественно.

— Судья не мог помешать столь милосердному деянию.

— Мало того, теперь суд будет расположен в его пользу.

— Это еще почему?

— Потому что он сказал нам, вернее, мистеру Хаулеру, что в то самое время, когда судья решал, отпустить его под залог или нет, собака в ожидании визита к дантисту так громко выла от боли, что сосед застрелил ее.

Флетч покачал головой.

— Не следовало полиции мешать ему. — Он посолил свой бананово-майонезный сандвич. — Скажи мне, он позвонил дантисту, чтобы предупредить, что не сможет привести пациента?

— Этого он нам не сказал.

— Я удивлен, что мистер Хаулер, старший партнер процветающей юридической фирмы, согласился принять обычного грабителя. Зачем ему такой клиент?

— Эх, Флетч, ты слишком невинен, чтобы знать, как работают юридические фирмы и как вершится закон.

— Мне кажется, кое-что я да знаю.

— Держу пари, ты думаешь, что юридические конторы оказывают адвокатские услуги.

— Разве это не так?

— Это далеко не основное направление их деятельности.

— Не основное?

— Нет. Главное для них — дойка клиента.

— Этому учат на юридическом факультете?

— Нет. Потому-то новички, такие как я, несколько лет работают в юридических фирмах за минимальное жалование. За это время мы должны обучиться методам работы, благодаря которым юридические фирмы и держатся на плаву.

— Так что означает «дойка» клиента?

— Когда клиент стучится в дверь юридической фирмы, да еще такой известной, как «Хайбек, Харрисон и Хаулер», первейшая задача фирмы — выяснить, сколько денег можно с него получить, не за конкретный процесс, а вообще. Таковая оценка требует немалого опыта и отменной интуиции.

— Не понимаю, как соотносятся состояние клиента и затраты на конкретный процесс, из-за которого он и обращается в юридическую фирму.

— Допустим, у нас предельно простой случай. Но старший партнер, который проводит первое собеседование с клиентом, выясняет, что клиент богат. Что бы ты сделал на его месте?

— Отправился бы в суд, вооруженный соответствующими положениями закона.

— Сразу видно, что ты дилетант. Надо начинать доить клиента. Старший партнер, придя к выводу, что клиент богат, решает, какую часть его состояния должна получить фирма в уплату за свои услуги, независимо от сложности дела. Ты даже представить себе не можешь, как талантливый адвокат может запутать самое простое дело различными отсрочками, неправильно поданными петициями, неудачными вопросами и так далее, и так далее. Цель-то одна — растянуть процесс на максимально долгий срок, чтобы получить с клиента все, до последнего пенни. А когда, несмотря на все усилия юридической фирмы, процесс таки завершается, клиент еще и благодарит фирму, обычно не отдавая себе отчета, что стал куда беднее.

— Извините, господин адвокат, но разве это не грабеж?

— В юридической практике это есть не что иное, как создание солидной репутации.

— Господин адвокат, а что происходит, если на первичном собеседовании старший партнер убеждается, что с деньгами у клиента не густо?

— Возможны три варианта. Первый: клиента убеждают, что с его делом вполне справится более дешевая, не такая престижная юридическая фирма. Эта фирма, кстати, выплачивает первой, рекомендовавшей клиенту обратиться к ней, определенный процент с полученного от бедного клиента гонорара.

— Богатые становятся богаче.

— А бедные, как всегда, в дерьме. Второй: если дело может получить определенный общественный резонанс, выставив фирму в наилучшем свете, клиента могут обслужить бесплатно. В этом случае дело решается в суде максимально быстро и эффективно. Задействуются все связи. Заключаются необходимые негласные сделки. Весь процесс занимает минимум времени, затраты стремятся к нулю при полном удовлетворении претензий клиента.

— А престиж фирмы только растет.

— Я знакомлю тебя с внутренней политикой средней юридической фирмы. Вроде «Хайбек, Харрисон и Хаулер». Теперь ты знаешь, как некоторые адвокаты относятся к закону.

— Ты просто лишил меня невинности.

— Третий вариант — аккурат тот, что использовал Хаулер сегодня утром. О чем я и пытался тебе рассказать.

— Если человек, выбравший для себя карьеру адвоката, — болван, то как изволите называть тех, кто стал старшим партнером в фирмах типа «Хайбек, Харрисон и Хаулер»?

— Теперь ты понимаешь, что насилие далеко не всегда является алогичным решением проблемы.

— И это решение открывает для себя все большая часть населения. Ты слышал жалобу: «В суде ничего не добьешься».

— Раз или два, — признал Олстон. — Так вернемся к третьему варианту. Итак, взломщик из зала суда проследовал к мистеру Хаулеру.

— А не означает ли вышесказанное, что взломщик, у которого достаточно денег, чтобы оплатить услуги «Хайбек, Харрисон и Хаулер», совсем и не взломщик?

— Многие взломщики могут позволить себе услуги «Хайбек, Харрисон и Хаулер». Этот взломщик — не исключение, а, скорее, правило. Очевидно, кто-то должен представлять их в суде.

— У них те же права, что и у остальных граждан.

— И опасная профессия. Адвокат может потребоваться им в любую минуту.

— Особенно после того, как они вламываются в очередной дом.

— Вот и мистер Хаулер, выслушав нового клиента-взломщика, объяснил ему, что многие его коллеги пользуются услугами «Хайбек, Харрисон и Хаулер» на постоянной основе, внося ежегодный задаток. Этакую страховку, знаешь ли. К примеру, продолжил мистер Хаулер, если бы многоуважаемый взломщик внес этот задаток до злополучной ночи, когда полиция помешала ему закончить успешно начатое дело, адвокат фирмы «Хайбек, Харрисон и Хаулер», хотя бы и я, уже ждал бы в участке, куда его доставили после ареста, и ему не пришлось бы самому вносить залог.

— И каков этот задаток?

— Десять тысяч долларов. Немного, если учесть, что от сидящего в тюрьме взломщика пользы нет никому. Ни его семье, ни друзьям, ни экономике страны, ни даже «Хайбек, Харрисон и Хаулер». В тюрьме он не может зарабатывать на жизнь.

— Олстон, будь у парня уже в субботу десять тысяч долларов, полез бы он в чужой дом в ночь на воскресенье?

— Речь не об этом. У него и не будет этих десяти тысяч. Их получит юридическая фирма. А уж потом этот парень будет зарабатывать на жизнь, не опасаясь серьезных неприятностей. Душевное спокойствие, Флетчер, стоит любых денег.

— Это мне известно.

— Так что мистер Хаулер сказал нашему взломщику, что тот может рассчитывать на всемерную поддержку «Хайбек, Харрисон и Хаулер», если через десять дней, к следующему судебному заседанию, принесет десять тысяч долларов. Если нет, он, мистер Хаулер, может порекомендовать несостоявшемуся клиенту более дешевую фирму, естественно, с меньшими возможностями, которая и будет представлять в суде его интересы.

— А где же взломщик, у которого нет за душой и двух центов, добудет за десять дней десять тысяч долларов?

— Догадайся.

— Ты шутишь.

— Я не шучу.

— Ты хочешь сказать, что старший партнер известной юридической фирмы посылает взломщика на очередное дело?

— Понимаешь, мы хотим, чтобы нашими клиентами были только профессионалы.

— Разве мистер Хаулер, как адвокат, не призван стоять на страже закона?

— Призван, разумеется. Добавлю, что он еще и любящий дедушка, души не чающий во внучатах.

— И взломщик согласился?

— Естественно. Что будет с его семьей, если он загремит за решетку? Так что покрепче запирай двери.

— Другими словами, взломщик теперь работает на «Хайбек, Харрисон и Хаулер»?

— Если он хочет и дальше заниматься любимым делом, ему необходимо обеспечить и тех, кто гарантирует профессиональную защиту его прав.

— А если его снова арестуют?

— Новая работа, новые гонорары «Хайбек, Харрисон и Хаулер».

— Олстон, меня от всего этого тошнит.

— Я уверен, что сандвич тут ни при чем. Ореховое масло, банан и майонез не могут вызвать несварение желудка. Как-нибудь я и сам закажу такой же.

— Честное слово, я потрясен. Во-первых, твой начальник, этот Хаулер, наверняка уже знал о том, что его партнер застрелен на автостоянке. И это известие, однако, не помешало ему проводить собеседование с клиентом.

— Собеседование заняло лишь четверть часа. После того как клиент проглотил наживку, его перебросили к адвокату пониже рангом. Мы тоже должны отрабатывать жалованье. И шоферам мерседесов надо платить.

— Олстон, ты хочешь купить мерседес?

— Мое честолюбие не простирается так далеко.

Глава 9

Подошел официант.

— Господа будут пить чай, кофе или предпочтут молочный коктейль?

— А какие у вас коктейли? — спросил Флетч.

— Ванильный, шоколадный.

— А клубничного нет? — поинтересовался Олстон. — Я бы выпил клубничный коктейль.

— Клубничного нет, — вздохнул официант.

— Тогда я выпью кофе, — решил Флетч.

— А я пива, — не разделил его выбор Олстон. — И на этот раз положите мне вишенку, ладно?

— Кофе и пиво с вишенкой, — кивнул официант.

— Олстон, я бы хотел знать все, что только возможно, о Дональде Хайбеке. Все, что ты сможешь выудить из архивов своей достопочтенной конторы.

— Видишь ли, я только раз пожал ему руку, в тот самый день, когда меня взяли на работу. Низенького роста, толстый.

— Это я и так знаю. — Флетч поправил пояс.

— Считается одним из лучших криминальных адвокатов страны.

— Важная подробность. Неудивительно, что человек со столь широкими связями в преступном мире умирает на автостоянке, получив пулю в лоб.

— Наоборот, удивительно, — возразил Олстон. — Он-то, похоже, мог не опасаться преступников. По моему разумению, все окрестные злодеи носили его на руках.

— Кофе. Пиво с вишенкой. — Официант поставил чашечку перед Флетчем и высокий стакан, наполненный пивом, с вишенкой на дне перед Олстоном.

Флетч уставился на стакан.

— Он действительно положил в пиво вишенку.

— Я о том и просил.

— И ты собираешься ее съесть?

— Вижу, ты положил глаз на мою вишенку.

— Извини.

— Допустим, это заказное убийство. За голову Хайбека назначили вознаграждение. Но кто согласится убить его, если он успешно защищал всех мало-мальски известных убийц?

— Слушай, работа есть работа.

— Насколько я знаю, профессиональные убийцы не любят иметь дело со знакомыми, пусть и не питают к ним теплых чувств. Они боятся, что полиция выйдет на них, проверяя связи покойного.

— Мог же кто-то обидеться на Хайбека. Решить, что тот защищал его неудачно, вследствие чего ему и накрутили срок. К примеру, я бы поискал бывшего клиента Хайбека, который только что вышел из тюрьмы. А в камере сидел, копя злобу на Хайбека.

— Сомневаюсь, что найдется такой человек.

— Должен найтись. Не мог же Хайбек выигрывать все процессы.

— Так или иначе, победа всегда оставалась за ним. Как-то раз мистер Харрисон, другой наш старший партнер, сказал мне буквально следующее: «Вы можете совершить массовое убийство на глазах многочисленных свидетелей, в том числе полицейских, но мы гарантируем, что в тюрьму вы за это не попадете. Полиция или окружной прокурор допустят какую-нибудь техническую ошибку, то ли при аресте, то ли при представлении доказательств».

— Он так и сказал?

— Так и сказал.

— Какой ужас.

Олстон пожал плечами.

— У среднестатистического полицейского курс юридической подготовки составляет шесть недель. Среднестатистический криминальный адвокат учится больше шести лет, включая стажировку в юридической фирме. А окружные прокуратуры недоукомплектованы и загружены сверх всякой меры.

— Так как же людям удается попасть в тюрьму?

— Они не нанимают «Хайбек, Харрисон и Хаулер».

— Олстон, Хайбек не мог выиграть в суде абсолютно все процессы, в которых участвовал.

— Если не все, то девяносто девять из ста, готов с тобой поспорить. А те клиенты, которые сели-таки за решетку, получили минимальные сроки. Как тебе известно, подсудимый может признать себя виновным, выторговав при этом весьма выгодные условия, — Олстон отпил пива. — Но я посмотрю.

— Хайбек был богат?

— Очень богат. Его не волновало, где взять денег на очередной мерседес.

— Достаточно богат, чтобы пожертвовать музею пять миллионов долларов?

— Разве есть такие богачи?

— Потому-то этим утром я и узнал о его существовании. Он приехал на встречу с издателем «Ньюс трибюн», Джоном Уинтерсом. Хайбек намеревался объявить, что он и его жена жертвуют музею пять миллионов долларов, но хотел, чтобы эта информация была подана тактично, не привлекая излишнего внимания к его личной жизни.

— Разумеется, он не был самым популярным адвокатом в здешних краях, но рекламы никогда не чурался.

— Подозреваю, раньше он никому не жертвовал пять миллионов.

— Огромные деньги. — Олстон жевал вымоченную в пиве вишенку.

— Что происходит, когда кто-то жертвует пять миллионов?

— Его приглашают на ленч. По меньшей мере.

— Нет, серьезно.

— Его зачисляют в филантропы. Представляют добрым, щедрым дядюшкой, радеющим о всех и каждом.

— Таким ты представляешь себе Дональда Хайбека?

— Нет. Как я уже тебе говорил, мы встречались лишь однажды. Но доброты и щедрости я в нем не заметил.

— Он — партнер юридической фирмы, которая уберегает убийц от тюрьмы и посылает взломщиков на новые кражи.

— В этой стране, Флетч, каждый гражданин имеет право на защиту.

— Перестань, Олстон. Не все же юридические фирмы работают так же, как «Хайбек, Харрисон и Хаулер».

— Не все. Но многие.

— Мог ли Хайбек заработать столько денег, будучи всего лишь адвокатом?

— О, да. За всю жизнь. Столько, и еще больше.

— Намного больше?

— Точно не скажу.

— Почему он решил пожертвовать пять миллионов?

— Наверное, не смог найти им иного применения. Когда тебе за шестьдесят…

Флетч скорчил гримасу.

— Думаю, у него были дети, которые уже выросли. Внуки. Дама, выдававшая себя за миссис Хайбек, у которой утром я брал интервью, упоминала детей и внуков. Садовник в доме Хайбеков сказал, что настоящая миссис Хайбек — молодая женщина. Какая-то неувязка.

— Чувство вины. Может, Хайбек пытался таким образом искупить тот вред, что нанесли обществу его действия.

— Если исходить из твоих слов, он только и делал, что отмывал вину других. Профессионально.

— Да, но он старел, начал задумываться о вечном.

— С молодой женой? Непохоже. И дом его не такой, как у тех, кто может пожертвовать пять миллионов долларов. Я хочу сказать, если у тебя есть сто миллионов, оторвать от себя пять — сущий пустяк. Ничего не изменится, ритм жизни не нарушится. Но отдавать пять миллионов, если всего их шесть, при молодой жене, внуках…

— Кто из вас, господа, хотел бы оплатить счет? — прервал рассуждения Флетча официант.

— Он, — Олстон указал на Флетча.

— Нет, — покачал головой Флетч. — Отдайте счет ему.

— Ты же пригласил меня на ленч, — напомнил Олстон.

— Потому что ты попросил меня об этом.

— Может, счет оплатить мне? — вмешался официант. — Все-таки я удостоился чести обслужить вас.

— Дельная мысль, — кивнул Флетч.

— Да уж, тогда нас обслужат на все сто процентов, — поддакнул Олстон. — Официант сделает все, что только в его силах.

— Похоже, раньше такое не приходило вам в голову, — заметил официант.

— А как же чаевые? — задал Флетч риторический вопрос. — Тут возникает нравственная дилемма. Можно самому заплатить за собственную работу, но как давать себе чаевые?

— О-о-о, — официант оглядел стоящие прямо на улице столики. — Как хорошо работать в ресторане, куда ходят взрослые. Ресторане с четырьмя стенами.

Олстон повернулся к Флетчу.

— Я заплачу по счету, если ты ответишь мне на один вопрос.

— Хоть на десять.

Олстон расплатился, проводил официанта взглядом.

— Ты только посмотри, за ленчем мы поговорили о филантропии, убийстве, юрисдикции, но все одно, официант отнесся к нам без малейшего уважения.

— Никто не уважает молодых, — тяжело вздохнул Флетч. — Ни главные редакторы, ни криминальные репортеры, ни редакторы отделов светской хроники, ни работники винных магазинов…

— Ты забыл про невест.

— Ни невесты.

— Добавь к перечисленному и официантов.

— Теперь, раз ты заплатил по счету, позволь задать тебе вопрос.

— Я заплатил, чтобы задать вопрос тебе.

— Ты будешь моим шафером?

— Когда?

— В субботу утром. Как только проснешься.

— Ты купил этот костюм к свадьбе?

— Не нравится?

— Серый цвет тебе не идет.

— Барбара говорила, что на церемонию бракосочетания мы должны прийти голышом.

— В чем мать родила?

Флетч кивнул.

— По ее мнению, этим мы честно признаем, что женитьба есть соединение двух тел, мужского и женского.

— Ты уверен, что хочешь жениться на Барбаре?

— Нет.

— Впрочем, даже голым ты выглядишь лучше, чем в этом костюме.

— Так ты будешь моим шафером?

— Мой вопрос таков: где ты взял этот костюм? Я не хочу даже заходить в магазин, в котором тебе его продали.

— Я думал, ты его узнал.

— С чего мне его узнавать?

— Ты, возможно, уже видел его.

— Пожарные гидранты обычно обходятся без костюмов.

— Прогуливаясь по коридорам «Хайбек, Харрисон и Хаулер».

Глаза Олстона широко раскрылись.

— Хайбек? Это костюм Хайбека?

— Вижу, в тебе проснулось уважение к костюму.

— Ты украл костюм покойного?

— Можно сказать и так.

— Флетч, я тревожусь за тебя.

— Так ты будешь моим шафером?

— Флетч, дружище, тебе и шагу нельзя ступить без адвоката. Особенно, когда речь идет о твоей свадьбе.

Глава 10

— Френк?

Стоящий у писсуара главный редактор подпрыгнул от неожиданности.

— А, это ты. Красивый костюм. Только почему он ссохся на тебе?

— Я еще не пригласил вас на свою свадьбу?

— О, Господи, нет.

— Она назначена на субботу.

— Что за день суббота? — Френк уже мыл руки.

— Конец недели. Между пятницей и воскресеньем.

— Ага. Тот самый день, когда я стараюсь держаться подальше от сотрудников редакции.

От писсуаров Флетч проследовал за Френком к раковинам.

— Я прошу вас изменить ваше решение.

— Какое решение?

— Я и близко не подойду к этому заведению.

— Какому заведению? Тому, где регистрируют новобрачных?

— Френк, — Флетч потряс руками над раковиной, стряхивая с них воду, — я женюсь в субботу. А вы посылаете меня провести расследование в борделе.

— Доскональное расследование, — Френк вытер руки бумажным полотенцем.

— Это что, шутка?

— Пока еще нет. Но думаю, этот случай войдет в анналы истории.

— Хорошо ли отыгрываться на молодых?

— Флетч, тебе необходимо набираться опыта. Или это не так?

— Только не такого. Особенно перед свадьбой.

— Перестань. Ты просил работу, настоящую работу. Вот ты ее и получил.

— Публичный дом в качестве свадебного подарка.

— Я дал тебе шанс. Покажи, на что ты способен.

— Как смешно.

— Мы хотим, чтобы ты максимально серьезно отнесся к этому поручению, парень. Разберись со всем. До мельчайших подробностей. Нам нужен полный отчет. И каждый вывод необходимо подкреплять доказательствами.

— Вы кое о чем забыли.

— О чем я забыл? — Френк бросил взгляд на ширинку.

— Мой расходный счет.

— Мы понимаем, что без расходов не обойтись.

— Да, но я представлю очень детальный расходный счет.

— Для редакции это будет внове.

— Внесу в него все позиции. Напишу, сколько я потратил в «Дружеских услугах» и на что именно.

— Расходный счет ни у кого не вызывает вопросов, если представленный материал стоит затраченных на него денег.

— Френк, я напишу порнографический расходный счет.

Френк открыл дверь в коридор.

— Может, мы опубликуем и его.

— А что скажет издатель?

Выходя из мужского туалета, Френк обернулся.

— Догадайся сам, парень.

Глава 11

— Чтоб мне так жить, — проворковала Красавица в широкополой шляпе, — вы, должно быть, Флетчер.

Стоя в дверях ее маленького кабинета, Флетч нахмурился.

— Почему вы так решили?

— Ваш костюм, дорогой, ваш костюм, — Амелия Шарклифф, ведущая в «Ньюс трибюн» колонку светской хроники, без бюстгальтера, сидела за компьютером. Улыбка ее прежде всего говорила о том, что не далее как десять секунд тому назад обожаемую Амелию пригласили на вечеринку. И действительно, ее постоянно куда-то приглашали. Все хотели видеть ее у себя. Для некоторых светские приемы составляли суть жизни. А каждый или каждая из них мечтал увидеть хотя бы одно или два предложения о своей вечеринке в колонке Амелии. — Я так много слышала о вас, о вашем возбуждающем наряде…

— Возбуждающем? — Флетч посмотрел на костюм Хайбека.

— Уж не хотите ли вы сказать, будто не знаете, что делаете? Это же гениально. Ни один модельер до этого не додумался.

— Гениально?

— Флетчер, дорогой, посмотрите, как вы одеты, — Амелия оглядела Флетча с головы до ног, не выпуская при этом из поля зрения телефонный аппарат. — Этот серый деловой костюм мал вам как минимум на три размера. Вам, разумеется, это известно?

— Да, раз или два мне говорили об этом.

— Брюки до колен, рукава едва прикрывают локти, в талии можно убрать пару ярдов.

— В нем не запаришься, не так ли?

— Это точно. Основополагающий принцип моды, дорогой мой, если вы прислушаетесь к старушке Амелии, хотя это и не обязательно, состоит в том, чтобы носить одежду, вызывающую у других людей желание снять ее с вас.

— И мне это удалось?

— С блеском. Сразу видно, сколь неудобно вам в этом костюме.

— Так оно и есть.

— Достаточно одного взгляда, чтобы возникло неодолимое желание сорвать с вас этот костюм.

— Но сначала надо выключить кондиционер, не правда ли?

— И вы поощряете это желание. Пиджак и рубашка вам узки в груди и плечах. Пуговицы держатся на последнем издыхании. Ваше тело буквально рвется из одежды.

— Значит, я оказался на гребне моды?

— Так оригинально. Как вы называете этот стиль?

Флетч пожал плечами.

— Заимствованный.

— Заимствованный. — Пальчики Амелии забегали по клавиатуре. На дисплее высветилось несколько слов. — Я это использую.

— Вы слышали о галифе?

— Что именно?

— Они вот-вот войдут в моду. Бутик Сесилии готов предложить их всем желающим.

— Галифе, дорогой, давным-давно вышли из моды.

— Однако.

Амелия в какой уж раз глянула на телефон.

— А теперь скажите мне, чем я обязана вашему визиту, не считая, разумеется, стремления познакомить меня с тенденциями молодежной моды?

— Хайбек. Дональд Эдвин. Еще не начал собирать о нем материал, но надеюсь, что вы укажете мне, в каком направлении двигаться.

Амелия потупила взор.

— Вы имеете в виду нечистоплотного криминального адвоката, которого этим утром застрелили на нашей автостоянке?

— Совершенно верно.

— Дорогой, он не имеет ни малейшего отношения к светскому обществу. Такого, как Дональд Эдвин Хайбек, могут застрелить где угодно, что, собственно, и произошло.

— Но он вроде бы намеревался пожертвовать пять миллионов долларов художественному музею.

Амелия Шарклифф заговорила после долгой паузы.

— У меня сложилось впечатление, что этот материал готовит Бифф Уилсон.

— Да, конечно, — кивнул Флетч. — Я лишь исследую социальные аспекты случившегося.

— Социальные аспекты убийства? А разве есть иные?

— Вы же знаете, пять миллионов долларов.

— Он действительно отдал пять миллионов долларов художественному музею?

— Как раз сегодня собирался объявить об этом.

— Что ж, людям свойственна благотворительность.

— Вы говорите, что Хайбек не принимал активного участия в жизни светского общества?

— Разумеется, существование таких, как Хайбек, ни для кого не составляет тайны. Их знают, но, как бы это сказать… предпочитают общаться с ними лишь по телефону, да и то в исключительных случаях. Допустим, если кто-то ночью застрелит чьего-то мужа, приняв его за чьего-то любовника, а потом пожелает оправдаться тем, что стрелял в ночного грабителя, для этого нужно кому-то позвонить, не так ли?

— Полагаю, что да.

— Конечно, таких людей надо знать достаточно хорошо, но регулярно приглашать их на обед? Нет. Их присутствие может вызвать у мужа определенные мысли.

— Да уж.

— Хайбекам этого мира доверять нельзя. В конце концов, нанимая такого Хайбека, мы хотим, чтобы он лгал за нас. Именно для этого, не так ли? Ложью Хайбеки зарабатывают на жизнь. Но разве мы хотим, чтобы Хайбеки лгали нам, за нашими обеденными столами? Или, что более важно, разве мы хотим, чтобы они лгали другим людям о том, что говорилось за нашими обеденными столами?

— С этим вроде бы все ясно, — кивнул Флетч. — А сколь богат был Хайбек? Мог он пожертвовать пять миллионов?

— Понятия не имею. Возможно. Он постоянно участвовал в самых громких процессах. Хотя для меня остается загадкой, каким образом криминальным адвокатам удается взыскивать гонорары с преступников. Наверное, тут есть какая-то хитрость.

— Можете в этом не сомневаться, — заверил Амелию Флетч.

— Его партнер, Харрисон, специалист по разводам. Эти личности занимаются юриспруденцией не для того, чтобы вершить правосудие или просто зарабатывать на жизнь.

— А как насчет миссис Хайбек? Меня удивило…

— Ничего сказать не могу. Даже не знаю, существует ли миссис Хайбек. Придется прочитать утром статью Биффа Уилсона. Как я и говорила, Хайбеки этого мира не блистают в светском обществе.

— Амелия, этим утром я побывал в доме Хайбека. Признаю, я провел там лишь несколько минут, но не заметил ни картин, ни иных произведений искусства, которые заставили бы меня ахнуть.

— Вы разбираетесь в живописи?

— Немного.

— Естественно, разбираетесь. Я могла бы и не спрашивать. Этот костюм! Только знатоки живописи могут так одеваться.

— Почему человек, не блещущий в обществе, не интересующийся искусством, вдруг принимает решение пожертвовать пять миллионов долларов художественному музею?

— Я полагаю, что найти логичное объяснение подобным широким жестам невозможно.

— Что он хотел получить взамен?

— Респектабельность? Лучшего ответа у меня, пожалуй, нет. Возьмем этого человека, Хайбека, который для общества что бумажная салфетка, необходимая на случай насморка, или, точнее, дорогая проститутка, которую выбирают, используют по назначению и выпроваживают за дверь, не приглашая более в дом. Он стареет. О, нет, процесс старения прервался сегодня утром. Может у такого человека возникнуть желание выкрикнуть: «Эй! Я ничем не хуже вас! Я тоже могу расстаться с пятью миллионами долларов!?»

— И тогда светское общество примет его в свои ряды?

— Нет. Особенно, если общество знает, что других пяти миллионов у него нет. Но себе он сделает приятное.

— Как интересно!

— Со мной всегда интересно. Это моя работа, знаете ли. — Очередной взгляд на телефон. Отсутствие звонков явно нервировало Амелию.

— Понятно, — Флетч попятился к двери. — Энн Макгаррахэн и Бифф Уилсон были женаты?

— Да, — кивнула Амелия. — Давным-давно. Одна из самых неудачных пар. Их совместная жизнь продолжалась от силы три недели двадцать лет тому назад. А с чего вы спрашиваете?

— Что произошло?

— Кто знает, что происходит между супругами, если речь не идет о своей семье? Я бы ответила так: эта добрая интеллигентная женщина неожиданно для себя обнаружила, что вышла замуж за грубого, неотесанного мужлана.

— Фу! Как хорошо, что я вас не спрашивал.

— Но вы спросили. В журналистике, мистер Флетчер, приходится называть вещи своими именами.

— Энн выходила замуж второй раз?

— Да, но он уже умер. Сейчас она свободна. Если вас заинтересовала Энн Макгаррахэн, которая по возрасту годится вам в матери, смею я надеяться, что вы удостоите своим вниманием и меня?

— А Бифф Уилсон?

— Страшно подумать, но вроде бы существует суккуб, который зовется его женой. Имя ее Аврора. А теперь, если у вас нет других дел, кроме скользких адвокатов и модных галифе…

— Признаюсь, есть.

— Выкладывайте.

— Я женюсь в субботу.

— На ком?

— На Барбаре Ролтон.

— Никогда о ней не слышала.

— Она продает галифе. У Сесилии.

— Я могла бы догадаться. Дорогой, на следующей неделе Стенуики дают ежегодный благотворительный бал в пользу симфонического оркестра, и мне необходимо выяснить, какого цвета у Джоан будут скатерти. Вы, часом, не знаете?

— Я? Я даже не знаю, кто такие Стенуики.

Глава 12

— Эй, что вы делаете за моим столом?

— Извините, пришлось воспользоваться вашим компьютером.

— После вас он, наверное, взбесится, — Клифтон Вольф, редактор отдела религиозных отношений, через плечо Флетча посмотрел на дисплей. — «Хайбек», — прочел он вслух название файла. — Теперь вы пашете на Биффа Уилсона?

— Мы все работаем на одну газету.

— Черта с два. Я работаю ради своего квадратного дюйма, вы — ради своего, а Бифф Уилсон — ради своей полосы. Квадратного фута. Если вам не поручали подготовку этого материала, нечего совать нос в чужие дела.

Флетч выключил компьютер.

— Я из любопытства.

— Любопытство не доведет вас до добра. Освободите мой стул.

— У меня нет своего компьютера. — Флетч поднялся, собрал исписанные листки.

— Мы все гадали, почему вас вообще взяли на работу. Теперь мы это знаем: чтобы писать репортажи из борделя. Я не хочу, чтобы на моем стуле сидел завсегдатай борделей.

— Я там еще не побывал. Жду маминого разрешения.

— Кто знает, что вы оттуда можете принести. Эл! — закричал он через зал городских новостей другому репортеру. — Вызови дезинфекцию. Флетчер сидел на моем стуле и прикасался к клавиатуре моего компьютера.

— Готов спорить, вам бы понравилось это задание. Но вас посылают только в церковь.

— Вон!

— Вы знаете поэта Тома Фарлайфа?

С первых дней пребывания в редакции у Флетча создалось впечатление, что журналисты, возможно, подсознательно одеваются как люди, о которых они пишут. Отдел бизнеса всегда ходил в строгих деловых костюмах, отдел светской хроники — в туалетах для пикника, в отделе спорта отдавали предпочтение белым носкам и пиджакам в клетку.

И мысленно они отождествляли себя с героями своих статей. Пишущие о бизнесе полагали, что все можно объяснить деньгами, прибылями и убытками. У репортеров светской хроники жизнь выглядела куда сложнее. Они уделяли массу места интригам «старых» денег и козням «новых», показывали читателю отличие между привлекательностью и красотой, стилем и показухой. Спортивные обозреватели не вдавались в такие тонкости, предпочитая простые понятия: победа или поражение, новички против ветеранов и, разумеется, последняя схватка, она же самая трудная.

С Мортоном Рикмерзом, редактором отдела книг, Флетч столкнулся в темном коридоре. В толстых очках, при галстуке, в твидовом пиджаке, Рикмерз более всего напоминал маститого писателя. По его книжным обзорам чувствовалось, что он любит людей и истории, героями которых они являются, любит слова и тех, кто умеет приставлять их друг к другу, и почитает книгу высшим достижением человеческой цивилизации.

Зачастую его рецензии читались куда с большим интересом, чем книги, о которых в них шла речь.

— А вы встречались с Томом Фарлайфом? — задал ответный вопрос Мортон.

— Нет.

— Возможно, мне хотелось бы встретиться с ним, — промурлыкал Мортон. — А может, и нет.

— Я только слышал о нем.

— Во-первых, мне хотелось бы знать, почему вы так одеты? — полюбопытствовал Мортон.

Флетч вытянулся в струнку, прижал руки к бокам.

— Мне поручена статья об эскорт-услугах. Такой ответ вас устроит?

— Понятно. Стараетесь выдать себя за приезжего бизнесмена? Вы больше похожи на жертву ограбления, которой пришлось позаимствовать чужую одежду.

— Вы почти угадали. Утром я лишился своей одежды, и мне не оставалось ничего иного, как нацепить на себя этот костюм.

Мортон улыбнулся.

— Я уверен, что за исчезновением вашей одежды стоит занятная история.

— Пожалуй, что нет.

— Прошло уже много лет, как я терял одежду. Впрочем, не помню, терял ли я ее вообще.

— Вполне возможно. Это так просто.

— Мог бы получиться интересный рассказец. «Как я потерял свою одежду?» Как раз в стиле Ринга Ларднера.

— Том Фарлайф живет здесь, не так ли?

— Да. Преподает в местном университете. Он поэт, а потому его определили на кафедру английской литературы, хотя ему бы учить музыке, может, математике.

— Он — зять Дональда Хайбека?

— Как интересно. Понятия не имею. Вы говорите о человеке, которого этим утром застрелили на автостоянке?

— Да.

— Потрясающе.

— Что-что?

— Вы не читали стихи Фарлайфа?

— Не припоминаю.

— Редко кто их читал. Но, если б прочли, обязательно запомнили бы. Он пишет, как мы говорим, поэзию насилия. Лучшее его стихотворение называется «Нож. Кровь». Издатель дал это название книге его избранных произведений. Кажется, у меня в кабинете есть один экземпляр. Пойдемте со мной.

В светлом, уставленном стеллажами с книгами кабинете Мортон снял с полки тонкий томик и протянул Флетчу.

— Вот вам «Нож. Кровь». Можете подержать его у себя.

На обложке нож глубоко вонзился в человеческое тело. Кровь обагрила кожу и оставила пятно на белой простыне.

— Это книга стихов? — изумился Флетч. — Больше похоже на старомодный детектив.

— Поэзия эта необычная. Без сентиментальности.

— Спасибо за книгу.

— Чтение идет только на пользу, — Мортон улыбнулся. — Расширяет кругозор.

— Полагаю, вы лично никогда не сталкивались с Дональдом Хайбеком? — спросил Флетч, перелистывая книгу.

— К сожалению, сталкивался, — Мортон сложил руки на груди и отвернулся от Флетча. — Сын моей сестры угнал автомобиль и сбил человека. Случилось это достаточно давно. Алкогольное опьянение, кража чужого имущества, убийство, и все это в восемнадцать лет.

— Я искренне вам сочувствую.

— Ужасная история. Обычный мальчик, в меру раздраженный, недовольный жизнью, родителями, в одну ночь полностью потерял контроль над собой, — Мортон говорил, по-прежнему стоя спиной к Флетчу. — Мы наняли Дональда Хайбека. Как я понимаю, к нему обращаются, когда другого выхода не остается.

— За любую цену?

— Да. За любую цену.

— И что произошло с мальчиком?

— Обвинение в алкогольном опьянении сняли сразу же. Хайбек доказал, что полиция допустила нарушения при взятии анализа крови на содержание алкоголя. Обвинение в угоне сменилось использованием автомобиля без разрешения владельца. Подозреваю, Хайбек подкупил хозяина автомобиля, чтобы тот сказал, что знаком с мальчиком и этот угон — недоразумение. А вину за убийство переложили на изготовителей автомобиля. Как оказалось, у этой модели и раньше отмечались какие-то дефекты в конструкции рулевого привода, — Мортон вздохнул. — Мой племянник получил три месяца условно, не проведя за решеткой ни одного дня.

— Странно, что его еще не признали «Лучшим гражданином месяца».

Мортон повернулся к Флетчу.

— Нам до сих пор стыдно. Когда процесс закончился, моя сестра и я ощутили себя преступниками, словно не мой племянник, а мы преступили закон.

— Наняв Хайбека?

— Я думаю, способствовав попранию справедливости. Условный срок не сломал моему племяннику жизнь. Теперь он учительствует в Сан-Диего, женат, у него трое детей. Но, вы понимаете, я не могу думать о нем, не испытывая чувства вины.

— Хайбек оставил вашу сестру без гроша?

— Практически да. Ей пришлось продать новый дом, второй автомобиль, снять все свои сбережения и даже принять мою помощь.

— И что вы подумали сегодня утром, узнав, что Хайбек убит?

— Я думаю об этом весь день. Когда постоянно ходишь по лезвию ножа… — Мортон тяжело вздохнул. — Я вижу душу Хайбека, спешащую покинуть тело, чтобы защитить в суде того, кто его убил…

— Разумеется, за деньги.

— Да. Ради денег он превращал закон в посмешище. Можно презирать его за это. Можно ненавидеть. Но, когда решалась судьба Билли, мы заплатили деньги с радостью. Эти деньги позволили не ломать ему жизнь, дали второй шанс, которым он, к счастью, воспользовался. Я не знаю, сколько клиентов Хайбека последовали примеру Билли, а сколько осталось на свободе, чтобы снова грабить и убивать.

— Еще раз спасибо за книгу.

— Если увидитесь с Томом Фарлайфом, потом скажете мне, стоит ли брать у него интервью.

— Когда же у тебя закончится рабочий день?

— Никогда, — Флетч сидел за пустующим столом в отделе городских новостей, делая выборку из обширного компьютерного досье Хайбека.

— Что у нас сегодня? — спросила Барбара на другом конце провода. — Свадебные объявления? Некрологи? Или заголовки к статьям, написанным другими?

— Слушай, я изо всех сил пашу на тебя. Пытаюсь убедить Амелию Шарклифф вставить в свою колонку строчку о галифе, которые можно купить в бутике Сесилии.

— Любая помощь сгодится. Мне осточертело их носить.

— Ты носишь галифе в магазине?

— Да. Роскошные галифе. Идея такова: покупательница, заходя в магазин, видит меня в галифе и восклицает; «О, дорогая, они божественны!» — и покупает пару себе или дочери.

— Идея срабатывает?

— Нет. Меня оглядывают с головы до ног, думая, а смогу ли я кого-нибудь обслужить в таком наряде. Увидимся в коттедже?

— Так далеко ехать?

— Он в моем распоряжении лишь на несколько дней. До свадьбы.

— Почему ты не перебралась в мою квартиру после того, как съехала со своей? Все было бы гораздо проще.

— Разве плохо пожить неделю в коттедже на берегу океана?

— А эту ночь мы не можем провести в моей квартире? Тогда мне не придется мотаться туда и обратно.

— Слушай, мне же платят за то, что я приглядываю за коттеджем. Пусть немного, но деньги-то нам нужны, так?

— Так. Просто я хотел бы остаться в городе и кое-что выяснить.

— Я слышала, этим утром кого-то угрохали на вашей автостоянке.

— Это точно.

— Какого-то адвоката.

— Совершенно верно.

— Одного из тех, чьи фамилии постоянно мелькают в газете. Современного Перри Мейсона. Убийства, наркотики.

— Его фамилия Хайбек. Дональд Эдвин Хайбек.

— Вот-вот. Интересная история. То есть я думаю, что интересная. С нетерпением жду утренней статьи Биффа Уилсона.

Флетч промолчал.

— Флетч, ты занялся расследованием убийства Дональда Хайбека?

— Знаешь, так получилось, что мне поручили встретиться с ним, но…

— Тебя уволят.

— Ты, я вижу, в меня не веришь.

— Ты написал слишком мало брачных объявлений, чтобы тебе поручали подготовку такого сенсационного материала.

— Мне и не поручали. Я намереваюсь посидеть в сторонке, понаблюдать, как идет расследование.

— Чтобы ты просто сидел? Да такое невозможно!

— Ну, может, посидеть не получится.

— Кто-нибудь знает, что ты суешь нос в чужие дела?

— Барбара…

— Флетч, в субботу мы женимся. Во-первых, у тебя нет времени для этой работы. Во-вторых, мне бы хотелось, чтобы, вернувшись после медового месяца, ты пошел в редакцию, а не на биржу труда. Я уверена, что за это время Сесилия не успеет распродать галифе.

— Успокойся. Если я найду что-нибудь интересное, заслуживающее внимания, ты думаешь, газета откажется от этих материалов?

— Флетч, редакция не поручала тебе этого расследования. Вот и держись от него подальше. В газете свою делянку оберегают так же ревностно, как и везде.

— Ты права, меня озадачили другой проблемой.

— Какой же?

— Сейчас я не хотел бы говорить об этом.

— Почему?

— Потому что это не такой уж большой шаг от свадебных объявлений и некрологов. Статья о путешествиях. Возможно, она выльется в медицинскую статью.

— Что-то я тебя не понимаю.

— Дело в том, что я еще не занялся этой статьей. Я пишу ее для отдела светской хроники.

— Флетч, мне-то казалось, что отделы светской хроники уже с полвека как ликвидированы в наших газетах.

— Ты понимаешь, что я имею в виду: жизнь наших сограждан, домашний уклад, привычки в одежде, повседневные заботы и тревоги…

— С тревогами ты, конечно, справишься.

— Несомненно. Каждому есть о чем тревожиться. И я пользуюсь своим новым статусом, пытаясь протолкнуть упоминание о галифе Сесилии в колонку Амелии Шарклифф.

— Молодец. Когда ты приедешь в коттедж?

— Как только освобожусь.

— А поконкретнее?

— Мне надо сделать несколько выписок из досье и позвонить в одно место.

— Только в одно?

— Да.

— Этот звонок не имеет отношения к Хайбеку?

— Не волнуйся. С Хайбеком он никак не связан. Касается другой статьи. О заботах и тревогах.

После короткого колебания Флетч нажал клавишу, и принтер начал распечатывать отобранные материалы из досье Хайбека.

Затем снял трубку внутреннего редакционного телефона и трижды повернул диск.

— Кэрридайн, — ответил мужской голос.

— Джек, это Флетч.

— Кто?

— Флетчер. Я работаю в «Ньюс трибюн».

— Вы уверены? — в голосе ведущего автора финансового отдела звучало любопытство. — О, да. Вам мы обязаны заголовку, появившемуся на страницах газеты пару месяцев тому назад? Как же он звучал… Ага, вспомнил. «Уэстерн Кэн Со» сидит на своем богатстве».

— Да, это мой заголовок.

— Ваш, значит? Конечно, мы тоже были молоды, в свое время.

— Не понимаю, почему вы так на него набросились.

— Потому что все мы видели его не один раз. Вы хотите попросить прощения, Флетчер, или у вас есть ценная информация по зарубежному долгу Соединенных Штатов?

— Вы знаете человека, которого убили этим утром?

— Хайбека? Нет. Я его не знаю. Виделся с ним однажды на деловом ленче.

— Кое-кто утверждает, что он был очень богат.

— Как вы отличаете просто богатого от очень богатого?

— Он собирался пожертвовать пять миллионов долларов.

— Позвольте в этом усомниться. Он — работяга. Высокооплачиваемый, но работяга. Едва ли у него были какие-либо доходы, кроме заработка. Что у него за душой? Партнерство в процветающей юридической фирме. Сколько это приносило, год за годом? Плюс гонорары. Возможно, он удачно вкладывал деньги, но, думаю, я бы знал об этом. Наследства он не получал. Если б он женился на состоятельной наследнице, эти сведения не прошли бы мимо нас.

— А как насчет мафии?

— Вы думаете, он был связан с мафией?

— Криминальный адвокат.

— Несомненно, среди его клиентов были и мафиози. Но мафия не обогащает никого, кроме мафии. Несмотря на все, что о ней пишут, главная проблема мафии — отмывание денег. В этом мафия сталкивается с такими трудностями, что я просто не понимаю, зачем им грести деньги лопатой.

— И каким состоянием владел Хайбек этим утром, когда его убили?

— Чисто умозрительно?

— Естественно.

— Работая всю жизнь, уклоняясь в разумных пределах от уплаты налогов, не вкладывая деньги в рискованные предприятия, в лучшем случае он мог иметь на банковском счету пять миллионов долларов.

Флетч собрал в стопку листы с распечатками, сверху положил полученный от Мортона Рикмерза томик стихов Тома Фарлайфа «Нож. Кровь».

Долго не решался снять трубку и набрать номер заведения, в котором, как он когда-то думал, продавали пиццу.

Ему ответил молодой дружелюбный женский голос.

— «Дружеские услуги Бена Франклина». Вам нужен друг?

Отбросив мысли об анчоусах и перчиках, Флетч ответил:

— Возможно.

— Мы оказываем эскорт-услуги. В любое время, двадцать четыре часа в сутки. Как у вас дома, так и у себя. Но прежде всего скажите, кто рекомендовал вам «Бена Франклина».

Флетч шумно глотнул.

— Мой отец.

— У вас есть какие-то проблемы? — после короткой паузы спросила девушка.

— Абсолютно никаких.

— Хороший парень, ваш отец.

— Да, старик у меня молодец.

— Не хочет оставлять вас одного в большом городе, да?

— Он не хочет… чтобы я обзавелся друзьями… от которых потом не смог бы отделаться.

Внезапно его бросило в жар.

— Понятно. Как фамилия вашего отца?

— Он не пользовался вашими услугами. Я хочу сказать, сам.

— А я в этом далеко не уверена. Так как его фамилия?

— Джефф. Арчибальд Джефф. Да хватит о нем. Меня зовут Флетчер Джефф. И приеду к вам я. Надеюсь, что приеду.

— Ладно, Флетчер. А почему бы вам не приехать? Мы проверим, как у вас со здоровьем.

— У меня все в порядке, благодарю.

— Мы в этом не сомневаемся. Но под здоровьем мы подразумеваем все. Таких друзей, как мы, у вас никогда не было. Мы позаботимся о вас. Вы делаете зарядку, не так ли?

— Я? Да.

— Мы проверим у вас упругость кожи, мышечный тонус. Покажем, как достичь сексуальной удовлетворенности через физические упражнения. Повторяю, таких друзей у вас не было.

— Это я уже понял.

— С нами вы пройдете весь путь, от подтягиваний через углубленное дыхание до экстаза.

— Экстаз! Это прекрасно.

— Вы не верите?

— Просто раньше я не слышал, чтобы слово «экстаз» использовалось в предложении.

— Раньше вы не звонили в «Дружеские услуги Бена Франклина».

— Во всяком случае, за чем-либо без сыра.

— Простите?

— Не обращайте внимания.

— Вы хотите приехать прямо сейчас?

— Сейчас не могу. Меня ждут. Может, завтра?

— Почему бы и нет. В какое время?

— В одиннадцать часов.

— Утра?

— Да. Я хочу, чтобы вы проверили мне упругость кожи.

— Флетчер Джефф. Одиннадцать утра. Будем рады вас видеть. А вы, надеюсь, порадуетесь, увидев нас. — И за щелчком последовали гудки отбоя.

Флетч положил трубку.

Несколько раз глубоко вдохнул, выдыхая через нос.

Глава 13

— Потрясающе!

— Эти мухи меня достали.

— К черту мух! Ты только послушай.

Сидя на пляже в купальнике, Барбара почесывала локоть одной рукой, а спину — другой.

— Флетч, как только солнце скатывается к горизонту, эти мухи оккупируют пляж.

— Разве можно сравнить мух с тем, что ты сейчас услышишь, — Флетч привалился спиной к пляжной сумке Барбары и начал декламировать:

Юная плоть,

упругая кожа,

натянутая поверх мышц,

гладкая над суставами.

Обнаженная,

Осознанная,

Изученная,

Использованная.

Столь легко

представляется

Оскорбленной,

Восставшей,

Остановленной,

Взорванной.

Острота,

крепость,

блеск

стали

в лезвии,

режущем плоть.

Кровь пузырится, затем

повторяет разрез,

становится линией

крови.

Найдя свой путь,

стекает

густой, красный поток,

заливающий мягкую

розовость кожи.

Коснись языком крови,

Искупайся в ней губами,

Засоси ее сквозь зубы.

Пройдись взглядом по разрезу,

Кожа усыхает, белея,

особенно около раны.

Понаблюдай, как вибрирует

кожа

во все убыстряющемся ритме,

в котором сердце гонит кровь

на воздух,

чтобы она изливалась

багряным потоком.

Чем можно пронзить

теплоту плоти

столь же легко,

как хладостью стали?

И правда,

не созданы ли они

лишь друг для друга?

Барбара более не почесывалась, хотя над ней попрежнему вились мухи.

— Тошниловка какая-то.

— Написано сильно.

По красному от лучей заходящего солнце телу Барбары пробежала дрожь.

— Мерзопакость.

Флетч провел пальцем по ее бедру.

— Но суть ты уловила.

— Очень уж натуралистично.

— Но не без иронии.

— А что ты мне читал? — Барбара чуть повернула руку Флетча, держащую книгу, чтобы взглянуть на обложку.

— Поэму Тома Фарлайфа «Нож. Кровь».

— Это поэзия? Я-то представляла ее несколько иначе.

— Насколько я понял, услышанное тобой называется Поэзией насилия. Фарлайф — создатель этого направления. Он его и развивает.

— А где ты взял эту книгу? На слете рокеров?

— Возможно, Фарлайф — зять Дональда Хайбека.

— Я бы предпочла в зятья Аттилу, предводителя гуннов.

Флетч перекатился на живот.

— Конечно, у него чувствуется сентиментальность.

— Я бы лучше читала Браунинга.

— Во всяком случае, он сумел охарактеризовать и плоть, и нож.

— Сумел. Но почему, Ирвин, ты привез с собой книгу стихов зятя Хайбека в день убийства самого Хайбека?

Флетч потянулся.

— Любопытная поэма.

— Захватывающая! — В голосе Барбары слышался сарказм. — И вся книга такая?

— Я прочитаю тебе еще одно стихотворение. — Он потянулся к лежащему на песке томику.

— Только не перед ужином, — Барбара поднялась. — Мухи и сатанинские стихи. Ты привез что-нибудь из еды?

— Да. В машине есть сухие крендельки с солью.

— Великолепно. А куда ты заезжал по пути сюда? Ты приехал в одних плавках.

— Я знаю, как подают на стол крендельки,

— Да брось ты. Я купила бараньи ребрышки. Уж, наверное, пользы от них больше, чем от крендельков.

— А я пока поплаваю, — Флетч встал. — Смою песок.

— Ты расскажешь мне о своем новом задании? — Барбара держала пляжную сумку под мышкой, словно футбольный мяч. — Оно никак не связано с людьми, умирающими с пулей в виске?

— Обязательно, — рассеянно ответил Флетч и зашагал к воде.

..И правда,

не созданы ли они

лишь друг для друга?

Глава 14

— Так какое тебе дали задание? — Барбара стояла у плиты в фартуке, надетом поверх купальника. Флетч жевал кренделек.

— Бен Франклин.

Снаружи стемнело. В коттедже Барбара зажгла все лампы.

— Почему-то мне кажется, что Бен Франклин не так уж интересен читателям.

Флетч нашел большой бумажный пакет, в котором Барбара привезла бараньи ребрышки, картофель, фасоль и молоко. Засунул в него костюм Дональда Хайбека, рубашку, галстук, подтяжки, носки и туфли.

— Есть тут бечевка?

— Посмотри вон в том ящике. — Она указала на нижний ящик комода. — Так что нового можно сказать о Бенджамине Франклине?

— Сторонник здорового образа жизни. Очень современный взгляд. — Флетч обвязал пакет бечевкой. — Изобретатель. Дипломат. Большой ценитель женщин, да еще и бизнесмен. Он был хорошим бизнесменом, не так ли?

— Ты любишь ребрышки позажаристей?

— Если ты начинаешь задавать такие вопросы, лучше не подходи к плите.

— Я собираюсь позвонить твоей матери. — С этими словами Барбара села за стол, поставив перед собой и Флетчем полные тарелки.

— Что я натворил на этот раз?

— Надо же пригласить ее на свадьбу. Показать, что нас порадует ее приезд.

— Я ей писал. Не думаю, что она сможет позволить себе эту поездку. Ты знаешь, она бедная писательница. Я хочу сказать, она писательница и она бедна. Если же мы оплатим ей дорогу из Сиэтла и обратно, у нас не останется денег на медовый месяц.

— И все же, ее сын женится.

— Голый? — спросил Флетч. — Ты по-прежнему хочешь, чтобы нас расписывали голышом?

— Нет. — Барбара отправила в рот ложку картофельного пюре. — Я не смогу избавиться от лишних восьми фунтов.

— Ага, — улыбнулся Флетч, — значит, тебе есть, что скрывать.

— Я еще раз хочу спросить о твоем отце.

— Что именно?

— Все.

— Он умер при родах. — Флетч пожал плечами. — Так мне всегда говорила мать.

— Современная американская семья. — Барбара вздохнула и посмотрела на свое отражение в окне.

— Да и зачем это только нужно?

— Что нужно?

— Олстон спросил, уверен ли я, что хочу жениться. После того, как я предложил ему быть шафером на нашей свадьбе.

— Олстон работает в юридической фирме Хайбека, не так ли?

— Да.

— Ему там нравится?

— Не очень.

— И что ты ответил?

— Не помню.

— Адвокаты всегда задают трудные вопросы. Такая у них работа. Тем самым они пытаются доказать собственное превосходство. Создают иллюзию, что они не зря требуют столь высокие гонорары.

— Френк Джефф сказал сегодня, что жениться надо только в одном случае — если хочешь заводить детей.

— Он прав. Почти.

— Мы собираемся заводить детей?

— Конечно. — Барбара опустила глаза, разглядывая деревянные доски пола. — Но сначала мы должны поднакопить денег. Зарабатываем мы немного. Твою профессию не назовешь высокооплачиваемой. А у меня вообще нет профессии. Дети стоят дорого.

— От кого-то я это уже слышал.

— Чем ты сегодня занимался, собирал аргументы против женитьбы?

— Сегодня я повсеместно распространял известие о нашем субботнем бракосочетании, и все спрашивали меня: «Зачем?» — Барбара вскинула глаза на Флетча. — То есть в большинстве своем люди удивлялись нашему намерению.

— Должно быть, это не очень хорошие люди.

— Тут я с тобой согласен.

— И все потому, что у многих других семейных пар не складываются отношения.

— Есть у нас критерии, определяющие, из чего должны складываться семейные отношения?

— Я думаю, наше бракосочетание имеет смысл.

— Я тоже.

— Мы можем поддерживать друг друга.

— Точно. Сегодня я пытался помочь тебе выбраться из сесильиных галифе.

— Строить семью, создавать свой образ жизни.

— Особенно с этими паршивыми заданиями, которые я получаю от редакции.

— Оберегать друг друга, понимать с полуслова. Вместе стариться. Иметь на все одну точку зрения. Делиться общими воспоминаниями.

— Все правильно. А ты знаешь хоть одну такую пару?

— Это не означает, что у нас так не получится.

— Совершенно верно.

— Я считаю, мы должны пожениться.

— Я тоже.

Зазвонил телефон.

— Кто это? — спросила Барбара.

— Я просил Олстона позвонить. Возможно, он кое-что выяснил насчет Дональда Хайбека.

— Хайбек, — Барбара поднялась и понесла свою тарелку к раковине. — Ты сумасшедший.

— Да, — встал и Флетч, подошел к телефону, снял трубку. — Есть немного.

Глава 15

— Неприятно это признавать, старина, но ты, возможно, прав.

— Разумеется, прав. — Флетч уселся в кресло у телефона. — Насчет чего?

— Я старался изо всех сил, чтобы, не попавшись с поличным, раздобыть интересующую тебя информацию. Свои усилия я сконцентрировал на последнем из законченных процессов Хайбека, текущем судебном процессе, в котором он занят, и тут ты, похоже, попал в десятку на установлении личности клиента Хайбека, который только что вышел из тюрьмы, возможно, горя желанием прострелить череп Хайбека.

— Такой клиент только один?

— Сначала последний закончившийся и текущий процессы. Ты, несомненно, познакомился с ними по газетным репортажам.

— Да, проштудировал их сегодня.

— То есть тебе известно, что сейчас Хайбек защищает председателя комитета жилищного строительства законодательного собрания штата, обвиненного в незаконной деятельности. Точнее, в получении взятки.

— Да.

— Конкретное обвинение состоит в том, что он взял пятьдесят три тысячи пятьсот долларов от архитектурной фирмы, получившей контракт на проектирование нового корпуса тюрьмы в Уилтоне.

— Надеюсь, что этот сенатор законодательного собрания поручил им спроектировать для него личную камеру с окнами на юг.

— Сомневаюсь, что он знаком с этим проектом. Все эти маневры выше моего понимания. Я имею в виду политические маневры. Да еще Хайбек порядком замутил воду. Забросал суд различными запросами и петициями. Никак не могу понять, почему судьи мирятся с этим безобразием.

— Хайбек просто старается, чтобы общественность забыла про этот процесс за лавиной более свежих новостей, не правда ли? Пройдет какое-то время, и на сенатора перестанут злиться. Нам же надоедает читать об одном и том же. Всех, в том числе и судей, охватит безразличие. Так?

— Так. И журналистам надо бы хоть раз написать об этой закулисной игре. Отреагировать на затяжку процесса. Потребовать, чтобы суд принял незамедлительное решение.

— Слушаюсь, сэр.

— Наверное, тебе небезынтересны записки Хайбека, касающиеся этого процесса?

— Еще бы.

— Первая гласит: «Обеспечить слушание дела судьей Кэрроллом Свэнком».

— Понятно. Суть в том, что в далеком, туманном прошлом судья Свэнк что-то задолжал сенатору Шоебауму.

— Логично. Причем о должке этом практически никто не знает. Журналисты не смогли так глубоко копнуть.

— Или в сейфе сенатора Шоебаума хранятся материалы, компрометирующие вышеупомянутого судью Свэнка.

— Судьи, конечно, хотели бы казаться поборниками справедливости, но жить они должны, как прагматики.

— При случае я обязательно использую эту фразу.

— Вторая запись, также почерком Хайбека, еще более любопытна. Слушай: «Шоебаум признает, что общая сумма полученных им взяток составляет восемьсот тысяч долларов. Естественно, неуказанных в налоговой декларации. Ориентировочный гонорар по этому процессу — пятьсот тысяч долларов». Обе записи я обнаружил на первых страницах досье. Затем идут материалы самого дела, копии петиции, поданных Хайбеком, ответы суда.

— И он намеревался оттягивать слушания, пока дело не попадет к судье Свэнку?

— А уж там-то он без особых хлопот добился бы нужного приговора.

— Сенатор же в настоящее время отдыхает на Гавайях.

— Да. Бедняга думает, что он выйдет из этой передряги свободным и богатым.

— Наполовину он прав.

— Мне представляется, что Шоебаум не из тех, кто хотел бы проветрить мозги Хайбеку.

— Согласен с тобой.

— Другие клиенты, чьи интересы защищает в суде Хайбек, а их больше двадцати, для нас не представляют ни малейшего интереса. Дела эти ведет мелкая сошка, такие же чернорабочие, как и я. Воровство, непреднамеренные убийства, незаконное получение страховки, десять похищений детей родителями, когда после развода проигравшая сторона выкрадывает собственного ребенка.

— Так много?

— Это процветающий бизнес. Если я надумаю уйти из «Хайбек, Харрисон и Хаулер», то займусь именно этим. Чувствую, что смогу принести там больше пользы.

— Тебе виднее, я не специалист в подобных вопросах.

— Плюс весьма забавное дело молочника.

— Я когда-то знал одного хитроумного молочника.

— Этот не менее хитроумный. Вот что он учудил. Первым делом взял для своей жены норковое манто. Напрокат. В кредит.

— Любящий муж.

— Затем привел закутанную в норковое манто жену в автомобильный салон, торгующий роллс-ройсами и арендовал один из них на месяц. В кредит.

— И ценитель хороших машин.

— Усадил жену в манто в роллс-ройс, поехал в Палм-Бич и снял маленький особняк.

— Красиво жить не запретишь. В том числе и молочникам.

— Имея в своем распоряжении жену в манто, роллс-ройс и особняк, он пошел в местный банк и получил ссуду в полмиллиона долларов. Наличными.

— Однако.

— И бросил свою работу.

— Действительно, чего работать, если на хлеб и так хватает. Да и на молочко остается.

— Он вернул автомобиль и манто, отказался от аренды особняка. И укатил в Небраску.

— На полмиллиона долларов в Небраске можно купить много коров.

— Даже банк особо не суетился, поскольку в первые три года молочник исправно выплачивал проценты из полученных пятисот тысяч долларов.

— Дальше можешь не говорить. Его обвинили в том, что он слишком хорошо усвоил американские традиции.

— Но деньги кончились, и банк решил посчитаться с ушедшим на покой молочником.

— А почему Хайбек взялся за это дело? Едва ли молочник мог заплатить ему.

— Хайбек взялся. И как только банк услышал об этом, его правление задрожало мелкой дрожью. Фирма «Хайбек, Харрисон и Хаулер» купила несколько акций банка и пригрозила последнему полным разоблачением. Обвинения в некомпетентном управлении и неразборчивости при выдаче кредитов вполне могли привести к аннулированию банковской лицензии. В конце концов, Флетч, банк выдал кредит в полмиллиона долларов молочнику!

— О-го-го. Значит, банк проглотил потерю пятисот тысяч долларов за вычетом уплаченных молочником процентов?

— Это еще не все. Два совладельца банка, они же члены правления, выкупили у фирмы «Хайбек, Харрисон и Хаулер» принадлежащие ей акции банка по цене, существенно превосходящей их рыночную стоимость.

— Да, в юриспруденции мне еще есть чему доучиться. Скажи, Олстон, это называется «решить вопрос во внесудебном порядке»?

— Это называется держать банк за яйца и подергивать за них.

— Я-то думал, это шантаж. Правда, я не слушал лекции на юридическом факультете.

— На юридическом факультете тебе подтвердили бы, что это шантаж.

— На сей момент мне известно, что «Хайбек, Харрисон и Хаулер», будучи юридической фирмой, ведет активную деятельность в таких сферах, как кражи со взломом, шантаж, манипулирование судьями… чем еще вы зарабатываете на жизнь?

— Лучше не спрашивай.

— Ты уверен, что остальные юридические фирмы хоть чем-то отличаются от «Хайбек, Харрисон и Хаулер»?

— Абсолютно не уверен.

— А что молочник?

— Переехал в Нью-Йорк, где стал…

— Молочником!

— Нет. Психоаналитиком. За три года в Небраске он получил диплом, дающий ему право вникать в проблемы других людей и брать за это деньги.

— Держу пари, он нашел работу по призванию.

— Согласен с тобой.

— Шагнул вверх по социальной лестнице, Олстон.

— Да, американская мечта, ставшая явью.

— И все благодаря удачному использованию кредита.

— А иначе зачем его брать.

— Наверное, и банку пришлось ужесточить кредитную политику. Так что эта история всем пошла на пользу.

— Последний из завершившихся процессов Хайбека начал слушаться около года тому назад, — сменил тему Олстон.

— Дело падшего доктора.

— Да, доктора, организовавшего из своих пациентов сеть распространителей наркотиков. Доктор и сам уже давно «сидел на игле».

— И Хайбек добился его освобождения, обвинив Бюро по борьбе с распространением наркотиков в использовании нечестных приемов для сбора доказательств.

— Именно так. Но сначала он прочитал цикл лекций, со ссылками на многочисленные источники, об абсолютной конфиденциальности отношений пациент — врач. То есть, врача нельзя осуждать на основе показаний пациентов, превращенных им в наркоманов.

— Скажи мне, Олстон, и какую плату получила юридическая фирма «Хайбек, Харрисон и Хаулер» за участие в этом процессе?

— Власти так и не смогли найти партию героина стоимостью в миллион долларов.

— Святой Боже! Кражи, шантаж, торговля наркотиками… Почему никто не подаст в суд на твою фирму?

— Кто посмеет? Я вот сейчас говорю с тобой, а у самого поджилки трясутся.

— Я это понимаю, Олстон.

— Возможно, твоя догадка относительно давнишнего клиента Хайбека верна. Один как раз вышел на свободу в прошлый вторник. Малоприятный тип. Отсидел одиннадцать лет. И я ума не приложу, почему Хайбек вообще взялся за это дело?

— Никаких записей?

— Все материалы, за исключением микрофильма с приговором суда, находятся в архиве в Неваде. Мне до них не добраться.

— Должно быть, на то есть причина.

— Растлитель детей. Отпетый подонок. У него были две дрессированные немецкие овчарки. Он приходил на детскую площадку или школьный двор и привлекал маленьких детей собаками. Собаки уводили детей в какой-нибудь укромный уголок, а там этот сукин сын делал с ними, что хотел.

— О Боже!

— Многие дети дали показания. Взрослые тоже. Взяли его при свидетелях. Полагаю, занимался он этим достаточно долго. Рассчитывал, что собаки всегда прикроют его уход. Но не мог предугадать, что двое негров не испугаются немецких овчарок и расшибут им головы.

— И он получил одиннадцать лет?

— Чувствуется, что усилия Хайбека не пропали даром.

— Одиннадцать лет.

— То были тяжелые для него годы, Флетч. Растлителей детей в тюрьмах не любят. На коктейль, во всяком случае, не приглашают.

— Как его зовут?

— Феликс Габо. Перепробовал много профессий. Водил рейсовые и школьные автобусы, работал на такси. Жил с сестрой-калекой в Сан-Игнатиасе. Сейчас ему сорок один или сорок два года.

— Если с таким обвинением Хайбек вытащил его из тюрьмы через одиннадцать лет, у него нет оснований стрелять в Хайбека.

— Он чокнутый, Флетч. Я хочу сказать, что только чокнутый может выдрессировать собак для таких дел. И наверняка видит в Хайбеке своего злейшего врага.

— Олстон, у меня возникла другая идея. Допустим, кто-то убил или искалечил твоего близкого родственника. Скажем, сына или брата. А Хайбек или вообще увел убийцу от наказания, или благодаря ему тот получил срок условно. Не возникнет у тебя желания посчитаться с Хайбеком?

— Повтори еще раз.

— Сегодня мне рассказали об одном деле, которое вел Хайбек. Пьяный юноша угнал машину и сбил человека. Стараниями Хайбека он получил три месяца условно. Что можно сказать о жене, родителях убитого? Нет у них оснований злиться на Хайбека?

— Скорее, они захотят отплатить той же монетой пьяному подростку.

— Но не Хайбеку?

— Для этого надо быть шибко умным. Поначалу, в гневе, люди хотят, чтобы преступник понес заслуженное наказание. Когда же суд не наказывает преступника должным образом, полагаю, у многих возникает желание лично воздать преступнику по заслугам.

— Но, при здравом размышлении…

— При здравом размышлении они начинают винить во всем правоохранительную систему, законодательство или судопроизводство.

— То есть, по твоему убеждению, ни у кого не возникает мысли, что именно усилиями адвоката защиты преступники остаются на свободе?

— Какой-нибудь умник может до этого додуматься.

— Умник, который сумеет разглядеть определенную систему в действиях Хайбека.

— И, возможно, у него есть личные основания недолюбливать Хайбека.

— К тому же он понимает, что легальными способами с Хайбеком не справиться.

— Да, такой человек мог бы прострелить Хайбеку голову. Но, Флетч, тут самое время вспомнить о теории вероятности. Хайбек защищал преступников более тридцати пяти лет. Число родственников жертв, наблюдавших, как Хайбек отправляет громил и убийц не в тюрьму, а на морской пляж, должно исчисляться сотнями, если не тысячами.

— Полагаю, что так. — Флетч взял со столика книгу «Нож. Кровь». — И потом, я уже знаю, кто убил Хайбека.

— Умница ты наш, — вздохнул Олстон. — Почему ты сразу не сказал мне об этом? Вместо того, чтобы так долго говорить с тобой по телефону, я бы мог побегать трусцой.

— Побегать ты еще успеешь. — Флетч неспешно переворачивал страницы.

— Я не хочу, чтобы меня ограбил молочник.

— Слушай. — И Флетч начал читать:

Узкие, перетянутые поясом бедра,

Располосованные автоматным огнем.

Каждая пуля,

рвущая кожу,

выворачивающая плоть,

отбрасывает тело,

отрывает его от ног.

И вот

Идеальный воин

кланяется своей смерти,

поворачивается

и падает.

Он убит, но

погиб

не зазря.

Его смерть — его жизнь.

Он — идеал

и в этом.

— Мой Бог! — ахнул Олстон. — Что это?

— Стихотворение, называющееся «Идеальный воин».

— Мы с тобой понимаем в этом поболе, не так ли, дружище?

— Понимаем ли?

— Там нет места танцующим красавцам.

— Нет.

— Кто может писать такое дерьмо? Меня прямо-таки зло берет.

— Если я не ошибаюсь, хотя полной уверенности пока нет, это стихотворение написано зятем Дональда Эдвина Хайбека.

— О, тот, кто его написал, способен на все.

— Я прочитал Барбаре другое его стихотворение, «Нож. Кровь», и она заспешила с пляжа в коттедж, готовить ужин.

— Я думаю, ты прав. Тебе нет нужды продолжать поиски убийцы Хайбека, зная, что у этого стишка есть автор.

— Я думаю, с ним стоит поговорить.

— Значит, твой редактор хочет, чтобы ты вел это расследование?

— Нет, Олстон, не хочет.

— Пытаешься проявить себя?

— Если я откопаю что-нибудь интересное, откажется ли газета от этого материала?

— Понятия не имею.

— Я собираюсь жениться. Мне надо самоутверждаться. Пока я лишь подшучиваю над газетой. А газета отвечает мне тем же.

— Ты рискуешь.

— Какой тут риск? Если я ничего не нарою, никто ни о чем не узнает.

Глава 16

Барбара, завернувшись в полотенце, подошла к креслу, в котором сидел Флетч.

— Ты хочешь знать, почему мы женимся?

— Мне постоянно задают этот вопрос.

Полотенце упало на пол.

Она стояла перед ним, словно только что высеченная из мрамора статуя.

— Это тело и твое тело, двигающиеся в унисон, в совокуплении и без оного, всегда полагаясь друг на друга, вместе они или порознь, будут определять нашу жизнь сегодня, завтра и все последующие дни.

Флетч откашлялся.

— Я слыхивал поэзию и похуже. Недавно.

— Не пора ли нам в постель?

— Полагаю, ты права. — Флетч поднялся, думая о том, что ждет его завтра. — Теперь или никогда.

Глава 17

Барбара вошла в спальню с опущенной головой, не отрывая взгляда от газеты.

— Черт побери, — проворчал лежащий в кровати Флетч. — Когда ты возьмешься сторожить дом в следующий раз, пожалуйста, первым делом проверь, есть ли шторы в спальне.

— Бифф Уилсон попал на первую полосу.

— Естественно.

— Вернее, туда попал Хайбек.

— Солнце и то еще не встало!

— Хочешь послушать? — Барбара села.

— Да.

— «Известный всей стране криминальный адвокат, партнер юридической фирмы «Хайбек, Харрисон и Хаулер», Дональд Эдвин Хайбек, шестидесяти одного года, вчера утром найден застреленным в собственном синем кадиллаке последней модели на автостоянке «Ньюс трибюн».

— Окна выходят на запад, а в комнате еще до зари светлее, чем в церкви по воскресеньям.

— «Полиция полагает, кавычки, что это типично гангстерское убийство, кавычки закрываются».

— Гангстерское, как же!

— «Партнеры мистера Хайбека, Чарлз Харрисон и Клод Хаулер, еще до полудня выступили с совместным заявлением».

— Держу пари. Бросили все дела и занялись заявлением.

— «В ушедшем от нас Дональде Хайбеке адвокатский корпус потерял одного из самых блестящих своих представителей. Благодаря глубокому пониманию и неординарному толкованию законов, особенно в криминальных процессах, Дональд Хайбек был образцом для своих коллег. Мы скорбим о смерти нашего партнера и близкого друга, последовавшей при столь подлых и необъяснимых обстоятельствах. Выражаем наши глубокие соболезнования вдове Дональда, Жасмин, его сыну Роберту, дочери Нэнси, в замужестве Фарлайф, и внукам».

— Неординарное. — Флетч скорчил гримасу. — Впервые я слышу, чтобы это слово означало преступное.

— Он был преступником? — спросила Барбара.

— Когда вчера я назвал Хайбека криминальным адвокатом, мои собеседники, похоже, восприняли это как шутку.

— Здорово они пишут. «При столь подлых и необъяснимых обстоятельствах».

— Адвокаты — единственные люди на земле, которые могут утверждать, что слова означают не то, что они означают. А означают они то, что от них хотят господа адвокаты. Глубокое понимание закона! Ха-ха! Он только и делал, что насиловал закон.

— Вижу, у тебя сформировалось особое мнение, Флетч.

— Я слышу то, что слышу.

— Не позволяй своему особому мнению взять вверх. Есть и другие, не менее эффективные способы поставить крест на собственной карьере,

— Ты права.

— «Жена Хайбека, Жасмин, спала до обеда после успокоительного укола, сделанного врачами, а потому ничего не смогла сказать о постигшем ее горе».

— Должна быть первая миссис Хайбек. О ней что-нибудь есть?

— Не нахожу. Ни Харрисон, ни Хаулер не собираются публично высказывать свое мнение о причинах смерти Хайбека, чтобы не мешать полицейскому расследованию.

— Гангстеры не имеют отношения к этому убийству.

— «Согласно Джону Уинтерсу, издателю «Ньюс трибюн», Дональд Хайбек приехал на встречу с ним, назначенную на десять часов утра. Он хотел посоветоваться, как лучше объявить о пяти миллионах, которые мистер Хайбек намеревался пожертвовать городу. «Мне не довелось лично знать Дональда Хайбека, — сказал нам Джон Уинтерс, — но вся редакция „Ньюс трибюн“ скорбит о случившемся и выражает соболезнование его родственникам и друзьям».

— Мудрый Джон Уинтерс. Даже в смерти держит скользкого адвоката на расстоянии вытянутой руки. Амелия Шарклифф говорила, что никто не решался причислить Дональда Хайбека ни к друзьям, ни к врагам. Полагаю, она права.

— «Тело мистера Хайбека обнаружила сотрудница редакции Пилар О'Брайен, когда приехала на работу. Лейтенант полиции Франсиско Гомес заявил, что в мистера Хайбека стреляли только один раз, с близкого расстояния, из пистолета еще не установленного калибра. На месте преступления пистолет не нашли».

— Это не гангстерское убийство.

— «Выпускник местного университета, Дональд Хайбек многие годы читал лекции на юридическом факультете…» Далее идет перечисление громких процессов, выигранных Хайбеком, — Барбара перевернула страницу. — Тут еще много чего написано. Хочешь, чтобы я все прочла?

— О процессах я прочитал еще вчера. Даже я знаю, как писать некрологи.

— Я думаю, его зятя, Фарлайфа, должны немедленно арестовать, приговорить к тюремному, заключению и бросить в камеру. — Барбара сложила газету.

— Ты полагаешь, Хайбека убил Фарлайф?

— Том Фарлайф написал поэму, которую ты прочел мне вчера вечером. Разве этого недостаточно, чтобы отправить его за решетку? Человека, который пишет такие стихи, нельзя оставлять на свободе.

— Его убили не гангстеры.

— Я должна спросить, почему ты долдонишь одно и то же?

— Ты спрашиваешь?

— Да.

— Для того чтобы въехать на автостоянку «Ньюс трибюн», необходимо остановиться у ворот, показать охраннику какой-нибудь документ, удостоверяющий личность, и сказать, зачем приехал. Но войти и выйти можно беспрепятственно. Хайбек поставил машину в дальнем конце автостоянки. И я просто не могу поверить, чтобы профессиональный наемный убийца подъехал к воротам, представился охраннику, проследовал на автостоянку, сделал свое грязное дело, а затем отбыл в неизвестном направлении. И едва ли профессиональный убийца станет парковать машину неподалеку от автостоянки, чтобы пройти через ворота, прострелить Хайбеку голову и спокойно ретироваться. Профессиональный убийца разделался бы с Хайбеком совсем в другом месте.

— Странно, что никто не слышал выстрела.

— Пистолет малого калибра стреляет тихо, так что на открытой автостоянке таких размеров услышать его невозможно.

Барбара вытянулась рядом с ним на кровати.

— Наверное, мне пора отправляться в путь. — Флетч приподнялся. — Уже пора.

— Еще рано.

— Откуда ты знаешь? Мне столько надо сделать. Причем далеко не все, что хочется.

— Не забудь, что сегодня мы обедаем с мамой. Она хочет поговорить с нами о свадьбе.

Флетч взглянул на часы.

— Мы действительно проснулись очень рано. Полагаю, время у нас есть.

— Я знаю, — Барбара закинула руки за голову. — Для того я и раздвинула шторы до твоего приезда.

Глава 18

— Доброе утро, — поздоровался Флетч с женщиной среднего роста, в фартуке, открывшей дверь дома 12339 по Полмайр-драйв в Хейтс. Ее глаза сузились, как только она узнала во Флетче человека, который пробежал по кухне днем раньше в одной рубашке, обернутой вокруг бедер. Флетч широко улыбнулся: — Я совсем не такой плохой, как могло показаться.

— Что вам угодно? — спросила кухарка.

— Я лишь привез этот сверток. — Он протянул пакет с одеждой Хайбека. — И, если возможно, хотел бы повидаться с миссис Хайбек.

Кухарка взяла пакет. Бечевка заметно провисла.

— Миссис Хайбек отдыхает.

Из пакета выпал черный ботинок Дональда Хайбека.

— Ой-ой, — Флетч наклонился, поднял ботинок, положил его поверх пакета.

Кухарка отвернула голову, поскольку ботинок едва не уперся ей в нос.

— Еще один вопрос. Вчера у бассейна сидела пожилая женщина. С седыми волосами, красной сумкой, в зеленых теннисных туфлях. Вы знаете, кто она?

Кухарка молча смотрела на Флетча поверх ботинка Дональда Хайбека.

— Она назвалась миссис Хайбек, — добавил Флетч. — И вела себя как-то странно.

— Я не говорю по-английски, — ответила кухарка. — Не понимаю ни единого слова.

— Так я и думал.

Усаживаясь за руль, Флетч посмотрел на дом. Занавеска на втором этаже качнулась, прикрывая щель, через которую кто-то наблюдал за ним.

Глава 19

— Позвольте поблагодарить вас за то, что вы смогли уделить мне несколько минут, — начал Флетч.

Его удивило, что куратор музея современного искусства вообще согласился принять его, заявившегося без предварительной договоренности в половине десятого утра. Он-то ожидал, что кураторы приходят на работу попозже, а их занятость не позволяет общаться с некоей личностью, одетой в тенниску и джинсы, пусть даже чистые, только что выстиранные, и новые теннисные туфли, утверждающей, что прибыла она из газеты.

И уж, конечно, он представить себе не мог, что куратор музея будет сидеть за столом в клубной бейсболке «Детройтских тигров». На столе, рядом с громадным манускриптом и несколькими папками, лежали бейсбольные перчатка и мяч.

— Так вы из «Ньюс трибюн»? — переспросил куратор Уильям Кеннеди.

— Да. Мне поручили подготовить материал о пяти миллионах долларов, которые Дональд и Жасмин Хайбек собирались пожертвовать музею. Дама в Попечительском совете сказала мне, что пожертвование предназначалось именно этому разделу музея.

— Я рад, что мне представилась возможность поговорить об этом.

— Вы из Детройта? — спросил Флетч.

— Нет, — Кеннеди снял бейсболку и посмотрел на надпись. — Совершенство восхищает меня. В любой форме.

— Понятно.

— Я также собираю видеокассеты Нуриева, Мухаммеда Али и Майкла Джексона. Записи Карузо, Маккормак, Эрролл Гарнер и Эрика Клэптона. Вы полагаете, это странно?

— Эклектично.

— Я абсолютно счастлив. — Кеннеди потянулся к бейсбольной перчатке. — И не знаю человека, который бы меня недолюбливал.

— Я тоже.

— Вы что-нибудь коллекционируете?

— Да, — кивнул Флетч. — Человеческие характеры.

— Какая интересная идея.

— Я не использую людей, лишь коллекционирую их характеры. В старости мне будет что вспомнить.

— Потому-то вы и журналист?

— Полагаю, что да. Впрочем, есть и другие причины.

— И у вас нет таких проблем с хранением коллекции, как у меня.

— Во-первых, мне хотелось бы удостовериться, что мистер и миссис Дональд Хайбек собирались пожертвовать пять миллионов долларов художественному музею.

— Я в этом не убежден. — Кеннеди подбросил бейсбольный мяч и поймал его в перчатку. — А если бы они действительно принесли нам письмо с таким предложением, я не уверен, что мы приняли бы эти деньги.

Брови Флетча взлетели.

— Разве музей не берет деньги из любого источника?

— Источник нас не волнует. За пятнадцать лет работы в музее я ни разу не видел, чтобы музей отказывался от денег, даже если это были грязные деньги, только потому, что ему не нравился даритель. Помните давнюю байку про Марка Твена? К нему пришел священник и сказал; что гангстер предложил ему деньги для починки крыши храма. «Так чего вы колеблетесь? — спросил Марк Твен. „Это же „грязные“ деньги“, — ответил священник. „Совершенно верно, — согласился писатель. — Но ни у вас, ни у меня других денег нет“.

— Вы коллекционируете и хорошие истории?

— Если удается.

— Следует ли из ваших слов, что вы полагаете деньги Хайбека грязными?

Кеннеди пожал плечами.

— Мы знаем, что он ловкий адвокат.

— Под ловким вы подразумеваете преступный? Мне кажется, вы коллекционируете облагороженные синонимы прилагательного «преступный».

— Часто вы слышали об адвокатах, угодивших за решетку? — спросил Кеннеди.

— Да нет.

— Врачи болеют, а вот адвокаты практически никогда не садятся в тюрьму.

— Но почему музей может отказаться от денег?

— Из-за условий, которыми сопровождается пожертвование. Позвольте объяснить. — Рукой в перчатке Кеннеди взял со стола бейсболку и надел на голову. Другой рукой положил мяч на стол. — На прошлой неделе Хайбек позвонил моему секретарю, чтобы договориться о встрече со мной. К моему неудовольствию, секретарь решила этот вопрос положительно. Мы не гонялись за деньгами Дональда Хайбека. Мы понятия не имели, что он интересуется искусством или нашим музеем. Поэтому я подозревал, что он хочет уговорить меня выступить экспертом на одном из его процессов.

— А соглашаться вам не хотелось?

— Нет. Разумеется, я выступал в суде экспертом. Но лишь когда чувствовал, что меня не используют как пешку, когда полностью доверял той стороне, что приглашала меня. Я полагал, что лишь в этих случаях мои знания могут способствовать установлению истины.

— Дональду Хайбеку вы не доверяли?

— Я ничего о нем не знал, кроме того, что почерпнул из газетных статей и телевизионных репортажей. И тем не менее у меня сложилось впечатление, что ему теми или иными способами удается уберечь от тюрьмы людей, которым там самое место. Лично я с ним никогда не встречался.

Флетч не мог не отметить стремление многих подчеркнуть, что они никогда не встречались с Хайбеком, а если и встречались, то по чистой случайности.

— Хайбека пригласили в музей, но не на ленч, — продолжал Кеннеди. — Он приехал в прошлую среду, сел в кресло, в котором сейчас сидите вы, и чертовски удивил меня, заявив, что хочет пожертвовать музею пять миллионов долларов.

— И каким был ваш первый вопрос?

Кеннеди на мгновение задумался.

— Я спросил: «Ваши собственные деньги?» — У меня сразу возникло ощущение, что тут не все чисто.

— И он подтвердил, что намеревается пожертвовать свои деньги?

— Да. Потом я сказал ему, предельно вежливо, что никогда не слышал о его интересе к искусству вообще и к нашему музею в частности. Он ответил, что давно интересуется искусством, более того, отметил, что в нашей коллекции современного искусства имеется обширный пробел.

— Благодаря чему сразу завладел вашим вниманием.

— Несомненно. Мне не терпелось услышать, что он подразумевает под «обширным пробелом». У нас не лучшая в мире коллекция современного искусства, но достаточно большая и удачно подобранная, стараниями моего предшественника и вашего покорного слуги. — Кеннеди вновь подкинул и поймал мяч. — Он высказал пожелание: все пять миллионов долларов надобно потратить на современное религиозное искусство.

— Загадочно, — после короткой паузы прокомментировал Флетч.

— Именно так. Знаете вы или нет, но современного религиозного искусства практически не существует. Я хочу сказать, что все искусство религиозно, не так ли? По-своему, разумеется, в том числе и языческое искусство. Искусство представляет человека в его отношении к природе, самому себе, своим ближним, Богу. Не все оно служит поклонению, но каждое произведение истинного искусства, по моему разумению, есть веское подтверждение природы нашего существования.

— И как же вы ему ответили?

— Вежливо спросил, чем мы должны пополнить нашу коллекцию? Он менторским тоном разъяснил мне, что именно мы — эксперты по современному искусству и он отнесет свои деньги в другое место, если нам кажется, что мы не сможем приобрести высокохудожественные произведения современного религиозного искусства.

— Вроде бы он сам решил отдать деньги, а все равно капризничает.

— Подождите, я рассказал вам еще не все. Мягко, без нажима, я постарался убедить мистера Хайбека, что сам приложил бы все усилия, чтобы приобрести высокохудожественные произведения современного религиозного искусства, если б услышал о их существовании. Разумеется, иконопись, как и нищие, всегда с нами. В некоторых церквах установлены оригинальные кресты и, соответственно, иконостасы, отчего интерьер приобретает современный вид. Но, если не считать высокохудожественным произведением распятого на кресте Христа с женской грудью, в этой области ничего нового нет. И мы, искусствоведы, критики, кураторы, считаем, возможно, ошибочно, что все тут уже сказано. — Кеннеди высоко подбросил мяч и поймал его. — В тот момент я осознал, что читаю бедняге лекцию, а он пришел ко мне совсем не за этим. И я спросил, почему, собственно, он хочет пожертвовать такую большую сумму?

— Вопрос, волнующий всех.

— Полагаю, ответ вас поразит. Поерзав в кресле, совсем как свидетель на его перекрестном допросе, Хайбек пробормотал, что жизнь его подошла к концу, он подводит итоги, а так как всем на него наплевать, он и решил избавиться от своего состояния и… — Кеннеди высоко подкинул мяч, наклонился вперед, чтобы поймать, — …остаток дней провести в католическом монастыре.

Тут Кеннеди бросил мяч Флетчу.

— Фантастика, — выдохнул Флетч, ловя мяч.

— Я предполагал, что вас это изумит. Теперь вы понимаете, почему я с радостью принял вас этим утром. Ситуация более чем странная.

— Да, кто бы мог подумать?

— Люди не перестают удивлять, не так ли? Так что ваша коллекция будет пополняться и пополняться.

— Он хотел стать монахом?

— Да. Так он сказал. Католическим монахом. Келья, молитвы, посты, все как полагается.

— Он всегда ходил в черных ботинках.

— Простите?

— Не обращайте внимания.

— Тем не менее мы провели совещание, обсудили предложение Хайбека. Никто не знал, что и думать. А вчера, по дороге на ленч, Я услышал по радио о смерти Хайбека. И в прошлую среду, говоря, что его жизнь кончена, Хайбек не подозревал, сколь близок он к истине.

— Если он хотел пожертвовать пять миллионов долларов и уйти в монастырь, почему он просто не отдал все деньги монастырю или церкви?

— Я его спросил. Он ответил, что слишком стар, чтобы стремиться к получению прихода. И потом, пришлось бы многому учиться. А ему нужен мир и покой монастыря. Он сказал, что устал говорить, спорить, умолять. Вы в это верите?

— А коллекция религиозного искусства будет воздействовать на публику лучше, чем он.

— Получается, что так. Он надеялся, что такая коллекция пробудит религиозные чувства у большего числа его современников, чем те проповеди, которые он мог бы прочитать. Если я правильно его понял.

Флетч по высокой дуге кинул мяч Кеннеди.

— Я не могу этого осознать.

— Он сказал, что у него останется чуть больше миллиона долларов, которые он и отдаст монастырю.

— А как же его жена? Дети? Внуки?

— Их он не упомянул. Лишь сказал, что всем на него наплевать. — Кеннеди бросил мяч Флетчу.

— Музей в роли церкви, а?

— Музей в чем-то и есть церковь. А может, просто церковь.

— И на чем вы расстались?

— Я был так потрясен его предложением, что посоветовал ему вновь хорошенько все обдумать. И обсудить эту идею с женой, детьми, деловыми партнерами.

Флетч подкинул мяч под самый потолок.

— Куратор в роли священника?

— Или психоаналитика. И я пообещал, что мы обговорим его предложение. Пояснил, что мы не сможем принять от него пять миллионов долларов, если он не снимет своего условия насчет религиозного искусства. Мы не считаем возможным брать деньги на условиях, которые мы не в силах выполнить. — Кеннеди вновь бросил мяч Флетчу. — Если же, сказал я ему, он сумеет оформить пожертвование таким образом, что мы будем использовать деньги по своему усмотрению, но в первую очередь приобретать произведения современного религиозного искусства, то мы, скорее всего, их возьмем.

Флетч вернул мяч куратору.

— Будучи адвокатом, он не сомневался, что сможет выразить словами любую мысль.

— Вероятно. В статье о его убийстве, которую я прочитал на первой странице вашей газеты, говорилось, что он приехал на встречу с издателем, чтобы объявить о своем решении пожертвовать пять миллионов долларов.

— Мне сказали, что пожертвование предназначалось музею.

— Вы написали эту статью в утреннем выпуске?

— Нет. Бифф Уилсон.

Кеннеди подбросил мяч, поймал его в перчатку.

— Написано хорошо.

— Да, — согласился Флетч. — Для некролога.

Глава 20

В крошечной приемной «Дружеских услуг Бена Франклина» молодо выглядящая, эффектная женщина, сидящая за маленьким деревянным письменным столом, оглядела Флетча с головы до ног.

— На углу поверните налево, потом в середине квартала снова налево и попадете в переулок.

— Экстаз!

— Наш служебный вход слева. — Поверх розового спортивного костюма белела нитка жемчуга. — На двери табличка с названием нашей фирмы.

— Потрясающе!

Женщина нахмурилась.

— Вы посыльный, не так ли? — строго, словно регистратор в библиотеке, спросила она.

— А что я должен был принести? — полюбопытствовал Флетч.

— Простыни, полотенца.

— Я принес только себя.

— Себя?

— Да. Со всеми частями тела. Головой, плечами, бедрами, коленными чашечками. И тем, что между ног. — Флетч шумно глотнул.

— Вам назначено? — Она открыла ежедневник. — Вы не похожи…

— На кого?

Женщина еще раз пробежалась взглядом по тенниске, вылинявшим джинсам, новеньким белоснежным теннисным туфлям.

— На тех, кто обычно приходит сюда.

— В музее меня приняли в таком виде с распростертыми объятьями.

— Ваша фамилия?

— Джефф.

— О, да. Флетчер Джефф. — Карандашом она поставила птичку рядом с его фамилией.

— Эта фамилия вам не знакома?

— Мы не обращаем внимания на фамилии.

— Фамилию Джефф следовало бы знать.

— С вас сто пятьдесят долларов.

— Отлично. Я заплачу! — Он выложил на стол семь двадцаток и десятку. — Только выпишите мне квитанцию.

Женщина недоуменно глянула на него.

— Наши клиенты не просят выписывать квитанцию.

— Я прошу.

— Я выпишу ее перед вашим уходом.

— Почему не сейчас?

— Возможно, вам придется доплатить за дополнительные услуги.

— Какие?

На лице женщины отразилось раздражение.

— Чаевые. Мало ли что еще.

— Понятно.

— Вы не женаты, не так ли?

Флетч покачал головой.

— Нет, мадам. Никто не будет рыться в моих карманах.

— Вы ничем не больны? — Ее глаза широко раскрылись. — Вы готовы поклясться, что ничем не больны?

— Похоже, попасть сюда сложнее, чем в частную школу в Новой Англии.

— Я спросила вас о болезнях.

— Ветряная оспа.

— Ветряная оспа!

— Переболел в девятилетнем возрасте, — Флетч показал на оспинку на левом локте. — Сейчас чувствую себя лучше.

Женщина нажала клавишу на интеркоме.

— Синди? К тебе клиент.

— Ах, Синди! — воскликнул Флетч. — Я надеялся, что это будет Синди. Кому охота в такую рань иметь дело с Зза-Зза, Квини или Бо-Бо.

— Где-то я вас видела. — Женщина, похоже, разговаривала не с ним, а с собой. — И недавно.

— Я мотаюсь по городу. Этакий вертопрах.

— Синди, это Флетчер Джефф.

В дверях стояла женщина лет двадцати с небольшим. В сшитых по фигуре нейлоновых шортах, теннисных туфлях и носках. Остроконечные, загорелые, как и все тело, груди, плоский живот, руки и плечи спортсменки. Черные волосы и широко посаженные глаза того же цвета.

Глядя на Флетча, она скорчила гримаску.

— Доброе утро, Синди, — Флетч опять шумно глотнул. — Я рад, что сегодня ты пришла на работу пораньше.

С улицы в приемную вошла еще одна женщина. В белых слаксах и широкой красной рубашке.

Направляясь к столу, она смерила взглядом Флетча, стоявшего посреди приемной, коротко глянула на Синди.

— Марта! — выкрикнула она. В голосе явно ощущалась обида.

— Ничего не могла поделать, Карла, — ответила женщина, сидевшая за столом.

— Ты сказала, что этим утром я могу поспать подольше.

— Я также советовала тебе не надевать красное. Этот цвет не сочетается с твоими волосами.

— Я знаю, — Карла хихикнула. — Мужчины на улице отворачиваются, увидев меня в красном.

Синди мотнула головой в сторону уходящего вглубь здания коридора. Флетч последовал за ней.

Бок о бок они шагали по мягкому ковру меж отделанных дубовыми панелями стен.

— Ты — коп? — спросила Синди.

— Нет.

— А я надеялась, что коп, — пробормотала Синди. — Пора вывести эту лавочку на чистую воду. — Она замедлила шаг. — Окажи мне одну услугу, а?

— Все, что угодно.

— Если хочешь, выведи их на чистую воду. Попробуй. Только так, чтобы я осталась в тени, ладно?

— С чего ты решила, что я — коп?

— В конце недели я отсюда ухожу. И лишние неприятности мне ни к чему.

— Если я коп, то ты уродина.

Комплимент Синди понравился. Она улыбнулась. Выдвинула тяжелый, встроенный в стену ящик, достала еще одни нейлоновые шорты.

— Эти подойдут. Талия тридцать?

— Так точно.

Синди бросила ему шорты.

Открыла дверь в левой стене коридора и ввела Флетча в ярко освещенную комнату. Комплекс силовых тренажеров. Стены — сплошное зеркало. Зеркала на потолке. В одном месте зеркало заменяло даже напольный ковер.

Флетч встал на зеркало, посмотрел вверх, огляделся. В вывешенных под углом зеркалах на потолке он увидел себя в совершенно необычных ракурсах. В зеркалах по стенам бессчетно повторялся его силуэт.

Синди закрыла дверь в коридор.

— Где ты так загорел?

— Лицом?

— И всем остальным. — Она пересекла комнату, открыла дверь ванной, вошла в нее, тут же вернулась, бросила Флетчу полотенце.

Флетч все еще изумленно оглядывался, лицезрея свои многочисленные отображения.

— Вижу, тебе понравилось, дорогой.

Шорты он держал в одной руке, полотенце — в другой.

— Прими душ. Помойся с мылом. Переоденься в шорты и возвращайся.

Флетч молча прошествовал в ванную.

Когда он вошел в комнату, Синди стояла у маленького бара, смешивая какой-то напиток. Посмотрела на Флетча.

— Какие витамины ты принимаешь?

— П.

— Никогда о таком не слышала.

— Он есть во всех лучших сортах пива. Синди сунула ему в руку бокал, в другую — пять оливок.

Флетч понюхал напиток.

— Что ты тут намешала?

— Апельсиновый сок.

— Хорошо. — Он уже жевал оливки.

— Белковая пудра.

— Похоже, здоровью не повредит.

— Немного дрожжей.

— Тоже полезно.

— И щепотка толченого лосиного рога.

— Я очень на это рассчитывал.

— Способствует повышению потенции, знаешь ли.

— Что-нибудь еще?

— Все.

— Фирменный коктейль?

— Пей, дорогой. Хуже от него не будет.

Флетч пригубил напиток.

— Вы не пробовали торговать этой бурдой? — Ощущение у него было такое, словно в горло сыпанули пыли. — Эликсир Бена Франклина.

— Не думай об этом. — Она взяла у него пустой бокал и поставила в бар.

Затем повела Флетча к тренажерам.

— Ты знаешь, как ими пользоваться? Разумеется, знаешь. Ложись на спину. Будешь выжимать штангу. Я думаю, начнем со ста двадцати фунтов. Не возражаешь?

— Попробуем.

Флетч лег спиной на скамью. Согнув колени, упершись ступнями в пол.

Взглянув вверх, увидел себя, затылок и плечи Синди. В зеркале на потолке.

— Выжимай, — скомандовала она.

Он выжал штангу от груди.

— Отлично. Как самочувствие?

— Лучше не бывает.

— Повтори восемь раз подряд. Медленно.

Она оседлала Флетча, усевшись на бедра, положила ладони на нижнюю часть живота, так, чтобы большие пальцы рук касались друг друга.

Когда он выжал штангу, вдавила ладони в мышцы живота.

Такого божественного ощущения он еще не испытывал.

Флетч застонал от удовольствия.

— Не бросай ее. Стони громче.

Флетч осторожно опустил штангу, посмотрел Синди в глаза.

— Не останавливайся. Восемь раз подряд. Дыши глубже.

Флетч выжимал штангу и дышал.

На третьем жиме ступни заскользили по ковру, ноги выпрямились.

Синди не свалилась с его бедер. В зеркале он видел, что она зацепилась голенями за ножки скамьи. При каждом жиме она надавливала ладонями на живот Флетча.

— Дыши.

— И это тоже необходимо?

После восьми жимов она легонько провела пальчиками по шортам.

— Со здоровьем у тебя полный порядок. Я так и думала.

Флетч вновь согнул ноги в коленях.

— Я оботру твой пот.

Синди наклонилась вперед и улеглась на Флетча. Их груди и животы соприкоснулись. Затем и ее бедра легли на бедра Флетча. Она покачалась на нем. Но, как только, подчиняясь непреоборимому импульсу, он попытался обнять Синди, она соскользнула с Флетча.

Указала на турник.

— Теперь сюда.

— И кто только сказал, что физические упражнения скучны? — задал Флетч риторический вопрос.

Они двинулись по ярко освещенной комнате, вместе с бесчисленными отражениями в зеркалах, создавая впечатление, что идут не два человека, а целый легион.

— Возьмись за перекладину.

Поднявшись на цыпочки, Флетч вытянулся в полный рост и обхватил ладонями перекладину.

— Теперь подтянись. — Она наблюдала, как он подтягивается, опускается. — Еще раз.

По ходу его второго подтягивания Синди подпрыгнула, схватилась за перекладину. Их тела соприкоснулись.

Подтягивались они вместе, глаза в глаза. Вместе и опустились, вновь подтянулись.

— Не опускайся, — потребовала Синди.

Флетч застыл, касаясь подбородком перекладины.

Ногами Синди обвила его бедра, отпустила руки.

Повисла на нем. Обхватила шею руками.

— Теперь вниз. Медленно.

Открыла рот и острыми зубками куснула Флетча в шею.

Мышцы Флетча грозили разорваться. Кожа на плечах натянулась, как на барабане.

Едва его пальцы коснулись пола, колени подогнулись. Переплетенные, они рухнули на пол.

Синди рассмеялась.

— Не всем такое по силам.

Он обнял Синди. Плечи его горели огнем.

Она поцеловала Флетча в шею. Туда, где укусила.

— Я слизываю твою кровь, — и хихикнула.

— У нас уроки физкультуры проходили иначе.

— Просто ты посещал не ту школу.

— Я подозревал это с давних пор.

— Переходим к следующему снаряду.

— А я выдержу?

— Это уж моя забота.

Синди еще не высвободилась из его объятий, когда открылась дверь в коридор.

Синди подпрыгнула. В изумлении уставилась на женщину, застывшую в дверном проеме.

Глава 21

— Что за игру ты затеял? — спросила Марта. Они сидели в ее кабинете в «Дружеских услугах Бена Франклина». Марта в кресле за письменным столом, Флетч напротив, на жестком стуле с деревянной спинкой.

— Игру? — переспросил Флетч, посмотрев вниз. Дышал он все еще тяжело, тело блестело от пота, а на желтых шортах имелась некая выпуклость, ясно показывающая, что известная часть его тела пребывает в крайне возбужденном состоянии. — Госпожа, я страдаю!

Марта нажала на интеркоме три клавиши.

— Синди? Переоденься и приходи сюда.

— Пожалейте меня! — воскликнул Флетч. С неохотой последовал он за Мартой по темному, устланному ковром коридору в ее кабинет. Пружинистая походка Марты скрадывала сексуальное покачивание ее бедер.

— Через минуту все придет в норму.

— Я в этом не уверен. Боюсь, таким я останусь навсегда!

— А разве тебе этого не хочется?

Кабинет украшала миниатюрная статуя Венеры Милосской. На стене висели цветные фотографии женщин-культуристок.

На столе Марты лежала стопка банкнот, похоже, те самые, семь двадцаток и одна десятка.

— Меня изгоняют из «Дружеских услуг Бена Франклина»? Разве вы мне не друг?

— Я спросила, что за игру ты затеял?

— Я — обычный парень с горячей кровью, пожелавший посвятить это утро спорту.

— Черта с два. — Пальцы Марты перебирали жемчужины ожерелья. — Я вспомнила, где видела тебя.

— Я знаю! Я тоже вспомнил. В воскресенье, в церкви святого Ансельма.

— Насчет воскресенья ты прав. Тебе что-то нужно. Думаю, я догадалась, что именно.

— Вы правы. — Наклонившись вперед, упершись локтями в колени, Флетч закрыл лицо руками. — В столь неприятную ситуацию я попадал только раз, когда родители Сью Энн Марчисон вернулись из кино раньше положенного и застали нас на кушетке.

— Я видела тебя в воскресенье. Ты участвовал в Сардинальском пробеге.

— Тогда меня тоже не поняли. Вышвырнули за дверь. В холодную ночь. Я едва не отморозил…

— Ты бежал следом за моими девушками.

— Я пробежался бы и сейчас. — Флетч поднялся.

— Сядь!

— Я должен двигаться!

— Ты должен отвечать на мои вопросы! Я спрашиваю, почему ты бежал за ними всю дистанцию, от старта до финиша?

Флетч вновь опустился на жесткий стул.

— Потому что я — похотливый старикашка.

— Я спросила, почему?

— Потому что был похотливым в молодости.

— Ты все еще молод. Здоровый, сильный парень.

— Меня сейчас разорвет.

— Ты симпатяга. Мне представляется, что некоторые женщины возбуждаются, лишь посмотрев на тебя.

— Некоторые женщины возбуждаются, взглянув на морковку.

— Сто пятьдесят долларов. — Марта кивнула на стопку банкнот. — Ты можешь получить все, что хочешь, может, даже больше, чем хочешь, не прошагав и одного квартала.

— Вы не станете возражать, если я незамедлительно этим и займусь?

— Пожалуйста, сядь. Подозрения зародились у меня сразу, как только я тебя увидела. Сто пятьдесят долларов — большие деньги. И это лишь первый взнос, без стоимости многих услуг.

— Вы знаете, как остудить пыл клиента, а?

— Как только ты вошел, я поняла, что такие, как ты, не выкладывают столько денег ради сексуального возбуждения.

— Я наслаждался. Меня ждал экстаз, но вы открыли дверь.

— И тут я вспомнила, где видела тебя раньше. Спрашиваю еще раз, почему в Сардинальском пробеге ты бежал за моими девушками до самого финиша?

— Хорошо. Я признаюсь. Меня очень интересуют газетные объявления. Особенно, рекламные. Я изучаю ваш метод. Он оказался весьма эффективным. Реклама принесла вам известность.

Губы Марты изогнулись в некоем подобии улыбки.

— Послушай…

— Разве я не видел надпись «Дружеские услуги Бена Франклина» на спортивных страницах? Вчера. Два больших фотоснимка. Девушек сняли спереди и сзади. В «Кроникл газетт»?

Тут уж Марта заулыбалась.

— «Ньюс трибюн».

— Совершенно верно. И реклама эта обошлась вам в стоимость дюжины футболок. Превосходный результат.

— Так ты шпион.

У Флетча округлились глаза.

— Я шпион? — Он понизил голос до шепота. — Вы хотите сказать, я из Китая?

— Ты следил за нами. Не так ли? Потому-то в воскресенье и бежал следом за девушками. А сегодня заявился сюда. Ты изучаешь особенности нашего бизнеса.

— О, так вы о промышленном шпионаже. Значит, меня заслали не из Китая, а из Японии.

— Выяснив, как мы ведем дела, ты собирался открыть собственное заведение, предлагающее те же услуги.

— Я? Да вы посмотрите на меня. Как в моем возрасте добыть деньги, которых хватит, чтобы открыть гимнастический зал наслаждении?

— Этого я не знаю, но ты здесь.

— Я понятия не имею, сколько стоят все эти тренажеры, но думаю, что недешево. А еще зеркала. Освещение, ванные. Лосиный рог.

— Кто-то может выдать тебе кредит.

— Да что вы, леди. В мои годы мне не получить кредита даже у молочника.

По телу Марты пробежала дрожь.

— Не называй меня леди.

— Как скажете. Извините.

— Итак, что привело тебя сюда, Флетчер Джефф?

Флетч разглядывал пальцы ног.

— Думаю, теперь вы уже обо всем догадались. — Флетч почти уверовал, что его раскрыли, но надежда всегда умирает последней.

— Ты хотел бы получить работу, — самодовольно изрекла Марта.

— Вы правы, — без запинки ответил Флетч.

— Мне приходится проявлять осмотрительность. — Марта откинулась на спинку кресла.

— Я понимаю.

— В нашем деле нужно держать ухо востро.

— Естественно, — поддакнул Флетч. — Как же без этого. У меня те же проблемы.

— Надо притереться, проверить друг друга, прежде чем выкладывать карты на стол.

— Это точно.

— Ты, разумеется, рассчитывал, что унесешь с собой эти сто пятьдесят долларов. — Она подняла стопку банкнот. — Вот они.

Флетч взял деньги.

Марта на мгновение задумалась, затем продолжила:

— На сегодня мы выделяем для женщин только два зала три дня в неделю. Во вторник, среду и четверг, когда число клиентов-мужчин уменьшается. Не волнуйся. За эти три дня ты заработаешь больше, чем где бы то ни было, за исключением, может быть, нейрохирургии. У женщин, разумеется, отдельный вход, но приходят они за тем же. Основной принцип прост: секс приносит гораздо большее удовлетворение после интенсивной физической нагрузки. Ты понимаешь, эти упражнения на тренажерах всего лишь прелюдия. — Слушая Марту, глядя на нее, Флетч думал, сколь похожа она сейчас на Френка Джеффа, вот так же сидящего за столом и разъясняющего ему основные принципы журналистики. — Когда дело подойдет к главному, мы, разумеется, не станем требовать, чтобы ты использовал свой личный, я бы сказала, интимный, инструментарий. — Марта хохотнула. — За исключением, пожалуй, пальцев. В отличие от женщин, мужчины не могут пропустить через себя всех желающих. Наши клиентки это понимают. У нас есть специальные приспособления. Вибраторы, искусственные члены, которые я нахожу вполне достойной заменой. Есть даже один член-вибратор на широком кожаном ремне, который ты можешь надеть на себя, если женщина не внушает тебе отвращения. За это, разумеется, полагается дополнительная плата. — В дверь постучали. — Заходи, дорогая.

Синди открыла дверь, вошла, прислонилась к дверному косяку. В кроссовках, белых носках до колен, короткой юбочке, светло-синей блузке с закатанными рукавами. Бесстрастно посмотрела на Марту.

— Поздоровайся еще раз со своим новым коллегой, дорогая. — Марта встала. — Флетчер Джефф теперь работает в «Дружеских услугах Бена Франклина». Я хочу, чтобы ты пригласила его на ленч, Синди, и рассказала о наших успехах и проблемах.

Теперь Синди смотрела на Флетча.

В горле у него пересохло.

— Он нашел к нам оригинальный подход, — добавила Марта. — Он понимал, что не может просто прийти и попросить взять его на работу, так как наверняка получил бы отказ. Он оказался крепким орешком, который я расколола с большим трудом. — Она засмеялась. Он полицейский, спрашивала я себя. Шпион? Копы не послали бы такого молодого парня. И в его возрасте никому не под силу организовать работу такой фирмы, как наша. Сексуальная патология? Судя по тому, что я видела через зеркало, наблюдая за вами, в этой области у него полный порядок.

— В вас умер детектив, — заметил Флетч, поднимаясь со стула. Колени его дрожали.

Марта обошла стол, приблизилась к нему, обняла за талию.

— Именно такой парень нам и нужен, чтобы увеличить число клиенток. Не так ли, Синди?

— Конечно. — Синди по-прежнему смотрела на Флетча. — Полагаю, что да.

— Красавец мужчина. Такого я и искала. — Рука ее спустилась ниже, на ягодицу Флетча. — Ты для нас находка. Добро пожаловать на борт нашего корабля. Ты можешь начать работать в любой день.

— Благодарю.

— Расскажи ему все, Синди. Объясни, что к чему.

Флетч повернулся к Синди.

— С твоего разрешения, я сначала приму душ.

— Нет вопросов.

— Идите, дети мои. Сегодня за ваш ленч платит фирма. Но помните, пища должна быть богата белками, с минимумом жира и углеводов. — Вернувшись за стол, Марта широко улыбнулась Флетчу. — Для тебя, Флетчер, моя дверь всегда открыта.

Глава 22

— Раньше такого не случалось, — Синди покачала головой. — Чтобы Марта просто открыла дверь и ворвалась в зал? Я и представить себе не могла, что такое возможно. — Они шли от ее машины к столикам уличного кафе «Маноло». — Конечно, я сразу поняла, что ты не такой, как все. Странный какой-то. Помнишь, я спросила, не коп ли ты?

— Ты попросила вывести на чистую воду «Дружеские услуги», а тебя не трогать.

— На тот случай, что ты — коп. Закрытая дверь создает нужный настрой. Ты знаешь, что должна контролировать клиента, не надеясь ни на кого, кроме себя.

— И удовлетворять его запросы, не так ли?

В руке Флетч нес свернутые джинсы и тенниску. Когда он начал одеваться, Синди вошла в ванную и дала ему шорты и новую тенниску. — Марта хочет, чтобы ты переоделся. Она говорит, что ты понимаешь значение рекламы.

Тенниску и шорты спереди украшала надпись «ВАМ НУЖЕН ДРУГ?», сзади — «БЕН ФРАНКЛИН».

Синди предложила поехать на ленч к «Маноло». Флетч попытался отговорить ее, но Синди заявила, что это самое модное кафе.

Превратившись в шагающий рекламный щит, Флетч надеялся лишь на то, что немногие понимают истинный смысл слов, написанных на его груди и спине.

Марта, несомненно, порадовалась бы, увидев его в таком наряде на улицах города. Он сам обеспечивал себе работу.

— Разумеется, Марта может наблюдать за нами, когда ей этого хочется.

— Зеркала с обратной стороны обычные окна?

— Не все. Некоторые — да.

— А как же уединение с клиентом?

— Наружный контроль необходим. С ним чувствуешь себя в безопасности. Вдруг попадется какой-нибудь извращенец или псих.

— А извращенцы попадаются часто?

— Нет, но если возникает ощущение, что клиент может взбрыкнуть, нажимаешь специальную кнопку, и за твоим залом устанавливается постоянное наблюдение.

— Понятно.

— Марта к тому же продает места, есть и камеры.

— Что?

— За большими зеркалами, в одном или двух залах установлены кресла для зрителей. Старых, толстых, отталкивающих. Тех, кто скорее будет смотреть, а не участвовать.

— Мужчин и женщин?

— Конечно. За сеанс Марта берет с каждого сто баксов.

— А вы устраиваете для них представление.

— Нам это нравится. Особенно, если клиент — молодой, крепкий мужчина. Вроде тебя. Марта, кстати, могла пригласить тебя в пятницу. Забесплатно. Я бы тебя обслужила, но при зрителях.

— И я ничего бы об этом не знал?

— Естественно. Только порадовался бы, что не нужно платить ни цента.

— А тебе от этого какой толк?

— Больше денег. И потом, зрители вдохновляют.

— Может, вы выступаете и перед настоящими зрителями?

— Конечно. Марта посылает нас на вечеринки. Мы делаем это на полу, после обеда. Парень и девушка, две девушки, два парня. Старички возбуждаются, а нам — развлечение. Впрочем, увидишь сам. И чаевые превосходные.

— Ты упомянула камеры.

— Да, они необходимы. Чтобы избежать осложнений. Камеры стоят за маленькими зеркалами в каждом зале. Видеокамера и обычная. Мы снимаем всех клиентов.

— Зачем?

— Иногда они напиваются, злятся, раздражаются. Клиенты везде одинаковы. Они жалуются, угрожают. Если они действительно становятся опасными, Марта посылает им фотографии или видеокассету. Это их успокаивает. Не потому, что они стесняются того, чем занимаются в зале. Просто на фотографиях они такие уродливые и неуклюжие, с толстыми, отвислыми животами, волосатыми задницами…

— И фотографии иной раз используются для шантажа, не так ли?

— Конечно. Особенно, если клиент перестает быть клиентом, а мы знаем, кто он такой. Тот, кто входит в дверь «Дружеских услуг Бена Франклина», навсегда оставляет там часть самого себя.

— Приобретает друга по гроб жизни.

— Это прибыльный бизнес.

— Да. Ваша контора может потягаться с солидной юридической фирмой.

— Ой, смотри, свободный столик!

— Итак, — усевшись, Флетч вытянул ноги, — ты — проститутка с золотым сердцем.

Руки он сложил на груди, чтобы закрыть от чужих глаз надпись на тенниске.

— Не думаю, что золотое сердце хорошо качает кровь. Я предпочитаю хранить золото в другом месте.

— И много золота ты добыла у Бена Франклина?

— Достаточно, чтобы покинуть это заведение. Марта еще ничего не знает. Пожалуйста, не говори ей. Мы хотим преподнести Марте сюрприз, в конце недели. Пятница — мой последний рабочий день. В субботу мне надо уладить кой-какие дела, а в воскресенье мы сматываемся в Колорадо. Навсегда.

— Вы хотите сбежать.

— Совершенно верно.

— Если ты зарабатываешь так много золота…

— Конечно, не следует мне этого говорить. Ты только поступаешь на службу, я — ухожу. Вроде бы я должна тебя подбадривать, но… Ты, возможно, мне не поверишь, Флетч, но «Дружеские услуги Бена Франклина» — препоганенькое местечко.

Флетч попытался изобразить на лице изумление.

— Я сыта им по горло, — продолжала Синди. — Помнишь блондинку, что вошла в приемную, когда ты был там, и начала качать права?

— Да.

— Это Карла. Ее аж затрясло от зависти, потому что ты стал моим клиентом. Кстати, в это утро ее и не ждали.

— Она имеет право выбора клиентов?

— Она имеет право выбирать все. Часы работы, залы, клиентов.

— Более опытным полагаются привилегии. Так заведено в любой конторе.

— Более опытным! Она здесь три месяца, а я — два с половиной года, с самого открытия.

— Трения между сотрудниками — обычное явление. А чем она, собственно, лучше тебя?

— Разве ты не слышал, что сказала Марта? Она, видите ли, хотела, чтобы Карла поспала в это утро подольше. Догадайся, кто выбрался из двухспальной кровати, в которой спала Карла, и на цыпочках вышел из спальни?

— Просвети меня.

— Марта.

Официант, обслуживавший Флетча днем раньше, узнал его. Огляделся в тщетной надежде найти другого официанта, с неохотой подошел к столику.

Синди наклонилась к Флетчу.

— Мне без разницы, кто, где и как работает, — с жаром воскликнула она. — Но никто не должен получать преимущества только потому, что спит с боссом.

Флетч откашлялся, посмотрел на официанта.

— Рад видеть вас живым и здоровым, — пробурчал тот.

— Благодарю.

— Так что будет «как обычно» сегодня? Мне не терпится услышать. Кроме того, я уверен, что шеф-повар этой ночью не сомкнул глаз, вспоминая ваш вчерашний заказ, а с утра дрожит на кухне мелкой дрожью, предчувствуя, что вы появитесь и сегодня.

— Ты ел здесь вчера? — спросила Синди.

— И память об этом сохранится в наших сердцах, мисс. Мы даже попросили ресторанного критика из «Ньюс трибюн» обходить наше кафе стороной, пока этот удивительный клиент не выедет за пределы штата или не отойдет в мир иной в приступе икоты.

— Всего-то я заказал… — Флетч повернулся к Синди.

Официант поднял руку, призывая его не продолжать.

— Пожалуйста, сэр. Не повторяйте, я этого не переживу. Услышав вчера ваш заказ, я до сих пор сам не свой. Как жить без веры, что каждый следующий день будет лучше предыдущего?

— Как по-твоему, он оскорбляет меня? — спросил Флетч у Синди.

— О, нет. Я думаю, он пытается объяснить тебе преимущества пищи быстрого приготовления, вроде гамбургера или пиццы.

— То есть молодым следует ограничить свой рацион упомянутыми тобой блюдами?

— Естественно, — Синди посмотрела на официанта. — Не волнуйтесь, сегодня заказывать буду я.

— О, восславим Господа нашего! Наконец-то и на вас нашлась управа. — Последнее относилось к Флетчу.

— Принесите ему пять яиц, сваренных вкрутую.

Официант от изумления едва не потерял дар речи.

— И всего-то?

— Еще шоколадный гоголь-моголь, — пробормотал Флетч.

— Да, — кивнула Синди. — Видите ли, он получил новую работу, требующую строгой диеты.

— Ему это не интересно, — вставил Флетч.

— А что принести вам, мисс?

— Банановый сплит, три шарика мороженого, взбитые сливки, зефир и жареные орешки.

— Не много ли натощак? — с завистью спросил Флетч.

— Хочу устроить своему желудку маленький праздник.

Флетч повернулся к официанту.

— К вашему сведению, эта молодая женщина накормила меня с утра толченым лосиным рогом.

— Я мог бы и догадаться, — вздохнул официант.

— Ерунда, — махнула рукой Синди. — Где сейчас найдешь лося? Скорее всего, то был толченый коровий рог.

— О, Господи, — официант возвел очи горе. — Куда подевались милые молодые люди, которые говорили: «Пожалуйста, коку и гамбургер»?

— Официанты не питают ни малейшего уважения к молодым, что бы они ни говорили, — пробормотал Флетч.

— Как меня теперь называть? — спросил Флетч, посасывая через соломинку принесенный в высоком стакане шоколадный гоголь-моголь. — Юноша по вызовам?

— Вы проститутка, сэр, как и все мы, и, пожалуйста, не забывайте об этом, — Синди взяла со стола ложку. — Иначе потеряешь контроль над собой, над клиентом. Такая уж профессия. Контроль терять нельзя ни при каких обстоятельствах. Это опасно.

— Как же мы дошли до жизни такой? — спросил Флетч Синди.

— Полагаю, воспитывали нас одинаково. Как и многих, если не всех американцев. — Ложкой она добавила в вазочку с мороженым взбитых сливок, насыпала орешков, положила зефир. — Мы выращены, как сексуальные объекты, не так ли? Иначе для чего все эти витамины, педиатры, диеты? Почему родители и учителя заставляли нас заниматься спортом? Чтобы вырабатывать философский взгляд на вещи, учиться, как надо выигрывать, а как-проигрывать? Чепуха. Родители и тренеры протестовали, жаловались и ругались с судьями и друг с другом куда больше нас. Ради нашего здоровья? Как бы не так. Много твоих друзей закончило школу без серьезных травм ног, спины, шеи? — Синди зачерпнула полную ложку сплита и отправила в рот. — Постоянно будь на свежем воздухе, но предохраняй кожу от прямых солнечных лучей, так советовала мне мамочка. Лосьоны утром и вечером. Цель одна — идеальная форма ног, рук, плеч, плоский живот, нежная упругая кожа.

— Я — сексуальный объект? — переспросил Флетч.

— Именно так, брат мой. В твоем воспитании основное внимание уделялось философии? Культуре? Теологии? Помнится, я, тринадцатилетняя, прибежала из школы, влетела в дом со словами: «Мама, мне поставили А по математике!», — а мама рассеянно ответила:

«Да, дорогая, но я замечаю, что твои волосы блестят не так, как раньше. Каким шампунем ты пользуешься?»

Флетч молча ел яйца.

— На кого указывали нам, как на героев? — вещала Синди. — На учителей? Математиков? Поэтов? Нет. Только на тех, кто мог похвастаться прекрасным телом, на спортсменов и кинозвезд. Именно у них постоянно брали интервью на телевидении. Но разве они рассказывали, каким потом даются им быстрые секунды или как они перевоплощаются в роль, которую играют? Нет, их спрашивали о сексуальной жизни, о том, сколько раз они вступали в брак, с кем и почему разошлись в последний или предпоследний раз. Престиж, Флетч, определяется числом людей, которых ты можешь завлечь в свою постель.

— В результате ты стала проституткой.

— Разве не к этому все шло?

— Ты, похоже, зришь в корень.

— Думаю, да

— Тебе нравится банановый сплит?

Синди уже съела добрую половину.

— Очень.

— Заметно.

— Очень нравится, — повторила она.

— Но, Синди, меня мучает совесть… делать это… ты понимаешь… за деньги.

— А делать этого мне практически не приходится. В зале тренажеры изматывают клиента донельзя. Усталость и возбуждение срабатывают за меня. Надо лишь пару раз дернуть их за член, они и кончат. А потом еще извиняются, что не смогли сдержать себя и теперь мне, цитирую, «не удастся получить удовольствие». Когда же меня посылают на ночь, сопровождать клиента, я, главным образом, сижу в барах и ресторанах, наблюдая, как старичок медленно напивается. И слушая его. Обычно им только это и нужно. А когда он полностью отключается, я волоку его в номер, раздеваю и укладываю в постель. Утром он думает, что прекрасно провел время, наслаждаясь с чудесной девушкой. Хотя на самом деле ничего не было. Все это у тебя впереди. И с мужчинами я трахалась, наверное, реже, чем вон та секретарь.

Синди мотнула головой в сторону молодой женщины, сидевшей за соседним столиком с мужчиной средних лет. На столе, помимо бокалов и тарелок, лежали блокноты, ручки, стопка листов бумаги и калькулятор.

— Только платили мне побольше, — добавила Синди.

— Может, тут дело в эмоциях. Как я должен воспринимать тот факт, что мне будут платить за физическую близость? Меня это тревожит.

— Все это дерьмо, в которое нас с головой окунули психоаналитики. Позволь спросить, у кого отношения с клиентом более интимные, у проститутки или психоаналитика?

— Э…

— Я могу повторить все их тезисы. Осознание вины. Проститутки испытывают безмерную потребность любви, но мы не знаем, что есть любовь. Единственный, доступный нам, способ оценить себя — назначить цену нашим склонностям, чувствам. Это в полной мере относится и к психоаналитикам, не так ли? Они просто говорят о нас то, что с полным основанием могли сказать о себе. Я на них не в обиде. Они тоже должны зарабатывать на жизнь. Я лишь хочу, чтобы они не наделяли нас тем комплексом вины, что мучает их самих.

— Но, Синди, после двух с половиной лет у «Бена Франклина» сможешь ли ты полностью, без остатка, отдаться мужчине, испытать истинное наслаждение?

— Я и не хочу. У меня такого не было. И не будет. — Она доела сплит и принялась за мороженое. — Меня, похоже, принимают не за ту, кто я есть. И не только меня. Я говорила тебе о своей подруге, настоящей подруге. Она тоже работает у «Бена Франклина». Мы обе заработали здесь деньги. На следующей неделе мы сматываемся в Колорадо. Купим там ферму по разведению собак и заживем в счастье и согласии.

— Вы любите друг друга?

— Естественно. Так что близость с мужчиной для меня ничто. Ни эмоционально, ни морально. В любом значении этих слов. На мужчин мне плевать. Лечь в постель с мужчиной для меня все равно, что сходить в туалет. — Вазочка с мороженым быстро пустела. — Исходя из того, как меня воспитывали, съесть мороженое — куда больший грех, чем переспать с мужчиной или мужчинами. Или всей футбольной командой. — Синди отправила в рот очередную порцию мороженого. — А мороженое приличное.

— Для меня все иначе, — заметил Флетч.

— Полагаю, что да. Но это твои проблемы.

Тут Флетч заметил направляющуюся к кафе женщину в знакомой желтой юбке, которая хорошо сочеталась с не менее знакомой темно-синей блузкой с короткими рукавами.

Синди потянулась, расправившись и с мороженым.

— Но в основе и у тебя, и у меня лежит одно и то же. Во всяком случае, мне так кажется. Из меня стремились создать безмозглое, бескультурное, прекрасное тело, сексуальный объект. При этом мне говорили, что мужчины — грубые агрессоры, а делать детей нехорошо. По натуре я не спортсменка. И не актриса.

Флетч выпрямил спину. Под столиком поставил ноги так, чтобы в любой момент сорваться с места. Взглядом измерил расстояние между столиком и дверью ресторана «Маноло».

— И когда пришло время самой зарабатывать на жизнь, — продолжала Синди, — что мне оставалось? Притворяться, что у меня семь пядей во лбу? Или, хуже того, изображать из себя рабочего муравья?

Приближающаяся к ним женщина заметила Флетча.

Затем и Синди.

— О, нет, — простонал Флетч.

— Я делаю то, что должна делать. И стала той, кем должна была стать, — заключила Синди.

— Флетч! — воскликнула женщина.

— Э…

Синди обернулась. Лицо ее осветилось радостью.

— Барбара! — Она вскочила со стула, бросилась женщине на шею.

Барбара обняла Синди. Флетч встал.

— Барбара…

Когда пыл радостных повизгиваний и объятий утих, Барбара посмотрела на Флетча. Она все еще держала Синди за руку.

— Я не знала, что вы знакомы.

Глава 23

— У тебя на шее засос. — Барбара сверлила Флетча взглядом.

Официант принес к столику третий стул, облегченно вздохнул, услышав, что им не нужно ничего, кроме счета, и отошел.

— Отметина страсти. Утром, когда ты уходил, его не было.

Флетч коснулся пальцем того места, куда укусила его Синди.

— Я…э…

Брови Синди сошлись у переносицы. Она явно не понимала, что, собственно, происходит.

— И одет ты не так, как утром. — Барбара положила руку на свернутые джинсы и тенниску. — Где ты взял эти шорты?

Флетч сложил руки на груди.

— И что написано на твоей тенниске? — Барбара наклонилась и убрала его руки. — «Вам нужен друг?» Что это значит? — Она взглянула на его колени. — И на шортах та же надпись.

— Да, — с достоинством признал Флетч.

— Ты что, нашел новую работу?

— Откуда вы знаете друг друга? — Ушел от ответа Флетч.

— Мы дружим со школы, — ответила Барбара.

— Правда? Вы — давние подруги?

— Да.

— Близкие?

— Я говорила тебе о Синди. Именно она посоветовала мне выйти за тебя замуж.

— Ага! — кивнул Флетч.

— Флетч! — воскликнула Синди, ударив себя ладонью по лбу. — Так ты — Флетч?

— Почему ты не в галифе? — строго спросил у Барбары Флетч.

— Хо-хо-хо, — рассмеялась Синди. — Я переоделась перед тем, как пойти на ленч. Меня мутит от этих жутких штанов.

— Так за этого Флетча ты выходишь замуж в субботу? — спросила Синди.

— За него, — Барбара положила руку на колено Флетчу. — Флетч, тебе, по-моему, очень жарко. Ты вспотел. У тебя красное лицо. Может, тебе нехорошо?

— Хо-хо-хо, — вновь начала смеяться Синди.

— Мой Бог, — простонал Флетч.

— А как вы познакомились? — спросила Барбара.

— Хо-хо-хо, — смеялась Синди,

— Я… э… мы…

— В этом есть что-то забавное? — спросила Барбара.

— Вроде бы нет.

— Хо-хо-хо, — смеялась Синди.

— Я очень надеюсь, что после свадьбы Флетч будет уходить и возвращаться домой в одной и той же одежде.

— Хо-хо-хо, — давилась смехом Синди.

— Барбара, — говорил Флетч медленно, серьезно, — у нас с Синди деловое знакомство.

— Хо-хо-хо. — На глазах Синди от смеха выступили слезы.

Секретарь и мужчина средних лет, сидевшие за соседним столиком, неодобрительно посмотрели на них: шум мешал продуктивной работе.

— Деловое знакомство? — переспросила Барбара.

— Деловое, — подтвердил Флетч. — А теперь, Барбара, дорогая, если…

— Барбара, дорогая! — смеясь, воскликнула Синди. Не понимая, чем вызван смех Синди, Барбара повернулась к Флетчу.

— Между прочим, по радио передали, что кто-то признался в убийстве Дональда Хайбека.

Флетч аж подпрыгнул.

— Кто?

— Мужчина по фамилии Чайлдерс. Сегодня утром он сам пришел в полицию и заявил, что убил Дональда Хайбека. Клиент Хайбека…

— Я помню, — прервал ее Флетч. — Судебный процесс завершился два или три месяца тому назад. Его обвиняли в убийстве собственного брата.

— А сегодня он признался, что убил Хайбека.

— Но его оправдали, я хочу сказать, суд решил, что брата он не убивал.

— Так что тебе больше нет нужды расследовать убийство Дональда Хайбека. И ты можешь сосредоточится на порученной тебе статье.

— Могу, — мрачно согласился Флетч.

— Мы поженимся в субботу, потом у нас будет медовый месяц, а после возвращения тебя, возможно, снова возьмут на работу.

— Возможно.

Синди разом перестала смеяться. Посмотрела на Флетча, словно увидела его впервые.

— Ты — репортер!

Флетч развел руками.

— Совершенно верно.

— Из «Кроникл газетт»? — полюбопытствовала Синди.

— Из «Ньюс трибюн».

— Что происходит? — Барбара недоуменно переводила взгляд с Флетча на Синди.

— Успокойся, — улыбнулась Синди. — Теперь мне все ясно!

— Боюсь, что да, — кивнул Флетч.

— Ты написал что-нибудь такое, что я могла прочесть?

— Воскресный выпуск. Ты читала «ЧУДАКИ ОТ СПОРТА НА ФИНИШНОЙ ПРЯМОЙ»?

— Да. Конечно, читала. Основная статья спортивного раздела. Очень хорошая. Ты ее написал?

— Только придумал заголовок, — не стал преувеличивать своих заслуг Флетч.

— Понятно.

Официант подал счет Флетчу.

— Вы становитесь нашим постоянным клиентом, сэр. Но счет взяла Синди.

— За нас платит фирма. — Она вновь рассмеялась.

— Откушали, можно сказать, за счет заведения.

— Синди, мы собирались расписаться на обрыве, над океаном. Я тебе говорила? В субботу обещают хорошую погоду.

Синди расплатилась наличными.

— Ты помнишь, что сегодня мы обедаем с мамой? — спросила Флетча Барбара.

— Сегодня на обед у меня будет моя голова на тарелке, — мрачно ответствовал Флетч.

— Синди, за углом есть магазин спортивных товаров. В витрине выставлен отличный горнолыжный костюм. Ты понимаешь, для нашего медового месяца. Пойдем со мной, посмотришь, как я в нем выгляжу.

— С удовольствием. — Синди оставила официанту щедрые чаевые.

Обе женщины встали из-за стола. Флетч остался сидеть в глубоком раздумье.

— До свидания, Флетч, — попрощалась с ним Барбара. Флетч не ответил.

— До встречи, Флетч! — весело воскликнула Синди.

— Увидимся на твоей свадьбе! В субботу!

Глава 24

— Добрый день! Добрый день! — Флетч громко постучал о косяк открытой двери. Из бунгало доносился шум телевизора, прерываемый детским плачем, детскими воплями и треском какой-то механической игрушки.

— Добрый день! — выкрикнул Флетч.

Крыльцо являло собой кладбище сломанных игрушек. Самокат с согнутой стойкой, трехколесный велосипед без двух задних колес, раздавленная пластмассовая кукла, плита, угодившая под топор дровосека.

Женский голос в телевизоре произнес: «Если ты расскажешь Эду все, что тебе известно обо мне, Мэри, будешь гореть в аду жарким пламенем».

На кухне женщина крикнула: «Прекрати этот вой, Ронни, а не то я тебе как следует всыплю».

— Спокойно, спокойно, Нэнси, — мужской голос. — Надо же докормить ребенка. Дети должны есть. Иначе откуда у них возьмутся силы.

Бунгало ассистента профессора Томаса Фарлайфа находилось в восьми кварталах от университетского городка. В ряду соседских домов, не так уж давно выкрашенных, с пожухлой травой на лужайках, дом Фарлайфов выделялся серыми потеками на стенах, разбитым окном да бесколесным, ржавым, когда-то желтым фольксвагеном, застывшим как памятник перед домом на вытоптанной лужайке, на которой не осталось ни травинки.

По пути к дому Фарлайфов Флетч включил радио. Из выпуска новостей он почерпнул дополнительную информацию. К сообщению о признании Чайлдерса, об этом ему сказала Барбара, добавилась любопытная подробность: выслушав упомянутое признание, полиция тут же освободила Чайлдерса.

Флетч встал на порог и закричал что есть мочи: «Эй! Добрый день!»

Из кухни появилась женщина.

— Кто вы?

— Флетч.

— Кто? Я вас не знаю. Заходите.

Флетч вошел в холл-коридорчик.

— Вы студент?

— Я из «Ньюс трибюн».

— Том на кухне. Не знаю, проверил ли он вашу работу. — Она повела Флетча на кухню. — Так вы говорите, ваша фамилия Тербун?

В доме пахло мокрыми ползунками, подгоревшей едой, сбежавшим молоком и пылью.

— Я из газеты.

На кухне гремел телевизор, по полу ползал приводимый в движение батарейкой игрушечный танк, здесь же, компанию кипам белья, мусорным ведрам и книгам составляли пятеро детей, все моложе семи лет. Двое в ползунках, трое в трусиках. Каждый, похоже, этим утром выкупался в воде, в которой чуть раньше вымыли посуду.

Низкорослый, лысый мужчина кормил ребенка, сидящего на высоком стульчике. Он коротко глянул на Флетча. Глаза у него были удивительные, светло-светло синие. Цвет глаз передался четверым детям, но не того оттенка.

— …перевозка партии разрывных пуль… — донеслось из телевизора.

Женщина выключила телевизор, и теперь на кухне грохотал лишь танк, преодолевающий препятствия на полу, с криками дрались двое детей на полу да вопил ребенок поменьше, посаженный на драную подушку у стены.

— Ронни, — обратилась женщина к вопящему мальчишке, — перестань орать, а не то получишь по зубам. Угроза действия не возымела: вопли продолжались.

— У вас есть машина? — спросила женщина Флетча.

— Да. Вы — Нэнси Фарлайф?

— Он приехал к тебе? — полюбопытствовал мужчина.

— Да нет, ему нужен ты, Том. Насчет какой-то работы.

— Я приехал к вам обоим, Нэнси. Я из газеты.

— А-а-а, — протянула она. — Насчет убийства отца. — На ней была широкая, землистого цвета юбка и зеленая, в грязных пятнах, блуза. Белые, не знающие загара руки и ноги, обвислый живот, волосы, висевшие слипшимися прядями. — Сказать мне вам нечего, но нужно кое-куда съездить.

— Я вас отвезу.

— Наша машина сломалась, — пояснил, не отходя от стола, мужчина. — Разбилась. Kaput. Порушилась.

— Мне следовало съездить вчера.

— Да, да, — покивал мужчина. — Принести Бобби благую весть.

— Присядьте, — Нэнси сбросила со стула на пол стопку газет и телефонный справочник. — Я только переоденусь. — Она оглядела свою одежду. — Том, стоит мне переодеваться?

Ребенок на подушке перестал плакать. На его лице появилось решительное выражение.

— Будь всегда в одном и том же, дорогая.

Решительный ребенок поднялся с подушки. Пересек кухню. Схватил танк и вышвырнул его в окно.

Теперь трое детей орали и дрались друг с другом. Наиболее эффективным средством борьбы они полагали вырывание волос. При удачном результате крики становились пронзительнее.

— Я только переоденусь, — решила Нэнси.

Флетч выглянул в окно кухни. Во дворе танк атаковал сломанную детскую коляску.

— Чух, чух, чух, чух! — пыхтел Том Фарлайф. — А теперь паровозик подходит к тоннелю. Открываем тоннель! — Ребенок открыл рот, Том отправил в него ложку пюре. — Отлично. Чух, чух, чух, чух. — За первой ложкой последовала вторая. Миска уже практически опустела.

— Социальная защита! — процитировал Флетч. — Тротуары города! Дорога без жалости! Ограбленные старушки!

— Ага! — Ребенок доел пюре, и Том вытер ему рот заскорузлой тряпкой. — Вы знакомы с моими стихами.

— Вы называете их поэзией насилия?

— Именно так! — Том вытащил ребенка из высокого стульчика и осторожно опустил на пол.

Подошел к самому младшему из детей, лежащему в пластмассовой колыбельке у самой плиты. Принес его вместе с колыбелькой, поставил ее на стол.

— Ваши стихи не такие, как у всех.

— Да, не такие. — Том пытался открутить крышку бутылочки с молочной смесью. — Почему бы вам не назвать их прекрасными?

Он передал бутылочку Флетчу, тот справился с крышкой и вернул бутылочку Тому.

— Подходит ли к ним эпитет «прекрасные»? — спросил Флетч.

— Почему нет? — Том закрепил на бутылочке соску. — Чух, чух, чух. — Младенец открыл рот. Том вставил в него соску. — В насилии есть красота. Она привлекает людей.

Держа бутылочку у рта младенца, Том посмотрел на пол, где возились и дрались уже четверо его детей. У одного из царапины на руке текла кровь. Второй заработал свежий фонарь под левым глазом.

— Потому-то у меня так много детей, — продолжил Том Фарлайф. — Посмотрите на их ярость. Разве она не удивительна? Ничем не сдерживаемое насилие. Я жду не дождусь того времени, когда они станут подростками.

— Возможно, ваши мечты осуществятся. И сколько из них, по-вашему, выживет?

— Вас тоже влечет насилие.

— Не то чтобы очень.

— Вы смотрите футбол?

— Да.

— Разве футболисты не насильники? — Ни у одного мужчины Флетч не видел таких мягких, пухлых рук. — Человека окружает насилие. Вот этот инструмент человеческого общения, — Фарлайф указал на телевизор, — каждый день обрушивает на нас больше насилия, чем большинство людей видит за всю жизнь. Не на экране, а наяву. Почему нас так тянет к насилию?

— Насилие завораживает, — ответил Флетч. — Людям хочется смотреть на насилие, обрушивающееся на других. Наверное, потому, что они представляют себя в роли насильников.

— Красота. Завораживающая красота насилия. Абсолютная ирония. Почему ни один поэт до меня не узрел этого?

— «Узкие, перетянутые поясом бедра, располосованные автоматным огнем. Каждая пуля, рвущая кожу, выворачивающая плоть, отбрасывает тело, отрывает его от ног. И вот идеальный воин кланяется своей смерти, поворачивается и падает», — процитировал Флетч.

— Прекрасно.

— Я это все видел.

— И это прекрасно. Признайтесь, — Том Фарлайф наклонил бутылочку. — «Он убит, но погиб не зазря. Его смерть — его жизнь. И он идеал и в этом».

— Какой курс читаете вы в университете?

— Творчество Джефри Чосера. Еще сравнительный анализ произведений Джона Драйдена и Эдмунда Спенсера. А также английский для первокурсников.

— Вы знакомите их с «Кентерберийскими рассказами»?

— Да, — Том поднял бутылочку, в которой осталось несколько капель, снял соску, допил их сам.

Младенец заплакал.

Том отнес бутылочку к раковине и вымыл ее.

— Вы проявили насилие по отношению к вашему тестю?

— Да, — кивнул Том. — Я женился на его дочери. Он нам этого не простил.

— Он ни разу не приезжал, чтобы посмотреть на внуков?

— Нет. Я сомневаюсь, что он знал, сколько у нас детей и как их зовут. Жаль. Он бы оценил их по достоинству.

Флетч наблюдал, как один из отпрысков Фарлайфа бросил морковку в голову другого.

— Думаю, что да.

— В Дональде Хайбеке не было ни грана честности.

— Вы живете в нищете, а ваш тесть — мультимиллионер.

— Убил ли я своего тестя? — Низкорослый, пухленький мужчина повернулся к раковине спиной и вытер руки листом газеты. — В этом не было бы иронии.

— Вы уверены?

— Безусловно. Невинность жертв обращает в поэзию происходящее с ними. А я — поэт.

— Вы знали, что он собрался пожертвовать все свое состояние музею?

— Нет.

— Если он умер без завещания, а такое, как я понимаю, среди адвокатов скорее правило, чем исключение, ваша жена унаследует столько денег, что вы сможете полностью переключиться на поэзию. Разумеется, при условии, что он не распорядился своим состоянием иначе. Так вы говорите, поэты — люди непрактичные?

— Не все, — Том Фарлайф улыбнулся. — Нельзя брать в расчет тех, кто печатается в «Атлантик» и получает Пулитцеровские премии. Они достаточно практичны, чтобы убить человека. Но уж, конечно, вы не обвиняете самого непопулярного поэта страны в практицизме?

На кухню вернулась Нэнси Фарлайф. В балетных тапочках, длинной черной юбке и блузке, когда-то белой, но посеревшей от многочисленных стирок. Она даже попыталась причесаться.

— Можем ехать? — спросила Нэнси.

Флетч встал, не зная, куда теперь занесет его судьба.

— Мортон Рикмерз, редактор отдела книг «Ньюс трибюн», хотел бы взять у вас интервью, мистер Фарлайф. Вы не против?

— Видишь, — Том Фарлайф улыбнулся жене, — я уже пожинаю плоды сенсационного убийства твоего отца. — Он повернулся к Флетчу. — Разумеется, нет. Готов принять его в любое время. Я сделаю все, чтобы способствовать росту своей непопулярности.

Глава 25

— Можно оставлять его с детьми? — Флетч застегнул ремень безопасности.

— А почему вы спрашиваете? — Нэнси последовала его примеру.

— Ваш муж находит красоту в насилии. Дети бьют друг друга у него на глазах.

— Детям с ним лучше, чем со мной. У него больше терпения.

— Вернее, выдержки. — Флетч повернул ключ зажигания. — Куда едем?

— Монастырь святого Томаса, в Томасито.

— Томасито? — Флетч уставился на Нэнси. — Да туда же сто километров!

— Не меньше.

— Я думал вас подвезти до центра.

— Мой брат в монастыре, — Нэнси смотрела прямо перед собой. — Монастырь закрытый. Едва ли он узнает, что отец мертв. Я должна с ним переговорить. Иначе мне туда не попасть.

— Ваш брат монах?

— Монах, монах. Полагаю, Том мог бы сложить об этом замечательную поэму. Монах, монах./ Зарыться в нору, / Лишь бы отрезать/ Себя от отца. Не слишком складно?

— Не слишком.

— Полагаю, поэзию лучше оставить мужу. Я же буду рожать маленьких чудовищ.

Флетч включил первую передачу, отпустил сцепление, машина тронулась с места.

— Извините за шум. Глушитель прохудился.

— Мне без разницы.

— Вы католичка?

— Я? Разумеется, нет. Уход Боба в монастырь — его личная инициатива. Не имеющая ничего общего с семьей, я хочу сказать, с нашим воспитанием. Подозреваю, он пытается искупить грехи своего отца. Хотя они и не переходят к сыну. Он подобрал себе занятие по душе.

Флетч выехал на автостраду и прибавил скорость.

— Человек, беседовавший с вашим отцом на прошлой неделе, сказал мне, что он собирается уйти в монастырь.

Нэнси вытаращилась на Флетча.

— Мой отец? — Она рассмеялась. — Я знаю, что газеты печатают только вымыслы.

— Это правда. Во всяком случае, в том, что мне это сказали, сомневаться не приходится.

— Возможно, мой отец ушел бы в монастырь, услышав трубу Судного дня. На него это похоже. Ловкий адвокатский ход.

— Он стареет.

— Ему чуть больше шестидесяти.

— Может, у него пошатнулось здоровье.

— Это хорошо. Если кто и заслужил проказу, так это он.

— Вы никогда не были близки?

— Эмоционально? Не знаю. В детстве я его практически не видела. Черный костюм и черные туфли, выходящие из дому и входящие в дом. Духовно? Когда я выросла, я поняла, что он превращал правосудие в посмешище. Растаптывал веру в закон. Ради денег. Он не верил ни в добро, ни во зло, ни в справедливость, ни в заповеди Господни, на которых зиждется наша жизнь. Он сам решал, что хорошо, а что плохо, невзирая на социальные последствия. А цель была одна — набить деньгами карманы. Я не знаю более асоциального и аморального человека, чем мой отец. Если б он не получил юридического образования, то стал бы маньяком-убийцей. — Нэнси сухо рассмеялась. — Мой отец — монах.

— Ваш муж воспевает насилие, — напомнил Флетч.

— Разве вы не видите разницы? Мой муж — учитель. Поэт. Жертвуя собой, он указывает на красоту насилия. Оно нас привлекает. Он заставляет нас бороться с насилием в себе. Показывает нам, кто мы есть. Его поэзия не была бы столь доходчивой, если бы не отражала истину.

— Что значит, жертвуя собой?

— Перестаньте. Люди переходят на другую сторону улицы, если видят, что он идет навстречу. За три года нас ни разу не пригласили на вечеринки, которые постоянно устраивают на факультете. Большая часть коллег мечтает о том, чтобы его уволили. В другое место учителем его уже не возьмут. Мы кончим на паперти. И все для того, чтобы Том мог высказать собственную точку зрения. Не о природе насилия, но о человеческой сущности. Разве вы этого не понимаете?

— Так или иначе, человек, которому я верю, сказал, что ваш отец собирается пожертвовать пять миллионов долларов музею. С тем чтобы на эти деньги музей приобрел высокохудожественные произведения современного религиозного искусства. Остатки своего состояния он хотел передать монастырю, в который намеревался и уйти.

Нэнси пожала плечами.

— Наверное, на то были причины. Полагаю, кто-то собрал на него компромат. Министерство юстиции. Департамент налогов и сборов. Или Ассоциация американских адвокатов. Думаю, после того, как дым рассеялся, вы нашли бы моего отца вместе с его сексапильной, безмозглой женой под защитой какого-то религиозного или культурного фонда, при деньгах, которые по закону отнять у него никто бы не смог.

— Возможно, вы правы. Но вы знали, что ваш отец выражал желание избавиться от своего состояния?

— Я прочитала об этом в газете. Сегодня утром. После того, как его убили.

— А ранее вы об этом не подозревали?

— Нет.

Какое-то время они ехали молча, слушая льющуюся из радиоприемника музыку. Первым заговорил Флетч.

— Вчера в доме вашего отца я встретил женщину лет шестидесяти, с седыми волосами, в цветастом платье и зеленых теннисных туфлях. Я спросил, она ли миссис Хайбек, и получил положительный ответ. О вашем отце она сказала, что он носил черные туфли и вечно блуждал. Фирму «Хайбек, Харрисон и Хаулер» она называла «Хай, ха, хау».

— М-м-м.

— Это ваша мать?

— М-м-м, — Нэнси заерзала на сиденье. — То, что написано на ваших шортах, правда? Вы можете быть другом?

— Смысл этой надписи несколько в ином. — Флетч поменял только тенниску, так как надеялся, что последняя, надетая навыпуск, скроет рекламу «Бена Франклина».

— Вы угадали, — продолжила Нэнси. — Пока я росла, мать с отцом игнорировали друг друга. Я тоже его не интересовала. Став постарше, я начала презирать его. Блестящий адвокат. Дерьмо собачье. Он был преступником. Когда он избавился от матери, засадил ее в дурдом, между нами произошел полный разрыв. Я никогда не заговаривала с ним первой, никогда не заходила к нему. Извините. Поначалу я не сказала всю правду. Я ненавидела этого сукиного сына.

— Однако.

— Не было никакой нужды выбрасывать маму из ее дома. Запирать в клинику, какими бы мягкими ни были тамошние порядки. Ее просто мучило одиночество.

Флетч вспомнил, как миссис Хайбек жаловалась, глядя на свои зеленые теннисные туфли, что ее ни на минуту не оставляют одну.

— Да, одиночество, — повторила Нэнси. — Год за годом отец оставлял ее в доме. Никто не хотел знаться с ней. Сначала она пыталась бывать на людях, что-то делать, даже записалась в Цветочный клуб. Другие дамы этого не хотели. А потом папочка выиграл очередной сенсационный процесс, добившись оправдательного приговора для какого-то насильника. Газеты, конечно, вопили, а мамины цветочные композиции не взяли на выставку. Ее телефон никогда не звонил. Потом, я уже была подростком, мама устроилась продавщицей в цветочный магазин. Но папаша быстро это прекратил. Бедная, несчастная душа. Она плесневела в доме. Разговаривала сама с собой. Накрывала стол к ленчу, обеду, на шесть, восемь, двенадцать персон. К ней никто не приходил. — Слезы текли по щекам Нэнси, но голос звучал ровно, без дрожи. — Что я могла поделать? Проводила дома как можно больше времени. Бывало, за день она посещала шестерых парикмахеров, только ради общения с людьми. Сожгла себе волосы. Целыми днями ходила по торговым центрам, покупая все, что попадет под руку, газонокосилки, стиральные машины, полотенца. Как-то за одну неделю к нам привезли двадцать стиральных машин. Когда ее собирали в «Агнес Уайтейкер Хоум», выяснилось, что у нее две тысячи пар обуви. Она любила болтать с продавщицами.

Флетч свернул с автострады на шоссе к Томасито.

— Она часто уходит из клиники?

— Почти каждый день. Поначалу персонал бил тревогу. Звонили мне. Полагаю, звонили отцу. Ругали ее, когда она возвращалась. Но она не обидит и мухи. У нее нет ни денег, ни кредитных карточек. Я понятия не имею, как ей удается передвигаться по городу. В погожие дни она гуляет в парках, ходит по магазинам, прикидываясь, будто хочет что-то купить, забредает в свой прежний дом и сидит у бассейна.

— Да, там мы вчера и встретились.

— Для Жасмин она, должно быть, Призрак первой жены. — Нэнси рассмеялась. — Страшного ничего в ней нет. В моем доме она появляется два или три раза в неделю. Сидит и смотрит телевизор. Сидит и смотрит на детей. Рассказывает им какие-то фантастические истории. О том, как в лесу она подружилась с большим черным медведем, который научил ее ловить рыбу. Дети ее обожают.

— Она любит детей?

— Откуда мне знать? Но она постоянно приходит.

— И вы думаете, что эту женщину не следовало отправлять в психиатрическую клинику?

Нэнси нахмурилась.

— Я думаю, ее не следовало долгие годы держать в изоляции. Изгонять из общества. Выбрасывать из собственного дома. Когда за ней стали замечать странности, отец мог бы уйти с работы. Они переехали бы в другой город, начали новую жизнь. Или, если дело зашло слишком далеко, отец мог бы нанять маме сиделку, чтобы ей было с кем поговорить. — Нэнси помолчала. — Мой отец избавился от нее, потому что хотел жениться на этой безмозглой Жасмин.

— Жасмин вы, разумеется, не любите.

— Не люблю? — Нэнси повернулась к Флетчу. — Я ее жалею. Ее ждет то же, что случилось с моей матерью. — Вновь долгая пауза. — Утром я слышала по телевизору, что кто-то сознался в убийстве моего отца.

— Да, — кивнул Флетч. — Стюарт Чайлдерс. Клиент вашего отца. Обвиненный в убийстве родного брата. Оправданный судом два или три месяца тому назад.

— И что?

— Полиция незамедлительно отпустила его. Не понимаю, почему.

— К чему вы клоните, друг?

— Я не думаю, что это гангстерское убийство, — ответил Флетч. — Хотя «Ньюс трибюн» высказала такую версию.

— Вы думаете, это моя работа?

— Кто-то из близких родственников мог узнать, что ваш отец собрался или хотя бы сказал, что собрался пожертвовать музею и монастырю все свое состояние, из чистых или корыстных побуждений. Кстати, на прошлой неделе ваш отец сказал, что в семье всем на него наплевать.

Нэнси фыркнула.

— Полагаю, это правда.

— Вот кто-то и решил покончить с ним до того, как деньги уплывут из семьи. Вы, ваш муж, ваша мать, ради вас и ваших детей, вторая жена вашего отца.

— Вы не понимаете Тома.

— Он, возможно, известный поэт, интеллектуал. Но где он был в понедельник утром?

— В университете.

— Когда у него начинаются занятия по понедельникам?

Нэнси замялась.

— В два часа дня.

— Понятно.

— Нищета важна Тому. Общество должно презирать его самого, стихи, которые он пишет. Он мученик, жертвующий собой ради поэзии.

— Но вы-то воспитывались не в нищете, — заметил Флетч. — Ваш папочка, возможно, не подбрасывал вас на коленке, но обеспечивал вам и набитый холодильник, и чисто прибранный дом, и плавательный бассейн во дворе. Плюс множество стиральных машин.

— Откровенно говоря, друг, от моего отца мне не нужно ни цента. Людей по-прежнему грабят, убивают, насилуют, потому что мой отец берет их деньги.

— Ax, красота насилия! — воскликнул Флетч. — У вас пятеро детей, ползающих по грязному полу. Вы сами говорите, что того и гляди окажетесь на паперти. Немногие матери хотят, чтобы их дети голодали, а тут возникает неплохая альтернатива.

Нэнси ответила не сразу.

— В понедельник утром я была дома с детьми.

— Отличные свидетели. А других нет?

— Нет.

Флетч притормозил, как только они проехали щит-указатель с надписью «МОНАСТЫРЬ СВЯТОГО ТОМАСА». Свернул с шоссе направо.

— На стоянке «Ньюс трибюн» дежурит охранник. Проверяет машины. И мне представляется, что человек, знавший о намерении вашего отца приехать в понедельник утром в редакцию «Ньюс трибюн» и объявить о своем решении пожертвовать пять миллионов долларов художественному музею, мог зайти на стоянку, пристрелить его, когда он вылезал из своего кадиллака, и спокойно уйти, ни у кого не вызывая подозрений.

Они ехали по узкой дороге, окруженной лесом.

— Кто, мама?

— Она ходит, где ей вздумается. И имеет свою точку зрения на многие события. Что ей терять? Ее уже при знали невменяемой.

— Вы не упомянули Жасмин.

— Я еще не встречался с Жасмин. Между прочим, ваш отец нанял кухарку.

— Хорошо. Жасмин есть с кем поговорить. Я сомневаюсь, что она может поджарить яичницу.

— Молодая жена, которую муж вознамерился оставить без цента…

На холме высилось внушительных размеров здание, построенное в испанском стиле.

— Деньги уничтожат образ, который создал себе Том. Моя мать ни на чем не может сосредоточиться, а подготовка убийства требует времени и терпения. Мне же столь безразличны отец и его деньги, что убивать его я бы не стала.

— Значит, остается Роберт. — Флетч зарулил на усыпанную гравием автостоянку и заглушил двигатель.

— Теперь вы вообще несете чушь.

— Я подожду вас здесь.

Нэнси взялась за ручку дверцы и застыла, глядя прямо перед собой.

— Мне очень вас жаль. Для вас обоих это тяжелая встреча. Я подожду.

— Нет. Пойдемте со мной, друг. А то у меня мурашки бегут по коже, когда я вхожу в монастырь.

Глава 26

— Раньше вы бывали в монастыре? — Роберт Хайбек взял Флетча под локоть и увлек к скамье без спинки на другой стороне маленького дворика.

— Нет, — ответил Флетч. — Тишина здесь оглушающая.

— Я услышал шум вашей машины, — улыбнулся Роберт.

Флетча и Нэнси Хайбек отвели в прохладную, небольших размеров комнату для гостей. Там они сели на деревянную скамью.

Несколько минут спустя к ним вышел аббат. Не поздоровался, не сел рядом. Нэнси объяснила, что приехала, чтобы сообщить брату о смерти отца. Аббат кивнул и вышел, так и не произнеся ни единого слова.

Пока они ждали, Нэнси рассказала Флетчу, что женщины допускаются лишь в эту комнату да в прилегающий к ней дворик, окруженный высокими стенами. Последний раз она приезжала к Роберту шесть лет тому назад, после рождения первого ребенка. А с той поры писала раз в году, на Рождество, никогда не получая ответа.

Ждали они чуть больше сорока пяти минут.

Войдя, Роберт улыбнулся и протянул руку сестре. Не обнял ее, не поцеловал. И ничего не сказал.

Нэнси представила Флетча, как друга.

— Вы — квакер? — спросил Роберт, глянув на шорты Флетча.

— Я? Нет.

Белую, до щиколоток, рясу Роберта перетягивал черный пояс. Сандалии на босу ногу. Заметно поредевшие волосы. Растущая островками, словно подвергшаяся нашествию стаи саранчи борода. Устремленный вовнутрь взгляд.

Следуя за ними, Нэнси выкладывала брату новости последних лет.

— У меня теперь пятеро детей, Роберт. Том попрежнему преподает в университете. Он стал известным поэтом. Мама все еще в «Агнес Уайтейкер Хоум». Физически она вполне здорова. Мы часто видимся.

Роберт сел, на скамью. Нэнси опустилась рядом. Флетч, скрестив ноги, уселся на вымощенную каменными плитами площадку перед скамьей.

— Роберт, у меня ужасная новость. — Несмотря на все сказанное в машине, Нэнси заплакала. — Папа мертв. — Рыдания вырвались из ее груди. — Его убили, застрелили на автостоянке. Вчера.

Роберт молчал, уйдя в себя. Не посмотрел на Нэнси, не взял за руку, не обнял. Никак не выразил своих чувств,

Отчаянно пытаясь взять себя в руки, Нэнси вытерла глаза подолом юбки.

Наконец Роберт вздохнул.

— Понятно.

— Не знаю, что делать с похоронами, — всхлипнула Нэнси. — Жасмин… Партнеры… Роберт, ты пойдешь на похороны?

— Нет. — Он положил руку на скамью и оглядел маленький дворик с таким видом, словно хотел встать и уйти. — Здесь мы привыкли к смерти… цветы… домашние животные… Смерть сама приходит к нам… И нет нужды ходить к ней.

— Вы собираетесь когда-нибудь покинуть монастырь? — спросил Флетч.

— Зачем?

— Вы хоть выезжаете за его пределы?

— Иногда я езжу на грузовике на рынок. Или в пикапе к дантисту.

— А один вы куда-нибудь ездите?

— Один я не бываю никогда. Я ношу Спасителя в своем сердце.

Нэнси накрыла руку Роберта своей.

— Что бы мы ни думали о нем, Роберт, это ужасно. Так трудно осознать, что кто-то убил его. Достал пистолет и оборвал его жизнь. Встал перед ним и застрелил.

— О, Великая Самонадеянность! — воскликнул Роберт. — Откуда в людях такая уверенность, что все они имеют право умереть естественной смертью, от старости? Ведь причиной смерти многих, очень многих становятся несчастный случай, насилие, война, болезни, голод…

Нэнси посмотрела на Роберта, потом на Флетча. Убрала руку.

— Да… ваш отец умер насильственной смертью, — подал голос Флетч.

— Вроде бы убийство — деяние, которым кто-то поправляет Бога, — Роберт улыбнулся. — Мы должны верить, что это так. Но нет. Нельзя поправить совершенство.

Нэнси дрожащими руками расправила подол юбки.

— Роберт, вчера утром ваш отец приехал в «Ньюс трибюн» на встречу с издателем, Джоном Уинтерсом. Он хотел посоветоваться, как лучше объявить о своем намерении пожертвовать пять миллионов долларов художественному музею. Музей, кстати, не горел желанием брать эти деньги, потому что ваш отец выставил жесткое условие — тратить их исключительно на произведения современного религиозного искусства.

На лице Роберта отразился интерес.

— Более того, — добавил Флетч, — ваш отец сказал куратору музея, что собирается передать остаток своего состояния монастырю, в который хочет уйти монахом.

Брови Роберта взмыли вверх, он уставился на Флетча.

Потом губы превратились в тонкую полоску, глаза закрылись. Сцепив руки, Роберт наклонил голову.

Нэнси и Флетч переглянулись.

— Вы сердитесь? — спросил Флетч.

— Этот человек, — процедил Роберт сквозь зубы.

— Может, он искал путь к вам? Своему сыну.

Теперь уже глаза Нэнси вылезли из орбит.

— Этот человек, — повторил Роберт.

— Вы верите тому, что я вам сказал?

Роберт долго молчал, пытаясь совладать с нервами.

— Невозможно, — наконец выдавил он из себя. — Нэнси писала мне, что мой отец, избавившись от матери, заточив ее в психушку, взял новую жену.

— Жасмин, — вставила Нэнси.

Глаза Роберта открылись. Мученическое выражение ушло с его лица.

— Полагаю, она не умерла?

— Нет, — ответила Нэнси.

— Нельзя развестись с женой, чтобы уйти в монастырь, — отчеканил Роберт.

— Однако, — вырвалось у Флетча.

— Значит, это ложь. Как и вся жизнь отца. Даже будь он свободен, требуются месяцы, если не годы, наставлений и размышлений, открывающих путь к Богу.

Флетч разглядывал каменную плиту между ногами.

— Он собирался пожертвовать монастырю более миллиона долларов.

Роберт посмотрел на Флетча, но ничего не сказал.

— Роберт, вы должны верить в искупление грехов, — обратился к нему Флетч. — Неужели вы и представить себе не можете, что ваш отец способен так круто изменить свою жизнь в шестьдесят, шестьдесят один год?

— Мой отец, — слова давались Роберту с трудом. — Мой отец потратил жизнь ради того, чтобы обойти закон. Самым коротким путем. А в рай коротких путей нет. Нельзя обойти законы божьи.

Нэнси хохотнула.

— Роберт, неужели ты не можешь простить?

Роберт повернулся к сестре.

— А ты можешь?

— Нет. Нельзя простить того, что он сделал с матерью.

— Конечно, никому не доступна воля Божья, — продолжал Роберт. — Возможно, этот человек умер, прощенный Им. Но я в этом искренне сомневаюсь.

По выражению лица Роберта Флетч понял, что тот не хотел бы оказаться в компании отца ни в монастыре, ни в раю.

— Что он сделал с матерью, — повторил Роберт. — Что он сделал со всеми нами.

— А что он сделал? — спросил Флетч. Глаза Роберта мрачно вспыхнули. Таким же огнем горели они у людей, населяющих полотна Эль Греко.

— Он научил нас тому, чему нельзя учить ни детей, ни общество: если складно лгать, можно остаться безнаказанным, даже сотворив зло. И вы думаете, что человек с такими жизненными принципами может прийти к Богу? — По телу Роберта пробежала дрожь. — Всю сознательную жизнь я провел, стараясь отделиться от этого мерзкого принципа. Он может уничтожить общество. И погубить душу. — Роберт попытался улыбнуться Флетчу. — Неужели вы верите, что такой человек способен на искреннее раскаяние?

Флетч почувствовал, что ответа от него не ждут.

— То, что он сделал с нами, непростительно, потому что он развратил нас сверх всякой меры.

Флетч встал. А Роберт продолжал говорить, глядя на свои мозолистые руки.

— И неважно, кто убил его. Нас всех убивает наша жизнь, наш образ жизни. Разумеется, он умер насильственной смертью. Но он сам постоянно поощрял насилие. Мы все жертвы самих себя. — Встала и Нэнси. — Важно лишь одно: умер ли он, прощенный Господом. Хотя я в это не верю и убежден, что он будет ввергнут в геенну огненную, обреченный на вечные муки. Но мы этого никогда не узнаем. Такой была его жизнь и такой же стала его смерть, все осталось сокрыто между его Создателем и им самим.

— Пусть меня привело сюда трагическое известие, я рада, что повидала тебя, Роберт. — Нэнси одернула юбку.

Роберт не поднялся со скамьи, не ответил.

— Ну, хорошо, постарайся обрести душевный покой. — Она двинулась по дорожке. Флетч последовал за ней.

Выйдя из комнаты для гостей, Флетч повернулся к Нэнси.

— Пожалуйста, подождите меня. Пересек холл и вошел в маленькую приемную, заставленную шкафами с какими-то папками. Из нее через открытую дверь попал в богато обставленный кабинет, где за внушительных размеров столом сидел аббат. Услышав шаги Флетча, аббат оторвался от чтения какого-то документа и поднял голову.

— Извините за непрошеный визит.

Аббат молча ждал продолжения.

— Отец Роберта, Дональд Хайбек, не просто умер, его убили. — Лицо аббата осталось бесстрастным. — Нам важно знать, приезжал ли к вам Дональд Хайбек, говорил ли с вами?

Аббат задумался, стоит ли ради Флетча отрываться от мыслей о вечном, но все-таки ответил.

— Да, недавно Дональд Хайбек приезжал ко мне. Да, мы с ним говорили.

— Один раз или больше?

Аббат смотрел на открытую дверь за спиной Флетча.

— Приехав к вам, встречался он также и с Робертом?

— Насколько мне известно, Роберт не знает, что его отец приезжал сюда.

— Роберт был здесь в понедельник утром?

— В понедельник утром? Полагаю, что да.

— Могу я узнать, о чем вы говорили с Дональдом Хайбеком?

— Нет.

— Вас могут вызвать в суд для дачи показаний.

— Мой адрес у вас есть. Вы всегда найдете меня в монастыре.

Нэнси ждала Флетча в машине.

— Хочется выпить пива, — сказала она, как только Флетч завел двигатель. — От этой святости у меня сохнет в горле.

Глава 27

— Бутик Сесилии. Говорит Сесилия. Вы решили заказать галифе?

— Добрый день, — поздоровался Флетч. — Сегодня утром я хотел заказать одну пару для моей жены. Но у вас на складе не оказалось нужной расцветки.

— Не может быть!

— Специальный заказ. Зелено-белые галифе с черными полосами. Вертикальными на бедрах и горизонтальными на коленях.

— Таких у нас действительно нет.

— Естественно. Я понимаю. У вас маленький магазин. Не можете же вы держать на складе галифе всех мыслимых и немыслимых расцветок.

— Мы стараемся, — заверила его Сесилия.

— Я говорил с продавщицей, ее зовут Барбара, и обещал позвонить днем, чтобы сообщить точный размер, который носит моя жена.

— Должно быть, с Барбарой Ролтон.

— Вас не затруднит подозвать ее к телефону?

— Одну минуту.

— Слушаю? — раздалось в трубке чуть позже.

— Привет, дорогая.

— Флетч? Как тебе удалось добраться до меня?

— Я солгал. Думаю, невелик грех. Я себя прощу. Если люди настолько испорчены, что хотят слышать ложь, нельзя отказать им во лжи.

— Где ты?

— В единственном баре Томасито.

— Томасито? И что ты там делаешь?

— Пью теплое пиво.

— Пиво ты мог найти где-нибудь и поближе.

— Слушай, Барбара, сегодня я не смогу пообедать с тобой и твоей матерью. У меня масса дел.

— Ты обещал.

— Пообедаем завтра. Я обещаю.

— До свадьбы у нас останется только два дня.

— Клятвенно обещаю.

— Флетч, по радио передали, что полиция освободила человека, сознавшегося в убийстве Дональда Хайбека.

— Я слышал.

— Тогда я все поняла. Потому ты и в Томасито! Потому задержишься сегодня допоздна! В субботу у нас свадьба, но ты твердо решил вылететь с работы из-за этого Хайбека.

— Барбара, в «Ньюс трибюн» мне поручили подготовку другой статьи. Этим я и занимаюсь.

— Статьи о путешествиях. А какое отношение имеет к ней Синди?

— С Синди можно уйти далеко. Ей понравился лыжный костюм?

— Костюм она одобрила. Я его купила. Синди отлично разбирается в спортивной одежде.

— В этом я не сомневаюсь. Барбара, ты знаешь, чем Синди зарабатывает на жизнь?

— Да. Она работает в каком-то оздоровительном салоне. Диета, тренажеры, массаж. Поэтому я и удивилась, увидев, что она ест банановый сплит. Конечно, она вправе есть что угодно, но не должна подавать дурной пример таким, как я.

— Иногда можно позволить себе послабление.

— Название салона я, правда, забыла. Расположен он где-то в центре. Полагаю, пользуется популярностью.

— Слушай, а она, часом, не «розовая»?

— Синди? Лесбиянка? Ни в коем разе. Я постоянно вижу ее с мужчинами.

— Это уж точно.

— Синди — очень хороший человек.

— Согласен с тобой. Увидимся вечером.

— Ты приедешь в коттедж?

— Обязательно. Но поздно. И задерни, пожалуйста, шторы в спальне.

— Разве тебе не нравится вставать пораньше?

— Нравится, но не так же рано.

Глава 28

— Эй! Черт побери! Откройте! — Флетч вновь забарабанил в дверь. Вновь оглянулся. Вновь дернул за ручку. Вновь прочитал табличку на двери:

ЗАПАСНЫЙ ВЫХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ЭКСТРЕННЫХ СЛУЧАЕВ

Главный вход за углом.

АГНЕС УАЙТЕЙКЕР ХОУМ

Он уже собрался бежать дальше, но в последний раз стукнул в дверь кулаком.

— Эй!

Дверь открылась.

За ней, на бетонном полу, стояли зеленые теннисные туфли.

— Я увидела вас через окно, — сообщила ему миссис Хайбек. — Вам лучше войти.

Флетч переступил порог и быстро закрыл за собой дверь.

— Почему вас преследовал полицейский? — спросила миссис Хайбек.

— Если б я знал! — Флетч глубоко вдохнул, выдохнул, снова вдохнул. — Только я поставил автомобиль у тротуара, в пяти кварталах отсюда, как этот коп выскочил из патрульной машины, что-то закричал, побежал за мной. Его напарник застрял в пробке. Спасибо, что впустили меня.

— Вы намного его опередили, — в голосе миссис Хайбек слышалось восхищение. — Разумеется, вы одеты для бега. Если полицейским вменено в обязанность гоняться за людьми, почему они не носят шорты и спортивную обувь?

В темном холле, где они стояли, ее цветастое платье казалось особенно ярким.

— Я не знаю вашего имени.

— А зачем вам оно? — Миссис Хайбек повернулась и вывела его через другую дверь в коридор. — Я вас ждала, но вы припозднились. Скоро нас позовут ужинать. Еще рано, я понимаю, но в больницах стараются кормить нас все три раза, не выходя за пределы восьмичасового рабочего дня. В результате часть больных очень толстые, другие очень худые. И никто не сможет обогнать полицейского.

Коридор привел их в большую комнату.

Трое печального вида мужчин смотрели телевикторину. Еще один мужчина, в строгом, деловом костюме, при галстуке, сидел за столиком для бриджа, задумавшись над сданными ему картами. Стулья трех других игроков пустовали, но перед ними лежали карты. У дальней стены молодая женщина в джинсах и футболке работала на компьютере.

Флетч и миссис Хайбек сели у окна, из которого просматривалась вся улица.

— Меня зовут Луиза, — соблаговолила представиться миссис Хайбек.

— А как обращаются к вам друзья?

— Нет у меня друзей. И не было, с той поры, как я вышла замуж. Знакомые моего мужа нас не любили. Никто из них. Ваши шорты спрашивают, нужен ли мне друг. Да, очень был нужен, в свое время. Как чашка чая в пустыне. Я уверена, вы меня понимаете. Чашки этой я не получила, но все как-то устроилось само по себе. И чашка эта стала вроде бы уже и ни к чему. — Она подняла с пола большой бумажный пакет и положила Флетчу на колени.

В пакете, аккуратно сложенные, лежали его джинсы, тенниска, трусы и носки. Под ними прощупывались теннисные туфли.

— Вы выстирали мою одежду!

— Я же обещала.

— Мои любимые теннисные туфли!

— Они издавали такой забавный звук, когда вертелись в сушилке. Словно верблюд, бегущий во весь опор.

Флетч уже снимал новые теннисные туфли, чтобы надеть старые, дырявые. Миссис Хайбек наблюдала, как он шевелит вылезшими из дыр пальцами.

— В этих вы могли бежать от полицейского еще быстрее, — отметила миссис Хайбек. За окном полицейский стоял у бордюрного камня, уперев руки в бока. — Мой муж всегда носил черные туфли. Так или иначе, ему удавалось блуждать в черных туфлях.

К тротуару подкатила патрульная машина, подобрала полицейского, покатила дальше.

— Понятия не имею, с чего этот коп бросился за мной, — покачал головой Флетч. — Может, следовало остановиться и спросить, но у меня сегодня еще столько дел.

— Ваше прибытие всегда запоминается. Мне это нравится. Вчера от вас разило бурбоном. Сегодня за вами гнался полицейский. В этом вы ни на кого не похожи.

— А вам удаются уходы. — И Флетч, зашнуровывая теннисные туфли, напомнил миссис Хайбек, что днем раньше она ретировалась с его одеждой.

— О, да, — легко согласилась она. — После того, как тебя выгоняют из собственного дома, потому что ты доставляешь слишком много хлопот, уходить становится очень просто. Все равно, что отказаться от чашки чая.

— Чая, — кивнул Флетч. — Понятно.

— Извините, что не могу вас чем-нибудь угостить. Всем этим людям, что одеты в белое, не платят за то, чтобы они что-то приносили. — Крупный мужчина в белом халате как раз стоял на пороге комнаты отдыха. — Об этом они заявляют, как только ты попадаешь к ним. Оплачивается лишь их стояние над душой да гримасы. — Она скорчила гримасу столбу в белом халате. Тот ее и не видел. Его глаза налились кровью. — Пшел вон! — крикнула ему миссис Хайбек. — Иди накрывать стол к ужину.

Хорошо одетый игрок в бридж положил свои карты, пересел на соседнее место, взял карты, что лежали перед ним.

— Если хотите, я буду чашкой чая, — предложил Флетч.

Она улыбнулась, показывая, что понимает шутку.

— Скажите, теперь вы знаете, что ваш бывший муж умер? — мягко спросил Флетч.

Миссис Хайбек рассмеялась. Хлопнула себя по колену.

— Теперь он действительно стал бывшим.

Флетч не знал, смеяться ли ему тоже или погодить.

Он откашлялся.

— Сегодня я виделся с членами вашей семьи.

— Вы пытались выяснить, кто убил Дональда? — весело воскликнула миссис Хайбек.

— Я старался собрать материал для статьи. Пожалуйста, поймите…

— Дональда понять нельзя. Ни тогда, ни теперь. Если б он сам сказал мне, что он мертв, я бы подождала некролога, прежде чем поверить.

— Некрологам тоже не всегда можно верить, — заметил Флетч.

— Я бы надеялась, что тот, кто его написал, получил информацию не только от Дональда или его фирмы.

— Он умер. Его застрелили. На автостоянке одной из газет.

— Наверное, в это время где-то заседали присяжные.

— Что вы хотите этим сказать?

— Дональд всегда привлекает к себе внимание, если знает, что по какому-то процессу присяжные собираются вынести выигрышное для него решение. Он говорит, что это положительно сказывается на бизнесе.

— Он не застрелился, — уточнил Флетч. — Пистолет не нашли.

— Он ушел. Ушел в черных туфлях.

— Да, похоже, что так. Скажите, как часто вы приходите в дом, где жили раньше? Садовник вас не знает.

— Не слишком часто. Обычно я не захожу туда, не убедившись, что в саду никого нет. Я привыкла к тому, что дом пуст. Иногда появляется Жасмин. Выходит из дому и садится рядом со мной. Мы беседуем. Она уже знает, что жить с Дональдом более одиноко, чем одной. Он блуждает.

— В черных туфлях. Чем отличался вчерашний день?

— Вчерашний день? Дайте подумать. О, да, Дональда застрелили.

— Я имел в виду, почему вы остались у бассейна, несмотря на присутствие садовника?

— Было так тепло.

— Когда мы встретились, вы уже знали, что Дональд убит?

— Мне об этом известно. Точно не помню, когда я узнала о его смерти, до встречи с вами или после. Ваш вид, правда, меня удивил. Вы не были пьяны?

— Нет.

— От вас так разило спиртным.

— Вы знали о намерении Дональда пожертвовать музею пять миллионов до того, как я сказал вам об этом?

— Я постирала вашу одежду. Бампи-бампи-бам! Так гремели теннисные туфли в сушилке. Словно бегущий верблюд.

Игрок в бридж переместился на следующий стул.

— Как вы ездите по городу?

— По-разному.

— Расскажите, как попадаете к дочери, в свой…

— Я сажусь в пустой автомобиль. Когда приходит владелец, из магазина или откуда-то еще, я прошу отвезти меня в нужное мне место. Они отвозят.

— Всегда?

— Всегда. Я — седенькая старушка в цветастом платье и зеленых теннисных туфлях. С чего им отказывать? Бывает, что сначала мы заезжаем в другое место. Секрет в том, что я никуда не спешу. Иногда я попадаю в такие места, где иначе никогда бы не побывала.

Флетч нахмурился.

— Ваша дочь сегодня поступила точно так же.

— Правда? Я не объясняла ей, как это делается. Она не спрашивала. Но у нее, бедняжки, тоже нет денег.

— Сегодня вместе с вашей дочерью я ездил в монастырь святого Томаса и говорил с Робертом.

— Этот грешник!

— Почему вы так его называете?

— Вы не слышали о грехе пренебрежения?

— Нет.

— Роберт пренебрег жизнью, уйдя в монастырь. Подозреваю, он скорее бы сел в тюрьму, но знал, что отец это предотвратит, каким бы тяжким ни было совершенное им преступление. Я думаю, некоторым людям хочется сидеть в тюрьме. Вы согласны?

— Застрелив отца, он одним выстрелом убил бы двух зайцев, так?

— Именно так.

— Ваш сын, монах, сказал мне, что не будет горевать, если его отец попадет в ад.

— О, мы все относились к Дональду точно так же. А вы?

— Мне не довелось познакомиться с ним.

— Не жалейте об этом.

— Нэнси плакала, когда говорила Роберту, что их отец мертв.

— Нэнси! Я воспитала ее такой милой девушкой, а она стала шлюхой.

— Неужели?

— Вышла замуж за своего колледжского профессора. Как там его зовут?

— Том Фарлайф.

— Вчера вы не знали его имени. Сегодня знаете. Видите? Знаний у вас прибавилось.

— Если и прибавилось, то ненамного.

— Я стараюсь, чтобы его имя получило известность.

— Довольно странный человек, не правда ли?

— О, он душка. Очень добр ко мне. Публикует мои стихи.

— Что?

— Да, публикует. Разумеется, под своей фамилией.

Флетч наклонился вперед.

— Что?

— Я вижу, вам нравится узнавать новое.

— О чем вы говорите?

— Об этой маленькой книжице, «Нож. Кровь». В ней собраны мои поэмы.

Флетч вытаращился на седенькую старушку, сидящую на стуле в комнате отдыха «Агнес Уайтейкер Хоум».

— Вам действительно нравится играть со словами?

— Очень нравится, — подтвердила миссис Хайбек.

— Хай, ха, хау.

— Хорошие поэмы, не так ли?

— Я вам верю. Поэзия насилия, написанная…

— Несколько критиков, рецензировавших эти поэму, охарактеризовали их именно как поэзия насилия. Возможно. Но скорее, поэзия истины и красоты. Я не люблю ярлыков.

— Ваше авторство полностью меняет смысл этих стихов.

— Правда? Такого быть не должно.

— Меняется точка отсчета. «Тротуары города, — процитировал Флетч. — Дорога без жалости!/ Ограбленные старушки!» Если думаешь, что написал это молодой мужчина, стихотворение кажется жестоким. Если узнаешь, что автор — шестидесятилетняя женщина…

— Я не сильна в литературной критике. Я знаю, что Тому нужны публикации, чтобы остаться в университете. Его собственные стихи блуждают, как Дональд, в черных туфлях. Никогда не могла понять, о чем они. Естественно, их никто не печатал. Тогда я дала ему свои поэмы. Ему нужно кормить пятерых моих внуков.

— Мой Бог! Жизнь безумна.

— Любопытная мысль.

— Том ведет себя так, словно сам написал эти поэмы.

— Все правильно. Это секрет, знаете ли. Даже Нэнси ни о чем не догадывается. Вы упомянули точку отсчета. Кто будет публиковать стихи старушки, живущей в дурдоме? Том — университетский профессор. Если он принесет стихи в издательство, их хотя бы прочтут. Так? И с этим ничего не поделаешь.

— Если люди настолько испорчены, что хотят слушать ложь, нельзя отказать им во лжи.

— Том работает сейчас над вторым сборником. Я помогаю. Ему нелегко, знаете ли. Когда каждый день читаешь пятидесятиминутные лекции, практически невозможно писать короткими, сжатыми строками, в которых каждое слово несет огромную смысловую нагрузку, да еще сохранять четкий ритм. Вы так не думаете?

— Я в этом ничего не понимаю.

— А вот я, с другой стороны, живу в тишине. Тишине такой глубокой, что, когда в нее вторгается звук, я осознаю истинное его значение, не только слышу его, но чувствую, пробую на вкус, рассматриваю со всех сторон. Я одна, и он один, мы отделены от окружающего мира. Тома, в его суетной жизни, с пятью детьми, звук отторгает. Я же холю и лелею звук и выражаю его словом, полностью ему соответствующим. Я думаю, что указала Тому доселе неведомый ему источник прекрасного. С его глаз словно спала пелена. И очень скоро некоторые стихотворения будут выходить из-под его пера, — Луиза Хайбек оглядела комнату отдыха. — А еще скорее наступит время ужина.

— Мне говорили, что Дональд Хайбек решил обратиться к религии, — сменил тему разговора Флетч.

— Дональд всегда был очень религиозен.

— Никто, похоже, этого не замечал.

Луиза Хайбек пожала плечами.

— Он был лжецом, — продолжал Флетч. — Хорошо оплачиваемым лжецом, профессиональным лжецом. Вы сами говорили, что не поверили бы ему, если б он сказал вам, что умер.

— Лжец жаждет правды куда больше, чем мы. Лжец верит, что правда есть что-то особенное, загадочное, мистическое, мифологическое, недостижимое, требующее долгих, упорных поисков. Для остальных правда очевидна и ясна, как простое четверостишие.

— Вы мне поверите, если я скажу, что Дональд хотел уйти в монастырь?

— О, да. Это так на него похоже. Именно так он бы и поступил. Он все время читал религиозные трактаты, сборники проповедей и тому подобное.

— Как получилось, что дети этого не знали?

— Они ничего о нем не знали, кроме того, что читали в газетах. Никто не знал. Газетные публикации отбивали охоту узнать о Дональде что-либо еще.

— Он готовил себя к служению Господу?

— Конечно. Именно этим он и занимался по вечерам. Потому-то я никогда его не видела. И дети не видели. И не знали его.

— Послушайте, но Дональд Хайбек засадил в дом для умалишенных очень необычную даму, которую мы оба знаем.

— Да, — кивнула Луиза Хайбек. — Меня. Дональд поступил правильно. Жить здесь интереснее, чем с ним. Я могу наблюдать, как едят другие люди. У меня есть — она оглядела комнату, — компания. Я прихожу и ухожу, когда мне вздумается. Люди меня подвозят. Разговаривают со мной. Я рассказываю им истории о Перу. Дональд был прав и в другом: я покупала слишком много газонокосилок и стиральных машин.

— Вы побывали в Перу?

— Нет, но они зачастую понятия не имеют, на каком континенте находится эта страна.

— Миссис Хайбек, ваш сын — монах, который не может обрести душевный покой. Ваша дочь и внуки живут в нищете. Ваш зять — толстый самозванец.

— При чем тут Дональд?

— Дональд мог бы им помочь, постараться их понять, сблизиться с ними.

Луиза Хайбек долго смотрела в пол.

— Дональд блуждал в поисках Бога. Я ненавидела его за это. — В глубине здания мелодично прозвенел гонг. — Дональда застрелили, прежде чем он успел уйти из своей, полной лжи жизни.

— Вы застрелили его?

Она улыбнулась.

— По крайней мере, я знаю, где он сейчас.

Другие обитатели клиники спешили к двери.

— Пойдемте, — встала и Луиза. — Я выведу вас через запасный выход. Это проще, чем выходить через приемную. Вас не записали при входе, так что может возникнуть путаница.

В коридоре она посмотрела на Флетча.

— Стирая вашу одежду, я полюбила вас.

У раскрытой двери Флетч обернулся.

— Вы не станете возражать, если я как-нибудь приглашу вас на чашку чая?

Луиза Хайбек покачала головой.

— Сомневаюсь, что меня будет мучить жажда.

Глава 29

Флетч несколько раз позвонил, подождал, но дверь дома 12339 по Полмайр-драйв так и не открылась. Солнце уже садилось. Холодало. На подъездной дорожке не стояли машины, на двери не висел венок. Луиза Хайбек осталась в доме для умалишенных. Роберт Хайбек терзался в монастыре. Нэнси Хайбек жила в нищете с мужем, самозванным поэтом. Дональда Хайбека убили.

А Жасмин?

Флетч отступил от двери и посмотрел вверх, на окно, в котором в прошлый раз качнулась занавеска.

Занавеска качнулась и теперь.

Флетч широко улыбнулся, помахал рукой и направился к автомобилю, стоящему у тротуара.

Когда он садился за руль, дверь дома 12339 по Полмайр-драйв открылась. В проеме возник женский силуэт.

Флетч захлопнул дверцу и зашагал обратно к дому,

Она спустилась со ступенек. Дверь за ее спиной захлопнулась.

— О, черт, — воскликнула женщина. — Как же я попаду в дом?

— Вы Жасмин?

Она кивнула. Вблизи женщина выглядела старше, чем издалека. Толстый слой косметики на лице, выщипанные брови, крашеные волосы.

— Моя фамилия Флетчер. Я работаю в «Ньюс трибюн».

— Как же мне попасть в дом?

— Кухарки нет?

— Мне нечем ей платить. Она ушла.

— А почему вы вышли на улицу?

— Из любопытства. — Наряд Жасмин ни в коей мере не напоминал траурный: желтый, с глубоким вырезом пуловер, зеленые брючки, туфельки на шпильках. — Утром вы оставили здесь ворох одежды. Это же одежда Дональда.

— Извините, что не смог почистить ее перед тем, как привезти сюда.

— Одежда как-то связана с расследованием убийства?

— Нет.

— Я так и подумала. Дональд ушел в другом костюме.

— Я понимаю. Но это тоже его одежда. Я просто вернул ее.

— Вот и хорошо. — Объяснение, похоже, полностью ее устроило. Она оглянулась на дом. Куда больше волновала ее захлопнувшаяся дверь.

— Жасмин, я в недоумении.

— Мы тоже.

— Дональд говорил вам, что собирается пожертвовать пять миллионов долларов музею?

— Нет.

— Не говорил?

— Ни разу. Музею? Вроде бы в утренней газете написано, что он хотел отдать деньги какому-то человеку.

— Он обсуждал с вами религиозное искусство? Показывал вам какие-либо картины, скульптуры?

— Никогда. Религиозное искусство? Я думала, что религиозными могут быть только люди.

— Он говорил с вами о религии?

— Нет. В последнее время он читал толстые книги, вместо того чтобы спать. Большие романы.

— Он говорил вам о посещении монастыря в Томасито?

— В котором находится его сын? Нет. И я там никогда не была.

— Он намекал, что собирается уйти в монастырь?

Ее глаза широко раскрылись.

— Нет!

Посмотрел на дом и Флетч.

— Вы правы. Мы все в недоумении.

— Он и так жил, как монах, — добавила Жасмин. — Читал ночи напролет. «Война и мир». «Братья Карамазовы».

Флетч весь подобрался.

— Не творить зла? Что-то в этом роде. Уйти и не творить больше зла?

— Да, — кивнула Жасмин. — Что-то он такое говорил. Два или три раза. — Она пожала плечами. — Я никогда не понимала, что он говорит. Когда он-таки говорил со мной.

— Он не собирался уйти вместе с вами?

— Нет. С какой стати?

— Вы же Жасмин Хайбек, не так?

— Нет. Газета в этом ошиблась.

— Вас зовут Жасмин?

— И да, и нет. Мы неженаты. Дональд не разводился со своей первой женой. Вы с ней встречались?

— Да, — услышал Флетч свой голос.

— Странная дама. Хотя и очень милая. Приходит, садится, долго молчит, а потом неожиданно спрашивает: «Жасмин, что вы думаете о слове „синий“? Я отвечаю, что вообще не думаю об этом слове. А она добавляет: „Синий Дональд синеет в синем костюме“. Странно, не правда ли?

— Я уже не так недоумеваю, как раньше.

— Это хорошо.

— Вы жили здесь как его подруга?

— Вроде бы ничего другого мне не оставалось. — Она переступила с ноги на ногу. — Может, вы подскажете мне, что делать дальше.

— Готов попытаться.

Она шагнула к Флетчу.

— Видите ли, я включена в Федеральную программу защиты свидетелей.

— О?

— Я давала показания на суде в Майами со стороны обвинения. Подсудимых я знала, хорошие парни, денег у них куры не клюют. Но у них начались неприятности, и прокуратура сказала, что я могу им помочь, если буду свидетельствовать против них, или сама окажусь за решеткой. А я не делала ничего плохого. Взяла только какие-то драгоценности у Пита… — она подняла руку с перстнем на среднем пальце, — меха. Так что я ответила: «Нет проблем», — а потом долго ходила в суд, отвечала на какие-то глупые вопросы. К примеру, видела ли я, что на фабрике, где рубят коку, женщины работали голыми? И теперь меня охраняет федеральное правительство. Как по-вашему, мне нужно звонить в Вашингтон?

— А при чем здесь Дональд Хайбек?

— Ни при чем. Я находилась в кабинете одного адвоката в Майами, когда туда случайно заглянул Дональд. В то время после завершения процесса меня хотели отправить в Сент-Луис. Моя подруга рассказала мне, что в Сент-Луисе печатают библии и там ужасно влажно, так что эта перспектива совсем меня не устраивала. Дональд пригласил меня в ресторан. А через два дня я приехала с ним сюда. Но официально мы неженаты. И мое настоящее имя, естественно, не Жасмин.

— Естественно.

— Думаю, такого имени нет ни у кого.

— Скорее всего, вы правы.

— Я хочу сказать, есть у вас хоть одна знакомая женщина с именем Жасмин?

— Вы первая.

— Потому-то я его и выбрала. Если уж я должна изменить имя, то надо выбрать что-то удивительное. Вы поступили бы так же?

— Скорее всего, да.

— Так что мне теперь делать, после смерти Дональда? Звонить в Вашингтон или как?

— Кто из федеральных сотрудников занимался с вами в Майами?

— В этом-то и беда. Фамилии его я не знаю. А звали его Том или Джон.

— А партнеры Хайбека? Они знали, что вы подпадаете под Федеральную программу защиты свидетелей?

— Думаю, что нет. Для них я — вторая миссис Хайбек. Когда мы встречались, очень нечасто, со мной они не разговаривали. Ну, может, обращались с просьбами, вроде: «Жасмин, принесите мне, пожалуйста, виски с содовой». Пит и его парни были куда галантнее. По крайней мере, они знали, что я женщина, вы понимаете, что я хочу этим сказать? Они относились ко мне, как к равной. И я рада, что уехала с Дональдом до того, как закончила давать показания.

— Ясно, — Флетч разглядывал торчащие из теннисных туфель пальцы. — И вы сидите здесь без денег, без друзей…

— Да. Мне нужен друг.

— Вы не вдова Дональда Хайбека, даже не Жасмин…

— Я была бы мисс Никто, если б дважды не выходила замуж.

— Дональд хоть говорил, какое будущее уготовил он вам после его ухода в монастырь?

— Я понятия не имела, что он собирается уйти в монастырь. Наверное, это желание возникло у него внезапно. Была у меня такая подружка. Ей вдруг приспичило записаться в «Корпус мира».

— Я думаю, вам следует связаться с кем-либо из федеральных чиновников в этом городе.

— Я уже собиралась поговорить об этом с почтальоном.

— Вам перезвонят и скажут, что нужно делать.

— А как я доберусь до телефона? — Она оглянулась на дом. — Дверь-то заперта. Там остались мои меха.

Флетч вместе с ней двинулся к дому.

— Дом оснащен охранной сигнализацией? Что-то я ее не заметил.

— Нет никакой сигнализации. Глупость, не правда ли? Криминальный адвокат живет в доме без охранной сигнализации. Следовало бы ему знать некоторых из моих знакомых.

— Об этом можете не беспокоиться, Жасмин. Я уверен, что он знал их всех.

Глава 30

— Чья это задница торчит из кустов? — раздался голос Френка Джеффа. — А на заднице написано «Дружеские услуги Бена Франклина»!

В темноте, сидя в кустах у здания редакции «Ньюс трибюн», Флетч подумал, а не вжиться ли ему в роль страуса. Уткнуться головой в землю и, таким образом, полностью скрыться из виду.

Однако он встал и повернулся. Увлеченный поисками, он и не заметил, что оказался под одним из фонарей.

— Добрый вечер, Френк. Собрались домой?

— О, так это ты! — насмешливо воскликнул Френк Джефф. — Ты не думаешь, что на этой неделе мы перебарщиваем с бесплатной рекламой?

— Есть немного?

— Тогда почему ты торчишь у здания «Ньюс трибюн», рекламируя проезжающим водителям дружеские услуги?

Большой конверт и карандаш, которые Флетч захватил из машины, лежали на земле под одним из кустов.

— Я их не рекламирую, Френк.

— А что же тогда ты делаешь?

— Ищу пистолет, Френк.

— Какой еще пистолет?

— Не свой, Френк.

— Ты забрался в кусты поблевать?

— Нет, Френк.

— А как движется твоя статья о борделе? Что ты сделал помимо того, что подрядился его рекламировать?

— Я как раз хотел поговорить с вами об этом, Френк.

— Себя ты уже выставил напоказ. А как с ними?

— Френк, я думаю, подготовка статьи займет больше времени, чем мы ожидали.

— Ага, вижу ты, парень, увлекся.

— Произошло нечто неожиданное… придется…

— Ты понял, что статью надо готовить с чувством, с толком, с расстановкой? Плохо ли поразмять косточки за счет редакции. Ах, Флетч, как бы я хотел, чтобы все сотрудники «Ньюс трибюн» относились к работе с таким энтузиазмом! Я знал, что задание тебе понравится.

— Я действительно активно работаю…

— Молодец!

— Беда в том, что эта девушка, Синди…

— Теперь, готов поспорить, ты задумался, а с какой стати тебе жениться в эту субботу.

— Видите ли, Барбара…

— Дерзай, Флетч, успехов тебе. Но только учти, что издатель и я хотели бы, чтобы сверху у тебя была голова, а не задница.

— Хорошо, Френк.

— Спокойной ночи, Флетч.

— Спокойной ночи, Френк.

Глава 31

— Лейтенант Гомес на месте?

Перегородка в дежурной части полицейского участка была достаточно высокой, чтобы прибывший по какому-то делу законопослушный гражданин чувствовал себя жалким червяком.

— А чего ты спрашиваешь? — пробурчал сержант.

— Я хотел бы поговорить с ним. И кое-что ему передать.

— Оставь мне. Я прослежу, чтобы он получил твою посылку.

На стоящей на столе табличке Флетч прочитал:

«СЕРЖАНТ ВИЛЬГЕЛЬМ РОМ».

— И все-таки я бы хотел с ним переговорить. Он в участке?

— А что у тебя в конверте? — Сержант Ром усмехнулся, заметив надпись на шортах Флетча.

— То, что я хочу ему передать?

— Не знал, что в борделе есть посыльные. Это хорошо. Что в конверте, красавчик? Порция триппера для лейтенанта? Это ему не впервой.

— Пистолет.

— Из него стреляли?

— Думаю, что да.

— Я ему его передам.

— Так лейтенанта нет? — Сержант взял конверт и ощупал его содержимое. — Не сотрите отпечатки пальцев, — предупредил Флетч.

— Не волнуйся, — хмыкнул сержант.

— По крайней мере, позвольте мне написать ему записку.

— Пиши, красавчик. — Сержант взял какой-то бланк с пустой оборотной стороной, ручку и пододвинул их к Флетчу. — Пиши что хочешь, жеребец. Мы обожаем признания. Если их представляют, адвокатам иногда не удается добиться освобождения своих подзащитных.

— Почему вы освободили Стюарта Чайлдерса?

— А тебе что до этого?

— Просто любопытно.

— Стюарта Чайлдерса освобождают всегда. Он приходит сюда раз в день. Бывает, что и два. Сознается в любом убийстве, о котором сообщают по радио. А также в ограблении, поджоге и агрессивном поведении. Ему, наверное, очень понравилось в суде. И вновь хочется сыграть роль обвиняемого.

Флетч написал:

Лейтенант Гомес!

Орудие убийства Дональда Хайбека вы искали без особого усердия. Наличие охранника, проверяющего машины, въезжающие и выезжающие со стоянки «Ньюс трибюн», указывает на то, что убийца вошел, а потом вышел со стоянки. Я представил себе путь убийцы после рокового выстрела, вышел на улицу и нашел этот пистолет в кустах перед фасадом здания редакции «Ньюс трибюн». Пистолет я поднял карандашом, который всунул в кольцо у спускового крючка, так что вы сможете снять все отпечатки пальцев. Жду также результатов баллистической экспертизы. Скажите вашему приятелю, Биффу Уилсону, что всегда рад содействовать в его благородном деле. Ему явно требуется помощь при написании некрологов.

И. М. Флетчер.

— Ты что, пишешь автобиографию? — полюбопытствовал сержант, не обращая ни малейшего внимания на плачущую негритянку, что стояла в метре от Флетча. — Хотелось бы знать, что вы, проституты, такого делаете, чтобы вам платили. Мне вот никто не предлагал за это деньги.

Флетч протянул ему сложенную вчетверо записку.

— Положите ее, пожалуйста, в конверт.

— Не волнуйся, жеребец. Я о ней позабочусь. — И положил записку на конверт с пистолетом.

— Пожалуйста, — повторил Флетч, — это очень важно.

— Конечно, жеребец, конечно. А теперь вали отсюда, а не то я упеку тебя в камеру, где тебе придется делать все то же самое, но только забесплатно.

Глава 32

— Что это вы тут делаете?

Барбара и Синди сидели в шезлонгах на открытой веранде коттеджа. На маленьком круглом столике стояли высокие стаканы, полупустая бутылка виски и ведерко со льдом,

— Банановый сплит утром и шотландское виски вечером. — Флетч покачал головой. — Синди, ты потеряешь форму.

Синди потянулась.

— Пустяки. Я скоро выхожу из дела.

— Да, да, — покивал Флетч. — Ты же собираешься разводить собак.

Над океаном поднялся серпик луны. Мимо коттеджа спешил на юг ярко освещенный лайнер.

— Выпей с нами, — предложила Барбара.

— Да, у тебя же был трудный день, — поддержала ее Синди. — Утром ты нанялся на вторую работу, потом деловой ленч…

— Ты не знаешь и половины того, что я переделал сегодня.

— Думаю, для тебя это был день разочарований, — ввернула Барбара.

— Конечно, разочарований, — согласилась с ней Синди. — Утром успешно пройти интервью с работодателем, чтобы быть полностью разоблаченным за ленчем.

Женщины рассмеялись.

В кухне Флетч наполовину наполнил стакан водой.

— Бедный Флетч, — вздохнула Барбара. На веранде он добавил к воде виски и льда. — Он так разочаровался в жизни, что поехал в Томасито, чтобы выпить.

— Теплого пива, — пробормотал Флетч. — Есть что-нибудь из еды?

— Ничего, — ответила Барбара. — Ты же отменил обед с мамой.

— Мы тоже не ели, — заметила Синди.

— Уже десять часов.

— Мы говорили, — пояснила Синди. — Я рассказывала историю своей жизни.

— Может, тебе съездить за пиццей? — предложила Барбара.

Флетч сел на стул.

— Итак, Синди… Ты порушила мои надежды получить работу? Открыла глаза Марте? Сказала ей, что я не проститут, но честный журналист, решивший показать всем, чем занимается фирма «Дружеские услуги Бена Франклина»?

— Я об этом думала. Много думала о том, как же мне поступить. Сегодня днем я не могла полностью уделить свое внимание клиентам. Увидев, что я контролирую ситуацию не так, как должно, один тип едва этим не воспользовался. Пришлось инсценировать несчастный случай, чтобы остудить его пыл. Одна из штанг свалилась ему на нос. — Одета Синди была так же, как и на ленче, в короткой юбочке и блузке. — Впрочем, ничего страшного не произошло. Ни капли крови не упало на ковер.

— Ты держала наготове полотенце, — предположил Флетч.

— Полотенце у меня всегда наготове. Мужчины вечно брызгаются какой-либо жидкостью.

Барбара отпила виски.

— Сказала ты Марте или нет? — настаивал Флетч.

— Я решала, то ли сказать Марте, кто ты такой, и вывести тебя на чистую воду, то ли сказать Барбаре, кто я такая, и послать Марту ко всем чертям.

— Трудное решение, — Флетч наблюдал за Барбарой. — Значит, ты сказала Барбаре, своей давней подруге, кто ты такая, чем зарабатываешь на жизнь… и так далее?

— Да.

— И как ты восприняла откровения Синди? — спросил Флетч Барбару. Та ответила не сразу.

— Кажется, я ее поняла. И куда больше удивилась самой себе.

— В каком смысле?

— Как я могла дружить с человеком и так мало знать о нем? Поневоле задумаешься, неужели я такая бесчувственная? — Барбара уставилась в стакан, что держала в руке. — Объяснить это трудно. Понимаешь, теперь я начинаю задумываться, а какой ты на самом деле, Флетч, за кого я через три дня выхожу замуж? Чего я о тебе не знаю? Могу ли я доверять своим чувствам?

— Глупости все это, — вставила Синди.

— Сегодня я тоже кое-что узнал о некоторых людях. О чем и подумать не мог. Можно сказать, добавил несколько интересных экспонатов к моей человеческой коллекции.

— Мы вот идем по жизни, думая, что он или она именно такие, какими мы их видим. Извините, если я не очень ясно излагаю. А потом, в одну минуту, за стаканом виски выясняется, что у них совсем другая жизнь, другие мысли и вообще, они совсем не такие, как ты их себе представлял.

— Я думаю, — добавила Синди, что благодаря психоанализу, заботе о здоровье, тенденциям моды и страсти американцев к общепринятым нормам поведения, которых на самом деле не существует, люди думают, что они хотят любить своих ближних.

— Все это мать предрассудков, — изрекла Барбара. — А экономика — их отец.

— Мы должны любить в людях отличия, — заметила Синди.

— Если б мы были, какими видят нас люди, — внес свою лепту в дискуссию Флетч, — у нас бы ничего не оставалось для себя, не так ли?

— Да, — хихикнула Синди. — Лицемерие — последний бастион личной жизни.

— Да, — Барбара подняла стакан. — Немного выпивки, и мы уже философствуем.

— По существу, выбор передо мной и не стоял, — Синди вернулась к прежней теме. — В пятницу я ухожу из «Бена Франклина». И я не против того, чтобы напоследок насолить «Дружеским услугам».

— Чтобы Марте жизнь с Карлой не казалась медом…

Синди улыбнулась Флетчу.

— Ничто человеческое нам не чуждо. Не об этом ли мы все время говорим? — Она бросила в свой бокал два кубика льда. — Тем более, это не дело. Люди не должны делать карьеру в постели босса.

Барбара хихикнула.

— Синди, ведь речь идет о публичном доме! Извини, старушка, но это смешно.

— Надо бы тебе знать, что в нашем деле сексу практически нет места, — отпарировала Синди.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Так что же ты решила? — спросил Флетч.

— Я решила помочь тебе с этой статьей. Давай разоблачим «Бена Франклина».

— Отлично!

— Пусть это будет мой свадебный подарок тебе и Барбаре. Я-то собиралась подарить вам колли после вашего возвращения из свадебного путешествия.

— Колли! — воскликнула Барбара. — Если Флетч вылетит с работы, мы не сможем прокормить даже себя!

— Говори, что тебе нужно, — повернулась Синди к Флетчу.

— Главное, узнать, кому принадлежат «Дружеские услуги Бена Франклина».

— Фирме, которая называется «Лесная нимфа, инкорпорейтед».

— Это замечательно.

— Нимфы тут очень кстати, — засмеялась Барбара.

— А кто владелец «Лесной нимфы»? — спросил Флетч.

— Понятия не имею.

— Нимфоманки, — предположила Барбара. — Кто же еще?

— Это надо узнать. Также меня интересует перечень предоставляемых вами услуг и стоимость каждой из них.

— Это я могу сказать тебе прямо сейчас.

— Пожалуйста, не надо, — замахала руками Барбара. — Не портите мне аппетит.

— Потом я хочу, чтобы ты написала мне о представлениях, которые показывают зрителям, сидящим за зеркалами. О том, что клиенты зачастую не знают, как их используют. И описание эскорт-услуг, то есть свидетельство того, что вы, по существу, девушки по вызовам. Особое внимание надо уделить шантажу клиентов, видеокамерам…

— Видеокамеры! — воскликнула Барбара. — Лицемерие — последний бастион личной жизни.

— Послушай, — Флетч посмотрел на Барбару, — неделю тому назад ты хотела, чтобы на церемонию бракосочетания мы прибыли голыми.

— Я пошутила.

— Неужели?

— Я думала, что смогу сбросить восемь фунтов.

— Ты сможешь добыть все это завтра? — спросил Флетч Синди.

— Я постараюсь.

— Пицца! — воскликнула Барбара. — Очень хочется пиццы.

Синди взглянула Флетчу в глаза.

— А как насчет полного списка наших клиентов.

Флетч не отвел взгляда.

— Почему нет? Проституция не может существовать без тех, кто жаждет платить за ласки.

— Ты опубликуешь их фамилии?

— Не знаю. Честное слово, не знаю. Я представлю их для публикации.

— Понятно, — вздохнула Синди. — Как ни крути, в этом мире правят мужчины.

— Ты привезешь нам пиццу, Флетч? — гнула свое Барбара. — Мне с перчиками. Анчоусов что-то не хочется.

Глава 33

— Мы вам звонили, — улыбнулся Флетч продавцу. — Три пиццы, заказывала Ролтон.

Ответной улыбки продавца он не дождался.

— Будут готовы через несколько минут, — пробурчал тот.

Продавец взял с прилавка телефонный аппарат, набрал номер, отвернулся.

Еще шесть человек ожидали пиццу. Четверо мужчин, двое в шортах, один в рабочем комбинезоне, один в деловом костюме. Юноша в смокинге. И девушка в шортах, топике и лиловых туфлях на высоком каблуке. С помадой на губах и накрашенными ресницами.

— Вы не боитесь испачкать пиццей ваш смокинг? — спросил один из мужчин в шортах юношу. Тот что-то затараторил по-французски.

— О, — только и сказал мужчина. Флетч открыл холодильник и достал упаковку с шестью банками «7-Up». Поставил ее на прилавок.

— Шварц! — позвал продавец. Юноша в смокинге заплатил за пиццу и ушел. Затем получил пиццу мужчина в рабочем комбинезоне. После него мужчина в шортах. Вошла женщина в белоснежной теннисной юбочке и попросила заказ на фамилию Рамирес. Из дверей выпорхнула девушка на высоких каблуках, унося с собой пиццу.

— Мы же позвонили полчаса тому назад, — сказал Флетч продавцу. — Заказ на фамилию Ролтон. Вновь продавец хмуро глянул на него.

— Через несколько минут все будет готово. Получил пиццу мужчина в деловом костюме. Вошли двое полицейских. Патрульная машина застыла напротив двери. Фамилия, на которую они заказывали пиццу, названа не была. Они посмотрели на продавца. Тот кивнул на Флетча.

Копы бросились на него, схватили, развернули. Мгновение спустя он лежал на прилавке, уткнувшись в него лицом. Один из копов держал его за шею, второй обыскивал.

— Что он сделал? — спросил мужчина в шортах.

Глаза женщины в теннисной юбочке широко раскрылись. Она отступила на шаг.

— Он грабил магазин, — ответил полицейский.

— Ничего он не грабил! — воскликнул мужчина. — Он стоял здесь четверть часа.

— Он собирался ограбить магазин.

— Он назвал фамилию! И ждал, пока ему приготовят пиццу!

Флетчу завернули руки за спину. На запястьях защелкнулись наручники.

— Он ограбил много магазинов, — пояснил полицейский. — Винных магазинов, закусочных. Получив пиццу, он бы ограбил этот магазин.

— Понятно, — протянул мужчина.

— Даже грабитель должен есть, знаете ли, — добавил второй коп.

— А на меня он производит хорошее впечатление, — гнул свое мужчина в шортах. — Быстрый, подвижный. Если б он успел выбежать, вы бы его не поймали.

— Однако поймали, — усмехнулся коп.

— Ваша фамилия Ролтон? — спросил мужчина Флетча.

— Нет.

— Тогда мне все ясно, — кивнул мужчина. — Он назвался Ролтоном. Вымышленная фамилия.

— Его фамилия Лиддикоут, — прояснил ситуацию коп. — Александер Лиддикоут.

— Тоже, небось, вымышленная фамилия, — предположил мужчина.

— Рамирес! — позвал продавец.

Женщина в теннисной юбочке заплатила за пиццу.

— Пошли, — копы подтолкнули Флетча к двери. Подождали, пропуская женщину с пиццей.

— А нельзя ли нам взять с собой мою пиццу? — спросил Флетч. — Я поделюсь с вами.

— Незачем, — ответил коп. — Мы только что перекусили в китайском ресторанчике.

Флетча усадили за заднее сиденье, дверца захлопнулась.

Сами копы уселись впереди. Тот, что сидел рядом с водителем, посмотрел на часы.

— Одиннадцать сорок. Если мы повезем его в центр, то до двенадцати нам никак не смениться. — А что в нем такого особенного?

— Приказано доставить его в центральный участок.

— Ну вот, — вздохнул коп-водитель, поворачивая ключ зажигания. — Мы уже заменяем такси.

— Вы могли бы и не ехать так далеко, — подал голос с заднего сиденья Флетч. — Я не Лидди как его там. Удостоверение личности у меня в бумажнике.

— Где ж ему еще быть, — пробасил коп с сиденья пассажира. — Поехали, Олф.

— Вы поймали не того парня.

— Двенадцать лет я в полиции, — ответил коп, — и не было случая, чтобы мы ловили, кого надо. Если, конечно, послушать пойманных.

Патрульная машина тронулась с места.

— Мы не прочитали ему его права, — заметил водитель.

Второй коп обернулся.

— Ты знаешь свои права?

— Конечно.

— Это хорошо. Он знает свои права, Олф.

— Вы и так жестоко наказали меня, — воскликнул Флетч. — Заставили пятнадцать минут нюхать пиццу, но не дали съесть ни кусочка.

— Скажи это своему адвокату.

Патрульная машина набрала скорость.

— Следующая остановка — гильотина, — пробормотал Флетч.

Глава 34

— Флетчер!

Флетч, лежащий на койке в провонявшей антисептиком камере, облегченно вздохнул. Охранник открыл дверь и выкрикнул его фамилию. Теперь-то с недоразумением будет покончено. Он сможет вернуться в свою квартиру и выспаться.

Он встал. По его расчетам, часы должны были показывать около четырех утра.

Примерно три часа он пролежал на своей койке, слушая, как двое мужчин попеременно блевали, старик что-то верещал, а еще один мужчина распевал похабные песни… В соседней с ним камере двое проститутов жарко спорили о мастерстве каких-то парикмахеров. Один даже спросил Флетча, как получить работу в «Дружеских услугах Бена Франклина». Флетч ответил, что не знает, потому что он там всего лишь вышибала. В камере компанию Флетчу составлял мужчина средних лет, с округлым животиком, в белых брюках и сандалиях, представившийся учителем. Предыдущим днем он, по его же словам, зарезал студента. На его брюках темнели пятна крови. Поведав Флетчу о совершенном преступлении, он свернулся калачиком на койке и заснул.

— Выходи, — приказал охранник. — Быстро.

— Я свободен?

Вслед за охранником, по коридору между камерами он направился к стальной двери.

В камеру его посадили, как Александера Лиддикоута, обвиняемого более чем в двадцати вооруженных ограблениях. Фотографии Лиддикоута смотрели на него с плакатов с надписью «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». Флетч не мог не отметить отдаленного сходства между собой и преступником. При заполнении протокола Флетч обратил внимание дежурного на удостоверение личности, лежащее в бумажнике, на водительское удостоверение, на карточку представителя прессы. Дежурный даже не взглянул на фотографии, но добавил в протокол обвинение в краже бумажника с документами Ирвина Мориса Флетчера.

По другую сторону стальной двери Флетч повернул направо, к ступеням в дежурную часть и на улицу.

Охранник схватил его за локоть.

— Сюда, пожалуйста.

Они пошли налево, мимо многочисленных кабинетов. В большинстве двери были открыты. В кабинетах работали люди.

В конце коридора они остановились перед закрытой дверью. Охранник открыл ее своим ключом. Включил свет.

Вся обстановка состояла из длинного стола и шести стульев. В дальней стене темнело забранное решеткой окно.

— Подождите здесь, — распорядился охранник.

— Почему вы не освобождаете меня?

Дверь за охранником захлопнулась.

Флетч выключил свет, улегся на стол и заснул.

Вспыхнул свет. Первым делом Флетч увидел открытую дверь.

Лейтенант Гомес стоял у стола.

— Везде устраиваешься, как дома, не так ли?

Флетч сел.

— Который час?

Его знобило.

— Половина шестого утра. Тюремный бассейн откроется только через полчаса. Сейчас его чистят для тебя мэр со своими заместителями. Они знают, что поутру ты любишь поплавать голышом.

— Рад вас видеть, — Флетч остался сидеть на столе. — Рано вы приходите на работу.

— Расследую серьезное преступление. Убийство Дональда Эдвина Хайбека. Вы что-нибудь об этом знаете?

— Да. Что-то читал в газете, — Флетч зевнул и потер глаза. — Пистолет вам передали?

— Какой пистолет?

— Который я оставлял для вас вчера вечером. У дежурного, с запиской.

— Какой пистолет? — повторил Гомес.

— Я думаю, это пистолет, из которого застрелили Хайбека. Я нашел…

Гомес смотрел на дверь.

На пороге возник Бифф Уилсон, чисто выбритый, но, как обычно, в мятом костюме.

— О, привет, Бифф, — воскликнул Гомес. — Принес кофе?

Бифф хмыкнул.

— Полагаю, когда-то я тоже был шустряком. Был ли я шустряком, Гомес?

— Никогда, — покачал головой лейтенант. — Ты всегда вел себя, как херувим.

— Скорее всего, ты прав, — Уилсон вошел, притворил за собой дверь. — Я даже не помню, а как поступают с шустряками?

— В полиции мы обычно лишаем их яиц, — подсказал Гомес. — У всех репортеров есть яйца?

Бифф приблизился к столу.

— Привет, парень. Слышал, тебя упекли за решетку?

— Досадная ошибка, — пожал плечами Флетч. — Меня приняли за грабителя, Лиддикоута. Вероятно, плакаты с его физиономией висят во всех винных магазинах, пиццериях…

Бифф повернулся к Гомесу.

— Мы можем еще какое-то время держать его здесь по этому обвинению?

— Какое-то, да.

— Не можете, — возразил Флетч. — Дежурный уже проверил документы, что лежали в моем бумажнике. Потому-то вы и узнали, что я арестован, не так ли?

— Бумажнике? — переспросил Бифф Гомеса.

— Бумажника при нем не было, — ответил лейтенант. — Лишь украденные часы. Бифф кивнул Флетчу.

— Мы говорили о пистолете, — напомнил Флетч. Бифф посмотрел на Гомеса.

— Каком пистолете?

— Пистолете, который я нашел, — ответил Флетч. — Около редакции «Ньюс трибюн». Вчера вечером я оставил его у сержанта Вильгельма Рома с просьбой передать пистолет лейтенанту Гомесу.

— Хороший мальчик, — Бифф погладил ногу Флетча. — Очень хороший мальчик.

Флетч убрал ногу.

— Мышцы. — Пальцы Биффа впились в голень Флетча. — Посмотри, какие мышцы, Гомес.

Флетч спрыгнул со стола и отступил на пару шагов.

— А что написано у него на шортах? — Бифф прищурился. — Я так далеко не вижу. Название какой-то команды?

— Дружеские услуги Бена Франклина, — ответил Гомес.

— Футбол, — покивал Бифф. — Я думаю, речь идет о футбольной команде.

— Это совсем другая история, — покачал головой Флетч.

— Мне бы хотелось знать, что ты выяснил, — усмехнулся Бифф.

— Много чего. Вы пишете отвратительные некрологи, Бифф.

— А почему ты так решил, Лиддикоут?

— Во-первых, Жасмин и Дональд Хайбек неженаты. Он не разводился со своей первой женой.

— Да? Что еще?

Флетч перевел взгляд с Гомеса на Уилсона, вновь покачал головой.

— Что еще? — повторил Бифф.

— Вы уже поговорили с Габо?

— С кем?

— С Феликсом Габо. Растлителем малолетних. Бывшим клиентом Хайбека. Выпущенным из тюрьмы на прошлой неделе.

— А ты с ним поговорил?

— Еще нет.

— Ты всю неделю путаешься у меня под ногами, парень. Пообщался со всеми членами семьи Хайбека. Даже с сыном-монахом. Ты воруешь мой хлеб. Зачем тебе это нужно, Лиддикоут?

В какой уж раз Флетч покачал головой.

— Это не гангстерское убийство, Бифф. Вы взяли не тот след.

— А ты разбираешься в этом лучше меня, так? Газета поручила тебе это расследование?

— Только ту его часть, что касается музея.

— Ага, музея. Ты что-нибудь понимаешь, Гомес?

— По-моему, он несет чушь.

— Я думаю, его стоит потерять. — Бифф повернулся к Гомесу.

— Мы его потеряем, — заверил его лейтенант.

— Такое случается, парень. — Теперь Бифф смотрел на Флетча. — Дежурный, бывает, ошибается, заполняя ворох необходимых бумаг.

— Конечно, — улыбнулся Гомес. — Сегодня же отправим его в дурдом. А дней через десять все и прояснится, если о нем кто-то да вспомнит.

— А что вы выгадаете? — удивился Флетч. — Несколько дней. Или вы думаете, что я буду молчать?

— Да кто будет винить нас за бюрократическую ошибку? — удивился Бифф. — Я вообще не появлялся в это утро в участке. Да и ты еще не приходил, не так ли, Гомес?

— Я никогда не прихожу так рано.

— А шустряк-то наш хорош. Его не испугало наше предложение отдохнуть несколько дней в дурдоме. А может, подвесим ему что-нибудь посерьезнее? Чтобы отделаться от него навсегда. Так что у вас делают с шустряками? Я забыл.

— Обычно, Бифф, если уж бьешь человека, надо ударить его так, чтобы он не смог дать сдачи.

— Ясно, — Уилсон не повышал голоса, но Флетч видел, как на его висках пульсируют вены. Да и глаза недобро блестели. — Где-то я уже это слышал. Давай порадуем его таким обвинением, чтобы он не смог дать сдачи. Значит, так. Его арестовали, как Александера Лиддикоута. При обыске в дежурной части у него в кармане нашли кокаин. Ты поделишься своим, Гомес?

— Ради такого дела, конечно, — кивнул лейтенант.

Флетча прошиб пот.

— И все потому, что я покусился на ваше расследование, Бифф?

— Потому что ты шустряк. В журналистике шустрякам не место. Так, Гомес?

— Ты вот всегда был паинькой, — ответил лейтенант.

— Мы играем по правилам, парень, — продолжил Бифф Уилсон. — Ты получишь срок за владение, а может, и за распространение наркотиков, Флетчер, и я сомневаюсь, что Джон Уинтерс или Френк Джефф поручат тебе подметать пол в редакции «Ньюс трибюн». Да и едва ли тебя возьмут в какую-то другую газету.

— Что я должен сказать? — спросил Флетч. — Извиниться и пообещать, что теперь буду хорошим мальчиком?

— Слишком поздно, — отрезал Бифф. — Я решил, что ты шустряк. От тебя надо отделаться.

— А если я пообещаю уйти добровольно?

— Ты и так уйдешь. За казенный счет. Мы об этом позаботимся.

Флетч рассмеялся.

— Неужели вы думаете, что я не вернусь, Бифф?

Бифф посмотрел на Гомеса.

— Может вернешься. Может — нет. Кого это волнует?

— Вас-то должно волновать.

— С чего ты так решил? В тюрьме ты проведешь несколько лет, и я не уверен, что тебе удастся выйти из нее на своих двоих. Это не пустая угроза. Обыденный факт, — Бифф повернулся к Гомесу. — Выясни, о каком он говорил пистолете. Где у тебя кокаин?

— В шкафчике раздевалки спортзала.

— Принеси. Потом поднимемся в твой кабинет и перепишем протокол задержания этого парня.

— У меня есть хороший кофе. Выпьем по чашечке.

— Не откажусь.

— О Боже! — воскликнул Флетч. — Бифф, вы это серьезно?

— А ты решил, что я шучу?

— Энн Макгаррахэн предупреждала, что вы — дерьмо.

— Уж она-то знает. Она допустила большую ошибку, выйдя за меня замуж. Все так говорят.

Гомес рассмеялся.

— Благодаря тебе у нее так и не было детей, Бифф?

— Пришлось приложить руку. Дамочка не любила, когда ее трахали, пропустив перед этим рюмку виски. Запах ей, видите ли, не нравился.

— Господи! — простонал Флетч.

— Полагаю, парень, больше я тебя не увижу. — Бифф направился к двери. — И сожалеть об этом, пожалуй, не буду.

— Бифф…

— В камеру тебя отведут, — добавил Гомес, следуя за криминальным репортером. — Понаслаждайся одиночеством. Когда еще тебе доведется побыть одному.

— Мы напишем такой протокол, что комар носа не подточит. — Бифф держал дверь открытой, пропуская лейтенанта. — Мы с Гомесом в этом деле доки.

Флетч остался один в залитой светом комнате. Хлопнула закрывшаяся дверь. Шаги Биффа и Гомеса затихли в коридоре. Из камер доносились крики.

Ему вспомнилась Луиза Хайбек.

Флетч посмотрел на грязное, забранное решеткой окно. Несмотря на прутья, к стеклу крепился датчик охранной сигнализации.

Голые стены покрывала светлая краска.

Зеленые теннисные туфли, седые волосы и цветастое платье…

Безумный мир. Флетч подошел к двери и повернул ручку. Толкнул дверь.

Она открылась.

Флетч выглянул в коридор. Пусто.

С гулко бьющимся сердцем он миновал коридор, поднялся по лестнице.

У перегородки, разделяющей дежурную часть надвое, никого не было.

Негритянка, плакавшая прошлым вечером, теперь спокойно сидела на скамье. Сержант за столиком читал спортивный раздел «Ньюс трибюн».

В конце концов он оторвался от газеты и посмотрел на Флетча.

— Лейтенант Гомес и Бифф Уилсон пьют кофе в кабинете лейтенанта, — отчеканил Флетч. — Они хотят, чтобы вы послали кого-нибудь за пончиками с сахарной пудрой.

— Понятно, — сержант снял трубку и трижды повернул диск. — Лейтенант хочет пончиков, — сказал он в трубку. — Нет, кофе у него есть. Ты же знаешь Гомеса. Если в чашке жидкость, это не кофе.

— Пончики в сахарной пудре, — напомнил Флетч.

— Посыпь пончики сахарной пудрой, — добавил сержант.

Глава 35

— Информационная служба «Ньюс трибюн». Назовите, пожалуйста, ваш регистрационный номер и фамилию.

— Привет, Пилар. Как поживаешь?

— Доброе утро. Это Мэри.

— Доброе утро, Мэри.

— Регистрационный номер и фамилию, пожалуйста.

С урчащим от голода желудком, прижав к уху трубку радиотелефона, Флетч мчался в своей машине к своему дому.

— Семнадцать девяносто дробь девять. Флетчер. Держа путь к автобусной остановке, Флетч оглядывался по сторонам в надежде найти открытый кафетерий или закусочную, где бы он мог позавтракать. И тут он вспомнил, что у него нет ни цента. Полиция облегчила его карманы, забрав бумажник и ключи. Тут же в голову пришла забавная мысль: ограбь он закусочную, содеянное приписали бы Лиддикоуту.

Его машина осталась на стоянке у пиццерии. Пришлось добираться туда на попутках. Сначала его подвез мужчина средних лет, продающий музыкальные инструменты. Он пытался уговорить Флетча приобрести саксофон. Потом он оказался в микроавтобусе, набитом подростками. Несмотря на ранний час, они передавали друг другу самокрутку с марихуаной и почти докончили бутылку белого вина. Направлялись они на пляж. До своей машины Флетч добрался в начале десятого. Завел мотор, напрямую соединив проводки, ведущие к аккумулятору и стартеру, и поехал домой.

— Вам несколько посланий, — сообщила ему Мэри. — Звонила некая Барбара. Очень взволнованная. Похоже, по личному делу.

— Правда?

— Нас это, кстати, не удивляет.

— Говорите, Мэри, я слушаю. — От голода у него болела голова, от яркого солнечного света — глаза.

— Она просила передать следующее: «Ты съел всю пиццу сам? Считай, ты прощен. Позвони».

При упоминании пиццы его желудок завязался узлом.

— Ну? — спросила Мэри.

— Что, ну?

— Вы съели всю пиццу?

— Мэри, это глубоко личный вопрос. Пожалуйста, не задавайте таких вопросов.

— Значит, съели. Я думаю, вы расправились с пиццей в одиночку. Как это ужасно, кто-то ждет, что ему принесут пиццу, а ее лопают совсем в другом месте.

— Мэри, вы сегодня завтракали?

— Да.

— А я нет.

— Зачем вам завтрак, если вы ночью съели целую пиццу?

— Есть еще что-нибудь для меня?

— Я бы вас не простила. Да. Энн Макгаррахэн хочет, чтобы вы с ней связались. Вам ведено передать следующее: «Флетч, я понимаю, что вы очень заняты, но, пожалуйста, позвоните мне. Остерегайтесь Би-у и других социальных болезней».

— Ясно.

— Что такое Би-у?

— Мэри, это еще один личный вопрос.

— Я никогда не слышала о Би-у.

— Вам повезло.

— Я думала, что знаю все о социальных болезнях. То есть, знаю их все.

— Отлично. Мне нужен адрес Феликса Габо. — Он продиктовал имя и фамилию по буквам. — Он живет в районе Сан-Игнатиас.

— Вы не собираетесь просветить меня насчет Би-у?

— Мэри! Держитесь подальше от Би-у.

— Но я должна знать, как уберечься от этой социальной болезни.

— Не суйте нос в чужие дела, и все будет в порядке.

— О, вот этого мы себе никогда не позволяем. В районе Сан-Игнатиас живет только один человек с фамилией Габо. Звать его Тереза.

— Этот адрес мне и нужен. Феликс живет у сестры.

— 45447, Туиг-стрит. Дом в полквартала на запад от автомобильного салона, расположенного на углу.

— Благодарю. И еще, мне нужен адрес Стюарта Чайлдерса. — Вновь он продиктовал имя и фамилию по буквам.

— Это отвратительно. Тот, кого интересуют такие сведения, заслуживает Би-у.

— Мэри…

— 120, Китинг-роуд. Район Хэрдон-Эпартмент.

— Отлично.

— Я не должна этого говорить, но недавно звонил мистер Уилсон. Он тоже хотел знать этот адрес.

— Какой адрес?

— В районе Сан-Игнатиас. Терезы Габо.

— Мэри, вы уже подцепили Би-у.

— О, не говорите этого.

— Будьте осторожны, Мэри. Би-у может затаиться надолго и проявиться, когда его не ждешь.

— Вы говорите с автоответчиком. — Флетч снял трубку после третьего звонка. — В данный момент я не могу подойти к телефону, так что…

— Флетч! — прокричала Барбара. — У тебя нет автоответчика!

— Ты, разумеется, права, — вздохнул Флетч. Помимо автоответчика у Флетча не было и многого другого. С кушетки, купленной у старьевщика, он мог лицезреть красочные плакаты, какие обычно висят в туристических агентствах: Канья, жемчужина итальянской Ривьеры, Косумель, в восточной Мексике, Белиз, Найроби, Рио-де-Жанейро. Флетч надеялся, что со временем он заменит плакаты приличными фотографиями. А в глубине души мечтал о том дне, когда переедет в квартиру куда больших размеров и сможет украсить стены копиями картин Эдгара Артура Тарпа-младшего, воспевшего в своих полотнах Дикий Запад.

— С тобой все в порядке?

— Конечно. — На треснувшей тарелке, стоящей на обшарпанном кофейном столике, осталось лишь несколько крошек от плотного завтрака: яичница с ветчиной на четыре яйца плюс пачка вафель. — А почему ты спрашиваешь?

— Ты уехал за пиццей в одиннадцать вечера! И так и не вернулся!

— О, Господи. Не вернулся! Ты уверена?

— Ты даже не позвонил!

— Я не съел пиццу! Ни единого кусочка!

— Ты попал в аварию или случилось что-то еще?

— Что-то еще. А как тебе удалось мне позвонить? Или Сесилия распродала-таки галифе?

— Она послала меня в аптеку. Мы едва не умерли с голоду.

— Ты потеряла лишние восемь фунтов?

— Думаю, что да.

— А что вы с Синди делали?

— Легли спать. Что еще мы могли делать? Мы ждали тебя до часа ночи.

— Синди осталась на ночь?

— Естественно. Мы же пили виски. Она не могла сесть за руль.

— Это точно.

— Я не ожидала от тебя такой безответственности. Ты мог бы и позвонить.

— Думаешь, что мог?

Подвешенная к потолку, поперек комнаты висела его гордость — доска для серфинга.

— Мы переволновались. Я позвонила в пиццерию. Мужской голос ответил, что никакой Флетчер у них не появлялся.

— Мы же заказывали пиццу на фамилию Ролтон.

— О, да. Я забыла. Где ты провел ночь?

— Длинная история. Ты не будешь возражать, если я расскажу ее тебе при встрече?

— Она связана с Хайбеком?

— Полагаю, что да. — Флетч посмотрел на пустую тарелку. Головная боль исчезла.

— Ты прочитал статью Биффа Уилсона в утреннем выпуске?

— Да. — Экземпляр «Ньюс трибюн» лежал на кушетке. В статье не было ни слова о пистолете, из которого, возможно, стреляли в Хайбека и который передали в полицию прошлым вечером.

— Уилсон напирает на то, что Хайбека убила мафия, так как он слишком много знал.

Флетч вздохнул.

— Может, он прав.

— Скажи мне, Флетч, сколько лет он ведет в «Ньюс трибюн» криминальный раздел?

— Много.

— У него, наверное, везде свои люди.

— Наверняка.

— Я хочу сказать, люди, которые делятся с ним информацией: полицейские, бандиты, стукачи. Вероятно, его выводы небезосновательны.

— Возможно.

— Так что напрасно ты бодрствовал всю ночь. Толку от этого чуть. А вот из редакции ты вполне можешь вылететь.

— Слушай, Барбара, мне надо побриться, принять душ и ехать на работу.

— Съешь всю пиццу и хорошенько выспись. И я выйду за тебя замуж.

Флетч скинул газету на пол.

— А я бы на твоем месте крепко подумал.

— Слишком поздно. Решение принято. Ты помнишь, что сегодня мы обедаем с моей мамой?

— Как я мог об этом забыть?

— В шесть вечера в коттедже. Если ты опять подведешь меня, она очень обидится, это я тебе гарантирую.

— Я все понял.

— Ты приедешь?

— Обязательно.

— Отлично. Между прочим, Синди попросила позвонить ей ровно в половине первого по номеру 5552900. Ей есть что тебе сказать.

— Хорошо.

— Флетч, сегодня среда.

— Уже?

— Мы женимся в субботу. Ты обязательно должен приехать к обеду.

— Можешь не волноваться.

— Мне пора на работу.

— Мне тоже.

Глава 36

— Я из «Ньюс трибюн», — представился Флетч женщине, открывшей дверь квартиры на первом этаже дома 45447 по Туиг-стрит. Женщина сидела в инвалидном кресле-коляске. — Вы Тереза Габо?

Черные глаза, серая кожа, немытые, нечесаные волосы.

— Мы не можем позволить себе газету. Да и не люблю я их.

— До меня из «Ньюс трибюн» к вам никто не приезжал?

Тереза покачала головой.

В автосалоне по сниженным ценам продавались шестиместные седаны. Флетч оставил машину у самого угла и прошагал полквартала, шурша валяющимися на тротуаре газетами и отбрасывая пустые банки из-под пива. Входя в подъезд, он едва не упал, споткнувшись о ноги спящей на полу женщины.

Пока он завтракал, говорил по телефону с Барбарой, брился и принимал душ, дверной звонок молчал. Если б он зазвонил, Флетч намеревался удрать по пожарной лестнице. Поначалу его арестовали, приняв за Александера Лиддикоута, ограбившего более двадцати пиццерий и закусочных. Эта ошибка полиции могла вызвать разве что улыбку. А вот намерения Уилсона и Гомеса обвинить И.М.Флетчера в хранении и распространении наркотиков вселяли нешуточную тревогу. Но полиция не появилась в квартире Флетча. И по пути в Сан-Игнатиас его датсан не привлек внимание патрульных машин.

Но Уилсон и Гомес могли предположить, что Флетч заглянет к Габо.

— А кто-нибудь у вас был? Полиция?

Вновь женщина покачала головой. Откатилась в сторону. Флетч подумал, что сейчас она захлопнет дверь, а потому придержал ее рукой.

— Я ищу Феликса Габо.

В ее взгляде мелькнуло удивление.

— Ему тоже не нужна газета.

Флетч переступил порог.

— Мне надо с ним поговорить.

В комнате он увидел кровать, матрац и несколько одеял, сложенных на ящике. Женщина уже не обращала на него ни малейшего внимания, не сводя глаз с телевизора, стоящего на массивной тумбе.

Флетч прошел в другую комнату, вернее, кухню. Холодильник, плита, раковина. Все грязное, на полу мусор. Раковина завалена пустыми консервными банками. Воняло гнилью и мочой. Матрац у стены, без подушек и одеяла. Кресло между матрацем и холодильником. А в кресле человек-гора.

Мужчина пристально разглядывал стену над плитой. В руке он держал недопитую бутылку пива. Рубашку и черный, выданный при выходе из тюрьмы костюм покрывали пятна. Похоже, за столом мистер Габо не пользовался салфеткой.

Флетч присел на краешек матраца.

— Что вы делали, выйдя из тюрьмы?

— Купил это кресло. — Свободная рука Габо поднялась и опустилась на подлокотник. — Купил этот матрац. — Взгляд упал на матрац. — Купил пива. — В углу у холодильника валялось не меньше двадцати пустых пивных бутылок. — Теперь меня насыщает только пиво. — Над воротником рубашки нависали складки жира. — У меня все нормально. Первая неделя на воле.

— Похоже, в тюрьме вас неплохо кормили.

— Да. Но она страдала, — Феликс указал бутылкой на другую комнату. — Никто не заботился о моей сестре одиннадцать, двенадцать лет. Она выклянчивала талоны на питание. Посылала детей купить ей кошачьей еды. Ела кошачью еду, купленную на выклянченные талоны. Владелец дома отнял у нее гостиную и вторую спальню. Только потому, что не мог вышвырнуть ее на улицу. Видите стену, которую он поставил? — Судя по слою наросшей на стену грязи, воздвигли ее одиннадцать лет тому назад. — И вы называете это законом? — Флетч воздержался от комментариев. — Что вы на это скажете? Она не сделала ничего плохого. Почему она страдала?

— А вы сделали что-то плохое?

На глазах Феликса Габо мгновенно навернулись слезы.

— Не следовало сажать меня в тюрьму. Я больной человек. Как вы назовете человека, который пристает к маленьким детям?

— Больной.

— Совершенно верно. Они должны были отправить меня на лечение. Меня же бросили в камеру. Раздавили меня. Разве можно так обращаться с больными?

— На суде вы не просили признать вас невменяемым.

— На суде я не произнес ни слова! — Феликс и не пытался сдержать катящиеся по щекам слезы. — Вы знаете, как чувствует себя обвиняемый в зале суда? — Флетч покачал головой. — Он цепенеет. Потрясен тем, что такое могло случиться с ним. Он в ужасе от того, что говорят о нем, о содеянном им. Все эти люди говорят, говорят, говорят о нем и о том, что он сделал. Все, о чем они говорят, ни в малейшей степени не похоже на то, каким он кажется себе. Его мутит от их слов. Он лишается дара речи.

— Вашим адвокатом был Дональд Хайбек, не так ли?

— Мистер Хайбек. Да. Я мог бы кое-что сказать, если бы он не говорил так много. Видите ли, у меня были резоны. Я все видел в ином свете. Я мог бы объяснить.

— Вы могли бы объяснить растление детей?

— Мне было что сказать. Я хотел, чтобы им было хорошо.

— Как вы расплатились с Хайбеком? Как вы смогли нанять такого дорогого адвоката?

— Я не платил мистеру Хайбеку. Ни цента.

— Непонятно. Почему же он взялся защищать вас?

— Не знаю. Однажды он пришел в камеру и сказал: «Я твой адвокат». Он ни о чем меня не спрашивал. Не давал ничего объяснить. Я мог бы объяснить, почему я стал таким плохим. Он не позволил судье задать мне хоть один вопрос. День за днем я сидел в зале суда, а все эти люди приходили один за одним, чтобы сказать, что они видели, как я делал то, другое, третье. — Феликс поднес бутылку ко рту и глотнул пива. — Каждый день газеты писали о моем процессе, а телевидение вело передачи из зала суда. Они охотились за моей сестрой. Сводили ее с ума своими расспросами. Показали дом, где мы жили. Рисовали карты. Показывали детские площадки и школьные дворы, куда я приходил с собаками и встречался с детьми. — Феликс по-прежнему плакал. — Газеты — дерьмо! Они едва не затравили мою сестру.

— Я начинаю кое-что понимать.

— Вы узнали о суде из газеты?

— Ваш процесс — единственный, который проиграл Хайбек. Проиграл с треском. Впрочем, мог ли он рассчитывать на иной исход? Растлитель детей…

— Почему он так поступил? Почему так затягивал процесс? Почему говорил сам? Почему не позволил мне все им рассказать?

— Он использовал вас для рекламы. На вашем примере хотел показать, что и Хайбек может проиграть большой процесс. Благодаря вам его фамилия каждый день появлялась на первых полосах газет. Непонятно мне другое, почему вам дали только одиннадцать лет?

— Очень даже понятно! После всех этих издевательств, которые изо дня в день терпела моя сестра по милости газет и телевидения, Хайбек поднялся на одном из заседаний и заявил: «Ваша честь, мой клиент признает себя виновным по всем пунктам».

— Не предупредив вас?

— Нет! Он вообще не разговаривал со мной. А мне было что сказать. Я не собирался причинять детям вред. Я их любил!

— Вы любили их, подманивая собаками.

— Конечно! Дети любили собак. Они всегда-всегда подходили к собакам.

— Вы выдрессировали собак уводить детей в укромный уголок.

— Послушайте, вы бывали на школьных дворах? Дети всегда играют в укромных уголках. Собаки не уводили их туда. Они звали собак к себе.

Флетч нетерпеливо взмахнул рукой.

— Я пришел сюда не для того, чтобы в чем-то вас обвинять.

— Я это понимаю. Просто мне надо выговориться. Видите ли, когда я впервые попал в тюрьму, тамошний психиатр потратил на меня массу времени. Я испытывал вину перед сестрой. Мы были маленькие, и я толкнул ее под колеса автомобиля отца, когда тот дал задний ход. Тогда-то она и стала калекой. Отец обезумел. Он ушел от нас, и больше мы о нем не слышали. Видите? Я старался искупить свою вину перед маленькими детьми. Я их любил. Старался любить.

— Все это сказал вам психиатр?

— Помог мне разобраться в себе. Я был болен. Мне было что сказать в суде. Хайбек все испортил, и меня бросили за решетку.

Флетч покачал головой.

— Почему вы так растолстели в тюрьме?

— Меня не брали в рабочие бригады. Никто не хотел работать рядом со мной. Меня отправили на тюремную ферму. Они знали, кто я такой. Из газет, — Феликс Габо уже не плакал, а рыдал. — Если мистер Хайбек собирался заявить суду, что я во всем виновен, почему он не сделал этого сразу, почему позволял газетам так долго мучить мою сестру?

— За это вы и убили Хайбека.

— Я никого не убивал! — Красные от слез глаза Феликса Габо сердито блеснули. — Меня надо было изолировать от общества. Собак убили. Я заслужил наказание!

— Но не ваша сестра.

Феликс указал на себя обеими руками.

— Могу я выйти на улицу и кого-то убить? Я же конченый человек.

— Вы же злы на Хайбека.

— Я выхожу на улицу только по делу. Купил матрац, кресло. Они мне необходимы. Какой сегодня день?

— Среда.

— Завтра четверг. Я должен отметиться в полиции. Вы съездите туда со мной?

— Я? Нет.

— Моя сестра не сможет поехать. Это в центре.

Флетч встал.

— Вам обязательно надо отметиться в полиции.

— Вы не сможете поехать со мной?

— Нет.

— А что вы сделаете для моей сестры?

— Кажется, я уже слышал этот вопрос.

— Неужели вы появились здесь лишь для того, чтобы выслушать историю моей жизни?

— Я хотел услышать ваше признание в убийстве Дональда Хайбека.

— Кто вы?

— Ай Эм Флетчер.

— Вы не из службы социального обеспечения?

— Я же сказал, что я из газеты. — Флетч уже стоял у двери. — Вы не расслышали?

Глаза Феликса Габо вылезли из орбит. Он попытался подняться.

— «Ньюс трибюн», — добавил Флетч.

Габо упал в кресло. Перебросил бутылку из левой руки в правую.

Флетч попятился. В другой комнате наткнулся на инвалидное кресло-каталку Терезы Габо.

Бутылка разбилась о дверной косяк.

— Мой брат не любит газеты, — пояснила Тереза Габо.

— Я понимаю.

— Винит их во всем.

В полквартала от дома Габо Флетч едва успел сесть за руль, как на Туиг-стрит свернула машина Биффа Уилсона, с мигалкой, антенной и надписями «Ньюс трибюн» на капоте, багажнике и по бокам. Остановилась она у дома 45447.

Глава 37

555-2900.

Часы показывали половину первого.

В этот день Флетчу следовало избегать многих мест. Во-первых, собственной квартиры. Во-вторых, редакции «Ньюс трибюн». Да и езда по улицам без водительского удостоверения и регистрационного талона на автомашину, отобранных прошлой ночью полицией, таила в себе немалую опасность. Его могли арестовать и как Александера Лиддикоута, грабителя, и как Ирвина Мориса Флетчера, распространителя наркотиков.

Поэтому, как только Бифф Уилсон вылез из своей машины, застегнул пиджак и скрылся в подъезде дома 45447 по Туиг-стрит, Флетч заехал на стоянку салона, торгующего подержанными автомобилями. Поставил «датсан 300 ZX» в первый от улицы ряд. Соседние машины были больше по размерам, чище и новее.

Никто из продавцов не удостоил автостоянку своим присутствием. Несомненно, в этот момент они подкреплялись кофе и сандвичами, чтобы, набравшись сил, радовать покупателей ослепительными улыбками и беспрерывной болтовней.

Флетч снял картонную табличку с ветрового стекла соседней машины и подсунул под дворник своей. На табличке значилось: «ПРОДАЕТСЯ. $5000, И ЭТОТ АВТОМОБИЛЬ ВАШ».

Под прикрытием таблички Флетч мог не только спокойно говорить по телефону, но и наблюдать за домом 45447 по Туиг-стрит.

Синди сняла трубку после первого звонка.

— Флетч?

— У тебя все в порядке?

— Конечно. Почему нет?

— Извини, что не смог привезти пиццу.

— Разве можно ждать от мужчин чего-то иного? Договариваются с женщинами, а потом уходят от них, игнорируя прежние обещания. Даже если речь идет о пицце. Меня это не удивляет. Разумеется, Барбару твой поступок задел. Жаловалась она и на голод.

— Слушай, Синди, не надо на меня сердиться. Если б ты знала, что со мной произошло…

— Не хочу я слышать никаких оправданий. Мужчины не способны говорить женщинам правду. Нельзя требовать от змеи, чтобы она исполнила оперную арию.

— Тебе, похоже, не раз доводилось сталкиваться со змеями.

— Я обижаюсь не за себя, Флетчер. За Барбару.

— Для бракосочетания необходимы как жених, так и невеста. Так что стоит ли обращать внимание на мелкие недоразумения?

— Нам приходится выполнять все, что пожелает левая нога мужчины. Потому-то на свете мало счастливых жен. Но так уж устроен мир, не правда ли?

— Ты делаешь это для того, чтобы досадить Марте?

— Во многом, да.

— Где ты находишься?

— Не твое дело.

— Синди, я лишь хочу убедиться, что ты в полной безопасности. И тебя никто не подслушивает.

— Не волнуйся, не подслушивает.

— Хорошо. Кому принадлежат «Дружеские услуги Бена Франклина»?

— Как я и говорила, «Лесной нимфе, инкорпорейтед». Сегодня утром я порылась в бумагах в кабинете Марты. Она сегодня сидела в приемной. Нашла упоминание о двух других корпорациях. Одна называется «Кангуэлл скрю», вторая «Лингман тойз, инкорпорейтед».

— И какая же связь между этими тремя компаниями?

— Точно не знаю. Разобраться не успела. Но мне представляется, что «Кангуэлл скрю» и «Лингман тойз» — инвесторы, владельцы «Лесной нимфы».

— А кто руководит этими компаниями?

На Туиг-стрит Бифф Уилсон выскочил из подъезда дома 45447. Захлопнул за собой дверь. Оглядываясь, сбежал по ступенькам.

— Марта. Президент «Лесной нимфы». Вице-президент «Кангуэлл скрю» и «Лингман тойз». Президент «Кангуэлл скрю» — Мариэтта Рамсин.

Дверь подъезда дома 45447 по Туиг-стрит вновь открылась. Феликс Габо, с зажатой в руке бутылкой, переступил порог. Габариты его поражали воображение.

Феликс бросил бутылку вслед убегающему Биффу Уилсону.

Бутылка угодила Биффу в ухо. Упала на тротуар и разбилась.

— Забавно, — прокомментировал Флетчер.

— Президент «Лингман тойз» — Ивонн Хеллер. Начальник финансового отдела во всех компаниях один — Джей Демарест. Я его знаю.

— Правда?

Открылось окно на нижнем этаже дома 45447 по Туиг-стрит. Из него высунулась Тереза. Она трясла рукой и что-то кричала в спину Биффа.

— Да. Постоянно приходит к нам. Пользуется всеми благами, никогда ни за что не платит. Получает все, что требует.

— И что ты можешь о нем сказать?

Феликс Габо тем временем собирал с тротуара осколки бутылки.

— За те два года, что я его знаю, физические упражнения изменили его в лучшую сторону. Я говорю о спортивной форме. Ему чуть больше тридцати. Он не женат.

— Кто ж будет жениться, имея таких друзей?

— Что?

Прижав руку к ушибленному уху, Бифф повернулся, чтобы броситься на Феликса.

Феликс швырнул осколки в лицо Биффу.

— Ничего.

— Я бывала с ним, знаешь ли. Эскорт-услуги. Когда он приглашал друзей к обеду.

— И что у него за друзья?

Под крики брата и сестры Габо Бифф Уилсон загрузился в машину.

— Неудачники. Ты понимаешь, что я имею в виду? Люди, которые ничего не могут сделать как следует.

— Ты думаешь, что Джей Демарест — истинный владелец компаний?

У Биффа никак не заводилась машина. Наконец включились мигалки на крыше.

— Я думаю, он ведет бухгалтерский учет и заказывает лосиные рога. Козел отпущения.

— Ему обеспечивают хорошую жизнь, чтобы при необходимости он взял всю вину на себя, отведя удар от настоящих хозяев.

Теперь Феликс набросился на машину. Пнул левое заднее крыло. Да так сильно, что на нем появилась приличных размеров вмятина. Затем его кулаки забарабанили по багажнику. Его форма также начала меняться.

— Да. Я думаю, он и Марта — наемные работники. Взревел двигатель машины Биффа.

— Когда ты сможешь узнать все остальное?

С поврежденными багажником и левым крылом, с включенными мигалками машина рванула с места.

Камень, который Феликс уже держал в руке, полетел следом и разбил заднее стекло.

Поворачивая за угол, Бифф Уилсон едва не врезался в проезжающий автобус.

— Да, нелегка репортерская жизнь, — вздохнул Флетч.

— Что?

Тереза и Феликс Габо все еще что-то кричали и махали кулаками вслед уже скрывшейся за углом машине.

— Когда ты сможешь узнать все остальное?

— Давай договоримся о встрече, и к этому времени я все подготовлю. Перечень услуг и их стоимость я уже написала. У меня есть фамилии и адреса некоторых клиентов. А также фотографии и видеокассеты.

— Отлично. А Марта там есть?

— Конечно. Ей тоже нравится иной раз поразмяться.

— Джей Демарест?

— Естественно. Думаю, Марта запечатлела его на пленку на случай, если он взбрыкнет. Милая дама, не так ли? Все они друг друга стоят. Настоящий гадючник.

— Я не хочу подвергать тебя риску, Синди.

— Не волнуйся. Кто не рискует, тот не пьет шампанское.

— Тут ты права. Я найду тебя по этому номеру?

Окно и дверь подъезда дома 45447 по Туиг-стрит закрылись. Тереза и Феликс Габо ретировались в грязь и зловоние своей квартирки.

— Да. Я могу выйти, но обязательно вернусь сюда. Только не звони мне в «Бен Франклин».

— Как я могу? Марта спросит, когда я приступлю к работе.

По улице мимо Флетча медленно проехала патрульная машина.

— Рад, что ты позвонил, — воскликнул Олстон Чамберс. — Я пытался разыскать тебя. Твоя квартира не отвечает, коттедж не отвечает, телефон в машине тоже не отвечает. В редакции понятия не имеют, где тебя искать. У меня есть для тебя новости. Кстати, где ты сейчас?

— В данный момент прячусь на стоянке салона по продаже подержанных автомобилей, изображая манекен, сидящий за рулем «датсана 300 ZX».

— Как же я не догадался об этом?

— Хочу попросить тебя о паре услуг, дружище.

— Не много ли ты от меня требуешь? Я же уже согласился быть твоим шафером. В субботу, не так ли?

— Я же пытаюсь выяснить, кто убил твоего босса.

— Об этом на фирме никто и не вспоминает. Холоднокровные мерзавцы. «Хайбек, Харрисон и Хаулер» заинтересуется убийцей Дональда Хайбека лишь в одном случае: если им придется защищать его или ее в суде, при условии, что он или она достаточно богаты или этот процесс послужит хорошей рекламой. Кстати, кто убил Дональда Хайбека?

— Ты всегда любил задавать прямые вопросы.

— Этому меня учили на юридическом факультете.

— Я не знаю, кто убил Дональда Хайбека. Пока я пообщался с членами его семьи, я пришел к выводу, что каждый мог это сделать, если бы знал, что Хайбек намерен разделить свои деньги между музеем и монастырем.

— Монастырем? Что ты такое говоришь?

— Я забыл. Мы с тобой давно не разговаривали. Поверишь ты мне или нет, но получается, что лжец один рассказал правду.

— И никто ему не поверил?

— Разумеется, нет. Хайбек действительно хотел пожертвовать пять миллионов долларов музею. А в газету он собирался обратиться для того, чтобы под нажимом прессы заставить музей принять его дар с обещанием потратить эти деньги на создание коллекции современного религиозного искусства. Так что мне и «Нью трибюн» в замысле Хайбека отводилась роль пешек.

— Единожды в жизни сказанная правда не превращает человека в монаха.

— Я уверен, что Дональд Хайбек хотел уйти в монастырь. Мои безумные и прочие, столь же ненадежные, источники информации убедили меня в этом. Долгие годы он готовил себя к этому. Он не развелся со своей первой женой, хотя она уже долгие годы находится в частной психиатрической клинике. Возможно, таким образом Дональд пытается найти путь к сердцу сына. А может, ими обоими движет одно и то же чувство. Возможно, сын, думая, что бунтует против отца, интуитивно угадал его заветное желание. И, разумеется, Хайбек не лгал, говоря, что всем на него наплевать. Так оно и было. Кроме того, Хайбек читал русские романы, с иконами на каждой странице, главная идея которых, особенно у Достоевского, — уход от мира.

Последовала долгая-долгая пауза.

— Послушай, Флетч…

— Да, Олстон?

— Ты также уверен, что в своем расследовании пользуешься абсолютно законными методами?

— Естественно. А какие тут могут быть сомнения?

— Я не слышал, чтобы полиция считала уликой перечень прочитанных жертвой книг.

— И напрасно. Образ мыслей человека наиболее полно характеризуется книгами, которые он читает.

— Вернемся к фактам. Ты знаешь, что Хайбек и Жасмин не расписаны?

— Дональд и Луиза не разводились. Я знаю, что Жасмин не стала миссис Хайбек. Я знаю, что ее настоящее имя совсем не Жасмин. Вот мы и подошли к первой услуге, о которой я хочу попросить тебя, дружище.

— А кто же тогда эта Жасмин?

— Она думает, что все происходящее с ней напрямую связано с Федеральной программой защиты свидетелей. Она давала показания на суде в Майами, когда Дональд Хайбек увез ее.

— До того, как закончился ее допрос?

— Естественно. Вероятно, Хайбек убедил ее, что больше ее ни о чем спрашивать не будут, она вольна ехать, куда ей вздумается, а он, помимо прочего, лицо официальное. С умом у Жасмин не густо. Она поверила Хайбеку, потому что он адвокат, говорил с ней по-доброму да и пришел в дорогом костюме.

— Дорогие костюмы — его слабость, — промурлыкал Олстон.

— Так тебя не затруднит связаться с кем полагается, чтобы о ней позаботились? Возможно, ее показания все еще интересуют суд в Майами.

— И это ты называешь услугой? Конечно, позвоню. Всегда готов помочь государству в борьбе с преступниками. Моя новость такова: Дональд Хайбек оставил завещание. Оно написано пять лет тому назад и с тех пор не менялось.

— То есть его завещание юридически законно?

— Да. Согласно воле Дональда Хайбека, все его состояние отходит детям Нэнси Хайбек и Томаса Фарлайфа по достижении ими совершеннолетия.

— Однако. Теперь у детей сапожника есть сапоги. Вернее, будут.

— В том, что все состояние завещается внукам, нет ничего удивительного.

— Ты не видел, как эти внуки дрались из-за игрушечного танка.

— Паршивцы?

— Получив деньги, они погонят такую волну насилия, что мир ахнет.

— Отлично. Похоже, всем им потребуются адвокаты.

— Не без этого.

— А ты не думаешь, что их папочка, певец насилия, укокошил дедулечку?

— Том Фарлайф способен лишь на то, чтобы швырнуть комком земли в бродячего кота.

— Повтори, пожалуйста.

— Насилие не присуще Тому Фарлайфу. Он получает его от своих родственников по линии жены.

— А я думал, что ты прижал его к стенке. Значит, никто из родственников не убивал Хайбека?

— Убить мог любой. Включая Луизу, Нэнси, даже Роберта, монаха. Все они относились к покойному одинаково. Реакция на его смерть у всех одинаковая: «Ну и черт с ним». Но есть сомнения. Одно серьезное, второе — не очень. Серьезное состоит в том, что никто, похоже, не знал, что перед самой смертью Дональд Хайбек решил лишить их наследства в пользу музея и монастыря. Разумеется, трудно доказать, что люди знают, а чего — нет. Но и заподозрить их во лжи нелегко, учитывая, что Луиза в дурдоме, Нэнси в нищете, а Роберт в монастыре, и все в один голос твердят, что ничего не знали о намерениях Дональда Хайбека.

— Адвокат никогда никому не верит, это аксиома.

— И второе сомнение, транспорт. Поверишь ли ты, но в наши дни ни у кого из них нет машины. Автомобиль Фарлайфов ржавеет перед домов. Роберта изредка вывозят из монастыря. Луиза садится в чужие машины и ждет, пока не появится хозяин и не отвезет, куда ей нужно. А ведь при подготовке убийства временной фактор едва ли не главное. Я не думаю, что убийца въехал на стоянку «Ньюс трибюн» на автомобиле. Но как он или она добрался без него до редакции?

— Извини, что напоминаю тебе об этом, Флетч, но существуют и другие направления расследования. Надеюсь, ты хоть что-то оставил полиции. Не мне, возможно, это говорить, но неплохо бы обратить внимание на партнеров.

— Ты прав. Но семья прежде всего. Именно родственников Дональд Хайбек лишал наследства. Это ли не повод для убийства?

— Его нынешние и бывшие клиенты…

— Да, я виделся с Габо. Хайбек использовал его в рекламных целях. По словам Габо, сломал жизнь не только ему, но и его сестре. Габо ненавидит Хайбека. Но я не думаю, что он способен на убийство. Тюрьма раздавила его.

— Стюарт Чайлдерс.

— Вот-вот. Расскажи мне о нем. Сколь вескими были улики, доказывающие его вину в смерти брата.

— Более чем веские, но, к сожалению, полученные со слов самого Стюарта. Досье у меня на столе. Я предполагал, что оно тебя заинтересует. Ага, вот оно. Ричард был на два года старше Стюарта. Настоящий плейбой. Не работал ни дня, не женился, сосал деньги из родителей, завсегдатай яхт-клуба, разбивал не меньше одной машины в год. В последней аварии погибла девушка, которая ехала вместе с ним. Время от времени ему предъявлялись обвинения в хранении наркотиков, вандализме, даже в поджоге. Он пытался поджечь лодочный ангар. Всякий раз родители помогали ему избежать наказания.

— Нанимая фирму «Хайбек, Харрисон и Хаулер»?

— Совершенно верно. Иначе как бы я узнал об этом.

— Родители богаты?

— Ты же слышал о «Чайлдерс иншуренс». Самая большая, старейшая богатейшая страховая компания в местных краях.

— Расположена на Городском бульваре, так?

— Там находится центральное отделение. Стюарт, с другой стороны, был хорошим сыном. Послушный, трудолюбивый. Не доставлял никаких хлопот. Окончил колледж с отличием. С шестнадцати лет каждое лето работал в «Чайлдерс иншуренс». После окончания учебы занял в фирме достойное место.

— Хороший сын, плохой сын, какая проза.

Пока Флетч произносил эти слова, мимо него на малой скорости проехала еще одна патрульная машина.

— После аварии, в которой погибла девушка, мама и папа Ричарда Чайлдерса выставили его за дверь, сказав, что больше он не получит ни цента. Устраивайся, мол, сам, ищи работу, зарабатывай на жизнь.

— Но Ричард избрал другой путь.

— Естественно. Вместо этого он начал шантажировать младшего брата. Или попытался это сделать.

— А в чем провинился Стюарт?

— Получил диплом с отличием обманным путем. Заплатил ассистенту профессора, чтобы тот написал за него выпускную работу. Ричард, конечно, и дня не проучился в колледже, но был хорошо знаком с ассистентом,

— И мысль о том, что родители подумают, будто он ничуть не лучше своего брата, свела Стюарта с ума.

— Так он и сказал.

— Кто сказал?

— Стюарт. Ричарда нашли мертвым на тротуаре, четырнадцатью этажами ниже лоджии его квартиры. В комнатах остались многочисленные следы борьбы: перевернутые столы, стулья, разбитые стекла. Эксперты обнаружили в квартире отпечатки пальцев Стюарта. Как, впрочем, и других людей. Ричард знался бог знает с кем, а потому в протоколе записали, что убийца неизвестен.

— Я знаю, что Стюарт сознался.

— Совершенно верно. Пришел в полицейский участок после полудня и сказал, что хочет сделать признание. Ему зачитали его права, препроводили в отдельный кабинет, включили диктофон, затем попросили подождать, пока машинистка не отпечатает признание, которое он и подписал.

— И тут на сцене появился Дональд Хайбек.

— Чайлдерсы вызвали Хайбека, как только узнали, что их младший сын отправился в полицейский участок, чтобы признаться в убийстве старшего брата. Первым делом Хайбек распорядился, чтобы у Стюарта проверили содержание алкоголя в крови. Вероятно, перед тем, как пойти признаваться, Стюарт выпил для храбрости не меньше кварты джина.

— То есть признание не имело юридической силы?

— Копы не только знали, что он выпил, они еще подносили ему виски, чтобы он говорил, не останавливаясь. А последнюю стопку дали перед тем, как он взял ручку, чтобы подписать отпечатанный текст.

— Неужели они так глупы?

— Слушай, копы всегда пытаются добиться максимум возможного до появления адвоката. Тут-то они обычно и допускают ошибки.

— In vino veritas не есть догмат юриспруденции?

— В досье почерком Хайбека записано: «В суде давать Стюарту успокоительное».

— Его накачивали транквилизаторами?

— Так точно.

Флетчу вспомнились слова Феликса Габо: «Вы знаете, как чувствует себя обвиняемый в зале суда?.. Он цепенеет. Потрясен тем, что такое могло случиться с ним… Он лишается дара речи».

— Суд не счел признание Стюарта доказательством его виновности. И хотя оба брата не были друзьями, Хайбек резонно заявил, что нельзя обвинять человека в убийстве только потому, что отпечатки его пальцев обнаружены в квартире убитого. Тем более, что там хватало и отпечатков пальцев других людей, личности которых не были установлены следствием.

— Ты говорил, что каждый имеет право на защиту.

— Естественно.

— Даже если человеку это не надо?

— Ну, не знаю. Во всяком случае, Хайбек честно отработал свой гонорар.

— Но Стюарт Чайлдерс сознался в убийстве!

— Перестань, Флетч.

— Что значит, перестань?

— Флетч, разве можно верить всему, что ты сам говоришь в крепком подпитии?

— Несомненно!

— Если бы я в это верил, то сейчас не разговаривал бы с тобой. Или ты со мной.

— Разве in vino нет истины?

— Нет, конечно. Особенно, если вино поступает из полицейского погребка.

— Я сдаюсь. — У края автостоянки появился мужчина. Увидев сидящего за рулем Флетча, он широко улыбнулся. — Но для проформы поеду к Чайлдерсу. Копы его слушать не станут.

— Может, он признается в каждом преступление, что совершается в городе, ради того, чтобы выпить на халяву?

— Я переговорил со всеми психами. Поговорю и с этим.

— Кстати, мне есть, что тебе рассказать.

— Ничего не хочу слышать.

— Тебе же нравятся истории про адвокатов.

— Уже нет.

— Я помню, что в старину, когда мой дедушка был адвокатом в Южной Калифорнии, они брали не за время работы, но за конкретный процесс. Поэтому подпиливали на несколько дюймов передние ножки стульев, на которые садились клиенты. Ты понимаешь, чтобы клиенты наклонялись вперед, быстрее излагали свое дело и сматывались.

— А что тут интересного? Такие стулья стоят теперь в кафе быстрого обслуживания.

— Когда же адвокаты перешли на почасовую оплату, они купили новые стулья и отпилили уже задние ножки. Понимаешь? Чтобы клиент усаживался поудобнее, расслаблялся и не спешил уйти из конторы.

Улыбающийся мужчина, несомненно, продавец салона подержанных автомобилей, стоял уже рядом с датсаном Флетча.

Пока Олстон смеялся над своей историей, Флетч откашлялся.

— Теперь насчет второй услуги, дружище…

— Да?

— Для меня это очень важно. Меня интересует, как связаны между собой компании «Лесная нимфа», «Кангуэлл скрю» и «Лингман тойз». А самое главное, кто их владелец.

— Я сейчас же это выясню.

— Можешь не спешить. Я могу подождать минут пятнадцать-двадцать.

— Зачем ждать, если можно все узнать сразу.

— Разве «Хайбек, Харрисон и Хаулер» не припасли для тебя другой работы?

— Нет. Я уволился час тому назад.

— Что?

В трубке раздались гудки отбоя: Олстон Чамберс положил трубку. Последовал его примеру и Флетч.

— Как вам нравится этот автомобиль? — тут же спросил продавец, наклонившись к окну.

— Нравится что? — переспросил Флетч.

— Этот автомобиль. Хотите его купить?

— Я его ненавижу, — Флетч повернул ключ в замке зажигания (к счастью, в квартире нашлись запасные ключи). — Вы только послушайте, как он гремит. Надо менять этот чертов глушитель.

К полному изумлению продавца, он тронул машину с места и вырулил с автостоянки на улицу. Табличка «ПРОДАЕТСЯ» слетела с ветрового стекла и приземлилась на асфальт неподалеку от ног продавца.

Глава 38

— Вы из «Ньюс трибюн»? — Стюарт Чайлдерс, сидящий за широким столом в деловом костюме и галстуке, выглядел очень молодо. Крепкий, здоровый парень, пусть и с мешками под глазами. Скорее всего, от недосыпания. Он постоянно кусал губы.

— Да. Моя фамилия Флетчер.

— Полагаю, вы пришли сюда не за страховкой.

— Нет. Швейцар вашего дома сказал, что я найду вас на работе.

— Наверное, Бог услышал мои молитвы. — Стюарт Чайлдерс достал из верхнего ящика стола пистолет двадцать второго калибра. Положил его перед собой. — Если меня не арестуют за убийство до пяти вечера, я пущу себе пулю в лоб.

— Серьезная угроза. — Флетч сидел на стуле напротив Чайлдерса. — Когда боги хотят наказать нас, они отвечают на наши молитвы.

Размеры кабинета не впечатляли, но стены были отделаны настоящим деревом, а пол устилал турецкий ковер.

— Вы хотите выяснить, кто убил Дональда Хайбека, не так ли? — спросил Чайлдерс.

— Это работа полиции и суда, — ответил Флетч.

— Полиции! — пренебрежительно фыркнул Чайлдерс. — Суда! Боже ты мой!

— Мне нужен материал для статьи, — пояснил Флетч. — Я журналист. Моя задача — понять, каким был Дональд Хайбек и что привело его к трагическому концу.

— И далеко вы продвинулись?

— Да. Многое уже прояснилось.

Чайлдерс разглядывал пистолет.

— Дональда Хайбека убил я.

— Вы это уже говорили.

— Полиция не стала меня слушать.

— За последние два месяца вы признавались во всех преступлениях, что совершались в городе.

— Я знаю. Это была ошибка.

Флетч пожал плечами.

— Мы все ошибаемся.

— Но вы не думаете, что мы все нуждаемся в наказании? — Кусая губы, Чайлдерс ждал ответа, но Флетч молчал. — Если б нас наказывали за наши деяния, мы, по крайней мере, могли бы жить в мире с собой, умирать естественной смертью. — Он провел пальцами по пистолету. — Пуля в висок — не лучший выход.

По-прежнему Флетч молчал.

— Что вам известно о смерти моего брата?

— Я знаю, что вы, напившись, сознались в его убийстве. Я знаю, что во время суда Хайбек держал вас на таблетках.

— Да. Транквилизаторы. Хайбек говорил, что всегда дает их клиентам. Я понятия не имел, какие они сильные. Перед глазами у меня все плыло, словно я смотрел на происходящее из окна быстро несущегося поезда. — Зубы Чайлдерса не оставляли в покое его губы. — Я убил своего брата.

— Думаю, так оно и было.

— Разве такое прощается? — Воззрился Чайлдерс на Флетча. — Ричард сказал, что будет шантажировать меня, сосать из меня деньги, чтобы продолжать разгульный образ жизни. Если б я и согласился платить, у меня не было уверенности, что он будет держать язык за зубами. Потому что он обожал мучить меня, моих родителей. Моя ошибка в том, что я испугался. На самом деле мир не рухнул бы, узнай мои родители правду о моей дипломной работе. Да, мне написал ее ассистент профессора. За деньги. И ничего ужасного в этом нет. Но я поехал к Ричарду. Убивать его я не собирался. Разговор как-то сразу перешел на крик, мы носились друг за другом по квартире. Оказались на лоджии. Внезапно лицо его исказилось. Он подался назад. Перевалился через ограждение. Упал вниз.

— Признаетесь вы очень убедительно.

— Я пришел в себя после окончания процесса. Вернулся в свою квартиру. Каждый день ходил на работу. Все говорили мне, что дело закрыто, а жизнь продолжается. Но разве я мог так жить? Для меня дело не закрылось. Мои родители знали, что я получил диплом с отличием нечестным путем. Один их сын умер. Второй его убил. Родители знали и это. Я погубил все их надежды. С тем же успехом я мог убить и их, — Чайлдерс помолчал. — Родители нанимали Хайбека, чтобы спасти меня от тюрьмы. Но не полегчало бы у них на душе, если б их единственный оставшийся сын взял на себя ответственность за им содеянное?

Вновь Флетч предпочел не отвечать на заданный вопрос.

— Вы же пришли за материалом для статьи.

— И вы начали признаваться.

— Да. Начитавшись о каком-нибудь громком преступлении, я шел в полицию и говорил, что совершил его я. Поначалу меня слушали. Но улики против себя мне приходилось придумывать. Это была ошибка. Улики не выдерживали проверки. Так что верить мне перестали.

— Вы уверены, что вам не хочется еще раз сыграть главную роль в суде? — Чайлдерс одарил Флетча укоризненным взглядом юной актрисы, обвиненной в том, что она красива. Некоторым это нравится.

Чайлдерс вздохнул и посмотрел на пистолет.

— Стюарт, вас не могли вновь судить за убийство брата.

— Я знаю. Поэтому я убил Хайбека.

— В это трудно поверить.

— Почему?

— Брата вы убили импульсивно, под влиянием момента. Два брата, никогда не ладившие между собой, слово за слово, замелькали кулаки, лоджия, неловкое движение. Все достаточно ясно и объяснимо. И совсем другое дело — подготовить и осуществить убийство человека, который не позволил вам понести наказание за первое преступление.

— Неужели? Вероятно, вы правы, — Чайлдерс коротко глянул на Флетча. — После того, как отнял одну жизнь, отнимать следующие уже легче.

— Это расхожее выражение. Люди, убившие в гневе, импульсивно, редко совершают подобное вторично. Объект их ненависти уже мертв.

— Разве я не мог перенести свою ненависть с брата на Хайбека?

— Не сдавайтесь, Стюарт. Ищите логичное объяснение.

— Кто сказал, что убивший под влиянием момента не может пойти _на второе убийство, уже тщательно подготовленное?

— А с чего вам готовить убийство Хайбека? Этот сукин сын спас вас.

— Да, спас! — Чайлдерс наклонился вперед. — И этот сукин сын знал, что я виновен! Он воспрепятствовал свершению правосудия.

— Ради вашего блага! Вы же вышли из зала суда свободным человеком!

Чайлдерс откинулся на спинку кресла.

— Я не слишком хорошо разбираюсь в юриспруденции, но считаю возможным назвать Дональда Хайбека соучастником убийства. Он стал им, добившись моего освобождения. Или я не прав? Подумайте об этом.

Флетч задумался.

— Сколь часто становился он соучастником убийств, уводя преступников от заслуженного наказания?

— Возможно, вы пришли к правильному выводу, — пробурчал Флетч.

— Что, что?

Флетч вспомнил свои слова о Роберте, сказанные им Луизе Хайбек: «Застрелив отца, он одним выстрелом убил бы двух зайцев, не так ли?» И ее ответ: «Именно так».

— Хорошо, Стюарт. Допустим, вы застрелили Хайбека, чтобы понести заслуженное наказание. Как получилось, что вы покинули место преступления? Почему вас не нашли стоящим над еще теплым трупом с пистолетом в руке? Чайлдерс улыбнулся.

— Вы поверите, если я скажу, что мне приспичило помочиться?

— Нет.

— Застрелите кого-нибудь, и вы узнаете, что происходит в такой момент с вашим мочевым пузырем, — говорил Стюарт бесстрастно, словно обсуждал с клиентом пункты страхового полиса. — Я намеревался подождать. Я думал, что кто-то услышит выстрел. Я застрелил Хайбека в дальнем конце автостоянки. Там, где он поставил машину, когда он открыл дверцу и собрался вылезти из кабины. Рядом не было ни души. Охранник у ворот говорил с водителем въезжающего на стоянку автомобиля. Я его видел. Я ждал. А мочевой пузырь грозил лопнуть. Так как арест обычно занимает немало времени, мне не хотелось напустить в штаны. Поэтому я вошел в здание редакции и спросил охранника, можно ли пройти в туалет.

— Почему вы вновь не вышли на автостоянку? Там кучковались полицейские, фотографы, репортеры. Им было бы небезынтересно увидеть вас на месте одного из ваших преступлений.

— Мне стало нехорошо. Закружилась голова.

— Это понятно.

Стюарт что-то невнятно произнес.

— Что, что? — теперь переспросил Флетч.

— Мне захотелось выпить. Пропустить несколько рюмок перед тем, как сдаться полиции.

— Вы хотели опять напиться перед признанием, не так ли? Ради чего, Стюарт?

— Я хотел совладать с нервами. Пришел домой, выпил виски, принял ванну, выспался. Утром позавтракал. И пошел в полицейский участок, чтобы сознаться в убийстве. — Чайлдерс пожал плечами. — По-моему, так и должен вести себя джентльмен. Во всяком случае, так меня воспитали.

Флетч покачал головой.

— Как вы узнали, что в понедельник, около десяти утра, Дональд Хайбек окажется на автостоянке «Ньюс трибюн»?

— Я этого не знал. К решению убить Хайбека я пришел в выходные дни. Поэтому в понедельник утром поехал к его дому. Добрался туда где-то в половине восьмого. Подождал, пока он выедет из гаража на своем синем кадиллаке. Последовал за ним. Он подъехал к воротам автостоянки. Пока он говорил с охранником, я припарковался у тротуара и зашел на автостоянку. Это была его первая остановка после выезда из гаража. Когда он открыл дверцу кадиллака, я его убил.

— А затем вам приспичило помочиться?

— Я сидел в машине с семи утра! А потом, когда я помочился, мне скрутило живот. Ноги не держали. Голова раскалывалась. — Чайлдерс потер подбородок. — Мне требовалось время, чтобы прийти в себя. Неужели это непонятно?

— Ну, не знаю. Если исходить из ваших слов, вы хотели, чтобы вас поймали, но при этом убежали. Доказательств того, что вы были на месте преступления, нет. Вы привели лишь два неопровержимых факта, что Хайбек приехал на синем кадиллаке и его убили, когда он вылезал из кабины. Но об этом писали в газете.

— Ничего не поделаешь, мои слова лишь подтверждают истину.

— Вы признались лишь после того, как смогли прочесть в репортаже Уилсона о подробностях убийства.

Чайлдерс смотрел на пистолет.

— Ладно, Чайлдерс, что вы сделали с орудием убийства?

— Вы знаете?

— Нет.

— И я не знаю.

— Вы не знаете, что сделали с пистолетом?

— Не знаю. Когда я пришел домой, пистолета при мне не было. Я пытался вспомнить. Но…

— Вы хотели помочиться.

— Пытался восстановить цепь событий…

— Естественно.

— Я не мог войти в здание «Ньюс трибюн» с пистолетом в руке. Должно быть, я забросил его в кусты.

Флетч пристально смотрел на него.

— В кусты перед зданием?

— Скорее всего.

— Что это был за пистолет?

— Двадцать второго калибра.

— Стюарт, ваш пистолет двадцать второго калибра лежит перед вами.

— Я купил его вчера вечером. А тот, из которого я стрелял в Хайбека, был у меня много лет. Я получил его в подарок от отца, когда мне исполнилось шестнадцать, — Чайлдерс улыбнулся. — Ричарду он пистолет не дарил.

— О, мой Бог!

— Что?

Флетч встал.

— Почему полиция не нашла пистолет? — спросил Чайлдерс.

— Почему вы не нашли пистолет? — задал Флетч встречный вопрос.

— Я пытался. Полазил по кустам. Там его не было.

Флетч указал на пистолет, что лежал на столе.

— Могу я его взять?

Чайлдерс накрыл пистолет рукой.

— Не пытайтесь, если не хотите получить пулю в лоб.

— О, нет, — усмехнулся Флетч. — Зачем заставлять вас лишний раз признаваться?

Глава 39

— Слушаю, слушаю, — Флетч услышал жужжание радиотелефона, еще открывая дверцу датсана.

— Говорит информационная служба «Ньюс трибюн». Назовите, пожалуйста, вашу фамилию и регистрационный номер.

— О, привет, Мэри.

— Это Пилар. Регистрационный номер, пожалуйста.

— Семнадцать девяносто дробь девять.

— Мистер Флетчер, вас и Биффа Уилсона приглашают на совещание в кабинете главного редактора в три часа дня.

— Какая для меня честь.

— Да уж, пожалуйста, приезжайте.

Флетч взглянул на часы на приборном щитке. Два двадцать.

— Боюсь, не успею.

— Мистер Джефф просил передать следующее:

«Приходи в мой кабинет ровно в три или можешь вообще не появляться в редакции».

— В жизни постоянно приходится делать выбор.

— Как видите, не только вам, но и «Ньюс трибюн». Ваше последнее слово?

— Нет проблем. И ЭТО ВСЕ, ЧТО ОН НАПИСАЛ.

То и дело поглядывая на часы, Флетч сидел в припаркованной у тротуара машине и думал. Когда стало ясно, что к трем часам успеть невозможно, он завел двигатель и неспешно покатил к своей квартире.

— Олстон, я понимаю, что у тебя нет времени… — На малой скорости Флетч все еще ехал домой.

— Наоборот, дружище, времени у меня сколько угодно. Как только я объявил об уходе из фирмы, появилась дама и забрала с моего стола все бумаги. Даже материалы того дела, с которым я работал. Представляешь себе?

— Да, конечно. Ты уволился. Расскажи, почему?

— Я учился на адвоката не для того, чтобы становиться преступником. Полагаю, тут никто бы не возражал, уйди я сейчас домой и вернись только в пятницу, за последним чеком. Может, я так и сделаю. Давай встретимся в «Маноло» и выпьем пива?

— Олстон, я не ожидал, что на моей свадьбе в субботу будет хоть один безработный.

— Главное, не говорить об этом официанту. Между прочим, старина, о свадебном подарке от шафера можешь не беспокоиться. Ты его обязательно получишь, но с некоторой задержкой.

— Разве не я должен тебе подарок? За то, что ты согласился стать моим шафером?

— И я его получу?

— Боюсь, что и здесь задержки не избежать.

— Но уж свадьба состоится в назначенный срок?

— Да, — Флетч остановил машину, чтобы воробышек смог исследовать лежащий на асфальте окурок сигары. — Состоится.

— Между прочим, последний час я не разгибаясь работал на тебя, задействовав немалые резервы фирмы «Хайбек, Харрисон и Хаулер». Не волнуйся, оплатить эти услуги ты не сможешь.

— Это правда.

— Теперь насчет интересующих тебя компаний… Ты готов?

— Начинай.

— «Лингман тойз» и «Кангуэлл скрю», похоже, существуют с единственной целью: владеть напополам «Лесной нимфой, инкорпорейтед». «Лингман тойз» и «Кангуэлл скрю», в свою очередь, принадлежат «Параска стимшип компани». Эта типичная корпоративная схема, призванная гасить нездоровое любопытство посторонних. Смысл в том, чтобы развести подальше владельцев фирмы «Дружеские услуги Бена Франклина» и саму фирму, попросту, бордель… — По тротуару женщина в шортах и топике прогуливала серого пуделя. Высоко обрезанные шорты не скрывали пухлых ягодиц женщины. Олстон перечислял фамилии чиновников компаний. Упоминались, главным образом, Джей Демарест, Ивонн Хеллер, Марта Холсам, Мариэтта Рамсин. Женщина зашла в фотомастерскую.

— Олстон, уймись. Скажи лучше, кому принадлежит «Параска стимшип компани»?

— Четырем женщинам. — Олстон начал называть имена и фамилии. Флетч резко затормозил на желтый свет. Водитель идущей следом машины возмущенно нажал на клаксон.

— Что ты сказал? Повтори!

Рядом остановилась патрульная машина. Полицейский всмотрелся в лицо Флетча. Олстон повторил.

— Пока, Олстон! — Флетч бросил трубку на колени и вдавил в пол педаль газа.

Проехал на красный свет, развернулся на перекрестке, вновь проехал на красный, но уже в противоположном направлении. Патрульная машина повторила его маневр.

— Лейтенанта Франсиско Гомеса, пожалуйста. Срочно. Ситуация критическая.

В последнем Флетч не кривил душой. Теперь уже две патрульные машины мчались за ним по городским улицам. И его попытка обогнать их, одновременно разговаривая по радиотелефону, тянула на тринадцатый подвиг Геракла.

— Кто звонит?

— Бифф Уилсон, — без запинки ответил Флетч. Он включил левый поворотник и повернул направо из левого ряда. Сбросить с хвоста преследователей ему не удалось, но на перекрестке тут же образовалась пробка.

— Да? — Гомес говорил так, словно разговор длился уже минут пятнадцать.

— Гомес, у Биффа Уилсона крупные неприятности.

— Кто это?

— Флетч, он же Лиддикоут. Помните нас?

— Дерьмо собачье! Где ты?

— Как, разве вы не знаете? — резким поворотом руля Флетч загнал датсан в переулок посередине квартала. — Я думал, у полиции повсюду глаза и уши.

— Что ты несешь? И с чего такой шум? Полицейские сирены, визг тормозов.

— Да, полиция обеспечила мне почетный эскорт. Я спешу, знаете ли. Лаборатория установила, чьи отпечатки пальцев остались на пистолете?

— Каком пистолете?

— Который я оставил вам. О котором говорил.

— Мало что ты говорил. Многие хотят выдвинуться на наших костях.

— Вы еще не связывались с лабораторией?

— Ты ничем не лучше Чарлза, нет, Чайлдерса, Стюарта Чайлдерса. Хочешь поиграть в полицейских и воров. Только тебе охота быть полицейским, а ему — вором.

— Да и результаты баллистической экспертизы, несомненно, уже готовы.

На какое-то время Флетч обрел мир и покой, свернув на улицу с односторонним движением, естественно, навстречу идущим машинам.

— У меня ордер на твой арест, Флетчер. Незаконное владение и распространение наркотиков. Вещественные доказательства лежат на моем столе.

— С нетерпением жду встречи с ними. — На углу Флетча заметили три патрульные машины. И устремились к его датсану. — Вы меня не поняли, Гомес? Ваш приятель Бифф попал в передрягу.

— Неужели?

— Сейчас он в кабинете Френка Джеффа. Можно сказать, на ковре. Ему грозит увольнение.

— Не болтай ерунды.

— Вы же знаете, какие за ним водятся грешки.

Гомес промолчал.

Флетч включил фары и вклинился в середину похоронного кортежа. Три патрульные машины пронеслись мимо, безо всякого уважения к усопшему.

— Ему нужна ваша помощь, — продолжил Флетч. — Результаты баллистической экспертизы и выводы дактилоскопической лаборатории по этому пистолету. Немедленно.

— Неужели?

— С чего мне вам лгать, — Флетч выключил фары и свернул в проулок. — Получив результаты, сразу же звоните в «Ньюс трибюн». Попросите соединить вас с кабинетом Френка Джеффа. Бифф в кабинете Френка.

В двух кварталах впереди патрульная машина замерла на перекрестке. Заметив датсан Флетча, устремилась к нему, включив сирену и мигалку.

— Гомес, вы хотите, чтобы Биффа вышибли из редакции?

В трубке раздались гудки отбоя.

Флетч бросил ее на колени. Он уже видел крышу здания «Ньюс трибюн». Три патрульные машины неумолимо настигали его.

Еще два поворота отделяли Флетча от желанной цели…

Глава 40

— Эй, тут нельзя оставлять машину! — крикнул охранник в вестибюле редакции «Ньюс трибюн», известный внезапными вспышками гнева.

Флетч, словно и не слыша, проскочил мимо него. Заехав двумя колесами на тротуар, он бросил машину прямо перед центральным входом.

Обернулся он, уже ступив на эскалатор, уносящий его в зал городских новостей.

— Что?

Стоя у эскалатора, охранник смотрел на входную дверь.

— Почему ревут сирены?

— Я вас не слышу, — ответил Флетч. — Слишком много сирен.

В коридоре он столкнулся с Нортоном Рикмерзом.

— Вы виделись с Томом Фарлайфом? — спросил Рикмерз. — Стоит брать у него интервью?

— Нет, — качнул головой Флетч. — Он — седовласая дама в зеленых теннисных туфлях.

Мортон наморщил лоб.

— Как скажете.

Через стеклянную дверь кабинета Френка Флетч видел самого Френка, сидящего за столом, и Биффа Уилсона, устроившегося в кресле. Цветом лиц они вполне могли составить конкуренцию охраннику в вестибюле. в данный момент, несомненно, общающемуся с полицейскими.

— Ты припозднился, — заметила секретарь Френка.

— Все относительно, — философски ответил Флетч. Вошел в кабинет, закрыл за собой дверь.

— Добрый день, Френк. Как мило с вашей стороны пригласить меня заглянуть к вам. — Глаза Френка пробежались по тенниске и джинсам Флетча, дырявым теннисным туфлям. — Добрый день, Бифф. — Лицо Биффа закаменело. Он отвернулся. Правое ухо распухло и горело огнем. — У вас не ухо, а царский рубин, — прокомментировал Флетч. От стекла, брошенного Биффу в лицо, на коже остались многочисленные царапины. — Вам повезло, что стекло не попало в глаза. — Бифф зыркнул на Флетча, но тот уже повернулся к Френку. — Это еще что. Видели бы вы машину «Ньюс трибюн», на которой ездит Бифф. Вмятины в корпусе, разбитое заднее стекло. Едва ли за нее много дадут даже в салоне подержанных автомобилей.

— Откуда ты это знаешь? — прорычал Бифф.

— Я репортер, — Флетч сел на стул. — Так вот, Френк, имею честь доложить вам, что миссис Хайбек не сдабривает чай водкой. Более того, бедняжке не дают и чая. Я получил хороший урок. Нельзя начинать готовить статью, заранее составив мнение о ее предмете. Так, Бифф?

— Я удивлен, что ты таки появился, — разлепил губы Френк.

— Френк, с минуты на минуту у вас зазвонит телефон. Лейтенант Франсиско Гомес попросит передать трубку Биффу. Он знает, что Бифф в вашем кабинете. Я бы хотел, чтобы вы выслушали все то, что он хочет сообщить Биффу.

— Это же надо! — Бифф положил ногу на ногу. — Теперь этот умник учит вас жизни.

Через окно в кабинете Френка, выходящее в зал городских новостей, Флетч увидел шестерых полицейских, петляющих между столами.

— Что между вами произошло? — Несмотря на багрянец лица, Френк пытался сохранить хладнокровие. — Флетч, Бифф рассказал мне такое, чему я не могу поверить. Везде, где он только не побывал, готовя материал по убийству Хайбека, ты уже успел напакостить. Плавал с голым задом в бассейне Хайбека, так расстроил его сына, монаха, что тот отказался встречаться с Биффом, разозлил еще одного подозреваемого до такой степени, что этот подонок забросал Биффа бутылками из-под пива. — Флетч заулыбался. — Это не смешно. Тебе не поручалось расследование убийства Хайбека. Энн Макгаррахэн и я высказались на этот счет предельно ясно. Нет нужды прилагать такие титанические усилия лишь ради того, чтобы вылететь из редакции.

— Я не потерплю, чтобы какие-то молокососы путались у меня под ногами, — прорычал Бифф. — Особенно такие умники.

Френк улыбнулся каким-то своим мыслям.

— Я думал, что ты сожжешь лишнюю энергию, готовя статью о борделе. А вместо этого вчера вечером ты сказал мне, что не сможешь написать ее.

— Теперь смогу.

— Ты же сказал, что тебе не хватает времени. Наверное, потому, что ты тратил его, идя по стопам Биффа.

Через окно Флетч видел Мортона Рикмерза, разговаривающего с одним из полицейских. Мортон Рикмерз указал на кабинет Френка.

— Достаточно, — Бифф Уилсон приподнялся. — Не будем терять времени. Выгоните этого сукиного сына и позвольте мне вернуться к работе.

— Вам нравятся наглецы, Френк? — спросил Флетч. — Мне нет.

Френк хохотнул.

— Бифф был в «Ньюс трибюн» всю сознательную жизнь. А сколько ты работаешь у нас? Три месяца? Он — лучший криминальный репортер. И имеет полное право заниматься своим делом.

— Он наглец, — гнул свое Флетч. — Я не люблю наглецов.

— И начал параллельное расследование только потому, что он наглец? — спросил Френк. — Черта с два. Ты пошел по его следам, потому что решил, что сможешь обставить его. Как мало ты смыслишь в нашем деле.

— Я его обставил.

— Естественно, — хмыкнул Бифф. — И можешь поставить точку в расследовании убийства Хайбека? Как бы не так.

— Да, могу.

Френк пристально смотрел на Флетча.

— Два дня тому назад, в понедельник, я сказал тебе, Флетч, что твоими выходками мы сыты по горло. Я думал, что поручил тебе настоящее дело, статью о борделе Бена Франклина…

— Я готов написать и ее. — Флетч изучал молчащий телефон на столе Френка.

— Конечно, готов. — Бифф скорчил гримасу. — Скажи нам, кто убил Дональда Хайбека, умник. Нам не терпится услышать твою версию. Держу пари, член семьи. Безумная Луиза? Безмозглая Жасмин? Дочурка Нэнси бросила пять своих оборвышей в мокрых ползунках и отправилась убивать папашку? Или ее муж, никчемный поэт? А еще лучше, монах, Роберт. Расскажи нам, как монах убил своего отца. За это ухватятся все газеты.

Телефон на столе Френка по-прежнему молчал. Флетч глубоко вдохнул.

— Дональда Хайбека убил Стюарт Чайлдерс.

Бифф расхохотался.

— Блестяще! Готов спорить, он сам признался тебе в этом.

— Да, — кивнул Флетч. — Признался. — Бифф продолжал смеяться. — Пришлось его выслушать. Иногда лжецы говорят правду.

Френк посмотрел на зал городских новостей.

— А что тут делают копы?

Шестеро полицейских обступили секретаря Френка.

— Преступник есть жертва собственного преступления, — сказал Флетч Биффу. — В чем, я думаю, вам вскорости предстоит убедиться.

Зазвонил телефон. Секретарь, занятая спором с полицейскими, не смогла взять трубку.

Так что отвечать пришлось Френку.

— Слушаю!.. Кто это? — Он посмотрел на Биффа. — Лейтенант Гомес… Да, Бифф у меня… Нет. — Взгляд на Флетча. — Я ему все передам, лейтенант… Пистолет? Хорошо… Пистолет двадцать второго калибра. Зарегистрированный на Стюарта Чайлдерса… — Бифф поднял голову. — Отпечатки пальцев Стюарта Чайлдерса… — Френк злобно глянул на Биффа. — Баллистическая экспертиза… Дональда Хайбека убили из этого пистолета… Будьте спокойны, я все передам… — Френк медленно положил трубку.

Откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди. Посмотрел на Биффа, на Флетча, вновь на Биффа.

Бифф сидел, выпрямив спину, на краешке кресла, готовый сорваться с него в любую минуту.

Шум за дверью усиливался. Двое полицейских спорили друг с другом. Оба показывали пальцем на Флетча.

Повысила голос и секретарь.

— Ладно. — Бифф поправил левую штанину. — Подготовку материалов по убийству Хайбека я веду в тесном контакте с лейтенантом Гомесом. — Бифф откашлялся. — Потому он и звонил мне.

— Ты даже не знал, что звонит именно он, — заметил Френк.

На помощь секретарю прибыл Хэмм Старбак. Встал между полицейскими и дверью в кабинет Френка.

Флетч наклонился вперед.

— А теперь, Френк, насчет Бена Франклина…

— Заткнись! — рявкнул Бифф. Френк изогнул бровь.

— Рассказывай, — приказал он Флетчу.

— «Дружеские услуги Бена Франклина» принадлежат «Лесной нимфе, инкорпорейтед». Которой, в свою очередь, владеют две компании, «Кангуэлл скрю» и «Лингман тойз». — Френк переводил взгляд с Биффа на толпу перед дверью кабинета, но одновременно и слушал. — У «Кангуэлл скрю» и «Лингман тойз» один хозяин — «Параска стимшип компани», совладельцами которой являются четыре женщины: Ивонн Хеллер, Анита Гомес, Мариэтта Рамсин и Аврора Уилсон.

Лицо Биффа Уилсона побагровело.

За дверью кричали все, даже Хэмм Старбак.

Френк смотрел на телефон.

— Анита Гомес. — Он глянул на Биффа. — Аврора Уилсон. — Френк придвинулся к столу. — Гомес и Уилсон. Похоже, вы действительно работаете в тесном контакте. — Он потянулся к телефону. — Теперь я понимаю, как фотоснимки этих блядей попали в понедельник на страницы спортивного раздела.

— Сукин ты сын! — взорвался Бифф.

— Матт? — Френк уже говорил по телефону. — Френк Джефф. Выпиши чек на выходное пособие для Биффа Уилсона. Я хочу, чтобы к пяти часам ноги его здесь не было… Да, он уволен. Далее ни он, ни его компании не будут прикрываться «Ньюс трибюн».

Бифф вскочил. Пальцы его сжались в кулаки.

— Сукин ты сын! — повторил он.

Шагнул к Флетчу, ударил.

Флетч успел отпрянуть, свалился со стула, покатился по ковру.

Дверь открылась. Первым вошел Хэмм Старбак.

— Извините, Френк, но копам нужен Флетч. — Он посмотрел на лежащего на ковре Флетча. — С чего это ты предпочитаешь стульям ковер?

Бифф уже стоял над Флетчем. Согнулся, схватил руками за шею.

— Александер Лиддикоут! — Крикнул один из полицейских. — Я его узнал, когда остановился перед светофором!

— Ты не сверил номера! — закричал второй. — А мы сверили. Он — Ирвин Флетчер, разыскиваемый за хранение и распространение наркотиков.

— Помогите! Полиция! — хрипел Флетч.

— Вооруженное ограбление…

— Ты что ли спал на утреннем инструктаже?

— Кокаин…

— Слушай, Флетч, — Френк обошел стол, присел рядом с Флетчем, которого душил Бифф Уилсон. — Статья об убийстве Хайбека, включающая признание Чайлдерса и его арест, нужна мне для утреннего выпуска. Гомес сказал, что его арестуют до вечера. Разумеется, об аресте напишут и другие газеты, но подноготная этой истории появится только у нас. Со ссылкой на то, что он признался в убийстве репортеру «Ньюс трибюн». Продолжение мы дадим в субботу.

— Г-р-р-р! — Флетч пытался разжать руки Биффа.

— Прекрати! — Френк стукнул Уилсона по плечу.

— Он нарушил все правила дорожного движения! — воскликнул третий полицейский. — Кто бы он ни был, мы его арестуем. Да еще машина у него с пробитым глушителем.

— А уж для воскресного выпуска, — продолжал Френк, — мне нужна большая аналитическая статья о проведенном тобой расследовании, со всеми фактами. Она должна лежать у меня на столе в субботу, в шесть вечера.

Хэмм Старбак, до того безучастный зритель, приступил к решительным действиям. Ибо лицо Флетча, до того красное, сначала побелело, а потом начало синеть. Обхватив Биффа сзади, Старбак сцепил руки у него на груди. Поднял.

Бифф приподнялся, не отпуская шею Флетча. Флетч завис над ковром.

Шестеро полицейских кричали друг на друга.

Звонил телефон.

Встал и Френк.

— Теперь о «Бене Франклине». Я думаю, мы должны дать разоблачительную статью в воскресенье. Порадуем читателей. А в пятницу и субботу напечатаем о ней короткие сообщения. Разожжем их интерес. То есть все материалы, включая фотографии, должны быть у меня в субботу, к двум часам дня.

Хэмм наконец оторвал Биффа от Флетча.

Шея Флетча освободилась.

Флетч рухнул на ковер, ударился головой.

— Ты сможешь это сделать? — спросил Френк.

— Я женюсь в субботу, — просипел Флетч, жадно ловя ртом воздух.

— Он женится! — Френка аж передернуло. — Выветрился из молодежи репортерский дух.

Он оглядел кабинет.

В одном углу Хэмм Старбак все еще боролся с Биффом Уилсоном.

Пятеро копов никак не могли договориться друг с другом насчет Ирвина Флетчера, кокаина, Александера Лиддикоута, вооруженных ограблений и нарушений правил дорожного движения. Двое уже достали дубинки.

Шестой полицейский, наклонившись, пытался надеть наручники на руки Флетча.

Флетч растирал шею.

Репортеры в зале городских новостей следили за происходящим в кабинете Френка.

— Что тут, черт возьми, происходит! — взревел Френк. Схватил за руку полисмена с наручниками. — Прекратите! Он мне нужен. — Полицейский выпрямился. — О Боже! — продолжал Френк. — Кто позволил полиции вламываться в редакцию?

— Газете нужна свежая кровь, — процитировал с пола Флетч. — Этакий юный диссидент, который встряхнет сложившийся жизненный уклад…

Над ним склонилась секретарь Френка Джеффа.

— Флетчер, тебя к телефону. Звонит женщина, требует тебя к телефону. Говорит, по очень срочному делу.

— …Посмотрит на рутинное под новым углом. — Флетч поднялся. — Заставит остальных оторвать глаза от борозды и оглядеться. — Флетча качало. — В этом было мое предназначение, не так ли, Френк? Потому-то меня и взяли в редакцию? — Шестеро полицейских что-то говорили Френку, одновременно и каждый свое.

Среди репортеров, наблюдавших за захватывающим зрелищем, была и Энн Макгаррахэн. На ее губах играла улыбка.

Хэмм Старбак что-то втолковывал Биффу Уилсону. Бифф дважды согласно кивнул. Хэмм отпустил его.

Поправив пиджак, затем вновь сжав пальцы в кулаки, Бифф направился к двери, огибая спорящих копов.

— Бифф! — крикнул ему вслед Флетч, растирая шею. — Я знаю хорошего адвоката! Он с удовольствием займется твоим делом!

— Она сказала, что ее зовут Барбара Ролтон, — добавила секретарь.

Френк тем временем обратился ко всем полицейским.

— Послушайте, парни, сейчас он не может пойти в полицейский участок. Он нужен мне здесь. — Френк коротко глянул на Флетча, взявшего трубку с телефонного аппарата на его столе. — С вами пойду я. И улажу возникшие недоразумения.

— Привет, Барбара! — прокрякал Флетч. — Я не смогу пообедать с твоей мамой. Ни сегодня, ни завтра. Ни в пятницу. Абсолютно невозможно. У меня по горло работы. Постараюсь увидеться с тобой в субботу. Подожди, — Флетч прикрыл ладонью микрофон. — Френк?

В углу кабинета тяжело дышал Хэмм Старбак. Френк, окруженный полицейскими, посмотрел на Флетча.

— Я насчет статьи о «Бене Франклине». — Флетч потер шею. — Нужно ли упоминать о причастности к этому заведению Биффа Уилсона, только сегодня уволенного из «Ньюс трибюн»?

— Обязательно. — Френк усмехнулся. — Выдай этому наглецу на полную катушку.

ЕЩЕ ФЛЕТЧ?

Глава 1

В полученном письме более всего удивила Флетча подпись: «Флетч».

Глава 2

— Обещаешь ли ты, Ирвин Морис Флетчер, любить, чтить, служить, поддерживать во всем том, в чем мужчина должен поддерживать женщину… — проповеднику приходилось кричать. Внизу, под обрывом, ветер рвал пену с гигантских волн, которые Тихий океан гнал на скалы. В паре миль от берега небо соединялось с водой стеной дождя, — …беречь, уважать, поощрять в начинаниях, отказываясь от всего того, что не идет на благо семейной жизни, до тех пор, пока смерть не разлучит вас?

— Кто это написал? — спросил Флетч.

— Я, — ответила Барбара, удерживая обеими руками юбку, которую ветер стремился надеть ей на голову. — Я хотела обсудить с тобой текст, но ты не дал мне такой возможности.

— Давай обсудим его сейчас.

Позади них, у самого обрыва, с которого открывался прекрасный вид на бушующий океан, стояли гости, подняв воротники, придерживая шляпы.

— Прошу тебя, ответь да, — попросила Барбара. — Обсудить вышесказанное мы еще успеем.

— Этого-то я и боюсь.

— Он говорит да, — сказала Барбара проповеднику.

Проповедник посмотрел на Флетча.

— Ты говоришь «да»?

— Полагаю, что да.

— А ты, Барбара Ролтон, обещаешь быть верной и надежной женой этому мужчине?

— Да.

Проповедник, держа перед собой листки бумаги, начал бубнить текст, распечатанный на принтере. Какие-то кролики построили хижину в лощине. Весеннее половодье смыло ее. Они построили другую хижину на голом холме. Ветры перевернули ее…

Наблюдая за приближающейся грозой, Флетч думал о том, что их и гостей может смыть в океан.

Церемония бракосочетания планировалась на два часа дня. Аккурат к этому сроку Флетч положил все необходимые материалы для воскресного выпуска на стол выпускающего редактора, побрился в мужском туалете и опоздал на собственную свадьбу лишь на сорок минут. — Не ожидал увидеть вас здесь, — приветствовал он Френка Джеффа, главного редактора «Ньюс-Трибюн».

— Не вы ли говорили мне, что по субботам сотрудники редакции для вас не существуют.

— Последние три дня я только и делал, что заменял тебя в судах и полицейских участках, — ответил Френк Джефф. — Вот я и подумал, а не потребуюсь ли я для того же и на твоей свадьбе.

— Еще немного, и так бы оно и вышло, — на обзорной площадке стояли также два пикапа. Рядом с ними — раскладные столы. Один — уставленный закусками, второй — пластиковыми стаканчиками, бутылками, ведерками со льдом. — С меня сняли все обвинения? Могу я ехать в аэропорт, не опасаясь ареста?

Френк отпил из стаканчика, что держал в руке.

— Думаю, твоя сегодняшняя статья об убийстве адвоката удалась. Материалы для воскресного выпуска готовы?

— Да, Френк.

— Завтра «Бена Франклина» выведут на чистую воду?

— Так точно, Френк. Статья и фотографии на столе выпускающего редактора.

— С понедельника ты работал днями и ночами.

— Не без этого.

— Ты какой-то полусонный.

— Френк…

— Счастливого медового месяца, — улыбнулся Френк. — Тебе необходимо отдохнуть.

— Спасибо, что пришел, Флетч, — поблагодарил его Олстон Чамберс. — Неприятно, знаешь ли, быть шафером на свадьбе без жениха.

— Если во время медового месяца ты натолкнешься на интересный материал, — продолжил Френк, — сразу же звони в редакцию. Похоже, журналистское расследование — твой конек.

Олстон оглядел джинсы и теннисные туфли Флетча.

— Не успел переодеться?

— Олстон, я здесь, я побрился, меня не выгнали с работы, я собираюсь в свадебное путешествие.

— Я имею в виду лавины. Оползни, — Френк осушил стаканчик. — Землетрясения. Авиакатастрофы. Крушения поездов.

— Я же оставил для тебя кое-какую одежду в отделе городских новостей. Тебе ее не передали?

— Нет.

— Массовые убийства, — перечислял Френк. — Акты терроризма, к примеру, взрывы бомб в аэропортах.

Олстон взял Флетча под локоть.

— Твоя нареченная, заметив, что ты уже здесь, хочет, чтобы ты встал рядом с ней перед святым отцом. Без этого не обходится ни одно бракосочетание.

— Обязательно позвони, если встретишь что-то особенное, — напутствовал Флетча главный редактор.

— Не ожидал увидеть тебя здесь, — сказал Флетч и матери.

Искусственный цветок на длинном стебле, украшающий ее шляпку, больно ударил Флетча по глазу, когда Жозефина Флетчер наклонилась вперед, чтобы поцеловать сына.

— Я ни за что в жизни не пропустила бы твою первую свадьбу.

— Я рассчитываю, что она будет и единственной.

Она неопределенно помахала рукой.

— После этого ты абсолютно самостоятелен.

— После чего?

Жози оглядела его одежду.

— Ты одевался для пикника на берегу океана?

На ней было платье из натурального шелка.

— Я работал.

— Мать Барбары полагала, что ты так и не появишься. Такое случалось с тобой не один раз.

— Где она? Я же ни разу ее не видел.

— Так она и сказала. Вон она, в галифе.

— Естественно.

Жози оглядела кусты.

— Не вижу только, где она припарковала своего слона.

— Слона?

Синди взяла Флетча под другой локоть.

— Проповедник говорит, что разверзнется ад, если ты сейчас же не подойдешь.

Флетч повернулся и пожал ей руку.

— Я тебе так благодарен, Синди. Ты помогла Барбаре подобрать костюм для нашего медового месяца. Ты помогла мне сохранить работу.

Синди взяла за руку молодую женщину, стоявшую рядом с ней.

— У меня такое чувство, что это не только твоя свадьба, но и моя.

— Так оно и есть, — Флетч пожал руку молодой женщине. — Счастья вам.

— Флетч, — вмешался Олстон, — эта особа говорит, что ей необходимо познакомиться с тобой прямо сейчас. Ее зовут Линда.

— Возможно, я выбрала не самое удачное время, — Линда вытащила рубашку из джинсов Флетча и ладонями сжала под ней его талию, — но я тебя люблю.

— Вы же никогда не видели меня.

— А сейчас вижу. И мне все ясно. Я безмерно тебя люблю, — по глазам чувствовалось, что говорит она на полном серьезе.

— Олстон, сколько ты заплатил этой особе, чтобы она отговорила меня от женитьбы?

Олстон вздохнул. Флетч посмотрел на Линду.

— Я собираюсь жениться.

— Правда? — ее руки поползли вверх.

— Потому-то мы все собрались здесь, — ветер усилился. — Что иное могло привести нас в это ужасное место?

— Я думал, свадьба должна навевать романтичные мысли, — заметил Олстон.

— Когда ты возвращаешься из свадебного путешествия?

— Через две недели. Мы покатаемся на лыжах в Колорадо.

— Ничего не сломай.

— Я постараюсь.

— Потому что я стану твоей следующей женой.

— Правда?

— Я так решила, — твердо заявила Линда. — Полагаю, ты мог бы не утруждать себя женитьбой на Барбаре.

— О Господи, — вздохнул Олстон. — Второй твоей свадьбы я не переживу.

— Она это серьезно?

— Позвони мне, когда вернешься. Я работаю с Барбарой.

Олстон уже тащил Флетча к невесте и проповеднику.

— Какая красивая, — пробормотал Флетч.

— Барбара? — переспросил Олстон.

— Линда.

— О-о-о, — простонал Олстон.

Ветер столь усилился, что Флетчу пришлось кричать, обращаясь к женщине в галифе.

— Добрый день, мама Барбары! Как поживаете?

Женщина оценивающе оглядела его.

— Кто вы такой?

Флетч засовывал рубашку в джинсы.

— Не волнуйтесь. Сына вам содержать не придется.

— О, мой Бог!

— И я рад с вами познакомиться.

Оказавшись перед проповедником, Флетч ущипнул Барбару за ягодицу.

Она скорчила гримаску.

— Ты сумел-таки выкроить минутку.

— Слушай, на этой неделе я написал две потрясающие статьи, — Флетч пожал руку проповеднику.

Неподалеку от него стоял мужчина, которого Флетч не знал. Стоял он в одиночестве, ни с кем не общаясь, лишь наблюдая за происходящим. Средних лет, в брюках и рубашке цвета хаки, в синем галстуке и кожаной куртке на молнии. Со светло-голубыми глазами. В руке он держал запечатанный конверт.

— Мне только что предложили жениться, — Флетч поделился с Барбарой последней новостью.

— Ты серьезно обдумываешь это предложение? — спросила Барбара.

Невеста была в полуботинках, лосинах, толстой юбке и свитере. С букетом цветов.

— Милый букетик, — отметил Флетч.

— Это незабудки. Олстон вовремя вспомнил о них.

Флетч оглянулся на пикапы и столы со снедью.

— Кто-то позаботился и о выпивке с закуской.

— Олстон.

Флетч посмотрел на Олстона.

— Похоже, я не ошибся в выборе шафера.

Олстон пожал плечами.

— Других дел у меня не было. Я теперь безработный адвокат.

— Олстон также запаковал твои вещи. Вместе с лыжами отвез в аэропорт. Сдал их в багаж.

Флетч посмотрел на Синди.

— Чувствуешь, какой я окружен заботой?

— Без Олстона и Синди… — остаток фразы унес ветер.

Олстон коснулся руки проповедника, предлагая ему начать.

— Сэр?

Проповедник улыбнулся.

— Я привык ждать до тех пор, пока жених и невеста не перестанут спорить. В этом случае бракосочетание проходит веселее.

— Погода… — заметил Олстон.

Проповедник глянул на океан.

— Мрачная.

Конец истории о кроликах растворился в реве ветра, хотя проповедник уже не говорил, а кричал. Флетчу осталось лишь гадать, удалось ли кроликам построить хижину.

Ветер чуть стих, словно для того, чтобы они услышали главные слова проповедника: «Пользуясь правом, данным мне правительством штата Калифорния, я объявляю вас мужем и женой. То, что соединяет Бог, не под силу разъединить человеку».

На нос Флетчу упала увесистая капля.

Тут же между женихом и невестой возникла Линда и поцеловала жениха в губы.

Синди уже целовала Барбару.

Обнимая Флетча за шею, Линда сказала: «До следующего раза, дружок».

Проповедник целовал Барбару.

Олстон пожал руку Флетчу.

— Я занимаюсь разводами.

Мать Барбары целовала Барбару. Мужчина средних лет, одетый в хаки, пробился к Флетчу сквозь толпу. Протянул ему конверт.

— Благодарю, — улыбнулся мужчине Флетч.

Тут же по конверту забарабанили капли дождя. Олстон целовал Барбару.

В конверте лежали два паспорта, два авиабилета, пачка денег и письмо.

— Барбара, — позвал Флетч.

Френк Джефф целовал Барбару. Мужчина в хаки уже садился в спортивный автомобиль. Так и не сказав ни слова.

— Барбара…

«Дорогой Ирвин!

Что за имя подобрала тебе мать. Услышав, кем тебе быть — Ирвином Морисом, я сказал себе: «Я ничем не смогу ему помочь. С таким именем он станет или чемпионом, или олухом».

Какой ты на самом деле?

Мне любопытно.

Полностью выпав из твоей жизни, я решил не нарушать заведенного порядка неожиданным появлением на твоей свадьбе.

А тебя не разбирает любопытство?

В конверте свадебный подарок, которым ты можешь распорядиться по своему усмотрению. Ты имеешь полное право взять деньги, сдать билеты, а на вырученную сумму купить новобрачной фарфоровый чайный сервиз или что-то еще. Возможно, на твоем месте именно так я бы и поступил. Если же тебя хоть немного интересует, а какой же твой отец, ты и твоя жена можете навестить меня в стране, где я живу. Транжирить деньги — всегда удовольствие, знаешь ли.

Учитывая, что ты тоже сделал первый шаг на пути к отцовству (во всяком случае, женился), я подумал, что наша встреча может пройти достаточно мирно.

Если вы прилетите в Найроби, я заказал номер для тебя и Барбары в отеле «Норфолк».

Возможно, там мы и увидимся.

Флетч».

Дождь размазывал чернила по бумаге.

— Барбара!

Дождь превратился в ливень. Гости бежали к своим машинам. Цветок на шляпке Жозефины колотил ее по лицу. Официанты набрасывали пленку на раскладные столы.

— Что это? — спросил Олстон.

Стодолларовые банкноты выскальзывали из ослабевших пальцев Флетча и падали на асфальт. Олстон, согнувшись, подбирал их.

Барбара залезала в кабину вместе с матерью.

— Где находится Найроби? — Флетч протянул Олстону намокшее письмо.

— Найроби? Восточная Африка? Кения? — читая письмо, Олстон старался прикрыть его от дождя и ветра своим телом. — Флетч! Твой отец!

Машины одна за другой выруливали на дорогу и уезжали. Жозефины Флетчер нигде не было видно. Уехали даже пикапы с выпивкой и закуской.

— Флетч, письмо от твоего отца! Ты всегда говорил, что он умер.

— Он всегда считался умершим.

Вместе они смотрели на расплывшиеся чернила на мокром листке.

— Впрочем, какая разница. В шесть вечера ты улетаешь в Денвер.

Флетч заглянул в конверт.

— Тут билеты на лондонский рейс, вылет в половине восьмого.

На площадке осталось лишь несколько машин.

— Олстон, где остановилась моя мать?

— В «Хэнли мотор корт». В Колдуэлле, прямо у шоссе.

— Ты думаешь, она поехала туда?

— Естественно. Мы же вымокли до нитки.

Флетч взял у Олстона мокрое письмо и засунул в конверт.

Струи воды бежали по лицам друзей.

Флетч побежал к машине. Поскользнулся на мокрой траве. Упал, приземлившись на конверт.

Глава 3

— Твой отец умер при родах.

— Чьих?

— Твоих.

Они стояли у двери в номере Жозефины Флетчер в «Хэнли мотор корт». Она переоделась в слаксы, блузку и пуловер. С Флетча капала вода.

В руке он сжимал грязный конверт.

— Ты всегда так говорила.

— Тебе надо принять горячий душ.

— И это тоже.

— Тебе я всегда рекомендовала холодный душ, — Жози открыла дверь в ванную, зажгла свет. — Ты весь в грязи, мокрый, взъерошенный и, сынок, ты выглядишь более уставшим, чем Хилари на вершине Эвереста. Что ты с собой делаешь?

— Работаю. Женился. Ничего особенного.

— Ни то ни другое тебе не на пользу. Впрочем, для этой свадьбы ты оделся, как надо. Знай я, что меня ждет, я бы пришла в купальнике.

— Твое шелковое платье промокло насквозь.

Жози подошла к нему. Протянула руку к конверту.

— Ты думаешь, что получил письмо от своего отца? В день свадьбы?

— Да, я так думаю, — он положил грязный конверт на комод.

— Как интересно. Волнующе. Для нас обоих. Но прежде позволь спросить: твоя свадьба закончилась?

— Свадьба — да, а семейная жизнь — нет.

— Значит, вся эта толкотня на обрыве под дождем и называлась свадьбой?

— Мы не предусмотрели запасного варианта. На случай плохой погоды.

— Лишь час тому назад ты женился на очаровательной девушке по имени Барбара. Ты получил, или думаешь, что получил, письмо с того света. Однако, какой бы волнующей ни казалась тебе весточка от отца, не считаешь ли ты, что в этот особенный миг твоей жизни ты должен находиться рядом с женой?

— Она поймет.

— Напрасно ты так уверен, сынок, — Жози погрустнела. Повернулась к окну, по которому стекали струйки дождя. — Любовь и понимание никоим образом не соотносятся друг с другом. Я любила твоего отца. Я его не понимала. Почему? Потому что в нем было слишком много мужского, а во мне — женского? Возможно, сейчас так много разводов именно потому, что современный тезис: «Мужчины и женщины могут понять друг друга» в корне неверен? Как женщина, однако, я могу заверить тебя, что в некоторых случаях присутствие мужчины рядом с женщиной для нее крайне важно, — она вновь повернулась к Флетчу. — К примеру, в день свадьбы. И при других значительных событиях.

Флетч указал на конверт.

— Насколько я понимаю, это письмо от отца. Ты же всегда отделывалась от меня одной глупой фразой: «Твой отец умер при родах». И не говорила ничего больше, какие бы вопросы я тебе ни задавал. Раньше меня этот ответ удовлетворял. Сейчас — нет.

— Тебе любопытно?

Флетч глубоко вздохнул.

— В определенной степени.

— Так вот что я тебе скажу. Получив это письмо, вроде бы от него, ты поступаешь точно так же, как поступил он в аналогичной ситуации.

— В каком смысле?

— Оставил свою невесту одну в день свадьбы.

— По отношению к тебе он вел себя точно так же?

— Как только мы расписались, он удалился в противоположный конец аэродромного ангара, чтобы снять, починить и поставить на место двигатель самолета, на котором мы собирались улететь в свадебное путешествие.

— Вы поженились в аэродромном ангаре?

— Теперь ты знаешь, как на крутом обрыве над океаном ветер и дождь уносят те нежные слова, которые так жаждет слышать женщина. И подумай, что можно услышать в алюминиевом ангаре аэродрома, с тридцатисекундными интервалами между взлетами и посадками.

Флетч улыбнулся.

— Ты уверена, что вышла замуж?

— А ты уверен, что женился?

— Он хотел убедиться в безотказности мотора перед тем, как пригласить невесту на борт самолета.

— Тогда я тоже вроде бы так думала, потому что любила и старалась понять.

— А теперь ты думаешь иначе?

— К самолету он ушел с одной целью — избежать поздравлений, похлопываний по плечу, шуток, вопросов о нашем будущем, на которые ему пришлось бы отвечать со всей серьезностью, — она прищурилась. — А что делаешь ты?

— Мой редактор, Френк Джефф, говорит, что я — мастер журналистского расследования.

— Сегодня у тебя свадьба.

Флетч пожал плечами.

— Обычный рабочий день.

— Почему мужчины считают делом чести увиливать от самых волнительных моментов в жизни, с головой уходя в работу?

— Бытует мнение, что стремление мужчины к работе адекватно его половому потенциалу.

Жози улыбнулась.

— Давно я уже не слышала подобных изречений.

— Я прочел об этом буквально на днях.

— А почему бы тебе не сказать, что работа для мужчины не более чем способ избежать эмоциональной ответственности?

— Хорошо. Согласен. Тебе виднее. Но больше тебе не удастся избежать ответа на мой вопрос.

Жозефина Флетчер покраснела.

— Твое любопытство, тайна твоего отца не стоят и двух минут в день твоей свадьбы.

Флетч дрожал всем телом.

— Я в этом не уверен.

— Иди в душ, — распорядилась Жозефина. — Барбаре не понравится, если весь медовый месяц ты будешь чихать. Хоть это и мотель, здесь есть сушилка для одежды. Только непонятно, зачем она людям, привыкшим жить за ветровым стеклом. Полотенца в ванной.

— Ты знаешь, меня тоже разбирает любопытство, — сказала Жози, когда он передавал ей одежду. — Покажи мне, пожалуйста, что ты получил, как ты думаешь, от своего отца?

Завернувшись в полотенце, Флетч прошел к комоду.

— Билеты до Найроби, это в Кении, деньги и письмо.

— Понятно, — кивнула Жози. — Будь он жив, он, скорее всего, поселился бы в Африке. Так я, во всяком случае, думала. Могу я взглянуть на письмо?

Флетч вытащил из конверта мокрый, посиневший листок и протянул матери.

Жози взяла его обеими руками. Посмотрела на смытые дождем буквы, губы ее дрогнули.

— О, Ирвин. Разве ты не видишь? Тут же ничего не написано.

Глава 4

— Грустно все это, знаешь ли. Проводить день свадьбы с матерью, — Жози покачала головой.

Они сидели за маленьким круглым столиком. Ленч им принесли в номер после звонка Жози в бюро обслуживания. За окном по-прежнему лил дождь.

— Так и хочется сказать: «Видишь, что натворил твой отец?» Первая весточка от него, и ты реагируешь неестественным, но столь типичным для него поступком.

— Это я уже слышал.

Флетч впился зубами в сандвич, и капелька майонеза упала на полотенце, обернутое вокруг его талии.

— Неужели ты не можешь хотя бы позвонить Барбаре?

— Не знаю, где ее искать.

— Ты только что сказал мне, что твой конек — журналистское расследование. Уж ее-то найти ты сможешь, я в этом не сомневаюсь.

— Я попросил Олстона, моего шафера, передать ей, что мы встретимся в аэропорту.

— И что все это означает? — Жози откусила от сандвича такой крохотный кусочек, что у майонеза просто не было возможности пролететь мимо рта.

— Мне нужно подумать.

Ее глаза широко раскрылись.

— Неужели ты действительно собрался в Найроби?

Флетч пожал плечами.

— Другой возможности не представится.

— О, Ирвин! Этот человек не замечал тебя всю твою жизнь. Мы думали, что он мертв. А стоило ему щелкнуть пальцами, как ты готов забыть про свое свадебное путешествие и лететь на другой конец света, чтобы повидаться с ним.

— Это и будет нашим свадебным путешествием. Возможно, Африка понравится Барбаре.

Флетч помнил, что никогда не был «пупом земли» для Жозефины Флетчер. На первом месте всегда стояли ее детективные романы. Он называл их дефективными. Продавались они ни шатко ни валко, а потому ей приходилось писать их один за другим. Над ее романами часто подшучивали. Говорили, что все ее книги — один и тот же многократно переписанный роман. Добавляли, что издатель заставляет раз за разом переписывать его, пока она не принесет удобоваримый вариант. Выдуманные Жози убийства и прочие ужасы оседали в многочисленных библиотеках страны, но обеспечивали вполне сносное существование, крышу над головой и кусок хлеба. За это Флетч не испытывал к матери ничего, кроме благодарности.

Жози Флетчер жила в мире, где вымышленные персонажи обретали реальность, а настоящие люди забывались, расплываясь в туманной дымке. Герои ее романов редко завтракали, обедали и ужинали в один день, не знали, что такое ссадина на локте, «фонарь» под глазом или сломанные пальцы. Они никогда не ходили в магазины, чтобы купить брюки взамен порванных.

В детстве и юности самостоятельности Флетчу хватало с лихвой. Иной раз он мог бы и поступиться немалой ее частью.

И тем не менее в день свадьбы он сидел в номере мотеля со своей матерью, ел сандвич и выслушивал ее удивленные восклицания, вызванные тем, что письмо отца разожгло его любопытство. Никогда ранее она ничего не говорила ему об отце.

Так что интересовали его и сам отец, и их с матерью, отношения. Причем не только в данный момент, но всю сознательную жизнь.

— Почему?

— Что, почему?

— Почему ты никогда не рассказывала мне об отце, о вашей совместной жизни?

— Причиной тому страх и чувство справедливости.

— Страх?

— И твое мужское начало, сынок, с которым я никак не могла свыкнуться. Матери все знают. Ты рвал брюки на заборах с тех пор, как тебе исполнилось девять лет.

Флетч покраснел.

— Мужчины не рождаются девственницами, знаешь ли.

— Ты не родился, это точно.

— Мужчине нечего отдать, кроме своей энергии, — рассмеялся Флетч.

— О, Господи.

— Что же поделаешь, если энергия бьет из меня ключом.

— Вот, значит, как теперь это называется.

— Могу я съесть твою картошку?

— Конечно. Энергию надо подпитывать.

— Я съел пиццу в три часа утра. То ли поужинал, то ли позавтракал.

— Что бы я ни писала в последних главах, не все загадки имеют решения. Как матери объяснить сыну, что она не понимает мужа, отца? Что она попала в непонятную для нее ситуацию?

— Может, начать с первой главы?

— И мне хотелось, чтобы все было по справедливости. Я могла выложить тебе все, что думаю о твоем отце, мое замешательство, боль, изумление, но его-то рядом не было, он не мог высказаться в свою защиту, изложить свою точку зрения на происшедшее. Знаешь, я любила его.

— Ты могла бы сказать, что он бросил тебя, а не умер.

— Я этого не знала, клянусь тебе, — Жози побледнела. — И сегодня ты показал мне всего лишь чистый лист бумаги…

Флетч наблюдал, как пальцы матери разминают остаток сандвича.

— Ты знаешь, что нам пришлось объявить твоего отца умершим по прошествии семи лет с его исчезновения. Иначе я бы никогда не вышла замуж за Чарлза.

— Я его помню.

— Он пробыл с нами недолго, не так ли? Как и Тед.

— Ты оставила себе фамилию Флетчер.

— Я и печаталась под этой фамилией, ее носишь и ты. Ни Чарлз, ни Тед, ни… Никто из них не шел ни в какое сравнение с твоим отцом, — она вытерла глаза бумажным полотенцем. — Именно немыслимость твоего отца я и любила. Если этот чистый листок что-то да значит, если он действительно куда-то уехал, я с радостью уехала бы вместе с ним.

— Но ты говоришь, что не понимала его.

— Да кто может кого понять? Эти идиоты постоянно спрашивают меня, почему я пишу детективы. Возможно, потому, что не могу разгадать загадку собственной жизни. Вот и выдумываю запутанные ситуации и предлагаю для них выдуманные же решения. Как говорится, сублимация в чистом виде.

— Писатели обладают неконтролируемым стремлением контролировать стремление. Где-то я это прочел. И запомнил, стараясь понять тебя.

— Удачи тебе.

Флетч коротко глянул на остатки ее сандвича.

— Глава первая, — напомнил Флетч. — А я пока подумаю, куда нам лететь. В Денвер, штат Колорадо, или в Найроби, Кения?

— Не знаю, что тебе и посоветовать.

— Глава первая, — повторил Флетч.

— Глава первая, — кивнула Жози. — Школа. Штат Монтана. Я была красоткой, отличницей.

— Эту книгу я читал. Несколько раз. А он был местной знаменитостью. Президентом класса, капитаном футбольной команды.

— Совсем и нет. Его едва не вышибли из школы.

— Извини. Значит, не та книжка.

— Он гонял на мотоцикле с форсированным двигателем по грязному двору ранчо своих родителей. Парень, кстати, был умный. Однажды на уроке английской литературы дал блестящий анализ сонету Шекспира. Учитель поставил ему А с двумя плюсами и прилюдно похвалил Уолтера. Уолтер же чуть не лопнул от смеха. Потом рассказал всем, что «шекспировский» сонет написал сам, а затем, соответственно, и проанализировал его. Учителю эта выходка Уолтера едва не стоила работы.

— Ага, — кивнул Флетч. — Значит, папаша писал под Шекспира.

— Когда его за это выгнали…

— Выгнали за это?

— Отстранили от занятий. В то время целью обучения являлось повиновение, а не свободомыслие. Неужели все так изменилось? Короче, Уолтер без разрешения взял самолет на соседнем ранчо…

— Он умел летать еще в школе?

— Никто об этом не подозревал. Первым делом он несколько раз облетел здание школы. Аккурат, когда шли занятия. А потом перешел к бомбометанию. Сбросил на школу книгу, называвшуюся «Избранные пьесы Шекспира». Добился стопроцентного попадания. Разбил световой люк над лестничным колодцем. Книга и стекла пролетели все три этажа, до самого низа.

— И у тебя никогда не возникало желания рассказать мне об этом человеке?

— Неуправляемый тип. Ты вот упомянул футбол. Как-то в субботу во время игры он выехал на поле, стоя на сиденье мотоцикла. Перехватил пас, сел, и с ревом проехал через ворота, зажав мяч под мышкой.

— А в тюрьме ему доводилось сидеть?

— Доводилось. Такой красивый, такой… — Жози пожала плечами, — …энергичный. С задатками общего любимца, но на самом деле все его ненавидели. Потому что он насмехался над нашими «святыми коровами». Над школой, оставив учителя в дураках со своим «шекспировским» сонетом. Над футболом, сказав: «Если единственная цель — вынести мяч с поля через ворота, лучше сделать это на мотоцикле». Он приходил на школьные танцы выпивши и танцевал столь активно, что остальные расходились по домам.

— Танцевал с тобой?

— К моему неудовольствию, да.

— Как могла такая примерная девочка, как ты, якшаться с хулиганом?

— Может, я чуть-чуть понимала его. А потом, между двумя особами, сильными женским и мужским началом, всегда возникает какая-то связь. Наверное, это особый вид энергии. Ты со мной согласен?

— Ты говоришь о сексуальном влечении?

— Его не изгнали из общества. Когда пошли такие разговоры и настоящие пьяницы и бандиты начали открыто говорить, что он — один из них, Уолтер надел костюм и галстук, пошел в местную «малину» — жуткий, грязный кабак в восьми милях от города — и затеял ссору, о которой, я думаю, говорят по сей день. Он высмеял всех.

— Сколько ему тогда было лет?

— Поверишь ли, пятнадцать.

— Как ты могла ничего мне о нем не рассказывать?

— Энергичный, — продолжала Жози. — Умный, красивый и энергичный. Делал все по-своему, ни у кого не спрашивал дозволения. Не каждого выгоняют как из школы, так и из притона. Я его боготворила.

Жози потупила взгляд.

— И поженились мы, как говорится, через труп моего отца. Я рассказывала тебе, что твой дед умер от сердечного приступа, когда я заканчивала школу.

— Да. Надо бы отметить этот факт в моей медицинской карте, ежели доведется ее заводить.

— Уолтер получил место пилота. Возил фермеров, горных инженеров, разнообразное оборудование. Опрыскивал поля. Иногда я понятия не имела, где он находится. Работа его постоянно зависела от погоды, — Жози налила кофе себе и Флетчу. — Я сразу забеременела. Я думала, что ребенок нам необходим, мы оба его хотели. Тогда мне и в голову не приходило, что такие решения не принимаются спонтанно. Мы купили жилой трейлер. Мне казалось, что мы счастливы.

— Откуда ты могла знать, что думает он?

Жози вздохнула.

— Все говорили, что этот парень, Уолтер, раз он женился и готовится стать отцом, обязан бросить летать и ездить на мотоциклах. То есть перестать быть Уолтером. В то время я полагала такие разговоры естественными. Он, теперь я это понимаю, воспринимал их иначе.

— Перейдем к главному — ко мне.

— Ты родился на десять дней раньше срока. Уолтер обещал, что во время родов будет со мной. А оказался на другом конце штата. Моя мать позвонила ему, чтобы сообщить радостную новость. Он сказал, что немедленно вылетает домой. Над штатом проходил грозовой фронт, и ему советовали немного обождать с вылетом. Он поднялся в небо. И не прилетел.

— Разбился в авиакатастрофе?

— Прошло семь лет, прежде чем мы смирились с его смертью. После того как весной растаял снег, начались поиски его самолета. Ничего не нашли.

— Он умер при родах.

— Загадочная фраза, прошу извинить меня за нее. Я всегда полагала, что это лучший ответ. Я подразумевала под ней следующее: он садился в самолет, отрывался от взлетной полосы, летел в кромешной тьме над штатом Монтана к жене и сыну, думая о них. Ты понимаешь? Мне хотелось верить, что в самолете он думал о нас. Это мне казалось самым важным, независимо от того, жив он или мертв.

— Может, и понимаю. Самую малость.

— Кем был Уолтер? Кто он теперь?

— Моя одежда, наверное, высохла.

Жози пристально посмотрела на Флетча.

— Куда ты полетишь?

— Не знаю.

— А когда узнаешь?

— В аэропорт дорога длинная.

Глава 5

— Могу и я поцеловать новобрачную?

Флетч решил, куда полетит, лишь когда вошел в здание аэропорта с грязным конвертом в руке и увидел Барбару и Олстона, стоящих у регистрационной стойки.

— Где ты был? — спросила Барбара.

— Куда ты уехала?

— Куда уехал ты?

— Я не знал, где тебя искать.

Олстон закатил глаза.

— Синди и ее подруга улетели? — спросил Флетч.

— Да, — кивнула Барбара.

— А где наш багаж?

— Улетел.

— Утром я все проверил, — добавил Олстон. — Так что можешь не беспокоиться.

— Улетел, значит?

— Улетел.

— Нам он понадобится.

— О нет. До него уже не добраться.

— Посадка вот-вот закончится, — напомнила Барбара.

— Значит, багаж еще не улетел.

Олстон посмотрел на часы.

— Мы не летим? — спросила Барбара.

— Летим, — Флетч повернулся к Олстону. — Ты ей ничего не сказал?

— И не собирался.

— В Колорадо мы не летим, — пояснил Флетч.

— Зато летит наш багаж.

— Надо снять его с самолета.

Олстон ударил себя ладонью по лбу.

— Лыжи!

— Пошли, — распорядился Флетч.

— Билеты у меня, — пристроился к нему Олстон. — Сдай их. Багажные квитанции тоже у меня. Получи багаж.

— Мы не летим? — повторила Барбара.

— Летим. Олстон, багаж надо перекинуть к стойке «Бритиш эйр» в международной секции аэропорта.

— Изменился рейс? — спросила Барбара.

— Мы меняем самолет.

— Но летим в Колорадо?

— В Лондон.

— В Лондон, что в штате Колорадо?

— В Кению.

— В Лондон, который в Кении?

— В Найроби, столицу Кении.

— Найроби! Кения!

— В Африке.

— Африка!

— Восточная Африка.

— Восточная Африка…

— Разве ты не говорила, что последуешь за мной хоть на край света?

— Никогда. Ты не можешь найти даже пиццерию в Малибу.

Барбара резко ускорила шаг, обогнала Флетча, заступила ему дорогу. Глаза ее сверкали.

— Флетч! Что происходит?

— Мы летим в Лондон. Потом в Кению.

Олстон продолжал шагать.

— Скажи мне, что происходит!

— Мы получили свадебный подарок. Билеты до Найроби, столицы Кении.

— От кого? Скажи мне! Флетч! Газета отправила тебя в командировку? Во время нашего медового месяца?

— Нет, нет! Ничего подобного.

Олстон, с билетами и багажными квитанциями в руках, уже объяснял ситуацию представителю административной службы аэропорта. Удовольствия от беседы представитель не получал.

— Ничего у тебя не выйдет!

— Не выйдет чего?

— Не буду я сидеть в паршивом номере паршивого отеля, пока ты будешь носиться вокруг, выискивая материал для своей газеты! Не для того я еду в свадебное путешествие.

— Говорю тебе, эта поездка — подарок! Свадебный подарок. Мы отлично отдохнем.

— Как бы не так. Подарок от газеты!

— Нет. Не от газеты.

— Кто еще мог оплатить тебе поездку в Африку?

Представитель административной службы стоял, приложив к каждому уху по телефонной трубке, продолжая при этом слушать Олстона.

— Мой отец.

У Барбары округлились глаза.

— Твой отец?

— Полагаю, что да.

— Ты не ответил «да» на вопрос проповедника, теперь говоришь: «Полагаю, что да». То есть ты полагаешь, что путешествие в Африку — свадебный подарок твоего отца?

— В определенной степени.

У стойки Олстон с жаром убеждал представителя административной службы.

— У тебя никогда не было отца. Или отцов было четверо.

— Какая разница.

— Какой отец?

— Тот, что умер.

— Ты получил наследство?

— Нет. Поговорим об этом позже. Сейчас нет времени.

— У нас не было времени поговорить и о свадьбе.

— Но мы поженились, не так ли? Свадьба прошла на высшем уровне. Без единой заминки.

Барбара покачала головой.

— Из твоей затеи ничего не выйдет.

— Еще как выйдет.

— Я не могу лететь в Кению.

— Потому что мы не делали прививок?

— У меня нет паспорта!

— Это не проблема, — Флетч сунул руку в грязный конверт. — Держи, — и передал ей паспорт.

Олстон уже шел к ним, широко улыбаясь.

— Олстон, мы не делали прививок, — обратился к нему Флетч.

— Они вам нужны только из медицинских соображений. Их отсутствие не является препятствием для въезда в страну.

— Как хорошо иметь рядом квалифицированного юриста.

— Это точно, — Олстон посмотрел на Барбару. — Не забудьте: я занимаюсь и разводами.

— Откуда взялась эта фотография? — Барбара рассматривала свой паспорт.

Флетч заглянул ей через плечо.

— Отличная фотография.

— Слушайте сюда, — Олстон раскладывал авиабилеты и квитанции. — Ваши билеты в Колорадо аннулированы. Но я не уверен, что смогу получить за них деньги.

— А багаж с самолета снимут?

— Это же мой зеленый свитер, — сказала Барбара своей фотографии на паспорте.

— Сейчас административная служба как раз этим и занимается. Ваш багаж перекинут в международную секцию, на стойку «Бритиш эйр», погрузят в самолет, вылетающий в Лондон, а там перетащат в другой, до Найроби.

Флетч убрал паспорт Барбары в грязный конверт.

— То есть мы не узнаем, с нами ли наш багаж, пока не доберемся до Найроби?

— Там же лыжи, — вставила Барбара.

— Разделить багаж невозможно, — Олстон покачал головой. — И так путаницы хватает с лихвой.

— Может, у тебя в голове что-то и перепуталось, — фыркнула Барбара. — А вот у меня — нет.

Олстон посмотрел на часы.

— Пора перебираться в международную секцию. Надо предупредить их, что вы летите в Найроби через Лондон.

— Пошли, — Флетч ухватил Барбару за локоть.

— В Африке мы не сможем кататься на лыжах, — упиралась та. — А в нашем багаже только лыжные костюмы. Ничего, кроме них.

— Барбара, мы опаздываем.

— Куда?

— В международную секцию, — пояснил Флетч.

— К стойке «Бритиш эйр», — уточнил Олстон.

Они ускорили шаг.

— Мы летим в Лондон, — добавил Флетч.

— А вам еще надо пройти паспортный контроль, — напомнил Олстон.

— Потом в Найроби, — продолжил Флетч.

— Флетч! Я сказала маме, что позвоню ей из Колорадо.

— Нет времени.

— Сегодня вечером!

Флетч подтолкнул Барбару к вращающейся двери.

— В семейной жизни не соскучишься! — воскликнул он, вслед за Барбарой миновав вращающуюся дверь, отделявшую международную секцию аэропорта.

Глава 6

— Моя мама хотела лишь познакомиться с тобой. Ничего больше, — Барбара застегнула ремень безопасности.

— Мы с ней познакомились. На свадьбе.

— Но она-то хотела увидеться с тобой до свадьбы.

— Так оно и случилось. Она была в галифе, так? Помоему, она удивилась, увидев меня.

— Скорее, обиделась. Всю прошлую неделю она ждала нас к обеду. Ты не соизволил явиться. Ни единожды.

— Я работал. Разве я не говорил тебе, что у меня есть работа?

— А теперь ты тащишь меня на другой конец света повидаться с твоим отцом.

— Возможно.

— Что значит, «возможно»?

— Он славится тем, что исчезает в самый важный момент, — застегнув ремень, Флетч откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

— Ты что, собрался спать? — возмутилась Барбара.

— Барбара, у меня слипаются глаза. Я уже не помню, когда спал в последний раз.

Барбара вздохнула.

— И сколько лететь до Найроби?

— Два дня.

— Два дня!

— Две ночи? Может, и три дня.

— Флетч, проснись! Убери голову с моего плеча. Послушай, стюард объясняет, что нужно делать, если самолет рухнет на воду.

— Ничего особенного, — пробормотал Флетч. — Мы вместе попадем на тот свет.

— О мой Бог! Половина восьмого вечера, а он уже спит! В нашу первую брачную ночь!

— Дело в том, что я и представить себе не мог, что мой отец жив.

Много-много часов спустя, они сидели в ужасной тесноте в самолете, летящем из Лондона в Найроби. Ни одного пустого места. Сиденья узкие, прижатые друг к другу. Ручная кладь, торчащая из-под каждого сиденья.

— А твоя мать? Она знала, что он жив?

— Думаю, она убедила себя в его смерти. Чтобы сохранить чувство самоуважения. Чтобы не сойти с ума. Чтобы вновь выйти замуж, ей пришлось через семь лет после его исчезновения обратиться в суд, который и признал его умершим.

— Для того, чтобы обращаться по такому делу в суд, надо верить, что человек умер.

— Но наверняка-то она не знала. Когда я задавал ей вопросы о нем, ты понимаешь, в детстве, она всегда отвечала уклончиво, неопределенно. И убедила меня, что не следует тратить время на подобные разговоры.

— Может, и не следовало.

— Она говорит, что любила его.

— Что еще она рассказывала тебе?

— Она говорила: «Слушай, мы были женаты только десять месяцев, и я никогда не понимала его».

— А что следовало после этого?

— «Как будет по буквам слово «лицензия»?»

— Это еще зачем?

— Видишь ли, она писала детективные романы. И не знала, как пишутся многие слова[2]. А потому просила, меня заглянуть в словарь. Таким образом ей удавалось избавиться от моего присутствия.

— И что ты знал о своем отце?

— Я знал, что он был летчиком. Я знал или думал, что знал о его гибели в авиакатастрофе, случившейся вскоре после моего рождения. Или перед самым моим рождением. Я знал, что при родах его рядом с мамой не было. Я не подозревал, что, родив сына, она ждала мужа, который так и не объявился. Ребенок верит тому, что ему говорят.

— И ты никогда не видел фотографию отца?

Флетч порылся в памяти.

— Никогда. Странно, не правда ли? Если б отец умер, в доме должны были остаться его фотографии.

— И их не было бы при малейшем шансе за то, что он жив и бросил вас обоих.

— Значит, мысль об этом никогда не оставляла мою мать.

— Скорее всего, так оно и было. Под сиденьями впереди них тоже что-то лежало. Вытянуть ноги они не могли.

Вместо того, чтобы поболтаться в Хитроу[3] восемь часов, ожидая рейса в Найроби, или снять номер в гостинице и поспать, Флетч и Барбара отправились в Лондон. Гардероб Флетча ограничивался лишь джинсами и рубашкой, а потому Барбара настояла на покупке свитеров. Перекусили они в какой-то забегаловке. Купили несколько книг. Заблудились. В аэропорт им пришлось возвращаться на такси.

— Тот мужчина подошел ко мне после того, как проповедник объявил нас мужем и женой и все, кроме жениха, целовали новобрачную, и протянул мне этот конверт.

— Я его не видела.

— Он приехал раньше меня, можешь мне поверить. Не произнес ни слова. Просто отдал конверт и ретировался.

— Может, он и есть твой отец?

— Будь он моим отцом, мать узнала бы его.

— Прошло столько лет.

— И все же… Они знали друг друга со школы.

— Твоя мать могла не заметить его. Много людей, плохая погода, он мог встать за кустами…

— И никогда не знаешь, кого видит мать — реальных людей или персонажей своих книг.

— Совершенно верно, — кивнула Барбара. — Должно быть, она очень обижена.

— И еще больше удивлена.

Барбара улыбнулась.

— Тайна, которую не может раскрыть Жози Флетчер. Лучше не будем говорить об этом ее поклонникам. И что было в конверте?

— Билеты, паспорта, десять банкнот по сто долларов и письмо.

— Ты не показал мне письмо.

— Не на что там смотреть, — Флетч сунул руку под сиденье и вытащил конверт. — Дождь смыл чернила.

Он протянул Барбаре изжеванный листок.

— Как грустно, — она смотрела на листок. — Твоя мать могла бы узнать почерк. А с чего ты решил, что оно от твоего отца?

— Там была подпись: «Флетч».

— А как его настоящее имя?

— Уолтер.

— Уолтер. Пожалуй, имя Уолтер-младший тебе бы подошло.

— С фамилией Флетчер сочетаются далеко не все имена.

— Так что было в письме? — Барбара вернула листок.

— Кстати, он проехался по моим именам, — Флетч убрал конверт. — Они ему не нравятся, ни Ирвин, ни Морис. Их дала мне мать, без его ведома или согласия, так что он не имеет к их выбору ни малейшего отношения.

— Что ты такое говоришь?

Флетч откинулся на спинку сиденья.

— В письме черным по белому написано, что моя мать дала младенцу, то есть мне, имена, которые ему не нравились, с которыми он не хотел иметь ничего общего. Ребенок стал больше ее, чем его, и он не мог заставить себя знаться с кем бы то ни было по имени Ирвин Морис.

— Ты тоже не можешь.

— Но я — то здесь. Никуда не исчез.

— Ты постоянно исчезаешь.

— Он написал, что ему «любопытно» повидаться со мной, и спросил, «любопытно» ли мне встретиться с ним.

— Так и написал, «любопытно»?

— Да. Но билеты в Найроби и обратно стоят недешево.

— Может, он богат?

— Может, он предлагает выход из этой щекотливой ситуации. Он написал, что я могу не приезжать, если на то не будет моего желания. Что я могу сдать билеты, получить деньги и купить тебе фарфоровый сервиз.

— Фарфоровый сервиз, — промурлыкала Барбара. — Я бы от него не отказалась.

— Сервиза ты не получишь, зато увидишь Кению.

— Может, письмо совсем и не от твоего отца, — Барбара попыталась усесться поудобнее. — Может, кто-то хочет, чтобы ты на некоторое время покинул страну. Из-за тех материалов, что ты опубликовал в газете.

— Полагаю, такое возможно.

— Кому-то нужно, чтобы ты не мог дать показания в суде или что-то в этом роде.

— А может, мои коллеги по редакции собрали деньги и купили авиабилеты в Африку, чтобы избавиться от меня. А обратные билеты окажутся фальшивыми.

— Может, мы никого там и не встретим.

— И это возможно.

— Но тебе «любопытно».

— Конечно.

Флетч продолжал смотреть на Барбару.

— Я пытаюсь донести до тебя одну мысль.

— Я знаю, — кивнул Флетч. — Какую?

— Я думаю, что ничего, кроме любопытства, от тебя и не требуется.

— Чтобы потом я не испытывал разочарования?

— Да. Именно к этому я и клоню.

Глава 7

— Jambo[4], — приветствовал их чиновник таможни в аэропорту Найроби. Он не отрывал глаз от двух пар укрытых чехлами лыж, которые нес Флетч.

— Jambo, — вежливо ответил Флетч.

— Habari[5]? — невысокого росточка, пухленький, лысеющий, в отглаженных рубашке и брюках, чиновник посмотрел на Флетча.

— Habari, — эхом откликнулся Флетч.

— Значит, вы уже бывали в Кении?

— Никогда. И в Африке мы впервые.

— Так и должно быть, — чиновник хохотнул. — Весь мир говорит на суахили[6].

— Я должна снять свитер, — шепнула Барбара Флетчу.

Две пары лыж в пластиковых чехлах привлекли внимание таможенника к Барбаре и Флетчу. Надо отметить, что лыжи заинтересовали многих. И теперь эти люди окружили Флетча, Барбару и лыжи. Двое из любопытствующих были в полицейской форме. С поясов каждого свешивались дубинки и наручники. Один держал в руке автомат.

Таможенник оторвал взгляд от лыж, чтобы мельком просмотреть паспорта, которые протянул ему Флетч.

— Приехали в Кению по делам или отдохнуть?

— Отдохнуть, — ответила Барбара. — Мы только что поженились. Несколько дней тому назад. Уже миллион лет, как женаты.

Тут Флетч впервые услышал фразу, наиболее популярную у жителей Кении: «О, я вижу».

Таможенник что-то черкнул в своем блокноте.

— Что за оружие вы везете с собой? — он указал на чехлы. — Очень уж длинные ружья.

— А, вы об этом, — Флетч прошелся взглядом по лыжам. — Для стрельбы с гор.

Таможенник забеспокоился.

— Специально для стрельбы с гор? Разве есть такие ружья?

— Это лыжи.

— Лыжи… Момбаса[7]?

— Момбаса, — повторил Флетч.

— Я катался на лыжах в Момбасе, за катером, — таможенник согнул ноги в коленях, присел, вытянул перед собой руки, словно держась за воображаемый трос. — Но те лыжи были короткими. Может, их длина зависит от размера ноги? — он посмотрел на ноги Флетча и Барбары. — Вроде бы нет.

— Это горные лыжи.

— О, я вижу. Чтобы кататься на снежных склонах. Иногда это показывают по телевизору. Поэтому они такие длинные, так? Вы в Кении проездом? Направляетесь куда-то еще?

Флетчу не терпелось попасть в туалет.

— Вроде бы нет.

— А куда вы поедете после Кении?

— Домой. Обратно в Штаты.

— Вы вернетесь в Соединенные Штаты Америки? С лыжами?

Флетч посмотрел на галерею для встречающих в надежде, что кто-нибудь их там ждет.

— Да.

Таможенник задумался.

— Вы всегда путешествуете с горными лыжами? Даже на экваторе?

— Нет.

— Все немного запуталось, — вмешалась Барбара.

— О, я вижу.

— В аэропорту. Нам пришлось брать лыжи с собой.

— В аэропорту вы не знали, что летите в Африку? Сели не на тот самолет?

— Мы знали, — ответил Флетч. — И сели в тот самолет.

— Вы знали, что делаете, взяв горные лыжи в Африку только для того, чтобы увезти их домой?

— Получается, что да, — Барбара коротко глянула на Флетча. — Мы привезли горные лыжи в Африку.

— Снег есть на горе Кения, — глубокомысленно заметил таможенник, — но на самой вершине. И лыжных экскурсий у нас не проводится. Может, вы привезли горные лыжи в Африку, чтобы их продать?

— Мы не можем их продать, — покачала головой Барбара. — Лыжи мы одолжили у друзей.

— О, я вижу. Вы одолжили лыжи, чтобы свозить их в Африку и обратно.

— Флетч, — обратилась Барбара к мужу, — этот джентльмен хочет знать, почему мы привезли горные лыжи в Экваториальную Африку.

— Подожди, я только сниму свитер, — Флетч приставил лыжи к Барбаре и стянул через голову купленный в Лондоне свитер. — Жарко.

— Возможно, у кого-нибудь из местных может возникнуть желание украсить лыжами стену, — таможенник, похоже, рассуждал сам с собой. — Если у кого-то такие большие стены, почему нет?

— Поначалу мы собирались в Колорадо, — пояснил Флетч. — Кататься на лыжах.

— И вы не успели покинуть самолет, когда он приземлился в Колорадо.

— Он там не приземлялся, — ответила Барбара. — Иначе я позвонила бы маме.

— Знаете, нам довольно затруднительно объяснить, почему мы прибыли в Кению с горными лыжами, — добавил Флетч. — Так уж получилось.

Таможенник почесал затылок.

— С моей работой не соскучишься.

— Мы обязаны увезти их обратно, — подчеркнула Барбара. — Это лыжи наших друзей.

— Раз уж они здесь, я бы хотел на них взглянуть.

— Разумеется, — Флетч расстегнул молнию одного чехла. Полицейский с автоматом отступил на шаг, взял оружие наизготовку. — Смотрите. Ничего, кроме лыж.

Таможенник, похоже, удивился.

— А это… — его руки нырнули в чехол. — Это лыжные палки?

— Совершенно верно.

Таможенник вновь что-то записал в блокнот.

— Горные лыжи такие громоздкие. Не очень удобно возить их с собой, зная, что не удастся использовать их по назначению.

— И очень утомительно, — добавила Барбара.

— Мне они очень нравятся, — Флетч застегнул молнию.

— Могу я взглянуть на ваш багаж? — просил таможенник.

— Конечно, конечно, — Флетч отдал лыжи Барбаре и раскрыл свой большой рюкзак. Сверху лежала книжка с игривым названием «Как и где трахаться». — О Господи, — он вспомнил, что книжку сунул в рюкзак Олстон. Быстро он убрал книгу.

Таможенник провел рукой по нейлону лыжных брюк Флетча.

— Какой хороший материал. Совсем как женская кожа. Вы носите эти брюки?

Флетч шумно глотнул.

— Когда катаюсь на лыжах.

— О, я вижу. Это лыжные брюки?

— Да.

Рука таможенника зарывалась все глубже и глубже.

— Одежда, словно с Луны.

— Мы земляне, — возразила Барбара.

— В такой одежде катаются на лыжах, — добавил Флетч.

— Ваш мешок набит лыжной одеждой, — подвел итог осмотра таможенник.

— Похоже, что так, — согласился Флетч.

— Если люди приезжают в Кению отдыхать, обычно они привозят с собой шорты. Пиджаки из легкой ткани. Соломенные шляпы, защищающие от солнца. Купальные костюмы. Туристские ботинки.

— О, я вижу, — Флетч быстро вбирал в себя местные привычки.

Таможенник знаком показал, что рюкзак можно закрывать.

— Боюсь, вам не слишком понравится отдых в Кении, если вы не откажетесь от намерения покататься на горных лыжах.

Флетч бросил «Как и где трахаться» в рюкзак, застегнул молнию.

— Отдыхать — не работать.

Глава 8

Флетч протянул Барбаре стодолларовый банкнот.

— Пойди, пожалуйста, в пункт обмена валюты и обменяй сотенную на местные деньги.

Как только они прошли таможенный контроль, пятеро мальчуганов схватили лыжи и потащили их к выходу. Мужчина подхватил их вещи. Остальные просто кричали: «Такси!»

— А ты куда?

— В туалет. Нам нужны деньги на такси.

— А какой курс обмена?

— Примерно один к одному.

— Хорошо.

В туалете был только один мужчина. Худощавый, в костюме и рубашке защитного цвета. Лысеющий. С тонкой полоской усов. Он мыл руки.

Сидя в кабинке, Флетч видел коричневые ботинки мужчины. Вода лилась в раковину.

Дверь в туалет открылась. В поле зрения Флетча попали черные ботинки под темными брюками. Коричневые ботинки повернулись. Мужчины заговорили на языке, который Флетч не понимал. Их голоса едва прорывались сквозь шум бегущей воды. Затем один мужчина закричал. Закричал и второй. Теперь они кричали оба. Ноги задвигались все быстрее. Вперед, назад, в сторону, словно в каком-то танце. Черный ботинок ударил по щиколотке над коричневым. Потом черные ботинки повело вправо. Коричневые устремились к двери. Вода все текла.

Флетч вышел из кабинки, подтягивая джинсы. Прижал одну руку к животу, вторую — ко рту.

Кровь на зеркале, белых раковинах, на полу.

Человеческое тело в углу, прижавшееся к стене. Неестественно повернутая голова. Белая рубашка с огромным кровяным пятном. Кровь на темных брюках. Отвалившаяся челюсть, остекленевшие глаза.

Вода бежала в раковину. В ней лежал нож. В красной воде.

Руки Флетча не смогли остановить неизбежного. Он шагнул к ближайшей от двери раковине. Его вырвало. Он смыл блевотину водой. Его снова вырвало.

Вымыв раковину второй раз, Флетч плеснул холодной водой себе в лицо, вытер мокрой рукой шею.

Обмотав руку подолом рубашки, открыл дверь.

С гулко бьющимся сердцем, на негнущихся ногах, направился к стоянке такси, на ходу заталкивая рубашку в джинсы.

Глава 9

За стенами аэропорта Найроби ослепительно сияло солнце. Барбара показывала шоферу такси, как прижать лыжи рюкзаком, чтобы они не вывалились из багажника. Вокруг стояло много людей. Всех их интересовала проблема транспортировки лыж в багажнике такси.

Флетч прямым ходом направился к машине. Открыл дверцу, плюхнулся на заднее сиденье. Опустил стекло. Глубоко вдохнул сухой, теплый воздух.

Наклонившись к окошку, Барбара пристально смотрела на мужа.

— Нас отвезут в «Норфолк» за сто семьдесят шиллингов. Деньги я поменяла в отделении банка, прямо в аэропорту, — глаза ее сузились. — Что с тобой? Что случилось?

— Залезай в машину.

Она села рядом.

— Не можешь привыкнуть к изменению часового пояса?

— Закрой дверцу.

— Ты ужасно выглядишь. Флетч, что произошло?

— Я только что видел, как убили человека, — тихо ответил он. — Зарезали ножом. Насмерть. Кровь, — он прикрыл глаза рукой. — Везде кровь.

— Мой Бог! Ты это серьезно? — Барбара придвинулась к нему. — Где?

— В мужском туалете.

Она тоже говорила тихим голосом.

— Что значит, ты видел, как убили человека? Какой кошмар.

Шофер такси пытался закрепить незакрывающуюся крышку багажника. Флетч сидел, закрыв глаза, опустив голову, растирая пальцами виски.

— Когда я вошел в туалет, какой-то мужчина мыл руки над раковиной. Я прошел в кабинку. Пока я там сидел, вошел второй мужчина. Они начали кричать друг на друга. Под дверью я видел, как задвигались их ноги. Затем последовал громкий крик одного, — Барбара положила руку на плечо Флетча. — Я выскочил из кабинки. Второй мужчина, которого я не видел раньше, скрючился в углу, мертвый. Кровь лилась из-под его ребер. Выпачкала рубашку, брюки, пол, стены, раковину. Его открытые, остекленевшие глаза смотрели на дверь. Вода так и бежала в раковину, над которой первый мужчина мыл руки. В воде лежал нож. Во все еще красной воде.

— Ты уверен, что он умер?

— Он не мигал.

— Мой Бог, Флетч, что же нам делать? — через закрытое стекло она посмотрела на здание аэропорта.

— Не знаю. Что мы можем сделать?

— А что ты уже сделал?

— Проблевался.

— Это заметно.

— В другую раковину. Потом все смыл,

— Какой ты у нас чистюля, — она взяла его руку в свои. — Ты думаешь, об этом еще никто не знает?

Флетч оглядел стоящих у такси людей.

— Похоже, что нет. Их по-прежнему интересуют наши лыжи.

— Мы должны кому-то сказать, — она протянула руку к дверце.

— Подожди, — Флетч перехватил ее руку. — Дай подумать.

— А о чем тут думать? Случилось ужасное. Убили человека. Ты это видел. Ты должен об этом сказать.

— Барбара, подожди.

— Ты сможешь опознать убийцу? Мужчину, который был в мужском туалете до твоего прихода?

— Да.

— И как он выглядел?

— Среднего возраста. Худощавый. Редеющие, песочные волосы. Тоненькая полоска усов. Рубашка, брюки, пиджак цвета хаки.

— О чем они говорили?

— Не знаю. Другой язык. Скорее всего, португальский.

— Флетч, мы должны кому-то сказать.

— Барбара, ты не думаешь…

— О чем тут думать? Ты видел, как убили человека.

— Мы только что прибыли в Кению. Мы не знаем, какие здесь порядки. Из-за лыж, нашего лыжного гардероба во время таможенного досмотра мы выглядели как клоуны.

— Действительно, ситуация забавная.

— Да. И пресса обязательно отметит, что мы вели себя неестественно. Словно не до конца понимали, где мы и почему.

— Так оно и было. Во всяком случае, со мной.

— Я знаю. Я видел подобные заметки. Барбара, мы привлекли внимание двух вооруженных полицейских. Или солдат.

— Привлекли.

— Что мы делаем в Кении?

— Что мы делаем в Кении с лыжами?

— Мы приехали, чтобы встретиться с моим отцом. Докажите. Вот размытое дождем письмо-приглашение. Но прочесть-то его нельзя! Позиция у нас слабенькая.

— Но ты просто известишь власти о совершенном убийстве!

— Я не хочу иметь ни малейшего отношения к убийству. Это не Калифорния. Мы только что прибыли в чужую страну. Мы не знаем, какие здесь порядки. Я вхожу в туалет. Вижу там человека. Живого. А потом выхожу и говорю полиции, что в туалете покойник. И ты думаешь, кто-нибудь поверит, что я тут ни при чем? Перестань, Барбара. Что бы ты подумала на их месте? Я пролетел полсвета не для того, чтобы, ступив на землю, оказаться за решеткой, в наручниках и ножных кандалах.

— Кто-нибудь видел, как ты заходил в мужской туалет?

— Откуда мне знать?

— Или выходил?

— Барбара…

— Ты прав. Пока полиция не поймает настоящего убийцу, лучшего подозреваемого, чем ты, ей не найти.

— А причиной стычки могла быть пустяковая ссора. В аэропортах такое не редкость.

— И у тебя нет доказательств того, что в туалете был третий мужчина?

— Только мое слово. А можно ли верить на слово тому, кто прибыл на экватор с лыжами и теплой одеждой, размахивая смытым дождем приглашением от человека, много лет тому назад признанного в Калифорнии умершим?

— Действительно, позиция шаткая.

— Почва просто уходит из-под ног.

— Флетч, не слишком ли быстро разворачиваются события?

— Да уж. Тут не до развлечений, на которые мы так надеялись.

Барбара вновь посмотрела на здание аэропорта.

— Почему твой отец не встретил нас? Он же пилот! И должен знать, где находится аэропорт!

Флетч не ответил. Лишь шумно выдохнул.

— У тебя воняет изо рта. Как от старого кота. Тебя все еще тошнит?

— Как хорошо, что «Бритиш эйр» не переусердствовала с завтраком.

Шофер прошел мимо окна Флетча.

— Барбара, в присутствии шофера ничего об этом не говори. У него наверняка отличный слух.

Барбара вздохнула.

— Как скажешь.

Прежде чем завести двигатель, шофер повернулся и посмотрел на Флетча.

— Jambo.

— Habari, — выдохнул Флетч.

Шофер наморщил лоб.

— Mzuri sana[8].

— Моему мужу нехорошо, — пояснила Барбара. — Наверное, что-то съел.

Тут Флетч впервые услышал еще одно любимое слово кенийцев.

— Жаль.

И как мог Флетч увидеть то, что он видел, в стране, где все, включая высоких, широкоплечих водителей такси, говорили столь певуче, мелодичными, бархатными голосами: «О, я вижу, жаль». Чистенький туалет за несколько секунд залила кровь. Словно из куриного яйца вылупилась змея. Флетч потер глаза ладонями, стирая образ мужчины, сидящего в луже крови, с залитой кровью рубашкой, с немигающими, уставившимися на дверь глазами.

— Черт! — вырвалось у Барбары. — Твой отец не встретил нас в аэропорту.

— Похоже, что нет, — согласился Флетч. Набирая скорость, такси миновало группу людей, садящихся в автобус. Из-за автобуса вышел мужчина, которого Флетч видел в туалете, с редеющими волосами, тонкой полоской усов. Убийца. Пиджак он снял и нес его на руке. Кое-где на брючинах темнели еще влажные бурые пятна.

— Эй, постойте.

Такси замедлило ход. Шофер посмотрел на Флетча в зеркало заднего обзора.

— Тебя опять тошнит? — участливо спросила Барбара.

Мужчина, убийца, стоял, взявшись за ручку припаркованной у тротуара машины. Оглядываясь.

Флетча действительно едва не вырвало.

— Поехали, — распорядилась Барбара. — Он оклемается.

Такси выехало с площади перед аэропортом.

— Тебе уже лучше? — Барбара взяла Флетча за руку.

— Да. Это шок. Я не ожидал увидеть такое.

— А кто ожидал? — она сжала его руку. — Добро пожаловать в Африку.

— И вообще, как нас сюда занесло?

— По приезде в горнолыжный комплекс в Колорадо каждого угощают чашкой горячего шоколада.

— Почему-то мне представляется, что подобный прием организован без участия Кенийского туристического бюро.

— Это точно. Но я ожидала, что нас встретит твой отец. Он знал, когда мы прилетаем. И его помощь пришлась бы кстати.

Вновь Флетч шумно выдохнул.

От аэропорта в Найроби они ехали малой скоростью, и Флетч начал проявлять все больший интерес к окружающей действительности.

А водитель то и дело с беспокойством посматривал на поднимающуюся крышку багажника.

Лыжи, высовывающиеся из багажника такси, следующего в Найроби, привлекали всеобщее внимание. Другие водители улыбались Флетчу и Барбаре; обгоняя, нажимали на клаксоны, махали руками, показывая, что ценят хорошую шутку. Пешеходы показывали на лыжи пальцами. Некоторые знали, что торчит из багажника, другие прикидывались, что знали. Но, так или иначе, два синих чехла, торчащих, словно слоновьи бивни, из багажника «мерседеса», являли собой запоминающееся зрелище.

Когда они выехали на кольцевую дорожную развязку, Флетч заметил слева от себя детский парк, утыканный шестами с огромными дорожными знаками:

«Стоп», «Железнодорожный переезд», «Жди», «Иди», «Внимание».

— Здешние люди любят своих детей, — заметил Флетч.

Барбара хмуро посмотрела на него.

— Детей любят везде.

— Мне не доводилось видеть городского парка, пред назначенного для обучения детей правилам дорожного движения.

Такси притормозило перед U-образным поворотом и подъехало к парадной двери отеля «Норфолк».

— Не может быть, — ахнула Барбара.

— Что, не может? Какая красота.

Отель выглядел, как охотничий домик эпохи Тюдоров[9], перенесенный под жаркое экваториальное солнце. Широкая крытая веранда — бар-ресторан — занимала никак не меньше половины фасада здания.

— Посмотри на этих людей, — фыркнула Барбара.

— А что такое?

— Да ничего, — отмахнулась Барбара. — Какие у меня проблемы? Разве что вылезти из машины на глазах у всех этих людей в компании молодого человека, которого, в этом едва ли у кого появится сомнение, только что вывернуло наизнанку, положить лыжи на плечо и войти в отель в тропиках. Пустяки.

— Ладно, — Флетч начал выбираться из кабины. — Оставайся здесь. Я пришлю тебе яйцо всмятку.

— Или мы окажемся в кенийской тюрьме или в дурдоме, — Барбара последовала за ним.

— Расплатись с водителем, Барбара. Деньги у тебя.

— Я дам ему чаевые и попрошу забыть и простить нас.

Лыжи вытащил из багажника здоровяк-швейцар, занес в вестибюль и приставил к стене. С таким видом, будто ему приходилось таскать их по пять раз на дню.

На веранде несколько человек поднялись, подошли к окаймляющему ее парапету, кивнули Флетчу и Барбаре. В их взглядах читалось не столько любопытство, сколько недоумение.

Глава 10

— Слушаю? Короткая пауза. — Это мистер Флетчер?

— А говорю я тоже с мистером Флетчером? — вопросом на вопрос ответил Флетч.

Вновь пауза.

— Это мистер Карр. Вы все наверху?

— Кто все?

— Ваш отец с вами? С вами и вашей женой, в вашем номере?

— Я его не видел. Ни в Кении, ни в Америке.

— О. Мы собирались встретиться здесь, на веранде лорда Деламера. Выпить, познакомиться. Я-то полагал, что старик захочет, чтобы я приехал в аэропорт. Но я его понимаю. Первая встреча отца с сыном.

Барбара принимала душ.

— Вы понимаете куда больше, чем я. Флетч уже раскрыл свой рюкзак, достал бритвенные принадлежности.

— Я заказал столик на веранде. Он появится. Две пары лыж стояли у стены рядом с окном. В окно Флетч видел бесчисленные цветочные клумбы.

— Я сейчас спущусь, — пообещал Флетч. — Как я вас узнаю?

— Вы сразу заметите двух достойных джентльменов с бокалами в руках, не сводящих глаз с двери.

Флетч хохотнул.

— Отлично. Но вам все-таки придется чуть-чуть подождать. Последние несколько месяцев мы не вылезали из самолетов. Так что вы не захотите знаться со мной, если я не приму душ и не побреюсь.

— Понятно, — рассмеялся и Карр. — Значит, за нашим столиком грязнуль не будет.

— Ты слышал, что звонил телефон? — Барбара вышла из ванной, завернутая в полотенце.

— Да, — сбросив рубашку, Флетч направился в ванную с бритвенными принадлежностями.

— Звонил твой отец?

— Нет.

— Полиция?

— С какой стати? Друг моего отца, которого тот пригласил, как я понимаю, для моральной поддержки. Они будут ждать нас внизу, на веранде.

— А почему не позвонил твой отец?

— Он еще не приехал. Барбара!

— Да, дорогой?

— Если уж мы решили пожениться…

— Мы уже поженились.

— Или мне придется отрастить бороду, или я должен видеть свою физиономию в зеркале.

— Ты же сказал, что я могу принять душ первой.

— Зачем заполнять ванную паром? Разве обязательно принимать душ с закрытой дверью? — в ванной стоял параллельный телефон. — В каком столетии ты живешь? Кто сейчас закрывает дверь, принимая душ?

— Тут очень сухой воздух. Пар сейчас исчезнет.

Флетч протер зеркало полотенцем.

— Я ужасно выгляжу.

— Это точно, — кивнула Барбара. — Я и пыталась избавить тебя от лицезрения собственной физиономии.

— И правильно, — он уже брился.

— А как ты себя чувствуешь?

— Ноги не дрожат. Думаю, выживу.

— Если тебе нехорошо, ты можешь прилечь. А с этими людьми… со своим отцом встретишься завтра.

— Это еще почему?

— Одного стресса на день более чем достаточно. Не так ли говорил Аристотель?

— Аристотель сказал: «Сегодня очень хороша жареная баранина».

— Слишком уж ты все осовремениваешь.

Когда он вышел из душа, Барбара не сменила полотенца на другой наряд, но все вещи лежали на полу, кровати, стульях, креслах. Свитера. Лыжные ботинки. Лыжные очки. Перчатки. Коробка с лыжными мазями.

Чувствовалось, что Барбара в замешательстве.

— А где моя одежда? — спросил Флетч.

— В прачечной.

— Какой прачечной?

— Пришел какой-то человек и спросил, не надо ли чего постирать. Я дала ему твою одежду.

— Какая ты великодушная.

— И свою тоже. Все, что было на нас в самолете.

— А другая одежда у меня есть? Которую можно носить?

— Нет, — честно призналась Барбара. — И у меня тоже. Практически ничего, — она обвела комнату рукой. — Только лыжное снаряжение.

— Даже джинсов нет?

— Я сказала Олстону, что не хочу видеть тебя в джинсах в наш медовый месяц. Или теннисных туфлях. Только в лыжном костюме.

— Великолепно.

Он присел на краешек кровати. Лег, не отрывая ступней от пола. В окружении свитеров и лыжных брюк.

— Ты все еще мокрый.

— Я не простужусь.

Барбара сняла с себя полотенце. Вытерла им Флетча, с плеч до щиколоток.

— Ты забыла про пятки, — заметил Флетч.

— Подними ноги. Остальное, я вижу, и так стоит.

Барбара опустилась на колени. Он положил ноги ей на плечи.

— Каланча. Флагшток. Башня, — она покачала указанный предмет. — Ничего похожего не сыскать. Твердый и гибкий.

— Насколько мне известно, таких штучек многие миллионы.

— Это единственный, за который я ухватилась.

— Тут ты права.

— И что мне с ним делать?

— Что хочешь. При необходимости я отращу другой.

— М-м-м-м-м-м.

— Мой отец…

— Где мои теннисные туфли? — спросил Флетч.

— Я отдала их мужчине из прачечной. Сомневаюсь, что тебе их вернут.

Флетч стоял посреди комнаты. Он принял душ второй раз и теперь вода капала на пол.

— Наверное, они уже набрались, — Барбара лежала на каких-то лыжных одеждах, сброшенных на пол и смотрела в потолок.

— Кто?

— Твой отец и его приятель. Расслабились. Ты тоже расслабился.

— Я подумал, что он может и подождать. Барбара перекатилась на бок, согнула одну ногу.

— Ты куда лучше выглядишь. Даже порозовел.

— Барбара, мне придется пойти на первую в жизни встречу с отцом в лыжном костюме в Экваториальной Африке. Какой цвет ты порекомендуешь, зеленовато-синий или ярко-желтый?

— Лучше синий. Событие почти что официальное.

— Лыжные ботинки!

— Мне пойти с тобой?

— А как ты думаешь?

— Я думаю позвонить маме. Она наверняка волнуется. Я же обещала позвонить ей из Колорадо.

— Может, мне действительно лучше спуститься к нему одному?

— А моральная поддержка тебе не нужна?

— С моралью у меня все в порядке, — Флетч уже натягивал зеленовато-синие, плотно облегающие нейлоновые брюки.

— Она небось обзвонила все авиалинии, полицию, больницы, морги. Наверное, от волнения не находит себе места.

— Да, я как-то не подумал. Нужно было попросить Олстона перезвонить ей.

— И что бы он ей сказал? «Добрый вечер, миссис Ролтон. Флетч увез вашу дочь в Африку. Кажется, хочет продать ее в один из тамошних гаремов», — Барбара вновь улеглась на спину. — О Господи. А что скажу я? «Привет, ма. Со снегом тут негусто. Мы в Африке».

— Какой из этих свитеров самый тонкий?

— Надень красный.

— По-моему, я в нем спарюсь.

— Закатай рукава. «Мы попали не куда собирались, а совсем в другое место, перелетев через два континента, разделенные безбрежным океаном».

— Просто скажи ей, что у тебя все в порядке. Вытянув ноги, она оторвала их от пола и держала на весу, тренируя мышцы живота.

— Ты не намерен обратиться в полицию?

Флетч как раз надевал лыжные ботинки.

— Не будем валить все в одну кучу. Сначала надо встретиться с отцом.

«Эй, мам! Помнишь мои ярко-зеленые шорты? Не могла бы ты переслать их мне в Найроби?» Может, начать с этого?

— Звучит неплохо, — покончив с ботинками, он присел и поцеловал Барбару.

Она пробежалась пальцами по выпуклости между ног.

— М-м-м-м. Приятное ощущение, даже через материю.

— И таможеннику понравился материал.

— Странные здесь таможенники.

У двери Флетч обернулся.

— Так ты скоро спустишься?

Барбара перекатилась на живот.

— Конечно. Я же сказала, что присоединюсь к вашей мужской компании.

Глава 11

Только один достойный джентльмен, с высоким стаканом в руке, не отрывал взгляда от двери, когда Флетч появился на веранде лорда Деламера в лыжных ботинках, лыжных зеленовато-синих брюках, красном свитере (с закатанными рукавами) и солнцезащитных очках. Во всяком случае, только у этого джентльмена при виде Флетча глаза вылезли из орбит и отвисла челюсть.

Остальные удостоили Флетча лишь мимолетным взглядами, продолжая непринужденную беседу.

Мужчина приподнялся, и Флетч направился к нему.

Мужчина протянул руку.

— Я — Карр. Четырехдверная модель.

— Мой отец еще не подошел? — спросил Флетч, пожимая протянутую руку.

— Не представляю себе, что могло с ним произойти, — мужчина вновь сел.

Пива в его бокале практически не осталось. Сидел он за круглым столиком в окружении трех пустых стульев. Флетч устроился напротив.

— У вас ослепительный наряд, — отметил Карр. — Потрясающий. Такую, значит, одежду носят сейчас американцы?

— Когда катаются на лыжах, — уточнил Флетч высказанное Карром предположение.

За соседним столиком сидели двое пузатых мужчин в рубашках с короткими рукавами, лысеющие, с раскрасневшимися физиономиями, длинными усами. За другим — женщина в черном, в черной же широкополой шляпе. Ее кавалер был в двубортном синем блейзере, белой рубашке, красном галстуке. С напомаженными волосами. Еще за одним — шестеро студентов, юношей и девушек, белых и черных, одетых в обрезанные джинсы и тенниски. Рядом с ними о чем-то беседовали два бизнесмена. Их брифкейсы стояли на полу. А белизна воротников и манжет прекрасно гармонировала с чернотой кожи и костюмов. На другом конце веранды за столиком сидели три женщины в ярких сари. Большинство остальных посетителей ресторана отдавали предпочтение рубашкам цвета хаки, с длинными или короткими рукавами.

— Вы играете на гитаре? — спросил Карр.

— Нет, — ответил Флетч. — Не дал Бог таланта.

Сам Карр был в шортах, гольфах и рубашке с короткими рукавами того же цвета хаки. Крупный, среднего возраста мужчина, широкоплечий и мускулистый. Редеющие, светлые волосы. Загорелое лицо, с конопушками на носу, ясные, чистые глаза.

— Как вам понравился «Норфолк»? — спросил Карр.

— Такое ощущение, будто его действительно построили в пятнадцатом веке.

Карр хохотнул.

— Это точно. В не столь уж давние годы всадники, пропылившись в пути, мучимые жаждой, подъезжали к бару прямо на лошадях. Тогда на веранде был бар, а не дорогой ресторан. Из-за большой потери жидкости спиртное било им в голову, и они начинали палить в потолок, не осушив и первого стакана, — он вновь хохотнул. — Я уж и не упомню, сколько раз меня выбрасывали отсюда.

— Я понимаю, — впрочем, Флетч позволил себе усомниться в достоверности последней фразы Карра.

— Красный, белый, синий.

Флетч глянул на зеленовато-синие брюки, красный свитер.

— А где белый?

— Это вы.

— О, да. Я забыл.

— Jambo, — обратился к Флетчу молодой официант.

— Jambo. Habari?

— Habari, bwana.

— Mzuri sana.

— Мой бог! — воскликнул Карр. — Вы говорите на суахили.

— Почему нет? — Флетч посмотрел на часы. — Я здесь уже два с половиной часа.

Карр ответил долгим взглядом, потом повернулся к официанту.

— Beeri mbili, tafahadhali, — он взял со стола стакан. — Baridi.

— Baridi, — повторил Флетч. Карр рассмеялся.

— Молодец! — официант отошел. — Американцы никогда не жаловали иностранные языки.

Флетч смотрел на университет Найроби, располагавшийся на другой стороне проспекта Гарри Туку.

— Мой отец говорит на суахили?

— Да, конечно, И еще на бог знает скольких языках. Приходится, знаете ли, если летаешь на маленьких самолетах по всему миру. Здесь девяносто процентов населения говорит по-английски, девяносто — на суахили и девяносто — на языке, по крайней мере, одного племени.

— А вы?

— Что, я?

— Вы можете говорить на английском, американском, южноафриканском и, я полагаю, австралийском. Так?

— Только не на австралийском. Для этого требуется слишком много усилий. Я — кениец. Поменял английский паспорт на кенийский и нисколько об этом не сожалею. Живу здесь и очень этим доволен. Очень демократичная в национальном вопросе страна, знаете ли.

— Вы — пилот?

— Пока еще летаю.

— Мужчина, появившийся на моей свадьбе в прошлую субботу, не произнес ни слова, но передал мне конверт с авиабилетами. Мне показалось, что он пилот, — Флетч потел. Свитер колол кожу. — Невысокого роста, в хаки, синий галстук.

— Интернациональное братство пилотов.

— А где вы летали?

— Латинская Америка, Индия, Америка. Опять же, Африка.

— Контрабанда?

— Не по моей части.

— А мой отец?

— Он тоже этим не занимается.

Официант принес высокий стакан с пивом. Флетч взял стакан со словами: «Благодарю, bwana». Карр улыбнулся. Поставил свой недопитый стакан на поднос официанта.

— Как поживает мой отец? — спросил Флетч.

— У всех нас бывали лучшие дни.

— Он, должно быть, богат.

— Почему вы так решили?

— Билеты на двоих, тысяча долларов, этот отель. Набегает приличная сумма.

— Если разделить на все ваши годы, получится не так уж и много. Вы от него что-нибудь получали?

— Никогда.

— Вы прилетели только из-за его богатства?

— Нет, в основном из любопытства.

— Он небогат.

— А как он узнал, что я женюсь? Точное время, место… Я сам едва успел приехать.

Карр внимательно изучал свои мозолистые ладони.

— Полагаю, ваш отец постоянно был в курсе того, что происходило с вами.

— Я ему ничего не писал.

— Получал о вас самую разнообразную информацию. Я видел у него ваши фотографии.

— Мои?

— На школьном дворе. На улице. В футбольной форме. На пляже.

— Все эти старикашки, что фотографировали меня!

— Полагаю, пилоты.

Флетч широко улыбнулся.

— Все эти годы я думал, что меня снимают исключительно из-за моей фотогеничности.

— Полагаю, вы никогда не видели его фотографии?

— Нет.

— А что вам говорили?

— Меня убедили, что он мертв. Суд признал его мертвым, когда я пошел во второй класс. А в прошлую субботу выяснилось иное. Оказывается, моя мать всегда допускала, что он жив. Полагаю, она не хотела, чтобы я сорвался с места и отправился на поиски отца, а потом вернулся разочарованный, с пустыми руками.

Глаза Карра широко раскрылись. Он покачал головой.

— Вне всякого сомнения — это миссис Флетчер.

В дверях стояла Барбара, в лыжных ботинках, зеленовато-синих брюках и красном свитере с закатанными рукавами.

Глава 12

— Три кролика и, полагаю, пиво для дамы, — заказал Карр.

— Кролика, — повторила Барбара. — Американцы не едят кроликов.

Чуть раньше Карр предложил перекусить, раз уж они в ресторане.

Не успел официант отойти, как к столику подошел какой-то мужчина. Карр коротко представил его Барбаре и Флетчу, а потом заговорил с мужчиной о каких-то коробках с образцами посуды, которые мужчина просил доставить в Китале[10].

— Это твой отец? — прошептала Барбара.

— Его приятель. Тоже пилот. Фамилия Карр. Имени он не назвал.

— А где твой отец?

— Он не знает. Мне кажется, он недоволен. Его призвали для моральной поддержки, а мой старик не явился. Но он пытается изобразить радушного хозяина.

Разговор о коробках с посудой тем временем завершился.

— Кролик Питер, — промурлыкала Барбара. — Питер Трусохвостик. Братец Кролик.

— Мое имя — Питер, — повернулся Карр к Флетчу. — Но люди зовут меня Карр.

— Питер, — повторил Флетч.

— Я не могу есть Питера Трусохвостика, — подвела итог своим рассуждениям Барбара.

— Что? — переспросил Карр, словно не расслышав ее.

— Где отец Флетча? — выпалила Барбара.

Карр коротко глянул на дверь. Тяжело вздохнул.

— Если бы я знал.

— А вы не можете позвонить ему?

— Это не Европа, — покачал головой Карр. — И не Штаты. Если человек не приходит на встречу, маловероятно, чтобы он оказался рядом с телефоном.

— Я позвонила маме, — Барбара повернулась к Флетчу.

— И что ты ей сказала?

— Буквально следующее: «Я в Найроби, в Кении, в Восточной Африке, провожу медовый месяц с моим обожаемым Флетчем, у нас все в полном порядке, извини, что не смогла позвонить из Колорадо и заставила тебя волноваться».

— Вы уловили суть, — покивал Карр. — Проще дозвониться до другого континента, чем до дома на соседней улице.

— И что она ответила?

— Она подумала, что я шучу. И сказала: «Этот парень, за которого ты вышла замуж, он хоть когда-нибудь бывает там, где ему положено быть? Какой-то он странный. Так жить нельзя, Барбара».

Карр пытался уловить выражение глаз Флетча сквозь солнцезащитные очки.

Флетч снял очки и положил их на стол.

— Она сказала, что я должна незамедлительно вернуться домой и развестись с тобой.

— Каковы твои планы?

— Сначала я хотела бы что-нибудь съесть. Но только не кролика.

— Сразу не поворачивайтесь, но к нам идет мужчина, на которого стоит взглянуть, — прервал их дискуссию Карр.

Мужчина надвигался на столик, как авианосец. Ростом под семь футов, весом за триста фунтов[11]. Огромная, абсолютно лысая голова. Мужчина и Карр кивнули друг другу.

Сел он за столик у самого поручня, на ярком солнце, лицом к двери. Достал газету и разложил ее на столе.

Мгновенно официант принес ему бутылку пива и высокий стакан.

— Обычно он не приходит раньше четырех часов, — заметил Карр.

— Кто он? — спросил Флетч.

Карр помедлил с ответом. Официант как раз расставлял тарелки.

— Его фамилия Дьюис. Дэн Дьюис.

— И чем он занимается?

Барбара внимательно разглядывала свою тарелку.

— Это не похоже на кролика.

— Преподает в школе.

— Держу пари, его ученики обращаются к нему «Bwana».

— Естественно, — кивнул Карр.

Барбара ткнула ножом принесенное ей блюдо.

— Сыр.

— Гренок с сыром, — уточнил Флетч.

— Эти кролики из сыра, — и Барбара набросилась на еду.

Официант отошел.

— Он стреляет в людей, — добавил Карр. — По ночам. Только по ночам.

Барбара едва не подавилась.

— В плохих людей. Бандитов. Некоторые говорят, что он работает на полицию. Убивает тех, против кого полиция не может собрать достаточно улик, чтобы передать дело в суд, людей, на которых, по мнению полиции, нет смысла тратить время и деньги. Судить, содержать в тюрьме, вешать.

— Он просто выходит на улицу и стреляет в людей?

— Стреляет он по одному разу. Из пистолета сорок пятого калибра. В затылок. Всегда точно.

Глаза Барбары вылезли из орбит.

— И он преподает в школе?

— Математику.

Барбара посмотрела на Флетча.

— Если он…

— Пожалуйста, не продолжай, — мягко оборвал ее Флетч.

Пока они ели, Флетч то и дело поглядывал на гиганта, читающего газету. Его лысая голова напоминала булыжник, который пришлось бы объезжать, попади он на дорогу.

— Вы работаете в газете? — спросил Карр.

— Да.

— Это хорошо. И что для газетчика самое важное?

— Быстрые ноги.

— И какая вам выгода от этой работы?

— Могу рассчитывать на роскошный некролог.

Карр повернулся к Барбаре.

— А вы?

— Я работаю в бутике. Продаю галифе.

— Галифе? Мой бог, странная у вас, американцев, мода.

— Как самочувствие? — спросил Карр, когда их тарелки опустели.

— Жарко, — пожаловалась Барбара.

Флетч оттянул горло свитера.

— Жарко.

— Здесь совсем не жарко, знаете ли, — возразил Карр. — Мы на высоте пять тысяч футов над уровнем моря.

— Склоны, однако, совсем сухие. И не хватает снега.

— Я имел в виду ваше общее самочувствие. Смену часовых поясов и так далее.

— У меня тело, словно чужое, — пожаловалась Барбара.

— День мы переживем, — добавил Флетч. — Надо сразу переходить на местное время, а не то мы не сможем перестроиться до отъезда.

Карр на мгновение задумался.

— Раз уж ваш отец так и не появляется… Как бы это сказать? Вы же репортер.

— Его здесь нет. И это не новость.

— Мне нужно съездить в одно место. По своим делам, — неожиданно лицо Карра покраснело. — Вы, я вижу, люди непредубежденные. То есть вас не смущает тот факт, что английский — не единственный в мире язык, а есть еще и суахили. Вы даже пытаетесь выучить несколько слов, — Барбара пристально смотрела на Карра, не понимая, к чему тот клонит. — У меня назначена встреча. Необычная встреча, — он вздохнул. — Ваш отец вот не пришел, а я не прийти не могу, — он почесал ухо. — Меня ждет местная колдунья.

— Колдунья, — повторил Флетч.

— Колдунья, — повторила Барбара.

— У меня возникли трудности, — Карр не смотрел ни на Флетча, ни на Барбару. — Кое-что никак не получается. Вот мне и нужно разобраться, в чем тут дело.

Барбара посмотрела на Флетча.

— Колдунья.

— По-моему, интересно, — отреагировал Флетч.

Карр глянул на часы.

— Ждать Флетча бессмысленно. Я хочу сказать, другого Флетча. Вы можете поехать со мной. Посмотрите окраины Найроби.

— А вы уверены, что мы не помешаем?

Карр рассмеялся.

— Нет, не уверен. Но что за жизнь без риска?

Барбара повернулась к Флетчу.

— Я думаю, если другой Флетч даже и появится здесь, у нас нет желания дожидаться его. Во всяком случае, сейчас.

Карр встал.

— Пойду за «лендровером». Оставил его неподалеку. У Национального театра. Я подъеду через несколько минут.

Глава 13

— Быстрее, — подгоняла Барбара Флетча. — Я кое-что хочу.

Они взбежали по лестнице на второй этаж.

— Что?

Они прошли мимо залитого солнцем дворика с разбитым в нем японским садом.

— Сними с меня эту одежду.

— Барбара, нет времени. Этому милому человеку надоело нас ждать еще утром. Он выпил почти все пиво, пока мы трахались.

— Ты расскажешь Карру о том, что видел утром в аэропорту?

— Я об этом думаю, — Флетч вставил ключ в замочную скважину. — Колдунья!

На комоде стояла новая пара теннисных туфель. Рядом лежала записка:

«Дорогой мистер Флетчер!

К огромному нашему сожалению, во время стирки ваши теннисные туфли превратились в лохмотья, а потому мы заменили их на новые. Приносим Вам извинения.

Управляющий отеля «Норфолк».

— Мои дырявые теннисные туфли! Какая жалость!

Барбара через его плечо прочитала записку.

— Как мило с их стороны, — в руке она держала ножницы.

— А что ты собираешься делать?

— Раздевайся.

— Раздеваться?

— Я не могу носить эту одежду. Я не могу видеть тебя в этой одежде. Нельзя же ходить на экваторе в таком виде.

— Моя жена нападает на меня с ножницами! Мы не прожили вместе и недели!

— Сними эти брюки, а не то я обрежу их прямо на тебе!

— Помогите! Дэн Дьюис! Спасите меня! В моем номере бандит!

Глава 14

Залитая ярким послеполуденным солнцем усадьба нежилась в деревенском покое.

Барбара и Флетч стояли во дворе, у деревянного забора.

Карр застыл перед колдуньей; его крепкие, мускулистые руки висели, как плети.

Она сидела на земле у входа в дом со стенами из перевитых прутьев, обмазанных глиной. Вытянув перед собой босые ноги, укрытые до колен черной юбкой. Голову знахарки украшала турецкая феска.

Ее муж, в дышащих на ладан шортах и пиджаке, без рубашки, сидел рядом на низком стульчике, не сводя с нее глаз, готовый выполнить любое указание.

Вместе эти почтенные старички весили никак не больше ста фунтов.

На другой стороне двора кучковались трое юношей в рваных шортах. Двое пьяно покачивались. У третьего неестественно ярко сияли глаза.

Старушка колдунья мелом нарисовала вокруг себя треугольник. Часть линии прошла не по земле, а по темной тряпке, что лежала сбоку. Тем же мелом забелила себе виски.

Затянула немелодичную песню — молитву или заклинание.

Муж протянул ей вазу с узким горлом. Раз за разом она вытряхивала из вазы на ладонь бусинки, бросала их на темную тряпку, передвигала, смотрела, как они ложатся относительно друг друга. Что-то побормотала, попела, собрала бусинки, бросила их в вазу, потрясла ее, вновь начала раскидывать бусины по тряпке.

Муж с неослабным вниманием следил за всеми ее манипуляциями.

По двору прошествовала курица.

По дороге в Тика, где жила колдунья, Карр в основном молчал.

Он ждал их у отеля в «лендровере». Улыбнулся, увидев, что зеленовато-синие штаны Барбары и Флетча превратились в шорты. Из красного свитера Барбара сделала Флетчу безрукавку с глубокими вырезами по бокам. Лыжные ботинки сменили новые белые теннисные туфли. Носки, правда, пришлось оставить шерстяные: других просто не было. Барбара надела одну из теннисок Флетча и резиновые сандалии.

— Этот наряд получше, — прокомментировал увиденное Карр. На выезде из Найроби они остановились в таверне «Синий пост» и выпили по чашке бульона в саду у небольшого водопада.

— Этот бульон целебный, — заметил Карр. — Излечивает все. Расстройство желудка. Разбитое сердце. Даже помогает адаптироваться к смене часовых поясов. Очень популярен. Варится из костей, — он обвел рукой окружающие холмы, — различных животных. С добавлением лекарственных трав. И еще бог знает чего, — от бульона першило в горле. Но, выпив его, Флетч действительно почувствовал прилив сил.

Карр проскочил нужный поворот, и ему пришлось сдать назад. Где бы они ни ехали, помимо легковушек и грузовиков по обеим сторонам шоссе они видели непрерывный поток людей в темных, из дешевой ткани брюках, рубашках, платьях, босых, идущих по обеим сторонам дороги. Им постоянно встречались стайки школьников, в особой форме: шорты, носки, ботинки (туфли), рубашка (блузка). Часто мужчина шел с ребенком или несколькими детьми. Карр свернул на проселок, петляющий по полю, засеянному кукурузой.

Совершенно невидимая с шоссе, посреди поля стояла маленькая деревушка, полдюжины расположенных на значительном расстоянии друг от друга хижин с коническими, из пальмовых листьев, крышами и обмазанными глиной стенами, каждая — окруженная крепким забором.

Колдунья вышла и села у двери как только они появились. О приезде Карра она, несомненно, знала заранее. Карр знаком предложил Барбаре и Флетчу отойти к забору. А сам встал перед колдуньей.

Внезапно третий юноша, с блестящими глазами, решительно направился к Флетчу и Барбаре. Втиснулся между ними. Они подвинулись. Юноша присел на корточки, лицом к колдунье и Карру.

Потом дернул Флетча за носок.

Флетч посмотрел вниз.

— Я — Джеймс, — представился юноша. — Сядьте.

Флетч согнул колени, но долго сидеть на корточках, как Джеймс, не смог. А потому опустился на пятую точку, сложив ноги по-турецки.

Точно так же поступила и Барбара.

Последовал их примеру и Джеймс. Одно его колено легло на ногу Флетча, второе — Барбары.

Флетч указал на жену.

— Барбара.

На себя.

— Флетч.

Глаза Джеймса широко раскрылись. Взгляд его уперся во Флетча, ушел в сторону. Затем Флетч услышал уже хорошо знакомое: «О, я вижу. Жаль».

— Что ты видишь?

— Я знаю о твоем отце, — пояснил Джеймс. — Потому-то и предложил тебе сесть. Видишь ли, такие дела занимают много времени, — он повернулся к Барбаре. — Будь осторожней, не обгори на солнце.

Барбара сидела спиной к забору. И подвинуться в какую-либо тень не могла.

— Ты знаешь, о чем спрашивает ее этот человек? — прошептал Джеймс, обращаясь к Флетчу.

Карр что-то сказал колдунье после того, как та нарисовала мелом треугольник и забелила виски.

— Он что-то говорил, но я ничего не понял.

— Он сказал, что пытается кое-что найти. И просит, чтобы она указала, где это находится.

— А зачем она намазала мелом виски? — спросила Барбара.

Джеймс посмотрел на нее так, словно она спросила, всегда ли солнце встает на востоке.

— Чтобы общаться со своими предками через богов на вершине горы Кения.

— О, я вижу, — откликнулся Флетч.

— Белое олицетворяет снег.

— Мел для нее — снег, — кивнула Барбара. Сидя у забора, под экваториальным солнцем, Флетч спросил: «А видела ли она настоящий снег?».

— Я сомневаюсь. Она гадает по бусинкам. Пять бусинок — мужчина, три — женщина, две — дом. Что-то в этом роде. Точно не знаю. Каждая бусинка означает что-то свое. Все очень сложно.

— Нужно много времени на то, чтобы этому выучиться, — изрекла Барбара.

— Выучиться, да, — согласился Джеймс. — Но она, видите ли, колдунья.

— Ты хочешь сказать, что она этому не училась?

— Конечно, училась. Но выучиться этому нельзя, если нет особого дара.

Джеймс вырвал выцветший от солнца волосок из ноги Флетча. Пристально разглядывал его, зажав между пальцами. Потом перевел взгляд на ноги Барбары. Вновь уставился на волосок.

— Забавно, должно быть, побыть белым.

Флетч услышал голос Барбары.

— Я ни у кого не видела такой черной кожи, как у тебя. Про тебя можно сказать, что ты очень черный, совсем как у нас про некоторых говорят, что у них очень белая кожа.

— Во мне нет крови белых, — ответил Джеймс. — Наверное, в Англии или Америке, или в другой стране, откуда вы приехали, негры совсем и не чернокожие. В них есть часть белой крови. Вам нравится быть белыми?

— Возражений нет, знаешь ли, — ответил Флетч.

Джеймс сдул волосок с пальцев.

— Я еще не решил, каким лучше быть, белым или черным.

— Тебя действительно зовут Джеймс? — спросил Флетч.

— А что?

— Это же не африканское имя, не так ли?

— И вы бы предпочли называть меня… — Джеймс запнулся, как бы придумывая имя. — … Джума?

— Конечно. Почему нет?

— Вот и отлично. Должно быть, у вас уже есть знакомые Джеймсы, так что теперь вы не спутаете меня с ними.

— Это точно, Джим-Боб, — улыбнулась Барбара.

Джума хохотнул.

— Колдунья только что сказала этому человеку: «Ты ищешь то, чего не терял».

Действительно, старушка и Карр о чем-то говорили. Впрочем, до Флетча долетали лишь обрывки непонятных слов.

— Карр согласился?

— Карр сказал, что ищет какое-то место. Потерянное всеми давным-давно.

Карр наклонился над колдуньей. Старушка протянула к нему сложенные ладони. Карр плюнул в подставленную ему емкость. Флетч посмотрел на землю.

— Может, мне следует спросить у нее, где мой отец?

— Твой отец не потерялся, — ответил Джума. — Он здесь, в Кении, Флетч. Я его знаю.

— И что ты о нем знаешь?

— Он пилотирует самолеты. Я его видел. Карра я тоже видел. Я везде побывал.

— Ш-ш-ш, — призвала к тишине Барбара.

— Она говорит, что он найдет это место, — прошептал Джума, — но поиски будут сопряжены с трудностями. Тамошние мертвецы хотят, чтобы он нашел это место, ибо тогда их будут помнить, — он прислушался. — Она говорит, что он должен идти далеко-далеко на юг, где есть холмы, и искать реку.

Карр оглянулся, посмотрел на Флетча. Лицо его сияло.

— Вот оно, мумбо-юмбо, — пробормотала Барбара.

— Сколько тебе лет? — спросил Флетч.

Вновь Джума помедлил, словно придумывая ответ.

— Тридцать семь.

— Понятно, — кивнул Флетч.

Джума внимательно слушал. Положил руку на колено Флетча.

— Она говорит о тебе, — колдунья смотрела на бусинки, которые катала по тряпке. И разговаривала, похоже, с ними. — Она спрашивает, почему ты не подходишь.

Наморщив лоб, Карр смотрел на Флетча. Джума подтолкнул его.

— Вставай. Иди. Она хочет что-то тебе сказать.

Флетч поднялся. Отряхнул шорты от пыли. Пересек двор, встал перед колдуньей.

— Она желает знать, почему вы не говорили с ней, — пояснил Карр.

— У меня и в мыслях не было обидеть ее. Хорошо. Где мой отец?

Карр не успел сказать и двух слов, как старуха перебила его, обращаясь не к Флетчу, а к бусинкам.

Когда она замолчала, Карр перевел: «Она говорит, что вопроса у вас нет, но что-то вы должны сказать, или вам будет худо».

— Как это, худо?

Колдунья заговорила вновь.

— Она считает, что вы должны поговорить с ней. Вы таскаете ящик камней, который будет становиться тяжелее и тяжелее, пока у вас не подломятся ноги.

— У меня сильные ноги.

— Вы знаете, о чем она говорит?

— Возможно.

— Она говорит, что вы должны бросить этот ящик с камнями или уйти, потому что она не хочет видеть ваши подгибающиеся ноги.

Флетч посмотрел на двух парней, пьяно качающихся в солнечных лучах. Посмотрел на Барбару и Джуму, сидящих рядышком у забора, словно школьники, знающие друг друга с младенчества. Посмотрел на старушку, сидящую на земле у двери своей глинобитной хижины.

Посмотрел Карру в лицо.

— Они — мои камни.

Флетч первым покинул двор, чтобы колдунье не пришлось увидеть его подгибающиеся ноги.

Ударился головой о толстую ветвь, выгнутую аркой над воротами.

— Жаль, — услышал он голос Джумы.

— Чего ты сожалеешь? — Флетч потирал ушибленную голову. — Я сам виноват.

— Я сожалею, что ты ударил свою башку.

Вышла из ворот и Барбара, ее лицо и руки заметно подгорели.

За ней последовал Карр, похоже, очень довольный беседой с колдуньей.

Они направились к «лендроверу».

Из ворот, сильно покачиваясь, появились двое парней.

— Твои друзья крепко выпили, — заметил Флетч, повернувшись к Джуме.

— Друзья? — Джума не посмотрел ни на них, ни на Флетча. Он вглядывался в густые заросли кукурузы.

Глава 15

— Нет, я его не знаю, — улыбнулся Карр. — Я думал, он — ваш приятель.

На танцплощадке отеля «Шейд» Джума участвовал то ли в репетиции, то ли в первом представлении артистов. Танцевали они брейк. Вечер только начался, так что столики в основном пустовали. Артисты показывали Джуме одни элементы танца, он им — другие. Громко играл магнитофон.

— Он просто залез в кабину вместе с нами, — пояснила Барбара. Они сидели за маленьким деревянным столиком под зонтом. — Сначала сказал, что его зовут Джеймс. Потом добавил, что мы можем звать его Джума.

— Наверное, ему надо попасть в Найроби.

Карр уже заказал обед. Официантка принесла три высоких стакана с пивом.

— Я спросил, сколько ему лет, и он ответил: тридцать семь, — вставил Флетч.

— Ему тридцать семь, — кивнул Карр.

Они смотрели, как Джума волчком крутится на левом плече.

— Каждый год здесь два сезона дождей, — продолжил Карр. — Короткий и длинный. Спросите любого, сколько ему лет, и он ответит, сколько сезонов дождей миновало со дня его рождения. У Джумы, вот, тридцать семь. То есть ему восемнадцать с половиной.

— О, я вижу, — выдохнул Флетч. Ассимилировался он быстро.

По пути из усадьбы колдуньи в отель «Шейд» Карр устроил им небольшую экскурсию. Они побывали в бывшем поместье Карен Бликсен[12], известной так же, как Асек Дайнесен. Большинство туристических агентств еще не включило поместье в свои маршруты, и в невысоком каменном доме, окруженном несколькими акрами деревьев, лужаек и цветочных клумб, размещалась школа бизнеса. Они вышли из «лендровера» и походили вокруг — под решетками для вьющихся растений, меж деревьев с толстенными стволами на заднем дворе.

Барбара и Флетч посидели на каменных скамьях у двери черного хода, где Карен Бликсен принимала гостей и, возможно, писала о них свои книги.

— Дайнесен, Хемингуэй, Роарк, — проговорил Карр. — То было миллионы световых лет тому назад, по африканскому времени.

— Время, пространство, — Джума двинулся к «лендроверу». — От Африки они всегда в миллионах световых лет.

В сгущающихся сумерках, за столиком во дворе отеля «Шейд» Карр прочитал им небольшую лекцию.

— Вы должны знать, как понимают здесь время. Вы на экваторе. Солнце каждый день встает примерно в семь часов утра и заходит примерно в семь часов вечера. Восход, естественно, начало дня, а заход, соответственно, начало ночи. Так что, если кто-то говорит, что встретится с вами завтра в три, он имеет в виду десять часов утра. Завтра в десять означает пять часов пополудни. В пять вечера — в полночь.

— О, я вижу, — откликнулся Флетч.

— Именно из-за подобных мелочей возникают серьезные проблемы.

Официантка принесла большую тарелку с вареным мясом и миску с рисом. Поставила на стол три бумажные тарелки.

Карр взял рукой кусок мяса. Зачерпнул им, как ложкой, немного риса, отправил то и другое в рот.

— Может, следует спросить Джуму, не хочет ли он поесть? — полюбопытствовала Барбара.

— Сейчас он есть не хочет, — уверенно ответил Карр.

Брови Барбары взлетели вверх.

— Почему, bwana?

— Местные жители по традиции едят один раз в день, в девять или десять вечера, после того как спадет жара. Пища обычно очень калорийна, насыщена белком. Они уверены, что те, кто ест в дневную жару, болеют, толстеют, становятся ленивыми, — Карр оглядел столики, за которыми по-прежнему сидело лишь несколько человек. — Некоторые, переселившись в город и надев одежду из полиэстера, начинают есть три раза в день и очень скоро полнотой и одутловатостью уже не отличаются от среднего нью-йоркца.

Барбара наблюдала, как танцует Джума.

— Он не полный и не одутловатый.

— Совершенно верно. И сейчас есть он не хочет.

Флетч взял кусок мяса и, зачерпнув им риса, отправил в рот.

Прожевав, обратился к Карру.

— А что вы ищете?

— Простите?

— Что вы ищете? Или мне не следовало об этом спрашивать? В Тика Джума переводил нам ваш разговор с колдуньей. Вы сказали ей, что ищете какое-то место. И спросили, где оно находится.

— А, вы об этом, — протянул Карр.

— Может, это никого не касается, — одернула мужа Барбара.

Флетч пожал плечами.

— На мой вопрос можно и не отвечать.

— Вопрос можно и не задавать.

— Я репортер.

— Сейчас ты не на работе.

— Факел свободной прессы никогда не должен гаснуть.

В свете керосинового фонаря лицо Карра казалось куда более красным, чем обычно.

— Встречи с колдуньей мне не забыть до конца дней, — продолжала Барбара. — Я так рада, что вы взяли нас с собой. Вы говорили…

— Я ищу римский город, — прервал ее Карр.

— Что? — изумился Флетч.

— Как хорошо! — воскликнула Барбара. — Наконец-то ответ на один из твоих назойливых вопросов заставил тебя проглотить язык.

— Здесь?

Карр кивнул.

— В Восточной Африке.

— Чертовски далеко идти, — заметил Флетч. — Через Египет, Судан, Эфиопию… А как они могли преодолеть тысячи миль пустыни?

— Арабы могли, — напомнила ему Барбара. — Не везде там пустыня.

— По Красному морю, — пояснил Карр. — Обогнув Африканский Рог.

— На кораблях?

— Сомневались в этом лишь по одной причине: в Аденском заливе ветры и течения препятствуют продвижению в нужном направлении.

— Разве этого мало?

— Они шли на веслах.

— Долго же им пришлось грести.

— Долго. Признаю, задача перед ними стояла трудная. Но римляне не боялись трудностей и умели их преодолевать.

— А что влекло их сюда? — спросила Барбара.

— Пряности. Минералы. Драгоценные камни.

— Римляне покорили весь известный мир, — упорствовал Флетч. — Этот мир в то время еще не нанесли на карту.

— Справедливо, — согласился Карр. — По господствующему сейчас мнению считается, что нога римлянина не ступала в пределы Кении.

— Римский город в Кении, — Барбара покачала головой.

— От Рима до Кении не ближе, чем до Нью-Йорка, — не уступал Флетч.

— Римляне побывали в Америке, — напомнила ему Барбара.

— Но не строили там городов.

— Нет, — кивнула Барбара. — Они наелись лобстеров, а потом то ли умерли, то ли отправились домой. Типичные туристы.

— Я не думаю, что римляне стремились добраться до Америки, — вмешался Карр. — Их могло занести туда по ошибке, волей ветра и волн. А вот в Восточную Африку никто из европейцев не попадал по ошибке. Я думаю, римляне пришли сюда, обосновались здесь и жили довольно долгое время.

— Надеюсь, Барбара простит мне еще один назойливый вопрос. На чем основана ваша гипотеза?

— Честно говоря, здесь поговаривали о том, что в Лондоне нашли документальное подтверждение существования римского города на побережье Восточной Африки к югу от экватора. Это все, что мне доподлинно известно: ходят такие разговоры. Но я верил в это всегда, задолго до того, как услышал об этом лондонском документе.

— Почему?

— Масаи, — Карр откинулся на спинку стула. — Как можно, глядя на масаев, не верить, что римляне побывали в Кении?

Флетч потряс головой, показывая, что упустил мысль собеседника.

— Да, да, — покивал Карр. — Здесь есть племя, называющееся масаи. Ближайшие родственники банту, кузены самбуру. Масаи проживают на юге, по обе стороны кенийско-танзанийской границы, самбуру — на севере. Масаи — воинственное племя. Вооружены копьями. Щитами. Они носят тоги. С давних пор молодые юноши-масаи проходят курс интенсивной боевой подготовки, чтобы стать мораном, воином. В эту подготовку включены и специальные проверки на храбрость. Доподлинно известно, что боевая тактика маеаев находилась на очень высоком уровне, а их армия была прекрасно организована. Потому-то масаи с их луками и стрелами до начала двадцатого века успешно противостояли продвижению белых в глубь материка. Отступить их заставили лишь пулеметы и железные дороги. На побережье хозяйничали завоеватели. Лами, Малинди, Момбаса переходили из рук в руки. Были тут арабы, португальцы, еще бог знает кто. Но никто не решался углубляться в саванны Восточной Африки. Такой ужас наводили на всех масаи.

— Разве масаи не могли сами разработать боевую тактику? — спросила Барбара.

— Конечно, могли, — признал Карр. — Но некоторые боевые построения масаев пригодны только для городов. Здесь никогда не было городов, для действий в которых они могли бы их разработать. И почему все эти боевые приемы масаев плюс одежда так похожи на римские?

— Послушайте, а зачем африканскому племени перенимать военную дисциплину, принесенную другой культурой более двух тысяч лет тому назад? — спросил Флетч.

— Из-за своей конституции, — ответил Карр. — Масаи очень высокие. Очень худощавые. Традиционно их пищу составляют мясо, молоко и кровь.

— Святой боже, — выдохнула Барбара.

Карр ей улыбнулся.

— Их пот обладает удивительным запахом.

— Что?

— Да, да. Густой, терпкий запах, который можно расфасовывать по флаконам и продавать в вашем бутике.

— Духи «Пот масаи», — Барбара покачала головой. — Едва ли они будут пользоваться спросом.

— Масаи такие хрупкие, что не могут победить в рукопашной схватке. Как только их исконные враги кикуйю проникали в боевые порядки масаев, пускали в дело ноги и кулаки, масаи терпели поражение. Только римское боевое искусство позволило им пережить эти две тысячи лет.

На танцплощадке громыхала музыка.

— У женщин масаи такие узкие бедра, что они с трудом могут рожать детей, — продолжал аргументировать свою гипотезу Карр. — Им всегда требовались женщины других племен. И их военная доктрина ориентировалась не на оборону, а на нападение. Этому необычно высокому, худощавому народу приходилось вести войны, чтобы сохранить себя.

— Ух, — Флетч вновь потряс головой. — Колдунья. Римский город. Карр, вы удивительный человек.

Карр пожал плечами.

— Это мое хобби. Если что-нибудь получится, я, возможно, прославлюсь. Идея настолько безумная, что я не прочь проконсультироваться у местной колдуньи. А вдруг народная мудрость да поможет.

— И вы действительно тратите время и деньги на поиски этого мифического города? — спросила Барбара.

— И время, и деньги, — подтвердил Карр. — Я разбил поисковый лагерь. Шейла сейчас там.

— Шейла — ваша жена?

— Можно сказать, да. Мы вместе уже много лет.

Барбара застенчиво посмотрела на Карра.

— У кого-то из вас есть диплом по археологии или истории цивилизаций древности?

— Разумеется, нет. Мы едва кончили школу. Но уж поверьте мне, я не пропущу что-то необычное.

Флетч улыбнулся.

— Ваш лагерь на юге, среди холмов, у реки?

Карр кивнул.

— Именно так. Я решил, что римляне могли разбить город там, где не слишком жарко, есть источники чистой воды и река, по которой можно выйти в море.

Флетч отодвинулся от стола.

— Мы никому ничего не скажем.

Впрочем, он не мог предугадать, как отнесется Френк Джефф к этой истории. Лавины, оползни, землетрясения, авиакатастрофы, крушения поездов, массовые убийства, терроризм, взрывы бомб в аэропортах… Обязательно позвони, если встретишь что-то особенное…

Привет, Френк. Я тут ищу римский город, затерянный в джунглях на побережье Восточной Африки. Один из моих источников информации — колдунья из Тика…

Э, Френк…

— Говорите кому угодно, — возразил Карр. — Harambee. Пока это всего лишь забава. И более интересная, чем контрабандный вывоз слоновьих бивней.

— Отправляемся на поиски.

Карр улыбнулся Барбаре.

— Я думаю, козлятина понравилась вам больше говядины.

— Какая козлятина?

Карр встал.

— Если у вас будет возможность выбирать, всегда берите козлятину.

Барбара смотрела на пустые тарелки.

— Я ела козлятину?

— Козлятина гораздо нежнее говядины. И вкуснее.

— Я ела козлятину? Я съела козлика Билли?

Лицо Барбары внезапно скривилось, словно ее начало мутить.

На дорожке у отеля «Норфолк» Джума стоял, сложив руки на груди, широко расставив ноги. Карр только что уехал в «лендровере».

— В усадьбе в Тика ты сказал, что мои друзья пьяны, — обращался он к Флетчу.

— Извини, я не собирался обижать твоих друзей. Но мне показалось, что они крепко выпили.

— Почему ты решил, что они мои друзья?

— Пьянство — их личное дело и меня не касается.

— Как ты узнаешь, кто твой друг? И надо ли это знать?

— Что? — переспросила Барбара.

— Как ты определяешь, что кто-то — твой друг, а кто-то — нет?

— Что-то я тебя не понимаю, — ответил Флетч.

— Ты же решаешь, кто твой враг? Или дело обстоит иначе?

— О, я вижу.

— Когда вы пришли, я был с этими парнями. Пьяными. Я не знаю, друзья они мне или нет. Может, они мои враги. Как ты мог это определить?

Барбара замотала головой.

— Я очень, очень устала. Не нужно мне ничего определять.

Джума схватил ее за руку.

— И правильно!

— Барбара высказала правильную мысль?

Джума огляделся.

— Постоянно принимать такие решения очень трудно.

Джума повернулся и зашагал по улице.

— Хорошего отдыха! — крикнул он на прощание.

Барбара проводила его долгим взглядом.

— О каком отдыхе идет речь? Том, что у нас еще впереди?

— …или он имел в виду тот отдых, что мы уже вкусили? — докончил Флетч.

— Ответа у меня нет, — Барбара взяла Флетча под руку и они зашагали к отелю. — Но он понимает, что Флетч — твой отец, и…

— …ему меня жаль.

Глава 16

Флетч хотел начать разговор с подготовленной заранее фразы, пусть и использованной ранее, но с губ автоматически сорвалось стандартное: «Слушаю?».

— Как спалось?

— Неплохо, — тут Флетч решил воспользоваться домашней заготовкой. — А говорю я тоже с мистером Флетчером?

— Боюсь, что нет. Вас беспокоит Карр.

— О, — Флетч наконец приподнял голову с подушки и перекатился на живот. — Когда мы вернулись вчера вечером, нас ждала записка от моего отца. Он приезжал в отель во второй половине дня.

— Я знал, что он обязательно подъедет.

— И он обещал позвонить нам этим утром.

— Он, несомненно, намеревался позвонить.

— Уже утро, — за окном стоял серый полумрак. Лежащая рядом с ним Барбара еще не открыла глаз.

— Почти восемь часов, по местному времени. К моему удивлению, я внизу и собираюсь позавтракать. У меня лишь час свободного времени.

— Как мило с вашей стороны…

— Не хотелось будить вас, учитывая, что вы только с дороги, но ваш отец позвонил мне пару часов тому назад. Произошло непредвиденное. Если вы сможете окончательно проснуться и спуститесь вниз, я уеду с чувством честно выполненного долга.

— Что-то случилось с моим отцом?

— Да.

— Иду к вам.

— Кенийский кофе очень приятен на вкус, но вы, при желании, можете добавить молока или горячей воды.

Официант наполнил чашку Флетча черным кофе. Карр уже доканчивал фруктовый салат.

— Здешние ананасы, наверное, лучшие в мире.

— Барбара сейчас спустится.

— Это хорошо.

Середину столовой лорда Деламера занимал огромный круглый стол, уставленный разнообразными блюдами.

— Так что случилось?

— Старший Флетч позвонил мне примерно в половине шестого утра. Похоже, у него неприятности.

Кофе такой крепости пить Флетчу еще не доводилось. Так что пришлось последовать совету Карра и добавить горячей воды.

— Что за неприятности?

— По всему получается, что вчера в ожидании вашего прибытия старший Флетч перенервничал, — по-моему, это естественно — и уделил слишком много внимания местным напиткам.

— Он набрался?

— И потерял чувство времени и пространства.

— Так вот почему он не приехал.

— А днем, он не припомнит в котором часу, затеял ссору в кафе «Терновник». Кто-то, по его словам, оскорбил королеву.

— Какую королеву?

— Королеву Англии. Елизавету Вторую.

— А какое ему дело до королевы Англии? Он же родился и вырос в Монтане.

— Нам всем очень дорога королева Англии, старина. И она любит Кению. Посетила ее дважды.

Карр разрезал ножом яичницу, принесенную ему официантом.

— В общем, он начал махать кулаками. Вроде бы врезал двум или трем мужчинам, вроде бы слышал звон бьющейся посуды, вроде бы видел, как перевернулся один из столиков. А потом, у него, во всяком случае, сложилось такое впечатление, набросился на пытающегося успокоить его аскари. Почему бы вам не взять фруктов?

— Кто такой аскари?

— Охранник. Возможно, полицейский. Впрочем, при судебном разбирательстве это очень важная деталь.

— Он учинил драку.

— Так он говорит.

— Моя мать говорит, что точно так же он вел себя и в пятнадцать лет.

— Я бы мог процитировать вам четверостишие о том, что в каждом мужчине живет мальчишка, но я не столь большой знаток Вордсворта[13].

— И где он сейчас, в тюрьме?

— Еще нет. Он, как говорится, «лег на дно», чтобы прийти в себя и обдумать ситуацию. Я не стал спрашивать, откуда он звонит. Рано или поздно ему придется предстать перед судом. Найроби не Нью-Йорк или Лондон. Все знают, кто такой Флетчер. С другой стороны, люди не воспринимают подобные потасовки очень серьезно.

— Мама предупреждала, что ему свойственно исчезать в критические моменты.

— Правда? Так она и сказала? Какая она у вас умница. Понимает человеческую душу.

— Так почему он пригласил меня сюда, если мой приезд так взволновал его?

— Знать бы, где упадешь, подстелил бы соломку.

— Это тоже из Вордсворта?

— Возможно. Очень важно, кем был аскари, которого он ударил, частным охранником или полицейским.

— Вчера вы говорили, что закон здесь очень суров.

— Очень. И начисто лишен чувства юмора.

— Послушайте, Карр…

— Почему бы вам не позавтракать? Яичницу надо заказывать у официанта.

— Вы, вероятно, знаете, где сейчас мой отец.

— Вероятно.

— Почему бы мне не поехать к нему прямо сейчас? Может, я в чем-то помогу ему.

— У меня более интересное предложение. Почему бы вам не слетать со мной на озеро Туркана[14]? Мне нужно доставить туда одного ученого. Потом мы сразу же вернемся в Найроби. Вы поплаваете. Мы перекусим на пляже. Места там изумительные.

— Мой отец…

— Поставьте себя на его место, Флетч. У него жуткое похмелье. Возможно, разбитый нос. Его могут арестовать. В создавшейся ситуации у него, естественно, нет ни малейшего желания видеться с отличным парнем, на лице которого написано, что он никогда в жизни не совершал ничего предосудительного. Тем более, что этот парень придет к нему, предлагая свою помощь, и будет звать его папа.

— Я много чего совершал.

— Рад это слышать.

Флетч оглядел стол.

— Пожалуй, я позавтракаю.

— Завтрак — это единственное убежище, оставшееся у современного мужчины.

Наполняя тарелку, Флетч увидел вошедшую в столовую Барбару. Она поцеловала Карра в щеку и села за столик.

На тарелку Флетч положил несколько ломтиков ананаса, два вареных яйца, сосиски, ветчину и гренок.

Он также взял высокий стакан с апельсиновым соком.

— Я как раз объясняю вашей жене, что сегодня Флетча-старшего задержало серьезное дело, связанное с юриспруденцией. А потому я предлагаю вам обоим слетать со мной на озеро Туркана.

— Как мило с вашей стороны… — Барбара вопросительно посмотрела на Флетча.

— Полет займет два с половиной часа. И столько же обратно. Очень интересное озеро. Иногда его зовут Нефритовым морем. Места в самолете предостаточно. Он рассчитан на восемь пассажиров, а летит только один ученый. Доктор Маккой. Он не будет возражать против вашего присутствия.

— Мне так обрыдли самолеты… — начала Барбара. Карр глянул на часы.

— Дело в том, что мне пора. Я обещал доктору Маккою, что мы вылетим ровно в десять.

— Лети один, Флетч, — приняла решение Барбара. — Мне нужен день отдыха. Тут есть бассейн. Я еще не осмотрела вольеры с райскими птицами.

— Ты не боишься оставаться одна? — Флетч быстро очищал тарелку.

— Если мне станет скучно, я схожу в мечеть. Благо, она рядом с отелем. Я никогда не была в мечети.

— Я пошел за машиной. Пяти минут вам хватит, Флетч.

— Конечно.

После ухода Карра Барбара повернулась к мужу.

— Флетч, дорогой, тебе не кажется, что все, связанное с твоим отцом, идет наперекосяк?

Флетч допил кофе.

— Мы знали это до прибытия в Кению.

Глава 17

Барбара оттолкнула Флетча от зеркала в ванной.

— Неужели наша совместная жизнь всегда будет такой?

Флетч чистил зубы.

— О чем ты?

Барбара выдавила пасту на свою зубную щетку.

— Ты всегда будешь убегать от меня? И появляться черт знает где?

Она уже надела купальник.

— Карр приглашал нас обоих. Ты сказала, что не хочешь лететь. Тебе, мол, обрыдли самолеты и ты желаешь отдохнуть, проведя день у бассейна.

— Потрясающе, — фыркнула Барбара — Ты притаскиваешь меня в Восточную Африку, до смерти перепугав мою мать, а потом улетаешь черт знает куда, оставляя меня в каком-то отеле…

— Я согласился слетать на это озеро. Я думал, ты составишь мне компанию.

— Я сказала, что хочу остаться в отеле. И подумала, что ты присоединишься ко мне.

— Дай мне прополоскать рот. Пожалуйста. Барбара чуть-чуть подвинулась.

— Мы поженились. Знаменательное событие в жизни каждого человека. Облетели полсвета, абсолютно не подготовившись к такому путешествию. Удивительное событие. Только для того, чтобы повидаться с твоим отцом. Тоже важное событие, только он почему-то никак не выкроит для него время. Вчера ты видел, как кого-то зарезали в туалете. Кровавое событие! А сегодня ты улетаешь от меня на озеро, о котором мы никогда не слышали, с человеком, которого мы практически не знаем!

— Ты теряешь чувство юмора?

— Когда ты угомонишься? Неужели ты не можешь хоть минуту посидеть спокойно?

— Ладно, я спущусь вниз и скажу Карру, что я не лечу. Мы посидим у бассейна.

Она навернула колпачок на тюбик с пастой, аккуратно положила тюбик на полочку. Повернулась к Флетчу.

— Нет. Ты полетишь, — и внезапно, сжав пальцы в кулачок, со всего маху ударила Флетча в живот, рядом с правой бедренной костью. — А это возьмешь с собой.

Флетч побагровел.

— Никто не бил меня в это место.

— Многое случается с нами впервые.

Флетч вышел из ванной.

— Теперь я не могу остаться.

— Прекрасный предлог.

— Другого нет. Увидимся за обедом.

Глава 18

— Как идет семейная жизнь? — Карр вырулил на проспект Гарри Туку.

В полуквартале от отеля «Норфолк», перед кольцевой развязкой, Флетч заметил полицейский участок.

— Между мужчинами и женщинами есть немалая разница, — ответил Флетч после долгой паузы.

— Да, — кивнул Карр, — есть. На эту тему сложены несколько миллионов песен. И с этим ничего не поделаешь. Не стоит придавать этому особого внимания. Жизнь-то у нас только одна, да и та не слишком длинная.

Он перешел на более высокую передачу.

— Ладно, вы, похоже, поняли, что мы с Барбарой поссорились.

Многие из мужчин, что шли вдоль дороги, были с детьми. На ветровое стекло упало несколько капель дождя.

— Надеюсь, Барбара всласть отдохнет у бассейна, — добавил Флетч.

— В Африке не принято сердиться на дождь, — покачал головой Карр. — Мы слегка уклонимся от маршрута. На ленч я хочу пригласить вас в рыбный ресторан на озере Туркана. О ресторане писать нечего. В отличие от бассейна, в котором вы предварительно выкупаетесь.

— Бассейна?

— Да, он вам запомнится.

— Да что можно писать о бассейне?

— Вы все увидите сами, — широко улыбнулся Карр.

Флетч глянул на книжку в мягкой обложке, лежащую на приборном щитке «лендровера». Жози Флетчер. «Убийство под шум прибоя». Повернулся к Карру.

— Вы читаете книги моей матери?

— Самый верный ее поклонник. Вы ее читали?

Флетч пролистал книгу.

— Откуда мне знать?

— Ваша мать, должно быть, очень благоразумная женщина.

— Благоразумная? — иногда Флетча изумляли эпитеты, посредством которых характеризовали его мать. Благоразумная. Наблюдательная. Не упускающая из виду такие мелочи, как неправильно поставленные часы или отсутствие собачьего лая. Практичная. Мудрая. Чего только не писали читатели ее романов.

— Да, она может заметить, что начался пожар. Но, скорее всего, закончит главу, а уж потом займется тушением огня.

Карр поерзал на водительском сиденье.

— Давно вы с ней виделись?

— В эту субботу. На моей свадьбе.

— И все-таки я полагаю, что она, без специального образования, выбрала нелегкую профессию, чтобы заработать на кусок хлеба себе и вам…

— Я это ценю, — Флетч бросил книжку на приборный щиток. — У нас состоялся долгий разговор. Я-таки заставил ее рассказать мне об отце. Его письмо побудило меня на решительные действия.

— Я вижу, — Карр откашлялся. — И что она вам сказала?

— Сказала, что любила его. Его исчезновение оставило ее в состоянии постоянного шока. С тех пор она пыталась разрешить эту загадку.

— Может, уровень писателя определяется универсальностью загадки, ответ на которую он ищет.

Флетч вытаращился на Карра.

— У пилота есть время поразмышлять, — продолжил Карр, словно объясняя предыдущую фразу. — Он постоянно витает в облаках. Почему человеческая жизнь принимает такие формы? Семья, друзья… Что это за институты, которые люди продолжают создавать, уничтожать, восстанавливать? Религии, нации, семьи, деловые предприятия, клубы… Для чего они? Жизнь уникальна, так как же может один человек сознательно отобрать ее у другого, какой бы ни была цель?

— Моя мать зарабатывала на жизнь детективными романами. В этом нет ничего загадочного. Они попали в пробку.

— Кто мы? — гнул свое Карр.

— Мы — загадки, ждущие, когда же на них найдут ответ.

— Вижу, вы уловили суть, — пальцы Карра выбили какую-то мелодию на руле. — Нельзя не задать себе такого вопроса, — машины медленно двинулись. — Странно, конечно, что ваша мать ничего не рассказывала вам об отце.

— Все эти годы она не знала наверняка жив он или мертв.

— Но она объявила его мертвым?

— Ей пришлось так поступить, чтобы продолжать жить.

— И вы думали, что он умер.

— Дети верят тому, что им говорят. Если суд объявляет: «Твой отец мертв», — ребенку остается только согласно кивнуть: «Хорошо. Мой отец мертв. А что будет на ленч?»

— И что было на ленч?

— Обычно вопрос: «Как будет по буквам hors d'oeuvres[15]?» Моя мать не могла написать правильно hors d'oeuvres. Но, как ни странно, продолжала подавать их на стол в своих книгах.

— То есть для вас происшедшее оказалось полным сюрпризом?

— Поначалу непривычно не иметь отца. Потом, однако, с этим свыкаешься.

— А тут кто-то приходит и говорит: «А вот и папуля!»

— Так где папуля?

Карр резко вывернул руль, обгоняя идущий впереди грузовик.

— Уолтер Флетчер крепко напортачил.

— Она также сказала мне, что предпочитала не говорить мне об Уолтере, потому что Уолтер, отсутствуя, не мог защитить себя.

Карр присвистнул.

— Благородная дама.

— Иногда любые новости лучше, чем отсутствие новостей.

— Я в этом не уверен, — Карр свернул к аэропорту. — Барбара, пожалуй, не будет жалеть о том, что не полетела с нами. Небо в сплошных облаках, так что зеленые холмы Африки мы не увидим. А она отдохнет у бассейна, пусть и не загорит. Ваша компания мне нравится. По крайней мере, я могу не беспокоиться, что вы уведете у меня «Убийство в шуме прибоя» до того, как я прочту книгу.

Глава 19

— Карр! — Флетч забарабанил кулаком по плечу пилота. Карр сдвинул шлемофон с правого уха. — Там тело. Мужчина лежит на земле.

Карр перегнулся через Флетча, чтобы посмотреть в правый иллюминатор. Качнул крылом, чтобы увеличить сектор обзора.

— Вы правы, — обнаженный мужчина лежал на боку, на открытом месте, вдали от леса. — А я-то думал, с чего здесь стервятники?

Парящие в небе птицы привлекли внимание Флетча к лежащему на земле человеку.

Они летели уже два часа, держа курс на северо-запад, над Белыми горами, восточной частью озера Найваша. Посмотрев вниз, Флетч увидел огромный белокаменный дворец Джинна, возвышающийся у самой кромки воды.

Карр указал ему на гигантскую впадину, рассекающую плоскогорье, называющуюся Рифтовой долиной[16].

— Говорят, что недалек час, когда воды Красного моря докатятся до нас по этой долине, — прокричал он, перекрывая шум мотора. — Надеюсь, что в тот день я буду в болотных сапогах.

Сверившись с картой, лежащей у него на коленях, Флетч определил, что они находятся к востоку от хребта Лойчангамата. Внизу он не обнаружил ни одной деревни.

Ученый, которого они везли на озеро Туркана, доктор Маккой, устроился на заднем сиденье. Небольшого росточка, совершенно незагорелый, с неестественно белой кожей, в костюме из легкой шерстяной ткани, широкополой шляпе, сапогах, он постоянно кашлял и часто отхаркивался в носовой платок. Он не спросил, с какой стати в зафрахтованном им самолете оказался еще один пассажир. Он вообще ни о чем не спрашивал и говорил очень мало.

Карр развернул самолет, спустился пониже. Флетч тем временем указал доктору Маккою на лежащее на земле тело.

— Он мертв? — спросил Карра Флетч.

— Посмотрите на гиен, — Карр не отрывал рук от штурвала, поскольку разворачивал самолет на очередной круг. — Они стоят и ждут. А стервятники ждут гиен.

Карр уже вел самолет на посадку.

— Оставьте его, — неожиданно воскликнул доктор Маккой.

Карр изумленно повернулся к нему

— Его бросили здесь умирать, — пояснил ученый.

— А, столкновение европейской и африканской культур, — Карр смотрел прямо перед собой. — Он — антрополог, — последнее относилось к мистеру Маккою — Полагаю, он прав.

Тем не менее самолет уверенно шел вниз. — Я сказал, оставьте его! — прокричал Маккой — Нельзя нарушать местных обычаев.

Маккой закашлялся.

Карр повернулся к Маккою, чтобы тот мог его услышать.

— Я не столь образован, как вы, доктор Маккой. Но не хочу, чтобы по ночам меня мучила совесть.

Маккой отхаркнулся в носовой платок. Как только колеса коснулись земли, Флетч отбросил дверцу. Этому нехитрому маневру Карр научил его перед вылетом из аэропорта Уилсона, с тем чтобы обжигающий воздух саванны проник в кабину на несколько секунд позже.

— Бедняга. Ему рассекли голову.

Действительно, череп мужчины был развален надвое. В расщелине виднелся мозг.

Мужчина смотрел на приближающихся Карра и Флетча с обреченностью умирающего.

— Просто чудо, что он до сих пор жив, — пробормотал Флетч.

— Да, душа у него прибита гвоздями.

Карр присел рядом с мужчиной, что-то сказал. Мужчина отвечал медленно, едва шевеля губами и языком. Рот у него не закрывался.

Маккой кашлял под крылом самолета. Из кабины его выгнала жара.

— Он говорит, что украл шесть коз.

— Честный воришка.

— Его поймали, разрубили голову мачете и бросили умирать, — Карр посмотрел на парящих в небе птиц. — Оставили на съедение птицам, — Карр глянул на гиен, спокойно сидящих в отдалении. — Суровые здесь законы.

— Почему он сказал правду? Почему не выдал себя за жертву ограбления или разбоя?

Карр встал.

— В данной ситуации, когда стервятники вот-вот начнут выклевывать глаза, а гиены вгрызутся в ноги и руки, человеку лучше не юлить, а честно признаться, как он дошел до жизни такой.

— За шесть коз?

— Козы здесь ценятся очень высоко. Почти как жены, — Карр вновь наклонился, чтобы заглянуть в рану. С собой он принес походную аптечку. — Как ни посмотри, козы — наказание третьего мира.

Тоненький красный ручеек продолжал вытекать на уже высохшую запекшуюся кровь. Мухи облепили не только рану, но и все тело. Сидели на глазах. Лезли в ноздри. Ползали по губах. Заходили и выходили изо рта.

— Почему они не убили его? — спросил Флетч. — Почему оставили в таком состоянии?

— Кража шести коз может разорить семью, на долгие годы обречь ее на нищету, — Карр обвязал голову бинтом.

— Главное — не растерять его мозги. А обработаем рану в кабине. Мне приходилось видеть и не такое. Вот так. Поднимаем его.

Вдвоем они поставили мужчину на ноги и повели, скорее — потащили к самолету. Сердито завыли гиены. Придвинулись ближе.

— Оставили животных без обеда, — с притворной печалью вздохнул Карр. — Надеюсь, Бог мне простит.

Маккой помогать им не стал. Ни когда они втаскивали мужчину в самолет, ни когда усаживали на сиденье в самом последнем ряду. Карр застегнул ремень безопасности.

Мужчина негромко стонал. Он вроде бы и не понимал, что, скорее всего, останется в живых. На лице его отражалось бесконечное смирение.

Флетч уселся рядом с Карром, застегнул ремень.

— Он, похоже, воспринимает случившееся с ним как должное.

Гиены окружили самолет.

— Он знает, что поступил дурно, — Карр завел мотор.

Глава 20

— Раздевайтесь и ныряйте, — посоветовал Карр.

Флетч уже снял теннисные туфли и теперь стягивал шерстяные носки. Ранее Карр сказал, что не будет гадать, какая сейчас температура воздуха как по Цельсию, так и по Фаренгейту, ибо боится, что от столь астрономических цифр у него повылезут последние волосы.

Действительно, было жарко.

По другую сторону невысокого забора, за деревянными домиками, принадлежащими ресторану, на берегу болтались без дела несколько негров. Голых, даже без набедренных повязок.

Флетч снял превращенные в шорты лыжные брюки. Прыгнул в бассейн.

— Караул!

Стоящий на бортике Карр рассмеялся.

— Есть о чем написать домой?

— Это же невозможно! Вода ледяная! Или мне так кажется, потому что я перегрелся на солнце?

— Нет. Температура воды близка к точке замерзания.

Зубы Флетча выбивали чечетку.

— Как они это делают?

Рыбный ресторан представлял собой деревянную площадку на песчаном откосе, окруженную несколькими домиками, предназначенными для отдыха гостей. С площадки открывался чудный вид на озеро Туркана.

— Они тут ни при чем. При такой жаре скорость испарения в бассейне столь велика, что вода остается очень холодной. Вы можете в это поверить?

Флетч пожал плечами.

— Я верю. А вы искупаетесь?

— Никогда в жизни. Что я, сумасшедший?

Флетч кролем доплыл до лесенки и вылез из бассейна.

— Плавательные бассейны предназначены только для туристов, — заметил Карр.

— Этот уж точно, — согласился Флетч.

Глянув на дрожащего на бортике Флетча, Карр нахмурился.

— Это у вас родимое пятно?

Флетч посмотрел вниз. Нижняя правая часть живота посинела. Отметина размерами превосходила кулак.

— Должно быть, я родился вновь.

Карр наклонился и коснулся синяка пальцами.

— Никогда не видел распухших родимых пятен.

Флетч провел пальцами по синяку, которым наградила его Барбара. Боли не чувствовалось.

— Я буду ждать вас в ресторане, — Карр повернулся. — Закажу нам что-нибудь выпить.

Флетч посидел на бортике, опустив ноги в холодную воду. Затем прыгнул в бассейн. Но поплавал недолго. Вновь вылез на бортик, надел шорты, носки, зашнуровал теннисные туфли и двинулся вслед за Карром в ресторан.

Глава 21

Сев за столик рядом с Карром, Флетч оглядел озеро Туркана.

— Озеро посреди пустыни.

— С тех пор, как я впервые побывал здесь, озеро отступило примерно на милю.

С самолета Флетч наблюдал за рекой Керио, петлявшей по пескам в направлении озера Туркана. Река пересохла задолго до того, как они увидели озеро. На многие мили его окружала голая, безжизненная земля. Изредка встречались одинокие усадьбы да давно пересохшие водосборники.

— У этого озера много имен, — продолжил Карр. — Аман, Галана, Бассо Нарок, Нефритовое море, озеро Рудольф, озеро Туркана. В нем водится нильский окунь. Объясните мне, как он сюда попал. Раньше тут вылавливали рыбин весом под двести фунтов. Теперь не больше тридцати-сорока.

Обнаженные люди, оседлав бревна, ловили на озере рыбу.

Официант принес два стакана, две бутылки пива, две бутылки газированного лимонного напитка.

— Благодарю, Фред, — кивнул Карр, налил в каждый стакан пива, добавил лимонада.

— Вон там находится Кооби-Фора, — Карр указал на восточную часть озера. — Район, где нашли останки слонов, индийских и африканских. Объясните мне, как попали сюда скелеты индийских слонов. А также окаменевшие отпечатки человеческих следов, которым уже полтора миллиона лет. И еще кости, хотя в этом некоторые сомневаются, кости нашего предка. Homo erectus. Человека прямостоящего. Первого человека. Нашего общего папы.

В указанном направлении Флетч не увидел ничего, кроме песчаных дюн.

— Тут многому надо искать объяснение.

— Это точно.

Маленький голый мальчишка с высокой пирамидой алюминиевых мисок на голове шел по песку к озеру. Судя по всему, из близлежащей деревни.

— Трудно даже представить себе, как тут все выглядело, когда первый человек ступил на эту землю. Так что любопытство ученых более чем объяснимо.

Флетч попробовал предложенный ему напиток.

— Именно эти исследования проводит Маккой?

Вкус ему понравился, так что следующим глотком он ополовинил стакан.

— Не знаю, — ответил Карр. — Я его не спрашивал. А руководит всем Ричард Лики.

— Теперь мне понятно, почему вы занялись поисками римского города.

— Мои поиски — сущая безделица. Я лишь пытаюсь вернуться на несколько тысяч лет, — Карр оглядел горизонт. — Восточная Африка — этакий временной заповедник. Здесь сохранились животные, которых видели и наши далекие предки. И кости тех из них, что исчезли с лица земли. В Кении обожают копаться в костях.

Используя ладони вместо весел, рыбаки погнали бревна к берегу.

Флетч вновь отпил из стакана.

— Карр, меня несколько удивило ваше решение оставить раненого в полицейском участке.

Перед тем как посадить самолет, Карр облетел ресторан и дал знак управляющему, Хассану, прислать машину. Связаться с рестораном по радио ему не удалось.

Пока они ждали машину, из кустов появился древний старик, в набедренной повязке и с копьем. Карр пояснил, что тот будет охранять самолет, пока они будут есть.

— Мне еще не доводилось видеть здесь такого старика, — Флетч повернулся к Карру. — Сколько ему лет?

— Вы правы, — кивнул Карр. — Он моего возраста, — Флетч полагал, что Карру где-то около пятидесяти.

«Лендровер», присланный за ними из деревни, мчался по песчаной дороге с такой скоростью, что Флетч испугался, а не рассыплется ли он на ходу. О том, как чувствовал себя в этой гонке мужчина с разбитой головой, не хотелось и думать.

— Вы видели местную больницу? — Карр пригубил свой бокал. — Полицейские участки колонисты строили лучше.

Раненого они оставили на деревянной скамье в дежурной части. Карр все объяснил единственному находящемуся там полицейскому. Когда они выходили из участка, полицейский продолжал что-то писать. На раненого он посмотрел лишь однажды, когда Карр сказал, что тот — вор.

Раненый проводил их долгим, полным смирения взглядом.

— И что они с ним сделают? — спросил Флетч.

— Не знаю. Может, снова бросят в саванне. А может, выкинут в озеро, — пересекая залив Фергюсона, они проплыли мимо крокодилов. На мелководье стояли фламинго. — Маккой был прав, знаете ли. Не след нам вмешиваться в местные дела. Я просто хотел ублажить свою совесть.

— Добрый вы человек.

— Добрый по отношению к себе. Это один из первородных грехов. Никогда не знаешь, чем обернется доброта, проявленная к ближнему.

Маленького мальчугана отделяла от берега лишь узкая полоска песка. Ни одна миска не свалилась с его головы.

Наблюдая за Флетчем, не отрывающим взгляда от мальчугана, Карр прочитал еще одну короткую лекцию.

— Однажды в маленькой деревне я видел, как женщина купила марку. Она положила ее на голову картинкой вниз, придавила камнем и пошла домой. Между прочим, очень разумное решение. И клей сохранился, не растекся по горячей коже, и марку не могло сдуть ветром.

— Сомневаюсь, чтобы я прошел два метра с камнем на голове, — ответил Флетч. — Или с маркой.

— А моя знакомая колдунья из Тика утверждает, что вы таскаете на себе целый ящик камней.

Флетч промолчал.

Один из рыбаков у самого берега соскользнул с бревна в воду, вытащил его на песок, обнял мальчугана. Прижав к груди, закружился в танце. Миски посыпались на песок.

— Вместо того чтобы гадать, что откроет нам земля, в настоящий момент я больше приглядываюсь к тому, что хочет сказать нам небо, — сменил тему Карр. — По-моему, нам пора поесть.

— Хорошо, — согласился Флетч.

Пока он допивал содержимое стакана, мальчуган и рыбак ополаскивали миски в воде. А затем, взявшись за руки, двинулись в обратный путь к деревне. Пирамида мисок вновь покоилась на голове мальчугана.

Глава 22

— Что это? Что происходит?

Тонкие стены, отделявшие обеденный зал от бара, прогнулись под напором ветра. Бумажные тарелки взлетели на три метра. Пустая бутылка из-под пива упала на каменный пол и разбилась.

Внезапно воздух потемнел, пожелтел.

— Ешьте быстрее, — прокричал Карр. Одной рукой он схватил тарелку. Другой начал торопливо заталкивать в рот еду.

— Что это? — Флетчу щипало глаза. Он едва различал лежащие на тарелке куски рыбы.

— Песчаная буря! Я не рассчитал время. Чем быстрее мы поедим, тем меньше песка окажется у нас в желудках.

Флетч сунул в рот кусок рыбы. Закашлялся. Во рту уже хватало песку. Миллион песчинок обжили и его ноздри.

Его тарелка запрыгала по столу.

Он и Карр отпрянули назад, когда столик поднялся в воздух. Мгновение спустя он перевернулся и покатился по полу.

Карр и Флетч остались сидеть, глядя друг на друга, положив руки на колени.

— Десерт закажем в другом месте? — полюбопытствовал Флетч.

Карр встал.

— Я попрошу Хассана приготовить нам домик. Во время песчаной бури не остается ничего иного, как укрыться за стенами и залезть под простыню.

Как только Флетч встал, ветер свалил его стул. Вся мебель медленно ползла мимо них.

— И сколько может длиться песчаная буря?

— Несколько часов. День. Неделю.

— Могу я позвонить Барбаре? Сказать, что задержусь?

— Конечно, — кивнул Карр. — Телефонная будка на углу. Рядом с пиццерией.

— Карр? Я стал свидетелем убийства.

Они лежали на узких кроватях в маленькой кабинке. За окном сгущались сумерки.

Завывал ветер. Песок проникал сквозь стены. Флетч залез под простыню с головой и старался не раскрывать рта. Однако песок скрипел на зубах. Изредка он плевал в стакан. Вскоре, однако, Карр предложил ему этого не делать, чтобы избежать обезвоживания. Флетч не раскрывал глаз, пока песок, скопившийся на веках, не начинал давить на зрачки. Тогда он переворачивался на живот и вытирал лицо о нижнюю простыню. Песок покрывал простыни ровным слоем толщиной в несколько сантиметров. Каждые сорок-сорок пять минут Флетч вставал и стряхивал песок на пол. Песок наполнил его глаза, нос, рот, уши, въелся в кожу. Песок неприятно щекотал ноздри.

В углу был душ, из которого порциями выплескивалась вода. Если ветер чуть стихал, он слышал шум падающей воды. Такое случалось редко. В основном ветер глушил все прочие звуки.

Произнося последнюю фразу, он слышал шум воды.

— Это тот самый ящик с камнями, который вы таскаете на себе? — спросил Карр.

— Полагаю, что да.

— У меня тоже сильные ноги, — добавил Карр.

Домик затрясся под очередным могучим порывом горячего, несущего тонны песка ветра.

— Вчера в аэропорту, — продолжил Флетч, когда вновь стала слышна падающая вода. — Сразу по прибытии, — языком он ворочал с трудом: мешал песок, набившийся в рот и горло. — Я пошел в туалет, пока Барбара меняла деньги. Застал там мужчину. Он мыл руки. Едва я устроился в кабинке, в туалет вошел еще один мужчина. Из-под двери я видел его ноги. Мужчины заспорили. Закричали друг на друга. Говорили они на языке, который я не понимал. Возможно, на португальском. Когда я вышел из кабинки, в туалете остался только один мужчина. Мертвый. Зарезанный ножом. Все было в крови.

— Тот самый мужчина, с которым вы столкнулись в туалете?

— Нет. Другой.

— То есть вы видели убийцу.

— Да.

— И что вы сделали?

— Карр, меня вырвало. А выходя из туалета я аккуратно стер с ручки отпечатки моих пальцев.

— Вы могли бы опознать убийцу?

— Да. Я видел его еще раз, на автостоянке, когда мы уезжали из аэропорта.

— Белый?

— Да. Они оба были белые.

— Об этом написали в «Нэйшн».

— Я забыл просмотреть местные газеты.

— Убийства попадают здесь на первую полосу. Если, конечно, Дэн Дьюис не выполняет порученного ему дела.

— Дэна Дьюиса в туалете не было.

— Я знаю. Дэн действует иначе. Кому вы об этом сказали?

— Только Барбаре. Теперь вам.

— Я вижу. Вы достаточно быстро приняли решение не вмешиваться в эту историю.

— С чего вы это взяли?

— Вы же стерли отпечатки пальцев с дверной ручки.

— Карр, я только что прибыл в чужую страну. Я ничего не знал о Кении.

— Здесь есть министерство юстиции.

— Расследование убийства может затянуться надолго.

— Совершенно верно.

— А я вскорости должен вернуться домой, к своей работе, семейной жизни. Вы понимаете?

— Конечно.

Мощный удар ветра едва не сокрушил домик.

— Я был невольным свидетелем, не более того. Когда ветер чуть поутих, Флетч спросил: «Что написали газеты об убитом? Кто он такой?»

— Честно говоря, я прочитал только заголовок. Может, он летел вместе с вами?

Флетч задумался.

— Не помню. В самолете было столько людей.

— Что ж, решение вами принято. Вы — свидетель убийства, но не хотите этого афишировать.

— Да, это так. Но, Карр… вдруг они осудят не убийцу, а другого человека?

— Такое возможно. Его повесят. Но вы об этом никогда не узнаете, потому что гораздо раньше вернетесь в Штаты, к пиву и гамбургерам.

— Мне не хотелось бы брать на себя такой грех.

Карр ответил после долгой паузы.

— Да, это ящик камней. Вы не можете оставаться в Кении с год или более как свидетель обвинения. И вам в то же время не хочется, чтобы местные власти вздернули на виселицу невиновного.

На том Карр и умолк.

— Карр? — прошел, должно быть, не один час, и Флетч не знал, спит Карр или нет. Несколькими мгновениями ранее ветер ревел как бешеный. Сейчас Флетч вновь слышал шум падающей воды. — Расскажите мне о моем отце.

— Что? Извините. Слух у меня не такой тонкий, как хотелось бы.

— Мой отец. Расскажите о нем.

— Мы говорим о человеке по фамилии Флетчер?

— Пожалуйста.

— Хорошо. Он пилот. Как и многие из нас, облетел на легких самолетах весь мир. Я знаю, что он долго пробыл в Южной Америке, потом в Индии. Дела у него шли неплохо. Ему принадлежали три самолета в Эфиопии. Но там сменилась власть[17], и самолеты у него отняли.

— Просто отняли?

— Да.

— Ничего не заплатив?

— Так как они хотели взять самолеты, они забрали его дом и машину, чтобы окончательно избавиться от него. Обчистили его до нитки. Экспроприировали.

— Понятно.

— Так что в Кению он прибыл нищим. Какое-то время летал со мной. Теперь у него свой самолет.

— А у вас несколько самолетов?

— Два.

Ветер на какое-то время прервал разговор.

— Карр, — прервал паузу Флетч. — Он счастлив? Он производит впечатление человека, довольного жизнью?

— Несомненно. Летать по миру — ни с чем не сравнимое удовольствие. А вы не жалуетесь на жизнь?

— Карр? — ночь подходила к концу, готовясь уступить место дню. Ветер стих, но Флетч знал, что скоро он поднимется вновь. Более всего он напоминал себе чулок, набитый песком. — Вы же не закрепили самолет. Что удержит его на посадочной полосе?

— Помните мужчину с копьем, который показался вам совсем старым?

— Да.

— Все это время он просидел под ветром на крыле, не давая самолету сдвинуться с места.

— Вы серьезно?

— Разумеется, серьезно.

— Да этого костлявого старичка унесло вместе с самолетом.

— Посмотрим.

Глава 23

— Явились-таки.

Барбара сидела в шезлонге у бассейна отеля «Норфолк».

— Что? — переспросил Карр.

— Что? — переспросил Флетч.

Даже над Найроби небо еще не очистилось.

— Живые и невредимые, — Карр потер руки. — Вернулись, правда, не в тот же день. Кто-нибудь хочет пива?

Флетч наклонился, чтобы поцеловать Барбару.

— Вы какие-то опухшие.

— Что?

— Опухшие!

— Мы набиты песком.

— Не кричи.

Флетч чихнул.

— Я хочу пива, — Карр дал знак официанту.

— Где вы были всю ночь? — спросила Барбара. — У вас слезятся глаза.

— Она хочет знать, пьянствовали мы всю ночь или танцевали?

— Да, — кивнул Карр, — эту ночь мы пьянствовали и танцевали.

На другой стороне бассейна две англичанки в бикини и соломенных шляпах сидели под большим зонтом и пили чай.

— Мы попали в песчаную бурю, — пояснил Флетч.

— Естественно.

— Мы попали в песчаную бурю.

— Я тебя слышала.

— На этот раз нам еще повезло, — Карр уселся на стул. — Песка я не боюсь, — говорил он, явно не слыша себя. — Ваш муж увидел колыбель человечества, — он чихнул. — Место, где, возможно, ходил первый на Земле человек.

Флетч присел на подлокотник шезлонга Барбары.

— Там был старик, весящий не больше шестидесяти фунтов, который всю ночь держал самолет за крыло, чтобы его не унесло ветром.

— Почему вы так громко говорите?

— Что? — Карр уже держал в руке высокий стакан с пивом.

— Господи, какой ты грязный, — ладонь Барбары легла на плечо Флетча. — Там что, не было воды?

— Были и крокодилы.

— Естественно.

Языком Флетч продолжал вычищать из зубов песок.

— В жизни случается разное, — заметил Карр.

— Это точно, — кивнула Барбара.

— Что? — спросил Флетч.

— Надо признать, обратный полет не доставил мне удовольствия, — Карр покачал головой. — Не было видно ни зги.

— Вы обещали вернуться к обеду.

— Песчаная буря порушила наши планы, — ответил Флетч.

— Я купила фруктов, принесла их в номер.

— О? — вырвалось у Kappa. — Он ушел сам, без принуждения.

— Почему ты не позвонил?

— Жены всегда хотят знать, почему ты не позвонил домой. Так уж они устроены.

— Там нет телефона, Барбара.

— В ресторане нет телефона?

— Мадам не позволила нам позвонить, — ответил Карр. — Заявила, что телефонами борделя могут пользоваться только клиенты.

— Неужели тебе и в голову не пришло, что я волнуюсь?

— Нас практически засыпало песком, — Флетч чихнул.

— Ты не простудился?

— Бордель с системой кондиционирования, — добавил Карр.

— Песок, — Флетч чихнул. — Дыхательные пути, — снова чихнул. — О, черт.

— Надеюсь, больше ты там ничего не подцепил.

— Рыбу я не ловил, — Флетч чихнул. Англичанки озабоченно смотрели на него. — Там водится нильский окунь. В озере полно крокодилов. Рыбаки плавают на бревнах, спустив ноги в воду.

— А что бы я делала, если б вы не вернулись?

— Мы вернулись, — Карр чихнул.

— От моего отца никаких известий?

— Нет.

Флетч встал.

— Пойду приму душ. Пора вымывать из себя песок. Карр, благодарю за прекрасное путешествие, — Флетч чихнул.

Барбара вошла в спальню, когда Флетч уже принял душ. Он почистил зубы, промыл водой нос и глаза, несколько раз намыливался и смывал мыло. Состояние у него было такое, словно его вытащили из бетономешалки.

— Я очень волновалась. Не находила себе места.

— Там нет телефонов, Барбара. Радио не работало.

— Днем я нервничала из-за того, что наговорила тебе утром. Вечером ты не появился. Не позвонил. Всю ночь я не знала, что с тобой.

— Мы попали в песчаную бурю на границе с Эфиопией. Ни один верблюжий караван в Найроби не направлялся.

— Потом я начала злиться. Меня переполняли злость и испуг.

Флетч похлопал по уху ладонью.

— Если мои уши не прочистятся, я, наверное, сойду с ума. Ощущение такое, что у меня не голова, а надутый пузырь.

— А потом появляетесь вы оба. И выглядите так, словно весь день проиграли в песочнице.

— Мы летели на высоте двенадцати с половиной тысяч футов с откинутой дверцей. Иначе Карр ничего не видел. Буря так высоко подняла песок. Можешь ты это понять? Мы оглохли. У нас болят уши. Карр постоянно откидывал дверцу, чтобы выглянуть наружу.

— Ты не возвращался домой всю ночь из-за моего вчерашнего поведения? Хотел проучить меня?

— О Боже, Барбара. Будь у меня такие намерения, я бы тебя предупредил. Где мои плавки?

— В верхнем ящике комода.

— Хорошо хоть мы знали, что в колорадском отеле есть бассейн. По крайней мере, взяли плавки и купальники.

Две пары лыж стояли в углу. По другую сторону стены цвела магнолия.

— Что я должна была думать, когда вы не вернулись?

— Что нас застигла песчаная буря на границе с Эфиопией. Может, купание поможет вымыть песок из ушей.

— Что это? — широко раскрыв глаза, Барбара смотрела на синяк в нижней части живота Флетча.

— А как ты думаешь?

— Я не знаю. Что это?

— Рана, Барбара. Травма. Как говорится, удар ниже пояса.

— Кто же тебя ударил?

— Ты серьезно?

— Разумеется, серьезно. Кто тебя ударил?

— Ты.

— Только не я.

— Именно ты.

— Такого быть не могло.

— У тебя провалы памяти. Пойдешь к бассейну?

— Я хочу принять душ.

— Ладно. А я пойду поплаваю. Потом немного поиграю в песочнице, — Флетч чихнул. — А когда вернусь, мы подумаем, что делать дальше.

— Если не сможешь вернуться, позвони, — попросила Барбара.

Глава 24

— Итак, — начала Барбара.

— Итак, — откликнулся Флетч.

Они завтракали на веранде лорда Деламера.

— Мы в Найроби.

— Именно так.

— Наконец-то у нас медовый месяц.

— Плюс возможность выспаться в своей кровати. На противоположной стороне проспекта Гарри Туку просыпался Найробский университет. Студенты сновали взад-вперед в ярком солнечном свете.

— Долгая, нежная ночь. Десять часов на сон, пять — на еду и игры.

— Так много?

— Я засекала время.

— Я чувствую себя так, словно родился вновь, — Флетч развернул «Стандарт». — Хотя уши заложены, а из носа течет.

— В это утро я радуюсь тому, что мы поженились, — под столом нога Барбары прижалась к его ноге.

— Я тоже.

— Я боялась, что у тебя будет болеть живот.

— Он не болит. И не болел. Хотя синяк выглядит ужасно.

— Ну, не знаю. Мне кажется, он такой эротичный.

— Кто ж будет ругать плод своих трудов.

— Я тут ни при чем.

— Однако!

— Я знаю, что ни при чем. Ты на что-то наткнулся.

— Пусть так.

— Он выглядит, как гульфик, оттянутый вбок.

— Может, тебе переквалифицироваться в дизайнеры синяков?

— Потому-то боксерам запрещено бить ниже пояса?

— Судя по всему, их тренеры полагают сексуальным совсем не то, что ты.

— Я не знала, что это место у мужчин такое чувствительное.

— Если вы нас режете, разве из нас не течет кровь?

Им подали фрукты.

— Этим утром в газете нет ни слова об убийстве в аэропорту, — после ухода официанта Флетч подвел итог своим изысканиям.

— Ты рассказал об этом Карру?

— Да.

Пюре из ревеня, в меру подсахаренное, пришлось им по вкусу.

— И что он сказал?

— Согласился, что это серьезная проблема. «Ящик с камнями».

— Он понял, почему ты не обратился в полицию?

— Да. Я не могу провести всю жизнь в Кении, по очереди встречаясь с подозреваемыми в убийстве.

— И ты собираешься просто забыть о нем?

— Я не могу. Вдруг они решат повесить невиновного?

— Разве ты не можешь послать в полицию приметы преступника?

— Разумеется, могу. Белый мужчина среднего роста, с каштановыми волосами, усатый. В Кении таких мужчин, наверное, больше, чем зебр. Им придется каждую неделю вызывать меня к себе, а потом отправлять обратно. И я подозреваю, что они попросят меня задержаться — такими сладенькими, но твердыми голосами. А вот этого я позволить себе не могу. Карр ничего не предложил.

— Не можешь позволить… — Барбара откашлялась.

— Я уже думал об этом.

— Твой отец, надо отметить, не слишком любезен. Мы здесь уже третий день, а старший Флетчер все еще не соизволил лицезреть нас.

— Я обратил на это внимание. Впрочем, он оставил записку. Когда мы ездили в Тика.

— Да. В ней говорилось, что он еще заглянет к нам.

— Может, в его автомобиле спустило колесо.

— Я думаю, тебе лучше подойти к регистрационной стойке и узнать, оплачены ли наши счета.

— Я подумал, что сначала надо позавтракать.

— Сомневаюсь, что мы сможем вернуть большую часть денег, заплаченных отелю в Колорадо. Я бы на их месте нас наказала.

— Они, должно быть, привыкли к отмене свадебных путешествий.

А по проспекту Гарри Туку непрерывным потоком шли машины. Легковушки, такси, грузовики, привычные в любом городе, «лендроверы», увешанные запасными колесами, обшарпанные джипы, выглядевшие так, будто съезжали с гор не на колесах, а кувырком, какие-то непонятного вида машины, скорее всего, самодельные.

— Так чем мы сегодня займемся? — спросила Барбара. — При условии, что не придется переезжать в более дешевый отель.

Им подали яичницу, ветчину, гренки.

— Полагаю, я мог бы поискать отца. Он где-то здесь. А я любопытен.

— Вчера одна дама у бассейна рассказала мне о замечательных танцорах. Как же она их назвала?.. Бомас. Бомас харамби дансерз. Что-то в этом роде. Они выступают в десяти километрах отсюда. Рассказывают в танце удивительную историю о злом духе, вселившемся в молодую женщину, когда она и ее муж, путешествуя, уснули в лесу. Ее муж обратился к колдуну с просьбой избавить жену от злого духа. Колдун приходит и изгоняет его из тела женщины. Но каждый раз, когда колдун пытается приблизиться к злому духу, тот пугает помощников колдуна и мчится прочь. Все это рассказывается языком танца. Я бы хотела попасть сегодня на их представление.

Флетч наблюдал за Джумой, идущим по улице к отелю.

— И, поверишь ли, около Найроби есть зоопарк площадью сорок семь квадратных миль. Львы, жирафы, всякая прочая живность. Мы могли бы взять напрокат автомобиль, если ты сможешь привыкнуть к левостороннему движению.

Без рубашки, босой, в покрытых пылью шортах, с книгой в левой руке, Джума шагал, глядя прямо перед собой. Не удостаивая своим вниманием людей, сидящих на веранде лорда Деламера.

Флетч и Барбара находились слишком далеко от края веранды, чтобы позвать его.

— Еще мне рассказали об одном отличном ресторане. Называется он «Тамаринд». Таких лобстеров, как там, не готовят нигде. Недалеко отсюда китайский ресторанчик. «Гонконг». Лучший суп в Найроби.

— Вчера ты не теряла времени даром.

Флетч приподнялся, чтобы догнать Джуму и поздороваться с ним, но увидел, что тот вошел в вестибюль «Норфолка».

Засовывая книгу в задний карман, Джума лавировал между столами и стульями, подошел к их столику, сел.

— Вы рады видеть меня? — спросил он.

— Абсолютно, — ответил Флетч.

— Это означает да?

— Разумеется. Ты нас искал?

Джума наморщил лоб.

— Ты все это время был в Найроби? — спросила Барбара.

— Да.

— Хочешь чего-нибудь поесть?

— Я бы съел гренок. Из вежливости, — Барбара протянула ему свою тарелку с гренком. — И потому, что я люблю гренки с маслом.

— И чем ты занимался? — спросил Флетч, чтобы поддержать разговор.

— Обдумывал твою проблему, Флетч.

— Какую проблему?

— Видишь ли, мой отец тоже в тюрьме. Барбара подпрыгнула.

— Очень грустно, очень глупо, — Джума жевал гренок. — Он был на государственной службе. Шофер в министерстве образования. В конце одиннадцатичасового рабочего дня, уставший и проголодавшийся, он поехал к бару, в котором работал его брат, чтобы перекусить. Кто-то донес, что машина с государственным номером стояла у бара сорок пять минут. За это его судили и приговорили к восемнадцати месяцам тюремного заключения.

— Святой Боже, — ахнула Барбара. Кровь отхлынула от лица Флетча.

— Святой Боже, — повторил он.

— Машинам с государственным номером не положено стоять у баров.

— Восемнадцать месяцев тюремного заключения? — переспросил Флетч.

Барбара смотрела на мужа.

— К тому же его уволили. Так что у моей семьи вновь нет денег. Можно я съем еще один гренок? — и Джума положил его себе на тарелку.

Флетч откашлялся.

— Кто сказал, что мой отец в тюрьме?

— Придется тебе с этим примириться, Флетч. Я знаю, ты прилетел из Америки, чтобы встретиться с ним. Вы повидались?

На висках Флетча внезапно запульсировали жилки.

— Нет.

— В этом-то и проблема. Мне тоже не позволяют повидать отца. Даже теперь.

— Откуда ты знаешь, что мой отец в тюрьме?

— Тот тюремщик, что не пускает меня к отцу, какие бы доводы я ни приводил, говорит, что для моего отца разлука с близкими — часть положенного ему наказания. За то, что он оставил машину с государственным номером у бара.

— Бедный Флетч, — покачала головой Барбара.

— Вот я и спросил тюремщика, сделает ли он исключение для тебя, поскольку ты пролетел полсвета, чтобы повидаться с отцом. Он ответил, возможно, но лишь по завершении судебного разбирательства.

Флетч откинулся на спинку стула. Глубоко вздохнул.

— О, дорогой, — Барбара погладила его по руке.

— Как тебе нравится Кения? — спросил Джума Барбару.

— Потрясающая страна, — ответил Флетч.

— Мы, вананчи, очень гордимся Кенией. Во всем у нас безупречный порядок. Вы видели фотографии нашего президента Дэниэля-арап-Мои? Их можно встретить везде.

— Это точно, — подтвердила Барбара. — В каждом магазине.

— Хотя я должен признать, что семье приходится нелегко, если ее главу приговаривают к восемнадцати месяцам тюрьмы за парковку государственного автомобиля у бара.

— Это точно, — пробурчал Флетч.

— Вот почему я обдумываю, что же тебе делать, Флетч, — Джума пожал плечами. — Но решения предложить не могу.

Барбара все еще смотрела на Флетча.

— Ты знал об этом?

— Можно сказать, нет.

— Что значит, можно сказать?

— Не сейчас, Барбара. Пожалуйста. Не здесь, — у Флетча пересохло в горле.

— Ты знал. Ты же сказал, спустило колесо.

— Не знал.

— Почему он в тюрьме?

— Из-за случившегося вчера.

— В «Терновнике» была драка, — вставил Джума. — Об этом все знают.

— Я не знаю, — возразила Барбара. — Что такое «Терновник»?

Весть о том, что его отец в тюрьме, настолько потрясла Флетча, что он не замечал стоящего рядом Карра, пока тот не заговорил.

— Ирвин, мне нужно переброситься с вами парой слов.

— Что? Доброе утро, Карр.

— Мы слышали, — пояснила Барбара.

Карр посмотрел на нее.

— Слышали что?

— Отец Флетча в тюрьме. Ожидает суда. Свидания запрещены.

— Я вижу, — присаживаясь за столик, Карр кивнул Джуме. — Вчера он сам пришел в полицию. Разумное решение.

— Есть у него адвокат? — спросил Флетч.

— Да.

— Что, собственно, произошло? — Барбара не желала и далее пребывать в неведении.

— Два дня тому назад, когда мы ели в ресторане отеля «Шейд», в кафе «Терновник» возникла ссора, перешедшая в драку. Такое здесь не редкость. Возможно, зачинщиком был Уолтер Флетч. Возможно, и нет. Побили немало посуды. Более того, испортили настроение нескольким туристам. Власти этого не любят. Но хуже всего другое: Уолтер Флетч, возможно, избил аскари.

— Кто такой аскари? — спросила Барбара.

— Охранник. Официальный статус именно этого охранника как раз устанавливается.

— Вы хотите сказать, еще не ясно, полицейский он или частный охранник? — спросил Флетчер.

— Да, — кивнул Карр. — Некоторые частные охранники считаются работниками полиции. Другие — нет. Вас не затруднит принести мне кофе? — попросил Карр официанта. — Это очень важно. Законы Кении очень суровы, когда дело касается государственных служащих и имущества.

— Восемнадцать месяцев тюрьмы за парковку государственного автомобиля перед баром, — пробормотал Флетч. — Просто чудо, что они не послали Дэна Дьюиса пристрелить отца Джумы.

— Почему это до сих пор не выяснено? — спросила Барбара.

— Потому что аскари все еще в больнице. Ему крепко досталось, и он говорит, что его документы у одной из жен, но он не помнит, у какой именно.

— Что значит, у какой именно?

— Я полагаю, хороший удар в челюсть приводит к потере памяти, — Карр мелкими глотками пил горячий кофе. — Во всяком случае, до суда к Уолтеру Флетчу никого не пустят, за исключением адвоката. Дата судебного заседания еще не назначена.

— Будет неплохо, если вы уедете отсюда, — ввернул Джума.

Карр коротко глянул на него.

— Чем мы можем ему помочь? — спросил Флетч.

— Тут неподалеку мечеть, — Карр продолжал пить кофе. — Перед тем как войти, не забудьте снять обувь. На главных воротах надпись: «Не поощряй нищих».

— Бедный Флетч, — вздохнула Барбара.

— Не следовало нам ездить с вами в Тика, — Флетч смотрел на Kappa. — Я рассердился из-за того, что он не приехал в аэропорт. А когда он все-таки появился, нас на месте не оказалось.

— Вода перехлестнула дамбу, — ответил Карр.

— В Африке нет столько воды.

— Уолтер перебрал лишку, — уточнила Барбара.

— И теперь нам надо подумать, что делать дальше, — добавил Карр.

— Я ничем не могу ему помочь? — спросил Флетч.

— Нет.

— Мне не удастся повидаться с ним?

— Нет.

— Дерьмо собачье!

— Сегодня я лечу на мои раскопки, — продолжил Карр. — Там есть кое-какая работа. Вот я и решил по пути заехать к вам, рассказать об Уолтере Флетчере и спросить, не хотите ли вы полететь со мной.

— На ваши раскопки? — переспросил Флетч.

— Ох, — Барбара покачала головой. — Теперь мы собираемся искать потерянный римский город.

— Лагерь там не ахти. Жить придется в палатках. И там жарко, — Карр смотрел на стену отеля «Норфолк».

— Но жизнь там дешевле, чем в этом дворце вечных наслаждений. И вам будет интересно. Увидите настоящую Кению.

Флетч вздохнул. Посмотрел на Барбару.

— Бомас харамби, — вырвалось у нее.

— Что? — повернулся к ней Карр. — Совершенно верно. Давайте объединимся ради нашего общего блага. Вы поможете мне прорубаться сквозь джунгли. Кто знает, что мы можем найти.

Флетч тоже уставился на стену отеля «Норфолк».

— Барбара? Я хочу, чтобы ты сказала, что мы будем делать.

Барбара выпрямилась. Шумно глотнула. Теперь Карр, Джума и Флетч смотрели на нее. Она вновь глотнула.

— Как я могу соглашаться с чем-то, не зная, на что я соглашаюсь?

— Жизнь нас ждет суровая. Палатки на опушке джунглей. Ни телефона, ни электричества, ни кафе-мороженого. Двигаться будем вдоль реки. Сначала по одному берегу, потом — по другому. Будем рыть ямы. Смотреть, не попадется ли нам что-нибудь римское. Шейле, однако, там нравится.

Барбара не сводила глаз с Флетча.

— Барбара? — спросил тот. — Ты хотела бы вернуться домой?

— Это наш медовый месяц.

— Какой выпадает далеко не всем.

— Шейла будет рада новым людям, — вставил Карр.

— Домой нам сейчас нельзя. Мы же облетели полсвета, чтобы встретиться с твоим отцом.

— Это правда, — кивнул Флетч. — Но здесь его отсутствие столь же постоянно, что и в Штатах.

— Но теперь ты знаешь, что он существует, — заметила Барбара.

— Абсолютно верно.

— И второй раз тебе сюда, скорее всего, уже не попасть.

— Пожалуй, что нет.

— А кроме того… — Барбара смотрела на Kappa, — есть еще одно дело, с которым надо что-то решать…

Карр молчал.

— Почему ты оставляешь все на меня?

Флетч вздохнул.

— Ты хочешь лететь в джунгли? — спросила Барбара.

— Я хочу знать, чего хочешь ты.

— Хороший отдых, — внес в разговор свою лепту Джума.

Все повернулись к нему. Карр взглянул на часы.

— Расчетный час скоро кончится. Если вы решили выписываться, надо поторопиться.

— Хорошо, — кивнула Барбара. Флетч повернулся к Карру.

— Боюсь, ваше предложение принято нами без должной благодарности.

Карр широко улыбнулся.

— Разве вам плохо отдыхалось на озере Туркана?

Глава 25

— Я не уверен, все ли у нас в порядке со счетом, — Флетч, обращавшийся к мужчине, сидевшему в забранной решеткой кассе отеля, замялся. — Моя фамилия Флетчер, — от произнесенной вслух собственной фамилии ему чуть не стало дурно. Бляха на пиджаке кассира указывала, что его зовут Линкольн. — Мы хотели бы убедиться, что претензий к нам нет. Мы не уверены, что вернемся в «Норфолк». Хотя очень на это надеемся.

Кассир быстро нашел нужную гостевую карточку. Внимательно ознакомился с записями.

— Все в порядке, мистер Флетчер. Ваши счета оплачены. Уолтером Флетчером. Никаких претензий к вам нет.

— Если мы уедем, а потом вернемся, наши расходы все равно будут оплачиваться?

— Мы закроем счет, лишь получив соответствующее указание Уолтера Флетчера. Пожалуйста, распишитесь за ваши расходы, и мы будем считать ваш номер свободным, — он подсунул под решеткой карточку и ручку. — Отправляетесь на охоту?

— Да, — Флетч подписал счет, выставленный в шиллингах. — На охоту. Нас только что пригласили. В счет еще не внесли стоимость завтрака.

— Собираетесь в Масаи Мара?

— Точно не знаю. Летим на юг. К реке.

— Советую вам побывать в Масаи Мара. Там очень красиво.

Флетч вернул кассиру карточку и ручку.

— Я хочу поблагодарить администрацию отеля за новые теннисные туфли.

Кассир улыбнулся.

— Хорошего вам отдыха.

— Святой Боже, — в номере Барбара заталкивала в рюкзаки лыжные костюмы, шапочки, теплое белье, шерстяные носки. — Если б неделю назад ты сказал мне, что сегодня мы отправимся на поиски римского города, затерянного на побережье Восточной Африки, я бы подумала, что ты сошел с ума.

— Я не столь безумен, чтобы предсказывать такое за неделю.

— Ты думаешь, из этого что-то выйдет? Есть у нас шанс найти этот город? Насколько я понимаю, источник информации у Карра один — местная колдунья.

Флетч пожал плечами.

— Идея принадлежит Карру. Он претворяет ее в жизнь. Мы — его гости. Я благодарен ему за приглашение.

— Черт, — фыркнула Барбара. — Да как могли римляне построить город в Восточной Африке, не оставив тому документальное подтверждение?

— Я не думаю, что в истории нет «белых пятен». Наоборот, мне кажется, что нам известна лишь малая толика. Посмотри, с каким трудом даются нам факты истории моей семьи.

— Лететь в африканские джунгли, чтобы рыться в земле, — Барбара покачала головой. — Ты уверен, что нам этого хочется?

— Я только что посмотрел на выставленный нам счет. В шиллингах, разумеется, но число там со многими нулями. Карр говорит, что мой отец небогат. Не думаю, что нам следует оставаться в отеле, если есть возможность перебраться в другое место. Карр предоставляет нам такую возможность.

— Твои джинсы и тенниску принесли из прачечной. Они висят в шкафу.

— Отлично. Я смогу вновь одеться, как бродяга, а не проститутка.

— Флетч, ты уверен, что вы с Карром не родственники?

С вешалкой в руке, Флетч застыл, глядя на свои джинсы.

— Ты хочешь сказать, не Карр ли мой отец?

— Вчера вечером, когда вы вернулись с озера Туркана, я смотрела, как вы шли к бассейну, сидели, разговаривали…

— Нас обоих иссекло песком, всю ночь мы не сомкнули глаз из-за бури, оглохли в самолете… Стоит ли удивляться, что мы одинаково говорили и двигались.

— Он так о нас заботится.

— Мои джинсы выгладили. Посмотри! Мои джинсы выгладили!

— О, дорогой. Так не пойдет, — она взяла у него джинсы и стала мять их руками.

— Я об этом думал. Тебя интересуют факты?

— Думал о чем?

— Когда мы ездили с Карром в Тика, в отель приходил человек, назвавшийся Уолтером Флетчером, и спрашивал о нас.

— Разве он не мог справиться о нас по телефону?

— Портье сказал, что кто-то приходил в отель. Не просто кто-то, а Уолтер Флетчер, — Барбара бросила джинсы на пол и начала их пинать. — Когда мы встретили Джуму, он сказал, что знает моего отца.

— Его тоже опечалило происшедшее с Уолтером Флетчером.

— Джума сказал, что Уолтер Флетчер — пилот. Карр был с нами. Джума знал и Карра, и Уолтера Флетчера. Появившись в отеле до прихода Карра, он уже знал, что Уолтер Флетчер в тюрьме.

— Мой свекор — арестант.

— Перестань, Барбара.

— Но это правда, не так ли?

— У тебя входит в привычку бить ниже пояса?

— Человек, который затеял ссору в баре! И угодивший за это за решетку! Маме это понравится. Я вышла замуж за сына арестанта!

— Черт побери, Барбара! — Флетч наклонился и вырвал джинсы у нее из-под ног. — Так ты понимаешь семейную жизнь? Гладить меня по шерстке на людях и пилить наедине? Внизу только и слышалось: «О, дорогой; бедный Флетч», — а в номере ты зовешь меня сыном арестанта.

— Что ж, у меня было время подумать.

— Не забывай, совсем недавно я не подозревал, что мой отец жив. И не в курсе того, что здесь происходит, — Флетч всунул ногу в брючину. — Так что одному богу известно, что еще мы здесь узнаем.

— Ты сказал: «Возможно, у него спустило колесо». Так ведь, Флетч. А вчера Карр сказал, что Флетчера-старшего задержало «серьезное дело, связанное с юриспруденцией». Значит, ты был в курсе?

Флетч застегнул молнию.

— Я знал о ссоре в кафе. И понятия не имел, что отец в тюрьме. Честное слово.

— Мне просто не хочется верить, что он за решеткой.

— По крайней мере, он сам сдался властям.

— Мог же ведь он встретить нас в аэропорту!

— Не знаю.

— Но он этого не сделал.

— Полагаю, что нет.

Флетч натянул тенниску.

— Ты полагаешь? К чему ты так говоришь? Когда ты женился на мне ты тоже сказал не «да», а «полагаю, что да».

— Полагаю, сказал, — сев на кровать, Флетч надевал носки и теннисные туфли.

— Как это понимать? Ты полагаешь, что твой отец не встречал нас в аэропорту. Ты же знаешь наверняка, что его там не было?

— Знаю ли? — Флетч направился к двери.

— Куда ты пошел?

— В том-то все и дело, Барбара. Я этого не знаю.

— Ты куда-то идешь?

— Да, — он открыл дверь в коридор.

— Карр ждет нас.

— Он сказал, что заедет за нами в полдень.

— Ты уходишь, потому что злишься на меня?

— Я ухожу… — Флетч замялся, взявшись за ручку двери, — чтобы найти ответ на твой вопрос, кое-что выяснить, возможно, выяснить слишком многое.

— Флетч…

— Если я не вернусь до приезда Карра, вам придется меня подождать.

Глава 26

— Привет, — Флетч подождал, пока молодой полицейский, сидящий за высокой перегородкой поднимет голову, заметит его, ответит.

— Привет, — полицейский ответил, выдержав долгую паузу.

Флетч чихнул.

— Как поживаете?

— Хорошо, благодарю вас. А вы?

— Отлично.

Полицейский вновь посмотрел на Флетча.

— А что вам нужно в полицейском участке?

Флетч шумно глотнул.

— Я хотел повидаться с отцом. Моя фамилия Флетчер. Он здесь?

— О, да, — полицейский сверился с лежащим перед ним листком. — Ожидает суда.

— Могу я увидеться с ним?

— Это невозможно, — ответил полицейский. — Он наказан.

— Его наказывают до суда?

Полицейский наморщил лоб.

— Какой смысл держать его в камере, если дозволять всем общаться с ним?

— Я прилетел из Америки. Два дня тому назад. Я не знаю, сколь долго еще пробуду здесь. Мне необходимо встретиться с ним.

— О, я вижу, — полицейский сложил лежащие перед ним бумаги. Лоб его по-прежнему бороздили морщины.

Флетч молчал.

Несколько мгновений спустя полицейский скрылся за дверью в дальней стене.

Пытаясь очистить нос, горло, глаза от песка, Флетч прошагал полквартала, разделявшие отель «Норфолк» и полицейский участок. Компанию ему составляли студенты, нагруженные книжками, спешившие как в университет Найроби, так и из оного. Он обогнал белую пару, в шортах и соломенных шляпах. Чувствовалось, что они очень устали и, судя по всему, заблудились.

В полицейском участке никого, кроме Флетча, не было. Там царили тишина и покой.

Флетч вновь чихнул.

Полицейский вернулся один.

Ничего не сказал. Вновь зашуршал перекладываемыми бумажками.

— Так что? — спросил Флетч. — Могу я повидать его?

— Мистера Флетчера здесь нет.

— Что?

— Он просил передать вам, что его здесь нет.

— Вы сказали, что я — его сын? Что его сын пришел встретиться с ним?

— Да, конечно. Он попросил передать вам, что его здесь нет.

По пути к двери Флетч вновь чихнул.

— Будьте здоровы, — донеслось от перегородки. Флетч обернулся.

— Уолтер Флетчер? В вашей камере сидит Уолтер Флетчер — бывший американец, белый, лет под пятьдесят?

— О, да, — кивнул полицейский. — Мы хорошо его знаем.

Глава 27

— Отвлеките ее руки, — пробормотал Карр.

Флетч пощекотал девочке шею.

Едва ее руки взметнулись вверх, громадные ладони Карра выпрямили ногу девочки, совместив концы сломанной кости. Ее смех перешел к крик боли.

— Все уже позади, сладенькая. Ты еще потанцуешь, когда вырастешь.

Карр обмотал ступню, и лодыжку девочки эластичным бинтом, установил шину, замотал и ее. Ссадина в месте перелома почти зажила. Ногу девочка сломала дней семь тому назад.

— Делаем, что можем, — пожал плечами Карр, — Если врача нет, лечим сами.

Из Найроби они полетели на юго-восток. В аэропорту Уилсона Джума помогал носить вещи от «лендровера» к самолету, загружать их в самолет, затем уселся в последнем ряду, позади Барбары. Флетч не слышал, чтобы кто-либо прокомментировал решение Джумы лететь с ними. Лыжи лежали в проходе между сиденьями, едва умещаясь в самолете.

Во время полета Джума читал «Аке», книгу Воле Шоинка[18].

Барбара неотрывно смотрела в иллюминатор. С воздуха лагерь Карра не бросался в глаза. Располагался он на восточном берегу реки, на опушке джунглей. Еще в двадцати пяти километрах к востоку сверкала голубизна Индийского океана.

Посадочная полоса являла собой двухколесную колею. Большая палатка-кухня, по обе ее стороны — две палатки поменьше, кусок брезента, натянутый на четырех столбах, старый джип в тени гигантского баньяна. Прочих достопримечательностей Флетч не обнаружил.

Карр посадил самолет колесами в колею. Флетч откинул дверцу. Навалилась душная, влажная жара. Примерно человек пятьдесят вышли из леса. Карр заглушил двигатель, повернул на панели управления несколько выключателей.

— Полагаю, клиника открыта.

Обезьяны были везде: на земле, на деревьях, на палатках, на столе и стульях, стоящих под брезентом. Самцы с детенышами, вцепившимися в их шерсть, самки, кормящие новорожденных, детеныши постарше, передвигающиеся самостоятельно.

— Они кусаются, — предупредил Карр. — Воруют. Не питают ни малейшего уважения к людям.

Шейла, в теннисных шортах и рубашке с короткими рукавами, ждала их в конце посадочной полосы. С кувшином лимонада и стаканами на подносе.

— Здесь полный порядок, — доложила она, едва Карр вылез на крыло. — У тебя тоже все нормально? Тогда и в мире без проблем.

— Нашла что-нибудь интересное в мое отсутствие? — спросил Карр.

— Да, — кивнула Шейла. — Запасные ключи от «лендровера», которые ты вроде бы потерял.

Карр пожал плечами.

Опустив поднос на землю и разлив лимонад, Шейла обняла и поцеловала Карра.

— Мое потное чудовище, — она обняла и поцеловала Флетча, когда узнала, кто он такой. — Хорошо. Нам необходимы загорелые люди, — обняла и поцеловала Барбару. — Великолепно! Женщина поможет мне догнать убегающий мир.

Джума стоял в сторонке, мрачно глядя на Шейлу. Когда Карр представил их, Шейла помахала ему рукой.

— Привет, Джума. Рада, что ты решил присоединиться к нам.

— Я привез неплохие бифштексы, — порадовал Шейлу Карр.

— Наверное, они очень дорогие.

— Не дороже кур.

Обезьяна заглянула в кувшин с лимонадом. Шейла легким пинком отогнала ее.

— Послушай, это женщина Карра? — шепотом спросил Джума у Флетча.

— Полагаю, что да. Шейла. Да.

— Я этого не знал, — пробормотал Джума.

— Ничего римского не нашлось? — Шейла и Карр уже шли к палаткам.

— Все, как обычно. Наконечники. Бивни. Скелет.

— Человеческий?

— Да. Ребенка. Похороненного не так уж и давно. Оставшуюся часть дня Флетч наблюдал, как Карр, устроившись под тентом, лечит людей. Многие дети приходили с ожогами. Карр смазывал и бинтовал пораженные места. Еще больше — с гноящимися глазами. Карр промывал их, закапывал лекарство или закладывал в уголок лечебную мазь. Родители получали от него тюбик (пузырек) с лекарством и подробные инструкции по его использованию. Жалобы были самые разные: боли в желудке, рваные раны, язвы, сломанные кости. Каждому Карр задавал множество вопросов, выясняя причину недомогания, затем доставал из аптечки первой помощи таблетки, бинты, лекарства. С кожными заболеваниями к нему не обращались: похоже, знали, что тут он им не поможет. У двух стариков Карр диагностировал опухоли и сказал, что им следует обратиться в больницу.

Мужчина, опираясь на костыль, сделанный из толстой ветки, сказал, что уронил валун на пальцы ноги. Два пальца Карр отрезал садовым секатором. Продезинфицировал, зашил и перевязал раны. Третий палец, сломанный, трогать не стал.

Отрезанные пальцы Карр завернул в кусок бинта и торжественно отдал мужчине.

— Как эти люди узнали о вашем прилете? — спросил Флетч Карра. Карр промолчал.

— Откуда Джума все знает о моем отце? Как он узнал, что мы с Барбарой завтракали на веранде лорда Деламера, когда он проходил мимо? Он ни у кого ничего не спрашивал, но направился прямо к нам. Каким образом он мог знать, что мы полетим сюда до того, как мы согласились?

— Никогда не пытайтесь понять, как и откуда узнают новости африканцы. Это их магия. Но я могу дать вам ключ к этой загадке. Магия эта во многом базируется на наблюдательности. Они тратят массу времени, размышляя о людях. Реальных людях — тех, что их окружают. Они думают о людях вместо того, чтобы думать каких-то вещах, будь то машины, телевизоры или сушилки для волос. Они думают о людях, которых знают, а не о мифологических идолах вроде политиков, известных спортсменов, кинозвезд или мифологических событиях, таких, как далекие войны, валютные кризисы и сессии ООН, — Карр бросил пустой тюбик из-под «Неоспорина» в бочку, используемую вместо мусорного ведра. — Наша магия, разумеется, основана на фармакологии. И мы прекрасно ладим друг с другом, уважая магию каждой стороны.

— Но почему они ждали вас? — Флетч снимал шерстяные носки и теннисные туфли. — Шейла могла бы подлечить их ожоги и нагноения…

Карр вскрыл новый рулон бинта.

— Они не доверяют Шейле. Возможно, вы этого не заметили, но Шейла — индианка. Она пыталась их лечить, но они этого не допустили. Магия здесь, как и везде, ассоциируется с личностью. Они не подпустят к себе и вас, хотя вы — белый. Стариков не заставишь подойти к вам, они не поделятся с вами своими бедами, потому что вы слишком молоды. Поэтому вся грязная работа ложится на меня.

Молодой парень объяснил Карру, что поцарапал ладонь. А потому прижег ее кислотой. Теперь у него воспалилась вся рука, по самый локоть.

Помогая Карру — тот просил что-то подержать, что-то принести, — Флетч не упустил из виду, как под руководством Шейлы на опушке поднялась новая палатка. В нее перенесли из самолета их рюкзаки.

Из-за длины лыж и необычности их формы каждую пару переносили двое мужчин, положив лыжи на плечи. Флетч слышал крики изумления, последовавшие после того, как Барбара достала свои лыжи из чехла. Стоя на выжженной земле, под тропическим солнцем, на фоне ярко-зеленых джунглей, Барбара имитировала спуск с горного склона, с отталкиванием палками, сгибанием колен, плавным танцем бедер.

Джума, показывая, что он тоже мчится на лыжах, притворился, что теряет равновесие. Он долго балансировал на одной ноге, отчаянно размахивал руками, словно пытаясь сохранить равновесие, но в конце концов рухнул на землю, подняв столб пыли.

Большая обезьяна, с сердитыми криками, попыталась отнять у Барбары одну из палок.

После того как Карр заканчивал лечение, люди возвращались в джунгли, растекаясь по узким тропкам.

— С глазами у них просто беда, — Карр печально покачал головой. — Так близко от экватора, и никакой защиты от солнца. И мух тут полным-полно, — он отогнал дюжину мух от лица ребенка. — Да еще ожоги. Дети пытаются помочь в приготовлении пищи. Играют слишком близко от открытого огня. Или вываливаются из нагрудных или наспинных люлек в очаг. Мамаши, сами видите, в основном тоже еще дети.

Действительно, большинству мамаш перевалило максимум за пятнадцать лет. Весь их наряд состоял из цветастых юбок да многочисленных браслетов на руках и на ногах. Груди если и прикрывались, то несколькими рядами бус. Несмотря на заботы и тревоги, все они пребывали в прекрасном расположении духа. Флетча они стеснялись, старались не смотреть на него, но говорили, несомненно, о нем, Барбаре и Джуме.

— Это называется вмешиваться в их жизнь? — Карр заметно устал. — Стоило бы спросить достопочтенного доктора Маккоя, неужели то, что мы сейчас делаем, называется вмешательством? Некоторые из этих чертовых ученых хотели бы накрыть Африку стеклянным колпаком и лишь наблюдать за тем, что происходит под ним.

— Джуму не посадишь под стеклянный колпак, — возразил Флетч. — Он его разобьет.

— Думаю, что разобьет, — согласился Карр.

— Между прочим, Карр, я вспоминаю, что перед отлетом из Штатов мы с Барбарой не делали никаких прививок.

— Все будет нормально, — успокоил его Карр. — Единственное, необходимое здесь лекарство, — стаканчик виски на сон грядущий, — он посмотрел, низко ли опустилось солнце. — Но сначала давайте прогуляемся по берегу. Я покажу вам, что не слишком уж продвинулся со своей безумной идеей. Затерянный в джунглях римский город, — Карр рассмеялся. — Ба! Я сумасшедший!

— Вчера вечером я прочел все, что написали газеты за два дня об убийстве в аэропорту, — Карр и Флетч бок о бок шагали вдоль берега. — Я также переговорил с Дэном Дьюисом.

— Вы переговорили с Дэном Дьюисом?

— Почему нет? Он же школьный учитель.

— Он также полулегальный палач.

— Это точно. Мы говорим, что он работает «в тесном контакте с полицией».

— Он наемный убийца полицейских.

— Этот мир очень разнообразен, Ирвин. Нельзя подгонять все под один стандарт.

— Извините. Я вас слушаю, — по ходу Флетч постоянно убивал мух, шлепая себя по рукам, шее, лицу.

— Убитого звали Луис Рамон. При нем был французский паспорт. В денежном поясе обнаружена очень крупная сумма в немецких марках. Примерно сто тысяч в пересчете на доллары.

— Его не ограбили?

— Нет. Деньги так и остались при нем.

Флетч присвистнул.

— Его не ограбили даже полицейские.

— В ответе Интерпола сообщается, что Луис Рамон — валютный «челнок», возможно, контрабандист. Впервые он «засветился» пять лет тому назад. Подозревали, что он вывез из Швейцарии итальянские лиры. А три года тому назад, когда он пытался ввезти французские франки в Албанию, его поймали. Оштрафовали и отпустили, то есть в тюрьме он, по сведениям Интерпола, не сидел. Вот мы и пришли. Я покажу вам, чем мы тут занимаемся.

Они свернули на уходящую в джунгли просеку, достаточно широкую, чтобы по ней мог проехать джип. Над просекой смыкалась листва. В двадцати пяти метрах от реки просека заканчивалась круглой вырубкой.

В центре ее высилась кучка земли, рядом с уходящим вглубь шурфом. Если б не эта куча, шурфа с края вырубки Флетч бы и не заметил.

— Мы бурим скважины, — пояснил Карр, — смотрим, что находится под землей. Бур у нас примитивный, таким обычно пользуются, когда ищут воду, перед тем, как делать настоящий колодец. Мы можем углубиться в землю максимум на пятнадцать метров. Как вы думаете, пятнадцати метров, это сорок пять футов, достаточно для того, чтобы дойти до слоя двух — или трехтысячелетней давности? Я в этом сомневаюсь, — он ткнул землю носком. — Почва мягкая. Густая растительность.

Они вернулись к реке.

— Каждые сто метров мы углубляемся в джунгли на двадцать пять метров и бурим землю. Вы думаете, это достаточное расстояние? Или мы уходим слишком далеко? Мне представляется, что город они строили за западном берегу, чтобы река отделяла их от океана. Или я ошибаюсь? Там, где уровень земли чуть поднимается, мы увеличиваем число шурфов.

— И давно вы здесь копаетесь? — спросил Флетч.

— Почти восемнадцать месяцев. Пробурили множество шурфов, по обеим берегам реки.

Они двинулись дальше.

— В общем, Луис Рамон прилетел вместе с вами из Лондона. Есть основания подозревать, что цель его визита — контрабанда валюты, и его партнер или сообщник, короче, тот, с кем он намеревался встретиться в аэропорту Найроби, зарезал Рамона.

— Только не партнер, — возразил Флетч. — И не сообщник.

— О? Почему нет?

— Потому что партнер или сообщник знал, что Рамон привез с собой немецкие марки на сумму сто тысяч долларов, и забрал бы их. Время у него было. Он понятия не имел, что я сижу в кабинке. То есть, если бы этот человек собирался зарезать кого-то в мужском туалете, он с тем же успехом мог и ограбить жертву. Не так ли?

— Я забыл, что журналистское расследование — ваш конек, — ответил Карр. — Жози Флетчер, должно быть, вами гордится. У вас ее склад ума.

— Я стараюсь оперировать фактами, — пробормотал Флетч. Они проходили мимо еще одной просеки. — Я думаю, встреча не планировалась заранее. И ссора возникла спонтанно. В голосах слышалось изумление. И тут же оно сменилось яростью. Все произошло очень быстро. Вроде бы встретились два человека, ранее знакомые, ненавидящие друг друга. Наверное, в прошлом они что-то не поделили, а может, эта встреча грозила смертельной опасностью или им обоим, или кому-то одному. Так что убийца отреагировал мгновенно, — Флетч вздохнул. — Жаль, что я не понимаю по-португальски.

Карр повел его в следующую просеку.

На вырубке высился внушительных габаритов бур. Алюминиевая станина в четыре квадратных метра у основания и один — у вершины, на расстоянии трех метров от земли. Уходящий ввысь еще на двенадцать метров шнек. По сторонам станины четыре штурвала с перпендикулярными рукоятками диаметром в метр.

— Похоже, Шейла решила вернуться назад, — Карр наклонился, покопался в недавно вырытой земле. — Ничего. Вы думаете, мы сумасшедшие?

— Так ли важно, что кто-то думает. Многих считают сумасшедшими, пока они не доказывают свою правоту.

Карр выпрямился. Отряхнул руки.

— Но чаще оказывается, что они неправы, не так ли?

— Да, — согласился Флетч. — Полагаю, большинство людей — сумасшедшие.

— Главное, найти собственный способ сходить с ума, — и Карр двинулся обратно к реке.

— Какую операцию с валютой собирался провернуть Луис Рамон? — спросил Флетч, когда они вновь вышли к берегу.

— Не знаю, — ответил Карр. — И не уверен, что хочу знать. Но мне известно, что иметь такие суммы в иностранной валюте в Кении запрещено.

— Почему?

— В отношении собственной валюты в Кении закрытая экономика. Из страны нельзя вывозить больше десяти шиллингов. Суть в том, что кенийский шиллинг не существует за пределами Кении. Все равно, что фишки казино. Он обладает какой-то ценностью лишь в строго ограниченных пределах. Кенийский шиллинг «привязан» к английскому фунту, но не является конвертируемой валютой и международной торговли шиллингами нет.

— Как же властям удается поддерживать такое положение?

— Суровыми законами, которые неукоснительно исполняются. Некоторое время тому назад полиция обнаружила у одного адвоката-индийца тринадцать долларов США. Его приговорили к семи годам тюрьмы за нарушение запрета на хранение иностранной валюты.

— Действительно, сурово.

— Давайте перейдем на другой берег, — предложил Карр. — По нему и вернемся.

Они разделись. Подняв одежду над головой, перешли вброд медленно текущую реку. Вода едва не доходила им до шеи.

— По всему видно, что в древности река была глубже, — заметил Карр. — Или вам так не кажется?

Пока они обсыхали на восточном берегу, Карр несколько раз посмотрел на черно-синюю отметину в нижней части живота Флетча, но ничего не сказал.

— Видите тот баобаб? — Карр указал на юг. — Завтра пробурим шурф неподалеку. Но так, чтобы не повредить дерево. Баобабы здесь священны. Даже дороги прокладывают в обход.

Одевшись, они зашагали на север, минуя встречающиеся через каждые сто метров просеки.

— Ко всему, связанному с государством, кенийцы относятся очень серьезно, — продолжил Карр затронутую ранее тему.

— Джума говорит, что его отец получил полтора года тюрьмы только за то, что припарковал автомобиль с государственными номерами около бара. Раньше он работал в каком-то министерстве.

— Не так давно один из ваших сограждан, американец, обедал в ресторане в Найроби. Его обслуживали двое. Отобедав, американец пожелал дать чаевые и первому, и второму, но у него был лишь один банкнот в сто шиллингов. Полагаю, он хотел лишь пошутить, разорвав банкнот на две половинки и попытавшись сунуть их официантам. Вот что я прочитал в газете: «Пораженные, оскорбленные надругательством над кенийскими деньгами, официанты вызвали полицию». Американца арестовали. Он провел в камере всю ночь. Наутро его судили, приговорили к штрафу в две тысячи долларов, в полицейской машине отвезли в аэропорт и посадили на борт первого самолета, покидающего Кению.

— Ничего себе шуточка.

— Конечно, это незаконно, но здесь, в джунглях, девочкам все еще вырезают клиторы. Стоит же вам разорвать пополам банкнот, как о вас напишут в «Стандарте».

— А вы бы пошли на контрабанду валюты? — спросил Флетч.

Карр ответил после долгой паузы.

— Как справедливо замечено, чем суровей законы валютного регулирования, тем выше награда в случае их безнаказанного нарушения.

К лагерю они вышли уже в полной темноте. У палатки-кухни ярко горел костер. Карр заговорил, когда они переправлялись на западный берег.

— Наверное, мы действительно сумасшедшие. Искать потерянный римский город! Но прошлое завораживает. Не правда ли? Прошлое — откуда мы пришли, кем мы были — ясно дает понять, какие мы теперь. Или вы так не думаете?

Флетч погрузился в воду с головой, чтобы смыть пот.

— А может, я просто уродую джунгли, — вздохнул Карр.

Они стояли на западном берегу.

— Не так уж и сильно, — успокоил его Флетч.

— Я, впрочем, дал себе зарок, — Карр смотрел на реку. — Как только я найду малейшее доказательство своей правоты, если, конечно, найду, раскопки будут остановлены и я незамедлительно обращусь к специалистам. Если я прав, клянусь, я не буду отрывать весь город.

— Совершенно справедливо, — покивал Флетч. — Тут необходим доктор Маккой. Уж он-то не станет отрезать садовым секатором чьи-то пальцы.

— Если будет на то ваше желание, присоединяйтесь к нам на стаканчик виски. Лед приносите свой.

Глава 28

— Вам нравится ваш медовый месяц? — спросила Шейла Барбару.

— Он сводит меня с ума.

— Да, так оно всегда и бывает.

Они сидели на раскладных стульчиках у тента, натянутого на четырех шестах. Карр снабдил каждого стаканом виски с содовой. Вокруг горели свечи, отгоняющие насекомых. В небе плыла серебряная луна. За спиной шумели джунгли. Прислушиваясь к разговору, Флетч наблюдал за обезьянами, играющими в свете свечей. Под тентом мужчина, звали его Уинстон, накрывал стол на четверых.

— Он жалуется, что я мила с ним на людях и пилю наедине, — продолжала Барбара.

— В семейной жизни без этого не обойтись, — покивала Шейла.

— Мы же с тобой неженаты, — вставил Карр.

— Поэтому я решила пилить его и на людях, — Барбара хихикнула.

— А наедине будешь со мной мила? — полюбопытствовал Флетч.

— Если ты этого заслужишь, я буду с тобой мила и на людях, и наедине.

Из темноты вышел Джума со складным стулом в руках. Поставил его, сел.

— Налить тебе виски, Джума? — спросил Карр.

— Нет. Благодарю. Не люблю виски. Я от него пьянею.

— О, я вижу.

— Наш медовый месяц обернулся не таким, как мы его планировали, — пояснил Флетч Шейле.

— Барбара упомянула, что вы собирались покататься на лыжах. В Колорадо.

— Неужели?

— Да, упомянула.

— И свадьба была не такая, как мы планировали. Нас обвенчали на обрыве, над Тихим океаном. Флетч опоздал, и начавшаяся гроза все испортила. День он провел со своей матерью.

Карр коротко глянул на Флетча.

— Свадьба сама по себе не бог весть какое событие, — Флетч повернулся к Карру. — Так что вы немногое потеряли, обойдясь без нее.

— Он пришел на собственную свадьбу в джинсах, застиранной тенниске и рваных теннисных туфлях.

— Я побрился. Ты же знала, что я работал день и ночь. Времени переодеться у меня не было.

Джума наклонился к Флетчу, тихо спросил:

— Барбара ваша первая жена?

Флетч кивнул.

— Да.

— О, я вижу.

— В становлении семьи одежда не имеет решающего значения, — заметила Шейла. — Во всяком случае, на первых порах.

— По-моему, вам жарко, — Карр отпил виски.

Из-за мух Флетч и Барбара решили надеть к обеду свитера, лыжные ботинки и брюки.

— Я просто сварилась, — призналась Барбара. — Вы уверены, что будете есть на обед не меня?

Они удивились, увидев, что на Карре и Шейле лишь пижамы и сандалии.

— Обедать в пижамах — давняя кенийская традиция, — Карру пришлось прочитать им очередную лекцию. — Естественное продолжение охоты. Проведя день в джунглях или саванне, более всего хочется, помимо выпивки, принять ванну. А после ванны как не надеть прохладную, из чистого хлопка пижаму. И выглядишь в пижаме более официально, чем в шортах. В недалеком прошлом люди приезжали в гости в пижамах. Даже в отеле выходили в них к обеду.

Совсем близко прорычал лев.

— Мой бог! — воскликнула Барбара. — Неужели я варюсь для льва?

— Если хотите, представляйте себе, что это магнитофонная запись, — улыбнулся Карр.

— Меня съедят живьем!

— Нет-нет, — поспешил успокоить ее Карр. — Голодные львы — тихие львы. Львиный рык означает, что он убил свою жертву, сытно поел, поспал, а теперь хочет пообщаться с друзьями, — лев то ли рыкнул громче, то ли подошел ближе. — В большинстве своем дикие животные познакомились с человеком и стараются не иметь с ним дела.

— Не хотят есть нас даже на десерт? — спросила Барбара.

— Даже на закуску, — ответил Карр.

Другой мужчина, Раффлз, вновь наполнил их стаканы.

— Мы прилетели в Африку, чтобы встретиться с моим отцом, — обращался Флетч к Шейле. — Какой-то человек, незнамо как появившийся на нашей свадьбе, передал мне его письмо.

— Письмо, написанное исчезающими чернилами, — ввернула Барбара.

— Да, — кивнула Шейла, — Питер говорил мне о происшествии в «Терновнике». Вроде бы, ничего серьезного.

Флетч посмотрел на Джуму.

— У меня сложилось такое впечатление, что в Кении любая стычка с законом более чем серьезна.

— Ваш отец очень интересный мужчина, — добавила Шейла.

— Правда? — спросил Карр.

— Ты так не думаешь?

— Нет.

— Возможно, в чем-то он так и не заматерел. Но в обществе таких любят.

— Безответственный, — пробурчал Карр. — Когда он летал на моем самолете, я никогда не знал, где его искать.

— Да, — признала Шейла, — есть в нем этакая неуловимость.

— Это уж точно, — кивнула Барбара.

— Он пользуется успехом.

— Может, среди дам, — вставил Карр.

— Перестань, Питер. Вы, мужчины, тоже к нему благоволите.

Карр покачал головой.

— Слишком у него буйный характер.

— Он все делает по-своему, — пояснила Шейла. — Но, в конце концов, большинство белых осели в Африке только потому, что в других местах не могли проявить свою индивидуальность. К примеру, ты, Питер.

— Это справедливо, — не стал спорить Карр. — Мне тоже нравится все делать по-своему. Но я не лезу в постели чужих жен и стараюсь без необходимости не махать кулаками.

— Как же вы подружились? — спросил Флетч Карр ответил после короткой паузы.

— Очень просто. Члены международного братства пилотов. Примерно одного возраста. Оказались в одном месте и в одно время.

— Уолтер Флетчер очень энергичный человек, — добавила Шейла.

— Только энергию эту он тратит не по назначению, — пробормотал Карр.

— Почему ты так говоришь? — укорила его Шейла.

— У него собственный самолет, много работы…

— Вечно он выпендривается. Бросает вызов нам всем, вот что он делает. В прошлом году мы решили прекратить полеты в Уганду. Слишком много требовалось заполнять бумаг. Слишком велика была опасность для самолетов и пассажиров. А вот Уолтер Флетчер летал и летал в Уганду и обратно. За год заработал столько же, сколько мы — за три. Если говорить о деньгах, — Карр посмотрел на Луну. — И где он сейчас?

— Но вы же приехали с ним в отель на встречу с нами, — подчеркнул Флетч.

— Именно так. Я приехал, а вот он — нет.

— Вы сказали, что он просил вас оказать ему моральную поддержку.

— Правильно, — Карр допил виски. — Моральная поддержка Уолтеру необходима. Пообедаешь с нами, Джума?

Джума посмотрел на Шейлу.

— Нет, благодарю. Я уже поел.

В свете свечей взгляды Карра и Флетча встретились.

— Все вышесказанное не имеет к вам никакого отношения.

— О, я вижу, — вздохнул Флетч.

— Ты сможешь провести с нами несколько дней, Питер? — спросила Шейла.

— Только несколько. Я должен переправить группу французских управляющих отелями в Масаи Мара. Из Найроби. Они путешествуют, изучая опыт отелей фирмы «Блок». Меня не будет две ночи.

— Масаи Мара, — повторил Флетч. — Я слышал, красивое место.

— Составьте мне компанию, — улыбнулся Карр. — Места в самолете хватит.

— Если раньше мы не получим известий от Уолтера, — напомнила Шейла.

— Да, — кивнул Карр. — Я сказал его адвокату, где нас найти.

— А кто летает на втором вашем самолете? — поинтересовался Флетч.

— Молодой кениец. Зарабатывает нам деньги, которые я транжирю, сидя на земле. Вот так сказывается возраст и проявляются чувства собственника. В Масаи Мара он, однако, слетать не сможет. Его самолет зафрахтовали для полета на Мадагаскар.

— Боюсь, мы доставляем массу хлопот… — начал Флетч.

— Почему? — прервал его Карр. — Хорошая компания нам только в радость. А завтра мы еще и поработаем.

— Неужели вы предпочли бы сидеть в номере отеля в Найроби? — спросила Шейла.

В какой уж раз Барбара отогнала мух, покушающихся на ее рис.

— Я ездил к колдунье в Тика, — Карр смотрел на Шейлу. — Вместе с Барбарой и младшим Флетчем. Там, собственно, Джума и присоединился к нам.

— Она тебя воодушевила?

— Да. Сказала, что я ищу то, чего не терял. Когда я ответил, что я ищу место, она отправила меня на юг, к реке и холмам.

— Там мы и находимся, — кивнула Шейла.

— Она сказала, что люди, которые жили здесь раньше, хотят, чтобы мы их нашли. Тогда их будут помнить.

— Она сказала, что мы их найдем?

— Вроде бы она в этом не сомневалась.

— В данный момент сгодится любое доброе слово, от кого бы оно ни исходило.

В палатке-кухне звучала итальянская любовная песня. Джума, Уинстон, Раффлз и еще пять или шесть парней пели вместе с певцом, по-итальянски.

Флетч не мог определить, откуда доносилось пение птиц, которое он слышал, то ли из джунглей, то ли с магнитофонной ленты. Птицы тоже подпевали певцу.

— Барбара? Встань, пожалуйста!

После обеда они вновь вернулись к складным стульям. Карр налил всем бренди.

Появился Джума. Городскую одежду он сменил на кусок материи, обернутый вокруг бедер. В руках он нее другой кусок, прямоугольный, размерами четыре на пять с половиной футов.

Даже в свете свечей материя переливалась красным, зеленым, желтым цветами.

— Ах, Джума, идеальное решение! — воскликнула Шейла. — Канга!

Джума словно и не слышал ее.

Когда Барбара поднялась, Джума обмотал ее материей под мышками, выше груди, верхние концы завязал узлом.

Получилось длинное, ниспадающее вниз платье.

Барбара оглядела себя.

— Клево!

— Куда лучше галифе, — поддакнул Флетч.

Джума снял с Барбары кусок материи и сложил его вдоль. Обхватил им бедра Барбары, как петлей, держа оба конца в одной руке. Несколько ловких движений, и кусок материи превратился в юбку.

— Другой одежды тебе здесь не нужно.

— Ничего сверху? — удивилась Барбара.

— Если хочешь, я достану тебе бусы.

Вновь он снял с нее материю. Сложил вчетверо. Теперь получилась совсем короткая юбочка.

— Так тебе будет прохладно.

Глянув ниже юбки, на обтянутые лыжными брюками ноги, Барбара вздохнула.

— Это точно.

— Твоя юбочка очень гармонирует с лыжными ботинками, — улыбнулся Флетч.

— Между прочим, канга носят и мужчины. Пожалуйста, встань, Флетч.

Флетч поставил стакан с бренди на землю и встал. Джума набросил канга на плечи Флетча.

— Уберегает от ожогов.

Сложил кусок материи вчетверо и обратил в юбку уже на талии Флетча.

И тут под боком у Флетча громко рыгнули.

Схватив стакан обеими руками, обезьяна, самец, допивала бренди Флетча.

— Стой, — Карр вскочил. — Надо подержать нашего приятеля взаперти, пока бренди не выветрится, — он осторожно двинулся к обезьяне. — Неизвестно, что он может натворить.

— Совсем, как твой отец, Флетч, — заметила Барба ра.

Джума сдернул канга с бедер Флетча и протянул Барбаре.

— Это мне? Подарок?

— Да, — кивнул Джума. — Я достал канга для тебя. Теперь ты будешь одета как полагается и тебе не будет жарко.

— Как мило, — улыбнулась Шейла.

Самец поставил стакан на землю. Почесал темечко.

— Спасибо, Джума.

Когда Карр уже изготовился, чтобы прыгнуть на самца, тот внезапно рассмеялся и метнулся в сторону. А затем в мгновение ока вскарабкался на баньян.

Уперев руки в бока, Карр наблюдал, как самец забирается все выше и выше.

— И что нам теперь с ним делать?

— Вы его видите? — спросила Барбара. Ухватившись за ветвь одной рукой, самец раскачивался в десяти метрах над землей, что-то по-своему вереща.

— Спускайся, немедленно, дурачок, — Карр посмотрел на Шейлу. — Сможем мы подманить его бренди?

Самец забрался еще выше. Теперь его и землю разделяли пятнадцать метров. Ставя одну ногу перед другой, раскинув руки, он, как канатоходец, шел по толстой ветви. Глянув на стоящих внизу людей, разразился длинной речью.

— Он расшибется, — воскликнула Шейла.

— Скорее всего, — согласился Карр.

— Видите, от виски обезьяна опьянела, — вставил Джума.

Самец свалился-таки с ветви, но успел схватиться за нее руками. И начал раскачиваться, все с большей амплитудой.

— О-хо-хо, — вздохнул Карр. — Похоже, нам хотят показать, что и обезьяны умеют летать.

Находясь в самой верхней точке, самец отпустил ветку. Взмыл в воздух на добрый фут, а потом по дуге устремился к земле.

Карр бросился к дереву.

— Попробую его поймать.

Самец приземлился на спину в метре от Карра, подняв столб пыли.

— У-ф-ф-ф-ф, — вырвалось из него.

— Бедняга лишился чувств, — прокомментировал Карр. — Это научит его не летать слишком высоко и быстро.

Они все смотрели на лежащего без сознания самца. — У него будет болеть голова, — предсказал Джума.

Флетч повернулся к Барбаре.

— Как у моего отца?

Глава 29

Флетч устроил себе небольшой отдых. Несколько минут он потягивал воду, рассеянно поглядывая на джунгли, прежде чем подпрыгнуть от изумления. Ибо из джунглей на него смотрел юноша. Он стоял на одной ноге. Боком к Флетчу, но повернув к нему голову. Очень высокий, на удивление тощий, тело его напоминало палку, коричневеющую на фоне зеленой листвы. Головной убор из перьев, удлиненные, чуть ли не до плеч мочки. Тонкая полоска ткани, перекинутая через одно плечо и соединяющаяся с другой полоской, на талии. Браслеты, стягивающие мышцы рук. Красные браслеты на ногах. Копье, прижатое к телу.

— Эй! — крикнул юноше Флетч. — Привет!

Тот не ответил и не пошевельнулся.

— Jambo! — сменил язык общения. — Наbаri?

Никакой реакции.

Флетч протянул юноше бутылку с водой.

— Magi baridi?

Тот же результат.

Юноша, не двинувшись, молча смотрел на Флетча.

Флетч помахал ему рукой и вновь принялся за работу.

Панга[19] он прорубал в кустах просеку от берега в джунгли, достаточно широкую, чтобы по ней мог проехать джип. Босой, в одних плавках, он работал один, на безопасном расстоянии от баобаба, дабы не причинить дереву вреда.

Карр предупредил, что здесь нельзя делать ни шага, не посмотрев под ноги: змеи наводняли округу. За утро Флетчу удалось избежать контакта с десятком.

Карр с остальными рабочими прокладывали просеку вдоль реки. Деревья у берега росли большие, с толстыми стволами. Их приходилось пилить, потом выкорчевывать пни. Такая работа требовала коллективных усилий.

Тяжелый труд под жарким солнцем, текущие по телу ручейки пота нравились Флетчу. За последние дни он слишком много времени провел на стульях и в самолетных креслах, чужих постелях, редакционных кабинетах, не зная иной физической работы, кроме любовных игр. Со дня свадьбы, получив письмо от отца, он постоянно сталкивался с необычным: разговор с матерью, перелет в Кению, кровавое убийство в аэропорту, упорное нежелание отца встретиться с ним, некоторые фразы и поступки Барбары. Флетч не понимал звуков, доносившихся из джунглей, но они его успокаивали. Он восхищался птицами, садящимися на ветки и вновь взмывающими в небо. Он смотрел под ноги, чтобы не наступить на змею, и прокладывал просеку.

С той поры, когда бы Флетч не разгибал спину, чтобы выпить глоток воды, а такое случалось довольно часто, он поворачивался к юноше. Тот стоял в той же позе, застыв, как статуя. Флетч знал, сколь тяжело просто не шевелиться хотя бы несколько минут. Каких же усилий, думал он, требовало стояние на одной ноге. Он не видел, чтобы юноша поменял ноги, перенеся свой вес с одной на другую. Почему он стоит в такой позе, раз за разом задавал себе Флетч вопрос, остающийся без ответа.

Поначалу Флетч протягивал юноше бутылку воды, предлагая составить ему компанию, затем просто махал рукой, прежде чем взяться за панга.

Но время шло, и за мыслями о разном, с почему-то вспомнившейся песней «Догоняя любовь», Флетч совсем позабыл о присутствии юноши. И случайно брошенный взгляд уже не выделял юношу, как инородное тело, пока Флетч не начинал искать своего незваного гостя. Молчание, полная недвижимость юноши заставляли забыть о его существовании.

Джума заметил его сразу.

Ближе к полудню он появился на просеке, прорубленной Флетчем, насвистывая мелодию итальянской любовной песни. В руке он нес бутылку с водой.

— Флетч должен пить много воды, — возвестил Джума. — Флетч не привык к такой жаре. Флетч не привык к такой работе. Флетч приехал из Америки, где самая тяжелая работа — нажимать кнопки.

Тело Джумы блестело от пота, точь-в-точь, как тело Флетча.

Джума поставил полную бутылку на землю. Разгибаясь, он увидел юношу, стоящего на холме.

— Ага! — нагнувшись, Джума схватил две пригоршни земли. Швырнул одну в сторону юноши. — Идиот! — побежал к нему, швырнул вторую. — Убирайся! Что ты тут вытворяешь? Глупец!

Джума вновь наклонился, на этот раз за палкой. Не сводя глаз с Джумы, юноша отступил в джунгли, мгновенно растворившись в зелени.

— Сукин сын! — крикнул ему вслед Джума. — Неужели тебе так трудно понять, что на улице уже другое столетие? — Джума повернулся к Флетчу. — По крайней мере, другая половина столетия, — он отбросил палку.

— Мне хотелось узнать, сколько бы он так простоял.

Джума махнул рукой.

— До конца жизни. Так бы и умер.

— Но почему?

— Кто знает? Кому это важно? Некоторые из этих людей живут в другом мире. Они знают о радио, телефоне. Тяжело с ними. В таком возрасте…

— Спасибо за воду.

Джума подхватил пустую бутылку.

— Карр сказал, что зайдет попозже, принесет ленч, — Джума двинулся к реке. — Продолжай в том же духе. Ешь в полдень. Пользы от дневной еды никакой, только лишняя усталость да пот. Вы, европейцы, обожаете есть и срать, есть и срать, чтобы потом болеть.

Юноша с копьем больше не вернулся, Флетч, во всяком случае, его не увидел.

Флетч проголодался до того, как появился Карр. Они сели по-турецки посреди очищенной Флетчем полянки. Съели сандвичи с рыбой, запивая их третьей бутылкой воды.

Пил Флетч много, мочился — мало.

— Я подумал, что работа в одиночку придется вам по душе, — заметил Карр.

— Работалось мне в охотку, — признал Флетч и рассказал Карру о юноше, который все утро молча наблюдал за ним, пока пришедший Джума не прогнал его.

— Похоже, масаи. Моран. Воин. Теперь им не разрешают носить щиты.

— А почему он был с копьем?

— Из-за змей.

— Это разумно. Может, мне тоже ходить с копьем?

— Обычно масаи не забираются так далеко на юг. Но что мы знаем о них. Они же кочевники. Идут туда, где есть пастбища.

— А из какого племени Джума?

— Он почти наверняка кикуйю. В Восточной Африке более сорока племен.

— Неужели столько десятилетий они держались обособленно, не смешиваясь, так что и теперь вы можете отличить одно от другого?

— Именно так. В настоящее время политическая борьба в Африке практически не связана с идеологией. Восток против Запада, социализм против свободного предпринимательства, коммунизм против капитализма. Ничего этого в Африке нет. Идет борьба за власть между племенами. Вернетесь в Америку, расскажите об этом вашим политикам в Вашингтоне.

— Я напишу им письмо.

— Неподалеку живет племя, которое отрицает свое существование. Никто, кроме истинных его представителей, не знает, как оно называется. Если вы встретите такого человека, он скажет вам, что принадлежит к другому племени. А стоит доказать ему, что он лжет, не смутившись, заявит, что относится к третьему племени. Какое-то тайное племя. Маскируется под другие племена. Кажется, его настоящее имя вата.

— Понятно, — улыбнулся Флетч. — Племя вата. Все ясно.

— Вы мне не верите?

— Джума все утро работал с вами?

— Да.

— Вы ему платите?

— А вам я плачу?

— Нет.

Карр улыбнулся.

— Вы отрабатываете стоимость противомоскитного полога, который ночью порвали с Барбарой.

Флетч почесал локоть.

— Так вам об этом известно.

— Утром Раффлз сказал Шейле, что кому-то придется зашивать полог.

— Извините, что так вышло.

— Есть особые способы делать то, что вы делали, под противомоскитным пологом. Вы научитесь.

— Так почему Джума работает, если вы ему не платите?

— Не знаю. Я не просил его лететь с нами. Я не просил его работать. Наверное, ему нравится наша компания.

— Другим вы платите?

— Естественно.

— Почему Джума полетел с нами?

— Возможно, он полюбил вас.

— Полюбил кого?

— Вас. Барбару. Он к вам неравнодушен. Ему хочется знать о вас как можно больше. Он пристально наблюдает за вами. Как вы ходите, говорите, общаетесь друг с другом и остальными, что и когда едите, как одеваетесь, какие у вас тела, как вы ими пользуетесь, как устроены ваши мозги.

— Мне тоже хотелось бы многое узнать о Джуме.

— Подобные чувства вызывает у местного населения далеко не всякий белый. Надо дорожить такими отношениями. Вы ему любопытны, но воспринимает он вас без критики. Вы понимаете?

— Как-то вечером, на тротуаре у «Норфолка», он обронил фразу, которая поставила в тупик и Барбару и меня. Сказал, что не может решить, кто его друзья, а кто — нет. Что принять такое решение очень трудно.

— Нельзя же все сказанное принимать на веру.

— Однако он очень быстро вынес решение относительно юноши с копьем, что стоял в джунглях. Мгновенно сгреб землю и начал швырять в него. Обозвал его последними словами.

— Почему нет? Современный молодой человек вроде Джумы терпеть не может людей, особенно его возраста, которые продолжают держаться за племенной уклад. По их мнению, воин с копьем — не лучший символ Африки.

— И с Шейлой он разобрался без задержки.

— Да, — кивнул Карр. — Это наследственное. Здесь не любят выходцев из Индии.

— Почему?

— В Африке, да и большинстве стран третьего мира, большинство магазинов принадлежит индийцам. Они ведут всю торговлю. А потому местные жители полагают, что индийцы захапали непропорционально большую долю товаров и денег.

— То есть им кажется, что индийцы их эксплуатируют?

— Разве мы все не испытываем те же чувства к владельцу магазина? За любой товар мы даем ему больше денег, чем он заплатил сам, и нам это известно. А потом на свои прибыли владелец магазина строит дом, который мы позволить себе не можем. Но дело в том, что индийцев можно встретить как среди бедняков, так и среди богачей. Шейла родилась в Кении. Когда я ее встретил, она работала в бюро проката автомобилей.

— Однако Джума не желает видеть в ней ни кенийку, ни женщину, ни личность.

Карр пожал плечами.

— Расовые предрассудки. Вы удивлены, что столкнулись с ними в Африке?

Флетч отправил в рот последний кусочек сандвича.

— Карр, вчера я заходил в тюрьму.

— Правда? — брови Карра взлетели вверх.

— Хотел повидаться с отцом.

— Вас впустили?

— Впустили бы. Но отец передал, что его здесь нет.

— Оригинально.

— Согласен с вами.

— Старине Флетчу не изменяет чувство юмора.

— По крайней мере, с одним мне все ясно.

— С чем же?

— Уолтер Флетч действительно существует.

— А вы в этом сомневались?

Флетч моргнул, в глаз попала песчинка..

— Барбара уже начала думать, что мой отец — вы.

Карр рассмеялся.

— Я польщен.

— Мы прилетели на встречу с моим отцом, а нашли вас.

Карр сложил бумагу из-под сандвичей.

— Я вижу, вырубку вы заканчиваете, так что можно привозить бур.

— Итак, теперь я знаю наверняка, что Уолтер Флетчер жив. И впервые мне доподлинно известно, где он находится в настоящее время.

Глава 30

— Hapana kitu.

Барбара и Карр, присев на корточки, наблюдали за породой, выдаваемой на-гора буром. Шеила стояла позади.

По четырем сторонам алюминиевого корпуса Джума, Флетч, Уинстон и Раффлз вертели штурвалы, загоняя бур все глубже в землю. Порода в основном была мягкая, так что им не приходилось напрягаться.

Карр разломал пальцами кусок сгнившего дерева, появившегося из-под земли.

— Ничего, — повторил он.

Прошло чуть больше часа после ухода Карра, когда на прорубленной Флетчем просеке заурчал джип. В кузове покоилась алюминиевая станина. Идущие в двенадцати метрах позади мужчины поддерживали свободный конец бура. Барбара, одетая в канга, сидела в джипе рядом с Карром.

Шейла шла пешком.

Процессия порушила блаженное одиночество, которым Флетч наслаждался в джунглях.

Станину сняли с джипа, установили, выровняли.

Бур ушел в землю до предела. Штурвалы более не крутились.

— Хорошо, — вздохнул Карр. — Начали подъем.

Вверх бур шел еще легче, чем вниз.

Они смотрели на породу, сыпавшуюся из бура.

— А нефть вы не находили? — спросил Флетч.

— Ни капли.

На вырубке Флетча они пробурили еще три шурфа. Флетч пытался шутить, но не встретил понимания. Римского города они не нашли, но Флетч остался доволен прошедшим днем.

— Hapana kitu, — подвел итог Карр. — Ничего. Возвращаемся в лагерь. Продолжим завтра.

Глава 31

— Эй, далеко не уплывайте. Оставайтесь там, где крокодилы к вам уже привыкли. Они не любят, когда кто-то залезает на территорию, которую они считают своей.

Флетч и Барбара плавали в реке голышом.

Джума, тоже голый, сидел на берегу и смотрел на них.

— Крокодилы? — Барбара встала на дно.

— Разве ты их не видела? — удивился Флетч.

— Крокодилы, которые едят людей?

— Едва ли они отдают предпочтение исключительно людям.

— Флетч, — прошептала Барбара. — Джума голый.

— Мы тоже.

— Что он хочет этим сказать? Что между нами нет ничего сексуального?

— Я его спрошу.

— Чертовы крокодилы, — Барбара поспешила к берегу. — Даже помыть волосы не успела.

Флетч вылез на берег и сел рядом с Джумой.

— Барбара хочет знать, действительно ли между нами нет ничего сексуального?

— Что она имеет в виду?

— Полагаю, она имеет в виду нас троих. Между тобой и ею.

— Барбара хочет от меня ребенка? Странно.

— Нет. Не хочет. Но мы все голые.

— Люди одеваются для того, чтобы выглядеть сексуально, не так ли?

— Люди много чего делают ради того, чтобы показать свою сексуальность.

— А для чего еще нужна одежда?

— Ты забываешь про карманы.

Джума тер ногу пальцами правой руки.

— Африканцы обходятся без карманов. Нам нечего в них класть, — красное пятно на пальцах не сходило. — Люди могут быть сексуальными друг к другу как в одежде, так и без нее.

— Совершенно справедливо.

Джума смотрел на отметину в нижней части живота Флетча.

— Значит, ты местами тоже черный.

— И синий.

— Никогда не видел ничего подобного. Неужели наш с Барбарой ребенок был бы такого цвета? Мне так не кажется.

— Мне тоже.

— Странное пятно.

— Чернокожие люди не белеют, когда их бьют.

— Кто тебя ударил? Неужели тебя ударили в Кении?

— Почему у тебя красные пальцы?

— Мираа.

— Что такое мираа?

— Ты не слышал о мираа? Это снадобье, которое мы жуем. От него поднимается настроение.

— Как от марихуаны?

— Что такое марихуана?

— Снадобье, от которого поднимается настроение.

— Оно все красит, и пальцы, и язык, и десны, — Джума открыл рот, демонстрируя Флетчу, какие у него красные язык и десны. — Наверное, и внутренности. Не стоит, похоже, часто употреблять его. Мираа дал мне один из мужчин, — Джума мотнул головой в сторону палатки-кухни. — Его можно купить в любом доме, над дверью которого висят банановые листья.

— Я начал читать книгу, которую ты мне дал. «Не плачь, дитя».

Джума фыркнул.

— Нгуги[20] винит во всем белых.

— В том числе и за изобретение войны.

— Словно они боги, — Джума сзади обхватил рукой шею Флетча, чуть сжал пальцы. — Ты — бог, Флетч?

— Расскажи мне о моем отце.

— Нормальный человек, — Джума принялся оттирать красное пятно на руке. — Немного мутата.

— Что такое мутата?

— Сумасбродный.

— Доставляет много хлопот.

Джума рассмеялся.

— Однажды он въехал в Нарок на мотоцикле, медленно, очень медленно, таща за собой на веревке гиену.

— Он все еще ездит на мотоцикле?

— Какие-то люди, утверждал он, поспорили с ним прошлым вечером на то, что он не сможет заарканить гиену и притащить ее в Нарок до девяти утра следующего дня. Однако никто не вспомнил об этом споре. Никто не признался, что заключал такое пари.

— Глупость какая-то.

— Все нормально. Гиен здесь не любят.

В джунглях на другой стороне реки внезапно загомонили птицы.

— Джума, когда Карр взял меня с собой на озеро Туркана, он рассказал, что около Кооби Фора найден скелет слона, умершего там в стародавние времена.

— Естественно, это произошло очень давно, раз остался только скелет.

— Скелет индийского слона.

— Умершего в Восточной Африке?

— Он не мог переплыть Индийский океан.

Джума на мгновение задумался.

— Ты говоришь о женщине Карра?

— Ее зовут Шейла.

— Что ж, ее скелет должны найти в Индии.

— Она родилась в Кении. В Ламу.

— Все границы остались нам от колониализма. Ты об этом не думал? Их установили англичане, немцы, французы, но не племена.

— Мне нравится Шейла. Мне нравится Карр.

— Возможно, пока вы здесь, мне удастся свозить вас в Шимони.

— Что такое Шимони?

— Дословный перевод — дыра в земле. Городок на побережье. Я там бывал.

— Когда Карр впервые встретился с Шейлой, она работала в бюро проката автомобилей.

— Возможно, мы остановимся в трехспальном отеле.

— Что такое трехспальный отель?

— Никогда в таком не был?

— По-моему, нет.

— Номера с кроватями на троих. Здесь это очень популярно. Особенно такие кровати хороши для мужчины, у которого две жены.

— Я вижу. Ты женат, Джума?

— Нет. Я собираюсь учиться в университете. Хочу работать на телевидении. Это интересная работа?

— Да. Думаю, что да.

— А где работаешь ты? — спросил Джума.

— В газете.

— О, я вижу. И это интересно. Делаешь практически то же самое, что и на телевидении, только никто не видит твоего лица. Если ты хочешь что-то сказать людям, лучше говорить так, чтобы люди видели твое лицо. Ты со мной согласен?

— Мне представляется, находить то, что нужно сказать людям, гораздо легче, когда они не знают тебя в лицо.

— О, я вижу. Да, скорее всего, ты прав, — Джума поднялся. — Пошли, вам пора пить виски.

— Почему ты так решил?

Джума пожал плечами.

— Вчера вечером в это время вы пили виски.

Глава 32

— Они обожают его.

— Кого?

— Карра. Женщины пожирают его взглядом.

После обеда Карр пил пиво в компании двух женщин, которых доставил в Масаи Мара. Именно в таком составе прибыли в Кению управляющие отелями из Франции. Карр сидел на высоком стуле у стойки, спиной к ней. Обе француженки с высокими стаканами в руках стояли перед ним.

Барбара и Флетч пили пиво, сидя за маленьким столиком у края веранды.

У входа на веранду охранник с фонарем и ружьем дожидался туристов, чтобы развести их по бунгало.

— Разве ты не находишь Карра привлекательным? — спросил Флетч.

Барбара оглядела тех немногих, что еще не отправились спать.

— Все женщины не сводят с него глаз.

Проведя еще день за вырубкой леса и бурением шурфов и ничего не найдя, Барбара, Флетч и Карр загрузились в самолет, вернулись в Найроби, заправили баки горючим, взяли на борт двух женщин и полетели на запад, в Масаи Мара.

Шейла заявила, что предпочитает остаться в лагере и бурить шурфы на новых вырубках. Она пообещала найти римский город к их возвращению.

На этот раз вопрос, полетит ли с ними Джума, даже не поднимался. Пока шла подготовка к отлету, он как в воду канул.

Две милые, симпатичные дамы прибыли из Франции пусть по делам, но и с намерением хорошо провести время. Едва самолет взмыл в воздух, они раскупорили бутылку шампанского. Карр, правда, пить отказался.

Дамы охали и ахали, пролетая над Рифтовой долиной, Лойта Хиллз и Лойта Плейнс, Шеренгети Плейнс. Карр вел самолет на предельно низкой высоте, так что они могли видеть стада зебр и антилоп, пасущихся жирафов. Француженка постарше сидела в кресле второго пилота и фотографировала маленьким фотоаппаратом, бесполезным, если расстояние до объекта съемки превышало три метра. Она же думала, что снимки получатся превосходные. При виде слонов они завизжали от восторга. И забросали Карра вопросами. Разумеется, на английском. Женщин тепло встретила администрация «Кикорок-Лодж» и незамедлительно увела на ознакомительный тур. А Флетчу осталось только гадать, каким образом в отеле, расположенном в буше, вдали от человеческих поселений, удается обеспечивать столь высокий уровень обслуживания и безупречные по качеству еду и питье.

Карр организовал «сафари-гуари» и водителя. В тот вечер и весь следующий день, включая рассвет и закат, пока француженки знакомились с особенностями функционирования «Кикорок-Лодж», Карр, Барбара и Флетч путешествовали по заповеднику.

В Масаи Мара им предстояло провести две ночи и один день, после чего их ждали обратный полет в Найроби и возвращение в лагерь Карра.

«Сафари-гуари», иначе, «автомобиль для бездорожья» сделали из японского, фирмы «Ниссан», микроавтобуса. Усилили подвеску, поставили более мощные амортизаторы, убрали крышу, чтобы туристы мовли ехать стоя, вдыхая чистый, ароматный воздух Африки, и с высоты трех метров любоваться окрестностями. Карр снабдил Флетча и Барбару биноклями. Они научились прижиматься к корпусу «гуари» с тем, чтобы держать бинокль обеими руками. От водителя, Омоке, из племени кисии, они узнали, как нужно выхватывать из того, что они видят, самое интересное. Главное, говорил Омоке, охватить взглядом как можно большую площадь, заметить что-то необычное, то ли движущееся, то ли отличное по цвету, и сказать ему, а уж он найдет возможность подъехать поближе, не тревожа обитателей заповедника, чтобы Флетч и Барбара смогли с максимальными удобствами разглядеть то, что их заинтересовало.

Буквально по выезде из отеля Омоке нашел им льва и двух львиц, разлегшихся на поляне в лучах заходящего солнца. Хвост и задние лапы лев положил на передние лапы одной львицы, его плечо соприкасалось с плечом другой. Подняв головы, они лениво оглядывались, на солнце блестели их глаза. Туго набитые животы львов лежали на земле, словно три здоровенных рюкзака.

Перед рассветом следующего дня Омоке, который видел многое, недоступное туристам, обнаружил участок примятой травы у зарослей кустов. А чуть дальше они нашли самку гепарда, этой ночью разродившуюся четырьмя детенышами.

Ближе к полудню они увидели ту же самку, убившую антилопу канну, чтобы поесть самой и накормить детенышей. Но не успела она приступить к трапезе, как появились гиены и отобрали у нее добычу. Оттащили антилопу на несколько метров и начали пожирать ее.

Гепардиха сидела, мигая от яркого солнечного света, наблюдая за ними, не имея сил на то, чтобы выразить свой протест, вновь выйти на охоту или голодной вернуться к детенышам.

Какого тут только не было зверья: восточноафриканские антилопы, зебры, газели Гранта и Томпсона, бубал топи, даманы, чернопятнистые антилопы, леопарды, львы, водяные козлы, слоны, жирафы. Ближе к реке Мара к ним добавились зеленые мартышки, мартышки-гусары, догеровские павианы и птицы, большие и маленькие, но все удивительно красивые: африканские марабу, священные ибисы, птица-секретарь, стервятники, черные коршуны, сапсаны, франколины, южноазиатские куропатки, дрофы, ржанки. У Омоке был справочник по птицам, который он отдал Барбаре и Флетчу. Он-то знал своих птиц наизусть, а уж Флетч с Барбарой получили максимум удовольствия, замечая какую-нибудь экзотическую птицу на берегу реки, а затем находя в справочнике ее фотографию, подтверждающую, что такая божья тварь действительно существует и они могут верить своим глазам.

Помимо экзотической живности они отметили еще одну особенность африканской фауны: у большинства, если не у всех видов животных и птиц социальная ячейка, будь то семья или стая, создавалась вокруг единственного самца. А вот самок, то есть жен, у него могло быть две, пять, десять, пятьдесят, семьдесят. Жены не только рожали и воспитывали детенышей, но охотились и добывали еду. Все жены и детеныши принадлежали единственному вожаку, до тех пор, покуда ему хватало сил разделаться с молодыми самцами, желающими занять его место. Столь неравная численность самцов и самок указывала на то, что многие молодые самцы погибали в борьбе с вожаком. К такому выводу Флетч с Барбарой пришли в кузове «гуари».

Жирафы вытягивали длинные шеи, чтобы сорвать самые лакомые листочки на вершинах деревьев. В сочетании с деревом, четверка их стройных ног, тела, грациозные шеи создавали запоминающиеся архитектурные композиции.

На второй вечер по пути в отель они остановились, чтобы посмотреть, как кормятся слоны. Каждый из них использовал бивень вместо ложки, а хобот — вилки. Бивнем слон зарывался в землю, подрывая корни высокой травы, хоботом захватывал траву вместе с корнями и землей и отправлял в рот. Все на ходу, с ритмичными, покачивающими движениями корпуса, словно приглашая кого-то на танец.

— Женщины устали, — отметила Барбара. В баре обе француженки поднялись, поставив на столик пустые стаканы. — Они собираются на покой. Раз уж без аскари нам до бунгало не добраться, я пойду с ними.

— Хорошо, — кивнул Флетч. — А мы с Карром выпьем на посошок.

— Возможно, в эту поездку найти отца тебе не удастся, — Барбара встала. — Но, по-моему, образ его для тебя уже ясен.

Глава 33

— Барбара говорит, что здесь каждая женщина пожирает вас взглядом.

Карр вернулся к столику с двумя стаканами пива.

— Профессиональная проблема, знаете ли. Женщины находят пилотов привлекательными, но у них и в мыслях нет выйти за такого, как я, замуж, — он чокнулся с Флетчем. — Завтра летим домой, к Шейле.

Они выпили.

— Барбара и я очень признательны вам, мистер Питер Карр. Масаи Мара мы будем помнить до конца своих дней.

— Тогда вы позволите задать вам личный вопрос?

— Разумеется.

Карр вновь отпил из бокала, прежде чем заговорить.

— Вы несколько запутали меня, юный Флетчер. Я говорю об убийстве в аэропорту, невольным свидетелем которого вы стали.

— О, я вижу.

— Я понимаю, почему вы не выбежали из мужского туалета с криком: «Убили! Убили!» Именно так, наверное, поступил бы я, окажись на вашем месте. Но вы только что прилетели в чужую страну, долгий перелет, смена часовых поясов, вы никого не знаете, не уверены, от вашего ли отца прислано приглашение и все такое…

— Он говорил вам, что собирается встретить нас в аэропорту?

— Но почему вы не обратились в полицию в последующие дни? Разумеется, вам пришлось бы выступить свидетелем обвинения, прокуратура, наверное, захотела бы задержать вас в Кении, а вам не терпится вернуться в Штаты, к привычной жизни, но мне представляется, что вы нашли бы взаимоприемлемое решение.

Флетч откашлялся.

— Ставки слишком велики.

— Вы — игрок?

— Некоторые полагают, что вся жизнь — игра.

— А что стоит на кону?

— Мой отец.

— О, я вижу. Кажется, я начинаю вас понимать.

— Я говорю об обмене, Карр.

Глаза Карра сузились.

— Старший Флетчер за убийцу?

— Карр, я только и делал, что слушал вас. У репортера это основное занятие — слушать. Я нахожусь в стране, в которой, как бы вы ее ни любили, туриста сажают в тюрьму, штрафуют и высылают вон из-за порванного банкнота, водителя, работающего в государственном учреждении, приговаривают к восемнадцати месяцам заключения за парковку служебного автомобиля около бара, а адвоката-индуса — к семи годам за обнаруженные в его кармане тринадцать американских долларов. Мой отец затеял драку в баре и, возможно, врезал в челюсть копу. На сколько это потянет по кенийским законам?

— Я вижу, вы хотите заключить с полицией сделку?

— Если до этого дойдет, я думаю, что такая сделка возможна. Ни одна полиция мира не откажется получить свидетельские показания очевидца убийства, закрыв за это глаза на паршивую драку.

— А может, вам хочется выступить в роли Гамлета?

— Я вижу призрак моего отца, и этим все сказано.

— Вы даже не знаете этого человека, — после долгой паузы заметил Карр.

— Он — мой отец.

— И для вас это что-то значит?

— Пока я не могу сказать, что именно.

— Он сбежал от вас и вашей матери. Он не хотел знаться с вами все эти годы. Несколько дней тому назад, в тюрьме, он отказал вам во встрече.

— Я сумасшедший?

— Не знаю.

— Он также сделал все, чтобы мы с Барбарой прилетели сюда, повидались с ним, провели вместе какое-то время, узнали друг друга. То есть какое-то чувство он ко мне испытывал. Пусть всего лишь и любопытство.

— Тут возникает нравственная проблема.

— Неужели? Откуда мне знать, какие нравственные проблемы существуют в полноценной семье между отцом и сыном? Меня этому не учили.

— Я вижу.

— Но я знаю наверняка, что не хочу, чтобы человек, доводящийся мне отцом, провел месяцы, а то и годы в африканской тюрьме лишь потому, что не сдержался и вмазал кому-то в челюсть.

— Вообще-то я имел в виду другое. Вы можете опознать убийцу, человека, который убил себе подобного и до сих пор остается на свободе.

— Вы намекаете, что он может убить вновь?

— Совершенно верно. Неужели вы не чувствуете себя обязанным помочь в изоляции этого человека?

Флетч покачал головой.

— Нет. То было импульсивное убийство, совершенное в состоянии аффекта. Я тому свидетель.

— Полиция в этом не уверена, — возразил Карр. — Пока мы были в Найроби я позвонил в одно место…

— Дэну Дьюису?

— Так точно.

Флетч хмыкнул.

— Полицейский осведомитель.

— Совершенно верно. Полиция информирует его обо всем. Ввоз в Кению твердой валюты не карается законом. Наоборот, поощряется. А вот сокрытие валюты на таможне — незаконно. И Луис Рамон, а он, между прочим, прилетел на одном с вами самолете, совершил преступление, пронеся в мужской туалет немецкие марки, не предъявив их на таможне.

— И что из этого следует?

— Все просто. Теперь кенийская полиция разыскивает местного валютчика, которому потребовалась столь значительная сумма.

— И напрасно. Им нужен человек, убивший этого Луиса Рамона, так?

— Так.

— Валютчик не имеет к убийству ни малейшего отношения. Убийца не знал о денежном поясе Луиса Рамона. Не станете же вы утверждать, что убивший ради денег поленится нагнуться и снять с убитого пояс с немецкими марками на сумму в сто тысяч долларов?

— Дэн полагает, что это интересная мысль.

— А Дэн не полюбопытствовал, чем вызван ваш звонок?

— Простите?

— Карр, позвонив Дэну, вы показали, что вам небезразлично полицейское расследование, никоим образом с вами не связанное. Не опасаетесь ли вы, что у него, а следовательно, и у полиции, могут возникнуть подозрения?

— О, я вижу. В Найроби нас не так уж много, и мы обожаем сплетничать.

— Ой ли? И сколько еще людей звонили Дэну Дьюису, дабы получить информацию по этому делу?

— Я его не спросил. А он ничего не сказал.

— Я жду, пока против моего отца будут выдвинуты официальные обвинения. Кого он все-таки ударил, полицейского или нет? Я хочу узнать об этом как можно скорее.

— Других мыслей по этому поводу у вас нет, юный Флетчер?

— К чему вы клоните?

— Не знаю. Я не знаю, к чему клоню.

Флетч покраснел.

— Я никогда не видел моего отца, — он покачал головой. — Было б лучше, если бы он встретил нас в аэропорту, — он вновь покачал головой. — Не знаю. Я мог и ошибиться.

Карр допил пиво.

— Во всяком случае, кое-какие мысли есть. Это хорошо.

Глава 34

— Что мы видим? — воскликнул Карр. — Покалеченная Шейла…

— …поддерживаемая Джумой, — закончил фразу Флетч.

— Что случилось? — Барбара перегнулась через плечо Флетча.

Летели они на небольшой высоте, так что лагерь был как на ладони. Шейла ковыляла от палаток к посадочной полосе. Правой рукой она опиралась на костыль. Слева, обхватив за талию, ее поддерживал Джума. Правая нога Шейлы была в гипсе. Оба они смотрели на самолет и смеялись. Следовавший за ними Раффлз нес поднос с кувшином лимонада и стаканами. Шейла споткнулась о бугорок. Вместе с Джумой едва не свалилась на землю, по-прежнему смеясь.

Карр вновь посадил самолет колесами в колею.

— Моя курочка-старушка подломила лапку.

Флетч откинул дверцу кабины.

— Бедная Шейла, — вздохнула Барбара.

— И никаких следов Уолтера Флетчера, — пробормотал Флетч.

К самолету Раффлз пришел первым.

Шейла и Джума двигались медленно, держась друг за друга, не переставая смеяться.

Флетч первым вылез из кабины. За ним — Барбара. Они спрыгнули с крыла на землю.

Карр выбрался на крыло аккурат к приходу Шейлы и Джумы.

— У нас все нормально, — прокричала Шейла. — А как у вас?

Стоя на крыле, Карр покачал головой.

— До нормы здесь, похоже, очень далеко.

— Отнюдь! — Шейла помахала костылем. — Джума — герой! Уберег меня от верной гибели!

— Как тебе удалось сломать ногу? — вопросил Карр.

— Этот чертов бур рухнул на меня! Я оказалась одна, в джунглях, со сломанной ногой, придавленная станиной. Три змеи уже подбирались ко мне, несомненно, с черными мыслями. Рядом хохотали гиены. И тут из-за густых зарослей выступил Джума, с копьем в руке. Покарал гнусных змей, уведомил гиен, что представление окончено, устроил меня, насколько возможно, поудобнее, сбегал за джипом и мужчинами, чтобы снять с моей ноги этот поганый бур. Короче, спас сначала мой рассудок, а потом и жизнь.

— С копьем в руке, — повторил Флетч.

— Милый Джума! — обнимая юношу за плечо, Шейла чмокнула его в ухо.

Джума радостно рассмеялся. С высоты самолетного крыла Карр изучал гипс на ноге Шейлы.

— Простой перелом или сложный?

— Сложный, — гордо сообщила Шейла.

— Гипс накладывал Джума?

Шейла подняла загипсованную ногу.

— Джума все сделал в лучшем виде.

— Молодец, Джума! Мы все благодарны вам, сэр.

Они пили лимонад, а Шейла продолжала делиться подробностями происшествия.

— Обнаружив меня в джунглях, он развил такую бурную деятельность, что я и охнуть не успела, как оказалась в палатке с загипсованной ногой.

Карр покачал головой.

— Ни на минуту нельзя оставить тебя одну.

— Перестань, — отмахнулась Шейла. — Скажи еще, что этим вечером ты собирался пригласить меня на танцы, а я сорвала тебе все планы.

— Даже не знаю, Питер, — сидя под тентом с чашкой послеобеденного кофе в руке, Шейла оглядела джунгли, окружившие лагерь с трех сторон, лениво текущую реку, брошенный на берегу бур. — Может, пора паковать вещи.

Карр взял упавшую на колено крошку от крекера и положил ее на стол.

— И я думаю о том же, старушка. Хорошего понемногу,

— Да, да, — все еще оглядываясь, покивала Шейла. — Хорошего понемногу.

Карр, Барбара и Флетч утром вылетели из Масаи Мара. Высадили обеих француженок в Найроби, заправились.

В лагере их поджидала мамаша с ребенком, обжегшим спину, и старик, ослепший от катаракты. Ребенка Карр подлечил, старика отослал в больницу.

Ленчем их покормили в лагере. Сломанная нога не позволила Шейле с утра организовать бурение новых шурфов, так что в этот день бур остался без работы. Перед ленчем они даже выпили шерри, в очередной раз слушая рассказ Шейлы и Джумы, неоднократно прерываемый веселым смехом рассказчиков, о том, какой ужас, даже предчувствие смерти испытала она, придавленная в джунглях буром, прежде чем внезапно появившийся Джума копьем убил змей, разогнал гиен, привел людей, с их помощью освободил ногу Шейлы, а затем, совместив концы сломанной кости, наложил гипс.

— Я прокляну себя, если продам второй самолет из-за этого проекта. Один-то я уже продал, чтобы финансировать раскопки.

— Тот, на котором раньше летал ваш отец, — Шейла посмотрела на Флетча. — Который сейчас принадлежит вашему отцу.

— Он расплатился за самолет? — спросила Барбара.

— О, да, — кивнул Карр. — Он хорошо заработал, летая в Уганду, когда мы все отказались это делать.

— И дом в Карен, — добавила Шейла. — Он продал дом в Карен.

Подошел Джума, сел за стол.

— Привет, герой, — улыбнулся ему Флетч.

Улыбнулся и Джума.

— Теперь об этом будут долго говорить.

— Не дом, а домишко, — поправил ее Карр.

— Разумеется, не дворец, но это был наш дом.

Джума с обожанием смотрел на Шейлу.

— Мне жаль, что вы лишились своего дома.

— Имея в своем распоряжении два самолета, мы через несколько лет сможем купить другой дом. С одним самолетом мне до конца дней придется снимать квартиру.

Из джунглей вышел мужчина — Флетч его узнал — и направился к ним, хромая, опираясь на костыль.

— Ты же любишь тишину и покой, — заметила Шейла.

— Да, — теперь Карр оглядел лагерь. — Люблю.

— Однако, — продолжила Шейла, — хорошего, как ты говоришь…

— Опять же, упущенная выгода. Я не зарабатываю деньги, рассиживаясь…

Мужчина приблизился к столу. С повязкой на пальцах одной ноги. Той самой, на которой Карр секатором отрезал два пальца.

Эти пальцы, завернутые в кусок бинта, мужчина держал в руке.

— Еще несколько дней, — решил Карр. — Поработаем до конца месяца. Если не найдем ничего интересного, вернемся в Найроби и займемся поисками квартиры, — он посмотрел на мужчину, стоявшего опершись на костыль. — Habari leo?

Наклонившись к Карру, мужчина заговорил на языке одного из местных племен. Подал ему завернутые в окровавленный бинт пальцы.

Улыбающийся Джума пододвинулся к Флетчу.

— Он хочет знать, где теперь его пальцы. Карр указывает на бинт и отвечает на суахили: «Вот твои пальцы», — улыбка Джумы стала шире. — Мужчина говорит: «Нет, нет, я хочу знать, где теперь души моих пальцев». Карр интересуется, о чем тот толкует. Мужчина говорит: «Мои пальцы все еще причиняют мне боль, но не те пальцы, которые я держу в руке, а те, которых уже нет на ноге».

— О, я вижу, — кивнул Флетч. — Такое случается. Нервы посылают в мозг болевой сигнал от ампутированных частей тела.

— Теперь мужчина просит Карра отрезать души его пальцев, ибо тогда боль прекратится.

— Это разумно.

На Карра было больно смотреть. Казалось, ему только что сказали, что он похоронил еще не умершего. По всему чувствовалось, что он не может найти подходящий ответ.

Молчание затягивалось. Карр смотрел на мужчину, пальцы в его руке, перевязанную ступню.

— Колдун, — подсказал Джума.

— Да, да, — подхватил Карр. — Колдун. Только колдуны могут удалить душу, — и объяснил мужчине, что тот должен обратиться к местному колдуну, который и изгонит души пальцев, причиняющие ему боль.

— Послушай, — обратился Джума к Флетчу, — через три дня один человек поедет на грузовике в Шимони. Я думаю, я, ты и Барбара можем поехать в Шимони на этом грузовике. Поживем там, поплаваем в океане, половим рыбу…

— Звучит заманчиво.

— Ты хочешь поехать?

— Конечно.

— И Барбара хочет?

— Думаю, да. Я ее спрошу.

— Там не так жарко, как здесь.

— Конечно, мы хотели бы помочь Карру и Шейле.

— Мы поедем только на пару дней.

— Хорошо.

Предложение Карра, похоже, устроило мужчину, ибо он повернулся и захромал обратно в джунгли. Карр вздохнул. Посмотрел на Шейлу.

— Не знаю, старушка, может, и не стоит тянуть до конца месяца. Одно цепляется за другое, так что отсюда вообще…

Глава 35

— Откуда ты знаешь, что грузовик уже едет? — спросил Флетч.

— Едет.

— Ты слышишь шум мотора?

— Нет.

До рассвета Барбара, Джума и Флетч вышли на проселочную дорогу, ведущую от лагеря Карра на запад. Они ждали больше часа, слушая, как просыпаются джунгли. На троих у них был один рюкзак, который нес на спине Флетч. Первой села Барбара. К ней присоединился Флетч, поставив рюкзак на траву. Рядом уселся и Джума.

Когда солнце поднялось достаточно высоко, они перебрались в тень.

— Пить хочется, — пожаловалась Барбара.

Джума исчез в джунглях. Вернулся с двумя грейпфрутами, которые они тут же и съели.

— Грузовик скоро будет, — уверенно заявил Джума.

— Ты уверен, что не ошибся с днем? — спросил Флетч.

За все это время ни одно транспортное средство не проехало мимо.

— Не ошибся.

— Скоро полдень, — добавил Флетч. — Мы могли бы дойти до побережья пешком.

— Да, — согласился Джума. — Могли бы. Перед этим два долгих жарких дня Джума, Флетч и Барбара прорубали просеки, очищали вырубки, бурили шурфы в поисках потерянного римского города. С ноющими от нагрузок мышцами, потный, постоянно мучимый жаждой, Флетч уже начал верить, что где-то рядом, под ногами, находится древний римский город, и с минуты на минуту из породы, добываемой буром, появится неопровержимое доказательство того, что здесь, на этом самом месте, в далеком прошлом жили другие люди, существовала другая цивилизация. Работая, Флетч проникался все большим уважением к Карру и Шейле, продавшим дом, продавшим самолет, положившим восемнадцать месяцев на раскопки в джунглях, когда гарантией успеха служила им лишь надежда.

Утром они вышли из лагеря умытые, отдохнувшие, накормленные. Но вспотели, даже сидя в тени и наблюдая за птицами и перебегающими дорогу мартышками. Дольки грейпфрута уже не утоляли голод и жажду.

— Это сидение вызывает у меня чувство вины, — не выдержал Флетч. — Мне кажется, мы должны вернуться и помочь Шейле и Карру. Они говорят, что у них осталось лишь несколько дней.

— Грузовик приедет, — стоял на своем Джума.

— Джума, — повернулся к нему Флетч. — Нынче ты, похоже, очень расположен к Шейле.

— Да, — глаза Джумы сверкали. — Хорошая женщина. С доброй душой.

— Ты действительно говорил со своим другом, который ездит на грузовике? — спросила Барбара.

— Он мне не друг. Но и не враг.

Флетч вздохнул.

— А мы — друзья?

Джума улыбнулся.

— Увидим.

— Ты говорил с тем, кто должен приехать на грузовике? — не унималась Барбара.

— Нет.

— Откуда ты тогда знаешь, что он приедет?

— Приедет обязательно.

— Ты хоть знаком с водителем? — поддержал жену Флетч.

— Трудно сказать. Вероятно.

— Вероятно? — переспросил Флетч.

— Так что мы здесь все-таки делаем? — воскликнула Барбара.

— Ждем грузовик. Только и всего.

Грузовик с дизельным двигателем, нагруженный мешками с орехами, появился на дороге в половине второго. Джума спросил водителя, не подвезет ли он их до Шимони.

Естественно, водитель им не отказал.

Они забрались в кузов, улеглись на мешки с орехами. Их обдувал ветерок, вызванный движением грузовика, от орехов хорошо пахло.

Флетч так и не узнал, тот ли это грузовик, которого они ждали. А может, случайный грузовик. Так или иначе, он приехал, подобрал их и повез в Шимони.

Флетч долго думал, стоит ли спрашивать Джуму, тот ли это грузовик.

И не спросил, задав самому себе логичный вопрос:

«А какая, собственно, разница?»

Глава 36

— А как по-твоему, Джума, — они сидели на крытой веранде ресторана на острове Васини и через узкий пролив смотрели на побережье, — можно найти в Восточной Африке потерянный римский город, или наши друзья напрасно тратят время и деньги?

Джума пожал плечами.

— Не найдешь, не узнаешь.

— Карр говорил, что в Лондоне есть документы, подтверждающие существование этого города, — вмешалась Барбара. — И боевая тактика масаев тоже говорит за это, — она улыбнулась. — Да и колдунья в Тика сказала…

— В одном она, безусловно, права, — прервал ее Флетч. — Я действительно ношу ящик камней, — под столом Флетч вытянул ноги.

Джума пристально вглядывался в лицо Флетча. Барбара положила в рот кусочек крабьего мяса.

— Я бы хотела помочь Шейле и Карру.

— Я не знаю, — Флетч покачал головой. — Какие-то отрывочные мысли, слова, впечатления… Никак не могу связать их воедино, составить общую картину.

— А они помогут? — спросила Барбара. — Эти мысли?

— Не знаю. И не узнаю, пока не сумею рассортировать их.

Джума ел вместе с ними жареного краба. Он же и организовал экскурсию на остров.

Днем раньше водитель грузовика с мешками орехов высадил их у границы национального парка Кисити-Мпунгути. Пешком они прошли по парку пятнадцать километров, мимо развалин особняка губернатора района. Рюкзак нес Флетч. Им пришлось заплатить несколько шиллингов, чтобы войти в парк.

Рыбацкий лагерь, в который они пришли, сливался с окружающей природой. Присутствие туристов не бросалось в глаза. Палатки стояли в укромных местах, не привлекая внимания. Сами туристы растворились в джунглях, на пляже, в море. Обслуживающий персонал старался лишь помогать отдыхающим, но ни в коем случае не мешал. А настоящие рыбаки с интересом приглядывались к тем, кто не счел за труд приехать к ним.

По прибытии Барбара, Флетч и Джума незамедлительно полезли в воду. Той же температуры, что и их разгоряченные тела, вода радостно приняла их в свои объятия и долго не отпускала.

Ближе к вечеру они прогулялись к Шимони — «дыре-в-земле», долго смотрели в черный зев пещеры. Флетч и Барбара не знали, куда их привели. Плотно утоптанная земля уходила во тьму. Пещера источала что-то непонятное, не звук и не запах.

— Вы хотите спуститься в нее? — спросил Джума.

— Почему нет? — откликнулась Барбара.

— Там можно поскользнуться, — Джума взглянул на рюкзак на спине Флетча.

Флетч снял рюкзак, опустил на землю.

— Там летучие мыши, — Джума посмотрел на волосы Барбары.

— Это пещера, — пожал плечами Флетч.

— Пещера большая? — спросила Барбара.

— Она тянется на двенадцать миль.

— Я что-то такое чувствую? — спросил Флетч.

Джума кивнул.

И первым двинулся вниз.

Они стояли в огромном подземном зале. Свет в пещеру проникал лишь от входа. Барбара с уважением оглядела сталактиты, затем хихикнула. Эхо разнесло ее голос по пещере.

Флетч обратил внимание, что каменный пол, каждый его квадратный сантиметр, и стены, до высоты полутора метров, отполированы чуть ли не до блеска.

— Для чего использовалась эта пещера? — спросил Флетч.

Над ними пролетела летучая мышь.

— Под склад, — ответил Джума. — Здесь держали людей. Человеческий склад. Людей, проданных в рабство, держали здесь до погрузки на корабли, которые увозили их за моря.

Где-то капала вода — единственный звук, нарушавший мертвую тишину.

Когда Барбара повернулась в ним, по ее щекам текли слезы.

— Как же им было страшно, — прошептала она.

— И так сотни лет, — добавил Джума.

— Какой ужас, — выдохнула Барбара.

— Запах, пот, испражнения сотен, вернее, тысяч тел. Крик стоял над этой пещерой, днем и ночью, год за годом.

В пещеру вел широкий проход, но не столь широкий, чтобы несколько человек с мечами и ружьями, кнутами и дубинками не могли перегородить его. Дальняя часть зала терялась в кромешной темноте. И темнота эта тянулась вглубь на двенадцать миль. Не было из-под земли другого выхода, и никто — ни отчаянный смельчак, ни мудрец ни при каких обстоятельствах не мог вернуться к свету, воздуху, еде, свободной жизни, любимой женщине. Выйти из пещеры можно было лишь покорным рабом.

— Как вы думаете, ваши предки покупали рабов? — спросил Джума.

— Нет, — ответил Флетч.

— Я уверена, что нет, — ответила Барбара.

Джума провел ногой по гладкому полу.

— Видите, как все получается.

— О чем ты? — спросил Флетч.

— Я-то уверен, что мои предки продавали рабов. Понимаете? Что хуже, покупать людей или продавать их?

На складе-холодильнике они купили две рыбины, сразу после того, как рыбаки сдали свой улов, и поджарили их на пляже еще до того, как солнце скрылось за зеленой стеной джунглей.

Буквально перед тем, как сумерки перешли в ночь, их нашел один из неприметных сотрудников лагеря. Вместе они прошли к маленькой палатке под пальмами, у самого пляжа, неподалеку от пристани. В ней едва хватило места сотруднику, Флетчу, Барбаре и Джуме, но они сумели втиснуться в палатку.

Потом, когда они вновь вылезли на свежий воздух, а сотрудник ушел, Флетч спросил Джуму: «А где будешь ты?»

— Здесь же, — последовал короткий ответ.

В палатке Барбара и Флетч побыли недолго. Слишком там было жарко. Их кожа стала липкой от соли, шершавой от песка, мокрой от пота.

Вместе они выползли из палатки, взявшись за руки, обнаженные, побежали к океану. Не сбавляя скорости влетели в воду, отпустили руки, поплавали, то удаляясь, то сближаясь друг с другом.

Именно в те счастливые минуты Барбара и Флетч осознали, что же такое медовый месяц.

По пути к палатке они обогнули здоровенную скалу, выпирающую из песка на границе с джунглями. Луна как раз оказалась по другую сторону скалы, чуть выше ее.

Барбара ахнула. Схватила Флетча за руку.

Они остановились.

— Это статуя? — спросила Барбара.

На скале, боком к луне, вытянулся в струнку мужчина. Прямые ноги, прижатые к бокам руки, гордо поднятая голова.

— Раньше ее-там не было.

— Флетч, мне кажется, это Джума.

— Это Джума.

Твердый как камень пенис Джумы, торчал перпендикулярно его телу. И Джума, и его пенис застыли в абсолютной неподвижности.

— Что он там делает? — прошептала Барбара.

— Просто стоит.

— Он прекрасен.

— Да. Ты права.

Какое-то время они не могли отвести глаз от силуэта Джумы.

А потом, без единого слова, вернулись в палатку.

Вновь появились из нее перед самым рассветом, чтобы вбежать в океан, поплавать, порезвиться, окончательно проснуться. Жара, тяжелый воздух под низко натянутым противомоскитным пологом не способствовали крепкому, продолжительному сну.

Уже утром, возвращаясь к палатке, в рощице они наткнулись на живую картину из человеческих тел.

Джума, голышом, спал на земле. Две девушки, наряд которых состоял лишь из бус, браслетов и заколок для волос, спали рядом с ним. Голова Джумы покоилась на животе одной из девушек. Нога лежала на бедрах второй. На губах всех троих играла улыбка удовлетворенности.

Пенис Джумы уже проснулся, хотя сам он еще спал.

— Африканские соотношения, — прошептала Барбара. — Одному мужчине полагается несколько женщин. Я к этому никогда не привыкну.

Муха ползла по щеке девушки, направляясь к ее глазу. Рука девушки, покоящаяся на груди Джумы, не поднялась, чтобы отогнать ее.

Флетч едва удержался, чтобы не согнать муху. А затем увлек Барбару к палатке.

— Как тот лев, которого мы видели, — улыбнулась Барбара. — Устроившийся на двух львицах.

Джума нашел их в маленькой лавочке, где Барбара и Флетч купили на завтрак две бутылки «кока-колы» и пачку печенья.

Джума распланировал для них грядущий день.

Две итальянские пары собирались на морскую прогулку. Нанятая ими дау[21] без труда вмещала восемь пассажиров.

Итальянцы и команда дау заверили Джуму, что будут рады, если он, Флетч и Барбара составят им компанию.

— Очень устала? — спросил Флетч Барбару, когда они отплывали на дау от материка.

— У меня такое ощущение, будто на мне, а не на джипе Карра возили этот чертов бур.

Оба мужчины и одна женщина оказались врачами, вторая женщина сказала, что она — домохозяйка, воспитывающая троих детей. Итальянцы едва говорили по-английски, Джума, Флетч и Барбара не знали итальянского. Но они без особого труда обходились языком жестов и местными словечками.

Поначалу и Флетч и Барбара стеснялись итальянцев. Обгоревшие на солнце, покусанные насекомыми, с ссадинами и царапинами (последствия работы в лесу), с волосами, вымытыми соленой водой и просушенными песком, одетые в обрезанные, а теперь и порванные нейлоновые лыжные брюки — для них пышущие здоровьем, богатые итальянские туристы казались пришельцами из другого мира. На борт дау итальянцы поднялись в модного фасона костюмах для загара, разделись, оставшись в не менее изящных плавках и купальниках. Крепкие, мускулистые тела. Чистая кожа, не знавшая ни солнечных ожогов, ни укусов москитов. Аккуратные прически, в которых чувствовалась рука опытного парикмахера. Когда дау приблизилась к коралловому рифу, около которого они собирались поплавать, итальянцы достали из нейлоновых мешков первоклассное снаряжение: маски, трубки, ласты, две подводные фотокамеры. Один из мужчин даже закрепил на голени нож.

— Я уже страдаю от столкновения культур, — пожаловалась Барбара.

— Все нормально, — успокоил ее Флетч. — В лагере Карра мы оставили великолепное лыжное снаряжение.

— Мне следует сказать им об этом? — спросила Барбара.

— Думаю, что нет.

Джума сразу же сдружился с итальянцами. Спросил и выучил, как будет по-итальянски парус, корабль, штурвал, остров, вода, рыба. Один доктор с гордостью показал Джуме, как пользоваться подводной фотокамерой.

На языке у Флетча вертелись вопросы: «Куда ушли те две девушки? Где ты их взял?» — но он так и не задал их Джуме.

Команда дау состояла из двоих добродушных, веселых матросов, говорящих на английском, итальянском, суахили и еще одном языке, понятном только им. Шутки ради они предлагали экипированным с иголочки итальянцам дешевые, потрепанные маски и трубки, которые хранились на борту дау. Они притворились, что отказ итальянцев использовать предложенное снаряжение оскорбил их до глубины души.

Рифы вдоль берега Танзании методично уничтожались браконьерами, охотившимися за уникальными рыбами и сувенирами из кораллов. Рифы к северу и югу от Момбасы быстро умирали. Так что рифы Кисите находились под защитой государства.

Дау бросила якорь у рифа Мако Кокве.

Некенийцы несколько часов плавали вдоль рифа. Мужчины-итальянцы фотографировали, а остальные просто смотрели коралловые скульптуры, подсвеченные в прозрачной воде солнцем. Их зачаровывали кружевные коралловые веера, раскачивающиеся в подводных течениях, их тени, движущиеся по песчаному или коралловому дну.

Лежа в теплой воде, едва шевеля руками и ногами, Флетч наблюдал за стайками рыб, окрашенных столь же ярко, что и птицы. Особенно ему понравились желтые рыбки с черными полосами, идущими ото рта. Казалось, они все время улыбаются. Увидев их в первый раз, Флетч рассмеялся, забыв про трубку, и наглотался воды. Ему пришлось поднимать голову, чтобы откашляться и не захлебнуться.

Подплывшая Барбара шлепнула его по плечу.

— Джума вернулся на дау.

Флетч посмотрел на судно. Джуму он нашел на носу. Матросы стояли на корме.

— Когда?

— Довольно-таки давно.

— С ним все в порядке?

— Поначалу мы были вместе. В воде ему было не по себе. Он махал руками и кашлял. Я подумала, что он шутит, потом решила, что он тонет.

— Он умеет плавать?

— Он старался изо всех сил. Но ему все время казалось, что вода тащит его на дно.

— Может, у него перехватило дыхание?

— Он сразу же вылез на палубу.

— Ну и хорошо.

— Может, нам тоже пора возвращаться?

— Да. Через несколько минут. Или чуть попозже.

Ближе к полудню дау привлекла дельфинов, которые начали гоняться с ней наперегонки. И судно, и плывущих на нем людей они встретили как старых друзей, с которыми волею судеб они давно не виделись.

Поплавав между островами, дау бросила якорь у острова Васини. Мелководье туристы преодолели на ялике. А уж потом прошли в Рас Монди.

— Слушай, — на шатких мостках Барбара оперлась о руку Флетча. — Похоже, мы наслаждаемся отдыхом.

— Да, судя по всему, все приходит в норму, — согласился Флетч.

В ресторане кроме их компании никого не было.

Из-за языкового барьера итальянцы сели за один столик, а Джума, Барбара и Флетч — за другой.

После прогулки под парусом и купания их мучила жажда и предпочтение они отдали не пиву, а воде. К тому же они изрядно проголодались и набросились на поданную закуску. Они решили, что огромные жареные крабы — основное блюдо, и ели их медленно, наслаждаясь каждым кусочком мяса. А потому выкатили глаза, когда перед ними поставили тарелки с чанга и рисом, сваренным в кокосовом соусе. Замешательство, однако, длилось недолго, и они принялись за еду.

— Шейла и Карр огорчатся, если ничего не найдут, — заметила Барбара. — Как бы нам им помочь? Или хотя бы подбодрить их?

— По всей Африке люди ищут свое прошлое, — вставил Джума. — Выкапывают из земли кости, горшки, наконечники копий. Можно подумать, что Африка — большой музей.

— Каким образом эта рыба, окунь, обитающая в реке Нил, попала в озеро Туркана? — спросил Флетч. — Реку и озеро разделяют сотни миль. Их не соединяет никакая другая река.

— Должно быть, в далеком прошлом они соединялись, — ответила ему Барбара.

— Почему людей так интересует их прошлое? — вопросил Джума. — Почему со всего мира люди слетаются в Африку и ищут своих предков — первого человека, первую кость, первую окаменелость?

— Из любопытства, — ответила Барбара.

— Что изменят эти находки? — гнул свое Джума. — Путь в будущее лежит через настоящее, а не через прошлое.

— Что изменят? — повернулся к нему Флетч. — В Кооби Фора нашли окаменелый скелет индийского слона. Это же многое меняет.

— Нет, — покачал головой Джума. — Для меня — нет.

— Эта находка свидетельствует о том, что когда-то давно Африка и Индия составляли единое целое, — пояснила Барбара. — Неужели для тебя это ничего не значит?

— Все ясно, — кивнул Джума. — Вы хотите, чтобы я сказал, что индийцы такие же коренные жители Африки, как и мы.

— Почему я прилетел в Африку на встречу с отцом? — спросил Флетч окружающий воздух.

— Из любопытства, — повторила Барбара.

— Почему ты прилетел, Флетч? Ты уже самостоятельный человек. Какое отношение имеет к тебе твой отец? Ты же ни разу не видел его.

— Культурные традиции, — Флетч говорил в тарелку. — Нравственные нормы.

— О чем ты говоришь? — переспросила его Барбара.

— Не знаю.

— Когда люди заглядывают в прошлое, — изрек Джума, — они ожидают найти там только хорошее, доброе. А если они найдут что-то очень, очень плохое?

— Мне предстоит узнать что-то очень, очень плохое, Джума? Ты знаешь моего отца. Я — нет.

— Я думаю, что людям лучше идти в будущее без груза вины, причиной которой служит случившееся в их прошлом.

— Похоже, ты стараешься предостеречь меня, Джума.

— Здесь есть люди, — продолжал Джума, — люди моего возраста, настаивающие на том, чтобы жить, как жили их предки тысячи лет тому назад. Вроде морана, которого ты видел у лагеря Карра. Для нас это большой груз. Нельзя работать на компьютере с копьем в руке.

— Копья тоже могут сослужить хорошую службу, — заметил Флетч. — Змей тут по-прежнему хватает. Тебе потребовалось копье, чтобы спасти Шейлу.

— И джип, — добавил Джума.

— Кстати, о будущем, — Флетч откинулся на спинку стула. — Карр сказал мне, что придет день, когда рухнет перемычка в верхней части Рифтовой долины и в нее устремятся воды Красного моря. Так что на месте долины образуется озеро.

— В данном случае мы узнаем будущее, изучая прошлое, — вставила Барбара.

— Все меняется, — вздохнул Флетч.

— Да, — кивнул Джума, — все меняется. Кочевники это знали. Мы постоянно уходим от нашего прошлого, потому что все меняется.

— Все меняется… — повторил Флетч.

— Ты перестал есть, — нахмурилась Барбара.

— Тебе понравилась кожаная рыба? — спросил Барбару Джума.

— Кожаная рыба? Я ела кожаную рыбу?

— Чанга, — объяснил Джума. — Кожаная рыба.

— О, мой Бог, — Барбара посмотрела на практически пустую тарелку. — Я съела кожаную рыбу.

— Я думаю о Миссисипи, — Флетч поднял голову.

— В Миссисипи нет кожаной рыбы. Только зубатка полосатая. Зубатка мне тоже не нравится.

— Говорят, что и Миссисипи изменит русло.

— Точно, — кивнула Барбара. — И Новый Орлеан окажется на мели.

— Реки иногда меняют русла, — согласился Джума.

Флетч тряхнул головой.

— У меня возникла идея.

Джума радостно рассмеялся.

— Карр и Шейла роют землю на берегу реки, которая существует сейчас.

— А сотни лет тому назад…

Барбара положила вилку.

— …река могла течь по другому руслу.

— Так что гипотеза Карра, возможно, верна…

— …да только река переместилась, — закончил Джума.

— Однако, — выдохнула Барбара.

— Погуляли, и хватит, — Флетч встал. — Пора возвращаться в лагерь Карра.

— Не могу пошевельнуться, — ответил Джума. — Слишком много съел.

Глава 37

— Абсолютно! — радостно воскликнул Карр и заложил вираж, покачивая крыльями.

— Никаких сомнений! — Барбара сидела за его спиной.

— Похоже на то! — Джума, устроившийся рядом с Барбарой, старался одновременно смотреть во все иллюминаторы.

— Карр, меня нужно опустить на землю, — попросил Флетч. — Как можно аккуратнее.

— Ты полагаешь, это так? — крикнула с заднего ряда Шейла. Ее закованная в гипс нога высовывалась в проход между сиденьями. — Есть другое русло?

— Naam, Momma! — ответил ей Джума. — Indio!

Все кричали, перекрывая шум мотора.

— Черт! — Карр перевел самолет в горизонтальный полет. — Столько раз, я летал над этим местом и ничего не замечал. Черт бы меня побрал!

— Скорее, — просил Флетч.

— Эта полоска леса, идущая к океану, отличается от остальных джунглей, — Барбара указала вниз.

— Целая полоса, — подтвердил Джума. — Видите? Ниже по высоте. И зелень более насыщенная.

— Абсолютно, — Карр вел самолет над самыми верхушками. — Отсюда даже можно видеть старое русло. –

— Карр… — простонал Флетч.

Джума, Барбара и Флетч провели в Кисите-Мпунгути еще одну ночь. На материк они возвратились поздно. Джума заявил, что за час до заката в джунгли никто не уходит.

— Конечно, это всего лишь суеверия, — улыбнулся Джума, — но здешние люди считают, что с наступлением темноты в джунглях можно заблудиться, а то и совсем пропасть. Ночью человек может и не суметь защититься от змей, зебр, гепардов, львов, — он склонил голову, словно от стыда. — Конечно, это всего лишь африканские суеверия.

— Тогда будем считать, что я суеверная, — воскликнула Барбара.

— И потом, после такой сытной еды мы будем плохо соображать и, вместо того чтобы идти к цели, будем кружить по джунглям, пока не свалимся без сил. И добьемся лишь того, что нами закусят гиены.

На рассвете они уже стояли у дороги. Сначала их подвез рефрижератор, везущий в Момбасу свежемороженую рыбу. Час они шли пешком, пока их не нагнал «лендровер» пожилой семейной пары фермеров-англичан, ставших кенийцами после получения страной независимости. Они сказали, что приехали в Кению тридцать шесть лет тому назад.

В ведомом только ему месте Джума попросил остановить «лендровер», и далее они двинулись через джунгли.

В лагерь они попали после полудня. Рабочие под командой Карра и Шейлы как раз переносили бур на новую вырубку. Шейла, пусть на костылях, старалась хоть чем-то помочь. Выражения их лиц указывали на то, что за прошедшие дни раздражение Шейлы выросло, а запас терпения Карра подошел к концу.

В тот жаркий, душный день Шейла и Карр схватились бы за любую новую идею.

Сидя в тени баобаба, Барбара, Джума и Флетч объяснили Шейле и Карру, что, по их разумению, за две или три тысячи лет, прошедших со дня постройки римского города, река могла изменить курс. А потому есть все основания поискать в округе другое русло, то, что могло существовать во времена Римской империи, на берегах которого римляне и построили, если построили, город…

На их возбужденные голоса к баобабу потянулись и рабочие. Встали рядом, почтительно слушая.

Когда они закончили, Карр повернулся к Шейле.

— И что ты на это скажешь, дорогая?

Шейла пожала плечами.

— Полагаю, такое возможно.

— И вы полагаете, что мы сможем обнаружить старое русло с воздуха?

— Да, — твердо ответила Барбара.

— Возможно, — в голосе Флетча не слышалось стопроцентной уверенности.

Карр тяжело поднялся.

— Думаю, пора немного поразмяться. А то я уже начал превращаться в земного червя.

Соорудив сиденье из перекрещенных ладоней и запястьев, Джума и Флетч доставили смеющуюся Шейлу с берега реки к самолету.

Пересохшее русло они нашли практически сразу. В пяти милях к северу от лагеря оно уходило вправо, на запад, петляя сквозь джунгли к морю.

Следуя старому руслу, Карр указал вниз.

— Видите? Когда-то давно река нашла более короткий путь к морю.

— Вода всегда выбирает путь наименьшего сопротивления, — добавила Шейла, — в отличие от некоторых известных мне интеллектуалов.

Вдоль пересохшего русла они долетели до самого моря. Карр вел самолет низко, по самым верхушкам деревьев. На обратном пути они поднялись выше. Карр уводил самолет в стороны, дабы убедиться, что пересохшее русло заметно отовсюду, с любых направлений и высот.

Флетча мутило.

Внезапно к горлу подкатила тошнота. Перед глазами пошли круги. В голове начал бить паровой молот. Шею пронзила боль. Он с трудом мог дышать.

Флетча прошиб холодный пот.

— Карр, — простонал он. — Будет лучше, если вы опустите меня на землю.

— Смотрите! — они вновь поднялись на большую высоту. Барбара указывала вперед, так что Карр мог проследить за ее пальцем. — Посмотрите на тот небольшой холм.

— Посмотрите на это! — Карр забарабанил правой рукой по приборному щитку. — Как я и предполагал! Холм на западном берегу в излучине реки. И сколь далеко от моря?

— Километров десять, — предположил Джума.

— Думаешь, так много? — Карр направил самолет вниз, несколько раз облетел холм. — Если под этим холмом нет города, я съем зебру сырой.

— Может, и придется, — улыбнулась Барбара.

В тот день Карр в полной мере продемонстрировал свое умение управлять самолетом.

Когда самолет снижался, желудок Флетча оставался на прежней высоте. Когда разворачивался, Флетчу казалось, что желудок прошибет ему бок. Когда поднимался, желудок возвращался на привычное место только для того, чтобы уйти вверх или в сторону.

Флетчу очень хотелось зарыться головой в мягкую землю, что лежала внизу.

При посадке в самолет и на взлете Флетч чувствовал себя вполне сносно.

А вскоре после подъема ощутил резь в глазах. Солнечные лучи, казалось, прожигали ему голову насквозь.

Тяжело дыша через рот (губы стали толстыми как сосиски), Флетч понял, что тошноту ему не подавить.

Он схватил Карра за плечо.

— Карр! — крикнул он. — Я заболел! Серьезно заболел! Пожалуйста, как можно скорее верните меня на землю!

— Ваш организм не переносит воздушных ям? — Карр всматривался в лицо Флетча. — Раньше вы не жаловались, — и круто развернул самолет. — Держитесь!

Только Флетчу обратный полет казался бесконечным.

Он услышал голос Карра: «Эй! Посмотрите, что притащила нам гиена!»

Флетч открыл глаза. Они подлетали к лагерю. В самом конце посадочной колеи на траве застыл желтый самолет с зелеными кругами на крыльях. С откинутым колпаком.

Мужчина в шортах и рубашке цвета хаки, стоя у крыла, наблюдал за ними.

Флетч не только открыл дверцу, но и расстегнул ремень безопасности еще до того, как колеса самолета Карра коснулись земли.

Самолет еще катился, когда Флетч выбрался на крыло. Как только скорость самолета окончательно упала, Флетч спрыгнул на землю, которая, к счастью, не опускалась, не поднималась, не кренилась.

Упал на колени, его тут же вырвало. Самолет остановился в пятнадцати метрах от Флетча. Все здоровались с незнакомцем и предлагали помочь Шейле вылезти из кабины.

Стараясь держаться спиной к остальным и в то же время не вляпаться в собственную блевотину, Флетч на коленях передвигался вдоль колеи, оставляя после себя все новые лужи блевотины.

От самолета к Флетчу доносились обрывки разговора. Кого-то назвали Уолтером Флетчером, кого-то Барбарой, Джумой. Поминался найденный римский город, сломанная нога Шейлы, героизм Джумы. Что-то было сказано о кафе «Терновник».

Голоса приблизились к Флетчу.

Все так же на коленях, он попытался уползти подальше.

— А это, — над его спиной прогремел Карр, — Ирвин Морис Флетчер. Как видите, сейчас ему нездоровится. Боюсь, я слишком круто разворачивал самолет.

Оглядывая лужи блевотины и оставленные коленями следы, Флетч руками вытирал рот, губы, подбородок.

Затем, оттолкнувшись руками от земли, встал. Ноги, словно ватные, подгибались, не желая держать его тело в вертикальном положении, нестерпимо заныла спина.

Флетч глубоко вдохнул.

Повернулся.

Карр, уперевший руки в бока, Шейла, опирающаяся на костыль, держащая сломанную ногу на весу, улыбающийся Джума, с пляшущими глазами, Барбара, одетая, как одурманенная проститутка с бульвара Заходящего солнца, с грязными, свалявшимися волосами, стояли рядом с незнакомцем. Все смотрели на Флетча.

— По виду он давно и тяжело болен, не так ли? — улыбнулся незнакомец.

Ниже пояса тело Флетча онемело.

Он поднял голову вверх. И закрыл глаза, успев увидеть, как закружилось небо.

Когда его колени коснулись земли, тело повело вбок. Правое плечо пронзила боль: падая, он вывихнул руку.

Глава 38

На следующий день, ближе к вечеру, полил сильный дождь.

Флетч метался в горячке.

Открыв глаза, он увидел над собой лицо Карра, значительно увеличившееся в размерах. Над головой Карра виднелся брезент палатки, Флетч не помнил, как он попал на узкую койку. Болели ноги. Болела голова. Его знобило. Тело покрывал холодный пот. Рот словно набили грязью. Болело правое плечо. Он не понимал, с чего ему болеть.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Карр.

Флетч задумался,

— Превосходно.

— Это хорошо.

— Можно укрыть меня одеялом?

— Конечно, — Карр сунул термометр в рот Флетча.

Барбара сидела у его ног, с округлившимися от страха глазами. Джума стоял у входа в палатку.

Вошел Раффлз и укрыл Флетча коричневым одеялом.

Карр вынул термометр изо рта, пригляделся к шкале.

— По крайней мере, теперь мы знаем, что выполненные мною фигуры высшего пилотажа не послужили причиной вашего недомогания.

— Мне жарко.

— Это я знаю.

Карр заставил его выпить стакан холодного бульона и проглотить две таблетки.

— Жаль, — вздохнул Карр. — Мы-то собрались устроить праздничный обед.

Флетч погружался в небытие и вновь приходил в себя. Тогда он слышал, как гремели котлами и кастрюлями в палатке-кухне, как болтали и смеялись под тентом, где размещалась столовая. Карр вновь зашел к нему, привел в чувство, тряхнув за плечо, что-то спросил (Флетч не помнил, ответил он Карру или нет), дал ему еще две таблетки и стакан холодного бульона. В какой-то момент в свете керосиновой лампы он увидел склоненное над ним лицо Барбары. А затем наступила долгая-долгая тишина. Карр пришел к нему и ночью. Помог Флетчу сесть, вновь дал бульон, таблетки. Какое-то время Флетч бодрствовал, лежа под антимоскитным пологом, прислушиваясь к звукам ночной жизни джунглей. Если ему становилось жарко, он сбрасывал одеяло, когда замерзал — натягивал его до подбородка.

Карр пришел к нему и утром. Откинув полотнище, прикрывающее вход в палатку, посмотрел в дневном свете на показания термометра.

— Чтоб вам дожить до таких лет, как указано сейчас на этом термометре[22], — пробормотал он. Вновь дал Флетчу бульон, таблетки.

— Как вы себя чувствуете?

— Превосходно.

— Это хорошо.

Вновь из палатки-кухни, из-под тента слышался шум веселья. Кто-то начал насвистывать несколько нот итальянской любовной песенки. Повторяя их раз за разом. Возможно, птица.

Джума постоял рядом с Флетчем молча.

Потом пришли Карр с Барбарой и Шейлой.

— Вы не спите? — спросил Карр.

— Превосходно.

— Мы собираемся поехать к тому холму, что нашли вчера в джунглях. Помните?

— Конечно. Холм.

— Посмотрим, что мы там выроем. Возьмем с собой кирки и лопаты. Ничего, что мы уйдем?

— Валяйте.

— Шейла останется здесь. Со сломанной ногой в джунглях делать нечего. Она будет вас поить и давать таблетки.

— Хорошо.

— Мы вернемся к вечеру.

— Отлично. Удачи вам.

— К нашему возвращению вам полегчает.

— Абсолютно.

Карр поднялся с койки.

— Ты хочешь, чтобы я осталась? — спросила Барбара.

Флетч хотел, чтобы она ни о чем не спрашивала.

— Нет.

— Я могу остаться.

— Не надо. Этот день останется у тебя в памяти.

— С тобой все будет в порядке?

— Иди и найди потерянный римский город. Ты же не хочешь пропустить этот торжественный момент.

— Я уверена, что он там.

— Надеюсь, так оно и будет.

— Если ты хочешь, чтобы я осталась…

— Нет. Иди с ними. Иди.

— Хорошо, — и Барбара бочком вышла из палатки.

— Вам что-нибудь сейчас нужно? — спросила Шейла.

— Нет. Я в полном порядке.

Вышла и Шейла.

Флетч услышал, как заурчал двигатель джипа. Шум двигателя перекрыли людские голоса. Потом они стихли. Водитель прибавил газу. Раздался крик, взвизгнули тормоза. Водитель вновь завел заглохший двигатель.

Вошедший в палатку Раффлз обтер тело Флетча влажными прохладными тряпками. Он даже повернул Флетча на бок, чтобы протереть спину.

— Рафаэль…

— Да?

— Тебя не затруднит принести все одеяла, которые найдешь в лагере, и навалить их на меня?

— Хорошо. Сейчас принесу.

Тем же утром Раффлз и Уинстон молча вошли в палатку. Подняли койку с Флетчем и вынесли наружу. День выдался на удивление мрачный, небо затянули черные тучи. Они поставили койку под деревом.

Уинстон принес складной стул.

— Будет дождь? — спросил Флетч.

— Вряд ли, — покачал головой Уинстон. — Тучи собирались много раз, а дождь так и не пошел.

Флетч просыпался и засыпал вновь. Случалось, что Шейла сидела рядом, когда он открывал глаза. Иногда он видел лишь пустой стул. Шейла поила его бульоном и холодным настоем трав, давала таблетки, а Раффлз или Уинстон поддерживали ему голову.

— Они еще не вернулись? — спрашивал Флетч.

— Нет, — отвечала Шейла.

— Тебе следовало пойти с ними.

— Мне хорошо и здесь.

— Который час?

— Это неважно.

Каждый раз, когда Флетч открывал глаза, становилось все темнее.

День тянулся как резина.

Вновь Флетч пришел в себя в палатке. Он не помнил, как его перенесли туда.

Карр стоял над ним, широко улыбаясь.

Флетч не слышал, как подъехал джип.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Флетч.

— Превосходно! — Карр протянул руку. Поднять свою сил у Флетча не было. Карр хотел что-то ему показать.

— Что это?

— Кусок глиняной вазы. На нем изображен римский солдат, марширующий с копьем и щитом.

— Потрясающе!

Карр протянул другую руку. В свете керосиновой лампы что-то блеснуло.

— А это на случай, что у вас остались какие-то сомнения. Посмотрите! Монета!

— Нет!

— Да! — рассмеялся Карр. — С изображением цезаря Августа. Так мы, во всяком случае, думаем. Симпатичный парнишка, не так ли?

— Они все были симпатичными, в детстве.

— Определенно один из цезарей.

— Мой бог!

— И я думаю, что мы нашли крепостную стену. Можно сказать, уверен в этом.

— Так это же прекрасно!

— Согласен. Шейла сейчас отплясывает танец победы масаев, а с костылем это, как вы понимаете, нелегко.

— Что это? — спросил Флетч. В брезент палатки кто-то словно бросал пригоршни грязи.

— Дождь.

— Долго он будет лить?

— Надеюсь, что нет.

— Карр. Поздравляю. Хорошие новости. Как жаль, что меня не было с вами.

Из-за спины Карра появилась Барбара, спросила Флетча, как он себя чувствует.

— Отлично.

— Я вернусь попозже, — Карр попятился к выходу. — Посмотрим, какая у вас температура.

Флетч наблюдал, как в палатку начинает набираться вода. Сначала из-под брезентовых стен появились тоненькие струйки, потом они превратились в ручейки и скоро в палатке образовались многочисленные лужи.

Второй раз Карр вошел в палатку, промокший насквозь.

Долго смотрел на термометр.

— Вы тяжело больны, Ирвин.

— Я болен Ирвином.

— Вам уже пора пойти на поправку.

— Согласен с вами.

— Вы сможете выдержать такую высокую температуру лишь в течение определенного времени.

— И сколь долго?

Карр наблюдал за стенкой палатки, прогибающейся под проливным дождем.

— В такую погоду я не могу отвезти вас в больницу в Найроби. В воздух мне не подняться, — он повернулся к Флетчу. — Скорей бы миновал кризис.

— Мои ноги, Карр.

— Что с ними?

— Болят ужасно.

— В каком смысле?

— Словно я сломал их в нескольких местах.

Карр ущипнул каждую ногу.

— Чувствуете?

— Да.

— Это всего лишь лихорадка.

— А ноги словно переломаны.

Вновь бульон, вновь таблетки.

Флетч проснулся, когда Раффлз вновь обтирал его влажной тряпкой. Ему хотелось снова оказаться под одеялами.

Три одеяла промокли насквозь. И давили, словно свинцовые.

Уходя, Раффлз с трудом закрепил полотнище, прикрывающее вход. Дождь и ветер пытались сорвать его.

В следующий раз, очнувшись, Флетч увидел стоящего рядом с койкой Джуму. Блестели намоченные дождем его кожа и волосы.

— Такой отдых не впрок.

— Знаешь что?

— Что?

— Ты должен скинуть тот ящик камней.

Нижнюю часть живота Флетча скрутило узлом.

Джума поддерживал Флетча за плечи, пока того выворачивало наизнанку.

Затем Джума исчез, чтобы появиться вновь, в капельках дождя, со шваброй. Приподняв одной рукой стену палатки, он начал выталкивать наружу грязь и блевотину.

Оставшись в одиночестве, Флетч слушал шум дождя. С интересом наблюдал, как блевотина проползает под стенкой обратно в палатку.

Когда живот отпустило, Флетч перекатился на спину.

— Ox! — Флетч проснулся, как от толчка.

Огромные, в красных сосудах глаза уставились на него с расстояния нескольких сантиметров. Монотонное бормотание глушило все остальные звуки. Что-то теплое давило ему на лоб, сердце, пенис и мошонку. Не зной джунглей или жар лихорадки, другое тепло, сухое, ощутимое, более человеческое.

Оторвав взгляд от огромных глаз, Флетч увидел нос и щеки старческого лица. Разрисованного оранжевыми полосами.

Зловонное дыхание бормочущего старика забивало рот, ноздри Флетча.

Лбом старик прижимался ко лбу Флетча. Левая рука старика лежала на сердце Флетча. Правая охватывала пенис и мошонку.

Дыша Флетчу в лицо, старик бормотал, бормотал, бормотал.

— Господи Иисусе, — вырвалось у Флетча.

Когда он очнулся, старик уже ушел. Или он ему привиделся? Но нет, Флетч все еще ощущал зловонное дыхание, Три тяжелых, пропитанных потом одеяла вновь укрывали его с головы до ног.

После визита старика ему не стало лучше. Но ничего не изменилось и к худшему, если не принимать во внимание запах.

Ящик камней.

Потом Карр, раздетый по пояс, вытряс из флакона несколько таблеток.

Флетч не помнил, как он проглотил эти таблетки. А дождь все барабанил по брезенту палатки, барабанил, барабанил, барабанил…

Внезапно Флетч открыл глаза. По-прежнему горела керосиновая лампа. Правда, теперь, коробка, на которой она стояла, и лежащее рядом полотенце не расплывались у Флетча перед глазами. Отчетливо он видел и швы на крыше палатки.

Дышалось легче, голова не болела, если он ею не дергал.

Руки двигались, как ему того хотелось, выполняя отданные мозгом команды.

Он вырвался из цепких объятий лихорадки.

Сквозь шум дождя он слышал мужские голоса. Два голоса. Они то перекрывали дождь, то пропадали.

В палатке он был один.

Одеяла тяжело давили на него. Он сдвинул их к ногам. Вытянулся, поднял ноги, коснулся коленями груди, выпрямил ноги, опустил на койку.

Свободен.

Пришла пора принимать решение.

Сидя на краешке койки, босиком в жидкой грязи, Флетч думал, каким же будет его решение. Он прислушивался к дождю. Нормальный, абсолютно здоровый человек. Думать было не о чем.

Решение уже было принято.

Правильное. Естественное. Ради здоровья и жизни. Если он хотел жить, существовать, ему не оставалось ничего иного, как признать это решение, действовать в соответствии с ним, потому что решение это базировалось на решениях, принимаемых всеми, везде, давным-давно, в незапамятные времена, и эти решения, однажды принятые, определяли жизнь и здоровье каждого, и если кто-то не желал руководствоваться установленными принципами или шел против них, или принимал иное, отличное от требуемого решение, тогда ноги, которые поддерживают нас, позволяют нам передвигаться, идти вперед, подгибаются, и вскоре мы сидим в пыли, все мы, гниющие, с разбитыми головами, в ожидании шакалов.

С трудом поднялся Флетч с койки, шагнул к выходу из палатки на еще слабых ногах, вдохнул влажный воздух джунглей, пахнущий гниющими корешками и размочаленной дождем листвой, наполненный звуками, издаваемыми животными и птицами. Все они жили в своем мире, следуя решениям, которые определяли, что есть норма, что есть здоровье, что есть сама жизнь.

Право выбора — абсолютная свобода для общества, построенного на законах, обеспечивающих такую свободу. Нежелание видеть, что в определенных ситуациях такого выбора просто нет, полагалось не решением, но запредельной глупостью, ведущей к собственному уничтожению.

Флетч взял влажное полотенце и обмотал его вокруг талии.

Выглянул наружу. Занимался рассвет. Дождь по-прежнему лил как из ведра.

С какой стороны доносилась человеческая речь? Двое мужчин громко говорили по-английски, перекрывая шум дождя. Смеялись стоя в палатке, Флетч не мог разобрать слов.

Неподалеку стояла недавно поставленная палатка. Из-под полотнища, прикрывающего вход, пробивался свет.

Нетвердой походкой, под струями дождя, испытывая слабость, но в то же время посвежевший, с легким головокружением, Флетч прошлепал босиком по лужам к новой палатке.

Должен ли я это сделать? Уверен ли я, что решать и не нужно? Решение принято. Мы существуем внутри системы. Это наше первое наше единственное и последнее решение. Право выбора есть абсолютная свобода. Когда принимаются основополагающие решения, такой свободы нет. Самодисциплина — величайшее проявление свободы.

Флетч откинул полог и вошел.

Питер Карр и Уолтер Флетчер сидели на брезентовых раскладных стульях с деревянными подлокотниками. Каждый со стаканом в руке. На коробке, у керосиновой лампы, стояла почти пустая бутылка виски.

Разговор как обрезало. Они уставились на Флетча.

Флетч обратился к Уолтеру.

— Позвольте поблагодарить вас за то, что вы все-таки встречали нас в аэропорту.

Глава 39

Двое мужчин молча смотрели на Флетча.

— Вы говорите по-португальски? — спросил он мужчину с аккуратно причесанными редеющими волосами и тонкой полоской усов.

— О чем вы? — вопросом на вопрос ответил Уолтер Флетчер.

Флетч так и остался у входа в палатку. За его спиной с прежней силой лил дождь.

— Я вас видел, — продолжил Флетчер. — В аэропорту. В мужском туалете.

— О мой Бог! — Карр наклонился вперед. — Скажи, что это не так.

На коробке рядом с керосиновой лампой и бутылкой виски лежали глиняный черепок и римская монета.

Уолтер Флетчер долго сверлил Флетча взглядом. Затем поставил стакан на коробку. Поерзал на стуле. Глаза его не покидали лица Флетча.

Карр изумленно смотрел на Уолтера Флетчера, словно никак не мог поверить услышанному.

Уолтер коротко глянул на Карра, вновь повернулся к Флетчу.

— Что ж, — Уолтер Флетчер поднялся. Подошвы его ботинок полностью погрузились в грязь. Он похлопал по карманам пиджака. Обеими руками пригладил волосы на висках.

Вскинув подбородок, проследовал к выходу. Мимо Флетча. Вышел в дождь.

— Куда он? — спросил Флетч.

— Идти ему некуда, — Карр остался на стуле. — Ничего себе ящик с камнями. Все это время вы подозревали, что убийцей может оказаться Уолтер Флетчер.

Флетч пожал плечами.

— Убийцей был местный житель, который приехал в аэропорт, чтобы кого-то встретить… и не встретил этого человека.

— Может, вам лучше присесть?

— О Господи, Карр!

— Что теперь?

Флетч слышал треск стартера запускаемого самолетного двигателя. Карр — нет.

Но как только горючее поступило в цилиндры, рев двигателя услышали они оба.

Карр подпрыгнул.

Вместе они стояли у палатки и сквозь пелену дождя смотрели на желтый самолет с зелеными кругами на крыльях. Зажглось освещение кабины. Вспыхнули габаритные фонари на хвосте и крыльях.

Самолет начал разворот на вязкой, напитавшейся влагой земле. Обогнул самолет Карра и вырулил на взлетную полосу-колею.

— Такому легкому самолету в столь сильный дождь не взлететь, — прокричал Флетч. — Или я неправ?

В стакане, что держал в руке Карр, вода поднялась уже на сантиметр.

— Я бы пытаться не стал, — ответил Карр.

Самолет, однако, едва не поднялся в небо. Покачиваясь, разбрызгивая воду, он катился все быстрее и быстрее, Натужно ревущий двигатель перекрывал шум дождя. Колеса оторвались от земли. Самолет начал набирать высоту. Казалось, еще немного, и джунгли останутся внизу.

Левое крыло резко опустилось. Самолет нырнул. Левым крылом ударился о верхушку дерева. Дерево выдержало. Крыло переломилось пополам. Самолет крутануло вокруг дерева. Теперь они видели только его хвост.

Затем раздался глухой удар, вспыхнуло яркое пламя.

Карр сунул стакан Флетчу.

— Я пойду. Вы еще слишком слабы.

Карр побежал сквозь дождь.

— Огонь. Карр…

Флетч отбросил стакан, бросился следом, скользя на мокрой земле.

Упал, пробежав совсем немного. Попытался встать. Голова словно налилась свинцом. Правое плечо пронзила боль. Руки и ноги, ослабевшие за время болезни, бессильно упали в грязь.

Какое-то время он лежал на животе, влипнув правыми щекой и ухом в грязь. Вдыхая через нос, выдыхая через рот.

И наблюдал, как лопаются в грязи воздушные пузырьки.

Глава 40

Промокший насквозь, в грязи с головы до ног, с кровоточащей царапиной на предплечье, Карр вошел в палатку Флетча.

Флетч сидел на краешке койки. Грязь засыхала на его лице, груди, животе, полотенце, обмотанном вокруг талии, стекала по ногам.

Сколько слов сказал мне мой отец? «По виду он давно и тяжело болен, не так ли?» Нет. Тогда он говорил не со мной, а обо мне. Он сказал: «О чем вы?» Он сказал: «Что ж». Пять слов. Мой отец сказал мне пять слов. В моей жизни. В его жизни. В наших жизнях.

Мне не пришлось принимать решение.

Основополагающее решение, определяющее, как людям вести себя, чтобы выжить рядом с себе подобными, было принято давным-давно.

— Карр, он пытался сбежать. Не так ли?

— Кто знает? — вздохнул Карр. — Да и какая теперь разница?

— Моя мать говорила, что он всегда старался избегать эмоциональных стрессов…

— Как ваше самочувствие?

— Тем более, что последний мог привести к виселице.

В полумраке палатки Карр не сводил глаз с лица Флетча.

— Он все-таки умер в авиакатастрофе. В непогоду. Не в Монтане, так в Африке. Полагается умершим. Суд не ошибся в своем вердикте.

— Похоже, весь этот шум никого не разбудил.

— Дождь…

— Да, дождь заглушил все остальное.

— Каким образом он оказался в вашем лагере? Я ничего не знаю.

— Вы болели.

— С него сняты все обвинения?

— Теперь это шутка. Еще одна веселая история. Аскари не был государственным служащим. Он работал охранником в ювелирном магазинчика, что располагается неподалеку от кафе «Терновник». Уолтера освободили из-под стражи, как только он уплатил штраф, возместил урон, причиненный кафе, оплатил больничные расходы аскари да добавил тому несколько шиллингов, чтобы он не очень переживал из-за сломанной челюсти.

— Я объехал полмира, чтобы выгнать отца в непогоду, чтобы увидеть его смерть в авиакатастрофе. Захватывающий сюжет.

— Ирвин…

— Да, Карр?

— Я понимаю, что настроение у вас не очень…

«Как я провел медовый месяц?»

— Сегодня у нас вторник. Самолет в Лондон вылетает вечером. Я думаю, вам с Барбарой следует улететь на нем.

— Да?

— Как только погода улучшится, я доставлю вас в Найроби и забронирую вам места.

— Хорошо, — Флетч начал отколупывать грязь с правой щеки. — Как скажете. Вы показали себя настоящим другом, Карр. Спасибо вам.

— Пустяки. Это я должен благодарить вас. Если б не вы, Джума и Барбара, мы бы никогда не нашли эти руины.

— Теперь вы станете знаменитостью, Питер Карр.

— Да. Я хочу сегодня же попасть в Найроби и сообщить о находке. Представить доказательства. Передать все ученым. Иначе скажут, что я занимался тем, что делать не следовало.

— Правильно. Открыть, но не раскапывать. Прикоснуться, но не увязнуть.

— Разумеется, я должен доложить кому следует о смерти Уолтера Флетчера.

— Разумеется.

— И у нас осталась прежняя проблема. Полиция может «повесить» убийство на невиновного.

Их взгляды встретились.

— Мы не собираемся говорить полиции, что убийца — Уолтер Флетчер?

— Только в случае крайней необходимости. С какой стати? Зачем нам марать грязью имя Уолтера Флетчера? Это маленький мир.

— Вы думаете обо мне.

— Если они захотят повесить невиновного, вы не откажетесь выступить в суде?

— Не откажусь.

— Вот тогда у нас будет причина поделиться тем, что нам известно.

— Возможно, это убийство так и останется нераскрытым. Но Дэн Дьюис…

— Вы можете прямо сейчас написать ваши показания, начиная с того, что вы видели в мужском туалете аэропорта, до событий этого утра. Может, я покажу их Дэну Дьюису.

— Хорошо.

— Если полиция кого-либо арестует за это убийство, я передам ваши показания в суд. Возможно, они захотят вызвать вас в качестве свидетеля.

— Похоже, в данной ситуации это наилучший вариант. Для всех.

— Я принесу вам ручку и бумагу. Да и кружка чая вам не повредит.

— Карр? Почему мы с Барбарой улетаем в такой спешке? Почему прямо сегодня? — Карр молча смотрел на Флетча. — Я говорю о похоронах. Мой отец… Удивительное открытие…

— Причины катастрофы будут расследоваться, — ответил Карр. — Сюда прибудет полиция. Ученые из университета. Репортеры. Все они будут здесь этим вечером.

— И что?

Карр шагнул к Флетчу.

— У вас не возникало мысли о том, что ваши паспорта поддельные?

В аэропорту Лос-Анджелеса, взглянув на свою фотографию, Барбара спросила: «Откуда взялась эта фотография?» И фотографию на своем паспорте Флетч ранее никогда не видел.

— Я лишь знаю, что мы сами не просили выдать нам паспорта.

Карр кивнул.

— Я слышала новости, — Барбара вошла в палатку Флетча. С мокрым от дождя лицом, волосами, одеждой.

Сидя на койке, Флетч писал о смерти Луиса Рамона в аэропорту Найроби и Уолтера Флетчера — в прибрежных джунглях.

Прежде чем взяться за перо, он вышел под дождь и смыл с себя грязь.

— Мой отец не умер при родах.

— Не знаю, что я должна при этом чувствовать?

— А что ты чувствуешь?

— Ничего, — она по-прежнему стояла в метре от Флетча.

Флетч, весь в поту, продолжал писать.

— Пора паковать вещи, — он коротко глянул на Барбару. — Вечером мы вылетаем домой.

— А мы их и не распаковывали, — ответила Барбара. — Если что и вынимали, так нижнее белье.

— Наверное, нет нужды брать с собой рваные свитера и обрезанные лыжные штаны.

— Я развешу их на деревьях. Может, их будут носить мартышки. Такая одежда им подойдет.

— Посмотри, может, что-то добавить в рюкзаки.

— Мы не завалены сувенирами.

— Тебе останутся воспоминания. Их хватит надолго.

— Я даже не послала маме почтовую открытку.

— Пошлешь ее из дому. Где Карр?

— В своей палатке. Тоже что-то пишет.

— Излагает свою версию происшедшего.

— Он говорит, что ближе к полудню погода улучшится и мы сможем вылететь в Найроби.

Флетч посмотрел наружу через открытый Барбарой полог.

— В такой дождь взлететь невозможно.

— Это я понимаю, — кивнула Барбара.

Глава 41

— Твой отец был убийцей, — Барбара застегнула ремень безопасности. Они сидели в салоне самолета, вылетающего в полночь из Найроби в Лондон. — Интересно, как отреагирует твоя мать? Она написала столько книг о розыске убийц.

Флетч застегнул ремень раньше Барбары. Вздохнул.

Ничего не ответил.

После того как самолет оторвался от взлетной полосы, погасли таблички «Не курить», стюардесса продемонстрировала, как пользоваться спасательным жилетом, на случай вынужденной посадки на воду, погасли таблички «Пристегните ремни», по системе громкой связи объявили: «Пассажир Флетчер, пожалуйста, отзовитесь. Мистер Ай-эм Флетчер?»

Барбара, уютно устроившись в кресле, похоже, пропустила объявление мимо ушей.

Флетчер глубоко вдохнул и закрыл глаза. У вас не возникало мысли о том, что ваши паспорта поддельные? К чему нарываться на лишние неприятности.

Дождь лил и в полдень. Готовясь к отлету, Карр не один раз пошутил по поводу лыж. Никто не смотрел туда, где лежали обгоревшие обломки самолета. И погибший пилот.

Прощание заняло немало времени, вызвав разнообразные эмоции. Рабочие, включая Раффлза и Уинстона, пожелали каждому доброго пути. Шейла обняла и поцеловала Барбару, Флетча и Джуму. Всех печалило расставание, печалила внезапная ужасная смерть, и в то же время они не могли скрыть радости от своей находки, чувствуя, что стали участниками важного события.

И Флетч, когда они взлетали, даже не взглянул на разбитый самолет.

Белые теннисные туфли, подаренные ему администрацией отеля «Норфолк», Флетч надел перед самой посадкой в аэропорту Уилсона.

Джума и Карр помогли им перенести вещи в Международный аэропорт. Джума постоял с ними, пока Карр оформлял их билеты на лондонский рейс.

Находящиеся в аэропорту люди с любопытством поглядывали на лыжи.

— Хороший у нас получился отдых, — сказал Флетч Джуме.

Джума поник головой.

— Извини.

Карр вернулся с билетами и посадочными талонами.

— Вы вылетаете сегодня. Через таможню вещи вам придется пронести самостоятельно. У вас есть кенийские деньги? Их надо оставить здесь.

Порывшись в карманах, Флетч и Барбара выудили несколько кенийских шиллингов. Отдали их Джуме. И, засмеявшись, честно ответили: «Нет у нас кенийских денег».

С деньгами в руке, залился смехом и Джума.

— К сожалению, вам придется подождать, — продолжил Карр. — Самолет вылетает в полночь.

— Все будет нормально, — заверил его Флетч. — Но мне нужно посидеть.

— В полете вас не мутило? — обеспокоился Карр.

— Нет, конечно. Но я устал. Сказывается болезнь.

— Что ж, — Карр оглядел практически пустой зал. — У меня есть кое-какие дела.

— Я понимаю, — кивнул Флетч.

— Одно радостное, другое — грустное.

— Вы организуете похороны? — спросила Барбара.

— Да, конечно, — после некоторого колебания ответил Карр.

— Карр… — Флетч запнулся. — Питер Карр, мы благодарим вас…

— Нет, нет, — Карр покраснел, замахал руками, останавливая Флетча. — Не надо меня смущать.

— Спасибо вам за все, Питер Карр, — улыбнулась ему Барбара.

Флетч обнял Джуму.

— Я еще увижу тебя на экране телевизора, дружище.

— А я тебя на страничках юмора.

Пока Барбара обнимала Джуму, Флетч обнял Карра. Потом все пожимали друг другу руки.

— Счастливого пути, Флетч, — попрощался с ним Карр.

— Так мы друзья? — спросил Флетч у Джумы.

— Почему нет? Хорошего отдыха.

Флетч поник головой.

Время тянулось и тянулось. Барбара просматривала журналы. Флетч думал о своих письменных показаниях, касающихся убийства Луиса Рамона и смерти Уолтера Флетчера, которые он отдал Карру.

Постепенно до него дошло, что ему представилась возможность написать отличную статью. Куда лучше любой статьи о лавинах, оползнях, землетрясениях, авиакатастрофах или железнодорожных крушениях. Он мог написать о Шейле и Питере Карре, об их археологическом открытии. О найденных в Восточной Африке руинах древнеримского города. Флетч решил, что пока не будет говорить об этом Барбаре. Вдруг ей не понравится, что он использовал их медовый месяц для подготовки газетной статьи.

Барбара толкнула его локтем.

— Это тебя.

— Что меня?

— Ты им нужен. Только что сказали: «Пассажир Ай-эм Флетчер, пожалуйста, отзовитесь».

— Понятно.

Флетчер поднял руку. В проходах между креслами еще ходили люди.

— Может, мы получим в подарок бутылку шампанского, — предположила Барбара. — Я бы не отказалась.

— Едва ли.

— Мистер Флетчер?

— Да.

Стюардесса протянула ему письмо.

— Неужели письма доставляют и в полете? — удивился Флетч.

— Письмо передали на борт с просьбой вручить его вам после вылета из аэропорта. Хотите что-нибудь выпить?

— Нет, благодарю, — вскрыв конверт, Флетч повернулся к Барбаре. — Письмо от Карра.

— Значит, шампанского не будет.

В письме он прочел:

«Дорогой Ирвин!

Встретившись и познакомившись с тобой и твоей женой, я и Уолтер Флетчер намеревались отвести тебя в сторону и спокойно все объяснить.

Вместо этого Флетчер, а именно он должен был встретить вас в Международном аэропорту, попал в известную нам с вами передрягу.

Как ты сам убедился, кенийские власти очень серьезно относятся к своим обязанностям. После того как Флетчер оказался в тюрьме, я явственно представил его, тебя и Барбару в виде артиллерийских орудий, сорванных штормом с упоров и хаотически двигающихся по палубе. Прости меня, но, думаю, ты понимаешь, что я бы не хотел, чтобы мой корабль пошел ко дну, особенно в настоящий момент.

Теперь факты. Я находился в Кении, когда белым колонистам предоставляли выбор: вернуться в Англию или поменять английские паспорта на кенийское гражданство. Я летал в Чили, Австралии, Колумбии, потом здесь. Если б и хотел где-то жить, то лишь в Кении. В Колумбии я как-то крепко подвел банду контрабандистов. Кое-кого из них застрелили, а прощать обиды они не привыкли. Изредка здесь появлялись странные личности, интересующиеся моей особой, и мне приходилось прятаться в буше до тех пор, пока они не убирались восвояси. Это доставляло определенные неудобства. Кроме того, уезжая, они просили передать мне, что не успокоятся, пока не доберутся до меня.

Примерно в то же время Питер Карр наделал долгов, которые не мог заплатить. В Англии и во Франции. Я никогда не интересовался, в чем суть его неприятностей, но, безусловно, и с ним наверняка хотели посчитаться.

Питер был англичанином, я — американец.

В те дни кенийское государство только становилось на ноги, путаницы хватало с лихвой, так что нам не составило труда махнуться паспортами. Он получил мой американский, я — его английский, который поменял на кенийский. После этого люди, приезжавшие по душу Уолтера Флетчера, находили Карра и не убивали его, а те, кто искал Питера Карра, попадали ко мне и тоже оставляли живым и невредимым.

Так мы прожили много лет в мире и покое.

Я понимал, что иду на риск, приглашая тебя и твою невесту, но думал, что мы это переживем.

Как выяснилось, я оказался прав только наполовину.

Полагаю, я не заслуживаю того, чтобы ты помянул меня матери добрым словом. Теперь мы взрослые люди. И уже никогда не будем детьми, которыми знали друг друга.

Мы поженились слишком юными.

В ту ночь, когда я вылетел домой, получив известие о твоем рождении, над Монтаной проходил грозовой фронт, но наши пути не пересеклись. Я приземлился на маленьком аэродроме аккурат перед наступлением темноты. Представь себе, если сможешь, мальчика, юношу, сидящего в кабине самолета в дальнем конце посадочной полосы маленького аэродрома, когда в нескольких милях от него бушует гроза. Молодой муж, которому сказали, что он стал молодым, очень молодым отцом. Я сидел, дрожал от холода, думал. Замерзли не только мои ноги. Я отказывался не от Жози, моей жены. Я отказывался не от тебя, Ирвина Мориса, моего сына (хоть мне и не нравятся твои имена). В ту ночь я отказывался от себя, от самой идеи того, что я могу быть мужем и отцом. В ту ночь с кристальной ясностью я осознал, что буду ужасным отцом, никчемным мужем, что принесу только разочарование и боль, которые едва ли смогут выдержать мои близкие. И юноше, сидящему в темной кабине, стало абсолютно ясно, что без него вам будет гораздо лучше. В ту ночь я мог бы направить самолет в склон горы. Я этого не сделал. Ради нас всех я выбрал другой путь: исчезнуть, уйти из ваших жизней, чтобы мои беды никоим образом не коснулись вас. Два дня спустя, в Британской Колумбии, я прочел в газете о моей предполагаемой гибели. Опровергать заметку я не стал.

Я знаю, что, даже исчезнув, я причинил вам немало горя. С помощью международного братства пилотов я получал сведения о том, как вы живете, иногда фотографии вас обоих. Вы справлялись; думаю, со мной у вас получилось бы хуже. А от рассказа о том, как прожил эти годы я, могут зашевелиться волосы и у слушателя с очень крепкими нервами.

Если ты не сможешь замолвить перед матерью доброе слово обо мне, хотя бы дай ей знать, что ее книги я читаю, как любовные письма, которые ничем не заслужил.

Тебе, мой сын, я предлагаю простую, незамысловатую мысль: с годами становишься добрее к людям.

Я ценю, что тебе достало любопытства и ты приехал повидаться со мной».

Глава 42

В полученном письме более всего удивила Флетча подпись:

«Флетч».

ФЛЕТЧ И ВДОВА БРЕДЛИ

Глава 1

— Добрый день. Моя фамилия Армистед, — представился Флетч.

Сидящий за столом в своем кабинете управляющий отеля «Парк Уорт» не поднялся и не ответил. Его холодный взгляд ясно показывал, что внешний вид Флетча, свитер на голое тело, джинсы, теннисные туфли, вызывают у него лишь отрицательные эмоции. По мнению управляющего, одетый подобным образом человек не годился не только в постояльцы отеля «Парк Уорт», но даже в кандидаты на свободные вакансии среди персонала. Похоже, управляющий недоумевал, как Флетча пустили в вестибюль отеля.

— Ваша фамилия Кавалье? — осведомился Флетч. Табличка на деревянной подставке извещала гостя, что хозяина стола зовут Жак Кавалье. Кроме стола, в кабинете обращал на себя внимание большой открытый сейф, аккуратная стопке бланков да пластмассовая копия скульптуры Донателло «Давид», украшавшая книжную полку, заставленную томами «Национального регистра светского общества».

Управляющий чуть дернул головой, словно отгоняя надоедливую муху.

— Да.

Флетч уселся в одно из двух кресел. В левой руке он держал бумажник.

— Как я уже говорил, моя фамилия Армистед, — он указал на лежащий перед управляющим раскрытый блокнот. — Вы можете это записать.

— Вы не снимаете у нас номер, — в голосе управляющего не слышалось вопросительной интонации.

— Джеффри Армистед, — гнул свое Флетч. — Нимбл-драйв, 123, Санта-Моника.

Под его пристальным взглядом управляющий занес имя, фамилию и адрес в блокнот.

— Вы налетели, как ураган, мистер Джеффри Армистед, но нам не требуются ни швейцары, ни коридорные. Если вы хотите поработать на кухне, обратитесь к шеф-повару.

— Джеймс Сейнт Э. Крэндолл, — возвестил Флетч.

— Простите?

— Джеймс Крэндолл. Сегодня утром я нашел его бумажник у своей машины. Не совсем обычный бумажник, — Флетч раскрыл его, словно книжку, и показал белую визитку в пластиковом окошке. — Видите? Только Джеймс Сейнт Э. Крэндолл. Ни адреса, ни кредитных карточек, ни семейных фотографий.

— Это не бумажник, а «корочки» для паспорта, — поправил Флетча управляющий.

— Согласен с вами, — кивнул Флетч.

— И вы думаете, что этот мистер… э… Крэндолл остановился в отеле «Парк Уорт»?

— Да и нет. В этом маленьком отделении лежит ключик, — Флетч выудил ключ. — На нем указано: «Отель „Парк Уорт“, номер 2019».

— Понятно, — покивал Жак Кавалье. — Вы хотите получить вознаграждение за находку?

— Я хочу вернуть бумажник владельцу, — возразил Флетч.

— Нет проблем, — управляющий потянулся к телефону. — Я только проверю, зарегистрирован ли у нас мистер Крэндолл. Если да, вы можете оставить бумажник здесь, а я позабочусь о том, чтобы он его получил.

— Нет проблем, говорите? — Флетча заинтересовала точка на стене над головой управляющего. — Вы не спросили, что в этом бумажнике.

Вновь Кавалье чуть дернул головой.

— Паспорт?

Флетч во второй раз раскрыл бумажник.

— Десять тысячедолларовых банкнот на этой стороне, — Флетч продемонстрировал банкноты, затем засунул их обратно. — Пятнадцать — на другой.

— Однако, — теперь управляющий воспринимал Флетча с куда большим уважением. — Я уверен, что мистер Крэндолл будет вам очень признателен.

— Вы так думаете?

— Я бы, во всяком случае, испытывал к вам только самые теплые чувства.

— А вот он — нет.

— Вы хотите сказать… — Кавалье откашлялся. — Он отказался обговорить ваше вознаграждение за находку?

Флетч наклонился вперед, уперевшись локтями в стол.

— Я пришел в ваш отель сорок пять минут тому назад. Позвонил в номер 2019. Спросил мужчину, ответившего на мой звонок, он ли Джеймс Сейнт Э. Крэндолл. Мужчина ответил утвердительно. Я сказал ему, что нашел его бумажник. Он очень обрадовался. Попросил меня подождать в кафетерии. Пообещал спуститься через пять минут. Я сказал ему, что на мне темносиний свитер. В кафетерии я прождал полчаса. Выпил две чашки кофе. Кофе, между прочим, у вас хороший.

— Благодарю.

— Он так и не объявился. Через полчаса я вновь позвонил в его номер. Трубку не сняли. Я поднялся наверх и постучал в дверь. Ее не открыли.

— Вы, должно быть, разминулись. Когда люди говорят «пять минут»…

— Особенно, если незнакомый человек ждет, чтобы отдать вам двадцать пять тысяч долларов наличными.

— Ну, не знаю.

— Я подходил к портье. Крэндолл выписался после моего первого звонка.

— Странно, — искренне изумился управляющий.

— Полностью с вами согласен.

Управляющий взялся за телефонную трубку.

— Позвоню-ка я мистеру Смиту. Это наш детектив. Посмотрим, не сможет ли он нам помочь.

— Хорошо, — Флетч встал. — Вы не будете возражать, если я тоже позвоню? Мне надо переговорить с моим боссом.

— Ну, конечно, — управляющий указал на дверь в смежный кабинет. — Там есть телефон.

— Премного вам благодарен.

Глава 2

— Привет, Джейн. Френк хочет поговорить со мной?

— Кто это?

— Стоит уехать на два дня, и ты уже не узнаешь меня?

— А, привет, Флетч. Как дела на севере?

— Жутко интересно. Поверишь ли, там, где я был вчера вечером, на сцене танцевал абсолютно голый лысый человек.

— Мужчина или женщина?

— А что удивительного в лысом голом мужчине?

— Что-то я не нахожу связи между лысиной в эротическими танцами.

— Где Френк?

— Я не помню, чтобы он намеревался поговорить с тобой.

— Утром я получил записку: «Позвони главному редактору Френку Джеффу. Крайне срочно».

— Ты же знаешь, что после нескольких стопок для него все становится «крайне срочно».

— Потому-то он такой хороший редактор.

— Пойду узнаю, вспомнит ли он, зачем ты ему понадобился, — хихикнула Джейн.

Она направилась в кабинет шефа, а в трубке послышалась мелодия «Голубого Дуная» — последнее изобретение телефонщиков. Техническая служба редакции очень им гордилась. Репортеры — кляли на все лады. Возможно, вальс Штрауса действовал успокаивающе на желающего дать в газету рекламное объявление. Но репортера, жаждущего передать сенсационное сообщение, раздражал. Какие уж тут вальсы, когда в голове вертятся заголовок вроде «Здание законодательного собрания сгорело дотла» или «Губернатор только что убежал с женой сенатора».

— Привет, Флетч, ты где? — прохрипел Френк Джефф.

Годы неограниченного потребления виски отразились на его голосовых связках.

— Доброе утро, многоуважаемый вождь. Я в кабинете бухгалтера отеля «Парк Уорт».

— А что ты там делаешь?

— Вчера вечером передал отсюда материал для первой полосы. Об открытии дирекцией ипподрома нового ночного клуба. Разве вы не видели этой статьи?

— О, да. Ее дали на тридцать девятой странице.

— Да это же невозможно.

— Слушай, ты, часом, не остановился в «Парк Уорт»?

— Нет. Просто заглянул в этот отель, чтобы вернуть двадцать пять тысяч долларов.

— Это хорошо. Только издатель, он же владелец нашей газеты, может позволить себе цены «Парк Уорта». Да и он не позволяет.

— Вы просили позвонить. Срочно.

— О, да.

Флетч ждал. Френк Джефф молчал.

— Эй, Френк? Вы хотите, чтобы я подобрал материал для другой статьи, раз уж я здесь? О чем пойдет речь?

Френк шумно выдохнул воздух.

— Полагаю, суть этой статьи в том, что… ты уволен.

Флетч помолчал. Глубоко вдохнул. Наконец, заговорил.

— А что еще новенького? Как жена, дети?

— Ты напортачил, Флетч. Напортачил. Крепко напортачил.

— И как мне это удалось?

— Я-то откуда знаю? Спроси что-нибудь полегче.

— А что я такого сделал?

— Процитировал человека, умершего два года тому назад.

— Не может быть.

— Тома Бредли.

— Я знаю, о ком вы говорите. Он — председатель совета директоров «Уэгнолл-Фиппс».

— Он уже два года как умер.

— Глупости. Во-первых, Френк, я не цитировал Бредли. Я даже не разговаривал с ним.

— Какое счастье.

— Я привел несколько фраз из его служебных записок.

— Недавних записок?

— Разумеется, недавних. Даты я указал в статье.

— Мертвые не пишут служебные записки, Флетч.

— А кто сказал, что он мертв?

— Сотрудники «Уэгнолл-Фиппс». Жена покойного. Ты поставил «Трибюн» в глупое положение, Флетч. Получается, что мы даем недостоверные сведения.

Флетч вдруг обнаружил, что сидит на стуле. Хотя и не помнил, что садился.

— Френк, должно же быть объяснение.

— Естественно. Ты передал непроверенную информацию. Это слабость молодых репортеров. А тебя поймали за руку.

— Френк, я давал выдержки из недавних служебных записок, с датами, подписанных «Ти-би». Я держал их в руках.

— Должно быть, есть другой «Ти-би». Короче, ты дал пустую, ни о чем статью об «Уэгнолл-Фиппс, Инкорпорейтед», с неоднократными ссылками на служебные записки Тома Бредли, ее руководителя, а теперь выясняется, что он два года как на том свете. Откровенно говоря, Флетчер, я рассердился. Неужели ты думаешь, что после подобных выкрутасов читатели будут верить даже прогнозу погоды, опубликованному в нашей газете? Я, конечно, понимаю, что бизнес — не твоя сфера, Флетч. Не следовало поручать тебе подготовку этой статьи. Но хороший репортер должен уметь написать о чем угодно.

Флетч положил бумажник на стол и вытер о штанину пот с левой ладони.

— Вот что мы сделаем, Флетч. Я отстраню тебя от работы. Ты писал неплохие статьи. И ты еще молод.

— Надолго отстраните?

— На три месяца? — в голосе редактора слышалась вопросительная интонация, словно он советовался с Флетчем.

— Три месяца! Френк, три месяца я не протяну. Мне надо платить алименты. Оплачивать купленную в кредит машину. А у меня нет ни цента.

— Может, тебе найти другую работу? Возможно, мое предложение не получит поддержки издателя. Я еще с ним не говорил. Вдруг он посчитает, что это слишком мягкое наказание.

— Какой ужас, Френк.

— Это точно. Тут над тобой все смеются. Такие проколы долго не забываются.

— Френк, я не чувствую за собой вины. Вы понимаете?

— Ты у нас не Жанна д'Арк.

— По крайней мере дайте мне шанс проверить мои источники информации.

— Проверить? — Френк Джефф хохотнул. — У святого Петра? Когда свяжешься с ним, дай мне знать.

— Ладно, Френк, я отстранен от работы, уволен или что?

— Пока считай, что отстранен, а дальше посмотрим, Наш издатель сейчас в Санта-Фе. А финансовый директор требует твоей головы. Возможно, тебя уволят. Позвони мне на следующей неделе.

— Спасибо, Френк.

— Эй, Флетч, если хочешь, я пошлю тебе чек с твоим недельным жалованием по почте. Джейн его отправит.

— Нет, не надо.

— Я думал, что после происшедшего, тебе не захочется приходить в редакцию.

— Ничего страшного. Я приду.

— Мужества тебе не занимать, Флетч. Если надумаешь придти, не забудь надеть футбольный шлем и прочую амуницию[23].

Глава 3

— «Узгнолл-Фиппс». Доброе утро.

— Мистера Чарлза Блейна, пожалуйста.

Флетчу удалось изгнать дрожь из голоса. Из кабинета бухгалтера отеля «Парк Уорт» он набрал номер «справочной» междугородных переговоров, а затем, использовав редакционную кредитную карточку, позвонил в «Уэгнолл-Фиппс». Пальцем он оттянул свитер от мокрой от пота груди.

— Приемная мистера Блейна.

— Мистер Блейн на работе?

— Сожалею, но мистер Блейн уже ушел.

Флетч глянул на часы.

— Но еще половина двенадцатого.

— Я знаю, — ответила секретарь. — У мистера Блейна грипп.

— Мне очень нужно с ним поговорить. Я — Джей Расселл. Мы с мистером Блейном состоим в одном благотворительном комитете. Комитете по сохранению уникальных серебряных облаков.

Последовала долгая пауза.

— Серебряных облаков? — переспросила секретарь. — И как же вы собираетесь их сохранять?

«Серебряное облако» — это модель автомобиля, — ответил Флетч. — Что-то вроде «роллс-ройса».

— А-а, — протянула секретарь. — А я уж подумала, что вы занялись чем-то стоящим.

— Вас не затруднит продиктовать мне номер домашнего телефона мистера Блейна?

— Извините, не могу. Запрещено внутренней инструкцией компании.

— Но дело чрезвычайной важности.

— А инструкции, по-вашему, простые бумажки? Для меня важнее их ничего нет. Вы же не хотите, чтобы меня уволили?

— Я вообще против увольнений. Поверьте мне, мистер Блейн будет рад моему звонку. Можете не сомневаться, вас не накажут, если вы дадите мне его домашний номер.

— Меня не накажут… если я не дам вам номер.

Флетч положил трубку на рычаг.

— Черт, черт, черт! — воскликнул он.

Порылся в собственном бумажнике. Две двадцатки, десятка, пятерка, две купюры по доллару. И банковский чек. Он попытался вспомнить, сколько денег у него на банковском счету. Вроде бы было сто двадцать долларов. Вот только когда: сейчас, месяцем раньше, двумя месяцами? В какой-то момент у него на счету определенно было сто двадцать долларов. То есть в лучшем случае, он располагал примерно двумястами долларов наличными. Плюс обещанная Джеффом выплата, минус работа.

Флетч вновь снял трубку и набрал местный номер. После пяти гудков он услышал сонный голос Мокси.

— Слушаю.

— Ты уже проснулась?

— Не знаю. Почему ты звонишь? Почему тебя нет рядом со мной?

— Хороший вопрос.

— Где ты?

— В отеле «Парк Уорт».

— Чего тебя туда занесло?

— Случайно. Выйдя из машины, я нашел бумажник. Пришлось отнести его в «Парк Уорт». Это долгая история.

— Ты всегда попадаешь в долгие истории, Флетч.

— Иногда тебе не стоит просыпаться так рано.

— Это тебе следовало поваляться в постели подольше. Что-то случилось, Флетч?

— Ха-ха, — изобразил он веселье. — Что могло случиться?

— Что случилось?

— Так, всякие мелочи. Объясню позже. Ты все еще хочешь поехать со мной на пляж?

— Конечно. Когда ты должен вернуться в редакцию?

— Примерно через три месяца.

— Что?

— У нас масса времени. Так что приподнимайся, собирай вещички и готовь еду на ленч, ужин, завтрак…

— Мы будем все время ехать?

— Если и остановимся, то не для того, чтобы поесть.

— У меня только банка орехового масла. Давно не была в магазине.

— Бери масло. А я куплю хлеб и апельсиновый сок.

— Вот уж попируем на природе.

— Все будет, как в лучших домах. Я приеду через час.

— Через полтора.

— Чтобы запаковать одну банку орехового масла столько времени не требуется.

— Еще как требуется, если потеряешь от нее крышку.

— Как ты могла потерять крышку от банки орехового масла?

— Боюсь, я приняла ее за слона, а эти слоны…

— Да, да, — перебил ее Флетч, — вечно где-то теряются. Кстати, по пути можем искупаться.

— У тебя так много свободного времени?

— Время у меня есть, — подтвердил Флетч. — И оно все свободное.

Глава 4

— Извините, — смущенно улыбнулся Флетч. — Не ожидал, что столь долго пришлось провисеть на телефоне.

Жак Кавалье, как и прежде, сидел за столом, а кресло, которое приглянулось Флетчу, занимал мужчина средних лет с лицом ангелочка. На Флетча он смотрел с любопытством, тогда как Кавалье — с тревогой.

— С вами все в порядке, мистер Армистед?

— Разумеется, разумеется, — покивал Флетч. — Просто в той комнате очень жарко.

— Мистер Армистед, — не унимался Кавалье, — вы так побледнели. Что с вами стряслось?

— О, со мной ничего, — отмахнулся Флетч. — А вот с моим другом… Босс только что сказал мне, что его уволили.

— Как это огорчительно, — вздохнул Кавалье. — Скажите мне, мистер Армистед, а где вы работаете?

— Я паркую машины.

— Не такая уж сложная работа, — улыбнулся Кавалье. — А за что же уволили вашего друга?

— Он пытался поставить две машины на одну стоянку. И едва не добился успеха. Чак никогда не отличался хорошей памятью.

— Это мистер Смит, наш детектив, — Кавалье заглянул в блокнот. — Мистер Джеффри Армистед, очень честный человек, который зарабатывает на жизнь, паркуя машины.

— Привет, — буркнул мужчина с лицом ангела.

Флетч уселся в свободное кресло.

— Я пересказал мистеру Смиту вашу удивительную историю, мистер Армистед, — продолжил Кавалье. — Он, можно сказать, мне не поверил.

— Покажите мне бумажник, — повернулся Смит к Флетчу.

Флетч протянул ему бумажник. Детектив пересчитал все двадцать пять банкнот.

— Итак, — он положил бумажник на стол, — я все проверил. Человек, назвавшийся Джеймсом Сейнтом Э. Крэндоллом, зарегистрировался в отеле в четыре часа пополудни три дня тому назад. Выписался этим утром, как раз перед тем, как Жак позвонил мне. Заплатил наличными, — он посмотрел на счет, который держал в руках. — По утрам заказывал завтрак на одного. Вчера попросил погладить брюки. В день приезда, в половине одиннадцатого вечера, ему приносили в номер пиво, так что мы предполагаем, что он лег спать рано. В бары и рестораны отеля он не заходил. Шесть телефонных звонков. Все местные, ни одного междугородного. Оставленный адрес: 47907 Курье-драйв, Урэмрад. Графы «Название компании» и «Занимаемая должность» не заполнены.

Флетч знаком попросил у Кавалье листок бумаги и переписал адрес.

— Я заглянул в его номер, — продолжал Смит. — Ничего особенного. Смятые простыни и мокрые полотенца.

— В регистратуре его запомнили?

— Я спросил кассира, который рассчитывал Крэндолла. Точно он сказать не может, так как желавших выписаться было двое. Один — лысоватый, лет пятидесяти, второй — сутулый, годов под семьдесят.

— Но кто-то наверняка запомнил его.

— С чего вы так решили? — полюбопытствовал Смит.

— Вы сказали, что Крэндолл расплачивался наличными. Когда человек регистрируется в отеле, у него обычно просят кредитную карточку, не так ли?

Смит бросил короткий взгляд на Кавалье.

— Это первоклассный отель, мистер Армистед.

— А разве не бывает первоклассных преступников?

— Мы стараемся доставлять нашим гостям минимум неудобств. Разумеется, иногда случаются неприятности… — Кавалье пожал плечами. — Но мы не требуем у наших гостей кредитную карточку. Они нам верят. И мы должны им доверять.

— И многие расплачиваются в отелях наличными? — спросил Флетч.

— Многие, — ответил Кавалье, — Во всяком случае, в этом отеле. У нас часто останавливаются старушки, которые не признают кредитных карточек.

— Наличными платят не только старушки, — Смит хохотнул. — В каждом отеле есть такие клиенты. Как мы говорим, приезжают по частным делам.

— Завтрак на одного, — напомнил Флетч. — Означает ли это, что Крэндолл ни с кем не делил номер?

— Отнюдь, — покачал головой Смит. — День-то большой.

— Так какая часть ваших гостей платит наличными?

— Примерно десять процентов, — ответил Кавалье.

— Скорее, пятнадцать, — поправил его Смит.

— Мистер Смит склонен сгущать краски, — улыбнулся Кавалье.

— Значит, этот Джеймс Сейнт Э. Крэндолл ничем не выделялся?

— Как же не выделялся? — засмеялся Смит. — Удрать от человека, который принес ему двадцать пять тысяч долларов. Такое для нас в диковинку.

Кавалье пристально смотрел на Флетча.

— Надеюсь, вы извините меня, мистер Армистед, но непохожи вы на парковщика машин.

— А вы знакомы со многими?

Кавалье покачал головой.

— Близко — нет.

Флетч поднялся, взял со стола бумажник.

— Спасибо за помощь.

— Бумажник вы берете с собой? — спросил Кавалье.

— Почему нет?

— Ну, не знаю, — он посмотрел на Смита. — Правда, не знаю, что и делать. Не сдашь же его в бюро находок. Наверное, надо известить полицию.

— Именно туда я и собираюсь поехать.

— И правильно, — покивал Смит.

— К вам-то я пришел.

— Да, да, пришли, — Кавалье потер пальцем бровь. — И деньги вы нашли. Но не на территории отеля… так?

— Примерно в двадцати кварталах отсюда.

— И этот мужчина убежал… вы уверены, что позвонили в нужный вам номер?

— Нет, не уверен. Все ошибаются, особенно имея дело с телефоном. Но человек, с которым я говорил, не удивился, узнав, что я нашел его бумажник.

И Флетч засунул бумажник в задний карман.

— Даже не знаю, — в голосе Кавалье слышалась нерешительность. — Наверное, мы должны уведомить полицию, — он улыбнулся Флетчу. — Чтобы обезопасить себя, вы понимаете.

— Молодой человек пришел с двадцатью пятью тысячами долларов и ушел с двадцатью пятью тысячами долларов, — пробормотал Смит.

— Я совсем не против того, чтобы вы звонили в полицию, — Флетч посмотрел на Кавалье. — Вы же записали мой имя, фамилию и адрес, — он указал на блокнот.

— Конечно, конечно, мистер Армистед, — закивал Жак Кавалье. — Я все записал.

Глава 5

— Банка орехового масла, краюха хлеба, бутылка апельсинового сока и ты, — улыбнулся Флетч.

Они лежали животами на песке, голова к голове, рядом друг с другом, еще мокрые после купания. Вдвоем, на огромном пляже.

— Как романтично, — скорчила гримаску Мокси.

— Очень романтично, — согласился Флетч.

— Совсем не романтично, — в лучах опускающегося к горизонту солнца капельки соленой воды на ее руках, спине, ногах блестели, словно бриллианты. — Ореховое масло, хлеб и апельсиновый сок.

— И ты.

— Блеск, что и говорить. Лучше, конечно, тушеной моркови и консервированных бобов, но причем здесь романтика, Флетч, — Мокси приподнялась, смахнула песок с обнаженной груди, легла щекой на руку Флетча, вздохнула. — На нашу долю романтики уже не осталось.

— Откуда у тебя такие мысли?

— Романтика ушла из жизни. Она принадлежит прошлому…

— Я сейчас заплачу.

— …Ушла вместе с кринолином и реверансами.

— А я — то почитал себя романтиком.

— Естественно. Вытащить меня из дома в половине второго, отмахнуться от свидания, которое мне назначили на два часа в кафе «Мондрайн», примчаться сломя голову на этот Богом забытый пляж, проскочив по пути несколько ресторанов, где нас могли вкусно накормить…

— Ты голодна…

— Бросить в прибой, как собачонку, — Мокси чуть потянулась и чмокнула его в щеку, — использовать на песке, даже без полотенца, не говоря уже об одеяле.

— Мы лежали на боку, так что условия для нас были одинаковые.

— Не очень романтичные, — Мокси дунула ему в нос.

— Романтика — это химера, выдуманная виноделами и кондитерами.

— И еще теми, кто продает нюхательные соли.

Она лизнула его в щеку.

— Что может быть романтичнее орехового масла и апельсинового сока. Полезные продукты, богатые белком и витамином С. И очень калорийные, от них сразу прибавляется энергии.

— Я вижу, Флетч, с энергией у тебя снова все в порядке.

— Конечно, — подтвердил он. — Уже целых пять минут.

Они посмотрели на поднимающиеся за пляжем холмы. Только один дом, да и тот довольно далеко. Окна с тонированными стеклами. Тот, кто мог наблюдать за ними, сам оставался невидимым.

Они сидели на песке, запивая апельсиновым соком хлеб с толстым слоем орехового масла.

— И что потом? — спросила Мокси.

— А потом я взял эти двадцать пять тысяч долларов, — Флетч отпил сока из бумажного стаканчика. — Что еще тебя интересует?

— Вчера вечером, если я не ошибаюсь, ты упивался собственной важностью и гордо вещал о том, что должен вовремя быть в редакции, чтобы не опоздать к началу ночной смены, а потому, если я хочу поехать с тобой на пляж, то должна собрать вещи и подготовиться к отъезду до того, как проснусь…

— Собственной важностью?

— Напоминал распушившего хвост павлина.

— Если ты чем и знаменита, Мокси, то уж не ранними подъемами.

— Я вообще не знаменита. Пока. А спать поздно я научилась в драматической студии.

— Правда?

— Да. Занятия там начинались после полудня.

— Этим артисты отличаются от всех прочих.

— Я не знаю, когда начинается ночная смена в газете, Флетч, но эта красная лягушка, ползущая над океаном — заходящее солнце. А если я не ошибаюсь, от твоей драгоценной редакции нас отделяют семь часов быстрой езды.

— Я теперь другой человек.

— Другой?

— Меня уволили.

— Однако, — на пару секунд она даже перестала жевать. — Тебе же нравилась эта работа.

— За нее еще и платили.

— Ты можешь найти работу в другой газете. Так ведь?

— Я в этом сомневаюсь.

— Что случилось?

— Длинная история. Запутанная.

— А ты расскажи. В самых общих чертах. Если я чегото не пойму сразу, то смогу задать тебе вопрос-другой. Так?

— В общем, мне поручили написать проходную статью о мало кому известной компании, и я, похоже, обманул читателей. Всю информацию я получал от одного парня по фамилии Блейн. Чарлз Блейн. Вице-президент и начальник финансового отдела. Он принес мне ворох служебных записок, направленных ему председателем совета директоров компании, Томом Бредли, и сказал, что я могу ссылаться на них. Что я и сделал.

— Так в чем же твоя ошибка?

— Том Бредли умер два года тому назад.

— Умер?

— Умер.

— Совсем умер?

— Сейчас он мертвее романтики.

— Ты цитировал умершего человека?

— И очень подробно. Мокси хихикнула.

— По-моему, в этом нет ничего плохого.

— Могло, конечно, быть хуже, — Флетч покачал головой. — Я мог процитировать человека, которого вообще не существовало.

— Извини, — Мокси почесала нос.

— За что?

— За мой смех.

— Да нет, ситуация действительно смешная.

— А когда написаны документы, на которые ты ссылался? Не в последнее же время?

— В том-то и дело, что даты свежие. Я привел их в статье.

— Я ничего не понимаю.

— Считай, что нас уже двое.

Мокси посмотрела на заходящее солнце.

— А может, это чья-то злая шутка?

— Очень злая. Кто-то сознательно хотел навредить прессе.

— Кто? Почему?

— Я полагаю, Блейн. Он знал, что делает, подсовывая мне служебные записки от покойного. Может, он чокнутый.

— А потом ты с ним виделся? Пытался связаться?

— Пытался, этим утром. Он ушел с работы. Грипп.

— Нет, — Мокси покачала головой. — Какое-то безумие. Никто на это не пойдет. Особенно ради шутки.

— Это не шутка, — возразил Флетч. — Возможно, ты слышала, что некоторые американские фирмы ведут хорошо продуманную кампанию, цель который — выставить на посмешище газеты и телевидение.

— Где я могла это слышать?

— Кампания эта набирает обороты. Они говорят, что среди журналистов слишком много либералов. Настроенных против бизнеса как такового.

— Это так?

— Возможно. А возвращаясь к моему случаю, отмечу, что два или три года тому назад корпорации «Уэгнолл-Фиппс» как следует досталось от «Ньюс-Трибюн».

— За что?

— Заигрывание с должностными лицами. Они кормили и поили конгрессменов, мэров, более мелких чиновников, получавших жалование от государства, чтобы соответствующие службы покупали лопаты и зубочистки у «Уэгнолл-Фиппс».

— Те статьи писал ты?

— Тогда я даже не работал в «Ньюс-Трибюн». Я был в Чикаго.

— Так ты — козел отпущения.

— Мне некого винить, кроме себя. Статью об «Уэгнолл-Фиппс» я писал спустя рукава. Параллельно я готовил другой материал, о футболе. Вот с ним я работал на полную катушку. А с «Уэгнолл-Фиппс»… Просмотрел вырезки за прошлые годы, пришел к выводу, что главный вопрос — остался ли у корпорации тот самый пансионат в Аспене[24], где развлекали конгрессменов и их семьи, и отправился брать интервью у Блейна. Помнится, я едва не заснул, слушая его. А потом он усадил меня в отдельный кабинет, чтобы я мог спокойно сделать выписки из служебных документов.

— То есть у тебя нет ни служебных записок, ни их копий.

— Нет. Ничего у меня нет. Простая, глупая, никому не интересная статья, которую, как мне казалось, никогда не напечатают. Но кто будет читать про «Уэгнолл-Фиппс»?

— Наверное, сотрудники корпорации, а уж руководство — наверняка.

— Мне поручили эту статью лишь потому, что репортер, обычно пишущий о бизнесе, большой любитель дельтапланов, неудачно приземлился и сломал позвоночник.

— Это ужасно.

— Конечно, ужасно. Бизнес для меня — темный лес. Я даже не просматриваю биржевые страницы. И слыхом не слыхивал об «Уэгнолл-Фиппс».

— Так почему они отыгрались на тебе?

— Не на мне. На газете. Над нами действительно будут смеяться. Цели они достигли.

— То есть воспользовались твоей некомпетентностью в этом вопросе.

— Именно так. Приходит такой зелененький Братец Кролик, открывает рот и ему скармливают заранее приготовленную морковку. Говорят о Томасе Бредли, председателе совета директоров, показывают его служебные записки, а я наговариваю в диктофон или аккуратно вывожу в блокноте: «В служебной записке, датированной 16 апреля, председатель совета директоров, Томас Бредли, распорядился… и так далее, и так далее». Да разве мог я предположить, что вице-президент, он же начальник финансового отдела, будет говорить о покойнике, как о живом человеке?

Мокси покачала головой.

— Бедный Братец Кролик.

— Не бедный. Глупый.

— Значит, тебя уволили.

— Главный редактор постарался подсластить пилюлю. Заговорил о трехмесячном отстранении от работы, но лишь для того, чтобы потом бить себя в грудь, утверждая, что пытался вытащить меня.

— Никаких шансов?

— Я бы сам не нанял себя. А ты?

— Хочешь сока? Есть еще бутылка.

— Ее лучше оставить на утро.

— Так что ты делал утром в отеле «Парк Уорт»?

— Это уже другая история. Потому-то мы и едем в Урэмрад. Вернуть одному парню бумажник. Я нашел его на мостовой.

— Флетч, я замерзла. Если ты посмотришь на запад, то заметишь, что и солнце ушло в другое место.

— Я могу разжечь костер, — предложил Флетч.

Мокси воззрилась на него.

— Ты хочешь сказать, что мы проведем ночь здесь?

— Естественно. Это так романтично.

— На пляже?

— Сколько у тебя денег, Мокси?

— Не знаю. Долларов пятьдесят.

— Я так и думал. Репетиции новой пьесы начнутся у тебя в понедельник. А когда ты получишь первый чек?

— В конце следующей недели.

— Тебе жить на пятьдесят долларов до конца недели, а мне, примерно на столько же, до конца своих дней. Смекаешь?

— А кредитные карточки на что? Вчера вечером ты ей воспользовался. В ресторане. Даже у меня есть кредитная карточка.

— Спальник у меня в машине.

— Ты заставляешь меня провести ночь на берегу?

— Я тебе это уже говорил. Очень романтично.

Поднявшись, Флетч стряхнул с себя песок.

— А я тебе говорила, что романтика умерла.

— Мудрая мысль, — Флетч направился к машине. — Пошел за мешком.

Глава 6

— Ищу своего дядю, — пояснил Флетч.

Старику-полицейскому потребовалось немало времени, чтобы подняться с вращающегося стула и подойти к перегородке, разделяющей надвое большую комнату, которую занимал полицейский участок города Урэмрада. В левом ухе полицейского Флетч заметил слуховой аппарат.

— Его зовут Джеймс Крэндолл, — теперь Флетч говорил медленнее, отчетливо произнося каждое слово.

— Живет в этом городе?

— Вроде бы.

— Что значит, «вроде бы»? «Вроде бы» здесь никто не живет. Или живут, или нет. У нас свободная страна.

— Мама дала мне этот адрес, — Флетч протянул полицейскому листок, полученный от Жака Кавалье. — А я не могу найти Курье-драйв.

— 47907 Курье-драйв, Урэмрад, — произнес полицейский.

— Аптекарь не знает, где это.

Полицейский коротко глянул на Флетча.

— Это Боб-то не знает?

— Похоже, что нет.

— Этот Крэндолл… Брат вашей матери?

— Да.

— Вы знаете, что у вас на лице песок?

Флетч смахнул с лица несколько песчинок.

— Почему у вас на лице песок?

Флетч пожал плечами.

— Играл в песочнице.

— Вам следовало бы побриться, прежде чем ехать на встречу с вашим дядей.

— Да, вы, несомненно, правы.

Полисмен вновь посмотрел на листок.

— Боб не знает, где находится Курье-драйв, потому что в Урэмраде нет Курье-драйв.

— Нет?

— Ваша мать часто лгала вам, юноша?

— Никогда в жизни.

— Возможно, вы этого не знаете. У нас нет Курье-драйв. Стрит-роуд — это по-нашему, а драйв[25] — уже чересчур.

— А Курье-стрит у вас нет?

— Разумеется, нет.

— Может, есть какая-нибудь другая, с созвучным названием?

Полицейский близоруко уставился на окно.

— Есть Колдуотер-роуд. Да у нас нет и домов с такими большими номерами, Сорок семь тысяч девятьсот семь. Да во всем Урэмраде тысяча девятьсот домов.

— Вы знаете человека по фамилия Крэндолл?

— То есть, вашего дядю?

— Да.

— Нет. Креншоу знаю, но он не ваш дядя.

Флетч улыбнулся.

— А откуда вам это известно?

— Потому что Креншоу — это я, а моя сестра жива.

— Понятно, — кивнул Флетч. — Сдаюсь. Вы никогда не слышали о Крэндолле, проживающем в Урэмраде?

— Никогда. И второго Урэмрада в Америке нет. Во всяком случае, я такого не знаю. А вы знаете другой город, называющийся Урэмрад?

— Нет.

Полицейский пробежался взглядом по шее и свитеру Флетча.

— Да вы весь в песке, юноша. Хотите принять душ?

— Что?

— Хотите принять душ? Побриться?

— Где?

— Да здесь же. У нас есть душевая. А бритву я вам дам.

— Премного вам благодарен.

— Вы, похоже, проделали немалый путь, разыскивая вашего дядю. — Полицейский открыл калитку в перегородке, давая Флетчу пройти. — А послала вас мамаша сюда неизвестно зачем.

Флетч последовал за полицейским в коридор, ведущий к камерам.

— Почему она вам солгала? Есть ли у вас вообще дядя? Наверное, она сказала, что он богат…

— У тебя мокрые волосы, — Мокси все это время дожидалась Флетча в машине. — И ты побрился.

— И помылся.

— Где?

— В здешней тюрьме. Хочешь принять душ? Познакомлю тебя с милым старичком-полисменом.

— А как там пахнет?

— Пахнет там ужасно. Просто воняет.

— Нет, благодарю. Я лучше приму душ в своей квартире.

Флетч завел мотор и покатил к автостраде.

— Нет в Урэмраде Джеймса Сейнта Э. Крэндолла. И никогда не было.

Мокси потерлась спиной о спинку сидения, почесала локоть.

— У меня все чешется. Мы едем к тебе?

— Нет.

— О, Господи, Флетч, я понимаю, что тебе не хочется возвращаться в город. Уже отсюда слышится гоготание твоих собратьев по перу. Но я хочу нормально поесть и принять нормальный душ.

— Сначала заглянем к Френку Джеффу.

— А кто он такой? Он жив или тоже умер?

— Он — мой редактор. Мой бывший редактор.

— Ты думаешь, что сможешь найти его дом?

— Я знаю, где он живет. Туда и поедем.

— Флетч, кто-то говорил мне, что ты — великий репортер. А на деле выясняется, что ты не можешь найти человека даже в таком маленьком городке, как Урэмрад. Или он называется иначе?

— Кто тебе говорил, что я — великий репортер?

— Ты.

Они выехали на автостраду, и Флетч с силой вдавил в пол педаль газа.

— Выходит, что я ошибся.

Глава 7

— Мой Бог! — Мокси застыла перед роскошным особняком, словно сошедшим с иллюстрации книги восемнадцатого века. — Главный редактор «Ньюс-Трибюн» живет в таком доме?

— Как видишь.

Флетч уже звонил в колокольчик. Дверь открыла Клара Сноу. С полупустым бокалом «мартини» в руке.

— Флетч!

— Добрый вечер, Клара. Не ожидал встретить тебя здесь.

Клара не улыбнулась.

— Не уверена, что тебя ждут, Флетч.

— Знаешь, когда Френк устраивает вечеринки для сотрудников…

— Сегодня он ничего не устраивает.

— Ну, Френк, должно быть, дома, ты — в доме, а ты сотрудник…

— Заходи, Флетч.

— Одну минуту. Я не один.

Тут из-за ухоженной рощицы выпорхнула широко улыбающаяся Мокси.

— Добрый вечер, — она пожала руку Кларе. — Рада познакомиться с вами, миссис Джефф.

— Она — не миссис Джефф, — поправил ее Флетч. Впустив их в холл, Клара закрыла дверь.

— А ты, Флетч, не из слабонервных.

— Меня вдохновляет Мокси.

Френка они нашли в гостиной. В толстом лыжном свитере, он подкладывал в камин очередное полено. При этом работал кондиционер.

— Добрый вечер, Френк, — приветствовал босса Флетч.

Френк поглядел на него поверх очков.

— Ты уволен, Флетч. Если раньше в этом были хоть какие-то сомнения, то теперь их не осталось.

— Почему?

— Потому что сегодня — пятница, это мой дом, а уволенные подчиненные не должны заявляться сюда без приглашения в пятницу вечером. Или когда-либо еще. Прежде всего, это указывает на отсутствие хороших манер.

— Даже если я собираю материал для статьи?

— Какой статьи?

— Вот об этом я и хочу поговорить.

Френк уже смотрел на Мокси.

— Какая же вы красивая.

— Благодарю вас, сэр, — Мокси кокетливо улыбнулась.

— Правда, красивая.

Клара Сноу обошла кофейный столик и села на диван.

— Мокси Муни, — представил Флетч свою даму. — Она актриса. С понедельника начинает репетировать в пьесе, которую ставят в театре «Кэлоуквиэл».

— Раз уж ты здесь, можешь что-нибудь выпить, — сменил Френк гнев на милость. — Хозяин дома не должен забывать о гостеприимстве.

— Спасибо, Френк. А где Бетти?

Прежде чем ответить, Френк подошел к бару, наполнил два бокала для Флетча и Мокси, добавил «мартини» в свой.

— Моя жена в Сан-Франциско. Уехала на уик-энд. Повидаться с семьей брата и кое-что купить. Есть еще вопросы, Флетч?

— Конечно, — Флетч искоса глянул на Клару Сноу.

— Клара пришла пообедать и обсудить со мной некоторые редакционные проблемы.

— Обсуждать редакционные проблемы с парламентским репортером? Понятно.

Клара вела кулинарную страницу до тех пор, пока редакцию не засыпали жалобы. От блюд, приготовленных по ее рецептам, людям становилось нехорошо. Появилась даже новая болезнь — «грипп Клары Сноу». Репортеры, приходившие в редакцию с тяжелым похмельем, говорили, что не могут работать, потому что съели что-то из рекомендованного Кларой. И никто не мог понять, как и почему Клару перевели на куда более престижную должность парламентского репортера, освещающего текущие дела законодательного собрания штата.

— Политические проблемы, — уточнял Френк. — Так ты хочешь выпить, Флетчер, или предпочтешь, чтобы я пинком вышиб тебя за дверь?

Флетч сел на другой диван, напротив Клары.

— Конечно, Френк. «Мартини» — моя слабость. Извините, что помешал вашему совещанию с Кларой.

Френк подал Мокси бокал, второй, для Флетча, поставил на кофейный столик.

— Садитесь, садитесь, — улыбнулся он Мокси. — Будьте, как дома. Берите пример с Флетча.

Мокси выбрала место рядом с Флетчем, а Френк опустился в кресло.

— Как называется пьеса, в которой вы будете играть? — спросил Френк Мокси.

«В любви», романтическая комедия.

— Не знал, что где-то еще ставят романтические комедии, — удивился Френк. — Надо бы посмотреть.

— Вы — инженю[26]? — спросила Клара.

В самой Кларе уже не было ничего наивного: зрелая, тридцатилетняя, знающая себе цену женщина.

— Да, — кивнула Мокси. — Вся комедия построена на идее изнасилования.

— Очень весело, — поджала губки Клара.

— Разумеется, не в прямом смысле, — продолжила Мокси. — Видите ли, героиня — молодая девушка, получившая строгое воспитание, выходит замуж, и каждый раз, когда муж прикасается к ней, думает, что ее будут насиловать. А потому любая попытка приласкать ее, кончается вызовом полиции. Понимаете?

— По-моему, очень забавно, — Френк отпил «мартини».

— Но мужья могут насиловать жен, — заметил Флетч.

— При этом молодые люди очень любят друг друга, — Мокси говорила, разглядывая содержимое своего бокала. — Просто они совсем запутались и не могут разобраться, у кого какие права.

— По адвокату в каждую спальню! — воскликнул Френк. — Вот чего нам не хватает.

«Уэгнолл-Фиппс», — напомнил Флетч причину своего нежданного прихода.

Френк повернулся к нему.

— Что?

— Только не говорите, что вы закончили на сегодня все дела, Френк. Мы же прервали ваше совещание с Кларой.

— О делах газеты я готов говорить в любое время, — Френк насупился. — Не знаю только, хочется ли мне обсуждать с тобой эту статью про «Уэгнолл-Фиппс». Ошибка, она и в Африке ошибка, Флетч. Ты напортачил. Трудно это признать, но деваться тебе некуда.

— А статья, она и в Африке статья, Френк.

— Не понял тебя.

— Вице-президент и начальник финансового отдела «Уэгнолл-Фиппс» называет руководителя своей компании Томаса Бредли, показывает мне отправленные им служебные записки, датированные недавними числами, а потом кто-то говорит вам, что Томас Бредли давно умер. Мне нужны факты.

— Фактами тебе следовало пользоваться при подготовке статьи, — резонно заметила Клара.

— Ладно, — Френк посмотрел на Клару, потом на Флетча, — Газету я, как обычно, прочитал дома, за завтраком. Твою статью проглядел мельком, правда, подумав, а кому взбрело в голову поручить тебе ее подготовку. С босыми ногами и обрезанными джинсами…

— Босоногий мальчишка с румянцем во всю щеку, — промурлыкала Клара.

— Мне всегда казалось, что бизнес — не твоя сфера, — Френк улыбнулся.

— Том Джеффриз сломал спину, неудачно приземлившись.

— Я знаю. А когда я пришел на работу, позвонила Энид Бредли. Сказала, что она возглавляет «Уэгнолл-Фиппс» после смерти ее мужа. Я вновь раскрыл страницу с твоей статьей, прочитал ее повнимательнее и увидел, что она пестрит ссылками на ее мужа, Томаса Бредли. Недавними ссылками.

— Ссылками на служебные записки, — добавил Флетч.

— У тебя есть копии этих записок? — спросил Френк.

— Нет.

— Я позвонил Джеку Кэрридайну, редактору отдела экономики, который только что вернулся из деловой поездки в Нью-Йорк…

— Я знаю, что Джек — редактор отдела экономики, — вставил Флетч.

— …но он не смог сразу сказать, жив Томас Бредли или мертв. Наверное, «Уэгнолл-Фиппс» не такая уж крупная компания. Он позвонил президенту «Уэгнолл-Фиппс» и получил ту же информацию, что и я. Бредли мертв. Я говорил тебе об этом по телефону?

— Нет. Вы не сказали мне, что вам звонила Энид Бредли, как и о том, что она возглавляет «Уэгнолл-Фиппс». Вы сказали, что смерть Бредли подтвердили сотрудники «Уэгнолл-Фиппс», а не глава фирмы.

Клара, вздохнув, искоса глянула на Френка.

— Мертвый, он все равно мертвый, кто бы этого не подтверждал, — вздохнул тот.

— Я понимаю, что это не мое дело, — вмешалась Мокси, — но мне кажется, что «Уэгнолл-Фиппс» сыграла с Флетчем злую шутку. Пару лет тому назад «Ньюс-Трибюн» крепко прошлась по этой компании…

— Такова репортерская участь, — прервал ее Френк. — Правду не говорит никто. Люди делятся с репортером лишь тем, что им выгодно. Хорошие репортеры это знают, и не попадаются на подобные уловки.

— А Флетч попался, — подытожила Клара. — И на том надо ставить точку.

— Френк, не сможете ли вы сохранить мне жалование, пока я не размотаю этот клубок?

— А что тут разматывать? — переспросил Френк. — Миссис Фиппс… я хотел сказать, миссис Бредли сказала, что не хочет, чтобы ее дети читали в газете статьи, в которых об их отце говорится, как о живом человеке. И винить ее нельзя, не так ли? Она сказала, что душевная рана только-только начала затягиваться.

Флетч покачал головой.

— Что-то здесь не так, Френк.

— Конечно, не так, — Клара Сноу прошла к бару, чтобы наполнить свой бокал. — Ирвин Морис Флетчер готовил статью на скорую руку. А с остальным все в полном порядке.

Френк наклонился вперед.

— Кэрридайн позвонил миссис Уэгнолл… я хочу сказать, миссис Бредли и постарался все уладить. Вечером он даже подъехал к ней домой и час говорил с детьми, убеждая их, что и репортеры иногда ошибаются. В суд нас не потянут. Но статья, в которой мы цитируем покойника, разошлась по всей стране, Флетч. И это вредит престижу газеты. Наш издатель прочитал ее в Санта-Фе и позвонил мне. Теперь придется ждать, пока он вернется.

— И что он сказал? — спросил Флетч. Френк вновь откинулся на спинку кресла.

— Я просил ограничиться отстранением от работы. Честное слово, просил.

— А он отказал?

— А как по-твоему?

— Он отказал, — Флетч поднялся.

— Ты не выпил ни капли. — указал Френк на «мартини».

— А я выпила, — Мокси поставила на кофейный столик пустой бокал.

Френк ей улыбнулся.

— Таким красавицам, как вы, пить совсем ни к чему.

Клара вернулась и вновь села на диван.

— Еще один вопрос, Френк.

— Какой? — Френк посмотрел на Флетча.

— Обед готовила Клара?

— Да. А почему ты спрашиваешь?

— Я позвоню в редакцию и скажу Джейн, что в понедельник вы на работу не выйдете.

Глава 8

— А что ты здесь, собственно, делаешь? — заместитель заведующего библиотеки «Ньюс-Трибюн» стоял в дверях, сверля Флетча взглядом.

Дело было в субботу утром, без четверти восемь.

Флетч оторвался от дисплея.

— Работаю.

— Я слышал, мы больше не нуждаемся в твоих услугах.

— Я тоже слышал.

— Тогда тебя следует лишить доступа в редакцию. И уж по меньшей мере отлучить от нашей превосходной картотеки,

Флетч выключил компьютер, собрал исписанные листы.

— Перестань, Джек. Дай мне возможность выплыть.

— Одну минуту, — широкоплечий заместитель заведующего загородил Флетчу путь. — Посмотрим, что ты отсюда выудил.

— Сделал несколько выписок.

— Насчет чего? Я хочу посмотреть.

Флетч протянул Джеку исписанные листы, подождал, пока тот их проглядит.

— Джеймс Сейнт Эдуард Крэндолл. Проживает в Ньютауне. Кто это?

— Не знаю.

Джек коротко глянул на Флетча, вновь вернулся к листкам.

— Чарлз Блейн. Проживает в Бел-Монте. Ты упоминал его в своей замечательной статье, что напечатали в среду. Как ты, наверное, догадываешься, ее выучили чуть ли не наизусть.

— Догадываюсь.

— Томас Бредли. Председатель совета директоров «Уэгнолл-Фиппс». Женат на Энид Риордан. Двое детей. Проживает в Саутуорте. Ты ссылался и на него, не так ли? — Джек улыбнулся. — Ты просто так не сдаешься?

— С какой стати?

Джек вернул Флетчу записи.

— Полагаю, каждый имеет право спасать собственную задницу… даже после того, как ее уже высекли.

— Могу я воспользоваться твоим телефоном, Джек?

— Немедленно выметайся отсюда, и тогда я не потяну тебя в суд за пребывание в неположенном месте.

— Ладно, ладно, — у двери Флетч обернулся. — Джек?

— Ты все еще здесь?

— Хочешь узнать интересную новость?

— Да. Кто выиграет сегодня третий заезд на скачках в Хили. Скажи мне, чтобы я мог утереть нос Осборну. Хотя, ты, скорее всего, скажешь, что выиграет Триггер.

— Некролога нет.

— У Триггера был отличный некролог. После того, как Рой Роджерс отравил его.

— Возможно, — Флетч указал на компьютер. — Но вот некролога Томаса Бредли я не нашел.

— Некрологи мы даем далеко не на всех умерших. Только на самых выдающихся членов нашего общества. Бредли не числился в капитанах американской промышленности.

— Мне кажется, это интересно.

— Напиши хорошую статью о том, как отравили Тома Бредли. Только опубликуй ее у наших конкурентов.

Стоя у своего стола в отделе городских новостей, Флетч позвонил домой. Трубку сняли после седьмого гудка.

Неподалеку четверо репортеров и фотограф пили кофе у стола Эла. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, ноги его покоились на столе. Средних лет, он постоянно жаловался на боли в ногах и спине, а потому на задание его посылали лишь когда все остальные были в разгоне. Так что большую часть времени он проводил в редакции, собирая все сплетни.

Все пятеро заулыбались, когда Флетч появился в отделе.

— Доброе утро, Ирвин, — пропел Эл. — Что-то не припомню, чтобы ты появился в редакции в такую рань, да еще и в субботу. Что случилось? Тебя тоже вытолкали из постели?

— Телефон, — раздался в трубке голос Мокси. — То есть, слушаю.

— Доброе утро, солнышко, — Флетч повернулся к репортерам спиной.

— Флетч, почему ты всегда будишь меня по утрам?

— Потому что люди просыпаются в это время. Встают. Делают зарядку.

— Я плохо спала ночью.

— Когда я уходил, ты спала, как младенец.

Мокси зевнула в трубку.

— Я долго лежала без сна, когда ты уже спал. Думала о пьесе. О том, в какую ты попал передрягу. Флетч, твоя карьера загублена, так?

— Еще не все потеряно.

— Эти люди, к которым мы заехали вчера вечером. Твой редактор и эта ужасная женщина…

— Клара Сноу.

— Если б ты приехал без меня, они не пустили бы тебя на порог. Френк спустил бы тебя с крыльца, а Клара сплясала на твоей голове в туфлях на высоких каблуках.

— Если ты задаешь вопрос, то ответ положительный. Да, я прикрылся тобой. Ты возражаешь?

— Разумеется, нет.

— Френк у нас большой ценитель красоты. Слушай, сегодня мне придется поездить по городу. Хочешь составить мне компанию?

— Далеко ехать?

— На окраину.

— Я только что провела в твоей машине два дня. Два дня в машине и ночь на пляже. Шесть сэндвичей с ореховым маслом, три бутылки апельсинового сока и мокрые спагетти с кетчупом у тебя дома.

— Ужин при свечах.

— Вот-вот. Фонарь — «молния» — просто чудо. Очень романтично. Такое ощущение, что находишься на тонущем корабле. Но, по крайней мере, мне удалось принять душ. Когда мы сидели у Френка, у меня чесалось все тело.

— Ты держалась мужественно. Никто этого не заметил.

— Мне не хотелось скрестись в присутствии этой Клары.

— Так ты не хочешь поехать со мной?

— Нет. Я еще несколько минут посплю, а потом примусь за сценарий.

— Я могу задержаться допоздна.

— Если мне станет скучно, я пойду прогуляться.

— Правильно. Пусть соседи полюбуются тобой. До встречи.

— Слушай, а еда в доме есть?

— До встречи.

Повернувшись, Флетч увидел, что четверка репортеров вкупе с фотографом пристально смотрят на него. Чувствовалось, что они внимательно слушали, пока он говорил по телефону.

— Пытаюсь найти меч для харакири, — пояснил Флетч необходимость поездки на окраину. — Вместе с инструкцией по его использованию.

— Эй, Флетч, — промурлыкал Эл.

— Что, Эл?

— Можно попросить тебя об одном одолжении?

— Конечно, Эл. Проси о чем угодно. Хочешь, чтобы я переговорил с Френком насчет твоей прибавки к жалованию? Сейчас он прислушивается к моему мнению.

— Я хотел бы, чтобы ты взял интервью у одного человека, — Эл подмигнул сгрудившимся вокруг репортерам.

— Нет проблем, Эл. У кого?

— У Дуайта Эйзенхауэра[27]. Старине Айку есть что сказать.

— Хорошо, Эл. Я переговорю с ним перед ленчем.

— А как насчет Наполеона? — спросил фотограф.

— Беседовал с ним в прошлом месяце. Я рад, что вы читаете «Ньюс-Трибюн».

— Наполеон сказал тебе что-нибудь новенькое? — полюбопытствовал Эл.

— Да, очень сердился на Жозефину.

— Правда? А почему?

— Она ложилась в постель в бигудях. Потому-то он столько времени проводил на войне.

— Слушай, Флетч, — вступил в разговор еще один репортер, Терри, — а может, тебе перейти в один из этих спиритических журналов? Ты меня понимаешь. Там любят статьи типа «Что поведал мне Авраам Линкольн»[28].

— Или в профессиональную газету гробовщиков, — порекомендовал фотограф. — Ты мог бы вести у них постоянную рубрику «Вести с того света».

— Смейтесь, парни, смейтесь.

— Ты мог бы вновь процитировать Томаса Бредли, — добавил еще один, ранее молчавший репортер.

Флетч глянул на большие настенные часы.

— Извините, но мне пора бежать, а то не успею на собеседование в «Нью-Йорк таймс». Нельзя заставлять их ждать. Им нужен главный редактор, знаете ли.

— Мы об этом не слышали, Флетч, — ответил фотограф.

— Едва ли тебе светит эта должность, — усмехнулся Терри.

Флетч уже шагал к двери.

— Эй, Флетч, — крикнул вслед Эл, — а разве ты не забираешь свои пожитки?

— Нет, конечно, — обернулся Флетч. — Я еще вернусь.

— Да, да, — покивал пожилой репортер. — В следующей жизни.

Глава 9

— Господи, как я все это ненавижу, — Том Джеффриз лежал на высокой металлической кровати с колесиками на ножках.

Кровать выкатили в маленький дворик за его домом, а лежал он на животе, в одних шортах, с талии до шеи закованный в гипсовую броню, стянутую металлическими обручами. Тина, его подруга, в легком, свободного покроя платье, сидя на стуле, скармливала ему сваренное вкрутую яйцо.

— Что бы я ни ел, все застревает в горле, — жаловался Том. — Дай мне еще апельсинового сока, Тина.

Она поднесла стакан с соком к его лицу, всунула соломинку в рот.

— Со стороны полеты на дельтапланах смотрятся красиво, — Флетч сидел на столе, поставив босые ноги на скамью.

— Летать на дельтаплане — одно удовольствие. Непередаваемые ощущения. Паришь, словно птица.

— А птицы часто ломают спины? — полюбопытствовал Флетч.

— Иногда посадка бывает жесткой, — пояснила Тина. — Том летал последний раз перед нашей свадьбой. Мы собирались пожениться.

— Да, — вздохнул Том, — я намеревался завязать с дельтапланами, потому что этого хотела Тина. Она опасалась, что я могу разбиться. Похоже, предчувствовала, — Том улыбнулся.

— Свадьбу перенесли? — спросил Флетч.

— Нет. Только вместо фрака Тина положит красную ленточку на мою задницу.

— Как мило, — Флетч пожал плечами. — По крайней мере, она будет знать, за кого выходит замуж. И долго ты будешь пребывать в гипсе и алюминии?

— Недели, — простонал Том. — Месяцы.

— Мы женимся надолго, — успокоила его Тина. — Несколько месяцев не имеют никакого значения.

Она предложила накормить Флетча завтраком, но тот, хоть и был голоден, отказался, резонно предположив, что ей хватает хлопот и с Томом.

— Ты слышал о моих успехах? — спросил Флетч.

— Да, — ответил Том. — Мне позвонил Джек Кэрридайн. Поначалу я подумал, что он рассказывает мне забавную историю. Потом понял, что он не находит в ней ничего смешного. Кто-то заслал твою статью об «Уэгнолл-Фиппс» на его страницы, пока он был в отъезде. Ты процитировал мертвеца, Флетч.

— За что меня и уволили.

— За что тебя и уволили. А я оказался в выигрышном положении, — Том улыбнулся Флетчу. — Мне, в данной ситуации, это только на пользу. Ты же пролетел со статьей, готовить которую поначалу поручили мне.

— Том, можешь ты назвать мне причину, побудившую Чарлза Блейна подсунуть мне служебные записки, которые он будто бы получил совсем недавно от Томаса Бредли?

— Конечно. Он — подонок. В «Уэгнолл-Фиппс» все подонки. И Томас Бредли был таким же.

— В каком смысле?

— Понимаешь, не было в нем ничего человеческого. Никакой открытости. Его словно окружала стена. Просчитанные заранее слова, выверенные жесты. Словно ему было что скрывать. Потому-то два года тому назад мы и провели расследование финансовой деятельности «Уэгнолл-Фиппс». И уж конечно, обнаружили и взятки, и тот пансионат в Аспене, где никогда не отдыхали ни он сам, ни другие высокопоставленные чиновники «Уэгнолл-Фиппс».

— Хочешь кофе, Том? — спросила Тина.

— Чуть теплое, без кофеина кофе, да через соломинку, — Том поморщился. — Нет, не хочу.

— А ты, Флетч?

— Спасибо, Тина, не надо.

— Тогда я иду мыть посуду, — она собрала чашки и тарелки и ушла в дом.

— Бредли никогда не ездил в Аспен? — переспросил Флетч.

— Никогда. Спортсменом он не был.

— Откуда ты знаешь?

— Мы тщательно проверяли, кто жил в пансионате, а кто — нет. Только политики и коммивояжеры. Он никогда не привозил туда детей. Иногда там бывал начальник отдела продаж. Если ты катаешься на лыжах и у тебя есть пансионат на лыжном курорте, ты должен им пользоваться, не так ли?

— В общем-то, да.

— У Бредли было другое хобби. Он выкладывал мозаики из кусочков цветной плитки. Некоторые украшали его кабинет. Получалось красиво.

— А каким образом он возглавил «Уэгнолл-Фиппс»? Это семейная фирма?

— Нет. Оптовая компания «Уэгнолл-Фиппс» разорилась, и Бредли купил ее за долги, думаю, чуть ли не задаром. Потом продал часть складов. По куда более высокой цене. Полагаю, он договорился с покупателем, что вернет ему часть денег наличными. Короче, он получил оборотные средства, закупил товары, и дело у него пошло.

— И когда это было?

— Наверное, лет двадцать тому назад. А потом, когда у какой-либо из компаний-поставщиков возникали финансовые трудности, Бредли покупал всю компанию или ее часть. Так что теперь «Уэгнолл-Фиппс» — холдинг, владеющий акциями многих, никак не связанных друг с другом фирм, производящих все, что угодно, от пластиковых бочек до швабр и гвоздей. Надо прямо сказать, голова у Томаса Бредли варила как надо. Но основной сферой деятельности «Уэгнолл-Фиппс» по-прежнему оставалась оптовая торговля. Впрочем, ты, наверное, и так все это знаешь, Флетч. На прошлой неделе ты же написал об этой компании статью. Помнишь?

— Не забуду до конца дней.

— Блейн — типичный неудачник. В свое время я говорил с ним. Начальник финансового отдела компании. Из тех, кто отсиживает от сих и до сих, а потом — хоть трава не расти. Вечно во всем путается, не знает, где нужные документы. А вот Коркоран — нормальный парень. По крайней мере, смотрит в глаза, когда говорит с тобой.

— Александер Коркоран, президент компании.

— Молодец, Флетч. Ты говорил с ним?

— Нет. Блейн сказал, что он участвует в каком-то турнире по гольфу.

— Значит, ты говорил только с Блейном?

— Выходит, что так.

— Как же ты мог, Флетч? Нельзя писать статью на основе информации, полученной только из одного источника.

— Спасибо за совет.

— Извини, Флетч. Не стоит сердиться на меня. Как-нибудь я расскажу тебе о своих промахах, благо, они случались.

— Как я понимаю, мне поручили написать статью о финансовом положении маленькой компании, которую пару лет назад «Ньюс-Трибюн» уже поджарила на медленном огне. С какой стати мне беседовать с кем-то еще, кроме вице-президента и начальника финансового отдела? Я знал, что все цифры, которые он мне дает, должны фиксироваться где-то еще, может, в отделе промышленных корпораций правительства штата. Я чувствовал себя в полной безопасности. С чего ему врать мне?

— Белые люди врут, — глубокомысленно заметил Том Джеффриз. — Черные, впрочем, тоже.

— И все-таки я этого не понимаю. Том, тебе когда-нибудь говорили, что Том Бредли умер?

— Не знаю. Я этого не помню. Впрочем, если б кто и сказал, я бы пропустил это мимо ушей. Слушай, в этой компании работает две-три тысячи людей. Это даже не открытое акционерное общество. Уэгнолл-Фиппс — название какой-то деревушки. И мы занимались ей только по одной причине — чтобы показать, что не только гигантские корпорации занимаются подкупом чиновников и слуг народа.

— Если «Уэгнолл-Фиппс» не открытое акционерное общество, кто, тогда, ее владелец?

— Думаю, Бредли. Бредли и его жена. Возможно, часть акций принадлежит Коркорану, но я в этом сомневаюсь. «Уэгнолл-Фиппс» не из тех компаний, где коллективное руководство. Бредли всегда был себе на уме. Не делился с кем-либо своими планами. А Коркоран, пусть и числится президентом, на самом деле обычный продавец. Руководил компанией Бредли, как председатель совета директоров. А титул президента он пожаловал Коркорану, чтобы тот лучше работал.

— А что делал Бредли помимо работы?

— В каком смысле?

— С кем-то же он общался.

— Да. С детьми, женой, сотрудниками. Разве этого мало?

— А увлечения? Благотворительные комитеты, клубы. Ты, вот, Том, увлекаешься дельтапланеризмом.

— Увлекался.

— Ладно, увлекался. Играл Бредли в гольф? Теннис? Ты говорил, что спорт он не любил.

— Ну, не знаю, мне он казался мягкотелым. Не из тех, кто следит за здоровьем, хотя бы бегает трусцой. Может, он чем-то болел.

— А политика его не интересовала? Неужели он занимался только своей компанией?

— Понятия не имею. Мы виделись с ним в его кабинете. Говорил он спокойно, тщательно взвешивая каждое слово. Показывал мне мозаики. Красивые, но не более того. Не понимаю, куда ты клонишь, Флетч.

— Я пытаюсь разобраться, с кем имею дело.

— Может, тебе лучше сходить за этим на кладбище?

— Как смешно. Я хочу знать, почему Блейн говорил о нем, как о живом, хотя он мертв.

— Спроси Блейна.

— Именно это я и собираюсь сделать.

— Послушай, Флетч, выставить прессу в глупом свете пытаются с давних пор. Скармливают нам ложную информацию, чтобы потом от всего отказаться и оставить нас по уши в дерьме. Это же обычное дело.

— Говорить о мертвом, как о живом?

— Да, с этим Блейн перегнул палку.

— У Бредли же двое детей. Представь себе, как кто-то скажет им: «На днях я прочитал о вашем отце в газете. Ваш отец очень милый человек.» Том, это жестоко.

— Согласен с тобой.

— Так почему он это сделал?

— Наверное, кроме Блейна никто тебе не ответит.

— Пожалуй, ты прав, — Флетч спрыгнул со стола. Поздравляю со свадьбой.

— Спасибо. Наверное, я буду единственным, кто женится в лежачем положении.

— Могу я тебе чем-нибудь помочь?

— Да. Скажи Тине, чтобы принесла губку. Я весь вспотел.

Глава 10

Джеймс Сейнт Э. Крэндолл, сутулый старичок лет семидесяти, стоял на веранде своего неказистого домишки в Ньютауне, засунув руки в карманы темнозеленых штанов, сшитых из толстого брезента. Взгляд его не отрывался от лица Флетча с той минуты, как тот вышел из машины.

— Доброе утро, — поздоровался Флетч, подойдя к крыльцу.

— Мне ничего не нужно, — пробурчал Крэндолл.

— В каком смысле?

— Из того, что у тебя есть.

— Но вы же не знаете, что я вам привез.

— А мне плевать.

— Вы уверены?

— Абсолютно уверен. Так что садись в консервную банку, на которой приехал, и отправляйся в обратный путь.

— Вы — Джеймс Сейнт Э. Крэндолл?

— Не твое дело.

— Вы — Джеймс Сейнт Э. Крэндолл или нет?

— Хочешь, чтобы я вызвал полицию?

— Естественно. Я подожду.

Морщинистая кожа под глазами Крэндолла покраснела.

— А с чего ты решил, что у тебя есть право это знать?

— У меня есть право знать все.

— Кто ты, собственно, такой?

Флетч широко улыбнулся.

— А почему вас это интересует?

— Ты — бродяга.

— Возможно.

— Даже не носишь башмаки. Оборванец оборванцем. Откуда ты взялся? Ты ходишь в церковь? Как ты узнал мое имя?

— Так вы Джеймс Сейнт Э. Крэндолл.

— Возможно.

— Если так, то я нашел ваш бумажник.

— Я не терял бумажник.

— Вернее, «корочки» для паспорта.

— Не было у меня паспорта. Тем более «корочек».

— Вы останавливались в отеле «Парк Уорт» несколько дней тому назад?

— Я постоянно живу дома.

Флетч оглядел дом Крэндолла. Облупившаяся краска. Кресло-качалка на веранде.

— Пожалуй, вы никогда не останавливались в «Парк-Уорт».

— Даже не слышал о нем.

— Есть ли у вас сын или внук, которого зовут Джеймс Сейнт Э. Крэндолл?

— Не твое дело.

— Послушайте, я нашел этот бумажник, — Флетч продемонстрировал старику бумажник. — В нем деньги. Принадлежит он Джеймсу Сейнту Э. Крэндоллу. Я пытаюсь вернуть бумажник его владельцу.

— Бумажник не мой. Я тебе это уже говорил.

— Вашего сына?

— Не было у меня детей. И жена умерла тридцать лет тому назад. Что б ей гореть в аду. И племянников у меня, слава Богу, нет.

— Интересный вы человек. И в церковь ходите?

— Конечно, хожу.

— А нет ли среди ваших знакомых другого Джеймса Сейнта Э. Крэндолла?

— Если и есть, какая тебе разница?

— Извините, что побеспокоил вас, — Флетч отступил на шаг. — Поболтать с вами — одно удовольствие, — и направился к машине.

— Позвольте посмотреть на ваше водительское удостоверение и регистрационный талон на автомашину.

Флетч еще не выехал за пределы Ньютауна, когда сзади пристроилась патрульная машина и водитель-полицейский, взвыв сиреной, приказал ему остановиться.

Он протянул полицейскому документы.

— Ирвин Морис Флетчер, — прочитал вслух полицейский. — Необычное имя, знаете ли.

— Да, вонючее. Мои родители ожидали скунса.

— Дождались?

— Нет, родился очаровательный мальчуган.

— И чем теперь промышляет их очаровательный мальчуган?

— Что-то я вас не понял.

Полицейский все еще держал документы в руке.

— Приезжаете к человеку, говорите, что нашли его бумажник с деньгами. Зачем вам это надо?

— Ага! Старина Крэндолл позвонил-таки в полицию,

— Неважно, кто позвонил.

— Какой же злопамятный тип.

— Не хотите ли проехать в полицейский участок и объясниться?

— Объясниться можно и здесь.

— Я слушаю.

— Я нашел бумажник, в котором лежала визитка Джеймса Сейнта Э. Крэндолла. Без адреса. Я пытался найти Крэндолла, которому принадлежит бумажник. Приехал к тому, что живет здесь, а он чуть не вышвырнул меня из дома И позвонил вам.

— Покажите мне бумажник.

— Зачем?

— Чтобы не оказаться за решеткой по обвинению в мошенничестве.

— У вас недостаточно улик, чтобы посадить меня.

— Чтобы не оказаться за решеткой за вождение автомобиля босиком.

— За это вы можете лишь оштрафовать меня.

Полицейский выписал квитанцию.

— Штраф двадцать пять долларов.

— Не уходите на пенсию, пока не дождетесь моего чека.

Полицейский протянул Флетчу квитанцию.

— Покажите мне бумажник.

— Нет.

— Вы уезжаете из Ньютауна?

— Во всяком случае, пытаюсь уехать.

Полицейский вернул Флетчу водительское удостоверение и регистрационный талон на автомобиль.

— Уезжайте, Ирвин, да побыстрее.

— Да, сэр. Будет исполнено, сэр.

Глава 11

Открылась дверь, и ноздрей Флетча достиг запах жарящегося гамбургера. За утро он выпил лишь чашку кофе.

— Привет, красавчик, — грудастая женщина, открывшая дверь дома Блейнов оглядела его с босых ног до головы. — Чем я могу вам помочь?

Лет шестидесяти пяти, она была в желтом, под горло, свитере, обтягивающих брючках и теннисных туфлях.

— Как себя чувствует мистер Блейн? — спросил Флетч.

— Откуда мне знать? — карие глаза женщины смотрели Флетчу в лицо.

— Это дом Чарлза Блейна?

— Совершенно верно.

— Разве он не подхватил грипп?

— Надеюсь, что нет. Болеть в отпуске — это ужасно.

— Он в отпуске?

— В Сан-Орландо. На мексиканском побережье. Они уже ездили туда, два года тому назад.

— Извините, я не представился. Это от изумления. Мне сказали, что он заболел гриппом. Моя фамилия — Флетчер. Из «Ньюс-Трибюн». На прошлой неделе мистер Блейн помогал мне в подготовке статьи об «Уэгнолл-Фиппс». В статью попали неточности. Вот я и решил еще раз переговорить с ним.

— Флетчер, Флетчер, Флетчер, — повторила женщина. — Не вы писали, что в некоторых похоронных бюро грабят покойников?

— Нет.

— Где-то я слышала вашу фамилию. Вы голодны?

— Конечно.

— Вот это ответ правильный. Все хорошие мужчины постоянно голодны, — она отступила в сторону, приглашая Флетча войти. — Я поджарю вам гамбургер.

— Отлично.

— Вы собираетесь поблагодарить меня?

— Да.

— Это не обязательно. Женщине всегда приятно накормить голодного мужчину, — дверь за Флетчем закрылась.

— Меня зовут Хэппи Франскатти.

— По вам сразу видно, что вы и впрямь счастливая[29].

— Да, счастливая, — через гостиную и столовую она провела его на кухню. — Я потеряла мужа и двоих детей в трех автокатастрофах.

— Какой кошмар.

— Кошмар, но я все равно счастливая. Такой уж родилась, — она положила три гамбургера в гриль. — Подозреваю, тут все дело в обмене веществ. Или в железах. А может, в чем-то еще. Я знаю людей, у которых нет никаких проблем, а они постоянно грустят. Даже представить себе не могут, что такое счастье. Каждое утро я просыпаюсь в половине шестого, и мне сразу хочется петь. Я подбегаю к окну и смотрю на мир, зная, что он чем-нибудь да порадует меня. А чего вы не садитесь?

Флетч сел за маленький кухонный столик.

— Я — тетя Мэри Блейн, — пояснила Хэппи. — Вы знакомы с Мэри? Миссис Блейн?

— Нет. Я лишь встречался с ее мужем. В его кабинете.

— Я лишь сторожу дом, — она перевернула гамбургеры. — Они позвонили мне в четверг, сказали, что у них появилась возможность уехать в Мексику, и не могу ли я пожить в их доме. Я тут же согласилась. Видели бы вы мою квартиру. Да нет, не надо вам ее видеть. Она такая маленькая. Если я поправлюсь на десять фунтов, то просто не смогу там повернуться.

— Они не планировали поездку заранее?

— Думаю, что нет. Я ужинала с ними в субботу, и разговора об этом не было. На Чарли это непохоже. Без подготовки он не ходит даже в бакалейную лавку. Составит список, дважды его проверит, сосчитает, сколько у него при себе денег, дважды переоденется. И уходит, когда уже хочется накричать на него. Я сразу же приехала и отвезла их в аэропорт. Они улетели в половине четвертого.

— Понятно. А его секретарь сказала мне в четверг, что у него грипп.

— Может, он и правда заболел. Был такой бледный, все время молчал, хотя обычно любит поговорить.

— Надолго они уехали?

— На две недели. Может, на три. Сказали, что дадут мне знать. А что за неточности попали в статью?

— Вина целиком моя. Я кое-что не проверил, так как посчитал очевидным.

— И у вас из-за этого неприятности?

— Нет. Меня уволили.

Хэппи положила на тарелку три половинки булочек, на них — поджаренные гамбургеры, сверху накрыла вторыми половинками.

— Если кто-то подложил вам свинью, то только не Чарли, — она поставила тарелку перед Флетчем. — Он на такое не способен. Я знаю его двадцать лет. Он, конечно, зануда. Хочет все знать, до последней мелочи. Иногда он сводит меня и Мэри с ума. Сколько стоит это, сколько то, где мы это купили, в каком магазине, кого мы видели, что они говорили. Дело в том, что мы не можем запомнить все эти мелочи. Никому нет дела, где что покупается. Кроме, конечно, Чарли.

Флетч смотрел на гамбургеры.

— Это все мне?

— Разве вы не сможете их съесть?

— Смогу.

— Я уже поела. Хотите молока?

— Да. Выпью с удовольствием.

Хэппи взяла стакан, подошла к холодильнику, открыла его, наполнила стакан молоком.

— Мэри больше похожа на меня. Умеет радоваться жизни. Но рядом с Чарли даже Статуя Свободы покажется комиком.

— Вкусные гамбургеры, — Флетч энергично жевал. — Чарли двадцать лет работает в «Уэгнолл-Фиппс»?

— Нет. Последние четыре года. До того он работал в «Ай-би-эм», — Хэппи поставила стакан с молоком на стол, села напротив Флетча. — Вы не слишком хорошо знаете Чарли.

— Я его совсем не знаю.

— Он из тех людей, которые, вместо того, чтобы смеяться над шуткой, начинают ее анализировать. А потом начинают все объяснять тому, кто пошутил. Кетчупа добавить?

— Нет, благодарю. Хэппи, а вы знаете чету Бредли?

— Босса Чарли и его жену? Да, конечно. Встречалась с ними два или три раза, когда Чарли поступил на работу в «Уэгнолл-Фиппс». Потом не видела два или три года. Не думаю, что они вели активную светскую жизнь. Подозреваю, после того, как они отобедали друг у друга, вы понимаете, необходимый ритуал между начальником и новым подчиненным, каждая парочка залезла в собственную норку. Все они такие необщительные. За исключением Мэри.

— Вы были на похоронах Тома Бредли?

— Да разве можно сказать, когда такие люди умирают? — Хэппи рассмеялась. — Они же и не живут. Не подумайте, что я это со зла. Нет, я похоронила младшую дочь полтора года тому назад. Я знала, что Том Бредли тяжело болел, не вылезал из больницы, а потом отправился на восток, в специализированную клинику. Из-за его болезни Энид Бредли пришлось взять руководство компанией на себя. Не думала, что она справится, пусть даже с помощью Чарли и Алекса. Я имею в Виду Алекса Коркорана, президента «Уэгнолл-Фиппс». Вот тот обожает хорошую компанию. Знаете, Флетч, я правильно запомнила ваше имя? Человека, который похоронил близких, а я похоронила троих, стараются не приглашать еще на чьи-то похороны.

Флетч принялся за третий гамбургер.

— Вкусно.

Хэппи улыбнулась.

— До чего приятно видеть мужчину с хорошим аппетитом.

— Побольше бы таких женщин, как вы.

— Вы еще не женаты, Флетч?

— Уже развелся.

— В вашем возрасте? Как такое могло случиться? Наверное, ваша жена не научилась повязывать вам слюнявчик.

— Что-то в этом роде.

— Она вас не кормила. Ох уж нынешние девушки. Гордость не позволяет им кормить мужчину. Из той же гордости они не могут позволить мужчине заплатить за них в ресторане. А потому все голодают.

— Хэппи, расскажите мне о Томе и Энид Бредли.

— А что тут рассказывать?

— Вы сказали, что он болел. Чем именно?

— Я забыла. Что-то хроническое. Может, вы мне подскажете?

— Я в болезнях ни бум-бум.

— Росточка он небольшого. Не выше жены. Большой любитель неприличных анекдотов. Мне они нравились. Умел он их рассказывать. А вот Энид, я чувствовала, его анекдоты коробили. Она смеялась, но как-то неестественно, вынужденно.

— Может, она слышала их раньше.

— Наверное. Я не могу причислить себя к их близким знакомым, — Хэппи глянула на настенные часы. — Я должна бежать.

— Да, конечно, — Флетч допил молоко. — Могу я чем-нибудь вам помочь, Хэппи? Куда вас подвезти?

— Благодарю, нужды в этом нет, — она поставила тарелку и стакан в раковину. — Я только возьму гитару, и в путь.

— Гитару?

— Да, я всегда беру ее с собой, когда иду в дом престарелых. Я им играю, и мы поем. Некоторые из них поют очень хорошо. У стариков бывают чудные голоса. Жаль только мир этого не замечает.

Она скрылась в спальне. Флетч дожидался ее в холле.

— А вот и мы, — Хэппи держала в руках гитару и пять или шесть экземпляров «Нэшнл ревью». Флетч открыл дверь, пропустил ее вперед.

— Просто захлопните ее за собой, — бросила Хэппи через плечо.

— Хэппи, большое вам спасибо за ленч.

— Пустяки.

— Желаю вам хорошо провести время в доме престарелых.

— Проведу, будьте уверены. Перегружу на плечи стариков часть моего веселья. Одной мне тащить его невмоготу.

Глава 12

Флетч проехал мимо дома Бредли в Саутуорте, отметил стоящий на подъездной дорожке «кадиллак». Двумя домами дальше мужчина красил стоящую на прицепе тридцатифутовую яхту. Чувствовалось, что на этой улице живут люди состоятельные. Вновь выехав на автостраду, Флетч свернул налево, остановился на первой же автозаправке, достал из багажника «MG»[30] чемодан, прошел в комнату отдыха, снял свитер и джинсы, надел брюки, рубашку, пиджак, носки и кожаные туфли.

Вернулся на улицу, где жили Бредли, припарковал машину у третьего от них дома.

Зашагал по тротуару к дому, рядом с которым мужчина в шортах и измазанной краской футболке любовно водил кистью по борту яхты.

— Привет, — поздоровался Флетч. — Хорошая у вас яхта.

Мужчина улыбнулся. Лет под сорок, с веснушками на носу.

— Тут вы не ошиблись. Это моя хорошая яхта и она никогда не будет вашей хорошей яхтой. Она не продается.

На подъездной дорожке под яхтой лежали тряпки, чтобы краска не выпачкала асфальт.

— Я занимаюсь торговлей недвижимостью, — продолжил Флетч. — Поэтому хотел спросить вас о другом.

— Мой дом тоже не продается.

— Речь пойдет не о вашем доме, а о том, где живут Бредли.

— А, о них, — мужчина бросил взгляд в сторону дома Бредли.

— Услышав о смерти главы семейства, мы решили поинтересоваться у соседей, а не намеревается ли вдова продать дом. Во всяком случае, босс дал мне такое поручение.

— А в какой фирме вы работаете?

— «Саут саутуорт риэлти».

— То есть вы работаете у Пола Кранца?

— Совершенно верно.

— Я знаю Пола. Несколько лет назад он помог купить дом моему отцу.

— Пол отличный парень.

— Так вы решили узнать о намерениях вдовы у соседей, а не у нее самой.

— Разве на моем месте вы поступили бы иначе?

— Наверное, нет. А вдруг соседи ничего не знают?

— И все равно ваша догадка будет точнее, чем моя.

Мужчина продолжил свое занятие, нанося на корпус толстый слой кремовой краски.

— Том Бредли умер? — спросил он.

— Так мы слышали.

— И у меня сложилось такое же впечатление. Вернее, я полагал, что он умер. Но на днях прочитал статью в «Ньюс-Трибюн», в которой о нем писали, как о живом. Я прочитал ее дважды, а потом показал жене. Даже спросил ее, не сошел ли я с ума.

— По-моему, нет, — Флетч переминался с ноги на ногу.

— Вы тоже прочитали ее?

— Я никогда не читаю финансовые страницы. А, наверное, следовало бы.

— Экономический раздел «Ньюс-Трибюн» не из лучших. Куда больше мне нравятся их статьи о спорте.

Флетч смотрел на сверкающие чистыми стеклами окна дома.

— Так умер Том Бредли или нет?

— Энид Бредли говорила, что да.

— Когда?

— На рождественской вечеринке. Мы устраиваем ее каждый год, для соседей. И всякий раз приглашаем Бредли, только потому, что они живут рядом. Они никогда не приходили. А в этом году Энид пришла. И в какой-то момент моя жена подошла ко мне, чтобы сказать: «Ты знаешь, Том Бредли умер? Я только что узнала об этом у Энид». Я, конечно, тут же нашел Энид, поговорил с ней. Нельзя сказать, что на этой улице мы живем одной семьей, но, когда человек умирает в двух домах от тебя, вроде бы ты должен это знать. — Энид Бредли сказала вам, что Томас Бредли умер?

Мужчина кивнул.

— Энид Бредли сказала мне, что Томас Бредли умер. На прошлое рождество. А тут я прочитал о нем в газете. Естественно, меня это удивило.

— По-моему, газеты частенько ошибаются.

— Ошибаются, да. Но цитировать покойника это уже перебор.

— Выходит, случается и такое.

— Каким образом?

— Понятия не имею. Если миссис Бредли говорит, что ее муж умер…

— …Значит, так оно и есть. Вы со мной согласны?

— У них двое детей, так?

— Да.

Флетч ждал продолжения, но его не последовало. Судя по всему, молодых Бредли в округе не жаловали. Мужчина вновь принялся за покраску.

— Красивая яхта. Вижу, вы ее холите и лелеете.

— Наверное, я могу вам сказать, раз уж вы работаете у Пола Кранца, которого я считаю своим другом… Бредли не самые лучшие соседи.

— Понятно.

— Мягко говоря, они шумноваты.

— Шумноваты?

— Наверное, у них были проблемы. До нас они докатывались шумом. Крики по ночам, хлопание дверьми, рев отъезжающей в два или три часа ночи машины, иногда даже звон разбитого стекла.

Флетч огляделся. Дома стояли на значительном расстоянии друг от друга.

— Неужели вы могли это слышать?

— Верится с трудом, правда? А поговорив с Энид Бредли, увидев ее, вообще придешь к выводу, что спокойнее ее женщины нет. Но иной раз мы слышали, как она орала. Словно резаная свинья. Истерические вопли, крики, — мужчина помешал краску в ведерке. — Два или три года тому назад Том Бредли пытался покончить с собой.

— Вы это точно знаете?

— Бригада экстренной помощи прибыла ранним воскресным утром. Мы видели, как они потащили в дом прибор для промывания желудка, а затем вынесли Тома на носилках. Все соседи это видели. И таблеток он наглотался неслучайно. После очередной ночной сцены.

— Может, он болел, — предположил Флетч. — Может, ему сказали, что его болезнь неизлечима. Потому он и решил покончить с собой.

— Этого я не знаю. Но мне известно другое: с тех пор, как мы здесь поселились, из того дома постоянно доносились вопли. А мы живем тут уже шестой год. Подозреваю, у этой семьи серьезные эмоциональные проблемы. Такие семьи встречаются всюду, и в кварталах трущоб, и в более зажиточных районах. Жаль их, конечно, но что мы можем с этим поделать?

— А теперь все это прекратилось? Я хочу сказать, после смерти Тома Бредли уже никто не кричит по ночам и не бьет стекла?

— Да, теперь там совсем тихо. Дети приходят и уходят, но никто не хлопает дверьми и не уезжает в реве мотора. Она, я имею в виду Энид, каждое утро уезжает на работу. Так, во всяком случае, говорит мне жена. Кажется, она руководит компанией ее мужа… забыл вот название… а, вспомнил, «Уэгнолл-Фиппс». О ней, собственно, и писали в «Ньюс-Трибюн». Разумеется, раз в «Ньюс-Трибюн» написано «Уэгнолл-Фиппс», называться она может совсем по-другому, что-нибудь вроде «Смит, Смит и Смит».

— Да, — вздохнул Флетч. — Это же «Ньюс-Трибюн». Бульварная газетенка.

— У них отличный спортивный раздел.

— Миссис Бредли ничего не говорила насчет продажи дома?

— С Рождества я ее не видел. А уже скоро следующее. Живем рядом, а годами не разговариваем. Впрочем, особого желания общаться с ней у меня нет. Мы уже наслышались ее криков. Так что не пытаемся сблизиться. Вы меня понимаете?

— Конечно.

— Хорошо бы вам спросить миссис Бредли, а не хочет ли она переехать в другое место. Может, идея ей понравится.

— Спрошу обязательно.

— Район этот больно хорош. И если в том доме поселится спокойная, интеллигентная семья, никто возражать не станет, — мужчина шагнул к еще непокрашенной корме. — Скажите ей, что за этот дом она может получить кучу денег и найти себе удобную кооперативную квартиру в центре города… со звуконепроницаемыми стенами.

Глава 13

— Хотите что-нибудь выпить, мистер Флетчер?

— Нет, благодарю.

— А я, с вашего разрешения, выпью.

Флетч сидел на широком диване в гостиной Энид Бредли. Через стеклянные двери на террасу он видел, как блестит под солнцем вода в довольно-таки большом бассейне.

Энид прошла к бару, замаскированному под книжный шкаф, налила вино в высокий бокал.

— Учитывая, что мне приходится ездить на работу каждый день, имею я право расслабиться в субботу, не так ли? Разве не под этим предлогом вы, мужчины, пьете по уик-эндам?

— Я вообще предпочитаю не пить.

— Вы моложе, чем я ожидала, мистер Флетчер.

Флетч ясно видел, что никакого расслабления нет и в помине. Энид стремилась лишь создать видимость, что она расслабляется. Слишком уж изучающе смотрела она на него, когда открыла дверь. Слишком уж нарочито вздохнула, когда он представился. Сорока с небольшим лет, с избыточным весом, в платье, уже вышедшим из моды, в туфлях на высоком каблуке. Флетч не брался ответить на вопрос, а что она делала перед тем, как звякнул дверной звонок. Почему-то ему представилось, что она стояла в одной из комнат, со страхом ожидая его или другого незванного визитера.

Энид села на стул у кофейного столика с выложенной ни его поверхности яркой мозаикой из кусочков разноцветной плитки.

Флетч провел по мозаике кончиками пальцев.

— Это работа вашего мужа?

— Да.

— Очень красиво.

— В доме их несколько. В кабинете. В нашей спальне. На столике у бассейна, — свободной рукой она указала за спину. — И, разумеется, на стене.

Большая мозаика в виде расходящихся кругов украшала стену над камином.

— Я не виню вас в том, что вы заглянули ко мне, мистер Флетчер. Пусть я и оскорблена, но мне хотелось повидаться с вами, — она поставила бокал на кофейный столик. — Я прочитала написанную вами статью о нашей компании в выпуске «Ньюс-Трибюн» за среду. Мне пришлось позвонить вашему главному редактору. Статья эта очень расстроила моих детей, да и сотрудников компании.

— Я сожалею об этом.

— С чего вы решили цитировать моего мужа?

Флетч молча смотрел на нее.

— Мы не собираемся подавать на газету в суд. Какой от этого прок? Я даже не стала просить вашего главного редактора, мистера Джеффа, печатать опровержение. Да и что он мог напечатать? «В недавней статье об „Уэгнолл-Фиппс, Инкорпорейтид“ Ай-эм Флетчер ошибочно цитировал покойного Томаса Бредли»? Нет, от этого все еще больше запутается. Причинит нам всем лишнюю боль.

— Вы могли бы разрешить «Ньюс-Трибюн» напечатать некролог вашему мужу. Они его не печатали.

— Не поздно ли?

— Когда умер ваш муж, миссис Бредли?

— В этом месяце исполнился год с его смерти.

Флетч вздохнул.

— В этом месяце исполнился год с его смерти. А я видел служебные записки, подписанные им три недели тому назад.

— Такого не могло быть. Просто не могло. Почему вы говорите, что видели их? Это абсурд. Я склоняюсь к мысли, что у вас что-то не в порядке с головой. Вы так жестоко поступили со мной и моими детьми.

— Или..?

— Что, или..?

— Вы сказали, что склоняетесь к мысли. Значит, вы рассматриваете два варианта. Какие же? Или у меня не все в порядке с головой, или..?

— Или у кого-то еще. Именно потому я и говорю с вами, а не захлопнула дверь перед вашим носом. Сначала я подумала, что ваша статья — продолжение той грязной кампании, что вела ваша газета против «Уэгнолл-Фиппс» несколько лет тому назад. Но нет, ваша статья просто-напросто смешна. Газете от нее никакого толка. Я даже собиралась спросить мистера Джеффи, не смогу ли я увидеться с вами, поговорить, но… поняла из нашего разговора, что делать этого не следует.

— А что же он вам такого сказал?

— Он сказал, что вы очень молоды, а молодым свойственны ошибки, которые они и допускают.

— И вы склонились к мысли, что у меня не все в порядке с головой.

— Да и нет. Сомнения у меня остались, — она поднесла бокал к губам, вновь поставила на кофейный столик. Уровень вина в бокале не изменился. — Я сделала еще один шаг… — она замялась, — … для достижения поставленной мною цели. Вы, надеюсь, меня понимаете.

— Нет, не понимаю.

Энид Бредли пожала плечами.

— Для меня не имеет никакого значения, мистер Флетчер, состояние вашей психики, если более вы не причините вреда мне и моей семье, — руки ее лежали на, коленях. Пальцы находились в непрерывном движении. — Вы должны понимать. «Уэгнолл-Фиппс» — компания Томаса. Он ее создал, он ею руководил. Последние двадцать лет я занималась только домом и детьми. А вот теперь пытаюсь управлять компанией.

На языке Флетча вертелись сочувственные фразы, но он предпочел промолчать.

— Но ваш редактор, мистер Кэрриуэй, приехал к нам в четверг.

— Кэрридайн.

— Его фамилия Кэрридайн? Я была так расстроена. Он посидел со мной и детьми, Томом и Та-та. Очень по-доброму поговорил с нами. Кое-что прояснил.

— Что же?

Ее глаза сверкнули.

— Он сказал, что вы болван, мистер Флетчер. Вечно творите всякие глупости. В редакции выполняете роль шута. И частенько лжете, — она отвела взгляд. — Он также сказал, что на следующий день вас уволят, и больше вы в газетах работать не будете.

— Это называется, поговорить по-доброму.

Вновь она подняла на него глаза, уже не горящие злостью.

— Вас уволили?

— Естественно.

— Тогда почему вы продолжаете заниматься этим делом?

— Потому что я — хороший журналист, а в этой истории концы с концами не сходятся. Так что я должен во всем разобраться.

— Вы уверены, что ваши действия не продиктованы жестокостью?

— Миссис Бредли, я написал статью, в которой сослался на служебные записки вашего мужа. Никогда раньше я не слышал ни о вашем муже, ни о вас, ни о ваших детях, а название компания «Уэгнолл-Фиппс» было для меня пустым звуком. Потом мне сказали, что ваш муж умер. Меня это потрясло. И мне тоже нанесен немалый вред.

— Вы думаете, что я вам лгу? — она поджала губы.

«Ньюс-Трибюн» не печатала некролог о вашем муже. Я еще не успел заглянуть в Бюро статистики естественного движения населения. Сегодня суббота, а в город я вернулся вчера вечером. Но я это сделаю в понедельник.

— Смысла в этом нет. Во всяком случае, там вы ничего не узнаете. Мой муж умер в Швейцарии.

— Однако.

— Я думала, это все знают. Его там и кремировали.

— Понятно.

Резко, выказывая раздражение, она встала, пересекла гостиную, сняла с каминной доски небольшую металлическую шкатулку, вернувшись, поставила ее на кофейный столик перед Флетчем.

— Вот оставшаяся от него зола.

Флетч смотрел на массивную крышку.

— Откройте ее. Не стесняйтесь, открывайте.

— Это не обязательно.

Энид Бредли откинула крышку. Шкатулку заполняла зола.

— Еще вопросы у вас есть?

— Да, — Флетч откашлялся. — Да. Она вновь села.

— Я расскажу вам все, если после этого вы более не будете докучать нам.

— Согласен.

— У моего мужа был рак крови. Остаться в живых он мог лишь одним способом — регулярно заменяя кровь. То есть его собственная кровь выкачивалась из тела и заменялась кровью донора. Можете представить себе, какой это был ужас.

— Да, — Флетч закрыл крышку шкатулки.

— Вам придется меня выслушать.

— Да, да, разумеется.

— Вы можете себе представить, как ослабляют человека эти бесконечные перекачки крови. Нет, конечно, не можете.

— Да, — кивнул Флетч. — Не могу.

— Со временем состояние его здоровья все ухудшалось. Бедный Томас. Руководя компанией, он не хотел, чтобы кто-либо знал о его болезни. Алекс Коркоран, президент, по существу, начальник отдела продаж, крупный, цветущий мужчина, думал только о гольфе. Вот и сейчас он участвует в каком-то турнире в Саутуортском загородном клубе. Чарли Блейн, вице-президент и начальник финансового отдела, превосходный специалист, но неспособен принять самостоятельно мало-мальское решение. Если возникает нестандартная ситуация, он сразу теряется и может наломать дров. И Томас не хотел, чтобы дети волновались из-за него. У нас очень хорошие, благополучные дети. Та-та, наша дочь, Роберта — учительница в начальной школе. Ее любят дети и ценят коллеги. Том заканчивает медицинский колледж. Все у них в полном порядке. Мой муж очень хотел жить. Но ему приходилось все чаще ложиться в больницу на переливание крови. Болезнь наступала, мистер Флетчер. А Том слабел и слабел. И тут мы узнали о новом методе лечения этой болезни, разработанном в Швейцарии. Я, конечно, не могу объяснить, в чем он заключается. Суть в том, что при переливании не допускается смешение старой и новой крови. Вы ведь тоже ничего не смыслите в медицине?

— Нет.

— Короче, происходит полная очистка сосудов. Я не уверена, что метод этот применяют только в Швейцарии, но его изобретатель практикует там и считается лучшим специалистом. Так что он оставил компанию на меня, а сам полетел в Швейцарию, чтобы пройти курс лечения. Поначалу все шло хорошо. А потом мы получили известие о его смерти.

Энид, до того не отрывавшая взгляда от лица Флетча, поднесла руку к брови, закрыла глаза.

— Мистер Флетчер, не могли бы вы оставить нас в покое и прекратить это безумие?

Флетч откинулся на спинку дивана. Глубоко вдохнул, медленно выдохнул.

— Миссис Бредли, почему ваш вице-президент и начальник финансового отдела Чарлз Блейн на прошлой неделе говорил о вашем муже, как о живом человеке? Почему он показывал мне служебные записки, полученные от вашего мужа и датированные недавними числами?

Энид Бредли вскинула голову и уставилась в пересечение стены и потолка над головой Флетча. Заговорила медленно.

— Потому-то я и приняла вас сегодня, мистер Флетчер. Теперь я убеждена в вашей невиновности… вы не хотели причинить нам боль. Боюсь, мы оба стали жертвами жестокости кого-то третьего.

— Почему он это сделал, миссис Бредли?

— Чарли — очень нервный, суетливый человек. Я уже говорила, все экстраординарное выводит его из себя. Он просто обожал, буквально поклонялся моему мужу. Мог смеяться весь вечер над далеко не остроумной шуткой Тома. О смерти Тома я старалась никому не говорить. Не сообщала в газеты. Даже не заказывала службу в церкви. Возможно, напрасно. Если бы я пошла самым прямым путем, не было бы и вашей статьи в «Ньюс-Трибюн». Видите ли, я возглавила компанию лишь на время отсутствия Тома. Никто не сомневался, что он вернется. А потом Томас умер. Я не знала, что и делать. Слава Господи, у меня осталась Франсина. Она так мне помогла, — Энид вновь принялась разглядывать свои колени. — Именно она предложила, чтобы я сообщила о смерти Тома не всем сразу, но каждому по отдельности. Так я и поступила. Причем несколько месяцев, до осени, вообще никому ни о чем не говорила. Тем самым я надеялась смягчить удар, который могло вызвать известие о кончине Тома. Я не думаю, что Чарли примирился со смертью моего мужа. Он не видел, как Том умирал, поэтому он не верит, что Том умер.

— Кто такая Франсина?

— Сестра Тома. Живет в Нью-Йорке. Они с Томом души друг в друге не чаяли.

— Миссис Бредли, что за служебные записки показывал мне Чарлз Блейн.

— Если вы видели служебные записки, подписанные моим мужем, мистер Флетчер, значит, вам подсунули подделки. Другого объяснения я не нахожу. Раз или два в разговоре со мной Чарли отозвался о Томасе, как о живом, в настоящем времени. Тогда я подумала, что он просто оговорился. А после публикации вашей статьи… в среду… я, наконец, все поняла. У Чарли, должно быть, случился нервный срыв. А потому в четверг утром я вызвала Чарли к себе и сказала ему, что Том уже с год как умер. После чего отправила его с женой в длительный отпуск.

— В Мексику.

— Они поехали туда? О, да, я знаю, что они и раньше отдавали предпочтение Мексике. Когда он вернется, будем разбираться. Если он действительно решился на подлог… Ну, не знаю. У вас нет копий этих служебных записок, мистер Флетчер?

— Нет.

— Жаль. Сами видите, я не знаю, что и делать. Все очень запутано.

— Вы намерены и дальше руководить компанией, миссис Бредли?

— Нет! Упаси Бог! — на ее лице отразился ужас.

— Вы продаете компанию?

— Нет. По отношению к детям это было бы несправедливо. Франсина приедет сюда, как только уладит все свои дела в Нью-Йорке. Она куда умнее меня, знаете ли. С Томом они очень схожи. Мне всегда казалось, что они и мыслят одинаково. Она у нас деловая женщина, — Энид Бредли рассеянно оглядела комнату. — Франсина приедет через полтора-два месяца.

Наступила неловкая пауза.

— Даже не знаю, что и сказать, — прервал молчание Флетч.

— Не надо ничего говорить. Я вижу, вы не хотели причинить нам вреда. Так уж получилось, что вы попали к человеку, временно тронувшемуся умом. Вы же не могли этого знать. Если хотите, я позвоню вашему главному редактору. Скажу ему о нашем разговоре. Расскажу о Чарли, о его собачьей привязанности к моему мужу…

— Большое вам спасибо, но толку от вашего звонка не будет. Я и так прославился тем, что процитировал человека, уже отошедшего в мир иной. И об этом будут помнить до конца моих дней.

— Мистер Флетчер, чем я могу вам помочь? Репортеры много не зарабатывают, это я знаю, а теперь вас еще и уволили. Боюсь, в этом есть и наша вина. Мне следовало предугадать, что Чарли Блейн тронется рассудком.

— Спасибо за предложение, но мне ничего не надо. Позвольте поблагодарить вас за то, что приняли меня, несмотря на сложившиеся обстоятельства.

— Все это очень печально.

Энид Бредли поднялась и проводила Флетча до двери. Более они не обменялись ни словом.

Глава 14

— Холодного пива, — заказал Флетч. — Если оно у вас есть.

Бармен «Девятнадцатой лунки»[31], так назывался бар в Саутортском загородном клубе, поначалу хотел спросить, а как тот попал на территорию клуба, но передумал, налил в кружку пива и поставил ее перед Флетчем.

— Благодарю, — улыбнулся Флетч.

Во время турнира незнакомцы в клубе так и кишели: многие участники приезжали с болельщиками.

В дальнем конце бара, у окон, выходящих на поле для гольфа, толпились небрежно одетые, громко разговаривающие между собой мужчины. За столиками сидели две пары, одевшиеся к обеду.

— Пеббл-Бич, — вещал один из мужчин. — Никто не верит тому, как я сыграл в Пеббл-Бич. Даже я теперь этому не верю!

Говорили они по одному и все разом, сопровождая чуть ли не каждую фразу взрывами хохота. Флетч потягивал пиво.

Кружка его почти опустела, когда кто-то из них обратился к высокому, крепко сложенному мужчине в очках.

— Алекс, я думал тебе не удастся уложиться в положенное число ударов на седьмой лунке[32].

— Однако мне это удалось, — улыбнулся Алекс.

Флетч подхватил кружку, направился в дальний конец бара, смешался с мужчинами, смеясь вместе с ними. Вскоре он уже стоял рядом с Алексом.

А еще через какое-то время, дождавшись паузы в общем разговоре, обратился к нему,

— Вы — Алекс Коркоран, не так ли?

— Вы не ошиблись, — подтвердил мужчина.

— Второй призер не самого большого, но уж самого гостеприимного турнира в Соединенных Штатах Америки, — добавил кто-то из мужчин чуть заплетающимся языком.

— Поздравляю, — Флетч отсалютовал кружкой.

— А сейчас наступает время молодых, — Алекс поднес ко рту бокал джина с тоником. — Я-то уже выдохся, думаю только о том, как добраться до постели, а вам хоть бы что. Свеженькие, как огурчики.

— Мы с вами уже встречались. Как называется тот клуб… — Флетч описал полукруг, охватив всю восточную часть страны, подразумевая, что где-то там находился гольф-клуб, название которого выпало у него из памяти.

— Юстон.

— Да. Юстон.

— Вы вышли со мной в финальную часть?

— Нет, я выбыл из борьбы на предварительном этапе. Но наблюдал за вашей игрой. Потом мы поболтали в баре.

Алекс Коркоран рассмеялся.

— Извините, не припоминаю.

— Мы говорили об «Уэгнолл-Фиппс». Вы работаете в «Уэгнолл-Фиппс», так?

— Нет, — воскликнул стоящий рядом мужчина. — Он не работает в «Уэгнолл-Фиппс». Он — президент компании!

— Он вообще не работает, — добавил второй.

— Я работаю в «У-эф» уже семь лет, — внес ясность Конкоран. — А президентом стал после того, как компания отказалась от обслуживания любителей горных лыж.

Все дружно рассмеялись.

— Джерри выдрали, как мальчишку. Обслуживание любителей горных лыж, — покачал головой один из гольфистов. — Внезапно этот бизнес стал противозаконным и антиамериканским.

— Все зависит от того, кого обслуживаешь.

— Вернее, кого подкупаешь.

Турнир окончился, так что теперь гольфистов веселила любая фраза.

— Алекс, а что случилось с Джерри?

— Посвятил остаток дней горным лыжам, — ввернул кто-то.

— Да, ушел на пенсию. И поселился в Аспене.

— Экс-президент «Уэгнолл-Фиппс» сейчас живет в Мексике, — внес ясность нынешний президент, — и его пенсия больше моего жалования.

— Правда? — удивился один из гольфистов. — Грехи, выходит, высоко оплачиваются.

— Пенсия у него очень большая, — подтвердил Коркоран. — А тот скандал ни в коей мере не повредил ему. Я бы с радостью устроил себе такой же. Тогда мне не пришлось бы ходить на работу.

— Да тебя не бывает в кабинете, Алекс.

— Сидя за столом, не продашь и гвоздя, — назидательно заметил Алекс. — Волка ноги кормят.

— А Томас Бредли, — продолжил Флетч. — Ваш босс. Разве он не умер?

Мужчины расхохотались.

— Все зависит от того, какую газету читаешь, — выразил один общее мнение. — Всем еще по бокалу, Майк, — добавил он, обращаясь к бармену. — А вы что будете пить? — спросил он, уставившись на пустую кружку Флетча. — Не знаю, как вас зовут.

— Майк, — ответил Флетч. — Майк Смит.

— И пиво для Майка, Майк.

— Майк Смит. Вы играли за команду Беркли, так?

— Так умер Томас Бредли или нет? — Флетч старался не отвечать, а спрашивать.

— Для всех, кроме «Ньюс-Трибюн».

— Да, умер, — ответил Алекс Коркоран уже без улыбки. — Примерно год тому назад. Вы его знали?

— Я знаком с его сестрой. Из Нью-Йорка. Франсиной.

— Правда? — в голосе Коркорана звучал искренний интерес.

— Да, встречались однажды.

— И как она выглядит? — спросил Алекс.

— Неужели вы никогда не видели ее?

— Нет. Она скоро приезжает, чтобы возглавить компанию, а я ни разу с ней не встречался. Том, бывало, говорил, что она очень умна. Насколько я знаю, это будет ее первая поездка на Запад.

— А от чего умер Том? — полюбопытствовал Флетч.

— Поехал во Францию, чтобы пройти какой-то лечебный курс. Насколько я понял, лечение не пошло на пользу, а свело его в могилу.

— Во Францию?

— Я даже не знал, что он тяжело болен. Конечно, иной раз он пребывал в отвратительном настроении, но кто мог подумать, что причиной тому — неизлечимая болезнь.

— Но вы знали, что он болел?

— Нет. Можно сказать, что нет. Я, правда, говорил моей жене, что он вроде бы ссыхается, уменьшается в размерах. Плечи становились уже. Он худел. Впрочем, толстым он никогда не был. Бедный Том. За тебя, — и Алекс ополовинил бокал.

— Красивые кубки, — Флетч мотнул головой в сторону стоящих на стойке бара призов.

— Так вы говорите, что знакомы с Франсиной Бредли? — Алекс не дал ему изменить тему разговора.

— Близко — нет. Как я и говорил, мы виделись только один раз.

— Энид уверяет всех, что Франсина — умная деловая женщина. Том всегда советовался с ней. И некоторые идеи он почерпнул у своей сестры.

— Мне тоже показалось, что она очень умна.

— Том записал в завещании, что компанию должна возглавить Франсина, если на то будет ее желание. Скажите мне… как, простите, вас звать?

— Майк.

— Знаете, Майк, я приму ее с распростертыми объятьями.

— Правда? Дела вашей компании идут не очень хорошо?

— Компании, любой компании, необходим руководитель. Тот, кто принимает решения, определяет стратегию. Я — президент, по милости Тома Бредли, но не силен в таких Делах. Мое призвание — продавать. Это я делаю хорошо, и не хочу заниматься ничем другим. Моя жена говорит, что мне по силам продать снежки сибирякам. А вот долгосрочная политика компании, каждодневная рутина — это не для меня. Энид, конечно, старается, но, вы понимаете…

— Энид — жена Тома?

— Да. Очень милая дама. Изредка и ее осеняет хорошая идея, но вот насчет стратегии… Знаете, чтобы Том не хотел сделать с компанией, его решение не встретит возражений с моей стороны. Я бы согласно кивнул, оставь он компанию даже лошади.

— Том любил верховую езду?

Алекс удивленно глянул на Флетча.

— Просто, к слову пришлось. Разве в школе вас не учили истории древнего Рима[33]?

— А, вы об этом.

— Том, между прочим, ездил верхом. Где-то у него была ферма с конюшней. Он частенько проводил там воскресенья. Да, он любил ездить верхом. Один, без жены.

— У меня такое ощущение, что вам он очень нравился.

— Послушайте, — у Алекса увлажнились глаза. — Нравился… Я любил этого парня. Настоящий джентльмен. Если б не его глупые, похабные анекдоты, которые все уже слышали. Прекрасный был человек. Такие не должны умирать молодыми. В то время, как всякое дерьмо доживает до глубокой старости… Вроде меня!

— Ну, мне пора, — Флетч протянул руку Алексу Коркорану. — Беседовать с вами — одно удовольствие. Жаль, конечно, что Том Бредли умер.

— Да, жаль. Я тоже пойду. Жена, должно быть, уже ищет меня, — двое из гольфистов уже ушли. Коркоран взял со стойки свой кубок. — Иди сюда, моя прелесть, — он поцеловал кубок. — И что бы мужчины делали без гольфа?

— Сидели бы дома с женами, — предположил кто-то из оставшихся в баре гольфистов. И все рассмеялись.

Глава 15

Флетч приехал домой уже затемно. В окнах его квартиры горел свет, и Мокси поспешила к двери, как только он сунул ключ в замок. Кроме фартука, на ней ничего не было.

— Хо-хо, — улыбнулся Флетч. — Прямо, как жена.

— Не как жена, — поправила его Мокси. — Как Мокси Муни.

Флетч поцеловал ее в губы.

— Звонила твоя бывшая жена, — продолжила она. Флетч снова поцеловал Мокси. — Звонил Том Джеффриз. Просил перезвонить.

Еще один поцелуй.

— И что хотела старушка Линда?

— Мы так долго говорили. Она сказала, что ты — нимфоманка мужского рода, что веры тебе нет ни на цент, что с тобой бывает очень весело. Вспомнила, как однажды ты позвонил ей из редакции, сказал, что едешь домой и улетел на Гавайи.

— Куда только не полетишь ради хорошей статьи.

— А у нее пережарилось мясо. А еще ты жестоко обращался с ее котом. Мне кажется, она до сих пор любит тебя.

— И что ты ей сказала?

— Заверила твою бывшую жену, что ты, по моему убеждению, до сих пор любишь ее.

— Премного тебе благодарен. Особенно мне нравится платить ей алименты.

— Она сказала, что ты ей ничего не платишь. Что она не получила от тебя ни цента. Я ответила, что меня это удивляет. Ты же купаешься в деньгах, только что купил шестидесятифутовую яхту, так что, если у нее возникнут денежные проблемы, пусть сразу приезжает к тебе. Ты ее выручишь.

— Потрясающе. Чем еще ты меня порадуешь?

— Я сказала, что намедни ты подарил мне бриллиантовую тиару и норковую шубу.

— Она, несомненно, тебе поверила.

— Боюсь, что нет. А теперь звони тому парню. С переломанной спиной.

— Успеется.

— Я налью тебе ванну.

— А почему бы нам…

Мокси подняла руку, толкнула его в плечо.

— Потому что ты грязный и от тебя плохо пахнет. Если уж я и собираюсь отдаться тебе, то лишь после того, как ты помоешься.

— Но, но…

— Времени нам хватит, — и Мокси упорхнула в ванную.

— Том? Это Флетч. Как идет жизнь на уровне земли?

— Флетч, я понятия не имел, что у нас так много муравьев. Я наблюдал за ними весь день.

Сидя в гостиной, Флетч слышал, как бежит в ванной вода.

— Наверное, с дельтаплана муравьев не разглядеть.

— Между прочим, наблюдать за ними очень интересно. Они совсем как люди.

— Хочешь составить конкуренцию Дарвину?

— Слушай, я звонил тебе не потому, что умираю от скуки. Хотел рассказать тебе забавную историю. Чтобы хоть как-то подбодрить тебя. Историю с названием «НЕКОМПЕТЕНТНЫЕ ЖУРНАЛИСТЫ, КОТОРЫХ НЕ УВОЛЬНЯЮТ ИЗ „НЬЮС-ТРИБЮН“.

— А такие есть?

— После твоего ухода мне позвонил Джек Кэрридайн. Насчет Клары Сноу.

— Что она сотворила на этот раз?

— Ты же знаешь, что она нынче парламентский корреспондент, словно действительно умеет писать.

— Знаю.

— Так вот, будучи аккредитованой при законодательном собрании штата, она не удосужилась сообщить, что брату пресс-секретаря губернатора принадлежит автосалон, который продает машины полицейскому управлению.

— Клара об этом не сообщила?

— Она задрала носик, скорчила гримаску, ты знаешь, как она это делает, и заявила, что это личный вопрос.

— Для кого?

— Наверное, для пресс-секретаря. Семейные отношения не представляют для читателей никакого интереса. Да и вообще, должно же полицейское управление где-то покупать машины. Можешь ты в это поверить?

— Зло берет, когда слышишь такое.

— Это точно. Я вот и подумал, что тебя это подбодрит. Ты, конечно, знаешь, что Клара спала с пресс-секретарем.

— Я думал, что она спит с Френком Джеффом.

— И с ним тоже. Клара спит со всеми, кто может поспособствовать ее карьере. Так что нельзя сказать, что она не отдается работе. Потому-то подобные промахи и сходят ей с рук.

— Ты хочешь сказать, что Френк не собирается дать этот материал?

— Джек говорит, что Френк позвонил губернатору и потребовал в течение месяца пресечь коррупцию, пригрозив, что в противном случае обнародует известные ему сведения. Как тебе это нравится?

— Губернатору понравилось наверняка. Надеюсь, что наши конкуренты воспользуются медлительностью «Ньюс-Трибюн».

— Ты можешь позаботиться о том, чтобы воспользовались.

— Нет. Я за это не возьмусь.

— Я лишь стараюсь найти тебе работу.

— Такие методы не по мне.

— Как у тебя настроение, Флетч?

— Отвратительное. А у тебя?

— Такое же. До встречи.

— Пока.

Флетч позвонил в «Ньюс-Трибюн». Волноваться о том, что ванна переполнится, не приходилось. Вода, похоже, текла тонкой струйкой.

— Отдел личных объявлений, — ответил женский голос. — Могу я чем-нибудь вам помочь?

— Да, пожалуйста. Я хотел бы дать объявление в вашей колонке «Потери и находки».

— Да, сэр. Какой будет текст.

— «Найден бумажник Джеймса Сейнта Э. Крэндолла. Писать абонементный ящик номер…» Какой вы мне дадите номер?

— Двести тридцать шестой.

— Двести тридцать шестой.

— Джеймс Сейнт Э. Крэндолл. Под Э. подразумевается Эдуард, так?

— Да.

— Кейт-Рональд-Эдуард-Ник-Дон-Огден-дважды Лео?

— Да.

— Кому и по какому адресу я должна послать счет за объявление?

— Ай-эм Флетчеру.

— Вы шутите.

— Отнюдь.

— Так это ты, Флетч?

— Да.

— Слушай, я так жалею, что тебя вышибли. А что ты сделал, поджег брюки Френку?

— Я думал, все и так знают.

— Да, я знаю. Процитировал покойника.

— А с кем я говорю?

— Мэри Пейтуч.

— Мэри, ты запишешь мой адрес?

— Флетч, я всегда хотела знать твой адрес. Тебе это известно.

Флетч продиктовал ей адрес, позвонил по межгороду в «Сан-Франциско кроникл» и дал точно такое же объявление.

— Как я встретила Флетча? — говорила Мокси словно сама с собой, детским голоском. Она сбросила фартук на пол и забралась к Флетчу в наполненную теплой водой ванну. — Я покупала булочку с сосиской, и этот милый человек, стоявший в очереди у прилавка следом за мной, молча заплатил за меня. Я, конечно, тут же поблагодарила его: «Большое спасибо, сэр». А ты ответил: «Раз у вас такой скромный ленч, почему бы вам не пообедать со мной?»

— Пока ты недалека от истины. И ты сказала: «Да, хорошо». Почему ты согласилась?

— Потому что ты прекрасен. У тебя нежная кожа, милые глаза, и мне захотелось прикоснуться к тебе.

— Понятно. С такой логикой не поспоришь.

— У тебя глаза, которые все время смеются. Почти все время.

— Я вижу.

— Ты не можешь видеть своих глаз. И за обедом я сказала тебе, что должна ехать туда на уик-энд, потому что в понедельник у меня начинаются репетиции, а ты сказал, что и ты должен быть там завтра, тебя ждут в редакции, так почему бы мне не сэкономить на автобусе, раз уж ты можешь отвезти меня на машине. Раз уж мы подружились, то пошли ко мне и…

— …И что?

— И прикоснулись друг к другу.

Мокси поцеловала его в шею, а Флетч ее — в лоб.

— Расскажи мне о сегодняшнем дне, — попросила она. — Я знаю тебя три дня, но пробыла с тобой только два.

— Обычный день. Такой же, как остальные. Пообщался со сварливым стариком, который хотел вышвырнуть меня из дома, хотя я не желал ему ничего плохого, а потом позвонил в полицию, чтобы меня арестовали.

— Сегодня копы[34] снова предложили тебе душ и бритву?

— Нет. Лишь оштрафовали за то, что я сижу за рулем босиком. Еще я встретил удивительно счастливую женщину по имени Хэппи, которая пригласила меня в дом и поджарила мне три гамбургера.

— Как мило с ее стороны. Она хотела твоего тела?

— За три гамбургера?

— Мне ты обошелся еще дешевле. Хватило банки орехового масла.

— Это тетка жены Чарлза Блейна. Между прочим, Чарлз Блейн, тот самый, что скормил мне ложную информацию, уехал в Мексику.

— Значит, ты не сможешь побить его.

— А хотелось бы. Потом я встретил примерного семьянина, который красил свою яхту в Саутуорте и был в курсе всех сплетен. Он многое рассказал о семействе Бредли. Возможно, кое-что добавил и от себя.

— Он знал, с кем говорит?

— Разумеется, нет. Потом я побывал у вдовы Бредли.

— Ну, ты даешь. По-моему, это наглость.

— Не мог поступить иначе. Болтливый сосед сказал, что миссис Бредли обожала шумные ночные скандалы и однажды чуть не довела мужа до самоубийства. Оказалось, что это спокойная, уверенная в себе, благоразумная женщина. Она разъяснила мне, что причина случившегося — нервный срыв Чарлза Блейна. А потому она отправила его в длительный отпуск.

— Значит, Том Бредли умер?

— Потом я поехал в Саутуортский загородный клуб, выпить пива.

— Я знаю.

— Откуда?

— Я его вижу. Оно переливается в твоем желудке, — и Мокси ткнула пальцем туда, где находился аппендикс.

— Ничего ты не видишь.

Она поцеловала его в губы.

— Когда ты пришел, от тебя пахло пивом.

— Поговорил с Алексом Коркораном, президентом «Уэгнолл-Фиппс». Все говорят, что Том Бредли умер. Вдова показала мне золу, в которую обратилось его тело.

— Но ты, конечно, не можешь заставить себя в это поверить.

— Я, конечно, в это верю. Я верю всему. Потому-то и оказался по уши в дерьме.

Мокси погрузила его в воду с головой.

— Пора признать очевидное, Флетч. Ты утонул.

— А куда ты пошла?

Мокси уже вылезала из ванны.

— Забыла про бифштекс. Разве ты не чувствуешь запаха? Боюсь, он уже обуглился.

— Бифштекс! Где ты взяла бифштекс?

«Можешь не одеваться, все готово», — ранее крикнула она ему из кухни. Тарелки с бифштексами и салатом она поставила на ковер в гостиной, И улыбнулась, когда он вошел.

— Открыла в магазине расчетный счет.

— На свое имя?

— Естественно, — Мокси разлила по бокалам вино. — Не могу же я вечно голодать?

— Это хорошо. Отличный бифштекс!

— Дешевый и пережаренный, — уточнила Мокси. — Зато тебе не придется разводиться со мной.

— Почему? Я, правда, об этом еще не думал.

— Потому что ты никогда не женишься на мне.

— А я — то собирался предложить тебе руку и сердце.

— Я никогда не выйду замуж.

— Никогда?

— Именно так. Я — актриса, а актерам не следует связывать себя семейными узами.

— Многие связывают.

— Ты, наверное, намекаешь на моего отца.

— Фредерика Муни.

— Вот-вот.

— Ты говорила, что он играет Фальстаффа в Торонто.

— Играет, когда трезв. Потом собирается играть в «Коммивояжере» в Чикаго. Если будет трезв. А на прошлое Рождество играл в какой-то комедии во Флориде. Если был трезв.

— Так он — актер, который любит выпить. Не первый. И не последний. Всем известно, что твой папаша — блестящий актер.

— Я ничего не говорила тебе насчет моей матери?

— Нет.

— Она в Канзасе, в очень дорогой клинике для слабоумных.

— И ты думаешь, что виноват в этом твой отец?

— Собирать вещи, разбирать, снова собирать. Укладывать его в постель. Поднимать из постели. Приводить в чувство. Искать по всем барам. Напоминать, в какой пьесе он сегодня играет. И так из года в год. Заботиться обо мне, со всеми этими разъездами. Его женщины. Его исчезновения. Его страхи. Его выходки. Больше она не могла этого выносить. Что-то сломалось.

— Ясно. А как все это связано с тем, что он — актер?

— Целиком и полностью.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— Так почему же ты хочешь стать актрисой?

— Я не хочу стать актрисой, — она вскинула голову. — Я — актриса.

Флетч выпил вина.

— Кто ж в этом сомневается. Приступим к еде.

— Кроме того, я хочу иметь деньги для оплаты счетов, которые выставляет клиника, когда Фредди не сможет этого делать.

— Спасибо за бифштекс. Доедай свой, а не то я наброшусь на тебя прямо сейчас.

Мокси взялась за нож и вилку.

— А какие у тебя планы на завтра?

Флетч пожал плечами.

— Похоже, проведу еще один день в извинениях.

— А кто остался неохваченным?

— Дети Бредли.

Мокси кивнула.

— Наверное, твоя статья повергла их в шок.

— Да, я считаю, что обязан повидаться с ними.

— А вечером ты собираешься пойти на презентацию в «Кэлоуквиэл»?

— Конечно. Я пойду с тобой.

— Могу я попросить тебя об одном одолжении?

— Проси о чем угодно.

— Не упоминай Фредди.

— Фредерик Муни. Известное имя.

— Позорное имя, — возразила Мокси. — Позорное.

Глава 16

Шагая по тротуару в три часа утра, Флетч заметил, что яхта все еще стоит на подъездной дорожке. В лунном свете блестел ее свежевыкрашенный корпус. В домах не светилось ни огонька. Горели лишь уличные фонари.

Босиком, он свернул на подъездную дорожку дома Бредли, вошел в открытый гараж. Но дверь в дом была заперта. Он обошел дом, попытался войти через черный ход. Но и тут потерпел неудачу.

А вот стеклянную дверь, ведущую из гостиной на террасу и к бассейну, запереть не удосужились. Открылась она со скрипом. Где-то тут же залаяла собака.

В гостиную свет предрассветной луны почти не проникал. Переступив порог, Флетч постоял, привыкая к темноте. Затем двинулся вперед, осторожно переставляя ноги. Добрался до камина. Но шкатулки с золой на каминной доске не обнаружил.

Проследовал к кофейному столику, наклонился над ним. Медленно ощупал его поверхность. Сначала нашел стакан, из которого пила вино Энид Бредли. Потом — шкатулку.

Достав из заднего кармана конверт, Флетч раскрыл его, затем откинул крышку шкатулки.

Набрал щепотку золы и пересыпал ее в конверт. Закрыл крышку, заклеил конверт.

Повернувшись, наткнулся на стул, в котором сидела Энид Бредли. Стул не упал, но сдвинулся по ковру на несколько сантиметров.

Когда он закрывал за собой дверь на террасу, собака не залаяла.

Глава 17

В ярком солнечном свете воскресного утра группа девочек-подростков бегала трусцой вокруг зеленой лужайки на территории школы Саутуорта. Флетч ждал у двери в опустевшее общежитие.

Когда они подбежали ближе, Флетч отметил разительное сходство между старшей по возрасту девушкой, уже не подростком, и Энид Бредли. Разумеется, девушка эта не страдала полнотой и, ее шорты с разрезами по бокам и кроссовки нельзя было назвать старомодными.

— Роберта?

Остальные девушки, тяжело дыша, сгрудились у крыльца, не торопясь уйти в дом.

— Все в душ! — скомандовала Роберта. — Через полчаса идем в церковь!

И посмотрела на Флетча.

— Роберта Бредли.

— Мы с вами встречались? — спросила она. Ровным голосом. Пробежка не утомила ее. Она даже не запыхалась.

— Это наша первая встреча. Скорее всего, и последняя. Я — Флетчер.

— И что?

— Ай-эм Флетчер[35].

— Вы это уже сказали.

— Тот мерзавец, что написал статью об «Уэгнолл-Фиппс», опубликованную в среду.

— Теперь поняла, — в ее взгляде не сверкнула злоба и и ненависть. — Вы хотите поговорить. В этом нет нужды.

— Я подумал, что мне следует…

Она взглянула на часы на здании церкви за лужайкой.

— Я бы хотела пробежать еще пару миль, пока мои крошки нежатся под горячим душем. Составите мне компанию?

— С удовольствием.

Бежала она быстрее, чем могло показаться со стороны. Большими шагами, легко выбрасывая вперед длинные, без лишнего жира, ноги.

Они свернули на тропинку, уводящую за здание школы.

— Я бегаю, чтобы хоть несколько минут побыть в одиночестве.

— Извините. Если хотите, считайте, что я часть ландшафта. Валун, дерево, перекати-поле.

— Эти крошки из школы не дают мне возможности покататься на Мелани. Ей бы тоже не повредила прогулка. Это папина лошадь.

— Вы все еще держите лошадь отца?

Минуту или две Роберта бежала молча.

— Наверное, еще никто не решил, что же с ней делать. Так чего вы от меня хотите?

— Прежде всего, хочу извиниться перед вами. Я крепко напортачил. Должно быть, вас очень огорчила моя статья.

На ее лице отразилось раздражение.

— Почему из мухи раздувают слона? В мире случаются куда более странные вещи… Вы написали статью об «Уэгнолл-Фиппс» и назвали моего отца председателем совета директоров. Что из этого? Вы просто отстали от жизни, и ничего более.

— Однако…

— На днях к нам приходил господин в костюме-тройке. Из редакции. Посидел со мной и Томом, извинился за «Ньюс-Трибюн». Сказал, что бывают досадные ошибки. Как будто мы не знаем этого сами? Не ошибается только тот, кто ничего не делает.

— Я должен был проверить все факты, прежде чем сдавать статью в набор. Я слышал, Кэрридайн дал мне нелестную характеристику.

Роберта улыбнулась и покачала головой.

— Если даже вы хотя бы наполовину такой, как описывал вас этот человек, вы просто чудовище! Некомпетентный, глупый, самовлюбленный, лживый, — она перепрыгнула лежащий на тропинке булыжник. — Хорошо, конечно, что вы пришли.

— Не могу объяснить, как такое случилось.

— И не нужно. Вы напортачили. И что? На прошлой неделе я дала тест по французскому классу, изучающему испанский. Так поверите ли, две или три девочки начали отвечать на вопросы. Так нельзя верить ни газетам, ни учителям.

— Ваш отец уезжает на лечение в Швейцарию… Ваша мать берет на себя руководство компанией в его отсутствие… Потом он умирает… ваша мать греет место для вашей тети Франсины…

Роберта вроде бы внимательно слушала.

— Не обошлось без суеты.

— Да. Наверное, вы правы.

— Невозможно осознать всего, что происходит вокруг. Я всегда говорю это своим ученикам. Можно пытаться осознать все, даже делать вид, что вам это по силам. Но есть такое…

— О чем вы?

— Я слышала, что бег — лекарство для души. Настраивает на философский лад.

— Особенно утром в воскресенье, — поддакнул Флетч.

— Здесь мы поворачиваем назад, — не стала развивать затронутую тему Роберта.

Какое-то время они бежали молча.

— Хорошо, что вы заехали ко мне, — повторила она. — Но нужды в этом не было. Вы намереваетесь повидаться и с Томом?

— Да.

— Напрасно. Он готовится к экзаменам, знаете ли. Грызет гранит науки. Он очень ответственный парень. Работает, не щадя себя. Давайте считать инцидент исчерпанным. Согласны?

— Я пытался загладить свою вину.

— Вы ее загладили, — они подбегали к зданию общежития. — Я скажу Тому, что вы заезжали. Хорошо?

— Неужели мы пробежали две мили? — удивился Флетч.

— Ровно две мили. Если хотите, можете повторить.

Они остановились у крыльца.

— Нет, с меня хватит.

Роберта оглядела его.

— Похоже, у вас из кармана сейчас выпадет конверт, — она указала на задний карман джинсов Флетча.

— О, большое вам спасибо, — он затолкал запечатанный конверт с золой поглубже.

Общежитие вибрировало от смеха и криков.

— Хорошо, что вы не потеряли его. Иначе вам пришлось бы пробежаться вновь, чтобы найти конверт, — она взлетела на крыльцо. — Спасибо, что нашли время заглянуть ко мне. С Томом я переговорю сама.

— Вы хотите увидеть Тома, — открытое, внушающее доверие лицо соседа Томаса Бредли, младшего, было почти таким же широким, как и дверь в комнату общежития. — Он есть, но его нет.

На лице Флетча отразилось изумление.

— Мы держим его в ванне, — пояснил сосед.

И провел Флетча в ванную.

В ванне, на подложенных под спину и голову подушках, лежал двадцатилетний парень. С растрепанными волосами, с заросшими щетиной подбородком и щеками, с закрытыми глазами.

— Мы решили, что здесь ему самое место, — продолжил объяснения сосед. — Он не причинит себе вреда. Из ванны ему не выбраться. Слишком высоко надо подняться.

— Он напился таблеток или сидит «на игле»?

«Колеса», только «колеса».

Сосед наклонился и большим пальцем правой руки приподнял веко одного из глаз Тома Бредли.

— Привет. Кто-нибудь дома? Есть тут кто-нибудь?

Флетч сказал соседу по комнате, что хочет видеть Тома Бредли по «семейному делу», а сосед ответил: «Слава Богу, что наконец-то кто-то пришел».

— Послушайте, но нельзя же так жить, — воскликнул Флетч.

— А вот он живет. Он еще лучше других. Иногда встает, едет домой, привозит деньги. А потом вновь отключается.

— И когда это началось?

— В пятницу. Два дня тому назад. Позавчера была пятница?

— Кошмар. А мне сказали, что он корпит над учебниками, не поднимая головы.

— Никогда не корпел. В прошлом году едва сдал экзамены. Осенью, однако, вернулся в колледж. Несколько недель от случая к случаю бывал на лекциях. Последний раз появился в аудитории в ноябре. Не знаю зачем, он уже не мог наверстать упущенное.

— Но почему он до сих пор живет в общежитии?

— А что нам с ним делать? Мы пытались переслать его домой, но на почте сказали, что посылки таких габаритов они не отправляют. Такие вот дела. Однажды мы на руках отнесли его в лазарет. На следующий день он сбежал.

— Когда это было?

— Перед Рождеством. Потом он появился через две недели после Нового года. Весь избитый. Казалось, он провел это время в джунглях Борнео. Мы вновь уложили его в ванну. Я не счел за труд съездить к нему домой. В Саутуорт. Там живет его мать. Сказал ей, что ее ждут тяжелые дни. И причина тому — Том. Поначалу она словно обезумела от страха. Отказывалась верить тому, что я говорю. Утверждала, что Том появлялся дома раз в неделю, максимум — в две. Наверное, так оно и было. Сказала, что он просто переутомился от занятий. Ерунда. Сказала, что на его долю в последнее время выпало много переживаний,

— Переживаний? — переспросил Флетч. — Она сказала, переживаний?

— Упомянула о смерти его отца.

— Вроде бы он умер год тому назад.

Сидевший у ванны на корточках сосед поднял голову.

— Что значит, «вроде бы»?

— У него очень милая сестра, — ушел от прямого ответа Флетч. — Не жалующаяся на здоровье.

— Та-та? Да. С ней я тоже виделся.

— И что она сказала?

— Сказала, что в этом мире каждый должен сам выбрать себе дорогу. Она, словно заводная игрушка, и полагает, что все остальные ничем от нее не отличаются. Говорит, что не все в жизни поддается осознанию. Тут я с ней согласен. Никак не могу понять ее реакции, — наклонившись над ванной, сосед несколько раз легонько шлепнул Тома Бредли по щекам. Тот приоткрыл глаза. — Эй, Том. К тебе гость. Говорит, что его зовут Сатана. Хочет взять тебя на работу кочегаром.

Затуманенный взгляд Тома Бредли устремился к потолку. Затем переместился на лицо соседа по комнате.

— Том, ты проснулся?

Взгляд Тома пробежал по Флетчу и зафиксировался на точке в полуметре от его левого плеча. Сосед по комнате встал.

— Приведите кого-нибудь, чтобы что-то сделать с этим парнем. У меня такое ощущение, словно я унаследовал аквариум. И должен заботиться о его обитателях и смотреть на них, не имея на то ни малейшего желания. Понимаете?

— Не знаю, что я смогу сделать. Во всяком случае, прямо сейчас.

— Кроме того, — сосед обернулся, остановившись на пороге ванной, — мне тоже хочется полежать в ванне. Естественно, наполненной водой.

После того, как за соседом закрылась дверь, Флетч присел на краешек ванны, рядом со смесителем.

— Том, люди зовут меня Флетч. Я говорил с вашей матерью и вашей сестрой. Решил, что должен поговорить и с вами.

Вместе с Флетчем переместилась и точка, в которую уставился Том. Она по-прежнему находилась в полуметре от левого плеча репортера.

— Я упомянул вашего отца в статье, опубликованной в среду в «Ньюс-Трибюн». Допустил ошибку. Не знаю, может эта статья и стала причиной вашего теперешнего состояния. Во всяком случае, она не способствовала улучшению вашего настроения.

— Моего отца? — Том приподнял голову. Говорил он громко и отчетливо, совсем не шепотом, как ожидал Флетч. — Вы собираетесь сказать мне, что мой отец снова умер?

— Перестаньте.

— Вы разговаривали с моим отцом в последнее время?

— А я мог?

— Конечно, — губы Тома медленно изогнулись в улыбке. — Для этого надо подойти к каминной доске, открыть шкатулку и сказать все, что вам хочется. Или… — улыбка стала шире. — Вы можете воспользоваться телефоном.

— Том, ваш отец умер?

— Конечно. Все так говорят. Даже он сам.

— Это что, шутка? Том, объясни мне, что к чему.

— Мой отец умер. Хуже, чем умер. Вы знаете? — Ответил Том после долгой паузы.

— Нет, не знаю. Что может быть хуже смерти?

— Он покончил с собой, — Том взмахнул рукой, словно воткнул нож себе в живот, а затем вспорол его.

— Понятно. Он и раньше пытался покончить с собой, не так ли?

Теперь Том уставился в стену над головой Флетча.

— Том, где он умер?

— В весеннем Саутуорте. В Вене?[36]

— Во Франции?

— Нет, не во Франции.

— В Швейцарии?

— Да. Именно там. Он умер в Швейцарии. От рака крови. Много, много операций.

— Том, почему ты винишь отца за его смерть?

Взгляд Тома медленно обошел маленькую ванную,

— Ему не нравилось.

Флетч подождал, пока взгляд Тома остановится слева от его головы.

— Что ему не нравилось?

Глаза Тома Бредли закрылись.

— Нет. Не нравилось, — пробормотал Том. — Удивительно, не правда ли? И что теперь остается мне?

— Что теперь остается вам?

Глаза Тома открылись, взгляд упал на смеситель между его ног, глаза закрылись вновь.

— Лежать в ванне.

— Том. Еще один вопрос.

— Не хочу больше слышать ни одного вопроса, — ответил Том, не открывая глаз.

— Где родился ваш отец?

— Он не рождался. По-моему, он не рождался. Люди только думали, что он родился.

— Где он вырос?

— Он говорит, в чистилище. Вам знакомо это слово, чистилище?

— Да.

— Вот там он и вырос.

— В каком городе? В каком городе он вырос, Том?

— Дайте подумать.

Флетч ждал долго, затем понял, что Том снова в отключке.

— Даллас, штат Техас, — неожиданно произнес Том.

Флетч наклонился над ванной.

— Том? Вы меня слышите?

— Нет.

— Том, я постараюсь вам помочь. Вам совсем не обязательно уходить от реальности таким способом. Возможно, моя помощь не доставит вам радости, а причинит боль. Но я все равно вам помогу.

— Прощайте, — после долгой паузы ответил Том Бредли-младший.

— Уверен, мы еще увидимся, Том.

Глава 18

— Виски? Пиво? Травку?

Олстон Чамберс, сотрудник окружной прокуратуры в пять шагов пересек гостиную и выключил телевизор.

— Воскресный день, а ты сидишь перед телевизором и наливаешься пивом, — Флетч покачал головой. — Кто бы мог подумать, что ты дойдешь до такой жизни? Почему ты не ухаживаешь за дворцом? Не красишь, не забиваешь гвозди, не косишь лужайку, не поливаешь кусты?

Олстон искоса глянул на Флетча.

— Паршивый маленький домишко. Кому он нужен?

— Ты же платил за него свои деньги, приятель.

Диван, кресло, торшер, кофейный столик и старый телевизор «Зенит» практически не оставляли в гостиной свободного места. Была еще спальня и кухонька. Соседние дома находились на расстоянии вытянутой руки. В дворике без труда размещался контейнер для мусора.

— Я платил их не за дом, — горячо возразил Олстон. — За закладную. Дом этот я ненавижу. Но мне нужны налоговые льготы. Мне нужен кредит[37]. В нашем возрасте без него не обойтись. Тебе, кстати, тоже. Увидишь сам, как только начнешь. Мы все ждем этого торжественного момента. Пора уж тебе присоединиться к гонке, в которой участвует вся Америка.

Олстон Чамберс, несомненно, уже присоединился к этой гонке и, соответственно, расплата не заставила себя ждать. Теплым днем, в воскресенье, в длинных брюках и мокасинах, в рубашке, обтягивающей наметившийся живот, двадцатипятилетний парень сидел в гостиной, пил пиво и смотрел по телевизору бейсбол. В будние дни Олстон, получивший диплом юриста, с девяти до пяти пахал в окружной прокуратуре.

Флетч и Чамберс вместе служили в морской пехоте, с первого дня в тренировочном лагере до демобилизации.

— Я пытался, Олстон, честное слово, но у меня ничего не выходит. Стоит мне выйти на старт, как что-то случается. Прямо-таки, какой-то заговор.

— Ты платишь Линде алименты, как распорядился судья? Ведешь себя, как порядочный джентльмен?

— Нет, сэр.

— Другого я от тебя и не ожидал, — вздохнул Чамберс.

— Каждый месяц я сажусь за стол, чтобы выписать ей чек, Олстон, но я же должен заплатить за квартиру, воду, телефон, электричество. Плюс взнос за машину, продукты, так что…

— Линде ничего не остается. Я знаю. Сейчас я бы тоже смог платить алименты. Но ты, по крайней мере, можешь пользоваться кредитной карточкой.

— Нет у меня никаких кредитных карточек. Была одна, полученная в редакции, для текущих расходов, но в четверг я ее потерял.

— Как это, потерял?

— Точнее, потерял право ей пользоваться.

Олстон в изумлении уставился на Флетча.

— Ты потерял работу?

— Можно выразиться иначе. Я вновь обрел свободу.

Олстон хохотнул. Повернулся в сторону спальни и позвал жену.

— Одри! Пришел Флетч.

— Я уже надеваю платье, — отвечала она из спальни, но слышал ее Флетч очень отчетливо, словно находилась она в той же комнате, что и он.

— Специально для меня могла бы и не одеваться, Одри. Ты и без платья хороша.

— Я это знаю, Флетч, — она зашла в гостиную, обняла Флетча. — Но мы ведь в доме Олстона и не хотим смущать его, так? — она поцеловала Флетча в губы.

— Так.

— Так, — откликнулся Олстон. — Что-нибудь выпьешь? — спросил он жену.

И он взял с телевизора оловянную пивную кружку. Кружку эту Олстон купил в Токио, столице Японии, когда их подразделение вывели из района боевых действий на кратковременный отдых.

— Нет, благодарю, — Одри села на диван. Флетч плюхнулся в единственное кресло.

— Мокси заставляет меня идти вечером в ее театр. Будут угощать коктейлями.

— Мокси? — Одри улыбнулась. — Мокси возвращается на сцену?

— Да. Похоже на то. Точно возвращается. Наткнулся на нее у лотка, где продавали булочки с сосиской. Она, как обычно, прикинулась, что впервые меня видит.

— Ну и Мокси, — рассмеялся Олстон.

— Вот-вот.

— Она повела себя так, будто никогда раньше тебя не видела? — рассмеялась и Одри.

— Именно так. Такая уж у нее манера.

— Мокси, Мокси, — пропел Олстон, разглядывая содержимое кружки.

— Может, мы действительно встретились первый раз в жизни, — Флетч насупился. — Мокси — это множество разных людей, знаете ли.

— И все они — женщины, — добавила Одри.

— Мокси — актриса, — продолжал Флетч, — и играет всегда, хочет она того или нет. Она входит в лифт и превращает стоящих в кабине в зрителей. Однажды, когда народу набилось больше, чем сельдей в бочку, она повернулась ко мне и сказала: «Правда, Джек, почему я забеременела, если ты говорил, что такого не случится, ты же мой брат и все такое. Почему ты говорил, что это невозможно, если на самом деле все было не так? Ты слышал, что сказал нам доктор — это неважно, брат ты мне или нет. Ты обманул меня, Джек».

— И что ты сделал, Флетч? — смеясь, спросила Одри.

— Знаешь, атмосфера в лифте мгновенно накалилась. Меня буквально испепелили взглядами. Я уж подумал, что живым мне не выйти.

— Так что ты сделал? — повторила вопрос Одри.

— Ответил: «Не уверен, что это был я, Стелла. Может, папаша расстарался».

Олстон так смеялся, что пиво выплеснулось из кружки ему на рубашку.

— А почему вы расстались в последний раз? — спросила Одри.

Флетч на мгновение задумался.

— Ее папаша, рыдая, позвонил из Мельбурна. Требовал, чтобы она летела в Австралию играть Офелию, а не то ему придется отменять турне. Она собрала вещи и пятнадцать минут спустя выскочила из дома.

— Я не помню, чтобы Мокси играла Офелию в Австралии, — заметила Одри.

— Она и не играла. Когда она прилетела, оказалось, что роль уже занята. Фредди даже не помнил, что звонил ей. «Как хорошо, что моя малышка прилетела на край земли повидаться с папочкой!» — приветствовал он ее. Старый мерзавец даже не оплатил ей дорогу хотя бы в один конец. Она шесть месяцев проработала на овечьем ранчо. Наслаждаясь каждой минутой. Говорит, что более счастливых дней она еще не знала.

— Так теперь она делает вид… — Одри запнулась. — Что вы раньше не встречались?

— Да. Притворяется, что видит меня впервые, но при этом по разговору чувствуется, что знает она меня давным-давно. Странное сочетание, знаете ли.

— Вы оба одного поля ягоды, — резюмировал Олстон.

— Вы оба чокнутые, — конкретизировала его мысль Одри. — Почему бы вам не пожениться? Я уверена, что лучшего мужа или, соответственно, жены, ни одному из вас не найти.

— Мокси никогда не выйдет замуж, — возразил Флетч. — Ей необходимо влюбляться в своего партнера по пьесе или фильму. И потом, она винит Фредди в том, что ее мать угодила в дурдом.

— Она опасается, что и ты благодаря ей окажешься в аналогичном заведении? — Олстон хмыкнул. — Как бы не так.

— Трахаться с ней — одно удовольствие. Никогда не знаешь, кто лежит с тобой в постели.

Олстон откашлялся.

— Наверное, вдвоем вам в спальне тесно.

Флетч вытащил из заднего кармана конверт.

— Я приехал, потому что хочу тебя кое о чем попросить.

— Сделаю все, что в моих силах.

— В этом конверте зола. Я хочу сделать ее химический анализ.

— Нет проблем, — Олстон взял конверт и сунул в карман своих брюк.

— Далее, позволяет твоя должность в прокуратуре позвонить в посольство Соединенных Штатов в Женеве?

— Никогда туда не звонил. Думаю, сначала позвоню, а потом узнаю, имею ли я на это право. Как принято в морской пехоте.

— Хорошо. Меня интересуют подробности смерти американского гражданина Томаса Бредли. Он умер год тому назад. То ли в больнице, то ли в специализированной частной клинике. Возможно, покончил с собой.

— Жителя Калифорнии?

— Да.

— Говоришь, год тому назад?

— Его вдова говорит, что в этом месяце исполнился ровно год. Здесь его смерть не афишировалась. По меньшей мере, шесть месяцев полностью скрывалась. У Бредли семейная компания. «Уэгнолл-Фиппс». Сейчас ее возглавляет его жена, но вскоре ее должна сменить его сестра. Надо сказать, все очень запутано.

— В каком смысле?

— К сожалению, пока я ничего не понимаю. Кроме одного — запутывали все сознательно.

— Самоубийство, — протянул Олстон. — Ты говорил, что возможно самоубийство. Разве этим все не объясняется?

— Боюсь, что нет.

— Ты бы изумился, сколь часто моя контора идет навстречу людям, пытающимся скрыть факт самоубийства. В этом, кстати, я полностью согласен с руководством. Я сочувствую этим беднягам.

— Олстон, мне кажется, Флетч подозревает убийство, — вставила Одри.

— Это так, Флетч?

— Подозрительная смерть. Вроде бы этот человек уже с год, как умер. Но у меня такое ощущение, что детям сказали об этом лишь через шесть месяцев. Соседям и президенту компании — через восемь. И у меня есть все основания полагать, что вице-президент и начальник финансового отдела узнал о смерти босса лишь в этот четверг.

— Будет нелишне заглянуть в реестр завещаний.

— А оно было?

— Конечно. Ему же принадлежала собственность на территории штата.

— Буду тебе очень признателен.

— На первый взгляд причина этой таинственности такова, — продолжил Олстон. — Кто-то пытается отложить, а то и вообще избежать, выплаты налога на наследство. Сколько ему было лет?

— Меньше пятидесяти.

— Смерть наступила неожиданно. Каково финансовое состояние его компании, как там ты ее назвал?

— «Уэгнолл-Фиппс». Не знаю.

— Подозреваю, тут-то и зарыта собака. Люди не собираются умирать молодыми. Он умер в Швейцарии. Полагаю, наследники пытаются этим воспользоваться, дабы привести оставшуюся собственность в надлежащее состояние и свести к минимуму налог, взимаемый государством.

— Я даже не думал об этом, — признался Флетч.

— Потому что ты не учился на юридическом факультете.

— Понятно. Не потому ли у меня нет ни закладной, ни кредитной карточки?

— Именно поэтому, — кивнул Олстон.

— Меня ждут все эти люди, которых зовут Мокси, — Флетч встал. — Могу я позвонить тебе завтра, Олстон?

— Конечно. Анализ я проведу по категории «Сверхсрочно». Разговор со Швейцарией закажу из дома. И, возможно, еще до полудня буду знать все, что тебя интересует. В отдел регистрации завещаний я позвоню, как только приду на службу.

Одри посмотрела на мужа.

— Разве тебе больше нечем заняться? Своих дел у тебя нет?

— Я все еще помню, как в прошлом Флетч раз или два бросал все, чтобы помочь мне, — ответил Олстон. — Наверное, я уже говорил тебе, Одри, что морской пехотинец я был неважнецкий.

— До свидания, Флетч, — Одри поцеловала Флетча в щеку. — Спасибо, что спас шкуру моего мужа.

— Какая к черту шкура, — отмахнулся Флетч. — Я спасал его чувство юмора.

Когда Флетч сел за руль, провожавший его Олстон наклонился к окошку.

— Флетч, у меня на банковском счету чуть больше пятисот долларов. Если тебе нужны деньги, только скажи.

— Фу! — скорчил гримаску Флетч. — Что есть деньги? Туалетная бумага. Кому они нужны?

Флетч завел мотор.

— Спасибо, Олстон. Завтра позвоню.

Глава 19

— Где тебя носило, — прошипела Мокси, забравшись в темноте на переднее сидение. — Даже Фредди Муни на столько не опаздывал.

— Можешь не показывать мне дорогу. Я знаю, где находится «Кэлоуквиэл».

— Никогда в жизни не встречался мне такой странный человек, как ты.

— Через мост, так?

Она даже не посмотрела, куда они едут.

— Святой боже! Я знакома с тобой три дня, и все это время ты лишь жалеешь себя. Какой я разнесчастный! Я потерял работу! За три дня ты не купил мне ни крошки еды.

— Апельсиновый сок. Я покупал апельсиновый сок.

— Мне пришлось открывать в магазине счет ради какого-то бифштекса. И бутылки вина. Пришлось притворяться, что я только переехала сюда, выйдя замуж за банковского служащего.

— Это ты умеешь.

«У тебя есть пятьдесят долларов… и у меня примерно столько же — до конца жизни», — передразнила она Флетча. — Ты уезжаешь из дома, чтобы носиться по округе в своем спортивном автомобиле, — она хлопнула рукой по приборному щитку «MG», — а я нахожу бумажник, выпавший из кармана твоих грязных джинсов, спрашиваю себя: «Что это?», раскрываю бумажник, и пред моими глазами, словно гора Эверест в пустыне Сахара, возникают двадцать пять тысяч долларов, наличными, банкнотами по одной тысяче каждый.

— Это не мои деньги, Мокси. Я тебе это говорил.

— А ты даже не мог купить нам ленч по кредитной карточке!

— Я тебе говорил. Деньги принадлежат Джеймсу Сейнту Э. Крэндоллу.

— Мелочевка!

— Двадцать пять тысяч долларов — мелочевка?

— Мистер Флетчер, позвольте указать вам, что любой, кто может позволить себе выронить двадцать пять тысяч долларов и даже не оглянуться, знает, где найти курицу, которая снесет ему очередное золотое яичко.

— Одно другого не касается.

— Вот, значит, почему ты проехал сто пятьдесят миль, добираясь до того Богом забытого городка?

— Урэмрада.

— Плевать мне, как он называется. Нет, вы только посмотрите на человека, который хочет отдать двадцать пять тысяч долларов, когда он сам голодает. Я тебя спрашиваю, ты в своем уме?

— Я не голодаю.

— Ты даже не сказал мне, что у тебя так много денег. Мы спали на пляже!

— И прекрасно провели ночь. А об этих деньгах я тебе говорил.

— Да. «Поэтому я взял двадцать пять тысяч долларов». Неужели все, что ты говоришь — шутка? Ты у нас шутник, Ирвин Флетчер?

Въехав на мост, Флетч заметил, что справа от него, примерно на середине моста, что-то вроде куска ткани полошится на ветру.

— Ты пилишь меня, словно жена. Мокси улыбнулась.

— Я надеялась, что ты так и скажешь. Я репетировала.

Флетч притормозил.

На ветру полоскалась юбка. Пониже ее Флетч заметил ногу, очень белую, над ней — руку.

Флетч нажал клавишу на приборном щитке, включив фонари-мигалки, предупреждающие водителей попутных машин, что остановившийся автомобиль неисправен, и как можно ближе прижался к правому парапету моста.

— Вылезай из кабины, Мокси, и встань у парапета. А лучше, залезь на него. Только не оставайся перед машиной.

— Мы останавливаемся на мосту?

— Поэтому я прошу тебя вылезти и отойти от машины. Ее могут ударить сзади.

— А что случилось?

— Я сейчас вернусь.

Флетч выскочил из кабины. Увидел, что одна из приближающихся к ним машин — такси. Встал на пути, размахивая руками. Такси, в визге тормозов, замерло.

— Подонок! Совсем оборзел? — проорал через окно водитель. — Сукин сын! У тебя что, крыша поехала?

Флетч наклонился к окну.

— У вас есть радиотелефон? Или рация?

— Да. Кто ты такой?

— Позвоните в полицию. Самоубийца.

— О, — водитель все понял и потянулся к висевшему под приборным щитком микрофону.

— Там, — Флетч махнул в сторону парапета, затем указал на свою машину. — Поставьте свой автомобиль за моим, ладно? У вас задние фонари побольше. И есть фонарь на крыше.

— Да, конечно, — кивнул водитель.

Такси медленно двинулось с места.

— А вы полезете туда.

— Постараюсь подобраться поближе и отговорить.

— И откуда берутся такие психи, — покачал головой водитель, имея в виду самоубийцу.

Флетч наблюдал, как такси подъехало и встало в затылок его машины. Замигали фонари над задним бампером. Фары освещали бледную Мокси.

Флетч поднялся на ограждающий парапет. С него спрыгнул на полку несущей тавровой балки. Внизу, далеко внизу, увидел темную гладь реки, какие-то огни. По обоим берегам светились окна домов. Цепочка фонарей выстроилась вдоль моста. Светила луна. Флетч решил, что вниз лучше не смотреть.

Вдоль моста тянулся толстый, как канализационная труба, кабель. Крепился он на массивных кронштейнах, отходящих от балки под прямым углом. Флетч одной ногой ступил на кронштейн. Дул легкий, едва заметный ветерок. Он посмотрел на женщину, стоящую на тросе, чуть впереди. Силы ветра хватало, чтобы раздувать ее юбку.

— Флетч? — раздался сзади голос Мокси. По интонации чувствовалось, что она хочет его о чем-то спросить.

Теперь обе его ноги стояли на кронштейне. Он покачивал руками, чтобы сохранить равновесие. Затем повалился вперед, схватился руками за кабель, потерся щекой о его оплетку.

— Флетч? — крикнула Мокси. — Я лучше закрою глаза.

Флетч подтянул себя к кабелю. Его желудок конвульсивно сжался, показывая, что текущая далеко внизу маслянистая вода едва ли придется ему по вкусу. Сгруппировавшись, Флетч перебросил одну ногу через кабель. На мгновение она осталась без опоры.

А потом он уже сидел на кабеле верхом, упираясь ногами в кронштейн по обе его стороны, крепко держась руками за оплетку. На мосту непрерывно гудели проезжающие автомобили, недовольные возникшей пробкой. Над парапетом виднелись силуэты Мокси и водителя такси.

Женщина стояла на кабеле в паре метров от него. В развивающейся юбке, в одной зеленой туфельке без каблука. Вторая, похоже, свалилась в реку. На ее полных, белых ногах темнели жгуты варикозных вен.

— Привет, — непринужденно поздоровался Флетч.

Женщина повернула голову. Два больших черных глаза уставились на него из темных, запавших глазниц. Белое лицо обрамляли густые черные волосы.

— Что вам нравится?

Она продолжала молча смотреть на него.

— Вы любите шоколад?

Она отвернулась от Флетча и что-то сказала, но слова отнесло ветром.

— Что? — переспросил Флетч. — Я вас не слышу.

Женщина повернулась к нему. Раздраженно бросила:

— А вы что любите? Скажите мне.

— Я люблю шоколад. Мне нравится смотреть на пташек, прыгающих по подстриженной травке. А вам нравится?

Вновь ее слова отнес ветер.

— А что еще вам нравится? Какая ваша любимая телевизионная передача? Кто из ведущих вам наиболее симпатичен?

Ответа не последовало.

— Майк Уоллес? Мерв Гриффин? А как насчет «По странам и континентам»? Смотрите или переключаетесь на другой канал?

Никакого ответа.

У Флетча пересохло в горле.

— А вы любите запах выпекающегося хлеба? Лучше, по-моему, ничего нет.

Женщина молча смотрела на него сверху вниз.

— Какие вы предпочитаете музыкальные инструменты? — не унимался Флетч. — Аккордеон? Скрипку? Гитару?

Никакого ответа.

— А знаете, что мне нравится? Я люблю смотреть на порванную газету, которую ветер тащит вдоль улицы. Я люблю слушать дождь, особенно сильный дождь, когда сам лежу в постели. Тявканье щенка. Щенки так забавно тявкают, не правда ли?

— Эй, парень, — обратилась к нему женщина.

— Да?

— Возьми меня за руку, а? Я сама не своя от страха.

— Я тоже, — признался Флетч.

Женщина наклонилась и едва не потеряла равновесия.

— Подождите, — остановил ее Флетч. — Сейчас мы что-нибудь придумаем.

Он не мог добраться до женщины, не сдвинув ноги с кронштейна.

— Вы сядьте. Прямо, где стоите. Медленно, осторожно. Медленно, осторожно, она села на кабель, лицом к мосту. Зеленая туфелька без каблука слетела с ее ноги.

— Возьми меня за руку, — повторила женщина. Флетч потянулся вперед, взял ее за руку.

— А теперь подождем полицию. Спокойно посидим и подождем полицию.

— А что мы тут делаем, черт побери? — спросила женщина.

— Не знаю, — ответил Флетч. — Иногда нас просто заносит в такие вот места.

Ее уже била дрожь.

— Это не моя вина, знаете ли. Не моя.

— Я в этом. не сомневаюсь, — заверил ее Флетч. — Так что вам нравится? Какая книга запомнилась вам больше других?

— Что за странный вопрос.

— Так все же, какая книга вам больше всех запомнилась?

«Черная красавица».

— Расскажите мне, о чем эта книга.

Женщина задумалась.

— Я ничего не помню, но она мне понравилась.

— Вот и ладненько. Придется прочитать ее еще раз.

— Это не моя вина, — прошептала женщина. — Поверьте.

— Я вам верю, — Флетч крепко сжал ее руку. — Отчего же мне не поверить.

И тут в мерцании «маячков» на мост въехали две патрульные, пожарная и аварийная машины. Полисмен и пожарный по очереди переговорили с Мокси и водителем такси. Мужчина в пожарной каске склонился над парапетом, крикнул Флетчу и женщине: «Не будете возражать, если я спущусь к вам?»

— Нет, конечно, — ответил Флетч.

— Спускайтесь, — подтвердила женщина. Между ними на кабель шлепнулась нижняя ступенька веревочной лестницы, по ней спустился пожарный, помог женщине встать, вместе с ней, направляя ее ноги и руки, держа на себе ее вес, полез вверх. Флетчу он напоминал гигантского ребенка, заставляющего ходить матерчатую куклу.

На полпути пожарный оглянулся.

— Если хотите, я спущусь и за вами.

— Дайте мне минуту придти в себя, — ответил Флетч, — и я управлюсь сам. Если можно, приготовьте кофе.

Как только пожарный и женщина освободили лестницу, Флетч ухватился за нее и вскарабкался на мост.

Глава 20

— Знаешь, Мокси, это уже чересчур, — возмущался режиссер в двубортном, из тонкой ткани, блейзере. — Если ты опаздываешь на вечеринку, можно ли ожидать, что ты будешь вовремя приходить на репетиции и спектакли?

— Нас задержал мост, — попытался защитить ее Флетч.

— Всех задерживает мост, — покивал режиссер. — Для того мосты и созданы.

— Нам пришлось задержаться на мосту, — поправила Флетча Мокси.

«Кэлоуквиэл», как и большинство театров, в период между спектаклями, являл собой нечто среднее между грязным складом и обедневшей церковью. На одной половине сцены лежал штабель досок. На второй стоял длинный стол с наполовину съеденными головками сыра и полупустыми бутылками. От сцены уходили вдаль ряды печальных, просиженных кресел, свидетели бессчетных слез и смеха, трагедий и комедий.

Когда Мокси и Флетч появились на сцене, остальные актеры и технический персонал впились в нее взглядами, профессионально оценивая, как она идет, как останавливается. Только режиссер поспешил ей навстречу.

— По крайней мере, ты жива, — подвел итог режиссер. — И ты здесь. Мы должны благодарить судьбу за ее маленькие подарки.

— И я выучила мою роль, — словно маленькая девочка, просюсюкала Мокси. — Пол, я думаю, это прекрасная пьеса.

— Насколько мне известно, автора ты увидишь только завтра, — ответил на это режиссер. — Он уже прилетел из Нью-Йорка, но заявил, что валится с ног от усталости. Я подозреваю, что сейчас он на телевидении. Пытается заполучить там работу, — режиссер, вскинув брови, повернулся к Флетчу. — Это тот парень, которого ты хотела мне показать?

— Это Флетч, — представила Флетча Мокси. — Ты же сказал по телефону, что не в восторге от Сэма…

Режиссер отступил на шаг, брови его все еще не спустились с середины лба, оглядел Флетча с головы до ног, потом с ног до головы, словно намеревался заказать ему костюм.

— Симпатичный мальчик. Естественный. Полагаю, ваши тела подходят друг другу.

— Подходят, — подтвердил Флетч.

— А нагота тебя не смущает? — спросил режиссер.

— Я таким родился.

— Но не на сцене. В отличие, к примеру, от Мокси. Как поживает драгоценный Фредди Муни, твой нестареющий папаша?

— По-прежнему не стареет.

— Но, клянусь Богом, разве он не моется? — режиссер вновь смотрел на Флетча. — Я понимаю, некоторых грязь возбуждает, но их не хватит, чтобы заполнить зал да еще при таких ценах на билеты.

— Я грязный? — спросил Флетч Мокси.

— Грязный, — подтвердила Мокси. — И потный.

— Клянусь, что приму душ осенью.

— По правде говоря, он фанат чистоты, — пояснила Мокси. — Но так уж вышло, что по пути в театр, он…

— Он что? — переспросил режиссер. — Прополз по городской свалке?

— Он спас жизнь женщине, — ответила Мокси. — Дело нелегкое, ему пришлось попотеть.

— А играть он может? — обеспокоился режиссер.

— Нет, — твердо ответил Флетч. — Абсолютно.

— Как приятно это слышать. Наконец-то, я услышал в Калифорнии новую для меня фразу: «Нет, я не могу играть». Если вы серьезно претендуете на главную мужскую роль в пьесе «В любви», мистер Флетч, или как там вас звать, вы должны знать, что вам придется появиться на сцене обнаженным не один раз, а два. И я прослежу, чтобы вы мылись перед каждым спектаклем. А уж потом делайте все, что хотите.

Флетч повернулся к Мокси.

— Мокси, дорогая, как все это понимать?

— Расскажи ему, какой ты великий актер, Флетч.

— Я вообще не умею играть.

— Чепуха, — отмахнулась Мокси. — Ты играешь всю жизнь.

— Никогда.

— Тебе нужна работа, Флетч.

— Только не такая.

— Будет очень забавно. Ты и я.

— Это будет ужасно.

— Все равно тебе больше нечем заняться.

— Чем заняться у меня как раз есть.

— Чем? Брать интервью у других покойников?

— Мокси!

— Как бы то ни было, — вмешался режиссер, — тебе надо познакомиться с Сэмом, Мокси. Твоим нынешним партнером. Скажи мне, что ты о нем думаешь. Эй, Сэм! — позвал режиссер.

Черноволосый, с широкими бровями молодой парень поднялся со штабеля досок и направился к ним.

— Обезьяна, — режиссер перешел на шепот. — Он ходит как подхвативший гонорею орангутанг. Массивные бедра. Нынешней аудитории они не по вкусу. Сэм, это Мокси Муни.

— Привет, — кивнул Сэм.

— Привет, — чуть улыбнулась Мокси.

— Почему бы вам не поприветствовать друг друга поцелуем? Вы будете работать вместе.

Оба, Мокси и Сэм, наклонились вперед, подставив щеку для поцелуя, ни один не хотел целовать сам. В конце концов, после некоторого замешательства, их губы едва коснулись друг друга.

— Вот так пишется театральная история, — саркастически прокомментировал режиссер.

— Я уверена, что мы отлично сработаемся, — вновь улыбнулась Мокси.

— Да, — согласился Сэм. — Я видел твоего отца в «Короле Лире». Слушай, в молодости он действительно работал в цирке метателем ножей?

Глаза Мокси превратились в щелочки.

— Сейчас полетят искры, — прокомментировал ее реакцию режиссер. — Мне надо спешить домой и занести этот факт в дневник. Для потомков.

— До встречи, — кивнул Сэм.

— В десять утра, — уточнил режиссер.

Сэм удалился за кулисы. Режиссер вздохнул.

— Так что ты думаешь? — спросил он Мокси.

— Я не думаю, — ответила та. — Я играю.

— По крайней мере, тебе хватает ума это понимать, дорогая. Как бы мне хотелось, чтобы и другие актеры не думали, что они могут думать, — режиссер повернулся к Флетчу. — Загляните к нам через пару деньков. Мне кажется, Сэм с этой ролью не справится. Не хочется выгонять кого-то за массивные бедра, но…

— Никогда, — отрезал Флетч.

— Ладно, он зайдет, — пообещала Мокси.

— Вдвоем вы отлично смотритесь. И смотрелись бы еще лучше, если б один из вас помылся. Из вас получится очень сексуальная пара.

— Извините, что заявился на вашу вечеринку с грязной физиономией, — пробормотал Флетч.

— У грязи есть свои достоинства, — признал режиссер. — Особенно, если использовать ее для выращивания тюльпанов.

— Мы можем идти, Мокси? — спросил ее Флетч.

— Мы только что пришли. Я не успела познакомиться с другими актерами.

— Мне надо принять душ.

— Ему действительно надо принять душ, Мокси. А с актерами познакомишься утром. Постарайся приехать к десяти часам. Опозданий я не потерплю, — режиссер указал на Флетча. — Отвези этого мальчика домой и хорошенько вымой его!

Глава 21

— Я оказала тебе услугу, — за вечер эту фразу Мокси повторила несколько раз.

Флетч не отреагировал.

— Флетчер?

Вопрос этот последовал после того, как они ублажили друг друга и теперь, умиротворенные, лежали на спине в темной комнате. Они приняли душ и поужинали сэндвичами с ореховым маслом, после того, как Флетч объяснил Мокси, что он не собирается становиться актером. Она терпеливо возразила, что попробовать стоит, потому что для этой роли он подходит куда больше, чем Сэм.

— Да, мадам?

— Где ты был этим утром?

— В какое время?

— Я проснулась в три часа. Не нашла тебя ни в кровати, ни в ванной, ни в квартире.

— Я уезжал. Надо было забраться в один дом.

— О господи, — вздохнула Мокси. — Ты говоришь столь убедительно, что я готова тебе поверить. И при этом утверждаешь, что ты не актер.

— Можешь не волноваться. Меня не застукали.

— Это хорошо, — Мокси потянулась, положила на Флетча руку и ногу. — Я оказала тебе услугу. Ценою в тысячу долларов. А может, и в двадцать четыре тысячи. Смотря с какой стороны посмотреть.

— Не понял тебя.

— Что ж тут непонятного? Я украла тысячу долларов. Из бумажника.

— Что? Что ты сделала?

— Это же логично, Флетч. Ты не тратишь эти деньги, хотя сидишь без гроша, потому что хочешь вернуть хозяину все двадцать пять тысяч. Так?

— Так.

— Так вот, теперь ты не можешь вернуть все двадцать пять тысяч. Потому что я взяла тысячу долларов. И сейчас самое логичное для тебя — потратить остальные двадцать четыре тысячи самому. Так?

— Ты серьезно?

— С деньгами не шутят.

— Извращенка.

— Что?

— У тебя извращенная логика.

— Отнюдь.

— Мокси, ты украла тысячу долларов, которые мне не принадлежат.

— Правильно. И тем самым дала тебе возможность потратить еще двадцать четыре тысячи.

— Это преступление. Ты преступница.

— Я — благоразумная, здравомыслящая дама.

— И что ты сделала с деньгами?

— Спрятала их.

— Где?

— Там, где тебе их не найти.

— Куда же ты их засунула?

— Тебе знать об этом не обязательно.

— И ты намереваешься потратить эти деньги?

— Если возникнет такая необходимость. Если я захочу купить какую-либо вещь стоимостью в тысячу долларов, я их потрачу.

— И на что ты готова потратить тысячу долларов?

— Пока не знаю. Наверное, что-нибудь придумаю. Я крала деньги не для того, чтобы их тратить.

— Разумеется, не для этого. Охотно тебе верю.

— У тебя такой тон, словно ты включил меня в список подозреваемых.

— Ты не подозреваемая. Ты — преступница.

— Флетчер, представь себе, что ты потерял двадцать пять тысяч долларов. Неужели ты думаешь, что кто-то будет гоняться за тобой по всей стране, чтобы вернуть эти деньги?

— Я на это надеюсь.

— Тогда ты тронувшийся умом идеалист. Совсем как Икар.

— Какой Икар?

— Тот самый, что полетел к солнцу на восковых крыльях.

— Восковых?

— Ну да. Он скрепил перышки плавящимся воском.

— А, тот самый Икар.

— Вот-вот. Полоумный Икар.

— Мокси, есть такое понятие, как моральный кодекс. На нем зиждется цивилизация.

— A y меня создалось впечатление, что ни Френк Джефф, ни твоя газета и слыхом не слыхивали о этом кодексе.

— Отнюдь. Там ситуация совершенно иная. Я, похоже, напортачил, и они меня уволили. Это вполне естественно.

— Тебе соврал кто-то из сотрудников «Уэгнолл-Фиппс».

— Чарлз Блейн. И Энид Бредли по существу признала, что она у меня в долгу. Предложила мне деньги, чтобы возместить урон, нанесенный мне по милости «Уэгнолл-Фиппс».

— Ты взял деньги?

— Нет.

— Скорее, она предлагала деньги, чтобы отделаться от тебя.

— И я того же мнения.

— Между прочим, в моральном кодексе так и написано: кто-то теряет, кто-то находит.

— И где это написано.

— Страница тридцать восьмая. Статья семьдесят четвертая.

— Так то моральный кодекс для юных читателей. От четырех до семи лет.

— Перестань, Флетч.

— Мокси, что я буду делать, если найду этого человека, Джеймса Сейнта Э. Крэндолла, и у меня не окажется двадцати пяти тысяч долларов?

— В том-то и дело, Флетч, что теперь, благодаря мне у тебя есть веская причина более не искать Джеймса Сейнта Э. Крэндолла. Неужели ты до сих пор этого не понял? Ты у нас такой тугодум.

— Ты — преступница. Ты украла тысячу долларов.

— Я оказала тебе услугу.

— Довольно с меня твоих услуг. В семь часов ты оказала мне услугу, попытавшись определить меня в стриптизеры. В одиннадцать ты осчастливила меня еще одной услугой, украв у меня тысячу долларов. Какова будет следующая? Ты наградишь меня коклюшем?

— Я об этом подумаю.

— О, Господи!

— Ты тоже подумай.

— О чем?

— О тех услугах, что я оказываю тебе. Утром настроение у тебя улучшится. Ты проснешься и поймешь, что у тебя есть двадцать четыре тысячи долларов, которые ты волен потратить. Ты так богат, что даже можешь позволить себе поработать в театре.

— Спокойной ночи, дорогая.

— Спокойной ночи, милый. Сладких тебе снов.

Глава 22

Флетч открыл дверь в коридор и оказался лицом к лицу с собственной физиономией, грязной и потной, смотревшей на него с первой страницы «Ньюс-Трибюн».

— О, только не это!

Аршинный заголовок над фотографией гласил:

«АВТОМОБИЛИСТ ПРЕДОТВРАЩАЕТ САМОУБИЙСТВО».

В полотенце, обернутом вокруг бедер, он наклонился, поднял газету, закрыл дверь и, прошествовав в гостиную, уселся на диван.

«Наблюдательный водитель автомобиля, готовый, рискуя собственной жизнью, спасти жизнь другого человека, прошлым вечером, после наступления темноты вылез на силовую балку моста на Гилден-стрит и уговорил женщину средних лет отказаться от попытки броситься в реку».

— В этой жизни мы все в одном автомобиле, — прокомментировал свой поступок двадцатичетырехлетний Ирвин Морис Флетчер.

«До прошлой пятницы Флетчер был корреспондентом „Ньюс-Трибюн“.

Флетчер сказал, что въезжая на мост, он случайно заметил полощущуюся на ветру юбку потенциальной самоубийцы…»

Зазвонил телефон. Не отрываясь от статьи, Флетчер взял трубку.

— Слушаю.

— Флетч? Это Джейн. Френк хочет поговорить с тобой?

— Какой Френк?

— Привет, Флетч! — для понедельника голос Френка Джеффа звучал очень уж бодро. — Ты попал на первую полосу.

— Не первый раз, высокоуважаемый господин главный редактор.

«Ньюс-Трибюн» не пожалела на тебя места.

— Я как раз читаю вашу газету. Как мило с вашей стороны отметить уже в третьем абзаце, что на прошлой неделе вы меня уволили. Посодействовали, можно сказать, процветанию и благополучию Ирвина Мориса Флетчера.

— Поступили, как говнюки, не так ли?

— Полностью с вами согласен.

— Не могли не написать об этом. Для журналиста главное — честность.

— Но зачем писать об этом в самом начале?

— Да, тут ты прав, переборщили. Наверное, причина в том, что многие в редакции очень сердиты на тебя. Один наш маститый репортер полагает, что тебе не следовало отговаривать женщину от рокового прыжка, а вот потом взять у нее интервью. После того, как она бы утонула.

— Намек понял, Френк.

— Некоторые, сам видишь, признают только черный юмор.

— Передайте мне, что я не буду брать у них интервью после их смерти, если они не изменят своего отношения ко мне.

— Наверное, у тебя нет желания услышать заголовок, который они предлагали поместить над фотографией.

— Разумеется, нет.

— А может, выслушаешь.

— Не хочу.

— Но у тебя-то с чувством юмора всегда был полный порядок.

— Хорошо, Френк. Выкладывайте. Я еще завтракал, так что едва ли меня вывернет наизнанку.

— Заголовок предлагался следующий: «ГЕРОЙ МОСТА НА ГИЛДЕН-СТРИТ УВОЛЕН ИЗ ГАЗЕТЫ, КОТОРОЙ ВЫ ВЕРИТЕ».

— Для заголовка слишком длинно. А чего вы звоните, Френк? Хотели поздравить меня?

— Да нет же. Я всегда знал, что ты и испуганного котенка уговоришь спуститься с дерева. Не такой уж великий подвиг, уговорить женщину не прыгать с моста. Во всяком случае, для тебя.

— Так чем вызван ваш звонок.

— Наступил понедельник. И я в кабинете.

— И что?

— Ты сказал, что в понедельник я на работу не приду. Откушав стряпню Клары Сноу.

— У вас, оказывается, козлиный желудок, Френк. Насчет рогов я знал и раньше.

— У меня возникла интересная мысль, Флетч.

— Надеюсь, у вас не перегрелись мозги.

— Ты очень хорошо пишешь.

— Когда у меня есть такая возможность.

— Возможность у тебя есть. Я предоставляю ее тебе. Я думаю о большой статье. Так сказать, информация из первых рук.

— С названием «КАК Я УГОВОРИЛ ЖЕНЩИНУ ОТКАЗАТЬСЯ ОТ САМОУБИЙСТВА» и подписью «И. М. ФЛЕТЧЕР»?

— Попал в самую «десятку».

— Нет, благодарю, Френк.

— Почему нет? Разве у тебя есть сегодня другие дела?

— Да, есть.

— Мы тебе заплатим. По ставке внештатного корреспондента.

Внештатники получали сущие гроши.

— Еще раз благодарю, Френк. Но я больше на вас не работаю, не забывайте об этом.

— Этот материал мог бы немного подправить твою репутацию.

— Популярность газеты могла бы возрасти.

— И это тоже.

— Знаете, Френк, вы неплохой главный редактор, хотя и похоронили статью о том, как брат пресс-секретаря губернатора продавал машины полиции штата.

— Знаешь, Флетч, а ты неплохой парень, хоть и берешь интервью у покойников.

— До встречи, Френк.

— До встречи, Флетч.

Войдя в гостиную Мокси взяла газету, посмотрела на заголовок, фотографию Флетча, прочитала первые строчки.

— Тебе же не двадцать четыре года.

Сидевший на диване Флетч печально покачал головой.

— Теперь ты сама убедилась, что написанному в газете верить нельзя, — он оглядел Мокси, одетую лишь в его старую байковую рубашку. — Одевайся. Я отвезу тебя в театр.

— А где завтрак? — спросила Мокси.

— Там же, где и тысячедолларовый банкнот, который ты вчера украла из бумажника.

Мокси бросила на него сердитый взгляд.

— А где банкнот?

Флетч пожал плечами.

— Если бы я знал.

Глава 23

— Вы — управляющий банка? — спросил Флетч сухопарого мужчину в поношенном костюме, который сидел за большим столом по другую сторону перегородки, разделяющей зал.

— Совершенно верно, — управляющий тепло улыбнулся. — Чувствуется, что вы хотите взять ссуду на автомобиль. Мы как раз специализируемся на подобных ссудах.

— Нет, благодарю. Ссуду на автомобиль я уже взял, — Флетч помахал тысячедолларовым банкнотом, — Я хочу знать, настоящий он или фальшивый.

Управляющий знаком пригласил Флетча подойти к его столу, благо в перегородке имелась дверца. Взял банкнот обеими руками, потер пальцами, словно купец, щупающий сукно. Пристально рассмотрел, уделив особое внимание изображению Гровера Кливленда[38].

— У вас есть основания сомневаться в подлинности банкнота? — спросил управляющий.

— Конечно. Раньше я таких не видел.

— Действительно, фотографии Гровера Кливленда встречаются в наше дни нечасто.

— Так вот он какой. А я думал, что это Карл Маркс.

Управляющий в ужасе отпрянул.

— Карл Маркс?

Флетч пожал плечами.

— Его фотографии тоже большая редкость.

Управляющий хохотнул.

— По-моему, банкнот подлинный.

Флетч вытащил из кармана второй банкнот.

— И этот тоже?

Второй банкнот управляющий осмотрел более тщательно.

— А где вы их взяли?

— Мой работодатель человек довольно-таки странный. Ненавидит выписывать чеки.

— Вам, должно быть, хорошо платят, — управляющий вгляделся в лицо Флетча. — Где-то я вас уже видел.

— Неужели?

— Ваш снимок. И совсем недавно.

— А, вы об этом. Я изображен на пятидолларовой купюре[39].

— Может на плакате «Разыскивается»? — управляющий рассмеялся. — Как вам их разменять?

— На сотни, пятидесятки, двадцатки, десятки и пятерки.

Управляющий поднялся.

— То есть на купюры, которыми можно расплачиваться?

— Вот именно.

— Подождите минутку.

Пачка денег, которую принес управляющий, оказалась больше, чем ожидал Флетч. Он вновь пересчитал купюры, у Флетча на глазах.

— Благодарю, — Флетч с трудом рассовал деньги по карманам джинсов.

— Никак не могу вспомнить, где я видел вашу фотографию, — управляющий вновь всмотрелся в лицо Флетча. — А ведь видел совсем недавно. Буквально, этим утром.

— Вы любите комиксы? — спросил Флетч.

— Да, — кивнул управляющий. — Всегда просматриваю их в автобусе.

— Наверное, вы спутали меня с одним из персонажей.

— Когда будет готов костюм?

— Через десять дней.

— Не скоро.

— А когда он вам нужен?

— В среду.

— Сегодня у нас понедельник.

— Тогда в четверг утром.

— Мы постараемся вам помочь.

В очень дорогом магазине, торгующем товарами для мужчин, Флетч купил, помимо строгого синего костюма, рубашки, туфли, галстуки, кроссовки, шорты, рубашки спортивного покроя и чемодан.

— Собираетесь в отпуск? — спросил продавец.

— Да. Я хочу взять с собой все, кроме костюма.

— Конечно, мистер Флетчер. Как будете платить? По чеку?

— Я заплачу наличными, — Флетч достал из кармана смятые купюры.

— Очень хорошо, сэр. Я распоряжусь, чтобы все завернули.

— В этом нет нужды. Я положу все в чемодан.

— Как пожелаете.

Пока продавец подсчитывал общую сумму, Флетч запаковал чемодан. Потом расплатился, получил сдачу, убрал деньги в карман.

— Мистер Флетчер, — продавец смущенно запнулся. — Не согласитесь ли вы принять от магазина подарок?

— Подарок?

— Вчера вечером вы совершили такой благородный поступок… спасли женщину на мосту.

— Вы знаете об этом?

— Об этом все знают, — продавец не отрывал глаз от ковра. — Наша кассирша, в прошлом году, тоже едва не покончила с собой. Про это, конечно, мы никому не рассказываем…

— Значит, люди читают газеты.

— Мы гордимся тем, что вы — покупатель нашего магазина.

Только теперь Флетч заметил, что его обступили и другие продавцы.

Продавец протянул Флетчу коробку со щеткой для волос и расческой.

— Однако, — только выдохнул Флетч.

— Сделано в Англии, — пояснил продавец.

— Большое вам спасибо, — Флетч пожал продавцу руку. — Я очень тронут.

— Люди так редко помогают другим… — продавец зарделся от смущения,

— Еще раз благодарю.

С чемоданом в одной руке и подарком в другой, Флетч зашагал к выходу. Продавцы проводили его улыбками и аплодисментами.

— Не могу поверить, что вы хотите поехать в Сан-Орландо, — сильно накрашенная женщина в облегающем пиджаке покачала головой. Стены туристического бюро украшали плакаты с видами Акапулько, Афин, Ниццы, Неаполя, Эдинбурга, Амстердама, Рио-де-Жанейро. Флетч с радостью отправился бы в любой из вышеназванных городов.

— Я должен.

— Никто не должен ехать в Сан-Орландо, — телефонную трубку она держала у уха, ожидая информации из билетной кассы. — Вы знаете, где находится Сан-Орландо? Это же мексиканская глубинка. Вы будете добираться туда целую вечность. И курортную зону там только начали строить. Функционирует лишь один отель. Там жарко, пыльно… Да, да? — она записала все, что ей продиктовали по телефону. — Поездка туда — сущее мучение. Такими деньгами можно распорядиться и получше. Вот через несколько лет, когда строительство закончится… — наклонившись над конторкой, она рассказала Флетчу, как туда лететь, со сколькими пересадками и во что это обойдется.

— Отлично, — кивнул Флетч. — Закажите билеты на одного?

— На одного? — ужаснулась женщина.

— Да, — подтвердил Флетч.

— О Боже, неужели так плохо быть героем? — она присела за маленький столик, что стоял за конторкой. — На какой день заказывать билет из Сан-Орландо?

— На среду.

— На среду? Сегодня же понедельник.

— Надо получить новый костюм. В четверг утром.

Женщина вставила бланк авиабилета в каретку пишущей машинки.

— Наверное, у каждого свое представление об отдыхе. Мне без разницы, если потом во всех бедах не винят туристическое бюро.

Глава 24

— Эй, Флетч, — воскликнул Олстон Чамберс, взяв трубку, — ты у нас опять безработный герой.

Флетч вернулся домой и удобно устроился на диване, поставив кружку с кофе аккурат на собственную физиономию, отпечатанную на первой странице «Ньюс-Трибюн». Мокси оставила газету на кофейном столике.

— Я начинаю склоняться к мысли, что это твое естественное состояние, — продолжал Олстон. — Героический безработный.

— Перестань издеваться, Олстон.

— Я бы не полез на этот кабель даже за миллион долларов. И за миллион с хвостиком. Особенно в темноте.

— Откровенно говоря, я и не собирался этого делать, Олстон. Сделал, и все.

— Видать, ты и подумать не успел, к чему может привести твое безрассудство.

— Не слишком ли рано я звоню? — часы на руке Флетча показывали половину третьего.

— Нет. Я связался с посольством США в Швейцарии перед уходом из дому, и они отзвонились мне перед самым полуднем. Правильно я продиктовал им фамилию: Боб-Рональд-Евгения-Дональд-Лорд-Ингрид? Томас Бредли?

— Абсолютно верно.

— Так вот, ни один американец, которого звали Томас Бредли, в Швейцарии не умирал.

— Никогда?

— Никогда.

— Томас Бредли никогда не умирал в Швейцарии? — Флетч восхищенно взглянул на свой новый чемодан, стоящий у двери. — А они знают о тех, кто умирает в частных клиниках?

— Они говорят, что да. Заверили меня, что у них отмечены все американцы, когда-либо закончившие свой жизненный путь в Швейцарии. Я склонен им поверить.

— А если этого парня кремировали?

— Я попросил их проверить все смерти и похороны. Как ты знаешь, у швейцарцев с бумагами всегда полный ажур. Тут они кому хочешь дадут сто очков вперед. Если этот человек и умер, то не в Швейцарии. Ты слышал дневной выпуск новостей? Мэр присвоил тебе звание Лучшего гражданина месяца.

— Месяц же еще не закончился. А что ты мне скажешь насчет золы, Олстон?

— О, да. Я передал образец в полицейскую лабораторию по дороге на работу. А с чего ты вообще дал мне эту золу?

— Каков результат анализа?

— Результат таков, что добрые господа в белых халатах позвонили, когда я вернулся с ленча и поинтересовались, а действительно ли «О-пи»[40] хочет знать химический состав этой золы. Я заверил этих господ, что у «О-пи» есть такое желание. Разумеется, не упомянув, что под «О-пи» я подразумевал олуха первостатейного по фамилии Флетч.

— Олстон…

— Ковер…

— Что?

— Ковер. Ты знаешь, такая вещь, которую стелют на пол. Это зола от сгоревшего шерстяного ковра очень высокого качества. Возможно, персидского.

— Ковер?

— Есть следы горючей жидкости, предположительно, керосина, древесная зола, немного земли и песка.

— Эти парни не ошибаются?

— Послушай, Флетч, эти парни — эксперты по пожарам. Они проводят анализы всего, что сгорело в этом штате. И уж золу от сгоревшего ковра видят не впервые. И теперь их разбирает любопытство, а каким поджогом мы занимаемся. Между прочим, Флетч, какой мы расследуем поджог?

— Понятия не имею.

— Мокси сожгла семейные реликвии, чтобы получить pоль в «Die Walkure»[41]?

— Что-то в этом роде.

— Флетч, Одри права?

— Возможно. Насчет чего?

— Ты расследуешь убийство?

— На текущий момент я этого не знаю.

— А что ты знаешь на текущий момент?

— На текущий момент… — Флетч на мгновение задумался, — я знаю, что Томас Бредли был ковром.

«Дорогая Мокси!

Уехал в Мексику, пообщаться с человеком насчет ковра. Постарайся пообедать сама. Если возьмешь что-нибудь из холодильника, пожалуйста, оставь $1000 в поддоне. Постараюсь вернуться в среду вечером.

Ф.»

Глава 25

В лучах утреннего солнца ослепительно блестел белый песок пляжа Сан-Орландо. После ночи, проведенной в аэропортах, Флетчу приходилось щуриться. В отель он прибыл без четверти три утра, выяснил, что кормить его не будут, проспал три часа, проснулся от голода, поплавал в бассейне, пока в семь часов не открылся зал завтраков, съел бифштекс, яичницу с ветчиной, жареную картошку, затем пошел на пляж и снова заснул.

Дама в туристическом бюро его не обманула. Дорога оказалась ужасной. Ему пришлось добираться тремя рейсами, причем в залах ожидания он провел больше времени, чем в полете. Полностью соответствовала действительности и ее характеристика Сан-Орландо. Строительство шло полным ходом. До пляжа Флетчу пришлось добираться, лавируя между бетонными блоками. Вокруг ревели бульдозеры, грохотали отбойные молотки, визжали пилы. В воздухе стояло густое облако пыли. Сказала она правду и насчет жары.

Ближе к полудню, проснувшись, Флетч уселся за столик на двоих под навесом из пальмовых листьев и заказал в баре пиво. Если его и держали в холодильнике, то в выключенном. Пиво он выпил маленькими глотками и заказал «кока-колу». К сожалению, и безалкогольный напиток принесли теплым.

А перед самым полуднем он увидел Чарлза Блейна. В длинных шортах и желтой рубашке, в очках в тяжелой оправе и сандалиях на босу ногу, он вышел из отеля и направился к бару.

Войдя в тень пальмовых листьев, Блейн остановился, огляделся. Взгляд его скользнул по Флетчу, сидевшему за столиком в одним плавках. Блейн мигнул, вновь уставился на журналиста. Нахмурился, словно заметил ошибку в гроссбухе, повернулся, чтобы уйти, но передумал и, после короткого колебания, подошел к столику Флетча.

— Из вас получился бы хороший бухгалтер. Вы не привыкли сдаваться, — прокомментировал Чарлз Блейн появление Флетча в Сан-Орландо.

Флетч отвел взгляд от океана.

— Из меня получился бы и хороший репортер. Жаль только, что обе эти профессии для меня недоступны.

Блейн положил руку на спинку свободного стула.

— Вы не будете возражать, если я сяду?

— Я прилетел в Пуэрто де Сан-Орландо не для того, чтобы пить воду, — заметил Флетч.

Блейн сел.

— Чего желаете? — спросил Флетч. — Теплого пива или теплой «кока-колы».

— Джин с тоником.

— Разумно, — кивнул Флетч. — Пожалуй, и я составлю вам компанию.

— В Мексике превосходные лимоны, — поделился Блейн своими наблюдениями.

— Я в этом не сомневаюсь.

Подошла юная официантка, покачивая пышными бедрами. Приняла заказ, прошествовала к стойке бара.

— Хорошо отдыхается? — спросил Флетч Блейна.

— Да, благодарю.

— Необычное место вы выбрали для отдыха.

— Зато здесь все дешево, — и Чарлз Блейн перечислил стоимость всех товаров, продающихся в Сан-Орландо, в песо и долларах, включая продукты, напитки, одежду и сувениры.

— А как ваш нервный срыв? Идете на поправку?

— А он у меня был?

— Энид Бредли утверждает, что да.

— Правда? Наверное, у кого-то из нас действительно не все в порядке с нервами, то ли у меня, то ли у Энид.

— Она полагает, что у вас. Вы были без ума от ее мужа, а потому не можете примириться с тем, что он мертв. И продолжаете говорить о нем в настоящем времени.

— Я? Без ума от Томаса Бредли?

— Разве это не так?

— Томас Бредли был моим боссом. Я воспринимал его, как мой стол, стул, бюро, калькулятор. Босс — неотъемлемая часть конторского оборудования. И его замена ни у кого не вызывает никаких эмоций.

— Однако у меня есть доказательства обратного. Вы уверовали, что Томас Бредли жив и, ради поддержания этой иллюзии, пошли даже на подлог: показали мне служебные записки, вроде бы подученные от него.

Блейн коротко улыбнулся.

— Что привело вас сюда, Флетчер? О чем вы хотели меня спросить?

— Томас Бредли был ковром?

Брови Блейна изумленно поползли вверх.

— Что-то я вас не понимаю.

— Ничего удивительного. И я вас не понимаю.

Блейн осушил свой бокал и дал знак официантке принести второй.

— Отпуск в Мехико может кого угодно превратить в алкоголика. Жара, духота, а пить местную воду — себе дороже. Везде только и пишут, что ее потребление гарантирует расстройство желудка. Я подсчитал, что из-за плохого качества воды спиртного в Мексике пьют в три раза больше, чем могли бы.

— Цинизм — неотъемлемое качество хорошего бухгалтера.

— Совершенно верно, — кивнул Блейн. — Как и хорошего репортера.

— Если мы оба такие классные специалисты, как вышло, что мы сидим у черта на куличках, а наши работодатели любят нас не больше, чем зубную боль.

Блейн пригубил второй бокал.

— Если я правильно понял, вы потеряли работу?

— Я потерял работу. Я потерял карьеру. Теперь меня не возьмут даже в «Ливенуортский левитатор».

— А разве есть такая газета?

— Тетя вашей жены сказала, что вы начисто лишены чувства юмора.

— Хэппи? Вы общались с Хэппи?

— Конечно. Благодаря ей я вас и нашел.

— Тетя моей жены…

— …Счастливая женщина?

— Да.

— Очень милая дама. По классификации Флетча это означает, что она накормила меня.

— Я удивлен, что вы смогли найти меня здесь. Мне казалось, что таких денег у вас нет.

— Разумеется, нет. А ваш так называемый отпуск оплачивает «Уэгнолл-Фиппс»?

— Да, — признал Блейн.

— Я рад, что Энид Бредли не отправила вас приходить в себя от нервного срыва на остров Макдональда.

— А где он находится?

— Почему бы нам не закончить со светской болтовней, мистер Блейн, и не перейти к делу.

Чарлз Блейн кивнул, словно после длительных переговоров, соглашаясь на не слишком выгодные условия. Откинулся на спинку стула.

— Полагаю, я должен перед вами извиниться.

— Наконец-то мы куда-то приплыли.

— Действительно, я вас использовал. Сознательно. Разумеется, не вас лично. За это я и извиняюсь. Я использовал прессу. Мне казалось, что я вправе это сделать. К сожалению, я упустил из виду, забыл, что пресса состоит из конкретных людей, которым мои действия могут причинить немалый урон.

— Черт побери. Я сейчас заплачу.

— Я извинялся, — пояснил Блейн.

— Будем считать, что вы прощены. Пока. А теперь, пожалуйста, переходите к фактам.

— Фактов-то у меня нет. Я сам хотел выяснить, что к чему. Едва ли можно ставить мне это в вину.

— Разберемся и с этим.

— Итак, я работал… работаю… в «Уэгнолл-Фиппс». Не самая большая компания в мире, но эффективный, слаженно работающий концерн, приносящий немалую прибыль. Томас Бредли, его основатель, занимает пост председателя совета директоров. Благоразумный, спокойный человек, хороший бизнесмен. Все в нем хорошо, кроме длинных похабных анекдотов, которые он так любил рассказывать.

— Вам не нравились его похабные анекдоты?

— Я не понимал, в чем, собственно, соль. Моя жена и я… мы — самая обычная супружеская пара. И в семейной жизни не признаем экстравагантности, — Блейн чихнул.

— Понятно.

— Он женат на Энид больше двадцати лет. У них двое детей.

— Это я знаю.

— Любил ездить верхом. Для удовольствия или… может на лошади ездят для чего-то еще?

— Говорят, верховая езда полезна для пищеварения.

— Потом пошли разговоры, что он болен.

— Кто вам это сказал? Когда?

— Алекс Коркоран, занимающий, если вы этого еще не знаете, пост президента «Уэгнолл-Фиппс».

— Я знаю.

— Разумеется, рядом с Алексом все кажутся больными. Он — крупный, пышущий здоровьем мужчина, чуть ли не каждый день играющий в гольф. И это хорошо. На поле для гольфа он зарабатывает для «Уэгнолл-Фиппс» больше денег, чем все другие коммивояжеры вместе взятые.

— Когда Алекс упомянул, что, по его мнению, Бредли болен?

— Примерно два года тому назад. Точно сказать не могу. Возможно, я сам это заметил.

— Что вы заметили?

— Насчет Тома? Он похудел… стал спокойнее. Сдержанее. Ушел в себя.

— То есть вы поняли, что с ним что-то происходит.

— Да. А потом нам объявили, что он уезжает в Европу на лечение. Длительное лечение. Ничего конкретного сказано не было. Уезжает, и все. Мы, естественно, подумали о самом худшем. Решили, что у Томаса Бредли рак.

— Но никто не пожелал выяснить, чем именно вызван отъезд в Европу?

— Нет, конечно. Одновременно нам сообщили, что исполнение обязанностей председателя совета директоров возлагается на Энид Бредли.

— И как она справлялась с этими обязанностями?

— По-моему, хорошо. Если она не могла сразу ответить на мой вопрос, то брала тайм-аут, и отвечала на него следующим утром, причем ее решение всегда оказывалось оптимальным.

— Как вы объясняли себе подобные ситуации? Полагали, что вечером она обсуждала возникшую проблему с Томасом Бредли?

— Да. Поначалу. Тем более, что по утрам, раз или два в неделю, я получал от Бредли служебные записки, с подробным анализом тех или иных вопросов. Разумеется, от Томаса Бредли. Личные отношения в них не затрагивались. Речь шла только о функционировании «Уэгнолл-Фиппс».

— Что значит, вы их получали? Они приходили по почте? Откуда?

— Нет. Я всегда находил их на своем столе. Мне представлялось, что их приносила Энид Бредли.

— Ладно. Посмотрим, что у нас получается. Этот парень лежит в больнице, возможно, в Европе, поддерживает связь с женой по телефону и держит руку на пульсе своего бизнеса, посылая начальнику финансового отдела подробные служебные записки.

— Все правильно. А потом, в конце ноября, в пятницу, прошел слух, что Томас Бредли умер. Напрямую никто ничего не говорил. Но атмосфера в конторе изменилась. Все как-то погрустнели. Лица стали печальными. Вы меня понимаете?

— Конечно. Но вы не из тех, кому достаточно одних слухов. Вероятно, вы захотели выяснить их первопричину.

— Захотел. Естественно, это сообщение взволновало меня. Около восьми вечера я позвонил Алексу Коркорану. Он был крепко выпивши. По голосу чувствовалось, что он очень расстроен. Он подтвердил мои подозрения.

— То есть прямо сказал, что Томас Бредли умер?

— Да. Голос его дрожал, язык заплетался. Он сказал, что Энид сейчас очень тяжело. И попросил не говорить с ней о смерти мужа. У нее, мол, сильный характер. Ей не нужны ни соболезнования, ни цветы. Она не собирается заказывать церковную службу.

— И это показалось вам странным?

— Да нет. Бредли — люди спокойные, предпочитали уединение веселой компании. Друзей у них, насколько мне известно, было мало. Тесных отношений с сослуживцами Томас Бредли не поддерживал. Короче, Алекс попросил меня не докучать Энид в связи со смертью мужа.

— И вы не докучали.

— Нет. К моему удивлению, в понедельник она пришла в контору. А в Швейцарию улетела лишь во вторник.

— Вы точно знаете, что она улетела в Швейцарию?

— Дайте-ка вспомнить… Да, Алекс Коркоран сказал мне, что она улетела в Швейцарию.

— Потому что Томас Бредли умер там?

— Да. Я, во всяком случае, понял его именно так.

— И долго она отсутствовала?

— Энид вернулась в конце следующей недели. В четверг или пятницу.

— То есть, примерно десять дней.

— Да, десять дней. С этим, как говорится, все в порядке. Насторожило меня другое. Меня, естественно, мучил вопрос, а как отразится смерть Томаса на благополучии и внутренней политике компании?

— И как же она отразилась?

— Да никак. Если не считать того, что Коркоран сказал мне о смерти Томаса Бредли, это событие более не упоминалось.

— Но сомнений в том, что он умер, у вас не возникло?

— На тот момент, нет. Тем более, что Энид продолжала числиться исполняющей обязанности председателя совета директоров.

— Как я понимаю, Франсина…

— Компания функционировала, как и прежде. Я ожидал изменения финансовых приоритетов, уменьшения расходов, перераспределения акций, покупку новых активов за счет продажи старых. Ничего этого не случилось. Разумеется, контрольный пакет акций принадлежал не лично Томасу Бредли, но «Бредли фэмили компани».

— Вы говорите о необходимости уплаты налогов. На наследство, недвижимость, и так далее?

— Я полагал, что Бредли достаточно богаты, чтобы заплатить налоги, не трогая основного капитала.

— Вы уверены?

— Да. Бредли не из тех, кто сорит деньгами. Насколько я знаю, семье принадлежали один дом, четыре автомобиля и одна лошадь. Много ли денег уходит на покупку овса для одной лошади? Был у них еще один источник расходов — на обучение сына.

— С таким же успехом они могли спустить эти деньги в унитаз.

— Почему вы так думаете?

— Пока, мистер Блейн, все звучит вполне логично.

— Не совсем. Я же сказал вам, в фирме ничего не изменилось. По-прежнему возникали вопросы, на которые Энид Бредли не могла ответить сразу. А на следующий день я получал ответ, и, опять же, предлагалось оптимальное решение возникшей проблемы.

— И на этот раз она не могла поговорить с мужем по телефону.

— Нет. Если только телефонная компания не наладила связь с потусторонним миром.

— Вам что-нибудь известно о сестре Томаса Бредли, Франсине?

— Да. Они были очень близки. Она сведуща в бизнесе. И Том часто советовался с ней.

— Так что Энид, ища ответы на ваши вопросы, могла проконсультироваться с Франсиной?

— Да. Полагаю, что могла.

— Вы знаете, что Энид лишь временно исполняет обязанности председателя совета директоров? И вскорости «Уэгнолл-Фиппс» возглавит Франсина?

Чарлз Блейн улыбнулся.

— У меня складывается ощущение, что сейчас вы знаете о нашей компании несколько больше, чем на прошлой неделе, при нашей первой встрече.

— Я делаю на этой неделе то, что следовало сделать две недели тому назад. Но, откровенно говоря, я до сих пор не уверен, что статья в двенадцать абзацев о крошечной, никому не известной компании вроде «Уэгнолл-Фиппс» стоит таких усилий.

— Так почему вы это делаете?

— Должен докопаться до сути. Я — хороший репортер.

Блейн поправил сползающие с вспотевшего носа очки.

— Ваше предположение о том, что Энид консультируется с Франсиной вполне логично.

— Благодарю.

— Но оно не объясняет служебных записок.

— Наконец-то мы добрались до служебных записок.

— Записки продолжали приходить. Поначалу я подумал, что причиной тому — медлительность почты. И они просто задержались в пути.

— Еще одно логичное предположение.

— Оно оставалось логичным, пока в служебных записках не начали затрагиваться проблемы, возникшие после смерти Томаса Бредли.

— После?

— После, черт побери. После!

— Материализация духов?

— Поневоле задумаешься над этим.

— Я вас понимаю.

— А в конце каждой стояли инициалы. Не подпись. Подделать инициалы не составляет труда. Вы видели эти записки. Видели инициалы.

— Да. Видел. Это точно. Вы их мне и показывали.

— Нельзя же винить меня за любопытство. Не только инициалы остались прежними, не изменился и стиль. Конечно, я не эксперт, чтобы выносить квалифицированное заключение. Я специально показывал вам служебные записки, датированные как до смерти Томаса Бредли, так и после. Вы заметили разницу?

— Меня не предупредили о том, что я должен ее заметить.

— Меня разбирало любопытство.

— Вполне возможно. Вы говорили кому-нибудь об этих записках?

— Да. Алексу Коркорану. Но он, похоже, даже не понял, о чем речь. Он никогда не понимал меня. То ли я говорю с ним недостаточно громко, то ли причина в чем-то еще.

— Но как-то он должен был отреагировать? Вы показали ему служебные записки, не так ли?

— Он едва глянул на них. Не стал вникать, о чем речь. Пропустил мои слова мимо ушей. Я приходил к нему дважды, пытаясь разъяснить, что меня тревожит. Наконец, он сказал: «Слушай, оставь Энид в покое, а?»

— И вы оставили?

— Я же подчиненный, мистер Флетчер.

— С этим все ясно, мистер Блейн. А теперь давайте выслушаем вашу версию. Если только вы не верите, что некоторые люди имеют устойчивые каналы связи с адом, раем или чистилищем.

— Я не хочу гадать. Я хочу знать.

— Итак, вы получали эти служебные записки несколько месяцев.

— Совершенно верно.

— И как вы объясняли для себя их появление?

— Или Энид Бредли писала их сама, а подписывала инициалами мужа, чтобы к ним отнеслись с должным вниманием, или… — Блейн пожал плечами.

— Я весь внимание.

— …Или их писала его сестра, Франсина, подделывая его инициалы, или…

— Не вижу особой разницы в этих двух вариантах.

— …Или Томас Бредли не умер.

— Вы забыли четвертый вариант.

— О чем вы?

— Инициалы подделывали вы.

— С какой стати?

— Потому что вы тронулись умом.

— Полагаю, с вашей точки зрения возможен и такой вариант.

— А какой из вариантов выбрали бы вы?

— Вы упустили еще один, мистер Флетчер. Тот, что более всего волнует меня. Возможно, вы этого и не поймете. Я считаю себя серьезным бизнесменом. Я — дипломированный бухгалтер. Мне выдана лицензия на ведение бухгалтерской деятельности. А вариант, упущенный вами, не дает мне спать по ночам.

— Что же вас пугает?

— Возможность того, что компанией, через Энид Бредли, управляет абсолютно безответственная личность, не имеющая на это никакого права. Энид не первая вдовушка, попавшая в цепкие когти честолюбивого, не имеющего ни стыда, ни совести жиголо.

— Ваши подозрения подтверждаются служебными записками? От них веет невежеством, безответственностью?

— Нет. Но среди этих мошенников встречаются умные люди. Такой человек может оказаться прав в девяти случаях из десяти. А вот в десятом порекомендует решение, которое пустит корабль ко дну.

— Согласен, мистер Блейн, о таком варианте я не подумал.

— И напрасно. Потому что мне он представляется наиболее реальным. Происходило что-то странное, и я считал себя обязанным во всем разобраться.

— А тут под руку подвернулся репортер из «Ньюс-Трибюн»…

— И я честно показал вам инструменты, посредством которых управляется компания «Уэгнолл-Фиппс».

— Служебные записки от покойника.

— Да.

— Однако вам не хватило честности сказать мне об этом. Вы не упомянули, что Томас Бредли умер.

— За это я приношу свои извинения.

— Извините за беспокойство, — сказал палач, опуская топор.

— Я же не ожидал, что вас уволят. Признаю, я использовал вас. Я пытался привлечь внимание к занимавшей меня проблеме. Прояснить ситуацию. Я должен знать, кто руководит «Уэгнолл-Фиппс».

— Мистер Блейн, кому выгодна смерть Томаса Бредли?

— Не знаю. Не могу никого назвать. Акции «Уэгнолл-Фиппс» принадлежат семейному фонду. Страховки, по-моему, у Бредли не было. И мне не известен человек, у которого смерть Томаса Бредли вызвала бы прилив положительных эмоций.

— Это вы тонко подметили: прилив положительных эмоций.

— Вы предполагаете, что его убили?

— Мистер Блейн, я приготовил для вас сюрприз. Вы готовы к сюрпризу?

— Я бы с большим удовольствием выслушал ответы на поставленные вопросы.

— Ответов пока нет. Есть сюрприз.

— Какой же?

— Томас Бредли не умер в Швейцарии. Я проверил.

Чарлз Блейн долго смотрел на репортера.

— Скорее, это вопрос, чем ответ, не так ли?

— Абсолютно верно.

Блейн наклонился вперед, оперся локтями о стол.

— Пожалуй, я могу сказать вам, кому более всего выгодна смерть Томаса Бредли. Департаменту налогов и сборов министерства финансов Соединенных Штатов Америки.

— И вы говорите, что до сих пор не уплачены налоги на собственность.

— Да. Это еще один источник моих тревог. Я не хочу участвовать в уклонении от уплаты налогов. Я не хочу, чтобы у кого-либо даже возникла мысль о том, что я помогаю уклоняться от уплаты налогов.

— Понятно, — кивнул Флетч. — Лучше порушить мою карьеру, чем свою.

Покраснев, Блейн откинулся на спинку стула.

— Я сожалею, что вы воспринимаете происходящее под таким углом. С другой стороны, иного и быть не может. Я поступил дурно.

— После драки кулаками не машут. Нефть на перышках утки.

Блейн разглядывал пустой бокал.

— Что вы хотите сказать последней фразой? Что происходит, если нефть попадает на перья утки?

— Утка тонет.

— Ясно, — Блейн обвел взглядом пустынный в полдень пляж. — Похоже, мы не продвинулись ни на шаг, и знаем столько же, что и в начале нашего разговора, так?

— Энид Бредли сама говорила вам, что ее муж умер?

— Да. В прошлый четверг. После публикации вашей статьи. Перед тем как сказать, что у меня не все в порядке с головой, и мне с Мэри следует отдохнуть в мексиканском раю, — Блейн чихнул и невесело рассмеялся.

— Пуэрто де Сан-Орландо выбрала Энид Бредли?

— Да. Она платит.

— Но вы и раньше отдыхали в Мексике?

— Да, — Блейн снова чихнул. — В Акапулько.

— Понятно.

— Тут очень пыльно, знаете ли. Когда вы возвращаетесь?

— Самолет завтра в полдень.

— А что будете делать до этого?

— Поваляюсь на берегу.

— Вы позволите Мэри и мне пригласить вас к обеду?

— Конечно. Так мило с вашей стороны.

— У меня такое ощущение, что я, сам того не желая, причинил вам много вреда, — Блейн встал. — Девять часов подойдет?

— До вечера, — кивнул Флетч.

— Ресторан на веранде отеля, — Блейн протянул руку. — И давайте обходиться без «мистера Блейна» и «мистера Флетчера». Подозреваю, что мы оба жертвы одной интриги, хотя я и вовлек вас в эту историю.

Флетч поднялся, пожал протянутую руку.

— Согласен, Чарли.

— Могу я звать вас Ирвин?

— Нет, если хотите дожить до обеда. Я откликаюсь на имя Флетч.

Блейн чуть наклонился вперед. Очки увеличивали в размерах его глаза.

— Флетч, я сошел с ума или весь мир обезумел?

— По мне это вполне разумный вопрос.

Глава 26

Три человека, Мэри Блейн, Чарлз Блейн и Флетч обедали на веранде отеля в Пуэрто де Сан-Орландо. Небо над ними сияло звездами.

Чарлз. Джин с тоником, пожалуйста. Для всех.

Флетч (обращаясь к Мэри Блейн). Я познакомился с вашей тетушкой. Очень милая женщина. Она накормила меня.

Мэри. Она просто чудо, не правда ли? Говорит, что родилась счастливой, и я ей верю. На ее долю выпали такие страдания. А она, тем не менее, счастлива.

Флетч. Я знаю, что она просит звать ее Хэппи. А какое у нее настоящее имя?

Мэри. Мабел.

Мэри. Посмотрите на луну.

Чарлз. Даже в Пуэрто де Сан-Орландо цены, я подозреваю, несколько завышены. Я знаю, это новый курорт, вернее, будущий курорт, мексиканское правительство старается привлечь сюда людей. Но, если отъехать на несколько километров, в любом селении фрукты, мясо, овощи будут стоить в два раза дешевле…

Чарлз. Джин с тоником, пожалуйста. Для всех. Мэри. Энид Бредли все-таки странная женщина. У меня сложилось такое впечатление, что она живет, словно в футляре.

Флетч. Том Бредли родился в Далласе, штат Техас? Мэри. То есть там, где живут настоящие мужчины? Чарлз. Я этого не знаю.

Мэри. У Энид такой вид, будто в следующее мгновение она ожидает чего-то ужасного. Вы понимаете, если кто-то и откроет рот, то лишь для того, чтобы рассказать какую-нибудь похабную историю.

Чарлз. Ее муж так и делает. Делал.

Чарлз. Джин с тоником, пожалуйста. Для всех.

Мэри. Посмотрите на луну.

Чарлз. Флетч, утром я не говорил вам, что те, кто приезжает в Мексику в отпуск, потребляют алкоголя в три раза больше. Мексиканцы неплохо зарабатывают на том, что мы боимся местной воды.

Мэри. Я просто представить себе не могу Энид в постели с мужчиной. Энид без одежды — это просто абсурд.

Мэри. Как тут романтично, Чарли. Посмотри, какая луна над океаном. Слушай, у меня идея. А не отправиться ли нам втроем в наш номер? С этим милым мальчиком?

Чарлз. Мэри, я думаю, пора заказывать обед.

Флетч. Так Томас Бредли умер?

Мэри. Почему бы и нет?

Чарлз. Честно говоря, я так не думаю. Полагаю, он провернул какую-то финансовую аферу и предпочел исчезнуть. Беда в том, что я не могу выяснить, что это была за афера. Я начальник финансового отдела «Уэгнолл-Фиппс», и мой долг разобраться, что к чему. Я — дипломированный бухгалтер, и не могу найти никакого криминала. Пожалуйста, простите меня, Флетч. Пожалуйста, поймите мое состояние. Меня снедает тревога.

Мэри. Он мертв. И всем на это наплевать.

Глава 27

Домой Флетч вернулся в среду, поздним вечером. На кофейном столике, среди счетов и присланных по почте рекламных проспектов, его ждали записка и три письма.

«Ф.

Звонила твоя бывшая жена Линда. Я сказала ей, что ты отправился в Мексику на своей яхте.

М.»

«Дорогой мистер Флетчер!

Мэр принял решение присвоить Вам звание «Лучшего гражданина города», отметив тем самым Ваш героизм, проявленный на мосту Гилден-стрит в воскресную ночь, когда рискуя собственной жизнью. Вы спасли жизнь другого человека.

Церемония награждения состоится в мэрии, в пятницу, ровно в десять утра.

Вы должны прибыть к миссис Голдовски, в канцелярию мэра, в половине девятого. Миссис Голдовски расскажет Вам, что Вы должны делать и говорить во время церемонии и после нее. Опоздание на встречу с миссис Голдовски недопустимо.

Церемония будет совмещена с пресс-конференцией, то есть будет проводиться в присутствии репортеров, фотокорреспондентов и телевизионщиков. Просим прибыть в строгом деловом костюме.

Искренне Ваш,

Канцелярия мэра».

«Дорогой мистер Флетчер!

Я прочитал о том, как вы спасли женщину на мосту. Я тоже нуждаюсь в спасении. Родители ужасно меня третируют. Они ни разу не свозили меня в «Диснейленд». Пожалуйста, приезжайте и спасите меня.

Томми, адрес указан выше».

«Дорогой мистер Флетчер! Хотя я и присоединяюсь к миллионам тех, кто воздает Вам должное за проявленный в воскресенье героизм, когда Вы спасли женщину от самоубийства, только я и мой помощник, мистер Смит, знаем, что Вас нельзя назвать абсолютно честным человеком. Я прочитал статью о Вашем деянии в утреннем номере „Кроникл“. По помещенной в том же номере фотографии, мы узнали человека, заглянувшего к нам в прошлый четверг и назвавшегося Джеффри Армистедом. Вы показали нам бумажник, сказав, что нашли его неподалеку от отеля. Бумажник, вместе с находящимися в нем двадцатью пятью тысячами долларов, принадлежал, по Вашим словам, некоему мистеру Джеймсу Сейнту Э. Крэндоллу. Именно эти фамилии, Армистед и Крэндолл, мы сообщили полиции. Вы также заверили нас, что заявите о находке в полицию. Похоже, Вы этого не сделали. Более того, как явствует из статьи, с прошлой пятницы Вы уже не работаете в „Ньюс-Трибюн“ (нам Вы заявляли, что зарабатываете на жизнь парковкой автомобилей). Все вышесказанное указывает на то, что Вы не намерены возвращать деньги законному владельцу. Мистер Смит и я полагаем справедливым предупредить Вас, что мы этого так не оставим и поставим в известность полицию о Вашем настоящем имени и месте жительства. Несомненно, они свяжутся с Вами и потребуют передать деньги им, чтобы потом, после получения соответствующего заявления, вернуть все двадцать пять тысяч тому, кто их утерял. Искренне Ваш, Жак Кавалье, Управляющий отеля „Парк-Уорт“.»

Глава 28

— Где тысяча долларов?

— Так-то ты меня встречаешь.

Мокси заявилась около полуночи. Переступив порог, бросила на пол дорожную сумку. Молния была сломана и из сумки торчали сценарий, задник кроссовки и кончик полотенца.

— Привет, — Флетч не поднялся с дивана.

— Привет.

— Похоже, ты совсем вымоталась.

— Я действительно вымоталась. Репетировала с полудня. А ты, я вижу сгорел.

В полумраке гостиной Мокси вгляделась во Флетча.

— Да, сгорел. Заснул на пляже.

— Весь сгорел?

— В каком смысле?

— Все тело?

— Нет. Кое-что осталось.

— Ладно, это неважно. До премьеры все пройдет. Завтра, конечно, ты будешь выглядеть довольно-таки странно. На репетиции.

— Я не собираюсь завтра на репетицию.

— Флетч, ты должен.

— Должен?

— Сэм не подходит для этой роли. Он слишком тяжеловесен. Слишком увлечен собой.

— Ты забыла упомянуть про его массивные ляжки.

— Глядя на него можно подумать, что мы репетируем «Трамвай „Желание“»[42]. Он не понимает, что наш спектакль комедия. Я сказала Полу, что завтра ты обязательно придешь.

— Пол — это режиссер?

— Пол — это режиссер. Он согласился попробовать тебя, хотя и знает, что ты никогда не играл. Естественно, в театре.

— Завтра меня в театре не будет. Ни завтра, ни послезавтра, ни в любое другое завтра. По-моему последняя фраза вполне сгодится для какой-нибудь пьесы.

— Конечно. Я же говорила тебе, что ты прирожденный актер.

— Сегодня я уже исполнял стриптиз. Причем без музыки.

Мокси вынимала вещи из дорожной сумки и выкладывала их на пол.

— Тебя похитила и изнасиловала банда мексиканских герлскаутов[43]?

— Не совсем. Таможня. По пути домой. Таможенная служба Соединенных Штатов Америки. Они завели меня в маленькую комнату, заставили раздеться, а затем поковырялись во всех отверстиях. Спасибо, что не вспороли живот.

— Серьезно?

— Еще как серьезно. Мне это не понравились. Они прорентгенили мои башмаки, чемодан, зубы.

— Это ужасно.

— Они два часа возились со мной. Или во мне.

— Ради чего?

— Не могли поверить, что мужчина моего возраста будет добираться до Пуэрто де Сан-Орландо на трех самолетах, чтобы провести на пляже лишь тридцать часов. Я сказал им, что у меня появилось немного свободного времени и я использую его, как мне того хочется.

— Они приняли тебя за контрабандиста. Искали наркотики или что-то еще.

— Что-то еще, — Флетч подхватил с кофейного столика письмо из канцелярии мэра. — Разве можно так обращаться с Лучшим гражданином месяца.

Мокси присела рядом с диваном на колени, обняла Флетча.

— Ах ты мой бедненький. Тебе удалось пукнуть, когда они полезли тебе в задницу?

— Конечно, и наличные, больше тысячи долларов, говорили отнюдь не в мою пользу.

— В конце концов они извинились перед Лучшим гражданином?

— Они пообещали поймать меня в следующий раз. А теперь позволь спросить, где тысяча долларов?

— Какая тысяча долларов?

— Тысяча долларов, которую ты взяла из бумажника.

— А, та тысяча долларов.

— Та самая.

— Я купила свитер.

— За тысячу долларов?

— Юбку. Пластинки. И немного болонской колбасы. Хочешь сэндвич с колбасой?

— Мы могли бы обойтись более простой пищей.

— И машину.

— Машину!

— Маленькую машину. Меньше твоей.

— Что же это за машина?

— Желтая.

— Желтая машина. Понятно.

— Она так забавно бибикает.

— Маленькая желтая машина с бибикалкой. Я все правильно понял?

— Кажется, у нее есть двигатель. И замок зажигания, который, к тому же, и работает.

— Какое счастье. Кто полезет в двигатель при работающем замке зажигания. Последний может и обидеться.

— Мне нужна машина. До театра путь неблизкий.

— Значит, от тысячи долларов не осталось и следа.

— Ну что ты такое говоришь! У меня есть свитер, юбка, несколько пластинок, кстати, очень хороших, машина, колбаса. От тысячи долларов не осталось бы следа, если б я выбросила банкнот в окно. Хочешь сэндвич с колбасой?

— Естественно.

На кухне Мокси мазала горчицу таким тонким слоем, что колбаса даже не прилипала.

— Ты хочешь растянуть эту банку до тех времен, когда все люди станут свободными? — спросил Флетч.

— Что растянуть? — не поняла Мокси.

— Горчицу, — он взял у нее нож и банку с горчицей, от души намазал ее на хлеб.

— А что ты делал в Мексике? — полюбопытствовала Мокси. — Помимо контрабанды наркотиков и алмазов и прогулок на яхте?

— Я поехал повидаться с Чарлзом Блейном. Вице-президентом и начальником финансового отдела «Уэгнолл-Фиппс».

— Однако.

— И он сказал мне, — Флетч осторожно накрыл приготовленный сэндвич верхним куском хлеба, — что получал служебные записки от покойника.

— Кажется, я читала об этом в газете.

— Ты, как всегда, права.

— Так что ты узнал нового?

— Очевидно, их писал не покойник.

— Как приятно это слышать. А то мне уже стало как-то не по себе.

— Так от кого, по-твоему, он получал служебные записки?

— Должно быть, от мадам Палонки.

— Должно быть, — Флетч протянул Мокси сэндвич. — А кто такая мадам Палонка?

— Медиум из Сан-Франциско. Передает послания от умерших. Горчицы ты переложил.

— Кто мог ставить на служебных записках подпись «Томас Бредли» после смерти Томаса Бредли?

— Секретарь, привыкшая к установившемуся порядку?

— Кто управляет «Уэгнолл-Фиппс»?

— А кого это волнует?

— Полагаю, и они думали, что всем на это наплевать.

— Они были правы. А кто эти «они»?

— Великие «ОНИ». Понятия не имею.

— Но тебе-то не наплевать.

— Я должен с этим разобраться, или придется признавать, что я — ничтожество.

— Фу! Что за выбор! Быть кем-то или не быть никем… Что бы это значило? Быть кем-то или кем-то… Боже мой! Ты меня совсем запутал.

— Неладно что-то в Датском королевстве. Это из той же пьесы?

— В Датском королевстве все ладно, — возразила Мокси. — Я там была. И уж конечно, в Датском королевстве мне никто не дал бы бутерброд с таким слоем горчицы.

— Чарлз Блейн хочет узнать, кто же руководит «Уэгнолл-Фиппс».

— Флетч, а ты не думаешь, что это дело превратилось для тебя в навязчивую идею.

— Не так уж часто доводится видеть служебные записки от покойника.

— Согласна с тобой.

— И еще реже, по моему разумению, эти загадочные записки ставят крест на карьере человека, не имеющего к ним ни малейшего отношения.

— Поэтому ты упорствуешь в стремлении выяснить, кто написал эти бумажонки и почему они продолжают появляться в «Уэгнолл-Фиппс»?

— Я упорствую.

— А почему бы тебе не выбросить все это из головы, завтра поехать на репетицию, попытаться получить главную роль в пьесе «В любви», вместе со мной пролить на сцене семь потов, а потом насладиться грандиозным успехом? Возможно, в театре тебя ждет новая карьера.

— Возможно. Но даже в этом случае в меня будут тыкать пальцами, как в журналиста, который ссылался на покойника, как на живого.

— Ну хоть завтра приди на репетицию.

— Не могу.

— Почему?

— Лечу в Нью-Йорк.

— Летишь в Нью-Йорк? Нельзя этого делать!

— Можно. Дожидаясь тебя, я заказал билет на утренний рейс.

— Зачем тебе понадобилось лететь в Нью-Йорк?

— Потому что там живет человек, которого я еще не видел — сестра Томаса Бредли, Франсина.

— А что она может знать об этих служебных записках? Она живет в другом конце страны.

— Это я понимаю. Но она — единственная, кому выгодна смерть Бредли. Если не учитывать версию, что и миссис Бредли испытывает огромное эмоциональное облегчение, избавившись от муженька, который доставал ее похабными анекдотами.

— Я готова не учитывать эту версию. Но когда-то же надо остановиться! И тебе следовало сделать это давным-давно.

— Франсина Бредли, в скором будущем, должна приехать из Нью-Йорка и возглавить «Уэгнолл-Фиппс», — пояснил Флетч. — Том Бредли многие годы постоянно советовался с ней. Энид Бредли советуется и сейчас. Неужели тебе не кажется, что я обязан, по крайней мере, посмотреть ей в глаза и постараться понять, каково ее участие в этой истории?

— Подозреваю, что она посмотрит тебе в глаза и скажет, что ты — псих. Все это можно объяснить секретарской ошибкой, Флетч.

— Я так не думаю. И Чарлз Блейн так не думает.

— И потом, в утреннем номере «Ньюс-Трибюн» объявлено, что в пятницу утром пройдет церемония, связанная с присуждением тебе звания «Лучший гражданин недели».

— Позволь тебя поправить: «Лучший гражданин месяца».

— Ты не можешь лететь в Нью-Йорк. У тебя назначена встреча с мэром.

— Мэр назначил встречу с прессой. Меня там не ждут.

— Но почему, скажи на милость? Если мы сможем объявить к пятнице, что ты сыграешь главную роль в пьесе «В любви», которую в скором времени можно будет увидеть в театре «Кэлоуквиэл»…

— Каждый ищет свою выгоду.

— Естественно.

— В пятницу я буду в Нью-Йорке. Ты не ешь сэндвич.

Мокси отодвинула тарелку.

— С твоими кулинарными способностями, Флетч, тебе рано замахиваться на сэндвичи с колбасой. Пока твой предел — бутерброды с ореховым маслом.

Глава 29

Швейцар высокого, многоквартирного дома в престижной части нью-йоркского района Ист-Сайд зажал рукой микрофон телефона и в изумлении посмотрел на Флетча.

— Мисс Бредли говорит, что она вас не знает, мистер Флетчер.

Флетч протянул руку.

— Позвольте мне сказать ей пару слов.

— Разумеется, сэр.

Он отдал трубку Флетчу и отступил на полшага. Высокий, подтянутый, с цепким взглядом, скорее телохранитель, а не швейцар, и золотые галуны на его униформе смотрелись так же нелепо, как спинакер[44] на авианосце.

— Мисс Бредли?

— Да? — голос глубокий, чуть хрипловатый.

— Мисс Бредли, моя фамилия Флетчер. Мне необходимо поговорить с вами о компании вашего брата, «Уэгнолл-Фиппс». Я специально прилетел из Калифорнии.

Последовала долгая пауза.

— Кто вы, мистер Флетчер?

— Я — репортер, бывший репортер, который написал статью для финансовой полосы «Ньюс-Трибюн», чего мне делать не следовало. И хотел бы уточнить некоторые детали.

— И чем я могу вам помочь?

— Не знаю. Но я поговорил с вдовой вашего брата, Энид Бредли, с вашей племянницей Робертой, с вашим племянником Томом…

— Вам нужно поговорить с Алексом Коркораном. Он — президент…

— С ним я тоже говорил. Как и с Чарлзом Блейном… несколько дней тому назад.

Вновь долгая пауза.

— Вы говорили с Чарлзом Блейном несколько дней тому назад?

— Для этого пришлось слетать в Мексику.

— Вижу, вы не из тех, кого не оторвешь от стула. Коркоран и Блейн не смогли вам помочь?

— К сожалению, нет.

— Честно говоря, не понимаю, какой помощи вы ждете от меня. Но поднимайтесь. Не могу же я дать вам от ворот поворот после того, как вы потратили столько денег, чтобы приехать сюда.

— Спасибо, — кивнул Флетч. — Я передаю трубку швейцару.

— Действительно, мистер Флетчер… я правильно произношу фамилию?

— Да.

— Вы могли бы сэкономить время и деньги просто позвонив мне из Калифорнии. Я наверняка сказала бы вам, в моих ли силах…

Франсина Бредли открыла дверь квартиры 21М, обежала Флетча удивленным взглядом и продолжила разговор, начатый по телефону внутренней связи.

И Флетч не упустил возможности внимательно разглядеть свою собеседницу. Светлые, тщательно уложенные волосы. Кожа, не чуждая дорогой косметики и массажа. Золотое ожерелье. Сережки, составляющие с ним единый гарнитур. Отлично сшитое зеленое платье с глубоким вырезом на груди. Очень стройная для ее возраста (сорок пять плюс-минус год) фигура.

— …О компании Тома мне известно не так уж и много, — она провела Флетча в просторную гостиную, обставленную дорогой мебелью. Через большое окно ее заливал солнечный свет. — Из сотрудников я никого не знаю. Я, конечно, в курсе производственных и финансовых дел. После смерти Тома, Энид частенько обращается ко мне. Энид, как вам, должно быть, известно, не сведуща в бизнесе.

Франсина встала спиной к окну, лицом к Флетчу, помолчала, словно гадая, на все ли возможные вопросы Флетча она уже ответила. Молчал и Флетч, а потому, чтобы заполнить паузу, Франсина указала на диван.

— Присядьте, пожалуйста. Меня ждут к обеду, но несколько минут у меня есть, так что давайте посмотрим, вдруг я действительно смогу вам чем-то помочь.

Сев, Флетч расстегнул пиджак и подтянул брючины, чтобы не помять свой новый костюм.

На кофейном столике лежали перчатки и сумочка Франсины.

— Я рад, что вы согласились встретиться со мной. — Франсина села в кресло так, чтобы свет из окна падал на нее сзади. — Возможно, вам поначалу показалось, что я не в своем уме, но я надеюсь, вы поймете, чем вызвано мое, пусть и несколько странное, поведение.

— Ваше поведение не кажется мне странным, — Франсина улыбнулась. — Просто… когда вы сказали, что вы репортер, бывший репортер, я подумала, что, открыв дверь, увижу перед собой… более зрелого мужчину, старше возрастом… которому пришлось многое повидать.

Улыбнулся и Флетч.

— Все дело в моем румянце во всю щеку. А причина тому — ежедневный завтрак из овсянки с апельсиновым соком.

Франсина Бредли добродушно рассмеялась. Теперь, когда его глаза привыкли к яркому свету, Флетч разглядел фотографии на книжной полке. Роберта Бредли, Томас Бредли-младший, школьные фотографии разных лет, две фотографии Энид Бредли, молодой и постарше, большая семейная фотография. Флетч догадался, что черноволосый мужчина, обнимающий Энид Бредли за талию, ее муж, Томас. Стену перед Флетчем украшала черно-коричневая мозаика. На низком столике у окна лежала другая, незаконченная.

— Мозаику на стене сделал ваш брат? — спросил Флетч.

— Да, — Франсина с грустью посмотрела на мозаику. Затем вздохнула и указала на вторую, незаконченную. — А над этой он работал. Том всегда останавливался у меня, приезжая в Нью-Йорк к здешним врачам. Эту мозаику он начал перед отъездом в Швейцарию. Я не стала убирать ее. Глупо, конечно. Но иногда я прихожу домой вечером и буквально вижу его, в халате и шлепанцах, склонившегося над мозаикой.

— Боюсь, мои вопросы покажутся вам необычными.

— Это ничего, — она глянула на часы. — За мной должны приехать…

— Я помню. Мое появление у вас вызвано тем, что при подготовке статьи об «Уэгнолл-Фиппс» мне показали недавние служебные записки вашего брата, которые я и процитировал. В результате меня, естественно, уволили.

Сначала Франсина смотрела на Флетча так, будто тот неожиданно заговорил на языке, который она не понимает.

— Что значит, «недавние»?

— Датированные если не этим, то прошлым месяцем.

— Том уже с год, как умер.

— Потому-то я здесь.

Франсина посмотрела на свои, лежащие на коленях руки, с красным лаком на ногтях.

— Как странно.

— Согласен с вами.

— Есть ли какое-нибудь объяснение?

— У меня — нет.

— Кто показывал вам эти служебные записки?

— Чарлз Блейн. Вице-президент и начальник финансового отдела «Уэгнолл-Фиппс». Мне представлялось, что такой человек — надежный источник информации.

— А, Блейн. С ним и раньше были проблемы. Энид упоминала об этом. Возможно, специалист он толковый, но… Энид говорит, что он все воспринимает слишком серьезно. Своих подчиненных он просто затретировал, — Франсина покивала. — Да, об этом Блейне я слышала. У него все расставлено по полочкам, а если что-то не ставится, он впадает в истерику.

— Дело не в полочках, мисс Бредли. Речь идет о документах, подписанных инициалами человека, который не мог их подписать, поскольку отошел в мир иной.

Франсина пожала плечами.

— Тогда это чья-то злая шутка. Порезвился кто-нибудь из секретарей. Из тех, что работал с Блейном. Блейн мог достать кого угодно. Вот с ним и поквитались.

— Такое возможно.

— А как на этот вопрос ответила Энид?

— Она полагает, что у Блейна нервный срыв. И отправила его в отпуск в Мексику.

— Так, наверное, и есть.

— Я слетал в Мексику. С нервами у него все в порядке. А вот жара и духота допекают.

— Ваша квалификация позволяет вам судить о психическом состоянии человека, мистер Флетчер? У вас диплом психиатра?

— Я оставил его в другом костюме.

— Не подумайте, что я вхожу в роль прокурора, но… Многие люди скрывают свое истинное лицо под маской. И под ней происходит совсем не то, что мы видим.

— Чарлз Блейн заверил меня, что он не подделывал инициалы на служебных записках.

Вновь Франсина Бредли пожала плечами.

— Тогда кто-то сыграл с ним злую шутку, — она улыбнулась. — В конторах такое далеко не редкость.

— Мисс Бредли, когда умер ваш брат?

— Я же сказала… год тому назад.

— Энид говорит то же самое. А Коркоран и Блейн полагают, что он умер в прошлом ноябре, то есть на шесть месяцев позже.

— Ах, вы об этом. Я понимаю, тут действительно имеет место некоторая путаница. Том умер год тому назад. Неожиданно для нас. Уезжая, он оставил за себя Энид. Не могу сказать, что ей удалось справиться с этой работой. Скорее наоборот, ее терпели только потому, что надеялись на скорое возвращение Тома. По существу ее поддерживал лишь его авторитет. Собственно, она сама это прекрасно понимала. И мы решили никому не сообщать о смерти Тома, пока она не освоится в роли руководителя компании. Логичное решение, не так ли?

— Да. Полагаю, что да.

— Была и другая причина. Касающаяся не бизнеса, а эмоций. Энид очень любила моего брата. Насколько мне известно, к нему очень хорошо относились и сотрудники «Уэгнолл-Фиппс», те же Блейн и Коркоран. Энид хотела скорбеть в одиночку. Она не желала видеть на работе печальные лица, выслушивать соболезнования от подчиненных. Надеюсь это ясно?

Флетч предпочел промолчать.

— Была и масса других соображений. Молодые сотрудники могли уйти из компании, прослышав о смерти Тома, так как еще не верили в Энид… И многое, многое другое.

— Том умер год тому назад. В «Уэгнолл-Фиппс» об этом узнали через шесть месяцев, в одну из ноябрьских пятниц. А Энид улетела в Швейцарию во вторник на следующей неделе?

Взгляд Франсины задержался на настенной мозаике.

— Да, вроде бы так, — она повернулась к Флетчу. — Вы спрашиваете, почему мы не полетели в Швейцарию сразу же, шестью месяцами раньше, получив известие о смерти Тома?

— Мне хотелось бы получить ответ на этот вопрос.

— Мы сознательно приняли такое решение. Том умер. Внезапно. Энид об этом сообщили через двадцать четыре часа после смерти. Порекомендовали кремировать покойника. Энид телеграфировала, что согласна. А шесть месяцев спустя мы улетели в Швейцарию, заказали мемориальную службу, привезли домой останки Тома.

— Вы летали в Швейцарию с Энид?

— Разве я только что не сказала об этом?

— Куда именно?

— Том умер в клинике под Женевой.

Флетч глубоко вдохнул и покачал головой.

— Мисс Бредли, ваш брат не умер в Швейцарии.

Брови Франсины взлетели вверх.

— Что вы такое говорите?

— Я связался с посольством США в Швейцарии. Ни в прошлом году, ни когда бы то ни было, в этой стране не умирал американский гражданин, которого звали Томас Бредли.

На лице Франсины отразилось изумление.

— Они так сказали?

— Это информация американского посольства в Женеве.

— Но это невозможно, мистер Флетчер.

— И я уверен, что они не пытались сыграть злую шутку.

— Однако, — рот Франсины открылся и закрылся. — Не знаю, что и сказать.

— Я тоже.

— Полагаю, причиной всего — бюрократическая ошибка. Я попрошу своих адвокатов с этим разобраться.

— Посольство гарантирует, что их информация, касающаяся смерти американцев в Швейцарии абсолютно достоверна.

— О, мистер Флетчер, если вы покажите мне чиновников, которые не допускают ошибок, я, подпрыгнув, достану луну.

Флетч наклонился вперед.

— Как видите, мисс Бредли, у меня много вопросов.

В прихожей загудел аппарат внутренней связи.

— Извините, — Франсина вышла в прихожую, взяла трубку. — Слушаю… Да, пожалуйста, скажите мистеру Савенору, что я спущусь через несколько минут.

Когда Франсина вернулась в гостиную, Флетч стоял у окна.

— Вы даже не закрепили плитки, — он указал на незавершенную мозаику.

— Да, — кивнула Франсина. — Оставила все, как было.

— Можем мы встретиться еще раз? — спросил Флетч.

— Конечно. Я вижу, что вами движут добрые побуждения.

— Подозреваю, мне удалось вас удивить.

— Я уверена, что всему найдется разумное объяснение, — ответила Франсина. — И конторской шутке… И свидетельству о смерти, затерявшемуся в посольстве.

— Возможно.

— Вы сможете пообедать со мной завтра?

— Конечно. Где, когда?

— Вы любите французскую кухню?

— Есть я люблю.

— Так давайте встретимся в восемь вечера в ресторане «У Клер». Это в двух кварталах отсюда, — и она указала на юг.

— В восемь вечера, — повторил Флетч.

Франсина проводила его в прихожую.

— Жаль, что должна уходить. Вы разожгли мое любопытство, — она открыла дверь. — Я уверена, что совместными усилиями мы сможем во всем разобраться.

В вестибюле компанию швейцару составлял седовласый пятидесятилетний мужчина в строгом сером костюме.

Глава 30

В пятницу утром, без четверти восемь, Флетч стоял под дождем напротив дома Франсины Бредли в Ист-Сайде, на другой стороне улицы. Дождевик, шляпу и темные очки он купил прошлым вечером, на Таймс-сквэа. Из кармана плаща торчал номер «Нью-Йорк пост». Оделся он так для того, чтобы привлекать к себе минимум внимания.

Он ожидал, что Франсина Бредли выйдет из подъезда, но, к его удивлению, в десять минут девятого она выскочила из остановившегося у дома такси и нырнула в подъезд. В коротком плаще и высоких сапогах.

На улицу она вышла в двадцать минут десятого, в другом плаще, подлиннее, из под которого выглядывала темная юбка. По ее просьбе швейцар начал ловить такси.

Тем же занялся и Флетч, на своей стороне улицы, и преуспел в этом больше швейцара.

— Развернитесь и остановитесь у тротуара, — распорядился Флетч, забираясь в кабину.

Водитель в точности выполнил полученные указания.

— Видите женщину, которая хочет поймать такси?

— Да.

— Я хочу знать, куда она поедет.

Водитель посмотрел на него в зеркало заднего обзора.

— Это что, новый вид извращении?

— Департамент налогов и сборов, — сурово представился Флетч.

— Подонок, — пробурчал водитель. — Лучше б ты был извращенцем.

Они последовали за такси, на котором в конце концов уехала Франсина. В центре города такси остановилось у Беннетт Банк Билдинг.

— Видите? — ухмыльнулся Флетч. — Дама привела меня к своим деньгам.

— Жаль, что я не могу взять с вас больше, — водитель посмотрел на счетчик. — Я тоже плачу налоги, знаете ли. А те, кто работает в департаменте налогов и сборов, дают чаевые?

— Да, конечно. И записываем в соответствующую графу сумму, дату, место, чтобы проверить, будут ли они указаны в налоговой декларации.

Водитель обернулся.

— Не нужны мне ваши паршивые чаевые. Выметайтесь из моей машины!

— Как скажете.

— Держите! — водитель сунул Флетчу сдачу. — Везде эти госслужащие. Мало что на улицах полно полиции, так они теперь норовят залезть на заднее сидение.

— У меня получается, что вы недодали мне десятицентовик. Или у вас совсем не осталось мелочи?

— Вон из кабины!

Флетч погулял несколько минут по улице, прежде чем войти в Беннетт Банк Билдинг. В перечне фирм, арендующих помещения в этом административном здании, значилась компания «Бредли и Ко. Инвестиции».

К Беннетт Банк Билдинг Флетч вернулся в полдень и проследовал за Франсиной Бредли в ресторан «Уэйна». Ее сопровождал мужчина лет двадцати, который нес «дипломат». В поношенном костюме, нечищенных ботинках, без плаща, но «дипломат» был новенький. В ресторане они провели пятьдесят минут. Флетч проводил их до Беннетт Банк Билдинг, еще с час слонялся по вестибюлю. За это время молодой человек не покидал административного здания.

Вновь Флетч появился у Беннетт Банк Билдинг около пяти часов. Десять минут шестого из подъезда вышла Франсина и тут же поймала такси. Еще через четверть часа в дверях мелькнул уже знакомый Флетчу молодой человек. В отличие от Франсины он обошелся без такси и зашагал по улице.

Следом за ним Флетч спустился на станцию подземки и уже на платформе подошел к нему.

— Простите, пожалуйста, не вас ли я видел сегодня в ресторане «Уэйна» с Франсиной?

Молодой человек, поначалу весь подобравшийся, улыбнулся.

— Вы знаете мисс Бредли?

— Конечно. Она консультировала меня насчет инвестиций. Умнейшая женщина.

— Да, — энергично кивнул молодой человек. — Мне чертовски повезло. Такого образования не получишь ни в одном университете.

— Ее брат также доверяет ей свои деньги, не так ли? Именно Том направил меня к ней.

— Да, мы ведем дела «Бредли фэмили компани». Главным образом, «Уэгнолл-Фиппс». Конечно, деньги там небольшие. Не миллиарды. Но она знает, как их приумножить.

— А почему Том не занимается этим сам?

Молодой человек изумленно глянул на Флетча, замялся, прежде чем ответить.

— Разве вы не знаете? Ее брат умер. Год тому назад.

— Я этого не знал! Жалость-то какая. Действительно, давненько я не видел Тома. А вы давно работаете у Франсины?

— Семь месяцев, — загрохотал подъезжающий поезд. — Я столькому у нее научился.

Молодой человек знаком предложил Флетчу войти в вагон первым.

— Не мой поезд, — Флетч покачал головой.

— Тут только один маршрут.

— Подожду следующего, где будет поменьше народа, — Флетч вроде бы и не заметил, что вагон практически пуст.

Поезд тронулся, а молодой человек все смотрел на Флетча в окно. По его растерянному лицу чувствовалось, что причина появления Флетча на платформе осталась для него загадкой.

В восемь вечера Флетч вошел в зал ресторана «У Клер». Франсина Бредли уже сидела за столиком на двоих у дальней стены. На столике горела свеча.

Глава 31

— Я думаю, что Том, ваш племянник, попал в беду, — начал Флетч после того, как они заказали коктейли. — Я видел его в прошлое воскресенье.

На лице Франсины отразилась озабоченность. Искренняя озабоченность. У Флетча сложилось впечатление, что Франсина не из тех незамужних тетушек, которые проявляют к семье брата лишь формальный интерес. И в то же время он понимал, что ей известно далеко не все, хотя бы в силу территориальной удаленности.

— Что вы имеете в виду? — в ее голосе слышался страх. — Как я понимаю, Том заканчивает медицинский колледж и дела у него идут неплохо.

— Не совсем. Он использует знания, полученные на лекциях по химии, чтобы отключиться от реальности.

— Наркотики? Том — наркоман?

— Похоже на то. С прошлой осени не ходит на лекции. Его сосед по комнате в общежитии проводил меня к ванне, где Том лежит в забытьи днями и ночами. Сосед не знает, что с ним и делать.

— О, нет! Только не Том!

— Я обещал, что попытаюсь ему помочь… Это еще одна из причин моего приезда сюда. Конечно, он не понимает, где умер его отец, в реальном мире или наркотических фантазиях.

— А что он говорит о смерти отца?

— Он полагает, что ваш брат покончил с собой. Винит за это вашего брата. В общем это естественно, что молодые сердятся на родителей, если те умирают, оставляя их одних. Иногда молодые винят в смерти родителей себя.

— Вы снова вживаетесь в роль психоаналитика, мистер Флетчер.

— Обычно меня зовут Флетч. И я не вживаюсь в роль психоаналитика. Просто я попал в невероятную ситуацию, как, впрочем и вы, и стараюсь осознать, что к чему.

— Я ни в какую ситуацию не попала.

— Как бы не так, — покачал головой Флетч. — Основная масса денег, которую вы инвестируете через вашу маленькую компанию в Беннет Банк Билдинг поступила от вашего брата, — ее глаза мгновенно сузились. — Я проверил, перерегистрирована ли принадлежащая ему собственность. Оказалось, что нет. И, подозреваю, вы с Энид пытаетесь уклониться от уплаты определенных законом налогов. Сама Энид Бредли говорила мне, что вы намереваетесь перебраться в Калифорнию и взять на себя руководство «Уэгнолл-Фиппс». И только очень близорукий человек мог не заметить, что вы визировали служебные записки инициалами своего брата.

Официант принес коктейли.

— Вы, похоже, очень расстроены, Флетч, — Франсина поднесла бокал к губам. — Вас не затруднит называть меня Франсина?

— Отнюдь.

— Даже не знаю, что и сказать, — Франсина уставилась в бокал. — Вы приехали из Калифорнии… столько информации, столько вопросов… И Том…

— Ему нужна помощь. Срочно. Нельзя терять ни минуты…

— Я даже представить себе не могла…

— Вероятно, он умеет задурить матери голову. Надевает костюм, приходит домой, говорит, что с учебой все в порядке, получает деньги, а затем устраивается в ванне с шестью пачками таблеток.

В свете свечи на глазах Франсины блеснули слезы.

— Заверяю вас, меры будут приняты… незамедлительно. В самое ближайшее время. Благодарю, что поставили меня в известность.

— Между прочим, Та-та, ваша племянница, тревожит меня ничуть не меньше. Сосед Тома охарактеризовал ее, как заводную игрушку. Она не живет, а существует, отгородившись от мира в общежитии для девушек. Я понимаю, у них умер отец, год тому назад, но они оба до сих пор не могут придти в себя.

— Когда я перееду туда… — Франсина не закончила фразы. — Возможности Энид небезграничны.

— Когда вы перебираетесь в Калифорнию?

— К сожалению, через несколько месяцев, не раньше. Нужно закончить кое-какие дела.

— Вы возглавите «Уэгнолл-Фиппс»?

— Том этого хотел. Энид этого хочет. Я продала свою фирму, маленькую фирму, несколько лет тому назад.

Флетч отпил из бокала, посмотрел на Франсину.

— Вы можете ответить на вопросы, которые я только что задал вам?

— Насчет того, что я и Энид уклоняемся от уплаты налогов?

— Да, для начала.

— Пока мне сказать нечего. Возможно, Энид не все сделала, как полагается. Скорее всего, так оно и есть. Энид не Чарлз Блейн. У нее нет подготовки, нет опыта. Бизнесом занимался Том, ей известно лишь то, чем он с ней делился. Она могла что-то напутать, но я уверена, что сознательно она никогда бы не пошла на обман налогового ведомства.

— Вы расписывались за Тома Бредли на служебных записках? — продолжил допрос Флетч.

— Я консультирую Энид по телефону. Практически ежедневно. Вижу, вы уделили много времени подготовке к нашему разговору. Знаете, что моя контора в Беннетт Банк Билдинг, вам известно, чем я там занимаюсь. Можете проверить наши счета за телефонные разговоры. Мой и Энид. Цифры произведут на вас впечатление.

— Объяснения случившемуся пока нет.

— Давайте-ка выпьем еще по коктейлю, пообедаем, а потом вернемся ко мне. Там и поговорим. Вам никто не говорил, что вы — очень симпатичный молодой человек?

— Только сотрудник таможенной службы Соединенных Штатов Америки.

Франсина накрыла его руку своей.

— Не волнуйтесь. Я не из тех женщин среднего возраста, что так и норовят залезть в брюки молодым парням. И не собираюсь совращать вас, — она убрала руку, взяла со столика меню. — Здесь отлично готовят утку.

— Давайте вернемся к самому началу.

В квартиру Франсины они вернулись в четверть двенадцатого. В ресторане они выпили по три коктейля, съели обед из четырех блюд, запив их двумя бутылками вина. К кофе Флетч заказал бренди, а Франсина — ликер. В промежутках между блюдами Франсина рассказывала длинные истории с неизменно фривольным, хотя и не без юмора, концом.

В квартире Флетч бросил на диван пиджак, уселся сам. Ослабил узел галстука, откинул голову на спинку.

— Как скажете, — тихо ответила Франсина. Она притушила лампы, включила стереосистему. По комнате поплыли звуки скрипичного концерта.

— Я только поставлю кофе.

Флетч вслушивался в скрипичную музыку. Почему-то она ассоциировалась у него с полногрудой девушкой, в которой впервые проснулась страсть. Он услышал шелест платья Франсины, вернувшейся в гостиную.

— Так о чем вы хотите спросить? — она уже сидела в кресле.

— Кто сказал вам, что ваш брат умер?

— Энид. Она позвонила мне в контору. Ужасно расстроенная. Плакала. Не могла собраться с мыслями. Я перезвонила ей через час. Из дома. Мы проговорили всю ночь.

— И обе решили, что незачем немедленно лететь в Швейцарию?

— Это мы решили на следующее утро. Честно говоря, вечером, после этого трагического известия, мы были не в состоянии что-то решать. А к утру, когда немного пришли в себя, с момента смерти Тома прошло уже два дня. Еще два ушло бы на то, чтобы добраться до Швейцарии. Все-таки она живет в Калифорнии, я — в Нью-Йорке, и мы обе работаем. Так что мы никуда не полетели, а Энид телеграммой разрешила кремацию.

— Ясно. А потом вы, как обычно, продолжали консультировать Энид по телефону. Практически каждый день.

— Да.

— Но в ноябре вы обе полетели в Швейцарию?

— Да.

— Вместе?

— Да. Энид приехала в Нью-Йорк, остановилась у меня, а на следующий день мы улетели вместе.

— И что вы сделали, прибыв туда.

— Взяли напрокат автомобиль. Сняли номер в отеле. Отдохнули. Днем позже Энид забрала прах Тома в похоронном бюро. Затем мы заказали мемориальную службу в местной церкви. С этим у нас возникли некоторые сложности. Теперь-то я понимаю, что следовало обратиться за помощью в посольство, но тогда мы до этого не додумались. Служба была во вторник. Присутствовали Энид, я и священник. Он говорил по-английски. Энид принесла с собой урну, и во время службы она стояла на маленьком столике, на алтаре, куда поставил ее священник.

— А потом, с прахом Тома, вы и Энид возвратились в Нью-Йорк?

На кухне засвистел вскипевший чайник.

— Да, — кивнула Франсина. — Отсюда Энид улетела в Калифорнию.

— А почему вы отправились в Швейцарию без детей?

— Без Тома и Та-та?

— Да.

— В тот момент Энид только начала обретать душевное равновесие. Ей не хотелось вновь бередить рану. Не забывайте, после смерти Тома прошло лишь шесть месяцев, — Франсина поднялась. — Позвольте принести вам кофе.

Когда она вернулась, Флетч сидел наклонившись вперед, уперев локти в колени. В отсутствии Франсины он прошелся по комнате. Ему показалось, что мозаика на столике у окна несколько изменилась, приняла более законченный вид. Прежде, чем вновь сесть на диван, он окинул взглядом крыши и светящиеся окна соседних домов. Франсина поставила перед ним чашечку кофе, а со своей уселась в кресло.

— Франсина, — Флетч помешал кофе ложечкой, — я думаю, что Энид убила вашего брата.

Франсина едва не вывернула кофе на себя.

— О Боже! — воскликнула она. — Что вы такое говорите?

— Я думаю, что ваша милая, неумеха-сноха весьма ловко обставила все так, что вы поверили в смерть брата в далекой Швейцарии.

Франсина шумно глотнула. Раз, другой.

— Знаете, Флетч, это уже чересчур. Нельзя так пугать людей.

— Извините. Но у меня есть доказательства.

— Убийства? — пронзительно вскрикнула Фраисина.

— Убийства, — кивнул Флетч. — Я не хотел представлять вам эти доказательства, прежде чем… не познакомился с вами поближе, пока не убедился…

— Не убедились в том, что это доказательства или в том, что я смогу их воспринять?

— Нет, насчет доказательств уверенность у меня полная.

— Хорошо, Флетчер, — Франсина выпрямилась в кресле, поставила блюдечко на колени. — Что это за доказательства?

— Зола, что заполняет урну, — не прах вашего брата.

— Не прах… — голос ее сорвался. — Не прах моего брата?

— Нет. К вашему брату она не имеет никакого отношения.

— Да как вы можете это утверждать?

— В субботу ночью, вернее, рано утром в воскресенье, я проник в дом Энид в Саутуорте и взял щепотку золы из металлической шкатулки или урны. Предыдущим днем Энид показала ее мне, заявив, что в ней покоится прах вашего брата.

— Вы проникли в дом моего брата?

— Дверь оставили незапертой. Мне сделали анализ золы.

— Вы украли прах моего брата? — вновь она шумно глотнула.

— В том-то и дело, что нет. То был не прах вашего брата. И вообще не прах. Просто зола.

— Что? Разве можно отличить прах одного человека от праха другого? В похоронном бюро могли перепутать урны. Так ли необходимо говорить нам об этом?

— В том-то и дело, Франсина, что в урне была не человеческая зола. Так что ни о какой путанице в похоронном бюро не может быть и речи. А вот ваша сестра утверждает, что прах человеческий. Как надо это понимать?

— Тогда чей же там прах?

— Ковра, — ответил Флетч. — Ковра из натуральной шерсти. Немного древесной золы, песок, продукт переработки нефти, скорее всего, керосин.

Франсина с такой силой шмякнула блюдечко о кофейный столик, что оно треснуло, а чашка перевернулась.

— С меня довольно!

— Франсина, вы только что сказали мне, что прилетели в Швейцарию вдвоем, а урну из похоронного бюро Энид забирала одна. Вы с ней не ходили. Она принесла урну в отель и сказала вам, что в ней прах Тома.

— Я это говорила?

— Так все было на самом деле или нет?

— Вы меня совсем запутали.

— Прах персидского ковра Энид привезла в Швейцарию из Соединенных Штатов.

Даже в полумраке гостиной Флетч заметил, как побледнела Франсина. Скрипичная музыка, все еще струящаяся из динамиков стереосистемы, резала слух.

— Послушайте, Франсина, — Флетч наклонился к ней. — Энид сказала вам, что ваш брат умер. Ее слова — единственное, полученное вами, доказательство его смерти. По ее настоянию вы не улетели в Швейцарию, получив это трагическое известие. Она убедила вас, что смерть Тома, преданная гласности, приведет к банкротству «Уэгнолл-Фиппс». Вы ждали шесть месяцев. Тела вашего брата вы не видели. Из того, что вы рассказали о вашей поездке в Швейцарию, следует, что вы не разговаривали ни с лечащим врачом Тома, ни с хозяином похоронного бюро. Посольство Соединенных Штатов в Швейцарии утверждает, что ни один американский гражданин, с именем Томас и фамилией Бредли не умирал в Швейцарии в последнее время. Прах в урне, что красуется на каминной доске в доме вашего брата, никоим образом с ним не связан.

Флетч ждал. Франсина молчала. Тогда он взял ее за Руку.

— Послушайте, Франсина, этот брак не был счастливым. Я разговаривал с их соседом в Саутуорте. Он не походил на сплетника, но знал достаточно много. Он сказал, что из дома вашего брата по ночам часто доносились крики Энид, хлопание дверей, звон бьющейся посуды. Причем случалось это не время от времени, но постоянно. А когда родители начинали скандалить, дети предпочитали садиться в машины и уезжать из дома.

— Это невозможно.

— Я даже не знаю, был ли ваш брат тяжело болен. Может, вы знаете?

— Был.

— Энид могла придти к выводу, что прекрасно без него обойдется, тем более, что вы никогда не откажите в деловом совете.

— Вы думаете, что Энид убила Тома, — в глазах Франсины стоял ужас. Она отдернула руку.

— Скажите мне, как иначе истолковать приведенные мной факты?

— Нечего их толковать, — Франсина встала, пересекла гостиную, открыла дверь стенного шкафчика и нажала клавишу. Музыку, как отрезало. Затем изменила положение реостата, и лампы торшера ярко вспыхнули.

— Я думаю, что сыта по горло вашими инсинуациями, Ирвин Флетчер.

— Инсинуациями?

Стоя у торшера, в смявшемся платье, со встрепанными волосами, Франсина впервые показалась Флетчу маленькой, легко ранимой.

— Вы оскорбили меня и Энид. Безо всякой на то причины.

— А мне думается, что представленные мной доказательства — куда более веская причина.

— Никакие это не доказательства, Флетчер. Вы лишь стараетесь спасти свою работу. Это же ясно, как божий день. Я не уверена, что вы все выдумали сами, но в том, что вы подтасовываете факты, сомнений у меня нет. Если вы, не понимаете этого сейчас, то поймете, дожив до моих лет. Да, какие-то несуразности есть, но ваше толкование далеко от истины. Служебные записки датировались не тем числом или ошибочно подписывались не теми инициалами, чиновники затеряли запись о смерти…

— Ковровая зола в похоронной урне?

— О Боже! Да, мы полетели в Швейцарию через шесть месяцев после смерти Тома! Мало ли куда мог задеваться его прах в тамошнем похоронном бюро? Они же не думали, что вы отправите прах, который они передали Энид, на анализ.

— Подозреваю, они насыпали бы в урну человеческий прах, благо в крематории его хватает, если уж источник подмены — похоронное бюро. У каждого есть профессиональная гордость. Профессионал никогда не стал бы жечь персидский ковер, чтобы наполнить урну золой.

Франсина повернулась к нему боком.

— Флетчер, с меня довольно. Во всяком случае, на сегодня. Я понимаю, какой-то инцидент, имевший место в компании моего брата, привел к тому, что вы потеряли работу, а Чарлз Блейн наговорил вам всяких глупостей. Я пыталась идти вам навстречу, отвечала на все ваши вопросы, — хотя Франсина стояла спиной к торшеру, Флетч видел, что она плачет. — И я ценю ваше участие в судьбе Тома-младшего и Та-та. Я верю, что в отношении их вы сказали правду. Но когда вы начинаете утверждать, что Энид убила Тома! Подобной галиматьи мне еще слышать не доводилось. Это уж слишком… Это безумие!

Флетч поднялся, подхватил пиджак.

— Вы хоть обдумаете мои слова?

Она посмотрела на него, мокрыми от слез глазами.

— Как по-вашему, могу я теперь думать о чем-то еще?

— И все-таки, обдумайте. Вы недооценивали другую женщину, Франсина. А напрасно.

Она открыла дверь.

— Спокойной ночи, Флетчер, — в покрасневших глазах стояла мольба. — Есть ли смысл просить вас уйти и более нас не беспокоить?

Флетч поцеловал Франсину в щеку.

— Спокойной ночи, Франсина. Благодарю за обед.

Глава 32

— Доброе утро, Мокси. Я тебя разбудил?

— Конечно, разбудил. Кто это?

— Твой лендлорд. Твой банкир.

— Слушай, Флетч, сегодня же суббота. На репетицию мне только к двум часам.

— По калифорнийскому времени или по нью-йоркскому?

— Ты все еще в Нью-Йорке?

— Да, и через несколько минут улетаю в Техас.

— А зачем тебя понесло в Техас?

— Я ищу покойника, дорогая. И пока безо всякого результата.

— Томас Бредли умер и прячется в Нью-Йорке?

— Похоже, что нет. Несмотря на все мои усилия, его сестра не показала мне своего братца или хотя бы то, что от него осталось.

— А что она сказала?

— Мой рассказ вроде бы очень ее расстроил. Дама она умная, хладнокровная, деятельная. И должна понимать, что рано или поздно я выложу все, что мне известно, властям. Я уверен, что она найдет своего брата… если это возможно.

— Слушай, Флетч, у меня идея. А может, Томас Бредли умер, независимо от твоей статьи в «Ньюс-Трибюн»? Такого ты не предполагаешь?

— Я начинаю верить своим гипотезам.

— О, нет.

— О, да.

— До сей поры, дорогой Флетч, твои гипотезы стоили не больше улыбки борцов перед началом схватки.

— Метод проб и ошибок, проб и ошибок.

— А что ты намерен найти в Техасе?

— Все, если ты спросишь коренного техасца. Там корни семейства Бредли.

— И что из этого, — сказала она, более всего желая перевернуться на другой бок и снова заснуть.

— Если ищешь человека, живого или мертвого, надо начитать с его родного дома.

— Только не в наши дни. Домов теперь нет, есть места, где мы живем. И главное в том, Флетч, что конкретного плана действий у тебя нет.

— Ты права.

— Ты бьешь наугад.

— Абсолютно верно.

— Ты мотаешься из Мексики в Нью-Йорк, оттуда — в Техас и еще бог знает куда только потому, что в восхищении собой не можешь поверить в совершенную глупость, суть которой — публичное цитирование покойника.

— Твой монолог, Мокси, меня не вдохновляет.

— На это я и рассчитывала. И ты не мотался бы по стране, если б не получил наследство от некоего Джеймса Сейнта Э. Крэндолла и, позволь добавить, мое разрешение на его использование.

— И это правда.

— Как же я сглупила.

— Надеюсь, ты в этом раскаиваешься.

— Я не раскаиваюсь. В постели одной холодно. Это совсем другое чувство.

— Тебе следовало бы быть рядом со мной, в теплом номере нью-йоркского отеля. Тут центральное отопление, везде зеркала.

— Я рада, что тебе хорошо отдыхается. Кстати, ты потерял и другую работу.

— У меня ее не было.

— Была. Или ты забыл? Главная роль в пьесе «В любви».

— Я потерял и эту работу? О, горе мне! Горе!

— Сэма выгнали. Eго заменил Рик Кесуэлл. Такой красавец.

— Я очень рад.

— Он прекрасно сложен, с длинными ресницами, знаешь ли.

— Не знаю.

— И очень пластичен.

— И с ляжками у него все в порядке?

— Что? Да, конечно. Он прилетел из Небраски. Настоящий красавец.

— Кажется, ты это уже говорила.

— Правда? Извини. Он — красавец.

— О-хо-хо.

— Правда.

— Я тебя понял. Послушай, Мокси…

— Можно мне еще немного поспать? Я думала, что-звонит твоя бывшая жена, потому и взяла трубку. Так хотелось в очередной раз наврать ей с три короба.

— Не хочешь ли ты поработать для меня лопатой?

— Ради этого Бредли?

— Я понимаю, ты мне не веришь. И хочешь списать все на мои некомпетентность и глупость…

— У меня практически нет времени, Флетч. Премьера через…

— Мне нужно от тебя совсем немного.

— Все, что угодно, дорогой. Приказывай, мой лендлорд и банкир.

— Не могла бы ты подобрать команду, сойдут и артисты из театра, чтобы перекопать огород Энид Бредли? С девяти утра до пяти дня она обычно на работе.

— Что?

— Можешь сказать им, что ты ищешь клад.

— Как это, перекопать?

— Если взять с собой не одну, а несколько лопат, вы легко управитесь за восемь часов.

— Ты хочешь, чтобы мы помогли Энид Бредли вскопать огород?

— Нет, нет. Ты не поняла. Я кое-что ищу.

— Что именно?

— То, что и всегда: Томаса Бредли.

— Флетч, ты шутишь?

— Я думаю, что Энид Бредли закопала мужа на огороде.

— Флетч!

— Да.

— Ты совсем не думаешь.

— В каком смысле?

— Обнаружив Томаса Бредли под грядкой с салатом, ты докажешь, что он умер.

— Да, пожалуй, сомнений в этом не будет.

— А если будет доказано, что Томас Бредли умер, твоя карьера окончательно рухнет.

— Мне приходила в голову подобная мысль.

— Тогда почему же ты выпрыгиваешь из штанов в стремлении найти тело?

— Причин две. Первая, для удовлетворения собственного любопытства.

— Дорого же тебе обходится любопытство. Вторая причина не менее весома?

— Естественно, это же материал для блестящей статьи.

— Флетчер…

— Ты это сделаешь?

— Нет.

— Вам всем надо поразмяться. Особенно этому Рику. Подумай только, вы приведете в саду чудный день, помахаете лопатами.

— Рику физические упражнения ни к чему. Он…

— Я знаю.

— …прекрасен.

— Мокси, ты находишь самые глупейшие предлоги, лишь бы отвертеться от того, о чем тебя просят.

— Ты просто не можешь смириться с тем, что тебя уволили. Пора тебе забыть об этой истории.

— Я чувствую, здесь что-то, есть. Я же репортер. Покопайся в огороде, Мокси. Пожалуйста!

— Прощай, Флетч. Я засыпаю.

— Мокси..? Мокси..? Мокси..?

Глава 33

Такси остановилось у здания Бюро регистрации рождений и смертей Далласа. Водитель опустил стекло.

— Гранчестер-стрит, дом триста сорок девять, — назвал адрес Флетч.

— А зачем вам туда? — выражение лица водителя ясно говорило о том, что он невысоко ценит умственные способности пассажира. Ибо сам никогда не поехал бы по названному адресу.

— А почему бы мне не поехать туда?

— Кого-нибудь ищите?

— Можно сказать, что да.

— Никого вы там не найдете.

— Я уже начинаю свыкаться с этой мыслью.

— Я уверен, что там нет ничего, кроме большого котлована.

— Большого..?

— Хотя, этот дом, может, и уцелел. Какой номер?

— Триста сорок девять.

— Вполне возможно. По вам видно, что вы можете позволить себе поездку на такси.

Под одеждой Флетч обливался потом в сухом, жарком воздухе Техаса. Сев на заднее сидение и захлопнув дверцу, он услышал мерное гудение кондиционера. Водитель тронул машину с места и влился в транспортный поток. Он поднял стекло, отделяющее его от пассажира, и в салоне стало еще прохладнее.

— Там нет ничего, кроме большого котлована, — повторил он.

В понедельник, в девять утра, Флетч вошел в Бюро регистрации рождений и смертей в центре Далласа. Худенькая, седовласая женщина встретила его, как родного, и не только приняла его просьбу близко к сердцу, но налила кофе, сунула в руку пирожок и лишь после этого скрылась среди длинных полок. И вскоре возвратилась с толстой, покрытой пылью регистрационной книгой, испачкавшей ее белоснежную блузку. Она назвала дату рождения и место (городская больница Далласа) рождения Томаса Бредли, имена и фамилии родителей (Люси Джейн, урожденная Макнамара, и Джон Джозеф Бредли) и адрес их дома (349, Гранчестер-стрит).

— Говорю вам, там один большой котлован, так что потом не сердитесь, что я завез вас туда.

— Сердиться не буду, — заверил водителя Флетч.

— Если, конечно, вы не по строительной части.

— По какой части?

— Будь вы по строительной части, я бы ничего вам не сказал. Но на строителя вы не похожи.

— Это точно, — согласился Флетч.

Солнечный свет отражался от зеркал, окон домов, никелированных и хромированных бамперов. Водитель был в солнцезащитных очках.

Пот на теле Флетча начал замерзать. Он обхватил себя руками.

Старушка в Бюро регистрации рождений и смертей, таскала ему книгу за книгой. Он даже начал сомневаться, удастся ли ей отстирать блузку.

Водитель повернул направо, снова направо. Второй раз следуя указанному стрелкой направлению под табличкой «Гранчестер-стрит».

Вместо улицы они попали на огромную строительную площадку, протянувшуюся по обеим ее сторонами, отделенную проволочным забором. Бульдозер мирно дремал между мусорных холмов. Рабочих Флетч не заметил. В место домов и деревьев зиял глубокий котлован. Новые дома строить еще не начали.

— Реконструкция городских кварталов, — пояснил водитель. — Я же говорил вам — один котлован.

— Понятно. Все переехали.

— Никого тут нет, — подтвердил водитель. — Кого бы вы не искали.

— Похоже на то.

— Даже не у кого спросить.

— Сам вижу.

— В Далласе много строят, — добавил водитель.

— И вы этим гордитесь, не так ли?

Затем он назвал водителю адрес отеля, в котором провел ночь с воскресенья на понедельник.

— Франсина.

Он назвал секретарю свои имя и фамилию, без полной уверенности, что она захочет говорить с ним.

Вернувшись в отель, он принял душ, надел плавки, поплавал в бассейне. Теперь он сидел на кровати думая, в чем же выходить на улицу.

— Да, мистер Флетчер, то есть Флетч, — в голосе Франсины чувствовалась усталость.

— Появились новые мысли? — звонил Флетч по коду, не пользуясь услугами телефонистки, так что ни секретарь, ни Франсина не могли знать, что говорит он из Далласа.

— Насчет чего?

— Насчет того, о чем мы говорили в пятницу вечером.

— Я понимаю, что вы обижены, Флетч. Из-за путаницы, возникшей в «Уэгнолл-Фиппс», вы потеряли работу. Загублена ваша профессиональвая карьера. Я собираюсь поговорить с Энид о компенсации причиненного вам ущерба.

— Какой компенсации?

— Финансовой. Ошибся Чарлз Блейн или кто-то из его подчиненных или все дело в том, что мы с Энид решили сообщить о смерти Тома лишь через шесть месяцев после его кончины, результат один: поймали-то вас. И вина в этом частично лежит на нас, вернее, на «Уэгнолл-Фиппс». Вы пострадали из-за нас. Потому-то вас и посещают безумные идеи.

Она говорила так тихо, что Флетч с трудом разбирал слова, хотя изо всех сил прижимал трубку к уху.

— Я порекомендую Энид выплатить вам компенсацию. Скажем, полугодовое жалование. Сумму, достаточную для того, чтобы слетать на отдых в Европу и обдумать, как жить дальше.

— Как вы добры.

— Видите ли, я чувствую, что мы обязаны это сделать. Путаница возникла в результате того, что мы хотели укрепить авторитет Энид в компании, помочь ей примириться со смертью мужа. Но вы-то не должны за это страдать.

— Франсина, где выродились?

Ответила она после долгой паузы.

— Мой отец, как вы знаете, был инженером. Я родилась на стройке.

— Где именно?

— В Джуно, на Аляске.

— Флетч, почему вы не хотите, чтобы я поговорила об этом с Энид?

— Я вижу, что вы не удостоили вниманием представленные мною доказательства, Франсина.

— Как раз наоборот. И я нашла очень простые объяснения, на удивление очевидные. Только об одном я не смогу сказать Энид. Насчет того, что в швейцарском похоронном бюро ей насыпали в урну золу сгоревшего ковра. Это ужасно. Надеюсь, она не узнает об этом и от вас.

Флетч улыбнулся, разглядывая пальцы ног.

— Вы позволите мне еще раз заехать к вам? — спросил он.

— Конечно. В конце недели?

— Вечером в четверг?

— Договорились. Жду вас у себя. К тому времени я обо всем переговорю с Энид и буду знать ее мнение. Полагаю, она согласится со мной. Путешествие в Европу пойдет вам на пользу. Поможет вам восстановить душевное равновесие.

— Я буду у вас в четверг, — и Флетч положил трубку. Наклонился над чемоданом и достал свитер.

Глава 34

— Мокси?

— Флетч?

— Привет.

— Слушай, мы как раз репетируем последнюю сцену. И тут кто-то говорит, что мне звонят из Джуно, Аляска. Это же надо. В Джуно я никого не знаю.

— Ты знаешь меня.

— Ты в Джуно? На Аляске?

— Да.

— Ты, похоже, ничего не можешь сделать, как полагается. Летишь в Даллас, штат Техас, а приземляешься в Джуно, штат Аляска. Флетчерский стиль, ничего не скажешь. Линда рассказывала мне, как из редакции ты добирался домой через Гавайи. Но тогда, по крайней мере, ей скрашивал одиночество полный холодильник.

— Помолчи хоть минуту.

— А в Джуно тоже есть покойники, подписывающие текущие документы?

— В Далласе я был вчера.

— Эй, Флетч, между прочим, во время репетиции звонить нельзя. Что будет, если всех артистов начнут подзывать к телефону? Мы не доберемся до премьеры.

— Так почему ты подошла к телефону?

— Подумала, что звонит старина Фредди, требуя приезда Офелии. А может, ему понадобилась женщина с железными нервами, чтобы кидать в нее нож.

— Я хочу тебя кое о чем попросить.

— Что? Меня ждут на репетиции.

— Тебе приходилось сталкиваться с чем-то совершенно непонятным?

— Конечно. Со своим отцом.

— Я хотел сказать, с чем-то таким, что твое сознание отказывается воспринимать?

— Конечно. Моего отца.

— Я серьезно.

— Я тоже.

— Вопрос действительно серьезный, Мокси. Тебе приходилось доказывать то, что абсолютно невероятно?

— Нет. По-моему, нет.

— Если б ты оказалась в подобной ситуации, что бы ты сделала?

— К моим выводам надо подходить с большой осторожностью.

— Это я знаю.

— Наши мнения не всегда совпадают?

— Не всегда.

— Ладно, мне надо идти.

— У меня есть еще один вопрос.

— Что? Когда ты вернешься?

— Возможно, в пятницу вечером.

— Так какой у тебя вопрос?

— Как Рик?

— О, он…

— Я знаю. До встречи, Мокси.

Глава 35

В четверг, еще до рассвета, Флетч стоял напротив дома Франсины Бредли в Нью-Йорке. Несмотря на теплую ночь, он был в плаще и шляпе. И в очках. Притаился он в нише у двери химчистки, закрытой в столь ранний час. Его удивляло щебетание птиц. Он полагал, что в Нью-Йорке их давно не осталось. В предрассветном сумраке их можно только слышать, но не видеть. Помимо птичьего щебетания он слышал и полицейские сирены. Последних желающий мог услышать в Нью-Йорке всегда, в любое время дня и ночи.

Без четверти шесть у дома Франсины остановилось такси. Она вышла из подъезда, в коротком плаще и высоких сапогах, и села в машину.

Такси уже проехало несколько кварталов, прежде чем Флетчу удалось поймать другую машину. Автомобилей было немного, а потому настигли они Франсину достаточно быстро. Флетч сказал водителю, что хочет догнать жену, забывшую бумажник.

Они пересекли Центральный парк и повернули на север.

Франсина вышла из машины на углу 89-й улицы.

Остановил машину и Флетч. Расплатился, медленно зашагал к углу. Поворачивая, он увидел, как Франсина нырнула в переулок посередине квартала.

Проходя мимо переулка, он бросил вдоль него короткий взгляд. Его ждал очередной нью-йоркский сюрприз: вымощенный брусчаткой двор и шесть стойл, в каждом из которых стояла лошадь. По углам двора лежали тюки сена. Три конюха занимались повседневными делами. Четвертый помогал Франсине сесть на серую в яблоках кобылу.

Флетч пошел дальше. Обернулся, услышав цокание подков по асфальту.

Франсина, верхом на лошади, выехала из переулка и направилась в парке. Плащ она оставила в конюшне.

Глава 36

— Привет, — поздоровалась она, открывая ему дверь квартиры 21М.

Флетч смотрел на грудь Франсины.

В подъезд он вошел в начале седьмого, и швейцар сказал, что его ждут. Открыл дверь лифта, добавив, что сам позвонит мисс Бредли, чтобы предупредить о прибытии Флетча.

— Привет.

Франсина заново подкрасилась. Надела жемчужное ожерелье, гармонирующее с серым вечерним платьем. Глубокий вырез обнажал значительную часть не очень больших, но упругих грудей Франсины. Исходя из размеров выреза, Флетч предположил, что Франсина гордится своей грудью и не стесняется выставить ее напоказ.

— Вы выглядите уставшим, — посочувствовала Франсина, закрывая за ним дверь. — Чтобы выдержать темп нью-йоркской жизни, апельсинового сока с овсянкой явно недостаточно.

— Я осматривал окраины, — ответил Флетч.

Она провела Флетча в гостиную и остановилась у бара. Флетч проследовал к окну, посмотрел вниз.

— Налить вам что-нибудь?

— Пока не надо.

— Тогда и я воздержусь. Франсина села на диван.

— Вы, похоже, действительно устали, — она поправила подушку. — И немного взволнованы.

— Нет, — ответил Флетч от окна. — Я не взволнован.

— Осмелюсь предположить, вам не терпится узнать о нашем решении.

— Каком решении?

— Я два или три раза говорила с Энид. Разумеется, я не рассказала ей о ваших безумных предположениях. Лишь сказала, что вы заглянули ко мне, очень расстроенный. Мы сходили в ресторан, я вас выслушала. И пришла к выводу, что вы потеряли работу, в основном, из-за нашего с ней решения никому не говорить о смерти Тома до тех пор, пока она, Энид, не освоится в «Уэгнолл-Фиппс». Хотя непосредственный виновник, разумеется, Чарлз Блейн, с его идиотскими фантазиями. Я даже сказала Энид, что теперь вас не возьмут ни в какую другую газету. Так оно и есть?

— В общих чертах, да.

— Она подтвердила, что вы заезжали в Саутуортскую школу и виделись с Робертой. Та выразила ей свое недовольство по поводу вашего визита. Насчет того, что вы были у Тома, она не знала. Я сказала, что вы заезжали к обоим, чтобы извиниться. Это так?

— В определенной степени.

— Энид в конце концов поняла, что вы вправе винить нас за происшедшее. И согласилась, что мы должны вам помочь. Материально.

На крыше дома на другой стороне улицы Флетч видел пожилых мужчину и женщину, сидевших на складных стульчиках под солнцезащитным зонтиком. На металлическом столике стоял шейкер с «мартини» и тарелка с крекерами и сыром. У ног мужчины лежала газета. Женщина что-то сказала, и мужчина рассмеялся.

— Разумеется, мы не знаем, сколько зарабатывает журналист, — продолжала Франсина. — Но подумали, что вам потребуется добрых полгода, чтобы вновь обрести вкус к жизни, найти новые интересы, новую профессию. Успокоиться и избавиться от этой навязчивой идеи. Возможно, путешествие очень вам поможет. Вы также можете использовать полученные от нас деньги на обучение в институте.

Франсина глубоко вдохнула.

— И я вам очень благодарна, что вы раскрыли мне глаза на Тома. Мы понятия не имели, что с ним происходит. Энид полетела в общежитие и выяснила, что вы сказали правду. Она нашла его в ванне, как вы и говорили. Лежал, наглотавшись таблеток, отключившись от реальности. Энид тут же переправила его в закрытую клинику. Специалисты помогут ему избавиться от вредной привычки. На это потребуется время, но с ним все будет в порядке. Так что за Тома мы у вас в неоплатном долгу, Флетч. И чисто по-человечески…

Франсина не договорила. На крыше напротив мужчина налил женщине «мартини».

— Короче, мы с Энид решили загладить свою вину и выдать вам полугодовое жалование, — радостно возвестила Франсина. — Мы проведем выплату через «Уэгнолл-Фиппс», так что на нашем благосостоянии эти расходы не отразятся. Делайте с этими деньгами, что хотите, поезжайте, куда хотите. Дайте себе шанс начать новую жизнь.

— Нет.

— Что?

Флетч по-прежнему смотрел в окно.

— Нет.

Франсина на мгновение даже потеряла дар речи.

— Послушайте, разве не за этим вы пришли сначала к Энид, а затем ко мне? Вы же чувствовали, что мы перед вами в долгу? Будьте честны с самим собой. Разве вы не надеялись, что мы вас поймем и поможем выкарабкаться из той ямы, в которую вы угодили?

— Нет.

— А что вам не нравится? Мы предложили недостаточную сумму? Вы же рассчитываете на нашу финансовую помощь, не так ли?

— Нет.

В комнате повисла гнетущая тишина. На улице начали сгущаться сумерки.

Флетч наблюдал, как пожилая пара сложила стульчики, собрала газету, шейкер, стаканы, тарелку с сыром и крекерами и ретировалась через люк.

Глава 37

— Наверное, Мелани ждет не дождется вашего перевоплощения.

Он повернулся достаточно быстро, чтобы увидеть ее дрогнувшие губы и мелькнувший в глазах испуг. Ибо секундой позже ее лицо выражало разве что тревогу за его психическое состояние.

— Что теперь у вас на уме?

— Мелани. Ваша лошадь. Ваша лошадь в Калифорнии. Ее же не продали.

— Что значит, моя лошадь?

— Я понятия не имею, как такое возможно, но вы — Том Бредли.

— Мой Бог! — ахнула Франсина. — Вы окончательно свихнулись.

Взгляд Флетча уперся в груди Франсины.

— Возможно.

— Сначала вы заявили, что Энид убила Тома, теперь говорите, что Том — это я, — она выдавила из себя смешок. — Похоже, за полгода вам не оклематься.

Флетч по-прежнему смотрел на Франсину.

— Должен признать, вы прекрасны.

— Энид не продала лошадь Тома, Мелани или как там вы ее назвали, потому что я — мой брат? Энид была занята, очень занята, знаете ли. Семейные дела, руководство крупной компанией. Да о лошади она и не вспоминала.

— Вы ездите верхом. Я видел это сегодня своими глазами. На восемьдесят девятой улице.

— Да, я обожаю ездить верхом. И мой брат любил ездить верхом. Разве это означает, что я — мой брат?

— В тот вечер, когда мы обедали, в прошлую пятницу, вы все время рассказывали длинные, не очень смешные, но скабрезные истории.

— И что? Жаль, конечно, что вам не понравились мои истории. Я выпила. И думала, что они смешные.

— Длинные, похабные истории — конек Томаса Бредли. Об этом говорили мне Мабел Франскатти, Алекс Коркоран, Мэри и Чарлз Блейн.

— У нас с Томом было много общего. Все-таки брат и сестра. Флетч, вы сошли с ума?

— Брат… сестра. Вы — ваш брат.

— Я также мой дедушка.

— Дело в том, что у меня только один листок бумаги, а должно быть три, — он достал из кармана свидетельство о рождении Томаса Бредли и положил на кофейный столик перед Франсиной. — Томас Бредли родился в Далласе, штат Техас.

Франсина кивнула.

— Благодарю вас. Мне это известно.

— В воскресенье я полетел в Даллас. Между прочим, все дома на вашей улице снесли.

Франсина пожала плечами.

— Значит, построят новые.

— Вы родились не в Далласе, штат Техас.

— Я же говорила вам, что родилась в Джуно, на Аляске.

— Во вторник я был в Джуно, штат Аляска. Вы родились не в Джуно.

Франсина молча смотрела на него.

— И Томас Бредли не умер в Швейцарии, — Флетч вернулся к окну, но продолжал наблюдать за Франсиной.

— А потому вместо двух свидетельств о рождении и одного о смерти у меня только одно свидетельство о рождении. Ваше свидетельство. У Бредли был только один ребенок — сын, названный Томасом.

— Я родилась довольно далеко от Джуно, примерно в сотне миль…

— Вы совсем не рождались, Франсина.

Она вздохнула и отвернулась.

— О Боже.

— И Том Бредли не умирал.

— Вы слишком доверяете бумажкам, Флетчер. Бюрократы, клерки, секретари…

— И швейцарские похоронные бюро. Я верю швейцарским похоронным бюро. Вы писали эти служебные записки, Франсина, и подписывали их «Ти-би», возможно, даже не осознавая, что делаете. Не зря говорят, привычка — вторая натура. В мелочах мы постоянны при любых обстоятельствах. Подсознательно, — он помолчал. — Так ведь?

— Нет.

— Франсина, пожалуйста, подойдите сюда.

Она напоминала испуганного ребенка.

— Пожалуйста, подойдите, — повторил Флетч. Она встала и неохотно двинулась к нему.

— Посмотрите сюда, — он указал на низкий столик у окна.

Франсина посмотрела на лежащую на столике мозаику.

— Почти закончена, не так ли?

— Да.

— Когда я впервые попал в вашу квартиру, ее только начали складывать.

Рот Франсины чуть приоткрылся.

— Понятно.

— Хватит, Том. У меня нет ни малейшего желания усложнять кому-то жизнь. Я лишь спасаю собственную шкуру.

Франсина поднесла руку ко лбу, повернулась и направилась в прихожую. По пути наткнулась на кресло.

До Флетча донесся стук в дверь.

— Энид, — позвала Франсина. — Энид, пожалуйста, помоги мне.

Глава 38

— Флетч, вы верите в существование души?

— Душа нематериальна, — ответил он.

— Шутить изволите? — спросила Франсина.

— Естественно.

Энид нерешительно вошла в гостиную. Каждый шаг давался ей с трудом, словно она опасалась, что пред ней вот-вот разверзнется пропасть.

— Добрый вечер, миссис Бредли, — поздоровался Флетч.

На лице ее отражались тревога, волнение. Флетчу она не ответила.

Франсина последовала за ней, более решительно, взяла Энид за руку, вместе они сели на диван.

Флетч ослабил узел галстука и плюхнулся в кресло.

— Извините, — вновь он посмотрел на груди Франсины. — Я просто ничего не понимаю, — глядя на них, он отметил, что Франсина ниже ростом. И на фотографии за его спиной Томас Бредли был ниже жены. — Но понять я должен. Должен спасти себя.

Обе женщины сидели, сложив руки на коленях. Энид сгорбившись, Франсина — расправив плечи. Флетч вспомнил слова Мэри Блейн, сказанные за обедом в Пуэбло де Сан-Орландо: «У Энид такой вид, будто в следующее мгновение она ожидает чего-то ужасного. Вы понимаете, если кто-то и откроет рот, то лишь для того, чтобы рассказать какую-нибудь похабную историю». На что Чарлз добавил: «Ее муж так и делает. Делал.»

— Флетч, вы знаете, кто такие транссексуалы? — спросила Франсина.

— Говорю вам, я не понимаю, что происходит. Хотя хотел бы понять.

Вновь ему вспомнились услышанные ранее слова, на этот раз от Роберты: «Невозможно осознать все, что происходит вокруг. Можно пытаться осознать все, даже делать вид, что вам это по силам. Но есть такое…»

— Мужчина может родиться в теле женщины, — объяснила Франсина. — Или женщина — в теле мужчины.

— Что определяет нас мужчиной или женщиной, как не ваши тела? — удивился Флетч.

— Наши души, — возразила ему Франсина. — Используя вашу терминологию, существует нематериальное «я», независимое от «я» материального, то есть тела. Я была женщиной, рожденной в мужском теле. Я чувствовала себя женщиной с раннего детства, с двух или трех лет. Насколько я себя помню, у меня всегда были женские желания. Я интересовалась женской одеждой. Смотрела на все с точки зрения женщины. Любила играть в куклы, устраивать чаепития, причесываться. Я помню, какое испытала потрясения, когда мой отец первый раз представил меня, как своего сына Тома. Я же была девочкой. Я знала, что я девочка.

Франсина поднялась, прошла к бару, наполнила три бокала виски с содовой.

— В школу я ходила в Далласе. Носила брюки, футболки, играла в бейсбол. Неплохо, кстати играла, за сборную школы, — она улыбнулась. — Чуть не сказала, что могла бросать мяч с такой же силой, что и парни. Я назначала свидания девушкам, а в старшем классе меня выбрали казначеем. Я стала превосходной актрисой. В словах, в выражении лица я играла мужчину. Стопроцентного мужчину. Кстати, «прибор» у меня был внушительных размеров, и я могла использовать его по назначению. Только не спрашивайте, о чем я думала, обнимаясь на заднем сидении с Люси, Джейн или Алисой. Девушки очень меня любили, потому что я так хорошо их понимала. И в колледже проблем не было, ни в мужском общежитии, ни в студенческих обществах. Но я чувствовала себя обманщицей, потому что была девушкой.

Она принесла Флетчу полный бокал.

— Можете вы представить себе более ужасный конфликт, чем между девичьей душой, заточенной в теле юноши? Или женской — в теле мужчины? Что может быть хуже жизни, в которой лживо все, каждое слово, движение, выражение лица?

Она взяла два оставшихся бокала, подошла с ними к дивану, один отдала Энид. Та сразу же ополовинила его.

— Вы говорили мне, что какой-то сосед рассказывал вам о ночных криках Энид. Кричала я, в стремлении вырваться из тела Тома Бредли. — Франсина пригубила виски. — А потом наступило воскресное утро, когда я проглотила все таблетки, которые нашла в аптечном шкафчике. Я решила, что лучше смерть, чем такая жизнь, такая ложь, непрерывная борьба с самим собой, — свободная рука Франсины легла на руку Энид, сжала ее. — Энид пообещала, что поможет в моем желании изменить пол. Энид — моя лучшая подруга. Никого я не люблю так, как ее.

— Вы и раньше обо всем этом знали? — спросил Флетч Энид.

— Конечно.

— С давних пор?

— Да.

— Муж не может долго скрывать такое от жены, — вновь вступила в разговор Франсина. — Когда я женилась, то думала, что смогу продолжать играть мужчину до конца своих дней. Видите ли, Флетч, такому человеку, как я, кажется, что любой мужчина, даже вы, предпочел бы стать женщиной. Я знаю, это не так. Я просто не понимаю, почему вам хочется быть мужчиной.

— А почему вы вообще женились? — спросил Флетч.

— Потому что у меня очень сильный материнский инстинкт. Только так я могла иметь детей. Вы это понимаете? И потом, я полюбила Энид, — она все еще держала Энид за руку. — Я не прошу вас понять и это.

— Роберта и Том — ваши дети?

— Разумеется, — Франсина улыбнулась. — Я же сказала вам. С «прибором» у меня был полный порядок. Так что я могла иметь детей… как отец.

— Однако, — Флетч покачал головой.

Франсина улыбнулась.

— Вам требуется время, чтобы осознать услышанное?

— Энид, я думал, вы убили Тома.

— Я убила себя, чтобы остаться в живых, — ответила за Энид Франсина. — Иногда, мой юный Флетч, приходится кардинально менять жизнь, чтобы не отправиться в мир иной.

Вновь взгляд Флетча уперся в грудь Франсины.

— Да, — кивнула она. — За два года до первой хирургической операции я начала принимать гормоны. Они изменили мое тело, увеличили грудь, — на память Флетчу пришли слова Алекса Коркорана, произнесенные в гольфклубе: «Я, правда, говорил моей жене, что он вроде бы ссыхается, уменьшается в размерах. Он худел.» — Кроме того, два года я ходила к психоаналитику, чтобы убедиться в правильности принятого решения.

На улице стемнело, погрузилась в мрак и комната. Однако Франсина вроде бы и не собиралась зажечь свет.

— Хирургия? — спросил Флетч.

— Да, хирургия.

Флетч вспомнил резкое движение Тома-младшего, когда он словно вогнал в живот нож и повернул его там, перерезая внутренности.

— Мне предстоит только одна операция, — добавила Франсина, не скрывая радости. — И тогда я смогу вернуться домой.

— Как Франсина Бредли.

— Да. Как Франсина. И смогу жить нормальной жизнью. Видите ли, после стольких лет притворства, мне больше нет нужды притворяться. Я всегда была Франсиной Бредли. А Тома только играла.

— Вы меня убедили.

— Энид и я тщательно готовили эту легенду, долгие годы убеждая всех в существовании Франсины. Сестры Тома. Умной, компетентной, разбирающейся в хитросплетениях бизнеса, знающей все, что нужно знать об «Уэгнолл-Фиппс». Которой вполне по силам взять на себя руководство компанией, случись что с Томом.

— Ваши дети, Та-та и Том, они знают правду, не так ли?

— Да, — кивнула Франсина. — Мы думали, что они достаточно взрослые. Они видели мою боль, мои страдания. Но Том, как видно, не выдержал. Наверное, на сына такое решение отца влияет сильнее, чем на дочь. Та-та может понять мое желание изменить пол, потому что она сама женщина. И мы, Флетч, действительно не подозревали о том, что происходит с Томом, пока вы не ввели меня в курс дела. Думаю, мы поможем ему примириться с действительностью. У меня же была только одна альтернатива — отправиться на тот свет.

Только тут Флетч заметил, что осушил свой бокал.

— И вы продолжали подписывать служебные записки «Ти-би», даже не замечая этого?

В темноте он услышал вздох Франсины.

— Надо отметить, что это самая сложная часть трансформации из мужчины в женщину. Мелочи. Изменение имени в банковских счетах, кредитных карточках, службе социального обеспечения. Всегда что-то можно упустить. В этом отношении проще умереть, а потом переписать все на себя по наследству. Несколько месяцев тому назад меня остановили за превышение скорости на автостраде в Коннектикуте. И я, блондинка средних лет, в вечернем платье, в туфлях на высоких каблуках, предъявила патрульному водительское удостоверение, выданное в Калифорнии на имя Томаса Бредли. В половине моих документов я значусь как Франсина, в остальных — как Томас. У бедняги патрульного чуть не поехала крыша. Он отправил меня в полицейский участок. И вы знаете, там во всем разобрались. На это ушло время, но они все поняли и отнеслись ко мне с должным уважением. Собственно, почему бы и нет. Таких, как я, в Соединенных Штатах тысячи. Хотя статистика не ведется и пока об этом предпочитают не говорить. Между прочим, ту штрафную квитанцию я храню до сих пор. Ее выписали на Франсину Бредли, — она рассмеялась. — Штраф я уплатила с радостью. Мне нравится, когда меня называют Франсиной. Наконец-то я Франсина! — тут ее лицо стало серьезным. — Разумеется, одно дело — штрафная квитанция в Коннектикуте, и совсем другое — статья в газете.

— Я думаю, вам пора рассказать обо всем Чарлзу Блейну, — заметил Флетч.

— О, нет, — воскликнула Франсина. — Чарли этого не поймет. Он по натуре закоренелый консерватор.

— А я думаю, он и Мэри смогут вас понять. В этом им поможет тетушка Мэри.

— А, Хэппи. Как же я ненавидела эту женщину. Она всегда была такой женственной, так радовалась от осознания того, что она — женщина. Теперь, естественно, ненависти к ней у меня нет.

— Что вы собираетесь делать? — в темноте спросила Энид.

— Я? — переспросил Флетч.

— Мы никого не убили, — продолжила Энид. — Мы только лгали. Вы собираетесь погубить нас, разорить компанию только потому, что мы лгали? Мы имеем право на личную жизнь, знаете ли. Франсина имеет право жить так, как ей того хочется.

— Простите нам нашу ложь, Флетч, — добавила Франсина. — Вы понимаете, мир еще не готов осознать того, что случилось со мной. Если об этом станет известно, компания понесет урон. На меня будут смотреть, как на урода. Ключевые специалисты уйдут из компании. Алекс Коркоран не сможет продать огнетушитель даже тем, кто прямиком направляется в ад.

— Вы собираетесь написать о нас в газете? — по голосу Энид чувствовалось, что она вот-вот разрыдается.

— Я бы хотел рассказать обо всем главному редактору, — признался Флетч. — Чтобы вновь получить работу.

— Он наверняка все напечатает! — воскликнула Энид.

— Нет, нет, — возразил Флетч. — В газете печатают далеко не все из того, что становится известно редакции. К примеру, Френк Джефф знает, где полиция покупает патрульные автомобили, но не дает команды писать об этом. Потому что эта информации не представляет интереса для широкой общественности. И превращение Тома во Франсину не касается никого, кроме Франсины.

Франсина зажгла стоящий у дивана торшер. Ее лицо расплылось в улыбке.

— Мы не ожидали, что вы окажетесь таким настойчивым, Флетч. Мексика, Нью-Йорк, Даллас, Джуно, снова Нью-Йорк. Целое путешествие.

— И мы не думали, что вы сможете заплатить за все эти перелеты, — чуть улыбнулась и Энид.

— На свои бы деньги не смог. Я… э… мне их одолжили.

Франсина поднялась, направилась с пустым бокалам к бару.

— Мы можем компенсировать ваши расходы.

— Нужды в этом нет.

— Франсина, дорогая, — Энид подняла бокал. — Мой бокал давно пуст.

Смеясь, Франсина подошла к Энид, потом к Флетчу и с их бокалами вернулась к бару.

— Между прочим, ошибка-то ваша, — Флетч положил ногу на ногу.

— Какая именно? — без всякого интереса спросила Франсина.

Флетч повернулся к Энид.

— Когда я пришел к вам домой, вы предложили мне деньги. Никогда не предлагайте репортеру деньги.

— Почему? — спросила Франсина, разливая по бокалам виски.

— Потому что он вцепится в вас мертвой хваткой и не отпустит, не докопавшись до истины.

Глава 39

— Томас Бредли не умер, — с этими словами Флетч вошел в кабинет Френка Джеффа. — Он живет в Нью-Йорке в другом обличье. И продолжает руководить «Уэгнолл-Фиппс». Он писал и подписывал документы, выдержки из которых я привел в своей статье. Я хочу, чтобы вы вновь взяли меня на работу.

Флетч появился в редакции «Ньюс-Трибюн» в пятницу, во второй половине дня. Его встретили радостными криками.

— А вот и Флетч. Воскрес из мертвых! Опять!

Кое-кто из репортеров даже не удостоил его и взглядом.

— Джейни, Френк у себя? — спросил Флетч секретаря главного редактора.

— Да, у себя, — кивнула та. — А тебе-то что?

— Пожалуйста, передай ему, что я должен сказать ему нечто очень важное.

— И что ты должен сказать ему?

— Это не для печати.

Флетчу пришлось ждать в приемной больше часа. Люди сновали мимо, заходили и выходили из кабинета Френка. Флетча они вроде бы не замечали. Лишь один пожилой репортер дружески кивнул ему.

— Привет, Флетч.

— Привет.

— С тобой все в порядке?

— Конечно. Цвету и пахну.

— Это хорошо.

Френк поднял голову, сурово глянул на вошедшего Флетча.

— Я поступаю великодушно, разрешив тебе прийти.

— Истинно так, — Флетч закрыл за собой дверь.

Френк посмотрел на часы.

— Пора немного и развлечься. Неделя практически закончилась. Ты принес материал для статьи?

Не спросив разрешения, Флетч сел в одно из кресел перед столом. Пока он говорил, Френк не произнес ни слова, слушая длинную историю о перелетах из одного конца страны в другой, о встречах с семейством Бредли, Энид, Робертой, Томом-младшим и их соседом, о том, как его приятель в прокуратуре выяснил, что в урне не человеческий прах, а зола от сожженного ковра, и по сведениям посольства Томас Бредли не умирал в Швейцарии, о беседе с Чарлзом и Мэри Блейн в Мексике, о встрече с Франсиной в Нью-Йорке, о результатах посещения Далласа и Джуно, о возвращении в Нью-Йорк.

Лицо Френка налилось кровью, когда Флетч рассказывал о последнем разговоре с Энид и Франсиной Бредли, о том, как они вдвоем сидели на диване, держась за руки, испуганные, но уверенные в своей правоте.

— Мой Бог, — выдохнул Френк. — Убийство без убийства. Это сенсационный материал, Флетч. Жаль только, что мы не сможем напечатать его.

— Рад это слышать. Я заверил Бредли, что мы не предадим гласности эту историю.

«Мы»? Какие еще «мы»? Ты что, говоришь о себе, как о сотруднике «Ньюс-Трибюн»?

— Журналистское «мы», Френк. Я бы не стал писать эту статью, а вы не стали бы ее печатать. Так?

— Разумеется, нет, — Френк потер подбородок. — Без их разрешения.

— Они его не дадут.

— Естественно, не дадут. Бредли потеряют слишком много, если мы опубликуем этот материал. «Уэгнолл-Фиппс» развалится, как карточный домик. Происшедшее — личное дело Тома Бредли… вернее, уже Франсины Бредли. И никого другого не касается. Каждый человек имеет право жить, как ему этого хочется.

Взгляд Френка Джеффа задержался на Флетче. Флетч ясно видел, что искушение очень велико. Главному редактору хотелось дать эту статью. Но видел Флетч и другое: Френк Джефф уважал право на личную жизнь. Любого человека. Будь то Том — Франсина Бредли, он сам или Клара Сноу.

А потому Флетч улыбнулся своему главному редактору. Мгновение спустя заулыбался и Френк.

— Потрясающая история.

Он уселся поудобнее.

— Ты вломился в дом Бредли. Правильно я тебя понял?

— Никуда я не вламывался. Дверь к плавательному бассейну оставили открытой.

— Ты вошел в чужой дом без разрешения. Бредли не подадут на тебя в суд?

— Я же украл не человеческий прах, а золу от ковра.

— А с чего ты взял, что в урне совсем не прах Томаса Бредли?

— Уверенности у меня не было. Но я на это надеялся. А что еще мне оставалось? Я же действительно видел служебные записки, датированные апрелем и подписанные инициалами «Ти-би». И потом, Энид Бредли слишком быстро предложила мне деньги.

— Это лучший способ разбудить любопытство хорошего репортера, — улыбнулся Френк. — Или вконец испортить плохого.

— Честно говоря, Френк, полной уверенности у меня не было до прошлого вечера. И лишь когда Франсина, в своей квартире, предложила мне полугодовое жалование ради того, чтобы я от них отстал, я решил идти напролом.

— То есть ты и тогда не догадывался, что к чему?

— Откуда? Я видел перед собой женщину средних лет, действительно женщину, Френк, с грудями, а исчез-то мужчина, отец двоих детей…

— Ох уж эта наивность молодых.

— Как будто вы сталкивались с чем-то подобным?

Френк улыбнулся и мотнул головой в сторону отдела новостей.

— Там работает парень, которого когда-то звали Элизабет.

— Вы шутите!

— Отнюдь. Ты его отлично знаешь. Современная наука творит чудеса.

Флетч покачал головой.

— Век живи, век учись.

— Если б не индивидуальные отличия каждого человека, о чем бы мы могли писать, Флетч? — Френк положил руки на стол, наклонился вперед. — Между прочем, а чем можно подтвердить твой рассказ? Не похоже, конечно, что б ты все выдумал, но…

— Позвоните Энид Бредли. Мы вместе прилетели вчера вечером. Мы теперь друзья. Можете позвонить Франсине Бредли в Нью-Йорк.

— Я позвоню, — кивнул Френк. — Обязательно позвоню.

— Френк, так я снова работаю?

— Конечно. С понедельника.

— А мои расходы? Я крепко потратился, Френк. Вы компенсируете мне расходы?

— Невозможно.

— Но почему?

— Нет статьи.

— Какой такой статьи?

— С какой стати мы должны оплачивать расходы на подготовку статьи, которую мы не можем напечатать?

— По меньшей мере, вы собираетесь выплатить мне жалование за последние две недели?

— Нет.

— Нет?

— Факт остается фактом, Флетч: ты напортачил. Когда от тебя потребовалось подтвердить достоверность информации, содержащейся в написанной тобой статье, ты не смог этого сделать.

— Но я ее подтвердил.

— Через две недели после публикации. И мы не можем представить на суд читателя эти доказательства. Газете причинен немалый ущерб. Так что скажи спасибо, что тебя вновь взяли на работу.

Флетч уже стоял у стола.

— Вы хотите сказать, Френк Джефф, что я не мог опубликовать эту паршивую, в двенадцать абзацев статью для финансовой страницы «Ньюс-Трибюн» о паршивой, никому не известной компании, предварительно не выяснив, что председатель совета директоров этой компании изменил свой пол?

— Да, — кивнул Френк. — Именно это я и хотел сказать.

— Знаете, как мне хочется вас назвать, Френк?

— Дай подумать. На ум приходит несколько слов из четырех букв[45].

— Черт побери, Френк.

— В понедельник жду тебя на работе. И далее приводи в статьях только те факты, которые можешь доказать.

— Что б вам пусто было, Френк Джефф.

— Хорошего тебе настроения, Флетч.

Флетч сел за свой стол, и в отделе городских новостей повисла напряженная тишина. Кто-то положил на стол листок с надписью «Попутного ветра».

Флетч смял листок и бросил его в корзинку для мусора. Затем улыбнулся сидящим за другими столами репортерам.

Первым не выдержал Эл.

— Наконец-то решил забрать вещички, Флетч.

— Нет. Мне это ни к чему.

— Тогда зачем ты пришел?

— Чтобы убедиться, что мой стол на месте. В понедельник он мне потребуется.

В отделе городских новостей стало тише, чем в могиле. Замолчал даже радиоприемник, настроенный на полицейскую частоту.

— Ты хочешь сказать, что Френк снова взял тебя на работу? — вопрос, готовый сорваться с языка каждого, задал Рэндолл, репортер, ведущий церковную страничку.

— Именно так. Ты абсолютно прав.

От изумления у всех пропал дар речи. Им осталось разве что переглядываться.

— Увидимся в понедельник, — Флетч поднялся. — Желаю вам хорошего отдыха на уик-энд.

Он направился к выходу. Оглянулся. Редакторы и репортеры потянулись к кабинету Френка. Среди них и Клара Сноу.

Флетч понимал, что заставило их сорваться с места. Отнюдь не желание выразить главному редактору свое возмущение его решением вновь взять на работу Флетча. Нет, они хотели знать, какую же историю рассказал ему Флетч.

Впрочем, Флетч не сомневался в том, что от Френка они ничего не добьются. Смеясь, он вышел за дверь.

Глава 40

Флетч стоял под душем, когда ему показалось, что в дверь позвонили. Впрочем, открывать он не собирался. Но мгновение спустя в дверь забарабанили кулаками, достаточно громко, чтобы разбудить спящего в горящем доме.

Обернув бедра полотенцем, он босиком пошлепал к двери.

В коридоре стояли двое мужчин. Один — небольшого росточка, хорошо одетый, со злыми, блестящими глазками. Второй — куда крупнее, одетый так себе, но с такими же злыми, блестящими глазами.

— Вы ошиблись квартирой, — заметил Флетч.

— Ирвин Морис Флетчер?

— Вроде бы, — тут Флетчер вспомнил, что уже видел этого верзилу. Совсем недавно. В подъезде. Тот наблюдал, как Флетч достает из ящика газеты, а затем поднялся с Флетчем в кабине лифта. Флетч тогда еще подумал, что похож он на многоопытного циркового борца, и интервью с ним могло бы заинтересовать читателя.

Теперь же у него возникло прямо противоположное желание: избежать этого интервью.

— Я — Джеймс Сейнт Эстис Крэндолл, — представился низкорослый.

— Эстис?

— У тебя есть то, что принадлежит мне.

— Правда? — как танки, мужчины поперли вперед. Флетч, вооруженный лишь одним полотенцем, отступил перед танками.

— О, да. В некотором роде.

— Что значит, «в некотором роде»? — спросил низкорослый.

Верзила закрыл за собой дверь. Флетч поплотнее завязал полотенце.

— Могу я удостовериться, что вы Джеймс Сейнт Эстис Крэндолл?

— Естественно, — кивнул низкорослый. — Нет проблем.

Он достал из бумажника водительское удостоверение и протянул Флетчу.

Тот долго смотрел на удостоверение.

— В чем дело? — не выдержал низкорослый.

— Я уверен, что это всего лишь бюрократическая ошибка, но в вашем удостоверении написано, что выдано оно Джеймсу Релли.

Низкорослый вырвал удостоверение из рук Флетча, засунул в бумажник, даже не глянув на него, вытащил другое.

— Ara! — Флетч кивнул, внимательно изучив второй документ. — Вы же и Джеймс Сейнт Э. Крэндолл? Сомнений быть не может. Фотографии идентичны, — он вернул удостоверение. — Наверное, хорошо быть единым в двух лицах. Всегда можно почесать себе спину.

— Хватит, — рявкнул низкорослый. — Мне нужен мой бумажник.

— Конечно, конечно, — он попятился в гостиную. Верзила тут же последовал за ним, на расстоянии вытянутой руки. — Я как раз думал, а какое вознаграждение вы положите мне за находку?

— За что?

— За то, что я нашел ваш бумажник и возвратил его вам.

— Ничего ты мне не возвратил. Мне пришлось прийти за бумажником самому.

— Я дал объявления, — возразил Флетч. — В двух газетах.

— Какие объявления? Не видел я никаких объявлений.

— Тогда как же вы меня нашли?

— С помощью полиции Сан-Франциско. Тебя сдал управляющий какого-то отеля, откуда ты удрал с моими деньгами. Мне даже показали твою фотографию в газете. Кажется, тебя поймали, когда ты хотел столкнуть с моста какую-то старуху. Они показали мне фотографию и сказали: «Вот он». Твою фотографию, будь уверен.

— О, Господи.

Лицо низкорослого побагровело.

— Я должен ждать всю неделю? Гони бумажник!

— Без вознаграждения?

— Не болтай ерунды!

— Не такая уж это и ерунда, — широкие плечи верзилы полностью скрывали входную дверь. — Я бы хотел получить три тысячи девятьсот восемьдесят два доллара.

— А ты не хочешь, чтобы с тебя содрали кожу? — низкорослый ткнул пальцем в грудь Флетчу. — Узкими полосками?

— Этой суммы у меня не хватает.

Глаза низкорослого вылезли из орбит.

— Не хватает?

— Я их потратил.

— Как ты посмел тратить мои деньги? Сукин ты сын.

— Так уж получилось. Пришлось потратиться.

Низкорослый сжал кулаки, по его телу пробежала дрожь, но он сумел совладать с нервами.

— Послушай, парень, эти деньги — моя ставка. Ты понимаешь, что это значит?

— Нет. Никогда не увлекался азартными играми.

— Я их поставил. Понимаешь? Поставил. Именно их. Мне они нужны целиком. Нетронутые. Иначе проку не будет никакого.

Флетч вздохнул.

— Тяжелое дело.

— Я потерял эти деньги, — пожаловался низкорослый. — Где-то на улице. А другие я поставить не могу. За последние две недели я лишился из-за тебя целого состояния.

— Неужели?

— Двухсот, может, трехсот тысяч долларов.

— Как жаль.

— Верни мне их. В тех же купюрах!

Флетч повернулся к ним боком, чтобы при необходимости ударить с разворота.

— Я верну вам все деньги, за исключением трех тысяч девятисот восьмидесяти двух долларов.

— Какое ты имел право тратить мои деньги?

— Никакого, — честно признал Флетч.

Низкорослый ударил Флетча в плечо. Верзила не шевельнулся. От него тянуло чесночным запахом.

— Ты мне их отдашь! До последнего цента! А не то Лестер поиграет твоей головой в баскетбол.

— Лестер, — Флетч посмотрел на верзилу, — этот может, — затем повернулся к низкорослому. — Думаю, деньги я вам достану. Но на это уйдет какое-то время.

Низкорослый плюхнулся в кресло.

— Мы даем тебе час.

— Энид? — Флетч говорил, повернувшись к незванным гостям спиной, но я тут его настиг запах чеснока. — Это Флетч.

— Привет, Флетч. Как вам смена часовых поясов. Наверное, чувствуете себя, как теннисный мяч на корте Уимблдона?

— Да нет, уже пришел в себя.

— Мне звонил ваш главный редактор, Френк Джефф. Я рассказала ему все, разумеется, конфиденциально.

— Спасибо, Энид. Послушайте, вы помните, я говорил вам, что мне пришлось занять денег, чтобы оплатить все эти перелеты?

— Да.

— Так вот, бандиты, у которых я их занял… — от резкого удара в правый бок у него перехватило дыхание. — Я хотел сказать, философы, у которых я их взял, требуют вернуть деньги, и немедленно.

— Флетч, вы обращались за деньгами к ростовщикам. О, милый. Что же вы нам не сказали.

— Говорю теперь.

— Сколько?

— Три тысячи девятьсот восемьдесят два доллара в новеньких тысячедолларовых банкнотах. И очень спешно.

— Я постараюсь приехать, как можно быстрее. Какой адрес?

Флетч продиктовал адрес.

— Энид, это не шантаж, — добавил он.

— Я это знаю, Флетч. Ждите меня.

Положив трубку и потирая бок, Флетч повернулся к мужчинам.

— Могу я одеться?

— Нет смысла портить одежду, — ответил верзила. — Она же будет вся в крови.

— Правильно, — кивнул низкорослый. — Пусть одежда останется чистой, чтобы ею кто-нибудь воспользовался. А желающих найдет Армия спасения[46].

Они ждали больше час. Верзила стоял, а Флетч так и сидел на диване.

Лестера, похоже, зачаровывали уши Флетча. Он не отрывал от них взгляда. Всякий раз, когда Флетч смотрел на него, Лестер ухмылялся, ясно давая понять, что уши Флетча представляют для него особый интерес. Очевидно, в прошлом кто-то выместил злобу на ушах Лестера. На обоих виднелись шрамы: уши Лестера рвали зубами.

Чтобы отвлечься, Флетч начал разбирать лежащую на кофейном столике почту. Среди счетов он обнаружил письмо из мэрии. Вскрыв конверт, Флетч прочитал:

«Дорогой мистер Флетчер!

Мы выражаем Вам наше крайнее неудовольствие в связи с тем, что в прошлую пятницу вы не соизволили прийти в мэрию и получить полагающуюся Вам премию «Лучшего гражданина города». Мэр и многочисленные журналисты прождали Вас зря. Ваше безразличие (Вы даже не известили о том, что не сможете прийти) поставило под угрозу всю программу по выборам лучшего гражданина месяца, инициатором который выступила мэрия.

Мэр попросил известить Вас, что его распоряжением полагающаяся Вам премия перечислена в фонд помощи малоимущим.

Искренне ваш,

Канцелярия мэра».

Флетч посмотрел на входную дверь собственной квартиры и прошептал: «На помощь! Полиция!»

Не сумев отвлечься, Флетч повернулся к низкорослому.

— Я позвонил вам из вестибюля отеля «Парк-Уорт» и сказал, что нашел ваш бумажник. Почему вы сразу не спустились и не взяли его у меня? Раз уж он так вам нужен.

— То был не ты.

— Как раз я.

— Нет, — в голосе низкорослого звучала стопроцентная уверенность. — Другой парень. Он знал, что в моем бумажнике ровно двадцать пять тысяч. В тот момент я задолжал ему куда большую сумму. И он просто хотел выманить меня в вестибюль. Мой приятель это проверил. А я ушел через черный ход.

— Но вы же знали, что бумажник утерян.

— Я думал, он в машине. Я оставил его под задним сидением. Должно быть, он выпал. Или ты, а может, кто-то еще украл его.

Флетч вздохнул.

— Но теперь-то вы знаете, что именно я пытался вернуть вам деньги.

Низкорослый широко улыбнулся.

— Я знаю, что у тебя и мысли такой не было.

— С чего вы это взяли?

— Ты находишь двадцать пять «штук» наличными и пытаешься вернуть их мне? Перестань. Или ты держись меня за идиота?

Флетч на мгновение задумался.

— Давайте не переходить на личности.

Когда звякнул дверной звонок, открывать пошел Лестер.

— Флетч! С вами все в порядке? — донесся до Флетча голос Энид.

Мгновение спустя дверь захлопнулась ей в лицо. Лестер повернулся. С четырьмя тысячедолларовыми банкнотами в руке.

— Конечно! — крикнул Флетч. — Благодарю.

— Старая карга, — пробурчал Лестер.

Низкорослый подскочил к Лестеру, схватил деньги. Пересчитал четыре банкнота.

— Где остальные? — спросил он Флетчера. Флетч прошел в спальню и вернулся с бумажником, который он прятал в сумке Мокси. Швырнул бумажник низкорослому.

Поймав бумажник, низкорослый одарил Флетча злым взглядом. Никто не имел права так бесцеремонно обращаться с его ставкой.

Низкорослый пересчитал двадцать один банкнот пять раз. Затем добавил к ним еще четыре банкнота и осторожно уложил их в бумажник, а бумажник засунул во внутренний карман пиджака.

Прежде чем открыть входную дверь, низкорослый коротко глянул на верзилу.

— Поработай над ним, Лестер. Разбей ему голову. За все те хлопоты, что он мне причинил. И эти четыре банкнота, — он похлопал себя по груди, там, где лежал бумажник, — совсем не те, что лежали там с самого начала. Это обойдется мне недешево. Мерзавец.

— Лестер, ты слышал анекдот о близоруком вегетарианце и садовом шланге? — спросил Флетч верзилу.

Флетч не ошибся, отметив, что Лестер был неравнодушен к ушам. Его удары сыпались и на другие части тела Флетча, но более всего ему хотелось попасть в уши, так что предплечьям Флетча, загораживающим голову, досталось, как следует. Уши тоже получили свою долю.

Эта тяжелая работа, наверное, скоро бы наскучила здоровяку, если бы Флетч точным ударом не врезал ему в нос.

Низкорослый всунул голову в дверь.

— Лестер, заканчивай! Лифт ждет.

Вытирая льющуюся из носа кровь рукавом, Лестер вышел в коридор, закрыв за собой дверь.

Лежа на полу, где он нашел последнее прибежище от ударов Лестера, Флетч слышал удаляющиеся шаги низкорослого и его громилы. Затем закрылись двери кабины и лифт пошел вниз.

— Вот и делай кому-то добро, — пробормотал Флетч.

Глава 41

Вновь зазвенел звонок, на этот раз телефонный. Лежа на полу, еще не придя в себя, Флетч потянул за телефонный шнур. Аппарат свалился на пол, трубка отлетела в сторону. Ее и схватил Флетч. В ушах гудело: усилия Лестера не пропали даром.

— Слушаю, — сказал он в микрофон.

— О, Флетч, ты дома.

— Какого вам Тома?

— Почему ты так кричишь?

— Мокси?

— Флетч, Рик предложил мне переехать в его берлогу!

— Какую ногу? Чью ногу?

— Перестань кричать. Мне было так тяжело. Мы репетировали с ним день и ночь, а эта пьеса, как тебе известно, отнюдь не «Двое на качелях». Пол уделял особое внимание сценам, где мы играли голыми, и, честно говоря, Рик прекрасен. У него потрясающее чувство ритма. Девушке не под силу устоять перед таким искушением. Тем более, что и ты куда-то пропал.

— Как Рик?

— Флетч, ты оглох? Почему ты так тяжело дышишь? Делал зарядку?

— Когда ты будешь дома?

— Ты заедешь за мной?

— Что значит, «забудешь тебя»?

— Флетч, у меня украли маленькую желтую машину, которая так очаровательно бибикала. Я оставила ее у театра, а когда вышла после репетиции, ее там не было. Я обратилась в полицию, но они отнеслись к моей жалобе без всякого энтузиазма.

— Я заеду за тобой.

— Послушай, Флетч, теперь ты будешь дома? Так дальше не пойдет.

— Самолет? Зачем самолет? Я приеду за тобой. Я как раз стою под душем.

— А, вот почему ты так кричишь.

— Эй, Мокси, меня вновь взяли на работу.

— Это прекрасно.

— Что? Да, конечно. Скоро приеду. Жди меня.

Флетч выронил из руки трубку, сел. Пол вздыбился. Стены закачались. Веки начали опускаться сами по себе. Желудок высказал желание вывернуться наизнанку.

Флетч решил, что должен полежать немного, прямо на ковре, а уж потом смыть кровь, одеться и поехать за Мокси. Осторожно, медленно, он улегся на живот. Прижался саднящей правой скулой к превратившемуся в сплошной синяк правому предплечью.

И заснул.

ФЛЕТЧ

Глава 1

— Как тебя зовут?

— Флетч.

— Фамилия?

— Флетчер.

— Имя?

— Ирвин.

— Как?

— Ирвин. Ирвин Флетчер. Но люди зовут меня Флетч.

— Ирвин Флетчер. Я хочу тебе кое-что предложить. Я дам тебе тысячу долларов только за то, что ты согласишься выслушать меня. Если ты решишь, что мое предложение тебе не подходит, ты возьмешь тысячу долларов, уйдешь и никому не расскажешь о нашем разговоре. По-моему, справедливо, а?

— Речь пойдет о преступлении? Вы хотите, чтобы я нарушил закон?

— Естественно.

— Тогда справедливо. За тысячу долларов я могу вас выслушать. Что вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы ты меня убил.

Черные, в песчаной пыли туфли прошлись по восточному ковру. Мужчина достал из внутреннего кармана пиджака конверт и бросил на колени Флетчу. Из него выпало десять стодолларовых банкнот.

Мужчина возвратился на второй день, чтобы получше разглядеть Флетча. Их разделяло лишь тридцать ярдов, но мужчина воспользовался биноклем.

На третий день он подошел к Флетчу, стоящему у пивного киоска.

— Я хочу, чтобы ты пошел со мной.

— Зачем?

— У меня к тебе дело.

— Я в эти игры не играю.

— Я тоже. Я хочу предложить тебе работу.

— Почему бы нам не поговорить здесь?

— Вопрос весьма деликатный.

— Куда мы пойдем?

— В мой дом. Я хочу, чтобы ты знал, где он расположен. У тебя на пляже одежда?

— Только рубашка.

— Забери ее. Моя машина — серый «ягуар ХКЕ». Вон она. Я буду ждать в кабине.

В пляжной толпе незнакомец в деловом костюме напоминал страхового агента, попавшего на веселую пирушку. Но никто не обращал на него ни малейшего внимания.

Вместе с рубашкой Флетч поднял с песка лежащий под ней пластиковый мешочек.

Затем сел в нескольких шагах от своих приятелей. Разглядывая океанские просторы, он пил пиво, держа банку в левой руке, а правой рыл в песке яму под рубашкой.

— Что случилось? — спросила Бобби.

— Думаю… — он опустил мешочек в яму и заровнял над ним песок. — Пожалуй, я уйду. Ненадолго.

— Ты вернешься к вечеру?

— Не знаю.

Забросив рубашку за плечо, он пошел к набережной.

— Дай мне глотнуть. — Бобби приподнялась на локте и отпила из банки. — Хорошо, — вздохнула она.

— Эй, парень, — позвал Кризи.

— Ухожу, — ответил Флетч. — Слишком жарко.

Он запомнил цифры номерного знака — 440–001.

Флетч сидел, зажав коленями банку холодного пива. Ехали молча, лицо мужчины под солнцезащитными очками напоминало маску. На левой руке блестело университетское кольцо. Прикуривал он от золотой зажигалки, которую доставал из кармана пиджака, предпочитая ее той, что была в приборной доске.

Кондиционер холодил воздух. Флетч открыл окно. Мужчина выключил кондиционер.

Они выехали на шоссе, ведущее к северу от города, и мужчина прибавил скорость. Машина плавно проходила повороты. Затем они свернули налево, к Харторпу, и вправо, на Бермэн-стрит.

Дом обращал Бермэн-стрит в тупик. Если бы не предупреждения, вывешенные на кованых железных воротах: «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ — ВХОД ВОСПРЕЩЕН — СТЭНУИК», — он бы и не заметил, что улица перешла в подъездную дорогу к дому. С обеих сторон зеленели лужайки.

Флетч выбросил пустую банку через окно. Мужчина, казалось, этого не заметил.

Дом, с белыми колоннами перед широкой террасой, строился по канонам архитектуры южных штатов.

Мужчина пропустил Флетча вперед и закрыл за собой дверь библиотеки…

— Почему вы хотите умереть?

Почти невесомый конверт лежал на ладони правой руки Флетча.

— Меня ждет долгая, болезненная и неизбежная смерть.

— Как так?

— Недавно мне сказали, что у меня рак. Я проверял и перепроверял выставленный диагноз. Он не изменился. Неизлечимый, неоперабельный рак.

— По вам этого не видно.

— Я даже не чувствую, что болен. Пока болезнь в ранней стадии. Врачи говорят, что должно пройти какое-то время, прежде чем кто-то заметит, что я болен. А потом все будет кончено, и очень быстро.

— И сколько вам осталось?

— Они говорят, три месяца, возможно, четыре. Но наверняка меньше шести. Как я понял с их слов, уже через месяц я не смогу скрыть признаки болезни.

— И что? Месяц есть месяц.

— Когда принимаешь такое решение… если собираешься… умереть… э… надо осуществлять его как можно скорее. Лучше умереть сразу, чем по частям.

Заложив руки за спину, мужчина стоял лицом к окну. Флетч решил, что ему чуть больше тридцати лет.

— Почему вы не покончите жизнь самоубийством? Зачем вам понадобился я?

— Я застрахован на три миллиона долларов. У меня жена и ребенок. Самоубийца, вернее, его наследники, не получают страховки. С другой стороны, три миллиона долларов не стоят страданий, которые ожидают меня. Мне представляется, что я нашел самое рациональное решение.

Картины на стенах не понравились Флетчу, но он отметил про себя, что это подлинники.

— Почему я?

— Ты бродяга. В городе тебя никто не ждал. Так же незаметно ты и уйдешь. Никто не будет связывать тебя с убийством. Видишь ли, я продумал твой отъезд. Для меня очень важно, чтобы ты исчез. Если тебя поймают и заставят говорить, а молчать тебе, в общем-то, ни к чему, страховая компания не выплатит ни цента.

— Допустим, я не бродяга. Что, если я приехал в отпуск?

— Что ты хочешь этим сказать? Ты в отпуске?

— Нет.

— Я наблюдал за тобой несколько дней. Ты сидишь на пляже среди всякой швали. Общаешься только с наркоманами. Я пришел к выводу, ты один из них.

— Может, я полицейский?

— Правда?

— Нет.

— У тебя отличный загар, Ирвин Флетчер. Ты тощ, как дворовый кот. У тебя ноги в мозолях. Должно быть, ты много ходил босиком.

— Почему вы выбрали меня, а не кого-нибудь из этих мальчиков на берегу?

— Ты не мальчик. Ты выглядишь молодо, но тебе около тридцати.

— Двадцать девять.

— И деградировал ты меньше остальных. Полагаю, ты наркоман. Иначе ты не смог бы жить среди этих психов. Но ты еще способен соображать.

— Я — внушающий доверие бродяга.

— Не зазнавайся понапрасну.

— На чем основана ваша уверенность в том, что я хочу кого-то убить? — спросил Флетч.

— На двадцати тысячах долларов. И гарантии того, что тебя не поймают.

Мужчина долго смотрел в окно, поэтому его глаза не сразу приспособились к полумраку библиотеки. От Флетча не укрылось презрение, сквозившее в его взгляде.

— Ты не можешь сказать, что деньги тебе не нужны. Наркоманам они нужны всегда. Даже начинающим. Возможно, ты ухватишься за эту возможность, чтобы избежать настоящих преступлений, которые тебе неминуемо придется совершить.

— Разве это преступление не настоящее?

— Это милосердное убийство. Ты женат?

— Был, — ответил Флетч. — Дважды.

— А теперь ты бродяжничаешь. Откуда ты?

— Сиэтл.

— Я прошу тебя совершить акт милосердия, взять деньги и смыться. Что в этом плохого?

— Я не знаю. Я не уверен.

— Ты готов слушать дальше?

— О чем?

— О моем плане. Ты будешь слушать или уйдешь?

— Я готов. Говорите.

— Я хочу умереть в следующий четверг, ровно через неделю, примерно в половине девятого вечера. Это будет обычное убийство с ограблением. По четвергам слуг в доме нет, это их выходной день, а моя жена уедет в Рэкетс-клаб.

Эти двери на террасу будут незаперты, чертовы слуги почти всегда оставляют их открытыми, — он приоткрыл дверь и тут же закрыл ее. — Раньше я ругал их за расхлябанность, но теперь понял, как ею воспользоваться. Собаки у нас сейчас нет.

Я буду ждать тебя в этой комнате. Сейф открою сам, там ты найдешь двадцать тысяч долларов, десятками и двадцатками. После убийства они станут твоими. Полагаю, ты не сможешь вскрыть сейф?

— Нет.

— Плохо. Взломанный сейф выглядел бы правдоподобнее. По крайней мере, не забудь надеть перчатки. Я не хочу, чтобы тебя нашли по отпечаткам пальцев. Вот здесь, — мужчина выдвинул правый ящик стола, — всегда лежит заряженный пистолет. — Это был «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра. Мужчина показал Флетчу, что пистолет заряжен. — Я решил, что лучше воспользоваться моим пистолетом, чтобы след не привел к тебе. Ожидая тебя, я переверну парочку стульев, выверну на пол содержимое ящиков, чтобы никто не сомневался в ограблении.

Все должно выглядеть так, будто я застал тебя на месте преступления, но ты уже успел обшарить мой стол, нашел пистолет и застрелил меня. Ты умеешь стрелять?

— Да.

— Ты был в армии?

— Да. Во флоте.

— Стреляй в голову или сердце. Смерть тогда наступает быстро и безболезненно. И, ради Бога, не промахнись. У тебя есть паспорт?

— Нет.

— Естественно, нет. Оформи его. Этим ты должен заняться в первую очередь. Туристский сезон еще не начался, так что ты уложишься в три-четыре дня. Но начинай завтра же.

Убив меня, ты сядешь в «ягуар», он будет перед домом, и поедешь в аэропорт. Оставь машину на стоянке «Транс Уорлд Эйрлайнс». Полетишь в Буэнос-Айрес одиннадцатичасовым рейсом. Я завтра же закажу билет на твое имя и оплачу его. Я думаю, тебе хватит двадцати тысяч долларов, чтобы поразвлечься в Буэнос-Айресе год или два.

— Пятьдесят тысяч долларов позволят мне развлекаться дольше.

— Ты хочешь пятьдесят тысяч? Убийство не стоит так дорого.

— Вы забываете, что жертвой станете вы. Вы же хотите, чтобы все было по-человечески.

Мужчина презрительно сощурился:

— Ты прав. Полагаю, я смогу достать пятьдесят тысяч, не вызывая подозрений.

Мужчина вновь повернулся к окну. Судя по всему, вид Флетча был ему неприятен.

— Я постараюсь принять все меры, чтобы тебя не поймали. Ты должен лишь не забывать про перчатки и паспорт. Пистолет лежит в столе, место в самолете я забронирую и оплачу. Ты меня убьешь?

— Будьте уверены, — ответил Флетч.

Глава 2

— Клара?

— Где ты, Флетч?

— В телефонной будке.

— У тебя все в порядке?

— Конечно.

— Этого я и боялась.

— Я тоже люблю тебя, стерва.

— Комплиментами ты вряд ли чего-то добьешься.

— Мне от тебя ничего не нужно. Послушай, я сегодня приеду.

— В редакцию?

— Да.

— Зачем?

— Думаю, я нашел кое-что интересное.

— Как это связано со статьей о распространении наркотиков?

— К сожалению, наркотики тут ни при чем.

— Тогда я не хочу ничего слышать.

— Я и не собираюсь тебе рассказывать.

— Френк опять интересовался статьей о наркотиках.

— Пошел он к черту.

— Ему нужна статья, Флетчер. Она запланирована в воскресное приложение, и ее ждали от тебя три недели назад.

— Я над ней работаю.

— Статья нужна ему немедленно, Флетчер. С фотографиями. Френк буквально кипел от негодования, и тебе известно, как я тебя люблю.

— Но ты стояла за меня, не так ли, Клара?

— Черта с два.

— Ты не можешь снять меня со статьи, и Френк это понимает. Я затратил на нее слишком много времени. К тому же ни у кого в редакции нет такого загара, как у меня.

— Зато я могу уволить тебя за невыполнение задания.

— Не хватит ли разговоров, Клара? Я только хотел сказать, что приеду сегодня.

— Кое-кто этому очень обрадуется.

— Моему прибытию?

— Естественно, Флетчер. Какой-то скользкий тип, назвавшийся адвокатом, весь день искал тебя в редакции. Похоже, ты не платишь алименты.

— Какой жене на этот раз?

— Откуда мне знать. Неужели ты платишь хоть одной?

— Они обе хотели избавиться от меня. Теперь они свободны.

— Но суд постановил, что ты не свободен от них.

— Когда мне понадобится юридическая консультация, Клара, я обязательно обращусь к тебе.

— Держи этих бездельников подальше от редакции. Нам хватает забот и без твоих алиментов.

— Ты совершенно права, Клара.

— И не возвращайся без готовой статьи.

— Пусть мои птенчики отдохнут от меня. Тем более, я сказал им, что мне надо уехать. На некоторое время. Я вернусь завтра вечером. И проведу еще один чудесный уик-энд на пляже.

— А я говорю нет, Флетчер. Твое пребывание в городе наверняка не осталось незамеченным, особенно если ты действительно что-то откопал. Если кто-то увидит, как ты садишься в машину и едешь в редакцию, все может открыться. Тебе не следовало даже входить в телефонную будку, чтобы позвонить мне.

— Мне нужно позвонить не только тебе и еще поработать в архиве.

— Для твоей статьи? О наркоманах?

— Нет. Для другой.

— Плевать мы хотели на другую статью, пока ты не сдал эту.

— Клара, я замерз. Я все еще в плавках.

— Надеюсь, ты не простудишься. Выметайся из будки и займись делом. Уже половина седьмого, и у меня был трудный день.

— До свидания, Клара. Так приятно поболтать с тобой. Будь осторожнее, а то в постели Френка тебе сведет ногу судорогой.

— Мерзавец.

Пробежка по берегу согрела Флетча. В лучах заходящего солнца его фигура отбрасывала гигантскую тень, ноги отмеряли огромные шаги. Как обычно в эти дни, пляж еще не опустел. Около лачуги толстяка Сэма Флетч бросил рубашку на песок и сел рядом. Прицел оказался точным. Под рубашкой Флетч отрыл пластиковый мешок. Пальцы подсказали ему, что фотоаппарат целехонек.

Завернув мешок в рубашку, Флетч пошел вдоль берега. Дома становились все больше, увеличивались и промежутки между ними.

На песке валялась чековая книжка. Флетч поднял ее. «Торговый банк». Имени владельца на чеках не было, но стоял номер счета и сумма вклада — семьсот восемьдесят пять долларов и тридцать четыре цента.

Флетч засунул чековую книжку в задний карман вылинявших, отрезанных выше колена джинсов.

Мужчина, собравшийся жарить мясо, заорал на Флетча, когда тот решил сократить путь, перескочив через его забор. Флетч помахал ему рукой.

Взяв в конторе ключи, Флетч по заляпанному маслом асфальтовому полу гаража прошел к своему «MG». В багажнике лежали целые джинсы и свитер.

— Эй, ты! — заорал лысый толстяк-сторож. — Здесь нельзя переодеваться.

— А мне нужно.

— Остряк нашелся. А если сюда зайдет дама?

— В Калифорнии давно нет дам.

Перед тем как выехать из гаража, он включил диктофон, надежно закрепив его ремнем безопасности на переднем сиденье. Фотоаппарат он положил в бардачок. Обмотал провод вокруг шеи. Микрофон болтался чуть ниже подбородка.

— Алан Стэнуик, — начал Флетч, махнув рукой что-то кричащему толстяку, — следил за мной несколько дней, когда я по заданию «Ньюс трибюн» пытался выяснить, кто и как распространяет на пляже наркотики, а сегодня предложил убить его ровно через неделю, в следующий четверг, в половине девятого вечера. В результате своих наблюдений он пришел к выводу, что я бродяга и наркоман.

По крайней мере, я думаю, что получил заказ на убийство от Алана Стэнуика. Я никогда не видел Алана Стэнуика, но мужчина, обратившийся ко мне, привез меня в особняк Стэнуика на Бермэн-стрит. Я знаю, что существует человек, которого зовут Алан Стэнуик. Амелия Шэрклифф тысячу раз упоминала его в колонке светской хроники: молодой, богатый, пользующийся всеобщим уважением.

Быстрая проверка по фотографической картотеке в редакции позволит определить, кто обращался ко мне, Алан Стэнуик или нет.

Как журналист, я должен скептически воспринимать любую информацию до тех пор, пока сам не проверю, что она соответствует действительности.

Свое столь необычное требование Стэнуик обосновал утверждением о том, что он умирает от рака. У меня нет опыта в диагностике раковых заболеваний, но для непосвященных он вполне здоров.

С другой стороны, поведение Стэнуика не дает повода для сомнений в его словах.

Истинность его намерений подтверждает и упоминание о трехмиллионной страховке. Если он покончит жизнь самоубийством, страховая компания действительно не выплатит ни цента.

Мужчина, назвавшийся Стэнуиком, говорит, что у него жена и ребенок.

Он разработал довольно подробный план своего убийства.

Получив паспорт, я должен войти в дом Стэнуика через двери, ведущие из библиотеки на террасу, в следующий четверг, в половине девятого вечера. Его жена будет на собрании в Рэкетс-клаб. У слуг четверг — выходной день.

Стэнуик обещал перевернуть стулья и вывалить на пол содержимое ящиков, чтобы имитировать ограбление. Сейф он тоже откроет сам.

Я должен взять пистолет «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра из верхнего правого ящика стола и выстрелить в Стэнуика так, чтобы по возможности безболезненно его убить. Он показал мне, что пистолет заряжен.

Затем в машине Стэнуика, сером «ягуаре ХКЕ», номер 440–001, я поеду в аэропорт и сяду в самолет компании «Транс Уорлд Эйрлайнс», вылетающий в одиннадцать вечера в Буэнос-Айрес. Билет на мое имя на этот рейс будет заказан завтра.

За эти услуги Стэнуик готов заплатить мне пятьдесят тысяч долларов. Я найду их в его доме, в открытом сейфе, наличными, купюрами по десять и двадцать долларов, в следующий четверг.

Сначала он предложил мне двадцать тысяч. Я поднял цену до пятидесяти, чтобы убедиться в серьезности его намерений.

Как выяснилось, он не шутил.

Наблюдая за мной, он решил, что я ему подойду. Он следил за мной несколько дней и увидел тот образ, в который я вжился по заданию редакции: бродягу и наркомана.

Он не знал моего имени, ему вообще ничего не известно обо мне.

Стэнуик даже не подозревает, что я — популярный молодой журналист И. М. Флетчер из «Ньюс трибюн», который так невзлюбил свое имя, Ирвин Морис, что никогда не подписывается им. Я И. М. Флетчер. По заданию редакции я работаю над статьей о распространении наркотиков.

Вопросы, возникшие на текущий момент, весьма очевидны.

Сам ли Алан Стэнуик предложил мне убить его?

Болен ли он раком?

Застрахован ли он на три миллиона долларов?

Неужели он действительно хочет, чтобы я его убил?

Ответ на каждый из вопросов может стать отличной статьей.

И хотя я признаю, что мне пришлось воевать, сейчас я только журналист.

Любая история, касающаяся Алана Стэнуика, вызовет интерес.

Поэтому я согласился убить Алана Стэнуика.

Мое согласие на убийство дает мне ровно неделю, в течение которой я могу быть уверен в том, что он не станет жертвой другого кандидата в убийцы.

Я понимаю, что поступаю нечестно.

Но не зря же отец учил сына, когда разговор заходил о целомудрии: «Сынок, если ты не будешь первым, им станет кто-то еще».

Глава 3

— Кэрридайн.

— Это И. М. Флетчер.

— Слушаю, мистер Флетчер.

— Я пишу для «Ньюс трибюн».

— О!

— Вы — экономический редактор, не так ли?

— А я имею честь говорить с тем самым дерьмом, что написало, будто в Калифорнии скоро не будет денег.

— Я действительно писал что-то подобное.

— Ты просто дерьмо.

— Благодарю за покупку воскресной газеты.

— Ха. Я прочел ее в редакции, в понедельник.

— Понятно.

— Что тебе от меня нужно, Флетчер?

В дверь каморки Флетча просунулась голова мужчины лет сорока с выгоревшими на солнце светлыми волосами. Увидев, что Флетч говорит по телефону, голова исчезла.

— Меня интересует человек по имени Алан Стэнуик.

— Алан Стэнуик?

— Да.

Фотографии на столе Флетча неопровержимо устанавливали личность мужчины, обратившегося к нему на пляже: Алан Стэнуик в деловом костюме, Алан Стэнуик при черном галстуке, Алан Стэнуик в летной форме. Да, именно Алан Стэнуик хотел уйти из жизни при его помощи.

— Он женился на «Коллинз Авиейшн».

— На всей сразу?

— Его жена — единственная дочь президента и председателя совета директоров.

— Стало быть, работа ему гарантирована.

— Желаю тебе оказаться в таком же положении.

— У Френка, нашего босса, нет дочерей. Только сукины сыновья.

— Насколько мне помнится, Алан Стэнуик — исполнительный вице-президент «Коллинз Авиейшн».

— Чудесам несть конца.

— Через несколько лет он должен стать президентом.

— Его будущее куется в постели.

— Нет, как я понимаю, он оказался весьма компетентным специалистом. Окончил Гарвард или Вартон. Умный парень и, судя по отзывам, очень хороший человек.

— Как идут дела у «Коллинз Авиейшн»?

— По-моему, неплохо. Корпорацией руководит Алан Стэнуик. Его тесть практически ни во что не вмешивается. Проводит все время в Рэкетс-клаб. Организует теннисные турниры. У корпорации солидная репутация. Я как-то не следил за ней. Но могу присмотреться повнимательнее. Ее акции практически не продаются. Львиная их доля принадлежит Коллинзу и его старым дружкам, которые входят в совет директоров.

— Так что все может случиться?

— Почти все. Ты хочешь, чтобы я занялся «Коллинз»?

— Да.

— Что тебя интересует?

— Все, что можно узнать о Стэнуике, его жене, Коллинзе, «Коллинз Авиейшн», как в личном, так и в профессиональном плане.

— Почему я должен работать на тебя?

— Вы экономический редактор «Ньюс трибюн», не так ли?

— Да.

— Мне не хотелось бы ошибиться и возложить вину на вас.

— На меня? В чем я виноват?

— Ответственность за экономическую сторону любой статьи ложится на вас.

— Клара Сноу говорит, что ты — дерьмо.

— Мой внутренний номер 705. Заранее благодарю.

— Боже!

— Нет. И. М. Флетчер.

Телефонный справочник оказался на книжной полке. Пока Флетч вытаскивал его, не обращая внимания на сыпавшиеся на пол бумаги, в дверь вошел мужчина, на этот раз не блондин, и уселся в кресло.

— Мистер Флетчер?

— Да.

— Я Джиллетт из «Джиллетт, Уорхэм и О'Брайен».

— Подумать только.

— Адвокат вашей жены.

— Какой именно?

— Миссис Линды Флетчер.

— А, Линды. Как она поживает?

— Плохо, мистер Флетчер. Очень плохо.

— Как жаль. Такая милая крошка.

— Она очень огорчена, так как после развода вы не выплатили ей ни единого цента алиментов.

— Однажды я пригласил ее на ленч.

— Она несколько раз говорила мне о том случае. Ваша щедрость не осталась незамеченной. Вы должны выплатить ей три тысячи четыреста двадцать девять долларов. Учитывая съеденный ею за ленчем гамбургер, можно забыть про оставшиеся центы.

— Благодарю. Скажите мне, мистер Уорхэм…

— Джиллетт.

— Как адвокат, разумеется.

— Я не имею права взять вас своим клиентом. Должен добавить, я не хотел бы иметь такого клиента.

— Тем не менее вы пришли сюда, расселись в моем кресле, наверное, очень не хотите, чтобы вас вышвырнули из него, а мне надо работать. Я знаю, что вы представляете уважаемую юридическую контору. Только в самых уважаемых конторах компаньоны лично приходят за тремя тысячами долларов. Вы болтаетесь по редакции всю неделю. Должно быть, вам нечем платить за аренду помещения. Или вы облапошили Линду больше чем на три сотни из причитающихся ей трех тысяч?

— О чем вы хотите спросить, мистер Флетчер?

— Как по-вашему, мистер Джиллетт, является важным то обстоятельство, что я никогда не соглашался на уплату алиментов? Я даже не хотел разводиться.

— Я не имею к этому никакого отношения. Суд постановил, что вы должны платить, и вы будете платить.

— Я хочу сказать, не показалась ли вам странной эта история? Однажды вечером я прихожу домой, Линды нет. А на следующее утро я узнаю, что она развелась со мной, потому что я ее бросил.

— С вами это не впервой, мистер Флетчер. Для молодого человека, не достигшего тридцати лет, два развода — более чем достаточно.

— Я сентиментален. Я сторонник традиционных отношений.

— Пока вы будете жениться, вам…

— Обещаю вам! Больше я не женюсь. Слишком дорого приходится платить за то, что тебя покидают.

— Мистер Флетчер, миссис Флетчер много рассказывала мне о вас.

— Вы тоже приглашали ее на ленч?

— Мы беседовали в моем кабинете.

— Так я и думал.

— Она отметила, что у вас злобный и вспыльчивый характер, вы — лжец и обманщик и она покинула ваш стол и кров, потому что не могла больше вас терпеть. Она не просто ушла от вас. Она убежала, спасая свою жизнь.

— Злобный и вспыльчивый. Глупости. Как-то вечером я наступил коту на хвост.

— Вы выбросили кота в окно с седьмого этажа.

— Вся квартира провоняла котом.

— Миссис Флетчер пришла к выводу, что в следующий раз на месте кота окажется она. Поэтому, дождавшись, когда вы уйдете на работу, она собрала вещи и покинула ваш дом.

— Ерунда. От нее никогда не пахло. Она постоянно принимала душ. И мыла волосы каждые полчаса.

— Мистер Флетчер, как вы отметили сами, я жду вас целую неделю. По каким-то причинам в вашем учреждении не сочли нужным сообщить мне о вашем местопребывании. У меня есть право препроводить вас в суд, и на этот раз, смею вас уверить, вам не удастся уклониться от ответственности. Так как мы решим? Вы заплатите немедленно или принудите меня прибегнуть к помощи суда?

— Легче сделать, чем сказать, — Флетч достал из ящика стола найденную на пляже чековую книжку «Торгового банка». — Так уж получилось, мистер Джиллетт, что эту неделю я играл в покер. Выиграл семь тысяч долларов. Поэтому в редакции не могли знать, где меня искать. Вчера вечером я положил деньги в банк. Если вы возьмете чек и подержите его у себя десять дней…

— Конечно, конечно.

— Тогда оставшейся суммы мне хватит, чтобы заплатить налоги и помыть автомашину, не так ли?

— Думаю, что да.

— Так сколько вы хотите получить?

— Три тысячи четыреста двадцать девять долларов и сорок семь центов.

— Мы, кажется, решили забыть о центах. Ленч стоил дороже.

— Да, да. Вы совершенно правы.

— Денежки счет любят, знаете ли.

Флетч выписал чек на выплату Линде Флетчер трех тысяч четырехсот двадцати девяти долларов и неразборчиво подписался.

— Возьмите, мистер Джиллетт. Благодарю вас за ваш визит. Жаль, что мы не на седьмом этаже.

— С вами приятно иметь дело, мистер Флетчер.

Подойдя к двери, Джиллетт все еще держал чек в руке. Только тут Флетч заметил, что на костюме адвоката не было ни одного кармана. Как же он обходится без карманов, подумал Флетч.

— Между прочим, мистер Флетчер, я прочел вашу статью о несправедливости судебных решений по бракоразводным процессам, в особенности по выплате алиментов.

— Благодарю вас.

— Вынужден сказать, что это глупая и необъективная статья.

— Необъективная?

— Абсолютно необъективная.

— Я вас понимаю. Вы же адвокат по разводам. Почему бы вам не подняться на следующую ступень вашей карьеры и не стать сутенером?

— Я подозреваю, что любой адвокат по разводам, в том числе и я, может подать на вас в суд за эту статью и выиграть дело.

— Я цитировал ваших коллег.

— Я с ними не знаком.

— Мне разрешено ссылаться лишь на официальные документы.

Перед тем как уйти, Джиллетт попытался придать лицу надменное выражение. У Флетча же сложилось впечатление, что тому хочется чихнуть.

Он раскрыл телефонный справочник, нашел нужное: «Коллинз Авиейшн», 553—0477, набрал номер.

— «Коллинз Авиейшн». Доброе утро.

— Доброе утро. Я хотел бы поговорить с секретаршей мистера Стэнуика.

— Одну минуту, пожалуйста.

Под столом Флетч скинул теннисные туфли. Линолеум приятно холодил голые ноги.

— Кабинет мистера Стэнуика.

— Доброе утро. Я — Боб Олсон из «Кроникл газетт», — представился Флетч. — Мы готовим материал для женской страницы и нуждаемся в вашей помощи.

— Да, пожалуйста.

— Это будет легкая и ни к чему не обязывающая статья.

— Я понимаю.

— Мы хотим написать о врачах, у которых лечатся знаменитости нашего города. Нам кажется, что читателей это развлечет. Не смогли бы вы назвать нам имя личного доктора мистера Стэнуика?

— О, я не уверена, что мистер Стэнуик разрешил бы мне назвать его вам.

— Мистер Стэнуик сегодня работает?

— Да, он только что прошел в кабинет.

— Вас не затруднит рассказать ему о нашей просьбе? Если мы напечатаем фамилию доктора, мистер Стэнуик, возможно, больше не получит от него ни одного счета. Напомните мистеру Стэнуику, что доктора у нас не имеют права рекламировать свои успехи.

— Я знаю, — хохотнула секретарша. — Подождите минутку.

Ожидая, Флетч взял со стола конверт с десятью стодолларовыми банкнотами и бросил его в ящик.

— Мистер Олсон? Мистер Стэнуик посмеялся и разрешил сказать вам, что его личный врач — доктор Джозеф Девлин из Медицинского центра.

— Отлично.

В четверг вечером человек готовит собственное убийство, а в пятницу утром смеется над тем, что кто-то хочет узнать фамилию его личного врача. Да, мистер Стэнуик не мог жаловаться на слабую нервную систему.

— Когда ваш материал появится в газете, мистер Олсон?

— Ну, если мы сможем достать фотографию доктора Девлина…

— Хотя бы приблизительно? Мы хотели бы почитать, что вы напишете.

— В следующую пятницу, — ответил Флетч.

— Прекрасно. Я скажу мистеру Стэнуику, чтобы он обязательно купил «Кроникл газетт» в тот день.

— Конечно. Напомните ему, что в следующую пятницу он должен купить «Кроникл газетт».

И Флетч положил трубку в редакции «Ньюс трибюн».

Медицинский центр. Медицинский центр… Алан Стэнуик рассчитывает, что его убьют вечером следующего четверга. При этом в пятницу он собирается купить утренний выпуск «Кроникл газетт», чтобы прочитать статью о своем враче. Ах, жизнь, как найти правду… 553—9696.

— Медицинский центр. Доброе утро.

— Пожалуйста, кабинет доктора Джозефа Девлина.

— Одну минуту.

— Кабинет доктора Девлина. Доброе утро.

— Доброе утро. Доктора Девлина, пожалуйста.

— Доктор ведет прием. Не могу ли я чем-нибудь вам помочь?

— К сожалению, на мои вопросы может ответить только сам доктор Девлин.

— О!

— Мы — держатели страхового полиса мистера Алана Стэнуика…

— Понятно.

— У нас возникли некоторые сложности, и мы…

— Одну минуту, сэр. Я посмотрю, свободен ли доктор Девлин.

Из трубки до Флетча донесся голос то ли секретарши, то ли медсестры: «Звонят из страховой компании мистера Стэнуика. Они хотят что-то узнать…»

Другую трубку сняли немедленно.

— Да?

— Доброе утро, доктор. Как вы уже знаете, мы — держатели страхового полиса мистера Алана Стэнуика.

— Да.

— Он — ваш пациент?

— Образно говоря, да.

— Как это?

— Видите ли, я — семейный врач Коллинзов. Джон Коллинз и я жили в одной комнате, когда учились в колледже. Стэнуик женился на его дочери, Джоан Коллинз. Поэтому можно сказать, что я — его врач. Но встречаюсь я с ним только в обществе.

— С какого времени мистер Стэнуик стал вашим пациентом, доктор Девлин?

— С тех пор, как переехал сюда. Примерно шесть лет назад. Если хотите, я могу уточнить.

— Нет, этого достаточно, доктор. Мы лишь просматриваем страховые контракты некоторых наших клиентов. Как вам известно, мистер Стэнуик застрахован на большую сумму.

— Да, я знаю об этом.

— Между прочим, почему? Что заставило его так дорого оценить свою жизнь?

— О, это идея Джона. Алан обожает летать на экспериментальных самолетах. Видите ли, он служил в авиации, прежде чем поступил в Вартон. Он продолжает летать и не упускает случая поднять в воздух что-то непонятное. Я думаю, его полеты имеют какое-то отношение к корпорации, где он работает. «Коллинз Авиейшн».

— Если мистер Стэнуик погибнет, его семья действительно потеряет три миллиона?

— Я не знаю. Возможно, что да. Стоимость акций наверняка упадет, а основной пакет принадлежит Коллинзам. Алан — сказочный принц корпорации, и другого пока нет. С его смертью нарушится управление, возникнут кадровые проблемы. Да, полагаю, что смерть Алана принесет семье очень большие убытки.

— Понятно.

— Но, честно говоря, я не думаю, что именно в этом состоит причина столь значительной страховки.

— О?

— Джон заставил Алана застраховаться на три миллиона после рождения Джулии, надеясь, что этим заставит его отказаться от рискованных полетов. Он думал, что большие выплаты остановят Алана. Как-то за коктейлем Джон сам сказал мне об этом. Я, помнится, ответил, что в этом случае кое у кого может возникнуть желание убить человека, застрахованного на такую огромную сумму. Намек на его дочь не показался Джону забавным.

— Кто такая Джулия?

— Внучка. То есть дочь Джоан. Джоан и Алана. Очаровательная малышка.

— Мистер Стэнуик по-прежнему летает?

— Да. Как только где-то что-то построят, он тут как тут. И платит за страховку.

— Когда вы в последний раз осматривали мистера Стэнуика, доктор?

— Ни разу после того, как он подписал страховой полис. Вы же каждые шесть месяцев досконально проверяете его здоровье. Сколько раз в год человек может проходить медицинский осмотр?

— Значит, он к вам не обращается?

— Как я и говорил, мы видимся только в гостях. На коктейле у Джона или на обеде в клубе.

— И как его здоровье?

— Точный ответ можно дать лишь по результатам осмотра. Если исходить из того, что я видел в бассейне или раздевалке, Алан — стройный, мускулистый, хорошо сложенный и абсолютно здоровый молодой человек. Пьет он мало, практически не курит. У него фигура двадцатилетнего боксера. Я думаю, он без труда выдержит все пятнадцать раундов.

— Он мог обращаться к какому-нибудь врачу помимо вас?

— Конечно.

— Узкому специалисту?

— Если кто и мог направить его к узкому специалисту, так это врач вашей компании. Но, если бы его что-то обеспокоило, он известил бы меня, а уж я направил бы Алана к кому следует. Пока такой необходимости не возникало.

— Благодарю вас, доктор. Извините, что отнял у вас время.

— Могу я осведомиться, что послужило поводом для ваших расспросов?

— Мы периодически проводим проверку наиболее крупных страховых полисов.

— Три миллиона долларов — огромная сумма. Думаю, что при такой страховке человек должен полностью изменить образ жизни.

— Или образ смерти, доктор.

Глава 4

— Библиотека.

— Сегодня утром в четверть девятого я заказывал подборку по Алану Стэнуику. Уже без пятнадцати одиннадцать. Что у вас там происходит?

— Это мистер Флетчер?

— Он самый.

— Старший библиотекарь хочет поговорить с вами.

Флетч успел получить фотографии Стэнуика до девяти часов, пока старший библиотекарь еще не прибыл на работу.

— Флетчер?

— Да.

— Мы подобрали вырезки по Алану Стэнуику. Ты можешь взять их в любое удобное для тебя время.

— Потрясающе. Образец сотрудничества. Я жду два часа, а вы затеяли какие-то странные игры.

— В архиве играть некогда, Флетчер. Курьеров у нас нет. За подборкой тебе придется прийти самому.

— И поблагодарить вас.

— А также расписаться в получении. Мне надоели твои истории о таинственных исчезновениях переданных тебе материалов.

— Я уже иду. Только не вздумайте вывесить к моему приходу табличку «Перерыв на ленч».

Флетч пробежал полкоридора, прежде чем понял, что забыл надеть теннисные туфли.

— Я бы принесла вам подборку, мистер Флетчер, но мистер Осборн запретил мне идти к вам. — В больших круглых очках девушка выглядела весьма привлекательно.

— Вечно он во все лезет, этот Осборн.

— Подборка у него.

Когда-то Осборн был хорошим репортером.

— Распишись вот здесь, Флетч. Премного благодарен. Вот тебе подборка. Напрасно ты разбомбил букмекеров на прошлой неделе.

— Извини.

— Мой теперь не показывается на улице. Я нигде не смог сделать ставку.

— Значит, осталось что-то на жизнь.

— Я следил за результатами скачек. Из-за тебя я потерял пятьсот долларов.

— Я пришлю чек. Я же так хорошо зарабатываю.

— Я просто говорю, большое тебе спасибо. Если я могу оказать тебе услугу…

— Можете. Заткнитесь.

— Верни подборку прежде, чем уйдешь домой, милый, а не то я напишу на тебя докладную.

— Так и напиши. И. М. Флетчер. Журналист.

— Счастливого пути.

Девушка в круглых очках взглянула на босые ноги Флетча и улыбнулась.

— Флетчер!

В коридоре стояла Клара Сноу.

— О Господи, Флетчер!

Бежевый костюм, туфли и сумочка крокодиловой кожи — деловой костюм деловой женщины, готовой начать рабочий день.

— Ты только что пришла, Клара?

— Ради бога, Флетчер, я еще могу стерпеть джинсы и тенниску, хотя и это не дело, но почему ты ходишь по редакции с босыми ногами?

— Я здесь с половины восьмого.

— Тебя тут вообще не должно быть! Твое место на пляже.

— Вчера вечером я сказал тебе, что приеду.

— Я не разрешила тебе приезжать.

— Мне нужны кое-какие материалы.

— А мне-то что? Я запретила тебе являться в редакцию без законченной статьи. Статья готова?

— Нет.

— Флетчер, — в полумраке коридора лицо Клары стало лиловым. — Я поговорю с тобой позже. Я давно никого не увольняла. Чувствую, что время пришло.

— Что? Вы с Френком сегодня слишком долго спали?

— Это не шутка. Я вообще не вижу повода для веселья.

— Это твои трудности.

Флетч разложил вырезки на столе. Алан Стэнуик упоминался в различных разделах газеты, чаще в светской хронике и экономическом. На каждой вырезке фамилия Стэнуик, впервые появившаяся в статье, обводилась красным кружком.

Флетчер включил диктофон, который принес из машины, положил босые ноги на стол, откинулся в кресле.

— Одиннадцать утра, пятница. Тема: загадочное убийство.

На текущий момент нам удалось выяснить следующее.

Первое, по фотографиям картотеки «Ньюс трибюн» я установил, что мужчина, обратившийся ко мне вчера днем и привезший меня в дом Стэнуика, не кто иной, как Алан Стэнуик.

Второе, он — исполнительный вице-президент «Коллинз Авиейшн», женат на Джоан Коллинз; их единственной дочери, Джулии, еще нет шести лет.

Его личный врач и друг семьи, доктор Джозеф Девлин из Медицинского центра, подтверждает, что Стэнуик застрахован на три миллиона долларов. Причину столь высокой страховки Девлин видит в желании тестя Стэнуика, президента корпорации и председателя совета директоров, отвадить зятя от полетов на экспериментальных самолетах. До сих пор, несмотря на большие ежемесячные выплаты, Коллинзу не удалось добиться желаемого. Стэнуик по-прежнему летает.

Пока мы не смогли получить точных сведений о состоянии здоровья Стэнуика. Думаю, не добыть их нам и в будущем.

Девлин уверял меня, что не знает, болен Стэнуик или нет. Довольно странное поведение для семейного врача, если только он не хотел что-то скрыть.

При этом доктор Девлин признал, и это весьма существенно, что акции «Коллинз Авиейшн» упадут в цене, если пройдет слух, что Стэнуик обречен. Можно не сомневаться, что добрый доктор и друг семьи вложил в «Коллинз Авиейшн» немалую толику своих сбережений.

Поэтому ему выгодно лгать, чтобы выгадать Стэнуику максимум времени для перестройки корпорации.

Таким образом, нельзя однозначно ответить на вопрос, болен ли Стэнуик раком или нет.

Мне показалось, что он вполне здоров, но я не силен в медицинских диагнозах.

Флетч убрал ноги со стола и наклонился над разложенными вырезками.

— Давайте посмотрим, что мы узнали об Алане Стэнуике из подборки «Ньюс трибюн».

Об обручении Джоан Коллинз и Алана Стэнуика объявлено больше шести лет назад в Рэкетс-клаб при большом стечении народа.

Она — дочь Джона и Марион Коллинз. Единственный ребенок. Закончила Хиллз Хай Скул, Годард Джуньер Колледж, год училась в Сорбонне. В пятнадцать и шестнадцать лет выигрывала чемпионаты среди девушек по теннису. После года учебы во Франции работала в международном отделе «Коллинз Авиейшн».

Похоже, довольно занудная дама.

Алан Стэнуик, сын Марвина и Элен Стэнуик, Нонхиген, Пенсильвания. Колгейт Колледж, диплом бакалавра искусств. Капитан военно-воздушных сил США. Двадцать четыре боевых вылета. Награжден «Пурпурным сердцем». Выпускник Вартон Бизнес Скул.

К моменту обручения — помощник вице-президента «Коллинз Авиейшн» по сбыту.

Первого января в экономическом разделе отмечено, что Алан Стэнуик назначен исполнительным вице-президентом «Коллинз Авиейшн». Старик Коллинз сначала хотел увидеть, получится ли из парня дельный руководитель, а уж потом решать, брать ли его в зятья.

В апреле Алан Стэнуик объявил о получении «Коллинз Авиейшн» многомиллионного правительственного контракта.

Свадьба состоялась в июне, в поместье Коллинзов. Биографии молодоженов повторены, но нет упоминания о присутствии родителей Стэнуика. Шафером был Берт Эберхарт, окончивший Колгейт вместе со Стэнуиком.

Стэнуик… Стэнуик… Джоан Стэнуик… «Общество поклонников классической музыки»… Благотворительный вечер в Рэкетс-клаб в пользу «Общества» каждый год, в октябре. Джулия Стэнуик родилась в марте следующего после свадьбы года. Все очень пристойно.

И вот что любопытно. Миссис Джоан Стэнуик тут, миссис Джоан Стэнуик там, миссис Джоан Стэнуик везде: на ленчах, обедах, вернисажах, коктейлях. А затем то ли ее активность пошла на убыль, то ли журналисты потеряли к ней интерес. Последнее маловероятно, учитывая, что в девичестве она Коллинз и обладает фотогеничной внешностью.

Скорее всего, в последние шесть месяцев она редко появлялась в обществе.

Ну, миссис Стэнуик… почему вы покинули нас… в тридцать лет?

Джон Коллинз на яхте «Колетт» ежегодно участвует в океанских гонках. Стэнуик у него штурман. Яхта никогда не выигрывала. Никогда не занимала призовых мест. Да, в семье Джона Коллинза любят не только теннис, но и плавание под парусом. Очень богатая семья.

Алан Стэнуик становится членом исполнительного комитета Рэкетс-клаб. Три года является казначеем клуба. На турнирах по теннису и сквошу выходил в финальную часть. Не побеждал, не занимал призовых мест.

Алана Стэнуика принимают в Урбан-клаб. Он произносит речь с призывом к полиции вернуться к пешему патрулированию. Ключевая фраза: «Лишившись машин, полицейские станут ближе к народу». Ему отвечает начальник полиции, мэр. Люди слушают Алана Стэнуика.

В следующем году в своей речи в Урбан-клаб Стэнуик защищает шум реактивных двигателей на заводах «Коллинз Авиейшн».

Стэнуик хвалит «F-111». Стэнуик летает на том, Стэнуик летает на этом. Стэнуик испытывает специальное оборудование, разработанное для частных самолетов, летающих в условиях крайнего севера, на Аляске.

Стэнуик с ведущими американскими журналистами, пишущими об авиации.

Стэнуик, Стэнуик, Стэнуик… все одно к одному. Я понимаю, почему Джон Коллинз взял его в зятья. На нем нет ни единого пятнышка. А если б и были, за исключением убийства, я сомневаюсь, что наш стерильный журнал поведал бы о них…

Зазвонил телефон.

— Я так рад, что ты позвонила, — сказал Флетч в трубку.

— Флетч, ну когда я услышу от тебя что-либо приятное? Например, что ты повзрослел.

— Клара, дорогая, у тебя такой умиротворенный голос. Ты уже кого-то уволила?

— Честно говоря, да.

— Кого же?

— Одного малого из городской хроники. Он названивал кому ни попадя, задавал глупые вопросы и представлялся сотрудником Ассошиэйтед Пресс.

— Неужели? Это ужасно. Я всегда говорю, что работаю в «Кроникл газетт».

— Меня это не удивляет.

— Как ты его поймала?

— Он позвонил в посольство Франции в Вашингтоне и попросил произнести по буквам слово «elan». Мы получили счет.

— Ты, оказывается, скряга.

— Он признался.

— И ты тут же уволила его.

— Мы не потерпим такого поведения. В АП возмущаются.

— О Боже! Больше я никогда ни в чем не сознаюсь.

— Флетчер, нам надо поговорить.

— Ты готова?

— Поэтому я предлагаю встретиться за ленчем. В кафетерии. Не забудь обуться.

— Ты не хочешь пригласить меня куда-нибудь?

— Я не могу показываться с тобой в обществе. Ты так одет, что нас не пустят даже в забегаловку.

— Если бы я получал, как Френк…

— В кафетерии, во всяком случае, все поймут, что я сижу рядом с тобой ради интересов дела.

— Не хочешь, не ходи. У меня полно работы.

— Нет, нам надо кое-что обговорить, Флетчер. В том числе твою «Бронзовую звезду».

— Мою «Бронзовую звезду»?

— Увидимся наверху. Обуйся.

Глава 5

Клара Сноу заказала сандвич из ветчины, салата и помидоров на поджаренном хлебце. Когда она впилась в него зубами, Флетч подался назад, словно опасался, что заодно она проглотит и его.

— Просвети меня, Клара, я всегда хотел узнать об этом, но все не удосуживался спросить: каков наш главный редактор Френк Джефф в постели?

— Флетч, почему ты меня не любишь?

— Потому что ты не знаешь, что делаешь. Ты ни черта не смыслишь в журналистике.

— Я начала работать в газете куда раньше тебя.

— Но писала-то ты о кулинарных рецептах. Ты не понимаешь, что такое горячие новости, не отличаешь сенсационного материала от обычной текучки, не представляешь, как создаются сенсации и что их движет.

— Не скрыта ли причина твоей нетерпимости в том, что я — женщина? — кротко спросила Клара.

— Я не могу сказать, что не терплю женщин. Наоборот, скорее я их люблю.

— Тебе с ними не очень-то везет.

— Моя главная ошибка состоит в том, что я продолжаю жениться на них.

— А они продолжают разводиться с тобой.

— Я не против того, что ты спишь с главным редактором. Но я не могу смириться с тем, что ты стала редактором, моим редактором только потому, что спишь с ним, хотя ты совершенно не годишься для этой работы и, могу добавить, абсолютно в ней не компетентна. Спи с Френком, если тебе этого хочется. Все средства хороши, лишь бы этот мерзавец был в меру трезв и спокоен. Но ты поступила бесчестно, приняв в постели должность редактора, не имея на то никаких оснований.

Скулы Клары пошли пятнами румянца.

Она вгрызлась в сандвич.

— Какой принципиальный, — наконец ответила она, посасывая через соломинку кока-колу. — Можно подумать, что ты пропустил хоть одну девчушку на пляже.

— Это другое дело. Я готовлю статью. Ради нее я готов на все. Поэтому я внес пенициллин в мой расходный счет.

— Неужели?

— В графу «Телефонные переговоры».

— Наши отношения с Френком касаются только нас, и тебе не должно быть до них никакого дела, Флетчер.

— Прекрасно. Я не возражаю. Только не трогай меня и, главное, не лезь в мои материалы, подготовленные к публикации. Ты обкорнала мою статью о разводах и выставила меня полным идиотом.

— Я сочла нужным внести изменения, а тебя не было в редакции. Я не смогла связаться с тобой.

— Благодаря тебе статья стала однобокой. Будь я адвокатом по разводам, я подал бы на автора в суд. Ты подставила меня — и газету под судебный иск. Помимо того, если исходить из напечатанного, я выгляжу профаном, не способным разобраться в сути проблемы.

— Я пыталась связаться с тобой.

— Не трожь моих рукописей. Ты понятия не имеешь, что творишь.

— Хочешь кофе?

— Не употребляю стимуляторов.

— Но тем не менее, Флетч, мы должны работать вместе.

— До тех пор, пока ты не сочтешь, что накопленных против меня фактов достаточно для моего увольнения?

— Возможно. А теперь скажи мне, как обстоят дела со статьей о наркотиках на пляже?

— Можно сказать, что наркотики там есть.

— Много?

— Если взять конкретную полоску пляжа, то много.

— Сильные наркотики?

— Очень.

— Кто эти люди?

— Их можно разделить на две группы. Первая — бродяги, бездомные странники, которые не могут обосноваться на одном месте. Некоторые из них просто любят солнце, но они не задерживаются на этом пляже. Те, кто остаются, — наркоманы. Они знают, что могут получить там хороший, качественный товар. Кое-кому из них под сорок лет. Другие, вроде Бобби, гораздо моложе.

— Расскажи мне о Бобби.

— Боже, ты, оказывается, слушаешь? Бобби пятнадцать лет, блондинка, с прекрасной фигурой.

— Ты с ней живешь?

— Ей же надо на кого-то опереться.

— Пятнадцать лет! И ты еще смеешь упрекать меня.

— Она пришла с парнем старше меня. Из Иллинойса. Отец у нее — дантист. Влюбилась в этого парня, увидев его в уличном кафетерии, собрала рюкзак и ушла с ним. Когда она окончательно пристрастилась к наркотикам, он смылся. Она стала наркоманкой до нашей встречи.

— Как ты за нее платишь?

— Из расходного счета. Графы «Завтрак» и «Ленч».

— Разве ты не боишься закона, Флетч? Ей же только пятнадцать.

— Если нет жалоб, закон спит, как праведник.

— Правило Флетчера.

— Вторая группа — местные подростки. Они приезжают после школы, в размалеванных «фольксвагенах», с досками для серфинга, и покупают товар на папашкины трудовые денежки. Как и следовало ожидать, полиции далеко не безразлично их увлечение наркотиками. Во всяком случае, одного из этих ребят, Монтгомери, забирают каждую неделю и увозят с пляжа. Его отец — большая шишка в городе. Но он появляется снова, побитый и улыбающийся.

— Почему подростки приезжают именно на этот пляж?

— Потому что там продают наркотики.

— Кто их продает?

— Старый бродяга, которого зовут Вэтсьяайна. Думаю, ему никак не меньше тридцати пяти. Пусть это покажется странным, но у него добрые глаза. Худой, как скелет. Местные подростки прозвали его Толстяк Сэм.

— Почему ты не сдаешь статью, если тебе так много известно?

— Потому что я не знаю, каким образом попадают наркотики к Толстяку Сэму. Не сходятся у меня концы с концами. Вроде бы он постоянно сидит в своей лачуге. Я следил за ним десять дней. Но он лишь продавал, продавал, продавал. Я знаю, где он хранит товар. У него тайник в набережной стене. Когда прошел слух, что запасы Толстяка Сэма подходят к концу, я тридцать шесть часов не спускал глаз с тайника. Толстяк Сэм не покидал пляжа. Никто не подходил к тайнику. Но тридцать шесть часов спустя у него вновь появились наркотики. И торговля пошла без всяких ограничений. Я ничего не могу понять.

— Ты проглядел курьера.

— Благодарю.

— Ты занят этим делом уже три недели.

— Не так уж и долго.

— Почему бы не использовать то, что есть? Закрыть торговое предприятие Толстяка Сэма?

— При чем тут Толстяк Сэм? Через месяц все начнется сначала. Надо быть журналистом, Клара, чтобы понимать, что нельзя давать статью, не установив, кто снабжает наркотиками Толстяка Сэма.

— Мы должны где-то остановиться. То есть тот, кто передает наркотики Толстяку, сам где-то их получает. Или ты хочешь проследить всю цепочку, до Таиланда или Пакистана?

— Возможно.

— У тебя есть фотографии Толстяка Сэма, продающего наркотики?

— Да.

— Давай их опубликуем.

— Ни за что. Ты получишь статью, когда она будет готова. По моему убеждению, цель журналиста состоит совсем не в том, чтобы засадить за решетку мелкую сошку вроде Толстяка Сэма. Тем более что он будет на свободе максимум через двенадцать часов.

— Френк волнуется.

— Успокоить его — твоя забота.

— Жаль, что я не могу заказать себе сладкое.

Флетч ел клубничное пирожное с кремом.

— Ты не выполнил моего указания, — продолжала Клара. Флетч спокойно дожевывал пирожное. — Я не разрешала тебе приезжать сюда. Во-первых, мы хотим, чтобы ты оставался на пляже, пока не закончишь статью. Во-вторых, тебя могли раскрыть. Тот, кто снабжает наркотиками Толстяка Сэма, мог следить за тобой. Если он видел, как ты садился в «альфа-ромео» или… как там называется твоя машина, чтобы поехать в «Ньюс трибюн», можно считать тебя мертвым.

— Хорошее пирожное. У меня «MG».

— Что?

— «MG».

— Я не понимаю тебя.

— Моя машина. Марка «MG».

— Ясно. Тебя могут убить.

— Сначала я привезу тебе статью.

— Ты полагаешь, что можешь вернуться на пляж?

— Безусловно.

— С тобой ничего не случится?

— Поедем вместе, и ты все узнаешь сама.

— Нет уж, спасибо. Но вот о чем я подумала, Флетч. Не стоит ли нам сообщить местной полиции о тебе? Кто ты такой и что ты там делаешь.

Флетч положил вилку на стол и бросил на Клару испепеляющий взгляд.

— Если ты это сделаешь, Клара, то умрешь раньше меня. Это я тебе гарантирую.

— Мы отвечаем за тебя, Флетчер.

— Вот и отвечайте, черт бы вас побрал! Ты никому ничего не скажешь! Никому и никогда! О Боже, ну зачем я согласился поговорить с тобой, ты же круглая идиотка!

— Хорошо, Флетчер, успокойся. Люди смотрят.

— Плевать мне на них.

— Я не буду звонить в полицию… пока не буду.

— Не только в полицию, вообще никому не звони. Если мне понадобится помощь, я найду, к кому обратиться.

— Хорошо, Флетчер. Хорошо, хорошо, хорошо.

— Ты просто дура.

— Теперь последний вопрос… твоя «Бронзовая звезда».

— Что с ней?

— В твое отсутствие редакцию осаждали не только орды склизких адвокатов, нанятых дюжиной твоих бывших жен. Звонили с военно-морской базы.

— И что?

— Ты награжден «Бронзовой звездой».

— Давным-давно.

— Ты не получил ее.

— Совершенно верно.

— Почему?

— Ей не место в ломбарде.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Все эти побрякушки в конце концов оказываются там.

— Не понимаю, почему.

— У тебя нет разведенных жен.

— Ты должен получить «Бронзовую звезду».

— Никогда.

— Все уже решено. Церемония состоится в следующую пятницу, ровно через неделю, в кабинете командира военно-морской базы, и ты придешь туда в костюме, галстуке и ботинках.

— Какого дьявола ты лезешь в мои личные дела?

— Это не личное дело. Ты — И. М. Флетчер, ведущий журналист «Ньюс трибюн», и мы хотим, чтобы в субботу ты застенчиво улыбался с первой полосы нашей газеты.

— Ни за что.

— Улыбаться ты будешь. Командир обещал нам полное содействие, даже согласился дать своего фотографа.

— Нет.

— И мы передадим этот материал во все интернациональные агентства, чтобы весь мир узнал о твоих подвигах и скромности, из-за которой ты столько лет не получал этот высокий знак отличия. Мы никому не скажем, что истинная причина кроется в твоем разгильдяйстве.

— Я не успею закончить статью о наркотиках.

— Ты отдашь мне все материалы, вместе с фотографиями, в следующий четверг, в четыре часа. Статья пойдет в воскресенье, с маленькой сноской, в которой будет отмечено, что ее автору, журналисту «Ньюс трибюн» И. М. Флетчеру, в пятницу вручили «Бронзовую звезду».

— Ничего у вас не выйдет.

— Френк так решил. Издатель с ним согласился.

— Мне все равно. Я возражаю.

— Тогда придется вспомнить о неповиновении. Ты не выполнил моего указания и приехал сюда.

— Я этого не сделаю.

— Хватит, Флетчер. В четверг, к четырем часам, ты сдаешь статью. В пятницу, в десять утра, являешься на военно-морскую базу. Иначе ты уволен. И меня это нисколько не огорчит.

— Еще бы.

— Ты самодовольный наглец.

— На мне держится тираж!

— Ты меня слышал. Спасибо за то, что обулся к ленчу.

— Я пришел босиком.

Глава 6

— Флетчер, это Джек Кэрридайн. Я пытался дозвониться до тебя, но ты, должно быть, ушел на ленч.

— Я был в кафетерии, и меня чуть не съели.

— Я кое-что узнал об Алане Стэнуике, но, прежде чем поделиться с тобой, я хотел бы выяснить, для чего тебе нужна эта информация. Экономический отдел должен быть уверен, что ее используют по назначению.

— Естественно. Я вас понимаю, — Флетч переложил трубку к левому уху и схватил ручку. — Дело в том, — солгал он, — что мы готовим большую статью о наших согражданах, застрахованных на весьма крупные суммы, с указанием причин, побудивших их на этот шаг.

— Алан Стэнуик застрахован на большую сумму?

— Да. Очень большую.

— Похоже на правду. Он взвалил на себя немалую ношу. Кто получит страховку?

— Вероятно, его жена и дочь.

— Мне кажется, у них и так полно денег. Правда, они — основные держатели акций «Коллинз Авиейшн», которой руководит Стэнуик, и его смерть временно приведет к падению их стоимости.

— Точно, — согласился Флетчер. — Так что вы раскопали?

— Ну, как я тебе сказал, он управляет «Коллинз Авиейшн». Исполнительный вице-президент с тех пор, как женился на Джоан Коллинз. Его тесть — президент и председатель совета директоров, но всеми делами ведает Стэнуик. Ожидается, что через два-три года он станет президентом. Его тестю еще нет шестидесяти, но он предпочитает участвовать в гонках под парусом и организовывать теннисные турниры. Похоже, он полностью доверяет Стэнуику.

— Как идут дела корпорации?

— Превосходно. Курс акций, хотя они и не продаются, очень высок. Точнее, никогда раньше они не оценивались так дорого. В прошлом году их владельцы получили крупные дивиденды. Считают, правда, что у корпорации слабовато управляющее звено, но это не так уж важно, когда руководитель молод и энергичен. Вероятно, через несколько лет команда Джона Коллинза начнет уходить на пенсию и Стэнуик заменит их своими людьми. Ему это не составит труда, потому что он знает всех и вся.

— Хочу задать глупый вопрос.

— Я к ним привык.

— Чем занимается «Коллинз Авиейшн»?

— Они разрабатывают и изготовляют различные самолетные узлы. Другими словами, они не производят самолеты, но поставляют кресла пилотов, детали двигателей, приборы системы управления и так далее. Чтобы идти в ногу со временем, они создали аэрокосмический филиал, разрабатывающий элементы конструкции орбитальных аппаратов. При Стэнуике филиал сильно разросся. Похоже, этот симпатичный, знающий, умеющий располагать к себе молодой человек умеет выбивать контракты для своей корпорации. Кто-то сказал, что он тверд, но ненавязчив.

— И сколько может стоить такая корпорация?

— Для кого?

— Я хотел спросить, какова ее стоимость?

— Ну, Флетч, я не очень-то понимаю твой вопрос. Корпорации — не дома, имеющие определенную цену. Стоимость корпорации определяется суммарной стоимостью ее акций на бирже в текущий момент. Она имеет немалый доход, обеспечивая выплаты держателям акций, заработную плату сотрудникам…

— Дайте мне цифру.

— Если б это был дом? Принимая «Коллинз Авиейшн» за дом, скажу, что она стоила бы полмиллиарда долларов. Никак не меньше.

— Кому принадлежит корпорация?

— Коллинзы — Джон, его жена и дочь, владеют пятьдесят одним процентом акций.

— Однако.

— Они очень богаты. Разумеется, акции распределены по различным фондам и благотворительным организациям, но когда дело доходит до голосования, все они становятся Джоном Коллинзом. Должен добавить, что помимо этого семья Коллинзов вкладывает свои деньги в «Коллинз Авиейшн» через банки Бостона.

— Фи. Почему Бостона?

— Ты не очень-то в этом смыслишь, не так ли, Флетчер?

— В деньгах — нет. Я их слишком редко вижу.

— Бостон — Швейцария Америки. Там полным-полно тихих, не бросающихся в глаза банков.

— Я думал, там полно фасоли.

— Ты не одинок в своих заблуждениях.

— Как можно стать таким же богачом, как Коллинз?

— Если б я знал рецепт, думаешь, я сидел бы в этой газете? Окончив Гарвард в начале тридцатых годов, он сам проектировал и изготавливал самолетное оборудование в арендованном гараже на Фейрбэнкс-авеню. Полученные патенты начали приносить деньги. Все очень просто. Каждый может пройти тот же путь. Говорят, что он очень спокойный, скромный человек. Не забывает своих друзей. Большая часть остальных акций принадлежит друзьям семьи. Все они также богаты. Коллинз жертвовал большие суммы Гарварду, Фонду по борьбе с раком, Медицинскому…

— Фонду по борьбе с раком?

— Всего он передал им десять миллионов.

— Недавно.

— В том числе. Взносы делались регулярно в течение ряда лет. Стэнуик — идеальный зять для Коллинза, учитывая, что у него нет сыновей. Из скромной семьи в Пенсильвании. У его отца магазин скобяных товаров.

— Он еще жив?

— Наверное. А почему ты спрашиваешь?

— Его родители не приезжали на свадьбу.

— Возможно, не могли себе этого позволить. Посчитали, что поездка им не по карману.

— За них мог бы заплатить Стэнуик.

— Они могли отсутствовать по множеству причин: болезнь, дела, опять же деньги. Да откуда мне знать?

— Продолжайте.

— Стэнуик всегда хорошо учился и легко сходился с людьми. Бойскаут, победитель турнира «Золотые перчатки» в Пенсильвании, в национальном первенстве, однако, не участвовал. В Колгейте переключился с бокса на теннис. Проходя службу в ВВС, много летал, сейчас майор запаса. Окончил Вартон Бизнес Скул третьим в своем выпуске, а Вартон, если тебе это не известно, котируется ничуть не ниже Гарварда. Поступил на работу в отдел сбыта «Коллинз Авиейшн», и сбыт немедленно возрос. В двадцать шесть или двадцать семь перепрыгнул на место вице-президента и женился на дочери босса. С какой стороны ни взгляни, замечательный человек.

— Словно сошел с картинки.

— В это трудно поверить, не так ли? Но такие люди есть. Безусловно, малый честолюбивый, но в этом нет ничего аморального. Он прошел долгий путь, и все его любят.

— Между прочим, а как вы все это узнали?

— Я думал, ты никогда не спросишь об этом. Биржевой маклер Коллинзов — Билл Кармичел. Мой партнер по гольфу. Сын одного из приятелей Джона Коллинза. Отец умер, и Билл занял его место. Он и Стэнуик стали близкими друзьями. Стэнуик брал его в свои полеты. Они вместе играют в теннис и сквош. Билл искренне привязался к Стэнуику. Кстати, он говорит, что Стэнуик по-прежнему влюблен в Джоан Коллинз.

— И никаких романов на стороне?

— Насколько известно Кармичелу, нет. Между нами говоря, только кретин будет волочиться за юбками в его положении. Как знать, что скажет папа Коллинз, если Стэнуика вышвырнут из супружеской постели.

— У Стэнуика есть свои деньги?

— Нет, практически нет. Свои сбережения он вкладывает в ценные бумаги через Кармичела, но накопил он не больше ста тысяч.

— Сущие пустяки.

— Дом на Бермэн-стрит покупал не он, а Джоан Коллинз, хотя владельцами указаны они оба. Кармичел считает, что дом стоит примерно миллион долларов. Стэнуик, однако, оплачивает из своего жалованья содержание дома, слуг и прочие семейные расходы. Вероятно, в этом повинна мужская гордость. Поэтому его сбережения не так уж велики. Содержание такой семьи обходится недешево. Между прочим, их дом на Бермэн-стрит соседствует с поместьем Коллинзов, другой стороной выходящим, ты только представь себе, на Коллинз-авеню.

— У него нет где-нибудь другого дома?

— Нет, но его тестю принадлежат дома в Палм-Спрингс, Аспене и Антибе. Молодые пользуются ими, когда захотят.

— У Стэнуика собственный самолет?

— Нет. Зато «Коллинз Авиейшн» располагает тремя реактивными лайнерами «Лир» с пилотами. Стэнуик, если ему нужно, летает на них сам. Кроме того, он летает, чтобы сохранить форму и подтвердить звание в резерве ВВС. И поднимает в воздух экспериментальные самолеты по всей стране, вроде бы для того, чтобы испытать оборудование, поставляемое «Коллинз».

У Стэнуика есть и акции «Коллинз Авиейшн». Поэтому, если сложить все вместе, он, возможно, окажется миллионером, хотя и на бумаге. Добыть миллион долларов наличными он не сможет, не вызвав неудовольствия многих людей.

О, чуть не забыл. Стэнуик и его жена недавно обратили в деньги принадлежащие ей акции на сумму в три миллиона долларов.

— Обратили в деньги?

— В наличные. Кармичел говорит, что они собираются купить ранчо в Неваде. Он думает, что они хотят выбраться из-под каблука папы Коллинза и начать собственное дело.

— Это идея Стэнуика?

— У Кармичела создалось впечатление, что предложение исходило от Джоан. По крайней мере, лошадей любит она. Со временем теннис и яхты могут надоесть, знаешь ли.

— Я не знаю. Почему наличные?

— Ранчо стоит около пятнадцати миллионов долларов.

— Я не могу привыкнуть к таким цифрам.

— Инфляция, мой мальчик.

— Как может ферма стоить пятнадцать миллионов долларов?

— Фермы могут стоить гораздо дороже.

— Кармичел ничего не говорил о здоровье Стэнуика?

— Нет. Кроме того, что отлично играет в сквош. Для этой игры необходима отменная физическая форма. Как-то раз я попробовал сам. Меня хватило на двадцать минут. Нет, я предпочитаю гольф. А что, Стэнуик болен?

— Это важно?

— Конечно. Я упоминал о кризисе управления «Коллинз Авиейшн». Сейчас вся тяжесть лежит на Стэнуике. Старик Коллинз может вернуться к работе, но он не такой хороший бизнесмен, как Алан. Он — изобретатель, которому немного везло. Руководить «Коллинз Авиейшн» должен профессионал. Папа Джон для этого не годится.

— Курс акций упадет, если пройдет слух, что Стэнуик неизлечимо болен?

— Несомненно. Корпорации будет нанесен серьезный урон. Многие начнут искать себе новое место работы. Все смешается и придет в норму не раньше чем через четыре-пять лет.

— Понятно. Поэтому его болезнь, я имею в виду смертельную болезнь, держали бы в глубокой тайне?

— Абсолютно верно. Он болен?

— Откуда мне знать?

— О, я забыл. Тебя интересуют страховки. Хорошо, юный Флетчер, я сказал тебе все, что знал об Алане Стэнуике. Видишь сам, не такой уж мы безденежный штат, как ты пишешь. Денег у нас предостаточно.

— Я понял.

— Стэнуик — умный, знающий парень, к тому же женившийся на дочери босса. Ясно? А теперь, с твоего дозволения, я хочу заняться своими делами.

— Спасибо за помощь.

— Я лишь пытался предотвратить появление еще одной дерьмовой статьи. Ради этого можно идти на жертвы.

Глава 7

Флетч сидел у стола толстушки в широкополой шляпе, миссис Амелии Шэрклифф, редактора светской хроники. О мистере Шэрклиффе в редакции никто никогда не слышал. Миссис Амелия выбивала на пишущей машинке фамилии присутствовавших на самом последнем званом обеде и решивших связать себя узами Гименея.

Наконец она соблаговолила заметить стошестидесятифунтовый объект, примостившийся у ее стола.

— О, Флетч! Ты просто красавец. Ты всегда выглядишь, как того требует мода. Вылинявшие джинсы и тенниска. Даже без ботинок. Обувному институту не понравятся мои слова, и я, естественно, не собираюсь этого печатать, но общий стиль требует именно босых ног. Да, дорогой. Именно так!

— Вы, конечно, шутите.

— Дорогой, отнюдь.

— Скажите об этом Кларе Сноу.

— Клара Сноу. Да что она понимает. Раньше она занималась кулинарными рецептами. И, между нами, дорогой, не слишком в них преуспела. Ты не пытался приготовить одно из ее «рекомендованных блюд»?

— Как-то не приходилось.

— Ужасно, просто ужасно. Нелепая смесь цветов. Однажды мы рискнули, я и мои друзья, ради забавы. Кончилось это тем, что на одной тарелке оказались желтый голландский соус, морковка и фиолетовые баклажаны. Такое вульгарное сочетание, что нам не оставалось ничего другого, как отвернуться. Мы ели с закрытыми глазами. О вкусе я и не вспоминаю. По-моему, ее колонка могла иметь успех лишь у слепых полярных медведей.

— Видите ли, теперь она — мой редактор.

— Да, я знаю, бедняжка. Если бы она не спала с Френком, ее давно бы выгнали. К сожалению, у Френка тоже отвратительный вкус. Розовые рубашки и алые помочи. Ты когда-нибудь видел его жену?

— Нет.

— Аляповато одетая старая карга. Напоминает мне эскимоса, объевшегося тушеным горохом.

— Вы когда-нибудь говорили ей об этом?

— О нет, дорогой, у меня и в мыслях этого нет. Я не могу оказаться в постели Френка из-за небольшого роста и избыточного веса, но это не значит, что я имею право оскорблять его жену. Не мое это дело. Честно говоря, дорогой, Френк для меня столь же привлекателен, что и похмелье. Мне нравятся такие, как ты, стройные, загорелые, модные.

— Меня ужасает сама мысль о том, что вы находите меня модным.

— Но это так, дорогой, честное слово.

— Ну, я в этом не уверен.

— Тебе надо почаще встречаться с Амелией Шэрклифф. Присмотрись к простоте своей одежды. Какие чистые линии. Джинсы и тенниска. Белое и синее. Трудно представить более благородное сочетание. И ты ходишь босиком даже в редакции. И можешь чувствовать пульс всего города. А одет ты так, словно собрался на сеновал. Очаровательно. Да, то, что нужно.

— Я потрясен.

— Кто тебя стрижет?

— Никто.

— Как это, никто?

— Когда волосы отрастают, я сам отрезаю лишнее.

— Бесподобно. Ты просто душка.

Амелия Шэрклифф была в синем костюме и белой блузке. Корсета она не носила. От многочисленных ленчей и коктейлей у нее появился круглый животик. Крашенные хной волосы гармонировали с румянами на щеках.

— Ладно, Флетч, я понимаю, что ты пришел не только для того, чтобы я восхищалась тобой. Для этого ты можешь найти кого-то еще. Кто тебя интересует?

— Алан Стэнуик.

— Джоан и Алан Стэнуик. Удивительная пара. Они прекрасны, умны, здоровы и богаты. Но, честно говоря, они не принимают участия в общественной жизни. Впрочем, он женился на ней ради «Коллинз Авиейшн».

— Вы так считаете?

— Ну, полагаю, кто-то должен был жениться на ней. А она даже привлекательна, если кому-то нравятся типичные американские блондинки с длинными ногами.

— Лично мне нравятся.

— Я в этом не сомневаюсь. Когда-то я была одной из них. Не очень длинноногой, разумеется, но более женственной. А Джоан Коллинз просто зануда. Да, она увлекается классической музыкой, раз в год устраивает банкет в Рэкетс-клаб, чтобы собрать деньги на обучение виолончелистов или на что-то еще, но не более. Они словно не умеют наслаждаться жизнью. Они приходят на обеды и коктейли, но никогда не заговорят первыми, пока ты к ним не обратишься. Будто отбывают ненужную, но необходимую повинность.

— Но должны же они развлекаться.

— Нет, честно говоря, я думаю, что они слишком заняты. Возможно, они чересчур серьезно воспринимают свое положение в обществе. Я знаю, что он обожает летать. Но во всем остальном, теннисе или гонках под парусом, он ведет себя так, будто кто-то заставляет его.

— Быть может, на него давят деньги?

— Джон Коллинз, ее отец, очень интересный человек. Умница, красавец. Мне всегда казалось, что я немного влюблена в него. Разумеется, мы с ним принадлежим к одному поколению. Он один из тех, кому удается находить удовольствие в любом деле. К сожалению, его жена любит выпить. А потом начинает буянить. С каждым годом ее все реже выпускают из дому. Поэтому Джону так дорога его дочь. Они появляются вместе на всех торжествах, Джоан и ее отец, а Алан Стэнуик, тот поглощен работой. Иногда он приходит под самый конец. Джоан попала в трудное положение между отцом и мужем. Возможно, поэтому ей так редко удается повеселиться.

— Ей приходится исполнять роль хозяйки дома для каждого из них.

— Да. И вместо того чтобы самой наслаждаться жизнью, она работает и на одного, и на другого.

— Читая ваши вырезки по Стэнуикам, Амелия, не трудно заметить, что в последние месяцы Джоан все реже и реже появляется в свете.

— Так оно и есть.

— Во всяком случае, ее имя почти не упоминается в вашей колонке.

— Ты абсолютно прав. Она сходит со сцены.

— Почему?

— Причин тут множество. У нее ребенок, маленькая девочка. Она требует все больше времени. Возможно, Джоан беременна. Или тревожится о своем муже. Может, ей просто стало скучно. Наше общество ей не в диковинку. Она варится в нем с детства.

— Вы сказали, что она может тревожиться о муже. Что вы имели в виду?

— Но, дорогой, ее муж, Алан Стэнуик, руководит большой корпорацией и он еще очень молод. На нем лежит огромная ответственность. Ему приходится много и долго работать. А тебе известно, что хладнокровие и спокойствие на людях нередко дается таким, как Алан, только потому, что дома они обрушивают на жен громы и молнии. Если с ним что-то не так, она это знает.

— Вы хотите сказать, что он болен?

— Алан?

— Да.

— Едва ли. Мне он всегда казался олицетворением здоровья.

— Можно ли объяснять ее затворничество тяжелой болезнью мужа?

— Вполне. Он болен?

— Откуда мне знать?

— Ну, разумеется. Тут можно гадать до бесконечности. Возможно, она в ужасе от того, что он постоянно рискует жизнью, летая на этих самолетах.

— Амелия, вы думаете, что Стэнуики любят друг друга?

— Я всегда так думаю, пока не узнаю обратное. Почему им не любить друг друга?

— Ну, создается впечатление, что она очень привязана к отцу, обаятельнейшему Джону Коллинзу. Мне кажется, что именно он подбирал мужа своей дочери. Алан Стэнуик женился на «Коллинз Авиейшн», а не на девушке, которую звали Джоан Коллинз.

— Флетч, позволь мне сказать тебе что-то очень важное. Возможно, это главная истина, которую я уяснила для себя. Ты готов?

— Я весь внимание.

— Я пишу светскую хронику всю сознательную жизнь и пришла к однозначному выводу, что люди любят друг друга, если у них есть для этого хоть малейшее основание и когда от них этого никак не ожидают. Любовные союзы, заключенные на небесах, ничуть не крепче тех, что скрепляются в больших кабинетах. Очевидно, Джон Коллинз и Алан Стэнуик обо всем договорились сами. Джоан поставили перед фактом. И тем не менее вполне возможно, что она очень любит Алана. Ты мне веришь?

— Если вы так говорите.

— Я не утверждаю, что это правда, Флетч. Я лишь говорю, что это возможно. Джоан и Алан могут любить друг друга.

— Алан может иметь любовницу?

— Конечно.

— Поймет ли его Джоан Коллинз?

— Несомненно. Я уверена, что ни один из них не считает себя прикованным к супружескому ложу. Не тот сейчас век.

— И вы считаете, что Джон Коллинз не осудит поведение зятя?

— Дорогой, я могла бы рассказать тебе кое-что о Джоне Коллинзе. Он не только гнул пропеллеры в своем гараже.

— Иногда мужчины круто меняются, когда дело касается их дочерей. Одно время у меня тоже был тесть.

— Но не Джон Коллинз.

— Еще один вопрос, Амелия. Почему на свадьбе не было родителей Алана?

— Дорогой, я вижу, ты ничего не упустишь. Понятия не имею. Возможно, они не хотели, чтобы их съели заживо.

— Съели заживо?

— Морально, дорогой. Они же провинциалы и чувствовали бы себя не в своей тарелке.

— Неужели люди все еще обращают на это внимание?

— Пожилые да, дорогой. Увидишь сам.

— Я бы не пропустил свадьбы единственного сына.

— Возможно, наш молодой герой не пригласил их на свадьбу, полагая, что они будут позорить его. Может, они плохо говорят по-английски. Флетчер, у меня нет готовых ответов на все твои вопросы. Помнится, перед торжественной церемонией, было это шесть или семь лет назад, не без интереса ожидали появления родителей Стэнуика, но, как нам объяснили, они не смогли приехать. И интерес сразу угас. Вероятно, зубной врач мог принять их только в тот день.

— Амелия, большое вам спасибо.

— Я с удовольствием слежу за твоими успехами, юный Флетчер, но иногда ты перегибаешь палку.

— Да?

— Я говорю о твоей заметке, опубликованной пару месяцев назад, этаком пустячке со свежим и оригинальным заголовком «Светское общество мертво».

— Вы же знаете, Амелия, что я не отвечаю за заголовки.

— Но ты отвечаешь за вздор, напечатанный ниже.

— Да, частично.

— Ты написал чушь, Флетчер.

— Неужели?

— Светское общество живехонько. С ним ничего не сталось. И если ты нашел несколько внучатых племянниц и племянников уважаемых всеми людей, курящих марихуану или что-то еще и восклицающих, что им на все наплевать, это еще ничего не значит. Ты не читаешь мою колонку.

— Амелия, я не пропускаю ни одного написанного вами слова.

— Светское общество преображается, Флетчер, но не намного. Оно не умирает. Оно движется. Оно перетекает. Изменяются его форма, структура. Появляются новые лидеры и развлечения. Но светское общество будет всегда. До тех пор, пока в груди-женщин и мужчин будет пылать жажда власти, останется и труднодоступный оазис, называемый светским обществом.

— А вместе с ним и колонка светской хроники, которую напишет нам репортер, называемый Амелией Шэрклифф.

— Дорогой, поскорее найди себе милую девушку и обязательно скажи, как я ей завидую.

Глава 8

— «Транс Уорлд Эрлайнс».

— Добрый день. Это Ирвин Флетчер. Я просил заказать мне билет на ваш самолет, вылетающий в Буэнос-Айрес в одиннадцать вечера в следующий четверг. Моя секретарша уехала на уик-энд, и я хотел удостовериться, что все в порядке.

— Пожалуйста, повторите ваши имя и фамилию, сэр.

— Флетчер. Ирвин Флетчер.

— Рейс шестьсот двадцать девять в Буэнос-Айрес. Вылет в четверг, в одиннадцать вечера. Билет уже оплачен.

— У вас заказано место на этот рейс для Ирвина Флетчера?

— Да, сэр. Сегодня утром. Подтверждения заказа не требуется.

— Справочная служба. Назовите, пожалуйста, город.

— Мне нужен телефонный номер Марвина Стэнуика, проживающего в Нонхигене, Пенсильвания.

— Мы все живем в Пенсильвании, сэр.

— В Нонхигене.

— В каком округе находится Нонхиген, сэр?

— Не знаю. Я не из Пенсильвании.

— Произнесите по буквам название города, сэр.

— Н-о-н…

— Я нашла, сэр. Это округ Бакс.

— Благодарю.

— Так чей вам нужен номер?

— Стэнуика. Марвина Стэнуика.

— Один Марвин Стэнуик живет на Бичер-роуд.

— У вас есть и другой Марвин Стэнуик?

— У нас значится магазин Стэнуика «Скобяные товары» на Фернкрофт-роуд.

— Вас не затруднит назвать мне оба номера?

— Хорошо, сэр. Они оба в Нонхигене.

— Мистер Стэнуик? С вами говорят из страховой компании «Кейзуэлл Иншурерс оф Калифорния». Мы — держатели страхового полиса Алана Стэнуика. Это ваш сын?

— Да.

— Рад, что застал вас, сэр.

— Я всегда здесь.

— Хочу задать вам несколько вопросов, сэр. Вы и ваша жена живы?

— Несомненно.

— Вы в добром здравии?

— Если мне что и досаждает, так это звонки разных дураков.

— Благодарю, сэр. И вы — родители Алана Стэнуика, исполнительного вице-президента «Коллинз Авиейшн»?

— Надеюсь, что моя жена ничего от меня не скрыла.

— Я понимаю, сэр.

— Мне кажется, что таких, как вы, нельзя допускать к междугородным разговорам.

— Очень забавно, сэр.

— Я хочу сказать, что кому-то они обходятся в кругленькую сумму.

— Они оплачиваются из страховых взносов, сэр.

— Этого-то я и боялся. Другие дураки, вроде моего сына, платят эти взносы только для того, чтобы вы могли поболтать в свое удовольствие.

— Совершенно верно, сэр.

— Именно такие идиоты, как вы, заставили меня приобрести акции телефонной компании.

— Вы поступили очень мудро, сэр.

— В этой стране лишь телефонная компания получает прибыль. И все потому, что одни дураки позволяют другим пользоваться телефоном. Чувствуете, как я заговариваю вас?

— Разумеется, сэр. У нас тоже есть акции телефонной компании.

— Еще бы. И, наверное, в большом количестве? Или вы заказали разговор наложенным платежом, чтобы счет оплатил я?

— Нет, сэр. Я этого не делал.

— Вот и хорошо. Теперь вы узнали, что я и моя жена живы. Давайте порадуемся за акции телефонной компании, которые обеспечат хорошие дивиденды.

— Когда вы в последний раз видели своего сына, сэр?

— Несколько недель назад.

— Несколько недель назад?

— Он заглядывает к нам каждые полтора месяца или около этого.

— Алан?

— Так его зовут. Моя жена думала, что это шаг вперед по сравнению с Марвином, но я в этом не уверен.

— Ваш сын, Алан, приезжает к вам, в Пенсильванию, каждые шесть недель?

— Да. Плюс-минус неделя. У «Коллинз Авиейшн» собственные самолеты. С реактивными двигателями. С ним летает симпатичный второй пилот, который обожает пирожки Элен. Он может слопать за завтраком три тарелки и попросить к ленчу новую порцию.

— Ваш сын, Алан Стэнуик, пересекает всю страну в самолете, принадлежащем «Коллинз Авиейшн», чтобы повидать вас?

— Он не любитель писать письма. Иногда он летит в Нью-Йорк или Вашингтон или обратно.

— Но не всегда?

— Нет. Не всегда. Бывает, он специально прилетает к нам.

— Тогда почему вы не были у него на свадьбе?

— Откуда вам известно, что мы не были на свадьбе?

— Вы представить себе не можете, чего только не знают страховые компании, мистер Стэнуик.

— Наверное, это им нужно.

— Так почему вы не были на свадьбе?

— Вообще-то это не ваше дело, хотя вы и служите в страховой компании. Но я вам отвечу: произошла накладка. Мы собрались в отпуск в Антигуа. Платил Алан. Он преуспевал в «Коллинз Авиейшн». Вице-президент по сбыту в двадцать с небольшим! Впрочем, меня это не удивляло. Я всегда умел продать свой товар. Мы согласились, так как никогда раньше не летали в отпуск на самолете. Свадьба должна была состояться через неделю после нашего возвращения. А в разгар отпуска мы получаем телеграмму о переносе свадьбы на две недели из-за какого-то важного делового совещания ее папаши. Кажется, его зовут Джон. Мы позвонили в аэропорт, но билетов не было. Конечно, я хотел бы посмотреть на новобрачную. Моя жена всплакнула, но, думаю, она пролила бы не меньше слез и на свадьбе.

— Вы так и не познакомились с Коллинзами?

— Не представилось случая. Я уверен, что они хорошие люди. Я даже не видел свою невестку. Алан говорит, что она ненавидит самолеты. Это же надо? Ее отец — владелец авиационной корпорации, муж — первоклассный пилот, а она и близко не подходит к самолету.

— Вы никогда не были в Калифорнии?

— Нет. Но часто видели ее по телевидению. Особенно Сан-Франциско. Там много не находишься. То вверх, то вниз. Холмы и холмы. Ну, сынок, так зачем вы позвонили?

— Это все, сэр.

— Что, все?

— Просто хотел узнать, как вы себя чувствуете.

— Мне кажется, мы только начали разговор.

— Если я придумаю, о чем спросить, я позвоню еще.

— Послушай, сынок, если вы вообще о чем-то подумаете, позвоните. Мне будет приятно узнать, что вы думаете.

— Я бы хотел задать еще один вопрос, сэр.

— Я жду, затаив дыхание.

— Как вы считаете, у вашего сына хорошее здоровье?

— Когда ему было пятнадцать, он выиграл «Золотые перчатки» штата. И с каждым годом его здоровье становилось все лучше.

— Вы думаете, он смог бы выиграть этот турнир и сейчас?

— Это даже не смешно, сынок.

— Мистер Стэнуик.

— Я вас еще слушаю.

— Меня наградили «Бронзовой звездой».

Флетч вслушивался в молчание.

— Беру свои слова назад, сынок. Всего вам доброго.

— Благодарю вас, сэр.

— С удовольствием поболтал с вами. Может, как-нибудь заглянете к нам с Аланом?

— Он меня не знает.

— Как же так. Его наградили «Пурпурным сердцем».

— Мистер Стэнуик.

— Да, сынок?

— Если бы вы были моим отцом, я бы получил «Бронзовую звезду» на следующей неделе.

— Вам ее еще не вручили?

— Нет, сэр.

— Но ведь наградили вас давно?

— Да, сэр.

— Надо обязательно получить ее. Поддержать дух страны.

— Я в этом не уверен.

— Между прочим, сынок, как вас зовут?

— Джеймс, — ответил Флетч. — Сидней Джеймс.

Глава 9

Флетч оставил машину под табличкой «Личная стоянка начальника Третьего участка» и вошел в мрачное здание.

— Люпо занят, — сказал сержант, оторвавшись от пишущей машинки. — Учит клиента правилам хорошего тона.

— Мне бы не хотелось вмешиваться, но кто-нибудь мог бы сказать клиенту о его правах.

— О, ему все сказали. Ему прочли решение Верховного Суда в интерпретации Люпо.

— И как же звучит эта интерпретация?

— Ты никогда не слышал? Точно я не помню, но смысл таков: «Ты имеешь право кричать, истекать кровью, терять сознание и звать адвоката после того, как мы закончим с тобой. Видимые повреждения, включая выбитые зубы, согласно донесению арестовавшего тебя полицейского, были получены тобой до прибытия в участок». Многие потом подпускают от страха в штаны.

— Еще бы.

Сержант поднял трубку.

— Люпо. Пришел мистер И. М. Флетчер из «Ньюс трибюн», — сержант передвинул каретку пишущей машинки. Отбил одну букву, затем другую. — Хорошо.

Он положил трубку и лучезарно улыбнулся Флетчу:

— Люпо сказал, что в среду он провел рейд специально для тебя. Гони двадцать долларов.

— Двадцать?

— Товар первоклассный, прямо из Мексики. Тебе повезло. Он поймал сотрудников рекламного агентства.

— Бедняги.

— Чтобы засадить их за решетку, трех пакетов не понадобилось. Открой второй ящик слева в его столе.

Флетч достал пластиковый пакет из второго ящика стола, стоящего первым в третьем ряду от окон.

— Большое спасибо.

— Люпо просил заплатить.

— Ты возьмешь кредитные карточки?

— Давай наличными. Для спортивного фонда полиции. Поверь мне, с его новой девицей занятия спортом ему просто необходимы.

— Я тебе верю. Зарабатывать на жизнь избиением людей не так-то легко.

— Это тяжелая работа.

— И потная.

Флетч выложил две десятки на стол сержанта.

— Мы как-нибудь займемся тобой, И. М. Флетчер. Чтобы выяснить, что означают эти чертовы И. М.

— О нет, — улыбнулся Флетчер. — Это секрет, который я унесу с собой в могилу.

— Мы вырвем его у тебя.

— Никогда. Об этом знала только моя мать, и я убил ее, чтобы заставить молчать.

Флетч подсел к столу сержанта.

— Раз Люпо занят, не мог бы ты помочь мне с одной фамилией.

— Какой? — сержант положил руку на телефон.

— Стэнуик. Алан. С одним «л».

— Тебя интересует что-то особенное?

— Нет. Обычная компьютерная проверка.

— Хорошо, — сержант набрал короткий номер, медленно продиктовал по буквам имя и фамилию, подождал, затем начал что-то записывать. Вся процедура заняла у него не больше трех минут.

— Стэнуик, Алан, не оплатил штраф, наложенный на него шесть месяцев назад в Лос-Анджелесе за стоянку автомобиля в неположенном месте. Одиннадцать лет назад лейтенант ВВС Алан Стэнуик в тренировочном полете спикировал на жилой дом в Сан-Антонио, Техас. Из полицейского участка жалобу переправили командованию ВВС, которое и наказало указанного Стэнуика, Алана.

— Это все?

— Все. Я тоже удивился. Фамилия показалась мне знакомой. Значит, он преступник. Я имею дело только с ними.

— Возможно, ты мог видеть ее на спортивных страницах, — Флетч встал.

— Да?

— Когда-то он был хорошим боксером.

Флетч поехал домой.

Жил он на седьмом этаже удобного, но некрасивого дома. Его квартира — гостиная, спальня, ванная и маленькая кухонька — сверкала безукоризненной чистотой. В ванной Флетч бросил одежду в ящик для грязного белья и влез под душ. Днем раньше, вернувшись после трехнедельного отсутствия, он стоял под душем три четверти часа.

Добавив дневную почту к той стопке, что громоздилась на кофейном столике со вчерашнего вечера, Флетч сел на диван и свернул самокрутку с «табаком» из пакета, полученного от полицейского детектива Герберта Люпо.

Полчаса спустя он один за другим распечатал все конверты и вместе с содержимым переправил их в корзинку для мусора. В них были одни счета.

Зазвонил телефон.

Перекатившись на кровать, Флетч снял трубку.

— Флетч?

— Мой Бог. Неужели я слышу мою дорогую, нежную жену, Линду Хейнс Флетчер?

— Что ты делаешь, Флетч?

— Кейфую помаленьку.

— Это хорошо.

— Я заплатил тебе сегодня.

— Я знаю. Мистер Джиллетт позвонил и сказал, что получил от тебя чек на всю сумму.

— Мистер Джиллетт? Из уважаемой юридической конторы «Дерьмо, Задница и Джиллетт»?

— Спасибо, Флетч. Я имею в виду деньги.

— Почему ты называешь этого Джиллетта мистером? В его брюках даже нет карманов.

— Я знаю. Он просто отвратителен, не правда ли?

— Я никогда не думал, что ты оставишь меня ради адвоката-гомосексуалиста.

— Мы лишь друзья.

— Еще бы. Так зачем ты звонишь?

Линда помолчала.

— Мне недостает тебя, Флетч.

— О Боже!

— Прошла целая вечность с тех пор, как мы были вместе. Тринадцать недель.

— Кот, должно быть, уже сгнил.

— Не следовало тебе выбрасывать его в окно.

— К тому же сравнительно недавно я кормил тебя ленчем. Думаешь, я набит деньгами?

— Вместе. Ты меня понимаешь?

— О!

— Я люблю тебя, Флетч. Трудно вот так сразу переступить через это чувство.

— Тут ты права.

— Иногда нам было хорошо вместе. Очень хорошо.

— Ты знаешь, теперь здесь совсем не пахнет котом.

— Помнишь, как мы уехали в твоем старом «вольво» и жили в нем целую неделю? Мы не взяли с собой ни одежды, ни денег, ничего.

— Кредитные карточки. Мы захватили кредитные карточки.

— У тебя по-прежнему старый «вольво»?

— Нет. «MG».

— О! Какого цвета?

— Зеленого.

— Я пыталась связаться с тобой.

— До того, как я выписал чек?

— Да. Ты уезжал?

— Да. Я работаю над статьей.

— Тебя давно не было дома.

— Это длинная статья.

— О чем?

— О проблемах сезонного наемного труда.

— Звучит не слишком интересно.

— Так оно и есть.

— А как же твой роскошный загар?

— Ничего страшного. Я живу в мотеле с бассейном. Ты работаешь, Линда? Когда мы говорили с тобой в последний раз, ты искала работу.

— Я немного поработала в антикварном магазине.

— Что-то случилось?

— Я уволилась.

— Почему?

— Не знаю. Хозяину магазина понравился кто-то еще.

— О!

— Флетч?

— Я еще здесь. Там, где ты оставила меня.

— Послушай, бракоразводный процесс уже закончен. Мы ничего не испортим, если побудем вместе.

— Не испортим что?

— Развод, естественно. Если бы нас застали вместе в ходе процесса, я бы не получила развода.

— О, это ужасно!

— А теперь нам ничего не грозит.

— Ты хочешь побыть со мной?

— Сейчас уже вечер, пятница, и мне недостает тебя, Флетч. Флетч?

— Я с тобой.

— Мы можем провести вместе эту ночь?

— Конечно.

— Я могу приехать через час.

— Отлично. Ключ все еще у тебя?

— Да.

— Мне надо отлучиться на несколько минут. В доме нет еды. Я схожу за пивом и сандвичами.

— Хорошо.

— Если меня не будет, заходи и жди меня. Я скоро вернусь.

— Хорошо.

— Я не задержусь.

— Я подожду.

— Только не приноси с собой кота.

— У меня нет кота. До скорого, Флетч.

Положив трубку, Флетч подошел к шкафу, достал чистые джинсы и тенниску, взял с кофейного столика пакет с марихуаной, бумажник и ключи, убедился, что дверь заперта, спустился на лифте в гараж, сел в машину и через полтора часа вернулся в прибрежный городок.

Глава 10

Когда он приехал, под потолком все еще горела лампочка. Бобби спала, лежа на спине.

Комната, которую снимал Флетч, находилась над рыбным магазином. Обстановка состояла из рюкзака, спальника и напольного мата, единственного предмета роскоши, который он себе позволил. В примыкающей нише располагались двухконфорочная газовая плита, крошечный, плохо работающий холодильник, раковина, душ и туалет.

В неделю эта комната обходилась ему дороже, чем месячная оплата городской квартиры. Замка в двери не было.

Бобби проснулась, когда он звякнул кастрюлькой о плиту.

— Привет.

— Привет. Хочешь супа?

— Да. Отлично.

Бобби не поднялась с мата. Ей было пятнадцать лет. Она успела еще похудеть за недолгие недели знакомства с Флетчем. Несмотря на загар, под глазами чернели круги, щеки ввалились, на руках и ногах виднелись следы уколов.

Флетч сел рядом, с кастрюлькой в одной руке и ложкой в другой.

— Поднимайся.

Бобби села, ее плечи казались уже грудной клетки.

— Работала?

— Раньше.

— Удачно?

— Сорок долларов. Подцепила двоих.

— Поешь.

Флетч влил ей в рот полную ложку супа.

— У одного парня были отличные часы. Я попыталась их украсть, но он не спускал с них глаз. Мерзавец.

— Ты потратила все сорок?

— Да. И уже укололась. Теперь их нет. Ничего нет.

Детская слезинка сформировалась в уголке левого глаза и покатилась по щеке.

— Не грусти. Завтра подцепишь кого-нибудь еще. Где ты брала товар?

— У Толстяка Сэма.

— Все хорошо?

— Конечно. Но товара у него мало.

— Мало?

— Он сказал, что, возможно, хватит на уик-энд.

— Где он вообще берет товар?

— Зачем тебе?

— Я просто подумал, что, связавшись с тем человеком, можно покупать дешевле.

— Я не знаю. Где-нибудь на берегу.

— Ты нашла его на пляже?

— Да. Он всегда там.

— Это точно.

— Куда ты ходил, Флетч? Тебя не было весь день. Ты пахнешь по-другому.

— По-другому?

— Ты пахнешь скорее, как воздух, а не человек.

— Как воздух?

— Я не знаю, что это означает.

— Я ненадолго заходил в дом с системой кондиционирования воздуха.

— Что-нибудь украл?

— Да, почистил пару магазинов на Мейн-стрит. На это ушло время.

— Добыча большая?

— Пара камер. Магнитофон. Но детектив в одном магазине положил на меня глаз. Пришлось ждать, пока он уйдет на ленч.

— Сколько получил?

— Двадцать три доллара.

— Не густо.

— Не густо.

— Я хочу сказать, за целый день. Тебя не было и утром.

— Да, за целый день. Ешь суп.

Держа кастрюльку между коленями, Бобби поболтала суп ложкой, следя за расходящимися кругами.

— Комната, наверное, стоит дорого?

— Я еще не заплатил за нее.

— Как же ты тут живешь?

— Ее хозяин скупает у меня краденое. Поэтому я всегда без денег.

— Ты отдаешь ему то, что тащишь из магазинов?

— Да.

— Он платит тебе гроши.

— Да. Он скуповат.

— Мерзавец.

— И все время требует, чтобы я крал больше.

— Зря ты с ним связался.

— Ты приехала со Среднего Запада?

— А что?

— Ты так говоришь. Очень практично.

— Много денег тебе и не нужно. Ты же не колешься.

— Я пью таблетки. Ты знаешь.

— Я знаю. Но все же. От таблеток только вред. Они искусственные.

— Не так уж они и плохи.

— Естественные вещества лучше. Героин, например.

— Кого я хочу грабануть, так это Толстяка Сэма.

— Почему?

— У него полно товара.

— Сейчас у него почти ничего нет.

— Может, в следующий раз, когда он получит товар. Украсть у него товар и деньги, какая прелесть.

— Он — хороший человек.

— О чем ты?

— Я хочу сказать, это не магазин или что-то такое. Он — Толстяк Сэм. Он — личность. Он заботится о нас.

— Подумай, сколько ты сможешь получить, если я ограблю его.

— У тебя ничего не получится. Ты даже не знаешь, где он держит товар.

— Он никогда не уходит с пляжа. Он не покидает своей лачуги.

— Он должен, — возразила Бобби, — чтобы купить еду.

— Еду ему приносят. Венди и Карен.

— Я приносила ему еду.

— Ты?

— Когда он просил. Он давал мне деньги и говорил, что купить.

— И куда ты ходила?

— В супермаркет.

— Приходила и брала то, что нужно, с полок?

— Да. А как иначе?

— Не знаю. Я хотел бы грабануть его. Хотя бы один раз. Вот бы узнать, как попадает к нему товар.

— Мне все равно. У него хороший товар.

— Ты говоришь, он ждет следующую партию в ближайшие дни?

— Он должен получить товар. Он сказал, что его запасы кончаются, но дал мне все, что я могла оплатить. Он добр ко мне.

— Я бы с радостью грабанул его.

Как бы невзначай Флетч начал подбрасывать бумажник и ловить его. На пол выскользнула фотография.

— Кто это? — спросила Бобби.

— Никто.

Она поставила кастрюльку, подняла фотографию, долго смотрела на нее.

— Кто это? — повторила она.

— Один человек. Его зовут Алан Стэнуик. Ты никогда не видела его?

— Кто он?

— Когда-то я знал его. До того, как ушел из дома. Однажды он спас мне жизнь.

— А-а-а. Поэтому ты носишь его фотографию?

— Я никак не выброшу ее.

— На обороте написано: «Вернуть в библиотеку „Ньюс трибюн“».

— Я выкрал ее оттуда.

— Ты не работал в газете?

— Кто, я? Ты что, шутишь? Как-то я зашел туда с приятелем и случайно увидел эту фотографию. На столе. Я сунул ее в карман. Он спас мне жизнь.

— Как?

— Я разбил машину. Она загорелась. Я был без сознания. Он проезжал мимо. Остановился и вытащил меня из кабины. Кажется, он живет неподалеку. Ты уверена, что никогда не видела его?

— Абсолютно уверена.

— Мне так и не удалось отблагодарить его.

Бобби протянула фотографию Флетчу.

— Я хочу спать, Флетч.

— Хорошо.

Он снял тенниску, джинсы, погасил свет, забрался в спальник.

— Тебе действительно двадцать шесть? — спросила Бобби.

— Да, — солгал он.

— Мне никогда не исполнится двадцать шесть, правда?

— Наверное, нет.

— И что я должна думать об этом? — спросила она.

— Не знаю.

— Я тоже.

Глава 11

В нашей работе нет выходных, напомнил себе Флетч.

Поэтому субботним утром он встал, надел шорты и пошел на пляж.

Кризи лежал на спине, заложив руки под голову. На песке еще блестела роса. Лачуга Толстяка Сэма отбрасывала длинную тень.

— Что происходит, парень? — Кризи даже не взглянул на Флетча.

— Ничего особенного.

— Мне холодно. Хочу есть. Не подкинешь на хлеб?

— Двенадцать центов, — Флетч достал из кармана монетку в десять и две — в один цент и бросил их на песок рядом с Кризи.

Тот хмыкнул. Двенадцать центов не произвели на него никакого впечатления.

— Ты же мастер по магазинным кражам, — сказал он.

— Ихние детективы уже знают меня.

— Надо сменить поле деятельности, парень. Навестить соседние города.

— А как я привезу сюда добычу для продажи?

— Мотоциклисты не слишком щепетильны. Им не впервой подвозить человека с тремя портативными телевизорами, — и Кризи расхохотался. — Когда-то я умел грабить квартиры, — добавил он. — У меня даже были инструменты.

— И что случилось?

— Меня ограбили. Какой-то мерзавец украл мои инструменты. Подонок.

— Право, это забавно.

— Мне было не до смеха.

— Жаль, что ты не смог обратиться за страховкой.

— Да и сил у меня уже нет, — Кризи потянулся. — Я старею, парень.

— Ты, должно быть, принял вчера не то, что следовало.

— Ничего подобного. Прошлая ночь была для меня звездной дорогой.

Не так давно Кризи был ударником в рок-группе. Они пробились наверх. Большая нью-йоркская компания, выпускающая пластинки, вложила в них сто тысяч долларов и за один год получила три с половиной миллиона прибыли. Они записали диск, отправились в турне по стране, записали второй, вновь провели турне, записали третий диск и вместе с другой группой поехали в Европу. Кризи барабанил, путешествовал, не отказывал себе ни в спиртном, ни в женщинах, ни в наркотиках. Год спустя на его счету было шесть тысяч долларов, а сам он напоминал выжатый лимон. Компания заменила его ударником из Арканзаса. Кризи только обрадовался такому исходу: работать он больше не хотел.

— Я, бывало, обчищал дома вдоль побережья. Иногда забирался на холмы. В дом одного бедолаги я вламывался семь раз. Он всегда покупал именно то, что было украдено. Даже не менял фирму. Стереосистему РСА, телевизор Sony, фотоаппарат Nikon. И расставлял все на прежние места. Мы словно придумали новую игру. Он покупал вещи и приносил их в дом для меня, а я их забирал. Чудесно. Когда я пришел в восьмой раз, дом оказался пуст. Он решил, что с него хватит, и смылся.

— А сейчас у тебя нет сил даже на это, так?

— Нет, это же работа. Я лучше полежу на пляже.

— А где ты возьмешь монеты?

— Я не знаю, парень. Не знаю.

— Толстяку Сэму надо платить.

— Надо, — вздохнул Кризи. — Сукин он сын.

— Интересно, где он берет товар, — задумчиво сказал Флетч.

— Я ничего об этом не знаю, — ответил Кризи.

— Я и не спрашиваю.

— Это мне ясно. Я бы грабанул его, не задумываясь. Тогда у меня были бы свои запасы. А он найдет, где взять. Но этот сукин сын никогда не уходит с пляжа. По крайней мере, я не видел, чтобы он уходил. Не могу раскусить этого сукиного сына.

В последнюю панику, когда вокруг собрались наркоманы, а Толстяк Сэм заявил, что у него ничего нет, Флетч устроился на песке неподалеку от лачуги Толстяка и наблюдал за ней всю ночь. Никто не входил и не выходил из лачуги. Флетч говорил с каждым, кто приближался к ней. То были сплошь наркоманы. Ни один из них не мог принести товар.

Но в половине двенадцатого утра прошел слух, что Толстяк Сэм, который не покидал лачуги, вновь начал торговлю. Без всяких ограничений. Так оно и было. Паника кончилась.

— Он — колдун, — сказал Кризи. — Чертов колдун.

— Тут ты прав. Бобби говорит, что его запасы подходят к концу.

— Да. Он ввел ограничения. Да я не волнуюсь. Он все достанет. Неужели ты думаешь, что он не достанет товар? Он всегда его достает. Иногда день или два он продает меньше, чем обычно, но потом все возвращается на круги своя. И товар приносят. Он ему нужен.

— Я не сомневаюсь, что товар он получит, — кивнул Флетч.

— Получит наверняка.

— Я в этом уверен.

— Послушай, Флетч, а ты заметил, что полиция все время хватает одного и того же малого?

— Да.

— Это забавно. Одного и того же малого.

— Он из местных. Монтгомери.

— Гамми Монтгомери.

— Его отец — большая шишка в этом городе.

— Каждые десять дней, максимум две недели, его забирают и допрашивают. Всю ночь наставляют его на путь истинный. Отпускают утром. А он прямиком бежит к Толстяку Сэму за новой дозой.

— Вероятно, он никого не выдает.

— Конечно. Иначе нас отправили бы за решетку. О, парень, ты не представляешь, как глупы полицейские.

— Их заботят только местные подростки. Отец Монтгомери — директор школ округа или что-то в этом роде.

— Спрашивать лучше у своих. Они знают, что мы им ничего не скажем. Поэтому они всегда хватают его, этого малого, и пытаются выбить из него правду. Забавно.

— Сегодня утром у тебя прорезалось чувство юмора, Кризи.

— Я провел изумительную ночь. Звезды спустились вниз и говорили со мной.

— И что они сказали?

— Они сказали: «Кризи — ты избранник божий. Ты поведешь людей в море».

— Мокрый у тебя вышел сон.

— Да. Мокрый.

— Я должен встретиться с одним человеком, — Флетч встал.

— А я должен украсть деньги.

Кризи не пошевельнулся. Он смотрел в море, куда должен был повести людей после очередной дозы героина.

Флетч, скрестив ноги, сидел в тени лачуги Вэтсьяайны. Сам Вэтсьяайна, скрестив ноги, сидел внутри.

— Несколько красненьких, — попросил Флетч.

— Таблеток нет, — ответил Вэтсьяайна.

— У меня двадцать долларов.

— Жду новую партию. Поболтайся поблизости.

— Мне надо сейчас.

— Я понимаю, — Флетч никогда не встречал более добрых глаз. — Ничего нет. Осталось чуть-чуть героина.

— Дерьмо.

— О вкусах не спорят. Как Бобби?

— Спит.

— Ты ей не безразличен, Флетч. Она приходила вчера вечером.

— Я знаю.

— Она ужасно выглядит.

— И что?

— Почему бы тебе не увести ее отсюда?

— Ты думаешь, что Гамми заговорит?

Глаза Вэтсьяайны на мгновение сверкнули:

— Думаю, что нет.

— Почему нет? Они все время бьют его.

— Пока он не заговорил.

— Почему они постоянно забирают именно его?

— Он — местный. Его можно прижать. Допрашивая одного подростка вместо того, чтобы сегодня забирать тебя, а завтра — меня, они рассчитывают, что в конце концов заставят его дать показания. Я с этим уже сталкивался.

— И у них это получится? Они сломают его?

— Сомневаюсь. Он ушел слишком далеко. Он ничего не чувствует.

— Как мы узнаем, что он заговорил?

— Люди в синей форме с большими дубинками спустятся с неба, ангелы-мстители Общества, и солнечные лучи будут отражаться от их сверкающих шлемов.

— Как мы узнаем, что они придут?

— Они не придут. Поверь мне, Флетч. Все будет хорошо. Бояться тебе нечего.

— Толстяк Сэм, я слышал, тебя хотят ограбить.

— Кто?

— Не могу сказать.

— Кризи? Сейчас ему трудно даже ходить.

— Не Кризи. Кто-то еще.

— Кто хочет ограбить Вэтсьяайну?

— Он говорит, что знает, откуда ты получаешь товар.

— Этого не знает никто.

— Он говорит, что ты получаешь товар прямо на пляже. Что кто-то приносит его тебе. Это правда?

— Сынок, правды не существует.

— Он говорит, что в следующий раз, когда ты будешь получать товар, он придет к тебе. Он хочет забрать и товар, и монеты.

— Невозможно. Так у него ничего не выйдет.

— Как так?

— Ничего у него не выйдет.

— Как ты получаешь товар?

— Я молюсь, и он появляется у меня. Ты хороший парень, Флетч, только не слишком умный. Тебе говорили об этом раньше?

— Да.

— Я так и думал. Никто не будет грабить Вэтсьяайну.

— Это возможно? Тебя могут ограбить?

— Никогда. Никак. Расслабься. Завтра к полудню у меня будут красненькие. Ты дотянешь?

— Дай мне то, что у тебя осталось.

— Дай мне двадцатку.

— Никто не захочет грабить тебя, Сэм.

— Если это случится, товара больше не будет.

— Никто не хочет, чтобы это случилось.

— Разумеется, нет.

— Дом мистера Стэнуика.

Флетч включил вентилятор под потолком телефонной будки, чтобы заглушить шум транспорта.

— Миссис Стэнуик, пожалуйста.

— К сожалению, миссис Стэнуик нет. Что-нибудь ей передать?

— Мы звоним из Рэкетс-клаб. Вы не знаете, где может быть миссис Стэнуик?

— Но она должна быть там, сэр, то есть в клубе. Она играет сегодня утром и сказала, что останется на ленч. Думаю, она хочет встретиться с отцом.

— И сейчас она в клубе?

— Да, сэр. Она предполагала провести там весь день.

— Мы поищем ее. Извините за беспокойство.

Как обычно, в субботнее утро дорога вдоль побережья была забита машинами. Флетч зашел в универмаг и купил новую тенниску, пару белых носков и теннисные шорты.

Глава 12

Флетч оставил машину на клубной стоянке, обогнул здание и через служебный вход вошел в раздевалку. На дверцах шкафчиков висели таблички с фамилиями их хозяев. На самой свежей значилось: «Андервуд». Новые члены клуба. Обслуживающий персонал еще не мог привыкнуть к ним и их гостям.

Когда Флетч входил в теннисный павильон, его остановил старший официант.

— Извините, сэр. Вы гость клуба?

— Я гость Андервудов, — ответил Флетч.

— Их сейчас нет, сэр. Я их не видел.

— Они приедут попозже.

— Очень хорошо, сэр. Может быть, вы хотите что-нибудь выпить, ожидая их приезда?

Флетч заметил Джоан Стэнуик.

— Мы внесем стоимость напитка в счет Андервудов.

— Апельсиновый сок с водкой, пожалуйста.

Он сел за столик Джоан Стэнуик.

— Вы Джоан Стэнуик, не так ли?

Она сидела за столиком для двоих, глядя на теннисные корты. Перед ней стоял полупустой бокал «мартини» со льдом.

— Да, а что?

— Я не видел вас с самой свадьбы.

— Вы друг Алана?

— Мы вместе служили в авиации, — ответил Флетч. — В Сан-Антонио. Мы с Аланом не встречались уже много лет.

— И тем не менее вы узнали меня.

— Разве вас можно забыть? Вы не будете возражать, если я сяду?

— К сожалению, у меня не такая хорошая память, как хотелось бы, — улыбнулась Джоан. — Я не могу вспомнить, как вас зовут.

— Не только вы, — ответил Флетч. — У меня самая незапоминающаяся фамилия на свете. Атреламенски. Джон Атреламенски.

— Джон мне вполне по силам.

На столе лежал фотоаппарат «Поляроид».

— Вы живете в этом округе, Джон?

— Нет. В Батте, Монтана. Я здесь по делам. Улетаю сегодня днем.

— И какие же у вас дела?

— Мебель. Мы обставляем гостиницы, знаете ли.

— Понятно. Жаль, что вы не застали Алана. Он на авиационном конгрессе в Айдахо.

— Алан все еще летает?

— Постоянно.

— В отличие от остальных, он всегда любил летать. Я никогда не забуду, как он спикировал на жилой дом в Сан-Антонио, выполняя тренировочный полет.

— Спикировал на жилой дом?

— Он никогда не говорил вам об этом? От ударной волны вылетели все стекла. Вмешалась полиция. Командование сурово наказало его.

— Мужья рассказывают далеко не все.

— Думаю, он стеснялся этой истории.

— Как приятно встретиться со старым другом Алана. То есть встретиться вновь. Расскажите мне что-нибудь еще.

— Другие его проступки мне не известны. Мы не были очень близки. Тогда я приехал в ваш город на неделю, случайно столкнулся с Аланом, и он пригласил меня на свадьбу.

— Но вы моложе моего мужа.

— Не намного. Мне тридцать.

— Я бы дала вам гораздо меньше.

— Торговля мебелью полезна для здоровья.

— Алан будет сожалеть о том, что разминулся с вами.

— Я в этом не уверен.

— О?

— Мы слегка поцапались на вашей свадьбе.

— Почему?

— Я нелестно отозвался о большом бизнесе, а Алану это не понравилось.

— Как вы могли? — в ее глазах заиграли веселые искорки.

— Тогда я был моложе и не получал зарплату в большой корпорации.

— Наверное, вы что-то сказали о женитьбе на дочери босса.

— Нет. А это так?

— Он женился на дочери босса, то есть на мне. Это у него больное место. Возможно, поэтому он так и рассердился.

— Я этого не знал. Полагаю, тогда я дал маху.

— Ерунда. Вы не были ни первым, ни последним. Бедняга Алан отдает все свободное время, доказывая всем и вся, что он женился на мне ради меня, а не папочкиной компании.

— Он работает у вашего отца?

— Сейчас я даже не знаю, кто у кого работает. Алан ведет дела. Отец организует теннисные турниры. Откровенно говоря, отец делает то, что говорит ему Алан.

— Алан всегда казался мне деловым человеком.

— Особенно теперь.

— И где он работает?

— «Коллинз Авиейшн».

— Никогда не слышал об этой фирме. Извините.

— Вы и не могли о ней слышать, если далеки от авиации. «Коллинз Авиейшн» производит различные узлы, из которых другие корпорации собирают самолеты.

— Не какая-нибудь химчистка?

— Отнюдь.

— Видите, как я плохо разбираюсь в бизнесе. Я даже не слежу за курсом акций на бирже.

— Акции «Коллинз Авиейшн» практически не продаются. Они принадлежат нам.

— Все акции?

— Нам и нескольким друзьям семьи. Вы понимаете, семейному доктору, однокурснику отца в Гарварде, с которым он жил в одной комнате студенческого общежития… таким вот людям. Все богаты, как крезы.

— Как мило.

— Действительно неплохо, когда все твои знакомые богаты. Никогда не возникает спора о том, кому платить за выпивку.

— Заказать вам еще коктейль?

— Почему бы и нет?

Флетч кликнул официанта.

— Между прочим, Джон, а как вам удалось попасть в Рэкетс-клаб?

— Я — гость Андервудов. У меня с ним общие дела. Он узнал, что мой самолет вылетает после полудня, и предложил заехать в клуб, что-нибудь выпить, поплавать в бассейне.

— Андервуды? Я их не знаю. Должно быть, новые члены.

— Я тоже не в курсе.

— Но где ваша теннисная ракетка?

— Я брал ее напрокат. И вернул перед тем, как зайти сюда.

— Понятно.

— «Мартини» со льдом, пожалуйста, и апельсиновый сок с водкой, — заказал Флетч.

— Сию минуту, миссис Стэнуик, — ответил официант.

— Рэкетс-клаб — любимое детище отца. Он разве что не строил клуб своими руками. Если хотите знать, Рэкетс-клаб — основной держатель акций «Коллинз Авиейшн». Даже стул, на котором вы сидите, возможно, разрабатывали для зала ожидания аэропорта в Олбани. В Олбани есть аэропорт?

— Олбани, штат Нью-Йорк?

— Да.

— Кого это волнует?

— Логично. Кого волнует Олбани в штате Нью-Йорк.

— Разве что тех, кто там живет.

— Разве что их. Это точно. Обычно я не пью «мартини» после того, как играю в теннис.

— А чем вы обычно занимаетесь после тенниса?

— Всем понемногу. Алан часто в отъезде. По понедельникам и средам он никогда не приходит домой раньше одиннадцати ночи. По уик-эндам он садится в самолет и летит по делам. Дела, дела, дела. А вот и наши коктейли.

— Ваш бокал, миссис Стэнуик, — поклонился официант.

— За дела! — подняла тост Джоан.

— По понедельникам и средам он не приходит домой раньше одиннадцати? — повторил Флетч.

— Бывает, что и позже. По четвергам заседания правления клуба. Это даже удобно, четверг — выходной день у слуг. Мы с Джулией ужинаем в клубе. Джулия — моя дочь. Вы ее еще не видели. Чем занимается Алан по четвергам, я не знаю. А вот вторники мы проводим вместе. Он очень внимателен ко мне по вторникам.

— Помнится, Алана ранило в Азии.

— Да, у него шрам на животе и «Пурпурное сердце».

— Сейчас с ним все в порядке?

— Конечно. Он в полном здравии.

— Неужели?

— А что вас удивляет?

— Он всегда боялся заболеть раком. Стоило кому-то закурить, как он говорил об этом. Он называл сигареты раковыми палочками.

— Что-то я этого на заметила.

— У него не было рака?

— О Господи! Даже не упоминайте этого слова.

— Потрясающе.

— Что именно?

— То, что он не болел раком.

— Он не так много курит. Да и вы, Джон… как вас там, по-моему, не можете пожаловаться на здоровье.

— Я не был в Азии.

— Вы, похоже, в отличной физической форме.

— Оверфлайт.

— Что?

— Оверфлайт. Я пытаюсь вспомнить фамилию шофера Алана. Овер…

— Эберхарт. Берт Эберхарт.

— Точно. Мне он показался отличным парнем. Он все еще здесь?

— Ну и память у вас. Он все еще здесь. Толстый и лысеющий. Он живет на побережье. Виззард-роуд. Женат на какой-то выскочке. Трое отвратительных детей. У него страховая компания.

— Страховая компания?

— Да. Сам Алан, «Коллинз Авиейшн» и даже этот клуб застрахованы у него. Он хорошо обеспечен. Благодаря Алану. Они дружат еще с Колгейта.

— Он хорошо устроился. Учитывая полеты Алана, он наверняка дерет здоровенные взносы.

— Это такая глупость. Мой отец хотел, чтобы через ежемесячные взносы, которые приходится выплачивать Алану, тот осознал, как дорога его жизнь. Он пытался заставить Алана отказаться от полетов после рождения дочери. Ничего не вышло. Алан платит страховку и не упускает ни единой возможности подняться в небо.

— Взносы платит Алан? Не компания?

— В нашей семье слово «компания» означает мой отец. Алан обязан страховаться, но за страховку должен платить сам. Так решил отец. Жаль, правда, что его усилия ни к чему не привели.

— Из того, что вы рассказали, я понял, что Алану просто необходима разрядка.

— Для этого есть клуб.

— Я думаю, летая, он снимает нервное напряжение, — заметил Флетч.

— А других доводит до инфаркта. Я не хочу даже думать, на чем он летает в этот уик-энд. Для развлечения, как вы говорите. Вы даже не представляете, что он поднимает в воздух. Во всяком случае, на самолеты это не похоже. Скорее, это какие-то варварские орудия, которыми перебрасываются дикари. Ужасно.

— Должно быть, вам с ним нелегко.

— Хоть бы он перестал летать.

— Меня давно занимал один вопрос.

— Отец опаздывает на ленч.

— Он должен прийти?

— Двадцать минут назад.

— Пожалуй, мне пора.

— Нет, нет. Ему будет приятно познакомиться с вами. Друг Алана и все такое. Так что вас занимало?

— Почему на свадьбе не было родителей Алана?

— Родителей Алана?

— Да.

— Они ему совсем чужие. Он никогда не видится с ними.

— Никогда не видится?

— Вас это удивляет?

— Да, конечно. Мне казалось, что они были очень близки.

— Нет. Он их ненавидит. Так было всегда. Я с ними ни разу не встречалась.

— Неужели это правда?

— Вы перепутали Алана с кем-то еще.

— Я-то был уверен, что Алан регулярно навещает родителей. По меньшей мере, раз в полтора-два месяца.

— Только не Алан. Родители всегда давили на него. Я думаю, переломом стал турнир «Золотые перчатки».

— «Золотые перчатки»? Я помню, Алан занимался боксом.

— Занимался, потому что отец заставлял его. Каждый день после уроков он шел в подвал и тренировался до ужина. Ему пришлось участвовать в первенстве штата. Он возненавидел бокс. И отказался ехать на национальный чемпионат. С тех пор он и его отец не разговаривают.

— Я, должно быть, все перепутал.

— Должно быть. И он всегда говорил, что его мать — неврастеничка. Почти не встает с постели.

— И вас не интересовали родители Алана? Вы не хотели с ними встретиться?

— Нет, если Алан говорит правду. А в этом-то я уверена. Поверьте мне, дорогой, у окружающих меня людей достаточно трудные характеры, так что мне не хочется обременять себя еще и родственниками мужа.

— Я понимаю.

При появлении интересного, представительного мужчины лет пятидесяти с небольшим, одетого в легкие белые брюки и синий блейзер, павильон оживился. Ему махали руками. Мужчины, сидевшие за ближайшими к двери столиками, вставали. Женщины лучезарно улыбались. Старший официант, радостно кивая, затрусил навстречу.

— Это мой отец, — прокомментировала Джоан.

— Да, — кивнул Флетч. — Я его узнал.

— Не огорчайтесь, если он не вспомнит вас.

— Почему он должен меня помнить?

— Потому что ты красавец. Я вся горю. Тебе действительно нужно уезжать сегодня?

— Я должен вернуться вечером.

— Но завтра воскресенье.

— Послушайте, у вас с Аланом должно быть какое-нибудь местечко, куда вы можете поехать и остаться вдвоем. Только вы и больше никого.

— Ранчо.

— Что?

— Алан покупает ранчо. В Неваде. Для нас.

— Отлично.

— Что тут отличного. Это ужасно. Кому нужно ранчо в Неваде?

— Таких не так мало.

— Ребенком я провела лето на ранчо. Жара, пыль, грязь. Скука. Невероятная скука. Все мужчины словно сухие крендельки, посыпанные солью. А как они говорят! Каждое слово тянется, как резинка, а конец предложения ясен уже с самого начала. И речь заходит только о четвероногих. Нет, любоваться коровами — это не для меня.

— Тогда зачем вам ранчо?

— Алан хочет его купить. Я там еще не была. Алан настаивает, чтобы мы полетели туда на следующий уик-энд.

— На следующий уик-энд?

— Можешь представить, с каким ужасом я жду этого дня.

— Но там вам удастся побыть вдвоем.

— Черта с два. За домом есть взлетная полоса. Это мне уже известно. Так что Алан вновь будет улетать по важным делам, а мне придется глядеть на коров в обществе просоленных сухарей в джинсах.

— Так откажитесь. Отговорите Алана от покупки.

— Через неделю он должен внести задаток. Наличными.

— Наличными?

— Да. Разве это не безумие? Наличные. Он сказал, что люди там признают только те деньги, за которые могут подержаться руками. Если он привезет наличные в бумажном пакете или чемодане и вывалит их на стол, то сможет выгадать какие-то проценты.

— Они не могут быть такими дикарями.

— Это же Невада, дорогой. Откуда нам знать, что может понравиться сухарю в джинсах, думающему лишь о коровах. О, папа!

Флетч встал.

— Это старый друг Алана. Они вместе служили в авиации. Джон…

— Яменаралески, — продолжил Флетч, пожимая руку отцу Джоан.

— Рад познакомиться с вами, мистер Яменаралески, — улыбнулся Джон Коллинз. — Оставайтесь с нами на ленч.

Глава 13

Флетч принес стул от соседнего столика. Джон Коллинз сел лицом к дочери. В час дня на кортах не было ни души. Игроки перекочевали в павильон.

Джоан убрала фотоаппарат.

— Джон торгует мебелью, папа. Он из Грэнд-Рейпидс, что в Мичигане.

— Из Батте, Монтана, — поправил ее Флетч.

— О?

Флетч выбрал верный путь. Мало того, что никто не мог запомнить его фамилию, ни отца, ни дочь не интересовали ни торговля мебелью, ни городок Батте в штате Монтана. Он мог не сомневаться, что к завтрашнему дню о его существовании забудут раз и навсегда.

— «Мартини» до ленча? — укоризненно спросил Джон Коллинз.

— Я собиралась поспать днем, — ответила Джоан, глядя на Флетча.

— Хорошо хоть, что Джон пьет апельсиновый сок.

— Он с водкой.

— А-а. Понятно. От большого количества этой смеси утром болит голова, — Джон Коллинз широко улыбнулся. — Вы играете в теннис, Джон?

— Очень плохо, сэр. Теннис — прекрасная игра, но у меня так мало свободного времени.

— Вы должны находить время, чтобы наслаждаться жизнью и заботиться о своем здоровье. Это лучший способ успеть все сделать.

— Да, сэр.

— Разумеется, при этом неплохо иметь весьма способного зятя, который продолжает твое дело. Иногда у меня возникает чувство вины из-за того, что я играю, а Алан работает. Откуда вы знаете Алана?

— Мы вместе служили в авиации. В Техасе.

— Джон сказал, что Алан однажды спикировал на дом. В Сан-Антонио. Он говорил тебе об этом, папа?

— Естественно, нет.

— Мы тогда были лейтенантами, — ввернул Флетч. — Его сурово наказали. Полагаю, мне следовало умолчать об этом.

— Наоборот, — возразил Джон Коллинз. — Нам давно пора узнать о проступках Алана. Теперь мы прижмем его к стенке. Может, он натворил что-нибудь еще?

— Нет, сэр.

— На этот уик-энд он отправился в Айдахо, испытывает чей-то экспериментальный самолет. Вы все еще летаете?

— Только с билетом в кармане.

— Молодец. Как я хочу, чтобы Алан прекратил эти полеты. Он играет слишком важную роль в жизни многих людей, чтобы идти на такой риск. Вы были с ними за океаном?

— Нет. Меня послали на Алеутские острова.

— О!

Флетч улыбнулся. Плевать они хотели и на Алеуты.

Без всякого заказа Джону Коллинзу принесли сандвич с запеченным сыром и бутылку эля.

— Что вы будете есть? — спросил он.

— Сандвич с цыпленком, — ответила Джоан. — И майонезом.

— А мне с сыром, — добавил Флетч. — И бутылку пива.

— Вы приняли правильное решение, порвав с авиацией, — заметил Джон Коллинз.

Флетч рассмеялся:

— Мне нравится продавать мебель.

— Дело в том, что Алану необходима молодежь, — продолжил старший Коллинз. — Друзья. Люди, на которых он мог бы положиться. А его окружают одни старики, начавшие работать еще со мной. Я все время твержу ему, что пора отправить их на пенсию, но он не слушает. Лучше, говорит, их брюзжание, чем новички, которые придутся не ко двору.

— Папа. Он ничего такого не говорил.

— Ну сказал бы, будь у него чувство юмора.

— Он отлично понимает юмор, — Джоан бросилась защищать мужа.

— Он хоть раз рассмешил тебя? — настаивал на своем Джон Коллинз. — Когда это было?

— Ну, на днях он говорил с Джулией. Не помню о чем. Кажется, насчет того, что пора спать.

— Буян, — вздохнул Коллинз. — Мой зять — буян. У него было чувство юмора, когда вы служили в Техасе?

— Алан оставался серьезным при любых обстоятельствах, — ответил Флетчер.

— Я тревожусь за людей, лишенных чувства юмора. Вот и ваш ленч. Они все воспринимают на полном серьезе. Все они склонны к самоубийству.

— Если сигареты не покончат с ними раньше.

— Что? — Джон Коллинз наклонился к Флетчу.

— Сигареты. Алан всегда боялся заболеть раком.

— Алан никогда не говорил мне об этом, — добавила Джоан.

— Должно быть, он сжился с этим. Или преодолел страх.

— Все должны бояться рака. У него болен кто-нибудь из родственников? Хотя откуда нам знать? Мы никогда не встречались с его семьей. Надо бы выяснить, живы ли они.

— Алан не говорит о них, — пояснила Джоан. — Мне кажется, он даже не переписывается с ними.

— Я его не виню, — продолжал Джон Коллинз. — Только мерзавец может заставлять сына заниматься боксом. Глупейший вид спорта. Алан мог бы стать выдающимся теннисистом, если бы начал играть смолоду. А ему пришлось тратить время черт знает на что. Я считаю, что принуждать сына к боксу может лишь тот отец, который хочет видеть его в гробу.

— Ты сегодня в блестящей форме, папа. Один афоризм лучше другого.

— Почему бы и нет? Такая приятная компания. Его отец так и не понял, что Алан очень умен. Просто чудо, что ему не вышибли мозги.

— Перед твоим приходом, папа, мы говорили о ранчо, которое Алан покупает в Неваде.

— Понимаю. Хорошая идея.

— Наоборот, отвратительная.

— Наша семья слишком мало вкладывала в недвижимость. Что у нас есть? Городские дома, да то местечко в Аспене. Нам и раньше следовало покупать землю. Но никто не хотел этим заниматься. Я рад, что Алан переступил черту.

— Меня тошнит от одной мысли о ранчо.

— Ты же не должна там жить.

— Судя по словам Алана, этот миллион акров в Неваде станет нашим духовным прибежищем.

— Тебе, конечно, придется съездить туда разок-другой, пока Алан будет приводить в порядок дела. Вам это пойдет на пользу. И Джулии тоже. Тебе, должно быть, надоело, что твоя мать и я вечно сидим у вас на шее.

— Она плохо себя чувствует.

— Я помню день, когда твоя мать первый раз выпила «мартини» до ленча. Джин способствует депрессии, моя девочка.

— Мой Бог. Можете сидеть у нас на шее. Раньше меня это не тяготило.

— Джим Свартаут оказался полезным человеком?

— Кто?

— Джим Свартаут. Из «Свартаут Невада Риэлти». Крупнейшая фирма в Неваде. Я порекомендовал Алану обратиться к нему, когда тот завел разговор о ранчо. Насколько я понимаю, Алан ведет переговоры именно с ним.

— О да. Он нам очень помог. Именно он нашел для Алана это ранчо. Мы собираемся туда на следующий уик-энд. Повезем задаток, наличными.

— Веселей, старушка. Алан абсолютно прав, вкладывая деньги в ранчо. Абсолютно прав, — Джон Коллинз допил эль. — А теперь поглядим, сможем ли мы выманить юного Джона на корт.

— Нет, сэр. Но премного вам благодарен. Видите ли, времени у меня в обрез. Я должен успеть на самолет.

— О, — в голосе Коллинза слышалось искреннее огорчение. — Очень жаль.

— У вас изумительный клуб. Со слов Джоан я знаю, как много вы для него делаете.

— Ну, она могла бы не напоминать об этом. Я действительно уделяю клубу много внимания. Молодежь должна иметь место для развлечений и занятий спортом. Особенно теперь, когда молодые люди не могут появляться на пляже.

— О?

— Наркотики. Черт бы их побрал. Везде наркотики. На всем берегу. Сильные наркотики. Героин. Опиум. Не говоря уже о таблетках и амфитаминах. В наши дни отправить подростка на пляж, все равно что послать его в ад.

— Взрослые продают наркотики детям, — добавила Джоан. — Буквально навязывают их. Вы можете представить что-нибудь более отвратительное? Это же безумие. Заставлять детей принимать наркотики!

— Я несколько раз говорил с начальником полиции, Каммингсом, — продолжил Джон Коллинз, — настоятельно требуя, чтобы он прекратил это безобразие. Я даже предложил заплатить специально нанятым детективам, чтобы они выяснили, откуда на пляже наркотики и кто их туда доставляет. Он говорит мне, что принимает все меры. У него на пляже есть осведомитель, но дело затрудняется из-за того, что люди на берегу приходят и уходят, постоянно меняются, прикрываются вымышленными фамилиями. И контролировать положение чрезвычайно трудно. Не за что зацепиться. Он полагает, что детективы ничем не помогут.

— Я не знала о твоем предложении, папа. Это ты хорошо придумал.

— Покончить с наркотиками — насущная необходимость. При таком росте краж, взломов, ограблений нельзя сидеть сложа руки. Так мы докатимся и до убийств. Но больше всего меня волнуют эти молодые люди, обрекающие себя на медленную смерть. Это же ужасно. И они не знают ничего другого. Жизнь у них — кромешный ад.

— Я полностью с вами согласен, сэр, — вставил Флетч.

— Наш достопочтенный начальник полиции вскорости уходит на покой, а в предпенсионном возрасте люди не отличаются высокой активностью. Поэтому я твержу Алану: гони этих старых пердунов, дай им их деньги и пусть катятся на все четыре стороны. Компании они уже ничего не дают. Вот и Каммингс больше думает о пенсии. Охрана правопорядка его не занимает. Может, от него пора избавляться. После его ухода нам удастся совладать с этим бедствием.

— Кто знает, сэр. Может, с ними справятся и без полиции, — заметил Флетч.

— Хотелось бы в это верить, — кивнул Джон Коллинз. — Но кто за это возьмется?

— Да, — улыбнулся Флетч. — У вас великолепный клуб.

— По крайней мере, наркотиков здесь нет. За исключением «мартини», что некоторые идиоты заказывают до ленча.

Глава 14

Следующий час Флетч провел в темноте и прохладе игровой комнаты клуба. Никто не играл ни на бильярде, ни в пинг-понг, не смотрел телевизор.

Первым делом он позвонил Марвину Стэнуику в Нонхиген, штат Пенсильвания.

— Мистер Стэнуик?

— Да.

— Это Сидней Джеймс из «Кейзуэлл Иншурерс оф Калифорния».

— Как поживаешь, мой мальчик? Что ты надумал насчет «Бронзовой звезды»?

— Я еще не решил, сэр.

— Сомневаюсь, что тебе могут предложить еще одну.

— Я не ожидал, что мне предложат и эту.

— Я советую тебе получить ее. Кто знает, что нас ждет впереди. Может, у тебя будет сын, который спросит тебя о ней, или внук.

— Я в этом не уверен. В наши дни женщины не хотят рожать детей.

— Тут ты совершенно прав. Сам жду не дождусь, когда же Алан и его жена подарят мне внука или внучку.

— Что?

— Мне кажется, им пора, не правда ли? Сколько они женаты? Лет шесть, а то и семь.

— У них нет детей?

— Разумеется, нет. Иначе мы побывали бы в Калифорнии. Мы бы не упустили случая повидать ребенка Алана.

— Понятно.

— Ну, мистер Джеймс. Полагаю, вы позвонили, чтобы узнать, как наше самочувствие. Миссис Стэнуик и я вполне здоровы. Как раз думаем о ленче.

— Рад это слышать, сэр.

— Ты, должно быть, очень честолюбив, раз работаешь по субботам. Мне самому надо возвращаться в магазин после ленча, но я-то думал, что кроме меня по субботам все отдыхают. Правда, тебе-то, возможно, приходится работать по субботам лишь потому, что в будние дни ты слишком много времени проводишь на телефоне.

— Мы стараемся подсчитать, сколько времени проводит в воздухе ваш сын.

— Слишком много.

— Вы говорили, что он бывает у вас раз в шесть недель?

— Примерно так.

— Он прилетает надолго?

— На ночь или две.

— Он останавливается у вас дома?

— Нет. Он и второй пилот останавливаются в гостинице «Нонхиген Инн». У них там номер. Алан такой же, как ты. Если он не будет сидеть на телефоне сорок пять минут из каждого часа, то жизнь, по его мнению, замрет на месте. Ему необходим гостиничный коммутатор.

— Сколько же времени он проводит у вас?

— Я не очень понимаю, к чему эти вопросы, но человек, награжденный «Бронзовой звездой», должен знать, что он делает. Обычно они приходят на завтрак.

— Они?

— Алан и второй пилот. Баки. Который любит пирожки моей жены. Я раньше не представлял, как много пирожков может съесть один человек.

— Алан прилетает с одним и тем же вторым пилотом?

— Нет. Пару раз с ним были другие люди, но я не запомнил их фамилии. Обычно это Баки. Бывало, Алан приходил и позже. К ужину. Но не всегда. Когда он здесь, мы видим его мало, но, должно быть, в родном городе он отдыхает душой.

— Да, конечно. И как долго это продолжается?

— Его регулярные визиты? С тех пор, как он стал шишкой в этой авиационной компании. Наверное, теперь у него много дел на востоке страны.

— Последние шесть или семь лет?

— Я бы сказал, года четыре. После свадьбы мы почти не видели Алана. Что, впрочем, неудивительно.

— Почему вы сказали, что он летает слишком много?

— Полеты опасны, сынок. Особенно на частных самолетах. Что-нибудь может сломаться.

— Вы хотите сказать, он может разбиться?

— Он может погибнуть. Самолет — не резиновый мячик, который отскакивает от земли. Он уже побывал в катастрофе. Даже в двух. За океаном.

— Я знаю. Но вы же не возражали против его занятий боксом, когда он был подростком.

— Кто это сказал?

— Вы были против?

— Чего мы только ни делали, чтобы заставить его прекратить занятия боксом. Каждый день он спускался в подвал и работал с грушей. И так до ужина. Одно время он выходил на ринг дважды в неделю. Какая голова это выдержит. Я уж думал, что мозги полезут у него из ушей. Во всяком случае, кровь из носу текла у него каждый раз.

— Почему вы не запретили ему заниматься боксом?

— Если у тебя будет сын, ты узнаешь, что в четырнадцать или пятнадцать лет от него не добьешься полного послушания. Чем чаще ты требуешь от него, чтоб не бился головой об стену, тем сильнее он будет в нее лупить. Он никогда не поверит, что мозги пригодятся ему для чего-нибудь еще.

— Тогда почему он не участвовал в национальном первенстве?

— Ты не можешь найти ответа?

— Нет, сэр.

— Девушки, сынок, девушки. Сколько бы пятнадцатилетние подростки ни боксировали в подвалах, рано или поздно они замечают девушек. И тогда боксерские перчатки вешаются на гвоздь, а из кармана достается расческа. Должен признать, нам потребовалось немало времени, чтобы это понять. Конечно, он хотел поехать на чемпионат и специалисты оценивали его шансы очень высоко. Но внезапно, перед самым отъездом, дом перестал дрожать, глухие удары в подвале прекратились. Мы думали, он заболел. Вечер, когда он сказал, что не будет участвовать в чемпионате, стал самым счастливым в нашей жизни. Груши так и висят в подвале. Больше он к ним не подходил. Раньше-то им крепко доставалось, так что они нуждаются в отдыхе. А потом, естественно, Алан увлекся самолетами. Сыновья никогда не думают о нервах родителей. Я уверен, это можно сказать и о тебе, мистер Джеймс.

— Наверное, да. Может, это и хорошо, что у вашего сына и его жены нет детей.

— О нет. Воспитывать детей, конечно, сложнее, чем есть рождественскую индейку, но без этого не обойтись.

— Ну, не буду больше вас задерживать, мистер Стэнуик. Благодарю за помощь.

— Послушай, сынок.

— Да?

— Я обрадовался твоему звонку, потому что не знал, где тебя найти. Я все думал о твоей «Бронзовой звезде». Я хотел бы заключить с тобой договор.

— О?

— Ну, ты должен получить награду. И вот что я об этом думаю. Ты получишь «Бронзовую звезду» и пришлешь ее нам. Мы сохраним ее для тебя, а потом, когда ты захочешь, вернем назад, чтобы ты мог показать ее своему сыну.

— Спасибо, мистер Стэнуик.

— Так что ты скажешь? Если с нами что-то случится, мы позаботимся о том, чтобы «Бронзовая звезда» никуда не пропала. Мы будем хранить ее в банке, вместе с выходными туфлями моей жены.

— Даже не знаю, что и сказать.

— Жизнь — долгая штука, сынок, и наши суждения со временем меняются. Пошли нам свою «Бронзовую звезду», а мы сбережем ее.

— Вы — хороший человек, мистер Стэнуик. Позвольте мне подумать о вашем предложении?

— Конечно, конечно. Мне кажется, теперь тебе будет легче принять решение.

— Спасибо. Большое вам спасибо.

— Звони в любое время, сынок. Вчера я подкупил акций телефонной компании.

— «Нонхиген Инн». Добрый день.

— Добрый день. Это мистер Алан Стэнуик.

— Здравствуйте, мистер Стэнуик. Рад слышать ваш голос, сэр.

Две девочки-подростка заглянули в игровую комнату. Очевидно, они искали не Флетча, потому что дверь снова закрылась.

— Я звоню сам, потому что сегодня суббота, а я решил, что, возможно, прилечу на следующий уик-энд.

— О?

— Вас это удивляет?

— Извините, сэр. Но обычно мы принимаем вас раз в полтора месяца, а вы приезжали две недели назад.

— Я еще могу передумать.

— Как вам будет угодно, сэр. Номер всегда в вашем распоряжении.

— Благодарю.

— До свидания, мистер Стэнуик.

— «Свартаут Невада Риэлти компани».

— Джима Свартаута, пожалуйста.

— Извините, сэр, но мистер Свартаут уехал с клиентом.

— Когда он вернется?

— Сегодня суббота, сэр, и…

— Понятно.

— Если вы оставите ваш номер, он позвонит…

— Нет, благодарю. Он будет в понедельник?

— Да, сэр.

— Я позвоню ему сам.

Глава 15

Все еще в белых шортах и тенниске Флетч медленно ехал по Виззард-роуд. По телефонному справочнику он узнал нужный ему номер — 12355.

Красивый, построенный в испанском стиле дом возвышался посреди зеленой лужайки. На подъездной дорожке стоял голубой «кадиллак».

Флетч оставил машину на улице.

Заметив поднимающийся дымок, он сразу направился во двор.

За оградой бассейна толстый лысеющий мужчина в цветастых шортах смотрел на разожженный мангал. Позади него на каменной глыбе стоял большой бокал джина с тоником.

— Берт?

Мужчина обернулся, готовый приветствовать доброго приятеля, но при виде совершенно незнакомого человека улыбка сползла с его лица.

— Джон Залумаринеро, — представился Флетч.

— О, конечно.

Берт Эберхарт протянул руку.

— Я приехал в город на один день. Джоан Коллинз и ее отец пригласили меня на ленч в Рэкетс-клаб.

— А…

— Я спрашивал о вас. Джоан сказала, что вы живете на побережье и я могу заехать к вам по дороге в отель.

— О…

— Я не видел вас со дня свадьбы Джоан. Вы были шафером.

— Джон! — Берт Эберхарт словно прозрел. Они вновь обменялись рукопожатием. — Клянусь богом, как я рад тебя видеть! Где ты скрывался?

— Продавал мебель. В Монтане.

— Потрясающе. Ты так молодо выглядишь. Так ты говоришь, старик Коллинз угостил тебя ленчем?

— Сандвичем с сыром.

— О Боже! Джон Коллинз и его сырные сандвичи. Он чуть ли не миллиардер, а угощает тебя сыром. Что бы он ел, если б был беден. Я знаю, что ты имеешь в виду. Я сыт по горло его сандвичами. По меньшей мере, он мог бы купить тебе бифштекс. С его-то деньгами. Он боится пополнеть даже на фунт. Как будто это кого-то волнует. Все слишком заняты, взвешивая кошелек Джона, чтобы замечать, как выглядит он сам.

— У вас-то очень представительный вид…

— Вот мне-то надо похудеть. Что тебе налить? Джин с тоником?

— С удовольствием.

— У меня все под рукой, — он подошел к стене дома, где в тени стоял бар. — Мое правило, не уходить от бутылки дальше чем на десять шагов.

Поэтому он так и располнел, подумал Флетч.

— Мы неплохо повеселились на той свадьбе, — заметил он. — Но вы, должно быть, не помните.

— Да, я нализался до чертиков. Все вылетело из головы. Мне казалось, что женюсь я. Повтори, пожалуйста, свою фамилию.

— Залумаринеро.

— Да, да, ну как же. Ирландец.

— Вернее, валлиец.

— Теперь я вспомнил. Мы действительно тогда развлекались. Отличная была свадьба. Как же я мог тебя забыть! Ты же спустился в бассейн в шляпе на голове.

— Неужели?

— Ну конечно. Вошел прямо в воду и продолжал идти как ни в чем не бывало.

— Я не помню.

— В тот день перебрал не я один. Ну, за твое здоровье. О Господи, какая жара! Не понимаю, почему люди живут в этом климате? Мы стремимся в Калифорнию из-за прекрасной погоды, а потом до конца дней сидим в обнимку с кондиционером. Подходи к мангалу. У нас сегодня гости.

Флетч сел под солнцезащитным зонтиком, а Берт занялся мангалом.

— Чтобы приготовить хороший бифштекс, надо заранее разжечь мангал. За два или три часа. Наши предки, как тебе известно, поддерживали огонь постоянно. Конечно, им не приходилось столько платить за древесный уголь. Короче, для того, чтобы что-то поджарить, им требовалось лишь подойти к очагу. Мы же каждый раз разжигаем огонь заново. Боже, как я рад, что ты заглянул ко мне, Джон. Оставайся на ужин.

— Большое спасибо, но я не могу.

— И напрасно. Тот, кто провел ленч с Джоном Коллинзом, достоин мясного ужина и орденской ленты.

— Мой самолет вылетает через пару часов.

— Тогда тебе надо выпить. В самолет можно садиться только пьяным. Тогда остается шанс спастись, если он упадет.

— Как Алан?

— Блестяще. Выглядит, как ты. Ни унции жира. В прекрасной форме. Я устаю от одного взгляда на него.

— Помнится, на свадьбе вы говорили, что дружите с Аланом еще со школы.

— Да, мы вместе учились в Колгейте. С тех пор я паразитирую на нем.

— Не понял?

— Почти с тех пор. Не считая нескольких лет до его свадьбы. Тогда мне приходилось зарабатывать на жизнь. Хочешь еще выпить? Я держу все страховки Алана. Его жизнь, дом, машины, яхта, «Коллинз Компани». Поэтому я никогда не спорю с Джоном Коллинзом, несмотря на его сырные сандвичи. В конце концов, от него зависит моя будущая выпивка.

— Джоан говорила, что Алан застрахован на три миллиона.

— Можешь ей верить.

— Это правда?

— Абсолютная правда. Мертвым этот парень стоит куда больше, чем живым. Но не для меня. Каждый вечер я молюсь за него. Если он умрет, я последую следом за ним. Иначе мне вновь придется идти работать. Боже! Об этом даже страшно подумать. Какой-нибудь паршивый механик забывает подтянуть гайку в этом паршивом самолете в Айдахо, и моя жизнь кончена. Я ненавижу самолеты. В этом я похож на мать Алана. Он летает, а я волнуюсь. Возможно, я умру от волнения, а он прокрутит мертвую петлю над моей могилой.

— Значит, вы познакомились во время учебы?

— Какой он был красавец! В общежитии нас поселили в одну комнату. Раньше он участвовал в турнире «Золотые перчатки». Такой серьезный парень. На уме только работа, работа и работа. Я хотел войти в студенческое братство, а он — нет, то есть ему было все равно. Чуть ли не каждый уик-энд он ездил домой. В богом забытый городишко Нонхиген, что в Пенсильвании. Какая же там скука. Один раз я поехал с ним. В субботу вечером мы нашли только одно развлечение: наблюдать за автобусной остановкой. «О Боже, — сказал я Алану, — ты слишком серьезен. Колледж — это не только учеба». Я хотел, чтобы мы вместе подали заявление о приеме в студенческое братство. Я думал, что мои шансы при этом возрастут. Они отвергли меня, но пригласили его. А он не писал никакого заявления. Для меня это был жестокий удар. Мне казалось, что я никогда не оправлюсь от него. Как могли эти семнадцати- и восемнадцатилетние сопляки решать, кто им подходит, а кто нет, если они знали человека лишь несколько месяцев? Почему они отказали мне? За столь короткий срок эти мерзавцы пришли к выводу, что Алан — золото, а я — дерьмо. И Алан даже не оставался в кампусе на уик-энды. Я жаждал стать членом студенческого братства, а студенческое братство жаждало Алана. Господи, я даже плакал. Алан согласился при условии, что они возьмут и меня — его соседа по комнате. Боже, я никогда этого не забуду! Он просто облагодетельствовал меня. Представляешь, какая была у него сила воли. Членство в братстве значило очень многое, а он хладнокровно торговался с этими обезьянами. Я думал, у него ничего не выйдет. Но он своего добился. Они приняли нас обоих. А потом он не ударил для братства пальцем о палец, лишь позволял им гордиться тем, что состоит в нем. И по-прежнему уезжал домой на уик-энды. Я же участвовал во всех начинаниях. Господи, как мне было хорошо! Незабываемое время.

— Я что-то не понимаю. Чем же Алан Стэнуик выделялся среди остальных?

— Чем он выделялся? Ему только тридцать три, а он руководит одной из крупнейших корпораций страны.

— Да?

— Да. Я знаю, что ты хочешь сказать. Что он, мол, женился на «Коллинз Авиейшн». Но он к тому же чертовски умен и работал, как проклятый. Я горжусь тем, что живу за его счет.

— Извините.

— Поверь мне, Коллинзы нуждаются в нем больше, чем он в них. Я думаю, случись Джону Коллинзу выбирать между Аланом и Джоан, он оставил бы Алана, а собственную дочь бросил бы на съедение волкам. Сегодня Алан возглавлял бы «Коллинз Авиейшн» независимо от того, был бы он мужем Джоан или нет.

— Вы так считаете?

— Да. Можете не сомневаться. Вы не знаете, какой это способный человек. Корпорации должны драться за него, как дрались студенческие братства. У этого парня есть все.

— Вы прямо-таки идолопоклонник.

— Совершенно верно, и мой идол — Алан Стэнуик.

— Вы его часто видите?

— По правде сказать, нет. У нас разные интересы. Он летает, играет в теннис, сквош, плавает на яхте. Я же любил выпить. Он много работает. И вообще, очень серьезен. Он не способен сесть, налить джина с тоником, поболтать о том о сем, как делаем мы. Мы вот просто разговариваем, коротаем время. Он же старается использовать каждую секунду. И потом, Джоан недолюбливает мою жену. Да и я, соответственно, тоже не подарок. Боже, ты не знаком с моей женой? При удаче ты с ней так и не встретишься. Если же убежишь с ней, я тебя отблагодарю.

— Получается, Берт, что вы не знаете, чем занимается и о чем думает Алан в эти дни.

— Я не знал этого и раньше. Как, впрочем, и остальные. Алан никогда не раскрывал своих карт. Он может умирать от рака, но никому ничего не скажет.

— Странно, что вы заговорили о раке.

— Он не скажет даже лучшему другу, что у него горят штаны.

— За ленчем мне показалось, что Джоан чем-то подавлена.

— Послушай, Джон, я не ошибусь, если скажу, что ты — друг Джоан, а я — Алана, так?

— Так, — кивнул Флетч.

— Поэтому ты воспринимаешь происходящее с ее точки зрения, а я — с его.

— Совершенно верно.

— Алан женился не только на девушке своей мечты. Он женился на корпорации. Деловом предприятии. На вездесущем тесте, совете директоров, прислуге, Рэкетс-клаб и еще бог знает на чем. Если обычная жена — якорь, то этот парень приковал себя к целому континенту.

— Джоан за ленчем упомянула о ранчо в Неваде.

— Да, Алан говорил мне об этом. После подписания сделки я займусь страховкой. Через пару недель. Коров там на пятнадцать миллионов долларов.

— Вам повезло.

— Все эти годы я тревожился об Алане. Теперь я должен волноваться из-за коров. Слава богу, коровы не летают.

— Страхование ранчо вам будет внове.

— Алан позаботился обо мне. Через две недели я должен связаться с одним маклером. Забыл, как его зовут. Фамилию я где-то записал.

— Джим Свартаут?

— Во-во. Именно он. Ты его знаешь?

— Конечно. Отличный мужик.

— Надеюсь, в страховании коров он разбирается лучше меня. Мне наверняка понадобится помощь.

— На ранчо они смогут побыть вместе. Джоан и Алан.

— Нет. Тут те же деловые интересы. Покупка ранчо — ее идея.

— Неужели?

— Да. Алану оно ни к чему. Он понимает в коровах меньше меня, а по мне корова — большой сундук с четырьмя ногами по углам, из которого капает молоко. Он туда не рвется. Ранчо Косто Мачо!

— Я думал, это он предложил купить ранчо.

— Нет.

— Тогда почему Джоан так подавлена?

— Что ты имеешь в виду?

— Может, мне показалось, но создается впечатление, что ей очень невесело.

— Она еще хуже Алана. Все на полном серьезе. Разве ты этого не замечал? Улыбку из них надо вытаскивать клещами. Словно они считают, что улыбка стоит денег.

— Я, правда, не видел их дочку, Джулию.

— Маленькая мерзавка.

— Маленькая мерзавка?

— Жаль, что у нее нет сестры. Тогда бы я мог взять одну из них за ноги и отколотить ею другую. Хочешь еще выпить?

— Спасибо, Берт. Мне пора на самолет.

— Улетаешь сегодня, да?

— Заскочу в отель, переоденусь и в аэропорт.

— Лучше б ты остался и познакомился с моей женой. Может, тебе захочется увезти ее с собой.

— С вами приятно поболтать, Берт.

— Боже, как она отвратительна! Не пропадай, Джон. Как только появишься в городе, сразу заскакивай ко мне.

— Обязательно, Берт. Обязательно.

Глава 16

— Фараоны. Фараоны. Фараоны.

Два бокала апельсинового сока с водкой. Сандвич с сыром. Три джина с тоником. Флетчу не хотелось вставать. Солнце уже скатывалось за горизонт, но песок еще не остыл и согревал кожу накопленным за день теплом.

Флетч заснул.

Сандо потряс его за плечо.

— Фараоны. Спрячь все, что у тебя есть. Облава.

Тьма. Двойные зажженные фары патрульных машин за парапетом набережной. Тишина. Тени с дубинками, спускающиеся на пляж. Люди на берегу, поспешно расползающиеся во все стороны, некоторые заходили в океан, другие шли по кромке воды чернеющими в лунном свете силуэтами. Лисицы забрались на птичий двор. Толстяк Сэм вышел из лачуги и сел на песок, скрестив под собой ноги. Гамми Монтгомери приподнялся на локтях. Флетч остался лежать. Бобби он не видел.

Полицейские обошли Флетча справа и слева. Их было семеро. В защитных масках, с опущенными прозрачными щитками, закрывающими лицо. Впереди выступал Каммингс, высокий широкоплечий начальник полиции.

Они окружили Монтгомери. Каммингс уперся дубинкой в живот подростка.

— О Господи! Почему я? Почему всегда я?

— Твой папуля беспокоится о тебе.

— Скажите ему, чтоб он катился ко всем чертям.

— Пошли, Гамми.

Каммингс навалился на дубинку.

— Я ничего не сделал! У меня нет наркотиков!

Дубинка провалилась чуть ли не до позвоночника.

— Это насилие!

Гамми попытался сбить дубинку рукой, но ничего не добился.

— Насилие. Громкое слово для восемнадцатилетнего.

— Мне семнадцать. Оставьте меня в покое!

Другой полицейский, крепенький толстячок, внезапно наклонился над Гамми и двинул ему в ухо. Тот вскочил, чтобы избежать второго удара.

Флетч, после короткого раздумья, подошел к не успевшему выпрямиться толстяку и толкнул его в зад. Голова толстяка воткнулась в песок там, где только что лежал Гамми.

Третий полицейский поднял дубинку.

Флетч изо всей силы ударил его в живот.

Четвертый, здоровенный детина, сбросил каску и двинулся на Флетча. Тот успел ударить его дважды, в глаза и в челюсть.

Затем что-то треснуло, вспыхнула яркая звезда, и Флетч почувствовал, как подогнулись его колени.

— Дерьмо, — успел пробормотать он.

Его голова лежала на животе Бобби. В небе сияли настоящие звезды.

— Господи, — выдохнул он.

На пляже царила тишина.

— Голова болит? — спросила Бобби.

— Господи, — повторил Флетч.

— Ко мне прибежал Сандо. Я решила, что тебя убили.

— Голова просто раскалывается.

— Он сказал, что ты ударил полицейского.

— Двух. Трех. Почему я все еще на пляже?

— Ты думал, что окажешься в космосе?

— Нет, в тюрьме.

— С тобой все в порядке? Они ушли.

— Почему они не арестовали меня?

— Я рада, что они оставили тебя здесь.

— Я ожидал, что меня заберут. Я ударил трех полицейских.

— Они могли сгноить тебя в камере.

Появился Сандо. Он жевал запеченную в тесте котлету.

— Эй, парень! Ну как ты?

— Что случилось? — спросил Флетч.

— Они опять забрали Гамми.

— Только его?

— Да.

— Почему они не забрали меня?

— Они хотели. Пара этих горилл потащила тебя за ноги.

— А потом?

— Шеф велел им бросить тебя. Наверное, боялся, как бы они не перетрудились, затаскивая тебя на набережную.

— Господи. Они не арестовали меня. Давно они ушли?

— Не знаю. Полчаса, час.

— Чем мне тебе помочь? — спросила Бобби. — Пойдем домой?

— Ты иди. Я не могу пошевелиться.

— Давай я отведу тебя, — предложил Сандо.

— Нет. Я хочу остаться здесь.

— Сегодня суббота, — напомнила Бобби. — Мне надо работать.

Она была в белых шортах, легкой блузке и сандалиях.

— Иди работай, — ответил Флетч. — Я оклемаюсь.

— Ты уверен? Ты понимаешь, сегодня суббота.

— Не беспокойся обо мне.

— Сегодня будет долгая ночь, — заметил Сандо. — У Толстяка Сэма ничего нет.

Гримаса боли перекосила лицо Бобби. Пагубное пристрастие давало о себе знать.

— Это точно? — спросил Флетч.

— У него нет даже аспирина.

— Господи, — выдохнул Флетч.

— Я все равно обработаю пару клиентов, — голос Бобби дрожал. — Сегодня суббота, а после нее обязательно наступит завтра.

— Да, — кивнул Сандо. — Воскресенье.

Бобби ушла. Сандо молча посидел около Флетча. Затем ушел и он.

Из песка Флетч соорудил себе подголовник. Он лежал между стеной набережной и лачугой Толстяка Сэма. В небе висела половинка луны. Никто не мог войти или выйти из лачуги незамеченным.

Мозг Флетча, казалось, отделился от черепа. Каждое движение и даже мысль вызывали боль.

В волосах запеклась кровь. Она смешалась с песчинками. За ночь кровь, песок и волосы превратились в единое целое.

Два с половиной часа спустя Флетч осторожно встал, отошел на тридцать шагов, опустился на колени. Его вырвало.

Затем он вернулся к песчаному ложу.

В лачуге Толстяка Сэма было темно.

Кто-то шел вдоль набережной.

— Кризи, — позвал Флетч.

— Привет, — Кризи подошел вплотную. — О Боже, я готов повеситься.

Кризи был в одних шортах, без рубашки, босой. Принести товар Толстяку Сэму он не мог. Его руки дрожали. Глаза беспокойно шныряли по сторонам.

— Это правда? У Толстяка Сэма ничего нет?

— Да.

— Я видел Бобби. О Боже!

— Попробуй разбудить его. Вдруг что-то осталось?

— Придется. Другого выхода нет. Я должен обратиться к врачу.

Под пристальным взглядом Флетча он доплелся до лачуги, наклонился, исчез в тени. Послышались голоса, один — пронзительный, отчаявшийся, другой — успокаивающий, хладнокровный.

Кризи вернулся.

— О Боже! Ничего. Совсем ничего.

— Я знаю.

— О Боже!

По телу Кризи пробегала крупная дрожь.

— Толстяк Сэм говорит, что тебе досталось от фараонов. Бобби сказала то же самое.

— Меня стукнули по голове.

— Ты можешь двигаться?

— Не хочу.

— Проклятые фараоны.

Кризи начал глубоко дышать. Может, он надеялся, что гипервентиляция легких поможет ему. Позволит расслабиться. Живот втягивался, грудь раздувалась, как воздушный шар, затем опадала. Снова и снова. В лунном свете ярко блестели его глаза.

— Извини, старик, — сказал Флетч.

— У тебя ничего нет?

— Абсолютно.

— А у Бобби?

— Ты знаешь, у нее тоже нет.

— Я знаю. Она ничего не оставляет. Использует сразу. Всегда. Сразу и всегда.

— Что сказал Толстяк Сэм?

— Ничего он не сказал. Ничего.

— Когда принесут товар?

— Он сказал, что начнет продавать завтра утром.

— В какое время?

— Утром. В десять. В одиннадцать.

— Ты доживешь, — заметил Флетч.

— Да, — кивнул Кризи и двинулся вдоль набережной.

Флетча и раньше били по голове. Приходилось ему проводить ночь на пляже. Самыми трудными были предрассветные часы. Флетч не спускал глаз с лачуги Толстяка Сэма, не давая себе заснуть. Выпала роса. Джинсы и рубашка набухли влагой. Полило из носа. Флетч замерз, дрожал от холода. Сон сняло как рукой.

Он думал об Алане Стэнуике, ждущем смерти через несколько дней. Его жене, дочери, особняке. Флетч чувствовал, что еще не добрался до самой сути. Проверил не все. Не до конца. Выяснил многое, но далеко не все. Флетч старался не строить догадок. Он перебирал лишь факты, не вызывавшие сомнений, которые он мог доверить диктофону. То, в чем он был уверен. Думал он и о том, что еще требовало доказательств. И тут работы хватало. А источники информации? Он уже переговорил практически со всеми близкими к Стэнуику людьми. Он сосчитал оставшиеся дни: один, два, три, четыре — четыре полных дня.

А ведь он должен еще поспать. Он обещал себе, что обязательно выспится. Когда-нибудь.

Небо на горизонте порозовело.

За всю ночь, если не считать Кризи, никто не приближался к лачуге Вэтсьяайны. Не выходил из нее и Толстяк Сэм.

Без четверти девять Флетч уже потел от жарких лучей.

Пляж оживал. Те, кто спал на песке, поднимались. Некоторые уходили за дюны справить нужду. Никто не разговаривал. Они лишь обменивались взглядами, понимая без слов, что у Толстяка Сэма ничего нет. Сам Толстяк сидел у двери, наслаждаясь утренним солнцем. К нему никто не подходил. Для постороннего это были молчаливые молодые люди, разморенные жарой. Флетч видел страх, озабоченность, отчаяние, бесчисленное количество выкуренных сигарет, подавляемую дрожь рук. Он слышал это кричащее молчание. Некоторые из них ничего не принимали два или три дня.

В половине одиннадцатого на пляже появился Гамми в джинсах и широкой гавайской рубахе навыпуск. Его узенькие плечи, казалось, сливались с шеей. Он сидел не шевелясь, глядя прямо перед собой.

Пришли Бобби, Кризи, Сандо, Джули. Они сели неподалеку от Флетча. Никто не произнес ни слова.

Толстяк Сэм скрылся в лачуге.

— Господи, — прошептал Сандо.

Люди потянулись к лачуге. Люди в шортах, джинсах, без рубашек. Магазин открылся. Они не несли с собой ничего, кроме денег. Первым — Кризи. Затем — Бобби. Они стояли у двери, глядя себе под ноги, не разговаривая, стыдясь своего отчаяния. Джули, Бинг Кросби, Гамми, Флорида, Окурок, Колдун. С ними стоял и Флетч. Люди входили и выходили из лачуги. Кто-то принес товар. На все вкусы. Толстяк Сэм мог обслужить любого. Толпа редела. Получившие товар спешили утолить свою страсть. Ушел и Флетч. Бобби упорхнула еще раньше.

Отойдя подальше от лачуги, Флетч бросился в океан. Холодная соленая вода помогла соединить голову в единое целое. Вымыть кровь и песок из волос ему не удалось.

Вернувшись в каморку, Флетч услышал колокольный звон. В воскресный полдень жизнь била ключом.

В полночь Флетч спал крепким сном.

Проснувшись без четверти три поутру в понедельник, Флетч обнаружил, что рядом лежит Бобби. Он не слышал, как она пришла, как залезла в спальник. Ему потребовалось лишь мгновение, чтобы понять, что она мертва.

Волосы на его голове зашевелились, он выпрыгнул из спального мешка.

В лунном свете Флетч опустился на колени, с трудом подавив крик ужаса. Глаза Бобби глубоко запали, предплечье левой руки распухло. Слишком большая доза, догадался он.

Когда занялась заря, в каморке не осталось следов пребывания Бобби.

До одиннадцати часов Флетч, глубоко задумавшись, сидел посреди комнаты.

Глава 17

Добравшись до дому, Флетч провел под теплым душем сорок пять минут. По шоссе он ехал со скоростью катафалка. Бобби умерла, он предал ее тело земле. Ему пришлось пять раз намылить голову, чтобы вымыть всю кровь и песок. В конце концов осталась лишь узкая царапина, болевшая от прикосновения пальцев.

Усевшись на диван, Флетч съел два сандвича, купленные в кафетерии, выпил бутылку молока. На кофейном столике перед ним стоял диктофон. На стене висела копия картины Уильяма Джеймса «Вишневый берег».

Покончив с сандвичами и молоком, Флетч прошел в спальню и лег на кровать. Напротив на стене висела фотография Фредрика Вейса, сделанная в 1968 году и изображающая мальчика, шагающего по воздуху между крышами. Она называлась «Прыгающий мальчик».

— Бобби, — прошептал Флетч, снял телефонную трубку и набрал невадский номер.

— «Свартаут Невада Риэлти компани», — тот же голос отвечал ему и в субботу.

— Джима Свартаута, пожалуйста.

— Мне кажется, мистер Свартаут… О, он здесь, сэр. Одну минуту, пожалуйста.

Флетч сел. Усилием воли он заставил себя забыть про Бобби. Голос его должен звучать легко и убедительно.

— Джим Свартаут слушает.

— Привет, Джим. Это Билл Кармичел.

— Билл Кармичел?

— Я — биржевой маклер воровской банды в Калифорнии, известной как «Джон Коллинз и компания». Семья Джона Коллинза.

— О, понятно. Как идут дела, Билл?

— Мне кажется, мы встречались, — заметил Флетч.

— Ну, если вам когда-нибудь попадался на пути лысый толстяк, не отрывающийся от бутылки, то мы, несомненно, встречались.

— Алан говорит, что с вашей помощью сделка близится к завершению.

— Какой Алан?

— Алан Стэнуик.

— Кто он такой?

— Он женат на Джоан Коллинз.

— А, зять Джона.

— Да. В общем, Алан рассказал мне о покупке ранчо, я подумал, а не последовать ли мне его примеру, и позвонил вам. Дела на бирже, видите ли, идут не совсем так, как хотелось бы.

— Я его знать не знаю.

— Кого?

— Вашего Алана. Зятя Джона Коллинза.

— Вы его не знаете?

— Нет. Он сказал, что покупает через меня ранчо?

— Да. За пятнадцать миллионов долларов.

— Нет. Этого не было.

— Черт, а я думал, что все уже решено.

— Может, он только думает о покупке. Пожалуй, я ему позвоню. Какой у него телефон?

— Он не мог вести переговоры через кого-то еще?

— Нет. Если бы в Неваде продавалось ранчо за пятнадцать миллионов, я бы наверняка знал об этом.

— Потрясающе.

— Сейчас никто не продает такое ранчо. Это я могу гарантировать. Есть, конечно, шанс, что это сделка между друзьями или родственниками, без участия маклера. Но и в этом случае до меня дошли бы какие-то слухи.

— То есть Алан Стэнуик не обращался ни к вам лично, ни в вашу контору с просьбой купить ему землю в Неваде?

— Нет. Как я и говорил, мы его знать не знаем. Но мы могли бы подыскать ему что-нибудь подходящее.

— Хочу попросить вас об одной услуге, Джим.

— Я слушаю.

— Не звоните Алану. Иначе я окажусь в щекотливом положении. Он говорил о ранчо вчера вечером, у бассейна. А перед этим выпил.

— И, видать, крепко?

— Похоже, что вы не ошиблись.

— Да, так уж складываются отношения между родственниками, когда брак заключается по расчету. Одни всегда говорят о том, что бы они сделали с деньгами других.

— Вы, несомненно, правы. Да он еще и выпил.

— Ну, если он когда-нибудь доберется до денег тестя, пошлите его ко мне.

— Обязательно, Джим.

— А теперь, Билл, что интересует именно вас?

— Не знаю, как и сказать, Джим.

— Вы просто хотели узнать, не соврал ли Алан?

— Что-то в этом роде, Джим.

— Вы что, хранитель денег этой семьи?

— Давайте считать, что я позвонил из любопытства.

— И узнали все, что хотели. Я понимаю. Моя дочь учится рисовать в Далласе, в Техасе.

— В каждой семье свои проблемы, Джим.

— Я бы не поменялся с вами работой, Билл. Но звоните в любое время. Если Джон нанял вас следить за этим Аланом, мне это без разницы. Впрочем, я бы не отказался нанять вас сам.

— Вы очень проницательны, Джим. Считайте, что я у вас в долгу.

— Не вы, а Джон Коллинз. До встречи.

Вернувшись в гостиную, Флетч тяжело опустился на диван. Все еще побаливала голова.

Зажав микрофон в руке, он откинулся назад и закрыл глаза:

— На текущий момент я бы с удовольствием порассуждал о сути истины, ее иллюзорности, но в последующих умозаключениях, касающихся «Тайны убийства Алана Стэнуика», я постараюсь придерживаться только ставших известными мне фактов.

Отмечу, однако, что суть истины вообще, а в особенности суть информации по Алану Стэнуику, весьма своеобразна: практически всё, что говорят о нем одни люди, начисто отрицают другие. В каждом случае я мог бы поверить тем или иным сведениям, полученным из достоверного источника, но дальнейшие расспросы приводили к тому, что другие, не менее достоверные источники сообщали мне нечто совершенно противоположное.

По ходу проводимого мной расследования я переговорил лично или по телефону с секретаршей Алана Стэнуика, его личным врачом, отцом, женой, тестем, страховым агентом, оказавшимся его другом со студенческой скамьи. Косвенно, через третье лицо, я получил информацию от его биржевого маклера. Теперь я в курсе финансового положения всей корпорации и самого Стэнуика. Известно мне и место, занимаемое им и его женой в светском обществе, а также полицейское досье Стэнуика.

Проводя расследование, я приложил максимум усилий, чтобы Стэнуик не узнал о моей деятельности. Я пользовался разными именами, каждый раз играл новую роль, и никто, за исключением Джима Свартаута, не догадался о цели моих расспросов. Подозрения же Свартаута мне, судя по всему, удалось рассеять. Он не сообщит о нашем с ним разговоре ни Стэнуику, ни его родственникам.

Пока в Алане Стэнуике я вижу ум, здоровье, энергию. Он пользуется уважением в обществе, семье, в деловых кругах. Я бы даже сказал, что он порядочный человек. Более того, верный и принципиальный.

Во-первых, он чист перед законом, если не считать неоплаченного штрафа за стоянку в неположенном месте в Лос-Анджелесе и жалобу, в его бытность летчиком, на пикирование на жилой дом в Сан-Антонио в штате Техас при выполнении тренировочного полета.

Во-вторых, от его биржевого маклера, Уильяма Кармичела, мы узнали, что финансовое положение Алана Стэнуика весьма устойчиво. Стоимость принадлежащих ему ценных бумаг превышает миллион долларов. Со временем, учитывая, кем он работает и на ком женат, Стэнуик сможет не только сколотить значительное личное состояние, но и возглавить одну из крупнейших корпораций страны. Даже если этого и не произойдет, Стэнуик за несколько лет смог накопить больше ста тысяч, несмотря на высочайший уровень жизни своей семьи. Похоже, каждый год он кладет в банк двадцать — двадцать пять тысяч долларов только потому, что не знает, куда их потратить.

Из этого ясно, во всяком случае для меня, что азартные игры ему чужды. Не станет он подделывать счета корпорации. Скорее всего, никто не шантажирует Стэнуика.

Я убежден, что доктор Джозеф Девлин вложил немало средств в акции «Коллинз Авиейшн». Об этом говорила Джоан Коллинз Стэнуик. Несколько человек подтвердили, что слух о болезни Стэнуика вызовет немалые трудности для «Коллинз Авиейшн», если только Стэнуик не успеет найти себе достойную замену.

Ненавязчивое упоминание о раке в разговорах с женой, отцом и тестем Стэнуика не вызвали видимой ответной реакции. То ли они хорошие актеры и прекрасно контролируют свои чувства, то ли находятся в полном неведении, но по поведению ближайших родственников Стэнуика можно понять, что эта болезнь не имеет к нему никакого отношения.

Таким образом, это направление закончилось тупиком.

Финансовое положение Стэнуика, его семейные отношения и здоровье безупречны. Нет изъянов и в его светской жизни. По словам редактора отдела светской хроники Амелии Шэрклифф, Стэнуики — очень милая, хотя и скучноватая пара. Она даже полагает, что они все еще могут любить друг друга. Светское общество сразу приняло Алана Стэнуика за своего. Несомненно, он умеет ладить с людьми. Ему чужды глупость, обособленность, раздражающее окружающих упрямство. Его любят, им восхищаются.

То же самое можно сказать о его родственниках и близких друзьях. Не то чтобы у него совсем нет недостатков. Жена хочет, чтобы он проводил с ней больше времени. Тесть считает, что ему недостает чувства юмора. Отец сожалеет, что он слишком долго сидит на телефоне. Давнему другу, Берту Эберхарту, кажется, что он чересчур серьезен. И все сообща они мечтают о том, чтобы он прекратил испытывать экспериментальные самолеты.

Его женитьба на дочери босса не осталась незамеченной. Но, как правильно заметил кто-то из моих собеседников: не оставаться же ей старой девой. А послушав Берта Эберхарта, Кэрридайна, Кармичела и самого Джона Коллинза, я пришел к выводу, что «Коллинз Авиейшн» повезло с таким руководителем. Так что в плюсе остался не только Стэнуик.

Он не просто паразитирует на богатой жене, как предположил Джим Свартаут из Невады.

А теперь о некоторых противоречиях, выявленных по ходу расследования.

Алан Стэнуик говорит, что умирает от неизлечимого рака. Этого никто не подтверждает. Если Стэнуик и болен, то никому, кроме него самого, об этом не известно.

Жена и тесть Стэнуика утверждают, что он в ссоре с родителями. При этом каждые шесть недель он летает через всю страну, чтобы повидаться с ними.

По словам Джоан, отец заставлял Стэнуика заниматься боксом, что и послужило причиной разрыва. Марвин Стэнуик начисто это отрицает.

Несмотря на регулярные, раз в шесть недель, визиты к родителям, подтвержденные звонком в «Нонхиген Инн», Алан не сказал им, что у него есть дочь, а у них — внучка.

Все полагают, что Алан Стэнуик покупает ранчо в Неваде: его жена, тесть, биржевой маклер, страховой агент. Все, за исключением человека, который, по заверению жены Стэнуика и его страхового агента, помог найти ему это ранчо: Джима Свартаута. Тот безапелляционно заявил, что понятия не имеет, кто такой Алан Стэнуик, и никогда не вел с ним никаких дел.

С некоторой натяжкой можно найти объяснение и этим противоречиям, так как теперь мы располагаем некоторой информацией об Алане Стэнуике.

Разгадка видится мне в словах Берта Эберхарта: «Алан так скрытен, что никому ничего не скажет, даже если заболеет раком».

И, хотя об этом никто не знает, Алан Стэнуик, возможно, неизлечимо болен.

Есть своя логика и в его довольно странных отношениях с родителями. Вероятно, он их очень любит. Единственный сын, он обладает глубокой привязанностью к ним. Судя по всему, те же чувства питает он и к своему давнему другу, Берту Эберхарту. Как говорит Марвин Стэнуик, он может приезжать в родной город, чтобы отвлечься от повседневной суеты.

При этом он понимает, что в мире Джоан и Джона Коллинзов нет места для Марвина и мамы Стэнуик. Ему ясно, что они будут нервничать, чувствуя себя не в своей тарелке. Поэтому он мог сдвинуть дату свадьбы, не сообщить о рождении дочери и говорить всем и вся, что с родителями он в ссоре — только для того, чтобы не доставлять им излишних волнений.

Теперь о загадочном ранчо в Неваде. Изначально он хотел купить ранчо по самой прозаической причине: такая покупка — выгодное вложение капитала. Ни он, ни Джоан не собирались там жить. Поэтому никто не помнит, кто первым заговорил о ранчо, Алан или Джоан. Никому из них оно не нужно. Для них покупка ранчо — чисто деловая операция.

Возможно, Алан приступил к ее практическому осуществлению: посоветовался с биржевым маклером, страховым агентом, тестем, женой. После этого он узнал, что у него рак. И решил отдать все время и силы для подготовки «Коллинз Авиейшн» к своему уходу. Причем так, чтобы никто об этом не узнал. А это не так-то просто. Он понимал, что может не успеть оформить покупку ранчо, но не мог сказать об этом своим близким, не указав причины, то есть своей болезни. Поэтому он создавал впечатление, что все идет своим чередом. Вполне возможно, что на вопросы Джона Коллинза о ранчо и Свартауте Стэнуик всегда отвечал: «Да, да, все нормально». Он мог согласиться отвезти жену на ранчо в следующий уик-энд, хотя никакого ранчо не существовало, потому что знал, что для него следующего уик-энда уже не будет.

Выходит, что в выявленных противоречиях нет ничего необъяснимого.

И все же один вопрос остается без ответа.

Если Алан Стэнуик хочет покончить жизнь самоубийством, почему он не выберет самый естественный для себя путь?

Почему он не хочет разбиться в авиакатастрофе?

Флетч выкинул в мусоропровод обертки сандвичей и бутылку из-под молока. В спальне собрал большой чемодан. Теннисные шорты. Три пары джинсов. Шорты из джинсовой ткани. Футболки. Рубашки, галстуки, нижнее белье. Бритвенные принадлежности. Два костюма. Два пиджака спортивного покроя. Две пары брюк. Записную книжку. Черные туфли. Три пары черных носков, три пары коричневых. Паспорт.

Положил пачку бумаги и копирку на пишущую машинку и закрыл ее крышкой.

Надел коричневые туфли, носки того же цвета, рубашку, брюки, завязал галстук, надел пиджак. Не забыл и солнцезащитные очки.

С диктофоном, чемоданом и пишущей машинкой спустился в гараж. Поставил диктофон на переднее сиденье, пишущую машинку — на пол, чемодан положил в багажник.

Затем поехал к административному корпусу «Коллинз Авиейшн».

Глава 18

К главным воротам «Коллинз Авиейшн» Флетч подъехал в четыре часа дня. Без пятнадцати пять сквозь солнцезащитные очки он увидел, как одетый в серую форму охранник вышел из будки, засвистел и замахал руками, освобождая дорогу, и отдал честь выезжающей машине. То был серый «ягуар ХКЕ» с номерным знаком 440–001. Автомобиль свернул налево.

За рулем сидел Стэнуик.

Флетч поехал следом.

Джоан Стэнуик говорила, что по понедельникам и средам Алан задерживается допоздна. По этим дням недели он редко приходил домой раньше полуночи. Он работал.

Был понедельник. Стэнуик уехал с работы без четверти пять.

На перекрестке улицы Стивенсона с Главной он свернул направо. Следуя за ним, Флетч решил, что Стэнуик направляется к автостраде, но тот, проехав двенадцать кварталов, повернул налево, на улицу Сибюри, и въехал на стоянку у винного магазина. Флетч остановился на другой стороне улицы.

Стэнуик вошел в магазин, затем вновь появился на автостоянке. Наблюдая за ним, Флетч мог лишь отметить, что видит довольного жизнью, не обремененного заботами человека. Он входил в магазин, засунув руки в карманы. Уверенной, неторопливой походкой. С бесстрастным лицом. Когда он вышел, на его губах еще играла улыбка. Вероятно, высказанный им комплимент пришелся продавщице по душе. В бумажном пакете он нес по меньшей мере три бутылки. Ему потребовалась лишь секунда, чтобы найти ключ зажигания в связке ключей.

Еще через три квартала Стэнуик повернул налево на улицу Патнэм и, проехав с полмили, свернул на тенистую стоянку рядом с кварталом одноэтажных коттеджей. Он поставил «ягуар» в дальний ряд, у самых деревьев. Флетч предпочел средний ряд, на ярком солнце. Стэнуик запер машину, с пакетом бутылок в руках пересек стоянку, по усыпанной гравием дорожке подошел к одному из коттеджей и скрылся в подъезде.

Флетч подождал десять минут.

Затем сам вошел в подъезд.

В коттедже было две квартиры. Левая, судя по надписи на забитом корреспонденцией почтовом ящике, принадлежала Чарльзу Райсу.

Правая, с пустым ящиком, — Сандре Фолкнер.

Табличка на стенке указывала, что по всем вопросам следует обращаться в компанию «Братья Грин. Управление».

— Где Гамми?

Кому-то хватило сил разжечь на пляже костер. Ночь была довольно прохладной. Вдоль берега виднелось еще несколько огоньков.

— Флетч, — позвал Вэтсьяайна.

В углу гаража Флетч переоделся в джинсы. Теперь, он жалел, что не надел футболку.

— Где Гамми? — повторил он.

— Я видела его раньше, — ответила Джули.

— Куда он пошел? Что сказал?

— Не знаю, — пожала плечами Джули.

— Кто-нибудь видел Гамми?

Ответа не последовало.

— Где Бобби? — спросил Вэтсьяайна.

— Ушла, — ответил Флетч.

— Куда? — во взгляде Вэтсьяайны сквозила озабоченность.

— В шоколадный замок на небесах.

Вэтсьяайна промолчал.

Завернувшись в одеяло, у стены набережной лежал Кризи. Флетч постоял над ним в темноте, гадая, спит тот или погрузился в мир наркотических грез.

— Что случилось, парень? — спросил Кризи.

— Я ищу Гамми.

— О, парень, он смылся.

— Что значит, смылся?

— Фараоны допекли его. Сколько можно служить мальчиком для битья?

— Ты не знаешь, куда он пошел?

— Он не мог не смыться. Всему приходит конец. Его бьют и бьют. А стоит ему появиться дома, как за него принимается папаша. Его бьют всегда и везде.

— Я ищу Гамми, — настаивал Флетч.

— Как мои старые барабаны. Я жалею о том, что бил по ним. Палками. Каждый вечер. Барабанными палочками. Я бил по моим барабанам. Откуда мы знаем, что натянутые на них шкуры ничего не чувствуют? Что, если им было больно, когда я бил по ним? По-настоящему больно?

— Я об этом ничего не знаю, Кризи.

— Я должен терпеть боль. Чтобы искупить причиненное мной зло.

— Ты не думаешь, что барабаны могут тебя простить?

— Христианские барабаны. Это идея. Бей кого угодно, что угодно, если хочешь, даже барабаны, и они должны тебя простить, потому что так сказал Христос.

— Я ищу Гамми. Ты его видел?

— Нет. Где Бобби?

— С ней все в порядке, — ответил Флетч.

— Она ушла? Я уже не помню, когда видел ее.

— Ты видел ее вчера утром.

— Да. Она хотела уколоться. Потом укололась. Флетч, ты знаешь, она укололась, когда я видел ее в последний раз.

— Я знаю.

— Она укололась. И ушла?

— Да. Ушла.

— Господи.

Флетч постоял над Кризи, затем пошел вдоль берега.

У следующего костра он присел на корточки, прежде чем заговорил. Все молчали.

— Кто-нибудь видел Гамми?

Никто не ответил. Лопоухий подросток, Бинг Кросби, вопросительно смотрел на Флетча, словно хотел вновь услышать его слова.

— Я ищу Гамми.

Сорокалетний мужчина, с нарисованными на свитере телефонной трубкой и надписью «ПОЗВОНИ МНЕ», ответил: «Его здесь нет».

Флетч подождал, прежде чем пойти дальше.

У следующего костра Окурок сказал, что Гамми, скорее всего, вернулся домой, к родителям. Джаггер предположил, что Гамми снова забрала полиция.

Поднявшись на ноги, Флетч увидел стоящего позади Вэтсьяайну. Они вместе отошли от костра.

— Почему ты ищешь Гамми?

— Бобби просила ему кое-что передать.

— Где Бобби?

— Она ушла.

— Где Бобби?

— Она ушла. С концами.

— Куда?

— Я дал ей рюкзак. Набитый протеиновыми таблетками и крекерами, которые я украл в универсаме.

Вэтсьяайна остановился.

— Я спросил, где Бобби?

— Послушай, вчера ты продал ей все, что она хотела, так?

— Да.

— Вот она и ушла.

В лунном свете Вэтсьяайна, не мигая, смотрел на него.

— Зачем тебе Гамми?

— Я тебе сказал. Бобби хотела передать ему несколько слов.

— Скажи их мне.

— Скажу только Гамми.

— Скажи мне.

— Отвали, Толстяк Сэм, — и Флетч двинулся к набережной.

В эту холодную ночь ему было неуютно на расстеленном на полу мате. Ему недоставало спального мешка. Недоставало Бобби. Вместе им было тепло в спальном мешке.

Глава 19

Флетч услышал тяжелые, поднимающиеся по лестнице шаги. Они не спешили. Пересекли площадку перед его дверью и пропали.

Дверь медленно распахнулась.

В проем заглянули двое полицейских.

Флетч сел.

— Доброе утро, — поздоровался первый полицейский. Оба они успели принять душ, побриться, выпить кофе.

— Какой сегодня день? — спросил Флетч.

— Вторник.

Второй полицейский оглядел комнату в поисках сиденья. В его глазах Флетч прочитал гордость за собственное жилище, собственную мебель, не сравнимые с жалкой циновкой на полу.

— Тебе придется проехать с нами.

— Зачем?

— Шеф хочет тебя видеть. У него есть вопросы.

Флетч разглядывал свои голые ноги.

— Я готов.

— Тебе не надо облегчиться?

— С какой стати? Разве в полицейском участке нет туалета?

Часы показывали три четверти седьмого.

Один из полицейских открыл для Флетча заднюю дверцу патрульной машины и закрыл ее, как только тот забрался в кабину. Сетка из толстой проволоки отделяла переднее сиденье от заднего. Последнее было сломано. Пахло блевотиной. На сиденье и полу запеклись пятна крови.

— У вас тут воняет, — пожаловался Флетч. — Или вы этого не знаете?

— У нас все отлично, — ответил полицейский, сидевший рядом с водителем.

— Как твоя голова? — спросил водитель.

Флетч уже позабыл об ударе дубинкой.

— Сегодня не болит. Это не вас двоих я уложил ночью на пляже?

— Нет, — усмехнулся водитель. — Это я уложил тебя.

— У вас отлично поставленный удар.

— Готов повторить доставленное тебе удовольствие.

— Как получилось, что вы не арестовали меня?

— Шеф сказал, что не надо. Он был в хорошем настроении.

— Настроение поднимается у него всякий раз, как он возвращается из своего поместья в Мексике, где собирается жить после выхода на пенсию, — пояснил второй полицейский. — Он ездит туда пересчитывать грейпфруты или что-то еще. Ему это нравится.

— Он скоро уходит?

— В следующем году.

— Я-то надеялся, что он уйдет раньше, чем мы доедем до участка, — вздохнул Флетч.

Они выехали на Главную улицу. Разговор сквозь решетку не клеился. Флетч хотел открыть окно, но оказалось, что ручек нет. Вероятно, полицейские опасались, что кто-нибудь повесится на них прямо в кабине.

К горлу подкатила тошнота.

— У вас тут воняет, — повторил Флетч.

Внешне Грэхем Каммингс не мог быть никем иным, как начальником полиции. Коротко стриженные стального цвета волосы, волевой подбородок, широкие, массивные плечи. Человек, одно появление которого в городе гарантировало ему место начальника полиции.

— Как вас зовут? — подчеркнуто вежливо спросил он.

— Флетч.

— Ваше полное имя?

— Флетч Флетч Флетч.

В кабинете они сидели вдвоем, по разные стороны алюминиевого стола.

— Флетч, часом, не сокращение от Флетчер?

— Возможно.

— Флетчер ваше имя, фамилия?

— Имя.

— Ваша фамилия?

— Смит.

— Флетчер Смит, — кивнул Каммингс. — Кажется, мне уже встречалось такое сочетание.

— Флетчер Смит?

— Нет, просто Смит. Где вы живете, Смит?

— Адрес я забыл. Там, где сегодня утром нашли меня ваши громилы.

— Вы там живете?

— Уик-энды я провожу на Гавайских островах.

— Вы живете один?

— Если не считать ручного таракана.

— Чем вы зарабатываете на жизнь?

— Чищу обувь.

— В вашей комнате не было ни щеток, ни гуталина.

— Должно быть, меня ограбили ночью. Прежде чем уйти, я напишу заявление.

— Похоже, вы не поддерживаете тесного контакта со своей конторой, мистер Флетчер.

— Простите?

— Вчера вечером мне звонила ваша начальница из «Ньюс трибюн». Ваш редактор. Некая миссис Сноу. Я не ошибся? Клара Сноу.

— Дерьмо.

— Она сообщила мне, что вы готовите статью для вашей газеты о распространении наркотиков на побережье. И попросила присматривать за вами. Она сказала, что, по ее мнению, вы что-то нащупали. Если вы попросите защиты у полиции, мы должны знать, кто вы такой, и предоставить требуемое.

— Дерьмо.

— Вы — И. М. Флетчер из «Ньюс трибюн»?

— Вы привезли другого И. М. Флетчера.

— Вы что-то нащупали, мистер Флетчер?

— Нет.

— Ну, мистер Флетчер?

— Идите к черту.

Каммингс, навалившись локтями на стол, пристально смотрел на Флетча.

— Мистер Флетчер, мне кажется, вы кое-что подзабыли. К примеру, маленькое правило, гласящее, что при контакте с полицией вам необходимо немедленно заявить, что вы — журналист. Вы забыли это правило?

— Оно ускользнуло из моей памяти.

— Вы нарушили это правило, мистер Смит.

— Поэтому вы задержали меня?

— Второе, мы знаем, что вы жили здесь с юной девушкой по имени Бобби.

— Неужели?

— Где Бобби?

— Она ушла.

— Куда ушла Бобби?

— Не знаю. Наверное, решила вернуться домой.

— В этом я искренне сомневаюсь. Наркоманы редко покидают места, где могут достать то, что им требуется.

— У нее был запас. На дорогу ей хватит.

— Когда она уехала?

— Воскресной ночью.

— Каким транспортом?

— Она улетела.

— Мы нашли в вашей комнате марихуану и героин.

— У вас был ордер на обыск?

— Мы не обыскивали комнату. Мы случайно нашли наркотики в духовке.

— Я прятал их от Бобби.

— Вы виновны в хранении сильнодействующих наркотиков.

— Это вещественные доказательства для моей статьи.

— У кого вы их купили?

— У Толстяка Сэма.

— Почему марихуана была в пакетах полицейской лаборатории?

— Кто знает, откуда попадает товар к Толстяку Сэму.

— Зачем вы купили марихуану. Разве одного героина недостаточно?

— Я люблю писать сбалансированные статьи.

— Статья, которую вы написали прошлой осенью о Полицейской ассоциации, получилась не очень-то сбалансированной.

— Что?

— Я помню ту статью. И подпись: И. М. Флетчер. Вы написали, что Полицейская ассоциация — клуб пьяниц.

— О!

— Вы лишь походя упомянули о том, что мы проводим семинары по обмену опытом, собираем деньги для нашей академии, что в прошлом году мы подарили машину «скорой помощи» городу Орнего в Калифорнии.

— Я польщен тем, что вы читаете мои статьи.

— Вы поняли, к чему я клоню, мистер Флетчер?

— Начинаю догадываться.

— Я хочу, чтобы вы убрались из города. Немедленно.

— Вот тебе и защита полиции.

— Вы можете найти оправдание ранее перечисленным мной правонарушениям, в том числе и хранению героина, но трое моих полицейских могут показать под присягой, что прошлой ночью вы ударили каждого из них, когда они находились при исполнении служебных обязанностей.

— Тогда вы меня не арестовали.

— Мы хотели задержать другого человека.

— Неужели для задержания семнадцатилетнего подростка нужны семь полицейских?

— Благодаря вашему вмешательству трое из этих семерых были ранены.

— Почему же вы сразу не арестовали меня?

— Вы хотите попасть в тюрьму, мистер Флетчер?

— Разумеется, нет, шеф.

— Мистер Флетчер, сейчас я отдам два приказа, и вам придется выполнить оба. Первый, если у вас есть какая-либо информация о распространении наркотиков на побережье, вы должны передать ее нам. Есть у вас такая информация?

— Нет.

— Совсем нет?

— Только Толстяк Сэм.

— Вы не так уж умелы в своем деле, не правда ли?

— Мне очень помогает редакция.

— Второй приказ состоит в том, что вы обязаны покинуть город до полудня. И не возвращаться назад. Никогда. Понятно?

— Чего вы боитесь?

— Только не вас.

— А мне показалось, что дело именно в этом.

— Мы сами проводим расследование, мистер Флетчер. Это работа полиции. Наскоком тут-ничего не добьешься. Нам требуется время.

— Два или три года?

— Мы рассчитываем выявить всю сеть торговцев наркотиками в ближайшие месяцы. Это тяжелая, сложная работа. Частное расследование, даже проводимое газетой, может привести к тому, что наш труд пойдет насмарку. Надеюсь, я выразился достаточно ясно: или вы уезжаете из города, или оказываетесь за решеткой, выбраться откуда вам будет очень и очень непросто. Хранение героина и нападение на трех полицейских при исполнении служебных обязанностей — этого вполне достаточно для вынесения обвинительного приговора.

— Вы меня убедили.

— Вы немедленно покинете город?

— И больше никогда в нем не появлюсь.

Глава 20

Время приближалось к девяти утра. Люди спешили на работу. По Главной улице машины шли бампер к бамперу.

В полутора кварталах от полицейского участка к тротуару подрулил серый «ягуар ХКЕ» с номерным знаком 440–001. Тот самый автомобиль, который предстояло украсть Флетчу через шестьдесят часов, сразу же после убийства Алана Стэнуика.

Флетч сел на переднее сиденье.

«Ягуар» Стэнуика влился в поток машин.

— Что ты делал в полицейском участке?

— Меня допрашивали.

— Почему?

— Исчезла девушка, которую я знаю. Девушка по имени Бобби.

— Ее исчезновение связано с тобой?

— Нет, но мне придется убираться из этого города, да побыстрее. Как вы узнали, что я в полицейском участке?

— Я справился у пивного ларька. Того, что уже открыт в восемь утра. Ну и жизнь у тебя. Какой-то лопоухий подросток сказал, что видел тебя на заднем сиденье патрульной машины.

Вновь Алан Стэнуик прикурил от золотой зажигалки, которую достал из кармана, не пользуясь той, что была в приборном щитке. Солнцезащитные очки скрывали его глаза.

— Что вы хотели? — спросил Флетч.

— Убедиться, что все идет, как положено. Ты получил паспорт?

— Я пойду за ним завтра.

— Перчатки?

— Я их куплю.

— Ты подал заявление на паспорт?

— Да, я даже сфотографировался.

— Отлично. Ты помнишь, что тебе предстоит сделать?

— Конечно. Вы еще не передумали?

Стэнуик выпустил струю дыма.

— Нет.

— Вы уверены, что умираете от рака?

— Да. Почему ты спрашиваешь?

— Вы прекрасно выглядите.

— Нужно время, чтобы начали проявляться признаки болезни. Я хочу умереть раньше.

Они остановились на красный свет.

— Так почему бы вам не разбиться на самолете?

Плечи под пиджаком Стэнуика шевельнулись. Могучие плечи.

— Если хочешь, назови это гордостью. Когда проводишь всю жизнь, стараясь удержать самолеты в воздухе, очень трудно направить последний из них на землю.

— Дорогостоящая гордость.

— Из-за гордости люди тратили и поболее пятидесяти тысяч.

— Полагаю, что да.

— Ты запомнил, где находится дом?

— На Бермэн-стрит.

— Точно. И как ты доберешься туда?

— Я доеду на такси до пересечения Главной улицы с Хауторн-стрит, а дальше пройду пешком. Это другой округ, а расстояние всего две мили.

— Молодец. Ты помнишь номер рейса?

— Нет. Вы еще не назвали мне его.

Стэнуик смотрел на него сквозь темные очки.

— Самолет компании «TWA», вылет в одиннадцать вечера в Буэнос-Айрес.

— Это я помню. Но вы не назвали мне номер рейса.

— Я его не знаю, — ответил Стэнуик и подъехал к тротуару. — Думаю, нам не следует сближаться. Я не хочу ничего знать о тебе. И тебе лучше забыть то, что ты прочел обо мне в газетах.

— Так уж получилось, что я запомнил.

— А теперь забудь. Я высажу тебя здесь.

— Мы же проехали через весь город. Как я доберусь обратно?

— Поймай попутку.

— Премного благодарен за совет.

— Увидимся в четверг вечером.

Глава 21

Флетч позвонил в дом 15641В по Патнэм-стрит и оглянулся на свой «MG», приткнувшийся к тротуару. Сквозь стекла солнцезащитных очков зеленая краска автомобиля сливалась с зеленью лужайки.

— Да. Кто там? — спросил мелодичный голос.

Флетч наклонился и прокричал в микрофон:

— Я от управляющих, братьев Грин, мисс Фолкнер.

— Одну минуту.

Флетч поправил галстук.

Лицо Сандры Фолкнер не дышало дружелюбием. Она была в черных брюках и блузе свободного покроя, крашеные светлые волосы падали на плечи.

Флетч остолбенел. Внешне Сандра Фолкнер не шла ни в какое сравнение с Джоан Коллинз Стэнуик. Наверное, решил он, она брала свое в постели.

— Я представитель братьев Грин, — сурово сказал он.

Мисс Фолкнер, не мигая, смотрела на него.

— Что вам угодно?

— Мы бы хотели поговорить с вами.

— У вас есть какой-нибудь документ?

— На вашем месте, мисс, я бы не вел себя столь вызывающе.

— Что?

— Соседи жалуются на вас, и мы подумываем о возможности судебного пресечения вашего аморального поведения.

— Вы, должно быть, шутите.

— Мы совсем не шутим. Если вам хочется стоять на пороге, пока мы будем обсуждать этот вопрос, я согласен. Или вы предпочтете пройти в комнату, чтобы нас не слышали соседи?

Она отступила назад, оставив дверь открытой.

Флетч вошел и закрыл дверь.

— Ради Бога, объясните, о чем вы говорите?

— Вы прекрасно понимаете, о чем идет речь. Вы сейчас одна?

— О Господи!

Флетч прошел в гостиную.

— Упоминание имени божьего вас не защитит.

— Защитит? От чего?

Он открыл дверь ванной комнаты, которая показалась ему пустоватой. В спальне стояла большая кровать, над ней с потолка свешивалось зеркало. Хотя шел лишь одиннадцатый час утра, кровать была застелена красным покрывалом. На буфете в кухне стояли наполовину опорожненная бутылка водки и пустые бутылки вермута и сухого калифорнийского вина.

— Зачем вы пришли сюда? — в голосе Сандры слышалось отчаяние.

— Что висит у вас на потолке в спальне?

— Зеркало. Какое вам до этого дело?

— Мисс Фолкнер, в договоре на аренду есть пункт, запрещающий крепить какие-либо предметы к потолку.

— О Боже!

— Вы довольно давно нигде не работаете.

— Это никого не должно волновать.

— Мы стараемся уяснить, как сказывается ваше постоянное пребывание в доме на моральном здоровье молодежи.

— Ого! Да кто в это поверит?

— Далее, не вызывает сомнений источник средств вашего существования. За ваше содержание вы расплачиваетесь своим телом.

— Мой Бог! Вы словно явились из прошлого столетия.

— «Братья Грин» несут ответственность не только за состояние квартир, но в немалой степени и за то, что в них происходит. По меньшей мере, мы реагируем на поступающие жалобы.

— Вы можете убираться отсюда.

— Как давно вы знаете Алана Стэнуика?

Ярость на ее лице уступила место ужасу.

— Присядьте, мисс Фолкнер.

Она опустилась на краешек дивана.

— Откуда вы узнали об Алане?

— Его опознали соседи. Фотографии Стэнуика часто появляются в газетах.

— О Боже. Оставьте Алана в покое!

— Он оплачивает квартиру и ваше содержание, не так ли?

— Да.

— Все понятно. Вы снимаете эту квартиру на незаконно заработанные средства. Будет лучше, если вы расскажете нам обо всем.

— Почему?

— Мисс Фолкнер, вы хотите, чтобы имя Алана Стэнуика фигурировало в судебном иске?

— Мой Бог! Неужели такое возможно в наше время? Кто пожаловался на меня?

— От нас, естественно, вы этого не узнаете.

— Оберегаете доносчиков, да?

— Мы очень благодарны людям, помогающим нам быть в курсе того, что творится в наших квартирах. Как иначе мы узнаем об этом? А теперь, я надеюсь, вы честно расскажете нам обо всем, и мы решим, что делать дальше.

Сандра Фолкнер смотрела на Флетча словно фрейлина, застигнутая на сеновале с придворным виолончелистом, — на королеву Викторию.

— Вы всегда носите в доме солнцезащитные очки? — спросила она.

— У меня болят глаза от яркого света, — ответил Флетч, — но это не имеет отношения к нашему разговору.

— Понятно. Ну хорошо. Что вы хотите знать? Раньше я работала секретаршей в «Коллинз Авиейшн». Алан Стэнуик — один из руководителей этой корпорации.

— Нам это известно, мисс Фолкнер.

— Я не мисс Фолкнер. Я — миссис Фолкнер. Мой муж был летчиком-испытателем. Однажды, при посадке на авианосец, он промахнулся, и самолет рухнул в воду. После этого я долго не могла работать. Джек и я не торопились заводить ребенка, думали, что впереди еще много времени…

— Человек, названный вами Джеком, был вашим мужем?

— Моим мужем. Страховка кончилась. Затем пособие по безработице. Я много пила. Очень много. Потом Алан послал кого-то узнать, как я поживаю. Я была совершенно пьяна и предложила этой девице катиться на все четыре стороны. На следующий день появился сам Алан. Со дня смерти Джека прошло больше года. Меня поместили в хорошую больницу. За счет компании. Алан сам летчик. Он воевал. У него шрам на животе. В день выписки Алан встретил меня и привез сюда. Тут я и живу.

— Вы видитесь с ним дважды в неделю?

— Да, примерно так. Теперь я знаю, зачем живу. Ради него. Я надеюсь, что когда-нибудь рожу ему сына.

— Он приезжает по понедельникам и средам?

— Эти соседи ничего не упустят, да. Сучьи дети.

— Мисс Фолкнер, вы не собираетесь выходить замуж за мистера Стэнуика?

— Нет. Он женат. На Джоан Коллинз. Он не может развестись с ней. Она — дочь президента корпорации, Джона Коллинза.

— Вы никогда не думали о том, чтобы стать его женой?

— Нет. Мы даже не говорили об этом.

— И тем не менее вы надеетесь родить ему сына?

— Да. В этом нет ничего зазорного.

— Вы сейчас беременны?

— Нет.

— Другими словами, вы намерены поддерживать сложившиеся отношения без всяких изменений в этой квартире и в будущем?

— Да, намерена.

— А мистер Стэнуик не стремился к каким-либо изменениям?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, я могу и не напоминать вам о том, что вы не имеете никаких прав на эту квартиру. Исчезни Стэнуик на следующей неделе, вас выкинут на улицу.

— Этого я не боюсь. Он может поступать, как ему заблагорассудится. Теперь я могу работать. Со мной все в порядке.

— А как здоровье мистера Стэнуика?

— Прекрасное. Я ему даже завидую.

Флетч закрыл блокнот. Он не записал ни слова.

— Очень хорошо, миссис Фолкнер. Я доложу «Братьям Грин». Я порекомендую им не предпринимать никаких действий, так как ваши отношения с мистером Стэнуиком достаточно серьезны.

— Благодарю вас.

Флетч встал.

— Извините за беспокойство, миссис Фолкнер.

— Вы совершенно не следите за квартирами.

— Что вы сказали?

— Ваши «Братья Грин» не выполняют своих обязанностей. Мало того, что на стоянке вечно шум, так еще воры заходят сюда, как к себе домой.

— О чем вы?

— Прошлой ночью меня ограбили.

— Неужели?

— Да. Украли всю мою косметику.

— Я что-то не понимаю.

— Пойдемте, я вам все покажу.

В ванной она открыла шкафчик.

— Сегодня утром я обнаружила, что окно распахнуто, а косметика исчезла.

— Пропала только косметика?

— Флакон аспирина. Моя зубная паста.

— Полотенца на месте?

— Нет. Одного не хватает.

— Одного не хватает, — повторил Флетч. — Должно быть, в него завернули косметику.

— Я тоже так думаю.

— Но, миссис Фолкнер, взрослый человек не пролезет в такое окно.

— Я в этом не уверена.

— Наверное, косметику украл какой-нибудь соседский подросток.

— Возможно.

— Вероятно, он не рискнул забраться в комнату.

— Я рада, что вы прилагаете столько усилий, охраняя нравственность местных детей, мистер… Как вас там. Мне было бы неприятно, если б их посещали грязные мыслишки, когда они будут сидеть в тюрьме за грабеж.

Глава 22

Время ленча. Коридоры редакции «Ньюс трибюн» пусты и прохладны.

Флетч положил два завернутых в пергамент сандвича, пакет молока на стол и снял пиджак.

Поднял трубку и набрал номер главного редактора.

— Это Флетчер. Я хочу поговорить с Френком.

— Ты у себя, Флетч?

— Да.

— Он ушел на ленч. Вернется в два часа. Ты сможешь подождать?

— Постараюсь. Пожалуйста, соедините меня с ним ровно в два, — Флетч ослабил узел галстука и сел.

Расправляясь с сандвичами, он нашел на столе повестку в суд. Ему предлагалось явиться туда в пятницу, к десяти утра. Его обвиняли в отказе уплаты алиментов Барбаре Ролтон Флетчер, в неуважении к суду. Неявка грозила немедленным арестом.

— О Господи, — вздохнул Флетч.

Если он получал «Бронзовую звезду» — его арестовывали, если шел в суд — увольняли.

— О Господи, — повторил он.

Зазвонил телефон.

— Ну кто там еще?

— Это мистер Флетчер?

— Если вам так угодно.

— Что?

— С кем я говорю?

— Это мистер Джиллетт из «Джиллетт, Уорхэм и О'Брайен».

— О Господи.

— Мистер Флетчер, к сожалению, я должен сказать вам, что не могу получить по вашему чеку три тысячи двадцать девять долларов, которые вы должны уплатить миссис Линде Флетчер в качестве алиментов.

— Мерзавец. Я же просил подождать десять дней.

— Я и не пытался получить деньги по вашему чеку, мистер Флетчер. Однако я навел справки. У вас нет и никогда не было счета в этом банке.

— Что?

— Торговый банк не открывал счета на ваше имя.

— Хорошо, что вы напомнили мне об этом.

— Где вы взяли этот чек, мистер Флетчер?

— Простите, я вас не слышу. У меня запершило в горле.

— Это не имеет значения. Но я предупреждал вас при нашей последней встрече у вас в кабинете, что хитрить не стоит. Теперь мы будем говорить в зале суда. Вы сами на это напросились.

— Мистер Джиллетт…

— Сначала выслушайте меня. Сегодня утром я побывал в суде и показал ваш чек. С минуты на минуту вы получите повестку. Вы должны явиться в суд в пятницу, в десять утра.

— Нет!

— Что значит, нет?

— Я не смогу прийти в пятницу утром.

— Почему?

— В пятницу в десять утра в суде будет слушаться дело о неуплате алиментов моей первой жене, Барбаре.

— Мистер Флетчер, меня это не касается.

— Но я не могу быть одновременно в двух местах.

— По крайней мере, мы знаем, что в пятницу утром вы не женитесь в третий раз.

— Кроме того, в пятницу, в те же десять часов, командир военно-морской базы намерен вручить мне «Бронзовую звезду».

— Знаете, мистер Флетчер, мне надоели ваши россказни.

— Это правда. Если я не получу эту чертову «Бронзовую звезду», меня уволят. Что тогда будут делать все мои жены?

— Они будут ждать вас в суде, мистер Флетчер, вместе с представляющими их честными адвокатами.

— О Боже!

— Более того, мистер Флетчер, сегодня утром я подал в суд необходимые документы по обвинению вас в подлоге.

— Подлоге?

— Подлоге, мистер Флетчер. Закон запрещает представлять чеки, мистер Флетчер, по несуществующим банковским счетам.

— Как вы могли так поступить!

— Я исполнял свой долг. Как адвокат, практикующий в штате Калифорния, узнав о совершенном правонарушении, я обязан поставить в известность суд.

— Вы заложили меня. Из-за вас я — преступник.

— Я исполнял свой долг, мистер Флетчер.

— Вы просто укусили руку, которая вас кормит. Разве я смогу платить алименты, сидя в тюрьме?

— Я укусил руку, которая отказалась кормить нас. Своим женам вы еще не заплатили ни цента.

— Мистер Джиллетт.

— Да, мистер Флетчер?

— Я подумал, а не встретиться ли нам в каком-нибудь тихом месте, подальше от торных дорог, допустим в баре, и поехать за город, провести ночь или две…

— Вы серьезно?

— Разумеется, серьезно.

— Я думаю, это чудесная идея. Не знаю, как вы догадались, но вы мне очень понравились, мистер Флетчер. Но сначала нам следует уладить судебные дела, не так ли?

— Я-то думал, что судебные дела как раз могут и подождать.

— Ваши судебные дела касаются только вас и ваших жен, мистер Флетчер. А теперь, естественно, вами займется и уголовный суд. Наши с вами взаимоотношения никак с этим не связаны.

— Вы уверены?

— Мистер Флетчер, вы насмехаетесь надо мной?

— Именно так.

Джиллетт откашлялся, прежде чем заговорил вновь.

— Мистер Флетчер, не знаю, то ли вы очень, очень жестокий человек, то ли глубоко заблуждаетесь. Я предпочел бы последнее. Я — член англиканской общины. Если вы заблуждаетесь, я с удовольствием продолжу этот разговор в будущем. А пока напоминаю вам о повестке, вызывающей вас в суд в пятницу утром. И, раз вас обвинили в уголовном преступлении, советую сегодня, до полудня, явиться в полицию и назвать себя, после чего вас арестуют. Тогда у вас хватит времени освободиться под залог и предстать в пятницу перед судом.

— Премного вам благодарен, мистер Джиллетт. Увидимся в вашей церкви.

Флетчер дожевывал вторую половину первого сандвича, коря себя за разговор с Сандрой Фолкнер, когда вновь зазвонил телефон.

— Да?

— Флетч? Это Барбара.

— Барбара, моя первая жена?

— Я несколько дней звоню тебе каждые полчаса. Я надеялась поговорить с тобой до того, как придет повестка.

— Я получил ее к ленчу.

— Я сожалею об этом, Флетч.

— Какие пустяки, дорогая. Забудь о ней. Стоит ли давним друзьям портить отношения из-за неуважения к суду.

— Это все адвокаты, Флетч. Они настаивают. Они тревожатся из-за восьми тысяч долларов, которые ты мне должен.

— Так много?

— Восемь тысяч четыреста двенадцать долларов.

— О-го-го. Мне следовало помнить об этом. С моей стороны это непростительно.

— Я действительно не виновата, Флетч. Я имею в виду неуважение к суду. Это все они.

— Не волнуйся, Барбара. Это ерунда. Мы все легко уладим. Я заскочу в суд в пятницу утром, и в мгновение ока вопрос будет решен.

— Ты прелесть, Флетч.

— Ты мне льстишь.

— Мне не так уж нужны эти деньги. Я знаю, сколько ты получаешь в газете. Тебе негде их взять.

— Я тебя понимаю.

— Правда?

— Конечно, Барбара.

— Флетчер, я все еще люблю тебя.

— Я знаю. Это ли не ужасно.

— Мы развелись два года назад.

— Так давно?

— С тех пор я тебя ни разу не видела. Я пополнела.

— Неужели?

— Я слишком много ем. Я слышала, ты снова женился и опять развелся.

— Теперь-то я понимаю, что ты — моя единственная любовь.

— Правда? А почему ты снова женился?

— На меня что-то нашло.

— Но потом ты развелся.

— Видишь ли, Барбара, я не поладил с котом. Один из нас должен был уйти. Кот ушел первым.

— Я не звонила тебе, пока ты был женат.

— Спасибо.

— Я узнала, что ты развелся, только на прошлой неделе. Я случайно встретила Чарли.

— Как он поживает?

— Флетчер, а может, у нас все наладится?

— Ты сильно поправилась?

— Очень. Я стала толстухой.

— Жаль.

— Мне не нравится моя квартира. А ты по-прежнему живешь на Клинуотер-стрит?

— Да.

— Я жалею о том, что развелась с тобой, Флетчер. Не могу себе этого простить.

— А, ерунда. Легко сошлись, легко разошлись.

— Это не смешно.

— Я никак не могу доесть сандвич.

— Флетч, я хочу извиниться. За то, что развелась с тобой.

— Не думай об этом.

— С тех пор я повзрослела.

— Я думаю, это приходит с лишним весом.

— Меня очень беспокоили женщины, знаешь ли.

— Женщины?

— О, Флетч. Ты же спал со всеми подряд. Постоянно. Иногда ты уезжал на несколько дней кряду. Иногда на целую неделю. Я хочу сказать, ты никогда не колебался.

— Меня легко соблазнить.

— Я не могла этого перенести. Казалось, глаза всех женщин говорили мне: я тоже спала с твоим мужем. Я сходила с ума.

— Это хороший повод для развода.

— Но теперь я повзрослела. Я готова с этим смириться.

— Правда?

— Да, Флетч. Я все поняла. Ты — нимфоманка мужского пола.

— Нет.

— Да, Флетч. Ты не пропустишь ни одной юбки, чтобы не залезть под нее.

— Ну…

— Ты не станешь этого отрицать.

— Ну…

— Я с этим смирилась. Но тогда я этого не принимала.

Флетч отпил молока из пакета.

— Флетч?

— Да, Барбара.

— Как, по-твоему, мы сможем снова жить вместе?

— Какая прекрасная мысль.

— Ты серьезно?

— Разумеется, Барбара.

— В конце недели у меня кончается аренда.

— Переезжай ко мне в пятницу.

— Правда?

— В пятницу утром. К сожалению, я не смогу помочь тебе перенести вещи. Мне надо забежать в суд на несколько минут.

— Я знаю. Это ужасно.

— Но все уладится, если ты будешь в моей квартире, когда я вернусь.

— У меня много вещей. Придется нанимать фургон.

— Ничего. Воспользуйся грузовым лифтом. Расставь все, как тебе хочется. А потом я приглашу тебя на ленч.

— Потрясающе, Флетч, ты — чудо!

— Все будет как прежде, Барбара.

— Мне пора паковаться.

— Увидимся в пятницу. Может, я смогу вырваться на уик-энд.

— Флетч, я тебя люблю.

Флетч потянулся за второй половиной второго сандвича, когда раздался очередной звонок. Время близилось к двум часам.

— И. М. Флетчер слушает.

— Флетчер, это ты?

— Линда… моя вторая жена.

— Что случилось с тобой той ночью?

— Какой той ночью?

— В пятницу. Ты попросил меня приехать к тебе. Но тебя не было.

— Меня задержали.

— Это не смешно, Флетчер. Если это шутка, то мне она не понравилась.

— Ты сердишься?

— Разумеется, нет. Придя в твою квартиру, я приготовилась. Вымыла голову и все остальное. Я долго искала фен.

— Ты вымыла голову?

— Я ждала и ждала. Я заснула на кушетке.

— Бедная Линда.

— Это не смешно.

— Я же говорил тебе, что накурился травки.

— И что произошло?

— Я оказался на берегу океана.

— Разве ты не мог подождать меня?

— Я не соображал, что делаю.

— Ты провел ночь с женщиной?

— Да.

— Чего ж от тебя ждать.

— Линда, я думал…

— Оставь свои мысли при себе.

— После той ночи мне пришлось задуматься.

— Я понимаю. Ты всегда был мыслителем.

— После той ночи я постоянно думаю о тебе. Как ты знаешь, в газете платят мало.

— Я знаю. Кстати, мистер Джиллетт сказал, что по твоему чеку нельзя получить деньги.

— Да. В пятницу утром я предстану перед судом.

— Бедный Флетч.

— Полностью с тобой согласен. Линда, мы должны решить, что делать дальше.

— О чем ты?

— Ну, я зарабатываю не так уж много, ты потеряла работу в магазине. Короче, нам нет смысла платить за две квартиры.

— Мы же в разводе.

— И что из этого? Ты же хотела вернуться в прошлую пятницу.

— Я и сейчас хочу.

— Так что тебя останавливает? Сдай свою квартиру и переезжай.

— Я не возражаю.

— Вот и отлично. Переезжай.

— Когда?

— В пятницу утром. Мы сможем вместе провести уик-энд.

— Ты хочешь, чтобы я переехала к тебе насовсем?

— Конечно. Сдай свою квартиру, закажи грузовой фургон и привози вещи в пятницу. Расставь все, как тебе нравится, и жди, пока я вернусь из суда.

— Правда?

— Ну конечно же! Ты это сделаешь?

— Обязательно. Чудесная идея.

— Я думаю, в этом есть смысл, не так ли?

— Я все равно ненавижу квартиру, в которой живу.

— Может, тебе стоит приготовить ленч к моему возвращению? А в субботу утром мы куда-нибудь уедем.

— Непременно приготовлю. Я так люблю тебя, Флетч.

— Я тоже. То есть я тоже люблю тебя. До пятницы.

Глава 23

— Клара Сноу — бестолковая идиотка. Она ничего не понимает в журналистике. И не способна ничему научиться.

Френк Джефф, главный редактор «Ньюс трибюн», бывал трезвым лишь несколько минут в день. И уж во всяком случае не в два часа пополудни. В девять утра он сидел набычившись, с налитыми кровью глазами. К одиннадцати начинал соображать, что к чему, но уже нервничал: каждый, кто входил в кабинет, являлся помехой на пути к первому «мартини». В одиннадцать тридцать он покидал редакцию. От двух до половины четвертого он еще мог соображать. После пяти его нетерпение достигало предела. Вечерняя выпивка начиналась с шести. К девяти часам Френк напивался как сапожник. По вечерам он часто звонил в редакцию, выкрикивая распоряжения, которые никто не мог разобрать. Немалую часть следующего дня он отменял эти распоряжения. Кроме него их никто не помнил и, соответственно, не выполнял. Из кабинета главного редактора выплескивался целый поток «разъяснений», которые только нервировали сотрудников.

Флетч даже удивлялся, как Френку хватало сил на Клару Сноу.

— Что? — взгляд Френка остановился на Флетче.

— Клара Сноу — бестолковая идиотка. Она не понимает, как готовятся статьи. Она так глупа, что не может этому научиться.

— Она — твой начальник.

— Она бестолковая идиотка. Из-за нее меня чуть не убили. Возможно, еще и убьют.

— Что она сделала?

— Я пишу статью о распространении наркотиков…

— И, надо сказать, чертовски долго.

— Клара Сноу сообщила начальнику полиции, что я провожу расследование и кое-что нащупал.

— И что тут плохого? Тебе может понадобиться защита полиции.

— Я уверен, что наркотики попадают на побережье через начальника тамошней полиции.

— Ты шутишь.

— Отнюдь.

— Через Грэхема Каммингса? Я знаю его десять лет. Пятнадцать. Это прекрасный человек.

— Наркотики идут через него.

— Как бы не так.

— Именно так.

Френк не любил смотреть в глаза собеседнику.

— Флетчер, я думаю, тебя пора снимать с этой статьи.

— Черта с два.

— Ты угробил столько времени и все впустую. Ты просто загорал на пляже.

— Если вы снимете меня с этой статьи, Френк, я отнесу ее в «Кроникл газетт» и опубликую с примечанием, что вы отказались принять ее у меня.

— В последнее время ты что-то ополчился на полицию.

— Наркотики на побережье привозит Грэхем Каммингс.

— У тебя есть доказательства.

— Я все напишу.

— Доказательств у тебя нет.

— Кроме того, он выбросил меня из города. Если бы утром я честно признался, что у меня есть доказательства, он бы меня убил. Если он о чем-то пронюхал, он меня убьет. Я просил Клару Сноу не звонить в полицию.

— А Клара обратилась ко мне. Я ей разрешил.

— Это же глупо, Френк. Если б мне требовалось полицейское прикрытие, я бы сам нашел Каммингса. А так вы и Клара, не выходя из кабинета, подставили меня под удар.

— Ты сказал Кларе, что подозреваешь Каммингса?

— Нет. Когда я говорил с ней в прошлую пятницу, я его еще не подозревал.

— Так что ты хочешь сказать?

Френк походил на печальную жабу, сидящую на дороге. По мере того как до него доходил смысл слов Флетча, грудь его расширялась, щеки надувались, глаза вылезали из орбит. Лицо Френка багровело.

На вращающемся кресле он развернулся вполоборота к столу. В таком положении он мог не смотреть на Флетча.

— А теперь выслушай меня, Флетчер. Клара говорит, что ты — отвратительный тип. Одеваешься, как бродяга, ходишь по редакции босиком, никогда не берешь телефонную трубку. Она понятия не имеет, работаешь ты или бездельничаешь. Ты не признаешь редакторской правки, грубишь, не выполняешь ее указания.

— Стоит ли тогда удивляться, что она подставила меня под пулю.

— Опять ты грубишь. Клара даже не подозревала, к чему может привести ее звонок в полицию, да и меня ты еще не убедил. Грэхем Каммингс — честный человек.

— Я говорю, что Клара — идиотка, она утверждает, что идиот — я. Знаете, какой напрашивается вывод?

— Какой же?

— Разведите нас. Если вы считаете, что она должна быть редактором, пусть она портит кровь кому-то еще.

— Я этого не сделаю. Придется тебе жить с ней.

— Нет. С ней живете вы.

Френк резко повернулся к Флетчу. Попытался пронзить его взглядом, но вместо этого еще больше побагровел.

— Ты висишь на ниточке, парень.

— Ваша газета держится на моих статьях.

— Если б не твоя «Бронзовая звезда», я бы уволил тебя сию минуту.

— Речь идет о том, Френк, что я готовлю статью о распространении наркотиков на побережье. Я не драматизирую ситуацию, но меня могут убить. Если меня убьют, я хочу, чтобы руководство газеты знало, почему это произошло. Я уверен, что наркотики поступают через начальника полиции Грэхема Каммингса. Своим звонком Клара Сноу предупредила Каммингса, что я иду по его следу. Сегодня утром он вызвал меня к себе, чтобы выяснить, много ли я знаю. Это случилось после того, как воскресной ночью я попытался попасть в тюрьму. Я уложил трех полицейских в присутствии их начальника. Меня стукнули по голове, но не арестовали. В кабинете Каммингса я прикинулся дурачком. Круглым идиотом. Я сказал, что ничего не знаю, за исключением самого очевидного. Он велел мне убираться из города. Отсюда следует, что он мог убить меня, заподозрив, что у меня есть доказательства его вины. Я мог умереть из-за вас и вашей бестолковой Клары Сноу.

— Ты слишком драматизируешь.

— Возможно.

— И что дальше? Ты не хочешь заканчивать эту статью?

— Я ее напишу.

— Когда?

— Очень скоро.

— Я хочу посмотреть ее.

— Вы ее посмотрите.

— И не забудь про вручение «Бронзовой звезды» в пятницу утром.

— Как можно, Френк. Присылайте фотографов и репортеров. Я мечтаю о том, чтобы увидеть свою физиономию в субботнем утреннем выпуске. Тогда меня убьют наверняка.

— Ты получишь эту медаль.

— Обязательно, Френк. В пятницу, в десять утра, из рук командира военно-морской базы.

— Ты получишь медаль, Флетч, или пятница станет твоим последним днем в газете.

— Постараюсь не разочаровать вас, Френк.

— Между прочим, Клара также сказала, что вокруг тебя без конца вьются какие-то скользкие адвокаты. Держи их подальше от редакции.

— Хорошо, Френк.

Флетч встал. Тон его голоса враз переменился.

— Что вы можете сказать об Алане Стэнуике?

— Дерьмо.

— Почему?

— Стэнуик выступал против каждого законопроекта по охране окружающей среды, представленных за последние пять лет.

— И добивался своего?

— Да, добивался.

— Что еще вы о нем знаете?

— Ничего. Дерьмо он, и все. Иди за своей пулей. Может, тогда у нас будет, что печатать.

— Спасибо, Френк.

— Всегда рад помочь.

Глава 24

— Добрый день, сэр, — старший официант узнал его и в костюме. Работая в теннисном павильоне, этот человек зарывал талант в землю. — Вы ищете Андервудов?

— Честно говоря, я ищу Джоан Стэнуик, — ответил Флетч.

— Миссис Стэнуик играет в теннис. На третьем корте. На балконе есть свободный столик. Вы позволите принести вам апельсиновый сок с водкой?

— Благодарю.

Флетч прошел к круглому столику на двоих. Вдоль ограждения балкона стояли корзины цветов. Джоан Стэнуик играла с какой-то женщиной.

— Ваш сок, сэр. Записать его на счет Андервудов?

— Пожалуйста.

Половина третьего корта находилась в тени. Это затрудняло подачу. Флетч подумал, что в Рэкетс-клаб Джоан Стэнуик могла бы играть и на лучшем корте.

В теннисном павильоне еще не все сменили шорты на костюм, хотя время близилось к шести.

Джоан Коллинз Стэнуик играла профессионально, но без той страсти, что отличает чемпионов. Хорошо обученный, опытный игрок. Ее нелегко обмануть, перехитрить, и в то же время она не вкладывала в игру душу. Не было в ней радости и удовольствия, испытываемых начинающими. Она все умела и откровенно скучала.

Джоан выиграла сет, подошла к сетке, обменялась рукопожатием с соперницей и улыбнулась. Точно такая же улыбка появилась бы на ее лице и при проигрыше. Обе подхватили со скамейки свитера и пошли к павильону.

Флетч развернулся к входной двери.

Она здоровалась со многими, тем же рукопожатием и улыбкой, что и у сетки. Прошло какое-то время, прежде чем ее взгляд нашел Флетча.

Тот встал.

Она извинилась и тут же подошла к нему.

— О, Джон. Я думала, вы в Милуоки.

— В Монтане, — поправил ее Флетч.

— Да, конечно. В Монтане, — она села за столик.

— Я как раз собирался в аэропорт, когда позвонил мой шеф и попросил задержаться еще на несколько дней. Появились новые клиенты.

— Почему вы не позвонили мне?

— Я был занят с клиентами, — Флетч отпил из бокала. — Кроме того, я подумал, что мне лучше зайти во вторник.

— Почему во вторник?

— Потому что вы говорили, что по вторникам ваш муж приходит домой довольно рано.

Несмотря на загар, она заметно покраснела.

— Понятно.

— Разве вы не говорили, что вторники ваш муж оставляет для вас?

— Мне кажется, вы смеетесь надо мной, не так ли, Джон?

— Пытаюсь.

Джоан Стэнуик, не отрывая от него глаз, рассмеялась:

— Ну…

— Извините, я не могу предложить вам «мартини».

— Вы задали гораздо больше вопросов, чем я могла бы ожидать от вас, Джон. И, более того, вы внимательно выслушали все ответы. Должно быть, вы мастер своего дела.

— А что я делаю?

— Продаете мебель, естественно. Вы сами говорили об этом.

— В действительности я специалист по кроватям.

— Не хотите ли оценить мою? — спросила Джоан.

Кровать стояла посреди просторной комнаты с окнами на бассейн. Джоан называла ее «раздевалкой», но это была настоящая спальня с большим шкафом, забитым теннисной амуницией, юбками, свитерами, вечерними туалетами и обувью.

Джоан объяснила, как пройти к ней.

Когда Флетч пришел, она успела принять душ и завернуться в огромное полотенце.

Любовные ласки нравились Джоан Коллинз Стэнуик несколько больше, чем теннис. И здесь она была обучена и умела, но вновь без чемпионской страсти. И игривой радости новичка.

— Это удивительно, Джон.

— Правда?

— Я имею в виду другое.

— Что именно?

— Твою фигуру.

— По-моему, она неплохая. Мне, во всяком случае, нравится.

— Но ты ничего не заметил?

— А что я должен был заметить?

— В душе в Техасе?

— Я уже давно не мылся в техасском душе.

— Фигура Алана.

— Фигура Алана? А при чем тут она?

— Она не отличается от твоей.

— То есть?

— Я хочу сказать, что ширина твоих плеч, длина спины, руки, бедра, ноги такие же, как у Алана.

— Твоего мужа?

— Да. Разве ты этого не замечал? Вы же мылись с ним в душе в Техасе. Форма черепа, все.

— Неужели?

— Вы абсолютно не похожи. Ты — блондин, он — брюнет. Но фигуры у вас, как две капли воды.

Она перекатилась на локти, пристально глядя на рот Флетча.

— У тебя отличные зубы. Прямо как у Алана.

— Тебе нравится?

— Держу пари, у тебя нет ни одной пломбы.

— Нет.

— И у него тоже.

— Как интересно.

— Теперь я могу поспорить, что ты обиделся.

— Ничуть.

— Наверное, невежливо сравнивать тебя с моим мужем.

— Мне представляется, это интересно.

— Ты говоришь себе: «Эта дама увлеклась мной только потому, что у меня такая же фигура, как у ее мужа». Я права?

— Да. Я оскорблен до глубины души.

— Я не хотела обижать тебя.

— Я сейчас расплачусь.

— Пожалуйста, не плачь.

— Я умираю от разбитого сердца.

— О, не умирай. Только не здесь.

— Почему?

— Потому что придется вывозить твое тело. А я никогда не смогу выговорить твою фамилию. Меня это раздражает.

— Тебя раздражает пребывание в одной постели с мужчиной, фамилию которого ты не можешь выговорить?

— Допустим, ты умрешь и тебя придется увезти. Что я скажу людям? Его зовут Джон, давний друг нашей семьи, только не спрашивайте, как его фамилия. Повтори ее мне, Джон.

— Заманауинкералески.

— О Боже, ну и фамилия. Заманауинк… повтори ее снова.

— Заманауинкералески.

— И с такой фамилией ты смог жениться?

— Да. Теперь по земле бегают трое маленьких Заманауинкералески.

— А как ее девичья фамилия? Твоей жены?

— Флетчер.

— Какая милая фамилия. Ну почему она стала Заманабанги…

— Заманауинкералески. Куда экстравагантнее, чем Флетчер.

— Настолько экстравагантно, что никто не может выговорить такую фамилию. Она что, польская?

— Румынская.

— Не понимаю, в чем разница.

— Это знают только поляки и румыны.

— Так в чем же?

— Тебя интересует, чем отличаются поляки от румын? Они по-разному любят женщин.

— О?

— Польский стиль мы уже попробовали. Теперь я покажу тебе румынский.

— Любовь по-польски мне понравилась.

— Но ты еще не знаешь, что такое любовь по-румынски.

— А почему мы начали не с нее?

— Я думал, ты еще не готова.

— Теперь я готова.

Часы показывали половину девятого. Через сорок восемь часов Флетчер должен был убить ее мужа.

Глава 25

Среда. Утро. Главное для Флетчера — не попасться на глаза полицейским. Каммингс наверняка приказал им задержать журналиста, появись тот в городе. Похоже, начальник полиции боится расследования. Но он может осложнить Флетчу жизнь. В его комнате найдены героин и марихуана. Он ударил трех полицейских. Поэтому Флетч очень и очень осторожен.

В джинсах, без рубашки и босиком он начал поиски Гамми сразу же после восхода солнца.

Без четверти девять Джули сказала ему, что видела Гамми в микроавтобусе марки «фольксваген», припаркованном на Главной улице.

Флетч нашел расписанный цветами микроавтобус и притаился в ближайшем подъезде.

Гамми появился без двадцати десять. Дожидаясь его, Флетч насчитал пять патрульных машин, проследовавших по Главной улице.

Флетч подошел, когда Гамми уже открыл дверцу.

— Поедем ко мне, Гамми. Мне надо поговорить с тобой.

Прыщавое лицо Гамми перекосила гримаса.

— Поедем, Гамми. Нам надо поговорить. О Бобби.

— Бобби умерла, Гамми, — сказал Флетч, когда они вошли в комнату.

— О, — выдохнул Гамми.

Флетч ударил его кулаком в лицо. Голова Гамми откинулась назад, дернулись длинные волосы. Но он не упал. Его глаза наполнились слезами. Похоже, раньше его никогда не били.

— Я сказал, Бобби умерла, Гамми, и одного «о» недостаточно. Ее убил ты. И ты это знаешь.

Гамми шагнул к двери.

— У меня плохие новости, Гамми. Смерть Бобби означает расследование. Толстяк Сэм согласился стать свидетелем обвинения.

— Ерунда.

— Он дал мне письменные показания и признал, что наркотики поступают к нему от начальника полиции Грэхема Каммингса. В его показаниях есть все, включая твою гавайскую рубашку. Он написал, что наркотики продаешь ты. А он лишь хранит их у себя.

Подросток остановился, не дойдя до двери. Его глаза широко раскрылись.

— Я никогда не торговал наркотиками. Я лишь приносил их.

— Обмен наркотиков на деньги шел через тебя.

В уголке рта Гамми виднелась кровь.

— Я никогда ничего не продавал.

— Толстяк Сэм утверждает совсем иное.

— Мерзавец.

— И он подписал показания своим настоящим именем, которое я уже успел забыть.

— Чарльз Уитерспун.

— Как?

— Чарльз Уитерспун.

— Именно так он и расписался.

— Где его показания?

— У меня дома. Неужели ты думаешь, что я привезу их сюда. Он подписал их, как Чарльз Уитерспун.

— Дерьмо.

— Я могу помочь тебе, Гамми, — Флетч снял футляр с пишущей машинки, вложил в каретку три листа, проложенные копиркой. — Тебе нужна помощь.

Гамми стоял в темной комнате, засунув руки в карманы.

— Между прочим, Гамми, я — И. М. Флетчер из «Ньюс трибюн».

— Репортер?

— Да.

— Я узнал о тебе кое-что интересное. На прошлой неделе я видел тебя в сером «ягуаре». Кажется, в прошлый четверг.

— Ты говорил кому-нибудь, что видел меня?

— Нет.

Гамми сел на пол. Прижался спиной к стене.

— Если я дам показания, то не попаду в тюрьму?

— Не попадешь, если станешь свидетелем обвинения.

— Что это значит?

— Ты должен дать показания и подписать их. Ты честно признаешься, какова твоя роль в распространении наркотиков на побережье.

— Я приносил наркотики от начальника полиции Толстяку Сэму.

Флетч, скрестив ноги, уже сидел перед пишущей машинкой.

— Этого мало. Расскажи мне все. Я запишу твои слова. А ты под ними распишешься.

— Зачем тебе мои показания?

— Я отдам их моему другу, который работает у окружного прокурора. Мы вместе служили во флоте. Он знает, как с ними поступить.

— Меня убьют. Каммингс очень жесток.

— Я обеспечу тебе защиту полиции.

— Защиту полиции? Забавно.

— Я говорю не о местной полиции. Я согласен с тобой, Каммингс опасный человек.

— Тогда какой же? Полиции штата?

— Возможно, придется привлечь Федеральное бюро по борьбе с наркотиками. Или обратиться к самому окружному прокурору. Не знаю. Но о тебе позаботятся. Я хочу, чтобы ты припер Каммингса к стенке.

— Хорошо, — Гамми заметно побледнел. — Наркотики поступали на побережье через Каммингса.

— Все наркотики?

— Да. Все.

— Где он их брал?

— Точно не знаю. Но каждые несколько недель он ездит в Мексику и обратно. Он говорит людям, что хочет купить там дом или поместье, где собирается жить, выйдя на пенсию. С собой он привозит наркотики. Таможенники ни о чем не спрашивают начальника полиции.

— Откуда таможенникам известно, что он — начальник полиции?

— Неужели ты не видел его машину? Собственную машину. На номерных табличках написано: начальник полиции. На крыше установлен маячок. В приборную доску вмонтировано полицейское радио. У него там даже специальная подставка для «винчестера».

— Я видел ее. На этой машине он проезжает через границу?

— Да.

— Он едет в форме?

— Не знаю. Я никогда не ездил с ним. С такой машиной ему не нужна форма.

— В Мексику он ездит с женой?

— Да. И с дочерью.

— Откуда тебе это известно?

— Я видел, как они уезжали. Тогда я уже знал, куда они едут.

— Хорошо, Гамми. А теперь скажи мне, как ты получаешь наркотики от Каммингса?

— Каждую неделю или десять дней они арестовывают меня и привозят в полицейский участок для допроса.

— Кто тебя забирает?

— Местные фараоны. Двое, если я на улице один. Если я на пляже, их приходит больше. Как в воскресенье. Все одеты, как на разгон демонстрации. Они опасаются, что кто-нибудь может прыгнуть на них. Как ты воскресной ночью. Кстати, Флетч, зачем ты это сделал?

— Я хотел, чтобы они забрали и меня. Я хотел попасть в полицейский участок вместе с тобой и самому увидеть, что там происходит.

— Они, должно быть, проломили тебе голову. Словно раздался выстрел.

— Мне тоже так показалось. Каммингс всегда приходит с полицейскими, которые арестовывают тебя?

— Нет. Но они всегда говорят, что шеф хочет меня допросить. Они глупы, как пробки.

— Что происходит в полицейском участке.

— Меня отводят в кабинет шефа. Затем приходит он и запирает дверь. Он притворяется, будто допрашивает меня. Я даю ему деньги, он мне — наркотики. Все очень просто. Иногда меня держат в камере всю ночь. Получается правдоподобнее.

— Как Каммингс узнает, что тебя пора арестовывать… что ты принес ему деньги.

— Я ставлю микроавтобус в определенном месте, чтобы он увидел его из окна кабинета.

— Сколько денег ты приносишь ему каждый раз? В среднем.

— Примерно двадцать тысяч долларов.

— Каждые две или три недели?

— Каждые десять дней или около этого.

— Как ты несешь деньги?

— Ты же говорил, что Толстяк Сэм уже все рассказал.

— Я хочу услышать об этом от тебя.

— В денежном поясе. Под гавайской рубашкой.

— И точно так же ты доставляешь наркотики Толстяку Сэму?

— Да. Я приношу их в том же поясе.

— Как ты передаешь их Толстяку Сэму?

— Ему я ничего не передаю. Я просто отхожу в дальний угол лачуги и бросаю пояс на пол. Потом Толстяк Сэм подбирает его. А сам встаю в очередь и притворяюсь, что покупаю очередную порцию.

— Это я видел. С поясом ты обвел меня вокруг пальца. И что ты с этого имеешь?

— Бесплатные наркотики. Сколько хочу.

— Но не деньги?

— Нет. Никогда.

— Как ты платишь налог за микроавтобус?

— Он принадлежит Толстяку Сэму. Разве ты этого не знаешь? Он не сказал тебе?

— Нет. Я никогда не видел его за рулем.

— Он не уходит с пляжа.

— А почему?

— Боится, что кто-нибудь попытается ограбить его. Все уверены, что он набит деньгами или наркотиками. На самом деле у него ничего нет. И то и другое ношу я.

— Как он отдает тебе деньги?

— В денежном поясе. Я вроде бы покупаю у него наркотики через каждые несколько дней. Когда я вижу лежащий на полу денежный пояс, я сажусь рядом и надеваю его под гавайскую рубашку.

— Хорошо, Гамми. Из тебя выйдет отличный рассказчик.

— Наверное.

— Когда Каммингс забирает деньги и дает тебе наркотики, в кабинете кроме вас двоих никого нет?

— Нет. И дверь заперта.

— И ни один полицейский или кто-то еще не помогали тебе передавать деньги или наркотики?

— Никогда.

— Как ты думаешь, кому-нибудь из сотрудников полиции известно, что наркотики попадают на побережье через их начальника?

— Они же тупицы. Никто ничего не знает. Даже не подозревает.

— Разве им не кажется странным, что каждые неделю или десять дней он допрашивает тебя и только тебя?

— Мой отец — директор школ округа. Поэтому, думают они, Каммингс так возится со мной. Возможно, они считают меня доносчиком, полагая, что я шпионю для Каммингса.

— Как долго все это продолжается?

— Сколько лет?

— Да. Сколько лет?

— Примерно четыре года.

— А сколько лет тебе, Гамми?

— Семнадцать.

— Значит, вначале ты не мог использовать микроавтобус, чтобы привлечь внимание Каммингса. Как ты выходил из положения?

— С помощью велосипеда. Я ставил его на стоянке. Каммингс видел его через окно. На моем велосипеде было лиловое сиденье и большое зеркало заднего обзора.

— Как ты стал передаточным звеном?

— Я пристрастился к наркотикам в школе. Тогда наркотики носил старшеклассник по имени Джефф. Он застрелился. Я узнал, что он носил наркотики, только после его смерти.

— Тебя подключил Толстяк Сэм?

— Нет. Через день после смерти Джеффа я почувствовал себя плохо. Организм требовал очередной дозы. Только тогда, собственно, до меня дошло, что я стал наркоманом. Но Джефф застрелился, и поступление наркотиков прекратилось. А потом двое полицейских задержали меня на велосипедной стоянке у школы и отвезли в участок. Я насмерть перепугался. Меня провели к Каммингсу, он запер дверь кабинета, и состоялся наш первый разговор. Мы обо всем договорились.

— То есть к распространению наркотиков тебя привлек начальник полиции?

— Да.

— А впервые ты получил наркотики у Толстяка Сэма?

— Нет. У Джеффа. Прямо в школе. Бесплатно. У него был излишек. Он дал их мне. Так как я был сыном директора, они решили, что, затянув меня, обеспечат себе дополнительное прикрытие. Во всяком случае, в школе. Несколько месяцев спустя Джефф отказал мне и послал к Толстяку Сэму. Он сказал, что я требую слишком многого. Некоторое время, пока Джефф не застрелился, мне приходилось платить за наркотики.

— Где ты брал деньги?

— Я трижды грабил родителей.

— Собственный дом?

— Да. Я боялся влезть к кому-то еще. Я же был ребенком. Особенно я жалел, что пришлось украсть цветной телевизор.

— Родители не подозревали тебя?

— Нет. Они просто сообщали о краже Каммингсу. И, получив страховку, покупали новые вещи.

— Родители знают, что ты наркоман?

— Да. Наверное, знают.

— Они никогда не говорили с тобой об этом?

— Нет. Отец не хочет поднимать шума. В конце концов, он — директор школ округа.

— Хорошо, Гамми, ты подожди, а я напечатаю все, что ты сказал.

Показания Гамми заняли почти целый лист. Он подписал все три экземпляра: Льюис Монтгомери. У него был почерк девятилетнего. Флетч заверил каждую подпись.

— Бобби действительно умерла?

— Да, — ответил Флетч.

— Приняла слишком большую дозу?

— Да.

— Мне очень жаль.

— Мне тоже.

— Пора все это прекратить. Правда?

— Да.

— Я часто думал, как это произойдет. Джефф вон застрелился.

— Я знаю.

— Я чувствую себя виноватым в смерти Бобби.

— Я понимаю.

Флетч отделил третий экземпляр, сложил вчетверо и засунул в задний карман. Затем закрыл футляром пишущую машинку.

— Что будет со мной? — спросил Гамми.

— Завтра, в одиннадцать утра, ты должен подойти к пивному ларьку. Там тебя будет ждать Толстяк Сэм. Вас встретят. Возможно, они будут в штатском. А до одиннадцати часов прошу тебя не высовываться.

— Хорошо. А что дальше? Куда меня отвезут?

— Скорее всего, в больницу, и оставят там под вымышленным именем.

— Я вылечусь, а?

— Ты этого хочешь, не так ли?

— Да. Думаю, что да.

Флетч никак не мог понять, почему Гамми не уходит. Подросток так и сидел, спиной к стене, лицом к окну.

В конце концов до Флетча дошло, что Гамми плачет.

Флетч вошел в лачугу с пишущей машинкой в руках. Толстяк Сэм лежал на спине на расстеленном прямо на песке спальнике и читал книгу Маркуса «Эрос и цивилизация». Спальник вонял. Воняло и от Толстяка Сэма.

— Привет, Вэтсьяайна.

В углу возвышалась груда пустых консервных банок. Они тоже воняли.

Флетч протянул Вэтсьяайне показания Гамми.

— И. М. Флетчер из «Ньюс трибюн».

Толстяк Сэм положил книгу на песок.

Пока он читал показания Гамми, Флетч уселся поудобнее и снял футляр с пишущей машинки. Вновь он проложил копиркой три листа бумаги и вставил их в каретку.

Показания Гамми Толстяк Сэм перечел дважды.

Затем от сел.

— И что теперь?

— Твоя очередь.

— Ты даже правильно написал мои имя и фамилию. Чарльз Уитерспун. Я уж и не помню, когда слышал их в последний раз.

— Наверное, Гамми узнал твою фамилию из регистрационного талона на микроавтобус.

— О, да, — Вэтсьяайна оглядел залитый солнцем пляж. — Ты ждешь моих показаний?

— Я хочу добраться до Каммингса.

— Я тебя не виню. Весьма неприятный тип.

— Или ты повесишь его, или будешь висеть вместе с ним.

— О, я его повешу. С удовольствием.

Толстяк Сэм потянулся за книгой Джонатана Эйсена «Век скал». Между страницами лежал сложенный лист бумаги. Толстяк Сэм сдул с него песок и протянул Флетчу. Тот прочел:

«Сэм, Джефф покончил с собой. Его нашли на футбольном поле с пулей в голове. Нам нужен новый связной. Стоит попробовать Монтгомери. Возможно, через день-другой он придет к тебе с денежным поясом. Нам нужен кто-то из местных. Каммингс».

— Это вещественное доказательство, не так ли?

— Да.

— Как видишь, дорогой Флетч, начальник полиции собственноручно написал эти несколько строк и расписался под ними.

— Я вижу. Как она попала к тебе?

— Хочешь — верь, хочешь — нет, но ее в запечатанном конверте принес полицейский. Я не знал, как с ней поступить, к кому обращаться, раз в полицию путь закрыт. Я забыл о могуществе прессы.

— Ты хотел выдать Каммингса?

— Всегда. Я был его узником, знаешь ли. Я сидел здесь, как в тюрьме.

— Я тебя не понимаю.

— Когда я приехал сюда из Колорадо, у меня был запас наркотиков, спасибо моей старушке-маме, оставившей страховку. Чтобы нормально жить на этом великолепном пляже, мне пришлось кое-что продать. Достопочтенный начальник полиции арестовал меня. С поличным. И предложил мне либо садиться за решетку на долгий срок, либо работать на него. Я выбрал последнее.

— То есть ты не получаешь никакой прибыли?

— Абсолютно. И никогда не получал. Я — его узник.

— Толстяк Сэм, ты же умный, интеллигентный человек. Ты же мог обратиться в вышестоящие инстанции и разоблачить Каммингса.

— Ты сознаешь, Флетч, что я тоже наркоман?

— Да.

— Я стал наркоманом, преподавая музыку в школах Денвера. Я уже подходил к пределу, когда умерла моя мать, оставив мне пятнадцать тысяч долларов.

— Ты мог поставить крест на этом безобразии. Особенно после этой записки.

— Это я понимал. Но у Каммингса были улики против меня, помимо того, что я наркоман. По договору с достопочтенным начальником полиции наркотики я получал бесплатно, как и Гамми. Каммингс расплачивался только товаром. И потом, я всегда надеялся получить хоть какие-то гарантии безопасности, если уж мне придется давать показания. Ты можешь гарантировать мою безопасность, Флетч?

— Да. Завтра в одиннадцать утра тебя вывезут отсюда от пивного ларька. Тебя и Гамми.

— Завидная предусмотрительность. А потом, я полагаю, ты выплеснешь всю эту грязь на страницы своей газеты?

— Статья будет опубликована в завтрашнем дневном выпуске «Ньюс трибюн». Первые экземпляры появятся в киосках в двадцать минут двенадцатого. Если ты не придешь к пивному ларьку в одиннадцать, к трем часам тебя, скорее всего, убьют.

— О, я приду. Должен отметить, ты не теряешь времени даром.

— Я не хочу отдавать материалы в редакцию до самого последнего момента.

— Но тебе нужны фотографии.

— У меня есть несколько отличных снимков. Они лежат у меня в столе и ждут только подписей.

— Ты, я вижу, ничего не упускаешь. Помнится, я как-то сказал, что ты не слишком умен. Я ошибся. Ты — очень хороший актер.

— Я — лжец с блестящей памятью.

— Таким и должен быть актер. Как тебе удалось раскусить нас?

— Тебе трижды приносили товар, прежде чем я понял, что посыльный — Гамми. Натолкнули меня на это его гавайская рубашка и регулярные аресты. Полиция забирала только его. И именно в те дни, когда твои запасы подходили к концу. Кажется, первым отметил это совпадение Кризи. Но до сути он, естественно, не допер. Потом, в ночь на воскресенье, я ввязался в драку с фараонами, но они не забрали меня. Вот тогда я окончательно понял, что Каммингсу нужен только Гамми. И никто больше.

— Еще бы.

— Кроме того, я узнал о частых поездках Каммингса в Мексику. Мне сказал об этом Джон Коллинз.

— Я его не знаю.

— Потому что не играешь в теннис.

— Раньше играл. В Денвере. А как ты получил показания у Гамми?

— Я сказал ему, что ты уже во всем признался, возложив вину на него.

— И он клюнул? Почему Гамми поверил, что я дал показания?

— Потому что Бобби мертва, Толстяк Сэм. Она действительно умерла.

— Понятно. Жаль. Милая девушка. Где ее тело?

— Его скоро найдут.

— И найденное тело вызовет лавину. Полиция хлынет на побережье.

— Выплыть тебе не удастся.

— Что ж, пора с этим кончать.

— То же самое сказал и Гамми.

— Интересно, как я буду жить дальше. Мне тридцать восемь, а я чувствую себя столетним стариком.

— Тебе помогут. А теперь давай запишем твои показания.

— Нет. Уйди от машинки. Я все сделаю сам.

Флетч лег на песок. Толстяк Сэм сел за пишущую машинку.

— Посмотрим, помнит ли Вэтсьяайна, как надо печатать. Посмотрим, помнит ли Толстяк Сэм, как надо печатать. Посмотрим, помнит ли Чарльз Уитерспун, как надо печатать…

Глава 26

— Среда, три часа дня. Хотя у меня накопилось немало новых гипотез, построенных на интуиции, не буду притворяться, что я получил большое количество новой информации, базирующейся на фактах.

Моя главная догадка на этот момент, не подтвержденная документально, состоит в том, что Алан Стэнуик абсолютно честен. Все, что он говорит, правда: он умирает от рака и действительно хочет, чтобы я убил его завтра вечером, в половине девятого.

Флетч успел вернуться домой, принять душ, съесть сандвич и выпить кварту молока.

На кофейном столике перед ним лежали первые экземпляры и копии показаний Гамми и Толстяка Сэма и записка Каммингса. Тут же стоял диктофон.

— Вчера утром Алан Стэнуик усадил меня в машину, чтобы убедиться, что я не передумал. В разговоре он спросил у меня номер рейса «Транс Уорлд Эйрлайнс» на Буэнос-Айрес. Я ответил, что не знаю номера, так как он не называл мне его. В действительности я узнал номер, когда позвонил в аэропорт и спросил, забронировано ли мне место.

Мое неведение относительно номера рейса означало для Стэнуика следующее: во-первых, я, несомненно, бродяга, глупый и доверчивый, как он и думал; во-вторых, ему стало ясно, что, если кто-то и интересуется подробностями его жизни, то это не я.

Также в разговоре, не выходя из роли, мне удалось задать ему один из основных мучивших меня вопросов: почему бы ему, если уж он хочет покончить с собой, не разбиться на самолете, чего, собственно, от него и ждут?

Он ответил, что не может так поступить из гордости, не может направить самолет в землю.

Ответ я считаю приемлемым. Как он сказал, люди тратят и поболее пятидесяти тысяч долларов ради того, чем гордятся.

У Алана Стэнуика есть любовница, некая миссис Сандра Фолкнер, проживающая по адресу 15641 Патнэм-стрит. По понедельникам и средам Стэнуик проводит вечера у нее.

Муж Сандры Фолкнер был летчиком-испытателем и погиб, неудачно приземлившись на авианосец. Детей у них не было.

После смерти мужа Сандра Фолкнер ушла с работы в «Коллинз Авиейшн», истратила страховку и сбережения, очень много пила.

Примерно через год после смерти ее мужа Алан Стэнуик узнал, в каком она состоянии, и пришел ей на помощь. Им двигал только инстинкт милосердия. Он сам был летчиком-испытателем, поэтому можно допустить, что его симпатия к вдове другого летчика-испытателя абсолютно бескорыстна.

Он заплатил за лечение миссис Фолкнер в больнице и с тех пор обеспечивает ее материально. Как я полагаю, их связь длится около двух лет.

Сандра Фолкнер не отрицала интимных отношений с Аланом Стэнуиком.

Джоан Коллинз Стэнуик не подозревает об этом романе и уверена, что по понедельникам и средам ее муж задерживается допоздна на работе.

При этом я могу засвидетельствовать, что Джоан Коллинз Стэнуик изменяет мужу.

Возвращаясь к Сандре Фолкнер… Любовница Стэнуика не знает о том, что тот неизлечимо болен, если это правда. В обозримом будущем она не предвидит никаких изменений в их отношениях, например, его внезапной смерти.

Она считает, что у Стэнуика превосходное здоровье и их связь будет продолжаться.

От себя могу отметить, что к своей любовнице Стэнуик проявляет великодушие, даже благородство. Не слишком привлекательная женщина, к тому же пьяница, пребывавшая в глубокой депрессии, она отчаянно нуждалась в дружеском участии. Стэнуик все понял и стал необходимым ей другом. У него не было повода проявлять такие чувства к вдове человека, которого он не знал, или к бывшей мелкой служащей «Коллинз Авиейшн».

Однако он их проявил.

Это самая удивительная черта в характере Стэнуика. Он — исключительно принципиальный человек, верность его не знает предела.

Доказательством этого могут служить его частые и, в общем-то, совершаемые в тайне от всех полеты в родной город Нонхиген, в штате Пенсильвания, где живут его отец и мать, его отказ войти в студенческое братство в Колгейте без своего друга Берта Эберхарта, его последующая поддержка последнего, хотя, судя по всему, у них совсем разные интересы, его отношения с любовницей, которые куда выгоднее ей, чем ему.

Несмотря на очевидное честолюбие Стэнуика, о котором говорит его женитьба на дочери босса, хотя, возможно, они и любили друг друга, как считает Амелия Шэрклифф, можно сделать вывод, что Алан Стэнуик — предельно порядочный и честный человек. Все, что он говорит, правда.

Тем не менее, будучи профессиональным журналистом, я обязан сохранять скептицизм до самого последнего момента.

Вполне возможно, что я не подобрал всю правдивую информацию, что-то упустил или пришел к ложному заключению. Возможно, я не смог задать нужных вопросов.

Я должен верить, что Стэнуик лжет, утверждая, что умирает от рака, до тех пор, пока не докажу обратное.

Пока я не доказал, что его слова соответствуют действительности.

Флетч выключил диктофон, постоял перед диваном, затем положил микрофон на столик и перемотал кассету с записями о Стэнуике, вновь включил диктофон.

Вышагивая по комнате, Флетч вслушивался в собственный голос, вначале пробивающийся сквозь транспортный шум, затем отчетливо звучащий в тишине этой же комнаты, напоминая себе, что неделю назад он понятия не имел, кто такой Стэнуик. Голос не всегда отделял факты от догадок, наблюдения от интуитивных посылок, но тем не менее создавал живой образ человека, Алана Стэнуика.

Флетч прослушал кассету Стэнуика еще раз, прокручивая в голове события последних шести дней, стараясь вспомнить мелкие, несущественные подробности и впечатления, не попавшие на пленку. Джоан Стэнуик очень одинока и пьет «мартини» до ленча, а ее муж в это время испытывает экспериментальный самолет в Айдахо. Доктор Джозеф Девлин очень быстро подошел к телефону, узнав, что речь пойдет о Стэнуике. Его не удивило, что звонят из страховой компании. Квартиру Сандры Фолкнер вроде бы ограбил ребенок. Эберхарт назвал дочь Алана Стэнуика, Джулию, мерзавкой. Алан Стэнуик не прикуривает от зажигалки, вмонтированной в приборный щиток автомобиля. Он, Флетч, еще не купил перчатки. Флетч сел на диван и вновь взял микрофон.

— Алан Стэнуик — порядочный человек. Принципиальный и верный. Сильный. Честолюбивый.

Все в его жизни ясно и взаимосвязано… за одним исключением.

Я не понимаю его отношений с родителями.

Он не пригласил родителей на свадьбу. Не сказал им, что у них пяти- или шестилетняя внучка.

И в то же время он навещает их, летая через всю страну, каждые шесть недель.

Напрашивающийся ответ таков: он летает не к родителям, а в Нонхиген, штат Пенсильвания.

Флетч выключил диктофон и пошел к телефонному аппарату в спальне.

Часы показывали половину пятого.

Глава 27

— Мистер Стэнуик? Хотите — верьте, хотите — нет, но это опять Сидней Джеймс из «Кейзуэлл Иншурерс».

— Я знал, что ты позвонишь. Как только вы, любители телефонных разговоров, узнаете номер в другом городе, остановить вас уже невозможно.

— Я полагаю, что беспокою вас в последний раз, сэр.

— Все нормально, сынок. Я надеюсь, что нет. Вчера я снова подкупил акций телефонной компании.

— Должно быть, скобяная торговля процветает.

— Идет неплохо. С тех пор как стоимость наемного труда подскочила до небес, люди так и рвутся в мой магазин, чтобы купить инструмент для работы по дому, за который они никогда не возьмутся. Держу пари, что половина проданного мной лежит новехонька по чердакам.

— Кажется, вы говорили, что в эти дни прибыль дает только телефонная компания.

— От скобяной торговли тоже есть кой-какой навар. Правда, в этом я могу признаться только тому, кто звонит из Калифорнии. Кстати, как ты решил с «Бронзовой звездой»?

— Я ее получу, сэр.

— Это хорошо, сынок. Это отлично. Ты пришлешь ее нам?

— Я нашел пустое место на полке для носков. Туда я ее и положу.

— Думаю, ты принял правильное решение. Нельзя отказываться от награды своей страны.

— Все равно, я благодарен вам за ваше великодушное предложение. Как поживает миссис Стэнуик?

— Когда я приходил домой на ленч, миссис Стэнуик чувствовала себя прекрасно. Старые модели самые лучшие, знаешь ли. Сработаны надежней, потребляют меньше топлива.

— Мистер Стэнуик, в нашем последнем разговоре вы сказали, что ваш сын, Алан, бросил бокс, не поехал на национальный чемпионат из-за девушек.

— Да, я так сказал.

— Что вы имели в виду?

— Знаешь, сынок, для моего возраста у меня неплохая память и слово «девушка» означает для меня то же самое, что и для молодого человека твоих лет. Если я не ошибаюсь, у девушек две ноги, копна волос на голове и пара выпуклостей чуть пониже шеи. Я прав?

— Абсолютно, сэр.

— Я так и думал.

— Я хотел спросить, имели вы в виду девушек или девушку?

— Я занимаюсь скобяной торговлей, сынок, и привык мыслить во множественном числе.

— То есть речь шла об одной девушке. Именно из-за нее Алан бросил бокс?

— Да.

— Кто эта девушка?

— В вашей страховой компании любят задавать странные вопросы.

— Проверка страхового полиса вашего сына заканчивается, мистер Стэнуик. Больше мы не будем вас беспокоить.

— Мистер Джеймс, ты скорее похож на частного детектива, а не страхового агента.

— В страховом полисе вашего сына, мистер Стэнуик, небольшая сумма отказана лицу, которого мы не знаем. Мы должны проверить, родственница эта женщина или нет, жива ли она, где проживает и так далее.

— Я-то думал, что все это должен был написать Алан.

— Ваш сын — очень занятой человек, мистер Стэнуик. Вы не представляете, как часто люди недостаточно четко заполняют страховые документы.

— Я понимаю. Но если бы не твоя «Бронзовая звезда», мистер Джеймс, я, скорее, предложил бы тебе катиться в Тихий океан. Ты живешь около него, не так ли?

— Смотрю на него из окна, сэр. Кто эта девушка?

— Салли Энн Кашинг. Теперь, соответственно, Салли Энн Кашинг-Кейвэнау.

— Алан и она любили друг друга?

— Они составляли единое целое. Несколько лет мы видели их только вместе. Если они не целовались, то держались за руки. Из-за них в городе пришлось расширить тротуары. Мы не могли их расцепить.

— Алан бросил бокс из-за Салли Энн Кашинг?

— Как поется в старой песне: «И пришла любовь». Она уложила его у своих ног, чего не удавалось ни одному длиннорукому средневесу. Он бросил бокс. Из-за этой девушки он бросил все, даже потерял способность нормально дышать. Нам едва удалось отправить его в колледж.

— Но удалось?

— Да, он поехал в Колгейт, а она — в Скидмор.

— Они расположены довольно близко, не так ли?

— Скандально близко. Поэтому они и решили туда поступать. Весной последнего курса оказалось, что Салли Энн беременна. Моя жена заметила это раньше Алана. Естественно, мы подумали, что она носит ребенка Алана. Но мы ошиблись. Полагаю, их отношения были чисты, как свежевыпавший снег. Беременность Салли Энн потрясла Алана. Отцом ребенка был Билл Кейвэнау, также живший в Нонхигене. Салли Энн говорила, что на одной вечеринке, когда Алан был в колледже, она много выпила и Билл Кейвэнау воспользовался этим, провожая ее домой. Она настаивала, что это произошло лишь однажды, но, как видишь, хватило и этого. Я, впрочем, думаю, что она солгала. Наш сын, я это всегда чувствовал, не давал ей всего, что она хотела. Приходит время, когда девушка ждет, что ее уложат в постель, а я подозреваю, Алан хотел, чтобы Салли Энн стала женщиной только в брачную ночь.

— В результате Салли Энн вышла замуж за Кейвэнау?

— Да. А Алан начал летать на этих идиотских самолетах. Так что бурный роман с Салли Энн Кашинг как бы разделил бокс и самолеты. Честно говоря, я думаю, что моему сыну нравится балансировать на острие между жизнью и смертью. Хотя мне и не следовало говорить тебе об этом. Все-таки ты страхуешь его жизнь. Он любил риск во всем, кроме любви. Тут он слишком осторожничал.

— Ваш рассказ многое объясняет.

— В том числе и ваши затруднения со страховым полисом?

— Да. Алан отписал небольшую сумму из страховой премии Салли Энн Кашинг-Кейвэнау.

— Это хорошо. Она — милая девушка. Я сам был немного влюблен в нее. Кейвэнау — пустое место. Мне он никогда не нравился. Мальчику, младшему Биллу, сейчас двенадцать лет. Они частенько приходят в магазин, Салли Энн и Билл. Для меня они почти что родные. Несмотря на беременность, Алан и Салли Энн все равно хотели пожениться. Но Кейвэнау заявил о своих правах. Салли Энн была для него лакомым кусочком. Он, как и ты, работает в страховой компании, только толку от него чуть.

— Кейвэнау все еще живут в Нонхигене?

— Да и нет. Я как раз собирался сказать тебе об этом. Я не знаю теперешнего адреса Салли Энн.

— Как это?

— Салли Энн и Билл Кейвэнау недавно развелись. Точной даты я не помню. Она продала дом и уехала вместе с мальчиком.

— Когда? Когда она уехала?

— Вчера.

— Вчера?

— Да. Они продали все. Мебель, стиральную машину, сушилку, постельное белье, посуду. С собой они взяли лишь несколько чемоданов и на такси уехали в аэропорт. Тут какая-то загадка. Если послушать мою жену, они еще не определились окончательно, где будут жить. Мальчик сказал, что они едут на Восточное побережье, в Калифорнию. Подозрительно, что после тринадцати лет с этим подонком Кейвэнау она решила сжечь все мосты и начать жизнь заново. Во всяком случае, в Нонхиген она уже не вернется. Кейвэнау причинил ей немало горя.

— Мистер Стэнуик, большое вам спасибо.

— Ну, а ты уж проследи, чтобы Салли Энн получила все, что ей причитается. Она — чудесная женщина, но ей не повезло в жизни.

— Еще один вопрос. Когда ваш сын прилетал к вам в Нонхиген, он виделся с Салли Энн?

— Нет. Насколько я знаю, он постоянно в гостинице, висит на телефоне. Она была замужем. Полагаю, он мог ее видеть. Но нам он ничего не говорил.

— Благодарю вас, мистер Стэнуик. Вы нам очень помогли. Больше мы не будем вас беспокоить.

— Звони в любое время, сынок. Я всегда рад помочь.

Флетч начал обзванивать местные отели.

— Регистратуру, пожалуйста.

— Регистратура.

— У вас остановилась миссис Салли Энн Кейвэнау?

В шестом отеле ему ответили: «Да, сэр. Миссис Кейвэнау и ее сын приехали к нам вчера. Желаете знать номер их комнаты?»

— Нет, благодарю. Мы хотим сделать ей маленький сюрприз, прислать цветы. Не могли бы вы сказать, когда она собирается уезжать?

— Она заплатила до пятницы, сэр, но сказала, что уедет в четверг вечером, после ужина. Завтра вечером, около девяти часов.

— Чтобы послать ей цветы, времени предостаточно. Большое вам спасибо…

— «Транс Уорлд Эйрлайнс». Отдел предварительных заказов.

— У вас заказаны билеты для миссис Салли Энн Кейвэнау и ее сына на завтрашний рейс 629 в Буэнос-Айрес?

— Повторите фамилию, сэр.

— Миссис Кейвэнау и ее сын, Уильям.

— Нет, сэр. Такого заказа у нас нет. Вы хотите заказать им билеты, сэр?

— Нет, нет. Не беспокойтесь. Но у вас заказан билет на тот же рейс для Ирвина Флетчера?

— Ирвин Флетчер. Да, сэр. Рейс 629 в Буэнос-Айрес. Вылет в четверг, в одиннадцать вечера. Заказ оплачен.

— А для Салли Энн Кашинг-Кейвэнау билет не заказан?

— Нет, сэр. Среди пассажиров рейса 629 нет ни Кашинг, ни Кейвэнау.

— Благодарю вас.

Прежде чем позвонить еще раз, Флетч походил по спальне, вышел на кухню, выпил стакан молока. В ванной комнате почистил зубы. Вернувшись в спальню, несколько минут изучал телефонный справочник.

Затем снял трубку.

— Служба проката самолетов?

— Да. Добрый день. Служба проката самолетов.

— Это Ирвин Флетчер. Я звоню насчет своего заказа на завтрашний вечер…

— Да, мистер Флетчер. Как хорошо, что вы позвонили. Ваш чек получен сегодня утром, как мы и договаривались. Все готово. Реактивный самолет на пять мест будет ждать вас завтра от половины одиннадцатого вечера до полуночи, чтобы доставить в Рио-де-Жанейро. Вы собирались приехать не позже полуночи, не так ли, сэр?

— Да. В аэропорту ваш сектор находится рядом с «Транс Уорлд Эйрлайнс»?

— Да, сэр. У нас даже общий грузовой склад.

— Понятно.

— Мы не знали, как связаться с вами, мистер Флетчер, так как в прошлую пятницу, позвонив нам, вы не оставили номера своего телефона. Вы не указали, полетите вы один или нет, сэр.

— Разве это имеет значение?

— Нет, сэр. Единственное, что нас беспокоит, нужно ли включать в состав экипажа стюардессу?

— Это необходимо?

— Видите ли, сэр, если пассажир один, второй пилот может приготовить еду и напитки…

— Понятно.

— Так как со стюардессой, сэр? По стоимости для вас никакой разницы нет. Просто одна из наших лучших стюардесс слетает в Рио и обратно.

— Хорошо. Пусть будет стюардесса.

— Да, сэр. Договорились. Мы включаем стюардессу в состав экипажа.

— Благодарю.

— Спасибо, что позвонили, мистер Флетчер. Можете не волноваться, самолет будет вас ждать.

Положив трубку, Флетчер так и остался сидеть на кровати. Часы показывали десять минут восьмого.

Он должен был встретиться со Стэнуиком через двадцать пять часов и двадцать минут.

Флетч перебрал в памяти свои последующие действия. Времени ему хватало с лихвой.

В половине восьмого он уже спал, поставив будильник на нужное время.

В четверг, в три часа двадцать минут утра Флетч оставил машину на Бермэн-стрит, в трехстах ярдах от подъездной дорожки, ведущей к дому Стэнуика. В теннисных туфлях, джинсах и темном свитере, он обогнул дом по лужайке, подошел к веранде. Дверь в библиотеку была открыта: слуги действительно забывали запирать ее на замок.

В лунном свете он выдвинул правый верхний ящик стола. Как он и ожидал, там лежал пистолет.

Как он и подозревал, без обоймы.

Флетч положил разряженный пистолет обратно в ящик.

В четверть пятого утра он сидел в своем кабинете в «Ньюс трибюн» и писал статью для дневного выпуска.

Глава 28

«Четверг, дневной выпуск, первая полоса:

НАЙДЕНО ТЕЛО / Флетчер.

Этим утром полиция обнаружила обнаженное тело пятнадцатилетней девушки, похороненной в песке у Берегового бульвара.

Тело, уложенное в спальный мешок, было найдено в неглубокой могиле у самой стены набережной. О местонахождении тела стало известно благодаря анонимному звонку в полицию.

Полагают, что девушка, опознанная как Роберта (Бобби) Сандерс, прибыла на побережье из Иллинойса.

Ожидается, что в заключении судебного эксперта Альфреда Уилсона будет указано, что смерть наступила поздно ночью в воскресенье или рано утром в понедельник вследствие принятия слишком большой дозы наркотиков.

Согласно заявлению представителя полиции, спальные мешки такого типа весьма популярны и вряд ли удастся установить его владельца.

Девушка, оставленная на побережье несколько месяцев назад путешествовавшим с ней тридцатилетним мужчиной, не имела постоянного адреса.

Полиции не известно, кто ее друзья.

У нее не было видимых средств к существованию.

По мнению полиции, сообщил о трупе, вероятно, мужчина.

Дежурный доложил, что говоривший сознательно старался исказить или приглушить свой голос.

Местная полиция принимает все меры, чтобы разыскать семью умершей в Иллинойсе.

Полагают, что ее отец — дантист».

«Четверг, дневной выпуск, первая полоса:

ЗАМЕШАН НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ / Флетчер.

Вещественные доказательства: 1) Показания Монтгомери; 2) Показания Уитерспуна; 3) Записка Каммингса. Фотографии с подписями: Каммингса, Уитерспуна, Монтгомери.

Сегодня утром редакция газеты „Ньюс трибюн“ передала окружному прокурору материалы, свидетельствующие о причастности начальника полиции Грэхема Каммингса к распространению наркотиков на побережье.

Переданные документы включают: письменные показания, подписанные Чарльзом Уитерспуном, он же Вэтсьяайна, он же Толстяк Сэм, который назвал себя в показаниях „распространителем наркотиков на побережье“; письменные показания, подписанные Льюисом Монтгомери, признавшим, что он приносил наркотики Толстяку Сэму, и рукописную записку „Сэму“, касающуюся механики передачи наркотиков, подписанную „Каммингс“.

В показаниях прямо указано, что источником наркотиков на побережье является начальник полиции Каммингс.

Показания подписаны вчерашним числом.

Этим утром полицией найдено тело пятнадцатилетней девушки, Роберты (Бобби) Сандерс, похороненной в неглубокой могиле у стены набережной и умершей от избыточной дозы наркотиков (подробности в статье „Найдено тело“).

Уличающие Каммингса доказательства являются результатом специального расследования, начатого „Ньюс трибюн“ месяц назад.

Уитерспун и Монтгомери с сегодняшнего дня находятся под охраной.

В ближайшие часы ожидается арест начальника полиции Каммингса агентами Федерального бюро по борьбе с наркотиками.

Согласно показаниям, Каммингс, пятидесяти девяти лет, регулярно ездил в Мексику, якобы для обустройства дома, в котором он собирался жить после ухода на пенсию. На самом деле на протяжении четырех лет он каждый месяц привозил на побережье наркотики.

Наркоманы платили за них примерно семьдесят пять тысяч долларов ежемесячно.

Собственная машина Каммингса, на которой он ездил в Мексику, темно-синий „шевроле“-седан последней модели, с номерными табличками сзади и спереди с надписью „НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ“, оборудована полицейским радио. На крыше установлен вращающийся мигающий маячок, как у патрульных машин. Под приборной доской подвешено крупнокалиберное ружье марки „винчестер“.

Неизвестно, надевал ли Каммингс полицейскую форму перед прохождением таможенного досмотра.

Его жена и дочь часто сопровождали его в поездках в Мексику.

Каммингс служит в полиции девятнадцать лет. Ранее он был офицером армии США.

Монтгомери — сын Джеймса Монтгомери, директора школ округа.

Согласно показаниям, городская полиция раз в несколько дней привозила младшего Монтгомери в участок для „допроса“.

Обмен наркотиков на деньги между Монтгомери и Каммингсом происходил в кабинете последнего при закрытых дверях.

Монтгомери уверен, что прочие сотрудники полиции ничего не подозревали. Он проносил наркотики и деньги в денежном поясе под широкой гавайской рубашкой.

Притворяясь, что он покупает наркотики у Уитерспуна, Монтгомери в действительности оставлял набитый наркотиками денежный пояс в условленном месте, где его подбирал Уитерспун.

Несмотря на всеобщую озабоченность, вызванную распространением наркотиков на побережье, никто не мог понять, как они туда попадают.

Прежний посыльный, девятнадцатилетний юноша, фигурирующий в показаниях как „Джефф“, покончил с собой четыре года назад.

Записка Каммингса собственноручно написана им сразу же после самоубийства Джеффа. В ней идет речь о том, что Монтгомери может заменить Джеффа.

Как следует из показаний Монтгомери, ему было четырнадцать лет, когда он впервые принес наркотики Уитерспуну.

Вначале, когда запасы Уитерспуна подходили к концу, Монтгомери давал сигнал Каммингсу, оставляя на стоянке свой велосипед, который начальник полиции мог увидеть из окна кабинета. Велосипед выделялся лиловым сиденьем и большим зеркалом заднего обзора.

Впоследствии сигналом о том, что Монтгомери „пора допрашивать“, то есть о необходимости передачи денег или получения наркотиков, стал расписанный цветами микроавтобус марки „фольксваген“, который Монтгомери также оставлял в пределах видимости из окна кабинета начальника полиции. Микроавтобус зарегистрирован на имя Чарльза Уитерспуна.

Уитерспун, тридцати восьми лет, по-своему опекаемый полицией, жил в лачуге прямо на пляже.

Ранее он преподавал музыку в школах Денвера, штат Колорадо.

В своих показаниях Уитерспун заявляет, что он и только он продавал наркотики, поставляемые Каммингсом.

Оба, Уитерспун и Монтгомери, утверждают, что не имели денег от торговли наркотиками. Сами наркоманы, они получали наркотики бесплатно.

Они оба свидетельствуют, что Каммингс принуждал их к распространению наркотиков, угрожая в противном случае засадить их в тюрьму.

Прежде чем стать агентом начальника полиции, Уитерспун сам незаконно продавал наркотики.

Уитерспун заявил: „По существу, я узник начальника полиции из-за моей потребности в наркотиках и имеющихся у него доказательств моей вины. Эта лачуга на пляже — та же тюрьма“.

Каммингс отказывался от предлагаемого ему частными лицами сотрудничества в деле избавления побережья от наркотиков. В частности, Джон Коллинз, президент корпорации „Коллинз Авиейшн“, неоднократно предлагал ему пригласить опытных экспертов со стороны, обещая оплатить все расходы, но постоянно получал отказ.

По утверждению Коллинза, Каммингс всегда заявлял, что ему осталось „несколько месяцев“ для решения проблемы.

То же самое сообщил он на этой неделе и репортеру „Ньюс трибюн“».

Положив первые и вторые экземпляры обеих статей на стол редактора дневного выпуска, Флетч просмотрел фотографии, сделанные по его просьбе два дня назад, и набросал для них подписи. Для статей он отобрал снимки Роберты Сандерс, начальника полиции Грэхема Каммингса, позаимствованную из фототеки редакции, Чарльза Уитерспуна, передающего Кризи пакетик героина, и Льюиса Монтгомери в широкой гавайской рубашке у микроавтобуса.

На ксероксе он снял по две копии первого экземпляра показаний Монтгомери и Уитерспуна и оригинала записки Каммингса. Копии и фотографии Флетч приложил к материалам статей, а показания и записку унес к себе в кабинет и всунул в конверт, на котором заранее написал адрес. Затем позвонил в городскую курьерскую службу. Запечатал конверт. Снял телефонную трубку.

— Полиция. Скажите, пожалуйста, вашу фамилию и номер, с которого вы звоните.

— Я хочу сообщить о трупе, — ответил Флетч, проложив носовой платок между ртом и микрофоном трубки.

— Пожалуйста, скажите вашу фамилию и номер, с которого вы звоните.

— На пляже в песке зарыто тело девушки… ее звали Бобби. Она в спальном мешке. Мертва.

— Кто говорит?

— Я не обманываю. Бобби похоронена на пляже. Около стены набережной. Там есть только одно место, где песок всегда в тени. Где набережная изгибается и нависает над пляжем. Недалеко от лачуги Толстяка Сэма. Скала, выступающая из стены, находится как раз над могилой. Вы это поняли?

— Пожалуйста, повторите.

— Тело Бобби похоронено на пляже, недалеко от лачуги Толстяка Сэма, под выступающей скалой.

— Пожалуйста, назовите себя. Кто вы?

— Пожалуйста, найдите Бобби, — ответил Флетч.

Без десяти восемь Флетч набрал еще один номер.

— Слушаю.

— Доброе утро, Одри. У тебя голос, словно утренняя заря.

— Флетчер? Это ты?

— И тоже уже не сплю.

— Почему ты звонишь в это время? Я же собираю детей в школу.

— Я хотел убедиться, что ты проснулась и приготовила кофе Олстону.

— Он уже выпил кофе. И как раз уходит на работу.

— Тебе не трудно позвать его, Одри? Мне нужно с ним поговорить.

— Он здесь. Пытается поцеловать меня на прощание.

— Надеюсь, ему это удастся.

— Привет, старик. Я тебя слушаю.

— Ужели это Олстон Чамберс, наш высокоуважаемый окружной прокурор?

— Не издевайся, дружище. Я не окружной прокурор. Я только пашу на него.

— Я знаю. Одри очень бодра для восьми утра.

— Она пьет по утрам слишком много кофе. И заставляет меня. Поэтому я так рано ухожу на работу. Что случилось, дружище?

— Олстон, я посылаю тебе с курьером пару свидетельских показаний, или аффидевитов, как они называются у вас, юристов, и рукописную записку с подписью. К твоему приезду они будут у тебя на столе.

— Хорошо. И что в них особенного?

— Прочитав их, ты все поймешь. В них говорится, что Грэхем Каммингс, начальник полиции, уже четыре года, а то и больше, привозит на побережье наркотики и продает их там.

— Однако. Грэхем Каммингс? Он чист, как собачий зуб.

— Мы думали, что он чист, как собачий зуб.

— Кто-нибудь уже арестовал его?

— Нет. Как ты понимаешь, тут могут возникнуть некоторые сложности. Так что заниматься этим придется тебе.

— Хорошо, Ирвин. Но мне потребуется время.

— Время?

— Несколько часов. Во-первых, я должен получить твои документы и снять с них копии. Во-вторых, связаться с Федеральным бюро по борьбе с наркотиками, показать им свидетельские показания и прочее. Потом они пошлют кого-нибудь на побережье, предварительно получив ордер на арест.

— Только не тяни с этим. Если ты его упустишь, он поедет к границе с Мексикой. В собственном автомобиле, который похож на патрульную машину. У него там мигалка на крыше, полицейское радио и крупнокалиберное ружье. Ему не впервой дурить таможню. У него темно-синий «шевроле»-седан, номерные знаки — семьсот шесть пятьсот пятьдесят два.

— Повтори еще раз номер.

— Семьсот шесть пятьсот пятьдесят два.

— Хорошо. Ты уверен, что показания соответствуют действительности?

— Абсолютно.

— Ну и ну. Грэхем Каммингс. Не могу в это поверить.

— Слушай, Олстон, прежде чем ты арестуешь Каммингса, я хочу попросить тебя еще об одном.

— Ты и так задал мне работы.

— Я знаю. Но я хочу, чтобы два человека, подписавшие показания, были помещены в безопасное место.

— Хорошо. Где они?

— В одиннадцать утра они будут ждать у пивного ларька на набережной, около Берегового бульвара.

— Я знаю.

— Там они и будут.

— Их фамилии?

— Уитерспун и Монтгомери. Два пугала. Уитерспуну — тридцать восемь лет, Монтгомери — семнадцать. Их имена и фамилии есть в показаниях.

— Я понял.

— И, Олстон, поторопись, ладно? Статья выходит сегодня в дневном выпуске, и, как ты знаешь, первые экземпляры появятся на прилавках в одиннадцать двадцать две.

— Да, да. Флетчер, ты потрясающий журналист!

— Там пойдет речь о смерти…

— Убийство?

— Нет. Сегодня утром на пляже нашли тело пятнадцатилетней девушки. Чрезмерная доза наркотиков. Каммингс очень опасен.

— Флетчер, я когда-нибудь говорил тебе, что ты — великий журналист?

— Нет.

— Ирвин Флетчер, это так! Ты бесподобен. Надеюсь, «Ньюс трибюн» ценит тебя по заслугам.

— Они вот-вот уволят меня.

— Ерунда.

— Им не нравится, что я хожу по редакции босиком.

— Да, дружище, я буду присутствовать на твоем награждении.

— О чем ты?

— Благодарю за приглашение на церемонию вручения тебе «Бронзовой звезды».

— Я тебя не приглашал.

— Я получил приглашение из редакции «Ньюс трибюн».

— Я его не посылал.

— Все равно я приду. Все твои товарищи по оружию гордятся тобой. Меня флот наградил лишь болезнью, от которой не помогает кофе.

— Ты все еще болен ею?

— Нет. Я оставил ее на туалетном сиденье.

— Надеюсь, в муниципалитете?

— Возможно. Я думал, ты давно получил «Бронзовую звезду».

— Я не собирался ее получать.

— Но завтра ты ее получишь?

— Обязательно, — ответил Флетч. — Обязательно, обязательно, обязательно.

— Я там буду.

— Будь там! И приоденься, ожидается масса фотографов.

— Флетчер!

Была половина десятого, и Флетчер уже шел домой. Он дождался оттиска первой страницы, поступившего четверть часа назад. Оттиск ему понравился. Обе статьи занимали самое видное место, с фотографиями Бобби и Каммингса. Продолжение с остальными фотографиями, показаниями и запиской Каммингса поместили на третьей странице. Материал удался! Редакторская правка была минимальной. С такими статьями, подумал Флетч, весь выпуск разойдется в мгновение ока.

Он вставил ключ в замок зажигания «MG».

— О, привет, Клара.

Она уже поставила серую «вегу» в ряд машин, владельцы которых прибыли в редакцию пораньше.

— Как поживаешь, дорогая?

— Флетчер, уже четверг.

— Я знаю.

Она наклонилась к окошку, словно инспектор дорожной полиции.

— Куда ты едешь?

— Домой.

— Я еще не видела статьи о наркотиках.

— Я знаю.

— Я говорила тебе, что ты должен сдать эту статью до четырех часов дня.

— Когда ты ее напечатаешь?

— Не знаю. Сначала мне придется поработать над ней.

— Ты напечатаешь ее завтра?

— Не знаю. Все зависит от того, насколько она сырая.

— Может, дать ее в воскресном номере?

— Не знаю. Френк хочет задержать ее на неделю-другую. Он рассказал мне о твоей безумной идее насчет участия Каммингса.

— Неужели я говорил ему об этом?

— Они же друзья!

— О!

— Каммингс замешан?

— В статье упоминается его фамилия.

— Мы с Френком решим, когда печатать статью. Твое дело — положить ее мне на стол до четырех часов дня.

— Я хоть раз подводил тебя, Клара?

— Я не шучу, Флетчер.

— Не беспокойся. Сегодня днем ты увидишь статью.

— Ты уверен?

— Клара, я абсолютно уверен. Сегодня днем ты прочтешь статью о распространении наркотиков на побережье.

— Я бы этого хотела.

— Не сомневайся.

— А завтра не забудь явиться к командиру военно-морской базы.

— Как можно.

— Хорошо. На карту поставлена твоя работа.

Флетч повернул ключ зажигания.

— К четырем часам статья будет у тебя. Возможно, даже чуть раньше.

Глава 29

Почти весь четверг Флетч пробыл дома.

Он поел. Поспал. Стер пленку с записями о Стэнуике.

Напечатал письмо Джону Коллинзу в двух экземплярах, первый уничтожил, второй, сложив вчетверо, сунул во внутренний карман пиджака. Выбросил содержимое мусорных корзинок.

С половины двенадцатого непрерывно звонил телефон. Флетч знал, что это Клара Сноу или Френк Джефф или кто-то еще из руководства «Ньюс трибюн». Они всегда приходили в неистовое возбуждение — от радости, если были настоящими профессионалами, или от злости, если таковыми не были, когда рядовому сотруднику удавалось, минуя их, протащить в номер блестящий материал. Во всех газетах существовал крепкий костяк настоящих журналистов. Благодаря им читатели иной раз расхватывали газеты, несмотря на некомпетентность руководства. Дневной выпуск поступил в продажу. В час дня восторженные почитатели отправились на ленч. Телефон ожил вновь лишь в половине третьего.

В три часа позвонили в подъездную дверь. Флетч нажал кнопку, отпирающую входной замок.

Пару минут спустя раздался звонок в квартиру.

Он открыл дверь. На пороге стояла Джоан Коллинз Стэнуик.

— Добрый день, мистер Флетчер.

— Добрый день, миссис Стэнуик.

— Я говорила, что смогу запомнить такую фамилию, как Флетчер.

— Вы знаете, кто я такой?

— Теперь знаю.

— Давайте пройдем в гостиную.

Джоан прошла мимо него и села на диван.

— Позвольте предложить вам что-нибудь выпить?

— Нет, благодарю. Но вы можете объяснить мне свое поведение.

— Простите?

Флетч нервно ходил взад-вперед. Его раскрыли.

— Мистер Флетчер, почему вы интересуетесь моим мужем? Или вас интересую я?

— Ни то, ни другое, — ответил Флетч.

К тому же обращение мистер и миссис казались ему неуместными в разговоре между людьми, два дня назад сравнивавшими любовь по-польски и по-румынски.

— Почему вы решили, что я интересуюсь вами?

— Мистер Флетчер, я рождена, воспитана и обучена для выполнения только одной работы, о чем вы, несомненно, знаете, являясь мастером своего дела. Я должна помогать моему отцу и моему мужу и оберегать их. С этим я справляюсь довольно неплохо?

— Вернее, оберегать «Коллинз Авиейшн»?

— И ее вкладчиков, и ее работников, и так далее, и так далее.

— Понятно.

— Выполняя эту деликатную работу много лет, нельзя не приобрести определенных рефлексов. На ленче в Рэкетс-клаб в прошлую субботу, когда мы впервые встретились, они подсказали мне, что меня допрашивают. Я, правда, не понимала цели ваших расспросов. Но на всякий случай сфотографировала вас.

Не отрывая взгляда от Флетча, она достала из сумочки фотографию и положила ее на кофейный столик. Флетч был запечатлен в шортах в теннисном павильоне.

— Я сфотографировала вас, когда вы брали стул от соседнего столика после прихода моего отца. В понедельник утром я отдала фотографию в службу безопасности «Коллинз Авиейшн». Их ответ я получила только сегодня. Вы — И. М. Флетчер из «Ньюс трибюн». Это подтвердил полицейский детектив по фамилии Люпо, а затем сотрудники редакции.

— Однако, — выдохнул Флетч.

Внезапно его охватило страстное желание жениться на Джоан Коллинз Стэнуик.

— Так вот, мистер Флетчер, когда газетный репортер кем-то интересуется, с кем-то знакомится, а в нашем случае знакомится близко, под вымышленным именем, представляясь другим человеком, можно предположить, что он ведет какое-то расследование.

— Несомненно.

— Но вы сказали, что мы не представляем для вас интереса.

— Именно так. Я лишь хотел кое-что узнать у вашего отца, Джона Коллинза.

— У вас звонит телефон.

— Я знаю.

— Раз вы не собираетесь отвечать на телефонный звонок, позвольте спросить, что именно вы хотели узнать у моего отца?

— Предлагал он или нет оплатить частное расследование, чтобы выявить, как поступают наркотики на побережье, и отказывался ли Каммингс от его помощи?

— Так ли нужны вам эти подробности?

— Я уже напечатал их. Вы не видели сегодняшнего дневного выпуска «Ньюс трибюн»?

— Нет, не видела.

— Я раскрыл сеть распространителей наркотиков на побережье. Наркотики шли через Каммингса. В одном абзаце, кажется в тридцать четвертом, я написал о предложении вашего отца. Если бы я обратился к нему официально или от редакции газеты, он, скорее всего, ничего бы мне не сказал, чтобы не бросить тень на начальника полиции, так как даже представить не мог, что тот — главный виновник.

— Как интересно. Столько усилий ради одного абзаца.

— Если б вы знали, во что иногда обходятся мне абзацы, которые я даже не пишу.

— Но у меня сложилось впечатление, что не вы, а мой отец первым заговорил о наркотиках.

— Вы, однако, в этом не уверены?

— Нет. Вы знакомы с моим мужем?

— Нет.

— Но вам удалось убедить нас, что вы знали его в прошлом, и знали хорошо. Что вы даже присутствовали на нашей свадьбе.

— Газетные архивы. Я просто подготовился к встрече с вами.

— Но вам даже известно, что он спикировал на дом в Сан-Антонио, давным-давно. Мы этого не знали.

— Может, я соврал.

— Нет, я спросила его.

— Вы его спросили?

— Да. Он поморщился, но не стал ничего отрицать.

— Забавно.

— Как вы узнали о том случае?

— Из полицейского досье вашего мужа. Кстати, он не оплатил штраф за стоянку в неположенном месте в Лос-Анджелесе.

— Если вы не интересуетесь моим мужем, почему заглянули в его полицейское досье?

— Мне требовались эти сведения, чтобы убедить вас в том, что мы давние друзья.

— Мне не верится, что вы приложили столько усилий ради одного малозначительного абзаца в статье, не имеющей к нам никакого отношения.

— Поверьте мне. Перед вами я абсолютно честен.

— У вас звонит телефон.

— Я знаю.

— Пытаясь уяснить цель ваших расспросов, если она и была, я пришла к выводу, что вас занимало состояние здоровья моего мужа.

— Между прочим, как он себя чувствует?

— Насколько мне известно, отлично. Но ваши вопросы так или иначе касались его здоровья. Вы даже выудили у меня фамилию и адрес его страхового агента. И даже, хотя точно я не помню, упомянули нашего семейного доктора.

Флетч стоял посреди комнаты, смотрел на сидящую на диване Джоан Коллинз Стэнуик, его душа пела от радости. Чудо, а не женщина. Проникнуть в суть его игры, восстановить каждый его шаг, даже нащупать мотивы! Такую женщину он мог бы любить вечно.

А через несколько часов он должен убить ее мужа, по его же просьбе.

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Мы просто мило болтали.

— Далее, вы задали много вопросов мне, но ни одного — моему отцу. Однако после его появления вы вновь перевели разговор на здоровье Алана.

— А о чем еще мы могли говорить? О погоде? Если говорить не о чем, приходится обсуждать погоду или чье-либо здоровье.

— Вам известно что-нибудь о здоровье моего мужа?

— Честно говоря, нет.

— Как вы попали в Рэкетс-клаб, мистер Флетчер?

— Я купил белые шорты и сказал, что я — гость Андервудов.

— Вы знакомы с Андервудами?

— Нет, я прочел эту фамилию на шкафчике в раздевалке.

— Вы хоть играете в теннис?

— Я играю с людьми. Почему-то мне не нравится слово «корт».[47]

— Наверное, потому, что игра на нем идет по определенным правилам.

— Возможно.

— У вас звонит телефон.

— Я знаю.

— Те часы, что вы провели в моей комнате во вторник, тоже являлись частью расследования?

— Нет. Я был у вас в свободное от работы время.

— Я очень на это надеюсь.

— Вы собираетесь рассказать мужу, что я — И. М. Флетчер из «Ньюс трибюн»?

— Мистер Флетчер, это невозможно.

Флетч, наконец, сел на диван.

— Обычно меня зовут Флетч.

— У меня заседание правления в Рэкетс-клаб. Сегодня четверг. Мне надо забрать Джулию. У слуг выходной.

— Времени тебе хватит.

— Флетч, звонит телефон.

— Я знаю.

В шесть часов вечера вновь позвонили в дверь квартиры. Флетч был один. Он принял душ и надел костюм. На этот раз обошлось без звонка в дверь подъезда.

Двое очень молодых, очень ухоженных мужчин, несомненно, полицейские детективы, подозрительно оглядели Флетча.

— Мистер И. М. Флетчер?

— К сожалению, мистера Флетчера нет дома, — ответил Флетч. — Я — его адвокат, мистер Джиллетт из «Джиллетт, Уорхэм и О'Брайен». Чем могу быть полезен?

— Вы — его адвокат?

— Совершенно верно.

— У нас ордер на арест И. М. Флетчера, проживающего по этому адресу и обвиняемого в уголовном преступлении.

— Да, я знаю. Я консультировал мистера Флетчера по этому делу.

— Где он?

— Сейчас я вам все объясню. Его вина не вызывает сомнений. Сегодняшний день и вечер он улаживает личные дела. Надеюсь, вы понимаете?

— Мы не в первый раз пытаемся застать его дома.

— Не волнуйтесь. Я обещаю, что завтра, в десять утра, мистер Флетчер сам явится в полицейское управление. Ему нужен вечер, чтобы утрясти личные дела.

— Что у нас завтра, пятница?

— Он придет в пятницу, в десять утра.

— Под вашу ответственность?

Флетч покровительственно улыбнулся:

— Под мою ответственность.

— Повторите вашу фамилию.

— Мистер Джиллетт из «Джиллетт, Уорхэм и О'Брайен». Наша юридическая контора зарегистрирована в этом городе.

Флетч наблюдал, как один из детективов записывает в блокнот: Джиллетт — «Джиллетт, Уорхэм и О'Брайен».

— Вы понимаете, — сказал второй детектив, — что вас могут арестовать за нарушение закона, если мистер И. М. Флетчер завтра не явится в полицию.

— Разумеется, понимаю. В конце концов, я — член коллегии адвокатов Калифорнии и работник суда.

— Хорошо.

— Одну минуту, — остановил Флетч повернувшихся было детективов. — Я выйду с вами. В какую сторону лифт?

— Сюда, сэр.

Спустившись в гараж, Флетч сел в машину и поехал к дому Стэнуика на Бермэн-стрит.

Глава 30

Четверг, вечер, половина девятого.

В строгом костюме, в рубашке и при галстуке, Флетч вошел в библиотеку через двери террасы.

Алан Стэнуик, с сигаретой в руке, сидел в кожаном кресле. Из брюнета он перекрасился в блондина.

— Добрый вечер, мистер Стэнуик. И. М. Флетчер из «Ньюс трибюн». Позвольте мне позвонить.

Левое колено Стэнуика дернулось.

Флетч снял трубку и набрал номер.

— Я быстро.

Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный второй экземпляр письма Джону Коллинзу и протянул его Стэнуику.

— А вы пока прочтите вот это. Такие же письма уйдут указанным здесь адресатам ровно в полночь, если только я не подам знак, что посылать их не надо. Привет, Одри. Флетчер. Олстон дома?

Стэнуик наклонился через стол и взял письмо.

Мистеру Джону Коллинзу

Председателю совета директоров

«Коллинз Авиейшн».

Коллинз Плаза Гринуэй, 1,

Калифорния.

Уважаемый сэр!

Алан Стэнуик убил меня вчера вечером.

Обгорелые останки принадлежат мне, несмотря на перстень Колгейта и золотую зажигалку.

Стэнуик улетел в самолете, заказанном на мою фамилию в Службе проката самолетов, в Рио-де-Жанейро, где он намерен жить постоянно под моей фамилией и с моим паспортом.

С этой целью он перекрасил волосы в светлый цвет. Краситель он украл из квартиры своей любовницы Сандры Фолкнер, проживающей по адресу: 15641, Патнэм-стрит, в понедельник вечером.

В Рио-де-Жанейро со Стэнуиком полетели некая миссис Салли Энн Кашинг-Кейвэнау и ее сын Уильям, приехавшие в Калифорнию из города Нонхиген, штат Пенсильвания. Стэнуик встречался с миссис Кейвэнау в Нонхигене раз в шесть недель в течение, по меньшей мере, четырех лет. Это может подтвердить пилот по прозвищу Баки, работающий в вашей корпорации. Миссис Кейвэнау недавно разошлась с мужем.

В Рио Стэнуик взял с собой три миллиона долларов наличными. Деньги получены от продажи акций Уильямом Кармичелом. Тот полагал, что указанная сумма необходима для внесения задатка за ранчо в Неваде, купленное при посредничестве «Свартаут Невада Риэлти».

Искренне ваш,

И. М. Флетчер.

Копии: Джоан Коллинз Стэнуик

Уильяму Кармичелу

Берту Эберхарту

Олстону Чамберсу.

— Олстон, привет, Флетч.

— Величайший журналист мира?

— Он самый. Как идут дела?

— Потрясающе. Показания великолепны. Записка Каммингса — сверх всяких ожиданий. Мы забрали твоих пташек, Уитерспуна и Монтгомери, и они пели весь день.

— С ними все в порядке?

— Они в больнице под вымышленными фамилиями далеко-далеко отсюда.

— Отлично. — Стэнуик перечитывал письмо во второй или третий раз. — Ты хорошо поработал, Олстон.

— А ты потряс читателей, Ирвин. Это дело — сенсация года.

— Поверишь ли, но я не видел дневного выпуска.

— Надо читать собственную газету.

— Я не могу купить ее на жалованье репортера.

Около стола стояли два одинаковых дипломата.

— Еще одно, Олстон.

— Я слушаю, дружище.

— Вы не арестовали начальника полиции. Это мелочь, я понимаю, но этот сукин сын преследовал меня на своем автомобиле.

— Где ты?

— Он ехал за мной от Берегового бульвара до Бермэн-стрит.

— Он сейчас там?

— Наверное. Это его машина. С мигалкой на крыше.

— Флетч, агенты Федерального бюро ждут его и дома, и в полицейском участке. Чуть ли не с самого утра.

— Не пора ли им проехаться по улицам и поймать этого мерзавца?

— Они плохо знают район. Им не перехитрить начальника полиции в его родном городе. В худшем случае мы схватим его на границе с Мексикой.

— Великолепно. А как же я?

— Крикни ему в окошко, чтобы он ехал домой.

— Благодарю.

— Не волнуйся, Флетч. Его возьмут. А мы с тобой увидимся завтра, в кабинете командира военно-морской базы. Не забудь начистить ботинки.

— Арестуйте этого сукиного сына.

— Непременно, непременно. Спокойной ночи, Флетч.

Стэнуик все еще сидел в кожаном кресле с письмом в руке. На столе, позади него, лежали перстень Колгейта и золотая зажигалка.

Он посмотрел на Флетча.

— Полагаю, вы не сделаете того, что хотели, — сказал Флетч.

— Полагаю, что нет.

— Разгадку я нашел в словах вашей жены, произнесенных ею в постели.

Флетч сел за стол.

— Она сказала, что у нас с вами одинаковые фигуры. Внешне мы не похожи. Вы — брюнет, я — блондин. Вы на десять или на двенадцать фунтов тяжелее меня, но фигуры, строение костей у нас идентичны. Поэтому вы выбрали меня среди всех пляжных бродяг.

Вы решили, что как-нибудь убьете меня… возможно, голыми руками — вы же бывший боксер. Нокаутируете ударом кулака, задушите. Потом имитируете автомобильную катастрофу. Я сойду за вас, лишь став обгорелым трупом. Я был бы в вашей одежде, ваших ботинках, с вашим перстнем на пальце и золотой зажигалкой. Естественно, сгорел бы я в вашем автомобиле. Ни у кого не возникло бы ни единого вопроса.

— Совершенно верно.

— А в этих «дипломатах» три миллиона долларов?

— Да.

— Вам требовалось нанять самолет, чтобы избежать таможенного досмотра в аэропорту. Наличие в багаже трех миллионов долларов могло вызвать осложнения.

— Чудеса, да и только, — покачал головой Стэнуик. — За прошедшую неделю у меня не возникло ни малейшего подозрения в том, что кто-то интересуется подробностями моей жизни.

— Вы решили убить меня сегодня вечером?

— Да.

— После того, что я узнал за эти дни, должен признать, что не ожидал от вас ничего подобного. Вы же порядочный человек. Как же вы собирались оправдаться перед собой за это убийство?

— Вы имеете в виду моральное оправдание?

— Да.

— Я имею право убить любого человека, согласившегося убить меня. Вы не согласны?

— Я вас понял.

— А если без сантиментов, мистер Флетчер, я искал выхода.

— Не вы один.

— Так что нам делать теперь, мистер Флетчер?

— Делать?

Стэнуик стоял, заложив руки за спину, лицом к террасе.

— Похоже, я поставил себя в довольно сложное положение.

— Да?

— Кажется, вы намерены поступить, как я вас и просил: вы собираетесь меня убить.

Флетч промолчал.

— Я сам все подготовил, — продолжил Стэнуик. — Мы одни. Ни жены, ни слуг. Нас ничто не связывает. Полагаю, проводя расследование, вы были достаточно осторожны, чтобы не показать, что интересуетесь мною.

— Вы правы.

— Я обеспечил ваш отъезд из страны. Только теперь вы полетите не рейсом «TWA», а на взятом напрокат самолете.

— Правильно.

— Разница состоит лишь в том, что у ваших ног три миллиона, а не пятьдесят тысяч. Более чем достаточно, чтобы толкнуть на убийство любого человека.

Несмотря на прохладу, обеспеченную системой кондиционирования, лицо Стэнуика блестело от пота.

— Но вы не знали о том, что пистолет, лежащий в ящике стола, разряжен.

— Мне это известно. Я проверил его рано утром. Вы были правы: слуги постоянно забывают запирать двери на террасу.

— Из этого следует, что вы принесли с собой орудие смерти, собственный пистолет, и намерены убить меня. Так?

Флетч выдвинул правый верхний ящик стола.

— Я принес обойму к этому пистолету.

Пока Стэнуик рассматривал прозрачные занавеси на окнах, Флетч одной рукой достал из ящика пистолет, другой — из кармана обойму.

— Вы убедили меня, что лучше воспользоваться вашим же оружием.

— Вы без перчаток, — заметил Стэнуик.

— Я все протру носовым платком.

— О Боже!

Тем временем Флетч вынул пустую обойму и вставил полную.

— Вы не только подготовили свое убийство, вы даже позаботились о том, чтобы я мог оправдаться перед самим собой. Вы сказали, что человек имеет моральное право убить любого, кто собирался убить его самого. Так?

— Да.

— Так почему бы мне не убить вас, Стэнуик?

— Я не знаю.

— Получив при этом три миллиона долларов, а не пятьдесят тысяч. Благодаря вам в доме мы одни. У меня в руке заряженный пистолет. Связать меня с вашим убийством невозможно. Мне гарантирован беспрепятственный выезд из страны. И вы сами нашли нравственное оправдание этому убийству. Я переверну пару кресел, вывалю на пол содержимое ящиков, и все будет выглядеть, как обычный грабеж.

— Вы играете со мной, Флетчер?

— Да.

— Я повторяю мою первоначальную просьбу: если вы намерены меня убить, сделайте это быстро и безболезненно.

— В голову или сердце?

— Перестаньте издеваться.

— Я не собираюсь убивать вас.

Флетч убрал пистолет в карман.

— Я не собираюсь убивать вас, грабить, шантажировать или выставлять на всеобщее обозрение. Я не могу убедить себя, что это необходимо. Вам просто придется искать другой путь к совместной жизни с Салли Энн Кашинг-Кейвэнау. — Спокойной ночи, мистер Стэнуик.

— Флетчер!

Тот обернулся, не дойдя до двери, ведущей в холл.

— Если вы не собираетесь ни убивать, ни грабить меня, ради чего вы потратили столько сил и времени на ваше расследование?

— Я нахожу это занятие более интересным, чем игра в теннис.

Дважды грянул гром.

Легкие занавеси взмыли вверх, словно подхваченные порывом ветра. Зазвенели разбитые стекла.

Грудь Стэнуика разверзлась. Руки и подбородок дернулись, носки черных туфель не сдвинулись с места, но тело бросило вперед.

Он упал на ковер лицом вниз, перекатился через правое плечо и оказался на спине.

— О Боже…

Флетчер опустился рядом с ним на колени.

— Вас застрелили!

— Кто? Кто мог застрелить меня?

— Вы не поверите, но стрелял Каммингс, начальник полиции.

— Почему?

— Он принял вас за меня. У нас одинаковые фигуры, и вы перекрасили волосы в светлый цвет.

— Он хотел убить вас?

— Стэнуик, вы сами убили себя.

— Я умираю?

— Мне трудно поверить, что вы еще дышите.

— Флетчер, отомстите этому мерзавцу. Используйте деньги. Но отомстите ему.

— Он не уйдет от ответа.

— Отомстите ему.

— Обязательно.

Носовым платком Флетчер стер отпечатки пальцев с пистолета и пустой обоймы. Вновь вставил ее на место и положил пистолет в верхний ящик стола. Протер ручку ящика, телефон, стол, наружную ручку двери на террасу.

Тело Стэнуика застыло на ковре.

Копия письма Джону Коллинзу лежала на кожаном кресле. Флетчер сложил ее и сунул в карман.

Затем, подхватив оба «дипломата», осторожно вышел из дома. «MG» ждал его на подъездной дорожке.

Глава 31

— А, мистер Флетчер.

— Мне нужно позвонить. На это уйдет минут двадцать.

— Тогда мы отнесем ваш багаж в самолет. Только чемодан и эти два «дипломата»?

— Да. Где у вас телефон?

— Пройдите в кабинет, сэр. Наберите девятку, а затем номер. Мы готовы к отлету.

Флетчер набрал девятку и номер дежурного в «Ньюс трибюн». Сел на деревянный стол. Дверь в вестибюль была плотно закрыта.

— Это Флетчер. Кто говорит?

— Это я, мистер Флетчер. Бобби Эванс.

— Как идут дела, Бобби?

— Не можем отойти от вашей дневной статьи, мистер Флетчер. Потрясающе!

— Я рад, что ты читаешь «Ньюс трибюн». Слушай, Бобби, материал, который я сейчас продиктую, никто не ждет. Ты договоришься с редактором? Я очень тороплюсь.

— На ту же тему?

— Примерно. Но мне надо срочно уехать. И еще, Бобби. Я не успел написать статью. Я буду сразу диктовать. Если встретятся неточности, пожалуйста, исправь их.

— Хорошо, мистер Флетчер.

— Когда мы покончим со статьей, я хочу, чтобы ты записал несколько слов для Клары Сноу.

— Вообще-то у нас так не принято.

— Я знаю, но утром меня не будет в редакции. Мы не сможем с ней встретиться в условленном месте.

— Хорошо.

— Приготовил блокнот?

— Диктуйте, мистер Флетчер.

— Пятница, утренний выпуск. Убийство Стэнуика, Флетчер.

Этой ночью Алана Стэнуика, тридцатитрехлетнего вице-президента «Коллинз Авиейшн» застрелили в библиотеке собственного дома на Бермэн-стрит.

— Ого!

— В убийстве подозревается начальник полиции, Грэхем Каммингс.

— Ничего себе.

— Абзац три. Полиция полагает, что Стэнуика убили в половине десятого.

Абзац. Тело обнаружила жена убитого, Джоан Коллинз Стэнуик, вернувшись с заседания правления Рэкетс-клаб в одиннадцать вечера.

— Мистер Флетчер?

— Что?

— Вы сказали, что тело обнаружили в одиннадцать вечера?

— Да.

— Но сейчас только четверть одиннадцатого, мистер Флетчер.

— Я знаю. Абзац. Согласно заявлению представителя полиции, Стэнуика убили двумя выстрелами в спину из крупнокалиберного ружья. Смерть была мгновенной.

Абзац. Баллистическая экспертиза, которую должны провести сегодня утром, покажет, является ли орудием убийства ружье марки «винчестер», которое Каммингс постоянно держал в личном автомобиле.

Абзац. Каммингс, пятидесяти девяти лет, во вчерашнем дневном выпуске «Ньюс трибюн» назван главарем сети распространителей наркотиков на побережье.

Абзац. Вчера полиция нашла тело пятнадцатилетней девушки, Роберты, то есть Бобби, Сандерс, похороненной в спальном мешке на пляже, неподалеку от лачуги Уитерспуна. Она умерла от чрезмерной дозы наркотиков.

Абзац. В момент убийства Стэнуика Каммингс находился на свободе.

Абзац. Репортер «Ньюс трибюн» видел Каммингса за рулем собственного автомобиля рядом с домом Стэнуика и сообщил об этом помощнику окружного прокурора Олстону Чамберсу.

Абзац. Нет доказательств того, что Стэнуик и Каммингс знали друг друга, хотя тесть Стэнуика Джон Коллинз, президент и председатель совета директоров «Коллинз Авиейшн», несколько раз предлагал Каммингсу помощь для выявления и искоренения сети распространителей наркотиков на побережье.

Абзац. Поместье Коллинза граничит с домом Стэнуика.

Абзац. Джоан Стэнуик очень удивилась, увидев, что убитый — блондин. Ее муж был брюнетом и ранее никогда не красил волосы.

Абзац. Сегодня утром вдова убитого находится под наблюдением семейного врача Джозефа Девлина из Медицинского центра. По настоянию доктора Девлина она приняла снотворное и транквилизаторы.

Абзац. Страховой агент Берт Эберхарт подтвердил, что Стэнуик был застрахован на три миллиона долларов. Столь внушительная сумма страховой премии объяснялась, по словам Эберхарта, постоянным риском, которому подвергал себя покойный, испытывая экспериментальные самолеты.

Абзац. Стэнуик, уроженец Нонхигена, штат Пенсильвания, окончил Колгейт-колледж и Вартон Бизнес Скул. Капитан военно-воздушных сил, совершил двадцать четыре боевых вылета. Дважды раненный, Стэнуик был награжден «Пурпурным сердцем».

Абзац. Он был казначеем Рэкетс-клаб, членом Городского клуба.

Абзац. Помимо жены, у Стэнуика осталась дочь, Джулия, пяти лет. Его родители, Марвин и Элен Стэнуик, живут в Нонхигене, штат Пенсильвания. Записал?

— Мистер Флетчер?

— Да?

— Это все произошло прошлой ночью?

— Нет. Этой.

— Но как вы можете сообщать об убийстве, даже назвать имя убийцы, когда тело еще не найдено полицией?

— Главное, проследи за тем, чтобы фамилии и названия были написаны правильно. Хорошо, Бобби?

— Но вы говорите, что тело будет обнаружено в одиннадцать часов, а сейчас только десять тридцать.

— Да. Я хочу, чтобы этот материал прошел в утреннем выпуске.

— Но, мистер Флетчер, этого еще не случилось.

— Ты прав, Бобби. К дому Стэнуиков надо послать фотографов, но пусть они подождут, пока вернется вдова и найдет тело. А в утреннем выпуске можно использовать фотографии из фототеки.

— Хорошо, мистер Флетчер.

— И еще, Бобби. Я, кажется, забыл указать возраст миссис Стэнуик. Ей двадцать девять лет.

— Понятно.

— Пожалуйста, сделай вставку по тексту. Вот, пожалуй, и все.

— А что мне передать Кларе Сноу?

— Ах, да. Дорогая Клара. Уезжаю. Наша встреча не состоится. Местный климат мне вреден. Френк говорит, что от тебя нет толку и в постели. Целую. Флетч.

— Именно так и передать?

— Именно.

— Напечатать на бумаге?

— Ну, конечно. Только позаботься о том, чтобы она не узнала, что записку принес ты. Спокойной ночи, Бобби.

— Когда взлетаем, мистер Флетчер?

— Хоть сейчас.

— В вестибюле ждет женщина с ребенком. По какой-то причине она не хочет сказать, кого они ждут. Они ждут вас? Мы не отнесли их багаж в самолет.

— Нет, они ждут не меня.

— Мальчик упоминал какого-то «дядю Алана». Сегодня у нас заказан только один самолет.

Салли Энн Кашинг-Кейвэнау и ее сын Уильям стояли в вестибюле с пятью чемоданами у их ног. Сквозь открытую дверь кабинета мальчик поглядывал на Флетча. Удивительная женщина, подумал Флетч. Настоящая женщина. Такую мог бы полюбить и Марвин Стэнуик. Влюбился в нее и его сын. И никогда не забывал, потому что не представлял себе жизни без нее. Она могла заставить юношу бросить бокс, а мужчину — испытательные полеты.

Мальчик не отрывал от него любопытного взгляда.

— Нет, они ждут не меня, — повторил Флетч.

Поднявшись в салон, Флетч плюхнулся в массивное кожаное кресло.

Как он заметил, чемодан и оба «дипломата» стояли в нише за занавеской в хвостовой части самолета.

Не прошло и десяти минут, как они без лишнего шума и суеты оторвались от земли.

Было одиннадцать часов вечера.

— Вы хотели бы что-нибудь выпить, мистер Флетчер?

— Да.

— И поесть?

— Обязательно.

— Какой напиток вы предпочитаете?

— А что у вас есть?

— Джин. Ржаное виски. Шотландское…

— А из еды?

— Курица. Бифштекс.

В десять утра следующего дня он не будет стоять перед судом по обвинению в неуплате алиментов его жене Барбаре в сумме восьми тысяч четырехсот двенадцати долларов.

— Звучит заманчиво.

— Да, сэр.

— Вермут?

— Есть и вермут, сэр.

— Лимон тоже?

— Разумеется, сэр.

В десять утра он не будет стоять перед судом по обвинению в неуплате алиментов его второй жене, Линде, в сумме трех тысяч четырехсот двадцати девяти долларов и сорока семи центов.

— Принести вам «мартини», сэр?

— Два «мартини».

— Да, сэр.

— Сначала один бокал, потом другой.

В десять утра он не будет стоять перед командиром военно-морской базы, под фотовспышками, и так и не получит «Бронзовую звезду».

— Хорошо, сэр.

— А потом принесите курицу. У вас есть соответствующее вино?

— Да, сэр. Три сорта.

— Все под курицу?

— Да, сэр.

В десять утра он не будет стоять в полицейском участке, ожидая ареста за подлог документов.

— После курицы принесите мне двойное шотландское.

— Да, сэр.

— Со льдом.

— Обязательно, сэр.

В десять утра обе его бывшие жены, съехавшие со своих квартир, переберутся в его, где и будут жить вместе.

— Затем приступим к бифштексу. Не слишком его зажаривайте.

— Это будет второй ужин, сэр?

— Да.

— Хорошо, сэр.

А чуть позже десяти часов судья подпишет ордер на арест мистера Джиллетта из «Джиллетт, Уорхэм и О'Брайен», обвиняемого в умышленном обмане слуг закона, находившихся при исполнении служебных обязанностей.

— Под бифштекс я бы выпил пива. У вас есть пиво?

— Да, сэр.

— Вот и отлично. Оно должно быть очень холодным.

— Как прикажете, сэр.

Флетч летел над Мексикой — вместе с тремя миллионами, купюрами по десять и двадцать долларов, в двух «дипломатах».

— Я могу принести вам «мартини», сэр?

— Пожалуй, что да. Мы же летим только до Рио.

КАРНАВАЛ ФЛЕТЧА

Глава 1

Естественно, били барабаны, самбы, ритмы накладывались на ритмы на фоне ритмов. Накануне Карнавала этот современный город с населением в девять миллионов человек на юге Атлантики вибрировал от все убыстряющихся барабанных ритмов. Со всех сторон, каждую минуту, днем и ночью накатывал бой барабанов.

— Не поняв Бразилии, вы не сможете осознать будущего, к которому идет мир, — изрекла стройная сорокалетняя бразильская писательница Марилия Динис. Зонт над столиком уличного кафе на авениде Атлантика бросал тень на ее глаза, яркие лучи солнца освещали рот. Она пожала хрупкими плечами. — К сожалению, никто не в силах понять Бразилию.

Марилия сидела напротив Флетча в легком платье с узенькими бретельками на плечах. Светлая незагорелая кожа указывала на то, что писательница относилась к той редкой категории бразильцев, что никогда не ходят на пляж.

Лаура Соарес, в шортах, сандалиях на босу ногу и маечке, с золотисто-коричневой от загара кожей, сидела справа от Флетча. Лаура регулярно бывала на пляже.

Наряд Флетча остался неизменным: шорты и теннисные туфли.

Перед Марилией и Лаурой стояли высокие стаканы с пивом, Флетч пил лучший, по его твердому убеждению, напиток в мире, карану.

— Теперь, когда Флетч видит Прайа ди Копакабана, он не захочет поехать куда-нибудь еще, — вздохнула Лаура. — Возможно, мне не удастся увезти его назад, в Байа.

— В Байа я готов вернуться в любой момент, — возразил Флетч. — Если позволит твой отец.

— Он раскроет тебе объятия. Ты это знаешь.

— Понятия не имею.

— Первый принцип Бразилии, — подала голос Марилия, — абсолютная терпимость.

— Терпит ли Бразилия нетерпимость?

— Полагаю, что да, — Марилия наморщила носик. — Видите, вы не понимаете.

По другую сторону авениды протянулся огромный, сверкающий на солнце пляж Копакабана, от Морру ду Леме слева до полуострова, отделяющего Копакабану от пляжей Арпуадора, Ипанемы и Леблона, справа.

На пляже среди ярко расцвеченных зонтов и подстилок тысячи загорелых людей, всех возрастов и полов, делали зарядку, подтягивались на турниках, отжимались, бегали. Не поднимаясь со стула, Флетч насчитал четырнадцать пар команд, играющих в футбол. Маленькие дети плескались в воде у самого берега, взрослые плавали на глубине. Редко кто просто загорал. Температура воздуха составляла тридцать три градуса по Цельсию, примерно девяносто по Фаренгейту. Часы показывали четыре пополудни.

Справа и слева от уличного кафе гремели барабаны. Подростки, мужчины, от четырнадцати лет и старше, били в барабаны различных размеров, различного звучания, били так, словно следующего раза уже не будет. Барабанщики справа были в канареечно-желтых шортах, слева — в ярко-алых. Каждый оркестр окружало полукольцо танцующих самбу. Танцевали и на тротуаре, и на мостовой, среди припаркованных машин. Один или два барабанщика могли оторваться на мгновение от инструмента, чтобы вытереть пот с груди, живота, лица, но весь оркестр не замолкал ни на секунду. Сама мысль об этом казалась кощунственной. Нельзя же остановить собственное сердце.

И люди, проходившие мимо кафе, зеваки, слоняющиеся от одного уличного перекрестка к другому, от оркестра к оркестру, бизнесмены, одетые лишь в шорты и сандалии, иногда в рубашках, с бриф-кейсами в руках, женщины в бикини, несущие полиэтиленовые пакеты с покупками, босоногие мальчишки, играющие в футбол, шагали, били по мячу, бежали, отвечая заданному барабанами ритму движениями ног, бедер, плеч. Передвижение в ритме самбы, а не просто передвижение, — вот откуда у уроженцев Бразилии самые прекрасные ноги в мире, грациозность, идеальный баланс между мускулистыми икрами и стройными бедрами. Группы детей-нищих, в лохмотьях, ни секунды не стояли на месте, двигаясь в такт барабанам, и лишь их бездонно-черные глаза, казалось, замирали, отчего рука сама тянулась в карман. Официанты, в длинных черных брюках и белых рубашках с отложным воротничком, чтобы хоть как-то отличаться от туристов, и те следовали ритму самбы, то ли смахивая крошки со стола, то ли отгоняя нищих подростков.

— Сидадэ маравильюса! — Флетч потянулся, закинув руки за голову.

— Загадочный город, — подтвердила Марилия. — Загадочная страна.

— В путеводителе написано: «При первом взгляде на Рио-де-Жанейро человек мгновенно прощает бога за то, что он сотворил Нью-Джерси».

— Мне нравится Нью-Джерси, — вступилась за бога Лаура. — Это там, где Пенсильвания? Я так и думала.

— Если уж нельзя осознать будущего, к которому идет мир, не поняв Бразилии, — продолжал Флетч, — я хотел бы узнать побольше о прошлом вашей страны. Признаю, я приехал в Бразилию довольно неожиданно для самого себя, без должной подготовки, но, оказавшись здесь, я ничего не смог узнать об истории Бразилии. Даже отец Лауры…

Лаура хихикнула и положила руку на бедро Флетча.

— У Бразилии нет прошлого. Поэтому мы такие загадочные.

Марилия коротко глянула на Лауру.

— Вы знаете, что такое queima de arguivo?

Подошел ребенок-нищий и положил перед каждым по орешку.

Лаура рассмеялась.

— Не так давно бразильский самолет упал на автостраду. Такое могло случиться с любым самолетом. Через несколько минут появилась специальная команда и начала закрашивать бразильские опознавательные знаки на фюзеляже. Это наш способ предотвращать то, что уже произошло.

— Это означает «сжигать архивы», — добавила Марилия.

— Вернее, «заметать следы», — поправила ее Лаура. — Это бразильский образ жизни. Поэтому мы такие свободные.

— Такое случалось не раз, — продолжила Марилия. — К власти приходит новое правительство. Отметая все, что делалось до него, оно отдает приказ уничтожить все документы прежних правительств. И мы начинаем новую жизнь, как после отпущения грехов.

— Мы — нация анархистов, — рассмеялась Лаура. — Мы все анархисты.

— История любой страны наполнена постыдными поступками. Мы предаем огню свидетельства бразильского стыда, а пепел рассеиваем по ветру, — заключила Марилия.

Стоящий рядом со столиком маленький эльф, ребенок лет шести, неодобрительно переводил взгляд с одного на другого. Они не ели орешки.

Марилия надела солнцезащитные очки и откинулась на спинку стула.

— Давайте, Флетч.

Флетч съел орешек.

Мальчишка-нищий мгновенно подскочил к нему с полным кульком.

Флетч достал из теннисной туфли пачку крузейро и заплатил ему за орешки. Раскрыл кулек и предложил его Марилии.

Она покачала головой.

— Вы тоже практикуете queima de arguivo? Вы в Бразилии, чтобы «сжечь архивы»?

— Многие, наверно, приезжают сюда по этой причине.

— Тем самым он становится бразильцем, — ввернула Лаура. — Почетным бразильцем.

— Поэтому-то вас и невзлюбил отец Лауры?

— Мой отец любит его, — возразила Лаура. — Любит. Дело лишь в том…

— Ее отец — ученый, — пояснил Флетч. — Профессор университета. Поэт.

Уже дюжина детей-нищих столпились вокруг Флетча, что-то нашептывая ему.

— Ну разумеется. Отавью Кавальканти. Я хорошо его знаю. Лаура чуть ли не моя племянница. Здесь, в Рио, ей следовало остановиться у меня.

— Он не выносит североамериканцев. Я — североамериканец.

На тротуаре, у самого бордюрного камня, застыла старуха, по виду сущая ведьма. Длинное, бесформенное белое платье, черные мешки под глазами, похожие еще на одну пару глаз. И всеми четырьмя глазами она уставилась на Флетча.

— Это не совсем верно, — улыбнулась Лаура. — Флетчер может приехать в Бразилию, может сидеть в этом кафе, пить карану, смотреть на проходящих мимо женщин. Моему отцу не разрешено посетить Соединенные Штаты Америки, читать свои стихи в Колумбийском университете. Вот чего он не приемлет.

— Я читал стихи вашего отца, — заметил Флетч. — Он говорит от лица простого человека.

Старуха в белом смотрела на Флетча, словно тот свалился с луны.

— Есть и еще кое-что, — Лаура уселась поудобнее. — Ты должен это признать, Флетч.

— Что же это? — спросила Марилия.

— Мой отец полагает, что Флетч не видит отличий в жителях Бразилии.

— Нигде нет такого единообразия, как в Бразилии, — ответил Флетч. — Мне это нравится.

— Это не единообразие… — Лаура тревожно глянула на Марилию.

— О да, — кивнула та.

— Мой отец говорит, что Флетч пытается понять бразильцев через людей, которых он знал раньше. Он не может увидеть другую нашу сторону.

— Я многого не понимаю.

— Ты многого не принимаешь.

Флетч широко улыбнулся.

— Многое недоступно моим глазам.

— Мой отец… — Лаура на мгновение запнулась. — Мой отец любит Флетча. Говорит, что как личность он удивительно открытый.

— Для североамериканца, — ввернул Флетч.

— Вы не сможете понять Бразилию, — глаза Марилии скрывались за темными стеклами очков. — Бразилия пускает к себе воров. Соединенные Штаты Северной Америки отказываются принять ученых и поэтов, которые борются за права простого человека.

— Вы считаете, что я — вор? — осведомился Флетч.

Во всяком случае, старая карга, взиравшая на него с тротуара, видела в нем что-то экстраординарное.

— Вы сказали, что вам пришлось собираться в спешке.

— Совершенно верно.

— Вы ведете дела с Теу да Коста?

— Веду.

— Теудомиру да Коста — мой близкий друг. Насколько я понимаю, сегодня вечером мы встретимся на обеде в его доме.

— Хорошо.

— Теудомиру получает немалый доход, обменивая твердую валюту, в частности доллары, на крузейро, изумруды, золото. На этом он и разбогател.

При слове «крузейро» дети-нищие подступили еще ближе к Флетчу.

— Я думал, он начинал водителем такси.

— Теудомиру никогда не сидел за рулем такси.

Флетч достал деньги из теннисной туфли и отдал их Лауре, чтобы та расплатилась с официантом. Когда платила Лаура, изъясняясь на бразильском диалекте португальского языка, сумма обычно уменьшалась процентов на девяносто. Потом дал несколько крузейро самому маленькому из нищих.

— Марилия, — вступилась за Флетча Лаура, — в Бразилии у мужчины нет прошлого.

— У Флетчера может не быть прошлого. Тут я с тобой не спорю, Лаура. Я только не хочу видеть, как ты губишь свое будущее.

— У меня нет будущего. Только пианино.

— Бразильцы все в будущем, — возразила Марилия.

— Прошлое… будущее, — пробормотал Флетч.

— Я сказала что-то не то, — стушевалась Лаура.

— Вы остановились в «Желтом попугае»? — тут же сменила тему Марилия, имея в виду отель на авениде Атлантика, едва ли не самый дорогой в Рио-де-Жанейро.

— В «Желтом попугае», — подтвердил Флетч. — Вы должны признать, что не все в Бразилии доступно восприятию приезжего.

— Флетч отличный парень, — Лаура посмотрела на Марилию и добавила что-то по-португальски. Затем перешла на английский. — Мой отец любит его.

На тротуаре справа, протискиваясь меж танцующих, окруживших оркестр в канареечных шортах, появилась североамериканка, несомненно, только что прилетевшая из Штатов, в платье из тонкого зеленого шелка, обтягивающем фигуру, зеленых же туфельках на высоком каблуке, в солнцезащитных очках, с сумочкой через плечо.

Лаура коснулась руки Флетча.

— Тебе нехорошо, Флетч?

— Нет, с чего ты взяла?

— Ты внезапно побледнел.

— Все нормально.

Он нырнул под столик и начал зашнуровывать теннисные туфли.

Мгновенно семь или восемь голов оборванцев оказались под столиком, чтобы посмотреть, что он там делает.

Появилась под столиком и голова Лауры.

— Флетч, в чем дело?

— Estou com dor de estomago!

— O-o-o-o-o-o! — сочувственно вздохнули оборванцы.

— У тебя не может болеть живот! — возразила Лаура.

— Estou com dor de cabeca!

— О-о-о-о-о-о!

— У тебя не может болеть голова!

— Febre… nausea… uma insolacao.[48]

— О-о-о-о-о-о!

Загорелые ноги Лауры стоили того, чтобы посмотреть на них. Да и ноги Марилии, хоть и светлокожие, ненамного им уступали. И Флетч приободрился от одного их вида.

— Флетчер! Что с тобой случилось? Почему ты залез под стол?

— Та женщина. Женщина в зеленом, проходящая мимо. Не смотри на нее.

Оборванцы попеременно смотрели то на Флетча, то на Лауру, словно понимая, о чем идет речь.

— Женщина как женщина. Что в ней такого?

— Она, возможно, думает, что я убил ее мужа.

Глава 2

— Жаниу! — с пугающей скоростью длинное белое платье надвинулось сквозь густую зелень, старая карга выскочила из кустов прямо перед ними в маленьком переднем дворике отеля «Желтый попугай». Она подняла руку, скрюченный артритом указательный палец смотрел в лицо Флетча.

— Жаниу Баррету!

Флетч отступил на шаг. Сжал руку Лауры.

Карга шагнула вперед, все так же целясь пальцем в лицо Флетча.

— Жаниу Баррету!

Он-то надеялся, что расстался с каргой навсегда. Марилию они оставили в кафе, прошли полквартала направо, мимо оркестра на углу, игнорируя жесты танцоров, приглашающих составить им компанию. Повернули направо, снова направо на авениду Копакабана, прошагали несколько кварталов, вновь повернули направо, на улицу, проходящую за отелем «Желтый попугай», осмотрелись, не обнаружив ничего подозрительного, обогнули угол и по тропинке устремились в передний дворик отеля. Через парадную дверь войти они не могли, поскольку Флетч был без рубашки.

Он уже и думать забыл о старухе.

А теперь она загородила им дорогу в отель.

— Жаниу Баррету! — обвиняла она, тыча скрюченным пальцем в его лицо. — Жаниу Баррету!

Лаура выступила вперед. Положила руку на рукав старухи и заговорила с ней ласковым голосом. Флетч разобрал португальское слово «мать».

— Жаниу Баррету! — настаивала карга.

Лаура все говорила и говорила.

Из парадной двери отеля появился швейцар и направился к ним.

— Какие-то трудности, сэр? — спросил он Флетча.

— Нет. Думаю, что нет. Не знаю.

Женщины продолжали разговор.

— Дайте ей немного денег, — предложил швейцар. — Из милосердия.

Старуха уже что-то объясняла Лауре, то и дело поглядывая на Флетча. Высокая, еще стройная и очень подвижная, раз успела добраться до отеля раньше их. Огромные карие глаза, ясные и бездонные. Изрезанное тысячами морщинок лицо. Тонкие, седые волосы, свободно падающие вниз. Лишь несколько потемневших зубов во рту.

Познания Флетча в португальском позволяли понять такие слова, как жена, муж, отец, сыновья, дочь, лодка.

Слушая старуху, начала поглядывать на Флетча и Лаура. В глазах ее появилась неуверенность.

Не уходил и швейцар. И его, похоже, не оставил равнодушным рассказ старой карги.

— Что она говорит? — спросил Флетч.

Лаура подождала, пока старуха закончит предложение.

— Она говорит, что ты — Жаниу Баррету.

— Кто? Что?

— Жаниу Баррету.

— Это не я… И никогда им не был. Пошли.

Лаура чуть наклонилась к нему.

— Она утверждает обратное.

Старуха заговорила вновь, явно повторяясь, о какой-то лодке.

Лаура всматривалась в глаза Флетча, без тени улыбки на лице.

— Она говорит, что ты — ее муж.

— Ее муж? Однако.

— Она говорит, что ты — Жаниу Баррету, ее муж, — твердо повторила Лаура.

Она и старуха уже взялись за руки.

— Разумеется, — кивнул Флетч. — Естественно. Другого и быть не могло. Она не первая, кто это говорит, знаешь ли. И не вторая. Скажи мне, в Калифорнии у нее есть адвокат по разводам? — швейцар, который все слышал, все понял, теперь смотрел на Флетча. — Скажи ей, что сначала ей надо связаться с адвокатом, — и улыбнулся швейцару.

Тот улыбаться не пожелал.

— Ты — ее муж, Жаниу Баррету, — не унималась Лаура.

— Надеюсь, она вызовет меня в суд под этим именем. В чем дело? Что происходит? Лаура!

— Ты умер сорок семь лет назад, совсем молодым, примерно в том возрасте, что ты сейчас. Будучи молодым мужем этой женщины.

— Какое горе!

— У тебя, как бы это сказать, аура Жаниу Баррету. Его второе я. Его душа, — Лаура улыбнулась. — Она рада видеть тебя.

— Могу себе представить, — стоя посреди переднего дворика отеля, окруженный густыми кустами, слыша шум машин, проносящихся по авениде, крики играющих детей, барабанный бой оркестров, Флетч почувствовал, как по его коже пробежал холодок. — Лаура…

— С этой женщиной ты зачал двух сыновей и дочь, — Лаура по-прежнему держала старуху за руку. — Конечно, они уже выросли. У них свои дети. Она хочет, чтобы ты встретился с ними.

— Лаура, ей просто нужны деньги. Я не намерен содержать большую бразильскую семью.

Швейцар не отрывал взгляда от Флетча.

— Ты был рыбаком. Море кормило тебя и твою семью.

Старая карга приблизилась к Флетчу.

— Она хочет тебя обнять, — пояснила Лаура.

— Лаура! Мой бог… — Флетч инстинктивно подался назад и в сторону. В глазах старухи стояли слезы. Лаура отпустила ее руку. Он почувствовал спиной ветки одного из кустов. Дальше отступать было некуда. — Лаура, что это? Что она делает?

— Самое важное…

Старуха настигла Флетча, подняла руки, обвила его шею. Ее глаза светились любовью.

— Лаура!

Швейцар поднял руку.

— Подождите, сэр. Это еще не все.

Щека старой карги, мокрая от слез, прижалась к щеке Флетча.

Пахло от нее ужасно: растительным маслом, рыбой, многим, многим другим. Она прижалась к нему всем телом.

Флетч старался не дышать. Он хотел задохнуться. Ветки кустов кололи голую спину.

— Теперь о самом важном… — голова Лауры чуть поникла. — Сорок семь лет назад, когда ты был молодым, в другой жизни, тебя убили. — Лаура выдержала паузу. — Теперь ты должен сказать семье, кто тебя убил!

Швейцар согласно кивнул.

А Лаура, встретившись взглядом с Флетчем, добавила: «И ты не будешь знать отдыха, пока не назовешь убийцу».

Глава 3

— Ну конечно! — Флетч вышел из душа, с полотенцем, обернутым вокруг талии. — Я все-таки хочу, чтобы в твоих рассуждениях возобладал здравый смысл.

— А как может быть иначе?

Голая, стройная, длинноногая, она лежала поперек кровати со сбитыми простынями и читала «Ньюсуик». Волнистые черные волосы падали ей на лицо. Лучи заходящего солнца, проникающие сквозь балконную дверь, золотили кожу.

— Лаура Соарес, — словно конферансье, воскликнул Флетч. — Из Сан Сальвадор да Байа ди Тодос уз Сантус. Училась игре на фортепьяно в университете Байа. Затем два года в Лондонской консерватории.

— Мне не понравилась Лондонская консерватория. Там не понимают бразильской музыки. В консерватории музыку консервируют, знаешь ли. Не дают ей развиваться.

— Иногда дает концерты. Дочь Отавью Кавальканти, ученого и поэта. А твоя мать разводит орхидеи и увлекается фотографией.

— Моя мать выращивает цветы и фотографирует их. Старается убить время.

Флетч пошире раздвинул портьеры. Окна их номера выходили на задний двор. В другом доме, в окне напротив, мужчина, в трусах и майке, красил комнату. Начал он еще утром, когда они только прибыли в «Желтый попугай». Комната, которую он красил, не показалась Флетчу чрезмерно большой. Скорее, мужчина не мог найти себе лучшего занятия и просто растягивал удовольствие…

Когда они вернулись в номер, Флетч прямиком направился в душ. Он весь пропах ароматами старой карги. От ее слез лицо стало липким, шеей он еще чувствовал прикосновения ее рук.

Он уже намылился, когда отдернулась занавеска и в ванну влезла Лаура. Потерла ему спину, шею. Потом они добрались до кровати, и скоро их тела двигались в такт доносящемуся через открытое окно барабанному бою. Насытившись друг другом, они полежали спокойно, пока высыхал пот, приятно холодя кожу. И Флетч вновь пошел под душ. Теперь он стоял у окна…

— Пища наполовину должна состоять из углеводов, — сообщила ему Лаура, читая журнал.

— Ты читаешь о диете? Тебе она не нужна. У тебя все на месте, ничего лишнего.

— Мою маму это заинтересует. Углеводороды. Я правильно произношу это слово?

— Нет. Но я понял.

— Кажется, в Лондоне об углеводородах не говорили. Я никогда о них не слышала. Макароны!

— У тебя нет ко мне никаких вопросов?

— О макаронах? — она не отрывалась от журнала.

— О женщине в зеленом платье. Я же сказал, она, возможно, думает, что я убил ее мужа. Она прилетела в Рио, чтобы найти меня.

— И что?

— А ты ничего не спрашиваешь.

— Все это связано с твоим прошлым. Всякий может выдумать историю и сказать, что она случилась с ним в прошлом.

— Ты не любопытна?

— Меня интересует только будущее. Сколько времени?

Флетч взглянул на часы.

— Почти семь.

— Нам пора к да Коста. Намного опаздывать нехорошо. Невежливо по отношению к слугам. У них и так полно забот. Если гости задерживаются, они нервничают.

— У меня есть вопросы.

— Естественно. Ты же североамериканец.

— Твой отец Отавью Кавальканти. Ты — Лаура Соарес.

— Флетчер, милый, это все прошлое.

— Я не понимаю.

— Это связано с тем, кто носил такую фамилию в прошлом. Со временем об этом забываешь. Тут пишут, что надо есть курицу и рыбу, а от говядины и свинины воздерживаться. Почему-то нет ни слова о рисе и фасоли.

— Ты не хочешь поговорить со мной об этой старухе?

— А о чем тут говорить?

— Я — не Жаниу Баррету. Кто бы он ни был.

— Она утверждает, что ты — Жаниу. Она узнала тебя. Внимательно следила за тобой, пока мы сидели в кафе. Ты заметил ее?

— Да.

— Она сказала, что ноги у тебя точь-в-точь, как у ее мужа, и такие же сильные мышцы живота, от выбирания полных сетей, те же пропорции между плечами и бедрами. Даже пупок одинаковый.

— Лаура…

— Ей ли не знать.

— Я никогда в жизни не выбирал сети, полные рыбы.

— У тебя мышцы Жаниу Баррету.

— Лаура, редко у кого из бразильцев встречается такая светлая кожа, как у меня.

— У некоторых встречается. К примеру, у Жаниу Баррету. У вас одинаковые головы, говорит она, и глаза тоже.

— Я чем-то напоминал и мужа той женщины в зеленом платье.

— Внешнее сходство тут ни при чем. Она говорит, что ты — Жаниу Баррету, ее муж.

— Которого убили сорок семь лет назад.

— Да.

— Я — призрак? Это она сказала?

— Частично. Нет, ты есть ты. И ты — Жаниу Баррету. Ты же приехал в Бразилию, не так ли?

Флетч глубоко вздохнул.

— Как зовут эту старую каргу?

— Идалина Баррету.

— Меня тревожит, что ты так внимательно слушала ее. И швейцар…

— А почему бы и нет? — Лаура перевернула страницу. — Она же говорила.

— Лаура, ты, судя по всему, полностью отбрасываешь реальное прошлое. И, однако, принимаешь на веру такую чушь.

Лаура, казалось, внимательно изучала таблицу в конце статьи.

— Что есть реальность?

— Чему ты больше веришь?

— В бананах много калия. Не зря я их так люблю.

— Ты не даешь ничего объяснить. И ничего не объясняешь сама.

— Если можешь, забудь пока об Идалине Баррету.

Она отбросила журнал и посмотрела на него, стоящего у окна.

— Как нам понять друг друга? — задал Флетч риторический вопрос.

Лаура перевернулась на спину, подняла одну ногу.

— Поделись со мной своим бананом.

Флетч рассмеялся.

— Мне необходимо больше калия.

— Я надеюсь, глюконата калия.

— Иди ко мне, Жаниу. Я хочу твоего калия.

— Я не Жаниу.

— Калий Жаниу. Твой калий. Сорви свой банан и покорми меня калием.

— Ты сумасшедшая.

— Приди, приди, мой Жаниу. Твой банан созрел. Я вижу, он созрел. Я очищу его зубами. Дай мне попробовать твой банан.

— Где мой башмак? — ему пришлось опуститься на колено в белых брюках, чтобы заглянуть под кровать.

Лаура вошла в комнату и остановилась. В ванной она приняла душ, уложила волосы, надела белые слаксы и белую же блузку.

— Что это за камень под нашей кроватью, — он показал ей маленькую каменную статуэтку, которую достал из-под кровати. — Это же жаба. Каменная жаба.

— Точно, — кивнула Лаура.

— Кто положил каменную жабу под нашу кровать?

— Должно быть, горничная оставила ее там.

— Горничная оставила каменную жабу под нашей кроватью?

— Положи ее на место, — предложила Лаура. — Наверное, для нее это важно.

Глава 4

— Отец здесь, — Лаура положила три ложки сахарного песка в свой стакан кашасы. — Я слышу его голос.

Из вежливости Флетч взял стакан кашасы с серебряного подноса, протянутого ему лакеем. Кашаса-бренди из сока сахарного тростника. В Бразилии принято предлагать гостям кашасу. Отказ считается дурным тоном. Флетч пробовал пить кашасу с избытком сахара, с недостатком, вообще без сахара. В каждом случае кашаса не лезла в горло.

Со стаканом кашасы в руке он последовал за Лаурой на террасу.

Теудомиру да Коста построил дом вопреки общепринятым канонам. Пройдя в холл, нужно было спуститься вниз, чтобы попасть в спальни или уютную семейную гостиную, а зал, где принимали гостей, с великолепными картинами и другими произведениями искусства, находился выше уровня улицы. Из зала, вознесшегося над авенидой Эпитасиу Пассуа, высокие двери вели на большую террасу, уставленную кадками с кустами, усыпанными зелеными, красными, желтыми цветами. С террасы открывался замечательный вид на лагуну Родригу ди Фрэйтас.

В тот вечер в зале приемов накрыли длинный стол на двенадцать персон. Хрустальные бокалы, серебряные приборы. Теудомиру неплохо зарабатывал, меняя доллары на крузейро и драгоценности. Флетч вложил свои деньги в его фирму.

На террасе Лаура и Отавью приветствовали друг друга объятиями, поцелуями и быстрой португальской, на бразильском диалекте, речью.

Отавью молча пожал руку Флетча.

— Boa noite, — Флетч улыбнулся.

— Отавью приехал на встречу с издателем, — пояснила Лаура. — Он остановился неподалеку, у Альфреду и Глории. Ты с ними встречался? Альфреду — чудесный человек, настоящий бразилец, жизнерадостный, щедрый. А Глория — великолепная женщина, умная, очаровательная, такая душевная.

— Они здесь?

Лаура оглядела террасу.

— Я их не вижу.

— Они готовятся к завтрашнему костюмированному балу, — сказал им Отавью. — Мне готовиться не надо. Поэты рождаются в маске.

— А твоя мать? — спросил Флетч Лауру. — Она не приехала из Байа?

— Моя мать, — вздохнула Лаура. — Орхидеи нельзя оставлять без присмотра ни на час.

— Они хуже детей, — согласился Отавью.

— Во всяком случае, хуже меня, — добавила Лаура.

Теудомиру да Коста направился к ним. Высокий, лысый, лет шестидесяти.

— Флетчер, как хорошо, что вы вернулись. Как вам Байа?

Флетч улыбнулся и взял Лауру за руку.

— Я нашел там друзей.

— Но Кавальканти — мой друг, — Теу поцеловал Лауру в щеку. — И Лаура тоже.

— Мы все друзья, — вставил Отавью.

Тео взял из руки Флетча стакан с кашасой и поставил на поднос проходящего мимо лакея. Что-то сказал ему по-португальски.

— Я попросил его принести вам водку с апельсиновым соком и льдом. Пойдемте, я хочу познакомить вас с да Силва, — он увлек Флетча на другую сторону террасы. — Лаура с вами или с отцом?

— Со мной.

— О! Вы счастливчик.

Потом Теу представил Флетча еще одному шестидесятилетнему джентльмену, Алойзью да Силва.

— Вы должны зайти ко мне в контору, — тут же затараторил да Силва. — У меня новый компьютер. Самый современный. Из вашей страны.

— Меня очень интересуют компьютеры.

— Отлично. Я хочу услышать ваше мнение о моем приобретении.

Лакей принес Флетчу водку с апельсиновым соком и льдом.

— Кстати, вы, наверное, заметили, как растет мой новый дом. Вы давно в Рио?

— Приехал три недели назад, но на две уезжал в Байа и вернулся лишь поза-позавчера.

— Тогда, наверное, вы не обратили внимания на мой новый дом.

— Рио все время в движении.

— Да, разумеется. Он строится в центре. Около авениды Рио Бранку.

— Я видел, что там строят большое здание. Очень большое.

— Очень большое, — кивнул да Силва. — Вы должны поехать туда со мной. Вам будет интересно.

— С удовольствием.

— Просто удивительно, какие чудеса творят компьютеры в строительном деле.

Появилась Марилия Динис со стаканом кашасы. Поцеловала в щеку и Алойзью, и Флетча.

— Все хорошо, Алойзью?

— Конечно.

— Богатеем?

— Разумеется.

Марилия так и осталась для Флетча загадкой. Мало того, что она, должно быть, единственная в Рио, никогда не загорала. Она видела людей в ином свете.

— Марилия, после того как мы оставили вас, с нами кое-что случилось.

— В Рио всегда что-то случается, — она пригубила кашасу. — Послушайте. Теу приобрел новые картины. Обещал показать их нам после обеда.

— Отавью, может быть, вы поможете мне разобраться в одном деле?

— Каком же?

Флетч и Отавью стояли на террасе и смотрели на лагуну, залитую лунным светом. Отавью пил шотландское виски с содовой.

В Бразилии обращались по именам даже к выдающимся ученым и поэтам.

— Вам ничего не говорит имя Идалина Баррету?

— Нет.

— Может, она славится своими причудами?

— Слышу о ней в первый раз.

Лаура невдалеке беседовала с четой Вияна.

— Я думаю, может, это какое-то мошенничество. Обман.

— А, обман. В Бразилии всякое бывает.

— Сегодня днем к нам с Лаурой подошла старая женщина, по виду колдунья, в длинном белом платье. Она назвалась Идалина Баррету.

Снизу на террасу доносился бой барабанов.

— И что?

— Она заявила, что я — ее муж.

Отавью повернул голову, чтобы взглянуть на Флетча.

— Ее покойный муж. Жаниу Баррету. Моряк. Отец ее детей.

— Но…

— Этого Жаниу убили, когда он был молодым, в моем возрасте, сорок семь лет назад.

— Так.

— Вы меня слушаете?

— Разумеется.

— Она потребовала, чтобы я сказал ей, кто меня убил.

Отавью еще несколько секунд смотрел на Флетча, а затем отвел взгляд.

— Помогите мне понять, что все это значит.

Отавью отпил виски.

— А чего тут понимать?

За длинным обеденным столом разговор шел в основном о бразильской кухне, со свойственными ей высококалорийными блюдами, об огромном количестве сахара, поглощаемого бразильцами с кофе, с кашасой, которая и так достаточно сладкая, о способах приготовления ватапы, которую им подали на обед, о безалкогольном напитке карана, придающем силы. Индейцы утверждали, что карана прочищает кровеносные сосуды, идущие к сердцу и от него. Флетч по себе знал, что карана снимает усталость. Внесла свою лепту и Лаура: «Бананы тоже очень полезны. В бананах много калия».

Потом Марилия спросила о картинах, купленных Теу.

— Я покажу их вам после обеда. Может, сначала Лаура нам сыграет.

— Пожалуйста, — попросила сеньора Вияна.

— Хорошо.

— А потом посмотрим картины, — добавил Теу.

— Вы были в Музее современного искусства? — спросил Флетча Алойзью да Силва.

— Да.

— Вам, наверное, понравилось здание.

— Очень понравилось. Великолепное здание. И я там отлично поел, — сидящие за столом замолчали. — Только картин вот маловато.

— О да, — согласилась Марилия,

— Я-то говорю о самом здании, — гнул свое Алойзью.

— Случился пожар… — начал Теу.

— И все картины сгорели, — добавила сеньора Вияна. — Очень печально.

— Не все, — поправил ее муж. — Несколько осталось.

Алойзью смотрел в тарелку.

— Я думал, вас заинтересует здание.

— Картины в музее сгорели, — повторил Флетч. — Это еще один случай queima de arguivo?

Над столом повисла гробовая тишина.

— Я думаю, это хорошо, — в полном молчании продолжил Флетч, — когда художники каждого поколения уничтожают прошлое, чтобы начать все сначала. Я думаю, иначе они просто не могут.

Прошло немало времени, прежде чем возобновился и набрал силу общий разговор.

— Я вижу, с вами Лаура. Я рад, — Вияна сел рядом с Флетчем на диван в гостиной. Они ждали, когда Лаура Соарес начнет играть. — В Рио надо быть очень осторожным с женщинами.

— С женщинами надо быть очень осторожным везде.

— Это так. Но в Рио особенно, — он пригубил кофе. — Даже я попался. Однажды ночью. Танцую с одной, знаете ли. И выясняется, что это мужчина. Естественно, прооперированный. На этом так легко обмануться.

— В Бразилии можно обмануться на чем угодно.

— Да, да, такое случается.

Лаура начала с произведений Виллы Лобус, затем исполнила несколько своих аранжировок композиций Милтона Насименту, сохраняя присущую им романтичность. У стены Отавью Кавальканти дремал в глубоком кресле над чашкой кофе. Закончила она также аранжированными ею народными бразильскими мелодиями.

В исполнении Лауры Соарес чувствовалась прекрасная техника, педагоги Лондонской консерватории, похоже, потрудились на славу, но едва ли она играла эти композиции в учебных классах.

Когда она встала из-за пианино, аплодировали все, кроме Отавью, ее отца. Лаура же осталась недовольна своим выступлением.

— Могла бы сыграть и получше, — она улыбнулась Флетчу. — В последние две недели я редко садилась к пианино.

— Мы пришли посмотреть ваши новые картины, Теу! — воскликнул молодой парень, войдя в зал. Был он в белых рубашке и брюках, зеленой накидке, зеленой шляпе с широкими полями и зеленых же туфлях.

— Я жду только вас, — ответил из-за стойки бара Теу.

И тут же рядом с первым мужчиной появились еще трое, в дорогих одеждах, прекрасно сшитых, двигающиеся не торопясь, словно артисты, выходящие на сцену, все гибкие, с крадущейся походкой фехтовальщика, акробата или гимнаста. Четвертый, потяжелее, изрядно выпивши, с трудом держался на ногах.

— Тонинью! — закричали женщины.

Сеньора Вияна расцеловала его в обе щеки.

— Титу! Орланду! — никто словно и не замечал четвертого мужчины. Наконец, обратили внимание и на него. — Норивал! Как самочувствие?

Черные рубашка и брюки Титу сидели на нем как влитые. Казалось, они сшиты из одного куска материи.

Белые рубашку и брюки Орланду украшали синие эполеты и лампасы.

Норивал предпочитал зеленый цвет, с коричневыми накладными карманами как на рубашке, так и на брюках.

Гости Теу окружили вновь прибывшую четверку, все говорили по-португальски, радостно смеялись. Лаура поцеловала и обняла каждого.

Флетч попросил бармена налить бокал караны.

Пока Лаура играла, из зала убрали не только обеденные приборы, но и длинный стол. А у стены, тыльной стороной к залу, поставили картины. В наиболее ярко освещенной точке зала установили мольберт.

Теперь Тонинью стоял перед мольбертом, размахивая руками, а его зеленая пелерина порхала, словно крылья. От его слов гости покатывались со смеху. Он очаровывал всех, даже своих спутников, Титу, Орланду и Норивала.

Глаза Лауры радостно сверкали, когда она вернулась к Флетчу.

— Кто это? — спросил он.

— Чечеточники. Они все друзья.

— Они танцуют?

— Да.

— Профессионально?

— Нет.

— Поют?

— Нет.

— Показывают фокусы?

— Они просто друзья.

— И пользуются успехом, не так ли?

— Они и вправду милы.

Тонинью направился к ним, чтобы пожать руку Флетчу.

— Тонинью, — улыбнулась Лаура. — Это И. М. Флетчер.

— О да, — глаза Тонинью сверкали, как брильянты. — Жаниу Баррету. Я — Тонинью Брага.

— Вы знаете об этом? — Флетч пожал протянутую руку.

Тонинью картинно всплеснул руками.

— Весь мир знает об этом!

К ним подошел Теу да Коста.

Лаура что-то сказала Тонинью. По-португальски. Тот коротко ответил и рассмеялся.

— Флетчер, — негромко произнес Теу да Коста, — через день или два я хотел бы поговорить с вами. Наедине.

— Хорошо.

— Вашего отца здесь нет. Нет нужды копаться в вашем прошлом… — Теу замолк на полуслове.

— Разумеется, Теу. Я ценю ваш такт.

— Пойдемте, Теу! — воскликнул Тонинью. — Картины! Мы пришли посмотреть ваши новые картины!

Одну за другой Теу ставил картины на мольберт, позволяя гостям насладиться каждой из них. Марсьер, Бианку, Портинари, Теруз, ди Кавальканти, Виргулину. Написанные ярко, сочными цветами. Особенно понравились Флетчу две картины, одна — изображающая мать и ребенка, другая — ребенка с клеткой для птиц. Флетчу виделись в картинах все ритмы, цвета, чувства и загадки Бразилии.

Позже Флетч сел на диван рядом с сонным Отавью Кавальканти.

— Вам понравились картины? — спросил Отавью.

— Очень.

— Больше, чем здание музея? — Отавью улыбнулся. — Вы — североамериканец. Все ждут от вас страстной привязанности к зданиям, компьютерам и другим машинам.

— Похоже.

— У Теу, пожалуй, самое лучшее собрание картин, особенно теперь, когда музей — всего лишь красивое здание.

— Ему следует принять особые меры противопожарной безопасности.

На это Отавью не прореагировал.

— Вот о чем я хочу вас спросить, — продолжил Флетч. — Одеваясь сегодня вечером, я заглянул под кровать в поисках ботинка и нашел там маленький камень.

Отавью приподнял одну бровь.

— Оказалось, что это статуэтка. Маленькая жаба.

Отавью вздохнул.

— Зачем горничной класть каменную жабу под мою кровать?

Медленно, тяжело Отавью Кавальканти поднялся с дивана. Направился к бару и попросил налить ему виски с содовой.

— Пойдем, — Лаура танцующей походкой пересекла комнату, протягивая к Флетчу руки.

Он сидел на диване один, думая об Илья дус Кайкарас. Он видел себя Илья дус Кайкарас, маленьким островом в лагуне.

— Я свое отработала. Сыграла целый концерт. Поедем с чечеточниками.

— Куда лежит их путь?

— В «Семь ноль шесть». Тонинью хочет, чтобы мы поехали с ними. Послушать музыку. Потанцевать.

— Все?

— Только ты и я. И чечеточники.

Отавью в одиночестве стоял у бара, изредка поднося ко рту постепенно пустеющий бокал.

Флетч поднялся с дивана.

— Почему я продолжаю задавать вопросы твоему отцу? Великий ученый. Я не получил еще ни одного ответа.

Лаура искоса глянула на отца.

— Пошли. Если у тебя глупые вопросы, чечеточники найдут на них глупые ответы. Вы прекрасно поладите.

Глава 5

— Тонинью обожает сюрпризы. Просто жить без них не может.

Флетч и Лаура приехали в ночной клуб «706» на двухместном желтом «МР» Флетча. Чечеточники погрузились в черный «галакси» и отбыли в неизвестном направлении.

У дверей Лаура что-то сказала молодому официанту, и тут же для них сдвинули три столика. Разумеется, в клубе играл оркестр. Как только Флетч и Лаура сели, официант принес бутылку виски с наклеенной мерной полоской, кувшин воды, ведерко со льдом и много стаканов.

— Что ты сказала официанту? — спросил Флетч, перекрывая барабанный бой.

— Что сюда едут чечеточники.

— Они так знамениты?

— Чечеточников все любят.

— Они милы.

— Да. Милы.

В этот момент они появились в дверях. Каждый в кошачьей маске. С четырьмя девицами. Даже не издав ни звука, они завладели всеобщим вниманием. Начали обнюхивать стены, оглядывать каждый столик, пока не нашли свой.

Засмеялся даже певец на эстраде. Его смех, раздавшийся посреди песни и многократно усиленный динамиками, еще больше развеселил посетителей клуба.

А когда чечеточники уселись, им зааплодировали все танцующие.

Один из них примостился рядом с Флетчем и снял маску. Тонинью.

— Лаура подозревает, что вы специально привлекаете к себе внимание.

Тонинью широко улыбнулся, снял шляпу.

— Что есть веселье?

— Что есть веселье? — поинтересовался Флетч.

— Движение, — Тонинью посмотрел на свою руку, лежащую на столе, привлекая к ней взгляд Флетча. Поднял и опустил безымянный палец. — Это веселье, — его мизинец, безымянный и большой пальцы оторвались от скатерти и вновь легли на нее. — Еще больше веселья, — внезапно его рука ожила, пальцы заметались, каждый исполняя собственный танец, рука превратилась в обезумевшего кролика, пытающегося поспеть за своими ногами. Тонинью смеялся, глядя на руку. — А это самое веселье.

— А может, вам больше понравится паралич? — спросил Флетч. — Вас никогда не поражало параличом?

Большие карие глаза Тонинью затуманились.

— Я предчувствую, что мне уготована такая судьба.

Флетчу представили девушек. Из-за громкой музыки имен он не разобрал. В ночном клубе девушкам явно нравилось. Хорошая музыка, отменное виски. Флетч понял, что чечеточники потратили не больше десяти минут, чтобы подцепить этих девиц.

— Тонинью, с какой стати горничной отеля понадобилось класть маленькую вырезанную из камня жабу под мою кровать?

— Жабу?

— Может, лягушку.

— Под твоей кроватью была лягушка?

— Да. Она и сейчас там.

— Откуда ты знаешь?

— Нашел ее, когда искал свой ботинок.

Глаза Тонинью сверкнули.

— И что ты с ней сделал?

— Положил обратно.

— Это хорошо, — Тонинью расправил пелерину и увлек свою девушку на танцплощадку.

Какое-то время все танцевали. Под чудесную музыку. Вернее, танцевал Флетч. Бразильцы, включая Лауру, жили в ритме танца постоянно, а на танцплощадке лишь полностью сливались с музыкой.

Девушка в кожаных джинсах и курточке, не доходящей до пояса джинсов, начала петь. Пела она превосходно. Вся их компания села за столик, чтобы послушать ее.

Ленточка, наклеенная на бутылку, была размечена в унциях. Официанту оставалось лишь подсчитать число выпитых унций виски и умножить его на стоимость унции. Девушки чечеточников активно способствовали быстрому понижению уровня виски в бутылке.

Оркестр продолжал играть, когда певица вернула микрофон на подставку. Все встали, аплодируя ей, и она танцующей походкой сошла с эстрады.

Одна из девушек, пришедших с чечеточниками, несколько раз пристально смотрела на Лауру, прежде чем решилась спросить, по-португальски: «Вы — Лаура Соарес, пианистка?».

— Я играю на пианино, — ответила та.

Титу сидел напротив Флетча.

— Как вы узнали о Жаниу Баррету? — спросил Флетч.

— О том, что ты — Жаниу Баррету? — спросил его Титу.

— Насчет того, что случилось сегодня днем.

— Потрясающая новость, не правда ли? — радостно улыбнулся Титу.

— Как вы узнали об этом?

Титу наклонился над столом.

— Мы с нетерпением ждем, что ты скажешь.

— О чем?

— Как ты умер. Кто тебя убил.

— Титу, Титу. Ну почему мне никогда не отвечают по существу!

— Скажи мне, Жаниу…

— Не зови меня Жаниу!

— Флетч. Как ты оказался в Бразилии?

— Я — журналист из Калифорнии. Я купил билет на самолет.

— А почему ты купил билет на самолет?

— В общем-то случайно.

— Ну вот видишь!

— Нет. Не вижу.

— Оглянись вокруг, — голова Титу не шевельнулась, но глаза метнулись налево, а затем медленно двинулись вправо. — Есть ли здесь такие, как ты?

— Что-то я тебя не понял, — большинство посетителей ночного клуба составляли молодые бразильцы, малую толику — аргентинцы средних лет, одна дама, похоже, прибыла из Европы.

— Ты видишь хоть одного журналиста из Калифорнии, который «купил билет на самолет» и оказался здесь «в общем-то случайно»?

— Титу…

— Нет. А ты — здесь.

— Зачем появился я на свет божий?

— Может, дело и в этом, — Титу откинулся на спинку стула. — Теперь, когда ты знаешь, что нужно сделать, тебе не будет покоя, пока ты это не сделаешь.

— Что мне нужно сделать?

— Сказать нам, кто тебя убил. Убийство — самое серьезное преступление.

— Титу…

Но одна из девушек утащила Титу на танцплощадку. И Флетчу не осталось ничего другого, как налить себе виски.

Потом он потанцевал с Лаурой.

А много позже оказался рядом с Норивалом, у которого то и дело закрывались глаза и заплетался язык. Не сразу Флетч понял, что Норивал задает ему вопросы о различных видах рыб, которые добывали в Южной Атлантике. Далее выяснилось, что беседует Норивал с Жаниу Баррету, который рыбачил в этих водах чуть ли не пятьдесят лет назад.

Флетч решил, что пора уходить. И, поднимаясь, доверительно поведал Норивалу: «Многое изменилось в этих водах за пятьдесят лет».

Прошел на танцплощадку и, извинившись перед Орланду, спросил Лауру, не могут ли они уйти.

Тонинью позвал его от дверей ночного клуба.

Флетч оглянулся.

— Флетч, — вновь крикнул Тонинью, но не двинулся с места.

Лаура уже сидела в «МР».

Флетч вернулся к Тонинью.

Уже занималась заря.

— Флетч, — Тонинью прижался губами к его уху, — женщина кладет лягушку под кровать, если не хочет, чтобы ее покинул возлюбленный.

Флетч отпрянул.

— Так это не горничная?

— Разве ты возлюбленный горничной? — Тонинью рассмеялся. Хлопнул себя по ляжке рукой. — О, Флетч! — положил руки на плечи Флетча и встряхнул его. — Радуйся! — он снова рассмеялся. — Потому что традиция требует, чтобы это была живая лягушка!

Глава 6

— Что-то не спится.

— Естественно, — сонно ответила Лаура.

В третий раз за полчаса Флетч вставал с постели.

Первый раз, чтобы пойти в ванную и выпить минеральной воды из бутылки. Вернувшись, лег, прижался грудью к спине Лауры. Она дышала глубоко и ровно. Второй раз он приоткрыл портьеру и увидел, что уже начался следующий день. Погасли все электрические фонари. Теперь он лег на спину, сложил руки на груди, словно в гробу. Даже в этот час откуда-то издалека доносился барабанный бой.

Поднявшись в третий раз, он надел спортивные трусы. Лаура оторвала голову от подушки и посмотрела на него.

— Хочу пробежаться по пляжу, — пояснил Флетч. — Пока не раскалился песок.

— Хорошо.

— Я не могу заснуть.

— Я знаю. Бедный Флетч.

И ее голова вновь упала на подушку.

Глава 7

— Не могли бы вы купить мне чашечку кофе?

Джоан Коллинз Стэнуик.

Она ждала его, с дымящейся сигаретой, за маленьким столиком в переднем дворе отеля «Желтый попугай», когда он вернулся с пробежки. В пепельнице лежали три окурка.

Ее взгляд скользнул по плечам, груди, животу, ногам Флетча, блестевшим от пота. Пробежку он закончил ускорением и теперь тяжело дышал.

— Это самое меньшее, что я могу для вас сделать.

Две мили по пляжу до группы мусорщиков в оранжевых жилетах, собирающих с песка все лишнее, две мили обратно до отеля. По пути ему не раз попадались выпотрошенные, пустые кошельки и бумажники. Даже в столь ранний час по берегу бегало много людей. А человек двенадцать пожилых, лет шестидесяти с небольшим, бразильцев босиком играли в футбол.

Перебегая авениду Атлантика он едва не сжег ступни, а ведь маленькая стрелка часов еще не добралась до цифры «7».

Бар перед отелем, естественно, еще не открылся. Флетч нажал кнопку служебного звонка у двери.

— Посмотрим, проснется кто-нибудь или нет, — и он сел за маленький столик напротив Джоан, сложив мокрые от пота руки на мокрой от пота груди.

Солнечные лучи насквозь пронизывали кусты, с трех сторон окружавшие передний двор отеля «Желтый попугай».

Сегодня Джоан Коллинз Стэнуик уже мало походила на владычицу Калифорнии. На этот раз она надела коричнево-желтый брючный костюм с белой шелковой рубашкой и сандалиями, уделила прическе не столь много времени, как обычно. Лицо осунулось, глаза покраснели от недосыпания. Должно быть, она еще не освоилась с новым часовым поясом, а может, страдала от перебора «мартини», сигарет и, разумеется, скорбела по недавно почившему мужу.

— Как вы? — спросил Флетч.

— Уже лучше.

— Вы приехали сюда, чтобы найти меня? Я говорю про Рио.

— Конечно.

— Как вам удалось узнать, что я здесь?

— Разве вы забыли, что у «Коллинз Авиэйшн» есть собственная служба безопасности. В основном, вышедшие в отставку детективы, но они еще многое могут. Хотя, признаю, иногда они запаздывают, — в ее голосе не чувствовалось ни юмора, ни иронии. — Не забывайте и о том, что меня родили, воспитали, дали мне образование для выполнения одной и только одной работы. И справляюсь я с ней достаточно уверенно.

Дочь Джона Коллинза, создателя гигантской аэрокосмической компании, начало которой положила маленькая автомобильная мастерская в Калифорнии. Жена, теперь вдова Алана Стэнуика, вице-президента компании, ее исполнительного директора. Звезда светского общества, хозяйка в домах отца и мужа, светловолосая, длинноногая, отлично играющая в теннис калифорнийская красавица, которая знала свое место в мире быстрых автомобилей и чинных званых вечеров, а однажды, не так уж и давно, показала Флетчу, что и в постели для нее нет тайн и запретов.

— Я не забыл.

Появился официант.

Флетч заказал кофе для Джоан и карану для себя.

— Вы просто великолепны мокрый от пота. Фигура у вас в точности, как у Алана, только кожа гораздо светлее.

Флетч попытался стереть пот с груди и живота.

— Полотенца у меня нет. Я бегал…

Она чуть дернула головой. Ее глаза затуманились. Перед ним сидела женщина, для которой привычный ей мир внезапно разлетелся вдребезги.

— Если вы приехали сюда, чтобы узнать…

— Мне нужна ваша помощь, — прервала его Джоан. — Давайте пока забудем, что привело меня сюда. Смешно, конечно, но вы — единственный человек, кого я знаю в Рио, и мне больше не к кому обратиться, — ее голос чуть дрогнул.

Но она взяла себя в руки, пока официант ставил перед ней чашечку кофе, а перед Флетчем — банку караны и бокал.

— Я знал, что вы здесь, — признался Флетч. — Я увидел вас вчера на авениде. В зеленом шелковом платье. С сумочкой через плечо.

— О да, — с горечью ответила она.

— Я спрятался от вас, — он налил в бокал карану. — Ваше появление застало меня врасплох. Как вы узнали, где я остановился?

— Я звонила во все лучшие отели и спрашивала мистера Ирвина Мориса Флетчера. Я, разумеется, знала, что вы можете позволить себе самое лучшее, — вновь в ее голосе не чувствовалось ни юмора, ни иронии. — Когда я добралась до «Желтого попугая», меня соединили с вашим номером. Там никого не оказалось. Но я узнала, где вы остановились.

— А почему вы сидите здесь в половине седьмого утра?

— У меня не было другого выхода. Мне не оставалось ничего иного. После этой ужасной ночи… Я шла к отелю пешком. Не дойдя квартала, увидела, как вы побежали к берегу. Не могла же я гнаться за вами по песку.

— Нет, конечно.

— Меня ограбили.

— О!

— С чего такой апломб! Словно вы знали об этом.

— Догадался.

— Как?

— Что вам известно о Рио?

— Как выяснилось, практически ничего.

— Потрясающий город.

— Ужасный.

— Вы поделитесь со мною подробностями?

— Такое впечатление, что вы их уже знаете.

— Вполне возможно.

— Меня ограбили дважды.

— Это не рекорд.

— У меня украли все, — слезинка появилась в уголке ее глаза.

— Вы прошли обряд крещения.

— Вчера вечером, узнав, в каком отеле вы остановились, я решила пойти в «Желтый попугай» и дождаться вас в холле, но потом поняла, исходя из того, что я слышала о ночной жизни Рио, бессмысленность этого занятия.

— Логичное умозаключение.

— В особенности, когда речь идет о таком пышущем здоровьем, богатом, симпатичном молодом мужчине.

Вот тут Флетчу показалось, что он уловил ироническую нотку.

— Действительно, я вернулся только под утро.

— Поэтому я решила прогуляться. Вдоль берега, — она махнула рукой в сторону авениды, скрытой кустами. — Посидела в кафе, выпила коктейль, посмотрела на людей, послушала барабаны. Посидела в другом кафе, снова выпила, но не смогла расплатиться. Моя сумочка исчезла.

— Так, — в отзвуке своего «так» Флетч словно услышал интонации Отавью Кавальканти. Да. Конечно. Что тут понимать?

— С бумажником, деньгами, кредитными карточками, — слезы уже стояли в обоих ее глазах. — С паспортом.

— Это случалось с каждым из приезжих, кого я знаю, — попытался успокоить ее Флетч.

— С меня сняли ожерелье, — в голосе слышалось изумление. — И алмазную брошь с платья!

— Так.

— Более всего мне жаль фотографий Алана, лежавших в моем бумажнике. Алана и Джулии. Как бы то ни было, я хотела сохранить фотографии Алана. И заменить их нечем.

Слезы потекли по ее щекам.

— Так, — в третий раз повторил Флетч.

Джоан потянулась за несуществующей сумочкой.

— Черт! У меня нет даже носового платка!

Флетч пожал голыми плечами.

— У меня нет даже рукава.

Джоан всхлипнула.

— Я объяснила официанту, как могла, что у меня украли все деньги. Обещала вернуться и заплатить на следующий день, то есть сегодня, — Джоан Коллинз Стэнуик вновь всхлипнула. — Я готова поклясться, Флетч, что во время моей прогулки никто не касался меня. Никто не сталкивался со мной. Как они сняли с меня ожерелье? Брошь с платья? Я ничего не почувствовала!

— Будущее Бразилии — хирургия.

— Я вернулась в отель.

— И увидели, что в вашем номере побывали незваные гости.

— Как вы узнали?

— Вы же сказали, что вас ограбили дважды.

— Утащили все! Все, кроме одежды. Шкатулку с драгоценностями, туристские чеки.

— Все.

— Все. У меня нет ничего. Ни доллара, ни крузейро, ни кредитной карточки, ни единой драгоценности.

— Так, — кивнул Флетч.

— Я сразу же пошла к управляющему отелем. Помощнику управляющего, поскольку дело было уже поздним вечером. Он тут же поднялся в мой номер, покачал головой, поцокал языком, высказал предположение, что воры проникли в номер через балкон, упрекнул меня в том, что я оставила балконную дверь незапертой. Святой боже, мой номер на девятом этаже! Кто будет закрывать балконную дверь в такую жару.

— Короче, ушел от ответственности.

— Я просидела в его кабинете не один час. Он сказал, что все ценности мне следовало оставлять в сейфе отеля. Кажется, они дали мне клочок бумажки, когда я зарегистрировалась в отеле, на котором все это написано. Он вновь отвел меня в мой номер и показал табличку с советом запирать балконную дверь и хранить ценности и деньги только в сейфе отеля. В его кабинете я написала список украденного. Несколько раз просила его позвонить в полицию. Почему-то он так и не позвонил.

— Не видел причины беспокоить их.

— Как это?

— Они уже слышали эту историю, и не единожды.

— Флетч, меня ограбили. Стоимость украденного составляет тысячи и тысячи долларов. Деньги, драгоценности, кредитные карточки.

Джоан Коллинз Стэнуик опять всхлипнула.

— Полиции все это известно.

— Вы мне поможете?

— Конечно.

Ее пальцы сжались в кулачки.

— Я оскорблена до глубины души.

— И ничего не понимаете.

— Да.

— Вам кажется, что вас раздели догола и выставили напоказ?

— Да!

— Вы не знаете, что вам делать без ваших вещей?

— Да, да!

Флетч откинулся на спинку стула. Легкий ветерок уже высушил пот.

— Я думаю, это этап приобщения.

— О чем вы говорите?

— Кто вы?

— Я — Джоан Коллинз Стэнуик!

— Вы можете это доказать?

Ее глаза уперлись в каменные плитки, которыми был вымощен передний дворик отеля.

— В данный момент, нет. Без кредитных карточек. Без чековой книжки. Без паспорта.

— И как ощущения?

— Какие ощущения?

— Каково быть такой, как вы сейчас?

Ее глаза сузились.

— Я обойдусь без психотерапии, мистер И. М. Флетчер.

— Я подумал, что она вам не помешает. Тем более, что денег за это я не беру.

— Мне нужны деньги.

— Зачем они вам?

— Я хочу выбраться из этого чертова отеля. Расплатиться по счету и уехать. А у меня нет денег даже на такси.

— Ясно. А почему бы вам не позвонить домой? В Калифорнию? Вашему отцу?

— Он на яхте. Пытается оправиться после смерти Алана…

— А вы прилетели в Рио-де-Жанейро, чтобы найти меня.

Она пожала плечами.

— А мне, по-вашему, не нужно прийти в себя?

— Делаете свою работу. Как вы ее себе представляете.

— Да.

— Потрясающе. Такие, как Джоан Коллинз Стэнуик, готовы броситься и в огонь, и в воду.

— Вы намерены мне помочь? Я хочу…

— Скажите мне. В компании вашего отца десятки людей, которые сейчас разыскивают вас. Служба безопасности. Юристы. Бухгалтеры. Почему вы не позвоните кому-либо из них?

Джоан опустила голову. Ответила не сразу.

— Сегодня суббота. В Калифорнии сейчас еще ночь.

Флетч рассмеялся.

— И вы не можете ждать? Вы скорее придете ко мне, за кем прилетели в Рио-де-Жанейро, чем будете дожидаться, пока откроется контора вашего папули.

— Я хочу выбраться из отеля. Этот помощник управляющего довел меня до белого каления.

— Вам очень важно в сложившихся обстоятельствах поговорить с человеком, который знает, кто вы такая.

Она мигнула.

— Что?

Флетч оперся локтями о стол.

— Меня ограбили. Бумажник, наличные, водительское удостоверение. Паспорт остался. Часы украли. Марки «Таймекс».

— В первые же двадцать четыре часа?

— В первые шесть часов. Меня предупреждали, но я не поверил. Через это надо пройти самому. Это крещение.

— Что значит крещение?

— Вы учитесь пользоваться сейфом отеля, носить деньги, сколько вам нужно в данный момент, в обуви. Не надевать драгоценности. Даже часы.

— Флетчер, я лишилась тысяч долларов, всего, что у меня было.

— И вам нечем удостоверить вашу личность.

— Да, нечем.

— Вы лишились своего прошлого.

— Да, — Джоан Коллинз Стэнуик хмурилась на кусты.

— Вы чувствуете себя более свободной?

Она резко повернулась к Флетчу.

— Что?

— Видите ли, теперь вы равная среди равных.

— Зато люди, укравшие мои вещи, стали богачами.

— Едва ли. Все украденное поделено среди многих и многих. Подойдите, пожалуйста, сюда, а?

Флетч встал, пересек дворик и остановился у прохода в кустах.

После короткого колебания Джоан поднялась и присоединилась к нему.

Вместе они смотрели на тротуар, по которому прохожие спешили по своим повседневным делам, мостовую, забитую такси, грузовичками, личными автомобилями, пляж, где гуляли, бегали, прыгали, отжимались, плавали.

Как всегда били барабаны.

— Ни одного человека в брюках, не так ли? — спросил Флетч.

— И совсем мало в рубашках, — отметила Джоан.

— Никаких бумажников. Никаких удостоверений личности. Никаких классовых признаков. Никаких драгоценностей, — он оглядел ее брючный костюм, белую блузку, босоножки на высоком каблуке. — У них есть только тела. Глаза, руки, ноги.

— И пальцы, черт бы их побрал.

— Я думаю, нас просто пытались вразумить.

— Вы стали бразильцем? Всего за месяц?

— Нет. Я не стану carioka,[49] пока не смогу в полдень пересечь авениду босиком.

Они вернулись к столику.

— Я вижу, вы подвели под их воровство фантастическое политико-интеллектуальное основание. — Джоан села. — Чувствуется, вы изо всех сил пытались их понять.

— Одна моя знакомая… — Флетч тоже сел. — Она пишет романы. Не ручаюсь за точность, но она рассказывала мне о каком-то древнем религиозном ритуале, посвящении во что-то. От человека требовалось принести еду, но не просто принести, а обязательно украсть.

Джоан Коллинз Стэнуик вздохнула.

— Хватит об этом, меня ограбили. Мне нужна помощь. Не будь я в отчаянии, я бы не обратилась к вам.

— Наверное, нет.

— Вас не затруднит сходить со мной в полицейский участок?

— Нет, если вы этого хотите.

— Я должна заявить о краже.

— Толку от этого не будет.

— Флетчер, меня ограбили. На тысячи и тысячи долларов…

— За все надо платить.

— Что?

— Чтобы заявить в полицию, вы должны заплатить пошлину.

— Я должна заплатить деньги, чтобы сказать полиции, что меня ограбили?

— Им придется заполнять много бумаг.

Джоан шумно глотнула.

— И все? Дальше бумаг дело не пойдет?

— Нет. Я думаю, нет. Во всяком случае, обычно не идет, — ножки его стула скрипнули по каменным плиткам. — Видите ли, вас предупреждали. Воровство здесь — обычное дело. Этого никто не отрицает. Воруют, кстати, и в Нью-Йорке, и в Мехико, и в Париже.

Ей уже приходилось щуриться, чтобы смотреть на него. Луч солнца, прорвавшийся сквозь листву, бил ей прямо в глаза.

— По-вашему, грабя приезжего, они оказывают ему услугу?

— Можно сказать и так.

— Не грабители, а прямо-таки философы.

— Здесь считается благом лишить человека его вещей, личности, прошлого. Ваше становится их, моим, нашим…

Лицо Джоан закаменело.

— Я лишь стараюсь поднять вам настроение.

— Флетчер, вы собираетесь дать мне денег? Немедленно, — ее пальцы впились в виски. Вся голова задрожала. — Сейчас мы не будем говорить, откуда взялись у вас эти деньги.

— Конечно. Я принесу деньги к вам в отель. Мне нужно переодеться, принять душ, добиться, чтобы открыли сейф.

— Отлично.

Она встала, очень бледная. На мгновение закрыла глаза.

— Вам нехорошо? — обеспокоился Флетч.

— Со мной все в порядке.

— В каком отеле вы остановились?

— «Жангада».

— Роскошное место.

— Приносит много денег.

— Мы можем вместе позавтракать. В вашем отеле.

— Хорошо, — кивнула Джоан. — Приходите с деньгами прямо в мой номер. Девятьсот двенадцатый.

— Договорились, — ему уже приходилось бывать в ее спальне.

Флетч проводил ее до прохода в кустах.

— Я бы поймал вам такси, — хохотнул он, — но, к сожалению, босиком.

— Я лучше пройдусь, — ответила Джоан.

Глава 8

На стук в дверь с табличкой «912» никто не отозвался.

Он постучал громче.

Дверь не открылась.

Флетч постучал еще раз, прижался ухом к двери. И не уловил ни звука.

У себя в номере в «Желтом попугае» Флетч принял душ, надел чистые шорты, рубашку, носки и теннисные туфли. Лаура все еще спала. Он оставил ей записку: «Ушел в отель „Жангада“ позавтракать со знакомым».

До отеля «Жангада» он доехал на «МР».

Недостучавшись в дверь номера Джоан Коллинз Стэнуик, Флетч спустился в холл и позвонил ей по внутреннему телефону.

Трубку не сняли.

— Скажите, пожалуйста, в каком номере остановилась Джоан Коллинз Стэнуик? — спросил он портье. — Миссис Алан Стэнуик?

— В девятьсот двенадцатом.

— Она еще не выписалась?

Портье вновь заглянул в книгу.

— Нет, сэр.

— Благодарю. А где у вас зал для завтрака?

В зале, где уже завтракали человек пятнадцать, Джоан Коллинз Стэнуик не было. Так же, как и в баре.

На террасе отеля «Жангада» было два бассейна. Один освещали лучи утреннего солнца, другой — полуденного. Кто-то уже загорал. Двое толстых белокожих мужчин что-то неспешно обсуждали, держа в руках по бокалу «Кровавой Мэри».

Не обнаружил он Джоан Коллинз Стэнуик и на террасе.

Флетч опять поднялся на девятый этаж, постучал в ее дверь.

Снова позвонил из холла.

Оставил портье записку: «Приходил на завтрак, как договорились. Не смог вас найти. Вы крепко заснули? Пожалуйста, позвоните мне в „Желтый попугай“. Если меня не будет, попросите, чтобы мне сказали о вашем звонке. Оставляю деньги на такси. Флетч».

— Вас не затруднит передать этот конверт миссис Стэнуик? Номер девятьсот двенадцать.

— Обязательно передам, сэр.

Под взглядом Флетча портье положил запечатанный конверт в ячейку с номером 912.

— Теу? Доброе утро, — Флетч звонил из холла отеля «Жангада».

— Доброе утро, Флетч. Как вы?

— Мне очень понравились ваши новые картины. От них светлеет на душе.

— Полностью с вами согласен.

— Когда вы хотите встретиться со мной? — три нефтяника-североамериканца вышли из кабины лифта и прямиком направились в бар.

— В любое время. Хоть сейчас.

— Так я могу приехать?

— Конечно. Мы выпьем кофе.

Глава 9

— Вы будете кофе, не так ли?

— Мне он просто необходим.

Лакей, встретивший Флетча у дверей дома Теу да Коста, проводил его вниз, в маленькую семейную гостиную. Хозяин дома, в пижаме, легком халате и шлепанцах, сидел в удобном кресле и читал «У Глобу».

— Веселая ночь? — Теу сложил газету.

— Мы ездили в «Семь-ноль-шесть». С чечеточниками.

— Значит, вы совсем не спали.

— Не спал.

Теу кивнул лакею и тот удалился.

— А выглядите вы свеженьким. Словно после пробежки по берегу.

— Я успел побегать.

Озабоченное выражение пробежало по лицу Теу.

— Мне не хочется спать, — успокоил его Флетч.

— Присядьте, — Теу указал на соседнее кресло. — Вас что-то тревожит?

Флетч сел.

— Видите ли, я договорился позавтракать с одной моей знакомой, из Калифорнии. Когда я пришел к ней в отель, ее там не оказалось.

— Наверное, она пошла на пляж.

— Мы договорились о встрече за час до того, как я пришел в отель. Она, конечно, могла заснуть.

— Да, конечно. В Рио легко перепутать день с ночью. Особенно в преддверие карнавала.

Лакей принес две чашечки кофе.

Теу пригубил свою стоя.

— Мало кто знает, что Бразилия — второй в мире экспортер чая.

— Вы хотели поговорить со мной, Теу, — заметил Флетч после ухода лакея. — Как вы сказали, наедине.

— О том, что вы делаете.

— А что я делаю?

— Что вы собираетесь делать?

— Я вас не понимаю.

— Бразилия не является вашей родиной.

— Но мне здесь очень покойно.

— И что бы вы более всего хотели делать в этом мире?

— Сидеть на авениде Атлантика в Копакабана, есть шурраску, пить карану, смотреть на гуляющих бразильянок всех возрастов. Слушать, как играет на пианино Лаура. Изредка ездить в Байа. Бегать, плавать. Танцевать под барабаны. Любить людей. Я уже выучил несколько португальских слов.

— То есть вы намерены остаться в Бразилии?

— Я еще не думал об этом.

— Как давно вы здесь? Шесть недель?

— Около того.

— Вы купили машину. Встретили Лауру, — Теу отпил из чашки. — Разве у вас нет никаких планов?

— В общем-то нет.

Теу поставил чашку и блюдце на стол.

— Молодой человек должен иметь планы на жизнь. Вы — молодой человек. Насколько я понимаю, очень богатый. Привлекательный. Умный. Мы ведем общие дела, поэтому я знаю, сколько у вас денег. Мне не известно, где вы их взяли, но я уверен, что вы — не преступник.

— Благодарю.

— Я завел этот разговор, Флетч, потому что мне — шестьдесят, а вам еще нет и тридцати. Ваш отец живет не в Бразилии…

— Я ценю ваше участие.

— Нехорошо, когда молодой человек живет, не ставя перед собой какой-либо цели.

— Вы хотите сказать, что мне надо уехать из Бразилии, Теу?

— В Бразилии нелегко даже бразильцам, — Теу почесал затылок и рассмеялся. — Особенно бразильцам.

— Дело в Лауре, Теу? — Флетч смотрел ему прямо в глаза. — Отавью Кавальканти попросил вас переговорить со мной?

Теу насупился.

— В Бразилии такого не бывает. Мы очень терпимы.

— Отавью — нет.

Теу вновь рассмеялся.

— Отавью Кавальканти — один из самых больших либералов. Он столь либерален, что не может поехать в Нью-Йорк и прочесть там свои стихи.

— В чем-то он либерал. Когда же речь заходит о его дочери…

— А каково ваше мнение об Отавью?

— Он — великий ученый и поэт, который не отвечает на мои вопросы.

— Бразилию трудно понять.

— Отавью говорил с вами вчера вечером, Теу?

— Да, — признал Теу. — Говорил. Но меня заботит другое.

— Лаура положила лягушку под нашу кровать.

— Да, — кивнул Теу. — Отавью сказал мне. Вы знаете, что это значит?

— Теперь знаю.

— Видите ли, вы не понимаете Бразилии. Может, и не сможете понять. Так много пришло в нашу жизнь из древности. От наго и банту, еще больше от жоруба.[50] Это надо чувствовать… — Теу помолчал. — Что вы делали до того, как приехали сюда? Были журналистом?

— Я работал в газете.

— Тогда вы должны подумать о том, чтобы снова начать работать в газете. Купите собственную маленькую газету, там, где вам хочется. Освойте современный коммуникационный уровень. Растите вместе с вашей газетой.

Флетч помолчал. Затем допил кофе.

— Теу, вы слышали эту странную историю о Жаниу Баррету? О том, что я был каким-то человеком, которого убили здесь сорок семь лет назад?

— Да, мне сказали вчера вечером. Я встревожился.

— Почему?

— Я встревожился, потому что вы можете не понять.

— Разумеется, я не понимаю. Может, вы мне поможете?

— Я уверен, что женщина… Как ее зовут?

— Идалина. Идалина Баррету.

— Я уверен, что эта женщина искренне верит в то, что говорит. Это не обман, не мошенничество. Никто не собирается посмеяться над вами, как вы предположили вечером.

Наверху загудел пылесос.

— Теу, вы сами можете в такое поверить? — спросил Флетч.

— Думаю ли я, что в вас переселилась душа Жаниу Баррету? — переспросил, улыбнувшись, Теу. — Нет.

— Фу! — шумно выдохнул Флетч.

— Дело, однако, в том, что вы не знаете, как вести себя в такой ситуации.

— А как я должен себя вести?

Теу надолго замолчал.

— Я тоже не знаю. Бразилия — одна из самых развитых стран мира… — он замолчал, не докончив фразы.

— Кажется, я понимаю, что вы хотите сказать, Теу, — Флетч встал. — Я обещаю подумать.

— Просто вашего отца здесь нет, и я…

— Я подумаю, как жить дальше.

Теу долго жал руку Флетчу.

— Эти чечеточники. Ваш отец огорчится, если вы так и останетесь чечеточником.

Глава 10

— Лаура?

Занавеси отдернуты. Комната прибрана. Флетч распахнул дверь в ванную.

— Лаура?

Лишь записка на комоде.

«Флетч!

Позвонил Отавью. Он слишком устал, чтобы остаться на Карнавал в Рио. Хочет вернуться в Байа. Сказал, что плохо себя чувствует и не хотел бы путешествовать один. Поэтому я провожу его в Байа.

Вернусь в воскресенье. На костюмированный бал в „Канекан“ иди один. Если тебе станет очень одиноко без меня, я оставила книгу Жоржа Амаду „Дона Флор и ее два мужа“ — это бразильская классика. А я привезу тебе из Байа подарок.

Чао, Лаура».

В окне напротив мужчина все еще красил комнату.

Зазвонил телефон.

— Жаниу?

— Его сейчас нет.

— А Флетчер есть?

— Да, есть. Кажется.

— Флетч, это Тонинью Брага.

— Как поживаешь? Хорошо ли спалось?

— Мы подумали, что ты не откажешься провести этот день с нами. Мы хотим показать тебе одно интересное местечко в горах. А Лаура пока походит по магазинам.

— Лаура уехала с отцом в Байа.

— Прекрасно, так ты едешь? Изумительное место. Ты отвлечешься, расслабишься. Во время Карнавала необходимо хоть на день уезжать из Рио.

— Тонинью, я еще не ложился. Мне надо поспать.

— Там ты расслабишься. А после ленча сможешь и поспать.

— Теу да Коста ждет меня сегодня на костюмированном балу в «Канекане».

— Мы успеем вернуться. Мы тоже собираемся на этот бал.

— Кто это «мы»?

— Титу, Орланду, Норивал и я. Надо удрать от женщин хоть на несколько часов.

— Я лучше попробую поспать.

— Ты не понимаешь.

— Я ничего не понимаю.

— Мы в холле, ждем тебя.

— Тонинью…

— Ты поедешь?

Флетч взглянул на застеленную постель.

— É preciso terno?

Шутка туристов. В Бразилии никому не требовался парадный костюм.

— Костюм тебе не понадобится. У тебя есть деньги?

Флетч нащупал в кармане толстую пачку крузейро, которую он достал из сейфа отеля, чтобы передать Джоан Коллинз Стэнуик.

— Да.

— Хорошо. Возьми их с собой, мы сыграем в карты. И обчистим тебя.

— Ладно.

— Так ты спускаешься?

— Да.

— Что?

— Сейчас приду.

Прежде чем отойти от телефона, Флетч позвонил в отель «Жангада» и попросил соединить его с номером 912.

Трубку не сняли.

Из ванной он захватил литровую бутылку минеральной воды. Заглянул под кровать. Каменная лягушка осталась на месте.

Глава 11

— Бум, бум, — воскликнул Тонинью.

Черный четырехдверный «галакси» застыл перед отелем «Желтый попугай». Рядом, лишь в шортах и солнцезащитных очках, стояли чечеточники. Стройные, подтянутые, за исключением Норивала, живот которого тяжело нависал над поясом. В руке Норивал держал банку пива.

— Доброе утро, Флетч, — приветствовал его Титу.

— Как настроение? — осведомился тот.

Ему ответили четыре улыбки.

— Самое боевое, — заверил его Титу.

Прямо у отеля, наполовину на тротуаре, наполовину на мостовой, расположились барабанщики. Самба гремела во всю мощь. Барабанщики окружили маленький грузовичок, украшенный пальмовыми листьями, некоторые из которых кто-то любовно выкрасил красным и лиловым. На грузовичке возвышалось черное чудовище из папье-маше, с раскинутыми руками, большими, ярко блестящими глазами и добродушной улыбкой. На голове чудовища сидела девушка, в купальных трусиках и узенькой полоске ткани, едва прикрывающей соски. Ноги ее свешивались чудовищу на грудь. Естественно, великолепные ноги. Впрочем, приковывали взор и ее полные груди. Лицо обрамляли длинные черные волосы. У грузовичка танцевал высокий мужчина в черном вечернем платье, со щеками, накрашенными румянами. Рядом танцевала девятилетняя девочка, тоже в черном вечернем платье, попыхивая при этом сигаретой. Компанию им составлял мужчина средних лет, прижимающий к груди бриф-кейс. Вокруг танцевали еще человек пятьдесят или шестьдесят.

— Бум, бум, патикум бум, — отбивал такт Тонинью.

Флетч бросил литровую пластмассовую бутылку с минеральной водой на заднее сиденье «галакси».

— Сеньор Баррету, — тихонько позвал швейцар.

Одним плавным движением Титу сорвал с Флетча тенниску.

Орланду выставил вперед указательный палец, целя в грудь Флетчу.

— Смотрите! Кожа!

— У него есть кожа? — осведомился Норивал, приглядываясь.

Титу пощупал спину Флетча.

— Мышцы!

— Он здесь? — спросил Норивал. — Действительно здесь?

— Сеньор Баррету, — не унимался швейцар. — Мистер Флетчер.

— Бум, бум, — музицировал Тонинью.

Из-за швейцара, высокая, торжественная в своем белом платье, большеглазая, выступила Идалина Баррету. Она вела за руки двоих детей. Еще трое, чуть постарше, следовали за ней. Детей, похоже, чисто вымыли перед визитом в отель «Желтый попугай», но одежда явно была с чужого плеча. У одного мальчугана, лет десяти, из-под шорт вместо ноги торчала деревяшка.

— Жаниу Баррету! — выкрикнула Идалина, перекрывая барабанный бой.

— А, — понимающе кивнул Тонинью. — Твоя жена.

Швейцар попятился назад.

Титу отдал Флетчу свернутую в мяч рубашку. Тот бросил ее в машину.

Старая карга быстро затараторила. Она представляла ему детей.

— Она говорит, что это твои правнуки, Жаниу, — перевел Титу. — Ты запоминаешь их имена? Мальчика зовут Жаниу.

Флетч положил руку на головку одной из маленьких девочек.

Поначалу Идалина Баррету улыбалась. Но, когда Флетч нырнул на заднее сиденье «галакси», пронзительно заверещала и подалась вперед.

Тонинью сел за руль.

— Разве ты не собираешься спросить у своей жены, можно ли тебе поехать поиграть в карты?

Орланду занял место рядом с водителем. Титу влез на заднее сиденье с другой стороны и уселся рядом с Флетчем. Последним забрался на заднее сиденье Норивал.

Флетч через окно передал деньги двум своим правнучкам.

Тонинью завел мотор.

— Бум, бум!

Машина двинулась с места, а лицо старой карги все не отлипало от окна. Ее пронзительный голос наполнял кабину.

— Ах, жены, — вздохнул Титу.

Автомобиль съехал с тротуара на мостовую и влился в транспортный поток.

Тонинью смотрел на Флетча в зеркало заднего обзора. На полу под задним сиденьем лежало не менее двух дюжин банок с пивом.

— Бум, бум, патикум бум, — напевал Тонинью.

— Карнавал! — Орланду потянулся. — Как здорово!

Тонинью укоризненно покачал головой.

— Это же надо, запросто сесть в машину, оставив на дороге жену и правнуков! Поехать играть в карты! До чего докатилась нынешняя молодежь!

— Жажда не мучит? — Норивал протянул Флетчу банку пива.

— Пока еще нет.

Автомобиль остановился на красный свет, поэтому Норивал через окно передал банку двенадцатилетнему оборванцу, а другую открыл для себя.

Наконец, «галакси» свернул на боковую улицу, набрал скорость, но скоро резко затормозил: толпа, собравшаяся вокруг оркестра, едва ли не полностью перегородила улицу. Особенно хорошо танцевала миниатюрная семидесятилетняя дама, в красном платье и красных же туфлях, с красной сумочкой в руках.

Проползая мимо толпы, Тонинью прокричал в окно: «Бум, бум, патикум бум, пругурундум».

Те, кто услышал, помахали ему рукой.

— Бум, бум, патикум, пругурундум, — попытался повторить за Тонинью Флетч. — Что это значит?

— Древняя карнавальная песня, — Титу поднял с пола банку пива.

Норивал приканчивал уже третью банку.

— О чем она?

— Так, ни о чем.

Какое-то время спустя город остался позади и дорога начала подниматься в гору. Дома все дальше отстояли друг от друга, становились все больше и богаче.

Вскоре Норивал попросил остановиться: его мочевой пузырь переполнился. Но, сев в машину, открыл новую банку.

Иногда, сквозь просветы в густой зеленой растительности, Флетч видел тридцатиметровую фигуру Христа Искупителя, на корковаду, вознесенную на полмили над Рио, с широко распростертыми руками, словно он хотел обнять весь мир. Не один раз Флетч слышал историю об аргентинском рыбаке, который провел много дней неподалеку от Байа ди Гуанабара, ожидая, пока статуя знаком руки предложит ему войти в порт. А в конце концов отправился со своей рыбой в Аргентину.

Тут Тонинью прервал тишину, обратившись к Флетчу на английском.

— Ты скоро поймешь, что бразильская музыка — это не только боса нова Винисиуса ди Мораэса и Тома Жобима.

— Это для экспорта, — хмыкнул Норивал.

— Может, бразильская музыка слишком сложна для понимания, если слушать ее в других странах, — предположил Титу.

— Мелодия создается барабанами, — заметил Флетч. — Люди не привыкли слушать мелодию барабанов.

А потом чечеточники начали обсуждать, какая школа самбы выиграет Карнавальный парад. Эта проблема обсуждается в Бразилии так же страстно и яростно, как в остальном мире — исход футбольного чемпионата или шансы претендентов на выборах.

Каждая из больших фавел[51] Рио-де-Жанейро представляет на парад школу самбы, с ежегодно сочиняемой новой песней и гигантскими красиво оформленными платформами, с сотнями подготовленных, играющих в унисон барабанщиков, с великолепными костюмами для тысяч людей. Карнавальный парад-соревнование звука, мелодии, строф, ритма, общего впечатления, украшения платформ, ослепительности костюмов, физической красоты людей, танцующих за фавелу, магической быстроты кикеров,[52] оригинальности и энергичности.

Жители каждой фавелы весь год готовятся к параду. Сначала пишется и многократно правится песня. Затем каждый уик-энд и частенько вечером по будням идут репетиции. Песню поют, играют, маршируют под нее по улицам. Параллельно создаются и шьются костюмы, для мужчин и женщин, более красивые, чем даже свадебный наряд. Идет также строительство главной платформы школы самбы, огромной, как дворец. Каждая свободная минута и каждый лишний крузейро уходят на подготовку парада, ибо все фавелы стремятся к тому, чтобы именно их школа поразила воображение.

И судейство, разумеется, очень и очень строгое, хотя и частенько противоречивое.

Вслушиваясь в дискуссию чечеточников о приближающемся Карнавальном параде, о том, у кого лучшие костюмы, платформы, барабанщики, танцоры, о том, кто победил в прошлом и позапрошлом годах, а кто мог бы победить, Флетч улавливал имена и отрывки песен, которые звучали сейчас везде; на улицах, радио, телевидении. За месяцы до начала Карнавала песня каждой фавелы представлялась всей Бразилии как символ всей кампании, а затем пропагандировалась, как политическая программа или реклама нового продукта. Чечеточники обсудили все школы самбы, от самой старой, из фавелы Манжейра, до появившейся в последние годы, из Империу ди Тижука, от одной из самых традиционных, Сальгейру, до славящейся громом барабанов Мосидади Индепендент де Падри Мигель. Тонинью стоял на том, что в прошлом году пальму первенства следовало отдать фавеле Портела исходя из представленных песни и костюмов. Орланду больше нравилась песня фавелы Империатрис Леуподиненси. Титу соглашался с Тонинью. Норивал выпил пива, рыгнул и вынес собственный вердикт: «Бейжа-Флор».

Флетч вытирал с тела пот свернутой в комок тенниской.

Тонинью посмотрел на него в зеркало заднего обзора и перешел на английский.

— Флетч, ты должен надеяться, что в этом году победит Сантус Лима.

— Как скажешь, — Норивал наклонился вперед и повернулся к Флетчу. — Но почему?

— Потому что когда-то ты жил там. Это твой дом. Там жил Жаниу Баррету. Там его и убили.

На мгновение в салоне машины повисло неловкое молчание. А затем Орланду начал насвистывать мелодию новой песни Империу ди Тижука.

— Орланду! Тонинью!

Тенистая горная дорога вывела их на ярко освещенную площадку перед старинным домом, в котором когда-то жил владелец кофейной плантации.

Тут же на веранде появилась женщина невероятных размеров, весом не менее трехсот фунтов. Она раскинула руки, приветствуя чечеточников, точь-в-точь как Христос Искупитель.

— Святой боже, — выдохнул Флетч, увидев ее через окно.

Орланду и Тонинью уже выскочили из машины и открыли задние дверцы.

Норивал, похоже, потерял всякое представление о том, где он и с кем он. Флетч ступил на землю. Горный воздух холодил кожу. Но и солнце жгло нещадно.

Из-за угла появилась худенькая девочка-подросток, одетая лишь в шортики.

— Титу! — воскликнула женщина.

Титу, улыбаясь, вылез из кабины.

С другой стороны машины Норивал с трудом слез с заднего сиденья и затрусил к близлежащим кустикам, чтобы облегчиться.

А потом из-за огромной женщины, изображавшей статую Христа Искупителя, выступила настоящая статуя, мулатка, девушка ростом в шесть футов и четыре дюйма, с идеальной фигурой. Широкие плечи, узкая талия, длинные ноги. Большие, полные груди. Глаза, каждый размером с кулак и чернее безлунной ночи. Длинные волнистые черные волосы. Кожа цвета расплавленной меди. В шортах с разрезами по бокам и босоножках на высоком каблуке. Эта удивительная девушка, ожившая статуя, улыбнулась им.

Флетч шумно проглотил набежавшую слюну.

— Вы привезли мне новенького, — по-английски закричала толстуха. — Он североамериканец? И какой красавчик!

— У него особые проблемы, дона Журема, — рассмеялся Тонинью. — И нужно ему нечто особенное.

— Мой бог, — выдохнул Флетч. — Где я?

Титу ущипнул Флетча за бицепс.

— В небесах, хотя и на земле.

Глава 12

— Обманули, — жаловался Флетч. — Маленькое местечко в горах. Вы привезли меня в бордель.

Он и Тонинью, в полотенцах, обмотанных вокруг талии, сидели в шезлонгах у плавательного бассейна. Сзади дом плантатора выглядел еще более обветшалым, чем с фронтона. Краска потрескалась и кое-где облупилась. Дверь черного хода скрипела. За цветочными клумбами давно уже никто не ухаживал. В бассейне плавали водяные лилии.

— Здесь можно отдохнуть и расслабиться. Как я и обещал, — ответил Тонинью.

— С какой стати любимым всеми чечеточникам понадобился публичный дом?

— Каждому из нас необходим укромный уголок, где все просто и естественно, не так ли? Чтобы расслабиться.

Перед тем как войти в дом, каждый из них попал в жаркие объятия доны Журемы, с вулканическим смехом, от которого ее жирное тело колыхалось, как гигантская медуза. Ева, улыбаясь, стояла у двери. Они прошествовали через холл, пахнущий блевотиной бальный зал, превращенный в таверну, и вышли через дверь черного хода.

Вновь оказавшись под ярким солнцем, каждый из чечеточников скидывал шорты и плюхался в бассейн. Поощряемый кивками доны Журемы и улыбкой Евы, Флетч последовал их примеру.

Пять белых полотенец ожидали их на кромке бассейна. Шорты аккуратной стопкой лежали на столике у двери черного хода.

Худенькая девочка-подросток принесла поднос с пятью стаканами кашасы и сахарницей.

Норивал выпил кашасу залпом, попросил повторить и застыл в шезлонге.

Титу все еще плавал. Орланду скрылся в доме.

— Сейчас модно говорить о взаимовлиянии, — продолжал Тонинью. — Взаимовлияние порой утомительно, особенно с женщинами. Здешним женщинам ничего этого не нужно.

Дона Журема вышла из двери черного хода и осторожно опустилась на ступеньку.

— Как хорошо, что ты приехал, Тонинью. Девочки, правда, еще не встали. День сегодня жаркий, да и вчера они работали допоздна. Но мы уже готовим вам ленч.

— У этого человека, — Тонинью положил руку на предплечье Флетча, — специфические запросы.

Журема просияла, повернувшись к североамериканцу.

— Не верится, чтобы у него возникали какие-то трудности в отношениях с женщинами.

— В этом трудностей у него нет, — ответил Тонинью. — Не так ли, Флетч?

— Трудности у меня только с кашасой, — и он поставил стакан на выжженную солнцем траву.

— Ты, Журема, без сомнения, сможешь удовлетворить его запросы, какими бы специфическими они ни были.

Дона Журема пожала плечами.

— Мои девочки — мастерицы на все руки. Вот, к примеру, генерал авиации…

— Тонинью, — подал голос Флетч, — у меня нет специфических запросов.

— Есть, — возразил Тонинью. — Весьма специфические. Я — твой друг. Для меня важно, чтобы ты получил все, что тебе нужно.

— Мне нужно поспать, — Флетч откинулся на шезлонг и смежил веки.

— Я знаю, что тебе нужно, — Тонинью повернулся к доне Журеме. — Моему другу нужен труп.

Глаза Флетча широко раскрылись. Он вскинул голову.

— Что?

— Я же сказал, тебе нужен труп. Для совокупления, — он обратился к Журеме. — Мой друг испытывает потребность в половом акте с трупом.

Журема не рассмеялась. Тонинью она ответила по-португальски. По выражению ее глаз, лица, голосу чувствовалось, что она настроена на серьезное обсуждение возникшей проблемы.

— Потому что, — пояснил Тонинью, — мой друг — труп. Частично труп. Эта его часть не знала женщины уже сорок семь лет. Ясно же, что мы должны разбудить вселившуюся в него душу, если хотим, чтобы он сказал нам правду о своей смерти.

— Тонинью! — воскликнул Флетч.

— Я не шучу, — заверил Журему Тонинью.

Журема подошла к шезлонгу, на котором сидел Флетч. Наклонилась. Положила руки ему на грудь, перенеся на них часть своего веса. Сильно надавила, затем ее руки соскользнули вниз, на живот под полотенце. Потом она подняла руки и расхохоталась.

— Мне кажется, он живой. Если другая его часть такая же здоровая…

Флетча словно обдуло холодным ветром. Он поправил полотенце.

— Ты видишь, как все непросто, — Тонинью нахмурился. — Так как же ты сможешь помочь моему другу?

— Тонинью, перестань. Это уж чересчур.

— Труп для моего друга. Молоденькую, симпатичную покойницу.

— Тонинью, это не смешно.

— Возможно, во вторник, — ответила Журема. — Во время Карнавала кто-то обязательно умирает.

— Подбери хороший труп, — напутствовал ее Тонинью.

Журема вперевалочку направилась к дому, что-то сказала Тонинью по-португальски, неожиданно наклонилась и вырвала какой-то сорняк, затем поднялась по ступенькам и скрылась за дверью.

— Во вторник, — пояснил Тонинью. — Во вторник для тебя будет труп молоденькой девушки.

— Тонинью, я надеюсь, это еще одна из твоих шуток.

Но Тонинью внезапно сменил тему.

— Твой друг, Теудомиру да Коста — очень уважаемый человек.

— Я виделся с ним сегодня утром, — Флетч наблюдал за солнечными бликами на плечах плавающего Титу. — Он дал мне ценный совет. Особенно, в свете нашего разговора.

— В этой стране семьдесят процентов бизнеса контролируется государством. Чтобы преуспевать, как преуспевает Теу, надо обладать незаурядными способностями. Послушай, говорят, в Северной Америке есть машины с двигателем, который называется «наклонная шестерка». Не сможешь ли ты объяснить мне, чем он так хорош?

Флетч рассказал Тонинью все, что знал о «наклонной шестерке», особо подчеркнув исключительную долговечность этого двигателя. Он сидел в горах над Рио-де-Жанейро, всматривался в солнечный свет, чувствуя, как глаза сходятся у него к носу. И дело тут было не в кашасе. Выпил он не так уж и много. То Тонинью серьезно рассуждал о некрофилии, а мгновением позже с той же серьезностью расспрашивал его о «наклонной шестерке», двигателе, о котором и в Штатах-то мало кто знал.

Девушка-подросток принесла Норивалу третий стакан кашасы.

— Норивал у нас молодец, — улыбнулся Тонинью. — Простак, медведь, но отличный малый. Он из богатой, знатной семьи. Его брат, Адроальду Пасаринью, точно такой же, похож на него, как две капли воды. Их отец послал Адроальду учиться в Швейцарию в надежде, что хоть один из них станет знаменитым.

Титу вылез из бассейна и, не вытираясь, улегся животом на траву.

А Тонинью, интересуясь мельчайшими подробностями, пожелал узнать, действительно ли новейший робот, о котором он прочитал в «Тайм», мог понять и выполнить сто тысяч различных приказов. Сконструированный в Милане и изготовленный в Фениксе из японских деталей. Что за компьютер управлял им? Какова конструкция подвижных узлов и сколько их? Что сделает робот, получив противоречивые приказы? Как он поведет себя, если в нем что-то сломается?

Завернутый в полотенце, с полным стаканом кашасы, из двери черного хода появился Орланду. Он пел, из всех чечеточников у него были самые сильные мышцы. Пел он превосходно.

Норивал поднял голову и свистнул. А потом его голова вновь бессильно упала на шезлонг.

— Похоже, он никак не протрезвеет с прошлой ночи, — прокомментировал Тонинью.

— Что это за песня? — спросил Флетч.

— Ее поют на карнавалах с незапамятных времен, — Тонинью закрыл глаза, мысленно переводя текст песни на английский. Только сейчас Флетч обратил внимание, какие длинные у него ресницы. Они лежали на щеках. — От песни моего народа бьется сердце. Семя посеяно искусством и доведено до нужной кондиции временем. Любовь, любовь, как хорошо любить.

— Прекрасная песня.

— О да.

Орланду подошел к ним со стаканом кашасы.

— Орланду, — обратился к нему Тонинью. — Покажем Флетчу, как танцуют капоэйрус, или, по-ихнему, кикеры. Ты и Титу. Постарайтесь, как следует. Убейте друг друга.

Титу поднял голову.

— Лучше ты, Тонинью.

— Зрелище для богов! — воскликнул тот.

Орланду глянул на свой стакан.

— Я еще не допил кашасу.

— Вам это не повредит, — настаивал Тонинью.

— Ты и Орланду, — выкрикнул с травы Титу.

— Жаниу должен посмотреть на капоэйрус вблизи, — заявил Тонинью. — Тогда он запомнит, как они работают.

Со стаканом в руке Орланду подошел к Титу и голыми ступнями встал на его задницу. В такой позе выпил кашасу, затем наклонился, поставил пустой стакан на траву и начал прохаживаться по спине Титу.

— Я не могу дышать! — заверещал тот.

— И не можешь говорить? — осведомился Тонинью.

— Говорить тоже.

Тут Титу изогнулся, сбросил с себя Орланду и вскочил.

Его правая нога поднялась в воздух и описала широкую дугу, целя в голову Орланду.

Орланду легко увернулся, повернулся боком и подъемом ноги ударил по ребрам Титу. Полотенце Орланду свалилось на землю.

— Проснись, — сказал он.

Весьма скоро Орланду и Титу уловили единый ритм, подстроились друг под друга. В такт невидимым барабанам они принялись наносить удары ногами, направленные в голову, плечи, живот, пах, колени противника. Но до контакта дело не доходило, ибо каждый раз нога как бы замирала на расстоянии человеческого волоса от цели. Они ныряли, уходили в сторону, поворачивались, кружились, их ноги выпрямлялись и сгибались, мышцы напрягались и расслаблялись, грудь и спина поблескивали на солнце, волосы встали дыбом, не успевая за движениями головы. В этом быстром элегантном танце они без труда могли убить друг друга.

Ева вышла из двери черного хода, чтобы посмотреть на них. Ее глаза сияли. В окнах верхнего этажа показались головы других женщин. Все любят чечеточников… Они такие милые.

— Видишь ли, — по ходу объяснил Тонинью, — этот танец создали молодые рабы, чтобы защищаться от своих хозяев. Они отрабатывали его элементы по ночам, под бой барабанов, так что, если кто-то из господ большого дома приходил за женщиной, все выглядело так, будто они просто танцуют. Благодаря… как это будет по-английски… а, смешению рас, кик-данс уже не используется по прямому назначению.

Чвакнул удар и Титу начал валиться набок. Орланду подъемом ноги угодил ему в голову. Он мог нанести и куда более сильный удар. И Титу устоял на ногах.

— Я же сказал тебе, проснись, — в голосе Орланду слышались извиняющиеся нотки.

Придя в себя, Титу бросился на Орланду, как разъяренный бык. Они столкнулись, Орланду повалился на спину, Титу уселся на него верхом. Смеясь, потея, ругаясь, они покатились по траве. В какой-то момент их ноги, руки, тела так переплелись, что они словно превратились в единое существо.

Ева величественной походкой направилась к ним.

Наконец, Орланду оказался верхом на Титу, колотя того по животу. Титу так смеялся, что мышцы живота закаменели и удары не причиняли ни малейшего вреда.

Ева остановилась позади Орланду, положила пальцы ему на лоб и потянула его назад и вниз.

Сидя на Титу, Орланду клонился назад до тех пор, пока его спина не легла на ноги Тито. Орланду взглянул наверх, вдоль бедер Евы. И закатил глаза.

Вскочил, схватил Еву за руку. Вместе они побежали по травяному склону и скрылись за кустами.

— Видишь? — улыбнулся Тонинью. — Все предельно просто.

Титу полежал еще пару минут, тяжело дыша, а потом покатился по земле, пока не свалился в бассейн.

— Ваш «Моби Дик», — в какой уж раз внезапно изменил тему разговора Тонинью. — Германа Мелвилла.

Флетч посмотрел на него, гадая, какой новый сюрприз ждет его впереди.

— Да, — кивнул он. — Я читал эту книгу, поджидая автобус.

— Зови меня Исмаэлем, — процитировал Тонинью.

— Неплохое начало, — согласился Флетч. — Просто и понятно.

— Правда? — Тонинью допил кашасу. Норивал уже добивал четвертый стакан. — Можно ли сказать, что этот Исмаэль — душа Соединенных Штатов? Их ангел-хранитель?

— Сказать-то можно, — ответил Флетч. — Чего только о нем не говорили.

— А я вот уверен, что Исмаэль — ангел-хранитель Бразилии.

Флетч не ответил. Некрофилия, «наклонная шестерка», робототехника, капоэйрус, а теперь вот американская литература.

— Я убежден, что в своих путешествиях Мелвилл побывал в Бразилии. Не приходила ли тебе в голову такая интерпретация «Моби Дика»?

— Мелвилл полагал, что Бразилия — ангел-хранитель Соединенных Штатов?

— Может, всего полушария.

— Тонинью… — Титу опирался локтями на кромку бассейна. Вода струилась по его лицу. Правое ухо горело от удара Орланду. — Мне кажется, мы должны помочь Норивалу.

Тонинью повернулся к Норивалу, распластавшемуся в шезлонге. Норивал рыгал и пускал пузыри.

— Да.

Тонинью встал.

Вдвоем Титу и Тонинью извлекли Норивала из шезлонга. Флетч подошел поближе, чтобы посмотреть, что они еще придумают. Опустив Норивала на землю, каждый взялся за одну его руку, и они поволокли бедолагу за собой к кустам. Полотенце свалилось и осталось на пыльной траве. У кустов Титу и Тонинью отпустили руки Норивала, взялись за ноги и подняли их вверх, так что щиколотки Норивала оказались на уровне их плеч.

А затем начали молотить ногами по раздувшемуся животу Норивала.

— Надо освободить желудок, — пояснил Титу. — Ему сразу полегчает.

Много пинков и не потребовалось. И скоро Норивал выблевал и четыре стакана кашасы, и всю пищу, поглощенную им за вчерашним ужином.

Едва он проблевался, они опустили его ноги на землю.

Титу улыбнулся Флетчу.

— Действенное средство, не так ли?

— Во всяком случае, помогает, — признал Флетч.

Из-за кустов показались Орланду и Ева.

— Ах, — вздохнул Тонинью, глядя на них. — Пять минут — долгий срок в жизни такой мулатки.

Норивал стоял уже на руках и коленях, доблевывая остатки ужина. Потом посмотрел на них мутными глазами.

— Obrigado, — сказал он по-португальски. — Благодарю.

Глава 13

После ленча заморосил дождь.

Пятеро молодых мужчин в грязных полотенцах сидели за круглым столом на крытой веранде и играли в покер.

Дождь не принес прохлады, и между сдачами Флетч, Орланду и Титу то и дело окунались в бассейн. Их кожа постоянно блестела, то ли от пота, то ли от дождя, то ли от воды в бассейне. Под крышей они сидели только для того, чтобы не вымочить карты. На столике все также лежали их шорты, только уже не аккуратной стопочкой, потому что Норивал искал свои, чтобы проглотить две таблетки, которые выудил из кармана. Они пили пиво. Пустые банки бросали под стол.

Из-под крыши, изредка отрываясь от карт, Флетч наблюдал, как дождь барабанил по воде бассейна, образовывал грязные лужицы посреди двора. Он наблюдал за крохотными птичками, крылышки которых двигались так быстро, что становились невидимыми. А сами птички всасывали сладкий цветочный нектар.

Танец с пинками и очаровательные пичужки.

После двух часов игры вопрос о победителе не вызывал сомнений. Норивал играл беззаботно, куда больше интересовало его, не кончилось ли пиво. Он опять успел набраться, несмотря на недавнее прочищение желудка. Флетч зевал. Игра Титу, Орланду и Тонинью удивляла его. Они не воспринимали карты, как они есть, но видели в них нечто большее. Они слишком уж надеялись на следующую карту. Они верили, что карты могут стать такими, как им хочется, вместо того, чтобы рассчитывать на то, что у них на руках.

И все фишки стекались к Флетчу.

В какой-то момент Тонинью не выдержал.

— Конечно, ты не сможешь понять Бразилию, Флетч. Трое из нас, все, кроме Норивала, учились в Соединенных Штатах. И не можем сказать, что поняли твою страну. Все там такие озабоченные.

— Очень нервные, — вставил Орланду.

— Обеспокоенные, — добавил Титу. — Не слишком ли много я пью, или курю, или сплю с женщинами? Не слишком ли мало? В порядке ли у меня прическа? Не скажут ли, что у меня слишком жирные ноги?

— Все ли меня любят? — проорал Орланду.

— Я такая красивая! — заверещал Тонинью. — Не прикасайтесь ко мне!

Флетч забарабанил пальцами по столу.

Бум, бум, патикум бум, пругурундум.

Дождь лил все сильнее.

Из двери вышла Ева и остановилась, оглядывая их.

Подошла поближе, встала за спиной Норивала, подождала, пока его последние фишки перекочевали к более удачливым игрокам.

Обхватила его голову руками, повернула, прижала щекой к своему голому животу.

— Ах, Норивал, — говорила она по-португальски. — Ты чересчур много пьешь.

— Настоящий мужчина, — Тонинью надеялся получить карту-картинку, но играл так, словно она уже пришла к нему.

Ева продолжала поворачивать голову Норивала, и ему пришлось соскользнуть со стула. Теперь он прижимался к ее животу носом.

А мгновение спустя Ева увела Норивала в дом.

Титу, Орланду, Флетч и Тонинью продолжили игру.

Никто не произносил ни одного лишнего слова. Иногда губы Тонинью шевелились, словно он хотел что-то сказать, но с них не слетало ни звука.

Когда Орланду что-то выигрывал, несмотря на то что в сумме был в глубоком проигрыше, его лицо озарялось широкой улыбкой. Он мог проигрывать и дальше.

Фишки скапливались и скапливались у Флетча.

— Тебе помогает вселившаяся в тебя душа, — пробормотал Титу.

— Жаниу Баррету говорит тебе, какие у нас карты? — спросил Тонинью.

— Мне не нужны его подсказки, — ответил Флетч. — Я играю с тем, что у меня есть, против того, что, как я вижу, есть у вас.

Из дома донесся короткий вскрик.

Тонинью хохотнул.

— Похоже, Норивал еще не исчерпал своих возможностей.

— Мы знаем, он не сможет причинить вреда Еве, — добавил Титу. — Он — лишь полено в ее костре.

Еще один ужасный, долгий крик. Перекрывший шум дождя.

— Они играют, — прокомментировал Орланду.

— Норивал! — громко крикнул Тонинью по-португальски. — Веди себе достойно.

Из двери вывалилась обнаженная Ева.

— Норивал!

Спутанные волосы. Дикие глаза. Тяжелое дыхание. Слова, наползающие друг на друга.

— Она говорит, что Норивал перестал двигаться, — перевел Тонинью. — Потом он перестал дышать.

Крики Евы заставили забыть про дождь.

— Он отключился, — предположил Титу.

— Нет, — Тонинью поднялся, на его лице отразилась тревога. — Она говорит, что он перестал дышать.

Они все бросились в дом.

Флетч не спеша последовал за ними, подозревая очередной подвох.

В маленькой комнатке на первом этаже Норивал лежал на смятых грязных простынях. Флетч сразу обратил внимание на необычно длинную кровать. Норивал лежал на боку. Голый, с опавшим животом. На его ноге запеклась полоска грязи.

Норивал улыбался.

Его глаза светились счастьем.

Улыбка застыла на его лице.

Глаза не мигали.

Флетч подошел к чечеточникам, сгрудившимся у кровати. Попытался прощупать пульс на шее Норивала. Пульса не было. Радостные глаза Норивала не мигали.

Постепенно улыбка исчезла с лица Норивала. Губы выпрямились.

Но глаза сохранили радостный блеск.

В нескольких дюймах от члена Норивала на простыне виднелось мокрое пятно.

— Он мертв! — воскликнул Орланду по-португальски.

Титу присвистнул.

— Норивал. Ты умер мужчиной, — подвел черту Тонинью.

— Что же нам делать? — спросил Орланду. — Норивал мертв!

— Как он мог умереть? — не мог осознать случившегося Титу. — Не в первый же раз он лег в кровать с женщиной. Это же не смертельно.

— Он не может умереть, — вторил ему Орланду. — Проснись, Норивал! Ты пропустишь Карнавальный парад!

— Он умер, — поник головой Тонинью. — Норивал умер.

Ева заполняла собой весь дверной проем. Что-то говорила, перемежая слова тяжелыми вздохами, имитацией отрыжки, хватала свою огромную левую грудь обеими руками.

— Полагаю, он умер от сердечного приступа во время полового акта, — выставил диагноз Флетч.

— Ты вытащил козырного туза, Норивал! — прокомментировал Орланду. — Если уж доведется умирать, то только так!

— Не зря же он улыбался, — вставил Титу.

— Ты видел, что он улыбался? — повернулся к нему Тонинью.

— Улыбался, можешь не сомневаться.

Орланду кивнул.

— Он улыбался, когда мы вошли в комнату.

— Сейчас он не улыбается, — заметил Титу.

— Но посмотри ему в глаза, — предложил Тонинью.

— Его глаза все еще счастливы, — ответил Титу.

— А почему бы и нет? — спросил Орланду. — Почему им не быть счастливыми?

Ева уже начала понимать, что стала героиней дня.

— Но он мертв! — воскликнул Титу.

— Зато как он умер! — Орланду, похоже, с удовольствием пожал бы руку Норивалу, поздравляя того с отличным достижением. — Молодец, Норивал!

— Такая смерть выпадает одному на десять миллионов, — заключил Тонинью. — Мужская смерть!

Глава 14

Высокий, стройный, голый мужчина стоял в саду. Дождь струился по его телу, широко расставленные ноги утопали в грязи. Он запрокинул голову, поднял руки, словно хотел дотянуться до неба.

— С богом он лежит, с богом он встанет,

Благославленный богом и святым духом.

Пусть Твои глаза оберегают его, пока он спит.

В смерти Ты укажешь ему путь.

К дворцу вечности

Сиянием святой Троицы?

Флетч подошел к Тонинью.

— Молитва, — тот опустил руки, наклонил голову. Плечи его поникли.

Потом Тонинью оглядел кусты, прячущиеся в пелене дождя горы.

— Не волнуйся, — Флетч не мог сказать наверняка, от чего мокры щеки Тонинью, дождя или слез. — Умирая в совокуплении, ты возвращаешься к жизни, и очень быстро.

Глава 15

— Тонинью, что же нам делать? — приглушенно спросил Титу.

Тонинью потряс головой, словно приходя в себя после сильного удара.

— Норивал, тем не менее, умер, — пробормотал он.

Когда Флетч и чечеточники вышли из комнаты, дона Журема, девочка-подросток и еще одна женщина омыли Норивала, застелили кровать чистой простыней и положили его на нее.

Теперь Норивал лежал на спине, чистый, голый, с закрытыми глазами. В его руки, сложенные на животе, кто-то из женщин вложил несколько цветков. Одна свеча горела в изголовье, вторая — в ногах. Чечеточники и Флетч сидели на простых деревянных стульях. Дона Журема принесла им полную бутылку виски и удалилась, притворив за собой дверь.

Они просидели два или три часа. Толстые свечи уменьшились на несколько сантиметров.

На бутылке не было мерной ленточки. Каждый следующий глоток мог оказаться последним. Флетч уже три или четыре раза прикладывался к бутылке.

— Мы должны что-то сделать, — внес предложение Титу.

— Мы должны увезти его отсюда, — Тонинью глотнул из бутылки, посмотрел, что виски осталось на донышке, и передал бутылку Титу.

— Мы должны устроить для Норивала другую смерть, — продолжил свою мысль Тонинью.

— Сжечь прошлое, — согласился Флетч. — Это в духе нации.

— Однако, — Тонинью подмигнул, — люди узнают.

— Да, — Титу передал бутылку Флетчу через Норивала. — Люди узнают, как умер Норивал.

— Но не его мать, — подчеркнул Тонинью.

— Не его мать, — повторил Титу. — И не его сестры.

Какое-то время они молчали. Флетч держала бутылку в руке.

Мерцали свечи, Норивал не дышал.

Сквозь открытое окно доносился шум дождя.

— Мы должны что-то сделать, — снова прервал молчание Титу.

— Очень важно избежать вскрытия тела, — изрек Тонинью. Язык у него начал заплетаться.

— Да! — признал Титу мудрость своего друга.

— Потому что в животе у него пиво и таблетки.

— Достойная смерть, — бормотал Орланду, не раскрывая глаз, уткнувшись подбородком в грудь. — Одна на десять миллионов. Наш добрый Норивал.

Еще не стемнело, но из-за низких облаков в комнате царил полумрак, нарушаемый лишь двумя яркими язычками свеч.

— Его яхта, — вставил Тонинью.

— Да, — Орланду печально покачал головой. — Его яхта. Кому теперь понадобится его яхта?

— Именно, — согласился Тонинью.

— Что именно? — не понял Титу.

Флетч глотнул виски и передал бутылку через Норивала Орланду.

— Все ясно, — продолжил Тонинью. — Норивал умер на своей яхте.

— Я думаю, у Норивала нет претензий к тому, как он умер, — возразил Орланду.

— Но мы можем сказать, что он умер на яхте, Орланду, — резонно заметил Титу.

— За бортом яхты, — поправил его Тонинью. — Он умер за бортом яхты. Утонул. Тогда не будет никакого вскрытия.

— Да, — Титу поник головой. — Бедный Норивал утонул. Хоть этим порадуем его мать.

— Вы все — психи, — высказал свое мнение Флетч.

— Но, Тонинью, как мы переправим Норивала на его яхту? — спросил Титу. — Она у причала. Там ворота. Охранники. Ворота всегда охраняются.

В молчании они обдумывали, как преодолеть ворота и охранников, отделявших их от яхты Норивала.

Тонинью взял бутылку из руки Орланду и допил виски.

— Мы его проведем.

Он положил пустую бутылку на кровать, так, что Норивал мог бы дотянуться до нее.

Титу сказал что-то по-португальски.

— Мимо охранников он пройдет на своих ногах.

— Это ночь, когда ходят и мертвые, — возвестил Орланду.

— Метелище, — глаза Тонинью широко раскрылись. Язык перестал заплетаться. — У Журемы должны быть метлы. Титу, найди веревку и сплети упряжь для Норивала. Вокруг груди и под руки. Орланду, возьми щетки у доны Журемы и обрежь их в нужный размер. Ты понимаешь? От его подмышек до талии, чтобы мы, взявшись за них, могли удерживать Норивала в вертикальном положении. И еще нам нужна толстая нитка для его ног, — Орланду и Титу пристально смотрели на Тонинью, пытаясь понять, что тот задумал. А Тонинью вскочил со стула. — В ящичке приборного щитка есть справочник с таблицами приливов. Я смогу рассчитать, где надо бросить Норивала в воду, чтобы утром его вынесло на берег.

— Его бумажник тоже в машине, Тонинью, — добавил Титу. — В том же ящичке приборного щитка. Бумажник должен быть с Норивалом, чтобы утром его сразу опознали.

— Иначе те, кто найдут его, не поставят в известность полицию, — кивнул Орланду.

— А о Пасаринью заявят сразу! — воскликнул Титу. — О Норивале Пасаринью.

— И ты нам поможешь, Флетч. Принеси одежду Норивала. Главное, не забудь рубашку.

— Вы все психи, — покачал головой Флетч. — А если нас поймают с трупом?

Стоя над Норивалом, Титу потер руки.

— Не волнуйся, Норивал. Мы позаботимся, чтобы ты умер достойно.

Глава 16

— Не гони, Тонинью, — напомнил Титу. — Авария нам сегодня ни к чему.

Хотя ехали они с небольшой скоростью, Тонинью не мог удержать четырехдверный «галакси» на правой половине мокрой, извилистой горной дороги и они то и дело пересекали разделительную полосу. Уже совсем стемнело. Они едва разминулись с ползущим в гору «фольксвагеном». Его водитель сердито нажал на клаксон.

— Не хватает только, чтобы нас остановила полиция, — пробурчал Орланду.

— Веди машину так, словно это катафалк, — посоветовал Титу.

— Это и есть катафалк, — Тонинью слишком круто вывернул руль.

У доны Журемы Орланду отпилил от двух метел палки нужного размера. Титу перевязал грудь Норивала веревочной упряжью. Тонинью внимательно просмотрел таблицы приливов и определил место встречи Норивала с водами Южного Атлантического океана. Вместе они укрепили палки в упряжи, а затем одели Норивала.

Когда чечеточники выносили его, дона Журема подошла к Флетчу.

— Приезжайте во вторник. Я приготовлю вам труп.

— Заказ отменен, — ответил Флетч. — Труп у нас уже есть.

Тонинью хмыкнул.

— Это совсем не тот труп.

Теперь Норивал сидел на заднем сиденье между Орланду и Титу. Рубашка полностью скрывала палки.

Когда горная дорога перешла в широкое шоссе на окраине Рио, Титу вновь напомнил Тонинью, чтобы тот не спешил и держался правой стороны. Тонинью ехал очень медленно. Их обогнали даже двое подростков на роликовых коньках.

Тонинью взглянул в зеркало заднего обзора.

— Норивал прекрасно выглядит. Даже держит голову.

Машину чуть занесло в сторону.

— Осторожнее, Тонинью, — выкрикнул Титу.

— Он и должен так выглядеть, после такой смерти, — Орланду все еще восхищался Норивалом. — Не каждому…

Сзади послышался вой полицейской сирены.

— О-о, — простонал Тонинью.

— Прибавь газу, Тонинью! — предложил Титу. — У нас в машине труп.

— Нет, нет, — возразил Орланду. — Остановись.

В результате этих противоречивых указаний «галакси» рванулся вперед и резко остановился.

Сила инерции оторвала Норивала от заднего сиденья, и он ударился головой о спинку переднего.

— О, Норивал! — воскликнул Титу.

— Все нормально, — Орланду вернул Норивала на место. — Нос он не разбил.

— Быстро! Откройте ему глаза! — приказал Тонинью. — Пусть выглядит более живым!

Орланду поднял руку и открыл глаза Норивала.

Рядом притормозила патрульная машина.

— Что я такого сделал? — недоумевал Тонинью. — Ну, никакого уважения к покойникам.

Разговор с полицейским шел, разумеется, на португальском.

Флетч сидел, глядя прямо перед собой, словно происходящее не имеет к нему никакого отношения.

Когда они тронулись с места, Тонинью, Титу и Орланду, давясь от смеха, пересказали ему по-английски, о чем вели речь Тонинью и полицейский.

Полицейский: «Почему вы едете так медленно?»

Тонинью: «Начался Карнавал, сеньор. Я не хочу сбить кого-нибудь из гуляющих».

Полицейский: «Никто не ездит так медленно».

Тонинью: «Может, я единственный законопослушный гражданин, сеньор».

Полицейский: «В сотне метров отсюда вас занесло. Вы едва не столкнулись со стоящей у тротуара машиной».

Тонинью: «Я чихнул».

Полицейский: «Благослови вас бог, сын мой».

Тонинью: «Благодарю вас, сеньор».

Полицейский, нагнувшись, осветил фонарем салон. Его взгляд задержался на сияющем, с немигающими глазами лице Норивала.

Полицейский: «Чему так радуется этот парень?»

Тонинью: «Он всегда такой во время Карнавала, сеньор».

Полицейский: «Наркотическое опьянение?»

Тонинью, шепотом: «Его сейчас нет, сеньор».

Полицейский: «О. Ладно, езжайте побыстрее».

Тонинью: «Обязательно, сеньор».

— Титу, ты останешься в машине. Я покажу по карте, куда тебе нужно приехать. Мы будем там через несколько часов.

Они проехали мимо ворот причала, у которого стояла яхта Норивала. Ворота, естественно, были закрыты. Охраняли их не один, но три сторожа, двое снаружи, один — внутри. Они о чем-то оживленно болтали. Метров через пятьдесят свернули к тротуару, остановились.

Дождь перестал. Вот-вот в просвет облаков могла показаться луна.

Они вытащили Норивала из кабины и поставили на тротуаре между Тонинью и Орланду.

— Держи, Флетч, — Тонинью передал ему моток толстых ниток, взятый у доны Журемы. — Привяжи левое колено Норивала к правому Орланду, а правое — к моему левому. Понятно? Тогда создастся впечатление, что Норивал идет сам по себе.

Флетч привязал левое колено Норивала к правому Орланду. Они подняли Норивала за палки, и Орланду пошел по кругу, в центре которого стоял Тонинью. Норивал передвигал левую ногу не в такт движениям Орланду.

— Нет, Флетч, так не пойдет. Привяжи потуже. Норивал должен шагать в ногу с Орланду.

Присев на мокром тротуаре, Флетч завязал нитку туже, притянул правое колено Норивала к левому Тонинью.

Где-то в бухте загудел пароходный гудок.

Тонинью с Орланду повели Норивала по тротуару.

— Как мы выглядим, Титу?

— Подними его чуть повыше, Тонинью, — ответил Титу. — С твоей стороны его нога волочится по земле.

Тонинью поднял Норивала повыше.

— Так лучше?

— Отлично. Никто и не скажет, что он мертвый.

— Тогда в путь. Увидимся через несколько часов, Титу. Флетч, ты иди первым, на случай, что нам встретится что-то непредвиденное.

Медленно, босиком, Флетч направился к воротам. Карманы его шорт раздулись от набитых в них крузейро, которые он выиграл в покер.

Шел он, постоянно оглядываясь.

Сияющие абсолютным счастьем глаза, висящие по сторонам руки, плечи, чуть приподнятые вставленными под мышки палками. Таким видел он Норивала, шагающего в ногу между Тонинью и Орланду. Трое близких друзей шли по улице. Веревочная упряжь держала голову Норивала высоко поднятой.

Норивал приближался к воротам.

Титу, в «галакси», поехал в противоположном направлении.

Трое охранников прервали, разговор, повернулись к чечеточникам и Флетчу.

— Boa noite, — поздоровался с ними Флетч.

— Boa noite, — ответили ему с подозрительностью в голосе.

Флетч отступил в сторону.

— А, доктор Пасаринью, — один охранник отбросил сигарету.

Разговор вновь шел на португальском.

Флетч не отрывал взгляда от тяжелых, нависших над головой облаков, надеясь, что луна-таки не успеет осветить сцену у ворот.

Охранник: «Вы собрались сегодня выйти в море?»

Тонинью ответил обычным голосом, даже не пытаясь скрыть движения губ: «Хотим. В Рио слишком много людей. Все съехались на Карнавал. А мне хочется тишины и покоя».

Орланду шагнул вперед, чтобы лица Норивала и Тонинью чуть отвернулись от охранников.

Охранник: «Но ведь прошел сильный дождь. И он может начаться снова».

Тонинью-Норивал: «Зато море успокоится».

Охранник: «Обещали усиление ветра».

Тонинью-Норивал: «Отлично. Только в сильный ветер и можно ходить под парусом».

Второй охранник: «Вы выглядите таким счастливым, доктор Пасаринью».

Тонинью-Норивал: «Я думаю, что встретил свою судьбу».

Охранник: «Тогда понятно».

Тонинью-Норивал: «Да. И едва ли полюблю кого-то еще».

Охранник: «Но если вы отправитесь в море, то пропустите все празднества. И балы. Что за Карнавал без чечеточников?»

Орланду: «Нет, на яхте поплывет один Норивал. Потому что он влюблен. Мы пришли только проводить его в дальнюю дорогу. До берега мы доберемся вплавь. Прыгнем в воду на траверсе Копакабаны».

Второй охранник: «Я, кажется, все понял. Он влюблен… А судя по его нетвердой походке, сейчас ему не следует видеться с дамой его сердца».

Тонинью-Норивал: «Вы, похоже, ухватили самую суть».

Охранник: «Норивал Пасаринью должен поступать так, как считает нужным, в интересах себя и его дамы! — он дал знак третьему охраннику открыть ворота. — Какая предусмотрительность!»

Орланду и Тонинью провели Норивала через ворота. И действительно, Норивал шагал так, словно выпил лишку.

Флетч последовал за ними.

Тонинью-Норивал: «Благодарю! Счастливо оставаться!»

На борту Орланду в мгновение ока снял с парусов чехлы и поднял грот.

Тонинью размотал причальный конец на носу.

Как только грот поймал ветер, Флетч, у руля, освободил кормовой причальный конец.

Норивал радостно улыбался своим друзьям, отправившимся с ним в его последний путь.

Орланду поворачивал парус, а Тонинью прошел на корму и взялся за руль.

— Бухту я знаю. Нам нельзя сталкиваться с другой яхтой, пока на борту у нас покойник.

Флетч сматывал кормовой причальный конец.

— Корабль «Coitus Interruptus»[53] должен выйти на чистую воду, — согласился Флетч.

Из-за облаков выглянула луна, в ее бледном свете лицо Норивала продолжало лучиться счастьем. Но яхта накренилась и он повалился набок.

— Нельзя ему кататься по палубе, — предупредил Тонинью. — Он может свалиться за борт раньше положенного.

Флетч освободил Норивала от веревочной упряжи и палок, усадил к стенке открытой кабины, привязал линем к стойке.

— И на что мы только не идем ради наших друзей, — пробурчал Тонинью, глянув на Норивала.

Теперь тот сидел, наклонившись вперед, словно его рвало от качки. Но его лицо сияло по-прежнему.

Смеясь, Орланду и Тонинью пересказали Флетчу разговор с охранниками. «Истинный джентльмен», — повторял и повторял Орланду. А потом погрустнел и добавил: «Норивал любил свою маленькую яхту».

— Кто бы мог подумать, что Норивал пойдет ко дну со своим кораблем? — откликнулся с кормы Тонинью.

Орланду рассмеялся.

— Истинный джентльмен!

— Мы почти на месте, — сообщил Тонинью.

На берегу, едва они обогнули мысок, трижды зажглись и погасли автомобильные фары.

— Да! — воскликнул Тонинью. — Это Титу. Должно быть, он заметил нас.

Поначалу Флетч попытался уснуть. Лег на палубу, подложил под голову диванную подушку, которую принес из каюты. Пожалел о том, что оставил бутылку с остатками минеральной воды в машине. Но заснуть не удалось.

Небо очистилось. Они плыли на юг, подгоняемые северо-восточным бризом. Справа по борту, залитый лунным светом, тянулся Рио-де-Жанейро. Кое-где на пляже горели костры. Светились уличные фонари, окна в высоких жилых домах и отелях, выстроившихся вдоль берега. Даже до яхты доносился бой барабанов.

Ярко освещенные улицы перемежались черными провалами непроходимых джунглей, оставшихся в черте города. А в вышине, раскинув руки во всепрощении, парила гигантская статуя Христа Искупителя.

В какой-то момент, сидя напротив Норивала, Орланду повернулся к Тонинью.

— Мы обязательно должны появиться на костюмированном балу в «Канекане».

— Да, — кивнул Тонинью. — Пусть попозже, но должны.

— И еще надо найти кого-либо из Пасаринью, — добавил Орланду. — Сказать им, что Норивал отправился в плавание.

— Жаниу, тебе придется остаться с нами, чтобы нам поверили.

— Мне нужно вернуться в «Желтый попугай».

— Нет, нет. Время поджимает. Ты поедешь с нами в мою квартиру. Наденешь мой прошлогодний костюм. Фигуры у нас одинаковые.

— Да, — вздохнул Флетч, — фигура у меня стандартная. Точно такая же, как у Алана Стэнуика, Жаниу Баррету, а теперь вот и у Тонинью Брага…

— Титу домчит нас до моей квартиры в мгновение ока, мы переоденемся и поспешим на бал.

— Но билеты, которые дал мне Теу, в «Желтом попугае».

— Ты пройдешь по билету Норивала. Ему он уже не понадобится.

Они проплыли еще несколько километров. На берегу Титу вновь трижды зажег и погасил фары.

— Ладно, — Тонинью ущипнул Флетча за ногу. — Беритесь за руль, сеньор Баррету. Вам ведь не впервой выходить в море? Орланду, помоги Норивалу. Убедись, что бумажник у него в кармане.

— Бумажник при нем.

— О его смерти не сообщат, если нашедший не узнает, кого вынесло на берег моря. Тому же, кто найдет тело одного из Пасаринью, вознаграждение гарантировано.

Флетч сидел, положив руку на руль, направляя яхту параллельно берегу.

Тонинью спустился вниз.

Скоро из маленькой каюты донеслись тяжелые удары, треск ломающегося дерева, наконец, бульканье воды.

Яхта начала крениться на левый борт. Мгновенно стала неуправляемой. Паруса обвисли.

Флетч отпустил руль.

Тонинью выскочил на палубу и выбросил молоток за борт.

— Мы рядом со скалами, так что люди поверят, что яхта напоролась на одну из них.

Вдвоем Тонинью и Орланду подняли Норивала, глаза которого все так же сияли счастьем в лунном свете, поднесли к планширу и осторожно опустили в воду.

Постояли, глядя ему вслед. Губы Тонинью шевелились. Орланду крестился.

— На рассвете он будет на берегу, — заключил Тонинью.

Яхту начало разворачивать, нос все глубже погружался в воду. Неожиданно паруса вновь поймали ветер, палуба резко накренилась.

— Скорее, Жаниу! — закричал Тонинью. — Тебе еще рано помирать!

Орланду прыгнул за борт. Флетч — за ним. Последним — Тонинью.

Вода была температуры человеческого тела. Как и воздух. Флетч энергично заработал руками и ногами, держа курс к берегу. Пачки денег в карманах шорт тянули ко дну, словно камни.

Отплыв на сотню метров, Флетч перевернулся на спину и посмотрел назад. Там, где недавно была лодка, что-то белело. То ли донная часть корпуса, то ли парус.

Внезапно тишину разорвал жуткий крик: «А-а-а-а-а а-а-а!»

— Тонинью, — позвал Флетч. — В чем дело?

Ему не ответили.

— Тонинью! Что случилось?

Флетч уже собрался плыть к тому месту, откуда донесся крик, но тут до него донесся ровный голос Тонинью: «Я столкнулся с Норивалом…»

Глава 17

— Мы должны держаться совершенно раскованно, — предупредил Титу, переодетый индейцем.

Они входили в ночной клуб «Канекан».

— Какой номер ложи Пасаринью? — спросил Орланду.

— Обычно они в ложе три, — ответил Тонинью.

— А да Коста в девятой, — добавил Флетч.

Избавившись от трупа, Титу гнал «галакси» достаточно быстро, чтобы не вызывать подозрений полиции. В машине Флетч залпом выпил остатки минеральной воды.

В квартире Тонинью на улице Фигейреду Магальаиса хозяин дома, Титу, Орланду и Флетч по очереди побрились и приняли душ.

В этом году чечеточники выбрали себе наряд индейцев: бриджи, сшитые из кусочков кожи, мягкие высокие сапоги. Флетчу бриджи Норивала не подошли, оказались слишком широкими.

Тонинью достал из шкафа свой прошлогодний костюм, ковбойский, с маской, блестками на куртке и обтрепанными штанинами. Флетч с трудом втиснулся в него.

— Тонинью, это костюм для подводного плавания?

— Он сидит на тебе, как влитой. Вот сапоги, шляпа и маска.

— Он сидит на мне, как костюм для подводного плавания.

Тонинью, Титу и Орланду сели кружком, торопливо нанося на лица и тела друг другу боевой узор. Когда же они закончили, вид у них был такой, словно им действительно пришлось повоевать.

Флетч тем временем обклеивал стены квартиры мокрыми банкнотами, извлеченными из карманов шорт, в надежде, что к утру они высохнут.

— Помните, держаться раскованно, — повторил Титу.

В ночном клубе Орланду открыл дверь ложи Пасаринью.

— Орланду! — встретили их приветственные крики. — Титу! Тонинью!

Ковбоя в маске сидевшие в ложе удостоили лишь мимолетного взгляда.

Внизу, в гигантском зале «Канекана» множество людей в ярких костюмах сидели за маленькими столиками, танцевали, переходили с места на место. На большой эстраде играл оркестр, состоящий в основном из барабанщиков, хотя несколько музыкантов играли на трубах и электрогитарах.

Костюмы чечеточников заслужили высоких похвал. И они в свою очередь вроде бы не узнавали тех, кто сидел в ложе Пасаринью, и очень естественно изумились, когда Арлекин признался, что он — адмирал Пасаринью.

— Вы припозднились.

— О, — ответил Тонинью, — мы никак не могли найти вашу ложу.

— Кто это? — спросила какая-то женщина.

— Жаниу Баррету, — пробормотал Тонинью.

— И. М. Флетчер.

Сеньор Пасаринью был в костюме Папаи Ноэля.

— Где Норивал? — осведомился он.

— Вышел в море на яхте, — ответил Титу.

— В море? В самый шторм?

— Шторм кончился, — ответил Орланду.

— Сегодня же костюмированный бал!

— Мы провожали его, — вступил в разговор Тонинью. — Вместе с Флетчем.

— Но почему он решил выйти в море именно сегодня, во время бала в «Канекане»?

— В последние дни Норивал стал очень серьезным, — ответил Тонинью.

— Он не раз говорил о том, что пора взяться за ум, — добавил Орланду.

— Отличная мысль, — улыбнулся Папаи Ноэль.

— Вопрос стоял лишь в том, какую ему избрать карьеру, — продолжил Титу.

— Норивал очень талантлив, — вставил Орланду.

— Наверное, он хотел подумать о будущем, — предположил Тонинью.

— Норивал решил взяться за ум? — спросил Арлекин. — Тогда мне пора в отставку.

— Нет, нет. Никто не знает Норивала лучше нас, — заверил его Тонинью. — Если Норивал принимает какое-то решение, он готов умереть, но достичь поставленной цели.

— Норивал может быть очень искренним, — чувствовалось, что Орланду гордится своим другом.

— Да, — кивнул Тонинью. — Если он что-то решил, то сделает обязательно.

— Норивал совсем не появится на балу? — спросил Арлекин.

— Он ушел в море, — ответил Тонинью. — Чтобы принять окончательное решение…

— Ну что за сын! — воскликнул Папаи Ноэль. — Наверное, где-то напился. Билет сюда стоит триста американских долларов! Норивал, Адроальду… Зачем человеку сыновья? Они забывают отца, как только вырастают большими. Они берут, но ничего не дают взамен!

Флетча представили сеньоре Пасаринью, которая сидела в сторонке, наблюдая за танцующими внизу. С кротким взглядом, в костюме циркового клоуна.

— Ах, Норивал вышел в море! Ну конечно, он никогда не любил балов! Всегда был спокойным, тихим мальчиком. В юности он писал стихи, знаете ли. Я помню одну его поэму, о какаду, в котором легко узнавался директор его школы…

— Теперь ты понимаешь, — прошептал Флетчу Титу, — что такой женщине нельзя сказать правду.

— Конечно.

— Правда убила бы ее.

— Давайте выпьем! — воскликнул Арлекин. — Кашасу?

Тонинью широко улыбнулся. Худшее осталось позади.

— Нет, сеньор. Сначала мы должны найти себе девушек.

— Разумеется, должны! — прогремел Папаи Ноэль. — Ночь еще молода, как и вы сами.

— Только убедитесь, что это не мужчины, хирургически превращенные в женщин, — предупредил Арлекин.

— Если у меня возникнут сомнения, я приведу ее к вам для консультации, — ответил Тонинью.

Арлекин расхохотался.

— Тонинью, — спросил Флетч, когда они вышли из ложи, — ты собираешься поехать утром на берег, чтобы убедиться, что Норивала уже вынесло на пляж?

— О нет, — Тонинью поправил левый сапог. — Сегодня воскресенье. Мы должны пойти к мессе.

Теудомиру да Коста стоял у маленького бара в глубине ложи.

— Кто вы? — воскликнул он. — Я вас не узнаю.

Флетч ответил долгим взглядом через прорези маски.

Все остальные сидели лицом к залу, слушая очередного певца.

Чечеточники отправились на поиски девушек.

— Вы пугаете меня, сеньор. Что вам угодно?

— Это я, Теу.

— Кто? — Теу наклонился вперед, вглядываясь в прорези маски.

— Флетч!

— А! — Теу изобразил безмерное облегчение. — Тогда давайте выпьем.

Бармен, которого Теу привез с собой, начал смешивать для Флетча водку и апельсиновый сок.

— Уже очень поздно. Почти три часа утра. Вы что, заснули?

— Нет.

— Я так и думал.

— Лаура уехала, и я отправился на экскурсию по окрестностям Рио. Вот и задержался.

— На автобусе?

— Не совсем. В большом автомобиле.

Певец замолчал.

— О, Флетч! Какой прекрасный костюм! — воскликнула сеньора Вияна. — Где вы его взяли?

— Снял с одного типа, показавшегося на экране моего телевизора.

— Он сидит на вас… — взгляд ее опустился ниже талии Флетча. — Как влитой.

— Откровенно говоря, мне кажется, это не костюм, а вторая кожа.

— Так оно и есть, дорогой. Так оно и есть.

Теу представил Флетча другим гостям. Кроме сеньоры Вияна и ее мужа, в ложе находились знаменитый бразильский футболист, который не мог устоять на месте и танцевал сам с собой, его жена, выше ростом, с внушительными формами, биржевой маклер с супругой из Лондона, Адриан Фоусетт, музыкальный критик из «Нью-Йорк таймс», автогонщик-итальянец с подругой, по виду совсем молоденькой, и французская кинозвезда Жетта.

Все восхищались костюмом Флетча, он — костюмами остальных гостей. Теу оделся тигром, с коротким хвостом. Тигровая голова лежала на стойке бара. Немигающими стеклянными глазами она чем-то напомнила Флетчу Норивала в последние его мгновения. Но у Норивала глаза были куда как счастливее.

Жетта нарядилась в костюм сестры милосердия, только с очень короткой юбкой. Впрочем, в фильмах, которые доводилось видеть Флетчу, она снималась совсем без одежды.

Флетч снял маску и шляпу и подошел к поручню, чтобы посмотреть на яркий круговорот внизу.

Несколько барабанщиков уходили с эстрады, другие поднимались им навстречу: музыка не умолкала ни на секунду.

В трех местах, между площадкой для танцев и маленькими столиками, возвышались золоченые клетки. Внутри каждой в такт музыке извивались три или четыре великолепные женщины, в узких набедренных повязках и с высокими головными уборами.

Снаружи девять или десять женщин, одетых точно также, танцевали вместе с ними, словно гигантские кошки, поднявшиеся на задние лапы. Ритмично подергивались голые загорелые задницы, тряслись огромные загорелые груди.

— Пол этих клеток может подниматься и опускаться, — заметил подошедший Теу. — Так что женщины могут уйти, не опасаясь, что к ним будут приставать.

— Они, должно быть, ростом в семь футов.

— Во всяком случае, выше шести.

— А что это за женщины вокруг клеток?

— Это не женщины, — Теу отпил из бокала.

— Да нет же, женщины.

— Они — лучшая реклама мастерству бразильских хирургов.

Издалека Флетч не видел никакой разницы между женщинами внутри и вне клеток.

Однажды в Нью-Йорке в такой же ситуации он угодил впросак.

— Вот к ним никто приставать не будет, — добавил Теу. — Печально, конечно. Для них.

Музыка стала громче, и все присутствующие, на танцплощадке, за столиками, в ложах, подхватили песню, представленную на Карнавал фавелой Империу Серрану.

Весь зал, все загорелые, коричневые, черные люди двигались в едином ритме и пели о том, в каком долгу бразильцы перед кофейным зернышком и как они должны его уважать.

С бокалом в руке к Флетчу подошел Адриан Фоусетт.

— Бразилия совсем не такая, как она видится из Америки.

— Раньше я работал в газете, — откликнулся Флетч. — Репортером.

— А что вы делаете сейчас?

— Делаю? Почему я должен что-то делать? Просто живу.

С другой стороны подошла Жетта. После Евы, после женщин в клетках она казалась Дюймовочкой.

— Ну все-таки, — не отставал Адриан, — чем вы занимаетесь?

— Не знаю, — честно ответил Флетч.

— Теу сказал, что пригласил молодого человека, который потанцует со мной, — вмешалась в разговор Жетта.

— Я чувствую себя столетним стариком.

— Да, я слышала эту историю, — кивнула Жетта. — Вы — тот, кто умер незнамо когда. Вас убили, а теперь вы вернулись, чтобы опознать вашего убийцу.

— Вы когда-нибудь слышали подобную чушь?

— Случалось. Так вы потанцуете со мной?

Более всего Флетчу хотелось заползти в уголок ложи и заснуть. Он не сомневался, что сможет заснуть, несмотря на барабаны, трубы, гитары, пение.

— Разумеется.

Выйдя из ложи, они спустились на танцплощадку.

Вокруг кружились люди, одетые кроликами и змеями, арлекинами и шлюхами, знатными дамами и школьницами, злодеями и благородными кавалерами, преступниками и поварами, пиратами и священнослужителями.

К изумлению Флетча Жетта оказалась никудышной партнершей. Она повисла на нем, словно на бревне посреди бушующего моря. То ли она не умела танцевать, то ли ей просто не нравилась музыка.

В нескольких метрах от них Орланду лихо отплясывал с женщиной в светлом парике. По выражению его глаз чувствовалось, что он забыл обо всем, кроме ритма танца. Покрой платья женщины оставлял одну грудь обнаженной.

У края танцевальной площадки дюжина мужчин застыли, как статуи, с открытыми ртами, устремив взгляды вверх. Над ними, на поручне ложи сидела женщина, ее голые ягодицы свешивались вниз.

Жетта проследила за взглядом Флетча.

— Бразильцы так естественны во всем, что касается тела, — изрекла французская кинозвезда. — Так практичны.

Перед мысленным взором Флетча, едва стоящего на ногах от недосыпания, возникли Титу и Тонинью, переворачивающие Норивала головой вниз, пинающие его в живот, чтобы помочь тому проблеваться; Титу и Орланду, голые, показывающие ему, что такое кик-данс, а затем, смеясь, катающиеся по траве; великолепная Ева, стоящая в дверном проеме маленькой, темной комнаты, где умер Норивал, сжимающая левую грудь обеими руками, довольная собой; веревочная упряжь, палки из метел, определение места, где нужно сбросить в воду труп, чтобы на заре его прибило к берегу…

Жетта пробежалась руками по гладким рукавам рубашки Флетча от локтей до плеч.

— Вы так поздно пришли.

Даже в танце сон застилал глаза Флетча.

— Мне пришлось побыть у заболевшего приятеля.

Глава 18

Оказавшись у себя в отеле «Желтый попугай», Флетч первым же делом позвонил в «Жангаду» и попросил соединить его с номером 912.

В номере 912 никто не отвечал.

Не снимая ковбойского костюма, он упал на кровать, полагая, что мгновенно заснет. Часы показывали семь утра. Он не привык ложиться спать после восхода солнца.

Сон не шел, Флетч встал, сбросил одежду на пол, забрался под простыню.

Даже в столь ранний час с улицы доносилась самба. Флетч перекатился на бок, положил на ухо подушку. Закрыв глаза, он видел перед собой женскую плоть: большие, мягкие, податливые груди с громадными сосками, покачивающиеся в ритме танца, стройные, гладкие спины, ускользающие от него, коричневые ягодицы, на которых при движении появлялись ямочки, великолепные длинные ноги, плывущие над танцевальной площадкой, следуя за выбивающими самбу барабанами.

Флетч встал с кровати и позвонил в бюро обслуживания с просьбой принести ему завтрак. А потом долго стоял под горячим душем.

Завтракал он в одиночестве, усевшись в углу, обмотав талию полотенцем. Так как утро было воскресное, мужчина в комнате напротив стены не красил.

Флетч вновь позвонил в отель «Жангада» и попросил соединить его с миссис Джоан Стэнуик из номера 912.

Трубку не сняли.

Он задернул портьеры и улегся в постель.

Застыл в позе Норивала, на спине, скрестив руки на груди. Но вскоре понял, что заснуть не удастся.

Снова позвонил в отель «Жангада».

Раздвинул портьеры.

Надел чистые шорты, тенниску, носки, теннисные туфли.

У отеля, в ярком солнечном свете, его поджидал маленький мальчик, пра-правнук Идалины и Жаниу Баррету.

Он схватил Флетча за руку. Захромал с ним рядом, что-то горячо втолковывая ему.

Флетч вырвал руку и сел в «МР».

На деревянной ноге десятилетний Жаниу Баррету пытался бежать за машиной Флетча, что-то крича ему вслед.

Глава 19

— Добрый день, — поздоровался Флетч с портье отеля «Жангада». — У меня возникли трудности.

Портье мгновенно проникся сочувствием. Покивал, наклонился к Флетчу через регистрационную стойку.

— Вы — гость нашего отеля?

— Я остановился в «Желтом попугае».

Сочувствия поубавилось, но не намного. «Желтый попугай» котировался ничуть не ниже «Жангады», хотя и считался более старомодным. Во время Карнавала все хорошие отели Рио-де-Жанейро удваивали оплату за номер.

Флетч уже позвонил в номер 912 по внутреннему телефону, постучал в дверь, побывал в зале для завтрака и у бассейнов. Никаких следов Джоан Стэнуик. Оставленный им конверт все еще торчал из ячейки 912 за спиной портье.

— Остановившаяся в вашем отеле женщина, североамериканка, — продолжил он, — миссис Джоан Стэнуик разговаривала со мной вчера утром, примерно в это же время, в моем отеле. Мы договорились позавтракать у нее. Она пошла сюда пешком. Я заскочил к себе в номер, переоделся, до этого я пробежался по берегу, сел в машину и приехал в «Жангаду». Из «Желтого попугая» я выехал через полчаса после ее ухода. Она не ответила, когда я позвонил ей по внутреннему телефону. Не ответила на стук дверь. Я не нашел ее ни в зале для завтрака, ни на террасе, ни у бассейнов, ни в баре. У меня возникли опасения, что с ней что-то случилось.

Портье чуть заметно улыбнулся. Ему доводилось слышать истории и похлеще, особенно когда речь шла об отношениях мужчины и женщины.

— Мы ничем не можем помочь вам, сеньор. Мы обязаны уважать желания наших гостей. Если дама не хочет вас видеть или разговаривать с вами… — он раскинул руки, пожал плечами.

— Но видите ли, она просила у меня денег. Ее ограбили дочиста.

Снова портье пожал плечами.

— Я оставил ей записку, — Флетч указал на конверт за спиной портье. — Она так и лежит в ячейке.

— В Рио во время Карнавала люди быстро меняют свои планы, — портье улыбнулся. — Иногда они меняются сами.

— Не могли бы вы открыть мне ее номер? — Флетч уже пытался отомкнуть замок в номере 912, но без особого успеха. — Я очень тревожусь за нее. Ей, возможно, нужна помощь.

— Нет, сэр. Это невозможно.

— Может, вы подниметесь в ее номер сами?

— Нет, сэр. Я не имею на это права.

— А может, пошлете горничную?

— Сейчас Карнавал, сэр, — клерк взглянул на настенные часы. — Еще рано. Люди ложатся спать в самое разное время. Им не нравится неожиданное появление в номере обслуживающего персонала.

— Я не могу найти ее уже двадцать четыре часа. Надо поставить в известность полицию.

Портье в очередной раз пожал плечами.

— В вашем участке кто-нибудь говорит по-английски?

— По-англицки, по-англицки, — покивал полицейский за высокой стойкой.

Флетч повернулся ко второму полицейскому, помоложе.

— Кто-нибудь может поговорить со мной на английском?

Молодой полицейский снял трубку, набрал номер из трех цифр, что-то сказал.

Положив трубку, коротко взглянул на Флетча и протянул к нему руку, ладонью вперед, то ли приказывая помолчать, то ли предлагая подождать.

Флетч ждал.

Приемную полицейского участка заполняли печальные участники Карнавала. На полу, на скамьях сидели и лежали мужчины и женщины всех цветов кожи, высокие и низкие, толстые и тощие, в одежде и без оной, спящие, пытающиеся заснуть, трясущие головой, оглядывающиеся в недоумении, безразличные к происходящему. Лохмотья некоторых напоминали маскарадные костюмы королевы, мыши, судьи. Один заросший волосами мужчина, спавший с открытым ртом, был одет лишь в бюстгальтер, женские трусики и пояс с подвязками. Толстуха в костюме Королевы Шебы один за другим вытаскивала из бумажного пакетика пирожки и отправляла себе в рот. У пяти или шести мужчин на физиономии светились свежие «фонари», один сидел с глубоким порезом на ноге. Хотя в окнах не было стекол, в приемной воняло потом и мочой.

Пока Флетч ждал, в дверь вошел мужчина в длинных трусах. Нож с длинной рукояткой торчал у него между грудью и плечом. Шагал он, однако, уверенно и с достоинством обратился к дежурному полицейскому: «Perdi minha máguina fotográfica».[54]

С нижней ступеньки каменной лестницы толстяк-полицейский помахал рукой, подзывая к себе Флетча.

— Моя фамилия Флетчер.

Полицейский пожал ему руку.

— Барбоза. Сержант Паулу Барбоза. Вы — североамериканец?

— Да.

Сержант повел Флетча по лестнице.

— Я бывал в Соединенных Штатах. В Нью-Бедфорде, штат Массачусетс, — они вошли в маленькую комнату со столом и двумя стульями. Сержант сел за стол. — В Нью-Бедфорде у меня двоюродный брат, — он закурил. — Вы были в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс?

— Нет, — сел и Флетч.

— Там очень хорошо. Городок на берегу моря. Все мужчины — рыбаки. А женщины работают в магазинах, где продают сувениры. Жена моего брата работает в таком магазине. А мой брат — рыбак, — сержант стряхнул с рубашки сигаретный пепел. — Надо честно признать, что португальский хлеб в Нью-Бедфорде лучше, чем здесь, в Рио. Да, да. Нью-Бедфорд, штат Массачусетс. Я прожил там почти год. Помогал моему брату ловить рыбу. Там слишком холодно. Я не выношу холода.

Сержант сидел боком к столу, не глядя на Флетча.

— Вам нравится Карнавал?

— Очень.

— Ах, как хорошо на Карнавале молодым, красивым, здоровым! — он вновь стряхнул с рубашки пепел, хотя Флетчу показалось, что, как и в первый раз, пепла на рубашке не было. — И богатым, я полагаю?

В углу, за столом, возвышался серый металлический шкаф с тремя ящиками.

— У полиции в это время много забот.

— Это точно, — согласился сержант. — Нам не удается насладиться Карнавалом. Все переворачивается вверх тормашками. Мужчины становятся женщинами, женщины — мужчинами, взрослые — детьми, дети — взрослыми. Богатые прикидываются бедными, бедняки — богатыми, трезвенники ударяются в запой, воры начинают раздавать деньги. Кутерьма, знаете ли.

Взгляд Флетча задержался на пишущей машинке на столе. «Ремингтон», сработанный лет семьдесят пять назад.

— Вас ограбили… — предположил сержант.

— Нет, — ответил Флетч.

— Вас не ограбили?

— Разумеется, меня ограбили. Когда я впервые приехал в Рио, — на лице сержанта отразилось облегчение. — Но я не стал бы беспокоить вас из-за подобного пустяка.

Сержант радостно улыбнулся, чувствовалось, что он сразу зауважал Флетча. И повернулся к нему, готовый его выслушать.

Не торопясь, подробно Флетч рассказал сержанту Паулу Барбозе о встрече с Джоан Коллинз Стэнуик у отеля «Желтый попугай», об ограблении Джоан, о своем обещании принести деньги в отель «Жангада», о договоренности о совместном завтраке… о том, что в отеле ее не оказалось ни вчера, ни сегодня… о конверте, который он оставил для нее, так и лежащем в ячейке…

Сержант докурил первую сигарету, зажег вторую.

— Ах, — вздохнул он, — Карнавал. Этим все и объясняется.

— Она — не сумасбродная дама. Это женщина, привыкшая к ответственности. Привлекательная блондинка лет тридцати с небольшим, в дорогой одежде…

— Все идет вверх тормашками, — напомнил сержант. — Если в обычной жизни она, как вы говорите, не сумасбродная дама, то стала таковой во время Карнавала! Я-то знаю! Я прослужил в полиции двадцать семь лет. Двадцать семь Карнавалов!

— Я не могу найти ее двадцать четыре часа.

— Некоторых не могут найти всю жизнь! Они приезжают в Бразилию, потому что числятся пропавшими в других местах. Разве вам это не известно?

— Это не тот случай. У нее великолепный дом в Калифорнии, дочь. Она — богатая женщина.

— Ах, чего только не выделывают люди во время Карнавала, — сержант Барбоза задумчиво разглядывал дымящийся кончик сигареты. — От них можно ждать чего угодно.

— Ее могли похитить, изнасиловать, избить. Она могла попасть под автомобиль.

— Действительно, — кивнул сержант. — Возможно и такое.

— Ее обязательно надо найти.

— Найти? — искренне изумился Барбоза. — Найти? Бразилия — громадная страна. Только в Рио живут девять миллионов! Высокие дома, низкие горы, туннели, парки, джунгли! И мы должны заглянуть на крышу каждого высокого дома и в подвал низкого? — он чуть наклонился вперед. — В это время года все люди становятся кем-то еще. Каждый надевает маску. Некоторые переодеваются козлами! Дельфинами! Скажите мне, мы должны искать козла или дельфина?

— Высокую, стройную североамериканку лет тридцати с небольшим.

— В этой кутерьме? — воскликнул сержант. — Будьте благоразумны. Что мы можем сделать?

— Я заявляю об исчезновении североамериканки, приехавшей в Бразилию…

— Вы уже заявили! Если она заглянет в полицейский участок, я скажу ей, что вы ее разыскиваете.

— Я не заметил, что вы ведете какие-то записи, — упорствовал Флетч. — Я не вижу, что вы зафиксировали мое заявление.

Глаза сержанта округлились.

— Вы хотите, чтобы я зафиксировал ваши слова на бумаге?

— Да.

— Я должен что-то писать только потому, что какая-то североамериканка внезапно изменила свои планы?

— Вы должны зафиксировать мое заявление, — Флетч стоял на своем. — В любой полиции мира…

— Хорошо! — сержант выдвинул ящик стола. — Я напечатаю ваше заявление! Как вы и просите! — он достал из ящика ключ. — Вы хотите, чтобы я его напечатал! Я напечатаю! — встал, подошел к шкафу и вставил ключ в замочную скважину. Заглянул сначала в верхнее отделение, потом в среднее. — Мы готовы на все, лишь бы туристы были счастливы.

Из нижнего отделения он достал ленту для пишущей машинки. Похоже, такую же старую, как и сам «Ремингтон».

Сержант сдул с нее пыль.

— Пожалуй, не стоит, — Флетч поднялся. — Я вас понял.

Из телефонной будки на тротуаре неподалеку от полицейского участка Флетч позвонил Теудомиру да Коста.

Теу сам взял трубку.

— Теу? Флетч. Я знал, что ваш лакей скажет мне, спите вы или нет.

— Я жду телекса из Японии. Решил продать часть своих иен.

— Теу, женщина, о которой я упоминал вчера утром, североамериканка, так и не появилась. Записка, которую я оставил для нее в отеле «Жангада», лежит на месте. У нее нет ни денег, ни удостоверения личности. Я обратился в полицию. Они сказали, что ничем не могут помочь. В отеле «Жангада» меня не пустили в ее номер. Возможно, она тяжело заболела, Теу, а может…

— Разумеется, я понимаю. Думаю, первым делом надо осмотреть ее номер. Так вы говорите, она здоровая женщина?

— Очень здоровая. И очень благоразумная.

— Где вы сейчас?

— У полицейского участка.

— Встретимся в отеле «Жангада».

— Теу, вы же не спали всю ночь.

— Ничего. Дело-то серьезное, Флетч. Я приеду, как только дождусь телекса.

— Благодарю, Теу. Я буду в баре.

Глава 20

— Как зовут женщину?

— Джоан Коллинз Стэнуик, — ответил Флетч. — Номер 912.

Флетч пил уже второй бокал караны, когда Теу вошел в бар отеля «Жангада». Даже в шортах и тенниске он выглядел важной персоной.

За регистрационной стойкой стоял тот же портье, с которым недавно разговаривал Флетч. Теперь он предоставил ведение переговоров Теудомиру да Коста, а сам стоял чуть в стороне и слушал.

Теудомиру да Коста представился, разумеется, по-португальски, объяснил сложившуюся ситуацию и изложил свое требование: разрешить им осмотреть номер 912.

Портье вежливо отказал ему.

Разговор резко ускорился. Теу что-то сказал, портье — ответил. Теу добавил несколько фраз, вежливо улыбнувшись, вновь, похоже, получил отрицательный ответ.

И тогда Теудомиру да Коста, убедившись, что другие средства не помогают, задал риторический вопрос, обладающий в Бразилии могуществом волшебной палочки, способный открыть все двери или закрыть их, совершить какое-либо деяние или не совершить, в зависимости от желания того, кто его задал. Вопрос, указывающий простым смертным их место в этой жизни: «Вы знаете, с кем говорите?»

Портье сразу увял.

Взял ключ от номера 912 и повел их к лифту.

— Как по-вашему, что-нибудь пропало?

Портье остался у двери, а Теу и Флетч обошли гостиную, спальню, ванную, балкон.

— Похоже, все на месте, — ответил Флетч. — За исключением Джоан Коллинз Стэнуик.

Комнаты прибраны, в ванной — чистота, постель застелена. Просмотрев ящики, шкафы, аптечный шкафчик, даже чемоданы, Флетч не нашел ни денег, ни драгоценностей.

— Вот что важно, Теу. Вчера утром Джоан была в коричнево-желтом брючном костюме и белой шелковой рубашке. Ни костюма, ни рубашки я в номере не нашел.

— Она могла отдать их в химчистку отеля. Вы не знаете, какие еще наряды привезла она с собой.

— Насчет химчистки я сомневаюсь. Она хотела выписаться из отеля, как только я принесу ей деньги.

— Тогда выходит, что она исчезла между «Желтым попугаем» и «Жангадой»?

— Да.

У двери портье зазвенел ключом, висящим на цепочке.

— Что нам теперь делать? — спросил Теу. — Вы же репортер, пусть и отошедший от дел.

— Полагаю, проверить все больницы.

Теу на мгновение задумался.

— Человека, внезапно заболевшего или раненного между этими двумя отелями, могут отвезти только в одну больницу. Мы можем справиться в ней.

— Давайте, — согласился Флетч.

— Что теперь? — они стояли в вестибюле больницы.

Теу рассказал дежурному администратору об исчезновении светловолосой североамериканки, в добром здравии, у которой ранее украли все деньги и документы.

Администратор поцокал языком, отпустил шуточку насчет Карнавала и разрешил Теу и Флетчу пройти по всем семи этажам больницы, заглядывая в каждую палату.

Дежурный администратор сообщил, что по ходу Карнавала в больницу поступает много пациентов с неустановленной личностью, и он будет им очень признателен, если они опознают кого-либо.

— Я не знаю, — казалось, веки Флетча вот-вот опустятся на глаза, то ли от сонливости, то ли для того, чтобы лучше думалось.

— Я не представляю себе, что нам еще предпринять, — откликнулся Теу.

— Я тоже.

— Может, подождем день-другой.

— Пожалуй, вы правы.

— Глядишь, все и образуется само по себе.

— Она может быть где угодно, — встрепенулся Флетч. — С ней могло что-то случиться. А может, мне проверить остальные больницы Рио?

— А что потом? Вы будете проверять все отели, больницы и тюрьмы Бразилии? Одну за другой? Да вам не хватит на это всей жизни.

— Наверное, нет.

— Давайте еще немного подождем, Флетч.

— Благодарю вас, Теу. Извините, что не дал вам поспать.

— На текущий момент вы сделали все, что могли.

— Да… — голосу Флетча недоставало уверенности. — Возможно, что все.

Глава 21

Прежде чем вновь затянуть портьеры в своем номере в «Желтом попугае», Флетч заметил, что в комнате напротив мужчина опять красит стены. «Если он вскорости не закончит, — сказал себе Флетч, — придется пойти ему помочь».

Улегшись в постель, под барабанный бой двух или трех оркестров, расположившихся в непосредственной близости от «Желтого попугая», Флетч изо всех сил пытался уснуть. Долгое время он ровно, глубоко дышал, убеждая свое тело, что спит.

Тело провести не удалось. Сон не приходил.

В его голове вертелись извивающиеся тела, люди, переодетые кроликами и змеями, арлекинами и шлюхами, знатными дамами и школьниками, злодеями и благородными кавалерами, преступниками и поварами, пиратами и священниками. «Естественно, ты не можешь заснуть», — послышался в его ушах голос Лауры. «Ты заснул? — вопрошал Теу. — Нет? Я так и думал». Толстая Королева Шебы ела пирожки из бумажного пакета. Мужчина с ножом в груди жаловался полиции, что у него украли фотоаппарат.

Когда он вернулся в отель, его поджидала Идалина Баррету. Рядом с ней стоял ее пра-правнук с деревянной ногой. В руке она держала какую-то матерчатую куклу.

Он метнулся в дверь, а она что-то кричала вслед и трясла матерчатой куклой.

Вновь Флетч положил подушку на голову. Вновь попытался уговорить свое тело уснуть. Он думал о том, как устали его ноги от танцев с Жеттой, как…

Бесполезно.

Бум, бум, патикум бум.

С трудом он выбрался из постели. Раздвинул портьеры.

Нашел в телефонном справочнике номер Марилии Динис.

Пругурундум.

Набрал номер. Трубку сняли после пятого звонка.

— Марилия? Доброе утро. Это Флетчер.

— Доброе утро, Флетчер. Наслаждаетесь Карнавалом?

— Марилия, я знаю, что сегодня воскресенье. В разгаре Карнавал. Время для звонка я выбрал крайне неудачное, но мне нужно поговорить с вами. Я не спал с четверга.

— Должно быть, вы в восторге от Карнавала.

— Не совсем. Вы заняты? Можем мы где-нибудь встретиться?

— Прямо сейчас?

— Если я не смогу уснуть в ближайшее время… Я не знаю, чем это все кончится.

— Где Лаура?

— Поехала с отцом в Байа. Вернется сегодня к вечеру.

— Вы хотите увидеться со мной, прежде чем сможете уснуть?

— Да. Мне нужно что-то понять, что-то сделать. Кто-то должен мне объяснить, что к чему.

— Вы встревожены?

— Я ничего не могу понять.

— Приезжайте. Вы знаете, как добраться до Леблона?

— Да. Ваш адрес есть в телефонном справочнике. А ничего, что я приеду прямо сейчас?

— Карнавал я игнорирую. Жду вас.

— Вы с Лаурой поссорились? — спросила Марилия.

В маленьком домике в Леблоне, за высоким деревянным забором, Марилия провела Флетча в кабинет.

— Вчера я видела вас в одной машине с чечеточниками.

Флетч не рискнул спросить, в какое время она видела его, днем или ночью, и все ли чечеточники были тогда живы.

— Я обыграл их в покер.

В кабинете Марилия вставила дискету в персональный компьютер.

— Бразильские мужчины славятся своей энергией.

— Да, да, говорят, причина кроется в высококалорийной пище.

— Бразильский мужчина остается мужчиной до глубокой старости, — она включила компьютер и подождала, пока застрекотал принтер, печатая рукопись. — В семьдесят, восемьдесят лет он все еще юноша, — принтер продолжал стрекотать. — Извините, такой уж у меня распорядок по воскресеньям. Утром я печатаю все то, что сделала за неделю, — она уселась в удобное кресло у стола и указала Флетчу на двухместную софу. — Раньше я пользовалась услугами машинистки, но теперь… Потеряно еще одно рабочее место. Теудомиру прислал мне этот компьютер.

Флетч сел.

— Вы хорошо выглядите, — заметила бледнокожая Марилия. — Пышете здоровьем.

— Сегодня утром я уже побывал в полицейском участке. Одна женщина, моя знакомая из Калифорнии, вчера рано утром пришла ко мне в отель. Ее ограбили. Я пообещал принести ей денег. Она возвращалась в «Жангаду», отель, где остановилась, и исчезла.

— Ах, Карнавал…

— Действительно исчезла, Марилия. С помощью Теу я осмотрел ее номер в «Жангаде». Все наряды на месте. У нее нет ни денег, ни паспорта, ни кредитных карточек, ни документов, удостоверяющих ее личность.

— Волнуетесь вы не напрасно. Во время Карнавала может случиться, что угодно. И случается. Могу я как-нибудь помочь вам?

— Я думаю, нет. Мы побывали в больнице, обслуживающей тот район. Теу говорит, надо еще немного подождать.

— Ждать нелегко.

— Но я приехал к вам по другой причине. Как я и сказал по телефону, я не спал с четверга.

— Никто не спит во время Карнавала, — заметила Марилия. — Может, сварить вам кофе?

— Нет, благодарю. Вы знаете об этой старухе, которая заявляет, что я — ее убитый муж, вернувшийся к жизни?

— Что-то такое я слышала вчера у Теу, — Марилия искоса взглянула на компьютер. — Расскажите мне поподробнее.

— Ладно, — сидя на софе, Флетч подсунул ладони под бедра. — Когда вы, Лаура и я сидели в кафе на авениде Атлантика в пятницу днем, по тротуару проходила старуха в длинном белом платье и заметила меня. Она остановилась у самого бордюрного камня. И смотрела на меня, пока мы не ушли. Вы, случайно, не обратили на нее внимания?

— Должна признаться, что нет.

— Она стояла позади вас.

— Именно из-за этой старухи вы и спрятались под столик?

— Нет. Я спрятался от другой женщины, из Калифорнии, которая тоже проходила по этой улицы. Я просто не ожидал увидеть ее в Рио.

— Той женщины, которая потом исчезла?

— Да.

Марилия встала, прошла к компьютеру, просмотрела уже отпечатанную рукопись.

— Когда Лаура и я вернулись в «Желтый попугай», старуха выпрыгнула из кустов. Она орала и тыкала в меня пальцем. Лаура поговорила с ней, — Марилия снова села и слушала Флетча с каменным выражением лица. — Старуха заявила, что узнала меня. Что в предыдущей жизни я был ее мужем. Жаниу Баррету. Что сорок семь лет назад, примерно в моем возрасте, меня убили. И теперь я должен сказать ей, кто меня убил.

Марилия промолчала.

— Лаура сказала: «Естественно, ты не сможешь заснуть, пока не назовешь его».

— И вы не можете заснуть.

— Не могу.

— Вы думаете, что старуха наложила на вас заклятье?

— Марилия, она крутится возле моего отеля, постоянно обращается ко мне, как только я подхожу к отелю или выхожу из него. Сегодня утром она стояла на тротуаре, что-то вопила и трясла какой-то колдовской куклой.

— Она называется калунга.

— Вам лучше знать.

Принтер отпечатал последнее слово, поставил точку, и компьютер автоматически выключился.

— Интересная история, — подвела итог Марилия.

— Никто не хочет помочь мне в понимании происходящего, — продолжил Флетч. — Отавью Кавальканти не отвечает ни на один мой вопрос, чего бы он ни касался. Только кивает и говорит: «Да». Теу говорит, что он ничего не понимает, не знает, что надо делать. Тонинью Брага то ли шутит, то ли говорит серьезно. Хуже всего, я не могу понять Лауры. Она — интеллигентная женщина, профессиональная пианистка, выступает с концертами. Ее абсолютно не интересует мое прошлое, но этого Жаниу Баррету она приняла на веру.

Марилия вздохнула.

— Такова Бразилия.

— И у меня такое ощущение, что со мной разыгрывают какую-то шутку.

— Вы действительно так думаете?

— Не знаю. Лаура говорит, что я не смогу уснуть, пока не назову имя убийцы. Так оно и выходит. Теу ничуть не удивляется тому, что я не сплю. Чечеточники принимают мою бессонницу как должное. Как я могу узнать, что произошло в Рио-де-Жанейро за двадцать лет до того, как появился на свет? Что же мне теперь, умирать от бессонницы?

— Старуха сказала, что вы не сможете заснуть, пока не дадите ей ответ?

— Не знаю. С ней говорила Лаура. Мои познания в португальском не настолько глубоки. Думаю, старуха сказала, что я не смогу уснуть. С какой стати Лауре все это выдумывать?

— И вы поверили?

— Разумеется, нет. Но я чуть ли не схожу с ума от бессонницы.

Марилия пробежалась взглядом по полкам с книгами.

— О чем вы хотели меня спросить?

— Первое, не разыгрывают ли меня Лаура и чечеточники? Чечеточники, похоже, знали обо всем до того, как впервые встретились со мной.

— Такое возможно, — кивнула Марилия.

— Они все друзья. Я — иностранец. Нанять старуху, десятилетнего ребенка с деревянной ногой, других детей — пара пустяков.

Марилия нахмурилась.

— Маленький мальчик с деревянной ногой?

— Да. Мой пра-правнук. Зовут его, естественно, Жаниу Баррету.

— Но возможно и то, что вы — Жаниу Баррету, — продолжала Марилия, голос ее смягчился, — и вас убили много десятилетий назад, и вы вернулись в Рио, чтобы назвать того, кто убил вас.

Флетч вытаращился на нее.

— Вы тоже разыгрываете меня?

— Флетчер, мой новый друг из Северной Америки, вы же должны знать, что большая часть человечества верит в переселенье душ в той или иной форме.

Марилия подошла к принтеру. Начала отрывать и складывать страницы рукописи.

— Марилия, позвольте отметить, что, пока мы сидели вот в этом кабинете и говорили о духах, заклятьях и колдовских куклах, вашу рукопись печатала машина, вобравшая в себя последние технические достижения.

— В вашей стране эту книгу читать не будут, — она подложила только что отпечатанные листы под стопку уже лежащих на столе. — Меня не переводят и не издают в Соединенных Штатах Америки. У тамошних издателей, да и у читателей тоже, иное восприятие реальности. Они представляют себе иначе, что важное, а что — второстепенное, от чего зависит судьба людей, происходящее с ними, что такое жизнь и что такое смерть, — Марилия вновь села в кресло. — Вы хотя бы завтракали?

— Да.

— Так что же мы будем делать?

— Скажите мне прямо, должен ли я отнестись ко всему этому серьезно?

— Это серьезно, раз вы не можете уснуть. Вы можете заболеть от недостатка сна. Вы можете врезаться на машине в фонарный столб.

— Марилия, в моем прошлом не было ничего подобного. Я застигнут врасплох. Я работал в газете. Был репортером, имел дело с реальными проблемами, коррупцией в полиции…

— А это не реально?

— Как может быть реальным мое убийство, совершенное сорок семь лет назад? Что же я, встал из могилы?

Марилия хохотнула.

— Реально ваше возвращение в Рио-де-Жанейро. Реально то, что думает одна старуха. Реальна ваша бессонница. Ах, Карнавал. Люди сходят с ума во время Карнавала.

— Я не собираюсь пополнить их число.

— Совмещая несовпадающие реалии, — Марилия, похоже, кого-то процитировала. — Вы репортер, вам приходилось вести расследование. Вы попали в ситуацию, которая вас смущает. Что подсказывает вам предыдущий опыт?

Флетч задумался.

— Надо выяснить все обстоятельства дела.

— И я пришла к тому же выводу. Давайте выясним, что к чему. Где живет семья Баррету?

— Кто-то говорил… кажется, Тонинью… Сантус Лима. Тонинью говорил, что я жил в фавеле Сантус Лима.

— Так поедем туда, — Марилия поднялась и взяла со стола связку ключей. — Поедем и узнаем, что произошло с вами сорок семь лет назад.

Глава 22

— Вам уже приходилось бывать в фавелах? — спросила Марилия.

— В трущобах я бывал. В Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Чикаго.

Они медленно проехали мимо «Желтого попугая». Ни одного представителя семьи Баррету перед входом в отель.

Флетч остановил «МР» там, где сказала Марилия, на городской улице, в нескольких кварталах от границы фавелы.

— На прошлой неделе наш промышленный гигант, Сан-Паулу, произвел десять тысяч «фольксвагенов», — Марилия открыла дверцу. — И двенадцать тысяч восемьсот пятьдесят детей. Таковы реалии Бразилии.

Фавела Сантус Лима прилепилась к горному склону неподалеку от центра Рио-де-Жанейро. Море лачуг, сколоченных из самых различных материалов, досок, упаковочных ящиков, толя. Крыши более всего напоминали лоскутное одеяло. В ход шло дерево, жесть, алюминий. Особым почетом пользовались консервные банки, раскатанные в лист. Встречались и настоящие дома, старые, маленькие, с облупившейся краской. Крохотные магазинчики, торгующие рисом, фасолью, пивом. Как и в большинстве жилых кварталов, дома, расположенные выше по склону, выглядели чуть больше, чуть респектабельнее. Отбросы верхних домов стекали по грязным улочкам, образуя зловонные лужи при подходе к фавеле.

Во всех лачугах на полную громкость ревели транзисторы. В одной из лачуг, по существу в большом ящике, кто-то настраивал барабан. Чуть вдалеке репетировал целый оркестр.

Появление Марилии Динис и Флетча не осталось незамеченным. Их сразу же окружили тридцать, сорок, пятьдесят оборвышей, босоногих, грязных. Кое у кого из детей постарше сгнили все зубы. У некоторых, самых маленьких, распухшие от недоедания животы торчали над тонюсенькими ножками. Но в основном дети, достаточно взрослые, чтобы кормиться самим, то есть старше шести лет, выглядели вполне здоровыми, хорошо сложенными, подтянутыми, быстрыми, как ртуть. Их пальцы тянулись к Марилии и Флетчу, в тихих голосах слышалась мольба, у большинства блестели глаза.

— Более половины населения Бразилии моложе девятнадцати лет, — пояснила Марилия. — И половина из них беременна.

Марилия спросила детей, как пройти к дому Идалины Баррету. Они же начали драться за право отвести ее туда.

Флетча сопровождала собственная ватага детей. Раз, наверное, пятнадцать он почувствовал, как их ручки ныряли и выныривали из его пустых карманов.

Женщины смотрели на него через дверные проемы без дверей, через окна без стекол. Ничто не отражалось на их усталых лицах, даже любопытство. Они понимали недоступность его обыденной жизни, больших чистых домов, в которых он жил, самолетов, в которых летал, ресторанов, в которых обедал, автомобилей, телефонов, кондиционеров. А недовольство, улавливаемое в их взглядах, напоминало недовольство людей, никогда не видевших снега. Он принадлежал к другому миру, совершенно другому, словно жил он на Марсе или Венере. Слишком другому, чтобы вызывать какие-либо эмоции.

Мужчина из-за стойки бара под жестяной крышей позвал Флетча на португальском: «Иди сюда! Я угощу тебя пивом!»

— Благодарю, — по-португальски ответил Флетч. — Может, позднее.

И, естественно, Флетч размышлял об их жизни, шагая через их мир. Жить без всего того, к чему он привык, без денег, возможности уединиться, без машин, в большинстве случаев без работы. Обходиться без всего, кроме друг друга. Смог бы он приспособиться к такой жизни, спрашивал он себя? И пришел к выводу, что с тем же успехом мог спросить, а сможет ли он приспособиться к жизни на Юпитере или Сатурне?

Когда они проходили мимо маленького дома, беззубая лысая старуха, сидевшая в кресле-качалке, уставилась на Флетча и выкрикнула: «Жаниу! Жаниу Баррету!»

Она попыталась выбраться из кресла, но упала назад.

Флетч не сбавил шага.

Они повернули за угол довольно-таки большого розового здания и метрах в тридцати от себя Флетч увидел юного Жаниу Баррету. Тот повернулся и заспешил на деревянной ноге, несомненно, чтобы сообщить родным о визите Флетча.

Дом семьи Баррету находился невысоко по склону.

Идалина Баррету ждала его в дверях, уперев руки в бедра. Жаниу и другие маленькие дети высыпали на улицу. Ее глаза сузились, когда она заметила Марилию.

— Добрый день, — поздоровалась Марилия. Представилась. Объяснила, что они пришли для того, чтобы услышать историю Жаниу Баррету и узнать, что же произошло сорок семь лет назад.

Старуха ткнула пальцем во Флетча и что-то спросила.

— Она хочет знать, — перевела Марилия, — скажете ли вы ей, почему вас убили и кто это сделал.

В голосе Марилии не слышалось ни юмора, ни иронии.

Одуревший от недосыпа, с кружащейся от яркого солнца головой, окруженный толпой что-то шепчущих оборванцев, Флетч покачал головой.

— Я ничего не знаю.

Идалина Баррету пригласила Флетча и Марилию в дом, а малышню отправила за родственниками.

Внутреннее пространство дома составляла одна комната, защищенная от непогоды стенами из досок разнообразных размеров и формы, прикрытых жестяной крышей.

Сухой, недавно подметенный земляной пол. Сверкающие чистотой тарелки, чашки, стаканы, кастрюли рядом с раковиной. Круглый полированный стол в центре комнаты. Вышитая салфетка, на ней — вазочка с цветами. Рядом колдовская кукла, калунга. Вдоль стен — стулья, стулья, стулья. На одной стене, по обе стороны полочки с транзисторным радиоприемником, вырезанные из журналов изображения Иисуса и Папы.

У дома густела толпа.

— Идалина хочет знать, будете ли вы пить кофе? — спросила Марилия.

— Да. Поблагодарите ее.

Идалина махнула рукой и стайка детей выбежала на улицу.

Потом она села в кресло с высокой спинкой и широкими подлокотниками. Поправила подол длинного белого платья.

Взмахом руки показала, что Марилия и Флетч могут сесть, где им больше нравится.

Флетч выбрал себе табуретку.

Пока они ждали, дети принесли им по чашке крепкого, очень сладкого кофе.

В комнату потянулись взрослые, четыре женщины, двое мужчин. Их представляли Флетчу, как детей и внуков Идалины. Флетч вставал, чтобы поздороваться с каждым, но имен не запоминал.

Они смотрели на него круглыми глазами, затаив дыхание. А потом рассаживались вдоль стен.

Наконец, появился тот, кого, похоже, все ждали: мужчина лет пятидесяти пяти, без рубашки, в черных шортах и сандалиях. Аккуратно подстриженный.

— Я говорю по-английски, — он пожал руку Флетчу. — Я — Жаниу Баррету Филью. Я много лет проработал официантом, на Копакабана, — он всмотрелся в глаза Флетча. Затем добавил. — Я — твой сын, — он притянул Флетча к себе, крепко обнял. — Мы так рады, что ты вернулся.

Глава 23

— Насколько смогу, я буду говорить по-английски, — Жаниу Баррету Филью улыбнулся. — По словам мамы, ты хочешь, чтобы я рассказал о том, что произошло.

— Да, пожалуйста, — кивнул Флетч.

— Если это поможет тебе назвать нам имя убийцы…

Баррету Филью сидел в кресле у задней стены. Идалина, как герцогиня, у боковой. Флетч и Марилия — напротив хозяйки дома.

Взрослые заняли остальные стулья. Четверо стояли у двери. Дети устроились на полу. В окна заглядывали лица слушателей. Улицу перед домом запрудила толпа.

Замолкли все радиоприемники и телевизоры. Лишь барабаны по-прежнему выбивали самбу. Репетиции не прекращались ни на миг.

Жаниу Баррету Филью начал рассказ. Поминутно Идалина и другие взрослые, как сидевшие на стульях, так и стоящие у окон, перебивали его, поправляли, напоминали о каких-то нюансах. Марилия помогала переводить там, где Баррету Филью не мог подобрать нужных слов.

В комнате становилось все жарче, воздух тяжелел, а Флетч жадно вслушивался в каждое слово, чтобы ничего не упустить при последующем анализе.

— История моего отца не имеет завершения, — начал Жаниу Баррету Филью. — И даже после стольких лет моя мать хочет знать, что же произошло.

Мой отец, Жаниу Баррету, был красивый мужчина, светловолосый, светлокожий, хорошо сложенный. Утверждают, что он был лучшим танцором фавелы, а может, и всего Рио-де-Жанейро. По крайней мере, люди до сих пор помнят его мастерство. Иногда, обслуживая молодых мужчин из Северной Америки, а раз или два из Чили или Аргентины, в отелях Копакабана, я думал о нем, таком, как мне его описывали, светлокожем блондине, беспечно, словно богач, взирающем на тяготы жизни.

Говорят, он приехал из Сан-Паулу, возможно, потомок одного из тех североамериканцев-южан, что появились там в конце вашей Гражданской войны. Они хотели сохранить привычный жизненный уклад, с плантациями и рабами. Таких было немало, но красота и соблазнительность наших женщин не позволили им выполнить задуманное. Скоро они стали частью бразильской нации, а их дети с примесью негритянской и индейской крови не смогли держать в рабстве своих братьев и сестер.

Но ты был светлокож, светловолос и пришел в фавелу Сантус Лима, как долгожданная гроза в разгаре лета, рассыпая всюду свои молнии. Почему пришел сюда, ты, возможно, скажешь нам сам.

Тебе было четырнадцать или пятнадцать лет, когда ты появился в фавеле, энергичный, улыбающийся, смеющийся. Тебя видели то здесь, то там, везде одновременно. И скоро все только говорили, что о тебе: «Где Жаниу?», «Чем сейчас занят Жаниу?», «Вы слышали, что учудил Жаниу прошлой ночью?» Когда брюки продажного полицейского оказались на голове статуи святого Франциска, когда новый велосипед владельца продуктового магазинчика нашли в борделе, когда вокруг дома, построенного верующими для сурового североамериканского миссионера, соорудили заборчик из дерьма, все знали, что это сделал ты, все смеялись вместе с тобой и ерошили твои светлые волосы.

Престиж каждой девушки, с которой ты переспал, немедленно поднимался. Я полагаю, некоторые девицы лгали, утверждая, что спали с тобой, потому что мне представляется невероятным, что один юноша мог поднять престиж стольких девушек. В моей молодости от меня, твоего законного сына, также ждали многого. И, проходя по улице, мне приходилось остерегаться не только девушек, но и их матерей. Однако, надо признать, что в фавеле Сантус Лима светлокожих гораздо больше, чем в любой другой фавеле Рио-де-Жанейро.

Разумеется, у тебя появились приятели, трое или четверо, двое из них — братья Идалины. Дни вы вместе проводили на берегу, возились на песке, плавали, играли в футбол, по ночам пили, танцевали, играли в карты и поднимали престиж девушкам.

Отец Идалины был очень уважаемым человеком. Работал он кондуктором троллейбуса, но все свободные часы отдавал тому, чтобы выучиться на бухгалтера. Бухгалтером его нигде не брали, но он не отчаивался и продолжал упорно заниматься. И очень надеялся, что если не он, то хотя бы один из сыновей реализует его мечту.

Он не разделял всеобщего восхищения Жаниу Баррету. Ему казалось, что ты сбиваешь его сыновей с пути истинного, толкаешь к жизни, для которой они не созданы, не даешь им даже задуматься о достоинствах профессии бухгалтера.

Через людей, которых он знал по школе самбы, ему удалось получить для сыновей работу на рыбацкой лодке. Но старики, владельцы лодки, поставили условие, весьма неприятное для Фернанду — его сыновей они наймут только в компании с Жаниу Баррету. То ли они полагали, что моим дядьям не обойтись без твоего руководства и головы, несмотря на то, что ты приехал из глубинки, ничего не знал о море, то ли хотели, чтобы ты хотя бы часть времени проводил вне фавелы, уменьшив тем самым число твоих проделок и количество зачатых тобой детей. Так или иначе, они выставили такое условие, и Фернанду, если он хотел получить работу для сыновей, не оставалось ничего другого, как согласиться.

Ты вышел в море на рыбачьей лодке вместе с братьями Гомес, и скоро пошли разговоры о дохлой рыбине длиной пять футов, подложенной в постель к самому педантичному холостяку фавелы, когда тот спал (печально, конечно, что с той ночи он уже не мог ни спать в своей постели, ни есть рыбу), о гонке рыбачьих лодок, когда твой соперник, старше по возрасту, так хотел выиграть, что врезался в пристань под всеми парусами.

Фернанду смиренно воспринимал все твои выходки. По крайней мере, его сыновья имели работу, а тяжелая работа лучше всяких других доводов могла подтолкнуть их к мысли о том, что быть бухгалтером куда как лучше. Но он озверел, когда ты начал захаживать к его дочери Идалине, любезничать с ней через окно, рассыпать на крыше цветы, украденные с кладбища.

И он не увидел ничего забавного в твоей шутке, когда ты сбрил у него один ус. Произошло это в день его святого, поздним вечером, когда он выпил лишку и лежал, ничего не соображая.

И вот, в возрасте восемнадцати лет, когда большинство юношей предпочитают не высовываться и вести себя скромно, ты, вероятно подзуживаемый открытой враждой Фернанду, объявил во всеуслышание, что собираешься жениться на Идалине.

Радовалась вся фавела. Они знали, что женитьба никак не повлияет на твой образ жизни, не изменит твоих привычек.

Радовалась и Идалина. Ее ничуть не беспокоила мысль о том, что цепи Гименея, связывающие ее с самым популярным юношей фавелы, будут не из прочного железа, но из эластичной резины.

Фернанду буквально почернел от злобы и на несколько недель даже забыл о том, что хочет стать бухгалтером. С Идалины он не спускал глаз.

— Неужели я — единственный здравомыслящий человек в этом мире, который видит, что Жаниу Баррету — плохой парень и не пара моей Идалине? — вопрошал он. — Он причинил мне немало горя, отвлекая моих сыновей от мыслей о приходах и расходах! Зачем ему жена, если все девушки фавелы готовы из-за него выцарапать друг другу глаза? Он же никогда не утихомирится! Неужели он хочет жениться на моей дочери и продолжать прежнюю жизнь, чтобы помучить меня? Из него такой же муж, как из кота — ломовоз.

— Идалина! — взывал он к дочери. — Ну что ты в нем нашла? Он сбежит при первых же житейских трудностях. Один раз он уже ушел из дома. Хотел бы я знать, почему? Если человек уходит из родного дома, доверять ему нельзя! Он уйдет снова!

Поверь мне, он кончит в канаве! Ты не сможешь гордиться таким мужем!

И умрет он, скорее всего, не своей смертью! Придет день, когда кто-то ткнет его ножом, положив конец и Жаниу Баррету, и твоему замужеству!

Но молодых поддерживало общественное мнение фавелы. Люди, которых непосредственно не затрагивает та или иная жизненная ситуация, отдают предпочтение романтике, а не логике, и, несмотря на сопротивление Фернанду, ты и Идалина поженились.

Далее, как ты должен помнить, ты не только мог танцевать лучше и дольше всех под восхищенными взглядами зрителей, но и принес в фавелу новые элементы кик-данса, капоэйры, ибо искусство этого танца получило наибольшее развитие в глубинной части Бразилии, а не на побережье. Ты научил молодежь Сантус Лимы всему тому, что умел сам, и многие из новых элементов не знал ни один человек в других фавелах.

В те годы Карнавальный парад становился все более организованным, превращаясь из соревнования улиц в величественное зрелище, каким мы видим его теперь.

И сразу же школа самбы Сантус Лимы стала самой знаменитой благодаря группе капоэйрус, подготовленных тобой. И до сих пор считается, что в Сантус Лиме лучшие капоэйрус Рио-де-Жанейро.

Но тут сбылось первое пророчество Фернанду.

В тот год ты не вернулся домой по завершении Карнавала. Много дней никто не знал, что с тобой.

Наконец, ты появился в Сантус Лиму неизвестно от куда. Кто-то жестоко избил тебя. Твое тело почернело от синяков. На руках и плечах виднелись ножевые порезы. На твоем лице не было живого места. Похоже, тебя действительно бросили в канаве, решив, что ты — уже труп. Ты притащился домой, как побитая собака.

И люди сразу заметили происшедшую с тобой перемену. Ты молча сидел в своем маленьком доме, зализывая раны. Ты никому не рассказал, что произошло. Ты вообще ни с кем не разговаривал. В фавеле больше не слышали твоего смеха. Ты никуда не выходил и не встречался с другими женщинами, как бывало раньше.

Все это рассказывали мне моя мать и дядья. Теперь ты начинаешь вспоминать собственную жизнь.

Потом сбылось второе пророчество Фернанду.

Просидев дома почти весь великий пост, не работая, не развлекаясь, ты поднялся и с пустыми руками, в одних шортах, ни с кем не прощаясь, ушел из фавелы. Исчез.

И никто уже не сомневался, что больше не увидит тебя. Веселье покинуло фавелу.

Все сочувствовали Фернанду, оставшемуся с брошенной дочерью и двумя маленькими внуками, и поздравляли с точностью его пророчеств.

Но следующей зимой, почти через девять месяцев, ты вернулся. Ты приплыл в бухту Ганабара на рыбачьей лодке, заявив, что она принадлежит тебе, большой лодке, длиной в десять метров. Ты сказал, что выиграл ее в карты в Уругвае. Называлась твоя лодка «Ла Муньека». Это испанское слово было написано на борту. Ты проплыл долгий путь. Исхудал, как дворовый пес, солнце ожгло тебе нос и плечи. Кое-кто говорил, что ты украл лодку в Уругвае. Правда ли это?

Но теперь у тебя была своя лодка.

Пока тебя не было, один из братьев Гомес от безделья очень растолстел, второй стал пьяницей. Оба они теперь желали остаться на берегу и размышлять о бухгалтерском учете.

Ты взял в помощники другого юношу, моложе тебя. Звали его Тобиас Новаэс.

Ты весь ушел в работу. Скоро у тебя был свой дом, у вершины фавелы, выше дома Фернанду. И каждый год Идалина приносила тебе ребенка. И каждый из них играл с детьми своего возраста, тоже с более светлой кожей и волосами, похожими на него, как двоюродные братья или сестры.

А когда тебе было столько же лет, как сейчас, в фавеле появилась девушка, моложе тебя, тоже светлокожая и светловолосая. И сразу же фавела вздохнула: «О, бедная Идалина! Этот роман может оказаться серьезным! Если они любят себя, как они смогут не любить друг друга?»

Не прошло незамеченным, что ты стал более серьезным, работал все больше, не видел ничего, кроме работы. Словно хотел избежать неизбежного: встречи с Аной Таварэс, так звали светлокожую блондинку.

Но неизбежное есть неизбежное. И семя твое словно перенеслось по воздуху, потому что скоро все увидели, что Ана Таварэс беременна.

Тут надо отметить, что Ана Таварэс собиралась уйти в монастырь Святого сердца Иисуса. Люди удивлялись, каким образом девушка, проводившая столько часов днем и ночью в молитвах перед статуей Святой Девы, могла забеременеть? Не иначе, говорили они, как надуло ветром.

По-прежнему молясь днями и ночами, Ана ничего не объясняла и не жаловалась.

Ее отец, однако, образ жизни которого не отличался святостью, не находил себе места от ярости. Он-то мечтал, что Ана, уйдя в монастырь, замолит перед богом его грехи.

У тебя не было ни братьев, ни отца, с которыми он бы мог подраться. Связываться с тобой он боялся, ты был молод, силен, отлично владел приемами капоэйры. И, на потеху всем, папаша Таварэс набросился на твоего тестя, Фернанду, чтобы вздуть его за неприятности, принесенные тобой, его зятем. Твой тесть не стал защищать тебя. В ненависти к тебе он начал кричать на Таварэса, и скоро они молотили друг друга кулаками, а затем катались по земле, вероятно, выясняя, кто из них питает к тебе большую ненависть.

А в должный срок Ана Таварэс родила сына-альбиноса. Она вышла замуж за плотника, а мальчик, вероятнее всего, еще один из твоих сыновей, со временем стал Пуксадуром ди Самба, певцом-солистом школы самбы.

Освальдинью, вон он, в окне, — сын того твоего сына. Ты видишь, как светла его кожа? Совершенно очевидно, что в нем, как и во мне, есть твоя кровь.

После рождения сына Аны сбылось и третье пророчество старика Фернанду.

Однажды вечером ты не пришел домой. Ты частенько не приходил домой. Еще молодой, ты полагал, что должен развлекать фавелу своими выходками и увеличивать и без того растущее число твоих почитателей.

Но на следующий день, после жестокого шторма, тебя нашли на берегу. Ты лежал лицом вниз, с горлом, перерезанным от уха до уха. Твоя кровь вытекла из шеи в песок. Твои шорты, волосы и кожу покрывала корочка соли, словно ты долго плыл к берегу.

Люди говорят, что на том месте, где тебя нашли, с тех пор невозможно разжечь костер или даже зажечь спичку.

Твоя лодка «Ла Муньека» пропала, и больше ее не видели.

Пропал и юноша, помогавший тебе ловить рыбу, Тобиас Новаэс.

Много лет считалось, что тебя убил юный Тобиас, хотя люди и удивлялись, потому что за ним не водилось никаких грешков. Но решили, что он перерезал тебе шею, чтобы украсть лодку.

А много лет спустя отец Тобиаса получил от него письмо, в котором юноша сообщал, что стал монахом в Ресифэ. Тут же ему отправили письмо, в котором спрашивали, убил ли он тебя и украл ли твою лодку.

Вскорости пришел ответ. Тобиас писал, что не знал о твоей смерти, что чувствовал, что в долгу перед тобой, и что пример твоей беспутной, безалаберной жизни подтолкнул его к уходу в монастырь.

Все эти годы твое убийство окружала тайна. Столько людей могли бы убить тебя. Сделал ли это кто-то из жителей фавелы, кому не понравилась одна из твоих проделок? Или все-таки Тобиас, польстившийся на лодку? А может, уругвайцы, которые нашли тебя, убили и вернули себе свою лодку? Или лодка потерпела крушение во время шторма? А может, тебя убил старик Таварэс? Он уверовал, что ты, помешав Ане уйти в монастырь, обрек его на вечные муки ада…

Сбылись все три пророчества моего деда Фернанду, касающиеся тебя. Первое, что тебя жестоко изобьют и оставят в канаве. Так оно и было, но ты оправился и снова стал самим собой. Второе, что ты уйдешь из фавелы. Ты ушел, но вернулся. Третье, что придет день, когда тебя убьют ударом ножа. Так оно и случилось.

Моя мать, Идалина, как ты видишь, она старая, очень старая женщина, хочет знать правду. Кто тебя убил и почему?

И каким образом ее отцу удалось так точно предсказать все, что случилось с тобой?

Глава 24

— Лаура совершенно права, — Флетч и Марилия Динис сидели за столиком в маленькой чайной. — Тут могут рассказать тебе, что угодно, сославшись, что все это дело прошлое.

Визит в фавелу закончился безрезультатно. Толпа детей и взрослых проводила Флетча и Марилию вниз по холму до городской улицы, где осталась его машина. А до того он вежливо попрощался со всеми, поблагодарил Жаниу Баррету Филью за содержательный рассказ, Идалину — за кофе и гостеприимство, пожал всем руки, пожелал фавеле успеха в вечернем параде школ самбы и как можно скорее выскочил из маленького домика, превратившегося в раскаленную топку. Но взгляды жителей фавелы ясно говорили Флетчу, что он не оправдал их надежд. Они-то ожидали, что история Жаниу Баррету оживит его память и он тут же назовет им имя убийцы. Флетч, правда, пообещал сделать все, что в его силах.

Из фавелы он и Марилия поехали в «Коломбо», славящуюся своими кондитерскими изделиями.

— Вы все еще думаете, что это шутка, которую разыграли с вами Лаура и чечеточники?

— Нет, конечно. Все эти люди в дверях и у окон, на улице, все они неоднократно слышали эту историю, достаточно хорошо знали мелкие подробности, чтобы поправлять Жаниу, и принимали ее за чистую монету. Такой розыгрыш едва ли возможен.

Вафли буквально таяли во рту.

— Теперь вам известна история Жаниу Баррету. Какой вы можете сделать вывод?

— Понятия не имею.

Глаза Марилии блеснули.

— Хорошо. Но почему не воспользоваться полученной информацией, не привлечь на помощь навык прежней работы. Вы же были репортером, не раз проводили журналистское расследование…

— Да. В свое время мне удалось выяснить, что городской водопровод оказался на пять километров длиннее, потому что трубы проложили в обход участка земли, принадлежащего муниципальному чиновнику, ведающему вопросами водоснабжения. Большое дело. Сейчас ситуация совершенно иная.

— Тем не менее…

— Репортеры не высказывают предположения только ради того, чтобы ублажить слушателей правдоподобным завершением какой-то истории.

— Но репортеры должны думать, не так ли?

— Думать о документально подтвержденных фактах. Как я могу думать о том, что произошло на пляже в Рио-де-Жанейро сорок семь лет назад?

— Так что вы им ответите?

Флетч откусил кусочек вафли.

— Наверное, изберу самый благоприятный для них вариант. Приехали уругвайцы, перерезали ему горло и забрали свою лодку. Тогда не придется винить кого-либо из жителей фавелы, живого или мертвого.

— Жаниу говорил, что выиграл лодку в карты, — Марилия задумчиво жевала вафлю. — И это утверждение подтверждается фактами.

— Какими же?

— Укради вы лодку, даже в другой стране, разве вы не изменили бы ее название?

— Изменил бы. Наверняка.

— Жаниу оставил название лодки. На испанском. «Ла Муньека». После смерти Жаниу лодка исчезла.

Флетч вздохнул.

— И если уругвайцы убили Жаниу Баррету, — продолжала Марилия, — почему они пощадили Тобиаса Новаэса? Он же плавал вместе с Жаниу.

— Возможно, уругвайцы подстерегли их на берегу.

— Возможно, — кивнула Марилия.

— И набросились на Жаниу после того, как Тобиас подался в монахи. Марилия, что-то тут не так. Трудно поверить в такие временные совпадения. Как мог Тобиас уйти в монастырь, никому не сказав о своем решении, и до того, как Жаниу перерезали глотку?

— Вы забываете про шторм. Я слышала, что во время штормов люди часто вспоминают про бога. Они дают обеты. Сохрани мне жизнь, господи, а я остаток дней посвящу молитвам.

— Не исключено, что вы и правы.

— Я думаю, лодка затонула. Оба, Жаниу и Тобиас добрались до берега. Тобиас, чтобы стать монахом, Жаниу, чтобы умереть от удара ножом.

— Эффектно. Блестящая гипотеза. Но как нам узнать, соответствует ли она действительности?

Вновь блеснули глаза Марилии.

— Я бы, кстати, поставил на то, что убийца — Тобиас, — добавил Флетч. — Не он первый совершил ужасное преступление, а потом, сокрушенный чувством вины, отправился в монастырь, искупать свой грех.

— Согласна. Тобиас мог убить Жаниу. Мог украсть лодку. Но стал бы он лгать, проведя столько лет в монастыре? — Флетч промолчал и Марилия ответила сама. — Столько лет замаливая свой грех, Тобиас знал, что ложью он ввергает свою душу в ад.

— Упоминание души заставляет меня вспомнить об отце девушки, которая готовилась в монахини. Как там его звали? А, Таварэс. Он-то уж знал наверняка, что кончит в аду. Так почему бы ему не убить Жаниу?

— Убить он мог. Однако убийство — тягчайшее преступление. Какие-то грешки бог может и простить, убийство — нет.

Флетч посмотрел на браслет Марилии, сплетенный из многоцветных, местами порванных матерчатых жгутов. В Бразилии многие носили такие браслеты. Похоже, они служили не только как украшение. Но для чего еще, он не знал.

— Фернанду, — изрек Флетч. — Отец Идалины. Он ненавидел Жаниу. Долгие годы. И убил его.

— Убил собственного зятя? Оставил дочь без мужа, а внуков — без отца? — переспросила Марилия. — Пожалуй. Фернанду не считал Жаниу хорошим мужем или отцом.

— И он не мог не завидовать Жаниу. Сам Фернанду так и не получил места бухгалтера. А Жаниу приплыл на собственной лодке. Разбогател. Даже поселился в доме, построенном выше по склону.

Тут Марилия, стройная, худенькая, удивила Флетча, заказав большое кремовое пирожное.

— Знаете, — заметил Флетч, — те, кто пытается предсказать будущее, зачастую прикладывают руку к тому, чтобы их пророчества сбывались.

— Фернанду сказал, что кто-то убьет Жаниу ударом ножа, а тот все жил и жил, поэтому Фернанду решил не полагаться не случай и сделал все сам?

— Я полагаю, пророки должны заботиться о своей репутации.

— М-м-м-м-м. Так что вы предпримете, Флетч? Что вы скажете этим людям?

— Не знаю. Я не собираюсь ткнуть пальцем в монаха. Или в дедушку, главу многочисленного семейства. Или опорочить память умершего, дочь которого обесчестил убитый. Сотни людей могли убить Жаниу.

— Теперь, когда вы услышали историю его жизни, вы сможете спать?

— А как по-вашему?

Пирожные они доели молча.

— Марилия, скажите мне, что за браслет вы носите? — спросил Флетч.

Инстинктивно она коснулась браслета пальцем другой руки.

— О, это.

— Я обратил внимание, что многие люди, мужчины и женщины, носят такие плетеные браслеты.

— Я полагаю, это суеверие, — она густо покраснела. — Вы загадываете желание, знаете ли, и вам хочется, чтобы оно исполнилось. Для этого вы надеваете на руку такой вот плетеный браслет. И носите его до тех пор, пока оно не исполняется.

— И если ваше желание не исполняется?

Все еще с пылающим лицом, Марилия рассмеялась.

— Тогда его носят, пока жгуты не перетрутся и браслет сам не спадет с руки.

— И вы в это верите?

— Нет, — быстро ответила она.

— Но браслет все-таки носите.

— Почему бы и нет? — она поправила браслет. — Почему бы не прикинуться, что верю. Хуже от этого не будет.

Выйдя из чайной, они остановились у киоска. Марилия купила «Жорнал ду Бразил», Флетч — «Бразил геральд» и «Латин Америка дэйли пост».

Стоящий у «МР» мужчина лет тридцати, пышущий здоровьем, с курчавыми волосами, похоже, поджидал их.

Он что-то затараторил, обращаясь к Флетчу.

Потом заметил, что тот не понимает ни слова, и повернулся к Марилии.

Она, улыбаясь, ответила ему. Открыла маленький кошелек, привязанный к запястью, достала деньги, отдала ему. Мужчина засунул их в ботинок. И отошел к другой машине, «фольксвагену».

— Что он хотел? — спросил Флетч, усадив Марилию и сам садясь за руль.

— О-о-о. Он сказал, что присматривал за нашей машиной, пока нас не было. На него возложена охрана машин, припаркованных с этой стороны улицы.

— Правда?

— Он так сказал.

— Кто же поручил ему охранять машины?

— Никто. Он сам возложил на себя эти обязанности.

Флетч завел мотор.

— Если никто ему этого не поручал, зачем вы дали ему деньги? Почему не послали его куда подальше?

Марилия разглядывала содержимое сумочки.

— Наверное, я дала ему деньги только потому, что вы угостили меня очень вкусным ленчем.

Глава 25

— Флетч?

— Да.

— Тонинью Брага, Флетч. Взгляни, который час.

— Начало первого.

— Правильно. И пока никто не сообщил о теле Норивала.

В приглушенном голосе Тонинью слышалась тревога.

После ленча Флетч отвез Марилию Динис в ее дом в Леблоне, поблагодарил за то, что она смогла поехать с ним в фавелу, повторил, что еще не знает, как раскрыть убийство сорокасемилетней давности, и отправился в отель в надежде уснуть.

За время его отсутствия в его номере в «Желтом попугае» побывала горничная. Прибрала, поменяла постельное белье.

Флетч позвонил в отель «Жангада» и попросил соединить его с миссис Джоан Коллинз Стэнуик из номера 912.

В 912-м трубку не сняли.

Телефон зазвонил, когда он уже начал раздеваться, чтобы принять душ, занавесить окна, забраться в постель и попытаться уснуть.

— Тонинью, — ответил он. — Сегодня воскресенье. Пик Карнавала. Связь работает плохо.

— Именно так, Флетч. Поэтому сотни, тысячи людей должны быть на берегу.

— Найдя тело…

— Норивал — не просто утопленник. Он — Пасаринью. Это сенсация.

— Сначала должны вызвать полицию…

— Разумеется, полицию. Но мы позаботились о том, чтобы нашедший тело сразу же опознал бы Норивала. То есть сообщение о находке будет передано не только в полицию, но и семье Пасаринью, на радиостанции. Да и полиция тут же известила бы всех.

— Я все-таки не понимаю, к чему ты клонишь. Вы бросили тело Норивала в воду. Труп. Рано или поздно его вынесет на берег, если ты не напутал с приливами.

— Я не напутал. Где Норивал?

— Откуда мне знать?

Флетч посмотрел на манящую свежими простынями постель.

— Флетч, мы должны позаботиться о том, чтобы кто-то нашел Норивала.

— Тонинью, я не уверен, что смогу искать сегодня покойников.

— Ты должен помочь нам в поиске, Флетч. Тогда нас будет четверо. Мы прочешем весь пляж.

— Вы собираетесь искать труп на пляже?

— А где же еще? Мы опустили тело Норивала в воду, чтобы его нашли, а не потеряли. А если оно так и не найдется? Не будет заупокойной мессы. Его не похоронят, как полагается. А семья подумает, что он куда-то сбежал.

— Но обнаружится пропажа лодки.

— Значит, уплыл. В Аргентину! Подумай о его бедной матери! Она может умереть от волнения! Не знать, что случилось с ее сыном!

— Тонинью… Я все еще не спал.

— Естественно.

— Что естественно?

— Ты должен нам помочь. Вчетвером искать легче, чем втроем. Пляж длинный.

— Тонинью…

— Мы заедем за тобой через десять минут.

И в трубке раздались гудки отбоя.

Глава 26

— Может, нам стоит заглянуть к Еве, — предложил Титу. — Норивал мог вернуться к ней.

— Норивал был счастлив с Евой, — добавил Орланду.

Вчетвером они шли по пляжу, только Флетч — в сандалиях. Он понимал, что не настолько акклиматизировался, чтобы на полуденном солнце идти босиком по раскаленному песку.

Тонинью, Титу и Орланду заехали за Флетчем на черном «галакси».

С тротуара у отеля маленький Жаниу Баррету с деревянной ногой молча наблюдал, как Флетч сел в машину и уехал.

До участка берега, куда, по расчету Тонинью, должно было вынести Норивала, они доехали довольно быстро, учитывая запруженные людьми и автомобилями дороги.

В одном месте не менее тысячи человек в изодранных карнавальных костюмах танцевали вокруг оркестра, разместившегося в кузове громадного грузовика, ползущего со скоростью несколько метров в час. Никогда еще Флетчу не доводилось видеть такого большого расхода человеческой энергии ради столь незначительного продвижения вперед.

По пути к пляжу они внимательно слушали радио.

О Норивале Пасаринью ничего не сообщали.

Пляж цвел яркими зонтиками, надувными матрацами. Куда ни посмотри, люди танцевали, бегали, купались, играли в футбол, выпивали, закусывали.

— Если человек умирает во время полового акта, — заметил Орланду, повернувшись к Флетчу, — ему гарантировано быстрое возвращение в жизнь.

— Для Норивала тем более, — поддакнул Титу.

Они шли вдоль кромки воды, лавируя меж распластанных тел, ища среди них Норивала, вынесенного на берег морем, но, возможно, принятого за спящего.

— А в Соединенных Штатах Америки придерживаются того же мнения? — поинтересовался Орланду.

— Не думаю, — ответил Флетч. — Я никогда не слышал там ничего подобного.

— Люди в Соединенных Штатах Америки не умирают во время полового акта, — подал голос Тонинью. — Они умирают, говоря о нем.

— Они умирают, рассказывая о нем своему психоаналитику, — рассмеялся Орланду.

— Да, да, — покивал Тонинью. — Они умирают, тревожась о том, смогут ли доставить женщине удовольствие.

— Люди Соединенных Штатов Америки, — хмыкнул Титу. — Вот как они ходят.

Титу ускорил шаг, его голова и плечи подались вперед, ноги не сгибались, бедра не покачивались из стороны в сторону, руки висели по бокам, как плети, глаза смотрели прямо перед собой, на лице застыла улыбка, при каждом шаге нога опускалась на песок всей ступней. Казалось, кто-то невидимый толкал Титу в плечи и он уже падал, но в самый последний момент успевал поднять и вынести вперед ногу.

Флетч остановился, рассмеялся.

А потом какое-то время шел чуть позади своих приятелей.

— Да, — прервал затянувшееся молчание Титу, — Норивал мог и ожить.

— Правда ли, что во время Карнавала все немного сходят с ума? — спросил Флетч.

— Немного, — подтвердил Тонинью.

— Если можно стать бессмертным, умирая во время полового акта, почему тогда люди не трахаются постоянно?

Орланду хохотнул.

— Я стараюсь.

Мимо прошел мужчина с двумя цилиндрическими металлическими емкостями с ледяным чаем. Каждый контейнер весил не меньше ста фунтов. Он, похоже, намеревался продавать чай отдыхающим на пляже. На вид мужчине было лет шестьдесят, и шел он достаточно быстро, чтобы обогнать чечеточников и Флетча. Его ноги напоминали корни деревьев, закаленных временем.

— Это безумие, — Флетч имел в виду их прогулку. Ему хотелось лечь на песок, чтобы его разморило на солнышке и он смог заснуть.

Пустые, распоротые бумажники валялись на песке, словно птицы, упавшие с неба.

Тонинью оглядел океан.

— Никаких следов яхты. Ее тоже могло выбросить на берег.

— Яхта затонула, — возразил Титу.

— Может, и Норивал пошел ко дну, — добавил Орланду.

— Может, Норивал жив, а мы — мертвы, — внес свою лепту и Флетч.

Орланду посмотрел на него, словно обдумывая эту идею.

Они уже приблизились к концу пляжа. Неподалеку загорали девушки-подростки в бикини. Из восьми пятеро были беременны.

— Норивала могло выбросить на берег только здесь, — уверенно заявил Тонинью.

— Давайте спросим, — предложил Флетч. — Давайте спросим у этих людей на берегу, не видели ли они Норивала Пасаринью, проплывающего мимо без яхты.

— Остается только одно, — решил Тонинью.

— Разойтись по домам и поспать, — ввернул Флетч.

— Проплыть вдоль берега.

— О нет, — простонал Флетч.

Тонинью смотрел на воду.

— Возможно, Норивал бултыхается где-то у самой поверхности.

— Мне надо поспать, — гнул свое Флетч. — Я не хочу плавать.

— Прошлой ночью, когда я наткнулся на Норивала, — поделился своими наблюдениями Тонинью, — он плыл глубже, чем я ожидал.

— Отлично, — Титу ступил в воду. — Мы поплывем вдоль берега и поищем Норивала под водой.

— О нет, — ахнул Флетч.

— Оставь сандалии здесь, — посоветовал ему Орланду. — Даже североамериканец не сможет плыть в сандалиях.

Возвращаясь в Рио, они прослушали выпуск новостей. Речь шла, главным образом, о вечернем параде и о тех проблемах, которые предстояло разрешить за оставшиеся несколько часов. Одна школа самбы неожиданно заявила, что другая школа использует элементы их мелодий. Комментатор согласился, что эти утверждения не лишены оснований.

О смерти Норивала Пасаринью не сообщалось.

Глава 27

— Ты не становишься настоящим бразильцем, — заметила Лаура за обеденным столом. — Ты становишься карнавальным бразильцем.

Когда Флетч добрался до своего номера в «Желтом попугае», обожженный солнцем, покрытый соляной корочкой, со ступнями, разве что не обуглившимися от короткой прогулки до машины от кромки воды, Лаура ждала его, свернувшись калачиком в удобном кресле, листая ноты. Ее интересовало, где они пообедают, и она радовалась тому, что они будут наблюдать Карнавальный парад из ложи Теудомиру да Косты.

Флетч устало поздоровался с ней. Лаура помогла ему принять душ. Улегшись на кровать, он хотел заснуть. Но оказалось, к его полному изумлению, что он способен на более теплое приветствие. Потом они вновь приняли душ.

Лаура одевалась, когда он вышел из ванной.

На белых брюках и рубашке, которые он приготовил себе на этот вечер, лежал широкий ярко-красный кушак.

— Это для меня? — спросил Флетч.

— Из Байа.

— Я должен его надеть?

— На Карнавальный парад. Ты станешь настоящим бразильцем.

— Я должен носить этот красный кушак без пиджака?

— Да кому придет в голову надевать пиджак поверх этого прекрасного кушака?

— Ух, — когда он оделся, Лаура помогла ему завязать кушак. — Я чувствую себя рождественским подарком.

— Ты и есть рождественский подарок. Веселый рождественский подарок, перевязанный красной лентой, для Лауры.

Они решили пообедать в ресторане «Желтого попугая», на втором этаже.

Через гигантские, от пола до потолка, окна, они видели ритуальные костры на Прайа ди Копакабана. Суеверные люди проводили всю ночь на берегу, поддерживая огонь, написав желание или название болезни, от которой хотели избавиться, на листке бумажки. Этот листок они бросали в первую приливную волну. В канун Нового года на берегу горели тысячи костров.

Администрация отеля утверждала, что их ресторан — один из лучших в мире. Во всяком случае, по площади кухня в два раза превосходила обеденный зал.

Они заказали мокэка, фирменное блюдо, которым славилась Байа.

— Пока меня не было, ты даже не раскрыл «Дону Флор и ее два мужа» Амаду.

— Расскажи мне об этой книге.

— Ты, конечно, сказал, что не можешь спать, но не смог и читать.

— Не хватило времени.

— Играл в карты с чечеточниками?

— Немного облегчил их карманы.

— Могу представить себе ту загородную гостиницу, куда вы ездили.

— Там был бассейн.

— Разъезжать весь день! Вы даже опоздали на бал в «Канекан». Кристина сказала, что ты был одет ковбоем.

— Тонинью уступил мне один из своих костюмов.

— Я видела его в шкафу.

— Он пришелся мне впору.

— А потом всю ночь танцевал с этой французской кинозвездой, Жеттой.

— Кроме меня, танцевать с ней было некому.

— Еще бы. Вообще-то бразильцы не такие. Только во время Карнавала. А так бразильцы — очень серьезные люди.

— Я понимаю.

— Посмотри на наши высотные здания. Наши заводы. Нашу крупнейшую в мире гидроэлектростанцию. Все управляется теперь компьютерами. В аэропорту система громкой связи подключена к компьютеру, который может делать объявления на всех языках. И все можно понять.

Флетч начал считать костры на берегу.

— Марилия Динис и я сегодня ездили в фавелу Сантус Лима, чтобы встретиться с семьей Баррету и узнать историю жизни и смерти Жаниу Баррету.

Лауру, похоже, это не заинтересовало.

— Тебе следовало бы почитать романы Нелиды Пинон. Тогда ты понял бы что-нибудь в жизни Бразилии. Бразилия — это не только карнавальные глупости. Бразилия совсем другая.

— Я знаю, — кивнул Флетч. — Если набрать полную раковину воды и убрать затычку, в воронке вода будет вращаться против часовой стрелки. У вас же — по часовой.

— Тем не менее… — она вытащила из рыбы косточку. — Вчера вечером, в Байа, я наконец согласилась на концертный тур.

— Концертный тур? Ты собираешься на гастроли?

— Пианисты, не играющие на рояле, перестают быть пианистами.

— Когда ты едешь? Куда?

— Примерно через месяц. Сначала Байа, затем Сан-Паулу, Рио-де-Жанейро, Ресифэ. Друзья моего отца давно уже уговаривали меня.

— Наверное, они считают, что тебе пора повзрослеть.

— Я — профессиональная пианистка. Меня хвалят критики. Мне нравится доносить до слушателей бразильскую музыку.

— Такие гастроли требуют серьезной подготовки…

— Да, конечно.

— Долгих часов за пианино.

— Да, возможно, с утра до вечера.

— Ты будешь десерт?

— Обязательно.

Флетч заказал пирожки с вишнями.

— Флетчер, что тебя тревожит?

— Сон.

— Ну что ты все шутишь!

— Меня волнует мой сон.

— Я полагаю, сон просто необходим, — кивнула Лаура.

— У меня есть еще один повод для волнений. Ты помнишь женщину, с которой я собирался позавтракать вчера утром в отеле «Жангада»?

— Какую женщину?

— В зеленом платье, которую мы видели на улице.

— Ты же не хотел ее видеть.

— А теперь хочу. Ее зовут Джоан Коллинз Стэнуик. Она из Калифорнии.

— Я так и подумала. У нее были такие глаза, будто она смотрит кино.

— Она исчезла.

— Люди исчезают в Бразилии, Флетч, — Лаура потеряла интерес и к этой теме. — Когда мы должны прибыть на Карнавальный парад?

— Теу ждет нас к десяти. Я сомневаюсь, чтобы он сам пришел раньше.

— Я никогда не смотрела Карнавальный парад из ложи.

— Он пригласил меня, полагая, что к следующему параду меня в Бразилии уже не будет.

Лаура промолчала, доедая пирожок.

Флетч снова оглядел костры на берегу. С улицы доносились звуки самбы.

— Карнавал… — выдохнул он.

Глава 28

— Добро пожаловать на Парад школ самбы, — Теу стоял в дверях своей ложи, в джинсах и тенниске. — Вы пообедали?

— В отеле, — кивнул Флетч.

Теу всмотрелся в глаза Флетча.

— Вы не спали?

— Еще нет.

— Выпейте что-нибудь.

— Если можно, карану.

Теу дал сигнал бармену.

— Лаура! — он прижал девушку к груди. — Отавью добрался до дому?

— Конечно. Он лишь притворялся, что ему требуется помощь.

— Я думаю, с дочерьми иначе нельзя. Нужно притворяться, что нуждаешься в их помощи, хотя можешь обойтись без нее.

Ложа оказалась больше, чем ожидал Флетч. Двадцать человек могли, не мешая друг другу, смотреть на парад, танцевать, переходить с места на место. Кроме того, имелась особая ниша для бармена и столика с сандвичами и напитками.

Флетч увидел Адриана Фоусетта, чету Вияна, родственников Теу, лондонского биржевого маклера с женой, итальянского автогонщика с подругой. Жетта одарила Флетча недовольным взглядом. Наверное, ей не понравилось, как тот танцевал с ней. На Лауру она и не посмотрела.

Все восхищались костюмами друг друга. Лаура нарядилась музыкантом восемнадцатого столетия: бриджи, носки до колен, рубашка с кружевами на груди, седой парик. Сеньора Вияна спросила Лауру, принесла ли та с собой пианино, считая этот инструмент необходимым атрибутом маскарадного костюма.

Прохаживаясь по ложе с бокалом караны в руке, Флетч кожей почувствовал нарастающее напряжение. Вокруг гремели тысячи барабанов. Сотни тысяч людей пели, хлопали в ладоши, криками приветствовали своих любимцев.

На противоположной стороне трассы парада высились трибуны, до отказа заполненные зрителями. Яркие фонари освещали трассу, а жаркий, прокуренный воздух с трибун поднимался вверх, образуя серое облако.

— Карнавальный парад Рио-де-Жанейро — грандиознейший человеческий спектакль во всем мире, — Теудомиру да Коста пришлось наклониться к самому уху Флетча, чтобы тот его услышал. — За исключением войны.

Парад начинается в воскресенье, в шесть часов вечера, и заканчивается после полудня в понедельник. Участвуют в нем порядка двенадцати школ самбы, по три тысячи костюмированных танцоров и музыкантов в каждой.

— Я не уверен, что смогу выдержать еще три карнавальных дня, — поделился своими проблемами Адриан Фоусетт. — Возбуждение и депрессия одинаково отражаются на человеке. Выпивают из него всю энергию. Я уже едва держусь на ногах.

— Пережить Карнавал — свидетельство сильного характера, — ответила Лаура. — Все дело в правильном восприятии.

— Следующей проходит школа Гуарниэри, — Теу выглянул из ложи. — Да, Гуарниэри, — он повернулся к Флетчу. — После нее — школа Сантус Лима.

Трасса парада, на авениде Маркиза ди Сапукай, составляла ровно одну милю.

По левую сторону трассы тянулись трибуны, высокие, как многоэтажные дома, заполненные десятками тысяч людей. Они занимали места с полудня, в самую жару за шесть часов до начала парада. И почти все оставались на трибунах до его окончания, то есть проводили на них чуть больше двадцати четырех часов.

По правую сторону находились ложи, под матерчатыми навесами, обошедшиеся владельцам в кругленькую сумму. Они предназначались государственным деятелям, бразильским и иностранным знаменитостям, просто богатым людям. Трибуны и ложи разделяла сама трасса, шириной с трехполосное шоссе.

Трасса эта отделяла яркое солнце от приятной тени, болезни от здоровья, бедность от богатства.

Также с правой стороны трассы стояли вышки, в десять метров каждая, на которых сидели судьи по костюмам, музыке, танцам и так далее. Они сидели не шевелясь, с каменными лицами, многие в темных очках, не столько защищающих от солнца, как скрывающих выражение глаз, которое могло быть неправильно истолковано. Их имена держались в тайне от публики до дня парада. А оценки зачастую оказывались столь противоречивы и запутаны, что результаты объявлялись лишь на четвертый день, в четверг.

Слева, наискосок от ложи да Коста, у самого начала трассы, за бревенчатой изгородью, теснились сотни одетых в маскарадные костюмы барабанщиков школы Гуарниэри. С барабанами всех размеров и тембров. Барабанщикам требовался час, чтобы каждый нашел свое место в строю и все барабаны поймали единый ритм. Но вот ритм найден, громкость звучания достигла максимума, и тогда барабанный бой захватывал всех участников парада, наполнял их уши, их головы, их нервные системы, контролировал биение сердец, заставлял глаза наливаться кровью, руки и ноги — двигаться в такт, кости — вибрировать. Бой барабанов объединял всю школу самбы, превращая ее в единое и неразрывное целое.

Все гости да Коста уже стояли у поручня, отделяющего ложу от трассы парада. Лаура сняла парик и расстегнула воротник рубашки. Лица блестели от пота. Глаза чуть выкатились вперед, вены на висках вибрировали в такт барабанам. Теу, как хозяин, держался сзади. Высокого роста, он и так все видел.

А по трассе парада, мимо оркестра, прошла Абрэ-алас, открывающая колонну Гуарниэри. Эта группа танцоров, двигаясь, естественно, в такт барабанам, в ярких сверкающих костюмах, показывала, к какому времени и месту относилось действо, разыгрываемое школой. На этот раз школа самбы Гуарниэри переносила зрителей на амазонскую плантацию девятнадцатого века. Бальные платья, с юбками, натянутыми на обручи, чуть более широкие, чем следовало, с чуть зауженными корсажами, гетры у мужчин чуть длиннее, сюртуки чуть пошире в плечах, цилиндры чуть повыше, чем в действительности. Так виделась жизнь на плантации рабам. Подобное преувеличение смешило. И одновременно являло собой победу над такой жизнью.

Следом за Абрэ-алас двигалась гигантская платформа. Целиком скрытый под ней грузовик вез громадную раскрытую книгу, чтобы каждый мог прочитать G. R. Е. S. GUARNIERI (Гремиу Рекреативу Эскола ди Самба Гуарниэри). Зрителю давали понять, что школа самбы копирует историю, ту историю, что подтверждена документально, которая, правда, может оказаться шуткой или преувеличением, поскольку документальных подтверждений прошлого очень и очень мало.

Платформа уступила место Комисан ди Френте, шеренге мужчин в деловых костюмах, на ходу танцующих самбу. Зрители, разумеется, понимали, что перед ними стареющие танцоры, многократно принимавшие участие в парадах, выбранные за их заслуги и мастерство в совет директоров школы. Разумеется, редко кто из них действительно входил в состав совета. Настоящие директора в эти минуты трудились в поте лица, обеспечивая четкую организацию парада. Вся эта армада — танцоры, барабанщики, платформы на грузовиках — должна была двигаться с одинаковой скоростью, одна миля в час, в ровном строю, не сближаясь и не растягиваясь, сохраняя гармонию цвета и движения.

Шеренгу мужчин подпирала первая, и самая лучшая, танцевальная пара, Порта Бандейра и Мэстрэ Сала, несущая знамя и Мастер танца. Женщина и мужчина, оба лет двадцати пяти — тридцати, в самом соку, в расцвете сил, наряженные, какой бы ни была общая идея парада, в костюмы восемнадцатого века. Лучшие, абсолютно лучшие танцоры фавелы, танец которых доставлял всем несказанное удовольствие. И действительно, их танцевальный шаг поражал воображение. Рисунок накладывался на рисунок, движение — на движение, рождая маленькое чудо. И они продвигались вперед со скоростью одна миля в час. В танце же женщина размахивала знаменем, с эмблемой школы самбы на одной стороне и символом представляемой в этом году основной идеи парада — на другой. От нее требовалось, чтобы все зрители могли разглядеть обе стороны полотнища.

Мало того, что участники парада выдерживали постоянную скорость, все они, танцоры, директора, барабанщики, пели самба энреду, песню, которую представляла школа самбы в этом году, причем пели во весь голос.

А затем, одна за другой, перед ними продефилировали группы танцоров, сотни людей в каждой, все в одинаковых костюмах, как бы подчеркивая главные особенности основной идеи. Одна ала сменяла другую. Вот прошли индейцы Амазонской впадины, танцуя так, как должно быть, танцевали они когда-то. Затем опять появились костюмы времен плантаций, но уже подогнанные в размер, подчеркивающие красоту жителей фавелы, их веселость, легкость движений, радость, испытываемую ими от участия в параде.

Среди ал плыли и Фигурас ди Дэстагуэ, фигуры, играющие важную роль в раскрытии идеи парада, на этот раз гигантские чучела амазонских птиц и обезьян.

Все эти группы проходили мимо оркестра, грохочущего за деревянной изгородью у самого начала трассы.

В ложе да Силвы Жетта едва держалась на ногах. Чувствовалось, что она совсем запарилась в костюме солдата Иностранного Легиона. Спиной она привалилась к стойке, подбородок упал на грудь. Открытые глаза, похоже, ничего не видели.

В составе каждой школы самбы обязательно должна быть ала, костюмы которой относятся к периоду первых парадов в Рио-де-Жанейро. После засухи 1877 года женщины, эмигрировавшие из Байа, медленно танцевали на главной улице Рио-де-Жанейро в длинных белых платьях, в воскресенье перед великим постом, приглашая мужчин присоединиться к ним. Вот и сейчас мимо ложи да Косты прошла ала дес Байанас, состоящая из одних женщин, с черной, как эбонит, кожей, в развевающихся белых платьях Байа.

Адриан Фоусетт что-то сказал Флетчу.

— Что? — прокричал тот в ответ, не расслышав.

Адриан сложил ладони рупором и наклонился к уху Флетча.

— Какое счастье, что вся эта энергия, мастерство, упорство уходят в танцы, а не в революцию!

Флетч покивал, показывая, что услышал его.

Между группами танцоров, помимо гигантских птиц и обезьян, двигались и платформы, изображающие сцены амазонской жизни. На одной зеленели джунгли, населенные роскошными женщинами в набедренных повязках, с перьями райских птиц в волосах, гибкими юношами в масках змей, ползающих по скалам, и детьми в масках мартышек, скачущих по деревьям. На другой платформе поднялась индейская деревня с настоящим костром, вокруг которого танцевали фигуры в масках каких-то рыб и чудовищ.

В середине колонны ехал маленький автобус, со смонтированной внутри звукоусилительной установкой, динамики которой, искусно замаскированные под большие цветы, торчали во все стороны. На крыше автобуса, одетый, как эстрадный певец, стоял Пуксадур ди Самба, с микрофоном у рта, и во всю мощь легких пел песню, представляемую школой самбы в этом году: «Как Амазонка, течет наша история, глубокая, загадочная, широкая, складывающаяся из многих ручейков и речушек, дарующая нам жизнь».

Еще несколько групп танцоров ступили на трассу парада, а затем оркестр покинул свой загон и присоединился к общей колонне. Целая армия барабанщиков, числом не менее тысячи или более того, от пятнадцати лет и старше, одетые в одинаковые сверкающие костюмы, бьющие в барабаны, поющие песню школы самбы, танцующие, шли они мимо ложи. Шум стал оглушающим. Наверное, большей громкости не выдержали бы ни земля, ни небо, не рассыпавшись на мелкие осколки.

А завершала парад главная, самая важная, самая красивая платформа. Школа Гуарниэри представила на суд зрителей пароход, едва ли не полноразмерный пароход девятнадцатого века, белоснежный, сверкающий, разряженный, словно свадебный торт. Рубка гордо плыла в вышине. Дым валил из трубы. То и дело поднималась и опускалась заглушка свистка, но в общем шуме самого свистка слышно не было. Вид верхних палуб, кабин, зала для танцев парохода мгновенно создавал ощущение великолепного дня, великолепных людей, великолепного путешествия, великолепного образа жизни. Не спеша крутились боковые колеса парохода, словно преодолевая сопротивление воды. Но вот проплыла мимо ложи высокая корма, за ней — последняя ала, и представление школы закончилось, наполнив сердца зрителей радостью и желанием встретиться вновь, годом позже, на следующем параде.

— Я думаю, вы хотите сказать мне, что жизнь будет продолжаться и после Карнавала, — сказал Флетч.

Он и Теу стояли у бара. Теу рассмеялся и протянул ему сандвич.

Остальные гости тоже потянулись к бару, чтобы выпить и перекусить.

— Неужели мы вернемся в реальность? — не унимался Флетч.

— Реальность забилась куда-то вовнутрь, — заметил Адриан Фоусетт, — сжалась в комочек и дает о себе знать легким попискиванием.

Шум на трассе парада чуть поутих. На другой стороне, за деревянной изгородью, настраивался оркестр школы Сантус Лима.

Жетта положила руку на плечо Флетчу.

— Вы — чей-то подарок?

Флетч расправил красный кушак.

— Подарок, — кивнул он. — То ли из прошлого, то ли из будущего.

— Вас доставили на самолете?

— Вы с Лаурой приехали на метро? — спросил Теу с полным ртом.

— Да, — честно ответил Флетч. — Никогда еще мне не доводилось видеть такой современной, чистой, удобной подземной транспортной системы.

В нарядах рождественского подарка и музыканта восемнадцатого столетия Флетч и Лаура приехали на Карнавальный парад на метро, как и советовал Теу. Ни машина, ни такси не пробились бы ближе, чем на пять-шесть километров к авениде Маркиза ди Сапукай.

Десятилетний Жаниу Баррету проследовал за Флетчем и Лаурой от отеля «Желтый попугай» до трассы парада.

На станции метро он нырнул под турникет, чтобы попасть на платформу. Флетчу показалось, что контролер заметил мальчика, но не подал и виду. Да и у кого поднимется рука остановить маленького инвалида, если у него нет денег для проезда? В вагоне Жаниу стоял поодаль, не смотря на них, не заговаривая с ними.

Флетч указал на него Лауре, коротко рассказал о нем.

Она, похоже, разволновалась из-за того, что их сопровождает маленький мальчик на деревянной ноге.

Жаниу хромал следом за ними по узким улочкам, ведущим к трассе парада. У входа в ложи его остановили. Тут охрана никому не давала спуску. Даже с билетами Флетч и Лаура с трудом пробились сквозь кордон. В ложи без билета не пустили бы никого, во всяком случае, не маленького оборвыша с деревянной ногой.

— Великолепная подземка, — добавил Флетч, чувствуя на себе взгляд Теу.

К бару подошел итальянский автогонщик.

— Там вас зовут какие-то индейцы.

— Меня? — удивился Флетч.

Автогонщик махнул рукой в сторону авениды.

Лаура танцевала в центре ложи с Алойзью да Силва. Жара заставила ее скинуть кожаные полусапожки.

Под ложей, на тротуаре стояли Тонинью Брага, Орланду Велью и Титу Гранья. Вновь одетые и разукрашенные индейцами. Их боевые узоры на плечах и животе блестели от пота.

— Прыгай вниз! — крикнул Тонинью.

Флетч изобразил на лице замешательство.

— Нам надо поговорить с тобой! — прокричал Орланду, приложив ладонь ко рту.

— Позже! — ответил Флетч.

— Насчет Норивала! — пояснил Тонинью.

Титу замахал рукой, поощряя Флетча к прыжку.

Флетч оглянулся.

Танцуя с Алойзью, Лаура смотрела на него. Ее лицо напоминало застывшую маску.

Снизу кто-то прокричал: «Жаниу!»

Он выпрыгнул из ложи на тротуар.

Глава 29

Тонинью хлопнул Флетча по плечу.

— С этим красным кушаком ты выглядишь настоящим бразильцем. Должно быть, таким ты и был пятьдесят лет назад.

— Лаура привезла мне его из Байа.

Четверка молодых людей шагала между ложами и трассой парада.

— Утром я ездил в фавелу, — заметил Флетч. — И просто не могу себе представить, как живущие там люди могут оплатить такое грандиозное шествие, со всеми этими барабанами, костюмами, платформами.

— На подготовку парада уходит каждый лишний крузейро, но и их не хватает, — ответил Тонинью. — Между прочим, у меня в квартире полно твоих денег. Они там в полной безопасности. И уже высохли.

— Тысячи прекрасных костюмов, — качал головой Флетч. — И каждый сшит точно по фигуре.

— Каждый житель фавелы вносит еженедельный взнос в кассу школы самбы, — пояснил Титу. — Кроме того, школа получает какую-то субсидию от правительства на проведение парада. Карнавал привлекает множество туристов.

— Жогу ду бишу, — добавил Орланду. — Жогу ду бишу платят немалые деньги.

— Организаторы подпольных лотерей и тотализаторов, — перевел Орланду. — Они дают деньги школам самбы. Так они возмещают нанесенный ущерб.

— Потому что они обкрадывают людей круглый год! — воскликнул Титу. — Вселяют в них ложные надежды.

— Тем самым жогу ду бишу формируют общественное мнение, — сухо отметил Тонинью. — В свою, разумеется, пользу. Эти деньги окупаются сторицей.

Они прошли мимо двух или трех судейских вышек.

Титу повернулся и зашагал спиной вперед.

— Вон идет школа Сантус Лима, Жаниу. В параде участвуют и твои потомки.

Тонинью положил руку на плечо Флетча.

— Слушай. Норивал так и не объявился.

— Значит, ты ошибся, Тонинью. Ошибся с течением. Тело Норивала вынесло в море.

— Невозможно. Вспомни прошлую ночь, когда мы плыли к берегу. Я столкнулся с телом Норивала. Следовательно, его несло в нужном направлении.

Чтобы слышать друг друга в шуме парада, четырем мужчинам приходилось идти плотной кучкой.

— А вдруг Норивала сожрала акула? — предположил Титу.

— Не хочется даже думать об этом, — ответил Флетч.

— Если он исчезнет бесследно, как мы скажем его семье, что он умер? — спросил Орланду.

— Они никогда не простят нам того, что мы сами похоронили Норивала в море, — подвел итог Титу.

— Да и поверят ли они нам? — вопрос Тонинью имел под собой веское основание.

— Вы попали в передрягу, — согласился Флетч.

— Прилив уже сменялся отливом, а скоро должен начаться вновь, — если в голосе Тонинью и слышалась надежда, то очень и очень слабая.

— Что же нам делать? — забеспокоился Орланду.

— Понятия не имею, — пробурчал Флетч,

— Ты — наш друг, Флетч, — рука Тонинью все еще лежала на плече Флетча. — Ты помог нам с Норивалом.

— А теперь должен помочь нам что-то придумать, — добавил Титу.

— Едва ли мне это удастся, — ответил Флетч. — Одна женщина, которую я знал живой, исчезла. Другие люди говорят мне, что я умер сорок семь лет назад и теперь должен назвать имя убийцы. Я не могу уснуть. Я пьян от барабанного боя. Норивал умер и исчез. Я уже не отличаю реальность от фантазии. Как я могу вам помочь, если я ничего не понимаю?

Они уже прошли половину трассы парада.

Флетч остановился.

— Мне пора возвращаться.

— Да, — кивнул Титу. — Ты должен увидеть парад Сантус Лима.

— Ты скажешь нам, если что-то придумаешь? — спросил Тонинью.

— Обязательно.

— Не можем же мы протралить весь океан в поисках тела Норивала, — вздохнул Орланду.

— Мы тебе позвоним, — пообещал Тонинью. — Завтра, после завершения парада.

Если бы не раны, Флетч скорее бы поверил, что-таки заснул и ему приснился ужаснейший сон.

Во всяком случае, потом он не мог сказать наверняка, когда был в сознании, а когда — без оного.

С кружащейся от недосыпания головой, одурманенный непрерывным барабанным боем, возможно, слегка пошатываясь, он в одиночку двинулся в обратный путь, к ложе Теудомиру да Косты. Веки отяжелели, яркий солнечный свет слепил глаза. Мимо прошла Абрэ-алас школы самбы Сантус Лима. Проплыла первая платформа. Расстояние до ложи да Коста казалось бесконечным. У Флетча сложилось впечатление, что легче пересечь Бразилию пешком. С ним поравнялся Комисан ди Френте. Флетч остановился, качаясь, чтобы посмотреть на мастерство Порта Бадейра и Местрэ Сала. Но их танцевальный шаг оказался слишком сложным для восприятия. Он пошел дальше, мимо первой ала, боковым зрением отмечая многокрасочность костюмов десятков танцующих и поющих людей.

Вернувшись в ложу Теу, он мог свернуться калачиком в углу и поспать. Всего час. Другие гости изумились бы или обиделись, увидев, что он спит во время парада, но он ничего не мог с собой поделать. Он намеревался попросить Лауру разбудить его через час, чтобы не слишком оскорблять национальное чувство бразильцев. Ему требовался час сна, даже в таком невообразимом шуме.

Принятое решение подбодрило Флетча, он даже перестал шататься, прибавил шагу, но в этот момент сильные руки неожиданно толкнули его в левое плечо.

Вместо того, чтобы посмотреть, кто его толкнул, Флетч попытался избежать падения. Но тротуар вырвался у него из-под ног.

Кто-то толкнул его вновь.

Он упал направо, на трассу парада.

С мостовой поднялась нога и ударила его в лицо.

Пошатнувшись от удара, поднимая руки, чтобы защитить голову, он успел-таки оглядеться. И увидел, что попал в окружение молодых кикеров, показывающих зрителям всю красоту кик-данса. Следующий удар пришелся в живот. Флетч чуть не задохнулся. Из последних сил попытался выбраться на еще близкий тротуар.

И опять его толкнули. Изо всей силы.

Он буквально влетел в группу капоэйрус. Его окружали быстро двигающиеся, вращающиеся ноги, ударяющие на высоте колена, паха, живота, груди, плеча, головы. Удар пришелся под правое колено. Он с кем-то столкнулся. Его пронзили испепеляющими взглядами. Ах, черт, пронеслось в голове Флетча, — я же порчу им представление. Чертов североамериканец, турист. Удары сыпались со всех сторон. Глаза кикеров видели его, в изумлении вылезали из орбит, но обычно после завершения пируэта, и, соответственно, после удара.

Мне тут не место.

Кто-то втолкнул его в группу кикеров, втолкнул не случайно, а вполне сознательно. Тот, кто трижды толкал его, находился между ним и краем шеренги. Обхватив голову руками, Флетч пригнулся как можно ниже и начал пробираться к противоположной стороне трассы, к трибунам.

Сильный удар в живот оторвал его от земли, он упал на левое колено, но продолжал двигаться вперед, меж загорелых спин, блестевших от пота, летящих с бешеной скоростью ног, балансирующих рук. Ему казалось, что он тонет в океане рук и ног, его оглушал барабанный бой и пение кикеров. Его били, били, били.

Флетч не видел ногу, поднявшуюся с мостовой и ударившую ему в лицо. Перед глазами вспыхнули звезды, голова дернулась вверх и назад, едва не оторвавшись от шеи.

Сильная рука схватила его за кушак и вышвырнула с трассы.

Он вновь стоял на тротуаре. От кикеров его отделял какой-то метр.

Руки его были в крови. Кровь хлестала из носа, ушей, рта на и под рубашку и исчезала в красном кушаке.

В полуобморочном состоянии он повернулся, надеясь увидеть того, кто толкнул его в группу кикеров.

Мимо проходила ала дес Байанас. Несколько высоких чернокожих женщин в белом заметили его, скорчили гримаски, видя, что он заливается кровью, и, танцуя самбу, двигались дальше.

Глаза его самопроизвольно закрывались. Он понимал, что должен где-то прилечь.

Обхватив руками грудную клетку, Флетч поплелся к трибунам. Лишь редкие зрители тыкали в него пальцами. Большинство же вертело головами, плечами, чтобы увидеть происходящее за ним, на трассе парада.

Флетч покачнулся, упал головой к трибунам.

Люди, сидевшие на первых рядах, в ужасе встали. Заголосили несколько женщин. Какие-то мужчины что-то сердито кричали ему. Он не разобрал ни звука. Лишь видел, как шевелятся их губы.

Флетч поднялся на колени, всунул голову и плечи в щель между вторым и третьим рядами сидений. Тот, кто вытолкнул его на трассу парада, задумал убийство. Возможно, ему удалось добиться своего. Вполне возможно, он будет преследовать свою жертву, пока не удостоверится, что цель достигнута. Флетч вытянул руки, схватился за железные стойки, и пролез под трибуны.

Он лежал на спине, в грязи, видя над собой сиденья и задницы зрителей парада. Он получил столько ударов в живот, что не мог дышать.

Поднимающаяся к горлу тошнота заставила его перевернуться, подняться на колени, чуть наклониться вперед. Кровь, текущая из носа и губ, смешалась с потоком блевоты.

На коленях он отполз от зловонной лужи.

Мышцы живота скручивались в узлы, руки и ноги дрожали, он кашлял, прочищая горло от блевотины и крови.

В метре позади люди, поднявшиеся с мест, чтобы дать ему проползти под трибуны, уже уселись, и их ноги ходили, как поршни, выбивая ритм барабанов, а сами они громкими криками приветствовали самое грандиозное зрелище в мире, за исключением войны. Флетч знал, что они не услышат, как он блюет, и жадно ловил каждый глоток воздуха. Он не слышал себя сам. Он не сомневался, что его появление представлялось им таким же нереальным, как и спектакль, который они наблюдали.

Какое-то время спустя он отполз поглубже: побольше места, побольше воздуха.

Сел, скрестив ноги, закинул назад голову, пытаясь остановить носовое кровотечение. Он помнил, как что-то треснуло, когда он получил последний удар в лицо. К счастью, до перелома позвоночника дело не дошло. Иначе едва ли он смог бы сидеть и вертеть головой.

Над ним уходили вверх ряды сидений. Он видел подолы юбок, голые бедра, болтающиеся ноги. Рядом упала в грязь обертка сандвича.

Под трибунами царил мрак. Специального освещения не было. Лишь тоненькие лучики света проникали меж тесно сидящими зрителями.

Лучики перекрещивались под странными углами, вибрировали в воздухе.

Болел пах, болел живот, болели ребра. Много ударов пришлось и в голову.

Борясь с искушением, с требованием тела вытянуться и лечь, заснуть, потерять сознание, Флетч заставил себя встать. Подняться ему удалось только с третьей попытки.

Он начал падать вперед, но успел выставить вперед одну ногу. Пустая банка из-под пива упала в нескольких сантиметрах от его ступни. Он оторвал от земли вторую ногу и упал на нее. Главное, удержаться на ногах, твердил он себе. Одна рука потирала ухо, другая — обнимала грудную клетку. Он жадно хватал ртом воздух.

Пока он стоял, сознание то уплывало, то возвращалось. Правда, понял он это гораздо позднее.

Он увидел мужчину, идущего под трибунами. Хотел махнуть ему рукой, показать, что нуждается в помощи, но тут заметил, как странно идет мужчина. Пригляделся повнимательнее. Короткие, быстрые шаги. Он опускался сначала на пальцы, потом — на пятки.

Вывернутые ноги! Пальцы — позади ног!

С грудной клетки Флетч перенес руку ниже, на живот. Другой рукой протер глаза.

Из темноты вынырнул безголовый мул, медленно повернулся и пошел прочь.

Флетчу удалось продвинуться на несколько шагов. Шагал он точно так же, как показывал на пляже Титу. Падал при каждом шаге, едва успевая вынести вперед ногу.

Из темноты, слева от Флетча появился еще один мужчина, с неестественно повернутой головой. Проходя мимо, он улыбнулся. Блеснули его глаза и зубы. Указал направо.

Совсем близко от Флетча стоял старик в пиджаке, снятом с плеча гиганта. С редкими, седыми волосами. Глаза старика наполняла грусть.

Он протянул руки к Флетчу.

Флетч отшатнулся.

Только волосы показались из рукавов вместо пальцев и ладоней.

И вновь дернулась голова Флетча.

Кто-то с силой ударил его в спину.

Оттолкнув старика с волосами вместо рук, Флетч начал медленно поворачиваться.

Увидел ногу, летящую к его груди. Избежать удара он не мог. Попытался чуть отклониться, но смягчить удар не удалось.

Нога врезалась в грудь, и его отбросило назад.

Мужчина, жилистый старик, демонстрировал ему элементы кик-данса. Можно сказать, Флетч восхитился блестящим пируэтом.

Мужчина повернулся к нему лицом. Луч света, прорвавшийся сквозь зрителей, осветил маску козла. Сквозь прорези на Флетча пристально смотрели карие глаза.

Внутренней стороной стопы мужчина ударил Флетча в голову.

Флетчу показалось, что его голова оторвалась от тела и летит сама по себе.

Отброшенный ударом, Флетч увидел стоящего неподалеку маленького мальчика на деревянной ноге.

— Жаниу! — завопил Флетч.

Кровь пузырилась у него на губах.

В шуме парада он не расслышал собственного голоса.

Мальчик бросился бежать, насколько позволяла деревянная нога.

Капоэйра реально существовал, не был плодом фантазии. Возникал перед Флетчем позади, окружал со всех сторон. Реальными были и удары его ног.

Флетч пытался устоять, пытался поворачиваться к мужчине спиной. Ничего не получалось. Пытался прикрывать ладонями голову, локтями — ребра. Пытался отступать. Капоэйра нападал отовсюду. Каждый удар его ноги открывал тело Флетча для следующего удара. Удар пяткой пришелся в горло, возможно, смертельный удар.

Затем последовал удар в голову.

И Флетч рухнул лицом на землю.

Сознание угасало. Кровь лилась по лицу, возможно, из носа, но он не мог согнуть руку, чтобы вытереть ее.

Ноги не могли поднять его с земли. Они не слушались сигналов, посылаемых мозгом, не выполняли приказа встать и бежать.

Мужчина в козлиной маске схватил Флетча за волосы и повернул его голову вбок и вверх. Тело Флетча перекатилось на бок. Теперь он лежал на бедре.

Мужчина опустился на колени над Флетчем, оседлал его.

На мгновение рука мужчины оперлась на землю около носа Флетча. В лучике света Флетч разглядел перстень на пальце мужчины. Перстень с черным камнем, из которого поднимались две переплетенные змейки.

Чуть дальше, на земле, Флетч увидел деревяшку, упирающуюся в землю все ближе и ближе к нему. В паре с деревяшкой двигалась человеческая нога.

Держа Флетча за волосы, мужчина начал загибать его голову назад. Другой рукой он что-то делал под подбородком Флетча.

Флетч почувствовал, как по шее потекло что-то теплое.

Мужчина перерезал Флетчу горло.

А потом, словно сильным порывом ветра, мужчину отбросило в сторону. Он распластался в грязи за спиной Флетча.

Вокруг толпились ноги, сильные мужские ноги.

Невероятно плавным движением старик поднялся на одной ноге. Вторая летела по воздуху широким полукругом. С земли Флетч увидел, как отступили ноги его спасителей.

А мужчина в маске козла, воспользовавшись их мгновенным замешательством, набрал с места спринтерскую скорость и умчался в подтрибунную тьму.

Те, кто спас его, побежали следом.

Деревянная нога не сдвинулась ни на сантиметр.

— Жаниу, мне нужна помощь, — Флетч сумел-таки поднести руку к шее. Заткнул пальцем резаную рану. — Жаниу! Помоги!

Флетч знал, что мальчик не слышит его. Он не слышал себя сам.

И провалился он не в сон, но в глубокий обморок.

Глава 30

В чувство его привел телефонный звонок. Как в замедленной съемке, Флетч перевернулся на бок, протянул руку, снял трубку с телефонного аппарата, стоявшего на столике у кровати. За это время прозвенело пять или шесть звонков.

— Слушаю, — пробурчал он в микрофон.

— Флетч! Тебе лучше?

Флетч узнал голос Тонинью.

— Лучше, чем когда?

— Мы же нашли тебя совсем плохим. Вот я и спрашиваю, полегчало ли тебе?

Память возвращалась к Флетчу медленно. Мозг начал прочищаться лишь перед полуднем. Во рту еще стоял вкус крови.

Он лежал на спине под трибунами трассы Карнавального парада, когда над ним склонились Тонинью и Титу.

Потом его несли мимо бесконечных рядов сидений. Небо усеивали человеческие ноги, двигающиеся в общем ритме. Он уже не слышал ни пения, ни барабанного боя. Все слилось в оглушающий рев.

Наконец они вышли из-под трибун, и его еще долго, долго несли. Шум постепенно стихал. Воздух становился чище. Небо поднялось выше, посинело.

— Мы становимся специалистами по переноске тел, — сказал Титу. Почему он говорил по-английски?

— Похороните меня в море, — инструктировал их Флетч. — Рыбы не откажутся от такого десерта.

Когда его осторожно укладывали на заднее сиденье четырехдверного черного «галакси», Флетч заметил десятилетнего мальчика, застывшего неподалеку от автомобиля. Он смотрел на Флетча.

— Эй, Жаниу, — прошептал Флетч. — Спасибо тебе.

По пути к отелю он снова потерял сознание. И очнулся лишь, когда они вошли в вестибюль «Желтого попугая». Он тяжело опирался на плечо Орланду.

Швейцар и портье суетились вокруг, о чем-то спрашивая Тонинью и Титу на португальском. Тонинью и Титу успокаивали их.

На лифте они поднимались целую вечность.

Наконец, Флетч лежал в собственной постели. Ему удалось глубоко вздохнуть, и свет тут же померк у него перед глазами.

Он смутно помнил, как Тонинью ощупывал его с ног до головы, проверяя, нет ли переломов.

— Моя шея, — простонал Флетч. — Голова не свернута?

Орланду принес из ванной мокрые полотенца. Он и Тонинью протерли тело Флетча, осторожно переворачивая его. Из белых полотенца стали розовыми, потом — красными.

Портье принес бинты и пузырьки с антисептиком.

Свернул в узел окровавленные полотенца и пропитанную кровью одежду Флетча. Унес его с собой.

— Оставьте мой кушак, — взмолился Флетч. — Мой роскошный красный кушак.

— Твой кроваво-красный кушак, — поправил его Тонинью.

— Лаура подарила мне этот кроваво-красный кушак, — пояснил Флетч. — Привезла из Байа.

— Он говорит, что сожжет твою одежду, — перевел Титу. — Жертва богам. Они получат толику твоей крови. Ты будешь жить.

— О.

Тонинью начал смазывать антисептиком многочисленные ссадины на теле Флетча. Кусок бинта, обильно смоченный этой обжигающей жидкостью, он приложил к маленькому порезу на шее.

Сознание вновь покинуло Флетча.

Они вытащили из-под Флетча мокрую простыню и подсунули под него сухую. Вернулся портье. Попытался сложить мокрую, в пятнах крови, простыню так, чтобы не запачкать своего костюма. Не без труда ему это удалось.

Пальцами Флетч ощупывал кусочки пластыря, облепившие все его тело: колени, грудную клетку, лицо, шею. Он не помнил, когда его наклеивали на ссадины и порезы.

— Остаться мне с ним? — спросил Титу.

— Он оклемается, — ответил Тонинью. — Ему нужно несколько часов медитации. Ничего страшного с ним не произошло.

— Если не считать того, что кто-то пытался его убить, — добавил Орланду.

— Да, у кого-то возникло такое желание, — согласился Тонинью.

Флетч остался один в темноте комнаты. Он не помнил, как они ушли.

Во мраке ночи он вслушивался в мелодию самбы. Барабанный бой доносился не с улицы. Он лился из многочисленных телевизоров как в отеле, так и в соседних домах. То и дело голос комментатора врывался в барабанный бой и пение. Парад школ самбы Рио-де-Жанейро продолжался.

Он не мог спать. Иногда сознание покидало его, но затем возвращалось.

Он не шевелился. Ни единая часть его тела не желала двинуться. Хотя бы по одному удару пришлось на каждую его мышцу. Горела кожа. Болели ноги, плечи, спина, живот, не говоря уже о голове. Казалось, ему отбили все внутренности.

Лаура должна прийти. Утром. А может, через час после окончания парада, в два или три пополудни. Откуда ей знать, находясь в ложе Теу, что его чуть не убили? Она лишь видела, что он ушел на прогулку с чечеточниками. Она не могла не прийти.

Утренний свет пробился сквозь тяжелые портьеры. Затем в них ударили прямые лучи солнца. Судя по телетрансляции, парад продолжался. В комнате становилось все жарче.

Лежа, он попытался пошевелить рукой. Потом — второй. Ногой. Он ухватил пальцами левую ногу, чтобы заставить ее сдвинуться с места. Потом покатал голову по подушке влево-вправо.

К нему вернулась способность соображать. Без сознания он пробыл не так уж долго.

К полудню он уже не мог просто лежать.

Медленно докатился до края кровати. Тяжело сел. Полутемная комната кружилась у него перед глазами не меньше минуты. Встал. Шагнул. Болело все, что могло болеть.

Облегчившись, он включил в ванной свет, взглянул в зеркало. И пожалел, что ему не свернули голову. Заплывшие глаза, синяки на скулах и на челюстях. Воспаленное ухо. Запекшаяся кровь в волосах. Принимать душ нельзя — отлепится пластырь. Отступив назад, он увидел синие пятна на предплечьях, груди. Живот стал лиловым.

Зубы он чистил очень осторожно, выплевывая в раковину кровь.

Потом вернулся в комнату и лег на кровать.

Вот придет Лаура, думал он, и они немного поедят. Он расскажет ей, что с ним произошло. Будет ли она слушать? О том, что с ним произошло? Заинтересует ли ее его рассказ, или она невосприимчива к жизненным реалиям? Ему вспомнилось ее непроницаемое лицо, когда он уходил с чечеточниками. Как истолковала она то обстоятельство, что десятилетний мальчик на деревянной ноге сопровождал их от отеля до выхода из подземки?

Тонинью позвонил до того, как вернулась Лаура.

— Тебе должно стать лучше, — уверенно заявил он. — У тебя было почти двенадцать часов на медитацию.

— Мне нужно двенадцать лет.

— Кто пытался тебя убить?

— Я как раз думаю об этом.

— Ах, Карнавал, — воскликнул Тонинью.

— Он был в маске козла. Я думаю, мужчина лет шестидесяти. Он пытался забить меня до смерти ногами.

— Он, должно быть, стал настоящим козлом. На Карнавале такое случается.

— Козлов не учат кик-дансу, — возразил Флетч. Он хотел переложить трубку к другому уху, но вовремя вспомнил, что оно стало помидором.

— Только что сообщили, что нашли Норивала.

— Отлично! Целым и невредимым?

— Его вынесло на берег в сотне километров к югу от того места, где мы его искали.

— Я всегда думал, что он далеко пойдет.

— Вероятно, течением его отнесло на юг, а уж потом выбросило на берег. Сегодня утром. Его нашел какой-то любитель бега трусцой. Тело уже везут в Рио.

— Прекрасно. Все ваши тревоги позади.

— Судя по поступившим сведениям, он утонул. Его яхта напоролась на рифы, и он утонул.

— Это хорошо. Значит, Норивал умер в море. Его мать будет рада. А адмирал Пасаринью просто счастлив.

— Так что мы ждем тебя в похоронном бюро через полчаса.

— Что? Ничего не выйдет. Тонинью, я не могу пошевельнуться.

— Разумеется, можешь.

— С какой стати я должен ехать в похоронное бюро?

— Чтобы помочь нам, — в голосе Тонинью появились заговорщицкие нотки. — Мы должны отговорить родственников от вскрытия. Мы должны стоять рядом и говорить: утонул, утонул, он утонул. Мы проводили его в море, и он просто не мог не утонуть. Тебе они поверят куда скорее, чем нам. Нас они знают как облупленных, тебя — нет.

— Едва ли я смогу слезть с кровати.

— Ты должен. Если ты не заставишь себя двигаться, то застынешь, как Норивал, и еще много дней не сможешь пошевельнуться.

Флетч колебался. Потом вспомнил травмы, полученные в прошлом.

— Пожалуй, ты прав.

Однако поспать-то ему так и не удалось.

— Разумеется, прав. Похоронное бюро Жоба Перейры. На улице Жардим Ботанику. В деловом квартале.

— Я найду.

— Мы привезем твои карточные выигрыши.

— Вам нет нужды совать мне взятки, — Флетч попытался сесть на кровати. — С другой стороны, может, и есть.

Глава 31

В похоронном бюро Жоба Перейры Флетч попытался найти кнопку звонка, чтобы позвонить, дверь, чтобы постучать. Безуспешно.

Похоронное бюро, большое каменное здание, располагалось в густой тени растущих вокруг деревьев.

— Эй! — позвал Флетч. — Есть тут кто-нибудь?

В здании царила могильная тишина.

Он ступил в прохладу вестибюля. Ни столика служителя, ни звонка. Лишь низенькие пальмы в кадках в каждом углу.

— Эй!

Ему ответило лишь отразившееся от стен эхо.

Флетчу потребовалось несколько больше получаса, чтобы добраться до похоронного бюро из «Желтого попугая».

Сидя на краешке кровати, он заказал по телефону еду.

Не опуская трубки на рычаг, позвонил в отель «Жангада» и попросил соединить с номером 912.

Никакого ответа.

И миссис Джоан Коллинз Стэнуик так и не забрала конверт, оставленный мистером Флетчером.

Каждый шаг, каждое движение причиняли боль. Флетч раздвинул портьеры. В комнате напротив мужчина продолжал красить стены. Вероятно, другой радости в жизни у него не было. Флетч открыл дверь на балкон. Его обдало волной, теплого, сухого воздуха. По телевидению все еще транслировали Карнавальный парад.

Жизнь продолжалась.

Бритье напоминало хождение голыми ступнями по битому стеклу. Закончив, ему пришлось налепить на щеку еще один кусок пластыря.

Потом он позавтракал, с трудом двигая распухшими губами и саднящими челюстями.

Каждую минуту он ожидал возвращения Лауры.

Наконец, надев чистые шорты, тенниску, теннисные туфли и носки, он спустился вниз на лифте. Портье и еще несколько человек, оказавшихся в вестибюле, коротко глянули на него и тут же отвели глаза. С многочисленными синяками на лице и теле он уже не тянул на рождественский подарок.

Никогда он не видел такой пустой авениды. Люди то ли все еще смотрели Карнавальный парад, то ли отсыпались, устав от телевизора.

Ему удалось поймать такси. И на других улицах никого не было. По пути к похоронному бюро он слушал, как радиокомментатор расписывает достоинства последней школы самбы, замыкающей парад.

— Эй! Есть тут кто-нибудь?

Не похоронное бюро, а могила. Ни радиоприемника, ни телевизора, комментирующих завершение Карнавального парада.

Прихрамывая, Флетч прошел в большую комнату слева от вестибюля. Тяжелые складчатые гардины закрывали окна, приглушая яркий солнечный свет.

Несколько открытых гробов. На отдельных пьедесталах. Флетч заглянул в один. Пусто. Комната продажи гробов. Он переходил от гроба к гробу, заглядывая в каждый. Гробы из разного дерева, от сосны до дорогого, красного.

Позади послышался какой-то звук.

— Привет, — произнес вроде бы знакомый, усталый голос. Флетч обернулся.

В дверях, белый, как морская пена, стоял Норивал.

Норивал Пасаринью.

В белых туфлях, белых брюках, белой рубашке. С животом, нависшим над поясом. С мокрыми, слипшимися, падающими на лоб волосами. С опухшим лицом.

Норивал Пасаринью!

Флетч мигнул.

Норивал мигнул.

Флетч глубоко вдохнул прохладный воздух комнаты, где продавались гробы.

— А, Жаниу Баррету, — Норивал, подволакивая ноги, двинулся к Флетчу. Норивал даже вытянул руку, чтобы пожать руку Флетчу. — Наконец-то я могу познакомиться с тобой.

Пол комнаты вздыбился.

Флетч упал.

Глава 32

Флетч знал, что он в маленьком, темном помещении.

Придя в себя, он не мог услышать ни звука, кроме собственного дыхания. Воздух стал спертым.

Он лежал на спине. Голова покоилась на подушке.

Двигая правой рукой, он сразу упирался в стенку, мягкую стенку. Тоже происходило, когда он двигал левой рукой.

Шириной помещение не превышало узкой кровати. Руки его двинулись по гладкой материи стен. Потолок находился прямо над ним, в нескольких сантиметрах от его груди, подбородка, носа.

Как тесно.

Пальцы наткнулись на что-то еще. Бумага, довольно плотная бумага. Обе руки сомкнулись на предмете, лежащем рядом с ним, под боком. Пальцы подсказали, что он держит в руках пакет, набитый какими-то бумажками.

Флетч стал вспоминать, где он был до того, как оказаться в этом маленьком замкнутом пространстве, что с ним случилось, куда он смотрел… Гробы!

— А-а-а-а-а-а! — рев Флетча оглушил его самого. — Я же не умер?!

Он попытался поднять руки, надавить, скинуть крышку гроба.

Сердце билось, как у живого. На лице выступил пот.

— Эй, кто-нибудь!

В ужасе он понял, что пытается прокричать шесть футов земли, отделяющих его от поверхности.

— Эй, там, наверху! Я еще не умер! Клянусь!

Он не мог как следует упереться руками. Крышка была тяжелой.

Избитые мускулы ничем не помогали ему.

— А-а-а-а-а-а! Кто-нибудь! Кто-нибудь! Послушайте! Я еще не умер! — в гробу становилось все жарче. — Помогите, черт побери!

Крышка гроба, вроде бы сама по себе, поднялась.

Воздух мгновенно стал чистым и сладким.

Он прищурился от яркого дневного света.

Над гробом склонилась голова Лауры.

— А, это ты.

Лежа на спине, жадно ловя ртом воздух, Флетч промолчал.

— Что ты делаешь в гробу?

Флетч по-прежнему никак не мог надышаться.

— Такое впечатление, что тебе нравится лежать в гробу.

— Я видел Норивала, — ответил Флетч. — Норивала Пасаринью.

— Норивал мертв, — возразила Лаура.

— Я знаю!

— Кажется, он вышел ночью в море на яхте. Яхта напоролась на скалу или риф. Он утонул.

— Я знаю!

— Его тело вынесло на берег сегодня утром. Такое горе, бедный Норивал.

— Я все это знаю, Лаура! Но послушай! Я пришел в это похоронное бюро. Меня позвал Тонинью. Я был один, в этой комнате, — Флетч приподнял голову, огляделся, чтобы убедиться, что он действительно в комнате с выставленными на продажу гробами. — Я обернулся, и вон там, у двери, стоял Норивал! Норивал Пасаринью! Стоял и мигал!

— Норивал?

— Он заговорил со мной. Он сказал: «Жаниу Баррету». Он шагнул вперед. Направился ко мне. Пытался пожать мне руку!

Лаура сморщила носик.

— Норивал Пасаринью?

— Да! Несомненно!

— После того, как он умер?

— Да. Я знаю, что он умер!

— Значит, это был не Норивал Пасаринью.

— Норивал Пасаринью. Одетый в белое. Весь в белом.

— Ты видел шагающего Норивала Пасаринью после того, как он умер?

— Он сказал, Норивал сказал: «А, Жаниу Баррету, — Флетч понизил голос до шепота. — Наконец-то я могу познакомиться с тобой».

— Ты видел Адроальду Пасаринью.

— Кто? Кого?

— Адроальду. Близнеца Норивала. Они похожи, как две капли воды.

Флетч на мгновение задумался.

— Адроальду?

— Да. Адроальду очень удивился, что ты потерял сознание, когда он протянул руку, чтобы пожать твою.

— Я потерял сознание?

— Да, ты упал на пол.

— Адроальду Пасаринью?

— Ты не знал, что у Норивала был брат-близнец?

— Да, конечно. Но он был такой бледный.

— Он всю зиму учился в Швейцарии.

— Лаура…

— Флетч, боюсь, ты не переживешь Карнавала. У тебя уже не все в порядке с головой.

— А как я оказался в гробу?

Лаура пожала плечами.

— Подозреваю, тебя положили туда чечеточники. После того, как ты потерял сознание.

— Почему?

— Они — известные шутники, — Лаура хихикнула.

— Очень смешно! — он осторожно сел. — О боже! Я-то думал…

— Конечно, смешно.

Флетч взял в руки бумажный пакет, посмотрел, что лежит внутри.

— Что там? — спросила Лаура. — Твой ленч? Чтобы ты не умер с голоду на том свете?

— Мой выигрыш в покер.

— А, они похоронили тебя вместе с твоим богатством. Чтобы ты мог дать на чай Харону, когда он перевезет тебя через Стикс.

От лежания в гробу у него онемели все мышцы.

— А как ты попала сюда?

— Тонинью позвонил мне в отель. Сказал, что ты лишился чувств. Что я должна приехать на машине и забрать тебя. Адроальду и остальные поехали с гробом Норивала в дом Пасаринью.

Сердце Флетча билось уже не так часто, но он все еще потел.

— А если б ты не приехала? Я мог бы задохнуться…

— С какой стати я могла не приехать?

— Сломалась бы машина. Или…

— Ты мог бы выбраться сам.

— Я мог умереть от сердечного приступа.

— Ты так испугался?

— Очнуться в гробу — это, знаешь ли, сюрприз не из приятных.

Лаура всмотрелась в его лицо.

— Ты ужасно выглядишь.

— Меня чуть не забили до смерти. Ногами.

— Они мне сказали. И тело такое же?

— Если не хуже.

— В чем причина? Почему на тебя напали?

— Кажется, я догадываюсь, в чем причина. Если тебя не затруднит, помоги мне выбраться из этого чертова гроба.

— Тебе звонил какой-то мужчина, — вылезая из гроба, он оперся на плечо Лауры. — Сказал, что он — сержант Паулу Барбоза из полиции Рио-де-Жанейро. Он хотел бы поговорить с тобой.

— О чем?

— Больше он ничего не сказал. Что ты такого натворил?

— О, мой бог, — боль отдавалась в каждом уголке тела, но он все-таки опустил обе ноги на пол.

— Крепко тебя отделали, — констатировала Лаура. — Машина у дверей.

— Будет лучше, если за руль сядешь ты.

— Учитывая, что ты только что поднялся из гроба…

— Я лег туда не по своей воле, уверяю тебя.

— Я отвезу тебя обратно в отель. Парад закончился. В этом году он удался на славу. Жаль, что ты пропустил большую его часть.

— Мне тоже.

— Флетч, у меня складывается впечатление, что ты всегда оказываешься там, где быть тебя не должно, делаешь то, что не должен делать.

— Есть еще какие-нибудь новости?

— Да, — они пересекали широкий, прохладный вестибюль похоронного бюро Жоба Перейры. — Пауль Бокузе — шеф-повар в «Ле Сен-Оноре». Я заказала нам столик на твое имя. Ты не забыл о бале в «Регимэ»? Это сегодня. А завтра, я думаю, мы поедем на ленч во «Флорэсту».

— Ты хочешь сказать, что Карнавал еще продолжается?

— До завтрашней ночи. Я не уверена, что ты его выдержишь. А мне пора начинать подготовку к гастролям. Но ты не волнуйся. Сейчас мы поедем в отель и ты отдохнешь.

— Нет.

— Нет? Ты хочешь поиграть в футбол?

— Я хочу поехать в фавелу Сантус Лима. Немедленно, — Лаура повернулась и пристально посмотрела на Флетча. — Я не смогу отдохнуть, пока не съезжу туда. Ты же это понимаешь, не так ли?

— Но я не знаю дороги.

— Я знаю, — они подошли к машине, и он осторожно опустился на пассажирское сиденье. — Следуй моим указаниям, и мы не заблудимся.

Глава 33

С непослушным от побоев телом, ошалевший от недосыпания, Флетч вошел в фавелу Сантус Лима, словно Фигура ди Дэстагуэ. Немилосердно жарило солнце.

Лаура следовала за ним, отстав на несколько шагов.

Тут же слетелись и дети, но на этот раз они не решились подойти к нему, а кучкой держались поодаль. По мере того как Флетч и Лаура поднимались по склону, к детям присоединялись и взрослые из лачуг и крошечных магазинчиков.

Пока они добрались до дома Идалины Баррету, кучка детей превратилась в большую толпу.

Высокая старуха сразу узнала Лауру. Стоя на пороге своего дома, уперев руки в бока, она заговорила прежде, чем Лаура подошла к ней. Как понял Флетч, она несколько раз повторила один и тот же вопрос.

Окружающая их толпа притихла. Они тоже хотели слышать, что ответит Флетч.

— Она хочет знать, — перевела Лаура, — пришел ли ты для того, чтобы указать своего убийцу.

— Я думаю, да, — ответил Флетч. — Скажи ей, думаю, что да.

Лаура нахмурилась.

— Ты серьезно?

— Разве во время Карнавала что-то может быть серьезным?

— И как ты собираешься это сделать?

— Я хочу пройти по фавеле и заглянуть в глаза всем ее жителям. Тогда я укажу своего убийцу.

— И все?

— И все.

— Я не поверю… — она оглядела людей, спокойно дожидающихся ответа Флетча.

— Чему ты не веришь? — спросил Флетч. — И во что веришь?

Флетч долго ждал ответа, но Лаура молчала.

— Ты можешь поверить, что я — маг? И мне по силам то, что недоступно простым смертным?

Лаура молчала.

— Ты можешь поверить, как поверили многие из этих людей, что я — Жаниу Баррету, возвратившийся через сорок семь лет из царства мертвых, чтобы назвать своего убийцу?

— Я верю… — Лаура глубоко вздохнула. — Я уверена, что ты не станешь разыгрывать этих людей.

— А я собираюсь их разыгрывать?

— Некоторые из них верят в то, что ты — Жаниу. Потому что эта старуха хочет, чтобы они верили. Остальные просто любопытные. Им все равно, на что смотреть.

— Каждый может выдумать любую историю и сказать, что случилось это в прошлом. Так?

— Если назовешь кого-либо своим убийцей, эти люди воспримут твои слова очень серьезно.

— На это я и надеюсь.

— Ты даже представить себе не можешь, что они сделают с тем человеком.

— Могу догадаться.

— Флетч, ты должен сказать мне, что тебе известно.

— Тебе нужны факты?

— Мне нужно хоть что-нибудь.

— Хорошо, Лаура. Вот тебе факты. Человек, который убил Жанну Баррету сорок семь лет назад, абсолютно уверен в том, что я — возвратившийся Жаниу Баррету.

— Откуда ты это знаешь?

— Посмотри на меня.

— Я не думаю, что тебе следует играть на доверчивости этих людей.

— Я играю на доверчивости только одного из них.

— Кто-то уверовал…

— Кто-то или уверовал, что я — возвратившийся Жаниу Баррету, или решил действовать так, словно верит, что я — возвратившийся Жаниу Баррету. На случай, что так оно и есть.

Лаура вздохнула.

Толпа, ожидающая ответа Флетча, росла на глазах.

Сквозь нее протиснулся десятилетний Жаниу Баррету на деревянной ноге. Из всех жителей фавелы он стоял ближе всех к Флетчу.

— Пожалуйста, скажи этой старухе, что я пришел, чтобы указать ей моего убийцу.

Лаура начала что-то говорить Идалине, но смолкла на полуслове и повернулась к Флетчу.

— Ты представляешь себе, какие могут быть последствия?

— Давай не будем забегать вперед, — предложил ей Флетч.

Отчетливо выговаривая каждое слово, Лаура перевела на португальский ответ Флетча.

Толпа радостно заревела. Некоторые даже победно вскинули руки.

Старуха задала еще один вопрос.

— Ты действительно намерен ходить по всем улицам фавелы, пока не укажешь убийцу?

— Я хочу заглянуть в глаза всем, каждому жителю фавелы. Скажи ей, если убийца здесь, я его найду.

Лаура перевела.

Идалина Баррету выступила из тени дверного проема на солнечный свет. Взяла Флетча за руку.

Вдвоем, Лаура чуть позади, а вся толпа — следом за ней, они медленно пошли по улочкам Сантус Лима.

— Я знаю, что все это твой розыгрыш, — не выдержала наконец Лаура. Они довольно долго ходили по фавеле. Волосы у нее слиплись от пота. — Ты просто обойдешь всю фавелу и никого не назовешь.

— Возможно, — ответил Флетч. — При условии, что потом я смогу заснуть.

Фавела Сантус Лима оказалась больше, чем он ожидал. Бесконечная паутина улочек, переулков, тропинок. Нагромождение крохотных лачуг. По некоторым проулкам он и Идалина могли пройти только боком. Следующая за ними толпа иногда растягивалась на добрый километр.

— У нас свой Карнавальный парад, — заметил Флетч.

— Не нахожу ничего общего, — Лаура, похоже, рассердилась не на шутку.

Весь в поту, появился Жаниу Баррету Филью и спросил, что происходит. Его мать объяснила ему, что Жаниу Баррету хочет посмотреть в глаза всем жителям фавелы. Что он обещал найти своего убийцу.

Жаниу Баррету Филью тут же послал вперед мальчиков и мужчин, чтобы они предупреждали обитателей лачуг о приближении Флетча и Идалины и те выходили на улицу, дабы Флетч мог посмотреть им в глаза, проходя мимо.

Карнавальный парад закончился лишь несколько часов назад, и большинство жителей фавелы отсыпалось после более чем суточных бдений. Посыльные Баррету кричали в окна, заходили в дома, будили людей и вежливо просили их выйти на улицу. Нет, нет, это не полиция. Дело очень важное. Касается прошлого фавелы. Мы должны выяснить, кто убил Жаниу Баррету много лет назад. Полуголые, с опухшими от сна лицами, люди стояли в дверях, потирая глаза, щурясь на ярком солнце.

Возможно, они чувствовали важность момента и не хотели остаться в стороне от столь знаменательного события: убиенный поднялся из могилы, чтобы открыть всем имя своего убийцы. Возможно, ничего не понимали, но их попросили выйти на минуту из дому, и они согласились из чистого любопытства. Так или иначе, никто не отказался.

— Ты уже решила, во что верить? — спросил Флетч Лауру.

— Все эти люди, — Лаура оглянулась на тянущуюся вслед за ними нескончаемую колонну. — Многие из них смеются над тобой.

— На это я и надеялся.

— Ты решил обратить все в шутку. К этому идет дело?

— Шутка неплохая, так?

— Ты собираешься водить их кругами, а потом сказать, что твоего убийцы среди них нет?

— Возможно.

От долгой ходьбы начали разминаться забитые мышцы. Флетчу хотелось пить. Солнце обжигало многочисленные ссадины на лице и руках. Кровь гулко била в виски. Несколько раз у него темнело в глазах, несмотря на яркое солнце. Его шатало. Но Идалина Баррету крепко держала его за руку.

Разумеется, он не мог знать, обошли ли они все улочки фавелы. Ему не оставалось ничего иного, как положиться на своих проводников. Но, судя по всему, ему предстояло обойти всю фавелу Сантус Лима и посмотреть в глаза каждого ее жителя.

— С меня хватит, — не выдержала Лаура. — Вот ключи от машины. Я возьму такси.

— Нет, — возразил Флетч. — Останься со мной.

— Я не хочу присутствовать на финальной сцене твоего спектакля.

— Это не спектакль.

Флетч смотрел в глаза жителям Сантус Лима. Мужчинам и женщинам, старым, молодым, высоким, коротышкам, красивым, уродливым, калекам, пышущим здоровьем, сумасшедшим, гордым, забитым…

Впереди, на узкой тропе, он увидел седого, худощавого мужчину, вышедшего из одного дома и скрывшегося в другом.

Прибавив шагу, Флетч направился к этому дому.

Идалина Баррету еще крепче сжала его руку, держась рядом с ним.

Юный Жаниу Баррету заглянул Флетчу в глаза. А потом, зовя других, вбежал в дом.

Флетч двинулся за ним. В доме никого не было. Лишь зиял бездверный проем черного хода.

Со двора донесся голос десятилетнего Жаниу Баррету.

Флетч прошел через дом. Кое-кто выбрал этот же путь, большинство обошли дом с обеих сторон.

И они прибавили скорости, почуяв близость цели.

— Что ты делаешь? — не унималась Лаура. — Сумасшедший!

Флетч оглянулся. Стена маленького дома, через который он только что прошел, рухнула в пыль. Остальные три стены закачались, но устояли, скрепленные жестяной крышей.

— Ты совсем потерял голову! — кричала Лаура. — Это же безумие!

Он вышел на более широкую тропинку. Невдалеке юный Жаниу Баррету держал за черные шорты седоволосого мужчину, которого, как он понял, преследовал Флетч. Его же окружили другие мужчины и мальчишки.

Флетч направился к ним. Услышал, как один из юношей сказал седоволосому: «Позволь ему взглянуть в твои глаза, Габриэль».

— Габриэль Кампус! — взвизгнула Идалина Баррету. — Габриэль Кампус!

Конечно, старик с радостью дал бы деру. Но его окружали уже двадцать мужчин и не меньше тридцати мальчишек. А за Флетчем следовала еще добрая сотня жителей фавелы.

И он не сдвинулся с места. Лишь напряглись мышцы и быстро-быстро вздымался и опускался верх живота. Словно он долго бежал и совершенно выдохся. На губах мужчины застыла неискренняя улыбка.

— Габриэль Кампус! — визжала Идалина. Затем добавила что-то насчет Жаниу Баррету.

Встав перед Габриэлем Кампусом, Флетч всмотрелся в его глаза. Ему уже доводилось их видеть.

Глаза Габриэля Кампуса бегали. Он смотрел то на толпу, то на Флетча.

Улыбка со скоростью молнии появлялась и исчезала с его губ.

Медленно Флетч поднял руку. Его указательный палец замер в футе от носа Габриэля Кампуса.

Флетч уже успел глянуть на перстень Кампуса. С черным камнем и переплетающимися змейками.

Мгновенно Габриэль Кампус метнулся в сторону. Бросился на толпу, расталкивая всех локтями. Сшиб с ног ребенка.

Завопила Идалина Баррету.

Закричали остальные, двинувшись вперед.

Двое юношей попытались схватить Габриэля.

Одного он ударил ногой в живот, другого — в лицо.

Несколько уходов от рук преследователей, несколько ударов ногами, и Габриэль Кампус вырвался из толпы. Повернулся и бросился бежать вверх по тропе.

Толпа устремилась следом. Мужчины, юноши, мальчишки, даже женщины, подобрав юбки, кинулись в погоню.

— Габриэль Кампус! — высокая старая Идалина скоро начала отставать. — Габриэль Кампус!

Флетч уселся на большой булыжник.

Его мутило.

В нескольких метрах от него Лаура о чем-то оживленно беседовала с женщинами фавелы. Все они были беременны, поэтому не могли бегать за Габриэлем Кампусом.

Лаура задавала вопросы. Женщины отвечали все хором. То и дело она поглядывала на Флетча.

Габриэля все еще не поймали. Флетч видел, как он бежит между домами у самой вершины холма. Преследователи никак не могли его догнать.

Вопли Идалины перекрывали крики остальных.

— Габриэль Кампус! Габриэль Кампус!

Откуда-то из глубин фавелы донесся барабанный бой. Потом подошла Лаура, молча постояла рядом.

— Я ужасно устал, — пробормотал Флетч. — А еще надо звонить сержанту Барбозе из полиции Рио-де-Жанейро.

— Его зовут Габриэль Кампус, — разлепила губы Лаура.

— Я слышал, — он поискал глазами Идалину Баррету. Старуха быстро карабкалась вверх по склону. — Я слышу.

— Женщины говорят, он стал твоим другом, едва ты появился в фавеле. Он, еще один парень и братья Гомесы. Что это за братья Гомесы?

— Братья Идалины.

— Видишь? — упрекнула его Лаура. — Ты все знаешь.

— Мне сказали об этом, Лаура. Вчера днем. Сказали.

— Ты научил их всех мастерству капоэйры. Габриэль овладевал всеми приемами быстрее других и выполнял их лучше всех. После того как тебя убили, он возглавил группу капойэрус Сантус Лима. Долгие годы был знаменитостью. В одном из парадов участвовал, как Местрэ Сала.

— Понятно. Жаниу, его учитель, начал ему мешать.

— Его избрали в совет директоров школы самбы.

— Он никогда не удостоился бы такой чести, будь Жаниу жив.

Лаура что-то чертила в пыли кончиком туфли.

— Я должен поспать, — с вершины склона неслись громкие крики. Преследование продолжалось. — Интересно, что они с ним сделают?

— Я ничего не хочу знать. Почему ты выбрал Габриэля Кампуса? Ты должен сказать мне.

— Ты спрашиваешь, убил ли Габриэль Кампус Жаниу Баррету сорок семь лет назад?

— Да.

— Понятия не имею, — Флетч тяжело поднялся. — Но я знаю наверняка, что этой ночью, переодетый козлом, он пытался перерезать мне горло.

Глава 34

— Я забыл, говорили ли вы мне о том, что бывали в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс? — спросил сержант Паулу Барбоза.

— Нет, — ответил Флетч в телефонную трубку. Он сидел на кровати в своем номере в «Желтом попугае». — Я никогда не был в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс.

С сержантом Барбоза его соединила Лаура. Сам он не смог набрать номер и объяснить дежурному полицейскому, что ему нужно.

— В Нью-Бедфорде очень хорошо, — вновь сообщил ему Барбоза. — Для меня, конечно, холодновато. Вернувшись в Штаты, вы обязательно должны заехать в Нью-Бедфорд, штат Массачусетс. И заглянуть в сувенирный магазин моего кузена. Там вы найдете подарок на любой вкус.

— Хорошо, — Флетч покивал. — Всенепременно загляну.

— И не пожалеете, будьте уверены. Теперь насчет североамериканской женщины, которую вы потеряли…

Глаза Флетча тут же открылись.

— Да?

— Не думаю, что мы ее нашли.

— О.

— Тем не менее, нам позвонил мэр маленького прибрежного городка, расположенного в трехстах километрах к югу от Рио-де-Жанейро. Называется он Ботелью. Очень милый городок. На самом берегу океана. Вам следует побывать там.

— Хорошо, — сонно ответил Флетч. — Я побываю и там. Обещаю вам.

Лаура затягивала портьеры. Она уже разделась и приняла душ.

— Мэр сказал, что в прошлую субботу в Ботелью появилась североамериканка.

— Возможно, кто-то сказал, что ей следует побывать там.

— Очень возможно. Чудесный городок. Я возил туда жену и детей.

— Вы хорошо отдохнули?

— Прекрасно.

— Я очень рад за вас.

— Мэр сказал, что женщина объявилась во второй половине дня, долго ходила взад-вперед по пляжу. Одна.

— Американская туристка.

— Когда стемнело, она вошла в лучший рыбный ресторан города. Я обедал там с женой и детьми.

Присев перед Флетчем, Лаура снимала с него теннисные туфли и носки.

— Вас вкусно покормили?

— Великолепно. Эта женщина пообедала.

— Американская туристка приезжает в маленький курортный городок…

— Ботелью.

— Ботелью. Гуляет весь день по берегу, потом обедает в рыбном ресторане.

— Да, именно так. Но после обеда, вместо того чтобы расплатиться, она направилась на кухню и начала мыть грязную посуду.

Лаура повалила Флетча на спину и начала стягивать с него шорты.

— Это не Джоан Коллинз Стэнуик.

— С тех пор она там. Два дня. Моет грязную посуду. Ест. Владелец ресторана выделил ей маленькую комнатку, где она спит.

— Джоан Коллинз Стэнуик ни разу в жизни не вымыла грязной тарелки. Она не знает, как это делается.

— Она — высокая светловолосая американка или англичанка. Не понимает ни слова по-португальски.

— Сколько ей лет?

Наклонившись над Флетчем, Лаура снимала с него рубашку. Телефонный провод оказался в рукаве.

— Довольно молодая. Стройная. Мэр полагает, лет двадцати пяти или чуть больше.

— Похоже, ее смыло в море где-нибудь во Флорида-Кэйз, а выбросило на бразильский берег.

— В Ботелью. Там изумительный пляж.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — Лаура уложила ноги Флетча на кровать и укрыла его простыней. — Но почему мэр Ботелью счел возможным беспокоить полицию Рио-де-Жанейро из-за этой североамериканки?

— По субботам туристский автобус из отелей Копакабаны останавливается в Ботелью. Мэр подумал, что она приехала на этом автобусе. Поэтому позвонил в полицейское управление. Спросил, не разыскиваем ли мы убийцу с такими приметами.

— Убийцу?

— Дело в том, что он не знает, откуда она появилась. Или почему. Ботелью — маленький город. Он — маленький мэр.

Наконец-то в постели, готовый отойти ко сну, Флетч на мгновение задумался.

— Едва ли это Джоан Коллинз Стэнуик, сержант. Действительно, у нее не было при себе ни цента, но она богатая женщина, с чувством собственного достоинства, полностью отвечающая за свои действия. Перед ней открыты все дороги. Все дороги мира. Я даже представить себе не могу, что она поедет на курорт и будет мыть грязную посуду в рыбном ресторанчике. И потом, Джоан Коллинз Стэнуик уже за тридцать.

— Так, по-вашему, это не та дама, которую вы разыскиваете?

— Уверен, что не та.

— Вверх тормашками. Помните, я говорил вам, что во время Карнавала все идет вверх тормашками.

— Еще как помню.

— Все переворачивается с ног на голову. Я служу в полиции Рио двадцать семь лет. Поверьте мне, я видел и не такое.

— Я в этом не сомневаюсь, сержант. Позвольте поблагодарить вас за то, что вы не сочли за труд связаться со мной.

Лаура уже лежала в постели рядом с Флетчем.

— Значит, они не нашли женщину, которую ты разыскиваешь.

— Нет. Какая-то американка или англичанка объявилась в рыбном ресторане в маленьком городке и моет там грязную посуду.

— Полиция хочет, чтобы у тебя создалось впечатление, что они пытаются найти ее, — в темноту сказала Лаура.

Флетч зажег настольную лампу.

— Что ты собираешься делать?

— Позвоню в отель «Жангада». Может, она вернулась.

— Набрать тебе номер?

— С этим я справлюсь сам. Не впервой.

В отеле «Жангада» в номере 912 никто не снял трубку.

Портье сообщил, что миссис Джоан Коллинз Стэнуик не выписывалась из отеля.

Не взяла она и конверт, оставленный мистером Флетчером.

Глава 35

«Флетч!

Я не могла тебя разбудить.

Я пыталась, пыталась. Несколько раз я думала, что ты проснулся, потому что начинал говорить. Но слова твои не имели никакого смысла. Ты знаешь, что разговариваешь во сне?

Ты сказал, что был на большом белом речном пароходе, а в небе полно ягодиц.

Ты сказал, что у тебя был козел или кто-то старался отнять у тебя козла. Ты, вроде бы, боялся брыкающегося козла. Потом ты что-то пробормотал о персонаже бразильской мифологии, танцующем козле.

Как все это объяснить? Иногда ты говорил во сне с открытыми глазами, поэтому, собственно, я и думала, что разбудила тебя. Ты говорил о каком-то мужчине с вывороченными ступнями, также пришедшем из древних мифов. Я спросила тебя: „Флетч, ты имеешь в виду капоэйра?“ А ты лишь невидяще взглянул на меня. И заговорил о других бразильских гоблинах, безголовом муле, старике с волосами вместо рук. О том, что тебя преследовал одноногий мальчик, а когда я спросила: „Флетч, ты имеешь в виду saci-perêrê?“, ты долго смотрел на меня, прежде чем ответить: „Жаниу Баррету. Жаниу Баррету“.

Самое удивительное, ты не знаешь имен этих бразильских чудищ. Словно они привиделись тебе в каком-то кошмарном сне. И ты сильно потел. Меня поразило, что все эти гоблины приснились тебе, как снятся бразильским детям, хотя, насколько мне известно, ты никогда не читал и не слышал о них.

А потом, когда я вновь хотела разбудить тебя, ты пробурчал: „Оставь мертвых в покое“.

Возможно, ты напугал меня. Немного.

Я отменила наш заказ в „Ле Сан-Оноре“. Отдала Марилии наши билеты на бал в „Регимэ“, которая в свою очередь уступила их своим знакомым из Порту-Алегре.

Тело у тебя сплошь в синяках.

Я решила, что тебе нужно отдохнуть.

Я возвращаюсь в Байа. Карнавал практически закончился. Мне нужно готовиться к предстоящим гастролям.

Может, ты сможешь приехать в Байа и посоветовать, какие музыкальные произведения следует включить в программу концертов.

И мой отец, возможно, захочет побеседовать с тобой, узнав, что ты уделил много времени boi-tatá и tutu-marambá.

Чао. Лаура».

Флетч проснулся от яркого солнечного света. Голодный, как волк. Весь в поту. С занемевшими мышцами.

Довольно долго он полагал, что еще понедельник и солнце не успело закатиться за горизонт.

— Лаура? — в номере царила оглушающая тишина. Из ванной не доносилось ни звука. — Лаура?

С кровати он заметил отсутствие многочисленных флакончиков с духами, кремами, лосьонами и прочей косметики на туалетном столике. Одежда Лауры не лежала на стульях. Из-под вешалки исчез ее чемодан.

Флетч взял со столика у кровати часы. Пять минут двенадцатого. Даже в этом, вставшем с ног на голову мире солнце не могло светить столь ярко за пятьдесят пять минут до полуночи.

Постепенно до Флетча дошло, что часы показывают пять минут двенадцатого утра, но не понедельника, а вторника.

Он проспал семнадцать часов.

Заставляя двигаться каждую мышцу, Флетч встал с постели и пересек комнату.

Вместо косметики Лауры на туалетном столике лежало ее письмо.

Флетч перечитал его дважды.

Неужели он так много говорил во сне, сказал все то, о чем упоминала Лаура? Что такое boi-tatá и tutu-marambá? Должно быть, он и вправду перепугал ее.

Смутно помнились снившиеся ему кошмары. Мальчик, Жаниу Баррету, шел следом за ним по темной улочке к трассе Карнавального парада. Флетча закружило в ярком водовороте потных загорелых тел, карие глаза мальчика широко раскрылись, когда на Флетча обрушился шквал пинков. Вновь Флетч оказался под трибунами, вновь к нему подходил мужчина с вывернутыми ступнями…

В ванной он содрал с себя пластырь. Все ссадины и царапины зарубцевались. Красные пятна стали лиловыми, лиловые — черными.

Разве Лаура не видела большой белый речной пароход, величественно плывущий над морем сверкающих карнавальных костюмов? Разве его не было на самом деле?

Осторожно, стараясь не добавлять новых порезов к имеющимся синякам и ссадинам, Флетч побрился.

Почему Лаура так заволновалась, узнав, что Жаниу Баррету следовал за ними от отеля до трассы парада? Он-то не усмотрел в действиях мальчика ничего необычного. Как там она написала в письме? Saci-perêrê. Что такое saci-perêrê?

Под теплой струей душа его тело начало отходить. Он намылился, вновь встал под душ.

Надо отметить, Лаура так и не спросила, что произошло с ним под трибунами. Она-то думала, что каждый может выдумать какую-то байку и отнести ее к прошлому. Даже после того, как он ткнул пальцем в Габриэля Кампуса в фавеле Сантус Лима, она не задала ни единого вопроса о прошлой ночи. Лишь спросила, почему он выбрал именно Габриэля Кампуса.

Выйдя из душа, он не стал вытираться. Лишь обмотал полотенце вокруг талии. Воздух, вливающийся в балконную дверь, приятно холодил влажную кожу.

Флетч вышел на балкон. Около кафе играл маленький оркестр. Мужчина в комнате напротив все еще красил стены.

Лаура сочла забавной шутку чечеточников, оставивших его в закрытом гробу с бумажным пакетом, набитым деньгами. Он видел шагающего Норивала Пасаринью после того, как тот умер. С палками от метел, с коленями, привязанными к коленям Тонинью и Орланду. Потом он вновь увидел шагающего Норивала Пасаринью. Он не только шагал, но и говорил. И все после смерти. На этот раз он, правда, принял за Норивала его брата-близнеца, Адроальду Пасаринью. Что ж, вот это действительно забавно.

Флетч умер сорок семь лет назад. В горном борделе доны Журемы чечеточники пытались, может, ради шутки, подложить к нему в постель труп. Люди верили, что он сможет найти разгадку тому, что случилось задолго до его рождения. Кто убил Жаниу Баррету? Он нашел ответ. Очевидно, он видел мифические фигуры, созданные совсем иной, не имевшей к нему ни малейшего отношения, культурой. Разумеется, он видел обычных людей в карнавальных костюмах. Или нет? Он помогал шагать мертвому Норивалу Пасаринью. Потом поверил, что видел идущего к нему Норивала Пасаринью. Слышал, как тот говорил. Флетч вернулся к жизни. Он побывал в закрытом гробу.

Для Флетча линия, разделяющая жизнь и смерть, совсем сузилась. Стала такой узкой, что происходящее действительно могло показаться кому-то забавным.

В комнате напротив мужчина, красящий стены, посмотрел на Флетча.

Только тут Флетч понял, что давно смотрит на мужчину.

Флетч помахал рукой.

Улыбаясь, мужчина помахал в ответ. Рукой, в которой держал кисть.

Флетч мигнул. Должно быть, на его кисти чертовски мало краски, раз он не боится размахивать ею в комнате, которую красит столько дней.

Флетч рассмеялся.

Мужчина снова помахал кистью.

Теперь уже смеялись и Флетч, и мужчина.

Флетч на прощание вскинул руку и вернулся в комнату.

Он позвонил в отель «Жангада».

В номере 912 никто не взял трубку.

Миссис Джоан Коллинз Стэнуик не выписывалась из отеля.

Да, конверт ожидает ее в ячейке для почты.

Флетч пил минеральную воду из литровой пластиковой бутылки, в третий раз перечитывая письмо Лауры.

Потом позвонил Теудомиру да Коста и договорился встретиться с ним этим вечером. Флетч предупредил, что будет поздно, так как хочет съездить в городок Ботелью.

Теу рекомендовал ему пообедать в тамошнем рыбном ресторане.

С трудом Флетч опустился на колени. Болело все тело, но он заставил его сгибаться до тех пор, пока голова не оказалась в нескольких сантиметрах от пола.

Он заглянул под кровать.

Маленькая каменная лягушка исчезла.

Глава 36

— Что вы тут делаете?

Джоан Коллинз Стэнуик, в шортах, которые были ей велики, и тенниске с надписью на португальском, подошла к столу Флетча.

— Ем.

— Но как вы сюда попали?

— Проголодался, — Флетч продолжал есть.

— Нет, правда, как вы меня нашли?

Ее глаза округлились от изумления.

— Бразильская полиция не так беспечна, как может показаться на первый взгляд.

Из ресторана открывался прекрасный вид на океан.

— Не желаете присоединиться ко мне? — предложил Флетч. — Или обслуживающему персоналу запрещено садиться за столик к посетителю?

— Я могу угостить вас чашечкой кофе, — ответила Джоан и направилась к кофеварке.

С хорошим настроением ехал Флетч вдоль океанского побережья. Полной грудью вдыхал чистый, свежий воздух. Нравилось ему и то, что он видел вокруг: скалы и деревья, коровы, козы. Чем дальше он отъезжал от Рио-де-Жанейро, тем меньше становилось машин на отличном шоссе.

Осмотр достопримечательностей Ботелью не занял у него много времени. Короткий причал. Рыбный склад, более напоминающий сарай. Распятие в крохотной церкви. Дюжина хижин рыбаков, прячущихся в тени деревьев.

Войдя в ресторан, он сразу заметил Джоан. Стоя к нему спиной, на кухне, Джоан Коллинз Стэнуик опускала тарелки и стаканы в чан с горячей водой.

В зале лишь пять рыбаков что-то оживленно обсуждали, размахивая банками с пивом. Молоденький официант принес Флетчу меню. Тот заказал чауде[55] и жареную рыбу.

Положив на скамью бумажный пакет, Флетч любовался океаном. Рано или поздно Джоан Коллинз Стэнуик должна была повернуться и увидеть его. Он оставлял ей право заметить его или оставить без внимания его приезд. Выбери она второй вариант, он бы удалился, не заговорив с ней.

Более вкусной рыбной похлебки есть ему еще не доводилось.

Он уже наполовину разделался с жареной рыбой, когда Джоан пересекла зал и подошла к нему.

Теперь она сидела перед ним. На столе дымились две чашечки кофе.

— Я рад, что у вас все в порядке, — Флетч продолжал есть.

— А вы попали в аварию?

— К счастью, нет. Побывал на Карнавальном параде.

Они нервно рассмеялись.

— Такое впечатление, что вам крепко досталось, — ее взгляд задержался на маленьком шраме на шее Флетча.

— Я нарвался на разъяренного козла.

Она чуть улыбнулась.

Джоан выглядела лучше, чем в субботнее утро. Лицо загорело, глаза прояснились. Никаких следов косметики. Да и волосы за последние четыре дня не получали должного внимания.

— Как мило с вашей стороны найти меня. Я доставила вам много хлопот?

— Я волновался из-за вас. Меня накалывали с обедом, но с завтраком — никогда.

— Я, конечно, подвела вас.

— Ничего, я все равно позавтракал.

— Хорошо, — Джоан смотрела в свою чашку.

— Здесь отличная еда.

— Правда? Мне тоже нравится.

— Готовят тут превосходно. Вы моете посуду в этом заведении?

— Да.

— Мне казалось, вы понятия не имеете, как это делается.

— Большого умения тут не нужно, — она показала ему свои руки. — Красивы, не так ли? — руки были красные, со сморщенной кожей.

— Они выглядят честными.

Джоан положила руки себе на колени.

— Я чувствую себя школьницей, которую поймали играющей в хоккей.

— Я рад тому, что вижу вас живой.

— Те вопросы, которые я могла бы задать вам относительно смерти Алана, — она взглянула в лицо Флетчу, затем — на его шрам на шее, наконец — на свои колени. — У меня их больше нет. Деньги…

— Я готов все объяснить.

На самом деле в голову Флетча закралась мысль о том, что Джоан пытается заключить с ним какую-то сделку.

— Нет нужды. Мне известно все, что я хочу знать. Я бросилась за вами в Бразилию из чувства долга, — она помолчала, потом добавила. — Да, чувства долга.

Флетч отодвинул пустую тарелку. Подумал о том, что мыть ее будет Джоан.

И сидел молча, глядя на океан. Ждал, пока Джоан поймет, что он не намерен задавать ей вопросы.

— В то утро, субботнее утро, расставшись с вами, я пошла пешком к своему отелю. Вы сказали мне такое, чего я никогда не слышала раньше. И я разозлилась, как никогда.

Внезапно до меня дошло, что вот я, взрослая женщина, иду одна, солнечным утром, вся в слезах, только потому, что кто-то украл мои заколки. Мои кольца с розовым жемчугом! Маленькие пластмассовые карточки с моим именем на них!

— А также бесценные фотографии вашего мужа Алана и вашей дочери Джулии, — добавил Флетч.

— Да, мысль эта глубоко взволновала меня. Но я поняла, какая же я эгоистка. Была. Есть. Вокруг меня вертелись маленькие худые оборвыши, протягивали руки, что-то шептали. Я отмахивалась от них и сквозь зубы цедила: «О, отстаньте от меня!» Разве они не понимали, что я осталась без нескольких алмазов, кредитных карточек, ничтожной для меня суммы денег? Как они смели приставать ко мне в семь утра, просить денег на еду?

Вот тут я по-настоящему рассердилась на себя. Закормленная сучка. Всю ночь плакалась перед ночным портье отеля. С восходом солнца прибежала плакаться к вам. А вот теперь отмахиваюсь от голодных детей.

Джоан Коллинз потеряла несколько заколок.

Флетч маленькими глотками пил кофе.

— Потом мне в голову пришла другая мысль, вызванная тем, что сказали вы при нашей встрече, — ее указательный палец скользил по трещине в деревянном столике. — Я же обрела свободу. Меня лишили всего того, что удостоверяло мою личность. Украли мои кредитные карточки, мой паспорт. Я перестала существовать как Джоан Коллинз Стэнуик. По крайней мере, сразу я не могла этого доказать. Я не могла подойти к кому-то, войти в магазин или куда-то еще и сказать: «Я — Джоан Коллинз Стэнуик». Во всяком случае, на слово мне бы никто не поверил. Я стала обычным человеком, с руками, ногами, головой.

Мысль эта мне понравилась. Внезапно я поняла, что не так уж плохо идти по свету налегке, безо всякого багажа.

Из кухни на них уставился высокий, стройный мужчина. Он переводил взгляд с Флетча на Джоан, снова на Флетча, на его лице отражалось недовольство.

— Вы все равно Джоан Коллинз Стэнуик, — напомнил Флетч.

— О, я знаю. Но, впервые в моей жизни, это не имело особого значения. Я поняла, что это совсем и неважно.

Но и тут Флетч воздержался от вопросов.

— Когда я добралась до отеля «Жангада», у парадного входа стоял туристский автобус. Я не знала, куда он направляется. Я присоединилась к экскурсантам, женщинам в коротких шелковых платьях, мужчинам в шортах, и влезла в автобус. У меня не спросили ни билета, ни денег. Очевидно, решили, что я вхожу в эту группу туристов из отеля «Жангада». Я ехала «зайцем».

Флетч улыбнулся.

— Здесь автобус остановился на ленч. Я не стала есть. Я не могла заплатить за еду. Представляете себе? Такого со мной еще не было! Я погуляла по берегу. Автобус уехал без меня.

Я размышляла над тем, кто же я на самом деле. Какой была. Какой стала. Смогу ли прожить целый день без денег, без кредитных карточек, без документов, удостоверяющих личность? Какой будет моя жизнь, если я не смогу достать что-то из моей сумочки и сказать: «Я такая-то, а теперь сделайте, пожалуйста, то, о чем я прошу, дайте мне…» — Джоан улыбнулась сама себе. — Начало смеркаться. Я зашла в ресторан и пообедала. Я сидела вон там, — она указала на столик у двери. — Расплатиться я не могла. Поэтому отправилась на кухню и перемыла всю посуду.

— Для вас это забава?

— Это труднее, чем теннис. Я мечтаю о массаже. Господи, а вчера вечером мне так хотелось выпить «мартини», — она пожала плечами. — Я не могу понять ни слова на местном языке. Он такой мягкий, такой плавный.

Высокий мужчина, вытирая руки о фартук, направился к ним.

Лицо Джоан светилось счастьем.

— В тот день в ресторан зашла хорошо одетая пара. Я думаю, немцы. Их привез шофер в униформе, на «мерседесе». Я мыла грязные тарелки и невольно поглядывала на нее. Сердилась, потому что она только поковырялась в еде. Конечно, я ее понимала. За фигурой надо следить…

Мужчина остановился за спиной Джоан, пристально посмотрел на Флетча. Положил руку ей на плечо.

Она коснулась его руки своей.

— Флетч, это Клаудиу.

— Добрый день, Клаудиу.

Флетч привстал и они пожали друг другу руки.

— Кажется, Клаудиу — владелец этого ресторана, — пояснила Джоан. — Во всяком случае, ведет себя, как владелец. Впрочем, он ведет себя так, словно ему принадлежит весь мир. Должно быть, это характерно для бразильских мужчин.

Убедившись, что Джоан не грозит опасность и, похоже, не зная английского, Клаудиу погладил Джоан по щеке и удалился на кухню.

— Вы останетесь здесь навсегда? — спросил Флетч. — Вы решили выбрать карьеру посудомойки?

— О нет. Разумеется, нет. Я люблю Джулию. Люблю отца. Я должна вернуться. На мне лежит немалая ответственность. Перед «Коллинз Авиейшн». И никто лучше меня не собирает пожертвования для «Симфонического общества».

Флетч положил на стол бумажный пакет.

— Просто оставьте меня в покое на какое-то время, — продолжала Джоан. — Позвольте ненадолго забыть, что я мать, дочь, что я Джоан Коллинз Стэнуик. Не напоминайте мне об этом.

— Как скажете, — Флетч подтолкнул к ней пакет.

— Что это? — спросила Джоан.

— Деньги, которые я привозил вам в субботу, плюс мой выигрыш в покер. Они понадобятся вам, когда вы захотите вернуться к нормальной жизни, — она заглянула в пакет. — Этого хватит, чтобы вернуться в Рио, оплатить счет в отеле за несколько дней и телекс в Калифорнию.

— Как славно.

— Сползти в бедность легко, — назидательно заметил Флетч, — выкарабкаться из нее — куда сложнее.

Она взяла Флетча за руку.

— Откуда вы это знаете?

— Народная мудрость, — пожал плечами Флетч. — Кстати, у вас должен быть ключ от вашего номера в отеле «Жангада».

— Должен. Наверное, он в кармане брючного костюма, в котором я приехала сюда.

— Принесите его мне. Я выпишу вас из отеля, а вещи отнесу в камеру хранения. Вы заберете их, когда они вам понадобятся.

— Конечно, понадобятся. Я в этом уверена.

Пока Флетч расплачивался с официантом, Джоан рассказывала ему, как хорошо купаться в океане, какое жаркое тут солнце, как ей нравится запах рыбы, какие странные звуки слышатся ночью.

— Такое впечатление, что вы попали в летний лагерь, — улыбнулся Флетч.

— Нет, — покачала головой Джоан. — В летнем лагере посуду мыли другие. И потом там были только девочки.

Флетч подождал у машины, пока она принесла ему ключ. Зал ресторана постепенно наполнялся. Дело шло к обеду.

— Могу я попросить вас еще об одном одолжении?

— Конечно, — кивнул Флетч. Ранее он угадал: Джоан действительно хотела заключить с ним сделку.

— Когда вы вернетесь в Штаты, в Калифорнию, в привычный вам мир, никому не говорите о моем безумстве. О том, что я мыла посуду в рыбном ресторане в каком-то безымянном городке на юге Бразилии.

— У города есть название.

Джоан рассмеялась.

— Поверите ли, я его не знаю.

— Ботелью.

— Вы мне это обещаете?

— Естественно.

— Я хочу сказать, всем нужен отдых от жизни. Вы согласны?

— Отдых от реальности.

Джоан протянула ему ключ.

— Я плачу за номер в отеле «Жангада», а сплю на берегу в Ботелью.

— Перевернутый мир, — кивнул Флетч.

Глава 37

— Вы остались довольны обедом в Ботелью? — спросил Теудомиру да Коста.

— Превосходная еда, — ответил Флетч.

— Да, ресторан неплохой. Не уверен, правда, стоило ли ради этого ехать так далеко.

В Рио Флетч вернулся поздним вечером, но все-таки поехал на авениду Эпитасиу Пассуа, где жил Теу.

Лакей свел Флетча вниз, в семейную гостиную. Теудомиру да Коста дремал в удобном кресле над книгой «1887 год — конец рабства в Бразилии». Его взгляд прошелся по многочисленным ссадинам и синякам Флетча, но он ничего не сказал.

— Хотите что-нибудь выпить?

— Нет, благодарю. Я ненадолго.

Флетч с удовольствием уселся на мягкий диван. Маленькую гостиную украшала новая картина кисти Мизабель Педрозы.

— Лауре понравился Ботелью?

— Лаура уехала в Байа. Вчера я наконец заснул. Она не смогла разбудить меня. Ей пора готовиться к гастролям.

— Да, — кивнул Теу, — я предполагал, что вы, возможно, нашли того, кто убил Жаниу Баррету сорок семь лет назад. В «У Глобу» сегодня была очень странная заметка. Буквально в несколько строчек. О том, что Габриэль Кампус, в прошлом знаменитый капоэйра школы самбы Сантус Лима, найден на берегу с перерезанной шеей. Женщина из фавелы, некая Идалина Баррету, помогает полиции в расследовании.

— Мне жаль полицию.

— Ее также нашли на берегу. Она зажигала спички, пытаясь сжечь тело Габриэля Кампуса.

— Ей это удалось?

— В этом-то изюминка заметки. Как сообщил репортер «У Глобу», в этом месте почти пятьдесят лет никто не мог разжечь костер.

— Теу, я бы хотел, чтобы часть денег, вложенных вами для меня в различные предприятия, пошла на образование юных потомков Жаниу Баррету.

— Нет проблем.

— Особенно маленького Жаниу. У него деревянная нога. Без образования ему будет трудно занять достойное место в обществе.

— Да, разумеется.

Флетч пощупал шрам на шее.

— Он спас мне жизнь. — Флетч хохотнул. — Может, он захочет стать бухгалтером.

Теу положил историческую книгу на столик.

— И вы нашли эту даму из Калифорнии? Как ее фамилия, Стэнуик?

— Да, с ней все в порядке.

— А что случилось?

— Она выпала из люльки. А сейчас наслаждается ползаньем по полу.

Длинный день утомил Теу. Глаза почти скрылись под тяжелыми веками.

— Бразилия — это будущее, — изрек Флетч. — И кто может предсказать будущее?

Теу уселся поудобнее.

— Вам понравился Карнавал?

— Благодаря ему я кое-что уяснил для себя.

— Позвольте узнать, что именно?

— Что прошлое отстаивает свои права. Что мертвые могут ходить. — Флетч подумал о каменной лягушке под кроватью. — Что отсутствие символов так же красноречиво, как и их наличие.

Теу покивал, переваривая сказанное Флетчем. Но воздержался от комментариев.

— Теу, сегодня днем, когда я ехал вдоль берега, наслаждаясь великолепной природой Бразилии, я, кажется, решил, что делать дальше.

— Нет нужды вдаваться в подробности, — остановил его Теу. — Я думаю, и ваш отец не стал бы вникать в них. Главное, что вы определились.

— Я решил написать биографию североамериканского художника Эдгара Артура Тарпа-младшего. Тем самым у меня появится возможность сказать что-нибудь в видении мира североамериканским художником, о североамериканской душе.

— Главное, что вы определились, — повторил Теу.

— Душа — это самое важное, не так ли?

— Завтра похороны Норивала Пасаринью, — переменил Теу тему разговора. — Вы придете?

Флетч ответил не сразу.

— Да, — он встал. — Почему нет?

Поднялся и Теу.

— И вы посетите Байа перед отъездом.

У двери Флетч обернулся.

— Чтобы попрощаться.

Флетч посидел немного за рулем маленького желтого «МР», прежде чем завести мотор.

В нескольких домах от Теу шумела последняя карнавальная вечеринка. Подходил к концу вторник на масленой неделе, завершающий день Карнавала.

Из такси вылезли мужчина и женщина, одетые королем червей и дамой пик, и исчезли в подъезде.

Из дома доносился смех. Пение. И, громче всего, мелодия самбы. Ритмы накладывались на ритмы на фоне ритмов. Со всех сторон, каждую минуту, днем и ночью накатывал бой барабанов.

СОЗНАВАЙТЕСЬ, ФЛЕТЧ!

Глава 1

Флетч включил свет и заглянул в кабинет.

Стены, за исключением высоких окон и узкого пространства за письменным столом, уставлены полками с книгами. Два больших обитых красной кожей кресла, диванчик, кофейный столик.

На письменном столе черный телефонный аппарат.

Флетч набрал «0».

— Соедините меня с полицией, пожалуйста.

— Дело срочное? — осведомилась телефонистка.

— Уже нет.

Над столом висела картина Форда Мэдокса Брауна[56] — деревенская парочка, идущая по своим делам навстречу ветру.

— Позвоните, пожалуйста, 555-7523.

— Благодарю вас.

Флетч позвонил.

— Сержант Маколиф слушает.

— Сержант, это мистер Флетчер, Бикон-стрит, дом 152, квартира 6В.

— Да, сэр.

— В моей гостиной убитая женщина.

— Убитая?

…Обнаженная, с большой грудью, полными бедрами, она лежала на спине между кофейным столиком и диваном. Голова оказалась на узкой полоске паркета меж ковром и каминной решеткой. С лицом, более бледным, чем полоски незагорелого тела от купальника. Невидящие глаза смотрели в потолок.

За левым ухом девушки виднелась ранка. Она уже не кровила…

— Вы звоните по контактному телефону полиции.

— И что? Разве полиция не занимается убийствами?

— Об убийствах следует сообщать по номеру экстренного вызова.

— Я думаю, что спешить уже некуда.

— Послушайте, у меня нет даже магнитофона для автоматической записи нашего разговора.

— Скажите об этом вашему боссу. Пусть позаботится.

— Вы что, шутите?

— Отнюдь. Даже в мыслях этого не было.

— Еще никто не звонил по контактному телефону, чтобы сообщить об убийстве. Кто вы?

— Послушайте, можете вы запомнить, что я вам говорю? Бикон-стрит, дом 152, квартира 6В, убийство, моя фамилия Флетчер. Записали?

— Бикон-стрит, дом 156?

— Бикон-стрит, дом 152, квартира 6В, — взгляд Флетча упал на нераспакованные чемоданы. — Квартира записана на Коннорса.

— А ваша фамилия — Флетчер.

— Начинается с «Ф». Поставьте в известность отдел убийств, ладно? Их это заинтересует.

Глава 2

Флетч взглянул на часы. Девять тридцать девять.

Прикинул, сколько времени потребуется полиции, чтобы добраться до квартиры 6В.

Вернулся в гостиную, налил себе шотландского, добавил воды, обойдясь без льда. Бутылку он открывал дольше обычного. На девушку смотреть не хотелось.

Красотка, но мертвая, он уже нагляделся на нее.

С полным бокалом Флетч прошел в кабинет, остановился у стола, всмотрелся в картину Брауна. На заднем плане, за парочкой, виднелся коттедж. Чувствовалось, что ветер вот-вот снесет его крышу. Флетчу доводилось видеть похожие картины Брауна, но эта попалась ему на глаза впервые.

Трель телефонного звонка заставила его подпрыгнуть. Виски выплеснулось из бокала на стол. Флетч поставил бокал на серебряный поднос, протер стол носовым платком, прежде чем взять трубку.

— Мистер Флетчер?

— Да.

— Хорошо, что вы приехали. Добро пожаловать в Бостон.

— Благодарю. Кто говорит?

— Рональд Хорэн. Я пытался дозвониться до вас раньше.

— Я обедал.

— В письме вы упомянули, что остановитесь в квартире Барта Коннорса. Год или два назад мы реставрировали для него одну картину.

— Я рад, что вы позвонили, мистер Хорэн.

— Я все думаю о картине Пикассо, которая вас интересует. Вы написали, что она называется «Вино, скрипка, мадемуазель»?

— Именно так. Одному Богу известно, почему Пикассо дал ей такое название.

— Откровенно говоря, я никак не возьму в толк, почему вы проделали столь долгий путь от Рима до Бостона и наняли меня как брокера…

— Есть сведения, что картина находится в этих краях. Возможно, даже в Бостоне.

— Понятно. Но мне казалось, что достаточно и письма.

— По одному или двум вопросам мне нужна личная консультация.

— Да, конечно. Всегда к вашим услугам. И для начала должен предупредить вас, что такой картины, возможно, не существует.

— Она существует.

— Я навел справки, никто о ней не знает.

— У меня есть ее фотография.

— В принципе, я не могу отрицать ее существования. Многие картины Пикассо еще не внесены в каталог. С другой стороны, за его работы очень часто выдают подделки. Вы, разумеется, знаете, что ни одному художнику не приписывали большего числа подделок.

— Да, знаю.

— Я считал себя обязанным предупредить вас. Но, если картина существует, если она подлинная, я приложу все силы, чтобы найти ее для вас и всемерно содействовать приобретению.

На портьерах отразились мигающие огни полицейских машин. Подъехали они без сирены.

— Мы сможем встретиться завтра утром, мистер Флетчер?

— Надеюсь, что да.

— Как насчет половины одиннадцатого?

— Вполне подходит, если я буду свободен.

— Хорошо. Мой адрес у вас есть.

— Да.

— Насколько я помню, мистер Коннорс живет на Бикон-стрит?

— Совершенно верно.

Флетч выглянул в окно. Три полицейские машины с включенными мигалками застыли у подъезда. Вдоль другой стороны улицы протянулась железная решетка, за которой темнел парк.

— До нас вы доберетесь без труда. Выйдя из дома, поверните направо. Дойдете до конца парка, там повернете налево, на Арлингтон-стрит. Ньюбюри-стрит — третья улица направо. Галерея находится в третьем квартале от угла.

— Спасибо. Я найду.

— Я пошлю кого-нибудь вниз, чтобы дверь вам открыли ровно в половине одиннадцатого. У нас не выставочная галерея, знаете ли.

— Разумеется. Извините, мистер Хорэн, но кто-то звонит в дверь.

— Мы уже обо всем договорились. С нетерпением жду нашей утренней встречи.

Флетч положил трубку. И тут же звякнул дверной звонок. До десяти часов оставалось еще семь минут.

Глава 3

— Меня зовут Флинн. Инспектор Флинн, — инспектор на секунду застыл на пороге кабинета, заполнив собой дверной проем.

Хорошо сшитый коричневый костюм-тройка из твида. Широченные грудь и плечи. Густые вьющиеся каштановые волосы. А между волосами и плечами крошечное ангельское личико то ли восьмилетнего ребенка, то ли карлика. Даже с шапкой волос голова казалась непропорционально маленькой, этакой пусковой кнопкой на громаде мощной машины. И глаза необычного зеленого оттенка. Такой цвет можно увидеть разве что на мокром после дождя весеннем лугу, сверкающем под прорвавшимися сквозь облака солнечными лучами.

На правой штанине темнели пятнышки засохшей крови.

— Приношу извинения за мои брюки. Мы только что с другого вызова. Убийца орудовал топором.

Голос мягкий, нежный, несоответствующий столь мощной грудной клетке.

— Вы — ирландский коп,[57] — Флетч встал.

— Именно так, — подтвердил Флинн.

— Я не имел в виду ничего обидного.

— Я понимаю.

Мужчины сочли возможным обойтись без рукопожатий.

Флинн шагнул вперед, освобождая дверной проем. Из-за его спины возник еще один полицейский в штатском, моложе и ниже ростом, с блокнотом и шариковой ручкой в руках. В дешевых, но безупречно чистых костюме и рубашке. А его ботинки, несмотря на слякоть на улице, блестели, словно он начистил их, войдя в подъезд.

— Это Гроувер, — пояснил Флинн. — Начальство не доверяет мне парковку служебной машины.

Флинн занял свободное кресло. Флетч тоже сел.

Часы показывали десять двадцать шесть.

Все это время Флетч провел в кабинете. Компанию ему составил молодой патрульный, изо всех сил старавшийся не смотреть на него. По остальным комнатам квартиры бродили другие полицейские, в форме и в штатском. Возможно, и репортеры, отметил Флетч про себя. До него доносились приглушенные голоса, но слов он разобрать не мог. Через открытую дверь до кабинета долетали отсветы вспышек: фотографы работали как в гостиной, так и в спальнях.

Прибыли санитары, пронесли свернутые носилки через прихожую, держа курс на гостиную.

— Вас не затруднит закрыть дверь, Гроувер? И устраивайтесь за столом. Мы обязаны не упустить ни единого слова из того, что скажет нам этот джентльмен в сшитом в Англии костюме.

Патрульный вышел, и Гроувер закрыл дверь.

— Вам зачитали ваши права? — осведомился Флинн.

— Первый же фараон, вошедший в квартиру.

— Фараон, значит?

— Фараон, — подтвердил Флетч.

— Позвольте все-таки спросить, не желаете ли вы, чтобы допрос мы вели в присутствии вашего адвоката?

— Думаю, мне он не понадобится.

— Чем вы ее ударили?

На лице Флетча, в его глазах отразилось изумление. Он промолчал.

— Ладно, — Флинн уселся поудобнее. — Ваша фамилия Флетчер?

— Питер Флетчер.

— А кто такой Коннорс?

— Владелец этой квартиры. Я получил ее по обмену. Он сейчас в Италии.

Флинн наклонился вперед.

— Насколько я понимаю, в данный момент вы не намерены сознаться в совершении этого преступления?

— Я вообще не намерен сознаваться в совершении этого преступления.

— Почему нет?

— Потому что я его не совершал.

— Этот мужчина говорит, что не убивал, Гроувер. Вы записали?

— Сидя здесь, я думал о том, что вам скажу.

— Я в этом не сомневаюсь, — массивные руки легли на подлокотники. — Хорошо, мистер Флетчер. Так с чего вы решили начать?

Зеленые глаза уперлись в лицо Флетча.

— Сегодня днем я прибыл из Рима. Сразу приехал в эту квартиру. Переоделся и пошел обедать. Вернулся и нашел тело.

— Каков денди, а, Гроувер? Давайте посмотрим, правильно ли я вас понял, мистер Флетчер. Итак, вы прилетели в незнакомый город, вошли в полученную по обмену квартиру и в первый же вечер нашли в ней великолепную обнаженную женщину, никогда ранее не виденную вами, которую кто-то убил на ковре в гостиной. Так?

— Да.

— Что ж, не сильно мы продвинулись. Надеюсь, вы записали каждое слово, Гроувер, хотя их было и немного?

— Я рассчитывал, что краткость позволит нам всем побыстрее лечь спать.

— Он говорит, лечь спать. Перед вами, Гроувер, человек, у которого выдался трудный день. Вы не будете возражать, если я задам вам несколько вопросов?

— Валяйте, — кивнул Флетч.

Флинн глянул на часы.

— За шестнадцать лет семейной жизни у меня выработалась привычка приезжать домой к двум часам ночи. Аккурат к этому времени жена подогревает мне ужин. Так что поговорить мы успеем, — он скосился на бокал шотландского с водой, который Гроувер передвинул на край стола. — Во-первых, я должен спросить, сколько вы выпили сегодня вечером?

— Лишь то, что убыло из этого бокала, инспектор. Унцию виски? Меньше? Неужели в Бостоне есть инспекторы?

— Только один. Я.

— Это печально.

— Я бы сказал, вы попали в самую точку. И я, да и Гроувер тоже, сожалеем о том, что во всем Бостоне только один человек достоин звания инспектора. Но мы говорили не о бостонской полиции, а о спиртном. Сколько вы выпили за обедом?

— Полбутылки вина.

— Рад, что вы ведете точный подсчет. А до обеда вы ничего не пили?

— Ничего.

— И вы хотите сказать, что ничего не пили, пока летели над Средиземным морем и бескрайним океаном? Вода, вода, кругом вода…

— Вскоре после взлета я выпил чашечку кофе. И стакан прохладительного напитка за ленчем.

— Вы путешествовали первым классом?

— Да.

— Я слышал, в первом классе спиртное дают бесплатно и без ограничений.

— Я ничего не пил ни во время полета, ни перед посадкой. Не пил ни в аэропорту Бостона, ни в квартире. Выпил вина в ресторане и полбокала виски с водой, ожидая вас.

— Гроувер, если вам не трудно, отметьте, что, по моему разумению, мистер Флетчер совершенно трезв.

— Не хотите ли выпить, инспектор? — предложил Флетч.

— О нет. Я не пью виски. Однажды выпил, студентом в Дублине, так на следующее утро у меня чуть не раскололась голова. С тех пор не притрагиваюсь к этому зелью. Дело в том, что подобные преступления чаще совершаются теми, кто как следует накачался.

— Возможно, и на этот раз, найдя убийцу, вы выясните, что он убил женщину, выпив куда больше, чем я.

— Вы женаты, мистер Флетчер?

— Я обручен.

— И намерены жениться?

— Совершенно верно.

— И кто же та дама, счастье которой поставлено сейчас под угрозу?

— Энди.

— Позвольте мне догадаться самому. Записывайте, Гроувер. Эндрю.

— Анджела. Анджела ди Грасси. Она в Италии.

— И она в Италии, Гроувер. Все в Италии, кроме того, кто только что прилетел оттуда. Она не прилетела лишь потому, что не любит бостонскую погоду?

— Нет, ее задержали неустроенные семейные дела.

— Что же это за дела?

— Вчера я присутствовал на похоронах ее отца, инспектор.

— Ага. Не самое удобное время, чтобы покинуть свою суженую.

— Она должна присоединиться ко мне через пару-тройку дней.

— Ясно. И чем вы зарабатываете на жизнь?

— Я занимаюсь изящными искусствами.

— То есть вы искусствовед?

— Не нравятся мне такие слова, как искусствовед. Я занимаюсь изящными искусствами.

— Должно быть, вы сколотили на этом состояние, мистер Флетчер. Авиабилет первого класса, роскошная квартира, дорогая одежда…

— У меня есть собственные деньги.

— Понятно. Имея деньги, можно выбрать карьеру, о которой без оных и не подумалось бы. Между прочим, что за картина висит над столом? С того места, где вы сидите, наверное, не видно.

— Ее нарисовал Форд Мэдокс Браун.

— Мне она очень нравится.

— Англия, девятнадцатый век.

— Ну, я, конечно, не из Англии девятнадцатого века. Но проникновения в человеческую душу у него не отнимешь. Когда вы обратили на нее внимание? Я имею в виду картину.

— Когда звонил в полицию.

— Вы хотите сказать, что смотрели на картину, сообщая в полицию об убийстве?

— Полагаю, что да.

— Действительно, вы ни секунды не можете прожить без искусства. Как я понимаю, чтобы сообщить об убийстве, вы позвонили по контактному телефону полиции, а не воспользовались линией экстренного вызова.

— Да.

— А почему?

— Почему бы и нет? Необходимости в спешке не было. Девушка уже умерла. Мне не хотелось занимать линию экстренного вызова. Она могла понадобиться тем, кому требовалось незамедлительное вмешательство полиции. Остановить начавшуюся драку, доставить кого-то в больницу.

— Мистер Флетчер, люди, сильно заикающиеся и произносящие не более двух слов в минуту, набирают номер экстренного вызова, чтобы сообщить, что кошка залезла на дерево. Вы нашли контактный телефон в справочнике?

— Мне дала его телефонистка.

— Понятно. Вы никогда не служили в полиции?

— Нет.

— А у меня возникла такая мысль. Очень легко вы воспринимаете покойников в гостиной. И ответы ваши больно уж связные. Побывав на месте убийства, обычно только полисмен думает о том, что пора бы и лечь спать. Так о чем это я?

— Понятия не имею. Наверное, рассуждаете о девятнадцатом веке.

— Нет, мистер Флетчер. Я рассуждаю не об Англии девятнадцатого века, но о сегодняшнем Бостоне. Особенно меня интересует, что вы тут делаете?

— Я хочу написать биографию Эдгара Артура Тарпа-младшего. Этот художник родился и вырос в Бостоне, инспектор.

— Я знаю.

— Здесь хранится архив семьи Тарп. В Бостонском музее выставлено много его работ.

— Раньше вы бывали в Бостоне?

— Нет.

— Знаете здесь кого-нибудь?

— Пожалуй, что нет.

— Давайте вновь вернемся к вашему прибытию в Бостон. Такая занимательная история. На этот раз я попрошу вас сказать, где и приблизительно во сколько вы были. Вновь напоминаю, Гроувер все записывает, и потом вы не сможете его поправить, хотя я всегда это делаю. Итак, когда ваш самолет приземлился в Бостоне?

— В три сорок я уже стоял в здании аэропорта, ожидая багаж. Я перевел стрелки своих часов на местное время.

— Какая авиакомпания? Какой рейс?

— «Транс Уорлд». Номера рейса я не помню. Я прошел таможенный досмотр, сел в такси и приехал сюда. Примерно в половине шестого.

— Насчет таможни я понимаю, но от аэропорта ехать сюда десять минут.

— Вы меня спрашиваете? Я-то думал, что регулирование транспортного потока тоже входит в обязанности полиции.

Представитель бостонской полиции кивнул.

— Ну да, пять часов. Где вы застряли?

— В каком-то идиотском тоннеле, где капает с крыши, а под потолком вращаются скрипящие вентиляторы.

— А, Коллэхен. Я сам оказался в той же пробке. Но в пять часов пробка обычно возникает в северном направлении, а не в южном.

— Я побрился, принял душ, переоделся. Вышел из квартиры в половине седьмого или чуть позже. До ресторана доехал на такси.

— Какого ресторана?

— Он называется «Кафе Будапешт».

— Как интересно. Первый вечер в городе, а вы отправляетесь едва ли не в лучший ресторан.

— Мужчина, сидевший рядом со мной в самолете, порекомендовал мне пообедать там.

— Вы не запомнили его фамилии?

— Он не назвался. Мы практически не разговаривали. Только за ленчем. Кажется, он инженер. А живет на Уэсли-Хиллз.

— Уэллесли-Хиллз, — поправил его Флинн. — Вы заказывали вишневый суп?

— В «Будапеште»? Да.

— Я слышал, это объеденье, для тех, кто может себе позволить столь дорогое блюдо.

— Домой я решил пойти пешком. На такси я добрался до ресторана очень быстро. Из ресторана я вышел в самом начале девятого, а домой попал практически в половине десятого. Потому что заблудился.

— Где? Где вы заблудились?

Флетч оглядел кабинет, прежде чем ответить.

— Если б я знал, наверное, этого бы не случилось.

— Отвечайте, пожалуйста, на вопрос. Расскажите, куда вы пошли.

— О Господи. Ну хорошо. Рекламный щит «Ситко». Огромный, великолепный рекламный щит. Выдающееся произведение искусства.

— Далее все понятно. Вы повернули налево, а не направо. И пошли на запад вместо востока. Попали на Кенмор-сквэа. Что потом?

— Я спросил девушку, где Бикон-стрит, и оказалось, что она совсем рядом. По ней я и дошел до дома № 152. Шагал я довольно долго.

— Да. Прогулка неблизкая. Особенно после венгерского обеда. Итак, вы вошли в квартиру, заглянули в гостиную. С чего вас потянуло в гостиную?

— Чтобы потушить свет.

— Значит, впервые оказавшись в квартире, вы заглянули в гостиную и зажгли свет?

— Конечно. Я обошел всю квартиру. Только не помню, зажигал я в гостиной свет или нет.

— Скорее всего, зажигали. Щелкнуть выключателем — что может быть естественней. А как вы оказались в Риме?

— Я там живу. Вернее, у меня вилла в Канья, на итальянской Ривьере.

— Так почему вы не улетели из Генуи или Кана?

— Все равно я был в Риме.

— Почему?

— У Энди там квартира.

— Ну, конечно, Энди. Вы живете с Энди?

— Да.

— Давно?

— Пару месяцев.

— А с Бартоломео Коннорсом, эсквайром, вы встретились в Риме?

— С кем? О нет. Коннорса я не знаю.

— Вы же сказали, что это его квартира.

— Его.

— Как же вы оказались здесь, не зная мистера Коннорса?

— «Обмен домов». Международная организация. Со штаб-квартирой в Лондоне. Коннорс на три месяца получил мою виллу в Канья. Я — его квартиру в Бостоне. Мы оба экономим на этом деньги.

— Вы никогда не встречались?

— Даже не переписывались. Все, включая передачу ключей, обеспечивал Лондон.

— Да, отстал я от быстро меняющегося мира. Этого не записывайте, Гроувер. Итак, мистер Флетчер, вы никоим образом не знаете ни Бартоломео Коннорса, ни Рут Фрайер?

— Кто это?

— Слыша ваш ответ, у меня возникло ощущение, что я говорю сам с собой. Мистер Флетчер, Рут Фрайер — та молодая дама, которую только что вынесли из вашей гостиной.

— О.

— Он говорит «о», Гроувер.

— Инспектор, я абсолютно уверен, что никогда ранее не видел этой молодой дамы.

— Сочтем ваш рассказ за слово Иоанна, я имею в виду святого Иоанна, Гроувер… Когда вы увидели тело, у вас не возникла мысль, где одежда этой особы? Или вы привыкли к голым женщинам на Ривьере и подумали, что это их обычный наряд и в Бостоне?

— Нет, — покачал головой Флетчер. — Я не задумался над тем, где может быть ее одежда.

— Вместо этого вы пришли сюда, чтобы полюбоваться картиной.

— Инспектор, вы, надеюсь, понимаете, что в тот момент мне было не до ее одежды. Я остолбенел, увидев ее. Не знал, откуда взялась в моей гостиной эта девушка. И меня менее всего волновало, где ее одежда.

— Ее одежда в вашей спальне, мистер Флетчер. В том числе, и порванный лиф.

Флетчер пробежался взглядом по полкам с книгами.

— Кажется, я впервые слышу слово «лиф». Разумеется, оно встречалось мне в книгах, английских романах девятнадцатого века.

— Хотели бы вы услышать мою версию того, что произошло здесь сегодня вечером?

— Нет.

— И все-таки, давайте послушаем. Я все еще успеваю домой до двух часов. Вы прибыли в аэропорт, оставив свою ненаглядную в Риме. До того вы прожили с ней два месяца, в ее квартире, причем последние дни выдались очень печальными. На похоронах не радуются.

— Тем более, похоронах будущего тестя, — ввернул Флетч.

— И вы покинули свою единственную с божественной прыткостью, мистер Флетчер. Каково словосочетание, Гроувер? Вы все записали?

— Да, инспектор.

— Не меняя порядка слов?

— Нет, инспектор.

— Вы приехали и вошли в эту огромную, прекрасно обставленную квартиру. И ощущение свободы слилось в вас с чувством одиночества, потенциально опасная комбинация, если речь о богатом, не жалующемся на здоровье молодом человеке. Вы побрились, приняли душ, переоделись, полный сил и энергии. Пока моя версия не расходится с вашей, не так ли?

— Просто не понимаю, как они вообще могут разойтись.

— Вы выходите в мелкий, моросящий дождь. Возможно, принимаете самое простое решение и заглядываете в первый попавшийся бар для одиночек. Там прилагаете все силы, чтобы очаровать самую привлекательную девушку, которая, из-за дождя, уже успела пропустить пару стопочек джина. Кстати, Гроувер, нам нужно узнать, что у этой девушки в желудке. Вы заманиваете ее в квартиру, потом в спальню, она сопротивляется, по какой-то известной лишь ей причине. То ли обещала маме вернуться пораньше, то ли забыла принять противозачаточные таблетки, да мало ли почему в наши дни молодые дамы могут передумать. Вы же в спальне срываете с нее одежду. Испуганная, она выбегает в прихожую, мчится в гостиную. Вы догоняете ее. Она продолжает сопротивляться. Возможно, начинает кричать, а вы не знаете, толстые ли здесь стены. Квартира-то для вас новая. Вы только что из Рима, где оставили свою невесту. Классический случай, двое взрослых в комнате, причем их желания не совпадают. В раздражении, из злости, от страха, в ярости, вы что-то хватаете и бьете ее по голове. Чтобы утихомирить ее… или заставить замолчать. Но, к вашему изумлению, она падает у ваших ног и затихает навсегда.

Флинн потер один из своих зеленых глаз ладонью огромной руки.

— Ну, мистер Флетчер, разве я не изрек очевидную истину?

— Инспектор? Неужели вы думаете, что все так и было?

— Нет, не думаю.

Теперь его глаза скрылись под ладонями обеих рук.

— Сейчас, по крайней мере, нет, — продолжил Флинн. — Будь вы выпивши, да, я бы в это поверил. Или не обладали столь привлекательной внешностью. Зачем еще эти девчушки болтаются в барах, если не для того, чтобы встретить такого вот Питера Флетчера. Я бы поверил в мою версию, будь вы менее уверены в себе. Мне представляется, что гораздо проще избавиться от тела сопротивлявшейся женщины, чем подвергнуть себя полицейскому допросу. Впрочем, возможно, тут я и ошибаюсь, у всех свои странности. И если бы не звонок по контактному телефону полиции, я бы мог поверить, что вы находились в состоянии аффекта, не отдавали отчета своим действиям. Нет, в это я тоже не верю.

— То есть вы не собираетесь арестовать его, инспектор? — подал голос Гроувер.

— Нет, Гроувер, — Флинн встал. — Моя интуиция возражает.

— Сэр!

— Я уверен, что вы правы, Гроувер, но помните, пожалуйста, о том, что мне не довелось получить столь блестящую подготовку, характерную для полицейских Бостона. Не сомневаюсь, что любой из ваших не менее опытных коллег в мгновение ока упек бы мистера Флетчера за решетку. Но в аналогичных случаях, Гроувер, решающую роль играет именно неопытность.

— Инспектор Флинн…

— Тихо. Тихо. Если этот мужчина виновен, а вероятность этого по-прежнему велика, мы найдем новые свидетельства его вины. Если б я сам не видел чемоданы в прихожей, то подумал бы, что все его россказни — ложь. Я подозреваю, что так оно и есть. Я впервые вижу человека, пишущего об изящных искусствах, и не убежден, что среди ему подобных преобладают лжецы и убийцы.

— Полагаю, вы собираетесь запретить мне покидать город, — предположил Флетч.

— Отнюдь. Наоборот, мистер Флетчер, если вы покинете город, ситуация станет еще более интересной.

— Я пошлю вам почтовую открытку.

Флинн посмотрел на часы.

— Что ж, если Гроувер отвезет меня домой, я как раз успею выпить чашку настоя ромашки с моей Элзбет и детками.

— Отвезу, инспектор, — Гроувер открыл дверь в опустевшую прихожую. — Я хочу поговорить с вами.

— Разумеется, хотите, Гроувер. Я в этом не сомневаюсь.

Глава 4

Утром Флетч позвонил в Рим. Обычно требовалось немалое время, чтобы соединиться с другим берегом Атлантического океана, да и на поиски Анджелы ди Грасси всегда уходили драгоценные минуты, но на этот раз, к его полному изумлению, Рим дали мгновенно, а Анджела взяла трубку после первого звонка.

— Энди? Добрый день.

— Флетч? Ты в Америке?

— Прибыл благополучно. Думаю, теперь и ты сможешь долететь до Бостона целой и невредимой.

— О, я с удовольствием.

— Я застал тебя за ленчем?

— Да.

— Что ты ешь?

— Холодную спаржу под майонезом. И клубнику. Ты позавтракал?

— Нет. Я еще не вставал с постели.

— Это хорошо. Какая у тебя кровать?

— Великовата для одного.

— Других, по-моему, просто нет.

— Наверное, ты права. Кровать всю ночь мешала мне спать, нашептывая: «Энди! Энди! Где ты? Нам тебя не хватает…»

— Моя кровать шептала мне то же самое. Какая у вас погода?

— Не знаю. Из-за тумана ничего не видно. А как идет сражение?

— Без особых успехов. Весь день я провела с адвокатами и комиссарами каких-то ведомств. Но не выяснила ничего определенного. Все чиновники говорят нам, что он мертв, мы должны считать его умершим, свыкнуться с этим и продолжать жить. Поэтому, собственно, мы и организовали похороны. Но адвокаты настаивают, что все должно оставаться в подвешенном состоянии, пока мы не получим исчерпывающей информации. Помнишь мистера Роселли? Он присутствовал на папиных похоронах в понедельник. Папин адвокат. Скорбел больше всех. Все время сморкался в носовой платок и вытирал слезы. А днем позже, вчера, он вскидывает руки вверх и говорит, что они ничего не могут сделать, пока не будут знать наверняка, что папа умер.

— И что ты собираешься делать?

— Попытаюсь переломить их. Все мне очень сочувствуют.

— Но не ударяют пальцем о палец.

— Я слышала, что адвокаты все такие. Выдаивают наследство, как корову, забирают львиную долю на гонорары, а ошметки оставляют родственникам.

— Иногда случается и такое.

— И Сильвия, моя дорогая мачеха Сильвия, как всегда, в своем амплуа. Каждые десять минут она объявляет себя графиней ди Грасси. Должно быть, в Риме уже каждый швейцар знает, что она — графиня ди Грасси. А я вроде бы беспризорница.

— Почему бы тебе не бросить эту тягомотину и не прилететь сюда?

— В этом все дело, Флетч. Каждый считает своим долгом сказать нам, приспосабливайтесь и живите, как будто ничего не случилось. Но мы не можем жить, не получая денег из наследства отца. А на него наложен арест.

— Не понимаю, почему тебя это тревожит. Мы с тобой поженимся, и ты будешь спокойно дожидаться, пока адвокаты уладят все наследственные споры. Забудь обо всем и приезжай.

— Не могу, Флетч, плевать я хотела, сколько будут улаживаться все эти дела. Не нужны мне сейчас ни этот старый дом, ни деньги отца. Но я хочу, чтобы огласили завещание. Хочу знать, кому отходит основная часть наследства — третьей жене моего отца или его единственной дочери. Мне это важно.

— Почему?

— Если все отходит Сильвии, прекрасно. Отец вправе принять такое решение. Оспаривать его я не буду. Если я потеряю фамильный дом, уйду, не оглядываясь. И никогда больше не подумаю, что несу ответственность за стариков-слуг. Ты же знаешь, Флетч, Риа и Пеп воспитывали меня с самого детства. Если же большую часть состояния получу я, мне и заботиться о них. А сейчас я ничего не могу для них сделать. Даже ответить на вопросы, которые читаю в их взглядах. И пока отвечаю за них. А Сильвия может брать свой драгоценный титул и катиться с ним к чертовой матери.

— Энди, Энди, это же одни эмоции.

— Да, эмоции. Мне все равно, будет исполнена воля отца или нет. Но я хочу знать, что написано в завещании.

— Я удивлен, что ты не можешь узнать у Роселли содержание завещания.

— Роселли! Маленькой он качал меня на колене. А теперь не говорит ни слова!

— Может, тебе снова покачаться на его колене?

— И Сильвия ни на шаг не отпускает меня. Или говорит каждому встречному, что она — графиня ди Грасси, или пытается выяснить, что я намерена делать. И поминутно повторяет: «Куда уехал Флетчер? Почему туда? Чем он занимается в Бостоне?»

— Ты ей сказала?

— Сказала, что ты полетел в Бостон по личному делу. Касающемуся только тебя.

— Послушай, Энди. Не забывай, почему я в Бостоне.

— Лучше бы тебе поскорее найти их, Флетч. Дело принимает серьезный оборот. Если Сильвия унаследует состояние отца, едва ли она позаботится о слугах. Какие у тебя успехи?

— Хорэн, владелец галереи, звонил вчера вечером. Практически сразу после моего приезда.

— Что он сказал?

— Он никогда не слышал о такой картине. Сегодня утром я с ним встречусь.

— Он никогда не слышал об этой картине Пикассо?

— Так он сказал.

— И что ты думаешь?

— Не знаю. По голосу не чувствовалось, что он лжет.

— Это ужасно, Флетч. Но все-таки тебе легче, чем мне, Флетч. Не нужно общаться с Сильвией, графиней ди Грасси.

— Послушай, Энди, я хочу попросить тебя об одной услуге.

— Все, что хочешь, душа моя.

— Не смогла бы ты съездить в Канья?

— Сейчас?

— На вилле поселился этот Барт Коннорс. Один из нас должен взглянуть на него.

— А почему? Тебе не понравилась квартира?

— Да нет, квартира хорошая. Но некоторые события разбудили мое любопытство.

— И я должна ехать в Канья только потому, что проснулось твое любопытство?

— Я ради твоего любопытства прилетел в Бостон.

— Флетч, если я уеду из Рима, оставлю Роселли и других старых обезьян на съеденье Сильвии…

— Уверяю тебя, ничего не случится. Я не просто так интересуюсь Коннорсом, Энди. Надо узнать, что он за человек.

— Правда, Флетч?

— Возьми, «порше», поезжай на поезде, доберись до Генуи самолетом и там возьми машину напрокат. Подумай, что для тебя легче всего. Тебе хватит дня, максимум, двух.

— Неужели ты действительно думаешь, что я смогу обернуться так быстро?

— Пожалуй, нет. Но мне нужно знать, кто такой Коннорс.

— Наверное, тебя больше заботит твоя драгоценная вилла.

— Ты поедешь?

— Конечно. Разве я могу отказать тебе?

— А я уж подумал, что услышу от тебя — нет.

— У меня и в мыслях такого не было. Я оставлю наследство моего отца этим волкам-адвокатам и лисице Сильвии и полечу посмотреть, всем ли доволен твой жилец.

— Я ценю твое самопожертвование.

— Могу я сделать что-нибудь еще, о босс?

— Да. Взглянув на Коннорса, прилетай в Бостон. Тебе никогда не приходилось предаваться любовным утехам в тумане?

— Флетчер, я же должна утрясти все дела.

— Забудь об этом. Наследство не стоит ломаного гроша. Мы сами сможем позаботиться о Рие и Пепе.

На другой стороне провода воцарилась тишина.

— Энди?

— Постараюсь прилететь как можно быстрей, Флетч. До скорого.

Глава 5

На другом берегу Чарльз-ривер в тумане тускло светилась реклама «Кэмбридж Электрик». Машины по обоим берегам ехали с включенными подфарниками или ближним светом.

Побрившись и приняв холодный душ, Флетч сто раз отжался на ковре в спальне. Голым вышел в прихожую.

Вчерашним вечером из этой вот спальни выбежала девушка. В квартиру она пришла ради забавы, но внезапно что-то произошло, ситуация круто изменилась. Она бросилась бежать. Почему она бегала по квартире в чем мать родила?

А может, бегать, притворяться испуганной входило в правила ее игры?

В гостиной Флетч сел на стул у кабинетного рояля, уставился в ту точку, где лежала ее голова. Сумрачный утренний свет, тени меж диваном и кофейным столиком не могли приглушить шока, испытанного в ту секунду, когда он увидел ее, с гладкой загорелой кожей, женственную, еще недавно полную энергии, а теперь покойницу.

Рут Фрайер. Мисс Фрайер. Двадцати трех лет. Выросшую в хорошей семье, окруженную заботой любящих родителей. Ее любили юноши, мужчины. Она любила их, свою свободу. Она верила людям. К ней всегда относились с нежностью. До прошлой ночи.

В прошлую ночь ее убили.

Флетч прошел через столовую на кухню, зажег свет.

Молока или сливок в холодильнике не оказалось, но он нашел пять яиц и масло. Не оставалось ничего другого, как делать омлет на воде. Банку растворимого кофе он выудил из буфета.

Флетч перемешивал в сковородке яйца с водой, когда хлопнула дверь лифта. Затем в замке повернулся ключ.

Распахнулась входная дверь.

На пороге стояла женщина с пластиковым пакетом в руке. С большими, широко посаженными глазами, выступающими скулами, тонкими губами. Пальто расстегнуто. Голова повязана красно-сине-черным шарфом. Лет сорока пяти.

— Доброе утро, — поздоровался Флетч.

— Я — миссис Сэйер. Убираюсь здесь по средам и субботам.

— Постараюсь запомнить.

— Ничего страшного, — ее улыбка более относилась к смущению Флетча, чем к его наготе. — По своей квартире я тоже хожу голой.

— Вы пришли очень рано.

— Не нужно извинений. Я не покупаю этих журналов, но не так стара, чтобы не получить удовольствия, видя обнаженного мужчину. Особенно, если он — не негр.

Флетч вытащил из сковородки вилку.

Когда он повернулся, женщина стояла перед ним, пытаясь поймать его взгляд.

— Прежде чем я начну убираться, ответьте мне на один вопрос.

Флетч приготовился слушать.

— Вы убили ту девушку вчера вечером?

— Нет.

— Вам приходилось когда-нибудь убивать?

— Да.

— Когда?

— На войне.

— Все ясно, — она поставила пластиковый пакет на стол. — Ваша яичница сейчас сгорит.

— Как вы узнали об этом?

— Из утреннего выпуска «Стар». Мистер Коннорс сказал, что ожидает некоего мистера Флетчера.

— Газета при вас?

— Нет, оставила ее в вагоне подземки, — она сняла пальто, тоже положила на стол. — Эй, дайте-ка мне сковородку.

Флетч глянул вниз.

— О, значит, старая Энн Сэйер еще способна на такое. Ну, ну, не ожидала, молодой человек. Теперь будет что вспомнить.

— Коннорс тоже любил женщин?

— Еще бы. Особенно, после того, как от него ушла жена. Кого здесь только не было.

— Пойду оденусь, — пробормотал Флетч.

— Ваша яичница готова. Судя по вашему загару, вы обычно обходитесь без одежды.

Флетч шагнул к двери.

— Ваша яичница остынет.

— Я замерз.

— Ну, хорошо.

Глава 6

Омлет остыл. Кроме того, он перелил воды.

Миссис Сэйер накрыла ему в столовой.

К телефону он подходить не стал, решив, что звонят Коннорсу. Но миссис Сэйер всунулась в дверь.

— Это вас. Некий мистер Флинн.

С чашечкой кофе в руках Флетч прошел в кабинет. Захватил он с собой и ключ от номера отеля.

— Доброе утро, инспектор.

— Кто бы это мог быть?

— Флетчер. Вы позвонили мне.

— О да. Мистер Флетчер. Я забыл, кому звонил.

— Инспектор, рад сообщить вам, что сегодня утром я выдержал проверку на детекторе лжи.

— Неужели?

— Проводила ее миссис Сэйер, которая убирается здесь дважды в неделю.

— В чем же заключалась проверка?

— Она спросила, убил ли я ту девушку.

— И, смею предположить, вы сказали ей, что не убивали?

— Она осталась в квартире и принялась за уборку.

— Надо отметить, я удивился, когда трубку сняла женщина, — признался Флинн. — И подумал: «А что она там делает? Не следует ли предостеречь ее?»

— Кстати, инспектор, ваши люди не обнаружили среди вещей девушки ключа от номера отеля?

— Только водительское удостоверение, выданное во Флориде. В ее левой туфельке.

— Но не ключ? Миссис Сэйер пришла с ключом.

— У уборщицы должен быть ключ. У подружки — нет. Но я понял, к чему вы клоните, мистер Флетчер. Ключи от квартиры могли быть и у других людей.

— Этим утром миссис Сэйер нашла ключ. В прихожей, у самой стенки.

— Ключ от вашей квартиры?

— Нет. От номера отеля.

— Как интересно.

Флетч глянул на бирку.

— На бирке написано: «Логэн-Хилтон 223». Как ваши люди могли не заметить его?

— Действительно, как? Возможно, его там просто не было. Не обнаружили они и предсмертной записки.

— Чего?

— Разве не эту версию разрабатываете вы сегодня утром, мистер Флетчер? Девушка открыла дверь собственным ключом, разделась в вашей спальне, вышла в гостиную и ударила себя по голове.

— Я еще не успел приступить к какой-либо версии, инспектор.

— Я это знаю. Вы просто стараетесь хоть чем-то помочь. Но даже в свою защиту вы придумываете что-то неудобоваримое. Впервые встречаю человека, столь безразличного к убийству, которое он, возможно, совершил.

— Что написано в водительском удостоверении?

— Рут Фрайер жила в Майами, штат Флорида.

— И все? Более вы ничего не узнали?

— Стараемся, мистер Флетчер, стараемся. Может, сегодня выскочит что-нибудь интересное.

— Я сохраню для вас этот ключ.

— Мы уже наткнулись на одну любопытную деталь. Я позвонил в таможенный контроль. Вы прибыли вчера в половине четвертого. Рейсом Рим — Бостон номер 529, авиакомпании «Транс Уорлд Эйрлайнс».

— И что тут любопытного?

— Вас зовут не Питер Флетчер. В вашем паспорте написано Ирвин Морис Флетчер.

Флетч промолчал.

— Почему человек лжет в такой малости? — задал Флинн риторический вопрос.

— Поступили бы вы иначе, инспектор, если б вам дали имена Ирвин и Морис?

— Естественно, — ответствовал Флинн. — Меня назвали Фрэнсис Ксавьер.

Глава 7

Флетч замешкался, прежде чем на углу Арлингтон-стрит повернуть налево.

Шагая по вымощенному брусчаткой тротуару, он поднял воротник пальто. В окнах контор по его правую руку горел свет. После долгих жарких месяцев октябрьский воздух приятно холодил лицо.

Отель «Риц-Карлтон» он заприметил за полтора квартала, прошел через вращающуюся дверь, пересек вестибюль и в киоске купил карту Бостона и «Морнинг стар».

Повернувшись спиной к киоску, увидел, что есть другой выход, направился к нему и оказался на Ньюбюри-стрит.

На ходу пролистал газету. Сообщение об убийстве попало на пятую страницу. Заметка занимала три абзаца. Без фотографии. Он упоминался во втором абзаце, как «Питер Флетчер». Там же говорилось о допросе. В третьем абзаце указывалось, со ссылкой на полицию, что в квартире кроме него и убитой девушки никого не было.

Приведенные факты не оставляли сомнений в его виновности. И бостонская пресса не проявила никакого интереса к этой истории.

Флетча это не удивило. Исход однозначный — обвинительный приговор и наказание Питера Флетчера. Никаких загадок. Все просто, как апельсин. Читателя этим не заинтересуешь.

Объявления занимали предпоследнюю страницу. На последней хозяйничали комиксы. Флетч оторвал колонку «Гаражи в аренду» и бросил газету в урну. Оторванную полоску и карту убрал во внутренний карман пальто.

Галерея Хорэна располагалась в следующем квартале. Без всякой вывески. Старый городской дом, деревянные ворота гаража слева от крепкой на вид двери с кнопкой звонка. Справа — два забранных решетками окна. Такие же решетки на окнах второго, третьего и четвертого этажа. Не дом, а крепость.

На медной табличке под звонком значился лишь номер дома, без указания фамилии владельца.

Дверь отворилась, как только Флетч нажал на кнопку звонка.

Флетча встретил мужчина лет шестидесяти в темно-синем фартуке от груди до колен. Из-под него виднелись белая рубашка с черным галстуком, черные брюки, начищенные черные же туфли. Дворецкий, оторвавшийся от чистки столового серебра?

— Флетчер, — представился Флетч.

Справа от прихожей, в когда-то семейной гостиной, всю обстановку составляли предметы искусства. Проходя мимо двери, Флетч увидел картину Россетти[58] на мольберте, Руссо[59] — на дальней стене. На пьедестале стояла танцовщица Дега.[60]

Поднимаясь по ступеням, Флетч обратил внимание, что дом снабжен системой кондиционирования. Через каждые пять метров на стенах висели термометры с абсолютно идентичными показаниями. В воздухе не чувствовалось ни малейшего запаха, указывающего на существование человека. Немногие из крупнейших музеев мира могли позволить себе такие дорогостоящие системы.

Мужчина, встретивший Флетча, молча препроводил его в комнату на втором этаже и закрыл за ним дверь.

Прямо перед дверью на мольберте стояла картина Коро.[61]

Хорэн поднялся из-за стола, сработанного во Франции не одно столетие назад, чуть кивнул, в Европе это называлось «американский поклон», и по мягкому персидскому ковру пошел навстречу, протягивая руку.

— Вы моложе, чем я ожидал.

Влажное от мороси пальто Флетча он повесил в стенной шкаф.

На столике между двумя маленькими удобными диванчиками стояли кофейник, чашечки, сахарница, кувшинчики с молоком и сливками.

— Сахар, молоко, сливки, мистер Флетчер.

— Только кофе, пожалуйста.

— Сегодня утром я с удовольствием прочитал вашу монографию об Эдгаре Артуре Тарпе-младшем. Мне следовало познакомиться с ней раньше, но, к сожалению, не знал о ее существовании.

— К встрече клиента вы готовитесь основательно.

— Скажите, пожалуйста, первоначально вы писали ее как докторскую диссертацию? В тексте не указано, в каком университете вам присвоена эта степень.

— Я писал ее для себя.

— Но напечатали недавно? Глядя на вас, можно сказать, что вы получили диплом несколько лет назад. Или вы относитесь к тем людям, которые не стареют, мистер Флетчер?

Хорэн Флетчу понравился. Лет пятидесяти с небольшим, со стройной фигурой, крепкими, широкими плечами. Правильные черты лица, отсутствие морщин, благодаря массажу и косметическим средствам. Волосы, зачесанные назад, тронуты на висках сединой. Киногерой, достойный того, чтобы танцевать на экране с Одри Хепберн.

— Разумеется, — продолжал он, не получив ответа Флетча, — я еще не начал восторгаться американскими художниками. Кассетт, Сарджент, к ним претензий нет, а вот у Уинслоу Хомера, Ремингтона, Тарпа[62] все до неприличия здоровое, крепкое, массивное.

— В том же грехе можно обвинить Микеланджело и Рубенса.

— Я имею в виду конкретику. Для большинства американских художников важен сам момент, движение, выхваченное глазом. Ни до, ни после, только теперь. Это не вдохновляет, — Хорэн пригубил кофе. — Но я оставлю свои рассуждения до лекции в Гарварде, которая начинается у меня в двенадцать часов. Вы насчет Пикассо?

— Да, — подтвердил Флетч.

Ему не только предложили сесть, но и дали понять, кто профессор, а кто — студент.

— Что можно добавить к уже сказанному? — вопросил Хорэн. — Возможно, она не существует. А может, существует. Если существует, то где? Можно ли установить ее подлинность? Поверите ли вы мне или нет, но теперь, после смерти старика, установить подлинность той или иной его картины стало проще. Он-то называл своими все картины, которые ему нравились, хотя и не рисовал их, и отказывался от тех, что рисовал, если они его не впечатляли. Далее, встанет вопрос, захочет ли нынешний владелец продать картину и за сколько. Вполне возможно, мистер Флетчер, что ваш столь дальний вояж закончится безрезультатно.

Флетч промолчал.

— Или вы действительно прилетели в Бостон, чтобы продолжить изучение творчества Тарпа?

— Откровенно говоря, да. Я хочу написать его биографию.

Хорэн наморщил лоб.

— Ну, если я смогу чем-нибудь помочь… Рекомендательное письмо в Фонд семьи Тарп…

— Не откажусь.

— А эту картину Пикассо вы желаете приобрести для личной коллекции?

— Да.

— Вы никого не представляете?

— Нет.

— Тогда я должен поинтересоваться вашей кредитоспособностью, мистер Флетчер. Понимаете, с другими моими клиентами я работаю много лет. И одной монографии, отпечатанной на средства автора…

— Я понимаю. Банк «Барклоу» в Нассау удостоверит мою кредитоспособность.

— На Багамских островах? Иной раз это очень удобно.

— Полностью с вами согласен.

— Очень хорошо, сэр. Вы упоминали, что у вас есть фотография этой картины.

Флетч достал конверт из внутреннего кармана пиджака. Положил фотографию на стол.

— Фотография сделана со слайда, — пояснил он.

— Как я и подумал, — Хорэн взял фотографию. — Кубизм. Брак[63] ее не писал, это ясно. Но принадлежит ли она кисти Пикассо?

Флетч встал.

— Вы наведете для меня справки?

— Сделаю все, что в моих силах.

— Сколько, по-вашему, пройдет времени, прежде чем появятся первые результаты?

— Я сяду на телефон сегодня же. Возможно, все выяснится через двадцать минут, не исключено — через двадцать дней.

На маленьком столике у стенного шкафа лежал свежий номер «Нью-Йорк таймс». В Галерее Хорэна еще не знали о вечерних приключениях Флетча. Он глянул на первую страницу.

— Я не читаю бостонских газет, — походя заметил Хорэн.

— Даже не заглядываете в колонку светской хроники?

Хорэн подал ему пальто.

— Я думаю, что все, что заслуживает моего внимания, обязательно появится в «Нью-Йорк таймс».

Хорэн открыл дверь. Дворецкий, все в том же фартуке, ждал на лестничной площадке, чтобы проводить Флетча до дверей.

— Вы, несомненно, правы, — поддакнул Флетч.

Глава 8

Перейдя на другую сторону улицы, Флетч взглянул на дом Хорэна. На крыше, по обоим торцам, на стыках с соседними домами, щерилась остриями высокая изгородь. Она перехлестывала через свес крыши до середины верхнего этажа. Как уже говорилось, все окна закрывались решетками.

Рональд Хорэн оберегал себя от незваных гостей.

Следуя карте, Флетч добрался до Бойлстон-стрит, а по ней попал на Копли-Сквэа.

Там, в «Стэйт стрит бэнк энд траст компани», после долгих задержек и бесконечных разговоров со всеми, за исключением младшего кассира, бессчетное число раз показав паспорт и не единожды услышав, что «все делается для вашего же блага, сэр», Флетч получил двадцать пять тысяч долларов наличными, которые заказывал накануне. Деньги ему выдали в банкнотах по пятьдесят и сто долларов.

Он пожаловался, что получить деньги из банка гораздо сложнее, чем положить их туда. Даже если они твои собственные.

— В этом предназначение банков, сэр, — пояснили ему.

Он, разумеется, согласился.

Потом Флетч перекусил сандвичем с тунцом и «кока-колой».

На такси объехал пять магазинов, где продавались подержанные автомобили, в Бостоне, Бруклине, Арлингтоне, Сомервилле и Кэмбридже, прежде чем нашел нужный ему автофургон. «Шевроле» выпуска прошлого года, голубой, с восьмицилиндровым двигателем, печкой и кондиционером. Покупку Флетч оплатил наличными и попросил заменить на новые все четыре колеса. Владелец магазина посоветовал ему сразу же оформить необходимую страховку автофургона в конторе на другой стороне улицы. Контора принадлежала сестре его жены. За страховку пришлось уплатить чуть ли не больше, чем за сам фургон.

Сверив карту с адресами гаражей на газетной вырезке, Флетч попросил таксиста отвезти его в Бостонский подземный гараж, располагавшийся неподалеку от его дома. Но, попав туда, сразу понял, что это заведение ему не подходит: машины стояли, разделенные сетчатыми перегородками. Ему же требовался отдельный бокс.

Пешком он добрался до гаража на Речной улице, также поблизости от Бикон-стрит. Разбудил домоправительницу, уполномоченную владельцем вести переговоры о сдаче гаража. С трудом она отыскала ключ, показала ему гараж, жалуясь на радикулит. Цену владелец заломил высокую, но Флетча прельстили кирпичные стены и новые, крепкие ворота. Он снял гараж на два месяца, заплатил опять же наличными, получил ключ и расписку (на имя Йохана Реклингхаузена).

На прощание посоветовал домоправительнице обратиться к врачу.

Отстояв сорок семь минут в очереди в Бюро регистрации автомобилей Массачусетса в доме 100 по Нассау-стрит, Флетч предъявил водительское удостоверение, квитанцию о покупке, страховой полис и получил регистрационное свидетельство (на голубой «шевроле»-автофургон) и две пластины с номерным знаком.

Снова отправился в Северный Кэмбридж. Там механики установили пластины на автофургон.

В Бостон он поехал на своих колесах, остановился на углу, купил в магазинчике «Разное» двадцать пять экземпляров вечернего выпуска «Бостон глоб». Хозяин магазинчика полюбопытствовал, не упомянут ли оптовый покупатель на одной из страниц этого номера? В магазинчике Флетч не мог дать определенного ответа, но, сев за руль, пролистал газету. Нет, журналисты обошли вниманием его персону.

Зашел он также в магазин скобяных товаров. Приобрел кварту черной краски, дешевую кисть и бутылку скипидара.

До Речной улицы Флетч добрался уже в темноте. Распахнув ворота и оставив автофургон на улице с зажженными фарами, вошел в гараж и расстелил газеты по бетонному полу. Потом загнал «шевроле» на бумагу и закрыл ворота.

Следя за тем, чтобы не запачкать одежду, забрался на крышу автофургона и во всю длину черной краской написал прописными буквами «НЕБОСЬ, КАЙФУЕШЬ!» Слез на пол. На левом боку автофургона появилась надпись «НАКОРМИТЕ НАРОД!» На правом — «ПРИСПОСАБЛИВАЙСЯ!»

На влажном от мелкого дождя металле буквы сразу же расползлись, чего он, собственно, и добивался.

Отмыв руки скипидаром, Флетч вышел на улицу и запер гараж. Затем на такси доехал до отеля «Шератон-Бостон» и взял напрокат темно-синюю «форд-гранаду», на которой добрался до дому и оставил у тротуара.

Глава 9

В квартире горели все лампы.

Снимая пальто, Флетч прошел в кабинет. Бросил пальто на кресло. На столе лежала записка.

«Позвоните графине ди Грасси в „Риц-Карлтон“. Миссис Сэйер».

— Черт! — вырвалось у Флетча.

— Плохие новости, мистер Флетчер? — инспектор Флинн смотрел на него из прихожей. — Боюсь, это еще не все.

Из гостиной появился Гроувер.

— Ваша миссис Сэйер разрешила нам остаться после ее ухода, убедившись, что мы не только сотрудники бостонской полиции, но и добропорядочные люди.

Флетч бросил записку на стол.

— Если вы хотите поговорить со мной, давайте уйдем из этой комнаты. Она порядком надоела мне за вчерашний вечер.

— Именно поэтому мы дожидались вас в гостиной, — Флинн отступил, давая Флетчу пройти. — Там просторнее.

— Не хотите ли выпить, господа? — спросил Флетч на правах хозяина.

— Мы при исполнении, но вам никто не запрещает промочить горло.

Флетч пить не стал, сел на один из диванов у камина, тот, рядом с которым лежал труп.

— Нам пришлось побегать за вами, — Флинн опустился на другой диван. — После утреннего исчезновения вы, наверное, поняли, что скрыться из Бостона невозможно, во всяком случае, на общественном транспорте.

— Исчезновения?

— Только не говорите нам, что вошли в одну дверь «Риц-Карлтона», а вышли через другую не для того, чтобы отцепиться от «хвоста», а чисто случайно.

— Какого «хвоста»? — Флетч изобразил изумление. — Я заходил в отель, чтобы купить газету.

— Это же надо, Гроувер. Святая невинность. Вся бостонская полиция поднята на ноги, лучшие люди дежурят на автостанциях, железнодорожных вокзалах, в аэропортах, вооруженные приметами нашего подозреваемого в убийстве, а мистер Флетчер преспокойно заявляется домой, чтобы сообщить нам, что вошел в одну дверь, а вышел в другую лишь для того, чтобы купить газету.

— Еще я купил карту Бостона.

— Вы собирались удрать, — твердо заявил Флинн. — Полчаса назад взяли напрокат машину. Синюю «форд-гранаду»… Какой номерной знак, Гроувер?

— R99420, — ответил Гроувер, заглянув в блокнот.

— Между прочим, Гроувер, отмените розыск машины. Пусть патрульные дорожной полиции штата немного отдохнут. Мистер Флетчер уже дома.

Гроувер ушел в кабинет, чтобы связаться по телефону с дорожной полицией.

— Уж не скипидаром ли от вас пахнет? — поинтересовался Флинн.

— Это новый мужской одеколон. «Дюбюф». Очень популярен во Франции.

— Я бы поклялся, что это скипидар.

— Могу прислать вам флакон, — предложил Флетч.

— О нет, не хочу причинять вам лишних хлопот.

— Никаких хлопот. Честное слово.

— Он, наверное, дорогой.

— Все зависит от того, покупаете ли вы унциями или квартами.

— Вы на меня не обижайтесь, но я еще не знаю, хотелось бы мне, чтобы от меня так пахло. Все равно, как от маляра, закончившего рабочий день. Полагаю, этот запах — символ мужественности.

— А вы не согласны?

— Люди странным образом реагируют на запахи. Особенно французы.

В гостиную вернулся Гроувер.

— Инспектор, я чувствую запах скипидара. А вы?

— Я — нет, — ответил Флинн.

Гроувер застыл посреди комнаты, гадая, где же ему сесть.

— Вы хотите, чтобы я записывал ваш разговор, инспектор?

— Честно говоря, ваши записи мне абсолютно ни к чему. У меня особый дар, мистер Флетчер. Вы вот пишете о живописи, и у вас обостренное чувство зрения. И, полагаю, утонченное обоняние, иначе вы не стали бы выкладывать кругленькую сумму за французский одеколон, по запаху ничем не отличающийся от скипидара. Меня же Бог наградил другим — я никогда не забываю того, что услышал. Все дело, наверное, в этих чудесных ирландских ушах, — зеленые глаза хитро блеснули, когда ручищи Флинна коснулись его ушей. — Уши поэта.

Гроувер устроился на стуле, держа блокнот и ручку наготове.

— Когда мы ехали домой, Гроувер задал мне перца, мистер Флетчер, — заговорил Флинн мягким голосом. — Вы понимаете, за то, что я не арестовал вас. Он-то полагал, что оснований для вашего ареста у нас хватало.

— А вы нет? — простодушно спросил Флетч.

— Основания у нас были, — признался Флинн. — Но я объяснил Гроуверу, что предпочитаю оставить подозреваемого на свободе и вести за ним слежку. Легче узнать человека, когда он живет среди людей и делает все, что ему вздумается, чем в тюремной камере, где он настороже и в окружении адвокатов. Я выдержал жуткую трепку. А утром вы преспокойно ускользаете от слежки, естественно, даже не подозревая о ней, и проводите день в свое удовольствие, без нашего надзора.

Флетч не воспользовался приглашением рассказать, чем он занимался с утра и до вечера.

— Вы, наверное, опасались, что я могу убить кого-то еще? — спросил он.

— Именно! — вырвалось у Гроувера.

Взгляд Флинна показал Гроуверу, что его терпят, как неизбежное зло.

— По моему убеждению, — продолжил Флинн, — Ирвин Морис Флетчер, пусть даже представившийся нам Питером Флетчером, не смог бы убить роскошную девицу в своей квартире, во всяком случае, трезвым, а потом по-будничному сообщить в полицию о случившемся. У него была возможность стереть отпечатки пальцев, запаковать чемоданы, уехать в аэропорт и в мгновение ока покинуть страну.

— Благодарю вас, — ввернул Флетч.

— Более того, он мог одеть тело, по черному ходу вынести на улицу и в темноте ночи оставить в любом месте города Бостона.

Флетч обдумал этот вариант.

— А что делает наш приятель? Звонит в полицию. Не признается в совершении убийства, но звонит в полицию. Он заслуживает некоторого доверия, Гроувер, за непоколебимую веру в то, что закон превыше всего, а полиция твердо стоит на его страже.

Уши Гроувера покраснели. Из-за одного слова его отчитывали, как нашкодившего ребенка.

— Однако, — Флинн уселся поудобнее, — полученные сегодня материалы существенно усиливают позицию Гроувера. Вас интересует, что я имею в виду, мистер Флетчер?

— Разумеется.

— Во-первых, когда, по-вашему, мистер Барт Коннорс отправился в Италию?

— Не знаю. Вилла в его распоряжении с прошлого воскресенья.

— А сегодня среда. Миссис Сэйер подтверждает, что видела Коннорса в субботу. Он попросил ее прийти в понедельник и провести генеральную уборку в связи с вашим приездом во вторник, то есть вчера. Так она и сделала. Поэтому, вполне логично предположить, что Коннорс улетел в Италию то ли в воскресенье, то ли днем в понедельник.

— Нет возражений, — согласился Флетч.

— До сих пор нам не удалось установить точную дату его отлета. Проверка авиакомпаний показала, что ни одна из них не выдавала билет Бартоломео Коннорсу.

— Он мог вылететь из Нью-Йорка.

— Не вылетел, — отрезал Флинн. — А так как мистер Коннорс один из руководителей известной в Бостоне юридической фирмы, я не могу поверить, что он отправился в путешествие по подложному паспорту. Если, конечно, его отъезду не предшествовало экстраординарное событие, нам пока не известное.

— Полагаю, я могу позвонить на виллу в Италии и узнать, там ли он сейчас, — заметил Флетч.

— Возможно, мы пойдем и на это. Но не будем спешить. Не след поджаривать куропатку, пока у нее не обсохли перышки.

— Что?

— Теперь перейдем к миссис Сэйер. Вдова, две взрослые дочери. Одна преподает в школе в Маттапане. Живет отдельно от матери. Вторая учится в медицинском институте в Орегоне. Миссис Сэйер подтверждает, что у нее есть ключ от квартиры, но она его никому не давала и не дает. Воскресенье она провела с хорошим знакомым, разведенным шестидесятилетним бухгалтером, который частенько навещает внуков в Нью-Бедфорде.

— А я, представьте себе, никогда не подозревал миссис Сэйер, — признался Флетч.

— У нее был ключ, — стоял на своем Флинн. — И плохой человек мог бы воспользоваться ее доверчивостью в собственных интересах. Она говорит, что шесть месяцев назад Коннорс пережил болезненное расставание с женой. Пока они живут раздельно, но миссис Сэйер считает, что развод неизбежен. Она уверена, что с тех пор в квартире бывали женщины. Она находила их вещи при уборке. Но уверена, что никто из них в квартире не жил, поскольку ни в шкафах, ни в ящиках они не оставляли свою одежду и белье. Из этого, собственно, и следует ее вывод, что никому из этих женщин ключа Коннорс не давал.

Гроувер чихнул.

— В квартире находятся очень ценные картины, не так ли, мистер Флетчер? Так что можно предположить, что Коннорс не раздавал ключи от нее направо и налево.

— Да, картины дорогие, — признал Флетчер.

Он еще не составил полного каталога находящихся в квартире картин, но и то, что он уже видел, производило впечатление. Помимо Брауна в кабинете, спальню украшала картина Матисса,[64] гостиную — Клее[65] (на стене за спиной Гроувера), а столовую — Уорхола.[66]

— Нужно отметить, что в квартиру можно проникнуть через дверь черного хода на кухне. Она предназначена для выноса мусора. Замка в ней нет. Запирается она только изнутри на два засова. Миссис Сэйер говорит, что никогда не забывает задвигать их. И действительно, вчера вечером, когда мы прибыли сюда, засовы были задвинуты. То есть никто не мог уйти черным ходом.

— Но кто-то мог войти через ту дверь, — отметил Флетч. — Задвинуть засовы и выйти, как принято, через входную дверь.

— Совершенно верно, — склонил голову Флинн. — Но как это сделать, не зная заранее, что дверь незаперта?

— Случайно, — предположил Флетч.

— Да, да, случайно, — чувствовалось, что в случайность Флинн не верит. — Теперь перейдем к вам.

Гроувер весь подобрался, приготовился записывать.

— Вашингтон соблаговолил выслать нам вашу фотографию и отпечатки пальцев, — Флинн добродушно улыбнулся. — У человека уже нет права на личную жизнь.

От улыбки Флетчу стало не по себе.

— Мы узнали много интересного. Обвинение в подделке чека. Два вызова в суд. Злостная неуплата алиментов…

— Перестаньте, Флинн.

— Все судебные иски отозваны. Я не собираюсь изображать вашего адвоката, хотя и защищаю вас перед Гроувером. Но я посоветовал бы, поскольку претензий к вам более нет, позаботиться о том, чтобы эти материалы изъяли из вашего досье. Собственно, их и не должно там быть. Кто знает, как отнесется к вам чиновник вроде меня, ознакомившись с ними? Среди людей бытует мнение, что дыма без огня не бывает.

— Благодарю за дельный совет.

— Я также выяснил, что вы награждены «Бронзовой звездой». Правда, не понял, что означает пометка «не вручена».

Гроувер смотрел на Флетча с нескрываемым презрением.

— Скользкий вы тип, Ирвин Морис Флетчер, — подвел итог Флинн.

— Держу пари, вы не хотели бы, чтобы вашей дочери достался такой муж.

— Я бы попытался отговорить ее, — согласился Флинн.

— Вам даже не нравится мой одеколон.

— Вас еще не опознал ни один из таксистов, что возят пассажиров из аэропорта.

— А зачем вам это нужно?

— Мы хотим знать, приехали вы из аэропорта в одиночестве или с дамой.

— Понятно.

— Даже тот парень, что привозил кого-то вчера днем к дому 152 по Бикон-стрит, не признал вас. Не помнит он и того, ехал ли с ним один человек или двое.

— Потрясающе.

— Эти аэропортовские таксисты — народ независимый. Слишком независимый. Вчера вечером четыре такси подвозили пассажиров из этого района к «Кафе Будапешт». Ни один из водителей вас не узнал и не помнит, были вы один или в компании.

— Я у них всех в неоплатном долгу.

— Не все готовы сотрудничать с нами так же, как вы, мистер Флетчер.

— Мерзавцы.

— Не опознали вас и официанты в «Кафе Будапешт». Какой, должно быть, для вас удар. Надушиться таким дорогим одеколоном, провести час или два в модном ресторане, и чтобы ни у кого это не отложилось в памяти.

— Я потрясен до глубины души.

— А казалось бы, официанты могут запомнить мужчину, который ест один, занимая весь столик, пусть и на двоих, не так ли? Ведь стоимость заказа отражается на их доходе.

До восьми часов оставалось десять минут.

— Таких вот успехов мы добились с вашей фотографией. Немало интересного мы узнали по вашим отпечаткам пальцев.

— Я сгораю от нетерпения.

— В этой комнате ваши отпечатки обнаружены в двух местах. На клавише кабинетного рояля, вы коснулись ее правым указательным пальцем. Не представлял себе, что вы еще и музыкальны.

— Наоборот, у меня нет слуха.

— Я сказал, в двух местах, помимо выключателей? Если нет, то считайте, что я поправился. Могу предположить, что, войдя в квартиру и осмотревшись, вы зажгли свет в гостиной, подошли к роялю, коснулись одной клавиши, прошли через столовую на кухню, везде зажигая свет. Не привыкли вы экономить электроэнергию.

— Наверное, нет.

— Так вот, в гостиной ваши отпечатки обнаружены лишь на бутылке виски и на кувшине с водой.

— Не стану спорить.

— Бутылка была полная. Вы открыли ее.

— Да.

— Мистер Флетчер, эта бутылка виски и есть орудие убийства.

Зеленые глаза впились во Флетча. Он почувствовал, что они способны разглядеть содержимое его желудка. Боковым зрением он увидел бледное лицо Гроувера, также пристально наблюдающего за ним.

— На бутылке только ваши отпечатки, мистер Флетчер. Остальные стерты. Винные бутылки часто протирают перед тем, как поставить на стол.

— А есть в гостиной другие отпечатки? — спросил Флетч. — Я хочу сказать, пальцев других людей?

— Миссис Сэйер, девушки, Рут Фрайер, и еще одного человека, предположительно мужчины, вероятнее всего, Бартоломео Коннорса.

— Много отпечатков пальцев девушки?

— Мало. Но достаточно, чтобы утверждать, что убили ее в этой комнате. Отпечатки она оставила еще живой.

Флетч промолчал. Да и что он мог сказать.

— Самое печальное в этой истории, мистер Флетчер, что эта бутылка виски, если вы помните, чему учили вас на уроках физики, является куда более надежным орудием убийства именно в запечатанном виде, а не после того, как ее вскрыли и отлили часть содержимого.

— О Боже.

— Открыв бутылку и выпив пол-унции виски, вы пытались отвлечь наше внимание от бутылки, сделали все возможное, чтобы мы не пришли к мысли, что как раз бутылкой девушку и убили.

— И ничего у меня не выгорело, — вздохнул Флетч.

— Да, виновата моя неопытность. Другой бы полицейский, умудренный годами безупречной службы, даже не посмотрел бы на эту бутылку. Помнится, мне пришлось убеждать Гроувера в необходимости отправить ее в лабораторию. Я положил на это немало усилий, не так ли, Гроувер? Но я настоял на своем, поскольку не поднимался со ступеньки на ступеньку в полицейской иерархии и не получил должного образования. И эксперты весьма удивились, признав в раскупоренной, початой бутылке орудие убийства.

— Как им это удалось?

— Микроскопические частицы волос, кожи, крови, безусловно принадлежащие девушке.

Флинн выдержал долгую паузу. Спокойно сидел, наблюдая за Флетчем. То ли он ждал, пока Флетч оправится от нового шока, то ли рассчитывал, что тот начнет оправдываться.

Флетч же воспользовался своим правом помолчать.

— Не пришла ли пора вызвать адвоката, мистер Флетчер?

— Нет.

— Если вы думаете, что убеждаете нас в своей невиновности, отказываясь обратиться к адвокату, то вы не правы.

— Вы убеждаете нас в своей глупости, — подал голос Гроувер.

— Ну зачем так, Гроувер. Мистер Флетчер не глуп. А теперь он знает, что и мы не обделены умом. Может, он хочет обойтись без формальностей и сразу сознаться, облегчить душу.

— Я знаю, что ума у вас хватает, — огрызнулся Флетч. — Не пойму только, почему я чувствую себя таким дураком.

— Вы, похоже, злитесь.

— Злюсь.

— На что?

— Сам не знаю. Наверное, мне следовало что-то делать в последние двадцать четыре часа. В связи с этим убийством.

— А вы не ударили пальцем о палец?

— Нет.

— Самое удивительное в этой истории — ваша вера в нас. Наивным-то вас не назовешь.

— Вы ознакомились с моим досье.

— Как я понимаю, в данный момент вы не сознаетесь в убийстве?

— Разумеется, нет.

— Он все еще не сознается, Гроувер. Отметьте у себя, пожалуйста. Какая несгибаемая воля. Не сознается, и все тут. Тогда пойдем дальше, — Флинн наклонился вперед, уперся локтями в колени, сложил руки перед собой. — Вчера вечером вы сказали, что никогда ранее не видели Рут Фрайер.

— Могу подтвердить это и сейчас.

— Ключ, любезно предоставленный вами, привел нас в ее отель, расположенный, кстати, в аэропорту. Мы просмотрели ее вещи. Переговорили с соседкой по номеру. Затем с ее начальником. Даже если вы не видели ее раньше, можете вы догадаться, как она зарабатывала на жизнь?

— Уж не хотите ли вы сказать, что она была стюардессой?

— Хочу.

— Потрясающе.

— «Транс Уорлд Эйрлайнс», мистер Флетчер. Временно снятая с полетов и приписанная к бостонскому аэропорту. В ее обязанности входила встреча пассажиров первого класса. В том числе и тех, что прилетели во вторник из Рима рейсом 529.

Когда Флетч вскочил, Флинн откинулся назад, возможно, от неожиданности.

Флетч направился к роялю.

Оторвался от стула и Гроувер.

Флетч нажал на одну из клавиш.

— Каким-то боком это связано со мной.

— Что? — спросил Флинн.

Флетч вернулся к дивану.

— Это убийство имеет ко мне какое-то отношение.

— Такова, значит, ваша реакция? Сядьте, Гроувер. Умница, этот мистер Флетчер. Ему потребовалось лишь двадцать четыре часа, чтобы ухватить суть.

— Блестящая работа, — похвалил его Флетч.

— О, мой Бог. Теперь еще и лесть.

— Что же мне теперь делать?

— К примеру, сознаться, идиот вы эдакий!

— Я бы сознался, инспектор, сознался, — Флетч прошелся по комнате. — Но не думаю, что в этом деле замешан кто-то из моих знакомых.

— О чем это вы?

— Человек, убивший Рут Фрайер, мог и не знать меня лично.

— Если вы хотите сказать, мистер Флетчер, что вас подставили, позвольте напомнить о вашем вчерашнем утверждении, что в городе вы никого не знаете.

— В городе, но не в мире. Многие ненавидят меня.

— И их становится больше с каждой минутой. К примеру, Гроувер.

— В Италии все знали о моих планах. В Канья, в Риме, в Ливорно. То же можно сказать о лондонской фирме «Обмен домов». Я начал готовиться к поездке три недели назад. Написал давним друзьям в Калифорнию, что попытаюсь вырваться к ним, приехав в Штаты. Написал в Сиэтл, в Вашингтон.

— Все ясно, мистер Флетчер. Мы посадим за решетку весь мир, а вас оставим на свободе.

— Речь не о том, инспектор. Я не думаю, что вину за убийство хотели возложить именно на меня. Возможно, убийство не готовилось, а произошло случайно. А я оказался первым, кто вошел в эту квартиру после случившегося.

— Ну и ну. Похоже на одного французского философа, который, через тридцать лет после рождения, решил, что между ним и окружающим миром есть определенная взаимосвязь.

— А не пригласить ли мне вас пообедать со мной? — неожиданно сменил тему Флетч.

— Пообедать! Да он сумасшедший, Гроувер. Дело в том, мистер Флетч, что мы оба думаем, а не пригласить ли вас проехаться с нами.

— Не буду возражать, если ресторан выберете вы, — Флетч словно и не понял намека. — Город вы знаете лучше меня.

— Что ж, следует отметить, что до этой минуты он вел себя так, словно не имел никакого отношения к расследуемому нами преступлению, — сообщил Флинн невидимому слушателю. — Полностью соответствовал роли невиновного и надежного свидетеля. Вот в чем загвоздка. Что будем с ним делать, Гроувер?

— Посадим за решетку.

— Решительный человек этот Гроувер.

— Предъявим обвинение.

— Вы же знаете, что мистер Флетчер может нанять искусных адвокатов, частных детективов, внести залог, выразить протест через прессу, прибегнуть к затяжкам расследования, апелляциям, вплоть до Верховного Суда.

— Посадите его за решетку, Френк.

— Нет, — Флинн встал. — Он не уехал из Бостона вчера. Не уехал сегодня. Можно с достаточной уверенностью предположить, что никуда он не денется и завтра.

— Завтра он сбежит, инспектор.

— Не будем осложнять себе жизнь. Пока мы не загнали мистера Флетчера в угол. Хотя мне уже казалось, что победа близка.

— Каких же улик нам еще не хватает?

— Точно сказать не могу. Улик у нас горы. Кажется, я пришел сюда в шляпе. А, вот и она. Невежливо говорить в присутствии третьего лица, Гроувер, полностью игнорируя его, словно он мертв.

В прихожей Флинн надел шляпу.

— Мне предстоит еще одна взбучка, мистер Флетчер. По пути домой Гроуверу, возможно, удастся убедить меня в вашей виновности. Пока этого не произошло. Покойной ночи.

Глава 10

Флетч решил, что в ресторан идти уже поздно. Тем более, на примере прошлого вечера убедился, что для обслуживающего персонала является человеком-невидимкой. В поисках съестного порылся на полках буфета, но всю его добычу составила жестянка с рубленым мясом.

Пока он ел, телефон звонил трижды.

В первый раз, когда он открывал банку, ему продиктовали телеграмму из Канья.

«Коннорс — милый обиженный человек. О папе ничего нового. Люблю — Энди».

Значит, Коннорс-таки в Италии. Милый или обиженный, какая, собственно, разница. Главное, он в Италии.

Вторично позвонили, когда он собирался поставить сковородку на плиту.

— Ужели это знаменитый маг журналистики, великий И. М., единственный и неповторимый, одна нога здесь, другая — там, Ирвин Морис Флетчер?

— Джек! — голос своего прежнего босса в Чикаго, редактора отдела городских новостей, Флетч не мог спутать ни с каким другим в мире. Более года ему приходилось слышать его по телефону, днем и ночью, в любое время суток. — Где ты?

— Значит, выдаешь себя за Питера Флетчера? Я только что нашел на столе корректировку из Бостонского полицейского управления.

— В Чикаго?

— Нет, сэр. Прямо здесь, в Бинтауне. Ты разговариваешь с ночным редактором «Бостон стар».

— Ты ушел из «Пост»?

— Если бы я знал, что в убийстве замешан И. М. Флетчер, та заметка никогда не попала бы на седьмую страницу.

— На пятую.

— Я дал бы ее на первой полосе, с большущими фотографиями, чтобы читатели не могли отделить тебя от убитой девушки.

— Премного тебе благодарен. Значит, у меня есть знакомые в Бостоне.

— Что?

— Как получилось, что ты ушел из «Пост»?

— Бостон предложил больше денег. Разумеется, они не сказали, что и жизнь здесь куда дороже. После того, как ты уволился из «Пост», все там стало иначе. Жизнь, можно сказать, замерла, веселье кануло в Лету.

— Да, наверное.

— Слушай, а тебе не нужна работа?

— Сейчас нет. Как Дафна и дети?

— Все по-прежнему, пудра для лица и ореховое масло. Почему, ты думаешь, я работаю по ночам?

Флетч никак не мог взять в толк, почему Джек не разводится. На жену он даже не смотрел. От детей, считал, один шум.

— Эй, Флетч, они собираются отдать тебя под суд?

— Возможно. Кто такой Флинн?

— Ты о Френке Флинне? Тебе повезло. Только поэтому ты до сих пор не в кутузке.

— Я знаю.

— Его принцип — тише едешь, дальше будешь. Он никогда не спешит с арестом. Но еще ни разу не ошибся. Если он арестует тебя, считай, что надежды на спасение нет.

— Что в его досье?

— Практически ничего. Появился в Бостоне полтора года назад, что весьма необычно. Копы редко меняют города, знаешь ли. У него чин инспектора. Большая семья. Музыкален. Играет на скрипке или чем-то еще.

— Свое дело знает?

— Раскрыл с дюжину тяжелых преступлений. Довел до конца несколько дел, на которые все уже махнули рукой. Если ты виновен, он прижмет тебя к стенке. Кстати, ты ее убил?

— Спасибо, что спросил.

— Как насчет ленча?

— Когда?

— Я думаю, лучше всего завтра. На меня нападает депрессия, если приходится навещать друзей в тюрьме.

— Раз ты работаешь по ночам, ленч у тебя довольно поздно, так?

— Около двух. Тебя это устроит?

— Вполне.

— Если у тебя есть галстук, мы можем пойти в «Локе-Обер».

— Где это?

— Тебе не найти. В темном переулке. Просто попроси таксиста отвезти тебя в «Локе-Обер».

— Понял.

— Там два обеденных зала, внизу и наверху. Встретимся в нижнем.

— Идет.

— Желаю тебе и дальше оставаться на свободе. Пожалуйста, больше не бей никого по голове, предварительно не позвонив в «Стар». У нас лучшие в Бостоне фотографы.

— До встречи, Джек.

Третий звонок раздался, когда он уже умял полбанки.

— Флетчер. Дорогой.

Графиня ди Грасси. Бразильская секс-бомба. Сильвия. Мачеха Энди.

— Привет, Сильвия.

— Вы мне не перезвонили, Флетчер.

— Я не знал куда. Где вы?

— В Бостоне, дорогой. Я звонила раньше и просила оставить записку.

Флетч молчал.

— Я в «Риц-Карлтоне».

— Вы не можете позволить себе «Риц-Карлтон», Сильвия.

— Я — графиня ди Грасси. Нельзя ожидать от графини ди Грасси, что она остановится в какой-нибудь, как это у вас называется, клоповой дыре.

— Однако в «Риц-Карлтоне» ожидают, что графиня ди Грасси оплатит счет.

— Ну почему вы такой злой, Флетчер. Это не ваше дело.

— А что вы вообще тут делаете, Сильвия?

— Знаете, что сказала мне Анджела? Вы полетели в Бостон, чтобы повидаться с родными в Сиэтле. Даже у меня есть карта, Флетчер. Я тоже приехала, чтобы повидаться с вашими родными в Сиэтле.

— Сильвия, мои здешние дела ни в коей мере не касаются вас.

— Я думаю, касаются, Флетчер. Вы и Анджела, как бы это сказать, пытаетесь обвести меня вокруг пальца.

— Что?

— Вы хотите лишить меня того, что принадлежит мне по праву.

— О чем вы говорите?

— Сначала эта трагедия с дорогим Менти. А теперь еще ваш заговор.

— Вы же — скорбящая вдова и должны быть в Риме. Или Ливорно.

— Вы и Анджела решили ограбить меня. Обмануть. Менти обезумел бы от ярости.

— Чепуха.

— Немедленно приезжайте ко мне в отель, Флетчер. Скажите мне, что это неправда.

— Я не могу, Сильвия. Нас разделяют многие мили.

— Сколько?

— Восемнадцать, может, двадцать, Сильвия. Бостон — большой город.

— Приезжайте утром.

— Не могу. Я занят.

— Чем это?

— Деловое свидание.

— Тогда к ленчу.

— Меня уже пригласили на ленч.

— Флетчер, я прилетела сюда, чтобы встретиться с вами. Я позвоню в полицию. Они прислушаются к графине ди Грасси, остановившейся в «Риц-Карлтоне».

— Я в этом не сомневаюсь, Сильвия. Менти когда-либо говорил вам, что вы — сучка?

— А вы — сукин сын, Флетчер.

— Не ожидал услышать такое от графини.

— Я могу выразиться и почище, на португальском или французском.

— Я вам верю. Хорошо. Я приеду в отель.

— Когда?

— Завтра. Во второй половине дня. В шесть часов.

— Поднимайтесь в мой номер.

— Нет. Встретимся в баре. В шесть часов.

— Если вы не появитесь, в половине седьмого я позвоню в полицию.

— Только не пользуйтесь их контактным телефоном. Почему-то им это не нравится.

— Что?

— Заткнитесь.

Остатки еды он спустил в унитаз.

Глава 11

— Посмотрите только, что сделал какой-то сукин сын с моим автофургоном.

Флетч, в джинсах, свитере и сапогах, повел управляющего авторемонтной мастерской к дверям.

Теперь, зная, что за ним следили, он отодвинул засовы на двери в кухне и спустился черным ходом. И по переулку довольно быстро добрался до Речной улицы.

Выехал из гаража и отправился в мастерскую.

Управляющий прочитал «НАКОРМИТЕ НАРОД» и печально покачал головой.

— Подростки.

Засунув руки в карманы, он обошел машину, чтобы увидеть «ПРИСПОСАБЛИВАЙСЯ!»

Сквозь тучи проглянуло солнце.

— Еще и на крыше, — пояснил Флетч.

Возвращаясь назад, управляющий приподнялся на цыпочки и вытянул шею, чтобы разглядеть надпись на крыше фургона.

— Придется перекрашивать полностью.

— Дерьмо, — процедил Флетч.

— Маленькие мерзавцы, — вздохнул управляющий. — Призывают кормить народ, но плевать им на того, кому принадлежит машина.

— То есть на меня, — пояснил Флетч.

— Фургон застрахован?

— Конечно.

— Хотите проверить, возместит ли страховка расходы?

— В первую очередь мне нужна машина, получу я деньги по страховке или нет. В таком виде я не могу на ней ездить.

— А чем вы занимаетесь?

— Я — сантехник, — ответил Флетч.

— Понятно. Едва ли кто захочет, чтобы такая машина стояла у их дома. Вы можете потерять несколько клиентов.

— Я потеряю их всех. Перекрасьте ее. Я заплачу, а потом сам разберусь со страховой компанией.

— В тот же голубой?

— А получится?

— Боюсь, что нет. Черное будет проглядывать.

— Тогда пусть весь фургон будет черным.

— Сукины дети. Даже темно-красный не поможет. И темно-зеленый тоже. Хорошо бы их выпороть.

— Покрасьте черным.

— Вы хотите черный фургон?

— Конечно нет. Если б я хотел иметь черный, я бы такой и купил.

— Он будет похож на катафалк.

— Чертов катафалк.

— Регистрационное свидетельство у вас с собой?

— А зачем оно мне?

— Должен отнести его в Бюро регистрации. Чтобы там отметили изменение окраски.

— Чтоб они сдохли.

— Что?

— Послушайте, — Флетч изобразил раздражение. — Я — жертва преступления. Если бы фараоны делали то, что им положено, а не заставляли нас заполнять бесконечные бланки, никто и близко бы не подошел к моей машине.

— Это уж точно.

— Вот пусть они и катятся к чертовой матери. Я уведомлю их, когда найду для этого время.

— Значит, вы хотите, чтобы я перекрасил его в черный цвет?

— Я не хочу. Но другого выхода нет.

— Когда он вам нужен?

— Немедленно. Я уже опаздываю на работу.

— Сегодня уже ничего не выйдет. Завтра с утра.

— Ладно. Раз уж вы говорите, что раньше никак нельзя.

— Вы собираетесь поехать в Бюро регистрации?

— Я собираюсь на работу. А Бюро регистрации подождет, пока у меня появится для него время.

— Ладно. Я вас понял. Мы перекрашиваем автофургон. Вы сообщаете об этом в Бюро регистрации.

— Чертовы подростки, — все еще кипел Флетч. — Извращенцы.

— Если вас остановят, не говорите, где вы перекрашивали фургон.

— Чтоб они сдохли, — подвел черту Флетч.

Глава 12

Флетч ждал, пока кабина лифта со скрипом и лязганьем поднимется на шестой этаж.

Открылась дверь квартиры 6А. Появился карликовый пудель, за ним — поводок и женщина. Хотя часы показывали лишь половину второго, чувствовалось, что женщина уже изрядно набралась. Пока Флетч держал раскрытой дверь лифта, она копалась в сумочке в поисках ключа. Пудель с интересом разглядывал Флетча. Убедившись, что ключ при ней, женщина с треском захлопнула дверь квартиры.

— Смотрите под ноги, — предупредил Флетч.

Женщина, однако, все равно едва не упала, споткнувшись о порожек перед кабиной лифта, Флетч нажал кнопку «1». Они поплыли вниз.

— Вы поселились в квартире Барта? — спросила женщина.

— Да. Моя фамилия — Флетчер.

Как могло случиться, что женщина ничего не слышала об убийстве? Впрочем, чего требовать от алкоголички.

Флетч погладил собаку.

— А когда уехал Барт? — любопытство женщины, похоже, не знало границ.

— В субботу. Или воскресенье. Он поживет в моем доме в Италии.

— О, — отреагировала женщина.

Как же она будет выгуливать собаку, гадал Флетч.

— Это невозможно.

— Что? — не понял Флетч.

— Я видела Барта во вторник.

— Неужели?

— Во вторник вечером. В баре на этой улице. Называется он «Снегирь».

— В какое время?

Она пожала плечами.

— Ближе к вечеру. В шесть часов.

— Вы уверены, что это было во вторник?

— Он был в твидовом пиджаке спортивного покроя. То есть шел он не с работы. Странно, подумала я. С ним была симпатичная женщина.

— Как она выглядела?

— Симпатичная. Молодая.

Кабина лифта остановилась.

Флетч распахнул дверь.

— Вы в этом уверены?

— Я люблю Барта, — она протиснулась мимо него.

Задумавшись, Флетч наблюдал, как нетвердой походкой женщина идет по холлу. Догнал он ее у самой двери. Взялся за ручку, чтобы открыть ее.

— Вы говорили с Бартом во вторник вечером?

— Нет. Я ненавижу этого сукиного сына.

Вслед за женщиной Флетч вышел на улицу.

— У вас очаровательная собака.

— О, я ее обожаю. Миньон. Ты у нас красавчик, не так ли?

На тротуаре она подала Флетчу затянутую в перчатку руку.

— Я Джоан Уинслоу. Загляните ко мне как-нибудь. Пропустим по рюмочке.

— Благодарю вас. Обязательно, — пообещал Флетч.

Глава 13

— А вот и грозная пресса, — Флетч встал, протягивая руку.

Джек Сандерс опоздал на пятнадцать минут. Флетч, собственно, и не ожидал, что его босс прибудет вовремя, поэтому предусмотрительно заказал «мартини» с водкой, который и потягивал маленькими глоточками. Через окно он видел детектива в штатском, маящегося в переулке. Солнце то появлялось, то исчезало за быстро бегущими облаками, и детектив или щурился от ярких лучей, или уходил в тень. Флетч даже подумал, а не пригласить ли бедолагу к столу.

— Извини, что припозднился, — Джек Сандерс пожал протянутую руку. — Моя жена защемила ресницы дверцей холодильника.

— Репортер всегда может опоздать, потому что твердо знает — именно его появление знаменует свершение события, — они сели. — Как обычно, джин?

Джек заказал «мартини».

Если Сандерс и изменился, то лишь в мелочах. Очки стали толще, волосы песочного цвета — реже. Да живот чуть больше нависал теперь над поясом.

— За прежние времена, — поднял бокал Джек.

— За конец света, — предложил Флетч свой тост. — Это будет потрясающая история.

Они поговорили о новой работе Джека, о его жизни в Бостоне, вспомнили былые деньки в «Чикаго пост». Заказали по второму бокалу.

— Да, порезвились мы вволю, — мечтательно улыбнулся Сандерс. — Помнишь, как ты разделался с начальником налогового управления. В виновности его сомнений не было. Дело передали в суд. И не смогли представить доказательств его вины, потому что все доказательства были у жены, а вызвать ее свидетельницей не представлялось возможным. Показания жен не принимаются во внимание, даже если они живут отдельно.

— И газета не слишком уж издевалась над бессилием окружного прокурора. Проявляла предельную деликатность, как мог бы сказать этот Флинн.

— Ответственность журналиста, Флетч. Вот что самое главное. Когда же ты это уяснишь?

— Паршивая подготовка процесса, — возразил Флетч. — Я не сделал ничего такого, что оказалось бы не по силам любому фэбээровцу.

— А как, собственно, ты получил ту информацию?

— Не имею права говорить.

— Перестань, я уже не твой босс.

— А вдруг ты им еще станешь.

— Надеюсь на это. Слушай, мы не в Иллинойсе, этот парень в тюрьме…

— С какой стати я должен раскрывать тебе свои методы? Твои отчеты о ходе судебного процесса ничем не отличались от прочих.

— Но когда ты принес статью, я ее напечатал.

— Да, напечатал. Разумеется, напечатал. Полагаешь, я должен благодарить тебя? Ты получил премию, а потом долго говорил о коллективных усилиях.

— Я же дал тебе наградной знак. На десять или пятнадцать минут. Я помню, как передавал его из рук в руки.

— А я помню, как ты забрал его обратно.

— Тебе стыдно. Ты стыдишься того, что сделал.

— Я получил нужные материалы.

— Ты стыдишься тех средств, к которым прибегнул, чтобы получить их. Поэтому ничего не говоришь мне.

— Немного стыжусь.

— Как ты их получил?

— Насыпал сахара в топливный бак машины его жены и поехал следом. Когда двигатель заглох, остановился, чтобы помочь ей. Поднял капот, осмотрел свечи, предложил ей еще раз завести двигатель. Ничего не получилось.

— Забавно.

— Отвез ее домой. Было уже восемь вечера. Она пригласила меня на чашечку кофе.

— Ты соблазнил ее.

— Ну зачем такие слова? Наша дружба крепла с каждой минутой и перешла в любовь.

— Как она в постели?

— Надо отметить, в ласках она не искушена, довольно фригидна.

— О Боже, ты пойдешь на что угодно ради статьи.

— У нее были свои плюсы. Чуть пониже подбородка.

— Я уверен, ты сказал ей, что работаешь в газете.

— Кажется, я упомянул, что продаю кондиционеры. Понятия не имею, с чего я это ляпнул. Наверное потому, что из каждого ее отверстия веяло холодом.

— Но ты их затыкал, — от смеха из глаз Джека покатились слезы. — Затыкал, затыкал и затыкал.

— Видишь ли, дама шантажировала своего мужа, а уж тот запускал руку в карман государства. А в свидетельницы она не годилась, потому что по закону оставалась его женой. Что она, по-твоему, заслуживала?

— Но я все-таки не пойму, как ты добился желаемого результата.

— Ну, мы вместе отправились в путешествие. В Неваду. И в мгновение ока милашку развели.

— Да, я помню представленный тобой расходный счет. Хорошо помню. Начальник финансового отдела едва не снял с меня скальп живьем. Ты хочешь сказать, что «Чикаго пост» заплатила за чей-то развод?

— В общем-то, да. Но зато она получила возможность выступить на суде как свидетельница обвинения.

— Умора, да и только. Если бы они знали.

— Но я же все указал в счете. Оплата юридических услуг во время путешествия.

— О Боже, мы думали, тебя замели за марихуану или что-то другое, но в том же духе. Возможно, застукали без штанов в казино.

— Вот и хорошо. Я сказал даме, что мы должны вернуться в Чикаго, чтобы пожениться. Оказалось, что я забыл захватить с собой свидетельство о рождении.

— Ты и вправду сказал, что готов жениться на ней?

— Естественно! А с чего иначе ей было разводиться? Я имею в виду, при сложившихся обстоятельствах?

— Ну, ты и мерзавец.

— Так говорил мне папаша. Короче, едва дама поняла, что разведена и вскорости должна приземлиться в международном аэропорту Чикаго, ее охватила паника. Она представила себе, что у трапа ее встретит пара молодых людей в строгих синих костюмах. И я убедил ее, что наилучший выход — отдать мне все документы, запаковать чемоданы и разъехаться в разные стороны.

— Что она и сделала?

— Что она и сделала. Все полученные материалы, включая заверенное ее подписью признание, мы, как ты помнишь, опубликовали.

— Это точно.

— Я сказал ей, что прилечу к ней в Акапулько, как только найду свидетельство о рождении.

— И что с ней стало?

— Понятия не имею. Полагаю, она до сих пор ждет меня в Акапулько.

— Да ты — страшный человек. Сукин ты сын. Флетчер, ты просто дерьмо. Но без тебя жизнь пресна.

— Зато статья удалась на славу. Не поесть ли нам?

Они склонились над тарелками с шатобрианом.[67]

— Сегодня мы уделили тебе больше места. Дали фотографию девушки.

— Благодарю.

— Пришлось, знаешь ли. У них серьезные улики, Флетч. На орудии убийства обнаружены отпечатки твоих пальцев.

— Тебе сказали об этом в полиции?

— Да.

— Пытаются настроить против меня общественное мнение. Негодяи.

— Бедный Флетч. Как будто ты сам ни разу не пользовался этим приемом. Что нам ждать дальше?

— Они рассчитывают на мое признание. Вот этого им не дождаться.

— Раз Флинн не арестовал тебя, значит, у него есть на то причины.

— Если ты посмотришь в окно справа от себя, то увидишь моего телохранителя.

— А ты не преувеличиваешь?

— Мне кажется, я уже понял, что к чему. Все было подстроено так, чтобы вина пала на первого человека, вошедшего в квартиру. Совершенно случайно им оказался я.

— И кто это сделал?

— Подозреваемых у меня двое. Но поставим на этом точку.

— Ты и раньше предпочитал не раскрывать карты до самой публикации.

— Журналистика — тонкое дело, Джек. Очень тонкое. При подготовке любой статьи ни на секунду нельзя терять бдительности. Возможны самые неожиданные повороты. Между прочим, нельзя ли мне воспользоваться вашей библиотекой? Меня интересуют некоторые жители Бостона.

— Конечно, можно. Кто именно?

— Во-первых, Барт Коннорс. Я живу в его квартире.

— Почти ничего о нем не знаю. Работает в одной из юридических контор на Стэйт-стрит. Кажется, занимается налогообложением.

— Ты не будешь возражать, если я загляну во второй половине дня, когда ты будешь на месте?

— Нет вопросов. По понедельникам и вторникам меня не бывает. Но ты, полагаю, захочешь зайти раньше.

— Да. Одному Богу известно, где я буду в следующий понедельник.

— Я наведывался в тюрьму Норфолка. Неплохое местечко, для тюрьмы, разумеется. Очень чисто. Хороший магазин. Правда, переизбыток заключенных.

— Вот почему Флинн не арестовывает меня.

— Мне думается, в редакции тебе не стоит называться своей настоящей фамилией. Издателю может не понравиться, если подозреваемый в убийстве будет пользоваться нашим архивом.

— Ладно. Какую мне взять фамилию?

— Смит?

— Годится.

— Джонс? Нет, лучше — Браун.

— Мне нравится.

— У меня не столь богатое воображение, как у тебя, Флетч.

— Как насчет Жаспера ди Пью Мандевилля Четвертого?

— Не слишком ли вычурно.

— Тогда просто — Локе.

— Джон?

— Ральф.

— Ральф!

— Кто-то ведь должен носить такое имя.

Кофе они оба пили без сливок и сахара.

— Я все не решался спросить тебя, что ты теперь делаешь. Наверное, боялся того, что могу услышать.

— Я снова пишу об искусстве.

— О да. Ты этим занимался в Сиэтле. Оно и спокойнее по сравнению с журналистским расследованием.

— Здесь есть свои плюсы.

— А как ты можешь себе такое позволить? Как я понимаю, ты не состоишь в штате и не получаешь жалования.

— Дядя оставил мне наследство.

— Я понял. И. М. Флетчер все-таки кого-то ограбил. Всегда знал, что этим все и кончится.

— Рейтер или ЮПИ сообщили о ди Грасси?

— Ди Грасси?

— Из Италии. Граф Клементи ди Грасси.

— О да. Странная история. Кажется, мы не стали давать этот материал. Что там особенного? Его похитили, а потом, раз выкуп не внесли, убили. Так?

— Так. Я собираюсь жениться на его дочери, Анджеле.

— О. А почему они не заплатили выкуп?

— У них не было таких денег.

— Какая трагедия.

— Осталась молодая жена, нынешняя графиня ди Грасси, ей около сорока, и Анджела, двадцати с небольшим лет от роду. У них не было ни гроша. Похитители запросили четыре миллиона.

— А почему его похитили?

— Кто-то ошибся, оценивая состояние семьи ди Грасси. Все, что у них осталось, — титул, полуразвалившийся дворец в Ливорно и маленькая квартирка в престижном районе Рима.

— Какая ужасная история. Может, нам дать пару строк?

— Едва ли, — покачал головой Флетч. — Произошла она у черта на куличках. К Бостону не имеет никакого отношения. Нет смысла рекламировать преступность.

Джек Сандерс расплатился по счету.

— Как приятно снова есть за счет газеты, — Флетч встал. — Пожалуй, придется пожалеть этого копа, что торчит на улице. У бедняги, похоже, плоскостопие. Ради него я поеду домой на такси. А мог бы пойти пешком.

— Поздравляю, — улыбнулся Джек. — Со скорой свадьбой.

— На этот раз брак будет счастливым, — заверил его Флетч.

Глава 14

В Канья, Италия, часы показывали половину десятого вечера.

Флетч слонялся по квартире без пиджака и галстука. Любовался картинами.

В его распоряжении имелись показания ненадежной свидетельницы, Джоан Уинслоу из квартиры 6А. Из ее слов следовало, что Барт Коннорс находился в Бостоне в вечер совершения убийства. Во вторник. Более того, Флинн сказал, что ни одна из авиакомпаний не продавала билета Коннорсу между субботой, когда его в последний раз видела миссис Сэйер, и вторником. Однако вчера, в среду, Энди встретилась с ним в Канья.

Следует ли ему сообщить Флинну сведения, полученные от женщины из квартиры 6А?

Флетчу не раз приходилось иметь дело с полицией. Где-то они были союзниками, где-то — противниками, иной раз приходилось идти в обход. Флинн, похоже, парень неплохой, но борьба-то шла за собственную свободу. И излишняя доверчивость могла выйти боком.

Так что не оставалось ничего другого, как жарить куропатку, высохли у нее перышки или нет.

Флетч вновь взглянул на часы и позвонил на свою виллу в Канья.

— Алло?

— Энди?

— Флетч!

— Что ты делаешь в Канья?

— Ты же сам просил меня приехать.

— Это было вчера.

— Почему ты звонишь, Флетч?

— Ты ночевала на вилле?

— У меня забарахлила машина.

— «Порше»?

— Барт сказал, что-то с диафрагмой.

— Барт сказал! Это вторая ночь, Энди!

— Да. Машину починят утром.

— Энди!

— Подожди, я приглушу проигрыватель, Флетч. А то плохо слышно.

Несколько секунд спустя в трубке вновь раздался ее голос.

— Вот и я, дорогой.

— Энди, что ты делаешь в моем доме с Бартом Коннорсом?

— Это не твое дело, Флетч. Мы, конечно, собираемся пожениться, но это не означает, что ты имеешь право контролировать каждый мой шаг.

— Слушай меня. Барт Коннорс на вилле?

Энди замялась.

— Да.

— Тогда выметайся из дому. Проведи ночь в отеле или где-то еще.

— Но почему, дорогой?

— Потому что есть свидетельства того, что твой хозяин очень вспыльчив и крут.

— Вспыльчив? Чепуха. Он просто котенок.

— Ты сделаешь то, о чем я тебя прошу?

— Думаю, что нет. Мы только сели обедать.

— Энди, тебе бы приехать сюда. В Бостон.

— Я должна вернуться в Рим. Посмотреть, чем занята великая графиня.

— Графиня здесь.

— Где?

— В Бостоне. Сильвия здесь.

— Сука.

— Почему бы тебе не вылететь из Генуи?

— Все это очень странно, Флетч. Может, ты что-то выдумываешь? Из ревности. Я же не ревную к тем людям, с которыми ты проводишь время.

— Энди, ты, похоже, меня не слушаешь.

— Не слушаю и не собираюсь слушать. Я вообще не понимаю, почему ты позвонил сюда. Ты должен искать меня в Риме.

— Я позвонил, чтобы поговорить с Бартом Коннорсом.

— Вот и говори с ним.

— Энди, после того, как я поговорю с Коннорсом, пожалуйста, еще раз возьми трубку.

— Сейчас я его позову, — ответила Энди.

Пауза затянулась.

— Алло? Мистер Флетчер?

— Мистер Коннорс? На вилле все в порядке?

— Вчера заехала ваша подружка. Она потеряла ожерелье. Мы перерыли всю виллу.

— Что сломалось в машине?

— Какой машине?

— «Порше».

— Дорога из Рима длинная. Не так ли?

— Когда вы прибыли в Канья?

— Вчера.

— В среду?

— Совершенно верно.

— Я думал, вы улетели в воскресенье.

— Мои планы изменились. Человек, с которым я собирался лететь, не смог этого сделать.

— И вы ее ждали?

— Да, но убедить не удалось.

— Вы летели через Нью-Йорк?

— Монреаль.

— Почему Монреаль? Или так удобнее?

— У меня была там деловая встреча. Я рад, что вы позвонили, мистер Флетчер, но такая болтовня стоит довольно дорого. Я надеюсь, вы звоните наложенным платежом. С оплатой по вашему номеру.

— И Рут сказала, что не поедет с вами?

— Кто?

— Рут. Она сказала, что не полетит в Канья?

— Какая Рут?

— Девушка, которую вы собирались взять с собой в Канья.

— Я не понимаю вас, мистер Флетчер.

— Мистер Коннорс, мне кажется, вам следует подумать о возвращении в Бостон.

— Что?

— В вашей квартире убили молодую женщину. Во вторник вечером. Тело обнаружил я.

— О чем вы говорите?

— Ее звали Рут Фрайер.

— Не знаю я никакой Рут Прайор.

— Фрайер. Ее ударили по голове бутылкой виски.

— Или я сошел с ума, или просто не могу понять, о чем речь.

— Во вторник вечером в вашей квартире убили девушку, которую звали Рут Фрайер.

— Это ваша работа?

— Мистер Коннорс, по всему выходит, что подозрение падает на вас.

— Как бы не так. Я в Италии.

— Но вы были в Бостоне, когда убили девушку.

— Я не имею к этому никакого отношения и не желаю, чтобы меня впутывали в это дело. Никто не мог войти в квартиру. Ключ был только у вас.

— И у миссис Сэйер.

— И у миссис Сэйер. Мой ключ при мне. Это что, шутка?

— Вас видели в Бостоне во вторник вечером, мистер Коннорс.

— В понедельник я переночевал в отеле «Паркер Хауз», потому что с воскресенья квартира считалась вашей. Знаете, Флетчер, я никак не возьму в толк, зачем вы мне все это говорите. Из квартиры ничего не украли?

— Нет.

— Я тут ни при чем. Я не знаю никакой Рут Фрайер. И какого черта вы допрашиваете меня, а?

— Меня тоже подозревают в убийстве.

— Тогда не стоит перекладывать вину на меня, дружище. Я сожалею, что кто-то умер, сожалею, что это произошло в моей квартире, но не более того. Мое дело — сторона.

— Вы — котенок.

— Что?

— Вас не затруднит передать трубку Энди?

— Если я вернусь, меня не оставят в покое. Газеты вцепятся в меня мертвой хваткой. Я — адвокат, Флетчер. В Бостоне подобная реклама приводит лишь к оттоку клиентов. Мне это совершенно не нужно. О Господи, так вы кого-то убили в моей квартире?

— Нет, я не убивал.

— Полиция уже кого-то допрашивала?

— Меня.

— Только вас?

— Да.

— Флетчер, почему бы вам не съехать с моей квартиры?

— Это не входит в мои планы.

— Я позвоню в свою фирму. Кто-то же должен защищать мои интересы.

— Я думал, происшедшее нисколько вас не заинтересовало.

— О Господи. Вы испортили нам обед. Найдется ли у вас бутылка джина?

— Да, на нижней полке у левой стены кладовой. Джин, правда, швейцарский.

— Какая ужасная трагедия. Постараюсь держаться от нее подальше.

— Ваше право. Передайте трубку Энди.

Ему ответило тяжелое дыхание. Затем послышались гудки отбоя.

Флетч положил трубку. Вечер, решил он, пройдет на вилле совсем не так, как задумывал Коннорс.

— «Пан-Америкэн Эйруэйс». Говорит мисс Флетчер.

— Что?

— «Пан-Америкэн Эйруэйс». Говорит мисс Флетчер.

— Ваша фамилия Флетчер?

— Да, сэр.

— Это Ральф Локе.

— Слушаю вас, мистер Локе.

— Мисс Флетчер, я бы хотел вылететь из Монреаля в Геную, это в Италии, во вторник вечером. Такое возможно?

— Одну секунду, сэр, сейчас посмотрю, — если ей потребовалась не одна секунда, то максимум три. — «Транс Уорлд Эйрлайнс», рейс 805, вылет из Монреаля в одиннадцать вечера во вторник. С посадкой в Париже.

— А как вас зовут?

— Линда,[68] сэр.

— Линда Флетчер? Не были ли вы замужем за Ирвином Морисом Флетчером?

— Нет, сэр.

— Действительно, голос незнакомый. Сколько нужно времени, чтобы долететь из Бостона в Монреаль?

— Примерно сорок минут, если брать полетное время. Если вы выберете восьмичасовой рейс компании «Истерн», то успеете отдохнуть перед трансатлантическим перелетом.

— Нельзя ли улететь попозже?

— Рейс компании «Дельта» в половине десятого.

Перед каждым ее ответом следовала короткая пауза: мисс Флетчер нажимала кнопки на консоли компьютера, вызывая на экран требуемую информацию.

— Вы позволите заказать вам билеты, мистер Локе?

— Может, позднее. Я перезвоню вам. Откуда вы родом, мисс Флетчер?

— Колумбус, штат Огайо, сэр.

— Огайо, это прекрасно. Никогда там не был.

Флетч побрился, принял душ, надел чистую рубашку. Время приближалось к шести.

В половине седьмого графиня обещала позвонить в полицию, если не увидит его в баре «Рица».

Но полиция сама позвонила ему.

Не успев завязать галстук, он снял трубку с телефонного аппарата в спальне.

— Как прошел день, мистер Флетчер?

— А, Флинн. Я хотел поговорить с вами.

— Часом, не решили сознаться в совершении преступления?

— Нет, об этом я как-то не думал.

— Надеюсь, у вас не сложилось впечатления, что я забыл о вас? Видите ли, сегодня утром, в ванне убили члена Городского совета, женщину. Дело это имеет политическую окраску, поэтому его поручили мне. Я-то никогда не принимаю ванны по утрам, но политикам, наверное, просто необходимо отмываться по несколько раз на день.

— Чем ее убили?

— Вас интересует орудие убийства. Пешней для льда, мистер Флетчер.

— Это же море крови.

— Да, конечно. Тем более, что первый удар пришелся по шее. Для политического убийства это уж перебор, не так ли?

— Мне бы не понравилась ваша работа, Флинн.

— У нее есть свои минусы.

— Инспектор, я хотел бы сообщить вам некоторые сведения, представляющие определенный интерес.

— Какие же?

— Женщина из соседней квартиры, 6А, зовут ее Джоан Уинслоу, говорит, что видела Барта Коннорса в Бостоне, во вторник, около шести часов вечера. Он сидел в «Снегире», это бар на Бикон-стрит, с симпатичной девушкой.

— Действительно, очень интересно. Мы с ней поговорим.

— Подозреваю, свидетелем на судебное разбирательство ее не пригласить. Но я говорил с Бартом Коннорсом. Он сейчас в Италии.

— Неужели? И, наверное, после вашего разговора останется там?

— Похоже, что так. Возвращаться он отказывается.

— Неудивительно. Впрочем, его отказ меня не волнует. С Италией у нас заключено соглашение о выдаче преступников. Разумеется, он может найти одну-две страны с таким же климатом, с которыми Соединенные Штаты не имеют аналогичного договора.

— Он сказал, что улетел в Геную из Монреаля во вторник вечером.

— Нам это известно. Рейс 770 компании «Дельта» Бостон — Монреаль, вылет в половине десятого. Затем одиннадцатичасовой рейс 805 «Транс Уорлд Эйрлайнс» в Париж.

— Ему хватало времени на убийство.

— Вполне.

— Но самое главное, он сказал, почему задержался с отъездом. Пытался уговорить одну девушку поехать вместе с ним.

— Но Рут Фрайер вернулась в Бостон в понедельник вечером.

— Он мог дожидаться ее.

— Мог.

— Выпил с ней в баре, привел в квартиру, не теряя надежды все-таки уговорить ее, вышел из себя, ударил.

— Ваши рассуждения не противоречат здравому смыслу.

— Могу предположить, что в последнее время он находился в состоянии эмоционального стресса.

— А вот это уже из области догадок. Отношения семейных пар не подвластны обычной логике. Даже после развода.

— Тем не менее…

— По меньшей мере, вы уже более серьезно подошли к собственной защите. Становится понятен ход ваших мыслей. Вы осознали, и я с удовлетворением это отмечаю, что Рут Фрайер ударили по голове бутылкой. То есть отказались от предположения, что стукнула она себя сама, а перед тем как упасть, осторожно поставила бутылку на поднос.

— Вы поговорите с Уинслоу?

— Поговорим. А пока мы получили результаты вскрытия Фрайер. Смерть наступила между восемью и девятью часами вечера, во вторник.

— До аэропорта ехать десять минут. Коннорс улетел в половине десятого.

— Десять минут. Когда бостонской полиции удается ликвидировать пробки. В предыдущие три или четыре часа она выпила три коктейля.

— В «Снегире».

— Последнее определить невозможно. Несмотря на то, что умерла она голышом, в последние двадцать четыре часа она не вступала в половые отношения с мужчиной.

— Разумеется, нет. Она отказала ему.

— Мистер Флетчер, может ли мужчина, в возрасте Барта Коннорса и с его жизненным опытом, убивать девушку только потому, что она не пожелала удовлетворить его плотские желания?

— Конечно. Если, как вы сами говорили, прилично выпьет.

— Даже тогда ему нужно преодолеть психологический барьер, чтобы убить юную особу, ответившую ему отказом.

— Откуда нам знать, что он его не преодолел?

— Должен согласиться с вами, мистер Флетчер, некоторые улики указывают на вину владельца квартиры, в которой вы сейчас живете. Но нет оснований делать однозначный вывод, что убийца — мистер Коннорс.

— У меня есть одно преимущество, Флинн. Я знаю, что не убивал. И пытаюсь выяснить, кто это сделал.

— Однако собранные против вас улики куда весомее. Рут Фрайер встречала в Бостоне пассажиров первого класса, прибывших во вторник из Рима рейсом 529 компании «Транс Уорлд Эйрлайнс». Несколько часов спустя ее нашли убитой в вашей квартире. На орудии убийства обнаружены отпечатки ваших пальцев.

— Ладно, Флинн. Что мне на это сказать?

— Вы можете сознаться в совершении преступления, мистер Флетчер, и дать мне возможность уделить все внимание расследованию убийства члена Городского совета. Так вы сознаетесь?

— Разумеется, нет.

— И по-прежнему полагаете смерть Рут Фрайер случайной и не имеющей к вам никакого отношения? В этом ваша позиция не изменилась?

— Нет.

— Гроувер настаивает, что мы должны вас арестовать и предъявить обвинение в убийстве, прежде чем вы причините вред кому-то еще.

— Но вы не собираетесь этого делать?

— Надо отметить, доводы Гроувера небезосновательны.

— А вы не искали девушку, которая подсказала мне, как добраться до дому во вторник вечером? На площади с рекламным щитом «Ситко».

— Разумеется, нет. Даже не пытались. Мы можем опросить всю женскую половину населения Бостона, но не найти тех девушек, что бывают на Кенмор-Сквэа по вечерам. Там ночные клубы, знаете ли.

— О!

— Дела у вас неважнецкие, мистер Флетчер. Улики против вас налицо. Сомневаюсь, что мы сможем к ним что-нибудь добавить.

— Надеюсь, что нет.

— Конечно, не слишком вежливо с моей стороны предлагать вам сознаться по телефону, но на мне висит другое убийство.

— Почему бы вам не перестать подкармливать прессу компрометирующей меня информацией? Она приговорит меня без суда.

— А, вы об этом. Пресса давит на меня так же, как и на вас.

— Не совсем, инспектор. Не совсем.

— Ну, хорошо. Я подумаю, что можно сделать. Даю вам передышку. Постарайтесь использовать ее с максимальной выгодой для себя. Наймите адвоката. Внутренний голос подсказывает мне никогда не следовать совету Гроувера. Может, вам следует обратиться к психоаналитику?

— К психоаналитику?

— Ваша твердая убежденность в собственной невиновности ставит меня в тупик, я искренне верю, вы думаете, что не убивали Рут Фрайер. Улики утверждают обратное.

— По-вашему, у меня провалы в памяти?

— Такое случалось, знаете ли. Человеческий мозг способен на удивительные выходки. Или я поступаю неверно, предугадывая направление действий вашего адвоката?

— Предложение дельное.

— Суть в том, мистер Флетчер, что к уликам надо относиться серьезно. Даже вам. Вы можете начать с того, что поверите в улики. Видите ли, мы просто обязаны верить уликам.

— Которых предостаточно.

— Сожалею, что требую от вас признания по телефону, но идет расследование другого убийства.

— Я понимаю.

— Полагаю, мы сможем все устроить так, чтобы заключение психоаналитика…

— Я считаю преждевременным обращаться к нему, Флинн.

— Но вы согласны, что такая версия имеет право на существование?

— Да. Разумеется.

— Молодец.

— Но такого не было.

— Я не сомневаюсь, что вы так думаете.

— Я в этом уверен.

— Конечно, конечно. Ничего другого я пока предложить не могу. Пора возвращаться к члену Городского совета.

— Инспектор?

— Да?

— Я отправляюсь в «Риц-Карлтон».

— И что?

— Всего лишь предупреждаю вас. Напомните вашим людям, чтобы на этот раз они пристально следили за боковым выходом.

— Они проследят, мистер Флетчер. Обязательно проследят.

Глава 15

«Восемнадцать, двадцать миль» до «Риц-Карлтона», находящегося в нескольких кварталах от его дома, Флетч прошел пешком.

Послонялся по вестибюлю, разглядывая книги в киоске, пока стрелки его часов не показали шесть тридцать пять.

Затем направился к бару.

Графиня Сильвия ди Грасси не могла пожаловаться на невнимание официантов. Она уже допила бокал, но один из официантов протирал и так чистый столик, второй предлагал ей тарелочку с оливками, третий просто не мог оторвать от нее глаз.

Впрочем, у Сильвии было на что посмотреть. Взбитые осветленные волосы, правильные черты лица, великолепная кожа, самое глубокое в Бостоне декольте. По покрою платье предназначалось не для того, чтобы покрыть грудь, но чтобы поддержать ее. В итоге грудь как бы шла впереди Сильвии.

— А, Сильвия. Как долетели? — Флетч чмокнул ее в щечку. — Извините, что опоздал, — все трое официантов захотели отодвинуть ему стул. — Миссис Сэйер защемила ресницы дверцей холодильника.

— О чем вы? Какая миссис Сэйер? Какие ресницы?

Большие карие глаза Сильвии переполняла подозрительность.

— Как иначе я могу объяснить свое опоздание?

— Знаете, Флетч, мне сейчас не до ваших шуток. Нечего пользоваться тем, что я плохо понимаю английский. Мне нужна правда.

— Естественно. Что вы пьете?

— Кампари с содовой.

— Все еще бережете фигуру? Правильно, все так делают, — он посмотрел на всех трех официантов. — Кампари с содовой и «Барт Тауэл». Вы не хотите «Барт Тауэл», Сильвия? Отличный коктейль. Виски и вода. Так вы говорите, Сильвия, что намерены сказать мне правду. Почему вы в Бостоне?

— Я прилетела в Бостон, чтобы остановить вас. Вас и Анджелу. Я знаю, вы строите против меня козни. Хотите украсть у меня мои картины.

— Какая ерунда. Откуда у вас такие мысли?

— В комнате Анджелы я нашла ваши записи. Адрес, Бикон-стрит, дом 152. Телефон. Список картин.

— Ясно. И заключили из этого, что я отправился в Бостон за картинами?

— А зачем же еще?

— И последовали за мной?

— Я вылетела раньше вас. Из Рима в Нью-Йорк, затем в Бостон. Я хотела опередить вас. Хотела, чтобы вы увидели меня в аэропорту.

— Забавно. Что вам помешало?

— Не смогла вылететь вовремя из Нью-Йорка.

— То есть вы были в Бостоне во вторник?

— Да. Мой самолет приземлился в Бостоне в пять часов.

— О-го-го. А я-то думал, что в Бостоне у меня нет ни одной знакомой души. И чем вы потом занимались?

— Приехала в отель. Позвонила вам. К телефону никто не подошел.

— Я обедал вне дома.

— Позвонила на следующий день, попросила оставить вам записку. Вы мне так и не перезвонили.

— Ладно, значит, вы убили Рут Фрайер.

— О чем вы говорите? Я никого не убивала.

Сильвия подалась назад, грудь — следом за ней, освобождая место официанту, поставившему перед ней полный бокал.

— Какое еще убийство?

Флетч не притронулся к стоящему перед ним бокалу.

— Сильвия, картин у меня нет. Я никогда их не видел. Не знаю, где они сейчас. Я даже не уверен, все ли понял в той истории с картинами.

— Тогда почему вы в Бостоне со списком картин? Объясните мне.

— Я приехал в Бостон, потому что пишу книгу о творчестве американского художника Эдгара Артура Тарпа-младшего. Список мифических картин ди Грасси я привез на случай, что мне встретится упоминание о какой-либо из них. Бостон — большой культурный центр.

— Знаете, как говорят американцы? Дерьмо собачье, Флетч. Вы обручены с моей дочерью, Анджелой, намерены на ней жениться. А на следующий день после похорон ее отца садитесь в самолет со списком картин в кармане и летите в Соединенные Штаты, в Бостон. Какие еще мысли должны прийти мне в голову?

— С приемной дочерью. Анджела — ваша приемная дочь.

— Знаю. Я ее не рожала. Она собирается ограбить меня.

— Завещание Менти оглашено?

— Нет. Вонючие адвокаты вцепились в него мертвой хваткой. Много неясностей, говорят они. Полиция закрыла дело. Разрешила мне надеть траур. У адвокатов все наоборот. Траур, мол, носите, но завещание пусть полежит. Да еще вы с Анджелой грабите, грабите, грабите меня.

— Анджела говорила о картинах. Менти говорил о картинах. Вы говорите о картинах. Я же их в глаза не видел. Даже не уверен в их существовании.

— Они существуют! Я их видела! Теперь, после смерти Менти, это мои картины. Бедняжка Менти. После его кончины это все, что у меня есть. Он оставил их мне.

— Вы этого не знаете. Завещание не оглашено. Это картины семейства ди Грасси. Он мог оставить их дочери. Она же — ди Грасси. Он мог оставить их вам обеим. Вам известно, как трактует подобные ситуации итальянское законодательство? Возможно, в завещании нет упоминания о картинах. Он мог оставить их музею в Ливорно или в Риме.

— Чепуха! Менти никогда бы не пошел на такое! Менти любил меня. Он очень сожалел, что картин у нас больше нет. Он знал, как я любила эти картины.

— Разумеется, любили. Но почему вы решили, что картины в Бостоне?

— Потому что вы здесь. Улететь через день после похорон! Вы и Анджела заодно. Анджела хочет захапать эти картины. Мечтает ограбить меня!

— Ладно, Сильвия. Я сдаюсь. Расскажите мне о картинах.

— Это коллекция ди Грасси. Девятнадцать картин. Некоторые Менти получил от родителей, другие купил сам. До второй мировой войны.

— А я подозревал, во время и после второй мировой войны.

— До, во время и после.

— Во время войны он был офицером итальянской армии?

— Менти не воевал. Ди Грасси переоборудовали свой дворец в госпиталь.

— Дворец? Большой старый дом.

— Они лечили итальянских солдат, мирных жителей, немецких солдат, американских… всех подряд. Менти говорил мне. Он потратил все свое состояние. Нанимал докторов, медицинских сестер.

— И приобретал кой-какие картины.

— Картины у него были. Он их не продавал. Даже после войны. Родилась Анджела. Он продал свои земли, участок за участком, но сохранил все картины. Вы знаете, какие. Список у вас.

— Да. И насколько мне удалось выяснить, о них нет никаких сведений. Нигде. Никто не знает об их существовании.

— Потому что они составляли частную коллекцию. Коллекцию ди Грасси. Вот видите! Вы их ищете!

— Я наводил справки, — признал Флетч.

— Сукин сын! Вы их ищете. И лгали мне!

— Энди дала мне список. Я пообещал что-либо узнать. И спросил одного торговца об одной картине. Пожалуйста, не называйте меня сукиным сыном. Я очень обидчивый.

— Я не позволю вам и Анджеле украсть мои картины!

— С этим мне все ясно. Вы обвиняете меня в воровстве. Вернемся к картинам. Когда их украли?

— Два года назад. Ночью. Все сразу.

— Из дома в Ливорно?

— Да.

— Разве там не было слуг?

— А, какой от них прок. Старые, сонные. Глухие и слепые. Риа и Пеп. Менти очень любил их. Последние слуги семейства ди Грасси. Я предупреждала его. Не следовало оставлять целое состояние на попечение дряхлых идиотов.

— Они ничего не видели и ничего не слышали?

— Прежде всего, они даже не поняли, что картины украдены, до тех пор, пока мы не вернулись в дом и не спросили: «А где картины?» Они привыкли к ним. Сжились с ними. И не заметили их отсутствия. Как оказалось, после нашего отъезда они не заходили в гостиные.

— И картины не были застрахованы?

— Нет. Эти глупые итальянские графы не страхуют вещи, которые всегда принадлежали им.

— Значит, Менти был старым глупым итальянским графом?

— Во всем, что касалось страховки, он ничем не отличался от других.

— Наверное, он не мог позволить себе ежегодные выплаты.

— Он не мог позволить себе эти выплаты. А потом в один день потерял все. Полиция не проявила особого интереса. Подумаешь, украли какие-то картины. И не одна большая страховая компания не собиралась заставить их разыскивать картины и людей, совершивших кражу.

— Вас не было в Ливорно, когда воры забрались в ваш дом?

— Это произошло во время нашего медового месяца. Мы с Менти уезжали в Австрию.

— Недалеко, — Флетч положил в рот одну из оливок. — Так где картины, Сильвия?

— Что означает ваше «Где картины, Сильвия?»

— Я думаю, вы их и украли. Не потому ли вы не хотите, чтобы я их нашел? Не потому ли вы здесь?

— Украла их сама?!

— Конечно. В тридцать с небольшим лет вы вышли замуж за шестидесятисемилетнего итальянского графа, с дворцом в Ливорно и квартирой в Риме. Вы — его третья жена. Он — ваш второй муж. Первым был бразилец, не так ли?

— Француз, — в голосе уже чувствовались отзвуки грозы. Впрочем, хватало и изумления.

— То есть вы имели международные связи. Вы становитесь женой старика. Уезжаете на медовый месяц. Узнаете, что он разорен. О, немного денег у него есть. Но не состояние, на которое вы рассчитывали. Вы понимаете, что все его богатство — это картины. Он на тридцать лет старше вас. Вы опасаетесь, что он может оставить картины дочери или музею. В конце концов, вы же сказали ему, что вышли за него по любви, не так ли? Потому вы позаботились о том, чтобы картины украли. А потом схоронили в каком-то укромном месте. Не вы ли подготовили похищение и убийство Менти? А теперь испугались того, что я могу вас разоблачить.

Лицо Сильвии исказилось.

— Я вас ненавижу.

— Потому что я прав.

— Я любила Менти. И никогда не причинила бы ему вреда. Картин я не крала.

— Но вы тоже покинули Рим через день после похорон.

— Чтобы поспеть за вами.

— Если будущий зять усопшего спешно уезжает, это одно. А вот скорбящая вдова — совсем иное.

— Если я кого-то убью, так только вас.

— Очень кстати вы вспомнили об убийствах, Сильвия. Вы приходили ко мне во вторник вечером? Вам открывала дверь обнаженная девушка, сказавшая, что ждет Барта Коннорса? А когда она не смогла ответить на ваши вопросы, вы, разъярившись, не ударили ее бутылкой виски по голове?

— Вы тоже не отвечаете на мои вопросы.

— Неужели?

— Вы же сказали, что ваша квартира в двадцати милях отсюда.

— Она совсем рядом, буквально за углом, Сильвия. И вы это знаете.

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Сначала вы утверждаете, что я убила Менти. Затем — какую-то девушку. У вас что-то с головой?

— Сегодня я уже допускал, что такое возможно.

— С кем вы говорили насчет картин?

— Пусть это останется моим маленьким секретом.

Флетч встал и задвинул стул под столик.

— Благодарю за коктейль, Сильвия.

— Вы не собираетесь расплатиться?

— Меня приглашали вы. Тут совсем другой мир, бэби. Платить придется вам.

Глава 16

— По-моему, отличная работа, — одобрительно кивнул Флетч. — Надписи как не бывало.

— Работа неплохая, если вам нравятся катафалки, — согласился управляющий. — Не отразится ли черный цвет на ваших заработках?

— Не знаю. Возможно, клиентам он понравится.

— А соседи могут подумать, что вы возите покойников.

С утра в пятницу небо затянули облака.

— Вы побывали в Бюро регистрации? — спросил управляющий.

— Я привез вам деньги, — ответил Флетч.

— Сейчас принесу счет.

Флетч расплатился наличными и получил ключи от черного фургона.

— Ладно, парень, — пробурчал управляющий, — если тебя остановят и выяснится, что цвет не соответствует указанному в регистрационном удостоверении, не говори, где тебе перекрашивали машину.

— В Бюро регистрации я заеду завтра, — пообещал Флетч. — В субботу.

Он уже садился за руль, когда управляющий остановил его.

— Вы не сможете уделить мне пару минут?

— А что такое?

— Течет труба. В мужском туалете.

— Извините, — покачал головой Флетч, — но я очень спешу.

Глава 17

— Если вам не трудно, скажите мистеру Сандерсу, что к нему пришел Ральф Локе.

Женщина, сидевшая за столиком регистрации, улыбнулась ему. Печальной улыбкой вдовы. Лет пятидесяти с небольшим, она научилась улыбаться вновь, после похорон, после того, как кто-то дал ей работу, как началась новая жизнь. Флетч предположил, что ее мужем был журналист, возможно, один из тех, чьи фамилии значились на мраморной доске на стене в вестибюле редакции, в длинном списке, берущем начало в 1898 году.

— Сейчас спустится курьер и отведет вас к нему, — ответила женщина.

Во второй половине дня Флетч вышел из подъезда дома 152 на Бикон-стрит и направился к своему «форду», припаркованному у тротуара.

На лобовом стекле, под одной из щеток белели шесть штрафных квитанций за стоянку в неположенном месте.

На глазах у двух детективов в штатском, сидящих в машине на другой стороне улицы, Флетч разорвал квитанции и бросил обрывки на асфальт.

Его не арестовали за пренебрежение к закону или за нарушение правил поведения в общественном месте.

Следом за ним они доехали до здания редакции «Бостон дейли стар». В старом районе, с узкими улочками, забитыми грузовичками, развозящими газеты по городу.

В череде машин Флетч нашел два просвета для парковки. В один поставил «форд», на другой указал детективам.

Курьер провел его в большой пропахший табачным дымом зал отдела городских новостей.

Джек Сандерс поднялся навстречу Флетчу. Мужчины обменялись рукопожатием.

Сандерс повернулся к молодому журналисту, работающему за соседним столиком.

— Рэнди, это Ральф Локе из «Чикаго пост», он подбирает материалы для статьи.

— Мне знакомо ваше имя, мистер Локе, — улыбнулся юноша.

— Я рад, — скромно потупился Флетч.

Сандерс рассмеялся.

— Помоги ему разобраться, что к чему, Рэнди.

Флетч помнил все буквы алфавита. Мог отличить правое от левого. И довольно скоро избавился от юного лицемера.

Прежде всего он взялся за местный справочник «Кто есть кто».

На странице 208 прочел:

«Коннорс, Бартоломео, родился в Кэмбридже, Массачусетс 7 фев. 1936 г.; сын Ральфа и Лилиан (Дэй). Окончил Дармэт, 1958, юридический факультет Гарварда, 1961. Женился на Люси Орил Хислоп 6 июня 1963 г. С 1962 г. сотрудник „Таллин, О'Брайен и Корбетт“, с 1972 г. — компаньон. Член „Гарвард-клаб“ Бостона, „Гарвард-клаб“ Нью-Йорка, „Бойлстон-клаб“. Член совета попечителей Музея современного искусства, член совета директоров больницы Чайлдса, Контрол системс, Инк., Медикэл Имплимент, Инк. Адрес: Бостон, Бикон-стрит, 152. Место работы: Бостон, Стэйт-стрит, 32».

Внимательно прочитал Флетч и страницу 506:

«Хорэн, Рональд Райсон, преподаватель, писатель, торговец произведениями искусства; родился в Бурлингтоне, штат Вермонт 10 апр. 1919 г.; сын Чарльза и Беатрис/Лэмсон; в 1940 г. окончил Йельский университет, диплом бакалавра искусств. 1940–1945 — служба в ВМС США (звание коммандер). 1947 г. — диплом магистра искусств, Кэмбридж; 1949 г. — докторская степень, Гарвард. 12 окт. 1948 г. женился на Грэйс Галкис (умерла в 1953 г.). Преподаватель Гарварда, 1948 г. — ; ассистент профессора 1954 —; редактор периодических изданий „Обджектс“, 1961–1965 гг., „Международные стандарты искусства“, 1955 —; автор книг „Темы и образы“, Септембер Пресс, 1952 г., „Методика установления подлинности предметов искусства“, Септембер Пресс, 1959 г. Директор Галереи Хорэна, 1953 —; член общества св. Павла, „Боусели-клаб“, советник музея Каркоса. Адрес: Бостон, Ньюбюри-стрит, 60. Место работы: Галерея Хорэна, Бостон, Ньюбюри-стрит, 60».

Для инспектора Фрэнсиса Ксавьера Флинна места в справочнике «Кто есть кто» не нашлось.

Вырезок по Коннорсу и Хорэну в картотеке газеты, можно считать, не было.

О Барте Коннорсе газета писала лишь единожды. Он представлял прессе и общественности налоговые декларации тогдашнего претендента на пост губернатора штата, своего клиента и сокурсника по Гарварду. Кстати, потерпевшего поражение на выборах. Коннорс характеризовался как «старший компаньон адвокатской фирмы „Таллин, О'Брайен и Корбетт“ и сын бывшего посла США в Австралии Ральфа Коннорса».

Все материалы по послу Ральфу Коннорсу отправили в мусорную корзину, за исключением некролога. До назначения послом он был председателем совета директоров «Уэрдор-Рэнд, Инк.» Умер Ральф Коннорс в 1951 году.

Не нашел Флетч и фотографии Рональда Райсона Хорэна.

И его имя упоминалось на страницах газеты только один раз, в связи с попыткой ограбления Галереи Хорэна, предпринятой в 1975 году. По стилю заметки Флетч догадался, что репортер писал ее со слов полицейского, вызванного на место происшествия. Далее эта тема газетой не разрабатывалась.

Не поленился Флетч прочитать некролог Грейс Галкис Хорэн. Выпускницы Уэллесли-колледж и наследницы состояния Галкисов/«Галкис Раббер». Ей принадлежала знаменитая «Звезда Ханэна» из нефрита. Умерла она от лейкемии.

А вот о Фрэнсисе Ксавьере Флинне «Бостон стар» писала не менее сорока пяти раз, и все за последние восемнадцать месяцев.

Флетч не стал читать все заметки, но обнаружил, что каждый раз они подчиняются определенной схеме.

Сообщение о преступлении. Затем развернутая статья с указанием, что расследование поручено Флинну. Несколько дней подряд рутинные заметки, не сообщающие ничего нового. Нарастающее негодование общественности, возмущенной тем, что преступник до сих пор не найден. Прозрачные намеки репортеров на скрытность полиции. И, наконец, заявление представителя полиции по связи с прессой о незамедлительном аресте преступника. Потом следовало неожиданное заявление Флинна: «Чепуха. Мы пока никого не арестовываем». Вновь возмущение публики, нападки на полицию за ее полную некомпетентность.

И, наконец, не в ответ на эти нападки, но в выбранное им самим время, сообщение Флинна об аресте преступника. Обычно в малюсенькой заметочке на последней полосе.

К середине пачки газетных вырезок Флетч заметил, что возмущение общественности явно пошло на убыль, реже стали отмечать «некомпетентность полиции», а в конце и то, и другое пропало вовсе. Пресса поняла, что Флинну не свойственна торопливость. А дело свое он знает лучше многих.

В одной из первых заметок указывалось, что «ранее Флинн руководил детективами одного из полицейских участков Чикаго».

— Вам нужно что-нибудь еще, мистер Локе?

Молодой лицемер появился между шкафов картотеки.

— Нет, благодарю, Рэнди, — Флетч задвинул ящик. — Пожалуй, я посмотрел все, что хотел.

— Над какой статьей вы работаете, мистер Локе?

— Ничего интересного. История празднований Американской революции в Новой Англии.

— О.

Юноша, похоже, согласился, что эта статья не слишком занимательная. И, раз уж Ральф Локе занимается такой ерундой, сделал вывод, что и сам он ничего из себя не представляет.

— Надеюсь, вы ее прочтете, — улыбнулся Флетч. — Я напечатаю ее под своей фамилией.

Глава 18

Флетч вернулся к столу Сандерса.

Тот разглядывал снимок, переданный по фототелеграфу. Показал его Флетчу.

На снимке президент Соединенных Штатов пытался надеть свитер, не сняв предварительно фуражку и солнцезащитные очки.

— Это новости, да? — спросил Сандерс.

— Конечно, — подтвердил Флетч. — Я-то думал, что он надевает свитера через ноги.

Джек бросил снимок на стол.

— Пошлю его в воскресное приложение. Может, его опубликуют в разделе «Тенденции».

— Джек, я хотел бы пообщаться с твоим редактором по искусству.

— Я тоже, — ответил Джек. — Давно пора. Ему постоянно звонят. Чтобы обругать последними словами. Зовут его Чарльз Уэйнрайт.

Они вышли в длинный, мрачный коридор.

— Ты помнишь инспектора Флинна по Чикаго? — на ходу спросил Флетч.

— Какого Флинна? Здешнего «упрямца» Флинна?

— Да. В какой-то вырезке я прочитал, что ранее он руководил детективами одного из полицейских участков Чикаго.

— Об этом писала «Стар»?

— Да, газета, в которой ты работаешь.

— Френк Флинн никогда не был в Чикаго. Во всяком случае, два года назад. Он там не служил. Иначе я бы знал его.

— Не помню его и я.

— Загадка века.

— Похоже, ты прав, — согласился Флетч.

Большего грязнули, чем Чарльз Уэйнрайт, Флетчу видеть не доводилось.

Брился он, похоже, квадратно-гнездовым методом и островки гладкой кожи соседствовали с полями щетины. Лет пятидесяти с небольшим, нос и подбородок покрывали угри с черными головками. Воротник рубашки обтрепался, лацканы пиджака залоснились, а на самой рубашке, обтягивающей выступающий живот, остались следы от тех блюд, что откушал мистер Уэйнрайт в последние дни. От томатного соуса до яичного желтка.

— Это наш главный специалист по искусству, Чарльз Уэйнрайт, Ральф, — заговорил Джек, — Чарльз, это Ральф Локе из Чикаго, он готовит статью.

Флетч уже смирился с тем, что придется пожать Уэйнрайту руку, но тот даже не шевельнулся.

— Помоги ему всем, чем можешь, а?

— С какой стати?

Джек не сразу понял, что вопрос поставлен серьезно.

— Потому что я прошу тебя об этом.

— И все же я не понимаю, почему должен пахать за кого-то. У меня полно своих дел.

Флетч поспешил вмешаться.

— Честно говоря, я не пишу статью, мистер Уэйнрайт. По Чикаго прошел слух, что один из бостонских торговцев произведениями искусства собирается подарить картину городскому музею, и издатель попросил меня заглянуть к вам и разобраться что к чему.

— Что значит, разобраться? Вы хотите, чтобы я написал об этом статью?

— Если этот тип действительно намерен подарить Чикаго картину, я думаю, лучше вас никто об этом не напишет.

— Кто это?

— Хорэн.

— Ронни?

— Его так зовут?

Не скрывая своего отвращения к Уэйнрайту, Джек повернулся к Флетчу.

— Ну, я пошел, — и выскочил из маленького кабинетика, заваленного газетами и книгами. И то и другое покрывал толстый слой пыли.

Уэйнрайт сидел за столом. А вокруг громоздились бумажные кипы.

— Я знаком с Ронни с незапамятных времен.

Флетч огляделся, но не обнаружил свободного стула.

— Мы вместе учились в Йеле.

— На гигиеническом факультете?

— Полагаю, будь у него на то желание, он мог бы подарить картину Чикаго. Не пойму только, с чего бы оно могло у него возникнуть.

— Старый город еще привлекает людей. Парное мясо, свежий ветер, знаете ли. Будоражит кровь.

— Может, Грэйс была как-то связана с Чикаго. Ее семейство нажило состояние на резине. Грэйс Галкис. «Галкис Раббер».

— Что-то я вас не понимаю.

— Ронни женился на Грэйс после войны. Когда писал докторскую диссертацию в Гарварде.

— И она богата?

— Была богата. Умерла через несколько лет после свадьбы. Одна из этих ужасных болезней. Рак, лейкемия, что-то в этом роде. Ронни не находил себе места от горя.

— И разбогател.

— Полагаю, он унаследовал ее деньги. Примерно в то же время создал галерею. Как вы понимаете, жалованья преподавателя Гарварда для этого бы не хватило.

— Больше он не женился?

— Нет. Появлялся в обществе со многими женщинами, но никому не предлагал руки и сердца. Вы слышали о нефритовой «Звезде Ханэна»?

— Что это такое?

— Большой кусок нефрита. Знаменитое украшение. Принадлежало Грэйс. Интересно, где теперь эта «Звезда». Надо спросить Ронни.

— Вы спросите его, что он сделал с драгоценностями жены?

— Ну зачем же так грубо. Можно подобрать другие слова.

— Получается, что у Ронни много денег.

— Не знаю. Неизвестно, какую часть наследства получил он, а какая вернулась в сундуки семейства Галкис. Об этом не распространяются вслух, особенно в Бостоне. Вы же знаете, что произошло с деньгами после пятидесятых годов.

— До меня доходили какие-то слухи.

— Живет он хорошо, в своем замке на Ньюбюри-стрит, где находится его галерея. Два верхних этажа — его апартаменты. Ездит на «роллс-ройсе». Каждый, сидящий за рулем «роллс-ройса», должен разориться.

— Нет ли у него другого дома?

— Может, и есть. Не знаю.

— Я хочу сказать, не может же он все время жить над магазином.

— О другом его доме я ничего не слышал.

— Его призывали на военную службу?

— Да. Воевал на флоте во вторую мировую войну. На Тихом океане. Служил адъютантом адмирала Кимберли.

— До того, как женился на Грэйс Галкис?

— Да.

— Кто же помог ему получить такое теплое местечко? С улицы в адъютанты адмиралов не попадают.

— Он же учился в Йеле, — напомнил Уэйнрайт. — Обходительный, симпатичный парень. С прекрасными манерами.

— Откуда он родом?

— Точно не помню. То ли из Мэна, то ли из Вермонта. Забыл. Но деньги за ним не стояли. В Йеле он слыл бедняком.

— Ясно.

— Он до сих пор преподает в Гарварде. Обзорный курс живописи для первокурсников. Написал пару занудных книг.

— Занудных?

— Академических. Я не смог дочитать их до конца. Есть такие книги, в которых автор тратит сто пятьдесят тысяч слов, чтобы поправить мнение человека, никогда не считавшегося авторитетом.

— Действительно, занудство.

— Вас зовут Ральф Локе?

— Да.

— Какая газета?

— «Чикаго пост».

— Вы пишете об искусстве?

— О нет, — покачал головой Флетч. — О спорте. Хоккее.

— Вульгарно.

— Грубо.

— Примитивно.

— Но читают, — подвел черту Флетч. — Раз вы пишете о живописи, у вас, должно быть, обостренное чувство цвета, перспективы.

Грязный человечек, сидевший в грязной комнате ни оспорил его слова, ни согласился с ними. Просто промолчал.

— Расскажите мне о галерее Хорэна. Она процветает?

— Кто знает? Ронни умеет показать товар лицом. У него не выставочная галерея. Попасть в нее можно только по приглашению. Клиенты у него в разных странах, все сделки заключаются в глубокой тайне. Хорэн очень скрытен. Возможно, он заработал миллионы. Возможно, сидит без гроша. Я понятия не имею о его истинном финансовом положении.

— А каково ваше личное мнение?

— Ну, на рынке сбыта произведений искусства в последнее время отмечались и спады, и подъемы. Поначалу появились японцы и начали закупать все подряд. Потом, правда, некоторым из них пришлось продавать. За ними последовали арабы, набитые нефтедолларами. Многие японцы недостаточно хорошо разбирались в западном искусстве. А ислам запрещает изображать людей и животных. Отсюда и неожиданные отклонения от привычной нам шкалы ценностей. Некоторые их уловили и озолотились. Другие ошиблись, и проиграли.

— И вы не знаете, чего добился Хорэн?

— Нет. Но меня заинтересовали ваши слова о том, что он собирается подарить картину музею в Чикаго. Пожалуй, я упомяну об этом в своей колонке.

— Обязательно упомяните, — Флетч попятился к двери. — Премного вам благодарен за помощь.

Глава 19

Вслед за Флетчем детективы в штатском по запруженным транспортом улицам доехали до его дома на Бикон-стрит.

После общения с Уэйнрайтом Флетчу более всего хотелось встать под душ.

Захватив с собой последний выпуск «Бостон стар» (четверть первой страницы занимало убийство в ванной женщины — члена Городского совета), Флетч пешком поднялся по лестнице, огибающей шахту лифта и остановился перед дверью своей квартиры.

Миньон не залаял.

Помывшись, он вновь вышел в коридор, осторожно притворив за собой дверь.

Нажал кнопку вызова лифта. Скрипя, кабина поднялась на шестой этаж.

Открыл забранную железной решеткой дверь. С грохотом захлопнул. Выждав пару мгновений, позвонил в квартиру 6А.

Джоан Уинслоу потребовалось немного времени, чтобы добраться до двери и открыть ее.

— К сожалению, я захлопнул дверь, забыв ключи внутри, — Флетч изобразил на лице растерянность. — У вас, случаем, нет ключа от 6В?

От Джоан пахло джином и освежителем воздуха. Из-под юбки выглядывал Миньон.

— Кто вы? — спросила Джоан.

— Питер Флетчер. Я живу в квартире Барта. Мы столкнулись вчера в лифте.

— О, да, — она повернулась к маленькому столику в прихожей. — Вы — тот человек, которому Барт подбросил тело.

— Простите?

В ящике столика лежало много ключей.

— Ко мне заходила полиция. Огромный мужик. Фамилия Уинн или что-то в этом роде.

— Флинн.

— Он говорил так тихо, что я едва разбирала слова. Приходил сегодня утром. Показал фотографию убитой девушки. Забыла, как ее звали.

— Рут Фрайер.

— Да.

Рука ее шарила по ящику.

— Нашли? — с надеждой спросил Флетчер.

Джоан вытащила ключ с белой биркой. На ней значилось: «Барт-6В».

— Держите.

Ее сильно качнуло, но она выпрямилась.

— Откройте дверь, а потом верните мне ключ, чтобы я могла дать его вам, если вы снова забудете свой.

— Вы впускали кого-нибудь в квартиру Барта во вторник вечером? — спросил Флетч, сжав в руке ключ.

— Нет. Разумеется, нет. Я никогда никого не впускала в квартиру. За исключением Барта. Люси. Теперь вас. И потом, во вторник вечером меня не было дома. Я встречалась с друзьями. Мы выпили по паре коктейлей. Потом пообедали.

— Где вы пили коктейли?

— В «Снегире». На другой стороне улицы.

— Понятно.

— Там я видела Барта. И девушку.

Флетч пересек холл и открыл дверь квартиры 6В ключом Джоан. Возвращая ключ, спросил:

— С Бартом была та самая девушка, фотографию которой показывал вам сегодня Флинн?

— Да, конечно.

— Вы сказали об этом Флинну?

— Естественно. Я сказала бы кому угодно.

Джоан отступила назад, едва не наступив на Миньона.

— Заходите. Самое время выпить.

— Благодарю.

— Вы не хотите выпить?

— Нет, нет, с удовольствием.

Флетч вновь пересек холл, закрыл дверь квартиры 6В, вернулся, переступил порог, закрыл за собой дверь, прошел в гостиную. Джоан ждала его у бара.

По размерам гостиная в точности соответствовала квартире Коннорса, но по обстановке чувствовалось, что живет тут женщина. Никакой кожи, темного дерева. В обивке преобладали белый, розовый, голубой цвета. Мебель легкая, светлая. На стенах тоже картины, несомненно, подлинники, но принадлежащие кисти современных авангардистов.

— Раз сегодня пятница, давайте выпьем «мартини», — предложила Джоан. — Почему бы вам не смешать его? У мужчин это получается лучше, чем у женщин.

— Неужели?

Джоан поставила ведерко со льдом на сервисный столик.

— А я принесу крекеры и сыр, — и двинулась на кухню.

Вернувшись, села на диван, взяла с блюда крекер. Флетч разлил по бокалам «мартини».

— Вы давно знакомы с Коннорсами?

— Очень давно. С самой их свадьбы. Мы въехали в этот дом практически одновременно. Они — после медового месяца. Я — после развода в Неваде.

— А раньше вы их не знали?

— Нет. Если б я встретила Барта Коннорса до того, как он женился на Люси, у нее не было бы ни единого шанса. Барт — такая душка. И со мной ему было бы лучше.

Она отпила из бокала.

— М-м, вкусно. Да, в приготовлении «мартини» мужчинам нет равных среди женщин.

— Я добавил немного вермута.

— Видите ли… как вас зовут, Питер? Не очень-то вам подходит, но уж буду вас так называть. Они привыкали к семейной жизни, я — к холостяцкой. Мой муж, инженер-строитель, годом раньше уехал по контракту в Коста-Рику, это в Центральной Америке. Этот пустоголовый болван нашел себе там другую жену. Я узнала об этом несколько месяцев спустя. И мне не осталось ничего другого, как развестись. Не отправлять же человека в тюрьму только потому, что он — болван? Как по-вашему, я поступила правильно?

— Абсолютно, — без малейшего колебания ответил Флетч.

— Только Коннорсы так и не смогли привыкнуть к семейной жизни, — одним глотком она опустошила бокал наполовину. — А я — к холостяцкой.

Джоан было чуть больше сорока. Похоже, не так давно она привлекала мужчин, своей беззащитностью, женственностью. Возможно, привлекла бы и сейчас, если бы бросила пить.

— Они не знали дома, не знали района. В Люси было что-то отталкивающее. Уборщицы, мусорщики, никто не хотел иметь с ней дела. Частенько мне приходилось уговаривать их сделать что-либо для Коннорсов.

Джоан допила бокал. Флетч не спешил наполнить его вновь.

— Через год с небольшим стало ясно, что и с Бартом у нее полный разлад. Когда я приглашала гостей, в их число всегда входили Коннорсы. И они приглашали меня, одну, или с кавалером, если устраивали вечеринку. Другого быть и не могло, правда? На этаже только две квартиры, мы были друзьями.

Джоан вновь наполнила бокал.

— Однажды вечером, после того, как все мои гости разошлись, Барт вновь заглянул ко мне. Мы пропустили по рюмочке. Потом по второй. В общем, набрались крепко. Он сказал, что Люси фригидна. И была такой всегда. Во всяком случае, с ним.

Год она ходила к психоаналитику. Все это время я была психоаналитиком для Барта. Он приходил по вечерам. Мы выпивали. Потом разговаривали. Люси, естественно, заметно охладела ко мне. То ли потому, что мне стали известны семейные секреты, то ли из-за повышенного внимания, которое уделял мне Барт. Но вот что я вам скажу. Весь этот период, довольно длительный, Барт хранил верность Люси. Если бы он с кем переспал, я бы знала об этом. Я была его лучшим другом. Он поверял мне все.

Потом Люси отказалась от услуг психоаналитика. Барт нашел ей другого. Но она не пошла и к нему. Я думаю, к тому времени она поняла, в чем суть ее «болезни».

Тогда же я заметила молодую женщину, входящую и выходящую из нашего дома. Меня это удивило, поскольку я знала, что новых жильцов у нас нет. Встречала я ее только днем. Как-то раз мы вместе поднялись на шестой этаж, и она позвонила к Коннорсам. Я решила, что эта женщина — давняя подруга Люси. Наконец, мы встретились с ней на вечеринке у Коннорсов. Ее звали Марша Гауптманн. Мне сказали, что Марша и Люси собираются открыть антикварный магазин. Как хорошо, подумала я.

И я находилась в неведении до тех пор, пока приходящая уборщица, она убирала в обеих наших квартирах, как и миссис Сэйер сейчас, ко мне она приходит по вторникам и пятницам, к вам — по средам и субботам, — не сказала мне, что Люси и Марша вместе принимают душ! Более того, спят в одной постели.

К слову, я тут же уволила эту уборщицу. Не след ей сплетничать о людях, у которых работаешь. Честно говоря, я не хотела ничего знать. Вы мне верите?

— Конечно, — заверил ее Флетч.

— А потом я повела себя довольно глупо. Ничего не сказала Барту. Мы всегда были с ним предельно откровенны, но у меня просто не поворачивался язык сказать ему такое. Я подумала, что, услышь об этом от меня, он потеряет веру в себя, как в мужчину. Надеюсь, вы меня понимаете. Вместо этого я подтолкнула его на измену жене.

— С вами?

— Я полюбила Барта. Пожалуйста, налейте мне еще.

Флетч наполнил ее бокал.

— Теперь я стыжусь того, что сделала. Я никогда не была соблазнительницей, хотя меня соблазняли не раз. И, боюсь, мое поведение показалось Барту нелепым. Может, он и не понял, чего я добивалась. Он считал меня подругой Люси. А для него я была духовником. И, внезапно, такая жаркая страсть. Я дала ему понять, как пылаю, как хочу его.

Он меня отверг. Иначе и не скажешь.

Месяц проходил за месяцем. Мы не приглашали друг друга на вечеринки. По вечерам Барт больше не приходил ко мне пропустить рюмочку.

Наверное, она-таки сказала ему, что уходит к другой женщине. Бедняга не мог оправиться от шока.

— Почему Люси так долго не разводилась с Бартом, осознав, что она — лесбиянка? — спросил Флетч.

— Полагаю, требовалось время, чтобы свыкнуться с этим. Поначалу это могло показаться ей случайностью. Ей же постоянно твердили, что она фригидна, и Барт, и психоаналитик. И вот выясняется, что ничто человеческое ей не чуждо. Только возбудить ее может другая женщина.

— Кроме того, — продолжала Джоан, — у Люси не было ни гроша, а Барт — очень богат. Его отец создал «Уэрдор-Рэнд», знаете ли. Барт унаследовал большую часть состояния. Вы обратили внимание на картины? Их не купишь за десяток-другой долларов. Его отец был нашим послом в Австралии.

— Понятно, — кивнул Флетч. — Так вы полагаете, она сказала ему правду?

— Полагаю, что да. Можете себе представить, что значит для мужчины услышать такие слова? Осознать, что он женат на женщине, которая в сексуальном плане не испытывает к нему ни малейшего влечения. Ведь каждый мужчина хочет верить, что женат на секс-бомбе, которая считает его суперменом, во всяком случае, в постели. Такое было и с моим мужем. Похоже, дважды. А узнать, что ваша жена предпочитает женщин, да еще покидает вас ради женщины… Какой же это удар для мужского самолюбия, каких бы прогрессивных взглядов вы ни придерживались.

— Вы, разумеется, правы. Эта история стала достоянием общественности?

— Об этом все знали. В нашем кругу, разумеется.

— Должно быть, Барт чувствовал себя круглым дураком.

— Вы знаете, он оказался таким наивным. Да и где ему было набираться житейской мудрости. Учился в колледже. В армии не служил. В Гарварде не поднимал головы от учебников. Потом работа в конторе. Отец умер. Я не удивлюсь, если Люси была у него первой женщиной.

— Теперь-то наивности у него не осталось.

Она предложила Флетчу блюдо с крекерами. Тот покачал головой.

— Вы все еще ненавидите Барта? — спросил он.

— Ненавижу? Я сказала, что ненавижу его? Наверное, да.

После того, как они с Люси объяснились, я ждала его, но он не пришел.

Однажды я услышала, что он в холле. Открыла дверь, протянула к нему руки. Наверное, я плакала. Дело было утром. «О, Барт, — воскликнула я. — Я так сожалею о случившемся». Я попыталась обнять его. Но он отбросил мои руки.

— Он вновь отверг вас.

— Даже сказал, что мне надо меньше пить. И это после стольких вечеров, проведенных вместе за бутылкой. Такое не прощается.

— Мне кажется, бедняга просто возненавидел женскую половину человечества.

— Не скажите, — из ее глаз покатились крупные, с горошину, слезы. — Он отвергнул меня не только как женщину. Это я могла бы понять. Он отвергнул меня как друга.

— Это ужасно.

Джоан продолжала говорить, не обращая внимания на слезы.

— А потом женщины пошли бесконечной чередой. С конскими хвостами. С химической завивкой. В джинсах. В мини-юбках. Так продолжалось из месяца в месяц.

— И вы думаете, что в конце концов он убил одну из них? — ввернул Флетч.

— Разумеется, убил. Мерзавец.

Джоан наклонилась вперед, схватила бутылку джина, плеснула в бокал, выпила.

— Он убивал не эту девушку. Не Рути… как ее там. Он убивал Люси. Только Люси.

Флетч промолчал. Миньон, сидя на диване, озабоченно смотрел на свою хозяйку.

— Могу я что-нибудь сделать для вас? — спросил наконец Флетч.

— Нет, — она откинула со лба прядь волос. — Я приму ванну, а потом лягу спать.

— Без ужина?

— Я слишком устала.

Флетч положил ее ключ от квартиры Барта на кофейный столик.

— Мы можем съесть по сандвичу. Еще не так поздно. Как насчет бара, о котором вы говорили? На другой стороне улицы.

— Нет, я никуда не пойду. Полиция была здесь утром. Спрашивала о Барте.

— Я понимаю, — Флетч встал. — Как-нибудь я с удовольствием выгуляю Миньона.

— Он не станет возражать.

Джоан Уинслоу проводила его до двери. Выглядела она ужасно.

Только у своей двери Флетч вспомнил, что у него вроде бы нет ключа.

Дверь Джоан уже закрылась.

Пожав плечами, он достал из кармана свой ключ и вошел в квартиру.

Глава 20

Флетч раздумывал над тем, где бы ему поужинать, пытаясь вспомнить название бара на другой стороне улицы, когда в дверь позвонили.

— О Боже, — выдохнул он, открыв дверь.

В холле, среди чемоданов, стояла графиня ди Грасси.

Кабина лифта пошла вниз, унося с собой водителя такси.

— Вы сказали восемнадцать, двадцать миль! Вы живете гораздо ближе.

— Я уже говорил вам об этом.

— Все время вы лжете, Флетч, — она попыталась, не прилагая, правда, особых усилий, поднять один из чемоданов, самый большой. — В вашем доме такой милый швейцар. Он позволил мне подняться.

— Сильвия, что вы тут делаете?

Даже холл между квартирами она смогла превратить в сцену.

— Вы сказали, что «Риц» мне не по карману, — глаза широко раскрылись, переполненные беспомощностью, руки взметнулись вверх и в сторону, грудь вздыбилась. — Вы оказались правы. Они дали мне счет.

— Вы заплатили?

— Разумеется, заплатила. Вы думаете, графиня ди Грасси — мошенница? Все, кто может, грабят графиню ди Грасси. Графиня ди Грасси не грабит никого!

Флетч все еще загораживал дверной проем.

— Почему вы приехали сюда?

— А куда мне ехать? Как по-вашему? Почему графиня ди Грасси должна снимать номер в дорогущем отеле, когда ее зять живет за углом в отличной квартире?

— Я не ваш зять, слава тебе, Господи.

— Вы женитесь на Энди и станете моим зятем. Войдете в семью ди Грасси. Я — графиня ди Грасси!

— Я слышал, — он отступил на шаг. — Кем же я вам буду приходиться? Приемным зятем?

— Не путайте меня с вашим американским английским.

— Я? У меня и в мыслях такого не было.

Она протиснулась между Флетчем и косяком. Флетч закрыл дверь, оставив багаж в холле.

— Очень мило, — Сильвия оглядела гостиную, заглянула в кабинет. — Отличная квартира. Отличная.

— Сильвия, есть же другие отели.

— Не для графини ди Грасси. Она может останавливаться только в самом лучшем. Что бы сказал бедный Менти, узнав, что графиня ди Грасси поселилась в клоповой дыре?

— Думаю, он сказал бы: «Слава Богу. Я оставил мизерное наследство».

— Он оставил не мизерное наследство. Он оставил прекрасное наследство. Мои картины!

— В городе полно приличных отелей, Сильвия!

— Приличных? Да у вас что-то с головой, сукин вы сын. Приличные отели не для графини ди Грасси.

— Понятно.

Она взмахнула руками, чтобы привлечь внимание к большому кольцу с бриллиантами на пальце.

— Итак, где моя комната?

— Сильвия, вы пришли сюда не для того, чтобы приглядывать за мной, не так ли?

— Приглядывать за вами? Пусть за вами приглядывает дьявол!

— Видите ли, я не имею никакого отношения к вашим картинам. Я ничего не знаю о ваших картинах, — Флетч решил, что самое время повысить голос. — Я пишу книгу о творчестве одного американского художника, и вы будете мешаться у меня под ногами!

— Еще как буду мешаться! — едва ли кто мог перекричать уроженку Бразилии, побывавшую замужем за французом и итальянцем. — Вы не сделаете ни одного шага без моего ведома! Чего мне сидеть в отеле? С тем же успехом я могла быть в Риме! В Ливорно! Я прилетела сюда не для того, чтобы угостить вас коктейлем и отправиться обратно. Я здесь, потому что мне нужны мои картины!

— Сильвия, я ничего не знаю о ваших картинах, — повторил Флетч.

— Пусть так. Где моя комната? Пусть слуги занесут багаж.

— Сильвия, тут нет слуг.

— Нет слуг! Вечно вы лжете. А кто намедни подходил к телефону? Женщина, которая защемила ресницы дверцей холодильника!

— О Господи!

Графиня ди Грасси прошествовала к спальням, зажигая все лампы.

Флетч все еще стоял в прихожей, когда зазвонил телефон.

Он снял трубку в кабинете.

— Это вы, мистер Флетчер?

— Да.

— Говорит мистер Хорэн, из Галереи Хорэна.

— О, слушаю вас.

— Извините, что беспокою в пятницу вечером, да еще после семи часов, но спешу сообщить вам хорошие новости.

— О?

— Да. Мне удалось найти интересующую вас картину «Вино, скрипка, мадемуазель».

— Это прекрасно.

— Я переговорил с ее нынешним владельцем. Как, полагаю, многим из нас, ему не хватает наличных, и он, мне показалось, обрадовался, узнав, что кто-то проявляет интерес к его картине. Я обратил его внимание, что он может назначить несколько более высокую цену, поскольку покупатель ищет именно эту картину. Во всяком случае, намекнул, что он получит меньше, продав ее кому ни попадя.

— Я надеюсь, он не потребует невозможного.

— Нет, нет. Это обычный элемент переговоров о купле-продаже. Но, разумеется, положение продавца всегда предпочтительнее, если первый шаг делается покупателем. Вы понимаете?

— Разумеется.

— Разница будет незначительной. Если после осмотра картины ваши намерения не изменятся, я сделаю все, что в моих силах, чтобы цена оказалась приемлемой.

— Скажите мне, мистер Хорэн, где сейчас картина? — на том конце провода явно медлили с ответом. — Кто ее нынешний владелец?

— Обычно я не отвечаю на такие вопросы. Это конфиденциальная информация.

Флетч молча ждал.

— Впрочем, в данном случае я не разглашу никакого секрета. Картина принадлежит некоему Коуни. Он живет в Далласе, штат Техас.

— Техас. Техас по-прежнему не теряет позиции в живописи?

— В Техасе несколько превосходных частных коллекций. Мистер Коуни не стремился собрать большую коллекцию. Хороших картин у него с десяток, не больше, в том числе и эта. Банк «Барклоу» в Нассау подтвердил вашу кредитоспособность. И я попросил мистера Коуни прислать картину для осмотра. Самолетом. Ее доставят в Бостон к утру.

— Картина прибудет в Бостон?

— Она уже в пути. Я пытался дозвониться вам днем. Надо отметить, я потратил немало времени, объясняя мистеру Коуни, как упаковать и застраховать картину.

— Я очень удивлен, что картина отправилась в столь далекое путешествие.

— Ну, я и сам хочу взглянуть на нее. Если это подлинник, в случае вашего отказа я, возможно, куплю ее сам или предложу другому покупателю. Как только владелец преодолевает психологический барьер и видит в картине не произведение искусства, а товар, который можно выгодно продать, а именно это превращение произошло с мистером Коуни сегодня, на первый план выступает брокер и делает все, чтобы максимально ускорить заключение сделки.

— И вы обо всем договорились по телефону?

— О да. В Техасе меня знают.

— Чудесно. Что еще вы можете сказать мне о мистере Коуни?

— Практически, ничего. Меня вывел на него куратор Далласского музея, мой друг. Он знал, что у Коуни есть картина Пикассо, но никогда не видел ее. Я позвонил мистеру Коуни вчера вечером и спросил, ему ли принадлежит картина «Вино, скрипка, мадемуазель» кисти великого мастера. Кажется, он выронил из рук бутылку бурбона. Но ответил утвердительно. Я сказал, что у меня есть на нее покупатель. Он попросил дать ему ночь на размышление. Насколько я понимаю, у него в Техасе большое ранчо. А в семье восемь детей.

— Поэтому ему и нужны зелененькие, да?

— В любом случае, мистер Флетчер, завтра утром, когда вы придете ко мне, — половина десятого не слишком рано? — мы вместе сможем взглянуть на картину и, возможно, назвать мистеру Коуни нашу цену.

— Да. Время меня устраивает. Так вы говорите, картину привезут ночью на самолете?

— Именно. Если не случится ничего непредвиденного. Если ее не доставят ко мне рано утром, я вам позвоню. Но я уверен, что все будет в полном порядке.

— Хорошо, увидимся утром, — и Флетч положил трубку на рычаг.

Сильвия возникла в дверном проеме.

— С кем вы увидитесь утром?

По крайней мере, она не подслушивала по параллельному телефону в спальне.

— Я должен увидеться с одним человеком насчет лошади.

— Лошади Дега?

— Нет, Сильвия. Речь пойдет о пинтоу.[69]

— Что такое «пинтоу»? Нарисованная лошадь, да?

Она уселась в кожаное кресло.

— Как насчет моего обеда?

— А что?

— Слуг нет. Вы же не намерены обрекать меня на голод, Флетч? Я — ваша гостья.

— Совершенно верно, — кивнул Флетч. — Вы никогда не пробовали приготовленные мною блюда?

— Вы умеете готовить?

— Еще как! Пальчики оближешь! — он поцеловал кончики своих пальцев. — Лучше, чем в «Рице». Давайте подумаем, — он заходил по кабинету. — Начнем с нарезанного кресс-салата, да? Паштет из куриной печени, запеченный в тесте. Хорошо! Омар по-американски! Потом, разумеется, фрикассе из цыплят по-индейски с зеленым горошком. Что может быть лучше, а? А на десерт шарлотка «шантильи» с малиной! Великолепно! — он озабоченно глянул на Сильвию. — Вы согласны, графиня?

— Звучит неплохо.

— Конечно, потребуется время, чтобы все это приготовить.

— Я привыкла обедать поздно. С удовольствием посмотрю, как вы готовите.

— Я бы предложил вам что-нибудь выпить, но до обеда как-то не решаюсь.

— И правильно. До обеда я ничего пить не буду.

— Вы пока посидите здесь, а я пойду на кухню.

Флетч пересек прихожую, потом кухню, через дверь черного хода вышел на лестницу, спустился вниз, побежал к гаражу на Речной улице.

Не теряя времени на изучение карты города, поехал к дому 60 по Ньюбюри-стрит знакомым маршрутом, мимо собственного дома. Двое полицейских в штатском, сидящих в машине напротив подъезда, даже не посмотрели в его сторону. На всякий случай Флетч, проезжая мимо, почесал левый висок.

Он свернул налево, на Арлингтон-стрит, затем — направо, на Ньюбюри. Остановил автофургон во втором ряду у маленькой закусочной, заказал два сандвича, пару бутылок «пепси» и два стаканчика кофе.

Нашел место у тротуара наискось от двери Галереи Хорэна.

Втиснул фургон меж двух машин, выключил габаритные огни и двигатель, приготовился ждать.

Только тут Флетч понял, что погорячился, выскочив из квартиры лишь в пиджаке. В кабине становилось все холоднее.

Не прошло и двадцати минут, как распахнулись ворота гаража дома 60 и на Ньюбюри-стрит выкатился «роллс-ройс» с зажженными фарами.

Шестидесятилетний дворецкий, или служащий галереи, возможно, его должность называлась иначе, закрыл ворота.

По Ньюбюри-стрит разрешалось движение только в одну сторону, на запад, и «роллс» поехал именно туда.

Следом за ним тронулся с места и Флетч.

Друг за другом они проехали несколько перекрестков, добрались до конца Ньюбюри-стрит.

Остановившись на красный свет, пересекли Массачусетс-авеню, нырнули в тоннель, держа курс строго на запад.

Хорэн не превышал положенных пятидесяти пяти миль в час. Остановился у контрольного пункта, заплатил за проезд,[70] поехал дальше. Не доезжая второго контрольного пункта, свернул направо. Флетч прочитал на указателе «УЭСТОН, 128 СЕВЕР/ЮГ». На выезде с развилки их ждал очередной контрольный пункт.

К нему Флетч подъехал по другой полосе практически одновременно с Хорэном. Замешкался, словно не мог найти мелочь, дождавшись, пока Хорэн не выедет на Уэстон-роуд.

Дорога вилась меж полей, клубов для гольфа, старых фермерских домов, более современных загородных дач, поднимаясь на пологие холмы, возвращаясь на равнину. Флетч не отпускал «роллс» более чем на сто пятьдесят метров, внимательно следя за его задними огнями.

После очередного поворота огни исчезли. Тут же сбавив ход, Флетч увидел, что «роллс» свернул на проселок, слева от шоссе. Флетч проехал следующий поворот, остановил автофургон. Заглушил двигатель, но оставил включенными габаритные огни. Побежал назад, к проселку, на который, как ему показалось, свернул Хорэн. На почтовом ящике прочитал: «МИЛЛЕР».

В доме по его левую руку зажглись огни. Флетч прошел по шоссе до следующего съезда. На этом почтовом ящике значилось «ХОРЭН».

Флетч перешел на другую сторону шоссе. Вдоль него тянулся сплошной забор высотой за два метра. Но, не пройдя и десяти шагов вдоль забора, Флетч обнаружил пролом, перегороженный ржавой железной цепью.

Флетч вернулся к фургону, подогнал его задом к пролому, уперся задним бампером в цепь, погасил подфарники, дал задний ход.

Цепь тут же лопнула.

Флетч задним ходом загнал фургон за стену, маневрируя, поставил его так, чтобы видеть съезд к дому Хорэна, находясь под прикрытием кустов.

В темноте съел сандвич и выпил стаканчик кофе.

В доме Хорэна погасли огни. Без четверти двенадцать отправились на покой и хозяева соседнего дома.

В половине второго Флетч ступил на проселок, ведущий к дому Хорэна. Луна появлялась и исчезала за бегущими по небу облаками.

Пройдя узкую полоску леса, Флетч вышел на лужайку перед домом. Трехэтажный особняк производил впечатление. В лунном свете белел шифер крыши.

Обходя дом справа, Флетчу пришлось пересечь усыпанную гравием дорожку. Предварительно он снял туфли.

Гараж примыкал вплотную к дому. За ним располагался навес для сельскохозяйственной техники. Самой техники не было. Чувствовалось, что рука человека давно не прикасалась к тянущемуся за домом огороду.

Флетч внимательно осмотрел окна. Все, включая кухонные, были оборудованы датчиками системы охранной сигнализации.

За огородом начинался лес.

Флетч вернулся к фургону, съел сандвич, запил его вторым стаканчиком холодного кофе.

К половине четвертого он так замерз, что решил заглянуть в грузовой отсек фургона в надежде найти какое-нибудь одеяло, хотя и знал, что ничего там нет.

На его счастье маляры забыли в грузовом отсеке полотнище брезента. Краска на нем уже высохла.

Вернувшись в кабину, Флетч закутался в брезент.

Когда занялась заря, он уже согрелся.

Зарядил дождь, стекающая по стеклу вода затрудняла наблюдение.

Флетч повернул ключ зажигания, с интервалом в несколько минут включил щетки.

В четверть девятого к выезду на шоссе подкатил «роллс» Хорэна. Флетч мог рассчитывать, что за пеленой дождя и кустом Хорэн его не заметит.

«Роллс» повернул направо, без задержки тронулся в обратный путь.

После того, как Хорэн скрылся за поворотом, выехал на шоссе и Флетч. Следом за Хорэном он добрался до дома 60 по Ньюбюри-стрит. Остановившись за несколько домов, увидел, как по гудку Хорэна дворецкий открыл ворота. «Роллс» задним ходом въехал в гараж, ворота захлопнулись.

Часы показывали восемь пятьдесят. В эту субботу в Бостоне шел дождь.

В четверть десятого Флетч подъехал к аптеке, по соседству с закусочной. В первой купил безопасную бритву, лезвие, крем для бритья. Во второй — стаканчик чая.

В кабине фургона выбросил из стаканчика пакетик с чаем, побрился с помощью бритвы, лезвия, брезента, крема и горячей воды.

В половине десятого Флетч уже звонил в дверь Галереи Хорэна.

Глава 21

Картина Пикассо стояла на мольберте в кабинете Хорэна.

— А, доброе утро, мистер Флетчер. Мокрое утро.

— А я вот выскочил из дома без плаща, — вину за собственный неопрятный вид пришлось возложить на погоду. — И такси, как назло, подъехало не сразу.

— В дождь их никогда не поймаешь, — сочувственно покивал Рональд Хорэн в прекрасно сшитом, идеально отглаженном костюме. — Ну, вот и она.

Флетч замер перед картиной.

Чертовски глупое название, но как назвать картину иначе, чем «Вино, скрипка, мадемуазель»? Базисная форма, повторенная трижды, каждая последующая охватывала предыдущую. В центре — тот камень, от которого, словно по воде, пошли круги.

— Великолепно, — выдохнул Флетч.

— Полагаю, я могу гарантировать подлинность.

— У меня нет слов.

— Меня гложет любопытство. Почему вы хотите купить именно эту картину?

— Я видел ее слайд на маленькой выставке в Кане, вскоре после смерти Пикассо. Среди множества других слайдов. У меня сложилось впечатление, что это ключевое произведение кубизма, более других соответствующее именно этому направлению живописи.

Хорэн, задумавшись, вглядывался в полотно.

— Возможно, вы правы.

— Но давайте не скажем об этом мистеру Коуни, — Флетч обошел мольберт. — Все в порядке. Картина прибыла без повреждений?

— Никаких повреждений, — Хорэн подошел поближе. — И, смею добавить, по-моему, это подлинная рама. Хотя, возможно, я и ошибаюсь.

— Вы сами привезли ее из аэропорта?

Хорэн уклонился от ответа.

— Я намекнул мистеру Коуни, что мы свяжемся с ним сегодня утром. Хотя это и не обязательно. Все зависит от вас.

— Что бы вы мне посоветовали?

— Вы могли бы начать с шестисот пятидесяти тысяч долларов.

Флетч отошел к креслу, из которого он мог видеть и картину, и Хорэна.

— Вы говорили, мистер Коуни не является активным коллекционером.

— Да, коллекция всего лишь его хобби, — кивнул Хорэн. — В прошлом году или годом раньше я покупал у него одну или две картины. Обе оказались подлинниками.

— За последние два года вы купили у него еще две картины?

— Как вы понимаете, мистеру Коуни незачем заботиться о своей репутации, как, скажем, музею или профессиональному торговцу произведениями искусства, но то, что он продал, во всяком случае, через эту галерею, не вызвало никаких нареканий.

Высокий, стройный, элегантный, с благородной сединой в волосах, Хорэн заходил по ковру, заложив руки за спину, терпеливо ожидая ответа.

— Меня интересует происхождение этой картины, — сухо заметил Флетч.

— А! — Хорэн сразу оживился. — Я не уверен, что смогу удовлетворить ваше любопытство.

— Не сможете?

— Видите ли, во многих частных сделках не спрашивают, откуда взялось у продавца то или иное произведение искусства, — в Хорэне вновь проснулся лектор. — Особенно в таких случаях, как наш. Сведений о существовании этой картины не существует. Я, по крайней мере, ничего не нашел. Что более важно, нигде не отмечено, что эту картину вывезли из какой-либо страны и переправили в Штаты. Государства, с их налогами и разными ограничениями, с растущей заботой о сохранении национальной культуры, в наши дни ревностно следят за провозом через границы всего того, что является, по мнению чиновников, национальным достоянием.

— Я знаю. Поэтому мне важно знать происхождение этой картины.

— Да, я понимаю. Вы живете в Италии, не так ли?

— Иногда.

— Разумеется, мы можем прямо спросить мистера Коуни.

— Вы не задали ему этого вопроса?

— Я знаю, что услышу в ответ.

— Позвольте мне. Он скажет, что приобрел картину у уважаемого торговца произведениями искусства в Швейцарии. Было это давно, поэтому фамилию он запамятовал.

— Да, — Хорэн весь лучился, словно услышал удачный ответ серенького студента. — Я полагал, что услышу от него именно это.

— А в Швейцарии уважаемых торговцев произведениями искусства больше, чем французов во Франции. И все вместе они составляют национальную культуру страны.

— Вам, насколько я понимаю, известно, что швейцарские торговцы редко подтверждают факт продажи.

— Я думаю, вы должны спросить мистера Коуни.

— Мы обязательно спросим, — заверил его Хорэн.

— Я хочу знать, кто продал картину мистеру Коуни, и ее историю.

— Вполне возможно, что вы не получите внятного ответа, мистер Флетчер.

— Все равно, я считаю себя обязанным задать этот вопрос.

— Обязанным перед кем? Вы же говорили, что никого не представляете.

— Прежде всего, перед собой, а также перед теми деятелями культуры, кто не забывает о своем долге. Я поражен, что вы прежде всего не выяснили происхождение картины.

Под серебряными висками Хорэна зарделись пятна румянца.

— Наверное, вы не представляете себе, мистер Флетчер, сколь обыденна данная ситуация. Искусство — международный язык. И международная валюта. И рынок произведений искусства по своей природе международный. Он не может признать юрисдикции, национальных границ. А государства все более суют свой нос в вопросы, выходящие за пределы их компетенции. Люди должны настаивать на невмешательстве в их личные дела, особенно, когда речь идет об эстетике.

— Да, конечно.

— Вы, я уверен, помните о потоке произведений искусства, хлынувшем из Британии в конце 1975 года в результате невероятных ошибок лейбористского правительства. Вы, полагаю, встали бы на сторону их владельцев?

— Во всяком случае, мне понятны их мотивы.

— Вполне возможно, хотя и не обязательно, что «Вино, скрипка, мадемуазель» попала к мистеру Коуни из Британии.

— Возможно, что и нет. В любом случае, мистер Хорэн, я должен обезопасить себя.

— Мой дорогой мистер Флетчер! Вы защищены. Полностью защищены. Вы же не новичок в этом деле. После дополнительного осмотра я без малейшего колебания подтвержу подлинность картины. Если вам нужно второе подтверждение, или даже третье, это можно устроить в течение нескольких дней, а то и часов.

— Очень хорошо.

— Вы купите картину через Галерею Хорэна в Бостоне, с соответствующими документами. У меня безупречная репутация и мои решения никогда не оспаривались. Если кто-то и спросит меня, в чем я сильно сомневаюсь, я без малейшего колебания скажу, что продавец картины мистер Коуни из Далласа, штат Техас. Если спросят его…

— … он ответит, что приобрел картину в далеком прошлом у уважаемого торговца в Швейцарии, — закончил фразу Флетч. — А уважаемый торговец, если Коуни и вспомнит-таки его фамилию, откажется подтвердить факт продажи, на что имеет полное право, будучи гражданином Швейцарии.

— Благослови, Боже, швейцарцев. У них еще осталось какое-то понятие о неприкосновенности личной жизни граждан, хотя и там оно начинает размываться.

— Все это я понимаю, мистер Хорэн.

— Тем не менее, я уверен, что никто не оспорит ваше право на картину после ее покупки.

— И все-таки я хочу получить точный ответ на мой вопрос. Я хочу знать, где мистер Коуни приобрел картину, пусть даже он не сможет представить какой-либо документ.

— Вы, конечно, правы, мистер Флетчер. Мы должны задать этот вопрос. Но одновременно я должен назвать мистеру Коуни вашу цену.

Хорэн зашел за стол, чтобы взять телефонную трубку. Флетч едва расслышал приглушенный звонок.

— Слушаю. Да, это мистер Хорэн… Кто хочет со мной говорить?.. Нет, нет… Не желаю я говорить с Чикаго… Это третий звонок за сегодняшнее утро из «Чикаго трибюн»… Я уже говорил, что все это чушь… Как ваша фамилия?.. Мистер Поток?.. Мне уже звонили два ваших репортера, мистер Поток. Сколько раз я должен повторять одно и то же?.. Я не дарю и не собираюсь дарить картину чикагскому музею… Что значит, какую картину я не собираюсь дарить? Мой Бог… Понятия не имею, почему об этом написала бостонская газета. Наверное, это «Стар». Я не читал заметку. Держу пари, написал ее их идиот-критик Чарльз Уэйнрайт, который вечно все путает… Послушайте, мистер Поток, я не дарю картину чикагскому музею. Я никогда не собирался дарить картину чикагскому музею… Что вы хотите этим сказать? Я ничего не имею против чикагского музея… Мистер Поток, мое терпение лопается. Заметка эта — чистая ложь. Пожалуйста, больше мне не звоните.

Хорэн положил трубку и вышел из-за стола.

— Какая-то бестолковая бостонская газета написала, что я собираюсь подарить картину чикагскому музею, — Хорэн покачал головой. — Абсолютное вранье. И откуда они только такое берут?

— Пресса у нас непредсказуема, — посочувствовал Флетч.

— Мы обсуждали цену.

Флетч встал, помня, что пришел без пальто.

— Да. Обсуждали. Я думаю, мы можем предложить мистеру Коуни двести семьдесят пять тысяч долларов.

Хорэн аж отпрянул назад, словно ему отвесили оплеуху.

— Едва ли он согласится.

— Я знаю. И, разумеется, готов заплатить больше. Но скажите мистеру Коуни, что меня очень беспокоит происхождение этой картины.

— Я сомневаюсь, что он продолжит переговоры, получив такое предложение.

— Возможно, продолжит. Посмотрим.

Глава 22

— Кто там?

— Большой, подгнивший гранат.

Часы показывали половину двенадцатого утра. По пути из галереи Флетчу пришлось завернуть к магазину хозяйственных товаров. Там он купил отвертку, клещи и маленькую банку машинного масла. Все покупки он оставил в фургоне.

Поставив его в гараж на Речной улице, Флетч вернулся домой черным ходом. Разумеется, он забыл, что по субботам в квартиру приходит миссис Сэйер. Дверь она, естественно, заперла.

— Уходите, — крикнула миссис Сэйер через дверь. — По субботам мусор не забирают.

— Это я, мистер Флетч. Пожалуйста, откройте, миссис Сэйер.

— Что вы там делаете?

Она сдвинула оба засова, открыла дверь.

— Вы только посмотрите на себя! Прошляться всю ночь! И где ваше пальто? Вы насквозь промокли.

— Доброе утро.

— В вашей постели спит европейская графиня, а вас нет дома!

— В моей постели?

— Она называет себя графиней ди Грасси.

— Меня это не удивляет.

— Я никогда не видела столько багажа. Или она приехала навсегда?

— Она спала в моей постели?

— Разве не вы положили ее туда?

— Нет. Где она?

— Сказала, что пойдет за покупками. Потом она собиралась зайти в музей и какие-то художественные галереи.

— Отлично.

— Я ее покормила, и она ушла. Милосердный Боже, какая же она была голодная. Мне уж подумалось, что ее месяц морили голодом.

— Возможно, вы не ошиблись, — теплая, светлая кухня разительно отличалась от темной, сырой, холодной кабины автофургона. — Я весь мокрый.

— Глядя на ваши волосы, можно подумать, что вы всю ночь рыли тоннель в копне сена. Может, этим вы и занимались? Хотите поесть?

— Конечно, хочу. А где вещи графини?

— Увидите сами. По всей квартире. Я еще не встречала более властной женщины. Она говорила со мной, как сержант — с новобранцем.

— Вас не затруднит перенести вещи графини в комнату для гостей? И закройте дверь. Покрепче.

— Я не уверена, что они поместятся в одной комнате. Вам приготовить завтрак или ленч?

— Мне без разницы. Между прочим, где тут телефонный справочник?

Приняв горячий душ, Флетч сел на кровать и начал пролистывать телефонный справочник.

Люси Коннорс в нем не значилось. Зато он нашел телефон Марши Гауптманн. Жила она на Фентон-стрит.

Он набрал номер. Трубку сняли после четвертого гудка.

— Слушаю.

— Добрый день. С вами говорит Мартин Хед из журнала «Трэ».[71] Миссис Коннорс дома?

— Одну минуту, — ответила, как уже понял Флетч, мисс Гауптманн.

— Слушаю, — послышался в трубке другой голос.

— Миссис Коннорс, я — Мартин Хед из журнала «Трэ». Пытаюсь дозвониться до вас всю неделю.

— Зачем?

— Миссис Коннорс, я буду очень признателен, если вы внимательно выслушаете все то, что я собираюсь вам сказать. А потом примите решение, соглашаться или нет.

— Наверное, отвечу нет.

— Не торопитесь. Вы увидите, что намерения у нас самые добрые и, при вашей помощи, таким же будет и результат.

— Вы меня заинтриговали. Я не читала вашего журнала.

— Мы хотели бы дать статью, очень искреннюю, идущую от души, разумеется, не указывая имен, без фотографий, о женщинах, признавших, что они лесбиянки, особенно после нескольких лет семейной жизни.

— Как вы узнали мое имя?

— От вашего мужа.

— Барт в Италии. Я в это не верю.

— Мы встретились во вторник вечером в Монреале. У меня сложилось впечатление, что он если не оправдывал вас, то пытался понять, в отличие от большинства мужей, попадавших в аналогичную ситуацию.

— Барт? Наверное, вы правы.

— И я полагаю, что вы можете помочь нашим читателям увидеть, что чувствует женщина, открывшая в себе тягу к существу того же пола. Второго такого интервью нам не получить.

— Я в этом сомневаюсь. Вас зовут мистер Хед?

— Мартин.

— Ваш звонок каким-то образом связан с убийством?

— Убийством?

— Недавно в квартире моего мужа убили женщину. Я не хочу отвечать на вопросы, касающиеся происшедшего. Они совершенно неуместны.

— Я ничего не знал об убийстве, — взгляд Флетча прошелся по бывшей спальне Барта и Люси Коннорс. — Если они неуместны, я их не задам.

— Все-таки мне не хочется давать вам интервью, Мартин. Зачем ворошить прошлое?

— Люси, подумайте, как тяжело приходится женщине, попавшей в такой же переплет, что и вы. Смею предположить, вам было очень одиноко в вашей борьбе.

— Еще бы.

— Иной раз просто необходимо прочитать о том, что пришлось пережить другому. Вы справились с возникшими перед вами проблемами, и достаточно успешно. Я полагаю…

— Убеждать вы умеете, Мартин.

— Я гарантирую, что ваша фамилия упоминаться не будет. «Миссис К.», не более того. И милые, возможно, абстрактные рисунки в качестве иллюстраций.

— А если вы все-таки укажете мою фамилию?

— Вы сможете подать на нас в суд. Как вы понимаете, такой статьей мы вторгаемся в личную жизнь. Пишем не о фактах, а о чувствах. И просто не имеем права упоминать имен.

— Ясно. Вы позволите мне прочитать статью и завизировать ее перед публикацией?

— Мне не хотелось бы этого делать. Редакторы полагают, что это их работа.

— Я не буду говорить с вами, если не смогу прочитать статью перед публикацией.

Флетч вроде бы замялся.

— Ладно, Люси. Я согласен. Я покажу вам статью перед тем, как сдам ее в редакцию, но это должно остаться между нами. Когда мы сможем увидеться?

— Днем мы с Маршей собирались поехать в магазин, если не помешает дождь. А вечером у нас гости.

— Могу я прийти завтра утром?

— Пожалуй, что да. Десять часов вас устроит?

— Лучше в половине одиннадцатого. Дом 58 по Фентон-стрит?

— Квартира 42.

— Мисс Гауптманн будет дома?

— Конечно. И если вы упомянете в статье хоть одну из нас, берегитесь.

Глава 23

Съев бифштекс и яичницу, приготовленные миссис Сэйер, Флетч улегся в свежезастеленную постель со вчерашним выпуском «Бостон стар».

Убийству Рут Фрайер уделили куда меньше места по сравнению с убийством женщины из Городского совета. Вероятно, полиция не сообщила репортерам ничего нового. Зато для второго убийства газетных полос не жалели. В мельчайших подробностях описали сцену убийства, дали биографию убитой с фотографиями в разном возрасте, старейшина репортерской братии написал о личных встречах с «безвременно ушедшей», высказались все городские знаменитости, как политики, так и нет, друзья и враги, правда на этот раз и те и другие сыпали комплиментами.

Через час Флетч добрался до рекламы сдвоенного дневного сеанса. Показывали «Банду Лавандового холма» и «Мужчину в белом костюме» с Алеком Гиннессом в главной роли. Почему бы и нет, решил он. Чем еще можно занять себя в дождливую субботу. Тем более, что кинотеатр находился неподалеку. Последнее Флетч почерпнул из карты.

Одеваясь, он услышал, как в дверь позвонили. И решил, что принесли продукты, заказанные миссис Сэйер. Она пришла к выводу, что необходимо пополнить запасы на кухонных полках.

Выйдя в коридор в брюках, рубашке с отложным воротником, свитере и твидовом пиджаке, Флетч, к своему удивлению, увидел в прихожей Флинна. В свитере крупной вязки его грудь и плечи казались еще больше, а голова стала совсем крошечной.

— А! — Флинн добродушно улыбнулся. — Я надеялся застать вас дома.

В руках он держал пакет с бутылкой.

— А где Гроувер? — Флетч подошел к инспектору, они обменялись рукопожатием.

— Иногда у меня появляется свободное время, знаете ли, — ответил Флинн. — Обычно по выходным полицейское управление спускает меня с поводка. Оказался рядом с вашим домом и вспомнил, что Бостон задолжал вам бутылку виски, — с улыбкой он протянул Флетчу пакет.

— Премного вам благодарен, — из пакета Флетч выудил бутылку «Пинч» двенадцатилетней выдержки.

— Надеюсь, я не помешал? — поинтересовался Флинн.

— О нет. Я как раз собирался посмотреть две картины с Алеком Гиннессом. На Эксетер-стрит. Это поблизости, не так ли?

— Прекрасный актер. Он, кстати, ирландец. Как и многие талантливые люди, которых в Штатах считают англичанами, — Флинн потер руки. — Я подумал, что в такой дождливый день вы не откажетесь посидеть со мной, выпить…

— А у меня сложилось впечатление, что вы не пьете.

— Не пью. Но не против того, чтобы пили другие, — он повернулся к миссис Сэйер. — Полагаю, у вас нет ромашкового чая?

— У нас есть «ред зингер».

— Не откажусь от любого цветочного чая. И, если вас не затруднит, принесите в кабинет бокал, лед и воду для мистера Флетчера.

Флинн прошел в кабинет, Флетч — следом за ним, включил свет, начал открывать бутылку.

Флинн залез под свитер, вытащил из кармана рубашки два сложенных листка.

— Я смог достать полный список пассажиров, прилетевших в прошлый вторник рейсом из Рима, — он протянул листки Флетчу, который уже открыл бутылку. — Не могли бы вы проглядеть его? Вдруг увидите кого-то из знакомых.

— Вы думаете, убийство Рут Фрайер каким-то образом связано с моими римскими делами?

— Мистер Флетчер, вы сами сказали, что в мире полно ненавидящих вас людей. Вполне возможно, один из них потратился на билет до Бостона, чтобы крепко насолить вам.

Большую часть списка составляли итальянские фамилии, остаток приходился на ирландские — современные пилигримы отправлялись в Америку в поисках душевного утешения или материального благополучия.

Флинн стоял, засунув руки в карманы, на его лице играла добродушная улыбка.

— Если б мы были друзьями, мистер Флетчер, как бы я обращался к вам? Уж наверное не Ирвин Морис. Или вы привыкли к Питеру? А может, хватит и Пита?

— Флетч, — ответил Флетчер. — Люди зовут меня Флетч. Ни одна фамилия не кажется мне знакомой, — он отдал список.

— Я ожидал именно такого ответа.

— А я должен называть вас Фрэнсис Ксавьер?

— Люди зовут меня Френк. Кроме моей жены. Для нее я — Фрэнни. Она видит меня не таким суровым, как остальные.

Миссис Сэйер внесла полный поднос. Ведерко со льдом, бокал, кувшин с водой, чайник с заваркой, сливки, сахар, чашка, блюдце, ложечка.

— Отлично, — Флинн вновь потер руки. — Скажите мне, миссис Сэйер, когда в понедельник вечером вы уходили, закончив уборку, этот кувшин с водой оставался на столике в гостиной рядом с бутылкой виски?

— Нет, сэр. Разумеется, нет. Я вымыла кувшин, высушила и убрала.

— Действительно, зачем оставлять воду в кувшине, если так легко налить свежей. Но бутылка виски стояла на столике?

— Какая бутылка? Какого виски?

— Там была не одна бутылка?

— Конечно. Бутылок там хватало. Столик служил баром мистеру Коннорсу. Там были бутылки с виски, с бурбоном, джином, шерри, портвейном. И чистые бокалы.

— Что с ними произошло?

— Мистер Флетчер их убрал. Я нашла их в буфете на кухне. Наверное, он, как и я, не выносит вида спиртного.

Флинн вопросительно взглянул на Флетча.

— Нет, я их не трогал.

— Миссис Сэйер, вы, конечно, переставляли бутылки с места на место, уничтожая тем самым оставленные на них отпечатки пальцев?

— Конечно, переставляла. Не потому, что делала это специально, но чтобы добраться до сахара, соли, перца.

— Сахар, соль, перец. Самый ходовой буфет, — Флинн вздохнул. — Благодарю вас, миссис Сэйер.

— Если вам понадобится что-то еще, дайте мне знать, — ответила та. — Мне пора заниматься своими делами, если я хочу закончить их до полуночи.

— Хорошие люди, — Флинн налил себе чая. — Соль земли, — хлопнула дверь кухни. — Разумеется, именно они всегда уничтожают улики.

Они сидели в креслах, обитых красной кожей, оба в свитерах, один еще и в пиджаке, Флинн — с чашкой чая, Флетч — с бокалом виски с водой.

Сквозь прозрачные шторы в окна заглядывало темное небо. Резкие порывы ветра секли стекла струями дождя.

На Бикон-стрит, шестью этажами ниже, сновали машины. Изредка до кабинета долетал визг их тормозов.

— В такие темные, мрачные дни мне вспоминается детство, годы, проведенные в Мюнхене. Вот уж действительно мрачные дни.

— В Мюнхене?

— Да, да. В такие дни мне приходилось идти в спортзал, отжиматься, подтягиваться на перекладине, бороться до кровавых зайчиков в глазах.

— Вы же ирландец.

— Или бегать кроссы с мокрым от дождя и пота лицом, с прерывистым дыханием, когда каждый шаг дается тяжелее предыдущего. Отличный способ воспитания юношей. Именно Мюнхену я обязан сегодняшним здоровьем.

— А почему вы все это делали?

— Я был членом гитлерюгенд.[72]

— Вы?

— Да, я. Чего только не узнаешь о человеке, если покопаться в его прошлом.

— Вы говорите о Jugendfuehrer?

— Совершенно верно.

— Это же невозможно.

— Тут вы неправы. Невозможного нет. Как виски?

— Отличное.

— Сам я не пью, поэтому мне трудно выбирать для других. В данном случае мне понравилась бутылка.

— С виски вы не ошиблись.

— Одной бутылки вам, я чувствую, хватит надолго. Пьете вы мало.

— При вас я сдерживаюсь. Как мог Фрэнсис Ксавьер Флинн быть членом Jugendfuehrer?

— Я, наверное, тысячу раз задавал себе этот вопрос.

— Все равно, позвольте спросить вас об этом.

— Ирландская Республика, разумеется, практически не участвовала в войне. Сохраняла нейтралитет, оставаясь, так сказать, на стороне союзников. Мой отец был консулом Республики в Мюнхене. Вы начинаете соображать, что к чему?

— Нет.

— В 1938 году, мне тогда было семь лет, меня оставили в Мюнхене с родителями, вместо того чтобы отправить в Ирландию. По-немецки я говорил так же хорошо, как местные дети моего возраста, выглядел и одевался, как немец. И, как говорил мой отец, взял на себя немалую ответственность.

На публике мой отец во всем соглашался с нацистами, хотя ненавидел их идеи, как должно всякому порядочному человеку. Мы провели в Германии всю войну. Я ходил в немецкую школу, вступил в гитлерюгенд. Шорты, галстук, салют, все прочее. Маршировал на парадах. Отличался в спортивных соревнованиях. Люди забыли мое ирландское происхождение.

— Флинн, но…

— Не хотите, не верьте. Но в гитлерюгенд меня ставили в пример. Вы бы удивились, узнав, чего мог добиться мальчик в коротких штанишках, форменной рубашке гитлерюгенд, на велосипеде и с фотокамерой. Он мог ходить где хотел, с товарищами и без оных. Нам устраивали экскурсии в укрепленные районы. Солдаты и офицеры показывали нам все, что можно было показать. То, что я не понимал, я фотографировал. Если я сталкивался с, как мне казалось, видным деятелем нацистской партии, я брал у него автограф. Если б вы знали, сколько высших офицеров расписывались на листочках бумажки, протянутых маленьким мальчиком. Да, теперь можно сказать, что я творил чудеса.

А в Дублине жили два моих друга, с которыми я переписывался все те годы. Одного звали Тимми О'Брайан, второго — Уильям Каванау. Я писал им восторженные письма о том, как живу, где бываю. Нацистов я расхваливал на все лады. Иногда я получал ответы, иной раз в моих словах сомневались. Я отсылал фотографии и автографы, доказательства моей правоты.

Разумеется, отец диктовал мне эти письма. А О'Брайан и Каванау в действительности жили в Лондоне и служили в британской разведке.

— Мой Бог.

— Да, не всем досталось такое детство. И мой отец использовал консульство, чтобы переправлять из Германии сбитых английских и американских пилотов. Моя мать очень переживала и за него, и за меня.

— Это правда, Флинн?

— В конце войны мне было четырнадцать. Мюнхен лежал в развалинах. Еда кончилась. Думаю, все это вы видели в фильмах. Так оно и было.

Перед тем как уйти из Мюнхена, нацисты застрелили моих родителей. И отца, и мать. По пуле в лоб. На кухне нашей квартиры. Не думаю, что у них имелись доказательства вины консула Ирландии и его жены. Просто они убирали нежелательных свидетелей. Я нашел их утром, когда вернулся после дежурства.

— И что вы сделали?

— О, до конца войны оставались недели и месяцы. Сначала я жил в семье моего друга. И у них не было еды. Потом перебрался на улицу, в развалины. Оставался там и после капитуляции Германии. Боялся подойти к американским или британским солдатам. Глупо, конечно. Но я наполовину сошел с ума от голода.

Все кончилось однажды ночью. Я спал под лестницей разбитого дома, когда мне в ребро ткнули сапогом. И я услышал мелодичную ирландскую речь.

Меня отправили домой, в Дублин. Определили в иезуитскую семинарию. Наверное, я сам выбрал ее. Потому что повидал ад.

Я изучал другую логику, поправил здоровье. Но к двадцати годам устал от истин. Это вы понять можете?

— Естественно.

— Да и воздержание поднадоело. Поэтому я написал моему другу, Уильяму Каванау, в Лондон. По его настоящему адресу, минуя Дублин. Попросил работу. Полагаю, старая гвардия изрядно посмеялась над моим письмом.

Последующие годы покрыты мраком.

— Мне известно, что вы не работали в Чикаго.

— Это я знаю. В Чикаго работали вы. Что вы намедни делали в редакции «Стар»? Наводили обо мне справки?

— Вы снова становитесь шпионом.

— Разве я упоминал о моем прежнем занятии?

— Но вы женаты и у вас есть дети.

— Это точно. Кто бы мог подумать, что в молодости я намеревался стать священником.

— Для шпиона это тоже довольно странно.

— Я же не утверждал, что был шпионом.

— Но вы католик?

— А что такое религия в наши дни? Взять хотя бы моих детей. По воскресеньям они берут гитары и скрипки и отправляются в какую-то церковь. Там пожимают друг другу руки, целуются. Говорят, что им это очень нравится.

— Ваша жена ирландка? Или американка?

— Она из Палестины, еврейка. По службе мне пришлось провести там какое-то время. Поверите ли, нам пришлось уехать, чтобы расписаться, когда она забеременела. На нейтральную территорию.

— Флинн, ваша работа в бостонской полиции не более чем прикрытие.

— Почему бы вам не налить себе виски?

— Вот почему вы говорили, что у вас нет опыта полицейской работы. Вы никогда не были полицейским.

— Я учусь, — потупился Флинн. — Методом проб и ошибок.

— Вы стали полицейским, когда конгресс начал трясти всяческие агентства, старающиеся не афишировать свои делишки.

— Неужели я так много наболтал о себе? — искренне изумился Флинн. — Чай, похоже, развязывает мне язык.

— Вы все еще говорите по-немецки?

— Это, можно сказать, мой родной язык.

— Будучи в гитлерюгенд, вам приходилось браться за оружие и стрелять?

— Да, приходилось.

— Как это было?

— Видите ли, я чуть не подстрелил себя. Я не мог стрелять в союзников, наступавших на Мюнхен. И не мог стрелять в парней, с которыми вырос.

— И что же вы сделали?

— Заплакал. Лег в грязную траншею и заплакал. Помните, мне не было и пятнадцати. Впрочем, я сомневаюсь, что и теперь поступил бы иначе.

По окну барабанил дождь.

— Теперь ваша очередь, Флетч.

Глава 24

Флетч налил в опустевший бокал виски, добавил воды.

— Боюсь, что мне нечего сказать.

Даже сквозь толстые стены до них долетало завывание ветра.

— Я вам помогу, — Флинн шевельнулся в кресле, устраиваясь поудобнее. — Вы родились и выросли в Сиэтле. Получили степени бакалавра и магистра искусств в Северо-Западном университете. Не довели до конца докторскую диссертацию.

— Не хватило денег, — Флетч снова сел, с полным бокалом.

— Увлеклись журналистикой. Писали об искусстве в одной из газет Сиэтла. Прославились статьей о незаконном вывозе из Канады изделий доколумбовой эпохи. Потом вы служили в морской пехоте. Вас послали на Дальний Восток, наградили «Бронзовой звездой», которую вы так и не удосужились получить. В «Чикаго пост» вы были специальным корреспондентом, проводили журналистские расследования. Вам удалось раскрыть не одно преступление как в Чикаго, так и в Калифорнии, где вы работали после этого. Ваш конек — журналистское расследование, а не статьи по искусству.

— А есть ли разница?

— Примерно восемнадцать месяцев назад вы исчезли из Южной Калифорнии.

— Сейчас очень сложно добиться полного взаимопонимания с руководством газеты. Каждый начальник считает своим долгом взять сторону какой-либо партии. Фактор, убийственный для свободы слова.

— Вы дважды женились и разводились. Алименты вы платить не желали, так что на вас подали в суд. В чем только вас не обвиняли: от подлога до неуважения к суду. Затем, однако, все потерпевшие отозвали свои иски. Кстати, когда я наводил справки о вас в правоохранительных органах Калифорнии, мне позвонил окружной прокурор или помощник окружного прокурора. Кажется, его фамилия Чамберс. Он высоко отозвался о вас, отметив ваше непосредственное участие в раскрытии одного или двух тяжких преступлений.

— Олстон Чамберс. Мы вместе служили в морской пехоте.

— Чем вы занимались последние восемнадцать месяцев?

— Путешествовал. Какое-то время побыл в Бразилии. Перебрался в британскую Вест-Индию. Теперь живу в Италии.

— В Штаты вы возвращались лишь однажды, в Сиэтл, на похороны отца. Вы говорили, что унаследовали от него крупное состояние?

— Нет, этого я не говорил.

— Он был азартный игрок, — заметил Флинн.

— Я знаю, — кивнул Флетч.

— Вы не ответили на вопрос, откуда у вас такие деньги?

— От дядюшки, — солгал Флетч. — Он умер, когда я работал в Калифорнии.

— Понятно, — Флинн, естественно, ему не поверил.

— Не мог же он оставить деньги моему отцу, правда?

— Значит, на свете есть много людей из вашего прошлого, которые желают вам зла, — продолжил Флинн. — Вон он, бич мобильного общества. Люди перебираются из страны в страну, таская за собой прошлое. Настоящее расследование невозможно провести в границах одного полицейского участка, даже если детектив — мастер своего дела.

— У вас остынет чай, — напомнил Флетч.

— Холодный мне больше нравится, — Флинн налил себе чая. — Мы, европейцы, не так чувствительны к температуре, как американцы.

— Вы думаете, что происшедшее связано с моим прошлым. Кто-то последовал за мной в Бостон и подставил меня под обвинение в убийстве?

— Ну, мне не хотелось бы заполнять половину листа, отведенную для ваших врагов. Не зря же говорят, что у хорошего журналиста друзей нет.

— Полагаю, вы ошибаетесь, инспектор. Как Питер Флетчер я — жертва случайности. Кто-то совершил убийство в этой квартире и обставил все так, чтобы возложить вину на первого вошедшего сюда человека.

— Вернемся к Риму, — чуть изменил направление разговора Флинн. — Не могли бы вы объяснить мне тамошнюю ситуацию?

— В каком смысле?

— Видите ли, я обращаю внимание не только на то, что делает человек, но и на то, что он не делает. Надеюсь, вы меня понимаете. Вы вот говорили мне, что приехали в Бостон, чтобы поработать над книгой о живописце Эдгаре Артуре Тарпе-младшем.

— Совершенно верно.

— Однако с утра в среду до сегодняшнего вечера вы не связались ни с Фондом семьи Тарп, ни с куратором Бостонского музея изящных искусств.

— Я был занят.

— Отнюдь. Мои мальчики, ведущие за вами слежку, доложили, что вы ведете жизнь добропорядочной бостонской старушки. Ленч в «Локе-Обер», коктейль в «Рице». Вы провели пару часов в редакции «Бостон стар». Все остальное время не выходили из дома, пусть это и чужая квартира.

— Пожалуй, это так.

— Вы много спите, мистер Флетчер.

— Я приводил в порядок мои записи.

— Наверное, вы могли справиться с этим в солнечной Италии, до приезда сюда.

— Как видите, не смог.

— Разумеется, не стоит забывать про среду. Мы не знаем, что вы делали в среду. В тот день вы зашли в «Риц-Карлтон» через одну дверь, а выскользнули через другую. Естественно, безо всякого злого умысла. Произошло это до того, как мы выяснили, что имеем дело с бывшим асом журналистского расследования, органически не выносящим слежки. Но нам известно, что ни в Фонде Тарпа, ни в Бостонском музее в среду вы не показывались.

— Вы должны понять мои чувства, инспектор. Трансатлантический перелет. Смена часового пояса. Шок от убийства. Осознание того, что подозрение падает на меня. Я просто не отдавал отчета в своих действиях.

— Неужели? — зеленые глаза насмешливо сверкнули. — Вы собираетесь жениться на Анджеле ди Грасси?

— У вас отличная память на имена и фамилии.

— Это от знания языков. Кто она?

— Девушка. Итальянка. Дочь графа ди Грасси.

— Графа ди Грасси?

— Графа Клементи Арбогастеса ди Грасси.

— Того самого, что умер на прошлой неделе?

— Мы так думаем.

— «Мы так думаем»! Что это за ответ?

— Он умер.

— Вы говорили, что присутствовали «как бы на похоронах».

— Говорил?

— Да.

— Наверное, так оно и было.

— Флетч, почему вы сразу не говорите правду? Почему я должен все вытягивать из вас клещами? Между прочим, сегодня у меня выходной.

— И вы заплатили за виски из собственного кармана?

— Да. Поэтому попрошу вас начать с самого начала. Почему вы прилетели в Бостон?

— Ладно. Я разыскиваю картины.

— Ага! Молодец. Наконец-то Флинну дозволено выслушать истинную историю. Забудьте о краткости. Можете говорить сколь угодно долго.

— Энди ди Грасси и я собираемся пожениться.

— Вы в преддверии блаженства. Юная дама говорит по-английски?

— Без малейшего акцента. Она училась в Швейцарии, а потом в Штатах.

— Очень важно, чтобы муж и жена изъяснялись на одном языке, когда дело доходит до споров.

— Пару лет назад из дома ее отца, неподалеку от Ливорно, украли коллекцию картин. Картин очень дорогих.

— Много?

— Девятнадцать, включая скульптуру лошади Дега.

— Лошадь Дега? О Господи. И сколько стоит украденное, с лошадью или без нее?

— Трудно сказать. Миллионов десять, двенадцать.

— Долларов?

— Да.

— Мой Бог, ну почему я учился играть на скрипке, а не рисовать. Это богатое семейство, ди Грасси?

— Нет.

— Вам, впрочем, это неважно, вы сами богаты.

— Энди жила у меня на вилле, в Канья.

— Вы репетировали послесвадебное блаженство.

— История увлекательная, не так ли, Флинн?

— Покажите мне ирландца, который откажется ее выслушать!

— Ваши годы в гитлерюгенд не вытравили из вас присущее вашей нации любопытство.

— Наоборот, разожгли его.

— Я получаю каталоги со всего мира. Каталоги произведений искусства. Они издаются музеями. Как описания имеющихся экспонатов, так и выставочные. Издают их и торговцы произведениями искусства. Тоже двух типов. Того, что предлагается на продажу, и уже проданного.

— Ясно. Я понял, о чем речь.

— Как-то раз Энди просматривала каталог, выпущенный бостонской галереей, Галереей Хорэна.

— Никогда о ней не слышал.

— Она находится на Ньюбюри-стрит.

— Вполне возможно.

— Она узнала одну из картин ди Грасси, Беллини,[73] проданную этой галереей.

— Через два года после ограбления?

— Примерно. Она показала каталог мне, и мы вместе просмотрели предыдущие каталоги Хорэна. И нашли вторую картину ди Грасси, тоже проданную, кисти Перуджино.[74]

— Значит, до того украденные картины на поверхность не всплывали?

— Нет.

— А на продажу их предложили в Бостоне?

— Точнее, следует сказать, что их продали через Бостон.

— Вас понял.

— Энди сразу заволновалась. Мы собрали чемоданы, сели в машину и поехали в Ливорно.

— Где находился граф. Вместе с графиней?

— Да, конечно. Но она — не родная мать Энди.

— Вы не слишком к ней расположены.

— О, у меня к ней претензий нет. Но Энди ее недолюбливает.

— Вполне естественно.

— Мы собирались показать графу оба каталога Галереи Хорэна.

— Вы предварительно не позвонили?

— Как-то вылетело из головы. Мы только вернулись с пляжа, переоделись, покидали вещи в чемоданы и помчались в Ливорно. Кажется, не успели даже принять душ.

— Должно быть, вы превысили допустимую скорость?

— Можете не сомневаться.

— Вы сказали, что «собирались показать» каталоги графу?

— По пути в Ливорно мы услышали по радио, что графа Клементи Арбогастеса ди Грасси похитили.

— Похитили? Мой Бог! Такие преступления встречаются все чаще.

— У Энди началась истерика. Я еще сильнее нажал на педаль газа. Мы остановились выпить по рюмочке коньяка. Потом помчались дальше. Еще раз остановились, чтобы позвонить в Ливорно. Ту поездку я буду помнить до конца своих дней.

— Но вы добрались до Ливорно.

— Да. Его похитили и потребовали выкуп в четыре миллиона долларов.

— Однако!

— А у ди Грасси не было ни гроша. После кражи картин они перебивались с хлеба на воду. Застраховать их граф не удосужился. Землю он давно продал. Оставался только полуразрушенный особняк близ Ливорно, гордо именуемый дворцом, да пара стариков-слуг.

— Вы упомянули, что у Энди была квартира в Риме. На что же они жили?

— Все трое — граф, графиня и Энди — жили на проценты с ценных бумаг. В год выходило пятьдесят тысяч долларов.

— Пятьдесят тысяч поболе гроша.

— Но недостаточно для того, чтобы заплатить четыре миллиона выкупа.

— А вы сами не могли заплатить? Из денег, оставленных дядей?

— Нет.

— Но речь шла о жизни вашего будущего тестя.

— Не мог, даже если бы и захотел. Семья ди Грасси не проявляла ни малейшей активности в течение нескольких десятилетий. О ее существовании все забыли. И никто не одолжил им четыре миллиона.

— И?

— Мы сообщили похитителям через газету, что таких денег у нас нет. Получили новые послания. В них нам предлагалась альтернатива: или мы платим, или они убивают старого графа. Я переговорил с дамой, курировавшей принадлежащие графу ценные бумаги. Даже в такой, сверхкритической ситуации мы не имели возможности обратить их в наличные. По итальянским законам благополучие семьи ставится выше благополучия индивидуума, даже если он — глава семьи.

— Итальянцы знамениты тем, что держатся друг за друга, — согласился Флинн, — даже если ради всех приходится жертвовать кем-то одним.

— Похитители стояли на своем. Кошелек или жизнь. Они дали нам пять дней. Прошла неделя. Тишина. Две недели. Три. Больше они с нами не связывались.

— То есть его убили?

— Так считает итальянская полиция.

— Как давно это случилось?

— Чуть больше месяца назад. Власти посоветовали жене и дочери ди Грасси смириться со смертью старого графа. «Его могли похоронить или в Италии, или в море у ее берегов», — так они оценили ситуацию. В прошлый понедельник его отпели в церкви.

— Вот откуда «как бы похороны».

— Да. Но все было, как при настоящем покойнике.

— И вы решили тряхнуть стариной, вспомнить свое газетное прошлое и приехали в Бостон, чтобы раскрутить это дело.

— В общих чертах, да.

— Вы говорили с этим Хорэном?

— Да. В среду.

— Вот, значит, где вы были в среду.

— Да.

— Тогда понятно, почему вы вошли в одну дверь «Риц-Карлтона», а вышли через другую, на Ньюбюри-стрит. Галерея как раз на этой улице!

— Да.

— Мой Бог, неужели мне довелось встретиться с абсолютно честным человеком. И остальные картины у Хорэна?

— У брокера их обычно нет, Френк. Он — посредник. И задача моя состояла в другом — узнать, от кого он получил картины, украденные у ди Грасси.

— Наверное, вы обратились к нему с присущей вам откровенностью.

— Трудно быть откровенным с брокером, Френк. Я попросил его найти для меня одну картину. Также из коллекции ди Грасси. Написанную Пикассо. Называется она «Вино, скрипка, мадемуазель».

— И он ее нашел?

— Через несколько дней, вчера, он сообщил мне, что она принадлежит одному человеку, проживающему в Далласе, штат Техас. Он также сказал, что за последние год или два купил у этого человека еще пару картин. Вернее, продал их через свою галерею.

— Вам известна фамилия техасца?

— Известна.

— Скажите мне, Флетч, кому будут принадлежать эти картины, если вы их найдете?

— В этом вся загвоздка. Вопрос о наследстве Менти будет оставаться открытым еще долгие годы.

— Менти?

— Граф ди Грасси. Завещание не будет зачитано, пока не найдут тело. Или не пройдет срок, достаточный для того, чтобы признать графа умершим.

— Значит, после того, как вы найдете картины, вам придется найти тело.

— Едва ли я смогу сделать то, что оказалось не под силу итальянской полиции.

— И никто не знает, принадлежат ли картины дочери или вдове?

— Нет. Хуже другое, пока не найдено тело Менти, они не смогут получать проценты с ценных бумаг.

— Посмею предположить, что в данный момент обе дамы могут надеяться только на вас.

— Пожалуй, вы правы.

— Ага! А я — то думал, главная ваша забота — снять с себя подозрение в убийстве.

— Наверное, поэтому до меня не сразу дошло, что в убийстве вы подозреваете меня.

— Меня несколько сбил с толку ваш звонок по контактному телефону полиции. Если б вы сразу сказали мне, что ранее были специальным корреспондентом, я бы понял, почему вы так спокойно реагировали на покойницу в вашей гостиной, — Флинн налил себе третью чашку чая. — Не каждому человеку доводится улететь через океан от похищения и убийства, чтобы успеть в аккурат к новому убийству.

— Похоже, мне не повезло.

— По-моему, везение тут ни при чем.

— Если я правильно понял вас, инспектор Фрэнсис Ксавьер Флинн, вы предполагаете наличие какой-то связи между тем, что происходило в Италии, я имею в виду похищение и убийство Менти, и бостонским убийством Рут Фрайер.

— Пожалуй, вы правы.

— Вы же дали мне список пассажиров, прилетевших вместе со мной из Рима.

— Связь может быть, Ирвин Морис Флетчер, но я еще не знаю, какая именно.

— Связь действительно есть. Один человек прилетел со мной из Рима.

— Кто же?

— Графиня. Летела через Нью-Йорк. Приземлилась в Бостоне во вторник, примерно на час позже меня.

— Она знала, что вы остановились в этой квартире?

— У нее были мои адрес и телефон.

— И она жаждет добраться до картин?

— Не то слово.

— Как она узнала, что вы их разыскиваете?

— Полагаю, она прочитала кое-какие записи, оставленные мною Энди… План маршрута, знаете ли. Она знала, что я взял с собой перечень картин.

— Но зачем ей убивать Рут Фрайер?

— Рут могла находиться в квартире, обнаженная, в ожидании Барта, не зная, что тот на пути в Италию. Она открыла дверь графине…

— Вашей кипящей от злобы приемной теще?

— Да, злой и подозрительной.

— Еще бы, она думает, что вы хотите прибрать картины для Энди.

— Естественно.

— А вы?

— Она не ошибается.

— Не сходится, — покачал головой Флинн. — Порванный лиф.

— Мало ли, как это могло случиться. Может, его порвала сама Рут, когда снимала.

— У Рут Фрайер не было ключа от квартиры.

— Зато он есть у Джоан Уинслоу.

— Соседки? У нее есть ключ? Мы забыли спросить ее об этом. Вот он, недостаток полицейского опыта. Уж этот-то вопрос следовало задать обязательно. Но с какой стати ей отдавать ключ Рут Фрайер?

— Она бы не отдала, будучи трезвой. А так… Дала же она ключ мне.

— Правда? Как интересно. А где сейчас графиня?

— Вчера вечером она переехала сюда.

— Сюда?

— Да. «Риц-Карлтон» для нее слишком дорог.

— Ага! Графиня — та красотка, с которой вы выпивали в «Рице». Парням она запала в сердце. Они сказали, что вы даже не заплатили по счету.

— Не заплатил.

— Графиня чем-то досадила вам?

— Есть немного.

Флинн внимательно разглядывал донышко пустой чашки.

— Кажется, сегодня мы лучше узнали друг друга.

Флетч промолчал. Его бокал тоже опустел.

— Пожалуй, мне пора домой, к жене и детям.

Дождь все еще барабанил по окнам.

— Как продвигается дело об убийстве члена Городского совета? — спросил Флетч в прихожей.

— Совсем не продвигается. Застыло на месте. Трудно предполагать, что кто-то добровольно сознается в совершении такого убийства, не так ли?

— Благодарю за виски, инспектор.

Они вышли из квартиры. Флетч нажал кнопку вызова лифта.

— Снимите меня с крючка, Френк.

— Я вас понимаю. Вы хотите слетать в Техас, освободиться от женского эскорта.

Войдя в кабину лифта, Флинн обернулся.

— Вы — лучший из всех подозреваемых, какие у меня были, Флетчер. Только вам удается так долго балансировать на кончике иглы. Но вы избавили бы меня от многих хлопот, сознавшись в убийстве.

Глава 25

Выпитое виски разморило Флетча. Он попрощался с миссис Сэйер, поел приготовленное ею жаркое, около шести вечера завалился спать.

Шесть часов в Бостоне соответствовали полночи в Риме.

Кто-то покусывал его за ухо.

Прохладное тело прижалось к нему. Набухший сосок терся о предплечье.

Тело пополнее, чем у Анджелы. Немного.

Нога поглаживала его ноги. Вперед-назад, вперед-назад.

— Сильвия!

Даже в темной комнате он увидел разметавшиеся по подушке волосы его будущей приемной тещи.

— О Господи, Сильвия!

— Слишком поздно, дорогой, — она подсунула под него свое правое бедро. — Как писано в Библии: «Они познали друг друга в его сне».

— Это же инцест!

— И что из этого, дорогой?

Теперь она полностью лежала под ним, ее бедра выписывали восьмерку.

Груди вдавливались в ребра.

— О Боже!

Действительно, было слишком поздно.

И оставалась единственная возможность избежать перелома одной из частей его тела.

— Это не инцест, дорогой.

Наконец, улегшись на спину, Флетч смог взглянуть на фосфоресцирующий циферблат. Только восемь вечера.

— Вы что-нибудь поели? — спросил он.

— Конечно. Зачем мне ждать от вас очередного подвоха.

— Вы сами не так уж просты, графиня ди Грасси.

— Куда вы подевались вчера вечером? Я два часа ждала обеда.

— Пошел прогуляться.

— Я знаю. Сукин сын, — она села. — Только от вас можно ждать такого. Помолоть языком и уйти, оставив меня голодной. Никакой вы не шеф-повар. Вы — сукин сын! То же самое и с картинами — вы лжете, лжете, лжете! Хотите ограбить меня.

Флетч положил руку ей на спину.

— Я оставил дверь незапертой. Швейцар впустил вас в подъезд?

— Мне пришлось ждать, ждать. Вы не отвечали на звонок.

— Я спал.

Сидя в постели, в темноте, графиня ди Грасси заплакала.

— О, Флетч! Вы мне поможете?

— Помогу?

— Вы должны мне помочь.

— Должен?

— Менти умер. Я — вдова. Без гроша в кармане. Без гроша!

— Да.

— У меня ничего нет, Флетч.

— Ну, что-то вы по наследству получите.

— Анджела молодая, красивая. Умная. У нее впереди целая жизнь. А я? У меня ничего нет.

— Она — ди Грасси, Сильвия.

— Она? Я — графиня ди Грасси.

— Я знаю.

— Я вышла замуж за Менти.

— И его картины.

— Это мои картины. Менти хотел отдать их мне. Я в этом не сомневаюсь. Сколько раз он называл их «нашими картинами».

— Сильвия, вы можете меня выслушать? Не мне решать, чьи это картины. Или Менти упомянул о них в завещании, или нет. Если упомянул, они отойдут только вам, или Энди, или вам обеим, в полном соответствии с его волей. Если нет — лишь итальянский суд может определить, кому они принадлежат, при условии, разумеется, что мы их разыщем.

Сильвия легла, крепко прижалась к нему. Флетчу вспомнилось, как она лежала на пляже в Канья, с накрашенными ногтями рук и ног.

— Флетч, скажите мне правду. Вы знаете, где картины?

— Сильвия, я приехал в Бостон, чтобы работать над биографией Эдгара Артура Тарпа-младшего.

Она легонько шлепнула его по груди.

— Вы лжете. Всегда вы мне лжете.

— В данном случае, нет.

— Если вы пишете большую книгу, то где пишущая машинка? Где ваши записи? Вчера вечером я прошлась по квартире. Никто не пишет тут никаких книг.

— Я еще не начал. Меня отвлекали.

— Отвлекали! Вы нашли картины, — он чувствовал боком ее жаркое дыхание. — Где они?

Он уже проснулся. И хотелось ему отнюдь не говорить.

Он промолчал.

Сильвия положила на него ногу.

— Где картины? А, Флетч?

— Вы умело ведете переговоры, Сильвия.

— Вы мне поможете, Флетч. Правда?

— Сначала помогите мне.

— Америка! — вскричал Флетч.

Телефон зазвонил в самый неподходящий момент.

Продиктовали телеграмму. От Энди. Анджелы ди Грасси.

«ПРИБЫВАЮ В БОСТОН ВОСКРЕСЕНЬЕ ШЕСТЬ-ТРИДЦАТЬ ВЕЧЕРА. РЕЙС „ТУЭ“ 540. СИЛЬВИЯ С ТОБОЙ? ЛЮБЛЮ. — ЭНДИ».

— Дерьмо, — процедил Флетч. Она никогда не могла уложиться менее чем в десять слов. — О Боже. Что же это я делаю?

— Продолжим, Флетч, — отозвалась с кровати Сильвия.

— Хорошо, — выдохнул Флетч.

Второй звонок уже ничего не прервал.

— Слушаю.

— Ты пьян? — Флетч узнал Джека Сандерса. Из трубки доносился шум редакции.

— Нет.

— Ты спал?

— Нет.

— Чем это ты там занимаешься?

— Не твое дело.

— Все понял. Но ты уже кончаешь?

— Остынь, Джек.

— Подожди, Флетч. Я в запарке.

— Я тоже.

— Действительно, в запарке. Можешь ты выслушать меня? Одну минуту.

— Нет.

— Чарльзтаун в огне. Кто-то решил спалить весь город. А у меня некому готовить статьи к печати.

— И что?

— Один литобработчик пьян в стельку, второй, вернее, вторая беременна и только что уехала рожать. Я ничего не могу поделать. Их дневного сменщика тоже не найдешь. Его жена говорит, что он отправился то ли на хоккей, то ли на баскетбол. Мне недостает трех репортеров. Двое в отпуске, у третьего — грипп. Для литобработки остался один парнишка. Такой материал ему не по зубам.

— Похоже, у вашей газетенки не хватает денег, Джек.

— Да кто мог предполагать, что в обычную октябрьскую субботнюю ночь разверзнется такой ад?

— Надо предвидеть любые неожиданности.

— Ты сможешь приехать?

— Чтобы готовить статьи в номер?

— Да.

— Ты спятил.

— Сам я не справлюсь, Флетч. Не могу я один выпустить целую газету.

— Сколько сейчас времени?

— Без десяти девять.

— Когда ты освобождаешься?

— Материалы на первую полосу сдаются в десять двадцать.

— Джек, меня подозревают в убийстве.

— Тебя — да, но не Ральфа Локе.

— Я не знаю города.

— Зато умеешь складывать слова.

— Я уже забыл, как это делается.

— Пожалуйста, Флетч. Ради нашего прошлого. Я не могу больше говорить.

В темноте Флетч посмотрел на Сильвию, перебравшуюся на его половину кровати.

— Ну, хорошо. Мерзавец.

Глава 26

— Френк?

— Кто вам нужен, — сонный детский голос. Половина третьего ночи.

— Инспектор Флинн.

Трубка легла на дерево.

— Папа! — донеслось издалека.

После долгой паузы послышался голос Флинна.

— И кто бы это мог быть?

— И. М. Флетчер.

— Благослови, Господи, мой нос. Это вы. Неужели вы выбрали столь необычное время, чтобы сознаться?

— Я в «Стар», Френк.

— И что вы там делаете? Переметнулись во вражеский стан?

— Чарльзтаун в огне. Кто-то поджигает его.

— Понятно.

— Давний приятель по «Чикаго пост» попросил меня приехать и помочь ему.

— У вас есть давний приятель в Бостоне?

— Как выяснилось, да.

— Что он делал в прошлый вторник? Вы спросили?

— Я знаю, что понедельник и вторник — его выходные дни.

— Сколько ни говоришь с человеком, но, напои его, и узнаешь что-то новое.

— Френк, я хотел бы побыстрее закончить этот разговор.

— Вы могли бы и не звонить.

— Извините, что разбудил вас.

— Пустяки. Я всего лишь заполняю время сном.

— Я не могу заставить представителя бостонской полиции по контактам с прессой выслушать меня.

— А кто представляет нас сегодня?

— Некий капитан Хольман.

— А, ну конечно. Он только и может, что говорить от лица полиции.

— Он звонит каждые пятнадцать минут, сообщая все новые факты, но меня слушать не желает.

— Вы же знаете, кто такой представитель полиции по контактам с прессой: человек с двумя ртами и одним ухом, аномалия. Так что вы хотели бы ему сказать?

— У меня тоже есть интересная информация. Наших репортеров в Чарльзтауне, возможно, поболе, чем фараонов.

— Уже и наших. Кажется, вы удалились от дел, мистер И. М. Флетчер.

— Послушайте, Френк. Все очень просто. Одиннадцать поджогов после семи вечера. В основном старые дома, несколько складов, церковь. Никакой связи.

— В домах не живут?

— Нет.

— Вот вам и связь.

— Согласен. На третьем, пятом, седьмом, восьмом и девятом пожарах найдены двухгаллонные канистры из-под бензина «Астро». Такие продают на автозаправках на случай, что у вас кончится бензин прямо на дороге.

— Знаю.

— Я послал репортера, чтобы он выяснил, нет ли таких же канистр и на остальных пожарах.

— А разве в службе выявления поджигателей пожарной охраны еще не обратили на это внимания?

— Нет. Они заняты обычным делом. Наблюдают за зеваками. Не слушают репортеров, показывающих им канистры. Фотографируют.

— Их методы мне знакомы. Утром они встретятся, сравнят полученные результаты, будет чем заняться, пока принесут кофе.

— Поджигателя надо изловить этой ночью.

— Согласен. Дым загрязняет атмосферу.

— Здания горят вокруг Фарберского Холма. Более-менее равномерно по периметру. Первый пожар зафиксирован с севера, второй — с юга, далее — на северо-западе.

— Не завидую пожарным. Метаться из стороны в сторону, туда и обратно. Могу представить себе, какие там транспортные пробки.

— Я посмотрел на карту района. В его географическом центре, на углу Брид — и Экорн-стрит расположена бензозаправка.

— И вы хотите сказать мне…

— На карте не указано, какой компании принадлежит бензозаправка, поэтому я послал туда репортера.

— Он не столкнулся с пожарной машиной?

— Френк, это бензозаправка «Астро».

— Так кого мы ищем?

— Молодого парня, который работает на бензозаправке «Астро» на Брид — и Экорн-стрит. Его смена закончилась в шесть часов.

— Почему молодого?

— Очень уж он быстро перемещается. Через ограды. По крышам.

— Да, для этого нужно отменное здоровье, так что, скорее всего, он молод. Не жалуется на ноги.

— И имеет свободный доступ к канистрам с бензином «Астро».

— Хорошо, Флетч, — Флинн понизил голос. — Сейчас надену штаны и поброжу по Чарльзтауну. Может, чем-нибудь и помогу. С детства терпеть не могу пожаров.

— Я знаю.

— Скажите мне, Флетчер. Поймав этого поджигателя, мы так же выясним, что именно он — убийца Рут Фрайер?

— Спокойной ночи, Френк. Когда поймаете парня, позвоните в «Стар», хорошо?

— Я прослежу, чтобы это сделал капитан Хольман.

— Попросите его рассказать обо всем Джеку Сандерсу.

— Обязательно. Как вам известно, я — за тесное сотрудничество с прессой.

Глава 27

В воскресенье утром Флетч сел в «форд», не торопясь поехал на Фентон-стрит, без труда нашел дом 58. Машина с двумя детективами в штатском следовала за ним, как привязанная.

Спал он четыре часа в одной из комнат для гостей.

Вернувшись, он не стал беспокоить гостью, расположившуюся в его постели.

Дверь квартиры 42 открыла Люси Коннорс.

В широкой юбке и простенькой блузке. Без косметики, без украшений.

— Мистер Хед?

— Да, — кивнул Флетч. — Из журнала «Трэ».

Взгляд Люси прошелся от одной его руки к другой в поисках камеры или диктофона.

— Благодарю, что вы позволили мне прийти. Тем более, в воскресное утро.

— Я не рискнула бы пригласить вас в другое время. К чему улучшать свою репутацию.

Обычная квартирка, с одной или двумя спальнями. Маленький обеденный стол в углу гостиной. Вдоль стены, рядом с ним, стереопроигрыватель, полки с пластинками.

У противоположной стены — старый дешевый диван, перед ним — коврик, у дивана — просиженное кресло.

Окно без занавесей занимало четвертую стену. Из картин — лишь репродукция Ренуара над диваном.

— Марша, — представила Люси вторую женщину.

Плоскую, как доска, хрупкую, в джинсах, тельняшке с закатанными до локтей рукавами. Черные, блестящие волосы, стрижка под пажа, кожа прозрачная, как у чисто вымытого ребенка.

При появлении Флетча она не шевельнула ни головой, ни телом.

Ее черные глаза вперились в его, выражая скорее любопытство и вызов, но не враждебность.

— Доброе утро, Марша, — поздоровался Флетч.

— Не хотите ли кофе, Мартин?

Люси явно нервничала. Еще бы, ее новый образ жизни экзаменовал профессионал.

— Если вы тоже будете пить, не откажусь.

— Мы уже позавтракали, — Люси опустилась на диван, у ног Марши.

Флетч сел в кресло.

— Я рад, что вы согласились на интервью, Люси. Люди должны знать, через что вы прошли.

— Никто не хотел меня понять. Ни родные, ни друзья. Ни Барт. Я-то надеялась, что Барт меня поймет, поэтому ничего от него и не скрывала. Он же воспринял все это как личное оскорбление.

Она взяла Маршу за руку.

— В общем-то, Мартин, мне совершенно безразлично, понимает кто меня или нет.

— Разумеется, — Флетч прокашлялся. — Вы решили свои проблемы. Другие — нет.

Взгляд Марши потеплел.

— Боюсь, большинство людей думает, что это болезнь. Я о том, что мы с Маршей живем вместе. Как прыщи или грипп, или что-то еще, приходящее и уходящее, — Люси еще крепче сжала руку Марши. — Полагаю, я прошла и через эту стадию. Но почему вы интересуетесь мною, а не Маршей?

— Меня интересует и Марша. Но вы старше по возрасту. Были замужем. Получается, вам пришлось многим пожертвовать, я имею в виду материальные ценности, чтобы жить с Маршей. Я также думаю, что ваша жизнь изменилась более разительно, чем у Марши.

— Вы, конечно, правы. Марше повезло. Она всегда была маленькой лесбиянкой, — Люси тепло улыбнулась Марше. — Начиная со школы. Все эти душевые после хоккея на траве, не так ли, Марша? — она вновь повернулась к Флетчу. — Марша училась в частной школе, получила куда лучшее образование, чем я. С девочками она начала спать с двенадцати лет.

Марша молчала.

— Мне же пришлось пройти через все муки ада. Господи, сколько же я натерпелась.

— Расскажите мне об этом, — Флетч достал из кармана блокнот и ручку. — Расскажите мне о всех «муках ада».

— Как миссис К.?

— Именно так.

— И я смогу прочитать текст, прежде чем вы передадите его в редакцию?

— Можете не сомневаться.

— Ладно, — Люси шумно выдохнула. — Дерьмо, — не выпуская руки Марши, Люси посмотрела на нее. — Начало вам, конечно, известно. Милая девушка. Хорошо воспитанная. Цель жизни определена. Роль уготована. Мы жили в Уэствуде, лужайка перед домом, лужайка за домом, гараж на две машины. Папе принадлежало автомобильное агентство. Мама была невротичкой, обожала таблетки. Да и сейчас глотает их пригоршнями. Своего старшего брата, Джека, я ненавидела. Пустой, жестокий. Великий хоккеист. Колол белку иголками. И меня тоже. Мерзавец.

Взгляд Марши озабоченно уперся в лицо Люси.

— Меня считали красивой, — Люси замялась. — Вы понимаете, что это означает для учащейся обычной американской средней школы. Одной из первой надеть бюстгальтер, одной из первых прийти на занятия с накладными ресницами, одной из первых перекраситься в блондинку. В тринадцать лет. Потом диета, короткие юбочки. Ставить цель и достигать ее в максимально короткий срок. Во всем быть первой. К примеру, лечь под мужика. Тоже цель. Мой первый парень, защитник школьной сборной по футболу, весил не меньше двухсот двадцати фунтов. Толстый живот. Никакого удовольствия. Он чуть не расплющил меня, как дорожный каток.

Я поступила в колледж. Сошлась с парнем, который играл на скрипке и мечтал о том, что создаст и возглавит международный картель. Дерьмо собачье.

На вечеринке встретилась с Бартом. Я училась уже на последнем курсе. И Барт стал очередной целью. Он выглядел нормальным человеком, соответственно и вел себя. Дартмут-колледж, юридический факультет Гарварда. Начавший лысеть. Старше меня на двенадцать лет. Работающий в юридической конторе. Очень богатый. Я изобразила полную невинность и позволила ему покорить себя. Разумеется честностью мое поведение не отличалось, но люди идут и не на такое, чтобы достигнуть поставленной цели.

— Вы испытывали к нему сексуальное влечение? — спросил Флетч.

— Откуда мне знать? Я понятия не имела, что такое сексуальное влечение. Мне говорили, что мальчики возбуждают девочек и наоборот. Ничего более. Происходящее между мной и парнем я и принимала за возбуждение.

— Но вас это не возбуждало?

— Никоим образом.

— Никогда?

— Никогда, — твердо ответила Люси. — Я слышала, кто-то испытывал оргазм, я же — никогда. Я играла роль. Участвовала в игре «когда-нибудь придет и мой час». Возбуждения я не ощущала. Только я даже не представляла себе, что это такое.

— Перестаньте, Люси, — вмешался Флетч. — Вы же не могли не знать о существовании лесбиянства.

— Нет, не знала. Мысль эта не приходила мне в голову. То есть я, конечно, слышала, что есть такие, как Марша. Лесбиянки. Но не рядом со мной. Где-то далеко-далеко. Совсем другие. Странные. А я не имею с ними ничего общего. Я достигла немалых успехов в подавлении собственной сексуальной сущности. Можно сказать, одержала полную победу.

— Продолжайте, — кивнул Флетч.

— Вскоре после того, как мы поженились, Барт начал говорить о фригидности. Как бы между прочим. Что я об этом знаю и тому подобное. Потом стал уходить к женщине в соседнюю квартиру. Их беседы затягивались за полночь, а возвращался он пьяный. Когда он уезжал в командировки, я находила себе других мужчин. Ради Барта. Ничего не произошло. Я хочу сказать, никто из них не смог возбудить меня. И когда он предложил обратиться к психоаналитику, я согласилась. Ему почти удалось убедить меня, что мне надо лечиться.

Психоаналитик оказался мастером своего дела. Довольно быстро открыл мне глаза. Я убежала от него. Убежала от истины. Слишком велико было потрясение. Узнать, что ты одна из тех, совсем других, странных. Что мне нравятся женщины. Я старалась слова психоаналитика выбросить из головы. Но себя-то не обманешь. Я начала прислушиваться к себе. Период этот тянулся и тянулся. Невероятно долго.

Я была злой, грубой, вспыльчивой, раздражительной, неистовой. Барт и я ссорились. Я била его. Бросала в него все, что подвернется под руку.

— Неужели?

— Да.

— Я понимаю.

— На лице у него было столько царапин и синяков, что на работе ему приходилось врать, будто он занимается боксом. Только рингом была собственная квартира. А соперником — жена. Из меня так и перла агрессия.

— Вы и сейчас такая же?

— Нет.

Марша глянула на нее из-под полуприкрытых век.

— Ну, иногда мы играем. Вы понимаете?

— Да.

— Я чувствовала, будто посажена в футляр и должна вырваться из него. Вы представляете себе это ощущение, Мартин?

— Конечно.

— Просто чудо, что я не отвернула голову двум-трем психоаналитикам. Я вымещала все на бедном Барте.

— Как вы встретились с Маршей? — спросил Флетч.

— Как-то я зашла в магазин женских товаров и увидела то, что мне понравилось… Маршу. В тот день я купила у нее блузку. На следующий вернулась и купила брюки. На третий попросила бикини. Позвала ее в примерочную, чтобы спросить, подходит ли мне купальник. Я что-то почувствовала. Кровь заиграла в жилах. Наверное, я уже свыклась с мыслью, что мне нравятся женщины. Пришло осознание того, что меня гложет. В примерочной Марша положила руку мне на бедро, заглянула в глаза. «Кого вы дурите?» — спросила она, — Люси погладила руку Марши. — От ее первого прикосновения я едва не кончила.

Они обменялись взглядами, словно вспоминая то мгновение.

Флетч уставился в блокнот.

— А вы, как все, Мартин? — спросила наконец Люси.

— То есть люблю ли женщин?

— Да.

— Да.

— Тогда вы без труда поймете меня.

Флетч хохотнул.

— Вы абсолютно правы.

— Вижу, мой рассказ не оскорбил вас.

— Нет. С какой стати?

— Но вы бы оскорбились, будь я вашей сестрой?

— Полагаю, что нет.

— Не все такие, как вы.

— Каждый должен быть… какой он есть.

— Барт даже предложил мне обратиться к религии. О Господи.

— А как складывались ваши семейные отношения? — задал очередной вопрос Флетч.

— Поначалу, и длилось это довольно долго, мне казалось, что можно ничего не рушить. С Маршей мы встречались регулярно. Или здесь, или в моей квартире. Как мне было хорошо. Слишком хорошо. Я испытывала истинное блаженство. Я поняла, это не мимолетное увлечение. В этом — я вся. Мы все более пренебрегали осторожностью. Занимались любовью в моей квартире в присутствии уборщицы. О Боже. Подсознательно я хотела, чтобы Барт обо всем узнал. Но он словно ослеп. В конце концов мне пришлось все ему сказать.

— И как он отреагировал?

— Я же говорила, воспринял мои слова как личное оскорбление. Он-то думал, что мужской потенции ему хватает на нас двоих. Решил, что сможет излечить меня, если я буду отдаваться ему, не сдерживая себя. Предложил вновь обратиться к психоаналитикам. Священникам. Хотел, чтобы мы продолжали жить вместе, встречаясь с любовницами на стороне. Но меня это уже не устраивало. Марша стала слишком дорога мне. Как личность, знаете ли.

Вновь они переглянулись. Люси в который уж раз сжала руку Марши.

— Барт приобрел для нас магазин женской одежды. Тот самый, в котором мы и работаем. Название его, пожалуйста, не упоминайте. Реклама нам не нужна.

— Магазин принадлежит ему?

— Он его финансирует. Мы же не развелись окончательно.

— Вы говорите, он обиделся?

— У меня сложилось такое впечатление. Мой поступок заставил его задаться вопросом, а каков он как мужчина? То есть он любил меня, женился на мне, а я вот дала такую реакцию.

— Но ведь и он не считал ваши сексуальные отношения удовлетворительными?

— Он подладился под них. Не стал выкидывать меня на улицу. Может, лучше бы он так и сделал. Вместо этого он старался помочь.

— Вы видитесь друг с другом?

— Случается. Бостон — маленький город. Все все знают. В том числе и о сексуальных пристрастиях друг друга.

— Эй, Марша! — воскликнул Флетч. — А вы что об этом думаете?

Люси в ожидании воззрилась на нее. Черные глаза блеснули. Марша чуть качнула головой, не произнеся ни слова.

Флетч закрыл блокнот, убрал его в карман.

— Еще раз извиняюсь за то, что заявился к вам в воскресенье утром. Я несколько раз звонил вам во вторник. Вечером. Вас не было дома? Никто не брал трубку.

— Во вторник? — Люси наморщила лоб. — А, во вторник. Я была в Чикаго, закупала товары для магазина. Собиралась вернуться во вторник днем, но самолет опоздал. Я прилетела в девять вечера. Но ты была дома, не так ли, Марша?

— Да.

— Я скоро собираюсь в Чикаго. Рейсом какой авиакомпании вы летели? «Пан-Америкэн»?

— Нет, «Транс Уорлд Эйрлайнс».

— Так удобнее?

— По расписанию время прибытия — пять часов, но мы прилетели в половине восьмого. Туман.

— Люси, большое вам спасибо. Вы сохраните фамилию Коннорс?

— Скорее всего, нет. Верну себе девичью фамилию. Хислоп. Чтобы не бросать тень на Барта.

— Во вторник вечером вы сюда не звонили, — подала голос Марша, пристально глядя на Флетча.

— Я пытался, — возразил тот. — Должно быть, что-то случилось с линией.

Глаза Марши проводили Флетча до двери. Люси последовала за ним.

— Вы упоминали об убийстве в квартире вашего мужа…

— Оно не имеет никакого отношения к нашему разговору.

— Я знаю. Просто любопытно. Все, что связано с убийством, всегда интересно.

— Не для статьи?

— Разумеется, нет. Так что там произошло?

— В нашей прежней квартире убили девушку. После того, как Барт улетел в Италию. Он сдал квартиру какому-то прохиндею, который и обнаружил тело.

— Вы полагаете, ее убил ваш муж?

— Барт? Вы шутите. Насилие ему абсолютно не свойственно. Поверьте мне, я — то знаю. Если бы он собирался кого-то убить, то остановился бы на мне.

— Полиция допрашивала вас?

— С какой стати?

С дивана, через всю комнату, Марша всматривалась в лицо Флетча.

— У вас, наверное, есть ключ от квартиры?

— Должен быть. Где-то валяется.

— Интересно, — Флетч поощряюще кивнул.

— Полиция, должно быть, не знает, где меня найти. Здесь все на фамилию Марши. И вы бы меня не нашли, если бы Барт не дал вам телефона.

— Совершенно верно.

— Я удивлена, что вам удалось разговорить Барта. Видать, вы и его подвели к мысли, что такое возможно и с другими людьми.

— Ваш муж — очень своеобразный человек.

— Как вы с ним встретились?

— Он консультировал моего редактора по каким-то юридическим вопросам. Мы втроем встретились в Монреале. Во вторник вечером.

Марша застыла. В ее глазах мелькнул страх.

— Когда мы увидим вашу статью? — спросила Люси.

— Через несколько недель, — Флетч открыл дверь. — Я пошлю ее вам. Если напишу.

Глава 28

Когда Флетч вернулся в квартиру, графини уже не было. Она оставила записку, что отбыла к мессе.

Вскоре загудел звонок домофона.

— Кто там? — спросил Флетч в микрофон.

— Робинсон.

Ничего общего с голосом графини.

— Кто?

— Клей Робинсон. Впустите меня.

Флетч никогда не слышал ни о каком Клее Робинсоне.

Но нажал на кнопку, открывающую дверь в подъезд. Распахнул дверь квартиры, постоял, ожидая, пока поднимется лифт.

Из кабины вышел мужчина лет двадцати пяти, с вьющимися волосами. Опухшее лицо, налитые кровью глаза, потрескавшиеся губы. Захлопнув дверь лифта, он тут же сунул руки в карманы длинного плаща.

— Флетчер?

— Да.

— Я собирался жениться на Рут Фрайер, — язык мужчины заплетался.

Флетч выставил вперед левую ногу, ударил правой рукой. Аккурат по челюсти Робинсона.

Тот рухнул, не вынимая рук из карманов. Флетч придавил его правым коленом, нащупал в правом кармане плаща пистолет, вытащил его, встал. Глянул на пистолет. Двадцать второго калибра. Робинсон не сопротивлялся.

Какое-то время он приходил в себя. Взгляд его стал более осмысленным. Он сел, одной рукой упираясь в пол, второй осторожно коснулся челюсти.

— Заходите, — Флетч повернулся и прошел в кабинет. Там положил пистолет в ящик стола.

Когда он вернулся в прихожую, Робинсон уже стоял в дверях, правая рука — в кармане плаща, левой потирая челюсть.

— Заходите, — повторил Флетч, закрыл за Робинсоном дверь.

По коридору отвел его в ванную. Везде валялись вещи Сильвии.

— Я поставлю кофе, а вы примите душ. Сначала горячий, потом холодный, — и оставил его в ванной.

Он услышал шум льющейся воды, когда нес поднос с кофейными принадлежностями из кухни в кабинет.

Наконец появился и Робинсон, с мокрыми волосами, падающими на отложной воротник рубашки, с плащом на руке.

— Выпейте кофе.

Робинсон бросил плащ на стул, сел в кожаное кресло.

— Вам пришлось многое пережить, — Флетч протянул ему чашку дымящегося кофе. — Примите мои соболезнования.

Робинсон, держа блюдце на уровне груди, пригубил кофе.

— Я не убивал Рут Фрайер. Можете мне не верить, но это так. Я лишь обнаружил ее тело. Она была очень красивая. Я ее не убивал.

— Дерьмо, — пробормотал Робинсон.

— Вы совершили бы непоправимую ошибку, застрелив меня, — продолжил Флетч. — Но я готов понять, что вами движило.

Робинсон закашлялся, поставил чашку на стол, наклонился вперед, закрыл лицо руками, зарыдал.

Флетч прошел в гостиную, остановился перед картиной Пауля Клее.

Из кабинета доносились громкие рыдания. Потом они стихли. Начались вновь.

Когда паузы стали чаще и продолжительнее, Флетч в ванной намочил полотенце холодной водой, выжал его и направился в кабинет. Там бросил полотенце Робинсону.

— Чем я могу вам помочь?

Робинсон вытер полотенцем лицо, сдвинул его на волосы, остался сидеть со склоненной к коленям головой.

— Вы были на похоронах? — спросил Флетч.

— Да. Вчера, во Флориде.

— Как ее родители?

— У нее только отец.

— Мне его очень жаль. И вас тоже.

Клей Робинсон выпрямился.

— Я держался до сегодняшнего дня. И, похоже, перекрутил гайку, — он попытался улыбнуться. — Я думал только о том, что должен вас убить.

— Хотите поесть?

— Нет.

— А выпить?

— Тоже не хочу.

— Откуда вы приехали?

— Из Вашингтона. Я работаю в министерстве юстиции.

— О?

— Обычный чиновник. Чиновник, закончивший колледж.

— Как вы познакомились с Рут Фрайер?

— В самолете. Я отвозил какие-то документы в Лос-Анджелес. Мы провели ночь вместе.

— То есть вы подцепили ее.

— Мы встретились, — возразил Робинсон. — Влюбились. Мы собирались пожениться на Новый год.

— Я не помню обручального кольца на ее пальце.

— Я его еще не купил. Вам не доводилось жить на жалованье чиновника?

— Случалось и такое.

— Я приехал во вторник, — продолжил Робинсон.

— В Бостон?

— Да. Хотел преподнести ей сюрприз. Я знал, что в эту неделю она не летает, а работает в аэропорту. Когда я добрался до отеля, она уже ушла.

— Вам известно, с кем?

— Нет. Девушка, с которой она делила номер, сказала, что ее форма в шкафу, следовательно, она переоделась и ушла. Об убийстве я услышал только утром, когда пришел в аэропорт, чтобы найти ее.

— И что вы сделали?

— Не знаю. Не помню. На следующее утро я позвонил ее отцу и начал заниматься отправкой тела во Флориду. Полиция уже сделала вскрытие. Наглые мерзавцы.

— Где вы взяли пистолет?

— В ломбарде в Саут-Энде. Заплатил сто долларов.

— Этим утром?

— Вчера вечером.

— Где вы провели ночь?

— В основном в баре. Набрался прилично. В два или три ночи попал в какой-то отель.

— Хотите еще кофе?

— Я сам не знаю, чего хочу.

— У меня есть свободная комната для гостей. Если хотите поспать, я не возражаю.

— Нет, — в глазах Робинсона мелькнуло изумление. — Я же собирался вас убить.

— Это точно.

— Вы, однако, оказались проворнее.

— Что вы теперь намерены делать? — Флетч не стал комментировать последнюю фразу.

— Искать убийцу Рут.

— Дельная мысль.

— Вам что-нибудь известно? — с надеждой спросил Робинсон. — Насчет убийства.

— Расследование ведет инспектор бостонской полиции Фрэнсис Ксавьер Флинн.

— И кто, по его мнению, убил Рут?

— Я.

— А кто, по-вашему, убил ее?

— У меня есть кое-какие предположения на этот счет.

— Вы поделитесь ими со мной?

— Нет.

— У вас мой пистолет.

— Да, — кивнул Флетч. — Но за сотню долларов вы можете приобрести другой.

Кажется, идея не показалась Робинсону привлекательной.

— А почему бы вам не уехать домой? — спросил Флетч. — Спуститься вниз, такси довезет вас до аэропорта, самолет — до Вашингтона, другое такси — до дома. Вы покушаете, ляжете спать, а утром пойдете на работу.

— Мысль недурна.

— Вот я и подумал, не предложить ли вам такой вариант.

— Хорошо, — Робинсон встал, взял плащ. — А что я должен сказать вам?

— До свидания?

— Если окажется, что убийца — вы, я вас убью.

— Хорошо.

— Даже если вас упрячут в тюрьму на двадцать, тридцать лет, я дождусь вашего освобождения и убью вас.

— Считайте, что мы договорились.

У двери Робинсон обернулся.

— До свидания.

— Приходите еще. Когда будете чувствовать себя получше.

Прежде чем уйти самому, часом или двумя позднее, Флетч оставил записку графине, указав в ней, что поехал в аэропорт за Энди.

Глава 29

Флетч подъехал к трехэтажному деревянному дому под шиферной крышей в Уинтропе, у самой набережной. Маленький дворик и бетонные ступени вели к крытому крыльцу.

Проезжая по улице, Флетч видел, что задние дворы упираются в бетонную стену, за которой серела грязная вода Бостонской гавани. На другой стороне бухты, в миле или двух, находился аэропорт.

Поднявшись на крыльцо, Флетч заглянул в окно гостиной.

У дальней стены выстроились в ряд четыре пюпитра, за ними — кабинетный рояль, на крышке которого лежали стопки нот. У рояля притулилась виолончель. Диван, стулья, кофейный столик казались лишними в этой комнате.

Два мальчика-подростка, очень похожие друг на друга, в джинсах и ковбойках, расставляли ноты по пюпитрам.

Оглушающе заревел самолет, поднимающийся над гаванью.

Справа от Флетча открылась дверь.

— Мистер Флетчер?

Кнопку звонка он не нажимал.

Маленькое лицо Флинна, с высоты его громадного роста, смотрело на Флетча.

— Привет, — Флетч отошел от окна. — Как поживаете?

— Все в полном порядке. Ваш полицейский эскорт позвонил мне, чтобы доложить, что вы приближаетесь к моему дому. Они опасались, что вы задумали недоброе.

— Они абсолютно правы, — Флетч выставил перед собой пятифунтовую коробку. — Я привез вашим жене и детям шоколада.

— Какой вы молодец, — левой рукой Флинн придерживал дверь, не давая ей закрыться под действием пружины, правой взял коробку. — Взятка, не так ли?

— Я подумал, что могу подарить семье Флинн коробку конфет, раз уж город Бостон вернул мне бутылку виски.

— Заходите, Флетч.

В полутьме прихожей Флетч разглядел полдюжины пар галош и уткнувшуюся в угол детскую коляску.

Флинн провел его в гостиную.

К мальчикам, один из которых держал в руках скрипку, добавилась девочка лет двенадцати, с пышными вьющимися светлыми волосами и огромными синими глазами, в платье того же цвета. Мальчикам было лет по пятнадцать.

— Это мистер Флетчер, убийца, — представил Флинн гостя. — Рэнди, Тодд, Дженни.

Рэнди, ухватив скрипку и смычок левой рукой, протянул Флетчу правую.

— Добрый день, сэр.

Тодд последовал его примеру.

— В моей семье ничему не удивляются, — прокомментировал Флинн.

В гостиную зашел мальчик лет пяти. С каштановыми волосами. В очках и с веснушками.

— Это Уинни.

Флетч пожал руку и ему.

— Не Фрэнсис Ксавьер Флинн?

— Одного достаточно. Как, впрочем, и Ирвина Мориса Флетчера.

Элизабет Флинн появилась из другой двери, за роялем.

Светло-каштановые волосы свободно падали на плечи. Джемпер и юбка облегали крепкое тело. Высокие скулы, большие синие глаза. Добрые и веселые.

— Это Флетч, Элизабет. Убийца. Я говорил тебе о нем.

— Добрый день, — она улыбнулась. — Хотите чаю?

— Не откажусь.

— Он принес сладости, — Флинн протянул ей коробку. — Так уж не откажи ему в чае.

— Как хорошо, — она взяла коробку. — Может, откроем ее после ужина?

— Мы как раз собирались начать концерт, — Флинн повернулся к детям. — Что у нас сегодня в программе?

— Восемнадцатая соната, — ответил Тодд. — Фа мажор.

— Бетховен? Мы так далеко продвинулись?

— Да, — подала голос Дженни.

— Извините, что разбудил вас ночью, — поклонился Флетч.

Элизабет внесла поднос с чайными принадлежностями.

— Давайте выпьем по чашечке, — предложил Флинн.

Пока Флинн разливал чай, Элизабет, сев за рояль, помогала детям настраивать инструменты. Тодд играл на альте. Дженни, как и Рэнди, на скрипке.

— Вы его поймали? — спросил Флетч.

— Кого? — Флинн налил чашку и Элизабет.

— Поджигателя.

— О да.

— Служителя с бензозаправки?

— Нет, сорокатрехлетнего пекаря.

— Он не работал на бензозаправке?

— Нет.

— О!

— Вы изумлены?

— Почему же он поджигал Чарльзтаун?

Флинн пожал плечами.

— Ему повелел Иисус. Так он, во всяком случае, сказал.

— Но где он брал канистры с бензином «Астро»?

— Запасал их впрок, — ответил Флинн.

Элизабет тем временем настроила его виолончель.

Поставив выпитую чашку на поднос, Флинн сел за пюпитр.

— Элзбет обычно аккомпанирует нам на рояле, — пояснил Флинн, — но Бетховен обошелся без ее партии.

Элизабет подошла к дивану, села, взяла чашку чая.

Дети замерли за пюпитрами.

Младший, Уинни, переворачивал страницы.

— Con brio! — воскликнул их отец.

И они начали, не отрывая взгляда от нот. Мелодично запела скрипка Рэнди, Дженни пропустила несколько тактов, ее синие глаза раскрылись еще больше, но не стушевалась и догнала остальных, Уинни ходил взад-вперед, как официант, и, подчиняясь взгляду отца, переворачивал страницы, сначала у него, потом у Дженни, Тодда и Рэнди. Каждые пять или шесть минут над домом пролетал самолет, с грохотом, заглушающим музыку, но маленький оркестр, ведомый Флинном, не сбивался с ритма. Элизабет слушала, сложив руки на коленях, ее глаза переполняла любовь.

Наверху захныкал младенец.

Они играли, а за окном начали сгущаться сумерки, в аэропорту зажглись фонари, осветив серую поверхность бухты. Дети заметно устали. Дженни то и дело облизывала губы, вздыхала. Лица Рэнди и Тодда блестели от пота. Волосы прилипли ко лбу.

Последние аккорды отлично удались Дженни, но она заспешила и закончила чуть раньше остальных, отчего тут же смутилась.

Концерт продолжался незабываемые сорок минут.

— Браво! — воскликнула Элизабет. Она и Флетч хлопали, не жалея ладоней.

— Очень хорошо, Дженни, — вставая, похвалил сестру Рэнди.

Флинн молча закрыл ноты, прислонил виолончель к роялю.

— Папа, по-моему, лучше фа мажор ничего нет, — уверенно заявил Тодд.

— Может, ты и прав, — уклонился от прямого ответа Флинн.

Элизабет тем временем обняла Дженни и хвалила Уинни за образцовое выполнение своих обязанностей.

Часы показывали пять двадцать.

— Думаю, мы найдем для вас виски, чтобы выпить стаканчик перед ужином, — обратился к гостю Флинн. — Элзбет пьет шерри, но уж бутылку виски она отыщет.

— Мне пора в аэропорт, — ответил Флетч.

— О? — удивился Флинн. — Решили-таки удрать?

Очередной самолет прервал их разговор.

Дети тем временем убирали музыкальные инструменты. Их лица сияли счастьем.

— Прилетает Энди, — ответил наконец Флетч. — В половине седьмого.

— Правда? Это хорошо.

— Вы останетесь на ужин? — спросила Флетча Элизабет.

— Он должен встретить свою подружку, — ответил Флинн. — В аэропорту. Его полицейский эскорт наверняка переполошится. Лучше я предупрежу их, что улетать вы не собираетесь, а не то они арестуют вас до выяснения. Слежку за вами они, естественно, продолжат.

— Заезжайте на обратном пути вместе с ней, — предложила Элизабет.

Флетч попрощался за руку с каждым из детей.

— Вы мне понравились, — улыбнулась Элизабет. — Фрэнни, он не убийца.

— Все женщины так говорят, — ответил Флинн. — Да и я еще не уговорил его сознаться.

Вновь рев самолета заглушил все остальное.

— Привозите вашу девушку с собой, — повторила Элизабет. — Мы подождем вас с ужином.

— Большое спасибо, — кивнул Флетч. — И я очень благодарен вам за концерт.

— Мы рады, что вы заглянули к нам, Флетч, — улыбнулся Флинн.

— Я с удовольствием остался бы. Можно мне заехать еще раз?

— А на чем вы играете? — спросил Уинни.

— На пишущей машинке.

— Ударный инструмент, — прокомментировал Флинн.

— Лерой Андерсон сочинил концерт для пишущей машинки, — добавила Элизабет.

— Полагаю, вам не удалось поговорить со мной о том, ради чего вы приехали, — отметил Флинн, прощаясь у двери.

— Нет, — качнул головой Флетч. — Но я не жалею, потому что провел этот час куда как лучше.

— Я знал, что вы это скажете.

— Мы сможем увидеться завтра в вашем рабочем кабинете?

— Конечно.

— Когда удобнее?

— В пять часов. Любой здравомыслящий полисмен в это время сидит на работе. Чтобы избежать транспортной пробки.

— Ладно. Где я вас найду?

— Крэйджи Лейн, девяносто девять. Если вы заблудитесь, детективы в штатском покажут вам дорогу.

Они пожелали друг другу спокойной ночи.

За дверью Флетча встретил стылый, напитанный влагой воздух.

Флетч постоял на крыльце, привыкая к темноте, спиной ощущая тепло дома, из которого он только что вышел, в ушах его еще звучала музыка Бетховена, мысленным взором он видел большие синие глаза Дженни под шапкой вьющихся волос.

В свете уличного фонаря он ясно различал лица двух детективов в штатском, сидевших в машине. Ему показалось, что они с ненавистью смотрят на него.

Один из них снял трубку автомобильного телефона, как раз в тот момент, когда Флетч двинулся вниз по ступенькам. Флинн, должно быть, объяснял детективу, по какой причине Флетч едет в аэропорт. И рекомендовал не предпринимать решительных действий… Ни в чем не мешать Флетчу, но и не пускать его в самолет.

— О Господи, — вздохнул Флетч, шагая к своей машине.

Глава 30

— Флетч!

Никогда раньше он не видел Энди в пальто.

Первый вопрос она задала, едва они обнялись, и он подхватил чемодан невероятных размеров.

— Сильвия здесь?

— Да.

— Сука. Что она делает?

— Не знаю. Я вижусь с ней не часто.

— Где она остановилась?

— В моей квартире.

— О Боже.

— Как ты?

— Ты нашел картины? — ответила Энди вопросом.

— Поговорим об этом в машине. Как ты?

— Что ты хотел узнать о Барте Коннорсе?

— Как ты?

Он вынес огромный чемодан Энди из здания аэропорта, пересек улицу, поднялся по лестнице, дотащил до стоянки, на которой оставил машину.

Детективы в штатском следовали за ними в двадцати ярдах. Шагали они вразвалочку, засунув руки в карманы.

Энди начала задавать вопросы, едва он завел мотор.

— Где картины? Ты знаешь?

— Точных сведений у меня нет. Возможно, они в Техасе. Вроде бы Хорэн купил три картины из коллекции ди Грасси у жителя Далласа, некоего Джеймса Коуни. У него большое ранчо и восемь детей.

— Ты в этом уверен?

— Откуда мне знать? Хорэна на испуг не возьмешь. У него безупречная репутация. Самодовольный подонок, но пока на лжи я его не поймал. Я пытаюсь надавить на него, чтобы выяснить, где Коуни взял эти картины.

— И он скажет?

— Как знать? Если не скажет Хорэну, тогда мы полетим в Техас и спросим у него сами.

— А что ты сделал? Попросил Хорэна найти одну из картин?

— Да. Пикассо.

— И где сейчас эта картина?

— В Бостоне. У Хорэна. О ней я рассказал ему в среду. Он нашел ее в четверг вечером или в пятницу утром. В ночь с пятницы на субботу картину переправили в Бостон самолетом. В субботу я уже увидел ее. А поначалу, когда мы встретились первый раз, он даже сомневался в ее существовании.

— То есть?

— Сомнений у него хватало. Есть ли такая картина вообще? Можно ли ее найти? Принадлежит ли она кисти Пикассо? Продается ли?

— Картина подлинная?

— Да. Я в этом уверен. Хорэн — тоже. Коуни готов ее продать.

Они остановились, чтобы заплатить за проезд по тоннелю. Нырнули под землю.

— Пока Хорэн ведет себя, как и положено профессиональному брокеру, торгующему произведениями искусства. Мне он не нравится, но это личное и не имеет отношения к делу.

Они вырвались из тоннеля. Замелькали стрелки указателей, названия улиц.

— О, я не знаю, куда ехать, — признался Флетч.

— Направо, — ответила Энди. — Поворачивай на Сторроу Драйв.

— Откуда ты знаешь?

Они повернули направо из левого ряда.

— Мы едем на Бикон-стрит, не так ли? Около Гарденс?

— Да, откуда ты знаешь?

— Я жила здесь почти год. Когда училась в Рэдклиффе.

— Где это?

— Кэмбридж. Снова направо. На Сторроу Драйв.

Флетч слушался беспрекословно.

— Почему ты справлялся о Барте Коннорсе?

— Потому что в тот вечер, когда я прилетел в Бостон, в его квартире нашли убитую девушку.

Уличные фонари освещали ее профиль.

— Он не мог этого сделать.

— Больно уж ты уверена.

— Да. Уверена.

— Поэтому я и орал на тебя по телефону, требуя, чтобы ты уехала с виллы. Когда я просил тебя посмотреть, приехал ли он, я не ожидал, что ты останешься там на ночь.

— Тут надо повернуть налево, — предупредила она его перед светофором. — Тогда мы сможем объехать Гарденс. Добрый старый Бостон.

— Полиция решила, что ее убил я.

— Убил девушку? Ты бы тоже этого не сделал. А если бы и убил, то не стал бы перекладывать вину на Барта.

— Благодарю.

— Барт очень тихий. Не обидит и мухи.

— А я-то просил тебя только глянуть на него… Ты, наверное, проверила, какие у него зубы, да?

— Зубы у него, как у любого нормального человека.

— О Господи.

— Так кто ее убил?

— В том-то и дело, Энди, что убил ее скорее всего Барт!

— Не может быть!

— Он находился в Бостоне в тот вечер! Его видели в двух кварталах от дома с девушкой, похожей на убитую, перед тем, как ее убили! У него был ключ от собственной квартиры! Он улетел в Монреаль после того, как ее убили! И не прошло шести месяцев, как он пережил сильнейшее психо-сексуальное потрясение. Его жена ушла к другой женщине, как бы подчеркнув, что не видит в нем мужчину.

— Я знаю, — кивнула Энди. — Он рассказал мне.

— Изумительно!

— И сказал, что ты позвонил, чтобы переложить на него всю вину. Он задал о тебе куда больше вопросов, чем ты — о нем.

— Энди…

— Осторожно, такси… Более того, Флетч, я могу подтвердить, что это «сильнейшее психо-сексуальное потрясение» не причинило ему ни малейшего вреда.

— Можешь, держу пари.

— Мы уже обсуждали этот аспект. И не надо дуться.

— Дуться! Ты же носишь мое обручальное кольцо.

— И что? Очень милое колечко. А кого ты трахнул на этой неделе?

— Я? Что?

— Не слышу ответа. Или ты изменил привычный образ жизни?

— Где же нам поставить машину?

— Вон там. Слева.

— Мне нужно место для двух машин.

Заднее стекло освещали фары автомобиля, в котором ехали детективы.

— Так что я не буду помогать тебе искать доказательства вины Коннорса в преступлении, которое ни один из вас не совершал.

— Какая верность! — хмыкнул Флетч.

— Позвони еще раз Хорэну, — предложила Энди, когда они поднимались в скрипучем лифте.

Глава 31

На шестом этаже Флетч поставил огромный чемодан на пол, чтобы достать ключи и открыть дверь.

Но ее распахнула Сильвия.

Женщины обнялись и затараторили по-итальянски. Флетч отметил, что Сильвия в фартуке. Ему пришлось протискиваться мимо женщин, чтобы попасть в квартиру. Сильвия и Энди продолжали щебетать, словно школьницы, встретившиеся после каникул.

По запахам Флетч понял, что Сильвия приготовила им обед, по времени, вернее, ужин.

Оставив чемодан в прихожей, он прошел в спальню, чтобы позвонить по телефону.

Даже через закрытую дверь до него доносились радостные вскрики. Он набрал номер.

— Мистер Хорэн? Это Питер Флетчер.

— А, слушаю вас, мистер Флетчер.

— Извините, что беспокою вас в воскресный вечер…

— Не беда. Мне звонят отовсюду и в любое время. Вы решили предложить за Пикассо другую сумму?

— Вы переговорили с мистером Коуни?

— Да. Он ответил, что ваше предложение его не заинтересовало.

— И он не хочет обдумать его?

— Нет.

— Он прояснил происхождение картины?

— Нет. Я указал, что вы вправе задавать подобные вопросы. Что вам необходимо знать, откуда взялась у Коуни эта картина. Считаю, сделал все, что мог.

— Но не продвинулись ни на шаг?

— Он не снизошел даже до стандартных ответов. Я имею в виду ссылку на Швейцарию. Лишь отметил, что подлинность картины не может вызывать сомнений.

— Очень даже может.

— Разумеется, нет. Мне, к примеру, ясно, что перед нами подлинник, да и вы сами едва ли будете спорить.

— Понятно.

— Между прочим, мистер Флетчер, наш техасский ковбой удивил меня, буквально слово в слово повторив ваши слова.

— О?

— Картину «Вино, скрипка, мадемуазель» он назвал «великолепным» образчиком наследия Пикассо, добавив, что это «ключевое произведение кубизма».

— О!

— То есть наш ковбой с восемью детьми не дилетант в живописи.

— Не мне с вами спорить, мистер Хорэн. Предложите мистеру Коуни пятьсот двадцать пять тысяч долларов за эту картину.

— Что ж, мистер Флетчер, это уже ближе к истине. Обязательно предложу.

— Как вы помните, с самого начала я предупреждал вас, что мне, возможно, понадобится ваша помощь в розыске и приобретении и других картин.

— Разумеется.

— Не затруднит вас спросить мистера Коуни, нет ли у него еще одной интересующей меня картины.

— То есть вам вновь нужна определенная картина?

— Да. Картина Умберто Боччиони «Красное пространство».

— «Красное пространство»? Вы вновь поставили меня в тупик, мистер Флетчер. От ключевой работы кубизма Пикассо вы переходите к итальянскому футуризму?

— Я знаю.

— Огонь и вода.

— Вернее, вода и огонь, если сохранять вашу последовательность.

— И вновь, как профессионал, я должен предупредить, что мне ничего не известно о существовании такой картины…

— Конечно, конечно.

— С чего вы взяли, что эта картина может принадлежать мистеру Коуни, мистер Флетчер?

— Пусть это останется моей маленькой тайной.

— То есть вы хотите, чтобы я незамедлительно спросил, есть ли у него «Красное пространство»?

— Ну почему незамедлительно. Первым делом скажите ему, что я предлагаю более полумиллиона за Пикассо…

— «Вино…» стоит гораздо дороже.

— Я думаю, и этого предложения достаточно, чтобы затем поинтересоваться второй картиной. Скажите, кто-то, мол, упомянул о ее существовании, и вы хотели бы знать, где она находится.

— Вы толкаете меня на обман?

— Назовем это тактической уловкой, — возразил Флетч. — Мне хочется знать, что он вам скажет.

— Сейчас около восьми часов. Разумеется, по местному времени. Я постараюсь позвонить ему сегодня.

— И перезвоните мне утром?

— Если застану его дома.

— Благодарю вас. Покойной ночи.

Глава 32

Обеденный стол сверкал хрусталем и серебром. Сильвия притушила свет.

— Усаживайтесь, — она сняла фартук. — Я вас обслужу.

Флетч сел во главе стола. Энди, по указанию Сильвии, справа от него. Себе Сильвия приготовила место напротив Флетча.

Флетч наклонился к Энди.

— У тебя нет ощущения, что тебе семь лет?

— А что нас ожидает?

— Суп!

— Первое блюдо, — возвестила Сильвия, появившись из кухни. — Отличный суп.

В плоских тарелках плавали оплывшие по краям бульонные кубики в собственном жиру, окруженные холодной водой.

— Я так и думал, — вздохнул Флетч. — Вы же дали нам большие ложки.

Попытка раздавить кубик кончиком ложки не удалась. По крепости он не уступал мрамору, из которого высекал свои статуи Микеланджело.

Кубик крутился в воде, как танцор танго. Жир выбрасывал отвратительные щупальца, тянувшиеся к краям тарелки.

— Я подумала, что никому из нас не повредит горячий обед. Вкусный и насыщающий. По рецептам американской кухни.

— Не повредит, — эхом отозвался Флетч.

— Тем более, что Энди здорово проголодалась. Так долго лететь над океаном.

— Да, да.

— Да еще эта ужасная промозглая погода.

— Это точно.

— И горячий суп по-американски весьма кстати.

— Кто ж спорит, — ответил Флетч.

— Вам не понравился мой суп? — Сильвия подошла, чтобы забрать тарелки. — Вы его не доели.

— Он очень долго остывал.

— Она не умеет готовить, — сообщила Энди, когда Сильвия унесла тарелки на кухню. — Это все знают.

— Теперь это не новость и для меня.

— А на второе рыба! — возвестила Сильвия. — Хорошая американская рыба.

На его тарелке лежал кусок холодного консервированного тунца и четверть лимона. Флетч поневоле задумался, а кому досталась четвертая четверть.

— О да. Рыба. Я ее узнал. Как хорошо, что вы убрали голову, Сильвия. Терпеть не могу рыбной головы на тарелке. Разве ты не рада, что она убрала голову, Энди?

— Я рада, что она сама вскрыла банку.

— И правильно, — кивнул Флетч. — Странно, но еще никто не додумался включить в столовый набор консервный нож. Мне представляется, на этом можно заработать немало денег.

На своем конце стола Сильвия сияла, как медный таз.

— Да, вкусно, — Флетч пожевал рыбы.

— Семейный обед, — прокомментировала Сильвия.

— Именно так.

— Мы все вместе, как одна семья.

— Как одна семья. Точно подмечено.

— Если бы только Менти был с нами.

— Вот уж кто знал, как оценить вкус рыбы.

— Бедный Менти.

— И ломтик лимона очень кстати, — похвалил Сильвию Флетч. — Вы сами его резали?

— Они нашли его тело, — вставила Энди.

— Где? — спросил Флетч.

— Что? — переспросила Сильвия.

— На пустыре. Неподалеку от Турина. Позвонили из полиции. Перед самым моим отъездом.

— Они нашли Менти? — Сильвия сразу ей не поверила. — Правда?

— Извините, — Энди поникла головой. — Мне не следовало говорить об этом за столом.

— Ты не испортила нам аппетита, — успокоил ее Флетч.

Сильвия заголосила по-итальянски, в какой-то момент даже перекрестилась вилкой, затем выстрелила в Энди залпом длинных вопросов, на которые та отвечала односложно. Когда же вопросы стали короче, Сильвия перешла на французский — язык логики. Ответы Энди, учившейся в Швейцарии, на французском стали еще короче.

Бормоча что-то по-португальски, Сильвия унесла тарелки из-под рыбы на кухню.

— Теперь моя очередь задавать вопросы, — подал голос Флетч.

— Из полиции позвонили, когда я уже уезжала. Они нашли тело в неглубокой могиле, вырытой на пустыре у самого Турина.

— Они уверены, что это твой отец?

— Его возраст, его рост, его вес. Они уверены. Смерть наступила примерно три недели назад.

— Понятно.

Сильвия вошла с тарелками для салата. На них зеленели горки консервированного горошка.

— О, горох, — хмыкнул Флетч.

— Салат! — поправила его Сильвия. — Хороший американский салат.

К гороху она добавила соли. С избытком.

— Мне представляется, что одна из вас, а может, вы обе должны вылететь в Италию, чтобы получить останки.

— Останки? — встрепенулась Сильвия. — Какие останки?

Энди заговорила по-итальянски.

— Об этом не говорят за обеденным столом, — быстро оборвала ее Сильвия.

— И я того же мнения, — поддержал ее Флетч.

— Анджела, почему ты не осталась в Италии, чтобы получить останки отца? — величественно вопросила Сильвия.

— Они потребовались полиции.

— Зачем полиции потребовались останки Менти?

— Они должны кое-что проверить.

— Что можно проверять на теле Менти?

— Они должны исследовать его зубы.

— Причем здесь зубы Менти? Он мертв! Какой смысл их исследовать?

— Это один из способов опознания трупа, Сильвия, — пояснил Флетч. — Тело пролежало в земле три недели.

— О. Если у тела окажутся зубы Менти, они скажут, что это — Менти?

— Совершенно верно.

— Ха! — Сильвия взмахнула вилкой. — У Менти не было зубов!

— Что?

— Менти носил вставные челюсти! У него не осталось ни одного собственного зуба, ни вверху, ни внизу.

— Это точно, — подтвердила Энди. — Как я могла об этом забыть.

— Они могут опознать труп и по вставным челюстям, — нашелся Флетч.

— Откуда вы все это знаете? — Сильвия пристально посмотрела на него.

— Полиция пообещала отдать нам закрытый гроб после того, как закончится опознание, — продолжила Энди. — Мы сможем похоронить его. Когда, не имеет значения. Официально мы его уже похоронили.

— Это ужасно, — вздохнула Сильвия. — Бедный Менти.

Что-то заскворчало на кухне, предупреждая, что на салате из гороха ужин не закончится.

— Ты успела переговорить с адвокатами? — спросил Флетч Энди.

— Да. Я позвонила мистеру Роселли. Он сказал, что это хорошая новость.

— Что твой отец убит?

— Мы знали, что он убит. В этом нас заверила полиция.

— Извини.

— Он сказал, что сможет огласить завещание после того, как получит из полиции соответствующий документ.

— Какой еще документ? — взорвалась Сильвия. — У нас их уже целая куча!

— Они должны провести опознание и подтвердить, что это труп Менти, Сильвия, — резонно заметил Флетч. — Нельзя оглашать завещание, не убедившись, что его автор умер.

— Как бы не так! — Сильвия вновь взмахнула вилкой. — Им просто понадобились зубы Менти! Поэтому мы получим закрытый гроб. Зубов там не будет! Они будут во рту какого-нибудь полицейского инспектора в Турине.

— Сильвия, на кухне что-то горит, — Флетч перевел разговор в другую плоскость.

— О-о-о, — она выскочила из-за стола и метнулась к двери.

— Знаешь, я очень устал, — признался Флетч, когда они остались вдвоем.

— Именно поэтому мы так хорошо обедаем.

— Мне следовало самому позаботиться о еде.

— Да. Следовало.

— Я даже подумать не мог, что Сильвия решится на такой подвиг.

— Я тоже.

Они получили по подгоревшей сосиске, разрезанной пополам и политой кетчупом.

— О, мой Бог, — вырвалось у Флетча.

— Что такое? — Сильвия вновь уселась за стол. Отличная американская еда. Хот дог.[75] С кетчупом!

— Перестань, Сильвия! — не выдержала Энди.

— Мы живем в Америке и должны привыкать к американской еде. Я здесь уже неделю. Так?

— Так, — кивнул Флетч.

— Мерзавец Роселли сказал, что написано в завещании Менти о моих картинах?

— Каких картинах? — спросил Флетч. — Никаких картин нет.

— Картины есть, — Сильвия так далеко наклонилась вперед, что едва не окунула одну грудь в кетчуп. — Мои картины, которые вы ищете. Если вы их не ищете, то что вы тут делаете? Если вы их не ищете, зачем прилетела сюда Анджела? А? Отвечайте мне, мистер Флетч.

— Кажется, мы собрались здесь, чтобы пообедать, — уклонился Флетч от прямого ответа.

— Роселли ничего не говорил о завещании, Сильвия.

— А я влюбился в Дженнифер Флинн, — возвестил Флетч.

К обгорелой сосиске он не притронулся. Как и к кетчупу.

Энди посмотрела на него, занеся нож и вилку над сосиской.

— Я думаю, вам обеим следует вернуться в Рим.

— Нет! — воскликнула Сильвия. — Я остаюсь здесь. Там, где мои картины.

Глядя на Сильвию, Флетч подсчитал, сколько часов ему удалось поспать после прибытия в Америку. Затем подсчитал, сколько часов он бодрствовал.

— Сильвия, картины в Техасе.

— В Техасе?

— В конце недели я и Энди летим в Даллас.

— Хорошо! Я тоже лечу.

— Хорошо! Мы все летим. Как одна семья.

Энди бросила на него испепеляющий взгляд.

— Мне представляется, ты никогда не пробовала техасской томатной приправы, — улыбнулся ей Флетч.

— Томатная приправа, — отозвалась Сильвия. — Вы хотите томатной приправы?

Флетч положил чистую салфетку рядом с тарелкой. Сосиска так и осталась нетронутой.

— К сожалению, я не могу остаться и помочь вам помыть посуду. Я иду спать.

— Спать? — на лице Сильвии отразилась обида. — Вы не хотите десерт?

— Только не говорите, что вы приготовили. Пусть он мне приснится.

Флетч прошел в одну из комнат для гостей, закрыл дверь, разделся и залез под простыню.

Перемежаемое возгласами щебетание на итальянском, французском, португальском и английском, доносящееся сквозь толстые стены, убаюкало Флетча, и он погрузился в голодный сон.

Глава 33

— Привет, крошка, — Флетч откатился к стене.

Энди улеглась рядом. В окна струился яркий свет.

Белая простыня подчеркивала загар ее руки, плеча, шеи.

Ладонь правой руки Флетча легла на грудь Энди, соскользнула вниз, к ногам.

— Как хорошо, что ты снова рядом, — пробормотал Флетч.

Должно быть, она прошла через ванную, общую для двух комнат для гостей.

Его язык коснулся губ Энди. Рука привлекла ее ближе.

— Где ты был прошлой ночью? — спросила Энди.

— Когда?

— В два часа. В три. В постели тебя не было.

— Я пошел прогуляться. После сытного обеда.

В действительности между двумя и тремя часами утра он менял местами номерные знаки автофургона и «форда».

— После того сытного обеда, — Энди захихикала.

— В Канья ты спала в моей постели? — спросил Флетч.

— Конечно. В нашей постели.

— Я голоден.

Энди вопросительно посмотрела на него.

— Это же твоя квартира.

— Да.

— Тогда почему Сильвия в спальне, а мы с тобой — в комнате для гостей?

— Я не знаю.

— Чего ты не знаешь?

— Могу только привести латиноамериканское выражение: «Я проиграл битву на улице».

— Тут произошла революция?

— Считай, что да. Причем в мое отсутствие.

— Как это?

— Пару ночей я провел вне дома.

— И где же ты был?

— Работал.

— Работал?

— В газете. Мой давний друг по «Чикаго пост» теперь перебрался в Бостон. У него не хватало людей, и он попросил меня помочь. Горел Чарльзтаун.

— И ты согласился?

— Почему нет?

— Разве ты не мог отказаться?

— Мог, но не захотел. Душой я по-прежнему журналист. Кроме того, Джек разрешил мне ознакомиться с картотекой. Я просмотрел все материалы по Хорэну.

— Джек?

— Джек Сандерс.

— Я сомневаюсь, что Чарльзтаун горел две ночи.

— Что ты хочешь этим сказать?

— На вторую ночь твой приятель мог справиться с нехваткой персонала и без тебя.

— К чему ты клонишь?

— Ты сказал, что отсутствовал две ночи.

— Неужели?

— Где ты провел другую ночь?

— Какую другую?

— Тебя не было только одну ночь?

— А…

— Если тебя не было только одну ночь, как Сильвии удалось оккупировать спальню?

— Гм…

— Как она вообще попала туда?

— Кто? Сильвия?

— Ты спал с Сильвией?

— Кто? Я?

— Вот видишь, Флетч.

— Видишь что?

— И не нужно на меня дуться.

— Я на тебя дуюсь?

— Из-за Барта.

— О да, Барт-Потрошитель.

— Он нуждался в помощи, Флетч.

— Держу пари.

— Ты знаешь, почему его покинула жена?

— До меня доходили кое-какие слухи.

— Да еще девушка, которую он хотел взять в Канья наотрез отказалась ехать.

— Знаю. Я нашел ее тело. Ей следовало согласиться.

— Барт никого не убивал.

— Энди, Рут Фрайер убил один из трех человек. Я знаю наверняка, что не убивал ее, а в списке из двух оставшихся кандидатов Барт занимает первую строчку.

— Расскажи мне о Сильвии.

— Какой Сильвии?

— Я тебя слушаю.

— Энди, ты, похоже, сильно заблуждаешься.

— Отнюдь. Ты еще не проиграл ни одной «битвы на улице».

— Потому что знаком только с одной Сильвией.

— Что случилось?

— Меня изнасиловали.

— Как мило.

— Да, недурственно.

— Я тебе не верю.

— Можешь поверить. Ты, наверное, догадываешься, что картины нужны ей не меньше, чем тебе.

— Она их не получит, не так ли?

— Я знаю, что она может предложить. Теперь твоя очередь делать ставку.

— Ты знаешь, что я могу предложить.

— Ты более костлявая.

— Тебе это нравится. Костлявость.

— Я это говорил?

— Раз или два.

— А если я врал?

— Это известно только Богу.

— Для двух друзей, которые не виделись целую неделю, мы слишком долго говорим.

— Я не привыкла заключать сделки в постели.

— О, тогда просто пожалей меня.

— С чего тебя жалеть?

— Меня изнасиловали. Мне нужно вернуть сексуальную уверенность.

— Она уже вернулась к тебе. Я это чувствую.

— Видишь, как благотворно действует на меня твое присутствие?

Глава 34

Флетч доканчивал вторую порцию яичницы с ветчиной, когда зазвонил телефон. Встав из-за стола, Флетч направился в кабинет.

Шел одиннадцатый час, и Сильвия уже отправилась по своим делам. Как полагал Флетч, она обходила местные галереи со списком картин ди Грасси в руке, надеясь напасть на какую-либо из них.

В безоблачном холодном октябрьском небе сияло солнце.

За завтраком Флетч и Энди решили погулять по старым улочкам. Энди пообещала познакомить его с американской историей.

Звонил Хорэн.

— Мистер Флетчер, я смог дозвониться до мистера Коуни вчера вечером, но вам перезванивать не стал, потому что было очень поздно.

— И правильно сделали. Я лег спать довольно-таки рано.

— Собственно, у меня не было особого повода беспокоить вас.

— О?

— Он сказал, что его не заинтересовало и ваше новое предложение. Он полагает, вы и близко не подошли к той черте, за которой начинаются переговоры.

— Вы напомнили ему о восьми детях, которых надо кормить?

— Он считает, что эта картина Пикассо стоит как минимум миллион долларов.

— У него очень прожорливые дети. Я-то думал, что в Техасе мясо дешевле.

— Я не знаю, продолжите ли вы переговоры, но, полагаю, вам нужно время, чтобы подумать.

— А как по-вашему? Продолжать переговоры?

— Думаю, что да. Во всяком случае, стоит сделать еще одно предложение. Я, конечно, не представляю себе, сколько вы готовы выложить за одну картину.

— Вы сделаете это предложение от себя, если я откажусь?

— Мистер Флетчер, кажется, я допустил ошибку… Приношу извинения… Не следовало мне говорить вам, что я, возможно, захочу приобрести эту картину, если вы ее не возьмете. Я — ваш брокер, и покупатель ни в коем случае не должен ощущать, что брокер готов перебить его цену ради собственной выгоды.

— У меня возникали подобные мысли.

— Будем считать, что вы неправильно истолковали мои слова. Я имел в виду следующее. Если ваши переговоры закончатся безрезультатно, какое-то время спустя, не завтра, разумеется, а по прошествии нескольких месяцев, а то и полугода, я могу вновь обратиться к мистеру Коуни с предложением продать картину, от себя или от лица другого клиента.

— Понятно.

— И пока ваши переговоры с мистером Коуни продолжаются, будьте уверены — ни я, ни любой другой из моих клиентов не являются вашими конкурентами. И я приложу все силы, чтобы ваши переговоры завершились успешно.

— Так что вы мне посоветуете?

— Мне кажется, вам стоит подумать. Спешить нет нужды. После того, как вы взвесите, сколько денег вы можете выложить за одну картину, я назову мистеру Коуни новую цифру, если, разумеется, получу на то ваше указание.

— И сколько?

— Вы о новой цифре? Полагаю, восемьсот тысяч долларов.

— Я это обдумаю.

— Конечно, мистер Флетчер. Звоните мне в любое время.

— Как насчет другой картины?

— Какой картины?

— Боччиони. «Красное пространство».

— О. Тут мы промахнулись.

— Правда?

— Мистер Коуни слыхом не слыхивал об Умберто Боччиони.

— Удивительно.

— Вероятно, вы получили ложную информацию.

— В это трудно поверить.

— В нашем деле случается и не такое, мистер Флетчер. Тот, кто сказал вам, что картина Боччиони у мистера Коуни, ошибся. Позвоните мне, как только примете решение насчет Пикассо.

— Обязательно.

Энди убирала со стола грязные тарелки.

— Это Хорэн, — пояснил Флетч. — Наш человек в Техасе никогда не слышал об Умберто Боччиони.

Глава 35

Надеясь, что детективов в штатском не удивит его решение воспользоваться не «фордом», а такси, Флетч поехал на Крэйджи Лейн.

Здание полицейского управления, сложенное из серого камня, возвышалось у самой Бостонской гавани. Внутри стены, как того требовала инструкция, покрывала зеленая краска, деревянный пол чуть пружинил под ногами.

Дежурный полицейский указал ему на лестницу с деревянными перилами. На втором этаже, в нише, Гроувер пил чай. Он и провел Флетча в кабинет Флинна.

Флинн сидел за старым деревянным столом, а за его спиной через три сводчатых, почти как в кафедральном соборе, окна открывался вид на гавань. Несколько стульев с деревянными спинками, да длинный стол для совещаний у дальней стены дополняли обстановку.

— Вас не затруднит принести мистеру Флетчеру чашечку чая, Гроувер? — Флинн поднялся, чтобы пожать руку Флетчу. — Присаживайтесь, мистер Флетчер. Чувствуйте себя как дома.

Гроувер поставил на край стола две чайные чашки и вышел за третьей.

— За чаем лучше беседуется, — улыбнулся Флинн.

Флетч пододвинул один из стульев и сел так, чтобы свет из окон не бил в глаза.

— У вас тут уютно.

— Я знаю, — добродушная улыбка все еще играла на губах Флинна. — Я заглянул к вам в выходной, в субботу, вы заглянули ко мне в выходной, в воскресенье. Как говорится, в свободное от работы время. Я узнал, что вы не только репортер и убийца, но и любитель подглядывать в чужие окна. Неужели этим и ограничится наш улов?

Гроувер поставил перед Флетчем чашку чая, не спросив, хочет ли тот сахара или молока, взял свою чашку и сел за длинный стол.

— Вы хотите, чтобы я записывал ваш разговор, инспектор?

— Пожалуй, что да. Я думаю, мистеру Флетчеру есть что сказать, и пусть его слова останутся на бумаге.

— Как продвигается другое расследование? Я имею в виду убийство члена Городского совета.

— Медленно, — признал Флинн. — И отнимает ужасно много времени.

— Теперь относительно Рут Фрайер…

— Вернее, убийства Рут Фрайер.

— Да. Я хочу, чтобы вы вычеркнули меня из списка подозреваемых.

— Вам нужно слетать в Техас.

— Возможно.

— Мы вычеркнем вас из списка, как только найдем на ваше место более подходящего кандидата.

— Как я понимаю, в последние дни и в этом расследовании вы не достигли особого прогресса.

— Как вам это нравится, Гроувер? Наш кандидат в обвиняемые теряет терпение. А поначалу он так надеялся на компетентность полиции Бостона.

Склонившись над столом, Гроувер что-то писал в блокноте.

— Я, конечно, не забываю, что у вас есть и другие дела.

— Одно или два. Не более того.

— А политики и пресса давят на вас, требуя поскорее найти убийцу члена Городского совета.

— Сами видите, мне есть чем оправдаться.

— Но в данной ситуации я — жертва. Я не убивал Рут Фрайер.

— Все убийцы так говорят.

— А расследование тянется уже неделю.

— Мистер Флетчер, отдел жалоб на первом этаже. Маленькая такая комнатка с прозрачными стенами.

— Другой человек на моем месте еще на прошлой неделе нанял бы частных детективов…

— Вы же и прежде проводили расследование самостоятельно, поэтому сами выяснили, что к чему. Так?

— Да.

— И пришли к какому-то выводу?

— Думаю, пришел.

— Вам нужно время, чтобы заточить карандаш, Гроувер? О, у вас ручка. Постарайтесь не упустить ни слова.

— Итак, — начал Флетчер, — вероятнее всего, хотя и не обязательно, у убийцы был ключ от квартиры. Полагая, что Барт Коннорс в Италии и квартира пуста, Рут Фрайер могла прийти одна или с кем-то еще, чтобы воспользоваться квартирой для удовлетворения своих сексуальных аппетитов. Или, не зная, что Коннорс отправился в Италию, чтобы удивить его. У нее мог быть ключ, который потом взял убийца. Или Джоан Уинслоу, уже прилично набравшись, могла пустить ее в квартиру Коннорса.

— Все это маловероятно, — возразил Флинн. — Уинслоу в это время была в «Снегире». Рут Фрайер, войдя, увидела бы в прихожей ваши чемоданы, заметила бы, что на бирках написано Питер Флетчер и покинула бы квартиру, с какими бы намерениями она не пришла туда. Мистер Флетчер, я полностью отвергаю идею самоубийства.

— Аргументов у вас немного, но я с вами согласен. Далее необходимо задаться вопросом, а у кого были ключи от квартиры? У меня, — он загнул мизинец. — Миссис Сэйер, которую вы допрашивали…

— Она чиста, как Ева.

— … Джоан Уинслоу…

— Она вообще ни на что не способна, не говоря уж об убийстве.

— … Барта Коннорса…

— Вот это достойный кандидат в убийцы. Как же мы не подумали о нем, Гроувер?

— … и Люси Коннорс.

— Люси Коннорс?

— Давайте начнем с Барта Коннорса.

— Вы подозревали его с самого начала. Так напирали, что убийца — именно он. Я даже пожалел этого парня.

— Напирал, — согласился Флетч. — Шесть месяцев назад Барт Коннорс перенес сексуально-психологическое потрясение. Жена ушла от него к женщине. Миссис Сэйер говорит, что после этого он стал гоняться за женщинами. Приводил их к себе в квартиру одну за другой. Мы думали, что он улетел в Италию в воскресенье. Он же покинул Бостон лишь во вторник, в половине десятого вечера, улетел в Монреаль, а уж оттуда — в Рим. Довольно необычный маршрут, знаете ли. А перед самым убийством Джоан Уинслоу видела его в баре в двух кварталах от квартиры с девушкой, в которой она опознала Рут Фрайер.

— Она — ненадежный свидетель. И любой адвокат за несколько минут не оставит камня на камне от ее показаний.

— Флинн, разве Барт Коннорс — не убийца?

— Не знаю.

— Нам известно, что он отложил отлет в Италию, пытаясь уговорить какую-то девушку отправиться с ним. Девушку, которая отказалась наотрез.

— И все-таки мне не верится. Он — бостонский адвокат, работает в солидной фирме.

— Все это означает только одно — ему хватило ума переложить вину на другого.

— Я не понимаю, почему он выбрал такой сложный путь. Он мог бы выволочь тело из квартиры и бросить в каком-нибудь переулке.

— Он не мог опоздать на самолет. В округе его хорошо знают. Еще не стемнело. Он знал о моем приезде.

— Звучит убедительно. Но в тот вечер у Рут Фрайер не было половых связей.

— В этом все дело, Флинн. Ее отказ отдаться ему после разрыва с женой вывел его из себя.

— Это возможно.

— Откровенно говоря, Флинн, мне кажется, вы не придали должного внимания вероятности того, что убийца — Коннорс.

— Гроувер, давайте повнимательнее приглядимся к тому, что преступником может оказаться Коннорс.

— Кстати, вам, должно быть, неизвестно, что приятель Рут Фрайер, его зовут Клей Робинсон, прилетел из Вашингтона во вторник вечером, чтобы провести с Рут несколько дней.

— Правда? Гроувер, наша некомпетентность становится вызывающе заметной.

— Допустив, что Рут Фрайер была знакома с Бартом Коннорсом и знала, что он уехал в Италию, почему не предположить, что она привела Клея Робинсона в квартиру Коннорса.

— С какой стати, в Бостоне полно отелей.

— В квартире куда уютнее.

— А разве ей не пришлось бы объяснять этому Клею, откуда у нее взялся ключ от райского гнездышка?

— Наверное, пришлось бы.

— Насколько нам известно, мистер Флетчер, ключа у нее не было. Ваши чемоданы стояли в прихожей…

— Ладно. Теперь перейдем к Джоан Уинслоу.

— Мой Бог, Гроувер, у меня такое впечатление, что мы попали на лекцию одного из гарвардских профессоров.

— Флинн, мне надоела роль подозреваемого в убийстве.

— Как я понимаю, у вас есть веские основания полагать, что эти картины в Техасе, — голос Флинна едва перелетал через стол. — Вы хотите поехать туда.

— Инспектор, я не расслышал, что вы сказали, — вмешался Гроувер.

— Так и было задумано. Продолжайте, мистер Флетчер.

— У Джоан Уинслоу есть ключ от квартиры. Она любила Барта Коннорса. Страстно. Он же дал ей от ворот поворот. И она лютой ненавистью ненавидела молоденьких девчушек, которых он приводил в дом.

— Но как все это выстраивается во времени и пространстве.

— Не знаю. Джоан Уинслоу услышала, что в квартире Барта кто-то есть, она знала, что Барт в Италии, пошла посмотреть, кто там, увидела голую Рут, решила, что та дожидается Барта. Джоан охватила пьяная ярость, она схватила бутылку и огрела Рут по голове.

— Кто убрал остальные бутылки? Переставил их в буфет?

— Джоан Уинслоу. Она не раз бывала в квартире. Знала, где что стоит. И мой приезд, скорее всего, не составлял для нее секрета. Она увидела мои чемоданы и поняла, что я скоро должен вернуться. А может, просто хотела подставить Барта Коннорса.

— Это тоже вариант.

— Джоан Уинслоу пошла даже дальше меня, чтобы возложить вину на Барта Коннорса. Она показала, что перед самым убийством видела его с Рут Фрайер в баре.

— Когда мы начнем анализировать улики против вас? Гроувер в нетерпении.

— Я думаю, с этим вы справитесь сами. Вы определили меня главным подозреваемым, но потом сделали очень немного.

— Так чего же мы не сделали?

— Это я вам могу сказать. Вы не нашли ключ от номера отеля, в котором жила Рут Фрайер.

— Между прочим, вы так и не отдали его мне.

— Он вам не потребовался. Вы не знали, что у Джоан Уинслоу есть ключ от квартиры Барта Коннорса.

— Тут мы недоглядели. Сказалась моя неопытность.

— Вы не знали, что у Рут Фрайер есть парень, Клей Робинсон, и во вторник днем он прилетел в Бостон.

— Как мы могли об этом узнать?

— Вы не побеседовали с Бартом Коннорсом.

— О. Опять он. Вы как заезженная пластинка, которую заедает на одном и том же месте.

— А о самом главном направлении ваших поисков вы даже не подумали!

— Мы расследуем убийство члена Городского совета…

— Я не хочу оказаться в тюрьме, Флинн, только потому, что вас отвлекают.

— Ну и задали вы мне жару. Совсем как Гроувер. Более опытному полицейскому такой нагоняй мог и не понравиться.

— Извините, Флинн, но я хотел бы уехать из Бостона.

— Вы уже упоминали об этом.

— Люси Коннорс, — произнес Флетч.

— О да. Люси Коннорс.

— У нее есть ключ от квартиры.

— Правда? Вы говорили с ней?

— Да.

— Как интересно. Когда это могло быть? Она живет в Бруклине?

— Да.

— Ага. Вы были у нее в воскресенье утром, перед тем, как заехать ко мне.

— Флинн, Люси Коннорс прилетела в Бостон из Чикаго во вторник днем рейсом «Транс Уорлд Эйрлайнс».

— Мой Бог!

— Более того, она нашла предлог для задержки. А задержалась она на два или три часа.

— Вы молодец, мистер Флетчер. Просто молодец.

— Она признает, что подвержена приступам ярости. Бывало, она била своего мужа. Он приходил на работу в синяках и царапинах. Она и ее подруга практикуют сексуальный садизм.

— Вы, должно быть, были прекрасным специальным корреспондентом, мистер Флетчер, раз выяснили, чем двое людей занимаются в постели.

— Люси Коннорс прилетает в Бостон. Ее внимание привлекает встречающая стюардесса, Рут Фрайер. Люси заговаривает с ней, возможно, рассказывает о своем магазинчике. Рут молода и неопытна, у нее и в мыслях нет, что у этой женщины, старше по возрасту, могут возникнуть сексуальные желания по отношению к ней. Они едут в отель Рут, там девушка переодевается. Она не дожидается Клея Робинсона, потому что не подозревает о его грядущем приезде. Рут, стюардессе, постоянно перелетающей с места на место, скучно в городе, которого она не знает. Она должна выйти замуж через месяц-другой, а тут женщина приглашает ее пообедать, приятно провести вечер. Почему бы нет? С женщиной она чувствует себя в полной безопасности.

— Действительно, молоденькая девушка не может мыслить иначе, — признал Флинн.

— Мужчина и женщина могут снять номер в отеле, но если две женщины желают поселиться в одном номере, это все еще вызывает удивление.

— И тут вы правы.

— Люси Коннорс не может пригласить Рут к себе домой, потому что там ждет Марша.

— Поэтому, зная, что Барт в Италии, решает воспользоваться квартирой, на которую имеет полное право, поскольку официально они не разведены. О вашем приезде она или не знает, или плюет с высокой башни. Так или иначе, она приводит Рут Фрайер в квартиру Коннорса.

— Именно так. А оказавшись в квартире, Рут неожиданно для себя осознает, что ее соблазняют. Она молода, собирается замуж и вообще не такая. Предпочитает мужчин. Она сопротивляется. С нее срывают платье. Она бежит через прихожую. Люси, которой нравится такая игра, за ней следом. К тому же, у Люси нет большого опыта по соблазнению девушек. Она теряет голову. Может, Рут, сопротивляясь, причиняет ей боль. Может, от ярости Люси просто теряет контроль над собой.

— И бьет малышку Рут бутылкой по голове.

— Тщательно вытирает бутылку и ставит на место. Убирает остальные бутылки на самую расходную полку, зная, что миссис Сэйер обязательно будет их переставлять. Впрочем, ее отпечатки пальцев ни у кого не вызвали бы ни малейшего подозрения.

— И приносит в гостиную кувшин с водой, не сомневаясь, что любой нормальный мужчина, вернувшись домой и увидев на полу мертвую девушку, первым делом потянется к спиртному. И оставит отпечатки пальцев на орудии убийства.

— Совершенно верно.

— Чертовски умно. Как вам удалось разговорить Люси Коннорс?

— Я представился репортером одного журнала.

— Ясно. Похоже, ваши успехи поболе наших.

— Меня с самого начала озадачил сексуальный аспект преступления, — добавил Флетч. — Убитая нагишом. Красотка. И вскрытие, тем не менее, показывает отсутствие половых контактов.

— Меня тоже это удивило.

— Экспертиза и не найдет никаких свидетельств полового контакта, если его участницы — лесбиянки.

— Мой Бог, и все это лежало на самой поверхности.

— У Люси есть ключ. Она и Рут были в аэропорту в одно и то же время. Рут ей приглянулась. Они не могли снять номер в отеле, не привлекая внимания. Люси способна на насилие. Рут, должно быть, сопротивлялась.

— Арест, — Флинн встал. — Немедленный арест.

— Дом 58 по Фестон-стрит, — поднялся и Флетчер. — Квартира 42. На имя Марши Гауптманн.

— Вы все записали, Гроувер?

— Да, инспектор.

— А теперь, Фрэнк, могу я попросить вас об одолжении.

— Похоже, я у вас в долгу.

— Уберите ваших громил.

— Обязательно. Гроувер, прикажите незамедлительно прекратить слежку за мистером Флетчером.

— Хорошо, сэр.

— Сегодня вечером вы дома, мистер Флетчер?

— Пока никуда не собирался.

— Может, я позвоню вам, расскажу, как идут дела.

— Буду вам очень признателен.

— Разумеется, будете, мистер Флетчер. Я в этом уверен.

Глава 36

И Энди, и Сильвия рассыпались в комплиментах, когда Флетч вышел к ним в джинсах, высоких шнурованных ботинках, темно-синем свитере под горло, ветровке и морской фуражке. Он сказал, что намерен прогуляться, но вернется к обеду.

И не вернулся.

Несмотря на то, что Флинн приказал прекратить слежку, спустился он вниз черным ходом и скоренько добрался до гаража на Речной улице.

В черном автофургоне выехал на Ньюбюри-стрит и взял курс на запад. В окнах двух верхних этажей дома 60 горел свет. Флетч пересек Массачусетс-авеню и отправился дальше знакомой дорогой, правда, на этот раз один, а не следом за Хорэном.

Проезжая мимо загородного дома последнего, он отметил, что все лампы потушены. Не останавливаясь, Флетч добрался до центра Уэстона. Затормозил у будки телефона-автомата рядом с аптекой. Посмотрел на часы.

Пять минут десятого, понедельник, вечер. Он находился в Массачусетсе уже шесть суток и почти шесть часов.

В аптеке горел свет, но Флетч видел, что она закрыта.

Войдя в будку, он набрал бостонский номер Рональда Райсона Хорэна.

Трубку сняли после первого же звонка.

— Мистер Хорэн, — Флетч говорил, жуя резинку и зажав большим пальцем левую ноздрю. — Полиция Уэстона. Сработала система сигнализации в вашем доме. На пульте зажглась лампочка.

— Есть кто-нибудь в доме?

— Думаю, да. Грабитель.

— А полиция?

— Мы вышлем патрульную машину. Как только свяжемся с ней.

— Что значит, как только свяжетесь с ней?

— Они не выходят на связь. Не отвечают на наши запросы.

— О Господи! Для чего вы там сидите? Немедленно пошлите кого-нибудь к дому!

— Да, конечно. Посмотрим, что я смогу сделать.

— Я сейчас приеду.

— Хорошо. Вы знаете, где находится полицейский участок?

— Я поеду не в полицейский участок, идиот! Я поеду к своему дому!

И Хорэн бросил трубку.

Флетч не спеша доехал до дома Хорэна, обогнул дом и гараж, задним ходом загнал черный автофургон под навес для тракторов, выключил фары и подфарники.

В ярком лунном свете вернулся к дому. Без труда нашел увесистый булыжник. Поднялся на крыльцо черного хода, выходящее во двор, тщательно следя за тем, чтобы нигде не оставлять отпечатков пальцев, еще раз внимательно осмотрел систему сигнализации. На двери в лунном свете блестели шесть небольших стеклянных панелей. На каждой змеились по два проводка.

Осторожно, чтобы не порезаться, Флетч разбил булыжником панель у дверной ручки, оборвал оба проводка.

И тут же тишину ночи разорвал сигнал тревоги. А на пульте в полицейском участке Уэстона вспыхнула лампа.

Сойдя с крыльца, Флетч зашвырнул булыжник в кусты. Пересек подъездную дорожку и спрятался среди деревьев. Двор и задний фасад дома лежали перед ним как на ладони.

Скоро на шоссе показались быстро приближающиеся фары «роллс-ройса». Большой автомобиль притормозил у поворота, свернул с шоссе, покатил к дому.

Хорэн развернул «роллс» так, чтобы фары освещали дверь черного хода. Выскочил из машины, взбежал на крыльцо. Под ногами заскрипели осколки стекла. Хорэн наклонился, чтобы получше разглядеть разбитую панель. Достал из кармана ключ, открыл замок, вошел в дом.

В кухне зажегся свет.

Мгновение спустя наступила тишина: Хорэн отключил систему сигнализации.

В окнах, выходящих на фасад, свет так и не зажегся.

По слабому отсвету Флетч понял, что Хорэн включает лампы в коридорах, на лестнице на второй этаж. Потом ярко осветились два окна на втором этаже.

С шоссе донесся шум.

К дому свернула патрульная машина с включенными маячками. Сирена безмолвствовала.

Хорэн потушил свет на втором этаже.

Патрульная машина встала в затылок «роллсу». Из нее вылезли двое полицейских.

На крыльце появился Хорэн.

— Вы — мистер Хорэн?

— Почему вы так задержались?

— Мы приехали, как только поступил вызов.

— Как бы не так. Я добрался из Бостона быстрее вас.

— Это ваш автомобиль?

— Что вам до этого? Какого черта я плачу налоги, если от вашей охраны никакого проку?

Полицейские поднялись на крыльцо.

— Вы платите налоги, мистер Хорэн, потому что это ваш долг.

— Как вас зовут?

— Патрульный Кэбот, сэр. Табельный номер 92.

— Стекло разбито, Чак, — подал голос второй полицейский.

— О Господи, — выдохнул Хорэн.

— Что-нибудь пропало? — осведомился Кэбот.

— Нет.

— Должно быть, их отпугнул сигнал тревоги.

— Только сигнал и мог их отпугнуть. Больше некому, — огрызнулся Хорэн.

— Мы можем забить дыру фанерой, — заметил второй полицейский.

— Давай-ка посмотрим, что у нас тут делается.

Теперь свет по очереди зажегся во всех комнатах. Хорэн водил гостей по дому.

От земли тянуло холодом. Флетч чувствовал его через подошвы.

Трое мужчин возились с дверью черного хода. Полицейские помогали Хорэну прибить кусок фанеры к разбитой панели.

— Вы живете здесь или в Бостоне?

— И там, и там,

— Утром вам нужно первым делом заменить панель, — посоветовал Кэбот.

— Не указывайте мне, что делать, — отмахнулся Хорэн.

Полицейские спустились с крыльца, направились к патрульной машине.

— Надеюсь, в следующий раз вы приедете быстрее, — бросил им вслед Хорэн.

Патрульная машина развернулась, поехала к шоссе. Маячки на крыше погасли.

Хорэн вернулся в дом. Потушил везде свет. Вышел на крыльцо. Захлопнул, закрыл на ключ дверь черного хода. Не спеша спустился по ступенькам, сел за руль, подал «роллс» назад и поехал к шоссе.

Как только задние огни «роллса» скрылись вдали, Флетч перебежал подъездную дорожку, взлетел на крыльцо.

Обернув руку носовым платком, через разбитую панель надавил на фанеру. Закрепленная лишь на нескольких гвоздях, она легко подалась и упала на пол кухни.

Просунув руку, Флетч открыл замок изнутри. Вошел в кухню, тут же зажег свет.

Дом находился в темноте не больше двух-трех минут. Поэтому соседи, если они и наблюдали за происходящим, могли бы решить, что в доме по-прежнему хозяева. На это, во всяком случае, рассчитывал Флетч.

Зажигая по пути лампы, он поднялся на второй этаж, в ту комнату, где ранее побывал Хорэн. Она, похоже, не предназначалась для проживания. Внимание Флетча сразу привлек стенной шкаф.

Флетч распахнул дверцы. Удивился размерам стенного шкафа, более напоминающего темную комнату. Нашел на стене выключатель, под потолком вспыхнула лампочка.

В центре комнаты, на полу, стояла лошадь Дега. У стены, в трех местах, прислоненные друг к другу, накрытые пыльными полотнищами — картины.

Флетч стянул одно из полотнищ. Вынес две картины из стенного шкафа.

Пикассо и Модильяни.

Он нашел коллекцию ди Грасси. Пятнадцать картин и одну лошадь.

Картины Пикассо и Модильяни Флетч снес вниз, оставил на кухне, а сам бросился к автофургону.

Подогнал его к крыльцу и открыл дверцы грузового отсека.

Перенес две картины из кухни, уложил их на брезент.

На погрузку у Флетча ушло полчаса.

Перед тем как уйти из дома, он закрыл дверцы стенного шкафа, протер ручку носовым платком, погасил везде свет, каждый раз протирая выключатель. В кухне установил на место кусок фанеры, вогнав все гвозди в пробитые ранее отверстия. Затем захлопнул входную дверь.

Возвращаясь в Бостон, Флетч тщательно следил за тем, чтобы не превышать допустимую скорость. Объяснения с дорожной полицией не входили в его планы.

Глава 37

— Мистер Флетчер? Это Фрэнсис Флинн.

— Слушаю вас, инспектор.

— Я вас не разбудил?

До полуночи оставалось еще четверть часа.

— Как раз принимал душ, инспектор.

— Я как раз выписал два ордера на арест. Так, кажется, должен выражаться настоящий полицейский?

— Не знаю, инспектор.

— Во всяком случае, именно этим я сейчас занимаюсь.

— Я рад, что расследование близится к завершению.

— Первый ордер на арест Рональда Райсона Хорэна, обвиняемого в убийстве Рут Фрайер.

Флетч продолжал слушать, но Флинн больше ничего не сказал.

— Что?

— Хорэн убил Рут Фрайер. Вы мне не верите?

— Нет.

— Однако это так.

— Не может быть. Хорэн?

— Он самый. В данный момент его везут в полицейское управление, где и арестуют. Никогда не знаешь, что у человека за душой. А с виду такой респектабельный джентльмен, — Флетч слушал, затаив дыхание. — Нам пришлось ждать, пока он вернется домой. Он объяснил свое отсутствие желанием прокатиться на автомобиле под луной. И, разумеется, нам пришлось искать предлог для встречи с ним. Просто так он никого не принимает. Вот я и сказал ему, что хочу предложить на продажу маленький пейзаж Форда Мэдокса Брауна. Я ничего не перепутал? Его картина висит у вас на стене?

— Да.

— И я сказал, что это картина девятнадцатого века, чтобы он не принял меня за дилетанта. Я не ошибся?

— Нет, инспектор.

— Я тоже так понял, потому что он согласился встретиться со мной. Об истинной цели нашего визита ему сообщил Гроувер. Парню очень нравится говорить людям, что они арестованы, особенно, если речь идет об убийстве.

— Инспектор, что-то я…

— Второй ордер — на обыск его домов на Ньюбюри-стрит и в Уэстоне. Цель обыска — поиск коллекции ди Грасси.

— Уэстоне? Что за дом в Уэстоне?

— У Хорэна есть дом в Уэстоне. Это маленький городок в двенадцати милях к западу от Бостона. Так утверждает Гроувер.

— В справочнике «Кто есть кто» нет упоминания о доме в Уэстоне.

— Я думаю, мистер Хорэн не любит делиться подробностями своей личной жизни. В телефонном справочнике, к примеру, его номер тоже не значится.

— Так как же вы узнали, что у него есть дом в Уэстоне?

— У нас есть свои источники информации, мистер Флетчер.

— Инспектор, я…

— Вот о чем я хочу вас попросить. Такой известный специалист по искусству, как вы, без труда определит картины, принадлежащие ди Грасси. Не присоединитесь ли вы к охоте за сокровищами? Сейчас я нахожусь в Галерее Хорэна.

— Правда?

— Да. Мы ее осмотрим, а ничего не найдя, вместе съездим в Уэстон и пройдемся по тамошнему дому Хорэна.

— Мы?

— Разумеется, если вы не возражаете.

— Инспектор, с чего вы решили, что картины ди Грасси у Хорэна? Он лишь брокер, посредник, работает по заказам клиентов.

— Я послал к вам Гроувера. Он будет у вашего подъезда через несколько минут, если уже не приехал. Если вы скоренько оденетесь и разрешите ему доставить вас сюда, хотя уже и очень поздно, я буду вам крайне признателен.

— Инспектор, в ваших рассуждениях…

— Я знаю, мистер Флетчер. Вы заметили в них ошибку. Почему бы вам не приехать, и мы вместе исправим ее?

— Конечно, инспектор.

— Вот и отлично.

Флетч не сразу положил трубку. Ладони его рук покрывал пот.

В комнате для гостей он быстро снял джинсы и свитер, достал из шкафа твидовый костюм.

— Кто это? — спросила из постели Энди.

— Полиция. Флинн.

— Куда ты собрался?

— Он арестовал Хорэна за убийство Рут Фрайер.

Энди села.

— Той девушки?

— Он сошел с ума.

С Сильвией, в ночной рубашке, он столкнулся в коридоре. Проскочил мимо, не отвечая на ее вопросы: «Что случилось? Куда это вы? Анджела! Что случилось?»

Вниз Флетч сбежал по лестнице, не дожидаясь лифта. Перед подъездом, во втором ряду стоял четырехдверный черный «форд». Флетч искоса глянул на черный автофургон, застывший у тротуара перед его взятой напрокат легковушкой.

Он сел рядом с водителем.

Гроувер повернул ключ зажигания.

— Привет, Гроувер, — поздоровался Флетч.

Гроувер тронул машину с места.

— Меня зовут не Гроувер.

— Нет?

— Нет. Я — Уилэн. Ричард Т. Уилэн.

— О.

— Сержант Ричард Т. Уилэн.

— Интересный человек ваш босс, — заметил Флетч, когда «форд» поворачивал на Ньюбюри-стрит.

— Дерьмо собачье, — процедил Уилэн.

Глава 38

Их встретила открытая дверь.

Флетч затворил ее за собой, помня о том, что поток уличного воздуха нарушает работу системы кондиционирования, и взбежал по ступеням в кабинет Хорэна.

Флинн сидел за столом последнего, проглядывая содержимое ящиков.

Картина Пикассо «Вино, скрипка, мадемуазель» так и стояла на мольберте.

— А вот и вы, — улыбнулся Флинн. — Питер Флетчер.

— Это одна из картин ди Грасси, — с ходу заявил Флетч.

— Я уже подумал об этом. Прекрасный стол. Даже жалко, что у меня нет склонности к воровству.

Флетч остался между столом и картиной, засунув руки в карманы.

— Инспектор, наличие этой картины в Галерее Хорэна совсем не означает, что и остальная часть коллекции находится у него.

— Я вот придерживаюсь противоположного мнения, — Флинн поднялся из-за стола. — Пойдемте. Короткая экскурсия нам не повредит. Может, вы узнаете и другие картины, принадлежащие ди Грасси.

— Ладно.

— Тогда не будем терять времени.

— Инспектор, эта картина Пикассо оказалась здесь только потому, что я попросил Хорэна найти ее и начать переговоры о ее приобретении. Ее прислал некто Коуни из Техаса.

— Я понимаю.

Выйдя на лестничную площадку, Флинн вошел в маленький лифт.

— В разговоре со мной Хорэн упоминал, что за последние год или два приобрел у этого Коуни еще одну или две картины.

— Он так говорил?

Флинн придерживал дверь, чтобы Флетч мог войти в кабину.

— Да, — Флетч вошел.

Флинн нажал кнопку третьего этажа.

— И вы полагаете, что у Коуни он приобрел картины из коллекции ди Грасси, которые потом и указал в каталоге?

— А у вас есть другой вариант?

— И не один.

На третьем этаже они вышли из кабины в просторную, со вкусом обставленную гостиную.

— Мне тут нравится, — признался Флинн. — Оказывается, можно неплохо жить и в музее, — он повернулся к Флетчу. — Так что мы ищем?

Флетч пожал плечами.

— Пятнадцать картин и лошадь Дега.

— Под лошадью вы подразумеваете скульптуру?

— Да.

— На первом этаже есть скульптура балерины…

— Да. Работы Дега.

— Но это не лошадь. В субботу в вашей квартире вы упоминали, что коллекция ди Грасси включала девятнадцать предметов.

— Да. Две картины уже проданы при посредничестве Хорэна. Третья, Пикассо, внизу. Остается пятнадцать картин и одна скульптура.

— Эти картины как-либо связаны между собой?

Флинн прошел в маленькую темную столовую.

— Пожалуй, что нет. Они принадлежат к разным школам и эпохам. Большинство, если не все, написаны итальянскими мастерами.

— Должно быть, это кухня.

Они оглядели сверкающие белизной буфеты, безупречно чистые столы.

— Тут, похоже, ничего нет. Разве что несколько полотен Уорхола на полках.

Они вернулись в гостиную.

— Вы ищете? — спросил Флинн.

— Да, — ответил Флетч.

Но картины на стенах не представляли особой художественной ценности.

Флинн зажег свет в кабинете.

Над столом висела картина Сислея[76] — характерная для него петляющая по полям дорога. Вывешивать ее следовало в более светлой комнате.

— У ди Грасси Сислея не было.

— А картина хорошая, — Флинн еще раз всмотрелся в нее, отвернулся. — Пообщавшись с вами, поневоле станешь разбираться в живописи.

По лестнице они поднялись на четвертый этаж.

Дворецкий, или домашний слуга, ждал их на верхней ступеньке. В длинном темном халате, с печальным лицом. Чувствовалось, ему не терпится задать вопросы о дальнейшей судьбе своего хозяина, но он не решается открыть рот.

В спальне висела картина с обнаженной девушкой, в натуральную величину, более похожая на фотографию, без особых художественных достоинств, но возбуждающая.

— Кажется, мистер Хорэн не часто приглашал сюда дам, — предположил Флинн.

Стены одной комнаты для гостей украшали карикатуры, второй — фотографии.

— Видите ли, инспектор, своих картин у Хорэна, скорее всего, не было, — пояснил Флетч. — У брокеров их не бывает. Пусть у Хорэна галерея, но он все равно брокер, то есть главное для него — продать, а не оставить в своей коллекции.

— Понятно.

Дворецкий поджидал их в темноте коридора.

— Где ваша комната? — спросил Флинн.

— Наверху, сэр.

— Можем мы осмотреть ее?

Дворецкий открыл дверь, ведущую к лестничному маршу.

Спартанская спальня: кровать, комод, стул, шкаф, маленький телевизор. Идеально чистая ванная.

На чердаке оказался обычный хлам: пустые чемоданы, сундуки, рамы для картин, свернутый ковер, старые люстры.

— Рамы картин ди Грасси представляли какую-то ценность? — спросил Флинн.

— Нет, — покачал головой Флетч.

— В доме есть сейф? — поинтересовался Флинн у дворецкого, когда они спустились на третий этаж.

— Да, сэр. В кабинете мистера Хорэна.

— Вы говорите о маленьком сейфе?

— Да, сэр.

— Я уже осмотрел его. Нет, меня интересует большой сейф, этакое хранилище для картин, скульптур.

— Такого нет, сэр.

— А если бы был, вы бы знали о его существовании?

— Да, сэр.

Флинн положил руку на плечо старика.

— Мне очень жаль вас. Вы здесь давно?

— Четырнадцать лет.

Старик отступил в тень.

— Для вас это страшный удар.

— Да, сэр.

На лифте они спустились на второй этаж и обошли четыре выставочных зала. Один был пуст, в остальных на мольбертах стояло по несколько картин, ярко освещенных, расположенных так, чтобы при осмотре одной другие не отвлекали внимание тонкого ценителя живописи.

— Ничего, да?

— Я так сказать не могу, — ответил Флетч. — Посмотреть есть на что. Но картин ди Грасси здесь нет.

Несмотря на систему кондиционирования, лицо Флетча пылало. Руки вспотели.

Флинн же чувствовал себя прекрасно.

— Ну, теперь мы можем ехать в Уэстон, — Флинн застегнул плащ. — Тамошняя полиция встретит нас на границе своего участка.

Гроувер ждал их внизу, в том же черном «форде».

— Давайте вместе сядем сзади, — предложил Флинн. — Так будет легче разговаривать.

Гроувер поехал по Ньюбюри-стрит на запад.

Флетч забился в дальний угол заднего сиденья.

Флинн же расселся, в расстегнутом плаще, широко расставив колени.

— Похоже, сегодня мне не удастся вернуться домой к двум часам ночи. Элзбет придется ужинать без меня. Вы бывали в Уэстоне?

— Нет.

— Естественно нет. Вы же в Бостоне лишь неделю. И мы держали вас под постоянным наблюдением. Я слышал, приятное местечко.

Флетч откашлялся.

— И все это время бедолага Гроувер принимал вас за убийцу. А, Гроувер?

Сержант Ричард Т. Уилэн не ответил «дерьму собачьему».

— Впрочем, я сам склонялся к тому же мнению. Когда же это было? А, в среду вечером. Я думал, мы услышим от вас признание. Вместо этого вы пригласили нас на обед. А в тот день, когда мы не смогли увидеться, я чувствовал, что мне удастся убедить вас в собственной вине даже по телефону. Но у меня ничего не вышло, и я понял, что должен поближе познакомиться с вами. Поэтому в субботу я нарушил ваше уединение, лучший способ узнать человека — пообщаться с ним накоротке, но вы опять же доказали свою невиновность.

Третий раз Флетч ехал тем же маршрутом.

— Услышав ваш голос в воскресенье утром, я уже не сомневался, что вы звоните из бара, готовый сознаться, — Флинн рассмеялся. — Чтобы облегчить душу.

— Может, все еще впереди, — промямлил Флетч.

Гроувер глянул на него в зеркало заднего обзора.

— Что бы это значило? — все еще смеясь, спросил Флинн.

— Мне, конечно, не хочется портить вам настроение, но Хорэн не мог убить Рут Фрайер.

— Не только мог, он и убил.

— Как?

— Ударил по голове бутылкой виски. Непочатой бутылкой.

— Но зачем?

— Мотив убийства абсолютно ясен. Чтобы свалить вину на вас.

— Мы же не знали друг друга.

— И что? Он не знал вас, но прекрасно понимал цель вашего приезда. Несмотря на всю вашу журналистскую славу, — Флинн вынул из кармана несколько монет и передал Гроуверу, — … вы допустили ошибку, юноша.

— Вы должны платить за проезд?

— Дорога принадлежит штату, а я работаю в городе. В нашей стране столько правительств, что их хватит на весь земной шар.

— Какую ошибку?

— Дело в том, что через несколько дней после похищения ди Грасси Хорэн получил ваше письмо, да еще отправленное из Рима, в котором вы просили его найти для вас одну из картин коллекции ди Грасси.

— Он ничего не мог знать ни о похищении, ни об убийстве ди Грасси, — возразил Флетч. — Местные газеты об этом не писали. Я проверил.

— Я тоже. Сегодня утром. Поэтому я спросил его, какие газеты он читает, и получил четкий ответ: «Нью-Йорк таймс». А в «Таймс» об этом писали.

— О Боже. Я знал, что он выписывает «Таймс»!

— Вас даже упомянули как Питера Флетчера. Отметили, что именно вы объявили журналистам, что у дам семейства ди Грасси нет ни гроша и они никоим образом не могут выполнить условия похитителей. Обо всем этом написано в «Таймс». Черным по белому.

— Но почему они все это печатали? Что им итальянская мелочевка?

— Вы же журналист. Интерес к преступности никогда не падает, юноша.

— О.

— Пресса полностью изобличила вас. Не вы первый, не вы последний.

— Хорэн не мог пройти мимо упоминания фамилии ди Грасси.

— Именно так.

— Должно быть, он в сговоре с Коуни.

— Я сомневаюсь, что Хорэн пошел на убийство, выгораживая другого. Конечно, возможно и такое, — Флинн пожал плечами. — В этом мире возможно все.

— И все-таки я не могу в это поверить.

— Итак, вы пишете ему невинное письмо из Рима, указываете, какая картина привлекла ваше внимание, а также день прибытия в Бостон и место, где вы остановитесь.

И в день вашего прибытия симпатичный, обаятельный, респектабельный Хорэн, вероятно, с пустым чемоданом, заявился в аэропорт, скорее всего, прикинулся только что прибывшим пассажиром, «склеил», простите за жаргон, наземную стюардессу «Транс Уорлд Эйрлайнс»…

— Я не писал, самолетом какой авиакомпании…

— Зная день прилета, достаточно одного телефонного звонка, чтобы выяснить и авиакомпанию, и номер рейса, и время прибытия. Вам это известно не хуже меня.

— Конечно.

— При такой благообразной внешности Хорэн никак не тянул на злодея. И Рут не заподозрила ничего плохого, когда он предложил ей пообедать с ним. Возможно, упомянул, что он — вдовец, близок к миру искусства, преподает в Гарварде. С какой стати ей отказываться от приглашения? Ее кавалера в городе нет. Бостона она не знает. Пообедать с Хорэном куда интереснее, чем торчать весь вечер в номере отеля, полируя ногти… А, еще один пропускной пункт, — он вновь протянул Гроуверу. монеты. — Слава Богу, что они не стоят на каждом километре.

— Он отвозит мисс Фрайер в отель. Разрешает ей переодеться. Ждет ее в баре. Угощает коктейлем. Скорее всего, двумя или тремя. Цель его действий — дать вам время добраться до квартиры и вновь покинуть ее. Рассуждает он правильно: мужчина, приехав в одиночку в незнакомый город, поселившись в чужой квартире, обязательно пойдет обедать в ресторан. Что вы, собственно, и сделали.

Гроувер свернул на дорогу к Уэстону.

— Мистер Хорэн, как видите, неплохо разбирается в людях, — добавил Флинн.

Впереди показался стоящий на обочине автомобиль с зажженными габаритными огнями.

— Это патрульная машина, Гроувер?

— Да, сэр.

— Они, должно быть, ждут нас. И хорошо. Без них мы едва ли найдем нужный нам дом в этой лесистой местности.

Гроувер остановился в паре ярдов от патрульной машины.

— Под предлогом, что ему нужно занести домой чемодан, Хорэн завел Рут в квартиру, которую назвал ей своей, хотя на самом деле в ней поселились вы, — полицейский в форме вылез из патрульной машины и направился к ним. — Едва ли можно найти более удачный предлог, если хочешь заманить в квартиру малознакомую девушку.

— Флинн, у Хорэна не было ключа от квартиры.

— Да был же, был. Несколько лет назад он нашел мастеров, которые отреставрировали картины Коннорсов, пока те отдыхали в Скалистых горах. И кто будет требовать ключ от такого джентльмена, как Рональд Райсон Хорэн, или даже помнить, что у него есть такой ключ, — Флинн опустил стекло. — Вы бы видели, сколько ключей у него в столе… Привет! — прокричал он через окно. — Хорэн сам сказал мне о реставрации картин Коннорса.

— Инспектор Флинн?

— Он самый.

— Полиция Уэстона, сэр. Вы приехали с ордером на обыск дома Хорэна?

— Да.

— Следуйте за нами, сэр.

— Хорошо. Как вас зовут?

— Патрульный Кэбот, сэр.

Полицейский вернулся к патрульной машине, Флинн поднял стекло, и оба автомобиля гуськом покатили по дороге.

— Вот, значит, какие дела, — выдохнул Флетч.

— Все время вы думали, что ведете его по садовой тропинке. А на поверку выходит, что поводырем-то был он.

— И все потому, что он читает «Таймс».

— Вы представляли для него немалую угрозу. Логичный вывод — от вас надо отделаться. Если бы он убил вас, подозрение неминуемо пало бы на него. Вы приехали в Бостон, чтобы встретиться с ним и только с ним. Поэтому он и нашел блестящий способ остановить ваше расследование до того, как оно начнется. Хорошо, что я не арестовал вас в день нашего знакомства. Не правда ли, Гроувер? Хорэн, должно быть, безмерно удивился, когда утром вы заявились в его галерею, вольный, как пташка в поднебесье.

— Я вам очень благодарен.

— Короче, мы взяли истинного убийцу, хотя мне пришлось выдержать не один нагоняй от этого господина, что сидит сейчас на переднем сиденье. Задал он мне перца, доложу я вам.

Они повернули на подъездную дорожку к дому.

— Хорэн ударил юную даму бутылкой по голове, до или после того, как сорвал с нее платье, убрал остальные бутылки в шкаф, набрал в кувшин воды, в общем, сделал все, чтобы облегчить вам путь на эшафот. Уж он не сомневался, что мужчина, вернувшись в чужую квартиру поздно вечером и увидя на полу мертвую обнаженную девушку, потянется к бутылке, чтобы пропустить пару глотков.

— Вы бы потянулись к чайнику.

— Оказавшись на вашем месте, едва ли.

Полицейский в форме поджидал их у крыльца.

— Вот ордер, — Флинн протянул ему соответствующий документ.

— Этой ночью дом пытались ограбить, — доложил Кэбот.

— Неужели?

— Да, сэр.

— Вы сказали «пытались»?

— Да, сэр. Грабитель или грабители не успели проникнуть в дом. Их отпугнул сигнал тревоги.

— Как вы узнали, что они не проникли в дом?

— Мистер Хорэн приезжал сюда. Мы обошли все комнаты. Он сказал, что ничего не пропало.

— Он приезжал сюда? Как интересно. Он-то говорил мне, что ездил прогуляться под луной. Почему же он не сообщил об ограблении?

— Он приехал сюда раньше нас, — добавил Кэбот.

— Вы полагаете, он хотел ограбить сам себя? — Флинн искоса глянул на Флетча. — Мог он знать, что мы дышим ему в затылок?

— Понятия не имею, — ответствовал Флетч.

Флинн посмотрел на Гроувера, пожал плечами.

— Пройдемте в дом.

На крыльце патрульный Кэбот надавил на фанеру, она упала на пол кухни. Просунув руку через разбитую стеклянную панель, открыл замок, распахнул дверь.

Они прошли на кухню. Под ногами хрустели осколки стекла.

По ходу зажигая и выключая свет, они заглянули во все комнаты первого этажа, но не обнаружили ничего, кроме старой мебели и рваных ковров.

На лестничной площадке второго этажа Флинн повернулся к Флетчу.

— Если я не ошибаюсь, тут нет ничего ценного.

Кэбот тем временем зажигал свет в спальнях.

— Вы абсолютно правы, — кивнул Флетч.

— Тогда зачем дорогая система сигнализации?

Они обошли спальни. Та же картина. Такая мебель могла бы стоять в студенческих общежитиях.

— А снаружи можно подумать, что в особняке собраны богатства всей Персии, — заметил Флинн. — Любого грабителя ждало бы жестокое разочарование.

Во всех комнатах Флинн открывал и закрывал двери стенных шкафов. Точно так же поступил он и в той, через которую Флетч выносил картины.

— Ага, это уже кое-что. Посмотрите, как аккуратно были сложены полотнища, — обратился он к своим спутникам, включив свет и оглядев кладовку. — На полу у стен пыли меньше. И на участке в центре — тоже.

Флетч заглянул ему через плечо.

— Вы, думаете, картины хранились здесь?

— Нам этого уже не узнать.

Он погасил свет, закрыл дверь.

— Мистер Хорэн утверждал, что ничего не пропало? — спросил Флинн патрульного Кэбота, когда они поднимались на чердак.

— Да, сэр.

— Вы осмотрели дом вместе с ним, не так ли?

— Да, сэр.

— Вы заглядывали и во все стенные шкафы?

— Да, сэр. Во все.

После осмотра чердака Флинн вновь повернулся к Кэботу.

— Ограбления здесь не редкость?

— Нет, сэр.

— За неделю на этой дороге в дома вламывались трижды, — добавил второй патрульный.

— Да, ужасный разгул преступности.

Они вновь вышли на заднее крыльцо. Кэбот установил кусок фанеры на место, закрыл дверь.

— Мне кажется, Хорэн здесь не жил, — отметил Флинн. — Для чего он держал этот дом?

— Может, получил его по наследству, — патрульный Кэбот посмотрел на Флинна. — Что мы должны сказать, если мистер Хорэн спросит, почему мы обыскивали его дом?

— Мистер Хорэн не спросит, — твердо ответил Флинн. — Мы арестовали его этим вечером по обвинению в убийстве.

Они тронулись в обратный путь.

— Это загадка, — качал головой Флинн. — Ребус. Откуда он прознал о наших планах? Что побудило его ограбить себя? И где теперь картины?

— Возможно, ему показалось подозрительным, что некто ни с того ни с сего пожелал продать ему картину Форда Мэдокса Брауна, — предположил Флетч.

— Я говорил с ним по-немецки, — ответил Флинн.

— Инспектор, у меня складывается впечатление, что ваши улики против Хорэна отнюдь не весомее тех, что вы собрали против меня.

— Вы неправы. В вашей квартире нашли отпечатки его пальцев.

— Его? Я же спрашивал вас об отпечатках пальцев.

— И я сказал вам, что найдены отпечатки ваших пальцев, миссис Сэйер, Рут Фрайер и какого-то мужчины, предположительно Барта Коннорса. Полной уверенности, что это отпечатки Коннорса, у нас не было. Мистер Коннорс, знаете ли, не служил в армии и не привлекался в полицию по обвинению в каком-либо преступлении. И кончики его пальцев девственно чисты. С них никогда не снимали отпечатки. И все это время он наслаждался морем и солнцем Италии.

— В моем доме, — добавил Флетч.

— А вот отпечатки пальцев мистера Хорэна у нас есть, потому что он служил на флоте.

— Я знаю.

— Только после нашей субботней беседы за чашкой чая, когда вы позволили мне узнать истинную причину вашего приезда в Бостон: повидаться с Хорэном, я задумался, а не сравнить ли мне найденные в вашей квартире отпечатки пальцев с отпечатками Хорэна, имеющимися в нашем архиве. Совпадение было полным. Мистер Хорэн вел себя довольно беззаботно. Полагал, что подозрение ни в коем разе не падет на него, поэтому ему и в голову не пришло стереть отпечатки своих пальцев. Впрочем, будь на моем месте полицейский поопытнее, он никогда не заподозрил бы Хорэна. Такой респектабельный джентльмен.

— Он знает, что у вас есть отпечатки его пальцев?

— Да. Он сознался.

— Наконец-то у вас есть добровольное признание. Хоть от кого-то.

— С признанием все гораздо проще. Экономит массу времени суду.

Луна скрылась за облаками.

— Люси Коннорс не убивала Рут Фрайер, — в интонации Флетчера не слышалось вопроса.

— Разумеется, нет. Она невинна, как младенец. Вы отнеслись к ней с предубеждением, юноша.

— Вы знали о том, что преступник — Хорэн, когда мы говорили в последний раз? Вчера. В вашем кабинете.

— Да, юноша. Должен признаться, я просто водил вас за нос. Как тот мальчик в Германии, который просил дать ему автограф, а потом фотографировал, чтобы отослать снимок в Лондон. К пяти часам вечера вчерашнего дня мы уже точно знали, что мужчина, оставивший отпечатки пальцев в вашей квартире, — Хорэн, и до нашего разговора я договорился с ним о встрече. А Гроувер подготовил ордера на подпись судье.

— Флинн. Вам приходилось чувствовать себя дураком?

— Конечно. В этом случае спасение только одно — выпить чашечку чая.

Флинн снова передал Гроуверу монетки для оплаты проезда.

— Удачи вам в расследований убийства члена Городского совета, — пожелал Флетчер.

— А, с этим уже покончено.

— Правда?

— Конечно, я дам возможность политикам посостязаться в красноречии, чтобы, выдохшись, они приняли предложенное мною решение. Им-то хочется, чтобы это убийство носило политический характер. Сейчас все они требуют, чтобы полиция охраняла каждого из них. Хотят, чтобы даже в прогулках по улице их сопровождал полицейский.

— Кто это сделал?

— Вы спросили: «Кто это сделал?»

— Да.

— Только не смейтесь, ладно. Ее муж. Бедный, затюканный мужичонка, которого держали в стенном шкафу с тех пор, как вывели из церкви.

— Почему вы так решили?

— Я нашел человека, который продал ему пешню для льда. Убежденный республиканец. До мозга костей. Лучшего свидетеля не найти, если судебное разбирательство касается демократов.

У дома 152 по Бикон-стрит, перед тем как выйти из машины, Флетч протянул руку Флинну.

— Судьба свела меня с великим полицейским.

Они обменялись крепким рукопожатием.

— Я учусь, — скромно ответил Флинн. — Понемногу, но учусь.

Глава 39

Во вторник, в половине одиннадцатого утра, зажужжал звонок домофона. Флетч нажал кнопку, открывая замок входной двери. Затем распахнул дверь квартиры и ушел на кухню.

Возвращаясь через прихожую с подносом в руках, он услышал, как, скрипя, поднимается лифт.

Поднос с кофейником, чашечками, сахарницей, кувшинчиком сливок Флетч поставил на столик меж двух диванов.

И пошел встречать гостя, старика лет семидесяти в темном плаще, великоватом для него коричневом костюме, с мешками под глазами.

— Привет, Менти.

Они пожали друг другу руки, старик широко улыбнулся, хотя тревога не покидала его лица.

— Я не знал, что у вас вставные челюсти, — Флетч принял у гостя плащ и повесил в шкаф. — Они нашли ваше тело несколько дней назад на пустыре близ Турина.

Потирая руки, старик направился в гостиную. Граф Клементи Арбогастес ди Грасси не привык к холодному климату. Флетч предложил ему сесть на диван, налил кофе.

Граф глотнул горячего напитка, положил ногу на ногу.

— Мой друг, — начал он.

Флетч с чашечкой кофе сидел на другом диване, напротив.

— Сейчас я должен задать вам самый грустный в моей жизни вопрос. Кто украл мои картины? Моя жена? Или дочь?

Флетч отпил кофе.

— Ваша дочь. Энди. Анджела.

Держа чашку с блюдцем в руке, граф уставился в пол.

— Мне очень жаль, Менти.

Флетч допил кофе, поставил блюдце и чашку на поднос.

— Я знал, что кражу устроил кто-то из них, — глухо заговорил Менти. — Потому что картины украли в наш медовый месяц. Я не мог счесть такое случайным совпадением. Картины висели в моем доме не один десяток лет. Там никто не жил, за исключением Рии и Пепа. Мало кто знал о существовании картин. Мы с Сильвией поехали в Австрию, Анджела была здесь, в Бостоне.

— Я знаю.

Менти поставил недопитую чашку на поднос.

— Не знаю, как мне благодарить вас, Флетч, за то, что вы сделали для меня.

— Как вам жилось в заточении?

— Вы же обо всем позаботились. Мне даже понравилось изображать ушедшего на покой американца итальянского происхождения. На Канарских островах любят американцев. У меня появились друзья.

— Разумеется, вы человек общительный.

— А где наши дамы. Сильвия и Анджела?

— Они слиняли этим утром. Записки не оставили. Не оставили ничего.

— Что значит «слиняли»?

— Уехали. Очень быстро.

— Они жили здесь?

— Да.

— Обе?

— Под одной крышей.

— Почему они уехали, «слиняли»?

— Или они уехали вдвоем, или Энди уехала, услышав об аресте Хорэна, а Сильвия бросилась следом. Полагаю, объяснение было бурным. Жаль, что я не присутствовал при этом.

— Они обе в полном здравии?

— Скорбят, конечно, а в остальном полный порядок, — Флетч долил кофе в полупустую чашку графа. — У меня пятнадцать картин. Две, как вы знаете, проданы. Третья, «Вино, скрипка, мадемуазель», задержана полицией как вещественное доказательство. Вы, вероятно, никогда не получите ее, не потратив тройную стоимость картины на гонорары адвокатам, таможенные пошлины и тому подобное. И у нас есть лошадь Дега.

Менти рассеянно поворачивал чашку на блюдце.

— Все в автофургоне, внизу, — добавил Флетч. — Мы можем ехать в Нью-Йорк, как только вы согреетесь.

Менти взглянул на него, усталый и печальный.

— Почему она это сделала?

— Из любви. Любви к вам. Едва ли Энди заботила ценность картин. На деньги, во всяком случае, ей плевать.

Когда умерла ее мать, Энди, тогда еще маленькая девочка, думала, что уж теперь-то всю любовь вы будете отдавать ей. Вы же женились. Она рассказывала мне о своих переживаниях, бессильной ярости. Ей было четырнадцать. Как она радовалась, когда вторая жена бросила вас. Она полагала, что вы получили хороший урок. Но вы смогли развестись, потому что зарегистрировали брак во Франции. А когда Энди училась здесь, в Бостоне, вы женились на Сильвии. Теперь уже она дала выход неудовольствию. В ее глазах все эти годы вы недодавали ей любви. В ответ она решила взять кое-что и у вас. Коллекцию ди Грасси.

— Она опасалась, что их может унаследовать Сильвия?

— Не знаю, но у меня создалось впечатление, что Энди в курсе итальянских законов о наследовании, согласно которым дети имеют право по меньшей мере на треть состояния усопшего. Это так? — граф кивнул. — А вот Сильвия не имеет об этом ни малейшего понятия. Знание закона могло послужить для одной из них побудительным мотивом и заставило украсть картины… у другой.

— Анджела хотела всю коллекцию.

— Полагаю, что да. Она не рассчитывала, что Сильвия станет полноправным членом семьи. Ее очень заботила судьба Рии и Пепа.

— Но как она это сделала? Маленькая девочка.

— Мне пришлось поломать над этим голову. Я знал, что Энди училась в Америке. Но лишь недавно выяснил, что учебное заведение находилось в Бостоне, вернее, в Кэмбридже, на другом берегу реки. И называлось Рэдклифф. Не знал я другого — Рэдклифф объединен с Гарвардом. И девушки, оканчивающие Рэдклифф, получают гарвардский диплом. Хорэн, торговец произведениями искусства из Бостона, был преподавателем Энди в Гарварде.

— Понятно. Но мне кажется, ученице довольно сложно уговорить профессора на ограбление в другой стране только потому, что ей не нравится поведение отца. В частности, его новая женитьба.

— С первого взгляда это так. Но Хорэн, привыкший жить, ни в чем себе не отказывая, был на грани разорения.

— Вы это точно знаете?

— Да. Пять лет назад он продал знаменитый драгоценный камень, «Звезду Ханэна», какому-то иранцу. Я знал об этом до приезда в Бостон.

— И все же… уважаемый профессор, признанный специалист.

— К тому же красивый, многоопытный, Менти. Старше Энди по возрасту. Прямо скажем, годящийся ей в отцы. Энди недоставало вашей любви, Менти…

Глаза старого графа затуманились.

— Вы думаете, их отношения были более близкими, чем те, что обычно возникают между учеником и учителем?

— Подозреваю, что да.

— Ясно, — Менти отпил кофе. — Такое случается. Значит, кражу организовал Хорэн?

— Да. Вы показывали мне каталоги Галереи Хорэна. Через нее ушли к новым владельцам две картины коллекции ди Грасси. Тогда мы и составили план действий. Предложили каждой из дам просмотреть каталоги. Энди пришла в ярость. Она, разумеется, знала, что картины у Хорэна. Разъярила ее лишь продажа картин без ее ведома. А как отреагировала Сильвия?

— Она не раскрыла каталогов, — ответил Менти. Я не смог заставить ее заглянуть в них, — Менти хохотнул и покачал головой. — Когда вы позвонили из Канья и сказали, что везете расстроенную Анджелу, времени у меня не осталось. Я действовал согласно намеченному плану и похитил сам себя.

— Я не знаю, о чем думала Анджела по пути в Ливорно. Ехала она к вам, это несомненно. Возможно, хотела сознаться в содеянном. А скорее всего, пребывала в полной растерянности.

— Мое исчезновение прояснило ситуацию, — вставил Менти.

— Да. Энди послала меня сюда, на розыски картин, чтобы потом она могла украсть их у Хорэна. Едва ли она взяла бы инициативу на себя, не будь уверена, что вы умерли, — Флетч поднес чашку ко рту, глотнул. — Хорэна арестовали. Исчезла Энди. Исчезла Сильвия.

— Появился Менти.

Зажужжал звонок домофона.

— Мы отвезем картины одному торговцу произведениями искусства в Нью-Йорк. — Флетч поднялся. — Фамилия его Кэснер. Живет он на восточной части 66-й улицы.

В прихожей он прокричал в микрофон: «Кто там?»

Ему ответил мелодичный голос.

— Фрэнсис Флинн, мистер Флетчер.

— О! Инспектор!

— Он самый.

Флетч нажал кнопку, открывающую замок входной двери.

Быстро вытащил из шкафа плащ Менти.

Прошел в кабинет и достал из ящика стола ключи от автофургона.

В гостиной вручил плащ и ключи Менти.

— Поторопитесь. Надевайте плащ. Сюда идет полицейский.

Менти встал, Флетч помог ему надеть плащ.

— Я не смогу поехать с вами в Нью-Йорк, Менти. Вы доберетесь сами?

— Конечно.

— Вот ключи. Это черный автофургон марки «шевроле». Стоит у тротуара рядом с домом. Справа от него. Номерной знак R99420. Запомнили?

— Да.

— Адрес Кэснера — Нью-Йорк, 66-я улица, дом 20.

— Все понял.

— Он ожидает вас сегодня днем. Пойдемте со мной.

Звякнул дверной звонок.

— Доброе утро, инспектор.

— Доброе утро, мистер Флетчер.

Флетч поддерживал Менти под локоток.

— Познакомьтесь с моим другом из Италии, заглянувшим ко мне сегодня утром. Инспектор Флинн, это Джузеппе Грокола.

Зеленые глаза Флинна пробежались по Менти. Он протянул руку.

— Граф Клементи Арбогастес ди Грасси, не так ли?

Без малейшего промедления Менти пожал протянутую руку.

— Рад познакомиться с вами, инспектор.

— Я никогда не забываю услышанное, — обратился Флинн к Флетчу. — Ну не чудо ли это?

— Настоящее чудо, Флинн.

— И я великий полицейский. Кажется, кто-то так меня называл.

— Совершенно верно, инспектор.

— Тогда объясните, как же так вышло, что этот человек, вроде бы умерший граф Клементи Арбогастес ди Грасси, стоит сейчас в вашей прихожей.

— Я еду в аэропорт, инспектор.

— Он нашелся, — ввернул Флетч. — Такая радость не правда ли?

— Поневоле задумаешься, а терялся ли он?

— Он не терялся, его похитили, — напомнил Флетч.

— Случилась накладка, — объяснил Менти. — Я приехал сюда, чтобы обнять жену и дочь. Они же, услышав, что я жив, поспешили в Рим, не зная, что я прилетел в Бостон.

— Понятно, — кивнул Флинн. — А каково там, в стране мертвых?

— Я надеюсь перехватить их в аэропорту, инспектор.

Флинн отступил в сторону, освобождая проход.

— Я никогда не встану между мужчиной и его семьей. Счастливой встречи, граф.

Флетч открыл дверь в коридор.

— В гостиной горячий кофе, инспектор.

Он проводил Менти до лифта. Флинн прошел в гостиную.

— Пришлите мне пластины с номерными знаками, — прошептал Флетч, открывая дверь лифта. — По почте.

— Что мне делать с автофургоном? — из кабины прошептал в ответ Менти.

— Оставьте его на какой-нибудь улице. Его украдут.

Не сняв плаща, Флинн стоял над кофейным столиком.

— Сейчас принесу вам чистую чашку, — Флетч повернулся к двери.

— Не нужно. Я уже пил чай.

— Я вас не ждал, — признался Флетч.

— Я задержу вас лишь на минутку. Приехал, чтобы спросить, где, по-вашему, могли бы быть сейчас картины ди Грасси?

— Я только что говорил об этом, инспектор.

— Неужели?

— Рассказал Менти обо всем, что произошло после его похищения.

— Вы, должно быть, удивились, увидев его на пороге?

— Еще бы.

— А дамы уехали до его прихода?

— Я их не застал, вернувшись после нашей поездки в Уэстон. Вероятно, они еще ночью узнали, что Менти жив.

— И они не дождались вас? Ни ваша невеста, ни графиня?

— Воскрешение Менти потрясло их. Обо мне они просто забыли.

— Возможно и такое. Где его нашли?

— У церкви святого Себастьяна.

— Он не помнит, как попал туда?

— Да нет, его высадили из машины.

— Просто удивительно, что они так долго кормили похищенного, зная, что выкупа не будет. У итальянских бандитов не сердце, а мед. Сколько его держали под замком? Больше месяца?

— Во всяком случае, не меньше.

— Да, в этом мире все возможно, — Флинн прошелся по комнате. — Так где сейчас картины?

— Инспектор, я уверен, что Хорэн перепрятал их прошлой ночью.

— Я мог бы согласиться с вами. Но Хорэн это отрицает.

— Вы его спрашивали?

— Да.

— Но, инспектор, можно ли верить убийце?

— Вот уж воистину иезуитский вопрос.

— И что говорит Хорэн?

— Он ничего не слышал об этих картинах.

— Разве он не сказал вам, что они у некоего Коуни из Техаса?

— Он никогда не слышал о Коуни из Техаса.

— Ребус какой-то, инспектор.

— Именно так. Картины должны быть у Хорэна, иначе он не решился бы на убийство, чтобы избавиться от вас.

— Может, он просто не любит тех, кого зовут Питер.

— Я его спрошу, — пообещал Флинн. — Мне хотелось бы думать, что картины взяли вы, Флетч. Вчера ночью дом Хорэна пытались ограбить. Но он сам приезжал туда и заявил полиции, что ничего не пропало.

— Давайте я заварю чай, — предложил Флетч. — Вода еще горячая.

— Нет, мне пора, — Флинн направился к двери. — Возможно, конечно, Хорэн не хочет признавать, что его обокрали. Причем забрали то, что он украл сам.

— В этом что-то есть, инспектор, — поддакнул Флетч.

Перед тем как открыть дверь, Флинн повернулся к Флетчу.

— Кстати, мистер Флетчер, мы узнали, чему вы посвятили свое время после того, как в прошлую среду вошли в «Риц» через одну дверь, а вышли через другую.

— О?

— Вы купили автофургон. Сегодня утром наша изумительная бюрократическая машина осчастливила меня регистрационным бланком.

Флинн начал рыться во всех карманах.

— Так почему вы в один день купили автофургон и взяли напрокат легковой автомобиль?

— Я собирался воспользоваться им, если бы у меня возникло желание покататься на лыжах, инспектор.

— Ага! Прекрасный ответ. Но почему вы говорите о нем в прошедшем времени?

— Его украли. Я намереваюсь заявить об этом в полицию.

— Ну что же вы, мистер Флетчер. Об этом надо заявлять. Когда украли автофургон?

— Буквально сразу после покупки.

— Жалость-то какая. В тот же день? Поэтому вы и взяли напрокат легковушку?

— Я не хотел ездить по городу в автофургоне.

— Действительно, я забыл о вашем тонком вкусе.

— Фургон украли через день или два. Я оставлял его на улице.

— В городе ужасная преступность, не так ли. Полиции следует принять решительные меры, — наконец-то Флинн выудил из одного из карманов полоску бумаги. — А вот и наша милая крошка. Голубой автофургон, марка «шевроле», прошлогодняя модель, номерной знак 671773. Он?

— Он самый.

— Машина именно таких размеров как нельзя лучше подходит для перевозки картин и небольших скульптур.

— И для лыж тоже.

— Вы думаете, автофургон украл Хорэн, для того, чтобы затем украсть у себя картины ди Грасси?

— Все возможно, инспектор.

Флинн открыл дверь.

— Так я незамедлительно объявляю розыск этого фургона. Голубой «шевроле», модель прошлого года, номерной знак 671773. Тем более, что он принадлежит вам, а вы оказали мне неоценимую помощь в столь сложном расследовании. Попрошу парней из дорожной полиции отнестись к моему запросу повнимательнее. Думаю, через несколько часов ваш фургон найдут.

— Буду вам очень признателен, инспектор.

— Не стоит благодарностей. Чего не сделаешь ради друга.

Флетч закрыл дверь, прислушиваясь к скрипу лифта. Взглянул на часы. Без четверти двенадцать. Вторник. В Бостоне он почти неделю, а еще не приступил к делу, ради которого приехал.

В кабинете он набрал номер, который нашел и запомнил в аэропорту, в прошлый вторник.

Ожидая, пока на другом конце провода снимут трубку, он отдернул портьеру и посмотрел на улицу.

Менти вылезал из грузового отсека автофургона.

Он осматривал картины!

— Поспеши, Менти, — прошептал Флетч оконному стеклу. — Ради Бога!

— Добрый день. Ваш номер 555-2301?

Менти открыл дверцу кабины.

— Слушаю, — ответил незнакомый голос.

— Добрый день, — повторил Флетч.

Флинн вышел из подъезда. Менти, уселся за руль автофургона.

— Вас слушают, — в голосе слышались нетерпеливые нотки.

— Извините. Это Фонд семьи Тарп?

Флинн уселся на переднее сиденье черного «форда».

— Да, сэр.

Сизый дымок одновременно вырвался из выхлопных труб автофургона и патрульной машины.

— Могу я поговорить с вашим директором?

— Вас не затруднит сказать, кто хочет с ним поговорить?

Стоявшая во втором ряду патрульная машина тронулась с места. Менти, не оглядываясь, начал выруливать из первого ряда. В визге тормозов патрульная машина застыла, едва не столкнувшись с автофургоном.

— Кто хочет с ним поговорить, сэр?

Вероятно, водитель патрульной машины махнул рукой, пропуская черный автофургон марки «шевроле», модели прошлого года, с номерным знаком R99420.

Оба автомобиля покатили по улице — черная патрульная машина следом за черным автофургоном.

Флетч отпустил портьеру.

— Извините. Это Питер Флетчер…

ЖРЕБИЙ ФЛЕТЧА

Глава 1

— ЦРУ, мистер Флетчер.

— Угу. Вас не затруднит расшифровать, что это такое?

Войдя в прохладную темноту гостиной, ослепший после яркого солнца, Флетч замедлил шаг. Пахло сигарным дымом. Двое мужчин, он видел лишь контуры их фигур, расположились в его гостиной. Один — на диване, второй — на кресле.

— Центральное разведывательное управление, — пробурчал один из незваных гостей.

Голые ноги Флетча прошлепали с мраморного пола на ковер.

— Извините, друзья, но вы ошиблись номером. Флетч в отлучке. Но он позволил мне попользоваться его хибарой, — Флетч протянул руку сидящему на диване. Всегда чувствую себя не в своей тарелке, представляясь кому-либо в плавках, но на Ривьере это дозволительно, не правда ли? Моя фамилия Эрбатнот. Фредди Эрбатнот.

Мужчина на диване не пожал его руку. Мужчина в кресле пренебрежительно фыркнул.

— Вы не Эрбатнот, — разлепил он губы.

— Не Эрбатнот? — переспросил Флетч.

— Нет, — кивнул мужчина.

Глаза Флетча уже освоились в полумраке гостиной и он мог различить рисунок на галстуках мужчин.

Гостиная, казалось, пропиталась сигарным дымом. В пепельнице лежали два окурка. Третья сигара, выкуренная наполовину, продолжала дымиться.

С пепельницей на столике соседствовала фотография: улыбающийся Флетч в форме Военно-морского флота США.

— О Господи, — выдохнул Флетч.

— Не хотели беспокоить вас на пляже, — добавил мужчина в кресле. — Вы так мило возились на песке с вашей подружкой.

— Восхитительное зрелище, — подтвердил его напарник.

Оба были в костюмах, правда, расстегнули верхние пуговицы рубашек и ослабили узлы галстуков.

Лица их блестели от пота.

— Позвольте ваши удостоверения.

На этот раз Флетч протянул руку тому, кто сидел в кресле, ладонью вверх.

Мужчина раздумчиво посмотрел на Флетча, словно прикидывая, насколько серьезны его слова, затем откинул полу пиджака и вытащил бумажник из правого заднего кармана.

На развороте слева красовалась его фотография. Справа значилось: «ЦЕНТРАЛЬНОЕ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ, Соединенные Штаты Америки», несколько подписей, дат, имя и фамилия мужчины: Эггерз, Гордон.

— Теперь вы, — Флетч повернулся к сидящему на диване.

Того звали Ричард Фейбенс.

— Эггерз и Фейбенс, — Флетч вернул бумажники владельцам. — Вы не будете возражать, если я выберусь из мокрых плавок и приму душ?

— Отнюдь, — Эггерз поднялся. — Но сначала давайте поговорим.

— Кофе?

— Если б мы хотели кофе, то сварили бы его сами, — встал и Фейбенс.

— Наверное, это неотъемлемая часть подготовки агента ЦРУ, — предположил Флетч. — Входить без разрешения в чужой дом и варить кофе. Не желаете ли «Кровавую Мэри»? Или что-то другое, для поднятия настроения в воскресный день?

— Достаточно, Флетчер. Вам нет нужды выгадывать время на раздумья, — палец Эггерза уперся в грудь Флетча. — Все равно вы сделаете то, что вам скажут. Ясно?

— Да, сэр! — прокричал Флетч ему в лицо. Неожиданно правая рука Эггерза сжалась в кулак и врезалась в живот Флетча, аккурат в солнечное сплетение, да еще с удивительной для столь короткого замаха силой.

Флетч рухнул в кресло, жадно ловя ртом воздух.

— Хватит болтовни, Флетчер.

— Однажды я поймал рыбу, — Фейбенс поднес сигару ко рту, с наслаждением затянулся. — Даже когда я вытащил ее на палубу, она все билась и пыталась сорваться с крючка. Мне пришлось стукнуть ее по голове, чтобы убедить, что она поймана. И не один раз, прежде чем она угомонилась, — он выпустил струю дыма Флетчу в глаза.

— Угу, — пробормотал Флетч.

— Вас мы тоже должны бить по голове, Флетчер? — осведомился Фейбенс.

— Все лучше, чем сигарный дым. Голос Эггерза помягчел.

— Так вы намерены выслушать нас, Ирвин?

— Эль Чип-о, — определил Флетч марку дешевых сигар Фейбенса.

Повернувшись к дверям и оглядев пляж, Фейбенс спросил, с сигарой в зубах: «А что случилось с вашей подружкой? Куда она ушла?»

— К себе, — у Флетча уже восстановилось дыхание. — Она живет в соседнем доме. С мужем.

Он успел поднять голову и заметить, как переглянулись Эггерз и Фейбенс.

— С мужем?

— Он встает поздно. По воскресеньям.

— О боже, — выдохнул Эггерз.

— А вы, значит, в это время забавляетесь, — добавил Фейбенс.

Флетч полностью пришел в себя, устроился в кресле поудобнее.

— Ладно, парни. Зачем вы пожаловали ко мне?

— Есть одна работенка, — Эггерз потер руки.

— А вы просто созданы для нее, — пояснил Фейбенс.

— Какая работенка?

— Вы слышали об Ассоциации американских журналистов?

— Да.

— Они проводят ежегодный конгресс.

— И что?

— Вот вы и поедете на него.

— Послушайте, я уже не пишущий журналист. Я безработный. И больше года ничего не печатаю.

— Как это не печатаете? — нахмурился Эггерз. — А статья в «Бронсоне»[77] в прошлом месяце?

— Так то о картинах Капполетти.

— И что? Журналисты пишут и о картинах.

— Дерьмо, оно всегда дерьмо, — резюмировал Фейбенс.

— Надеюсь, ваша сигара вас доконает.

— Вы едете, — гнул свое Эггерз.

— Но я даже не состою в ААЖ.

— Состоите, — возразил Эггерз.

— Состоял, — поправил его Флетч.

— Состоите и теперь.

— Я давно не плачу взносов. Собственно, никогда не платил.

— Мы оплатили ваши взносы. Вы — полноправный член ААЖ.

— Вы оплатили мои взносы? — переспросил Флетч.

— Вот именно, — последовал ответ.

— Как вы предусмотрительны.

— Не берите в голову, — Фейбенс выпустил струю дыма. — Для нас это пустяк.

— Вы бы могли потратить эти деньги на более дорогие и не такие вонючие сигары. Лучше бы кубинские.

— Я на государственной службе, — Фейбенс весь подобрался. — Или вы забыли, какие у нас с ними отношения?

— Конгресс открывается завтра, — Эггерз направил разговор в нужное русло. — Неподалеку от Вашингтона. В Виргинии.

— Завтра?

— Мы не хотели давать вам время на раздумья.

— Ничего не выйдет.

— Завтра, — подтвердил Фейбенс. — И вы там будете.

— Завтра у меня деловой ленч в Генуе. А в четверг я лечу в Рим на выставку.

— Завтра, — повторил Фейбенс.

— У меня нет билета. Я не собрал вещи.

— Ваш билет у нас, — отмел Эггерз довод Флетча. — А вещи вы соберете сами.

Флетч наклонился вперед. Оперся локтями на колени.

— Ладно. Что от меня требуется?

— В аэропорту Вашингтона вы подойдете к автоматической камере хранения у стойки «Транс Уорлд Эйр-лайнс»[78], — Фейбенс вытащил из кармана ключ и посмотрел на него. — Ячейка 719. Из ячейки вы достанете довольно-таки тяжелый чемодан.

— С подслушивающим оборудованием, — добавил Эггерз.

— Нет! — воскликнул Флетч.

— Достанете, — Фейбенс положил ключ на кофейный столик.

— Никогда!

— Спорить тут не о чем, — отрезал Фейбенс. — Из аэропорта другим самолетом вы полетите в Хендрикс, штат Виргиния, на старую Плантацию Хендрикса, где, собственно, и будет проходить; конгресс, и незамедлительно установите микрофоны в комнатах своих коллег. Даже не знаю, стоит ли называть так то дерьмо, что, подобно вам, составляет четвертую власть.

— Этому не бывать.

— Будет именно так и не иначе. В коричневом чемодане, а нам пришлось попотеть, чтобы найти чемодан точь-в-точь, как ваш, будет также записывающий блок и достаточный запас ленты. Вы будете записывать сугубо личные, постельные разговоры наиболее значительных журналистов Америки.

— Да вы просто психи.

Эггерз покачал головой.

— Отнюдь.

— Вы психи, — Флетч встал. — Вы сказали мне больше, чем следовало. Идиоты! Вы подарили мне сенсацию, — Флетч схватил ключ с кофейного столика. — Один мой звонок, и через тридцать шесть часов о ней будет говорить весь мир.

С ковра Флетч попятился на мраморный пол.

— Можете выдыхать сигарный дым мне в лицо. Ключ я вам не верну.

Фейбенс улыбнулся, держа сигару на уровне груди.

— Мы сказали вам далеко не все. Точнее, самую малость.

— Чего же вы мне не сказали?

Эггерз печально покачал головой, словно сожалея, что придется прибегнуть к подобному средству.

— Нам есть, чем вас прижать.

— Неужели? Я не священник и не политик. Так что мне нет нужды заботиться о своей репутации.

— Налоги, мистер Флетчер.

— Что?

— Налоги, — повторил Фейбенс.

— А причем тут налоги?

— Вы их не платили.

— Ерунда. Я всегда платил налоги.

— Не ерунда, — Фейбенс сбросил пепел в пепельницу. — Попробуйте встать на наше место. Ваши родители жили в штате Вашингтон, в достатке, конечно, но едва ли можно назвать их богачами.

— Они — честные, хорошие люди.

— Совершенно справедливо. Очень хорошие, милые. А вот вы живете здесь, на вилле в Канья, в Италии, любуетесь через окно на Средиземное море, ездите на «порше»… не работаете.

— Я ушел на пенсию молодым.

— А когда вы работали, то не платили федеральных налогов.

— У меня были большие расходы.

— Даже не представляли декларацию. Ни разу.

— Я медленно считаю.

— Со счетом ему управиться трудно, — Фейбенс посмотрел на своего напарника. — Деньги у него и в Рио, и на Багамах, и в Италии. О Швейцарии я и не говорю.

— Все потому, что я очень тревожусь за свое будущее.

— И правильно делаете, — покивал Фейбенс. — Учитывая сложившиеся обстоятельства.

— Ну, хорошо. Я не платил налогов. Я покрою задолженность, оплачу и штраф, но потом позвоню в газеты и расскажу о вашем намерении расставить подслушивающие устройства в комнатах ведущих журналистов Америки и записать на пленку их разговоры на съезде.

— Уклонение от подачи налоговой декларации — преступление, мистер Флетчер. Карается тюремным заключением.

— И что? Пусть они меня поймают.

Эггерз сидел в кресле, заложив руки за голову.

— Вот мы вас и поймали, — улыбнулся Фейбенс.

— Ха! Вам меня никогда не догнать.

— Мистер Флетчер, хотите, я скажу вам, почему вы не заполняли налоговую декларацию?

— Так почему я не заполнял налоговую декларацию?

— Потому что не можете указать, откуда у вас взялись такие деньги.

— Я как-то проснулся, а они лежали на моей кровати, в ногах.

Эггерз рассмеялся, посмотрел на Фейбенса.

— Наверное, так оно и было.

— Вам следовало сообщить об этом, — улыбнулся и Фейбенс.

— Я сообщу.

— Вашего репортерского заработка, а других легальных источников дохода у вас не было, хватило бы разве что на «порше».

— Кто признается в карточных выигрышах?

— Где вы взяли деньги? Больше двух миллионов, возможно, три, а то и поболе?

— На Багамах я увлекся подводным плаванием и нашел испанский галеон, груженый золотыми слитками.

— Да тут целый букет преступлений, — Фейбенс положил окурок в пепельницу. — Десять, двадцать, а то и тридцать лет в тюрьме.

— Может, к тому времени, как он выйдет на свободу, женщина, что живет в соседнем доме, разведется, — рассмеялся Эггерз.

— Ох, Гордон, — обратился к нему Фейбенс, — мы забыли сказать мистеру Ирвину Морису Флетчеру, что в одном кармане у меня лежит билет «ТУЭ» до Хендрикса, что в штате Виргиния, а в другом — документы, оформленные в полном соответствии с имеющейся между США и Италией договоренности о выдаче преступников.

Эггерз хлопнул себя по колену.

— А я, Ричард, припас для него пару отличных итальянских наручников. Флетч сел.

— Послушайте, они мои друзья. Вы хотите, чтобы я записывал разговоры моих друзей?

— Я думал, у хорошего журналиста не может быть друзей, — процедил Фейбенс.

— Просто другие журналисты, — пробормотал — Флетч.

— У вас нет выбора, Флетчер, — подвел черту Эггерз.

— Черт! — Флетч вертел в руках ключ от ячейки. — Мне-то казалось, что ЦРУ перестало этим заниматься. Внутренний шпионаж, присматривание за журналистами…

— Вы все неправильно поняли, Флетчер, — покачал головой Фейбенс. — Мы лишь стараемся наладить отношения с общественностью. Нам это дозволено. Вот мы и хотим найти друзей среди американских журналистов.

— Другой цели у нас нет, — заверил Флетча и Эггерз. — Зная об их частных проблемах, мы, при случае, поможем их разрешить.

— Кроме их дружбы нам ничего не нужно, — продолжил Фейбенс. — Особенно, дружбы Уолтера Марча. Вы его знаете?

— Издатель «Марч ньюспейперз». Одно время я у него работал.

— Совершенно верно. Очень влиятельный человек. Но вы, скорее всего, понятия не имеете о том, что происходит в его спальне.

— Мой бог, — ахнул Флетч, — да ему больше семидесяти.

— И что? — Эггерз, похоже, полагал, что для мужчины это не возраст. — Я читал в книге…

— Уолтер Марч, — прервал его Фейбенс. — Мы очень хотим подружиться с Уолтером Марчем.

— Допустим, я выполню вашу просьбу. Что потом? — спросил Флетч. — Я отправлюсь в тюрьму?

— Нет, нет. Все ваши налоговые неурядицы исчезнут, как по мановению волшебной палочки. Они утонут в Потомаке, и уже никогда не вынырнут на поверхность.

— Как так?

— Мы об этом позаботимся, — ответил Эггерз.

— Могу я получить письменные гарантии?

— Нет.

Фейбенс положил на стол фирменный конверт «ТУЭ» с билетом.

— Генуя, Лондон, Вашингтон, Хендрикс, Виргиния. Ваш самолет вылетает в четыре часа. Флетч глянул на загорелую руку.

— Мне нужно принять душ. Эггерз рассмеялся.

— Не лишне надеть и брюки.

— Как я понял, вы решили вернуться домой без наручников? — уточнил Фейбенс.

— Вы сами сказали, что у меня нет выбора, — огрызнулся Флетч.

Глава 2

— Значит, ты решил шпионить за всей элитой американской журналистики? Лишь потому, что кто-то попросил тебя об этом? Интересная мысль.

Голос Джиббса едва прорывался сквозь помехи. Когда Флетч звонил из Лондона, слышимость и то была лучше.

В другом конце зала ожидания Национального аэропорта духовой оркестр заиграл «Америку».

Флетч ногой вытолкнул коричневый чемодан, который чуть раньше достал из ячейки 719, и захлопнул дверь телефонной будки.

— Флетч?

— Я здесь. Закрывал дверь.

— Ты уже в Вашингтоне?

— Да.

— Долетел хорошо?

— Нет.

— Мне тебя жаль. А что случилось?

— Сидел рядом со методистским священником.

— А что плохого в том, что твоим соседом оказался методистский священник?

— Ты что, шутишь? Его самодовольство росло с каждым футом подъема.

— О Господи, Флетч.

— Вот-вот, он разве что не представлялся Иисусом Христом.

— Ты еще можешь спеть пару строчек гимна Северо-западного университета?

— Я бы и раньше с этим не справился.

Студентом Дон Джиббс верил в футбольную команду (играл в основном составе), пиво (выпивал ящик в промежутке между субботним вечером и утром понедельника), машины фирмы «Шевроле» (ездил на сине-желтом седане), методистскую церковь (для женщин и детей) и прикладную физику (имея в виду постоянный доход, гарантируемый специалистам этого профиля американской промышленностью, в которую он тоже верил, но американская промышленность не ответила ему взаимностью, не предложив работу после получения диплома). Не вызывали у него доверия поэзия, изобразительное искусство, философия, психология, короче, весь блок гуманитарных ценностей. Собственно, такая точка зрения всегца преобладала в американской промышленности, но никем не выражалась столь явно при приеме на работу.

В студенческом городке они с Флетчем жили в одной комнате.

— Из университета я вынес только одно, — прокричал Флетч в трубку. — Все мои наименее удачливые сокурсники пошли работать в государственные учреждения.

— Кто кому звонит? — Джиббс даже осип от негодования. — Скажи мне, Флетчер. Ты — мне или я — тебе. Ты просишь о помощи или я?

— Остынь, Дон. Сегодня утром ты забыл принять античувствительную пилюлю.

— Меня тошнит от вашего брата-журналиста, поливающего нас грязью во всех газетах. Но, стоит у вас вскочить прыщику, вы бежите к нам, заливаясь горючими слезами.

— Не болтай ерунды. Дон. Я никогда не цеплял тебя в своих статьях. Ты слишком мелкая сошка.

— Неужели?

Точно в такой же манере, семнадцатилетними, они спорили в одиннадцать вечера, кому первому идти в душ. Флетча бесила привычка Джиббса двадцать минут стоять под струей. Джиббс терпеть не мог запотевших зеркал.

— Да. Более того, я не прошу тебя об услуге. Я лишь задаю тебе вопрос.

— Зато какой вопрос, Ирвин Морис? Имеешь ли ты юридическое право шпионить за цветом американской журналистики? Нет! Абсолютно нет! — Джиббс понизил голос. — Но, честно говоря, Ирвин Морис Флетчер, я подозревал, что ты всегда именно этим и занимался.

— Забавно, забавно, — Флетчу пришлось хохотнуть, показать Джиббсу, что он ценит юмор. — С каких это пор ты стал адвокатом? Я не просил совета. Я и сам знаю, что тайком записывать разговоры моих друзей с последующим использованием пленок для шантажа — нехорошо, даже если снимать сливки, то есть вить из них веревки, буду не я. Вопрос в другом: должен ли я это делать?

На другом конце провода повисла тишина.

— Эй! Дон?

В трубке щелкнуло.

— Флетч?

— Я здесь.

— Я попытаюсь ответить на твой вопрос. Не мог бы повторить основные моменты.

Голос Джиббса звучал на пол-октавы ниже. Серьезный, уравновешенный, ответственный.

— Я же все рассказал тебе, когда звонил из Лондона, Дон.

— Я хочу убедиться, что ничего не перепутал.

— Ты просто прикрываешься звонком приятеля по местному телефону, чтобы создать видимость работы. Негодяй.

Флетч знал, что телефон отнюдь не местный. Если судить по номеру, он звонил вроде бы в Пентагон. На самом деле Дон Джиббс сидел в подземной штаб-квартире разведывательного ведомства в горах Северной Каролины.

— Мне пора на самолет.

— Давай с самого начала, Флетч. В общих чертах.

— Хорошо. Вчера днем, в воскресенье, двое ваших громил вломились в мой дом в Канья. Это в Италии.

— Имена.

— Гордон Эггерз и Ричард Фейбенс.

— Эггерз, Гордон и Фейбенс, Ричард. Так?

— Чиновники все переворачивают с ног на голову.

— Ты запомнил личные номера их удостоверений?

— Нет. Но номера были. Длинные-предлинные.

— Это неважно. Что конкретно ты имел в виду, говоря, что они вломились в твой дом?

— Я думаю, они вошли через французские окна[79]. Так, кажется, они называются. Днем я их никогда не закрываю.

— То есть фактически они ничего не сломали?

— Фактически, как это не странно, нет.

— Значит, они вошли в твой дом.

— Вошли без приглашения. Я их не звал. Не приглашал. Они нарушили право собственности.

— А как ты оказался в том доме в Италии?

— Я там живу.

— Понятно, но почему ты там живешь? Работаешь в каком-то международном информационном агентстве?

— Нет. Я теперь искусствовед. В прошлом месяце у меня вышла статья в «Бронсоне». Хочу написать биографию Эдгара Артура Тарпа, младшего…

— Того, что обожал рисовать ковбоев и индейцев?

— Однако. Ты, значит, что-то да знаешь.

— Не он ли дружил с художником Уинслоу Хомером?

— Нет.

— А журналистские расследования ты оставил?

Флетч выдержал паузу.

— Я в отпуске.

— Значит, тебя опять уволили? Я рад, что не входил в число лучших учеников нашего выпуска, кому сулили самые радужные перспективы.

— Сам знаешь, на работе умников не жалуют.

— Так чего хотели эти джентльмены?

— Они не джентльмены.

— Твои слова весьма огорчительны. За границу мы посылаем лучших из лучших. Мне еще не удалось войти в их число.

— Меня это не удивляет.

— Так чего они хотели?

Оркестр уже играл «Глаза Техаса смотрят на тебя…»

— Они предложили мне поехать на конгресс ААЖ в Хендрикс, это здесь, в Виргинии, тайком установить микрофоны в спальнях моих горячо любимых коллег и записать их постельные разговоры, после чего передать пленки им, для последующего шантажа. Они пообещали, что чемодан с подслушивающим оборудованием будет поджидать меня в Вашингтоне, и не обманули, — глядя на коричневый чемодан, который он достал из ячейки 719 и вытолкнул из телефонной будки, Флетч отметил, что он совершенно не гармонирует с остальными чемоданами. — Ты хочешь сказать, что понятия не имеешь, о чем идет речь? Так я тебя понял, Дон?

— Не так уж часто нам сообщают о наших операциях со стороны.

— Позвонив вчера вечером из Лондона, я просил тебя разобраться.

— Я пытался. Проверил все, что мог.

— Тогда почему я стою в телефонной будке, опаздывая на самолет, лететь на котором у меня нет ни малейшего желания, и повторяю тебе то, что ты и так знаешь?

— Скажи мне еще раз, почему ты согласился. Я просто хочу убедиться, совпадают ли твои слова с тем, что мне уже известно.

— Сколько же можно твердить об одном. Дон! Меня шантажировали!

— Я знаю, но повтори еще раз.

— Ну…

— От тебя не убудет, Флетчер. Тем более, что мне уже все известно.

— Ну и ублюдок же ты, — Флетч только сейчас заметил, какой же грязный пол в будке. — Налоги.

— Ты никогда не платил налогов?

— Только те, что вычитали из моего заработка. Даже живя в Штатах, я ни разу не подавал налоговой декларации.

— Понятно. А в последние год или два?

— Тем более.

— Это указывает на то, что у тебя есть деньги, за которые ты не можешь отчитаться. Так?

— Да.

— Не понял.

— Да!

— Так почему ты звонишь мне?

— Ты — мой друг в американской разведке.

— Мы не друзья.

— Знакомый. А звоню я тебе потому, что хочу донести до начальства, чем занимаются подчиненные. К примеру, шантажируют меня, чтобы получить компромат на элиту американской журналистики, людей, занимающих важные посты в газетном бизнесе, на радио, телевидении.

— Ты полагаешь, что наша правая рука не знает, что делает левая?

— Я так не думаю. А если так оно и есть, вам должно быть стыдно за себя.

— Мне стыдиться нечего. Меня никто не шантажирует.

— Ради бога. Дон, перестань!

— Как, по-твоему, мы получаем информацию, Флетчер? Читая ваши паршивые газетенки? Или из телевизионных выпусков новостей?

— Дон, это противозаконно, и ты это знаешь.

— Я знаю много чего, — Джиббс чуть повысил голос. — Позвонив из Лондона, ты сказал мне, что эти парни особенно интересовались мистером Марчем.

— Да. Совершенно верно. Уолтером Марчем. В свое время я работал у него.

— К какому выводу ты пришел?

— Почему они выделили именно Марча?

— Да.

— Едва ли не самый влиятельный человек. «Марч ньюспейперс», — правое ухо Флетча раскраснелось, начало болеть. — Послушай, Дон, у меня осталось лишь несколько минут, если я хочу успеть на самолет. Ты говоришь…

— Нет, мистер Флетч. Говорю я, — другой голос, более зрелый, властный.

— Кто это? — переспросил Флетч.

— Роберт Энглехардт. Начальник отдела, в котором работает Дон. Я слышал весь разговор.

— Однако! — Флетч усмехнулся. — Вечно вы со своими штучками.

— Насколько я понимаю, вы звоните Дону, чтобы спросить, должны ли вы выполнить порученное вам дело.

— Вы все поняли правильно.

— И каким, по-вашему, будет ответ?

— Мне представляется, что утвердительным.

— У вас сложилось правильное впечатление.

Вновь в трубке щелкнуло.

— Дон, ты еще здесь?

— Да.

— Вы так запутались в собственной загадочности, что не можете ответить на вопрос простым да или нет, не напустив дополнительного тумана.

— Какой загадочности?

— Перестань, Дон.

— Мы всего лишь пытаемся убедиться, что конгресс ААЖ продолжается.

— Продолжается? А с чего ему прерываться?

— Вы, журналисты, узнаете новости последними, не так ли?

— Какие новости?

— Сегодня утром Уолтера Марча убили. В Хендриксе. До свидания, Флетчер.

Глава 3

— Привет, привет, — Флетч застегнул ремень безопасности, усевшись в кресло рядом с кареглазой девушкой со светлыми волосами. — Я живу в ладу со всеми.

— Вы не в ладу даже с расписанием, — ответила девушка. — Из-за вас вылет задержали на десять минут.

В салоне было двенадцать мест.

— Я говорил по телефону. Со старым дядюшкой. Язык у него ворочается не так шустро, как прежде.

Пилот захлопнул и застопорил дверцу.

— Я вас прощаю, — улыбнулась девушка. — Где вы так загорели?

— Я только что прибыл из Италии. Этим утром.

— Это достаточно веская причина для опоздания. Пилот завел моторы и самолет медленно покатился от здания аэропорта к началу взлетной полосы.

— Спросите меня, хорошо ли я долетел.

Им приходилось кричать, чтобы расслышать друг друга. Все три двигателя ревели, один — прямо над их головами.

— Хорошо ли вы долетели?

— Нет, — маленький самолет, трясясь, катился по бетону. — Спросите, чем мне не понравился полет.

— Почему вам не понравился полет?

— Я сидел рядом с методистским священником.

— И что? — удивилась девушка.

— Его самодовольство росло с каждым футом подъема.

Она покачала головой.

— Полет на реактивном лайнере действует на людей по-разному.

— Вот и мой дядюшка не нашел шутку забавной.

— Наверное, вы потому и опоздали, что делились ею с ним.

— Я — любящий племянник.

Самолет остановился. Двигатели взревели еще громче. Пилот отпустил тормоза и самолет начал набирать скорость. Его трясло все сильнее, а в тот момент, когда Флетч решил, что фюзеляж уже разваливается, они оторвались от земли.

Самолет описал полукруг, огибая Вашингтон. Шум двигателей заметно стих.

Девушка глянула в иллюминатор.

— Мне нравится смотреть на Вашингтон сверху. Такое милое местечко.

— Хотите его купить?

Она удостоила Флетча пренебрежительной улыбкой.

— И вы еще говорите, что ладите со всеми.

— Со всеми, — подтвердил Флетч. — С методистскими священниками, дядюшками, ослепительно красивыми девушками, сидящими рядом со мной в самолетах…

— Я ослепительно красивая? — прокричала она.

— Потрясающая. Ваш муж того же мнения?

— У меня нет мужа.

— Как так?

— Еще не нашла достойного человека, которому могла бы отдать руку и сердце. А как поживает ваша жена?

— Которая?

— У вас их легион?

— Был легион. Легионы и легионы. Великое множество. Практически все достойны того, чтобы выйти за меня замуж.

— Полагаю, за исключением меня.

— Я слишком быстро предлагаю женщинам соединиться узами брака. По крайней мере, так сказал мне методистский священник.

— И все они соглашаются?

— Большинству приходится. Такой уж я человек. Люблю устоявшееся. К примеру, законный брак.

— У вас это комплекс?

— Несомненно. Вы поможете мне избавиться от него?

— Конечно.

— Когда я попрошу вас выйти за меня замуж, пожалуйста, ответьте отказом.

— Всенепременно.

Флетч посмотрел на часы, подождал десять секунд.

— Вы выйдите за меня замуж?

— Обязательно.

— Что?

— Я сказала: «Обязательно».

— Да, вижу, помощи от вас не дождешься.

— А с чего я должна помогать вам? Вы и так со всеми ладите.

— А вы — нет?

— Нет.

— И я понимаю, почему. Внешность у вас потрясающая, а вот внутри масса недостатков.

— Это защитный механизм. Я потратила немало времени, чтобы отладить его.

— Вы когда-нибудь бывали в Хендриксе, штат Виргиния?

— Нет, — ответила девушка.

— И вы летите на конгресс ААЖ?

— Да.

Флетч подумал, что и большинство пассажиров, если не все, летят туда же.

В двух рядах впереди сидел Хай Литвак, один из столпов «Юнайтед Броудкастинг Компани». Даже по затылку чувствовалось, что это Хай Литвак.

— Вы журналистка? — спросил Флетч.

— А вы приняли меня за кондуктора автобуса?

— Нет, — Флетч разглядывал свои руки. — Вы работаете в газете?

— В журнале «Ньюсуорлд».

— Ведете раздел для женщин? Моды? Питание?

— Преступность, — она смотрела прямо перед собой.

— В разделе для женщин? — Флетч улыбнулся.

— В журнале. Я только что вернулась из Аризоны с процесса Пекуче.

Флетч не слышал об этом процессе.

— Каков приговор?

— Хороший материал.

— Понятно, — он хлопнул себя по щеке. — Понятно.

Их взгляды встретились.

— Иной приговор мне не интересен, — пояснила девушка.

— Вы знаете, что Уолтера Марча убили сегодня утром?

— Я слышала об этом по радио в такси по пути в аэропорт. Вам известны какие-либо подробности?

— Ни единой, — честно признался Флетч.

— Ясно, — она вытянула ноги, насколько позволял узкий промежуток между рядами. — А то у меня с собой два блокнота. И три ручки, — она зевнула, прикрыв пальчиками рот. — А вы — журналист? Или кондуктор?

— Даже не знаю, что мне и ответить. Я в отпуске.

— И какая же компания отправила вас в отпуск?

— Можно сказать, что все.

— Вы — безработный, — уточнила девушка. — А потому пишете книгу.

— Вы попали в точку.

— О Ватикане?

— Почему о Ватикане?

— Вы же пишете книгу в Италии.

— Я работаю над биографией Эдгара Артура Тарпа, младшего.

— Вы пишете книгу об американском художнике в Италии?

— Очень действенный метод, знаете. Присутствует эффект отстраненности.

— И к тому же тридцать тонн неудобств.

— Вы меряете неудобства тоннами?

— В вашем случае, да. Простые смертные, вроде меня, обходятся килограммами.

Она накрыла своей рукой руку Флетча, лежащую на подлокотнике, одним пальцем приподняла два его, по-том отпустила.

— У меня складывается впечатление, что многочисленность экс-жен и экс-работодателей придает вашей жизни определенную фрагментарность. И вам недостает клея, связывающего ее воедино.

— Помогите мне, — улыбнулся Флетч. — Спасите меня от самого себя.

— Как вас зовут?

— Ай-Эм Флетчер.

— Флетчер? Никогда не слыхала о вас. А с чего такая помпезность?

— Помпезность?

— К чему говорить: «Я — Флетчер»[80]. Разве кто-то в том сомневается? Почему не просто Флетчер? Девушка продолжала играть его пальцами.

— Мой первый инициал — буква Ай. Второй — Эм.

— М-м-м, — девушка покачала головой. — Да у вас чуть ли не родовая травма. А зовут вас Ирвинг?

— Хуже. Ирвин.

— Мне нравится имя Ирвин.

— Такое имя никому не может нравиться.

— Просто вы относитесь к нему с предубеждением.

— У меня есть на то основания.

— У вас красивые кисти.

— По одной на каждой руке.

Двумя руками она согнула пальцы его левой руки в кулак, подтянула на пару дюймов к себе, отпустила, продолжая смотреть на него.

— Вы пробежитесь ладонями по моему обнаженному телу?

— Здесь? Сейчас?

— Позже, — ответила она. — Позже.

— Я думал, вы уже и не попросите об этом. Прислать вам кисти рук с коридорным или принести самому?

— Мне нужны только кисти. Об остальных частях тела я ничего не знаю, за исключением того, что вы со всеми ладите.

Флетч сжал одну ее руку, вторую она положила сверху, подтянула ноги к креслу.

— Мисс, вы поставили меня в неловкое положение.

— Я к тому и стремилась.

— Я не знаю ни вашего имени, ни вашей фамилии.

— Эрбатнот, — ответила девушка.

— Эрбатнот! — Флетч вырвал руку. — Только не Эрбатнот.

— Эрбатнот, — повторила она.

— Эрбатнот?

— Эрбатнот. Фредерика Эрбатнот.

— Фредди Эрбатнот?

— Вы слышали обо мне. Я отмечаю внезапную бледность, проступившую под итальянским загаром.

— Слышал о вас? Да я вас выдумал!

Самолет уже катился по посадочной полосе аэропорта Хендрикса.

На лице девушки отразилось изумление.

— Что-то я вас не поняла.

— Выдумал, — кивнул Флетч, расстегивая ремень безопасности. — Будьте уверены.

Глава 4

Гостей встречала миссис Джейк Уилльямс, Хелена (она настаивала, чтобы к ней обращались именно так), хозяйка конгресса Ассоциации американских журналистов.

— Флетчер, дорогой! Ты прекрасно выглядишь.

Она протянула руки, чтобы обнять его.

— Привет, Хелена, как поживаете? — Флетч наклонился и поцеловал ее.

Они стояли неподалеку от регистрационной стойки в вестибюле отеля.

Лимузин поджидал их у трапа самолета. Словно забыв о существовании багажа, Флетч прямиком направился к нему, залез в салон и сел. Несколько минут спустя открылась дверца и Фредерика Эрбатнот устроилась рядом с ним.

После того, как багаж уложили на крышу, а остальные пассажиры расселись, они покинули аэропорт, проехали через маленькую деревеньку с торговым центром на окраине и взяли курс на плантацию.

Путь не занял много времени и скоро они свернули на подъездную дорожку к особняку. По обе стороны тянулись изумрудные поля для гольфа. Лимузин остановился перед светло-синей тележкой для гольфа, перегораживающей дорогу. Впереди гордо высился особняк из красного кирпича, с белыми колоннами и кирпичными же пристройками по обе стороны. Флетч предположил, что подобная же пристройка есть и позади Рима. В пристройках располагались номера для гостей, но архитектор приложил немало усилий, дабы сохранить дух старины, и в полной мере добился желаемого.

На последнем повороте Флетч заметил сверкающую на солнце голубую гладь бассейна. А дальше тянулись леные лужайки, очерченные вдалеке белой изгородью.

По пути никто не произнес ни слова.

Даже вежливый вопрос водителя: «Хорошо долетели?» — заданный, едва он сел за руль, остался без ответа.

Казалось, они едут на похороны, а не на конгресс.

Собственно, они и ехали на похороны.

Уолтер Марч умер.

Этим утром его убили на плантации Хендрикса.

Уолтеру Марчу было под семьдесят. С незапамятных времен ему принадлежали многие влиятельные газеты.

Вероятно, все, кто сидел в салоне, на определенных этапах своей карьеры имели дело с Марчем.

Скорее всего, последнее относилось практически к каждому участнику конгресса. На него приглашали журналистов — лучших мастеров своего дела.

Улыбаясь про себя, Флетч отметил, что любой из них, считая и его самого, будь он в салоне один, насел бы на водителя, выкачивая из него всю доступную информацию, слухи, домыслы, его личные предположения касательно убийства.

Вместе, они вопросов не задавали.

За исключением пресс-конференций, когда другого выхода просто не было, ни один журналист никогда не задал бы вопроса, ответ на который мог принести какие-то дивиденды коллегам.

Флетч подождал, пока ему отдадут багаж, снятый с крыши лимузина, и зашагал к парадным дверям.

Пока Хелена Уилльямс приветствовала Флетча, в вестибюль, с чемоданами в руках, вошла Фредерика Эрбатнот и остановилась позади Флетча.

Во взгляде ее отражалось легкое удивление.

— Привет, миссис Флетчер, — Хелена пожала руку Фредди.

— Она — не миссис Флетчер, — внес ясность Флетч.

— О, извините, — улыбнулась Хелена. — Мы привыкли к тому, что Флетч всегда приезжает с миссис Флетчер.

— Это Фредди Эрбатнот.

— Фредди? У многих твоих подружек мужские имена. В Италии мы встретили тебя с Энди… фамилии не помню.

— Барбара и Линда, — Флетч напомнил ей имена его жен. — Джоан… — тут уже речь шла о жене, вернее, вдове Стэнуика.

— Должно быть, есть в тебе какая-то странность, да вот мне никак не удается сформулировать, в чем же она заключается.

— Наверняка есть, — поддакнула Фредди Эрбатнот.

— К тому же, Хелена, мисс Эрбатнот и я впервые встретились в самолете.

— Столь стремительное развитие ваших отношений для меня не сюрприз, — фыркнула Хелена. — Помнится, мы обедали в Нью-Йорке, и я заметила, что ты посматриваешь на девушку за соседним столиком. Она тоже начала посматривать на тебя и, не успели мы оглянуться, как вы оба исчезли! Ты даже не извинился за столь ранний уход. Не сказал ни слова! Ушел, не доев десерта.

— Я не мог уйти без сладкого.

— Все у Флетча не так, как у людей, — Хелена обращалась к Фредди. — Взять хотя бы взносы. Перед самым конгрессом он до последнего цента оплатил долг перед ААЖ, а ведь раньше много лет манкировал взносами.

— Она знает, — пробурчал Флетч. — Флетч, дорогой, мы просто потрясены.

— Я сам себе удивляюсь. Прошу вас, Хелена, никому не говорите об этом. Может пострадать моя репутация.

— Флетч, милый, — Хелена с улыбкой положила руку ему на плечо, — уж ей-то уже ничего не грозит.

— Я сожалею о случившемся, Хелена, — резко сменил тему Флетч.

На лице Хелены Уилльямс тут же отразилась печаль.

— Преступление века, — ее муж издавал в Нью-Йорке ежедневную газету. — Преступление века, Флетч.

— Сенсация, что надо, — пробормотала Фредди.

— Сегодня утром мы провели голосование, те, кто приехал заранее, отменять конгресс или нет. И решили открыть его в намеченный срок. Люди-то уже выехали, так что ничего иного нам и не оставалось. Подготовка закончена. И полиция попросила задержаться всех, кто находился на плантации на момент убийства. И потом, конгресс поможет нам отвлечься от этой ужасной трагедии. Уолтер Марч! — она вскинула руки. — Кто мог такое представить?

— Лидия здесь, Хелена? — спросил Флетч. — Она обнаружила тело! Она принимала ванну и услышала какой-то булькающий звук. Она полагала, что Уолтер ушел из номера, а потому поначалу подумала, что булькает вода в трубах. Но булькание продолжалось, доносясь из спальни. А потому она вылезла из ванны, обмоталась полотенцем и открыла дверь. Уолтер полулежал на одной из кроватей, раскинув руки, лицом вниз, а из его спины торчали ножницы. И на ее глазах он сполз на пол и упал на спину! Ножницы, должно быть, вонзились еще глубже. Она сказала, что он выгнулся, а потом затих. Жизнь покинула его.

Теперь на лице Хелены отражалось искреннее, а не дежурное сострадание.

— Бедная Лидия! Она не знала, что и делать. Выбежала в коридор в одном полотенце и забарабанила мне в дверь. Я только что встала. Еще не было и восьми. Открыла дверь, а там Лидия, в полотенце, в ее-то семьдесят лет, с открытым ртом и закрытыми глазами! Я усадила ее на кровать и она упала на спину! Лишилась чувств! Я побежала в ее номер за Уолтером. В ночной рубашке. А он лежит на полу, уставившись в потолок невидящими глазами. Естественно, я подумала, что у него сердечный приступ. Крови я не заметила. И сама чуть не грохнулась в обморок. Услышала чей-то вопль. Потом мне сказали, что вопила я сама, — Хелена отвернулась, коснулась пальцами шеи. — Но я в этом не уверена.

— Могу я чем-нибудь вам помочь, Хелена? — спросил Флетч. — Что-нибудь сделать?

— Нет, — она покачала головой. — Я выпила бренди до завтрака. Приличную дозу. И не позавтракала. Здешний доктор, не знаю его имени, дал мне какую-то таблетку. От нее в голове у меня абсолютная пустота. Я выпила чай с гренком, — Хелена улыбнулась. — Хватит об этом. Все равно Уолтера не вернешь. А теперь расскажи мне о себе, Флетч. На кого ты теперь работаешь?

— ЦРУ, — и посмотрел на Фредди Эрбатнот. — Я приехал сюда, чтобы записать на пленку все ваши постельные разговоры.

— Ты всегда отличался тонким чувством юмора, — улыбнулась Хелена. — Детки, не хотите ли вы поселиться в одном номере? С местами у нас напряженно.

— Только не это, — воскликнул Флетч. — Подозреваю, она храпит.

— Я не храплю.

— Откуда вы знаете?

— Мне бы сказали.

— Вы так хорошо смотритесь вместе, — Хелена пе-реводила взгляд с Флетча на Фредди. — Идеальная пара. О, да это Хай Литвак. Я не видела, как он пришел. Должна с ним поздороваться. Напомнить, что он выступает сегодня после обеда.

Хелена одновременно пожала руки Флетчу и Фредди, словно венчающий их священник.

— Мы должны жить и в присутствии смерти, — и поспешила навстречу Литваку.

— И умирать в присутствии жизни, — добавил Флетч.

Глава 5

Приняв душ, Флетч сел на краешек кровати и открыл чемодан, который достал из ячейки 719 автоматической камеры хранения в Национальном аэропорту.

Сквозь стену до него доносилось жужжание фена Фредерики Эрбатнот.

Следуя за портье, они вышли из вестибюля через боковую дверь, поднялись по ступеням, обогнули угол и зашагали по коридору одной из пристроек. Флетч сам нес свои чемоданы.

У номера 77 портье поставил чемоданы Фредди на пол, вставил ключ в замочную скважину.

— А где мой номер? — спросил Флетч.

— Следующая дверь, сэр. Семьдесят девятый, сэр.

— О, нет, — простонал Флетч.

Из-за плеча портье ему улыбалась Фредди.

— Дайте мне мой ключ, — попросил Флетч. Портье протянул ключ.

— Знаете, — обратился Флетч к Фредди Эрбатнот, — вы в полной мере соответствуете тому образу, что создало мое воображение.

— Ваши чемоданы не подходят друг к другу, — ответила она.

В его комнате было четыре двери: в коридор, на улицу и в соседние номера, обе запертые.

Прежде, чем принять душ, Флетч сдвинул стеклянную дверь, что вела на улицу. Посмотрел на бассейн, на берегу загорали женщины, в воде плескались дети. На корты слева от бассейна, числом шесть. На двух играли.

Чемодан был полон.

Посередине стоял магнитофон, с привычными клавишами на панели, с двумя динамиками размером с пачку сигарет, уже снабженный кассетой с пленкой. В специальном кармане на крышке лежали еще тридцать пять кассет. Суммарно на семьдесят два часа записи. У дальней стенки чемодана, между петлями и магнитофоном, вытянулись два ряда приемных блоков, всего двадцать четыре, каждый со своей кнопкой. Справа на магнитофоне располагалась ручка тонкой настройки, слева — регулятор громкости. Слева от магнитофона, в отдельном отделении, лежал полиэтиленовый мешочек с «жучками». Флетч высыпал их на кровать. Двадцать четыре, на каждом своя цифирка.

Флетч приложил один к металлической стойке кровати, чтобы убедиться, что он снабжен магнитом.

Между магнитофоном и другой стенкой чемодана, с замками, оставалась тонкая щель с двумя более широкими отверстиями по краям. Флетч сунул в них указательные пальцы и выудил из щели миниатюрные наушники и телескопическую антенну.

В отделении справа от магнитофона он нашел провод со штекером и штепселем.

Нигде, ни на магнитофоне, ни на кассетах, ни даже на чемодане Флетч не обнаружил фирменного знака изготовителя.

Флетч осмотрел антенну, подсоединил магнитофон к сети, воткнув штепсель в розетку на стене, выбрал «жучок» с номером 8, поставил его рядом с настольной лампой, нажал кнопку на приемном блоке с цифрой «8», вдавил клавишу «Запись» и произнес:

— Слушайте, Эггерз, Гордон, и Фейбенс, Ричард! — на диске регулятора громкости задергалась стрелка с красным наконечником. Машина работала. Флетч чуть крутанул диск против часовой стрелки. — Это ваш приятель, Ирвин Морис Флетчер, говорит с вами с прекрасной Плантации Хендрикса, что находится в Хендриксе, штат Виргиния. Разумеется, у меня нет привычки участвовать в журналистских сборищах, но своей настойчивостью вы убедили меня в неизбежности этой поездки, и я должен поблагодарить вас, что вы не отправили меня в какую-нибудь дыру.

Флетч отжал клавишу «Запись», перекрутил пленку назад, нажал на клавишу «Пуск».

Гром собственного голоса заставил его подпрыгнуть и он поспешно повернул регулятор громкости против часовой стрелки.

Флетч выслушал собственный монолог. Посмеиваясь про себя, он прогулялся в ванную, вернулся со стаканом воды, присел на краешек кровати, вновь нажал клавишу «Запись» и продолжил, обращаясь к воображаемым слушателям:

— Очевидно, я мог бы семьдесят два часа заполнять ваши пленки шутками, песнями и забавными историями, но, если я правильно вас понял, сюда меня послали не за этим.

На случай моей смерти или иного, не менее печального события, я хочу, чтобы тот, кто найдет в моей комнате этот ужасный агрегат, понял, что здесь происходит и почему я занимаюсь этим делом.

Меня шантажировало Центральное Разведывательное Управление, угрожая посадить на двадцать лет в тюрьму за неуплату федеральных налогов, незаконный вывоз денег из Соединенных Штатов плюс невозможность отчитаться за получение этих денег. Потребовали они следующее: расставить подслушивающие устройства к комнатах моих коллег-журналистов на конгрессе ААЖ на Плантации Хендрикса и записать на пленку их ночные беседы.

Кто бы мог подумать, что у богатых могут возникнуть подобные проблемы?

Я принял это малопочетное предложение по трем причинам, очевидным для любого журналиста.

Для Эггерза, Гордона, Фейбенса, Ричарда, Джиббса, Дона, Энглехардта, Роберта и всей вашей братии, у которой задница там, где положено быть рту, я хочу сказать следующее.

Во-первых, подозреваю, вы все трахаетесь с козами и курами.

Во-вторых, человек, который интересовал вас более всего, Уолтер Марч, мертв. И с этим вам ничего не поделать.

И возникает естественный вопрос, а нет ли взаимосвязи между вашим интересом к Уолтеру Марчу и причиной его смерти.

В-третьих, Фредерика Эрбатнот проявила чудеса изобретательности, чтобы сблизиться со мной. Она чертовски соблазнительна. Однако вы, парни, похоже, запредельно глупы. Разве можно требовать от человека выполнения порученного, всемерно отвлекая его от дела?

Это не последняя шутка. Далее я постараюсь выучить все песенки в паре-тройке детских книжек и пропою их вам на ночь.

Флетч выключил магнитофон, посидел пару минут, глядя на него. Затем поставил чемодан на пол и, с откинутой крышкой, задвинул под кровать. Опустившись на колени, закрепил антенну в пружинах кровати.

Лег на живот, вынул штепсель из розетки, протащил провод между изголовьем и стеной, чтобы его никто не видел, снова воткнул штепсель в розетку.

Когда Флетч вылезал из-под кровати, его левая рука нащупала лежащий на полу конверт. Он мог поклясться, что раньше конверта не было. Не мог он и выпасть из чемодана.

Заклеить конверт отправитель не удосужился. В записке, которую извлек Флетч, значилось:

«Дорогой мистер Флетчер!

Наши представители в Италии, объясняя вам задание, упомянули лишь Уолтера Марча.

Как вы уже убедились сами, оборудование, которым мы вас снабдили, включает двадцать четыре микрофона-передатчика и столько же приемных устройств. В укрепление наших контактов с журналистами мы бы хотели, чтобы микрофоны оказались в номерах тех, кто значится в прилагаемом списке. Остальные вы можете установить у журналистов помоложе, которые, по вашему мнению, со временем смогут занять ведущие позиции в информационном бизнесе. Мы сочтем задание выполненным лишь при эффективном использовании всех комплектов…»

Рядом с каждой фамилией упоминалось место работы: теле — или радиокомпания, газета, журнал. Впрочем, люди были столь известные, что никаких уточнений не требовалось.

В список входили мистер и миссис Уолтер Марч, Уолтер Марч младший, Леона Хэтч, Роберт Макконнелл, Ролли Уишэм, Льюис Грэхэм, Хай Литвак, Шелдон Леви, мистер и миссис Джейк Уилльямс, Нетти Хорн, Фрэнк Джиллес, Том Локхарт, Ричард Болдридж, Стюарт Пойнтон, Элеанор Иглз и Оскар Перлман.

— Сукины дети, — процедил Флетч. — Сукины дети.

Подпись, разумеется, отсутствовала, лишь несколько слов у нижней кромки листа: «Мы пользуемся бумагой, изготовленной из макулатуры».

Глава 6

Флетч снял трубку со звонящего телефона.

— Позвольте поблагодарить вас за то, что вы соизволили позвонить мне.

— Это Рональд Албемарл Блоджетт Ислингтон Димуитти Флетчер? — спросил женский голос.

— О, нет. Разумеется, нет. Кто может называть его бешеным[81], подумал он. Ему вспомнилось, как давным-давно кто-то пошутил, сказав, что при отсутствии интересных материалов Флетч укусит собаку, лишь бы не уменьшился тираж.

Кто же именно?

— Кристал! — воскликнул он. — Подруженька моя, задница моя милая. Как поживаешь?

Хихикание. Как обычно. Кристал в своем амплуа.

— Все еще тревожишься из-за своего веса, старушка? Число подбородков не уменьшается?

В отличие от настоящих кристаллов Кристал Фаони не просвечивалась насквозь. Просто ей не повезло в тот миг, когда пришла пора заменить в регистрационной книге запись младенец-девочка на нечто более специфическое. Вот ее родители и дали волю воображению.

С черными волосами, ширококостная, а что кости без мяса, аппетитом Кристал могла потягаться с проснувшимся после зимней спячки медведем.

Прибавьте к этому огромные, широко посаженные карие глаза, нежную бархатистую кожу и быстрый ум, рассчитывавший все на много ходов вперед, отчего тело могло и не перемещаться в пространстве, ибо логическими рассуждениями Фаони обычно находила истину.

С Флетчем она работала в одной чикагской газете.

— У тебя все нормально?

— Я подумала, что мы можем встретиться в баре перед банкетом и как следует напиться.

— Я-то собирался пойти в сауну, а потом на массаж, — просмотрев рекламный буклет, Флетч отметил наличие тренажерного зала, сауны и массажного кабинета, открытых с десяти утра до семи вечера.

— О, Флетч, — вздохнула Кристал. — Ну почему ты всегда заботишься о своем здоровье?

— Последние двадцать четыре часа я не вылезал из самолетов и аэропортов. У меня затекли все мышцы.

— Ты уже напился? По голосу этого не чувствуется.

— Капли во рту не было. Ты все еще работаешь в Чикаго?

— Почему люди ездят на конгрессы? — задала Кристал риторический вопрос.

— Чтобы носить маски и взрывать хлопушки?

— Нет.

— Я не знаю, Кристал. На конгрессе я впервые.

— Так почему ты здесь, Ай-эм Флетчер?

О боже, мысленно простонал Флетч. Все его знакомые знали, что он не любитель конгрессов и прочих многолюдных сборищ.

И не отличался аккуратностью в уплате членских взносов.

— Э…

— Попробую угадать. Ты — безработный, так?

— С одного места я ушел, а на другое еще не поступил.

— Ясно. Так вернемся к исходному вопросу: «Почему люди ездят на конгрессы?»

— Чтобы найти работу?

— Примерно половина. Чтобы найти работу, если не имеют оной, или чтобы получить новую, лучше оплачиваемую, если они и так при деле.

— Ты, несомненно, права.

— Примерно треть участников конгресса ищет, кого бы нанять. Конгресс, мой дорогой мистер Флетч, как тебе хорошо известно, большая мясная ярмарка. И нет нужды напоминать, что я — солидный кусок мяса.

— Если память мне не изменяет, с тобой ни одна комната не покажется пустой.

— Не заметить меня может только слепой.

— А как насчет остальных шестнадцати с семью десятыми процентов?

— Что-что?

— Ты вот сказала, что половина участников конгресса ищут работу, а треть — работников. Остается шестнадцать и семь десятых процентов. Что делают здесь они?

— А, вот ты о ком. Это люди, которые могут бросить любое дело, даже если они не ударяют пальцем о палец, и поехать куда, за чем и когда угодно, лишь бы за чужой счет, а еще лучше, за счет своей компании.

— Вас понял.

— К сожалению, бедная Кристал Фаони, да, полагаю, и ты, не входят в их число, ибо приехала сюда на собственные, быстро убывающие сбережения.

— Кристал, как ты узнала, что я безработный? — Если бы ты работал, то собирал материал для очередной статьи и на конгресс тебя бы не загнали даже под дулом пистолета. Так?

— Но, Кристал, ты же знаешь, я делаю все, что мне скажут.

— Помнишь, как тебя нашли спящим под прилавком в кафетерии редакции?

— Я заработался допоздна.

— Но, Флетч, ты был не один. С одной из дежурных телефонисток.

— И что?

— По крайней мере, на тебе были джинсы. С аккуратно застегнутой молнией. И ничего более.

— Мы заснули.

— Я понимаю. Джек Сандерс едва не лопнул от негодования. Сотрудники кафетерия отказались в тот день работать…

— Больше всего шума бывает из-за сущих пустяков.

— Я осталась без ленча, Флетч, а для меня это не пустяк. Если бы ты тогда работал у старины Марча, то вылетел бы на улицу, не успев надеть рубашку.

— Ты-то работала у Марча, не так ли?

— В Денвере. Там меня и уволили. За аморальное поведение.

— За аморальное поведение? Тебя?

— Да.

— Что же ты такого сотворила? Объелась бананами?

— Ты сам все знаешь.

— Не знаю.

— Это известно всем и каждому.

— Кроме меня.

— Наверное, кроме тебя. Едва ли кто стал бы рассказывать тебе подробности того скандала. На твоем счету их куда больше.

— Многим очень нравится совать нос в чужие дела.

— Знаешь, вместо того, чтобы висеть на телефоне, мы могли бы уютно устроиться в темном уголке бара и совмещать приятное с полезным, благо меню тут богатое.

— Скажешь ты мне или нет?

— Я забеременела.

— Кто же смог это заметить?

— Заметили, можешь не волноваться.

— Без мужа?

— Естественно.

— А причем тут Уолтер Марч?

— Я не проявила должной скромности. Говорила, что собираюсь родить и воспитывать ребенка одна. Тогда мы все думали, что времена изменились.

— Это точно.

— Забеременела я, разумеется, сознательно. От отличного пария. Фил Шапиро. Помнишь его?

— Нет.

— Парень, что надо. Симпатичный. Умный. Из благополучной семьи.

— И что случилось с ребенком?

— Я думала, что смогу родить его, не выходя замуж. Но оказалось, что рожать можно или замужней или безработной.

— Аборт?

— Вот именно.

— Ужасно.

— А на моем банковском счету было тогда чуть больше двух тысяч долларов.

— Ох уж этот Марч.

— Он многих увольнял за аморальное поведение.

— А вот я, как это ни странно, в их число не попал.

— Просто он не поймал тебя. Слышал-то предостаточно, но не верил. Даже я не могу поверить во все, что говорили о тебе.

— Все это ложь.

— Я была в редакции в то утро, когда тебя нашли в кафетерии. И осталась без ленча.

— Извини.

— И человек, воткнувший ножницы в спину старины Марча, должно быть, имел на то веские основания.

— Твоя работа?

— Если меня обвинят в этом, огорчаться я не буду.

— Могут и обвинить. Ты входишь в категорию тех, у кого был мотив для убийства. Он же лишил тебя ребенка. Ты была здесь этим утром?

— Да.

— И могла убить его?

— Полагаю, что да. По словам Лидии, дверь в номер была открыта, когда она увидела мужа с ножницами в спине. Любой мог войти и убить его.

— Что еще известно тебе об этом убийстве, Кристал?

— Думаю, ни одно убийство в истории не будет иметь такой прессы. На Плантации Хендрикса собрался весь цвет журналистики Америки. И, полагаю, приедут даже те, кто не собирался участвовать в конгрессе, именно из-за этого убийства. Ты представляешь себе, что означает для карьеры таких, как мы, освещение расследования обстоятельств смерти Уолтера Марча? Тем более, при такой конкуренции.

— Представляю.

— Тут можно без труда отхватить Пулицеровскую премию[82].

— Чьи были ножницы? Ты знаешь?

— Их взяли в вестибюле отеля. С регистрационной стойки.

— О.

— А ты думал, что уже раскусил этот орешек, Флетч?

— Да, знаешь ли, мелькнула такая мысль. Редко кто возит с собой ножницы, во всяком случае, достаточно большие, чтобы убить ими человека. Скорее всего, это могла быть женщина…

— Флетч, тебе нужно избавляться от мужского шовинизма. Я уже говорила тебе об этом.

— Но теперь все это не более чем досужие рассуждения, раз ножницы лежали на регистрационной стойке, где их мог взять кто угодно.

— А ситуация, скажу тебе, презабавная, — Кристал хихикнула. — Журналисты снуют по отелю, выискивая крупицы информации. Коммутатор раскалился от междугородных звонков. И я сомневаюсь, найдется ли сейчас хоть одна замочная скважина, к которой не прилипли чье-то ухо или глаз.

— Да, забавно, — согласился Флетч.

— Иди на массаж, сибарит. На банкете-то увидимся?

— Обязательно. Я не пропущу его ни за какие коврижки.

— Меня ты узнаешь. Свой жир я ношу с собой.

Глава 7

— Теперь другую. — Флетч лежал на спине на массажном столе. Массажистка закончила с его правой ногой и перешла к левой.

Ему пришлось подождать больше часа, чтобы попасть на массажный стол: не он один хотел размять мышцы.

Массажистка, дородная блондинка лет пятидесяти, внешностью напоминала скандинавку. Звали ее миссис Лири.

Он подождал, пока она начнет массировать его правое плечо, прежде чем упомянуть Уолтера Марча.

— Вчера вечером Уолтер Марч приходил на массаж?

— Я начинаю понимать, какими методами вы работаете. Как добываете то, что пишете. Источники информации, так, кажется, у вас это называется. Источники того, что написано вами. Вы всегда цитируете какого-то специалиста или знаменитость. «Источники»! Ха! Теперь я вижу, что всю информацию вы черпаете от старушки в подвале, а уж потом украшаете ее известными именами. Я не специалист, мистер. И не источник.

Флетч посмотрел на ее мускулистые руки.

— Эксперты — источники мнений. Люди — источники фактов.

— Вот-вот, — она разминала ему бедро. — Так я не источник ни мнений, ни фактов. И вот что я вам скажу. Никогда еще у меня не было столько работы. Вы — девятый репортер, которого я массирую за сегодняшнее утро, и все хотят поговорить со мной о мистере Марче. Полагаю, мне следовало бы что-нибудь да придумать. Чтобы все остались довольны. Клиентов от этого только прибавится. Но я совсем выдохлась.

О том, что Уолтер Марч часто пользуется услугами массажистов, Флетч узнал, работая в одной из его газет. Вероятно, этот пустячок не составлял тайны и для восьми других репортеров.

— Если вам нужен массаж, вы его получите, — она разогнулась, оглядела Флетча с головы до ног. — Если хотите поговорить, давайте поговорим. Но я возьму с вас плату, как за массаж. Или одно, или другое.

Флетч смотрел в потолок.

— Я заплачу премиальные.

— Хорошо. — Пальцы ее вновь вернулись на ногу Флетча. — Тело у вас не такое, как у других журналистов.

— Уолтер Марч, — напомнил Флетч.

— У него было хорошее тело. Очень хорошее, учитывая почтенный возраст. Упругая кожа, знаете ли.

— То есть вы делали ему массаж?

— Да.

— Не мужчина-массажист?

— А что в этом удивительного? Я же массирую вас.

— Уолтер Марч славился пуританством.

— А причем тут массаж? Уолтер Марч был важной особой?

— Да.

— Издавал газету?

— И не одну. Не просто издавал, все они принадлежали ему.

— Очень вежливый человек. Обходительный. И не скупился на чаевые.

— Насчет чаевых я все понял.

Она покончила с его левой рукой. С качающейся над лицом Флетча грудью принялась за мышцы его живота.

— О боже, — выдохнул Флетч.

— Что такое?

— Не слишком идеальные условия для работы.

— Работаю я, а не вы. Переворачивайтесь. Лежа на массажном столе, лицом вниз, Флетч повторил: «Уолтер Марч. Что вы сказали другим репортерам?»

— Ничего особенно. Нечего было рассказывать, — она разминала левую ногу Флетча. — Мистер Марч отметил, что выдался погожий день. Добавил, что ему нравится в Виргинии, что и в Вашингтоне в последние дни стояла хорошая погода. Спросил, шведка ли я. Я ответила, что родом из Питтсбурга. Он поинтересовался, как я стала массажисткой. Я объяснила, что меня учила мать, она приехала с Ньюфаундленда. Он спросил, где работает мой муж. Я ответила, что в муниципальном отделе водоснабжения. Вообще он задавал много вопросов. Сколько у меня детей. Много ли народу приходит на массаж, в будни, по выходным, какова численность населения Хеyдрикса, знаю ли я кого-либо из потомков самого Хендрикса. Вы понимаете? Мы просто болтали.

Флетча всегда удивляли издатели, инстинктивно уподобляющиеся в общении с людьми репортерам.

Старина Уолтер Марч ведрами выкачивал информацию из старушки в подвале. И Флетч понимал, что делал он это просто так, по привычке, лишь для того, чтобы лучше ориентироваться в городе, где проходил конгресс.

Флетч на его месте поступил бы точно так же, если б массирование мышц не сбивало стройного хода его мыслей.

Круговыми движениями кулаков она массировала ему ягодицы. Потом перешла к спине.

— Вам надо почаще делать массаж. Разминать мышцы.

— Обычно я разминаю их другим способом. Закончив массаж, она вымыла руки, насухо вытерла их полотенцем. Флетч уже сидел на краю массажного стола. Кожа порозовела, усталость от дальнего перелета бесследно исчезла.

— Уолтер Марч нервничал? Казался расстроенным, озабоченным, чего-то боялся?

— Нет. А следовало бы.

— Похоже, что да.

— Я о другом. До вас тут побывал один репортер. Думаю, он мог бы убить Уолтера Марча.

— Почему вы так решили?

— Он все время ругался. Обзывал его последними словами. Вместо того, чтобы расспрашивать меня об мистере Марче, как остальные, крыл его, почем зря.

— Как его фамилия?

— Не знаю. Впрочем, могу посмотреть на квитанции. Крупный мужчина, лет сорока, с усами и бакенбардами. Северянин. Ужасно злой. Знаете, есть такие люди, которые постоянно злятся. Убеждены, что с ними обходятся не по справедливости.

— Ясно.

— А еще этот вчерашний тип на автомобильной стоянке.

Она аккуратно повесила полотенце на крючок над раковиной.

— Какой тип?

— Когда я приехала вчера утром, он пересекал автостоянку. Подошел ко мне. Спросил, работаю ли я здесь. Я подумала, что и он хочет справиться насчет работы. Так уж он выглядел. Джинсовый костюм, короткие вьющиеся волосы, уже с сединой, хотя на старика он не тянул, худощавый, такие обычно встречаются на конюшне. Одним словом, лошадник. Он спросил, приехал ли Уолтер Марч. Тогда вот я впервые и услышала об Уолтере Марче. Я еще обратила на его налитые кровью глаза. И горящее решимостью лицо.

— И что вы сделали?

— Поскорее ушла от него.

Флетч посмотрел на светловолосую, с сильными руками, массажистку.

— То есть он напугал вас?

— Да.

— Вы рассказали об этом человеке другим репортерам?

— Нет, — она покачала головой. Наверное, если бы мне девять раз не задали одни и те же вопросы, я бы о нем и не вспомнила.

Глава 8

АССОЦИАЦИЯ АМЕРИКАНСКИХ ЖУРНАЛИСТОВ

Уолтер Марч, президент

ПРОГРАММА МЕРОПРИЯТИЙ

Плантация Хендрикса

Хендрикс, Виргиния

Понедельник

6:30 Р. М.[83] Банкет

Зал Аманды Хендрикс.

— Привет, — Флетч заглянул в комнатку, где за коммутатором отеля сидели две телефонистки.

С другой стороны вестибюля журналисты толпились в зале Аманды Хендрикс.

— Сюда не положено заходить посторонним, сэр, — сказала ему телефонистка, сидевшая ближе к двери.

Обе они выглядели испуганными, словно кролики, внезапно освещенные лучом фонаря.

— Я только за списком, — объяснил Флетч свое появление.

— Каким списком? Он выкатил глаза.

— Явочным списком гостей с указанием номеров, в котором они поселились. Вас же просили приготовить его для меня.

Дальняя от него телефонистка смотрела уже не на него, а на поблескивающий лампочками коммутатор.

— Нам же он нужен для работы, — гнул свое Флетч.

— Элен, ты знаешь что-нибудь насчет явочного списка?

— Плантация Хендрикса. Добрый вечер, — произнесла в микрофон вторая телефонистка.

— Для Информационной группы. Мы должны знать, кто где поселился. Возникают же разные проблемы. Фамилии и номера комнат.

— А, — первая телефонистка посмотрела на лежащий перед ней листок.

— Да, да, — покивал Флетч. — Он самый.

— Но это мой, — обеспокоилась девушка.

— Еще один вы должны были приготовить и для меня.

— Элен, у тебя есть еще одна копия?

— Извините, сэр, — та продолжала беседу с далеким абонентом. — Этот номер не отвечает.

— У нее же точно такой же листок, — успокоил ее Флетч.

— Но я не могу без списка.

— Давайте снимем ксерокс, — нашелся Флетч.

— Мы не имеем права отходить от коммутатора. Очень много звонков, — и тут же на пульте вспыхнула лампочка. — Плантация Хендрикса. Добрый вечер.

— Дайте мне ваш, — Флетч взял список фамилий с указанием номеров со столика. — Я его ксерокопирую.

— Но дирекция уже закрыта, сэр, — прошептала девушка. — Я сейчас позвоню.

— Зачем? Достаточно просто подвинуть листок, которым пользуется Элен, — Флетч наклонился и перенес на десяток дюймов лежащий перед второй телефонисткой точно такой же лист с фамилиями и номерами комнат. — Одного вам вполне хватит. При необходимости вы обе сможете заглядывать в него.

Сидевшая ближе к нему телефонистка говорила в микрофон: «Извините, сэр, но сейчас банкет и в номерах практически никого нет».

Элен сердито зыркнула на Флетча, но голос ее звучал ровно и спокойно: «Столовая открывается на завтрак в семь утра, сэр».

— Скажите мне, — Флетч уже проглядывал список, — разве Лидия Марч и Уолтер Марч младший остались в том же номере, где убили Уолтера Марча?

— Нет, — ответила телефонистка. — Их перевели в двенадцатый люкс.

— Благодарю, — Флетч помахал в воздухе драгоценным листком. — Вы мне очень помогли.

Глава 9

8:00 Р. М. Обед.

Большая столовая.

Флетч побывал в двадцати номерах и «люксах» Плантации Хендрикса, прежде чем его поймали.

Он уже прикрепил «жучок» 22 к изголовью кровати в номере 42 и направился к двери, когда в замочную скважину вставили ключ.

Флетч метнулся было к ванной, но замок уже щелкнул. И Флетч застыл посреди комнаты, притворяясь, что внимательно изучает информационный листок, прикидывая, как с его помощью объяснить свое появление в чужом номере.

Рядом с фамилией проживающего в номере журналиста он заносил цифру, значащуюся на устанавливаемом там «жучке».

Ручка двери начала поворачиваться.

— Хана, — сказал себе Флетч, не находя выхода из тупика. — Хана!

Дверь открывалась до невозможности медленно.

На пороге, качаясь из стороны в сторону, возникла Леона Хэтч, знаменитый радиокомментатор, ведущая свою программу непосредственно из Белого Дома, рыжеволосая, в ярко-зеленом, висевшем на ней, как на вешалке, платье.

Ее слабая попытка задержать взгляд на Флетче не удалась.

Правое плечо стукнулось о косяк двери.

— О, — обратилась она к проникшему в ее номер вору. — Слава Богу, что вы здесь.

И начала падать.

Флетч подхватил ее до того, как она шлепнулась на пол.

Леона отключилась. От нее так и разило спиртным.

Флетч осторожно положил ее на ковер. Разобрал постель. Включил ночник. Перенес Леону на кровать. Он с трудом расстегнул замок ожерелья. Для этого ему пришлось перевернуть семидесятилетнюю женщину на живот и отбросить с шеи редеющие волосы. Ожерелье он положил рядом с ночником. Снял с нее туфли.

Оглядел Леону с головы до ног, думая, чем же еще ей помочь. Понял, что она в корсете, не дающем ей свободно вздохнуть.

— О, черт.

Вновь перевернул ее на живот, расстегнул молнию на спине.

— Хр-р-р-р-р-р, — вырвалось из горла Леоны. — Хр-р-р-р-р.

— Только не надо блевать, — попросил ее Флетч. Стащил платье за подол. При этом Леона чуть не свалилась на поя и Флетчу вновь пришлось укладывать ее на подушки. Бросил платье на кресло и тут же понял, что предстоит снимать еще и комбинацию.

С корсетом пришлось повозиться. В натуре сей предмет Флетч видел впервые. И вообще, никогда ранее ему не доводилось снимать столько одежды с одного человека.

— Справимся, — подбадривал он себя. — Полагаю, она поступила бы точно так же, поменяйся мы ролями.

— Хр-р-р-р-р, — исторгалось из Леоны всякий раз, когда Флетч поворачивал ее. — Хр-р-р-р-р-р.

Наконец, освободив Леону от корсета и не касаясь последнего слоя нижнего белья, Флетч укрыл Леону одеялом.

— Спокойной ночи, принцесса, — он погасил ночник. — Приятных сновидений, а когда проснешься, не держи зла на неловкого грабителя.

Лампу на письменном столе он оставил зажженной, чтобы Леона, придя в себя, побыстрее поняла, где находится.

Глава 10

9:00 Р. М. Приветственная речь.

Хай Литвак: «Терроризм и телевидение».

— Я ожидал твоего появления, — пробурчал Боб Макконнелл.

Обед уже близился к концу, когда Флетч занял свое место за круглым столиком на шестерых, в дальнем углу зала.

Кроме Макконнелла, мужчины крупного, лет сорока, с усами и бакенбардами, за ним сидели Кристал Фаони и Фредерика Эрбатнот.

— Лишь в сказке за столиком для шестерых со мной могут сидеть только две женщины.

— Привет, Боб.

— Привет.

— Они посадили нас вместе, — наклонилась к Флетчу Фредерика Эрбатнот. — Чтобы мы познакомились поближе.

— Это точно.

Флетч измерил взглядом расстояние, отделяющее их от главного стола.

— Похоже, организаторы конгресса не относят нас к важным персонам. Если сдвинуть наш столик на несколько футов вправо и убрать стену, то мы могли бы класть грязные тарелки в посудомоечную машину, не поднимаясь со стула.

— Ты прав, — кивнул Боб.

Несколькими годами раньше Роберт Макконнелл ушел из газеты и десять месяцев проработал пресс-секретарем кандидата в президенты Соединенных Штатов.

Такой шанс выпадает раз в жизни.

Но, к сожалению, тот кандидат так и не стал президентом.

Боба взяли в газету, на прежнее место, но не с распростертыми объятьями.

Издатель, Уолтер Марч, полагал, что ошибка в суждении, ставка не на ту лошадь, несомненный минус, перевешивает плюсы приобретенного опыта. По большому счету сам Уолтер Марч никогда не ошибался.

И в тот раз его газеты поддерживали другого кандидата, который и победил.

И все эти годы ушли у Роберта Макконнелла на то, чтобы преодолеть депрессию, моральную и финансовую, обусловленную его неудачным выбором.

— Сделали тебе массаж, сибарит? — спросила Кристал.

— Ты ходил на массаж? — сразу подобрался Боб. Для него, а репортер он был хороший, имела значение каждая мелочь.

— Потом меня потянуло в сон, — ответил Флетч.

— Пожалуй, и я последую твоему примеру, — решила Кристал. — Может, удастся согнать с себя хоть толику жира.

— Кристал, дорогая, — улыбнулся Флетч. — Какая же ты зануда.

— Я?

— Ты говоришь только о своем жире.

Опоздание Флетча привело к тому, что официант одновременно поставил перед ним все блюда: фруктовый и мясной салаты, ростбиф, картофель, зеленый горошек, торт с клубничным кремом и кофе.

— Принести вам что-нибудь выпить? — спросил официант.

— Нет, благодарю, — покачал головой Флетч.

— Потому что все только и говорят о нем, — возразила Кристал.

— Это ответная реакция. Ты же постоянно переводишь разговор на собственный жир, — Флетч пожевал дольки грейпфрута и апельсина. — Плантация Хендрикса дышит историей. Вазочка для фруктового салата, и та старинная.

— Я никогда, никогда не упоминаю собственный жир, — не согласилась с ним Кристал и полезла вилкой в его мясной салат.

— Ты никогда не упоминаешь ничего иного, — Флетч подвинул поближе к себе тарелку с ростбифом. — Ты из той породы людей, которые обожают свою кошку, собаку, яхту, сад или что-то еще, а потому и говорят только об этой чертовой кошке, собаке, яхте… что еще я называл?

— Сад, — подсказала Фредди.

— О чертовом саде, — кивнул Флетч. — Занудство, занудство, занудство.

Кристал заедала салат хлебом.

— Это самозащита.

— Глупости. Тебе не от чего защищаться.

— Я жирная.

— У тебя прекрасная кожа.

— Да еще как много. Кристал потянулась к торту Флетча. Фредерика Эрбатнот посмотрела на Роберта Макконнелла.

— Это Ай-эм Флетчер. Он ладит со всеми.

— Эта глупая, навязчивая американская идея! — воскликнул Флетч. — Ну почему все должны казаться истощенными до предела?

Голос Кристал звучал глухо: она набила рот тортом.

— Кому бы об этом говорить, но только не тебе. Ты-то не жирный.

— В каждом тощем, — изрек Флетч, — сидит толстяк, жаждущий вырваться наружу.

С полным ртом, Кристал искоса глянула на Флетча, и более не смогла сдержаться. Она и Флетч начали смеяться, смеяться, смеяться. Левой рукой Кристал держалась за бок, правую, с салфеткой, поднесла ко рту.

Фредерика Эрбатнот и Роберт Макконнелл, смотрели на них, даже не улыбаясь.

Кристал протянула руку к чашке кофе. Флетч забарабанил кулаком по столу.

— Кофе не тронь!

От смеха Кристал едва не свалилась со стула.

Роберт Макконнелл подозвал официанта.

— Принесите что-нибудь выпить. А то мы никак не развеселимся.

Официант оглядел пустые бокалы, вопросительно посмотрел на Флетча.

— Флетч? — спросил Боб.

— Мне все равно.

— Принесите ему бренди. Ему надо успокоиться.

— И еще один кусок торта, — добавила Кристал. — А не то я умру от голода.

Флетч отодвинул тарелку.

— Больше я есть не могу. Слишком много смеялся, — он повернулся к Кристал. — Хочешь доесть, Кристал?

— Конечно.

Но тарелка так и осталась перед Флетчем.

— С кем вы разговаривали у себя в номере? — спросила Флетча Фредди.

— Разговаривал?

— Я не подслушивала, но стены тут тонкие.

— И вы все слышали через стену?

— У меня сложилось впечатление, что вы репетировали речь.

— Репетировал речь?

— Другого голоса я не слышала.

— Я говорил с Кристал. По телефону.

— Нет, — Фредди покачала головой. — Вы записывали свой голос на магнитофон, а потом прослушивали запись.

— Да, я воспользовался магнитофоном. Записал кое-что для себя.

— На какую тему? — Боб откинулся на спинку стула, чтобы официант смог поставить перед ним полный бокал.

— Я знаю! — вмешалась Кристал. — Великий специалист по части журналистских расследований, Ирвин Морис Флетчер, выяснил, кто убил Уолтера Марча.

— Пусть это покажется странным, но выяснил, — кивнул Флетч.

— Кто же? — прямо спросила Фредди.

— Роберт Макконнелл, — ответил Флетч.

Фредди глянула на Боба.

— Мотив?

— Несколько лет тому назад газеты Марча поддержали оппозицию. И увели конфетку буквально из-под носа Боба. Не так ли. Боб? — лицо Макконнелла чуть побледнело. — Кандидат Боба мог и победить, если бы газеты Марча не приняли сторону его соперника. Боб попал бы в Белый Дом. А вместо этого ему пришлось вернуться за прежний обшарпанный металлический стоя в редакции, да еще с крупными долгами банку.

Взгляды мужчин перекрестились. Флетч чуть улыбался.

— На какую тему? — повторил Боб. Флетч пожал плечами.

— О путешествиях. Я приехал из Италии. Между прочим, кто-нибудь видел Младшего?

Возраст Уолтера Марча младшего приближался к пятидесяти, но его по-прежнему звали Младший.

— Я слышала, он пьет, — подала голос Кристал.

— Джейк Уилльямс увез его и Лидию на машине. Проветриться, — Боб откинулся на спинку стула. — Чтобы они хоть немного отвлеклись от случившегося.

— То есть полиция требует, чтобы миссис Марч и ее сын оставались на этом чертовом конгрессе? — спросила Фредди. — Какая жестокость.

— Полагаю, они могут избрать этот путь, — кивнул Боб. — Если захотят.

— Когда за твоей спиной могущество «Марч ньюспейперз», можно рассчитывать на всемерное содействие и дружелюбие властей.

— По крайней мере, внешнее, — пробурчал Боб.

— О, перестаньте, — отмахнулась дама, заявившая ранее, что приехала от журнала «Ньюсуорлд», но, похоже, не знакомая с хитросплетениями журналистских отношений. — В наши дни газеты не так уж и могущественны, как бывало.

Трое газетчиков переглянулись.

«Марч ньюспейперз»? — переспросила Кристал Фаони.

— Еще как могущественны, — возразил Роберт Макконнелл.

— Да, — подтвердил Флетч, — они печатаются и продаются двенадцать месяцев в году.

За главным столом по стеклу застучала ложечка.

— Начинается, — Боб обреченно вздохнул. — Послеобеденная отрыжка.

Флетч развернул стул, лицом к возвышению. — У кого-нибудь есть сигара? — поинтересовался Боб. — Я давно мечтал о том, чтобы выдохнуть струю Выма в нос Хаю Литваку. На возвышение поднялась Хелена Уилльямс.

— Эта штуковина работает? — спросила она микрофон.

Многократно усиленный голос отразился от стен.

— Нет! — ответила аудитория.

— Разумеется, нет! — ответила аудитория.

— Спроси еще раз, Хелена! — попросила аудитория

— Добрый вечер, — поприветствовала Хелена собравшихся.

Сидящие за столами перестали скрипеть стульями и откашливаться.

— Несмотря на трагические обстоятельства, связанные со смертью президента Ассоциации американских журналистов, Уолтера Марча… — она запнулась, тяжело вздохнула, но переборов себя, продолжила, — …я рада видеть вас всех. Добро пожаловать на сорок девятый ежегодный конгресс Ассоциации американских журналистов.

Уолтер Марч собирался обратиться к вам с приветственной речью, но…

— Но старину Марча отправили домой в гробу, — прошептал Роберт Макконнелл.

— Разумеется, никто из нас не сумеет заменить его. Так что давайте вспомним все хорошее, что он сделал для Ассоциации и для каждого из нас и для нас всех за те долгие годы…

— Тут есть что вспомнить, — пробурчал Роберт Макконнелл.

— Это точно, — поддержала его Кристал Фаони.

— …и почтим его память минутой молчания.

— Эй, Флетч, у тебя есть колода карт, — громким шепотом нарушил Роберт Макконнелл пожелание Хелены..

За другим столиком Тим Шилдз замахал рукой, подзывая официанта с полным бокалом. — Я уверена, что причиной тому не эти трагические обстоятельства, но президент Соединенных Штатов отменил свое выступление на нашем конгрессе, назначенное на среду.

— Жаль, — Боб посмотрел на Флетча. — Я привез с собой двое ножниц.

— …Однако, вице-президент сможет приехать.

— Администрация решила, что полностью игнорировать нас не стоит, — прокомментировала Кристал Фаони. — Собственно, что такого произошло? Удар в спину — наша излюбленная практика. Просто на этот раз он нанесен более открыто.

— И еще одно объявление, прежде чем я дам слово Хаю Литваку. Позвольте представить вам Эндрю Нила, капитана полиции штата Виргиния, который ведет расследование убийства бедного Уолтера…

И Хелена отступила от микрофона.

Из-за столика у двери поднялся мужчина с коротко стриженными, тронутыми сединой волосами, с военной выправкой, пусть и в гражданской одежде, и направился к возвышению.

— Готов поспорить, он скажет: «Последнее по счету, но не по значению», — отреагировал Боб Макконнелл.

Чуть покраснев, капитан Нил наклонился к микрофону.

— Добрый вечер, — приятный, бархатный баритон. — Примите мои соболезнования в связи с трагической гибелью президента вашей ассоциации.

— Принимаем, принимаем, — покивал Боб.

— Во-первых, я хочу попросить вас не отменять ваш конгресс. Разумеется, смерть Уолтера Марча наложит отпечаток на ваши заседания…

— Еще как наложит, — буркнул Боб.

— …но, заверяю вас, мы приложим максимум усилий, чтобы как можно меньше мешать вам заниматься своими делами.

Во-вторых, нам, разумеется, понадобятся показания всех тех, кто находился на Плантации Хендрикса в время этого трагического происшествия. Заранее благодарю вас за содействие расследованию.

В-третьих, я понимаю, что сейчас меня окружают лучшие репортеры мира. Откровенно говоря, я ощущаю себя Даниилом в клетке со львами. Каждый из вас полагает, и это абсолютно справедливо, что ваши газеты, также теле— и радиокомпании должны наиболее полно освещать расследование, а потому обещаю держать вас в курсе происходящего. Но, пожалуйста, поймите, что мне поручено нелегкое дело. Многие уже обращались ко мне с вопросами. Я могу ответить на все, но тогда у меня не останется времени на расследование. Если мы выявим важные улики, будьте уверены, вы о них узнаете первыми. А потому я хотел бы попросить вас не давать волю воображению и не муссировать слухи и досужие домыслы.

— Сейчас, — шепнул Флетчу Боб.

— И последнее, по счету, но не по значению, — капитан Нил его не подвел. — Если кому-то из вас известна важная информация, которая может помочь нам в розыске убийцы, мы надеемся, что вы поделитесь ею со мной или с моими сотрудниками.

Сегодня утром здесь, на Плантации Хендрикса, кто-то убил Уолтера Марча. Убил не спонтанно, но обдуманно, тщательно все подготовив. С той минуты ни один человек не покинул отель. Так что убийца среди нас, возможно, даже в этом зале.

Повторюсь, я с благодарностью приму любую помощь.

Капитан Нил оглядел зал, выпрямился.

— Благодарю за внимание.

— Хороший парень, — похвалил его Боб. — И, похоже, знает свое дело.

— Умный и порядочный, — добавила Кристал.

— Неудачник, — высказала свою точку зрения Фредди Эрбатнот.

— Готов поспорить, он скажет: «Не убивайте гонца», — откликнулся Боб Макконнелл на появление у микрофона Хая Литвака.

Кристал и Флетч лишь пожали плечами. Хая Литвака, ведущего вечернего информационного выпуска, уважали и ценили все, кроме журналистов, большинство из которых просто ему завидовали.

Симпатичный, держащийся с достоинством, с безупречными манерами, хорошо поставленным голосом, знающий себе цену. Хай Литвак уже многие годы получал фантастическое жалование. Пожалуй, он был самым богатым журналистом.

Завидовали ему еще и потому, что в своем деле ему также не было равных.

В отличие от телекомментаторов других программ, он старался концентрировать внимание зрителей на новостях, а не на собственной персоне. И интервью в прямом эфире он строил по-своему: никогда не старался подвести к желаемому ответу ни зрителей, ни гостя программы.

Завидовали также его известности, ибо без Литвака не обходилось ни одно крупное событие.

Хай Литвак издавна обосновался на самом верху.

Рядом с ним за главным столом сидела его жена, Кэрол.

— Добрый вечер, — знаменитый голос наполнил зал. — Когда мне предоставляют возможность выступить, я стараюсь затронуть те темы, о которых меня наиболее часто спрашивают, независимо от того, хочу я говорить о них или нет.

В последнее время более всего мне задают вопросы о терроризме, вернее о том, должно ли телевидение показывать результаты террористических актов, не способствует ли оно тем самым пропаганде терроризма, не подвигает ли будущих террористов на новые безумства.

Я ненавижу показывать то, что вытворяют террористы. Я ненавижу читать об их деяниях. Я ненавижу сообщать об этом телезрителям. Наверное, в таком отношении к терроризму я не одинок.

Но не телевидение создало терроризм. Терроризм, как и любая другая форма преступления или безумия, заразителен. Он возобновляет себя сам.

Один случай терроризма вызывает два других, а потом идет цепная реакция.

Никогда еще этот социальный феномен, когда одни террористические акты стимулировали все новые и новые, не проявлялся столь ярко, как в начале двадцатого столетия.

А тогда никто и подумать не мог не только о выпусках телевизионных новостей, но и о самом телевидении.

Террористический акт — это событие. Это новости.

И наша работа — доносить новости до людей, нравятся они нам лично или нет.

— Сейчас, — прошептал Боб Макконнелл.

— Обвинять телевидение в распространении терроризма, — продолжил Хай Литвак, — только потому, что оно показывает последствия террористических актов, все равно, что убивать гонца, принесшего плохую весть…

Глава 11

В уединении спальни Кэрол говорила мужу: «…наверное, не смогу свыкнуться с этим, даже если доживу до ста лет».

— С чем?

— С тобой.

Из динамиков послышалось булькание.

Прежде чем уйти на обед, Флетч настроился на комнату Леоны Хэтч, номер 42, чтобы убедиться, все ли с той в порядке и, если потребуется, придти на помощь. Он ожидал, что на пленку запишется лишь похрапывание да «Хр-р-р-р-р».

Но удивительная машина сработала иначе.

Как и все государственное, она обладала собственной системой приоритетов.

Поначалу он услышал храп Леоны Хэтч из номера 42 по приемному блоку 22. Затем зажглась лампочка приемного блока 21 и из динамика раздался шум спускаемой воды в туалете номера 48, который занимал Шелдон Леви. Следом включился приемный блок 4 и Элеанор Иглз из четвертого «люкса» пожаловалась Флетчу: «…Одеваться к обеду, чтобы выслушивать глупости, изрекаемые Хаем Литваком. Ужасно! Но, не приди я, „Ти-ви гайд“[84] на трех страницах поминал бы мой снобизм и неуважение к этой звезде американской журналистики…». А уж потом приемный блок 2 донес до него разговор Кэрол и Хая Литвак из пятого «люкса».

По всему выходило, что приоритетным становился источник шума, регистрируемый микрофоном с меньшим порядковым номером.

Флетч просмотрел заимствованный у телефонисток список, с проставленными им самим номерами микрофонов и, к собственному удивлению, обнаружил, что разместил микрофоны едва ли не в полном соответствии с заложенной в машину схемой.

Во всяком случае, приемный блок 1 держал его в курсе происходящего в двенадцатом «люксе», куда перевели Лидию Марч и Уолтера Марча, младшего. Микрофон 2 стоял у Литваков в пятом «люксе», 3 — у Хелены и Джейка Уилльямсов в седьмом, 4 — у Элеанор Иглз в девятом. В третьем «люксе», пока пустующем, там убили Уолтера Марча, Флетч установил микрофон номер 5. В комнате 77, куда поселили Фредерику Эрбатнот — микрофон номер 23.

— Просто чудо, — похвалил Флетч доставшуюся ему машину. — Ходит, говорит, кричит «Мама!» и писает настоящим апельсиновым соком.

Хай Литвак довольно долго полоскал свое знаменитое горло. Весь этот процесс Флетч добросовестно зафиксировал на магнитофонной ленте.

— Взять хотя бы тебя, самого удачливого, самого уважаемого журналиста в стране, в целом мире, к тому же, мультимиллионера. А тем не менее, ты не можешь сказать все, что хочешь, всю правду, — укоряла мужа Кэрол.

— О чем ты? — голос Литвака звучал устало.

— Вот и в сегодняшнем выступлении ты говорил одно, а мне, о том же терроризме и телевидении, совсем другое.

Постельный разговор, начатый женой, не вызывал у Хая Литвака ничего, кроме скуки.

— Чем больше времени мы уделяем террористам и убийцам, тем больше желающих совершать акты террора и убийства лишь ради саморекламы. Я упомянул и об этом. Слишком много людей жаждут попасть в объектив телекамеры, даже с пистолетом в руке, в наручниках или лежа на мостовой, прошитыми пулями полицейских… что еще из сказанного внизу я должен повторить тебе? Я признал, что такое положение существует. Но я не знаю, что с этим делать. И никто не знает. Новости есть новости, и редко они бывают хорошими.

Женский вздох.

— Мне ты говорил иное.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Отлично понимаешь. Раз за разом ты повторял мне, что показ актов терроризма повышает рейтинг телепрограммы, а потому все компании стараются перещеголять друг друга. А особенно им нравится выносить на экран не итог, но сам процесс.

— Драматичность ситуации всегда берет зрителей за живое.

— Да, люди не могут оторваться от телевизоров, если видят себе подобных под дулами автоматов. А еще лучше, с приставленными к горлу ножами. Ты сам это говорил.

— Да, — признал Литвак, — говорил. Тебе.

— Но не сказал об этом сегодня. В своей речи. Стоит вам узнать о террористическом акте, как весь отдел новостей приходит в движение. Ты мчишься на студию, днем или ночью. Люди включают телевизоры. Зрительский рейтинг поднимается.

— Потому что все любят смотреть хорошую драму.

— А рекламные ролики видят большее число потенциальных покупателей. Вот какой-то псих из Чикаго, или из Кливленда, захватил заложниками двадцать человек, чтобы выразить свой протест обществу, а по всей стране в директоратах больших и маленьких компаний радостно потирают руки, потому что этот псих помогает распродавать произведенные обществом товары, тем самым способствуя дальнейшему процветанию общества.

— Все мы трудимся ради процветания общества.

— Ты это говорил. Мне. Почему же ты не донес эту мысль до сегодняшних слушателей? Или ты так слился с обществом, что не можешь высказать истинные мысли, как требует твой журналистский долг?

— Нет, — ответил Хай Литвак. — Я — хороший журналист, а потому оставляю цинизм при себе.

Последовала долгая пауза. Флетч ожидал, когда же его чудесная машина переключится на другой микрофон. И уже намеревался переключить ее сам, вручную, когда в динамике вновь раздался голос Кэрол Литвак: «О, Хай. Ты даже не понимаешь, о чем я говорю».

— Наверное, нет, — сонный ответ.

— Сегодня днем ты примчался в Виргинию и сразу же записал на пленку панегирик Уолтеру Марчу для вечернего выпуска новостей. «Мы все потрясены убийством великого журналиста Уолтера Марча из „Марч ньюспейперз“, — она имитировала интонации мужа. — Жизнь его трагически оборвалась на конгрессе Ассоциации американских журналистов, председателем которой он являлся».

— И что в этом плохого?

— Ты даже не знал Уолтера Марча. По-настоящему. — Человек — не остров, надеюсь, тебе это известно.

— Ты встречался с ним несколько раз, а потом всегда говорил о нем одно и тоже. Нахал.

— Кэрол? Как насчет того, чтобы поспать?

— Ты меня не слушаешь.

— Нет. Не слушаю.

— А теперь вы раздуете до небес убийство Уолтера Марча лишь потому, что здесь собрались самые известные журналисты, рейтинг ваших программ зависит от таких вот дешевых драм, вы соперничаете между собой, даже поднимая бокалы «мартини». Наверное, о Второй мировой войне говорилось с экрана меньше, чем вы скажете об убийстве Уолтера Марча.

— Кэрол!

В знаменитом голосе уже не чувствовалось сонливости. Наоборот, создавалось впечатление, будто его обладателю только что сообщили о начале Третьей мировой войны.

— Ты по-прежнему не понимаешь, о чем я говорю.

— Мне что, уйти спать в гостиную?

— Ты не отдаешь себе отчет, что делаешь, — гнула свое Кэрол. — Тебе это не под силу.

— Кэрол…

— Раздувая убийство Марча, вы толкаете кого-то другого, а таких, жаждущих известности, сотни, к мысли о том, не сможет ли он всадить нож или ножницы, а может, что-то иное в спину еще одного, не менее знаменитого американского журналиста.

— Кэрол, ради Бога!

— Мне остается лишь надеяться, что следующим за Марчем убьют не тебя.

Флетч переключился на приемный блок 22 и три минуты вслушивался в храп Леоны Хэтч.

Методом проб и ошибок он выяснил, что переключения с блока ни блок можно добиться, нажав и подержав соответствующую кнопку.

Через блок 23 до него донесся шум льющейся воды и голос Фредерики Эрбатнот: «Теперь помоем левое колено… А теперь правое…»

— Хорошие колени, — покивал Флетч. — Но предательское сердце.

Приемный блок номер 8 стоял в «люксе» известного сатирика Оскара Перлмана, еженедельную колонку которого печатали многие газеты.

— …платишь пять долларов, а получаешь не сигару, а какую-то дрянь.

— А где сейчас возьмешь хорошие сигары?

— Я играю. Две карты.

— Литвак…

Оскар Перлман написал пьесу и несколько книжек, часто выступал на телевидении, поэтому Флетч узнал его голос.

Относительно остальных он не мог сказать ничего определенного. Даже не знал, сколько народу собралось у Перлмана. Правда, предположил, что это нью-йоркские газетчики.

— Паршивая пустышка.

— Кто это говорит о Литваке?

— А вы сразу поняли, о ком речь? Я пас.

— Он просто красавчик, — вставил Перлман.

— Он не журналист, а актер.

— Нам, уродам, не остается ничего другого, как завидовать ему, — признал Перлман, — потому что он симпатяга.

— Никакой он не актер. Кто-нибудь видел, как он паясничал в вечернем выпуске новостей?

— Какую часть годового дохода он зарабатывает своей физиономией, Уолтер?

— Физиономией и голосом? Тридцать процентов.

— Девяносто, Оскар. Девяносто.

— Он выглядит, как отец любого из зрителей. Когда его видели в последний раз. Выставленного в гробу.

— Кому сдавать?

— Иногда, парни, зависть застилает вам глаза и вы забываете, что Хай Литвак — хороший журналист, — не согласился Оскар Перлман.

— Хороший журналист?

— Не мешай, я сам соберу карты. От твоей нерасторопности так и тянет выпить.

— Дерьмо.

— Оскар, кажется, я видел тебя в столовой, когда Хай Литвак произносил речь. Мне даже показалось, что ты сидел за соседним столиком.

— Каюсь, сидел.

— Ты слышал его речь и по-прежнему утверждаешь, что Хай Литвак хороший, честный журналист?

— Эта речь написана для заседания дамского общества где-нибудь в Огайо, — вмешался кто-то еще. — Но не для коллег, Оскар.

— Это правда, — согласился Перлман.

— Заносчивый, самодовольный мерзавец.

— К чему столь суровая оценка? — спросил Перлман. — Он отнюдь не первый оратор, ошибшийся со слушателями. Что же ему делать? Повеситься на шнуре микрофона?

— По крайней мере, он мог попросить одного из своих бесчисленных подчиненных написать ему новую речь специально для нас.

— Вы завидуете ему и потому, что его годовой доход исчисляется суммой со многими нулями.

— Твой тоже, Оскар, — изрек кто-то после долгой паузы.

— Согласен. Только вы нашли способ заставить меня поделиться с вами — за покерным столом. Ему ответил дружный смех.

— Оскар защищает Хая, потому что они оба достигли вершины. Самые богатые журналисты.

— Совершенно верно, — согласился Оскар. — Только Литвак умнее меня. Он не играет в покер.

— Ты собираешься написать в своей колонке о смерти Уолтера Марча, Оскар?

— Я не вижу ничего забавного в том, что человеку всадили в зад ножницы. Даже я не смогу заставить читателей смеяться над этим.

— Не может быть.

— Две двойки. Два короля.

— Тебе не повезло. Пять в масть.

— Нет, не смогу.

— В какую сумму обошелся тебе Уолтер Марч, Оскар?

— Дело не в деньгах. Я горюю.

— А я думаю, ты мог бы предъявить ему солидный счет. Во-первых, когда ты работал на него в Вашингтоне, он много лет не разрешал тебе печатать твою колонку в других издательствах. Не печатал ее даже в своих газетах.

— Он говорил, что смешное в Вашингтоне не покажется таковым в Далласе. Насчет Далласа он ошибался.

— А когда ты все-таки вышел на другие издательства, он подал на тебя в суд, утверждая, что колонка создана в его газете, а потому авторское право принадлежит ему.

— Никто не сумел разбогатеть, работая у Уолтера Марча.

— Так сколько все это тебе стоило, Оскар?

— Ни цента.

— Ни цента?

— Нельзя отсудить талант.

— Ты не откупился от него?

— Разумеется, нет.

— А услуги адвокатов?

— Что-то пришлось заплатить.

— Ты обиделся?

— Еще как. Так и не простил его. Откровенно говоря, и не прощу. Никогда.

— А он разом сменил тактику, да? Начал зудеть, что твоя колонка должна печататься в его газетах. Так?

— Этот мерзавец третировал меня из-за каждого заключенного договора, в каком бы захолустье не издавалась эта газета.

— И такое тянулось долгие годы. Так, Оскар?

— Что мы тут делаем, играем в карты или готовим статью?

— Я ничего не понимаю, — другой голос. — Уолтер Марч все эти годы сидел у тебя на хвосте. Так с чего сейчас горевать, Оскар?

— Ты наверное не знаешь, какими методами пользовался Уолтер Марч?

— Вы только посмотрите. Девятка, десятка, дама.

— Скажи мне.

— Шантаж. Постоянный шантаж.

— Этот сукин сын держал на службе не только журналистов, но и частных детективов, — еще один голос. — Последних числом поболе, да и платил он им лучше.

— И не требовал от них материалов в номер.

— Скользкий тип. Очень скользкий.

— Дерьмо. Сукин сын. Я пас.

— То есть Уолтер Марч шантажировал тебя, Оскар?

— Нет. Но пытался. Держал меня под постоянным наблюдением. Я лечу первым классом, один из его подонков — вторым. В какой бы город я не приезжал, в вестибюле отеля меня уже ждали, дабы убедиться, что я поднимаюсь по лестнице один. Мелочь, конечно, но приятного мало.

— И организовывал это высокоуважаемый праведный Уолтер Марч?

— Высокоуважаемый праведный Уолтер Марч, президент Ассоциации американских журналистов. Ты голосовал за него? Дай мне одну карту, и непременно короля треф.

— Я благодарен ему, — Оскар Перлман. — Все эти годы он держал меня в форме. Я даже ни разу не солгал жене.

— Оскар, и ты по-прежнему не находишь ничего забавного в том, что кто-то всадил ножницы ему в зад?

— Для колонки нужно найти что-нибудь посмешнее.

— Как я понимаю, мы спим не вместе?

— Кто это? — спросил Флетч в телефонную трубку. Часы показывали двадцать минут второго. Он спал уже полчаса.

— Черт бы тебя побрал! — ответила Фредди Эрбатнот. — Будь прокляты твои глаза, твой нос, твой конец.

В трубке раздались гудки отбоя.

Не то, чтобы Флетч не думал об этом.

Он знал, что Фредди помыла колени.

Глава 12

Вторник.

8:30 А. М.[85] Молитва, завтрак.

Оранжерея.

Когда он вошел в комнату, телефон трезвонил вовсю.

Прежде чем ответить, он снял мокрую от пота тенниску.

— Ты видел утренние газеты? — спросила Кристал.

— Нет. Я решил проехаться по округе.

— Проехаться? Ты безработный, но берешь напрокат машину?

— Я безработный и беру напрокат лошадь. На нее уходит меньше бензина.

— Лошадь! Ты говоришь об одном из этих огромных созданий о четырех ногах, которые едят сено?

— То коровы, — ответил Флетч.

— Или лошади, — упорствовала Кристал.

С губ ее сорвалась еще пара-тройка крепких выражений, прежде чем она примирилась с мыслью, что кто-то может встать до рассвета, найти в темноте конюшню, взять напрокат лошадь и поскакать к холмам на востоке, чтобы встретить восход солнца, «даже не вспомнив о завтраке».

Лошадь ему досталась справная, а солнце взошло во всем своем великолепии.

Ни в конюшне, ни возвратившись из нее Флетч не увидел мужчины в джинсовом костюме с коротко стриженными курчавыми седыми волосами, два дня назад подошедшего на автостоянке к массажистке, миссис Лири, чтобы справиться о прибытии Уолтера Марча.

— Я хочу прочитать тебе один абзац из статьи Боба Макконнелла в вашингтонской газете Марча об убийстве старого мерзавца.

— Места для нее не пожалели?

— Чуть ли не вся газета посвящена Марчу. Две страницы одних фотографий, начиная с его крестин.

— Он этого заслуживает. Высокоуважаемый праведный Уолтер Марч.

— Короче, Боб зацепил тебя.

— Правда?

— Послушай, что он пишет. Сначала перечисляет имена знаменитостей, прибывших на конгресс. А затем следующее: «Участвует в конгрессе и Ирвин Морис Флетчер, который, хотя и не был признан виновным, играл заметную роль в судебных разбирательствах касательно убийств, совершенных в Калифорнии и Массачусеттсе. В настоящее время безработный, Флетчер работал в одной из газет Марча».

Флетч снимал джинсы. Ночью он слышал, как Макконнелл диктовал статью по телефону.

— Как говорится, око за око, Флетчер. Мне кажется, тебе более не следует обвинять Боба Макконнелла в убийстве. Даже в шутку. И уж по крайней мере, в его присутствии.

— Да кто шутил?

— Среди собравшихся на конгресс есть очень злые люди.

— Кто этого не знает.

— Идешь на завтрак?

— Сначала должен принять душ.

— Не смею тебя задерживать.

Глава 13

9:30 А. М.

БОГ УМЕР ИЛИ ПРОСТО В ДЕПРЕССИИ?

Выступление преподобного Джеймса Холфорда.

Оранжерея.

10:00 А. М.

ЕСТЬ ЛИ ТАМ КТО-НИБУДЬ?

Семинар секции еженедельных изданий.

Коктейль-холл Бобби-Джо Хендрикса.

Флетч завтракал в своем номере, слушая, как Эндрю Нил, капитан полиции штата Виргиния, ведет допрос Лидии Марч и Уолтера Марча, младшего, в двенадцатом «люксе».

Началось все с взаимного обмена любезностями. Капитан Нил: «Я понимаю, что для вас это невыносимо трудно, миссис Марч». Лидия: «Я знаю, что это необходимо». Капитан: «Благодарю вас. Я вам искренне сочувствую. Только крайняя необходимость вынуждает меня беспокоить вас в такую минуту…»

По ходу диалога Флетч умял половину грейпфрута.

Младшего пришлось звать из спальни.

— Реакция у него сегодня замедленная, — миссис Марч. — За всю ночь мы не сомкнули глаз.

— Привет, капитан, — голос Младшего звучал не так четко, как капитана или Лидии.

— Доброе утро, мистер Марч. Примите мои соболезнования, но, как бы мне этого не хотелось, я обязан…

— Совершенно верно. Как бы вам этого не хотелось.

— Если вы еще раз повторите, при каких обстоятельствах нашли… Вы не будете возражать, если я включу диктофон?

— Диктофон? — переспросил Младший. — Разумеется, нет, капитан. Делайте все, что считаете нужным.

— Тогда мне не придется во всем полагаться на память и, скорее всего, более я вас не побеспокою. Наиболее важным определить точное время этого… инцидента.

— Инцидента! — воскликнул Младший.

— Извините, — в голосе капитана звучала печаль. — Я не смог подобрать подходящего слова.

— Это заметно.

— Особенно нас интересует…

— Я сделаю все, что могу, капитан, — Лидия. — Только мне…

— Миссис Марч, прошу вас, опишите все, с мельчайшими подробностями, начиная с того мгновения, как вы проснулись вчера утром.

— Хорошо. Мы, Уолтер и я, собирались позавтракать в восемь утра с Хеленой и Джейком Уилльямс. Хелена — исполнительный секретарь Ассоциации, и мы хотели в последний раз проверить, все ли в порядке. Вы понимаете, обсудить проблемы, которые могли еще возникнуть перед началом конгресса…

— Вы предполагали, что они возникнут?

— Что?

— Проблемы.

— Нет. В общем-то, нет. Была одна загвоздка с президентом.

— Президентом чего?

— …Соединенных Штатов.

— О. И в чем она заключалась?

— Простите?

— Я про загвоздку, связанную с президентом Соединенных Штатов.

— Ну, видите ли, он не играет в гольф.

— Я знаю.

— Намечалось, что он прибудет на вертолете в три часа дня. И мы никак не могли решить, чем занять его до обеда. Все президенты Соединенных Штатов играли в гольф. Практически все. На прежних конгрессах президент по приезде отправлялся на поле для гольфа, вместе с несколькими представителями прессы. Его, естественно, фотографировали, чтобы публика видела, что мы, как можем помогаем ему, даем возможность расслабиться, отвлечься от насущных дел, что президент и пресса на короткой ноге, знаете ли, и благоволят друг к другу.

— Я понимаю.

— Но президент, нынешний президент, не играет в гольф. Вечером мы тоже говорили об этом, предлагая разные варианты, чем занять президента Соединенных Штатов на четыре часа. Вот Джейк, то есть мистер Уилльямс, предложил запустить в бассейн карасей и дать президенту, чтобы он всех их выловил. Ой, наверное, мне не следовало это говорить. А, Младший?

— И что вы решили?

— Кажется, склонялись к футбольному матчу. Президент и агенты Секретной службы против команды журналистов. Только на Плантации Хендрикса нет футбольного поля. Да и где оно есть? И потом, Джейк задал резонный вопрос, а как будет истолкована победа сборной прессы над президентом Соединенных Штатов?

— Действительно, как, мистер Нил? — подал голос Младший.

— Нормально, — ответил капитан. — Миссис Марч…

— Вице-президент, слава Богу, играет в гольф, — откликнулась та.

— В котором часу вы проснулись, миссис Марч?

— Точно сказать не могу. В четверть восьмого? Двадцать минут? Я услышала, как закрылась дверь «люкса».

— Это я выходил в вестибюль за газетами, — пояснил Младший.

— Уолтер уже поднялся с постели. Он давно взял за правило вставать раньше меня. Я слышала, что он в ванной. Полежала несколько минут, дожидаясь, пока он выйдет оттуда.

— Дверь в ванную была закрыта?

— Да. Потом в гостиной включили телевизор. Утренний выпуск новостей. Я встала и пошла в ванную.

— Извините. Как мог ваш муж попасть из ванной в гостиную, минуя вашу спальню?

— Он прошел через спальню Младшего. Не хотел беспокоить меня.

— Миссис Марч, то есть вы говорите, что вчера утром не видели вашего мужа?

— О, капитан Нил.

— Извините. Я имею в виду, живым.

— Нет, не видела.

— Как же вы узнали, что в ванной был он?

— Капитан, мы поженились пятьдесят лет тому назад. За это время привыкаешь к определенным звукам, свойственным членам семьи. Их узнаешь даже в отеле.

— Понятно. Вы были в ванной. В гостиной работал телевизор…

— Я услышала, как дверь «люкса» снова закрылась, и решила, что Уолтер пошел вниз выпить чашечку кофе.

— Но телевизор не выключил?

— Нет.

— Значит, закрывшаяся дверь могла означать, что кто-то вошел в гостиную?

— Нет. Поначалу я подумала, что вернулся Младший, но поняла, что ошиблась.

— Почему?

— Я не услышала их разговора.

— А они бы заговорили?

— Обязательно. О заголовках. Газетах. Выпусках новостей. Мой муж и сын — газетчики, капитан Нил. Каждый день появляется что-то новое.

— Да. Разумеется.

— Взяв газеты, я прошел в кафетерий и позавтракал, — добавил Младший.

— Итак, миссис Марч, вы слышали, как вновь закрылась входная дверь, но ваш муж никуда не ушел. И вы думаете, что никто не входил в гостиную, потому что он ни с кем не заговорил?

— Полагаю, все так. Естественно, я могу ошибиться. Но я пытаюсь вспомнить все, как было.

— Извините, пожалуйста, но вы уже находились в ванной, когда услышали, как второй раз закрылась входная дверь?

— Я ложилась в ванну. По утрам я не принимаю душ. Видите ли, еще в молодости я поняла, что не могу уложить волосы, как мне того хочется, если утром принимаю душ.

— Ясно. То есть ванну вы уже наполнили?

— Да. Пока чистила зубы. И все такое.

— Значит, в определенный период времени, пока наполнялась ванна, вы ничего не могли слышать. Ни закрывающейся двери, ни телевизора.

— Наверное, нет.

— То есть вы услышали, как второй раз закрылась дверь, когда ложились в ванну. И по всему получается, в этот момент из «люкса» кто-то вышел.

— О, ну конечно. Вы совершенно правы.

— Сын ваш еще не пришел, муж — не ушел, и вы не услышали их разговора в гостиной. Другого объяснения я не нахожу.

— Какой же вы умный!

— И что потом? Вы лежали в ванной…

— Точно я сказать не могу. Но мне показалось, что дверь открылась. Наверняка, так оно и было. Потому что, когда я вышла в гостиную, когда увиде… увиде… дверь в коридор была открыта.

— Успокойся, мама.

— Извините, капитан Нил. Мне так тяжело.

— Может, вы хотите прерваться? Выпить кофе? Или чего-нибудь еще?

— А может, и вам налить чего для бодрости, капитан Нил?

— Для бодрости?

— Я смешиваю себе «Кровавую Мэри».

— Мне не надо, Младший.

— Да и мне, пожалуй, рановато.

— Так давайте продолжим. Я услышала кашель Уолтера. Он никогда не кашляет. Даже по утрам. Он никогда не курил… Потом он захрипел. Я крикнула: «Уолтер! Что с тобой? Уолтер?

— Не надо так волноваться, миссис Марч.

— Хрипы прекратились, и я подумала, что с ним все в порядке. Зазвонил телефон. Уолтер всегда снимал трубку после первого же звонка. А тут телефон прозвонил дважды, трижды. Вот когда я испугалась. Крикнула: «Уолтер!» Потом выскочила из ванны, схватила полотенце, открыла дверь в спальню…

— Чью спальню?

— Нашу. Мою и Уолтера… Уолтер стоял на коленях у кровати, словно не мог залезть на нее… Он пришел из гостиной… Дверь между ней и спальней была открыта… Ножницы… Я ничего не могла поделать… Он начал сползать на пол… Мужчина он. был крупный… Я бы не сумела удержать его, даже если бы смогла сдвинуться с места! Упав на пол, он перекатился на спину… ножницы… лицо его так побледнело… Капитан Нил, на его губах появились кровавые пузыри…

— Мистер Марч, почему бы вам не дать вашей матери глотнуть из бокала.

— Выпей, мама.

— Нет, нет. Сейчас все пройдет. Один момент.

— Ты только пригуби.

— Нет.

— Если хотите, остальное мы можем перенести на потом, миссис Марч.

— Я даже не помню, как прошла через гостиную, как оказалась в коридоре. В голове у меня вертелось только одно — Хелена, Хелена, Джейк… Я знала, что они в седьмом «люксе»… Вечером мы выпили по паре коктейлей… По коридору шел какой-то мужчина… Я видела его со спины… На ходу он раскуривал сигару… Сзади я не узнала его… Побежала к нему… Потом поняла, кто он… Метнулась к двери Хелены и забарабанила по ней кулаками… Хелена, наконец, открыла дверь. В халате. Джейка не было…

— Миссис Марч, вы вернулись в свой номер?

— Моя мать более не заходила туда.

— Я упала на кровать Хелены. Меня оставили одну. Надолго. Я слышала громкие разговоры в других комнатах. Ко мне зашла Элеанор Иглз. Я попросила ее найти Младшего…

— В тот момент вы уже знали, что ваш муж мертв.

— Не могу сказать, что я тогда знала, а что — нет. Я знала, что он упал на ножницы. И попросила найти Младшего.

— Где вас нашли, мистер Марч?

— Я был в кафетерии. Услышал, что в вестибюле кто-то зовет меня. Вышел, вижу, портье машет мне рукой, держа в другой телефонную трубку. Элеанор Иглз звонила по внутреннему телефону. Я тут же поднялся наверх.

— Что сказала вам мисс Иглз, мистер Марч?

— Сказала, что-то случилось. И моя мать хочет меня видеть. Она в «люксе» Уилльямсов… номер 7.

— Так и сказала: «Что-то случилось?»

— Да. Что-то случилось. Немедленно поднимайтесь наверх. Это Элеанор Иглз. Ваша мать в «люксе» Джейка Уилльямса — номер 7.

— И что все это означало для вас?

— Я и представить себе не мог, с какой стати Элеанор Иглз разыскивает меня. В лифте я подумал, не произошло ли несчастного случая. Я не знал, что и думать.

— Миссис Марч, как вы себя чувствуете?

— Все нормально.

— Миссис Марч, кого вы видели в коридоре?

— Перлмана. Оскара Перлмана.

— Сатирика?

— Если можно так сказать.

— Почему вы не заговорили с ним?

— Я?

— Или я не так понял? Вы сказали, что побежали к нему, но на полпути повернули назад.

— Оскар Перлман дурно относился к моему мужу. С давних пор.

— Мама… ты понимаешь, что говоришь?

— Извините, миссис Марч. Если можно, разъясните ваши слова.

— Видите ли, в свое время Оскар работал в одной из газет «Марч ньюспейперз». Тогда вот он и решил, что может вести юмористическую колонку. Если он чем-то и выделялся, так только ленью. Я никогда не находила его забавным. Однако, Уолтер всячески поддерживал его. Практически создал эту колонку для Оскара. Но, как только она получила постоянное место в газете, Оскар продал ее… и себя… издательскому синдикату… Поступил не по справедливости. Уолтер тогда ужасно расстроился. И даже в прошлом году, когда Уолтер баллотировался на пост президента Ассоциации, Оскар распускал про него грязные слухи. Так, во всяком случае, нам говорили.

— Какие слухи?

— Да всякую глупость. К примеру, что он постарается ввести правило, по которому на выборах президента Ассоциации должны голосовать только журналисты, но не частные детективы.

— Частные детективы? Что он имел в виду?

— О, да кому это известно? Оскар Перлман — дурак.

— Мистер Марч, вы понимаете о каких «частных детективах» идет речь?

— Это все фантазии Оскара Перлмана. У него есть горстка последователей, главным образом, вашингтонские репортеры, все заядлые игроки в покер, которых он развлекает своими выдумками. Я не знаю, «Марч ньюспейперз» славится журналистскими расследованиями. Может, он находит в этом что-то смешное. Честно говоря, не знаю, что он имел в виду. И никто не знает.

— Глупость и ненависть, — пробормотала миссис Марч.

— Миссис Марч, ваш муж был влиятельным человеком. Всю жизнь…

— Я понимаю, о чем вы хотите спросить, капитан Нил. Этой ночью я лежала без сна, думая о том же. Уолтер был влиятельным человеком. У таких бывают и враги. Но не у Уолтера. Его все любили и уважали. Подумайте сами, его же выбрали президентом Ассоциации американских журналистов. Это высокая награда, знаете ли, от коллег, проработавших с ним всю жизнь. А вскорости Уолтер собирался удалиться от дел.

— К слову будет сказано, я бы хотел уточнить, кто возглавит «Марч ньюспейперз» после…

— Младший, разумеется. Он — президент компании. Уолтер был председателем совета директоров.

— Понятно.

— И Уолтер собирался уйти в отставку по истечении срока, на который его выбрали президентом Ассоциации.

— Понятно.

— Ни у кого в мире, капитан, не было повода убивать моего мужа. Да вы сами можете убедиться в этом. Просмотрите утренние газеты. Включите телевизор. Как тепло говорил о нем Хай Литвак. Все журналисты потрясены случившимся. Все они, капитан Нил, любили моего мужа.

Глава 14

11:00 А. М.

БОГ В МОЕЙ ПИШУЩЕЙ МАШИНКЕ, Я ЭТО ЗНАЮ.

Уэртон Круз.

Оранжерея.

ПРЕССА И ТЕКУЩИЕ СОБЫТИЯ: ГНАТЬСЯ ИЛИ СЛЕДОВАТЬ В ОТДАЛЕНИИ.

Семинар секции еженедельных изданий.

Коктейль-холл Бобби-Джо Хендрикса.

— Мистер Флетчер?

Флетч, сидевший в шезлонге рядом с бассейном, искоса глянул на юношу в белых шортах, с надписью ПЛАНТАЦИЯ ХЕНДРИКСА на рубашке.

— Да.

— Вы заказывали корт на одиннадцать утра?

— Я?

— Вы Ай-эм Флетчер?

— Один из нас наверняка.

— Мы ждем вас на корте в одиннадцать часов.

— Благодарю.

— Вам понадобятся ракетка и мячи, сэр?

— Да. И партнер. Утомительно, знаете ли играть в теннис одному. Взад-вперед не набегаешься.

— То есть вам нужен инструктор?

— Не обязательно. Готов играть с кем-нибудь, лишь бы он перебрасывал мячи через сетку.

— Тогда около одиннадцати загляните в комнату инструкторов. Мы приготовим вам ракетку и мячи. Шорты у вас есть?

— Принесите их в мой номер. Семьдесят девятый.

— Обязательно. Размер тридцать?

— Кажется. Попросите коридорного оставить их в номере. Теннисные туфли у меня есть.

— Хорошо.

— Благодарю, — и Флетч закрыл глаза, греясь на солнышке.

Ножки соседнего шезлонга заскрежетали по гравию. Флетч повернул голову, приоткрыл глаз.

— Вы — Фишер, не так ли?

Рядом с ним сидел Стюарт Пойнтон, в зеленой рубашке, темно-бордовых брюках, желтых ботинках, этаком сочетании салата, томатного супа и лимона.

— Флетчер, — поправил его Флетч.

— Совершенно верно, Флетчер. Кто-то говорил мне о вас.

— Кто-то говорит вам о всех и каждом.

Из вежливости Стюарта Пойнтона можно было бы назвать политическим обозревателем.

Но вежливость плохо уживалась со Стюартом Пойнтоном.

В его колонке политике не находилось места: вся она уходила на самих политиков и других власть придержащих.

Обычно колонка состояла из четырех-шести абзацев разнообразных сплетен, как-то: давным-давно сенатор такой-то с женой проводили отпуск в охотничьем домике, принадлежащем корпорации, действия которой рассматривает сейчас возглавляемая им подкомиссия; судью такого-то видели покидающим вечеринку в Джорджтауне в три часа ночи; конгрессмен такой-то слетал в Иран через Цюрих, чтобы повидаться с проживающим там сыном. Достоверность некоторых приведенных в колонке фактов служила достаточным основанием для привлечения Пойнтона к суду.

Вечно рыскающий в поисках грешника, дабы отвратить от греха остальных, за долгие годы он добился минимальных успехов, разве что вызвал у многих желание свернуть ему шею.

— Вы меня знаете? Пойнтон. Стюарт Пойнтон.

— О, — Флетч чутко отреагировал на выказанное Пойнтоном дружелюбие. — Всегда рад.

— Так вот о чем я думаю, — Пойнтон смотрел на свои руки, зажатые меж колен. — Работать мне здесь сложно. Эти собрания, заседания. Дело в том, что все здесь меня знают и… следят за мной, — он глянул по сторонам. — Вы меня понимаете?

— Естественно.

— Трудно работать, тем более вести собственное расследование. Узнать, что же произошло. А убийство Уолча Марча — настоящая сенсация.

— Вы имеете в виду Уолтера Марча?

— Я и сказал — Уолтера Марча. Дело в том, что я могу задавать вопросы, но эти идиоты, съехавшиеся на конгресс, они, похоже, получают удовольствие, вешая лапшу на уши Стюарта Пойнтона. Некоторые уже попытались. Вы даже представить себе не можете, что они мне говорили, да еще глядя прямо в глаза, будто на полном серьезе.

— Ясно, — кивнул Флетч.

— Конечно, винить их не за что. В конце концов, это конгресс. И развлечения и розыгрыши — его неотъемлемая часть.

Флетч приподнял спинку шезлонга.

— Дело в том, что я — Стюарт Пойнтон, — вновь короткий взгляд по сторонам. — Вы меня понимаете?

— Несомненно.

— И я здесь.

— Это точно.

— И весь мир знает, что я здесь.

— Истинно так.

— И здесь, здесь, на Плантации Кендрикса, такое происшествие!

— Плантация Хендрикса.

— Что?

— Хендрикса. Первая буква «Ха».

— Я чувствую, что должен помочь найти убийцу Уолча Марча.

— Уолтера.

— Вы понимаете, как честный, уважающий себя журналист. Интуиция подсказывает мне, что достаточно какого-то пустячка, чтобы схватиться за кончик веревки и распутать весь клубок.

— Да, конечно, но сначала надо найти убийцу и доказать его вину.

— Не без этого.

— Разгадка убийства Уолтера Марча будет неплохо смотреться в вашей колонке. Возможно, вам даже придется уделить этому не один, но два абзаца, — на лице Флетча не мелькнула и тень улыбки.

— Дело в том, что все знают, что я здесь, — тяжело вздохнул Стюарт Пойнтон. — И все знают, что разгадка убийства — сенсация. Но я слишком известен, а потому руки у меня связаны.

— Я вас понимаю.

— Джек Уилльямс говорил мне, что в журналистском расследовании вы — король.

— Вы имеете в виду Джейка Уилльямса?

— Так я и сказал.

— Пожалуй, он не преувеличивал.

— Вчера вечером я спросил его, кто бы мог мне помочь. Выяснил бы кое-что для меня, проверил некоторые версии. Вы безработный?

— Живу на проценты с накопленного ранее состояния.

— То есть, если у вас появится интересный материал, возникнут трудности с его публикацией?

— Да, на первой полосе меня не ждут.

— Я так и думал. Может, мы сможем найти взаимоприемлемый вариант. Вот что я предлагаю, — Пойнтон вновь уставился на зажатые коленями руки. — Вы будете моими ушами и глазами. Понимаете, на вас ляжет сбор информации. Походите вокруг. Пообщаетесь с тем, с другим. Как вы будете добывать сведения, меня не касается. Мне нужны только факты. Посмотрим, что вы сможете откопать. А уж с добычей прошу ко мне.

Вопрос, вертящийся на языке Флетча, так и остался невысказанным. Пойнтон откинулся на спинку шезлонга.

— В зависимости от того, что вы узнаете, разумеется… по возвращении в Нью-Йорк… ну, возможно, мне понадобится еще один информатор.

— Возможно?

— Трое, услугами которых я пользуюсь, слишком уж известны. Вот почему я не смог привести их сюда. Все журналисты знают их в лицо. Можно сказать, они уже вышли в тираж.

— Чертовски интересное предложение! — воскликнул Флетч.

Пойнтон нервно глянул на него.

— Информатор Уолтера Пойнтона. Потрясающе!

— Стюарта, — поправил его Пойнтон. Флетч уставился на него.

— Разумеется, я оплачу ваши расходы на Плантации Кендрикса, — продолжил Пойнтон, — потому что вы будете работать на меня, — и повернулся к Флетчу. — Вы это сделаете?

— Кто бы стал спорить.

— Так вы согласны?

— Естественно.

— Скрепим нашу договоренность, — Пойнтон протянул руку, которую Флетч незамедлительно пожал. — А теперь скажите, — рука вернулась на прежнее место меж колен, — что вам уже удалось выяснить?

— Не много, — признал Флетч. — Я же не работал.

— Перестаньте, — отмахнулся Пойнтон. — Журналистский инстинкт…

— Я приехал только вчера…

— Но что-то вы да слышали.

— Ну… разумеется.

— Что именно?

— Тут говорили кое-что о портье.

— Портье этого отеля?

— Ну да. Похоже, Уолтер Марч очень рассердился по приезде на Плантацию Хендрикса. Портье отпустил какую-то шуточку по адресу миссис Марч. Марч спросил его фамилию и пообещал утром пожаловаться управляющему отеля… Портье вроде бы по уши в долгах… Вы понимаете, большой любитель скачек.

— Это же напрямую связано с ножницами, — глубокомысленно заметил Пойнтон.

— Какими ножницами?

— Теми самыми. Из спины Уолтера Марча. Их взяли с регистрационной стойки в вестибюле отеля.

— Однако! — воскликнул Флетч.

— Становится понятным и время убийства.

— То есть?

— Портье должен был расправиться с Марчем до того, как последний выйдет из своего номера. Прежде чем придет на работу управляющий. С тем, чтобы Марч не успел пожаловаться.

— Эй, а ведь вы правы!

— И еще, становится ясным, как убийца попал в «люкс» Марча.

— Не понял, — на лице Флетча отразилось недоумение.

— Портье! У него же все ключи.

— Святая правда!

Пойнтон вновь нервно глянул на Флетча.

— Похоже, стоит покопаться в этом. Присмотритесь к портье повнимательнее.

— Будет исполнено, сэр.

Трое подростков что-то бросили в бассейн и нырнули следом.

— Я слышал кое-что еще, — Пойнтон опять смотрел на свои руки.

— Что же?

— Ронни Уишэм.

— Вы имеете в виду Ролли Уишэма?

— Я так и сказал.

— Наверное, я не расслышал.

— Вроде бы Марч начал кампанию, цель которой — выжить этого Уишэма из телепрограммы, которую тот вел. По его указанию на Ронни набросились бы все газеты Марча, от Западного до Восточного побережья.

— Правда? А почему?

— Уишэм — один из тех журналистов, у которых вечно кровоточит сердце. Журналист-адвокат.

— Понятно.

Ролли Уишэм показывал обществу его дно: недавно освободившихся заключенных, рабочих-иммигрантов, матерей, живущих на пособие. Репортажи он заканчивал одинаково: «Ролли Уишэм, с любовью».

— Сукин сын, — добавил Флетч.

— Марч полагал, что это непрофессионально. И, как президент ААЖ, хотел отлучить Уишэма от журналистики.

— Да, это тоже мотив для убийства, — кивнул Флетч. — Уолтер Марч мог бы добиться желаемого, и Уишэма вышибли бы с работы.

— Вчера вечером Джек Уилльямс подтвердил, что такие статьи готовились. И должны были появиться в самое ближайшее время.

— Но теперь не появятся?

— Нет. Джек Уилльямс полагает, что нападки на таких, как Ронни Уишэм, в данной ситуации бросят тень на покойного Уолча Марча.

— Да, да. Логичный вывод.

Из-за зеленой изгороди в теннисных шортах, с ракеткой в руке появилась Фредди Эрбатнот.

— Уилльямс полагает, что редакторы других газет с ним согласятся.

— Несомненно.

Пойнтон заметил приближающуюся Фредди и поднялся.

— Посмотрим, что вам удастся выяснить.

— Я постараюсь, мистер Пойнтон, — заверил его флетч.

Он встал и представил друг другу Фредерику Эрбатнот и Стюарта Пойнтона.

— Мисс Блейк, позвольте представить вам мистера Джеснера.

Пока они пожимали друг другу руки, Пойнтон одарил Флетча благодарным взглядом, а Фредди опять посмотрела на него, как на идиота.

— Вы ладите со всеми, — усмехнулась она, когда Пойнтон оставил их вдвоем.

— Конечно. Я само дружелюбие.

— Это же Стюарт Пойнтон.

— Вы уверены?

— Почему вы представили его под другой фамилией?

— А вы — мисс Блейк?

— Я не мисс Блейк.

— Тогда вы — Фредерика Эрбатнот?

— Я — Фредерика Эрбатнот.

— Вы уверены?

— Показать вам водительское удостоверение?

— У вас красивые колени. Очень чистые. Фредди покраснела.

— Вы подслушивали через стену ванной?

— Что вы такое говорите?

— У меня с детства такая присказка, — она покраснела еще больше. — Я всегда так говорю, когда моюсь.

— О! — улыбнулся Флетч. — Теперь я знаю, в чем разница между мальчиками и девочками. Меня не учили подобным присказкам.

Фредди толкнула его кулачком под ребро.

— Помимо этой разницы, есть много других.

— Вы собрались поиграть в теннис? — спросил Флетч.

— Хотела бы.

— Разумеется, вы уже нашли партнера?

— К сожалению, нет.

— Странно. Кстати, на мое имя зарезервирован корт. На одиннадцать часов.

— Но без партнера?

— Без.

— Действительно, странно, — покачала головой Фредди. — В теннис надо играть как минимум вдвоем.

— Оживляет игру, знаете ли, — согласился Флетч.

— А вы собираетесь одеться, как положено?

— Почему люди всегда говорят мне об этом?

— Подозреваю, куда чаще вам предлагают обратное.

— Действительно, случается и такое.

— Мисс Блейк ждет вас, — напомнила ему Фредерика Эрбатнот. — Набравшись терпения.

Глава 15

12:00 Коктейли.

Гостиная Бобби-Джо Хендрикса.

С магнитофонной ленты

Приемный блок 17

Номер 102 (Кристал Фаони)

— Привет, Боб? Это Роберт Макконнелл?

— Это. Кристал Фаони… Кристал Фаони. Вчера вечером мы сидели за одним столом. Я — та, что побольше, в цветастой палатке… Да, Фредди — потрясающая женщина. Фредерика Эрбатнот. А вторая — я, чтобы оглядеть которую, нужно в два раза больше времени…

— Знаете, Боб, я в восторге от ваших статей. Не пропускаю ни одной… Да, утреннюю тоже прочла. Об убийстве Уолтера Марча. Вы упомянули в ней Флетчеpa, так? Ирвина Флетчера. Я работала с ним в одной газете. В Чикаго. Приложили вы его крепко. Насчет того, что он фигурировал в двух судебных процессах и едва избежал обвинительного приговора… и к тому же работал у Марча… Я могу вам кое-что рассказать о Флетче… Ценная ли информация? Ну конечно, дорогой… Очень забавная история… В Чикаго был один парень, которого Флетч терпеть не мог. Отъявленный подонок, звали его Апси… сутенер с целой конюшней проституток, все молоденькие, четырнадцати, пятнадцати, шестнадцати лет. Он подбирал их на автовокзале, едва они сходили с автобуса, обламывал в тот же день, да умудрялся уже вечером выпускать на улицу.

Как только они выходили в тираж, ну, вы понимаете, на них уже никто не смотрел, а обычно такое случалось через несколько месяцев, этих девчушек находили мертвыми в темных переулках, смерть наступала от злоупотребления наркотиками, или они попадали под машину.

Апси работал по-крупному. Быстрая смена девушек не позволяла собрать достаточно улик. Более того, получаемого дохода с лихвой хватало для подкупа полиции.

Скользкий был тип.

Флетч хотел выставить его напоказ. Для этого требовались детали. Весомые улики.

Разумеется, рассчитывать на содействие полиции не приходилось. И в редакции его идею встретили более чем прохладно. Подумаешь, какой-то сутенер, сказали ему в директорате. Не стоит тратить на него место. Типичная ситуация.

Да и Флетч во многом играл не по правилам. Каждый раз, когда ему удавалось войти в доверие к девушке и получить компроментирующие Апси показания, его начинали терзать сомнения. А имеет ли он право втягивать ее в это дело. Газеты, телевидение, суд, который может затянуться на долгие месяцы. Апси уже исковеркал судьбу девушке. Он, по существу, собирался сделать то же самое, хоть и иным способом. Девушки-то были такие молоденькие, Боб…

Короче, добыв нужные ему сведения, Флетч не садился за пишущую машинку, но отводил девушку в агентство социальной защиты, в больницу, а то и просто сажал на автобус до ее родного городка. Так он поступил с шестью, может, с восемью девушками.

Апси, разумеется, рассердился. Он-то понимал, что Флетч ничего не напечатает, не имея поддержки ни полиции, ни директората, но его бесило, что благодаря Флетчу девушки выходят из оборота, не выработав ресурс. Грех, конечно, говорить так о людях, но очень уж доходчивое сравнение.

Вы меня понимаете, не так ли?

Короче, Апси посылает пару громил, они находят Флетча, вытаскивают из машины, а машина у него была отличная, темно-зеленый «фиат» с откидным верхом, отводят в сторону, заламывают руки за спину, достают фитиль, один конец суют в бак, второй поджигают и вместе с Флетчем смотрят, как машина от взрыва разлетается на куски.

А потом говорят: «Апси нервничает. В следующий раз один конец вставят тебе в зад, так что можешь представить себе, что из этого выйдет».

И следующим вечером, аккурат в субботу, уже Флетч подстерегает Апси, когда тот вылезает из автомобиля, подходит к нему, улыбаясь во весь рот, протягивает руку и говорит: «Апси, я извиняюсь. Давай выпьем. Позволь мне угостить тебя». И тому подобное. Апси сначала держится настороже, но потом приходит к выводу, что Флетч струсил. Собственно, он привык, что люди его бояться, а тут подворачивается возможность заиметь ручного репортера…

Апси позволяет Флетчу увлечь его в ближайший бар, тот покупает сутенеру виски, пытается объяснить, что просто выполнял свою работу, но директорату на все начхать, даже если его найдут мертвым на тротуаре.

Флетч принес с собой маленькую таблетку, его снабдила одна из девчушек Апси и, когда последний расслабился и даже, расчувствовавшись, начал рассказывать о том, что в девять лет продавал газеты в Саут-Сайд, бросил ее в бокал Апси.

Несколько минут спустя Апси ведет вбок, так что Флетч едва успевает подхватить ничего не соображающего сутенера и вывести из бара. Он усаживает Апси на место пассажира в его же машине, сам садится за руль и едет в известную ему англиканскую церковь, зная, как войти в нее глубокой ночью. Заводит Апси в церковь, усаживает в проходе, где тот и отключается.

Флетч раздевает лежащего на полу Апси догола.

Затем укладывает на спину, в чем мать родила, и привязывает за лодыжки и кисти к ножкам скамей последних рядов… все это в темноте.

Достает моток тонкой проволоки, обматывает один конец вокруг мошонки и пениса Апси, а второй, предварительно натянув проволоку, привязывает к огромной бронзовой ручке тяжеленной входной двери. Ее обрамляют бархатные гардины, а сама дверь из мореного дуба.

Убеждается, что проволока не провисает, ноги и руки Апси надежно привязаны, идет к алтарю, а Апси, как вы должно быть уже поняли, лежит распластанный ногами к двери, и садится на кресло епископа, так что он видит Апси, а тот его — нет.

По прошествии какого-то времени Апси приходит в себя и начинает стонать, наверное, испытывая какие-то неприятные ощущения. Пытается перевернуться и обнаруживает, что привязан в четырех местах. Тут он уже оклемался окончательно, дергает за веревки, поднимает голову, понимает, наконец, что привязан и в пятом месте.

Рассвет еще не наступил, поэтому видно плохо и едва ли он осознает, где находится, а потому прекращает попытки освободиться и спокойно лежит, все еще под действием выпивки и наркотика, дожидаясь восхода солнца.

Вы знаете, какие в церквях красивые витражи, из цветного стекла, синего, желтого, красного. Вот уже в падающем через них свете засверкала проволока. Апси поднимает голову, насколько возможно, чтобы посмотреть, куда же уходит второй ее конец.

В церкви становится все светлее, вот появились очертания гардин, затем двери и, наконец, блеснула и большая бронзовая ручка. Даже Флетч видит ее от алтаря, как и натянутую проволоку, от мошонки Апси до ручки двери, весящей не меньше тонны.

Видит проволоку и Апси, смекает, что это означает, начинает дергаться, в тщетной надежде освободиться от веревок.

Но поначалу он не осознает до конца, что его ждет, что ему уготовано, и прозревает лишь в тот момент, когда слышит плывущий над Чикаго колокольный звон. Тут он начинает кричать: «О, нет! О, Боже! О, нет!»

Он вспоминает, что наступило воскресное утро и вот-вот, может чуть раньше, может, позже, тяжелая дубовая дверь откроется, чтобы впустить прихожан, спешащих к мессе.

Мужество окончательно покидает Апси. Он обделывается, прямо на полу церкви, словно скунс, выпускающий зловонное облако в минуту опасности. Он лежит в собственном дерьме, которое все валит и валит из него. Он потеет, дрожит всем телом, рвется из веревок.

Он знает, что произойдет, когда распахнется дубовая дверь.

А я упомянула, что ко всему прочему, он и кричит? Кричит во весь голос. Поначалу: «Помогите! Помогите!» А церковь каменная, с массивными стенами, превосходной акустикой. Потом приходит черед ругательствам, за веревки он дергает так сильно, что сдирает кожу, лодыжки и кисти начинают кровоточить. Крики сменяются всхлипываниями. «Я этого не заслужил, не заслужил», — стенает Апси. Выворачивает голову к алтарю: «Господи, прости меня! Прости!»

Флетч выбрал особую церковь, в которой служба начиналась в одиннадцать утра. Позже, чем в большинстве других церквей. И всякий раз, когда звонит колокол очередной церкви, Апси еще сильнее бьется в связывающих его веревках, которые уже прорезали его плоть до костей.

Он даже начинает рвать зубами левую руку, думая, что сможет откусить ее, но оставляет это занятие, осознав, что с откушенной рукой все равно не сможет развязать остальные веревки. Это ясно, не так ли?

Звонят все новые и новые колокола, созывая паству к утренней молитве, а Апси все кричит и кричит, пусть уже и осип, предчувствуя, что его ждет, по-прежнему дергает веревки, надеясь, что хоть одна да лопнет, весь в дерьме и крови, с вылезающими из орбит глазами.

В половине одиннадцатого, а после того, как зазвонил первый колокол, прошел не один час, оживают колокола и этой церкви, и Апси буквально безумеет от ужаса. Он знает, что еще несколько минут, и тяжелая дубовая дверь откроется.

Он извивается на полу, насколько позволяют веревки. Даже Флетч не слышит криков Апси, заглушенных колокольным звоном, но видит его раззявленный рот, выпученные глаза.

Большая бронзовая ручка начинает поворачиваться. Медленно, медленно. Апси замирает, руки его инстинктивно тянутся к мошонке, он пытается оторваться от пола… Разумеется, тщетно.

Между прочим, мы увидимся за ленчем, Боб? В меню говорится о цыплятах и салате по выбору. Зная себя, я отведаю все…

В каком смысле: «Что произошло?» Я рассказала вам забавную историю. Флетч вообще большой шутник…

Вы не можете догадаться, что произошло? Боб, да вы совсем как Апси.

Дверь открывалась вовнутрь. Боб. Из-за гардин Апси не мог этого видеть…

Флетчер? О, он ушел через ризницу.

А я-то думала. Боб, что вы хорошо знаете Флетчера.

Глава 16

С магнитофонной ленты.

Приемный блок 22

Номер 42 (Леона Хэтч)

— К ленчу готова?

— Уже надеваю шляпку.

— Зачем она тебе? Нам же нет нужды выходить из здания.

— Будь у тебя такие же жидкие волосы, как мои, Нетт…

— Я бы никогда не выходила из номера, — ответила Нетти Хорн. — Как будто кто-то смотрит на наши волосы.

— Мне нравится носить шляпку.

— Я удивляюсь тебе, Леона. При твоем-то тщеславии и так напиваться.

— О чем ты говоришь?

— Вчера ты так набралась, что не дошла до столовой.

— А ты?

— Я дошла.

— А как ты вела себя после обеда?

— Точно не помню. Кажется, пела у пианино…

— Нетти, вчера вечером я просто легла спать пораньше. Легла, как полагается. Разделась, аккуратно повесила одежду, даже сняла корсет. Причем полностью расшнуровала его. Сделать это, уверяю тебя, весьма непросто. Ума не приложу, зачем мне это понадобилось. Сегодня я битый час зашнуровывала его. А где ты спала этой ночью?

— Проснулась я в кресле в своей комнате.

— Полностью одетая?

— Ну…

— Я знаю тебя, Нетти. Кто-то втащил тебя в номер и бросил в кресло. Скорее всего, коридорный. А я спала в кровати со снятым корсетом. Так что не тебе говорить, что я напиваюсь на людях…

Флетч выключил чудо-машину, чтобы ответить на телефонный звонок.

— Флетчер, старина, дружище ты мой!

— Дон?

— Да, сэр. Я здесь.

— Если это Дон Джиббс, то позвольте напомнить вам, что в ходе нашего разговора, когда я звонил вам из Вашингтона, мы установили, что никогда не были близкими, тем более закадычными друзьями, и наши отношения подпадают под категорию «случайные знакомства».

— Как ты можешь так говорить? Перестань. Разве мы не разучивали вместе марш Северо-Западного университета?

— Мне не удалось продвинуться дальше первого куплета. Что это с тобой, Дон? Ты сегодня само добродушие.

— И как оно на вкус? Чем-то напоминает бербон «Дикая индюшка»?

— Вы там на государственной службе привыкли к изысканным напиткам.

— Лично мне редко предоставлялась возможность выжать хоть цент из кошелька налогоплательщика. Как идет конгресс?

— Если я спрошу, где ты сейчас, могу я надеяться на ответ?

— Попробуй.

— Откуда ты говоришь. Дон?

— Отсюда.

— Потрясающе. Не можешь ли ты расшифровать термин «отсюда», дать конкретную привязку к местности?

— Плантация Хендрикса, Хендрикс, Виргиния, Соединенные Штаты Америки.

— Ты здесь?

— Наконец-то до тебя дошло.

— И что ты тут делаешь?

— Да вот решили подъехать, посмотреть, как у тебя дела.

— Решили?

— Да, со мной Боб.

— Какой еще Боб.

— Боб Энглехардт, глубокоуважаемый и всеми любимый начальник моего отдела.

— И каким ветром вас сюда занесло?

— Убили Уолтера Марча, Флетч. Естественно, нас это тревожит.

— Почему? Причем тут ЦРУ? Убийство гражданина Соединенных Штатов на их территории — сугубо внутреннее дело.

— У «Марч ньюспейперз» есть зарубежные представительства, не так ли?

— Чувствуется ваше нетривиальное мышление.

— Между прочим, ты что-нибудь выяснил насчет убийства?

— Даже знаю, кто прикончил Марча.

— Правда?

— Будь уверен.

— Поделись.

— Еще не время.

— Подожди, Флетч. С тобой хочет поговорить Боб. А потом я снова возьму трубку.

— Мистер Флетчер? — Роберт Энглехардт пытался изгнать из голоса начальственные нотки. — Могу я называть вас Флетч?

— Валяйте.

— Так вот, нам нужно, чтобы вы нас прикрыли. Потому-то Дон и звонит вам заранее, чтобы, внезапно увидев нас в отеле, вы от удивления не произнесли вслух название государственного учреждения, в котором мы работаем. Флетч, здесь мы — наблюдатели от Канадского союза журналистов.

— Кто-нибудь в Канаде знает об этом?

— Нет. Наша официальная «легенда» такова: мы намереваемся организовать аналогичный конгресс в следующем году. В Онтарио. Естественно, мы ожидаем, что вы никому не скажете, ни сейчас, ни потом, кого мы представляем на самом деле.

— С какой стати я должен вас прикрывать?

— Причины вам уже назывались.

— Значит, опять за старое?

— Уклонение от уплаты налогов, незаконный вывоз денег с территории Соединенных Штатов…

— Не зря мне столько раз говорили, что сохранить состояние куда труднее, чем сколотить его.

— Так мы рассчитываем на ваше полное содействие?

— Как вы могли подумать иначе?

— Отлично, — подвел черту Роберт Энглехардт. — Даю вам Дона.

В паузе Флетч услышал, как звякнул кубик льда, брошенный в бокал.

— Флетч? — голос Джиббса. — Это Дон.

— Послушай, Дон, твой шеф не сказал, что с нетерпением ждет встречи со мной.

— Откровенно говоря, Флетч, такого желания у него нет.

— Как интересно, Дон.

— Как работает магнитофон? Что-нибудь уже записал.

— Изумительная машина. Очень чувствительная.

— Так что ты нарыл?

— В основном спускаемая в туалетах вода, струя душа, бьющая в ванну, треск пишущих машинок, да журналисты, говорящие сами с собой. Я и не подозревал, что журналисты очень одиноки.

— Это все?

— Нет, полностью записал «Симфонию нового мира», которую кто-то слушал по радио.

— Я думаю, ты записал что-то более важное.

— Храп, кашель, сопение…

— Ладно, Флетч, мы еще увидимся.

— Между прочим. Дон, а где вас поселили?

— В третьем «люксе». Том самом, где убили Марча. Все остальные заняты.

— Роскошно живете, а?

— В инструкции записано, что мы можем снять «люкс», если нет других свободных номеров.

— Как хорошо, что я не налогоплательщик. Чао, — и Флетч положил трубку.

Флетч переключил свою чудесную машину на приемный блок 5, установленный в третьем «люксе».

— …учились вместе, — говорил Дон Джиббс. — Всегда был сам по себе.

— Что еще? — спросил Роберт Энглехардт.

— Никто не мог понять, что это все значит. Уходил неизвестно куда вечер за вечером. Никогда не участвовал в наших пирушках. Скоро по кампусу начали ходить шутки, начинающиеся с вопроса: «Где Флетч?» Ответы могли быть самые разные. К примеру: «Обнюхивает сидения велосипедов около женского общежития».

— Понятно. Допивай бокал и пойдем на ленч.

— Эй, Боб. Мы же работаем под журналистов, не так ли? А журналисты никогда не приходят вовремя. В одном фильме…

Глава 17

1:00 Р. М. Ленч.

Большая столовая.

Флетч припозднился и, подойдя к столу, протянул руку уже сидевшему за ним Роберту Макконнеллу.

— Боб, я извиняюсь. Давай выпьем. Позволь мне угостить тебя.

У Роберта Макконнелла отвисла челюсть, глаза вылезли из орбит, лицо стало белым, как мел. Макконнелл отпрянул от стола, вскочил и, как ошпаренный, вылетел из столовой.

Кристал Фаони смотрела на Флетча.

— Что это с ним? — пожал он плечами. — Я лишь хотел извиниться за то, что обвинил его в убийстве…

Фредди Эрбатнот после тенниса благоухала, как садовая роза. Свежая, чистенькая, она, несомненно, опять помыла колени.

Льюис Грэхэм занял одно из пустующих мест. Флетч пожал ему руку.

— Несете вздор? — пробурчал Грэхэм.

На телевидении Льюис Грэхэм играл ту же роль, что передовица — в газете. Седовласый, с длинной физиономией и узким подбородком, обычно с грустно-унылым выражением лица он ежевечерне отнимал у телезрителей девяносто секунд, со скоростью пулемета выстреливая в них комментарий к какому-либо событию дня или недели, позволяя гражданам Америки осознать, что без его высокоинтеллектуального комментария они никогда бы не разобрались в происходящем.

К сожалению, его коллеги читали «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост», «Атланта конститьюшн», «Лос-Анджелес таймс», «Тайм», «Ньюсуик», «Форин Эфеэз» и Старый завет, а потому могли точнешенько определить, откуда взяты те или другие факты или предположения, изрекаемые с экрана. Потому-то журналисты и называли Льюиса Грэхэма не иначе, как Ридерз дайджест эфира.

— Я не знал, где сесть, — объяснил Грэхэм свое появление за столом Флетча. — Полагал, что ленч для всех одинаков.

Кристал Фаони не отрывала взгляда от Флетча, даже когда тот сел.

— Играли мы на равных, — подала голос Фредди. — Шесть-четыре в вашу пользу, шесть-четыре — в мою, и семь-пять — в нашу.

— В мою, — поправил ее Флетч.

— То говорит ваш мужской шовинизм.

— В мою, в мою, — упорствовал Флетч.

— Это не чистая победа. Ваши руки и ноги длиннее моих.

— Особенность тенниса состоит в том, что кто-то должен выиграть, а кто-то — проиграть, — вмешался Льюис Грэхэм.

Кристал Фаони перевела взгляд на него.

— В теннисе всегда ясно, кто выиграл, — добавил Льюис Грэхэм.

— Где вы это вычитали? — поинтересовался Флетч.

— Я заказала тебе порцию цыпленка и салат, — сообщила ему Кристал Фаони.

— Благодарю за заботу. Но мне столько не нужно.

— То есть тебе хватит одного салата?

— С лихвой.

— Тогда цыпленка съем я. Мне, как ты понимаешь, неудобно заказывать себе две порции.

— Почему это неудобно?

— О, перестань, Флетч. Ты когда-нибудь спал с толстухой?

Грэхэм заелозил локтями по столу. Затронутая тема показалась ему излишне вольной.

— Я взвешиваю ответ.

— Такой вот, как я.

— Тяжелый вопрос.

Льюис Грэхэм откашлялся.

— А вы, похоже, привыкли к легким ответам. За ленчем (Флетч съел салат, Кристал — две порции цыпленка) разговор коснулся и убийства Уолтера Марча. Выслушав Льюиса Грэхэма, изложившего прочитанное в утренних газетах вкупе с цитатой из Ветхого завета касательно бренности человеческой жизни, Кристал оторвалась от тарелки, чтобы сказать: «Вы знаете, Уолтер Марч объявил о своем уходе на пенсию».

— Я этого не знал, — повернулся к ней Грэхэм.

— Объявил.

— И что? — хмыкнула Фредди. — Ему же было за семьдесят.

— Но произошло это более пяти лет тому назад.

— Мужчины относятся к уходу на пенсию со смешанными чувствами, — изрек Льюис Грэхэм. — С одной стороны, они осознают, что устали, и хотят напоследок насладиться жизнью. С другой, с содроганием думают о потери власти, вакууме, в котором окажутся после ухода на пенсию.

Кристал, Фредди и Флетч одарили Грэхэма короткими взглядами.

— Он объявил об этом публично? — спросил Флетч.

— О, да. При большом стечении народа. На открытии новой типографии «Марч ньюспейперз» в Сан-Франциско. Меня специально послали туда. Большое событие, знаете ли. Знаменитости, дамы, сверкающие драгоценностями, словно рождественские елки, моя газета не могла остаться в стороне. Роскошный был прием. Горы закусок, ветчина, паштет из гусиной печенки, разнообразные пирожные…

— Кристал, — оборвал ее Флетч.

— Что?

— Ты голодна?

— Нет, благодарю. Только что откушала.

— Тогда не отклоняйся от темы.

— Марч воспользовался этим случаем, чтобы объявить о своем решении удалиться от дел. Сказал, что ему шестьдесят пять, он сам ввел порядок, согласно которому сотрудники корпорации, достигнув этого возраста, уходят на пенсию, и не считает возможным сделать для себя исключение, хотя теперь лучше понимает, что чувствуют те, кто достиг этого возраста. Силы-то еще есть, опыта не занимать, но закон есть закон.

— А мне-то казалось, что по его разумению установленным им правилам должны подчиняться все, кроме него самого, — ввернула Фредди.

— Так оно и было, — кивнул Льюис Грэхэм.

— Он даже сказал, — продолжила Кристал, — что распорядился перегнать яхту в Сан-Диего и ждет не дождется, когда сможет отплыть с женой в дальний круиз по островам южной части Тихого океана. Нарисовал такую идиллистическую картину, что у меня на глазах навернулись слезы. Закат солнца, надутые ветром паруса и он с женой, верным спутником жизни, на корме, взявшись за руки.

— Ему принадлежал большой катамаран, не так ли? — осведомилась Фредди.

— Тримаран, — поправил ее Грэхэм. — Три корпуса. Я однажды плавал на нем.

— Правда? — удивился Флетч.

— Довольно-таки давно. Назывался он «Лидия». Я полагал Уолтера Марча своим другом.

— И что произошло? — спросил Флетч. — Почему сорвался круиз? Тримаран дал течь?

Льюис Грэхэм пожал плечами.

— Не вижу в этом ничего удивительного, — заметила Фредди. — Многих начинает бить мелкая дрожь, когда приходит пора удаляться от дел.

— Он сказал, когда уйдет на пенсию, Кристал? Назвал конкретный срок? — Флетч не испытывал недостатка в вопросах.

— Через шесть месяцев. Тиографию открывали в декабре. Я четко помню его слова о том, что на юг они с Лидией поплывут в июне.

— Так и сказал?

— Именно так. Я сообщила об этом в газету. Все сообщили. Чтобы убедиться, достаточно заглянуть в архив. «УОЛТЕР МАРЧ ОБЪЯВЛЯЕТ ОБ УХОДЕ НА ПЕНСИЮ». Заголовок на первой полосе. А более всего в сложившейся ситуации радовало его то, что «Марч ньюспейперз» остается в надежных руках.

— Чьих же? — последовал естественный вопрос Флетча.

— Догадайся, — улыбнулась Кристал.

— Маленького мерзавца, — ответил Льюис Грэхэм. — Младшего.

— Я видела его сегодня утром, — сообщила Кристал. — В лифте. Выглядел он ужасно. Мертвые глаза на сером лице. Казалось, умер он, а не его отец.

— Его можно понять, — такая перемена в Младшем не удивила Флетча.

— А выражение лица у него было такое, словно он уже лежит в гробу. В лифте все молчали.

— Так почему же Уолтер Марч не ушел на пенсию, если объявил об этом? — Флетч оглядел своих собеседников. — Вот в чем вопрос.

— Потому что хотел стать президентом Ассоциации американских журналистов, — ответил Льюис Грэхэм. — Как видите, все ясно, как божий день. Очень хотел. Я это знаю наверняка.

Вновь на нем сошлись взгляды Фредди, Кристал и Флетча.

— Он хотел увенчать свою карьеру президентством в ААЖ. Говорил мне об этом давно. Лет восемь-десять назад. Просил поддержки.

— И вы обещали поддержать его?

— Разумеется. Тогда. Ему до пенсии оставалось несколько лет, мне — почти целое десятилетие. Тогда.

Официант налил всем кофе.

— Два или три раза его имя значилось в списке претендентов. Мое — ни разу. Но побеждал не он, — Грэхэм отодвинул от себя полную чашку. — До последнего года. Когда мы оба претендовали на этот пост.

— Понятно, — отозвался Флетч.

— Уолтер Марч и я в разных весовых категориях. У него есть своя корпорация, у меня — нет, — на бледных щеках Грэхэма затеплился румянец. — Первого января следующего года я должен уйти на пенсию. Так что до следующих выборов мне не дотянуть.

— А по уставу ААЖ пост президента может занимать только работающий журналист, — добавила Кристал.

— Совершенно верно, — кивнул Грэхэм. — Пенсионерам путь закрыт.

— Поэтому-то вы перестали полагать Уолтера Марча своим другом? — спросила Фредди. — Потому что на выборах стали соперниками?

— О, нет, — покачал головой Грэхэм. — Я уже старый, много повидал. Хорошо знаком с миром политики. И прекрасно знаю, что в предвыборных кампаниях все средства хороши. Я был тому свидетель. И не один раз, — он оглядел куда более молодых Фредди, Кристал, Флетча. — Да и вы многое видели. Но я никак не ожидал оказаться жертвой такой вот кампании.

Старший официант указал подошедшему к нему коридорному на Флетча.

— Наверное, все вы знаете, что Уолтер Марч содержал свору частных детективов.

Кристал, Фредди, Флетч промолчали. Грэхэм откинулся на спинку стула.

— Конец истории.

Коридорный остановился у стула Флетча.

— Вас просят к телефону, мистер Флетч. Не могли бы вы пройти со мной?

Флетч положил салфетку на стол. Встал.

— Я бы не посмел побеспокоить вас, — продолжил коридорный, — но звонят из Пентагона.

Глава 18

— Одну минуту, сэр. С вами будет говорить майор Леттвин.

Флетча отвели к настенному телефону в коридоре у входа в большую столовую.

Через стеклянную панель в конце коридора, заменяющую стену, в нескольких метрах от него, он видел, как сверкают под солнцем крыши машин на автостоянке.

— Добрый день, — поздоровался майор Леттвин. — Имею ли я честь говорить с Ирвином Морисом Флетчером?

Густой южный акцент.

— Так точно.

— Ветеран военно-морского флота Соединенных Штатов?

— Да.

— Регистрационный номер 1893983?

— Был. Я его освободил. Можете дать ему кому-нибудь еще.

— Так вот, сэр, один востроглазый мальчуган прочел в газете об убийстве… этого… ну как же его…

— Уолтера Марча, — после долгой паузы ответил Флетч.

— Уолтера Марча, — согласился майор. — Похоже, вы опять попали в самое пекло, не так ли?

— В данную минуту я попал на ленч.

— Во всяком случае этот востроглазый мальчуган, кстати, он из Теннесси, подозреваю, в родных краях он славился тем, что мог с сотни метров выстрелить курице в глаз, читая статью об убийстве Уолтера Марча, обратил внимание на вашу фамилию.

— И что? — поинтересовался Флетч.

— Послушайте, вас нет в списке подозреваемых?

— Нет.

— То есть можно гарантировать, что на этот раз вы никоим образом не связаны с убийством?

— Когда убили Уолтера Марча, меня здесь не было. Я летел над Атлантическим океаном. Из Италии.

— Видите ли, статья так написана, что можно подумать всякое. И почему журналисты так делают? По мне лучше б они ничего не писали, — майор Леттвин запнулся. — О, простите, вы же журналист, не так ли? Впрочем, я ничего не имею против спортивных обозревателей.

— Я не обозреваю спорт.

— Короче, он обратил внимание на вашу фамилию. Действительно, много ли найдется Ирвинов Морисов Флетчеров? — Флетч едва сдержался, чтобы не ответить: «Не знаю». — Заглянул в наши архивы, здесь, в Пентагоне, и, естественно, нашел вас. Регистрационный номер 1893983. Это вы?

— Майор, чего вы от меня хотите? Все-таки вы звоните по межгороду. Вдруг нас слушает кто-нибудь из налогоплательщиков?

— Это точно, — майор хохотнул. — Это точно. Последовала длительная пауза.

— Майор?

— Дело в том, что мы давно разыскиваем вас.

— Почему?

— Мы задолжали вам Бронзовую звезду. Вы это знаете?

— Ходили такие слухи.

— Раз вы это знали, почему не получили ее?

— Я…

— Мне представляется, что Бронзовую звезду надобно носить на груди, раз уж заслужил такую высокую награду. Это дело серьезное.

— Майор, благодарю за беспокойство…

— Пустяки, пустяки. Я лишь выполняю свой долг. В Пентагоне так много народу, что работу так и рвут друг у друга из рук. Поэтому редко удается сделать что-то полезное.

Через автостоянку шел мужчина, засунув руки в карманы джине.

— Вы еще пробудете там несколько дней, мистер Флетчер?

— Где?

— Где сейчас находитесь. Плантация Хендрикса. Хендрикс, штат Виргиния.

— Да.

Мужчина был в синей джинсовой куртке.

— Полагаю, я найду какого-нибудь генерала, уверяю вас, в Пентагоне это не составит большого труда. В любом кафетерии генералов у нас больше, чем в армии Наполеона. Если мы украсим ими статую Свободы, никто и не заметит облупившейся краски. Полагаю, он не перетрудится, прогулявшись в Хендрикс.

— Генерала? Что-то я вас не понял, майор.

Свои курчавые, обильно тронутые сединой волосы мужчина стриг коротко.

— Я толкую о церемонии вашего награждения. Перед коллегами-журналистами. Вручение Бронзовой звезды…

Мужчина, который спрашивал у миссис Лири о прибытии Уолтера Марча, уходил все дальше от особняка.

— Майор, мне надо идти.

— Да и Военно-морскому флоту не помешает реклама, знаете ли. В наши дни…

— Майор, должен бежать. Экстренная ситуация. У меня загорелись брюки. Перезвоните позже.

Флетч повесил трубку, повернулся, побежал к торцу коридора. Нашел пожарную дверь с табличкой «Запасной выход», открыл ее, слетел по ступеням. На автостоянке он сбавил шаг, дабы не привлекать внимания. Среди машин не было ни души.

Мужчина уходил все дальше.

Флетч перемахнул через выкрашенный белой краской рельс ограждения, двинулся вниз по склону. Мужчина уже скрылся меж двух кустов рододендронов. Флетч последовал за ним. Увидел, что мужчина стоит под яблоней, не вынимая рук из карманов, и смотрит на него.

Флетч медленно двинулся к нему.

Мужчина вытащил руки из карманов, повернулся и побежал вниз по склону, к сосновой роще, за которой находилась конюшня. Флетч заметил, что он в теннисных туфлях. Флетч припустил следом, но, вбежав в сосновую рощу, поскользнулся. Он схватился за тоненький ствол, пытаясь удержаться на ногах, вымазал руку в смоле, но все равно упал.

Подняв голову, он осмотрелся в поисках мужчины, но тот словно растворился в воздухе. Флетч встал, пошел к конюшне, пытаясь на ходу оттереть смолу с ладоней. В середине дня в конюшне, естественно, царила тишина. На лошадях привыкли ездить утром и вечером. Днем лошади и конюхи отдыхали.

Несколько минут Флетч поглаживал лошадь, на которой ездил утром, спрашивая, не видела ли она, куда побежал мужчина, и сам отвечая за нее: «Вон туда». Затем вернулся в особняк-отель.

Глава 19

2:00 Р. М.

КОМПЬЮТЕРЫ И ВОЗМОЖНОСТЬ ИХ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ В ЖУРНАЛИСТИКЕ.

Доктор Хайрэм Вонг.

Гостиная.

С магнитофонной ленты.

Приемный блок 1.

«Люкс» 12 (миссис Уолтер Марч и Уолтер Марч младший).

— Бэнди звонил из Лос-Анджелеса, Младший. Какие-то проблемы, справиться самостоятельно он не может. И Мазур спрашивает, надо ли давать информацию о том баскетбольном скандале в Нью-Йорке…

Ответа не последовало.

— Ты идешь на ленч? — спросила Лидия сына. Ответа не последовало.

— О, ради бога. Младший. Встряхнись! Твой отец умер, и кто-то должен принимать решения за редакторов. Они не способны брать ответственность на себя. Не приучены.

В ответ то же молчание.

— Я прикажу принести ленч в номер. Нельзя же жить на одних «Кровавых Мэри…»

С магнитофонной ленты.

Приемный блок 9.

Номер 36 (Ролли Уишэм).

— Если позволите, я задам вопрос первым, капитан Нил.

— Даже не знаю. Как только вы, журналисты, начинаете задавать вопросы, вас уже не остановишь. Я это испытал на себе.

— Только один: почему вы допрашиваете меня?

— Мы полагаем, что у вас был мотив для убийства Уолтера Марча.

— Однако?

В голосе Ролли Уишэма еще слышалась, несмотря на его двадцать девять лет, мальчишеская агрессивность и, тем не менее, доброта.

Сидевший на кровати Флетч ожидал, что за этим последует коронная фраза Уишэма: «Ролли Уишэм, с любовью». Уишэм повторял ее многократно, хотя едва ли она что-то да значила, особенно в журналистике.

— И какой же у меня мотив для убийства старого мерзавца?

— Я знаю о передовице в одной из газет Марча, не оставляющей камня на камне от вашей манеры ведения телепередач. Манера эта характеризуется, как «небрежная, сентиментальная, страдающая отсутствием профессионализма». Цитирую дословно. Перед тем, как прийти к вам, я попросил найти передовицу и зачитать ее мне по телефону.

— Я и сам знаю, что там написано.

— Мне также известно, что передовица эта знаменовала начало кампании, разворачиваемой «Марч ньюспейперз», с целью дискредитировать вас, как ведущего, и добиться вашего увольнения с телевидения. Статьи появлялись бы в газетах Марча изо дня в день, ловя вас на каждом неудачном слове, раздувая до небе каждую вашу неточность.

— Я этого не знал, но догадывался, куда дует ветер.

— Уолтер Марч собирался отправить вас в небытие. Откровенно говоря, мистер Уишэм, я и представить себе не мог, что такое возможно в наши дни.

— Называйте меня Ролли.

— Я думал, что подобные кампании отошли в прошлое.

— Вы заблуждались.

— Похоже. И не только в этом. По ходу этого расследования я узнал многое из того, о чем хотел бы остаться в неведении.

— Кампания будет продолжена? Газеты Марча смешают меня с дерьмом, несмотря на его смерть?

— Насколько я понял, дан отбой. Мистер Уилльямс… Джейк Уилльямс… распорядился прекратить нападки на вас.

— Хорошо.

— Разумеется, не для того, чтобы облегчить вам жизнь. Он думает лишь о том, чтобы не бросить тень на память усопшего. Чтобы люди не думали плохо об Уолтере Марче.

— Если такова их логика, я бы хотел, чтобы кампания продолжалась. Тем более, что едва ли покойник может рассчитывать на симпатии тех, кто ненавидел его при жизни.

— Интересно наблюдать, как принимаются решения в средствах массовой информации. Вы ежедневно скармливаете нам тысячи фактов и идей, и, как я вижу, не все руководствуетесь чистыми помыслами.

— Очень редко. Потому что в каждом болоте есть свой Уолтер Марч.

— Однако, мистер Уишэм, факты говорят о следующем: Уолтер Марч развернул против вас кампанию в прессе. Его убили. Кампания свернута.

— Капитан Нил, кто вас на это натолкнул?

— Не понял?

— Кто рассказал вам о передовице и намеченной кампании?

— Я не журналист, мистер Уишэм. И не должен раскрывать свои источники информации, кроме как на суде.

— Значит мне придется подождать?

— Я намерен передать дело в суд, мистер Уишэм. И добиться осуждения преступника.

— Почему вы мне это говорите?

— Что-то я вас не понял.

— Как-то странно слышать от вас такие слова. Вполне естественно, что вы собираетесь передать дело в суд. Совершено убийство. А вы — коп.

— Ну…

— Доводилось ли вам слышать что-то малоприятное об Уолтере Марче?

— Я занимаюсь этим делом только двадцать четыре часа.

— Когда расследуешь убийство такого, как Уолтер Марч, двадцати четырех часов вполне достаточно, чтобы наесться дерьмом до тошноты.

— Миссис Марч заверяет меня, что врагов у него не было. Это же факт, что его выбрали президентом Ассоциации американских журналистов.

— Разумеется, факт. Как и то, что Аттила был предводителем гуннов.

— Мистер Уишэм, любой человек с таким влиянием…

— …обязан иметь хоть нескольких врагов. Совершенно верно. Уолтера Марча любили все, за исключением тех, кому приходилось иметь с ним дело.

— Мистер Уишэм…

— У меня к вам еще один вопрос.

— Мистер Уишэм, я… Вопросы положено задавать мне.

— Вы видели меня по телевизору?

— Разумеется.

— Часто?

— Да, пожалуй, что да. Моя работа… Мне не удается регулярно смотреть телевизор.

— Что вы обо мне думаете? Что вы думаете о моих передачах?

— Видите ли, я не журналист.

— Я работаю не для журналистов. Для зрителей. Вы — зритель.

— Я не критик.

— Я не работаю и для критиков.

— Мне кажется, у вас очень хорошие передачи.

— Очень хорошие?

— Видите ли, специального анализа я не проводил. Мне и в голову не приходило, что Ролли Уишэм поинтересуется моим мнением о его репортажах. Я, в основном, смотрю спортивные передачи…

— Тем не менее. Скажите, что вы думаете о моей работе.

— Репортажи у вас хорошие. Мне нравятся. Во всяком случае, вы работаете не так, как другие. Как бы это выразить. Вы показываете живых людей. Не просто сидите в студии и вещаете о том, что видели. Нет, вы всегда на улице. И с кем бы не говорили, будь то наркоманы, карманники, к любому вы относитесь уважительно, как к личности, со своими проблемами и страхами. Я не знаю, как это должно звучать в журналистских терминах…

— Остается только пожалеть, что вы не критик. Вы только что дали мне положительную рецензию.

— Наверное, не след мне судить об этом.

— Следующий вопрос…

— Довольно вопросов, мистер Уишэм.

— Если моей работой удовлетворены и вы, и руководство компании, и множество зрителей, каким образом Марч собирался отлучить меня от эфира?

— Это вопрос.

— Вы знаете ответ?

— Нет. Но у меня есть вопросы.

— Я и задаю их за вас.

— Ладно, мистер Уишэм. В умении задавать вопросы мне с вами не сравниться. Суть я уяснил.

— Суть не в этом. Я не собирался унизить вас, капитан Нил. Просто хотел донести до вас одну мысль.

— Какую же?

— Вы смотрите на экран телевизора. Видите многих репортеров. У большинства из нас собственный стиль. В чем же разница между мною и прочими? Я моложе. Волосы у меня чуть длиннее. Я не работаю в студии в пиджаке и при галстуке. Мои репортажи, в основном, документальные съемки. Так называемые картинки из жизни. И главное в них не факты, но отношения между людьми, человеческие чувства. Это моя работа, и, как вы только что сказали сами, я в ней преуспел.

— Мистер Уишэм…

— Так почему я? С чего Уолтеру Марчу или кому-то еще затевать общенациональную кампанию, цель которой — вышибить меня вон?

— Хорошо, мистер Уишэм. Ролли. Вы задали вопрос. С чего слон набросился на мышку?

— Потому что он боялся меня.

— Уолтер Марч? Боялся вас?

— Я представлял собой опасность, с которой он уже не мог не считаться.

— Ага… Кто-то говорил мне вчера вечером… кажется, Нетти Хорн, что самомнение — бич журналистов. «Мания величия», — так она сказала. Ролли, ну как можно сравнить ваши еженедельные несколько минут на экране с Уолтером Марчем и его газетами, выходящими каждый день по всей стране…

— Потенциально я был для него очень опасен.

— Ладно, Ролли. Теперь я должен спросить: «Чем же?» Так ведь?

— Я по-прежнему стараюсь донести до вас одну мысль.

— Я слушаю.

— У меня больше причин убить этого мерзавца, чем у кого бы то ни было.

— Тогда…

— Только не говорите мне, что пора вызывать адвоката. Я знаю свои права. Я на конгрессе только потому, что на этом настояло руководство компании. И приехал с лютой ненавистью к этому мерзавцу. Откровенно говоря, боялся случайно встретиться с ним, увидеть его, даже услышать, оказаться в одной комнате… Потому что мог потерять контроль над собой.

— Подождите.

— Моему отцу принадлежала газета в Денвере. Я катался на лыжах, ездил на лошадях, любил журналистику, отца, радовался, что я — сын издателя газеты. Вам, наверное, не известно, но, если газета начинает терять читателей, остановить этот процесс практически невозможно. Я этого не знал, но когда мне исполнилось десять лет, такое произошло с газетой отца. Еще через четыре года он уже заложил все, что можно, даже свой стол. Черт побери, стол, который унаследовал у отца, лишь бы газета продолжала выходить. Конечно, он брал ссуды в банке, и вот здесь-то допустил ошибку, ибо обращался только в один банк. Он не был силен в бизнесе.

— Я тоже. Но…

— И когда газета начала-таки выправляться, а на это потребовалось пять лет, этот единственный банк потребовал незамедлительно расплатиться за ссуды.

— А они имели на это право? По закону?

— Конечно. Но отец и представить себе не мог, что такое случится. Они же были друзья. Отец пошел в банк. В директорате его не пустили на порог. Ссуды должны быть выплачены, и точка.

— Я ничего не понимаю.

— Отец тоже не понимал. С чего банк хочет забрать себе газету, и именно в тот момент, когда забрезжила надежда? Они же ни черта не смыслят в издательском деле. Отец потерял газету. Держался мужественно. Неделями слонялся по дому, пытаясь осознать, как же такое могло случиться. Мне тогда было пятнадцать лет. А потом пошли слухи, что банк продал газету Уолтеру Марчу или «Марч ньюспейперз».

— Послушайте, но это же обычное…

— Не совсем. Эти банкиры с давних пор дружили с отцом. Вместе охотились, удили рыбу, пили.

— Представляю себе, как же он обиделся.

— Скорее, заинтересовался, а в чем же истинная причина. Кстати, журналистом он был отменным. И со временем все выяснил. В конце концов кто-то всегда да проговорится. Уолтер Марч чохом выкупил закладные отца, чтобы получить контроль над газетой.

— Но как банкиры ему позволили? Они же были друзьями вашего…

— Шантаж, капитан Нил. Неприкрытый шантаж. Он шантажировал директоров банка. Надеюсь за те двадцать четыре часа, что вы ведете расследование, до вас дошли слухи об орде частных детективов, работавших на Уолтера Марча.

— Что-то такое говорили.

— Когда мне стукнуло шестнадцать, отец умер от пулевого ранения в висок, выстрел производился с близкого расстояния.

Последовала долгая пауза.

— На этот вопрос я так и не нашел ответа, — продолжил Ролли Уишэм. — Почему отец застрелил себя, а не Уолтера Марча?

— Мистер Уишэм, я все-таки настоятельно советую вам пригласить адвоката…

— Никаких адвокатов.

Тяжелый вздох капитана Нила.

— Где вы были в понедельник, в восемь утра?

— Поехал на машине в Хендрикс, чтобы купить газеты и позавтракать в каком-нибудь кафетерии или закусочной.

— У вас здесь машина?

— Я взял ее напрокат.

— Вы могли позавтракать и купить газеты прямо в отеле.

— Я хотел выбраться из отеля. Прошлым вечером я столкнулся в лифте с Уолтером Марчем и Джейком Уилльямсом. Они смеялись. Что-то насчет президента и гольфа… какие-то караси. Я не спал всю ночь.

— Вы поехали в Хендрикс один?

— Да.

— Отлично, мистер Уишэм. Значит, никаких проблем у нас не будет. Ваше лицо знают многие. Мы опросим жителей городка. Кто-то наверняка видел вас и узнал. Где вы завтракали?

— Я не вылезал из машины, капитан Нил.

— Простите?

— Я не позавтракал и не купил газет. По крайней мере, до возвращения в отель.

— О Господи.

— Я передумал. Приехал в торговый центр и сказал себе, какого черта. Какой завтрак в закусочной. Меня тут же узнают, подойдут, будут жать руку, смеяться, просить автограф. Отказать я не смогу, вы же знаете, людей я люблю, но больно уж неподходящее у меня настроение.

— То есть в понедельник утром вас никто не видел?

— Пожалуй, я принял все меры, чтобы не задержать на себе чей-то взгляд. Надел солнцезащитные очки. Поездил по округе. Может, старался подавить в себе желание убить Уолтера Марча.

— Когда вы уехали из отеля?

— В четверть восьмого.

— Когда вернулись?

— В девять. Позавтракал в кафетерии. О смерти Марча узнал позднее. В половине одиннадцатого. Может, в одиннадцать.

— Понятно, мистер Уишэм. Вы говорите, Уолтер Марч пытался порушить вашу карьеру, изгнать…

— Не пытался, капитан Нил. Уже рушил. И я не сомневался в его успехе.

— И все потому, что вы представляли для него потенциальную опасность?

— А вы не согласны? Я никогда не смог бы сравниться с ним по влиянию. Мы потеряли единственную, принадлежавшую нам газету. Но я быстро прогрессировал как журналист. Мне еще нет тридцати, капитан Нил. У меня есть что сказать, есть и кому. Даже мое присутствие на конгрессе — угроза Марчу. Я мог поделиться с коллегами тем, что мне известно о его методах. Вы должны признать, что он бы предпочел, чтобы я избрал профессию лыжного инструктора, а не телерепортера.

— Полагаю, вы правы. Скажите, мистер Уишэм, вы, часом, не знали, куда поселили Уолтера Марча и его семью?

— В третий «люкс».

— Как вы это узнали?

— Спросил. Чтобы не появляться там, где можно встретить Уолтера Марча.

— Спросили у портье?

— Совершенно верно. То есть имел возможность утащить с регистрационной стойки ножницы. Так?

— Вы предельно откровенны со мной, мистер Уишэм.

— Я вообще предпочитаю откровенность. И мне представляется, что вы — мастер своего дела. На вас будут крепко давить. Рано или поздно вы выясните, что Уолтер Марч подтолкнул моего отца к самоубийству. Весь Денвер это знает, возможно, многие из тех, кто сейчас на конгрессе. Скрыв эту информацию, я лишь заставил бы вас потратить попусту много времени.

— То есть вы советуете мне поискать преступника в другом месте?

— Не просто советую. Настоятельно рекомендую. Поверьте, я не убивал Уолтера Марча.

Глава 20

3:30 Р. М. КОМПЬЮТЕРЫ и ПРОФСОЮЗЫ.

Семинар

Комната для шитья тетушки Салли Хендрикс.

В среду, в половине четвертого дня, игра шла на всех теннисных кортах, около бассейна толпился народ, а по окружающим Плантацию Хендрикса холмам прогуливались и катались на лошадях гости отеля.

В баре (коктейль-холла Бобби-Джо Хендрикса), темном и прохладном, лишь несколько журналистов из Бостона запивали ленч джином с тоником.

У стойки в одиночестве сидел Уолтер Марч младший.

Флетч устроился рядом и заказал джин с мутным лимоном. Скучающий бармен не торопясь потянулся к бутылкам.

Услышав голос Флетча, Младший сразу повернулся к нему.

Налитые кровью, затуманенные глаза, опухшее лицо. На виске пульсировала жилка. Мгновение спустя Младший отвел взгляд, икнул, вновь посмотрел на Флетча.

— Уилльям Моррис Флетчер. Я вас помню.

— Ирвин Морис Флетчер.

— Совершенно верно. Когда-то вы у нас работали.

— Практически все, кто приехал сюда, когда-то работал у вас.

— Флетч. Помнится, была такая шутка. «Слово сотворило Флетча».

— Вроде бы да.

— И вообще, вас часто поминали. Вы умели повеселить публику.

Флетч расплатился с барменом.

— Вы слышали, что мой отец мертв?

— Что-то такое говорили.

— Кто-то зарезал его, — Младший резко вытянул вперед руку, словно нанес удар ножом. В тот момент глаза его наполняло безумие. — Ножницами.

— Не повезло, — посочувствовал Флетч.

— Не повезло! — фыркнул Младший. — Не повезло ему. «Марч ньюспейперз». Всему гребаному миру.

— И вам тяжело.

Последовала томительная пауза.

— Да, тяжело, — Младший мигнул. — Вы знаете, отец ненавидел вас.

— Ваш отец ненавидел всех, — не удивился Флетч.

— Я тоже ненавидел вас.

— Наверное каждый, кто ненавидит меня, имеет на это право.

— Мой божественный отец полагал, что вы — день и ночь.

Флетч отпил из бокала.

— Что это должно означать?

Младший попытался придать своей физиономии начальственное выражение.

— Знаете ли, он хотел поладить с вами. Ему нравился ваш стиль, — веки Младшего упали. — Он хотел привести вас в свою конюшню. Сделать из вас человека.

— Знай я об этим, никогда не ушел бы из журналистики.

— Вы помните, как однажды он попытался напугать вас?

— Нет.

— Он пытался.

— Не помню.

— Потому что вы не напугались. Помните ту историю с секретарем губернатора?

— Конечно.

— Он посылал вам служебные записки. Лично. С требованием оставить эту тему.

— Было такое.

— Приехал в город. Вызвал вас на ковер.

— Как я могу забыть этот незабываемый миг.

— До смерти напугал вас.

— Неужели?

— Предупредил, что уволит вас, если вы напишете эту статью.

— За пять минут трудно напу…

Голова Младшего качнулась к Флетчу.

— Вы написали эту гребаную статью! И уволились!

— Это точно.

Вновь надолго затянулась пауза. Младший дважды икнул.

— Не о губернаторе заботился отец. Не о его секретаре. Не о статье, — на этот раз, икая, Младший прикрыл рот рукой. — О вас.

— Я все понял. Едва вокруг начинается суета, до меня сразу доходит, что к чему.

— Ничего-то вы не поняли. Я извиняюсь.

— Извиняетесь?

— О, Боже, да. Извиняюсь.

— Но за что? За поднятую вокруг меня суету?

— Прежде чем отец сделал это… — вероятно, тут Младший еще раз обдумал значимость слов, которые намеревался произнести, — он предпринял все возможное, дабы избежать крайних мер.

Флетч молча потягивал джин.

— Он хотел, чтобы вы работали у него.

— Он был работодателем. Я написал статью. Уволился. Обычное дело.

— Отец ничего этого не хотел. Он предпочел бы иметь вас под рукой. И предпринял все возможное, чтобы избежать крайних мер. Или я это уже говорил?

— Нет.

— До того, как вызывать на ковер, он просеял вас через тонкое сито.

— Не понял.

— Он хотел, чтобы вы работали у него. Вы оказались крепким орешком. Не испугались.

— Он заставил меня подать заявление об уходе.

— Потому что… — Младший опять наклонился к Флетчу, — он не мог раскусить вас. И сдался, знаете ли.

— Он натравил на меня детективов?

— Ему нравились ваши манеры. Поведение в редакции. Поначалу вы обошлись ему в тысячу долларов. Простая слежка. Он не поверил тому, что ему доложили. За первой тысячей последовали еще десять. Пятнадцать.

— Я бы предпочел получить их в виде жалования.

— Он не мог поверить… На ком вы тогда были женаты?

— Я не помню.

— Он говорил: «Или все это правда, или — ложь».

— Разумеется, ложь. Если хочешь узнать правду…

— Истории, — перебил его Младший. — Какие истории он о вас рассказывал. За обедом.

— Как же тут мерзко, — Флетч круто изменил тему. — Отвратительный бар. И у бармена грязные локти. Нет музыки. Что это за шум? Неужели «Лунная река»? Вот я и говорю, нет музыки. Посмотрите на эту каргину. Ужасно. Лошадь. Лошадь над стойкой бара. Нелепо…

Младший навис над своим бокалом.

— Отец ненавидел меня.

— Что?

— Всю жизнь… Я рос…

— Не только вы.

— Уолтером Марчем, младшим. Уолтер Марч Ньюспейперз, младший. Наследник могущественной империи.

— Тут есть определенные сложности.

— А если бы я хотел стать скрипачом, художником, играть в бейсбол?

— А вы хотели?

Младший зажмурился.

— Даже не задумывался над этим.

— Похоже, Уолтеру пора бай-бай, — донеслось от углового столика.

— Самое время.

Флетч оглянулся на бостонских журналистов.

Младший их не услышал.

— Я помню мой первый рабочий день. В сентябре. В год окончания колледжа. Летом мне позволили отдыхать. Я пришел к конторе. Двадцать минут стоял на противоположной стороне улицы. Может, полчаса. Потом вернулся домой. Насмерть перепуганный. В тот вечер ко мне приехал Джейк Уилльямс. Мы долго говорили. На следующее утро он заехал за мной и мы вошли в Марч Ньюспейперз Билдинг. Вместе, — Младший попытался выпить из уже пустого бокала. — Добрый верный Джейк Уилльямс.

Флетч промолчал.

— Флетчер, вы мне поможете?

— Каким образом?

— Поработайте со мной. Как хотел мой отец.

— Я же ничего не смыслю в издательском деле. Я — чистый журналист.

— Это ерунда.

— Для меня — нет.

Младший сжал правую руку в кулак и медленно опустил ее на стойку.

— Помогите мне!

— Младший, вы, похоже, пропустили ленч.

— Мой отец так вас любил.

— Перестаньте, я общался с этим мерзавцем, то есть, с вашим отцом, ровно пять минут в его кабинете…

— Я не могу объяснить. Я не могу объяснить. По щекам Младшего покатились слезы.

— Пора на боковую? — участливо спросил Флетч. Младший резко выпрямился. Исчезли слезы. Дрожь в голосе. Рука крепко держала пустой бокал.

— Послушайте, Уолт, я предлагаю сауну и массаж. У них фантастическая массажистка, миссис Лири. Она просто творит чудеса…

Младший посмотрел на него. Рядом с Флетчем сидел президент «Марч ньюспейперз».

— Рад снова повидаться с вами, Флетчер, — он откашлялся. — Приходится только сожалеть, что вы не хотите остаться в нашей лодке, — Младший наклонился к Флетчу. — Распорядиться, чтобы вам в номер прислали что-нибудь выпить?

— Нет, благодарю.

Флетч соскользнул с высокого стула, в темноте бара пристально посмотрел на Младшего.

— А впрочем, Уолт, — Флетч засунул руки в карманы брюк, — я не возражаю. Пришлите в мой номер два джина с тоником. Комната 79. Идет? Комната 79.

Флетч не мог с уверенностью сказать, что Младший его услышал.

— Заранее благодарю, Уолт.

Глава 21

С магнитофонной ленты.

Приемный блок 8

«Люкс» 8 (Оскар Перлман).

— … Да.

— Позвольте начать с того, мистер Перлман, что моя жена в восторге от вашей колонки.

— В гробу я видал вашу жену.

— Простите? — капитан Нил аж отшатнулся.

— В гробу я видал вашу жену. Всегда одно и тоже. «Моя жена в восторге от вашей колонки», — несомненно, Перлман говорил, не вынимая сигары изо рта. — Что бы я ни сделал, будь то пьеса, книга или газетная колонка, в ответ я услышу: «Моей жене понравилось». Когда я прихожу на вечеринку и пытаюсь увести разговор с моей персоны или моей работы, я заранее знаю, что меня ждет. Я спрашиваю: «Вы видели вчера Нуриева в Национальном театре?» Мне отвечают: «Моей жене он понравился». Вы видели последнюю картину Бергмана? «Моей жене понравилось». Как насчет последней пластинки Нейла Диамонда? «Моей жене понравилось». Вы читали новый роман Джо Гореса? «Моей жене…» Как бы вы отнеслись сегодня к королю Лиру? «Моя жена полагает его шовинистом. Почему он чего-то ждет от дочерей?» Или моей жене нравится, или нет. В кого превратились американские мужчины? Неужели в безмозглых дикарей? Зачем прятаться за мнение жены? Или у мужчин более нет глаз и ушей? Взять, к примеру, вас. Почему вы не говорите, что моя колонка понравилась вам? Или вы от этого перестанете быть мужчиной? У вас выпадут волосы на теле и начнет расти грудь? Неужели вы считаете возможным говорить только о хоккее да боксе?

— Мистер Перлман, я всего лишь полицейский…

— Вы трахаете свою жену, не так ли?

— Никогда еще я не встречал таких странных, эксцентричных, возможно, больных людей, как жур…

— Она говорит, что ей это нравится?

Вы верите всему, что говорит ваша жена? Как вообще можно верить тому, что говорит жена? Почему бы вам просто не сказать, что вы в восторге от моей колонки? Я работаю только для жен? Фред Уэйринг работал для жен. И посмотрите на него. Он изобрел миксмастерс. Нет, он изобрел блюда быстрого приготовления. Может, он только радуется, когда мужчины подходят к нему и говорят: «Моей жене нравится ваша работа». О Господи, ну что вы все стоите. Присядьте, пожалуйста.

У меня такое чувство, что я продал вам содержание моей очередной колонки. С вас семнадцать тысяч долларов. Не волнуйтесь. Хотите сигару? Играете в карты? Случается проигрывать? Может, выпьете? Сам я капли в рот не беру, но спиртного тут хватает.

О Господи. Ну что же я так разошелся. Как поживает ваша жена? Я же приехал сюда поразвлечься. Но не получилось. За вечер проиграл двенадцать сотен баксов. Эти говнюки из Далласа. И Сент-Луиса. Уф! Двенадцать сотен баксов. Что? Пить не будете? Карты наверняка меченые. Потому-то они и обдули меня на двенадцать сотен.

— Мистер Перлман, скажите, когда вы сможете ответить…

— Хоть сейчас. Значит, старине Марчу вставили ножницы в зад? Он заслуживал этого более других. Все вокруг сейчас только и пишут об этом. По мне, забавного тут мало. Объясните, что в этом забавного? Я вас отблагодарю.

— Мистер Перлман!

— Не кричите на меня. Я не позволю, чтобы на меня кричал провинциальный коп. Пусть и ветеран.

— Послушайте, я знаю, что вы, журналисты, всегда задаете вопросы. Я тоже задаю вопросы. Потому и пришел к вам. Это ясно?

— О Боже. Да у него истерика. Вы совсем не играете в карты? Напрасно. Помогает расслабиться, снять напряжение.

— Мистер Перлман, вы работали у Уолтера Марча?

— Давным-давно. В одной из его газет. Двадцать пять лет тому назад. Большинство участников конгресса когда-либо да работали у Марча. Почему вы допрашиваете меня?

— Я задаю вопросы.

— Это не вопрос.

— Вы начали публиковать вашу юмористическую колонку в его газете?

— Вы говорите, она юмористическая? Благодарю.

— Впервые она появилась в его газете. Правильно?

— Да.

— Затем вы продали эту колонку, созданную для одной из газет Марча, вашингтонской, если не ошибаюсь, национальному синдикату?

— Интернациональному. Жены всего мира в восторге от моей колонки.

— Почему вы ушли от Уолтера Марча и продали колонку другому газетному объединению?

— Чтобы не умереть от голода, либо этот человек начисто лишен чувства юмора. Даже у его жены нет чувства юмора. Он отказался публиковать мою колонку в других своих газетах. Я дал ему на раздумья достаточный срок. Два или три года.

— Правда ли, что он помогал вам создавать колонку?

— Правда ли, что деревья растут корнями вверх? «Правда, — ответит вам мудрец, — если вы ходите на голове». Он дозволял печатать колонку. Раз от разу. Обычно, обкорнав наполовину. На странице, отведенной под некрологи. Он так помогал мне, что обеспечил бесплатные похороны. Такой популярностью пользовался я у тамошних похоронных бюро.

— А после того, как вы подписали контракт с синдикатом, он подал на вас в суд, так?

— Он проиграл процесс. Нельзя подавать в суд на талант.

— Но дело разбиралось в суде?

— В суде его осмеяли. Жена судьи обладала чувством юмора.

— И что потом?

— Что, потом? — переспросил Перлман.

— Миссис Марч говорит, что все эти годы вы недолюбливали друг друга.

— Старушка Лидия предлагает меня на роль убийцы? Эта дама всегда отличалась острыми коготками.

— Все эти годы между вами сохранялись напряженные отношения?

— С какой стати? Мы же разошлись в разные стороны. Он издавал свои газеты. Я писал свою колонку.

— Кто-то сказал мне, что Марч не отказывался от мысли заставить вас публиковать колонку в его газетах.

— Да кто мог такое сказать?!

— Если вас это интересует, Стюарт Пойнтон.

— Милого вы нашли собеседника. Он правильно произнес мою фамилию?

— Нет, и меня это удивило. Он постоянно называл вас Оскаром Уорлдманом.

— На него это похоже.

— Вы меняли фамилию?

— Нет. Просто Пойнтон не может произнести правильно ни одну фамилию. Он — ходячая совесть мира.

— Пожалуйста, ответьте на мой вопрос, мистер Перлман.

— Не отказался ли Марч от мысли публиковать мою колонку в своих газетах? Видите ли, во многих городах моя колонка печаталась в конкурирующих с Марчем газетах. Полагаю, она привлекала читателей. Да, наверное, он мог бы подумывать над тем, чтобы переманить меня на свою сторону.

— Скажите, а каким образом Уолтер Марч мог добиться того, чтобы вернуть вашу колонку «Марч ньюспейперз»?

— Меня это тоже интересует.

— Мистер Перлман…

— Я с детства сам себе хозяин. И если чего не хочу, то и делать не буду.

— Вам известно, что на Уолтера Марча работали частные детективы?

— Кто вам это сказал?

— Вы, журналисты, обычно предпочитаете не указывать источник информации, не так ли?

— Кто вам сказал?

— К примеру, Ролли Уишэм.

— Ролли? Милый паренек.

— Так вы знали о существовании частных детективов Уолтера Марча?

— Если это хорошие детективы, как я мог знать о них?

— Уолтер Марч пытался вас шантажировать?

— На чем? Жизнь моя кристально чиста. Как новорожденный котенок.

Последовала пауза.

Вытянувшийся на кровати Флетч закрыл глаза.

— Где вы были в понедельник в восемь утра? — прервал молчание капитан Нил.

— В моей спальне. Спал.

— Вы были в коридоре, неподалеку от «люкса» Марча?

— Не был.

— Вас там видели.

— Это невозможно.

— Мистер Перлман, миссис Марч подробно описала нам, как она выбежала через открытую дверь «люкса», увидела вас в коридоре, уходящего, раскуривающего сигару, побежала к вам, дабы попросить о помощи, узнала, а затем бросилась к «люксу» Уилльямсов и забарабанила в дверь.

— В голове у нее помутилось, так что ей могла привидеться и зеленая зебра.

— Вы не помните, что видели Лидию Марч в коридоре, в понедельник, в восемь утра?

— Не видел даже во сне. Капитан Нил, мы играли в покер до половины шестого утра. Я спал до одиннадцати, может, до половины двенадцатого.

— С кем могла бы спутать вас миссис Марч?

— Роберт Редфорд не приехал на этот конгресс.

— Вы готовы повторить под присягой, что вас не было у номера Марча в понедельник в восемь утра?

— Любой суд признает Лидию Марч не заслуживающим доверия свидетелем, если встанет вопрос, кого и где она тогда видела.

— Только на это вы и рассчитываете, мистер Перлман?

— Вы хотите узнать, кто убил Уолтера Марча? Я вам скажу. Уолтера Марча убил Стюарт Пойнтон. Он намеревался убить Льюиса Грэхэма, но перепутал фамилии и номера комнат, в которых их поселили.

Глава 22

4:30 Р. М.

ГЛАВНЫЙ ВОПРОС: ЕСТЬ ЛИ У ЖУРНАЛИСТА ПРАВО НА СОБСТВЕННОЕ МНЕНИЕ?

Семинар.

Оранжерея.

Флетч стоял на коленях, заталкивая под кровать чемодан с чудесной машиной, когда услышал, как скользнула в сторону стеклянная дверь на балкон.

Он тут же стянул покрывало до пола.

И мысленно отругал себя за то, что не запер дверь.

— Теперь я узнала тайну Флетча, — услышал он голос Кристал. — Надобно рассказать всем, как он преклоняет колени перед кроватью, нашептывая: «Господи, положи меня рядом с овцой!»

Кристал стояла в дверном проеме. Ее жир со всех сторон нависал над черным бикини.

— В самолете я сидел рядом с методистским священником, — Флетч встал. — Когда мы поднялись на двенадцать тысяч футов, он начал разучивать со мной псалом: «Все ближе мы к тебе. Бог мой».

Никогда ранее он не видел, чтобы такие узкие полоски материи сдерживали столь много плоти.

— Я замерзла, — пожаловалась Кристал. — Моя комната на другой стороне отеля. Можно мне залезть под твой душ?

— Конечно.

У нее была прекрасная кожа.

Когда она шла через комнату, жир ее так трясся, что Флетч испугался, а не начнет ли он отваливаться и клочьями падать на пол.

— Этот идиот, Стюарт Пойнтон. Из-за него я полчаса простояла в бассейне, по пояс в воде, слушая, как мне будет хорошо, если я поработаю на него.

— Поработаешь на него?

— Да, займусь сбором информации по делу Марча. Кто-то сказал ему, что я без работы. Дверь ванной она оставила открытой.

— Ты согласилась?

— Ответила, что скорее буду работать в «Правде».

— А чего ты его слушала?

Раздевшись догола, она растянула пластиковую занавеску. Даже когда она поднимала руки, живот ее свисал вниз.

— Хотела узнать, известно ли ему что-нибудь. По его версии, портье испугался, что Уолтер Марч пожалуется начальству и его уволят за грубое обхождение с миссис Марч. А потому поутру схватил ножницы, с помощью своего ключа проник в «люкс», где поселилось семейство Марч, и разделался с Уолтером.

— И где только Пойнтон раскапывает такие глупости? — удивился Флетч.

Кристал уже стояла в ванной, под горячим душем.

— Почему бы и нет? — добавил он.

Разделся и вошел в ванную. Отодвинул занавеску в сторону.

— На двоих места хватит? Только не наступи мне на ногу.

Вода, ударяясь о тело Кристал, летела во все стороны.

— Ты захватил с собой сэндвич? Что-нибудь из съестного?

— Юная леди, я намерен научить вас более не говорить про себя гадости?

— Так жратвы нет?

— Я этого не сказал.

— О, не нравится мне пища с высоким содержанием белка.

— Возможно. Повторяй за мной. Я более никогда не буду оскорблять себя.

— Я более никогда не… ой!

Вываливаясь из ванны, они потянули за собой не только занавеску, но и пластмассовый стержень, на котором она висела. На полу они попытались выпутаться из занавески, один край которой оказался под ними.

— Черт побери, — прорычал Флетч, — ты сидишь на моей ноге. Моей левой ноге!

— Я ничего не чувствую.

— Зато я чувствую! Немедленно слезь с нее!

— Не могу. Занавеска…

— Отпусти мою ногу! О Боже, ты, похоже, сломала ее.

— Что значит, сломала? В таких ситуациях мужчины должны брать инициативу на себя?

— Как я могу что-то взять, если ты придавила меня к полу?

— Ежели ты придавлен к полу, толку от тебя не будет.

— Слезешь ты с моей ноги или нет?

— Сначала сними с меня эту чертову занавеску.

— Как мне это сделать? Я не могу шевельнуться.

Тут пластиковую занавеску дернули и убрали. Над ними стояла Фредерика Эрбатнот, в юбке-брюках и легкой блузке.

— О, привет, Фредди, — поздоровался с ней Флетч.

— Рада, что наконец-то увидела вас, Флетч.

— Благодарю, — Кристал скатилась с него.

— Вы, однако, шумный сосед, — Фредди бросила занавеску на пол и удалилась.

Флетч сидел, ощупывая левую ногу.

— Я ее сломала? — склонилась над ним Кристал.

— К счастью, нет.

— Ты ее возбуждаешь.

— Кого?

— Фредди.

— Хорошо ли это? — этот риторический вопрос ответа не требовал.

Глава 23

6:00 Р. М. Коктейли

Гостиная Аманды Хендрикс.

— Хорошо помылись в душе? — спросила Фредди.

— Спасибо, что спасли нас. И главное, вовремя.

— Всегда готова. Знаете, Флетч, вам следовало бы постоянно носить на шее свисток. Аккурат для подобных ситуаций.

В гостиной Аманды Хендрикс Флетч стоял с бокалом виски «Чивас Регал» с содовой. Фредди отдала предпочтение мартини.

С того момента, как он переступил порог, Леона Хэтч не отрывала от него глаз.

— Скажите, вы всегда поете, когда занимаетесь этим делом?

— Разве я пел?

— Что-то неподобающее моменту. Мне показалось «Все ближе мы к тебе. Бог мой!»

— Нет, нет. Для Кристал я пел: «Все ближе я к тебе, Бог мой!»

— Как же повезло этой девчушке.

Леона Хэтч, которую уже заметно покачивало, подошла к ним.

— Кажется, мы знакомы? — обратилась она к Флетчу.

И сегодня она не дотянет до обеда, подумал Флетч.

— Моя фамилия Флетчер, — он протянул руку. — Ай-эм Флетчер.

Леона нерешительно пожала его руку.

— Фамилию вашу я слышу впервые. Но мы наверняка встречались, только не помню где.

— Я никогда не работал в Вашингтоне.

— Может, в какой-нибудь из предвыборных кампаний?

— Не участвовал ни в одной.

— Странно. А у меня такое чувство, будто я хорошо вас знаю.

— Возможно, и так, — пробормотал Флетч. — Очень возможно.

За спиной Леоны выросли Дон Джиббс и еще один, незнакомый ему мужчина.

Лицо Джиббса раскраснелось от выпитого.

— Флетчер, старина!

Чуть не оттолкнув Леону в сторону, во всяком случае, задев шляпку, Джиббс, с бокалом в руке, неуклюже попытался обнять Флетча за плечи.

— Ха-ха, — прокомментировал появление Джиббса Флетч. — Ха-ха-ха.

После чего начал внимательно разглядывать свой бокал.

Затянувшееся молчание прервал улыбающийся до ушей Джиббс.

— Флетч, а не представить ли тебе нас? Флетч пожал плечами, не поднимая глаз.

— Я полагал, что вы и так знаете друг друга. И, искоса глянув на Фредерику Эрбатнот, заметил, как блеснули ее глаза.

Леона все это время поправляла шляпку.

— Но я знать не знаю, кто они такие, — недовольно проворчала она. — Кто вы, черт побери?

— О, мисс Хэтч, извините, — оживился Флетч. — Это Дональд Джиббс. А это — Роберт Энглехардт. Они работают в Центральном разведывательном управлении. Мисс Леона Хэтч.

Улыбка сползла с лица Джиббса, шеи, и ускользнула куда-то под воротник рубашки.

Энглехардт, крупный, лысый мужчина в плохо сшитом коричневом костюме, побледнел, как полотно.

— У вас в голове одно ЦРУ, — пробормотала Фредерика Эрбатнот.

Флетч вновь пожал плечами.

— И, откровенно говоря, мисс Хэтч, я понятия не имею, кто эта юная леди.

Энглехардт выступил вперед и схватил руку Леоны.

— Рад познакомиться с вами, мисс Хэтч. Мистер Джиббс и я приехали на ваш конгресс наблюдателями. Мы — представители канадской прессы. Хотим провести в следующем году аналогичный конгресс. В Онтарио…

— У вас не канадское произношение, — осадила его Леона Хэтч.

— Пип, — вырвалось у Джиббса. — Пип, пип, пип.

— Поп-пап, — откликнулся Флетч.

— Понимаете, что я имею в виду? — продолжила Леона. — С каких это пор канадцы говорят «пип»?

Энглехардт, лысина его покрылась пленочкой пота, он бросил на Флетча убийственный взгляд.

— И слово «наблюдатели» вы произнесли неправильно. — Леона дернула рукой. — Мистер, мне больно.

— О, извините.

Энглехардт, отпуская ее руку, отступил на шаг, отчего потянул Леону вперед и та чуть не свалилась, но в последний момент удержалась на ногах. Шагнул назад и Дон Джиббс. Боязнь окончательного разоблачения по-прежнему отражалась на его физиономии.

— Мисс Хэтч, я — Фредерика Эрбатнот, — отвлекла внимание старушки Фредди. — Я работаю в журнале «Ньюсуорлд».

— Ерунда, — фыркнула Леона. — Никто не работает в журнале «Ньюсуорлд».

— А вот и наша очаровательная молодая пара, — к их группе присоединилась Хелена Уилльямс. — Привет, Леона. Все в порядке?

Хелена с любопытством взглянула на Джиббса и Энглехардта.

Те попятились.

— Флетч и… — Хелена смотрела на Фредди. — К сожалению, забыла ваше имя.

— Она тоже, — ввернул Флетч.

— Фредерика Эрбатнот. Для краткости можете называть меня мисс Блейк.

— Ты знаешь, Леона, я предложила им «Свадебный люкс». Но они настаивали, что неженаты! Куда катится мир?

— Это большой шаг вперед, — ответила Леона. — Большой шаг.

— Хелена, что-то я совсем не вижу Джейка, — повернулся к ней Флетч.

— Да, конечно. Он старается как можно больше времени проводить с Младшим. После ухода Уолта… Кто-то должен принимать решения, а Младший пока явно не в форме, — она поправила волосы. — Боюсь, Джейку этот конгресс не в радость. Да и нам, пожалуй, тоже.

— Если я не увижу Джейка, передайте ему мои наилучшие пожелания. Скажите, что я питаю к нему самые теплые чувства.

— Обязательно, Флетч.

И Хелена унеслась к другой группе журналистов.

— За каким чертом тебе это понадобилось? — послышался под ухом Флетча хриплый шепот.

Он обернулся, чтобы оказаться лицом к лицу с Доном Джиббсом и Робертом Энглехардтом.

— А вы пытались когда-нибудь лгать такой, как Леона Хэтч?

— Она сама часто врет.

— Вы пытались лгать такой, как Леона Хэтч, даже если она сама часто врет?

Энглехардт стоял мрачнее тучи.

— Она сразу выведет вас на чистую воду. Собственно, именно так оно и вышло.

Оставляя за собой широкий проход, к ним подошла Кристал Фаони.

— Мисс Кристал Фаони, — торжественно изрек Флетч, — позвольте представить вас мистеру Роберту Энглехардту и мистеру Дональду Джиббсу, сотрудникам Центрального разведывательного управления.

Глаза Энглехардта медленно закрылись и открылись вновь.

Верхняя губа Джиббса, с капельками пота, дрожала.

— Привет, — поздоровалась Кристал и повернулась к Флетчу. — Я задержалась в номере, чтобы прослушать вечернюю проповедь Льюиса Грэхэма. Знаешь, что он сделал?

— С нетерпением жду, пока ты мне расскажешь.

— Свои девяносто секунд он употребил на то, чтобы уверить телезрителей, что, объявив во всеуслышание об уходе на пенсию, люди должны держать слово, от чего бы им ни пришлось ради этого отказываться. И сослался при этом на судьбу Уолтера Марча.

— Мы написали ему текст за ленчем, — улыбнулся Флетч.

— Можно сказать, что мы внесли свою лепту, — поправила его Фаони.

— Он воспользовался теми же библейскими цитатами.

— Естественно.

— Да, как обычно, определить источник информации Льюиса Грэхэма не составляет большого труда. Вы позволите сопроводить вас в столовую, мисс Фаони?

— С удовольствием! Мы придем туда первыми? Хочется хоть в чем-то быть рекордсменом.

— Мисс Фаони, — Флетч взял ее под руку. — Мне есть что тебе сказать.

— Ты узнал, кто убил Уолтера Марча?

— Нет, речь пойдет о более важном.

— Что может быть важнее?

— Единство и борьба противоположностей. Смерть в присутствии жизни; жизнь в присутствии смерти.

— Пусть это покажется тебе странным, но от подобных головоломок у меня возникает острое чувство голода.

— Кристал, дорогая, сегодня днем ты пыталась забеременеть.

— Думаешь, нам это удалось? — тут же спросила она.

— О, Боже, — вздохнул Флетч.

— Если ты помнишь, математика всегда была моим коньком.

Они вошли в столовую.

— Кристал, присядь.

— О, как мило с твоей стороны. Ты уже заботишься обо мне, — она села на предложенный стул. — Не волнуйся, Флетчер.

— Не буду.

— Я не могу еще девять месяцев не работать. Святое небо! Я же умру с голоду.

Флетч сел напротив.

— Кристал, ведь именно так ты потеряла работу в прошлый раз. Это жестокий мир. И ничего в нем не изменилось.

— Отнюдь, — она покачала головой. — Уолтер Марч мертв.

Глава 24

7:30 Р. М. Обед.

Большая столовая.

— Откровенно говоря, я считаю, что вы все несправедливы, — Элеанор Иглз положила салфетку рядом с кофейной чашечкой. — Никогда в жизни я не слышала, чтобы с такой злобой и ненавистью говорили об одном человеке, как здесь, на Плантации Хендрикса, говорят об Уолтере Марче.

Флетч сидел за круглым столом на шестерых с тремя женщинами, Элеанор Иглз, Кристал Фаони и, разумеется, Фредди Эрбатнот. Ни Роберт Макконнелл, ни Льюис Грэхэм не почтили их своим присутствием.

— Вы ведете себя, как банда подростков в исправительном заведении, дующихся на то, что самого здорового из них пырнули ножом, а не как подобает уважающим себя журналистам и порядочным людям.

Кристал рыгнула.

— А что мы такого сказали? — спросила Фредди. Справедливости ради, следует отметить, что за столом держались нейтральных тем, обсуждая, главным образом, завтрашний приезд вице-президента и кандидатуры журналистов, которые сыграют с ним в гольф (Том Локхарт, Ричард Болдридж и Шелдон Леви; Оскар Перлман пригласил вице-президента на партию в покep, дабы доказать, что скрывать ему нечего), и гадая, возьмет ли он на Плантацию Хендрикса свою очаровательную супругу.

Лишь Фредди упомянула о богослужении в память усопшего Уолтера Марча, намеченном на следующее утро в Хендриксе.

— О, я не о вас, — Элеанор негодующе оглядела столовую. — Я обо всех этих прохвостах.

Элеанор Иглз, симпатичная и едва ли не самая высокооплачиваемая журналистка одной из телекомпаний, не пользовалась любовью и уважением коллег, потому что на прежней работе, в другой телекомпании, делала рекламные ролики (большинство журналистов полагало подобное унижением профессии), что, однако, никоим образом не отразилось на ее блестящей карьере.

Многие отказывали ей в таланте, утверждая, что ей никогда бы не подняться выше рекламных роликов, если б не желание телекомпаний использовать ее, как символ женщины-журналиста. В этом, пожалуй, они грешили против истины. Ума Элеанор Иглз хватало.

— Уолтер Марч был прекрасным журналистом, прекрасным издателем и, самое важное, прекрасным человеком.

— Воистинно так, — отозвалась Кристал.

— Он интуитивно чувствовал, что представляет интерес, а что — нет, как следует подать тот или иной материал. И на моей памяти ни разу не ошибался. «Марч ньюспейперз» всегда выступала на стороне победителей.

— О, это уже слишком, Элеанор, — заметил Флетч.

— А как насчет людей? — спросила Кристал. — Его отношения к своим сотрудникам?

— Вот что я вам скажу, — Элеанор поджала губы. — Я сочла бы за честь работать на Уолтера Марча. В любое время, в любом месте, при любых обстоятельствах.

— Вы никогда не работали у него, — резонно возразила Кристал.

— Вы помните тот случай, когда я застряла в Албании? Я работала тогда в другой телекомпании.

Флетч помнил, но смутно. Произошло это давно, он еще учился в университете, и три дня об этом кричали аршинные заголовки газет. Злоключения Элеанор Иглз в неведомой стране. Тогда он впервые услышал о ней.

— Такое иной раз случается. — Элеанор чуть наклонилась вперед, поставила локти на стол, уложила подбородок на сложенные руки. — Я и продюсер, Сара Поллинг, провели пять дней в Албании на съемках серии телерепортажей. Нет нужды говорить, что операторы были албанцы, снимали мы лишь то, что нам дозволяли, и так, как им хотелось. Однако даже приезд в Албанию и возможность снять этот фильм мы расценивали невероятной удачей. Им предшествовали несколько месяцев дипломатических переговоров. Меня они лишь терпели, но я полагала, что увиденное и услышанное позволят мне при озвучивании в Нью-Йорке предложить зрителям объективный комментарий.

Несмотря на то, что они контролировали каждый наш шаг, нас поселили в лучшем отеле, пусть напоминающем наши курятники, и относились по-доброму. Постоянно предлагали поесть или выпить, и Сара даже заявила, что это их способ отвлечь нас от работы.

Так что все складывалось как нельзя лучше, разумеется, в данной ситуации. Мы не знали, что окажется на пленке, но рассчитывали с максимальной выгодой использовать полученный материал.

Уезжали мы вечером, собрали вещи, нас отвезли в аэропорт, там мы попрощались с теми, кто нас опекал. Все были в превосходном настроении. Обнимались, целовались. Они уехали, а мы пошли на посадку.

Тут-то нас и арестовали. У самого выхода на летное поле, когда все формальности, связанные с проверкой документов и багажа, остались позади. К нам подошли двое мужчин, отвели нас в сторону, и мы молча простояли до тех пор, пока последний пассажир не скрылся в самолете, а персонал аэропорта, отводя взгляды, не занялся другими делами.

Потом нас взяли под локти, вывели из здания аэропорта и усадили в машину, отвезли обратно в город, раздели, обыскали, выдали по короткому халатику и отправили замерзать в одиночные камеры, грязные и вонючие. Три дня нас кормили клецками, плавающими в холодной воде. Никто из официальных лиц не приходил к нам. Нас не допрашивали. С нами даже не разговаривали. Люди, приносившие воду с клецками и выносившие парашу, лишь улыбались да пожимали плечами.

Три дня такого кошмара. Можете себе представить? Мы словно попали в иррациональный мир. И поневоле в голову лезли дурные мысли. Мол, если они могут продержать нас в таких условиях день-другой, то кто помешает им продлить удовольствие на месяц? На год? На всю оставшуюся нам жизнь?

Я не сомневалась, что телекомпания подняла на ноги Государственный департамент, дипломаты предпринимают все меры к нашему освобождению, но, тем не менее, мы сидели в камерах уже три дня. Наш арест стал сенсацией в Америке и Европе. Телекомпания постаралась извлечь из него максимум выгоды. Они рвали на себе волосы. Честили на чем свет стоит чиновников из госдепа. Но, похоже, сами не ударяли пальцем о палец, чтобы вызволить нас из тюрьмы.

На четвертый день в коридоре между нашими камерами появились двое мужчин. Один — албанец. Второй — руководитель римского корпункта «Марч ньюспейперз». Вы знаете, что он нам сказал? Спросил: «Как поживаете?»

Кто-то открыл наши камеры. Эти двое мужчин вывели нас, грязных, дрожащих от холода, из тюрьмы, усадили на заднее сидение автомобиля. В аэропорту мужчины на прощание пожали друг другу руки.

В самолете шеф римского корпункта «Марч ньюспейперз» сидел позади нас. За весь полет он не обменялся с нами и словом.

В Риме всех пассажиров направили в зал таможни. Нас троих итальянский полицейский вывел через другую дверь, а там сидел Уолтер Марч, читая какие-то бумаги.

Я увидела его впервые.

Он глянул на нас, сложил бумаги в брифкейс, закрыл его, не торопясь поднялся, протянул руку, спросил: «Все в порядке?» Он отвез нас в отель, удостоверился, что номер нам забронирован, отвел нас наверх и откланялся.

Час спустя в номер влетели представители нашей телекомпании. Должно быть, он позвонил им и сказал, где нас найти.

Потом я несколько лет не видела Уолтера Марча. Разумеется, я посылала ему благодарственные письма, но не уверена, что они доходили до него. Во всяком случае, ответа я не получила ни разу.

Когда же мы, наконец встретились, произошло это на приеме в Берлине, знаете, что я услышала от него? «Что? — сказал он. — Кто-то в Риме выдал себя за меня? Такое случается».

— Милая история, — кивнул Флетч.

— Меня проняло до слез, — добавила Кристал.

— Да, старина Марч вполне достоин причисления к лику святых, — Флетч встал. — Извините, мне нужно уйти.

За обедом коридорный принес ему записку, на бланке отеля, с надписью «Мистеру И. Флетчеру» на конверте. Он прочитал:

«Дорогой Флетч!

Не подозревала о вашем присутствии на конгрессе, пока не раскрыла вашингтонской утренней газеты со статьей Макконнелла. Если сможете, зайдите ко мне после обеда. Двенадцатый «люкс».

Лидия Марч».

Записку он никому не показал. Полюбопытствовала только Кристал: «Для безработного тебя слишком часто дергают за едой. Стоит ли удивляться, что ты такой худой. Должно быть, на работе у тебя вообще нет времени поесть».

— Насколько я поняла, вы работали у Уолтера Марча? — спросила Элеанор Иглз.

— Работала, — кивнула Кристал.

— Я тоже, — присоединился к ней Флетч.

— И он обошелся с вами жестоко? — продолжила допрос Элеанор.

— Не то слово, — ответила Кристал. Флетч предпочел промолчать.

— Подозреваю, вы того заслуживали, — вынесла вердикт им обоим Элеанор.

Глава 25

9:00 Р. М. ВСЕГДА ЕСТЬ ВРЕМЯ И МЕСТО ЮМОРУ: ВАШИНГТОН СЕГОДНЯ

Оскар ПЕРЛМАН

Большая столовая

Дверь в «люкс» 12 открыл Флетчу Джейк Уилльямс, с ручкой и блокнотом в руке, осунувшийся, посеревший от усталости.

— Флетчер!

Они обменялись крепким рукопожатием.

Лидия, в перламутрово-сером домашнем халате стояла посреди комнаты. В одной руке она держала несколько желтых телетайпных лент, в другой — очки.

Ее светло-синие глаза быстро пробежались по Флетчу.

— Рада, что снова вижу вас, Флетч.

Флетч мог поклясться, что это их первая встреча.

— Мы закончим через минуту, — продолжила Лидия. — Надо кое-что утрясти, — и, позабыв о Флетче, она водрузила очки на нос и уткнулась в телетайпные ленты. — Разве наши люди в Сан-Франциско не могут прислать свой материал? С какой стати мы должны давать версию Ассошиэйтед Пресс?

— Вопрос времени, более ничего. — Джейк что-то чиркнул в блокноте.

— За шесть часов эта тема не устареет.

— Шесть часов?

— Если наши люди не успеют дать статью за шесть часов, значит, нам следует заменить их на более компетентных журналистов, Джейк.

— Миссис Марч? — подал голос Флетч. Она посмотрела на него поверх очков.

— Могу я воспользоваться вашим туалетом?

— Разумеется. Пройдите через спальню, — и взмахом руки она указала дорогу.

— Благодарю.

Когда он вернулся в гостиную, Лидия сидела на диване. Перед ней на кофейном столике стояли чашечки, сахарница, горшочек сливок, полный кофейник. Исчезли и телетайпные ленты, и очки.

— Присядьте, Флетч.

Флетч пододвинул стул и сел напротив.

— Джейк ушел?

— Да. У него много дел. Хотите кофе?

— Я его не пью.

Записывает ли его чудесная машина их разговор, гадал Флетч. И решил, что скорее да, чем нет.

— Флетч, насколько мне известно, вы не работаете.

Она налила себе кофе.

— Пишу книгу.

— О, конечно. Журналистская гордость. Если журналист не работает, то причина всегда одна и та же: он пишет книгу. Сколько раз я это слышала. Впрочем, в некоторых случаях книга действительно появлялась на свет божий, — тут Лидия улыбнулась. — Знаете, Флетч, я столько о вас слышала. Вы были одним из любимчиков моего мужа. Он любил рассказывать о вас разные истории.

— Я уже понял, что людям доставляет удовольствие рассказывать обо мне всякие небылицы. Одну мне довелось услышать буквально на днях. И я мог лишь позавидовать воображению рассказчика.

— Думаю, вы и мой муж были очень похожи.

— Миссис Марч, с вашим мужем я виделся лишь однажды, когда провел в его кабинете ровно пять минут. Встреча эта не доставила удовольствия ни мне, ни ему.

— Естественно. Потому что у вас много общего. И ему были свойственны дерзость, порывистость. Если ему предлагалось на выбор несколько решений, он находил свое, додуматься до которого не удавалось никому. И вы такой же, не правда ли?

— Возможно, — этот ответ показался Флетчу более уместным, чем «да» или «нет».

— Так вот о чем пойдет речь, Флетч. Мой муж мертв.

— Извините, что с самого начала не выразил вам свое сочувствие.

— Благодарю. Так вот, «Марч ньюспейперз» нуждается в помощи. Все легло на плечи Младшего. Он, конечно, парень крепкий, весь в отца, во многом даже превосходит его, но… — Лидия покрутила чашечку на блюдце. — Эта смерть… Это убийство…

— Представляю себе, какой это был удар для Младшего.

— Вся его жизнь прошла рядом с отцом… Они были большими друзьями.

— Миссис Марч, я же рабочая лошадка. Репортер. Знаю, как добыть материал, написать статью. В экстренном случае помогу с литобработкой. Способен отличить удачный снимок от плохого. Но в издательском деле я ничего не смыслю. Понятия не имею, как привлечь рекламодателей, сколько стоит квадратный дюйм газетной полосы, не говоря уже о финансировании газеты, закупках оборудования…

— В этом разбирается Младший. В хозяйственных делах ему цены нет. — Лидия добавила в чашку кофе. — Флетч, наш бизнес — это та же лошадь с телегой. И лошадь всегда должна быть впереди. Как выглядит газета и как она читается — это лошадь, сбор рекламы, финансы и все остальное — телега. Если газета не привлекает внимания и читатель не ждет с нетерпением следующего номера, ее не спасут самые умные хозяйственники.

— У вас же есть Джейк Уилльямс…

— О, Джейк, — Лидия безнадежно махнула рукой. — Джейк уже староват. И выдохся.

Родился Джейк Уилльямс лет на двадцать позже Лидии.

— И я хочу попросить вас, Флетч, о следующем: не сможете ли вы помочь Младшему? Боюсь, что ноша, которая легла на его плечи, окажется непосильной…

— Сомневаюсь, что он согласится на мою помощь.

— Почему вы так говорите?

— Днем мы случайно встретились в баре и потолковали кой о чем.

— В баре! В баре! — Лидию аж перекосило. — Чувствую, Младшему придется завязать со спиртным, и очень скоро!

— Мне показалось, он не питает ко мне дружеских чувств.

— Сейчас Младший не отдает отчета в своих чувствах. Пьет и пьет, не позволяя себе протрезветь. В какой-то степени его можно понять, учитывая сложившиеся обстоятельства. Но ведь это не может продолжаться до бесконечности…

— Я думаю, он боится.

Глаза Лидии широко раскрылись.

— Боится?

— Честно говоря, до приезда на конгресс, где только и говорят, что о вашем муже, я даже представить себе не мог, сколь много у него было забот и как он с ними справлялся. И такая ужасная смерть.

Лидия вжалась в угол дивана, взгляд ее не отрывался от пола. Похоже ее обуревали тяжелые мысли.

— Миссис Марч, более чем пять лет тому назад ваш муж объявил об уходе на пенсию. Публично. Об этом сообщили все газеты. Почему он остался на своем посту?

— О, вы слышали Льюиса Грэхэма. По телевизору.

— Это действительно ни для кого не секрет.

— Самодовольный болван. Вы знаете, в прошлом году он соперничал с моим мужем на выборах президента ААЖ. И теперь всю скопившуюся в нем ненависть выплеснул в отведенные ему девяносто секунд.

— Почему ваш муж не ушел на пенсию после того, как во всеуслышание объявил об этом?

— Вы не знаете?

— Нет.

Лидия выпрямилась, посмотрела на Флетча.

— Из-за Младшего. Той глупой истории с профсоюзами.

— Я все равно не знаю, о чем речь.

— Приближался срок подписания очередного договора с профсоюзами, и Младший решил, что нашел интересный ход. Наш совет директоров не один год давил на него, знаете ли. По их убеждению, он вел жизнь затворника, проявлял излишнюю наивность. Им бы хотелось, чтобы он работал до пяти, а потом отправлялся домой, к жене, почаще появлялся с ней в обществе. Разумеется, происходило все это до того, как они развелись. Она настаивала, чтобы он больше путешествовал, и он съездил-таки на Дальний Восток…

Флетч вспомнил репортаж Младшего из Гонконга, начинавшийся словами: «Здесь великое множество китайцев…» Все газеты Марча опубликовали его на первой полосе, радуясь случаю выставить сына босса на посмешище.

— …Так что Младший решил доказать отцу и директорам, что он тоже не лыком шит и многое может сделать сам, без чьей-либо указки. Даже Уолтер, мой муж, удивлялся, сколь гладко шли переговоры. Все наши возражения, возникающие по ходу рассмотрения договора, принимались едва ли не мгновенно. Естественно, возникли подозрения и у некоторых профсоюзных лидеров, и они начали выяснять, что к чему. Вы не слышали об этом? Уолтер старался замять то дело. И, похоже, небезуспешно. Выяснилось, что Младший и президент профсоюза вместе вложили деньги в большой бар-ресторан. Младший внес за президента начальный взнос, а расплачиваться тот должен был из прибыли. То есть президент профсоюза не платил из своего кармана ни цента. Младший не видел в своих действиях ничего предосудительного, поскольку внес собственные деньги. Но ему быстро разъяснили, сколь он неправ. Вмешалась даже Национальная комиссия по трудовым отношениям. Пошли разговоры о том, что Младшего и президента профсоюза следует посадить в тюрьму. Из-за этого дела мы потеряли одну газету, в Балтиморе. В такой ситуации вопрос об уходе Уолтера на пенсию отпал сам собой. И потребовался не один год, чтобы все пришло в норму.

В голове Флетча вновь пронеслись слова Лидии: «Он, конечно, парень крепкий, весь в отца, во многом даже превосходит его, но…»

— Мы все имеем право на одну ошибку, — продолжила Лидия. — Да и вина тут не Младшего, а совета директоров, сомневавшегося в способностях Младшего. Он лишь хотел самоутвердиться. Вы понимаете, не так ли, Флетч? И я думаю, ваша помощь придется ему весьма кстати…

Вновь Лидия смотрела в пол, с поникшими под грузом проблем плечами.

— Миссис Марч, я думаю, нам следует вернуться к этому разговору через день-другой…

— Да, разумеется, — она поднялась и протянула ему руку. — Хотя более всего Младший нуждается в помощи именно сейчас.

— Согласен, — не стал спорить Флетч.

— А относительно сказанного вами… — Лидия все еще держала его руку. — Сегодня за обедом мы с Младшим говорили о вас. Он со мной согласился. И хочет, чтобы вы поработали в «Марч ньюспейперз». Надеюсь, что вы, если представится случай, обговорите все с ним более детально.

— Хорошо.

Она проводила Флетча до двери.

— Спасибо, что пришли, Флетч. Вы, полагаю, не сожалеете о том, что пропустили послеобеденный доклад Оскара Перлмана. Мне неприятно даже думать о всех этих людях, смеющихся над его глупыми шутками…

Глава 26

10:00 Р. М. ЖЕНЩИНЫ В ЖУРНАЛИСТИКЕ:

Признаемся, друзья — редкая статья готовится для печати девять месяцев.

Общая дискуссия.

Комната для шитья тетушки Салли Хендрикс.

С магнитофонной ленты.

Приемный блок 4

«Люкс» 9 (Элеанор Иглз)

— …Я уже собиралась лечь спать, — голос Элеанор Иглз.

— Я принес шампанское.

— Как мило с твоей стороны, Ролли, но уже поздно.

— С каких это пор десять часов — уже поздно? — спросил Ролли Уишэм. — Ты еще далеко не старушка, Элеанор.

— Нет, конечно, но я только в воскресенье вернулась из Пакистана.

— Правда? Я этого не знал.

— Вечерним самолетом.

— И как дела в Пакистане?

— Ужасно.

— Для тех краев это обычное состояние.

— Ролли, что ты хочешь?

— А что, по-твоему, я хочу? Когда мужчина приходит в десять часов с бутылкой шампанского…

— Весьма юный мужчина.

— Элеанор, дорогая, «Это Ролли Уишэм, с любовью…»

— Как забавно.

— Элеанор. Ты забыла Вену?

— Я не забыла, Ролли. Там было так хорошо.

— Шел дождь.

— Дождь иной раз возбуждает меня.

— Мне включить душ?

— Честно говоря, Ролли, я очень устала и расстроилась из-за Уолтера…

— Великий Уолтер Марч. Воспользовался тобой, как живцом. Тогда, в Албании. И не зря. Потом чего ты только ни делала для него.

— Прекрати так говорить, наглец.

— Как получилось, что весь мир населен наглецами? За исключением одного старого мерзавца, которого звали Уолтер Марч.

— Ладно, Ролли, я знаю, почему ты обижен на Марча. Из-за того, что он сделал с газетой твоего отца.

— Не обижен, Элеанор. Он убил моего отца. Понимаешь, убил? После чего и моей матери жизнь стала не в радость. Да и мне тоже. Так что слово «обида» в данном случае звучит, как оскорбление, Элеанор.

— Это случилось так давно, в Оклахоме…

— В Колорадо.

— И ты выражаешь мнение только одной стороны.

— Я располагаю фактами, Элеанор.

— Если у тебя есть факты, почему ты не обратился в суд? Не попытался опубликовать их?

— Тогда я был еще ребенком, Элеанор.

— А потом?

— Я их опубликую. Своевременно. Можешь мне поверить. Так я открываю шампанское?

— Нет.

— Перестань, Элеанор. Старый мерзавец мертв.

— Ты его убил, Ролли?

— Убил ли я Уолтера Марча?

— Именно об этом я и спрашиваю. Если ты хочешь со мной близости, у нас не должно быть тайн.

— Ты задала вопрос: убил ли я Уолтера Марча?

— Вопрос ты понял верно. Каким будет ответ?

— Ответ — возможно, — послышался хлопок, вылетела пробка, затем булькающие звуки: шампанское разливали по бокалам.

— Ну скажи, Ролли.

— За твое крепкое здоровье, Элеанор, твой успех и твои любовные утехи.

— Ты, похоже, не понимаешь, когда тебе указывают на дверь.

— Неплохое шампанское. По местным меркам.

— Что тебе нужно, Ролли? Мы не можем изображать дождливую Вену в Хендриксе, штат Виргиния, с работающим на полную мощь кондиционером.

— Давай поговорим об Албании.

— Только этого мне и не хватало. Я не люблю говорить об Албании.

— Но ты говоришь. И довольно часто.

— Видишь ли, то происшествие сделало меня знаменитой. Ты это знаешь. Телекомпания принялась носить меня на руках. Собственно, ничего другого им и не оставалось. Наглецы.

— Я никогда не верил твоим рассказам об Албании, Элеанор. Извини, но это правда. Журналистский скептицизм. Я — хороший журналист. По крайней мере, нравлюсь телезрителям. Еще шампанского? Ну что ты такая мрачная?

— Мне нечего тебе сказать.

— То есть все, что могла, ты уже сказала.

— Ты пришел сюда что-то разнюхать. Так, Ролли? Ты пришел за нужной тебе информацией. Ролли Уишэм, с любовью и бутылкой шампанского. Ничего ты от меня не узнаешь, Ролли.

— Я понимаю тебя, Элеанор. Ты постоянно твердила, по поводу и без оного, что Уолтер Марч помог тебе только из благих побуждений. И в итоге заставила всех забыть одну. простую истину: Уолтера Марча невозможно причислить к хорошим людям. Он — подонок.

— Даже подонок способен на одно или два добрых дела, Ролли.

— Элеанор, это уже прогресс. Ты признала, что Уолтер Марч был подонком.

— Убирайся отсюда, Ролли.

— Уолтер Марч вызволил тебя из Албании не без причины. Он послал туда своего человека. Шефа римского корпункта. Можно представить, в какую сумму обошлась ему та эпопея. И, тем не менее, он отказался от заслуженных лавров спасителя. Лишь вскользь упомянул о происшедшем в своих газетах. И все дивиденды достались твоей телекомпании. Почему, Элеанор?

— Ролли, больше я повторять не буду. Если ты не уберешься отсюда, я вызову полицию.

— Полицию? В Хендриксе?

— Службу безопасности отеля.

— Перестань, Элеанор. Откройся доброму Ролли.

— О Господи, как я жалею, что Уолтер мертв. Он бы размазал тебя по стенке.

— Да, — согласился Ролли Уишэм, — размазал бы. Но теперь это ему не под силу. Понимаешь, Элеанор? Как и многое другое. Не так ли, Элеанор?

Зазвонил телефон. Лежа на кровати, в полусне, Флетч не сразу понял, звонит ли он у него в номере или в «люксе» Элеанор Иглз.

— Уберешься ты или…

— Шампанское оставить?

— Ты знаешь, что следует с ним сделать.

— Спокойной ночи, Элеанор. Телефон звонил в номере Флетча.

Глава 27

Почтовое отделение на связи, — пробурчал Флетч в трубку.

Перед тем, как снять ее, Флетч сел на край кровати и убрал звук на магнитофоне.

— Черт, я весь вечер пытаюсь дозвониться до тебя.

— Тебе это удалось. Ты звонишь из Бостона?

Бессчетное число раз слышал Флетч в телефонной трубке этот мужской голос.

— Чтобы коммутатор был наглухо занят! Да легче дозвониться в Белый Дом в час национального кризиса.

— Здесь проходит конгресс, знаешь ли. А бедным телефонисткам приходится обходиться одним экземпляром списка его участников. Ты все еще в «Стар»?

Более года Джек был редактором Флетча, когда тот работал в чикагской газете.

Совсем недавно они виделись в Бостоне, куда Джек переехал из Чикаго, получив место в «Стар». Флетч даже оказал Джеку небольшую услугу, поработав в газете в ночь, когда ловил поджигателя[86].

— Естественно. Надо же мне кормить мою ужасную жену.

— Понятно, — улыбнулся Флетч. — Вечный роман Джека и Дафни Сандерс. Как поживает старушка?

— Стала толще и злее, жуткая уродина,

— Жир — скорее достоинство, чем недостаток. Более она не защемляла ресницы дверцей холодильника?

— Нет, но на днях не смогла разминуться с дверью. Ручка залезла ей в пупок. Пришлось вызывать хирурга, — иногда Флетчу казалось, что Джек живет с Дафни лишь для того, чтобы рассказывать о ней всякие гадости. — О твоем участии в конгрессе я узнал из вашингтонской газеты. На кого-то работаешь?

— Только на ЦРУ.

— Ага. Могу себе представить. Но, раз ты на конгрессе, значит, ищешь работу. Почему? Проел весь накопленный мед?

— Нет, но все к этому идет.

— Полагаю, ты можешь что-нибудь рассказать об убийстве Уолтера Марча.

— Неужели «Стар» никого не послала на конгресс?

— Послала двоих. Будь от них хоть какой-то толк, они бы сейчас работали в редакции.

— Ясно, члены знаменитых шестнадцати и семи десятых процентов.

— Что?

— Вспомнил одно высказывание.

— Так как насчет этого?

— Чего?

— Просвети меня.

— С какой стати?

— Хотя бы в память о совместной работе. Этого недостаточно?

— Чтобы мне присудили еще одну премию, а ты, не сказав мне ни слова, скромно принял бы ее, произнеся речь о пользе коллективизма?

Такое как раз и приключилось в Чикаго.

— Кто старое помянет, тому глаз вон, — попытался отшутиться Сандерс.

— Если я дам тебе хорошую статью, ты предложишь мне работу?

— Я возьму тебя и без этой статьи.

— Ответь, пожалуйста, на конкретный вопрос. Если я дам тебе хорошую статью, ты возьмешь меня на работу?

— Будь уверен.

— Идет. Что тебя интересует, факты или слухи?

— И то, и другое.

— Уолтера Марча убили.

— Довольно шуток.

— Ножницами в спину.

— Теперь ты собираешься сказать, что он упал на пол мертвым.

— Ты всегда забегал вперед, Джек.

— Извини.

— Лучше пойдем шаг за шагом.

— Я уже записал: «Уолтера Марча убили».

— Убили на конгрессе, где все его знали и многие ненавидели.

— Его же избрали президентом.

— Тебе известно, что Уолтер Марч имел под рукой целую свору частных детективов?

— Конечно.

— Не просто имел под рукой, но и использовал в своих целях, к неудовольствию многих, и, похоже, у любого из них был мотив для убийства. Если поверить тому, что здесь говорят, старина Марч шантажировал всех живущих по эту сторону Тибета.

— Ты знаешь, кого конкретно он шантажировал и почему?

— Кой-кого знаю. К примеру, его ищейки уже много лет неотступно следовали за Перлманом.

— Оскаром Перлманом? Сатириком?

— Когда-то он работал у Марча. Но продал свою колонку синдикату, и с той поры она публикуется в газетах, конкурирующих с «Марч ньюспейперз».

— Да это же было до нашей эры.

— Тем не менее он до сих пор держал Перлмана под колпаком.

— Так с чего Перлману пырять Марча на этом конгрессе, если он не сделал этого раньше?

— Не знаю. Может, его детективы что-то да раскопали?

— Оскар Перлман, — мечтательно протянул Сандерс. — Интересный будет суд. Соберет большую прессу.

— Лидия Марч видела Оскара Перлмана в коридоре около их номера сразу же после убийства. Уходящим от двери.

— Хорошо. Пометим Перлмана. Чего не сделаешь ради смеха читателей.

— Все это не для печати, Джек.

— Знаю. Я же редактор, не забывай об этом. Дафни и трое моих уродливых детей постоянно просят есть.

— Ролли Уишэм яро ненавидел Уолтера Марча, имея на то веские основания, но его ненависть могла выйти из-под контроля.

— Ролли Уишэм, с любовью?

— Он самый. Говорит, так разволновался, случайно столкнувшись с Марчем в лифте воскресным вечером, что не смог заснуть всю ночь.

— А чем досадил ему Марч?

— Уишэм утверждает, что Марч, опять же с помощью частных детективов, прибрал к рукам газету его отца, который затем покончил с собой.

— Это правда?

— Откуда мне знать? Если да, то произошло это в критическом для Ролли возрасте, пятнадцать или шестнадцать лет. Для подростков чувства любви и ненависти особенно сильны.

— Тут ты не прав. Мог Уишэм убить Марча? Ты говоришь, он приехал в воскресенье.

— Да, и у него нет алиби на утро понедельника. Он говорит, что ездил по Виргинии, в солнцезащитных очках, на взятой напрокат машине. Не останавливался даже на бензоколонке.

— Забавно. Ролли Уишэм, с любовью, и ножницы в спине Уолтера Марча.

— Ты знаешь, Марч планировал национальную кампанию, от Восточного до Западного побережья с целью вышвырнуть Уишэма из эфира.

— О, да. Я читал одну передовицу. В этом я бы его поддержал. Уишэм — идиот. Негоже журналисту изображать страждущего Христа.

— Оставьте свои консервативные высказывания при себе, Сандерс. Просто вы давно не появлялись на улице.

— Двое достойных кандидатов в убийцы. Мы незамедлительно начнем подбирать материал. Кто еще?

— Помнишь Кристал Фаони?

— Кристал? Крошка Кристал? Желанная гостья всех кафе-мороженых? Она работала с нами в Чикаго.

— Она говорит, что Марч выгнал ее с работы за аморальное поведение, когда она забеременела, не пожелав предварительно выйти замуж. И Кристал пришлось делать аборт.

— Мерзавец. Ханжа. И знаешь, что я скажу тебе, Флетч. Кристал хватит ума и воображения убить человека и выйти сухой из воды.

— Полностью с тобой согласен.

— Я не хотел бы иметь такого врага.

— Я тоже.

— От одной мысли об этом меня начинает бить дрожь. Да лучше лечь в одну кровать с удавом. А что ты думаешь о капитане Эндрю Ниле, который ведет расследование?

— Думаю, капитал Нил держится молодцом. Работа у него — не позавидуешь. Вокруг столько журналистов. Не так-то легко добиться ответов на вопросы у тех, чья профессия — задавать те самые вопросы. И он сможет продержать нас здесь еще двадцать четыре часа.

— У кого еще, Флетч, мог быть мотив для убийства?

— Да тут таких десятки. Хотя бы Роберт Макконнелл.

— Макконнелл. Ах, да. Он был чьим-то пресс-секретарем. Хотел вместе с ним взойти в Белый Дом.

— Точно. А папашка Марч всеми своими газетами поддержал другого кандидата, что, возможно, склонило чашу весов в его пользу. Боба взяли на прежнее место и задвинули в угол, где он и пребывает по сию пору.

— Боб мог это сделать.

— Убить?

— Злопамятный тип. Убежденный, что с ним поступают не по справедливости. Всегда готовый ударить в ответ, даже если на него и не замахивались.

— Я это заметил.

— Мы займемся и им. А что это за парень, которого помянул в утренней колонке Стюарт Пойнтон?

— Пойнтон кого-то помянул? Портье?

— Я только что получил телекс. Какой-то Джозеф Молинаро.

— Никогда о нем не слышал. Уж не вымышленное ли это имя?

— Сейчас прочту тебе, что пишет Пойнтон: «Расследуя убийство Уолтера Марч, местная полиция объявила, что хотела бы допросить Джозефа Молинаро, двадцати восьми лет, белого. Не известно, находился ли этот Молинаро на месте преступления в понедельник утром. Эндрю Нил, руководитель расследования, не пояснил, чем руководствуется полиция, разыскивая Молинаро». Тебе это что-то говорит, Флетч?

— Конечно. Пойнтон уговорил какого-то бедолагу заняться частным сыском, а добычу приносить хозяину, то есть ему.

— Флетч, сидя здесь, в башне из слоновой кости, которая зовется «Бостон стар»…

— Если это башня из слоновой кости, то я — леденец на палочке.

— Значит, при случае я смогу тебя полизать.

— Хо-хо.

— Мысли мои все время возвращаются к Младшему.

— Ты полагаешь, убийца — он?

— Уолтер Марч младший.

— Я сомневаюсь.

— Всю жизнь под пятой отца…

— Я говорил с ним.

— Под тяжелой пятой.

— У меня не сложилось впечатления, что Младший жаждет встать у руля. По-моему, он боится.

— Боится, что его поймают?

— Пьет по-черному.

— Он давно уже пьет втихую.

— Я сомневаюсь, чтобы он мог решиться.

— Решиться ткнуть отца в спину ножницами?

Флетчу вспомнились резкий выпад рукой в баре, безумный взгляд Младшего в тот самый миг.

— Возможно, ты прав. Но теперь ты, наверное, хочешь услышать имя убийцы? Джек Савдерс хохотнул.

— Нет, благодарю.

— Не хочешь?

— В ту ночь, когда горел Чарльзтаун, ты пришел к выводу, что поджигатель — молодой парень, работавший на бензоколонке на углу Брид — и Экорн-стрит, который закончил смену в шесть вечера.

— И что? Хорошая версия. Подкрепленная логикой.

— Только поджигателем оказался сорокатрехлетний пекарь, которого подвигнул на подвиги Христос.

— Мы все можем ошибаться.

— Давай пока ограничимся списком подозреваемых.

— Мне, во всяком случае, Христос ничего не говорил.

— Если у тебя появится что-то интересное, ты мне позвонишь?

— Обязательно, Джек, обязательно. «Память о совместной работе», она дорогого стоит.

Глава 28

С магнитофонной ленты.

Приемный блок 5

«Люкс З» (Дональд Джиббс и Роберт Энглехардт)

— Снег, чудесный снег, — по голосу Дона Флетч понял, что тот крепко набрался. — Кто бы ожидал найти в Виргинии снег в такое время года?

Ответа Энглехардта Флетч не разобрал.

— Кто бы мог подумать, что мой дорогой начальник отдела будет путешествовать по Югу со снегом в «дипломате». Какое счастье, что он не тает!

Вновь неразборчивое бурчание Энглехардта.

— Но я тоже приготовил тебе сюрприз, мой дорогой начальник. Ты спрашиваешь, какой? Объясняю. Помнишь двух крошек в коктейль-холле Билли-Бобби? Помнится, ты еще назвал их милашками. Так вот, сэр, я взял на себя смелость пригласить их в наш журналистский «люкс». В этот вечер! Этот час! Эту минуту! Вернее, двадцать минут тому назад.

— Ты их пригласил?

— Конечно. А почему бы и нет? Они же журналистки. Развращенные женщины. Можно ли ждать от них чего-то другого?

— Я тоже кое-кого пригласил, — в голосе Энглехардта слышалась осторожность.

— Правда? Так их будет четыре? Четыре голые девицы в одной комнате! И нас двое. Потрясающе.

— Спасателя, — пояснил Энглехардт.

— Спасателя? Какого спасателя? Спасатели тут только мужчины. Других нет.

Энглехардт что-то пробубнил. Джиббс не ответил.

— Что с тобой, Дон? — удивился Энглехардт. — Разве ты против разнообразия?

— О Боже. Две девицы и парень. И мы. Оргия. Потрахаемся всласть. Боб…

— Спокойнее, Джиббс.

— Где бербон? Хочу бербона. А то какое-то странное ощущение в носу.

Звякнул звонок в «люкс».

— Удивительные люди, начальники отделов, — продолжил Джиббс. — Спасатели под снегом. Спасатели-мужчины,

— Любые ситуации надо испытать на себе. Это часть нашей подготовки. Полевые учения.

— Что-то я ничего не читал об этом в руководствах.

— На все случаи жизни книг не напишешь. Зазвонил телефон в номере Флетча.

— Слушаю, — он приглушил магнитофон.

— Флетчер, не поплавать ли нам в бассейне? — звонила Фредерика Эрбатнот. — Или вы уже накупались?

— Вы в своей комнате?

— Да.

— Разве вы не слышите моего диктофона?

— Только так я и поняла, что вы не спите.

— Не только не сплю, но работаю. Готовлю книгу о моих странствиях.

— Я подумала, что к этому часу вы наговорили об Италии все, что могли.

— Разве можно наговорить все об Италии? Великолепная страна, в которой живут удивительные люди…

— Одна работа и никаких развлечений…

— Делу — время, потехе — час.

— Почему бы вам не выключить диктофон? Мы могли бы поплавать в бассейне. Вдвоем.

— Который час в вашей комнате?

— Полночь. Тридцать пять первого. А в вашей?

— Моя милая леди. Кристал Фаони замерзла в бассейне днем, под жаркими лучами солнца.

— Это с ее-то изоляцией.

— Продрогла до костей.

— Я видела, как вы пытались согреть ее.

— А ежели она замерзла днем, можно представить себе, что случится с нами глубокой ночью.

— Мы можем согреть друг друга.

— Вы упустили суть, мисс Эрбатнот.

— Суть в том, мистер Флетчер, что вы уже стреляный патрон.

— Суть в том, мисс Эрбатнот…

— А со стороны кажется, что со здоровьем у вас все в порядке, — и она положила трубку.

У Оскара Перлмана играли в покер, в «люксе» Литвака царила тишина, Леона Хэтч храпела, Джейк Уилльямс разговаривал с редактором газеты Марча в Сиэтле (разъяснял, как подать материал о пьяной драке в коктейль-холле, затеянной игроками бейсбольной команды Национальной лиги), Мэри Макбейн плакала в одиночестве, Чарли Стайг соблазнял подвыпившую незнакомку, Ролли Уишэм и Норм Рейд смотрели телевизор, естественно, по своим номерам. Том Локхарт еще не вернулся к себе.

Флетч нажал кнопку на приемном блоке 5, обслуживающем микрофон-передатчик третьего «люкса».

— Меняемся! — кричал Дон Джиббс. — Все меняются! Меняемся, меняемся. Я СКАЗАЛ, меняемся! Последовала какофония звуков.

— Снег, чудесный снег… — пропел женский голос.

— Скорее, скорее, пока он не растаял, — торопил Дон Джиббс.

Звук затрещины. И хрипловатый голос Энглехардта.

— Когда я плачу деньги, я желаю получить то, за что плачу.

— Обойдемся без этого. Боб, — снова Дон Джиббс. — Я же сказал, меняемся! Все меняются!

— За это вы не платили, — юношеский голос.

— Я сказал! Меняемся!

Флетч слушал до тех пор, пока не убедился, что чудесная машина зафиксировала и второй женский голос.

— О-го-го! Мы живем, как журналисты! — вещал Дон Джиббс.

— Гребаные журналисты. Черт бы побрал этого Флетча. Он-то живет так постоянно. Мерзопакость!

Флетч включил режим автоматической записи с микрофона передатчика 5 в «люксе» 3 и пошел в ванную принимать душ.

Глава 29

Среда.

Солнце поднялось достаточно высоко, чтобы испарилась утренняя роса, и заставило Флетча остановить лошадь и снять тенниску.

И тут же боковым зрением он уловил среди деревьев на склоне холма блеснувшее в лучах ветровое стекло. Доскакав до подножья холма, Флетч обнаружил уходящий вверх проселок и двинулся по нему. После очередного поворота он натянул поводья.

На дороге застыл автомобиль.

Рядом, на спине, с бегущим изо рта ручейком крови, лежал мужчина, которого он искал, тот самый, в джинсовом костюме, что спрашивал миссис Лири о приезде Уолтера Марча, с коротко стриженными курчавыми седыми волосами.

Он был без сознания.

А другой мужчина, не кто иной, как Фрэнк Джиллис, опустившись на колено, подозрительно смотрел на Флетча, держа в руках бумажник первого.

— Доброе утро, — поздоровался Флетч.

— Кто вы? — спросил Джиллис.

— Моя фамилия Флетчер.

Джиллис вновь занялся бумажником.

— Работаете здесь?

— Нет.

— Что тогда? Остановились в отеле? Хендриксе?

— Да.

— Вы журналист? — в голосе Джиллиса послышались нотки изумления.

— Время от времени, — Флетч стер пот с живота. — А вы — Фрэнк Джиллис.

— Попали в самую точку.

Многие годы Фрэнк Джиллис колесил по Америке, выискивая и вынося на суд телезрителей самые невероятные сюжеты, касающиеся, главным образом, истории и традиций жителей тех или иных регионов, находя горячий отклик в их сердцах. И когда Америка начинала сомневаться в себе, репортажи Фрэнка Джиллиса становились тем тонизирующим средством, что улучшало, пусть всего на несколько минут, настроение американцев. Возможно, в самые тяжелые дни благодаря этим репортажам нация выдержала и нашла в себе силы вновь обрести уверенность.

— Кажется, вы только что кого-то оглушили. Джиллис поднялся и бросил бумажник на грудь лежащего мужчины.

— Да, но догадайтесь, кого именно. Слезьте с лошади. Подойдите поближе и приглядитесь.

Джиллису было за пятьдесят: добродушно улыбающиеся глаза, двойной подбородок.

Флетч спрыгнул на землю, подошел, ведя лошадь на поводу. Посмотрел на лежащего на земле мужчину. Лицо оказалось гораздо моложе, чем ожидал увидеть Флетч. Совсем молодое лицо, никак не сочетающееся с седыми волосами.

— Мой Бог, — ахнул Флетч.

— Думаете правильно.

— Уолтер Марч.

Джиллис огляделся, уперев руки в боки.

— Почему вы уложили его?

— Не люблю людей, которые швыряют мне в лицо горящие сигареты, — он провел рукой по левой щеке. — Я ударил его лишь один раз.

— Вы его знаете?

— Откуда? Я подошел к нему, чтобы спросить дорогу, — великий исследователь современной Америки застенчиво улыбнулся. — Я заблудился. Парень стоял у машины, скручивая сигарету. Я глянул ему в лицо и остолбенел. «Боже мой, — воскликнул я, — как же вы похожи на…» Лицо его столь внезапно исказилось, что фразу я не закончил. А он закурил и спросил: «На кого же?» Тут я ответил: «На Уолтера Марча». В следующее мгновение сигарета полетела мне в лицо, а я инстинктивно ударил его, — Джиллис посмотрел на лежащего. — Только один раз.

— Удар у вас отменный, — похвалил Джиллиса Флетч. — Как хорошо, что я не курю.

Голова лежащего дернулась, потом — левая нога.

— Как его зовут? — спросил Флетч.

— Если верить водительскому удостоверению, Молинаро. Джозеф Молинаро. Удостоверение выдано во Флориде.

Как и номерные знаки автомобиля, отметил Флетч.

— Парню только двадцать восемь лет. Джиллис пристально посмотрел на лежащего.

— Тело молодое. Возможно, вы правы. Тут глаза Молинаро открылись, он настороженно глянул на Джилисса, затем на Флетча.

— Доброе утро, — поздоровался Флетч. — Вы, я вижу, решили вздремнуть перед завтраком.

Молинаро приподнялся на локтях, лицо его скривилось от боли. Бумажник сполз с груди на землю.

— Не торопитесь. Десять секунд уже прошли. Глаза Молинаро затуманились, и он вновь упал бы на землю, не подхвати его Флетч.

— Давайте подниматься. Вам сразу станет лучше. Он помог Молинаро встать, подождал, пока тот вытрет кровь с губ, посмотрел на свою руку.

Потом Молинаро зло глянул на Джиллиса. Он отбросил руку Флетча, отошел к автомобилю, сел на бампер.

— У вас дурные манеры, — пояснил Джиллис. — А я вспыхиваю, как порох.

— Вас зовут Джозеф Молинаро? — спросил Флетч.

Мужчина переводил взгляд с Джиллиса на Флетча. И молчал.

— Вы — родственник Уолтера Марча? — спросил Фрэнк Джиллис. Молчание.

— Вы — его сын? — уточнил вопрос Флетч.

Взгляд мужчины упал на дорогу, переместился на кусты. Он пренебрежительно фыркнул.

Джиллис смотрел на Флетча.

Под ухом Флетча жужжал комар. Флетч поймал его на лету.

Джиллис прогулялся к своей лошади, стоящей в десятке шагов, вместе с ней вернулся на прежнее место.

— Вы — сын Уолтера Марча. Отсюда такое сходство. Вы убили его?

— С какой стати мне убивать его? — спросил Молинаро.

— Вот и скажите нам, — предложил ему Джиллис.

— От мертвого мне пользы нет, — пробурчал Молинаро.

Глаза Джиллиса сузились, но он промолчал.

— А какая вам польза от живого? — спросил Флетч. Молинаро пожал плечами.

— Всегда есть надежда.

Вновь последовала томительная пауза. Молинаро поднес руки к голове, потер виски.

Молчание прервал Флетч.

— Послушайте, Джо, мы оказались здесь не для того, чтобы арестовать вас, — он прикинул, стоит ли говорить Молинаро о том, что полиция разыскивает его. Возникла у него и другая мысль: а не сообщить ли капитану Эндрю Нилу о местонахождении Молинаро? — Мы здесь даже не потому, что хотим написать статью.

— Значит, наткнулись на меня случайно? — с усмешкой спросил Молинаро.

Джозеф Молинаро мог быть в отеле в тот час, когда убили Уолтера Марча.

Он разговаривал с миссис Лири, массажисткой, в воскресенье утром, а Марча убили днем позже.

Не вызывало сомнений, что Джозеф Молинаро — близкий родственник Уолтера Марча.

— Какая вам была бы польза от живого Уолтера Марча?

— Я написал ему три или четыре вежливых письма с просьбой о встрече. Мне было тогда лет пятнадцать, — пальцы Молинаро осторожно коснулись челюсти. — В девятнадцать, захватив с собой все сбережения, я работал в прачечной, поехал в Нью-Йорк, жил в ночлежке, осаждая ее секретаршу, чтобы добиться аудиенции. Сначала я назвал собственную фамилию, потом много других, вымышленных. Но ничего не добился. Он то покидал город или страну, то участвовал в важном совещании, — у Молинаро дернулось лицо. — Я даже купил костюм и галстук, чтобы прилично одеться, когда он соблаговолит принять меня.

— Он был вашим отцом? — спросил Джиллис.

— Так мне всегда говорили.

— Кто говорил? — последовал вопрос.

— Мои дедушка и бабушка. Они воспитывали меня. Во Флориде, — Молинаро уважительно глянул на Джиллиса. — Я даже не видел вашего кулака.

— Естественно, — кивнул Джиллис. — При нокауте никто не видит кулака.

— Вы занимались боксом? Профессионально?

— Меня учили играть на рояле, а не махать кулаками.

Молинаро попытался покачать головой и скривился от боли.

— Старый козел.

— Вы снова хотите не увидеть мой кулак? — поинтересовался Джиллис.

Молинаро повернулся к нему.

— Вы — Фрэнк Джиллис, телерепортер.

— Мне это известно, — ответил тот.

— Я видел вас по телевизору.

— Почему вы сами скручиваете сигареты?

— А вам что до этого?

— Для здешних мест необычно. Вы работали на юго-западе?

— Да. На коневодческом ранчо, в Колорадо. Однажды я прочитал, что Уолтер Марч купил газету в Денвере. Оставил работу и поехал в Денвер. Целыми днями простаивал у здания редакции. Наконец, как-то вечером, в семь часов, он вышел из дверей. В сопровождении трех мужчин. Я побежал к нему. Двое мужчин придержали меня, здоровенные громилы, третий открыл дверцу автомобиля.

— Он видел вас? — спросил Флетч. — Ваше лицо?

— Он посмотрел на меня, прежде чем залезть в кабину. И еще раз, через заднее стекло, когда автомобиль тронулся с места. Три или четыре года тому назад. Сукин сын.

— Джо, я же просил вас более не ругаться, — нахмурился Джиллис.

— Ну, есть у тебя незаконнорожденный сын. Что в этом плохого? — Молинаро возвысил голос. — О Боже! Даже в средние века здоровались с незаконнорожденными сыновьями.

Стоя на лесной дороге в нескольких километрах от Плантации Хендрикса, Флетч думал о том, что Уолтер Марч выгнал Кристал Фаони с работы, когда та пожелала родить без мужа. И вообще, «аморальность поведения» журналиста являлась в «Марч ньюспейперз» едва ли не наиболее часто встречающимся поводом для увольнения.

— Ваш отец был очень жестким человеком, — заметил Флетч.

Молинаро прищурился.

— Вы его знали?

— Когда-то работал у него. Однажды виделся с ним. Провел в его кабинете пять минут. Возможно, те самые, которые требовались вам.

Молинаро продолжал смотреть на Флетча.

— Вы приехали в Виргинию, чтобы встретиться с ним?

— Да.

— Как вы узнали, что он будет здесь?

— Президент Ассоциации американских журналистов. Конгресс. Прочитал об этом в газете. «Майами герольд».

— С чего вы взяли, что он примет вас радушнее, чем в прошлый раз?

— Он стал старше. Возможно, помягчел. Я не терял надежды.

— Почему вы не сняли номер в отеле? — спросил Джиллис. — Почему прячетесь в лесу?

— Вы смеетесь? Сами-то сразу узнали меня. Я намеревался держаться подальше от отеля. Пока не найду способ пробиться к нему.

— Вы пытались связаться с ним на Плантации Хендрикса? — полюбопытствовал Флетч.

— В понедельник вечером, по радио, я услышал о его смерти. Собственно, из этого сообщения я узнал, что он действительно приехал. Попытался что-нибудь выяснить. Но безрезультатно.

— С этим все ясно, — кивнул Джиллис. — Но почему вы до сих пор здесь?

Молинаро бросил на журналиста полный ненависти взгляд.

— Завтра церковная панихида, вот почему. Джиллис вскочил в седло. А Флетч, похоже, еще не утолил свой интерес.

— Джо, кто ваша мать?

В ответ он получил лишь еще один ненавидящий взгляд.

Вскочил в седло и Флетч.

— Джо, ваш отец полагал себя моралистом. Выдумывал собственные законы, которых и придерживался, не взирая на беду, что они несли остальным. И, подозреваю, вы вполне смогли бы обойтись без того, что хотели получить от вашего отца.

— Это ваше надгробное слово? — с горечью спросил Джозеф Молинаро.

— Полагаю, что да, — кивнул Флетч.

Глава 30

8:00-9:30 А. М. Завтрак

Большая столовая.

Лишь один человек сидел в шезлонге у бассейна — высокий, тощий мужчина, в шортах до колен, рубашке с открытым воротом в вертикальную полоску и начищенных черных туфлях.

У шезлонга стоял черный «дипломат».

Флетч направился к отелю, потный, без тенниски. Пока он вставлял ключ в замочную скважину сдвижной двери, мужчина успел подняться и подойти к нему.

— Доброе утро, — поздоровался Флетч.

— Де-эн-эс, — ответил мужчина. Флетч сдвинул дверь.

— И что это должно означать?

— Департамент налогов и сборов. Флетч вошел в прохладный номер, оставив дверь открытой.

— То есть вы в некотором роде связаны с налогами?

— В некотором роде, — подтвердил мужчина. Он сел на стул, держа «дипломат» на коленях. Флетч бросил тенниску на кровать, ключ положил на комод.

Мужчина открыл «дипломат».

— Вы даже не спросили, кто я такой? — удивился Флетч.

— В этом нет нужды, — заверил его мужчина. — Из вашингтонской газеты мы узнали, что вы здесь. Меня послали в Хендрикс. Портье сказал мне, что вас поселили в номер 79. Дверь вы открыли ключом.

— Но вы не назвались и сами. Мужчина покачал головой.

— Де-эн-эс, — и повторил. — Де-эн-эс.

— И как мне к вам обращаться? Мистер Де? Де-эн? Де-эн-эс?

— Можете не обращаться. Просто отвечайте на вопросы.

— Вас понял, мистер Де.

Флетч снял трубку и позвонил в номер 102.

— Хотите вызвать адвоката? — предположил мужчина.

— Кристал, мне кое-что нужно,

— Ты позавтракал?

— Я забыл.

— Забыл, завтракал ты или нет?

— Я говорю не о завтраке.

— А почему бы не поговорить о завтраке? Я взяла себе пирожки и сосиски. Кленовый сироп. Я знала, что мне не следует есть оладьи с черникой, но не смогла устоять. Слишком много времени прошло с ужина.

— Я понимаю. И ты, должно быть, съела не только свою порцию, но и мою?

— Флетч, ты меня простишь?

— Посмотрим на твое поведение.

— Хорошо. Не хочешь повторить вчерашнее?

— Мне пришлось поломать голову, чтобы найти объяснение сломанной перекладине, на которой висела занавеска.

— И что ты сказал?

— Сказал, что решил подтянуться на ней.

— Тебе поверили?

— Нет. Но надо же когда-то начинать врать.

— Тебя ругали?

— Отнюдь. Но пообещали, что внесут стоимость перекладины в счет. Слушай, мне кое-что нужно. И у меня гости.

— Фредди Эрбатнот? Из-за нее ты забыл про завтрак?

Флетч посмотрел на Де-эн-эса. Тот внимательно прислушивался к телефонному разговору.

— К сожалению, нет.

— Флетч, дорогой, любовь моя. Проси, о чем хочешь. Для тебя я готова на все.

— Мне нужен двухкассетник. Хочу переписать одну пленку.

— У меня диктофон только на одну кассету. Но я знаю, что двухкассетник есть у Боба Макконнелла.

— Боба?

— Ты хочешь, чтобы я позвонила ему?

— Нет, благодарю. Позвонить я могу и сам.

— Мне кажется, он горит желанием помочь тебе, если ему представится такая возможность.

— Он причинил мне немало неприятностей, упомянув в статье мою фамилию.

Де-эн-эс нетерпеливо постукивал ручкой по ногтю большого пальца.

— Что-нибудь еще, дорогой?

— Я закончил книгу о путешествиях. Хочу послать ее издателю. У тебя есть большой конверт или коробка или пакет?

— В вестибюле отеля есть почтовое отделение.

— И что?

— Там продаются большие конверты.

— Это хорошо.

— И картонные ящики, если твоя книга не влезет в конверт.

— Действительно, как же я забыл.

— Там на двери надпись: «Почтовая служба Соединенных Штатов».

— Спасибо тебе, Кристал.

— Если ты заблудишься в вестибюле, спроси дорогу у любого.

— Кристал? Я хочу сказать тебе кое-что неприятное.

— Что же?

— Столовая еще открыта для тех, кто хочет позавтракать.

— Поганец.

Флетч положил трубку, но так и остался у кровати. Ему хотелось принять душ. Или прыгнуть в бассейн. А может, сначала поплавать в бассейне, а потом встать под душ.

— Не могли бы мы перейти к делу? — подал голос Де-эн-эс.

— Какие у нас могут быть дела?

— Мистер Флетчер, согласно имеющейся у нас информации вы никогда не заполняли декларации о доходах.

— Угу.

— Эта информация соответствует действительности?

— Несомненно.

— Ваши работодатели, а их набралось немало, удерживали положенную для перечисления в бюджет часть вашего заработка, поэтому нельзя сказать, что вы вообще не платили налогов.

— Это хорошо.

— Уклонение от подачи налоговой декларации — преступление.

— Какой ужас.

— Из чистого любопытства позвольте спросить, почему вы никогда не подавали ее?

— В апреле всегда столько дел. Вы понимаете. Весной молодому мужчине как-то некогда вспоминать о Департаменте налогов и сборов.

— Вы могли бы попросить об отсрочке.

— Да где найти время писать вам?

— Не скрывалось ли за вашим стремлением уклониться от уплаты налогов политической подоплеки?

— О, нет. Мотивы были чисто эстетические, если вам угодно знать правду.

— Эстетические?

— Да. Я видел ваши бланки деклараций. Они ужасные. Оскорбляют вкус человека. А английский язык просто коверкают.

— Наши бланки коверкают английский язык?

— Именно так. Меня тошнит от одного их вида. Я знаю, что вы пытались хоть как-то изменить их в лучшую сторону, но, мне представляется, что пока ваши усилия пошли прахом.

Де-эн-эс мигнул. Его адамово яблоко ходило вверх-вниз.

— Эстетика, — пробормотал он.

— Вот-вот.

— Хорошо, мистер Флетчер. Мы не слышали о вас более двух лет. Вы не посылали ни заполненных налоговых деклараций, ни просьб об отсрочке.

— Мне не хотелось беспокоить вас.

— Однако, согласно поступившим к нам сведениям, все эти годы вы получали какой-то доход.

— Сами видите, я еще жив. И не мог обойтись без еды.

— Мистер Флетчер, у вас есть деньги в Бразилии, на Багамских островах, в Швейцарии и Италии.

— Вы знаете о Швейцарии?

— Много денег. Где вы их взяли?

— Урвал.

— Урвали?

— Глагол «украсть» очень уж грубый.

— Вы говорите, что украли их?

— Вы при этом не присутствовали.

— Я — нет.

— А следовало бы.

— Вы украли деньги в этой стране?

— Да.

— Как вы вывезли их из Соединенных Штатов?

— По воздуху. На зафрахтованном самолете.

— Мой Бог? Это же тягчайшее преступление.

— Уклонение от уплаты налогов и незаконный вывоз денег за границу вас волнуют, а вот сам факт кражи почему-то нет.

— Что вы такое говорите, мистер Флетчер!

— Такое, знаете ли, у меня сложилось впечатление.

Флетч снова снял трубку, позвонил в номер 82.

— Боб? Это твой друг Флетчер.

Ответил Боб Макконнелл лишь после долгой паузы.

— О, да. Привет.

— Кристал сказала, что у тебя есть двухкассетник.

— Есть.

— Тебя не затруднит одолжить мне его на час-другой?

Роберт Макконнелл представил себе, как в случае отказа определенные части его тела привязываются к массивной входной двери кафедрального собора. Кристал потрудилась на славу.

— Нет, конечно.

— Отлично, Боб. Ты будешь у себя?

— Да.

— Я зайду через несколько минут, — Флетч уже оторвал трубку от уха, чтобы положить на рычаг, но в последний момент не смог отказать себе в удовольствии добавить еще пару фраз. — Спасибо тебе большое. Позволь угостить тебя выпивкой.

В ответ раздались гудки отбоя.

— Мистер Флетчер, надеюсь, вы понимаете, в чем вы только что признались, — вновь заговорил Де-эн-эс.

— В чем?

— Вы украли деньги, вывезли их из страны, не сообщили об источнике дохода в Департамент налогов и сборов и ни разу в жизни не заполняли налоговой декларации.

— А, вы об этом. Да, конечно.

— Вы сумасшедший?

— Нет, всего лишь эстет. Бланки налоговых деклараций…

— Мистер Флетчер, вы, похоже, обрекаете себя на долгий тюремный срок.

— Да, наверное. Если можно, определите меня на Юг. Холодная погода мне не по нутру. Даже если при-дется коротать век в камере.

В дверь постучали.

— Вы удовлетворены моими ответами? — спросил. Флетч.

— Для начала, да. — Де-эн-эс начал собирать «дипломат». — Я не могу поверить своим ушам.

Флетч открыл дверь коридорному.

— Телеграммы, сэр. Две, — он протянул телеграммы. — Вас не было в номере, сэр.

— А подсунув их под дверь, вы остались бы без чаевых. Так?

Коридорный виновато улыбнулся.

— Вы их все равно не получите.

И, закрыв дверь, развернул первую телеграмму.

ГЕНЕРАЛ КАЙЛДЕР ПРИБЫВАЕТ В ХЕНДРИКС В ПОЛДЕНЬ НА ЦЕРЕМОНИЮ ВРУЧЕНИЯ БРОНЗОВОЙ ЗВЕЗДЫ. — ЛЕТТВИН.

Де-эн-эс закрыл «дипломат», встал и направился к двери в коридор.

Вторая телеграмма гласила:

ВАМ ЗАРЕЗЕРВИРОВАН БИЛЕТ НА РЕЙС 81 ВАШИНГТОН-ЛОНДОН КОМПАНИИ ВОАС. ВЫЛЕТ ИЗ НАЦИОНАЛЬНОГО АЭРОПОРТА В ДЕВЯТЬ ВЕЧЕРА. БУДЕМ У РЕГИСТРАЦИОННОЙ СТОЙКИ ВОАС В ПОЛОВИНЕ ВОСЬМОГО, ЧТОБЫ ПОЛУЧИТЬ МАГНИТОФОННЫЕ ПЛЕНКИ. — ФЕЙБЕНС И ЭГГЕРЗ.

У двери Де-эн-эс остановился.

— Мисгер Флетчер, я должен приказать вам не покидать Виргинию, не покидать Хендрикс и уж ни в коем случае не выезжать за пределы Соединенных Штатов.

Флетч открыл ему дверь.

— У меня и мыслей таких нет.

— Вскорости мы дадим вам знать о себе.

— Вести с вами дела — сущее наслаждение. Де-эн-эс вышел в коридор, а Флетч помахал ему вслед телеграммами.

Глава 31

9:30 А. М. ЗАБОТА ЗАРУБЕЖНЫХ ЖУРНАЛИСТОВ

Как арендовать дом в Нигерии, найти школу для детей в Сингапуре, починить пишущую машинку в Испании и многое другое.

Диксон Ходж

Оранжерея.

10:30 А. М. КОТОРЫЙ ТЕПЕРЬ ЧАС В БАНГКОКЕ?

Точка зрения издателя.

Сайрус Вуд.

Оранжерея.

11:00 А. М. Панихида по Уолтеру Марчу.

Церковь святой Марии, Хендрикс.

11:30 А. М. КУДА ПОСЫЛАТЬ ЗАРУБЕЖНОГО КОРРЕСПОНДЕНТА:

Паго-Паго дешевле, но историю творит Токио.

Хорст Олдрич.

Оранжерея.

Флетч принял душ, поплавал в бассейне, прогулялся в библиотеку отеля, размещенную рядом с биллиардной в дальнем конце вестибюля.

На полке у камина нашел «Кто есть кто в Америке», взял толстенный том и присел за один из столиков, благо кроме него никто из журналистов не почтил библиотеку своим вниманием.

С давних пор, готовя любой материал, Флетч приобрел привычку использовать все доступные источники информации. Иной раз простое сравнение имен и дат давало поразительные результаты.

МАРЧ, УОЛТЕР КОДИНГТОН, издатель; р. в Нью-порте, 17 июня 1907 г.; род. Чарльз Гаррисон и Мэри (Кодингтон) М.; окончил Принстон в 1929 г.; женился на Лидии Боуэн в окт. 1928; 1 сын, Уолтер Кодингтон Марч, младший. Работает в «Марч Ньюспейперз». С 1929 г. — финансовый отдел, с 1935 г. — вице-президент по вопросам внутренней политики, с 1941 г. — по слиянию и приобретению новых изданий, с 1953 г. — президент, с 1957 г. — председатель совета директоров. С 1963 г. — директор «Марч Форестс», «Марч Траст», «Уиндфлауэ Легью». Член Совета Принстона, Ассоциации американских журналистов, клубов «Рид Голф» (Палм-Спринге, Калифорния), «Маттаван Яхт» (Нью-Йорк), «Симони Яхт» (Сан-Франциско). Место работы: Марч-Билдинг, 12 Колдингтон Р1, Нью-Йорк Сити, 10008.

МАРЧ, УОЛТЕР КОДИНГТОН, младший, газетчик; р. в Нью-Йорке, 12 марта 1929 г.; род. Уолтер Кодингтон и Лидия (Боуэн) М.; окончил Принстон в 1951 г.; женился на Оллисон Роуп в 1956 г.; дети — Оллисон, Лидия, Элизабет. Работает в «Марч ньюспейперз». С 1951 г. — финансовый отдел, с 1953 г. — вице-президент по вопросам внутренней политики, с 1968 г. — президент, с 1973 г. — директор «Марч Форестс», «Марч Траст», Музея Франклина-Уилльямса, Нью-йоркского симфонического оркестра. Центра глухонемых детей (Чикаго). Член Ассоциации американских журналистов. Место работы: Марч-Билдинг, 12 Кодингтон Р1, Нью-Йорк Сити, 10008.

ИГЛЗ, ЭЛЕАНОР (миссис ОЛИВЕР ГЕНРИ), журналистка; р. в Кэдмасе, штат Флорида, 8 ноября 1931 г., род. Джозеф и Элма Уэйн Молинаро; окончила университет Барнарда в 1952 г.; в 1958 г. вышла замуж за Оливера Генри Иглза (ум. в 1959 г.). Работала в информационном отделе «Лайфа», 1952-54 гг., репортером в «Нью-Йорк пост», 1954–1958 гг., на Национальном радио, 1958–1961 гг., ведущей передачи «Интервью Элеа-нор Иглз», в Национальной телекомпании, 1961–1965 гг., ведущей передачи «Интервью Элеанор Иглз», в Ю-би-си, с 1965 г., Дневной выпуск новостей — 1965-67 гг., заместитель выпускающего вечерней информационной программы, 1967-74 гг., «Интервью Элеанор Иглз, с 1974 г. Автор книги „Интервью Элеанор Иглз“, 1966 г. Лауреат премии Фиопота, 1961 г. Директор „О. Н. Е. интерестс, инк.“ с 1959 г. Член Ассоциации американских журналистов, клуба „Вместе“ (Вашингтон, округ Колумбия). Место работы: Ю-би-си, Площадь Объединенных Наций, Нью-Йорк Сити, 10017.

Флетч поставил справочник на полку, из библиотеки прошел в почтовое отделение, где и купил большой конверт из плотной бумаги. Заглянул в номер 82, где Роберт Макконнелл тут же выдал ему двухкассетник.

Оставшееся до ленча время Флетч уделил перезаписи.

Закончив, положил кассеты в конверт (за исключением одной, которую поставил на магнитофон в чемодане) и адресовал его Олстону Чамберсу, прокурору из Калифорнии. С припиской «ХРАНИТЬ ДЛЯ И.М.ФЛЕТЧЕРА».

По пути в столовую Флетч вернул Макконнеллу двухкассетник и отправил конверт Чамберсу.

Глава 32

12:30 Р. М. Ленч.

Большая столовая.

Капитан Нил сидел за столиком для шестерых вместе с Кристал Фаони и, естественно, Фредерикой Эрбатнот. Роберт Макконнелл, Льюис Грэхэм и Элеанор Иглз отсутствовали.

— Вы обратили внимание, что те, кто делит трапезу с нами тремя, более не возвращается? — спросил Флетч.

— Все потому, что вы так хорошо ладите со всеми, — ответила ему Фредди.

— Кто же у нас на новенького? — хихикнула Кристал. — Бедный капитан Нил. Наша очередная жертва.

Капитан Нил чуть улыбнулся, показывая, что он понимает шутку.

— Вы не собираетесь продержать нас здесь дольше завтрашнего утра? — спросила Кристал.

— Вернее, сегодняшнего вечера, — поправила ее Фредди. — У меня самолет в шесть сорок пять.

— Во всяком случае, едва ли будут задерживать после окончания конгресса, — и Кристал сосредоточила все внимание на фруктовом салате.

— Такое просто невозможно, — пояснил капитан Нил. — Едва ли не каждый, с кем мне приходилось беседовать, подчеркивал собственную важность. Тут собрались выдающиеся личности. Если я задержу их хоть на одну лишнюю минуту, рухнет не одно правительство, а моря, так те просто выйдут из берегов.

Кристал глянула на Флетча.

— Я говорила тебе, что он сразу мне понравился.

— Вы везде встречаете такое ужасное отношение? — с улыбкой спросила Фредди.

— Я всегда думал, что журналистами называются те, кто сообщает нам новости, — ответил капитан Нил. — За последние два дня у меня создалось впечатление, что новости являют собой они сами.

— Вы совершенно правы, — Кристал не отрывалась от фруктового салата. — Событие не станет новостью, пока не появится освещающий его журналист.

— К примеру, — подал голос Флетч, — если бы никто не узнал о начале Второй мировой войны…

— Действительно, — прервала его Кристал, — Гитлер без радио не стал бы Гитлером.

— И гражданская война, — поддакнула Фредди. — Если бы не телеграф…

— Географический центр Американской революции, — внес свою лепту Флетч, — совпадает с центром полиграфической промышленности Америки.

— А вспомним Цезаря, — Кристал подняла голову. — Был ли он гениальным полководцем с пером в руке или гениальным писателем с мечом в руке? Покорил ли Рим весь мир или только его информационные системы?

— Вы сами видите, сколь весомы проблемы, которые мы обсуждаем на наших конгрессах, — подчеркнула Фредди.

— Послушайте, я очень болезненно воспринимаю подобные замечания, — посмотрела на нее Кристал. — Если я съела два завтрака, то вина в этом Флетча. Вы попробовали сегодня утром оладьи с черникой?

— Я попробовала только одну, — ответила Фредди.

— Остальные были не хуже, уверяю вас.

Капитану Нилу оставалось только посмеиваться.

— Здешний люд изрядно потрепал вам нервы, не так ли? — спросил его Флетч.

Капитан Нил, прежде чем ответить, долго смотрел в тарелку.

— Впечатление такое, словно пытаешься петь «Земляничные поляны», сунув голову в улей.

— Да он у нас литературовед, — сказала Кристал фруктовому салату.

— И разбирается в музыке, — добавила Фредди.

— Вместо того, чтобы отвечать на мои вопросы, они допрашивали меня, — пожаловался капитан Нил.

— Журналистам чужда жалость, — подтвердила Кристал.

— Если же они снисходили-таки до ответа, то заранее знали, какие должны говорить слова, чтобы выставить себя в самом лучшем свете. Представленные ими факты говорили только в их пользу, старались ли они сообщить мне что-либо или наоборот, скрыть.

— Наверное, так оно и есть, — задумчиво промурлыкала Фредди. — Если смотреть на все с вашей колокольни. Легче допросить Верховный суд в полном составе. Их только девять, — заметила Фредди.

— Но и вы, если верить прессе, не спешите поделиться имеющейся у вас информацией, — упрекнула капитана Нила Кристал. — Лишь Пойнтон сообщил нам что-то интересное.

— Пойнтон? — повторил капитан Нил.

— Стюарт Пойнтон. Вы не читали его утренней колонки?

— Нет.

— Он написал, что в связи с убийством Уолтера Марча вы намерены допросить некоего Джозефа Молинаро.

— Это было в газете? — удивился капитан Нил.

— Кто такой Джозеф Молинаро? — в лоб спросила Кристал.

Нил улыбнулся.

— Полагаю, я должен задать этот вопрос вам.

— О, нет, — Кристал покачала головой. — Я просмотрела список участников конгресса, список сотрудников отеля, список избирателей Хендрикса, список членов Ассоциации американских журналистов, справочник «Кто есть кто»…

— Вы, похоже, очень любопытны, — прокомментировал усилия Кристал капитан Нил. — Кто такой Джозеф Молинаро? — теперь вопрос задала Фредди.

— Фруктовый салат особенно хорош в такой вот жаркий день. Вы со мной согласны? — капитан Нил увильнул от ответа.

— В некотором смысле все участники конгресса — незаконнорожденные дети Уолтера Марча, — заметил Флетч. — Если судить по тому, как он к нам относился.

Нил выронил вилку, но поймал ее прежде чем она упала на брюки.

А Кристал весело повторила свой вопрос, словно задавала его впервые.

— Так все-таки, кто же такой Джозеф Молинаро?

Капитан Нил словно и не слышал ее, отдавая должное ленчу.

— Конечно, я не имею права задерживать вас, ни до завтрашнего утра, ни до сегодняшнего вечера.

— Насколько я понимаю, мне вылетать отсюда в шесть сорок пять, — Флетч посмотрел на Фредди. — Вместе со своей тенью. А в девять вечера у меня самолет в Лондон, — Фредди не повернулась к нему, и Флетч продолжил, обращаясь к капитану Нилу. — Я поражен, как много смогли вы выяснить за каких-то два дня. Учитывая, в какой обстановке вам пришлось работать.

— Мы выяснили больше, чем вы думаете.

— Что вы выяснили? — Кристал перла напролом, как танк.

Ответил, однако, не полицейский, а Флетч.

— Список подозреваемых сузился до двух-трех человек. Иначе бы капитан Нил нас не отпустил.

Нил молча уписывал салат.

— Ключ к разгадке в том, — Флетч наклонился к Кристал, — что Уолтера Марча убили ударом ножниц в спину, за несколько минут до восьми часов утра, в понедельник, в гостиной его «люкса».

Кристал тупо смотрела на Флетча.

— Люди зачастую не замечают самого простого. Под столом Фредди с силой лягнула его в голень.

— Ой! — вскрикнул Флетч.

— Мне ужасно захотелось стукнуть вас, — призналась Фредди.

— Черт побери! — Флетч потер голень. — Вы пытаетесь показать, что я лажу отнюдь не со всеми?

— Что-то в этом роде.

— Так вы ошибаетесь. Я остаюсь при своем мнении.

На десерт официант принес шоколадный торт.

— Какая прелесть! — воскликнула Кристал. — Кто будет говорить о преступлении и наказании, когда на столе шоколадный торт?

— Капитан Нил, — предположил Флетч.

— Нет, — покачал головой полицейский. — По мне лучше есть торт.

— Имеются доказательства того, что Уолтер Марч кого-то ждал, — отчеканил Флетч. Боль в голени начала утихать. — Кого-то знакомого. Этот кто-то намеревался зайти к нему в «люкс» в восемь утра или чуть раньше, — Флетч положил в рот кусочек торта. — И Уолтер Марч открыл бы дверь этому человеку.

Фредди навострила уши.

Нил и не подал вида, что версия Флетча ему интересна.

— Кто это был? — спросил Флетч полицейского.

— Хороший торт, — похвалил капитан Нил кулинаров отеля.

— Оскар Перлман?

Ответа и не требовалось. Капитан Нил одарил Флетча взглядом, полным тревоги и отчаяния.

— Кто сказал вам, что Уолтер Марч ждал Оскара Перлмана? — не унимался Флетч. — Младший?

— Младший? — капитан Нил внезапно осип.

— Уолтер Марч, младший, — расшифровал Флетч.

— О, Боже! — капитан Нил оглядел журналистов. — Не печатайте этого. Я ничего вам не говорил. Если хоть кто-то из вас…

— Не волнуйтесь, — Флетч положил салфетку на стол, встал. — Кристал и я — безработные. А журнал «Ньюсуорлд» не посылал сюда Фредди Эрбатнот.

Глава 33

1:30 Р. М. МОИ ВОСЕМЬ СРОКОВ В БЕЛОМ ДОМЕ.

Леона Хэтч.

Большая столовая

Миссис Марч, я все пытался понять, почему вы убили вашего мужа, — вновь Флетч и Лидия Марч сидели в гостиной двенадцатого «люкса», разделенные кофейным столиком. Только на этот раз он — на диване, а она — на стуле. При этих словах выражение ее лица чуть изменилось. Возможно, пошире раскрылись глаза. — И, наконец, мне это удалось.

На этот раз Флетч пришел не с пустыми руками, на с чудесной машиной, которой снабдили его Эггерз и Фейбенс.

Лидия встретила его вся в черном, не успела переодеться после церковной службы. У самой двери стоял столик на колесиках с остатками ленча: коридорный еще не увез его.

Поначалу брови Лидии удивленно взлетели вверх,

Флетч выбрал для визита неурочное время, потом она вспомнила, что он обещал зайти и переговорить насчет своей работы в «Марч ньюспейперз». А чемодан в руке скорее указывал на его скорый отъезд.

Флетч молча прошел в гостиную. Усаживаясь на диван, он положил чемодан на кофейный столик.

Теперь он открывал замки.

— Статистика утверждает, что в домашних убийствах, когда жертвой становится муж или жена, а у нас именно такое убийство, более чем в семидесяти случаях из ста преступление совершает вторая половина покойного.

Наверное, глаза Лидии раскрылись еще больше, когда она увидела, что в чемодане стоит магнитофон.

— Потому-то вы и решили убить вашего мужа на конгрессе, где будет много людей, ненавидящих его лютой ненавистью.

Она сидела, выпрямившись. Руки лежали на коленях.

— Послушайте, — и Флетч включил отредактированную им магнитофонную запись допроса Лидии Марч капитаном Нилом…

— В котором часу вы проснулись, миссис Марч?

— Точно сказать не могу. В четверть восьмого? Двадцать минут? Я услышала, как закрылась дверь «люкса».

— Это я выходил в вестибюль за газетами, — голос Младшего.

— Уолтер уже поднялся с постели. Он давно взял за правило вставать раньше меня. Я слышала, что он в ванной. Полежала несколько минут, дожидаясь, пока он не закончит.

— Дверь в ванную была закрыта?

— Да. Потом в гостиной включили телевизор. Утренний выпуск новостей. Я встала и пошла в ванную.

— Извините. Как мог ваш муж попасть из ванной в гостиную, минуя вашу спальню?

— Он прошел через спальню Младшего. Не хотел беспокоить меня…

— …Понятно. Вы были в ванной. В гостиной работал телевизор.

— Я услышала, как дверь «люкса» снова закрылась, и решила, что Уолтер пошел вниз выпить чашечку кофе.

— Но телевизор не выключил?

— Нет.

— Значит, закрывшаяся дверь могла означать, что кто-то вошел в гостиную?

— Нет. Поначалу я подумала, что вернулся Младший, но поняла, что ошиблась.

— Почему?

— Я не услышала их разговора.

— А они бы заговорили?

— Обязательно…

— …Итак, миссис Марч, вы слышали, как вновь закрылась входная дверь, но ваш муж никуда не ушел. И вы думаете, что никто не входил в гостиную, потому что он ни с кем не заговорил?

— Полагаю, все так. Естественно, я могу ошибиться. Но я пытаюсь вспомнить все, как было.

— Извините, пожалуйста, но вы уже находились в ванной, когда услышали, как второй раз закрылась входная дверь?

— Я ложилась в ванну…

— …Ванну вы уже наполнили?

— Да. Пока чистила зубы. И все такое.

— Значит, в определенный период времени, пока наполнялась ванна, вы ничего не могли слышать? Ни закрывающейся двери, ни работающего телевизора?

— Наверное, нет.

— То есть вы услышали, как второй раз закрылась дверь, когда ложились в ванну. И по всему получается, что в этот момент из «люкса» кто-то вышел.

— О, ну конечно. Вы совершенно правы.

— Сын-то ваш еще не пришел, муж — не ушел, и вы не услышали разговора в гостиной. Другого объяснения я не нахожу.

— Какой же вы умный…

Флетч выключил магнитофон.

Слушая, Лидия то и дело переводила взгляд с Флетча на его чудесную машину.

— Когда я приехал на Плантацию Хендрикса и Хелена Уилльямс рассказывала мне об убийстве, я отметил для себя ее описание того, что вы слышали из ванной. Насчет булькания, которое донеслось не из труб, но из спальни. Капитану Нилу вы говорили совсем о другом. А Хелена могла повторить лишь то, что слышала от вас, — и Флетч откинулся на диванные подушки.

— Капитан Нил не очень-то и умен. Он даже не зашел в ванную, чтобы выяснить, а что же оттуда можно услышать.

Я зашел. Вчера вечером, когда вы пригласили меня в ваш «люкс». Вы с Джейком говорили в гостиной. Я прошел в ванную. Двери из обоих спален в гостиную были открыты. Я закрыл обе двери в ванную. Не включил воду. Не спускал ее. Только слушал.

Миссис Марч, я не услышал вашего с Джейком разговора. И телевизора тоже.

Я не услышал, как Джейк вышел из «люкса». И вы не могли слышать, как закрывалась входная дверь, хотя и сказали об этом капитану Нилу. Возможно, слух у вас тоньше, чем у меня, но мои уши моложе ваших лет на сорок.

Миссис Марч, стенные шкафы в спальнях расположены между ванной и гостиной. Архитекторы сделали это сознательно, чтобы находящиеся в гостиной не слышали, какие звуки раздаются в ванной. И наоборот.

Вы особенно упирали на то, что слышали, как закрывалась входная дверь вашего «люкса». Вы сказали капитану Нилу о том, чего не было. Вы пытались убедить его, что слышали, как Младший ушел из «люкса», а через некоторое время за ним последовал кто-то еще.

Вы солгали.

Почему?

Несмотря на все, известное нам о вашем муже, в частности, о его отношении к сотрудникам, частных детективах, заботе о собственной безопасности, вы хотели убедить нас, что он открыл дверь человеку который потом зарезал его.

А ларчик раскрывается просто. В «люксе», за запертой дверью, вы были вдвоем, и один из вас кончил с ножницами в спине.

Кто же это сделал?

Флетч наклонился вперед и вновь включил магнитофон. Из динамиков раздался голос Лидии Марч.

— …По коридору шел какой-то мужчина… Я видела его со спины… На ходу он раскуривал сигару… Сзади я не узнала его… Побежала к нему… Потом поняла, кто он…

— …Миссис Марч, кого вы видели в коридоре?

— Перлмана. Оскара Перлмана.

— Сатирика?

— Если можно так сказать…

На этом Флетч выключил магнитофон.

— Миссис Марч, вы допустили три ошибки, пытаясь убедить следствие, что Оскар Перлман — убийца вашего мужа.

— Первая не очень серьезная. Перлман утверждает, что играл в покер до половины шестого утра, после чего спал допоздна. В том, что он играл, сомнений нет, и капитан Нил наверняка нашел тому свидетелей. Он, конечно, мог встать, убить вашего мужа, а затем вновь лечь в кровать, но мне это представляется маловероятным.

Куда более существенную ошибку вы допустили в расчете времени.

Согласно вашей версии, вашего мужа зарезали в гостиной. Сидя в ванне, вы услышали хрипы или что-то еще, позвали мужа, вылезли из ванны, обернулись в полотенце, вышли в спальню, увидели, как ваш муж валится на пол, на ножницы, торчащие из спины, выгибается дугой и умирает. Затем бросились через спальню и гостиную в коридор.

И при этом пытаетесь показать, что мужчина, который мог убить вашего мужа, все еще толчется в коридоре, дожидаясь вашего появления, чтобы затем уйти?

Вы лгали.

Зачем?

Но главная ваша ошибка в том, что вы признали в несуществующем мужчине Оскара Перлмана.

Сейчас я объясню вам, почему.

Флетч снова откинулся на диванные подушки.

К вашему несчастью, все те, кто мог бы и хотел убить вашего мужа, прекрасно разбираются, как строить интервью. От опытных репортеров другого ждать не приходится. Ролли Уишэм, к примеру, даже и не пытался отвести подозрения от себя. Оскар Перлман не стал убеждать капитана Нила, что у него железное алиби. Льюис Грэхэм избрал предельную откровенность, разве что не сознался в убийстве. Даже Кристал Фаони быстро сообразила, что подозрение может пасть в нее. Возможно, подсознательно, но все они поняли что кто-то хочет их подставить, дабы отвести удар с себя.

И подставляли их вы, выбрав место и время убийства.

Остается последнее. Чем вы руководствовались?

Лидия Марч вскинула голову.

— В октябре 1928 года вы вышли замуж за Уолтера Марча, оканчивавшего Принстон в июне 1929 года.

Странно. Особенно для тех дней. Не дождавшись выпускной церемонии.

Не так уж и странно, если копнуть глубже. Младший родился пятью месяцами позже, в марте 1929. Как тогда говорили? Женитьба под дулом пистолета?

Был ли Уолтер Марч отцом вашего ребенка? Или вы решили, что вам не заловить более крупной рыбины, чем наследник газетной империи?

Вы коварная женщина, миссис Марч. Вы прожили с Уолтером Марчем чуть ли не пятьдесят лет. Но уже без детей.

Умерев, Уолтер оставил бы огромное состояние. Но он не собирался покидать этот мир. Не сдавался. Заботился об и так крепком здоровье. Однажды он объявил, что уходит на пенсию, но передумал после той истории с профсоюзами.

И все это время, пока Младший рос, женился, разводился, все чаще прикладывался к бутылке, Уолтер видел, что его сын с годами не мужает, но слабеет.

Флетч уставился в пол. И после долгой паузы продолжил.

— Всегда наступает миг, когда отец отходит в сторону, уступая свое место сыну. Даже если сын — только его жалкое подобие.

Уолтер не желал отходить.

Знал ли он, интуитивно, что Уолтер младший ему не сын?

Флетч выдернул штепсель своей чудесной машины из розетки.

— Вы убили мужа, чтобы спасти сына.

Он скрутил шнур.

— Вам известно, что у вашего мужа есть еще один сын? Его зовут Джозеф Молинаро. Его родила ему Элеанор Иглз, когда училась в Барнарде.

Вы знали, что он здесь? Он приехал сюда, чтобы повидаться с вашим мужем.

Может, появление на горизонте второго сына, если вы знали о его существовании, и подтолкнуло вас? Вы хотели уберечь собственного сына.

Флетч опустил крышку чемодана и защелкнул замки.

— Разумеется, все это я собираюсь сказать капитану Нилу, если вы не опередите меня.

Между прочим, благодарю за приглашение на работу.

Вы, Марчи, всегда действуете одинаково. Или покупаете людей, или шантажируете. И за столько лет научились безошибочно угадывать, кого надо подкупить или шантажировать.

Флетч поднялся, взял со стола чемодан.

— И еще, напрасно вы упомянули о том, что видели Оскара Перлмана в коридоре в присутствии Младшего. Он опять перестарался — пошел к капитану Нилу и сказал, что Оскар Перлман договаривался о встрече с вашим мужем в понедельник, в восемь утра.

Выражение лица Лидии не изменилось.

— Вы понимаете, что это означает?

Ответа Флетч не получил, а потому продолжил.

— Стал бы он лгать, поддерживая вас, если б не знал, что вы тоже лжете?

Он знает, что вы убили своего мужа!

Она медленно опустила глаза. Губы ее дрогнули. Взгляд упал на сложенные на коленях руки. Кулаки разжались. Кисти повернулись ладонями вверх.

— Миссис Марч, вы убиваете вашего сына. Лишь на пороге своего номера Флетч осознал, что за время его пребывания в двенадцатом «люксе» Лидия Марч не произнесла ни слова.

Глава 34

3:00 Р. М. ПРИБЫТИЕ ПРЕЗИДЕНТА СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ

(Отменено)

ПРИБЫТИЕ ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТА СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ

Еще в вестибюле Флетч услышал стрекот приближающегося вертолета.

Большинство участников конгресса собралось на террасе за особняком, чтобы не пропустить волнующего момента приземления на зеленой лужайке. Радовало глаз разноцветье их одежд, залитых солнечным светом. Многие все еще обсуждали выступление Леоны Хэтч, поведавшей коллегам некоторые секреты внутренней кухни Белого Дома.

Флетч вышел на террасу, когда вертолет появился над далекой рощей. Леона Хэтч вырвалась из группы осаждавших ее молодых журналистов и направилась к нему.

— Клянусь Богом, я вас знаю. В этом у меня нет ни малейшего сомнения.

Флетч протянул ей руку.

— Флетчер, Ирвин Флетчер.

Она пожала его руку, не отрывая взгляда от лица.

— Но, по-моему, мы уже знакомы.

Флетч огляделся в поисках капитана Нила.

Младший, ссутулившись, стоял рядом с Джейком Уилльямсом, наблюдая за вертолетом.

— Я не могу отделаться от ощущения, что хорошо вас знаю, — гнула свое Леона Хэтч. — Но никак не вспомню…

Флетч увидел капитана Нила, что-то говорившего полицейским в форме штата Виргиния.

— Извините, — улыбнулся он Леоне Хэтч и поспешил к капитану. Флетч тронул его за рукав. Нил повернулся. Легкое раздражение, отразившееся на его лице, все-таки его прервали на полуслове, тут же уступило место уважительной заинтересованности. Очевидно Нил вынес из разговора на ленче, что Флетч не только знает об убийстве Уолтера Марча больше остальных, но и способен на блестящие догадки.

— Я думаю, вам следует поговорить с Лидией Марч.

Капитан Нил ответил долгим взглядом, раздумывая, а не следует ли задать Флетчу несколько вопросов, но решил обойтись без оных. Он молча кивнул и через толпу журналистов направился к особняку.

Вертолет медленно снижался над лужайкой.

Флетч заметил пятерых мужчин, появившихся на террасе. Но лишь когда те подошли к Джейку Уилльямсу и Младшему, пригляделся к ним повнимательнее. Засунув руки в карманы, вице-президент Соединенных Штатов и его охрана смотрели, как вертолет неспешно опускается на траву.

В то же мгновение узрела вице-президента и Хелена Уилльямс и поспешила к нему. Она что-то кричала, но в реве вертолета едва ли кто мог разобрать хоть слово.

Младший, не ведая о том, что позади него стоит вице-президент Соединенных Штатов, внезапно качнулся назад. Он поднес руку к лицу, словно собираясь чихнуть. Флетч увидел кровь на шее Младшего. Мгновением позже красный ручеек пополз на белую рубашку.

Флетч бросился к Младшему. Тот потерял равновесие и повалился на вице-президента. Кто-то ахнул.

— Младший! — воскликнул Джейк Уилльямс. Младший уже лежал на полу. С кровавыми пятнами на белой рубашке.

Хелена склонилась над ним.

— Кто-то пытается убить вице-президента! — прорвался сквозь шум вертолета крик Джейка Уилльямса.

Один из четырех мужчин, сопровождавших вице-президента, увлек его к особняку. Трое последовали за ними плотной группой. Один поднял руку, как бы прикрывая голову вице-призидента от солнца.

Кристал Фаони уже стояла на коленях рядом с Хеленой Уилльямс.

Вертолет опустился на лужайку, дверца кабины откинулась. На траву спрыгнули мужчины в военно-морской форме.

Флетч добрался до края террасы, быстрым шагом пересек лужайку, но побежал к конюшне, лишь оказавшись под прикрытием деревьев.

Глава 35

Никакого плана у Флетча не было. В конюшне он никого не нашел, поэтому оседлал лошадь, на которой уже ездил дважды. Он торопился, самому седлать лошадь ему не приходилось с давних пор, поэтому она занервничала.

Наконец, Флетч справился с этим нелегким делом, выехал из конюшни и стегнул лошадь хлыстом. Она пустилась рысью, но хватило ее ненадолго. Лошадь попалась Флетчу хорошая, но не слишком резвая. К тому же, за все годы пребывания на Плантации Хендрикса никто не требовал от нее быстрой езды.

К тому времени, когда они свернули на проселок, где стояла машина Молинаро, лошадь совсем уже выбилась из сил. Флетч оставил ее в кустах, метрах в двадцати ниже по склону.

Плана у него по-прежнему не было.

Молинаро оставил кабину открытой, но ключа зажигания Флетч не нашел. Ни под сидением, ни за зеркалом заднего обзора, ни в бардачке. Не принес результатов и осмотр темно-синего костюма, висевшего в кабине на вешалке.

На полу у заднего сидения лежала коробка из-под сигар. Открыв ее, Флетч обнаружил винты, гвозди, полпачки табака, отвертку и связку ключей, кое-где тронутых ржавчиной. Он попробовал поочередно вставить их в замок зажигания. Третий ключ подошел.

Флетч вылез из машины, все еще не зная, что же делать дальше. Он услышал, что внизу кто-то кашлянул. Флетч мысленно поблагодарил лошадь за то, что она не заржала. Он забежал за машину и выглянул лишь однажды.

Джозеф Молинаро шел вразвалочку, с ружьем в руках.

Сам-то Флетч не запасся оружием. Спрятаться в кабине он тоже не успевал. Несколько камешков у его ног не подходили для метательных снарядов. Оставалось лишь сидеть, скрючившись, у заднего колеса, и наблюдать за ногами Молинаро. Тот направился к багажнику, вероятно хотел положить туда ружье. Он уже протянул руку с ключом к замку, когда Флетч одним прыжком оказался рядом и со всего маху врезал ему в ухо.

Удар бросил Молинаро на землю. По пути он ударился головой о бампер. Рука его еще сильнее сжала ружье. Глаза секунду или две оставались открытыми. Кажется, он узнал Флетча. А затем он вновь, второй раз за день, потерял сознание.

Флетч забрал у него ружье, положил на переднее сиденье. Он нашел в багажнике два куска веревки и связал Молинаро руки и ноги, подхватил обмякшее тело под мышки и затащил на заднее сидение. Флетч захлопнул дверцу, скользнул за руль, повернул ключ зажигания… И обнаружил, что аккумулятор сел.

Не в силах поверить в случившееся, Флетч предпринял еще две или три попытки завести мотор. Увы! Он застонал в отчаянии.

Молинаро ничего не мог сделать, как должно. Он приехал в Виргинию, чтобы повидаться с отцом. Не повидался.

Утром швырнул сигарету в лицо незнакомцу, а потому оказался в глубоком нокауте.

Позволил двум людям узнать, кто он такой и почему находится здесь.

Если висящий в кабине синий костюм что-то да значил, то Джозеф Молинаро присутствовал на панихиде отца.

А затем, из этого самого ружья с телескопическим прицелом, убил своего сводного брата.

И зашагал к своему автомобилю, даже не избавившись от орудия убийства, не предполагая, что кто-то может вычислить его и поджидать в засаде.

Да еще севший аккумулятор!

Флетч обернулся на лежащего на заднем сиденьи мужчину в джинсовом костюме, с коротко стриженными, щедро тронутыми сединой курчавыми волосами, и покачал головой. Вздохнув, он вылез из машины и зашагал к лошади.

— Вижу, вы соображаете быстрее меня.

У выезда с проселка Флетч столкнулся со спешащим к автомобилю Молинаро Фрэнком Джиллисом. Его лошадь тяжело дышала.

Джиллис глянул на Молинаро, лежащего поперек седла.

— Он мертв или без сознания?

— Без сознания.

— Повторение — мать учения. Флетч одной рукой вел лошадь под уздцы, во второй нес ружье.

— Младший мертв? — спросил он.

— Да.

Флетч двинулся дальше, держа курс на Плантацию Хендрикса.

— Вы уверены, что это орудие убийства? — спросил Джиллис.

— Уверен, насколько возможно без баллистической экспертизы. Это ружье он держал в руках, возвращаясь к машине.

Джиллис последовал за Флетчем, верхом.

— Как насчет того, чтобы переложить его на вашу лошадь? — спросил Флетч.

— Зачем?

— Я чувствую себя круглым идиотом. Этаким ковбоем, возвращающимся с удачной охоты. Джиллис хохотнул.

— Я буду выглядеть точно так же, а поймали его вы.

— Благодарю.

— А почему вы не воспользовались автомобилем?

— Сдох аккумулятор.

Джиллис покачал головой, точно так же, как чуть ранее Флетч.

— Этот парень… он убил старину Марча или решил, что его убил Младший? А может, просто ревновал к Младшему и решил посчитаться с ним, потеряв надежду быть признанным отцом?

— Об этом вам лучше спросить у капитана Нила, — помолчав, ответил Флетч.

— Знаете, все думали, что покушались на жизнь вице-президента.

— Это понятно.

— И я тоже, пока не сообразил, что убит второй Марч. Да и кому охота убивать вице-президента Соединенных Штатов? Убийство повара Белого Дома оказало бы куда большее влияние на государственную политику.

— Кто прилетел на вертолете? — спросил Флетч.

— На вертолете? — Джиллис рассмеялся. — Какой-то генерал. Моряк. Кажется, собирался вручить кому-то медаль. Все глазели на его вертолет, а вице-президент приехал в скромном автомобиле, естественно, никем не замеченный.

Тут уже рассмеялись оба. Молинаро все еще не приходил в сознание.

— И пока народ разбирался, что к чему, Младшего убили, а агенты секретной службы подхватили вице-президента под белые руки, усадили в машину и увезли в Вашингтон. Генерал отбыл на своем вертолете. Вроде бы вице-президент произнес исторические слова, бросив прощальный взгляд на вертолет: «Однако! Неплохо же живут военные!»

От Плантации Хендрикса их отделяла зеленая лужайка. Вертолет действительно улетел.

— Вы хотите нести ружье? — Флетч посмотрел на Джиллиса.

— Нет, нет. Честь поимки убийцы принадлежит вам и только вам.

— Какая уж тут честь, — пробурчал Флетч.

Капитан Нил увидел их с террасы и поспешил навстречу. За ним последовали двое полицейских в форме.

— Кто это? — спросил капитан, указав на человека, лежащего поперек седла лошади Флетча.

— Джозеф Молинаро.

— Не может быть, — не поверил капитан Нил. — Молинаро нет и тридцати. Он моложе.

— Посмотрите на его лицо, — предложил Джиллис. Капитан Нил за волосы поднял голову Молинаро.

— О, Боже, — вырвалось у него.

Флетч передал поводья одному из полицейских.

— Молодого Марча убил Молинаро? — спросил капитан Нил.

Флетч протянул ему ружье.

— Определить это не составит труда. Вот ружье, которое было при нем.

Через плечо капитана Нила Флетч увидел появившуюся на терассе Элеанор Иглз.

— Вы переговорили с Лидией Марч? — поинтересовался он у капитана.

— Нет.

— Нет?

— Она мертва. Отравилась таблетками. Секонал.

Элеанор Иглз направлялась к ним. Даже издали Флетч видел, что ее лицо обратилось в маску.

— Она оставила записку, — продолжил капитан Нил. — Младшему. Написала, что, не знает почему, но убила своего мужа. Вечером, сразу же после приезда, она спустилась в вестибюль, чтобы попросить портье заменить цветы в номере, и утащила ножницы, которые заметила еще при регистрации. Теперь портье это вспомнил. Он еще обиделся, потому что во все «люксы» поставили свежие цветы буквально перед приездом гостей.

Элеанор Иглз уже стояла в трех шагах от них, не отрывая взгляда от лежащего поперек седла мужчины.

Нил искоса глянул на нее.

— Эй, — обратился он ко второму полицейскому, — давайте снимем его с лошади.

Джиллис спрыгнул на землю, готовый помочь. Элеанор Иглз стояла и смотрела, как они укладывают Молинаро на землю. А затем, с окаменевшим лицом, повернулась и пошла к отелю. По мнению Флетча, с такого расстояния она не могла определить, жив ее сын или мертв.

Глава 36

— Добрый день. «Бостон Стар».

— Джека Сандерса, пожалуйста.

С лужайки Флетч прямиком направился к номеру 102 и забарабанил в дверь.

Ему открыла Кристал Фаони, усталая, заплаканная.

Флетч сразу понял, что, потрясенная убийством Марча, она решила вздремнуть, не раздеваясь.

— Просыпайся, — воскликнул он. — И улыбнись, наконец.

— Знаешь, Флетч, мне кажется, сейчас не до улыбок.

Он протиснулся в номер мимо Кристал. Раздвинул шторы.

— Закрой дверь.

Кристал вздохнула. И подчинилась.

— Как проще всего получить работу в газете? — спросил Флетч.

Кристал задумалась лишь на мгновение.

— Предложить материал, которого ни у кого нет. Что-нибудь сногсшибательное.

— Материал у меня есть. Действительно, сногсшибательный. И, если мы правильно построим свою игру, ты получишь работу у Джека Сандерса, в Бостоне.

— Я?

— Да. Присядь, и я тебе все объясню.

— Флетч, мне от тебя ничего не надо. Статью я напишу сама. Человек ты хороший, но мне претит даже мысль о том, что я должна пользоваться твоей помощью.

— Ты говоришь, как женщина.

— Слава богу, ты это заметил.

— А почему ты говоришь, как женщина?

— А почему ты ведешь себя, как мужчина? Врываешься в мой номер, предлагаешь дать мне сенсационный материал, устраиваешь меня на работу, как будто я без тебя не ступлю и шага, а ты — Большой Человек, неиссякаемый источник Силы и Величия. Ох уж мне эти мужчины!

— Как складно у тебя получается, — усмехнулся Флетч. — Придумала только что или готовилась заранее?

— К сожалению, Флетч, мужской шовинизм иной раз свойственен и тебе. Мое дело лишь напомнить об этом.

— Благодарю, Кристал.

— Я знаю, что ты постоянно работаешь над собой, но, Флетч, дорогой, нет предела совершенству.

— Ты просто ангел, Кристал, но, может, перейдем к делу?

— Нет.

— Нет?

— Нет. Я ничего от тебя не приму. Ни сенсации, ни работы. Даже приглашения на обед.

— Что?

— Ну ладно. С обедом я, пожалуй, загнула. Разгоряченный после прогулки по холмам, до автомобиля Джозефа Молинаро и обратно, Флетч начал замерзать в кондиционированной прохладе номера Кристал.

— Кристал, как по-твоему, Боб Макконнелл точно так же отреагировал бы на мое предложение?

— Нет.

— Стюарт Пойнтон?

— Разумеется, нет.

— Тим Шилдз?

— Они — не женщины.

— Они и не друзья.

Флетч посмотрел на Кристал. Та отвела глаза. Ни один из них не присел.

— Ты не будешь возражать, если я выключу кондиционер?

— Делай, что хочешь.

— Могут мужчина и женщина быть друзьями? — спросил Флетч, подходя к кондиционеру. Выключив его, он повернулся к Кристал.

— Друзья помогают друг другу или нет?

— Статью я могу написать сама, — упрямилась Кристал.

— Ты знаешь, что Лидия Марч покончила с собой?

— Нет.

— Ты знаешь, что она убила своего мужа?

— Нет.

— Ты знаешь, что сегодняшняя стрельба отнюдь не неудачная попытка убить вице-президента, но успешное покушение на жизнь Уолтера Марча, младшего?

— Нет.

— Ты знаешь, кто убил Уолтера Марча, младшего?

— Нет. Но смогу выяснить. Почему ты мне все это говоришь?

— Ты не сможешь выяснить это быстрее остальных, а потому не получишь работу у Джека Сандерса в «Бостон стар».

— Если тебе все это известно, почему ты сам не хочешь воспользоваться этой информацией? У тебя тоже нет работы.

— Я пишу книгу, Кристал. В Италии. Биографию Эдгара Артура Тарпа, младшего.

— Да, конечно, — она бесцельно прошлась по номеру. — Ты не обязан чем-то делиться со мной.

— Кристал, через пару часов у меня самолет. И нет никакой возможности задержаться дольше на Плантации Хендрикса. То есть я не смогу раскрутить эту историю до конца. Теперь ты присядешь?

— Это правда? — спросила Кристал. — То, что ты сказал? Лидия Марч покончила с собой?

— Что б мне провалиться на этом самом месте. Ты меня выслушаешь?

Кристал села в кресло. Поначалу у нее из головы еще не выходила сцена на террасе, когда она склонилась над убитым Марчем. Одновременно она пыталась разгадать замысел Флетча. С чего, собственно, он дарит ей сенсацию года, благодаря которой ее карьера…

— Ты не слушаешь, — прервал ее размышления Флетч. — Учти, у тебя осталось лишь несколько минут до того, как придется диктовать статью по телефону.

И вот тут Флетч полностью завладел ее вниманием, глаза ее широко раскрылись, на щеках затеплился румянец, спина выпрямилась.

— Флетч, ты не мог все это узнать, — прервала она его рассказ.

— Если я и говорю чуть больше, чем нужно для статьи, то лишь для того, чтобы ты мне поверила.

— Но как ты все это раскопал? Это же за пределами возможностей человека.

— Считай, что я пользовался нечеловеческими методами.

— Флетч, как ты это узнал?

— У меня есть чудо-машина.

Наконец, ему удалось убедить Кристал, что он ничего не выдумал.

— Потрясающая история! — воскликнула она. Несмотря на ее внутреннее сопротивление и некоторую невнимательность в самом начале, Флетч видел, что повторять сказанное нет нужды.

— Ну и ну! — она восхищенно покачала головой. Флетч снял телефонную трубку и продиктовал телефонистке номер.

— Кто говорит? — сурово спросили на другом конце провода.

— Ай-эм Флетчер.

— Кто?

— Передайте Джеку Сандерсу, что с ним хочет поговорить некий Флетчер.

Тут же в трубке раздался голос Сандерса.

— Я надеялся, что ты позвонишь.

— Привет, Джек. Помнится, ты обещал мне, что возьмешь на работу любого, кто раскрутит убийство Уолтера Марча?

— Я это говорил?

— Будь уверен.

— Флетч, я сказал…

— Помнишь Кристал Фаони? Она работала с нами в Чикаго?

— Я помню, что она была толще моей жены. И куда умнее.

— Джек, статья у нее готова.

— Какая статья?

— Насчет Уолтера Марча. Веселенькие факты, и все связаны в неразрывную цепь.

— В нашем последнем разговоре ты упомянул ее в числе подозреваемых.

— Я лишь хотел напомнить тебе о ней. Освежить твою память. Показать, что она здесь, на конгрессе.

— У Кристал есть статья об Уолтере Марче?

— У Кристал есть работа?

Если Сандерс и замялся, то лишь на мгновение.

— У Кристал есть работа.

— Тогда у Кристал есть статья об Уолтере Марче.

— Дай мне перекинуться с ней парой слов, прежде чем она начнет диктовать.

— Конечно, Джек, конечно. Кристал взяла трубку.

— Привет, Джек. Как Дафни?

Послушала несколько мгновений, пока Джек в очередной раз честил жену, покачала головой, рассмеялась.

— Слушай, Джек, ты бы побыстрее зачислил меня в штат. Мои сбережения подошли к концу. Эти конгрессы дорого стоят. Столько еды.

Флетч включил кондиционер. Кристал предстояло провести на телефоне много времени, и работа ее ждала тяжелая.

— Конечно, Джек. Я готова диктовать. Переключайся на магнитофон. Увидимся в Бостоне в понедельник. Флетч открыл дверь.

— Ну что ж, утрем нос Фредди! — воскликнула Кристал, ожидая, пока техники в «Стар» наладят электронику.

— Кому? — переспросил Флетч.

— Этот материал поставит меня вровень с Фредди Эрбатнот.

— С кем?

— Фредди Эрбатнот, — рассеянно повторила Кристал. — Разве ты не знаком с ее статьями? Блестящая журналистка.

— Фредди?

— Ты не читал ее репортажей с судебного процесса над Пекуче? Из Аризоны? Тянут на Пулицеровскую премию. Невозможно оторваться. О, да, ты же только прилетел из Италии.

— Ты хочешь сказать, что Фредди…

— Что-то я тебя не понимаю, Флетч.

— Значит, Фредди Эрбатнот…

— Что, что?

— Фредди Эрбатнот… это Фредди Эрбатнот?

— А кто же она по-твоему? Пол Маккартни?

— О, мой Бог! — Флетч стукнул себя по лбу. — А мне и в голову не пришло раскрыть справочник на букву «Э».

Он уже переступил порог, когда Кристал позвала его: «Эй, Флетч». Он обернулся.

— Спасибо, Друг.

Глава 37

— Как мило с вашей стороны заглянуть ко мне. Стучась в номер Фредди, Флетч обратил внимание, что его дверь приоткрыта.

Но Фредди, должно быть, уже уехала в аэропорт.

В номере Флетча поджидали Дон Джиббс и Роберт Энглехардт.

Джиббс изучал содержимое стенного шкафа. Энглехардт открыл чемодан с чудо-машиной и с интересом разглядывал ее.

— У меня нет времени на светскую беседу. Боюсь опоздать на самолет, — предупредил Флетч.

— Прекрасная машина, — оценил Энглехардт стоящий перед ним агрегат. — Вы эффективно использовали ее?

— Все зависит от того, что вы подразумеваете под термином «эффективно».

— Где пленки?

— Уехали.

Энглехардт повернулся к нему.

— Уехали?

— Дон, раз уж ты все равно у стенного шкафа, достань, пожалуйста, чемоданы.

— Уехали? — повторил Энглехардт.

— Вот-вот. В далекие края.

Флетч взял у Джиббса оба чемодана, поставил их на кровать, откинул крышки.

— Дон, передай мне, пожалуйста, костюм.

— Мистер Флетчер, мне кажется, вы чего-то не понимаете, — прорычал Энглехардт.

— Если и не понимаю, то это взаимно. А теперь брюки. Дон. Благодарю.

— Эти люди. В Италии, Фейбенс и Эггерз…

— Эггерз, Гордон, и Фейбенс, Ричард, — пояснил Флетч.

— Они не наши.

— Не ваши?

— Нет, — сквозь роговые очки Энглехардт сурово смотрел на Флетча.

— Это же надо. Не ваши!

— Они не являются агентами Центрального разведывательного управления. И, вообще, не работают в американских федеральных учреждениях. Они даже не граждане Соединенных Штатов.

— Ящик для грязного белья пуст, Дон?

— Мистер Флетчер, вы меня не слушаете.

— Эггерз, Гордон, и Фейбенс, Ричард, несомненно, бяки. Готов поспорить, их послали ко мне с другой стороны «железного занавеса».

— Потому-то мистер Джиббс и я прилетели в Хендрикс. Агенты иностранной державы направили вас сюда, чтобы получить сведения, которые позволят им шантажировать лучших американских журналистов.

— Это же надо!

— Как вы могли подумать, что Центральное разведывательное управление может быть замешано в подобной операции?

— Я пытался это проверить. Спрашивал вас.

— Мы никогда не говорили вам о своем участии. Я действительно посоветовал вам ни в чем им не перечить. Чтобы мы с Джиббсом, прилетев сюда, смогли разобраться на месте, что к чему.

— И как, разобрались? — спросил Флетч.

— Во всяком случае, прилагали к этому максимум усилий.

— Это я знаю, — Флетч снял тенниску. После рейда в лагерь Молинаро и обратно ему хотелось принять душ, но он не располагал свободным временем.

— Да где это видано, чтобы ЦРУ подслушивало постельные разговоры журналистов! — продолжал возмущаться Энглехардт.

В ванной Флетч побрызгал под мышками дезодорантом.

— Флетч, ты знал, что эти парни не работают в ЦРУ? — спросил Джиббс.

— Догадывался.

— Догадывался?

— Именно так.

— И что натолкнуло тебя на эту мысль?

— Сигара Фейбенса. Она ужасно воняла. Я сразу понял, что она румынская, албанская или болгарская. Фу! До сих пор помню эту вонищу. Я упоминал вам о ней. Можно купить американскую одежду. Приобрести американский акцент. А вот пристрастия курильщика остаются неизменными, — Флетч переложил чистые рубашки из комода в чемодан. — А потом, когда ко мне заглянул чиновник из департамента налогов и сборов, я понял, то ли вы что-то не согласовали, то ли согласовывать что-либо никто и не собирался. Ибо в такой момент не было нужды окончательно загонять меня в угол.

Он надел чистую рубашку.

— Если вы знали, или подозревали, что Эггерз и Фейбенс не агенты ЦРУ, почему вы отдали им пленки? — в упор спросил Энглехардт.

— Но я не отдавал.

— Вы же сказали, что они уехали.

— Пленки? Уехали.

— Но вы не отдали их Эггерзу и Фейбенсу?

— Вы принимаете меня за психа?

— Флетчер, — гнул свое Энглехардт, — нам нужны Эггерз и Фейбенс, а также эти пленки.

— Эггерза и Фейбенса можете забирать, — Флетч достал из ящика в столике у кровати их телеграмму и протянул Энглехардту. — Тут написано, что они будут дожидаться меня у регистрационной стойки ВОАС в Национальном аэропорту Вашингтона от половины восьмого до девяти. Удобное для вас время.

Порывшись в чемодане, Флетч вытащил галстук.

— Телеграмма указывает и на то, разумеется, если прочитать ее внимательно, что пленок я им не отдавал.

Энглехардт держал телеграмму в руке, но смотрел на Флетча.

— Флетчер, где пленки.

— Я отправил их по почте. Вчера.

— На свой адрес?

— Нет.

— Кому вы их отправили?

Флетч мысленно прикинул, все ли он положил в чемоданы. Во всяком случае, бритвенные принадлежности он не забыл.

— Кажется, все.

— Флетчер, вам придется отдать нам эти пленки.

— Кажется, вы только что сказали, что ЦРУ не ввязывается в подобные операции.

— Пока эти пленки существуют… — начал Джиббс.

— Пленки — вещественное доказательство сбора информации иностранной державой, — прервал его Энглехардт.

— Е-рун-да! — Флетч закрыл чемоданы, щелкнул замками.

— Флетчер, надо ли мне напоминать вам, каким способом вас заставили взяться за эту работу? Не вы ли незаконно вывозили деньги из США? И не можете сказать, откуда они у вас взялись? А уж о манкировании подачей налоговой декларации я могу и не упоминать, не так ли?

— Вы меня шантажируете?

— Мой долг, — с достоинством заявил Энглехардт, — передать имеющуюся в моем распоряжении информацию компетентным органам.

— Кстати, — Джиббс хихикнул, — мы ничего о тебе не знали, пока ты сам все не рассказал.

— Вы меня шантажируете.

Джиббс стоял за спиной у Флетча, Энглехардт — перед дверью.

— В магнитофон вставлена пленка, — продолжил Флетч. — Вернее, копия. Оригинал отправлен по почте вместе с остальными пленками.

После короткого колебания Энглехардт подошел к стрлу и нажал кнопку «Пуск». Номер заполнил громкий голос Джиббса.

— Кто бы мог подумать, что мой дорогой начальник отдела будет путешествовать по Югу со снегом в «дипломате». Какое счастье, что он не тает..!

…Но я тоже приготовил тебе сюрприз, мой дорогой начальник. Ты спрашиваешь, какой? Объясняю. Помнишь двух крошек в коктейль-холле Билли-Бобби? Так вот, сэр, я взял на себя смелость пригласить их в наш журналистский «люкс». В этот вечер! Этот час! Эту минуту! Вернее, двадцать минут тому назад.

— Ты их пригласил? — голос Энглехардта.

— Конечно, — Джиббс. — А почему бы и нет? Они же журналистки. Развращенные женщины. Можно ли ждать от них чего другого?

— Я тоже кое-кого пригласил, — Энглехардт.

— Правда? — Джиббс. — Так их будет четыре? Четыре голые девицы в одной комнате! И нас двое. Потрясающе!

— Спасателя, — Энглехардт. Энглехардт выключил чудо-машину.

— На этом пленка не кончается, — заверил его Флетч. — И мне представляется, что ваше руководство, придерживающееся консервативных взглядов, едва ли одобрит вашу пьяную оргию. Да еще щедро сдобренную кокаином. «Меняемся! Все меняются!» — передразнил он Джиббса.

Плечи Энглехардта пошли вперед. В тот момент он более всего напоминал быка, готового ринуться в атаку.

Кулаки его сжались.

Кровь прилила к лицу.

— Живем, как журналисты! — вновь процитировал Джиббса Флетч. — Гребаные журналисты!

Джиббс все еще пребывал в шоке. Бледный, как мел, с отвисшей челюстью.

— Разумеется, это не оригинал. Но ничем не отличается от него. Те же действующие лица, те же ремарки…

— Ты поставил «жучок» в наш номер! — Джиббс обрел дар речи. — Черт побери, Флетчер, ты же поставил «жучок» в наш номер!

— Конечно, поставил. А ты ждал от меня другого? Кулаки Энглехардта разжались.

— И что вы собираетесь с этим делать? — спросил он.

— Естественно, шантажировать вас, — Флетч подхватил оба чемодана. — В ближайшие шесть недель я хочу получить официальное уведомление о том, что все выдвинутые против меня обвинения сняты. И выброшены в Потомак. В противном случае порушатся карьеры Роберта Энглехардта и Дональда Джиббса.

— Мы не сможем этого сделать, — пробурчал Энгле-хардт.

— Это же оскорбление Агентства! — добавил Джиббс.

— Думаю, вы сумеете найти выход.

Лимузин, на котором Флетча доставили из аэропорта, уже уехал, и ему пришлось вызывать такси. Он стоял у отеля, меж двух чемоданов, когда в вестибюле появился Джиббс. Он направился к Флетчу, все еще с неестественно бледным лицом.

— Флетчер, — не проговорил, но прошептал он.

— Да?

Подъехало тахси.

— Если ты заподозрил, что Эггерз и фейбенс не служат в ЦРУ, почему же ты согласился?

— По трем причинам.

Флетч отдал чемоданы таксисту.

— Во-первых, я любопытен.

Флетч открыл задяюю дверцу.

— Во-вторых, мне показалось, что может получиться интересный материал.

Он залез в кабину.

— И в-третьих, мне не хотелось садиться в тюрьму, — на этом задняя дверца захлопнулась.

Глава 38

— ФРЕДДИ!

С саквояжем в руке, она подходила к лесенке, ведущей в салон двенадцатиместного самолета.

— ФРЕДДИ!

Он бежал по бетону летного поля, чемоданы немилосердно били по ногам.

— ФРЕДДИ!

Наконец она услышала его, остановилась.

— Послушайте, — он догнал ее, тяжело дыша. — Послушайте. Вы — Фредди Эрбатнот.

— Нет. Я — мисс Блейк.

— Я могу все объяснить.

Глаза ее сузились.

— Э…

Она ждала.

— …э

Она ждала.

— Короче, объяснить я могу. Объяснение тому есть. Пилот, в белой рубашке с короткими рукавами и в солнцезащитных очках, ждал на лесенке, пока они поднимутся в салон.

— Э… Но на это потребуется время.

— Времени у нас больше нет. Для нас двоих.

— Есть! — воскликнул Флетч. — И всего-то вам нужно полететь со мной в Италию. Сегодня вечером.

— Ирвин Флетчер, я, между прочим, работаю.

— Отпуск! Почему бы вам не взять отпуск? В Канья сейчас изумительная погода.

— Будь у меня свободное время, я осталась бы здесь, чтобы отшлифовать статью об убийстве Уолтера Марча.

— Отшлифовать?

— Пока я смогла передать по телефону лишь самое важное.

— Самое важное? И что же вы передали?

— Да вы сами все знаете. Самоубийство Лидии Марч. Ее признание. Убийство Младшего. О Джозефе Молинаро…

— Однако!

Фредди продолжила, как бы рассуждая вслух сама с собой.

— Отшлифовать статью придется в Нью-Йорке. И сдать в субботу утром.

— Тогда вы сможете полететь в Италию, — схватился Флетч за соломинку. — В субботу.

— Вы же знаете, что в понедельник начинается суд над Джеком Барроузом.

— Джеком Барроузом?

— Флетч, в прошлом году я получила премию Малхолланда за освещение дела Барроуза. Вы же знаете.

— Да, конечно. Первый раз слышу.

— Флетч, вы журналист или как?

— Местами, местами.

— Я бы скорее подумала, что вы — кондуктор автобуса, только кондукторы должны ладить со всеми.

Пять человек смотрели на них через иллюминаторы.

— Я должен лететь в Италию. И оставаться там шесть недель, не меньше. То есть, я хочу сказать, что мне нужно уехать из Штатов на шесть недель.

— Приятного вам отдыха.

— Фредди…

— Ирвин…

— Есть же способ объясниться.

— Наверняка, есть.

— Все так запутано…

Фредди щурилась на солнце.

— Просто невозможно найти, с чего же начать…

Фредди Эрбатнот широко улыбнулась.

— Тогда помолчите, Флетчер.

В салоне нашлось лишь два свободных места. Одно впереди, по соседству с Шелдоном Леви, его заняла Фредди, второе — сзади, рядом с Леоной Хэтч. Туда сел Флетч.

Леона Хэтч пристально смотрела на него, пока он снимал пиджак, усаживался, застегивал ремень безопасности.

— Могу поклясться, я видела вас раньше. Только вот где…

В первом ряду белокурая головка Фредди уже уткнулась в свежий номер «Ньюсуорлда».

Леона Хэтч продолжала сверлить взглядом Флетча.

— Как вас зовут?

— Флетч.

— А ваша фамилия?

— Флетчер.

— Имя?

— Ирвин.

— Что-что?

— Ирвин. Ирвин Флетчер. Но люди зовут меня Флетч.

ФЛЕТЧ И МОКСИ

Глава 1

— Что случилось со Стивом? — женщина, сидевшая в парусиновом кресле, наклонилась вперед. Она не отрывала взгляда от телевизионного экрана с пор, как Флетч вошел в павильон. Кроме него, в павильоне никого не было. Женщина говорила то ли сама с собой, то ли с воздухом. — Господи, что же это? — тихий, сдавленный голос.

Даже в этот облачный день свет с океанского берега «слепил» экран телевизора.

Флетч видел лишь мелькающие на экране бледные тени. А буквально в десятке метров, между камерами, «юпитерами», рефлекторами находилась съемочная площадка передачи «Шоу Дэна Бакли» с ведущим и гостями.

На стуле посередине сидел сам Дэн, в белых брюках, мокасинах и синей рубашке. Даже на расстоянии Флетч видел прилипшую к его лицу добродушную улыбку. Слева, в длинном, широченном, словно с плеча боксера-тяжеловеса, белом халате, сидела Мокси Муни, ослепительно красивая, пышущая здоровьем, юная кинозвезда, которую вызвали из гримерной, дабы оттенять очередной выпуск «Шоу». Правый стул занимал агент Мокси, ее менеджер и продюсер, Стив Питерман, в сером костюме-тройке, черных туфлях и галстуке.

Он уже не сидел, а, скособочившись, привалился на подлокотник. Голова его упала на правое плечо.

Флетч посмотрел на часы.

Тяжелый, ярко раскрашенный задник, ограничивающий съемочную площадку, колыхался от ветра, дующего с Мексиканского залива. Серо-синие волны лениво накатывали на пляж. Со всех сторон съемочную площадку «Шоу» окружала другая площадка, несоизмеримая по занимаемой площади, на которой велись съемки нового фильма с интригующим названием «Безумие летней ночи». В главных ролях снимались Мокси Муни и Джерри Литтлфорд. Необычной формы трейлеры в хаотическом беспорядке, словно брошенные, стояли на берегу. Тут и там торчали бутафорские хижины. Толстые черные кабели змеились по песку. Из песка же поднимались низкие деревянные платформы, похожие на переносные танцплощадки. Рефлекторы, камеры, стойки для микрофонов… Берег напоминал песочницу с игрушками, от которой только что отошел ребенок-гигант из богатой семьи. Между всех этих «игрушек» сновали члены съемочной группы «Безумия летней ночи», словно не замечая, что рядом с ними идет запись «Шоу».

— Что случилось? — осипшим от волнения голосом повторила женщина.

Флетч поставил стакан с апельсиновым соком на столик. Подошел, остановился за спиной женщины, сидящей в парусиновом кресле. Она еще ни разу не взглянула на него.

Вблизи изображение стало четче. Камера давала Мокси крупным планом. Кинозвезда смеялась. Затем посмотрела направо, словно желая справиться у Стива, все ли она делает правильно, или намереваясь включить его в разговор. Глаза Мокси округлились, смех замер на губах.

Камера отодвинулась, дабы включить в поле видимости и Бакли. Он тоже взглянул направо, — естественная реакция, — ему хотелось узнать, что так удивило Мокси. Брови его взметнулись вверх.

Камера отъехала еще дальше. Уже ничего не видящие глаза Стива Питермана уставились вдаль. Голова его лежала на правом плече под немыслимым углом, словно ему сломали шею. Из правого уголка рта ручейком текла кровь. По щеке, мимо уха, на галстук.

В павильоне женщина, что сидела в парусиновом кресле, закричала. Вскочила. Вскрикнула вновь. Люди как на берегу, так и на съемочной площадке «Шоу» смотрели на нее. Она поднесла руки ко рту.

Флетч мягко, но решительно, развернул ее к себе. Ее глаза не желали отрываться от экрана.

— Пойдемте. У них перерыв.

— Что случилось? Что случилось со Стивом?

Он уводил ее и от съемочной площадки, и от телевизора.

— Стив!

Она наткнулась на парусиновое кресло. Флетч босой ногой отбросил его в сторону.

— Пошли, пошли. Посмотрим, чем порадует нас столовая.

— Но, Стив…

Женщина закрыла лицо руками. Флетч обнял ее за плечо, увлекая за собой.

Вывел ее из павильона, повел к автостоянке. Там тоже стояли трейлеры.

— Едва ли сейчас сможете хоть чем-то помочь, — пробормотал он.

Глава 2

— Стив Питерман — ваш муж? — спросил Флетч, избегая глагола «был», хотя и понимал, что прошедшее время куда уместнее настоящего.

Женщина, сидевшая на складном стуле, кивнула.

— Я — Мардж Питерман.

Флетч нашел два складных стула и поставил оба в тени трейлера на автостоянке. Усадив в один Мардж, он слетал в столовую и принес две чашки кофе, одну — черного, вторую — с сахаром и сливками. Предложил ей обе. Она выбрала черный. Вторую чашку Флетч осторожно поставил на песок у ее ног, а сам сел на другой стул.

На площадку в Бонита-Бич, где снимали «Безумие летней ночи», Флетч прибыл лишь полчаса тому назад. Пропуском послужило удостоверение, выданное информационным агентством «Глоубел кейбл ньюс». Охранник сказал ему, что Мокси на записи передачи «Шоу Дэна Бакли», и призвал Флетча к тишине. Он же указал Флетчу на павильон, поставленный телевизионщиками, где после съемок Дэн Бакли и его гости намеревались дать небольшую пресс-конференцию.

В павильоне он нашел одинокую женщину, лицезревшую изображение своего мужа на телеэкране.

Теперь они сидели за трейлером в дальнем углу автостоянки.

Она выпила кофе и начала разламывать пластиковую чашку на кусочки. Последние падали ей на колени и на песок, словно крошки от печенья.

— Когда они собираются сказать мне, что же случилось? — спросила женщина.

Флетч не держал ее силком. Она могла бы все выяснить сама, но не двигалась с места. По существу она все видела своими глазами, но, сидя за трейлером, еще могла надеяться на лучшее.

— Дышите глубже, — посоветовал ей Флетч. Она вздохнула, из груди вырвалось рыдание. Первой прибыла машина «скорой помощи». Поблескивая синими «маячками», подъехала к съемочной площадке. За ними последовала патрульная машина с включенной сиреной, но без особой спешки. Кто-то из местных полицейских находился на съемках постоянно. Еще две патрульные машины остановились на автостоянке в визге тормозов. Вероятно, водители полагали, что их мастерство фиксируется камерами. С переднего сидения одной из них, вышла одетая в форму женщина средних лет.

— Если они повезут Стива в больницу, я хочу поехать с ним, — разлепила губы Мардж.

Флетч кивнул. Машина «скорой помощи» все еще стояла на берегу и не спешила забирать пациента.

— Я хочу поехать с ним в машине «скорой помощи».

Флетч вновь кивнул.

Съемочная группа, телевизионщики, журналисты, все сгрудились у съемочной площадки «Шоу». Потом некоторые начали расходиться. Опустив голову, бледные, молчаливые.

Флетч слышал лишь рокот прибоя, да щебетание птиц в пальмовой роще. Мгновение спустя все заглушил рев самолета, только что взлетевшего из аэропорта Форт-Майерса.

Молодая женщина в шортах, легкой блузке и сандалиях появилась из-за трейлера и замерла. Оглянулась, не зная, что делать дальше, ожидая подмогу. К ней присоединился мужчина с толстым животом, обтянутым темно-синей футболкой, с темными курчавыми волосами, с фотометром на груди. И он уставился в спину Мардж. К ним подошел молодой полисмен, сдвинул шляпу с потного лба, посмотрел на дорогу в надежде найти там транспортную пробку. Еще двое мужчин встали рядом.

Из-за трейлера вышел Дэн Бакли. Окинул взглядом собравшуюся толпу, замялся, но потом медленно двинулся к Мардж Питерман, положил руку ей на плечо.

Она подняла голову.

— Дэн…

Флетч встал, освобождая Бакли свой стул.

— Миссис Питерман… Мардж, не так ли?

— Да.

— Мардж, — Бакли наклонился вперед, уперевшись локтями в колени. — Похоже, что ваш муж… Похоже, что Стив мертв. Я очень сожалею, но…

Лицо Бакли осталось таким же дружелюбным, как и на съемочной площадке. Разве что чуть погрустнело. Флетч не сомневался, что ему никогда бы не удалось сохранить столь профессиональное выражение лица, сообщая кому-либо такие грустные новости. Лицо Бакли говорило всем и вся, что при любых обстоятельствах, что бы там ни произошло, жизнь будет продолжаться, его программа вновь выйдет в эфир, а люди не разучатся смеяться.

Мардж Питерман всматривалась в глаза Бакли.

— Что значит, «похоже»? — ее подбородок задрожал. — Как это понимать, «похоже, он умер»?

Бакли сжал ее руки в своих ладонях.

— Он умер. Стив умер, Мардж.

По ее щекам потекли слезы. Она вырвала руки, закрыла ими лицо.

— Что произошло? — прошептала она. — Что произошло со Стивом?

Бакли глянул на Флетча. Откинулся на спинку стула. Взгляд его переместился на толстый кабель, чуть присыпанный песком. На вопрос он не ответил.

Молодая женщина в шортах подошла к Мардж, положида руки ей на плечи.

— Пойдемте.

Мардж поднялась. Шагнула вперед. Мужчина в синей футболке взял ее под руку. Вместе с молодой женщиной повел за трейлер.

— Что случилось? — спросил Флетч.

Бакли взглянул на него, словно увидел в первый раз.

— А кто вы такой? — Флетч был в холщевых шортах, белой тенниске, босиком. — Посол Бермудских островов?

— Иногда я приношу людям кофе, — ответил Флетч.

Бакли оглядел рассыпанные по песку остатки пластиковой чашки.

— Его зарезали, — он покачал головой. — Всадили нож в спину. Прямо на съемочной площадке. Перед камерой.

— Он даже не дернулся, — отметил Флетч.

Теперь Бакли разглядывал пальцы своей руки.

— Такое просто невозможно. Абсолютно невозможно.

— Но его убили, так?

Бакли вскинул голову.

— Принесите мне кофе. Черный, без сахара.

— Черный, без сахара, — повторил Флетч. Направился к столовой, обогнул ее, вышел из ворот, сел за руль взятой напрокат машины и уехал.

Глава 3

Сначала Флетч позвонил в Вашингтон, округ Колумбия, в редакцию «Глоубел кейбл ньюс». Его достаточно быстро соединили с дежурным редактором. Всякий раз, начиная от коммутатора и кончая секретаршей редактора, он слышал стандартное: «Да, сэр, мистер Флетчер».

Некоторое время тому назад Флетч вложил приличную сумму в акции «Глоубел кейбл ньюс». Десятью днями раньше прошелся по их редакции и студии в Вашингтоне.

Рассказал всем, что он журналист и, возможно, время от времени будет предлагать им свои материалы.

— Да, сэр, мистер Флетчер, — взял трубку дежурный редактор.

Флетч стоял босиком на припорошенных песком каменных плитах широкой веранды мини-маркета. Когда он работал журналистом, никому из вышестоящих сотрудников редакции и в голову не приходило обращаться к нему «сэр». Они называли его иначе. Он, конечно, знал, что могущество свободной прессы зиждется на власти доллара. Но никогда не ощущал, а что же это такое — власть доллара. Ощущение ему понравилось, а потому, говорил себе Флетч, он должен работать и работать, чтобы не искушать им ни себя, ни кого бы то ни было. Босоногого мальчишку с румянцем на щеках должны слушать, потому что он добыл интересный материал, а не потому, что ему принадлежит несколько акций компании.

— Сэр? Простите, с кем я говорю?

— Джим Феннелли, мистер Флетчер. Мы встречались на прошлой неделе, когда вы заезжали к нам. Помните лысого мужчину с большими бакенбардами?

— О, да. Ярый поклонник жевательной резинки.

— Он самый. Чего только не сделаешь, чтобы ублажить дантиста.

— Вы смотрите «Шоу Дэна Бакли»?

— Случается и такое. А вот моя теща от него без ума. Мечтает выйти за него замуж.

— Сегодня они записывали очередную передачу в Бонита-Бич. На съемочной площадке фильма «Безумие летней ночи».

— Отличное выбрали местечко. Штат Флорида, Просперо'c Айленд.

Флетч не переставал удивляться, сколько никому не нужной информации гнездится в головах журналистов.

— Правильно я вас понял? — добавил Феннелли, обеспокоенный затянувшейся паузой.

— Конечно, конечно. Перед камерой сидели Бакли, Мокси Муни и ее менеджер, Стив Питерман.

— И что? Мистер Флетчер, вас интересует чья-то реклама. Вы вложили деньги в этот фильм? Любой сюжет с Мокси Муни пойдет на ура, она великолепно смотрится. А где этот Бонита-Бич? К северу от Неаполя?

— Да. И чуть южнее Форт-Майерса. Зовите меня Флетч. Мне так привычнее.

— Путь неблизкий. Нам придется посылать людей из Майами. У держателей акций подобные экспедиции обычно не вызывают восторга. Они хотели бы свести наши расходы к минимуму.

— Пошлите людей из Майами. Стива Питермана убили.

— Кого?

— Питермана. Стива Питермана.

— Да кто он такой?

— Менеджер, приятель Мокси Муни. Продюсер «Безумия летней ночи».

— И что? Его же никто не знает.

— Вы, похоже, никак не поймете, в чем суть.

— Мой папаша живет в Неаполе. Ему там нравится.

— Его убили ударом ножа во время записи передачи «Шоу Дэна Бакли». Прямо на съемочной площадке. При включенной камере.

На другом конце провода помолчали.

— Да, это интересно. Вы хотите сказать, что полиция еще не назвала убийцу? Придется подождать, пока они проявят пленки. Час-другой, и тайное станет явным. Материал, впрочем, неплохой.

— Человека убили перед камерой.

— Но во время записи, а не в прямом эфире. Разумеется, мы об этом сообщим.

— В убийстве подозреваются Мокси Муни и Дэн Бакли. Только они могли пырнуть Питермана ножом.

Вновь Феннелли надолго замолчал. Вероятно, размышляя, как подать эту сенсационную новость.

Мини-маркет располагался в нескольких десятках метров от единственной дороги, ведущей к съемочной площадке. Пока Флетч разговаривал по телефону, несколько автомобилей и фургонов, которые он видел на автостоянке, проследовали мимо. Когда он уезжал сам, полиция через громкоговорители приказывала всем, кто находится на съемочной площадке, отметиться в местном полицейском участке. Так как посторонних там не было, не представляло труда установить личности всех присутствующих. А уж среди них предстояло вычислить убийцу.

— Когда это случилось? — спросил Феннелли.

— Двадцать три минуты четвертого.

— Можем мы с этим немедленно выйти в эфир?

— Я думаю, по радио уже передали сообщение Эй-пи[87].

— Что у нас есть такого, чего они не знают?

— Простите?

— Как нам подать этот материал под новым углом? Удивить нашего зрителя.

Мимо проехал белый «линкольн континенталь» с Мокси на переднем сидении. Кто сидел на заднем, Флетч не разглядел.

— Понятно. Один из главных подозреваемых намерен скрыться с места преступления.

— Правда? Кто именно?

— Мокси Муни.

Затем Флетч позвонил на коневодческую ферму «Пять тузов», что находилась около Окалы, в штате Флорида.

— Мне Теда Стилла, — попросил он снявшего трубку. — Скажите ему, что звонит Флетчер.

Ждать пришлось долго. Перед его мысленным взором возникла территория ранчо. Хозяйский дом, бассейн, два коттеджа для гостей, конюшни, круг для лошадей, кладовая, где хранилась упряжь. В такое время дня, решил Флетч, Тед, скорее всего, в кладовой, пьет пиво с Фриззлевитом, старшим тренером, обсуждая новые медицинские препараты или стратегию предстоящих скачек.

Ни дуновения ветерка не чувствовалось на крыльце мини-маркета. Солнце никак не могло пробиться сквозь серые облака.

— Да, сэр, Флетч, — загремел в трубке голос Теда. — Желаете заглянуть к нам?

— Хотел спросить, пользуетесь ли вы сейчас вашим домом в Ки-Уэст[88]?

— С какой стати? Я же живу на ранчо.

— Так я могу провести там день-другой?

— Нет.

— О! Премного благодарен.

— О чем, собственно, речь?

— Хочу отдохнуть от мирской суеты.

— Какой суеты? Вы и так постоянно отдыхаете. Где вы сейчас?

— На юго-западе Флориды.

— Хотите заехать в Ки-Уэст?

— Да.

— Вы без труда найдете там хороший отель.

— Не нужен мне отель. Терпеть не могу, когда меня будят охочие до работы горничные.

— Зато вам не придется самому застилать кровать. В отеле приготовят и завтрак.

— Мне необходимы эм и пи.

— То есть мир и покой?

— Совершенно верно.

— А мне нужны девять тысяч долларов, которые вы задолжали за корм для лошадей.

— Так много?

— Лошади, которых мы готовим для вас в «Пяти тузах», должны есть, знаете ли. Нельзя готовить к скачкам голодную лошадь. Она, как и все мы, должна регулярно получать витамины. Вам это известно?

— Деньги вы получите утром. Так я могу снять ваш дом?

— Месячная аренда дома обойдется вам в двенадцать тысяч.

— Двенадцать тысяч чего?

— Двенадцать тысяч долларов.

— Двенадцать — та самая цифра, что идет за одиннадцатью, но предваряет тринадцать?

— Да, да, именно о ней и речь. Вы хорошо разбираетесь в цифрах, Флетч, если только не возникает необходимость написать их на чеке для оплаты кормов.

— Вы разрешали мне остановиться в Голубом доме бесплатно, когда старались продать мне скаковых лошадей, которым не под силу обогнать пешехода.

— Что значит, «не под силу обогнать пешехода»? На прошлой неделе ваша лошадь пришла первой.

— Правда?

— Быстрый Демон выиграл четвертый забег в Хайли. Жаль, что вы не присутствовали при этом.

— И каков приз?

— Сейчас скажу. Г-м-м… Ваша доля двести семьдесят долларов.

— Чувствуется, забег вызвал немалый интерес.

— Действительно, в нем участвовали молодые лошади. И фаворита сняли с соревнования.

— А Быстрый Демон не подкачал.

— Во всяком случае, оказался быстрее пяти других лошадей.

— И финишировал под бурные овации многочисленных зрителей?

— Флетч, чьи-то лошади должны проигрывать.

— Но почему именно мои?

— Полагаю, они чувствуют, как вам не хочется оплачивать счета за их кормежку. Лошади далеко не глупы, знаете ли. Скаковая лошадь, что женщина. Вы портите их улыбкой.

— Ладно. Кормите лошадей. Но, черт побери, Тед, убедитесь, что они подкованы, прежде чем выставлять их на скачки.

— Подковы мы проверяем, будьте уверены.

— Понятно. Теперь о Голубом доме…

— Нет.

— Мне он нужен на несколько дней.

— Двенадцать тысяч долларов. Я не собираюсь сдавать его на несколько дней. Не окупится даже стирка постельного белья.

— Вы часто сдаете его за такую цену?

— Нет. Первый раз.

— Послушайте, Тед…

— Я никогда не сдавал его раньше. И не хочу сдавать. Я назначил цену лишь потому, что вы обратились ко мне с такой просьбой. Не могу отказать другу.

— Ладно. Как друг, я соглашаюсь на вашу цену.

— Соглашаетесь?

— Да.

— Вот уж этого я от вас не ожидал.

— Проследите, чтобы кровати застелили чистыми простынями.

— Получается, что вы задолжали мне двадцать одну тысячу долларов.

— И что? Недели выпадают разные. То тратишь много, то мало.

— Когда я получу деньги?

— Утром. Четвертаками и десятицентовиками,

— К деньгам у вас почтения нет. Такое я замечал за вами и раньше, Флетч.

— Деньги незаменимы, когда возникает потребность высморкаться.

— Может, я загляну к вам, пока вы будете в Ки-Уэст. Я тут присмотрел пару скаковых лошадей. Есть о чем поговорить.

— Только не рассчитывайте на комнату в вашем доме, Тед. Боюсь, такой цены вам не потянуть.

— Пустяки, сниму номер в отеле. Я позвоню Лопесам. Они откроют вам дом. Вы приедете туда к вечеру?

— Да.

— Я скажу Лопесам, что вы не скупитесь на чаевые.

— Скажите. А Быстрому Демону пожелайте от меня хорошего аппетита.

Чтобы позвонить в третий раз, Флетчу не понадобилась кредитная карточка. Ибо он набрал номер аэропорта Форт-Майерса.

Мужчина, с которым разговаривал Флетч, трижды повторил, что Флетч заказывает рейс только в одну сторону, из Форт-Майерса в Ки-Уэст, без промежуточных посадок. Последнее, «без промежуточных посадок», прозвучало из уст мужчины угрожающе.

— Наркотиков на борту не будет, — заверил мужчину Флетч. — Можете не беспокоиться.

Открыв дверь, Флетч вошел в мини-маркет. За кассовым аппаратом сидела кубинка. На улыбку Флетча она не ответила, но произнесла назидательным тоном, без тени акцента: «Добрый день. В магазин надо входить в обуви».

— Подскажите мне, как добраться до полицейского участка, — попросил ее Флетч.

— Что-нибудь случилось? — кубинка озабоченно огляделась. — У вас неприятности?

Улыбка Флетча стала шире.

— Ну, разумеется.

Глава 4

Вестибюль полицейского участка напоминал автобусную остановку, где собрались отъезжающие в летний лагерь. Повсюду киношники и телевизионщики, в шортах, джинсах, теннисках, футболках, блузках, сандалиях, башмаках, теннисных туфлях, солнцезащитных очках, широкополых шляпах. Кожаные или пластиковые сумки, набитые необходимой для работы аппаратурой, свешивались с плеч или лежали у ног. Флетч надел мокасины прежде, чем войти в полицейский участок.

Местные журналисты — двое при галстуках — кучкой стояли посередине вестибюля, с микрофонами и переносными видеокамерами.

Флетч привалился к косяку входной двери.

Киношники и телевизионщики сторонились друг друга, хотя и не выказывали взаимной вражды. Они занимались разными видами деятельности, пусть и в одной сфере, а потому полагали себя членами двух конфессий на каком-то религиозном конгрессе. Братья по вере, молились они у своих алтарей.

Некоторые с любопытством посмотрели на Флетча, но ни одна из групп не признала его своим. Никто, однако, не собирался обращать Флетча в свою веру.

Увидел он в вестибюле и знакомые лица. Эдит Хоуэлл, она нынче играла пожилых женщин, матерей. Джона Хойта, тому давали сейчас роли отцов, бизнесменов, адвокатов, шерифов. Джона Мида, тот всегда изображал какого-нибудь мужлана, если тому находилось место в сценарии. Джерри Литтлфорд, исполнитель главной мужской роли, сидел на скамье у стены, в белых брюках и черной, обтягивающей торс, тенниске. Как хорошо спроектированный гоночный автомобиль, он и в неподвижности производил впечатление, что несется со скоростью триста километров в час. Казалось, ветер обдувает его мускулистую фигуру. Черная кожа буквально пульсировала от переполняющей его энергии. Темные глаза вбирали в себя весь вестибюль, замечая все, не упуская ни единой мелочи. Девушка в блузке, что увела от трейлера Мардж Питерман, сидела рядом с ним и грызла ноготь, уперевшись спиной в стену. Обратил внимание Флетч и на низкорослого, тощего мужчину с обветренным лицом, в шортах, чуть длиннее, чем у остальных. Ранее Флетч его не видел. А теперь заметил лишь потому, что и он, похоже, не принадлежал ни к одной из групп.

Конторка дежурного располагалась слева. У противоположной стены, между двух коричневых дверей, стоял столик секретаря. На одной двери висела табличка «НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ», на второй — «СЛЕДСТВЕННЫЙ ОТДЕЛ».

Едва дверь с табличкой «СЛЕДСТВЕННЫЙ ОТДЕЛ» начала открываться, видеокамеры взлетели на плечи, вспыхнули «юпитеры». Два журналиста в галстуках выступили вперед, держа перед собой микрофоны, словно священники, собравшиеся благословлять верующих. Остальные репортеры потянулись за ними.

Мокси Муни вышла не с гордо поднятой головой, но и не уставившись в пол. Смотрела она прямо перед собой, на всех вместе и ни на кого в отдельности. Переступила через порог и направилась к выходу. Грустная, озабоченная, никого не замечающая, несмотря на яркий свет и шум.

Где протискиваясь бочком, а где поработав локтями, Флетч пробился в первые ряды репортеров. Те вежливо мурлыкали: «Как вы себя чувствуете? Будут ли продолжены съемки „Безумия летней ночи?“

Вопрос Флетча прозвучал резко и громко, как пистолетный выстрел.

— Мисс Муни… вы убили Стивена Питермана?

Репортеры разом повернулись к нему, кто-то даже ахнул.

Мокси Муни вскинула на него сразу сузившиеся карие глаза.

— Вы убили Стивена Питермана? — повторил Флетч.

— Как тебя зовут, умник? — спросила она, сверля его взглядом.

— Флетчер, — ответил Флетч. И тут же добавил. — Вы можете звать меня Флетч. Если возникнет нужда обратиться ко мне.

Другие репортеры цокали языком и качали головой, выражая негодование наглостью коллеги.

А Мокси повернулась к камерам и ответила четко и ясно, глядя в объектив: «Я не убивала Стива Питермана».

Репортеры вновь забросали ее сочувственными вопросами: «Давно вы знакомы со Стивом Питерманом? У вас сложились близкие отношения?»

Вновь голос Флетча перекрыл всех.

— Мисс Муни… Стив Питерман был вашим любовником?

На этот раз, когда она посмотрела на Флетча, лицо ее перекосило от отвращения.

— Нет, он не был моим любовником.

— Что же вас с ним связывало? — не унимался Флетч.

— Сугубо деловые отношения. Он был моим менеджером. Вел все мои дела. Участвовал в работе над этим фильмом, — глаза ее закрылись, она глубоко вздохнула. — И он был моим другом.

Флетч подумал, что ему придется нелегко, выбираясь из толпы, когда на его плечо легла чья-то рука.

Он обернулся.

Низкорослый мужчина недобро смотрел на него.

— Не видел вас раньше. Кто вы?

— Ай-эм Флетчер[89]. «Глоубел кейбл ньюс».

— Из столицы, значит? Национальное информационное агентство, так?

— Вы уловили самую суть.

Из-за спины донесся вопрос: «Как вы думаете, связано ли убийство Питермана со случившейся ранее автомобильной аварией?»

Ответа Мокси Флетч не расслышал.

— Послушайте меня, мистер, — продолжал низкорослый репортер, — у нас так с людьми себя не ведут.

— Как, так?

— Эта молодая дама, — рука репортера с зажатой в ней диктофоном метнулась в сторону Мокси, — только что потеряла близкого друга. Вы это понимаете? И задавать ей те вопросы, что задали вы, просто неприлично.

— Откуда вы? — спросил уже Флетч. — Из ежемесячного журнала девочек-скаутов?

— Из Сент-Питерсберга[90].

— Послушайте, господин хороший…

— Незачем мне вас слушать, — указательный палец репортера уперся в грудь Флетча. — Отстаньте от мисс Муни и забудьте об этой истории, а не то вам крепко достанется.

«Мисс Муни, вы верите, что есть люди, которые хотели бы помешать съемке этого фильма?», — донесся до него очередной вопрос.

Ответа Мокси он вновь не расслышал.

— С вашей стороны высказывать такое предложение просто неприлично, — ответил он низкорослому репортеру.

— Не стоит вам насмехаться над нами, мистер. Вы работаете на Юге, так что следите за своими манерами… слышите меня?

— В нашем деле, — назидательно ответил он низкорослому репортеру, — нет такого понятия, как не тот вопрос. Есть лишь не те ответы.

Выходя из вестибюля, Флетч услышал вопрос низкорослого: «Мисс Муни, вы когда-нибудь получали письма с угрозами?»

— Привет, — Мокси села на переднее сидение «линкольн-континенталя» и захлопнула за собой дверцу.

— Привет, — ответил с заднего сидения Флетч. Она не провела с прессой больше времени, чем он ожидал от нее. Кондиционер не работал, а потому в салоне было жарко, несмотря на обложные облака.

— Почему вы садитесь на переднее сидение? — спросил Флетч.

— Я — звезда-демократка.

У машины уже толпились зеваки, заглядывая в окна.

— Вы верите в Равенство?

— И Равенство верит в меня. Я исполняю свой долг. Она сидела в пол-оборота, положив загорелую руку на подголовник.

— Я могу звать вас Флетч?

— Когда возникает нужда обратиться ко мне.

— Какое забавное имя. С чем оно только не рифмуется.

— Да, — проворковал Флетч. — К примеру, с Канеллони. Челюсть, каска, шахматы, трафарет, Пешков, модуль, Гог и Магог.

— Вы знаете и другие слова?

— Ну, разумеется.

— Благодарю за то, что вы сегодня сделали, — Мокси улыбнулась. — Вырвали зубы у репортеров. Тех, кто был, и тех, кто только едет сюда.

— Я подумал, что вы должны четко и ясно определить свою позицию.

— Я определила?

— Несомненно.

— Стив Питерман был моим другом, — повторила Мокси, чуть дрожащим, словно от сдерживаемых рыданий голосом. — Мерзавец. Я могла бы убить его.

— Будь уверена, вскорости кое-кто придет к такому же выводу. — У машины, рядом с окном Флетча, стояла толстуха в цветастом платье. — Мокси, они должны найти убийцу буквально в несколько часов.

— Почему так? — удивилась она.

— Стива не застрелили. Из винтовки с оптическим прицелом. Его зарезали. У всех на глазах.

— Как он мечтал попасть в «Шоу Дэна Бакли», — вздохнула Мокси.

— Везде были камеры, операторы телепередачи, местные журналисты, снимающие все и вся, движущееся и недвижущееся.

— Тот, кто решился на такое, — смельчак.

— И съемочную площадку охраняли столь бдительно, что полиции известны имена и фамилии всех, кто находился на ее территории, и причины, приведшие их туда.

— Хорошо, — кивнула Мокси. — Будем считать, что убийца уже найден.

— Слушай, а может не удался один из грандиозных рекламных проектов, что вынашивал Питерман? Может, он хотел, чтобы нож попал не в него, а упал на сцену, или что-то в этом роде?

— Ты, должно быть шутишь. Риск — это не для Стива. Он бы не подошел к горящему детскому дому из боязни испачкать брюки.

— Эй!

— Что?

— Хватит прикидываться, что тебе все нипочем.

Мокси всмотрелась в его лицо.

— Что я, по-твоему, делаю? Защищаю себя?

— Похоже на то. Не каждый день рядом с тобой ударом ножа убивают человека. Причем хорошо знакомого, играющего важную роль в твоей жизни.

— Не каждый, — согласилась Мокси. — Со Стивом у меня возникли серьезные проблемы, Флетч. Потому-то я и попросила тебя приехать. Я хотела с кем-нибудь посоветоваться. Мне стало трудно поддерживать с ним приятельские отношения.

— Трения между друзьями не обязательно разрешать убийством.

— Что?

— Так. ерунда. Ты же из породы борцов, Мокси. Женщина-вамп.

— Да.

— Ты это знаешь?

— Естественно.

— Одно время вы со Стивом были очень близки.

— Стив просто использовал меня в своих целях, — ответила она. — Где Мардж? С ней все в порядке?

Флетч пожал плечами.

— Полагаю, о ней позаботятся.

— Ее допросили первой. В патрульной машине. На пляже.

— Понятно, Стив и Мардж любили друг друга?

— Если Стив кого и любил, так своего банкира.

— Я просто подумал о Мардж.

— Это хорошо, — кивнула Мокси. — Стив о ней никогда не думал.

Говорила она тихо, опустив голову. Кожа под сильным загаром побледнела. Похоже, она наконец осознала, что произошло несколько часов тому назад.

— Ф-фу. Наверное, я сама не своя. Я привыкла, что люди умирают на сцене или перед камерой. Ты меня понимаешь? Отсюда и такая неадекватная реакция.

— Я понимаю.

— Стив и впрямь умер? — Мокси отвернулась.

— Стив мертв. — Флетч лизнул ее в шею.

— До встречи, Мокси, — он открыл дверцу. — Пообедаем вместе. В восемь часов тебя устроит?

— В «Ла Плайя».

Он уже вылез из машины, когда Мокси повернулась к нему.

— Флетч?

— Что? — он всунулся в салон.

Щеки Мокси блестели от слез.

— Найди Фредди, пожалуйста.

— Фредди? Он здесь?

— Да.

— О, Боже.

— В эти дни он изображает заботливого отца, а может решил жить за мой счет. Не знаю.

— А я тем более.

— Его нельзя оставлять без присмотра. Особенно теперь. После этого убийства.

— Он пьет?

— Как будто ты не знаешь?

На коврике у заднего сидения «линкольна» белел песок.

— Я подозреваю, что все эти извилины в его мозгу залило алкоголем. Это и не удивительно. Столько лет не отрываться от бутылки.

Перед мысленным взором Флетча пронеслась череда образов: Фредерик Муни на сцене, в фильмах… Ричард III, король Лир, Фальстаф, капитан Блай, комик в пузырящихся на коленях брюках, ковбой, ставший политиком…

— Он был одним из лучших. Даже, когда пил.

— Это уже достояние истории, — вынесла вердикт Мокси.

— И где мне его искать?

— В каком-нибудь из баров Бонита-Бич. Утром он приехал туда с нами. Фредди не любит далеко ходить.

Флетч хохотнул.

— Да и зачем. Один бар не слишком отличается от другого.

— Жду тебя в восемь. Спасибо, Флетч. Возвращаясь в полицейский участок, Флетч заметил огромные черные тучи, наползающие с северо-запада.

Глава 5

— Ну, хорошо, — обратился Флетч к секретарю, что сидела за столом между дверьми с табличками «НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ» и «СЛЕДСТВЕННЫЙ ОТДЕЛ». — Я поговорю с тем, кто ведет расследование.

Женщина в легкой желтой блузе глянула на него так, словно он свалился с Луны. В вестибюле еще толпились киношники с телевизионщиками.

— Вас вызывали?

— Нет, но я готов рассказать все, что знаю.

Дверь следственного отдела открылась, и из нее вышел Дэн Бакли, судя по внешнему виду, выжатый, как лимон. Журналисты тут же устремились к нему. Даже без улыбки, лицо его источало дружелюбие.

Низкорослый репортер сурово глянул на Флетча и нарочито встал между ним и Бакли.

— Вы собираетесь показать эту пленку по телевидению? — последовал первый вопрос.

— Нет, нет, — покачал головой Бакли. — Все отенятые материалы мы передали полиции. Мы будем всеми силами помогать следствию. Такая трагедия.

Женщина средних лет с пышными каштановыми волосами вышла следом за Бакли. Форма сидела на ней, как влитая. Полицейская бляха покоилась на левой груди. В руке она держала несколько листков с отпечатанным текстом. Она хотела что-то сказать секретарю, но Флетч опередил ее.

— Я — следующий.

И прочитал в ее взгляде, что и она подумала: «Не свалился ли он с Луны?»

— Флетчер, — представился он. Женщина просмотрела листок, лежащий сверху, второй, третий.

— Дорогой, в списке вы последний.

Флетч широко улыбнулся.

— Держу пари, вы мечтали дойти до конца списка. Улыбнулась и женщина.

— Заходите.

— Я — начальник бюро детективов, Роз Начман, — представилась она, проходя за стол.

Флетч закрыл за собой дверь.

Усаживаясь, она заглянула в окошечко кассетного магнитофона, чтобы посмотреть, много ли осталось пленки.

— Садитесь, садитесь.

Флетч не заставил просить себя дважды.

— Почему бы мне просто не сделать заявление? Это сэкономит нам массу времени. А вам не придется задавать лишних вопросов.

Она пожала плечами.

— Валяйте, — и одновременно нажала кнопки «Пуск» и «Запись».

— Меня зовут Ай-эм Флетчер…

Начальник бюро детективов Роз Начман поочередно оглядела мокасины Флетча, его ноги, шорты, тенниску, руки, плечи, шею, лицо. Улыбка ее являла собой ангельское терпение. Она готовилась услышать длинную сказку про добрых волшебниц и злых колдуний.

— Я прибыл на съемочную площадку фильма «Безумие летней ночи» в Бонита-Бич пять минут четвертого. У въездных ворот показал охраннику удостоверение, выданное мне «Глоубел кейбл ньюс». Охранник предупредил меня, что запись закончится около четырех часов. Он направил меня в павильон с баром. Сказал, что после окончания записи телевизионщики планируют небольшой банкет для прессы.

Я сразу пошел к павильону. Там был лишь один человек — женщина, как потом выяснилось, жена убитого. Мардж Питерман. Она смотрела по монитору запись программы. Я мог видеть, хоть и не очень отчетливо, площадку, на которой шла съемка «Шоу Дэна Бакли». Я мог видеть и экран монитора. Но не смотрел ни на площадку, ни на экран. В баре я налил себе бокал апельсинового сока. О происшедшем я узнал лишь по вскрику Мардж: «Что случилось со Стивом?»

Я подошел к монитору и увидел, что этот Питерман сидит в странной позе. И стоял за спиной миссис Питерман. И увидел струйку крови, текущую из уголка рта Питермана. Часы показывали двадцать три минуты четвертого.

Я увел миссис Питерман из павильона. Усадил ее на стул в дальнем конце автостоянки, принес кофе, посидел с ней до трех пятидесяти трех, пока не подошли другие люди, в том числе и Дэн Бакли. Они сообщили Мардж о случившемся и взяли на себя дальнейшую заботу о ней.

Конец заявления.

— Вы — репортер, — промурлыкала Роз Начман. — Четкость, сжатость, ничего лишнего. Точное время. Жаль, что вы не упомянули привидение, которое на ваших глазах пересекло съемочную площадку, по ходу вонзив нож в шею Питермана.

— Что?

— А теперь мистер Флетчер, несмотря на ваше подробное, и, я не сомневаюсь, полностью соответствующее действительности заявление, вы позволите задать вам несколько вопросов?

— Разумеется.

— Вот и хорошо. Время вы указали точно?

— Я — репортер. Если что-то происходит, я первым делом смотрю на часы.

— Зачем вы приехали на съемочную площадку?

— Повидаться с Мокси Муни.

— По заданию редакции?

— В последнее время задания я задаю себе сам.

— По вашему внешнему виду не скажешь, что вы — главный редактор.

— Главный редактор — это недосягаемая вершина. С ним никогда не сравняться ни выдающимся спортсменам, ни руководителям государств, ни репортерам, ни начальникам бюро детективов…

— Вы сказали, что кроме вас и миссис Питерман в павильоне никого не было. Даже бармена?

— Увы. Мы были одни.

— Миссис Питерман знала о вашем присутствии?

— Боюсь, что нет. Я был босиком. Меня предупредили, что шуметь во время съемки нельзя. Она же неотрывно смотрела на экран…

— Если она не знала о том, что вы рядом, к кому она обращалась, говоря: «Что случилось со Стивом?» — или что-то еще.

— Она сказала: «Что случилось со Стивом?» — стоял на своем Флетч.

— Извините. Я привыкла иметь дело с… не столь профессиональными свидетелями.

— Я думаю, миссис Питерман говорила сама с собой. По тону я понял, что она испугана, встревожена. Потому и подошел, чтобы посмотреть, что тому причина.

— Ранее вы никогда не видели Марджори Питерман?

— Никогда.

— Что она говорила, пока вы уводили ее из павильона, приносили ей кофе, сидели с ней?

— Практически, ничего. Разве что спрашивала: «Почему никто не придет и не скажет мне, что же произошло?» Нет, она сказала, что хочет поехать со Стивом в машине «скорой помощи».

— То есть она знала, что ее муж ранен?

Флетч помялся.

— Полагаю, в сердце своем она знала, что он мертв. На экране монитора он выглядел мертвым.

— Она что-нибудь говорила, из чего напрашивался вывод, что она знает о насильственной смерти ее мужа? О том, что его убили?

Флетч задумался.

— Нет, не думаю. Вы уже слышали все, что она сказала.

— Не думаете?

— Знаю. Я знаю, что больше она ничего не говорила, Флетч закинул ногу на ногу, мокасин чуть не слетел на пол. — За исключением того, что назвала мне свои имя и фамилию. Мардж Питерман.

— Отвечая на вопрос?

— Я спросил, жена ли она Питермана.

— Вы видели практически то же, что и Марджори Питерман, мистер Флетчер. Какие мысли возникли у вас в тот миг?

— Я старался понять, что с ним стряслось. Подумал о внутреннем кровотечении. Искал объяснение льющейся изо рта крови.

— То есть об убийстве вы не думали?

— Нет, конечно. Этого сукиного сына снимали на пленку. Выстрела я не слышал. Да мог ли я подумать о том, что кто-то решится всадить нож с спину человека при трех направленных на него включенных камерах?

— Логично, мистер Флетчер. Потому-то мы и сидим сейчас в этом кабинете. Итак, вы никогда не видели Марджори Питерман. А Стивена Питермана вы знали?

— Ага, — Флетч почувствовал, что краснеет. — Вы спрашиваете об этом, потому что я назвал этого сукиного сына сукиным сыном?

— Да, — кивнула Начман. — Из этого следует, что вы составили определенное мнение об убитом, зная его лично.

— Мы действительно встречались.

— Где? Когда? — она улыбнулась. — Вы же большой поклонник конкретики, господин репортер.

— Примерно девять месяцев тому назад он провел три дня — пятницу плюс уик-энд — в моем доме в Италии. В Канья.

— Италии? Вы итальянец?

— Я — гражданин Соединенных Штатов. По возрасту уже могу голосовать.

— Эти шорты вы купили в Италии?

Флетч посмотрел на свои шорты, вытащил руки из карманов.

— В них удобные карманы. Можно носить книги, блокноты, сэндвичи…

— Или нож, — добавила Роз Начман. — В одежде, которую обычно носят киношники, не спрячешь и вульгарной мыслишки. Так вы расскажете мне, почему Питерман навестил вас в Италии?

— Конечно.

— Но сначала скажите, почему у вас в Италии дом? Я хочу сказать, что вы — молодой, пробивающий себе путь репортер, пусть и, осознающий, что краткость — сестра таланта… Канья — на итальянской Ривьере, так?

— У меня завелись лишние деньги.

— Как хорошо родиться богатым.

— Наверное, хорошо, — согласился Флетч. — Мне, правда, не довелось.

Она ждала продолжения, но Флетч предпочел промолчать[91].

— А теперь я хотела бы знать, почему Питерман навестил вас в вашем итальянском дворце.

— Он путешествовал с Мокси Муни. Она участвовала в рекламной компании, проводимой в Европе. И заехала ко мне. На мою маленькую виллу. Он ее сопровождал.

Ее брови приподнялись.

— Да? Так вы и раньше знали Мокси Муни?

— Я знаю ее всю жизнь. Мы вместе учились в школе.

— Ничего себе, никому неизвестный репортер, — Начман покачала головой, — развлекает кинозвезд и их менеджеров в своем итальянском поместье. Обязательно расскажу о вас местным журналистам. У них нет денег даже на то, чтобы ходить в кино два раза в неделю. Наверное, вы лучше их умеете составлять предложения.

— Не делайте этого. Они и так меня не любят.

— Вернемся к тому уик-энду на вашей «маленькой вилле» в Италии. Кто с кем спал?

— Что за нескромный вопрос?

— Тем не менее, отвечать вам придется. Мокси Муни и Стив Питерман сожительствовали?

— Нет.

— Вы, похоже, намерены отвечать только на конкретные вопросы?

— Разумеется.

— Вы и мисс Муни спали вместе?

— Конечно.

— Что значит, «конечно»? Вы с мисс Муни — любовники?

— Время от времени.

— Время от времени, — повторила Роз Начман, уперлась локтем в стол, обхватила пальцами подбородок. Затем тряхнула головой. — Полагаю, без ваших объяснений не обойтись.

— Не знаю, удастся ли мне.

— А вы попробуйте. Вдруг я все и пойму.

— Видите ли, — Флетч уставился в потолок, — когда мы встречаемся с Мокси, мы прикидываемся, что видим друг другу впервые. Притворяемся, что встретились первый раз.

Роз нахмурилась.

— Нет, я не вижу.

— Что ж тут поделаешь.

— Давайте попробуем еще раз.

— Все очень просто, — Флетч подарил потолку еще один взгляд. — Мы знакомы с давних пор. Можно сказать, любим друг друга. Но каждый раз при встрече мы делаем вид, что никогда ранее не встречались. Между прочим, так оно и есть. Мы действительно никогда ранее не встречались. Потому что люди сегодня совсем не те, что были вчера или днем раньше. Перемены в человеке происходят непрерывно. Новые мысли, новые впечатления. Встречая его, нельзя утверждать, что он или она были теми же на прошлой неделе. Это не так. Таковы реалии бытия.

— Понятно, — Роз Начман смерила его взглядом. — А потом вы прыгаете в постель?

— Именно так, — Флетч опустил глаза.

— Если вам хорошо друг с другом, почему вы не живете вместе?

— О, нет, — Флетч бросил взгляд на магнитофон. — Возможно, мы этого не вытерпим. Каждодневного общения.

— Потому что вы оба слишком красивы, — предположила Начман, — Внешне.

— Нет, нет. Вот Мокси — самое прекрасное существо, какое когда-либо ело хрустящий картофель.

— А она-таки его ела?

— Раз или два. Когда могла добраться до него.

— Непохоже, что она когда-нибудь брала его в рот.

— Все гораздо сложнее. Возможно, дело в том, что мы оба играем в одинаковые игры, а потому зрители из нас никудышные.

— Игры, — Начман взяла карандаш, повертела его в руке. — Хотела бы я знать, что все это значит.

— Почему у меня такое ощущение, будто я попал в кабинет классного наставника?

— Заявление, с которого началась наша беседа, мистер Флетчер, на первый взгляд, вроде бы полностью соответствует действительности, — Начман ткнула карандашом в магнитофон. — И в то же время это чистая ложь.

— Я лжец?

— Не удивительно, что вы столь богаты и можете позволить себе виллу на итальянской Ривьере.

— Заявившись в Бонита-Бич, вы прикинулись репортером, который хочет взять интервью у мисс Муни. Вы не пожелали добровольно признаться в том, что ранее знали убитого и мисс Муни… причем последнюю более чем близко. Все это элементы игры, которую вы сейчас ведете?

— Все эти, полученные от меня, сведения не имеют никакого отношения к происшедшему. Я никого не убивал.

— Надеюсь, вы не станете возражать, если решающее слово останется за органами охраны правопорядка?

— Конечно, стану. Я лишь хотел сказать, что и Мардж Питерман не убивала его. Я был рядом с ней, когда Питермана убили.

— Дело в том, мистер Флетчер, что ни один из опрошенных мною свидетелей не видел ни вас, ни Мардж Питерман в промежутке от нескольких минут четвертого до четырех часов.

— Что вы хотите этим сказать?

— А я не встречала репортера, который располагал бы средствами для покупки дома на итальянской Ривьере.

— Я хорошо пишу, — заступился за себя Флетч.

— Мисс Муни ожидала вас сегодня?

— Да.

— А в какую игру играет она?

— Ни во что она не играет. А ваши попытки психоанализа…

— Давайте продолжим, — оборвала его Начман, уткнулась в свои записи.

— По крайней мере, я отвечаю на ваши вопросы.

Начман зыркнула на него.

— Вы знаете, к чему бы привело обратное?

— Конечно, — улыбнулся Флетч. — Меня бы оставили на второй год.

— Какое впечатление сложилось у вас о Стивене Питермане после того, как он провел уик-энд в вашем доме?

— Вас интересует мое мнение?

— У меня такое ощущение, что оно у вас есть.

— Вы правы.

— Поделитесь со мной.

— Он был сукиным сыном.

— Почему вы так называете его?

— Потому что вы поинтересовались моим мнением.

— Чем же не угодил вам Стивен Питерман?

— Говнюк он. Понимаете, мой дом на самом берегу. Буквально у кромки пляжа.

— По-моему, вы отклоняетесь от темы.

— Люди ходят по дому в купальниках. Во внутреннем дворике подают ужин. Спагетти, рыба, немного вина. Легкая музыка.

— Вы хотите сказать, что Питерман не вписывался в компанию.

— Всегда в костюме-тройке. Всегда при галстуке. Не ходил на пляж, чтобы песок не попал в его туфли от Гаччи.

— Недостойное поведение.

— Постоянно на телефоне. Звонил в Рим, Женеву, Париж, Лондон, Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Буэнос-Айрес. Я знаю. Телефонный счет прислали мне. Дешевле приглашать на уик-энд все французское правительство.

— Понятно. Безответственный гость.

— Каждый вечер он настаивал, чтобы все одевались и тащились в самые дорогие рестораны, ночные клубы, казино.

— И вы платили?

— Когда приносили счет, он всякий раз висел на телефоне.

— Понятно.

— Более того, увидев Мокси, он начинал досаждать ей пунктами контрактов, изменением в распорядке последующих дней, сыпал фамилиями людей, с которыми она должна встретиться через две недели в Берлине, Брюсселе, еще Бог знает где. Ни на минуту не оставлял ее в покое. А она приехала ко мне, чтобы отдохнуть.

— И поиграть с вами в игры. Вы оба избегали его?

— Старались. Но получалось у нас далеко не всегда.

— Вы играли с ним в прятки?

— Да.

— Марджори Питерман в тот уик-энд с ним не было. Так?

— Так.

— А где она была?

Флетч пожал плечами.

— Дома, доила корову. Может, занималась чем-то еще.

— Я повторяю вопрос: до сегодняшнего дня вы никогда не видели Марджори Питерман и не разговаривали с ней?

— Правильно. Нет. Никогда.

— Вы знали убитого, Стивена Питермана, и признаете, что недолюбливали его?

— Я бы не стал убивать человека из-за счета за телефон. Скорее, я бы не оплатил его и перебрался бы в Испанию.

— И у вас сложные — то любовь, то ненависть — отношения с Мокси Муни?

Флетч посмотрел на нее из-под полуопущенных век.

— На вашем месте я бы не придавал этому особого значения.

Роз Начман ответила долгим взглядом.

— Откровенно говоря, мистер Флетчер, мне представляется, что вы и мисс Муни способны на все… вместе, — она глянула на магнитофон, на список свидетелей. — Ладно, мистер Флетчер. Полагаю, мне нет нужды говорить вам, что вы не должны покидать территорию округа Форт Майерс.

— Нет, об этом вы могли бы и не говорить.

Роз Начман выключила магнитофон.

Глава 6

Вымокнув до нитки под проливным дождем, Флетч замер на верхней ступеньке лестницы, ведущей на крытую веранду, узрев знаменитый профиль Фредерика Муни.

Он в одиночестве сидел за длинным столом, спиной к ревущему, в белых бурунах, Мексиканскому заливу. Кроме него на веранде небольшого кафе в Бонита-Бич никого не было. На столе перед ним стояла ополовиненная литровая бутылка. В руке он держал наполовину выпитый стакан.

Флетч прошел к стойке бара.

— Пиво.

— Предпочитаете какой-нибудь сорт? — спросил бармен, похоже, отставной военный.

— Мне без разницы. Лишь бы холодное.

Бармен достал из холодильника банку и поставил на стойку.

— Льет, как из ведра.

— Это точно, — Флетч открыл банку. — Давно появился у вас мистер Муни?

— Приехали за ним?

— Да.

— Пару часов.

— Много он выпил?

— Не знаю.

Флетч глотнул пива.

— Вы и не знаете?

— Он пьет из своей бутылки. Принес ее с собой. Коньяк «Фундадор», пять звездочек. У меня такого нет.

У ног Фредерика Муни стояла на полу дорожная сумка.

— И вы разрешаете приходить со своей выпивкой?

— Нет. Но он дает хорошие чаевые. И щедро расплатился за пустой стакан. Раз я в не в накладе, так чего жаловаться. В конце концов, он — Фредерик Муни.

С северо-запада до веранды докатился раскат грома. Порыв ветра обдал Муни брызгами дождя.

— Он приходит сюда каждый день?

— Нет. Я думаю, что он поочередно посещает все пивные заведения на берегу.

— И в каком он был состоянии, когда вы ссудили ему стакан?

— Пить он начал еще где-то. Ему потребовалось десять минут, чтобы подняться по лестнице. Потом мне пришлось усадить его за стол и принести снизу сумку. Подумать только, такой талантливый, знаменитый, и… — бармен открыл банку пива и себе. — Вы тоже актер?

— Да, — кивнул Флетч. — В данный момент.

— Я хочу сказать, вы из команды, что делает этот фильм, и пришли за мистером Муни. В каких фильмах вы снимались?

«Солнце юга». Видели?

— С Элизабет Тейлор?

— Нет. С Мод Адамс.

— О, да. Помню.

— Он с кем-нибудь говорит? — Флетч кивнул в сторону Муни.

— Да, дружелюбие из него так и прет. Говорит с кем угодно. Обычно вокруг него роятся старушки. Да и молодежь тоже. Он читает стихи. Иногда громко.

— Способствует притоку клиентов?

— Это точно.

— Ходячая достопримечательность.

— Казалось бы, он должен жить на Ривьере. Суперзвезда. Он очень одинок.

— На Ривьере живут совсем не те, кому положено.

Флетч направился к столу, за которым сидел Муни. Тот даже не поднял головы. На севере сверкнула молния.

— Ваша дочь послала меня за вами, мистер Муни.

Муни по-прежнему не обращал на него ни малейшего внимания. Дыхание частое, неровное. Волосы и рубашка намокли от брызг.

Внезапно он заговорил негромким, но хорошо поставленным голосом.

— Нет, нет, нет, нет, — он посмотрел на Флетча. — Пойдем скорей в тюрьму. Вдвоем споем мы, как птицы в клетке. Когда попросишь ты моего благословления, я опущусь на колени и буду молить тебя о прощении.

Флетч сел за стол.

— Мы будем жить…

Муни продолжал декламировать, протянув руку к грозовому небу, обратив к нему лицо. Безумный взгляд его скользнул по Флетчу. Казалось, Муни сошел с ума.

В ужасе Флетч приложился к банке с пивом. По спине его пробежал холодок.

— Дело, в том… — Флетчу пришлось откашляться. — Я видел вас в «Короле Лире». Однажды. В Чикаго. Еще студентом. Не так уж и давно.

Муни скорчил гримасу.

— Только однажды?

— Да. Мне пришлось продать портативный радиоприемник, чтобы купить билет.

— Лир, — изрек Муни. — Роль, которую, по словам Чарльза Лэмба, нельзя сыграть.

Флетч поднял банку с пивом.

— За Чарльза Лэмба.

Руку, потянувшуюся за стаканом с коньяком, била дрожь.

— За Чарльза Лэмба.

Они выпили.

— Вы — актер? — спросил Муни.

— Нет.

— Что? — переспросил Муни. — Никогда не играли?

— У нас тут происшествие, — переменил тему Флетч. — На съемочной площадке. Человека зарезали.

Глаза Муни наполовину закрылись. Вновь он задышал часто, неровно.

— Убили, — добавил Флетч.

Муни откинулся на спинку стула. Оглядел стойку бара, крышу веранды, стену дождя. Глаза у него были огромные, с расширившимися зрачками, каждый вроде бы жил своей, независимой от другого жизнью. В одном отражались грусть и печаль, во втором — работа мысли. Пристально всматриваясь в его лицо, Флетч думал, как могло случится, что один глаз расположен у Муни ниже другого. То ли эта особенность — фирменный актерский прием, то ли — недогляд природы, присущий Муни от рождения.

— Не оскорбляй меня, — Муни еще не вышел из роли короля Лира.

— Вы меня слышите? Убили человека.

— Надеюсь, с Мерилин все в порядке?

— С Мерилин? Да. Но она сидела рядом с убитым.

— Кого убили?

— Стивена Питермана.

Муни нахмурился. Запустил пятерню в седые, курчавые волосы.

— Менеджера вашей дочери, продюсера.

Муни кивнул.

— Они записывали «Шоу Дэна Бакли». На съемочной площадке «Безумия летней ночи».

— Не пьеса в пьесе, — прокомментировал Муни, — но сцена на сцене.

— Именно на сцене, потому что происходило все в присутствии репортеров, с видеокамерами и фотоаппаратами.

— Но без зрителей.

— Их, действительно, не было.

— Каким отстраненным становится наше искусство. Мы уже играем не для людей, а для бездушного железа. Камеры. Аппараты. Питеркин?

— Питерман. Стивен Питерман.

— Питермана, значит, снимали, — Мунн осушил стакан. Трясущейся рукой потянулся к бутылке. — Так?

— Дело в том, что Мокси нас ждет.

— Мы только выпьем вместе, вы и я. Поговорим, кто там был, кого не было. Налейте себе чего-нибудь.

— У меня все есть.

Взгляд Муни с трудом сфокусировался на банке пива.

— Действительно, есть.

Он налил себе никак не меньше трех унций коньяку[92].

— Так кто этот Питербан? Полагаете, большая потеря для общества?

Флетч пожал плечами.

— Менеджер Мокси. Продюсер этого фильма.

— И как он умер?

— Его убили ударом ножа в спину.

Муни рассмеялся.

— Типично киношное убийство.

— Боюсь, ваша дочь прежде всего подпадет под подозрение.

— Мерилин?

— Да.

— Такое вполне возможно, — Муни раздумчиво смотрел на струи дождя.

Флетч замялся. Когда гений переходит черту, отделяющую трезвого от пьяного? Сидит ли он сейчас на веранде или полагает себя на сцене, в роли короля Лира? Думает о Корделии или о Мокси?

— Возможно, что?

— Убийство, — взгляд Муни вернулся к Флетчу. — Мерилин могла и убить.

Вновь Флетч почувствовал на спине холодок. А Муни уже уставился в стол.

— Она уже это делала.

— Делала… — У Флетча перехватило дыхание. Трижды волна накатила на берег, прежде чем к нему вернулся дар речи. — О чем вы говорите?

— Тот инцидент в школе, — ответил Муни. — Когда Мерилин было лет тринадцать, четырнадцать. В тот год ее любимый папочка решил посередине семестра перевести ее в школу в Англии. Кажется, в ноябре. Разумеется, никто понятия не имел, что предшествовало этому внезапному переводу. Я говорил, что мне хочется, чтобы моя дочь была рядом со мной. Но в тот год в Англии я не появлялся.

— Я знаю, что она провела год или два в Англии, — кивнул Флетч.

— Но вы не знаете, почему, — голос Муни звучал устало. Действительно, кому охота вспоминать дела давно минувших дней. — В частной школе, которую она посещала, ее педагог по курсу драмы… может, я смогу вспомнить его фамилию… — он отпил из стакана. — …Не могу. Да это и неважно. Бедняга. Его нашли лежащим головой в школьном пруду. Ноги остались на берегу. Кто-то ударил его булыжником. Он потерял сознание и грохнулся в воду. Школьная администрация провела расследование. Только трех учениц видели в тот день неподалеку от пруда. В том числе и Мерилин. Знала его только она одна, остальные две не занимались в его классе. Мерилин была подающей в школьной бейсбольной команде, так что могла оглушить человека ударом кулака, особенно с зажатым в нем булыжником, — Муни икнул. Затем тяжело вздохнул. — Она не любила этого педагога. Сама писала мне об этом.

— Он мог поскользнуться…

— Он лежал лицом вниз. Ударили его по затылку. Несомненное убийство… и подготовленное. Найти виновного не смогли…, а убила его Мерилин. Ее допрашивали. Она и тогда была хорошей актрисой. Ей передалась отцовская кровь, знаете ли. Она с ней родилась. Ярко выраженная наследственность.

— И вы отправили ее в Англию, от греха подальше.

— Да, — медленно кивнул Муни. — Ее допрашивали, допрашивали, допрашивали. Против вопросов я не возражал. Но вот один или два ответа могли… — Муни смолк, не докончив фразы.

— Но, если она виновна в убийстве…

Муни вскинул голову.

— Она все равно моя дочь, черт побери. Ее ждало прекрасное будущее. В ней течет моя кровь. Талант нельзя губить, — он обмяк, расслабился. — Я не увидел в этом инциденте ничего особенного. Разбил же Одиссей голову своего учителя лютней. В жизни всегда наступает момент, когда приходится расставаться с учителем. У Одиссея и Мерилин расставание это прошло более драматично, чем у других.

— У нее возникли осложнения с Питерманом, — вставил Флетч. — Потому-то она и попросила меня приехать к ней.

— Что? — резко спросил Муни. — Вы хотите сказать, что не имеете отношения к кино?

— Нет. Я — репортер.

— Однако. Придется следить за своим языком. У меня берут интервью?

— Нет, нет.

— Вы меня оскорбляете. Почему нет?

— Потому что, сэр, вы пьяны.

— По вашему мнению… — Муни замолчал, мигнул. — Я пьян?

— Да, сэр. Это не оскорбление, но констатация факта.

— Я всегда пьян. Оскорбление тут не причем. Таков мой образ жизни. Спиртное никогда не мешало мне дать хорошее интервью. Или выступить на сцене.

— Я где-то читал, что в тридцати фильмах вы снимались пьяным в стельку, а потому ничего о них не помнили. Это правда?

Муни на мгновение задумался, потом резко кивнул.

— Правда.

— Разве такое возможно?

— Мне нравится смотреть фильмы, о которых я ничего не знаю. Особенно, с моим участием.

— И все-таки я не могу этого осознать. Как вам удавалось сниматься в эпизоде мертвецки пьяным, чтобы потом у зрителей, сидящих перед экраном, не возникало ни малейшего сомнения в том, что вы трезвы, как стеклышко?

— Отстраненность от жизни. Действительность. Искажение реальности. Понимаете?

— Нет.

— Однажды я снялся в фильме, действие которого разворачивалось в Анкаре. Год спустя я сказал репортеру, что никогда не был в Турции. Об этом раззвонили все газеты. Руководство студии заявило, что мои слова неправильно истолкованы. Я, мол, сказал, что никогда не был в индейке[93], — Муни рассмеялся. — Конечно, я бывал в Турции. Прекрасная страна. Съемки — это пустяки. Занимают лишь несколько минут в день. Я всегда могу взять себя в руки.

— Всегда?

Глаза Муни полыхнули огнем.

— Хотите, чтобы я вам это продемонстрировал?

— Вы это уже сделали. Только что были Лиром, прямо на этой веранде.

— Был? Сейчас повторим, — лицо Муни закаменело. Он медленно, глубоко вздохнул. Веки его начали закрываться. — Что-то не хочется, — и он вновь отпил из стакана.

— Извините, сэр, что надоедаю вам. Во всем виновато мое чрезмерное любопытство.

— Это нормально, — весело отмахнулся Муни. — Я привык к тому, что вызываю интерес.

— Вы — знаменитость.

— Есть немного.

— Не пройти ли нам к машине? Дождь уже кончается.

— К машине! — трубным голосом повторил Муни. Огляделся. — Они отметили съемки? Маловато света?

— Налетела гроза. Проливной дождь. Гром. Молнии.

На лице Муни отразилось замешательство.

— Я думал, все это было в «Короле Лире».

— Пойдемте, — Флетч встал. — Ваша дочь ждет.

— Замешанная в убийстве…

— Что-то в этом роде.

— Интересно… найдется ли у нее черная вуаль?

— Не знаю. Нам пора.

— Эта бутылка… — Муни ткнул пальцем в сторону бутылки, — …отправится в эту сумку, — он посмотрел направо, хотя сумка стояла у его левой ноги.

Флетч заткнул горлышко пробкой, поставил бутылку в сумку.

Рядом с тремя полными, одной пустой и каким-то тряпьем.

Муни допил коньяк из стакана, встал, покачнулся. Флетч ухватил его за руки.

— Уходите? — спросил бармен.

— Благодарю тебя, трактирщик, за отличную лошадь.

— Спокойной ночи, мистер Муни.

— Ваше величество не будет возражать против короткой прогулки.

Опершись на руку Флетча, Муни улыбнулся.

— Вам придется потерпеть мои причуды. Помолитесь за меня, забудьте и простите. Я стар и глуп.

Спуск по лестнице оказался делом не простым, но десяти минут им хватило.

Выйдя из-под крыши, Муни засмотрелся на берег, залив, дождь, словно никогда не видел их раньше.

— Мокрый выдался денек. Думаю, нора вернуться в отель и отдать должное сухому «мартини».

— Я думаю, вы вернетесь в отель и отдадите должное вашей дочери, — заметил Флетч.

Ответа не последовало, и Флетч усадил Муни на заднее сидение взятого напрокат автомобиля.

По пути в Вандербилт-Бич Фредерик Муни дважды приложился к бутылке и заснул.

Глава 7

— Могу я чем-нибудь вам помочь, сэр?

Увидев подъезжающую машину, коридорный выскочил из дверей, но остановился, взглянув на вылезшего из кабины Флетча. Босого, в мокрых шортах и тениске.

— Да. Передайте, пожалуйста, мисс Муни, что ее отец и шофер ждут внизу.

— Сию минуту, сэр.

Флетч привалился спиной к мокрому автомобилю. Из салона доносился храп Фредерика Муни.

Не прошло и пяти минут, как Мокси выпорхнула из отеля.

В простеньком коротком черном платье, с черной вуалью на голове.

Флетч открыл ей дверцу, захлопнул, как только она устроилась на переднем сидении, обошел машину, сел за руль.

Храп на заднем сидении стих.

— Мой Бог, — Мокси заломила руки. — Куда катится мир? Подумать только, такого человека, как Стив Питерман зарезали насмерть у меня на глазах.

— Правда?

— Что вы хотите этим сказать, молодой человек?

Флетч вновь вырулил на дорогу 41.

— Его закололи ножом у вас на глазах?

— Нет. Честно говоря, я ничего не видела. И не представляю себе, как такое могло случиться.

— Вы были близки?

— Как брат и сестра. Стив был рядом со мной много лет. Помогал мне. В огне и в воде. В хорошие времена и в плохие. При успехах и неудачах.

— При встречах и разлуках.

— Встречах и разлуках.

— Приездах и отъездах.

— Приездах и отъездах.

— Отлично, девочка, — раздался сзади голос Фредерика Муни.

Мокси сняла шляпку с вуалью и бросила на заднее сидение рядом с отцом. Заулыбалась.

— Я знала, что тебе понравится, О-би.

— Как я понимаю, дорогая дочь, если тебе не удастся удачно сыграть эту роль, следующую придется ждать очень долго, да еще и в каталажке.

— Он просидел несколько дней в тюрьме, чтобы войти в роль, — пояснила Мокси.

— Правда?

— Фильм назывался «Святой среди убийц».

— Понятно.

— Ты оборвала жизнь этому бедолаге, дочь?

— Честно признаюсь, нет.

— Судя по тому, что сказал мне Питерман, дело серьезное.

На переднем сидении Флетч и Мокси недоуменно переглянулись.

— Питерман? — переспросила Мокси, обернувшись к отцу.

В зеркале заднего обзора Флетч увидел, что Фредерик Муни показывает на него.

— Питерман.

— О-би, это Флетчер. А Питерман — фамилия убитого.

— Вроде бы он назвался Питерманом, — пробормотал Муни.

— Как он мил, мой О-би, — улыбнулась Мокси. — Всегда в курсе моих дел. Знает все о моей жизни. Друг всех моих друзей. И главное, любящий и заботливый отец.

— Так кого же закололи? — спросил Муни.

— Другого, — ответил Флетч.

— Тогда вы — Питерман, — заключил Муни.

— Нет, я — Флетчер. Я рассказал вам о Питермане.

— Это ничего не меняет, — Муни глотнул из бутылки.

— Дело очень серьезное.

Дабы не мешать Фредерику Муни общаться с бутылкой, Флетч обратился к Мокси.

— Ты зовешь отца О-би?

— Только когда обращаюсь к нему.

— Для меня это внове. Ты всегда называла его Фредди. — Поначалу он звался О-би-эн. Сокращение от «О, Блистательный Наш». Придумала это прозвище моя мама, когда они поженились и только начали сниматься. Она и сейчас его так зовет. В минуты просветления. В клинике. Бедная мама. С годами О-би-эн сократилось еще больше, до О-би.

— Они зовут меня О, Преисподняя, — объявил Муни с заднего сидения, голос его заполнил весь салон. — Или, сокращенно, О, Ад, — и он вновь поднес бутылку ко рту.

Мокси выглянула в окно. Они ехали на север по дороге 41.

— Куда держим путь?

— Пора пообедать.

— Что будем делать с суперзвездой на заднем сидении?

— Возьмем с собой.

— Ты никогда не видел зрелища «Фредди в ресторане»?

— Нет.

— Люди ахают и падают со стульев. Посылают бутылки на наш столик. Выстраиваются в очередь, чтобы пожать ему руку и перемолвиться с ним несколькими словами. До них, похоже, не доходит, что он и так пьян. Я называю это Общественным движением за убийство Фредерика Муни.

— Он все еще жив.

— Как меня это раздражало, когда я была маленькой. Публичная похвала пьянству. Где ты его нашел?

— На веранде какого-то бара. Декламировал один из монологов короля Лира. В реве дождя и сверкании молний. Незабываемое впечатление.

— Декламировать он любит, — Мокси снова повернулась к отцу, похлопала его по колену. — Ладно, О-би, едем обедать.

Муни согласно кивнул.

— Чертовски серьезное дело. Я говорил Флетчеру.

Мокси покачала головой и отвернулась от отца как раз перед тем, как они проехали щит с надписью «Дорога 41».

— Ox уж эта дорога 41! — воскликнула Мокси. — Только и делаю, что езжу по ней. Иногда мне кажется, что вся моя жизнь прошла на дороге 41. Вперед-назад, туда-обратно. Из Вандербилт-Бич в Бонита-Бич. Из Бонита-Бич в Вандербилт-Бич. Нелегко дается хлеб насущный работающей девушке.

— А что это за автокатасрофа? — спросил Флетч.

— Ты знаешь об этом?

— Слышал, как какой-то репортер спросил тебя о ней.

— Не думаю, что она как-то связана с этим. Я хочу сказать, имеет отношение к смерти Стива. В нее попала жена Джеффри Маккензи.

— Знакомое имя. Джеффри Маккензи?

— Австралийский режиссер, — Мокси зевнула. — Очень хороший австралийский режиссер. Возможно, лучший в мире режиссер. Снял три фильма. Не думаю, чтобы их широко показывали где-либо за пределами Австралии. Я видела все три. Великолепные фильмы. Он умеет раскрыть героя, его характер. Чувственность. Знаешь ли, главное тут — чувство времени, дать герою открыться на мгновение, долю секунды, может, даже сделать что-то противоестественное… ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Нет.

— Неужели? Ну, да ладно. Короче, я надеялась, что он будет режиссером «Безумия летней ночи». Я думала, что так оно и будет. Он приехал в Америку, чтобы поставить этот фильм.

— Но режиссер не он.

— Нет. Сай Коллер. Хороший человек, профессионал.

— То есть этот Маккензи прилетел из Австралии в полной уверенности, что у него есть работа, а ему показали фигу?

— Вместе с женой.

— Как такое могло случится?

— В кино это обычное дело. Есть у нас магическое слово — «кассовый».

— То есть достойный того, чтобы в него вкладывали деньги?

— Именно. В киноиндустрии решение принимают люди нетворческие, и заботит их не талант и богатое воображение, а прибыль. Одно имя может заинтересовать инвесторов и банкиров, другое — нет. И когда дело доходит до денег, «кассовость» решает все.

— А этого Маккензи объявили «некассовым»?

— Джеффри Маккензи? Да.

— После того, как он приехал сюда?

— После того, как выяснилось, что освободился Сай Коллер. Съемки фильма, над которым он работал, сорвались.

— Сай Коллер — режиссер «кассовый»?

— Пять последних фильмов Сая Коллера провалились. И у критиков, и у зрителей. Не принесли ни денег, ни славы.

— И потому он стал «кассовым»?

— Именно. Стив чувствовал, что следующий фильм Сай сделает «на отлично».

— А бедному осси[94], который поставил три хороших фильма и пролетел полмира, чтобы получить работу, дали отлуп?

— Совершенно верно. Потому что имя не на слуху. Пока. Никто не видел его фильмов. Коллера же знают все.

— Но его знают, как режиссера, снимающего плохие фильмы. Извини, Мокси, но в это не верю.

— Это невероятно. Потому-то такому человеку, как я, приходится нанимать таких, как Стив Питерман. Кто может это понять? Кому охота с этим разбираться?

— Разве у этого Маккензи нет никаких прав?

— Есть. Он может подать в суд. Возможно, он это уже сделал. Но со времен «Рождения нации» ни один фильм не обходился без судебных исков. В нашем деле люди просто обязаны судиться. А десять дней тому назад жена Джеффри Маккензи угодила под машину. На дороге 41. Она остановилась у киоска, где продавали фрукты и цветы, купила букет и переходила дорогу, возвращаясь к своему автомобилю, когда ее сбила проезжавшая машина. Водитель укатил прочь.

— Погибла?

— Умерла через три часа в больнице.

— Свидетелей не было?

— Лишь продавщица в киоске. Сказала, что сбившая миссис Маккензи машина мчалась с огромной скоростью. То ли зеленая, то ли синяя. За рулем сидел то ли мужчина, то ли женщина. Далековато мы едем на обед. Неужели в Форт-Майерс?

— А Маккензи все еще здесь?

— Конечно.

— Похороны… Мне-то представлялось, что он захочет вернуться домой.

— Сначала он должен был похоронить жену. Потом, я полагаю, нанять адвокатов. Надеюсь, он будет судится. Возможно, ему необходимо находиться на съемочной площадке, чтобы придать иску должную весомость. Не знаю. Мне он нравится. Все это ужасно.

На перекрестке, регулируемом светофором, Флетч повернул направо.

— Это же поворот к аэропорту, — удивилась Мокси.

— Совершенно верно.

— Так мы будем обедать в аэропорте?

— В некотором роде.

— Мы так долго ехали, чтобы пообедать в ресторане аэропорта?

Флетч не ответил.

— Ирвин Морис Флетчер, пресной, неаппетитной аэропортовской жратвой я сыта по горло,

— Зови меня О, Дивный Наш. Или сокращенно, О-ди.

— Я никогда не приглашу тебя на обед.

— Ответь мне честно и откровенно. Аэропортовская кухня всегда вызывала у тебя отвращение?

— Всегда?

— Без исключений.

— Признаюсь, один раз нас накормили неплохо.

— Где? В каком аэропорту?

— С какой стати я буду говорить тебе? Это же надо, обед в аэропорту!

Флетч наклонил голову, чтобы посмотреть на небо сквозь лобовое стекло.

— Точнее, над аэропортом.

— Великолепно. Обед в диспетчерской вышке. Как романтично.

— Погода разгуливается. Я подумал, что совсем неплохо взлететь в небо на самолете, перекусить, наблюдая за восходом Луны.

— Ты серьезно?

— С этим не шутят.

Он свернул на автостоянку. Мокси в изумлении уставилась на него.

— Ты нанял самолет, чтобы пообедать в нем?

Флетч заглушил двигатель.

— А куда еще могу пригласить я двух суперзвезд в этот вечер? Один из вас пьет весь день…

— Всю жизнь, — поправила его Мокси.

— …а вторая пуглива, словно говорящая кукла, попавшая в руки мальчишки.

— Флетчер, ну и горазд же ты на выдумки.

— Я это знаю.

Он вылез из машины, обошел ее, открыл багажник. Мокси последовала за ним.

— Что у тебя там?

— Корзинка для пикника. Купил кое-чего, пока искал Фредди. Ветчина. Маринованные огурчики. Креветки. Шампанское.

Он вытащил корзину, захлопнул багажник. Открыл заднюю дверцу.

— Мистер Муни!

Потряс Муни за плечо. В руке тот держал практически пустую бутылку.

— Мы в аэропорту, сэр, — Муни мигнул, пытаясь сообразить, что к чему. — Я подумал, что недурно подняться в небо и пообедать, сэр.

— Прекрасная мысль, — Муни пододвинулся к краю сидения. — Прекрасная мысль, мистер Питерман.

Глава 8

— Я не вижу Луны, — Мокси выглянула в иллюминатор.

— Сколько можно жаловаться! Потерпи, — Флетч разливал шампанское в высокие бокалы. — Вы составите нам компанию, мистер Муни?

— Шампанское не пью, — тот покачал головой. — Оно не в ладах с коньяком.

Они сидели в больших, вращающихся кожаных креслах. У каждого на коленях лежал ремень безопасности.

Пассажирский салон самолета представлял собой нечто среднее между гостиной и кабинетом.

Пилот, сопровождавший их к самолету, то и дело озабоченно поглядывал на спотыкающегося на каждом шагу Фредерика Муни. Не успокоила его и песня, которую затянул тот, громко и фальшиво.

— Имей я крылья ангела…

Когда они проходили мимо фонаря, глаза пилота едва не вылезли из орбит: он узнал Мокси Муни. Пилот тут же перевел взгляд на нетрезвого пассажира и испытал новое потрясение: Фредерик Муни. Так что он не счел за труд помочь Фредди подняться по лесенке, усадил в кресло и сам застегнул ремень безопасности.

Самолет тут же взлетел.

— Полагаю, мы будем летать кругами? — спросила Мокси, едва они оторвались от земли.

— А разве есть какие-то иные способы? — ответил вопросом Флетч.

Не вставая с кресла, он разложил складной столик и начал выкладывать на него съестные припасы из корзины. Тарелки с сэндвичами, баночки с креветками, омарами, салатами, соусы. За едой последовали столовые приборы и салфетки. Последней на столе появилась высокая белая ваза и алая роза. Он налил в вазу шампанское, поставил в нее розу и водрузил вазу на середину стола.

— А из тебя мог бы получиться интересный муж, — промурлыкала Мокси.

— Уже получался. Дважды.

— Как сказала одна дама, — Фредерик Муни холодно глянул на дочь, — когда ее уводили: «Все мои беды из-за того, что я вышла замуж за этого интересного человека».

Флетч приглашающе обвел рукой стол.

— Не желаете закусить?

Отец и дочь молча наложили полные тарелки.

— У кинозвезд неплохой аппетит, — пробормотал Флетч, добирая остатки. — Я-то думал, что всего этого хватит на шестерых.

Заговорил он, когда Мокси съела шесть маленьких сэндвичей, омаров и расправилась с половиной креветок.

— Не пора ли сказать, зачем я тебе потребовался? Или на сегодня ты уже наговорилась? А может, необходимость в моем приезде уже отпала?

— Тебя не так-то легко найти. Я потратила на розыски почти неделю.

— Я был в Вашингтоне. Пытался обнаружить Агентство по делам индейцев.

— Обнаружил? — Мокси доела последнюю креветку.

— Зона поиска сузилась до трех телефонных номеров.

Мокси вытерла салфеткой руки.

— Похоже, у меня серьезные финансовые проблемы.

— Да это же невозможно!

— Если бы.

— Бывают дни, когда тебя показывают по двум телевизионным каналам одновременно. Ты постоянно присутствуешь в выпусках новости. Твои фильмы пользуются успехом. На прошлое Рождество…

— И тем не менее, я по уши в долгах. Объясни мне, как такое могло случиться.

— Для меня это загадка. Ты дискредитируешь саму идею американской мечты. У богатых и знаменитых не может быть финансовых проблем.

На глазах Мокси выступили слезы. Она опустила голову.

— Я пашу, как вол. Приходится. Слишком многие зависят от меня. Благодаря мне тысячи людей имеют работу. Мы поместили маму в фантастически дорогую клинику в Канзасе. Я взяла на себя часть расходов Фредди, — она понизила голос. — И мне без гадалки ясно, что скоро придется оплачивать их целиком. Всем известно, что такое кино! — она заговорила громче. — Никакой стабильности. Сегодня под тебя дают деньги, завтра ты бродяга в канаве. Но если хочешь, чтобы тебя снимали, нельзя даже на секунду задуматься о том, что на следующей неделе, через месяц, через год ты можешь оказаться на обочине.

— Поешь креветок.

— Я уже съела креветки.

— Возьми еще.

— Не хочу я креветок, — раздраженно воскликнула Мокси, посмотрела на Флетча. — Утешительный вариант номер двенадцать в действии?

— Если честно, то номер девять. Ты видишь меня насквозь. Заставляешь краснеть.

— Да ты за всю жизнь еще ни разу не покраснел.

— Почему бы тебе не рассказать все по порядку, в определенной последовательности…

— Не могу.

— Я ведь простой журналист, временно без работы…

— Все это обрушилось на меня, как лавина, недели две назад. Как раз перед тем, как я приехала на съемки «Безумия летней ночи». Чертовски неприятно начинать картину в таком состоянии. Осунувшаяся, состарившаяся.

— За всю жизнь ты еще ни разу не выглядела осунувшейся и состарившейся, — он посмотрел на ее загорелую кожу, золотистые волосы. — Мед и зола не сочетаются, знаешь ли.

— Ладно. Ближе к делу. Две недели тому назад мне позвонил сотрудник Департамента налогов и сборов. Извините, мол, за беспокойство, но…

— За этим «но» обычно следует самое главное.

— Я тут же сказала ему перезвонить Стиву Питерману, который ведет все мои дела, в том числе и связанные с уплатой налогов. Но оказалось, что в том-то и причина его звонка непосредственно мне, ибо мистер Питерман, похоже, не предупреждал меня, что через несколько дней я могу попасть в тюрьму. Я, а не Стив Питерман.

— Мокси, Департамент налогов и сборов обожает угрозы. Однажды со мной произошел забавный случай[95]…

— В данный момент, Флетч, меня не интересуют забавные истории, связанные с Департаментом налогов и сборов. Я спросила этого человека, о чем, собственно, речь. Он сказал, что кончилась последняя данная мне отсрочка подачи налоговой декларации и многое другое, абсолютно мне непонятное. Я попросила его говорить помедленнее и растолковать мне, что к чему.

— Ты предъявляешь слишком высокие требования к государственному учреждению.

— Он, однако, пошел мне навстречу. Начал растолковывать и, наконец, я его поняла. Вместо того, чтобы платить подоходный налог с моих заработков за последние годы, Стив просил отсрочку. И теперь выясняется, что мои налоги не уплачены. Я спросила, сколько с меня причитается. Он ответил, что точно не знает, но сумма, несомненно, приличная. А когда он заговорил о тех деньгах, что я вывозила и ввозила в страну, то голова у меня просто пошла кругом.

— Какие деньги ты вывозила и ввозила в страну?

— Понятия не имею.

— В страну, я еще понимаю. Твои фильмы демонстрируются за границей, так что от их показа тебе должны идти деньги. А вот из страны… У тебя есть инвестиции за рубежом?

— Откуда мне знать?

— Возможно, Стив вложил твои деньги в парфюмерную продукцию Франции или куда-то еще.

— Он мне ничего не говорил. Но ты еще не слышал самого худшего. Расстроенная, я позвонила Стиву. И расстроилась еще больше, когда он начал вилять. Твердил лишь одно: не волнуйся, не волнуйся. Думай только о фильме, а я позабочусь обо всем остальном. Я так расстроилась, что трижды просмотрела «Быть там» и дважды «Зачем стрелять в учителя?»

— Действительно, ты очень расстроилась.

— Я вновь позвонила Стиву и сказала, что ближайшим рейсом вылетаю в Нью-Йорк. Он всячески пытался меня отговорить. Когда же я позвонила ему из своей квартиры в Нью-Йорке, оказалось, что он улетел в Атланту, штат Джорджия. По делам.

— Раз уж мы заговорили об этом, Мокси… — она скорчила гримаску, недовольная тем, что ее перебили, — живешь ты куда как неплохо. У тебя вилла в Малибу, на берегу океана, с бассейном и просмотровым залом. Плюс очень милая квартирка в Нью-Йорке…

— И кто это говорит! — взорвалась Мокси. — Никому неизвестный репортер, владеющий дворцом на итальянской Ривьере!

— Сдался тебе этот дворец.

— Уже много лет работающий над биографией какого-то художника…

— Эдгара Артура Тарпа[96].

Мокси усмехнулась.

— Как продвигается книга, Флетч?

— Медленно.

— Медленно! Еще не начал вторую главу?

— Меня постоянно отвлекают.

— Дом в Калифорнии мне нужен для работы, Флетч. Я там живу. И квартира в Нью-Йорке мне нужна. Для работы. Где прикажешь мне жить, когда я там снимаюсь или играю в театре? В отеле? И ни квартира, ни дом не могут сравниться с твоим дворцом в Италии,

— У меня тоже были трения с Департаментом налогов и сборов.

— Не ищу я твоего сочувствия. Я уверена, что в данном случае Департамент абсолютно прав. В Нью-Йорке я пошла в контору Стива, хотя мне и сказали, что он в отъезде. Меня там все знают. Они ведут мои дела много лет. Я потребовала, чтобы мне отвели отдельный кабинет и принесли все бумаги, имеющие отношение ко мне и моим финансовым делам.

— Они обязаны дать их тебе.

— Они и дали.

— А почему ты обратилась к ним с такой просьбой?

— Почему нет? Разве у меня был другой выход?

— Мокси, самостоятельно разобраться в этих цифрах невозможно. Без помощи профессионального бухгалтера тут не обойтись.

— Я уяснила это.

— Ты ничего не могла уяснить.

— Все эти годы Стив твердил, что я должна занимать деньги, занимать и занимать, долги это хорошо, выплата процентов значительно снижает сумму подоходного налога. Меня воротило от одной мысли о долге. Он объяснял, что это бумажные долги. И каждый раз, когда он выкладывал передо мной документы, я их подписывала. Флетч, я выяснила, что от моего имени он занял миллионы.

— Вполне возможно. Может, это разумно… Не знаю.

— Флетч, что такое «укрытие от налогов»?

— Это маленький, скромный домик, где ты будешь жить после того, как с тобой разберется Департамент налогов и сборов.

— Он занимал деньги в иностранных банках. В Женеве, Париже, Мехико.

— Странно. Не знаю, что и сказать.

— На эти деньги он покупал акции, которые быстро падали в цене.

— Полоса невезения.

— Недвижимость в Атлантик-Сити. Ранчо со скаковыми лошадьми, кинокомпании…

— Мокси, эти цифры для тебя ничего не значат. И для меня тоже. Бизнесмены специально расставляют цифры так, чтобы простой смертный ни в чем не мог разобраться.

— Флетч, — голос, как у испуганного ребенка, — я задолжала миллионы долларов. Банкам. Департаменту налогов и сборов.

Мокси развернула кресло и выглянула в иллюминатор. Флетч не стал нарушать тишину. Фредерик Муни открыл новую бутылку, которую достал из сумки, и налил коньяк в бокал для шампанского.

— Смотрите! — воскликнула Мокси. — Встает Луна.

— Правда? — без энтузиазма отреагировал Флетч.

— Как точно ты рассчитал время.

Флетч наклонился к иллюминатору. Действительно, Луна поднималась из-за горизонта.

— Какой я, однако, романтик.

— Ужин в самолете при лунном свете. Мистер Флетчер, вы пытаетесь меня соблазнить?

— Нет. Вы осунувшаяся и состарившаяся.

Она пожала плечами.

— Меня всегда влекло к тем, кого я не возбуждала.

Они помолчали, но на этот раз первым заговорил Флетч.

— Что сказал Стив Питерман, когда ты выложила перед ним свои находки?

— То же, что и ты. Я не знаю, о чем говорю. Все слишком сложно для моего понимания. После съемок он сядет со мной за бухгалтерские книги и все объяснит.

— А как же Департамент налогов и сборов?

— Он пообещал все уладить.

— И ты этим удовлетворилась?

— Я потратила неделю, чтобы найти тебя. И попросила приехать.

— Я не бухгалтер. К сожалению. При виде трех, составленных вместе, цифр у меня кружится голова.

— Мне нужно крепкое плечо, на котором я могу поплакать.

— У меня их два. Выбирай любое.

— И потом, Флетч, мне ужасно не хочется говорить тебе комплименты, но в журналистском расследовании тебе не было равных.

— К сожалению, это признали слишком поздно.

— Ты мне кое-что рассказывал о своих подвигах.

— Лишь для того, чтобы скоротать время.

— Я подумала, что ты сможешь вывести Стива Питермана на чистую воду.

— Он был сукиным сыном.

— Почему я видел внизу Бродвей? — неожиданно вмешался в разговор Фредерик Муни.

— Интересный вопрос.

— Мы летели над Бродвеем, — стоял на своем Фредди. — Великий белый путь. Звездная улица. Дорога света в океане тьмы.

— О! — Флетч все понял.

Они пролетали над Флорида-Кис[97].

— Что ж, молодой человек, — Фредерик Муни рыгнул. — Подозреваю, мы приземлимся на Геролд-сквэа.

Глава 9

— Флетч! Что ты наделал?

— В каком смысле?

Через иллюминатор Мокси разглядывала аэропорт, в котором они только что приземлились.

— Где мы?

— Здесь.

— Мы же не в Форт-Майерсе.

— Неужели? — Он уже тащил Мокси и Фредерика Муни к стоянке такси. К сожалению, в надписях «КИ-УЭСТ» недостатка не было.

— Мы же в Ки-Уэст! — Мокси открыла его маленькую тайну.

— Чудеса, — Флетч взял у Фредерика Муни дорожную сумку. — Чертов пилот. Высадил нас не там, где следовало.

— На Юнион-сквэа? — осведомился Муни.

— Что мы делаем в Ки-Уэст?

Флетч решил, что лучше обойти здание аэровокзала.

— Ты же жаловалась, что тебе надоела дорога 41.

— И что?

— Все дороги заканчиваются в Ки-Уэст. Обычно, на набережной.

На стоянке их поджидали две машины.

— Флетч, — в голосе Мокси слышалась тревога, — эта женщина, главный детектив, предупреждала, что мы не должны повидать Форт-Майерс. По крайней мере, она просила меня не уезжать из Форт-Майерса.

— Вроде бы она говорила что-то такое и мне.

Мокси остановилась, повернулась к Флетчу.

— Так что мы делаем в Ки-Уэсте?

— Скрываемся.

— Но нам сказали…

— Слова — еще не закон, знаешь ли.

— Правда?

— Да. Мы не отпущены под залог или на поруки. Нас еще ни в чем не обвинили.

Фредерик Муни уже залезал на заднее сидение такси.

— Но мы сбежали?

— Можно сказать, да. И люди, узнав об этом, могут подумать, что ты виновна.

— Веселенькое дельце. В интересную ты втравил меня историю.

— Мокси, а разве ты не виновна? — Взгляд ее метнулся на молчаливого шофера, на усевшегося на заднее сидение отца. — Мало у кого была такая уникальная возможность, учитывая сложившиеся обстоятельства, всадить нож в спину достопочтенного Стива Питермана. В нашем разговоре, — Флетч посмотрел на небо, намекая на недавний полет, — ты привела достаточно веские доводы, побудившие тебя разделаться с Питерманом. Налицо и возможность, и мотив.

— То есть, мне не следовало говорить тебе об этом?

— Оправдывающие обстоятельства для меня почти что признание.

В этот момент Мокси действительно выглядела осунувшейся и состарившейся.

— Пошли. Составим компанию Фредди. А не то он уедет незнамо куда.

Они тоже сели на заднее сидение, Мокси — посередине, Флетч — с краю.

— Голубой дом, — скомандовал Флетч. — На Дувэл-стрит.

Такси тронулось с места. Флетч повернулся к Мокси.

— Я попросил моего друга приютить нас в его доме.

Фредерик Муни приложился к бутылке.

— Несколько дней мира и покоя не повредят…

Мокси вылезла из кабины, пока Флетч расплачивался с водителем. Посмотрела на дом, в котором горели все окна.

— Ирвин, Голубой дом совсем не голубой.

— Не может быть.

— Или я сошла с ума. Даже при таком свете я могу сказать, что Голубой дом — не голубой.

Флетч помог Фредерику Муни выбраться из такси.

— Жителям Ки-Уэста свойственны разные чудачества. Сомневаюсь, что ты пробудешь здесь достаточно долго, чтобы привыкнуть к ним.

Мокси повертела головой, посмотрела на небо.

— И что же мне теперь делать?

— Будь хорошей девочкой, — ответил Флетч, помогая Фредерику Муни преодолеть три ступеньки, ведущие к двери.

— Мистер Питерман, — наконец заговорил Фредди. — Вы очень милый человек, но мне придется ударить вас, если вы не перестанете меня опекать.

— Извините, — Флетч тут же отпустил его.

Муни качнуло.

— Из-за вас я нетвердо стою на ногах.

Вслед за мужчинами Мокси вошла в холл.

— Почему этот Голубой дом белый?

— Слушай, ну не мог же хозяин назвать его Белый дом? Надо же уважать основы нашей государственности.

Четы Лопесов, которая поддерживала порядок в доме, нигде не было. Флетч знал, что жили они в собственном доме, отделенном от Голубого высоким забором. Парадную дверь они оставили незапертой, свет горел везде, даже в биллиардной, в столовой они нашли поднос со свеженарезанными сэндвичами и ведерко со льдом, полное банок с пивом.

Флетч прошелся по комнатам, всюду выключая свет.

— Я покажу вам ваши апартаменты.

— Но еще нет и девяти часов, — возмутилась Мокси.

— В Ки-Уэст время ничего не значит, — он уже поднимался по лестнице. — Часам тут верить нельзя.

За ним последовал Фредерик Муни.

— Вперед и вверх! — изрек он. Замыкая шествие, Мокси тяжело вздохнула.

Флетч указал на первую дверь справа.

— Ваша комната, мисс Муни. Надеюсь, вы останетесь довольны. Полотенца в ванной.

Она заглянула в комнату, затем посмотрела на Флетча.

— Я должна дать тебе чаевые?

— Если у вас возникнут проблемы с кондиционером, не стесняйтесь, позвоните вниз.

Флетч открыл следующую дверь.

— Это ваша комната, мистер Муни. Видите? Отличная двуспальная кровать.

— Очень хорошо, — пошатываясь, Фредерик Муни прошел в комнату. — Когда мне вставать?

— Не беспокойтесь. Мы вам позвоним.

— Лира я уже отыграл, — услышал Флетч бормотание Муни. — Должно быть, сегодня вечером будет «Ричард Третий».

Мокси все еще стояла на пороге. Даже в простеньком черном платье выглядела она очень и очень сексуально.

— Спокойной ночи, мисс Муни. Добрых вам снов.

— Спокойной ночи.

В своей комнате Флетч незамедлительно скинул мокасины, рубашку, шорты и трусы, постоял под теплой струей душа, прошел к кровати, улегся, накрывшись простыней.

И рассмеялся.

Глава 10

— Мне не терпится постареть, — Мокси вытянулась рядом с ним. — Стать морщинистой и толстой.

— Именно этого мы все тебе и желаем.

— Я говорю не про глубокую старость. А про тот возраст, когда имеешь полное право есть, сколько душе угодно, и не стесняться своего уродства.

— Жду не дождусь, когда же, наконец, придет этот день.

Мокси повернулась на бок. Теперь они лежали лицом к лицу, их обнаженные тела соприкасались по всей длине, за исключением животов.

— Тогда я смогу играть характерные роли.

— Роли толстух?

— Замужних женщин, матерей, монахинь, бабушек, деловых женщин. Ты понимаешь, о чем я. Женщин, которые кое-что повидали, знают, что почем, могут выразить в мимике свои переживания, отношение к происходящему.

Ветерок, врывающийся через открытые балконные двери протянувшийся вдоль всего второго этажа, приятно холодил вспотевшую кожу.

Мокси пришла к нему в комнату в чем мать родила, и, не торопясь, обошла ее по периметру, зажигая все лампы. Загорелая, без следов купальника, как и полагалось по ее роли в «Безумии летней ночи». Потом вскочила на кровать, сорвала с Флетча простыню, подпрыгнула, и всем телом упала на него.

Тот ойкнул и, перекатившись на бок, сбросил ее с себя.

— Не то что эта чертова роль в «Безумии летней ночи». Ты знаешь, как представлял себе сценарист мою героиню? Цитирую: «Очаровательная блондинка, американский стандарт[98], старше двадцати лет, такая, как Мокси Муни».

— Похоже, ты идеально подходишь для этой роли.

— Ты называешь это особенностями характера?

— Ну, ты очаровательная, блондинка, женщина. Что такое американский стандарт?

— Полагаю, ты видишь его перед собой, дорогой.

— Я ничего не вижу, кроме твоих глаз, лба, носа и скул.

— Но ощущаешь, не так ли?

— О, да. Ощущаю.

— Пощупай еще. М-м-м.

— Подожди хоть минуту.

— Нет. Не хочу.

Потом он улегся на спину, наслаждаясь прохладным ветерком.

— Есть же хорошие роли для молодых. Должны быть.

— Только не в «Безумии летней ночи». Там я тело, ни о чем не думающее, невинное, большеглазое, тупое, как дерево. Я должна лишь говорить «О!» да округлять в испуге глаза. В сценарии больше «О!», чем дырок в десяти килограммах швейцарского сыра.

— Ужасно, наверное, быть еще одной прекрасной мордашкой. Или телом.

Теперь они оба лежали на спине, касаясь друг друга лишь мизинцами на ногах.

— Перестань, Флетч. Меня воспитывали и учили не для того, чтобы я стояла, как столб, и говорила «О!». Я способна на большее. Фредди и я это знаем. Я говорю это не в оправдание тому, что произошло на съемочной площадке.

— А у меня возникло такое ощущение.

Мокси долго смотрела в потолок.

— Наверное, ты прав. О, дорогой!

— Впервые ты назвала меня «дорогой».

— Я обращаюсь не к тебе, а к потолку.

— С выражениями любви надо быть поосторожнее, Мокси. Помни, мы будем переписываться, когда ты окажешься за решеткой, а письма просматриваются цензором.

— Я лишь хотела сказать, что фильм этот — дерьмо собачье. Сцены статичные, диалоги напыщенные, роли стереотипные. Люди бегают друг за другом под Луной.

— Такое ощущение, что от зрителей отбоя не будет.

— Мокси Муни в главной роли.

— И Джерри Литтлфорд.

— И Джерри Литтлфорд, — кивнула Мокси. — Он также способен на большее.

— Если фильм так плох, почему ты согласилась играть в нем?

— Стив сказал, что я должна. Чтобы выполнить какой-то контракт.

— Контракт, подписанный тобой?

— Мной. Или им.

— Похоже, ты многое передоверила Стиву Питерману.

— Флетч, в моем положении другого выхода нет. Нельзя одновременно творить и заниматься бизнесом. Такое просто невозможно. Некоторым удается найти хороших менеджеров, и они счастливы до конца своих дней. Я же подобрала гнилое яблоко.

— Если тебя не засадит за решетку окружной прокурор, это сделает Д-эн-эс.

— Радужную ты мне пророчишь перспективу.

— Главное, не отчаиваться.

— Хочешь, чтобы я рассказала тебе о фильме?

— Конечно. Так в чем суть?

— Героиня — девушка. Ты это понял?

— Да. Американский стандарт. Теперь я вижу.

— Маленький городок.

— Где-то в Америке.

— Совершенно верно. Ее насилует сын начальника полиции.

— Начальная сцена?

— Начальная сцена.

— По-моему, более завлекательно, чем вид Эмпайрстейт-билдинг[99] с птичьего полета.

— Разумеется, об этом она никому не говорит.

— Почему?

— Девушки часто не говорят о том, что их изнасиловали, мистер Флетчер.

— С чего бы это?

— Это их раздражает. Разгадку надо искать в психологии. По какой-то, только им ведомой, причине они думают, что их перестанут уважать, если окружающим станет известно об изнасиловании.

— Неужели?

— А как по-твоему?

— Понятия не имею.

— Тебя насиловали? — спросила Мокси.

— Конечно[100].

— Ты кому-нибудь рассказал?

— Нет.

— Почему?

— Эта тема крайне редко затрагивается в разговоре.

— Ты не даешь мне рассказать сюжет фильма.

— Рассказывай.

— Девушка забеременела. При этом она влюблена в молодого негра.

— Американского стандарта?

— Ты видел Джерри Литтлфорда.

— Симпатичный парень. Похож на грейхаунда. Я имею в виду борзую, а не автобус[101].

— Белая девушка и чернокожий парень собираются пожениться.

— Он знает, что ее накачал другой?

— Конечно. Они очень любят друг друга.

— И что из этого вышло?

— В городке узнают, что они собираются пожениться. Народу это не нравится. Негру устраивают «легкую» жизнь. А тут выясняется, что девушка беременна. И вот в одну летнюю ночь город охватывает безумие, и негра гонят по полям, лесам, болотам, к берегу океана. Там его настигают и забивают до смерти. Нет нужды говорить тебе, что смертельный удар наносит насильник — сын начальника полиции. По голове негра, прижатой к огромному валуну.

— Мозги летят во все стороны.

— Безумие летней ночи.

— Фильм этот рассчитан на самые низменные человеческие инстинкты, Мокси.

— Да перестань, Флетч. Люди уже изменились. Жена Джерри Литтлфорда — белая.

— Да, в последние годы равенство людей с разным цветом кожи узаконено. В большинстве мест.

— Ты хочешь сказать, что кое-где его по-прежнему нет?

— Да.

— Глупости это, Флетч. Я где-то прочитала, что во всей Америке не сыскать негра без примеси белой крови.

— Мы опять вернулись к изнасилованию. Не так ли? — Флетч сел, оперся спиной о деревянное изголовье.

— Я об этом даже не думала, — Мокси перекатилась на живот, уперлась локтями в постель, положила подбородок на руки. — Просто сценарий мне не понравился. Написано ужасно. Похоже, сценарист не отрывался от бутылки. И уж во всяком случае, ничего не знает о мальчиках и девочках, мужчинах и женщинах. Юге, Севере, Америке, Мире. Сцена следует за сценой, не показывая человеческих отношений.

— Мокси?

— Я еще здесь. Надеюсь, ты меня видишь.

— Я все думаю насчет автокатастрофы. О Питермане. Кто-то из репортеров задал в полицейском участке странный вопрос. Возможно ли, что некая группа пытается воспрепятствовать съемке этого фильма?

— Нет, — после короткого раздумья ответила Мокси.

— Почему нет?

— Убивать человека, чтобы сорвать съемки?

— Мне кажется, это вполне реально.

— Это не единственное решение. Фильм плохой, Флетч. Его просто не выпустят на экраны. Никто его не увидит.

— Но пока об этом никто не знает.

— Я скажу, если меня спросят.

— Как бы не так. Но сначала позволь мне спросить тебя. Если работа над фильмом возобновится, ты вернешься на съемочную площадку и будешь играть свою роль?

— Я обязана, Флетч. У меня нет другого выхода.

— Благодаря старине Стиву Питерману.

— Именно так, — подтвердила Мокси.

На первом этаже гулко хлопнула тяжелая дверь.

— Что это? — спросила Мокси.

— О, нет, — простонал Флетч. Вскочил с кровати. — Только не это.

Он сбежал по ступеням, распахнул входную дверь, выскочил на крыльцо. Огляделся.

Улица пуста, если не считать двух мужчин как раз проходивших мимо дома.

— Иди сюда, красавчик! — крикнул один.

— Ты великолепен! — добавил второй.

Первый дал второму хорошего пинка. На мостовую упала бутылка.

Только тут Флетч осознал, что стоит на крыльце голышом.

— Извините, — пробормотал он и ретировался в дом, закрыв за собой дверь. Заглянул на кухню. Расстроенный, поднялся на второй этаж. Всунулся в комнату Фредерика Муни. Вернулся в свою спальню.

— Похоже, твой папаша решил прогуляться.

— Отправился на поиски выпивки и общения. Это он любит.

— Черт! — вырвалось у Флетча.

— Сколько сейчас времени?

— Перестань задавать этот вопрос в Ки-Уэст.

— Возможно ли найти здесь выпивку в такой час?

— Ты шутишь?

— Наверное, еще не так уж поздно. Ты поторопился уложить Фредди в постель.

— Черт, черт, черт, черт, черт, — как автомат, повторял Флетч.

— А что, собственно, произошло? — реакция Флетча удивила Мокси. — Ну, отправился Фредди за выпивкой. Что в этом плохого? Ты же не собирался лечить его от алкоголизма.

— Если до тебя еще не дошло, О, Блистательная Наша, я пытался сохранить наше пребывание в Ки-Уэсте в глубокой тайне.

— Однако.

— И первый же человек, увидевший твоего знаменитого папашу, бросится к телефону, чтобы связаться с прессой.

— Естественно.

— Фредди здесь — значит, тут же и Мокси. Просто, как апельсин.

— Попытка не удалась, приятель. Надо менять планы.

— Черт.

— Черт, — согласилась Мокси, глядя на Флетча, стоящего посреди комнаты. — Вижу, что и у тебя нет отклонений от американского стандарта.

— Да, — согласился Флетч. — Меня сделали в Ю-эс-эй.

Глава 11

Рано утром они спустилисв в кухню. Фредерик Муни крепко спал в своей комнате. По пути Флетч удостоверился в этом.

— Как тебе удалось столь быстро снять такой хороший дом в Ки-Уэст? — спросила Мокси.

— Он принадлежит одному из моих деловых партнеров, — ответил Флетч, стоя у плиты: он жарил омлет. — Я даю ему деньги, на которые он покупает еду для скаковых лошадей.

— Судя по всему, вы проворачиваете крупные дела.

— Еда, я полагаю, лошадям нравится.

— А что ты получаешь взамен? Конский навоз?

— Пока ничего более.

— Даже при дневном свете Голубой дом — белый. Я первым делом выскочила во двор и это проверила, — единственное платье, в котором Мокси приехала в Ки-Уэст, осталось в спальне. Большой двор Голубого дома окружал высокий забор. — Ты когда-нибудь скажешь мне, почему этот дом назвали Голубым?

— Возможно.

— Но не сейчас.

— Должна же быть в наших отношениях хоть какая-то загадочность.

Мокси выжала из апельсина сок.

— Загадок и так хватает.

Омлет поднялся, и Флетч убавил нагрев.

— Так кто хозяин Голубого дома?

— Мужчина по фамилии Стилл. Тед Стилл.

— Фамилия мне знакома.

— Естественно. Я познакомился с ним на вечеринке в твоей квартире.

— Правда?

— Высокий парень. С толстым животом. Пьет много пива. С прилизанными волосами.

— Возможно. Только такие и приходят на мои вечеринки.

— Мы с ним выпили, поговорили о том, что в скаковых лошадей стоит вкладывать деньги. После чего я провел неделю на его ферме и уик-энд здесь, в Ки-Уэст, где и подписал кое-какие бумаги.

— Каким образом тебе удалось разбогатеть? — спросила Мокси.

Зазвонил телефон. Мокси тут же схватила трубку.

— Голубой дом. Мистера Голубого здесь нет. Привет, Джерри! Как ты узнал, что я здесь? — Она посмотрела на Флетча. — Передали в утреннем выпуске новостей?.. Даже сказали, что я в Голубом доме в Ки-Уэст? Мерзкие твари… — она послушала, затем поделилась полученными сведениями с Флетчем. — По словам Джерри, «Глоубел кейбл ньюс» сообщила в шестичасовом вечернем выпуске новостей, что я скрылась из Форт-Майерса, — затем вновь заговорила в трубку. — Это невозможно, Джерри. Я уехала в восемь вечера, — глядя на Флетча, она покачала головой.

— Эти репортеры… Жуткие люди… Да, я знаю. Фредди вчера вечером гулял по Ки-Уэст. Он очень общительный, этот Фредди, так что наверняка рассказал все, что мог… — она повернулась спиной к Флетчу. — Конечно, Джерри. Конечно… Ты уверен, что это не паранойя, Джерри?.. Может, ты просто перебрал кокаина?.. Ну, хорошо… Ладно, ладно, никаких проблем, — она взглянула на Флетча. — На какой мы улице?

— Дувэл-стрит.

— Дувэл-стрит, — повторила Мокси в трубку. — Кстати, Джерри, не мог бы ты прихватить с собой сценарий «Безумия летней ночи»? Я не взяла свой экземпляр, а мне хотелось бы, чтобы Флетч его прочитал… Кто такой Флетч? — Она пробежалась глазами по обнаженному телу Флетча. — Это мой повар. Может по первому требованию поджарить яичницу. До встречи.

Она положила трубку и вновь принялась выжимать сок из апельсина.

— Это Джерри Литтлфорд. Хочет приехать сюда. Говорит, что его затрахали репортеры и полиция. Я разрешила. Ты сок будешь?

Омлет опал, и Флетч увеличил нагрев. Завтракали они во дворе, за столиком у цистерны.

— После того, как Ки-Уэст проснется, я пройдусь по магазинам и куплю тебе что-нибудь из одежды. Составь, пожалуйста, список.

Мокси кивнула.

— Интересный у тебя омлет. Где недожаренный, где пережаренный. Никто не кормил меня таким омлетом.

— Надеюсь, Лопесы придут к нам на помощь, рано или поздно.

Когда Мокси принимала душ, телефон зазвонил вновь. Флетч снял трубку.

— Слушаю?

— Мисс Мокси Муни, пожалуйста. Говорит сержант Френкель, полиция Бонита-Бич.

— Мисс Окси Хуни? Таких здесь нет. До свидания.

— Где жил Эрнест Хемингуэй?

— На параллельной улице. Уайтхед-стрит, — ответил Флетч. — Великий писатель. Полное отсутствие чувства юмора.

Мокси водила мелом по кончику кия.

— Какую ты мне дашь фору?

Флетч выложил треугольником биллиардные шары.

— Ты много играла на биллиарде?

— Совсем не играла.

— Ты очень хорошо играешь. Десять очков на сотню?

— Ты мне льстишь.

— Пятнадцать?

— Уже лучше, но ты меня обыграешь.

— На что будем играть? Я знаю, тебе нравится, когда что-нибудь поставлено на кон.

— Это точно.

— Хорошо. Я даю тебе восемнадцать очков форы, а каждое очко выигрыша мы оценим в доллар.

Мокси разбила пирамиду и принялась очищать биллиардный стол.

— Что ты читал?

— Ничего, — ответил Флетч. — С образованием у меня слабовато.

— Напрасно. Почитать следовало.

— Но что?

«Зеленые холмы Африки», «Прощай, оружие».

— Он этого не делал.

— Чего именно?

— Не прощался с оружием.

— Так ты все-таки читал?

— Да, но не в последнее время.

— Я думаю, «Старик и море» — прекрасное произведение.

— Возможно.

— Мы так мало знаем о нашей душе. Ты верующий?

— По ночам.

Вновь право удара перешло к Мокси и она уложила в лузы три шара.

— Я думала, что с годами вера моя укрепится, но такого не происходит, — она вздохнула. — А жаль.

— Ты хотела бы жить после смерти?

— Все будет зависеть от жизни. Эта жизнь мне очень нравится. Я бы хотела жить вечно.

— Надеюсь, ты будешь жить вечно.

— Благодарю.

Мокси загнала в лузу последний шар. И выиграла.

— Благодарю за партию.

— Играть с вами — истинное удовольствие, — поклонился Флетч.

— Мы прогуляемся по городу вместе. Когда он вернулся в спальню, Мокси клала трубку на рычаг.

— Звонил Джефф Маккензи. Из Ки-Ларго. Он едет сюда. По-моему, в очень подавленном настроении.

Мокси была в черном платье. Чувствовалось, что ей жарко. Флетч надел шорты.

Они услышали, как в дом вошли Лопесы.

— Я куплю тебе что-нибудь из одежды, — пообещал он.

В холле Голубого дома Лопесы радостно встретили Флетча.

— Мистер Флетчер, — миссис Лопес улыбалась во весь рот, — как хорошо, что вы снова приехали к нам.

Мистер Лопес, так же улыбаясь, молча пожал ему руку.

— Вчера вы нас встретили по-королевски. Спасибо вам. Миссис Лопес поднялась на цыпочки и поцеловала его.

— Но вы ничего не ели. Сэндвичи остались нетронутыми. Пиво — тоже.

— Мы поели в самолете.

— А этим утром завтрак готовила не я. Кто-то еще.

— Мы пытались помыть за собой посуду.

— Понятно.

— На втором этаже молодая женщина и ее отец. К ленчу приедут еще два человека. Я думаю, ваши сэндвичи пригодятся.

— Я приготовлю свежие.

— А сейчас я пройдусь по магазинам.

— Хотите, чтобы я пошел с вами? — спросил Лопес.

— Нет, — покачал головой Флетч. — Хочу купить всякие мелочи. До скорого.

— До скорого, — отозвалась миссис Лопес.

Глава 12

Назад он шагал не торопясь, нагруженный покупками, подставив лицо солнечному свету и теплому ветру. Повернув на Дувэл-стрит, он увидел два автомобиля, стоящие перед Голубым домом с открытыми багажниками. Покупка одежды для Мокси заняла у него больше времени, чем он предполагал. Вина в том полностью лежала на продавце, почему-то решившем, что женскую одежду Флетч покупает для себя.

Невысокого роста, с обветренным лицом, худощавый мужчина, на которого Флетч обратил внимание в полицейском участке, разгружал маленькую желтую машину. Не вызывало сомнений, что он прибыл в гордом одиночестве. Большой синий седан доставил в Ки-Уэст Эдит Хоуэлл, актрису зрелых лет, которой нынче предлагали роли матерей и бабушек, и Джона Мила, выглядевшего, как деревенщина, даже когда ему за это и не платили. Чемоданов у них хватало на пятерых. О приезде Эдит Хоуэлл и Джона Мида Мокси ему ничего не говорило.

На другой стороне улицы стояла группа неорганизованных туристов, многие с кинокамерами на груди. Они переговаривались, обмениваясь впечатлениями. Подкатил туристический автобус. Через открытое окно до Флетча донесся голос гида, усиленный системой громкой связи:

«…Голубой дом. Сейчас в нем проживают актриса Мокси Муни и ее отец, легендарный Фредерик Муни. Эти знаменитости укрылись в Голубом доме после убийства во время съемок очередного выпуска „Шоу Дэна Бакли“. Они прибыли вчера вечером, не очень поздно, ибо старина Фредерик успел пропустить пару-тройку рюмочек в местных бистро. Возможно, мне не следовало открывать вам их местонахождение, но об их прибытии сообщили утренние газеты. Слева от вас…»

Флетч вошел в Голубой дом через широко распахнутую дверь.

Мокси в столовой складывала горкой салфетки.

— Слава Богу, — воскликнула она, увидев многочисленные свертки в руках Флетча. — Я изжарилась в этом платье.

— У тебя новые гости. Эдит Хоуэлл. Джон Мид.

— Да. Они позвонили из Ки-Маратона.

— И, полагаю, Джефф Маккензи.

— Ты знал о его приезде, — она начала знакомиться с содержимым свертков прямо на обеденном столе. — Остальные во дворе. Джерри Литтлфорд с женой. С ними прилетел и Сай Коллер.

— Сай Коллер? Два режиссера под одной крышей. Все равно, что две дамы, пришедшие на бал в одинаковых платьях.

Мокси приложила желтые трусики от купальника к черному платью.

— Кажется, в самый раз.

— Я заказывал все по американскому стандарту. А где они будут спать?

— На балконах есть кушетки, гамаки, качели.

— А где О, Блистательный Наш?

— Пошел общаться с народом.

— А тут ему общаться не с кем? Дом набит народом. Мокси, я хотел увезти тебя на несколько дней…

— Я и уехала, — раздраженно, она ухватила все свертки и прижала их к груди. — Прятаться мне нет нужды. Я никого не убивала, ты знаешь.

— Тогда нам надо найти другого подозреваемого. И побыстрее. А лучшего кандидата, чем ты, я просто представить себе не могу.

— Мне надо переодеться, — она повернулась и направилась к лестнице. — Познакомься с гостями.

Флетч вышел во двор со стаканом апельсинового сока в руке. Джерри Литтлфорд заметил его первым.

— Вы — Флетч.

— Совершенно верно.

— Я Джерри, — он встал, чтобы пожать Флетчу руку. — Моя жена, Стелла.

Стеллой оказалась та самая молодая женщина, что днем раньше увела из-за трейлера Мардж Питерман.

— Вы знакомы с Саем Коллером?

Мужчина с толстым животом, обтянутым тенниской, на этот раз зеленой, помогал Стелле уводить Мардж. Он не поднялся с шезлонга и не протянул Флетчу руки.

— Я извиняюсь.

— Вы — повар? — Джерри вновь сел.

— Мокси полагала меня таковым до того, как попробовала приготовленный мною омлет.

— А потом, нет?

— Потом — нет.

Все трое пили «Кровавую Мэри».

— Я действительно извиняюсь, — вновь подал голос Коллер. И грусть в его глазах говорила, что так оно и есть.

— Извиняетесь за что? — Флетч уселся на свободный шезлонг. Во дворе, укрытом забором от теплого ветра с залива, было прохладнее, чем на улице.

— За то, что не взял вас на ту роль.

— Я и не просился.

Коллер облегченно вздохнул, улыбнулся.

— Я был уверен, что отказал вам. Если режиссер доживает до моих лет, он хоть раз, да отказывает практически каждому. Где вы снимались?

— Снимался?

— Да, в каких фильмах?

— Я — не актер.

— Но я видел вас на экране.

— Вы видели меня вчера. В Бонита-Бич. Рядом с Мардж Питерман.

Коллер продолжал смотреть на него.

— Иллюзия и реальность, — вмешался Джерри Литтлфорд. — Профессиональная болезнь киношников. Мы путаем увиденное в жизни и на экране. Зачастую не можем различить, что есть действительность, а что — съемка.

— Это болезнь всего общества, — поддержала его Стелла. — Для людей реальна только та действительность, что они видят на пленке.

— И наша задача, — продолжил ее мысль Джерри, — приложить все силы, чтобы происходящее в фильме казалось более реальным, чем сама жизнь.

— Иногда нам это удается, — внес свою лепту и Сай Коллер.

— Реальность ли, вчерашнее происшествие? — спросила Стелла. — Или всего лишь эпизод передачи «Шоу Дэна Бакли»?

— Не знаю, — рассмеялся Сай Коллер. — Я еще не видел этого выпуска по телевизору. Отвечу на твой вопрос после просмотра.

Джерри Литтлфорд покосился на растущий у забора баньян.

— Реален ли сегодняшний день? — Его рука легла на спинку шезлонга, на котором сидела его жена.

— Любой день, когда я не работаю, создавая иллюзию, нереален, — ответил ему Сай Коллер.

— Вчера… — Джерри не докончил фразу, ибо через дверь черного хода во двор вышли Эдит Хоуэлл, Джефф Маккензи и Джон Мид, каждый с бокалом «Кровавой Мэри». Лопесы, похоже, трудились, не разгибаясь.

Коллер вскочил.

— Джефф! — он ударился о край цистерны, спеша к Маккензи. — Как здорово! Я надеялся, что мы сможем пообщаться в спокойной обстановке.

— До того, как я уеду?

— Тебя же выгнали. Со мной такое бывало. И не раз. Пойдем в тень.

Радостную встречу все, за исключением Маккензи, отметили поцелуями. Австралиец же ни с кем не целовался. Джерри Литтлфорд представил Флетча.

Эдит Хоуэлл сориентировалась сразу.

— Дорогой, я не знаю, куда поставить мои чемоданы.

Флетч в раздумье уставился на ее грудь, Эдит села в кресло-качалку.

— Добрый день, — обратился к Флетчу Джон Мид. — Вы — наш хозяин?

— Полагаю, что да.

— Позвольте поблагодарить вас за то, что вы разрешили нам поселиться в вашем доме.

Джеффри Маккензи промолчал. Не подал Флетчу руки. Лишь смотрел на него. И глаза его закрывались и открывались, словно затвор кинокамеры.

— Как вы сумели добиться такой игры света в «Вороне»? Это же фантастика! — Сай Коллер увлек Маккензи к двум, стоящим отдельно, плетеным креслам. — Особенно в последней сцене, финале со старухой и мальчиком. Как вы это сделали? — он рассмеялся. — Или такие съемки возможны только в Австралии?

— Какая ужасная дорога, — поделилась своими впечатлениями о поездке в Ки-Уэст Эдит Хоуэлл. — Когда мы ехали по семимильному мосту, я все время боялась, что мое сердце вырвется из груди и плюхнется в воду.

— Потому-то ты и болтала без умолку? — улыбнулся Джон Мид.

— Если человек говорит, значит, он жив, — Эдит повернулась к Флетчу. — Фредди здесь?

— Да. Пошел прогуляться.

— Какой великолепный дом, — Эдит еще не закончила разговор с Флетчем. — Такой просторный и в то же время уютный. Вы должны рассказать нам о Ки-Уэст. Давно вы здесь живете?

— Примерно восемнадцать часов.

— О, — она сморщила носик. — Он называется Голубой дом… Может, у него голубой фасад? Я не заметила.

— Нет, — покачал головой Флетч.

Джон Мид рассмеялся.

— А вы мне нравитесь.

Из дома выпорхнула Мокси, в новеньком желтом бикини. Последовал ритуал объятий и поцелуев. Она поцеловала и Сая Коллера, и Джеффри Маккензи.

Мокси взяла из руки Флетча бокал с апельсиновым соком, отпила.

— Там же нет водки.

— Правда?

— Как можно смешивать «Скрю драйвэ»[102] без водки?

— Такое просто невозможно, — согласился с ней Флетч.

Джон Мид рассмеялся. Мокси села на скамейку рядом с Флетчем.

— Как я понимаю, вы говорили о кино.

— Стелла и я обсуждали рыбную ловлю, — возразил Флетч.

— Раз уж ты вспомнила о наших делах… — Джон Мид повернулся к Коллеру. — Сай! Мы будем заканчивать этот фильм?

Коллер посмотрел на Мокси.

— Если б я знал.

— Все зависит от банков, не так ли? — высказала свое мнение Мокси. — Если банкиры кивнут, мы его закончим. Если покачают головой, разбежимся. Другого не дано.

— Да, — вздохнул Коллер. — Такова реальность нашего бизнеса. Единственная реальность.

— Нам все равно требовался перерыв, — он потер левое предплечье. — Надоело быть битым. Мои синяки должны зажить.

Лопесы вынесли тарелки с горками сэндвичей и начали обносить гостей.

Эдит Хоуэлл наклонилась, положила руку на колено Мокси.

— Надеюсь, дорогая, ты не возражаешь против нашего приезда? Полагаю, мы все подумали об одном и том же… В такое время тебе лучше быть среди друзей.

Мокси смотрела на нее открыв рот.

— Возьми сэндвич, — предложил ей Флетч. Лопес поставил в тень ведерко с обложенными льдом банками пива. — И пиво. Вскрыть для тебя банку?

Мокси не ответила.

Все, кроме нее, уже жевали сэндвичи, запивая их пивом. Лопесы ретировались в дом.

Мокси встала. Заговорила, чеканя слова.

— Дорогие друзья. Я не убивала Стива Питермана. Те, кто сомневается в моих словах, волен уехать сию же минуту.

В повисшей над двором тяжелой тишине Мокси направилась к дому. Вошла, хлопнув за собой дверью.

— Тогда никого не останется, — пробормотала Стелла Литтлфорд.

— Заткнись, — бросил ее муж. Словно извиняясь за нее, посмотрел на Флетча, потом на Коллера.

Флетч откашлялся.

— Кто-то же убил этого сукиного сына.

— Полагаю, он этого заслуживал, — вынесла свой вердикт Стелла. — Мерзавец.

— У меня есть своя версия, — Сай Коллер выдержал паузу дабы привлечь к себе всеобщее внимание. — Дэн Бакли.

— Хорошая версия, — согласился Флетч.

— Он сидел ближе, чем Мокси.

— Ты так говоришь только потому, что его здесь нет, и он… не работает с нами, — высказал свою точку зрения Литтлфорд.

— Нет, — Коллер покачал головой. — Мне известно, что они знали друг друга. Как иначе Стив Питерман уговорил Дэна Бакли записывать этот выпуск «Шоу» на съемочной площадке? Бакли не из тех, кто шастает по съемочным площадкам.

— Что еще вам известно? — спросил Флетч.

— Я знаю, что Питерман собирался обедать с Бакли. Чтобы обсудить общие дела. Я уверен, что они у них есть. Бакли то и дело упоминал какое-то месторождение бокситов в Канаде, бросая выразительные взгляды на Питермана, а тот улыбался и переводил разговор на другое.

— Было бы неплохо, если б его зарезал Дэн Бакли.

— Конечно. Скажите-ка, кто еще мог готовить съемочную площадку? Я говорю, как режиссер, — он посмотрел на Джеффри Маккензи, давая понять, что говорит и от его имени. — Режиссер отвечает за происходящее на съемочной площадке. Только он понимает, что, для чего и где стоит, как все работает. Скажу прямо, очень непросто на открытой сцене, вроде той, на которой снималось «Шоу Дэна Бакли», сделать так, чтобы нож достаточно точно и с определенной силой вонзился в спину человека и убил его. За минуту-другую такого не сварганишь. Нужна подготовка. Это Бакли, можете не сомневаться.

— Или кто-то из его команды, — вставил Мид.

— А нож упал? — спросил Флетч.

— Не знаю, — ответил Коллер с набитым ртом. — Но удар был сильный. Я думал об этом всю ночь. И уверен, что смогу устроить все так, чтобы нож вонзился в чью-то спину, — он повернулся к Маккензи. — Полагаю, это по силам и Джеффу. Но найти самый скрытный вариант мне не удалось. На это ночи не хватило. У Бакли было куда больше времени. Он все подготовил заранее. И убил Питермана.

Вновь упавшую на двор тишину прорезал донесшийся с улицы, усиленный динамиками голос гида: «…Муни, знаменитый отец и знаменитая дочь, вчера были допрошены полицией в связи с расследованием убийства на съемочной площадке „Шоу Дэна Бакли“. Старик не очень-то расстроился. Не далее, как час тому назад я видел, как он пересекал улицу, держа путь из „Слоппи Джо“ в „Кейптан Тони“…

— Выключите радио, — воскликнул Джефф Маккензи. — Меня от него тошнит.

Эдит Хоуэлл вновь смотрела на Голубой дом.

— Все-таки приятно хоть на несколько дней уехать из отеля.

Глава 13

Флетч ногой открыл дверь в полутемную (Мокси задернула занавеси) спальню. На подносе стояла тарелка с сэндвичами, кувшин апельсинового сока и стакан. Он поставил поднос на столик у кровати.

Мокси лежала, раскинув руки, сняв верхнюю часть бикини.

— Я не убивала Стива Питермана.

— Мы должны найти того, кто это сделал, Мокси. Подозрение падает на тебя. Или скоро падет. Как только факты станут достоянием общественности. Я имею в виду твои финансовые дела с Питерманом.

«Финансовые дела». Я в них ничего не понимала. Я доверяла этому подонку, Флетч, — она застонала. — Миллионы долларов долга.

— Я знаю, что ты в них ничего не понимала. Мне ясно, что ты должна была кому-то доверять. Человек или творит, или занимается бизнесом. У тебя была возможность полностью отдать себя творчеству, и ты, на радость всем, ею воспользовалась.

— Разве судьи и чиновники Департамента налогов и сборов этого не понимают? Тут не нужно быть семи пядей во лбу.

— В этой стране, нет. У нас занятие человека — бизнес. В том числе и творчество. Если, конечно, у тебя нет легиона клерков, совета директоров и когорты юристов. Видишь ли, вина полностью лежит на тебе, потому что твоя творческая одаренность ничего не значит. В Америке творческий потенциал оценивают по уровню годового дохода. Если ты что-то подписываешь, это трактуется однозначно: ты знаешь, что творишь. И ты несешь ответственность за то, что подписала.

— Но, черт побери, такое случается сплошь и рядом. Ты же читал…

— Значит, ты должна защищать себя.

— Я и наняла Стива Питермана, чтобы он защищал меня.

— А он проворачивал свои делишки, прикрываясь тобой.

— Но я — то тут причем?

— Незнание закона не освобождает от ответственности. Это аксиома. Более того, сейчас практически невозможно доказать, что ты ничего не звала. Да и вообще, в зале суда обвиняемые чаще всего начинают с заявления, что они понятия не имеют, о чем идет речь.

— В зале суда! О-о-о. Неужели ты не мог обойтись без этих слов?

— Извини, — Флетч сел на кровать. — Беда в том, что кое-что ты понимала. Приехала в контору Стива Питермана в его отсутствие, просмотрела бухгалтерские книги. А через две недели, сидя рядом с тобой, он получил нож в спину.

Последовала долгая пауза. Мокси разглядывала потолок. Затем вздохнула.

— Тяжелое дело.

— Мокси, у меня есть приятель в Нью-Йорке. Хороший человек, юрист и бухгалтер. Я ему доверяю, как себе. Я хочу, чтобы он просмотрел эти документы в конторе Стива Питермана. Для этого ему нужно подписанное тобой разрешение. Тогда мы будем знать, сколь велики твои финансовые затруднения.

— Да какое это имеет значение? Меня же хотят обвинить в убийстве.

— Остается шанс, пусть и маленький, что мы пришли к ложным выводам. Возможно, Стив приумножил твое состояние. То есть у тебя нет повода для жалоб. И, соответственно, мотива для убийства.

— Шанс этот равен нулю.

— Все равно, надо разобраться. Если же мой приятель придет к тому же выводу, что и ты, это будет означать, что у тебя был мотив…

— Можешь не продолжать. Я и сама знаю, что в итоге могу оказаться в газовой камере.

— По крайней мере, мы будем знать об этом. И сможем предпринять ответные действия. Полагаю, полиция тоже захочет заглянуть в эти бухгалтерские книги. Мы должны их опередить.

— Что ты от меня хочешь?

— Подпиши вот эту бумагу, — Флетч вытащил из кармана шорт сложенный вчетверо лист, развернул его. — Тогда Марта Саттерли, это мой друг, сможет проверить твои финансовые счета, — из второго кармана он достал ручку.

— Ладно, — Мокси села, подписала разрешение на колене Флетча.

— Отправишь посыльного в Нью-Йорк?

— Найдется же в Ки-Уэст хоть один человек, согласный бесплатно слетать в Нью-Йорк и обратно.

— Однако. Я думала, что такое бывает только в фильмах.

— И в жизни тоже, — покачал головой Флетч. — Если дело принимает серьезный оборот.

Мокси вновь улеглась на спину, прикрыла глаза рукой.

— И еще эта банда дикарей внизу.

— Мне показалось, что ты обрадовалась, увидев их.

— Я и представить себе не могла… пока Эдит не одарила меня тем томным взглядом… что они считают меня убийцей Стива. Если они думают, что я кого-то убила, зачем тащатся за мной на край земли? Селятся под одной крышей?

— Не знаю, — пожал плечами Флетч. — Может, потому, что они — друзья? И хотят поддержать тебя.

— Когда мне понадобится поддержка, я куплю себе «грацию».

— Пока она тебе ни к чему, — рука Флетча прошлась по грудям Мокси, ее плоскому животу, бедрам, — но у тебя есть возможность продвинуться в этом направлении, — он взял со стола тарелку с сэндвичами. — Не желаешь ли откушать?

— Нет. Я лучше посплю.

Флетч вернул тарелку на поднос.

— Апельсиновый сок?

— Не хочу.

— Составить тебе компанию?

— Хочу спать. И ни о чем не думать.

— Как скажешь. Кстати, Мокси, эта Роз Начман… ты помнишь, кто это?

— Да. Главный детектив.

— Умная, решительная женщина. Полагаю, мы можем ей доверять.

— Хорошо. Раз ты так считаешь.

Флетч уже открывал дверь, когда его позвала Мокси.

— Флетч?

— Да?

— А как быть с похоронами? Должна я идти на похороны Стива?

— Не знаю.

— Меня туда на аркане не затащишь.

— Пошли цветы.

— Я думаю о Мардж.

— Мокси, дорогая, если ты еще не поняла, чем вызвана поднятая мной в последние двадцать четыре часа суета, скажу тебе открытым текстом: пора тебе думать о себе.

После короткой паузы из кровати донеслось: «Сейчас мне хотелось бы забыться и ни о чем не думать».

— Слушай, Мокси, мне не хочется наступать на больную мозоль, но… — Мокси молчала, ожидая продолжения. — Ты только что подписала бумагу в темной комнате. Даже не попыталась прочитать, что в ней написано, — Мокси по-прежнему молчала. — С этим надо кончать, Мерилин. Сладких тебе снов.

Глава 14

— Марта? Это Флетч. Я в Ки-Уэст с Мокси Муни. Марти Саттерли промолчал. Он не отличался говорливостью, но получал информацию. И ждал, пока она не будет выдана до конца. Потом он переваривал полученную информацию. И действовал на ее основе. После чего он выдавал информацию.

— Через несколько часов к тебе подъедет Джон Мид, актер, и принесет бумагу, подписанную Мокси, согласно которой тебе предоставляется право ознакомится с ее финансовыми документами в конторе Стива Питермана. — Далее Флетч коротко обрисовал ситуацию: Стива Питермана убили ударом ножа в спину прямо на съемочной площадке, когда он сидел рядом с Мокси, Мокси тревожится из-за своих финансов, которыми распоряжался Питерман, опасается, что их состояние может оказаться столь плачевным, что в глазах правосудия может послужить мотивом для убийства. — Ты это сделаешь, Марти? Как ты понимаешь, речь может зайти о смертном приговоре или пожизненном заключении, — Флетч помолчал, раздумывая, все ли он сообщил Марти или что-то упустил. — И еще, дело срочное. Джон Мид согласился слетать в Нью-Йорк, чтобы передать тебе разрешение, подписанное Мокси. Он сейчас выезжает. Я предполагаю, что полицию тоже заинтересуют эти документы. Наверное, они уже обратились в суд, чтобы получить к ним доступ.

Вновь Флетч замолчал, но на этот раз решил, что более ему добавить нечего.

— Как ты думаешь, Марти, сколько нужно времени, чтобы понять, что Питерман использовал деньги Мокси для себя?

— Возможно, несколько часов. А может, и пару месяцев.

— Одного взгляда будет недостаточно?

— Разумеется, нет.

— Ты это сделаешь, Марти?

— Я найду себе помощников.

— Спасибо. Позвони, как только что-нибудь прояснится.

Флетч продиктовал Марти телефон Голубого дома.

Флетч вставал из-за стола в маленьком кабинете-библиотеке Голубого дома, когда зазвонил телефон.

— Buena[103], — сказал он в трубку. — Casa Azul[104].

— Флетч!

— No 'sta 'qui[105].

— Я знаю, что это ты. Только посмей положить трубку. Я отверну тебе голову.

— Тед? — воскликнул Флетч. — Тед Стилл? Как хорошо, что вы нашли время позвонить домой.

— Я хочу…

— Я знаю. Как настоящий хозяин, вы хотите узнать, всем ли мы довольны, всего ли нам хватает… полотенец в ванной, чистых простыней на кроватях, кофе в буфете…

— Заткнись.

— Лопесы — изумительные люди. Они так радушно приняли нас.

— Я хочу…

— Держу пари, вы хотите сказать мне, что один из моих четвероногих мешков с дерьмом победил в очередном заезде.

— Флетчер!

— Сколько я выиграл на этот раз? Два доллара и тридцать пять центов?

— Флетчер, я хочу, чтобы ты убрался из моего дома и убрался немедленно.

— Тед, да вы, похоже, говорите серьезно.

— Еще как серьезно! Чтоб через час и духа твоего не было!

— Тед, я сделал что-то не так? Перерасходовал горячую воду? Не знал, что она тут в дефиците.

— Что ты несешь, Флетчер? Я видел по Ти-би-эс, что ты устроил в Голубом доме. В моем доме! Фриззлевит сказал, что он слышал об этом в утреннем выпуске новостей, но я ему не поверил. Ты же говорил, что хочешь пожить несколько дней в тишине и покое.

— Для того я и приехал сюда. Сбросить напряжение. У владельца скаковых лошадей легкой жизни не бывает.

— Мокси Муни! О Боже!

— Сейчас спит в вашей постели. Как там ваш «молодец»? Не зашевелился в штанах?

— Фредерик Муни!

— Заказывайте бронзовую табличку на входную дверь. «Муни, Фреде…»

— Выгони их из моего дома!

— Но почему, Тед? Их пребывание здесь наверняка увеличит стоимость дома, если вы захотите его продать. Как минимум, на двенадцать тысяч долларов.

— Флетчер, благодаря тебе в моем доме поселились подозреваемые в убийстве.

— А, вот вы о чем.

— Об этом.

— Это ерунда.

— Что? Ерунда?

— Конечно, вам следовало бы побыть с нами. Если вам хватит денег снять комнату. Тут Эдит Хоуэлл. Джон Мид. Правда, сейчас он ненадолго отъехал. Джерри Литтлфорд. Сай Коллер. Джефф Маккензи.

— Ты превратил мой дом в отель для подозреваемых в убийстве! Скрывающихся от правосудия!

— Тед, ну почему вы воспринимаете происходящее, как личную обиду? Должны же они где-то скрываться.

— Только не в моем доме, черт побери. Я хочу, чтобы ты и вся эта банда знаменитостей покинули Голубой дом. В течение часа.

— Нет.

— Нет? Что это значит?

— Вы упустили одну деталь, Тед.

— Я ничего не упускаю.

— Вы забыли, что я не просто поселился в вашем доме. Я его снял. Если б я въехал сюда, получив ваше дозволение пожить здесь день-другой, разумеется, у меня не было бы иного выхода, как уступить вашим желаниям. Но, заплатив ренту, я приобрел определенные права…

— Ничего ты не заплатил. Чека у меня нет.

— Нет? Очень уж нерасторопная у нас почта.

— Сделка несовершенна. Чек я не получил. И тебе нечем доказать, что ты послал его мне.

— Но, Тед, я же в Голубом доме. Это что-то да доказывает.

— Это означает, что ты — мой гость. И я вышвыриваю тебя вон.

— Разве так обращаются с гостями?

— Я не получил денег и за корм.

— Их привезут. Десятицентовиками и четвертаками. На грузовике.

— Флетчер, слушай меня внимательно. Я позволил тебе пожить в Голубом доме…

— За бешеные деньги.

— Я вообще не хотел его сдавать. Ты не говорил, что собираешься поселить в нем скрывающихся от правосудия!

— Откровенно говоря, таких намерений у меня не было.

— Это мой дом. Мой. Я не хочу, чтобы его фотографии появились на первых страницах полицейских газет и скандальных журналов.

— Кто бы мог подумать, что вы такой чувствительный.

— Убирайся. Убирайся. И выпроводи всех этих людей. Всех. Немедленно, — в трубке раздались гудки отбоя.

Флетч задумчиво смотрел на телефонный аппарат.

— Величайшее достижение человеческой мысли, — пробормотал он, — создано специально для тех, кто желает оставить за собой последнее слово.

В дверях библиотеки возникла миссис Лопес.

— Принести вам что-нибудь, мистер Флетчер?

— Нет, благодарю, миссис Лопес.

— Кофе? Лимонад?

Флетч взял со стола сценарий «Безумия летней ночи».

— Если я захочу лимонада, я загляну на кухню.

Миссис Лопес улыбнулась.

— Все сейчас спят.

— Кроме мистера Мида. Он собирается в дорогу.

— Я тоже. Пойду за покупками. Как хорошо, когда в доме много народу. И какие люди! — миссис Лопес закатила глаза. — Этот мистер Муни! Какой мужчина! Какой джентльмен!

— Вы слышали об убийстве?

Миссис Лопес пожала плечами.

— Вчера вечером убили еще одного человека. В соседнем квартале, — она махнула рукой на юго-запад. — Тоже пырнули ножом. Но гиды почему-то об этом не упоминают.

— За что его убили?

Вновь миссис Лопес пожала плечами.

— Он что-то сказал. Или не сказал. Что-то сделал. Или не сделал. Что-то имел. Или не имел. Почему убивают людей?

— А может, он был кем-то?

— Tambien[106]. Купить что-нибудь особенное?

— Хорошие фрукты. Рыбу. Сыр.

— Естественно. На сколько дней делать закупки?

— Рассчитывайте на три-четыре дня. Как минимум.

Глава 15

Флетч читал 81-ю страницу сценария «Безумия летней ночи», когда раздался женский вопль. Он сидел во дворе Голубого дома. Услышав вопль, поднял голову, посмотрев на окна второго этажа.

Оторвал его от чтения вопль Эдит Хоуэлл. Теперь она орала. Что-то неразборчивое.

Флетч перешел к странице 82. Его тянуло ко сну.

Когда он добрался до страницы 89, из-за угла появился Фредерик Муни.

— Некто в моей постели заявляет, что она — дама, — сообщил он Флетчу.

— Вы жалуетесь? — осведомился Флетч.

— Я бы предпочел женщину, — признал Муни.

— Это Эдит Хоуалд.

— Так вот кто она такая. Я подумал, что узнал ее по какой-то знакомой сцене… Сейчас вспомню… Ну, да, «С первым ударом часов».

— Что последовало?

— Эдит Хоуэлл, не дама и не женщина, — Муни нетвердой походкой направился к Флетчу. — Хотя и в женском обличье.

— Она справилась о вас, как только приехала.

Муни осторожно опустился на стоящий в тени металлический стул.

— Кажется, мы вместе играли в какой-то пьесе. Какой точно, не скажу. Я помню, что видел ее каждый вечер определенный период времени. Вы понимаете, это также привычно, как видеть ванну в отеле.

— Пьеса называлась «Пора, господа, пора». Шла на Бродвее.

— О, да, это чертов мюзикл. Как я вообще в него попал? Столько месяцев мучений… Публике, правда, он нравился. И кто мне только присоветовал участвовать в нем? Вы — поклонник театра?

— Как и многие другие.

— Меня всегда изумляло, сколь много знают люди о спектаклях и фильмах, в которых я играл и снимался.

Флетч улыбнулся.

— Вы же знаменитость, мистер Муни.

— Я лишь выполнял порученную мне работу. Как любой актер. Если я не ошибаюсь, мистер Питеркин, вы говорили, что не имеете никакого отношения к индустрии развлечений.

— Совершенно верно. Не имею.

Муни попытался прочесть заглавие сценария, лежащего на коленях Флетча.

«Мечта летней ночи»? Почти что Шекспир.

«Безумие летней ночи», — поправил его Флетч. — фильм, в котором снимается Мокси.

— О, понятно. Шекспир в современной обертке. С учетом последних открытий психоаналитиков.

— Нет, — Флетч покачал сценарий на колене. — Вроде бы эти две летние ночи никак не связаны[107].

— Просто слямзили название? Интересно, никто еще не написал пьесу «Пиглет»[108], о парне, которому привидился призрак вчерашнего ужина. О, бедный ужин, я съел тебя с таким аппетитом…

— Разве Мокси не говорила с вами о сценарии?

— Мокси никогда не говорит со мной, — Муни икнул, прикрыв рот рукой. — Мокси более не спрашивает моего совета. Я ее отец-пьяница. И, должен признать, это справедливо. Долгие годы я был вынужден не обращать на нее ни малейшего внимания.

— Почему?

Муни вперился взглядом в лицо Флетча.

— Потому что на первом месте всегда стоял талант. Многие могут поиметь женщину и зачать ребенка. Редко кому удается овладеть миром и творить для него чудеса.

Флетч кивнул.

— А вы не будете возражать, если я обращусь к вам за советом?

Муни не ответил. Но взгляд его обежал землю у ног. Он не принес с собой сумку с бутылками. Но при этом все утро провел в барах Ки-Уэста, общаясь с местным населением.

— Почему снимают плохие фильмы? — спросил Флетч.

— Как и в любой другой сфере деятельности люди допускают ошибки. Нет. Я выразился неточно. Столь большой вероятности ошибки, как в киноиндустрии, нет нигде. Могли бы вы, мистер Питеркин, вести свое дело, принимая девять ошибочных решений из каждых десяти?

— Как такое может быть?

— Хороший фильм можно снять лишь соединив талантливых исполнителей с подобранным именно под них сценарием. Это сложно.

— Я этого не понимаю. Ни одна фирма, не говоря уже о целой отрасли, не может функционировать, если девяносто процентов решений будут ошибочными.

— Разве вы не знаете, что слава и большие деньги привлекают куда больший процент некомпетентных людей, а то и просто шарлатанов.

— Вам такие встречались?

— На каждом шагу. Мешали мне работать, давали плохие советы, грабили меня…

— Пожалуйста, не горячитесь. День и без того жаркий.

Муни глубоко вдохнул через нос. Повернулся к Флетчу боком, медленно выдохнул.

— И все-таки мне представляется, что и киноиндустрия не может существовать при столь высоком проценте ошибок.

Муни сардонически улыбнулся.

— Однако, может. Ответ очень прост. Случается, что талантливые исполнители, режиссер, оператор и написанный под них сценарий находят друг друга. И тогда свершается чудо искусства. Даже такие люди, как вы, откладывают свои дела и, зажав в кулаке деньги, спешат в билетную кассу. И один успех зачастую покрывает десять неудач.

— Я вот читаю этот сценарий, — Флетч указал на лежащую на коленях рукопись. — Я не специалист. Никогда не читал киносценариев. Но этот показался мне ужасным. Характеры, что люди на вечеринке — один фасад, за которым пустота. А диалоги. В реальной жизни люди так не говорят. Я сам немного пишу, в те дни, когда бушующие ураганы не выпускают меня из дому. В сценарии полным-полно длиннот, которые просто необходимо вырезать. Зачем это делается? — во взгляде Муни читалась откровенная скука. — Сценарист затрагивает давние проблемы, но не ищет пути их разрешения. Наоборот, его цель сыграть на самых низменных чувствах, вызвать ненависть, — вновь Муни оглядел землю у ног, надеясь обнаружить сумку с бутылками. — Я, конечно, не критик. Но, думаю, что надо быть сумасшедшим, чтобы вложить хоть цент в это дерьмо.

— Ах, Питеркин, вот вы и произнесли магическое слово: ЦЕНТ. Как и любой другой бизнес, в основе киноиндустрии лежат деньги. Много денег. Нигде более не тратится столько денег ради создания иллюзии, — Муни попытался подняться, но с первого раза ему это не удалось. — Подумайте об этом. Сосчитайте ваши иллюзии, мистер Питеркин, — Муни таки встал. — Время дневного сна уже прошло, — сообщил он баньяну, который никогда не спал днем. — А потому надо выпить, чтобы забыть о всех волнениях. Принести вам что-нибудь, Питерсон?

Флетч огляделся.

— Кто такой Питерсон?

— Вы же Питерсон, кто же еще? О, извините, Питеркин. Вы — Питеркин. Вы же сами только что сказали мне об этом. Вам надо бы посмотреть мой ранний фильм «Семь флагов».

— Я его видел.

— Тысячи действующих лиц. И я никого не путал.

Глава 16

Из двери черного хода появилась миссис Лопес.

— Телефон, мистер Флетчер.

Флетч замялся. Телефон звонил весь день. Флетч наказал Лопесам, по возможности, не подходить к нему. Он бросил сценарий на цистерну и направился к двери.

— Извините, — во взгляде миссис Лопес читалось сочувствие. — Это полиция. Женщина настаивала, чтобы я подозвала вас к телефону. Угрожала мне.

Из гостиной доносились голоса.

— Все нормально.

В коридоре он столкнулся со Стеллой Литтлфорд, идущей к двери черного хода.

— Будьте осторожны, — прошептала она.

— Где Фредди? — спросила Эдит Хоуэлл, едва увидев Флетча.

— Не знаю. Где-нибудь здесь.

— А где Джон Мид?

— Уехал по делу. Скоро вернется. В холле Джерри Литтлфорд, в узеньких трусиках, стоял, прижавшись спиной к стене.

— Я не знаю, — он покачал головой. — Я не знаю.

Через открытую входную дверь Флетч мог лицезреть, что зевак на противоположной стороне улицы заметно прибавилось.

По лестнице спускался Фредерик Муни. С бутылкой в руке.

— Фредди! — воскликнула за спиной Флетча Эдит Хоуэлл. — Ну наконец-то!

Добравшись до нижней ступени, Фредди попытался остановить на ней взгляд.

— Налей мне что-нибудь, дорогой. Я умираю от жажды, — она подхватила Муни под руку и увлекла в гостиную. — Я не откажусь от джина с тоником. Бутылки я тебе покажу. Извини, что я так грубо встретила тебя, когда ты ворвался в мою спальню, но, Фредди, прошло столько лет с той поры, как ты позволял себе подобные шалости…

Когда они проходили мимо Джерри Литтлфорда, тот повторил: «Я не знаю».

— Мадам! — прогудел голос Муни. — Я не ворвался. Я вошел.

Мокси кружила по биллиардной.

— Флетч! Я должна выбраться из этого дома!

— Нельзя.

— Я его не переношу.

— Тебя окружит толпа. Это опасно.

— Я должна выбраться из этого дома! — повторила она, чеканя каждое слово.

Флетч прошел в кабинет и взял трубку.

— Слушаю.

— Ирвин Флетчер?

Флетч вздохнул.

— Он самый.

— Одну минуту.

До него донесся бас Сая Коллера. Он что-то говорил о Гольфстриме.

— Мистер Флетчер, — твердый, решительный голос.

— Да.

— Это Начман, начальник бюро детективов. Как вы поживаете?

— Все в полном порядке. Благодарю. А вы?

— Отлично. Напряженная работа бодрит, знаете ли. Или у вас другое мнение?

— Рад слышать, что труд вам в радость.

— А вы?

— И я тоже.

— Моя напряженная работа привела к выводам, которые вам не понравятся.

— Не может быть.

— Почему прошлой ночью вы увезли мисс Муни на край земли?

— Мы уехали не так уж и далеко.

— Вы в таком месте, откуда можно без труда покинуть страну.

— И вы это заметили?

— Не нахальничайте, Ирвин.

— Вам нет нужды звать меня Ирвином.

— Вам не нравится?

— Нет.

— Хорошо, пусть будет по-вашему. Так вот, если вы и мисс Муни вздумаете покинуть пределы штата Флорида, а тем паче, Соединенных Штатов…

— У нас и мыслей таких нет.

— Вы узнаете, какие возможности у начальника бюро детективов маленького городка. Вы укрылись в Ки-Уэст и увезли с собой едва ли не всех подозреваемых в убийстве. Мне это создает определенные неудобства, но я отношусь к вашим действиям с пониманием, учитывая, с кем мы имеем дело.

— Разумное заключение.

— Более того, мне представляется, что вы приняли верное решение.

— Правда?

— Да. Возможно. Я чувствую, что вы поступили правильно. А теперь, если вас это не затруднит, скажите мне, кто приехал с вами в… как его называют… Голубой дом?

— Мокси.

— Вы знаете, что Голубой дом — резиденция корейского президента[109]?

— Фредерик Муни.

— Я бы с радостью посмотрела на нее.

— Джерри Литтлфорд. Его жена, Стелла. Сай Коллер. Эдит Хоуэлл. Австралийский режиссер, Джеффри Маккензи.

— Джон Мид?

— Его сейчас нет. Но он подъедет к вечеру.

— Полагаю, он понравился вам в «Летней реке»?

— Не видел этого фильма.

— Кто-нибудь еще?

— Я.

— Уж вас-то я не забуду.

— Раз уж вы рассуждаете столь логично, чиф[110], не могли бы вы ответить на некоторые вопросы?

— Если сумею. Ответы я услышу в выпуске новостей «Глоубел кейбл ньюс»?

— Нет, если вы этого не хотите.

— В вашей верности вы руководствуетесь шкалой приоритетов, Флетчер?

— Что вы выяснили после просмотра пленок?

— Ничего.

— Ничего?

— Абсолютно ничего. Мы просматривали их всю ночь. Снова и снова. Абсолютно ничего.

— Но это же невозможно.

— Толку от камер — ноль. Все равно, что его убили в глухом проулке. К нам едут эксперты по просмотру фильмов. Вы знали о существовании таких экспертов? Я нет.

— Есть, возможно, даже эксперты по отбору этих экспертов.

— Тут я с вами согласна.

— А не смогут ли вам помочь Сай Коллер и Джефф Маккензи? Уж они-то умеют оценивать фильмы.

— Прекрасная мысль. Пригласить двух главных подозреваемых в качестве экспертов. Между прочим, Питерман уволил Маккензи.

— А Коллер?

— Три года тому назад Сай Коллер и Стив Питерман подрались в одном из лос-анджелесских ресторанов. Коллер выволок Питермана на тротуар и придушил бы, если бы не подоспела полиция. Питерман, однако, не стал подавать в суд.

— Питермана любили все. В этом сомнений нет. Из-за чего они сцепились?

— Говорят, из-за женщины.

— Кстати, Коллер говорит, что Питерман и Бакли знакомы. И в их отношениях чувствовалась напряженность.

— Неудивительно. Бакли терял деньги на каком-то проекте, в который втянул его Питерман.

— Много денег?

— Откуда мне знать, что означает для этих людей понятие «много денег»? Я живу в маленьком бунгало в шести милях от побережья.

— Ладно, продолжим. Сегодня утром Коллер сказал, что съемочная площадка могла быть обустроена специальным образом. Дабы в нужный момент брошенный нож угодил в определенную точку. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Мы уже думали об этом.

— Собственно, это обычный сценический прием. Сцена сама создает иллюзию. У техники широкие возможности.

— Мы прорабатываем эту версию.

— То обстоятельство, что на пленке ничего не выявилось, подтверждает его гипотезу, не так ли? Тот, кто манипулировал со съемочной площадкой, знал, где расположены камеры.

— Это хорошая гипотеза.

— И Коллер полагает, что сделать это мог только один человек — режиссер. То есть сам Дэн Бакли.

— Вы ничего не заметили?

— В каком смысле?

— Коллеру, похоже, очень хочется, чтобы подозрение пало на Дэна Бакли.

— Наверное, это так. Но, может, он прав.

— Вчера вечером и сегодня утром мы осмотрели каждый сантиметр съемочной площадки.

— Перестаньте, чиф. Что знает полицейский о съемочных площадках. Вы же понимаете, что даже восьмилетний фокусник может задурить голову обычному человеку.

— Поэтому мы вызвали из Нью-Йорка трех дизайнеров.

— Эксперты.

— Много экспертов. Это расследование поставит полицию на грань финансового краха. Да и междугородные звонки в Ки-Уэст заметно увеличивают расходную часть бюджета.

— Значит, к вам приезжают эксперты по просмотру фильмов и эксперты по съемочным площадкам.

— Да.

— И это означает…

— Это означает, что в нашем округе увеличится налог на собственность. Потому что у нас погостила группа богатых киношников, одного из которых убили.

— Если вы затребуете еще и театральных экспертов, придется делать вывод, что убийство совершено знатоком театра.

— Очень хорошо, Флетч. В этом случае, вы наверняка окажетесь ни при чем, поскольку никоим боком не связаны с театром.

В холле Голубого дома поднялся крик.

— Я не убивал Питермана. Вы бы могли прямо спросить об этом.

— Экспертов нам хватит с лихвой, мистер Флетчер. И я, конечно, выслушаю их мнение. Но продолжу поиск простого решения.

— Какого же?

— Если б я знала. Кто-то всадил нож в спину Стива Питермана. Согласна, произошло это при крайне необычных обстоятельствах. Но при этом удар ножа — далеко не редкость.

— Могу я чем-нибудь помочь?

— Да. Я бы хотела, чтобы в следующий раз вы позвонили мне.

Крики в холле усилились.

— Позвонить — не обещаю, но трубку возьму обязательно.

— Приятно было пообщаться с вами. Возможно, я сумею выбраться к вам.

— Почему бы и нет? Остальные-то уже в сборе.

— Я тебя убью!

Через биллиардную Флетч поспешил в холл.

Сай Коллер стоял на лестнице, глядя вниз.

На Джерри Литтлфорда, от которого его отделяло лишь несколько ступенек. Джерри был голый. В правой руке он держал кухонный нож для разделки мяса.

Мышцы его гибкого тела вибрировали от напряжения. Член стоял колом. Кожа блестела от пота. Он напоминал изготовившуюся к прыжку пантеру.

Флетч поневоле залюбовался им.

Коллер поднялся еще на одну ступеньку.

— Что вы со мной делаете? — вкрадчиво спросил Джерри.

— Джерри, ты слишком много работал. Тебе надо отдохнуть.

Сверху, облокотившись на ограждающий площадку второго этажа парапет, за ними наблюдал Джефф Маккензи. У Флетча сложилось впечатление, что у него не глаза, а объективы работающей кинокамеры, снимающей очередной эпизод.

На полу у лестницы лежали красные трусики Джерри.

— Нет, нет, — помотал головой Литтлфорд. — Дело не в этом. Я знаю, что не в этом. Я — черный. Вы все считаете меня черным.

Коллер нервно рассмеялся.

— Джерри, но ты действительно негр.

Вооруженная ножом рука метнулась к белым, толстым ногам Коллера. Тот отпрыгнул на следующую ступеньку. Его лицо тоже блестело от пота.

Миссис Лопес стояла в дверях столовой.

— Он взял мой нож, — пожаловалась она Флетчу.

— Скажи, Сай. Скажи. Назови меня «боем»[111].

— Я никогда не называл тебя «боем». И не собираюсь называть.

Новый выпад Джерри, шаг назад Коллера.

— Ты меня оскорбляешь.

— Я — двадцатисемилетний профессиональный актер! — прокричал Джерри.

— И хороший актер, — подчеркнул Коллер.

— Я — мужчина!

— Джерри, да кто с этим спорит. Если бы ты опустил нож. Отдай его Флетчеру…

— Джерри, — вмешался Флетч, — сегодня негоже угрожать кому-либо ножом. Возникают некоторые ассоциации. Вы понимаете, что я имею в виду?

Джерри круто повернулся к нему.

— Не зови меня «боем».

— Да кто зовет вас «боем»?

— Это мой самый лучший нож, — отметила миссис Лопес.

Сай Коллер рассмеялся.

— Ну, хватит, Джерри. Естественно, никто не будет предлагать тебе роль Робин Гуда из Шервудского леса.

— Меня всегда бьют.

— Только в кино, Джерри, — напомнил ему Коллер. — Ты высоко оплачиваемый профессиональный актер. Дома ты ездишь на «порше». И никто тебя не бьет.

— Черт побери!

На этот раз Коллер едва успел увернуться от ножа. Флетч услышал шаги Мокси по коридору второго этажа. Она появилась на площадке. В белых шортах и теннисных туфлях, синей спортивной рубашке. С красным платком на голове. В больших солнцезащитных очках. С неестественно яркой помадой на губах.

— Джерри, я больше не могу прыгать по ступенькам, — вырвалось у Коллера.

— О, Господи, — и Мокси двинулась вниз.

— Будь осторожна, — крикнул Флетч.

Мокси миновала Коллера и приблизилась к Джерри. Нож она словно не замечала. Обхватила пальцами стоящий пенис Джерри и потрясла его, словно руку при рукопожатии.

— Тебе надо думать совсем о другом, «бой»[112].

— Она назвала его «бой»! — воскликнул Коллер. — Она назвала его «бой»!

— А что, мне следовало назвать его девочкой? — осведомилась Мокси. — Держа в руке его член?

Миссис Лопес поднялась по лестнице, обошла Джерри, взяла из его руки нож.

— Мой лучший нож, — и прошествовала на кухню.

— Позовите, пожалуйста, миссис Литтлфорд, — крикнул ей вслед Флетч.

— Все они против меня, — пожаловался Джерри Мокси. — Видишь, что они со мной делают.

Мокси положила руки на его влажные, блестящие от пота плечи.

— Это кокаин, дорогой. Никто ничего тебе не делает. Все хорошо. Ты в полном порядке. И погода сегодня прекрасная.

— Это не кокаин. Они.

— Нет. все дело в белом порошке, который ты кладешь в нос, дорогой. Наркотики воздействуют на человеческий мозг. Ты слышал об этом?

Джерри пристально вглядывался в ноги Коллера. Белые, без единой царапины.

В холл вошла Стелла, с большим махровым полотенцем в руках.

— Джерри надо проветриться, — обратился к ней Флетч. — Почему бы вам не увести его на прогулку. А как дойдете до берега, благо мы на острове, толкните вашего мужа в воду. Купание только пойдет ему на пользу, — тут он заметил набухшие веки Стеллы. — Да и вам тоже.

— Проветриться надо мне, — Мокси спустилась с лестницы, посмотрела на Флетча. — Уведи меня отсюда.

— В таком виде? На тебя слетятся все мухи.

— Зато никто не будет таращиться на меня.

— Ты, похоже, шутишь.

На лестнице Стелла обтирала Джерри полотенцем.

— Может, им действительно поплавать? — задумчиво сказал Флетч, глядя на них.

— Кого это волнует? — Мокси взяла Флетча за руку.

— Не заплывайте далеко, — бросил Флетч через плечо супругам Литтлфорд.

По пути он заглянул в гостиную.

Эдит Хоуэлл и Фредерик Муни сидели бок о бок на кушетке. В руке она держала бокал с джином и тоником. Фредди, как обычно, отдавал предпочтение коньяку.

— Восстановление пьесы или фильма — шаг назад, — вещал Муни. — В последнее время часто приходилось этим заниматься, а зря. Мы должны уйти с дороги, чтобы молодые могли сотворить что-то новое.

— Но, Фредди, «Пора, господа, пора» был превосходным мюзиклом. И остается до сих пор.

— Пошли, — Флетч увлек Мокси к черному ходу. — Успеем полюбоваться закатом. Пройдем через двор Лопесов.

Глава 17

— Выходит, что подсознательно Джерри Литтлфорд желает резать людей ножом.

Они неторопливо шагали по Уайтхед-стрит.

— Ерунда, — отмахнулась Мокси. — Забудь об этом.

— Обычная домашняя склока? А мне показалось, что дело куда серьезнее.

— Никогда нельзя верить актеру. Он играет и в жизни, и на сцене.

— Ты ведь тоже актриса.

— Я лгу, сказал лжец, — усмехнулась Мокси. — Жаль, конечно, что он постоянно нюхает эту дрянь.

— То есть ты бы хотела, чтобы он нюхал ее в определенные периоды времени?

— Конечно. К примеру, перед съемкой эпизода, где он играет рассерженного человека. На кокаине он может напугать кого угодно.

— Это я уже видел. Но он не играл, не так ли? Это его организм реагировал на прием наркотика, так?

— Кино — это наркотик, Флетчер. Как и все искусство. Искажение перспективы. Обострение чувств. Но в обычных эпизодах кокаин только мешает. Заставляет переигрывать.

— А ты балуешься наркотиками, Мокси? Хотя бы для «сердитых» сцен?

— Разумеется, нет. У меня больше актерского таланта. — Она посмотрела на большой рекламный щит на противоположной стороне улицы. — Так хочется зайти туда. Посмотреть на спальню Хемингуэя. Комнату, где он писал. Второго такого писателя нет.

— Мокси, ты думаешь, что люди творческие живут по своим, особым нормам?

— Конечно. Талант — он всегда одинок, а потому и нормы для него особенные.

— Твой отец высказался сегодня в том же духе. Насчет того, что на первое место ставятся обязательства перед талантом. Мы говорили о его взаимоотношениях с тобой и, полагаю, с твоей матерью. Он сказал: «Многие могут поиметь женщину и зачать ребенка. Редко кому удается овладеть миром и творить для него чудеса».

— Милый О-би. Всегда умел блеснуть изящной фразой, — она помолчала. — По-моему, он прав.

— Разные правила для разных людей… Как такое возможно?

— А что тебя удивляет, Флетч? В доме ты сказал, что я не могу выйти погулять — это небезопасно. Я вот хочу, но не могу пойти в дом Хемингуэя. Хотела бы я совмещать в себе творца и бизнесмена. Тогда бы мне не пришлось перепоручать мои дела таким вот Стивам Питерманам, — она остановилась, повернулась к Флетчу. — Посмотри на меня.

— Не могу, — Флетч закрыл глаза свободной рукой, отгораживаясь от килограммов румян, пудры, помады, покрывающих лицо Мокси, от огромных солнцезащитных очков. — Ужасное зрелище.

— Я стою на улице Ки-Уэст, — продолжила Мокси. — Прекрасного города, который живет сам и дает жить другим. Но, как ты, наверное, уже заметил, я должна стоять здесь, соблюдая иные правила.

— Убили же человека.

И Флетч двинулся дальше.

— Разумеется. — Мокси вновь пристроилась рядом. На перекрестке заходящее солнце осветило их лица. — По существу все сводится к энергетическому балансу. Откуда берется творческая энергия? Если она есть, как распорядиться ею наилучшим образом? Если она истощается, как ее восстановить? Это проблема. К тому же наличие этой энергии накладывает новые обязательства. Как говорил Фредди, первостепенные обязательства. А за все отвечать невозможно. Шеф-повар не выносит очистки из кухни. Дня на это не хватит. Ни у кого нет такого запаса энергии.

Рука в руке, они шли по затененной пальмами Уайтхед-стрит.

Потом она отпустила руку Флетча.

— Я знаю твой следующий вопрос, — голос звучал, как у маленькой девочки. — Ты хочешь спросить, включают ли особые нормы, применимые к людям творческим, право убивать?

— Только не плачь. Размоешь косметику.

— Я не убивала Стива Питермана, — твердо заявила Мокси. — И для меня важно, поверишь ты мне или нет.

— Я знаю, — кивнул Флетч.

— Однако! — воскликнула Мокси. — С чего такая толпа?

— Закат.

Сотни людей собрались на набережной. Расположившись на приличном расстоянии друг от друга, их развлекали рок-группа, оркестр народной музыки, струнный квартет. Тут же жонглер подкидывал и ловил апельсины. Акробаты подбрасывали друг друга в воздух. Мужчина, одетый как Чарли Чаплин, веселил народ, имитируя походку знаменитого комика. Скромного вида молодой человек проповедовал Слово Господне. Другой молодой человек, в коричневой рубашке, со свастикой на нарукавной повязке, призывал к расовой дискриминации. Третий, пародируя двух первых, убеждал поклоняться консервированной фасоли. Каждый не мог пожаловаться на отсутствие слушателей.

За водной гладью большое красное солнце медленно скатывалось в Мексиканский залив.

Люди находились в непрерывном хаотическом движении, собирались в группы, расходились, переглядывались, смеялись, слушали друг друга, фотографировались. Флорида-Кис протянулась на сто миль от материка, словно вымя, из которого цедились сливки, молоко и грязь со всего континента. Артисты, художники, музыканты. Люди всех возрастов, компании, пары, одиночки. Семьи с детьми и без оных, дипломированные специалисты и рабочий класс, безработные, отдыхающие, пенсионеры. Наркоманы и пушеры[113], золотая молодежь и отбросы общества.

— Да тут прямо-таки показ мод, — не переставала удивляться Мокси.

Действительно, разнообразие нарядов поражало. Лохмотья и изящные платья, костюмы от лучших портных и бикини, дешевые побрякушки и королевские драгоценности.

— Кто бы говорил, — Флетч насмешливо глянул на солнцезащитные очки Мокси.

— Столько людей пришли сюда ради заката, — она покачала головой.

— Такое случается каждый вечер, — заверил ее Флетч. — Даже в облачные дни.

— Ничего себе событие. Кому-то пора подсуетиться и начать продавать билеты. Я не шучу. Представь себе, какие надо приложить усилия, чтобы собрать столько зрителей в театре.

Они лавировали среди толпы, слушали музыкантов, смотрели на актеров, пока не нашли свободного местечка на парапете. Сели, свесив ноги над водой.

— Вот она, реальная жизнь, — вздохнула Мокси.

— Кстати, кто был продюсером «Безумия летней ночи»? — неожиданно спросил Флетч.

— Стив Питерман.

— Кажется, ты называла его иначе. Исполнительным продюсером или как-то еще.

— Возможно. Видишь ли, был другой продюсер. Толкотт Кросс. Я никогда его не видела. Он сделал все, что от него требовалось. Всю подготовительную работу. Подбор состава, съемочной площадки, заключение контрактов.

— И где он сейчас?

— Наверное, в Лос-Анджелесе. Он живет в Голливуд-Хиллз. А на время съемок Стив намеревался взять обязанности продюсера на себя. Находиться здесь и руководить.

— Кто из них нанял Джеффа Маккензи, а кто — Сая Коллера?

— Кросс нанял Маккензи. Питерман его уволил.

— И Питерман нанял Коллера?

— Да.

— Значит, у Питермана больше власти, чем у Кросса?

Получается, что один из сопродюсеров важнее второго?

— Именно так. Кросса, по существу, тоже наняли на работу. Поручили ему всю черновую работу, которой не хотел заниматься Питерман, А может, у него не было времени.

— Кроссу причитается доля прибыли?

— Скорее всего. Но, возможно, не такая большая, как… получил бы Стив.

Девушка, сидящая на парапете неподалеку, в обрезанных по колено джинсах, неотрывно смотрела на Мокси.

— А каким образом Стив Питерман, продюсер твоего фильма, оказался главнее своего сопродюсера, этого Кросса?

— В нашем деле все определяется одним словом. И слово это — банк. Откуда капают денежки.

— Понятно. Об этом, собствено, я и спрашиваю. Продюсер — это человек, который находит средства для финансирования фильма, так?

— Круг забот продюсера значительно шире.

Девушка в обрезанных джинсах толкнула локтем своего соседа и что-то зашептала ему.

— Но деньги на финансирование «Безумия летней ночи» добыл Стив Питерман?

— Да. Получил их от «Джампинг коу продакшн, Инс»[114].

— А что это такое?

— Независимая компания. Созданная для того, чтобы вкладывать деньги в фильмы. Их полным-полно.

— Прости, пожалуйста, но я слышу о ней впервые. И много она финансировала фильмов?

— Полагаю, что нет. Скорее всего, она только обеспечила запуск еще нескольких фильмов. Я не знаю, Флетч. Вполне возможно, что она создана группой дантистов, решивших вложить свои капиталы в кино. А может, это дочерняя компания «Интернейшнл телефоун энд телеграф»[115]. Понятия не имею.

Половина большого красного солнца уже «погрузилась» в воду. На середину бухты выплыл черный, словно сошедший со страниц старинной книги, шлюп.

— И тебе без разницы, кто платит за твой фильм? — Мокси вызывала все больший интерес у группы молодежи. — Ты же говорила, что деньги — самое важное…

Мокси вздохнула.

— Деньги добывал Стив Питерман.

Последний краешек солнца исчез. Со шлюпа «Провиденс»[116] донесся грохот орудийного выстрела. Звездно-полосатый флаг заскользил вниз.

Зрители на набережной ответили радостными криками. В Ки-Уэст объявили о наступлении вечера. Флетч вскочил на ноги.

— Пора домой.

— Но, Флетч, после захода солнца тут еще красивее. Давай полюбуемся розовыми облаками.

— Облаков сегодня нет.

Мокси посмотрела на небо.

— Ты прав. Поднялась и молодежь.

— Пошли, — повторил Флетч. Будем идти медленно. Часто оглядываясь, — Мокси неохотно встала. — Этот закат — не последний.

Девушка в обрезанных джинсах остановилась перед Мокси.

— Я знаю, чего вы добиваетесь.

Ее приятели выстроились полукругом за спиной девушки.

Мокси молча придвинулась к Флетчу, взяла его за руку.

— Вы пытаетесь выглядеть как Мокси Муни, — и девушка рассмеялась.

— Как раз наоборот, — ответила Мокси. Рассмеялись и приятели девушки.

— Это точно, — пробасил один.

— Мокси обходится без всей этой косметики, — подтвердила девушка.

— Правда? — удивилась Мокси.

— Она и так прекрасна. Ей не нужны ни помада, ни румяна.

— Вы ее видели?

— Нет. Она где-то в Ки-Уэст.

— На Сток-Айленде, — уверенно заявил другой юноша. — Под охраной.

— Она кого-то убила, — вставила девушка.

Рука Мокси обвила талию Флетча.

— Вы действительно думаете, что Мокси Муни кого-то убила?

— Почему нет? — пожал плечами один из парней.

— А вы кто — ее двойник? — спросила вторая девушка.

— Я хочу ее увидеть, — воскликнула девушка в обрезанных джинсах. — И обязательно увижу.

— Удачи вам, — и Флетч увлек Мокси от молодежной компании.

— Вы и впрямь похожи на нее, — крикнула вслед девушка в обрезанных джинсах.

— Благодарю, — с кривой усмешкой откликнулась Мокси.

Они возвращались по Уайтхед-стрит. Небо еще освещали отблески заката.

— Знаешь, я получил истинное удовольствие от сегодняшнего разговора с твоим отцом, — голос Флетча звучал нарочито весело.

— Он тебе нравится, так?

— Я им восхищаюсь.

— Полагаю, он очень умен.

— Он такой забавный.

— После десятилетий, проведенных на сцене или перед камерой, он произносит каждую фразу так, словно она написана специально для него. Если он говорит «Доброе утро», слушающий не может не поверить, что утро и правда доброе, словно никогда раньше не слышал такого словосочетания.

— Как получилось, что он вдруг почтил тебя своим вниманием?

— Ничем он меня не почтил. Просто сел мне на шею. Вероятно, не смог найти работу. Больше он никому не нужен.

— Он позвонил тебе, написал, как-то сообщил, что хочет побыть с тобой?

— Разумеется, нет. Просто обосновался в моей нью-йоркской квартире. Я этого даже не знала. Он уже жил там, когда я приехала в Нью-Йорк несколько недель тому назад, чтобы поговорить со Стивом Питерманом. Везде валялись его одежда и бутылки. Он же сидел перед телевизором, напившись до полусмерти. Смотрел мультфильмы. Мне пришлось укладывать его в постель.

— О Господи, — ахнул Флетч. — Фредерик Муни, смотрящий мультфильмы по телевизору.

— Я и так была расстроена. Ругалась по телефону, пытаясь найти Стива.

— Ты давала ему ключ от квартиры?

— Нет. Он никогда у меня не был.

— Как же он попал в квартиру?

— Ключ он взял у швейцара. В конце концов, он же Фредерик Муни.

— Я это уже где-то слышал.

— Все знают, что он — мой отец. Я никогда не говорила швейцару, что ключ ему давать нельзя. Что еще он мог сделать? Оставить легендарного гения слоняться по вестибюлю?

— Другие правила, — покачал головой Флетч. — Может, тебе покажется это, странным, Мокси, но я чертовски рад знакомству и общению с твоим отцом. Мне с ним интересно. Видеть его, говорить с ним. Пусть даже он и путает меня с трупом.

— Ты — не труп, Флетч, — Мокси погладила его по руке. — Пока еще нет. Разумеется, если ты будешь в темноте подсовывать мне на подпись какие-то документы…

— Подумать страшно, сколько ролей он сыграл.

— Мне пришлось привезти его сюда. Что еще мне оставалось? Не могла же я бросить его в Нью-Йорке.

— Ты запаковала его в чемодан и всунула в самолет?

— Он устроил бесплатный концерт в салоне первого класса. Пропустив, естественно, пару-тройку стаканчиков. Там была девочка, лет двенадцати. Он начал рассказывать ей историю Пигмалиона. Привлек всеобщее внимание, копируя Элизу Дулитл. Начал играть все роли. Генри Хиггинса, отца. Потом спел все песни из мюзикла «Моя прекрасная леди». Люди стояли в проходах. Пришли даже из другого салона.

— Великолепно.

— Это же безумие! — воскликнула Мокси.

— Да, безумие. Но маленькая девочка никогда не забудет это представление. Как и остальные пассажиры. Фредерик Муни, играющий пьесу Шоу на высоте девять тысяч метров.

— Безумие! Безумие! Безумие!

— А мне нравится.

— Нарушение правил безопасности. Столько людей в проходах. Самолет — не сцена.

— Талант не подчиняется привычным правилам.

— Он — пьянчуга. Сумасшедший пьянчуга.

— Но ты его любишь.

— Естественно. Иначе и быть не может.

Глава 18

На обед в Голубом доме подали густую рыбную похлебку, жареное мясо и лимонный кекс. Миссис Лопес постаралась на славу.

Перед обедом она сказала Флетчу, что ему несколько раз звонили из «Глоубел кейбл ньюс» и просили связаться с ними. Флетч поблагодарил ее, но перезванивать не стал.

— И все же ты моя плоть, моя кровь, моя дочь… — продекламировал за столом Фредерик Муни, обращаясь к Мокси.

— О, нет, — простонала она. — Опять Лир.

— Фредди большой поклонник старого короля, — вставила Эдит Хоуэлл.

— А вы, мадам, пустомеля.

— Я знал, что у Дэна Бакли какие-то трения со Стивом Питерманом, — поделился своими раздумьями Сай Коллер. — Бакли дулся на Питермана… — и Коллер вновь изложил свою версию убийства, добавив, что Питерман, возможно, втянул Бакли в какую-то противозаконную авантюру.

Мокси промолчала.

— Мардж Питерман, — вступила в разговор Стелла Литтлфорд, нервно поглядывая на своего мужа. После купания Джерри попритих, не произносил ни слова да изредка улыбался. — Женщины иной раз решаются на отчаянные поступки, если не могут получить развода. Они уж сколько лет женаты. Десять, не меньше. А я впервые увидела Мардж Питерман вместе с мужем. Я даже не знала, что существует Мардж Питерман. И все эти годы Питерман мотался по свету, спал с кем-то еще, делал все, что ему вздумается…

— Так ли это? — прервал ее Флетч. — Мокси, Питерман частенько затаскивал женщин в свою постель?

— Стива интересовало только одно — деньги, — ответила Мокси. — И разговоры, разговоры, разговоры. О деньгах.

— Если жену постоянно задвигают в угол, ей, в конце концов это надоедает, — гнула свое Стелла. — Сколько можно слышать, что ты — никто и ничто. Пустое место. Поневоле озвереешь, когда тебе только и говорят, сделай то, сделай это, а стоит открыть рот, осекают — молчи и не рыпайся. А там уж недалеко и до убийства.

— Питермана убила Стелла, — Джерри хихикнул. — Из уважения к его жене.

Стелла покраснела.

— А почему Мардж Питерман приехала на съемки? Она же никогда не показывалась рядом с мужем. Насколько я понимаю, они не собирались куда-либо на уик-энд. У Питермана не было ни единой свободной минуты. Мы должны были снимать и снимать, безо всякого перерыва.

— Если я вас правильно понял, Стелла, — вмешался Флетч, — вы предполагаете, что Мардж Питерман появилась на съемочной площадке, чтобы убить своего мужа?

— Совершенно верно.

— Кто-нибудь знал заранее о ее приезде? — Флетч оглядел сидящих за столом.

— Не думаю, что ее ждали, — заметил Сай Коллер. — Когда начинаются съемки, режиссеры, во всяком случае, большинство из нас, предпочитают обходиться без жен, — он бросил короткий взгляд на Джеффа Маккензи. — Посторонние люди, — снова короткий взгляд, на этот раз на Фредерика Муни, который сидел, пьяно уставившись в пустую тарелку. Затем Сай посмотрел на Стеллу Литтлфорд. — И потом, жены отвлекают. Съемки — тяжелая работа. Эмоции, чувства, взаимоотношения с людьми. А тут еще жены или, того хуже, мужья. Вмешиваются в творческий процесс своими советами, пудрят мозги актерам… Ах, что это за прыщик у тебя под носом. Скажи Саю Коллеру, что эпизод не получится, если не начать его звонкой фразой… Режиссеру прибавляется хлопот… — Сай Коллер рассмеялся. — Не собирался воспользоваться столь простым вопросом, чтобы оседлать любимого конька. Нет, — он повернулся к Флетчу. — Не думаю, что Мардж Питерман ждали на съемках. Полагаю, Питерман, как и я, думал только о фильме. От своей жены я откупился поездкой в Бельгию. Если бы Стив знал, что его жена намерена приехать, он, скорее всего, попросил ее этого не делать.

— И она осталась бы дома, коротая время без мужа, — бросила Стелла.

— Она могла утешиться, поглаживая свою шиншиллу, — добавила Эдит Хоуэлл.

— Однако на этот раз Мардж Питерман не осталась дома, — продолжила Стелла. — Она приехала на съемочную площадку и зарезала этого мерзавца.

Джерри чихнул.

— Так где она была во время записи «Шоу Дэна Бакли»? — в голосе Стеллы звучали прокурорские нотки.

— Со мной, — ответил Флетч.

— А кто вы такой, черт побери?

— Никто.

— Он — наш хозяин, — пояснила Эдит Хоуэлл. — Налейте мне, пожалуйста, вина.

— А где она была потом? Я нашла ее за трейлерами.

— Со мной, — уточнил Флетч.

— У меня создалось впечатление, что она пряталась, — не унималась Стелла.

— Решено, — Джерри Литтлфорд положил на стол нож и вилку. — Стелла убила Стива Питермана и, таким образом, приблизила час, когда женщины станут равными мужчинам.

Муни сидел с закрытыми глазами, голова его то и дело падала на грудь, но он продолжал есть. Он дремал во время обеда.

— Инвесторы, — прервал затянувшуюся паузу Джефф Маккензи.

— Да, да, — покивала Мокси. — Давайте взглянем на ситуации с точки зрения инвесторов.

Маккензи насупился. Как и все молчаливые люди, он полагал, что его должны слушать, раз уж он решился заговорить. Подождал, пока на нем скрестятся все взгляды, затем продолжил.

— Я долго об этом думал. Кто более всего желал смерти Питермана? Он делал все, чтобы погубить фильм. Компания наняла первоклассного режиссера — меня. Я согласился на эту работу лишь при условии, что получу полное право менять сценарий, если сочту это необходимым. Я работал над сценарием не один месяц. Мы с женой пролетели полсвета. Я провел в Калифорнии всего неделю, обсуждая с Толкоттом Кроссом мои поправки к сценарию. Он одобрил все, что я хотел сделать. Разумеется, иначе и быть не могло. Он же профессионал. Я прилетел сюда, в этот американский туристский рай…

— Полагаю, он так называет Флориду, — шепнул Флетч Мокси.

— …и тут появляется этот Питерман. Слон забрел в посудную лавку и начал все рушить.

Лицо Сая Коллера побагровело от прилива крови.

— Ты хочешь сказать, что он тебя уволил.

— Именно так, чтобы нанять второсортного, вышедшего в тираж, режиссера, — Маккензи ткнул пальцем в своего коллегу, — который начал снимать фильм по первоначальному, никчемному сценарию.

— Извините, но я вынужден вас покинуть, — Сай Коллер приподнялся.

— Перестаньте, Джефф, — воскликнула Эдит Хоуэлл, одной рукой удерживая Коллера, — Будьте справедливы. Вы стали жертвой ужасной трагедии. Ваша жена погибла. Естественно, вы не могли продолжать работу над…

— Я не привык к вашей стране, — Маккензи покачал головой. — И, надеюсь, никогда не привыкну. Если что-то подобное случается там, откуда я прилетел, в Австралии всегда находится возможность сделать перерыв, чтобы человек мог прийти в себя.

— Это же чушь, Маккензи, — не удержался Джерри Литтлфорд. — После смерти жены вы уже не могли ставить фильм. Да и сейчас не можете. Так?

Маккензи одарил Джерри яростным взглядом.

— Вот что я скажу тебе, сынок. У тебя был единственный шанс — экранизация моего сценария. В моей постановке. А с этим… — он махнул рукой в сторону Коллера, — вы с треском провалитесь.

Флетч смотрел на Мокси. В ее взгляде ясно читалась уже слышанная им фраза: «Два режиссера под одной крышей — все равно, что две женщины на приеме в одинаковых платьях».

— Как такое могло случиться? — спросил Маккензи, бросив нож на тарелку. — На следующий день после смерти моей жены съемок не было. Но в тот же день по команде Стива Питермана прилетел этот режиссер-неудачник, — вновь рука Маккензи метнулась в сторону Коллера. И тут же его назначили режиссером «Безумия летней ночи». Мой сценарий бросили в корзину, а день спустя он начал ставить фильм по той куче мусора, что называлась первоначальным сценарием. Даже не подождал, пока пройдут похороны.

— Я все знаю, Джефф, — кивнула Мокси. — Я говорила об этом со Стивом. Убеждала его, что так делать нельзя. Старалась уговорить его отложить съемки на несколько дней…

— Прежде всего, это неприлично, — Маккензи словно и не слышал ее. — Моя жена — дама, она заслуживала хоть каплю уважения.

— Несомненно, заслуживала, — быстро вставила Эдит Хоуэлл. — Жаль, что мы не познакомились с ней поближе.

— Но вы можете догадаться, что сказал мне Стив. Каждый день стоит тысяч и тысяч долларов. Простой съемочной группы нам не по карману.

— Простой, — горько усмехнулся Маккензи. — Речь идет об уважении к мертвым.

— Стив показал мне цифры, — продолжила Мокси. — Заявил, что инвесторы поднимут дикий вой, если съемки прервутся на несколько дней.

— Вот-вот, — покивал Маккензи. — Инвесторы. Может, у ваших инвесторов оказалось больше ума, чем предполагал Питерман. Может, в стародавние времена в Голливуде была в ходу поговорка: «Инвесторам не нужен хороший фильм, они ждут его в четверг». Но в наши дни фильмы обходятся дорого. И, исходя из собственного опыта, я могу сказать, что инвесторам нужен фильм, который принесет прибыль, а не тот, что дешевле выбросить на свалку.

Коллер то краснел, то бледнел от переполнявшей его ярости.

— Скажи мне, Маккензи, если ты думал, что «Безумие летней ночи» — полное дерьмо, как получилось, что ты согласился ставить этот фильм?

— Ты же не рассчитываешь услышать от меня правду? — последовал ответ.

Коллер всплеснул руками.

— Сейчас я и не знаю, на что рассчитывать.

— Это был мой шанс снять фильм в Америке. Я думал, что смогу сделать из говна конфетку. И сделал бы, — он откинулся на спинку стула. Миссис Лопес уже убирала грязные тарелки. — Будь я инвестором «Безумия летней ночи» и узнай, что творится на съемочной площадке, я бы быстренько избавился от Стива Питермана. Мерзавец того заслуживал.

— Но на площадке никого не было, Джефф, — напомнил ему Джерри Литтлфорд. — За исключением съемочной группы.

— Как бы не так, — покачал головой Маккензи. — А представители прессы? Наемный убийца вполне мог сойти за одного из них.

— Опять камешек в мой огород, — вздохнул Флетч.

— Вы — представитель прессы? — повернулся к нему Маккензи. — Я не смог найти в этом доме пишущей машинки. Искал ее весь день. А в вашей комнате нет ни блокнота, ни карандаша, ни камеры…

— Точно подмечено.

— Так что вы тогда делали на съемочной площадке? — Маккензи поставил вопрос ребром.

— Попасть туда не составляло большого труда, тут я с вами согласен. Если кто-то очень этого хотел, он бы своего добился. Но… все равно пришлось бы показывать хоть какое-то удостоверение.

И тут Коллера прорвало.

— Маккензи, да ты просто мешок с дерьмом. Пока ты снял три маленьких, паршивеньких фильма, снял черт знает где, в тьму-таракани, безо всякого напряжения, когда тебя не ограничивали ни временем, ни деньгами. Да кто их видел за пределами Австралии? Всех американцев и европейцев, посмотревших их, можно уместить в одном микроавтобусе. Да и то останутся свободные места. А вдруг ты начинаешь изображать Господа Бога. Великий Мастер. Слушай сюда, я снял больше фильмов, чем ты просмотрел за всю свою жизнь. Ты знаешь сколько фильмов на моем счету? Тридцать восемь! Да, пять последних не удались. Но ты-то сделал всего три! Черт, да моя жена разбирается в режиссуре лучше тебя, а она знает о ней только из моих разговоров. И некоторые мои фильмы куда лучше твоих. А снимая ночные сцены в «Безумии летней ночи», я оставляю достаточно света, чтобы зрители могли видеть, что происходит. В твоем последнем фильме экран был такой темный, что зрители не различали прохода между рядами, если хотели уйти до окончания сеанса, — Коллер глубоко вздохнул. — И не след тебе задирать нос только потому, что тебя принимают здесь, как своего.

Маккензи не отреагировал на столь длинный монолог Коллера. Он ел лимонный кекс.

— А куда поехал Джон Мид? — разряжая атмосферу, спросила Эдит Хоуэлл. — Флетч, вы говорили, что он отлучился по какому-то делу.

— Да, решил на часок слетать в Нью-Йорк.

— В Нью-Йорк? — воскликнула Эдит. — На часок? Но до Нью-Йорка две тысячи миль!

— Да, Мокси попросила его об одной услуге. Он вернется этой ночью, Джон сказал, что для Мокси он готов на все.

— Мистер Маккензи, — пробасил Фредерик Муни, — мистер Питеркин говорил мне, что вы собираетесь снимать фильм по комедии Вильяма Шекспира «Сон в летнюю ночь».

Сидящие за столом изумленно переглянулись.

— О-би, — подала голос Мокси.

— Если так, — Муни смотрел на Сая Коллера, — я буду вам очень признателен, получив в нем роль, пусть и маленькую…

Джерри Литтлфорд хихикнул.

— Не Оберона[117], разумеется. Я уже не так крепко стою на ногах. Но на роль Тезея[118] я мог бы претендовать. Я уже играл ее, знаете ли. И еще одна роль всегда мне очень нравилась. Я давно хотел сыграть Фелострата[119].

— Довольно, О-би. Хватит.

— Что ж, дочь моя, похоже, в наши дни я больше никому не нужен. Правда, в последние годы мои менеджеры сильно подняли цену моего таланта. Я бы не стал платить себе такие деньги, а вот людям приходится. Но я уверен, что о маленькой роли можно договориться и напрямую. Мистер Маккензи, — Фредерик Муни улыбнулся Саю Коллеру, — вам повезло, знаете ли. Все обязательства по предыдущему контракту я уже выполнил, а до следующего еще есть время.

— Черт побери! — взвилась Мокси. — Не пора бы примириться с мыслью, что ты на заслуженном отдыхе, — она отодвинула стул. — Положен на полку! Засунут на чердак!

— Мокси, — одернул ее Флетч.

Она вскочила, едва не опрокинув стул.

— А может, тебе пора составить компанию мамаше? Ты же упек ее в дурдом. Теперь отправляйся туда сам. По-моему, самое время.

И пулей вылетела из столовой.

— Финал она всегда играет на подъеме, — прокомментировала Стелла. — Интересно посмотреть, сколь драматично выглядит ее отход ко сну.

— На этот раз она даже не хлопнула дверью, — заметил Джерри.

— Это хорошо, — Сай Коллер смотрел на то место, где только что сидела Мокси, — она создала эффект захлопнувшейся двери, не хлопнув ею.

— О чем вы говорите? — полюбопытствовал Флетч. — В столовой нет двери.

— Дверь есть всегда, — ответил Сай Коллер. — В вашем сознании.

— Я огорчил дочь, — Фредерик Муни печально покачал головой. — Она не может свыкнуться с мыслью, что я могу играть эпизодические роли. Она забыла, а может, и не знала, кого мне приходилось играть, чтобы удержаться на плаву.

— Как насчет кофе? — спросил Флетч. Миссис Лопес внесла большой кофейник.

— Опять звонили из «Глоубел кейбл ньюс», — сказала она, наливая кофе Флетчу. — Некий мистер Феннелли. Я обещала сообщить вам.

— Благодарю, — Флетч улыбнулся оставшимся за столом. — Пока я ничем не могу их порадовать.

Глава 19

После обеда Флетч нашел Джеффри Маккензи в биллиардной. Тот играл сам с собой.

Пока Флетч выбирал кий, Джефф установил шары. Игра уже подходила к концу, когда Маккензи заговорил.

— Извините. За обедом я был не на высоте. Вел себя, как юная леди, не приглашенная на пикник.

— Не корите себя. Вы сказали лишь то, что считали необходимым.

— Но теперь вы, янки, будете думать Бог знает что о нас, осси.

— Наше отношение к вам не изменится. Мы вас любили и будем любить, — Флетч промазал, а Маккензи уложил два шара подряд.

— К тому же, вы отличные спортсмены, — Флетч опять ударил неудачно: шар остановился прямо перед лузой. — Но скажите мне, вы действительно думаете, что кто-то из «Джампинг коу продакшн» мог убить Питермана, или сказали это лишь для того, чтобы поддеть Коллера?

Маккензи воспользовался ошибкой Флетча и одним ударом положил в лузу два шара.

— Не знаю, — пробурчал австралиец. — Коллер был хорошим режиссером, пока не растратил свой талант на всякую ерунду. Теперь он готов снимать даже по плохому сценарию, лишь бы ему платили. Обидно, что он это понимает. А Питерман уж точно все портил. И получил по заслугам.

Увидев, что Флетч поставил кий на подставку, Маккензи продолжал играть сам, пока на зеленом сукне не остался один шар.

— Вы думаете, что Питерман сознательно губил фильм?

— Я не могу найти причины. Никому не нравится терять деньги, — Маккензи положил кий на стол. — Но, по моему разумению, едва ли кто мог причинить больше вреда, чем Питерман.

— Хотите выпить? — спросил Флетч. — Есть плохое американское пиво.

— Я привез с собой несколько сценариев. Пойду, поработаю над ними. Почему-то мне кажется, что сегодня Коллер не захочет общаться со мной.

Глава 20

Эдит Хоуэлл и Сай Коллер сидели во дворе. Каждый держал в руке большой бокал шотландского с содовой.

— Вы знаете, что Фредди опять куда-то ушел? — этим вопросом встретила Флетча Эдит Хоуэлл.

— В Ки-Уэст есть, где поразвлечься.

— Он — как кот. Думаешь, что он в доме, а его и след простыл.

— Ему нравится общаться с людьми. Вы за него тревожитесь?

— За Фредди? Упаси Бог. У него же миллионы.

Флетч-то полагал, что прогулки Фредди никоим образом не связаны с его богатством или бедностью, но не стал развивать эту тему.

— Долларов?

— Десятки миллионов. Это я знаю наверняка.

Флетч покачал головой.

— А я почему-то думал, что он разорен. И Мокси, насколько я знаю, придерживается того же мнения.

— Десятки миллионов, — повторила Эдит. — Я знаю, о чем говорю. У меня есть друзья, которые тесно знакомы с друзьями Фредди. Так что сведения верные. Его миллионы разбросаны по всему миру.

— Какая жалость, что вы не можете запустить свои жадные пальчики в его сокровищницу, Эдит, — хохотнул Коллер.

— Я пытаюсь, дорогой, пытаюсь. Вы же слышали, как он просил эпизодическую роль в фильме, который никто и не собирался снимать? Бедняжка. Он нуждается в уходе.

— Он свихнулся от беспробудного пьянства, — выставил диагноз Сай Коллер.

— А мне кажется, что общаться с ним интересно, — заметил Флетч.

— Потому что вы с ним никогда не общались, — отрезала Эдит. — Общение с Фредди все равно, что редкая болезнь. Интерес быстро остывает, а остается только боль.

Сай Коллер рассмеялся.

— Но ты, похоже, согласна терпеть эту боль. Ради миллионов.

— Лишь короткое время, дорогой. Все-таки печень Фредди сработана не из молибдена.

Глава 21

— Ну, что ж, дорогие мои, — Эдит Хоуэлл встала. — Не говорят только мертвые да спящие, — последние две минуты все действительно молчали. — А потому мне пора на боковую.

После того, как за ней закрылась дверь, Сай Коллер отпил из бокала.

— Нет ничего лучше, чем бокал виски перед сном.

— У вас был тяжелый день, — посочувствовал Флетч. — Сначала актер угрожал вам ножом. Потом обругал коллега.

— Такова режиссерская жизнь, — Сай Коллер рассмеялся. — Режиссер — что отец многочисленного потомства, причем дети его явно не в себе и постоянно теряют контакт с реальностью. За эту нелегкую ношу нам и платят, хотя и меньше, чем следовало бы.

— Полагаю, мне надо сказать вам, что полиции известно о вашей драке с Питерманом. Три года тому назад. У одного лос-анджелесского ресторана.

— Правда? А как вы об этом узнали?

— Из сегодняшнего разговора с Роз Начман. Вы помните, она руководит расследованием убийства Стива Питермана. Позвонила сама. Обвинила меня в том, что я умыкнул всех подозреваемых.

— И я в их числе? — Коллер потер подбородок. — Не может быть.

— Но почему?

— С какой стати мне лишать себя работы? После смерти Питермана продолжение съемок «Безумия летней ночи» — большой вопрос.

— То есть вы опасаетесь, что не сумеете закончить картину?

— Только Питерман и верил, что у этого фильма есть будущее.

— А вы?

— Честно говоря, нет. Питерман дал мне сценарий и велел снимать, не отступая от него ни на шаг.

— А сценарий Маккензи вы не читали?

— Нет. Питерман сказал, что это куча говна.

— Вы думаете, это так?

— Пожалуй, что нет. Но не мог же я просить показать мне сценарий Маккензи, а тем паче снимать по нему, ясно понимая, что он имеет полное право подать на Питермана в суд. Вы не шибко разбираетесь в наших делах, так?

— Совсем не разбираюсь.

— Представляете, каково нам делать карьеру, если каждые шесть месяцев приходится искать новую работу.

— И найти ее — самое трудное.

— Повторюсь, такова режиссерская жизнь. И актерская. Да и у всех остальных то же самое. Сплошная нервотрепка.

— А разве невозможно через какое-то время стать богатым и знаменитым? Чтобы выбирать самому?

— Такое случается редко. Зарабатываешь кучу денег, но тратишь полторы кучи. Это же непрерывная гонка. Надо держаться на гребне волны. Чем больше денег ты зарабатываешь, тем больше приходится их тратить для поддержания образа, так что вместо того, чтобы богатеть, обычно все глубже залезаешь в долги.

На деревьях у забора о чем-то сплетничали ночные птицы.

— Полиция полагает, что вы подрались из-за женщины.

— Неужели? Наверное, так записано в наших показаниях.

— Вы выволокли его из ресторана и едва не задушили на тротуаре.

— Да, — вздохнул Коллер. — Эту сцену я вспоминаю с удовольствием.

— Роскошная, видать, была женщина.

— Хотелось бы мне познакомиться с женщиной, ради которой я смог бы задушить человека, — Коллер закурил. — Если не ошибаюсь, вы хотели бы знать, почему я душил Стива Питермана?

— Из чистого любопытства, — подтвердил Флетч. — Вас возмутил телефонный счет за разговоры, которые он вел с вашего аппарата?

Коллер отпил виски.

— Хоть маленькая, да радость. Три года тому назад я его едва не задушил. И это полностью снимает с меня подозрения в убийстве.

Флетч ждал продолжения. В темноте светился лишь кончик сигареты Коллера.

— Я поймал его на подлоге. Мне это, мягко говоря, не понравилось. Я просто рассвирепел. Питерман был не первым, отрабатывающим эту схему. Да и в дальнейшем у него найдутся последователи. Но в данном случае дело касалось и меня. Он собирал деньги на съемки фильма, который никто и не собирался снимать. Каким-то образом у него в руках оказались несколько страниц текста, называемых киносценарием. История о латиноамериканском правителе, его дочери, священнике и революционере. Короче, дерьмо. Любой, кто хоть что-то понимал в кинобизнесе, сразу бы увидел, что никакой это не сценарий, а набор ничем не связанных диалогов с многочисленными «Здравствуйте» и «До свидания». Но он подсовывал эту пакость людям, не имеющим к кино ни малейшего отношения. Вы понимаете, докторам и сапожникам, вдовам и сиротам, которые мечтали о том, чтобы заработать кучу денег на кассовом фильме и искупаться в лучах славы, ожидающей тех, кто финансировал его съемку. Их обещали пригласить на премьеру в Нью-Йорке. А также на церемонию вручения «Оскаров», которыми должны были засыпать создателей фильма. А деньги он обещал отдать из авансов, полученных от прокатчиков.

— Но не предупреждал, что ничего не отдаст, если таковых не окажется?

— Естественно, нет. Еще он говорил, что снимать фильм будут в Сальвадоре. Даже показывал договоренность с посольством. Естественно, ничего он снимать и не собирался. Мы слышали о таком способе обогащения?

— Нет.

— Полагаю, он собрал полмиллиона долларов, которые осели в его карманах, — Коллер затушил сигарету. — Я возненавидел его по двум причинам. Во-первых, это история бросала тень на весь кинобизнес. В следующий раз собирать деньги может честный человек. А из-за таких вот мошенников и ему никто не поверит. А во-вторых, он прикрывался моим именем. Говорил этим людях, что режиссером фильма будет Сай Коллер. Он, мол, ведет переговоры, которые близки к успешному завершению.

— Врал?

— Я никогда не встречался с этим сукиным сыном. Мне рассказал об этом Сонни Филдз, — Коллер зажег новую сигарету. — И однажды вечером, выпив больше, чем следовало, я случайно столкнулся с Питерманом в одном из лос-анджелесских баров, схватил за воротник пальто, выволок на улицу и врезал в челюсть. Он упал. Я уселся на него и начал душить. Мне это понравилось. Шея у него была мягкая. Совсем без мускулов. Наверное, я бы его убил, если б мне не помешали.

— Почему Питерман не подал на вас в суд?

— Почему я не засадил его в тюрьму за подлог?

— Не знаю.

— Мы пришли к взаимоприемлемому соглашению. Питерман сказал, что деньги эти нужны ему для того, чтобы в будущем снять действительно стоящий фильм. Мои перспективы к тому времени выглядели отнюдь не радужными. Требовалось позаботиться о будущем… А потому…

— Что, потому?

— Я согласился стать режиссером того стоящего фильма. А полиции мы сказали, что подрались из-за женщины.

— Вы его шантажировали.

— Мы шантажировали друг друга. В кинобизнесе это обычное дело.

— А что случилось с собранными долларами?

— Они осели в карманах Питермана. Чтобы потом обратиться в его ботинки и меха его жены.

— Когда же на горизонте всплыл фильм «Безумие летней ночи», с Мокси Муни, делами которой ведал теперь Питерман, и Джерри Литтлфордом в главных ролях…

— А Толкотт Кросс нанял Джеффри Маккензи, я позвонил Стиву Питерману.

— Вы видели сценарий?

— Нет. Но предполагал, что он не так уж и хорош.

— Почему вы хотели стать режиссером заведомо плохого фильма?

— Ну… За три года я опустился так низко, что хватался уже и за соломинку. Вы меня понимаете?

— Каким образом еще одна неудача могла помочь вашей карьере?

— Доказала бы, что меня все еще нанимают. И к тому же, за работу я получил бы столь необходимые мне деньги. Вам известно, для чего они нужны?

— В самых общих чертах.

— Подведем итог. Пока Питерман был продюсером, Коллер оставался режиссером. Питерман мертв — Коллер мертв. Отсюда вывод: ваш покорный слуга — единственный, кто не мог убить Стивена Питермана. Возможно, эта история не делает мне чести, но лучшего алиби, пожалуй, не найти.

— Флетч? — раздался голос Мокси с балкона Голубого дома. — Ты здесь?

— Да, — он подошел поближе.

— Если ты собираешься изображать Ромео, я плюну тебе на голову, — предупредила Мокси.

— Жаль, что тебя не слышат твои поклонники, — отпарировал Флетч.

— Найди, пожалуйста, Фредди. Напрасно я нагрубила ему.

— Это точно.

— А вот в твоих комментариях я не нуждаюсь, — раздраженно бросила Мокси.

Глава 22

После долгой паузы в трубке послышался мужской голос: «Извините, но чиф Начман говорит, что не может подойти к телефону».

— Пожалуйста, передайте ей, что звонит Флетчер.

— Флетчер? — повторил мужчина.

— Он самый.

Вновь пауза, и наконец Роз Начман взяла трубку.

— Благодарю, чиф, что выкроили для меня минутку. Вижу, вы работаете допоздна.

— Кого-то из ваших гостей замучила совесть и он сознался?

— К сожалению, преступление куда как не простое.

— Это я понимаю.

— Впрочем, есть у меня одна версия. Позволите поделиться с вами?

— Валяйте.

— У Стива Питермана наверняка была машина. Скорее всего, взятая напрокат. Он все время мотался по дороге 41.

— Полагаю, вы правы.

— Неплохо бы узнать, где она сейчас. И сбил ли он на ней человека.

— Вы говорите о жене Маккензи? — Начман сразу поняла, к чему он клонит.

— Это всего лишь предположение. Проверить его не составит труда.

— Согласна.

— Вдруг что-то да прояснится.

— Будем надеяться.

— А с пленками ничего нового?

— Ничего.

— И на съемочной площадке эксперты ничего не нашли?

— Нет.

— Это тоже результат.

— Спокойной ночи, Ирвин. Я занята.

Глава 23

Около стойки бара «Грязный Гарри»[120] не было не души: все посетители столпились в углу внутреннего дворика.

Флетч купил банку пива и вышел во дворик.

Странная там собралась толпа. Туристы в ярких рубашках и шортах, какие можно купить только в большом городе, с покрасневшими от солнца руками и лицам. Жители Ки-Уэст, бледные, как скандинавы. Солнечные лучи они почитали врагом номер один, и прятались от них, перебегая из дома в дом или от дома к машине. Художники всех возрастов, с яркими, схватывающими любую мелочь глазами. Ковбои, затянутые в кожу и джинсы. Шлюхи с выкрашенными волосами, в широких юбках и полупрозрачных блузах. Каждый держал в руке то ли бокал, то ли кружку с пивом. В углу сидел объект всеобщего внимания — Фредерик Муни. Он говорил, ему внимали. С седыми волосами, с щетиной на щеках, с широким лицом и большими глазами, он как никто другой напоминал святого этих мест: Эрнеста Хемингуэя. Муни был Папой, слушатели — его детьми.

Флетч прислонился плечом к дверному косяку и прислушался, не забывая про пиво.

— …Не только слава, не только деньги, — говорил Муни. — Те, кто думает, что актеру достаточно уметь вылупить в изумлении глаза, — Муни вылупил в изумлении глаза, вызвав восторженные крики, — …отреагировать с задержкой на какое-то действие или слова, чтобы усилить комический эффект, — Муни отреагировал с задержкой, люди рассмеялись, — дрожать подбородком, — подбородок Муни задрожал, вызвав более громкий смех, — …плакать, — из глаз Муни покатились слезы, слушатели зааплодировали, — понятия не имеют, в чем заключается актерское мастерство, — виртуоз вытер щеки и продолжил. — Актер должен учиться мастерству. И мастерство его состоит не только в умении контролировать собственное лицо. Он должен уметь и расправить плечи, и поставить ногу, и все это в комплексе, потому что выражение его лица должно сочетаться и с осанкой, и с походкой, создавая цельный образ.

Наклонившись вперед, Муни взял со стада бутылку коньяка, поднес к губам, сделал добрый глоток.

— От разговоров сохнет горло, — он рыгнул и добродушно улыбнулся, вновь сорвав аплодисменты.

— Мастерство, способности, — продолжил Муни. — Барримор[121] однажды сказал, что предпочел бы прямые ноги умению играть. Разумеется, у Барримора и так были прямые ноги, — Муни подождал, пока стихнет смех. — Актер должен учиться двигаться. Вы, наверное, знаете, что люди в тогах и джинсах ходят по-разному. Или в средневековых рейтузах. Или в деловом костюме, при галстуке. Актер должен всему этому учиться. Даже если актер терпеть не может этой гадости… — Муни с пренебрежением указал на сигарету в руках женщины, — …он должен уметь обращаться с сигаретой лучше всякого наркомана. Сигарету, кстати, курят совсем не так, как сигару. Редко кому из актеров свойственна агрессивность. Я не слышал о драматических студиях, при которых есть тир. Однако, если актер берет в руки ружье и пистолет, он должен научиться держать его так, словно оружие — продолжение его руки. Чтобы у зрителей возникли нужные ассоциации: да, он знает, для чего нужен пистолет, и не замедлит воспользоваться им, если возникнет такая необходимость. Моя подготовка состояла не только в заучивании текстов Шекспира. Нет, я учился владеть мечом и сражаться им так, будто на карту ставилась моя жизнь. Учили меня и верховой езде. Джон Уэйн[122] как-то сказал, что нет разницы, по какой методике учиться, а вот останавливать лошадь на всем скаку надо уметь. Разумеется, Джон Уэйн мог остановить лошадь, — вновь слушатели рассмеялись. Оглядывая их, Муни заметил Флетча. Вроде бы и узнал, но продолжил лекцию. — Возможно, вам и не покажется это важным, вы только смотрите на экран и думаете, что можете судить об игре актера, не имея ни малейшего понятия, сколько он пролил пота, чтобы развлечь вас. Но актер должен научиться скакать на лошади и ездить на мотоцикле, пользоваться веревкой и лассо, пить из винного бурдюка, открывать бутылку шампанского, держать в руке скрипку и бить в челюсть с правой и с левой… в совершенстве.

Муни замолчал. Прошелся взглядом по гладкой поверхности стола, словно фермер, ищущий первые всходы. Не обнаружил их и погрустнел.

Поняв, что лекция закончена, слушатели начали задавать вопросы:

— Мистер Муни, вам нравилось играть с Элизабет Тейлор?

— Какую из своих ролей вы считаете самой лучшей?

— Правда ли, что вы принимали героин, когда играли пианиста в «Клавиатуре»?

Муни положил руки на стол, уронил на них голову.

— Не было этого. Не было. Все ложь.

Флетч протясяулся сквозь толпу.

— В какой картине мы вас теперь увидим?

— Все ложь.

— Вы думаете, что сможете скакать на лошади в теперешнем вашем состоянии?

Флетч подхватил дорожную сумку Муни. Тот поднял голову. Долго смотрел на Флетча.

— А, мистер Патереон.

— Пришел, чтобы помочь вам нести сумку.

— Как мило с вашей стороны, — он указал на бутылку, затем палец его описал широкую дугу, нацелившись на сумку. — Бутылку положите в сумку.

Флетч заткнул бутылку пробкой, положил бутылку в сумку.

— Вы заболели малярией, когда снимались в «Королеве джунглей»?

— Да, — поднимаясь, ответил Муни. — И я до сих пор не вылечился.

— У вас бывают приступы? Вы беспричинно потеете?

Пошатываясь, Муни двинулся к выходу. Флетч последовал за ним. В этот момент он ничем не напоминал великого актера, владеющего всеми тайнами мастерства.

Люди раздавались в стороны, пропуская его. Некоторые, протягивали руки, чтобы коснуться его рукава, плеча.

— Я хочу пожелать спокойной ночи собаке, — Муни остановился, повернулся к Флетчу.

— Собаке?

— Черной собаке.

Уже в баре Муни вновь застыл на месте.

— Я все-таки хочу попрощаться с собакой.

— Я не вижу тут собаки, мистер Муни.

— Большая черная собака. Зовут ее Император.

Флетч огляделся.

— Нет здесь никакой собаки.

— Она по другую сторону стойки.

— А может, пойдемте к двери? Так быстрее.

— Хорошо, — Муни ослепительно улыбнулся. — Я читал эту лекцию тысячу раз. Знаю ее наизусть, как и роль Ричарда Третьего. Разумеется, все это ерунда.

Выйдя на улицу, Муни обернулся, долго смотрел на бар.

— Чистое, хорошо освещенное место.

Глава 24

Зазвонил телефон, и Флетч, еще окончательно не проснувшись, спрыгнул с кровати и пересек комнату.

— Слушаю.

— Флетч? — Марти Саттерли уже мог выдавать информацию.

— Доброе утро, Марти, — Флетч сел на стул у телефонного столика. — Который нынче час в Нью-Йорке? За окном только забрезжил рассвет.

— Четверть шестого утра.

— Здесь, должно быть, столько же, — Мокси не лежала в его постели. Она решила провести ночь в гамаке на балконе. — Что-нибудь выяснили?

— Не так много, как могли, если бы нам не помешали. Час тому назад в контору Питермана заявилась полиция и потребовала все бухгалтерские книги со счетами мисс Муни. Нас же вежливо, но твердо попросили удалиться.

— Какие шустрики. Ты показал им разрешение Мокси?

— Разумеется. Я же не хотел, чтобы меня приняли за взломщика. Но их бумагу подписала более высокая инстанция.

— То есть их клочок бумаги побил твой?

— Их бумагу подписал судья. Мою — кинозвезда.

— Ты хочешь сказать мне, что все в порядке, и Мокси лишь приснился плохой сон?

— Фильм «Желтая орхидея». Это название тебе что-нибудь говорит?

— Нет.

«В постели Рамона»?

— Нет.

«Без двадцати двенадцать»?

— Тоже нет.

«Безумие летней ночи»?

— Разумеется, говорит. В нем снимается Мокси.

— Его действительно снимают?

— Сейчас вроде бы нет. Но снимали.

«Сад скульптур»?

— Нет.

— Их все финансирует компания «Джампинг коу продакшн».

— И что из этого?

— А единственный владелец этой «Прыгающей коровы» — мисс Мерилин Муни.

— Святая корова!

— А исполнительный директор и казначей — ныне покойный Стивен Питерман.

— Давай вернемся чуть назад Марти. «Джампинг коу продакшн» принадлежит Мокси?

— На все сто процентов.

— Боюсь, Мокси об этом понятия не имеет. Она говорит о «Джампинг коу» только в третьем лице. «Они», «их». Насколько я понимаю, она ждет, пока кто-то из «Джампинг коу» не примет решения продолжать съемки «Безумия летней ночи» или нет.

— Решение может принять только она.

— Однако!

— Ты, конечно, можешь говорить, что она ничего не знает, но ее подпись красуется во всех положенных местах. Заявка на регистрацию компании в штате Делавер[123], договоры о займах…

— Расскажи мне об этих договорах, Марти.

— Всего я тебе рассказать не могу. Помешала полиция. Мы лишь смогли узнать, что под эти фильмы занимались огромные суммы денег. Миллионы долларов. Доказательств, что фильмы эти существуют, хотя бы в форме сценариев, мы не нашли. За исключением «Безумия летней ночи». Однако этот фильм располагает на удивление скромным бюджетом. Деньги брались в швейцарских, колумбийских и боливийских банках. Часть займов использовалась, чтобы оплатить другие займы, взятые ранее, в Гондурасе, Мексике, на Багамских островах. Все как следует запутано. По некоторым займам нет сроков возвращения денег. По другим, уже возвращенным, нет документов, подтверждающих, что сами займы были-таки получены.

Флетч подтянул колени к груди, а ступни поставил на стул. Стало чуть теплее.

— И все это делалось под знаменем «Джампинг коу продакшн»?

— Нет. Масса денег бралась лично Мокси.

— Это плохо.

— И я того же мнения.

— Марти, а каково положение в целом? Она с прибылью, по нулям или в долгах?

— Ты, похоже, меня не слушал. Миллионы долларов, переведенные на ее имя или компании «Джампинг коу продакшн», испарились, как дым.

— Их украли?

— Они исчезли.

— То есть, она в долгах.

— Если коротко, то да. Так что, если ты искал мотив для убийства, то он перед тобой.

— Я, в общем-то, его и не искал.

— Даже не представляю себе, как она сможет выкрутиться. Несмотря на то, что она еще совсем молоденькая. Пропали миллионы. Разумеется, если бы нам позволили посидеть над бухгалтерскими книгами еще недели три, часть мы бы отыскали.

— Разве она не может объявить себя банкротом?

— Я же говорю не о деньгах, Флетч. От ее имени велись малопонятные финансовые операции. Я не успел достаточно полно ознакомиться с документами, чтобы воспользоваться термином «подлог».

— Ну и ну!

— А еще налоги. Она же их практически не платила. Минимальные взносы, максимальные отсрочки. Она перечисляла Департаменту налогов и сборов какие-то гроши, не имеющие ничего общего с ее доходами.

— Тюрьма!

— Пожалуй, на ее месте, я бы не звал гостей на новогоднюю вечеринку.

— Но она ничего этого не делала. Ни о чем не имела ни малейшего понятия.

— Все делалось от ее имени. И везде стоит ее подпись.

— Марта, а как обстоят дела с ее личной собственностью?

— У нее кооперативная квартира в Нью-Йорке, заложенная и перезаложенная. Очень дорогое поместье в Малибу, также заложенное. Какие-то странные манипуляции с акциями. Она покупала их по пятьдесят-шестьдесят долларов за штуку, а продавала по двенадцать-шестнадцать.

— Всегда?

— За редким исключением.

— Уменьшение общей суммы налога? Может, Питерман таким образом пытался уменьшить ее доходы?

— Доходы он уменьшал. Да еще как. Почему-то она вкладывала деньги в акции зарубежных компаний, о которых никто не слышал. К примеру, в сеть пекарен в Гватемале.

— Наверное, эти пекарни приносили большую прибыль.

— Мексиканская компания грузоперевозок. Ресторан в Каракасе, столице Венесуэлы.

— Caramba!

— Странные пристрастия у твоей подруги. В этой стране она деньги не вкладывала. Если не считать ферму по разведению лошадей в Окале, штат Флорида. Половина фермы принадлежит ей.

— Правда? — изумился Флетч. — А я — то думал, что ее хозяин — Тед Стилл. Кстати, приятель Питермана. Я встретился со Стиллом на квартире Мокси в Нью-Йорке. Питерман нас и познакомил.

— Твоя подруга немало заплатила за перевозку скаковых лошадей из Флориды в Венесуэлу и обратно.

— Но, Марта, Мокси не знает, кто такой Тед Стилл. Она никогда не слышала этого имени. Мы сейчас в его доме.

— Мир тесен.

— Даже я вложил кое-какие деньги в скаковых лошадей этого пройдохи.

— Может мне следует взглянуть и в твои бухгалтерские книги.

— Может, и стоит, но не сейчас Марта, что все это значит?

— Не знаю. Я не успел вникнуть во все подробности. Но с первого взгляда нет ни малейшего сомнения в том, что у Мокси Муни был мотив для убийства Стива Питермана.

— К этому выводу придет и полиция, так?

— Полагаю, что да.

— Марта, все эти манипуляции с деньгами могли принести Мокси какую-то прибыль?

— Не знаю.

— Разве из этих документов не видно, что она — жертва обмана.

Марта Саттерли задумался.

— Предполагается, Флетч, что человек, пускающийся в рискованные финансовые операции, рассчитывает на прибыль.

— Но, Марта, здесь же одни убытки!

— Обычно так и случается с теми, кто рискует. Они чаще всего проигрывают. Так что убытки, Флетч, еще не доказательство добродетели.

— Кошмар.

— А кроме того, раз уж ты обратился ко мне за советом, я должен обратить твое внимание и на такой вариант. Вполне возможно, что твоя подруга, Мокси Муни, лгала тебе от начала и до конца.

— Для этого надо быть превосходным лжецом.

— А кто такой хороший актер, как не лжец?

— Перестань, Марта.

— Подумай об этом, Флетч. Мне-то не судить твою подругу. А вот кому-то придется. Вполне возможно, что она участвовала в этой игре вместе с Питерманом, а убила его, лишь узнав, что он обманывал и ее. Я же, на основе имеющейся у меня, естественно, неполной информации могу сказать только одно: твоя подруга, Мокси Муни, или виновна во всем, или очень уж глупа.

— Она просто попала в беду.

— И она это знает, не правда ли?

— Почему ты так ставишь вопрос?

— А с чего еще ей просить меня заглянуть в бухгалтерские книги Питермана?

— Мокси — убийца. Такое просто не укладывается в голове.

Марта Саттерли вздохнул.

— Я уверен, что едва ли не у каждого убийцы где-нибудь да найдется близкий друг.

Глава 25

— Похоже, ты не выспался, — Мокси смотрела на него с гамака, висящего на балконе второго этажа Голубого дома.

— Да, спал я неважно, — признал Флетч.

Без четверти шесть он уже лежал в постели, но заснуть так и не смог. Вслушивался в тишину дома, и поднялся в половине девятого, когда пришли Лопесы. С улицы доносилось шуршание шин проезжающих грузовиков и автобусов, изредка — визг тормозов. Мокси потянулась, зевнула.

— Думаю, сегодня неплохо поплавать под парусом, — добавил Флетч. — Мы можем взять напрокат катамаран.

— Отличная идея.

Тут раздался звон разбившегося стекла. На улице перед домом поднялся крик.

— Оставайся здесь, — бросил Флетч Мокси, а сам обогнул угол, благо балкон окольцовывал дом.

Там он столкнулся с Джерри и Стеллой Литтлфорд. Они смотрели на улицу. При появлении Флетча повернулись к нему. На их лицах отражались изумление, боль, горечь, замешательство. Они промолчали.

У тротуара перед Голубым домом стояли два старых школьных автобуса, три грузовика для перевозки скота, несколько микроавтобусов, пять или шесть допотопных автомобилей. На каждом автобусе под окнами чернела надпись: СПАСЕМ АМЕРИКУ.

Люди, приехавшие на этих колымагах, толпились между ними и Голубым домом. Некоторые были одеты в длинные белые балахоны, с прорезями для глаз в капюшонах. Другие — в коричневые рубашки и брюки, дополненные черными сапогами, галстуками и нарукавными повязками с красной свастикой. Мужчин сопровождали женщины в простеньких, из хлопчатобумажной ткани, платьях и дети.

— Посмотрите на детей, — воскликнула Стелла. Несколько мужчин деловито доставали из автобусов плакаты и раздавали остальным. Надписи не отличались разнообразием: СОХРАНИМ АМЕРИКУ БЕЛОЙ, ГОЛЛИВУД ПРОДАЕТ АМЕРИКАНСКУЮ ДУШУ, НЕТ СМЕШЕНИЮ РАС. На одном и вовсе значилось: «НЕ ДОПУСТИМ МОНГОЛОИЗАЦИИ!» Плакаты эти держали не только мужчины в белых балахонах, но и женщины, и дети.

— Полагаю, речь идет обо мне, — процедил Джерри Литтлфорд.

— Нет, — покачала головой Стелла. — Обо мне. Стоящие слева тридцать неонацистов пытались изобразить из себя военизированное подразделение. Мужчина с красной лентой на шляпе что-то кричал, пытаясь выстроить их на тротуаре.

Подошла Мокси, встала рядом с Флетчем.

— Должно быть, эти люди ехали всю ночь, — заметил Флетч.

— Это не люди, — отрезала Мокси.

С улицы неслись крики: «Да это же Мокси Муни! Сука! Проститутка! Уж не Джерри Литтлфорд рядом с ней?» За криками последовал камень, ударился о стену за их спинами, упал на балкон.

Флетч повернулся к Мокси.

— Ты не знала, что еще есть люди, которые не любят негров? Ты думаешь, что все уже стали мудрыми и полюбили ближнего своего, как самого себя? К сожалению, до этого еще дело не дошло. На телевидении, возможно, но только не в реальной жизни.

— Психи, глупцы, трусы, — фыркнула Мокси.

Неонацисты выстроились-таки в два нестройных ряда, и мужчина с красной лентой на шляпе выступил вперед, дабы произнести речь.

— Мы знаем, что все это значит! Мы знаем, что творится вокруг! Мы знаем, что происходит в мире! Кто управляет Голливудом, в котором снимают все эти фильмы? Евреи! Кто издает газеты, которые рекламируют эти фильмы? Евреи! Кому принадлежат кинотеатры, где показывают эти фильмы? Евреям! Кто владеет телекомпаниями, которые приносят эти фильмы в наши дома, отравляя умы наших детей? Евреи! А кто платит евреям? Коммунисты! Евреи не признают смешанных браков. О, нет… они женятся только на своих. Если же они идут против желания своей семьи, их изгоняют. И русские женятся только на своих. А евреев высылают из страны…

Мокси хихикнула.

— Странная, однако, ситуация.

Из домов, кафетериев, пансионов, переулков на Дувэл-стрит подтянулись местные жители и туристы. Они не приближались к приехавшей группе. У многих от изумления широко открылись глаза, кое у кого даже отпала челюсть. Их собиралось все больше. Какая-то женщина крикнула:

«Ведите себя прилично!» Появились рыбаки. Настоящие и рыбаки-спортсмены. Флетч узнал двух или трех человек, что вчера слушали лекцию Фредерика Муни в «Грязном Гарри».

Смуглокожий мальчуган лет восьми, похоже, с примесью кубинской крови, уселся на землю, скрестив ноги по-турецки, позади одного из мужчин в белом балахоне. Достал из кармана белых шорт зажигалку. Пять или шесть раз крутанул колесико, прежде чем добыл огонь. Поднес зажигалку к белому балахону.

— …земля свободы…

Мужчина подпрыгнул, попытался рукой потушить пламя, дал парнишке крепкого пинка, от которого тот отлетел в канаву. Ударил его снова, на этот раз по голове. Женщина попыталась схватить его за балахон. Он продолжал пинать мальчишку.

Толпа набросилась на людей, которые ехали всю ночь. В них полетели камни. Откуда-то взялись палки. На коже и белых балахонах все чаще появлялась кровь. Женщины кричали, по-испански и по-английски. Мужчина в шляпе с красной лентой приказал своей гвардии проложить путь сквозь вопящую, ощетинившуюся палками и кулаками толпу. Гвардия вступила в бой. Били их от души.

Наконец, издалека донесся вой полицейских сирен.

Флетч коснулся локтя Мокси.

— Пошли.

— Куда?

— Мы же собирались поплавать под парусом. Для морской прогулки лучшего дня не придумаешь.

На лестнице они столкнулись с Эдит Хоуэлл. В халате, с чашечкой кофе в руках, она поднималась на балкон.

— Никак не могу взять в толк, как можно быть евреем и коммунистом одновременно. Дерево и камень далеко не одно и тоже. Человек или коммунист, или еврей…

— Больные люди, — покачала головой Мокси.

Лопес встретил их в холле. В белом пиджаке, белых брюках.

— Мистер Флетчер, звонит мистер Стилл. Обещает уволить меня, если я не подзову вас к телефону.

Из столовой, с чашечкой кофе, вышел Сай Коллер.

— Мы — участники международного заговора? — спросил он Мокси.

— Брось им сценарий, Сай, — ответила Мокси. — Пусть они убедятся сами, сколь он плох.

— Если б Питермана не убили, я бы подумал, что за всем этим спектаклем стоит он. Ради рекламы продюсеры готовы на все.

— Вы сказали Стиллу о том, что творится на улице? — спросил Флетч Лопеса.

Оттуда доносились завывание сирен и истерические крики.

— Нет.

По коридору Флетч прошел в биллиардную, затем — в кабинет.

Снял трубку, поднес к уху.

— Доброе утро, Тед. У нас прекрасная погода. Собираемся вот поплавать под парусом.

— А почему я слышал сирены?

— Сирены?

— Да, да. Полицейские сирены. Пока ты не взял трубку.

— Не может быть.

— И людские крики. Почему кричат?

— Скорее всего, помехи на линии.

— Что у вас происходит, Флетч?

— Мы как раз садились за стол, чтобы позавтракать.

Разбилось еще одно стекло.

— А это что такое? — спросил Тед Стилл.

— О чем вы?

— Какой-то резкий звук. Словно разбилось стекло.

— У вас не в порядке телефон.

— Такое впечатление что кто-то хочет разгромить мой дом.

— Подергайте лучше за провод. Возможно, помехи исчезнут.

— Флетчер, я же просил тебя убраться из моего дома. Вместе со всей честной компанией.

— Да, вы просили, Тед.

— А ты все еще там.

— Отдыхаю в мире и покое.

— В утреннем выпуске новостей сообщили, что ты все еще в Голубом доме.

— Кстати, Тед. В какое время увозят мусор? Вдруг Лопес забудет выставить мешки.

— Я хочу, чтобы ты убрался из моего дома ко всем чертям! — прокричал Стилл.

— Успокойся, Тед. Стоит ли так волноваться из-за помех на линии.

— Хорошо, Флетчер. Я приеду сам. С дробовиком. И если к тому времени ты не уберешься…

— Между прочим, Тед, вы никогда не говорили мне, что половина вашего ранчо принадлежит Мокси Муни.

На другом конце провода воцарилась тишина. Зато с улицы донеслись три выстрела.

— Я случайно узнал об этом сегодня утром, — продолжил Флетч. — А мне-то казалось, что вы незнакомы.

— Мисс Муни вкладывала деньги в «Пять тузов». А что, собственно, тебя волнует?

— Да ничего. Но мне странно слышать, что вы хотите выгнать из своего дома двух ваших финансовых компаньонов, Мокси и меня.

— Флетчер… — Тед Стилл тяжело вздохнул. — Я не знаю, что ты затеял. Но мой дом, я чувствую, перевернут вверх дном.

— Моей вины в этом нет.

На пороге кабинета возникла Мокси, с округлившимися глазами.

— Стеллу Литтлфорд зашибли.

— Извините, Тед, — бросил Флетч в трубку. — Мне пора.

— А что я только что услышал? — завопил Стилл. — Кого зашибли?

— Вы все перепутали. Тут разбили яйцо, которое хотели сварить всмятку. Теперь мне придется есть яичницу, — он положил трубку на рычаг и последовал за Мокси.

В холле Стелла Литтлфорд сидела на полу, привалившись спиной к стене, прижимая руки ко лбу. Сквозь пальцы сочилась кровь.

Над ней суетился Сай Коллер.

— Наверняка придется накладывать швы, — поделился он с Флетчем своими наблюдениями.

Входная дверь была распахнута. Над улицей висело облако слезоточивого газа. Перед Голубым домом остались лишь сваленные заграждения, которыми полиция хотела остановить заезжую компанию, да один коричневорубашечник, сидевший на тротуаре примерно в той же позе, что и Стелла Литтлфорд, так же схватившись руками за разбитую голову. Тут и там валялись изорванные белые балахоны.

Справа, однако, в некотором отдалении от Голубого дома и слезоточивого газа, продолжалась драка. Мелькали кулаки, к небу возносились проклятья.

Напротив Голубого дома, сухощавый рыбак деловито вспарывал ножом шины автобусов и грузовиков.

Джерри Литтлфорд вбежал в холл в сопровождении двух парней с носилками. Его глаза покраснели от слезоточивого газа.

— Стеллу хватили по голове бутылкой, — пояснил он Флетчу.

К крыльцу Голубого дома подъехала машина «скорой помощи». В холле миссис Лопес приносила Мокси мокрые тряпки, которая та передавала Саю Коллеру, а последний прикладывал к голове Стеллы. Молодые люди, пришедшие с носилками, оборвали этот процесс. На рану наложили сухую марлевую прокладку и закрепили пластырем, Затем они помогли Стелле лечь на носилки.

— Хотите, чтобы я тоже поехал в больницу? — спросил Флетч Джерри Литтлфорда.

— Нет.

— Тогда пусть едет Сай.

— Не надо.

— Как вам угодно, — пожал плечами Флетч. — До скорого.

Джерри последовал за парнями с носилками. Флетч постоял на крыльце, наблюдая, как носилки вкатывают в машину «скорой помощи».

— Смотри под ноги, — предупредил он подошедшую к нему Мокси. — Везде разбитое стекло.

Кто-то разбил на крыльце недопитую бутылку рома. Кроме осколков темнели лужицы вышеуказанного напитка.

От легкого ветерка концентрация слезоточивого газа на Дувэл-стрит быстро падала. Визжащую толпу полиция оттесняла назад, к Голубому дому, с тем, чтобы, как догадался Флетч, затолкать их в автобусы и грузовики, на которых те прибыли. Плакаты демонстрантов порвали, у многих одежда превратилась в лохмотья. Дубинки полиции, однако, работали без устали.

И тут с балкона Голубого дома загремел хорошо поставленный, знакомый всей Америке голос.

— Восемьдесят семь лет тому назад отцы-основатели…

— О, Боже! — ахнула Мокси.

Люди на улице подняли головы. Фредерик Муни! Драка разом прекратилась.

— …возвестили о появлении нового государства…

— Фредди просто душка, — Флетч потянул Мокси в холл. — Пошли на море.

Они прошли через дверь черного хода. Даже во дворе они слышали, как Муни декламировал «Геттисбергское обращение»[124]. Других звуков с улицы не доносилось.

Глава 26

Мокси заговорила, когда они отплыли от берега на приличное расстояние.

— Полагаю, мне следует задать тебе этот вопрос. Не так давно ты усадил меня в самолет, чтобы пообедать, но приземлились мы достаточно далеко от места преступления, создав впечатление, будто я сбежала от полиции. Теперь, раз уж мы собрались поплавать под парусом, ты намерен вывезти меня из страны?

— Черт, — Флетч шевельнул рулем. — Ты поймала меня за руку. Разгадала мой замысел.

Глаза Мокси наполнял солнечный свет, отраженный от водяной поверхности.

— Я всегда думала, что на Кубе бесподобная природа. До этого они перебросились едва ли десятком слов. Неспешно позавтракали в маленьком ресторанчике. Некоторые из посетителей узнавали Мокси и дружески ей улыбались, но не подходили, уважая ее право на уединение. За завтраком Мокси спросила Флетча, останется ли у Стеллы шрам. Флетч ответил утвердительно, добавив, что Стелла наверняка получила сотрясение мозга, ибо ей в голову угодили не пустой, а наполовину полной бутылкой. По просьбе Флетча хозяйка ресторана приготовила им несколько сэндвичей и вместе с фруктами уложила в картонную коробку. Флетч также купил шесть банок лимонада.

Потом они спустились к берегу, Флетч взял напрокат катамаран, занес на борт еду и питье. Мальчишки стащили катамаран в воду. Флетч помог Мокси подняться на палубу, затем последовал за ней.

Ветер наполнил парус, и катамаран заскользил по водной глади. Вскоре Мокси скинула лифчик-бикини, оставшись в одних трусиках, но уселась в тени паруса.

— Поговори со мной, — обратилась она к Флетчу.

— О чем?

— Скажи что-нибудь приятное.

— Эдит Хоуэлл утверждает, что не говорят только мертвые.

— Если Эдит Хоуэлл вдруг перестанет говорить, умрут все. От изумления.

— Она положила глаз на миллионы твоего отца.

Мокси фыркнула.

— Миллионы пустых бутылок из-под коньяка. Пусть забирает их все, — она легла на бок, опустила пальчики в лазурную воду. — Давай поговорим о другом. Расскажи, как тебе удалось стать таким богатым?

— Ты полагаешь, что я богат?

— Ты же не работаешь. И у тебя прекрасная вилла в Италии.

— Мне представляется, это бестактный вопрос.

— Я знаю, но все равно хочу услышать ответ.

— Это долгая история.

— У нас впереди целый день.

— Рассказать ее невозможно. Тем более, в подробностях.

— Ты сделал что-то противозаконное, Флетч? Ты — преступник?

— Кто, я? Нет. Не думаю.

— Так что все-таки случилось?

— В общем-то, ничего особенного. Однажды вечером я оказался в одной комнате с большой суммой денег. Наличными. Деньги попали туда, потому что меня попросили совершить нехороший поступок. Я его не совершил. Но то, о чем меня просили, произошло. В силу случайного стечения обстоятельств.

— Слушай, а почему бы тебе не поделиться со мной подробностями?

— Говорю тебе, история длинная.

— Значит, ты взял деньги…

— Мне пришлось. Оставить их я не мог. Они вызвали бы вопросы, ответов на которые лица заинтересованные предпочли бы избежать.

— Грабеж, как доброе деяние?

— Именно из этой мысли я и исходил.

— И что ты сделал с деньгами?

— Я не знал, что с ними делать. В деньгах я не силен.

— Я знаю. Это я испытала на себе.

— Когда же?

— Забудем об этом. Я все еще злюсь на тебя.

— В дружеских отношениях места деньгам нет.

— Случается, что нет и самих денег. Помнится, ты пригласил меня в один из самых дорогих ресторанов Лос-Анджелеса.

— А, в тот раз.

— Да, да. В тот самый.

— Понятно.

— Я бы не стала возражать, если б получила обратно мои часы. Которые пришлось оставить в ресторане в залог.

«Пьяже», не так ли?

— С маленькими бриллиантиками.

— Который теперь час? — спросил Флетч.

Мокси перевернулась на живот.

— Какая разница?

— Именно это я и хотел сказать.

Мокси глубоко вдохнула, шумно выдохнула.

— Флетч, ты никогда не меняешься.

Флетч широко улыбнулся.

— Отнюдь, я становлюсь лучше.

— Хуже. Так что ты сделал с деньгами, которые украл?

— Я их не крал.

— Они просто свалились с неба тебе в руки.

— Что-то в этом роде. Длинная история. Деньги держали путь в Латинскую Америку, так что я отправился вместе с ними.

— Потому-то ты не сумел закончить биографию Эдгара Артура Тарпа?

— Я все еще работаю над ней. Попав в Латинскую Америку, я все еще не знал, что делать с деньгами. Может, их наличие мучило мою совесть. Может, я просто пытался избавиться от них. Короче, я купил золото.

— О, нет.

— Да, купил.

— И цена на золото поднялась?

— Кто-то сказал мне об этом. В баре. Совесть совсем меня замучила. Я продал золото. Тут же. Я ненавидел нефтяные компании, полагаю, что они эксплуатируют весь мир, а потому должен придти час расплаты…

— И ты вложил деньги в акции нефтяных компаний?

— Да.

— А их стоимость взлетела вверх?

— Вроде бы да. Но настроение у меня лишь ухудшилось.

— Могу себе это представить.

— Я незамедлительно продал все акции.

— И где же теперь твои деньги?

— Я решил, что моя инвестиционная политика в корне ошибочна. Ты понимаешь, что я имею в виду? Я покупал то, что мне не нравилось.

— А потому ты решил перестроиться и покупать только то, что тебе нравилось?

— Я решил помогать деньгами тем, кто этого заслуживал. Прослышал, что «Дженерал моторс»[125] переживает тяжелые времена, что никто не покупает ее акции.

— И ты купил акции «Дженерал моторс»?

— Я купил акции «Дженерал моторс». А так же компаний, производящих электронику, будущее которых представлялось очень проблематичным.

— Святой Боже! Флетч, да ты просто невежа в подобных делах.

— Я же говорил, что не силен в деньгах.

— Тебе следовало пойти на курсы «Как вкладывать деньги». Там тебя бы всему научили.

— Наверное, следовало.

— Просто ты никогда не придавал деньгам особого значения.

— Твоя правда. Не придавал.

Потом Флетч спустил парус и они долго плескались в теплой воде, пока вновь не залезли на палубу.

— Раз уж мы заговорили о деньгах… — начал Флетч.

— По-моему, прекрасная тема.

— Хочу напомнить тебе о «Джампинг коу продакшн, инкорпорейтед».

Они вернулись к Ки-Уэст, нашли пустынный пляж, вытащили катамаран на белоснежный песок. Перекусили зачерствевшими на солнце сэндвичами и фруктами, запив еду теплым лимонадом.

Потом улеглись на песок. Набежавшие облака оберегали их загоревшую кожу от палящих лучей солнца.

— Скажи мне Мокси, — продолжил Флетч. — Через что прыгает эта корова?

— Через луну, — без запинки ответила она, и тут же лицо Мокси исказилось, словно он ударил ее. — Муни[126], — простонала она, прикрыв глаза рукой.

— Правильно. Мокси Муни, — рука ее по-прежнему прикрывала глаза. — Ты — единственный владелец «Джампинг коу продакшн, инкорпорейтед». Марти Саттерли звонил мне сегодня утром.

Со спины Мокси перекатилась на живот.

— Хорошо. А потому первым делом я прекращу съемки этого паршивого фильма.

«Безумие летней ночи»?

«Безумию летней ночи» капут. Вместе с Эдит Хоуэлл, Саем Коллером, Джеффом Маккензи, Джерри Литтлфордом, Толкоттом Кроссом. Прощай, дурацкий сценарий. Прощай, дорога 41.

— Как я понимаю, ты не знала, что «Джампинг коу продакшн» принадлежит тебе?

— Нет. Разумеется, нет.

— Мокси, что ты узнала, побывав в конторе Питермана? Из-за чего, собственно, ты так расстроилась, что начала разыскивать меня?

— Я не могла найти налоговых деклараций. Просила сотрудников принести их мне. А они тащили бесконечные папки с договорами о ссудах с банками Гондураса, Швейцарии, Мексики. Я не понимала, что все это значит, а потому медленно зверела, — тут ее голос упал. — И я испугалась.

Улегся на спину и Флетч, заложив руки за голову.

— Марти не смог досконально изучить все финансовые документы. В четыре утра явилась полиция и забрала их.

— О, Господи! Полиция забрала мои финансовые документы?

— Ты знаешь…

— Ничего я не знаю, Флетч! — оборвала его Мокси. Ударила кулачком по песку. — Черт!

Она вскочила, прошла к кромке воды, зашагала вдоль берега. Флетч еще погрелся на солнышке, потом поднялся, собрал оставшийся после них мусор, отнес на борт. Сдвинул катамаран в воду, приготовившись к отплытию. Сел на один из корпусов, дожидаясь возвращения Мокси.

— Мокси? — они вновь плыли под парусом. Солнце катилось к горизонту у них за кормой. Она сидела, положив подбородок на прижатые к груди колени. — Ты знакома с парнем, которому принадлежит Голубой дом?

— Нет. Откуда?

— Его зовут Тед Стилл. Вчера ты сказала, что не знаешь его.

— Не знаю.

— Однако вы на пару владеете фермой по разведению лошадей во Флориде.

Она скорчила гримаску.

— Владеем чем?

— Ферма «Пять тузов». В Окале, штат Флорида.

Она пожала плечами.

— Для меня это новость.

— Полагаю, он был приятелем Стива Питермана.

— Послушай, Флетч, — в голосе Мокси слышались злость и усталость. — Почему бы тебе не разобьяснить мне, что к чему?

— Если б я мог. Как я уже говорил, с документами Марта поработать не дали. Но два твоих главных опасения он подтвердил. Во-первых, у тебя далеко не все в порядке с уплатой налогов. Во-вторых, ты должна громадные суммы банкам разных стран.

Мокси Муни оглядела водную гладь.

— Так в какой стороне Куба?

— В той, — указал Флетч.

— Ты хочешь плыть со мной, или мне добираться вплавь?

— От твоего имени велась активная, но малопонятная финансовая деятельность.

— Малопонятная… и ты думаешь, я смогу ее объяснить?

— Марта не смог.

— И по мнению твоего друга Марта деятельность эта противозаконная?

— Он старался не высказывать своего мнения.

— Но ему это не удалось?

— Именно так, — Флетч чуть развернул парус. — Он полагает, что ты просто не могла не знать о том, что делалось от твоего имени.

Мокси молча смотрела на Флетча, освещенная красными лучами заходящего солнца.

— Другими словами, Мокси, — продолжил Флетч, — судья скорее всего придет к выводу, что ты лжешь.

— Лгу, — повторила она.

— Во всем.

Она посмотрела на пустые банки в картонной коробке.

— Как ты лгал днем? Насчет своих денег?

Флетч хохотнул.

— Вот-вот.

— Перестань, Флетч. Мне сейчас не до шуток.

Она долго молчала, потом положила руку ему на колено.

— Эй, Флетч. Спасибо тебе за прекрасный день.

— Позвольте поблагодарить и вас за то, что составили мне компанию.

Они уже подплывали к берегу.

— Ты хочешь мне сказать, что полиция, просмотрев финансовые документы, найдет не одну причину, по которой я могла убить Стива Питермана?

— Похоже, что да.

— Флетч, — по телу Мокси пробежала дрожь. — Пожалуйста, найди настоящего убийцу.

— Я стараюсь, крошка. Стараюсь.

Домой они возвращались в темноте. Мокси шла, опустив голову, не привлекая к себе внимания.

— Мне бы хотелось кое-что уточнить… — прервал затянувшееся молчание Флетч.

— Сегодня ты и так выжал меня досуха. Я-то думала, что мы поговорим о чем-то приятном.

— Я вытащил тебя из дому, чтобы мы могли поговорить.

— Ты вытащил меня в море, чтобы потоптаться на моих костях.

— Твой отец говорил мне насчет твоей учебы в Англии…

— Ты же знал, что я училась в Англии. Почти два года.

— Я не знал причины.

— У Фредди в тот год проснулись родительские чувства.

— Но в Англии его тогда не было.

— Он собирался там работать. Но планы его изменились.

— Мокси… — Флетч взял ее за руку. — Он рассказал мне о гибели твоего преподавателя.

Рука ее обмякла.

— Мне было только четырнадцать.

— О Боже! Что ты хочешь этим сказать?

Она вырвала руку.

— Только одно. Фредди решил, что в столь юном возрасте стрессы мне ни к чему.

— Стрессы?

Она отпрянула в сторону. Теперь они шагали в метре друг от друга.

— Ты думаешь, мистера Хоудса убила я?

— Думаю, — передразнил ее Флетч. — Ничего я не думаю. Я впервые слышу его фамилию.

— Он был отменным дерьмом, — пробормотала Мокси.

— Я думаю, что тебя слишком уж быстро выпроводили из того города. И из страны.

— Не забывай, мне было лишь четырнадцать лет, — Мокси остановилась, повернулась к нему. — И я не возражала против того, чтобы поучиться в Англии. Замечательная страна.

— Я спрашиваю, убила ли ты человека, а ты в ответ твердишь, что тебе было четырнадцать лет!

— А что думаешь ты? Ты думаешь, преподавателя убила я?

— Я не знаю, что и думать. Меня тошнит от того, что я думаю. Почему ты мне не отвечаешь?

Глаза Мокси блеснули.

— Подумай, какой ответ ты хотел бы услышать, Флетч?

И она зашагала вновь. В метре впереди, с сжатыми в кулаки руками.

В Голубой дом они вошли через двор. У калитки, ведущей к дому Лопесов, столкнулись с мистером Лопесом. Тот нес полное мусорное ведро.

— Ага, — покивал Флетч. — Завтра приезжает мусоровоз.

Лопес широко улыбнулся.

— Много разбитых стекол, мистер Флетч. Они бросались камнями.

— Я знаю. Серьезных повреждений нет?

— Нет. Мы все убрали. Завтра я начну вставлять новые стекла, взамен разбитых.

Сверху в мусорном ведре лежали три бутылки из-под яблочного сока.

— Я сожалею о случившемся утром. Столько шума, суеты. Камни, битое стекло. Наверное, я плохой гость.

Улыбка Лопеса стала шире.

— Маленькое развлечение. Дом слишком часто пустует. Суета нам не помеха. Не думайте об этом.

Глава 27

— Сколько швов? — спросил Флетч. Повязка на лбу Стеллы оказалась меньше, чем он ожидал.

— Шесть, — она не улыбнулась.

Джерри Литтлфорд сидел в кресле, положив ноги на край кровати. В больничном халате поверх шортов. Утром он уехал из Голубого дома без рубашки. И, судя по всему, не возвращался туда. На ногах у него были матерчатые шлепанцы.

— Они собираются оставить ее на ночь в больнице, — сообщил Джерри. — Сотрясение мозга.

— Я принес вам цветы, но медицинская сестра их съела, — он прошел к окну, присел на подоконник. — Что произошло утром? Я ничего не видел… Говорил по телефону.

— Погром, — сухо ответил Джерри Литтлфорд.

— Я вышла на крыльцо, — продолжила Стелла, — погрозила им кулаком и обозвала грязными мерзавцами. Они и есть грязные мерзавцы.

— Говорить не больно?

— Сейчас больно, — она с трудом подавила смешок. — Утром проблем не было.

— Ее оглушили, — добавил Джерри. — Бросили в нее бутылку из-под рома.

— Кому-то очень уж не понравились ваши слова, — заметил Флетч. — В бутылке оставался ром.

— Тем хуже для них, — вновь ей удалось не засмеяться.

— Я никогда не видел вас смеющейся, — повернулся Флетч к Стелле.

— Она все делает не вовремя, когда делать этого не следует. Вышла вот за меня замуж.

Глаза Стеллы задержались на лице Джерри.

— Хочу задать вам один вопрос, — прервал возникшую паузу Флетч. — Вы знали о существовании таких групп? Получали угрожающие письма, вам звонили по телефону, обещая скорую расправу?

Ответа не последовало.

— Я все гадаю, стремились ли эти люди остановить съемки?

Вновь ему не ответили.

— Послушайте, убили человека. Может, и двух. Стелла в больнице с сотрясением мозга. Утром демонстранты требовали прекращения работы над фильмом. По-моему, я задал логичный вопрос.

— Съемки прекращены? — спросил Джерри.

— Вы знали о существовании таких групп? — повторил вопрос Флетч.

Джерри опустил ноги на пол.

— Если честно, то да.

— Получали письма?

— С листовками. Сохраняйте чистоту белой расы. И тому подобное.

— Были и телефонные звонки, — вставила Стелла.

— И телефонные звонки, — кивнул Джерри.

— Угрозы?

— Мою черную задницу обещали поджарить на медленном огне, если я соглашусь сниматься в этом фильме, — Джерри вскинул глаза на Флетча. — Негру трудно отличить реальную угрозу от обычных разговоров белых.

— Вы говорили кому-нибудь об этих письмах, звонках?

— Кому?

— Руководству. Стиву Питерману. Толкотту. Кому еще там? Саю Коллеру. Копам[127].

— Вы принимаете меня за сумасшедшего? Съемки — моя работа. Я не хотел лишиться ее.

— У вас сохранились эти листовки?

— Разумеется, нет. Мы их сразу выбрасывали. Другого и быть не могло.

— Не помните, кто их подписывал?

— У всех этих групп очень длинные названия. «Комитет нашей, а не вашей земли, инкорпорейтед», «Общество защиты негров — сборщиков хлопка».

— Однажды нам позвонили и из негритянской организации, Джерри, — напомнила мужу Стелла.

— Да, да, — Джерри улыбнулся. — Какое-то братство, не желающее делиться с белыми черной кровью.

— Джерри, а что вы думаете об этих угрозах. Могли они перейти от слов к делу? К примеру, убить, чтобы поставить крест на фильме?

— Не знаю. Они же чокнутые. Кто скажет, что творится в голове у безумца? — Джерри помолчал. — Думаю, что могли. В толпе, что утром напала на Голубой дом, были убийцы. Люди, способные на убийство. Их там хватало с лихвой. Эта бутылка с ромом могла убить Стеллу. Но я сомневаюсь, что им достало бы ума подготовить убийство Стива Питермана. А его убийство готовилось, в этом я уверен.

— Полностью с вами согласен, — кивнул Флетч.

Медицинская сестра внесла вазу с розами. Других цветов в палате не было.

— Ага! — Флетч слез с подоконника. — Вы их не съели.

— Я поужинала дома, — ответила медсестра. — Нарциссами.

У двери Флетч обернулся.

— Джерри, ночевать будете в Голубом доме?

— Конечно. Я скоро приду.

Глава 28

Выйдя из больницы, Флетч решил прогуляться по вечернему Ки-Уэсту. Ноги сами привели его в «Грязный Гарри». Фредерика Муни он там не нашел. Число посетителей сократилось до трех-четырех. Не играл и оркестр.

Флетч сел за стойку и заказал пива. Часы показывали десять минут двенадцатого, но от часов в Ки-Уэсте не ожидали точного времени. Часы Ки-Уэста предназначались лишь для одного — сохранить связь с реальностью.

Собака, черная собака, большая черная собака вслед за мужчиной спустилась со второго этажа по витой лесенке.

— Как зовут собаку? — спросил Флетч молодую женщину за стойкой.

— Император. Красивый пес, не правда ли?

— Красивый, — Флетч отпил пива. После утреннего разговора с Марти Саттерли, шумной демонстрации, днем, проведенным в море, он наслаждался выпавшей минутой покоя. Он подумал о «Глоубел кейбл ньюс» и о том, как быстро его соединили с дежурным редактором, поскольку он был владельцем акций. А главное-то суть предлагаемого материала, а не личность того, кто его передает. Среднестатистический владелец акций не честнее среднестатистического гражданина. И объективности в нем не больше. Флетч решил, что в следующий раз, когда у него будет что передать в «Глоубел кейбл ньюс», он назовется вымышленным именем. Как владельцу акций ему небезынтересно, сколь споро реагируют сотрудники на поступление заслуживающей внимание информации. Допивать пиво не хотелось. Клонило в сон. Он оставил кружку на стойке. — Красивый пес, — и двинулся к выходу.

Глава 29

Он проснулся, как от толчка. Занималась заря. Флетч полежал, прислушиваясь к тишине. Зловещей тишине.

Он выбрался из кровати, прошел на балкон. Двое полицейских во дворе. Они посмотрели на него снизу вверх.

Синие маячки патрульных машин на улице.

— Черт, — пробормотал Флетч и по балкону бросился к комнате Литтлфордов.

Джерри спал в гамаке, свернувшись калачиком. Флетч потряс его за плечо.

— Джерри. Просыпайся. У нас будет обыск.

Литтлфорд приоткрыл один глаз.

— Что? Где?

Или полиция собирается арестовать кого-то из них по обвинению в убийстве. Нет. Едва ли. Во дворе стояли уже трое полицейских. Может, они пришли, чтобы предотвратить еще одну демонстрацию? Нет, они же во дворе. Значит, кто-то из судей дал им соответствующий ордер.

— Похоже, нас ждет обыск, — прошептал Флетч.

— Обыск?

— Замолчите. Поднимайтесь. Избавьтесь от того, что у вас есть, — Джерри, как пантера, мягко спрыгнул с гамака. — Спустите все в туалет. Быстро.

Вернувшись в спальню, Флетч надел рубашку и шорты.

— Что случилось? — сонно спросила Мокси.

— Пора одеваться. Полиция.

Она разом села, мгновенно проснувшись. На ее лице отразился испуг.

— Я знаю, что ты не убивала Стива Питермана. Не волнуйся.

Трое полицейских стояли и на крыльце. Они, похоже, удивились, когда Флетч открыл дверь. Без звонка или стука.

— Доброе утро, — приветствовал их Флетч. — Милости прошу в обитель звезд.

Полицейские смущенно переглянулись. Вдоль тротуара выстроилось пять патрульных машин. На трех мерцали синие маячки. Улицу почистили, так что от вчерашней демонстрации следов не осталось.

Флетч протянул руку к одному из полицейских, ладонью вверх. Положив на нее сложенный лист бумаги, полицейский, тем не менее, спросил: «Можно нам войти?»

Флетч указал на врученный ему лист.

— Полагаю, там написано, что войти вы можете.

В холле полицейский, от которого Флетч получил бумагу, представился: «Я — сержант Хеннингс». Флетч пожал ему руку.

— Флетчер. Жилец этой обители.

— Мы должны обыскать этот дом.

— Естественно. Кофе?

Сержант огляделся. Другие полицейские уже сновали по комнатам, поднимались по лестнице на второй этаж.

— С удовольствием.

На кухне Флетч поставил на плиту кастрюльку с водой, вытащил из буфета две чашки.

— Благодарю за вчерашнее содействие.

— Откровенно говоря, не очень-то мы вам помогли, — покачал головой сержант. — Поздно приехали. Дело зашло слишком далеко. Обычно в Ки-Уэст такого не бывает.

— То есть массовые драки случаются не каждый день?

— Мы не очень-то знали, что и делать. Эти люди тоже граждане. И имеют право выйти на демонстрацию.

— Кого-то посадили? — Флетч положил в чашки по ложечке растворимого кофе. Сверху доносились звуки сдвигаемой мебели. Затем их перекрыл недовольный голос Эдит Хоуэлл.

— Нет. Утром всех отпустили.

— Никто не бросал ту бутылку с ромом в миссис Литтлфорд?

Вода в кастрюльке закипела.

— Никто из тех, кого мы арестовали, — сержант печально улыбнулся. — Мы спрашивали каждого. Разумеется, вежливо.

Флетч разлил воду по чашкам и пододвинул одну сержанту.

— А сахар есть? — спросил сержант. Флетч кивнул на стоящую на буфете сахарницу. Сержант насыпал в чашку три ложки сахара. — Кофе и сахар. Что бы я без них делал.

В кухню вошли двое других полицейских. Начали раскрывать дверцы шкафов.

— Надеюсь, вы тут не напачкаете? — спросил Флетч. — Вы знаете миссис Лопес?

— Конечно, — ответил один из полицейских.

— Убирать придется ей, — и Флетч вышел на заднее крыльцо с чашкой кофе.

Сержант последовал за ним.

— Скажите, пожалуйста, чем вызван обыск?

Сержант пожал плечами.

— Хранение веществ, запрещенных законом.

— Это понятно, но почему? На основании каких улик вы получили ордер?

— Судья нашел наши улики достаточно убедительными. Какой красивый баньян. Давненько я не был в этом доме, — он улыбнулся. — Вы тоже киноартист?

— Нет.

— Один из тех, кто вечно крутится рядом с киношниками, так?

— Да. Прихлебатель.

— Приятного, полагаю, мало. Видеть этих людей вблизи. Когда никто не пишет им произносимый текст, не показывает, что и как надо делать. Я бы предпочел общаться с ними через экран.

— Полагаю, и они хотели бы, чтобы вы общались с ними только в кинотеатрах или по телевизору.

— Этот мистер Муни большой любитель выпить. Видел его в центре города. Ему нужен поводырь.

— Он — великий артист.

— Один из моих патрульных привез его домой. В ту ночь, когда вы приехали.

— Благодарю.

— Чак говорит, что он все время что-то декламировал, — сержант хохотнул. — Надо бы приглядывать за ним, — сержант выпил кофе. Наверху все еще возмущалась Эдит Хоуэлл. — Вся страна пьет. Или курит, нюхает да колется всякой дрянью.

— Весь мир.

— Люди открыли для себя наркотики. Делать им особенно нечего. Всю тяжелую работу взяли на себя машины. А наркотики, видите ли, дают им возможность расслабиться. Раньше расслаблялись бейсболом… ловили рыбу. Теперь говорят, что на это уходит слишком много времени.

— Не все могут играть в бейсбол. Не все могут ловить рыбу.

— Весь этот чертов мир пристрастился к наркотикам, тем или другим.

В проеме двери черного хода возник полицейский.

Сержант последовал за ним на кухню. Поставил пустую чашку на стол. В кухне царила идеальная чистота.

Джон Мид стоял посреди холла. В компании полицейского. В серых брюках, коричневых туфлях, синей рубашке и наручниках.

Он улыбнулся Флетчу.

«Колеса».

— Извините, Джон, — ответил Флетч. — Я как-то не подумал о вас.

— Привез их из Нью-Йорка.

Сержант взял у полицейского жестяной тюбик.

— Барбитурат. Выдается по рецепту врача. У вас есть рецепт, мистер Мид?

— Мой доктор умер, — ответил Джон Мид. — Одиннадцать лет тому назад.

— Очень сожалею. Вы мне понравились в «Летней реке».

— Я и себе понравился.

Сержант разглядывал жестяной тюбик.

— Вы уверены, что получили его не у врача, мистер Мид? В противном случае получается, что вы нарушили закон.

В холле появились другие полицейские.

— Эй, сержант, так ли необходимо увозить с собой мистера Мида?

— Другого выхода нет, — вздохнул сержант Хеннингс. Слишком много свидетелей.

— Слишком много копов.

Глава 30

Флетч ретировался в маленький кабинет-библиотеку Голубого дома.

На лестнице Эдит Хоуэлл на все лады крыла полицию. Она требовала от Фредерика Муни незамедлительных действий, дабы воспрепятствовать копам увести Джона Мида. Фредерик Муни не отвечал. Вполне возможно, что его не было в доме. Эдит Хоуэлл выскочила на лестницу в синей пижаме, синих шлепанцах, синем халате. С бигудями на голове и с белым от ночного крема лицом. Над ограждением площадки второго этажа виднелась голова Сая Коллера. Происходящее в холле, похоже, заинтересовало его. Во дворе Лопес и Джерри Литтлфорд перебрасывались теннисным мячом. На кухне миссис Лопес готовила завтрак. Джеффри Маккензи и Мокси оставались в своих комнатах наверху.

Столь ранний звонок на ферму «Пять тузов» не смущал Флетча. Лошадники поднимались ни свет, ни заря.

К телефону долго не подходили, Флетч даже сел на стол.

Наконец, ему ответил мужской голос.

— Это Флетчер. Могу я поговорить с мистером Стиллом?

— Его нет, мистер Флетчер. Это Макс Фриззлевит.

— Доброе утро, Макс. Чего это Тед уехал так рано? Где-нибудь скачки?

— Да, скачки будут, но он поехал не туда. Я уже садился за руль трейлера, но телефон все звонил и звонил. Будет участвовать и одна из ваших лошадей, мистер Флетчер. Алый Платочек. Хотите пожелать ей удачи?

— У нее есть шанс выиграть?

— Нет. Будь у нее такой шанс, мы бы отвезли ее на ипподром вчера. Она не стоит тех денег, которые пришлось бы уплатить за аренду конюшни.

— Так зачем выставлять ее?

— Ей надо поразмяться.

— Понятно.

— Пусть набирается опыта.

— Толк от нее будет, Макс?

— Нет.

— Зачем тогда я ее покупал?

— Понятия не имею. Возможно, она неплохо выглядела в ту неделю, что вы провели у нас.

— А потом — нет?

— И до того, тоже.

— Может, уехав, я увез с собой ее боевой дух.

— Возможно. Вам надо почаще бывать у нас.

— Чтобы покупать новых лошадей?

— Вам надо посещать скачки.

— Зачем мне лишние разочарования, Макс?

— Может, если вы появитесь на скачках, Алый Платочек сотворит для вас чудо и будет смотреть на финиш, а не на лошадиные задницы.

— У этой лошади анальная фиксация?

— Я не уверен, что она склонна к извращениям, мистер Флетчер. Дело в том, что она не видела практически ничего, кроме лошадиных задниц.

— Вы прекрасно разбираетесь в лошадях, Фриззлевит.

— Приходится, раз уж я занимаюсь этим делом. Лошади, они как люди.

— А куда поехал мистер Стилл?

— Он покинул страну.

— Ага. Неожиданный отъезд, не правда ли?

— Он собрал чемоданы и отбыл вчера вечером. Хотя сегодня собирался присутствовать на скачках.

— Круто, однако, он изменил свои планы. Он говорил, какая страна поманила его к себе?

— Франция. Он упомянул Францию.

— И как он думает туда добраться?

— Самолетом, мистер Флетчер.

— Это я понимаю. Через Майами? Или Нью-Йорк?

— Кажется, через Атланту.

— Значит, он уже улетел. Отбыл за пределы Соединенных Штатов.

— Скорее всего.

— Мистер Стилл позвонит вам?

— Надеюсь, что да.

— Скажите ему, что в Голубом доме проведен обыск. Искали наркотики.

— Правда? Вчера демонстрация. По телевизору показывали белые балахоны и коричневые рубашки. Сегодня — обыск. Чего ожидать завтра?

— Интересный вопрос, не правда ли?

— Именно им обычно задаются перед скачками.

Не испытывал Флетч угрызений совести и набирая в столь ранний час номер начальника детективов Роз Начман. Полицейские участки работали двадцать четыре часа в сутки. Если б она еще не пришла, он попросил бы дежурного сообщить ей о его звонке.

Но его соединили с Роз Начман.

— Вам когда-нибудь удается поспать, чиф?

— Благодарю за заботу, мистер Флетчер.

— И вам спасибо.

— За что?

— За организацию обыска в Голубом доме. Полагаю, я знаю, чем он вызван. Вы хотели знать, кто с кем спит. Могли бы и спросить. Раньше-то спрашивали.

— Какая погода в Ки-Уэст?

— Отличная.

— И у нас не хуже.

— Вашими стараниями Джона Мида арестовали из-за нескольких таблеток.

— Джона Мида?

— Он может получить срок, знаете ли. Личность известная. Власти Ки-Уэста попадут на первые полосы газет.

— Его арестовали за незаконное владение таблетками, на которые у него не было рецепта?

— Именно так.

— Жаль. Он отлично сыграл в «Летней реке».

— И я того же мнения. Но теперь ему долго не придется радовать нас своим талантом.

— Что ж, посмотрю еще раз «Летную реку». Ее постоянно показывают по телевизору. А теперь, о вашем вопросе. Насчет машины Стивена Питермана.

— И что вы выяснили?

— Машину мы нашли на автостоянке в Бонита-Бич. Синий «кадиллак».

— Взятый напрокат?

— Да. Никаких повреждений. Ни царапинки. Так что эта линия расследования закончилась тупиком.

— В какой день он взял напрокат эту машину?

Последовало долгое молчание.

— Хороший вопрос, — ответила, наконец Роз Начман. — Похоже, вы постоянно пытаетесь опередить меня на шаг, мистер Флетчер.

— Неужели вы думали, что он будет ездить на поврежденной машине? Взятой, к тому же, напрокат.

— Когда он прибыл во Флориду?

— Понятия не имею. Но, полагаю, узнать это — не проблема.

— Пожалуй, вы правы. Ладно…

— Так что расследование продолжается?

— Да, конечно.

— И вот что еще. Вы знаете, что вчера какие-то люди чуть не разнесли Голубой дом. Устроили демонстрацию. Бросались камнями и бутылками.

— Об этом написано в газетах. По телевидению назвали всех, кроме вас. Кто вы, мистер Флетчер?

— Чиф, возможно, одна из этих групп хотела сорвать съемки фильма. Любыми средствами, не останавливаясь даже перед убийством. Джерри Литтлфорд вчера сказал мне, что получал письма с угрозами. Ему звонили…

— Письма он сохранил?

— Нет. Но вчера Стелле Литтлфорд разбили голову. Этим людям не чуждо насилие.

— Насилие — да, но вот с умом у них слабовато. Не думаю, чтобы кто-то из этих дуболомов мог незаметно проникнуть на съемочную площадку, всадить нож между ребер Стивена Питермана, а затем исчезнуть, оставаясь невидимым как для людей, так и для камер. Вы бы смогли все это проделать?

— Нет.

— Но вы не отчаивайтесь. Хотя тучи над вашей мисс Мокси Муни сгущаются. У меня просто руки чешутся арестовать ее.

— Это еще почему?

— Эксперты, которых мы наняли, не слишком к ней расположены. Ее танец вызывает у них большие подозрения.

— Какой танец?

— Разве вы не видели? Мне казалось, что вы там были.

— Какой танец?

— Перед самым убийством, знаете ли, Мокси Муни встала с кресла, чтобы по просьбе Дэна Бакли продемонстрировать зрителям его программы танец из «Бродвейского успеха».

— В халате?

— Да, в халата. Махровом. Он сейчас у нас. Полагаю, он ей сильно велик.

— Значит, она не могла убить Питермана.

— Наоборот, могла. Оттанцевав, она вернулась к своему креслу, пройдя за спиной Питермана и Бакли.

— Она прошла за их спинами?

— Да. Это зафиксировано на пленке. Странное дело, знаете ли. С того места, где она закончила танец, она могла пройти к своему креслу двумя путями: прямо, через съемочную площадку, или вокруг, за спинами Питермана и Бакли. Она выбрала второй вариант.

— О, Господи.

— Эксперты исчертили всю площадку какими-то линиями. Они говорят, что более естественным для нее был первый путь, между камерами и Бакли с Питерманом. Но вы не опускайте руки. По мне лучше арестовать по обвинению в убийстве толпу сумасшедших, но не Мокси Муни. Обретать славу таким способом я не хочу.

— Есть другие версии?

— Конечно. Но вы позволите мне сохранить их в секрете? Еще раз предупреждаю вас, мистер Флетчер. Вы и мисс Муни можете покинуть Ки-Уэст только в одном случае, если решите вернуться сюда.

— Я вас понял.

— Кое-кто занервничал, когда вчера вы решили поплавать под парусом.

— Вы об этом знали?

— Береговая охрана отрядила вертолет, чтобы следить за вами.

— О, нет.

— О, да. Они сказали, что вдвоем вы очень хорошо смотрелись. Как в кино.

Глава 31

— Скорее кошки залают, чем я вновь приму приглашение остановиться в вашем доме, мистер Как-вас-там, — заявила Эдит Хоуэлл за завтраком.

— Какой Кац[128]? — переспросил Сай Коллер. — Сэм или Джок?

Они сидели за белым столом у цистерны, во дворе Голубого дома. Мокси к завтраку не спустилась.

— Эти погромщики едва не разнесли дом. Они бросались камнями. Бедной Стелле разбили голову бутылкой. Почему вы не вызвали полицию?

— Джок Кац всегда лаял, — гнул свое Сай Коллер. — Постоянно.

— А обыск на рассвете. Полицейский вломился в мою спальню, когда я спала! Я швырнула в него свой флакон с аспирином. Попала ему в щеку.

— Сэм Кац никогда не лаял. Всегда был такой обходительный, ласковый.

— И они увели Джона. Теперь обвинят его в том, что у него нашли какие-то лекарства…

— Вы говорите, что этим утром наш дом обыскивала полиция? — спросил Фредерик Муни.

— Да, Фредди, — Эдит накрыла его руку своей. — Разве это не ужасно?

Муни потянулся за грейпфрутом.

— Я ничего не слышал.

— Они наводнили весь дом, Фредди, — пояснила Эдит.

— Как тараканы, — уточнил Джерри Литтлфорд.

— То есть они вошли в мою спальню и обыскали ее, пока я спал? — спросил Фредди.

— Да, дорогой, — подтвердила Эдит.

— Они вели себя пристойно, раз не разбудили меня, — Фредди взял нож, чтобы разрезать грейпфрут. — Правда, я сплю крепко.

— И это хорошо, дорогой, — улыбнулась ему Эдит.

Лопес наполнил стакан Флетча апельсиновым соком.

— Вам звонят из «Глоубел кейбл ньюс».

— Пожалуйста, скажите им, что я перезвоню позже.

— Флетчер, — повернулась к нему Эдит, — вы понимаете, что один из ваших гостей в полиции, а другой — в больнице.

— Мы мрем, как мухи, — Коллер задумчиво чистил яйцо.

— Как тараканы, — не согласился с ним Джерри Литтлфорд.

— Вы, янки, ни в чем не видите юмора, — внес в разговор свою лепту Джефф Маккензи.

Сай Коллер оторвался от яйца и вперился в него взглядом. Появилась Мокси, в бикини и легкой белой блузке.

— Доброе утро, дорогая, — приветствовала ее Эдит. Джерри Литтлфорд придвинулся к Саю Коллеру, чтобы освободить место для Мокси.

Сдвинул стул и Флетч. Одна из ножек попала в трещину. Взгляд Флетча упал на цистерну. Ее венчал квадратный люк. Тускло блестели хорошо смазанные петли. С обеих сторон к люку вели приваренные к корпусу скобы.

— Ты хорошо спала? — спросил дочь Фредерик Муни. — Мне сказали, что тут побывала полиция.

Лопес вернулся с полным кофейником и налил Мокси кофе.

— Кто-нибудь знает, как используют эти старые цистерны? — спросил Флетч.

— Все кончено, — Мокси пригубила кофе. — Я только что разговаривала с продюсерами, — она пристально посмотрела на Флетча, как бы говоря, что поправлять ее не надо. — Съемки прекращены.

То есть практически всех, кто сидел за столом, уволили. За исключением Джеффа Маккензи, уволенного ранее, и Флетча, временно не работающего.

Муни не дал паузе затянуться.

— Ты говоришь о съемках «Сна в летнюю ночь»?

— О-би! — тяжело вздохнула Мокси.

— Это плохо, — Фредерик Муни прошелся взглядом по баньяну. — Я надеялся получить роль в этом фильме.

— Но почему? — к Эдит вернулся дар речи. — Все так хорошо шло, — Мокси хмыкнула. — Думаю, Джон согласился бы со мной, если б не попал в тюрьму из-за лекарств. У меня давно не было такой роли. Я бы сыграла ее на отлично. Разумеется, с помощью дорогого Сая.

— С кем ты говорила? — спросил Джерри Литтлфорд.

— Фамилии я не разобрала.

— А почему позвонили тебе? — поинтересовался Сай Коллер.

— Я просто взяла трубку. С сегодняшнего дня мы свободны.

— Вернее, уволены, — поправил ее Джерри Литтлфорд.

— Да, вот они, превратности нашей профессии, — попытался успокоить его Фредерик Муни.

— Но это несправедливо! — воскликнула Эдит. — Я сдала в аренду свою квартиру в Нью-Йорке. Отказалась от предложения одного театра. Куда я теперь пойду, что я буду делать? Фредди!

— Да? — Фредерик Муни повернулся к ней.

— Ну что, Маккензи, — Сай Коллер уставился на австралийца. — Похоже от твоего иска к «Джампинг коу» толку не будет?

— Чертовы идиоты, — Маккензи побагровел. — Прервать съемки на несколько дней, чтобы похоронить жену режиссера, они не могут. А стоит появиться нескольким недоумкам, закутанным в простыни да разбить пару окон, так они прекращают съемки, в которые вбухали кругленькую сумму.

— Разве средства, вложенные в производство фильма, не страхуются? — спросил Флетч.

— У вас тоже не все в порядке с чувством юмора, Маккензи, — бросил Сай Коллер. Он не улыбнулся, не засмеялся.

— Фильм убила дурная слава, — продолжила Мокси. — Так сказал этот человек.

— Нет такого понятия, как дурная слава, — возразила Эдит Хоуэлл. — Особенно в наши дни. Любая слава — это реклама. И чем больше, тем лучше. Убийство, погромы, полицейские обыски. Мы уже три дня в центре внимания! А фильм еще не снят. Фредди, скажите им, что нет такого понятия, как дурная слава.

— Дело не только в этом, — Мокси, как оказалось, еще не привела всех доводов. — Пресса отзывается о «Безумии летней ночи», как о фильме, воздействующим на самые низменные человеческие инстинкты. И это клеймо уже не смыть.

— Если вы взяли мой сценарий… — пробурчал Маккензи. — Если дали мне возможность поставить этот фильм… Более я не хочу иметь с вами никаких дел.

Коллер улыбнулся.

— Вот вы и поставили крест на вашем судебном иске. Мы все слышали вас, Маккензи. Мы все — свидетели.

— Они говорят, что в фильме затронута расовая проблема? — спросил Джерри Литтлфорд.

Мокси глубоко вздохнула.

— Да. Конечно. Кто-то, должно быть, прочитал этот сценарий. И пришел к выводу, что он зовет к насильственным действиям против черных.

— Теперь мы все можем немного отдохнуть, расслабиться, — Фредерик Муни оглядел сидящих за столом. — Мы пережили тяжелые дни.

— Фредди! Только не я! — воскликнула Эдит. — Если б ты знал, сколько я заработала за последние два года! У меня нет таких денег, как у тебя, Фредди!

— Действительно, нет! — согласился Муни.

Никто уже не ел. Мокси так и не приступала к завтраку. Коллер, Маккензи и Литтлфорд не доели то, что лежало на тарелках. Лишь Фредерик Муни полностью очистил свою.

— А не выпить ли нам? — радостно предложил он.

— Почему бы и нет, — пробурчал Коллер.

— Действительно, почему? — добавил Маккензи.

— А что нам остается, как не напиться! — воскликнула Эдит Хоуэлл. — Черт бы побрал всех коров, особенно прыгающих, и их молоко.

— Тяжелые дни, — повторил Фредерик Муни.

— Что ж… — подал голос Джерри Литтлфорд. — Те, кто хотел прекратить съемки… своего добились.

Глава 32

— Если Джон Мид даст показания, которые помогут следствию, вы снимите предъявленные ему обвинения? — спросил Флетч.

Он не знал, где находится полицейский участок Ки-Уэст, а потому поехал туда на такси. Он также хотел попасть туда побыстрее, пока не закончилось предварительное следствие, и журналистов не ознакомили с его итогами.

Сержант Хеннингс вышел, как только Флетч попросил дежурного разыскать его. Вероятно, у него не было ни кабинета, ни даже стола, потому что беседовать им пришлось на скамье в вестибюле здания, которое занимал полицейский участок.

— Какие показания? — переспросил сержант Хеннингс.

— У него еще их нет, — ответил Флетч. — Я еще не передал их ему.

— Какие показания? — повторил Хеннингс.

— Послушайте, сержант, вы ведь проводили обыск в Голубом доме не для того, чтобы найти несколько «колес» у любимого зрителями киноактера.

— Совершенно верно, — сержант встал. — Хотите кофе?

— Нет, благодарю.

Сержант скрылся за дверью и вернулся с пластмассовой чашкой, в которой дымился кофе.

— Вы говорите, что у вас есть некая информация, которая может снять Мида с крючка?

— Нет. Извините, но ничего конкретного у меня нет. Только идея.

— Почему вы не сказали мне об этом раньше? В Голубом доме?

— Потому что идея эта пришла ко мне позже. До вашего появления я не обращал внимания на то, что следовало бы и заметить.

— По-моему, вы хитрите.

— Нет. Предлагаю вам сотрудничество.

— За определенную плату.

— Джону Миду не место в вашей тюрьме, и вы это знаете не хуже меня. Когда полиция арестовывает известную личность из-за наркотиков, вы лишь создаете им бесплатную рекламу. Я уверен, что для вас это не новость. Вы делаете то же самое, что и рекламное агентство, которое нанимает Джона Мида для рекламы прохладительных напитков или жевательного табака.

— Значит, знаменитостей арестовывать нельзя?

— Этого я не говорил. Возможно, к ним надо подходить с особой меркой. Возможно, нет. Не знаю. Если вы ловите настоящего наркомана, наверное, без решительных действий не обойтись. В противном случае необходимо задумываться, а каков будет конечный результат. Руководствоваться надобно благоразумием.

— Вы полагаете, мы поступили неблагоразумно, арестовав Джона Мида?

— Глупо. Этот арест только способствует распространению наркотиков. Или полиция уже занимается и этим?

— Никогда не слышал такого аргумента.

— Может, я слишком долго крутился около кинозвезд. Целых три дня.

Сержант Хеннингс присел рядом с Флетчем.

— Так что вы хотите сказать?

— Я хочу повидаться с Джоном Мидом.

— Давайте разберемся, правильно ли я вас понял. Вы хотите сообщить Джону Миду некие сведения, которые он может использовать, чтобы дать важные свидетельские показания и, таким образом, уйти от ответственности за собственные правонарушения.

— Вы все поняли правильно.

— К сожалению, закон такого не допускает.

— Жаль.

— Попробую выразиться иначе. Вы готовы поделиться с нами полезной информацией, если мы отпустим Джона Мида.

— Отпустите его и уничтожте все протоколы, касающиеся его задержания.

— Так почему вы не предложили этого сразу?

— Вы лучше скажите, согласны вы или нет?

Сержант Хеннингс улыбнулся.

— Согласен.

— Согласны?

— Именно так. Готов поклясться на могиле собственной бабушки.

— Ваша бабушка была настоящей леди?

— Будьте уверены.

— Голубой дом принадлежит Теду Стиллу.

— Я это знаю.

— Тед определенно не хотел сдать мне в аренду Голубой дом. Я буквально вырвал из него согласие. У меня не было другого места, неподалеку от Форт-Майерса, куда я мог отвезти Мокси Муни, чтобы она пришла в себя…

— После убийства Питермана.

— Вот-вот. Ей требовались тишина и покой.

— У нас в достатке и того, и другого.

— Я этого не заметил. Наконец, Стилл затребовал с меня непомерную плату. Я удивил его, согласившись.

— Сколько?

— Вы все равно не поверите. Однако, едва узнав из выпуска новостей, что Мокси Муни поселилась в его доме и на него глазеют туристы и нацелены телекамеры, Стилл позвонил мне и поднял дикий крик. Он напоминал щенка, у которого отняли кость местные дворовые псы.

— Не стал бы его винить.

— Сержант, он не хотел привлекать внимания к своему дому. Он позвонил еще раз, угрожал, что заявится с дробовиком и выгонит нас вон.

— Однако вы остались.

— Разве у меня был выбор? Попробуйте выселить из дома Эдит Хоуэлл. А Фредерик Муни? Чтобы увести его из бара надо обладать тактом и умом Эйзенхауэра.

— Чак говорил мне тоже самое.

— Сегодняшним утром вы провели обыск в Голубом доме.

— И ничего не нашли.

— Рад это слышать. После вашего ухода я позвонил Теду Стиллу. Сообщить ему об обыске. Так вот, сэр, вчера вечером он внезапно покинул Соединенные Штаты. Хотя сегодня намеревался присутствовать на скачках.

— Да, Флетчер, тут вы попали в десятку: мы полагали, что Стилл замешан в торговле наркотиками. Так когда же вы перейдете к важной информации?

— Я предположил, что Стилл не хочет привлекать внимания к Голубому дому, потому что там хранятся наркотики. Утром вы обыскали дом. Наркотиков не нашли.

— Ни грана.

— Рад это слышать, — Флетч уставился в пол. — Джона Мида освободят?

— Клянусь могилой бабушки.

— Протоколы уничтожат?

— Я съем их на ленч. С майонезом. Где героин?

Флетч вскинул голову, посмотрел на сержанта.

— Точно не знаю.

— Так какого черта я трачу…

— Но кое-какие соображения у меня есть.

— Так выкладывайте их. Сколько можно тянуть резину.

— За завтраком я обратил внимание на люк цистерны. Петли хорошо смазаны. К чему бы это? Я, правда, не знаю, как используются в Ки-Уэст водяные цистерны.

— Никак не используются, с тех пор, как на Сток-айленде построили опреснительную установку и провели на Ки-Уэст водопровод. Вы подняли люк и заглянули в цистерну?

— Нет.

— Почему?

— Я — не полицейский. Если б я обнаружил, что наркотиков в цистерне нет, отпала бы нужда в нашем разговоре.

— О, Господи. Очень уж вы бережете покой ваших кинозвезд.

— Стараюсь, но не очень-то у меня получается. Эдит Хоуэлл говорит, что в следующий раз не приедет ко мне. Я не нахожу себе места от горя.

— Это уж вряд ли. Она запустила флаконом с аспирином в патрульного Оуэна Кинга. Теперь у него на щеке синяк. Я бы мог обвинить ее в нападении на полицейского, находящегося при исполнении служебных обязанностей, да дама бросила флакон, лежа в постели. Боюсь, полицию поднимут на смех, если передать дело в суд.

— Нельзя давать повода для насмешек над полицией.

— Тут вы совершенно правы.

— Хорошая у меня идея?

— Проверить ее стоит, — сержант Хеннингс поднялся.

— Вы отпустите мистера Мида?

— Конечно. Как только он распишется на ремнях всего личного состава.

Глава 33

Флетч стоял на балконе второго этажа, положив руки на ограждающий поручень. Он наблюдал за полицейскими, бравшими штурмом цистерну под руководством сержанта Хеннингса.

Внизу, в гостиной, гости запивали завтрак спиртным. Эдит Хоуэлл, Сай Коллер и Фредерик Муни, с бокалами в руках, образовали тесный кружок и делились воспоминаниями далекого, а, может, и не столь далекого прошлого. «Оливьер этого не говорил… — доносилось до Флетча. — Я был там все время…» Джеффри Маккензи в одиночестве сидел в углу, потягивая из высокого бокала виски. Миссис Лопес сказала Флетчу, что Джерри Литтлфорд уехал в больницу за Стеллой. Лопес отправился в хозяйственный магазин за стеклами. Мокси смотрела телевизор в спальне.

Во дворе двое полицейских подняли люк и уступили место Хеннингсу. Сержант посмотрел в чрево цистерны, сунул в люк руку, вытащил пластиковый пакет. Затем — второй.

Посмотрел на Флетча и победно вскинул руку.

Флетч покивал, показывая, что он все понял.

— Туман рассеивается, — Флетч выключил телевизор. Мокси никак не отреагировала. — Копы только что нашли героин. В цистерне.

Выражение ее лица не изменилось.

— С твоей помощью?

— Конечно.

— С чего ты взялся им помогать?

— Я не люблю героин. Не люблю людей, которые тайком ввозят его в страну. Не люблю тех, кто продает героин другим.

— Не понимаю, какая мне от этого польза.

— И напрасно. Мы знали, что Стив Питерман и Тед Стилл дружили. А вот теперь выясняется, что их связывали и деловые отношения.

— Чертовы контрабандисты.

— Именно. Правда, я полагаю, что контрабандой ведал Тед Стилл, а Питерман обеспечивал финансирование. Голубой дом Стилл использовал, как перевалочную базу. Потому-то он и купил его. Потому-то Лопесы жили здесь в одиночестве. За исключением тех редких случаев, — Флетч печально улыбнулся, — когда сюда приглашали идиотов, готовых купить никому не нужных скаковых лошадей. Питерман оперировал крупными суммами денег, которые постоянно перемещались из одного банка в другой. Из Гондураса и Колумбии в Швейцарию, Францию, и все под эгидой «Джампинг коу продакшн», то есть от твоего имени. Мокси, тебя использовали как ширму. Прикрываясь тобой, они отмывали наркодоллары.

— Неужели они надеялись выйти сухими из воды?

— Мокси, плевать они на тебя хотели.

— Приятно это слышать.

— Питерман понимал, что он-таки должен снять фильм, чтобы сохранить «Джампинг коу продакшн» образ независимой кинокомпании. Или прикинуться, что снимает фильм. Но кассовый фильм мог привлечь к «Джампинг коу» ненужное внимание.

— И потому он сознательно снимал плохой фильм.

— Сознательно.

Мокси вздохнула.

— Такой плохой, что он никогда не вышел бы на экраны.

— Он, должно быть, выпрыгнул из штанов, когда Толкотт нанял хорошего режиссера, Джеффри Маккензи, а тот изменил сценарий в лучшую сторону.

Мокси рассмеялась.

— Бедный Стив.

— Он попал в сложную ситуацию. Ему не оставалось ничего другого, как вывести Маккензи из игры и нанять плохого режиссера, который будет ставить фильм по плохому сценарию, без единого отклонения от последнего.

— С этим ясно. Ты хочешь сказать, что Питермана убил Стилл?

— Я так не думаю.

— Стилла не было на съемочной площадке. И не могло быть.

— Он мог кого-то нанять. Но с какой стати Стиллу убивать Питермана?

— Они могли не поделить прибыль.

— Совершенно очевидно, что для Стилла смерть Питермана — катастрофа. Потому-то он и улетел вчера вечером во Францию. Без Питермана он как без рук.

Мокси устало вздохнула.

— К чему ты клонишь, Флетч?

— Не знаю. Мокси, почему ты согласилась сниматься в этом паршивом фильме? Ты же хорошая актриса.

— Как я понимаю, был другой сценарий. Хороший. Написанный Маккензи. Я летела во Флориду, полагая, что ставить фильм будет он. А потом все завертелось, как в калейдоскопе. Погибла жена Маккензи. Режиссером наняли Сая Коллера. Снимать начали по первоначальному сценарию. Вся съемочная группа была в сборе. Я могла думать лишь о Фредди, где он, не попадет ли под машину? Да и что мне оставалось делать? Демонстративно отказаться от съемок в фильме моего продюсера?

— Однако…

— Флетч. Помнишь то время, когда я сломала руку в Лондоне?

— Я не знал, что ты ломала руку в Лондоне.

— Ломала. Когда снималась в фильме «На виду у всех». Я совсем потеряла голову. Не знала, что и делать. Стивен примчался буквально через несколько часов. Перевел меня в самый дорогой, самый комфортабельный номер в «Монтколме». Завалил цветами. Утряс все возникшие неувязки с контрактом. Позаботился о том, чтобы мне сделали специальную съемную гипсовую повязку. Показал, как продолжить съемки, несмотря на мою сломанную руку.

— Ты снималась в «У всех на виду» со сломанной рукой?

— Во второй половине фильма — да. Посмотри его как нибудь. Моей левой руки ты не увидишь.

— Ты хочешь сказать, что тогда Питерман оказал тебе немалую услугу?

— Выходит, что да.

— И как твоя левая рука?

Мокси подняла левую руку, пошевелила пальцами.

— Как новенькая.

— Понятно.

— Я нуждалась в деньгах. Если б я вышла из игры, многие лишились бы работы.

— Вот теперь ты вышла, и надолго. Питерман об этом позаботился. Потрясающий тип.

— О, Флетч!

— А вот сердиться на меня не надо.

— Чем же все это кончится? Я — дура, я — убийца, а теперь я еще и гангстер? Из-за меня половина населения Америки колется всякой дрянью?

— Не половина.

— Да хоть один человек, — по щекам Мокси покатились слезы. — Что же мне делать? По сравнению со мной Ева Браун добродетельна, как мадам Кюри.

Дважды звякнул телефон. Они даже не посмотрели на него.

— Спокойнее, Мокси. Главное, мы начинаем осознавать, что же произошло. Узнаем все новые факты.

— Мне от этого не легче! Я ни в чем не виновата! Я никого не убивала! Я ничего не знала о всех этих махинациях! Тем более, о наркотиках!

— Будь Питерман жив, я бы убил этого сукиного сына, — сухо заметил Флетч.

— Потрясающе. Значит, его убила я, так?

— У тебя были на то причины.

— Так вот, я его не убивала, — Мокси вытерла лицо. — Но сижу здесь, лью слезы, увертываюсь от камней, которые бросают в окна.

— Я тут беседовал с Саем Коллером. Он полагает, что у Питермана и Бакли были какие-то общие дела. Может, и его что-то связывало с Питерманом.

— Так пусть Коллера и арестуют. Он сможет поставить сцену собственной казни. Тогда ему никогда не отрубят голову…

В дверь постучали. Открыв ее, Флетч увидел Лопеса.

— Чиф…

— Начман?

— Полиция. Просят вас к телефону.

— Хорошо. Я поговорю с ней из кабинета.

Мокси поднялась с кресла, в котором сидела, и включила телевизор. Передавали прогноз погоды. Осадков не ожидалось.

С Коллером он столкнулся на лестнице. На футболке режиссера темнели пятна пота.

— Сай, — обратился к нему Флетч, — я хочу вернуться к той истории, которую вы мне рассказали. Насчет драки с Питерманом.

Коллер сощурился. От него пахло спиртным.

— Вы сказали, что Питерман собирал деньги на фильмы, которые не собирался ставить, а потом прикарманивал их. Но вы знали, что постановка фильмов — прикрытие для отмывания наркодолларов. Так?

Коллер кивнул.

— Потому-то я и смог прижать его к стенке, — ответил Коллер и двинулся дальше.

— Сай! Вы знали, что «Безумие летней ночи» никогда не появится на экранах кинотеатров?

Коллер обернулся, — Главное для меня — работа. Чего не сделаешь ради того, чтобы неделю за неделей получать чек с кругленькой суммой.

Глава 34

— Как погода в Бонита-Бич? — спросил он, поднеся трубку к уху. — Для съемок в самый раз?

— Я не в Форт-Майерсе, — ответила Роз Начман, — а в аэропорту Ки-Уэст. И бросила в автомат последнюю монету, ожидая, пока вы соизволите подойти к телефону.

— Извините. Слушал прогноз погоды.

— Я жду, пока за мной приедет патрульная машина.

— У полиции сегодня много дел. Поднялись они рано, перебудили полгорода.

— Я пыталась дозвониться от себя, но кто-то убеждал меня, что вас здесь нет.

— Я помогал полиции исследовать некие емкости. Вы что-нибудь выяснили?

— Постарайтесь, чтобы до моего приезда никто не покидал Голубой дом.

— Что же вы выяснили?

— Если кого-то не будет, ответственность я возложу на вас, мистер Флетчер.

— Брал Стив Питерман напрокат другую машину?

Начман выдержала паузу.

— Да. Точно такой же синий «кадиллак». В другой фирме. В день инцидента он оставил одну машину на автостоянке в аэропорту и взял другую.

— Первая повреждена?

— Да.

— Он сбил на ней человека?

— Да. Кровь, частицы материи под передним бампером. Сам бампер он вымыл.

— Группа крови сходится?

— Мы полагаем, что да. Скоро будем знать наверняка. А вот и патрульная машина. Лучше мне выйти из будки, а не то они не найдут меня. Флетчер, из дома никого не выпускать!

— Мы будем рады вас видеть, чиф. По крайней мере, я.

Глава 35

Поднявшись на второй этаж, Флетч вошел в спальню и плотно закрыл за собой дверь. Телевизор все еще работал. Шла передача для женщин, обсуждались различные виды лишая.

Флетч сел рядом с Мокси, взял ее за руку.

— Начман едет сюда из аэропорта. Чтобы арестовать Джеффри Маккензи за убийство Стивена Питермана.

Специалист по кожным заболеваниям вещал с экрана, что лишая можно особо и не бояться.

— Питерман убил жену Маккензи. Сбил ее на дороге. Они нашли его синий «кадиллак».

Вновь по щекам Мокси покатились слезы.

— Как видишь, Коллер оказался прав. Маккензи знал, как подстроить убийство на съемочной площадке.

Мокси высвободила руку. Встала. Пересекла спальню. Села на кровать. Зарыдала.

Флетч взял со столика несколько бумажных салфеток, протянул ей.

— Я думал, ты обрадуешься.

— Бедный Джефф, — она громко высморкалась. — Бедный Джефф. Ну почему они все раскопали?

Мокси вновь поднялась и скрылась в ванной, отгородившись от Флетча дверью.

Послушав ее непрекращающиеся рыдания, Флетч направился к выходу.

— Я буду внизу, — сказал он закрытой двери.

Глава 36

В дом полицию впустила миссис Лопес. Флетч дожидался копов в гостиной. Ранее он прошелся по комнатам, чтобы посмотреть, кто что делает и где.

Первой вошла Роз Начман, за ней — сержант Хеннингс. Флетч пожал руку обоим.

— Маккензи в библиотеке. Пытается заказать билет в Сидней.

— Хорошо, — кивнула Начман.

— Хлопотной день, сержант.

— Да, такие выпадают нечасто.

Мокси спустилась по лестнице. В белых брюках и сандалиях, которые купил ей Флетч. Она умылась холодной водой, но опухшие глаза ясно говорили о том, что она плакала.

— Привет, чиф.

— Вы имеете право не говорить ни слова…

— Что? — воскликнул Флетч.

— Вы позволите мне познакомить даму с ее правами?

— Вы хотите арестовать Мокси?

— Как только вы успокоитесь.

— Но вы не можете!

— Могу. И арестую. Я должна это сделать. Я арестовываю мисс Мокси Муни по обвинению в убийстве Стивена Питермана.

Фредерик Муни стоял в дверях гостиной. Глаза его переполняла тоска.

— Питермана убил Джефф Маккензи! — воскликнул Флетч. Оглянулся. Маккензи стоял в коридорчике, ведущем в биллиардную. — Питерман убил жену Маккензи!

— Очень сожалею, мистер Маккензи, — обратилась к австралийцу Роз Начман. — Вы этого не знали, не правда ли?

Маккензи побледнел.

— Разумеется, знал! — стоял на своем Флетч.

— В тот день его не было на съемочной площадке, мистер Флетч. Он уехал в Майами, на консультацию с адвокатами.

— Я видел его в полицейском участке.

— Правильно. Он услышал об убийстве по радио и поехал прямо в полицейский участок. На съемочной площадке его не было.

— Он все подстроил.

— Эксперты не нашли на съемочной площадке ничего подозрительного.

— О, Господи! — вырвалось у Флетча.

Начман зачитала Мокси Муни ее права. Для Флетча они звучали, как поминальная молитва. Мокси, не мигая, смотрела на начальника детективов. В дверном проеме Фредерика Муни качало из стороны в сторону. В коридоре Маккензи оперся о столик.

— Какие у вас есть доказательства? — спросил Флетч.

— Перестаньте, Флетчер, — резко, словно осаживая ребенка, бросила Начман. — Доказательства налицо. Мотив: состояние ее финансовых дел. Какие бы там аферы ни проворачивали Мокси и Питерман, для Мокси они выходили боком. Она была на съемочной площадке. В халате с чужого плеча, достаточно широком, чтобы спрятать под ним нож. Она прошла за его спиной перед тем, как в него сзади всадили нож. Дэн Бакли тоже находился на съемочной площадке, но он не мог спрятать нож под одеждой да и не вставал с кресла. Наличие мотива и возможности позволяют нам обвинить Мокси Муни в убийстве.

Молча, с таким видом, будто его сейчас вывернет наизнанку, Фредерик Муни пересек холл, держа путь к лестнице. Его пальцы коснулись рукава Мокси.

Она не отрывала от отца взгляда, пока он не поднялся по ступеням.

Сержант Хеннингс снял с пояса наручники.

— Вы не будете возражать, если я арестую ее? — спросил он у Флетча. — Она талантлива и знаменита.

— Конечно, буду! — взвился Флетч. — Никаких наручников!

— Извините, мисс, — обратился Хеннингс к Мокси. — Таковы правила.

— Я не могу даже взять зубную щетку? — спросила Мокси.

— Все заботы о вас мы возьмем на себя, — ответила Начман.

Мокси вытянула руки перед собой. Осунувшаяся, состарившаяся.

Она улыбнулась Флетчу.

— Я поеду с тобой, — вызвался он.

— Извините, но вы никуда не поедете, — пресекла его порыв Роз Начман. — В вертолете для вас места нет.

Сержант Хеннингс взял Мокси под локоток и увлек к двери. Мокси оглянулась.

— Эй, Флетч? Ты так и не сказал мне, почему этот дом называется Голубым?

Начман глянула на потолок.

— Раньше тут был бордель.

— Правда? — удивился Флетч. — Не знал.

Джефф Маккензи прошел мимо него к лестнице, буркнув на ходу: «Спасибо, приятель».

С крыльца Флетч наблюдал, как Мокси усаживают в патрульную машину. Чиф Начман села рядом с ней на заднее сидение.

Машина плавно набрала скорость.

Он смотрел на то место, где только что стояла машина. Перед ним проплывали образы Мокси. На берегу… на улице… в классной комнате… в театре… в спальне… с наручниками на руках.

На крыльцо вышла миссис Лопес.

— Не хотите ли чего, мистер Флетчер? Принести вам выпить?

— Яблочный сок.

— У нас нет яблочного сока.

Флетч резко повернулся к ней.

— У вас нет яблочного сока?

— И никогда не было. Кому он нужен в стране апельсинового сока?

Флетч молча смотрел на нее.

— Хотите, я добавлю в апельсиновый сок пару капель рома?

— Извините, — Флетч оставил миссис Лопес на крыльце, а сам направился на второй этаж.

Глава 37

Флетч постучал в дверь комнаты Фредерика Муни и вошел, не дожидаясь приглашения.

Муни сидел в кресле, сложив руки на коленях и молча смотрел на Флетча.

— Давно вы не пьете? — спросил Флетч.

— Больше трех лет.

Дорожная сумка стояла на полу у кровати. Флетч наклонился, достал одну из бутылок. Выдернул пробку, понюхал содержимое.

— Яблочного сока в большинстве баров не найти, — пояснил Муни.

Флетч поставил бутылку на комод.

— Вы потрясающий актер.

— По-моему, вы и так это знали, — Муни уселся поудобнее. — Конечно, у меня было преимущество. Если к кому-либо приклеили ярлык «пьяница», так уж до самой смерти.

— Мокси сказала, что вы были пьяны, когда она приехала в свою квартиру в Нью-Йорке.

— Я просто создал соответствующую обстановку, понимая, что она обязательно заявится. Пустые бутылки, грязные, липкие стаканы…

— Но почему?

— Я хотел видеть ее, сам оставаясь невидимым. От трезвого Фредерика Муни она отгородилась бы стеной. Я слишком долго не подпускал ее к себе. А потому и она бы держалась со мной чисто формально. Вот я и решил, что лучше всего прикинуться беспросветным пьяницей. Перед таким отцом Мерилин будет держаться естественно. И за последние несколько недель я узнал, какая у меня чудесная дочь.

— Но она вас так и не узнала.

— Это неважно.

— Значит, находясь в нью-йоркской квартире, вы все выяснили. Насчет Питермана…

— Конечно. Я даже прочел сценарий «Безумия летней ночи». Я понял, что происходит. Видите ли, Флетч… — Флетч в изумлении уставился на него. Он не мог осознать величия сидящего перед ним гения. Питерман, Питеркин, Питерсон, Паттерсон, как только не обращался к нему Фредерик Муни, прекрасно зная, как его зовут. — …Когда мне было чуть больше двадцати, меня чуть не погубил один из таких вот шарлатанов-менеджеров. Пять лет меня таскали по судам. А ведь я доверял этому человеку, как самому себе. Я не мог спать, не мог работать, чувствовал себя таким слабым, таким беззащитным. А слабому и беззащитному совсем не до творчества. Должен быть какой-то закон, защищающий артистов, художников, поэтов. Таких, как я, не так уж много, жизнь наша коротка, энергия ограничена. И мы не можем растрачивать ее на адвокатов, играющих в свои бумажные игры. Нечто похожее повторилось и когда мне было около сорока. Если б я знал тогда то, что мне известно теперь… наверное, я убил бы человека, который пытался оторвать меня от дела.

— Вместо этого вы убили Питермана.

— Как отец, я сделал для Мокси не так уж и много. Я не хотел, чтобы ее таскали по судам, унижали, выставляли круглой дурой, мешали работать, пережевывали подробности ее личной жизни. Я пытался оградить ее от всего этого.

— Как вам это удалось?

— Я — актер. Который может сыграть любую роль.

— Вы можете скакать на лошади, как индеец, и управляться с пистолетом, словно он — продолжение вашей руки…

— Вы слышали мою лекцию в «Грязном Гарри», — взгляд Муни скользнул по вершинам пальм за окном. — Я всегда был хорошим учеником.

— Только что, когда они уводили Мокси, мне вспомнился ее рассказ о том, что в молодости вы даже работали в цирке, участвовали в номере с метанием ножа. И только после этого до меня дошло, что за бутылки из-под яблочного сока нес в мусорном ведре Лопес.

— Просто удивительно, с какой быстротой возвращаются прежние навыки, если бросаешь пить, — улыбнулся Муни. — Надо сказать, что я никогда не налегал на спиртное. Образ пьяницы я создавал специально. Чтобы публика гадала, пьян ли я в стельку или смогу доиграть спектакль до конца. Кажется, Кин[129] использовал тот же трюк. Это про него говорили: «Сам он не мог так блестяще сыграть, но в него вселился какой-то бог». Так что интерес к моему «Гамлету» или «Королю Лиру» со временем не угасал, а только рос. Поверьте мне, возлюбленный и друг моей дочери, сильно пьющий актер не смог бы делать то, что делал я. И уж конечно, я не снялся в двадцати или тридцати фильмах, не отдавая себе отчета в происходящем. Но люди готовы поверить всему…

— Мистер Муни, как вы сумели его убить? Везде же стояли камеры.

— Я превратился в мусорщика. Лохмотья, растрепанные волосы, борода. Есть такие личности, слоняющиеся по съемочной площадке, подбирающие с песка где банку изпод пива, где пустую пачку сигарет. Эдит Хоуэлл попросила меня вынести из ее трейлера ведро с мусором. Не попросила, потребовала. Назвала старым бездельником, потому что я еле двигался, волоча ноги. На леди она не тянет, эта Эдит Хоуэлл.

— Она положила глаз на ваши миллионы.

— Она не могла смотреть, куда следует, и на сцене. Буквально сводила меня с ума, когда мы играли «Пора, господа, пора».

— И у вас есть миллионы долларов?

— Конечно.

— Много миллионов?

— Почему нет? Профессия актера приносит немалый доход. Не щадя себя, я работал всю жизнь, и за мой труд мне хорошо платили. Вкуса к дорогим покупкам я не приобрел. Жил, в основном, в отелях.

— Мокси полагает, что вы разорены.

— Такие мысли согревали ей душу.

Флетч вздохнул.

— Так вот, в облике мусорщика я наблюдал за подготовкой съемочной площадки для «Шоу Дэна Бакли». Вы думаете, я не знаю, как оказаться вне поля зрения объектива? Я подошел к заднику со стороны моря. Медленно, зигзагом. Ни разу не попав на пленку. Ветер, на мое счастье, был несильным. Задник едва колыхался.

— Почему вы бросили нож в спину Питермана сразу после того, как Мокси прошла мимо него?

— Правда? Я этого не знал. Я не наблюдал за тем, что делается на площадке, только так я мог остаться невидимым. Нож я бросил, как только ветер развел части задника, на короткое мгновение образовав в нем щель.

— А затем тем же зигзагом вернулись к кромке воды.

— Да. И в бар, где вы меня нашли, попал двумя часами раньше. Убедив бармена, что пришел к нему уже крепко выпивши.

— И никто не подумал, что вы способны на такое.

— Включая и вас.

— Как же вам удалось с такой легкостью скрыться со съемочной площадки?

— В конце концов, я — Фредерик Муни.

— Да. Я слышал.

— Попросить меня остановиться, назвать свою фамилию, расписаться при входе и выходе — это уж чересчур. Кое-какие правила писаны не для меня, знаете ли.

Флетч покачал головой, хохотнул.

— В «Грязном Гарри» есть большая черная собака, которую зовут Император. Я видел ее, когда пришел туда следующим вечером. А сначала мне подумалось, что она привиделась вам вместо розового слона.

— Флетч… я могу называть вас Флетч, не так ли?

— Даже не знаю. Я уже привык к Питеркину.

— Не хотите ли выпить со мной?

— Вы серьезно?

— В сумке есть еще одна бутылка. С настоящим коньяком. Стаканы в ванной.

— Конечно, выпью.

Разлив коньяк, Флетч поставил бутылку на комод рядом с первой и протянул один стакан Муни.

— За вас, мистер Муни. Я счастлив, что мне удалось познакомиться с вами.

— За вас, мистер Флетчер. Я думаю, вы сделали все, что смогли.

Выпив коньяк, Флетч посмотрел на Муни.

— Вы надеялись выйти сухим из воды?

— Нет, — без малейшего колебания ответил Муни. — Я ожидал, что меня поймают.

— Тогда зачем вы так тщательно подготавливали убийство?

— Я привык все делать хорошо. Кроме того, всеобщее замешательство позволило мне еще несколько дней побыть с Мерилин.

— А что вы намеревались предпринять после того, как полиция вышла бы на вас?

— Раствориться, Флетч. Раствориться в воздухе. Переодеться туристом, бродягой, священником и исчезнуть в людском море. Прекрасная старость, знаете ли. Я поселился бы неподалеку от уютного бара, посетителей которого не волнуют ни фильмы, ни спектакли.

— Теперь у вас ничего не получится. Они арестовали Мокси.

— Мне все равно не уйти, — Муни печально улыбнулся. — И вы тому виной. Вы все испортили. Посадили меня в самолет и выгрузили на краешке земли. Фредерику Муни из Ки-Уэст не выбраться. В Ки-Уэст Фредерик Муни не может арендовать самолет или яхту, переодевшись бродягой. У жителей Ки-Уэст слишком зоркие глаза. В первый вечер я пошел на разведку. И выяснил, что незамеченным покинуть Ки-Уэст мне не удастся. Я слишком много ходил, устал, а потому зашел в бар и прикинулся пьяным. Позволил полицейским отвезти меня домой. Из Ки-Уэст на материк ведет одна дорога, и Эдит Хоуэлл рассказала мне о всех мостах, — теперь уже Муни добродушно хохотнул. — Паршивец вы этакий.

— Извините. Вы знаете, что Питерман убил жену Маккензи? Сшиб ее на шоссе.

— Меня это не удивляет. Он погубил многих людей и едва ли остановился бы на достигнутом. Чем он занимался? Контрабандой наркотиков?

— Да.

— Понятно, — вздохнул Муни. — Когда в киоске, торгующим газетами и сладостями нельзя купить ни газет, ни сладостей, понимаешь, что хозяин делает деньги на чем-то другом.

Флетч поставил стакан на комод.

— Полагаю, нам с вами надо лететь в Форт-Майерс.

— Конечно, нельзя же слишком долго держать Мерилин за решеткой.

— Между прочим, — спросил Флетч, — а почему вы не сознались сразу, когда ее уводили?

— Вы мне, возможно, не поверите, но я остолбенел. У полиции было столько версий. Я думал, они еще не скоро остановятся на одной. Я не знал, что Мокси прошла за спиной Питермана за мгновение до убийства. В общем, я не нашел способа уберечь Мокси от ареста. Я же играл роль старого пьяницы. Как я мог сказать: «Я — трезв и убил Питермана». Мокси наверняка воскликнула бы: «О, черт!»

— Скорее, «О-би»!

— Они бы не сразу поверили мне. Занавес должен упасть, огни зажечься. Молодой человек, я знаю своих зрителей.

— Пойду заказывать самолет, — Флетч поднялся. Пустой стакан Муни стоял на подлокотнике кресла. Руки его вновь покоились на коленях. У двери Флетч обернулся.

— Еще одни вопрос, мистер Муни. Когда мы впервые встретились, в баре на берегу, вы сказали мне, что Мокси, Мерилин, возможно, убила человека, своего учителя.

Муни кивнул.

— Зачем вы мне это сказали… зная, что она не убивала Питермана?

— Чтобы отвести подозрения, особенно, ваши подозрения, от себя. Я знал, что Мерилин послала за вами. Я знал, кто вы такой, ее давний друг и любовник. А потому, вас труднее всего заставить поверить в то, что Мерилин виновна в убийстве. Я помог вам пройти этот путь, посеяв сомнение в вашей душе.

— Вы меня ослепили, — признался Флетч. — В голове у меня все перемешалось, — он взялся за ручку двери. — В этой истории есть хоть доля правды?

— Разве вы не спрашивали об этом Мерилин?

— Спрашивал.

— И она не убедила вас, что не убивала мистера Питермана?

— Нет, не убедила.

— Ах, эта Мерилин, — Муни, улыбаясь, покачал головой. — Умеет она удержать внимание аудитории.

Глава 38

Флетчу потребовалось довольно много времени, чтобы заказать самолет до Форт-Майерса. В конце концов ему удалось найти небольшую авиакомпанию в Майами, которая согласилась прислать самолет в Ки-Уэст, чтобы затем доставить их в Форт-Майерс.

Проходя через холл, Флетч увидел Джеффа Маккензи, укладывающего багаж в маленький желтый автомобиль, стоящий у тротуара. На противоположной стороне улицы, напротив дома, толпилась дюжина зевак.

Флетч направился к Маккензи, какое-то время постоял рядом.

— Я сожалею, что для вас все так плохо кончилось. Мимо проехала мусоровозка. С надписью на борту:

«МЫ ОБСЛУЖИВАЕМ СВАДЬБЫ».

— Каждый раз, когда мы, осси, покидаем Австралию, нами подтирают задницу, — пробурчал в ответ Маккензи.

— История человечества говорит об обратном.

Маккензи захлопнул крышку багажника.

— На этих берегах вы меня больше не увидите.

— Напрасно вы обиделись на всех нас. К сожалению, вы столкнулись с мошенником, убийцей…

— Это еще не все, — Маккензи сел за руль, захлопнул дверцу, опустил стекло, завел двигатель. — Я познакомился с американской киноиндустрией. И одного раза мне хватит на всю жизнь.

С тем Маккензи и уехал.

В холле Флетча остановила Эдит Хоуэлл.

— Все это так печально, Флетчер. Джефф рассказал нам о том, что полиция увезла Мокси. Я ни в коей мере не виню ее за то, что она сделала с этим Питерманом. Ужасный человек! Я всегда это говорила, не так ли, Джон? — Джон Мид спускался по лестнице с чемоданами. За ним, также не с пустыми руками, следовали Стелла и Джерри Литтлфорд и Сай Коллер. Все что-то несли, за исключением Эдит Хоуэлл. — Мы лишь надеялись, что ей дадут побольше погулять на свободе. Она так много работала.

Напротив Голубого дома остановился автобус с туристами. Из него донесся усиленный системой громкой связи голос гида: «…последние дни жила актриса Мокси Муни, арестованная этим утром по обвинению в убийстве. Еще одна легенда Ки-Уэст…»

Флетч решил, что нет нужды делиться с кем-либо известными ему фактами. Пусть эти люди едут с миром. Куда проще доставить Фредерика Муни в аэропорт без этих говорунов.

— А где Фредди? — поинтересовалась Эдит. — Небось, опять напился до чертиков.

— Скорее всего.

— О, я знаю моего Фредди, — покивала Эдит. — Не нужен он мне даже со всеми его миллионами. У него вместо мозгов яичница.

— Будь ты миссис Фредерик Муни, Эдит, роли предлагали бы тебе куда чаще, — заметил Сай Коллер.

Эдит Хоуэлл, стоя посреди холла, мешала всем, кто нес чемоданы, загораживая кратчайший путь к двери.

— Я не думаю, что Фредди такой уж великий актер, как полагают многие, — Эдит и не подумала отойти в сторону. — Когда мы играли «Пора, господа, пора», он постоянно спешил со своими репликами. Меня это так раздражало. Разумеется, я понимала, что ему не терпится вернуться в гримерную и приложиться к бутылке.

Флетч наблюдал, как один за другим они выходят из Голубого дома. Эдит уже что-то вещала Джону Миду насчет «ужасных мостов», которые они всенепременно должны миновать до наступления ночи. Литтлфорды собирались в Вандербилт-Бич, где оставили какие-то вещи. Сай Коллер ворчал, что ему необходимо вернуться в Бонита-Бич, чтобы руководить ликвидацией съемочной площадки «Безумия летней ночи». Только Джон Мид пожал Флетчу руку, попрощался и поблагодарил его за гостеприимство. Остальные, похоже, восприняли Голубой дом, как очередной отель.

Перед тем, как сесть в машину, Джерри Литтлфорд повернулся к Флетчу.

— Кстати, Флетч. Кто-то вам звонил. С английским акцентом. Фамилии я не разобрал. Я сказал ему, что не знаю, где вас найти. Он просил передать, что Алый платочек выиграл вам двадцать пять тысяч долларов.

— Неужели?

— Не знал, что у вас есть скаковые лошади.

— Я тоже не подозревал, что Алый платочек относится к таковым.

Будь он швейцаром, ему, скорее всего, дали бы чаевые. Мгновение спустя они отбыли, на двух машинах, чтобы в другом месте и в другое время вновь собраться вместе и создать иллюзию, более реальную, чем сама жизнь, дабы благодарные зрители платили деньги, желая убедиться в этом, и аплодировали, когда гас экран и в зале вновь зажигался свет.

Глава 39

На этот раз, постучав в дверь спальни Фредерика Муни, Флетч подождал, пока его пригласят войти. Но в спальне царила тишина. Флетч постучал вновь.

Открыл дверь.

Фредерик Муни лежал на кровати. На спине. На столике стояли пустой стакан и на четверть опорожненная бутылка.

Флетч притворил дверь, подошел к кровати.

— Мистер Муни?

Потряс старика за плечо.

— Перестаньте. Я могу обойтись без финального акта. Он взял бутылку, поднес к носу. Коньяк.

— Поднимайтесь. Я не сомневаюсь, что вы умеете задерживать дыхание и изображать мертвеца лучше, чем кто бы то ни было.

Рядом с Муни на кровати лежал пустой флакон из-под таблеток. Без крышки. Флетч перегнулся через Муни в поднял флакон. Глянул на этикетку. Снотворное.

— Мистер Муни! Кино кончилось. Поднимайтесь.

И опять тряхнул Муни за плечо.

— Однако? Неужели это взаправду?

Флетч попытался прослушать пульс Фредерика Муни. Сердце старика не билось. Он и не дышал.

— О-би! — Флетч выпустил руку Муни, и она безжизненно упала на кровать. — Значит, это не игра!

Глаза Флетча затуманились слезами. Он покачал головой. Постоял, глубоко задумавшись. На письменном столе лежали два запечатанных конверта и густо исписанный лист бумаги. На одном конверте значилось: «Мисс Мерилин Муни». Второй адресовался полиции. Записка предназначалась для Флетча.

«Флетчер!

Позвольте попросить вас еще об одном одолжении: пожалуйста, передайте конверты по назначению.

В письме полиции указано как и почему я убил Стивена Питермана. Приведенные подробности не позволят им усомниться в том, что убийца — я. Мой лечащий врач подтвердит, что последние три года, после перенесенного сердечного приступа, я не беру в рот ни капли, В письме приведены его фамилия и адрес.

Письмо к Мерилин не расставит все точки над «i». Надеюсь, вы поможете ей осознать, что я хотел донести до нее. Там написано, что я наслаждался, живя рядом с ней, наблюдая за ней, аплодируя ей, любя ее. Я также пишу, что оставляю ей достаточно денег, чтобы она оплатила все финансовые претензии, которые, несомненно, будут выставлены ей. Полагаю, кое-что еще и останется. Не много, но на тихую, спокойную жизнь хватит наверняка.

Я вспоминаю те несчетные вечера, когда, после спектакля, вымотанный донельзя, я возвращался в очередной отель, ничем не отличимый от сотен других, с единственным желанием: упасть на кровать и заснуть. И всякий раз гадая, почему талант, мастерство, энергия столь щедро тратятся на создание иллюзии для горстки людей, которые видят ее на протяжении лишь нескольких часов? Ради чего? Можно на время затмить реальность, но полностью заменить ее чем-либо не под силу никому.

Благодарю за гостеприимство, Фредерик Муни».

Глава 40

В звенящей тишине, воцарившейся в доме, Флетч спустился вниз, через биллиардную прошел в кабинет-библиотеку.

Сел за стол.

Позвонил Роз Начман. Начальника детективов на месте не оказалось. Флетч назвался и попросил, чтобы она перезвонила ему, как только придет.

Он позвонил в Майами, и ему сказали, что заказанный самолет уже вылетел.

Только тут Флетч вспомнил, что оставил взятый напрокат автомобиль на стоянке в аэропорту Форт-Майерса. Вместе с багажом.

Потом он позвонил в Вашингтон. Пришел час проверить, послушают ли в «Глоубел кейбл ньюс» «босоногого мальчишку с румянцем во всю щеку», который может предложить интересный материал.

— Добрый день, — женский голос. — «Глоубел ньюс». Чем я могу вам помочь?

— Привет, — поздоровался Флетч. — Моя фамилия Армистед…

ВЫБОР ФЛЕТЧА

Глава 1

— Флетч, старина! Отлично! Ты, наконец-то, здесь!

Без рубашки и босиком, Флетч стоял посреди обычного номера средненького отеля в заурядном городе небольшого американского штата. Едва он пустил душ, как зазвонил телефон.

— Поднимайся в отцовский «люкс», — скомандовал Уолш Уилер. — Немедленно. Номер 748.

— Почему ты не здороваешься, Уолш?

— Привет, — в трубке слышались другие голоса, звякание бокалов, музыка.

— Почему не спрашиваешь, как я долетел?

— Не ломай комедию. Некогда.

— У нас уже кризис?

— Любая предвыборная кампания — один бесконечный кризис, Флетч. В том числе и президентская, только в последней кризисы разрастаются до размеров катастрофы. И достаточно нескольких минут, чтобы это понять. Подожди, — на другом конце провода кто-то заговорил с Уолшем. Слов говорившего Флетч не разбирал. Зато слышал ответы Уолша. — Кто она такая? — вновь бу-бу-бу. — Она мертва?

Из ванной уже валил пар.

— Кто мертва? — спросил Флетч.

— Это мы и пытаемся выяснить. Твой самолет опоздал? Мы ожидали тебя раньше.

— Незапланированная посадка в Литтл-Рок. Наверное, пилот завез кому-то выстиранное белье.

— Ты должен был приехать в шесть.

— Твой папаша очень популярен в Литтл-Рок. Я провел опрос населения. Коп в аэропорту заявил мне: «Если Уилер не станет нашим следующим президентом, придется мне самому баллотироваться на этот пост». Какова угроза?

Уолш продолжал с кем-то говорить.

— Кем бы она ни была, к нам она не имеет ни малейшего отношения. Никоим образом не связана с предвыборной кампанией.

— Хотелось бы мне знать, о чем речь, — внес свою лепту Флетч.

— Я в коктейль-холле, — пояснил Уолш. — Тут я как-нибудь разберусь сам, а ты скоренько поднимайся к отцу.

— Уже половина одиннадцатого, не так ли?

— Около этого. И что?

— Я никогда не встречался с кандидатом. Твоим достопочтенным папашей. Губернатором.

— Постучи в дверь. Он не кусается.

— А что я скажу будущему президенту Соединенных Штатов? «Хотите купить новую швабру?»

— Не поверю, чтобы ты не нашелся, что сказать. К примеру: «Привет, я ваш новый пресс-секретарь».

— Врываться к кандидату в президенты в половине одиннадцатого, даже без стакана теплого молока.

— Будь спокоен, он еще не лег. Доктор Том в баре.

— Послушайте, лейтенант, солдаты маршируют веселее, если знают, что их ждет впереди.

— Дело чертовски серьезное, Флетч. Мне сказали, что девушка мертва.

— Смерть — дело серьезное для всех нас. А теперь прости меня, Уолш, какая девушка? Кто умер?

Уолш откашлялся.

— Не знаю.

— Уолш…

— Какая-то девушка или женщина сиганула с крыши мотеля. Пять минут тому назад. Или десять.

— И она мертва.

— Вроде бы.

— Потрясающе! Но каким боком эта смерть связана с твоим отцом? С тобой? Со мной?

— Никак, — твердо ответил Уолш. — Суть ты уловил.

— Вот и ладушки. Тогда почему я не могу принять душ, надеть пижаму, лечь в постель и встретиться с твоим отцом утром? Между первой и второй чашечками кофе?

— Потому!

— Веская причина. Уолш, смерть в мотеле, где остановился на ночь кандидат в президенты, не такое уж событие. Люди умирают в мотелях чаще, чем заказывают обед в номер. Почему одно должно связываться с другим?

— Согласен с тобой.

— Наоборот, слишком резкая реакция команды кандидата привлечет внимание. К примеру, кто-нибудь да заметит, что я среди ночи помчался к твоему отцу, хотя раньше мы с ним не встречались.

Уолш снова откашлялся. Понизил голос.

— Похоже, она прыгнула, Флетч. С крыши. Аккурат над «люксом» отца. Перелетела через его балкон. Здание уже сфотографировали. А прочертить траекторию полета ничего, не стоит.

— Однако!

— Пресса скучает, Флетч. Они ухватятся за что угодно.

— Действительно. Плохо ли написать, что эта юная дама использовала балкон кандидата, как трамплин для прыжка в вечность. Некоторые газеты за это ухватятся. Хотя бы «Ньюсбилл».

— Я и без того знаю, что между ушей у тебя не опилки.

— Картофельные чипсы.

— Поднимайся к отцу. Отвечай на телефонные звонки, если кто позвонит. Говори, что ты — человек новый и не ведаешь, о чем, собственно, речь.

— Нет проблем. Так приятно говорить правду.

— Я попытаюсь убедить телефонисток на коммутаторе отключить телефон отца. Но не все они неподкупны.

— В этом я убедился на собственном опыте. Какой номер?

— 748. Я тоже приду. Как только пообщаюсь с телефонистками и ублажу прессу. Заверю твоих коллег-репортеров, что мы никак не реагируем на смерть девушки.

— Уолш, ответь мне прямо. Девушка имеет к нам какое-либо отношение? К предвыборной кампании? К кандидату в президенты?

Уолш понизил голос.

— Твоя задача, Флетч, убедительно доказать, что она никаким боком не связана с нами.

Глава 2

Когда разошлись двери лифта, в кабине она стояла одна. Флетч как раз надевал пиджак. В первое мгновение он решил, что грезит. Да и откуда взяться здесь этой девушке с карими глазами?

— Фредди! — воскликнул он. — Что б мне провалиться на этом самом месте! Единственная и несравненная! Фредди Эрбатнот.

— Флетч, это я.

— Спускаетесь в бар?

— Нет. Поднимаюсь к себе.

Автоматически двери лифта начали закрываться, но он успел проскочить в кабину. Отметил, что горит кнопка с цифрой «8».

— Я рад вас видеть.

— Раньше я такого не замечала.

— Послушайте, Фредди, далась вам эта Виргиния. Ну что я могу сказать? Я ошибся. Вы же сами знаете, эти журналистские сборища кишат агентами спецслужб. Вот я и подумал, что и вы из их числа.

— Я — честная журналистка, мистер Флетчер, — Фредди вскинула голову. — Не то, что некоторые, кого я и знать не хочу.

— Честная, — согласился он.

— И известная.

— Знаменитая! Кто не читал блестящих статей Фредерики Эрбатнот.

— Так почему же в Виргинии вы не знали, кто я такая?

— Тому причина — невежество. Долго жил в чужих краях.

— И никогда не читали «Ньюсуорлд»?

— Мой дантист не выписывает это уважаемое издание.

— Никогда не заглядывали в «Ньюсуорлд синдикейт»?

— Преступность меня не интересует. Приятного мало. Кому охота знать, что отыскал коронер в кишках убитого? Я не хочу знать, что у меня в кишках.

— Я зарабатываю на жизнь статьями о преступности.

— Они самые лучшие. Все так говорят. Статьи Фредерики Эрбатнот — эталон.

— Правда ли, что губернатор Уилер назначил вас своим пресс-секретарем?

— Еще не виделся со старым воителем. Двери кабины открылись.

— Ему хватит одного взгляда, чтобы отослать вас обратно на детскую площадку, Флетч.

Вместе с ней он вышел на восьмом этаже.

— А что вы делаете в этом городе, Фредди? Приехали на какой-то судебный процесс?

— Решила поучаствовать в предвыборной кампании, — она зашагала по коридору.

— Как? Вы оставили журналистику? Записались в добровольцы?

— Отнюдь. Я по-прежнему принадлежу к когорте честных журналистов.

— Что-то я вас не понял, Фредди. Вы же криминальный репортер. А тут — политическая кампания.

Она вытащила ключ из кармана юбки.

— Разве политическая кампания не похожа на судебный процесс с присяжными?

— Лишь частично. За поражением на выборах обычно не следует тюремного заключения.

Фредди повернула ключ в замке.

— Мое присутствие нервирует вас, Флетч?

— Скорее, возбуждает.

— Тогда расскажите, что вам известно о девушке, убитой этой ночью в мотеле?

— Убитой?

— Вы ничего не знаете?

— Нет.

— Ее нашли на асфальте, голую и избитую. Жестоко избитую. И тут мне даже не нужно заключение коронера. Я все видела своими глазами. Она то ли бросилась вниз с балкона, то ли ее заставили броситься. Или просто сбросили.

У Флетча округлились глаза.

— Но не прошло и получаса, как она умерла, Фредди. За это время вы не успели бы добраться сюда из Нью-Йорка, Лос-Анджелеса или откуда-то еще, где вам сообщили о случившемся.

— А, так что-то вам известно…

— Я знаю, что полчаса тому назад какая-то девушка прыгнула с крыши. Может, и разбилась насмерть.

— Милый Флетч, как всегда вы обо всем узнаете последним.

— Не всегда. Лишь в присутствии несравненной Фредерики Эрбатнот.

— Я пригласила бы вас к себе, но в прошлом мои попытки постоянно натыкались на грубый отказ.

— А что еще вы знаете об этой девушке.

— Не так много, как вскорости выясню.

— В этом я не сомневаюсь.

— Спокойной ночи, дорогой Флетч.

Флетч придержал уже готовую закрыться дверь.

— Фредди! Что побуждает криминального репортера освещать предвыборную кампанию?

Она приподнялась на цыпочках и чмокнула его в нос.

— А что толкает газетного курьера в пресс-секретари кандидата в президенты?

Глава 3

— Кто там? — в голосе за дверью «люкса» 748 слышалось любопытство.

Флетч уже слышал этот голос. Правда, высказывался его обладатель о недостатках сверхзвуковых бомбардировщиков и дефиците федерального бюджета.

— Ай-эм Флетчер. Уолш просил постучать в вашу дверь.

Дверь открылась.

Не отпуская ручки, губернатор Кэкстон Уилер протянул вторую руку, готовую как для рукопожатия, так и для толчка. На губах играла улыбка, но глаза обежали Флетча с головы до ног. Обычно таким взглядом футбольный тренер встречал приглашенного на сборы новичка. Флетч поправил галстук и пожалел, что надел рубашку, в которой ходил весь день.

Лицо губернатора Кэкстона Уилера казалось огромным, как карта Америки. Лоб широкий, словно равнинные штаты, челюсть массивная, как юг, глаза большие и широко посаженные, этакие Нью-Йорк и Лос-Анджелес, а нос выпирал, как небоскребы Чикаго и Хьюстона.

— Привет, — продолжил Флетч. — Я ваш новый пресс-секретарь.

Кандидат в президенты, с застывшей на лице улыбкой, сверлил Флетча взглядом.

— Хотите купить швабру?

— Что ж, — хмыкнул губернатор. — Хорошая уборка еще никому не вредила.

— Держу пари, вы готовы вычистить все лишнее.

— Вы — один из них?

Флетч огляделся.

— О ком вы?

— О прессе.

— Пресса — это народ, сэр.

— Забавно, — вновь хмыкнул кандидат в президенты. — Я-то думал, что народ — это государство. Заходите.

Губернатор отпустил ручку и в одних носках прошлепал в гостиную.

Флетч закрыл за собой дверь.

Гостиная не произвела на него впечатления. Впрочем, что он мог ожидать от «люкса» средненького отеля. Картина на стене, шхуна под полными парусами (его собственный номер украшала репродукция этой картины), облупленная позолота на углах кофейного столика и подлокотниках кресел.

На сервировочном столике стояли бутылки.

— Хотите выпить? — указал на них губернатор.

— Нет, благодарю.

— Я предполагал, что услышу именно такой ответ.

— Может, налить вам?

— Нет, — губернатор сел на диван. — Моя жена не одобрит. Она считает, что я должен черпать энергию в общении с людьми. Впрочем, я сомневаюсь, что она может объяснить, как это делается.

Наряд губернатора состоял из распахнутого на груди ношенного коричневого халата. Над нагрудным карманом зеленели буквы «К» и «У».

Глаза Флетча перебегали с загорелого лица губернатора на белизну его живота.

— Вы, похоже, только вернулись из летнего лагеря, — продолжил губернатор. — Пресса вас примет? — Флетч тактично промолчал. — Борьба идет жесткая. Есть в этом свои плюсы, но хватает и минусов, — на кофейном столике громоздились высыпавшиеся из «дипломата» бумаги. — На финише кампании, если мы выиграем эти праймери[130], вы будете выжаты, как лимон.

За спиной губернатора, меж раздвинутых портьер, поблескивала стеклом сдвижная дверь на балкон.

Медленно, как бы между прочим, Флетч подошел к ней.

— Если вы проигрываете праймери, кампания заканчивается?

— Праймери дают голоса. И взносы в фонд предвыборной кампании. В проигравших денег не вкладывают. А счета бензозаправок и мотелей должны оплачивать все, даже кандидаты в президенты. Такой уж американский образ жизни.

Флетч зажег свет на балконе.

— Пресса знает, что денег у вас в обрез?

Губернатор не обернулся.

— Мы не оглашаем наши финансовые отчеты по два раза в месяц. Но журналистов как ветром сдует, если они почувствуют, что нам ничего не светит.

Снег на балконе, свежевыпавший и смерзшийся, истоптан многочисленными следами. Большая часть поручня под валиком снега, но есть и чистые куски.

— Сегодня вечером вы выходили на балкон? — спросил Флетч.

Тут губернатор обернулся.

— Нет. А что? Кажется, не выходил.

— Кто-то там был.

— Я приглашал сюда журналистов. Выпить, пообщаться с моими помощниками. Многие курили. Может, я и выходил подышать свежим воздухом. Или перекинуться парой слов наедине. На минуту, не более. В мокрой грязи долго не настоишься.

Флетч выключил свет на балконе, задернул портьеры.

— В ваше отсутствие здесь могли быть посторонние? Не считая персонала мотеля?

— Конечно, — губернатор вновь повернулся к кофейному столику. — В моем номере постоянная толчея, как в международном аэропорту. Кстати, а куда все подевались? И почему не звонит телефон?

— Уолш отключил его от коммутатора, — Флетч пересек гостиную и вышел в маленький коридорчик у входной двери.

— Зачем ему это понадобилось?

Поворот ручки, и дверь открылась.

— Ваша дверь не заперта.

— Естественно. Ко мне же приходят люди. Вы, собственно, кто, пресс-секретарь или агент службы безопасности?

Флетч закрыл дверь, вернулся в гостиную.

— Мне кажется, такой агент вам необходим.

— Мне вполне достаточно Шустрика. Он никому не мешает. Итак, вы служили вместе с Уолшем? Помнится, он говорил мне об этом.

— Да, сэр. Он был моим лейтенантом.

— И как он вам показался?

— Ваш сын? Как командир?

— Да. Каким он был командиром?

— С подчиненными он ладил. Хотя иной раз задавался.

Губернатор хохотнул.

— Но не слишком, так?

— Особых претензий к нему не возникало. Он не мешал нам выполнять свои обязанности. А в остальное просто не вмешивался.

— Вот это по-моему. Главное, чтобы дело шло, а там, хоть трава не расти. Уолш полагает, что вы — идеальный пресс-секретарь, — губернатор сдвинул брови. — Он настоял, чтобы я незамедлительно вызвал вас. Он хочет, чтобы утром я первым делом объявил о вашем назначении.

Флетч пожал плечами.

— Я смог прилететь.

— Последнее означает, что вы без работы.

— Я пишу книгу.

— О политике?

— Об американском художнике, воспевшем Дикий Запад. Вы его знаете, Эдгар Артур Тарп, младший.

— О, да. Превосходный мастер. Но какое отношение имеет он к политике?

— Никакого.

— Вы раньше работали в газетах?

— И во многих, — улыбнулся Флетч. — Так и перелетал из одной в другую.

— То есть вы хотите сказать, что в журналистике успех вам не сопутствовал?

— Иной раз еще как сопутствовал. Все зависит от того, с какой стороны посмотреть.

Губернатор откинулся на спинку дивана, вздохнул.

— Юноша, который выглядит так, словно не покидает теннисного корта, да еще увлеченный ковбойской живописью. А мне нужен пресс-секретарь предвыборной кампании. Можно ли полагать вас находкой?

— Разве американская политика не крестовый поход любителей?

— Чье это высказывание?

— Мое. Я так думаю.

— Вы ошибаетесь. Но фраза хлесткая, — наклонившись, губернатор что-то чиркнул на листке бумаги, лежащем среди прочих на кофейном столике. — Видите? Мы уже работаем в паре. Вы участвуете в составлении моих будущих речей, — он вновь откинулся на спинку дивана и улыбнулся. — Такая фраза может принести тысячи долларов. Вы уверены, что ее еще никто не произносил?

— Уверен.

— Тогда ее произнесу я. А услышат миллионы.

— Вы же сказали, что она не соответствует действительности.

— Меня не назовешь любителем. Дважды избирался в палату представителей Конгресса, трижды — на пост губернатора. Но в каждой кампании все начинается с нуля, — Кэкстон Уилер бросил ручку на столик. — Как бы то ни было, Уолш говорит, что вы умны, изворотливы и согласны работать задешево. В связи с последним поневоле возникает вопрос, а так ли вы умны?

— В ваших силах сделать меня умнее. Платите больше. Если вам того хочется. Мне-то без разницы.

Губернатор хмыкнул.

— Похоже, на этот раз Уолш подобрал себе подходящего партнера. Напряжение уже сказывается на нем. У него давно нет ни дня, ни часа отдыха. И его ноша куда тяжелее моей. На нем лежит организация всей кампании. Кто куда едет, когда, с кем, что говорит, и кому. Да еще я уволил Джеймса. От этого ему только прибавилось забот. Мне, впрочем, тоже. Полагаю, вы слышали, что у нас произошло?

— Уолш мне что-то сказал, когда позвонил вчера вечером. А в аэропорту я прочел заявление для прессы и комментарии журналистов.

Губернатор погрустнел.

— Я знаком с Джеймсом двадцать лет. Нет, если точнее, двадцать два года. Политический комментатор газеты моего родного города. Газета стояла за меня горой, когда я баллотировался в конгресс, на пост губернатора. Джеймс был моим доверенным лицом. Хороший парень, кристально честный. И опыта ему не занимать. Работал в Вашингтоне. Я думал, что возьму его в свою команду, если дело дойдет до борьбы за Белый Дом. И тут он подложил мне свинью. Большую свинью.

— Газеты написали, что он подал в отставку из-за расхождений в вопросах внешней политики. Что-то вы не поделили в Южной Африке.

— Пресса меня помиловала. Причина наших разногласий — не Южная Африка. Миссис Уилер, — губернатор тяжело вздохнул. — Первую его выходку удалось замять. Я сумел обратить все в шутку. Он шепнул нескольким репортерам в баре, что миссис Уилер каждое утро тратит на макияж два с половиной часа.

— Это так?

— Нет. Разумеется, она проводит какое-то время перед зеркалом. Как и всякая женщина. Ей тоже нелегко. Каждый день появляется на людях, встречи затягиваются допоздна. А утром она снова должна быть красивой. Короче, в газетах это напечатали.

— Небось, отвели душу.

— По всему выходило, что она пустая, самовлюбленная женщина. Я отшутился, сказав, что потому-то у нас на втором этаже губернаторского особняка две ванных. Чтобы эти два часа поутру я мог спокойно искать свою бритву.

— Да, получилось удачно.

— А вот на этой неделе Джеймс подвел нас серьезно. Вчера об этом было в газетах. Он сообщил прессе, что миссис Уилер в последний момент отменила визит в детский ожоговый центр, чтобы поиграть в теннис с тремя богатыми подружками.

— Это правда?

— Послушайте, как вас зовет Уолш — Флетч? — она действительно выкроила время, чтобы поиграть в теннис с сокурсницами по колледжу, которых не видела много лет, женами очень влиятельных людей этого штата. Они бы не простили, если б она не нашла для них нескольких часов. А благодаря этой встрече мы получили столь необходимые для кампании средства.

— Временные накладки, должно быть, обычное дело.

— Естественно. И задача пресс-секретаря — заминать их, а не выпячивать. Я убежден, что Джеймс сознательно нагадил нам.

— Да, но почему?

— Кто знает? Не буду утверждать, что он боготворит мою жену. За эти годы у них случались стычки. Но личное отношение к тому или иному человеку — одно, а политика — совсем иное. Если жить в окружении только тех, кто тебе нравится, придется переезжать на новое место каждые десять дней. Политика — это абсолютная верность, сынок. Когда ты покупаешь человека целиком, со всеми словами, что слетают с его губ. Когда ты продаешься, полностью осознавая, на что идешь. А потому продаваться надо лишь в полной уверенности, что это в твоих же интересах. Джеймс отдал двадцать два года верности за сомнительное удовольствие публично поиздеваться над моей женой.

Слушая, Флетч кружил по гостиной. Ботинок губернатора он так и не обнаружил.

— Если миссис Уилер отменяет какую-то встречу, значит, она ее отменяет, и нечего вдаваться в подробности. Я до сих пор не могу понять, как нам удается втиснуть все намеченные мероприятия в двадцать четыре часа. Впрочем, за пару дней вы прочувствуете это на себе, — губернатор понизил голос. — Если останетесь с нами.

— Я понимаю.

— И что вы понимаете?

— Я понимаю, что задача пресс-секретаря — постоянно красить забор вокруг особняка. Красить, и все тут. Что бы ни творилось внутри, снаружи забор должен радовать глаз.

Губернатор заулыбался.

— Вопрос в том, мистер Ай-эм Флетчер… — он достал из кармана недокуренную сигару, чиркнул спичкой, затянулся, выдохнул струю дыма. — Между прочим, как расшифровывается Ай-эм?

— Ирвин Морис.

— Не удивительно, что вы предпочитаете зваться Флетч. Вопрос в том, мистер Ирвин Морис «Флетч» Флетчер, так?

— Язык можно сломать, не правда ли?

— Вопрос в том… — губернатор снял с языка табачную крошку, — во что вы верите?

— В вас, — незамедлительно ответил Флетч. — И в вашу жену. И в вашу предвыборную кампанию. Вы ждали такого ответа?

— Неплохо, — кивнул губернатор. — Для начала. Почему вы хотите участвовать в этой кампании?

— Потому что Уолш попросил меня. Сказал, что я вам нужен.

— А вы как раз ушли со старой работы, но еще не поступили на новую.

— Я пишу книгу.

— У вас есть деньги, позволяющие не работать, а писать книгу?

— Есть.

— Где вы их взяли?

— Вы представить себе не можете, сколько можно скопить, отказавшись от курева.

— Что вы думаете о моей внутренней политике?

— Она требует корректив.

— Что вы думаете о моей внешней политике?

— Ей недостает свежих идей.

Губернатор широко улыбнулся.

— Черт побери, да вы идеалист. Пожалуй, вы окажете на меня благотворное влияние.

— Возможно.

Их взгляды встретились.

— У вас есть свежие идеи?

— Пока только одна.

— Какая же?

— Хранить вам верность, — Флетч улыбнулся. — Пока я не получу более выгодного предложения. В этом суть политики, не так ли?

Кэкстон Уилер сбросил пепел на металлический поднос.

— Учитесь вы быстро.

Глава 4

— Где доктор Том?

— Уже поднимается к тебе.

— Мне пора спать.

Уолш Уилер вошел в «люкс» отца без стука. Он знал, отметил про себя Флетч, что дверь незаперта.

В гостиной Уолш отделил от пачки бумаг, что держал в руке, верхний листок и протянул отцу.

— Твой распорядок дня на завтра.

Губернатор препроводил листок на стол, не удостоив его и взгляда.

Два листка Уолш отдал Флетчу. Один — сверху, другой — снизу.

— Вот распорядок завтрашнего дня отца. А это — матери. Ксерокопируй их и подсунь под двери всех репортеров до шести утра. Их поселили на восьмом этаже.

— А живет там кто-нибудь помимо репортеров?

— Не знаю. Скорее всего, да. Какая разница, подсунь копии под каждую дверь. Мы не держим в секрете местопребывание отца. Несколько копий можешь оставить и на регистрационной стойке. И не обдели местных газетчиков, — Уолш наполнил два бокала виски и содовой, один протянул Флетчу. — О, да, в нашем автобусе есть ксерокс. Пользоваться им дозволено только тебе, — Уолш улыбнулся отцу. — Джеймс первым делом объявил, что отрубит руку любому, кто прикоснется к его ксероксу, — Уолш пригубил виски. — Может, тебе стоит повторить его заявление.

— Незачем Флетчу идти по стопам Джеймса, — возразил губернатор. — Чтобы результат не получился тем же.

— Ксерокс и привычка не лезть за словом в карман. Необходимые атрибуты пресс-секретаря, так? — уточнил Уолш.

— Со словом у него все в порядке, — вставил губернатор.

— Понятно, — Уолш выбрал кресло под торшером, сел, положил ногу на ногу. — Пока, я вижу, вы друг друга устраиваете.

Губернатор и Флетч переглянулись.

— Не знаю, примет ли его пресса. Боюсь, своей внешностью курортника он подействует на них, как красная тряпка — на быка.

Улыбаясь, Уолш посмотрел на Флетча.

— А ты как думаешь, Флетч?

— Я думаю, губернатор Кэкстон Уилер сможет двинуть нашу страну вперед.

— Я в это верю! — рассмеялся Уолш.

— Скажу только одно, — в какой уж раз хохотнул губернатор. — С того момента, как он зашел в мой номер, на пол вывалилось столько коровьего дерьма, что мне пришлось снять мои, купленные в обычном магазине, штиблеты.

Флетч переводил взгляд с отца на сына.

— А где ваши штиблеты?

Отец и сын смеялись, довольные друг другом, словно и не слыша вопроса.

Флетч сел.

— Итак, папа, твой распорядок дня на завтра. Давай пройдемся по нему. До праймери в этом штате осталось совсем ничего. У нас есть шанс победить, но мы его еще не реализовали. А потому попытаемся использовать оставшееся время с максимальной отдачей.

Губернатор обреченно взял со стола злосчастный листок. Зевнул. Сигара дотлевала в пепельнице.

— В семь сорок пять, — начал Уолш, — ты будешь у главных ворот шинного завода. Этих парней волнуют две проблемы. Во-первых, естественно, ввоз из-за рубежа дешевых шин. А во-вторых, они опасаются, что профсоюзные боссы в апреле заставят их бастовать.

— Как фамилия президента профсоюза?

— Уолмен. Между прочим, его бросила жена, и рядовые члены профсоюза полагают, что из-за этого он стал неуступчив в переговорах с администрацией.

— Понятно, — кивнул губернатор.

— В половине девятого ты пьешь кофе с Уолменом. Звать его Брюс.

Пробежав взглядом список завтрашних мероприятий, Флетч слушал. Уолш показался ему превосходным организатором предвыборной кампании. Он мог без промедления ответить на любой вопрос губернатора. «Где завтракаем»? «В автобусе. Еду возьмем с собой из мотеля». Если готового ответа не находилось, Уолш делал пометку в блокноте. «Сколько времени в среднем нужно семье фермера, чтобы добраться до больницы?» «Я выясню». Если губернатор взбрыкивал, не соглашаясь с тем или иным пунктом, Уолш не настаивал на своем, но мягко подводил отца к мысли, что предложен наилучший вариант. «Что мне делать в школе Конроя в десять утра? Сколько мне говорить тебе, Уолш, ребятня не голосует. Этот час мы потратим впустую». «Зато голосуют их родители, а также учителя и родственники. Образование и будущее детей интересует их куда больше, чем банкротство банков в Заире. Они же живут ради своих потомков». «Я опоздаю на митинг в Уинслоу. Опять придется говорить, что я никак не мог отыскать зубную щетку?» «Мы наняли оркестр, который будет играть до твоего приезда».

Обсуждение продолжалось, и губернатор старел на глазах, плечи его сгибались под грузом усталости.

Уолш, наоборот, блаженствовал. Ровный голос, менторский тон, целеустремленность, как у набегающего на финиш лидера забега.

После армии Уолш, конечно, изменился. Прибавил двадцать фунтов, волосы поредели. Кожа стала серой, ярко блестевшие глаза всегда смотрели в одну точку, представляющую на то мгновение наибольший интерес.

— Если все пройдет нормально, в шесть вечера ты прибудешь в Фармингдейл. Мэр дает в твою честь обед. Он — один из сборщиков пожертвований на твою предвыборную кампанию, так что соберутся нужные люди.

— А что я должен делать послезавтра утром?

— Я подумал, что тебе следует почитать газеты. Подольше полежать в постели.

— Наметь на утро посещение больницы. В Фармингдейле должна быть больница. И обязательно палаты, где лежат дети с ожогами.

— Да, сэр, — Уолш что-то чиркнул в блокноте.

Губернатор потер глаза.

— Я должен еще что-то знать или на сегодня все?

Уолш глянул на Флетча.

— Ты должен кое-что не знать.

— Что именно?

— Полтора часа тому назад с крыши мотеля прыгнула женщина.

— Разбилась насмерть?

— Да.

— Сколько лет?

— Больше двадцати. Так мне передали.

— Чертовски жаль.

— Похоже, она прыгнула с крыши как раз над окнами твоего «люкса».

Губернатор повернулся к Флетчу.

— Так вот почему вы заявились ко мне сегодня вечером? Проверяли балкон. Дверь, — он посмотрел на Уолша. — И телефон отключили. Вы, я вижу, работаете на пару.

— На балконе топтались люди, — вставил Флетч. — Дверь в «люкс» вы не запираете.

— Ты об этом ничего не знаешь, — напомнил Уолш.

— Знаю, — возразил губернатор. — Я слышал сирену патрульной машины. Видел отблески маячка «скорой помощи». Как я могу делать вид, что ничего не произошло?

— Наверное, она прыгнула вниз, едва ты вошел в вестибюль.

— Никто не говорил, что она прыгнула, — поправил Уолша Флетч. — Мне вот сказали, что женщина была голая, и ее избили до того, как она упала на тротуар.

— Мы ее знаем? — спросил губернатор.

Уолш пожал плечами.

— Как я понял, это политическая маркитантка. Большего выяснить мне не удалось. Нет, мы ее не знаем.

— Политическая маркитантка? — переспросил Флетч.

— Да, — кивнул Уолш. — Есть категория девиц, которые следуют за командой кандидата, точно так же, как в старину маркитантки следовали за армией. Ездят из города в город, стараются останавливаться в тех же отелях. Иногда становятся весьма полезными добровольцами.

— Мы ее задействовали? — спросил губернатор.

— Нет. Доктор Том видел тело. По его мнению, она следовала за нами с неделю. Но никаких поручений ей не давали. — Фамилия?

— Вот фамилию тебе знать ни к чему, папа. Когда репортеры будут спрашивать, о ней, я хочу, чтобы ты с чистой совестью отвечал, что никогда раньше не слышал ее фамилии.

— Ладно. Можем мы что-нибудь сделать? Послать цветы…

— Ничего не нужно. Ее смерть случайно совпала с твоим нахождением в этом мотеле. И задача Флетча — убедить всех, что к предвыборной кампании эта женщина не имеет ни малейшего отношения.

— Ты же сам сказал, что она неделю путешествовала вместе с нами.

— Это твои трудности, — отрезал Уолш.

В «люкс» вошел тощий мужчина в длинном спортивного покроя пиджаке, с черным саквояжем в руке. Он, как и Уолш, не постучал.

— Пора спать, доктор Том, — обратился к нему губернатор.

— Сейчас ляжете. Плохо, что вам не удается спать восемь часов каждую ночь.

— Завтра посплю, — пообещал ему губернатор. — Если все пройдет по плану.

— Пошли, — Уолш дернул Флетча за рукав. — Нам есть о чем поговорить.

— Вы должны спать по восемь часов каждую ночь, — гнул свое доктор Том. — Каждую. Если Уолш не может этого обеспечить, нам придется приглашать другого человека для организации предвыборной кампании.

— Послушай, Боб, часа в четыре я почувствовал жуткую усталость. Не мог думать. Стал повторяться.

— Понятно, — кивнул доктор Том. — Завтра после ленча я дам вам что-нибудь…

Вслед за Уолшем Флетч вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

Глава 5

— Надо занести мамин распорядок дня в ее номер, — бросил Уолш через плечо, шагая по коридору. Его лицо было как каменное.

— Этот доктор Том постоянно сопровождает губернатора? — спросил Флетч.

— Помолчи.

Дверь в «люкс» 758 также не запиралась. Уолш, похоже, знал об этом. Они вошли точно в такую же гостиную. Позолота облупилась на тех же местах. На стене висела та же картина — шхуна под полными парусами. На сервировочном столике стояли те же бутылки, с тем же уровнем спиртного. Только лампы горели в полнакала.

Уолш положил листок с распорядком завтрашнего дня на кофейный столик.

— Закрой дверь, — попросил он Флетча. — Давай присядем.

Полумрак, похоже, вполне устраивал Уолша. Он плюхнулся в кресло, в каком только что сидел в номере отца, у торшера.

— Мама прилетает из Кливленда во втором часу ночи. Так что мы можем поговорить.

— Я не знал, что твои родители живут раздельно, — и Флетч выбрал стул, стоящий на том же месте, что и в 748-м «люксе».

Уолш не отреагировал, предпочтя ответить на вопрос Флетча, заданный в коридоре.

— Да, доктор Том постоянно сопровождает нас. Его услугами пользуются кандидат и его жена, члены команды кандидата, журналисты, водители автобусов, весь обслуживающий персонал. Звенит в ушах? Обратитесь к доктору Тому. Что-то с желудком? Доктор Том вам поможет.

— Я имел в виду совсем другое, Уолш.

— Да, ты имел в виду совсем другое, — Уолш глубоко вдохнул. — Мои родители не живут раздельно. Но во время предвыборной кампании останавливаются в разных номерах, потому что у каждого свой распорядок дня. А полноценный сон для них — едва ли не самое главное. Кстати, и помогают им разные команды.

— Куда подевалось твое чувство юмора? — полюбопытствовал Флетч.

— Мне не нравятся глупые вопросы в коридоре отеля.

— Но в коридоре не было ни души. Уже половина первого.

— Все равно, нас могли подслушать.

Флетч отметил, что дверь в спальню закрыта.

— Или ты осознаешь, Флетч, о чем я толкую, или возвращаешься в Окэму, штат Флорида, и занимаешься своими делами.

— О чем же ты толкуешь, лейтенант? Разобъясни мне, только доходчиво.

— Верность, Флетч. Абсолютная верность. Мы участвуем в кампании, цель которой — избрание моего отца, губернатора Кэкстона Уилера президентом Соединенных Штатов. Я хочу, чтобы ты стал нашим пресс-секретарем. Многое из того, что ты увидишь и узнаешь, находясь на этой должности, вызовет вопросы. Задавать их ты будешь мне, и только когда мы окажемся вдвоем. Ты вот увидел, что доктор Том после полуночи принес в номер отца черный саквояж. И хотел спросить меня об этом в коридоре отеля.

— А такое недопустимо.

— Именно так. То, что ты увидишь и узнаешь, возможно, тебя удивит, тебе не понравится. Тебе уже достаточно лет, чтобы воспринимать мир не таким идеальным, как он представляется в розовом детстве. Совершенства не найти нигде и ни в чем. Если такое случится, твое дело — молчать в тряпочку.

— То есть, если твоя мать отменяет визит в ожоговый центр, чтобы поиграть в теннис с тремя…

— Ты не должен указывать на это прессе. Если же пресса до этого докопается, ты обязан найти удобоваримое объяснение.

— Уолш, мне бы не хотелось прерывать твой монолог, но все это я уже знаю. Более того, согласен почти со всем.

— И ты должен следить за своими шутками. Америка желает укладываться спать, думая, что кандидат и его жена делают то же самое: спорят, кому первому идти в ванную, чтобы почистить зубы и принять душ, читают при свете общего бра, желают друг другу спокойной ночи. Логика требует, чтобы они спали в отдельных номерах, но простой избиратель этого не приемлет. Образ кандидата должен быть безупречен. А так у некоторых возникают подозрения, что отдельный номер позволяет отцу проводить ночь в обществе других женщин, а в больном мозгу подозрения могут трансформироваться в убежденность, что так оно и есть на самом деле.

— Я же пошутил. Наедине с тобой.

— Видишь ли, Флетч, образ и реальность всегда разнятся.

— Правда?

— Мы пытаемся создать образ единения губернатора и его жены. Они вместе ведут предвыборную кампанию, поспевают всюду, произносят речи, дают интервью, гладят детей по голове, переезжают из города в город, но при этом живут, едят, спят, как обычные люди. Конечно, в действительности все иначе. Такое просто невозможно.

— Доктор Том может манипулировать твоим отцом с помощью таблеток. Уколов. Или чего-то еще.

— Доктор Том помогает отцу засыпать каждый вечер, будит его каждое утро, дает стимуляторы днем. Это реалии предвыборной кампании. И делается это на самом высоком научном уровне под полным медицинским контролем.

— А на твоего отца это никак не влияет?

— Разумеется, влияет. Пилюли позволяют ему вести предвыборную кампанию. Выкладываться до конца, выдерживать нечеловеческие нагрузки.

— Что бы мы делали без химии.

— Возьми человека восемнадцатого столетия. Заставь летать чуть ли не со скоростью звука. Протащи через толпу орущих людей, жаждущих пожать ему руку, причем в кармане любого может оказаться нож или пистолет. Посади перед телекамерой, чтобы он говорил с двухсотпятидесятитысячной аудиторией, когда взвешивается каждое слово, оценивается любая перемена в лице. И так изо дня в день, в течение месяцев. И посмотри, что с ним будет. А человеческая конституция с той поры практически не изменилась, ты же знаешь.

— А как же ты, Уолш?

— А что я?

— Твой отец сказал мне, что на твою долю выпадает куда большая нагрузка.

— Я моложе.

— Доктор Том пользует и тебя?

— Нет, — Уолш смотрел в пол. — Я справляюсь сам. Что еще ты не можешь принять?

— Эту женщину, Уолш.

— А что насчет нее?

— Вполне возможно, что ее выбросили с балкона «люкса» твоего отца. Снег на балконе вытоптан. Часть поручня очищена. Кроме того, входные двери в номера твоих родителей не запираются.

— К чему ты ведешь?

— Это самоубийство? Или насильственная смерть?

— Тебе известно, сколько людей ежедневно умирает из-за плохих правительств?

— Я бы сказал, сотни.

— А я думаю, гораздо больше. Так может ли смерть ничем не примечательной женщины помешать потенциально великому президенту войти в Белый Дом?

— А местная полиция? Она не будет вести расследование?

— Уже все улажено. Мэр сам нашел меня в баре. Высказал надежду, что это прискорбное происшествие не отразится на ходе предвыборной кампании и не расстроит кандидата и его команду. Попросил сразу обращаться к нему, если полиция будет докучать нам.

— Ты серьезно?

— Я сказал ему, что со всеми вопросами, у кого бы они не возникали, следует обращаться к Барри Хайнсу.

Флетч закатил глаза.

— Похоже, в президентской кампании все идет не так, как в реальной жизни.

— Откровенно говоря, мне показалось, что мэр встревожен куда больше нас. Вокруг кишмя кишат корреспонденты самых читаемых газет, а тут убийство в его родном городе, о котором может узнать вся страна. Можно представить себе, как потускнеет образ его «малой родины», если Америка впервые услышит о существовании вверенного ему города лишь благодаря совершенному в нем убийству.

— Эти политические репортеры понятия не имеют, как писать об убийствах, — ввернул Флетч. — Они — узкие специалисты. И убийство интересует их не более боксерского поединка. Они не способны пасть так низко, чтобы удостоить его своим вниманием.

— Тут ты прав.

— Если б кого убили прямо в автобусе прессы, и то они позвали бы криминальных репортеров. Об убийстве они напишут не лучше, чем первый попавшийся на улице человек. Потому-то я и не могу взять в толк, с какой стати нас сопровождает один криминальный репортер.

— Кто именно? — без всякого интереса спросил Уолш.

— Фредерика Эрбатнот. «Ньюсуорлд».

— Завтра на рассвете, — продолжил Уолш, — мы уедем из этого города и, возможно, никогда более не появимся здесь. Пожелаем же удачи местной полиции. Надеюсь, они раскроют и это преступление. Но я не хочу, чтобы расследование причин смерти этой женщины хоть как-то затронуло предвыборную кампанию. Развести одно с другим — вопрос техники, и я думаю, нам это по силам, — Уолш потянулся. — Хватит об этом. Слишком мелкий вопрос. А главное, о чем я уже говорил, в том, что ты должен идти с нами до конца, раз уж пошел.

— Почему ты вообще обратился ко мне?

— У тебя большой опыт общения с прессой, Флетч.

— Я сотрудничал во многих газетах.

— Ты знаешь, как работают журналисты.

— Пашут по-черному.

— Как они думают.

— Соображают медленно, но в конце концов добираются до сути.

— Отметка девятнадцать-восемнадцать, Флетч.

— Девятнадцать что?

Уолш уставился в ковер. Губы его изогнулись в улыбке, но лицо побледнело.

— Нас осталось двенадцать. Во вражеском окружении. Они знали, что нас мало, и готовились покончить с нами.

— Ты собираешься рассказать мне солдатскую байку?

— Многие сотни окружали нас. Мы могли зарыться в землю и держаться до последнего. Или пойти на прорыв и погибнуть в рукопашной.

— Война есть…

— А вот ты, Флетч, не позволил своему лейтенанту принять одно из этих очевидных решений. Ты спорил со мной. Пока до меня не дошел смысл твоих слов.

— Мне и теперь нелегко убедить в чем-либо власть придержащих.

— С твоей подачи мы вскарабкались на деревья и привязали себя к ветвям. Три дня провисели на этих чертовых деревьях.

— Кажется, чертовски проголодались.

— Лучше голодать, чем умереть с собственными яйцами во рту.

— Тебе же хватило решительности принять мое предложение, Уолш.

— Я перепугался до смерти. Не мог думать. Враги бродили внизу. Даже начали стрелять друг в друга. Потом унесли покойников. Они и представить себе не могли, что американцы влезут на деревья.

— Я спасал и свою жизнь.

— Твой приятель… как его звали, Чамберс? Ты с ним видишься?

— Олстон Чамберс. Да. Мы часто болтаем по телефону. Он — прокурор в Калифорнии.

— Ты знаешь, как найти выход из критической ситуации. А президентская кампания — сплошной кризис.

Флетч взглянул на часы.

— Уже поздно.

— Я хочу дать тебе документы, с которыми надо ознакомиться до утра. А что бы ты делал сейчас дома?

— Наверное, слушал бы Серхио Хуэвоса.

— О, да. Кубинский барабанщик.

— Арфист. Из Парагвая.

— Парагвайский арфист?

— Ты никогда его не слушал.

— Я вообще не слышал, как играют на арфе.

— Ты многое потерял.

Уолш вздохнул.

Быстрым шагом она пересекла гостиную — в длинном сером халате, с рассыпавшимися по плечам белокурыми волосами.

Флетч не ожидал, что Дорис Уилер — такая крупная женщина. На экране телевизора она казалась мельче, возможно, потому, что всегда стояла рядом с губернатором, двухметровым гигантом. Дорис отличали не только рост, но и ширина плеч.

Флетч встал.

— Занес тебе программу завтрашнего дня, — Уолш указал на листок бумаги на кофейном столике. — А почему ты так рано прилетела из Кливленда?

— Попросила Салли взять билет на более ранний рейс. Ушла после первого отделения симфонического концерта, — Уолш не поднялся с кресла. Взгляд Дорис скользнул по воротнику рубашки Флетча. — Кто это?

— Флетчер. Наш новый пресс-секретарь. Ввожу его в курс дел.

— Почему вы беседуете глубокой ночью?

— Вспоминаем былые дни. Давно не виделись. Не так ли, Флетч?

Дорис наклонилась над сыном. Поцеловала в губы.

— Уолш, ты пил!

— Пришлось провести какое-то время в баре. У нас происшествие. Эта женщина.

Дорис отвесила сыну крепкую затрещину. Ее раскрытая ладонь более всего напоминала лопату.

— Что мне женщина, Уолш? А вот того, что от тебя разит спиртным, я не потерплю, — Уолш не пошевелился, даже не посмотрел на нее. — Нельзя допустить, чтобы из-за такой вот мелочи отца не избрали президентом Соединенных Штатов.

Она пересекла гостиную в обратном направлении.

— А теперь идите спать.

Дверь спальни захлопнулась.

Лицо Уолша заливала краска двух цветов. Темнокрасная — отметина от оплеухи, и пунцовая — за ее пределами.

Он не отрывал глаз от лежащих на коленях бумаг.

— Я рад, что загодя прочел тебе лекцию о верности, — наконец, выдавил из себя Уолш.

Глава 6

— Доброе утро, пресс-дамы и пресс-господа, — добродушно пробасил губернатор Кэкстон Уилер, войдя в автобус, в котором ехали журналисты.

— Пресс-мужчины и пресс-женщины, — поправил его мужской голос с заднего сидения.

— Женщины и мужчины, — уточнила женщина, сидевшая рядом с Фредци Эрбатнот.

— Может, труженики пера, — предложил губернатор.

Флетч стоял рядом с ним. В половине седьмого утра Кэкстон Уилер выглядел подтянутым, загорелым, отлично отдохнувшим. Микрофоном, подключенным к системе громкой связи автобуса, он не пользовался.

— Не забудьте фотографов, — вставил Рой Филби, представляющий фототелеграфное агентство. — Мы тоже труженики.

— К тому же пользуетесь всеобщим уважением, — лицо губернатора расплылось в улыбке.

— Вы охватили всех, за исключением Эрбатнот! — воскликнул Джо Холл.

— И всех тварей, больших и малых? — полюбопытствовал губернатор.

— Уж не полагает ли этот мужчина, что имеет дело с животными? Или он пытается баллотироваться на пост егеря?

— А теперь позвольте представить вам вашего коллегу…

— Это вряд ли, — возразила ему Фредерика Эрбатнот.

— …Ай-эм Флетчер, прошу любить и жаловать.

— Политики могут сказать что угодно[131], — пробурчал Айра Лейпин.

— Мы наняли его, чтобы было кому раздавать вам пресс-релизы, отвечать на все ваши вопросы, не беря за это ни цента, чего бы эти вопросы не касались, и говорить за меня то, что я не могу вымолвить сам, не покраснев.

— Он же преступник, — процедил мужчина со значком «Дейли госпел»[132] на лацкане пиджака.

— Я понимаю, что кое-кому из вас будет недоставать старины Джеймса, — на лице губернатора отразилась печаль. Глядя на его профиль, Флетч отметил, что губернатор слишком уж явно отсчитывает секунды, скорбя об ушедшем соратнике. Затем на его губах вновь заиграла улыбка. — Как вы все знаете, старина Джеймс решил подыскать себе такую работу, где не надо спорить.

— Да, — ввернул Ленсинг Сэйер. — Когда все идут на теннисный корт, Джеймс тоже должен играть в теннис.

— Итак, — шея губернатора покраснела, — я оставляю вам Флетча, — Уолш заранее предупредил Флетча, что тот поедет в автобусе прессы. — Пожалуйста, не съешьте его живьем. На ленч я распоряжусь подать вам что-нибудь повкуснее.

— Эй, губернатор, — прокричал Джо Холл, — что вы можете сказать о вчерашнем заявлении президента по Южной Африке?

Помахав на прощание рукой, Кэкстон Уилер вышел из автобуса.

Флетч взял микрофон. Водитель включил систему громкой связи.

— Доброе утро. Как пресс-секретарь губернатора, я торжественно обещаю никогда не лгать вам. Сегодня, на этом автобусе, мы проследуем через Майами, Новый Орлеан, Даллас, Нью-Йорк и Кеокук, что в штате Айова. Как обычно, в полдень мы полетим на ленч в Сан-Франциско. Меню на сегодня: суп из мидий, жареный фазан и клубничный мусс. А все, сказанное губернатором этим утром, на злобу дня, дышит мудростью и не затерто, как старый шлепанец.

— К тому же пошел снег, — прервала его Фенелла Бейкер, протерев запотевшее стекло.

Тем временем Дорис Уилер садилась в черный седан. Автобусы с прессой и командой губернатора ехали на юго-запад, жена губернатора — на север штата. Предвыборная кампания стремительно накатывала на промежуточный финиш.

— Если у вас есть ко мне вопросы, запишите их на листочке и предложите вашим издателям в качестве загадки.

— Флетч, вы действительно преступник? — спросил Рой Филби.

— Нет, но ежели у кого из вас кончатся деньги, обратитесь ко мне, и я свяжу вас с людьми, которые с радостью ссудят их вам. Под скромные двадцать процентов в день.

— О, так вы работаете и на кредитную компанию?

— Это правда, что вы спасли жизнь Уолшу Уилеру? — спросила Фенелла Бейкер.

— И еще одно, — продолжил Флетч. — Я никогда не буду увиливать от ответа на ваши вопросы.

Он выключил микрофон и положил его в углубление на приборном щитке.

Глава 7

— И каково вам в шкуре противника прессы? — улыбаясь, спросила со своего места Фредерика Эрбатнот.

— Некоторые полагают, что это мое естество.

— Бетси Гинзберг, — представила Фредди свою соседку, миловидную, чуточку полноватую молодую женщину с блестящими глазами.

— У вас потрясающие статьи, — улыбнулся ей Флетч. — Я, правда, не прочел ни строчки, но решил говорить журналистам только приятное.

Бетси рассмеялась. Заревел дизельный двигатель. Шуму от него было, что от самолета на взлете. Автобус плавно тронулся с места.

Фредди подтолкнула Бетси локтем.

— Пересядь. Позволь мне первой вонзить зубы в нового пресс-секретаря.

— Это предлог, а на самом деле ты выгоняешь меня, потому что он такой симпатяга.

Бетси пересела.

— Правда? А я и не заметила.

Флетч плюхнулся в освободившееся кресло.

— Едва ли мне удастся стать добропорядочным членом общества. Для меня это внове.

Уже глубокой ночью, сняв ксерокопии и подсунув их под двери номеров на восьмом этаже, Флетч принял душ и забрался в кровать со всеми папками, полученными от Уолша. В одной он нашел тезисы программы кандидата, его точку зрения по основным вопросам внутренней и внешней политики. По некоторым позиция была ясной и четкой, по другим — столь расплывчатой и туманной, что Флетчу приходилось по два-три раза перечитывать текст, чтобы понять, чего же будет добиваться кандидат. Далее Флетч перешел к кратким биографическим данным каждого из команды кандидата. Имелась в папках, пусть и разрозненная, информация по освещающим предвыборную кампанию журналистам. Фотографии, сведения о родственниках, политические воззрения, наиболее известные статьи. Флетч так и заснул, обложенный папками. Разбудил его телефонный звонок…

— Мне уже прочитали две лекции об абсолютной верности, — продолжил Флетч под шуршание шин по асфальту.

— А вы ожидали чего-то иного? — удивилась Фредди.

Флетч на мгновение задумался.

— Я не верю в абсолюты.

— Позиция у вас незавидная, с этим я согласна, — кивнула Фредди. — Между молотом и наковальней. Как репортер, вы обучены добывать новости и доносить их до читателя. Как пресс-секретарь, вы обязаны препятствовать другим репортерам узнавать то, что знать им не положено. Идти супротив прессы. Переламывать себя. Бедный Флетч.

— Благодарю за сочувствие.

— Победителем вам не выйти.

— Я знаю.

— Тогда все в порядке, — она похлопала Флетча по руке. — Я уничтожу вас совершенно безболезненно.

— Отлично. Я ценю вашу заботу. Но вы уверены, что вам это по силам?

— Что?

— Уничтожить меня.

— Так это не составит труда. Благодаря вашим же внутренним конфликтам. Вы никогда не пытались вписаться в общество, Флетч. Давайте смотреть правде в глаза, вы — прирожденный бунтарь.

— Готовясь занять эту должность, я купил галстук.

Фредди повернулась, чтобы взглянуть на его новый красный галстук.

— Приобрел его в аэропорту Литтл-Рок.

— Ограниченный выбор?

— Мне предложили пять или шесть.

— И этот был лучшим?

— Мне так показалось.

— Вы купили только один галстук, так?

— Я же не знал, сколь долго придется мне работать пресс-секретарем.

— Что ж, порадуемся, что ваши инвестиции в новое дело невелики. Так что вы хотите мне сказать насчет вчерашнего вечера?

— А что тут говорить? Я проводил вас до номера, чтобы вы захлопнули дверь перед моим носом.

— Прошлым вечером на тротуаре под окном кандидата нашли мертвую женщину. Разве вы не читаете газеты?

— Читаю. Сегодня тема номер один — потасовка болельщиков на хоккейном матче между…

— К черту сегодняшнюю тему, — оборвала его Фредди. — Меня интересует, о чем напишут на первой полосе завтра.

— О том, как жестоко обошлась полиция с драчунами.

Фредди отвернулась к окну и заговорила со своим отражением.

— Этот пресс-секретарь полагает, что ему удастся ничего не сказать о молодой женщине, которую выбросили на мостовую из окна спальни губернатора.

— Перестаньте, Фредди. Я действительно ничего не знаю.

— Должны знать.

— Я обратил внимание, что никто из вас не спросил о ней губернатора, когда он заходил в автобус.

— На данной стадии расследования задавать подобные вопросы нелепо.

— Естественно.

— Во всяком случае, ему.

— А мне можно?

— Такова доля пресс-секретаря.

— Фредди, мне известно лишь то, что я слышал в утреннем выпуске новостей по ти-ви. Ее звали Элис Элизабет Филдз…

— Шилдз.

— Около тридцати лет.

— Двадцать восемь.

— Из Чикаго.

— Тут вы не ошиблись.

— На асфальт она упала головой. Ее жестоко избили перед тем, как выбросили из окна.

— Но не изнасиловали, — уточнила Фредди. — Странно, не правда ли?

— Ужасная история. Мурашки бегут по коже.

Два больших автобуса мчались по шоссе сквозь падающий снег. За ними следовали несколько легковушек с добровольцами и два микроавтобуса телевизионщиков.

— Кстати, Флетч, вполне возможно, что упала она с балкона «люкса» губернатора.

— Возможно, — кивнул Флетч. — В «люксе» губернатора собирались журналисты и члены его команды. Выпивали, беседовали. Мне к тому же известно, что входная дверь «люкса» не запирается.

— Понятно. Вижу, вы со мной откровенны.

— Я знаю, что вы не опубликуете рассуждения безответственных лиц.

— И… — Фредди вздохнула, — …последнюю неделю эта женщина переезжала из города вместе с командой губернатора.

— Не с командой. Просто следовала за ней. Она из породы политических маркитанток. В предвыборной кампании она никакого участия не принимала.

— Вроде бы да. Я узнала ее, когда увидела фотографию в утреннем выпуске «Курьера».

— Вы говорили с ней?

— Два или три дня тому назад. В каком городе, не помню. Мы обе решили поплавать в бассейне мотеля. Я сказала: «Привет». Она ответила: «Привет». А когда я вылезла из воды, она уже ушла.

— И какое у вас сложилось о ней впечатление?

— Скромница. Думаю, она хотела бы помочь, но не знала, как и к кому подойти, чтобы ее зачислили добровольцем или дали какое-нибудь разовое поручение.

— А не могла она быть обычной проституткой?

— Исключено. Впрочем, об этом лучше спросить мужчин.

— Я спрошу, — внезапно Флетчу захотелось кофе. — Локальное происшествие. И расследование будет вести местная полиция. Кто-то сказал мне, что она упала на тротуар, едва губернатор вошел в мотель. То ли был еще в вестибюле, то ли поднимался на лифте.

— Можно я это процитирую?

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что я не знаю, что говорю.

— Точнее и не скажешь.

— Учитывая мою откровенность, признайтесь, в чем истинная причина вашего появления здесь? Почему Фредерика Эрбатнот, криминальный репортер «Ньюсуорлда», специалист по преступлениям, главным образом, убийствам, освещает предвыборную кампанию губернатора Кэкстона Уилера?

— А вы уже пытались это выяснить?

— Кроме вас, обращаться мне не к кому.

— Ответ прост: совершено убийство.

— Женщину убили после вашего прибытия, мисс Эрбатнот. Даже вам, пусть и блестящему репортеру, не под силу предугадывать за неделю, что в таком-то городе, в такой-то день и час, в таком-то месте убьют человека.

— О, дорогой, — всплеснула руками Фредди. — Вы же ничего не знаете, — она наклонилась вперед и начала шарить рукой в спортивной сумке, стоявшей на полу. — Конечно, не знаете, — рука вынырнула из сумки с разлезающейся на листы записной книжкой. Из нее Фредди достала газетную вырезку. Протянула Флетчу. — Почти неделю тому назад. Еще одно убийство. Очень схожее.

Флетч прочитал заметку из «Чикаго сан-Таймс».

«Служащие отеля „Харрис“ этим утром нашли тело женщины в служебном помещении, примыкающем к банкетному залу. По сведениям полиции, женщину жестоко избили, лицо и верхняя часть тела в кровоподтеках и синяках, а затем задушили.

Предыдущим вечером в банкетном зале давался прием в честь журналистов, освещающих предвыборную кампанию губернатора Кэкстона Уилсра.

Женщина, примерно тридцати лет, в зеленом вечернем платье и в туфлях на высоком каблуке, не имела при себе никаких документов. Ее личность еще не установлена».

Желание выпить кофе стало еще более острым. Флетч вернул вырезку.

— Ох уж эта пресса, — он покачал головой. — Как вы наткнулись на нее?

— Вы просто не представляете себе, какая теперь в «Ньюсуорлде» электроника, — Фредди убрала вырезку в записную книжку, а ту положила в спортивную сумку.

— Последнее слово техники?

— Эти машины сами выключаются, предварительно пожелав друг другу спокойной ночи.

— Это уже перебор.

Фредди вновь наклонилась над сумкой, решив, что самое время навести порядок в ее внутренностях.

— Будьте вежливы со стоящим на вашем столе компьютером. Вдруг он передает информацию своему собрату в Национальную федерацию труда.

— Нами правят машины.

Фредди откинулась на спинку сидения.

— Будут править наверняка. Так они, по крайней мере, говорят. А они не ошибаются, не так ли?

— Совершенно верно. Фредди, а что еще выяснила полиция Чикаго?

— Утром я говорила со своим приятелем, Сэмом Баком. Личность женщины до сих пор не установлена.

— Отпечатки пальцев на шее?

— Ее задушили шнуром.

— Понятно. Полиция отправила кого-то из детективов вслед команде Уилера?

— Это невозможно. Разные территории. Они обязаны ограничить расследование рамками своего участка. А потому вплотную занялись служащими отеля.

Флетч глянул вдоль кресел. Большинство журналистов читали. Один мужчина выставил ногу в проход.

— Держу пари, среди служащих отеля «Харрис» убийцу им не найти.

— Полностью с вами согласна. Я сообщила Баку подробности вчерашнего убийства.

— Теперь-то они кого-нибудь пришлют.

— Он говорит, что в этих убийствах не чувствуется одного почерка.

— Двух женщин жестоко избивают, а потом лишают жизни. По-моему, сходство налицо.

— Одна одетая, вторая — голая. Одну задушили, вторую — выкинули из окна. Душители редко прибегают к другому методу.

— Женщину в Чикаго изнасиловали?

— Нет.

Через проход, на ряд впереди, сидел плотный мужчина в полушубке. Смотрел он прямо перед собой. Лупоглазое, ничего не выражающее лицо придавало ему сходство с лягушкой.

— Фредди, скорее всего, убийца сейчас едет с нами.

— Именно это предположение, старик, и привело меня сюда. Вся информация, которую я передаю о ходе предвыборной кампании, не более, чем прикрытие.

Флетч кивнул в сторону лупоглазого.

— Это русский?

— Солов, — подтвердила Фредди. — Корреспондент «Правды». Освещает предвыборную кампанию. Кремль желает знать, с кем ему придется иметь дело в недалеком будущем. Америка — удивительно свободная страна.

— У него всегда такой взгляд?

— Всегда ли — не знаю. Но здесь — да. Он зачарован.

— Чем же?

— Он узнал о существовании неких каналов американского кабельного телевидения. Порнографических. И смотрит их ночи напролет. Не выходит из своего номера. С самого первого вечера в Штатах.

— Может, он перевозбудился до такой степени, что способен избить женщину до смерти?

— О, только не Борис. Насколько мне известно, он написал несколько статей о моральной деградации Америки. Он думает, что мы все смотрим только эти программы.

— То есть вы полагаете, что на женщин он бросаться не будет?

— Я в этом уверена.

Рой Филби остановился у кресла Флстча.

— Эй, Флетч, пора бы раздать нам материалы по ночному убийству.

На горизонте показалась громада шинного завода.

— У вас в последнее время превосходные статьи, Рой.

Тот рассмеялся и хлопнул Флетча по плечу.

— Ты закатываешь веселые вечеринки, Флетч. Пригласил бы меня на одну.

— Последнюю вечеринку я устраивал в Кей-Уэст, — ответил Флетч.

Рой проследовал в конец автобуса, к туалету. — А если допустить, что эти убийства — совпадения?

— Допустить можно. Но вероятность ничтожно мала.

— Я все же на это надеюсь.

Фредди изучающе вгляделась в лицо Флетча.

— Вам нравится новая работа?

— Не слишком. Знаете, Фредди, в этом деле мы не должны быть соперниками. Рассказывайте мне все, что узнаете.

— Согласна, но того же я жду и от вас.

— Хорошо. Я постараюсь.

— Но вы понимаете, Флетч, что придет день, когда я все это опубликую.

— Конечно. Но я знаю и другое. Вы передадите статью в редакцию, лишь выяснив все до конца. Мне не нравятся люди, избивающие женщин.

Автобус начал притормаживать. На крыше заводского корпуса блестела здоровенная металлическая шина.

— Так каков итог нашей беседы? — решила подвести черту Фредди.

— Ваша работа — собирать информацию. Моя — оберегать кандидата. Если убийца — журналист, кандидату на это наплевать. Журналистов посылают печатные издания, он их не выбирает. Если убийца — доброволец… — Флетч запнулся, уставившись на свои колени. — И тут ничего страшного. Кандидат не обязан знать, кого приглашают его помощники. Если убийца входит в его команду, это плохо, очень плохо. Ибо означает, что кандидат не разбирается в людях. Реакцию избирателей предугадать несложно: «Если он поручает такому человеку ведение предвыборной кампании, можно представить себе, кого он назначит министром обороны».

Фредди все еще не отрывала глаз от лица Флетча.

— А если убийца — сам кандидат?

Флетч по-прежнему не поднимал головы.

— Тогда вы станете автором сенсации.

Глава 8

К тому времени, как Флетч вылез из автобуса, нос губернатора уже покраснел от холода. Дул северо-западный ветер, и за ночь навалило не меньше дюйма снега. В сложенном из красного кирпича заводском корпусе горел свет. Губернатор стоял у главных ворот, пожимая руку всем желающим. Он был в куртке из толстой шерсти в красно-черную клетку и черных башмаках на каучуковой подошве. Рабочим, пожимавшим его руку, губернатор говорил: «Доброе утро, надеюсь, дома у вас полный порядок? Дайте мне шанс стать вашим президентом, хорошо?» Рабочие отвечали: «Доброе утро, губернатор». «Позаботьтесь о создании новых рабочих мест, ладно? Мой брат уже два года не может найти работу»: «Я всем сердцем за вас. А моя тетушка ведет кампанию за ваше избрание в Шриве». «Эй, скажите Уолмену, что забастовка нам не нужна». Некоторые не пожимали губернатору руку, но, проходя мимо, говорили: «Как дела, Кэкстон? Удачи вам». «Надеемся на вашу победу». Кое-кто от смущения не решался ни подать руки, ни сказать хоть слово. Были и такие, кто сердито смотрел на него.

В десяти метрах от губернатора, достаточно близко, чтобы все видеть и слышать, топтались репортеры. С губернатора они не сводили глаз, дабы не пропустить момента, когда его застрелят, или с ним случится сердечный приступ, или он сподобится на какой-то неприличный поступок.

Стоящий у заводских ворот губернатор казался как никогда одиноким. Никого рядом с ним не было, ни жены, ни Уолша, ни референтов, ни добровольцев.

Команда кандидата расположилась в теплом, хорошо освещенном автобусе.

— Где мы забираем конгрессмена? — спросил Ли Оллен Парк, что-то втолковывавший двум женщинамдобровольцам, тридцати и шестидесяти лет.

— В школе, — Уолш, в рубашке с короткими рукавами, оглядывал автобусный салон, словно учитель — класс, желая убедиться, что все ученики при деле.

Ознакомившись с содержимым папок, Флетч уже мог определить, кто есть кто.

За маленьким столиком вели неспешную дискуссию Фил Нолтинг и Пол Добсон, авторы всех речей губернатора. По ходу они вычерчивали только им понятные линии на лежащем на столике единственном листке бумаги, словно два архитектора, проектирующие здание.

Барри Хайнс, руководитель группы связи, сидел на вращающемся стуле с телефонной трубкой у уха.

Три женщины печатали у раскладных столиков, выстроившихся вдоль боковой стены салона.

Утренние газеты валялись на полу.

Доктора Тома в переднем салоне Флетч не узрел.

Не успел Флетч подойти к Уолшу, как тот воскликнул: «Вы все знаете Флетча!»

Никто, однако, не знал. А потому вслед за выкриком все, как один, повернулись к Флетчу, после чего продолжили прерванные занятия. Теперь они его знали.

— Эй, Уолш! — Барри Хайнс оторвался от телефона. — Вик Роббинс — организатор предвыборной кампании Аптона?

— Да. Что с ним?

— Его автомобиль только что слетел с моста в Пенсильвании. В реку Саскьюхенна.

— Погиб?

— Если только не сидел за рулем в акваланге.

— Запросите, пожалуйста, подтверждение, — подал голос Флетч. — От полиции штата Пенсильвания.

Барри Хайнс склонился над телефоном.

Уолш коснулся плеча ближайшей к нему машинистки. Та тут же вытащила из каретки лист, на котором печатала, и вставила чистый.

Уолш начал диктовать.

— Узнав о трагической смерти Виктора Роббинса, губернатор Кэкстон Уилер сказал: «Никто не понимал сути американской политики лучше Виктора Роббинса. Миссис Уилер и я приносим глубочайшие соболезнования семье Вика и его друзьям, число которых — легион. Я и моя команда сделаем все возможное, чтобы помочь сенатору Аптону и его помощникам пережить столь серьезную потерю».

— Да, он мертв, — подтвердил Хайнс. Уолш взял у машинистки отпечатанное заявление для прессы и протянул Флетчу.

— Почему я должен работать за тебя? — он улыбнулся. — Немедленно размножь и раздай, пожалуйста, журналистам.

— Должен Кэкстон упомянуть о смерти Роббинса, выступая в Уинслоу? — спросил Пол Добсон.

— Нет, — Уолш потер шею. — Теперь вся свободная пресса Пенсильвании в кармане у Аптона. Ну почему Роббинс не слетел с моста в штате поменьше? К примеру, в Южной Дакоте.

— Эти организаторы предвыборных кампаний готовы на все ради лишнего заголовка в газете, — ввернул Фил Нолтинг.

— Да, да, — покивал Добсон. — Давайте предложим сделать то же самое Уилли из Калифорнии. Тоже большой штат. И мостов там хватает.

— И газетчики очень шустрые, — подхватил Нолтинг. — А погода лучше.

Флетч стоял у ксерокса, копируя пресс-релиз о смерти Виктора Роббинса.

Заревел заводской гудок. Через запотевшее окно Флетч увидел, как губернатор повернулся и прошел в ворота.

— Куда он идет? — спросил Флетч. Репортеры потянулись к автобусу.

— Выпить кофе с профсоюзным лидером, — ответил Уолш, даже не посмотрев в окно. — Как там его фамилия… Уолмен. Вместе с ним будет пить кофе и администрация.

— Кофе, кофе, — пробурчал широкоплечий мужчина, появившийся из двери в дальнем конце салона. — Кофе ему вреден.

— Ты знаком с Шустриком Грасселли? — спросил Уолш. — Это Флетчер, Шустрик, — здоровяк крепко пожал руку Флетча. — Личный шофер отца.

— И друг, — добавил Шустрик.

— Без Шустрика он никуда, — подтвердил Уолш. На что здоровяк пробасил: «Именно так».

— Рад с вами познакомиться, — улыбнулся Флетч и осторожно протиснулся к выходу мимо Ли Оллена Парка, продолжавшего наставлять добровольцев.

— Конгрессмен должен чувствовать себя, как дома, понимаете? В какое бы время он ни появился в автобусе, держите наготове бокал шотландского с содовой. Если он не захочет выпить, то сам скажет об этом.

Репортеры столпились у лесенки в автобус.

— Где заявление для прессы? — спросила за всех Фенелла Бейкер.

— Какое заявление? — деланно удивился Флетч.

— Заявление губернатора в связи с трагической гибелью Вика Роббинса, — Фенелла уставилась на листки в руке Флетча. — Идиот.

— Как вы узнали о гибели Роббинса? — спросил Флетч. — Не прошло и трех минут, как нам сообщили об этом.

— Давай сюда это чертово заявление! — взревел Билл Дикманн. — Меня ждет телефон!

— Вы же знаете, что губернатор не мог сделать никакого заявления, — тянул резину Флетч. — Он же на фабрике.

— Он что, издевается над нами? — проорал Айра Лейпин.

— Нет, — покачал головой Флетч. — Вот заявление, — он попытался раздать листки, но их у него вырвали.

— Тебя-то я перегоню, — радостно пообещал Билл Дикманн Бетси Гинзберг.

— Если тебе в задницу будет дуть сильный ветер, — огрызнулась Бетси.

— Да вам в головы, похоже, вживлены антенны, — пробормотал Флетч.

Эндрю Эсти просмотрел заявление, повернулся к Флетчу.

— А религиозное утешение? В заявлении об этом ни слова! — значок «Дейли госпел» он носил и на пальто.

— О Боже! — простонал Флетч.

Преодолевая ветер и снег, репортеры ринулись к телефонным аппаратам в административном корпусе.

Все, за исключением Фредди Эрбатнот. Та, улыбаясь, осталась у автобуса.

— Читателям «Ньюсуорлд» это не интересно? — полюбопытствовал Флетч.

— Я уже все передала. Обычно такие заявления состоят из трех частей. Дань уважения профессиональным достоинствам усопшего. Соболезнования семье и друзьям. И обещание помощи конкурирующей команде. Я ничего не упустила?

К заводским воротам подкатило грязное дребезжащее такси. Флетч подумал, что поездка из города влетела пассажиру в приличную сумму.

— Прямо-таки банда дикарей. Требовать заявление губернатора в связи со смертью Роббинса, прекрасно зная, что губернатор понятия не имеет о случившемся.

Из кабины вылез мужчина. Вытащил чемодан. Зажав в руке деньги, заспорил с водителем.

— Кто это? — спросил Флетч. Фредди обернулась.

— Это дурные новости. К нам пожаловал сам мистер Дурные Новости, — она посмотрела на Флетча. — Мистер Майкл Джи. Хэнреган, грязное пятно на чистой совести журналистики, ведущий специалист по лжи и гнусным инсинуациям, автор скандальной газетенки, выходящей под названием «Ньюсбилл».

С чемоданом в одной руке и портативной пишущей машинкой в другой, с развевающимися на ветру полами пальто, мужчина направился к автобусам. Водитель что-то прокричал ему вслед.

— Так это Хэнреган. Я надеялся, что нам не доведется встретиться.

Хэнреган обернулся и плюнул в сторону водителя.

— Я думал, Мэри Райс освещает предвыборную кампанию для «Ньюсбилл».

— Мэри — мышка, — пояснила Фредди. — Хэнреган — крыса.

— Привет, Эрбатнот, — Хэнреган даже не кивнул Фредди, лишь искоса глянул на нее. — В последнее время удалось потрахаться с козлами?

— Как приятно засвидетельствовать вашу физическую и моральную деградацию, Хэнреган, — отпарировала Фредди. — Сколько часов жизни дают вам сейчас врачи?

Хэнреган не выпускал из рук ни чемодана, ни пишущей машинки. И дрожал всем телом в тонком пальто. Одутловатое, нездорового цвета лицо пламенело прыщами. Меж желтыми зубами чернели прогалины. Одежду он, похоже, не снимал целый месяц.

— Никогда, никогда не пользуйтесь туалетным сидением после того, как на нем посидел Хэнреган, — посоветовала Фредди Флетчу.

Хэнреган рассмеялся.

— А где этот болван Флетчер?

— Я — болван, — ответил Флетч. Хэнреган закрыл рот, безуспешно попытался вдохнуть через нос, вновь открыл рот.

— О, какое счастье. Этот молокосос еще и не пользуется туалетом. Ему вполне хватает горшка, — и, подняв голову, уставился на Флетча налитыми кровью глазами, каждый из которых буквально сочился злобой. — Юноша, вы попали в передрягу.

— Это почему? — поинтересовался Флетч.

— Потому что теперь вам придется иметь дело с Хэнреганом.

— Ваши статьи отвратительны, — порадовал его Флетч.

— Раньше-то вы имели дело с котятами, которые лишь мяукали, требуя своей доли.

— Мяу, — мяукнул Флетч.

— С этой минуты вы работаете на меня. Да так, что пар повалит столбом.

— Что вам нужно, Хэнреган?

— Интервью с вашим кандидатом. И немедленно.

— Немедленно не получится.

— Тогда сегодня. На три часа. Я хочу задать ему несколько вопросов.

— Насчет чего?

— Насчет убитых «телок», — рявкнул Хэнреган. — В Чикаго и вчерашней. Жестоко избитых женщин, которых ваш кандидат оставляет за собой.

— Должно быть, электроника в «Ньюсбилл» не хуже, чем в «Ньюсуорлд», — обратился Флетч к Фредди.

— Наши машины на знают таких замысловатых слов, которыми радуют читателя репортеры «Ньюсбилл», — ответила Фредди.

— Эй, Хэнреган, — вновь повернулся к нему Флетч, — дело-то уже закрыто. Хэнреган сощурился.

— Правда?

— Да. Час тому назад полиция арестовала Мэри Райс. Вашего же репортера. Из «Ньюсбилл».

— Ерунда.

— Он не обманывает, Хэнреган. Мы все знаем, что репортеры «Ньюсбилл» идут на все ради сенсации. На этот раз Мэри попалась.

— Полиция знает, что убийца — Мэри, потому что она оставила на месте преступления блокнот другого журналиста, — добавил Флетч.

У Хэнрегана покраснела даже шея.

— Вы знаете, сколько у меня читателей? — прокричал он.

— Да, — кивнула Фредди. — Все неграмотные Америки читают «Ньюсбилл».

— Они тоже голосуют, — напомнил ей Хэнреган.

— А жаль, — вздохнул Флетч.

— Я требую интервью с вашим кандидатом, — продолжил Хэнреган. — И довольно болтовни.

— Сомневаюсь, что кандидат сможет выделить для вас хоть минуту, Хэнреган.

— Это еще почему? — Хэнреган шагнул к автобусу. — Вы организуете мне это интервью, а не то завтра «Ньюсбилл» сообщит своим читателям, что губернатор Кэкстон Уилер отказывается отвечать на вопросы о двух убийствах, напрямую связанных с его избирательной кампанией.

— Именно так и напишите, Хэнрегаи, — Флетч поднялся на две ступеньки, намереваясь зайти в автобус. Пусть читатели впервые услышат от вас правду.

Глава 9

— Вот послушайте, — доктор Том разлегся на кро вати в комнате отдыха кандидата, занимающей хвостовую часть автобуса. Он читал книгу «Теория Дарвина: старо, как мир». — «Тысячи лет нам говорили, что coвершенство недостижимо, но достойно стремления к нему. Теперь же, в пост-фрейдистскую эру, нам говорят, что недостижимо уже естественное состояние, но к нему тоже надо стремиться. В первом случае мы можем обрести идеал, во втором — посредственность», — доктор положил раскрытую книгу себе на грудь. — Чем я могу вам помочь?

— Хочу задать пару вопросов, — прежде чем войти, Флетч постучал, получил ответ: «Войдите, раз уж вам надо», — а переступив порог, сел на один из удобных вращающихся стульев.

Говорил доктор Том медленно, нарочито растягивая слова.

— Тот, кто пытается держать прессу в узде, может получить от меня все, что пожелает: отравляющий газ, огнеметы, автоматы, гранаты. Если у меня не найдется требуемого, я достану сей предмет незамедлительно.

— Сейчас я заказал бы что-нибудь из вашего арсенала, — признался Флетч. — Только что познакомился с Майклом Джи. Хэнреганом, из «Ньюсбилл».

— Репортеры — вымирающие особи, — покивал доктор Том. — Их эволюция остановилась на низшей стадии. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть, как они ходят, принюхиваясь к земле. Я, пожалуй, посоветую кандидату, что в дальнейшем прессой должен ведать департамент внутренних дел. Тем самым вымирание будет гарантировано.

— Нам необходима свободная пресса, — возразил Флетч.

— Вы действительно так думаете? Ни любимый вид спорта американцев — политика, ни любимая их еда — булочки с сосиской, нe выдержат объективного анализа. Если выставить напоказ закулисную кухню политики или рассказать читателям, из чего делаются эти булочки с сосисками, американцев вывернет наизнанку, а избирательные участки они будут обходить за милю.

— Вы и против материнства?

Доктор Том постучал ногтем по лежащей на груди книге.

— На шкале эволюции женщина и птица, разумеется, не знают равных, — он откашлялся. — Потому-то мужчины и изобрели телефонную связь.

— Как я понимаю, вы одним из первых оказались у тела Элис Элизабет Шилдз?

— Да.

— Что вы можете мне сказать?

— А с чего столь нездоровое любопытство?

— Фредерика Эрбатнот и Майкл Джи. Хэнреган сидят в автобусе прессы не для того, чтобы подсчитывать голоса избирателей. Они — криминальные репортеры.

— Однако. И преступник, возможно, один из нас?

— Вполне вероятно.

— И вы хотели бы получить необходимую информацию раньше, чем они, чтобы затем подать ее в нужном ракурсе.

— Да еще так, чтобы они этого не заметили.

Доктор Том внимательно разглядывал потолок.

— А полиция этим не занимается? Или они глянули на среднестатистический процент раскрываемости убийств и решили, что портить его не стоит? А потому ограничились взиманием штрафов за стоянку в неположенном месте, где их успехи существенно выше?

— Убийства слишком уж разнесены территориально. Разные юрисдикции. Мы живем в благословенной стране, не имеющей государственной полиции.

— О, да. Дабы гарантировать поимку лишь мелкой рыбешки, не имеющей возможности переплыть границу штата.

— Расскажите мне о том, что произошло прошлой ночью.

— Я сидел в баре. Вошел коридорный… а может, швейцар. Поначалу я даже не понял, то ли он ищет ответственное лицо, скажем, управляющего мотелем, то ли просто хочет выпить. И произнес сдавленным голосом: «Кто-то прыгнул с крыши. Она голая».

— Так и сказал?

— Я, конечно, не помню всего того, что вчера вечером говорилось в баре о сенаторе Аптоне, сенаторе Грейвзе, Ближнем Востоке и «Вашингтон пост», но эти слова отложились в моей памяти. Тем более, что их смысл дошел до меня не сразу.

— Что вы делали в тот самый момент?

— Беседовал с Фенеллой Бейкер и Бетси Гинзберг. Ранее говорил с Биллом Дикманном, но он, кажется, уже ушел. Кто там еще был? Несколько бизнесменов, пьющих в одиночку. Громкоголосые, болтливые водители-дальнобойщики, готовые говорить с кем угодно и о чем угодно. Обычная компания для бара рядового мотеля.

— Это все?

— Все, что я могу вспомнить. Потом, после приезда и отбытия «скорой помощи», в бар потянулись репортеры. Некоторые пришли в пальто, наброшенном на пижаму.

— Расскажите мне о женщине. Вы осмотрели ее?

— Благодаря большому числу судебных исков к врачам, мы, как вы знаете, не стремимся в те места, куда побоится идти даже дурак. Разумеется, если бы мне попался лежащий на тротуаре адвокат, я бы с удовольствием прошел прямо по его физиономии.

— Вы не любите и адвокатов?

— Адвокатов не любят даже их матери. Если провести опрос общественного мнения, наверняка выяснится, что среди различных групп населения наивысший процент выступающих за легализацию абортов — у матерей адвокатов.

Флетч отметил, что речь доктора обладает гипнотическим эффектом.

— Проходя через вестибюль, вы столкнулись с губернатором Уилером?

— Нет. С губернатором я увиделся лишь ночью, в его «люксе».

— Укладывали его спать.

— Укладывал его спать. У тела женщины стояла хорошо одетая пара. Мужчина как раз снимал пальто, чтобы прикрыть тело. Я попросил его этого не делать. Потому что хотел осмотреть ее.

— Она еще жила?

— Нет. Смерть наступила мгновенно при ее соприкосновении с асфальтом.

— Не раньше?

— Думаю, что нет. Она приземлилась на голову, сломала себе шею, затем упала на спину.

— Вы видели доказательства того, что ее жестоко избили, прежде чем она упала или ее скинули вниз?

— Синяки на лице. Левый глаз заплыл. Кровь, струящаяся из носа и губ. Два выбитых передних зуба. Два или три сломанных ребра. Кровоподтеки на груди и животе.

— Коронер объявил сегодня утром, что ее не изнасиловали.

— Так какой же мотив? Ограбление? Кто-то позарился на ее одежду? Разумеется, избиение молодой женщины предполагает изнасилование.

— Пока вы ее осматривали, собралась толпа?

— Небольшая толпа. Главным образом, журналисты.

— Вы помните, кто там был?

— Я окинул их взглядом, чтобы убедиться, что детей среди присутствующих нет. Была Эрбатнот. Весьма симпатичная дама. Фенелла Бейкер пришла из бара вместе со мной. О ее красоте или отсутствии оной распространяться не будем. Стоял кто-то еще. Но помогал мне лишь один водитель грузовика.

— Как я понимаю, погибшую вы видели раньше.

— Да. Встречал ее несколько последних дней. То в лифте, то в вестибюле мотеля.

— А почему вы обратили на нее внимание?

— Потому что она неизменно оказывалась в том же мотеле, что и мы, хотя не имела никакого отношения к предвыборной кампании. Правда, один раз она завтракала с Бетси Гинзберг.

— Вы видели ее с мужчинами?

— Нет. Похоже, она ехала одна в маленьком двухдверном «фольксвагене».

Взревел двигатель. И тут же автобус тронулся с места.

— Эй! — Флетч вскочил. — Мне же нужно в другой автобус!

Доктор Том закрыл книгу.

— А мне пора освобождать кровать хозяину, — и сел.

Флетч протер запотевшее окно.

Губернатор Уилер открыл дверь комнаты отдыха, на ходу снимая красно-черную клетчатую куртку.

— Как жизнь? — спросил он находящихся в комнате мужчин.

— Сколько чашечек кофе вы выпили? — ответил вопросом на вопрос доктор Том.

— Всего лишь две. Но черного, — кандидат хитро улыбнулся, словно ему удалось кого-то провести.

— Тогда не вините меня, если у вас начнется бессонница.

— А что мне делать? Каждый раз просить сгущенного молока? Эти парни не могут без кофеина.

В двери возник Уолш.

— Сегодня утром Вик Роббинс слетел с моста в Пенсильвании. Погиб.

— Понятно, — губернатор повесил куртку на плечики. — Вот уж кто был настоящим кудесником. Я сделал заявление?

— Да.

— Послал венок?

— Пошлешь, как только мы будем знать, куда. И теперь в Уинслоу тебе нужно сказать что-то важное и значительное, чтобы попасть в вечерние выпуски новостей. Этот несчастный случай будет смотреться с телевизионного экрана.

— Естественно. И что я скажу?

— Фил и Пол стараются что-нибудь придумать.

— Каковы результаты?

— Расходы Пентагона.

— Черт, да о них говорят все, начиная с Эйзенхауэра. Только ему хватило ума упомянуть их в прощальной речи.

Уолш скрылся за дверью.

— Вам что-нибудь нужно, Кэкстон? — подал голос доктор Том.

— Да. Трансплантация мозга. Иди. И не возвращайся, пока не отыщешь подходящую голову.

Флетч последовал за доктором Томом.

— Останьтесь, Флетч, — остановил его губернатор. — Думаю, нам пора познакомиться поближе.

Глава 10

— Такое впечатление, что мы все — одна шайка, не так ли? — хохотнул губернатор Уилер, когда за доктором Томом закрылась дверь. — Гибнет один из главных помощников конкурента, а мы заказываем венок еще до того, как узнаем, куда его послать, — он опустился на стул, с которого только что встал Флетч, и указал тому на кровать. — В американской политике всего понемногуг тут и спорт, и показ мод, и загородный отдых, и деловые переговоры, — он наклонился, чтобы развязать шнурки башмаков. — Задавайте вопросы.

— Какие?

— Спрашивайте, о чем вашей дуще угодно. Человека легче узнать по вопросам, а не ответам. Кто это сказал?

— Вы, только что.

— Неплохой, однако, афоризм.

— Вопрос у меня простой.

— Валяйте.

— Почему вы хотите стать президентом Соединенных Штатов?

— У меня особого желания нет, — кандидат уже снял обувь и теперь менял носки. — Да вот миссис Уилер хочет быть Первой леди Соединенных Штатов, улыбаясь, он посмотрел на Флетча. — Чего вы так удивляетесь? Большинство мужчин стараются ублажить своих жен, не правда ли? Знаете ли, после десяти, пятнадцати лет работы многие подали бы в отставку и предпочли удить рыбку, если б жены не продолжали толкать их вперед и вверх. Или вы придерживаетесь иного мнения?

— Не знаю, что и сказать.

— Никогда не были женаты?

— Раз или два.

— Ясно, — губернатор переменил носки, надел башмаки, завязал шнурки, откинулся на спинку вращающегося стула. — Так вот, миссис Уилер принимала самое активное участие в двух избирательных кампаниях по моим выборам в палату представителей, в трех — на пост губернатора. Она много и с большой пользой для дела трудилась как в Вашингтоне, так и в столице штата. Карьеру делал не только я, но и она. Для себя, пять или шесть лет назад, я почувствовал, что имею шанс стать президентом, а потому сознательно двинулся в этом направлении. Я — политик, потому и венчать мой жизненный путь должно президентство. Так почему же не попытаться?

— То есть у вас нет твердой убежденности…

Губернатор заулыбался.

— Американский народ не ждет от своего президента твердой убежденности. Принципиальные люди опасны. Они неспособны править демократическим обществом, потому что не приемлют компромиссов. Люди, которые не могут поступиться принципами, сажают всех несогласных с ними в тюрьму. А потом могут взорвать мир. Вы этого не хотите, не правда ли?

— Может, я имею в виду не столь жесткие принципы.

— Насколько же они должны быть жесткими?

— В принципе…

— Послушайте, Флетч, государство — это хорошо отлаженная бюрократическая машина. Президент — дверная ручка, а бюрократия — сама дверь. Ручкой пользуются, чтобы открыть или закрыть дверь, поставить ее так или эдак. Но дверь, она остается дверью.

— И все эти разговоры насчет самого высокого поста в стране…

— Черт, самый высокий пост в стране — учительская кафедра. Учителя — единственные, кто отличается от всех остальных.

— Так почему вы не учитель?

— Дидактика, но не догма, вот основной принцип настоящего политика. Кто это сказал?

— Кроме вас, больше некому.

— Президент Соединенных Штатов должен быть хорошим администратором. Я — хороший администратор. Как, я надеюсь, и другие господа, поставившие перед собой ту же цель, что и я.

— И вам без разницы, кто победит?

— Мне — да. Но не миссис Уилер, — кандидат рассмеялся. — После моей последней фразы у вас глаза вылезли из орбит.

— Я удивлен.

— Но вы же не хотите, чтобы президентом стал честолюбец?

— Все зависит от того, куда направлено его честолюбие.

— Нет, я такой же, как и соседские парни. Получу работу, которую доверят мне люди, и буду ее выполнять.

— Похоже, вы морочите мне голову. Кэкстон Уилер рассмеялся.

— Возможно. Теперь моя очередь?

— Конечно. Какая очередь?

— Задавать вопросы.

— А я знаю ответы?

— Мы уговорились прошлой ночью, что я беру вас на эту работу с одним условием — выдвигать новые идеи. И перед тем, как заснуть, я все гадал, а какие же у вас идеи?

— Вы предъявляете ко мне высокие требования.

— Иногда можно узнать человека и по его ответам.

— Губернатор, я не думаю, что вас интересует политическая доктрина Ирвина Мориса Флетчера, шута и бумагомараки.

— Наоборот, еще как интересует. Я готов выслушать политическую доктрину любого. Рано или поздно мы набредем на что-нибудь ценное.

— Ладно, выкладываю, — Флетч глубоко вдохнул, но ничего не сказал.

Губернатор рассмеялся.

— Вывел вас на чистую воду, так?

— Нет, сэр.

— Тогда говорите. И забудьте о благоговейном ужасе. Я всего лишь один из тех, кто включился в гонку.

— Ладно, — Флетч вновь замолчал.

— Ладно, так ладно.

— Ладно, — в третий раз повторил Флетч и тут же выпалил. — Идеологии никогда не удастся создать мир равенства. Это под силу лишь техническому прогрессу.

— Поздравляю.

Флетч молчал.

В маленькой комнатке в хвостовой части автобуса кандидат пристально вглядывался в лицо Флетча.

— Технический прогресс преобразует мир?

Флетч молчал.

— Вы верите в технический прогресс?

— Я верю тому, что вижу собственными глазами.

— Так, так, — губернатор повернулся к запотевшему окну. — Всегда полезно прислушаться к мнению молодого поколения.

— Это не политическая доктрина, — пояснил Флетч. — Всего лишь жизненное наблюдение.

Губернатор все еще смотрел на окно.

— Емкое наблюдение.

— Я — репортер. И моя задача — наблюдать наше бытие во всех его проявлениях.

Сквозь запотевшие, покрытые снаружи слоем грязи окна проникал ровный серый свет. Те же грязь и водяной конденсат не позволяли любоваться окрестным пейзажем. Губернатор протер стекло. Грязь, однако, находилась по другую сторону окна, за пределами его досягаемости, а потому видимость не улучшилась.

— Включись в президентскую гонку, и ты увидишь Америку, — пробормотал кандидат.

Приоткрылась дверь, и в комнату отдыха всунулась голова Шустрика Грасселли.

— Что-нибудь нужно, губернатор?

— Да. Кофе. Черный.

— Сегодня вы уже выпили свою норму, — отрезал Шустрик. — Кофе вам не будет.

Голова исчезла, дверь закрылась. Кандидат и Флетч улыбнулись друг другу.

— Когда-нибудь… — начал кандидат.

— Почему вы зовете его Шустриком?

— Потому что он так медленно все делает. Медленно ходит. Медленно ведет машину. Более того, медленно прыгает на людей, — губернатор нахмурился. — Я могу во всем положиться на него, — он развернул стул, чтобы посмотреть Флетчу в глаза.

— Как дела в автобусе прессы?

— Не так хорошо, как хотелось бы. Есть личности, которые представляют для вас определенную угрозу.

— Неужели?

— Фредерика Эрбатнот и Майкл Джи. Хэнреган. Фредди — криминальный репортер «Ньюсуорлд», Хэнреган — «Ньюсбилл».

— Криминальные репортеры?

— Фредди умна, талантлива, истинный профессионал. Хэнреган мерзок и отвратителен. Будь моя воля, я бы не пустил его в автобус прессы.

— А может, попробовать его выгнать?

— У «Ньюсбилл» больше читателей, чем у «Нью-Йорк таймс» и «Лос-Анджелес таймс», вместе взятых.

— Да, но читатели «Ньюсбилл» предпочитают не афишировать себя.

— Если уж на то пошло, у «Дейли госпел» читателей еще больше.

— Чем мы привлекли внимание криминальных репортеров? Кто-то залез под юбку Фенеллы Бейкер?

— Вчерашнее убийство Элис Элизабет Шилдз оказалось вторым по счету за неделю, имеющим отношение к предвыборной кампании.

— Имеющим отношение? — переспросил губернатор.

— Возможно, они никак не связаны. Таково, на текущий момент, мнение чикагской полиции. Но велика вероятность и наличия такой связи. Достаточно велика, чтобы привлечь внимание Фредди Эрбатнот и Майкла Джи. Хэнрегана.

— Связи, — покивал губернатор. — С моей предвыборной кампанией?

— Не знаю.

— Кого убили в Чикаго?

— Молодую женщину. Личность еще не установлена. Ее нашли задушенной в чулане, примыкающем к банкетному залу, где вы принимали прессу. В отеле «Харрис».

— И вчера вечером в мотеле женщину убили?

— Несомненно.

— То есть меня могут спросить об этом?

— Да.

— Что же мне отвечать? Подготовьте меня.

— Хорошо. Расскажите мне о вашем приезде в мотель.

— Пожалуйста. Уилли привез меня после моего выступления в Торговой палате.

— Уилли Финн, один из организаторов вашей предвыборной кампании?

— Да. Он прилетел, как только узнал об отставке Джеймса. В машине мы переговорили о делах. Потом он отправился в Калифорнию.

— В котором часу вы приехали в мотель?

— Понятия не имею. Но Уилли улетал в одиннадцать вечера.

— В мотель вы вошли один?

— Конечно. Кандидаты в президенты ничем не выделяются. Нас много. Пока.

— Сразу направились к лифту?

— Да. По пути пожал несколько рук. Когда поднялся к себе и открыл дверь «люкса», увидел отблески маячков. В окне гостиной. Включил свет, переоделся в халат. Просмотрел бумаги, которые положили мне в «дипломат».

— Вас не заинтересовало, чем вызвано мерцание маячков у мотеля, вой сирен?

— Маячки и сирены сопровождают меня уже много лет. Где я, там и полиция.

— Вы уверены?

— То есть?

— Вы не вышли на балкон, не перегнулись через поручень, не посмотрели вниз?

— Нет.

— Почему вы были в одних носках, когда я пришел?

— Я всегда снимаю ботинки перед тем, как лечь в постель, — губернатор усмехнулся. — А вы — нет?

— А может, они промокли, когда вы выходили на балкон?

— Я не был на балконе.

— Кто-то был. И истоптал весь снег.

— Я уже говорил, ранее ко мне приходили люди. Много людей. Возможно, кто-то и выходил на балкон. Я не помню.

— Вы нигде не задержались по пути наверх? На другом этаже? Никто не заговорил с вами?

— Нет. А в чем дело?

— Концы с концами не сходятся, губернатор.

— Почему же?

— Временной расклад. Или вы проходили мимо толпы, собравшейся у тела…

— Возможно…

— Но маловероятно.

— Да. Маловероятно.

— Или, находясь в вестибюле, видели, как люди, включая доктора Тома, устремились на улицу, чтобы посмотреть, что произошло.

— Я не видел ни толпы на тротуаре, ни бегущих к дверям людей.

— Однако, должны были видеть то ли первое, то ли второе, чтобы войти в «люкс» аккурат к прибытию патрульной машины и «скорой помощи».

Губернатор пожал плечами.

— Разумеется, я наскучил до смерти членам Торговой палаты, но после этого я никого не убивал.

— Почему вчера вечером рядом с вами не оказалось Шустрика? Он же ваш телохранитель.

— Я же не всюду беру его с собой. Иногда удираю, чтобы спокойно выкурить сигару. Кроме того, он не ладит с Бобом.

— Доктором Томом.

— Да. Боб полагает Шустрика кретином.

Флетч наклонился вперед.

— Мне не по душе роль прокурора, губернатор, но вы лично знали Элис Элизабет Шилдз?

Их взгляды встретились.

— Нет, — твердо ответил губернатор.

— Вам что-нибудь известно о ее убийстве?

— Нет, — вновь твердый ответ. — Но вы, я вижу, очень обеспокоены. Что вы предлагаете? Заявление для прессы?

— Пожалуй, что нет. Раз уж вам ничего не известно.

— Так что же мне делать? Нас сопровождают два криминальных репортера. Они же что-нибудь да напишут.

— Я думаю, вам следует обратиться в Федеральное бюро расследований. Пусть они займутся этим делом.

— О Боже, нет, — губернатор покачал головой. — Только не ФБР с их портативными магнитофонами и увеличительными стеклами. Избави Бог! Что бы я ни сказал, что бы ни сделал, в прессу не попадет ни строчки. Предвыборная кампания превратится в расследование преступления, так что о Белом Доме придется забыть…

— Я уверен, что они не привлекут к себе внимания.

— Не привлекут, как же! Да стоит одному из этих дуболомов приехать сюда… Пресса распознает его еще на трапе самолета.

— В какой-то момент вам придется привлечь агентов Секретной службы[133]…

— Я не намерен обращаться к ним раньше остальных кандидатов. Опасность грозит мне не больше, чем другим. И каков будет предлог? Прошлым вечером я видел человека с пистолетом в Торговой палате.

— Вы видели?

— Да.

— У вас есть Флинн, в таких вопросах он дока. Думаю…

— Нет, нет, нет. Или я выразился недостаточно ясно.

— Убиты две женщины…

— Возможно, эти убийства никоим образом не связаны с избирательной кампанией. Вы это допускаете, не так ли?

— А если последует повторение?

— Когда проводишь предвыборную кампанию по всей стране, случается всякое. Люди вот падают с мостов.

Шустрик вновь всунулся в комнату отдыха.

— Подъезжаем к школе, губернатор.

— Отлично.

Шустрик вошел, прикрыл за собой дверь.

— Расставим все по местам, Флетч. Я сожалею о случившемся. Воспринимаю эти убийства со всей серьезностью. Но мы не можем загубить предвыборную кампанию из-за событий, возможно, не имеющих к ней ни малейшего отношения. Это понятно?

— Да, сэр.

Губернатор встал. Шустрик снял с плечиков пиджак, смахнул с него невидимые пылинки, застыл, ожидая, пока губернатор подойдет к нему.

— Беседовать с вами — одно удовольствие, — улыбнулся губернатор.

— Благодарю.

Губернатор сунул руки в рукава пиджака.

— Деньги у вас есть?

— Простите?

— Монеты. Четвертаки, десятицентовики. Они мне нужны для школы. Мелочь есть. Шустрик?

Флетч оставил себе один четвертак. Шустрик вывалил все.

— И еще, Флетч, не подпускайте ко мне этих криминальных репортеров.

— Да, сэр.

— Эрбатнот и Хэнреган, — губернатор одернул пиджак. — Прямо-таки фирма, производящая отбойные молотки.

Глава 11

— Да, телевидение этим заинтересуется, — говорил Уолш отцу после посещения школы Конроя. — Для местного потребления в самый раз. Несопоставимо, конечно, с прыжком Роббинса в Саскьюхенну. Вот об этом услышит вся страна. Так что в Уинслоу ты должен сказать что-то новое, папа. Обязательно.

Кандидату, безусловно, понравилась остановка в региональной школе Конроя.

И на детей произвело впечатление, пусть и не с самого начала, появление человека, который мог стать следующим президентом Соединенных Штатов. На них также произвели впечатление большие автобусы с торчащими антеннами и следовавший за ними автомобильный караван, все эти люди из Вашингтона.

А их комментарии стоило послушать.

Насчет Стеллы Кирчнер: «Посмотрите на ее сапоги! Они с красными нитями! У нее сапоги с венами!»

Насчет Фенеллы Бейкер: «Ты когда-нибудь видел столько пудры на одном лице? Почему у нее не чешется кожа? Или она мертвая?»

Насчет Билла Дикманна, Роя Филби и многих других: «Готов спорить, ни один из них не держал в руках баскетбольного мяча».

Насчет фоторепортеров, увешанных камерами: «Зачем им столько фотоаппаратов? У них же только два глаза».

В актовом зале школьный оркестр шесть раз сыграл «Америку», последний ничуть не лучше первого. Директор представил гостей, по ходу поинтересовавшись, знают ли дети, где находится Вашингтон. «В выпусках новостей!» — полагало большинство. Но маленькая девочка, выступив по знаку директора вперед, решительно заявила: «Один — неподалеку от Сиэтла, а второй — в центре округа Колумбия».

Затем директор спросил, на какой срок выбирают президента Соединенных Штатов.

— Навечно!

— Шесть лет!

— Нет, четыре года!

— Пока его не застрелят!

Далее губернатор Кэкстон Уилер произнес короткую речь, суть которой сводилась к тому, что стране нужны хорошие люди, способные принести благоденствие всему миру.

Кандидат не спешил покинуть школу. Окруженный детьми, он начал показывать фокусы. Монеты исчезали из его рук, а потом он находил их в чьем-то нагрудном кармане, во рту, в ухе. У одного негритенка монетка оказалась в кроссовке. Оттуда, наклонившись, и достал ее кандидат. Каждый, у кого обнаруживалась чудесным образом исчезнувшая монетка, становился ее новым владельцем.

Дети тут же забыли про камеры, «юпитеры», вашингтонских гостей. Они залезали на стулья и друг на друга, чтобы попасть в число счастливчиков, у которых находилась монетка. Кандидат в президенты смеялся едва ли не громче всех. Глаза его сияли, как и у детей.

Дети не хотели отпускать кандидата.

— Не уходите, сэр! С вами интереснее, чем в спортивном зале! — кандидат прижимал их к груди и ерошил им волосы.

Репортеры скучали.

— Эй, Флетч! — театральным шепотом обратился к пресс-секретарю Рой Филби. — Не пойти ли нам в мужской туалет выкурить сигарету с «травкой».

Эндрю Эсти что-то доказывал учителю математики. Мэри Райс сказала Флетчу, что Майкл Джи. Хэнреган спит в автобусе прессы.

Фотограф пугал маленьких девочек, поднося объектив к их лицам и включая вспышку.

— Какая у тебя восхитительная кожа, крошка. Каким кремом ты пользуешься?

Около учительской кое-кто из репортеров тихим голосом что-то бубнил в телефонные трубки. Другие ожидали своей очереди.

Что они могут диктовать, гадал Флетч. Сегодня кандидат в президенты Кэкстон Уилер убеждал детей продолжать взрослеть?

Снег прекратился. Но небо по-прежнему затягивали тяжелые, серые тучи.

— Удачный ход, — Флетч стоял с Уилером в школьном дворе.

— Да. Отец показывал мне эти фокусы, когда я учился в школе. Так я каждую неделю получал карманные деньги.

— Продолжаешь получать и теперь?

Уолш улыбнулся.

— Я до сих пор полагаю, что деньги должны выскакивать из моего носа.

Оба фургона телевизионщиков уже выезжали со школьной автостоянки.

Выйдя из школы, губернатор обернулся и помахал рукой детям, прилипшим к окнам.

— Я понял, о чем скажу в Уинслоу, Уолш, — на ходу бросил он сыну. — По пути подработаем мою идею.

— Конгрессмен уже должен ждать нас, — Уолш посмотрел на автобус команды кандидата. И ахнул. — О Боже!

У ступенек, меж двух женщин-добровольцев, которым поручали встретить конгрессмена, стояла почтенная бабуля.

На вскрик Уолша повернулся и губернатор. Ли Оллен Парк, застывший в дверном проеме, развел руками, показывая, что его вины в этом нет.

— Конгрессмен на поверку оказался женщиной, — констатировал губернатор. — А ты говорил, что его зовут Джек Спайв.

— Это не Джек Спайв, — признал Уолш. — Кто-то дал маху.

— Как ее зовут? — осведомился губернатор.

— Понятия не имею. В каком мы округе? — Уолш оглянулся на школьное здание. — В той ли мы школе?

— Можешь не сомневаться. Без репетиций они не смогли бы так плохо сыграть «Америку», — губернатор вздохнул. — Наверное, мне придется обращаться к ней «госпожа член палаты представителей». Не очень благозвучно, но это политика.

И, протягивая руку, поспешил к бабуле.

— Добрый день. Давно жду встречи с вами. Как вы себя чувствуете? Вы так много делаете для своего округа, — он помог бабуле подняться в автобус. И, подмигнув сыну, добавил. — Я хотел бы знать ваши планы на ближайшие четыре года.

Глава 12

— О-о-о-о-о! — столь оригинально отреагировала Бетси Гинзберг, когда Флетч остановился у ее кресла. Неужели и я удостоилась вашего внимания?

Автобус дернуло, и Флетч ухватился за спинки кресел по сторонам прохода.

— Хочу спросить, нужен ли вам полный текст глубокомысленных высказываний кандидата в региональной школе Конроя?

— Конечно, — Бетси улыбнулась. — Он у вас есть?

— Нет.

— Жаль. Блестящие высказывания разнесло ветром.

— Что удивительного нашли вы в утреннем мероприятии? Я видел вас у телефона.

— Вы не знаете?

— Не имею ни малейшего представления.

— Ну и пресс-секретарь нам достался. Раньше-то вы участвовали в предвыборной кампании?

— Нет.

— Вы мне очень симпатичны, Флетч. Но не думаю, что вам следовало участвовать и в этой.

— Так что такого произошло утром?

— Скажите мне, что произошло между вами и Фредди в Виргинии?

— Ничего. В этом-то и беда.

— Не может быть. Она сказала, что произошло.

— Мы просто не разобрались, кто есть кто. На конгрессе Ассоциации американских журналистов, год или два тому назад.

— Том самом, где убили Уолтера Марча?

— Да.

— Так что там случилось после смерти старого мерзавца?

— Я же вам говорю. Не разобрались, кто есть кто. Фредди полагала, что она — Фредерика Эрбатнот, а я придерживался противоположного мнения.

— Но она — Фредерика Эрбатнот.

— Значит, я ошибался.

Эндрю Эсти поднялся с кресла и решительным шагом направился к Флетчу.

— Мистер Флетчер, после поездки в школу у меня возникли вопросы, которые я хотел бы задать кандидату.

— Вы пишете превосходные статьи, мистер Эсти. И нынешний тираж «Дейли госпел» — тому свидетельство.

— Благодарю, — просиял Эсти. — Насчет коллективных молитв в школе.

— Я, бывало, молился в школе, — встрял Рой Филби, сидевший за Бетси Гинзберг. — Перед каждым экзаменом. А после него ругался последними словами.

— Так что вас интересует? — спросил Флетч.

— Кандидат против того, чтобы детям разрешили молиться в школе?

— Кандидат за все, везде и всегда.

— Вы меня понимаете, учитель служит примером.

— Моя учительница поклонялась Сатане, — не унимался Филби. — Она правила наши контрольные кровью.

Эсти бросил на него злобный взгляд.

— Речь идет о людях, молящихся вместе в помещении, являющемся государственной собственностью…

— Мнение кандидата по этому вопросу изложено в одном из пунктов его программы, — в проходе качало, и мышцы рук и ног начали напоминать Флетчу, что он не спал уже тридцать часов.

— Я бы хотел обратить ваше внимание, и кандидата тоже, — гнул свое Эсти, — что коллективные молитвы и проповеди уже разрешены в федеральных тюрьмах.

— Святой Боже! — воскликнул Филби. — Эсти нашел абсолютно новую жилу! Разрабатывайте ее, Эсти. Копайте глубже!

— Официально разрешенные молитвы и проповеди, — подчеркнул Эсти.

— Верно, — включилась в разговор Бетси. — А о чем молятся заключенные?

— Налицо нарушение принципа разделения церкви и государства, — Эсти словно и не услышал ее.

— Как тонко подмечено, — вновь встряла Бетси. — Мне вспоминается один умирающий. Последний, кого он увидел перед смертью, был уборщик Джо. Взглянув на его зеленую униформу, умирающий прошептал: «Заверните мои останки в „Дейли госпел“. Воскресный номер, если возможно», — и испустил дух.

— Итак, коллективная молитва на территории, являющейся собственностью государства, — Эсти вновь не отреагировал на шпильку Бетси. — Допускаете вы это или нет?

— Вы настаиваете на эксклюзивном интервью с кандидатом? — уточнил Флетчер.

— Сами видите, нам есть о чем поговорить.

— И я настаиваю, — ввернул Филби. — Я жду от кандидата прямого и честного ответа: будет ли исполняться в Белом Доме «Аве Мария» Шуберта, если он станет президентом?

— Я сделаю все, что смогу, — пообещал Флетч Эсти.

В нескольких рядах от них сидел Солов, с выпученными, уставившимися в небытие глазами. Из-за его головы Фенелла Бейкер взмахами руки звала Флетча.

— Хочу задать вам вопрос, — наклонился Флетч к уху Бетси.

— Ответ — да. В любое время. Можете приходить даже без бутылки вина.

Эндрю Эсти, теребя пальцами значок «Дейли госпел», пепелил Бетси взглядом. До этого его взгляд испытывал на жаростойкость Роя Филби.

— Позже, — пообещал Флетч.

— Просто удивительно, сколь плодотворные идеи приходят в голову журналистам, освещающим избирательную кампанию, — поделился с Флетчем своими жизненными наблюдениями Филби.

Флетч протиснулся мимо Эсти, держа курс на Фенеллу Бейкер.

— Два, максимум три вопроса, — по-деловому начала она. — Во-первых, вы действительно спасли жизнь Уолша Уилера на армейской службе?

— Нет, мадам.

— Так что же связывает вас с Уолшем Уилером?

— Как вы справедливо заметили, мы вместе служили в армии. Он был моим лейтенантом.

— Похоже, люди часто выдают выдумки за быль.

— А что в этом плохого?

— С тех пор вы — близкие друзья?

— Нет, мадам, последний раз я виделся с Уолшем на футбольном матче более года тому назад.

— Вы удивились, когда он предложил вам должность пресс-секретаря предвыборной кампании отца?

— Я здесь временно, — нашелся Флетч. — Пока они не найдут кого-нибудь с опытом. Так что обо мне писать не стоит.

— Согласна, — кивнула Фенелла Бейкер, а Флетч задумался, почему у нее не чешется кожа. Ибо первые слои пудры легли на лицо еще при Джимми Картере. — Теперь насчет этой Шилдз…

— Простите?

— Женщина, убитая прошлым вечером.

— Ее фамилия Шилдз?

— Вы отлично понимаете, о ком я говорю.

— Я видел вашу статью о предвыборной камлании в утреннем выпуске. Отлично поданный материал.

— В утренний выпуск статью о предвыборной кампании я не давала, мистер Флетчер.

— О, да. Вы же анализировали причины потасовки на хоккейном матче.

— Вы сошли с ума?

— Наверное. Я же здесь.

— Сегодня я бы не стала писать об убийстве Шилдз. Пока это неинтересно.

— Неужели?

— Интерес появится, когда обнаружится связь между убийством и предвыборной кампанией.

— О, я понимаю, — кивнул Флетч.

— Чем связаны убитая женщина и предвыборная кампания?

Майкл Джи. Хэнреган спал в заднем ряду. Голова его запрокинулась. Челюсть отвисла. Аккурат в тот самый момент, когда Флетч посмотрел на него, Хэнреган поднес ко рту бутылку виски и дважды отхлебнул из нее. Не открывая глаз и не меняя положения головы.

— Какая женщина?

— Следующим вопросом будет: «Какая кампания?» Вы что, еще и глупы?

— Я лишь стараюсь не упустить ход ваших мыслей, мисс Бейкер.

— Мне вот сказали, что она путешествует с кем-то из команды кандидата.

— Для меня это новость.

Ленсинг Сэйер, стоя в проходе, коснулся плеча Флетча. Тот обернулся.

— Вы пришли мне на выручку?

Сэйер также повернулся спиной к Фенелле Бейкер.

— От Фенеллы, — усы его воинственно топорщились, — просто так не отвяжешься.

— Вы пишете превосходные статьи, мистер Сэйер.

— Хочу предупредить вас, старина. Вашего кандидата, похоже, уличат в том, что в его штате много людей получают пособия по подложным документам.

— Когда?

— Как только опросы общественного мнения покажут, что за него готовы отдать голоса более тридцати процентов избирателей.

— Благодарю.

Билл Дикманн, сидевший в одном из передних рядов, согнулся от боли. Закрыв глаза, он сжимал голову обеими руками. Бледное, как полотно, лицо блестело от пота.

Проходя по проходу, Флетч наклонился к Фредди.

— Ты не знаешь, что с Биллом Дикманном?

Фредди приподнялась.

— С ним это бывает.

— Что?

— Приступы. Иной раз он стонет. Я думаю, даже теряет сознание. Наверное, иногда он не отдает себе отчета в том, что делает.

Флетч задумчиво смотрел на Дикманна.

— Мы можем ему чем-нибудь помочь?

— Полагаю, нет.

Флетч покачал головой.

— В этом автобусе полно чудиков.

— Сказывается напряжение избирательной кампании, — ответила Фредди, не отрываясь от романа Джей Дейли «Стены».

Флетч положил руку на плечо Дикманну.

— С вами все в порядке, Билл? — Дикманн поднял голову, посмотрел на Флетча влажными от слез глазами. — Может, мне остановить автобус? Вызвать доктора Тома?

Дикманн крепко сжимал голову обеими руками.

— Нет.

— Если надо, я остановлю. Что с вами?

Глаза Дикманна закрылись, он отвернулся от Флетча.

— Оставьте меня в покое, — хриплый шепот.

— Вы уверены?

Дикманн не ответил. Он страдал.

— Ладно, — Флетч пожал плечами. — Как скажете.

И прошел к Бетси, читающей монографию Джасти Каплан «Уолт Уитмен». Наклонился к ней.

— Мне доложили, что несколько дней назад вы завтракали с женщиной, убитой прошлым вечером, — говорил он тихо, ибо сказанное предназначалось только для ушей Бетси.

— Совершенно верно. В столовой было много народу. Поэтому официантка посадила нас вместе. Двух одиноких женщин. — Вы разговаривали?

— Конечно. Вежливая болтовня ни о чем.

— Вы — журналист, Бетси. Полагаю, вам удалось узнать некоторые подробности ее жизни.

— В общем-то, нет.

— Но кое-что узнали?

— Обычная, ничем не выделяющаяся миловидная женщина. Работала продавцом в универмаге в Чикаго. Кажется, в книжном отделе.

— Это все?

— Любила читать. Говорила, что прочитывает в неделю три-четыре книги. Спросила меня, читала ли я произведения Уилльяма Максвелла, Джин Риз, Хуана Алонсо. Сказала, что как-то раз к ее прилавку подошел Сол Беллоу[134], но нужной ему книги у них не оказалось. Очень хвалила «Мороз в мае» Энтони Уайт, потому что сама училась в католической школе. Кажется, святой Мэри Маргарет.

— Это все, что она рассказала?

— Нет, — Бетси порылась в памяти. — Ее отец погиб, когда ей было девять лет. Он работал на чикагском водопроводе. И стоял в траншее, когда с крана сорвалась труба. Потому-то она и не мечтала о колледже.

— Ясно. Что еще?

— Ее мать так и не оправилась от трагической гибели мужа, тронулась умом, и через пять лет ее пришлось поместить в психиатрическую клинику.

— Однако, вы выяснили немало.

— Жила она одна, в маленькой квартире. Сестра у нее в Торонто, замужем, четверо детей. Муж — владелец оружейного магазина. Салли, так называла себя Элизабет Шилдз, пару раз обручалась. В том числе с чикагским полицейским. Но тот обрюхатил другую девушку и женился на ней. Салли замуж так и не вышла.

— Можно подводить черту?

— На ее банковском счету было три тысячи семьсот долларов. Она уволилась с работы, села в «фольксваген» и поехала по стране.

— Немного же вы вызнали.

— Обычная болтовня за завтраком.

— Вы знаете ее номер в Службе социального обеспечения?

— По-вашему, я сую нос в чужие дела?

— Вы же журналист.

— Я не брала у нее интервью.

— Почему она избрала тот же маршрут, что и ведущий предвыборную кампанию губернатор Уилер?

— В тот момент я этого не знала.

— За завтраком она не упомянула кого-либо из команды кандидата?

Бетси задумалась.

— Нет. Но она, похоже, знала, что я — репортер.

Автобус на полной скорости вписался в левый поворот, и Флетчу, чтобы не свалиться на Бетси, пришлось ухватиться за спинку сидения.

— То есть меня она ни о чем не спрашивала, — докончила мысль Бетси, когда автобус выровнялся.

— А была у нее такая возможность?

— Мы же просто беседовали.

— Пока вы завтракали, никто из команды кандидата с ней не поздоровался, не кивнул ей, проходя мимо столика?

— Я такого не припоминаю. Она показалась мне очень одинокой.

— И жаждущей выговориться.

— С исповедью она, однако, не навязывалась.

— Вчера вечером вы были в баре мотеля?

— Да. Пила ромовый пунш.

— С кем сидела в баре Салли? С кем она ушла?

— После нашего разговора в Спрингфилде я ее больше не видела. Даже не подозревала, что она следует за нами.

— Но вы же видели ее «фольксваген».

— Я не отличу «фольксваген» от авианосца.

— Морские чайки редко сопровождают «фольксваген».

— Так что теперь я знаю, как связаны Шилдз и предвыборная кампания.

— Как?

— А никак. Нет ни единой точки соприкосновения, а потому и писать не о чем. Пока. Вы скажете мне, если обнаружится такая связь?

— Скорее всего, нет.

— После того, как я вам столько рассказала?

— Немного. Ваши слова.

— А теперь у меня к вам личный вопрос.

— Я весь внимание.

— Уолш не женат, не так ли?

— Да, он предпочитает девушек.

— Отлично. Почему бы вам не представить меня ему? Вы — его друг.

— Разве вы не знакомы?

— По существу, нет. То есть меня не представляли ему, как женщину. Он, конечно, знает, что я — репортер и освещаю избирательную кампанию.

— Понятно.

— Мне думается, ему может приглянуться женщина, стремящаяся создать крепкую семью.

— А вы как раз такая?

— Во всяком случае, смогу такой стать. Особенно, если наш дом будет находиться на Пенсильвания-авеню.

— В квартале 1600[135]?

— Вот именно.

— Там же полным-полно комнат. Их все придется убирать.

— Вы еще не видели, как ловко я управляюсь со шваброй. Летаю, как молния. Раскрасневшись от возбуждения. В полном экстазе. Вы должны представить нас друг другу.

— Будет сделано.

— Кто-то из президентской семьи должен жениться на Гинзберг. Мы лучше всех умеем накрыть стол.

— Я вам верю.

— Скажите ему, что мы вместе работали в Атланте.

— Я никогда не работал в Атланте.

— Зато я работаю.

— Ну, хорошо.

— Ирвин! — выкрикнул водитель.

— Ирвин! — эхом отозвался Рой Филби. — Какое счастье, что это не мое имя.

— К телефону! — добавил водитель. Черный шнур змеился вдоль приборного щитка и исчезал за спинкой сидения.

— У нас телефон? — удивился Флетч.

— Не для репортеров, — пояснила Бетси. — Воспользоваться им может лишь пресс-секретарь. Хотите услышать, что говорил Джеймс насчет ксерокса?

— Уже слышал.

Флетч направился к водителю. Тот протянул ему телефонную трубку.

— Привет, — поздоровался Флетч. — Как хорошо, что вы позвонили.

Ответил ему голос Барри Хайнса.

— Вам бы лучше перейти вперед, Флетчер.

— Я и так впереди.

— Я имею в виду наш автобус. Вам надо бы посмотреть полуденный выпуск новостей.

— Я с удовольствием. Но зачем?

— Мне только что сообщили из Нью-Йорка, что нас ждет неприятный сюрприз.

— Какой?

Но Хайнс уже разорвал связь.

Вспыхнули тормозные огни первого автобуса. Плавно сбросив скорость, он съехал на обочину. Флетч поискал, куда положить трубку.

— Короткая остановка. Мне надо перейти в другой автобус.

Автобус с прессой повторил маневр автобуса с кандидатом и его командой.

— Положите трубку мне на колени, — пришел на помощь Флетчу водитель. — Больше звонков не будет.

Флетч так и сделал.

— Как вы узнали, что меня зовут Ирвин?

— Догадался, — ответил водитель.

Глава 13

— Мы опаздываем на митинг в Уинслоу, — заметил кандидат.

— Оркестр поиграет подольше, папа, — успокоил его Уолш.

Вновь губернатор попытался взглянуть на окружающий мир через запотевшее, заляпанное грязью окно.

— Но на улице холодно.

Автобусы уже вырулили на шоссе и мчались на полной скорости.

Маленький телевизор висел под потолком, над сидением водителя, экраном к салону. Показывали рекламный ролик, расхваливающий женские гигиенические тампоны.

— Приношу мои извинения, мадам, за плохой вкус моего телевизора, — улыбнулся кандидат члену палаты представителей. — К сожалению, тут я бессилен, — они сидели рядышком на диванчике у боковой стены автобуса. — Абсолютно бессилен.

Флетч переступил через ноги губернатора и остановился рядом с Уолшем, опершись о багажную полку.

— В чем дело?

Рекламный ролик сменился физиономией комментатора, огласившего основные новости дня: гибель в автокатастрофе на мосту в Пенсильвании организатора предвыборной кампании сенатора Аптона, последствия потасовки на хоккейном матче, число раненых и арестованных, раздача денег школьникам кандидатом в президенты Кэкстоном Уилером.

— Однако! — Флетч оглянулся на Шустрика Грасселли, привалившегося к двери в комнату отдыха. — Да кто в это поверит?

— Все, — ответил Уолш. — Это же правда.

— Во всяком случае, меня не поставили на первое место, — прокомментировал губернатор. — Наверное, они полагают, что подкуп школьников — не самое тяжкое преступление.

— Подкуп школьников, — ахнул Флетч.

— Именно так они все и представят, — подал голос Фил Нолтинг.

Комментатора сменила реклама быстроразваривающихся овсяных хлопьев. Дети лопали овсянку большими ложками и требовали новую порцию.

За исключением Барри Хайнса, что-то говорящего в телефонную трубку, вся команда кандидата смотрела на экран. Им показали мост с разломанным ограждением, с которого свалился в ледяную воду Вик Роббинс, затем потасовку на трибунах хоккейной арены и, наконец, комментатор добрался до самого интересного: «Сегодня утром губернатор Кэкстон Уилер, в рамках своей избирательной кампании, посетил региональную школу Конроя, где раздавал деньги ученикам младших классов». На экране возник кандидат, показывающий фокусы в окружении галдящих детей. Затем крупным планом показали руку кандидата, вкладывающую монетку в ладонь ребенка.

— Одни получили десятицентовики, другие — четвертаки, кто-то и полдоллара. Многим не досталось ничего, — последовала реплика комментатора.

— Это покажут и в нашем штате? — спросил Фил Нолтинг.

— Скорее всего, — ответил Пол Добсон. — Наши конкуренты не упустят такой возможности.

Рядом с комментатором появилась худющая горбоносая женщина.

— Мы пригласили в студию знаменитого детского психиатра, доктора Дороти Долкарт, автора книги «Перестаньте ругать своего ребенка, или Воспринимайте описанную постель, как должное».

— Это же надо, — покачал головой Добсон. — Как же быстро оказываются в студии эти эксперты. И часа не прошло, как мы уехали из школы. Неужели им больше нечего делать?

— Доктор Долкарт, вы только что видели на нашем студийном мониторе, как кандидат в президенты, губернатор Кэкстон Уилер, раздавал монеты некоторым ученикам школы Конроя. Можете вы пояснить нам, какой эффект произведет это на школьников?

— Им причинен исключительный вред. Нанесена тяжелая моральная травма. Но, прежде всего, мы имеем дело со взрослым человеком, который пытается завоевать популярность, раздавая деньги.

— То есть, предлагает детям ложные ориентиры?

— …Воспитывает в них грубый материализм…

— …По существу, показывает детям, что дружбу можно купить…

— …И происходит это в школе, куда дети приходят за знаниями. И там любой взрослый для них — авторитет.

— Вот-вот, — покивал комментатор. — А уж для детей, не получивших денег…

— Они просто в отчаянии. Не много найдется в нашей стране индивидуумов, престиж которых в глазах детей выше, чем у кандидата в президенты. Может, сам президент, некоторые футболисты, лучшие представители других видов спорта. Встреча с человеком, который может возглавить самую могущественную страну в мире, так и останется едва ли не самым ярким воспоминанием детства. И те школьники, что не получили монету от губернатора Уилера, теперь полагают себя отверженными, париями. Утром эти дети получили моральную травму, которой могли избежать.

— О Господи, — выдохнул Кэкстон Уилер.

— А дети, что получили монеты? С ними-то все будет в порядке?

— Отнюдь. Им будет даже хуже. Ибо выбор на них пал совершенно случайно, они получили награду, не ударив пальцем о палец. Все обстояло бы иначе, если б кандидат раздавал монеты отличникам в учебе или победителям спортивных соревнований. Тогда на детей, получивших монеты, не давил бы непомерный груз вины. А сейчас они в полной мере осознают, что получили монеты незаслуженно, когда их более достойные соученики остались ни с чем…

— Наверное, Джеймс остановил бы меня, — губернатор покачал головой. — Он бы понял, как воспримет мои фокусы пресса. Раздавать деньги детям! Должно быть, старина Джеймс посмеивается, глядя на экран.

Флетч наклонился к Уолшу:

— Похоже, моя карьера пресс-секретаря оборвется в самом ближайшем будущем.

— Муторная работа, — посочувствовал ему Уолш.

Выпуск новостей завершился прогнозом погоды.

— Что ж, — губернатор накрыл ладонью руку почтенной матроны — члена палаты представителей, — судя по всему, я загубил жизнь всех школьников вашего округа, — он улыбнулся. — Вы согласны?

Матрона вытащила руку.

— Да, Кэкстон. Вы поступили безответственно. И бесчувственно.

Кандидат пристально посмотрел на бабулю, дабы понять, говорит та серьезно или шутит. Оказалось, что серьезно. Потому он встал и отошел в хвост автобуса, где стояли Уолш и Флетч.

— Извините. Я думал, все так здорово, — начал Флетч. — И действительно было здорово. Весело.

— А надобно смотреть на все глазами прессы, — назидательно заметил Уолш. — На каждую мелочь. Предугадывать, как они смогут извратить самый благой поступок.

— Как же нам выпутаться? — спросил Флетч губернатора. — Может, заявление для…

Губернатор улыбнулся.

— Нет. Пусть варятся в собственном соку. Чертовы психиатры. Едва ли американцы сочтут меня Вельзевулом за то, что я раздавал монетки детям, — он позвал Барри Хайнса и знаком предложил Шустрику подойти поближе.

— Слушайте, парни. Делайте, что хотите, но в Уинслоу эта старая карга не должна попасть на трибуну.

— Дама из Конгресса? — изумился Барри. Губернатор кивнул.

— Заблокируйте ей дорогу. Поставьте подножку. Спрячьте сумочку. Мне все равно, что вы предпримете. Лишь бы она не дошла до трибуны.

— Это же ее округ, папа, — вмешался Уолш.

— Плевать. Она все равно выступит против меня. Так зачем мне поднимать ее престиж, фотографируясь рядом с ней?

— Хорошо, — кивнул Шустрик.

— Мы покажем этой старой карге, какой я чувствительный, — губернатор открыл дверь в комнату отдыха. — Идите сюда, Флетч.

— Да, сэр, — Флетч последовал за губернатором.

— Закройте дверь. Флетч закрыл.

— Мне очень жаль. Я не подозревал, что пресса… — начал он оправдываться.

— Я не собираюсь топтать вас ногами.

— Не собираетесь?

— Разумеется, нет. Кто первый сказал: «Если не выносишь жары, выметайся из кухни»?

— Э… Фред Фентон?

— Кто это?

— Повар Генри Восьмого, — губернатор как-то странно посмотрел на Флетча. — Похоронен в часовне Тауэра. Поджарил фазана, забыв вынуть печень.

— Вы все выдумали, — губернатор хохотнул.

— Естественно.

— Есть у вас что-нибудь для меня?

— Все, что…

— Вы же провели утро в автобусе прессы.

— О, да. Ленсинг Сэйер говорит, что команда Аптона хочет подложить вам свинью. Обнародовать данные о числе получающих пособие по подложным документам. Кажется, в вашем штате таких перебор. Они порадуют вас, как только опросы общественного мнения покажут, что за вашу кандидатуру готовы проголосовать более тридцати процентов избирателей.

— Что ж, попутного им ветра. По подложным документам получают пособия в любом штате. Так же, как везде вламываются в дома и грабят прохожих. Я попрошу Барри заняться этим. Пусть соединят воедино все мои достижения в борьбе с подлогами. А также подберут статистику по другим штатам. Когда же мой рейтинг приблизится к тридцати процентам, я выступлю на эту тему и включу в предвыборную программу специальный пункт. Касательно того, что социальную помощь должны получать лишь те, кому она положена.

— Просто удивительно, как иной раз формируется предвыборная программа.

— Что-нибудь еще?

— Эндрю Эсти жаждет эксклюзивного интервью.

— Из «Дейли госпел»?

— Да. Он вконец запутался. Если людям разрешено собираться на проповедь и молиться вместе в федеральных тюрьмах, почему такого нет в федеральных школах?

— Однако. «Долой проповеди из тюрем!»

— Нет, я думаю, ему хотелось бы обратного. «Вернуть проповеди в школы!»

— Только этого лозунга нам и не хватало. Автобус замедлил ход, судя по всему, въехав в город. Он останавливался, вновь трогался с места, подчиняясь сигналам светофора и транспортному потоку.

— Как мы ему поможем? — спросил Флетч.

— Помолимся за него, — усмехнулся губернатор. — Что еще мы можем для него сделать?

Автобус уже полз, как черепаха. Снаружи доносилась музыка. Губернатор вгляделся в серое стекло, по привычке помахал рукой встречающим. Флетч мог поклясться, что через окно кандидата не увидел ни один человек.

Автобус остановился.

— Пойдемте, — распорядился губернатор. — Держитесь между мной и этой сучкой из Конгресса. Близко ее не подпускайте. Понятно? Если потребуется, двиньте ей по ребрам.

— Будет сделано.

— И передайте Ленсингу Сэйеру, что я дам ему эксклюзивное интервью в любое, удобное для него время.

— Да, сэр.

Когда Флетч открыл дверь из комнаты отдыха, оркестр играл «Скачки в Кэмптауне».

— Джейкоб, пришпорь эту лошадь, — пробурчал Кэкстон Уилер. — Если она вдруг встанет, нам ее не продать.

Глава 14

— Я благодарю вас всех, что в такой холодный день вы пришли сюда, чтобы дать мне шанс выступить перед вами, — обратился губернатор к горожанам, запрудившим самый маленький перекресток Уинслоу.

Уилли Финн сознательно выбрал для митинга именно этот перекресток. Маленькая толпа выглядит большой на маленькой площади. Большая — кажется огромной. Кандидат в президенты привлек многих.

— Вы знаете, президентская кампания — всего лишь крестовый поход любителей. И я могу сказать вам, мои друзья в Уинслоу, что кампания, которая позволит мне следующие четыре года послужить вам в Белом Доме, нуждается в вашей помощи и поддержке.

— Однако, — пробормотал себе под нос Флетч, стоя в грязи в задних рядах толпы.

— Он-таки сказал что-то новое, — отметила Фредди Эрбатнот.

Мэр, члены городского совета, начальник полиции, директор школ округа, судья, старейший житель Уинслоу (девяноста восьми лет, укутанный, надежно защищенный от холода), составляющие подготовительный комитет митинга, сгрудились у ступенек, ведущих в салон автобуса. Оркестр играл «Боевой гимн республики». Не сходя с последней ступеньки, губернатор Уилер пожал руку и нашел несколько добрых слов для каждого члена комитета. Затем мэр повел его сквозь толпу к трибуне, сооруженной на углу Корн-стрит и Уинслоу-лейн, дал знак оркестру угомониться и в короткой вступительной речи представил кандидата, не забыв упомянуть о собственных усилиях по контролю городского бюджета.

Флетч наблюдал, как Барри Хайнс и Шустрик Грасселли повели почтенную матрону не к трибуне, а в самую гущу толпы, где она и завязла в рукопожатиях и жалобах избирателей.

Флетч представился местным журналистам. Раздал листки с изложением позиции кандидата по субсидиям фермерам, выращивающим зерновые культуры. Местные газетчики стояли справа от трибуны. Репортеры, сопровождающие кандидата в поездке по стране, разделились. Большинство осталось в автобусе, кое-кто вышел к трибуне, а Рой Филби, Стелла Кирчнер, Бетси Гинзберг и Билл Дикманн, уже полностью оправившийся от приступа, обнаружили бар в полуквартале от перекрестка, где проходил митинг. Там они и решили пропустить по рюмочке, пока кандидат будет произносить Речь[136].

— Позови нас, Флетч, если его застрелят или он начнет бросать деньги в толпу, — попросил Рой Филби.

Три телекамеры нацелились на трибуну. Фотографы замерли у подножия лестницы.

Здание Первого национального банка Уинслоу на углу Корн-стрит и Уинслоу-лейн, высившееся позади трибуны, украшал громадный звездно-полосатый флаг. Как заметил Флетч, с сорока восемью звездами[137].

— Мир изменился, друзья мои, — прогремел голос губернатора. И вы, и я это знаем, но нынешний хозяин Белого Дома, похоже, даже не подозревает об этом. Так же, как и его высоколобые советники. Как и другие кандидаты, республиканцы или демократы, которые хотят поселиться в Белом Доме на следующие четыре года…

— Это не его обычные слова. Это не Речь! — вынесла вердикт Фредди.

— …Ранее все, что происходило в Нью-Йорке или Вашингтоне, считалось важным в Парамарибо, Дурбане, Кампучии. И не было там ничего более важного. Нынче все изменилось. Теперь мы знаем, что происходящее в Сантьяго, Тегеране, Пекине чертовски важно для Нью-Йорка и Вашингтона.

— Однако, — повторил Флетч.

— …Третий мир, как его называют, перестал быть чем-то чуждым, далеким, не имеющим для нас никакого значения. Хотим мы этого или нет, но мир становится более осязаемым. Планету покрывает сеть коммуникаций, этакая электронная нервная система, во многом схожая с той, что является составляющей наших тел. Мы ощущаем боль не только когда болит сердце или голова, но и когда ударяемся пальцем ноги. Точно также теперь мы мгновенно ощущаем боль Монтевидео, Джидды, Бангкока. И конечно, друзья мои, мы ощущаем боль нашего внутреннего Третьего мира — Гарлема, Уоттса, индейских резерваций…

— Ну, дает, — прокомментировал Флетч. Фредди то и дело искоса поглядывала на него.

— …Уже нет Первого мира, или Второго, или Третьего. Есть человеческая цивилизация, которая на наших глазах превращается в единое целое!

— Неужели… — начал Флетч.

— Что, неужели? — тут же спросила Фредди.

— Вы и я знаем, что ни теология, ни идеология непричастны к этому новому, неожиданному, всеобщему единению. Христианство две тысячи лет пыталось связать мир воедино… и потерпело неудачу. Ислам положил на это шесть веков… с тем же результатом. Американская демократия два столетия связывает мир… без особых успехов. Коммунизм почти сто лет занимается тем же… и ничего у него не выходит.

— Так он решился!

— Решился на что? — доставала его Фредди.

Глаза Флетча изучали лица в толпе. Посиневшая от холода кожа, красные носы. Взгляды, сошедшиеся на том, кто может стать самым могущественным человеком страны, который будет контролировать их налоги и траты, медицинское обслуживание и образование, дни и ночи, юность, зрелость, старость и даже смерть.

Член палаты представителей тем временем рвалась сквозь толпу к трибуне. Она все еще позволяла пожать себе руку, отрывочно отвечала на обращенные к ней просьбы, но лицо ее превратилось в каменную маску. А Барри Хайнс и Шустрик Грасселли, вроде бы помогая ей, вновь и вновь сбивали ее с нужного направления.

— Вы и я знаем, что связывает этот мир воедино, лучше чем миссионеры, эффективнее, чем любые армии…

— Что он такое говорит? — Фредди подрегулировала уровень записи на магнитофоне, висящем на поясе.

— Сегодня, — продолжал кандидат, — спутники позволяют нам видеть, как зреет пшеница в России, как растет рис в Китае. Мы можем разглядеть, как муштруют солдат в Карачи или Лесото. Мы можем слетать в Эр-Рияд или Лусон перед ленчем или обедом. Любое изменение в экономике Алжира оценивается буквально в течение нескольких часов. Вполне возможно едва ли не мгновенно определить мнение всего населения Индии по тому или иному политическому вопросу…

Уолш Уилер, до того бесцельно рассекавший толпу, решительно двинулся к автобусам. От лестницы на трибуну члена палаты представителей отделяли уже считанные метры.

— …Вы и я, друзья мои, знаем, что мир объединяет технический прогресс, сцепляет его воедино куда лучше всех религий и идеологий. Технический прогресс создает нервную систему под кожей Матери-Земли. А потому, как мы с вами прекрасно понимаем, политикам, чтобы избежать ненужной боли, необходимо незамедлительно отреагировать на появление этой новой системы. Если сегодня мы проигнорируем страдания в любой части Земли, многие поколения будут страдать от боли и несчастий. Если мы сознательно оставим гниющую рану где-то далеко от нашей процветающей страны, зараза обязательно доберется и до нас.

Фотографы уже заняли лестницу на трибуну. На просьбы члена палаты представителей пропустить ее, обращенные к их спинам, они не реагировали.

— …Американским политикам пора дорости до осознания этой новой реалии. Технический прогресс сводит нас ближе сиамских близнецов! Технический прогресс делает нас более взаимозависимыми, чей любые отношения труда и капитала! Технический прогресс объединяет людей там, где терпят поражение любовь и закон! Такова новая реальность! Мы должны как можно быстрее сжиться с ней! Ради мира на Земле! Ради благополучия всей планеты! Ради здоровья каждого ее жителя! Ради процветания! Друзья мои, ради продолжения самого рода человеческого!

Не сразу слушатели поняли, что кандидат закончил речь. Последовали глухие аплодисменты: никому не хотелось снимать перчаток. Раздались крики: «Так и надо, Кэкстон! Мы с тобой до конца!»

Заиграл оркестр.

У края трибуны кандидат пожимал руку члену палаты представителей, всем своим видом показывая присутствующим, а особенно фотографам, что никогда не встречался с ней ранее и для него эта почтенная дама — одна из многих, составляющих отряд его доброжелателей. Затем он помахал руками толпе и сбежал по ступеням.

У автобуса Уолш Уилер, Пол Добсон и Фил Нолтинг что-то горячо обсуждали.

— Однако, — в который уж раз повторил Флетч. — Я и представить себе не мог, что так просто быть волшебником.

— Вы что-то об этом знаете, — обвинила его Фредди. — Расскажете мне?

— Нет.

Фредди Эрбатнот надулась и отвернулась к трибуне. Бабуля, член палаты представителей, что-то кричала в микрофон. Оркестр полностью заглушал ее слова.

— Что все это означает? — задала Фредди риторический вопрос.

— Только одно, — ответил Флетч. — Он попал в вечерний выпуск новостей.

Глава 15

Поровнявшись с Флетчем, губернатор Уилер широко улыбнулся.

— Настроение бодрое?

— Как у дедушки Адама.

Все еще улыбаясь, губернатор направился к сыну. Уолш, Фил Нолтинг и Пол Добсон являли собой стену, рухнувшую от звука трубы. На лицах всех троих отпечатался ужас.

— Как я выступил?

Уолш стрельнул взглядом по сторонам, дабы убедиться, что они вне досягаемости ушей репортеров. Но рядом стояла лишь группа из тридцати или сорока пациентов местной психиатрической больницы, приведенных на встречу с кандидатом.

— Тебе надо бы предупреждать нас о подобных сюрпризах.

— Я же говорил, что у меня возникла идея.

— Да, но ты забыл упомянуть, что намерен бросить бомбу, предложив совершенно новый подход.

— Который потребует новой Речи, — глаза Фила Нолтинга превратились в щелочки.

— Да уж, — согласился губернатор. — Признаться, я обдумывал выступление, пока эта бабка из Конгресса что-то долдонила насчет водоснабжения.

— Дело в том, — вмешался Пол Добсон, — что мы должны готовить убедительные доводы в защиту каждого вашего тезиса до того, как вы их представите на суд общественности.

— Истину защищать не надо, не так ли? — возразил губернатор.

— Привет, губернатор, — обратился к нему один из психов, мужчина лет тридцати пяти. — Меня зовут Джон.

— Привет, Джон, — поздоровался с ним губернатор.

— Ты, возможно, произнес отличную речь, папа. Но мы-то ничего о ней не знали, а потому мы чувствуем себя ненужными.

— Я сам не знал, скажу я об этом или нет, — улыбнулся губернатор. — Но так уж вышло, что сказал.

— Сейчас мы получим текст и посмотрим, что можно сделать, — подвел черту Добсон.

Губернатор пожал плечами.

— Все будет нормально, — и протянул руку другому психу, женщине лет тридцати. — Привет. Вы — приятельница Джона?

В автобусе Ли Оллен Парк, координатор добровольцев, подсоединял к наушникам портативный магнитофон. Машинистка сидела за столиком, готовая приступить к работе.

— Ли Оллен, — начал Флетч. Парк не повернул головы. — Один простой вопрос.

— Не сейчас. Пожалуйста, сейчас вопросов не надо. — Нам нужен полный текст речи губернатора, — последнее предназначалось машинистке. — И чем быстрее, тем лучше, — он нацепил наушники на голову машинистке. — Она чуть поправила их.

На многоканальном телефоне, встроенном в кресло Барри Хайнса, горели все лампы вызова. Телефон не звонил. Сам Барри куда-то сгинул.

— Ли Оллен… — упорствовал Флетч. Ли Оллен нажал на магнитофоне кнопку «Пуск» и приложил к уху третий наушник.

— Слышно хорошо? — спросил он машинистку.

Та кивнула. Ее пальцы уже бегали по клавиатуре.

— Мой Бог, — простонал Ли Оллен. — Что же он такое говорит?

— Ли Оллен, меня интересует Салли Шилдз, Элис Элизабет Шилдз…

— Не сейчас, Флетчер! Тут же настоящий ад! Губернатор взорвал бомбу, если вы этого еще не знаете.

— Нет. Не знаю.

— Во-первых, его поймали на подкупе школьников. Затем, как нас сориентировали, пьющий, не пропускающий ни одной юбки, конгрессмен оказался чьей-то прабабушкой. Между прочим, в холодильнике кувшин с «Кровавой Мэри». Выпей, если желаешь. И, наконец, он выступает в Уинслоу словно Линкольн в Геттисберге. А день только начался?

— Ну что вы, — успокоил его Флетчер. — Добрая половина уже миновала.

— По моим часам — нет, — и Парк склонился над машинисткой, слушающей и печатающей. — Нам нужно каждое слово! Каждое слово!

— Теперь вы можете мне ответить, — твердо заявил Флетчер.

Ли Оллен Парк все еще прижимал наушник к уху.

— Что? Что, что, что?

— Элис Элизабет обращалась к вам с просьбой зачислить ее в добровольцы? Вы ей платили за какую-нибудь работу?

— Нет, — Ли Оллен мотнул головой.

— Не обращалась?

— Мне докладывали о следующем за нашим караваном «фольксвагене». Это все, что я о ней знаю.

— Он сказал что-нибудь новое? — прокричал Билл Дикманн, один из тех, кто предпочел стопку спиртного речи кандидата.

— Похоже, что да, — признал Флетч.

— Совсем новое? — на лице Дикманна отразилась тревога.

— Я, конечно, не могу точно указать процент новизны…

— У кого пленка? — прервала его Стелла Кирчнер.

— У тех, кто сейчас оккупировал телефоны в центре Уинслоу, — ответил Флетч. — Полагаю, что у них.

— У вас есть пленка, Флетч? Дайте ее нам, и я обещаю, что больше мы не будем писать о том, как кандидат подкупает школьников.

— Пленки у меня нет. Распечатка речи будет готова с минуты на минуту.

— Распечатка, — скривился Дикманн. — Мои издатели получат текст по системам теле — или радиовещания. Зачем же мне отправлять им еще и распечатку?

— Что же сказал губернатор? — наскакивала на Флетча Стелла Кирчнер.

— Ну, вроде того, что мир объединяется, несмотря на все усилия человечества.

Репортеры в изумлении уставились на него, словно он внезапно заговорил на незнакомом им языке.

— И ничего насчет водоснабжения? — Рой Филби выглядел так, будто вот-вот шлепнется в обморок.

— Ничего.

— Дерьмо, — процедил Филби. — Я-то уже сообщил, что он говорил о водоснабжении… Так что он сказал не о водоснабжении?

Флетч ввел ее в автобус команды кандидата.

— О-о-о-о, — Бетси изобразила притворный восторг. — Неплохо тут живут. Телевизор, и все такое.

Уолш разговаривал с Ли Олленом Парком.

— Уолш, это Бетси Гинзберг.

— Я знаком с Бетси, — Уолш вопросительно глянул на Флетча.

— Как с репортером, но не как с женщиной, — вставила Бетси.

— Да, да, — покивал Флетч. — Она, как никто, умеет сервировать стол.

Губернатор вошел в автобус, когда Флетч собирал у добровольцев копии распечатки речи.

— Пойдемте со мной.

Вслед за губернатором Флетч прошел в комнату отдыха.

— Присядьте на минуту.

— Мне надо раздать распечатки, — Флетч указал на листки в руке. — Сэр.

— Распечатки подождут, — губернатор снял пальто, бросил на кровать. — Хочу услышать ваше мнение.

— По-моему, вы чертовски красноречивы. Сэр.

Губернатор уселся на вращающийся стул. Флетч остался на ногах.

— Благодарю.

— Взять кристаллик идеи…

— Думаю, больше, чем кристаллик.

— Ума у вас — палата, — пробормотал Флетч.

— Благодарю. А теперь скажите, что вы об этом думаете?

— Откровенно говоря, гм…

— Что, гм..? — губернатор терпеливо ждал, пока Флетч соберется с духом.

— Я… э… не подозревал, что президентская кампания так оскудела идеями. Сэр, — губернатор рассмеялся. — Мне-то казалось, что все определено заранее. И вы с самого начала знаете, что должны говорить, где и кому.

— Вы ошиблись. Вас это удивляет?

— Я никогда не удивляюсь, если случается ошибиться.

— Часть политической кампании — общение с людьми по всей стране. И хороший политик всегда прислушивается к голосу народа. Вот и вы утром поделились со мной очень дельной мыслью. Возможно, каждый знает, что это так, но никто еще не сказал об этом вслух. А может, только молодые впитали эту новую реальность с молоком матери, и теперь не представляют себе иного будущего.

— Да, сэр. Возможно.

— Я думаю, люди голосуют за того, кто говорит им правду. А вы?

— Надеюсь, что это так, сэр.

— Я тоже. Политики — не философы, Флетч. — От них этого и не требуется. Никто не хочет, чтобы в Белом Доме поселился Том Пейн[138]. Или Карл Маркс. Или Маркузе[139]. Но никому и не нужно, чтобы хозяин Белого Дома не признавал основополагающих истин, — не глядя на Флетча, застывшего у двери комнаты отдыха, — губернатор хохотнул. — Мне нравится, что я вас пронял. Держу пари, ваши прежние знакомые полагали, что вы абсолютно непробиваемы, — Флетч шумно глотнул. — Это так?

— Я… возможно… Я… э…

Губернатор рассмеялся и протянул руку.

— Дайте-ка мне распечатку.

Флетч отделил для него верхний листок и чуть не выронил на пол остальные.

Губернатор углубился в чтение.

— Посмотрим, что я такого наговорил.

Глава 16

— Немедленно отрывай свою чертову задницу от стула и поднимайся сюда, — голос Уолша не оставлял сомнений в том, что он настроен серьезно.

— Да, сэр, лейтенант, сэр, — ответил Флетч в телефонную трубку. — Скажите только, куда поднимать мою чертову задницу, сэр.

— Номер 1220.

И в трубке раздались гудки отбоя.

Спеша к двери, Флетч споткнулся о нераспакованный чемодан…

Вторую половину дня Флетч то и дело перескакивал из автобуса прессы в автобус кандидата и обратно.

По телефонному аппарату, установленному в автобусе прессы, он долго беседовал с Уилли Финном, уже прибывшим в Калифорнию, о мероприятиях, намеченных на тот день в Спайрсвилле, на вечер в Фармингдейле, на следующий день в Кимберли и Мелвилле. Финн еще ничего не мог сказать о впечатлении, произведенном речью губернатора в Уинслоу, хотя уже слышал о ней. Трагическая смерть Виктора Роббинса, похоже, очень его опечалила.

Вместе со всей компанией Флетч побывал в Спайрсвилле. Он купил в местном магазинчике кулек залежавшихся пончиков, съел четыре, пообщался с местными газетчиками, снабдил их всеми необходимыми материалами. На стене склада обнаружил надпись: ЖИЗНЬ — ЭТО НЕ ШУТКА. Подобные надписи он видел в Северной Европе в начале восьмидесятых годов. Вернувшись после прогулки по Спайрсвиллю, Флетч обнаружил, что кто-то разбил окно в автобусе прессы.

По пути в Фармингдейл (час езды) Флетч играл в покер с Биллом Дикманном, Роем Филби и Тони Райсом. Когда автобус остановился у отеля, его личное состояние увеличилось на двадцать семь долларов…

Двери лифта открылись. В кабине стоял Хэнреган. И смотрел на Флетча с каменным лицом. Не улыбнулся, не скривился.

— Вверх? — спросил Флетч. Хэнреган молча сверлил его взглядом. Ответила женщина, стоявшая рядом с Хэнреганом, в пурпурном платье и коричневых туфлях.

— Нет, мы едем вниз.

Флетч нажал кнопку вызова соседнего лифта.

Уолш распахнул дверь номера 1220, едва Флетч постучал.

— Что происходит? — спросил он, как только пресс-секретарь переступил порог.

Они стояли в полутемном коридорчике у ванной.

— Ладно, — потупился Флетч, — верну я эти двадцать семь долларов.

— Какой-то репортер, вонючий, грубый, грязный, оказался в моем номере раньше меня. Он уже сидел в кресле, когда я вошел.

— Вонючий, грубый, грязный репортер?

— Он сказал, что представляет «Ньюсбилл».

— О, этот вонючий, грубый, грязный репортер — Хэнреган Майкл Джи.

— Он поджидал меня, когда коридорный открыл дверь. Расположился вот в этом кресле, — Уолш прошел в спальню и указал на одно из кресел у окна. — Курил сигару, — в пепельнице на столике у кресла серела горка пепла. — Мерзавец. Полагаю, хотел показать мне, какие у него возможности. Запертые двери, право на уединение, похоже, ничто для репортеров «Ньюсбилл».

— Он просто хотел познакомиться с тобой поближе.

— Он не познакомился со мной поближе. Но довел меня до белого каления.

Во взгляде Уолша, однако, не чувствовалось злобы. Вроде бы он говорил о том, что разъярен, но глаза ясно указывали, что думает он совсем о другом. Да и голос не звенел негодующе, хотя в нем и слышались нотки раздражения.

И жалобу его, как воспринял ее Флетч, вызвали не эмоции, но нарушение заведенного порядка.

— Майкл Джи. Хэнреган — вонючий, грубый, грязный мерзавец, — согласился Флетч. — Он пишет для «Ньюсбилл». Но называть его репортером — слишком много чести.

— Я думал, «Ньюсбилл» представляет у нас кто-то еще. Потрясающе глупая женщина… Как ее звать?

— Мэри Райс.

— Она не родственница Тони Райса?

— Нет. Мэри тоже пишет для «Ньюсбилл». Освещает избирательную кампанию. И все ее материалы отличает сенсационность. Чего стоит упоминание о том, что пра-пра-прадедушка Ли Оллена Парка был рабовладельцем.

— Круто!

— В общем, полная ерунда.

— Но ведь в «Ньюсбилл» нет ничего, кроме новостей, добытых ихними борзописцами из чьей-нибудь спальни через замочную скважину.

— Спальни, бары, залы суда — это их сфера. Плюс гороскопы. Влияние звезд небесных на земных. Последнее проходит у них, как новости.

— Но это еще не все. В вестибюле меня атаковала роскошная девица, заявившая, что она из «Ньюсуорлд».

— И что она хотела?

— Полный список побывавших вчера вечером в «люксе» отца. Плюс полный список тех, кто мог зайти туда. Что она вынюхивает?

— Так это Фредерика Эрбатнот.

— Да. Эрбатнот. С каких это пор «Ньюсуорлд» интересуется предвыборными кампаниями?

— Ты должен уяснить, Уолш, что Хэнреган и Эрбатнот — криминальные репортеры. Это все, что у них общее. Такова их работа. Они пишут о преступлениях.

— Так что они делают в автобусе прессы?

— Вчера вечером в мотеле убили женщину.

— А, перестань. Мало ли что случается в мотелях.

— Еще одну убили в отеле «Харрис» в Чикаго, когда там находилась команда губернатора. Ее нашли в чулане, примыкающем к банкетному залу, где принимали журналистов.

Уолш вздохнул.

— Не можем ли мы лишить их аккредитации, поскольку они — криминальные репортеры.

— Я уже думал об этом. Но боюсь, мы только разожжем их интерес. Они станут более настойчивыми. Ты же не будешь отрицать, Уолш, у них есть основания интересоваться нами.

— Очень зыбкие, — Уолш взглянул на часы. — Отец ждет нас к вечернему выпуску новостей.

— А о чем спрашивал Хэнреган?

— Задать много вопросов он не успел. Я наорал на него, наорал на коридорного, позвонил в службу безопасности отеля, потом — тебе.

— Но о чем-то он спросил?

— Только о моем послужном списке.

— Твоем послужном списке? А какое отношение имеет он к цене фасоли?

— Я предложил ему обратиться в Министерство обороны, где ему выдадут все необходимые сведения, — Уолш поправил зеленый галстук. Надел зеленый пиджак. — Мерзавец. Я не вытолкал его взашей лишь потому, что не хотел пачкать руки.

— Боюсь, я бессилен тебе помочь, Уолш, — Флетч открыл дверь. — Пресса имеет право задавать вопросы.

Уже в коридоре Флетч попробовал повернуть ручку двери. Последняя не открылась: замок запирался автоматически.

— Скажи этому мерзавцу, — Уолш уже шагал к лифту, — что я засажу его в тюрьму, если без моего ведома он вновь окажется в моем номере или в номерах родителей.

— Уолш, — предупредил своего лейтенанта Флетч, — он только порадуется, услышав такие слова.

Глава 17

— Губернатор Кэкстон Уилер, выступая сегодня в Уинслоу, возвестил о приходе, как он выразился, Новой Реальности, и, тем самым, перевел предвыборную кампанию в иную плоскость…

Этим сообщением начались вечерние выпуски новостей всех трех ведущих телевещательных компаний. Слова, разумеется, разнились, но суть оставалась неизменной.

Барри Хайнс сидел на полу по-турецки перед тремя телевизорами, которые он принес в спальню губернатора.

Губернатор, в рубашке с короткими рукавами, без галстука и ботинок, расположился в кресле, держа в поле зрения все три телевизора. Шустрик Грасселли развешивал в шкафу одежду губернатора. Флетч примостился на краешке кровати. Уолш стоял.

— Виктор Роббинс погиб зря, — изрек Уолш. — Выпуски новостей начались не с Аптона.

— Нет, не зря, — не согласился с ним губернатор.

В гостиной, по другую сторону закрытой двери, ведущей в спальню, Ли Оллен Парк и несколько добровольцев поили и развлекали местное руководство. Все ждали, пока губернатор оденется, чтобы сопроводить его и миссис Уилер на обед, который давал в их честь мэр города.

Затем все телекомпании показали выступление Уилера, естественно, сильно обрезанное, но обязательно со словами: «Христианство две тысячи лет пыталось связать этот мир воедино… и потерпело неудачу. Ислам положил на это шесть веков… с тем же результатом. Американская демократия два столетия связывает мир… без особых успехов. Коммунизм почти сто лет занимается тем же… и ничего у него не выходит… Технический прогресс сводит нас ближе сиамских близнецов! Технический прогресс делает нас более взаимозависимыми, чем любые отношения труда и капитала! Технический прогресс объединяет людей там, где терпят поражение любовь и закон! Такова новая реальность!» Все три телекомпании показали кандидата крупным планом, без шляпы, в пальто, на трибуне, на фоне звезднополосатого флага, украшающего фасад Первого национального банка Уинслоу.

В Спайрсвилле губернатор выступил практически с той же речью.

— Возможно, ты и не согласишься со мной, Уолш, но я полагаю, что повторение лишь доказывает, что это не просто слова, — пояснил он…

— Президент еще никак не прокомментировал речь губернатора Уилера, — сообщили со всех трех экранов.

— Старик выжидает, в какую сторону подует ветер, — отозвался Уолш.

— Представитель Белого Дома заявил, что предложения губернатора Уилера весьма серьезны и требуют тщательного анализа. А вот что сказал нам сенатор Грейвз, также претендующий на пост президента и участвующий в тех же первичных выборах, что и губернатор…

— Дураки всегда спешат, — вставил Барри.

Лицо сенатора один за другим заполнило три экрана, его скрипучий голос разнесся по всей Америке: Слышал ли, как губернатор Уилер поведал нам, что христианство и демократия уже никуда не годятся? Ну, я в это не верю. И полагаю, что большинство американских граждан согласятся со мной.

В спальне губернатора Кэкстона Уилера воцарилась мертвая тишина.

А телекомментатор продолжал: «Мы не смогли связаться с сенатором Аптоном, так как он улетел в Пенсильванию, где сегодня утром трагически погиб в автокатастрофе его близкий друг и организатор предвыборной кампании.

— Видите? — подал голос губернатор. — Старина Вик умер не зря. Позволил Аптону подготовиться к ответу.

Новости продолжались, перемежаясь рекламными роликами. Автомобиль Виктора Роббинса поднимали из ледяных вод Саскьюхенны. Цитировались теплые слова, сказанные о Роббинсе нынешним президентом Соединенных Штатов и большинством кандидатов. Президент в Овальном кабинете подписал законопроект, разрешающий индейскому племени заниматься разработкой полезных ископаемых на территории своей резервации. Вновь показали вчерашнюю потасовку на хоккейном матче, сопровождаемую интервью с игроками и болельщиками (Каждый говорил: «Меня кто-то ударил». Ни один не признался: «Ударил я.») Одна телекомпания дала видеосюжет из региональной школы Конроя, где губернатор Уилер раздавал деньги школьникам, вместе с негативными репликами специалистов. Вторая сочла достаточным упомянуть об этом лишь в сводке новостей. Третья обошлась и без этого, зато показала мартышку из Луизианы, научившуюся компьютерным играм.

Смерть Элис Элизабет Шилдз прошлым вечером осталась без внимания.

— Не знаю, отец, — покачал головой Уолш. — Просто не знаю.

— Чего же ты не знаешь? — воинственно воспроснл губернатор.

— Ты вроде бы сказал, что христианство и демократия нам уже и не годятся.

— Я этого не говорил! — воскликнул губернатор. — Я лишь сказал, что ни одна идея не смогла объединить мир так, как это делает технический прогресс. Черт побери!

— Есть разница между идеями и способами их реализации, — резко ответил Уолш.

— Разница между идеями и действительностью, — возразил губернатор. — И конкретные дела сослужат людям более добрую службу, нежели словесные замки.

Барри Хайнс, не поднимаясь с пола, на коленях дополз до телевизоров, выключил их, повернулся к губернатору и его сыну.

— По-моему, это хорошая речь. Если задуматься, губернатор сказал правду. И не надо лезть в бутылку, Уолш, из-за глупой реплики Грейвза.

— Да, — поддержал его Флетч, — Ты же знаешь, умом Грейвз не блещет.

Дверь из гостиной открылась. Вошла Дорис Уилер — в вечернем платье, с шарфом, наброшенным на широкие плечи. Она затворила за собой дверь, шагнула к губернатору.

— Кэкстон, ты только что проиграл выборы.

Губернатор побледнел.

— Подожди, подожди.

— Чего мне ждать? — еще шаг, к центру спальни. — Ты же выставил себя круглым идиотом.

Уолш попятился к стене. Шустрик Грасселли ретировался в ванную.

Дорис говорила с мужем так, будто в комнате они были вдвоем.

— Все твои сегодняшние поступки для меня — полный сюрприз. Раздавать деньги школьникам. Да еще не всем, а избранным. Барри передал тебе, что мне пришлось сказать по этому поводу? Не пустить члена палаты представителей Флагерти на трибуну! Надеюсь, ты не станешь убеждать меня, что это чистая случайность?

Губернатор посмотрел на Барри, потом — на жену.

Все поняли, что услышанное от Дорис Барри оставил при себе.

— А что за бред ты нес в Уинслоу?

Глаза губернатора превратились в щелочки.

— Бред?

Дорис продолжила хорошо поставленным голосом опытного лектора:

— Кэкстон, ты прекрасно знаешь, что фермеры и лавочники Уинслоу, как и повсюду в США, не желают слышать о Третьем мире. Их интересуют налоги, программы по здравоохранению, социальной защите, обороне, субсидии на зерно. Избиратель прежде всего эгоист! Каждый раз, слыша название какой-либо чужой страны, он знает, что ему придется платить!

— Дорис, надо говорить и об этом.

— А что ты лепил насчет технического прогресса? — Дорис Уилер закатила глаза.

Губернатор, сидевший в кресле, без галстука, обмяк, словно на него навалилась усталость.

— Ты пытаешься показать, что ты — государственный деятель, Кэкстон? — выкрикнула Дорис.

— Мама, — вмешался Уолш, — ты же не хочешь, чтобы тебя слышали люди в гостиной?

— Почему нет? — Дорис не понизила голоса. — Пусть слушают! Предвыборная кампания губернатора Кэкстона Уилера завершена! Они могут допить виски, убрать в карманы чековые книжки и разойтись по домам, чтобы потом переметнуться к Симону Аптону или Джо Грейвзу.

Губернатор искоса глянул на Барри Хайнса, словно ища поддержки.

— Грейвз сболтнул чушь…

Барри Хайнс оставил на телевизоре пластмассовый стаканчик, наполовину наполненный «пепси». Дорис смахнула стаканчик на ковер. Губернатор Уилер уставился на коричневое пузырящееся пятно. Затем поднялся, подошел к зеркалу, начал завязывать галстук.

Барри Хайнс уже стоял у двери в гостиную.

— Кэкстон, — Дорис обращалась к спине мужа, — американцы не доверяют техническому прогрессу. Они не понимают технического прогресса. Технический прогресс отнимает у них работу.

— Перестань, — устало отмахнулся губернатор. — Американцы влюблены в технику. Они обожают компьютерные игры, механические игрушки, кабельное телевидение. Они даже устанавливают всякие хитрые приспособления на свои тракторы и грузовики…

— А в глубине души они полагают, — настаивала Дорис, — что все технические достижения — происки дьявола.

— О, Дорис.

— И надо быть круглым дураком, чтобы заявить, что технический прогресс заменит религию!

— Я ничего такого не говорил.

— Что технический прогресс заменит демократию!

Повернувшись от зеркала, губернатор застегивал рукава. По его щекам ходили желваки.

— Это наша вина, — попытался погасить пожар Уолш. — Мы переоценили значение гибели Вика Роббинса. До первичных выборов всего два дня, а нам очень хотелось попасть в вечерние выпуски новостей.

— Твои оправдания ни к чему, сын, — раздраженно осадил его губернатор. — Я сказал то, что считал нужным, и не намерен забирать назад ни единого слова.

— Что ж, эти слова дорого тебе обойдутся, — холодно процедила Дорис.

— А так ли я навредил себе? — губернатор повернулся к Флетчу. — Как отреагировала пресса?

— Думаю, они еще не переварили всего того, что вы вывалили на них. А большинство просто обрадовались, услышав что-то новое.

— Естественно, — повела плечами Дорис. — Еще с большей радостью они опубликовали бы предсмертную записку Кэкстона.

— Кроме того… — Флетч замялся. — Эндрю Эсти уехал в аэропорт. Назвал вас безбожником.

— Кэкстон! — воскликнула Дорис. — Ты знаешь, каков тираж «Дейли госпел»? Ты представляешь, что означает для нас потеря его читателей?

— О, Эсти! — хмыкнул губернатор. — Иисус Христос не одобрил бы его поступка. Иисус Христос омыл ноги проститутке.

Лицо Дорис Уилер порозовело.

— Как ты мог сказать все эти глупости, не посоветовавшись со мной? Как ты мог повторить их в Спайрсвилле?

— Люди ждут, — напомнил губернатор.

— Поверьте мне, — Дорис Уилер оттолкнула Барри Хайнса и открыла дверь в гостиную, сегодня с самоуничтожением и глупостью покончено. Если вы все не можете убедить его не выставлять напоказ свою дурь, то мне это по силам, будьте уверены.

Выходя из спальни, она оставила дверь открытой.

Губернатор тут же закрыл ее.

— Господа, — он обвел взглядом Барри, Уолша и Флетча, — общаясь с нашими гостями, как бы невзначай упомяните в разговоре о громкости телевизора. Что сейчас показывают, Барри?

Хайнс задумался.

— Симфонический концерт, ретроспектива фильмов Арчи Банкера и «Маппетс-шоу».

— Отлично. Мы смотрели фильм с Арчи Банкером, пока я одевался, и перестарались с громкостью.

В гостиной прием продолжался. Флетч беседовал с издателем и автором передовиц «Фармингдейл ньюс». Они хотели знать наверняка, что губернатор верит в абсолютную свободу прессы и, судя по всему, могли кое-что рассказать о некоем федеральном судье. Флетч заверил их, что для губернатора свобода прессы — абсолютный закон, и он не собирается назначать федеральных судей, не познакомившись с мнением местных жителей.

Выражение легкой тревоги, появившееся на лицах при появлении губернатора, исчезало по мере того, как осушались все новые бокалы. Не повредило и упоминание фильма Арчи Банкера.

Дорис Уилер кружила по комнате, не останавливаясь ни на секунду, переводя взгляд с одного лица на другое, стараясь не пропустить ни единого слова. Губернатор же стоял, засунув руки в карманы, обменивался любезностями с окружавшими его людьми, шутил сам, смеялся над шутками других.

Уолш, около бара, что-то горячо обсуждал с пятью или шестью мужчинами лет двадцати пяти.

А потом, совершенно неожиданно, губернатор возник рядом с Флетчем и, взяв его за локоть, отвел на пару шагов.

— Флетч, найди доктора Тома. Пусть поднимется сюда. Но только без черного чемоданчика. Он знает, что мне нужно.

Рука, державшая локоть Флетча, чуть подрагивала.

— Да, сэр, — ответил Флетч.

Глава 18

— Приветствую вас. Мисс Эрбатнот?

— Да?

— Рад, что поймал вас.

— В чем?

— В душе?

— Только что вышла из ванной.

— Пели любимую песенку про мытье ножек?

— О, вы знаете и об этом.

— Бывало, слышал ваш голосок через стену в Виргинии. Утром — громче, вечером — тише.

— По утрам я принимаю холодный душ.

— Я как раз собирался заказать в номер сэндвич и бутылку молока. Но могу заказать и два сэндвича.

— Конечно, можете, Флетч. Если хотите съесть оба.

— Мне хватит и одного.

— Тогда и заказывайте один.

— Вы, похоже, меня не понимаете.

— Я стараюсь не казаться такой бесцеремонной, как некоторые.

— Видите ли, я могу заказать один сэндвич для себя. А второй — для друга. Который мог бы разделить со мной трапезу.

— Логично. У вас есть друг?

— Я подумал, может им станете вы, учитывая, что вы приняли душ и все такое.

— Нет. Не стану.

— С чего такая уверенность?

— Я уверена.

— Мы могли бы съесть сэндвичи, посидеть рядышком, может, спели бы колыбельную.

— Нет. Не могли.

— Но, Фредди…

— Послушайте, Флетч, вы не обидитесь, если я положу трубку? Я жду звонка из Чикаго. А потом мне самой надо позвонить в Вашингтон.

— Ладно, — вздохнул Флетч, — перезвоню вам позже, когда вы передумаете.

Флетч позвонил в бюро обслуживания, заказал два сэндвича и кварту молока. Затем он снял ботинки, рубашку, улегся на кровать.

Его номер ничем не отличался от того, в котором он провел прошлую ночь. Комната того же размера, те же немаркие обои, зеркало на том же месте, в ванной то же число полотенец. Картина, правда, висела другая. Вместо летящей под парусами шхуны ему предлагали любоваться горной вершиной, освещенной лучами восходящего солнца. Но Флетч не успел порассуждать о любви Америки к стандартизации, о неизменности номеров мотелей, самих мотелей, аэропортов, городов, телевизионных выпусков новостей, даже кандидатов в президенты: зазвонил телефон.

— Я знал, что вы передумаете, — сказал он в трубку. — И уже заказал вам сэндвич.

— Как мило с вашей стороны, — ответил ему мужской голос. — Вы можете послать его в Айову?

— Почему бы и нет. Но кому?

— Мне. Рондоллу Джеймсу.

Флетч сел.

— Ай-эм Флетчер, мистер Джеймс.

— Пожалуйста, называйте меня Джеймс. Мои родители наградили меня именем, которое никто не может произнести правильно. Рондолл, сами видите. Как будто не могли найти чего-нибудь попроще. Так что я уже давно сдал его на хранение в отдел регистрации, где записывают вновь родившихся и умерших.

— Как я вас понимаю.

— Ваше имя тоже никто не может выговорить?

— Наоборот. Вы хотите вернуться на прежнее место работы?

— Пока еще нет. Я в Айове, приехал на похороны Вика Роббинса.

— Но он погиб в Пенсильвании.

— Жил он в Айове. Его тело доставили сюда вечером.

— Вы были друзьями?

— Очень близкими. Вик многому научил меня. Кто писал заявление для прессы? Уолш?

— Да. Когда пришло сообщение, губернатор был на заводе.

— Будь я там, заявление для прессы звучало бы не столь формально. Иногда эти парни забывают, кто действительно творит американскую политику. Как вам нравится моя работа?

— Я в ней не силен.

— Неужели? Но вы ведь попали в выпуски новостей всех телекомпаний. Для первого дня неплохо.

— Да, но навредила ли нам эта речь?

— Главное, попасть на глаза избирателю. Получить время на телевидении, место в газете. Приближает кандидата к рядовому американцу, знаете ли. Главное, чтобы кандидат стал добрым знакомцем. А что он говорит или делает — дело десятое.

— Как вы думаете, Джеймс, его слова дошли до людей?

— Не уверен. Он говорил, что технический прогресс объединяет мир, сближает нас, возможно, усиливает чувство ответственности каждого за других. Так?

— Да. Я думаю, да.

— Удивительно то, что я сидел в баре, в тысяче миль от того места, где он выступал, но видел его и слышал все, что он говорит. Доказательство его правоты, не так ли?

— А что думали об этом те, кто сидел у стойки рядом с вами?

— Полагаю, речь Кэкстона не оценили. Один парень так и заявил: «Опять Кэкстон распинается ни пойми о чем. Лучше бы подсказал, где найти работу моей жене». Любитель джина. Бармен? Типичная реакция. Умный бармен никогда не будет брать чью-то сторону. Сказывается на чаевых, знаете ли.

— Наверное, пройдет день или два, прежде чем кто-либо переварит сказанное губернатором.

— Больше, Ай-эм, больше. Вик не раз втолковывал мне, и я убедился на практике, что он абсолютно прав — чересчур умные мысли — не для предвыборной кампании. Предвыборная кампания — как боксеркский поединок. Удар — нырок, удар — нырок. Надо двигаться, двигаться. И всегда с улыбкой на лице. Избиратели хотят лицезреть действо. Быстрое действо. Другого они не приемлют. Изо дня в день радуйте их веселыми сюжетами, уверенными заявлениями. Если же вы попросите их остановиться, о чем-то задуматься, они вас возненавидят. Они не способны думать, знаете ли. И подобная просьба вызывает у них комплекс неполноценности. А нам не нравится ощущение неполноценности. С какой это стати наши кандидаты считают, что они умнее нас? Это отход от демократических идеалов, знаете ли. Кандидат должен создавать впечатление, что он такой же, как все, просто хочет получить другую работу. В этой стране еще никому не удавалось войти в Белый Дом благодаря высказанным идеям. Нет, к победе кандидата приводит образ, который ему удалось создать у избирателя, а отнюдь не истинные мысли.

— А как насчет розданных школьникам монет? Это сработала на нужный образ?

— Несомненно.

— Правда?

— Готов поспорить. Как только психоаналитик набрасывается с телеэкрана на вашего кандидата, его рейтинг подскакивает минимум на три процента. Психоаналитики копаются в головах, знаете ли. Этого никто не любит.

— Вы даже подняли мне настроение.

— Такую цель я перед собой не ставил. И звоню по другому поводу. Но уж раз мы говорим, мой вам совет: если почувствуете, что Кэкстон собирается сказать что-то глубокомысленное, заткните ему рот перчаткой.

— Обязательно им воспользуюсь. А зачем вы звоните?

— Чтобы сказать, как я люблю Кэкстона Уилера. И объяснить мотивы моих недавних поступков.

— А что вы такого сделали?

— Лишился работы, знаете ли. А может, поставил крест и на всей карьере. Принес себя в жертву на алтарь Афины. Богини войны, так?

— О, да, здоровая такая деваха, со сковородкой в руке. Великолепная статуя. В детстве видел ее десятки раз. Губернатор сказал мне…

— То, что сказал он, не имеет значения. Слушайте сюда. Я работал на Кэкстона двадцать три года. Все это время был его глазами и ушами, ногами и ртом. Все двадцать три года, днем и ночью, включая выходные.

— Я знаю.

— Я хочу, чтобы вы поняли, как я люблю этого человека. Я восхищаюсь им и люблю и сейчас. Я знаю о нем больше, чем его жена, сын, кто угодно. Он — отличный парень. Ради него я готов на все, даже пожертвовать собой, что я и сделал.

Флетч ждал. Некролог человеческих отношений обычно не нуждается в комментариях слушателя.

— Кэкстон должен стать президентом Соединенных Штатов, — продолжил Джеймс. — Я верю в это всем сердцем. Но его слабое место, если вы это еще не распознали, Дорис Уилер. Ужасная женщина. Ужасная. На людей она смотрит, как крокодил. Если что-то рядом движется, она бросается, стараясь укусить как можно больнее. А Кэкстона она кусает уже добрых тридцать лет.

— Джеймс, муж и жена… какое нам до этого дело?

— Никакого, если только один из них не баллотируется в президенты. Вот тут их отношения затрагивают и нас. Вы слышали, как она разговаривает с добровольцем? С пилотом зафрахтованного самолета? С репортером, сыном, самим Кэкстоном?

Флетч промолчал.

— Иначе, как сукой ее не назовешь. Дорис Уилер — всем сукам сука. Иногда мне казалось, что она просто выжила из ума. Если кто может подвести Кэкстона, так это его жена, а он не хочет этого признавать.

— Должно быть…

— Не хочет признавать, — повторил Джеймс. — Всегда покрывает ее. Тысячу раз я просил его приструнить эту суку. Даже развестись, избавиться от нее. Он меня не слушал. И она становится все хуже, по мере того, как нарастает напряжение кампании. Я больше не мог выводить ее из-под удара, просто не мог, Ай-эм. Вы меня понимаете?

— Да.

— Пошли разговоры, что она помыкает губернатором, его командой, всеми. Или все делается, как она, хочет, или жди скандала. Это, мол, ее кампания. Ею руководит она. И остальным лучше пристроиться ей в затылок, или жизни не будет.

— Тот визит в ожоговый центр…

— Один из подобных случаев. Она знала, что делает. Уолш просил ее поехать к детям. Ее личный секретарь, Салли, просила о том же. Барри и Уилли договорились с подругами, что она поиграет с ними в другое время. А она взяла и поехала играть.

— Почему?

— Да потому, что она уверена, что умнее всех.

— Да, но почему? Поступок-то глупый, учитывая обстоятельства…

— Во-первых, она не сомневается, что ей все сойдет с рук. Что бы не случилось, вина ляжет на кого-то еще. Во-вторых, тщеславие. Плохо ли заявиться к подругам и поиграть с ними в теннис в ранге жены кандидата в президенты?

— Я обычно просто играю в теннис.

— Слушайте дальше.

— Подождите. Разве она не собирала пожертвования, играя в теннис? Кампания нуждается в средствах.

— Я же сказал: мы договорились, что она поиграет в теннис двумя днями позже. Она даже не отменила визит в ожоговый центр. Села в машину и уехала к подругам. Представляете себе? Медицинские сестры выкатили детей на креслах в большой зал. Собрались фотографы, репортеры. А эта сука не явилась. Какую боль причинила она детям? Зато наигралась в теннис.

— Но почему губернатор обвинил во всем вас?

— Он не может обвинить жену. Он никогда ее не винит. Раньше я всегда выкручивался. Договаривался с фотографами, репортерами. «Если вы об этом не напишете, я не останусь в долгу. Организую вам эксклюзивное интервью или устрою так, чтобы вы сфотографировали губернатора в душе, голым и с сигарой. Такое тянет на Пулицеровскую премию, знаете ли». На этот раз я не смог, Ай-эм. Не смог.

— Но…

— Мое терпение лопнуло. Губернатор все эти годы не слушал меня. Ситуация осложнилась до предела. Дорис Уилер перешла все границы. Его шансы стать президентом росли день ото дня, а она грозила все погубить. А потому я рассказал репортерам все, как есть. Я надеялся, что Кэкстон увидит, как воспринимает подобные выходки пресса, и приструнит эту суку.

— А он сможет?

— Должен. Потому что мужа сумасшедшей никогда не изберут президентом Соединенных Штатов.

— Они прошли вместе долгий путь, Джеймс.

— Тем стремительней будет падение.

— Если она такая мегера, почему он живет с ней? Развод придумали не вчера.

— Если хотите, я назову вам три причины, по которым он не разводится с ней.

— Разумеется, хочу.

— Во-первых, избиратели не одобряют развода. Хотя и простили его президенту Рональду Рейгану. Общее мнение таково — если мужчина не может навести порядок в доме, можно ли ожидать, что он справится с целой страной?

— Это одна причина.

— Во-вторых, у нее есть деньги. И много. Ее папочка преуспел в нефтяном бизнесе. Жизнь у политика рискованная, требующая больших расходов. А нефть, как известно, отличная смазка.

— Это вторая.

— В-третьих, я полагаю, что Кэкстон любит эту суку. Можете вы в это поверить? Не спрашивайте меня, как и почему. По мне, лучше любить змею. Но в жизни увидишь всякое. Есть у меня знакомые, которые слова сказать не могут без дозволения жены. И все они в один голос твердят: «Что бы я делал без моего солнышка?» Любовь, Ай-эм, слепа, как Фемида. Возможно, вы это заметили.

— И также переменчива.

— Господи, как я рад, что моя жена сбежала пятнадцать лет тому назад с психоаналитиком. Вот уж кому следовало навести порядок в голове.

— Возможно и так. Но что делать мне?

— Нести свой крест, что же еще. Я лишь хотел, чтобы вы знали, благодаря кому я ушел от Кэкстона.

— Его жене.

— Я его люблю. Восхищаюсь им. Я хочу видеть его президентом Соединенных Штатов. Ради этого я отдал бы все. Все, что угодно. Так что, если возникнет необходимость, звоните в любое время.

— Ловлю вас на слове.

— Они вышвырнули меня, но это неважно. Для Кэкстона я готов на все.

Флетч скоро понял, что достаточно опустить трубку на рычаг, чтобы телефон зазвонил вновь.

И едва он переговорил с выпускающим редактором «Ньюсуика», как в трубке раздался голос. его давнего армейского приятеля Олстона Чамберса.

— Рад тебя слышать, — выразил свои чувства Флетч.

— Что происходит, Флетч?

— Если бы я знал.

— Только что услышал по радио, что ты стал пресс-секретарем Кэкстона Уилсра, баллотирующегося в президенты. Твою физиономию показали по телевидению.

— Да, теперь я пресс-секретарь.

— Почему ты это сделал? Что-то на тебя непохоже.

— Уолш позвонил позавчера вечером. Сказал, что отчаянно нуждается в помощи. Убедил меня, что так оно и есть.

— Это же надо, президентская кампания! И на что это похоже, Флетч?

— Ирреальный мир, Олстон. Абсолютно ирреальный.

— Я тебе верил. По телевизору тебя показали в костюме и при галстуке.

— Олстон, прибавь еще пару убийств.

— Что значит, убийств? Настоящих убийств?

— Двух женщин забили до смерти. Одну задушили. Они не участвовали в предвыборной кампании, но я чувствую, что кто-то из команды кандидата, добровольцев или сопровождающих лиц имеет самое непосредственное отношение к этим убийствам.

— Ты шутишь.

— К сожалению, нет.

— Кэкстон Уилер — Джек Потрошитель. С твоей легкой руки термин «президентский убийца» приобретает новое значение.

— Это не смешно.

— В новостях об этом ничего не говорилось.

— Мы стараемся не афишировать эти сведения. По крайней мере, все убеждают меня, что не стоит бросать прессе такой кусок.

— Я достаточно долго знаком с тобой, Флетч. Что-либо скрывать — не твое амплуа. Особенно, если речь идет об убийстве.

— Ты не представляешь себе, Олстон, что тут творится. Словно мчится скорый поезд, люди вываливаются из вагонов, но никому и в голову не приходит дернуть за стоп-кран.

— Ты прав. Такое мне недоступно.

— Я и говорю, ирреальный мир. Слишком много власти. Престижа. Все меняется с калейдоскопической быстротой. Копы и те зачарованы кандидатом и его командой.

— Да, но убийство — это убийство.

— Слушай, Олстон, вчера вечером женщину сбросили с крыши мотеля, аккурат над спальней кандидата. Через полчаса в мотель заявляется мэр и говорит одному из руководителей избирательной кампании: «Послушайте, если мои полицейские будут беспокоить вас, гоните их прочь». А пресса услышала от него следующее: «Пожалуйста, не марайте грязью образ моего города. Не раздувайте в национальную сенсацию обычный несчастный случай, который мог бы произойти в любом другом маленьком городе».

— А Уилер? Что говорит об этом кандидат?

— Пожимает плечами. «Полицейские сирены сопровождают меня всю жизнь».

— А Уолш?

«Местная проблема. Мы же завтра отбываем».

— Увозя с собой убийцу. Таково твое мнение?

— Я пытался убедить губернатора начать расследование. Но он убежден, что такое расследование поставит крест на его избирательной кампании, лишит его шанса стать президентом.

— Поэтому старина Флетч, мастер журналистского расследования, пусть и отошедший от дел, решил сам разобраться, что к чему.

— У меня связаны руки. Я не могу задавать вопросы. После первого же меня отправят домой.

— Но ты пытаешься, так?

— Да, обходными путями. Я же здесь никого не знаю, за исключением нескольких человек. Уолта, Фредерики Эрбатнот, Роя Филби…

— Тебе бы поспешить. Два убийства кряду обычно означают и третье, и четвертое…

— Я стараюсь изо всех сил, господин прокурор. Ощущение такое, будто я гашу пожар в цирке, знаешь ли. Потому что никто не хочет признать, что цирк горит.

— Я позвонил тебе лишь для того, чтобы поздравить с новой работой. И спросить: «Как случилось, что босоногий репортер[140] превратился в добропорядочного гражданина?»

— Мне нравится Кэкстон Уилер. И я хочу решить этот ребус.

— А почему он вообще включился в президентскую гонку. Будь у меня деньги его жены, я бы просто купил себе целую страну.

— Изнутри кампания выглядит иначе, чем снаружи. Снаружи вежливые ответы, улыбки, вселенское согласие. Изнутри — напряжение, споры…

— И убийства?

— В данном случае, да.

— А почему бы тебе при случае не спросить Уолша, почему он так внезапно покинул нас? Меня это интересует до сих пор.

— О чем ты?

— Разве ты не помнишь? Проведя три дня на деревьях, мы вернулись в базовый лагерь. И не прошло и недели, как лейтенант Уилер отбыл в Штаты.

— Его же перевели.

— Я знаю. Но как и почему?

— Как? Его папаша использовал политические связи. Почему? Потому что его папаша мог их использовать. Я вообще не пойму, как Уолш угодил на передовую. Его отец был конгрессменом.

— Мы так и не узнали, что послужило причиной перевода.

— Он свое отвоевал.

— Мы тоже.

— Олстон, в тот момент любой из нас постарался бы выбраться оттуда. Если б была такая возможность. У нас с тобой ее не было. Наших отцов в Конгресс не избрали.

— И богатых жен у нас нет.

— И потому расскажи о себе. Как тебе нравится должность генерального прокурора?

— Флетч, в Калифорнии мы все прокуроры. И я еще не генеральный.

— В последнее время кого-нибудь засадил за решетку?

— Двоих, вчера. Ордеров на твой арест более не выдано. Я проверяю каждое утро.

— Давненько не заглядывал в Калифорнию.

— Если ты намерен остаться добропорядочным гражданином, Флетч, приезжай. Калифорнии нужны люди, которые носят костюмы.

Древний старик из бюро обслуживания извинился за задержку с заказом, пояснив, что в отеле полно репортеров, освещающих кампанию «этого Кэкстона Уилера. Разумеется, хотелось бы, чтобы его избрали. У меня кузена зовут Кэкстон».

— Эй, Фредди, — он набрал номер еще до того, как за посыльным закрылась дверь.

— Кто говорит?

— Черт побери, Фредди.

— Привет, Черт Побери.

— Я звоню, чтобы сказать, что ваш сэндвич принесли.

— Зачем?

— Чтобы его съели.

— Вот и съешьте его.

— Черт побери, Фредди, вы всегда были такой милой, проявляли такой интерес.

— К сэндвичу?

— Ко мне! Я не сэндвич! Что произошло?

— Вы поступили на работу.

— Вам не нравится моя работа? Или я?

— Флетчер, что бы вы подумали о журналистке, которая очень уж сближается с пресс-секретарем кандидата в президенты, чью предвыборную кампанию она освещает?

— Ах, вот оно что.

— Какого вы были бы о ней мнения?

— Не слишком высокого.

— То-то и оно.

— Но на вершине очень уж одиноко.

— Вот видите, мы уже нащупали точки соприкосновения.

— Я увольняюсь! Немедленно! Я как раз искал предлог.

— И какой же предлог вы нашли?

— Перевод еды, естественно. Нельзя же выбрасывать такой хороший сэндвич. Подумайте о голодающих детях с Беверли-Хиллз, которым нечего есть, кроме сладких овсяных хлопьев.

— Спокойной ночи, Флетч. Приятных сновидений.

— Ах ты…

Флетч съел один сэндвич, потом второй, выпил бутылку молока.

Телефон звонил не переставая. Речь губернатора Кэкстона Уилера в Уинслоу заинтересовала журналистов со всего мира. Пережевывая ветчину, куриное мясо, хлеб, томатный соус, майонез и салат, Флетч втолковывал им, что никакого подтекста в речи нет, губернатор хотел сказать именно то, что они слышали.

Телефон звонил, когда Флетч принимал душ, когда надевал ботинки, рубашку, пиджак. Звонил, и когда Флетч вышел в коридор, закрыв за собой дверь номера.

Глава 19

— Конечно, это не мое дело, но…

— Вы правы, — оборвал его Билл Дикманн. Сидя за стойкой, он не отрывал глаз от кружки с пивом.

— А может, я смогу чем-либо помочь, — бармен принес пиво и Флетчу. — То, что произошло с вами в автобусе, повторяется часто?

— Вас это не касается.

— Вы обращались к врачу?

— Не ваше дело.

— Согласен, — не стал спорить Флетч. — Дайте мне знать, если вам понадобится помощь, — он оглядел бар. И бары похожи друг на друга, как две капли воды. Те же пьющие в одиночку бизнесмены, те же говорливые шоферы-дальнобойщики, да несколько горожан, невесть зачем забредших в мотель. — А где все? — знакомые лица в баре он мог пересчитать по пальцам одной руки.

— Наверное, сидят по номерам, — предположил Билл. — Бетси в клубе «4 Эйч», собачонкой бегает за Уолшем. Солов наверняка смотрит кабельное телевидение.

— Он когда-нибудь снимает свою шубу? — спросил Флетч.

— Нет, нет. Он в ней родился. Можно сказать, рос в ней. И каждый раз, когда «Правда» посылает его за границу, редактор лишь перешивает пуговицы.

— Шубка-то становится ему маловата. Наверное, пора редактору браться за иголку.

Подошел доктор Том. Поставил черный саквояж на стойку рядом с локтем Флетча.

— А вот и доктор, — Флетч широко улыбнулся.

— Лучшее предпостельное обслуживание. Если у вас нет температуры, когда появляется доктор Том, она обязательно будет к его уходу. Полезно для бизнеса, не так ли, доктор Том?

— Журналисты, — вздохнул доктор Том. — Если хоть один журналист скажет обо мне доброе слово, я готов принять двойную дозу слабительного.

— Похоже, вы ее уже приняли, — ввернул Билл Дикманн.

— Все журналисты рождаются с хроническим поносом. Это медицинский факт, — доверительно сообщил доктор Том Флетчу. — Двойное шотландское, без льда, — последнее предназначалось бармену.

— Я тоже журналист, — заметил Флетч.

— Насколько мне известно, вы сменили профессию до того, как пришли сюда.

— Мистер Флетчер? — справа от него возникла женщина.

— Да? — Флетч повернулся к ней.

— Вы — мистер Флетчер?

— Да. Но вы можете называть меня мистер Джонс.

— Я — Джуди Надич. Из «Фармингдейл вьюз».

— Вы пишете отличные статьи, — Флетч рассмеялся. — Я в этом уверен. Заулыбалась и Джуди.

— Вам понравился мой последний материал? О том, как чинить треснувшие чашки?

— Отличная работа. Прочитал несколько раз.

— Я знала, что эта заметка привлечет внимание.

— Естественно. У кого нет дома треснувших чашек.

— Вы знаете, я хотела взять интервью у Дорис Уилер.

— Полагаю, с этим вам нужно обратиться к мисс Салливан.

— Я обращалась и получила отказ.

— Почему?

— Она говорит, что день миссис Уилер расписан по минутам, и выкроить даже полчаса для интервью невозможно. То есть дала понять, что читатели «Фармингдейл вьюз» не стоят и получаса времени миссис Уилер. Она, разумеется, права. Но для меня это интервью очень нужно.

— Конечно, — Флетч отметил, что Джуди очень мила. Несмотря на забранные в пучок каштановые волосы, толстый свитер, юбку из грубого материала, плотные колготки и туфли на каучуковой подошве. — Так что вы хотите от меня?

— Организуйте мне интервью с миссис Уилер. В обмен возьмите мое тело.

— Чистый бартер. Око за зуб.

— Примерно так.

— Я еще не встречался с мисс Салливан. Никогда не видел ее.

— Попытаться-то вы можете.

— Вы хотите, чтобы я ей позвонил?

— Пожалуйста. Она в номере 940.

— Вас устроит сопровождение?

— Что-что?

— Вы будете сопровождать миссис Уилер час или два, понимаете? Находиться рядом с ней. Вы не будете брать у нее интервью. Но сможете написать о том, что она делала и говорила другим людям. «Час в жизни Дорис Уилер». Если постараться, получится хорошее чтиво.

— Конечно. Я согласна.

— Отлично. Я позвоню мисс Салливан. Постерегите мое пиво.

Под ухом бубнил доктор Том:

— …журналисты — единственная категория людей, которые просят не оставлять своих останков науке. Экспериментально установлено, что сердца у журналистов очень маленькие и пересаживать их можно только мышкам-полевкам.

— Не позволяйте им сойтись в рукопашной, хорошо? — попросил Флетч Джуди.

— Не беспокойтесь, — она забралась на стул Флетча. — Готова поспорить, уважаемые господа, что вы не знаете, как починить треснувшую чашку…

— Мисс Салливан? Это Флетчер.

— Что вам нужно? — голос удивительно низкий, чуть ли не бас.

— Добрый вечер. Мы еще не встречались.

— Вот и хорошо. Пусть так будет и дальше.

— Как? — деланно изумился Флетч. — А командная солидарность? Или мы гребем в разные стороны?

— Ближе к делу.

— Даже сотрудничества не получится?

— Получится. Но вы оставайтесь по вашу сторону забора, а я — по свою. Идет?

— Не идет. Ко мне обратилась юная дама, репортер из «Фармингдейл вьюз». Завтрашнее утро она проведет с миссис Уилер. Рядом, не более того.

— Только через мой труп.

— Это можно устроить.

— Кому нужна эта бестолковая провинциалка? И кто вы такой, чтобы планировать контакты Дорис?

— На завтра я выписываю ей журналистский пропуск. На сопровождение Дорис Уилер. Плюс фотографии. Если вам это не нравится, засуньте его себе в нос.

— Идите к черту, Флетчер.

— Едва ли я составлю вам компанию в аду, дорогая.

Доктор Том и Билл Дикманн ушли из бара. Джуди Надич дожидалась его над пустой кружкой из-под пива.

— Что случилось с моим пивом? — полюбопытствовал Флетч.

— Я его выпила.

— Пиво хорошее?

— Нет.

Он протянул ей журналистский пропуск, который заполнил и подписал, поднявшись в свой номер.

— Держите. Завтрашнее утро вы проведете, сопровождая миссис Уилер. Только не путайтесь у нее под ногами.

— Благодарю, — Джуди с сомнением смотрела на квадрат плотной бумаги. — Мисс Салливан не возражала?

— А с чего ей возражать? Миссис Уилер только порадует ваше присутствие.

Шустрик Грасселли поднялся из-за столика в дальнем углу и подошел к Флетчу.

— Когда мне отдать вам свое тело? — спросила Джуди. — Сейчас?

— В каком мы городе?

— В Фармингдейле, где же еще.

— Когда я окажусь здесь в следующий раз.

— Вы меня отвергаете?

— Нет, нет. Просто я не верю в предоплату.

— Мистер Флетчер, могу я угостить вас пивом? — подал голос Шустрик.

— Конечно. Надеюсь, следующая кружка будет лучше предыдущей. Джуди не понравилось пиво, которое принесли мне в прошлый раз.

— Почему вас зовут Шустрик?

Шустрик Грасселли и Флетч взяли по кружке пива и проследовали к столику Шустрика в дальнем конце бара. Джуди Надич, подхватив свою объемистую сумку, упорхнула, чтобы подготовиться к завтрашней встрече с Дорис Уилер.

— Так меня прозвали еще на ринге.

— За быстрый удар?

— Не уверен. Репортеры всегда подкалывали меня. Их интересуют только сведения об Уилерах. Но я им ничего не говорю, перевожу разговор на далекое прошлое.

— А о чем они вас спрашивают?

— Сами знаете, о жизни губернатора, — Шустрик посмотрел Флетчу в глаза. — Его исчезновениях.

Флетч понял, что от него ждут очевидного вопроса.

— Он исчезает? Что значит, исчезает?

— Его поездки на рыбалку. Так их иногда называли. Но ловить рыбу он не умеет. Тогда стали говорить, что он ездит на охоту. Но губернатор не смог бы подстрелить и кролика, даже если бы умирал с голода. Вы понимаете, — Шустрик улыбнулся. — Поездки губернатора с проститутками. Оргии, которые он устраивает по уик-эндам. Пьяные загулы. В тайных притонах.

По спине Флетча пробежал холодок.

— О чем вы говорите?

— Все это знают, — Шустрик продолжал улыбаться. — Вся пресса. Его запои. Контакты с мафией. Женщин, которые та поставляет ему по первому требованию. Он исчезает на несколько дней кряду. Это всем известно. Я езжу с ним.

— Губернатор не может просто исчезнуть.

— Он может. И на посту губернатора. И в бытность конгрессменом. Всегда исчезал. На несколько дней.

— Чепуха. Не может губернатор исчезнуть. Держать его под наблюдением — сущий пустяк.

— Просто невозможно. Он об этом заботится. Я — тоже. Суть в том, что никто не знает, когда это случится. Ночью, в два или три часа утра, он звонит мне в мою комнатку над гаражом и говорит: «Пора, Шустрик». Я отвечаю: «Да, сэр», — и подгоняю машину к черному ходу, где он меня уже ждет. Однажды он ушел с совещания попечителей университета, вроде бы в туалет. А сам сел в машину и сказал мне: «Пора, Шустрик». Я всегда знаю, что это значит.

— И пресса знает?

— Это великая неопубликованная сенсация. Они не решаются написать хоть строчку, потому что не знают, о чем писать. Доказательств ни у кого нет. Никому не известно, куда он ездит, и что там делает. Знаю только я, — Шустрик отпил пива.

— А мне дозволительно спросить?

— У губернатора была подруга, еще до того, как он женился. Барбара… фамилии не помню. Модельер, то ли по шляпам, то ли по одежде. Тот коттедж она получила в наследство. От отца. Когда-то давно они ездили туда вместе, молодыми, он еще учился на юридическом факультете. Она умерла. Коттедж оставила ему. Они знали, что она должна умереть. Рак. О том, что коттедж принадлежит ему, никому не известно. Самый большой его секрет.

— Значит, исчезая, он объявляется в коттедже? Один?

— С ним еду я. Я знаю все дороги, даже проселочные. Ведущие на север, юг, запад, восток. Я могу проехать по ним с завязанными глазами. И еще никому не удавалось проследить за мной.

— Вы говорите о коттедже, построенном лет тридцать тому назад.

— Раньше. Гораздо раньше. Дом гниет. Разваливается. По комнатам гуляет ветер. Там холодно, сыро. Я стараюсь хоть как-то подновить его. Он ничего не замечает. Крыша течет. Камин коптит. Трубы проржавели. Воду я ношу ведрами с озера. Дом не ремонтировали уже добрых тридцать лет. Что я могу сделать один? Ничего не умею. Вырос-то в городе.

Флетч молча смотрел на шофера-телохранителя губернатора. Шустрик наклонился вперед.

— И вы знаете, что он делает в коттедже? Никаких шлюх, никакой выпивки. Не говоря уж о гангстерах. Только я. И фотография этой девушки, Барбары, на комоде в спальне.

— Она красивая?

— Ничего особенного. Милая. С приятной улыбкой.

— И чем он занимается?

— Ложится в постель. Спит. Спит и спит. Забирается в постель, едва войдя в дом. Кровать там большая, мягкая, но белье отсыревает. Он этого не замечает. Он спит пятнадцать-шестнадцать часов. Когда просыпается, я приношу ему еду. Бифштекс и яичницу. Всегда бифштекс и яичницу. Там есть телефон, по-прежнему записанный на фамилию Барбары, хотя она тридцать лет, как умерла. Телефонной компании-то все равно. Лишь бы оплачивались счета. Он звонит своей секретарше, вице-губернатору, жене, Уолшу. Решает какие-то вопросы. Затем вновь засыпает. Не ходит гулять. Не тратит энергию. Он — как медведь. Впадает в спячку на несколько дней. За те годы, что я провел с ним, он ни разу не спустился к озеру. Вне коттеджа его можно увидеть, лишь когда он выходит из машины или садится в нее, а приезжаем и уезжаем мы обычно в темноте. Думаю, он даже не представляет себе, что это за лачуга.

— Шустрик, он принимает таблетки, чтобы так долго спать?

— Нет. Бифштекс и яичница. Вода из озера. В коттедже я не видел даже аспирина. Он просто спит. Сначала шестнадцать, пятнадцать часов. Потом восемь. Затем двенадцать. Там есть старые книжки. Эллери Куин. Ван Дайн. Иногда он читает, в постели. Но до конца обычно не дочитывает.

— И даже его жена не знает об этом коттедже?

— Никто не знает.

— Но он же говорит, где находится, когда звонит им?

— Не говорит. Он это делает с давних пор. Я знаю, что они думают. Что он с какой-то женщиной. В некотором роде так оно и есть. Те, кто интересуется местопребыванием губернатора, получают стандартный ответ. Он в отъезде. По личным делам. Большинство журналистов отдало бы руку, чтобы узнать, где находится губернатор. Чего мне только за это не предлагали.

— Это уж точно.

— А пока они ничего не знают, им не о чем и писать, так?

— Так. Джеймс знает об этих поездках?

— Нет. Иной раз он закатывал такие скандалы. Орал на губернатора. Он полагал, что отлучки эти потенциально опасны. «Когда-нибудь тебя поймают, Кэкстон, — говорил он, — и обольют грязью так, что отмыться уже не удастся».

— И что отвечал на это губернатор?

— Ничего. Джеймсу, кстати, ума хватает. Чего он только не делал, чтобы узнать у меня, куда же ездит губернатор. Мне известно немногое, мистер Флетчер, но то, что знаю, я держу при себе.

— Шустрик, а с чего такая секретность? Сон — совершенно безобидное занятие…

— Не знаю. Может, эти поездки показывают, что он всего лишь человек? Что запасы его энергии не безграничны. Что ему нужен сон. Может, он этого стыдится. Может, причиной всему та женщина. Хотя она давно умерла.

— А может, губернатора влечет все необычное?

— Он ездит туда с давних пор. Ездил до того, как мы познакомились. Может, так и рождаются секреты? Сначала ты ничего не говоришь, а потом выясняется, что ты не можешь ничего сказать. Или старику нравится дурить всем голову. Пусть все думают, что он пьянствует с бабами, когда на самом деле он спит в мягкой постели у озера. Спит, как младенец. Перечитывает одни и те же книги, никогда не доходя до последней страницы.

— И что потом?

— Через три, четыре, иногда пять дней, он встает, одевается, говорит: «Пора домой, Шустрик». Мы садимся в машину и возвращаемся в особняк.

Он никогда не говорит, где был.

Говорит, что уезжал. Только однажды произошло ЧП. Кажется, надо было за что-то голосовать. Наверное, его расчеты не оправдались, какие-то события накатились быстрее, чем он предполагал. И нам пришлось вернуться раньше обычного.

— Часто он уезжает?

— Три, четыре раза в год.

— Вам такая поездка — зеленая тоска.

— О, нет. Мне нравится смотреть на озеро. Я держу там свитера, толстую куртку. Там так тихо. Я беседую с птичками. Чирикаю в ответ. Знаете, если захотеть, с птицами можно разговаривать. Хотя бы пытаться. И мне нравиться помогать бурундукам.

Флетч вскинул глаза на здоровяка-экс-боксера.

— И как же вы помогаете бурундукам?

— Коттедж разваливается на глазах. Бурундуки роют норы под фундаментом. А камни из фундамента вываливаются, блокируя выходы из нор. Я убираю камни. Собираю орехи и кладу их у нор. Мне искать орехи проще, чем им. Я могу принести больше орехов, — говорил Шустрик совершенно искренне.

— Это понятно. Но благодарят ли они вас?

— Думаю, что да. Во всяком случае, орехи они утаскивают. Да и почему мне им не помочь? Я их сильнее.

— Конечно.

— Больше там делать особенно нечего.

— Не понимаю, как ему это сходило с рук столько лет. Как ему удавалось ничего не объяснять ни Дорис, ни Уолшу.

— А что тут удивительно? Ему же во всем сопутствует успех. Он уже кандидат в президенты. Чего еще можно желать? Они с этим смирились. Иной раз даже говорят мне, чтобы я присматривал за ним в эти отлучки. Они, конечно, не потеряли надежды узнать, где он скрывается. Но я молчу. Одному Богу известно, что они думают. Конечно, они волнуются. Но мистер Уилер живет, как в стеклянной клетке. Имеет же он право на уединение.

— Получается, полностью он никому не доверяет.

— Он имеет на это право.

— Шустрик, если бы губернатор пьянствовал с бабами, вы бы не возражали?

— Не знаю. Наверное, нет. Зачем? Женщины нравятся мне больше бурундуков.

— Сказали бы вы правду?

Глаза Шустрика сузились.

— Я бы молчал и об этом. Я считаю, что каждый должен стравливать пар, как ему этого хочется. Каждому нужно время, чтобы побыть с собой. Я вот иду в свою комнату над гаражом и делаю все, что мне вздумается. Правда, я никогда не привожу туда женщин. В губернаторский особняк. А в остальном могу делать все, что хочу. А губернатор постоянно в стеклянной клетке. За исключением тех дней у озера. Там он наедине с собой. И не принадлежит никому.

— Шустрик, а наркотики не имеют никакого отношения к этим поездкам?

— Абсолютно никакого. Он даже не пьет кофе. Заявись в коттедж доктор Том с его черным саквояжем, я бы выставил его за порог до того, как он успел бы обозвать меня.

— Однако, быстро.

— Доктор Том — оскорбление рода человеческого.

— А в последнее время он этого не делал? Не исчезал?

— Нет, — Шустрик нахмурился. — После начала избирательной кампании — нет. Последний раз мы уехали туда за день до Рождества. Вернулись перед Новым годом.

— Ясно. Теперь, Шустрик, очевидный вопрос.

Шустрик, однако, как понял Флетч по выражению его лица, понятия не имел, о чем его сейчас спросят.

— Почему вы мне это рассказали?

— Потому что меня попросил губернатор.

— Я так и думал. Ответ тоже очевидный. Но почему. Почему он попросил вас об этом?

Шустрик пожал плечами.

— Не знаю. Но догадываюсь.

— Так о чем вы догадываетесь?

— Он знает, что вы любите доктора Тома с его черным саквояжем не больше моего. Я слышал, Уолш говорил ему об этом.

Флетч покачал головой.

— Получается, я знаю то, чего не знает Уолш. Как такое возможно?

— Видите ли, мистер Флетчер, окружение губернатора не очень-то думает о нем, пока он двигается, ходит, говорит, остается Кэкстоном Уилером, шагает от победы к победе. В том числе, его жена и сын. Они напоминают мне футбольную команду. Работают, как единый, тщательно отлаженный механизм, похлопывают друг друга по плечам и так далее. Если кто-то из них ломает себе спину, вроде Джеймса или того парня, что погиб сегодня, Виктора как его там, они скоренько выясняют, как играть без него. И забывают и думать о нем. Ворота стоят на поле, и цель у них одна — забить в них мяч. Другой цели нет. А губернатор и есть этот мяч. По нему бьют ногами, бросают его на землю, дерутся из-за него. А он остается мячом, — Шустрик покачал головой. — Давно вы в команде губернатора? Уже двадцать четыре часа? И губернатор захотел, чтобы вы узнали о его отлучках. Я понятия не имею, какими таблетками кормит губернатора доктор Том. Но он хочет показать вам, что с ним все в порядке.

— Я не уверен, что вы правы насчет Уолша.

— В том, что губернатор ему безразличен? — Шустрик откинулся на спинку стула. — Нет, конечно. Он отца обожает. Отец для него — чудо из чудес, — Шустрик рассмеялся. — По-моему, губернатор хочет, чтобы сын думал, будто он сжигает лишнюю энергию с женщинами. Готов спорить, Уолш придет в ужас, если узнает, что старик просто спит в старом коттедже. Вы меня понимаете?

— Нагрузки у него большие.

— Да, и старик нашел способ справляться с ними. Представляете, что произойдет, если кто-нибудь напишет, что он уезжает отсыпаться? О Боже, да его карьера будет загублена. Пусть уж лучше все думают, что он участвует в оргиях, тем более, что доказательств ни у кого нет.

— Ну, ну, — Флетч покачал головой. — Отец говорил мне, что в баре можно узнать много интересного, если внимательно слушать.

Уолш сунул голову в дверь, оглядел зал, но не вошел.

— Губернатор хочет, чтобы я знал, что никакой он не наркоман, а просто соня. Так?

Шустрик пожал плечами.

— Губернатор умный человек. А у меня мозгов нет. И не было. Но я знаю, что все будет хорошо, если я буду во всем слушаться его.

— Что он просил рассказать мне о миссис Уилер?

— Ничего.

Флетч отпил пива.

— А что вы можете сказать мне о миссис Уилер?

— Ничего. Женщина она жесткая, умная. Со стальным характером.

— Умнее губернатора?

— Да.

— Сегодня она орала на губернатора.

— Я не слышал. Был в ванной.

— Вы специально ушли в ванную.

— Да, — признался Шустрик.

— Какой же в этом ум? Она просто сорвалась.

— Миссис Уилер позволяет себе такое не один год. Возможно, сегодня она говорила по делу. Я ее не слышал.

— Вам пришлось приложить немало усилий, чтобы не услышать ее.

— Это моя работа. Она использует свой язык, как хлыст. Сечет Уолша, кричит на губернатора, называет меня гунном.

— Не только язык, Шустрик. Руки тоже.

— Знаете, нельзя стать кандидатом в президенты, просто стоя под дождем. Кто-то должен толкать тебя, и толкать сильно. Видите ли, я знаю главную тайну губернатора — он хороший человек. Если б не она, губернатор впал бы в спячку давным давно. Читал бы детективы. Играл с детьми. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Что в этом плохого?

— Кто-то ведь должен стать президентом Соединенных Штатов? — бесхитростно ответил Шустрик. — Почему не умный, честный, хороший человек, такой, как Кэкстон Уилер?

Глава 20

— Я составил, ксерокопировал и разнес список завтрашних мероприятий, — доложил Флетч. — Передал журналистам три специальных пресс-релиза, подготовленных Нолтингом и Добсоном. Ты их видел. О положении в Центральной Америке, об использовании природных ресурсов резерваций, об экономике России. Я так же подкинул им неплохую тему для статьи.

— Какую же? — спросил Уолш. Они сидели в его номере на двенадцатом этаже, за маленьким столиком у торшера.

— Рассказал им, как твой папаша давал тебе карманные деньги. Они исчезали из его рук, а потом ты находил их в кармане, башмаке или ушной раковине. Нормально?

— Нормально, — кивнул Уолш.

— Я хотел как-то сгладить инцидент в школе. Подкинул журналистам идею, что к тем детям губернатор относился точно так же, как и к собственному сыну.

— Понятно, — в голосе Уолша звучали нотки нетерпения.

— Помог местной журналистке получить разрешение провести утро с твоей матерью.

— Через Салли? — уточнил Уолш.

— Совершенно верно.

— Ты столкнулся с ней впервые?

— Да.

— Вот уж сука, так сука.

— Полностью с тобой согласен.

— Флетч, я думаю, завтра тебе тоже надо провести какое-то время с матерью. Познакомиться с ней поближе. Понять, что она за человек.

— Конечно, надо.

— Я это устрою.

— У меня постоянно звонит телефон, Уолш. Весь мир желает знать, кто нацелил губернатора на «Новую реальность».

— И что ты им отвечаешь?

— Я говорю каждому, что речь в Уинслоу — плод многолетних раздумий кандидата.

— Это так? — резко спросил Уолш.

— Уолш…

— Так кто все-таки натолкнул его на эту мысль, Флетч?

— Я что-то сказал. Он спросил. Возможно, мои слова оказались той затравкой, на которой выкристаллизовалась речь. Утром, в автобусе. Твой отец поинтересовался моим мнением. Кандидат в президенты. Такое в моей жизни случилось впервые.

— Тебе это польстило.

— Естественно. Разумеется, у меня не было времени продумать идею до конца.

— Ты не спичрайтер[141].

— А что я мог сделать?

— Спичрайтеры несут ответственность за каждое слово, что слетает с языка кандидата.

— Тем не менее, Уолш, не прошло и двух часов после нашего разговора, как твой папаша выступил в Уинслоу с блестящей речью, развив одну-две высказанных мною идей…

— Он злился на эту бабку из Конгресса. Злился на прессу, выставившую его чуть ли не растлителем малолетних. Вот он и нанес ответный удар. Мы… наверное, я слишком уж надавил на него, требуя от него чего-то существенного, лишь бы попасть в вечерние выпуски новостей.

— А я полагаю, что речь удалась.

— Еще бы. Ты же попал в творцы истории. На вопрос: «Почему Кэкстон Уилер не стал президентом Соединенных Штатов?», — твои правнуки смогут прочитать в книжке следующий ответ: «Потому что в Уинслоу, в снегопад, выступил с неудачной речью, критикуя христианство и демократию».

— Слушай, Уолш, может, я это делаю подсознательно, как только оказываюсь рядом с начальством? Любым начальством. Сразу начинаю закладывать мины. Твой отец — единственный начальник, который мне понравился. Я бы не хотел ставить под угрозу его карьеру.

— Эдипов комплекс. Ты об этом?

— Возможно. Я по натуре бунтарь. Никогда не ладил с начальством. Ты это знаешь не хуже меня. Ты помнишь холм 1918. А я помню, что щедро снабдил весь взвод марихуаной, дабы, накурившись, мы не смогли участвовать в более ранней операции. Я знал, что нас отправляют на смерть.

— Ты был прав.

— А тебя чуть не отдали под трибунал.

— Взвод все равно расчехвостили.

— Слушай, Уолш, я репортер. А не пай-мальчик. И мне чертовски противно говорить этим журналистам, что мне нравятся их статьи, когда они двух слов связать не могут.

Уолш вглядывался в темноту, окружающую пятно света вокруг торшера.

— Может, мне собрать вещи и ускакать вечерней лошадью?

— А зачем ты привел ко мне Бетси Гинзберг?

— Чтобы вы поздоровались.

Уолш покачал головой.

— Вот что еще, Уолш, — продолжил Флетч. — Дама, с которой я познакомился задолго до этой предвыборной кампании, сегодня отказалась поужинать со мной из-за моей работы. Из-за того, что я — пресс-секретарь. Как ты борешься с изоляцией, Уолш?

— Флетч, я думаю, что пока о сексе надо забыть.

— Я могу от этого заболеть.

— Болей на здоровье.

— Другая дама предложила мне свое тело в обмен на интервью с твоей матерью.

— Ты согласился?

— Разумеется, нет.

— Видишь? Ты уже болен.

— Может, мне лучше уехать, Уолш?

Уолш уставился на полированную поверхность стола.

— Ты лишь давал отцу монеты. Детей он одаривал сам. Некоторых детей. Ты лишь поделился с ним своими мыслями. А речь произносил не ты.

Флетч потянулся.

— Может, этим мне и нравится твой отец. У него тоже мятежная натура. Он ищет истину. И доносит до людей то, что считает нужным. Кстати, мне позвонил Джеймс. Он в Айове, на похоронах Вика Роббинса.

— Мерзавец. Он поехал туда в надежде, что Аптон возьмет его в свою команду.

— Я тоже подумал об этом.

— Сомнений тут быть не может.

— Он долго говорил со мной. Давал советы. Отвечал на вопросы.

— Небось, сказал, что любит отца больше, чем себя. Готов на все, лишь бы помочь ему. Предложил звонить в любое время. Я прав?

— Абсолютно.

— Плохо ли ему быть в курсе наших дел. Больше не говори с ним.

— Но я думаю, что он сказал правду. Двадцать три года…

— Ничего не значат.

— Возможно, но…

Уолш махнул рукой, отсекая возражения.

— Он стремился опорочить мою мать. Такое не прощается. Нельзя заявлять о верности моему отцу, предвыборной кампании и подкладывать матери такую свинью.

— Он трактует случившееся иначе.

— Тебе хочется, чтобы Джеймс получил прежнюю работу? Твою работу?

— Наверное, это невозможно.

— Невозможно. Этот подонок сам вырыл себе яму. Ошибки бывают и в нашем деле. Ничто человеческое нам не чуждо. Но, если ты пошел войной на жену кандидата, в избирательной кампании тебе места нет.

— Уолш, послушай меня. — Он говорит, что характер твоей матери становится все хуже. Это начинают замечать люди, журналисты…

Уолш покачал головой, показывая, что не согласен с таким выводом:

— Когда одновременно говорят десять человек, кому-то приходится кричать.

— Эта сцена в спальне твоего отца…

— Ерунда, мама просто стравила пар. Слишком уж велико напряжение, — Флетч всматривался в глаза Уолша. — Разве она причинила хоть какой-то урон? Люди узнали, что кандидат смотрит фильмы Арчи Банкера. Это и хорошо. Всем ясно, что ничто человеческое ему не чуждо.

— Не чуждо, Уолш?

— Естественно.

— Но только Шустрик Грасселли знает, насколько не чуждо, так?

Уолш коротко глянул на Флетча.

— Я вижу, репортеры пристали к тебе с вопросами об отлучках отца. Мне следовало предупредить тебя.

— Ты знаешь, куда он ездит, Уолш?

— Конечно. В один уединенный дом. Принадлежащий приятелю. Приезжает туда, ловит рыбу, отдыхает, читает исторические романы. Вырабатывает политическую стратегию.

— Откуда тебе это известно?

— Он сам сказал мне. Номер телефона не дает никому. Звонит нам сам. Регулярно. Мы его не беспокоим. Он не хочет, чтобы репортеры прознали об этом. Я его понимаю.

— Кто этот приятель?

— Его сокурсник по юридическому факультету. Адвокат.

Зазвонил телефон. Уолш схватил трубку.

— Слушаю… Уже иду, — он положил трубку, поднялся. — Мать.

Флетч остался в кресле.

— Когда ты спишь, Уолш? — спросил он.

— Отосплюсь в Белом Доме, — ответил тот.

Глава 21

Флетч вышел из лифта на пятом этаже и зашагал к своему номеру. В коридоре он увидел человека, стоящего спиной к лифту. Правой рукой человек опирался о стену, левой держался за голову.

Флетч подошел к нему.

— Билл?

Глаза Билла Дикманна застилала пелена. Флетча он не узнавал. Возможно, даже не догадывался, что к нему обращаются.

— Билл…

Колени Дикманна подогнулись. Флетч не успел подхватить его. Все произошло слишком внезапно. Мгновение спустя Билл Дикманн лежал на полу без сознания. С его лица исчезла гримаса боли.

В кармане пиджака Дикманна Флетч нашел ключ от номера 916. Весил Дикманн немало. Но Флетч дотащил его до служебного лифта.

Когда раскрылись двери, перед Флетчем возник Эндрю Эсти: в пальто, со значком «Госпел дейли». В одной руке Эсти держал чемодан, в другой — портативную пишущую машинку.

— Я думал, вы покинули нас, мистер Эсти, — войдя в лифт, Флетч нажал кнопку с цифрой «9».

— Мне приказали вернуться.

Эсти как бы и не замечал Дикманна, навалившегося на спину Флетча.

— Я рад, что вы вернулись.

— Я особой радости не испытываю, — сухо ответил Эсти.

— Но кто-то должен делать эту работу.

— Нужели вы думаете, что мы могли оставить наших читателей в неведении, когда развернута антиамериканская, антихристианская кампания?

Лифт остановился. Двери раскрылись.

— Мы на девятом этаже.

Эсти кивнул.

— Тогда, нам пора, — и, сгибаясь под тяжестью Дикманна, двинулся к номеру 916.

В номере Флетч уложил Дикманна на кровать и взялся за телефонную трубку.

— Что вы делаете? — остановил его голос Дикманна.

Журналист открыл глаза, озираясь по сторонам, не понимая, как оказался на кровати.

— Звоню доктору Тому.

— Как вы оказались в моем номере?

— Вы отключились, Билл. На пятом этаже. Упали в обморок.

— Положите трубку на место.

Телефонистка на коммутаторе еще не ответила Флетчу.

— Может, не стоит?

— Положите трубку.

Флетч подчинился.

— А теперь убирайтесь отсюда.

— Вы могли бы поблагодарить меня, Билл. Все-таки я притащил вас сюда на собственном горбу.

— Благодарю.

— Билл, я вам не жена, босс, брат, друг… и так далее.

— И что?

— Билл, у вас что-то не в порядке с головой. Я уже дважды видел, как вы пытались отвернуть ее. Возможно, завтра вам это удастся.

— Вам до этого нет никакого дела, — Билл сел, опустил ноги на пол, обхватил голову руками.

— Вы мне это уже говорили. Ваше недомогание — не такой уж секрет, Билл. Доктор Том, конечно, не подарок, но он не станет с утра звонить вашему редактору, чтобы доложить о состоянии вашего здоровья. Доктора по-прежнему хранят врачебные тайны, даже доктор Том.

Дикманн вроде бы слушал, а потому Флетч продолжил.

— Представьте себе, что вы сумели отвернуть голову. Подумайте, какое это будет отвратительное зрелище. Вы идете, держите голову в руках на уровне живота. Кровь хлещет из шеи и пачкает костюм. Что будет с дамами? Вы хотите, чтобы такое увидела Фенелла Бейкер? Да у нее со щек облетит вся пудра.

— Уходите, Флетч. Пожалуйста, — Дикманн не отрывал рук от головы. — Беспокойтесь о ком-нибудь еще. Об Айре Лейпине. У него проблемы посерьезней моих.

— А какие у него проблемы?

— Вот у него и спросите.

— Тут вы правы. Но, Билл, вы только что потеряли сознание. Оказавшись не на своем этаже. Вы себя не контролировали, не отдавали отчета, что делаете. Перед тем, как упасть на пол, вы не узнали меня.

— Ладно, ладно. И что мне теперь прикажете делать?

— Обратитесь к врачу. Избирательная кампания не стоит вашей жизни, Билл. Надеюсь, вы это понимаете?

— Я в полном порядке.

— В таком же порядке, как и снеговик четвертого июля.

— Оставьте меня.

— Хорошо. Если вы того желаете, — у двери Флетч обернулся. — Вы уверены, что я ничем не могу вам помочь?

— Можете.

— Чем же?

— Скажите, на того ли я поставил кандидата? Кто выиграет эти чертовы праймери?

— Я не ясновидящий, Билл.

— Тогда пользы от вас для меня ноль.

— Но я могу сказать вам, что это первичные выборы. Не последние. Гонка только началась. Спокойной ночи, Билл.

Глава 22

— Доброе утро. Благодарю, — сказал Флетч в телефонную трубку.

Когда зазвонил телефон, он решил, что телефонистка коммутатора хочет напомнить ему, что уже половина седьмого.

— Вижу, вы уже проснулись, — густой голос кандидата.

Флетч взглянул на часы. Шесть двадцать.

— Доброе утро, — повторил он. Сел. Его плечи, грудь, живот покрывала пленка пота. Батареи жарили, почем зря. А вечером, когда он ложился спать, ему показалось, что в номере холодно. И он даже взял из шкафа лишнее одеяло. Теперь-то одеяла не требовались.

— Вы, должно быть, привыкли подниматься рано.

— Правда?

— У меня сложилось такое впечатление.

— О, да, — не стал спорить Флетч. — Есть у меня такая привычка.

— Голова у вас уже работает?

— Конечно. Загадайте мне загадку. Даже если знаете ответ.

— Послушайте, Флетч, я только что позвонил Ленсингу Сэйеру. Предложил ему поехать со мной в больницу.

— В больницу?

— На утро у меня намечен визит в больницу Фармингдейла.

— Однако. Ну, конечно, сэр.

— Он может взять у меня интервью по пути. Я хочу, чтобы вы поехали с нами. Чтобы не вызывать кривотолков. Не могу же я общаться с прессой через вашу голову.

— Я понимаю.

— Мы отъезжаем в половине девятого. За руль сядет Шустрик.

— Да, сэр.

— Жду вас у входа в отель в половине девятого. Вы не спите?

— Наоборот. Бодр, как снеговик…

— А что вы делали, когда я позвонил? — в голосе губернатора звучал смех.

Флетч провел рукой по груди.

— Потел.

— Молодец, — похвалил губернатор. — Утренняя зарядка — великое дело. Отожмитесь пару раз за меня. У меня сразу прибавится здоровья.

Флетч босиком прошлепал к двери, открыл ее, взял пачку газет, оставленную для него кем-то из добровольцев.

Сверху лежал номер «Ньюсбилл». С заголовком на первой полосе: «СМЕРТЬ УЧАСТВУЕТ В КАМПАНИИ УИЛЕРА».

Флетч просмотрел статью с многочисленными фотографиями, напечатанную на третьей странице.

«Фармингдейл. — Кандидат в президенты и его помощники отказываются отвечать на вопросы, касающиеся двух молодых женщин, убитых в последние семь дней в тех городах, где находилась команда Уилера.

Вторую из них, Элис Элизабет Шилдз, двадцати восьми лет, нашли голой и избитой на тротуаре аккурат под окнами «люкса» на седьмом этаже, в котором останавливался Уилер.

Помощники Уилера не пожелали даже сказать, что ничего не знают ни об этих женщинах, ни об убийствах…»

Написал статью Майкл Джи. Хэнреган.

— Ну, ну, — пробормотал Флетч. — Дамбу прорвало. Теперь кому-то пора браться за швабру.

Глава 23

— Нет, нет, яичницу не буду, — замахал руками Айра Лейпин. Он и Флетч сидели в кафетерии отеля. — Мой доктор предупреждает — холестерина в крови должно быть как можно меньше. И ветчины не надо. Я забыл, какой вред от ветчины. Но что он есть, можете не сомневаться. И, разумеется, никакого кофе, — Лейпин заказал овсянку, гренок без масла и чай. — Чем вот вреден холестерин? Приводит к образованию маленьких бляшек, которые так и норовят оторваться от стенки сосуда и закупорить сердце.

— А я думал он как-то влияет на сосуды головного мозга.

— Этого я не заметил. С головой у меня полный порядок.

Флетч заказал бифштекс, яичницу, апельсиновый сок и кофе.

— Что же творится с нашей молодежью? — пробурчал Лейпин. — Неужели у вас нет денег, чтобы хоть раз сходить к доктору и более не объедаться за завтраком?

— Меня больше волнует рост населения Земли.

— Это предлагаемый вами способ борьбы с перенаселением? Самоубийство за завтраком?

— Не самоубийство, — поправил его Флетч. — Я лишь хочу не задерживаться на этом свете больше отведенного мне срока.

Айра покивал.

— Оригинальная точка зрения.

— Каждый должен о чем-то тревожиться.

— Эти доктора вгонят нас в могилу. Все для нас плохо. Спиртное. Табак. Кофе. Мясо. Даже яйца. Что может быть безвреднее яйца? Это даже не цыпленок.

— Молоко, сыр, шоколад. Вода. Воздух.

— Они хотят, чтобы мы из материнской утробы прямиком отправлялись в могилу. Никаких внешних воздействий. И это называется у них жизнью.

— Тяжелое дело, — Флетч покачал головой. Официантка принесла чай и кофе. — Сомневаюсь, что нам удастся приспособиться.

— Все это я услышал от самого полезного врача, которого только смог найти. Не человек, полутруп. Толстый, как федеральный бюджет. Дымит, как заводская труба. Пьет, словно у него не один рот, а добрая дюжина. Когда он дышит, в груди у него все клокочет. Я-то думал, что он отнесется ко мне с пониманием. Не будет давить. Как бы не так. Я услышал от него старую песню: «Не делайте того, что делаю я. Делайте то, что я вам говорю». Наверное, придется последовать его советам. Он-то уже купил себе землю на кладбище. А ему только тридцать два.

Официантка принесла завтрак.

— Как вам нравится избирательная кампания? — спросил Айра Лейпин пресс-секретаря кандидата.

— Постоянно преподносит сюрпризы.

— Какие же?

— Кэкстон Уилер умнее, чем я думал. Более честный. Более разумный.

— Ранее вы его не знали?

— Нет.

— Были знакомы с его сыном.

— Да.

— Как вы теперь относитесь к прессе? Теперь вы видите нас со стороны.

— Тертые калачи. Без труда могут раздуть из мухи слона. Возьмите, к примеру, вчерашний случай в школе. Фокусы с монетами, которые показывал губернатор. Событие пустяковое, но раструбили на всю страну.

Айра кивнул.

— Я сообщил об этом в редакцию. О значимости, правда, ничего не сказал. Оставил на их усмотрение.

— То есть, редакторов выпускающего номера…

— Такие-то пустячки зачастую и приобретают решающее значение… — Айра посыпал овсянку сахаром, щедро сдобрил сливками. Положил в чашку три ложки сахара, добавил сливок. Густо намазал гренок джемом. Принялся за еду. — Знаете, вы у нас барашек на закланье. Да, да. Вас бросили на съедение волкам. Мне. Нам. Вы удивлены? Ешьте бифштекс. Бифштекс на завтрак. Вы бы вогнали моего доктора в запой. Впрочем, сделать это не так уж и трудно. Он постоянно балансирует на грани. Мы на таком этапе предвыборной кампании, когда на вашем месте им нужен кто-то из молодых. Которому потом можно дать пинка под зад. Сгодился бы и Джеймс, но он подустал. И трюки его мы знали наперечет. Наскучил он нам. Вы молоды, и, судя по разговорам, мыслите неординарно. Так оно и есть. Плюете на докторов, тревожитесь о перенаселении Земли. С вами нам скучать не придется. Говорят, вы дали Солову пузырек с глазными каплями. Это так?

— Нет.

— О вас уже выдумывают истории. Переключают внимание с губернатора. Когда эти бестолковые, отнимающие столько времени и энергии праймери закончатся, из вас сделают козла отпущения. Вам придется отвечать за все ошибки кампании. А потом они пригласят профессионалов. Вы думаете, я не знаю, что говорю? — Флетч слушал и ел, а потому не выразил должного изумления. — Один у них уже наготове. Вы слышали о Грэхеме Кидуэлле? Его уже взяли консультантом по контактам с прессой. Я готов поспорить на оставшийся кусок гренка, что Уилер уже разговаривал с ним этим утром. Может, даже дважды. Кидуэлл, хозяин большого вашингтонского кабинета, совладелец крупной фирмы, специалист в информационных проблемах, можно ли желать лучшего претендента на пост пресс-секретаря президента Соединенных Штатов? Вы думаете, что попадете в Белый Дом? Неужели вы так наивны? Я видел, как это делается. «Президентская кампания — крестовый поход любителей». Где он это взял? Кэкстон Уилер — любитель. Да он такой же любитель, как проститутка в Джорджтауне. А его жена, женщина-дракон. Она может выйти в финал любого соревнования. Даже по кетчу. В ходе первичных выборов, когда приходится колесить по захолустным городкам, налет любительства приносит определенные дивиденды. Приближает кампанию к рядовому избирателю. Создает ощущение народного движения. Привлекает добровольцев, пожертвования. Люди видят поднявшуюся суету, говорят себе: «А я ведь тоже могу помочь», — откладывают лопаты или клюшки для гольфа и идут работать на кандидата. Потом остаются только профессионалы. Поскольку необходим образ компетентности. А сейчас, на проселочных дорогах, вы — главный любитель, — Айра допил чай. — Я вот подумал, что вам следует знать об этом.

— Благодарю, — достаточно бодро ответил Флетч. Возможно, вы правы.

— Не возможно. Наверняка прав. Поначалу избирательной кампании нужны идеализм и молодость. Как только в праймери одержана победа, бразды правления берет цинизм, а идеализму покупают билет домой. Вы не возражаете, что вас используют?

— Используют всех. Все зависит от того, для какой цели.

— Идеализм, — скорчил гримаску Айра Лейпин. — Идеализм едет домой на автобусе, — он вылил в чашку последние капли из чайника. — Меня тошнит.

— Вы неважно выглядите.

— Что мне нужно, так это кофе, — он подал знак официантке. — Наверное, и я должен внести свой вклад в борьбу с перенаселением, — подошла официантка и Айра заказал чашечку кофе. Вновь повернулся к Флетчу. — Вы знаете, мою жену убили.

— Нет. Боже мой. Когда?

— Два года и пять месяцев тому назад. В квартале от нашей квартиры в Вашингтоне. Грабитель ударил ее ножом.

— Прямо в сердце?

— Нет. Но от удара она упала и ударилась головой о каменные ступеньки, у двери дома.

Флетч покачал головой.

— Как можно с этим примириться?

— Нельзя. Можно только об этом не думать. Отложить в памяти и никогда не заглядывать в тот уголок, официантка принесла кофейник, чашку и блюдце. — Спасибо, — поблагодарил ее Айра. — Вы меня убиваете. — Не торопясь, он наполнил чашку. — Я был в Вене с президентом, когда пришла телеграмма. Я смотрел на клочок бумаги и не мог поверить своим глазам. Перечитывал раз за разом, и убеждал себя, что это ложь. Я даже не помню, как добрался до дому. В памяти осталось лишь одно: Марта Нолан из «Бостон глоб» собрал мне чемодан.

— А дети?

— Давно выросли. Убийство потрясло и их. Могли ли они подумать, что на их мать бросятся с ножом?

— А этого человека поймали?

— Кто видел мужчину, убегающего с кошельком? Может, в нем было пятьдесят долларов. Больше вряд ли. Он даже не утащил новую скатерть, которую она купила. Непонятно зачем. Скатерть у нас была.

— Я не знал. Я вам очень сочувствую.

— Дело не в этом, — Айра провел рукой по подбородку. — Но каждый раз, когда я слышу об очередном убийстве, а убивают-то женщин, все всплывает вновь.

— Конечно.

— Послушайте, неужели вы пришли сюда, не зная, что в коридоре убили женщину?

— О чем вы? — удивился Флетч.

— Вы не слышали? Хорошим же вы были репортером. Ночью убили горничную. Задушили.

— В этом отеле?

— Да. Ее нашли повара. В четыре утра. В служебном лифте. Два дня тому назад женщину сбросили с крыши отеля, в котором мы останавливались. Не знаю, что и сказать. Мы продолжаем предвыборную кампанию, словно ничего не происходит… Что с вами? Теперь затошнило вас? Что случилось с вашим загаром? Вы так побледнели. Выпейте-ка кофе.

— Не хочу.

— Выпейте, выпейте. У вас такой вид, будто ваше сердце оторвалось и сейчас выкатится из ваших ботинок.

— Благодарю.

— Пейте, пейте. Я все равно больше не буду. Доктор говорит, что от кофе я начинаю нервничать.

Глава 24

— Вы не заболели, Флетч? — Бетси Гинзберг столкнулась с ним в вестибюле, на выходе из кафетерия.

— Нет.

— Вы такой бледный.

— Увидел карикатуру Пола Цсра, — и действительно, Рой Филби показал ему карикатуру, когда они расплачивались с кассиршей. — Так как вам Уолш? Теперь я понимаю, вы с ним знакомы.

Майкл Дж. Хэнреган прошествовал мимо них в кафетерий. Он то ли улыбнулся Флетчу, то ли скорчил гримасу, подняв руку с тремя растопыренными пальцами. Флетч словно и не заметил его.

— А что вы думаете об Уолше? — задала Бетси встречный вопрос.

— Хладнокровный парень. Уверенный в себе, компетентный. Полностью контролирует ситуацию.

— Ну, не знаю, — повела плечами Бетси.

— Значит, он на вас не клюнул, — подвел итог Флетч. — Но вы подумайте, какая у него сейчас ответственная работа.

Из лифта появился кандидат. И тут же завладел всеобщим вниманием. С его лица не сходила улыбка.

Люди двинулись к нему, чтобы пожать руку. Некоторые с детьми. Засверкали фотовспышки. Шагая к двери, кандидат пожимал руки, выслушивал, что ему говорят, коротко отвечал. Гладил детей по головам. Не выуживал монетки из их ушей.

Флетч пристроился рядом.

— Нам нужно поговорить. Наедине. Поскорее.

— Почему бы и нет. Что случилось?

— Айра Лейпин сказал мне, что убита еще одна женщина, — прошептал Флетч губернатору в ухо.

Перед тем, как выйти на улицу, губернатор повернулся к швейцару, чтобы поздороваться с ним за руку.

Широко улыбаясь, он едва слышно процедил сквозь зубы: «Каждый час в Соединенных Штатах убивают двух человек, Флетч. Вам это известно?»

— Надо поговорить.

— Поговорим обязательно.

Глава 25

— Я рад, что вы задали этот вопрос, — сидя позади Шустрика, губернатор подмигнул Флетчу, устроившемуся рядом с водителем. Ленсинг Сэйер только что задал общий вопрос о речи «Новая реальность», произнесенной Кэкстоном Уилером в Уинслоу. Сэйер уже включил диктофон, приготовил ручку и блокнот. — Потому что в короткую речь трудно вместить все, что хотелось бы сказать.

По небу в то утро плыли тяжелые облака. Холодный ветер пронизывал до костей. Шустрик включил обогреватель на полную мощность.

— Сенатор Аптон говорит, что вы предлагаете технократию.

— Я ничего не предлагаю. Я лишь отмечаю то, что вижу вокруг.

Флетч вспомнил совет Джеймса заткнуть кандидату рот, если тот собирается сказать что-то значительное.

— И я вижу, — неторопливо, раздумчиво продолжил губернатор, — что технический прогресс получает от правительства львиную долю внимания. Современное оружие. Машины смерти и уничтожения. Вы представляете себе, сколько в наши дни стоит один танк? Самолет-истребитель? Авианосец? Я имею в виду не только наше правительство. Все правительства. Некоторые государства активно экспортируют оружие. Другие не менее активно покупают его. Третьи и покупают, и продают. Государства концентрируют технические достижения в сфере создания вооружений. Улучшают и улучшают лук и стрелы.

Шустрик действительно ездил медленно. По правой полосе, чуть быстрее скорости пешехода. Пожалуй, катафалк и тот катил бы быстрее, подумал Флетч.

— В то же время, — и губернатор неспешно излагал свои мысли, по Земле распространяется информационная система, которая скоро охватит самые дальние уголки. Система, позволяющая собирать и распространять информацию. Завораживающие дух технические диковинки, появлению которых мы целиком обязаны частному предпринимательству, особенно индустрии развлечений.

— Благодаря этим техническим достижениям народы нашей планеты начали узнавать друг друга, знакомиться друг с другом, осознавать общность их интересов.

— И создание единого информационного пространства, возможно, приведет к изменениям, причем, подчеркну, изменениям положительным, превосходящим по своей значимости те, что принесла с собой водородная бомба.

Флетч не сразу понял, что они остановились на красный сигнал светофора. Люди переходили улицу, не подозревая, что находятся в непосредственной близости от кандидата в президенты. Они куда-то спешили. На работу, в магазин. На машину никто и не смотрел. Никто не знал, о чем говорят в черном седане.

— Правительство лжет, и все сразу узнают об этом. В какой-то стране подтасовываются результаты выборов, и весь мир становится тому свидетелем. Государство начинает войну по дипломатическим или идеологическим причинам, и все видят раненых и искалеченных.

Ленсинг Сэйер уронил руки на колени.

— Я не понимаю, что все это значит.

Шустрик снял перчатки и положил их на сидение рядом с Флетчем.

Автомобиль пополз дальше.

— Я говорю, что надо собирать и распространять информацию, а не оружие.

— Грейвз заявил, что во вчерашней речи вы опорочили, среди прочих идеологий, христианство, иудаизм и демократию.

— Идеи я не порочил. Наоборот, предложил новую.

— Вы сказали, что технический прогресс связывает мир воедино, объединяет людей с куда большей эффективностью, чем любая идеология.

— Разве это не так? По Библии мы все братья. В марксизме — товарищи. Но только узнавая друг друга, мы осознаем, что человечество — единое целое.

Ленсинг Сэйер практически ничего не записал.

— Едва ли я ошибусь, если скажу, что большинство малоприятных событий на нашей Земле произошло лишь потому, что люди не получили достоверной информации в нужное время. Хорошо, конечно, во что-то верить. Можно одобрить войну за правое дело. Можно радостно голодать за идею. Но начинались бы войны, если бы обе стороны оперировали одними и теми же фактами? И за голодом обычно стоят честолюбивые замыслы отдельных личностей.

— Все дело в толковании фактов, — возразил Ленсинг Сэйер.

— Факты есть факты. Я не говорю о вере, религии, мнениях. Я говорю о фактах. Большинство детей планеты знает, что Пеле — король футбола, а Мухаммед Али — знаменитый боксер. Однако те же технические достижения не используются для того, чтобы дети изучали историю своей страны, научились читать и писать. Банк в Лондоне в любую минуту знает, сколько денег на счету банка в Нью-Йорке, но подросток в Ливерпуле, которому только что вышибли пару зубов, понятия не имеет, что три тысячи лет тому назад греческий философ проанализировал поведение уличных банд. Руководству Соединенных Штатов и России доподлинно известно, где находятся ядерные ракеты, на земле, под землей, в океане. Однако те же технические средства не используются для прогноза будущего урожая.

— То есть вы полагаете, что правительства используют технический прогресс не по назначению.

— Я говорю, что наше руководство отстает от жизни. Они разрабатывают разрушающую технику, а надо бы — созидательную. Нам приходится во что-то верить, потому что у нас нет достоверной информации. Теперь мы имеем возможность знать все.

Ленсинг Сэйер посмотрел на губернатора.

— Но какое отношение имеет все это к президентской кампании? Можно ли ваши идеи преобразовать в пункты политической программы?

Губернатор отвернулся к окну.

— Ну… мы ведем международные переговоры по контролю за вооружениями. Они тянутся десятилетиями, а оружие расползается по Земле, как чума. Перевести мои наблюдения в плоскость политики… — вновь Флетч подумал, с какой легкостью появляются и исчезают пункты предвыборной программы. — Я думаю, нам пора осознать, на межгосударственном уровне, важность единого информационного пространства и договориться о его использовании. Очевидно, что никто, политическая, религиозная, финансовая группа, не должен контролировать его. Вы только представьте себе, — губернатор улыбнулся Ленсингу Сэйеру. — С помощью электроники опрос населения целой страны, даже референдум, можно провести в считанные секунды. То есть люди практически лишатся времени на обдумывание. Может, следует заключить международное соглашение, что такой референдум должен носить справочный характер, не обязывать правительство действовать в соответствии с принятым решением.

Автомобиль преодолевал последний подъем к больнице.

— Отличная больница. Расположена удобно, связана с городом хорошей дорогой. Так и должно быть.

Ленсинг Сэйер снял очки и протер потный лоб.

— Шустрик отвезет вас в отель, а потом вернется за мной. У меня сегодня запись на телевидении.

— Так в чем суть вашей программы, губернатор? — спросил Ленсинг Сэйер. — Перенести основной упор с бомб на информационные системы?

— Бомбами информацию не донесешь, — ответил губернатор. — Оглушают, знаете ли.

Автомобиль остановился. Губернатор открыл дверцу, чтобы вылезти из кабины. Сэйер наклонился к нему.

— Губернатор! Могу я написать, что такова ваша основная цель. Осознание, на международном уровне, важности единого информационного пространства.

Губернатор Кэкстон Уилер вылез из машины, повернулся к Ленсингу Сэйеру, улыбнулся.

— Должна же президентская кампания иметь какую-то цель.

По пути к главному входу, где его ожидала администрация больницы, Кэкстон Уилер коротко глянул на Флетча, хохотнул.

— Знаете, сэр, а у меня возникло желание стать президентом Соединенных Штатов.

Глава 26

— Ага! — выражение участливости, утешения сползло с лица губернатора, как только он увидел, что в палате нет никого, кроме Ай-эм Флетчера. Дверь за губернатором закрылась. — С чем вы попали в больницу?

— Тревога, — ответил Флетч. — Острая.

— Я уверен, что в самое ближайшее время вы поправитесь и вернетесь домой.

Пока губернатор обходил основные отделения больницы, родильное, общей хирургии, детское (в отделения интенсивной терапии и геронтологическое его не повели), Флетч договорился с администратором, что губернатора пригласят в одну из пустых палат. Предлогом послужило желание губернатора позвонить по телефону.

— Так что вас тревожит? — уже более серьезным тоном спросил губернатор. — Что-то случилось?

— Хэнреган опубликовал статью в «Ньюсбилл», — Флетч достал из внутреннего кармана пиджака первую страницу с заголовком и две другие, с текстом. — Я хочу, чтобы вы посмотрели, как это выглядит на бумаге.

Стоя у окна, губернатор просмотрел статью.

— И что? Кто поверит «Ньюсбилл»? Однажды они написали, что с Дорис у меня второй брак. А первый раз я женился в университете.

— Боюсь, теперь от Хэнрегана просто так не отделаешься. Обратите внимание на третий абзац. Губернатор прочел вслух.

«Помощники Уилера не пожелали даже сказать, что они ничего не знают ни об этих женщинах, ни об убийствах…» — он протянул газету Флетчу. — Как можно что-либо говорить о том, чего не знаешь?

— Плюс ко всему этой ночью в отеле убили женщину. Горничную. Так сказал мне Айра Лейпин. Между прочим, вам известно, что жену Лейпина убили?

— И теперь он убивает других женщин?

— Возможно. Кто-то же это делает.

Губернатор прошелся по палате, вернулся к окну.

— Вы полагаете, кто-то нацелился на меня?

— Вот об этом я как-то не задумывался.

— Так подумайте. Какова конечная цель этих убийств? Поставить мою избирательную кампанию на колени.

— Напряжение, конечно, возрастет…

— Избавиться от меня, поставить перед избирателем большой знак вопроса, другого мотива я не вижу, — губернатор пожал плечами. — А может, дело рук какогото параноика. Вам представляется, что убийца едет вместе с нами?

— Печальное известие, не так ли? Именно поэтому нас сопровождает Фредерика Эрбатнот, криминальный репортер «Ньюсуорлд». Она не так падка на сенсации, как Хэнреган, но теперь ей придется что-то написать.

— Пожалуй, надо попросить Нолтинга подготовить специальные заявления касательно разгула преступности в стране. Теперь-то я могу сказать, что убивают везде, где я появляюсь.

— Губернатор… — Флетч запнулся.

— Да?

— Я все понимаю. Вы должны защищать себя. Избирательную кампанию. Но ваши заявления не приблизят нас к решению главной проблемы.

— А что еще мы может сделать? До праймери два дня.

— Самое лучшее — выяснить, кто убил этих женщин.

— Но как? Мы постоянно в пути, переезжаем с места на место. Сколько людей сопровождает нас? Человек пятьдесят-шестьдесят? Кто пытается подрубить под корень мою избирательную кампанию? И аккурат в тот момент, когда я начал входить во вкус. Кто? Аптон? Невероятно. Грейвз? Он, конечно, известен своими грязными делишками, но на такое не пойдет. Иностранный агент? Этот тип из «Правды»…

— Солов.

— Это его фамилия? Странная личность. Не задал мне ни одного вопроса. Зачем он здесь? Пресса! Вы сказали, что Эндрю Эсти уехал вчера вечером, а женщину убили ночью. Значит, его можно вычеркнуть из списка подозреваемых.

— Он вернулся. Вернее, ему приказали вернуться. Я видел его вчера в лифте. Около полуночи. А почему вы упомянули о нем?

— Он чокнутый. Вы же видели, как он улыбается? Натянут, как струна на теннисной ракетке. Он из тех, кто абсолютно уверен в собственной правоте. А те, кто думают, что абсолютно правы, способны на все, включая убийство. Какой-нибудь маньяк среди добровольцев. Ли Оллен не может проверить каждого. Мы путешествуем слишком быстро, у нас нет необходимых для этого средств. Своей команде я доверяю полностью. Они все проверены досконально. За исключением вас. Но вы появились после убийства в отеле «Харрис». Так что же мне делать? Выйти к избирателям и сказать: «Друзья мои, я — не убийца!» Боюсь, меня не поймут.

— Что-то сказать придется. И пора уже что-то делать. Мне понравилась ваша «Новая реальность», но дело, в том, что людей больше волнуют нераскрытые убийства, сопровождающие предвыборную кампанию.

Губернатор указал на страницы «Ньюсбилл», которые Флетч все еще держал в руке.

— Вы показали эту мерзость Уолшу?

— Когда я позвонил утром, его уже не было в номере.

Губернатор посмотрел на часы.

— Через двадцать минут у меня запись в телестудии. Я упомяну о смерти женщин, скажу, что я в ужасе. Мы должны остановить рост насилия. Каждый из нас может оказаться следующей жертвой. Вечером большой митинг в Мелвилле. Потом я должен лететь в Нью-Йорк для участия в программе «Вопросы и ответы». Она пойдет завтра утром в прямом эфире. И все твердят, что завтра же утром я должен заглянуть в церковь, поскольку в Уинслоу обвинил христианство в беспомощности.

Какое-то мгновение мужчины молчали. Главная-то проблема так и оставалась нерешенной.

— Черт, — пробурчал губернатор, — опять пошел снег.

— Теперь-то вы пригласите агентов ФБР? — спросил Флетч.

— Нет, — покачал головой губернатор. — И ваша задача, Флетчер, позаботиться о том, чтобы эти убийства не отразились на мне. На избирательной кампании. Это все, что от вас требуется. Кто бы не убивал женщин, по любой причине, к борьбе за пост президента это не должно иметь никакого отношения. Первичные выборы в этом штате через два дня. Найти убийцу за это время невозможно. И я не могу допустить, чтобы люди шли на избирательные участки, думая о том, что убийства женщин напрямую связаны с моей предвыборной кампанией. Это ясно?

— Да, сэр.

— Тогда нам пора.

Флетч распахнул перед губернатором дверь.

— Вы знаете, что президент в два часа дня проводит пресс-конференцию?

— Да.

— Пресс-конференция в субботу. На него это непохоже.

— Я думаю, он будет хвалить христианство и демократию и выльет на меня ушат помоев, — выходя из палаты, предположил губернатор.

Глава 27

— А вот и я, — возвестила Фредди Эрбатнот, возникнув рядом с Флетчем.

Оккупировав телефонную будку в вестибюле отеля, Флетч пытался найти Уолша Уилера. Номер последнего не отвечал. Барри Хайнс не знал, где Уолш. Вроде бы тот собирался на встречу с Ассоциацией молодых профессионалов Фармингдейла. Ли Оллен Парк полагал, что Уолш на агротехнической выставке в пятидесяти милях от Фармингдейла (Флетч выяснил, что Уолш позавтракал с молодыми профессионалами, а потом посетил выставку).

— Вы ищете меня, не так ли? — спросила Фредди.

— Как всегда, — Флетч повесил трубку. — Вы уже собрали вещи?

— Я никогда их не разбираю.

— Я тоже. Но мне надо подняться наверх и покидать в чемодан то, что я достал из него вечером. Пойдете со мной?

— Сэр! В ваш номер?

— Да.

— Разумеется, пойду.

Джуди Надич вылетела из лифта.

— Эй! — позвал ее Флетч.

Она обернулась, по ее щекам катились слезы.

— Что случилось? — спросил Флетч.

— Эта сука! — всхлипнула Джуди.

— Кто?

— Ваша мисс Салливан! — она шагнула к Флетчу. — И ваша Дорис Уилер!

— Что они сделали?

— Ничего. Вышвырнули меня. Обозвали белкой.

Флетч не смог одержать улыбки.

— Предложили мне написать о выставке цветов! — вновь слезы. — А до нее еще больше месяца!

— Так проучите их.

Джуди постаралась взять себя в руки.

— Как?

— Естественно, на газетной полосе, — Флетч осознал правоту Джеймса: миссис Дорис Уилер, жене кандидата в президенты, следовало дать урок светских манер. Его даже бросило в жар.

— Мне не о чем писать! — взвизгнула Джуди. — Я даже не видела, как выглядит внутри ее номер.

— Понятно, — вздохнул Флетч.

— А я так надеялась на эту статью, — и Джуди, опустив голову, двинулась к выходу, писать о цветочных выставках, склеенных чашках, пожертвованиях, необходимых на поддержание в чистоте статуй в парках.

— Бедные провинциальные репортеры, — покачала головой Фредди. — Когда-то я была такой же.

Флетч нажал кнопку вызова.

— Где?

— В Большом Нью-Йорке.

— Большой Нью-Йорк — не провинция. Пусть он и большой.

— В президентских кампаниях провинциальных журналисток соблазняют бокалом легкого вина и награждают поцелуем в щечку, — двери кабины раскрылись, Фредди вошла в лифт.

— Вот как, значит, вы живете, — Фредди огляделась. — Ваш чемодан темно-коричневый. А мой — светло-синий.

— Да. В этом разница между мальчиками и девочками, — он прошел в ванную, чтобы взять бритвенные принадлежности. — Что вам известно о женщине, убитой этой ночью?

— Мэри Кантор, тридцати четырех лет, вдова, трое детей. Ее муж служил в морской авиации, штурман. Погиб три года назад в авиакатастрофе.

Флетч попытался было представить себе трех сирот, но отогнал это видение.

— А женщину в Чикаго опознали? Ту, что нашли задушенной в чулане?

— Жена акушера. Член Лиги женщин-избирателей. Очень уважаемая дама. Возможно, удостоверение личности или автомобильные права были в сумочке, а ее кто-то утащил.

Флетч вернулся в спальню. Фредди уже улеглась на разобранную постель.

— Не понимаю, что связывает этих женщин. Светская дама из Чикаго, Элис Элизабет Шилдз, одинокая поклонница книг, и, наконец, горничная, вдова летчика, мать троих детей.

— У них есть одна общая черта.

— Какая?

— Все они — женщины.

— Горничную изнасиловали?

— Я еще не говорила с коронером. Но сотрудница лаборатории уверена, что женщину не изнасиловали. Но в том, что убийства совершены насильником, сомнений нет.

Флетч сворачивал грязные рубашки. Они так быстро меняли мотели, что он не успевал отдать их в прачечную.

— Что ты имеешь в виду?

— Изнасилование — это не просто удовлетворение сексуальной потребности. Главное здесь — возвыситься над женщиной, унизить ее, втоптать в грязь. А секс — это вторично.

— Это я понимаю, — кивнул Флетч. — Но без фактического изнасилования нельзя утверждать, что убийца — мужчина. Вполне возможно, что их отправила на тот свет сильная женщина.

— Да, да, — отозвалась с кровати Фредди. — Фенелла Бейкер. Сорвала с себя блузку и обратилась в мускулистую амазонку.

— Как убили последнюю жертву?

— По мнению полиции, задушили мягким шнуром. Вроде пояса от банного халата.

— Меня тревожит отсутствие сексуального контакта, — Флетч достал из стенного шкафа пиджак, быстро сложил его и сунул в чемодан. — Сильная женщина…

— Кошмар, — Фредди поднялась, достала из чемодана пиджак, сложила его, как полагается. — В таких поездках одежду надо беречь.

— Я никогда не ношу этот пиджак.

— Так почему вы возите его с собой?

— Этот пиджак я вожу, — Флетч указал пиджак, что лежал на кровати. — А этот ношу, — имелся в виду тот, что был у него на плечах.

Фредди кончиками пальцев побросала разложенную на кровати одежду в чемодан.

— Флетч, да у вас тут одно грязное белье.

— Я знаю.

— Надо же как-то выходить из положения.

— Где? Когда?

— Или мы выгоним вас из автобуса прессы. У нас и так хватает вонючек. Вы обратили внимание, что никто не сидит рядом с Хэнреганом?

— Я заметил, что он всегда разваливается на два сидения.

— От него плохо пахнет.

Фредди переложила футляр с бритвенными принадлежностями, чтобы закрыть чемодан.

— Оставьте в покое мое грязное белье!

Фредди опустила крышку и посмотрела на нее.

— Может же между мужчиной и женщиной все быть по-хорошему. Или нет?

Флетч наблюдал за ней, не вставая с кресла.

— Как будто вы не знаете, что может, Фредди?

— Я, что этот чемодан, Флетчер. Постоянно. Все, что не влазит, сразу выкидываю.

— Но почему? Почему вы должны так жить?

Фредди провела рукой по крышке чемодана.

— Почему я Фредерика Эрбатнот? Потому что у меня был шанс стать ею. И я его не упустила. У кого-то есть шанс стать любовницей, женой, матерью, — она опустилась в другое кресло. — Что бы делал мир без моих блестящих репортажей?

— Хотите, чтобы я заказал кофе?

— Мы его не дождемся…

Также неторопливо Шустрик отвез губернатора и Флетча на студию. В записанном на пленку интервью кандидат сделал упор на разгул преступности, особо подчеркнув немотивированность многих убийств. Он даже упомянул убитую ночью горничную. Интервью с кандидатом намеревались показать в дневном выпуске новостей…

— Вы видели утреннюю парашу Хэнрегана?

— Конечно.

— Теперь и вы должны что-то написать.

— Уже написала. Обошлась с вами по справедливости. Убийства имели место в тех городах, где находилась команда кандидата, но никакой связи с предвыборной кампанией не выявлено. Полиция даже не уверена, что все убийства — дело рук одного человека.

— То есть вы намекаете, что происшедшее может оказаться не более, чем совпадением.

— Да.

— Вы в это верите?

Фредди пожала плечами.

— Если б верила, то не сидела бы здесь. Мне пришлось отметить, как и Хэнрегану, что кандидат не пожелал отвечать на вопросы, касающиеся этих убийств.

— Это правда. Ему нечего сказать.

— Правда… — Фредди потянулась, откинула голову на спинку кресла. — Флетч, а что говорит Уилер по этому поводу?

— Убийства эти для него что мухи над тарелкой каши. Он только и делает, что отгоняет их. Он ведет предвыборную кампанию. И не хочет, чтобы она превратилась в полицейское расследование.

— Действительно, в этом случае его шансы упадут до нуля.

— Он говорит о использовании технических достижений для сбора и распространения информации, производства продуктов, вообще об улучшении благосостояния народов всей планеты, а ему подбрасывают трупы.

— Кто?

— Может, вы мне и скажете?

— А нет ли другой причины, по которой, он избегает наших вопросов? И расследования убийств?

— Разве крах избирательной кампании недостаточно уважительная причина?

— Да нет, достаточно.

— Вы намекаете, что его останавливает нечистая совесть?

— Салли Шилдз нашли на тротуаре под его окнами на седьмом этаже. И Хэнреган, в отличие от меня, написал, что Дорис и Кэкстон Уилер занимали отдельные «люксы». Дорис — богатая сучка. Мне рассказывали, как она третирует людей. Так с чего ему ее любить?

— Вы думаете, что кандидат пользуется услугами других женщин?

— Кто знает?

— Мне кажется, он не стал бы выкидывать их из окна своего номера.

— Ситуация могла выйти из-под контроля, — промурлыкала Фредди.

— Есть одна идея… — Флетч помялся.

— Выложите ее мне. Полагаю, я смогу оценить, далека ли она от истины.

— Тот, кто это делает, подкладывает мину под избирательную кампанию Кэкстона Уилера. Уничтожает его, как кандидата в президенты.

— И чья это идея?

Вновь Флетч замялся.

— Кэкстона Уилера.

— Я так и думала. Даже в разговоре с вами он старается отвести от себя всякие подозрения. Был он в своем номере, когда Элис Элизабет Шилдз приземлилась на тротуар, или нет?

Флетч заерзал в кресле.

— С временным раскладом не все чисто. Он говорит, что, выйдя из машины, не заметил ни толпы на тротуаре, ни людей, спешащих на улицу из бара, а вот поднявшись в свой номер, услышал полицейские сирены и увидел мигание маячков.

— Такого быть не может.

Флетч промолчал.

— И кто, по мнению Уилера, мог убить этих женщин?

— Он упомянул Эндрю Эсти.

— Эсти? — Фредди рассмеялась. — Не думаю, что его религия разрешает убивать.

— Он сопровождал команду кандидата три недели. Вчера уехал, вечером вернулся, и тут же новое убийство. Я столкнулся с ним в лифте поздним вечером. Раздраженным, злым…

— Эсти не допустит, чтобы его изобличали как убийцу, — улыбнулась Фредди. — Верховный суд может запретить молитвы в тюрьме.

— Билл Дикманн, — назвал Флетч второго подозреваемого.

— Как я понимаю, Билл серьезно болен.

— Вчера вечером я нашел его в коридоре на пятом этаже. Его прихватило в очередной раз. Когда я подошел к нему, он опирался о стену. Меня он не узнал. Вообще не соображал, где находится, что делает. А потом потерял сознание. Я отнес его в номер на девятый этаж. Когда он очнулся, то не мог понять, каким образом оказался на собственной кровати.

— А что он делал на пятом этаже?

— Кто знает? Но утром я вспомнил, что стоял между основным и служебным лифтами. Горничную нашли в служебном лифте, так?

Фредди погрустнела.

— Бедный Билл. У него пятеро детей, — и тут она рессмеялась. — Ты заметил, как изменилось лицо Филби, когда тот понял, что пропустил новую речь кандидата? Словно доктор сказал ему, что придется вырезать весь желудок.

— Такое трудно переварить.

— А Джо Холл невероятно вспыльчив, — добавила Фредди. — Я видела, как однажды он вышел из себя. На процессе в Нэшвилле. Судебный клерк отказался пропустить его в зал заседаний. Усомнился в подлинности его документов. Джо обезумел. Набросился на клерка с кулаками.

— И не говори мне, что Солов — типичный русский. Если он ночи напролет смотрит порнографические фильмы, можно представить себе, что у него творится в голове. Возможно, что для него забить женщину до смерти — достойное завершение телесеанса.

— Бедные русские, — вздохнула Фредди. — Где еще им посмотреть «клубничку».

— Я думаю, он достойный кандидат в убийцы. И вполне укладывается в рамки версии Уилера насчет того, что кто-то пытается сорвать его предвыборную кампанию.

— А чем занимается Уилер во время своих отлучек? — неожиданно спросила Фредди.

— Вы упорно переводите разговор на Уилера.

— А вы с тем же упорством уходите от Уилера. И его команды. Продолжаете напирать на журналистов. Неужели вы так легко забыли собственное прошлое?

— Я стараюсь говорить с вами откровенно. Я доверяю вам.

— Особенно теперь, когда вы знаете, что я — Фредди Эрбатнот.

— Да. Когда мы оба сошлись на том, что вы — Фредерика Эрбатнот.

— В команде губернатора тоже полно чокнутых. К примеру, доктор Том. Мне кажется, он получил свой диплом у самого Сатаны.

— У него есть недостатки, — признал Флетч.

— А Ли Оллен Парк не пропустит ни одной юбки. Я с такими сталкивалась. И шофер губернатора…

— Шустрик Грасселли.

— У него тело гориллы, а мозг — тритона. Барри Хайнс…

— Я вижу, что у нас не команда, а сумасшедший дом.

— Флетч, дорогой, вот вы кажетесь мне вполне нормальным.

Флетч взглянул на часы. Без двадцати двенадцать.

— Не опоздать бы к автобусу, — он подошел к кровати, защелкнул замки чемодана. — В час митинг в торговом центре. А вечером большой митинг в Мелвилле.

Фредди осталась в кресле.

— Так где скрывается губернатор во время своих отлучек?

— Шустрик рассказал мне, что он едет в безымянный коттедж у безымянного озера и отсыпается там.

— Отсыпается?

— Несколько суток спит, а в промежутках читает.

— Занятно.

— Не стану утверждать, что я ему поверил.

Фредди поднялась.

— Флетч, пусть этот разговор останется между нами.

— Другого и быть не может.

Фредди направилась к двери.

— Возможно, мы чего-то не заметили, не увидели, не услышали. Вы понимаете… Есть же у нас мисс Салливан, которая так жестоко обошлась с этой журналисткой из местной газеты. Она очень злобная женщина.

Флетч опустил чемодан на пол.

— Я хочу попросить вас еще об одном, Фредди.

— Не обещаю, что выполню вашу просьбу.

— Будьте настороже ради собственного блага. Кто-то убивает женщин. Вы — женщина.

— Я вам еще этого не доказала.

— Я видел, как вы складывали мой пиджак.

— О.

— Хотите снова поцеловать меня в нос?

— Вы меня эксплуатируете, — Фредди поцеловала его в губы.

Тут же Флетчу пришлось оторваться от нее, чтобы ответить на телефонный звонок.

— Завтра вас ждет то же самое, — заявил хриплый пропитый мужской голос.

— Могу я узнать, с кем говорю?

— С лучшим репортером «Ньюсбилл», мерзавец ты этакий.

— А, Хэнреган. А я-то думал, что вы уже летите в Нью-Йорк, получать Пулицеровскую премию.

— Завтра вас ждет много интересного. Особенно для тех, кто отказывается говорить со мной насчет убийств. Я собираюсь опубликовать вопросы, на которые мне не дали ответа. Где, например, был Кэкстон Уилер, когда Элис Элизабет Шилдз вышвырнули через окно его спальни? Где она провела четыре предыдущих ночи? Почему Барри Хайнса выгнали из университета штата Айдахо? Расстрелял ли Уолш Уилер группу подростков, когда служил в армии?

— Не расстреливал.

— Вопросы — пустяк, сынок. Главное — ответы или их отсутствие.

— Барри Хайнса выгнали из университета, потому что он не смог осилить химию. Такое случается со многими.

— Кому какое дело. Вы же ухватили суть?

— Вы делаете успехи, Хэнреган. Если я-таки устрою вам интервью, вы опубликуете ответы? Или опять что-нибудь выдумаете?….

— Тебе придется рискнуть, парень. Если я не смогу опубликовать то, что напоминает ответы, придется ограничиться вопросами.

— Я все понял. Счастливо, Майкл.

Флетч тут же перезвонил Барри Хайнсу и попросил найти Уолша и передать тому, что он должен выкроить время для встречи с Майклом Джи. Хэнреганом и Фредерикой Эрбатнот.

Глава 28

Флетч открыл заднюю дверцу арендованного черного седана.

— Уолш сказал, что следует поехать с вами в торговый центр.

Дорис Уилер дружески кивнула ему.

— Отлично.

Он нашел Уолша, без пальто и галстука, на тротуаре у отеля. Ледяным тоном, цедя слова, Уолш сообщил, что согласен встретиться с Фредерикой Эрбатнот и Майклом Джи. Хэнреганом, если Флетч полагает, что это необходимо.

— Мне сесть впереди? — женщины, Дорис Уилер и мисс Салливан, занимали практически все заднее сидение. Шофера автомобиля Флетч видел впервые.

— Нет, нет, — возразила Дорис Уилер. — Места вам хватит. Зайдите с другой стороны.

Флетч обошел машину, открыл дверцу, сел, потеснив высокую, коротко стриженную, с большим носом, мисс Салливан. В итоге она оказалась посередине, и ей пришлось поставить ноги на возвышение, под которым проходила труба глушителя. В таком нелепом положении она напоминала большую собаку, посаженную в маленькую конуру.

— Мы не знакомы, — обратился к ней Флетч. — Ай-эм Флетчер.

Мисс Салливан холодно кивнула.

— Салли.

Атобус с командой кандидата отвалил от тротуара. За ним последовал автобус прессы. Тронулись с места легковушки добровольцев и микроавтобусы телекомпаний, формируя караван.

— Пристраивайтесь за вторым автобусом, — скомандовала водителю Дорис Уилер.

У выезда на улицу образовалась пробка. Швейцар отеля пытался остановить проезжающие машины, чтобы освободить путь каравану, но водители Фармингдейла не прониклись почтением к его золотисто-зеленой униформе, а потому улицу огласили автомобильные гудки: местные избиратели желали без промедления ехать по своим делам.

Зеленый «мустанг» добровольца и синий пикап вклинились между арендованным черным седаном и вторым автобусом. На заднем бампере пикапа наклейка с надписью: «ПОГУДИ ЗА АПТОНА».

Водитель нажал на клаксон.

— Перестаньте, — осадила его Дорис Уилер.

— Я слышал, утром вы не поладили с местной журналисткой, — Флетч повернулся к мисс Салливан.

— Корова, — фыркнула та.

— Она нагрубила вам или что?

— Тупица.

— Я же велела вам пристроиться за вторым автобусом, — обратилась Дорис к водителю.

Автобусы и автомобили остановились на красный свет. Водитель посмотрел на Дорис Уилер в зеркало за днего обзора, не пытаясь обогнать зеленый «мустанг» и синий пикап. Да и стояли машины бампер к бамперу.

— Чем она вас оскорбила? — спросил Флетч.

— Все интервью с миссис Уилер планирую я.

— Ей не требовалось интервью. Она лишь хотела побыть рядом, понаблюдать, послушать.

— В это утро у нас не было времени для таких, как она. И в дальнейшем не навязывайте нам своих протеже, Флетчер. Не лезьте не в свои дела.

— Мои «дела», как вы изволили выразиться, избирательная кампания в целом. И грести мы должны в одну сторону.

— Тихо, тихо, — Дорис Уилер похлопала Салли по коленке. — Мистер Флетчер работает на нас. И мы рассчитываем на его помощь. Вы же приложите все силы, чтобы помочь нам, не так ли мистер Флетчер?

Даже в этих, вроде бы вежливых фразах, чувствовались командные нотки.

Зажегся зеленый свет, и караван двинулся дальше.

— Обгоните эти две машины, — взялась за старое Дорис Уилер.

— Автобусы никуда от нас не денутся, мадам.

— Я сказала, обгоните их!

Вновь водитель глянул в зеркало заднего обзора. На главной улице Фармингдейла черный седан вывалился из каравана на полосу встречного движения. Приближающийся желтый «кадиллак» взвизгнул тормозами. Сзади в него врезалась «хонда». Черный седан вернулся в свой ряд уже впереди пикапа, но за зеленым «мустангом».

— Сумасшедший, — бросила Дорис Уилер. — Обгоните и эту машину.

— При первой возможности, — пообещал водитель.

— Оставьте эти разговоры, — отрезала Дорис Уилер. — Делайте, что вам говорят!

Они миновали центр Фармингдейла, и встречных машин заметно поубавилось. Водитель вновь выехал на полосу встречного движения, обошел «мустанг» и вклинился между ним и автобусом прессы.

— Местных журналистов надо гладить по шерстке, продолжил Флетч. — Сегодня Джуди Надич пишет для «Фармингдейл вьюз». А через три года может стать обозревателем «Вашингтон пост».

— Через три года она будет стирать ползунки и готовить обед своему толстому мужу, — возразила Салли.

— Не пойму, о чем вы говорите, — вмешалась Дорис Уилер.

— О глупой корове, что заявилась к нам этим утром.

— Какой именно?

— Той, что улыбалась. Она думала, что разрешение Флетчера откроет ей все двери. Показала мне какой-то листок с нацарапанными на нем словами, — Салли фыркнула. — Думала, что эти слова что-то да значат.

— Вы послали ее к нам, Флетчер?

— Она могла стать вам другом на всю жизнь. Для молодой журналистки не часто выпадает шанс написать статью о жене кандидата в президенты. Эта статья могла бы послужить трамплином для ее карьеры.

— Ранее вы участвовали в избирательных кампаниях, Флетчер? — спросила Дорис Уилер.

— Нет, мадам.

— До сих пор не могу понять, почему Кэкстон взял вас.

— Чтобы делать ошибки, мадам, — без запинки ответил Флетчер. — Чтобы придать кампании ауру юности и любительства, — Дорис злобно глянула на него. Чтобы меня могли обвинить во всех недоработках и уволить до первичных выборов в Пенсильвании и Калифорнии. Чтобы я согрел место для Грэхема Кидуэлла, теперь и Салли смотрела на него, как на котенка, перевернувшего блюдечко с молоком. — Чтобы отправить меня домой на автобусе.

Они выехали на автостраду. Вновь повалил снег.

— И с чего это Уолш решил обратиться к вам, — добавила Дорис Уилер.

— Я знаю, как управляться с ксероксом.

— Мне известно, что в армии вы оказали моему сыну важную услугу, — Дорис поправила пальто. — Но, откровенно говоря, не могу взять в толк, зачем вы понадобились ему сейчас.

Водитель ехал так близко от автобуса прессы, что стекло постоянно обдавало грязью и песком, вылетавшими из-под задних колес. Дворники работали с максимальной скоростью. Всю машину, даже заднее стекло, забросало грязью.

— Сумасшедший! — заорала на водителя Дорис. — Сбросьте скорость! Отстаньте от автобуса!

— Не хочу, чтобы кто-то вклинился между нами, — ответил водитель.

— Сумасшедший! И где только Барри нашел такого водителя.

— В свободное время, когда я не вожу идиотов, я — пожарник, — пояснил водитель.

Глаза Дорис вылезли из орбит.

— Что ж, считайте, что вас выгнали с обеих работ.

Салли достала из сумочки ручку и блокнот, сделала пометку.

В зеркало заднего обзора водитель посмотрел на Флетча.

— Что ж, — Дорис откинулась на спинку сидения, давайте подумаем, чем же вы можете нам помочь.

Флетч постарался показать, что он весь внимание. Еще со школы он знал, что учителям и лекторам это всегда по нутру.

— Мой муж, Флетчер, легко поддается чужому влиянию. Он умный, энергичный, кто с этим спорит. Но постоянно интересуется мнением окружающих. Видите ли, он всегда сомневается в собственных суждениях.

— Слушает, что говорят советники? — предположил Флетч.

— Он слушает всех. И особое впечатление производит на него последняя услышанная идея.

— Чего бы она не касалась, — ввернула Салли.

— Такой он впечатлительный? — изобразил удивление Флетч.

— Я знаю его больше тридцати лет.

— С той поры, как умерла Барбара?

Дорис уставилась на него, словно он громко пукнул.

— Какая Барбара?

— Неважно.

— Я понимаю, вам льстит внимание губернатора, его интерес к вашим мыслям.

— Конечно.

— И эту ерунду, я про «Новую реальность», он почерпнул от вас.

— Не совсем.

— Молодежь считает особым долгом дискредитировать устои вашего общества.

— А что в этом плохого?

— Политически, это самоубийство. Как я и сказала вчера вечером. Разрушить их невозможно. И это единственная реальность.

Водитель сбавил скорость и разрыв с автобусами увеличился. Добровольцы не решались обогнать машину, в которой ехала Дорис Уилер.

— Беда Кэкстона в том, что он не всегда представляет себе последствия того или иного шага. И зачастую не знает, к чему приведут его высказывания. Утром я долго беседовала об этом с Эндрю Эсти.

— Правда?

Салли кивнула.

— Рассказала ему о моем дедушке, проповеднике из Небраски… — Дорис Уилер повторила рассказ о дедушке и Флетчу. Именно его сын, отец Дорис, нашел месторождение нефти.

Флетч перестал слушать. Этому он тоже научился еще в школе.

Микроавтобус «Эн-би-си ти-ви ньюс»[142] вывалился из каравана и начал обгонять машину Дорис Уилер.

— Прибавь газу! — крикнула она водителю. — Мы отстаем от автобусов.

Черный седан помчался наперегонки с микроавтобусом «Эн-би-си».

— Как хорошо, — вздохнул Флетч. — Всегда мечтал сняться в «Бен Гуре»[143].

— Сумасшедший, — отреагировала Дорис Уилер. Микроавтобус «Си-би-эс» держался следом за микроавтобусом «Эн-би-си». Микроавтобус «Эй-би-си» начал обходить машину Дорис Уилер справа. Теперь седан забрасывали грязью с двух сторон.

— В разговоре с Кэкстоном нужно проявлять осмотрительность, — подвела итог Дорис. — Ваша работа — оберегать его, даже от себя самого. Избирательная кампания — не прогулка по летнему саду.

Разрыв с автобусами увеличивался и увеличивался.

— А что вы думаете об этих убийствах? — спросил Флетч.

— Вы имеете в виду женщин? — спросила Дорис Уилер.

— Вы, стало быть, в курсе.

— Естественно.

— Есть какие-либо предположения на этот счет?

Поворот к торговому центру начинался на вершине небольшого холма. Так как двигался караван с приличной скоростью, при прохождении поворота могли возникнуть сложности. Так, собственно, оно и произошло. Зеленый «мустанг» просто проскочил мимо и теперь ему предстояло преодолеть немало миль до ближайшей дорожной развязки.

— Нет, предположений у нас нет, — ответила Дорис. — И не наше это дело. Убийствами должна заниматься полиция.

Автобусы уже замерли на автостоянке торгового центра. Собравшаяся толпа, две или три тысячи человек, топтались в мокром снегу, ожидая появления кандидата.

— А почему нас не сопровождает полиция?

— Чего только не хватает избирательной кампании, так это полицейского расследования, — ответила Салли.

— Вы не верите в закон и порядок?

Салли наградила его презрительным взглядом. Водитель остановил машину на приличном расстоянии от автобусов. Посреди самой большой лужи. И замер. Похоже, он не собирался открывать дверцы своим пассажирам.

Дорис открыла дверцу сама.

— Какая грязная машина.

— Не волнуйтесь, — пробормотал водитель. — Больше вы ее не увидите.

— Я же сказала, что подам на вас жалобу, — Дорис Уилер вылезла из кабины.

— Вы можете быть женой президента Соединенных Штатов, — прокричал вслед водитель, — но в Фармингдейле вы — старая карга!

Салли последовала за Дорис Уилер. Флетч вышел с другой стороны.

— И за вашего мужа я голосовать не буду! — не унимался водитель. — Нечего ему делать в Белом Доме, если его жена — такая сука.

Седан рванул с места, окатив их грязью.

— Мой Бог! — Дорис Уилер посмотрела на заляпаную юбку. На внушительных размеров лужу, в центре которой они стояли. На удаляющуюся машину. — Мы же взяли машину на целый день. Он не может бросить нас здесь.

Флетч наблюдал, как арендованный седан повернул к автостраде.

— Как видите, может. Что он, собственно, и сделал.

Глава 29

— Добрый день, — поздоровался президент Соединенных Штатов. — Я хочу сделать короткое заявление.

— Короткое, как же, — обратился к телевизору Фил Нолтинг. — Стоило ради этого собирать журналистов в субботу. Спортивным болельщикам это не понравится.

Барри Хайнс повернулся к Флетчу.

— Вам звонил некий Олстон Чамберс. Сказал, что его телефонный номер у вас есть. Дважды звонил Рондолл Джеймс. Вот с этого номера, — и Барри протянул Флетчу полоску бумаги.

— О Джеймсе лучше забыть, — пробормотал Уолш.

Автобус стоял на площадке отдыха. Даже водитель поднялся со своего места, чтобы посмотреть пресс-конференцию президента.

— Готов поспорить, он хочет дать наказ на завтрашнюю воскресную проповедь, — вставил Пол Добсон. — Вперед с Богом и страной.

Кандидат, с царапиной на щеке, сидел на скамье у боковой стены салона и молча смотрел на экран.

Митинг в торговом центре не удался. Губернатор с микрофоном в руке забрался на крышу «форда» одного из добровольцев. Всякий раз, когда он пытался что-то сказать, из динамиков доносились какие-то завывания. Барри Хайнсу и водителю автобуса так и не удалось устранить неполадки. Тогда губернатор попытался говорить без микрофона. Но ветер, шум машин, въезжающих и выезжающих с автостоянки, рев пролетающих над торговым центром самолетов скомкали впечатление.

Дорис Уилер проигнорировала собравшихся поклонников кандидата и прямиком прошествовала в автобус, в грязной юбке и мокрых туфлях. Салли не отставала от нее ни на шаг, словно собачка на коротком поводке.

— Пожалуйста, больше не сажай меня в одну машину с твоей матерью, — попросил Уолша Флетч.

— Понятно, — кивнул Уолш. — Ох уж эта Салли, — его адамово яблоко ходило вверх-вниз. — Суровая дама.

— Шофер уехал, высадив их посреди лужи.

Уолш оглядел автостоянку.

— Ничего. Кто-нибудь из добровольцев отвезет их в дом престарелых. Может, оно и к лучшему. Меньше проблем.

Губернатор слез с мокрой крыши «форда» и сунул микрофон Ли Оллену Парку. Тот передал его добровольцу, последний — Барри Хайнсу.

Затем Кэкстон Уилер двинулся в толпу. Ему пожимали руки, толкали, чуть не сбили с ног. Маленькую девочку, сидящую на плечах отца, вырвало. Часть блевотины попала на волосы губернатора. Женщина зрелых лет попыталась его поцеловать, но дело кончилось тем, что она ногтем разодрала ему щеку. Неожиданно в толпе началась драка. Флетч видел, как трое мужчин сшибли четвертого, в кожаной куртке, на землю, щедро награждая пинками. Еще двое мужчин, постарше возрастом, начали их разнимать. Уолш метнулся к отцу, схватил за плечи, развернул и буквально затолкал обратно в автобус.

Со стоянки у торгового центра они отъехали раньше намеченного.

Когда автобус трогался с места, мужчина в кожаной куртке уже поднялся, с разбитым в кровь лицом, и прокричал им вслед что-то неразборчивое.

В автобусе Шустрик промыл царапину, продезинфицировал ее перекисью водорода. Губернатор широко улыбался.

— Не так-то просто завоевывать сердца и души избирателей. Можно найти работенку и полегче.

— Извините, — промямлил Барри Хайнс.

— Это все чертова погода, — успокоил его Уолш. Около двух часов автобусы и следовавшие за ними автомобили свернули на площадку отдыха, чтобы посмотреть выступление президента.

В салоне все молчали, пока президент зачитывал свое заявление.

— Технические достижения, имеющиеся в нашем распоряжении, особенно в области информации, пока не используются на благо народов планеты. Несомненно, что все нации только выиграют от более полного применения этих достижений в сфере образования и здравоохранения, при обмене научными данными и культурными программами, для контроля состояния окружающей среды. Поэтому сегодня я объявляю о создании специального совета Белого Дома, в состав которого войдут видные представители науки и культуры, с тем, чтобы они подготовили доклад о путях более эффективного использования научных достижений в области информации, дабы сделать еще один шаг на пути к миру и всеобщему процветанию, — президент оторвался от бумажки и оглядел собравшихся журналистов. — А теперь ваши вопросы, господа.

— Сукин сын, украл твою идею, — прокомментировал заявление президента Уолш.

Кандидат молча смотрел на экран.

Большинство вопросов касалось Центральной Америки, экономики. Среднего Востока, отношений с Россией. На вопрос о возможных дебатах с кем-либо из претендентов на его пост, президент ответил: «Пока еще рано даже думать об этом».

С окончанием пресс-конференции Барри Хайнс выключил телевизор.

— Сукин сын, украл твою идею, — громко повторил Уолш.

— Это точно, — губернатор оглядел свою команду и хохотнул. — Зато благодаря этому сукиному сыну на меня не будет дуться жена.

Глава 30

— Как дела, господин прокурор? — поднявшись в номер отеля «Первый» в Мелвилле, Флетч улегся на кровать и позвонил Олстону Чамберсу. — У меня одна минута, не более. Должен встретиться в баре с Уолшем и двумя журналистами на предмет смерти и смерти. И смерти.

— Как ты, Флетч?

— Кручусь, как белка в колесе.

Часы показывали пять вечера. В восемь начинался митинг на крытом стадионе Мелвилла…

С трех до четырех Флетч просидел в радиостудии города Маккензи, организовавшей «горячую» линию, по которой кандидат отвечал на вопросы радиослушателей. Большинство вопросов касались мер социальной защиты малоимущих, дотаций фермерам, расширения дорожного строительства. Некоторые обращались с личными проблемами.

«Моя жена сейчас работает, денег не хватает, знаете ли, даже на еду. Это означает, что мои дети приходят после школы в пустой дом, мы просим соседку присмотреть за ними, но у нее артрит, она еле ходит, мы не знаем, что делают дети в наше отсутствие. Почему жизнь теперь не такая, как раньше? Когда я был маленьким, моя мама всегда была дома…»

Не раз упоминалась поднимающаяся волна преступности, что дало возможность кандидату упомянуть о горничной, убитой в отеле, где он провел ночь. Ровно час губернатор старался честно ответить на все вопросы, чего бы они не касались.

Затем малой скоростью Шустрик доставил их из Меккензи в Мелвилл. Губернатор читал на заднем сидении. На переднем Флетч смотрел на приближающиеся, а затем проплывающие мимо знаки ограничения скорости (55 миль в час). Стрелка спидометра при этом дрожала у цифры «30».

В отеле Флетчу передали кипу записок. Журналисты, освещающие кампанию, хотели встретиться с ним. (Ленсинг Сэйер, Фенелла Бейкер, Стелла Кирчнер). Просили позвонить журналисты со всех концов страны (плюс один из Мехико и один из лондонской «Таймс»), Рондолл Джеймс из Айовы звонил трижды.

Флетч отзвонился лишь Олстону Чамберсу.

— Хотел сказать тебе, что нашел ответ на вопрос, который задавал вчера вечером.

— Какой вопрос?

— Насчет неожиданного отъезда Уолша с военной базы. После того, как мы три дня просидели на деревьях.

— А что тебя удивило? Он устал. Наелся войной досыта. Его папашка подергал за какие нужно веревочки. Я бы сам смотался оттуда при первой возможности. Да и другие тоже.

— Тут дело другое. Уолш обхамил старшего офицера.

— Подумаешь, событие.

— Я переговорил с капитаном Уолтерсом. Между прочим, у него оптовый книжный магазин в Денвере.

— Приятный человек. Всегда приносил нам книги. В любой ситуации сохранял хладнокровие.

— А вот Уолшу в какой-то момент оно изменило. Он последними словами изругал майора Лесли Хант.

— Не знал, что ее фамилия начинается с буквы «X»[144].

— Тем не менее. Ты ее помнишь.

— Мерзкая тварь. Презирала солдат за то, что они — мужчины.

— Помнишь ее любимого конька?

— Конечно. Палатка-столовая должна располагаться в центре лагеря. Таково требование устава. А снайперов побоку. То-то они пользовались нашей глупостью.

— Двух парней из роты Кей подстрелили, когда они шли на завтрак. Одного в ногу, другого в спину.

— Вот этого я не помню.

— Уолтерс говорит, что с этого все и началось. Уолш накричал на майора на заседании штаба.

— И за это Уолша услали в Штаты? Следовало наградить увольнительной.

— Не за это. Потом он угрожал ей.

— Отлично.

— Замахнулся прикладом карабина. Произошло все при свидетелях. Если бы не отец, говорит Уолтере, Уолш загремел бы под трибунал.

— Черт, Уолш пережил три или четыре жутких дня. А эта баба-майор круглая дура. Сама-то никогда не была на передовой, а потому хотела, чтобы мы показывали чудеса героизма на пути в столовую.

— Именно так. Я подумал, что тебе это небезынтересно.

— Значит, Уолш спустил на нее всех собак. Молодец.

— Уолтерс помнит тебя. Просил рассказать, как ты поживаешь. Я сказал, что ничего не знаю.

— Уолш парень не промах. Напугал до смерти эту сучку и быстренько смотался домой. У его мамочки не может быть глупых детей.

Глава 31

— Я согласился встретиться с вами вопреки собственным убеждениям.

Они сидели за круглым столиком в темном углу бара в квартале от отеля «Первый». В центре столика стояла вазочка с орешками. Перед каждым, Уолшем, Флетчем, Майклом Джи. Хэнреганом и Фредерикой Эрбатнот официантка поставила по кружке пива. Хэнрегану принесли и стопку виски.

Из музыкального автомата лилась тихая, успокаивающая мелодия.

Хэнреган первым делом приложился к виски.

— Флетч, однако, настоял на этой встрече, вероятно из-за того дерьма, что вы напечатали этим утром в «Ньюсбилл», Хэнреган, — продолжал Уолш тихим голосом. — Вы не провели с нами и нескольких часов, а уже пишете, что никто не хочет разговаривать с вами по поводу каких-то убийств, случившихся бог знает где и когца, — Уолш посмотрел в потолок и покачал головой. — Полагаю, что с тем же успехом вы можете поинтересоваться у нас о кражах со взломом и разбоях, имевших место в тех городах, где мы побывали. И не забудьте о прелюбодеяниях. В мотелях этого хватает с лихвой, — голос его звучал устало. — А повод, по которому мы встречаемся, весьма простой. Вы — не политические репортеры. Флетчер говорит мне, что ваша специализация — преступность. И в общем-то я не понимаю, почему мы должны возить вас в своем автобусе. Вы настаивали на встрече, и я согласился. Но пока у меня есть все основания просить Флетча отказать вам в аккредитации.

— Вы закончили? — поинтересовался Хэнреган. Фредди повернулась к Флетчу.

— Отказ в аккредитации не пойдет вам на пользу. Да и пребывание в автобусе прессы не самое радостное впечатление, которое я испытала в жизни.

— Вот-вот, — покивал Хэнреган. — «Ньюсуорлд» обеспечит Эрбатнот лимузином с водителем. А я найму вертолет. Так что, не мелите чушь, Уилер.

Уолш бросил в рот несколько орешков.

— Через несколько минут Флетч и я должны быть на совещании у кандидата. Если у вас есть вопросы, задавайте.

Хэнреган отхлебнул из кружки. Его глаза блеснули.

— Как давно вы были знакомы с Элис Элизабет Шилдз?

— Я ее знать не знал.

— Вы встретились с ней в Чикаго?

— Повторяю, я ее не знал.

— А кто знал? Ваш папаша?

— Мой отец также не был с ней знаком.

— Так почему она упала на тротуар под окном его спальни?

Уолш скорчил гримасу и промолчал.

— Уолш, — вмешалась Фредерика Эрбатнот, — мы бы продвинулись вперед, если бы получили список лиц, находившихся в «люксе» вашего отца в тот вечер, когда убили Элис Элизабет Шилдз.

— Составить такой список невозможно, мисс Эрбатнот. Там были местные журналисты. Я не знаю их фамилий. Пара координаторов предвыборной кампании, жителей этого города. Одного зовут Уильям Бурк, фамилия второго Блэкстоун. Были еще Фенелла Бейкер, Ленсинг Сэйер, ваша Мэри Райс, — он глянул на Хэнрегана, — Дикманн, кто-то еще.

— А вы там были? — спросил Хэнреган.

— Да. Приходил и уходил.

— А Солов? — спросил Флетч.

— Не помню.

— Доктор Том? — Фредди.

— Не помню. Но сомневаюсь. Он избегает контактов с репортерами.

— В родном городе вашего доктора Роберта Тома зовут доктором Хорошее Самочувствие. Он выписывает больше рецептов, чем любой другой врач. Как он стал лечащим врачом вашего отца?

— Он сопровождает отца во время избирательной кампании, не более того.

— Ваш отец постоянно живет на таблетках? — Хэнреган придвинул к себе пиво Фредди.

— Мой отец принимает таблетки очень редко, — отчеканил Уолш. — Лишь в случае крайней необходимости.

— Тогда почему три-четыре раза в год его увозят, чтобы прочистить ему голову?

— На этот идиотский вопрос я отвечать не собираюсь.

— И почему уезжает ваш отец? — спросила Фредди. — Он же действительно неожиданно исчезает на несколько дней.

— Он исчезает, но не «неожиданно». Использует паузы в своем графике, когда они возникают. Ловит рыбу. Читает книги по истории. Даже Кэкстон Уилер нуждается в отдыхе. За последний календарный год мой отец отсутствовал на работе ровно пятнадцать дней. Если хотите, можете раздуть из этого сенсацию.

— А куда, собственно, он ездит? — поинтересовался Хэнреган.

— Вам до этого нет дела.

— Но он всегда уезжает один, — уточнила Фредди.

— Нет. Его всегда сопровождает сотрудник.

— Шустрик Грасселли, — фыркнул Хэнреган. — Сундук на колесах.

— Сундук с компьютером внутри, — добавил Флетч.

— Опять же, часть вопросов снялась бы сама собой, — продолжила Фредди, если мы знали, что делал ваш отец в тот вечер, когда умерла Элис Элизабет Шилдз. Когда, только точно, до минут, он вернулся в отель, когда поднялся в номер… и так далее.

— Я сомневаюсь, чтобы он хоть что-то помнил, — покачал головой Уолш. — Наша страна лежит в четырех временных поясах. По ходу кампании мы мотаемся из одного пояса в другой. Живя в таком ритме, поневоле теряешь чувство времени. Я имею в виду точное время.

— А вот вы, по-моему, его не потеряли, Уолш.

— Заткнись, женщина, — Хэнреган допил пиво Фредди. — Не думай, что ты стала настоящей журналисткой лишь потому, что «Ньюсуорлд» позволил тебе звонить в редакцию.

Фредди улыбнулась Флетчу.

— Эта телка в Чикаго. Жена гинеколога…

Фредди хихикнула.

— Элейн Рамси. Жена акушера. Интересуетесь биографическими данными, Майкл? Или мне самой позвонить в «Ньюсбилл»?

— Вы и ваш отец оба знали ее.

— Едва ли, — возразил Уолш.

— Вы разговаривали с ней на приеме в отеле «Харрис», — Хэнреган взялся за кружку Флетча. — И ваш отец тоже.

— Хэнреган, мы разговариваем с десятками людей. И десятки людей разговаривают с нами. В политической кампании иначе не бывает.

— А потом некоторые из них оказываются в морге, — Хэнреган поднес кружку Флетча ко рту.

— Ясно, — подала голос Фредди. — Из ваших слов следует, что ни вы, ни ваш отец не знали миссис Рамси.

— За отца я ничего сказать не могу. Но полагаю, что он ее не знал. Да и как они могли познакомиться? Я ее не знал.

— Вы не можете говорить за вашего отца? — вскинулся Хэнреган. — Так почему вы не привели старика сюда, чтобы я задал ему этот вопрос? Доктор Том по такому случаю мог бы вколоть ему что-нибудь тонизирующее.

Уолш посмотрел на часы.

— Может, вы ответите на вопросы о прошлой ночи? — продолжил Хэнреган. — Тут память вас не подведет?

— Какие вопросы? — полюбопытствовал Уолш.

— Коронер определил, что смерть Мэри Кантор, горничной отеля, наступила между одиннадцатью вечера и половиной третьего утра. В полночь вас в номере не было.

— А вы были? — Уолш набычился. — Я вас предупреждал, Хэнреган. Не лезьте ни в мой номер, ни в номера моих родителей.

— Так где вы были? — гнул свое Хэнреган.

— После приезда мы с Флетчем провели короткое совещание в моем номере. Примерно в половине двенадцатого, так, Флетч? Потом я пошел в «люкс» матери. Нам надо было кое-что обсудить. Вернулся к себе, поработал с документами.

— На три с половиной часа это не растянешь.

Уолш пожал плечами.

— Больше мне сказать нечего.

— Вы можете сказать, что делали в тот момент, когда Элис Элизабет Шилдз целовалась с тротуаром?

— Не помню. Кажется, был в баре. А до того — в своем номере.

— Звонили по телефону?

— Возможно.

— Телефонистка коммутатора отеля говорит, что ваш номер не отвечал с восьми вечера.

— Если я работаю, то, бывает, не снимаю трубку. Ко мне заходил Барри Хайнс. С Филом Нолтингом мы пытались выработать позицию кандидата по Южной Африке. В бар я спустился, дожидаясь Флетча. Звонки-то в основном были насчет Рондолла Джеймса, от его приятелей-журналистов, поэтому я и не брал трубку. Извините, но железное алиби я вам предоставить не могу.

— Уилер, когда вы служили в морской пехоте, вас едва не отдали под трибунал.

Лицо Уолша закаменело.

— Что вы имеете в виду?

— Вы отказались повести взвод в разведку. Взвод, который погиб до последнего человека.

— Он не отказывался, — вставил Флетч. — Мы так накурились марихуаны, что не могли пошевелиться. Все до единого. За исключением лейтенанта.

— Вы стреляете наугад, Хэнреган, — Уолш посмотрел на репортера. — Меня не отдавали под трибунал.

— Не отдавали. Ваш папаша этого не допустил.

— Мой отец не имел никакого отношения к моей военной службе.

— Однако он помог вам поскорее вернуться в Штаты.

— Меня перевели в Вашингтон, — признал Уолш. — Возможно, не без участия отца. В колледже я изучал статистику. Вот меня и направили в бюро статистики Министерства обороны, где я и служил до демобилизации. Можете написать об этом, что хотите.

— Всего два месяца?

— Да. Мой отец хотел знать, насколько реальными для молодого офицера, только что вернувшегося с поля боя, кажутся статистические данные, публикуемые Пентагоном.

— Чушь, — пробурчал Хэнреган.

— А раз мы затронули статистику, позвольте мне сказать следующее, — Уолш наклонился вперед, оперся локтями о стол. — За год убивают больше двадцати тысяч американцев. Каждый год преступления так или иначе затрагивают более тридцати процентов американских семей. В этом интервью я не буду приводить социологические причины появления таких цифр, не буду касаться того, как администрация Кэкстона Уилера планирует снизить эти цифры. Я не буду оскорблять длинными выкладками слух мисс Эрбатнот. Но вам я скажу, что по статистике преступления случаются везде, где бы мы не оказались. И для этого не обязательно быть кандидатом в президенты. Это все, что я могу сказать криминальным репортерам. Лично я ничего не знаю об этих убийствах. И мой отец тоже. Если вы думаете, что они каким-то образом связаны с предвыборной кампанией, я советую приглядеться к вашим коллегам-журналистам. Я же полагаю, что это обыденное явление современной американской действительности.

— Женщин не убивают там, где появляется команда Аптона, — резонно заметил Хэнреган. — И нас не послали освещать избирательную кампанию Грейвза.

— Будем считать, что им повезло. Будьте осмотрительнее с тем, что пишете. У нас политическая кампания, а не новогодний парад.

Флетч поднялся вслед за Уолшем. Пиво осталось лишь в кружке последнего.

— Эй, Уилер, — крикнул вслед им Хэнреган. — Как вышло, что вы ни разу не женились?

У двери Флетч обернулся. За столом остался один Хэнреган. Кружка Уолша уже стояла перед ним. Хэнреган ухмылялся.

По дороге к отелю Фредди держалась от них на почтительном расстоянии.

— Грязный, вонючий, наглый мерзавец, — Уолш улыбнулся. — Как ты думаешь, я сильно ему помог?

— Конечно. Теперь ему многого уже не напечатать.

Глава 32

— Небольшое изменение в планах, — объявил кандидат своей команде. — Я решил, что миссис Уилер, которая вместе со мной будет сегодня на трибуне, скажет несколько слов, — все лица остались бесстрастными. — Она выступит прямо передо мной. Скажет то, что хочет сказать, а затем представит меня. Уолш, позаботься о том, чтобы ведущий митинга, кто бы он ни был, объявил о выступлении твоей матери, а не моем.

Уолш наклонился вперед.

— Конгрессмен хочет представить тебя, папа. А не мать. Для него это важно.

— Придется ему представлять твою мать. Кто еще будет на трибуне?

— Мэр Мелвилла, судья…

— Мне передали их «объективки»? Уолш протянул отцу несколько листков. Совещание проходило в гостиной «люкса» кандидата. Флетч чувствовал себя, как дома: третий по счету отель, а комната точь-в-точь, как две предыдущие. Стандартизация правила в Америке бал.

— Барри? — губернатор просматривал листки. — Тебе есть, что сказать?

— Да, сэр. Наш рейтинг упал на четыре пункта в опросах Харриса и на три — у Гэллапа.

Губернатор поднял голову, на его лице отразилось удивление.

— А я думал, что дела у нас идут на лад.

— На сегодняшний день Аптон опережает нас на восемь пунктов, а Грейвз отстает на четыре.

Губернатор провел пальцем по царапине на щеке.

— Аптон! — воскликнул Ли Оллсн Парк. — Он даже не приезжал сюда! Был в Пенсильвании и Айове.

— Должно быть, разлука согрела сердца избирателей, — предположил Фил Нолтинг.

— Плохо дело, — покачал головой губернатор. — Наверное, кое-что из сказанного мной в Уинслоу нанесло кампании…

— Урон, — докончил фразу Пол Добсон.

— Дорис была права.

— Мы все были правы, — поправил его Добсон.

— Может, всему виной зеленый костюм Уолша, — вставил Ли Оллен Парк. — Глядя на него избиратели думают, что у нас «крестовый поход любителей».

— Вернее, президент утащил в клювике твою главную мысль, — добавил Уолш.

— Не совсем. Оригинальной его реакцию не назовешь. Образовать специальный совет — это в его духе. Пол и Фил, я хочу, чтобы вы подготовили мне первоклассную речь. В понедельник я выступлю с ней. Я получу время на телевидении?

— Да, — кивнул Барри. — Договор подписан, деньги уплачены.

— Это будет моя основная речь. Стержень ее — международные переговоры, в том числе со странами Третьего мира, о заключении всеобъемлющих соглашений по разработке и контролю новых технических решений по передаче, приему и распространению информации, — говорил губернатор медленно. Нолтинг записывал все слово в слово. — Моя цель — не контроль технических достижений, но принятие международного договора, согласно которому никто, ни нация, ни политическая партия, ни какая-то другая группа, не сможет контролировать значительную часть единого информационного пространства.

— Слишком уж наукообразно, — засомневался Добсон.

Губернатор зыркнул на него.

— Вот и поработайте, чтобы моя мысль стала доступной рядовому избирателю.

— Можем ли мы использовать такие фразы, как «укрепление мира» или «процветание всех народов»? — спросил Нолтинг.

— Звучит неплохо, — холодно ответил губернатор. — Но хорошо бы использовать и тройку-другую моих слов.

— Папа, утром ты выступаешь в нью-йоркской передаче «Вопросы и ответы». Она транслируется на всю страну. Если ты хочешь выйти с новой инициативой, почему не сделать это завтра утром? Зачем ждать митинга в столице штата перед самыми выборами?

— Может, ты и прав, — губернатор задумался. — Обычно главный козырь берегут до последнего. У «Вопросов и ответов» хорошая аудитория.

— Для подобных заявлений, — добавил Добсон.

— Так скажите им все, — предложил Флетч.

— Нет, — губернатор покачал головой. — Телезрителям я скажу, что тема не исчерпана, что Аптон, Грейвз и президент недостаточно точно истолковали мои слова, а потому все необходимые разъяснения я дам в понедельник, на вечернем митинге.

Барри Хайнс кивнул.

— Это их заинтригует.

— Кстати, о распорядке завтрашнего дня, — Уолш повернулся к отцу. — «Вопросы и ответы» выходят в эфир в одиннадцать утра. В девять ты посетишь службу в церкви на Тридцать шестой улице. Пока ты и Флетч сидели в радиостудии, мы с Барри связались с нью-йоркскими газетами. Репортеры и фотографы встретят тебя у церкви. Между прочим, Флетч, тебе туда лучше не ходить.

— Ты не хочешь, чтобы я шел в церковь?

— Когда кандидат в президенты посещает церковь, пресс-секретарю делать там нечего. Ты понял?

— Мне ведено не ходить в церковь.

— Когда я лягу спать? — спросил губернатор.

— Самолет взлетит из аэропорта Мелвилла в половине первого ночи, — ответил Уолш. — В половине третьего ты будешь спать.

— Кто полетит со мной?

— Флетч, Барри и Шустрик.

— И Боб.

— И доктор Том, — подтвердил Уолш.

— Значит, вы без опаски сможете пить нью-йоркскую воду, — заметил Пол Добсон.

Уолш повернулся к Добсону. Он по-прежнему был без галстука, а потому Флетч видел, как напряжена его шея.

— Обратно мы ждем тебя в четыре, максимум в половине пятого. В аэропорту столицы штата постараемся организовать встречу, но в воскресенье собрать много народу не удастся. Очередной тур соревнований Национальной футбольной лиги.

— Тот, кто хочет стать президентом, всегда стоит вторым за футболом, — прокомментировал губернатор, оглядев свою команду. — Что-нибудь еще?

— Флетч, сейчас пойдем ко мне. Я хочу дать тебе последние газетные вырезки. Тебе пора знакомиться с журналистами Висконтина.

— Это точно. Но есть еще один вопрос, который хотелось бы обсудить.

Присутствующие, как один, заерзали на стульях.

— Прошлой ночью в отеле, где мы останавливались, убили горничную — Мэри Кантор, вдову военного летчика. В отеле, где мы провели позапрошлую ночь, убили другую женщину, Элис Элизабет Шилдз, продавщицу книжного магазина.

— Чего только не бывает, — бросил Уолш.

— И еще одну женщину, Элейн Рамси, жену акушера, нашли мертвой в чулане отеля «Харрис» в Чикаго после того, как мы уехали оттуда.

— Как вы думаете, нью-йоркский «Космос» победит в этом году? — спросил Барри Хайнс.

— Я видел сегодняшний номер «Ньюсбилл», — подал голос Фил Нолтинг. — И, по моему разумению, вы должны были приложить все силы, чтобы не допустить появления этой статьи до вторника, когда пройдут праймери.

— Возможно. Но пресс-секретарь я неопытный, так что чудес от меня ждать не приходится.

— Ваши симпатии по-прежнему на стороне прессы, — присоединился к своему коллеге Добсон. — Суть информации вам не важна. Инстинктивно вы стремитесь донести ее читателю. И чем больше в ней грязи, тем лучше.

— Достаточно, — вмешался в перепалку губернатор. — Проблема налицо. Кто-то убивает женщин. Вполне возможно, что делается это с одной целью — поставить крест на моей избирательной кампании.

— Кто же пойдет на такое? — спросил Ли Оллен Парк.

— Это ерунда, — покачал головой Уолш. — Возможно, у Симона Аптона есть здесь свой человек, но он не станет убивать женщин, чтобы попасть в Белый Дом.

— Разумеется, нет, — согласился губернатор. — Но, приняв за аксиому, что кто-то это делает, тут же задаешься вопросом, а зачем?

— Наверняка, какой-нибудь псих, — предположил Ли Оллен Парк.

— Вы кого-нибудь подозреваете, Флетч? — спросил Барри Хайнс.

— Многих.

— Это Солов, — уверенно заявил Барри. — Вам следовало взглянуть на его счет за телефон.

— Почему?

— Он никому не звонит. Должно быть, он отправляет свои статьи в «Правду» голубиной почтой.

— Да, это важная улика.

— А может, он пользуется бутылками из-под водки? — выдвинул свою версию Парк. — Бросает их в Атлантический океан, а течения доносят их до России.

— Есть у тебя какие-то предложения, Флетч? — спросил Уолш.

Флетч подождал, пока на нем скрестятся все взгляды.

— Было бы неплохо, если б каждый из присутствующих провел со мной несколько минут и убедительно доказал, что у него есть железное алиби на то время, когда произошло хотя бы одно убийство.

— Черт, — вырвалось у Уолша.

— Я бы этого не делал, — покачал головой Добсон.

— Только так я смогу воспрепятствовать появлению в газетах материалов, бросающих тень на избирательную кампанию.

Губернатор поднялся.

— Пора одеваться. Уже семь двадцать. Мои часы не спешат?

— Флетч, — обратился к нему Фил Нолтинг, — стараясь защитить нас, вы тем самым создаете впечатление, что у нас есть причины отводить от себя подозрения.

— Я думаю, что есть.

Вслед за губернатором встали и остальные.

— Похоже, ты потерял слушателей, Флетч, — заметил Уолш.

Флетч встал.

— Так что же мне делать? Это же бомба с часовым механизмом, и часы уже пущены.

— Прикройте ее собственным телом, — посоветовал Добсон, выходя из гостиной.

— Подождите.

— Флетчер, ну сколько можно изображать детектива-любителя? — осадил его губернатор.

— Пойдем, Флетч, — Уолш ждал его у двери. — По пути в мой номер я куплю тебе сборник «Лучшие детективы года».

— Полагаю, больше упоминать об этом не стоит, — Флетч сел в кресло.

— Согласен.

Уолш снял грязную рубашку, достал из чемодана чистую.

— Это все равно, что пытаться потушить пожар в цирке.

— Нет, — покачал головой Уолш, — больше это похоже на попытку пробить засор в одном из туалетов цирка.

— Местная полиция зачарована кандидатом. Старается защитить его от любой опасности, а потому ей не до расследования. Журналисты, специализирующиеся на политике, не опускаются до того, чтобы пересчитать убийства и сказать себе: «Эй, да об этом стоит написать».

— Писать тут не о чем, — Уолш достал из чемодана костюм, критически оглядел его, прогладил рукой, расстегнул брюки. — Вырезки на столе, — он указал на столик, где стояли его бриф-кейсы.

— Почему ты меняешь выглаженный костюм на мятый?

— У меня только один галстук, подходящий к этому костюму. Наверное, оставил его в какой-то машине. Там две статьи Фенеллы Бейкер, которые наверняка тебе не понравятся. Одна критикует нас за оборонные расходы. Во второй отмечается неопределенность нашей позиции по мерам социального обеспечения. Она, конечно, права.

Флетч подошел к столику, взял кипу вырезок.

— Между прочим, — Уолш уже завязывал галстук, — остерегайся Ленсинга Сэйера. Самый умный, самый проницательный журналист из тех, что сопровождает нас. И я рад, что он с нами. Но, к сожалению, он в постоянном контакте с сенатором Симоном Аптоном. Способен на все.

— Умный теленок от двух маток сосет, — пробормотал Флетч.

— Пора трогаться, — Уолш надел черный пиджак. Мы с Барри сами хотим проверить звуковую систему. Чтобы не получилось, как у торгового центра.

— Да, повторения не хотелось бы, — кивнул Флетч.

— Ты можешь не торопиться. Поужинай. Отец выступит не раньше половины десятого.

Глава 33

— Ай-эм? Это Джеймс…

Вернувшись к себе, Флетч нашел на столе вазу с дюжиной красных гвоздик. И записку:

«Флетчер. Рада, что вы с нами.

Дорис Уилер».

Ожидая заказанный сэндвич, он отзвонился всем, кроме Рондолла Джеймса.

Когда принесли ужин, Флетч принял душ, сел на кровать и принялся за еду, одновременно проглядывая газетные вырезки.

На телефонные звонки он старался не обращать внимания, но в конце концов не выдержал и снял трубку…

— Извините, что жую.

— Вы должны что-то делать. Немедленно.

— Я должен поститься[145]? — прикинулся непонимающим Флетчер.

— Днем мне позвонил репортер, освещающий избирательную кампанию. Рассказал мне об этих убийствах. Почему вы ничего мне не сказали? Убили уже трех женщин.

— Кто вам звонил?

— Эрбатнот.

— Понятно. Вы все еще в Айове?

— Да.

— И что вы ей ответили?

— Сказал, что для меня это новость.

— Неужели?

— Ай-эм, я знаю, кто убийца. Как, впрочем, и Кэкстон.

Флетч отодвинул пустую тарелку из-под сэндвича.

— Вы говорили насчет этого с Кэкстоном?

— Не раз.

— Что он сказал?

— Может, лучше вы поделитесь тем, что вам известно, Флетчер.

— Не понимаю я Кэкстона. Почему он ничего не предпринимает?

— Флетчер…

— Эдвард Грасселли.

— Старина Шустрик?

— В этом нет никакого сомнения.

— Почему Шустрик?

— Вы не знаете, кто он такой? Все уже забыли.

В досье Шустрика лежали лишь фотография и листок с датой рождения и теперешним адресом.

— Так кто такой Шустрик Грасселли?

— Убийца. Осужденный убийца. Забил человека до смерти. Кулаками. Профессиональный боксер. Его кулаки — смертоносное оружие. Отсидел за это в тюрьме… почти пятнадцать лет.

— О чем вы говорите?

— Как-то вечером один парень прогуливался с собакой. Большой собакой. Шустрик Грасселли шел мимо. Когда он поравнялся с собакой, та его тяпнула. За ногу. Шустрик поднял крик, пообещал парню, что заявит в полицию, потребовал, чтобы тот назвал свою фамилию. Так этот парень спустил на него собаку. Грасселли прибил пса. Как, не знаю, но размозжил ему голову то ли о стену, то ли об асфальт. А потом принялся за хозяина. И убил голыми руками. На глазах полудюжины свидетелей.

— О Господи, Джеймс.

— Собака уже не представляла никакой опасности. Человека не убивают после того, как инцидент исчерпан. Это уже не самооборона.

— Старина Шустрик пошел на такое?

— Умышленное убийство.

— Почему же губернатор помиловал его?

— Большая итальянская семья развернула шумную кампанию в его защиту. Того же мнения придерживалась и боксерская ассоциация, включая тренерский совет. Грасселли примерно вел себя в тюрьме. Однажды спас старика, который подавился пищей, но такое всегда можно подстроить.

— Губернатор знал его прежде?

— Нет. После освобождения Грасселли с матерью пошли в особняк губернатора, чтобы поблагодарить его. Кэкстон предложил взять его на работу.

— Тут совсем другие убийства, Джеймс. Одно дело, убить на улице в приступе ярости. И совсем иное — убийства женщин.

— И там, и тут убивали кулаками. На такое способны очень немногие. Давайте посмотрим на происшедшее несколько под иным углом. Из города в город переезжает сорок-пятьдесят человек, оставляя за собой шлейф убийств. Мы знаем, что один из этой компании уже совершал нечто похожее. Пусть и давно, но забил мужчину до смерти. Какова вероятность того, что и убийства женщин — его работа?

— Немалая.

— Это Шустрик, будьте уверены.

— Мне показалось, что губернатор говорил со мной предельно откровенно. Почему же он не упомянул о прошлом Шустрика?

— Потому что знает, что Шустрик виновен. Скажите мне, губернатор ратует за активный поиск убийцы?

— Глупость какая-то. Скрывая вину Шустрика, губернатор становится соучастником преступления. Я в это не верю.

— Подумайте как следует, дружище. Подумайте о том, что может знать о губернаторе Шустрик.

— Например?

— О Боже! Да ему известно все! Шустрик — его шофер, камердинер, телохранитель. Всегда находится рядом. Сопровождает Кэкстона во всех поездках, даже когда тот исчезает на несколько дней кряду. Выпивка. Бабы. Бог знает что еще.

— Вы верите, что он пьет и шляется по бабам?

— Послушайте, я знаю Кэкстона больше двадцати лет. Он не святой, а мужчина. Энергия так и прет из него. Вы это заметили, не так ли? А спать с Дорис все равно, что с бульдозером.

— Шустрик рассказывал мне об этих поездках.

— Конечно, рассказывал. Небось, говорил, что они ездят в горы молиться.

— Почти.

— Если поездки такие безобидные, то зачем держать их в секрете? Почему они окружены покровом тайны, проникнуть сквозь который мечтали все журналисты штата, а теперь, наверное, и всей страны?

— Ладно. Итак, губернатор знает, что убийца — Шустрик, но боится, что тот выложит всю правду, если он укажет на него пальцем.

— Да.

— Может, Шустрик не заговорит.

— Пусть так, хотя я в этом очень сомневаюсь, но подумайте, что скажут об умении губернатора разбираться в людях? Взять телохранителем парня, который по ночам убивает женщин. А кого же он возьмет на должность государственного секретаря, спросят избиратели. Гиммлера?

— Джеймс, я не знаю, что предпринять. Все уехали на митинг.

— Остановите Грасселли. Как, не знаю, но вы должны что-то сделать.

— Джеймс, мне не выдержать десять раундов с Грасселли. Он старый, медлительный, но боксер.

— Найдите его. Не спускайте с него глаз. Купите ему билет в Ташкент. Ушлите куда-нибудь подальше. Без особого шума. Господи, как жаль, что меня нет рядом с Кэкстоном. Я бы все уладил еще вчера, если не раньше. Все эта сука, Дорис Уилер. Если бы не она…

— Я все понял, Джеймс.

— Отлично. Действуйте.

Торопливо одеваясь, Флетч вдруг заметил, что в стопке газетных вырезок пять схвачены скрепкой. Они лежали в изголовье кровати. Он наклонился и поднял их. Верхней оказалась вырезка из «Чикаго сан-Таймс».

«Чикаго. — Сегодня утром, в чулане, примыкающем к банкетному залу, сотрудниками отеля „Харрис“ найдено тело женщины. По мнению полиции, женщину задушили.

Предыдущим вечером в зале принимали журналистов, освещающих избирательную кампанию губернатора Кэкстона Уилера.

Согласно сообщению полиции, женщина, примерно тридцати лет, в зеленом платье и туфлях на высоком каблуке, не имела при себе документов, удостоверяющих ее личность».

За ней следовала вырезка из «Кливленд Плейн — Дилер».

«Кливленд. — Женщина, известная на улицах, как Элен Трой, которую за последние десять лет полиция арестовывала не меньше сорока раз за приставание к мужчинам, ранним утром избита до смерти в подъезде на Кассел-стрит.

Полиция полагает, что в этот район Трой привлекла толпа, собравшаяся, чтобы встретить кандидата в президенты, Кэкстона Уилера, остановившегося в расположенном неподалеку отеле «Стерн».

— О, Господи! — ахнул Флетч. Третья вырезка была из «Уичито Игл энд Бикон».

«Уичито[146]. — Жительница Калифорнии, Сюзан Стретфорд, двадцати шести лет, вчера, во второй половине дня, найдена забитой до смерти в своем номере в отеле „Кейсон“. Судебный медик сообщил, что ее смерть наступила несколько часов тому назад.

Горничная отеля, Джейн Полтроу, которая нашла тело, сказала, что она припозднилась с уборкой, потому что останавливающаяся в отеле предыдущей ночью команда кандидата в президенты Кэкстона Уилера и освещающие предвыборную кампанию журналисты, прибавили ей работы.

Мисс Стретфорд, инженер по компьютерам, приезжала в Уичито по делам. Полиция утверждает, что в город она приехала одна».

Боже мой, — Флетч посмотрел на остатки сэндвича на столе, и его чуть не вырвало.

Четвертая вырезка касалась смерти Элис Элизабет Шилдз, «которую, скорее всего, столкнули с крыши прямо над окнами „люкса“, в котором останавливался кандидат в президенты Кэкстон Уилер».

Пятая была из «Фармингдейл вьюз».

«Фармингдейл. — Мэри Кантор, тридцати четырех лет, которая работала горничной после смерти ее мужа, военного штурмана, погибшего три года тому назад в авиакатастрофе, ранним утром найдена задушенной в служебном лифте отеля…»

Флетч закрыл глаза.

— Господи… Так их уже пять…

Еще не придя в себя, Флетч снял трубку зазвонившего телефона.

— Флетчер…

— Сейчас говорить не могу. Извините. Мне не следовало брать трубку.

— Флетчер… — в голосе не было ничего человеческого. — Это Билл Дикманн.

Флетч тряхнул головой, отгоняя дурноту.

— Да, Билл?

— Помогите мне.

— А в чем дело, Билл?

— Вы сказали… что поможете.

— Что случилось?

— Флетч, моя голова. Моя голова. Мне так плохо. Я боюсь. Не знаю…

— Билл, где вы сейчас? — Я уже…

— На стадионе? — Да. Под трибунами. У телефонов.

— Билл, оглядитесь. Нет ли кого знакомого? Или копа?

— Ничего не вижу. Это ужасно. Что…

— Билл, стойте на месте. Я сейчас.

— Я боюсь… Не знаю…

— Уже бегу, Билл. Ничего не делайте. Стойте, где стоите. Бегу к вам.

Глава 34

Флетч проскочил вращающуюся дверь отеля, оглядел пустынную улицу, вернулся в вестибюль, поспешил к портье.

— Как мне найти такси?

— Наверное, подождать, пока оно подъедет, — предложил портье логичное решение. — Случается, они заглядывают к нам.

— Я очень спешу.

Портье пожал плечами.

— Вызова у нас нет. Придется подождать.

— А далеко крытый стадион?

— Восемь кварталов на север. И потом три на восток[147]. Без такси вам туда не добраться.

— Благодарю.

Флетч так сильно толкнул вращающуюся дверь, что задняя лопасть стукнула его по спине. Такси, естественно, не было. Он посмотрел на часы. Ребром ладони стукнул себя по животу. Мышцы спружинили удар.

— Придется попотеть, — сказал он себе. И побежал на север по тротуару. «Джейкоб, пришпорь-ка эту лошадь. Если она остановится, мы не сможем ее продать», — вспомнились ему слова губернатора. Через три квартала лежащий на тротуаре снег заставил его бежать по мостовой. Иной раз ноги скользили по льду. «Пять убийств, не три… О, такси, похоже, покинули Мелвилл». Его догнала какая-то развалюха. Флетч замахал руками, надеясь, что водитель остановится, но тот объехал его по широкой дуге.

После восьмого квартала Флетч повернул на восток. Впереди сверкал огнями стадион. «Кто-то убивает женшин, сказал губернатор. С одной целью — поставить крест на моей избирательной кампании». Флетч перепрыгнул через сугроб, отделявший мостовую от тротуара. Поскользнувшись, подвернул ногу. «Наверняка, какой-нибудь псих», — версия Ли Оллена Парка. Над входом висел огромный транспарант:

КЭКСТОНА УИЛЕРА — В ПРЕЗИДЕНТЫ

На тротуаре толпились люди. У самых дверей стояли полицейские и пожарные.

Флетч уже взялся за ручку двери, когда пожарник схватил его за плечо.

— Туда нельзя.

— Но мне надо.

— Приказ командира пожарной команды. Зал переполнен.

Глубоко вдохнув, Флетч полез за бумажником.

— Моя фамилия Флетчер. Я — пресс-секретарь губернатора Уилера. Мне надо пройти.

Пожарник даже не взглянул на удостоверение Флетча.

— Сейчас мы не пропустили бы и самого губернатора.

— Человеку плохо. Журналисту. Он попросил помочь ему. Я выведу его оттуда. И у вас станет на одного человека меньше.

— Пусть его выведет кто-то еще, — пожарник остановил старушку с желтыми ягодами на черной шляпке. — И у нас станет на два человека меньше.

Проулок вдоль боковой стены не освещался. Никто и не чистил его от снега. Изнутри доносились музыка, приветственные крики, аплодисменты.

Воздух, выдыхаемый Флетчем, образовывал облако тумана перед его лицом.

Как и ожидал Флетч, вверх по стене уходила пожарная лестница. Специальные балансиры удерживали ее нижнюю площадку на высоте четырех метров. Под тяжестью человека площадка могла опускаться вниз.

Флетч подозревал, что не сможет прыгнуть так высоко, но решил проверить это на практике. Он разбежался по скользкому, бугристому от ледяных наростов асфальту. Прыжка не получилось. Наоборот, поскользнувшись, он полетел на землю, угодив головой в деревянный ящик из-под апельсин, наполненный мусором. Из ящика выпала пустая банка из-под кетчупа. Флетч отшвырнул ее ногой. Банка беззвучно влипла в снег.

Флетч поднял ящик, перевернул. На его ботинки посыпались кожура грейпфрутов, яичная скорлупа, куриные кости. Он поставил ящик под пожарной лестницей, встал на него, подпрыгнул, пытаясь ухватиться за нижнюю площадку. Приземляясь, он проломил ящик. Боль в подвернутой ноге отдалась по всему телу. Он вновь стоял на асфальте, по колено в сломанных дощечках.

— Отчего человек не летает? — печально вздохнул Флетч.

Если по проулку и ездили автомобили, то не очень часто, ибо он сильно напоминал свалку.

— Может, ему это и не нужно, ибо он мыслит, — добавил он мгновение спустя.

Заметавшись по проулку, Флетч быстро собрал достаточное количество ящиков, коробок, бочек, чтобы добраться до нижней площадки пожарной лестницы. Под его весом она со скрипом опустилась вниз. Флетч полез наверх. Преодолев половину лестницы, он оказался перед металлической дверью. Естественно, ручки снаружи не было. Не только ручки, но и замочной скважины. Металлические полосы по периметру закрывали щель между дверью и дверной коробкой.

— Человек мыслит, — повторил Флетч, и полез выше.

Пожарная лестница оканчивалась небольшой площадкой. На ней Флетча ждала не дверь, а окно — с толстым матовым стеклом, оборудованное датчиками сигнализации; запертое изнутри.

Он ударил по стеклу каблуком. Посыпались осколки, зазвенел сигнал тревоги. Звучал он, как школьный звонок, сердитый, но негромкий. Внутри оркестр играл «Боевой гимн республики». Люди скандировали:

«Уилер! Уилер! Уилер!» Флетч логично рассудил, что в сложившихся обстоятельствах едва ли кто обратит внимание на этот звон.

Еще несколькими ударами он расширил дыру, рукавом пиджака отодвинул провода, перелез на подоконник, прыгнул вниз. Пол оказался ниже, чем он ожидал. А потому левая нога вновь отозвалась острой болью.

Музыка и скандирование стихли. Их заменил мужской голос. Не отрывая ноги от пола, чтобы не свалиться в темноте со ступенек, Флетч двинулся налево. Через несколько шагов он наткнулся на стену и повернул направо, на мужской голос: «Защищать нашу великую республику…». Вновь стена, еще поворот. Стало заметно светлее. Флетч увидел, что стоит на площадке старой деревянной лестницы. Звонка он уже не слышал.

Нога уже не болела, так что он сбежал по ступеням, открыл дверь в коридор на балконе. Со стороны коридора дверь маскировало зеркало.

Чтобы сориентироваться, Флетч вышел на балкон.

Ни одного свободного места. Люди стояли даже в проходах.

На возвышении полукругом сидели Дорис Уилер, губернатор Кэкстон Уилер и городская верхушка. У микрофона держал речь конгрессмен Джек Спайв.

Чуть впереди, лицом к партеру, возникшему на месте ледовой арены, стоял сводный оркестр школ города. Люди заполняли все проходы, хотя пустых стульев еще хватало. На другой стороне, в отдельной ложе, Флетч увидел Фредерику Эрбатнот, Роя Филби, Фенеллу Бейкер. Тони Райса, других репортеров. Кто сидит в такой же ложе, справа от него, оставалось тайной.

С балкона Флетч спустился в фойе. Слева от дверей в зал он увидел три телефона-автомата. Дикманна рядом с ними не было.

Флетч осмотрел все уголки. Никаких следов Дикманна. Не нашел он и других телефонов.

Народ толпился и в фойе.

Пожарник, который не пускал Флетча, вошел с улицы в фойе. Он заметил Флетча и двинулся к нему. Флетч скоренько взбежал по лестнице на балкон.

— Фредди, — Флетч сел рядом с ней. Лишь в ложе прессы остались свободные места, — вы не видели Шустрика Грасселли?

Она отрицательно покачала головой.

— Мне пришла в голову одна мысль. Надо найти Шустрика.

— Не кажется ли вам странным, что Уолш нанял вас буквально через несколько дней после того, как я присоединилась к репортерам, освещающим предвыборную кампанию?

— Помогите мне найти Билла Дикманна…

— Я имею в виду, что вы мастер журналистского расследования. Как и я…

— Билл позвонил мне в отель. Отсюда. Попросил помочь ему. У него опять что-то с головой.

Ее карие глаза уставились на Флетча.

— Похоже, он боялся того, что может сделать.

— Давно он звонил?

— О, Господи, — Флетч посмотрел на часы. — Полчаса тому назад. Люди не летают.

— Шустрика я не видела. И Билла тоже. Флетч поднялся.

— Я просил его не отходить от телефона. Сейчас его там нет.

Взгляд Флетча обежал партер. Проходы расчистились. По ним ходили лишь пожарные и полицейские.

Фредди наклонилась к Рою Филби и Тони Райсу, что-то им сказала. Бетси Гинзберг сидела внизу, в самой середине партера. Рой и Тони тоже встали.

— Они вам помогут. Я сказала им насчет Билла.

Флетч отступил в сторону, давая им выйти из рада.

— Поищите его. Возможно, он в одной из комнат отдыха. По голосу чувствовалось, что он при последнем издыхании.

— А может, его уже увезли в больницу? — предположил Рой.

— Прошло не так уж много времени после его звонка. Скорее всего, он еще здесь.

Перед тем, как выйти из ложи, Флетч еще раз посмотрел вниз. Бетси поднялась со своего места и пробиралась к проходу.

— Черт! — сказал себе Флетч. — Бетси!

Флетч выбежал из ложи прессы так быстро, что ткнулся в спину Тони Райса.

— Флетч! — крикнула вслед Фредди. — Ты его засек?

— Нет!

По коридору он помчался к лестнице, слетел в фойе. Народу там заметно прибавилось, похоже, полиция вытолкнула сюда тех, кто не смог найти свободный стул в зале. Многие громко выражали свое недовольство. К дверям, ведущим в зал, Флетч протолкался с великим трудом и уткнулся в толстый живот полицейского, перегородившего вход.

— Пожалуйста, дайте мне пройти, — Флетч протиснулся между животом и распахнутой половинкой двери.

— Порядок нарушать не будете?

— Ни в коем разе, — обернувшись, ответил Флетч. И тут его заметил пожарник, все еще болтающийся в фойе.

— Задержите его! Эй, задержите этого парня!

И он протиснулся мимо полицейского.

Через головы сидящих Флетч увидел Бетси, выходящую через дверь справа от возвышения, где расположились чета Уилеров и «отцы» города. Над дверью горела табличка «Запасной выход».

Флетч двинулся направо по проходу, идущему поперек партера. Когда он проходил мимо Хэнрегана, за его спиной, чьи-то руки схватили его за плечи, развернули на сто восемьдесят градусов.

— Одну минуту, — пожарник чуть пригнулся, словно готовился к удару. — Вы причинили нам массу хлопот.

— Извините, — Флетч отступил на шаг.

Майкл Джи. Хэнреган повернулся к ним. Пожарник схватил Флетча за руку. Флетч не сопротивлялся.

— Пойдемте со мной.

— Трудности, Флетчер? — ухмыляясь, спросил Хэнреган.

— Я очень тороплюсь, Майкл.

— Это хорошо, — и Хэнреган с короткого замаха вогнал левый кулак в бок пожарника.

Тот разом отпустил Флетча. А мгновение спустя скрутил Хэнрегана в бараний рог.

— Спасибо, Майкл, — поблагодарил его Флетч. Лицо Хэнрегана побагровело.

— Пустяки, Флетч. Одно удовольствие врезать копу.

— Майкл, — Флетч попятился, видя, что к ним потянулись полицейские, — вы ударили пожарника!

— Послушайте, — Хэнреган уже переключился на державшего его пожарника, — вы что, не читаете «Ньюсбилл»? Я — Хэнреган, черт побери!

По проходу под балконом Флетч быстро добрался до двери с табличкой «Запасной выход», открыл ее и оказался в пустом, ярко освещенном коридоре.

Слева дверь вела за кулисы. Справа, в конце коридора — в фойе. Указатель у короткого коридора, идущего перпендикулярно основному, гласил: «ВЫСТАВОЧНЫЙ ЗАЛ, ВТОРНИК-СУББОТА, 10-4».

На фразу оратора: «Я хочу представить вам человека, который станет следующим президентом Соединенных Штатов», — зрители ответили оглушительным ревом.

Флетч выбрал короткий коридор. Дверь в нише справа вела в выставочный зал. Массивная, двойная, полированного дерева. Разумеется, запертая.

Флетч обернулся.

Напротив еще одна дверь. Маленькая, неприметная. С надписью: «ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ». И ниже, буковками поменьше: «Пожарного выхода нет».

Флетч подошел к двери, повернул ручку. Дверь открылась.

А в зале гремел голос Дорис Уилер: «Мой муж, сын и я рады тому, что приехали в Мелвилл. Давным-давно, когда мы только что поженились…»

Лестница за дверью, освещенная тусклыми лампочками, вела в подвал, в кромешную тьму.

— …И друзья, которых мы приобрели тогда…

— Нет! — донесся из подвала истеричный женский вскрик.,

Флетча бросило в жар.

Спускаясь по лестнице, он услышал звук глухого удара, напоминающего пощечину, шарканье ног по бетону.

На последней ступеньке Флетч остановился, прислушался.

На пол упало что-то легкое, возможно, дощечка.

— Перестань! — вновь женский вскрик.

— Бетси! — позвал Флетч.

Тусклые лампы аварийного освещения кое-где горели и в подвале. Тут и там стояли какие-то ящики, стенды, выставочные объекты.

— Мой муж и я вслушиваемся в ваши слова, осознаем ваши проблемы… — гремел голос с трибуны. Флетч двинулся к центру подвала.

— Бетси..?

Многократно усиленный системой громкой связи, голос Дорис Уилер по-прежнему заглушал все прочие звуки:

— Мы знаем, сколько денег, времени, труда вложили вы в ваши школы, фермы, магазины, дома.

Еще слабый вскрик.

— Бетси! — проревел Флетч.

Снова шарканье ног по бетонному полу.

Глаза Флетча наконец привыкли к полумраку подвала.

Послышался звук сильного удара. Женщина ахнула, истерически взвизгнула.

— Уолш! — проорал Флетч.

Он навалился на огромный ящик, на поверку оказавшийся пустым, и потому легко отъехавший в сторону. Флетч же, потеряв опору, упал. А когда сел, увидел перед собой мужчину, зажавшего в угол женщину.

— Уолш, — позвал Флетч, не поднимаясь с пола. Уолш обернулся. Флетч увидел лицо безумца. Одной рукой Уолш держал Бетси за волосы, второй зажимал ей рот.

Ее пальцы впились в бицепсы Уолша. Она все еще пыталась вырваться. Глаза Бетси вылезли из орбит.

— Эй, Уолш, ты сошел с ума! Не понимаешь, что творишь.

— …У вас будет друг в Белом Доме, человек… — доносилось сверху.

Уолш глянул на потолок подвала. В тусклом свете ламп блеснули его глаза.

Флетч встал.

— Я здесь, Уолш. Пора бы тебе уняться.

Перекрывая гром овации, до них вновь долетел голос Дорис Уилер: «В Белом Доме будет тот, кто…»

Левой рукой, той, что сжимала волосы, Уолш нагнул голову Бетси к себе. А правой, сжатой в кулак, с силой ударил по лицу.

Ее голова стукнулась о стену.

— Уолш! Прекрати!

Стоя за спиной Уолша, Флетч поднял обе руки и с силой, ребрами ладоней ударил по мышцам между шеей Уолша и его плечами.

Руки Уолша упали.

У Бетси подогнулись колени. Она повалилась на пол.

Флетч попытался поймать ее. Уолш отшатнулся, оттолкнув его. Бетси уже лежала на полу, как брошенная в угол тряпичная кукла.

Уолш, наклонив голову, попятился к стене, попытался поднять руки.

— Спокойнее, Уолш. Стой и не дергайся.

Уолш повернулся. Волоча ноги, он пошел вдоль стены.

Флетч схватил его за плечо и развернул к себе, дважды ударил изо всей силы в челюсть и живот.

Уолш упал. Плашмя. Он широко раскрыл рот, ловя воздух, медленно поднял руку к окровавленному лицу.

— Лежи тихо, Уолш.

Бетси лишилась чувств. Из сломанного носа текла кровь. Левая скула превратилась в синяк. Кровь текла и из рваной раны на затылке.

Флетч осторожно вытащил ее из угла и уложил на бок у стены, затем подсунул под голову свернутый пиджак.

Уолш уже лежал на спине. Флетч шагнул к нему.

— Все кончено, Уолш.

Уолш тяжело дышал.

— …Кэкстон Уилер, 1600, Пенсильвания авеню…

— Ты можешь идти, Уолш? Бетси очень плохо. Мы должны вызвать «скорую помощь».

Уолш смотрел в потолок.

А подвал наполнял голос Дорис Уилер: «…Белый Дом… Белый Дом… Белый Дом…»

— Чего мать так орет? — пробормотал Уолш.

Глава 35

— Открыто, — ответил на стук губернатор Кэкстон Уилер. — Заходите.

Подходя к двери, Флетч не знал, чего ждать. Он предполагал, что губернатор не спит. С другой стороны, в черном саквояже доктора Тома хранились всякие чудеса. Да и вообще, губернатор мог уехать из Мелвилла.

— Доброе утро, — пробормотал Флетч. В номере горели все лампы. За окном набирал силу рассвет.

Дорис и Кэкстон Уилер сидели на диване, взявшись за руки. В той же одежде, что на вечернем митинге.

Двое немолодых людей, известных всему миру, а теперь потрясенных случившейся трагедией.

— Как Уолш? — спросил Кэкстон.

— Сломанная ключица. Ссадины на лице, — ответил Флетч. — Ему сделали укол. Сейчас спит.

— А женщина? Мисс Гинзберг?

— Сильное сотрясение мозга. Рваная рана на затылке. Сломанный нос. Небольшая потеря крови. Шок.

— Я тоже в шоке, — Дорис Уилер смотрела в пол. Вы думаете, что Уолш убил всех этих женщин?

— Да, — кивнул Флетч. — У меня нет ни малейших сомнений.

Флетчу пришлось сесть. От усталости ноги не держали его.

— Скажите мне, ради бога, что же мы делали не так? Как он мог стать убийцей?

Флетч молчал, ожидая, что ответит губернатор. Но Кэкстон лишь печально смотрел на жену. Эти вопросы они задавали себе ночь напролет.

— Мы все думали, что Уолш семижильный, — прервал затянувшееся молчание Флетч. — Гнется, но не ломается. А оказалось, что человеку такое просто не под силу. Слишком много навалилось на него. Ему приходилось изображать мистера Хладнокровие, мистера Всезнайку, принимать все удары, закрывать собой все бреши, понимать и прощать всех, кроме себя. Напряжение росло и росло, а способа стравить пар у него не было. Только он не мог ни на кого кричать, — Флетч посмотрел на Дорис Уилер, потом перевел взгляд на губернатора. — И выспаться времени у него не было. Потому что со всеми вопросами шли к нему. Так что он не мог не сорваться. В подобной ситуации это неизбежно, рано или поздно, так или иначе.

— Как вы узнали, что их убивал Уолш? — спросил губернатор. — А узнали вы много, раз смогли отыскать его в подвале, остановить.

— Если у меня и возникли подозрения, то лишь вчера вечером. Он дал мне газетные вырезки, чтобы я ознакомился с материалами репортеров Висконтина. Из стопки выпало пять заметок, скрепленных вместе, об убийствах пяти женщин.

— Пяти… — эхом отозвалась Дорис Уилер.

— Пяти, — подтвердил Флетч. — Кроме известных нам, он еще убил женщин в Кливленде и Уичито.

— Боже мой, — простонал губернатор.

— Ранее Уолш делал вид, что ничего не знает об убийствах, трех, о которых его спрашивали. Ничего не знает, и не хочет знать. Когда же я нашел подборку вырезок, я понял, что ему кое-что известно, возможно, даже больше, чем нам. Что эти убийства его очень тревожат.

— Он знал, что убийца — он? — спросил губернатор.

— Не уверен. Если и знал, то лишь подсознательно. Возможно, ему казалось, что это кошмарный сон. Наверное, он не отдавал отчета в своих действиях. Но утром какое-то шестое чувство заставляло его вырезать эти заметки из газет.

Губернатор наклонился вперед, уперся локтями в колени, закрыл лицо руками.

— Боже мой.

— Когда я увидел подборку, то сразу же вспомнил, что весь день он проходил без галстука. Сказал мне, что оставил его где-то в машине. А женщину, Мэри Кантор, прошлой ночью задушили мягким шнуром, возможно, и галстуком. Когда я подумал, что женщин может убивать Уолш, меня чуть не вывернуло наизнанку, — к горлу Флетча вновь подкатила тошнота. Несколько секунд он не мог произнести ни слова. — Да еще в армии был случай, когда он угрожал старшему по званию офицеру. Женщине.

— Ударил ее, — губернатор не поднимал головы.

— Что?

Губернатор медленно поднялся, прошел к окну.

— Ударил ее. Несколько раз.

— Понятно, — выдохнул Флетч.

— У меня были друзья в Пентагоне. И я воспользовался своими связями. Быстренько перевел его в Вашингтон, в статистическое бюро. Позаботился о том, чтобы в его личном деле не упоминалось об этом инциденте. Пожалуй, не следовало этого делать.

— Так много стояло на кону, Кэкстон, — повернулась к мужу Дорис Уилер.

— Да, — кивнул губернатор. — Ставки были высоки.

— Вы подозревали Уолша? — осторожно спросил Флетч. — Вы защищали его, отказываясь начать расследование?

Губернатор ответил не сразу.

— Я не мог заставить себя даже подумать об этом. Гнал от себя эти мысли. Такое казалось невообразимым.

— Но вы чувствовали, что такое возможно?

Вновь долгая пауза, и едва слышный ответ.

— Да, — он отвернулся от окна. На его щеках блестели слезы. — Он обезумел, когда начал избивать майора. Так, во всяком случае, утверждали свидетели.

— И тогда напряжение было очень велико. Он не выдержал и сломался.

— Не понимаю я этого, — вмешалась Дорис Уилер. — Человек может выдержать все.

Флетч словно и не слышал ее. Обратился к губернатору.

— Я думал, что вы защищаете Шустрика.

— Шустрика? — губернатор пожал плечами. — По правде говоря, даже не думал о нем. Знаете, я видел, как он собирал орешки для белок и бурундуков, — он улыбнулся, вытер слезы.

— Во всем виновата система первичных выборов, — поставил диагноз Флетч. — Слишком большая нагрузка выпадает на всех. И в течение длительного времени. Шести, восьми месяцев. Это чистое безумие. Даже одного из репортеров, Билла Дикманна, отправили ночью в больницу с нервным расстройством. А что доказывают эти выборы?

— В этом все дело, — ответил губернатор. — Доказывают, что можно выдержать и такие нагрузки. Как ни странно, утром я говорил о преимуществах нашей избирательной системы. Если кандидат, его семья, команды, не в силах поддерживать столь бешеный темп, пусть это проявится сейчас, в избирательной кампании, а не в Белом Доме, — он прошел к комоду, взял какие-то бумаги, бросил их в корзину для мусора. — И все-таки, кое-какие результаты налицо. Пусть я не победил, но поставил очень важные и интересные вопросы.

Сидящая на диване Дорис Уилер промакнула платком глаза.

— Кэкстон, а мы не можем продолжить? Нет ли возможности…

— Я уйду в отставку с поста губернатора. И буду рядом с Уолшем. Позабочусь о том, чтобы он получил необходимое лечение, в больнице ли, в тюрьме, — губернатор говорил тихо, но твердо. — И, конечно, сделаю все возможное, чтобы хоть как-то компенсировать семьям погибших утрату близкого человека…

Дорис всхлипнула.

Из груди губернатора вырвалось рычание.

— Сейчас вы ничем не поможете Уолшу, — заметил Флетч. — Судья, который сидел рядом с вами на вечернем митинге, провел судебное заседание в три часа ночи. Как он сказал, чтобы избежать лишней суеты. Он отправил Уолша на психиатрическую экспертизу. На тридцать дней. Его уже увезли.

— Психиатрическую экспертизу, — повторил губернатор. — Уолш… — на его щеках вновь заблестели слезы.

В дверь постучали.

В маленькую прихожую вошел Шустрик. В одной руке он держал чемодан и черное пальто. В другой — желтые бланки телеграмм.

— До сих пор не могу понять, что я тут делаю, — Флетч покачал головой. — То ли Уолш позвал меня, чтобы я защитил его… Его напугало появление криминального репортера, Фредерики Эрбатнот. То ли, глубоко в душе, он надеялся, что я вновь спасу его.

Дорис встала.

— Но вы не справились ни с тем, ни с другим, не так ли?

— Машина у подъезда, — обратился к губернатору Шустрик. — Я взял ее напрокат на свое имя. Полагаю, сегодня нам не стоит появляться в аэропорту.

— Это точно. Шустрик. Шустрик протянул телеграммы.

— От президента, других кандидатов…

Губернатор указал на корзинку для мусора.

— Положи их туда, Шустрик.

Телеграммы упали в корзинку.

Кэкстон взял жену под руку.

— Пойдем, Мама. Нам пора домой.

Глава 36

— Нам по пути? — спросил Флетч блондинку с карими глазами, стоявшую в здании аэропорта рядом с синим чемоданом.

— Нет. У меня своя дорога.

— Рад вас видеть, — Флетч опустил на пол свой чемодан…

После того как черный седан с Шустриком за рулем и Кэкстоном и Дорис Уилер на заднем сидении отъехал со скоростью катафалка, Флетч поднялся в свой номер и заснул. Спал он беспокойно: его мучили кошмары.

Проснувшись, он заказал на завтрак бифштекс, яичницу, апельсиновый сок и кофе, по телефону забронировал билеты, расплатился за номер, оставив его за собой еще на несколько часов…

— Я снова без работы, — добавил Флетч.

— Это у вас хорошо получается.

— Похоже, единственное, что я умею.

— Флетч, мне жаль вашего друга. Мне жаль Уолша.

— А мне — женщин. И Кэкстона Уилера. У тоннеля для прибывающих пассажиров собралась толпа людей со значками «АПТОНА — В ПРЕЗИДЕНТЫ» на пальто. Тут же стояли Тони Райс, Стелла Кирчнер, Рой Филби. Эндрю Эсти держался от них подальше, выражение его лица более приличествовало судье, а не репортеру. Борис Солов, в застегнутой на все пуговицы шубе, с закрытыми глазами, облокотился на стойку пункта проката автомобилей.

— Вы отправили статью? — спросил Флетч.

— Да. Спасибо, что сказали мне о ночном заседании суда. Есть статьи, которые я бы не писала, — она улыбнулась. — Но, раз их надо писать, я готова потрясти мир.

— Надеюсь, что вы писали честно и непредвзято.

— Бедный Майкл Джи. Хэнреган, — Фреяди не удалось сдержать смех. — Он-то ничего не написал, так?

— Майкл Джи. Хэнреган в тюрьме, — пояснил Флетч. — За избиение пожарника. За сопротивление должностным лицам, находящимся при исполнении. За появление в пьяном виде и нарушение порядка в общественном месте.

— Бедный Майкл Джи. Хэнреган, — хихикнув, повторила Фредди.

— Я ему очень благодарен. Пытался внести за него залог, пока был в полицейском участке, но местные копы полагают, что ему требуется небольшой отдых. Он кричал из камеры: «Неужели здесь никто не читает „Ньюсбилл“?» В таком состоянии они не решились выпустить его на улицу.

— Мистер Плохие Новости проскочил мимо сенсации.

— По крайней мере Мэри Райс сообщит читателям «Ньюсбилл» об этой трагедии.

Толпа у тоннеля зашевелилась. Вспыхнули «юпитеры» телевизионщиков. Флетч и Фредди Эрбатнот молча наблюдали за прибытием в Мелвилл сенатора Симона Аптона, приезжающего за день до проводящихся в штате первичных выборов.

Высокий, загорелый, седеющий мужчина вышел под свет «юпитеров». Держа руки за спиной, он сказал несколько слов в протянутые к нему микрофоны. Фредди и Флетч не слышали, что он говорил, но легко догадались, о чем речь: «…огромная, личная трагедия, постигшая Кэкстона Уилера, его жену, семью, помощников, друзей. Безмерное человеческое горе…»

Затем кандидат начал пожимать руки встречающих. Улыбаясь, двинулся к выходу, сопровождаемый своей командой и местными сторонниками. Замыкали процессию освещавшие предвыборную кампанию Аптона журналисты. Свои пожитки они тащили сами, а потому вид у них был неважнецкий.

На стоянке, под большими окнами аэровокзала, кандидата поджидали автобус его команды, автобус прессы, пара микроавтобусов телевизионщиков, легковушки добровольцев.

— Мне придется вернуться, — прервала молчание Фредди. — Буду писать о судебном процессе.

— Разумеется.

— И вам придется приехать на суд, Флетч. Я только сейчас подумала об этом.

— Придется.

— Судьба то и дело сводит нас вместе.

— Получается, что так.

— Я лечу в Чикаго, — добавила она после короткой паузы. — И свободных мест нет.

— Понятно.

— А потом в Спрингфилд. Взять интервью у женщины, которую должны освободить после сорокалетнего заключения.

— И я, я тоже лечу в Спрингфилд.

— Не может быть!

— Так уж и не может?

— Нет.

— Откуда вы знаете?

— Вы думаете, что лечу в Спрингфилд, штат Иллинойс, так?

— Допустим.

— А я лечу в Спрингфилд, штат Массачусетс. Самолет в Чикаго полон, а на пересадку в тамошнем аэропорту у меня пятнадцать минут, — она рассмеялась. — Ну, что Флетч? На этот раз я утерла вам нос? Вы знаете, куда я еду, но взять билеты для себя уже не успеете.

— Так уж получилось, что, я лечу в Спрингфилд, штат Массачусетс, — ответил Флетч. — В это время года там очень хорошо.

Смех застрял у Фредди в горле. Она вгляделась в лицо Флетча, пытаясь понять, шутит ли тот или говорит серьезно.

— Вы летите в Чикаго одним рейсом со мной?

Флетч достал билеты из внутреннего кармана пиджака и протянул Фредди.

— Мелвилл-Чикаго-Бостон-Спрингфилд. Штат Массачусетс.

Фредди не отрывала глаз от билетов.

— Это же мои рейсы.

— Вернее, мои. Или вы хотите сказать, что нам по пути?

Фредди подняла на него глаза.

— Как вы это сделали?

— Что?

— Узнали, куда я лечу, и заказали билеты на те же рейсы.

В этот самый момент автобус с командой сенатора Симона Аптона тронулся с места.

— Послушайте, Фредди, — Флетч взял у нее билеты и сунул в карман. — Ну почему вам везде чудятся тайны?

Сын Флетча

СЫН ФЛЕТЧА

Глава 1

— Мистер Флетчер?

Небо, должно быть, прохудилось. Дождь лил с такой силой, что Флетч и Кэрри с трудом разглядели «маячки» и фары двух патрульных машин, перегородивших узкую дорогу. Джип остановился в нескольких метрах от них.

К ним направился крупный мужчина в желтом дождевике и широкополой шляпе. Спереди его освещали фары джипа, сзади — патрульных машин.

— Ага! — воскликнула Кэрри. — Говорила я тебе, Флетч, не бросай на пол кинотеатра пакетик из-под воздушной кукурузы! Они поехали за тобой. Теперь тебя арестуют и посадят за решетку.

— Кто это? — спросил Флетч.

Им приходилось чуть ли не кричать, чтобы слышать друг друга в шуме барабанящего по брезентовой крыше джипа дождя.

— Ронди, — ответила Кэрри. — Ты его знаешь. Племянник Бигги Уилсона. Ты с ним охотился в тот раз, когда вы чуть не затравили Картера, потому что от него пахло, как от настоящего опоссума.

Флетч приоткрыл дверцу джипа, поленившись опустить стекло.

— Привет, Ронди. Как поживает твой дядюшка?

— Ни на что не жалуется, мистер Флетчер, — Ронди осветил фонарем салон джипа, проявив особый интерес к заднему сиденью. — Добрый вечер, Кэрри. У вас тоже все в порядке?

— Мы счастливы, как черви, копошащиеся в теплой грязи.

Дождь лил на полы шляпы помощника шерифа.

— Чего-чего, а грязи сейчас предостаточно.

— Что случилось, Ронди? — Кэрри перегнулась через Флетча. — Шериф опять потерял очки?

— Несколько преступников решили устроить себе небольшой отпуск. И удрали из федеральной тюрьмы в Кентукки.

— Неудивительно, что они подались к нам, — хмыкнул Флетч. — Мы же рекламируем Теннесси как прекрасное место для отдыха. ПРИЕЗЖАЙТЕ В ТЕННЕССИ. Не так ли пишут на рекламных щитах и плакатах?

— Мы всегда рады приезду туристов, мистер Флетчер. А из-за этих парней тревожимся только потому, что они могут остаться без завтрака, который в федеральных заведениях подают в полном соответствии с установленным распорядком дня.

— Да уж, нельзя оставлять их голодными.

— Совершенно справедливо, сэр. Они же ушли из дома без карманных денег, поэтому мы и беспокоимся. Флетч улыбнулся:

— Вооружены и опасны?

— Вооружены или нет, еще не знаем. Но наверняка опасны.

К дверце джипа подошел шериф Роджерс, также в желтом дождевике, широкополой шляпе, резиновых сапогах, с фонарем в руке.

Джинсы на левой ноге Флетча уже промокли насквозь.

— Мистер Флетчер, мисс Кэрри, добрый вечер.

— Добрый вечер, шериф, — ответила Кэрри. — Неужели Фрэнси не разрешает вам принимать душ дома?

— Она говорит, что я повсюду разбрасываю мокрые полотенца. Так что в сильный дождь всегда отправляет меня на улицу. Из-за этих мокрых полотенец она дуется на меня уже тридцать два года. — Шериф улыбнулся. — Странно, конечно, но некоторые женщины совсем не меняются.

— А с чего это нам меняться? — фыркнула Кэрри.

— Давно вы уехали с фермы?

— Несколько часов тому назад, — ответил Флетч. — Ездили в Сент-Ив. Поужинали, сходили в кино. Уехали примерно в четверть шестого.

— Дома у вас есть оружие, мистер Флетчер?

— Естественно.

— Взломщик может его найти?

— Безусловно.

— Оружие заряжено?

— Нет. Патроны я держу в другом месте.

— Это хорошо. Может, мы отправим с вами Ронди? Ронди нахмурился: его не прельщала поездка в тесноте заднего сиденья.

— Мы сумеем постоять за себя. Скольких преступников вы сегодня разыскиваете?

— Четверых. — Шериф выудил из кармана дождевика мокрый клочок бумаги, сунул руку под крышу джипа, направил на листок луч фонаря. — Один убийца, один покушавшийся на убийство, один похититель детей и один торговец наркотиками.

— Ничего себе, — присвистнул Флетч. — А Ронди говорил о каких-то шалунишках. Фамилии-то у них есть?

Дождевая вода текла по щекам шерифа, не спасала даже широкополая шляпа.

— Крайгель, Фаони, Лири и Морено. — В последней фамилии шериф сделал ударение на первом слоге. Убрав листок в карман, добавил: — Не понимаю, чего они поперлись к нам.

— Полагаю, идут на юг, — предположил Флетч. — К границе с Алабамой. Чтобы потом спрятаться во Флориде.

— Так чего они не пошли напрямую. Зачем давать такой крюк?

— А почему вы решили, что они где-то здесь?

— Меня предупредили, что они движутся в нашем направлении. А потом их заметила миссис Мобли. Перед самым закатом увидела их на холме. — Шериф махнул рукой на запад. — Полагаю, ей можно верить. — Несмотря на свои шестьдесят лет, Мэри Энн Мобли по праву считалась одной из самых метких охотниц округа. — В такой дождь нам до них, конечно же, не добраться — Шериф нагнулся, посмотрел на ручки переключения скоростей. — Флетч, джип у вас с приводом на все четыре колеса?

— Да, сэр.

— Вы не будете возражать, если мы попользуемся им? Мы могли бы объехать вашу ферму, посмотреть, нет ли где незваных гостей.

— Какие уж тут возражения! Джип в полном вашем распоряжении.

— Дело в том, что Рондолла я отпустить не могу. На две машины нужны два водителя. Может, я вызову по радио пару моих парней? Они приедут к вам из города, пересядут на джип, убедятся, что около фермы все спокойно, потом подъедут ко мне.

— Как вам будет угодно.

— Бак полный?

— Да, заправился в Сент-Иве.

— Считайте, мы у вас в долгу.

— Какие пустяки. — Флетч включил первую передачу.

— Будьте настороже. Если они не прибавили шага, то скорее всего находятся неподалеку от вашей фермы. К сожалению, я не могу отправить с вами Ронди.

— Да он нам и не нужен. Не волнуйтесь. — И Флетч захлопнул дверцу джипа. Медленно проехал меж двух патрульных машин.

Кэрри заерзала на сиденье.

— Слушай, а я волнуюсь. Немного.

— По какому поводу? — полюбопытствовал Флетч. Кэрри смотрела на залитое дождем ветровое стекло.

— Четверо преступников подглядывают за нами из-за кустов.

— У нас же есть койоты, волки, рыси, пантеры и змеи.

— И медведь, — добавила Кэрри. Она утверждала, что как-то раз наткнулась у амбара на медведя. Доказательств того, что это действительно был медведь, она не представила.

— Ты же не боишься змей, рысей и медведей?

— Зверям присущ здравый смысл, Флетч. С людьми дело обстоит иначе.

* * *

— Мне остаться в машине?

— Ни в коем случае. — Включив привод и передних колес, Флетч подъехал к ферме по старой лесной дороге. С погашенными фарами. Остановился на опушке леса, на вершине холма. — Этим парням нужен джип. Ты им ни к чему. Так что я лучше возьму тебя с собой.

— А на джип тебе наплевать?

— В определенном смысле. Все равно я отдал его полиции.

Несколько месяцев тому назад две патрульные машины столкнулись друг с другом. На автостоянке.

Под сильным дождем они спустились с холма, держась в тени деревьев. Кэрри взяла Флетча за руку:

— Может, их сожрут рыси. Или пантера, которую ты видел на днях, раздерет их на куски.

— Если ты не намерена молчать, давай вернемся к джипу и подъедем к дому, изо всех сил давя на клаксон.

— Впервые гремучие змеи вызвали у меня добрые чувства, — пробормотала Кэрри.

Когда от забора их отделяла лишь узкая полоска открытого пространства, Флетч остановился, повернулся к ней:

— Тебе лучше подождать здесь. Дай мне время на разведку.

— Здесь? Прошлой осенью ты же видел тут черного волка.

— Думаешь, он никуда не ушел?

— Вполне возможно.

— Волки и так найдут себе пропитание, им необязательно закусывать именно тобой. А бояться надо их голодных двуногих собратьев, которые думают, что еда произрастает только в холодильниках.

— У меня нет пистолета. Что мне делать, если появится волк?

— Веди себя так, как положено благовоспитанному уроженцу Теннесси.

— И как ему положено вести себя?

— Скажи: «Добрый вечер, мистер Волк? Как здоровье вашего папочки?»

— А какую ему лапу пожать? Правую, левую, переднюю, заднюю?

— Если ты замолчишь, то уж люди, по крайней мере, не узнают, что ты здесь.

Флетч перелез через выкрашенный белой краской забор. Пригнувшись, добежал до дома. Заглянул в каждое окно. В доме горели лишь оставленные ими ночники.

Флетч открыл дверь коптильни. В темноте под барабанную дробь дождя по алюминиевой крыше нашел трубку из ПВХ[148] в шесть дюймов[149] длиной, диаметром в дюйм, которую оставил там днем, когда чинил насос.

Положил белую пластиковую трубку на дорожку, ведущую от дома к сараям, напротив окон кабинета. Когда зажигался свет в кабинете, идущий по дорожке не мог не заметить ее.

В дом Флетч проник через черный ход, прошелся по всем комнатам первого и второго этажей, везде включил свет. Достал из шкафчика в ванной пистолет, зарядил его. Не стал засовывать в мокрый карман джинсов или за пояс, а оставил в правой руке.

Вновь вышел в дождь и направился к забору.

— Все тихо. Можешь идти домой.

— Меня здесь нет.

— О? — Он не мог разглядеть Кэрри в темноте леса.

— Если хочешь знать, пантера утащила меня на целый фут.

С мокрыми белокурыми волосами, прилипшими к лицу, Кэрри перелезла через забор.

— Похоже, в дом они не заходили. Даже овсяная кашка осталась нетронутой.

— Главное, что они не тронули мою маринованную свеклу.

На кухне Кэрри огляделась, дабы убедиться, что все в полном порядке.

— Я хочу принять душ. Горячий душ. Составишь мне компанию?

— Пожалуй, помоюсь после тебя.

— Пойдешь со мной наверх?

— Пантер там нет. Я уже проверил.

Он вытащил из буфета банку рыбных консервов.

— Ты проголодался? — спросила Кэрри.

— Нет. Знаешь, дай-ка я схожу наверх за дробовиком. А потом ты пройдешь в гостиную, погасишь там свет и подождешь меня.

— Ну конечно. — Кэрри дрожала, мокрая и замерзшая. — Тебе же надо пригнать джип.

Оставив Кэрри в углу гостиной с дробовиком в руках, Флетч двинулся к вершине холма, где они оставили джип. Он нисколько не сомневался, что, появись в гостиной незваный гость, Кэрри не просто выстрелит, но и попадет в цель, поскольку обычно стреляла она отменно. И у нее не дрогнет рука снести голову всякому, кто сунется в ее дом. За долгие годы жизни в южной части Соединенных Штатов Флетч проникся уважением к местным женщинам. К каковым в полной мере относилась и Кэрри.

Не рискнув спуститься по размокшему от дождя склону, Флетч развернул джип, поехал назад по лесной дороге, выехал на шоссе и уже по асфальту подкатил к ферме, а затем поставил джип под навес между грузовиком и пикапом.

— Если ты не подстрелишь меня, я проживу достаточно долго, чтобы одарить тебя поцелуем, — произнес он из столовой, не заходя в темную гостиную.

— А чем ты одаришь меня, если я тебя застрелю?

— Тяжелой работой. Не так-то просто вырыть в мокрой земле большую яму.

— Ты один?

Такого вопроса он, пожалуй, не ожидал.

— Не считая За-За и Фифи.

— Мне не до шуток.

— Я один.

— Докажи.

— Все сбежавшие преступники на поверку оказались трусами.

— Я тебе верю.

В спальне, когда Кэрри уже блаженствовала под душем, Флетч снял башмаки и мокрую одежду. Накинул халат.

— А вот и я. — Кэрри вышла из ванной с полотенцем на голове.

— Ты хочешь высушить волосы феном?

— Ничего другого не остается.

— Я подожду.

Когда у нее просохли волосы, Флетч оставил ее в спальне с дробовиком и сам быстренько принял душ.

— Однако хорошо, — он положил дробовик на пол рядом с кроватью Кэрри, подальше от входной двери в спальню. — Что бы мы делали без горячей воды?

— Ходили бы грязными.

Он переоделся в сухие джинсы, рубашку, надел кроссовки.

— Я побуду внизу.

— Собираешься сидеть там всю ночь?

— Возможно.

В кухне Флетч снял телефонную трубку, послушал. Ни гудков, ни треска.

Телефон не работал.

Флетч открыл банку консервов, вывалил тунца на тарелку, добавил нарезанный лук, сельдерей, майонез, все перемешал. Чуть поджарил два куска хлеба. Положил один кусок на противень, намазал рыбным салатом, добавил сверху швейцарского сыра и накрыл вторым куском. Противень с сандвичем поставил в плиту. Включать ее не стал.

Затем он прошел в кабинет.

Открыл стеклянную дверь во двор.

Сел за стол, спиной к ней.

Пистолет положил на стол, прикрыв какими-то бумагами.

За дверью бушевала непогода. Дождь оглушительно лупил по крыше. Ветер шевелил бумаги на столе. Ночной воздух быстренько выхолодил нагревшийся после теплого дня кабинет.

Долго ждать Флетчу не пришлось.

Через несколько минут маленький круглый предмет уперся ему в голову, чуть пониже левого уха.

— Не двигайтесь, — предупредил раздавшийся за спиной голос.

— Добрый вечер, сынок, — ответил Флетч. — Как поживает твоя мамочка?

Глава 2

Стараясь не двигаться, Флетч продолжил:

— Сынок, опусти ПВХ, — и хохотнул.

— Что такое ПВХ? — спросил за его спиной юношеский голос.

— В данном контексте я имею в виду тот кусок белой пластиковой трубки длиной в шесть дюймов, диаметром в дюйм, который ты держишь в левой руке.

Круглый предмет, однако, продолжал упираться в его голову, пониже левого уха.

— Это дуло пистолета.

— Из этого дула ты выстрелишь на два фута и только сухой горошиной, да и то при условии, что зовут тебя Луи Армстронг.

Юноша тяжело дышал.

— Вы не можете знать, что у меня в руке. С чего вы решили, что это не пистолет?

— Потому что на тропинке я оставил тебе не пистолет, а кусок трубки.

— Вы оставили мне трубку?

— Да. А потом зажег свет в кабинете, чтобы ты сразу ее заметил. Надобно вселять в молодежь уверенность. Поощрять семейные встречи.

Юноша за спиной Флетча трижды глубоко вдохнул.

— Вы знаете, что я ваш сын?

— Еще нет.

Несколько минут спустя на голову Флетча уже ничего не давило.

— Я вот сижу, — добавил Флетч, — а ты стоишь у меня за спиной, то есть имеешь преимущество, так что позволь спросить, можно ли мне повернуться?

— Зачем?

— Чтобы посмотреть на тебя. Меня разбирает любопытство.

— На предмет чего?

— Хочется увидеть произведение Кристел.

— Кристел? — эхом отозвался юноша.

— Твоей матери. Кристел. Твою мать зовут Кристел Фаони, верно?

Вновь глубокий вдох.

— Хорошо.

Флетч медленно повернулся на вращающемся стуле.

Одновременно юноша отвернулся к стене.

Поначалу Флетч увидел только мокрую спину высокого, гибкого молодого человека лет двадцати. На джинсовой рубашке поперек спины тянулась надпись: «ФЕДЕРАЛЬНАЯ ТЮРЬМА ТОМАСТОН».

Флетч хохотнул:

— Молодежь в своем репертуаре. Не могут носить одежду без чьей-либо рекламы. «Йель» выглядело бы куда лучше.

Юноша сунул кусок пластиковой трубки в карман.

Флетч ногой выдвинул из-под стола корзинку для мусора.

Парень правильно определил, что означает раздавшийся за его спиной звук, повернулся и, коротко глянув на Флетча, бросил трубку в корзину.

— У тебя глаза матери, — отметил Флетч.

— Она говорит, что все остальное — от вас.

— Бедняга. Ты испачкал весь пол. — Высокие ботинки юноши до самых завязок покрывали грязь, навоз, соломинки.

— Типично отцовская фраза.

— Снимай их, где стоишь. — Флетч постучал кроссовкой по корзине для мусора. — Ты уже не в тюрьме. Бесплатно тут не работают.

Стоя сначала на одной ноге, потом на другой, парень снял ботинки, грязные белые носки и бросил все в корзину.

— Не стоило ли поздороваться? Спросить: «Как поживаешь? Чем занимался всю сознательную жизнь?»

— Тебе нравятся слойки с тунцом?

— Что такое слойки с тунцом?

— В детстве я их очень любил. И сейчас люблю. Теплыми.

— Теплая еда лучше холодной.

Флетч прошел в примыкающую к кабинету ванную. Вернулся с двумя полотенцами. Одно протянул молодому человеку. Второе бросил на грязную лужу у его ног. Вытер им деревянный пол.

— Как тебя звать? — спросил Флетч.

— Джон.

— Фаони?

— Джон Флетчер Фаони.

— Правда?

— До последней буквы.

— А как зовут тебя люди?

— Джек.

— О!

— Иногда я говорю, что меня зовут Флетч.

— Ага. Вот это мне ближе.

— Флетч Фаони. Слишком многих зовут Джек.

— Ты абсолютно прав. А мне-то все время казалось, что Кристел нравятся имена, которыми нарекли меня родители.

— Ирвин Морис, — уточнил Джек. Флетч вытер грязь, поднял полотенце, повернулся к юноше:

— Поверишь ли, но я понятия не имел о твоем существовании.

— Я знаю. Мама этого не хотела.

Флетч смотрел на босоногого парня с мокрыми от дождя щеками. Джек не стал вытирать лицо полотенцем, просто повесил его на шею.

— Почему?

— Говорила, что вам нет до меня никакого дела. Что я не должен быть вам обузой. Вы не просили ее родить вам ребенка. Она вас провела, заманила в ловушку. Можно сказать, зачала меня, прибегнув к искусственному осеменению.

— Это не совсем верно. Хотя, полагаю, ее бы больше устроил партеногенез.[150]

Джек не спросил, что такое партеногенез.

Флетч продолжал разглядывать юношу, а тот словно застыл на месте. Волосы его курчавились от воды и пыли, лицо покрывала грязная корка, сквозь которую пробивалась одно — или двухдневная щетина.

От него пахло дождем, потом, деревьями, сеном, усталостью.

— Мы совокуплялись лишь однажды.

— Она рассказала мне, как вы вдвоем, голые, лежали на полу в ванной, пытаясь освободиться от пластиковой занавески, которую сорвали, падая. Так вот я и получился.

— Совершенно верно. — Флетч улыбнулся. — Мы совсем запутались в этой занавеске. Но нельзя сказать, что она заманила меня в ловушку. Мы были на журналистском конгрессе в Виргинии. На плантации Хендрикса. Я хорошо помню, что в ванну я влез добровольно. Разумеется, это была моя ванна, и я не помню, как там оказалась Кристел. Более того, это был классический случай coitus interruptus.[151] To есть после того, как третья персона прервала нас, мы не вернулись к тому занятию, что вызвало твое зачатие. Кристел, должно быть, рассчитала все идеально. Я только потом понял, что она хотела забеременеть. От меня. Но считать Кристел умела всегда.

— И какие у вас теперь ощущения?

— Я польщен, что она выбрала именно меня.

— Вы хоть любили ее?

— О да. Кристел была очаровательна, умна, остроумна, начитанна. Великолепная кожа. Бесподобные глаза. Она могла бы стать писаной красавицей.

— Если бы не весила полторы тонны.

— Да, ей и тогда казалось, что у нее избыточный вес. А как обстоят дела сейчас?

— Вес у нее нормальный, — ответил Джек. — Для человека ростом в четырнадцать футов.[152]

— Полагаю, она не могла похвастаться большим числом любовников.

— Из того, что она мне говорила, я понял, что она была близка лишь с двумя мужчинами. Один раз с вами, а второй, задолго до этого, с неким Шапиро.

— О да. Теперь припоминаю. Именно ее рассказ о Шапиро позволил мне догадаться о ее задумке. Она искала лучшие гены.

— Она и в молодости была ужасно толстой?

— Полной. — Флетч бросил грязное полотенце в корзину для мусора. — Кристел угнетало другое: она считала себя некрасивой. И говорила всем об этом. Вот большинство людей так и думало.

— Вы же отнеслись к этому делу беззаботно.

— Точно подмечено. Да. Именно беззаботно. Но я мог бы вести себя иначе.

— Я рад, что этого не произошло.

Их взгляды встретились.

— Действительно, рад?

— Да, конечно.

— Или я допустил ошибку?

Наконец юноша прошел на середину кабинета и огляделся.

— Лампы в доме зажигаются автоматически?

— Чем вызван этот вопрос?

— Свет в комнатах зажигался поочередно. А пятнадцать минут спустя вы подъехали на джипе. У вас радиоуправляемый выключатель?

— В каком сарае твои попутчики? — ответил вопросом на вопрос Флетч. Юноша помялся.

— В самом дальнем.

— Они курят? Есть у них спички, зажигалки?

— Они не курят. Насчет зажигалок не знаю.

— Спички, если они и есть, наверняка промокли, и пользоваться ими нельзя.

— Откуда вы о них узнали? О моих «попутчиках»? Почему вы их так называете?

— По пути домой я встретил шерифа. Дороги перекрыты. Вас ищут.

— Однако. И шериф назвал среди прочих фамилию Фаони?

— Крайгель. Фаони. Лири. Морено. Который из них ты?

— Что вы хотите этим сказать?

— Убийца, покушавшийся на убийство, похититель, поставщик наркотиков?

— Покушавшийся на убийство.

— Понятно.

Юноша стоял вытянувшись по стойке «смирно».

— Я хочу спросить, один ли вы в доме? Я знаю, что до вашего приезда здесь никого не было.

— Ты пытаешься сказать мне, что твои приятели — грубые и жестокие люди.

— Да.

Флетч сдвинул бумаги, прикрывавшие лежащий на столе пистолет. Взял его, сунул за пояс.

— Вы видели, что я приехал один.

— Это точно.

— Копы прежде всего будут искать тебя и твоих попутчиков в сараях. Детьми они сами всегда там прятались. — Джек промолчал. Флетч указал на холм. — Вон там, за дальним сараем, в ста пятидесяти метрах левее, есть глубокий овраг. Там сейчас свалка. Стволы деревьев, ржавая колючая проволока, старые столбы. Чего туда только не набросали! Кто-то полагал, что так можно остановить его расширение. В такой дождь по оврагу несется водяной поток. Я уверен, что копы туда не заглянут.

«Они туда не заглянут, — подумал Флетч, — потому что с детства знают, что там водятся змеи».

— Ты хочешь помочь своим попутчикам уйти от погони? — спросил он Джека.

— Да.

— Тогда покажи им, как добраться до оврага. Пусть они залягут там и не высовывают носа, пока их не позовут.

«Позовут же их, — продолжил Флетч уже мысленно, — когда они окончательно выбьются из сил, борясь с водяным потоком, швыряющим их на стволы деревьев, столбы, мотки колючей проволоки, а соседство со змеями до смерти перепугает их».

— Башмаки свои возьми с собой. Надень, когда выйдешь из дома.

— Почему вы помогаете мне? Я… мы опасны для вас. Можете мне поверить.

— Послушай, разве отцы не должны каждую свободную минуту проводить с сыновьями? Я хочу сказать, ты вот здесь, возможно, у тебя совсем немного времени до возвращения в тюрьму, но тем не менее ты сделал большой крюк, чтобы повидаться с отцом…

Джек прищурился:

— Вас, значит, разбирает любопытство?

— Несомненно. И пока копы ищут тебя, у нас будет время пообщаться. Ты со мной согласен?

— Так мне не надо торчать с остальными в том овраге?

— Тут есть душ. — Флетч указал на дверь ванной. — Чистые полотенца. Найдется и комната для гостей. Со шкафами и комодами. Моя старая одежда. Вещи, забытые нашими гостями. Пока ты будешь мыться и переодеваться, я подогрею слойку с тунцом. Ты пьешь молоко?

— Мы перерезали телефонные провода. Неподалеку от дома.

Флетч пожал плечами:

— Некоторые местные жители до сих пор уверены, что в такой ливень лягушки прыгают с неба. Во всяком случае, когда идет дождь, лягушек на шоссе прибавляется. Это я заметил сам.

— О чем вы говорите?

— Когда я вернусь, постарайся привести себя в божеский вид. Я хочу, чтобы ты больше походил на принца, а не на лягушку.

Юноша попытался улыбнуться.

— Почему?

— Ко мне должны заглянуть двое соседских парней. Они хотят взять джип и поискать тебя и твоих друзей.

— Что это за парни?

Флетч, выходя из кабинета, оглянулся:

— Копы.

Глава 3

Снимая на ходу кроссовки, Флетч пересек кухню, открыл дверь чуланчика. Надел высокие сапоги, снял с крючка на стене широкополую шляпу и нахлобучил ее на голову. Застегнул на все пуговицы длинное коричневое пальто.

Невидимый в темноте, неслышимый в реве падающей на землю воды, он вышел через черный ход и обогнул дом.

Джек, стоя у двери в кабинет, где по-прежнему горели все лампы, надевал ботинки. Наклонился, чтобы зашнуровать их.

Как Флетч и предполагал, юноша сначала по дорожке, а потом по лужайке зашагал к сараям.

Флетч избрал другой путь: прямиком направился к белому забору, перемахнул через него, добрался до деревьев. С опушки, даже в темноте, даже при дожде, он мог видеть около сараев движущиеся силуэты. Сам он, втянув голову в плечи так, что поля шляпы касались пальто, оставался неразличимым для человеческого глаза.

Первым в направлении оврага проследовал худой мужчина невысокого роста. За ним — настоящий гигант, с большой головой, большим животом, широкими плечами. Он сердито размахивал руками. Внезапно остановился, повернулся, что-то крикнул и двинулся обратно.

Внезапно рядом с ним возник высокий, гибкий, как тростинка, мужчина, ударил ногой в пах. Затем рукой по правой челюсти. Перекрывая шум дождя, послышался голос Джека: «Может, теперь ты замолчишь!» Он отступил на метр, пригнулся, готовый к драке.

Появился четвертый мужчина, низенький толстячок, подошел к здоровяку вплотную. Флетч догадался, что он разобъясняет непонятливому, что к чему.

Пока толстячок говорил, Джек поспешил к первому мужчине, что стоял у ворот, за которыми начиналось пастбище.

Он перелез через ворота и бросился к холму.

Второй мужчина последовал за ним.

Перелез через ворота и здоровяк.

Толстячок попытался открыть ворота, но в темноте не смог справиться с засовом, а потому с немалыми, надо сказать, усилиями повторил маневр, проделанный остальными.

Фаони, Морено, Лири и Крайгель исчезли на холме, склон которого рассекал овраг.

* * *

— Привет, Эйс.

— Это ты, Флетч?

— Да, мадам.

— Олстон только что вошел. — Калифорнию отделял от Теннесси часовой пояс, так что там было на два часа меньше. — Сейчас позову его.

Олстон Чамберс и Флетч подружились еще в армии.

Карьеру Олстон начал прокурором. Когда родились дети, он понял, что государственного жалованья ему не хватает.

Попытался стать адвокатом. Денег заметно прибавилось.

Но ему претило защищать людей, действительно совершивших преступления.

— Одно дело — говорить правду, — разъяснял он Флетчу свою точку зрения, — но совсем другое — искажать ее, разбавлять ложью, дабы посеять сомнение в умах присяжных.

— Тебе это не по душе, так?

— Я ненавижу своих клиентов! Я думаю, что большинство из них следует повесить, утопить, четвертовать. Не хочу я тратить жизнь на ненавистных мне людей, работать на них.

— Многих такое положение вполне устраивает.

— Я кажусь себе косметологом, попавшим в страну уродов.

— Есть же еще бракоразводные процессы, — заметил Флетч. — Я по себе знаю, что адвокаты на них неплохо зарабатывают.

— Я хочу засадить всех своих клиентов за решетку!

— Так и займись тем, чтобы сажать их в тюрьму, — пожал плечами Флетч. — Раньше у тебя это неплохо получалось.

В общем, со временем, не без влияния Флетча и его финансовой поддержки, Олстон Чамберс стал окружным прокурором.

Олстон взял трубку.

— Неужели я не могу прийти домой, снять пиджак, понюхать приготовленное женой жаркое и погладить кошку, прежде чем отвечать на твой звонок?

— Ты припозднился. Должно быть, опять притормозил у окружной тюрьмы. Кто-нибудь из ее обитателей приветствовал тебя, когда ты проезжал мимо? Я знаю, как тебе это нравится.

— Ты что, на заводе?

— Нет. С чего ты взял?

— Откуда такой шум?

— Дождь барабанит по алюминиевой крыше. Ливень. Я говорю с тобой из коптильни.

— Почему? Хочешь рассказать мне похабный анекдот?

— Возможно. — Флетч перенес телефон спутниковой связи из пикапа в коптильню. Частенько он не работал, поскольку ферма находилась в глубокой долине между холмами. Но на этот раз, несмотря на ливень, он его не подвел. Через открытую дверь коптильни Флетч видел и ворота, и забор. Он полагал, что заметит Джека, когда тот вернется к дому. В надежде, что их разговор не будет подслушан полицией, он набрал домашний номер Олстона в Калифорнии.

— Слушай меня внимательно, Олстон.

— Можешь не торопиться. Выкладывай все по очереди. Жена готовит к обеду утку. С маленькими луковицами. Так что поговорить мы успеем.

— Я обзавелся сыном.

Флетчу показалось, что связь прервалась. Он, однако, ошибся.

— Почему бы и нет. Я как-то не думал об этом. Новым сыном или старым?

— Старым.

— Так сколько ему лет?

— Ты помнишь Кристел Фаони?

— Я помню, что ты говорил о ней. Два миллиона лет тому назад.

— Два с половиной.

— Однако романа с этой Кристел, как ее там, у тебя не было. Верно? По-моему, это единственная женщина в твоей жизни, к которой ты не питал ничего романтического.

— Она родила сына и ничего мне не сказала.

— Как же она этого добилась? Просто встала рядом с тобой, а ты на нее дыхнул?

— Мы с ней трахались. Один раз.

— Та самая толстуха?

— Вот-вот.

— Но ты продрался до нужного места?

— Выходит, да.

— Молодец. Помнится, тебе нравились ее склад ума, ее остроты, ее хорошее настроение…

— Наверное, она что-то увидела и во мне.

— Что именно?

— Кто знает?

— Ты хочешь сказать, она хотела, чтобы ты стал отцом ее ребенка? Она тебя использовала?

— Я мог бы устоять.

— Только не ты.

— Я вел себя излишне беззаботно.

— Она проникла в твою постель, воспользовавшись тем, что ты выпил лишнего?

— Она вывалилась из моей ванны. И упала на меня.

— Ага. Эти женщины вечно стараются подмять мужчин под себя.

— А я все гадал, почему столько лет она не давала о себе знать.

— По закону…

— На закон-то мне плевать.

— Для тебя это обычное дело. Где плод греха?

— Здесь.

— Где?

— На ферме.

— Он запер тебя в коптильне в проливной дождь?

— Не совсем.

— И на кого он похож?

— Я его как следует не разглядел. Он такой грязный…

— То есть весь в грязи?

— Он шел под дождем, преодолевая все преграды. Леса, болота, бурные реки.

— А как у него с головой? Флетч задумался:

— Кажется, он знает, что такое партеногенез.

— Просвети меня, что означает это слово?

— Мир без адвокатов.

— Флетч, этот парень чего-то от тебя хочет?

— Его намерения мне пока не ясны.

— Потому что, помимо календарного срока между зачатием ребенка и его рождением, есть такие мелочи, как анализ ДНК…

— Не думаю, что можно сомневаться в словах Кристел. Она не городская потаскушка.

— Полагаю, что нет.

— Теперь-то я понимаю, что Кристел пошла на это сознательно.

— Дабы заполучить твою сперму?

— Да… Трахнулись-то всего один раз, Олстон.

— Везет же некоторым. Тут поневоле задумаешься. А сколько у тебя детей. Флетч? Возможно, ты дал жизнь половине молодых, что бегают сейчас по улицам. Господи, да они ведут себя точь-в-точь как ты. А если я представлю себе, о чем они думают, так вообще жить не хочется.

— Пожалуйста, не сердись на меня.

— Почему?

— Потому что у меня к тебе две просьбы. Ситуация тут довольно сложная.

— Подогретая тушеная утка не так уж вкусна, — намекнул Олстон на то, что его ждут к обеду.

— В доме телефон не работает. Видишь ли, мне пришлось связываться с тобой по спутниковой связи.

— Из коптильни. Под проливным дождем. Ты уверен, что парнишка не выгнал тебя из дому?

— Я не смогу позвонить кому-то еще. Нет времени. Могу я положиться на тебя, Олстон?

— В чем?

— Во-первых, необходимо выяснить, где сейчас Кристел Фаони. Диктую фамилию по буквам — эф-а-о-эн-и.

— Хочешь послать букет цветов? Поздновато.

— Адрес. И телефон.

— Разве ты не можешь узнать их у сына?

— Ты это сделаешь?

— Только после того, как расправлюсь с уткой. Замуж она не выходила?

— Скорее всего нет.

— Где она была, когда ты в последний раз слышал о ней?

— В Бостоне.

— Когда?

— Двадцать лет тому назад. Двадцать с небольшим.

— Великолепно. Да теперь она может быть мужчиной с фамилией Макджилликадди.

— И второе. Сегодня утром или вчера ночью совершен побег из федеральной тюрьмы Томастон, штат Кентукки.

— От тебя это не очень и далеко.

— Не очень. Бежали четверо.

— И что тебя интересует?

— Все!

— А что тебе известно?

— Преступления, за которые их посадили. Убийство, покушение на убийство, похищение людей и торговля наркотиками.

— Веселенькая компания.

— Я знаю их фамилии.

— Но не собираешься назвать их мне.

— Лири, Морено и Крайгель.

— Я насчитал только троих.

— Джон Флетчер Фаони.

— Кто?

— Повторяю по буквам — эф-а-о-эн-и.

— Святой боже. Бедняга. А я-то мгновение тому назад завидовал тебе. Ты узнаешь, что у тебя есть сын… радуешься… и тут выясняется, что он сбежал из федеральной тюрьмы… За что его посадили?

— Он говорит, что его специализация — покушения на убийство.

— Так он хотел кого-то убить!

— Истины познать нам не дано. Во всяком случае, на текущий момент. Но кое-что выяснить в наших силах.

— Флетч, эти парни неподалеку от твоей фермы? Все четверо? А где Кэрри?

— Наверху. В постели. Мирно спит.

— Я знаком с генеральным прокурором…

— Пожалуйста, Олстон, позвони, куда я тебя прошу. Полицейские тоже здесь. Просто их слишком много, и я не успеваю одновременно заниматься ими и сбором информации.

— Да уж. Не много ли ты на себя берешь? Черт, у меня даже поднялось давление. Видишь, до чего ты меня довел. Сидишь на богом забытой ферме, в миллионе миль от цивилизации, в ревущем урагане, в окружении сбежавших преступников, да еще Кэрри храпит в своей кроватке…

— Кэрри не храпит. И никогда не храпела. Когда она спит, ее совершенно не слышно.

— У тебя не работает телефон. Эти парни перерезали провода?

— Именно так.

— Если в следующий раз я спрошу тебя, почему ты звонишь в дождь из коптильни, ты дашь мне точный ответ?

— Я тебе его дал. Просто хотел ввести тебя в курс дела. — Флетч увидел Джека, который перемахнул через забор и, понурив голову, направился к дому. — Я уверен, что один из этих парней мой сын, Олстон. Я уверен, что он сознательно привел их ко мне. Я хочу знать, почему. Понятно? Так что, пожалуйста, узнай все, о чем я тебя попросил. И не старайся дозвониться мне. При первой возможности я позвоню сам. Наслаждайся уткой.

— Спасибо, — отозвался Олстон. — Не пропадай.

* * *

— Эй, мистер Флетчер. — Помощник шерифа Уилл Сэнборн всунулся в дверь черного хода. Его измазанные глиной ноги остались снаружи.

— Привет, Уилл. — На кухне Флетч наполнял кофе две кружки. — Похоже, вы были не таким мокрым, даже когда родились.

— Что это за мужик ходит по вашей библиотеке?

— Мужиков там нет.

— Юноша.

— А, вы про Джека? Вам с молоком или с сахаром?

— Черный, пожалуйста.

— Это мой сын, Джек. Уилл наморщил лоб.

— Ваш сын, Джек?

— Вы еще не встречались с Джеком?

— Даже не знал, что у вас есть сын.

— Неужели? Наверное, это моя вина. Я думал, все знают, что у меня есть сын и зовут его Джек. Кто с вами?

— Майкл.

— Идите сюда, Майкл.

— А где Кэрри?

— Наверху, в постели.

— Есть здесь кто-либо еще?

Флетч протянул Уиллу полную кружку.

— Значит, вы осмотрели ферму, прежде чем постучать в дверь? Молодцы. Заходите.

— Мы испачкаем пол.

— Он каменный. И легко моется.

В маленьком, темном холле оба помощника шерифа, в дождевиках и шляпах, казались особенно массивными. Не снимая дождевиков, они повесили мокрые шляпы на крючки. Без сапог они напоминали двух медведей, пришедших на первый урок танцев.

— Ой, — воскликнул Уилл, расплескав кофе. Они прошли на кухню в серых шерстяных носках. Флетч протянул кружку с кофе и Майклу.

— Благодарю.

— Вы пришли за джипом. — В голосе Флетча не слышалось вопросительной интонации.

— Да. — Уилл подул на кофе, прежде чем пригубить его. — Шериф сказал, что сначала мы должны осмотреть ферму.

— Эти типы где-то неподалеку, — добавил Майкл. — Наверняка.

— Мокрая трава очень скользкая. Резко не поворачивайте, особенно если включен привод всех четырех колес, и на большой скорости. И не пытайтесь лезть на слишком крутой склон.

— Вы говорите прямо как мой отец, — улыбнулся Майкл. В двадцать один год он только демобилизовался из армии. И рассчитывал двадцать лет проработать в полиции, как и его отец.

— Это плохо? — спросил Флетч.

— Нет. — Майкл прыснул в кружку с кофе. — Извините.

— Вы могли бы заглянуть в сараи.

— Мы туда уже заглянули, — ответил Уилл.

У обоих из правого кармана дождевика торчала рукоять мощного, на шесть батареек, фонаря.

Уилл выразительно смотрел на пистолет, засунутый за пояс джинсов Флетча.

— Их четверо? — спросил Флетч.

— Трое, — ответил Майкл.

— Трое? А шериф говорил, что четверо. Майкл пожал плечами:

— Возможно.

— Когда они сбежали?

— Прошлой ночью, — ответил Уилл. — Возможно, ближе к утру.

— Кто-нибудь пострадал?

— Вроде бы нет.

— Как им удалось сбежать?

— Никто не знает. Это же тюрьма особого режима. — Уилл посмотрел на Майкла.

— Да, — кивнул тот. — Эти парни — убийцы.

— Вот-вот. — Уилл заглянул в уже опустевшую кружку. — Нам приказано стрелять без предупреждения.

— Тяжелое дело. Будьте осторожны.

— Шериф велел нам осмотреть все комнаты в вашем доме, мистер Флетчер, — продолжил Уилл. — Даже ту, где спит мисс Кэрри. — Он вновь глянул на пистолет Флетча. — Он опасается, что они могут держать мисс Кэрри заложницей, пока вы заговариваете нам зубы.

— Я? Заговариваю зубы? — Флетч широко улыбнулся. — Я его понимаю.

— Один из нас останется внизу, а второй поднимется с вами наверх. — Уилл помыл кружку в раковине.

— Разумеется.

— Последний раз я был здесь, — Уилл огляделся, — когда мы смотрели матч Атланты с Сан-Франциско[153] на вашем большом телевизоре.

— А я у вас никогда не был, — вставил Майкл. — У вас есть картины Тарпа,[154] мистер Флетчер?

— Нет. Полагаю, благодаря моим стараниям цена на его картины взлетела слишком высоко.

— Пока шла игра, шериф съел две большие пиццы, — вздохнул Уилл. — Фантастика. Скажи мне кто об этом, я бы не поверил.

— Он нервничал, — пояснил Флетч. — Потому что поставил на Сан-Франциско. Майкл изобразил на лице ужас.

— Как, вы играете в азартные игры?

— Ничего страшного, Майкл, — успокоил его Флетч. — Мы же играли по маленькой. Ставки устанавливала Кэрри. Вы же знаете, какая она дипломатичная. Так что проиграл только шериф.

— Он вернул свое пиццей, — хохотнул Уилл.

Включая и выключая свет, Флетч провел их по комнатам первого этажа. Помощники шерифа заглянули во все чуланы и ванные.

Флетч услышал звуки настраиваемой гитары.

Они вошли в кабинет.

В ярком свете люстры на большом кожаном диване сидел Джон Флетчер Фаони.

Аккуратно причесанный, волосы уже высохли, свежевыбритый.

Чистенький, как кусок мыла, с которого только что сняли обертку.

Босиком, в шортах и футболке.

Загорелый.

Он оторвался от гитары, посмотрел на них.

Помощники шерифа, вошедшие в кабинет следом за Флетчем, улыбались.

— Черт побери, для лягушки ты слишком уж чистый, — пробормотал Флетч. — Может, могут летать и хрюшки. — И добавил уже громче: — Это мой сын, Джек Флетчер. Помощники шерифа, Уилл Сэнборн и Майкл Джексон, Джек.

Отложив гитару, Джек поднялся, пожал руки обоим:

— Как идут дела?

— О мой бог, — сказал себе Флетч. — Вот он уже и принц.

— Как получилось, что мы незнакомы? — спросил Майкл. — Мы же одного возраста.

— Ходил в школу в другом месте, — ответил Джек.

— И я тебя не знаю, — добавил Уилл. — Никогда тебя не видел.

Джек подтянул шорты.

— Все потому, что папаша немного меня стыдился. — При слове «папаша» Флетча словно ударило током. — Он прикидывался, что и не знает о моем рождении, а потому, пока я рос, не подпускал меня к себе, переводя из одной частной школы в другую.

— Его воспитывала мать, — пояснил Флетч.

— Однако… — начал Майкл.

— А кто твоя мать? — Вопрос задавался не от подозрительности, но из любопытства. За ним можно было ожидать следующего: «Есть у нее родственники в этих краях?»

— Ее зовут Кристел, — ответил Джек. — Она занимается радиобизнесом на севере.

Джек вывернулся ловко. Его мать американка. И зовут ее Кристел.

— Она — деловая женщина, — ввернул Флетч.

— Он остался под опекой матери? — спросил Уилл.

— Да, — кивнул Флетч.

Уилл печально покачал головой. Флетч вспомнил, что при разводе Уиллу не удалось добиться опеки над двумя своими детьми. Его жена доказала, что она обеспечит им лучшую заботу, поскольку профессия Уилла сопряжена с риском для жизни, он носит пистолет и работает по ночам.

— Долго ты здесь пробудешь? — спросил Майкл. — Приобрети лицензию, и я покажу тебе места, где рыба сама лезет на крючок.

— Завтра утром я должен отвезти его в университет Северной Алабамы.

Джек коротко глянул на Флетча.

— Ясно. Но ты приезжай на уик-энды. Мы что-нибудь придумаем. Только предварительно позвони мне. Твой отец знает моего. — Он оценивающе посмотрел на узкую талию Джека, его плоский живот. — Ты пьешь пиво?

— Нравится ли рыбе вода?

— Какое тебе нравится?

— Мокрое и холодное, — рассмеялся Джек. Майкл вновь пожал ему руку:

— Мы что-нибудь придумаем.

— Я останусь внизу, а вы двое осмотрите комнаты наверху, — распорядился Уилл.

— Где-то неподалеку могут быть сбежавшие из тюрьмы преступники, — добавил Майкл специально для Джека.

— Я знаю, — рассмеялся Джек. — Поначалу я подумал, что папа достал пистолет, потому что я слишком часто залезал в холодильник.

— Он только что приехал, — заметил Флетч. — Голодный.

Поднимаясь с Майклом по лестнице, Флетч услышал слова Уилла: «Я никогда не видел в доме твоих фотографий»

— Видите ли, — ответил Джек, — мои отец и мать долго не поддерживали никаких отношений. Такое случается. Она хотела, чтобы я принадлежал только ей.

Флетч ждал в холле, пока Майкл заглянет на чердак, в кладовую, во вторую спальню.

— Мисс Кэрри здесь? — прошептал он, указывая на закрытую дверь.

— Да.

— Я только загляну в щелочку. — Он приоткрыл дверь в большую спальню. Улыбаясь, закрыл ее. — Она не умерла?

— Она спит очень тихо.

— А она дышит?

— По-другому у нее не получается.

— Все в порядке? — спросил Уилл, когда они спустились на кухню.

— Тишина и покой, — ответил Майкл. На прощание Джек пожал руку обоим помощникам шерифа.

— Удачной вам охоты. Флетч проводил полицейских в прихожую. Когда они натянули сапоги, Уилл повернулся к Флетчу:

— Мистер Флетчер, если они где-то здесь и следят за фермой, то знают, что мы побывали у вас. Если мы наткнемся на них, они могут броситься в дом. Вы понимаете, к чему это может привести?

— Да.

— Возможно, наш приезд только усугубил ваше положение.

— Я понимаю.

Майкл открыл дверь. Дождь не утихал.

— При необходимости стреляйте без колебания. Флетч думал об очаровательном, обаятельном молодом человеке, что остался в его кабинете.

— Будьте уверены.

— Спасибо за кофе, — поблагодарил Майкл.

— Всегда рад вас видеть. Приходите еще.

Глава 4

— Красиво у вас тут. — Джек убрал с кофейного столика альбомы, когда Флетч внес поднос. — Я мог бы пойти на кухню.

Флетч опустил поднос на столик. Он принес сандвичи с тунцом, стакан и бутылку молока.

— Я часто ем здесь.

— Сколько ему лет?

— Сандвичу с тунцом? Десять, от силы двенадцать.

— Я про дом.

— Сто пятьдесят, не меньше.

— То есть его построили после революции, но до Гражданской войны, так?

— Братоубийственной войны, — поправил Флетч. — Войны между штатами. — Он сел в кресло-качалку. — Ты-то должен знать. Ты же изображал настоящего южанина. Пожалуй, с такими данными тебя могли взять на должность окружного собаколова.

— Я к ней не стремился. — Джек понюхал сандвичи, молоко. — Просто старался очаровать ваших друзей. — Он улыбнулся. — Его папаша знаком с моим.

Вновь при слове «папаша» Флетча словно ударило током, на этот раз даже сильнее.

— А теперь скажи мне, кто едва не стал твоей жертвой?

— Коп.

— О господи.

— Не Бог, всего лишь полицейский.

— Сукин сын.

— Не стоит называть так Кристел.

— Просто удивительно, что у тебя еще целы руки и ноги.

— Я же не убил ее.

— Так это была женщина?

— Я не уточнял, хотя она была в юбке.

— Ты просто попытался ее убить?

— Попытался.

— А что обусловило твои противозаконные действия?

— Она пристала к моему приятелю.

— И где это произошло?

— В Луисвилле, штат Кентукки.

— А что вы делали в Луисвилле, штат Кентукки?

— Ехали на юг.

— На юг? Уж не сюда ли?

— Возможно. А уж в Нашвилл[155] наверняка.

Флетч взглянул на гитару, которую Джек нашел в комнате для гостей. Ее оставил знаменитый исполнитель фольклорных песен, как-то проведший на ферме пару недель. Гитару украшал его автограф. После его отъезда к ней никто не прикасался, и она пылилась на стене.

— Ты музыкант? Джек пожал плечами:

— Мы хотели это выяснить.

— Кто это «мы»?

— Мой приятель и я. Он играет на ударных.

— И где он теперь?

— В тюрьме штата Кентукки.

— А с чего это женщина-полицейский пристала к твоему приятелю?

— Из-за машины, за рулем которой он сидел.

— А почему ее заинтересовала машина?

— Мы же ее украли. — Джек улыбнулся. — Розовый «Кадиллак» с откидным верхом. Старая модель.

— Потрясающе! — Флетч покачал головой. — Вы умыкнули «Кадиллак» до того, как приехали в Нашвилл.

— Конечно. Мы хотели, чтобы нас приняли как королей.

— Хорошенькие из вас вышли короли. Так что произошло?

— Я в нее выстрелил. Не хотел, чтобы она арестовала его. Арестовала моего друга. Я мог бы ничего не делать. В тот момент я даже не сидел в машине. Я мог исчезнуть и спас бы собственную шкуру. Я же не знал, что она не одна. Другие копы оказались у меня за спиной. Меня стукнули по голове дубинкой. Мерзавцы! А потом посадили в тюрьму за покушение на убийство полицейского. Можете вы в это поверить?

— Могу.

— Люди сейчас не ценят верность.

— У полицейских были основания остановить тебя.

— Конечно. Короче, вот так все и произошло. Наверное, в иной ситуации я бы такого себе не позволил.

— Так из чего ты стрелял?

— Из пистолета. Тридцать второго калибра.

— Зачем вам вообще понадобился пистолет?

— Мы купили его. На всякий случай. Мы же путешествовали. Собирались ночевать на природе.

— Ты не сидел в машине, но пистолет был при тебе.

— Я засунул его под рубашку. Я заходил в магазин.

— Ты собирался ограбить магазин?

— Нет. Кому охота грабить супермаркет?

— Тогда почему ты захватил с собой пистолет?

— Он придавал мне уверенности.

— Сынок, у тебе нелады с потенцией?

Брови Джека взлетели вверх.

— Да нет, вроде бы все у меня в порядке.

— Тогда я не понимаю, зачем тебе понадобился пистолет.

— Так и у вас пистолет засунут за пояс. Прямо сейчас.

— По приказу шерифа. — Флетч встал, подошел к стеклянной двери. — Я окружен сбежавшими преступниками. По крайней мере один из них, возможно, и ты — убийца. — Он стоял спиной к Джеку. — Если хорошенько подумать, вы все убийцы. Похищение людей, торговля наркотиками: вы все укорачиваете нам жизнь.

Сквозь пелену дождя Флетч видел фары джипа у самой вершины холма, далеко от оврага. Рассекал темноту и мощный фонарь в руках полицейского, сидевшего рядом с водителем.

— Вы не боитесь стоять у освещенного окна? — спросил Джек. — С учетом сложившихся обстоятельств?

— Нет. — Флетч обернулся к нему. Джек сидел на диване, привалившись к спинке, расслабившись.

— У тебя кожа матери.

— Не везде. — Джек потянулся.

— А почему ты такой загорелый? — спросил Флетч. — Сколько ты просидел в тюрьме?

— Пять недель. А до того меня выпустили под залог. Вот и болтался без дела, загорал. На работу выпущенных под залог берут неохотно. Тем более обвиняемых в покушении на убийство.

— Почему ты не приехал сюда?

— Не хотел вас стеснять. И потом, я дал подписку о невыезде за пределы штата.

— Ты сбежал из федеральной тюрьмы особого режима, пробыв в ней всего пять недель?

— Мне там не понравилось. Шумно. Еда оставляет желать лучшего. Я прочел все книги в библиотеке.

— Ты владеешь карате?

— Есть немного. — Джек вновь удивленно взглянул на Флетча. — А! Вы выходили из дома. Видели, как я уговаривал моих приятелей идти к оврагу.

— Как фамилия здоровяка, которого ты огрел сначала ногой, а потом ладонью?

— Лири. Он сумасшедший.

— А который из них Крайгель?

— Низкорослый, лысый, в очках. Его зовут Крис Крайгель. Значит, вы следили за мной. — Джек взглянул на кроссовки Флетча, джинсы. — Как вам удалось не промокнуть?

— Где Кристел? — Флетч сменил тему разговора.

— Вообще или в данный конкретный момент?

— Вообще. И в данный момент.

— В Индиане.

— Она по-прежнему работает журналистом?

— В некотором роде. Нет. — Джек наклонился вперед. — Ей принадлежат пять радиостанций.

— Какая она, однако, молодец.

— Она называет их денежными машинами. Мы живем, жили около Блумингтона. — Он налил себе молока. — В данный момент она проходит регулярный двухнедельный курс голодания. В специальной клинике. Она уезжает туда каждые полгода. В эти две недели разыскать ее невозможно. Все ее мысли должны быть связаны с потерей веса. Для нее это жизненно важный вопрос. Не похудев, она не может ходить. — По выражению лица Джека чувствовалось, что он очень любит мать. — Ноги не выдержат ее веса. Ее вены… сердце…

Джек съел все, что было на подносе.

— Принести еще? — спросил Флетч. Парень откинулся на спинку дивана:

— Нет. Благодарю. Может, попозже.

Флетч сел за стол.

— Как ты узнал, где я живу?

— Время от времени о вас пишут газеты. С тех пор как вы опубликовали книгу «Пегая лошадь: биография Эдгара Артура Тарпа-младшего». Она имела большой успех?

— Ты ее прочел? — спросил Флетч.

— Да.

Флетч ждал продолжения, а когда пауза слишком затянулась, заговорил сам:

— Полагаю, ее хвалили более чем достаточно.

— Отличная книга.

— Она отняла у меня немало сил. Джек глубоко вдохнул:

— Почему вы, белый человек, решили написать и издать книгу о коренных американцах — индейцах?

— А почему Эдгар Артур Тарп-младший решил рисовать коренных американцев — индейцев? Создавать статуи по их образу и подобию? Он тоже был белый человек.

— Совершенно верно. Он рисовал и ваял их в целостном единстве с их лошадьми. Вы сами так сказали. В вашей книге. Вы писали: «Тарп рисовал и оттенял обнаженные мышцы индейцев-наездников точно так же, как и мышцы лошадей, на которых они скакали». Я прав?

— Прав.

— «Он рисовал беременных женщин, женщин с детьми на спине, и контур их тел совпадал с контуром холмов, видневшихся за ними».

— Вижу, ты читал эту книгу.

— Я же сказал, что читал.

— И тебя интересует, что побудило меня взяться за нее?

— Интересует.

— Ясно, — вздохнул и Флетч. — Скажи, пожалуйста, что побудило американского еврея, окончившего Гарвард, сочинить «Вестсайдскую историю» о молодых пуэрториканцах, живущих в трущобах Нью-Йорка, взяв за основу пьесу о молодых итальянцах из Вероны, известную под названием «Ромео и Джульетта», написанную белым мужчиной, англичанином Уильямом Шекспиром, который никогда не был в Италии?

Джек заулыбался:

— Похоже, мой вопрос не застал вас врасплох?

— Да, раз или два мне уже приходилось отвечать на него. И меня удивило столь предубежденное отношение к моей работе.

— Так что вы ответили?

— Во-первых, такие мысли вообще не приходили мне в голову. Я знал, какой я есть. И знал, каким быть не могу. В отличие от некоторых я полностью отдавал себе отчет, что не могу встать на место другого и смотреть на мир его глазами. При этом я всегда верил в сопереживание, в то, что все люди способны испытывать одни и те же чувства. Мы не можем до конца понять других. Но попытаться-то в наших силах. Да, у коренных американцев было и есть великое культурное наследие. Но Тарп видел их, а также ковбоев, паровозы, лошадей, буйволов, поселенцев совсем не такими, как представлялись они себе. Тарп увековечивал память о них с любовью к ним. Без его картин и скульптур мы бы меньше знали о нашем прошлом, меньше бы понимали его. И я попытался с любовью увековечить память о нем.

— Вы читаете мне лекцию.

— Ты задал вопрос, я на него ответил.

— Вы верите в прямые линии?

— Природа не любит прямых линий. Человеку не остается ничего иного, как подчиниться ее законам.

— Человеку?

— В широком смысле этого слова.

— Это каламбур?

— Похоже, тебя нельзя кормить досыта.

Джек сложил руки на груди.

— Моя мать один раз пыталась написать книгу. Осилила восемьдесят страниц. На половине речь шла о вас. Ей нравится рассказывать истории, в которых вам отводится центральное место.

— Она и раньше шокировала людей историями обо мне.

— Они правдивые?

— Едва ли.

— А как насчет того случая, когда вы попали в Бразилию и вас приняли за человека, убитого до вашего рождения? Вам действительно пришлось найти убийцу, чтобы не сойти с ума?

— Кристел рассказала тебе эту историю?

— Она соответствует действительности?

— История с привидением.

— Моя мать любила вас. И сейчас любит. И в сексуальном плане тоже, знаете ли.

— Вот об этом я не подозревал.

— Вы женились на принцессе? Я читал об этом в газетах.

— Да, я был женат на принцессе.

— Ее убили?

— Застрелили.

— Почему?

— Центральная Европа. Политика. Этнические группы.

— Разве принадлежность к той или иной этнической группе — политика?

— О да. Несколько людей хотят подгрести под себя как можно больше власти. Вот и вся политика.

— Вы были с вашей женой, когда… когда ее застрелили?

— Я сидел в той же машине позади нее. Энни-Мэгги не думала о политике. Она думала о еде. О фруктах, сырах, соусах, картофеле, котлетах.

— Она была толстой?

— Нет.

— И на ферме вы теперь один?

— Я намерен извиниться перед тобой за все мои вопросы.

— О, мне известно, что вы знаете, как задавать вопросы.

— Так ты ожидал моих вопросов?

— Вы же были репортером.

— А теперь уже нет?

Джек оглядел стены кабинета.

— По-моему, репортеры так не живут. Почему у вас нет картин Эдгара Артура Тарпа?

— Да кто может их купить? Кроме того, я работал над его биографией долгие годы. А в любом деле принято ставить точку.

Флетч выдвинул ящик стола. Достал из него пистолет. Из другого, запертого, ящика вытащил обойму и коробку с патронами.

— Все сведения обо мне ты узнал от матери и из газет, верно?

Флетч пересек кабинет и бросил пистолет Джеку. Обойму и коробку с патронами положил на кофейный столик рядом с подносом.

— Что это? — спросил Джек.

— Пистолет.

Парень подался вперед, пистолет лежал на его шортах.

— Это я знаю. Я спрашиваю о другом. Что вы делаете?

— Даю тебе пистолет.

— Зачем? — Джек не решался коснуться пистолета руками. — Вы опять хотите провести меня?

— Разве я на такое способен?

— Да. Думаю, что да.

— Тебя не было со мной в джипе, когда меня остановили на шоссе. Часом позже помощники шерифа нашли тебя в моей компании. Как ты попал сюда? Где твоя машина? Откровенно говоря, здешние жители не верят, что в сильный дождь лягушки падают с неба. У полицейских должны быть твои приметы. Я хочу вооружить тебя. Если эти парни вернутся, зная, кто ты такой, я попрошу тебя сказать им, что держал меня и… меня в заложниках. Заряди пистолет.

Джек открыл коробку с патронами.

— Но у вас тоже есть пистолет.

— Я позабочусь о том, чтобы он исчез как по мановению волшебной палочки.

Джек уже вставлял патроны в обойму.

— Закон запрещает помогать сбежавшему преступнику, — добавил Флетч.

— Так к чему вооружать меня?

— Ты все равно никого не пристрелишь.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Джек вставил в обойму пять патронов. Положил ее на диван.

— Обойму надобно вставить в пистолет, — напомнил Флетч.

Джек взял пистолет в руки, покрутил его, наконец вложил обойму в рукоять.

— Ты не собираешься дослать патрон в патронник?

— Потом. — И Джек положил пистолет на то место, где лежала обойма.

Во входную дверь постучали. Раз, другой, третий. Флетч улыбнулся:

— Вот и гости.

Он вытащил из джинсов рубашку, чтобы прикрыть рукоять пистолета.

На крыльце стоял низкорослый лысеющий толстячок в тюремной одежде. С головы до ног вымазанный грязью и навозом. Он щурился на Флетча сквозь грязные, мокрые стекла очков.

— Вы Крис Крайгель, сбежавший убийца? — осведомился Флетч.

— Да.

— Идите к черному ходу.

И Флетч захлопнул дверь перед носом толстяка.

Вернувшись в кабинет, Флетч первым делом отметил, что пистолет, который он дал Джеку, исчез с дивана.

— К тебе гость. Я послал его к черному ходу. Если уж мы не можем не впускать в дом мразь, попытаемся избавиться от грязи. Грязь копы обязательно заметят.

Глава 5

Кэрри сидела на кровати в той самой позиции, в какой они и кончили.

— Я могу сидеть так целую вечность, ощущая в себе твой игрунчик. И что ты будешь делать, если я не слезу с тебя?

Флетч, лежа на спине, пожал плечами:

— Естественно, буду лежать.

Кэрри засмеялась, скатилась с него на смятую простыню.

* * *

..Поднимаясь по лестнице, Флетч повернулся к Джеку, идущему к двери черного хода.

— Я иду спать.

Но спать не пошел. Постучал в дверь спальни и протараторил:

— Все сбежавшие преступники — трусишки.

А всунувшись в полумрак спальни, встретился взглядом с большими синими глазами Кэрри.

Она держала в руках нацеленный на дверь дробовик. Указательный палец ее левой руки лежал на спусковом крючке.

Флетч рассмеялся.

Переступил порог, закрыл за собой дверь.

— Все в порядке? — спросила Кэрри.

— В зависимости от того, что брать за точку отсчета.

Флетч разделся, лег на кровать.

— Ты еще не готова спуститься вниз?

— Нет.

И она это доказала.

Потом, свернувшись калачиком рядом с ним, спросила:

— У нас гости?

— Да. Санта-Клаус постучался в нашу дверь.

— Не мое дело учить тебя, янки,[156] но Санта-Клаус не приходит летом. — Она хихикнула и двинула Флетча локтем по ребрам.

— Жаль. Зовут его Крис Крайгель. Он низенький, толстый…

Кэрри подняла голову:

— Ты серьезно?

— Да. Он здесь.

— Кто здесь?

— Крис Крайгель.

— Один из сбежавших преступников! Мне показалось, что я слышу, как барабанят в дверь. Этот шум и разбудил меня.

— Полагаю, он не смог найти печную трубу. Еще двое преступников, судя по всему, прячутся в овраге.

— В каком овраге? Большом?.. — Она махнула рукой в сторону холма. — Там?

— Да.

— Откуда ты знаешь?

— Я порекомендовал им спрятаться там. Майкл и Уилл взяли джип. И прочесали все вокруг.

— Овраг. — Кэрри скорчила гримаску. — В ливень.

— Тебе их жалко?

— Но почему ты послал их туда? Ты же знаешь, с какой скоростью несется по оврагу вода. Господи, а змеи!

— Я хотел, чтобы их как следует потрепало. Если уж нам не избежать общества сбежавших преступников, пусть это будут обессиленные преступники.

— Общества сбежавших преступников! Почему ты не перестрелял их? Почему не сдал полиции? Ты говоришь, Майкл и Уилл были здесь. — Она села на кровати.

— Из-за Джека.

— Какого еще Джека?

— Кэрри, я думаю, это мой сын. Ее глаза широко раскрылись. Флетч тоже сел.

— Когда-то я знал одну женщину, звали ее Кристел Фаони. Тоже журналистку, — быстро заговорил Флетч. — На журналистском конгресс мы с ней трахнулись, один раз. Этого юношу зовут Джон Флетчер Фаони. Он — один из сбежавших преступников. Или, по меньшей мере, говорит, что его так зовут. Он вроде бы много знает о Кристел, обо мне.

— Фаони, — повторила Кэрри. — Ты узнал фамилию, когда шериф перечислял тебе сбежавших. Потому-то ты и приготовил сандвичи, как только вошел в дом.

— Такая фамилия встречается нечасто.

— Твой сын! Почему ты не сказал мне?

— У меня не было уверенности.

— Я спрашиваю, почему ты не сказал, что у тебя есть сын?

— Я не подозревал о его существовании, пока этой ночью он не вошел в мой кабинет. Кристел из тех женщин, что хотят рожать и воспитывать ребенка самостоятельно. Теперь я верю, что он мой сын.

— Она не дала тебе знать?

— Нет.

— Ты расстроен?

— Естественно.

— Как ты узнал, что ему нравятся слойки с тунцом?

Флетча всегда удивляла конкретность вопросов Кэрри. В сравнении с ней окружной прокурор Олстон Чамберс задавал лишь наводящие вопросы.

— Этой ночью он съел бы что угодно. Кэрри положила руку ему на плечо.

— Мне так тебя жалко.

— Покушение на убийство, — тяжело вздохнул Флетч. — Он пытался застрелить полицейского.

— Е равно эм це квадрат! — Это была коронная фраза Кэрри. Для нее теория вероятности являла собой самую невероятную вещь на свете.

Она посмотрела в окно:

— Дождь кончился.

— Я думаю, завтра будет жаркий, солнечный день.

— Поля получили достаточно влаги, — заметила она.

— Зерновым это пойдет на пользу.

— Они вновь пойдут в рост. — Кэрри поднялась. — Почему ты влез в это дело? Даже если он и твой сын, это он пытался кого-то убить. Я хочу сказать, ты не несешь за него ответственности. Сколько ему лет?

— Из любопытства.

— Ты знаешь, до чего довело любопытство орангутанга?

— До чего?

— Пойди и спроси у него. Он до сих пор сидит в зоопарке Мемфиса. Ты же видел, какой он злобный.

— Ты слышала шерифа. По какой-то причине сбежавшие преступники сделали крюк, чтобы попасть сюда, на эту ферму. Их привел этот парень, Джек. Почему?

— Чтобы убить тебя, — ответила Кэрри.

— Почему?

— Ты — его отец. Ты накачал его мать и удрал. Ты его знать не хотел.

— Нет, — покачал головой Флетч. — Ему известно, что Кристел не сообщила мне о его рождении. Провинился я лишь в одном — за все эти годы ни разу не позвонил Кристел, не спросил: «Как поживаешь?» Но это не преступление.

— Он сумасшедший, не отдающий отчета своим поступкам подросток. Он стрелял в копа.

— Стрелял в копа. Якобы.

Кэрри недоуменно посмотрела на Флетча:

— Что значит якобы?

— Он сказал, что стрелял в женщину-полицейского из пистолета тридцать второго калибра. Я дал ему мой пистолет, точно такой же. Внимательно следил, как он заряжает его. Думаю, он понятия не имеет, как загнать патрон в патронник. Его мутит от одного вида оружия.

— Так и должно быть, — отрезала Кэрри. — Чего ты ожидал? Так он стрелял в женщину-полицейского?

— Форма одинакового цвета и у женщин, и у мужчин, — буркнул Флетч. — Или я не прав?

— Ты ищешь предлог для оправдания, — заявила Кэрри. — Ты думаешь, что он твой сын, и пытаешься полюбить его. — Она всматривалась в лицо Флетча. — Ты думаешь, что ума мальчику хватает?

Флетчу вспомнилось обсуждение «Пегой лошади».

— Дураком его не назовешь.

Кэрри покачала головой.

— Эти мерзавцы. В этом доме!

— И еще двое в овраге. Полагаю, надо сходить за ними. Привести их сюда.

— В этот дом?

— Этот старый дом знавал квартирантов и похуже. Янки, к примеру.

Кэрри прислушалась.

— Что это? Кто-то слушает музыку по радио?

— Кто-то играет на гитаре.

— Кто?

— Джек.

— Джек! — воскликнула она. — Ты произносишь его имя с такой интонацией, будто знаком с ним много лет.

— Я узнаю его. Постепенно.

Они помолчали, слушая музыку.

— Он прекрасно играет, — вынесла вердикт Кэрри.

— Похоже на то.

— И все-таки. — Голосу Кэрри, однако, недоставало уверенности. — Мне представляется, что мы должны позвонить шерифу, чтобы их забрали. Всех, включая и твоего Джека. Если он стрелял в копа, его следует бросить к красным муравьям. — Она посмотрела на стоящий на прикроватном столике телефонный аппарат.

— Телефон, между прочим, не работает, — пояснил Флетч. — Они перерезали провода.

— Не думаю, чтобы они пришли сюда для того, чтобы готовить еду, вытирать пыль и красить забор. А твой спутниковый телефон работает?

— Да. Но им знать об этом необязательно. Я хочу выпроводить их отсюда до того, как монтеры телефонной компании обнаружат обрезанные провода. Вечером я сказал Уиллу и Майклу, что этим утром отвезу Джека в университет Северной Алабамы.

— Они его видели?

— Даже говорили с ним. Он их очаровал. Майкл пригласил его на рыбалку.

— Ты выдал его за своего сына?

— В определенном смысле.

— Тогда ты влип. На все сто процентов.

— Я подстраховался. Дал Джеку пистолет тридцать второго калибра. Чтобы он мог держать нас в заложниках. Если копы вернутся.

— Ну ты даешь! — Ее глаза метали молнии. — Это уж перебор, Флетч. Мало того, что ты привел сбежавших преступников, убийц и насильников, в дом, так ты еще и вооружил их! Чтобы они использовали оружие против нас! Против копов! Когда ты вошел в спальню, разве я не спросила тебя, все ли в порядке?

— Я же тебе сказал — в зависимости от того, что брать за точку отсчета.

— Так то была шутка? — Кэрри улыбнулась.

— Кэрри, этому парнишке что-то от меня нужно. Что конкретно, я не знаю. Да и ты, наверное, тоже.

— Он хочет, чтобы ты спас его шкуру.

— Возможно Но я считаю, что можно пойти ему навстречу, пусть и подставившись, чтобы выяснить, в чем, собственно, дело.

— Ты в своем амплуа, Флетч. По-прежнему думаешь, что для тебя нет ничего невозможного.

— Нет. Я так не думаю. Многое мне уже не по плечу. Я просто хочу выяснить, что привело его в мой дом.

Кэрри вновь посмотрела в окно.

— Если мы собираемся кормить этих преступников завтраком, нам понадобятся яйца из курятника.

— Я их принесу! — Флетч вскочил. — Всегда готов повиноваться, мисс Кэрри.

Глава 6

— Ага! Теперь мне все ясно, — воскликнул Крайгель, когда Флетч вошел в кабинет. Чисто вымытый, поблескивающий очками, закутанный в халат, он сидел в кресле. Под дужкой очков на переносице темнело родимое пятно. — Подойдите сюда!

Флетч остался у двери.

За спиной Крайгеля Джек переминался с ноги на ногу.

Крайгель встал, направился к Флетчу. Обеими руками потрогал его голову. Для этого ему пришлось встать на цыпочки. Обошел Флетча кругом, оглядел с ног до головы.

— Вы отец Джека?

— Вы кто, френолог?[157] — Флетч хмуро глянул на Джека.

— У вас одинаковые фигуры! Одна кровь!

— Вы чокнутый? — спросил Флетч.

Крайгель повернулся к Джеку, шагнул к нему, потряс за плечи:

— Этот человек — твой отец! Почему ты не сказал мне?

— Восславим Господа, — пробормотал Флетч.

— Представь меня, — приказал Крайгель. Джек вытянулся в струнку.

— Отец, это преподобный доктор Крис Крайгель! — На мгновение Джек приложил руку ко рту, похоже, сдерживая смех. — Доктор Крайгель, это мой отец, Ирвин Морис Флетчер!

— Очень рад нашему знакомству, — улыбнулся Флетчу доктор Крайгель.

— Очарованы мною, я понимаю.

Флетч видел, что Крайгель, играющий роль императора или иной царственной особы, с большим трудом преодолевал желание заснуть. Усталость буквально валила его с ног. Конечности Крайгеля двигались так, словно преодолевали сопротивление не воздуха, а воды. Верхние веки так и стремились соприкоснуться с нижними. Если он не говорил, то дышал через нос, ритмично, словно во сне.

Крайгель лишь притворялся, что не спит. Как пьяный, притворяющийся, что он совершенно трезв.

В данный момент он не представлял собой угрозы.

— Э… — Крайгель посмотрел на занавеску у стеклянной двери. Потом заковылял к ней. — Бедная бабочка!

— Это моль, — поправил его Флетч.

Сложив руки, Крайгель осторожно поймал моль, отнес ее к открытой двери. Выпустил в светлеющее небо.

— Ты свободна! Лети домой, маленькая бабочка!

— Подозреваю, ее «дом» в моем шкафу, — усмехнулся Флетч.

— В доме есть кто-то еще. — Джек пристально смотрел на Флетча. — Я слышал, как скрипела кровать. — Он указал на потолок. — Прямо над этой комнатой.

— Мы тоже тебя слышали. Ты хорошо играешь на гитаре. Я даже узнал мелодию, хотя и не могу вспомнить, что это за песня.

— Кто у вас наверху? — спросил Джек.

— Нашвилл? — Флетч вскинул брови. — Вы ехали в Нашвилл на розовом «Кадиллаке»?

У двери с закрытыми глазами покачивался Крайгель.

— Твоя игра может заворожить даже младенца, у которого пучит животик.

Глаза Крайгеля раскрылись, когда в кабинет вошла Кэрри. Он ахнул. Протянул к ней руки:

— Брунхильда!

— Брум Хильда?[158] — переспросила Кэрри. На ее загорелом, веснушчатом лице сверкнули широко посаженные синие глаза.

В свое время Кэрри довелось управляться с шестью братьями, наемными работниками, бывшим мужем, сыновьями, бесчисленными племянниками и крупными животными. Так что в доме, да и на ферме, не было человека опаснее ее. Флетчу хотелось, чтобы все это поняли.

Пренебрежительно глянув на преподобного доктора Криса Крайгеля (серенький толстячок в сером халате, с венчиком серых волос над ушами), стоящего спиной к стеклянной двери, она перевела взгляд на Джека.

Тот не отвел глаз.

— Джек! — воскликнул Крайгель. — Это твоя мать? Джек шумно глотнул.

— Разумеется, нет.

Кэрри появилась на свет значительно позже Флетча, да еще и выглядела моложе своих лет.

Крайгель шагнул к Флетчу и Кэрри. Судя по всему, он намеревался взять их за руки. Флетч засунул руки в карманы. Кэрри повернулась к Крайгелю. Похоже, она собиралась дать ему в нос, если бы он посмел коснуться ее.

— Брунхильда и Зигфрид! — воскликнул Край-гель. — Это ли не прекрасно!

— Что он такое несет? — спросила Кэрри.

— Думаю, в наши сети заплыл расист, — ответил Флетч.

— Е равно эм це квадрат! — Кэрри ткнула пальцем в Крайгеля. — Вы! — Она указала на диван. — Идите туда и ложитесь. Одна ваша половина поглупела от усталости. Вторая, похоже, просто глупая. — Поникнув плечами, Крайгель затрусил к дивану. — И я не хочу больше слышать вашей глупой болтовни о Брум Хильде и этом, не помню как там его. Понятно?

Крайгель плюхнулся на диван, положив руки на колени. Улыбаясь, закрыл глаза.

— Как он его называл? — спросила Кэрри Флетча.

— Зигфрид?

— Никогда о таком не слыхала.

— Спроси Вагнера.

— Кто такой Вагнер?[159]

— Писал музыку.

— У него тут живут родственники?

— Возможно.

Вновь Кэрри пристально вгляделась в Джека. Так она обычно смотрела на жеребца, которого намеревалась оседлать.

— Дерьмо собачье. Он — твой сын, с этим все ясно. У него твоя фигура.

— Не надо так говорить. В последний раз кто-то сказал то же самое обо мне и еще одном человеке, а потом одного из нас застрелили через окно.

— Не тебя? — уточнила Кэрри.

— Не меня.

— Я… — начал Джек. — Это был не я, о великий писатель.

Теперь палец Кэрри едва не проткнул грудь Джека.

— А ты лучше помолчи, необъезженный пони. Если будешь попусту раскрывать рот, я лично возьму кнут и буду стегать тебя всю дорогу до того стойла в Кентукки, из которого ты сбежал. Поверь мне, я не шучу.

Едва ли Джек изумился бы больше, стукни она его в нос.

Он склонил голову:

— Я верю, мадам.

Крайгель хохотнул, не открывая глаз.

— Прекрасно! Я их нашел! Флетч улыбнулся:

— Ей действительно можно верить.

— Что за жизнь ты себе устроил? — продолжала Кэрри. — Стрелять в женщину, которая выполняет свои служебные обязанности? Ты же симпатичный парень. Хорошо играешь на гитаре. Да что на тебя нашло?

— Э… — Джеку, несомненно, еще не приходилось получать нагоняй от южанки.

— И что ты вообще здесь делаешь? Пока рос, пальцем о палец не ударил, чтобы связаться с отцом, а как попал в беду, сбежав из тюрьмы, сразу объявился здесь, среди ночи, да еще притащил с собой это отребье. Чего тебе надобно, парень?

Взгляд Джека метнулся к Флетчу.

— Э…

Взмахом руки она заставила его замолчать.

— Я уже все слышала. Идите за яйцами. — Она посмотрела на Крайгеля, спящего на диване. — Если этот мешок с дерьмом сдвинется с места, я разорву его на куски и разбросаю их по кукурузному полю.

— Она разбросает, — сказал Флетч Джеку. — Будь уверен.

* * *

— Яйца? — переспросил Джек, когда они вышли из дома. — А магазин далеко?

Флетч уже шагал к сараям.

Солнце только поднялось над горизонтом, но над лужами уже клубился пар.

Пересекая дорогу, Флетч услышал рев грузовика Эмери, спускающегося с холма. Тот вечно ездил с пробитым глушителем, возвещая о своем появлении шумом.

Джек пристроился рядом с Флетчем.

— Кто она?

— Кэрри.

— Вы женаты?

— Нет.

— Вы собираетесь пожениться?

— В наши дни жениться приходится на женщине и двух адвокатах. Где найти такую большую кровать?

— Она без колебания бросится туда, куда и дураки сунуть нос боятся, так?

— Если Кэрри что-то говорит, ее следует слушать.

Джек указал на коттедж на другой стороне лужайки:

— Там никто не живет. Я проверял прошлой ночью.

— Я все не возьму в толк, как тебе удалось найти этот дом. Вас преследовали. Дождь лил как из ведра. Ты уже бывал тут, верно? Высматривал меня?

— Да.

— Отвечу точно так же, как мужчина, которому приятель сказал, что днем раньше проходил мимо его дома: «Спасибо тебе». — Коровы уже щипали травку на пастбище. В тень деревьев они уходили позже, когда солнце приближалось к зениту. — За какое преступление попал в тюрьму твой Крис Крайгель?

— Приехав из Южной Африки, он поселился в отеле. Горничная, она принесла чистое постельное белье или что-то еще, вошла в номер в тот самый момент, когда он заканчивал душить девушку из какой-то фирмы эскорт-услуг. Его взяли с поличным. Можно сказать, прямо на девушке.

— И сколько он уже отсидел?

— Пять или шесть лет. Они вошли в темноту сарая.

— А откуда взялся «преподобный доктор»?

— Насколько мне известно, он где-то защитил диссертацию.

— По какой науке?

— Наверное, история. А может, социология. Не знаю.

— Но с чего он стал «преподобным»?

— Думаю, этот титул он приобрел в тюрьме. Послал пять долларов по объявлению на последней странице какого-то журнала и получил соответствующий сертификат.

В одном из стойл Флетч взнуздал Хетклиффа, вывел его в проход.

— И какие у тебя с ним отношения?

— Я — его правая рука. Далеко ли до магазина? Вы поедете туда верхом?

— Я поеду на холм за твоими дружками. Составишь мне компанию? Вон вторая лошадь.

Джек держался поближе к Флетчу, но подальше он Хетклиффа.

— Они такие большие.

— Я бы этого не сказал. — Флетч вскочил на лошадь. — Или хочешь пробежаться трусцой?

— Разве вам не нужно седло?

Флетч уже ехал к дальней двери.

— Открой мне, пожалуйста, ворота.

— Эй! — Джек побежал рядом с лошадью. — Вы всегда садитесь на лошадь в одним шортах?

— Да, — кивнул Флетч. — Совсем как коренные американцы.

* * *

Флетч подъехал к нижней части оврага. По его дну с шумом бежала вода.

В овраге головой вниз, зацепившись за ржавую колючую проволоку, с левой ногой в старой ванне лежало тело одного из сбежавших преступников, невысокого роста, худощавого. Морено. Его широко раскрытые глаза смотрели в безоблачное небо. Шея сильно раздулась.

Флетч догадался, что сначала его укусила гремучая или мокассиновая змея, а потом уж он утонул.

Одним меньше, сказал себе Флетч.

* * *

С холма донесся громкий рев.

— О-о-ру-у-у!

Флетч посмотрел направо.

По склону на него неслась стосемидесятикилограммовая туша Лири. Промокший насквозь, с ног до головы вываленный в грязи, он бежал, низко опустив голову, и орал.

Флетч чуть развернул Хетклиффа.

Когда Лири приблизился, двинул лошадь прямо на него.

Лири свалился в овраг.

Флетч отвел лошадь от края на несколько шагов.

— О-о-ру-у-у! — донеслось из оврага.

Лири выкарабкался.

Вновь с криком бросился на Флетча.

Тем же маневром Флетч еще раз сбросил Лири в овраг.

Опять выбравшись из него, Лири на мгновение замер.

Сидя на лошади, Флетч наблюдал за ним с трех метров. И уже решил, что Лири нашел более эффективный способ решить возникшие перед ним проблемы.

Но нет. Лири просто набирался сил для новой атаки.

— О-о-ру-у-у!

Столкновение с Хетклиффом закончилось тем же результатом.

Теперь уж рев раздался из оврага.

— А-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р!

Флетч осторожно подвел Хетклиффа к самому обрыву.

В овраге Лири приземлился прямо на тело Морено. И орал, пытаясь освободиться от уже начавшего раздуваться трупа, цепляясь руками и ногами за проволоку, столбы, дырявую ванну. Вопил он, пока не поднялся. И тут же начал карабкаться вверх по глинистому склону.

Выбравшись из оврага, тяжело дыша, долго смотрел на наполовину ушедший под воду труп.

— Доброе утро, — поздоровался Флетч. Маленькие, близко посаженные под нависающим лбом глазки Лири впились во Флетча.

— Вы проголодались?

Держась руками за живот, Лири заковылял к ферме. Флетч, верхом на Хетклиффе, двинулся следом.

* * *

Освещенный солнечными лучами, Джек поджидал их, сидя на заборе.

— Где Морено? — спросил он, когда Лири поравнялся с ним.

Загоняя Лири в ворота, Флетч ответил:

— Умер.

Джек спрыгнул с забора.

— Видать, ему не повезло больше других.

Глава 7

— К завтраку мы ждем только троих, — предупредил Флетч Кэрри, входя на кухню.

— А что случилось с четвертым?

— О нем позаботились змеи.

Кэрри даже не повернулась, занятая готовкой.

— Дьявол отличает своих любимчиков.

— Ветчина? — спросил Флетч. — Ты хочешь кормить их домашней ветчиной?

— Совершенно верно.

— День будет жарким.

— Вот и хорошо. У них будет такая жажда, что они и думать ни о чем не смогут, кроме как о холодной, чистой воде. Им даже плюнуть будет нечем.

— Только меня ветчиной не корми.

— А что приготовить тебе?

— Одному богу известно, чем ты можешь угостить янки.

— Слушай, Флетч, перестань думать о себе как о янки. Мне-то казалось, что ты этим уже переболел.

Флетч начал разбивать яйца над большой миской.

Джек изумленно воззрился на Флетча, когда тот появился из курятника с одиннадцатью яйцами.

— Однако! У вас свои яйца! Они же грязные!

— А ты думал, их высиживают уже смешанными с маслом и молоком?

Около них, на подъездной дорожке, ведущей к курятнику, схватившись руками за живот, выписывал маленькие круги Лири. Измочаленный, весь в синяках, испуганный, едва не утонувший, потрепанный лошадью, пообщавшийся с трупом, он едва стоял на ногах.

Флетч полагал, что в таком состоянии он ни для кого не представлял угрозы.

Эмери, их наемный работник, остановил свой грузовичок у одного из сараев. Он кормил лошадей и несушек.

Когда Флетч вышел из курятника, Эмери стоял чуть в стороне. Взгляд его перемещался от Джека к Лири и обратно.

Едва скрипнули двери курятника, он повернулся к Флетчу.

— Познакомься с Джеком Флетчером, Эмери.

— Джеком Флетчером?

Эмери редко чему удивлялся. За годы работы у Флетча ему довелось видеть многих знаменитостей, певцов, писателей, политиков, африканских и афро-американских лидеров, гостивших на ферме. Когда соседи спрашивали Эмери, кто сейчас гостит у Флетчера, тот всегда отвечал одинаково: «Я никого не заметил». Флетч знал, что Эмери не спросит, кем ему доводится Джек: сыном, племянником, кузеном или однофамильцем.

Эмери и Джек обменялись рукопожатием.

Затем Эмери вновь бросил взгляд на Лири. Тот так извожжался в грязи, что надпись на спине, изобличающая в нем арестанта, стала невидимой.

— Кто это? Он будет здесь работать?

— Нет. Послушай, Эмери, вот о чем я тебя попрошу. Сооруди в кузове грузовика клетку из стальных решеток. Высотой в девять футов. Брось туда пару охапок сена. Затем загони туда бычка, того паршивца, что научился перелезать через проволочные заграждения. Подгони грузовик к дому и поставь в теньке.

Эмери уже направился к навесу, под которым стоял грузовик.

— Вы слышали утренние новости? — обращался он, похоже, к своим сапогам.

— Нет. Что-нибудь интересное? Эмери развернулся и зашагал к Флетчу.

— Из тюрьмы сбежали преступники. Десять или двенадцать человек. Откуда-то из Миссури. Говорят, они где-то в нашем округе.

— О, конечно. Пресса любит подкидывать подобные известия. Аккурат для того, чтобы напугать лошадей. Между прочим, Эмери, бычка отвезет Кэрри, а я с Джеком поеду в университет Северной Алабамы. Говорю тебе на тот случай, если нас будут спрашивать.

— Не волнуйтесь. — Эмери вновь пошел к навесу. — Я захватил с собой ружье.

Грузовик с Эмери за рулем проехал мимо Флетча, Джека и Лири, когда те шагали к дому.

— Наш третий гость пока на улице, — сказал Флетч Кэрри. — Его фамилия Лири. Я попросил Джека помыть его под шлангом.

Кэрри выглянула в окно:

— Громила. Урод.

— Еще и глупец, — добавил Флетч. Тихим голосом, не отрываясь от готовки, Флетч изложил свой план касательно грузовика, бычка, Лири, Кэрри, легковушки, Джека, Крайгеля и себя. Кэрри не только одобрила, но и похвалила план, уточнив некоторые детали.

Разумеется, они гадали на кофейной гуще.

Выйдя из двери черного хода, Флетч подождал, пока Джек положит шланг на землю, а уж потом протянул ему тарелку яичницы с салом. Джек принялся есть стоя, наслаждаясь солнечными лучами.

Лири, получив от Флетча полную тарелку, сел на траву, мокрый и голый. По его фигуре чувствовалось, что в свое время он занимался тяжелой атлетикой. Об этом говорили его мощные бедра, крепкая задница и большой живот. Кожа его белизной могла соперничать со снегом. Казалось, он всем телом навис над тарелкой.

Он напоминал громадного, безволосого, белого ребенка.

Флетч бросил на землю большой мешок для мусора. Указал на него Джеку:

— Засунь туда всю тюремную одежду и башмаки.

— А что делать с мешком?

— Пока еще не решил. Сюда приедут копы. Чтобы забрать тело Морено.

Джек вскинул голову:

— Только Морено?

— Остальных к тому времени здесь не будет. Между прочим, а куда вы направлялись?

— На юг.

— Куда вы направлялись? — повторил Флетч.

— В Толливер, штат Алабама. Там лагерь. В лесах. Вы знаете, где находится Толливер?

— Да. Вас там ждут?

— Крайгеля ждут.

— Что за лагерь? Бойскаутов?

— Клана. — Джек всматривался в лицо Флетча.

— Клана? А что это такое?

— Если вы этого не знаете, то у вас есть возможность выяснить, что это такое. Я бы хотел, чтобы вы все увидели собственными глазами.

— Я и так знаю. Безупречные, надежные парни.

— Разумеется. С которыми можно пойти на охоту.

— Военизированный лагерь? У них есть духовой оркестр?

— Кстати об этом, могу я взять с собой гитару?

— Несомненно. Они будут петь под нее у костерка. Я захвачу для них коробку зефира.

Джек молча всматривался в лицо Флетча.

— Если ты правая рука Крайгеля, то кто у вас Лири? — продолжил Флетч.

— Телохранитель.

— Телохранитель Крайгеля?

— Да.

Флетч взглянул на большого, голого ребенка, сидевшего на траве. Он вывалил часть яичницы на грудь и теперь пальцами собирал ее обратно в тарелку.

— Вижу, с этим у него получится неплохо. Кому не захочется держаться от него подальше. Он кого-то похитил, потому что мучился от одиночества?

— Думаю, вы правы.

— Так кого же он похитил?

— Девушку-подростка. Он думал, что она согласилась убежать с ним.

— Она придерживалась противоположного мнения?

— Да. И он перевез ее в другой штат.

— Изнасиловал?

— По-моему, он думал, что они занимаются любовью. Он продержал ее три недели в школьном автобусе. Когда он наконец понял, что она его не любит, он отвез девушку в биллиардную и попытался продать.

— Его оскорбили в лучших чувствах.

— Полагаю, и в этом вы правы.

Лири, должно быть, слышал их разговор. Но даже не поднял головы, занятый едой. Вилкой он не пользовался, ему вполне хватало пальцев.

— Можно сказать, что общепринятые нормы для него — тайна за семью печатями.

Наблюдая, как ест Лири, слушая, как характеризует его Джек, Флетч боролся с подкатывающей к горлу тошнотой.

— Сказывается недостаток воспитания.

— Не без этого, — согласился Джек.

— А Морено? — спросил Флетч. — Какова его роль в планах Крайгеля?

— Деньги. У него осталась заначка. Во Флориде.

— Выручка от продажи наркотиков?

— Да.

— Вы намеревались ограбить его?

— Ограбить его? Он нам задолжал. — Джек улыбнулся. — А вот потом мы собирались ограбить его. Узнав, где он прячет денежки.

— Ты, я вижу, умеешь не только играть на гитаре. — Обходя лужи, Флетч направился к коптильне.

— Эй, — крикнул вслед Джек, — а кофе мне не дадут?

— Ты пьешь кофе?

— Конечно.

— Иди в дом. Попроси Кэрри найти одежду для твоих попутчиков. Белую рубашку и брюки для Крайгеля, возможно, и галстук. Рабочую куртку и штаны или комбинезон для Лири. Я не хочу давать ему рубашку.

Джек искоса взглянул на перепачканную грудь Лири.

— Действительно, зачем ему рубашка.

* * *

— Извините нас, но вследствие подземных толчков в Калифорнии мы не можем соединиться с указанным вами абонентом. Позвоните, пожалуйста, чуть позже.

— Однако! — Флетч сидел в коптильне, закрыв дверь на задвижку, и смотрел на спутниковый телефон. — Похоже, они привыкли к тому, что Калифорнию трясет, раз ввели в память компьютера такую запись. Сослаться на подземные толчки! Какое хладнокровие! Извините нас. — Флетч передразнил компьютер. — Но Калифорния только что провалилась в океан, и того, кому вы звоните, поглотила земля, вода или огонь, поэтому он не может снять трубку. Хорошего вам настроения! Зря я сразу не позвонил Энди Систу. Еще вчера.

Набирая номер Олстона Чамберса, Флетч испытывал угрызения совести, ибо его звонок разбудил бы не только Олстона, но и всю его семью. Он, однако, умасливал свою совесть рассуждениями о сложившейся на ферме ситуации: мало ему сына, сына Кристел, так еще у него на руках оказались убийца, насильник-похититель и труп в овраге. Он не только помогал беглецам из тюрьмы, но, судя по всему, ему предстояла дальняя дорога неизвестно куда. Да еще Кэрри с радостью согласилась помочь в реализации его плана, рискованность которого во многом определялась достоверностью информации, которую он и хотел получить. Из монолога автоответчика Флетч уяснил, что Олстон и его семья, во всяком случае, не спят. Или они погребены под обломками дома, или сидят рядом с ним на лужайке.

Флетч набирал домашний номер Энди Систа в Виргинии, а перед его мысленным взором проплывала Калифорния, образы друзей, которых он помнил и любил.

Как там они сейчас?

Энди взял трубку после первого гудка.

— Слушаю?

— Энди, что с Калифорнией?

— Подземные толчки. То ли нарастающие, то ли затухающие. Эти сейсмологи говорят на каком-то непонятном мне жаргоне.

— Разрушения большие?

— Вышли из строя многие коммуникационные системы. Поэтому мы ничего не знаем. Толчки начались час тому назад. А где вы находитесь?

— На ферме. И звоню я не из-за Калифорнии.

— Это хорошо, — голос у Энди был грустный. Совсем не такой, как обычно. — Задайте вопрос, на который я могу ответить.

— Энди, ты, похоже, не в себе.

— У меня все хорошо.

— С чего ты такой раздражительный?

— У меня полный порядок.

Отдав многие годы газетам да еще написав книгу, Флетч упорствовал во мнении, что будущее не за электронными средствами массовой информации. Однако, дабы отделаться от части денег (он так и не смог убедить себя, что честно их заслужил), он вложил их в развивающуюся информационную компанию, называющуюся «Глоубел кейбл ньюс».

В свой последний визит в штаб-квартиру компании, три года назад, он выяснил, что после переезда из Вашингтона в виргинскую глубинку площадь занимаемых ее сотрудниками помещений существенно увеличилась. Помимо студий, в просторных залах тянулись ряды рабочих станций, перед дисплеями которых сидели сосредоточенные молодые люди. Появились целые отделы врачей, работающих журналистами, юристов, работающих журналистами, докторов различных наук, работающих журналистами, спортсменов, работающих журналистами. Друг с другом они, похоже, не разговаривали. Везде висели таблички «НЕ КУРИТЬ», никто не сплевывал жевательный табак или жвачку на пол. Штаб-квартира напоминала оздоровительный курорт, с тренерами, гандбольными площадками, пятидесятиметровым плавательным бассейном, саунами, массажными и тренажерными залами. Одна лишь автостоянка занимала многие акры.

В бытность журналистом Флетч работал в отделе городских новостей (хотя и старался бывать там как можно реже), располагавшемся в здании, которое он полагал достаточно большим, в деловой части города в окружении баров, театров, ресторанов, полицейских участков. Редко кто из журналистов мог похвастать ученым званием. Их достоинства заключались в быстрых ногах, громких голосах, полном пренебрежении к теориям, гипотезам, направлениям и статистическим данным. Они руководствовались лишь одной целью: найти и опубликовать факты сегодняшней истории. Они жили в городе, ездили на автобусах, в подземке, сидели в барах, отирались в полицейских участках, больницах, в суде, законодательном собрании. Они могли очаровать судью, чтобы получить эксклюзивную информацию. Они страстно любили и ненавидели друг друга.

Новости в те дни состояли на девяносто пять процентов из конкретики, трех процентов фантазии и двух — рассуждений.

Метод экстраполяции еще не нашел широкого применения во многих сферах жизни, а потому читатели могли легко уяснить суть газетных публикаций.

Когда Флетч звонил в «Глоубел кейбл ньюс», дабы что-то сообщить, что-то узнать или с каким-то предложением, ему всегда отвечали: «Да, мистер Флетчер». Что бы он ни сказал, ответ следовал один: «Да, мистер Флетчер». Поэтому звонить в «Глоубел кейбл ньюс» Флетч не любил. Так же, как и бывать в штаб-квартире компании. Ему не нравилось положение, когда его слушали лишь потому, что он являлся фактическим хозяином ГКН, владея контрольным пакетом акций.

Поэтому он распорядился, что в случае его звонка только один человек может отвечать ему: «Да, мистер Флетчер».

Энди Сист.

— Да, мистер Флетчер?

— Энди, мне нужна помощь. Прежде всего надо найти одну женщину. Зовут ее Кристел Фаони. — Он продиктовал имя и фамилию по буквам. — Когда-то она работала в газетах, насколько я знаю, замуж она не выходила. Вроде бы у нее есть сын по имени Джон, которого она воспитывала сама. Мне сказали, что сейчас ей принадлежат пять радиостанций в Индиане. Кажется, у нее дом в Блумингтоне. В данный момент она пребывает в санатории, худеет, оборвав все контакты с окружающим миром. Где — не знаю.

— Эф-а-о-эн-и.

— Да.

— Необычная фамилия.

— Судя по всему.

— Негаснущий огонь давней любви?

— Скорее, искорка.

— Зачем вам понадобился я? Вы можете узнать все, что вас интересует…

— Потому что в данный момент я не располагаю возможностью звонить куда-то еще, — оборвал его Флетч. Его не смущала мысль о том, что Энди подумает: «Старина Флетч совсем обленился». — Я хотел бы увидеться, хотя бы поговорить с Фаони в ближайшие дни. Выясни, где она Какие у нее планы. Действительно ли она ни с кем не желает общаться. Разумеется, когда найдешь ее.

— Хорошо.

— Далее, несколько преступников вчера сбежали из федеральной тюрьмы в Томастоне, штат Кентукки.

— Да. Двое.

— Двое?

— Я пытаюсь вспомнить прошедший у нас сюжет. Разумеется, «Глоубел кейбл ньюс» подробно информировала о случившемся своих зрителей.

— Энди, ты знаешь, что у меня на ферме нет кабельного телевидения.

— Знаю.

— Кабельное телевидение первоначально создавалось для сельских районов. Но потом воротилы вашего бизнеса сообразили, что гораздо проще и прибыльнее протянуть кабель в городские квартиры. Так что у нас его как не было, так и нет.

— Вы вроде бы мне это уже говорили.

— Не меньше тысячи раз.

— Тысяча триста пять раз. Кстати, в прибыли остаетесь вы, мистер Флетчер.

— Продолжай. Расскажи мне, сколь мне это выгодно. Тем более что я не такой уж поклонник телевидения. И вот что еще. Насколько мне известно, сбежало четверо. «А осталось из них трое», — добавил он про себя. — Я хочу знать все, что только возможно, о каждом из них.

— Вы готовите какой-то материал, мистер Флетчер? Я хочу сказать, для ГКН?

— Возможно.

— Вам операторы нужны?

— Нет. Еще нет. При побеге никто не пострадал?

— М-м-м. Вроде бы нет. Хотите, чтобы я порылся в памяти моего компьютера?

— Нет. Сейчас у меня нет времени. Мне надо позвонить еще в одно место.

— Извините, что не обратил особого внимания на это происшествие. Прошлым вечером мы… э…

Флетч терпеливо ждал.

— Будешь ты продолжать или нет?

— Ездили в Вашингтон на концерт.

— То есть вернулись поздно.

— Знаете, что показалось мне странным?

— Скажи мне. — Флетч глянул на часы.

— В первом отделении играл большой оркестр, вы понимаете, как в сороковых годах. А во втором — рок-группа, как в шестидесятых.

— Эклектика.

— У меня все перепуталось. До головной боли.

Что Флетч ценил в Энди, так это его нелюбовь к тем, кто стремился скрестить ужа и ежа.

— Тебе надо идти в ногу с жизнью, дружище.

— Что-нибудь еще? Мне пора на работу.

— Что такое Клан?

— Какой?

— Полагаю, это логичный вопрос.

— Мистер Флетчер, я же говорил вам, что вчера вечером мои уши подверглись шумовой атаке, от которой я еще не отошел.

— Я знаю, Энди. В виргинской глубинке ты ведешь спокойную, размеренную жизнь.

— Это действительно вопрос? Я должен что-то выяснить о каком-то Клане?

— Точно пока сказать не могу. Но мой вопрос не вызвал у тебя никаких ассоциаций?

— Может ли человек заболеть от шума? На ужин мы ели мясо, фаршированное орехами, с жареным рисом в таиландском ресторане. Не от еды же я так плохо себя чувствую?

— Кто знает. Орешки на всех действуют по-разному. Я позвоню тебе на работу. Не пытайся связаться со мной.

* * *

— Привет, Этна. Если вас не затруднит, соедините меня с шерифом.

— Доброе утро, мистер Флетчер. На ферме все в порядке? Вы пережили этот ужасный ливень?

— Все в полном ажуре, Этна. Мы бодры, как боксер после десятого раунда.

Флетч не один раз задавался вопросом, знает ли секретарь шерифа голоса всех жителей округа. Однажды, узнав женский голос, Этна отправила патрульные машины на одну из отдаленных ферм. И именно благодаря ей та женщина осталась в живых. У нее к тому же был абсолютный слух. Она солировала в лучшем баптистском хоре округа.

— Шериф выглядит сегодня уставшим, мистер Флетчер.

— Неудивительно.

— Послушайте, мистер Флетчер, раз уж вы позвонили, передайте, пожалуйста, Кэрри, что у Энджи Келли есть рецепт орехового пирога, который хотела испечь Кэрри.

— Передам. Энджи Келли. Ореховый пирог.

— Кто это говорит об ореховом пироге по моему телефону?

Флетч узнал суровый голос шерифа. В это утро шериф был, похоже, суровее, чем обычно.

— Мистер Флетчер хочет поговорить с вами, шериф.

— Я искренне сомневаюсь, что мистера Флетчера интересует рецепт орехового пирога.

— Я даже не знал, что Кэрри хотела его испечь. Послушайте, шериф, я могу предложить вам двоих.

— О чем вы?

— О преступниках. Сбежавших преступниках.

— Где они?

— Один мертв. Мы нашли его в овраге, что тянется за моими сараями. Думаю, его ужалила змея, а потом он утонул.

— Опишите его.

— Похоже, испаноязычный американец.

— Можно считать, что мы его арестовали, не так ли?

— Полностью с вами согласен.

— Опишите мне второго.

— Крепкого телосложения. Белый. Не слишком умен.

— Понятно. Постарайтесь задержать его. Мы его арестуем.

— Пожалуйста, не надо.

— Не надо?

— Кэрри отвезет его на перекресток Уорти-Роуд и Олд-Каунти-Пайк. Он будет в кузове грузовичка. Она сделает вид, будто в грузовике кончился бензин. Как только она остановится на перекрестке, можете брать его.

— Зачем вам это? Почему мы просто не можем приехать и пристрелить его на вашей ферме?

— Я бы этого не хотел.

— О, понимаю. Извините, мистер Флетчер. Ваша жена. Принцесса… Вы не хотите, чтобы полиция нарушила покой вашей фермы. Происшествие может привлечь туристов. Пресса вспомнит об убийстве вашей жены. Причина в этом?

— В определенном смысле. — Флетч не счел нужным открывать шерифу истинную причину. — Если вы все сделаете по-моему, сопротивления он не окажет. С наших слов он поймет, что Кэрри помогает ему бежать. Мужчина он крупный. Но когда грузовик остановится, будет клевать носом. Так что вы без труда наденете на него наручники.

— Конечно. — Флетчу показалось, что у шерифа заплетается язык. — Мы пристрелим его там, где вы скажете.

— Кэрри незачем видеть, как стреляют в человека, будь то ферма или дорожный перекресток.

— Ладно, я все понял. Мы должны оберегать наших дам. — Шериф рыгнул. — И их огородики. Мы выйдем из леса и осторожненько вынем его из кузова, словно горшок с петуньей. Повторите еще раз, где нам ее ждать?

— На пересечении Уорти-Роуд и Олд-Каунти-Пайк. Она будет там ровно в девять.

— Ясно. Ровно в девять.

Флетч не ожидал, что ему удастся столь быстро уговорить шерифа не приезжать на ферму.

— Пересечение Уорти-Роуд и Олд-Каунти-Пайк, — повторил Флетч.

— Я понял. Мы там будем. В кроссовках.

— Между прочим, шериф, могу я попросить вас об одной услуге?

— Просите о чем угодно.

— Этим утром я повезу моего сына и его профессора в университет Северной Алабамы. На моей машине. Им обязательно надо быть там к одиннадцати. Вы можете сказать вашим парням и дорожной полиции, чтобы нас пропускали беспрепятственно?

— Конечно. Я даже помню номерные знаки вашей машины. Я немедленно свяжусь по радио со всеми кордонами. Вы же так помогли нам — задержали двоих преступников. Мы же были на ногах всю ночь.

— Мне вас жаль. Должно быть, вымотались?

— Дождь лил с такой силой, что я отменил бы охоту. Распустил бы всех по домам. Разумеется, если бы мы собирались охотиться на уток.

— В машине нас будет трое. А Кэрри встретится с вами на пересечении Уорти-Роуд и Олд-Каунти-Пайк ровно в девять.

— Великолепно! — воскликнул шериф. — Значит, остался только один!

И шериф бросил трубку, прежде чем Флетч успел уточнить, чем руководствовался шериф в своих арифметических расчетах.

Глава 8

— Вас зовут Кэрри? — спросил Джек.

Кэрри мыла сковородку в раковине и не слышала, как он вошел на кухню. Когда она выпрямилась и повернулась к нему, ее загорелые щеки рдели румянцем.

— Брум Хильда, — ответила она. — Я ведьма. Джек бросил две бумажные тарелки и пластмассовые нож и вилку в мусорное ведро.

— Так вас называл Крайгель.

— То есть ты другого мнения?

— Другого.

— Он жирный. Уродливый. И еще грубый.

— А я… — Джек так и остался у двери на кухню. — Какой?

Кэрри уперла руки в боки.

— Ты? Это известно только Богу и тебе. Но я подозреваю, что ты еще не пришел к определенному выводу.

— Не пришел? — Джек, похоже, задал этот вопрос себе. — Возможно. Но мне не хотелось бы так думать. Скорее всего я не такой, каким вы меня себе представляете.

— Не сын Флетча?

— Сын. Вы сами сказали, что мы похожи. У нас одинаковые фигуры. Так ведь?

— Ты действительно совсем как он. Стоишь вот сейчас в пятнадцати футах, чуть склонив голову, смотришь на меня с добродушной усмешкой, опустив руки, такой аккуратненький, чистенький. Точно как Флетч, когда мы впервые познакомились. И миллион раз после этого. Ты хотел подойти ко мне?

— Нет, мадам. Разумеется, нет.

— Когда ты хочешь, ты говоришь совсем как южанин. Я пыталась научить Флетча, но у него ничего не получается.

— Вы, должно быть, любите его.

— Потому что учу образу жизни южан?

— Потому что терпите наше присутствие. — Он улыбнулся. — Потому что еще не перестреляли нас. Правда, я давно не видел Крайгеля.

— Он спит неправедным сном. Тебя не удивляет, что мы стараемся вам помочь?

— Нет. Я этого ожидал. Он известен своим чрезмерным любопытством.

— Да уж, любит докапываться до сути. Мы вас не боимся, знаешь ли.

— Это ясно и без слов.

— А должны?

— Меня — нет. — Джек выглянул в окно. Лири спал на траве. — А остальные, как я понял, этим утром не в форме. Совсем слабые. Или мертвые. Они провели ночь в овраге, сражаясь со змеями, потоками воды и еще бог знает с чем.

Разделенные кухней, Джек и Кэрри коротко улыбнулись друг другу.

— Что поражает меня, так это ваши манеры. Вас обоих.

— Не поняла.

— Почему никто из вас просто не подошел ко мне и не сказал: «Привет. Как дела?»

— Разве ты не появился здесь темной ночью, под страшным ливнем и не привел с собой троих головорезов?

— И все-таки…

— Что-то я не слышала, как ты постучал в дверь, вошел, широко улыбаясь, и сказал: «Привет, папа. Я твой сын, Джек. Как поживаешь?» Или у меня что-то со слухом?

— Да вроде бы со слухом у вас все в порядке.

— Кроме того, — продолжила Кэрри, — Флетч не любит задавать вопросы. Он говорит, что, задавая вопрос, можно получить ответ, но невозможно узнать правду. А вот чтобы узнать правду, надобно ждать, наблюдать и слушать.

— О да. Я слышал о его методах.

— От своей матери?

— Да. И от других.

— Твоя мать любила Флетча?

— Да.

— И сейчас любит?

— Да. И меня тоже.

— А как она восприняла приговор суда, отправивший тебя в тюрьму? Держу пари, она гордится тобой. Джек отвел взгляд:

— Держу пари, что да.

— Понятно. — Кэрри вздохнула. — Что же касается мистера Флетчера, то он, я в этом нисколько не сомневаюсь, скоро со всем разберется. В том числе и с твоими мотивами.

— Почему вы не спрашиваете, как я воспринимаю происходящее?

— Происходящее с вами или вокруг вас?

Джек сложил руки на груди.

— И первое, и второе.

— О да. Флетч называет нынешнюю молодежь осязательным поколением. Неважно, что вы знаете, главное — что вы чувствуете, ощущаете. И вот что я тебе скажу, парень. Ваши чувства важны, кто с этим спорит, но ни у кого нет времени, никакой жизни не хватит на то, чтобы разбираться со своими чувствами.

Джек уставился на нее:

— Что же остается, подавлять чувства?

— Нет, разумеется, нет. Взять хотя бы тот выстрел в женщину-полицейского. Ты выстрелил, потому что у тебя возникло такое желание. А вот представь себе, что ты попал на телевизионное ток-шоу, где ты можешь поговорить о том, что чувствуешь. Пятнадцать минут люди будут тебя жалеть, а в итоге ты все равно попадешь в тюрьму. — Она помолчала, а потом добавила: — Так как ты воспринимаешь происходящее?

— Странно все это. Я только что впервые увидел отца. Только что увидел вас. Дом, в котором вы живете. — Он махнул рукой в сторону сараев. — У вас есть лошади, которые могут неслышно подойти сзади и укусить за ухо. В кухне у вас чертовы картины!

— Е равно эм це квадрат! — воскликнула Кэрри. — Не смей ругаться при мне!

— Ругаться! Во время ливня он загнал моих, как он выражается, «попутчиков» в овраг, по которому несся бурный поток. Он убил одного, а остальных довел до такого состояния, что они валятся на землю, стоит прикоснуться к ним пальцем. Мой отец!

— Испугался? — спросила Кэрри. Джек глубоко вдохнул:

— Я знаю, о чем я думал, когда шел сюда.

— Так вот, я не знаю, о чем ты думал, но уже сыта по горло и тобой, и твоими чувствами. У нас много дел.

— Да. Надо найти одежду.

— В кладовке лежит огромный комбинезон, оставшийся от наемного работника, которого в нашем округе никто не мог прокормить. Его спровадили в Канзас. Может, он подойдет тому чудовищу, что спит сейчас на траве и кормит комаров и мух со всей округи.

Джек посмотрел в окно:

— Никого он не кормит.

— Кормит, кормит.

— Флетч что-то говорил насчет костюма для Крайгеля. Рубашка. Галстук.

— Этим я займусь сама. После того, как разбужу его. Мне не терпится накормить его завтраком. Тебе понравилась домашняя ветчина, которую ты съел на завтрак?

— Солоноватая.

— Хочешь еще?

— Сейчас нет, благодарю.

— Ладно. Если почувствуешь, что хочешь сала, скажи мне.

Глава 9

— Клянусь господом, мисс Кэрри, — воскликнул Флетч, входя в столовую, где завтракал преподобный доктор Крис Крайгель, — никогда еще мы не принимали наших гостей с таким почетом!

В белой рубашке, пурпурном галстуке, темных брюках, Крайгель сидел во главе длинного полированного обеденного стола. Фарфоровая посуда, серебряные ложки, ножи, вилки. И Джек, стоявший навытяжку чуть в стороне и сзади.

— Еще ветчины? — спросила Кэрри толстячка.

— Да, пожалуйста. — Его светло-синие глаза сошлись к родимому пятну на переносице. — Очень нежная.

Кэрри наложила ему полную тарелку ветчины.

— Все триста пятьдесят фунтов белой плоти, которая зовется Лири, спят мертвым сном на траве, — добавил Флетч. — Держу пари, если мы оттащим его на обочину шоссе, водитель грузовика с мясобойни отвезет его на фабрику, где варят клей, даже не поинтересовавшись, тушу какого чудовища он подобрал.

— Кстати, о мертвых, — подал голос Крайгель.

— Между прочим, — продолжал Флетч разговор с Кэрри, — забыл тебе сказать. Этна просила передать, что интересующий тебя рецепт орехового пирога есть у Энджи Келли.

У Кэрри чуть дернулись губы. Сказанное означало, что Флетч обо всем договорился с шерифом.

Джек переводил взгляд с Флетча на Кэрри. Он понял, что сообщена какая-то важная информация.

Но спрашивать ни о чем не стал.

Крайгель откашлялся.

— Кстати, о мертвых, — повторил он.

— Да? — вежливо спросил Флетч. Крайгель нахмурился:

— Вы лишили меня… вы лишили нас важного источника доходов.

— Нас? — удивился Флетч. — Вы хотите сказать, и меня тоже?

— Усопший Хуан Морено, или как там его звали в этом округе…

— Да, — кивнул Флетч. — Джон Браун. Продолжайте.

— Смерть его тем более прискорбна, поскольку он обещал снабдить нас деньгами.

— Да уж, не повезло, — печально вздохнул Флетч.

— Он задолжал нам, видите ли, за то, что мы помогли ему бежать из федеральной тюрьмы. И намеревался расплатиться, сняв деньги со счетов в нескольких флоридских банках. Теперь он мертв, и до этих денег нам скорее всего уже не добраться.

— До него добрались змеи. — Вновь тяжелый вздох Флетча.

Крайгель положил салфетку на стол.

— Я пережил самую ужасную ночь в моей жизни. Кому пришла в голову идея засунуть меня в ревущий поток с мотками колючей проволоки и старыми ванными на дне? Да еще эти змеи, толщиной в человеческую руку.

— Мне, — признался Флетч.

Крайгель попытался испепелить его взглядом.

— Я едва остался в живых. Только провидение спасло меня!

— Привидение?

— Провидение!

— Да, конечно, — согласился Флетч. — И копы вас не нашли. Они облазили все окрест.

— Но только потому, мистер Флетчер, что вы одолжили им ваш джип с приводом на все четыре колеса!

— Естественно. Я всегда сотрудничаю с полицейскими. Они — мои друзья. Они делают все, что в их силах, чтобы держать за решеткой таких, как вы.

— Мистер Флетчер. — Флетчер видел, что Крайгелю с трудом удается бороться со сном. — Я, между прочим, политик международного уровня и требую, чтобы ко мне относились с должным уважением.

Кэрри скосила глаза на Флетча. За этим столом неоднократно сиживали настоящие политики международного уровня. И никто из них не требовал особого уважения, даже во время жарких дискуссий.

— Мое влияние столь велико, что американская администрация в своей мудрости не нашла ничего лучшего, как посадить меня в тюрьму по несоразмерному обвинению в уголовном преступлении.

— Я знаю. — В голосе Флетча слышалось сочувствие. — И проститутка, которая задушила себя на вашей кровати, и горничная были агентами ФБР. Их тут как собак нерезаных. Мы это знаем.

— Я сказал — «несоразмерному».

— Я понял. Задушенная проститутка несоразмерна с вашим призванием, определенным провидением.

— Совершенно верно.

— У проститутки тоже было призвание, — вставила Кэрри.

— Что есть жизнь проститутки по сравнению с миссией, которую я должен выполнить?

— В чем же заключается ваша миссия? — полюбопытствовал Флетч.

— В данный момент моя миссия — попасть к людям, которые меня ждут. — Крайгель с трудом поднялся.

— Еще ветчины? — спросила Кэрри.

— Нет, благодарю.

— Мы уже все продумали. — Флетч вытащил из кармана потрепанную карту, разложил ее на столе. — Нам придется вас разделить. Все дороги перекрыты, полиция ищет вас троих. Четверых. Я прикинусь, что везу своего сына и вас, его профессора, в университет Северной Алабамы. Мы въедем по этой дороге в Алабаму, видите, а вот здесь свернем на восток, к Толливеру.

Кэрри внимательно следила за пальцем Флетча, двигающимся по карте.

У Крайгеля же то и дело закрывались глаза.

— А как же мой телохранитель? — спросил он. — Как же мистер Лири?

— В этом-то и прелесть нашего плана. Мистер Лири поедет в кузове грузовичка. За руль сядет мисс Кэрри. Она вроде бы повезет бычка. А мистер Лири составит ему компанию. Это же обычное дело: работник едет вместе с животными. Дороги она знает прекрасно и присоединится к нам в Толливере. То есть вы все доберетесь до цели назначения, но разными путями.

Крайгель посмотрел на ладную фигурку Кэрри. Сто двадцать три фунта[160] веса при росте в пять футов пять дюймов.

— Понятно. Но он же мой телохранитель.

— Да перестаньте, — отмахнулся Флетч. — Я и Джек будем с вами. Чего вам бояться? Вы же знаете, что Джек мастерски владеет приемами карате. А я? Мне еще не доводилось встретить человека или животное, которые могли бы меня испугать.

— Вы будете вооружены? — спросил Крайгель.

— Разумеется, нет, — ответил Флетч. — Самое худшее для нас — иметь при себе оружие. — Он уже засунул пистолет тридцать второго калибра, который нашел на диване кабинета под подушкой, и телефон спутниковой связи под водительское сиденье. Заряженный пистолет тридцать восьмого калибра он положил под водительское сиденье грузовичка. — Мы же поедем через полицейские кордоны. Если копы найдут оружие, они наверняка задержат нас. И вы еще до ленча вернетесь в Томастон. Не стоило бежать из тюрьмы только ради того, чтобы пообщаться со змеями в овраге.

Крайгель хотел бы при стычке с властями иметь оружие под рукой.

Флетч хотел иметь оружие при стычке с Крайгелем и Лири.

Кроме того, Флетча интересовало, как поведет себя в кризисной ситуации Джек Фаони.

— Я хочу, чтобы мой телохранитель оставался со мной.

— Что? — переспросил Флетч. — Получается, что вы не доверяете Джеку?

— Я этого не говорил. Но телохранитель мне необходим.

— Вы не уловили изюминки этого плана.

— Какой еще изюминки? — Крайгель потер подбородок.

— Изюминка плана — Лири.

— Лири — изюминка?

— Да, — кивнул Флетч. — Приманка.

— Приманка! — воскликнул Крайгель.

— Если копы сумеют поймать его здесь. — Флетч провел пальцем по маршруту Кэрри. — Мы тем более выберемся из Теннесси без помех. — И он показал другой маршрут, по которому намеревался везти Крайгеля и Джека.

— Понятно. — Крайгель озабоченно огляделся. Перешел на шепот: — Он не может нас услышать?

— Он спит. — Флетч понял, что ради собственной свободы Крайгель уже готов пожертвовать Лири. Точно так же несколькими часами ранее Флетч посчитал возможным бросить попутчиков Джека на растерзание змеям.

— Полагаю, с этим все ясно, — подвел черту Край-гель.

— Разделяй и властвуй, так, кажется, говаривал Юлий Цезарь.

— Он сказал: «Все дороги ведут в Рим».

— И это тоже. Известный говорун, этот Цезарь. Вижу, вы знакомы с его военными деяниями.

— О да, — кивнул Крайгель.

Флетч сложил карту.

— Тогда в путь. Ваши сторонники заждались вас.

* * *

— Залезай в кузов, — распорядился Флетч.

— Как? — спросил Лири.

Стоя на подъездной дорожке, в резиновых сапогах Флетча и комбинезоне, надетом на голое тело, он смотрел на металлическую решетку, опоясывающую кузов.

— Да, конечно. — Флетч действительно как-то не подумал об этом. — С такой массой через решетку тебе не перелезть.

— А это еще что? — Лири указал на бычка весом в четыреста пятьдесят фунтов, мирно стоящего в кузове.

— Молодая корова, — ответил Флетч.

— А почему я не могу ехать в кабине с женщиной? — спросил Лири.

— Потому что тебе придется держать молодую корову. Ты же не хочешь, чтобы она расшиблась, верно?

— Нет.

— Я так и думал. Между прочим, в кузове есть сено. По пути ты сможешь покормить ее.

— Нужно ли корове есть в дороге?

— Ты же понимаешь, что мисс Кэрри не может одновременно вести грузовик и кормить корову?

— Понимаю.

— Поработай уж за нее.

— Хорошо.

— И полицейские тебя не признают.

— Наверное, нет.

— Лучшего маскарадного костюма не придумать.

— Да.

— И мисс Кэрри не может тянуться назад, чтобы придерживать молодую корову.

— Не может, — подтвердил Лири. — Это мне ясно.

— Поэтому ты и должен ехать в кузове с молодой коровой.

Крайгель вышел из дома, прошествовал к легковушке и плюхнулся на заднее сиденье. Джек молча стоял у грузовичка.

Флетч шагнул к Лири:

— Ты же не боишься? Не боишься маленькой коровы?

— Разумеется, нет! — фыркнул Лири. Кэрри высунулась из кабины грузовичка:

— Пора ехать.

— Эй, Джек. — Флетч схватился за секцию решетки, заменяющей задний борт. — Помоги мне поднять ее.

Они подняли секцию достаточно высоко, чтобы Лири мог пролезть между ней и полом кузова.

— Быстрее! — крикнул Флетч. — Не можем же мы держать ее на руках весь день. Забирайся в кузов, а не то я запру тебя на весь день в курятнике.

Бычок, увидев щель между решеткой и полом, попытался выбраться из клетки.

Лири как раз залезал в кузов, а потому они стукнулись головами.

Ни один не выразил неудовольствия, не закричал от боли.

Флетч и Джек установили решетку на место, закрепили ее.

Кэрри широко улыбнулась Флетчу и завела двигатель.

— А теперь держи маленькую корову, — крикнул Флетч Лири.

Лири встал, широко расставив ноги, и ухватил бычка за хвост.

Едва Кэрри тронула грузовичок с места, как сапоги Лири поскользнулись на жидком навозе, которым бычок уже пометил кузов, и Лири плюхнулся на задницу. Естественно, в навоз.

Руками он по-прежнему держал хвост бычка.

— Держи крепче! — крикнул Флетч.

— Она срет на меня! — донеслось из кузова.

Так оно и было.

Повернувшись спиной к легковушке, Джек молча смеялся. По его щекам катились слезы.

Флетч наблюдал за грузовичком, пока тот не скрылся из виду. Лири пытался встать, но ноги его разъезжались, скользя по навозу. Хвоста бычка он не выпускал.

Затем он заметил, что Джек едва не задыхается от смеха.

Хлопнул его по спине:

— Как самочувствие?

Глава 10

— Хочется пить.

— Правда? — удивился Флетч. — С чего бы это? Жары-то еще нет.

Они ехали с опущенными стеклами. Кондиционера в салоне не было.

Сидя рядом с Флетчем, Джек внимательно изучал его лицо.

— Интересно, как там дела у Кэрри и Лири.

Часы на приборном щитке показывали четверть десятого. Если все прошло, как задумывалось, Лири, закованного в наручники, уже везли в патрульной машине в тюрьму. А бычок вновь мирно щипал травку на пастбище, не понимая, с чего это утро началось для него с путешествия в кузове грузовика.

Если все вышло, как задумывалось.

Джек глянул на заднее сиденье, где крепко спал профессор, преподобный доктор Крис Крайгель. Пухленькие ручки лежали на коленях. Профессор похрапывал.

— На Лири стоило бы поглядеть. Весь в навозе и в синяках от копыт.

— Да уж, — согласился Флетч. — Полагаю, теперь он понимает, что чувствовала та девушка, которую он умыкнул.

Джек улыбнулся:

— Вы сторонник того, что наказание должно быть адекватно преступлению.

— А ты придерживаешься иного мнения?

— Пожалуй, что нет.

— Это хорошо.

— Просто удивительно, как вы добиваетесь того, что мы все еле держимся на ногах.

— Все?

— За исключением Морено. Вы позаботились о том, чтобы он умер.

— Ты тоже еле держишься на ногах?

— Нет. А почему? Почему вы и меня не отправили в овраг? Вы могли бы меня уговорить — Флетч промолчал. — Я знаю. Из любопытства. Я вам небезынтересен. Вы хотите знать, как я поведу себя. Думаете, вы сможете держать меня под контролем? Или что вы можете доверять мне?

— Ни то и ни другое.

— Значит, вы рискуете.

— Еще как рискую.

Миновав поворот, они увидели десяток автомобилей, выстроившихся перед полицейским кордоном. Машины ждали досмотра Флетч, вырулив в левый ряд, медленно поехал вперед.

— Что вы делаете?

— Не хочу ждать досмотра. Надеюсь, мои соседи не обидятся. Не объяснять же им, что преступники, которых разыскивает полиция, сидят в моем автомобиле.

— Вы хотите сдать нас?

Высунув руку из окна, Флетч помахал Майклу Джексону.

Майкл помахал рукой в ответ, крикнул:

— Эй, подождите!

Флетч нажал на педаль тормоза. Выругал себя за то, что не бросил в багажник ни одного чемодана. Затем вспомнил, что оставил мешок для мусора с арестантскими одеждой и ботинками у двери черного хода, и выругал себя еще раз.

Майкл наклонился к окну со стороны Джека.

— Привет, Джек Приедешь домой на следующий уик-энд?

— Возможно. Точно не знаю.

— Суббота у меня выходной, так мы решили устроить пикник на реке. Не хочешь составить компанию?

— Звучит заманчиво.

— Будут и девушки.

— Лучше не придумаешь.

— Захвати гитару.

— Обязательно.

— Я звякну твоему отцу, — Майкл посмотрел на заднее сиденье. — А это кто?

От окрика Крайгель замигал, постепенно просыпаясь. Гитара стояла на сиденье рядом с ним. Их силуэты чем-то напоминали друг друга. Правда, у гитары шея, в смысле, гриф, была поизящнее.

— Это учитель Джека. Профессор Джошуа Блэк. Мы захватили его по пути.

— Доброе утро, сэр, — поздоровался Майкл.

— Очень хочется пить, — прокрякал Крайгель.

— Как самочувствие, Майкл? — спросил Флетч. Помощник шерифа провел пальцем между шеей и воротником.

— Мокрый, как мышь. Спасибо за кофе, мистер Флетчер. Сэмми и Бобби катаются сейчас на вашем джипе. Неподалеку от фермы.

— Машина цела?

— Один раз едва не перевернулась, а в остальном полный порядок. Джип — это не легковушка. — Майкл хлопнул по крыше рукой, словно по крупу лошади. — Не смею вас задерживать. Увидимся в субботу, Джек.

Пока Флетч маневрировал между барьерами, Джек, повернувшись, махал Майклу рукой.

Затем посмотрел на Флетча:

— Хорошо, что он нас не задержал.

— Да уж, — согласился Флетч. Крайгель откашлялся.

— Я же сказал, мне очень хочется пить.

— О-хо-хо, — вздохнул Флетч.

— Кто тут профессор Джошуа Блэк? Флетч и Джек промолчали.

— Что значит «Джошуа Блэк»? — не унимался Край-гель.

Флетч вновь промолчал, а Джек ответил:

— Это слова одной американской песни.

— И как называется эта песня?

— Старина черный Джек.

— Старина черный Джек? — взвился Крайгель. — Вы назвали меня старым, черным Джеком? Это что, шутка?

— Что-то я должен был ему сказать, верно? — спросил Флетч. — Или мне следовало представить вас как Сайта-Клауса?

— Мистер Флетчер, нравится вам это или нет, но вы — член нашего Клана, — услышал он вместо ответа.

— Что же это за Клан?

Крайгель помолчал, вроде бы собираясь с мыслями.

— Как вы себя чувствуете?

— Превосходно.

— Я хочу сказать, вам не приходило в голову, что вы едва ли не самый презираемый человек на свете?

— Кто, я?

— Вы интеллигентный, образованный, не стесненный в средствах, гетеросексуальный белый средних лет. На этой Земле такие, как вы, составляют меньшинство. Однако именно вы построили эту цивилизацию. Столетиями вы создавали политические и религиозные институты, развивали бизнес, вели войны, вводили законы, которые защищали вас за счет остальных. Вы эксплуатировали индейцев, негров, азиатов, даже белых, не таких удачливых, как вы, а также женщин и детей.

— Однако. — Флетч хорошо знал все эти аргументы, слышать которые ему доводилось не раз. — А я-то все это время думал, что работаю в силу моих способностей.

— Вы полагаете себя ответственным человеком?

— Да.

— Исходя из нынешних умонастроений, вы ответственны за все нелады в этом мире. Под «ответственностью» понимается ваше стремление контролировать все и вся, дабы все шло, как вам того хочется. Весь мир восстает против вас, мистер Флетчер. Женщины, дети, индейцы, негры, азиаты, даже некоторые из вас, которых здесь называют либералами. — Голос Крайгеля сочился сарказмом. — И вам нравится это всеобщее презрение?

Флетч молча вел машину.

— Вы не задавались вопросом, — продолжал Крайгель, — а почему англосаксам досталась большая доля мирового пирога?

Флетч зевнул.

— Почему?

— Потому что мы, а не евреи, не мусульмане, не цветные, истинные потомки Авраама, Исаака и Иакова.

— Е равно эм це квадрат, — процитировал Флетч.

— Что?

— Вода, вода, кругом вода, — пропел Флетч. Крайгель провел языком по губам.

— С чего у меня такая жажда? Ночью я же проглотил половину этого ревущего потока.

— Вам следовала проглотить и вторую.

— Вам бы отнестись к этому более серьезно.

— К вашей жажде? Пожуйте пуговицы.

Они пересекли границу Алабамы. Холмы сменились равниной. По обеим сторонам дороги потянулись хлопковые поля.

С пересохшим ртом Крайгель продолжал ораторствовать с заднего сиденья:

— По мере роста населения, истощения ресурсов, создания глобальной экономики нам, истинному меньшинству, грозит все большая опасность. Еще несколько сотен лет, а то и меньше, и такие, как вы, перестанут существовать. Вот тогда воцарится хаос.

— До этого еще далеко, не так ли?

— Суть в том, что именно белый человек, ариец, англосакс упорядочил жизнь на этой Земле.

— Да перестаньте. А как же Чака Зулу?.[161]

— Вы лучше послушайте меня. В этом столетии некоторые белые люди пытались пропагандировать равенство мужчин и женщин, равенство людей с разным цветом кожи, даже равенство взрослых и детей. Мы должны жить вместе в гармонии. Не так ли поется в популярной песне? В последнее время вы бывали в университетах или тюрьмах, мистер Флетчер?

— Как это ни странно, бывал, — ответил Флетч. — И там, и там.

— И вы видели, что творится в цитаделях знаний, ранее принадлежащих только белым мужчинам? Там кишат женщины, негры, азиаты. И вместо того, чтобы объединяться, они обосабливаются от остальных. Женские курсы, афро-американские, азиатские. Они учреждают отдельные колледжи в рамках существующих университетских структур. Вам не найти ни одного места, от Балкан до Лос-Анджелеса, где бы не бушевали племенные войны. Я прав, ведь так? Человека тянет к своему племени, мистер Флетчер, а ваше государство никак не может этого осознать Есть личность, индивидуум. Есть семья. Есть племя В этой стране после двухсот лет демократии, смешения наций вы присутствуете при разрушении института семьи. Это результат воздействия насаждаемых здесь идей. Хорошо ли это? А вот племена не рушатся. И никогда не разрушатся — ни в Соединенных Штатах, ни где бы то ни было. Племена поддерживают семью. Семья поддерживает индивидуума. Вам пора осознать, мистер Флетчер, к какому племени вы принадлежите. Господи, как хочется пить.

— Неужели? — притворно удивился Флетч.

— Ужасно, ужасно хочется пить. Не можем ли мы остановиться и чего-нибудь попить?

— Мне кажется, не следует этого делать. Вас могут узнать и без тюремной робы, доктор.

— Мне тоже хочется пить, — заверил Крайгеля Джек. — Я думаю, причина в ветчине, которую мы ели на завтрак.

Флетч одарил сына широкой улыбкой.

— Вы не ели ветчины? — спросил тот Флетча.

— Только яйца и сок.

— Что еще вы сделали ради того, чтобы лишить нас последних сил?

В ответ Джек получил еще одну улыбку.

— Я должен что-нибудь попить, — простонал Край-гель. — И как можно быстрее.

— Если, как вы говорите, тяга к племени у человека в крови, зачем подталкивать этот процесс?

— Мы должны защищать себя, мистер Флетчер, чтобы выжить, — ответил Крайгель. — Мы — меньшинство. Вас это не пугает?

— В общем-то, нет. И потом, меня все любят.

— Это же естественное желание. Хотеть, чтобы выжили тебе подобные.

— У меня на этот счет другое мнение.

— Какое же? — просипел Крайгель.

— Трайбализм используется везде и всюду демагогами, диктаторами, генералами ради того, чтобы подгрести все, что возможно, под себя. Вот что на самом деле происходит в мире, среди белых, черных, желтых, женщин, детей. Так было, есть и, к сожалению, будет: жажда власти, базирующаяся на жадности индивидуума.

— У меня так пересохло в горле, что больше я говорить не могу.

— Вы не хотите выслушать мои аргументы?

— Не думаю, что их стоит слушать. Что вы об этом знаете?

— Кое-что. — Флетч улыбнулся. — К примеру, вы заметили, что сепаратизм усиливается, когда падает жизненный уровень, ухудшаются социальная защита и забота о здоровье таких групп населения, как женщины, дети, сексуальные меньшинства, афроамериканцы, евреи, коренные американцы, азиаты. Государство, что семья, члены которой должны любить и помогать друг другу. А сепаратизм заставляет нас ненавидеть, завидовать, уничтожать себе подобных. Страдают индивидуумы. Страдает государство. Вы не обратили на это внимание?

— Как я говорил…

В зеркале заднего обзора Флетч увидел, как глаза Крайгеля вновь закрылись. Вскоре он захрапел.

— М-м-м-м. — Флетч опять улыбнулся Джеку. — Не первый раз я замечаю, что те, кто читает лекции, зачастую не хотят никого слушать.

Но еще более его удивило другое. Не прошло и месяца с того вечера, как лидер афроамериканцев, сидя с Флетчем на террасе, говорил практически то же самое, что и Крайгель. Только он утверждал, что «такие, как Флетч», исчезнут через сто пятьдесят лет.

Флетч чувствовал на себе взгляд Джека.

Никогда ранее его так внимательно не изучали.

— Меня нелегко обратить в новую веру.

— Может, дело в том, что вы не слушаете?

— Я слушаю. Слушаю и анализирую. Доктрина равноправия получила право на жизнь в одна тысяча восемьсот девяносто шестом году решением Верховного суда Соединенных Штатов по делу Плесси против Фергюсона. Тогда и были приняты так называемые законы Джима Кроу. Полагаю, для того времени это было выдающееся достижение демократии. В шестидесятые годы нашего столетия возобладало мнение, что равенство недостижимо без интеграции. И что из этого вышло? Расизм перелицевался. Стал тоньше. Изощреннее. Теперь повсюду идут племенные войны. «Этнические чистки» бушуют по всему миру Этого нельзя отрицать.

— А вы не хотите плыть по течению?

— Никогда не плавал.

— Вы называли ее принцесса Анни-Магги?

— Какое отношение имеет она к нашему разговору?

— Самое непосредственное. — Джек смотрел в окно. — По крайней мере, раз в жизни вы приняли иерархическое устройство общества.

— О, понимаю. Думаешь, ты меня подловил?

— А разве нет?

* * *

Джек на гитаре наигрывал мелодию песни «Старина черный Джо».

Выехав на центральную площадь Толливера, штат Алабама, Флетч, свернув к тротуару, затормозил.

Грузовичок, за рулем которого сидела Кэрри, остановился неподалеку.

Лири сидел в клетке вместе с бычком.

Флетч вылез из кабины, направился к Кэрри.

— Какого черта? — спросил он.

— Флетч. — Кэрри высунулась из окна. — Тебе доводилось слышать такое выражение: «Я не могла добиться, чтобы меня арестовали»?

— Что случилось? Что ты тут делаешь?

— Я приехала на перекресток ровно в девять, минута в минуту. Нажала одновременно на педали газа и тормоз, грузовик резко дернуло, из чего следовало, что возникли неполадки с двигателем. Остановилась. Флетч, полицейских не было и в помине! Ни одного. Я вылезла из кабины, подняла капот, повозилась с двигателем. Этот громила хотел вылезти из кузова по крыше кабины, чтобы помочь мне. Слава богу, бычок бодал его сзади, не давая найти точку опоры. Мне пришлось захлопнуть капот и ехать дальше.

— Ты не наткнулась на дорожный кордон?

— Я вообще не встретилась с полицией. За всю дорогу не видела ни единого копа. Я превышала скорость. Проезжала, не останавливаясь на знаки «Стоп». Говорю тебе, делала все, чтобы меня задержали. Неужели полицейские обоих штатов отправились на рыбалку?

— Если они так ловят правонарушителей, то наверняка вернутся без рыбы.

— Я решила, что лучше всего ехать сюда. Объехала площадь четыре раза. В Толливере нет даже дорожной полиции! Никто не патрулирует переход у школы!

— Боже мой, извини меня. Я не хотел подвергать тебя такому риску.

— Я-то в полном порядке, — ответила Кэрри. — Не то что он. — Она указала на кузов.

Флетч обошел грузовичок сзади.

— Привет, Лири. Как доехал?

Лири являл собой жалкое зрелище. Бычок вышиб ему два передних зуба. Глаза Лири заплыли от синяков. На лице краснели ссадины. Рваная рана на предплечье сочилась кровью. Навоз покрывал его с ног до головы. Оставшиеся чистыми участки кожи цветом напоминали заходящее солнце. Кроме того, Лири покусали и оводы.

— Хочется пить, — пробурчал Лири, едва шевеля раздувшимися губами.

Сострадания к нему Флетч не испытывал. Бычок, похоже, не испытывал никаких неудобств.

— Пищеварительный тракт у него работал отменно, — заметила Кэрри.

Флетч вернулся к кабине.

— И брыкался он с удовольствием. Джек и Крайгель всю дорогу жаловались на жажду.

Кэрри улыбнулась:

— Благослови, боже, их добрые сердца.

— Полагаю, тебе придется поехать с нами. Черт, я к этому не стремился. Что случилось с шерифом? Я же все ему объяснил. Как он мог не встретить тебя?

— Не знаю. Я удивлена не меньше.

— Да уж, в общем, следуй за нами.

— В лагерь?

— Эй! — крикнул из кузова Лири. — Я хочу пить.

— Заткнись! — отрезал Флетч. — Ты же настоящий мужчина?

— Настоящий, — подтвердил Лири. Флетч вздохнул:

— Следуй за нами.

— Хорошо.

— Кэрри…

— Что?

— Ты делала все, как мы договаривались? Приезжала на перекресток? Я хочу сказать, ты здесь не потому, что волновалась за меня?

— Нет, конечно. — Она улыбнулась.

— Не понимаю, что случилось с шерифом.

— Тщательно подготовленные планы часто не приводят к нужному результату.

— Да. Но я не уверен, что мы сможем постоять за себя. Привезти женщину, тебя, в лагерь психопатов… Когда мы приедем туда, следи за тем, что говоришь, хорошо?

— Я буду, что церковная мышка.

— Что бы ты ни сказала, этих дураков не изменишь.

— По каждому из них плачет пуля.

— Вот этого нам не надо. Кэрри поджала губы.

— Если они не начнут первыми, я их не трону. Подойдя к автомобилю, Флетч открыл дверцу со стороны Джека:

— Садись за руль. Меня не примут в вашу компанию.

Джек перебрался на сиденье водителя.

— Вы знаете дорогу в лагерь?

— Конечно, — кивнул Флетч. — Тебе известно, что глупцы не могут хранить секреты.

В зеркало заднего обзора Джек наблюдал за пристроившимся им в хвост грузовичком.

— Вы, я уверен, не хотели, чтобы Кэрри встречала нас в Толливере. Флетч промолчал.

Глава 11

— Добро пожаловать в Шервудский лес, — улыбнулся Флетч Кэрри.

— Лес лесом, а где будет шериф Ноттингемский, когда он тебе понадобится?

Вокруг толпились странные личности. По большей части в камуфляжных брюках и рубашках. Многие с широкими поясами, на которых висели охотничьи ножи и пистолеты. Были среди них здоровяки, толстяки, коротышки, с наголо выбритыми головами, со шрамами или следами оспы на лице, с выбитыми зубами, сломанными носами, один даже без уха, кое у кого нездорово блестели глаза.

Один безрубашечный гражданин габаритами мог поспорить с Лири.

— Это они-то супермены? — спросила Кэрри.

— Закрой рот, женщина, — ответил Флетч.

— Такое ощущение, что их только что оттерли от пола харчевни.

Мужчины стягивались к задней дверце легковушки.

Крайгель подождал, пока Джек распахнет дверцу.

Преподобный доктор Крис Крайгель вылез с заднего сиденья с той же помпезностью, с которой императрица Екатерина выходила из своей золоченой кареты.

Вскинул руки:

— Я пришел!

— Да уж, — хмыкнула Кэрри.

Стоящие вокруг Крайгеля мужчины отсалютовали ему поднятой правой рукой. Один, правда, сделал то же самое левой.

Трое мужчин стояли у въезда в лес, с автоматическими карабинами в руках.

— Лейтенант Фаони, — представился им Джек, рубя слова. — Командор Крайгель, — представил он Крайгеля и добавил, что грузовик с Кэрри за рулем и Лири в кузове прибыл с ними.

— А ты кто? — спросил один из мужчин Флетча.

— Зигфрид, — ответил Флетч.

— Подпольная кличка — Зигфрид, — пояснил Джек.

По грязной, извилистой проселочной дороге они углубились в густой лес.

На полпути встретились еще с одним мужчиной с карабином. Когда они проезжали мимо, он пристально вглядывался в их лица.

Лагерь располагался на старой вырубке, в центре которой высился бревенчатый дом с высокой кирпичной трубой и крытым крыльцом. Тут и там на вырубке стояли навесы: алюминиевая крыша, поддерживаемая столбами, залитыми бетоном. Некоторые навесы обзавелись брезентовыми стенами. Рядом с навесами — пять или шесть жилых домов-трейлеров, знававших лучшие дни. Синяя, белая, серая, коричневая краска на их бортах поблекла от солнца. Хватало на вырубке и легковых автомобилей. По периметру, у самых деревьев, стояли будочки переносных туалетов.

Наверное, именно таким представлялся рай семилетним сорванцам.

Рядом с бревенчатым домом стоял флагшток.

Флаг на его вершине ничем не напоминал государственный флаг Соединенных Штатов.

Или флаг Конфедерации.

Или флаг штата Алабама.

Это было красное полотнище с черными значками, очень похожими на отпечатки куриных лапок на песке.

— Послушай их. — Кэрри кивнула в сторону мужчин, что-то говорящих Крайгелю и друг другу. Голоса звучали резко, сердито. — Среди них нет ни одного южанина.

Флетч прислушался:

— Ты права.

— Почему этим ребяткам не сиделось дома? Мочились бы в собственные постельки.

Из бревенчатого дома строевым шагом вышел мужчина средних лет. В коричневой форме, с погонами. Отпечатки куриных ног красовались у него в петлицах и на плечах. Широкий пояс поддерживал внушительных размеров живот. Из кобуры торчала рукоять шестизарядного револьвера. Его волосы блестели на солнце.

Кэрри фыркнула:

— Да он красил волосы в деревенской парикмахерской!

За мужчиной следовал юноша в точно такой же форме, в руках он нес доску с зажимом для бумаг.

— Пить! — донеслось из кузова. Лири прижался лицом к решетке. Он понял, что больше грузовик никуда не поедет. — Выпустите меня!

Флетч усмехнулся:

— Скажи «пожалуйста».

— Да пошел ты… — послал его Лири.

Мужчины расступились, давая дорогу человеку в форме. Тот остановился перед Крайгелем, вытянувшись в струнку, попытался щелкнуть каблуками мягких сапожек. Выбросил в приветствии правую руку.

Он назвался командором Вольфом.

Крайгель небрежно отсалютовал ему.

Начались представления. Правые руки поочередно взмывали вверх.

— Могут они пойти в сортир без разрешения? — спросила Кэрри.

Крайгель и Вольф придвинулись друг к другу. Все начали оглядываться в поисках Флетча и Кэрри.

— Брунхильда! — позвал Крайгель. — Зигфрид! Как хорошо, что вы с нами.

— Благодарю тебя, Тор! — ответил Флетч. Едва оба командора направились к бревенчатому дому, Джек подошел к ним.

Кэрри смотрела на бычка, что томился в кузове.

— Надо увезти его в тень. Напоить.

— Это точно. — От бычка слово «пожалуйста» не требовалось. Он и так хорошо потрудился в это утро. Флетч повернулся к Джеку: — Помоги мне поднять решетку. Я думаю, бычок сыт по горло компанией Лири.

Вдвоем они подняли заднюю секцию.

Лири подлез под нее, зацепился за что-то ногой и рухнул на землю лицом вниз. Рассмеялся.

Пока Флетч и Джек ставили секцию на место, Лири поднялся. Хихикая, бросился к мужчине, который мог поспорить с ним габаритами.

Все так же смеясь, со всей силы ткнулся своим лбом ему в лоб.

Упал без чувств.

Остальные мужчины бесстрастно наблюдали за происходящим. Оставив Лири жариться на солнце, они неторопливо разошлись по вырубке.

Кэрри села за руль грузовичка, завела двигатель. Задом подала грузовик в промежуток между трейлерами, в тень деревьев.

— Каковы ваши планы? — спросил Джек.

— Еще не знаю, — ответил Флетч.

— Вы уезжаете? Или намерены задержаться? Флетч помялся.

— Я несу за все это определенную ответственность. Я же помог вам бежать.

Джек прищурился. На губах заиграла легкая улыбка.

— То есть вы останетесь здесь, пока не разберетесь, что, зачем и почему мы все это делаем, а уж потом сдадите нас полиции?

— Что-то в этом роде, — кивнул Флетч. — Я еще не утолил своего любопытства. Улыбка Джека стала шире.

— Вы поняли, что многого не узнаете, сдав нас полиции незамедлительно?

— Вы дали мне понять, что преследуете какую-то цель. И заставили задуматься, а какова же она. Джек рассмеялся:

— И вы заглотнули наживку.

— Да. Заглотнул. Ты этого хотел. Я не стал противиться.

— Хотел, — признал Джек. — Я надеялся, что противиться вы не станете.

— Естественно, надеялся. Иначе не потащился бы через полстраны к моему дому за помощью. Напрямую путь короче. Вы могли добраться сюда еще вчера.

— Это точно. Да еще с деньгами Морено.

— Ты пришел в мой дом, чтобы втянуть меня в эту авантюру.

— Пока все идет нормально. — Джек уперся пальцем в солнечное сплетение Флетча. — …Зигфрид.

— Хватит с меня этого дерьма.

Джек вытащил из кармана пачку денег.

— Две тысячи долларов. Их дал мне командор Вольф. Он хочет, чтобы я оборудовал лагерь системой громкой связи.

— Громкой связи?

— На вечер намечены речи. Вы отвезете меня в Хантсвилл, чтобы я смог купить необходимые компоненты?

— Кэрри должна поехать с нами? Или отправиться домой?

— Будет лучше, если она поедет с нами.

— Почему?

— Ваша логика. Копы скорее обратят внимание на двух мужчин, чем на двух мужчин и женщину.

— Ты прав.

— Пойду посмотрю, что нам понадобится. И сразу вернусь. Но лишь после того, как найду что-нибудь попить. После того, как напьюсь до отвала.

— Нет возражений. А перекусим мы в Хантсвилле.

* * *

— Флетч, здесь есть женщины и дети! Маленькие дети! Младенцы! В этом большом, грязном трейлере.

Флетч подошел к припаркованному в тени грузовику.

Кэрри нашла где-то большую пластмассовую ванну и затащила ее в кузов. Когда бычок выхлебывал всю воду, она наливала ее ведром через прутья решетки.

— Дети грязные, Флетч. Кругом валяются грязные ползунки. В трейлере воняет. Я думаю, они голодны. Женщинам, по-моему, не до них. Что будем делать?

— Мы едем в Хантсвилл, — ответил Флетч. — С Джеком. Или ты отгонишь грузовик домой? Я бы предпочел второй вариант.

— Я не могу оставить этих детей. Одна девочка засовывала в еще беззубый рот младенца кусок недожаренного гамбургера.

— Ты же все знаешь. В контексте теории Крайгеля женщины и дети…

— Мы должны привезти им питательные смеси. Молоко. Ползунки. Мыло. Если мы привезем мыло, смогут ли они постирать одежду?

— Не знаю.

— Я поеду с вами. И вернусь сюда.

* * *

— Это странно. — Кэрри, сидевшая на переднем сиденье, смотрела в заднее стекло. Они как раз въехали в лес. — Темно-зеленый четырехдверный «Сатурн» с номерными знаками штата Теннесси.

— А что тут странного? — Флетч оглянулся, но не увидел ничего, кроме деревьев. — Ты наконец нашла автомобиль с номерными знаками южного штата?

— На темно-зеленом «Сатурне» ездит Фрэнси.

— Какая еще Фрэнси?

— Жена Джо Роджера.

— Шерифа Джо Роджера? — спросил Флетч.

— Да.

— Должно быть, совпадение, — предположил Флетч.

— Должно быть, — не стала спорить Кэрри.

Глава 12

— Привет, Энди, как твоя голова?

— Больше похожа на голову, мистер Флетчер. Потихоньку отхожу от вчерашнего грохота.

— Это хорошо. Во-первых, расскажи мне, пожалуйста, о «сейсмической обстановке» в Калифорнии. Я еще не слышал никаких новостей.

— Кабельное телевидение — это одно, мистер Флетчер. Я знаю, почему вы не смотрите ГКН, но неужели у вас на ферме нет даже радиоприемника? Работающего от батареек, если к вам не протянуты провода? Или ваша ферма экранирована от радиоволн?

— У нас есть радиоприемники, Энди. Просто у меня нет времени все утро крутить педали динамо-машины, чтобы зарядить аккумуляторы. Да и потом, приемник у нас очень старый. Он может поймать лишь новости Второй мировой войны.

Флетч сидел за рулем своего автомобиля, припаркованного на выжженной солнцем стоянке торгового центра Хантсвилла, штат Алабама. Поездка в город прошла спокойно.

— Чем ты занимался в школе? — спросил Флетч, едва они выехали из леса. — Всем, чем положено детям из приличных семей? Спортом?

— Да, конечно.

— А где ты учился?

— В Блумингтоне, Чикаго, Бостоне.

— Бостоне? Почему в Бостоне?

— А почему нет?

Пренебрежение к младенцам, детям, женщинам, испытываемый ими голод, грязь в их трейлере воспринимались Кэрри как личное оскорбление. Она вибрировала от ярости. И даже не могла смотреть на Джека, не то что принимать участие в разговоре.

Чувствуя ее отношение, Джек тоже не стремился к доверительной беседе.

Едва автомобиль затормозил, он выскочил из кабины и скрылся в магазине, торгующем электроникой. Кэрри поспешила в супермаркет.

Флетч достал из-под сиденья телефонный аппарат спутниковой связи и набрал номер Энди Систа в штаб-квартире «Глоубел кейбл ньюс» в Виргинии.

— Подземные толчки в Калифорнии, — говорил Энди таким тоном, словно его попросили рассказать о некоем событии, имевшем место во Франции в XVI веке. — Значительные.

— Значительные в смысле нанесенного ущерба?

— Да. Итоги еще не подведены. Землетрясение затронуло обширные территории на южном побережье. Разрушены линии энергоснабжения, водопроводы, были пожары, рухнул маленький мост, многоэтажные здания устояли, хотя предстоит их тщательный осмотр на предмет возможности выдержать последующие толчки. Два человека погибли. Зафиксированы еще два толчка меньшей силы. Сейсмологи говорят, что особых поводов для волнений нет. Как трясло, так и будет трясти. Это успокаивает. Губернатор Калифорнии выступил со специальным заявлением, в котором отметил, что большая часть штата не пострадала. Подозреваю, заявление это написала для него торговая палата, на которую надавили боссы индустрии отдыха.

— Как говорится, сработала обратная связь: избиратели — губернатор.

— Так или иначе, землетрясение в Калифорнии отвлекло внимание прессы от побега из тюрьмы. В обычной ситуации такая история обязательно стала бы сенсацией. А тут о ней практически не упоминают.

— А почему она потянула бы на сенсацию?

— Из-за личности одного их беглецов. Кстати, я ошибся. Сбежало трое.

— Трое?

— Да. Крис Крайгель, наиболее интересный из всех, кто мог бы привлечь к себе внимание, если бы не землетрясение в Калифорнии. Пятьдесят три года, уроженец Южной Африки, сын богатых землевладельцев, имевших интерес в банковском бизнесе. Получил в Варшавском университете диплом доктора философии по антропологическому разделу культурологии. В Южной Африке активно проповедовал апартеид, возглавлял неонацистское движение. Предположительно был одним из вдохновителей разжигания племенной вражды. Одетый в нацистскую форму, участвовал в марше через Соуэто,[162] когда, как вы помните, белые убили семьдесят двух черных — мужчин, женщин и детей. Прежнее южно-африканское правительство[163] тогда сняло с себя всю ответственность, заявив, что ему ничего об этом не известно.

— Помню.

— Сразу после этого Крайгель провел несколько лет в Польше, не обременяя себя работой. Часто ездил в Германию, Францию, Англию. После крупного погрома в Мюнхене в годовщину Kristallnacht,[164] когда, как вы тоже помните, сорок восемь евреев, славян, гомосексуалистов были зарезаны или забиты до смерти на улицах города, а девять пакистанцев сожжены заживо в доме, где они жили, Крайгель прибыл в Соединенные Штаты, несомненно, скрываясь от правосудия. Немецкие власти хотели допросить его в связи с этими убийствами. Не успел он ступить на нашу землю, как его арестовали, обвинили и осудили за убийство в своем номере третьеразрядной проститутки. Он задушил ее то ли по ходу полового акта, то ли не в силах совершить оный. Проститутка, между прочим, была черная.

— Меня от твоего рассказа мутит.

— А как приятно звучит — Крис Крайгель. Не правда ли?

— Что-то в нем есть режущее.

— В тюрьме Крайгель взялся за старое. Он присвоил себе звание «преподобный» и начал проповедовать «этническое очищение», расизм и, полагаю, использование заднего прохода только по прямому назначению. В последние пять месяцев в федеральной тюрьме Томастон, штат Кентукки, произошли два расовых бунта.

— Я этого не знал.

— Тюремные власти стараются не придавать огласке подобные события. В одном из них погиб черный охранник. Его повесили вниз головой.

Сидя в машине на автостоянке в Алабаме, обдуваемый ветерком, врывающимся в открытую дверцу, Флетч представил себе пухленького, низкорослого мужчину с венчиком седых волос за ушами, темным родимым пятном на переносице, которого большую часть времени он видел мирно спящим, сидя, со сложенными на коленках руками, этакого доброго дедушку, грезящего о том, как бы ублажить внучат и их друзей.

Да, уж в его планах находилось место и детям.

— Хуан Морено, тридцати восьми лет, — продолжал Энди Сист, — гражданин Колумбии, предположительно, член Медельинского наркокартеля. Предположительно, Хуан Морено — вымышленные имя и фамилия. Его работа в основном заключалась в закупке самолетов и кораблей для контрабанды наркотиков, а также организация их приема. Его поймали в восточном Техасе с грузом кокаина, который он вез на машине «Скорой помощи». Водителя нашли в заднем салоне мертвым. Он умер от потери крови, вызванной раной от удара отверткой в шею. Виновным в убийстве Морено не признали, в отличие от целого букета других преступлений. Помимо кокаина, он вез с собой кейс, набитый чековыми книжками, купчими на недвижимость, другими денежными документами. На документах стояли разные фамилии, но везде расписывался Морено.

Флетч подумал и о Морено, с распухшей шеей, раздутым телом, лежащем на дне оврага, покусанном змеями, с широко раскрытыми, уставившимися в небо, ничего не видящими глазами.

— Морено нашли, да?

— Нет.

— Нет?

— Об этом не сообщалось. Последнее сообщение поступило к нам двадцать минут тому назад.

— Однако. — У Флетча засосало под ложечкой.

— Джон Лири. О нем и сказать-то нечего. Насильник. Тридцать два года. Практически не бывал на свободе. Сидит с восьми лет. Первый раз его сочли «неуправляемым ребенком».

— В восемь лет?

— Тут сказано, что мужчина он крупный, физически крепкий и очень опасен.

— То есть с ним не могли сладить даже в восьмилетнем возрасте?

— Ожидая решения суда Пенсильвании по делам несовершеннолетних, он разбил голову детскому психологу, который намеревался протестировать его. Действительно, «неуправляемый ребенок».

— Несносный поганец.

— У него потрясающий послужной список. Как только власти передавали его очередному опекуну, он на кого-нибудь нападал. Его отправляли в исправительное заведение, там все повторялось. У него просто страсть избивать людей.

— Асоциальная личность.

— Думаете, он псих? — переспросил Энди и продолжил перечисление прегрешений Лири. — Вооруженное нападение, вооруженное нападение, вооруженное нападение, погром, грабеж, грабеж, грабеж. Поджог. Нападение на сотрудника полиции. Последний раз его посадили за похищение тринадцатилетней девочки, которую он умыкнул в другой штат и держал под замком с аморальными целями. Многократное изнасилование, рабство. Что подразумевается под рабством?

— Он старался продать ее в баре.

— О, так вы что-то знаете?

— Естественно. Иначе с чего у меня возникло желание узнать еще больше?

— Мистер Флетчер, вы не натолкнулись на этих людей? Я имею в виду, вы знаете, где они находятся?

— Я могу сказать только одно.

— Что же?

— В матадоры Лири тоже не годится. Даже быка он атакует не с того конца. Но я по-прежнему в недоумении, Энди. Ты говоришь мне, что беглецов трое. А местный шериф сказал, что их было четверо.

— Нам известно только о троих.

— Нет ли еще одной фамилии в зачитанной тобой полицейской сводке?

— Я прочитал вам все, до последней точки. Сбежали трое: Крайгель, Морено, Лири. Это уже никакие не новости. О побеге сообщили больше двадцати четырех часов тому назад. Из федеральной тюрьмы в Томастоне сбежали три человека, мистер Флетчер.

— Вот это и непонятно. Почему шериф сказал, что их было четверо. Даже назвал фамилию.

— Вы лучше меня знаете, что в материалах, поступающих в средства массовой информации, часто много путаницы.

— Да, но…

— Могу лишь добавить, что в сводке, которую я вам зачитал, есть пробел.

— О чем ты?

— Чистое поле между фамилиями Морено и Лири. Похоже, оттуда вымарали какую-то фамилию, а чистое поле не убрали. А может, какая-то техническая ошибка.

— Может, и так, — согласился Флетч.

— Теперь относительно мисс Кристел Фаони.

Энди сообщил Флетчу ее возраст, домашний адрес в Блумингтоне, штат Индиана, назвал номера и адреса пяти принадлежащих ей радиостанций в том же штате, добавил, что она никогда не выходила замуж, зато у нее есть сын, Джон Фаони, закончивший Северо-Восточный университет, занимавшийся в Бостонском университете, в настоящее время путешествующий по Греции. Мисс Фаони не состояла и не состоит на учете в полиции, ее кредитоспособность ни у кого не вызывает сомнений. В данный момент она проходит курс лечения в санатории в Висконсине.

Солнце било в ветровое стекло машины. Флетч закрыл глаза. И не стал их открывать.

По Греции!

— Я позвонил ей домой, — продолжал Энди. — Наткнулся на приходящую домработницу. В ее конторе мне сообщили, что она уехала в санаторий на две недели. Связаться с ней никакой возможности нет. Ее секретарь сказала мне, что курс похудания, который проходит мисс Фаони, требует полнейшей концентрации внимания и включает в себя медитацию. Что это за медитация? — задал Энди риторический вопрос. — Не думать о голоде и еде теперь называется медитацией?

— М-м-м. — Флетч по-прежнему сидел с закрытыми глазами. — Представлять себя худышкой.

— Она, должно быть, женщина фигуристая, раз так заботится о своем весе.

— Фигурой Бог ее не обделил, — согласился Флетч.

— Секретарша не хотела давать мне адрес и название санатория, но мне удалось ее очаровать. Она знала, что через персонал санатория мне все равно не пробиться. Так оно и вышло. Связаться с мисс Фаони невозможно. Она концентрируется. Медитирует. И так далее.

— Как называется санаторий?

— «Блайт-Спирит».

— Не может быть.[165]

— Находится он в Форварде, небольшом городке в Висконсине.

— Где-то в Америке.

— В ста милях от Чикаго.

— Похоже, интересный материал, Энди.

— Какой материал?

— Интересный сюжет для ГКН. — Флетч открыл глаза. — Возможно, мне понадобится съемочная группа.

— Как скажете, мистер Флетчер. Вы — единственный из владельцев ГКН, телевизор которого не подключен к нашему кабельному каналу.

— Благодаря этому у меня свежий взгляд на происходящее.

— Честно говоря, с этим я согласен. Могу я еще чем-нибудь помочь?

— Нет. Спасибо, Энди.

— A su ordenes, senor.[166]

* * *

Флетч долго сидел, глядя на умолкнувший телефон.

Его легкие, из хлопчатобумажной ткани, рубашка и шорты намокли от пота. Он уже давно заметил, что строители автостоянок в этой части юга не оставляли на них ни одного дерева. А все потому, что каждое из них отнимало не меньше квадратного фута площади.

Вместо того, чтобы решать стоящие перед ним проблемы, Флетч думал о деревьях, купаясь в поту и ярких солнечных лучах.

Наконец он набрал номер рабочего телефона Олстона Чамберса.

Секретарша тут же соединила его с боссом.

— У вас все нормально? — осведомился Флетч.

— Все бы ничего, да первым же толчком сбросило на пол всю полку со штойбецким стеклом, — ответил Олстон. — Разбилось все. Даже кубок, врученный мне за победу в турнире по гольфу.

— А с чего калифорнийцу держать штойбецкое стекло на полке? — спросил Флетч.

— А где же его держать? Или ты думаешь, что ему самое место между двумя матрацами на подпружиненной платформе?

— Дельная мысль.

— Да еще лопнули трубы. Так что пришлось бриться механической бритвой.

— Мне тебя жаль. Наверное, до сих пор дерет кожу?

— Эти толчки надоедают, Флетч.

— Я тебя понимаю.

— Сидящие за рулем смотрят на крыши домов, и машины сталкиваются друг с другом. Улицы усыпаны битым стеклом.

— Блестящая идея!

— Какая?

— Надо вложить деньги в стекольный бизнес.

— Ты все еще в коптильне?

— Как там было хорошо! К сожалению, я на автостоянке, под палящим солнцем.

— У вас с Кэрри все в порядке?

— Да, конечно.

— А где твой вновь объявившийся сын?

— В Греции.

— Что?

— Не бери в голову. Мне жарко, я устал. Солнце слепит глаза. Одно с другим не сходится.

— Так было и когда ты звонил в прошлый раз.

— Что ты имеешь в виду?

— Теперь насчет Кристел Фаони. В данный момент связаться с ней невозможно. Она в санатории «Привидение Блэтеринга» или что-то в этом роде, в каком-то богом забытом городке в Висконсине. Могу продиктовать тебе точное название.

— Не надо. Я это уже знаю. Утром я не смог тебе дозвониться. Поверишь ли, автоответчик известил меня о подземных толчках в Калифорнии.

— Но вот с другими твоими вопросами возникли сложности. Из тюрьмы в Томастоне сбежало трое. Их фамилии — Крайгель, Морено и Лири. Никакого Фаони.

— Олстон, ты в этом уверен?

— Флетч, я лично говорил с генеральным прокурором штата Кентукки. Я говорил с директором тюрьмы в Томастоне. Я говорил с министерством юстиции в Вашингтоне, округ Колумбия. Фаони не сбегал.

— Я ничего не понимаю.

— Никакого Фаони и не было.

— Что?

— В федеральной тюрьме в Томастоне, штат Кентукки, не было заключенного с фамилией Фаони.

— Джон Флетчер…

— Ни Джона Флетчера Фаони, ни Александра Фаони, ни Бетти Бупа Фаони. Я проверил списки всех заключенных Соединенных Штатов. Ни в одной из тюрем страны нет Джона Флетчера Фаони.

«Меня используют, — сказал себе Флетч. — Я это знаю. Меня вовлекли в эту историю помимо моей воли… Но кто? По какой причине? Этот парень знает обо мне то, что известно лишь Кристел… как мы вывалились из душа… Крайгель отметил наше сходство… Кэрри сказала, что мы похожи…. Джон Флетчер Фаони не сидел в тюрьме… Он в Греции…»

Джек вышел из магазина с двумя доверху нагруженными тележками и покатил их к Флетчу.

Бетонные плиты автостоянки дышали жаром.

— Выдумка, — пробормотал Флетч. — Все выдумка.

— Флетч, что с тобой?

— Больше говорить не могу, Олстон. Должен спрятать телефон.

— Спрятать телефон?

Флетч разорвал связь. И спрятал телефон.

* * *

Не успел Джек уложить в багажник электронное оборудование, как появилась Кэрри — с ворохом пакетов, банок, коробок. Молоко, овсянка, детские смеси, ползунки, мыло, лосьоны, зубные щетки, полотенца…

Наконец, они уселись в машину.

— Как насчет ленча? — осведомился Флетч.

— Перекусим в машине, — постановила Кэрри. — Наскоро. Мне надо вернуться. — Она повернулась к Джеку. — Прежде чем меня тоже обвинят в издевательствах над детьми.

— В таком случае придется заехать в аптеку, — заявил Джек.

— Это еще зачем? — фыркнула Кэрри. — У тебя закончились злобогонные пилюли?

— Концентрированная соль, — ответил Джек. — Которой посыпают ветчину.

— Что тебе надо в аптеке? — спросил Флетч.

— Ушные затычки.

— Хорошая мысль, — пробурчала Кэрри. — Купи и на нашу долю.

Едва машина тронулась с места, Джек провел пальцем правой руки по левому предплечью.

— Я совсем не потею. Должно быть, из-за соли, что съел за завтраком. — Джек посмотрел на Флетча и Кэрри. Широко улыбнулся. — А вот вы мокрые насквозь.

Так оно, собственно, и было.

Глава 13

— Сукины дети. Мерзавцы. Не хочу я есть их еду.

Большую часть второй половины дня Флетч проспал на откинутом сиденье. Его разбудила открывшая дверцу Кэрри. Она уселась рядом.

Солнце уже скатилось к горизонту, но жара не спадала.

Кэрри протянула Флетчу пластиковую миску с фаршированным перцем, пластиковую ложку и банку минеральной воды. Ее трапеза состояла из того же перца и минеральной воды.

— И не надо. Давай не будем есть их еду, — предложил Флетч.

— Придется, — возразила Кэрри. — Я голодна как волк. И потом, я привезла сюда столько всего, что могу получить что-то взамен. — Чувствовалось, что Кэрри очень устала. Она попробовала фаршированный перец. — Брр! Вкус как у залитой кетчупом нарубленной жабы. Эти иностранцы даже не знают, как готовить фаршированный перец.

До того как заснуть, Флетч припарковал легковушку в тени, неподалеку от грузовичка, но подальше от центра лагеря. Капотом к трем обшарпанным трейлерам, около которых кучковались женщины и дети.

Он и Кэрри отнесли пакеты с едой и умывальными принадлежностями к трейлерам. Действительно, при близком знакомстве сразу выяснилось, что женщины и дети страдали от недоедания. Они едва двигались. Грязь покрывала как кожу, так и одежду. А многочисленные синяки и кровоподтеки ясно показывали, что по крайней мере в этой части лагеря правят железный кулак и кованый сапог.

Несколько мальчишек были одеты в камуфляжную форму и армейские ботинки. Один шестилеток щеголял в такой же униформе, что и командор Вольф, даже с теми же знаками отличия на погонах и в петлицах.

Девочки-подростки и женщины довольствовались простенькими платьицами, заношенными чуть ли не до дыр. Многие были босиком.

Флетч решил, что подремлет в машине, приглядывая за Кэрри, которая хотела провести в трейлерах генеральную уборку. И уж конечно, он проснулся бы, если б она закричала.

Флетч даже не притронулся к перцу.

— Знаешь, что случилось?

— Расскажи.

— Трое из этих недоносков подошли к трейлерам. Сначала просто стояли и смотрели на меня. Потягивая пиво из банок и виски из бутылок. Выпучив глаза. Вспучив штаны. Я такое уже видела.

— Почему ты не разбудила меня?

— Не было нужды. Они приблизились. Начали отпускать шуточки. Знаешь, какие.

— Насчет тебя?

— Естественно. Потом они рассыпались. Двое стали заходить по бокам, третий двинулся прямо на меня. Флетч, я уверена, они трахнули бы меня прямо там, на глазах у женщин и детей. Ты понимаешь? Чтобы указать мне мое место.

— Кэрри!

— Успокойся. Успокойся. Лучше догадайся, кто появился у трейлеров, расшиб головы двоим, а третьему дал такого пинка, что наверняка сломал ему копчик.

— Джек.

— Нет. Лири.

— Кто?

— Лири. Заорал: «Оставьте в покое мою женщину! Я видел от нее только добро! Она мой друг!» — Кэрри хихикнула.

Сложив ноги по-турецки, Лири сидел в тени рядом с машиной. Фаршированный перец из огромной миски он брал руками. Большая часть попадала в рот.

Выбитые зубы, распухшие губы напоминали о долгом пути, который ему пришлось проделать в компании с бычком. Под глазами налились синяки. Рану на плече никто не промыл. Навоз засох и на комбинезоне, и на волосах. Кожа на открытых местах пламенела, обожженная солнцем.

— Мы, конечно, обошлись с ним по-хорошему, — пробормотал Флетч. — Иначе и быть не могло.

— Полагаю, он так и думает. Во всяком случае, лучше, чем другие. Остальное время он держался в трех-четырех метрах от меня. Я чувствовала себя в полной безопасности. Прямо как на конгрессе «Дочерей Американской революции».[167]

— Рад слышать, что он ценит доброе отношение.

— Хочу сказать тебе кое-что еще.

— Разве попытки изнасилования недостаточно?

— Я глянула на номерные знаки темно-зеленого «Сатурна».

Флетч пожал плечами:

— Зачем?

— Флетч, номерные знаки нашего округа. Даже без фаршированного перца в животе у Флетча возникли неприятные ощущения.

— Кэрри, мы оба знаем шерифа Джо Роджерса. Я с ним охотился и удил рыбу. Он бывал на ферме чаще, чем Свидетели Иеговы. Никогда раньше в моем присутствии ни словом, ни делом он не показал себя расистом.

— Проявить себя таковым при тебе мог только полный идиот.

— Это совпадение, — не сдавался Флетч. — Не один же темно-зеленый «Сатурн» в нашем округе.

— Я уверена, что это машина Фрэнси, — стояла на своем Кэрри.

— А я искренне надеюсь, что ты ошибаешься.

— Мне бы тоже этого хотелось.

— А мне, думаешь, нет? Кэрри, почему бы тебе не сесть за руль грузовичка и не поехать домой?

— А что собираешься делать ты?

— Наблюдать. Слушать. Думать.

— Ты полагаешь, что ты на железнодорожном вокзале?

— Мы знаем, что этот молодой человек лжец.

— Знаем?

— Пока ты и Джек ходили по магазинам, я кое-кому позвонил.

— В этом я не сомневалась.

— Ни в федеральной тюрьме в Томастоне, ни в любой другой нет заключенного с фамилией Фаони. И не было в обозримом прошлом.

Кэрри отправила в рот последнюю ложку.

— У него на спине было написано Фаони. А также «Федеральная тюрьма Томастон».

— Я знаю. На одежде можно написать все, что угодно.

— Значит, этот парень не сидел в тюрьме?

— Этот парень сидел. Иначе он бы не пользовался доверием Крайгеля и Лири… Но, раз он сидел в тюрьме, фамилия его не Фаони.

— То есть этот парень не твой сын.

— А вот на этот вопрос я пока ответить не могу.

— Существует ли Джон Флетчер Фаони? Ты думаешь, что этот парень — близкий приятель Кристел, и он по-своему истолковал то, что она рассказывала ему?

— Джон Флетчер Фаони существует. Он учился в Блумингтоне, Чикаго, Бостоне.

— И что из этого?

— Секретарь его матери утверждает, что он проводит лето в Греции.

— В Греции, — повторила Кэрри. — Знаешь, это не Греция.

— Нет. Не Греция.

— И путь в Грецию не проходит через Алабаму.

— Нет. Поэтому мы знаем, что парень лжет. Если он солгал в одном, почему бы ему не лгать и во всем остальном? Нет смысла узнавать у лжеца правду. Вот я и хочу вывести его на чистую воду. Понаблюдаю, подожду, послушаю. Почему он лжет? Кто он? Каковы его цели?

— С Кристел ты не говорил?

— Нет. Связаться с ней невозможно. Она в каком-то санатории, где лечат от ожирения тех, для кого еда, что наркотик. Энди Смету не удалось связаться с ней.

— Для нас всех еда, что наркотик.

— Нам нет нужды есть постоянно. А некоторые без этого не могут.

— Да уж, люди так легко увлекаются чем-либо, а потом их уже не остановишь.

— Надо во всем разобраться. Этот молодой человек сказал, что стрелял в женщину-полицейского. Так ли это? Этот молодой человек сказал, что его посадили в тюрьму за покушение на убийство. Так ли это? Этот молодой человек сказал, что его зовут Джон Флетчер Фаони. Ни одно из вышеперечисленных утверждений не соответствует действительности.

— А может, это молодой человек свихнулся?

— Вполне возможно.

— Это же факт, что он якшается с этими расистами.

— Потому-то мы здесь. Кто он? Откуда? Что ему от меня надо?

— Он самозваный «лейтенант» самозваного лидера этой шайки человеконенавистников.

— Да уж, принимает в этой истории самое непосредственное участие.

— Подозреваю, едва ли кто из мужчин мечтает, чтобы его сын стал убийцей полицейских, сбежавшим преступником, расистом и организатором сборища человеконенавистников.

— Я о таком не мечтал.

— Если он такой мерзавец, пусть даже он и твой сын, почему мы должны оставаться здесь?

— Если я сейчас уеду, то скорее всего потеряю его след. Тогда мне никогда не узнать правды.

— Может, ты и не хочешь знать правду.

— Я всегда хочу знать правду.

— Поиски правды могут завести тебя в тюрьму, Флетч.

— Кэрри, я хочу, чтобы ты уехала домой.

— Нет, сэр.

— Почему нет?

— Потому что, уехав, я буду волноваться за тебя.

— Мне доводилось попадать и не в такие передряги.

— Если я останусь, ты позаботишься о том, чтобы мы вовремя выбрались отсюда.

— Вовремя для чего?

Кэрри смотрела на темные холмы, окружавшие лагерь.

— Мрачное местечко.

— Не уходи от вопроса.

Джек, держась в тени деревьев, направлялся к ним. В руке он нес наушники.

— Не надо кормить меня баснями. — Кэрри пристально вглядывалась в Джека. — У него твоя походка.

— Да. Он ставит одну ногу перед другой. Не ищете того, чего нет, мисс.

— Когда он идет, его плечи и бедра не двигаются. Только ноги.

— Конечно, — кивнул Флетч. — Весомое доказательство, но не столь точное, как анализ ДНК. Дверцы машины они держали открытыми.

— Наслаждаетесь жизнью? — спросил Джек.

— Если это жизнь, — отпарировал Флетч.

— Не нравится фаршированный перец? — Джек покосился на нетронутую миску Флетча.

— Можешь взять. — Флетч протянул ему миску. Джек положил наушники на колени Флетча.

— Чем фаршировал перец ваш повар? — спросила Кэрри. — Сушеными водорослями?

Джек попробовал предложенное ему угощение.

— Похоже на то.

Кэрри повернулась к Флетчу:

— Парень знает, чем отличается хорошо приготовленный фаршированный перец.

— Для кого эти наушники? — спросил Флетч.

— Для вас. — Джек уже ел перец. — Вас обоих. — Он достал из кармана две пары ушных затычек и отдал Флетчу. — Вставьте их в уши. Когда увидите, что я надеваю наушники, последуйте моему примеру. И не снимайте их, пока я не сниму свои. Затычки и наушники.

— Зачем?

— Крайгель собирается произнести речь.

— Давай сюда затычки. — потребовала Кэрри.

— Я кое-что сделал с системой громкой связи.

— Что-то я тебя не понимаю.

К ним направлялся командор Вольф.

— Вставьте затычки, — повторил Джек.

Вольф вытянулся в струнку у открытой дверцы со стороны Флетча. Джек подался назад, продолжая есть фаршированный перец.

— Я командор Вольф!

— А я Шолом Алейхем.[168] — Он указал на Кэрри: — Это Голда Меир[169] в молодости.

— Доктор Крайгель предупреждал меня о вашем своеобразном юморе, мистер Флетчер.

— Рад это слышать.

— Вы можете шутить, мистер Флетчер, но вы и ваша дама остаетесь теми, кто вы есть, и никак не можете стать другими.

— Повторите, пожалуйста.

— Вы все увидите сами. Те из вас, кто верит в единый для всех мир, братство людей разных национальностей, десегрегацию, быстро изменят свою точку зрения, едва только в лесу останется один олень. И вы сразу поймете, чьей стороны надо держаться.

Кэрри и Флетч переглянулись.

Афро-американский лидер, обсуждавший с Флетчем проблему гражданских прав на веранде фермы, в какой-то момент громко рассмеялся и воскликнул:

— Флетч! Уж вы-то не потчуйте меня этой сказочкой о едином для всех мире!

Сидящая в машине Кэрри наклонилась, чтобы Вольф смог увидеть ее лицо.

— А-а-аф! — пролаяла она.

— С незапамятных времен находятся люди, которые используют идею экономического соревнования с тем, чтобы разжигать ненависть и провоцировать насилие ради удовлетворения собственной жадности.

— А-а-аф! — согласилась Кэрри.

Флетч смотрел Вольфу в глаза.

— И это не шутка.

— А-а-аф! А-ф-аф! — Кэрри откинулась на сиденье. — Флетч, я не ослышалась? Он действительно назвал меня сукой?

— До сей поры он ничего о тебе не говорил. Даже не смотрел на тебя.

— Предупреди его, что я могу укусить его за ногу.

Вольф протянул Джеку пачку с шестью презервативами.

Вторую передал Флетчу.

— Это еще зачем? — полюбопытствовал Флетч.

— Пожалуйста, после использования отнесите их в штаб. Клерк зарегистрирует их.

— Наша сперма будет положена на хранение, — пояснил Джек. — А потом использована.

— Не понял.

— Для искусственного осеменения. Чтобы улучшать нашу расу.

— Мистер Флетчер. — Командор Вольф все еще стоял навытяжку. — Вы должны признать, что дети рождаются не у тех людей.

— Если вы говорите о своих родителях, то тут я с вами согласен.

Щеки Вольфа побагровели.

— Делайте то, что вам говорят! Это приказ! Он по-военному развернулся и зашагал прочь. Вскинув подбородок, широко развернув плечи. Джек не сводил глаз с Флетча.

— Держи, — Флетч передал презервативы Кэрри. — Отдай их своему приятелю Лири. Этим ты избавишь мир от многих хлопот.

Держа в одной руке пустую миску из-под фаршированного перца, другой Джек подкинул в воздух пачку презервативов, затем поймал ее.

— С чего мне-то возражать? — задал он риторический вопрос. — Я сам — продукт селективного улучшения породы, верно?

Глава 14

Посреди вырубки собралось от пятидесяти до шестидесяти мужчин.

По их лицам и позам чувствовалось, что многие из этих счастливых отдыхающих приложились кто к спиртному, а кто и к наркотикам.

Они готовились зажечь костер.

Огромная куча бревен, сучьев, веток высилась в дальнем конце вырубки. «Значит, сегодня у них праздник», — предположил Флетч.

Среди мужчин выделялся лысый толстяк в грязном белом фартуке.

— Должно быть, повар, — заметила Кэрри. — Надо бы спросить у него, где он набрал столько водорослей.

Несколько женщин стояли на почтительном расстоянии от мужчин. С младенцами и девочками. Мальчики находились с мужчинами.

Микрофон и два динамика разместили на верхней из трех ступеней, ведущих на крыльцо бревенчатого дома.

Флетч и Кэрри расположились сбоку, так, чтобы видеть и толпу, и крыльцо.

Джек между крыльцом и толпой устанавливал на треноге видеокамеру.

— Это же надо. — Флетч повернулся к Кэрри: — Они намереваются заснять все на пленку.

— Тщеславие, кругом одно тщеславие, — прокомментировала Кэрри.

— Не только, — возразил Флетч. — Как и все их предшественники, они хотят оставить документы для истории.

— Чтобы потом все отрицать, так?

Из дома на крыльцо вышел командор Вольф. За ним — командор преподобный доктор Крис Крайгель. Все в тех же сшитых не на него брюках и рубашке, которые Кэрри нашла в одной из кладовок. Последним на крыльце появился юноша в форме. В руках он держал все ту же доску с зажимом для бумаг.

Мужчины, стоящие перед бревенчатым домом, трижды приветственно подняли правые руки. Трижды прокричали: «Хайль!»

Вольф посмотрел на красное полотнище, реющее на флагштоке за спинами мужчин, вскинул правую руку и сказал: «Хайль!» Один раз, негромко.

Флетч заметил, что в этот самый момент, когда внимание всех сосредоточилось на Вольфе, Джек снял видеокамеру с треноги. Присев на корточки, он снимал мужчин, двигая камерой взад-вперед.

Стараясь запечатлеть на пленке все лица.

Тем временем заговорил Вольф. Начал с приветствия. Отметил, что видит перед собой настоящих мужчин, настоящих мужчин Америки. Пошутил насчет того, как бы расстроились их еврейские работодатели, узнай они, где проводят ночь эти мужчины. Их еврейские работодатели, не знающие, то ли отдать принадлежащие им по праву рабочие места готовым лизать любую белую задницу ниггерам, то ли продать их желтым раскосым азиатам с компьютерами вместо мозгов.

Флетч искоса глянул на Кэрри.

У той от изумления аж рот открылся. Лицо побледнело, несмотря на загар. Даже веснушки поблекли, совсем как звезды после восхода луны. Ее глаза округлились, сверкнули синевой.

Она повернулась к нему:

— Флетч…

Кожа вокруг глаз начала съеживаться.

— Ничего не говори, — предупредил Флетч. — Не плачь.

Ее ногти впились в предплечье Флетча.

— Я не могу этого терпеть.

— Я знаю.

— Почему они пришли за этим сюда, эти ужасные люди? Номерные знаки на их автомобилях… они же не местные.

— Они нынче везде. На севере, юге, западе, востоке — последние подсчеты показали, что в Америке триста сорок шесть организаций фашистского толка — на двадцать семь процентов больше, чем годом раньше, — в Англии, Германии, Франции, Польше, на Балканах, в России. На Ближнем Востоке. В Африке. Они проповедуют этнические чистки. Сепаратизм. — Флетч уже догадался, что Крайгель прибыл в Соединенные Штаты с тем, чтобы объединить местные фашиствующие организации и связать их с аналогичными движениями в других странах.

Арест, суд, приговор за столь мелкое правонарушение, должно быть, разъярили его.

— Дети. — Глаза Кэрри наполнились слезами. — Младенцы.

— Я знаю.

Кэрри слушала еще с минуту.

А затем, нисколько не скрывая своих намерений, вставила в уши затычки.

Подбадриваемый аплодисментами, свистками, криками «Права белых!», Вольф говорил, говорил, говорил… Американцы африканского происхождения сравнивались с грязью, евреи объявлялись отродьями Сатаны. Президентская администрация именовалась не иначе как Е-О-С-О, Еще Одна Сионистская Организация.

Не слыша того, что говорил Вольф, Кэрри чуть расслабилась. Сложила руки на груди. Смотрела она себе под ноги.

Лицо ее по-прежнему оставалось бледным.

Вольф, несомненно, внимательно и не один раз смотрел документальные фильмы, запечатлевшие выступления Муссолини. Движения губ, энергичные кивки головы, подтверждающие истинность произносимых им слов, отвечающие на восторженную реакцию слушателей, — все это он взял у итальянского дуче.

И Флетчу вспомнилось ощущение безмерной грусти, охватившее его в Восточной Африке, когда он и его тогдашняя жена Барбара вместе с Джумой подошли к Шимони, «дыре-в-земле», гигантской пещере на берегу Индийского океана…

* * *

«…Флетч и Барбара не знали, куда их привели. Плотно утоптанная земля уводила во тьму. Пещера источала что-то непонятное, не звук и не запах.

— Вы хотите спуститься в нее? — спросил Джума.

— Почему нет? — откликнулась Барбара.

— Там можно поскользнуться. — Джума посмотрел на рюкзак на спине Флетча.

Флетч снял рюкзак, опустил на землю.

— Там летучие мыши. — Джума посмотрел на волосы Барбары.

— Это пещера, — пожал плечами Флетч.

— Пещера большая? — спросила Барбара.

— Она тянется на двенадцать миль.

— Я что-то такое чувствую? — спросил Флетч.

Джума кивнул.

И первым двинулся вниз.

Они стояли в огромном подземном зале. Свет туда проникал лишь от входа. Барбара с уважением оглядела сталактиты, затем хихикнула. Эхо разнесло ее голос по пещере.

Флетч обратил внимание, что каменный пол, каждый квадратный сантиметр, и стены, до высоты полутора метров, отполированы чуть ли не до блеска.

— Для чего использовалась эта пещера? — спросил он.

Над ними пролетела летучая мышь.

— Под склад, — ответил Джума. — Здесь держали людей. Человеческий склад. Людей, проданных в рабство, держали здесь до погрузки на корабли, которые увозили их за моря.

Где-то капала вода — единственный звук, нарушавший мертвую тишину.

Когда Барбара повернулась к ним, по ее щекам текли слезы.

— Как же им было страшно, — прошептала она.

— И так сотни лет, — добавил Джума.

— Какой ужас! — выдохнула Барбара.

— Запах, пот, испражнения сотен, вернее, тысяч тел. Крик стоял над этой пещерой днем и ночью, год за годом.

В пещеру вел широкий проход, но не столь широкий, чтобы несколько человек с мечами и ружьями, кнутами и дубинками не могли перегородить его. Дальняя часть зала терялась в кромешной темноте. И темнота эта тянулась вглубь на двенадцать миль. Не было из-под земли другого выхода, и никто — ни отчаянный смельчак, ни мудрец — ни при каких обстоятельствах не мог вернуться к свету, воздуху, еде, свободной жизни, любимой женщине. Выйти из пещеры можно было лишь покорным рабом.

— Как вы думаете, ваши предки покупали рабов? — спросил Джума.

— Нет, — ответил Флетч.

— Я уверена, что нет, — ответила Барбара.

Джума провел ногой по гладкому полу.

— Видите, как все получается.

— О чем ты? — спросил Флетч.

— Я-то уверен, что мои предки продавали рабов. Что хуже, продавать людей или покупать их?..»[170]

* * *

…Вновь Флетч стоял рядом с женщиной, потрясенной увиденным, опечаленной, с блестящими от слез щеками. Он тоже грустил, и тогда, и теперь, однако сейчас еще и кипел яростью, ибо до сих пор находились люди, использующие невежество толпы ради своих низменных целей, ради власти, ради…

Под крики «Права белых! Права белых!» Вольф закончил речь и отступил назад, со сложенными на груди руками.

К микрофону шагнул Крайгель.

Голос у него был более пронзительный, чем у Вольфа.

— С этой секунды я нарекаю это место «Лагерь Орания».

Ему ответил рев одобрения.

Флетч сомневался, что многие, да и вообще кто-то из слушателей знал, что означает Орания. В Южной Африке в Орании находилась штаб-квартира Движения сопротивления африканеров.[171]

Без сомнения, Крайгель хотел подчеркнуть, сколь высоко он ценит этот лагерь.

— Эй! — Флетч подтолкнул Кэрри. А когда она повернулась к нему, указал на Джека.

Джек вновь установил видеокамеру на треногу. А сам возился со звуковым пультом на скамейке у крыльца. Он уже надел наушники. И вертел какие-то диски.

Флетч вставил в уши затычки, последовав примеру Кэрри. Затем надел наушники. Свободные болтающиеся концы проводов он засунул за воротник.

Надела наушники и Кэрри.

Губы Крайгеля шевелилась, он энергично кивал, махал руками, но Флетч не слышал ни слова. Руки же слушателей то и дело взлетали вверх, они широко разевали рты, словно утки в пруду, ждущие, пока им бросят хлеба. Флетч ничего не слышал.

И тут Кэрри толкнула его в бок. Он проследил за ее взглядом.

Трех маленьких девочек, стоявших с женщинами, начало рвать.

На глазах у Флетча внезапно вырвало одну из женщин, к полному ее удивлению.

Двое мальчишек уже блевали, опустившись на колени.

Несколько мужчин вдруг схватились за животы. Повернулись. Попытались выбраться из толпы.

Их вырвало.

На крыльце молодой человек в форме повернулся на каблуках и скрылся в бревенчатом доме.

У Крайгеля посерело лицо. Губы его еще двигались, не как у оратора, а как у рыбы, вытащенной на берег.

Рука Вольфа застыла на полпути ко рту. Он изумленно посмотрел вниз. Подошел к поручню, ограждающему крыльцо.

Мощный поток блевотины вырвался у него изо рта.

Несколько мужчин, стоявших внизу, у самого крыльца, отпрыгнули назад. И все-таки не убереглись.

Многие из мужчин рухнули на колени, перед ними образовались лужи блевотины.

Другие блевали стоя, на головы, плечи, спины коленопреклоненных.

Крайгель угодил струей блевотины в микрофон.

Кэрри медленно повернулась к Флетчу. Ее глаза раскрылись еще шире.

Она улыбалась.

В нескольких шагах от них блевал Лири.

Кто-то блевал согнувшись, упершись руками в колени, кто-то катался по земле, прижав руки к животу. Некоторые стояли, застыв в полном изумлении, словно стальные столбы в поверженном ураганом лесу.

Джек повернул на пульте переключатель. Лампочки, перемигивающиеся на панели, погасли.

Джек снял наушники.

Притворившись, что по очереди чешет уши, вытащил затычки. Флетч и Кэрри сделали то же самое.

Кэрри схватила Флетча за руку.

Ее глаза горели огнем.

— Что такое? — спросил Флетч.

Она мотнула головой в сторону поверженных слушателей Крайгеля.

Позади, уставившись на них с отпавшей челюстью, стоял их друг — шериф Джо Роджерс.

Глава 15

— Нет, нет, нет! — Флетч отказывался верить своим глазам.

Он и Кэрри огибали поляну, на которой стояли, лежали, блевали слушатели Крайгеля, подбираясь к Джеку, который по-прежнему возился с электроникой.

Поначалу Флетч направился было к шерифу Джо Роджерсу.

Но тот ретировался за трейлеры, в лес.

— Говорю тебе, Кэрри, шериф здесь по делу. Записывает имена, номерные знаки. Ты знаешь, обычная полицейская работа. Иначе и быть не может.

— Почему же он убежал от тебя?

— Потому что я повел себя глупо. Он не хотел, чтобы я раскрыл его.

— Как бы не так! Я поверю в это, когда зубатка замяукает и залезет на дерево.[172]

— Он здесь по долгу службы.

— Служит он в другом округе, мистер Флетчер, — процедила Кэрри. — В другом округе другого штата.

— Это Крайгель! — обратился к ним с крыльца Джек. — Вот уж кто может развести вонь, не правда ли?

— Кое-кто может, это точно, — ответил Флетч.

Вместе с Кэрри он поднялся на крыльцо.

— Как тебе это удалось? — спросила Кэрри. Похоже, ее мнение о Джеке начало меняться в лучшую сторону.

Каким-то образом, с помощью электроники, он заставил проблеваться едва ли не весь лагерь Орания.

— Удалось что? — Джек скручивал провода, тянущиеся от микрофона к динамикам, от пульта к микрофону.

— Вызвать столь живую реакцию слушателей, — пояснил Флетч.

— Я кое-чему научился. — Джек широко улыбнулся. — Как лишить людей возможности сопротивляться. Сто один способ.

— К примеру, загнать их в ревущий поток, — кивнул Флетч.

— С потоком было все в порядке, верно?

— Ты абсолютно прав.

Тем временем окончательно стемнело.

Флетч огляделся. Шериф был в сапогах, джинсах, рубашке.

Несколько автомобилей выехали из лагеря.

Над алюминиевыми крышами навесов горели лампы. Мужчины на поляне перед бревенчатым домом постепенно приходили в себя, обменивались сердитыми репликами.

— Ты слышал о Джеке Роджерсе? — спросил Флетч Джека.

— Да. Вы говорили о нем в машине. Ваш друг. Шериф. Правильно?

— Правильно.

— Я попытался кое-что выяснить насчет него.

— Выяснил?

— Он у нас по части принуждения. Кэрри повернулась к Флетчу, глаза ее широко раскрылись.

— К чему же он принуждает? — спросил Флетч. — И кого?

— Внутренняя служба безопасности, — пояснил Джек.

— И чем он занимается?

— Если некоторые из наших ведут себя не так, как положено, он с ними разбирается.

— Призывает к порядку?

— В определенном смысле. Это тайная организация. Должна быть таковой. Как вы говорили: «Глупцы не могут хранить секреты».

— Он их убивает? — Флетч почувствовал, что его сердце бьется чаще обычного. — Пристреливает их? Мы говорим о шерифе Джо Роджерсе?

— Да. Полагаю, иной раз и пристреливает. Но обычно душит. С помощью струны. В назидание остальным, знаете ли.

— О боже, — ахнула Кэрри. — Фрэнси!

— Поддерживает дух верности в войсках, — добавил Джек.

Флетч повернулся. Оперся о поручень.

— Флетч… — позвала Кэрри.

Двое мужчин, один в фартуке, второй — без, поднесли пылающие факелы к собранной на краю вырубки куче дров.

Мужчины, стоявшие плотной стеной перед крыльцом бревенчатого дома, разбились на кучки. Их камуфляжные брюки, кители, рубашки, башмаки покрывала блевотина.

Они о чем-то переговаривались, бутылки переходили из рук в руки. Сквозь вонь, идущую от туалетов и луж блевотины, легкий ветерок доносил до Флетча запах марихуаны. От группы к группе то и дело переходили один-два человека.

Флетч догадался, что они обсуждают свое внезапное недомогание. Они приходили в себя чуть ли не час.

По тихим голосам, подозрительным взглядам он догадался и о том, что они ищут «стрелочника», дабы возложить на него вину за происшедшее.

Если бы не привычка этих людей винить во всех своих злоключениях других, отметил Флетч, они бы сюда не приехали.

Так или иначе, алкоголь попадал в пустой желудок, всасывался в ослабленный организм.

Один из мужчин, лет сорока с небольшим, отделился от близко стоявшей группы и направился к крыльцу. Заговорил, глядя снизу вверх на Флетча:

— Ты ел фаршированный перец?

— Нет.

— Совсем не ел?

— Совсем.

— И ты не блевал. Я не видел тебя блюющим.

— Правильно. Я не ел. Меня не тошнило. Я не блевал.

Мужчина повернулся к группе, которую он только что покинул:

— Видите? Он не ел фаршированного перца. Он не блевал.

Из группы раздалось сердитое ворчание.

Мужчина зашагал к своим.

Флетч обернулся.

На крыльце стояли только Джек и Кэрри.

Кэрри, расправив плечи, взявшись руками за поручень, смотрела на вырубку.

Джек подсоединял идущие от динамиков провода к проигрывателю.

— Это еще зачем? — спросил Флетч.

— Мы собираемся потанцевать, — ответил Джек. — Вы любите танцевать?

— Буги-вуги.

— А вы умеете танцевать буги-вуги? — спросил Джек Кэрри. — Я бы хотел пригласить вас на вальс.

— Только не сегодня. — Кэрри бросила взгляд на покрытую лужами блевотины землю. — На такой площадке не растанцуешься.

— А, ерунда, — отмахнулся Джек. — Все равно придется спускаться с крыльца.

— Если я и спущусь, то не для того, чтобы танцевать, — отрезала Кэрри. — Флетч? Не пора ли нам ехать? Прямо сейчас?

— Ну, не знаю.

Из темноты до них донесся мужской голос.

— А кто этот Крайгель? Мне кажется, он иностранец.

— Англичанин, — ответили ему. — Представитель английского отделения нашей организации.

— Немец, — возразил кто-то еще. — Крайгель.

— Южноафриканец, — внес свою лепту четвертый мужчина.

— А по-моему, он просто голубой, — заметил тот, кто говорил первым.

Мужчины потянулись к костру.

— Флетч, давай откланяемся. И уберемся отсюда к чертовой матери.

— Как можно! — воскликнул Флетч, но в голосе его не слышалось веселья. — Танцы ведь только начинаются.

— Я думаю, на это стоит посмотреть, — вставил Джек. — Я про танцы.

Лири по-прежнему держался в нескольких метрах от Кэрри. Он уже пришел в себя.

— Незачем мне на них смотреть, — упорствовала Кэрри. — Я уже навидалась всякого.

— Побудь, пожалуйста, с Джеком, — попросил ее Флетч. — Мне надо отойти на минутку.

— Неужели тебе так приспичило, что ты не можешь потерпеть?

Джек поставил диск на проигрыватель, повернул верньер звука.

— Громкости достаточно?

— Я тебя не слышу, — ответил Флетч. — Музыка все заглушает.

Из динамиков гремел военный марш.

И тут же, словно марионетки на ниточках, несколько мужчин у костра замаршировали, махая руками с зажатыми в них бутылками. Угрюмость, написанная на их лицах, сменилась блаженством.

* * *

Флетч проскользнул между трейлеров и нырнул в лес. Он ничего не слышал, кроме шуршания опавших листьев под ногами да грома военного марша, доносившегося с вырубки.

И тут что-то стукнуло его по голове, повыше уха, из глаз посыпались искры.

Сбитый на землю, он откатился в сторону.

Шериф Джо Роджерс стоял над ним, сжимая в руке толстую палку.

— Дерьмо! — прорычал он, глядя на Флетча. — Зачем ты меня искал?

— А почему нет?

— Тебе не положено искать меня.

— Нельзя же убить меня только за то, что я искал вас, Джо.

— Еще как можно.

Шериф взмахнул дубинкой, целя в голову Флетча.

Но Флетч ловко схватил палку и потянул на себя. Шериф начал падать. Флетч ногой ударил его в низ живота.

И вновь откатился в сторону, чтобы шериф рухнул на землю, а не на него.

Флетч вскочил.

Шериф на мгновение застыл, лежа лицом вниз, широко расставив ноги.

— Ты намеревался убить меня, Джо? — Флетч дал шерифу пинка. — Ты намеревался убить и Кэрри. — Второй пинок по заднице, покрепче первого. — Поднимайся, негодяй. Я хочу видеть твою мерзкую физиономию.

Для мужчины таких габаритов шериф встал на удивление легко. Они оказались совсем рядом.

— Сукин сын! — Флетч кипел от гнева. — Обеспечиваешь, значит, безопасность Клана.

— Не просто обеспечиваю, а возглавляю службу внутренней безопасности, — поправил его шериф. Флетч пренебрежительно хмыкнул.

— Естественно! Как же без громких титулов! Шеф службы внутренней безопасности! В банде психопатов, так и не вышедших из детства.

— Ты здесь только по одной причине, Флетч. Чтобы уничтожить нас. Так или иначе.

— А ты лишь выполняешь свою работу. Верно, шериф?

— Ты совершенно прав.

— Прошлой ночью ты и твои помощники, в дождь, вроде бы искали командора Крайгеля. Это вы дали ему пройти. А что за спектакль ты устроил мне этим утром? Кэрри везла эту образину в кузове грузовика. Я еще подумал: что это ты так легко на все соглашаешься? Ты же притворялся пьяным, верно?

Шериф шагнул к Флетчу. Его кулаки размером могли соперничать с шарами для боулинга.

— Я-то думал, что хорошо знаю тебя, Джо.

— Ты скажешь мне, как ты собирался нас уничтожить, Флетч. Ты скажешь, что ты тут делаешь. Скажешь добровольно, иначе я выбью из тебя все, что мне нужно.

— Попробуйте. Вам уже известно, что у меня крепкая голова.

— Говори, черт побери, пока я не отвернул твою паршивую голову!

На вырубке гремели военные марши.

— Я привез сюда Крайгеля.

— Это точно.

— Вы потеряли его около моей фермы, не так ли?

— Ты привез его не просто так. Ты — не наш.

— С чего такая уверенность, Джо?

— Я абсолютно в этом уверен. Я знаю тебя, Флетч. Я знаю о тебе все, Ирвин Морис Флетчер.

— Такое возможно.

— Ты здесь только по одной причине. Чтобы растоптать нашу организацию. Я занимаю в ней важный пост. Я защищаю этих людей. А ты лжешь. И остановить тебя можно только одним способом — незамедлительно с тобой разделаться.

— Да уж, такие говнюки, как ты, знают только один выход из любого положения — убийство. Так, Джо?

Шериф улыбнулся:

— И здесь ты прав.

— Ты бы мог и не улыбаться.

Шериф двинулся на него, попытался схватить, чтобы повалить на землю и, задрав подбородок, сломать шею.

Но Флетч отреагировал быстрее, чем ожидал Джо. Он ускользнул от рук шерифа, успев ударить его ребром ладони по переносице.

Флетч уже думал, что Джо его не достать, когда что-то огромное обрушилось ему на голову.

У него подогнулись ноги.

Лежа на земле, он увидел перед собой толстую палку, которой ранее ударил его шериф.

Он схватил ее.

И уже успел подняться на колени, когда шериф вновь бросился на него.

Флетч, держа палку обеими руками, вогнал ее свободный конец в живот шерифа.

Затем он вскочил на ноги, пока шериф еще только падал на землю.

И с силой ударил его палкой по затылку.

Шериф затих, не шевелясь.

Флетч прощупал пульс за ухом у Джо Роджерса. Сердце работало. Шериф лишь потерял сознание, но не умер.

Пошатываясь, Флетч направился к бревенчатому дому. Болела голова. Ему казалось, что кровь в мозгу свернулась, не желая течь по венам. Болела шея. Он почти ничего не видел.

Он упал на колени, его вырвало.

— Лагерь Орания, — пробормотал Флетч. — Место, куда весь мир приходит поблевать.

Второй раз он упал у трейлера. Ноги отказывались ему служить. Неимоверным усилием воли он сумел не лишиться чувств. Ему становилось все хуже.

«Я должен ясно мыслить, — говорил себе Флетч, — я должен увезти отсюда Кэрри».

Он привалился спиной к бетонному блоку, подставленному под угол кузова.

Кровь уже свернулась во всем его теле. Ноги не желали двигаться.

Ему нужно время, несколько минут, чтобы вернуть способность мыслить, восстановить зрение.

Теряя сознание, вновь приходя в себя, в какой-то момент он вспомнил, что забыл взять у шерифа маленький пистолет, который тот всегда носил засунутым в сапог.

Он также вспомнил, что оставил шерифу и струну, которой тот душил неугодных.

Глава 16

— Флетч, что с тобой?

В ушах у него гудело, перед глазами все плыло, он не видел и не слышал, как подошла Кэрри.

— Превратился в кокосовый орех.

— Что случилось?

— Меня ударили по голове.

— Чем?

— Шаром для боулинга.

— Ты несешь чушь. И глаза у тебя стеклянные.

— Я столкнулся в лесу с Роджерсом. Захотелось узнать, сказал ли Джек правду. Джо был мне другом.

— Похоже, Джек тебя не обманул.

— Это точно.

— Бедная Фрэнси Я уверена, что она не имеет об этом ни малейшего понятия. — Кэрри вгляделась в темный лес. — Где сейчас Джо?

— Отдыхает. — Флетч показал кулаком, в каком направлении следует искать шерифа. — Я вышиб из него дух.

— Ты избил шерифа? — нервно спросила Кэрри.

— Он даже потерял сознание. И едва ли скоро придет в себя. — Флетч осторожно пощупал шишки на голове. — Я и представить себе не могу, что мы скажем в свое оправдание, когда уедем отсюда.

— Мы можем сейчас уехать?

— Нет. — Флетч потер голову там, где она не болела, чтобы усилить кровообращение. — Я не могу вести машину. Я плохо вижу. Не могу даже ходить. Сядь. Дай мне несколько минут А потом мы уедем.

— Бедный Флетч, — Кэрри вновь глянула на лес, села, взяла Флетча за руку. — Могу я что-нибудь для тебя сделать?

— Да, — ответил Флетч. — Не пой мне маршевых песен.

— Я и не собиралась.

Флетч попытался разглядеть, что происходит на вырубке.

Мужчины кружили вокруг костра, кто по часовой стрелке, кто — против Они напомнили Флетчу испанскую молодежь, юношей и девушек, которые точно так же ходили по городской площади, paseo, не поднимая глаз, искоса поглядывая друг на друга в надежде, что на них обратит внимание особа противоположного пола.

Мужчины шагали все быстрее. Некоторые делали вид, что держат в руке маршальский жезл, другие показывали, что несут на плече ружье. Они начали шлепать по затылкам, по плечам тех, мимо кого проходили. Чувствовалось, что в шлепки вкладывается вся сила.

Флетча передергивало при каждом ударе по голове, который он видел.

«Танец» становился все более неистовым.

Мужчины, похоже, наслаждались собой, своим насилием.

Большинство скинули рубашки. Их потные тела блестели в лунном свете, в свете костра.

Поначалу удары по голове, по плечам наносились открытой ладонью. Потом, раздевшись до пояса, мужчины начали сталкиваться друг с другом, смеялись, затем всем телом ударяли в кого-то еще. Некоторые падали. Казалось, они затеяли веселую, примитивную, глупую игру. Они сшибались головами. Кое у кого на лицах появилась кровь. Они подбегали сзади и с силой пинали друг друга. Один мужчина, чем-то разобиженный, разбил бутылку о голову юноши. Тот, естественно, рухнул на землю. Некоторые мужчины разбились на пары и начали бороться свободным стилем, не соблюдая правил. Соперники схватывались с тем, чтобы выяснить, за кем сила.

А динамики по-прежнему изрыгали марш.

— Что они нашли в этом забавного? — спросила Кэрри, также наблюдавшая за «танцами». — Или они хотят доказать, что главное для мужчины — крепкий кулак?

— Обычная субботняя ночь в летнем лагере, — ответил Флетч.

Лири попал в свою стихию. С безумным смехом он метался по вырубке, сталкивался с людьми, валил их на землю, бил кулаком в лицо.

— Не понимаю, как ему удается просто держаться на ногах, — вздохнул Флетч.

Не успели эти слова сорваться с его губ, как кто-то подскочил к Лири сзади и хватил доской по голове.

Флетч обеими руками схватился за свою голову.

Лири рухнул, как подрубленный дуб.

— Ему и не удается, — ответила Кэрри на предыдущую фразу Флетча.

Некоторые из молодых начали демонстрировать приемы, которые, судя по всему, они видели в фильмах. Не карате, не кикбоксинг, а какие-то неуклюжие удары ногой, направленные то ли в шею, то ли в голову, после которых они сами падали на землю.

Наблюдая за ними, мучаясь от подкатывающей тошноты, едва не теряя сознания, Флетч вспомнил слова Тонинью:

«Орланду, покажем Флетчу, как танцуют капоэйрус, или, по-ихнему, кикеры. Ты и Титу. Постарайтесь как следует. Убейте друг друга».[173]

* * *

Воспоминания приходили и уходили. В этих воспоминаниях Флетч и Тонинью сидели у плавательного бассейна рядом с публичным домом, расположенным в горах над Рио-де-Жанейро.

* * *

— Проснись, — сказал Орланду.

Весьма скоро Орланду и Титу уловили единый ритм, подстроились друг под друга. В такт невидимым барабанам они принялись наносить удары ногами, направленные в голову, плечи, живот, пах, колени противника. Но до контакта дело не доходило, ибо каждый раз нога как бы замирала на расстоянии человеческого волоса от цели. Они ныряли, уходили в сторону, поворачивались, кружились, их ноги выпрямлялись и сгибались, мышцы напрягались и расслаблялись, грудь и спина поблескивали на солнце, волосы растрепались, не успевая за движениями голов. В этом быстром элегантном танце они без труда могли бы убить друг друга.

Ева вышла из двери черного хода, чтобы посмотреть на них. Ее глаза сияли. В окнах верхнего этажа показались головы других женщин.

— Видишь ли, — по ходу объяснял Тонинью, — этот танец создали молодые рабы, чтобы защититься от своих хозяев. Они отрабатывали его элементы по ночам, под бой барабанов, и, если кто-то из господ приходил за женщиной, все выглядело так, будто они просто танцуют. Благодаря… как это будет по-английски… смешению рас кикданс уже не используется по прямому назначению.

Удар — и Титу начал валиться на бок. Орланду подъемом ноги угодил ему в голову. Он мог нанести и более сильный удар. Титу устоял на ногах.

— Я же сказал тебе, проснись. — В голосе Орланду слышались извиняющиеся нотки.

Придя в себя, Титу бросился на Орланду, как разъяренный бык. Они столкнулись, Орланду повалился на спину. Титу уселся на него верхом. Смеясь, потея, ругаясь, они покатились по траве. В какой-то момент их руки, ноги, тела так переплелись, что они словно превратились в единое существо.

Ева величественной походкой направилась к ним.

Наконец Орланду уселся на Титу, колотя того по животу. Титу так смеялся, что мышцы живота закаменели, и удары не причиняли ни малейшего вреда.

Ева остановилась позади Орланду, положила пальцы ему на лоб и потянула его назад и вниз.

Сидя на Титу, Орланду клонился назад до тех пор, пока его спина не улеглась на ноги Титу. Орланду взглянул вверх, вдоль бедер Евы. И закатил глаза.

Вскочил, схватил Еву за руку. Вместе они побежали по травяному склону и скрылись за кустами…

* * *

— Отвратительно, не правда ли?

Произнесший эти слова Крайгель стоял у трейлера, чуть в стороне от Флетча и Кэрри.

Они повернулись к нему.

В мерцающих отблесках костра родимое пятно на переносице Крайгеля то появлялось, то исчезало.

— Это не capoeira, — подтвердил Флетч.

Крайгель на шаг приблизился к Флетчу.

— А что это такое?

— Кикбоксинг, — ответил Флетч. — Искусство, танец, метод борьбы, созданный бразильскими рабами для защиты от своих хозяев.

— Черными рабами?

— Да. Черными рабами. Это красиво. И смертельно опасно.

— Красиво?.. — Крайгель наблюдал за мужчинами, мечущимися у костра, наносящими удары кулаками, ногами.

Несколько человек уже без чувств лежали на земле. У большинства остальных кровь шла из носа, рта, ушей.

— Полагаю, вы разочарованы тем, что увидели в этом полушарии, доктор.

— Они так глупы, — вздохнул Крайгель. — Они все невероятно глупы. Надеюсь, вы понимаете, что у меня нет сомнений в глупости этих животных, мистер Флетчер.

— Животных? Так это не супермены?

— Нет. Вы супермен, мистер Флетчер. Все это я делаю для вас.

— Напрасные старания.

— Никогда не судите о лидере по его последователям.

— Не судить?

— Разве можно мерить одной меркой меня и этих глупцов?

— А разве нельзя?

— Мы лишь используем этих дураков, этих психопатов для достижения поставленной нами цели.

— Используете их, — повторил Флетч.

— Разумеется. Используем. Хотелось бы без этого обойтись, но не получается. Так что по многим причинам вы должны быть мне благодарны.

— Извините, я никогда не ношу с собой чековую книжку.

— Где были бы этой ночью собранные здесь идиоты, чем бы занимались, если б сейчас не вышибали друг другу мозги?

— Может, пекли бы дома пирожки?

— Для них жизненно важно в чем-то участвовать, состоять в чем-то большом, лучше в тайном обществе, которым они могли бы гордиться. Эти болваны по своей сущности члены банды. Они неспособны, вы видите это сами, жить своей собственной жизнью. Это не личности. Мы лишь пользуемся этим. Направляем их энергию. Организуем их. Им необходима вводимая нами дисциплина.

Флетч едва не задохнулся от негодования.

— Дисциплина! — Он потер лоб ладонью. По ходу разговора Крайгель неоднократно пристально смотрел на Флетча, дабы понять, не произошло ли с ним чего. — Странное у вас понятие о дисциплине.

— Да, — кивнул Крайгель. — Дисциплина. Дисциплина в секретности. Пока они принадлежат нам, они сдерживаются, находясь среди обычных людей, хранят втайне сведения о могуществе нашей организации. Дисциплина зиждется на вере в величии нашей миссии. Они понимают, что не должны раскрыть себя до решающей схватки.

Флетч смотрел на округлый животик Крайгеля, его узкие плечи, двойной подбородок.

— К этим дуракам я не испытываю ничего, кроме презрения.

И он растворился во тьме.

— Я тобой горжусь, — сказала Кэрри после ухода Крайгеля.

— Почему?

— Ты и артист. Этот старый дурак так и не понял, что ты не можешь шевельнуть и пальцем.

— Это точно. Я же Зигфрид.

* * *

Джек появился из-за угла бревенчатого дома.

— Я ищу вас обоих. Что вы здесь делаете?

— Приходим в себя, — ответил Флетч.

— Он столкнулся в лесу с шефом службы внутренней безопасности, — пояснила Кэрри.

— Вашей службы, — добавил Флетч. — Шеф по какой-то причине не поверил, что я — один из вас. Я запамятовал сказать ему про Зигфрида.

— Похоже, они схватились, — вставила Кэрри. — Флетч победил.

— Выглядит он совсем не как победитель, — отметил Джек. — А где же наш шеф?

— Надеюсь, мучается ночными кошмарами, — ответил Флетч. — Возможно, ему чудится, что черные захватили власть над миром и заставляют его собирать хлопок и петь еврейские песни.

Кэрри повернулась к Джеку:

— Флетч не может встать.

— Это я понимаю.

— Я скоро оклемаюсь, — пробормотал Флетч. — И мы уедем отсюда.

Джек сел на траву так, чтобы видеть Флетча, Кэрри и костер.

В лунном свете четко выделялись контуры холмов, окружавших вырубку.

— Знаешь, Джек, — подал голос Флетч, — этот лагерь столь же беззащитен, как и Сараево.[174]

Взгляд Джека скользнул по холмам.

— Я знаю. Печально, конечно. Практически ни у кого из этих парней нет военной подготовки.

— Это очевидно.

— Примерно восемьдесят пять процентов из них побывали в тюрьмах и психиатрических клиниках.

— Это меня пугает, — призналась Кэрри. — Столько идиотов, бегающих с автоматами, пистолетами, ножами, цепями, кнутами.

— Я вас тоже пугаю? — спросил Джек.

— Конечно, — с улыбкой ответила Кэрри.

— Я так и думал. Вы же видите, какой я страшный.

— Я, наверное, увижу, — ответил Флетч. — Но сначала мне надо прийти в себя.

— Вы можете не волноваться, — посмотрел на него Джек. — Моя мать в большом долгу перед вами.

— За что?

— За меня. — Джек широко улыбнулся. — Я — самая большая радость ее жизни.

— Естественно, — хмыкнула Кэрри. — Готова спорить, так оно и есть. Ты и клиника, где помогают похудеть.

Джек рассмеялся:

— Только я.

— Может, и так, — согласился с ним Флетч.

— Она думает, что вы можете достать с неба звезду, — продолжал Джек.

— Почему?

— Вы устроили ее жизнь. Карьеру.

— Вот это вряд ли.

— Тот материал, что вы дали ей. Величайшую сенсацию в ее жизни. Благодаря той серии статей все у нее пошло на лад.

— Я не давал ей материала для статей.

— Я говорю о подробностях убийства известного издателя, Уолтера Марча, на конгрессе журналистов на плантации Хендрикса. Благодаря тем статьям она получила постоянную работу в «Бостон стар». Стала лауреатом нескольких журналистских премий.

— Твоей матери вполне по силам написать статью о чем угодно. И получить любую премию.

— Она сказала, что этот материал дали ей вы. От первой и до последней строчки. Она им лишь воспользовалась, чтобы выбиться в люди. Она сказала, что до сих пор не может понять, как вам удалось так быстро связать все свободные концы, не упустив ни малейшей подробности. Особенно если учесть, что вы практически не покидали своего номера.

Флетч вспомнил чемодан, набитый электронными подслушивающими устройствами, который он держал под кроватью на плантации Хендрикса.

Джек хохотнул:

— Мама говорит, что вы дали ей не только ребенка, но и возможность воспитать его, то есть меня. Обеспечить безбедную жизнь, образование.

— Твоей матери всегда нравилось рассказывать обо мне всякие истории. И то, что рассказывает их она, отнюдь не означает, что они соответствуют действительности.

— Джек Сандерс говорит то же самое: именно благодаря вам она получила работу в «Бостон стар». С этого и началась ее карьера.

— Ты знаешь Джека Сандерса? Флетч несколько лет работал под началом Сандерса в редакции одной из чикагских газет.

— Конечно.

— Откуда?

— Они с мамой не забывают друг друга. Я вам говорил, что одно время учился в Бостоне. Тогда-то мы и познакомились.

У Флетча возникло несколько вопросов. Он не задал ни одного.

— Джек уже на пенсии?

— Да, — кивнул Джек Флетчер. — Полагает, что его выперли из газеты. И настаивает на том, что четвертая власть сильно ослабла, потеряв такого испытанного бойца, как он.

— Он прав. Ты слышал, как он отзывается о своей жене?

— О да. Мне кажется, мистер Сандерс тратил немало сил и времени, выдумывая о ней всякие невероятные истории.

— Это точно.

— Я знаком и с ней, — добавил Джек. — Несколько раз обедал у них дома. Она искренне любит его.

— Естественно. И он тоже.

— Он говорит, что вы отлично знали свое дело.

— Неужели?

— Да.

— Мне он такого никогда не говорил.

— Я знаю. Он рассказывал мне о вас всякие истории.

— Все только и делают, что рассказывают обо мне истории, — вырвалось у Флетча.

— Но правды в них нет?

— Нет, — подтвердил Флетч. — Ни в одной. Они помолчали.

Флетчу значительно полегчало. Он посмотрел на Кэрри:

— Я уверен, что этот молодой человек пытается нам что-то сказать.

— Тебе получше? — спросила она.

— Да. — Флетч медленно поднялся.

Постоял, дожидаясь, пока пройдет головокружение.

Джек и Кэрри тоже встали.

— Что ж, позвольте вас покинуть, — сказал Джек.

— С нами не поедешь? — спросил Флетч.

— Нет, — последовал короткий ответ. Джек повернулся и, засунув руки в карманы, зашагал к бревенчатому дому.

Флетч и Кэрри проводили его взглядом.

— И что теперь тебе известно из того, чего ты не знал раньше?

— Теперь я знаю, что нам надо выметаться отсюда. Немедленно.

Глава 17

Следуя за Кэрри, Флетч направился к тому месту, где стояли легковушка и грузовичок.

Шли они между деревьями и трейлерами. Двигался Флетч с трудом, болела голова, ноги едва держали тело. Он боялся, что вот-вот свалится снова.

Падать не хотелось.

— Флетч!

— О-о-о-о, — выдохнул Флетч.

Он почувствовал на шее струну. Кто-то затягивал ее сзади. А он-то уже решил, что ему удастся вывезти Кэрри из лагеря.

Пытаясь засунуть пальцы правой руки под струну, Флетч отмахнулся левой рукой.

Он увидел, что Кэрри сидит на земле, словно тряпичная кукла на магазинной полке.

В ушах зашумело.

Его глаза закрылись. Но внезапно давление на шею ослабло, и он повалился на землю.

Упав, тут же сел.

Пальцами правой руки сорвал с шеи струну.

Рядом лежало тело крупного мужчины.

Над ним стоял стройный юноша.

Присев над телом, юноша перевернул его.

Мужчина застыл в новой позе.

— Джек? — Кэрри приблизилась к лежащему на земле мужчине и склонившемуся над ним юноше.

Подойдя вплотную, положила руку на плечо юноши.

— Джек…

Флетч встал. Шагнул к ним.

— Он мертв, — вздохнула Кэрри. — Бедная Фрэнси. Не вставая, с посеревшим лицом, Джек посмотрел на Флетча:

— Видите? Я убил полицейского.

* * *

Втроем, Джек, Кэрри и Флетч, двинулись к легковушке и грузовичку. Теперь они уже не прятались в тени деревьев.

Поначалу они шли молча.

Шерифа они оставили рядом с опушкой, там, где обычно никто не ходил.

— Я ударил его только раз, — нарушил молчание Джек.

— Похоже, одного раза и хватило, — ответил Флетч. Кэрри всхлипнула.

Уже у самого грузовичка они столкнулись с группой мужчин. Те тащили по земле что-то тяжелое. Как выяснилось, бычка.

— Эй, лейтенант! — воскликнул один из мужчин. — Ты не голоден?

Флетч подошел к мужчинам, остановившимся передохнуть. Они перетрудились, таща бычка за задние ноги.

Бычка они застрелили.

Выстрела Флетч не слышал: его заглушила музыка.

Он взглянул на Кэрри, стоявшую в нескольких шагах.

Она смотрела куда-то в сторону. Крепко сжав кулаки.

— Мы собираемся зажарить его, — добавил другой мужчина.

— Я присоединюсь к вам через несколько минут, — тихо ответил Джек.

Он и Флетч двинулись дальше. Кэрри обогнала их и первой вошла в лес. И закричала.

Когда Флетч подскочил к ней, она лупила кулаками по болтающимся в воздухе ногам мужчины. Она натолкнулась на них. Ноги болтались на уровне ее головы и плеч.

Флетч оттащил ее от болтающихся ног трупа.

Посмотрел вверх.

Узнал грязный фартук.

— Мой бог, — ахнул Джек. — Они повесили повара!

Глава 18

— Ты уже наполнил свой презерватив, сынок?

Ладони его рук легли на голые плечи Джека. Скользнули к шее, начали ласково поглаживать ее.

— Еще нет, сэр.

Ближе к полуночи Джек, без рубашки, сидел за компьютером в одной из комнатенок на первом этаже бревенчатого дома в лагере Орания. Услышав приближающиеся шаги, он засунул принадлежащую Трейси, тому самому юноше, который всюду следовал за командором Вольфом, книжку с паролями в ящик стола, выключил модем, сложил дискеты в стопку и начал печатать, выводя слова на чистый дисплей: «Пришло время всем честным людям прийти на помощь своему Клану».

Члены Клана не дождались, пока бычок зажарится на углях, оставшихся от костра. Они слишком оголодали. Куски мяса едва прогрелись, когда мужчины начали рвать его руками и есть практически сырым.

Две из четырех комнат первого этажа окнами выходили на ту же сторону, что и крыльцо. Маленькая, где работал Джек, служила кабинетом, побольше, с камином, — столовой и кухней. Одну из оставшихся отвели Крайгелю, во второй, полагал Джек, спал Вольф. Трейси достался чердак.

Хотя с поляны и доносились отдельные крики, Джек считал, что все или уже спят, или лежат без сознания, или умерли.

Первым делом он скопировал на дискеты, купленные в торговом центре, все файлы, хранящиеся в памяти компьютера: списки членов с указанием фамилии, адреса, возраста, рода деятельности, кратких биографических данных, фамилии и адреса подписчиков ежемесячного журнала «Клан», фамилии и адреса тех, кто жертвовал Клану деньги, адреса и названия банков, в которых Клан держал деньги, с фамилиями владельцев счетов.

Одним из них, в банке Бирмингема, значился Карстон Вольф. На его счету лежало пятьдесят три тысячи двести восемьдесят пять долларов и двенадцать центов. Воспользовавшись книгой паролей Трейси и модемом, Джек проник в гигантскую компьютерную сеть. По «доске объявлений» ознакомился со всеми посланиями с пометкой «Всем штаб-квартирам! Срочно!» за последние сорок восемь часов.

Главная новость заключалась в том, что преподобный доктор командор Крис Крайгель бежал из федеральной тюрьмы в Кентукки и скоро будет среди своих соратников, чтобы «по праву возглавить международное движение»

Крайгель характеризовался как «основатель и организатор интернационального Клана, известный религиозный лидер, историк, антрополог, философ, профессор, писатель, активный защитник прав белых». Указывалось, что он разыскивается властями Южно-Африканской Республики и полицией нескольких европейских стран.

Ни в одном из сообщений не говорилось о прибытии Крайгеля в лагерь под Толливером, штат Алабама. Зато хватало заявлений о том, что «свобода, жизнь и безопасность Крайгеля должны обеспечиваться любыми средствами, даже ценой жизни членов Клана, принесенной в жертву во благо остальных».

Хватало на «доске» и посланий Крайгелю, вероятно, от различных региональных штаб-квартир Клана, расположенных как на территории страны, так и за рубежом. Большинство из них содержали персональные заверения в стремлении работать плечом к плечу с Крайгелем, дабы «содействовать дальнейшему укреплению интернационального Клана». Автор одного послания, похоже, человек с развитым чувством юмора, прямо указывал, что Крайгель более не должен ставить под удар себя и все движение, а потому ему более незачем «лично душить черных проституток».

Не было на «доске» недостатка в сообщениях о несправедливостях, творимых различными небелыми группами и индивидуумами как в прошлом, так и в настоящее время. Из пренебрежительных прозвищ, которыми нарекались эти группы и индивидуумы, мог бы получиться объемистый глоссарий.

Джек нашел, что с помощью маленького компьютера в лагере Орания под Толливером можно без труда получить списки членов всех групп, разбросанных по стране и миру. Нашел он перечень «намеченных к уничтожению». К его несказанному удивлению, компьютер любезно предоставил ему всю интересующую его информацию по немецкому подразделению организации, называющемуся «Аутономен», члены которой, предпочитая появляться на людях в масках, ставили перед собой задачу «защиты» демонстрантов, выступающих за права белых, от немецких правоохранительных органов.

Клан мог гордиться идеальным ведением документации.

При этом, как подумал Джек, состоящие в Клане свято верили в истинность своих идей и чистоту сердец тех, кто примкнул к Клану, а потому их система безопасности могла соперничать разве что с имеющейся в каком-либо женском монастыре.

Джек все еще копировал файлы на дискеты, когда услышал приближающиеся тяжелые шаги.

Когда командор Вольф вошел в кабинет, Джек печатал на экране: «И упрекали Мириам и Аарон Моисея за жену Ефиоплянку, которую он взял; ибо взял он за себя Ефиоплянку».[175] Лаская шею Джека, Вольф спросил: «Ты наполнил хоть один презерватив, сынок?»

— Нет, сэр.

— Почему нет?

Сидя за компьютером, Джек обильно потел. Дискеты лежали рядом с дисплеем. Оставалось лишь надеяться, что Вольф понятия не имеет, для чего они предназначены.

— Не было времени, сэр.

— Такой красивый арийский мальчик, как ты, не может не интересоваться сексом.

— Секс меня интересует, сэр.

— Над чем ты работаешь? — Вольф продолжал поглаживать шею Джека.

— Печатаю цитаты к утренней проповеди доктора Крайгеля, сэр. — Джек подравнял углы дискет. — И заношу в память компьютера некоторые его записи. Вы понимаете, проповеди, речи… Статьи, которые он готовил в тюрьме. Очень важно сохранить их в памяти компьютера.

— Крайгель в тюрьме пользовался компьютером?

— Конечно. Он работал в библиотеке. Вы знаете о компьютерной «доске объявлений», которой он связал все тюрьмы?

— Да.

— С ее помощью он организовал всех заключенных. Никто не мог остановить его. Его информационные выпуски читали в Вашингтоне, Берлине, Варшаве…

— Да, да. Наш друг Крис Крайгель — гениальный организатор. И как оратору ему нет равных. А это что? — Вольф перегнулся через голову Джека. Прочитал с экрана: — «Пришло время всем честным людям прийти на помощь своему Клану…»

Ощущая на своей шее руки Вольфа, Джек закрыл глаза. Глубоко вдохнул.

— Превосходно! — Вольф хлопнул его по плечу. — Простые, знакомые всем слова! Именно то, что нужно! Скажи людям что-то им знакомое, пусть в новом контексте, и они тебе поверят! Проповедники прибегают к этому приему уже сотни лет.

Джек вздохнул:

— Раз вы это говорите, так оно и есть.

— А это что? «И упрекали Мириам и Аарон Моисея за жену Ефиоплянку, которую он взял; ибо взял он за себя Ефиоплянку». Моисей женился на негритоске?

— Так написано в Библии, сэр. Моисей женился на женщине с другим цветом кожи.

— Да, конечно, — Вольф откашлялся. — Моисей был евреем?

— Это расхожее мнение, сэр.

Джек напечатал: «Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе».[176]

— Да, да. — Вольф нахмурился, прочитав последнюю цитату. — Я уверен, брат Крайгель знает, что делает.

— Да, сэр.

Вольф сжал плечи Джека.

— И все-таки уже так поздно. — Пальцы прошлись по руке Джека. — Ты такой потный. Очень потный мальчик. Не думаешь ли ты, что пора наполнить презерватив?

— Сэр?

— Может, тебе нужно возбудиться? А? Хотя бы немного?

— Сексуально возбудиться?

— Да.

— Вы хотите возбудить меня? Сэр?

Джек резко встал. Повернулся к Вольфу.

Вольф был без рубашки, но в брюках и сапогах. На поясе в кобуре висел шестизарядный револьвер.

— Сэр! — воскликнул Джек. — Установления Клана запрещают использование спиртного и других наркотиков!

— Естественно! — кивнул Вольф.

— Сэр! — Джек указал на окно. — Этой ночью в лагере спиртное лилось рекой. Многие курили марихуану!

— Да, конечно, — не стал отрицать очевидного Вольф. — И что такого? Мальчики немного стравили пар. И потом… — он улыбнулся Джеку. — Мы должны завлечь их. Разве можно возлагать на нас ответственность за их пристрастия? Со временем мы, конечно, ужесточим контроль…

— Сэр! — Джек чувствовал, как пот течет по его телу. Он догадался, что действие изрядной порции соли, съеденной им за завтраком, кончилось. И теперь ему предстояло потеть, как всем. — Установления Клана запрещают гомосексуальные отношения.

— Гомосексуальные? — Брови Вольфа взлетели чуть ли не до волос. Правая рука сдвинулась к рукоятке пистолета.

— Все, что попахивает гомосексуализмом. Сэр!

— Черт побери! Ты думаешь, что я склонял тебя… — тяжело задышал Вольф, — …к гомосексу…

— Вы предлагали возбудить меня сексуально. Сэр!

— Это не гомосексуализм! Ты сидел в тюрьме. Только с мужчинами… — Не отрывая глаз от Джека, Вольф достал из кобуры револьвер. — Ты обвиняешь меня в гомосексуализме? Да я тебя сейчас пристрелю! Неужели ты думаешь, что я позволю тебе распускать такие слухи? Я скажу, что зашел в кабинет и увидел, как ты крадешь информацию из компьютера.

Джек взглянул на лежащие на столе дискеты. Сказанное Вольфом соответствовало действительности.

Вольф поднял револьвер. Прицелился в Джека.

— Ты затеял драку. Мне пришлось пристрелить тебя.

— Так стреляйте. — Голос Джек звучал буднично, устало.

Апатично махнув рукой, Джек присел на кушетку у стены. Взял гитару, провел пальцами по струнам.

— Сукин ты сын, — воскликнул Вольф, все еще держа Джека на мушке. — Ты думаешь, что сможешь очаровать меня?

Джек кивнул:

— Так точно.

Джек сыграл и спел командору Вольфу песню Кандел-Эбба «Завтра мир будет принадлежать мне» из мюзикла «Кабаре».

Слушая, командор опустил револьвер. Его глаза заблестели от слез.

— Черт бы тебя побрал! — пробормотал командор Вольф.

Выходя из кабинета, он обернулся:

— Если ты скажешь кому хоть слово, я тебя застрелю! Расшибу тебе коленные чашечки! Оторву яйца!

Джек играл на гитаре, пока командор не улегся в постель.

А затем вновь начал копировать файлы.

* * *

— Привет. — Перед самым рассветом в кабинет всунулся Трейси.

— Доброе утро, — ответил Джек.

Он скопировал все как из памяти компьютера, так и из тех баз данных, в которые смог попасть с помощью книги паролей Трейси. Пометив дискеты микроскопическими знаками ему только ведомого кода, Джек сложил их в бумажные футляры, футляры засунул в пластиковые обертки, дабы они выглядели как новые и неиспользованные.

Он уже собирался прилечь и немного вздремнуть.

— Что поделываешь? — спросил Трейси.

— Думаю, где взять кофе.

— Ты только что встал? — Трейси глянул на кушетку.

— Встал.

— Кофе я сварю. Черный?

— С сахаром.

Трейси ретировался на кухню, а Джек сдвинул покрывало на кушетке, создавая видимость того, что он на ней спал, и вставил в видеокамеру заряженный конденсатор. «Интересно, — подумал он, — отметит ли Трейси в хронике событий, а он вел ее постоянно, таская с собой доску с закрепленными на ней листками бумаги, что ранним утром он сварил две чашки кофе и в одну положил ложечку сахара».

Впрочем, Джек мог лишь благодарить Трейси за педантичность.

Компьютер Трейси содержал образцово. Любая информация выводилась на дисплей с минимумом хлопот.

Идеальные условия для воровства!

— Держи. — Трейси, в одним трусах, протянул Джеку кружку кофе. — Одна ложка сахара.

Потом Трейси сел на кушетку, привалился спиной к стене, подтянул колени к груди. Худощавый юноша с темными глазами, темными волосами.

— Трейси, а какая у тебя фамилия? — спросил Джек.

— Вольф.

— Так ты сын Карстона Вольфа?

— Да.

Хотя вращающийся стул перед компьютером изрядно надоел ему за ночь, Джек вновь сел на него и повернулся к Трейси:

— Вольф — это настоящая фамилия вашей семьи?

— Разумеется, нет. Отец законным способом поменял ее. По очевидным причинам.

— А какая фамилия была у вас раньше?

— Не твое дело, Фаони.

Джек поднес кружку к губам, отпил.

— Спасибо за кофе.

— Ты сидел в тюрьме? — спросил Трейси.

— Да.

— И как там идут дела?

— Ты спрашиваешь о делах нашего движения? Очень хорошо. За последние пять лет Крайгель организовал отделения Клана в каждой федеральной и во всех главных тюрьмах штатов. Почти половина белых, из тех, кто имеет шанс выйти на свободу, вступили в Клан. Разумеется, многие присоединились к нам лишь для того, чтобы остаться в живых в тюрьме.

Трейси выпятил подбородок.

— А кто это начал?

— Начал что?

— Разве не черные начали организовываться по расовым признакам?

— Да, — согласился Джек. — Для защиты.

— От кого им защищаться? Ведь большинство заключенных — черные.

— Нет, — покачал головой Джек.

— А я думал, что их больше.

— Это вопрос сложный. Но, так или иначе, Крайгель собрал немалые силы.

— Да, — улыбнулся Трейси. — Долго это не продлится.

— Есть планы?

— Конечно.

— Какие?

— Не мне рассказывать тебе о них. Крайгель все знает. Мой отец ввел его в курс дела. Сегодня будет проведено совещание. Мне неизвестно, будешь ли ты на нем присутствовать.

— Разумеется, буду.

— Вот там все и узнаешь. Как ты думаешь, Крайгель сознательно пошел на это преступление, чтобы попасть в тюрьму? Ты понимаешь, чтобы создать организацию заключенных?

— О боже!

— Такое возможно. Он удивительный человек.

— Это точно.

— Мой отец разработал действенную программу военной подготовки.

— Ты от нее в восторге?

— Да. Я стал экспертом по ружьям и полуавтоматическому оружию. Аттестован как снайпер. Умею обращаться с ручными гранатами. Сейчас изучаю минометы. Мы упорно готовимся.

— Это заметно.

— Но особенно меня интересует диверсии. Наши диверсионные отряды набирают мощь. Отец говорит, что диверсии — наш шанс.

— А чем занимался твой отец до того, как стал командором Вольфом?

— Продавал страховые полисы.

— Служил в армии?

— В снабженческих частях.

— Понятно.

— Он блестящий коммивояжер. Может продать снег эскимосам. Ты слышал его вчерашнюю речь?

— Да. А где твоя мать?

— Она оставила нас. Не вытерпела дисциплины. Я хочу сказать, мой отец требовал, чтобы все делалось вовремя и как надо, он же взял на себя огромную ответственность, организуя все это. Она не могла понять, почему иногда необходимо бить людей, чтобы они не повторяли одну и ту же ошибку. Ты меня понимаешь? Я хочу подчеркнуть, сколь велика ответственность моего отца. Он — великий человек.

— Откуда вы родом?

— Иллинойс. Штат Линкольна. Я его ненавижу. Освободить всю эту мразь!

— Тебя так воспитывали с детства?

— В каком смысле?

— Ну, в вере…

— В права белых? Конечно. Деда моего отца зарезал ниггер.

— Твоего прадеда зарезал черный?

— Почему ты так говоришь?

— Если бы его зарезал белый, ты и твой отец выступали бы против белых?

— Не нравится мне ход твоих мыслей. Что-то ты говоришь не то.

— Ты куда-нибудь уезжал отсюда?

— Из лагеря? Конечно. Мы ездили в Декатур.

— Развлеклись?

— Да нет.

— Почему?

— Отец не разрешил мне ходить в форме. Там были ниггеры. Они свободно общались с белыми. Они там прямо кишели. Подозреваю, некоторые имели при себе ножи.

— Ты испугался?

— Да нет. Мне было как-то не по себе. Они ненавидят нас.

— Кто?

— Ниггеры. Другого и быть не может!

— Почему?

— Эй, Джек, что ты такое несешь? Ты же лейтенант Крайгеля, его помощник.

— И что?

— Иной раз ты говоришь точь-в-точь, как какой-нибудь паршивый либерал. Джек улыбнулся:

— Я проверял твою мотивацию, Трейси. Мне кажется, тут в основном эмоции. Ты эмоциональная личность, Трейси? Это плохо.

— Хватит! — Трейси опустил ноги на пол.

— Мне кажется, нельзя быть настоящим бойцом за идею, если за этим стоят личностные, эмоциональные мотивы. Разве ты не читал статей Крайгеля? Он говорит, что эмоциональным людям нельзя полностью доверять. Так что относительно тебя у меня есть большие сомнения.

Трейси направился к двери. Повернулся к Джеку. С тем же выражением лица, что и его отец несколько часов тому назад.

— Мой отец — великий человек, — отчеканил Трейси. — И он говорит, что я во всем похожу на него. Я делаю все, о чем он просит! Мы заняты важным делом! Необходимым! Не сомневайся во мне, Фаони! Посмотрим, как ты поведешь себя, когда начнется стрельба. Держу пари, ты затрясешься от страха!

— Не знаю, что тебе и сказать, Трейси. — Джек так и не поднялся с вращающегося стула. — Мне представляется, что тебе надо бы разобраться, почему ты здесь, что ты тут делаешь? У меня такое ощущение, что ты слишком мягок.

Трейси захлопнул за собой дверь.

Джек хохотнул. Небо за окном уже порозовело. Он выключил настольную лампу.

— Новый день. — Джек зевнул. — Опять суета.

Глава 19

— «Блайт-Спирит». Доброе утро.

— Доброе утро. Это Джек Фаони. Могу я поговорить с моей мамой, мисс Кристел Фаони?

— Ваша мать медитирует. Вы знаете пароль, мистер Фаони?

— Здоровье, — ответил Джек.

Этим паролем Кристел пользовалась с самого первого визита в «Блайт-Спирит». Он никогда не менялся.

Джек вернулся в кабинет в бревенчатом доме, служившем штаб-квартирой, после прогулки по лагерю Орания. Когда уже совсем рассвело, он прошелся по окрестностям с видеокамерой. И заснял все. Шоссе, проселочную дорогу, трейлеры, навесы, переносные туалеты, бревенчатый дом, флагшток, флаг, окружающие лагерь холмы, мишени на стрельбище, опечатанный старинный бункер, в котором, как он предполагал, хранились оружие и боеприпасы.

Напоследок он навел видеокамеру на повара, болтающегося на толстой ветви.

Вернувшись в штаб-квартиру, он нарушил завтрак командоров Крайгеля, Вольфа и лейтенанта Трейси, сообщив им о том, что повара повесили. Завтрак командорам готовил Трейси.

Крайгель хлопнул ладонью по столу и рассмеялся.

— Понятно! Значит, они блевали не от моей речи! А я-то уж подумал, что потерял прежнюю хватку! Парни разобрались, что во всем виноват фаршированный перец! И повесили повара!

— Черт! — выругался Вольф. — Хорошего повара не так-то легко найти. Этот готовил неплохо. Из любых продуктов.

— Хорошо, что они повесили повара, а не оратора! — Крайгель вновь рассмеялся. — Другого, наверное, и быть не могло! Парни знают, что не хлебом единым жив человек!

— Извините, что помешал вашему завтраку, — продолжил Джек. — Я нашел еще одного покойника. В лесу, за женскими трейлерами.

— Возьми пару яиц, Джек, — предложил Крайгель. — Что-то у тебя усталый вид. Плохо спал? Я-то отлично выспался. Крепкий сон — лучшее лекарство от всех болезней. Вы, молодые, быстро восстанавливаете силы. Нам на это требуется куда больше времени. Давай я налью тебе кофе.

Завтрак они закончили вчетвером. Вольф и его сын обсудили, где похоронить повара и второго покойника. Трейси получил задание найти повару замену и поручить ему незамедлительно готовить завтрак. Похороны Вольф взял на себя.

— Мы отложим церковную службу, чтение Библии и мою проповедь, — решил Крайгель. — Проведем их через час после того, как этого кулинара зароют в землю. — Он в какой уж раз рассмеялся. — К одиннадцати мы успеем?

— Несомненно. — Вольф поставил на стол кружку из-под кофе. — Я хочу, чтобы все окончательно проснулись до того, как они услышат, что этот чертов еврей Моисей женился на негритоске.

С тем он и его сын вышли из дома.

Крайгель повернулся к Джеку:

— Моисей женился на негритянке? Где этот человек черпает столь безумные идеи?

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил Джек.

Единственный в лагере телефон находился в кабинете, так что Джек знал, что его никто не подслушает. Крайгель последовал за Вольфом, чтобы посмотреть, «посинел ли труп»

Телефонистка переключила его на номер Кристел. Она взяла трубку лишь после десятого звонка. Джека это не удивило. Он привык к тому, что его мать еле двигается.

— Привет, ма.

— Джек, как у тебя дела?

— Все ничего. Только хочется поспать и принять душ. Как ты?

— Обычное дело. Потеряла несколько фунтов, — пустыня Сахара потеряла бы столько же, если б кто позаимствовал ведро песка. — Но у тебя все в порядке? Расскажи мне о себе. Ты нашел отца?

— Да.

— И что ты о нем думаешь?

— У него старческий маразм.

— Старческий маразм? — переспросила Кристел. — У Флетча?

— Да. Он не может вспомнить ни одну из историй, которые ты рассказывала о нем…

Глава 20

— Мистер Флетчер. Мы нашли труп! — объявил Эмери.

— Правда?

— Да. Уже раздувшийся.

В воскресенье утром Флетч проверил факс, что стоял у него в кабинете, убедился, что никаких сообщений от Энди Систа не поступало, и с чашкой кофе поднялся на второй этаж, вышел на балкон. Ему нравилось наблюдать, как поднимающееся солнце разгоняет утренний туман. Голова еще болела, саднила шея в тех местах, где струна впилась в кожу.

Из лагеря Орания под Толливером они с Кэрри уехали около полуночи.

Флетч уже сел за руль, когда Джек наклонился к окошку, словно хотел еще что-то сказать. Флетч ждал, не заводя двигатель, но Джек не разжимал губ.

Тут Флетч понял, что Джек все еще в шоке: он убил человека, они наткнулись на повешенного повара.

Так что первой на проселочную дорогу, ведущую к шоссе, выехала Кэрри.

— Интересно мы провели время? — спросил Флетч Джека.

— Да уж, уик-энды выдавались и поскучнее.

— Этот уик-энд еще не закончился. Джек огляделся.

— Почему вы уезжаете? Развязка может наступить в любую минуту.

— У меня есть другие дела, — холодно ответил Флетч.

Джек не поинтересовался, какие именно.

— Я отличаюсь тем, что всегда докапываюсь до истины.

— Не потому ли вас однажды едва не убили?

— Информации, полученной из одного источника, обычно недостаточно даже для написания газетной статьи. Между прочим, спасибо тебе, что взял для нас дробовик. Ты провел нас обоих.

— Наверное, я еще не могу сказать вам: «Верьте мне».

— Да нет, — возразил Флетч. — Можешь. А теперь повторяй за мной.

— Я готов.

— Все бандиты — трусы.

— Все бандиты — трусы.

— Параноики — враги самим себе.

— Параноики — враги самим себе.

— До свидания.

— До свидания.

По пути на ферму, следуя за Кэрри, Флетч заказал билет на самолет.

Потом позвонил Энди Систу домой.

— Энди! Держу пари, за этот день я успел тебе надоесть.

— Нет, сэр. — Энди зевнул. Уже перевалило за полночь, и Энди скорее всего успел заснуть. — Все нормально.

— Дело в том, что я хочу дать материал о людях, которые могут умереть от ожирения. Особенно меня интересует санаторий «Блайт-Спирит» в городе Форварде, штат Висконсин.

— Вы охрипли, мистер Флетчер. У вас болит горло?

— Есть немного.

— Жаль. Когда вы хотите отснять этот материал?

— Завтра.

— Вы хотите сказать, сегодня? В воскресенье?

— Разве уже воскресенье?

— Для меня да. Если я ложусь в кровать, а потом просыпаюсь, как бы мало я ни спал, для меня это уже следующий день Так я воспитан.

— Ясно. Сегодня. В воскресенье.

— К чему такая спешка, мистер Флетчер? Материал-то не сенсационный.

— Согласен.

— Я вас понял. Извините. Таким способом вы хотите добраться до этой Фаони?

— Правильно.

— И вам нужно добраться до нее как можно скорее из-за другой истории, над которой вы работаете.

— В логике тебе не откажешь, особенно если учесть, что ты еще окончательно не проснулся.

— И позвольте мне высказать догадку: другая история имеет непосредственное отношение к беглецам из федеральной тюрьмы в Кентукки. Я не ошибся?

— Сейчас ничего не могу тебе сказать. Я не уверен, о чем эта история. Не уверен, есть ли она вообще. А если и наберется материал для репортажа, я не имею ни малейшего понятия, как его подать.

— Понимаю.

— Энди, откровенно говоря, в этой истории у меня личный интерес.

— Ага! Так я и думал. Фаони — ваша давняя пассия!

— Так что я оплачу свои расходы сам.

— Мы, работающие за жалованье, оценим это, мистер Флетчер.

— Есть сейчас в Чикаго свободная съемочная группа? Смогут Синди и Мак встретить меня в аэропорту от двенадцати до часа дня?

— Я узнаю.

— Комментарии я, разумеется, напишу сам, если…

— Да, сэр, мистер Флетчер. Я распоряжусь, чтобы отдел исследований передал вам по факсу всю информацию о людях, которые не могут оторваться от еды. Вы получите ее еще до рассвета.

— Отлично. И все о «Блайт-Спирит». Кому принадлежит санаторий, кто им руководит, покрываются ли их услуги медицинской страховкой или клиент платит по кредитной карточке.

— Да, сэр. Но, мистер Флетчер…

— Слушаю, Энди.

— Когда я в прошлый раз звонил в «Блайт-Спирит», они изо всех сил оберегали своих клиентов. Почему вы думаете, что воскресным днем они с распростертыми объятиями примут вас, Синди и Мака с его видеокамерой?

— Разумеется, тебе придется их уговорить. Очаровать. Заверь их, что мы ни в коем разе не посягнем на право их клиентов на уединение. Разве что среди них не найдется доброволец, который сам пожелает выступить перед камерой. Мы не будем навязывать им свою волю.

— А не заподозрят они, что мой полуночный звонок, извещающий их о прибытии съемочной группы ГКН, вызван не интересом к санаторию, а чем-то иным?

— Я уверен, что «Блайт-Спирит» — частный санаторий, единственное назначение которого — получение прибыли. Энди, мы же предлагаем бесплатно отрекламировать их. Они просто вцепятся в тебя. Известность означает приток новых клиентов, новые поступления в кассу. И мы дадим им возможность познакомить общественность с их фирменными методами лечения. Будь уверен, они клюнут на такую приманку.

Энди промолчал.

А Флетч, хохотнув, продолжил:

— Ну хорошо, позвони в «Блайт-Спирит» утром. Скажи, что наша съемочная группа случайно оказалась в их округе, так что им предоставляется шанс…

— Я понял.

— Извини, что звоню так поздно в субботний вечер.

— В воскресное утро.

— В воскресное утро.

— Ничего страшного, мистер Флетчер. Всегда интересно наблюдать, как вы работаете. Держу пари, вы напали на сенсационный материал.

— Не делай ставку на то, чего не знаешь, Энди.

Когда они прибыли на ферму, чисто вымытый джип стоял под навесом.

Поэтому Флетч решил, что в некоем деле поставлена точка.

Он подумал, что останки Хуана Морено вывезены с территории фермы.

Мешок для мусора с грязной тюремной одеждой и ботинками стоял нетронутым у двери черного хода.

Телефон работал.

Флетч еще не успел выпить кофе, когда на двор въехал грузовик Эмери. Обычно он не появлялся на ферме по воскресеньям.

Эмери подошел к дому, щурясь от солнечного света.

— Я не знал, что вы с Кэрри вернулись ночью. Поэтому решил подъехать, чтобы накормить лошадей и кур.

— Спасибо, Эмери. Мы вернулись довольно-таки поздно.

— Я понял, что вы дома, лишь увидев ваши автомобили под навесом.

— Мы ездили на танцы. В Алабаму.

— Хорошо повеселились?

— Пожалуй, что да.

— Вы тоже танцевали, мистер Флетчер?

— Нет, только смотрел.

— Много хорошеньких девушек?

— Хорошеньких девушек… — Флетч запнулся, вспомнив потных, обнаженных до пояса мужчин, лупящих друг друга у костра. — Кроме Кэрри, я ни на кого не смотрю.

— В гости к маме вы бы их не позвали, так?

— Кое-кого я бы позвал к судье.

— Такие страшные?

— Ужасные.

— Мистер Флетч, я подумал, что мы потеряли корову. Учуял трупный запах. Нос вывел меня к оврагу. Там лежит человек. Мертвый. Подозреваю, один из сбежавших преступников.

— Возможно. Утром все твои родственники были на месте, Эмери?

Эмери рассмеялся:

— Всех их пересчитать невозможно. Но в трупе я никого из них не признал.

— Это хорошо. — Флетч допил кофе. — Пожалуй, прогуляюсь с тобой к оврагу, прежде чем звонить в полицию.

«Хотя шерифа на месте и не будет», — сказал он себе.

Флетч понимал, что ему нет нужды идти. В овраге лежал труп Хуана Морено, сбежавшего из федеральной тюрьмы в Томастоне, штат Кентукки. Флетч уже видел его. И не хотел лицезреть вновь.

Но журналистская выучка заставила его спуститься вниз, положить чашку в раковину, прогуляться с Эмери до оврага и посмотреть на останки Морено.

Он не мог сообщать о том, чего непосредственно не видел сам.

* * *

— Полагаю, мне придется слетать в Чикаго.

Кэрри, в халате, с чашечкой кофе, вошла в кабинет.

Сидя за столом, Флетч просматривал материалы, полученные по факсу из штаб-квартиры ГКН и от Энди Систа. Методы лечения обжор вообще и применяемые в «Блайт-Спирит» в частности, год основания санатория, его структурные подразделения, фамилии владельца, администрации, ведущих специалистов, расчетное число пациентов, номер лицензии.

Помимо этого Энди сообщал, что Мак в больнице с переломом ноги, но в чикагском аэропорту от двенадцати до часа его будут ждать Синди и Роджер. Администрация «Блайт-Спирит» с радостью согласилась принять съемочную группу ГКН во второй половине дня и со своей стороны пообещала уговорить одного или двух пациентов «сказать им несколько слов о качестве лечения и уровне обслуживания».

— Когда? — Кэрри села на диван.

— Сейчас вот оденусь и поеду.

— Ты собираешься пообщаться с Кристел? Но я думала, что она никого к себе не подпускает.

— Я надеюсь пообщаться с ней.

— Может, она покажет тебе почтовые открытки, которые ее сын посылал из Греции?

— Может, и покажет.

— А что ты предпримешь, если так оно и будет?

— Не знаю.

— «Мы все — загадки, требующие разрешения», — процитировала Кэрри Флетча.

— Что-то в этом роде, — ответил Флетч.

— Не знаю, что еще ты можешь предпринять. Ты должен попытаться встретиться с Кристел, и как можно скорее. Но, чьим бы сыном ни был этот парень, прошлой ночью он спас нам жизнь. В этом сомнений нет. Я практически не сомкнула глаз. Все время ворочалась без сна.

— Я знаю.

— Флетч, я до сих пор сомневаюсь, наяву я это видела или мне все причудилось. Эти жуткие мужики. Эти безумные глаза. Оружие. Грязь, в которой живут их женщины и дети. Эти трое парней, которых разметал старина Лири. Их мерзкие речи. «Ниггеры», «дети Сатаны», «сионистское государство». Бесконечные вопли о «правах белых» до сих пор звенят у меня в ушах. А как они все блевали. Неужели Джек добился этого с помощью электроники? А эти бешеные танцы у костра. Эти глупые люди, сталкивающиеся, словно самодвижущиеся игрушки, лупящие друг друга по головам. Шериф Роджерс, убитый одним ударом. Повар, болтающийся на дереве.

Глаза Кэрри припухли от слез.

— Эта ночь далась тебе нелегко.

— Тебе тоже.

— Пока я ни в чем не уверен. Может, причина в тех ударах, которыми наградил мою голову шериф. Я до сих пор не знаю, почему все это произошло, и что, если такое вообще возможно, мы должны предпринять.

— Я не буду знать, что я действительно видела и слышала, пока окончательно не выяснится, сын тебе Джек или нет. Это логично?

Флетч не спешил с ответом.

— Я хочу сказать, — продолжила Кэрри, — что делает Джек среди этих людей, если он твой сын? Так или иначе, почему он втянул нас в эту мерзкую историю?

— Дети только и занимаются тем, чтобы создавать проблемы родителям. Мне не раз говорили об этом. — Флетч потянулся к телефону. — Я должен позвонить в полицию.

— Бедная Фрэнси, — вздохнула Кэрри. — Я же ей ничего не смогу сказать.

— Это точно.

* * *

— Этна? Почему ты на работе в воскресенье? А как же хор?

— Доброе утро, мистер Флетчер. Все остальные совершенно вымотались после охоты на сбежавших преступников. И от шерифа со вчерашнего дня ни слуху, ни духу. Словно он умер.

Флетч воздержался от комментариев.

— Этна, мы нашли в овраге покойника.

Глаза Кэрри вылезли из орбит.

— Не может быть!

— Может. Судя по тому, как выглядит труп, он пролежал в овраге больше суток. Тело неимоверно раздулось. Лопнули все пуговицы на рубашке, разорвалась «молния» на джинсах.

— О-о-о, — простонала сидевшая на диване Кэрри.

— Готов поспорить, это один из сбежавших преступников, которых вы искали.

— Шерифа это порадует. Парни разочарованы тем, что не поймали хотя бы одного из этих бандитов. Я сейчас же позвоню ему. Возможно, он захочет взглянуть на покойника до церковной службы.

— Позвоните, пожалуйста.

— А Кэрри далеко?

— Сидит рядом.

— Передайте ей трубочку. У меня есть рецепт орехового пирога Энджи Келли, который Кэрри хотела переписать…

Флетч протянул трубку Кэрри:

— Этна хочет поговорить с тобой. Насчет орехового пирога.

— О господи! — Кэрри пересекла кабинет, взяла трубку.

— Доброе утро, Этна, как поживаешь?

Поднимаясь на второй этаж, Флетч бормотал: «Боже ты мой! Наверное, мы никогда не избавимся от этого проклятого трупа!»

Глава 21

— Майами. — Театральным жестом командор Крайгель расстелил карту города Майами, штат Флорида, на квадратном деревянном столе в столовой бревенчатого дома в лагере Орания под Толливером, штат Алабама. Карта покрыла весь стол.

Командор Вольф уставился на карту.

— Майами?

— Майами! — воскликнул Джек. — Фу!

Трейси зарделся, посмотрев на карту.

В воскресенье, в три часа пополудни, они вчетвером стояли у стола.

Совещание началось позже, чем они намечали.

Джек немного вздремнул, а проснувшись, взялся за подготовку системы громкой связи, дабы все могли услышать проповедь преподобного Крайгеля, намеченную на одиннадцать часов.

Разматывая и подсоединяя провода, он увидел возвращающуюся из леса похоронную команду, семь человек с лопатами. Подойдя к бревенчатому дому, они долго пили воду из шланга. Как он понял со слов мучимых жаждой мужчин, они вырыли одну очень большую яму, в которую и сбросили повешенного повара, неопознанное тело Джозефа Роджерса и кости теленка.

Преподобный Крайгель сказал над могилой несколько слов, отметив, среди прочего, к изумлению могильщиков, что они «похоронили повара в обнимку с ростбифом».

Перед церковной службой Джек запустил через динамики военные марши, как и приказал ему Крайгель. После бурной ночи члены Клана вяло подтягивались к бревенчатому дому.

Крайгель и Вольф, каждый с Библией в руках, сидели на раскладных стульях на крыльце.

С ангельским выражением лица, не отрывая глаз от флага, Трейси пригласил к микрофону «нашего фюрера, преподобного доктора командора Криса Крайгеля, провидением божьим освобожденного из когтей сионистского государства».

Паства, рассевшаяся на земле, пробурчала в ответ: «Хайль». Некоторые подняли правые руки до уровня груди.

— Государства, — без преамбулы продолжил Край-гель, — которое предало каждого настоящего белого гражданина этой великой страны, Соединенных Штатов Америки.

— Права белых, — невнятно донеслось с земли.

— Сегодня, — возвестил Крайгель, — мы стоим у истоков новой мировой революции. Некоторые могут назвать ее возрождением национализма. Это революция Кланов, племен! Мы все поднимемся и ринемся в битву. Говорю вам, братья мои, мы должны быть готовы подняться как белая нация! Каждое племя, каждая народность в этом мире стремится к тому же, поэтому мы должны очиститься духовно, очиститься этнически, изгнать из нашей среды всех, кто не наш.

Стоя за электронным пультом, Джек вставил в уши затычки, надел наушники.

Повернул некоторые диски.

К его величайшему сожалению, первой начала блевать беременная женщина, затем двое детей.

А вскоре все мужчины, провеселившиеся едва ли не до утра, стояли на коленях, покрывая землю лужами блевотины. Потом они начали расползаться, в поисках чистого места для новых луж.

Трейси тем временем ретировался с крыльца в дом.

Командор Вольф последовал за ним, но на пороге его согнуло пополам, и он облевал как крыльцо, так и прихожую.

Проповедника Крайгеля на этот раз вырвало, когда он отвернулся от микрофона.

Держась за головы и животы, паства разбрелась. Кто к трейлерам, кто в лес.

Некоторые упали на землю прямо на опушке, едва добравшись до тени.

В итоге отпала необходимость готовить ленч: аппетит у всех отшибло начисто. Лагерь Орания затих.

И совещание командоров Крайгеля и Вольфа началось лишь около трех.

— Вы ему доверяете? — Вольф зыркнул на Джека, вошедшего в комнату.

— О да, — кивнул Крайгель.

— А я вот нет.

Джек улыбнулся Вольфу:

— Разумеется, вы мне доверяете.

— Джек ниспослан мне Богом, — пояснил Край-гель. — Он пробыл со мной недолго, но именно благодаря ему мне удалось бежать.

— М-м-м-м… — Вольфа этот довод не убедил. — Мой сын — это одно…

— А я — другое, так? — спросил Джек.

— Джек для меня как сын, — заметил Крайгель. — Кроме того, вы видели его отца.

— Это одна из проблем, — гнул свое Вольф. — Его отец никоим образом с нами не связан, если судить по его словам.

— Еще как связан, — возразил Крайгель. — Отец Джека очень помог мне. Укрыл от полиции, переодел, провез через полицейские кордоны, доставил сюда.

— Мне не понравились разговоры этого Флетчера.

— Неважно, что человек говорит, — назидательно сказал Крайгель. — Главное, что он делает.

— Пожалуй, я с этим разберусь, — упрямился Вольф. — У меня есть свои источники информации.

— Джек застрелил сотрудника полиции. — Крайгель пустил в ход тяжелую артиллерию. — Женщину.

— Ну хорошо, — согласился Вольф. Вот тогда Крайгель и расстелил на столе карту Майами.

— Господа, присядем.

Они сели с четырех сторон стола.

— Хотя нас только двое, — продолжил Крайгель, — не считая наших лейтенантов, наше совещание войдет в историю. Поэтому я попросил Джека записать все на пленку.

Джек достал из кармана диктофон, положил на карту Майами, включил.

Он все равно намеревался все записать, будет на то желание Крайгеля или нет.

— Трейси, — повернулся Вольф к сыну, — стенографируй.

Трейси уже приготовил доску с несколькими листами бумаги и ручку.

— Я предлагаю трехэтапный план, который позволит нам достичь поставленной цели. Цель эта — выгнать людей из Майами.

— Каких людей? — Вольф уставился на карту, словно хотел найти на ней не названия улиц, а фамилии неугодных. — Почему из Майами?

— Разве вы не слышали, что Майами называют столицей Латинской Америки?

Вольф об этом, похоже, не слышал.

— Довольно-таки большой город.

— Почти все его жители — чужаки, — безапелляционно заявил Крайгель.

— Чужаки? — Теперь уже Трейси вперился в карту, желая увидеть на ней свидетельства пребывания чужаков.

— И как вы намерены атаковать Майами? — спросил Вольф.

— Первый этап — разведка, — ответил Крайгель. — Второй — диверсии. Третий — вооруженное выступление.

— Вы намерены захватить Майами? — спросил Вольф.

— Совершенно верно, — кивнул Крайгель.

— Захватить и удержать?

— Почему нет? Вы думаете о военной мощи сионистского государства Соединенных Штатов?

— Такие мысли приходят на ум.

— Как только мы захватим Майами, весь регион захлестнет поток белых американцев, жаждущих сбросить ярмо так называемой демократии, равенства и прочей белиберды. Контролируемая нами территория будет расширяться, захватывая Техас, Колорадо, Неваду. Майами станет нашей столицей.

— Там прекрасный климат, — отметил Джек.

— Вы мыслите по-крупному. — В голосе Вольфа слышалось уважение.

— Мы это сделаем, — заверил его Крайгель. — Максимум за три года.

— Но как? Где мы возьмем людей?

— Судя по полученному мною докладу, ваша организация насчитывает тридцать тысяч членов. Я на текущий момент контролирую половину заключенных Соединенных Штатов. Вы представляете себе, сколько это народа?

— Много, — ввернул Джек.

— Кроме того, мы имеем немало сторонников среди студентов, безработных… Да, люди у нас будут, если мы привлечем их, подготовим и направим их энергию в нужное русло. Нам нужны новые тренировочные лагеря, много лагерей. И за образец мы должны взять организованный вами, командор Вольф, лагерь Орания. — Вольф расправил плечи. — Я вижу, вы становитесь одним из лидеров нашего движения.

Трейси, раздуваясь от гордости, повернулся к Джеку и скорчил гримаску.

— Разведка. — Крайгель наклонился к карте. — Мы должны знать, где расположены электростанции, снабжающие город электричеством. Как перекрыть поступающую в Майами воду. Вывести из строя канализационные коллекторы. Взорвать основные мосты.

— Там же море, — заметил Джек. — Океан.

— Да. — Крайгель провел рукой по кусочку Атлантического океана, попавшего на карту. — Я полагаю, что чужаки покинут город морем. Уплывут в Латинскую Америку. И в Нью-Йорк.

— Но они могут доставить по морю еду, воду, войска, — указал Вольф.

— Они не успеют.

— Сэр? — вмешался Трейси. — Как мы сможем атаковать город, предварительно взорвав мосты?

— Это изуминка моего плана, — ответил Край-гель. — Вы слышали о пятой колонне? О троянском коне? Наши войска уже будут в городе. После отключения электроэнергии и воды мы захватим аэропорт. А потом будем занимать квартал за кварталом, тесня чужаков в море.

— Но им не хватит кораблей, — обеспокоился Трейси.

— Пусть выбираются из города вплавь, — усмехнулся Крайгель.

— Ты все записываешь? — спросил Вольф сына.

— Да, сэр.

Вольф откинулся на спинку стула.

— План четкий и продуманный. Скажите мне, командор Крайгель, где мы возьмем деньги для всего этого? На подготовку наших людей, закупку оружия?

— Много маленьких Майами, — ответил Крайгель. — Опробуем все на модели. Через шесть недель, я думаю, командор Вольф, этого времени вам хватит, чтобы подготовить первую группу, мы выберем маленький городок на Юго-Западе, Юге, Среднем Западе, Западе, это неважно, проведем детальную разведку, отключим воду и электроэнергию, атакуем и освободим городские банки и прочие деловые и финансовые учреждения от наличности Это миллионы и миллионы долларов.

— М-м-м-м… — Вольф обдумывал услышанное. — Экспроприация. Идея мне нравится. Мы постараемся удержать эти маленькие города?

— Нет, — покачал головой Крайгель. — Только обчистим их. Вы наносите внезапный удар, запираете полицейских и прочих городских тиранов в их же собственных тюрьмах и сматываетесь той же ночью, унося с собой все деньги и ценности.

Вольф стукнул ладонью по столу:

— Великолепно! Я «за»!

— Остальная часть моего плана касается вас и меня, мой дорогой Вольф.

— Не обращайтесь ко мне «мой дорогой», — насупился Вольф.

— Я намереваюсь разместить свою штаб-квартиру здесь, в лагере, который я нарек Оранией.

— Мы будем счастливы принять вас у себя.

— Тогда используйте все ресурсы, которыми вы располагаете, и постройте красивый дом для меня и моих ближайших сотрудников. Большой и роскошно обставленный. С кондиционированием воздуха и бассейном.

Вольф мигнул:

— Будет исполнено.

— Мы должны поддерживать престиж вождей.

— Несомненно.

— Иначе члены нашего общества перестанут нас уважать. И мне потребуется преторианская гвардия, абсолютно верные люди, готовые умереть за меня. Такие дома необходимо построить мне и в других регионах страны, а также подготовить абсолютно безопасные маршруты. Чтобы я мог попасть в любой из них, не привлекая излишнего внимания.

Вольф мигнул несколько раз.

— Послушайте, лейтенант Трейси показывал мне приветствия, полученные из отделений нашей организации как этой великой страны, так и всего мира. Абсолютно ясно, что я — признанный лидер. Я настаиваю на том, чтобы все делалось, как полагается. Я должен иметь все необходимое.

Вольф задумался.

— В том числе вертолеты, — вставил Джек.

— Да, — кивнул Крайгель. — Очевидно, мне придется часто бывать в других лагерях. Вертолеты необходимы.

— Одного не хватит? — спросил Вольф.

— Второй должен быть в резерве.

— И ему нужен по меньшей мере один вертолет эскорта, — добавил Джек. Крайгель рассмеялся.

— Не волнуйтесь. — Он накрыл ладонью руку Вольфа. — У меня большие планы, но это не значит, что надо хвататься сразу за все. С завтрашнего утра вы начнете готовить людей к нападению на маленький город. Чтобы к нам стали относиться с должным уважением! Чтобы расширить наши ряды! Чтобы набить деньгами наши сундуки! Дать мне возможность свободно передвигаться по стране, встречаться с другими командорами, решать организационные вопросы, содействовать реализации наших целей.

— Майами, — напомнил Джек. Крайгель встал:

— На Майами! Трейси вскочил:

— На Майами!

— И последнее. — Крайгель посмотрел в окно. — Надо что-то предпринять для оздоровления этого места. Каждый раз, когда я произношу речь, людей рвет. Причина не в еде. Повара повесили зря. И, разумеется, не в произнесенных мною словах. Должно быть, тут плохая вода.

— Совершенно верно, — поддакнул Джек. — Виновата вода.

Глава 22

— Извините, сэр. Вы мистер Флетчер?

— Да.

Обращался к нему молодой человек в белоснежном халате.

— Одна из наших пациенток, мисс Фаони, выразила желание встретиться с вами. Вы не возражаете?

Флетч улыбнулся:

— Отнюдь. Где она?

— В своей комнате. Если хочешь похудеть, нельзя отвлекаться, думать о чем-то другом, но… — Молодой человек пожал плечами: — Вас не затруднит пройти со мной?

— Разумеется, нет.

Синди и Роджер встретили Флетча в чикагском аэропорту без четверти час. Втроем в микроавтобусе ГКН проехали сто двенадцать миль, разделявших Чикаго и город Форвард, штат Висконсин.

Сначала за рулем сидел Роджер, а Синди изучала материалы, касающиеся санатория «Блайт-Спирит» и применяемых там методов лечения ожирения, переданные Флетчу по факсу. Флетч изучил их в самолете, доставившем его из Нашвилла в Чикаго. Потом, сидя на заднем сиденье микроавтобуса, они написали сценарий передачи.

Покончив со сценарием, Синди сменила Роджера. Сказала, что отдыхает сидя за рулем.

Персонал «Блайт-Спирит» принял их с распростертыми объятиями.

Не попадая в кадр, Флетч помогал Роджеру найти наиболее выигрышные точки для наружной съемки. В корпусе вместе с Роджером и Синди они брали интервью у сотрудников, администрации, пациентов.

Когда Флетча повели в комнату Кристел Фаони, Синди уже усадила пациента на солярии и готовилась задавать вопросы.

Интервью она брала не в первый раз, так что вполне могла обойтись без Флетча. Благо сценарий был у нее под рукой.

Чтобы вовремя попасть в аэропорт Нашвилла, Флетчу пришлось пожертвовать завтраком. В машине он съел яблоко. Не успел перекусить и в аэропорту. В самолете предлагали только спиртное и прохладительные напитки. А в чикагском аэропорту он не хотел задерживать Синди и Роджера.

День уже катился к вечеру.

Флетч очень хотел есть.

Но не знал, как отреагирует персонал «Блайт-Спирит», попроси он что-нибудь из еды.

Они уже подходили к комнате под номером 27, когда молодой человек замедлил шаг.

— Мисс Фаони пожелала во время разговора с вами оставаться за занавеской. Вы понимаете, что это ее право?

— За занавеской?

— Некоторые наши пациенты очень чувствительны, когда дело касается их внешности.

— Понятно.

У Флетча урчало в животе.

* * *

Флетча ввели в великолепно обставленную комнату. Двуспальная кровать, ночной столик, два широких кожаных кресла, сельские пейзажи на стенах, сдвижная стеклянная дверь на балкон.

Занавеска отделяла часть комнаты от кровати до дальней стены. Белая пластиковая занавеска, совсем как та, что задергивают в ванной, моясь под душем.

Через занавеску Флетч различал лишь очертания огромного тела. Тело венчала сфера с аккуратной прической.

Флетч не сразу понял, что он видит сидящего человека.

— По моим расчетам, Флетч, — раздалось из-за занавески, — если взять за точку отсчета встречу с Джеком, тебе потребовалось меньше сорока восьми часов, чтобы найти меня и прорвать мою последнюю линию обороны.

Голос принадлежал Кристел Фаони.

— Привет, Кристел. Жаль, что не могу сказать «как я рад тебя видеть».

— Невелика эта радость, доложу тебе.

— Как ты узнала, что я здесь?

— Услышала твой голос. Наблюдала за тобой из окна.

— Тебе не было нужды приглашать меня к себе.

— Я пришла к выводу, что ты так или иначе доберешься до меня. Но никак не могла решить, хочу ли я тебя видеть…

— Ты ожидала моего появления здесь?

— Я же тебя знаю.

— Да. Знаешь.

— Ты приехал со съемочной группой ГКН?

— Да.

— Ловко. Я уверена, что владельцы и администрация «Блайт-Спирит» рады бесплатной рекламе.

— Они всячески нам содействуют. Так почему ты пригласила меня в свою комнату?

— Как только я увидела тебя… Ты на это рассчитывал, верно?.. Ты почти не изменился. Ты сидишь?

Кристел освещал падающий из окна свет. Он же находился в тени, поэтому она его не видела.

— Нет.

— Присядь, пожалуйста.

Флетч едва не утонул в кресле. И уж, конечно, не смог положить руки на подлокотники. Конструкторы кресла предполагали, что сидеть в нем будут более пышнотелые люди.

— Благодарю. Мне вспоминается, что в свое время мы вывалились из душа аккурат через такую же занавеску.

— Я это тоже помню. Мокрые, голые, как это было чудесно. Та журналистка, не помню ее фамилии, нашла нас на полу, когда мы пытались выбраться из-под занавески.

— Фредди Эрбатнот.

— Мы так смеялись. Я боялась, что ты используешь ее появление как предлог для прекращения того, чем мы занимались. Ты, однако, этого не сделал.

— Нет, не сделал.

— Тебя не так-то легко смутить.

— Джек — мой сын?

— А как ты думаешь?

Перед мысленном взором Флетча побежали образы: молодой человек, весь в грязи, в мокрой тюремной одежде; он же, часом позже, чисто вымытый; Джек, сидящий на заборе, освещенный утренним солнцем; Джек, поворачивающий диски электронного пульта в лагере Орания; Джек, склонившийся над телом шерифа Роджерса; Джек, стоящий у дверцы автомобиля, повторяющий за Флетчем фразы…

— Да.

— Так оно и есть.

— Люди отмечают наше физическое сходство.

— Мозги у вас тоже устроены одинаково. Он чертовски любопытен. И душой весь в тебя. Ты нашел его остроумным?

— Остроумным? Наполовину.

— Тебе он понравился?

— Есть и такое.

— Ты его полюбил?

— Кристел, почему ты не сказала мне, что у нас растет сын?

— Ты сердишься на меня за это?

— Ужасно.

— Почему?

— Ты лишила меня приятных минут. Сама понимаешь, отец и сын, сын и отец. Дни рождения. Футбол.

— Ребенок в доме — это не только дни рождения и футбол.

— Ты считала меня абсолютно безответственным?

— Сколько раз ты женился? Трижды?

— Да.

— У тебя были дети от других жен?

— Ты же не знала моих жен. Я хочу сказать, ты была знакома только со мной. Тогда мы еще не успели повзрослеть. Я до сих пор не знаю, что побудило меня жениться на Барбаре и Линде.

— Ты, бывало, говорил, что веришь в общественные институты.

— Да.

— Меняемся не только мы, но и они.

— А особенно меняет их технический прогресс. Велосипед. Автомобиль. Радио, телевидение, телефон, компьютер. Противозачаточные таблетки. Человеческие отношения меняются куда быстрее, чем сами люди. Мы пытаемся не отставать. Но большинству это не удается.

— У твоих жен не было детей от тебя? Как бы ты воспринял известие о том, что я родила от тебя? Какие бы испытывал чувства?

— Возможно, был бы счастлив.

— Ты женился на принцессе из Восточной Европы. Я читала, что ты называл ее Анни-Магги. Ты ее любил?

— Да.

— Ты хотел иметь от нее ребенка?

— Она была беременна, когда ее убили. Я думал, что об этом известно только нам и одному доктору. Возможно, из-за этого ее и убили.

— О боже! Извини, Флетч.

— Кому-то выпадает длинная жизнь, кому-то — короткая.

— Я оказала тебе большую услугу, Флетч.

— Каким образом?

— Если бы ты воспитывал сына, он бы бунтовал против тебя, спорил с тобой, выступал против всего, что ты считал правильным. Сыновья, они такие.

— Полагаю, не все.

— Твой был бы таким. Я в этом уверена. А Джек обожает тебя, потому что ранее с тобой не встречался.

— Это точно.

— Говорю тебе, обожает. Ему хочется знать о тебе все. У него целый альбом с газетными вырезками. После убийства Анни-Магги я даже намеревалась отвести его к психоаналитику, так он расстроился. Он, наверное, сотню раз перечитал твою книгу об Эдгаре Артуре Тарпе-младшем.

— Правда?

— Я думаю, он выучил ее наизусть. Флетч вспомнил, как они обсуждали биографию Тарпа в его кабинете на ферме.

— Он настоял на том, чтобы поступить в твой колледж.

— Он учился в Северо-Западном университете?

— Только потому, что там учился ты.

— Кристел, ты пичкала его этими глупыми историями обо мне.

— Естественно. Мать, которая не взращивает в сыне уважения к отцу, теряет сына. Так же, как и отца. Есть нормы, которые никогда не меняются. Я рассказала ему, сколько раз и какими способами ты увиливал от получения бронзовой звезды. Он не один год приставал ко мне, пытаясь найти возможность самому получить за тебя эту медаль, чтобы хранить ее у себя. Скорее всего решения он так и не нашел.

— Чья фамилия стоит в его свидетельстве о рождении? — спросил Флетч.

— Твоя.

— Ясно. — Флетч думал о том, когда же ему наконец удастся поесть.

— Другого и быть не могло.

— И зовут его Джон Флетчер Фаони?

— Да.

— Почему Джон?

— Ты хотел еще одного Ирвина Мориса?

— Нет.

— Никакого Джона у меня не было. Не волнуйся.

— Твоя секретарша сказала, что Джон Флетчер Фаони проводит лето в Греции.

— Там его нет. Как тебе известно, сейчас он в лагере в Алабаме.

— В лагере, говоришь… Кристел, Джон Флетчер Фаони никогда не сидел в тюрьме. Ни в федеральной, ни в тюрьме любого из штатов. Мы проверяли.

— И да, и нет. И нет, и да. Он провел пять недель в федеральной тюрьме Томастона, штат Кентукки. Как полицейский агент.

— Агент?

— Как только он бежал из тюрьмы, его досье было уничтожено.

— Он не убивал копа и не стрелял в копа?

— Разумеется, нет. Убийство копа — одно из наиболее ценимых Кланом преступлений.

Флетч вздохнул:

— Розовый «Кадиллак» с откидным верхом. Я знаю, что этот паршивец понятия не имеет, как заряжать пистолет. Кто же устроил его в тюрьму и почему?

— Я.

— Черт побери! Ты засунула симпатичного парня в федеральную тюрьму! Ты представляешь себе, что с ним могло случиться? Что, возможно, уже случилось?

— Ничего с ним не случилось.

— Откуда ты знаешь?

— Джек отлично владеет приемами рукопашного боя.

— И что? Некоторые из этих парней…

— Кроме того, он хорошо играет на гитаре.

— Так ли это важно?

Флетчу хотелось крикнуть: «Я хочу есть!» Но он сдержался.

— Организацией этого дела занималось много людей, Флетч.

— К примеру?

— Джек Сандерс.

— Сандерс? Он же на пенсии.

— Связи-то у него остались. Генеральный прокурор Соединенных Штатов. С нашей последней встречи, Флетч, я приобрела много друзей.

— Друзей?

— Джек всегда хотел идти по твоим стопам.

— Однажды я пытался попасть в тюрьму. Мне этого не удалось.

— Это особый случай. Помощь его оказалась неоценимой.

— Как это?

— Джек учился на факультете журналистики Бостонского университета. Проводил много времени с Джеком Сандерсом и его женой. Джек, я говорю про Джека Флетчера…

— Джека Флетчера Фаони.

— Да, конечно. Джек хотел писать свой диплом о Клане. Секретной организации, о существовании которой он узнал то ли в университете, то ли где-то на улице. Его хотели завербовать в нее. И твой дорогой редактор, Джек Сандерс, предложил провести журналистское расследование, то есть подготовить материал для публикации.

— Сукин он сын.

— Мы обсудили его предложение.

— Ты и Джек Сандерс?

— Джек Сандерс и я.

— Вы не обсудили его со мной. Для кого предназначался этот материал?

Флетч решил, что сможет перекусить по дороге в аэропорт. Бифштекс, бифштекс с кровью…

— Как ты думаешь, он не заинтересует «Глоубел кейбл ньюс»?

— Понятно. Меня поймали на живца.

— Слушай, я думаю, от такой истории никто не откажется. Похоже, нам придется обсудить условия договора. — Кристел рассмеялась. — Потом я переговорила с генеральным прокурором.

— Соединенных Штатов.

— Он перезвонил мне и попросил о встрече с Джеком. Ему понравилась идея использовать Джека. Они намеревались заслать в тюрьму агента ФБР. Но заключенные федеральной тюрьмы особого режима без труда распознали бы его. После встречи с Джеком генпрокурор решил, что ему удастся справиться с этим заданием. Все права на этот материал принадлежат Джеку.

— Так-так.

— Этот человек, Крис Крайгель…

— Мы встречались.

— Вроде бы интеллигентный.

— Говнюк он! — Флетч огляделся. В комнате не было даже кувшина с водой.

— Его посадили в тюрьму за убийство.

— Я знаю.

— Используя гражданские права федерального заключенного, он организовал и взял под контроль организацию белых, которую назвал Клан, с отделениями во всех тюрьмах, как штатов, так и федеральных. Все чаще начали возникать волнения на расовой почве. Тюрьмы захлестнула волна насилия. Контакты Крайгеля не ограничивались тюрьмами. Немалый авторитет он имел и в националистических организациях других стран, в Европе, Африке. Сидя в тюремной камере, он создавал общемировое движение! Его не могли лишить гражданских прав, не вызвав волну протеста. Крайгеля переводили из тюрьмы в тюрьму, но этим лишь усугубляли ситуацию, поскольку он завязывал все новые контакты, укрепляющее его влияние. Его даже не могли посадить в одиночку, поскольку такой шаг вызвал бы одновременный бунт во всех тюрьмах. Крайгель стал предельно опасен. Так что за Джека они схватились, как утопающий — за соломинку.

— И что дальше?

— Дальше Джека отправили в тюрьму, чтобы он вошел в доверие к Крайгелю, организовал его побег, оставался рядом с ним, узнал все, что возможно, о его контактах, планах, Клане, других аналогичных организациях…

Флетч тряхнул головой:

— Да, материал потрясающий. Ничего себе дипломная работа. Неужели он не мог, как все, написать диплом о первой поправке?[177] Зачем высовываться?

— Джек не такой, как все. Он — как ты.

— У меня не было такой сумасбродной мамаши! Послать своего сына в тюрьму!

— Мы все пошли на это. И Джек этого хотел. У него был серьезный довод. Перестань кудахтать.

— Я не кудахчу. — За окном смеркалось, и Флетч остановил свой выбор на пицце. — Я протестую.

— Послушай меня! Если бы ему не удалось сразу привлечь к себе внимание Крайгеля, он бы не провел там и шести часов.

— В тюрьме?

— Ты кое-что забываешь. Никто не решился бы тронуть Джека, если бы Крайгель взял его под свою опеку. Джек был в полной безопасности. Как в собственной постели.

— Ерунда.

— С ним ничего не случилось.

— Ты в этом уверена?

— Да.

— И что же у него был за «серьезный довод»?

— Сам догадаться не можешь?

— Наверное, могу. Скажи мне.

— Встретиться с тобой. На твоей территории. Сделать то, что привык делать ты. И делаешь до сих пор, если судить по передачам ГКН. Он не хотел выглядеть просителем. Хотел встретиться с тобой в ходе подготовки серьезного материала, увлечь тебя, заинтересовать тем, чем он занимается, вызвать интерес к своей персоне. Вероятно, ему это удалось, раз ты здесь. Ему необходимо твое уважение. Надеюсь, ты это понимаешь.

— Ну и мамаша у моего сына.

— Впрочем, есть еще один нюанс.

— Какой же?

— Думаю, он перепугался до смерти, глубоко завязнув в этой истории. И хотел, чтобы ты был рядом.

Флетч вспомнил, как Джек стоял у окна его машины. Он явно хотел что-то сказать, но промолчал.

Неужели Джек знал, что мост между отцом и сыном может навести только мать?

Он лишь сказал: «Верьте мне».

А Флетч ответил в том смысле, что Джек еще не давал повода сомневаться в нем.

Теперь Флетч знал всю правду о Джеке.

И он знал, чего Джек хотел от него.

Флетч шумно выдохнул. Дважды.

— Я… — Флетч откашлялся. — У меня нет достаточного опыта… я не знаю, как вести себя в таких ситуациях.

— Ты хочешь знать, что теперь думает о тебе Джек?

— Нет.

— Он полагает, что у тебя старческий маразм. — Кристел рассмеялась. — Он говорит, что ты забыл все истории, которые я рассказывал а о тебе.

Флетч бросил короткий взгляд на занавеску.

— Ты не можешь этого знать, Кристел, если только он не говорил с тобой. В самое последнее время.

— Он звонил этим утром. Из лагеря Орания.

— Значит, он рискнул позвонить. А каким образом его соединили с тобой?

— Он — мой сын. И знает пароль. А ты — нет.

— Он мог бы облегчить мне жизнь, я бы не мучился от голода!

— Джек говорит, что все у него нормально. Он снял на пленку лагерь и всех, кто в нем находится. Он провел ночь, копируя файлы из компьютерной сети Клана. Днем он намеревался принять участие в каком-то важном совещании. Наверное, на нем обсуждалось что-то интересное.

— Он сказал тебе, что заставил всех блевать, когда Крайгель произносил речь?

— О да. — Кристел рассмеялась. — Совсем как его отец.

Флетч не стал спрашивать, рассказал ли Джек, что ночью убил человека, чтобы спасти его и Кэрри.

— Хватит его нахваливать. Мне и так все ясно.

— Прошлой ночью он даже нашел список лиц, приговоренных Кланом к смерти. И знаешь, кого он в нем нашел?

— Кого же?

— Тебя.

Флетч задумался:

— Вполне вероятно.

— Там значилось: Ирвин Морис Флетчер. Флетч наклонился вперед:

— Эти сволочи знают, что Джек — мой сын.

— Знают?

— Он в опасности! — Флетч вскочил. — Из-за меня! Черт! Пора бежать! Прощай! С тем Флетч и ушел.

* * *

Но мгновением позже вновь возник в дверном проеме.

— Кристел, что ты тут делаешь?

— Худею.

— Джек говорил мне, что ты приезжаешь сюда дважды в год. Уже много лет подряд. Ты похудела?

— На этот раз мне рекомендуют остаться здесь навсегда.

— Ты серьезно?

— Я больна, Флетч. Это серьезно.

— Ты понимаешь, что свое пребывание здесь ты назвала «последней линией обороны»?

— Да. И что такого?

— Против кого ты обороняешься? Против меня? Джека? Жизни? Зачем тебе это надо?

— Ты же знаешь, что такое наркомания. Или ты можешь предложить иное решение?

— Конечно.

— Скажи мне.

— Первое: доверься нам.

— Что это должно означать?

— И второе: поменьше думай о еде.

— О, Флетч. Как ты об этом узнал?

— Я еще вернусь. Тогда и поговорим.

Глава 23

— Пора уезжать, — тихо сказал Флетч. — Больше тут делать нечего.

— Что? — Джек оторвал голову от подушки. Взглянул на стоящего в дверях Флетча. Сел, поставил ноги на пол. — Я готов.

Долго стоял Флетч на пороге маленького кабинета в бревенчатом доме в лагере Орания, глядя на своего сына. Джек спал на кушетке у стены. При свете настольной лампы. В шортах, футболке, носках и кроссовках, уткнувшись носом в подушку. Спал крепко. Флетчу он показался совсем юным. «Как же он выглядел, — подумал Флетч, — когда был моложе, подростком, мальчиком, младенцем, когда спал, просыпался, играл, слушал, смеялся, сердился, скучал». Стоя в дверях, не сводя глаз со спящего сына, Флетч понял, как много он потерял.

Занималась заря, начинался понедельник.

Сидя на краю кушетки, Джек тряхнул головой:

— А я все гадал, как мне выбираться отсюда.

— Туман нам поможет.

Флетчу пришлось лететь из Чикаго в Нашвилл через Атланту. Машину он оставил в аэропорту Нашвилла.

После отъезда из «Блайт-Спирит» он поужинал трижды.

Из-за тумана дорога из Нашвилла до Толливера заняла много времени. Ехать быстрее он не решался, чтобы не попасть в аварию: видимость была практически нулевая.

С трудом нашел он и съезд на проселочную дорогу, ведущую в лагерь Орания. Два раза он проскочил мимо и лишь в третий увидел сторожевую будку, стоящую в нескольких метрах от шоссе.

Флетч остановился у сторожевой будки, приготовившись сказать: «Пароль — Зигфрид». Но никто не вышел, чтобы узнать, что ему здесь надо.

Выехав на вырубку, он задом загнал машину в лес, передним бампером к проселочной дороге.

Свет горел только в одном окне бревенчатого дома. Флетч осторожно поднялся на крыльцо, тихонько открыл дверь в дом, затем — в кабинет.

— Ты меня ждал? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Джек.

— Давай сматываться отсюда.

Дневной свет уже пробивался сквозь туман.

С вырубки донесся громкий рев, а может, и смех.

— Похоже, Лири проснулся.

— Да, — кивнул Джек. — Он смешал кокаин, пиво, виски и еще бог знает что.

— Совсем не то, что ему нужно.

— Такой коктейль никому не нужен.

Джек подхватил с пола пластиковый пакет с дискетами, аудио — и видеокассетами.

На вырубке продолжал хохотать Лири. Точно так же он смеялся и перед тем, как ударил лбом в голову другому мужчине.

Потом застрекотал не один, а два автомата.

Флетч выглянул в окно.

Лири стоял у флагштока. С автоматом в каждой руке. Он стрелял из обоих, поливая вырубку свинцовым дождем.

И орал: «Хватайте их! Хватайте их, ребята! Они здесь! Скорее хватайте их!»

Заметив, что Лири поворачивается лицом к бревенчатому дому, Флетч отпрянул от окна.

— Ложись, Джек! Ложись!

— Что случилось?

— Лири расстреливает лагерь.

— Он сошел с ума.

Пули разбили оконное стекло, настольную лампу. Флетч распластался на полу.

Теперь уже стреляли со всех сторон. С разных концов лагеря доносились отдельные крики. Джек схватил со стола видеокамеру.

— «Параноики — враги самим себе», — процитировал он.

И на корточках заковылял к двери.

— Подожди, — попытался остановить его Флетч.

— Некогда.

— Джек!

Джек уже открыл входную дверь и выполз на крыльцо.

— Джек, не надо!

Флетч последовал за сыном, схватил его за ногу.

Флетч увидел на бедре Джека татуировку: маленький широко раскрытый синий глаз. С ресничками.

Раньше он татуировки не замечал.

И рассмеялся.

На крыльцо Флетч выползать не стал. В прихожей, однако, было ненамного безопаснее.

Сквозь туман Флетч повсюду видел силуэты мужчин, стоящих с оружием в руках. То ли врагов, то ли друзей.

Они стреляли по окружающим лагерь холмам.

Они стреляли по трейлерам.

Они стреляли друг в друга.

У флагштока валялся мертвый Лири.

В тумане вооруженные мужчины принимали позы, постоянно повторяющиеся на страницах комиксов. Они стояли, раздвинув ноги, согнув колени, чуть наклонившись вперед. Стреляли от бедра. Пули летели во все стороны. Любой звук, любое движение вызывало выстрел.

Сраженные огнем, они картинно падали, пытались встать, а затем катились по земле, принимая смерть. Некоторые драматически взмахивали руками, отбрасывали оружие, а уж потом падали сами.

Флетчу казалось, что эти люди буквально рвутся навстречу смерти, с нетерпением ожидают ее. Они ничего не делали, чтобы хоть как-то защитить себя.

Лежа на крыльце, Джек снимал все видеокамерой.

Некоторые уже палили по бревенчатому дому. Становилось все светлее.

— Господи! Что за идиоты! — Вольф лежал на полу позади Флетча. — Кретины! Как я их ненавижу! Вы только посмотрите, что они творят. Убитых уже много?

— Примерно двадцать, — ответил Флетч.

Крайгель, в полотенце, обернутом вокруг талии, переступил через Вольфа и Флетча, вышел на крыльцо. Вскинул руки.

— Прекратить огонь! — прокричал он.

— На нас напали? — спросил Вольф Флетча.

— Да. Лири.

— Лири? Почему?

— Полагаю, нанюхался кокаина. Трейси уже лежал на полу рядом с Вольфом. Побледневший как полотно.

— Прекратите огонь! — вопил Крайгель. — Прекратите! Прекратите!

По-прежнему со вскинутыми руками, Крайгель спустился с крыльца. Направился к флагштоку, не прекращая кричать:

— Прекратите стрелять! Прекратите! Слушайте меня! Прекратите стрелять, проклятые свиньи!

Крайгель находился в пяти метрах от бревенчатого дома, когда ему прострелили правую ногу. Выстрелом его крутануло на триста шестьдесят градусов.

Прижимая руку к кровоточащей ноге, он продолжил путь к флагштоку.

Прошел еще два метра — и получил по пуле в грудь и лицо.

На этот раз он рухнул на землю и затих.

— Господи! — простонал Вольф. — Идиоты! Все идиоты!

Стрельба все продолжалась.

Вырубку устилали тела. Некоторые еще шевелились. Кто-то постанывал.

Наконец воцарилась тишина.

На крыльце Джек проверял, осталась ли пленка в видеокамере.

Вольф встал и прошел на крыльцо. Флетч и Трейси последовали за ним.

Засунув руки в карманы брюк, Вольф обозревал пейзаж после битвы.

— Ты все заснял? — спросил Флетч Джека.

— Да.

— Даже сквозь туман?

— У этой видеокамеры отличная фокусировка.

— То есть ты видел их лучше, чем они друг друга. Джек спустился с крыльца. Двинулся по вырубке, снимая каждое тело.

— Как вы думаете, можем мы кого-нибудь спасти? — спросил Флетч Вольфа.

— Да кому это нужно? — ответил тот. Из трейлеров высыпали женщины и дети. Сбились в кучку, не решаясь выйти на вырубку. Джек вернулся на крыльцо.

— Сколько убитых? — спросил Флетч.

— Тридцать шесть. Двое еще дышат. Но спасти их не удастся.

— Сколько мужчин было в лагере? — Флетч повернулся к Вольфу.

— Сорок один.

— Похоже, некоторые проспали.

— Они забились под свои койки, — прорычал Вольф. — Мерзавцы. Ничего с ними я не смог поделать. Какие дураки, беспросветные дураки.

Флетч держал в руке пластиковый пакет Джека.

— Пошли, — сказал он сыну.

Джек нырнул в бревенчатый дом. Вернулся с гитарой.

— Куда? — спросил Вольф. — Куда вы пошли?

Флетч пожал плечами:

— В необъятный мир.

Трейси, в форме, перебегал от одного трупа к другому, долго смотрел на каждого, заламывал руки, печально вскрикивал.

На крыльце Вольф достал из кобуры пистолет. Помахал им.

Флетч не понял, собирается ли Вольф застрелиться или пристрелить его и Джека.

Вольф плюхнулся на раскладной стул. Склонил голову. Зажал пистолет между колен.

Солнечные лучи пробились сквозь туман.

Мертвецы, лежащие на земле, начали отбрасывать тени.

Глава 24

В низинах все еще держался туман, но большая часть дороги в аэропорт Хантсвилла купалась в солнечном свете.

Они еще не свыклись с тем, что слышали, видели, чувствовали несколько минут назад в укутанном туманом лагере, окруженном холмами.

— Мы не сообщим об этом? — спросил Джек, когда они вырулили с проселочной дороги на шоссе.

— В этом суть! Сообщить об этом!

— Я хочу сказать, прямо сейчас. — Джек искоса глянул на телефон спутниковой связи, лежащий на сиденье рядом с Флетчем. — Копам или кому-нибудь еще.

— Ты же сказал, что медицинской помощи не требуется. Так?

— Да. Те, кто умирал, уже умер. Такое оружие, как у них, убивает наверняка.

— Тебе нужно время, чтобы подготовить материалы. В полицию может позвонить и Вольф. Если захочет. Наше дело — порадовать зрителя или читателя интересной передачей или статьей.

— Слышал я о тебе одну историю. Ты сообщил в редакцию об убийстве и попросил прислать фотографов, чтобы они сфотографировали вдову, когда она будет звонить в полицию.

— Неужели?

— Ты только что сказал, что у меня здесь материал для статьи или передачи. — Джек похлопал по пластиковому пакету, лежащему у него на коленях.

— Да, конечно. И ты думаешь, что нет смысла тратить собранный тобой материал на диплом?

— А ты иного мнения?

— Не знаю, что и сказать. Я не писал диплома по журналистике, даже ни одного не читал.

— Кому я могу предложить содержимое этого пакета?

— Ты говоришь о средствах массовой информации?

— Да.

— Выбирать тебе. Пакет-то твой.

— С тобой считаются в «Глоубел кейбл ньюс»?

— Со мной? Ты преувеличиваешь.

— Тебе же принадлежит чуть ли не контрольный пакет акций.

— И что? Они разве что разговаривают со мной.

Джек посмотрел в окно.

— Наверное, придется звонить Джеку Сандерсу. Он подскажет, кого может заинтересовать эта история.

— Да, — кивнул Флетч. — Ему можно позвонить.

— Но у меня видеопленки. Зачем они газете?

— Ты прав. Ладно, попробуем связаться с ГКН.

Сняв одну руку с руля, Флетч нажал на панели телефона спутниковой связи клавишу, вызывающую из памяти телефон Энди Систа.

— Энди! Извини, что разбудил тебя.

— Да, мистер Флетчер, — пробормотал Энди. — Ничего страшного, мистер Флетчер. Честное слово.

— И то правда, Энди. Я не беспокоил тебя со вчерашнего дня.

— Вчера у нас было воскресенье. Позавчера — суббота.

— Как ты думаешь, получится у нас что-нибудь из поездки в «Блайт-Спирит»?

В машине Джек резко повернулся к Флетчу. Голос Энди звучал уже не так сонно.

— Честно говоря, мистер Флетчер, может получиться неплохая передача. Мы добавим к отснятому фильму интервью с другими экспертами, представим на суд зрителей их мнение об используемых в «Блайт-Спирит» методах лечения, да еще за такие деньги! Похоже, мы имеет дело с еще одним случаем высокоученого шарлатанства.

— Отлично, Энди. А я-то думал, все кончится прогоном фильма.

— Еще вот что, мистер Флетчер. Я до двух часов утра занимался этим Кланом. Помните, вы спросили у меня что-то насчет Клана? Так вот, похоже, тут можно накопать много интересного…

— Я звоню тебе как раз по этому поводу, Энди.

— Какому?

— Насчет Клана. Скоро о нем сообщат в информационных выпусках. Но это будет далеко не вся история. Может, Клан даже не назовут Кланом.

— И что сообщат?

— В военизированном лагере Клана в Алабаме тридцать восемь членов этой организации перестреляли друг друга.

— Как это, перестреляли?

— В тумане. Один псих открыл стрельбу, и стрелять начали все. Тридцать восемь убитых. Среди них человек, который называл себя преподобный доктор командор Крис Крайгель.

— Беглец из федеральной тюрьмы в Томастоне, штат Кентукки?

— Он самый.

— Он мертв?

— Мертвее не бывает.

— То есть умер.

— Абсолютно верно.

— Я как раз подбирал его досье прошлой ночью. Вернее, уже этим утром. В разговоре со мной вы упомянули Криса Крайгеля. — Голос Энди уже возбужденно дрожал.

— И другой беглец, Джон Лири, перестал попирать ногами землю.

— Между прочим, вчера найдено тело Хуана Морено. В каком-то овраге в Теннесси.

— Это хорошо.

— Мистер Флетчер, все материалы у вас? Я об этой перестрелке.

— У меня?

— У вас их нет?

— Энди, в половине одиннадцатого утра по вашему времени вы сможете встретить в Национальном аэропорту одного человека?

— Конечно. Кого?

— Одного молодого репортера. Зовут его Джек Фаони.

— Что-то мне знакома его фамилия.

— У него есть все. Дискеты с полным набором файлов Клана как в стране, так и во всем мире, списки членов, списки людей, намеченных к уничтожению… — Джек широко улыбался, не сводя глаз с Флетча. — …Банковские счета, планы на будущее. К тому же он лично знал Криса Крайгеля. Есть у него и видеозапись побоища.

— Однако!

— И все в одном маленьком пластиковом пакете.

— Неужели? Кто этот Фаони?

— Обычный парень, с которым я работал несколько последних дней.

— Вчера вы ездили в «Блайт-Спирит», чтобы встретиться с женщиной по фамилии Фаони.

— Да. Хотел удостовериться, что парень тот, за кого себя выдает. Он возник, словно из-под земли. Я его знать не знал.

— В нем есть репортерская жилка?

— Да. Задатки у него хорошие. Но ему потребуется твоя помощь. Салли свободна? Снимал он в тумане, так что с монтажом придется повозиться. В эфир этот материал надо давать как можно быстрее. Ни одно событие не вызовет большего интереса, если только Калифорния не провалится сквозь землю.

— Да, сэр.

— Я думаю, в будущем вы продолжите эту тему, но не в отдаленном будущем.

— Да, сэр, мистер Флетчер!

— Фаони отдаст вам не все материалы. Это вы должны понимать с самого начала. Генеральный прокурор Соединенных Штатов имеет свой интерес в этой истории.

— Понимаю.

— Права на книгу и фильм остаются за Фаони, если он этого захочет. От вылетает рейсом авиакомпании «Эйр Т» из Хантсвилла и приземлится в Национальном аэропорту Вашингтона в десять тридцать шесть по местному времени.

— Я там буду.

— Энди?

— Да, мистер Флетчер?

— Пожалуйста, не звони мне сегодня. Хорошо? Мне надо отоспаться.

— Ну что вы, мистер Флетчер. Я бы не позволил себе потревожить вас сон. Никогда в жизни.

Отключив телефон, Флетч протянул Джеку билет на самолет.

— Я купил его тебе в два часа ночи в Атланте. За тобой даже закреплено место. — Джек разглядывал билет, а Флетч продолжил: — Одна женщина, Славенка Дракулик, жертва этнических чисток, которыми сопровождается гражданская война в Югославии, написала недавно в «Нью-Йорк тайме санди мэгэзин»: «Мы воюем. Боюсь, винить в этом некого. Мы сами допустили войну. Мы позволили ей начаться. Нет их и нас. Не в счет числа, массы, категории. Есть только один из нас, и да, мы несем ответственность друг перед другом».

— У тебя есть ручка и клочок бумаги? — спросил Джек.

— В бардачке. Я подумал, что эта цитата может сгодиться для твоей истории.

— Скажи ее имя и фамилию по буквам.

— Святой боже! Этот парень владеет и ручкой!

* * *

Флетч остановил машину у входа в здание аэропорта.

— Если ты не возражаешь, я откланяюсь. Мне пора на покой. Спасибо тебе за содержательный уик-энд.

Джек, вместо того чтобы вылезти из кабины, повернулся к нему:

— Ты ездил в Висконсин, чтобы повидаться с моей матерью?

— Она шлет тебе наилучшие пожелания.

— Как она тебе показалась?

— Она сидела за занавеской. Я ее не видел.

— О!

— Такая же умная и проницательная, как и прежде. Джек выскользнул на тротуар.

— Подожди, — остановил его Флетч. Он сам вылез из машины, подошел к сыну. Расстегнул его рубашку.

— Ты в этой рубашке с пятницы. Моя, конечно, тоже не первой свежести, но я надел ее вчера утром и большую часть времени провел в помещениях с кондиционированием воздуха. Я не хочу, чтобы тебя сняли с самолета, потому что от тебя сильно воняет.

— Поменяться рубашками?

— Почему нет?

— Здесь?

— У нас есть выбор? Купить новую рубашку ты не успеваешь.

— Это точно.

Стоя на тротуаре, Джек и Флетч поменялись рубашками.

Рубашка Джека, сальная на ощупь, отвратительно воняла.

— Как ты узнал, что я не стрелял в женщину-полицейского? — спросил Джек. — По тому, что я не знал, как зарядить пистолет, который ты мне кинул.

— Есть и другие признаки.

— Какие же?

— Я сомневаюсь, чтобы ты взялся за дело, которое не смог бы довести до конца. Даже в случае убийства.

* * *

Только десять миль отделяли Флетча от фермы.

Расставшись с Джеком, он завернул в закусочную для водителей-дальнобойщиков, чтобы выпить кофе. Но прежде купил себе новую футболку, а ту, что носил Джек, выбросил в урну.

Грудь его футболки украшала надпись: «ЗАЧЕМ ОБНИМАТЬ ДОРОГУ, ЕСЛИ У ТЕБЯ ЕСТЬ Я?»

На другой футболке, которую он не взял, красовалась реклама пива.

Флетч чувствовал себя одиноко.

Джек подошел к двери аэровокзала в рубашке Флетча, с пластиковым мешком, набитым дискетами, аудио — и видеокассетами с сенсацией и этой глупой татуировкой, синим глазом с ресницами, на левой ноге. Он обернулся, прежде чем войти во вращающуюся дверь, лицо его расплылось в улыбке, он махнул Флетчу рукой, зная, что его отец смотрит на него…

Ему уже недоставало этого парня.

Черт. До пятницы он даже не знал о его существовании.

Флетч нащупал телефон на сиденье и нажал клавишу номера фермы.

— Слушаю, — ответила Кэрри.

— Привет.

— Ты где?

— Буду дома через несколько минут.

— Это хорошо. Догадайся, что я сделала?

— Что?

— Испекла ореховый пирог по рецепту Энджи Келли.

— Так это хорошо! — воскликнул Флетч.

ФЛЕТЧ В ЗАЗЕРКАЛЬЕ

Глава 1

— Фаони. — На самом деле он снял трубку с телефона, стоящего на столе Энди Систа в гигантском здании «Глоубел кейбл ньюс» в Виргинии. Собственного телефона, как и стола, у него не было.

На коммутаторе знали, что он работает с Энди Систом.

— Флетч?

— Кто это?

— Это Флетч? — Молодой женский голос.

— Да. Джек. Фаони. Флетч.

— Я знаю, что тебя зовут Джек Фаони. В уик-энд, который мы провели вместе, ты просил, чтобы я называла тебя Флетч.

— Когда это было?

— Мы катались на лыжах. В Стоу, штат Вермонт. Несколько лет назад. Мы там встретились. В «Хижине». Ты пришел с парнями из поселка лесорубов. Играл на гитаре. Тебя поили пивом, чтобы ты не прекращал играть. Я, можно сказать, похитила тебя. Сначала я похитила твою гитару — Голос низкий, но приятный. — Когда ты выбежал за мной на автостоянку, чтобы вернуть гитару, я схватила тебя. Шел снег. Ты был потный. Я разорвала твою рубашку, сдернула ее с плеч. Помнишь, как снежинки падали на твое мокрые от пота плечи, когда мы целовались? Ты шипел, как раскаленная сковорода.

— Господи! Кем бы вы ни были, девушка, вам и сейчас удалось поднять мою температуру. Мне жарко. — Сунув палец под воротник рубашки, Джек оглядел огромный, ярко освещенный, с системой кондиционирования, уставленный современной оргтехникой зал. — А минуту назад все было нормально.

— Ты оказался таким выдумщиком. Глупый. Неужели ты меня не помнишь?

— Помню…

«Иссиня-черные волосы, широко посаженные черные глаза… Как же ее звали?»

— Я помню, что тебя уже не было, когда я проснулся.

— Мне пришлось идти к отцу. Он без меня не завтракает. Так что мы провели вместе не уик-энд, а лишь несколько часов.

— Я помню, что утро выдалось холодным, а мне пришлось бежать по снегу в порванной фланелевой рубашке. Спасибо, что оставила мне гитару.

— У тебя такие нежные руки.

— Почему ты не вернулась? Не оставила записки? Не нашла способа связаться со мной?

— Отец потащил меня кататься на лыжах. А потом отвез в Погкипси.

— Я ждал…

«Не так уж и долго. Грех упускать возможность пронестись по свежевыпавшему снегу».

— Я даже подумал, а не приснилась ли ты мне.

— В последние дни твоя фамилия постоянно мелькает в передачах ГКН. Эти потрясающие репортажи о Клане.

— Спасибо на добром слове.

— Теперь ты работаешь в ГКН?

— Наверное. Во всяком случае, торчу здесь. Они использовали все мои материалы.

— Здорово. Но они ни разу не показали твоего лица. Если это твои материалы, почему они не поставили тебя перед камерой?

— Вот этого не нужно.

— Не нужно? Многие так и лезут в кадр.

— Люди начинают тебя узнавать. И уже не сделаешь того репортажа, какие я привык делать.

— Понятно. Ты, должно быть, работаешь над каждым много времени.

— Много времени занимает подготовка. А на получение самих материалов уходит совсем ничего. Раз — и готово.

— Догадайся, где я?

— Любишь играть в разные игры?

— Да. Люблю.

— Дай подумать… Ты в тюрьме?

— Нет.

— Ты в больнице с ужасной болезнью, врач настоял, чтобы ты не скрывала от меня диагноза.

— Нет.

— Я сдаюсь. — Джек переложил бумаги на столе Энди Систа. — Почему бы тебе не напомнить, как тебя зовут, если, конечно, при нашей первой встрече ты сочла возможным представиться, не сказать мне, где ты находишься, если эта информация не уведет наш разговор в сторону, а уж в конце поведать мне, чем вызван твой звонок. Мы уже очень долго говорим, и я чувствую, мне пора принять душ.

— В тот раз, насколько я помню, мы совсем не говорили. Набросились друг на друга, как два медвежонка.

— Мне все равно, кто ты. Мне все равно, где ты. Мне все равно, почему ты звонишь. Прощай.

— Штауфель.

— Это имя или приказ?

— Шана Штауфель.

— О да, Шана. И где же ты, Шана?

— Виндомия.

— Знакомое слово. Где-то я его слышал. Это район заброшенных шахт в Аппалачах?

— Одно из самых больших поместий Америки.

— А, ну конечно. В Джорджии? И принадлежит оно…

— Если точно, то я звоню из телефонной будки около бензоколонки и универмага Виндомии. В поместье есть своя деревенька, с церковью, библиотекой и всем прочим.

— Интересно. А принадлежит поместье… парню, который изобрел… э…

— Честеру Редлифу. Он изобрел идеальное зеркало.

— Вот-вот. Этот человек дал нам возможность отличить наше левое от нашего правого, а правое от левого, когда мы смотримся в его зеркало.

— Правильно. Честер Редлиф. Изобретение применяется в различных отраслях науки и техники, в космосе…

— Такое ощущение, что ты цитируешь «Бизнес дайджест».

— Так и есть. Я читала о нем. До того, как встретила.

— Боксеры тоже оценили его зеркало.

— Неужели?

— Нынче они уже не так слепы и пропускают гораздо меньше ударов. Ты не заметила?

— Вроде бы нет.

— Теперь большинство поединков продолжается положенное число раундов, десять или пятнадцать.

— Это хорошо?

— Подумай только о философских, психологических, я уж не упоминаю о поэтических, последствиях появления идеального зеркала. Я о том, что многие столетия мы видели себя не такими, какие есть на самом деле. Не такими, как видели нас другие.

— А теперь увидели?

— Я бы хотел с ним встретиться. Интересный у него образ мыслей. Взять зеркало, простой, известный с незапамятных времен предмет обихода, и осознать, что в нем что-то не так.

— Я собираюсь выйти замуж за Чета.

— Кто такой Чет?

— Честер Редлиф-младший.

— Ясно. И ты позвонила, чтобы сообщить мне о свадьбе? Я пришлю подарок. Лоскут от моей фланелевой рубашки. На память о нашей встрече. При необходимости сможешь стирать им пыль.

— Не совсем.

— Тогда для чего?

— Чтобы пригласить тебя сюда.

— Куда? В Виндомию?

— Да.

— Тебе нужен человек, чтобы замолвил за тебя словечко? Может, написать рекомендательное письмо?

— Я тут в первый раз. Приехала познакомиться с семьей.

— Ничего не понимаю. Зачем я тебе? По-моему, для тебя лучше, если мы в разных штатах.

— Твой конек — журналистское расследование.

— Спасибо за комплимент.

— Какое-то странное здесь место. Да и люди тоже.

— Почему нет? Они очень разбогатели, и быстро-быстро. Кто сказал: «Богатство не так разлагает, как кажется со стороны»?

— Ты?

— Если и сказал, то не первый.

— Я хочу, чтобы ты приехал сюда. Представлю тебя моим кузеном.

— Насколько я помню, мы совершенно не похожи.

— С кузенами такое случается. Ты вроде бы проезжал мимо и решил заглянуть на пару дней.

— Конечно. Ты выходишь замуж за богатенького наследника. Чет привозит тебя домой, чтобы познакомить с мамой, папой и любимой борзой, и тут же заваливается твой дальний родственник и начинает спрашивать, а как пройти к их кладовой. Что они о тебе подумают?

— Поместье такое большое, а людей так много, что на тебя никто не обратит внимания.

— Да, изображать пальму в горшке — мое второе призвание. Ты хочешь сказать, что я смогу найти в поместье интересный материал? Нельзя ли поконкретнее? Об этом парне писали миллион раз. Профессор физики Массачусетского технологического института изобретает идеальное зеркало, между четвергом и пятницей зарабатывает тьму-тьмущую долларов, покупает половину Джорджии, строит особняк в пятьдесят комнат…

— Семьдесят две. В семьдесят две комнаты.

— Правда? Я-то думал, что прибавил с десяток.

— Крыша — пять акров.

— Святой боже! Да, я бывал на фермах меньшей площади.

— Мне сказали, пять акров. Думаю, так оно и есть.

— В особняке живет дружная семья, все превосходно воспитаны…

— Вот тут у журналистов прокол.

— Насчет дружбы или воспитания? Она замялась.

— Так где прокол?

— Я думаю, они хотят его убить.

— Кто? Кого?

— Честера Редлифа. Я думаю, семья хочет его убить. Друзья. Люди, которые работают у него. Все вокруг. Боюсь, один из них своего добьется.

— С чего ты это взяла? Неужели он такой поганец?

— Он чудесный человек.

— Так откуда у тебя такие мысли?

— Точно определить не могу. Многое тут странно. Особенно в мелочах. Вроде бы все очень строго. Служба безопасности всегда начеку. И все-таки какие-то странности то и дело случаются. Мне кажется, Честер, мистер Редлиф, думает, что в кругу семьи, среди людей, которые его окружают, идеальное зеркало ему не нужно. Но они далеко не идеальны… только и ждут удобного момента, чтобы разорвать его на куски.

Энди Сист вышел из административного сектора и зашагал к своему столу. «В зале таких размеров, — подумал Джек, — не помешали бы движущиеся дорожки. Это тебе не редакция городской газеты, это редакция целого мира, вселенной».

Джек убрал ноги с компьютерного столика.

— … вот почему я хочу, чтобы ты приехал, — продолжала Шана. — Разберись с этим. Тут даже воздух вибрирует от напряжения. Боюсь, произойдет что-то ужасное.

Джек расправил плечи. Последние недели, хоть и доставили немало приятных минут, сильно его вымотали.

— Как я уже говорил, мне бы хотелось встретиться с мистером Редлифом, но у меня есть работа, и ты, я думаю, понимаешь, что я не могу все бросить и отправиться в Вальхаллу на земле, чтобы представиться несуществующим родственником будущей невестки. Ты понимаешь?

— Как мне убедить тебя, что ехать надо?

— Заставь поверить, что я найду там интересный материал.

— Неужели «материал» — это главное? Я слышала, как ты играешь на гитаре. Я знаю, каков ты в постели. Весь мир видел, как здорово ты припечатал Клан. И после этого ты будешь говорить, что тебе безразличны людские судьбы?

— Добудь улики. Что тебе известно о заговоре, цель которого — обрушить пять акров крыши на голову Честера Редлифа?

— Я надеялась, что это сделаешь ты. Добывать улики — по твоей части.

— У меня полным-полно дел, женщина.

— Счастливчик.

— Дай мне свой телефон, на случай, если старину Честера отвезут в больницу после того, как он отведает грибков.

Она продиктовала несколько цифр.

— Это коммутатор. Я живу в «Америкен герл роуз сьют».

Энди подошел к своему рабочему месту.

— И что сие означает?

— Номеров у комнат нет. Каждую называют цветком или растением. Мою вот назвали по сорту роз «Американская девушка».

— Ага. Понятно. Звучит мило. А как с шипами?

— Похоже, они только на розах. Так что ты скажешь?

— Не представляю себе, как мне удастся вырваться. Шана Штауфель вздохнула:

— Ладно. Приятно было с тобой встретиться. А теперь вот и поболтать.

— Желаю тебе счастья в семейной жизни.

* * *

— Что-нибудь интересное? — спросил Энди.

— Девушка. Джек встал.

— Алекс Блейр попросил передать тебе, чтобы незамедлительно зашел к нему в кабинет.

— Это кто?

— Его кабинет в центральном коридоре Он тебя ждет. — Энди сел за стол.

— Хорошо.

— Джек?

— Да?

— Ты знаешь, среди моих здешних обязанностей — отвечать на звонки мистера Флетчера. Он владелец крупного пакета акций. Член совета директоров. В прошлом он работал в этой же сфере, кажется, в газете, точно не знаю. Полагаю, пользовался авторитетом. Одни говорят, пользовался, другие — нет. Иногда он звонит мне три или четыре раза за день. Случается, что без звонка проходит несколько недель. Обычно он звонит, когда у него возникают какие-нибудь идеи и надо кое в чем покопаться.

— Похоже, тебя нагрузили на полную катушку.

— Я не жалуюсь. Мне любопытно. Я пытаюсь понять, что он делает, о чем думает, почему формулирует вопросы так, а не иначе. Он практически всегда попадает в десятку. Пустых вопросов не задает. В итоге мы получаем или интересный, или сенсационный материал. Я многому от него научился. Во всяком случае, думаю, что научился. Взять хотя бы эту историю с Кланом. Вопросы он задавал вроде бы не связанные между собой. О побеге из тюрьмы в Кентукки, о женщине с фамилией Фаони. А в результате — цельная и очень хорошая серия передач.

— Меня ждет этот Блейр.

— Как ты познакомился с мистером Флетчером, Джек? Как пересеклись ваши пути?

— Спроси его, — ответил Джек.

Глава 2

— Джек! — Из-за массивного, красного дерева стола поднялся стройный седеющий мужчина в сшитом по фигуре костюме, вроде бы искренне обрадовавшийся его приходу. Улыбаясь, он двинулся навстречу Джеку, крепко пожал его руку. — Уже неделю вижу тебя в конторе, но никак не могу подойти и поздороваться.

Серые глаза не улыбались.

— Вы — мистер Блейр?

Улыбающаяся секретарша, что осталась за открытой дверью, утвердительно кивнула.

— Алекс. — Мужчина не отпускал руки Джека. — Зови меня Алекс.

Возвращаясь за стол, Блейр чуть ли не напевал.

— Какой чудесный материал! Как здорово пригвоздить к стене этих расистов! Как хотелось бы полностью избавить мир от этой мерзости! Мы чертовски рады, что ты принес этот материал в «Глоубел кейбл ньюс»! — Он уселся в кожаное вращающееся кресло с высокой спинкой. — Присаживайся, Джек, присаживайся!

Джек огляделся. Везде красное дерево, во всяком случае, на первый взгляд. Ранее Джек видел в ГКН только стекло, сталь и пластик, разумеется, высококачественный пластик. А здесь телевизоры в несколько рядов стояли на полках из красного дерева.

— Значит, вы ремонтируете телевизоры? — спросил Джек.

— Что? — Блейр проследил за взглядом Джека, все еще рассматривающего ряды телевизоров. — А! — Он хохотнул. — Ты у нас шутник.

Джек улыбнулся, как бы показывая, что согласен со старшим коллегой.

Блейр переложил на столе несколько бумажек.

— Нам нужен твой номер в реестре службы социального обеспечения.[178]

Джек полез за бумажником.

— Я уж думал, что не услышу этих слов. Куда вы намерены меня направить?

— Как это куда? — Блейр не отрывал взгляда от стола.

— Я могу поехать и в другую страну. Не женат. Не связан никакими обязательствами.

— Тут вот записано, что звать тебя Джон Фаони. — Он прочитал фамилию по буквам. — Все так?

— Да. А имя — Д-Ж-О-Н.

— У нас нет даже твоего адреса.

— В Вашингтоне я еще таковым не обзавелся. А он мне понадобится? Пока вы определили меня в мотель.

— Да, да. Тебе там удобно?

— Не знаю. Я день и ночь проводил в этом здании, готовя материалы к эфиру. Это утро — первое, когда мне нечего делать.

— Как-то раз я заезжал в этот мотель на ленч.

— Остались довольны?

Блейр чуть покраснел.

— Скорее на бранч.[179]

— А, так вы любите утром поспать. Джек протянул Блейру карточку службы социального обеспечения, продиктовал адрес матери в Индиане.

— Как получилось, что ты вышел на мистера Флетчера? — спросил Блейр. Ответа не последовало, и он продолжил: — Нам повезло, что вышел. Мистер Флетчер — добрый друг ГКН. Входит в совет директоров, занимает пост редактора-консультанта. Но методы работы у него своеобразные, он старается держаться вне нашей системы, сторонится текучки, поэтому и идеи у него всегда свежие. И мы, как говорится, тянемся за ним. Как бы то ни было, познакомиться с ним для тебя большая удача.

— Да уж, — буркнул Джек. — Повезло.

— Он работал с тобой над материалом о Клане, однако авторство отдал тебе. Джек промолчал.

— Что связывает тебя с мистером Флетчером?

— Связывает?

Джек скорее провалился бы сквозь землю, чем сказал, что «связывает» его с членом совета директоров «Глоубел кейбл ньюс», консультантом-редактором Ирвином Морисом Флетчером.

Не будет он говорить каждому надутому индюку, особенно тому, кто может оказать самое непосредственное влияние на его карьеру, что вышеупомянутый Ирвин Морис Флетчер — его настоящий и единственный отец, о котором он столько слышал, столько читал, столько мечтал о встрече…

Что встреча эта состоялась всего неделю назад…

Что выставить Клан напоказ задумал Джек…

Что Джек нашел способ завлечь упирающегося старшего Флетчера в проводимое им расследование, чтобы посмотреть, каков отец в деле…

И чтобы его отец смог увидеть, каков из себя он, Джек.

Нет, рассказывать об этом он не собирался. Он в такие игры не играл.

— Да. Я хочу сказать, нас удивило, почему он передал тебе все материалы по Клану, работал с тобой, а уж потом направил тебя сюда. Почему не привлек наших сотрудников?

— Это мои материалы, — ответил Джек. — Я все подготовил. А мистер Флетчер подключился на завершающем этапе расследования.

— Ясно, — покивал Блейр. — Ты привлек его, чтобы получить доступ в «Глоубел кейбл ньюс». Джек промолчал.

— Очень великодушно с его стороны. Впрочем, для него это норма.

Блейр протянул Джеку сложенный лист из плотной бумаги.

— Нам повезло, что вы встретились. И тебе повезло. Меня просто тошнит от вида этих подонков.

Джек развернул лист. Чек на очень приличную сумму. Выписанный Джону Фаони.

— Как мило.

— Ты заработал эти деньги. Материалы о Клане вызвали живой отклик по всей стране. Не удивлюсь, если они принесут тебе престижные премии.

— Будем на это надеяться. — Он недоумевал, что означает столь большая сумма. — Значит… Я буду получать такой же чек каждую неделю?

— Простите?

— Что, что… — Джек уже спрашивал, чем ему придется заниматься, но ответа не получил. — А сколько мне будут платить в год?

— Платить где?

— В «Глоубел кейбл ньюс».

— Вы не сотрудник «Глоубел кейбл ньюс», мистер Фаони.

— Но…

— Мы просмотрели ваши материалы только из уважения к мистеру Флетчеру. Так уж случилось, что они пошли. В этот раз.

— Вы не предлагаете мне работы?

— Разумеется, нет. Мы даже вас не знаем. Вы появились ниоткуда, принесли сумку видеокассет и дискет, которые мы смогли использовать. Насколько мне известно, насчет вас мистер Флетчер позвонил один раз. А без его звонка вас бы и на порог не пустили.

— Я принес сенсационный материал!

— И мы помогли вам донести его до зрителя. И… — серые глаза Блейра многозначительно уставились на чек, — …заплатили.

Взглянул на чек и Джек.

— Вы от меня откупаетесь?

— И благодарим за сотрудничество. Вроде бы Энди говорил мне, что вы учитесь на факультете журналистики?

— Вернуться к учебе я не могу. Во всяком случае, сейчас.

— Ничего страшного, подождете до начала следующего семестра. Деньги у вас есть, устройте себе веселые каникулы. Мы вот с женой недавно ездили по Канаде. На поезде. Превосходные экскурсии. Великолепное обслуживание.

— Вы не предлагаете мне работы?

— Времена сейчас трудные, Джек. Конкуренция жесткая. Нам очень непросто убедить американских бизнесменов, что они должны тратить на рекламу восемьдесят процентов прибыли. Некоторые упираются. Мы не увольняем сотрудников, но и не берем новых, если кто-то уходит по собственному желанию. Если нам кто и нужен, так это молодые люди с опытом работы. Один материал не означает, что у вас есть опыт.

— Это мой материал. В нем указана моя фамилия. Отличный материал. Вы сами сказали, что он тянет на премию.

— Да, — Блейр улыбнулся. — Мы очень благодарны мистеру Флетчеру.

Джек вскинул голову. Очень уж ему хотелось… Но он напомнил себе, что не играет в такие игры.

— Разумеется, — продолжил Блейр, — мы надеемся, что и с другими материалами, того же уровня, что и репортажи о Клане, вы прежде всего придете к нам. Может, не на заключительном этапе расследования, а чуть раньше… У нас классные специалисты. Я хочу сказать, что такие репортажи должны делаться командой.

— Командой? — Джек попытался представить себе съемочную бригаду в лагере Клана. Не получилось. Это не журналистика. Это реклама.

— Мы бы наверняка согласовали некоторые вопросы с нашим юридическим отделом. Нам остается только надеяться, что ваши репортажи не вызовут судебных исков. Меня вот информировали, что имело место нарушение некоторых законов, касающихся частной собственности.

— Вы боитесь, что белые расисты подадут на вас в суд за то, что я нарушил их право на уединение и рассказал всем, чем они занимаются вдали от посторонних глаз?

— Вы проникли на территорию, являющуюся частной собственностью. Ознакомились со сведениями, хранящимися в памяти компьютера, принадлежащего…

— А что мне оставалось делать? Или вам хватило бы только видеозаписи?

— Да еще начали готовить этот материал, сидя в тюрьме?

— Вы что, не поняли? Меня посадили в тюрьму, чтобы…

— Я говорю о том, что слышал. И никто не знает, где правда, а где — ложь.

— Никто? — Во рту у Джека пересохло. — А я-то думал, журналисты только этим и занимаются, отделяют правду от лжи.

— Да, разумеется, — усмехнулся Блейр. — Именно это я и хотел сказать, Джек. Тебе недостает опыта. Возвращайся на факультет журналистики. Иди в люди, туда, где ты столкнешься с реалиями жизни. Заработай себе репутацию. А пока… бросить учебу… попасть в тюрьму… контакты с белыми расистами… как узнать, кто ты на самом деле… Может, необработанный алмаз…

С чеком в руке Джек поднялся.

— Приятно было с вами познакомиться, мистер Блейр. — Он протянул руку над столом из красного дерева. Блейр встал, пожал протянутую руку.

— Надеюсь, ты не откажешься выслушать отцовский совет. Репортаж сделал ты, но теперь он принадлежит нам. Мы его купили. Вопрос закрыт. Повторюсь, тебе недостает опыта. Один раз тебе повезло. Но на этом уже поставлена точка. Вокруг большой мир, в котором никто тебе ничего не должен. Закончи учебу, найди работу, женись, у тебя появятся дети, возможно, твое призвание совсем в другой сфере…

Не выпуская руку Блейра, всматриваясь в его серые глаза, Джек процедил:

— Жаль, что вы выпали за борт. Теперь моя дверь всегда закрыта для вас.

— Что? — поперхнулся Блейр.

— Прощайте.

Глава 3

— Виндомия. Доброе утро. Чем я могу вам помочь?

— Пожалуйста, соедините меня с «Америкен герл роуз сьют», — попросил Флетч.

— Соединяю.

Вновь Джек воспользовался телефоном Энди Систа.

— К сожалению, сэр, в «Америкен герл роуз сьют» никто не берет трубку.

— Я хотел бы поговорить с мисс Шаной Штауфель.

— Сомневаюсь, что мисс Штауфель будет сидеть в своей комнате в половине двенадцатого утра, сэр. Подождите. — Джек ждал. Теперь он уже не волновался, в какую сумму обойдется его телефонный разговор «Глоубел кейбл ньюс». — Сэр? Я связалась с бассейном, столовой, тиром, полем для гольфа и конюшней. Как вы думаете, где еще поискать мисс Штауфель?

— Попробуйте телефон-автомат у бензозаправки в деревне.

— Извините, сэр. Это платный телефон. Он не подсоединен к нашему коммутатору.

— Могу я оставить ей послание?

— Разумеется, сэр.

— Звонил Джек Фаони. Передайте ей следующее: «Подготовьте „Кактус сьют“. Кузен».

* * *

— Флетч. Слушаю?

— Привет, папа.

— Г-р-г-м.

— Что там у тебя?

— Ничего. Вдруг заложило уши.

«Привыкну ли я к слову „папа“, — подумал Флетч. — Наверно, можно найти способ обойтись без него. А вот этому молодому человеку слово „папа“ очень уж нравится».

А ведь неделей раньше Флетч понятия не имел, что у него есть сын.

И до сих пор у него не было доказательств того, что Джон Флетчер Фаони действительно его сын.

— Где ты? — спросил Джек.

— Приближаюсь к городу Форвард, штат Висконтин, с юго-востока.

— Я удивлен, что ты решился вновь сунуться в эту клоаку.

— Подумал, что необходимо вызволить оттуда твою мать. Сегодня все пациенты должны покинуть «Блайт-Спирит».

— Из-за твоего репортажа по ГКН закрыли любимый мамин санаторий?

— Журналист не должен уподобляться белочке, которая думает, что солнце встает только потому, что она крутит колесо.

— И что ей теперь делать?

— Санаторий закрывает правительство штата Висконтин, потому что лечения там никакого не проводилось. А все сотрудники отдаются под суд за мошенничество.

— И ты собираешься забрать ее?

— Да.

— Как же ты сможешь забрать женщину, которая весит больше шестисот фунтов?

— Я взял напрокат грузовик-фургон технической помощи с гидроподъемником.

— Она будет зла на тебя. «Блайт-Спирит» стал для нее домом вне дома.

— И основным источником расходов. А пользы не приносил никакой. Ты знаешь, сотрудники «Блайт-Спирит» убедили твою мать, что она должна остаться в санатории до конца своих дней.

— Не может быть.

— Может. Одной рукой они кормили ее от пуза, другой внушали, что, кроме как у них, ей нигде не похудеть, и при этом умудрялись обчищать ее карманы. Твоя мать — умная женщина. Просто удивительно, что им удалось задурить ей голову.

— Понятно, папа. Как ее сын, должен предупредить, что она может отвесить тебе оплеуху, если, конечно, дотянется. Только не позволяй ей упасть на тебя.

— Ты хотел сказать, опять упасть.

— Опять?

— Сам знаешь, что случилось после того, как она упала на меня.

— Да. Случился я. Ты не рад?

— С этим еще надо разобраться.

— Я уверен, что рад.

— Теперь я знаю, почему у тебя такая легкая походка.

— Другой и быть не может у того, чья мать весит больше шестисот фунтов. Тут уж поневоле научишься быстро уходить в сторону.

— В тебе гибнет второй Нижинский.

— Кто такой Нижинский? — переспросил Джек.

— Один тип, который все время кружил вокруг женщин.

— Ясно. Между прочим, репортажи о Клане нашли отклик по всей стране. Так мне сказали. Ты видел хоть один на ГКН?

— Тебе известно, у нас на ферме нет кабельного телевидения. Я читал насчет твоих репортажей в прессе. И горжусь тобой. Но ты ни разу не появился в кадре, так?

— В каком смысле?

— Не показывали ни тебя, ни твоих фотографий.

— Не показывали. Хотя очень хотели. Посмотрите, мол, на молодого журналиста, рисковавшего жизнью. Я не разрешил. Знаешь ли, беру на вооружение некоторые из твоих принципов.

— Твоя мать многому тебя научила.

— Понимаешь, папа, не так-то легко наступать на горло собственному тщеславию.

— Безусловно. Однако, как говорил проповедник дочери: «Береги себя. Всегда будет завтра».

— Ага. Я с такой однажды встречался. Кстати, сегодня я пообщался с твоим мистером Блейром.

— Алекс Блейр? Этот напыщенный кретин.

— Знаешь, папа, я поначалу подумал, что он — отличный парень.

— По-другому и быть не могло.

— Такой искренний.

— Да уж, с искренностью у него все в порядке.

— Он дал мне чек на приличную сумму.

— Понятно. — Флетч искал глазами указатель поворота на Форвард. — Сие означает, что работу тебе в ГКН не предложили.

— Зато денег отвалили выше крыши.

— Засранцы. О том, что ты — мой сын, от тебя они не узнали. — Флетч улыбнулся. — Так?

— Слушай, папа, а я — твой сын?

— До получения уведомления об обратном — да.

— Ты не собираешься провести экспертизу ДНК?

— Что за мерзкий вопрос? Я даже не понимаю, почему тебе хочется быть моим сыном. Тебя воспитала мать, она напичкала тебя лживыми историями обо мне… Я всего-то написал одну книгу, которая тебе не понравилась.

— Я смотрю на это иначе. У тебя еще есть возможность прославиться. Возможно, мое благотворное влияние…

— Ты собрался переделывать меня? Что ж, флаг тебе в руки.

— Слушай, я даже могу приобщить тебя к современной журналистике.

— И чем ты теперь решил заняться? После того, как в ГКН тебе указали на дверь?

— Собираюсь навестить давнюю подругу в Джорджии.

— С чего бы это?

— Она надумала выйти замуж. Не за меня.

— Благоразумная девушка.

— Мы провели вместе лишь один уик-энд. Вернее, несколько часов из уик-энда.

— Я понял. Вы встретились в «Мотеле разбитых сердец». Так почему ты возвращаешься в ее жизнь накануне свадьбы? Она тебя отвергла, а ты не можешь этого пережить?

— Она пригласила меня. Она думает, что у ее жениха какая-то странная семья.

— Так это обычное дело. Правда, большинство невест осознают это после свадьбы. Она подрядила тебя выяснить, какие у нее будут родственники?

— Что-то в этом роде.

— Зачем тебе это? Едва ли твои находки заинтересуют читателей и зрителей.

— Неужели во всем надо искать сенсацию?

— Иначе придется перебиваться с пепси на пиццу.

— Ты еще не спросил, с кем она собирается породниться.

— С кем же?

— С профессором и миссис Честер Редлиф.

— Ага! Он изобрел идеальное зеркало. Джорджия. Не он ли построил…

— Виндомию. Туда я и еду.

— Ясно. Полагаю, я бы не отказался от встречи с парнем, который изобрел колесо.

— Возможно, я действительно наковыряю что-нибудь интересное. По какой-то причине Шана думает, что жизнь профессора в опасности.

— Если не выйдет ничего путного, возвращайся на Прайори-Фарм. Хорошо? Кэрри утверждает, что ты ей понравился, и какое-то время она готова тебя терпеть. Кроме того, заборы давно пора покрасить. Жалованье мы можем предложить минимальное, но у тебя будет крыша над головой, а по субботам тебе разрешат принимать душ.

— Не приеду, — отказался Джек. — У нас и так сложились очень теплые отношения. Какие и должны складываться у отца с сыном.

— А разве могло быть иначе? Я видел тебя два или три раза, мы провели вместе несколько часов.

— Дело не в количестве проведенного вместе времени, а в качестве.

— Да уж… — Флетч заметил указатель поворота на Форвард и сбросил скорость. — Пока мы были вместе, ты безраздельно владел моим вниманием.

— Как Кэрри?

— Разве я не сказал? Чокнулась. Ты ей нравишься. Меня она любит.

— Я хотел, чтобы ты знал, где меня искать. Пожалуйста, скажи маме, куда я поехал.

— Обязательно. — Флетч перестроился в левый ряд, включил поворотник — Позвони, если найдешь работу.

* * *

— Как насчет ленча? — спросил Энди Сист.

— Дельная мысль, — ответил Джон Флетчер Фаони.

— Пойдем в столовую для сотрудников. Сегодня там подают лазанью.[180]

— Нет, — покачал головой Джек. — Я бы съел итальянский сандвич с моллюсками.

— И где ты его найдешь?

— В Сабс-Роуз.

— Где это?

— В Северной Каролине.

— Однако.

Джек пожал руку Энди.

— Рад был познакомиться. Спасибо за помощь.

— Блейр не взял тебя на работу?

— Он дал мне «отеческий совет»: пшел вон.

— Эй, Джек! — крикнул вслед Энди. — Мы еще увидимся?

Шагая к выходу «Глоубел кейбл ньюс», Джек обернулся и помахал Энди рукой.

— Возможно. Когда я научусь не заканчивать предложение вопросом.

Глава 4

— А теперь скажи мне, кому мы всем этим обязаны, — прорычала Кристел, увидев Флетча.

Она лежала на кровати в своей комнате на втором этаже санатория «Блайт-Спирит». Наволочки, простыни, одеяла, даже занавеска отсутствовали.

Огромную гору жира, в которую превратилось ее тело, прикрывали ночная рубашка и халат.

«Какая она беспомощная, — подумал Флетч, — прямо-таки жертва автоаварии, лежащая посреди шоссе».

Если не считать силуэта за занавеской, который Флетч лицезрел неделей раньше, он не видел Кристел много лет. И его поразили невероятные габариты ее тела.

— Привет, — выдохнул Флетч.

— Они забрали даже лампы, — пожаловалась Кристел. — Настенные бра.

— Да. Сегодня у них суетливый день. — На подъездной дорожке сгрудились автомобили, пикапы, микроавтобусы, фургоны как частных лиц, так и медицинских учреждений. Из кабинетов тележками вывозили документацию. Флетч откашлялся. — Хочу увезти тебя отсюда.

— Никуда я с тобой не поеду, — отрезала Кристел. — Это ты натравил на нас законников. Твой чертов репортаж по «Глоубел кейбл ньюс».

— Ты же знаешь, что я поступил правильно.

— Ничего такого я не знаю. Здесь обо мне заботились.

— Здесь тебя держали только затем, чтобы чистить твои карманы.

— Где Джек?

— В Виргинии. Я только что говорил с ним.

— Он едет сюда?

— Нет. В Джорджию.

— И что он тебе сказал? Флетч улыбнулся:

— Он посоветовал мне быть поосторожнее, чтобы ты вновь не упала на меня.

Коротко взглянув на Флетча, Кристел рассмеялась:

— На этот раз я размажу тебя по полу.

— Это уж точно.

— Оба вы говнюки. Отец и сын. Не следовало мне рассказывать одному о существовании другого. Выметайся отсюда. Кому ты тут нужен?

— Тебе.

— Черта с два.

— Ладно. И каковы твои планы?

Лежа на кровати, Кристел нетерпеливо махнула рукой. Флетч понял, что женщина таких габаритов скорее всего не сможет и сесть без посторонней помощи.

— Какое тебе дело? — пробурчала она. — За то, что будет со мной, ты ответственности не несешь.

— Я знаю, — кивнул Флетч. — Но в воскресенье я обещал тебе вернуться.

Он по-прежнему стоял посреди палаты, между кроватью и дверью в коридор.

— Да уж, — горестно воскликнула Кристел. — Проник сюда под личиной репортера, шпионил за мной, шпионил за людьми, которые обо мне заботились, раззвонил обо всем по «Глоубел кейбл ньюс», натравил на «Блайт-Спирит» все правоохранительные учреждения, адвокатов, политиков, отправил под суд весь персонал, начиная с поваров и секретарей, в считанные часы добился закрытия санатория, а в итоге я лежу, прикованная к постели, всеми забытая. Не могу пошевельнуться, с утра маковой росинки во рту не было, нет даже салфетки, чтобы бросить в тебя! Ты вернулся, это правда. Вернулся, словно вторая половина тайфуна, накрывшего морской курорт.

Флетч улыбнулся.

— Язычок у тебя все такой же острый.

— Почему не приехал Джек?

— Подозреваю, он хочет дать нам еще одну возможность притереться друг к другу.

— Да не хочешь ты ко мне притираться.

— Может, и нет.

— Я ужасно выгляжу?

— Скорее ты в ужасном положении.

— Это не твоя вина.

— Кто говорит о вине?

— Ты меня не бросал. Ты даже не знал, что я родила тебе сына. Я специально ничего тебе не говорила, чтобы воспитывать его самостоятельно.

— Я знаю.

— Тогда я не нуждалась в твоей помощи, не нуждаюсь и теперь.

— Однажды моя помощь все-таки потребовалась. На чуть-чуть. Всего на несколько минут.

— Я не виню тебя за то, что ты меня ненавидишь. Так поступить со мной! Обрушить «Блайт-Спирит», словно карточный домик. Ты всегда знал, как ударить по больному, а, Флетч?

— Я тебе не мстил.

— Разумеется, мстил. Ты узнал, что у тебя есть сын, Джек, что я долгие годы скрывала его, и не прошло и четырех дней, как я лежу, всеми брошенная, умирающая от голода, униженная.

— Слушай, давай не будем жаловаться на судьбу.

Кристел вновь взглянула на Флетча, сухо улыбнулась:

— Сам-то небось позавтракал.

— В самолете, когда летел в Чикаго. Кофе с булочкой.

— Кофе с булочкой! — фыркнула она. — Какой булочкой?

— С черничным джемом.

— И ты называешь это завтраком?

— Разумеется, нет. Пожалуй, на завтрак я бы съел половину грейпфрута, глазунью из двух яиц, бифштекс с кровью, несколько ломтиков бекона, жареную картошку, возможно, пару копченых сосисок…

— Замолчи!

— … и гренок с… да, с клубничным мармеладом…

Взгляд Кристел уже не отрывался от него.

— Ты все это съедаешь? За завтраком?

— А ты собираешься встать с кровати?

— Я не могу! Неужели ты этого не видишь?

— Я вижу удивительно толстую женщину, которая лежит на кровати в псевдолечебном учреждении, только-только закрытом властями. У нее отняли простыни, одеяла, бра, салфетки, она намекает на то, что голодна, и при этом ничем не может себе помочь. Кристел, ты собираешься здесь умереть? Чего я уж точно не смогу, так это нести твой гроб. В могилу тебя придется опускать подъемным краном.

— Я о себе позаботилась.

— Неужели? Послала гонца в китайский ресторан?

— Ты меня убиваешь.

— Ты убиваешь себя сама. Что ты сделала ради собственного спасения?

— За мной приедет машина «Скорой помощи».

— Ты ее вызывала?

— Нет.

— И куда она тебя отвезет?

— В больницу.

— В какую больницу? Кристел, на тебя денег налогоплательщиков не хватит. Как не хватает их на школы, полицию и пожарные команды.

— Они, наверное, упрячут меня в психиатрическую лечебницу. — Кристел всхлипнула. Повернулась к окну. — У меня не хватит денег на мое содержание.

— Возможно и такое.

— А ты мне не нужен.

— Хорошо.

— Ты мне не нужен. И Джек не нужен. Мне никто не нужен.

Флетч вздохнул:

— Кристел, уезжая в воскресенье, я обещал вернуться. Если я уйду сейчас, то больше уже не вернусь.

— Уходи.

— Ноги моей не будет в этой комнате.

— Вот и убирайся.

— Как скажешь.

И Флетч ушел.

* * *

— Привет, мистер Мортимер. Это Флетч.

— Кто?

— Это я, Флетчер.

— О, только не это.

— Я позвонил в неудачный момент?

— Да. Я еще не умер.

— Разве могло быть иначе? — Флетч звонил с телефона, установленного в кабине грузовика-фургона. Последний стоял на подъездной дорожке «Блайт-Спирит».

— И у меня еще хватит сил, чтобы положить трубку.

— Не делайте этого!

— Почему?

— Вдруг я скажу вам что-нибудь интересное.

— Другого от тебя не услышишь. Поэтому я кладу трубку. Я слишком стар, чтобы интересоваться тем, что ты можешь мне сообщить.

— Подождите.

— Я ведь и постарел только потому, что в последний раз послушал тебя. До того я был молод. Густые волосы, прямая спина, много друзей. Я послушал тебя, и мои волосы поседели и вылезли, зубы выпали, спина согнулась, я потерял источник доходов, потерял друзей, и все за каких-то три месяца после того, как я тебя послушал Так чего мне опять слушать тебя?

— На этот раз после разговора со мной вы помолодеете.

— Конечно. На этот раз дело кончится тем, что меня усадят в инвалидное кресло.

— Послушайте, я…

— Никаких «послушайте»! Хватит, Флетчер! Ты уговорил меня стать главным свидетелем обвинения. Все остальные, все мои друзья и партнеры, угодили в тюрьму. А меня отправили в Вайоминг, ради моего же блага. Ха! Я бы лучше сел в тюрьму. Я бы хоть знал, за что сижу. А вот что я делаю в Вайоминге? В тюрьме у меня было бы куда больше знакомых. Нашлись бы темы для разговора. В Вайоминге я никого не знаю. А говорят здесь только о мясных бычках и двенадцати смертных грехах.

— Семи.

— Семи что?

— Я думаю, смертных грехов только семь.

— В Вайоминге их двенадцать.

— Действительно, это же большой штат.

— До сих пор не могу понять, то ли Вайоминг большой, то ли просто пустой.

— Мистер Мортимер, вы стали свидетелем обвинения после того, как вашего подопечного, наиболее вероятного претендента на звание чемпиона мира по боксу в среднем весе, нашли насаженным на острия железных прутьев ограды Греймерси-Парк.[181]

— Да, меня это взбесило. Я очень любил этого парня.

— Вы можете писать письма друзьям, которых отправили в тюрьму.

— Я и пишу. Некоторым. Хорошие ребята, знаете ли. Переписываюсь с теми, кто говорит: «Я не сержусь за то, что ты разрушил мою семью и отправил меня за решетку до конца моих дней». С теми, кто подошлет ко мне наемного убийцу. Я посылаю им по письму каждую неделю. Рассказываю, как здорово коротать дни, наблюдая горы Вайоминга.

— А разве плохо жить в прекрасном штате Вайоминг? Вы заслужили право на отдых. Вам же семьдесят два.

— Семьдесят четыре. Благодаря тебе. Если б мы не встретились, мне бы по-прежнему было сорок семь.

— Джейк Бургер говорит мне, что вы тренируете двух перспективных парней.

— Мясные бычки. Двуногие мясные бычки. Иного тут нет: только мясные бычки. Четвероногие мясные бычки, двуногие мясные бычки.

— Если б вы не верили в них, то не стали бы тренировать. Может, они выиграют первенство округа.

— Никогда в жизни.

— А сколько им лет? По двадцать?

— Одному шестнадцать. Второму — восемнадцать. Я не доживу до того дня, когда хоть один из них оторвется от пола при счете десять.

— Готов спорить, они себя еще покажут.

— Старший, которому восемнадцать, зовут его Хэджа, полагает, что главное в боксе — злиться на себя. Он бы отправил себя в нокаут, если б я показал ему, как это делается. Второй, шестнадцатилетний, Рики, думает, что у него великолепная мускулатура. Можешь ты в это поверить?

— В шестнадцать лет в этом уверены все.

— Единственный соперник, который его интересует, — зеркало. И особенно он любит сходиться с ним в ближнем бою. Они оба пользуются дезодорантом. Можешь ты себе такое представить? Слышал о благоухающих боксерах?

— По-моему, неплохая идея.

— Я то и дело повторяю: «Откуда здесь запах петуньи?» Фу!

— И кто обычно берет верх в спарринге?

— Никто. Молодой не устает танцевать, словно босоногий городской мальчишка на горячем асфальте. И все для того, чтобы ему не подпортили физиономию. Старший ужасно злится на себя за то, что не может дотянуться до молодого. У него даже поднимается давление. И это чистая правда.

— Я бы хотел приехать и взглянуть на них.

— Нет, сэр. Не трать попусту мое время.

— И привезти с собой даму.

— Незачем ко мне ехать. Даже если сейчас ты стоишь у моих ворот. Я тебя не приму.

— Она — тяжеловес.

— Нет, сэр! Нечего ей делать в моем тренировочном лагере!

— Но ей надо потренироваться.

— Нет, сэр. Я до этого не дорос. И никогда не дорасту! Только не в моем лагере! Видел я эти журналы. Порнография, да и только.

— Через несколько дней мы будем у вас.

— Не будете. Только сунь сюда свой нос, Флетч, и я натравлю на тебя обоих. И Хэджу, и Рики.

— Их я не боюсь.

— И напрасно.

— Отнюдь. Я же знаю их недостатки.

* * *

Флетч остался в кабине.

Два санитара, которых он «подмазал», вкатили огромное кресло-каталку с Кристел Фаони на платформу гидроподъемника. Платформа пошла вверх. Грузовик чуть накренился под весом Кристел. В кузове они помогли Кристел перебраться на большую кровать. Изголовье находилось аккурат за спинкой сиденья Флетча. Санитары выкатили кресло на платформу, Флетч опустил ее на землю, затем поднял вновь, завел в кузов. Санитары закрыли борт грузовика.

Один из них подошел к кабине:

— Все в порядке, приятель. Можешь увозить ее отсюда.

Грузовик медленно покатил по подъездной дорожке, маневрируя между стоящими автомобилями. Их еще хватало. Выехав из ворот, они повернули направо, к автостраде.

Он услышал, как Кристел высморкалась. Похоже, где-то достала пачку салфеток.

— Куда вы меня везете? — спросила Кристел.

— В Вайоминг Последовала долгая пауза.

— Флетч? Это ты, Флетч?

— А ты думала, Харон?

— Я думала, ты уехал.

— Я сказал, что больше не вернусь в твою палату. Надоело с тобой спорить.

— Ты всегда уезжаешь.

— Не уезжаю, если кому-то нужен. Ты же не хотела, чтобы я уехал, верно?

— Нет. — Она рассмеялась. — А что мы увидим в Вайоминге?

— Ничего интересного, если верить мистеру Мортимеру.

— Кто такой мистер Мортимер?

— Вредный старикашка по фамилии Мортимер, который требует, чтобы все звали его мистер Мортимер.

— Твой приятель?

— Да. Меня он ненавидит. Я уверен, что возненавидит и тебя.

— Так почему мы к нему едем?

— Меня осенило. Он, возможно, сам этого не осознает, но всю жизнь он занимался коррекцией веса человеческого тела. Он тренер. По боксу.

— Тренер по боксу?

— Да.

— Ты везешь меня в тренировочный лагерь для боксеров?

— Да. Я подумал, что стоит попробовать. Если не получится, придумаем что-нибудь еще. Пусть он поставит тебе апперкот.

— Что такое апперкот?

— Рубец над бровью.

— Не надо мне этого!

— Изголовье твоей кровати поднимается и опускается.

— Понятно.

Зажужжал электрический моторчик, поднимающий изголовье.

— Можешь посмотреть в окно. Прекрасный вид, верно?

— Да. Обратные стороны рекламных щитов.

— Спереди написано: «СОХРАНИМ КРАСОТУ АМЕРИКИ».

— Господи, он решил сделать из меня чемпиона по боксу!

— Знаете, дамочка, в вашей весовой категории соперников не найдется.

— Флетч? А мы не можем остановиться, чтобы ты купил мне что-нибудь из еды?

— Почему нет. Я тоже проголодался.

— Занятия боксом отнимают много сил. Так что мне надо подкрепиться.

Глава 5

Женщина в черном бикини, пришедшая поплавать в пятидесятиметровом открытом бассейне, то и дело поглядывала на Джека.

В белых шортах с вертикальными синими полосами, униформе, ношение которой оговаривалось при поступлении на работу, Джек чистил бассейн.

Плыла женщина кролем и при каждом повороте у бортика бросала на Джека любопытный взгляд.

На работу в Виндомию Джека взяли, но ознакомили с длинным перечнем условий, нарушение которых приводило к незамедлительному увольнению.

Прибыв в искомую часть Джорджии, он, к своему изумлению, узнал, что Виндомия — то ли деревня, то ли городок — находится на территории одноименного поместья и попасть туда можно только по пропуску. Три тысячи пятьсот акров поместья окружал забор с единственными воротами, у которых постоянно дежурила охрана.

До отъезда из Виргинии Джек потратил часть денег, заработанных в «Глоубел кейбл ньюс». Купил кое-какую одежду и подержанный синий автомобиль с откидным верхом. «Миату». Маршрут его пролегал через Сабс-Роуз, что в Северной Каролине.

Ближайшим к Виндомии городком оказался Ронктон. Там он перекусил в кафетерии. Спросил, где можно найти работу. Женщина за стойкой ответила без запинки: «Только в поместье». И направила его в бухгалтерскую контору на другой стороне улицы.

— Ты должен соответствовать строгим требованиям, предъявляемым владельцем поместья к обслуживающему персоналу, — первым делом сообщил ему Кларенс Доунс, бухгалтер поместья. Он только что вернулся с ленча. — Присядь. Давай поговорим. Сидел в тюрьме?

— Нет, сэр.

— Мы это проверим.

— Разумеется.

— Чем-нибудь болеешь?

— Ребенком перенес ветрянку. Сейчас мне гораздо лучше, благодарю вас.

— Плавать умеешь? — Бухгалтер, крупный мужчина, прошелся взглядом по мускулистому телу Джека. Увиденное ему явно понравилось.

— Да, сэр.

— Я в этом не сомневался. В теннис играешь?

— Да, сэр.

— Хорошо?

— Отлично, сэр. Доунс улыбнулся:

— Ты по каким-то причинам решил прервать обучение в колледже?

— Пытаюсь заработать немного денег, сэр.

— Разумно. У меня двое детей в колледже. Хорошо, что я дипломированный бухгалтер-аудитор. Поток счетов никогда не иссякнет. Мне не приходилось химичить с личными счетами, пока мои дети не поступили в колледж. А чем занимаются твои родители, Джон?

— Мать серьезно больна, сэр. У отца небольшая ферма.

— Понятно. А ты, значит, не хочешь пахать в поле. Утомительная работа, согласен с тобой. В молодости сам удрал с фермы. — Он шлепнул себя по животу. — Всегда хотел ходить в белой рубашке и иметь толстый живот. — Он рассмеялся. — Видишь? Мне это удалось!

— Да, сэр.

— Гм-м. — Доунс нахмурился. Согласие Джека его, похоже, не порадовало. — Работать будешь в поместье Виндомия. Ты о нем слышал? Принадлежит и непосредственно управляется доктором Честером Редлифом. Поместье очень большое, определяет экономическое положение близлежащих территорий. Им нужен молодой человек… «приличного вида», так мне сказали. Его задача — поддерживать чистоту в бассейнах, на кортах, в спортивном зале, выполнять обязанности спасателя, если придут поплавать маленькие дети, сыграть партию в теннис, если у кого-то не окажется партнера, помогать садовникам, если возникнет такая необходимость, патрулирование поместья, когда…

— Патрулирование поместья?

— Да. Доктор Редлиф помешан на безопасности.

— С револьвером и собакой?

— И рацией. Справишься?

— Скорее всего.

— Если потребуется, когда соберется уж очень много гостей, придется надевать белый смокинг и разносить напитки.

— Улыбаться — тоже моя обязанность, или за это полагается надбавка к жалованью?

— И каждое утро ты должен являться к секретарю доктора Редлифа и докладывать обо всем необычном, что тебе довелось заметить.

— Что сие означает?

— Я же говорю, доктор Редлиф помешан на безопасности. Он хочет знать все… обо всех, — пожал плечами Доунс. — Такая вот у него странность.

— Шпионить за гостями? За родственниками?

— Таковы условия приема на работу. — Доунс водрузил на нос очки, взял со стола лист бумаги. — Тебе не разрешается курить, пить, принимать наркотики, приносить их на территорию поместья. Возражений нет?

— Как насчет жевательной резинки?

— Цвет поместья — белый и синий. Тебе выдадут одежду, которую ты будешь носить. Другой одежды носить в поместье не разрешается, вне зависимости от того, на службе ты или нет. Понятно?

— Конечно. Хорошо хоть, что не требуют особых татуировок.

— Старик Редлиф управляет поместьем, словно это британский броненосец XIX века.

— А что случилось с тем парнем, что занимал мое место?

— В мусорной корзине в его комнате нашли две пустые банки из-под пива.

— И его уволили?

— Моментально.

— Не повесили на рее?

— Тебе не разрешено приглашать в поместье гостей. Не разрешено приводить женщин в свою комнату. Если женщина попросит тебя показать, как пользоваться тем или иным тренажером в спортивном зале и пригласит сыграть партию в теннис, ты не вправе вступать с ней в более близкие отношения.

— Однако. А почему старина Редлиф не нанимает роботов?

— Я думаю, нанял бы, если б мог. Тебе выделят половину коттеджа, с отдельным входом, комнатой, ванной и кухней. Ожидается, что все продукты ты будешь покупать в супермаркете, расположенном в деревне Виндомия.

— От меня ждут, что я продам душу лавке компании?[182]

— Между прочим, выгодное условие. Супермаркет — заведение бесприбыльное. Все товары продаются по ценам поставщиков. Опять же, доктор Редлиф лично следит за калорийностью продуктов. Продаются только самые лучшие.

— Значит, никаких чипсов?

— Отнюдь, чипсы он очень любит. Ты можешь пользоваться спортивным залом, бассейном и прочим, но не одновременно с членом семьи или гостем. При появлении члена семьи или гостя ты должен удалиться, если только нет причин для твоего присутствия. Машина у тебя есть?

— Да.

— По прибытии поставишь на охраняемую стоянку и отдашь ключи. Редлиф не жалует автомобили на территории поместья. Тебе выдадут велосипед. Отдыхать будешь сутки в неделю, начиная от полуночи со среды на четверг. Если в это время ты захочешь уехать из поместья, машину тебе, разумеется, выдадут.

— Сегодня у нас четверг.

— Совершенно верно. — Доунс сказал Джеку, сколько он будет получать каждую неделю. Протянул ему густо исписанный лист бумаги. — Тебя это устраивает?

— Где мне расписаться?

Покончив с формальностями, Джек поехал в поместье.

Столбы, к которым крепились кованые ворота, поднимались на тридцать пять метров. В обе стороны уходил десятиметровый оштукатуренный забор. Сторожка скорее напоминала административное здание в пригороде.

— Здесь Волшебная страна? — спросил Джек охранника в бело-синей униформе.

— Ты не ошибся, — ответил охранник. — А пропуск у тебя есть?

— Да, — Джек протянул охраннику ламинированный прямоугольник. — Винни-Пух потерял, а я нашел.

Розовый цвет пропуска, как объяснил Доунс, указывал, что он — наемный работник.

В миле от ворот, на холме, возвышался особняк. Под синим шифером крыши белые стены сверкали в солнечном свете, словно улыбка киноактера. Над крышей реяли на ветру несколько бело-синих флагов.

Охранник сказал, как найти автостоянку.

— Поезжай прямо туда, — предупредил он. — Я позвоню. Тебя будут ждать через шесть минут. Максимальная разрешенная скорость — тридцать миль в час.

— А что мне делать с выхлопом? Охранник улыбнулся:

— Собирай в полиэтиленовый мешок.

Когда Джек въехал в ворота, ему сразу вспомнился разговор с Алексом Блейром. Он же сказал, что не женат и ничем не связан, так что готов поехать за границу.

Едва он оказался на территории Виндомии, у него возникло ощущение, что он попал в чужую страну. Совсем чужую.

«Наверное, таким Бог создал бы мир, если б у Него были деньги», — подумал Джек.

Со стороны особняка ехала машина, каких в натуре видеть Джеку не доводилось: «Инфинити» с удлиненным корпусом.

На заднем сиденье сидела женщина средних лет в красивой шляпке. Она держала у носа платок. Плакала?

Лимузин проскользнул мимо со скоростью тридцать миль в час.

«Ух, — сказал себе Джек. — Здесь, пожалуй, не стоит принимать яблок от женщин, а не то меня сразу отправят далеко на восток…»

* * *

Наплававшись, девушка в черном бикини приблизилась к бортику, на котором стоял Джек. Высунулась из воды, руки положила на бортик, подбородок — на руки.

Джек собирал грязь со дна бассейна через длинную металлическую трубу, шлангом соединенную с компрессором.

Ему уже надоело хлопанье огромных флагов, развевающихся над особняком.

Кроме них двоих, у бассейна никого не было.

— Привет.

— Доброе утро, мисс.

— Позволь-ка взглянуть сзади на твою ногу.

— Это входит в мои обязанности?

— Повернись.

Джек повернулся.

Он знал, что она хочет посмотреть на маленький синий глаз, вытатуированный на его левой ноге.

— То-то мне показалось, что я тебя уже видела.

— Такое со мной случается. Даже слишком часто.

Она еще долго смотрела на Джека, потом вылезла из бассейна.

— Флетч.

— Джек Фаони, мисс. Рад, что запомнили меня, мисс.

— А можно было забыть? — низкий, приятный голос.

— Я не забыл.

— В ту ночь мы отлично повеселились.

— Да, мисс.

— Все было так хорошо. А гитару ты привез?

— Да, мисс.

— Ты здесь работаешь?

— Да, мисс.

— Когда ты приехал?

— Вчера вечером, мисс.

Стоя в метре от него, она посмотрела на особняк.

— Я думала, ты назовешься моим кузеном.

Джек понизил голос:

— Ничего бы не вышло. Для этого мне пришлось бы заранее встречаться с тобой, узнавать массу подробностей о твоей семье…

— И ты решил, что лучше наняться на работу, чем быть гостем?

— Так у меня больше свободы. Не нужно двадцать четыре часа в сутки источать вежливость. Я, случается, пукаю.

— Вот это ты загнул.

Шана Штауфель уселась в шезлонг в двух метрах от Джека. Он продолжал работать, стоя спиной к ней. И они продолжали разговаривать, полушепотом.

— Хорошо, что ты смог приехать.

— Я только не понимаю, зачем?

— Как я и говорила, тут творится что-то странное. У людей, которые здесь живут, есть все: приятная внешность, ум, здоровье, престиж, любой их каприз тут же выполняется, и при этом напряжение столь велико, что его можно пилить пилой.

— Не зря утверждают, что на богатых не угодишь.

— Я хочу сказать, Джек, что жестокость, ненависть, неудовлетворенность направлены на одного человека.

— Кого же?

— Честера Редлифа:

— Капитана корабля.

— Я боюсь, что напряженность перерастает в насилие. Скрытое насилие.

— Давно ты здесь?

— Десять дней. Сначала я подумала, что все обожают старика, добродушно над ним подшучивают. Потому что шептаться они начинали, как только он уже не мог их услышать Но потом я поняла, что никаким добродушием и не пахнет. Если и шутили, то зло. Для них Честер говорит не то, делает не так. Если он скажет, что сегодня вторник, все хмыкают и пожимают плечами и твердят, что сегодня — понедельник или среда, хотя на самом деле — вторник. Надеюсь, ты меня понимаешь. Это несправедливо.

— Кто эти «все»?

— Его жена. Его дети. Он много работает, не выезжая из поместья, но у него есть аэропорт, здесь же живут его ближайшие помощники. Взять, к примеру, его заместителя Эрика Бьювилля. Ситуация аналогичная. В лицо одни улыбки, за глаза — та же ненависть.

— Доктор Редлиф — гений. Напрасно ты думаешь, что окружающие могут понять гения. Разумеется, без трений не обойтись.

— Говорю тебе, добром это не кончится. Ты же знаешь, когда варишь яйца или спагетти, а в кастрюле слишком много воды или горелка чересчур раскалена, кипящая вода перехлестывает через край.

— Да, я как-то сжег спагетти.

— Если не уменьшить расход газа, вода выплеснется, испачкает плиту, зальет горелку. Здесь то же самое. Вода уже начинает перехлестывать через край.

— Что ты подразумеваешь под «скрытым насилием»? Что-то определенное?

— Да.

Он услышал, как она тяжело вздохнула.

— Так что же?

— Каждое утро, на рассвете, Честер мчится по холмам на своем огромном жеребце. Скорее всего таким способом он снимает накопившееся напряжение. Утром того дня, когда я позвонила тебе, когда он выезжал из конюшни, жеребец упал замертво. Говорят, он умер от сердечного приступа.

— Лошади умирают от сердечных приступов.

— Трехлетний жеребец? Я думаю, его отравили.

— Доказательства?

— Честер отказался сдать кровь жеребца на анализ. Думаю, он не хочет знать, что жеребца отравили. Лучи летнего солнца жгли Джеку плечи.

— Немного.

— У Честера есть маленький коттедж в лесу. Он называет его «Домик для раздумий». Каждый день ровно в четыре он уединяется там на полчаса. Размышляет, слушая Гайдна. Вчера в самом начале пятого коттедж взорвали. Его разнесло по бревнышкам. Нам сказали, что взорвался обогреватель.

— Обогреватель? — Весь в поту, Джек искоса глянул на солнце. — Кому нужен обогреватель в такую жару?

— И я о том же.

— С этим кто-нибудь разбирается?

— Я.

— Как я понимаю, в тот момент доктора Редлифа в коттедже не оказалось.

— Он туда ехал, но сломалась передняя ось джипа.

— Гм-м. Если бы передняя ось сломалась на обратном пути, он мог бы получить травму.

— Скорее всего погиб бы. Там же проселок, очень извилистый, местами проходит по самому обрыву. А вчера еще прошел дождь.

— Ты насчитала три возможные попытки покушения на его жизнь.

— Была и четвертая, этим утром. До рассвета Честер пьет кофе в маленькой комнате, примыкающей к спальне. В то утро он обнаружил, что штепсель вытащен из розетки. И мокрый. Естественно, он взялся за провод, чтобы вставить штепсель в розетку. Но кто-то снял с провода изоляцию.

— Откуда тебе это известно?

— Он пожаловался, что утром остался без кофе.

— Бывают совпадения.

— Но не так много.

— Я заметил, ты зовешь его Честер.

— Да.

— Ты же его будущая невестка. Вроде бы тебе следует называть его доктор Редлиф, профессор Редлиф.

— Я познакомилась с Честером до того, как встретила Чета.

— О?

— Когда он ездил в Европу, я работала у него переводчиком.

— Путешествовала с ним?

— С его свитой. Я сопровождала его на культурные мероприятия и светские приемы. Мне сказали назвать его Честер. Он полагал, что обращение доктор или профессор возведет барьер между ним и другими гостями.

— Понятно.

— В Виндомию я приехала этой весной вместе с его командой. Он вел переговоры с немецкими и скандинавскими промышленниками и министрами. Тогда я и встретила Чета.

— Любовь с первого взгляда?

— Я увидела, что ты остановил свой выбор на журналистском расследовании, и подумала, а почему бы тебе не позвонить? Я не знаю, что мне делать. Я волнуюсь. — Она помолчала. — Извини, воспользовалась нашим знакомством, пусть и очень коротким.

— Я тоже не знаю, чем я могу помочь тебе, — ответил Джек. — Не могу я мельтешить у него перед глазами, проверяя пульс его жеребца и втыкая в розетку штепсель кофеварки.

— Разве репортеры, занимающиеся расследованием, не расследуют?

— Теперь я сожалею, что прибыл сюда не гостем. Я слишком далеко как от него, так и от родственников.

— Что-то менять уже поздно.

— Доктор Редлиф — профессор физики. Он наверняка изучал теорию вероятности. Что он сам думает об этих совпадениях?

— Он все отметает Однако какие-то мысли у него все-таки возникают.

— Как я понимаю, он человек привычки?

— Живет по часам. У него есть распорядок, которому он и следует, минута в минуту. У него идеальная самодисциплина.

— Это опасно. Если у тебя будет возможность поговорить с ним, предложи ему менять распорядок дня. Пусть его появления в тех или иных местах станут менее предсказуемыми.

— Есть ли смысл просить зебру снять полосатую пижаму?

— Или предложи ему ненадолго уехать из Виндомии.

— Здесь его дом. Его лаборатория. Его сотрудники. Все его игрушки. Увезти его отсюда — все равно что вынуть начинку из пирожка.

— Он наверняка должен что-то знать. И непременно примет какие-то меры. И здесь ему нужны куда более серьезные помощники, чем я.

— Он оберегает семью.

— Это я заметил.

— Не думаю, что он позволит хоть в чем-то обвинить родственников, даже заподозрить.

— Но ты, человек посторонний, встревожена.

— Вероятно, я здесь для того, чтобы родственники узнали меня, я — их, чтобы я узнала на практике, каково жить в Виндомии…

— Так тебе здесь нравится?

— А кому нет? — Она выдержала паузу. — У меня-то семьи не было. Отец женился четыре раза, мать трижды выходила замуж. Он — адвокат в Олбани. Берется за любые дела. Вождение в пьяном виде, подделка документов. Знает, кому и сколько надо дать в суде. Мать теперь целыми днями сидит на диване, уставившись в никуда. Сестра перепробовала все наркотики, какие только поступают из Южной Америки. Брат в тюрьме. За изнасилование. В моей семье никто не знал, что такое дисциплина. Кроме меня. Я — исключение.

— Ты уважаешь дисциплину?

— Да.

— А потому восхищаешься доктором Редлифом?

— Естественно. В нем есть все, что должно быть в мужчине.

— И ты любишь Чета?

— Наблюдая, слушая, ты не сможешь выяснить, кто за всем этим стоит, кому это выгодно?

— Я в этом сомневаюсь. Все, кто здесь живет, знает поместье куда лучше меня. Всем известен его распорядок дня и ночи. — Джек повернулся к огромному особняку. — Я и представить себе не мог, что он такой большой. Я, конечно, предполагал, что меня ждет, но это уже перебор. Через несколько минут у меня встреча с секретарем доктора Редлифа, а я знать не знаю, где ее искать. И спросить не у кого.

— Она в административном корпусе, около аэропорта. Возьми велосипед.

— А где карта?

— Тебе ее не дали?

— Наверное, не хотели, чтобы я путешествовал по поместью.

— А ты попытаешься?

— Я буду наблюдать. Слушать. И думать.

Мужчина лет двадцати пяти, в одних плавках, появился у бассейна. Стройный, мускулистый. Помахал рукой Шане.

— Едва ли я что-нибудь выясню.

Мужчина взобрался на верхнюю площадку вышки для прыжков. Без задержки прыгнул, двойной винт спиной вперед, вошел в воду практически без брызг.

— Это Чет? — спросил Джек.

— Да. На выпускном вечере в университете выступал с речью от курса, лучший четвертной студенческого первенства.

— Я ожидал чего-то другого.

— Получил приглашение от Национальной футбольной лиги. Разумеется, он может купить себе целую команду. Оксфорд предложил ему стипендию аспиранта.

— Может, он купить Оксфорд?

— Если его папочка поставит в договоре вторую подпись.

Непринужденно, словно продолжая плыть, Чет выскочил из бассейна, встал, широко расставив ноги, набычившись. С него капала вода.

— Пора идти, — бросил он Шане. Вроде бы он не заметил, что Джек и Шана разговаривали.

— Куда?

— Ты слишком долго сидишь на солнце.

— Отдыхаю после заплыва. Я тут лишь несколько минут.

Чет протянул Шане руку, повернулся к Джеку. Оценивающе оглядел его с ног до головы.

— Хорошо. — Шана лениво поднялась с шезлонга.

Уходя от бассейна, Шана и Чет держались на расстоянии метра друг от друга. Чет говорил о каком-то танцевальном па. В какой-то момент показал, о чем, собственно, речь.

У ворот Чет оглянулся.

Нахмурившись, Джек вновь принялся чистить дно бассейна. От взгляда Чета ему стало не по себе.

Глава 6

Вместо того, чтобы сказать в трубку стоящего на переднем сиденье телефона, когда тот зажужжал, обычное: «Привет», Флетч запел: «Привет, Америка…»

— Мистер Флетчер? Это Энди Сист.

— Как поживаешь, Энди?

— У меня все хорошо, мистер Флетчер. Как ваши дела?

— Нормально. Еду вот, пою.

— У вас отличное настроение, мистер Флетчер.

— А каким еще оно может быть у современного мужчины, несущегося по автостраде со скоростью урагана?

— Вы правы, мистер Флетчер.

— Фантастика, не правда ли?

— Раньше я никогда не слышал, как вы поете, мистер Флетчер.

— Теперь ты знаешь, как много потерял.

— Я подобрал информацию по Честеру Редлифу, как вы и просили. Вы где-то на северо-западе?

— Еду в Вайоминг.

— Честер Редлиф живет в Джорджии.

— А, в штате, где поначалу запретили практиковать адвокатам. И рабство. Сначала разобрались с адвокатами. Потом с рабством. С тех пор изменилось там немногое.

— Поместье называется «Виндомия». Насколько я понял, очень большое. Есть поле для гольфа, деревня для проживания обслуживающего персонала. Ближайший город — Ронктон. Вы на отдыхе, мистер Флетчер?

— На отдыхе от чего?

— Я хотел сказать, вы сейчас около Джорджии?

— Просто помогаю с переездом одному знакомому, который когда-то подвозил меня. — С кровати донесся смех Кристел. Динамик на щитке позволял ей слышать весь разговор.

— Понятно, — Энди, глубоко вдохнув, перешел к делу: — Честер Редлиф, пятьдесят восемь лет, второй сын Рендолфа и Мелиссы Редлиф, родился в Линкольне, штат Массачусетс, в хорошо обеспеченной, уважаемой американской семье.

— И кто же уважал эту семью?

— Общество. Предки Редлифа показали капитану «Мэйфлауэра», где бросить якорь. Или что-то в этом роде.

— Ага! Стопроцентные американцы!

— Из его семьи выходили то министры, то банкиры.

— А в чем, собственно, разница?

— Профессором он стал в Массачусетском технологическом институте, но диплом и ученые степени магистра и доктора получил в Оксфорде. Во время учебы увлекался фехтованием и бейсболом. Преподавал в Гарварде и Оксфорде, прежде чем перейти в МТИ.

— Значит, он образованный, не чурающийся спорта ученый.

— Гармоничная личность. Вы понимаете, знает что-то обо всем и все о чем-то.

— И ничего ни о чем.

— Он изобрел идеальное зеркало. Как это? — спросил Энди Сист.

— Наверное, научился превращать два негатива в позитив.

— Что?

— Я не знаю.

— Теперь обычные зеркала кажутся анахронизмом.

— Они всех устраивали не одну тысячу лет.

— А теперь от них развивается косоглазие.

— Мы не знаем, чего нам не хватает, пока нас не ткнут носом. Верно?

— У него хватило денег, чтобы запантентовать идеальное зеркало, наладить производство и продажу. Вот почему он так разбогател.

— Как?

— У него миллиарды долларов.

— Действительно, богатый человек.

— Его заводы разбросаны по всему миру. В Джорджии он купил огромное поместье. Там находятся его семья, лаборатории, работает он сам и его ближайшие помощники. Поместье он покидает довольно редко Он коллекционирует произведения искусства. Скупает все лучшее, что-то оставляет, что-то продает. В Виндомии он пытается вывести новую породу коров. И мулов.

— Мулов?

— Да. В двадцать шесть лет он женился на двадцатитрехлетней Амалии Хьюстон.

— Тоже ученой?

— Она работала операционисткой в банке его отца в Бостоне. Ученые степени? Нет. Несколько лет назад, когда она входила в совет директоров молодежного исправительного центра, она выступила с речью, в которой предложила кастрировать всех юношей до восемнадцати лет, виновных в насильственных действиях.

— Почему только до восемнадцати лет?

— Потому что в молодежных исправительных центрах они находятся до восемнадцати лет. Вероятно, она боялась перегнуть палку.

— Скорее слишком много времени провела среди мулов. А как насчет девушек?

— Она сказала, что со стороны девушек насилие допустимо, поскольку иначе им себя не защитить.

— От юношей, которых еще не кастрировали.

— Миссис Редлиф потом заявляла, что ее неправильно процитировали.

— Действительно, неправильно?

— Нет. После этого она не занимала никаких должностей. Судя по всему, Редлифу небезразлично, что думают о нем в обществе.

— Жаль. Если б ей развязали руки, она бы быстро разобралась с американскими мужчинами.

— Об этом не говорят вслух, не сообщали в прессе, но, насколько мне известно, ее неоднократно лечили от депрессии, в том числе и с применением электрошоковой терапии.

— Однако.

— Возможно, это всего лишь слухи, но я так не думаю. Она считается эксцентричной особой, на людях появляется только в компании мужа и всегда улыбается. Если она что и говорит, то обязательно невпопад. Как-то в Белом доме она сказала жене президента:

«Знаете, дорогая, вам должны платить за все, что вы тут делаете».

— Ее приглашали вновь?

— Разумеется. Она жена Честера Редлифа. У них четверо детей. Старшая дочь, Эми, ей двадцать девять, трижды выходила замуж. У нее семь детей.

— Похоже, Эми кастрирование явно не по нутру. Она живет в поместье?

— Да, со всеми детьми. Сейчас не замужем. Следующий по списку — Честер-младший. Один из лучших футболистов студенческого первенства, член «Фи-Бета-Каппа».[183]

— Номер сорок один, — вспомнил Флетч. — Чет Редлиф. Никогда не связывал его с идеальным зеркалом.

— Он обручен с Шаной Штауфель. Она окончила Брин Мор[184] и работала переводчиком в европейском отделении «Редлиф миррор». Вроде бы старик проталкивает сына в палату представителей от избирательного округа в Джорджии, где расположено поместье. Написана книга, в которой разбираются противоречия между первой и четырнадцатой поправками к американской конституции Автором указан молодой Честер.

— Он закончил юридический факультет?

— Да. Но его первая попытка вступить в коллегию адвокатов провалилась. Он не сумел сдать экзамены.

— Значит, книга будет опубликована, как только он преодолеет этот барьер.

— В конгрессе ходят слухи, что нынешнему члену палаты представителей от этого самого округа предложена огромная сумма, если он согласится удалиться от дел. Источник денег неизвестен.

— Все сокрыто мраком.

— Молодому Честеру двадцать пять. Его сестре Аликсис — двадцать три Из колледжа ее попросили. Киностудия «Объединенные фильмы» выпустила мюзикл «Заноза в сердце», где она исполнила главную роль. Слышали о нем?

— Нет.

— Действительно, успеха он не имел. Съемки обошлись в тридцать два миллиона. В прошлом апреле в один из уик-эндов состоялся его показ в ограниченном числе кинотеатров. Самый добрый эпитет, которым его наградили, — «старомодный». Один критик написал… цитирую: «Это последний, очень на это надеюсь, фильм о соседской девочке, которой следовало бы там и остаться — я про соседний дом».

— Очень грубо. Некоторые из критиков недостойны цитирования.

— И самый младший, Дункан. Ему двадцать один год. Только что окончил университет Вандербильда, по успеваемости один из последних в выпуске. Увлекается автогонками. Мнит себя отличным пилотом и механиком. Следующей осенью вроде бы начнет учиться на магистра по специальности «Управление бизнесом», но никто не знает, где именно.

— Старик прочит Дункана на свое место.

— С другой стороны, он заплатил вступительный взнос в нескольких гонках, намеченных на следующий год, чтобы сын смог в них участвовать. Для него разработан «Зеркальный автомобиль». Изготовлено уже несколько модификаций.

— Он выигрывал хоть одну гонку?

— Да. Одну. В Юте. Призовые составили пять тысяч долларов.

— Должно быть, окупил расходы.

— Разве что на горючее.

— Видать, все живут в свое удовольствие.

— Правда?

— Во всяком случае, тратят, сколько хотят.

— Мистер Флетчер, вы думаете, что о Редлифе и его семье можно сделать интересный репортаж?

— Тебя интересует, Энди, почему я попросил подготовить эту справку?

— Вы же неподалеку от Джорджии.

— Оставь все в памяти компьютера. Вдруг пригодится.

— Между прочим, мистер Флетчер, помните этого парня, что готовил с вами материалы по Клану? Джека Фаони?

— Что с ним?

— Он уехал пару дней назад.

— И куда он направился?

— Сказал, что в Северную Каролину. На ленч.

Флетч улыбнулся:

— И что тебя смущает? Мог же он проголодаться.

— У него даже нет автомобиля.

— Знаешь, Энди, иной раз ради ленча стоит прогуляться и пешком. Спасибо за помощь, старина. Созвонимся.

Он отключил телефон.

— Разве Джек поехал не в Виндомию? — спросила Кристел.

— Именно туда.

— И что он собирается там делать?

— Хочет повидаться с девушкой, на которой решил жениться молодой Честер Редлиф.

— Рискованный шаг.

— Он взял с собой гитару. Музыка успокаивает.

— Редлиф, — произнесла Кристел десять миль спустя. — Сначала создает идеальное зеркало, потом пытается создать идеальный образ. Первое технически возможно…

— Второе — несбыточная мечта, — закончил за нее Флетч.

Глава 7

— Я стара, как мир, и совсем слаба.

Очень старая женщина в чепчике коротко взглянула на Джека, когда тот перешел на бортик бассейна, еще находящийся в тени. Она стояла на коленях и выдергивала редкие сорняки, затерявшиеся среди азалий. В земле она копалась голыми пальцами. Не пользовалась лопаткой или тяпкой. Поначалу ему показалось, что она разговаривает с растениями.

— Цветы, сорняки, — продолжала бормотать старуха. — Совсем как дети. — Она схватила опавший лист. — Поливай некоторые цветы, подкармливай удобрениями, давай им все, что им нужно, а в итоге они скукоживаются вместо того, чтобы распускаться. А сорняки… Сколько с ними ни борись, все равно лезут и лезут. Если б мы уважали характер, то выращивали бы сорняки, а цветы выдергивали. — Она вновь подняла голову, повернулась к Джеку: — Привет.

— Добрый день, мэм.

— А ты сорняк или цветок?

— Думаю, сорняк, мэм.

— Это хорошо. Вроде бы ты достаточно силен, чтобы быть сорняком. Ты тут новенький. Я — миссис Хьюстон.

— Простите, мэм. Не расслышал фамилию.

— Я — мать Амалии Редлиф, миссис Редлиф. Бабушка больших засранцев, что живут здесь, прабабушка — маленьких. Это я про детей Эми. Я зову их «Шустрая семерка». Стоит мне отвернуться, как они тут как тут.

— Может, они — сорняки, — предположил Джек.

— Было бы неплохо. Да я сомневаюсь. Здесь, в Виндомии, их слишком хорошо кормят и поят. Сорнякам такое ни к чему.

— Чуть-чуть хорошего сорнякам не повредит.

— Вот в этом я не уверена.

— Мне вот не повредило. Я по-прежнему сорняк.

— Да уж, кормили тебя, во всяком случае, неплохо. — Синие глаза старухи задержались на Джеке. — Так как тебя зовут?

— Джек.

— И ты быстр и проворен?

— Для сорняка — да.

— Я тебе верю. Не положено мне возиться в земле, я знаю. Ты не возражаешь?

— Отнюдь.

— Но надо хоть что-то делать. Нельзя же день и ночь бить баклуши. Я, по крайней мере, так не могу. Если не работаешь, забываешь, что у тебя есть руки и ноги. Ты согласен?

— Пожалуй, да.

— Я даже не хочу в рай. — Пальцы миссис Хьюстон зарылись в землю. — Если мне не найдется там какой-нибудь работы.

— Виндомия не очень-то отличается от рая, правда? — спросил Джек.

— Все эти люди, которые курсируют между бассейном, теннисным кортом, спортивным залом и конюшней, тревожатся только о фигуре, тонусе кожи, блеске волос. Ты знаешь, на лошадях они лишь ездят. Не представляют себе, как подтянуть подпругу.

— Я этого не знал.

— И ты думаешь, они счастливы? Как бы не так. Они только жалуются и плачут. Я говорю им: «Застели кровать, приготовь завтрак, оседлай лошадь, вымой автомобиль, вскопай огород — и тебе сразу полегчает». Потому-то они и жалуются. Им не дают ударить пальцем о палец. — Миссис Хьюстон нацелила перепачканный землей указательный палец в грудь Джека. — Подозреваю, скоро они перестанут понимать, кто они такие. Всякий раз, когда Честер просит их что-то сделать, ждет, что они это сделают, они думают, что он их третирует. Они думают, что не должны выполнять свои обязанности. Знаешь, что говорит моя дочь?

— Не имел чести встретиться с ней.

— Она вопрошает: «Почему я должна раз в неделю общаться с поваром? Почему я должна разговаривать с домоправительницей? Почему я должна быть рядом с Честером, когда он принимает всех этих зануд?» Можешь ты себе такое представить? Я ей на это отвечаю: «Потому что это твоя работа, дочь». Она говорит: «Но иногда мне не хочется улыбаться людям. Почему же я должна страдать?» Я пыталась ей объяснить, что за все в жизни надо платить Она — жена Честера Редлифа, живет здесь, за это и должна платить. И цена — выполнение возложенных на нее обязанностей. А уж улыбнуться важным людям, которых принимает Честер, — невелик труд, если учесть, что она тут как сыр в масле катается.

— Поговорить с вами — одно удовольствие, миссис Хьюстон, но через несколько минут я должен предстать перед очами секретаря доктора Редлифа.

— Что почем, не узнаешь, если только своим горбом не заработаешь все, что у тебя есть. Как заработала я. Когда мой муж умер от переутомления и отчаяния, я с шести утра до трех работала горничной в отеле, а потом шла в прачечную. И все для того, чтобы воспитать Амалию, оплатить ей учебу на курсах секретарей. Это была моя обязанность, и я ее выполняла. Мои внуки думают, что иначе и быть не может. — Она махнула рукой в сторону особняка. — Все падает с неба, бесплатно, как дождь и солнечный свет Они недовольны своим отцом, он, видите ли, что-то от них требует. Я говорю: «А если бы родились в трущобах? Если б каждый день мучились от голода? Стали бы вы жаловаться на отца?» Они отвечают: «Такого быть не могло».

Джек коротко взглянул на часы, что украшали раздевалку. Двадцать минут первого. В секретариате его ждали через десять минут, а он еще не знал, как туда добраться.

— И вот что еще. — Миссис Хьюстон обращалась то ли к Джеку, то ли к азалиям. — Честер — святой человек. Всего он достиг своим умом и трудолюбием, дал всем все и что получил в ответ? Они никогда не улыбнутся ему, не скажут доброго слова. Какие уж там признательность или уважение! Хотела б я посмотреть, чтобы хоть кто-то из них сделал десять процентов того, что уже сделано Честером. Так нет же, они видят в нем строгого учителя только потому, что он ждет от них достойного поведения и выполнения своих обязанностей. Такие вот дела.

— Доктор Редлиф, должно быть, очень требователен и к себе, — вставил Джек.

— Естественно.

— Может, он требует от них слишком многого?

— Что-то он должен требовать.

— Мне надо идти. Иначе меня уволят в первый же день.

Миссис Хьюстон его не слышала.

— И вот я прячусь за кустами, копаюсь в земле, в которой копаться не надо. Цветы и так ухожены, но я не могу без работы. Будь я проклята, если превращусь в такую же петунью, какими стали они. Ты никому не расскажешь о том, чем я тут занимаюсь?

— Никому и никогда, — заверил ее Джек.

— Дело в том, что я знаю, что такое признательность. Уважение. Я уважаю Честера и очень ему признательна. Но я уважаю и себя.

— Это видно, — кивнул Джек. — Спасибо за помощь.

На велосипеде, выданном ему в первый же вечер на стоянке, куда он загнал свою машину, Джек катил вниз по холму к разлапистому, удачно вписанному в ландшафт зданию, в котором, по его мнению, он мог найти секретаря. Заметил он здание по верхушке трансляционной башни и теперь держал курс на ее основание.

За зданием протянулась взлетно-посадочная полоса. Упиралась она в большой ангар, соседствующий с диспетчерской вышкой.

Парковочная площадка размерами больше напоминала автостоянку, однако служащие приезжали в основном на велосипедах.

Джек затормозил у парадного входа, обратив внимание на отсутствие вывески, определяющей функциональное назначение здания. Поставил велосипед в свободную ячейку стойки, рядом с остальными. Поскольку велосипеды ничем не отличались, Джек отметил, что его ячейка — тринадцатая слева.

— Эй, Джек!

Двое мужчин вышли из здания. Один из них днем раньше принимал его на работу.

— Доброе утро, мистер Доунс. Сложенную футболку Джек засунул за пояс.

— Познакомься с Эриком Бьювиллем, Джек. Человек, который правит миром. Главный управляющий чуть ли не всех компаний, в названии которых упомянута фамилия Редлиф.

Пожимая руку Джеку, Бьювилль не улыбался.

— Я не правлю миром. Я исполняю приказы, как и все остальные. Каждое утро, в шесть часов, на мой стол ложится компьютерная распечатка новых приказов.

— Да уж. — Доунс подтянул брюки. — Работая у доктора Редлифа, всегда знаешь, чего от тебя ждут.

— В шесть утра, в половине седьмого, в восемь, в одиннадцать, — продолжал Бьювилль, — в два часа дня, в четыре, в восемь, в одиннадцать вечера.

Доунс рассмеялся:

— Это точно.

— Включая субботы и воскресенья, — закончил Бьювилль.

— Приехал повидаться с мисс Данбар? — спросил Доунс.

— Боюсь, я опоздал. Я…

— Оправдания не принимаются, — оборвал его Бьювилль. — Когда Честер приказал вырыть здесь озеро, он распорядился сделать его достаточно глубоким, чтобы в нем хватило места всем оправданиям. Поэтому больше он не желает их слышать.

— Ты вспотел, — отметил Доунс. — Почему бы тебе не обойти здание с другой стороны? Внутри холодно, работает система кондиционирования, ты можешь простудиться. Кабинет Честера в центральной части. Мисс Данбар увидит тебя через окно.

— Она, наверное, уже приготовила розовый листок, — буркнул Бьювилль. — Опоздавшего на две минуты сразу увольняют.

— Я опоздал минут на семь.

— Тогда мы больше не увидимся. Пошли, Доунс. — Бьювилль направился к серому «БМВ». — После ленча возвращайся в город и ищи ему замену. Куда его определили? Чистить бассейн?

— Сначала ленч. — Доунс последовал за Бьювиллем.

— Да. — Бьювилль открыл дверцу. — Как можно пропустить ленч с Честером. Нарезанная половинка груши, кусочек сыра и ледяной чай.

— Потом съем в городе чизбургер, — ответил Доунс. Обращался он, похоже, к себе. — С кетчупом и луком.

* * *

— Ты опоздал.

Обходя административное здание, Джек достиг его средней части. Затемненные зеркальные стекла не позволяли заглянуть внутрь.

В них он видел лишь свое отражение.

Открылась сдвижная дверь.

— Извините. Мне оправдываться?

— Необязательно. — Фигуркой Нэнси Данбар могла гордиться, а вот с лицом ей не повезло. Низкий лоб, вздернутый подбородок, маленькие, близко посаженные глаза, широкий нос. — А тебе есть чем оправдаться?

— Я не мог найти человека, который сказал бы мне, куда ехать. У вас есть карта?

— Да. — Она отошла от двери. — На работу выходишь не вовремя. Не являешься к указанному часу. Можешь простудиться в кондиционированном помещении. Весь потный. Без рубашки. — Она вышла из здания, закрыв за собой дверь. С листком бумаги в одной руке. На другой болталась сумочка. — Пойдешь со мной.

Она протянула Джеку карту. Он сложил ее, убрал в задний карман.

Они зашагали по дорожке, ведущей, как полагал Джек, к другому зданию. Прошли через арку в стене.

И оказались в японском садике, окруженном сплошной стеной. Скалы, тут и там торчащие в выровненном граблями песке, каменные скамьи, расставленные вдоль извивающейся каменной дорожки, грациозные деревца с редкими листочками.

— Однако, — вырвалось у Джека. — Как красиво!

— Ты художник. — Нэнси опустилась на первую же каменную скамью. — Каждый день будешь выравнивать граблями песок. — Она достала из сумочки сигарету, закурила. Глубоко затянулась. — Старайся варьировать следы, которые грабли оставляют на песке. Если они будут повторяться, доктор Редлиф это заметит и скажет мне, что ты зануда с граблями.

— Пусть зануда, главное — чтобы работал. Нэнси коротко взглянула на него:

— Юморист.

— Я не уволен?

— За опоздание? — Она выдохнула облако дыма. — На этот раз нет.

— Я так и думал. Вы курите.

— Правильно. Здесь курение под запретом. Хочешь сигарету?

— Нет, благодарю.

Пепел она сбрасывала в маленький пакетик, который достала из сумочки.

— Как я понимаю, Доунс рассказал тебе, что на этой работе можно, а чего нельзя.

— Главным образом, нельзя, — уточнил Джек.

— Ты отвечаешь за этот сад, должен поддерживать чистоту в открытом бассейне, закрытом бассейне, спортивном зале, саунах, душевой, на теннисных кортах. Если твоя помощь потребуется садовникам, они тебя позовут. Иной раз придется помочь и официантам, если на вечеринку соберется много гостей. Следующая намечена на субботу. Ты же не откажешься надеть белый смокинг и разносить закуски?

— Только сначала я их попробую. Чтобы чувствовать себя с гостями на равных.

— Ты уже с кем-нибудь общался?

— С миссис Хьюстон. Нэнси улыбнулась:

— Чуть ли не единственный нормальный человек в этих краях. Моя хорошая подруга. Что она тебе сказала?

— Возможно, она разговаривала с азалиями.

— Ага! — Нэнси вновь улыбнулась. — Так она ввела тебя в курс дела.

— Или азалий.

— Можешь забыть то, что услышал от нее.

— Хорошо.

— Ее верность не вызывает сомнений. Кто еще говорил с тобой?

— Молодая женщина, которая утром плавала в бассейне. Потом к ней присоединился молодой мужчина. Он со мной не говорил. Ее зовут Шана?

— И Чет. Честер-младший. Что тебе сказала Шана?

— Спросила, работаю ли я здесь, когда приехал, обычное любопытство.

— Они обручены.

— То есть собираются пожениться?

— Да. Именно так. Кто еще?

— Никто. Вечером я нашел свою комнату. Съел сандвичи. Немного погулял. Никого не встретил, кроме охранника, который открывал мне ворота.

— Одиночества ты не почувствуешь. Ты еще не нашел зал отдыха для персонала?

— Нет.

— Пинг-понг. Стерео. Бильярд. Телевизор с широким экраном. Все удобства.

— Здорово!

— Главное, не мельтешить перед глазами членов семьи и гостей, если, конечно, тебя не позвали. С другой стороны… — Она затушила окурок о подошву туфельки. Ни единой частички пепла на землю не упало. Сказывалась богатая практика. Окурок она бросила в пластиковый мешочек. И тут же закурила новую сигарету. — …Если ты заметишь, что кто-то ведет себя странно, говорит что-то не то, ты должен немедленно найти меня и доложить об этом.

— Вы хотите сказать, если кто-то нарушает установленные правила?

— И это тоже. Но я имею в виду не только сотрудников, но и членов семьи, и гостей.

— В том числе, миссис Хьюстон?

— Кроме миссис Хьюстон. Она — исключение. Если ты услышишь об их планах, мы хотим это знать. Если увидишь людей, которым, на твой взгляд, вместе делать нечего, мы хотим это знать. Мы хотим знать, что говорят сотрудники друг о друге, о мистере Бьювилле, обо мне, о докторе Редлифе. И все такое.

— Почему?

— Доктор Редлиф не любит сюрпризов.

— Другого ответа не будет?

— Нет.

— А как же право человека на личную жизнь?

— Эта информация не становится достоянием общественности. При необходимости я ставлю в известность доктора Редлифа, он же никому ничего не говорит.

Джек предпочел промолчать. Действительно, в поместье что-то происходило, вроде бы на жизнь доктора Редлифа четырежды кто-то покушался. Но Нэнси Данбар незачем знать, что он в курсе событий. Возможно, принимаемые меры предосторожности более чем уместны.

Однако шпионить больно уж не хотелось.

С другой стороны, для этого он сюда и прибыл.

— С этим все ясно? — спросила Нэнси.

— Да.

Заревела сирена.

У Нэнси округлились глаза.

— Боже мой!

Она быстро затушила о подошву недокуренную сигарету, отправила ее в пластиковый мешочек, его — в сумочку, щелкнула замком, поднялась и побежала к своему кабинету.

Джек последовал за ней.

Яркий солнечный свет японского садика сменился холодом и темнотой кабинета. Какое-то время глаза Джека привыкали к резкой смене освещенности. Наконец он увидел Нэнси.

Она стояла у стола, прижав к уху телефонную трубку.

— Да… да… А доктор Редлиф еще не приходил?. Понятно… Благодарю. Я об этом позабочусь.

— Что случилось? — спросил Джек, когда она положила трубку на рычаг.

— Доктор Джим Уилсон надышался в лаборатории каким-то газом. Машина «Скорой помощи» уже выехала.

Зазвонил телефон.

— Да? — бросила она в трубку. — Да?.. Понятно. Я об этом позабочусь.

Вновь трубка легла на рычаг.

— Джим Уилсон мертв, — сказала она то ли к Джеку, то ли к себе. Джек молчал.

— Странно, — вырвалось у Нэнси Данбар.

— Что странно? — спросил Джек.

— Обычно доктор Редлиф приходит в лабораторию первым. Чтобы побыть одному. А Джим появляется ровно в два, — она взглянула на часы. — Сейчас только половина второго. Обычно в это время в лаборатории только доктор Редлиф.

— Пятая попытка, — выдохнул Джек.

* * *

Поставив одну ногу на педаль велосипеда, вторую — на асфальт, Джек наблюдал за толпой, собравшейся у здания лаборатории, больше похожего на большую гасиенду. От административного корпуса лабораторию отделяла дорога.

У входа, с раскрытыми задними дверцами, стояла машина «Скорой помощи».

Джек предположил, что санитары ушли в лабораторию, чтобы вынести оттуда тело доктора Джима Уилсона. Он заметил, что в некоторых окнах разбиты стекла: помещения освобождали от смертоносного газа.

К лаборатории на велосипеде подъехал мужчина.

Под шестьдесят лет, высокий, худощавый, широкоплечий. В очках. С черными волосами, заметно тронутыми сединой.

Джек увидел язычок пламени, вырвавшийся из разбитого окна на первом этаже.

— Смотрите! — Джек указал на огонь. Мужчина бросил велосипед на лужайке и побежал к входной двери.

— Смотрите! — На Джека никто не обращал внимания.

Из окна уже валил дым.

Мужчина столкнулся в дверях с санитарами, выбегавшими из лаборатории.

Попытался протиснуться мимо них.

Один из санитаров схватил его за руку.

— Нельзя, доктор Редлиф, — крикнул он. — Пожар!

Редлиф вырвался.

— Джим Уилсон! Он мертв?

— Доктор Редлиф, туда нельзя! — крикнул санитар. — Пожар!

Редлиф оттолкнул санитара.

— Джим Уилсон! Он мертв?

Второй санитар рухнул на колени, закашлялся.

— Дым! — кричал санитар. — Дом горит. Туда нельзя. Редлиф исчез в здании.

— Господи, нет, — воскликнула женщина, стоявшая на дорожке. — Доктор Редлиф! Нет!

Санитар, пытавшийся остановить Редлифа, пятился от дыма, вырывавшегося через дверной проем.

На какое-то мгновение повисла тишина, нарушаемая разве потрескиванием чего-то горящего.

А затем прогремел взрыв. Люди, стоящие у горящего здания, отпрыгнули назад, прикрыли головы.

С крыши полетели в воздух куски шифера.

Стену первого этажа, выходящую к дороге, разнесло взрывом, стена второго этажа, лишенная опоры, рухнула вниз.

— Нет, нет! — кричала женщина. Обвалилась и крыша, вверх поднялся столб дыма и пыли.

— Доктор Редлиф! — Плачущая женщина повернулась к разрушенному зданию спиной. Обняла другую женщину. — Босс…

Джек взглянул на часы.

Без десяти два.

Дым со стороны одной из боковых стен лаборатории клубился как туман.

В дыму появился мужчина.

На руках он нес обмякшее тело другого человека.

После того как рухнула крыша, огонь практически погас.

Однако дыма и пыли хватало.

Тяжело шагая, весь в копоти, Редлиф нес тело доктора Джима Уилсона к машине «Скорой помощи».

Остальные молча наблюдали за ним.

Редлиф осторожно опустил тело на пол заднего салона «Скорой помощи». Согнутые в коленях ноги трупа касались асфальта.

Редлиф повернулся:

— Он мертв.

Медленно поднял с травы велосипед. Даже не взглянув на разрушенную лабораторию, покатил велосипед через дорогу. Поставил в ячейку.

Вошел в административный корпус.

«Шестая попытка?» — спросил себя Джек.

Глава 8

— С вами все в порядке? — спросил Джек.

— Аллергия, — сдавленным голосом ответила кассирша. — Вы должны показать мне удостоверение личности.

Джек достал из кармана розовый ламинированный прямоугольник, врученный ему Доунсом, и протянул ей.

— Посмотрю, что здесь есть.

Она вернула ему виндомийское удостоверение.

— Пожалуйста, проходите.

Через окно супермаркета Виндомии Джек увидел белый катафалк, припаркованный у тротуара. Из кабины вылезали двое мужчин в черных брюках и белых рубашках…

Когда он ехал на велосипеде от административного корпуса, мимо проплыл спортивный автомобиль. Скорость его ненамного превышала скорость Джека. Всю поверхность автомобиля, от ступиц колес до окон, покрывали зеркала Отражающиеся от них солнечные зайчики несколько раз ослепляли Джека, прежде чем автомобиль не повернул и не исчез в идеально ухоженном лесу. Шума двигателя Джек не расслышал.

На границе деревни Джек выехал на перекресток. Дорога, уходящая налево, через квартал поворачивала под прямым углом направо. Дорога, уходящая направо, через квартал поворачивала под прямым углом налево. Домики по обеим сторонам дороги, каждый на своем участке, отличались друг от друга только в мелочах. Роднили их белые стены, синие крыши, лужайки и огородики. Некоторые коттеджи, как тот, где поселили его, предназначались для двоих. Подъездные дорожки и гаражи отсутствовали. Миновав перекресток, Джек пришел к выводу, что сверху деревня смотрится идеальным квадратом.

А центральная часть деревни Виндомия занимала один квартал. Благодаря использованию рельефа местности центр казался более масштабным. Все дома стояли именно на том месте, где их хотел видеть проектировщик.

Мостовую покрывал черный асфальт, тротуары — белая плитка. За исключением зеленых лужаек и аккуратно подстриженных кустов, цветов на клумбах и синих крыш, все остальное, включая несколько пожарных гидрантов, сверкало на солнце ослепительно белым цветом.

Повсеместно стояли металлические стойки с ячейками для велосипедов…

— Фунт болонской копченой колбасы, пожалуйста.

— Милый, у нас нет болонской копченой колбасы. — Женщина за кассой закашлялась. Кашляла она долго, из глаз даже потекли слезы. — Нарезанная ветчина. У нас есть нарезанная ветчина.

— Она же значительно дороже.

Женщина чихнула. Жидкие каштановые волосы. Мешки под глазами. Серая кожа.

— У нас только здоровая пища. — Она вновь закашлялась. — Высшего качества.

— А мне нравится болонская копченая колбаса. — Он заглянул в список. — У вас есть тунец в масле? Люблю сандвичи с консервированным тунцом.

— Консервов не держим. — Она все кашляла…

Автомобилей в деревне не было.

В конце главной улицы, ведущей к единственному выезду из поместья (примерно в миле от его границы), располагался пожарный пост. Две пожарные машины — одна большая, вторая маленькая — проехали мимо Джека. Направлялись они к лаборатории со скоростью тридцать миль в час. Супермаркет примыкал к пожарному посту, тут же находились колонки с бензином и дизельным топливом, три воздушных насоса, три розетки электрических зарядных устройств и телефонная будка. Напротив стояла церковь, с коротким шпилем и колокольней. Иные признаки храма отсутствовали. Ни вывески, ни таблички. С ней соседствовала библиотека, длинное низкое здание, окруженное рододендронами, и школа с наглухо закрытыми окнами из затененного стекла. Из школы не доносилось ни звука. Во дворе Джек увидел качалки, качели, стенки. Далее футбольное поле и бейсбольную площадку. Футбольное поле окружала гаревая дорожка. Идеально ровного изумрудного газона на поле и площадке, похоже, не касалась нога человека.

Через дорогу от этих зданий находилась зона отдыха. Гандбольные площадки, за ними — пятидесятиметровый открытый бассейн. Далее — отделенные живой изгородью четыре теннисных корта. Фонтанчиков для питья хватало, однако автоматов по продаже прохладительных напитков Джек не обнаружил ни одного. За спортивными сооружениями высилось здание с широкой верандой, уставленной синими шезлонгами и креслами-качалками. Джек предположил, что к веранде примыкает большой спортивный зал, а за ним находятся раздевалки и душевые, мужские и женские. Бара или закусочной Джек не заметил. В два часа дня стоянка у спортивного зала, естественно, пустовала.

Рядом со спортивным залом разместилась маленькая больничка. При ней гараж для машины «Скорой помощи». Тоже с открытыми воротами.

А над этими зданиями высилась башня, самое высокое сооружение в деревне, с огромными часами, цифры которого показывали час, минуту, секунду и миллисекунду. Безумный бег миллисекунд казался единственным проявлением активности в застывшей под ярким солнечным светом деревне.

Вращая педали велосипеда, Флетч думал о том, что впервые попал в спланированное поселение. Предварительно возникшее на чертежной доске, в ярко освещенном, снабженном системой кондиционирования зале, при помощи карандаша и линейки, возможно, не без участия компьютера. Поселение, в котором с инженерной дотошностью учтено все: где людям обниматься, драться, смеяться, кричать, спорить, трахаться, плакать, прятаться. Несколько птиц на деревьях, несколько загорелых, слоняющихся без дела малышей, но ни собак, ни кошек, ни белочек. Если б не хлопанье большущего бело-синего флага, тишиной деревня могла бы сравниться лишь с подводным царством…

Толкая тележку вдоль рядов с товарами, Джек услышал, как двое мужчин, что приехали на катафалке, вошли в магазин.

— Привет, Мари, — поздоровался один.

— Привет, Фрэнк. — Чих. — Привет, Младший.

— Как твоя аллергия?

— С каждым днем все здоровее, — ответила женщина и высморкалась. — Она все здоровее, а я все болезненнее.

— Приехали за доктором Уилсоном. Отравился газом.

— Слышали. — Мари вновь чихнула. — Понятия не имела, что здесь есть и смертельный газ.

— В лаборатории, — ответил Фрэнк.

— А что это за газ? — спросила Мари.

— Понятия не имею. Но его хватило и на пожар. А потом там все взорвалось.

— Я слышала, как где-то грохнуло.

— Вот-вот. Взорвалась лаборатория.

— По-моему, кто-то думал, что в момент взрыва Редлиф будет в лаборатории, — вставил тот, кого назвали Младшим. — А его там не оказалось.

— Жаль, — отозвалась Мари.

Джек обратил внимание, что овощи и фрукты, продающиеся в магазине, не обрабатывались химикалиями, улучшающими их внешний вид. Апельсины не оранжевые, а желтые, помидоры — желтовато-зеленые, а не красные, бананы — зелено-черные, а не желтые, яблоки — желтые и зеленые, а не блестящие и красные. Только морковь имела привычный цвет.

— Уилсон у вас в катафалке? — спросила Мари.

— Да.

На полках не было не только консервов, но и супов быстрого приготовления и коробок с овсяными хлопьями. Зато стояли пакеты с чипсами. Сухая горчица — пожалуйста, кетчуп — извините, оливки — да, маринованные огурчики — нет, ореховое масло — будьте любезны, зефир — не держим.

Кондитерские изделия вообще отсутствовали.

— А чего вы, собственно, пришли? — спросила Мари. — Табаком и пивом мы не торгуем, а если б и торговали, вам бы не продали.

Зубная паста только на меловой основе. Мыло имелось, аэрозольные баллончики — нет.

— Слушай, а немного говядины у тебя купить нельзя? — спросил Фрэнк.

— Ты же знаешь, Фрэнк, я ничего не могу тебе продать.

— Я все-таки женат на твоей сестре, Мари.

— За это я тебе очень признательна, но товар отпускается лишь сотрудникам и гостям, Фрэнк. Тебе это известно.

Растворимый кофе без или с пониженным содержанием кофеина. Чай только травяной.

— Я — близкий родственник сотрудника, Мари, — настаивал Фрэнк. — Твой родственник.

— Родственники не в счет. — Мари чихнула.

Из лекарств один байеровский аспирин. А витаминов, фруктовых экстрактов, травяных сборов хоть пруд пруди. С подробными описаниями достоинств каждого.

— А ты купи как бы для себя, — предложил Фрэнк.

Мари закашлялась.

— Не могу. У этих стен есть уши. И белого хлеба не было.

— И что? Нас допускают в поместье, лишь когда надо забрать покойника, в том числе и отравленного, но в инструкции сказано, что я не могу выехать из поместья, взяв к ужину лучшую в округе говядину?

— В инструкции сказано другое. — Мари высморкалась. — Обслуживаются только сотрудники.

Мясной прилавок радовал глаз: антрекоты, вырезка, отбивные. Куры разделанные, без кожи. Цены ниже, чем за пределами деревни. Из рыбы только зубатка. Ни сосисок, ни бекона, ни прессованной ветчины.

Зазвонил телефон.

— Слушаю? — Трубку, естественно, взяла Мари. — Да, он здесь. Я ему скажу, — она положила трубку. — Это Нэнси Данбар.

— Сука, — вырвалось у Фрэнка.

— Я об этом позабочусь, — передразнил Младший Нэнси. — Я обо всем позабочусь.

Интонациями он скорее напоминал попугая, а не Нэнси Данбар.

Джек наполнил тележку доверху: салат, морковка, сельдерей, банка майонеза, галлоновая бутыль со смесью овощных соков, апельсины, яблоки, бананы, горчица, нарезанная ветчина, вырезка, половина бескожей курицы, двухпроцентное молоко, масло, яйца, сыр. Картофельные чипсы он брать не стал.

— Мари, когда ты отправишься на тот свет, кто, по-твоему, приедет, чтобы увезти твои бренные останки? — спросил Фрэнк.

— Очень надеюсь, что не ты. Ты заходишь в магазин, оставляя труп разлагаться на жаре.

— Кроме меня, некому.

— Я переживу тебя на сто лет.

— Не переживешь, если будешь чихать и кашлять. Я не уверен, что ты доживешь до следующей выплаты жалованья, Мари. Или все-таки дотянешь?

В скобяном отделе супермаркета лежали только простые инструменты, ни одного с электроприводом.

Джек бросил в тележку синий рюкзак.

— В воскресенье ко мне на спагетти не приходи, — донесся от кассы голос Фрэнка.

— Меня приглашала моя сестра. Не ты.

Мужчины направились к выходу.

На журнальной стойке Джек нашел только публицистику да немного научной фантастики. Ни светской хроники, ни моды, ни гороскопов, ни комиксов. Книги в мягкой обложке — исключительно классика. Даже детективы, и те перешедшие в разряд классики.

Мари начала подсчитывать сумму купленных им товаров.

— Ты Джек Фанни, так?

— Джек Фаони.

— Вот-вот. — Мари чихнула, вытерла нос тыльной стороной руки, в которой держала завернутые в целлофан отбивные. — Тебе звонила мисс Данбар. Ты должен явиться на теннисные корты у особняка. Мисс Аликсис хочет поиграть с тобой.

— Интересно. А кто такая мисс Аликсис?

— Наша кинозвезда. Хочешь поиграть с кинозвездой? — Она усмехнулась.

— А у меня есть выбор?

— Вторая дочь, — продолжила Мари. — Аликсис Редлиф. Снималась в кино. Назывался фильм «Заноза в сердце». Она прогуливается в пижамке среди деревьев, поет, и тут с одного из них буквально ей на голову сваливается этот Хитлифф. Ломает шею или что-то еще, ей приходится за ним ухаживать, возвращать к жизни. Лечит она его главным образом песнями, поселив в своем коттедже у озера. Я фильм видела. Жуткое дерьмо.

— А я вот пропустил.

— Жуткое дерьмо. Его показывали в поместье Отвратительный фильм. Но мы все говорили, что очень ею гордимся.

— Так она — одна из дочерей доктора Редлифа? Кинозвезда? — Джек перекладывал покупки в рюкзак. Мари чихнула.

— Как ты думаешь, избавлюсь я от насморка, если буду ходить под деревьями в коротенькой пижамке?

— Возможно, — ответил Джек. — Если только на вас не свалится голодный гробовщик.

— Я знала, что ты подслушиваешь.

Снаружи, закинув рюкзак на спину и усаживаясь на велосипед, Джек заметил лежащую у бордюрного камня обертку от шоколадного батончика.

Глава 9

Невысокая, загорелая женщина с короткими черными волосами, в короткой теннисной юбке наблюдала за приближающимся Джеком. Несмотря на яркое солнце, она не щурилась Стояла она у сетки одного из теннисных кортов. Компанию ей составляли три прислоненные к сетке ракетки для тенниса и лежащая у ног коробка мячей.

Она просто стояла, не отрабатывая подачу или удар слева. Даже не соизволила взять в руки ракетку.

— Шана рассказала мне о тебе. За ленчем.

— Я — Джек.

— Знаю.

Он взял одну из ракеток.

— Мы ждем кого-то еще? Сыграем в канадскую пару?[185]

— Нет Я просто хотела, чтобы ты мог выбрать более удобную ракетку.

— Благодарю.

Отъезжая от супермаркета деревни Виндомия, Джек обратил внимание на охранника, разговаривающего по телефону-автомату.

Прежде чем пойти на корт, он заехал домой, выложил покупки в маленький холодильник и шкафчик Съел сандвич с ветчиной, выпил стакан молока.

— Разомнемся? — спросил Джек.

— Хорошо — В голосе Аликсис слышались скука и безразличие.

Наблюдая за игрой Аликсис, Джек отметил, что у нее были отличные тренеры И ноги девушки ему понравились, стройные, мускулистые, пружинистые.

Но то ли она очень устала, то ли ее замучила лень: если только мяч не приземлялся в одном-двух шагах от нее, она и не пыталась его достать.

— Сыграем партию? — спросил он несколько минут спустя.

— Нет, — ответила она. — Давай лучше посидим. Мне жарко.

— Как скажете.

Она села на освещенную солнцем лавочку рядом с кортом.

— Теперь я смогу сказать отцу, что днем поиграла в теннис.

— Этого от вас требуют?

— Требуют? — Легкий ветерок ерошил ей волосы. — Как тебе сказать. Вроде бы я не обязана. Но, с другой стороны, упоминание о пребывании в бассейне, в спортивном зале, на корте, в библиотеке встречается отцом очень благожелательно.

— Почему?

— Если мы там не бываем, то, по мнению отца, не следуем его жизненной философии, заключающейся в том, что каждый день надо уделять время своему физическому и духовному развитию. Он сердится. Говорит, что мы тратим жизнь попусту, отпускает в наш адрес шпильки… Выказывает свое неудовольствие.

— Я слышал, что незадолго до моего приезда на территории поместья сгорел коттедж.

— Да. Отцовский «домик для раздумий».

— Как могло такое случиться?

— Наверное, когда он отвлекся, загорелась одна из его идей.

— Зачем обогревать коттедж в такое время года?

— А его обогревали?

— И передняя ось джипа сломалась, когда он сидел за рулем.

— Вроде бы сломаться она не могла. Джип совсем новый.

— И доктора Уилсона сегодня отравили в лаборатории каким-то газом.

— Ты думаешь, причина в том, что он афроамериканец?[186]

— Но чем-то его убийство обусловлено?

— Я об этом ничего не знаю.

— И зачем ученый держал в лаборатории смертоносный газ?

— Сомневаюсь, что он там его держал.

Джек помялся.

— Лаборатория взорвалась. Я при этом присутствовал. Мы все думали, что ваш отец в здании. И погиб при взрыве.

Аликсис поправила прическу.

— Но он не погиб.

— Вышел из клубов дыма с телом доктора Уилсона на руках. Как настоящий герой.

— Да, на отца это похоже, — кивнула Аликсис.

— Вам не кажется, что кто-то пытается убить вашего отца?

Аликсис пожала плечами:

— Что мне с того?

Она зевнула.

— Вам без разницы?

— В общем-то, да.

— Он же ваш отец.

— Зато на меня не будут давить.

— Давить?..

— Постоянные вопросы, что я делаю, чего я не делаю.

— Вы сыграли главную роль в фильме?

— Его отсняли в конце прошлого лета.

— Должно быть, незабываемое время.

— Отнюдь. Такое занудство эти съемки. То все сидят и ждут, то куда-то спешат.

— Значит, вы актриса. Хотите играть?

— Нет. Это мой отец решил, что я должна быть актрисой. У него это идея фикс. Весь мир должен знать, что его дети многого добились в этой жизни.

— Может, он действительно хочет, чтобы его дети реализовали себя.

— Он хочет, чтобы широкая общественность думала, что у него все идеально, в том числе и дети.

— Но зачем ему финансировать съемки фильма, если…

— Меня вышибли из колледжа. Какой позор! Как будто других не вышибают. Не нравится мне учеба. Слишком много работы. Вечно над тобой что-то висит То зачет, то контрольная. А если ты сбавишь обороты, так учителя набрасываются на тебя, как стая голодных волков, будто это их дело. Какая им разница, занимаешься ты или нет!

— Это точно.

— Вот мой отец и решил, что путь у меня один — в кинозвезды. Как-то раз я сыграла Питера Пэна в школьном спектакле. Не так уж и хорошо, однако он уверял меня, что замечательно. Вот он и решил протолкнуть меня в кино. Нашел сценарий, нанял режиссера, даже трех. Первые двое уволились по ходу съемок. Сказали, что я им ничем не помогаю. Он потратил массу денег, раздавая взятки направо и налево, лишь бы мой фильм взяли в прокат, с одной лишь целью: чтобы люди забыли, что меня вышибли из колледжа. Наверное, он думал, что съемки пробудят во мне интерес хоть к чему-либо и я займу в жизни более активную позицию.

— А вы не заняли?

— Какая уж тут активность, если двенадцать часов в сутки каждый считает своим долгом сказать, что ты должна делать. Постановщик танцев, учитель пения… Как же они все мне надоели! И эти чертовы репетиции, дубли. Ничем они не помогали. И в пятый раз я играла в любом эпизоде ничуть не лучше, чем в первый. Да еще отвратительный, слюнявый сценарий. Фильм вышел в апреле, и его сразу положили на полку. Все знали, что фильм оплачен и куплен моим отцом. Я не хотела в нем сниматься. Отец меня заставил. Я попыталась сказать об этом. Но мне заявили, что я избалованная дочка богатого папика. И деньги надо тратить на другое, жилища для бездомных, еду для голодных. А в кино место тем, у кого действительно есть талант. Разговоры эти очень меня расстроили. С тех пор я практически не покидаю Виндомию. Теперь ты понимаешь, почему я говорю, что на меня постоянно давят? Кому это понравится?

— А чем бы вы хотели заняться? — спросил Джек. Впервые ее глаза вспыхнули. Чуть разошлись губки.

— Сексом. Мне очень нравится секс.

Она посмотрела Джеку в глаза, затем ее взгляд опустился ниже.

— А тебе нравится секс?

— Конечно.

— Я хочу сказать, что лучше ничего нет. Если можешь заниматься сексом, зачем тратить время на что-то еще? — Аликсис облизала губы. — Почему людям этого не хватает? Любое телодвижение требует энергии, которую я с большим удовольствием потратила бы на секс.

Аликсис придвинулась к нему. Джека опалило жаром.

— Это правильно. — Джек встал. — Пожалуй, мне пора в спортивный зал. Там надо прибраться.

— Понятно. — Она смотрела на свои загорелые колени.

Джек подмел корт, собрал теннисные мячи. Она сидела на скамье, наблюдая за ним. Когда он вернулся, поднялась:

— Пожалуй, пойду с тобой. Чтобы вечером сказать отцу, что заглядывала и в спортивный зал.

* * *

— Привет, толстяк, — крикнула Аликсис.

Молодой парень не ответил. Только бросил на сестру сердитый взгляд.

Толстый, дряблый, с нездорового цвета кожей.

Они столкнулись у входа в спортивный зал. Аликсис, Джек и двое мужчин в замасленных комбинезонах. Они подъехали на грузовичке, какими обычно пользуется служба технической помощи.

— Мой брат Дункан, — представила толстяка Аликсис. — А это Джек — Дункан посмотрел на форменные шорты Джека и не сказал ни слова, не протянул руки.

Джек переложил три ракетки в левую руку.

— Человек, который помогает Дункану тратить деньги на автомобили, — продолжила Аликсис. — Альфред?

— Альберт, — поправил ее Альберт.

— И на все остальное. Чего это тебя сюда занесло, братец? Не для занятий же спортом.

— Мы в сауну.

— Нет, Дункан, — твердо заявила Аликсис.

Джек задумался, всегда ли у Дункана такие злые глаза.

— Дункан, ты же большой любитель белого порошка. Нельзя тебе в сауну. Для тебя это плохо кончится.

— И что? — Дункан открыл дверь. — Кого это волнует?

— У тебя будет сердечный приступ. — Аликсис последовала за братом.

— Заткнись.

— Лучше б ты занимался на тренажерах… Дункан повернулся к сестре:

— Да заткнешься ты или нет?

— … а уж потом нюхал это дерьмо. Сопровождаемый Альбертом, Дункан прошел через вращающуюся дверь.

— Делай, что хочешь, — крикнула вслед Аликсис. — Мне без разницы.

Джек оглядывался: ему надоело таскаться с ракетками и мячами. Увидел дверцы стенного шкафа. Подошел, открыл. На полках лежали теннисные ракетки, бейсбольные биты, волейбольная сетка, мячи. Все новенькое, неиспользованное.

— В борцовском зале дверь закрывается на засов, — раздался за спиной голос Аликсис.

— Что?

— Ты знаешь, что. Мы об этом говорили. У Джека забилось сердце.

— О чем мы говорили?

— О сексе.

— Вы и я?

— Вроде бы больше тут никого нет.

— Нет, — покачал головой Джек. — Не сейчас. Может, позже. Я на работе.

— Ты согласился!

— Согласился?

— Да пошел ты…

— Послушайте, я же здесь работаю.

— Ты мне совсем не нравишься, Джек!

— Извините.

— Да пошел ты…

— Ну что вы меня все посылаете и посылаете.

Аликсис развернулась и зашагала к двери. Ноги у нее были потрясающие.

* * *

— Мне нужны еще шестьсот пятьдесят тысяч долларов. — Чтобы перекрыть шипение пара, приходилось говорить громче. Но они думали, что за пределами сауны, отделенной толстой деревянной дверью и выложенными теплоизолирующими плитками стенами, ничего не слышно — Я уже столько раз говорил об этом старику! Почему он не дает их мне?

Джек осмотрел тяжелоатлетический манеж. Чинить ничего не надо. Он разложил гири и гантели по полкам, пропылесосил ковер. Штанги, блины, зеркала во всю стену, идеальные условия для тренировок. Он протер влажной тряпкой пол на баскетбольной площадке. Прошелся по всем комнатам, собирая грязные полотенца, некоторые еще не высохли.

Ящик для полотенец стоял у двери в сауну.

— Он велел мне написать запрос, — негодовал Дункан. — Можешь ты себе это представить. Я должен писать запрос на эти жалкие шестьсот тысяч! Я написал. Знаешь, что он сделал? Исправил ошибки красными чернилами и вернул мне! Каков говнюк!

— Тебе следовало писать на компьютере, — вставил Альберт. — Там есть программа «Корректор». Исправляет ошибки.

— Я и писал на компьютере. Но «Корректором» не воспользовался. Торопился. Говнюк! Никакой резолюции. Ни да, ни нет! Да за кого он меня принимает?

Дункан и Альберт оставили комбинезоны и ботинки на полу рядом с дверью в сауну. В душ они, похоже, не заглядывали.

— Сколько ты уже потратил на машины? — спросил Альберт.

— Всего? Не так уж и много. Миллион, может, полтора. — Альберт промолчал. — Я же победил в Юте!

— Твоя зеркальная машина была единственной в своем классе.

— Но я победил, ведь так?

— Победил.

— Я хочу сказать, нет смысла участвовать в гонках, если у тебя нет возможности тратить деньги. Это же понятно и ежу.

— Шестьсот пятьдесят тысяч долларов — большие деньги. Во всяком случае, для меня.

— Но не для моего отца. Он совсем мне не помогает. Всякий раз, когда мы видимся, он спрашивает, в какую школу бизнеса я подал документы. Словно я обязан делать то, что хочет он, а мои желания в расчет не принимаются.

— А в какую школу бизнеса ты подал документы?

— Ни в какую.

— А я думал, что подал.

— Я солгал.

— Он хочет, чтобы ты изучил управление бизнесом и потом помогал ему.

— Да кому нужен его бизнес? Он его создал, пусть сам им и управляет.

— Но он платит по счетам.

— У него столько денег, что нам нет нужды работать. И так хватит до конца дней. Дисциплина! Да пошел он со своей дисциплиной!

— Автогонщики — люди дисциплинированные, — напомнил Альберт.

— А я что — нет? Я же закончил Вандербилт. Как он того и хотел.

— Да. — Собирая полотенца, Джек услышал, как хохотнул Альберт. — Ты нанимал студентов, чтобы они сдавали за тебя экзамены.

— Но я получил диплом, так? Он же этого хотел. А теперь я хочу модернизировать мой автомобиль. Я уже подал заявки на участие в десятке гонок, а у меня нет достойного автомобиля.

— У тебя отличный автомобиль. Иной раз я даже боюсь, что он выскочит из-под тебя.

— Я с ним совладаю. И что же мне теперь делать?

— Потрать свои деньги. Когда тебе исполнился двадцать один год, ты же получил от него акции стоимостью в десять миллионов.

— Почему я должен тратить собственные деньги? Я назвал автомобиль «Редлиф миррор кар». Платить должен отец. Это же реклама. И потом, нам не разрешено продавать акции компании. Но я продам, если придется.

— Зеркальный автомобиль слепит. Других гонщиков. Его могут не допустить к гонкам.

— Для своих денег я найду другое применение.

— Засунь их себе в нос.

— Лучше я их засуну в твою задницу.

— Валяй. Я знаю, что я с ними сделаю. Уеду из этого сумасшедшего дома. От тебя.

Джек покатил ящик с полотенцами в прачечную, загрузил их в большущую стиральную машину.

Позже он намеревался вернуться к супермаркету и позвонить отцу по телефону-автомату.

«Как приятно позвонить отцу, — подумал Джек. — Совсем недавно у меня такой возможности не было».

Ему всегда хотелось, чтобы у него был отец.

Теперь же Джеку надо было посоветоваться с ним по конкретному вопросу.

Что он обо всем этом скажет?

Глава 10

— Хочешь пива?

Молодой человек, живший в том же коттедже, что и Джек, в соседней квартире, стоял в дверях с двумя невскрытыми банками пива в руках.

Джек поздоровался с ним, вернувшись с работы в начале шестого. Молодой человек, в башмаках, синих джинсах и рубашке в белую и синюю клетку, прибыл чуть раньше и уже открывал дверь, когда Джек ставил велосипед в ячейку.

— Почему нет? С удовольствием выпью.

— Меня зовут Пеппи, — представился молодой человек.

Высокий, стройный, с черной кожей и вьющимися волосами.

— Джек, — ответил Джек — Откуда ты берешь пиво?

— Из сумки, что стоит под моей кроватью. — Улыбаясь, Пеппи вскрыл одну банку, передал Джеку. — Покупаю на неделю в выходной день. Оно не холодное.

— Просто теплое.

— И что? — Пеппи открыл свою банку и одним глотком осушил наполовину. — Это же пиво. — Он рыгнул.

Он стоял в дверях, ветер дул с улицы, так что на Джека пахнуло животными.

— А что ты делаешь с пустыми банками?

— Убираю обратно в сумку. И увожу в город.

— А люди на автостоянке не замечают, что ты тащишь сумку с жестянками?

— Я прячу ее в кустах. Забираю по пути к воротам. И снова прячу перед тем, как заехать на стоянку.

— Ты занимаешься контрабандой пива.

— Да, — сознался Пеппи. — Какими только глупостями не приходится тут заниматься.

Джек сел на раскладывающийся диван.

— Ты работаешь на конюшне?

— Как ты догадался? От меня пахнет конским навозом? Это мой естественный запах. От моего папашки пахло точно так же. — Пеппи сел на один из двух стульев у стола. — Я работаю с лошадьми, прибираюсь в стойлах, вывожу навоз.

— И сколько здесь лошадей?

— Сейчас восемнадцать.

— Так много?

— На большинстве никто не ездит. Только старик. Да еще один или два из его подчиненных, желающих привлечь к себе внимание босса. Ты бы видел, как выглядит на лошади японец, вице-президент не знаю чего. Голова у него так болтается, что вот-вот оторвется. Сразу видно, бедняга ненавидит верховую езду. Но он считает своим долгом следовать примеру руководителя «Редлиф миррор». Старик пытается организовать коллективные прогулки, но его никто не поддерживает, даже родственники. В последнее время Чет составляет ему компанию. Между прочим, он устроил меня на это место. Иногда на лошадях ездят гости, некоторые знают в этом толк. Я должен каждый день прогуливать лошадей, чистить их и так изо дня в день. Такие вот у меня обязанности. Ты ездишь верхом?

— Нет. Обязанности приятные, если ты любишь лошадей.

— Очень тут одиноко, — пожаловался Пеппи. — Никогда так остро не чувствовал одиночества. Не с кем пообщаться. Я вырос в Оклахоме, жил среди лошадей, спал рядом с ними. Не могу с ними расстаться. Наверное, я один из них.

— В смысле?

— Лошадь.

— И давно ты здесь?

— Три месяца. Четыре. Пять. Должен же я где-то быть. Что-то делать.

— А где ты познакомился с Четом?

— В баре. В Нью-Йорке.

— Не лучшее место для лошади. И что ты там делал? Пеппи ответил после долгой паузы.

— Старался уйти от лошадей? Старался перестать быть лошадью? Старался избавиться от одиночества? — Пеппи повернулся к Джеку. Большие глаза, длинное лицо. — Я похож на лошадь, правда? Движения у меня, как у лошади.

— Ну, не знаю.

— Я — лошадь. — Пеппи отпил пива. — Я ржу. Джеку осталось только гадать, сколько пива уже выпил Пеппи.

— Я слышал, на днях умерла одна лошадь. Пеппи кивнул:

— Под стариком. Жеребец. Умер, еще не упав. Едва не прибил старика. Если б не отменная реакция, жеребец как минимум сломал бы ему ногу…

— И все?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Всего лишь сломал бы ногу?

— Если б это случилось на всем скаку или во время прыжка, а старик обожает прыгать через изгороди, он бы сломал себе шею. А так он просто больше не появляется.

— Кто?

— Старик. Док Редлиф. С того раза ни разу не ездил верхом. Меня это удивляет. Я думал, он вернется на следующее утро и вскочит на другую лошадь. Их же еще восемнадцать. Но я все равно прихожу в конюшню каждое утро и седлаю для него лошадь. Вдруг придет.

— А он больше так и не показался?

— Нет.

— Почему? Как ты думаешь, он испугался, когда под ним умер жеребец?

— Наверное. — Пеппи пожал плечами. — Он в последнее время не такой активный, как всегда. Я слышал, его чуть не сбросил и джип. Все его игрушки ломаются. Он проводит большую часть времени в кабинете и лаборатории.

— Его лаборатория сегодня взорвалась.

— Правда?

— Погиб человек. Доктор Уилсон.

— Будь я проклят. Еще один взрыв?

— Смертоносный газ. Потом взрыв.

— Будь я проклят. Старика загоняют в угол, верно? Еще чуть-чуть — и ему крышка.

— А чем болел жеребец?

— Ничем. Взял и упал. Говорят, у них тоже случаются инфаркты, но этот был абсолютно здоров.

— Ты уверен?

— Всякое, конечно, бывает. Только этот жеребец был покрепче остальных. Взлетал на холм, словно птица. Поэтому старик и любил его. И ноги у него никогда не болели. Здоровый трехлетка.

— Ты думаешь, жеребца убили? Отравили?

— Возможно. Нам этого не узнать. Мне велели сразу же захоронить его.

— Такого хорошего коня. Ничего не понимаю. Я бы на месте старика сделал вскрытие.

— Я бы тоже. Вдруг он умер от какого-нибудь вируса, инфекция могла перекинуться на других лошадей. Это же надо знать. Но нет. «Захорони его до того, как он успеет остыть, Пеппи», — сказал старик. Я и захоронил. Какими только глупостями не приходится тут заниматься!

— Значит, после смерти жеребца доктор Редлиф в конюшне не появлялся. Пеппи, ты думаешь, кто-то пытается добраться до него?

— До дока Редлифа? — Пеппи допил пиво. — Только круглый идиот может этого не замечать.

— А почему никто ничего не предпринимает? Почему он не уедет отсюда?

Пеппи пожал плечами:

— Откуда мне знать? Я всего лишь лошадь.

— А кто, по-твоему, мог отравить жеребца?

— Кто угодно. Здесь же ничего не запирается. Ты не заметил? — Пеппи указал на входную дверь. — Даже двери без замков. Надеюсь, ты оставил бриллианты дома.

— То есть даже в постели мы не можем чувствовать себя в безопасности.

— Ты, я вижу, все понял.

— А кто здесь может знать, как отравить лошадь?

— Кто угодно. Отравить лошадь — не проблема. Лошади — глупые, бедные существа, совсем как мы. Они могут лягнуть тебя, сбросить на землю, сломать тебе ногу о жердь, прыгая через изгородь, но если ты действительно замыслил что-то плохое, они перед тобой совершенно беспомощны.

Чей-то силуэт возник в дверном проеме.

Лицо находилось в тени, так что Джек не мог понять, кто к нему пожаловал.

— Я пришел на урок верховой езды, — послышался мужской голос. Пеппи встал:

— Да, сэр, кабальеро.

— Без седла. — Мужчина хохотнул.

— Вам потребуется хорошая лошадь. Которая вас не сбросит.

Джек поднялся, направился к двери, чтобы получше рассмотреть незваного гостя.

— Будешь буянить, я тебе уши оборву, — добродушно пробасил Чет.

Прыгнул к Пеппи. Схватил его за уши. Наклонил голову, поднял колено. Осторожно поводил носом Пеппи по своему бедру. Рассмеялся и отпустил парня.

— Пошли. — Он вернулся к двери. Посмотрел на Джека: — Хочешь составить нам компанию?

Густо покраснев, Пеппи взял пивную банку из руки Джека. Попытался одновременно смять обе. Из недопитой банки Джека выплеснулось наружу пиво.

— О, извини.

Чет уже прошел в соседнюю дверь.

— Какими только глупостями не приходится тут заниматься! — повторил Пеппи.

Джек слушал, как возились за стеной Пеппи и Чет Потом сунул плавки в карман шорт и отправился на велосипедную прогулку.

Проехал мимо административного корпуса, аэропорта, поля для гольфа с девятью лунками.

В ранних сумерках в клубе горел свет. На стоянке Флетч насчитал несколько дорогих автомобилей.

Не слышалось ни музыки, ни смеха.

До него донеслись запахи готовки. Жарили рыбу.

Дорога вывела его к красивым домам, искусно вписанным в ландшафт. Они сильно отличались от маленьких коттеджей деревни. Каждый был с подъездной дорожкой.

Он объехал большой особняк с тыла. Остановился на холме. Оглядел постройку. Действительно, площадь крыши никак не меньше пяти акров. Над ней реяли десять огромных бело-синих флагов. Они хлопали даже под легким ветерком.

Джек посмотрел вниз, на большой сад, благоухающий красными, желтыми, белыми, даже синими розами. Никого там не увидел.

Слез с велосипеда, покатил его к саду.

На скамье сидели мужчина и женщина.

В мужчине Джек узнал доктора Редлифа.

Говоря, тот держал руку женщины в своих.

Это была Шана Штауфель.

Она, вскинув голову, повернулась к Джеку. И улыбнулась одними губами.

Мужчина Джека словно и не заметил.

Джек сел на велосипед и быстро уехал.

В деревне Виндомия он прошелся по Центру отдыха. Юноша и девушка играли в пинг-понг. Дети, за дисплеями, — в компьютерные игры. Четверо подростков смотрели видеоконцерт на экране огромного телевизора.

На него никто внимания не обращал.

На веранде две пары сидели в синих креслах-качалках. На столике стояли высокие стаканы, судя по всему, с ледяным чаем.

Отдыхающие посмотрели на проходящего мимо Джека, но не сказали ни слова.

Возможно, они не разговаривали и между собой. Джек переоделся в плавки и один поплавал в пятидесятиметровом, ярко освещенном бассейне.

Глава 11

— Видишь ли. — Флетч говорил с Кристел, сидя на складном стуле у грузовичка. — Я тоже долго не знал о том, что у меня есть отец. Наверное, поэтому я испытываю противоречивые чувства по отношению к Джеку и тебе. Ты же не сказала мне о существовании Джека, две недели назад я и понятия не имел, что он есть… Вот я никак и не могу определиться, как мне на него реагировать.

— Твой отец умер при родах, — ответила Кристел из грузовичка. — Ты так всегда говорил.

— Не совсем.

— Не умер?

— Нет.

Уже стемнело.

Грузовичок стоял на автостоянке мотеля, рядом с номером, который снял Флетч.

Кристел сидела на кровати, подложив под спину подушки. Флетч откинул задний борт, сдвинул боковую дверь, чтобы Кристел обдувал легкий ветерок.

Люди, проходившие мимо, с удивлением поглядывали на сидящего на складном стуле мужчину, о чем-то беседующего с женщиной, устроившейся на кровати в грузовичке, но никто ничего не говорил.

Кристел и Флетч поужинали жареными курами, картофельным салатом, шинкованной капустой и запили все чаем со льдом.

Днем Флетчу то и дело приходилось останавливать грузовичок, чтобы купить Кристел еды. За раз она съедала больше, чем он мог съесть за неделю, а через несколько минут начинала жаловаться на голод. Он послушно останавливал грузовичок, никак не комментируя ее аппетит, но изумлялся объемам поглощаемой пищи. Он не считал себя вправе хоть в чем-то ограничивать ее. Ограничения, полагал он, заставят ее страдать, а она и так натерпелась в этом псевдосанатории.

В компании Кристел и Флетч стал есть больше, чем всегда. Он постоянно сидел за рулем, практически не двигался, и полный желудок вызывал у него неприятные ощущения. Его клонило в сон, ремень все сильнее впивался в живот, и ему это совсем не нравилось.

Не доставляли удовольствия и остановки в зонах отдыха, где он помогал Кристел подняться с кровати, на платформе гидроподъемника опускал на землю и сопровождал к женскому туалету, где она могла облегчиться. В грузовичке соответствующие удобства отсутствовали. Впервые Флетч осознал, сколь далек путь от автостоянки до туалетов. Кристел всеми шестьюстами фунтами наваливалась на Флетча, каждый шаг давался с трудом, потому что одно ее бедро зацеплялось за другое. Люди, особенно женщины и дети, в изумлении таращились на них. От такого унижения Кристел плакала. Тяжело дыша, она снова и снова повторяла: «Флетч, как я могла до такого дойти? Флетч, как я могла?»

На этом долгом, изнурительном пути Флетч оглядывал народ в поисках крепкой, сильной женщины, в глазах которой читалось сочувствие. Такую женщину он мог попросить помочь Кристел в женском туалете. Некоторые качали головами, отвечали «нет» и уходили, отводя взгляд.

В мотеле, где они провели прошлую ночь, ему пришлось самому отводить ее в ванную вечером и утром и помогать ей. Он, конечно, пытался обратить все в шутку, но удовольствия никакого не получил.

Флетч обожал человеческое, особенно женское, тело и пришел в ужас, увидев, во что оно может превратиться, если им не пользоваться.

Обе ночи он спал в номере, а Кристел — на кровати в грузовичке. В первую ночь она много читала, не забывая опустошать пакеты с едой, купленной им в придорожном магазинчике.

Если не считать вышеуказанных неудобств, путешествие Флетчу нравилось. Он мчался по прекрасным автострадам Америки, он беседовал с Кристел, лежащей на кровати за его спиной. Их головы разделял какой-то метр, но лежала она затылком к нему, так что иногда ей приходилось повторять то, что он не услышал с первого раза.

Они говорили о Джеке. Флетч засыпал ее вопросами о сыне. Кристел отвечала подробно, зачастую остроумно. Чувствовалось, что она любит Джека, восхищается им.

Они говорили о газетах, в которых работали вместе, о материалах, которые готовили, о людях, с которыми встречались.

— Так ты говоришь, твой отец не умер? — спросила Кристел.

— Нет. Это выдумка моей матери. Полагаю, она думала, что так мне будет легче.

— И ты с ним встретился.

— Скорее, наткнулся на него.

— Как интересно.

— Более чем.

Зажужжал спутниковый телефон Флетча. Он взял трубку.

— Слушаю?

— Папа! Папа! — Он услышал детский голос.

— О боже. — Флетч сразу понял, что это Джек. — Неужели другой сын?

— Нет, тот же самый, — ответил Джек уже своим голосом. — Как мама?

— Хочешь с ней поговорить?

— Конечно.

Пока они разговаривали, Флетч собрал пакеты, коробочки и прочую упаковку, оставшиеся после обеда, и отнес в мусорный ящик. «Понимают это американцы или нет, — думал Флетч, — но мы поедаем наши деревья».

— Флетч… — Кристел протянула трубку. Флетч взял трубку, уселся на раскладной стул.

— Бип.

— Когда ты доставишь маму в то место, куда ты ее везешь?

— Завтра. — Он не сказал, что не знает, удастся ли ему оставить Кристел в тренировочном лагере мистера Мортимера. В глубине души он понимал, что идея, пусть и блестящая, но из разряда безумных.

— Я вот думаю.

— Это хороший признак.

— Тут действительно творится что-то странное.

— В Виндомии?

— Да.

— Поэтому ты и приехал туда, верно?

— Я говорю из телефона-автомата у супермаркета деревни Виндомия.

— А я на автостоянке мотеля в Вайоминге. Что из этого?

— Я думаю, на жизнь доктора Редлифа покушались по меньшей мере пять раз, возможно, шесть. Вчера одна попытка удалась, правда, убили другого человека.

— Кого?

— Ученого, работающего в его лаборатории.

— Рассказывай.

— Первым умер трехлетний жеребец доктора Редлифа, на котором тот любил прыгать через изгороди.

— Это ничего не значит. Лошадь обычно делает то, чего от нее не ждешь. Смерть лошади от сердечного приступа — далеко не редкость.

— Конюх думает, что лошадь могли отравить.

— Ладно. А что показало вскрытие?

— Доктор Редлиф не разрешил делать вскрытие.

— Вот это уже непонятно.

— Кто-то оголил и облил водой провода его кофеварки. Обычно он сам вставлял штепсель в розетку. В темноте. И только чудом заметил, что провода оголены и мокрые.

— От этих домашних приборов только и ждешь какой-нибудь пакости.

— Сами провода оголиться не могли. Как и искупаться.

— Может, доктор Редлиф и зачистил провода. А потом полил водой.

— Коттедж, в котором он обычно предавался раздумьям в четыре часа дня, взлетел на воздух в четверть пятого.

— М-м-м. Инцидент расследовался?

— Думаю, нет. Сказали, что взорвался обогреватель.

— Может, так оно и было.

— Чтобы в Джорджии летом включали обогреватели?

— Может, он встроен в систему кондиционирования.

— Когда он ехал в гору, сломалась передняя ось его нового джипа.

— Возможно, заводской дефект.

— И, наконец, после того, как доктора Джима Уилсона отравили смертоносным газом, когда Редлиф вбежал в лабораторию, пытаясь спасти доктора Уилсона, лаборатория взорвалась. Я при этом присутствовал. Я все видел. Я не сомневался, что Редлиф погиб.

— Газ вспыхнул от искры.

— С чего такая задержка? Газ вспыхнул бы гораздо быстрее. И потом, зачем физику держать в лаборатории смертоносный газ?

— Кто знает? Мало ли какие идеи могли возникнуть у Редлифа.

— Папа…

Флетч поежился от холодного ветерка.

— Такое ощущение, что у доктора Редлифа пошла черная полоса. Может, он разбил одно из своих идеальных зеркал?

— Шана ничего не выдумывала, когда просила меня приехать. Я думаю, его хотят убить.

— А как ты? Ты соблюдаешь осторожность?

— Да, конечно Никто не подозревает, кто я такой. Я получил работу.

— Какую же?

— Приглядываю за бассейнами, теннисными кортами, спортивным залом, инвентарем. Мне платят больше, чем я того заслуживаю.

— Это хорошо.

— Но я слишком далеко от эпицентра событий. Редлифа видел лишь дважды Мы не знакомы. Я не могу защитить его. Я не могу выяснить, что происходит.

— А что тебе удалось выяснить?

— Он построил рай на земле для себя, семьи и сотрудников. Они в полной безопасности, у них есть все, чего они только пожелают.

— Звучит неплохо.

— Они разбалованы до крайности, особенно его дети.

— Само собой.

— Они его ненавидят.

— Естественно.

— Больше чем ненавидят. Терпеть не могут. Не могут терпеть его существования.

— Ты думаешь, детки стараются избавиться от своего папаши?

— С другой стороны, доктор Редлиф желает держать под полным контролем всех и вся. Кто где живет, с кем, что делает, говорит, думает, ест, пьет. И так все двадцать четыре часа в сутки. На проезд от единственных ворот поместья до автостоянки мне отпустили ровно шесть минут.

— Ты приехал на машине? У тебя есть своя машина?

— Я ее купил. В Виргинии.

— Какая модель?

— «Миата». Подержанная.

— Похоже, в «Глоуб кейбл ньюс» тебе тоже переплатили. Придется поговорить с Алексом Блейром. Большие гонорары негативно отражаются на моих дивидендах, знаешь ли.

— Я думаю, Шана права. Кто-то пытается убить Честера Редлифа.

— Шана — девушка, которая собирается выйти замуж за молодого Честера?

Джек помялся.

— Не уверен, что она собирается за него замуж.

— Как так? Неужели твое появление в двухместном кабриолете так потрясло ее, что она передумала?

— Я думаю, кое в чем она все-таки ошиблась.

— Слушай, я вот складываю два и два, и…

— Надеюсь, что получается у тебя пять. Так оно и есть. Ты не хотел бы приехать в Виндомию?

— Меня не приглашали.

— Ты должен признать, что совпадений слишком уж много.

— Действительно, многовато.

— И тебе проще говорить на равных с Честером Редлифом.

— Мне? Маленькому человечку? Да как я могу говорить на равных с изобретателем идеального зеркала? Или ты думаешь, что я тоже что-то изобрел?

— Перестань, папа. Я всего лишь мальчишка. — От холодного ветерка Флетч вновь поежился. — Какой у меня жизненный опыт?

— Прежде всего, я должен устроить твою мать.

— Я пытаюсь предотвратить убийство и не думаю, что в моем распоряжении много времени.

— Ну, не знаю. Посмотрю, что можно сделать.

— Хорошо. Мама не страдает отсутствием аппетита?

— Старайся не бить зеркал, — напутствовал его Флетч.

* * *

— Флетч? — Прошло уже много времени, но Кристел и Флетч — последний уже клевал носом — все еще разговаривали на стоянке мотеля. Из ресторана мотеля доносилась музыка. — В чем разница между толстыми и тощими?

— Толстые больше весят? — вопросительно ответил Флетч.

— Я серьезно. Дело, наверное, не в широких костях. Вот у меня кость узкая. И не в железах. Тут можно воспользоваться хирургией.

— Генетическая наследственность?

— Среди моих родственников толстяков не было. Таких, как я.

— Я думаю, тут есть несомненная связь с тем, что человек кладет в рот. Ты согласна?

— Это я знаю. Но почему ты кладешь в рот одно, а я — другое.

— Мне не по себе от ощущения сытости. А вот тебе это нравится.

— Я понимаю. Тебя тошнит от всех этих пакетов с едой, которыми заставлен кузов. Ты морщишь нос всякий раз, открывая для меня очередной пакет.

— Морщу?

— Именно. Морщишь и отводишь взгляд. Почему еда, которая так нравится мне, вызывает у тебя отвращение?

— Привычка, наверное Мы все рабы наших привычек.

— Я думаю, причина глубже.

— Однажды я слушал лекцию одного известного профессора Северо-Западного университета, специалиста по вопросам питания. Так он говорил, что у людей в голове пищевой регулятор. И вопрос лишь в том, настроен он или нет.

— И что сие означает?

— Если он настроен, мы становимся более разборчивы в еде, соображаем, сколько и чего нужно съесть, а что уже лишнее. Мы едим высококалорийную пищу, которая вырабатывает много энергии, а мы ее тратим, сжигаем своей активностью. Нужно есть ровно столько, сколько необходимо для выработки этой энергии. Что-то в этом роде. — В углу автостоянки гудел двигатель восемнадцатиколесного трейлера, иной раз перекрывая музыку. — Точно не знаю. А почему ты спрашиваешь меня?

— Я задавала этот вопрос специалистам.

— Ты им платила, а потому их ответы нельзя считать объективными.

— Флетч? У меня психическая болезнь?

— Кристел, уж с головой-то у тебя все в порядке. Умная, рационально мыслящая женщина.

— Тогда почему же я такая? Что рационального в моей прожорливости? Какой в этом смысл?

— Не знаю.

— Я хочу сказать, неужели тощим известно что-то такое, о чем не знают толстые?

— Думаю, тощие что-то такое знают.

— Пожалуйста, скажи, что именно.

— Тощие иначе определяют голод. Я думаю, они знают, что зачастую голод в твоем понимании на самом деле является пищевым похмельем. Ты замечала, что, поев плотнее, чем обычно, ты вскорости начинаешь испытывать голодные спазмы?

— Да. Постоянно замечаю.

— Я думаю, если съедаешь больше, чем всегда, выделение организмом желудочного сока, ферментов увеличивается, и, перерабатывая пищу в желудке, все эти вещества посылают сигнал в мозг, сообщая, что готовы к переработке новой порции. По-моему, толстые воспринимают этот сигнал как голодный спазм. Тощие испытывают то же самое, но знают, что они не голодны, так как уже съели больше, чем следовало.

— То есть голод, который я ощущаю, ненастоящий?

— Нет. Ложный. Тебе просто кажется, что он настоящий.

— А в действительности я не голодна?

— Разумеется, нет.

— Ты это где-то вычитал?

— Нет. Просто мне часто приходилось не обращать внимания на голод, и я пришел к выводу, что первые голодные спазмы не настоящие. Они ничего не значат.

— Синдром китайской пищи.

— Китайская пища очень сытная. Поэтому через час ощущаешь голодные спазмы. Но в действительности в дополнительной еде необходимости нет.

— А как можно определить, что ты и впрямь голоден?

— Можно. Ты начинаешь испытывать недостаток энергии. Вот тогда надо что-нибудь съесть, но не сладкое, а калорийную пищу, чтобы восстановить запас энергии. Надо знать, сколько и чего необходимо съесть, чтобы произвести ровно такое количество энергии, которое потрачено за день, и именно столько и съедать.

— И забыть о чувстве голода.

— Что-то в этом роде Я не знаю, о чем говорю Я об этом думал, пока мы ехали, думал о тебе. Может, причины того, что ты такая толстая, надо искать в психологии. Я знаю, что ты не чокнутая. Но, возможно, все идет от головы. Ты неправильно оцениваешь свои ощущения Именно это имел в виду профессор, говоря о регуляторах.

— Пищевых регуляторах.

— Вот-вот Мы по-разному думаем о еде. Возьмем человека, который вечером перебрал спиртного, а утром с похмелья вновь берется за стакан. Это же бессмысленно. Совсем не обязательно пить только потому, что печень или другие органы готовы к переработке алкоголя.

— Голодные спазмы — пищевое похмелье, — подвела итог Кристел. — Наверное, это я и хотела услышать.

— Ты спросила — я ответил. Я ничуть не лучше тебя. Только смотрю на еду иначе.

— Может, потому, что в прошлом тебе пришлось испытать настоящий голод.

— Может.

— Интересно, а я вот была хоть раз по-настоящему голодна?

— Скорее всего нет.

— Зато мне постоянно хочется есть.

— Это не голод.

— Может, тебе написать книгу о диетах, Флетч?

— Думаешь, ее кто-нибудь купит?

— Книги о диетах продаются лучше всего. Наряду с поваренными книгами.

— Я об этом ничего не знаю.

— Других это не удерживает от написания книг по диетам.

— Я лишь размышлял об этом. О тебе. Может, за тебя.

Зажужжал телефон. Он взял трубку.

— Слушаю.

— Флетч, опять звонил этот мистер Мортимер.

— Это Кэрри, — объяснил Флетч Кристел. — Звонит с фермы.

— Он настроен очень решительно.

— Это его обычное состояние, — согласился Флетч.

— Он требует, чтобы ты держался от него подальше. Ты далеко от его тренировочного лагеря?

— Да нет. Три часа езды. Около девяти утра будем на месте.

— Флетч, он не хочет, чтобы ты приезжал.

— Наоборот, хочет. Меня все любят. Я тебе об этом говорил.

— Он тебя ненавидит!

— Это все выдумки.

— Он считает, что ты загубил ему жизнь.

— Как я мог такое сделать? Я лишь помог ему отправить за решетку всех его друзей. Чего ему из-за этого расстраиваться?

— Он говорит, что ему пришлось бежать, чтобы остаться в живых. Из мира бокса в коровий рай. Из Нью-Йорка в Вайоминг. Его тошнит от коров и бычков. Он одинок, обозлен…

— И настроен решительно. Это мне известно.

— Флетч, он позвонил уже в седьмой или в восьмой раз. Предупреждая, что ты должен держаться от него подальше. Слышал бы ты его голос!

— Слышал.

— Я думаю, тебе следует отнестись к этому серьезно.

— Полностью с тобой согласен.

— Это же безумная идея — везти толстую женщину в тренировочный боксерский лагерь.

— Многие мои безумные идеи реализовывались на практике.

— Флетч, он говорит, что занял у соседей три ружья. Если ты приедешь к нему, он и двое его парней…

— Хэджа и Рикки.

— Он обещает, что они снесут тебе голову.

— Боксеры умеют целиться лишь в объект, находящийся на расстоянии вытянутой руки.

— Пожалуйста, Флетч. Он не шутит, я это чувствую.

— Если он позвонит снова… — Флетч помялся.

— Что?

— … скажи ему, что мы подъедем к девяти. Оставь зажженную лампу на окне, дорогая. Домой я вернусь с головой на плечах или зажатой под мышкой, но обязательно вернусь.

Он положил трубку.

— Сколько весит Кэрри? — спросила Кристел.

— Сто двадцать три фунта.

— Ты не знаешь, сколько вешу я?

— Нет.

— Это хорошо.

Глава 12

— Кто…

Джек оторвал голову от подушки. В комнате царила темнота. Спал он на животе. Его нога лежала на ногах другого человека. Упругих, с очень гладкой кожей. Его правая рука — на чьем-то животе. Он убрал руку. Уперся локтями в кровать. Ему казалось, что он грезит. Убрал ногу, повернулся на бок. Осторожно провел рукой по груди лежащего рядом.

К нему в кровать забралась обнаженная девушка.

Дыхание его участилось. Он прислушался к мерному гудению кондиционера.

В последний раз женщина побывала в его постели много недель тому назад.

Вернувшись домой, он полчаса тихонько играл на гитаре, думая о разговоре с отцом, о решении властей разоблачить Клан, о пяти неделях в тюрьме строгого режима в Кентукки, о лагере в Алабаме, о каторжном труде в Виргинии, о Виндомии, очень напоминающей концлагерь со всеми удобствами.

Думал он и о сексе. Сколько времени прошло с тех пор, когда он ласкал женщину, а женщина ласкала его. Думал о тех, с кем предавался любовным утехам. Думал о том, где, когда и как это было. Оставалось только удивляться, что в этой динамичной жизни юноши и девушки, мужчины и женщины находили друг друга, сливаясь не только телами, но, случалось, и душой, и разумом, отдавая себя полностью, беря то, что дают, любя и учась друг у друга. А потом их разводили обстоятельства, семьи, школы, работа, расстояния. Поколению Джека всегда внушали, что длительные отношения — пережиток прошлого, им не место в современном мире, рассчитывать на них — абсурд.

А ему недоставало многих из тех, с кем он встречался. Каждая оставила маленькую зарубку на его сердце.

Он провел рукой по женскому телу.

— Шана?

Последовал взрыв негодования.

Простыня взлетела в воздух, подкинутая ногой. Крепкий кулачок забарабанил по члену. Пальцы второй руки впились в бедро.

Джека свалили на спину.

Женщина оседлала его.

Начала лупить обеими руками по голове, лицу, плечам.

В темноте он пытался поймать ее руки, схватить, защитить голову.

Наконец ему удалось оторваться от кровати, свести руки за спиной женщины, потянуть ее на себя.

Она не возражала, вытянула ноги.

Он перекатился на нее.

Она широко развела ноги и загнала его конец, куда положено, обхватила ногами его спину.

Их неистовый танец продолжался недолго.

Женщина шумно выдохнула.

— Аликсис, — соблаговолила представиться. И тут же добавила: — Еще.

Джек подчинился.

* * *

Он и не подозревал о глубокой царапине на спине, пока не встал под горячий душ.

Кровь смешивалась с водой на полу.

Вытершись, он повернулся спиной к зеркалу, чтобы посмотреть, как сильно она его расцарапала.

Потом вернулся в комнату, сел на краешек кровати.

— Что с тобой случилось? — спросила Аликсис.

— Ты меня поцарапала.

— Бедный Джек. — В темноте она безошибочно пробежалась кончиками пальцев по царапине. То есть точно знала, где ее искать.

Царапина еще кровоточила, так что она испачкала пальцы в крови.

— Бедняжка. Красная кровь. Кровоточащий мальчик.

— Я вот думаю…

— И о чем думает бедный мальчик? О сочащейся крови? Не волнуйся, много не вытечет.

— Если б я вот так поступил с тобой, меня бы посадили на двадцать лет.

— Ерунда, — отмахнулась Аликсис. — Я не первая девушка, которая залезла к тебе в постель и качественно тебя оттрахала.

— Не первая, — признал Джек.

— Парни это любят, всегда и везде. Или это не так?

Джек промолчал.

— В вас словно вставлены батарейки «Эвереди».[187] Я это знаю. Знаю, что у тебя есть. Что ты можешь отдать. Все равно ведь отдаешь, правда?

— Да.

— И ты не можешь забеременеть.

— О чем ты говоришь?

— Общепринято, что женщины могут дать, продать или не дать. Выбор всегда за ними.

— А у парней выбора нет?

— Нет, если женщина хочет. Парни сексуальны. Они сливают, сливают и сливают. В женщину или в сторону. И женщина выбирает, брать ей или нет.

— Понятно.

— Парням не больно. — Она прижалась к его спине, обхватила руками грудь, щекой накрыла темечко. — А бедному Джеку больно?

— Ты же только что сказала, что парням не бывает больно.

— Извини, что поцарапала тебя. — Она начала тереться о его спину, размазывая кровь по груди и животу.

— Ничего страшного.

— Болит?

— Щиплет.

— Значит, жаловаться не на что?

— Я не жалуюсь.

— Ты же не можешь сказать, что тебе не понравилось.

— Мне понравилось.

— Парням это всегда нравится.

— Безусловно.

— Безусловно. Парни не могут сдерживаться. Им всегда это нравится. Хороший парень — сперматозавр. Только и делает, что трахается. И ни на что не жалуется.

— Никогда и ни на что, — поддакнул Джек.

Она запустила пятерню в его волосы, запрокинула голову назад. Второй рукой провела по шее. Ее губы нашли его рот. Горячий язык проскользнул мимо зубов в глотку.

Ему удалось повернуться к ней лицом, завести ее руки за спину.

— Еще, — потребовала Аликсис.

Джек не возражал.

Глава 13

— У тебя царапина на спине.

— Я знаю — Джек граблями разравнивал песок в японском саду, когда появилась Нэнси Данбар, секретарь Редлифа, с чашечкой кофе в руках Она села на скамью, на которой днем раньше сидела вместе с Джеком, достала сигарету, закурила.

— Береги спину от прямых солнечных лучей, — посоветовала Нэнси. — А не то шрам останется на всю жизнь.

— Я знаю.

Ранним субботним утром Джек работал в тени, отбрасываемой стеной.

— У тебя есть что сказать? — спросила Нэнси.

Джек впервые разравнивал песок граблями, так что старался оставить на нем интересный рисунок.

Есть ли ему что сказать? На что просила обращать внимание Нэнси? Прислушиваться к людям, составляющим какие-то планы, обращать внимание на тех, кому в Виндомии не место, запоминать, что говорят люди друг о друге, о мистере Бьювилле, докторе Редлифе, Нэнси Данбар.

Несколько часов тому назад он слизывал собственную кровь с грудей младшей дочери доктора Редлифа.

Он слышал, как та же самая дочь говорила, что ей без разницы, убьют ее отца или нет. Он слышал признания Дункана Редлифа в том, что тот обманом сдавал экзамены, солгал отцу насчет поступления в школу бизнеса, собирался продать акции «Редлиф миррор», чтобы добыть денег на модернизацию своего гоночного автомобиля и, как догадывался Джек, на наркотики.

Он видел, как старший сын доктора Редлифа, Чет, обрученный с Шаной Штауфель, занимался сексом с конюхом.

Он знал, что под кроватью Пеппи стоит сумка с банками пива.

Он видел, как доктор Редлиф и Шана в сумерках сидели в розовом саду, держась за руки.

Он слышал, как местные жители насмехались над Нэнси Данбар.

— Нет. Сказать мне нечего.

— Ты видел или слышал что-нибудь такое, что может заинтересовать нас? — не унималась Нэнси.

— Нет.

— Очень уж резкие у тебя линии, — прокомментировала она рисунок на песке. — Надо бы мягче.

— Мягче?

— Да. Расслабь руки. Представь себе, что держишь не грабли, а кисть.

— Никогда не держал в руке кисть. Один раз, правда, красил гараж.

— Думай об абстрактной живописи, — наставляла его Нэнси. — Широкие мазки, кривые линии, прямые, проведенные под необычным углом.

— Понятно.

— У тебя все очень уж резко.

Он принялся вновь разравнивать песок. Особенно ему досаждали торчащие из него скалы. Он чувствовал, что оставляемые граблями следы не должны утыкаться в них, а плавно их огибать.

— Сегодня суббота. Еще нет восьми часов.

— Да. — Нэнси взяла новую сигарету.

— Вы работаете семь дней в неделю?

— Я свободна в субботу после обеда и в воскресенье.

— Вы используете выходные?

— Может, раз в месяц. Это же не работа, а образ жизни. Мозг доктора Редлифа никогда не отдыхает. Если ему что-то нужно, то немедленно. Он работает постоянно, не делая различий между днем и ночью, будними днями и выходными. Поначалу к этому трудно привыкнуть.

— Но вы привыкли, и вас это устраивает?

— Меня устраивает. Потому что я уеду отсюда еще молодой, но уже очень богатой.

— Это хорошо.

— Между прочим, вечером большой прием.

— Вы об этом говорили.

— Тебе придется подавать спиртное.

— Спиртное? Здесь? В Виндомии?

— Разумеется. Честер не может навязывать свои законы всему миру. Подойдешь на кухню особняка в половине шестого. В белых шортах и белой рубашке. Там тебе дадут синий галстук-бабочку.

— Хорошо.

— Скажешь мне, если вечером услышишь или увидишь что-то необычное.

— Хорошо.

— После полудня можешь отдыхать.

— Премного вам благодарен.

— Только не покидай Виндомии, вдруг ты кому-то понадобишься. Погуляй, поплавай, позагорай.

У входа в японский садик возник Эрик Бьювилль в цветастых шортах и розовой рубашке с короткими рукавами. В руке он держал конверт из плотной бумаги.

— Нет, плавать тебе не стоит, — добавила Нэнси — Ты же не хочешь, чтобы на спине остался шрам.

— Производственная травма? — спросил Бьювилль.

— Зацепил ветку, — ответил Джек.

— Конечно, — кивнул Бьювилль. — И это же дерево поставило тебе синяки на шее и груди?

Глаза Нэнси Данбар превратились в щелочки. Смеясь, Бьювилль сел на скамью рядом с Нэнси.

— Бог наградил меня дальнозоркостью.

— Кто?.. — начала Нэнси.

Бьювилль толкнул ее локтем.

— Дай сигарету.

Опадала, чиркнула зажигалкой.

— Как хорошо, что у женщин есть сумочки. — Бьювилль глубоко затянулся. — Если б старина Честер заметил у меня пачку сигарет, он бы поминал мне это не одну неделю да еще втрое увеличил бы мне ежемесячный взнос по медицинской страховке. — Еще одна затяжка. — Из этого чертова логова я и уехать-то не могу, даже к врачу, потому что Честер держит врача в поместье.

— Я думала, этим утром ты играешь в гольф на Си-Айленде.

— Собирался играть — Бьювилль выпустил струю дыма. — Но наш вождь позвонил мне поутру, в четверть шестого, и сказал, что желает внести поправки в завещание, а также определиться, сколько у него свободных денег, а сколько вложено в различные фонды, трасты и корпорации.

— Завещание? — переспросила Нэнси.

— Вот-вот. Николсон летит сюда из Атланты. Кларенс едет из Ронктона.

— Может, я тут лишний? — спросил Джек.

— Нет. Даже не заглянув в завещание, я знаю, что ты там не упомянут.

— Рад это слышать.

— Мне нравятся твои узоры. — Бьювилль указал на песок. — Красивые, резкие.

— Благодарю.

— И ты совсем не похож на японца.

— Так уж вышло, извините.

— Очень резкие, — вставила Нэнси.

— Наверное, этим мне удастся зацепить Честера, — задумчиво произнес Бьювилль. — Я ему так и скажу. Если у тебя японский садик, почему ты не завел садовника-японца? Намекну, что его могут обвинить в дискриминации по расовому признаку.

— Он воспримет твои слова на полном серьезе, — заметила Нэнси.

— Знаю. Он меня уже достал, почему мне не отплатить ему той же монетой.

— Для этого у тебя не хватит ума, Эрик, — ответила Нэнси.

— Попытаться-то можно, — возразил Бьювилль.

— Что он задумал? — спросила Нэнси скорее себя, чем Бьювилля. — С чего вдруг озаботился завещанием? Бьювилль затушил окурок о подошву.

— Может, его натолкнула на эти мысли внезапная смерть Джима Уилсона. Он умер, надышавшись смертоносного газа, которого раньше в лаборатории не было. — Бьювилль протянул окурок Нэнси.

— Джим, должно быть, проводил какие-то свои эксперименты. — Окурок Нэнси сунула в пластиковый мешочек. — А может, их проводил кто-то другой.

— Конечно, — кивнул Бьювилль. — Всему можно найти объяснение.

— Всякое случается, — пожала плечами Нэнси. Бьювилль повернулся к ней:

— Честер не хотел, чтобы сегодня утром я играл в гольф. Он вообще не хочет, чтобы я покидал Виндомию. Он боится, что какой-нибудь нормальный человек предложит мне возглавить нормальную компанию и жить нормальной жизнью.

— У тебя не получится.

— Еще как получится.

Бьювилль поднялся.

— Пошли. Поможешь мне достать бумаги из подземного сейфа, которому не страшно прямое попадание бомбы.

Она взяла сумочку и пустую чашку из-под кофе.

Бьювилль критически оглядел следы от грабель, появившиеся на песке по ходу их разговора.

— Слишком размазанные линии. Прежде у тебя получалось лучше.

Высказала свое мнение и Нэнси Данбар.

— Линии все равно чересчур резкие.

Глава 14

— Приехали! — воскликнул Флетч. — Мне так кажется.

Указатель у поворота на пустую, уходящую вдаль проселочную дорогу отсутствовал. С обеих сторон тянулись поломанные изгороди.

— Какое счастье! — отозвалась с кровати Кристел. — Наконец-то я увижу мистера Мортимера, самого злобного человека на свете. Как, по-твоему, он повесит меня головой вниз за кончики пальцев?

— Может. — Через полмили слева показались несколько домиков, прячущихся в тени высоких деревьев. Флетч искренне пожалел Мортимера. Попасть в такую глушь с многолюдного Северо-Востока. Даже появилось чувство вины — Очень даже может.

Они прибыли к тренировочному лагерю мистера Мортимера раньше, чем предполагал Флетч. Часы показывали пять минут девятого. Ночью и он, и Кристел спали плохо. Выехали еще до зари. Дважды останавливались, чтобы купить еды, в туалет не заглядывали ни разу. Первый же человек, к которому обратился Флетч в маленьком вайомингском городке, дал им абсолютно точные указания, следуя которым они без проблем добрались до тренировочного лагеря. Местный абориген только спросил: «Вам нужен тот сердитый сукин сын, что приехал из Нью-Йорка?»

— Он может повесить нас обоих, — добавил Флетч.

Флетч прибавил скорости. Грузовичок сильно затрясло на ухабистой дороге.

— Флетч, ты хочешь скинуть меня с кровати? — пожаловалась Кристел.

— Я решил преподнести старикану сюрприз.

Глядя на тренировочный лагерь, Флетч думал о том, что у Мортимера есть веская причина встретить его пулями.

— Флетч, помедленнее!

— Держись крепче!

— Ты уверен, что поступаешь правильно, доставив меня сюда?

— Разумеется, нет.

— Помогите! Выпустите меня отсюда!

— Хватит, Кристел, — одернул ее Флетч. — Если б не эта ухабистая дорога, ты бы и не поняла, что находишься в Вайоминге.

Поджарый старик вышел из-под деревьев. В руке он держал ружье. Выстрелил в воздух.

Паренек в одних шортах возник в нескольких метрах от старика Опустился на одно колено. Тоже с ружьем. Прицелился в грузовичок.

Выстрелил.

Фонтанчик пыли поднялся в воздух перед капотом.

— Флетч! — заорала Кристел. — Они стреляют!

— Они стреляют, — согласился Флетч, — но не попадают.

Он вывернул руль.

— Зигзаг!

— Флетч! Хватит зигзагов! Меня стаскивает с кровати!

В зеркале заднего обзора Флетч увидел взлетевшую в воздух простыню. Он понял, что она подняла ноги.

Но не знал, почему.

Мортимер, перезарядив ружье, выстрелил в грузовичок. Пуля прошла выше.

Флетч съехал с дороги и погнал грузовичок прямо на Мортимера, прибавив скорости.

Ухабы вне дороги не исчезли, а выросли в размерах.

Грузовичок немилосердно бросало из стороны в сторону.

— Флетч! — донесся с кровати сдавленный крик Кристел — Ты меня убьешь!

Мортимер отпрыгнул в сторону.

Паренек, держа ружье за ствол, словно дубинку, побежал за грузовичком.

Флетч затормозил около домов, под деревьями.

Паренек остановился в метре от дверцы кабины со стороны Флетча.

— Привет, — поздоровался Флетч через открытое окно. — Ты Хэджа или Рикки?

— Рикки.

— Это ж надо Рикки.

— А в чем дело?

— Наверное, никогда не слышал такого имени. Здорово ты его произносишь.

У шестнадцатилетнего парня была идеальная боксерская фигура.

Но голос у него был особенный. Казалось, что он доносится из глубокой пещеры.

Рикки, держа ружье за ствол, осторожно опустил приклад на землю. И позу он принял необычную. Вроде бы готовность к действию и одновременно полная расслабленность.

Чуть склонив голову, юноша измерил взглядом расстояние между ними, потом медленно поднял глаза на Флетча.

У последнего создалось ощущение, что Рикки согласен с любым поворотом событий, придется ли ему слушать или драться, смеяться или стрелять во Флетча.

— Однако. — Флетч покачал головой. — Потрясающе.

И отвлекся от Рикки, вспомнив про старика Мортимера.

Тот орал в полный голос.

— Сукин ты сын! Я же говорил тебе, держись от меня подальше. Я предупреждал, не появляйся здесь, я тебя пристрелю! И пристрелю, обещаю!

От переполнявшей Мортимера ярости дрожали руки. Он даже выронил патрон, которым хотел зарядить ружье.

Еще один юноша, мускулистый, ростом за шесть футов, куда более темнокожий, чем Рикки, стоял у ближайшего дерева.

— Как поживаешь, Хэджа? — спросил Флетч.

— Все отлично.

По потным лицам и запыленным носкам юношей Флетч догадался, что с утра они пробежали не одну милю.

Он им позавидовал.

Пока Мортимер поднимал патрон, Флетч выпрыгнул из кабины.

— Ужасные тут места. Просто удивительно, что мы не вернули их американским индейцам.

Он направился к Мортимеру, и тот снова выронил патрон. Нацелил незаряженное ружье в живот Флетчу.

— Я говорил твоей чертовой женщине, которая подходит к телефону в Теннесси, что снесу тебе голову, если ты появишься здесь!

— Флетч? — донесся из грузовичка голос Кристел. — Флетч?

— Она не чертова женщина и она не моя, — ответил Флетч. — Она подходит к телефону, когда он звонит. И мне не нравится, что вы ругаетесь, как последний городской забулдыга, разговаривая с хорошо воспитанной дамой!

Глаза Мортимера метали молнии.

— Будь я проклят! — Он бросил ружье на землю. — Я покажу этим парням, что могу разорвать тебя голыми руками!

Флетч попятился.

— Они и так знают, что вам это по силам.

Мортимер принял боксерскую стойку. Сухой, подтянутый, он и в семьдесят четыре года мог преподать Флетчу хороший урок.

— Расслабьтесь. Я сделал из вас героя.

— Героя! — взорвался Мортимер. — Для кого?

— Для всего мира.

— Единственные люди, которые мне дороги в этом мире, благодаря тебе загремели в тюрьму!

— Плохие люди, и вы это знаете.

— Мои друзья!

Флетч повернулся к Мортимеру спиной. Вдохнул полной грудью.

— Свежий воздух. Неужели он вам не нравится?

— Свежий воздух! — передразнил его Мортимер. — Что в нем хорошего? Он ничем не пахнет! Ты знаешь, как давно я не вдыхал запаха пекарни?

Флетч заметил, что Рикки куда-то исчез.

А Хэджа так и стоял под деревом.

— Я пришлю вам ломоть бруклинского ржаного хлеба. Будете его обнюхивать.

Гибкий, как пантера, Мортимер прыгнул на Флетча.

— Я оторву тебе нос!

Не поднимая рук, Флетч ушел в сторону.

— Прекратите!

Мортимер надвинулся на него.

— Я вырву твое сердце! Я…

Отступая, Флетч споткнулся о брошенное Мортимером ружье. Упал. Приподнялся на локтях.

— Вы же не будете бить лежащего.

— Мистер Мортимер? — Низкий голос Рикки требовал немедленного внимания. Юноша стоял у грузовичка.

— Мистер Мортимер. Пожалуйста, подойдите сюда. — Голос обволакивал, как туман. — Тут есть, на что посмотреть.

Не разжимая кулаков, Мортимер повернулся к юноше:

— Разве ты не видишь, что я занят. Я должен превратить в отбивную этого… — Он посмотрел на Флетча. — Поднимайся, жук навозный, жалкий журналистишка!

— Если я поднимусь, вы меня ударите. Так зачем мне подниматься? Чтобы вновь очутиться на земле.

— Пожалуйста, мистер Мортимер.

— Ладно. — Мортимер пнул ногу Флетча. Не так чтобы сильно. — Что там еще?

Он плюнул на землю и зашагал к грузовичку. Флетч тут же поднялся и последовал за ним. Рикки открыл сдвижную дверь.

— Что ты хотел мне показать? — прорычал Мортимер.

Движением головы и взглядом Рикки предложил Мортимеру заглянуть внутрь грузовичка.

Мортимер заглянул. Потом уставился. Подался вперед.

— Что это?

Из груди Кристел вырвалось рыдание. Мортимер залез в грузовичок.

Пристально посмотрел на лежащую на кровати Кристел. Ахнул.

— Дорогая моя. — Он взял ее за руку. — Как такое могло с вами случиться?

— Мистер Мортимер! — По лицу Кристел катились слезы. — Я не знаю!

* * *

— Я рад, что ты привез ее сюда, — процедил Мортимер. — А теперь убирайся.

Он появился за спиной Флетча, выйдя на крыльцо.

Флетч стоял там, оглядывая бескрайнюю равнину. Более его услуги не требовались. Миссис Роббинс, которую он отыскал на кухне, снабдила его чашкой кофе.

По пути к мистеру Мортимеру они любовались красотами Вайоминга, но эти края наводили тоску. Флетчу даже показалось, что трава прямо на корню становится сеном. Конечно, одной корове требовалось пастбище площадью не в один акр. Но на здешних равнинах и коровы выглядели очень уж одинокими.

Увидев, кого привез Флетч, мистер Мортимер немедленно начал подготовку к приему гостьи.

Пока Кристел ждала в грузовичке, Хэджа и Рикки разобрали двуспальную кровать Мортимера, перенесли ее в спортивный зал, собрали и задвинули в угол, рядом с дверью в раздевалку. Застилал кровать лично мистер Мортимер.

Зал не поражал размерами, но в нем имелось все необходимое для тренировок: деревянный пол, боксерский ринг в центре, самые современные тренажеры у дальней стены, груши для отработки ударов в корпус и голову.

Удивляли разве что зеркала, старомодные, обычные, а не идеальные.

К раздевалке примыкали сауна, контрастный душ, обычная душевая, ванная, туалет.

Имея небольшой опыт, Флетч попытался помочь перевести Кристел к новой кровати. Но Мортимер, Хэджа и Рикки молча и решительно оттеснили его. Ему дозволили лишь опустить на землю платформу гидроподъемника, на которой они стояли…

— У вас ведь нет ко мне ненависти? — спросил Флетч, повернувшись к Мортимеру.

Плевок Мортимера перелетел через поручень.

— Конечно, нет. Ты поступил правильно, Флетч, с моей точки зрения. Как и я. Я видел, что в боксе неладно, никогда не влезал в эту грязь, но и ни во что не вмешивался. А когда моего парня насадили на штыри железной ограды Гремейси-парк…

— Его звали Шейн…

— Голдблум. Шейн Голдблум… У меня внутри все перевернулось. И тогда…

— Я оказался рядом и показал вам, как вывести их на чистую воду.

— Видишь ли, мои друзья в тюрьме, я с ними переписываюсь и обвиняю тебя во всем. Во всем, что я им сделал.

— Они этого заслужили. Они — плохие люди.

— Да, но они не просто плохие люди, а мои близкие друзья. Мы выросли вместе, работали вместе. Кого еще я знаю, что умею? Верность, возможно, одна из добродетелей, но она и облегчает жизнь. Конечно, я тебя ненавижу. Ты заставил меня подняться над собой, вот я тебя и ненавижу. А чего ты ожидал? Мои лучшие боксеры возненавидели меня. Я им помогал, я убеждал, что лучше их нет, а они оказались никому не нужны, их отшвырнули, как использованную туалетную бумагу. Они винят в этом меня и соответственно ненавидят. Большинство людей, как я понимаю, не совершают выдающихся поступков, плывут по течению, не обличают коррупцию, потому что боятся одиночества, изоляции. — Синие глаза Мортимера обежали равнину, на которую смотрел Флетч. — Я вот хочу завести голубей. Как думаешь, приживутся они здесь?

— Едва ли. Мало пакетиков из-под ленча.

— Да. Пакетиков из-под ленча тут явно не хватает.

— Хэджа и Рикки — отличные парни. Потенциальные чемпионы.

— Естественно.

— А Рикки еще умеет и подать себя.

— Подать себя?

— Ты не заметил?

— Что ты такое говоришь?

— У него особое чувство времени, пространства, света, звука. Он поневоле притягивает внимание.

— Он просто влюблен в себя. Действительно, он заставляет окружающих смотреть на него, наблюдать за ним, даже если он ничего не делает. Получится ли из него боксер? Не знаю.

— Как по-вашему, вы сможете помочь Кристел?

— Ты говорил, что она — тяжеловес.

— Да.

— Работать с тяжеловесами сложно, но интересно.

— Тогда позвольте откланяться.

* * *

— Уезжаешь? — спросила Кристел. — Оставляешь меня здесь?

— Мистер Мортимер выгоняет меня.

— Это точно, — подтвердил Мортимер.

— Куда ты едешь?

— Туда, где ландшафт не столь однообразный.

— Убирайся отсюда! — завопил Мортимер. — Рикки, проследи, чтобы этот мерзкий тип немедленно убрался.

— Я позвоню, — пообещал Флетч Кристел.

— Скажи Джеку, где я, — попросила она.

Когда Флетч в сопровождении Рикки выходил из спортивного зала, Мортимер уже объяснял Кристел, что ее ждет.

— А теперь слушайте меня внимательно. Вы не сразу начнете сбрасывать вес. Сначала мы постараемся укрепить ваши мышцы. Вы будете терять жир, но ваш вес останется прежним, потому что удельный вес у мышц больше, чем у жира. Так что не надо огорчаться.

— Главное, чтобы я получала необходимую для этого еду, — пробормотала Кристел.

— Вы совершенно правы, — покивал Мортимер. — Это действительно главное.

Глава 15

— Эй, ты!

Джек поднял голову. Он катил велосипед по дорожке, огибающей особняк. С балкона его позвала пожилая женщина. Ветер раздувал ее легкий халатик, ерошил седые волосы.

— Иди сюда! — Она указала на арку под балконом. — Иди сюда. Поднимись по ступеням.

Джек прислонил велосипед к стене, вошел в арку, поднялся по каменным ступеням.

Кажется, эта женщина плакала на заднем сиденье длиннющего лимузина, который он видел в день прибытия.

— Я тебя знаю? — спросила она. — Я хочу сказать, мы с тобой это уже проделывали?

— Что?

— Мне нужен человек, который выбросит мой мусор.

— Ясно.

— Люди постоянно забывают выносить мой мусор.

— Понятно.

— Мне надо помочь.

— Хорошо.

— Ты похож на того парня, который в последний раз выносил мой мусор.

— Мы все взаимозаменяемы.

— Я рад, что ты это понимаешь. Он был моим другом. — Она сунула купюру в карман шорт Джека. — Ты будешь моим другом?

— Конечно.

— Вот этот мешок. — Она указала на зеленый пластиковый мешок, стоящий у дверей в дом. — Про него вечно забывают.

— Понятно.

— Ты сможешь его выкинуть?

— Нет проблем. — Джек подхватил мешок. Внутри что-то звякнуло.

— Это все. — Глядя прямо перед собой, она раскрыла двери и ретировалась в дом.

За кухней Джек нашел маленький дворик, где на деревянных подставках стояли такие же пластиковые мешки.

Джек поставил свой рядом.

Раскрыл его.

Много бутылок из-под водки, несколько из-под шерри, портвейна, бренди. Все пустые.

Пузырьки из-под таблеток, тоже пустые. Названия лекарств ничего Джеку не сказали. Указывалось, что принимать их следует утром, когда встанешь, и перед сном. Выписывали лекарства разные врачи: Макмастерс, Донован, Гаррисон, Чайлз.

Предназначались лекарства Амалии Редлиф.

Джек было решил, что женщина очистила аптечку от пузырьков, копившихся там долгие годы, но потом отметил, что выписывались лекарства в последние три недели.

Он вновь завязал мешок.

Возвращаясь к велосипеду, достал купюру, которую засунула ему в карман миссис Редлиф.

Пожалуй, он не смог бы предложить более легкого способа заработать пятьдесят долларов.

Глава 16

— Ты выходишь замуж за Чета?

— Да, — кивнула Шана.

— Почему?

* * *

Он подкатил велосипед к бассейну и оставил у стены.

Шана Штауфель плавала в бассейне.

Одна.

Джек подождал, пока она отмеряет положенные метры. Он сидел в шезлонге, который поставил в тенек у стены дома, невидимый из окон. Этому нехитрому приемчику он научился от Нэнси Данбар. В японском садике она садилась так, чтобы ее не видели из окон административного корпуса.

Маленький реактивный самолет сделал круг над Виндомией, заходя на посадку.

Выйдя из воды, Шана не заметила Джека.

— Эй, — шепотом позвал он.

Вытирая голову полотенцем, она направилась к нему. Сегодня она плавала в желтом бикини.

* * *

— Значит, о Чете ты все знаешь.

— Что я знаю о Чете?

— Он любит мальчиков.

— А девочек он тоже любит?

Она покачала головой.

— Ни в коем разе.

— Тогда почему ты выходишь за него замуж?

— Это соглашение.

— Соглашение?

— Да. Разве ты не слышал о договорных браках?

— Когда каждый имеет выгоду?

Она кивнула:

— Совершенно верно.

— И в чем же она состоит?

— В возможности реализовать честолюбивые замыслы. Чет сдаст вступительные экзамены в коллегию адвокатов, начнет практиковать, сначала будет баллотироваться в палату представителей конгресса США, потом… ты понимаешь.

— Покупать сердца и умы американских обывателей.

— Он очень умен. У него будут прекрасные помощники. Для него уже написали книгу, в которой разбираются противоречия между первой и четырнадцатой поправками…

— За него.

— Ее опубликуют под его именем. Тем, кто написал книгу, хорошо заплатили как за их труд, так и за молчание.

— Прекрасно.

— Конгрессмен, представляющий этот округ, намерен закончить политическую карьеру и не выставлять свою кандидатуру на следующий срок.

— Сколько ему лет?

— Около пятидесяти.

— Почему он сходит с дистанции?

— Потому что денег ему теперь хватит до конца жизни. И даже останется.

— Заботами Честера Редлифа-старшего.

— Да.

— Ему заплатили, чтобы он вышел из игры. Дали взятку.

— Некоторые люди серьезно относятся к своему финансовому благополучию. Других активов, кроме выборной должности, у этого конгрессмена не было.

— И он решил ее продать.

— Да.

— Редлифу и сыну.

— Да.

— Почему нет? Не вечно же конгрессмену сидеть в этом кресле. Кого снедает честолюбие? Редлифа или сына?

Шана вздохнула:

— Честер уверен, что надо творить добро, если есть такая возможность. С поддержкой отца Чет сумеет сделать гораздо больше для этого округа, страны, мира, чем нынешний конгрессмен.

— Это мне понятно. А для успешной карьеры Чету необходима респектабельная супруга.

— Она перед тобой.

— Теперь в конгресс выбирают и «голубых».

— Только не от Джорджии. Законы, карающие гомосексуализм, лишь недавно изъяли из уголовного кодекса.

— Если движущей силой является честолюбие доктора Редлифа, почему Чет идет у отца на поводу?

— Почему нет?

— Негоже жить во лжи.

— Ему предлагают беспроигрышный вариант. Чета любят. Известный футболист. Видный мужчина. Умница. Должен же он как-то распорядиться своей жизнью. Нельзя же до старости играть здесь в пинг-понг с младшей сестричкой.

— Ему необязательно идти в политику.

— Этого всегда хотел его отец. А Дункана Честер видел во главе семейной корпорации Редлифов.

— Удачи ему.

— Да, — вздохнула Шана. — Удачи ему.

— Значит, Чет соглашается на этот брак.

— Соглашается? Да. Соглашается. Мы нравимся друг другу. Не вижу в этом ничего удивительного. Он умный, симпатичный парень. Женившись на мне, он сможет покинуть Виндомию.

— В Вашингтоне он не сможет высказать собственного мнения…

— А кто может?

— По конституции, конгрессмен не должен отстаивать точку зрения одного человека.

— Честер — гений. Так что его интеллектуальный потенциал, пожалуй, выше, чем у населения всего округа.

— Значит, доктор Редлиф знает, что его сын — гей.

— Да. Эта одна из причин, побудивших его заключить соглашение с Четом.

— Это не просто соглашение. Это сделка.

— Пусть сделка.

— Что будет, если Чет не примет условий сделки? Шана устроилась в шезлонге поудобнее.

— Неизвестно.

— А предположительно?

— Чет опасается, что его вычеркнут из завещания. И ему придется торговать карманными зеркалами на каком-нибудь островке в южной части Тихого океана.

— Ерунда. У него же есть голова на плечах.

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Как раз я тебя не понимаю.

— Все или ничего. Если Чет хочет быть сыном Честера Редлифа — со всеми полагающимися благами, — он должен вести себя так, хотя бы для посторонних, как и положено сыну Честера Редлифа. Это разумно?

— А тебе известно, какие чувства вызывает это разумное требование у Чета?

Шана замялась Откашлялась.

— Ярость.

— Что?

— Ярость. Он в ярости. Его все время толкали в спину. Отец решил, что он будет спортсменом, точнее, футболистом. Чет и стал им. Одним из лучших в студенческой лиге. Отец решил, что он будет хорошим студентом. И Чета приняли в Фи-Бета-Каппу. Отец послал его в юридическую школу. Видишь ли, поначалу Чет с отцом не спорил. Он, кстати, всегда осознавал, что он — гей. И не стал скрывать этого от отца. Когда Чет узнал, что для него написали эту книгу, он пришел в ярость. Известие о том, что для конгрессмена приготовили запасной аэродром, разъярило его еще больше. Вот он и завалил экзамен в коллегию адвокатов. Я уверена, он сделал это нарочно. Чет никогда ничего не заваливал. И теперь он знает наверняка: каких бы успехов он ни добился, отец скажет, что этого мало. Гомосексуальные наклонности отнюдь не тревожат Чета. Его волнует другое: ненасытные требования отца, который гонит и гонит сына. И Чет должен поступиться всем, если хочет, чтобы отец от него отстал. Это тебе ясно?

— Вроде бы.

— У тебя есть отец, Джек?

— Да.

— У вас такие же отношения? Джек покачал головой:

— Он ничего от меня не требовал. Никогда и ничего.

— Это хорошо.

— Но, наверное, необычно. Я хочу сказать… Даже не знаю, что я хочу сказать.

— Отцы — странные люди.

— Похоже на то.

— Я говорила тебе насчет моего отца.

— Да.

— Мелкий мошенник, всегда готовый обменять правду на «Мерседес».

— Значит, доктор Редлиф выбрал тебя в жены Чету.

— Да. Он привез меня сюда прошлой весной, вроде бы по делу, и сказал Чету, что он, Чет, должен жениться на мне.

— Как отреагировал Чет?

— Он отдает предпочтение мальчикам с конюшни.

— Шана? — спросил Джек. — У тебя роман с доктором Редлифом?

— Да.

— Понятно. Я хочу сказать, ты с ним живешь?

— Да. Честер любит доводить дело до конца.

— Это заметно.

— Мы стали любовниками больше года назад. В один уик-энд, который провели вдвоем в Берлине. Никто из нас этого не планировал, не ожидал, что так получится. Во всяком случае, я. Для меня Честер был Большим Боссом. И я представить себе не могла, что он проявит ко мне какие-то чувства. Шел сильный снег. Его деловые партнеры не прибыли к обеду. Мы пообедали вдвоем. Много смеялись. Потом бросались снежками на улице. Слизывали снежинки с лиц друг друга. Перебрались в постель. Ты уже общался с миссис Редлиф?

— Лишь несколько минут.

— Она не выдержала испытания славой. Она думала, что вышла замуж за преподавателя колледжа. А попала в императрицы. Ее это ввергло в депрессию. Некоторые люди терпеть не могут перемен. Честера ее болезнь очень печалит. Развестись с ней он не может. Я это понимаю. Правда, теперь он обращает на ее болезни меньше внимания.

— С тех пор, как у вас начался роман.

— С тех пор, как ему стало ясно, что такова ее сущность и с этим ничего не поделаешь. — Она помолчала. — Да, с тех пор как у нас начался роман.

— Чет знает, что ты живешь с его отцом?

— Нет. Он думает, что я выхожу за него замуж ради денег и социального положения.

— Шана, насчет всего остального ты говорила правду. Ты это делаешь ради денег, положения в обществе?

— Я действительно люблю Честера.

— Я тебе верю.

— Очень его люблю. Понятия не имела, что можно так любить. Я представить себе не могла, что есть такой замечательный человек. Как и то, что этот человек будет любить меня, что я буду ему нужна.

— Ситуация начинает прорисовываться, — кивнул Джек. — Чет — в Вашингтоне, ты — в Виндомии.

— Меня бы это устроило.

— У тебе будут дети от Честера?

— Мы об этом говорили. Я — «за».

— Но тогда Чет узнает, что ты — любовница его отца.

Шана улыбнулась:

— Я полагаю, дети будут вылитые Редлифы.

— Да уж. Мне кажется, все останутся довольны этим браком.

Она вновь улыбнулась:

— Естественно. Итак, тебе известно насчет Чета. И меня. И Честера. Действительно, в журналистском расследовании ты мастер. Что еще ты выяснил? Кто угрожает Честеру?

— Теперь я понимаю, с чего такая озабоченность.

— Я думаю, его благополучие заботит только меня.

— Не только. Еще и миссис Хьюстон.

— Очень милая старушка. Послышались детские крики.

— Печальная история, — вздохнул Джек. — Миссис Редлиф пьет и пригоршнями глотает таблетки.

— Не без этого.

— Дункан отдает предпочтение другим наркотикам.

— Так вот в чем дело? Я думала, он просто болван.

— Есть и такое. Он лжет. Обманывает. Ему нужны шестьсот пятьдесят тысяч долларов на новый автомобиль.

— Нет бы ему ездить на велосипеде.

— Аликсис полагает, что без отца ей бы жилось лучше.

— Без отца Аликсис стояла бы на углу в белых сапогах и кожаной мини-юбке.

— Бьювилль…

— У нас гость, — прервала его Шана. Мальчик лет девяти в одних плавках появился у бассейна. Уставился на них.

— Честер Третий, — пояснила Шана. — А вот второе имя забыла. У Эми семь детей от трех мужей. Поневоле запутаешься.

— Как я понимаю, нам с тобой общаться не положено, — заметил Джек. — Но вроде бы здешние правила придуманы лишь для того, чтобы их нарушали.

— Правила нарушать нельзя, — возразила Шана.

За первым ребенком один за другим появились еще четверо. Загорелые, крепенькие здоровенькие.

За ними к бассейну вышла худая женщина с двухлетним малышом на руках Ее сопровождала няня, которая несла младенца.

Джек поднялся:

— Пожалуй, мне пора.

— Мне тоже.

— Куда ты идешь? — спросил он. — Что ты собираешься теперь делать?

— А что такое?

— Спрашиваю из любопытства. Интересно, что ты тут делаешь, как проводишь время? Что значит для тебя Виндомия?

— Я иду в спортивный зал, поработаю на тренажере.

— Чтобы потом упомянуть об этом в разговоре с доктором Редлифом?

— Потому что мне этого хочется.

Джек подошел к бортику бассейна. Худая женщина опускала двухлетнего малыша в воду.

— Я вас не знаю, — обратился он к худой женщине.

— Эми Макдоуэлл.

— Пожалуй, я пойду. Раз уж вы здесь.

— Лучше останьтесь. — Она помахала рукой уходящей Шане. — Лишняя пара глаз нам не помешает. И спасатель тоже.

— Как скажете.

Джек вернулся к шезлонгу. Дети радостно плескались в бассейне. Энергии у каждого хватало на двоих.

Эми унесла младенца в тень. Расположилась в шезлонге рядом с Джеком, в том самом, где только что сидела Шана.

Начала кормить малыша.

— Вы мне не представились.

— Джек.

Она указала на одного из мальчиков:

— Его зовут Джек. Джон. Как и его отца.

«Из семерых детей четверо мальчики», — отметил Джек.

— Это все ваши дети?

— Да. Красавчики, не правда ли?

— Да.

— Это я делать умею.

— Что?

— Рожать детей. Мне, правда, потребовались три мужа, но все красивые, здоровые, умные.

— Вам еще нет тридцати?

— Двадцать девять.

— Однако. Семеро детей, а вам еще нет тридцати. Простите, пожалуйста. Впервые вижу такую женщину.

Она рассмеялась:

— Хотите еще иметь детей?

— Да. И много.

— Как хорошо, что вы богаты.

— Это точно. Вам никто не говорил, как это приятно, кормить грудью ребенка.

— Догадываюсь.

— Завидуете маленькому Роберту?

— Есть немного.

— А вас кормили грудью?

— Понятия не имею.

— Тогда, боюсь, что не кормили. Я считаю, что дети растут более здоровыми, если кормить их грудью.

— А ваши мужья?.. Впрочем, это неважно.

Она рассмеялась:

— Столько детей я могла родить только здесь, в Виндомии, где мне всегда помогут. Мужчины, за которых я выходила замуж, думали, что в Виндомии их ждет райская жизнь. Но со временем выясняли, что им тут не так уж и хорошо. Каждый приходил к выводу, что в Виндомии ему тесно.

— Я их понимаю.

— Здесь они могли работать на моего отца или вообще не работать. Ничего другого им не оставалось. В итоге они говорили, что Виндомия действует им на нервы, и уезжали, чтобы жить так, как им хочется. Мы остаемся добрыми друзьями, я и мои экс-мужья.

— Вы очень хотели иметь детей?

— Да. Если ты богата, на кого тратить деньги, как не на детей?

— Тратят и на другое, — ответил Джек.

Как бы между прочим, без нажима, Эми выяснила, где Джек родился, рос, учился. Он постарался ответить на все ее вопросы.

— По возрасту вам пора жениться. Еще не успели?

— Нет.

— Я полагаю, к семейной жизни вы относитесь скептически.

— Если не иметь детей…

— А вы хотите иметь детей?

— Не знаю.

— Вы правы. Жениться надо лишь для того, чтобы рожать детей.

— Разводы с тремя мужьями, должно быть, обошлись вам в некоторую сумму.

— Ерунда. Мне есть чем прижать моего отца.

— Чем же?

— Если он не пойдет мне навстречу, я расскажу всему миру, что он сексуально домогался меня, когда я была еще ребенком.

— Это правда?

— Разумеется, нет Но он манипулирует людьми, хочет контролировать все и вся. Поэтому приходится искать способ манипулировать им, верно? Его слабое место — репутация. Ему хочется быть идеальным человеком, идеальным мужем, отцом идеальных детей. Это единственное оружие, которое у меня есть.

— Как-то это не по-честному.

— Зато срабатывает.

— И вы действительно воспользуетесь им? Скажете такое об отце?

— Разумеется. И он это знает.

Старший из мальчиков, лет девяти, подошел к Джеку:

— Как тебя зовут?

— Джек.

— Джек, не хочешь поиграть с нами?

Играть с детьми особо не хотелось. Он бы с большим удовольствием поговорил с Эми Макдоуэлл. Внезапно прекрасный день, прекрасные цветы, прекрасный бассейн, прекрасные дети стали не такими уж прекрасными, словно их заплевали грязью.

— Идите, — кивнула Эми.

Джек встал:

— Если я коснусь ваших обнаженных детей в бассейне, будет мое деяние классифицироваться как сексуальное домогательство? — Вопрос получился излишне резким.

— Разумеется, нет, — хохотнула Эми — Какой смысл вас в этом обвинять?

Играть с детьми Джеку понравилось.

Он сцеплял пальцы под водой, дети один за другим становились на импровизированную подставку, он поднимал руки вверх, и они плюхались спиной об воду, оглашая бассейн восторженными криками.

Потом они поиграли в короля горы, забираясь ему на плечи В итоге волосы у него встали торчком, а уши покраснели.

Дети копошились вокруг, словно маленькие обезьянки.

Игра затянулась.

— Джек, — позвала Эми, подойдя к бортику — Вам бы лучше выйти из воды. У вас кровоточит спина.

Джек коснулся рукой спины, убедился, что так оно и есть.

— Не подставляйте спину под прямые лучи, — посоветовала Эми — А не то останется шрам.

Джек надевал носки и кроссовки, когда Эми вновь подошла к нему.

— Никому не говорите о том, что я вам сказала. Мне бы не хотелось, что бы Аликсис прижала отца тем же. Вы меня понимаете?

Глава 17

— Какие нежные звуки вы извлекаете из этого ящика со струнами.

Джек сидел в лесу, привалившись спиной к дереву, и наигрывал на гитаре. Велосипед он прислонил к другому дереву.

Сначала на небольшую полянку выскочил боксер. Затем на тропинке появился высокий, в возрасте, мужчина в шортах и роговых очках. С очень прямой спиной.

— Не вставайте, — остановил Джека доктор Редлиф — И продолжайте играть. Мне нравится. Можно мне присесть Джек?

Джек вновь привалился спиной к дереву.

— Это ваш лес доктор Редлиф.

— Лес принадлежит Богу. Как и весь мир. Мы лишь арендаторы — Редлиф опустится на траву, скрестил ноги по-турецки. Хохотнул. — Будь я Богом, я бы всех нас предал огню. А вы?

— Если б вы были Богом, вы сожгли бы себя? — спросил Джек.

— Я пытался не сходить с пути истинного. — Редлиф оглядел растущие вокруг деревья. — В основном мне это удалось. Как можно научиться играть на гитаре?

— Я учился так давно. — Джек прошелся по струнам. — Главное, не мешать пальцам играть.

* * *

Вернувшись в коттедж, Джек съел пару сандвичей, запил их молоком, закинул за спину гитару, оседлал велосипед и проехался по Виндомии.

Около административного корпуса в субботний день стояли лишь несколько автомобилей. В том числе «БМВ» Бьювилля.

Около взлетно-посадочной полосы замерли с десяток маленьких самолетов, как с реактивными, так и турбовинтовыми двигателями. Пока Джек их считал, приземлился еще один, древний, двухместный, выкрашенный желтой краской биплан. Пилот, правда, прилетел один, без пассажира.

Несколько машин стояли и у клуба. Теннисные корты, бассейн, площадка для гольфа пустовали.

Когда Джек катил к аэропорту, его обогнал серый седан «Инфинити» с тонированными стеклами. Еще один проехал мимо, у клуба.

Джек предположил, что гости прибывают на самолетах, а потом их отвозят в особняк, где вечером хозяева устраивали прием.

За клубом Джек обнаружил проселочную дорогу, уходящую в лес. Тут и там ее пересекали пешеходные тропинки. Он свернул на одну, которая и вывела его на полянку. Джек думал, что там он сможет побыть один.

На гитаре он играл минут двадцать.

* * *

Еще один самолет пролетел низко над головой, заходя на посадку.

Доктор Честер Редлиф разглядывал деревья.

— Гости все прибывают, — он улыбнулся Джеку. — Самое время погулять в лесу.

— Вы знаете и мою фамилию? — спросил Джек. Редлиф кивнул:

— Джек Фаони.

Собака забралась на скрещенные ноги Редлифа, улеглась, положив голову ему на колено.

— Этого типа зовут Архи. Он думает, что я — его собственность.

— Архи?

— Архимед.

— А, понятно.

— Хотел так назвать сына, но миссис Редлиф встала на дыбы.

— Назвать сына в честь винта?[188] — улыбнулся Джек.

— Неважно. — Редлиф сменил тему. — Несколько дней назад мой старший сын, Чет, удивил меня. На заре встретил меня в конюшне. С двумя оседланными лошадьми. Мы отлично провели время.

Джек ждал продолжения.

Но Редлиф молчал.

— А где был в то утро Пеппи? — спросил Джек.

— Не знаю.

— А через сколько дней умер ваш любимый жеребец?

— Дней? — переспросил Редлиф. — Через три или четыре. — Он потрепал собаку по голове. — Такое случается не так часто, как я мог бы ожидать.

— Случается что?

— Когда хотя бы один из детей составляет мне компанию в верховой прогулке.

Джек наигрывал какую-то мелодию, думая о Редлифе.

Никогда еще он не встречался с таким человеком. Всемирно признанный гений, а в последних фразах слышалось что-то детское. Или он просто не понимал, что ему хотят сказать.

Редлифа удивляло, что его дети не ездят с ним верхом.

Редлифа удивляло, что только один сын однажды составил ему компанию.

Отсюда следует… что?

Когда Джек спросил Нэнси Данбар, в чем необходимость столь суровых мер безопасности и почему в Виндомии все должны шпионить друг за другом, она ответила: «Доктор Редлиф не любит сюрпризов».

Может, доктор Редлиф мыслил категориями, недоступными среднему человеку, поэтому все деяния обычных людей удивляли его.

Редлиф не сводил глаз с пальцев Джека, перебиравших струны.

— Интересно.

— Так что необходимо для того, чтобы изобрести идеальное зеркало? — спросил Джек.

Редлиф пожал плечами:

— Тот самый случай, что и с вашими пальцами. Не мешать мозгу играть. Пусть думает о чем хочет. Что-то и получается. — Он помолчал. — Иногда.

Глядя на пальцы, лежащие на грифе, Джек спросил:

— Что происходит с черной дырой, когда она исчезает?

Редлиф улыбнулся.

— Вы хотите спросить, что происходит с информацией, которая находится внутри.

— Я не знаю, о чем я хочу спросить.

— Было бы забавным, если б она растягивалась в столь тонкую нить, что ее срез становился бы невидимым.

— А что тут забавного?

— Потому что нам это поможет определять неопределенности, которые пока мы воспринимаем исключительно как неопределенность.

— Ага. — Джек, конечно, ничего не понял, но почувствовал, что доктор Редлиф знает, о чем говорит. Человеческие существа могли удивлять Редлифа своим поведением, он, возможно, говорил с ними на разных языках, но вот исчезновение черных дыр его нисколько не удивляло.

— Вас не затруднит ответить, какие идеи вы сейчас обдумываете? — спросил Джек.

— Отнюдь. Космические перемещения.

— Космические полеты?

— Пожалуй. Мне представляется, люди еще не задумывались, а так ли фундаментальны основные физические принципы.

— Я — нет, — честно признал Джек.

— Вас этому не научили.

— Нам предлагалось учить известное, а не придумывать что-то свое.

— Дело в том, — Редлиф его, похоже, и не услышал, — что основные законы физики универсальны во всей вселенной. Принимая во внимание период ее существования, мы, люди, познаем эти законы очень короткое время. И я не уверен, что мы уже успели докопаться до истины. Боюсь, что знания наши полностью определяются нашим интеллектуальным уровнем и не могут считаться абсолютными. Эти же самые физические законы, увиденные с другой планеты, сквозь призму интеллектуального уровня тамошних обитателей, могут толковаться иначе. Скорее всего и толкуются.

— Понятно.

— Однако, когда будут познаны истинные, абсолютные, универсальные физические законы, выяснится, что их сущность неизменна для любой планеты.

— Наверное, мне лучше и дальше играть на гитаре, — вздохнул Джек.

— Это одно и то же. Вы оказались в той пространственно-временной системе, которая позволяет вам играть на гитаре. Мы же должны прийти в ту пространственно-временную систему, еще недостижимую для нас, которая позволит нам путешествовать в космосе.

Редлиф столкнул боксера на землю, поднялся:

— Пошли, Архи. К гостям опаздывать нехорошо. Видите, думать можно о чем угодно. — Последнее относилось уже к Джеку. — О любых глупостях. Кто знает, что из этого выйдет.

Доктор Редлиф выпрямился во весь рост, потянулся.

— Почему бы, к примеру, не предположить, даже не имея никаких теоретических обоснований, что вытянутая в нить черная дыра может послужить транспортным туннелем, по которому мы сможем мгновенно перемещаться из одной точки пространства в другую?

Джеку, сидящему на земле, Редлиф казался гигантом.

— Я полагаю или надеюсь, что все происходящее имеет какую-то цель. — Он наклонился, почесал Архи за ухом. — Искать цель и не видеть ее, видеть и не стремиться к ней — непростительная ошибка.

— Сэр?

Редлиф улыбался, ожидая продолжения.

— Почему вы решили поговорить со мной? — спросил Джек. — Зачем вы мне все это сказали? И о ваших теориях.

Брови Редлифа взлетели вверх.

— Я пытался отблагодарить вас за вашу заботу. Когда-нибудь вы, возможно, об этом вспомните.

И ушел, оставив Джека в полном замешательстве.

Он даже подумал, уж не пришелец ли Честер Редлиф с другой планеты.

Глава 18

В сумерках, с синим галстуком-бабочкой под воротником, с серебряным подносом в руках, Джек подошел к группе гостей в вечерних туалетах на одной из террас особняка Виндомии.

— Не желаете hors d’oeuvre,[189] сэр?

Резко повернувшись, мужчина одной рукой крепко схватил поднос, дабы он не выскользнул из разжавшихся пальцев Джека.

— Ага! Печенка, завернутая в ломтик бекона! Мое любимое блюдо!

— П.! — начал Джек.

— Вы чуть не выронили поднос, юноша. — Флетч убрал руку. — Или вы хотели, чтобы мы в парадной одежде, ползая на карачках, ели печенку с пола? Хорошенький мы имели бы вид!

Две женщины, с которыми разговаривал Флетч, захихикали.

Потом Флетч наклонился к Джеку и прошептал: «Сможешь сказать по буквам?»

Доктор Честер Редлиф вместе с женой направлялся к Флетчу.

— Что?

— Hors d’oeuvre.

— Конечно.

— Хорошо. А твоя бабушка не могла.

— Моя бабушка? Та, что писала триллеры?

— Твоя бабушка, которая писала детективы.

— Мистер Флетчер. — Редлиф протянул руку. — Я — Честер Редлиф.

— Позвольте поблагодарить вас за то, что вы сразу откликнулись на мою просьбу. — Флетч пожал Редлифу руку.

— Я давно хотел встретиться с вами, — ответил Редлиф. — Мне очень понравилась ваша биография Эдгара Артура Тарпа-младшего.

Бросив короткий взгляд на Джека, Флетч дернул щекой.

— Некоторым она нравится.

— Моя жена, — представил даму Редлиф. — Амалия.

— Приятно познакомиться с вами, доктор Флетчер.

— Не доктор, — поправил ее Флетч. — Даже не пациент. Зовите меня Ирвин.

— Ирвин? — пробормотал Джек. — С каких пор он стал Ирвином?

— А откуда вы родом? — с полным безразличием в голосе спросила Амалия.

Джек обратил внимание, что Амалия сделала себе прическу. Седина пропала, каждый волосок теперь знал свое место. На лице оставалась припухлость, но кожа разгладилась, приобрела здоровый цвет.

— Из Монтаны.

— Монтана! — пробурчал Джек за спиной Флетча. — Чего вдруг он назвал Монтану?

— Мистер Флетчер, я думаю, что Бьерстадта я покажу вам утром Он в спортивном зале. А освещение там лучше утром.

— Как скажете.

— Что за Бьерстадт? — недоумевал Джек за спиной Флетча.

— Хотя я нахожу странным, что вы повесили такую дорогую картину в спортивном зале.

— А, — понял Джек, — картина.

— Вы не видели нашего спортивного зала, — улыбнулся Редлиф. — Картина там в полной безопасности. Температура и влажность контролируются. А по размеру, мощи, энергии ей самое место в спортивном зале.

— Мой муж — человек эксцентричный. — Амалия улыбнулась, потом спросила Флетча: — Скажите, вы разговариваете на языке койотов?

На террасе гостей развлекали Чет, Эми, Доунс, Бьювилль, Нэнси Данбар. Аликсис и Дункан отсутствовали.

— Не смогли бы вы после обеда побеседовать со мной в моем кабинете? — спросил Редлиф Флетча. — Полагаю, это единственное место, где мы сможем поговорить о вашей книге. Читая ее несколько лет назад, я делал кое-какие пометки, но и представить себе не мог, что нам доведется встретиться.

— С удовольствием, — ответил Флетч.

— Тогда в десять вечера.

— До встречи, — кивнул Флетч.

Чета Редлифов отбыла. Флетч повернулся к Джеку:

— Избавься от подноса Нам надо поговорить.

— Как ты сюда попал? — спросил Джек.

— У Редлифа есть картина, которую он хочет продать. Мне, конечно, такая покупка не по средствам, но он этого не знает.

Джек сунул поднос Пеппи, вдобавок к тому, что у него уже был. Теперь он держал по подносу в каждой руке.

— Я тебе помогу — Флетч взял тарелочку с одного из подносов — Так будет легче.

— Благодарю вас, — ответил Пеппи, — сэр.

— Какие пустяки!

Флетч и Джек спустились с террасы.

— Я покажу тебе мои находки, — предложил Джек.

— Думаю, я могу пойти с тобой, но к обеду должен обязательно вернуться. — Они уже огибали подсвеченный бассейн. Около него тусовалась молодежь. Кое-кто проводил взглядом высокого мужчина в белом смокинге, шагающего рядом с юным официантом. — Расскажи мне все, что знаешь.

По вымощенным кирпичом дорожкам они направились в темный сад.

— Здесь больше правил, регулирующих повседневную жизнь, чем в военной академии. Или в монастыре. Они всеми и повсеместно нарушаются.

— Значит, давление на обитателей Виндомии слишком велико? Пробка намертво загнана в бутылку?

— Дело идет к бунту, — кивнул Джек. — Даже Эрик Бьювилль, здешний управляющий, говорит, что чувствует себя тут заключенным.

— Рассказывай, рассказывай.

— Бунтуют не в открытую. Но чуть ли не все силы тратятся на то, чтобы нарушить установленные правила. На то, чтобы жить и работать, просто ничего не остается. Такая вот здесь обстановка.

— Рай в клетке. А могло ли быть иначе? Я всегда подозревал, что Адам и Ева согрешили исключительно от скуки.

Джек рассказал, что главный управляющий, Эрик Бьювилль, и личный секретарь Редлифа, Нэнси Данбар, тайком курят; все, начиная от жены Редлифа до конюха Пеппи, прячут и тайком пьют спиртное; дочь Аликсис обожает случайные половые связи; сын Дункан врет, мошенничает и наркоманит.

— Все, однако, приделе, — прокомментировал Флетч.

— Редлиф знает, что другой его сын, Чет, голубой.

— Голубой, — повторил Флетч.

— Девушки Чета не волнуют. А Пеппи, которому ты помог, взяв с его подносов одну тарелочку, — конюх и любовник Чета.

— Но Шана…

— Любовница доктора Редлифа.

— Ага! И при этом играет роль невесты Чета, дабы создать ему должный имидж в преддверии избирательной кампании.

— Кое-что ты и сам знаешь.

— Спасибо Энди Систу. Я думал, ты говорил, что интересного материала тут нет.

— Ничего такого, что можно рассказать широкой аудитории.

— Согласен с тобой, — кивнул Флетч.

— Заходи. — Джек открыл дверь в свою половину коттеджа.

— У тебя на двери нет замка, — отметил Флетч.

— Знаю.

— Наверное, когда поместье обнесено забором, а войти в него можно только через охраняемые ворота, нет нужды запирать каждую дверь.

— Мы защищены ото всех, кроме наших охранников. У нас даже есть паспорта, которые мы должны предъявлять при входе в поместье.

— Паспорта?

— Должны предъявлять их даже в магазине компании, если хотим купить там еду. Мой — розовый.

Флетч оглядел маленькую гостиную-столовую, кухоньку.

— Ты полагаешь, все прослушивается?

— А есть ли разница?

— Ага. Как, однако, просто сподобить тебя на бунт Мне надо помнить об этом, когда ты навестишь меня в следующий раз и я попрошу тебя принять душ.

— Одного человека уже убили. В этом не может быть никаких сомнений. В лаборатории, где не проводится экспериментов с ядовитыми газами, доктор Джим Уилсон погиб, надышавшись именно газом. В это время он обычно в лаборатории не появлялся. А вот доктор Редлиф, наоборот, приходил.

— Расследование проведено?

— Должно быть. Все-таки насильственная смерть. Но я ничего не заметил.

— Редлиф не мог не пустить полицию на территорию поместья.

— Копов я не видел, только местных охранников.

Прохаживаясь по комнате, Джек рассказал обо всем, что он видел, слышал, думал, чувствовал после прибытия в Виндомию.

— Достаточно, Джек — Флетч удобно развалился на диванчике. — Ты пробыл здесь какое-то время. Кто мог покушаться на жизнь доктора Редлифа?

— Мне воспользоваться методом исключения? — спросил Джек. — Сделать упор на мотив? Возможность?

— Классификацию оставляю на твое усмотрение.

— Теща не могла. Милая старушка, которая искренне любит и безмерно уважает доктора Редлифа. Она действительно думает, что он — само совершенство.

— Совсем старенькая, так? В ее возрасте противозаконные деяния уже не совершают?

— Сомневаюсь, что за этими попытками стоит и миссис Редлиф. Ты только что с ней познакомился. Амалия.

— Слушай, она и впрямь думает, что у койотов есть язык? Или просто старалась показать, что свихнулась?

— Мозги у нее наполнены маленькими таблеточками, сталкивающимися друг с другом в луже спиртного.

— Она могла содрать изоляцию с проводов электрокофеварки, чтобы ее мужа хорошенько тряхнуло.

— Да, могла бы, — согласился Джек. — Для этого много ума не надо. И доступ в ту комнату у нее был. Но взрыв в коттедже, сломанная передняя ось джипа…

— Я как раз об этом думаю, — прервал его Флетч. — Получается, что это работа разных людей. Редлиф не взорвался в коттедже, потому что сломалась передняя ось джипа. То же произошло и в лаборатории. Один человек заполнил ее ядовитым газом, другой подложил в здание бомбу. Ты прав. Слишком много прошло времени между отравлением доктора Уилсона и взрывом.

— Дочь Эми — единственная, кого доктор Редлиф не подмял под себя. Она сказала ему, что обвинит его в сексуальных приставаниях к ней, когда она была ребенком, если не получит, чего хочет.

— Изумительно.

— Похоже, срабатывает. Поэтому ей не нужно убивать отца. У нее семь детей, которые живут здесь, и папа оплатил три ее развода.

— Некоторые женщины готовы на многое, лишь бы не подпадать под власть мужчин. В старину ради этого становились ведьмами. Потом стали покупать велосипеды и начинали работать.

— Мне кажется, у него больше причин, чтобы убить ее, чем у нее — его. И Пеппи говорит, что кто угодно мог отравить лошадь если лошадь отравили.

— Яд достать легко, особенно на ферме. А использовать могли любой яд, от стимулятора до депрессанта.

— Миссис Редлиф принимает депрессанты. И стимуляторы. Сегодня я забирал ее мусор. Но я не могу представить себе, как она на заре пробирается в конюшню.

— А вот ядовитый газ — это другое дело. Я думаю, его путь можно проследить. Определить, как и откуда он попал в Виндомию.

— Короче, я считаю, что на жизнь доктора Редлифа покушались как минимум два человека.

— Согласен с тобой. — Флетч встал. — Ты исключил очень мало людей. Поэтому осталось много подозреваемых. Слишком много. — Он похлопал себя по животу. — После нескольких дней с твоей матерью я все время хочу есть.

— Так уж она воздействует на людей. Ты хорошо провел время?

— Более чем Твоя мать — мудрая и остроумная женщина. Всегда такой и была Полагаю, за последние двадцать лет мне следовало хоть раз заглянуть к ней.

— Ты сожалеешь о том, что не заглянул? Флетч всмотрелся в своего сына.

— Теперь — да.

— У тебя нет причин сожалеть об этом. Ты же не знал о моем существовании Она ничего тебе не сказала Более того, прятала меня от тебя.

— Нехорошо так думать.

— И потом, люди часто выпадают из круга общения.

— Итак, вопрос поставлен: как нам быть с доктором Редлифом? Ты позвал меня сюда…

— Спасибо, что приехал.

— Я все рано хотел посмотреть на этого Бьерстадта. В том, что на его жизнь несколько раз покушались, сомнений нет. Одна попытка закончилась смертью постороннего человека. Способы убийства разнообразны, иной раз несогласованность действий покушавшихся спасала жизнь самому доктору Редлифу.

— Много попыток — много подозреваемых.

— Различные орудия убийства, от бомб до ядов. И один удачливый убийца. А знаешь, я не считаю, что доктор Редлиф заслуживает смерти.

— Этим днем от посидел со мной в лесу. — Джек улыбнулся. — Разговаривал со мной. Такое ощущение, что рядом с тобой атомный авианосец. Но если не считать этого, он — милый человек.

— Я хочу сказать, он не повинен в массовых убийствах, не насиловал собственную дочь, не накачивал наркотиками жену и сына, не обирал бедняков…

— Скорее, наоборот.

— Ладно. — Флетч посмотрел на часы. — У меня встреча с Редлифом в десять вечера.

— Может, дело в том, что никто с ним не говорит, — предположил Джек. — Я хочу сказать, не говорит откровенно, по душам. Сегодня мне показалось, что очень уж он далек от людей, если ты понимаешь, что я имею в виду.

У двери Флетч обернулся:

— Знаешь, Джек, в конце концов даже Георг Третий[190] услышал глас народа.

Глава 19

— Послушайте, милая моя, — добродушно вещал Мортимер, сидя на кровати Кристел. — У каждого из нас только два источника энергии. Один — сон. Второй — еда.

Зазвонил телефон, стоявший в углу спортивного зала.

— Нельзя читать всю ночь напролет. Не литературой единой сыт человек. Вам необходим сон.

— Я проголодалась. От голода не могла спать, — ответила Кристел. — Я хочу сказать, я привыкла думать, что голодна.

— Вот это хорошо. Ваши мысли двинулись в правильном направлении.

Мортимер снял трубку.

— Алле? Господи, неужели опять Флетчер? А я-то думал, мы избавились от Флетчера. Пожалуйста, по крайней мере скажи, что ты покинул пределы штата Вайоминг.

— Из штата я выехал, — признал Флетч.

— Это первая приятная новость о Вайоминге с той поры, как я здесь поселился — ты уехал.

Разговаривая по сотовому, Флетч шагал по извилистым дорожкам к особняку.

— Просто захотелось узнать, как вы двое поладили.

— Без тебя нам гораздо лучше.

— Вы еще не убили друг друга?

— Я наслаждаюсь общением с Кристел.

— Неужели?

— Давно уже не получал такого удовольствия. Очаровательная женщина! А какие она рассказывает истории!

— Да. Я знаю.

— Правда, ничего о боксе. Эти истории рассказываю я. Для нее это терра инкогнита.

— Значит, вы благодарны мне за то, что я привез Кристел?

— А потом уехал.

— Утром, однако, ваш прием не показался мне радушным.

— Все так.

— Я хочу сказать, вы нас очень уж холодно встретили.

— Ты и такого не заслуживал. Скажи спасибо, что мы тебя не застрелили. Да, мы стреляли в тебя, но не попали, о чем до сих пор сожалеем.

— Вы не попали бы в меня и с расстояния вытянутой руки, даже если бы вам и удалось перезарядить ружье.

— Вроде бы ты лежал на спине.

— Зацепился за что-то ногой, вот и упал.

— Именно так и говорил Шмелинг.

— И что из этого вышло?

— Получил нокаут, а потом о нем не слышали.

— Ладно, сдаюсь. Кристел далеко от телефона? Я хочу убедиться, что она еще среди дышащих и говорящих.

— Близко. И дышит, и говорит. Правда, я не понимаю, чего ей говорить с тобой.

— Флетч? — спросила Кристел. — Ты где?

— В Виндомии.

— Как такое возможно? Это же в Джорджии. Ты же утром уехал отсюда.

— Мистер Мортимер дышал в мои паруса.

— Джека видел?

— Только что. У него все хорошо. Как ты?

— Превосходно. Кто подсказал тебе, что именно мистер Мортимер может мне помочь?

— Я всегда стараюсь разглядеть в человеке что-то хорошее, хотя для меня это и чревато.

— Я тренируюсь!

— Как это?

— Он привязал грузы к моим запястьям и щиколоткам. Я поднимала руки и ноги, лежа в постели.

— Поднимала грузы в постели? Я этим тоже занимался.

— А до этого я сделала пять приседаний. Потом три. Осталось еще одно. Я чувствую, как кровь побежала по венам.

— Ты, должно быть, вымоталась.

— Он дает мне высококалорийную пищу. От такой еды просто хочется тренироваться. Он говорит, что от нее и живот подтягивается.

Шагая по дорожке Виндомии, Флетч представил себе, как подтягивается огромный белый живот Кристел. Все равно что тает полярная шапка.

— Это хорошо.

— И парни, которые здесь тренируются, меня вдохновляют. Господи, сколько же они расходуют энергии! Прыгают со скакалкой, часами поднимают тяжести, бьют грушу, бьют друг друга. Я и представить себе не могла, что юноши обладают таким количеством энергии.

— Потому-то и выдумали войны.

— Думаю, я тоже их вдохновляю. Всякий раз, когда они смотрят на меня, огромную гору жира, они прибавляют скорости. А у меня, когда я вижу, что они выделывают, появляется желание еще несколько раз поднять руки и ноги. Мы стимулируем друг друга.

— Мистер Мортимер ведет себя достойно?

— Он такой милый. Настоящий джентльмен.

— Если он — джентльмен, то я — форель.

— Ты — форель. Он такой заботливый, обходительный. Говорит, что через пять дней я уже буду делать те же упражнения стоя, а через семь начнутся пробежки.

— Только не разнеси груши, Кристел. От сильного удара они могут и разлететься.

— И мне не надо думать о том, чтобы сбавить вес. Все получится само собой.

— Так это хорошо.

— Моя цель — не сгонка веса. Главное — изменить образ жизни, образ мышления.

— Иначе взглянуть на свое будущее.

— Как Кэрри? Ты ее видел?

— Днем заскочил на ферму, чтобы переодеться. У нее все в порядке. Одна кобыла должна вот-вот разродиться.

— Флетч, ты, часом, не обратил внимания на одного здешнего юношу?

— Рикки? Обратил.

— Есть в нем что-то такое.

— Что-то… Что?

— Не знаю. Даже когда он просто стоит, из него идет какая-то энергия.

— Секс?

— Нечто большее. Так и хочется слушать его, наблюдать за ним.

— Он симпатичный, красивый, какой?

— Дело не только в этом…

— Харизма?

— Я читала ему после полудня книгу, которую принес мне мистер Мортимер. «Из мышей и людей» Стейнбека.

— Мистер Мортимер читает Стейнбека?

— У него очень много книг.

— Неужели?

— Сначала я просто читала Рикки. Он сидел на моей кровати. Потом я начала чувствовать идущие от него флюиды.

— От Стейнбека? Естественно.

— Нет. От Рикки. Потом, читая, начала наблюдать за ним. Он сидел, положив ногу на ногу. Я не видела, как двигались мускулы плеч, груди, предплечий, рук, даже лица, но они двигались. Я чувствовала, что они в движении. Я не слышала и не видела его дыхания, но могу точно сказать, что дыхание у него под контролем. И глаза пульсировали. Это правильный термин?

— Не знаю.

— Я хочу сказать, он растворялся в книге… ощущал ее, каждое слово… реагировал на нее… но я не понимала, что он делает и как ему это удается.

— Другими словами, пока ты читала Стейнбека, Рикки каким-то образом заставлял тебя наблюдать за ним.

— Да. Что-то в этом роде. Можешь ты это объяснить?

— Нет. Да.

— Мистер Мортимер корчит мне рожицы. — До Флетча донесся бубнеж. — Он говорит: «Чертов парень так долго смотрится в зеркало, что может слиться с ним. А теперь он хочет, чтобы и остальные составили ему компанию». — Кристел рассмеялась.

— Мистер Мортимер так и сказал?

— Так где твое объяснение?

— Нет объяснения. Только вопрос.

— Какой вопрос?

— В кого ты влюбилась, Кристел? В мистера Мортимера? Или Рикки? Или в обоих?

— Ты думаешь, я влюбилась? Возможно. Я люблю Вайоминг. О, я погорячилась! Мистер Мортимер говорит, что надо заканчивать. Мне пора приседать.

Разговор с Кристел Флетч заканчивал на самой высокой точке сада, которая находилась практически на одном уровне с большой террасой особняка Виндомии. Там толпились мужчины в белых смокингах и женщины в нарядных летних платьях.

Расположившись у края террасы, напротив бара, струнный квартет играл Гайдна.

Доктор Честер Редлиф, в очках в роговой оправе, стекла которых поблескивали в электрическом свете, приглашал гостей на обед.

Флетч заметил фонари, встроенные в стены дома, выходящие на террасу, и в окружающий ее парапет. На террасе хватало света не только в дни торжественных приемов.

Несколько секунд Флетч не отрывал глаз от богатого, умного мужчины, гостеприимного хозяина, с улыбкой приглашавшего своих многочисленных гостей к столу.

Богатого, умного, приятного в общении человека, которого пытались убить.

Сунув сотовый телефон в карман смокинга, Флетч присоединился к гостям.

Глава 20

— Закройте дверь.

Доктор Честер Редлиф стоял между огромным столом красного дерева и книжными, до потолка, стеллажами в своем кабинете в особняке Виндомии. Перед ним на специальной подставке красовался большой глобус.

Часы показывали десять вечера.

Флетч закрыл дверь.

— Не желаете коньяку? — спросил Редлиф.

— Вы пьете коньяк? — спросил Флетч, направляясь к хозяину кабинета.

— Бывает.

— С удовольствием.

Бутылка и две стопки стояли на полочке у окна, разделяющего стол и стеллажи. Редлиф разлил коньяк. На столе лежала книга Флетча «Пинто». Флетч взял стопку.

— Благодарю.

— Мистер Флетчер. — Редлиф понюхал коньяк. — Я хочу поблагодарить вас и вашего сына за проявленную ко мне заботу… за то, что нашли время приехать, чтобы помочь разрешить, как вам представляется, возникшие у меня затруднения.

— Моего сына?

— Да. Юношу, что приставлен к бассейну. Джека Фаони. Молодого человека, который перед обедом обносил гостей закусками.

— Вам известно, что он мой сын?

— Вы вдвоем кружили по террасе, перешептывались, всем своим видом показывая, что знать друг друга не знаете. Такое захватывающее зрелище даже в театре увидишь нечасто.

Джек говорил Флетчу, что рядом с Редлифом чувствуешь себя, как в компании атомного авианосца: жалкой букашкой.

— Вы не можете знать, что Джек Фаони — мой сын. Даже вашей любовнице, Шане Штауфель, это неизвестно.

Редлиф улыбнулся:

— Проживающие в Виндомии уверены, что все телефоны прослушиваются, за исключением того, что у супермаркета.

— А прослушивается только он, — кивнул Флетч.

— Дешевле и эффективнее прослушивать один телефон, а не несколько десятков. Уж вы-то это понимаете.

— Да, понимаю. — Значит, Редлиф слышал каждое слово Джека, сказанное ему, когда он двигался по дороге в Вайоминг. — Вы пригласили меня, чтобы я вам что-нибудь спел под аккомпанемент Джека?

— Я пригласил вас, чтобы поблагодарить. И заверить, что все в полном порядке.

— Отнюдь.

— Вы уже успели поговорить с сыном, и он выложил вам все, что узнал обо мне и моем окружении.

— Совершенно верно.

— Шана позвонила Джеку без моего ведома или разрешения. Я очень удивился, прочитав распечатку ее разговора с Джеком по телефону у…

— …магазина.

— Эта распечатка подтвердила то, что я уже знал о ней, и открыла кое-что новое. Подтвердила, что она действительно меня любит и боится, как бы со мной чего не случилось. И не догадывался я о том, что ее возбуждает снег.

— Простите?

— Судя по всему, несколько лет назад, в снежную ночь, она набросилась на вашего разгоряченного, вспотевшего сына в Стоу, штат Вермонт, разорвала на нем рубашку и затащила в постель, где они несколько часов предавались любовным утехам.

— Однако.

— Он вам этого не рассказывал?

— Пока еще нет.

— Год назад, в Берлине, в снежную ночь, мы с Шаной на улице играли в снежки, пытались насыпать свежего снега друг другу за шиворот. — Редлиф застенчиво улыбнулся. — Кончилось это тем, что остаток той ночи мы провели в одной кровати. На основе этой, новой для меня информации следующей зимой в Европе я буду проводить деловые совещания исключительно в Сен-Морице.

— Шана действительно вас любит, — вставил Флетч. — Вы говорите об этом?

— Со всей страстью. Это же хорошо, правда?

— Изумительно.

— Итак, она позвонила Джеку. Джек приехал. И позвонил вам. Приехали вы. Между прочим, я читал «Пинто». Мне понравилось.

— Никаких пометок на полях?

— Разумеется, пометки есть. Нет вопросов. Во всяком случае, тех, что запомнились.

— Это хорошо. Я боялся, что этим вечером мне придется держать экзамен.

— Экзамена не будет, — ответил Редлиф. — Я лишь хотел поблагодарить вас и заверить, что никаких проблем нет.

— Проблемы есть.

— Вас действительно интересует Бьерстадт?

— Я бы хотел взглянуть на него.

— Отлично. Я покажу вам его утром, как и планировалось, до вашего отъезда.

— Доктор Редлиф, кто-то, и не один человек, пытаются вас убить.

— И что? — Пальцы Редлифа потирали грудь.

— Разве этого мало?

— Сколько попыток покушения на мою жизнь насчитали вы, Джек и Шана? Четыре?

— Кофеварка, взорванный коттедж, сломанная ось джипа, отравленная лошадь…

— Остановитесь на восемнадцати. Хорошее число. Или на двадцати четырех.

— Неужели их было так много?

— Я ничего не знаю о полученном вами образовании, мистер Флетчер, но, думаю, понятие научного метода вам не чуждо. — Редлиф поднял левую руку. Согнул, разогнул. — Когда вам известно о четырех или пяти попытках покушения на мою жизнь, у вас есть все основания для тревоги. Если же вы знаете о двух дюжинах, причем ни одна не удалась…

— Одна удалась. И я не думаю, что доктор Джим Уилсон думал о главенстве научного метода, умирая от ядовитого газа, который ждал вас в вашей же лаборатории.

— Согласен, меня. Но кого вы подозреваете? Мою жену? Вы знаете, что я и Шана Штауфель — любовники.

— За обедом я сидел рядом с вашей женой. Она все говорила о «доминирующих страстях». Спрашивала, есть ли такие у меня. Она уверена, что всеми, кто ее окружает, движет какая-то страсть, за исключением ее самой.

— Да, — кивнул Редлиф. — Амалия иной раз зрит в корень.

— Как раз вашу жену я не обвиняю.

— Вы обвиняете моих детей? Полагаю, вы уже догадались о том, что я в курсе страстей, которые ими движут.

— Доктор Редлиф, вы создали в Виндомии очень необычную среду обитания.

— Необычную? — Редлиф посмотрел в потолок. — Разве это не идеальная среда для моих сотрудников, друзей, родственников? Разве вам не нравится в Виндомии,[191] мистер Флетчер.

— Вы создали диктатуру.

— Неужели вас не учили в школе, что лучшая форма управления — милосердная диктатура?

— Меня учили, что милосердными диктатуры остаются очень недолго.

— Моя вот остается. Мне не надо собирать налоги. Наоборот. Мне не надо вести войны.

— Но вы предъявляете требования. Вы загоняете одного сына в политику, другого — в бизнес, дочь — в кинозвезды…

— Я имею полное право требовать. Посмотрите на все то, что я им дал. Получив так много, они должны что-то и отдать, если не мне, то миру. Формула проста. — Он тряхнул левой рукой, словно хотел сбросить с нее капельки воды. — Я ненавижу вторые поколения, которые транжирят свои ресурсы.

— Должен ли я напомнить вам результаты, к которым привело практическое использование этой «формулы»?

— Я знаю, знаю. Моя дочь, Аликсис, прошлой ночью забралась в постель вашего сына.

— Забралась?

— В вашем сыне есть что-то магнетическое.

— Он играет на гитаре.

— Я его слышал. Хорошо играет. Полагаю, молодой человек, умеющий использовать пальцы, несомненно, обладает сексуальной привлекательностью.

Флетч вздохнул. Он выпил только капельку коньяка, а его уже потянуло в сон.

Очень уж длинным выдался день.

— И мой сын, герой футбольных полей, член «Фи-Бета-Каппа», Чет, трахает соседского мальчика. В смысле, соседа вашего сына. А Дункан со следующего понедельника будет проходить курс лечения. В одном из коттеджей, здесь, в Виндомии.

— И ваша трижды замужняя дочь шантажирует вас.

— Это процесс взросления, мистер Флетчер. В наши дни.

— Вам это так представляется.

— Безусловно. Детский бунт. Они делают именно то, что меня повергает в ужас. К сожалению, повод для бунта у них только один… я. А я терпеливо жду, когда они вырастут, повзрослеют, добьются уважения окружающих, начнут приносить пользу обществу, чего я от них и жду.

— Вы рассчитываете дожить до этого времени?

— В Виндомии у них есть все шансы выжить. — Отблеск ламп на очках доктора Редлифа не позволял Флетчу заглянуть ему в глаза. — Они повзрослеют. Должны.

— Доктор Редлиф, кто-то убил, мы думаем, по ошибке, доктора Джима Уилсона.

— Я не желаю слышать ни одного плохого слова о моей семье, жене, теще, сыновьях или дочерях. То, что вы и ваш сын здесь узнали, не должно стать достоянием широкой публики, или я гарантирую вам…

— Что?

— Что ваш сын вновь отправится в федеральную тюрьму за преступление, которое он не совершал, только на этот раз он проведет за решеткой всю жизнь. Я могу это устроить.

— Уверен, что можете.

— Тем не менее утром мы насладимся мастерством Бьерстадта. Мне очень понравилась ваша книга. И я благодарен вам за стремление оказать мне посильную помощь.

— Эрик Бьювилль…

Редлиф вскинул правую руку:

— Достаточно. К моим сотрудникам я питаю те же чувства, что и к родственникам.

— Речь идет о том, какие чувства питают они к вам, идиот!

Редлиф рассмеялся:

— Меня никогда не называли идиотом. Как свежо это прозвучало!

— Извините. С вами очень трудно сохранить хладнокровие. Вы — не Господь Бог, доктор Редлиф.

— Мне это уже говорили. Я никогда не претендовал на Его лавры. Никогда не полагал себя Богом. Просто…

— Что?

— Если у человека есть большие способности…

— Почему не употребить их на контроль людей с меньшими способностями? Так?

— Почему не помочь другим полностью реализовать себя? Именно этим я и занимаюсь, мистер Флетчер.

К примеру, вы упомянули Эрика Бьювилля. Никто другой не назначил бы его главным управляющим. Голова у него не очень, работоспособность тоже хромает. Он — вечно второй, первым ему не быть нигде. Однако он думает, что где-то еще он будет счастливее, чем в Виндомии. Не будет.

— И вы блокируете каждую его попытку уйти от вас.

— Для его же блага, для блага его семьи. Здесь они счастливы. И денег в семью он приносит больше — Редлиф улыбнулся. — Опять же, выкуривает в день всего две сигареты.

Флетч покачал головой:

— Джек просил меня поговорить с вами. Я поговорил.

Редлиф кивнул:

— Спасибо, что заехали.

Флетч поставил стопку с остатками коньяка на стол. Помялся, но добавил:

— Того, кто убил доктора Джима Уилсона, найдут. Это я вам гарантирую.

— Я уже договорился, что расследование будет вести местное отделение ФБР. Этим вечером в Виндомию должен прибыть лейтенант Корсо.

— Вы потратили много времени для того, чтобы подобрать человека, которою можете контролировать. Так?

— Так или иначе, мистер Флетчер, я позабочусь, чтобы справедливость восторжествовала. Увидимся утром. В семь в спортивном зале.

— Хорошо. — Флетч направился к двери.

— Мистер Флетчер?

Флетч обернулся:

Редлиф стоял на том же месте, что и в тот момент, когда Флетч вошел в кабинет.

— Одну минуту, пожалуйста. — Пауза. — Мистер Флетчер, у меня сейчас будет обширный инфаркт.

— Что?

Редлиф повалился вперед. Грудью, головой ударился об стол. Его отбросило в сторону. Падая на пол, он сшиб с подставки глобус.

Перекатился на спину, застыл между столом и сваленным глобусом.

— Боже мой! — выдохнул Флетч.

И поспешил к Редлифу.

Отставив глобус в сторону, опустился рядом с ним на одно колено.

Веки Редлифа дернулись. Замерли.

Флетч попытался прощупать пульс у него на шее, потом на запястье.

— Вы опять правы, Редлиф! — воскликнул Флетч.

Глава 21

— Джек?

Оставив дверь открытой, Флетч вошел в ту половину коттеджа, которую отвели Джеку, и зажег лампу на прикроватном столике.

Джек сел, щурясь, посмотрел на Флетча:

— Который час?

— Сорок пять минут первого.

Джек тряхнул головой.

— Я спал.

— Не самый плохой способ проводить время в постели.

— В чем дело? — спросил Джек. — Ты еще в смокинге.

— Редлиф умер.

— Доктор Честер Редлиф?

— Он самый.

— Кто его убил?

— Я.

— Что?

— Я убил Честера Редлифа, — уточнил Флетч.

— Лучше скажи мне, зачем черепахе пересекать дорогу.

— Чтобы добраться до автозаправки «Шелл».

— Ты шутишь.

— Отнюдь.

— Чем ты его убил? Как?

— Словами. Ты попросил меня поговорить с ним. Я поговорил. Думаю, ты не ошибся: с Честером Редлифом давно уже никто не говорил откровенно, по душам. Разговор получился нервным. Теперь-то я понимаю, что поставил под сомнение его modus vivendi.[192] Назвал его диктатором. Даже идиотом.

— Ты назвал доктора Честера Редлифа идиотом?

— Вырвалось, знаешь ли. Упрямый человек, каким бы умным он ни был, — идиот.

— Он умер от того, что его назвали идиотом?

— Умер он or обширного инфаркта. Но сказал, что его никогда не называли идиотом.

— Сердечный приступ?

— Да.

— Его отравили?

— Нет. В комнате мы были вдвоем. Оба пили из одной бутылки коньяка. У него случился инфаркт. Он даже это понял. Его личный доктор подтвердил, что Редлиф умер от инфаркта.

— Так он умер от инфаркта?

— Наконец-то до тебя дошло.

— Ты его не убивал?

— Я ненавижу упрямство.

— А я ненавижу картофель-фри, который выглядит как лобковые волосы.

— И вот что интересно. Прибыл детектив Корсо, присланный отделением ФБР в Джорджии.

— Уже?

— Не для того, чтобы расследовать смерть Редлифа. Как я понял, Редлиф настоял, чтобы именно ему поручили расследование убийства доктора Джима Уилсона.

— Какой смысл самому выбирать детектива?

— На тот случай, если убийцей окажется член семьи. Вот тут власть и влияние можно употребить с тем, чтобы убийцу определить в клинику и не доводить дело для суда…

— Такое возможно?

— Можно привести примеры.

— Почему Редлиф хотел защитить тех, кто пытался его убить?

— Я только что говорил с ним.

— Я знаю, — кивнул Джек. — И поклялся не давать тебе повода даже подумать, что я — упрямец.

— Это хорошо.

— Я быстро учусь.

— Он считал своим долгом оберегать семью, что бы ни вытворяли его ближайшие родственники. Они не могли сделать что-либо дурное, во всяком случае, в глазах общественности. Он настаивал, что все преступления, включая и попытки убить его, не более чем болезнь роста, проявление детского протеста.

— Это не так.

— Он не желал признавать, что у каждого из них свой характер. Не верил, что в конце концов этот характер возьмет верх над всем остальным.

— Разве святые в это не верили?

— В своей гордыне он уверовал в то, что никому не удастся причинить ему вред. А в доказательство, исходя из того, что он называл научным методом, привел тот факт, что ни одна из попыток не стала успешной.

— То есть пришел к выводу, что в действительности они убивать его не хотели, раз все попытки закончились неудачей.

— Что-то вроде этого.

— А потом появился ты.

— И добился успеха там, где провалились другие… — Флетч откашлялся. — В последние мгновения своей жизни он, возможно, что-то да понял.

— И споткнется гордыня, и упадет он.[193]

— Аминь.

— Он упал.

— На глобус его мира.

Джек повернулся к двери.

На пороге босиком, в одних трусах, стоял Пеппи.

— Что случилось? — спросил он. — Кто это?

— Мой отец, — ответил Джек.

Пеппи подозрительно посмотрел на мужчину средних лет в белом смокинге и черном галстуке, потом на обнаженного юношу на кровати.

— Понятно.

— Доктор Редлиф умер от сердечного приступа, — пояснил Джек.

— Сердечного приступа?

— Естественная смерть, — добавил Флетч.

— Вы уверены? — спросил Пеппи.

— Уверен.

— Дерьмо, — вырвалось у Пеппи. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо…

— Аминь, — выдохнул Флетч.

— Теперь такое начнется… — предрек Пеппи.

* * *

— Кто?..

Джек проснулся, как от толчка, в собственной кровати, на боку, в чернильно-черной комнате. Чьи-то пальцы касались его шеи. Во сне он выставил вперед правое колено, которое теперь упиралось в чье-то гладкое бедро.

Он отпрянул к стене.

— Аликсис?

— Аликсис? — переспросила Шана.

— Шана.

— Честер умер.

— Я знаю. — Кончики его пальцев прошлись по ее мокрой от слез щеке — Мне очень жаль.

— Обними меня, Джек Хорошо?

— Хорошо.

— Обними меня покрепче.

— Хорошо.

* * *

— Алле?

— Флетч?

— Да, Кристел.

— Извини, что звоню тебе в столь поздний час.

— Я не сплю. — Сидя на краю кровати, Флетч оглядывал стены спальни в «Манки грасс сьют» на третьем этаже особняка Виндомии.

— У Джека все в порядке?

— Да. Он позвонит тебе утром.

— Флетч?

— Да, Кристел?

— Я думаю, что голодна.

— Понятно.

— Я лежу в полной темноте в углу громадного спортивного зала. Почему-то лампа не включается. Я думаю, мистер Мортимер что-то с ней сделал. Как, по-твоему, мог мистер Мортимер перерезать провода?

— Он очень злобный.

— Я не могу даже читать.

— Почему бы тебе не поспать?

— На ночь он оставил мне высокий стакан с обезжиренным молоком.

— Глотни молока и засыпай.

— Я его выпила.

— Все?

— Давным-давно.

— Ясно.

— Флетч, вместо овец я считаю тарелки с макаронами. Ты знаешь, в томатном соусе. С сыром. Чесночным хлебом. Когда вместо макарон на тарелках появились вареные лобстеры, я решила позвонить тебе.

— Правильно. Лобстеры нынче дороги.

— Запеченные в духовке и фаршированные креветками.

— Хватит. Я чувствую, что проголодался.

— Извини. Дурные привычки заразительны.

— Поверишь ты мне или нет, но эту ночь ты переживешь.

— Скажи мне еще раз, что я действительно испытываю.

— Это не голод.

— А по ощущениям голод.

— Это то, что ты всегда полагала голодом, на что реагировала, как на голод.

— А что же это?

— Пищеварительные боли.

— Я ощущаю пищеварительные боли, не голодные боли?

— Поверь мне на слово.

— Это правда?

— Откуда мне знать Это моя идея. И мне представляется, что тебе лучше бы в нее поверить.

— Ладно. Я верю Почему ты так поздно не спишь?

— Доктор Редлиф умер после обеда.

— Как? Его кто-нибудь убил?

— Да. Я.

— И как тебе это удалось?

— Я с ним поговорил.

— Мистер Мортимер как раз этим вечером сказал, что тебя ни в коем случае нельзя слушать.

— Полагаю, он прав.

— Пищеварительные боли, не голодные боли. — Кристел шумно выдохнула. — Никогда такого не слышала, Флетч. Поговори со мной.

Флетч не смог подавить зевок.

— Постарайся уснуть, Кристел.

— Пищеварительные боли свидетельствуют о том, что я поела. Эта правильно?

— Абсолютно.

— Что ж, я действительно поела. — Тяжелый вздох. — Спокойной ночи, Флетч.

— Крепкого тебе сна. И не попади в клешни лобстерам.

— Спасибо, Флетч.

Флетч вновь зевнул.

* * *

— Джек?

Они лежали на боку, вытянувшись во весь рост, тесно прижавшись друг к другу. Он всю ночь не выпускал Шану из объятий.

Она тихо плакала.

В какой-то момент Джек заснул.

Теперь за окном забрезжила заря.

— Джек? Люби меня. Только осторожно. Нежно. Медленно.

— Ты этого хочешь?

— Да. Пожалуйста.

* * *

Солнце давно взошло, когда Джек брился в маленькой ванной.

Над его левым плечом в зеркале появилось лицо Шаны.

Ее глаза сузились, превратились в щелочки. Смотрела она на шрам на спине.

— Аликсис, — прошипела Шана.

Исчезла из зеркала.

К своему изумлению, Джек услышал, как закрылась входная дверь. Прежде чем он успел стереть с лица пену.

Глава 22

— Тут все развалится в мгновение ока, — сказала Джеку миссис Хьюстон.

Он не мог с ней не согласиться.

Виндомия рушилась на глазах.

Позавтракав в одиночестве в коттедже, Джек оседлал велосипед и объехал поместье.

Несмотря на раннее воскресное утро, автомобили так и сновали по дорогам Виндомии. Об ограничении скорости никто не вспоминал. Принадлежали автомобили не только тем, кто работал и жил тут. Несколько раз нетерпеливые гудки сгоняли Джека на обочину. Спасаясь от пошедшей на обгон машины, он нырнул в кювет.

Он увидел, что ворота Виндомии широко распахнуты. Сторожевая будка, сложенная из камня в фут толщиной и делившая дорогу пополам, пустовала. Телефонный аппарат утащили, провода вырвали из стены с корнем. Въезжая в Виндомию, Джек видел в сторожевой будке телемонитор. Утащили и его.

Пустовал и домик охранников. На первом этаже разбили окно. На втором из открытого окна свешивались занавески. С черного входа сорвали сетчатую дверь.

Обернувшись, Джек взглянул на особняк.

Над крышей не реяли десять бело-синих флагов. Никто не удосужился поднять их, даже до середины стойки.

Джек понял, что ему недостает хлопанья флагов на ветру.

Он покатил обратно в деревню.

На улицах автомобили стояли практически перед каждым домом. Некоторые хозяева припарковали их прямо на лужайках. Во дворах везде валялись детские игрушки.

Легковушки и пикапы заполнили стоянку перед супермаркетом. Женщина, которую он видел за кассой, стояла на крыльце в домашнем халате и шлепанцах. Посмотрела на подъехавшего на велосипеде Джека. Закашлялась. Двое мужчин вышли из магазина с полными корзинами, прошли мимо женщины, спустились по лестнице, начали перекладывать продукты в багажник малолитражки.

На дорожке перед восстановительным центром кто-то написал большими буквами: «ДАЙ МНЕ ЧЕГО-НИБУДЬ СЛАДЕНЬКОГО, СЭНДИ».

На цифровых часах на башне в конце улицы бежали секунды. Флаг на башне тоже не подняли.

Легко сообразив, что все это значит, Джек покатил к охраняемой автостоянке.

Цепь с замком срезали. Ворота оставили открытыми. Так же, как дверь в сторожку.

На автостоянке остались считанные машины, включая и «Миату» Джека. В сторожке он нашел ключи, висевшие на гвоздике, сунул в карман.

Только несколько самолетов, два маленьких реактивных, с надписью «РЕДЛИФ МИРРОР» на борту, старенький двухместный биплан и еще один, реактивный бизнес-класса. Джек слышал, как самолеты гостей взлетали рано утром, некоторые еще до рассвета.

Стоянка у административного здания пустовала.

Джек поехал к клубу. Вот где хватало машин. Судя по всему, веселье было в самом разгаре. В воздухе стоял запах жарящегося мяса. У первой лунки выстроились в ряд гольфовые тележки. Джек и не подозревал, что в Виндомии живет столько людей. Все улыбались, смеялись, от ярких тонов одежды слепило глаза.

На нескольких тележках для гольфа подростки гоняли по зеленому полю. Некоторые пытались одновременно тормозить и ускоряться, дабы развернуть тележку. Одна тележка чуть не слетела со склона в пруд, вызвав веселый смех.

Возвращаясь к особняку, Джек наткнулся на бредущую по обочине миссис Хьюстон. В руке она держала толстую трость. Но не опиралась на нее.

Джек слез с велосипеда, чтобы поговорить с ней. Они встали в тени деревьев, растущих вдоль дороги.

— Знаешь, когда мы впервые приехали сюда, когда Честер начал строить Виндомию, он попытался завести огород. Я его уговорила.

Ничего у него не вышло.

Он окружил его забором, три фута под землей, шесть — над ней, с калиткой, которая запиралась на замок. Я тогда еще спросила, неужели он думает, что зайцы, олени или кабаны разбираются в технике и могут открыть калитку с обычной щеколдой.

Он поливал огород дважды в день. Ежедневно подкармливал удобрениями. Подчистую вывел все сорняки. Как только я увидела, что он делает, я предложила ему умерить пыл, оставить огород в покое. Если какое-то растение, по его мнению, заболевало, он его выдирал.

Он погубил огород. Своей заботой.

Пока они разговаривали, по дороге проехал пикап. Двое мужчин сидели в кабине, третий стоял в кузове. Через заднее стекло кабины Джек увидел стволы двух ружей.

Ехал пикап очень медленно.

Мужчины, что сидели в кабине, помахали им руками.

Когда пикап миновал их, мужчина в кузове улыбнулся.

— Милое у вас тут местечко.

Ни миссис Хьюстон, ни Джек не взмахнули рукой, не улыбнулись, не произнесли ни слова в ответ.

На повороте из окна кабины вылетела пустая банка и прыгала по асфальту, пока не замерла.

Джек взглянул на миссис Хьюстон: по щекам старушки текли слезы.

— Такой уж был Честер, — продолжала она. — Думал о том, что нужно людям, чтобы те были счастливыми и здоровыми, могли реализовать себя, принести пользу, и щедрой рукой им давал все. Оберегал их, даже от них самих, если ты понимаешь, о чем я. И вместо того, чтобы получать положительные эмоции, видя, что они здоровы, счастливы, покоряют одну вершину за другой, добиваются признания и уважения, он сталкивался лишь с завистью, негодованием, злобой, ненавистью. Все хотели убить его или хотя бы увидеть его смерть.

Ему следовало отказаться от этой затеи.

Почему огород его ничему не научил?

Глава 23

— А вот и он. — Флетч приветственно вскинул руку.

Подъезжая к особняку, Джек заметил Флетча и какого-то мужчину, выходящих на автостоянку с другой стороны. Этого мужчину Джек видел впервые.

— Джек, это лейтенант Корсо из местного отделения ФБР.

Не слезая с велосипеда, но поставив ноги на асфальт, Джек пожал мужчине руку.

— Я рассказывал лейтенанту все, что знаю о здешних происшествиях. — Флетч многозначительно посмотрел на Джека. — Сказал ему, что и ты выложишь все, что знаешь.

Корсо изучал шорты Джека.

— Ты здесь работаешь?

— Да, сэр.

— Синее и белое, синее и белое, все здесь только синее и белое. — Он взглянул на свои брюки. — Какое счастье, что я надел зеленый костюм!

— Флаги не подняты, сэр, — отметил Джек.

— Никогда не был в таком месте. Представить себе не мог, что такое место может существовать.

— А я был, — поделился воспоминаниями Флетч. — В нескольких. Человек, который строит такое поместье, думает, что строит его для семьи, которая будет здесь наслаждаться жизнью.

— Ворота распахнуты, — добавил Джек.

Автомобили медленно проезжали мимо особняка.

— Я рассказывал лейтенанту о ядовитом газе. Который никоим образом не мог находиться в лаборатории. Значит, кто-то его откуда-то принес. Мы как раз возвращаемся из лаборатории.

— Кто знает? — Корсо сощурился. — Такая большая лаборатория. Совершенно незнакомое мне оборудование. Все эти компьютеры. Кто знает, что там исследовали? Для меня все это темный лес. Кто угодно мог принести туда что угодно. Этот парень, как его фамилия… Уилсон?.. мог проводить с ним какой-нибудь эксперимент. А может, он нюхал его. В средней школе у меня был учитель химии, который на большой перемене что-то нюхал у себя в кабинете. Я сам видел.

Флетч коротко взглянул на Джека. Вздохнул.

— Что ж, думаю, мне надо опросить людей, — продолжил Корсо. — Задать им несколько вопросов обо всех этих инцидентах, падающих лошадях, оголенных проводах кофеварки и всем прочем, что здесь, по вашим словам, произошло. Вы хотите пойти со мной? Думаю, что, послушав ответы, вы потом сможете сказать мне, кто, по-вашему, говорил правду, а кто — лгал. Понимаете, о чем я?

— Конечно, — кивнул Флетч.

— Я попросил всех собраться в гостиной. — Корсо открыл огромную парадную дверь особняка и прошел в дом.

Джек прислонил велосипед к колонне.

— Будет от этого парня толк? — спросил он отца.

— К сожалению, более тупого фэбээровца я еще не встречал.

Они последовали за Корсо.

— Свобода — прекрасная возможность для демонстрации самодисциплины, — изрек Флетч. — Поглядим, воспользуется ли кто такой возможностью.

— Кто это сказал? — полюбопытствовал Джек.

— Некий генерал Эйзенхауэр. Может, он сказал: «Демократия — прекрасная возможность для демонстрации самодисциплины».

— Ты про президента Эйзенхауэра?

— Ты знаешь этого адвоката, Николсона? — спросил Флетч.

— Нет.

— Судя по всему, личный адвокат Редлифа. Его выдернули из Атланты. Вроде бы вчера утром у Редлифа возникло желание изменить последнюю волю.

— Это правда, — кивнул Джек. — Я слышал, как об этом говорили Бьювилль и секретарь Редлифа.

Гостиная в действительности состояла из нескольких гостиных, в каждой из которых могли разместиться со всеми удобствами никак не меньше двадцати человек.

— Уютно, — прокомментировал Флетч. — Так и подмывает спросить, когда вылетает в Талсу мой самолет.

— Разве авиакомпании еще выдают такую информацию?

— Добровольно — нет, — ответил Флетч. — И с достоверностью не все гладко.

В одной гостиной, у камина, стояли Бьювилль, Доунс и третий мужчина, как предположил Джек, Николсон. Все трое, несмотря на воскресное утро, в строгих серых костюмах и при галстуках.

Миссис Амалия Редлиф, в черном платье, шляпе и перчатках, сидела в кресле с высокой спинкой. Черная вуаль скрывала ее лицо.

Дети Редлифа расположились на максимальном удалении друг от друга.

Эми Макдоуэлл в другом кресле с высокой спинкой кормила младенца.

Аликсис в черных шортах развалилась на диване. Чет в брюках цвета хаки и синей рубашке устроился на другом диване.

Дункан, небритый, нечесаный, в замасленном комбинезоне и футболке, расположился на ковре.

Нэнси Данбар сидела на диване рядом с Четом.

Миссис Хьюстон отсутствовала. Джек только что говорил с ней на обочине дороги.

Не было и Шаны. Джек не видел ее с тех пор, как поутру она выскочила из его коттеджа.

— О, Джек… — Аликсис подняла на него заплаканные глаза. — Я потеряла своего папочку.

— Что-то ты раньше так его не называла.

Николсон обращался ко всем сразу.

— Я хочу вас заверить, что денег, разумеется, предостаточно. Имущество будет разделено между наследниками. Каждый из вас будет очень хорошо обеспечен. Но…

— Но что? — спросил Чет.

— Но для нас всех это неожиданность. Чудовищная неожиданность.

Дункан фыркнул.

— Наследство огромное, — вставил Доунс.

— С огромными проблемами, — добавил Бьювилль.

— Нет, — возразил Николсон. — Серьезных проблем быть не может.

— Разумеется, они есть, — гнул свое Бьювилль. — Иначе не бывает.

— Как вы знаете, — обратился Николсон к детям, — ваш отец во главу всего ставил порядок.

Джек видел, что Флетч внимательно наблюдает за Корсо. Лейтенант не пытался вмешаться, тем паче взять инициативу на себя, поставить дискуссию под свой контроль, начать допрос. Он просто сидел в углу, полностью удовлетворенный тем, что ему предоставили возможность лицезреть человеческую комедию.

Аликсис громко чихнула.

— Но он был относительно молод, никогда не жаловался на здоровье и не знал, что ему суждено умереть в прошлую ночь, — продолжал Николсон.

— К чему вы клоните? — спросил Чет. Младенец на руках Эми захныкал.

— Урегулирование всех вопросов, связанных с наследством, займет много времени, — ответил Николсон. — Два, а то и три года.

— Пока вы, адвокаты, будете выдаивать нас, — фыркнула Аликсис.

— Точно, — поддержал ее Чет. — Пока вы будете набивать свои карманы. Вы бы урегулировали эти вопросы до конца вашей жизни. Беря, естественно, почасовую оплату. Плодили бы ненужные бумаги, которые потом сами бы и теряли или подавали не по назначению. Ничего у вас не выйдет. Я вам этого не позволю.

— Сколько я получу? — спросил Дункан. — Когда я получу мои деньги? У меня много дел.

— Дункан, мы все хотим вырваться отсюда, — напомнила ему Аликсис.

— Вы хоть собираетесь остаться на похороны? — осведомилась из-под черной вуали миссис Редлиф.

Джек, услышав за спиной всхлипывание, обернулся.

Там стояла Шана.

Сверкая глазами, с закаменевшим лицом.

Стоя позади Флетча, Корсо и Джека, она смотрела на людей, собравшихся в гостиной, внимательно слушала, что они говорят.

Джека она не удостоила и взглядом.

— Я думаю, мы должны похоронить его на прачечном дворе. Вы знаете, где горничные проветривают простыни.

— Дело в том, что наличными есть только сто тысяч долларов, — возвестил Николсон. Аликсис ахнула:

— Сто тысяч долларов.

— Они мои, — заявил Дункан. — Они мне нужны для нового гоночного автомобиля!

— Черта с два, Дункан, — возразила ему Эми. — Мои дети важнее!

— Я уже должен восемьдесят пять тысяч! — взвизгнул Дункан.

Эми устроила младенца поудобнее.

— Мои дети — единственные внуки Честера Редлифа. Так что деньги прежде всего получат они. И так будет всегда.

— Вы же знаете, как Честер любил спать на проветренных простынях.

— Оба вы идите к черту. — Аликсис оправилась от шока. — Мне надо обустроить дом в Калифорнии.

— Мне без разницы, что вам надо, — гнул свое Дункан. — Я должен оплатить счет, иначе автомобиль не успеют подготовить к гонкам.

— А пока вы все будете получать пособие из наследуемых вами денег, — пояснил Николсон. — Вполне приличную сумму. Но потребуется какое-то время, чтобы оформить необходимые документы.

— Пособие, — передразнил его Чет. — Велика радость. Вы хотите, чтобы мы оставались здесь?

— Почему нет? — спросил Доунс. — Пока все не определится.

— Нет уж, я перебираюсь в квартиру в Нью-Йорке. А остальные могут оставаться здесь.

— Никто и не собирается жить с тобой в одной квартире, крошка Чет, — повернулась к нему Аликсис. — Но мне нужны деньги, чтобы купить дом в Малибу. Я пообещала себе, что буду жить там.

Покраснев как рак, Бьювилль заговорил, обращаясь к полу:

— Здешней жизнью я сыт по горло. И не думайте, что я и дальше буду управлять компанией. Уйду, как только получу достойное предложение.

Зазвонил телефон. Нэнси Данбар потянулась, взяла трубку, не вставая с дивана.

— Алле?

— Мы тут все настрадались, — покивала Аликсис. — Кругом одни шпионы.

— Понятно. — Нэнси Данбар положила трубку, не сказав: «Я обо всем позабочусь».

— Ребенок только что попал под машину у супермаркета. Шестилетний мальчик. Умер на месте.

— Пошла ты к черту со своим отродьем! — рявкнул Дункан на Эми. — И ты! — он повернулся к Аликсис: — Скорее бы избавиться от тебя. Ты еще говоришь о шпионах! Не получишь ты моих денег на дом в Малибу. Обойдешься без тамошних жеребцов!

Аликсис хихикнула:

— Не твоего ума дело.

— Проклятая нимфоманка.

— Наркоман.

— Где сейчас Честер? — вопросила Амалия Редлиф. — Куда его положили?

— Я не знаю, что вам еще сказать, — вырвалось у Николсона.

— Вы и так все сказали. — Честер встал. — Я ухожу. Самолет оставлю в аэропорту Атланты, если кого-то это волнует.

— Нам нужна помощь, понимание наших проблем, — взмолился Николсон. — Мы должны найти способ решить все по-доброму.

Тут Шана, обойдя Флетча, Корсо и Джека, выступила на середину гостиной.

Ее лицо раскраснелось, как заходящее солнце.

— Вы убийцы! — выкрикнула она. Правый кулачок взметнулся над головой. — Вы все убийцы! Каждый из вас! Каждый из вас убивал Честера! Вы разве что не воткнули нож ему в сердце!

Чет с любопытством поглядывал на нее.

— Заткнись, — буркнул Дункан.

— Почему она так кричит? — спросила Амалия Редлиф. — Она же разбудит мертвых.

Шана повернулась к ней:

— Ты сделала все, что могла, чтобы испортить ему жизнь. Никогда не пыталась понять его! Сидела в своей комнате, глотала таблетки, запивала их спиртным, твердила всем, какая ты несчастная! Любовь? Черт! Ты никогда не брала на себя такую ответственность. Ты когда-нибудь пыталась научить своих детей уважать отца? Понимать его?

— Я сама никогда его не понимала, — призналась Амалия. — Очень уж это тяжело. Просто невозможно. Этот человек мог говорить о чем угодно, от космических кораблей до муравьев.

— Ты когда-нибудь слушала его?

— Да. Вначале. Безумно уставала. Вы думаете, в космосе есть муравьи? Они есть везде.

— Вы все пытались убить Честера, — понизив голос, продолжала Шана. — Каждый из вас.

— Я не пыталась, — возразила Эми. — Я достигла в жизни, чего хотела. — Она повернулась к Николсону: — Виндомию ведь не продадут?

— Кто ее купит? — спросил Дункан. — Кому она понадобится?

— Я думаю, новое руководство корпорации перенесет штаб-квартиру куда-нибудь еще, — вставил Бьювилль. — Кому охота жить в этой дыре?

— Мне, — ответила Эми. — Моим детям. Я рассчитываю, что тут все останется по-прежнему.

— Тебе будет тут одиноко, — усмехнулся Чет.

— Со мной останется мама. Куда она еще пойдет?

— Я как раз про это. Тебе будет одиноко.

— Прежде всего надо расплатиться со слугами, — вставил Николсон.

— Трое уже уволились, — уточнила Нэнси Данбар.

— Неужели? — спросил Доунс.

— Ждут своих чеков на кухне. Забыла тебе сказать.

— Никто не получит чеков из этих денег, — воскликнул Дункан. — У меня чрезвычайные обстоятельства! Я написал отцу служебную записку.

— Я ее видел, — усмехнулся Доунс. — Ты закончил колледж, но не можешь написать правильно слово «дерьмо».

— Это не твое дело, Доунс!

— Никогда не видел такой вопиющей неграмотности. Я и представить себе не мог, что Вандербилт[194] торгует дипломами. Как тебе удалось получить диплом, Дункан?

— Я ушел, — сказал Чет.

— Ужасней вас никого нет. — Шана закрыла глаза. — Никто из вас ничего не заслуживает! Вы не давали Честеру ни минуты покоя! Вы ценили его куда меньше, чем он — свою собаку.

— Сейчас я его очень даже ценю, — ответила ей Эми. — Он мертв.

— Наконец-то свобода. — Аликсис потянулась. — Никто больше не будет говорить мне, что я должна делать.

— Он всегда смешивал меня с дерьмом. — Дункан уставился в ковер. — Хорошим мог быть только он.

— Ты сам превратил себя в дерьмо! — крикнула Шана. — Ты и есть дерьмо! Никчемное дерьмо! Вы все не стоите и волоска на голове Честера.

— Где Архи? — спросила Амалия. — Я с утра его не видела.

— Я его пристрелил, — ответил Дункан. — Давно об этом мечтал.

— Вы даже понятия не имеете, как много он работал. — Шана, похоже, разговаривала сама с собой. — Сколько делал для вас, старался сделать, как сильно он вас любил.

— Конечно, конечно, — закивала Аликсис, — пока мы выполняли все ею требования.

— Если б была справедливость… — Шана по-прежнему не открывала глаз, — за дверью стоял бы автобус, чтобы отвезти вас всех в тюрьму. Вы все убийцы, это ясно как божий день.

Сжав пальцы в кулаки, опустив голову, Шана повернулась, чтобы выйти из гостиной.

— Шана, ты покидаешь нас в гордом одиночестве. — Дункан с трудом встал. — Попутного тебе ветра. Чету, похоже, ты больше не нужна. Или ты этого не заметила?

— Справедливость… — сорвалось с губ Шаны.

— Мы не решили, где нам положить Честера, — напомнила Амалия. — Кто голосует за прачечный двор? Надгробные камни должны стоять у всех на виду.

Аликсис поднялась с дивана.

— Пойду паковать бикини. Залог за дом в Малибу будет побольше ста тысяч.

Дункан нацелил палец ей в лицо.

— Я говорил тебе, что это мои деньги!

— Засунь его себе в нос, Дункан.

— Он и засунет. — Эми убрала грудь в бюстгальтер. — Деньги пойдут слугам и на содержание дома. Надо подумать и о бабушке.

— Конечно, — фыркнул Дункан. — Вот и думай о полоумной старухе. Гораздо дешевле определить ее в детскую, не так ли, корова? А тебя мы сможем определить на молочную ферму. — Он повернулся к Николсону: — Мой отец хотел, чтобы я участвовал в этой гонке. Я беру эти деньги.

— Твой отец, между прочим, — заметил Бьювилль, — хотел, чтобы ты с завтрашнего дня начал лечиться от наркомании.

И без того бледное лицо Дункана побледнело еще больше.

— Хрен тебе.

— Конечно, — кивнула Аликсис. — Я уверена, что он распланировал жизнь для каждого из нас. Планы, планы и планы… — Она двинулась к двери. — Что ж, он умер. Как и его планы. Слава богу.

Молча Эми вынесла ребенка из гостиной.

Позеленевшие Николсон и Доунс все стояли у камина. А Бьювилль, наоборот, раскраснелся.

— Что-нибудь решили? — спросила Амалия из-под вуали.

— Ничего, — отчеканил Николсон. — Могу только вас пожалеть. Ваши дети — ужасные эгоисты.

— Вот и хорошо. А то я что-то устала. — Амалия поднялась и нетвердой походкой направилась к двери. — Хорошо, наверное, что я смогла сдержать слезы.

— Чей ребенок попал под машину? — спросил Доунс у Нэнси Данбар.

— Видите ли, здешние дети не привыкли к машинам на дорогах, — пояснил Бьювилль Николсону. — Вы понимаете, какая глупость это поместье.

— Думаю, я тоже сыта им по горло, — заговорила Нэнси, не вставая с дивана. — Полной уверенности у меня не было, пока я не послушала этих людей. Меня от них тошнит. Я тоже уезжаю сегодня.

— Это великолепно! — Голос Бьювилля переполняла злоба. — Оставляешь все на меня?

— Мне без разницы. — Высокие каблучки Нэнси зацокали по паркету. — В отличие от остальных я уже получила все, что хотела.

Корсо повернулся к Флетчу:

— Наверное, этот день — не лучшее время для вопросов.

— Вам этих людей больше не собрать. Никогда.

— Я даже не знаю, что они могут сказать.

— Вроде бы мы услышали предостаточно, — ввернул Джек.

— Инцидент в лаборатории. — Корсо покачал головой. — Газ мог храниться там не один год. Это самый простой ответ.

— А вы ищете самые простые ответы? — спросил Флетч.

— Кто-то должен был выпустить газ, — добавил Джек.

— Да, конечно. Возможно.

— Как насчет ленча? — спросил Джек Флетча.

— Ленч. Что у тебя на ленч?

— Сандвичи. Сыр.

Буду у тебя через несколько минут. Вроде бы я видел дату изготовления на наклейке этой канистры. Только вернусь в лабораторию и проверю.

— Да, проверьте, — кивнул Корсо. — А потом дайте мне знать.

Глава 24

Флетч возвращался от лаборатории к особняку, когда в кармане зазвонил сотовый телефон.

— Алле? — Остановившись на подъездной дорожке, он поднес трубку к уху.

— Флетч…

— Привет, Кристел. Как у тебя настроение? Ночь пережила?

— Я спала.

— Это хорошо.

— Должно быть, в молоко что-то подмешали.

— Едва ли. Молоко — прекрасное успокаивающее средство.

— Позавтракала я грейпфрутовым соком с размешанным в нем протеиновым порошком, чашкой кофе, витаминами и таблеткой аминокислот, которая называется «Карнитин-Л». Таблетку я приняла до завтрака.

— Отлично.

— Я чувствую прилив энергии. Уже сделала пять приседаний, двадцать минут поднимала грузы, привязанные к лодыжкам и запястьям.

— Следующую ночь ты тоже будешь спать.

Маленький реактивный самолет, поднявшийся с взлетной полосы Виндомии, проревел над головой Флетча.

По его борту тянулась надпись: «РЕДЛИФ МИР-POP».

Флетч предположил, что Чет Редлиф покинул Виндомию, семью, невесту, покинул, не дожидаясь похорон отца.

— Каким образом тебе удалось пригнать рабочих в этот богом забытый уголок в воскресное утро? — спросила Кристел.

— Я не пригонял. Каких рабочих?

— Они меняют обычные зеркала на идеальные. Говорят, что заказ поступил от Ай-Эм Флетчера. Насколько я понимаю, ты по-прежнему Ай-Эм.

— Да. Но я не просил привозить зеркала именно в воскресное утро.

— Так они привезли. В восемь утра. И до сих пор работают.

— Очень мило Выходит, мне придется оплачивать их работу в двойном размере.

— Может, и нет. Может, они знают о тебе. Может, они слышали, как ты разобрался с этим гадюшником, «Блайт-Спирит».

— Прости?

Рев реактивного двигателя заглушал голос Кристел.

— «Блайт-Спирит» — это клоака, Флетч. — Кристел говорила очень тихо. — Я рада, что ты вытащил меня оттуда. Вся их помощь, которая обходилась мне так дорого, приводила лишь к тому, что я чувствовала себя совершенно беспомощной. Я рада, что ты разобрался с этими негодяями.

— Мистер Мортимер доволен? — спросил Флетч. — Я про новые зеркала.

— Он никогда тебе не скажет. Нет, он все утро возмущается. Сначала появление рабочих нарушило тренировочный ритм. Прежде всего он заявил: «Почему этот Флетчер все время лезет в чужие дела?» А уж когда увидел Рикки, изучающего свое отражение в новом, от пола до потолка, идеальном зеркале, просто взорвался: «Теперь этот чертов парень не захочет боксировать с кем-либо, кроме себя! А на парня, который боксирует только со своим отражением, в зеркале, не продать билета и монахине». Но я заметила, что назад он зеркала не отослал.

— Я знал, что они ему понравятся.

— Я звоню по поводу Рикки.

— Рикки? Тот, что помоложе? Что он такого натворил?

— Я его раскрыла.

— Он прятался за зеркалом?

— Ты знаешь «Листья травы»?

— Конечно. Уитмен.

— Нет.

Листья травы, зерна песка,

Солдат закаленный, парень крутой,

Я такой, говорили мне…

— Такого вроде бы не слышал.

— Я нашла это стихотворение в антологии. И только что прочитала ему Рикки. Потому что из-за твоих рабочих этим утром они не могли тренироваться. Послушай. Передаю ему трубку.

— Кристел. — Чего Флетч в этот момент не собирался делать, так это слушать шестнадцатилетнего боксера из Вайоминга, декламирующего стихи по сотовому телефону.

Листья травы, зерна песка,

Солдат закаленный, парень крутой,

Я такой, говорили мне

Голос, доносящийся из маленькой трубки, завораживал.

Пить грязь, есть траву

Считай меня саддамовой жопой

Мы разных столетий, ты и я

Меня учили — губы за губы,

Глаз за глаз,

Тогда как ты думаешь битами,

Рука, глаз и мозг.

Флетч зажал второе ухо указательным пальцем свободной руки, чтобы лучше слышать. Голос не умолкал.

…Мусульманин, христианин и еврей…

В голосе шестнадцатилетнего боксера из Вайоминга слышались властность, уверенность, обаяние, ритмика, свойственные великим Оливье, Бартону…

— Ух ты! — выдохнул Флетч.

Зажав второе ухо пальцем, слушая Рикки, находящегося за тысячу миль от него, Флетч чувствовал электрические разряды, бегущие по его спине, поднимающиеся все выше, чтобы взорваться где-то между ушей.

…Базар сражается с аркадой,

Естественно, аркада побеждает

Вы пользуетесь благами нашей нефти,

Когда моя мать и я ничего не имеем…

Декламация сменилась паузой. Затем послышался вопрос, заданный не в трубку.

— Все правильно, миссис Фаони?

Кристел взяла у него трубку.

— Флетч? Ты слышал?

— Да.

— Ты слышал то же, что и я?

— В мальчике что-то есть.

— Флетч, Рикки не боксер. Он актер.

— О, Кристел! Мистер Мортимер задушит тебя собственными руками.

Тут Флетч заметил какое-то движение на одном из балконов верхних этажей.

— Я прочитала это стихотворение Рикки этим утром, один раз, и он тут же продекламировал его мне. Дело не только в голосе. Он сразу все запомнил! Даже не читая текста! Разве это не удивительно?

— Фантастика.

Кто-то привязывал простыню, белую простыню к парапету балкона.

Кто именно, он не видел.

Простыни. Сегодня уже говорилось о простынях. Простыни не проветривают на балконах особняка. Для этой цели существует прачечный двор.

— Кристел, ты не можешь отнять у мистера Мортимера одного из его двух боксеров.

— Такой талант нельзя зарывать в землю. Чтобы этого мальчика били по голове? Никогда! Я этого не допущу. Очень хорошо, что ты привез меня сюда, Флетч. Кто бы мог подумать, что талантливого актера можно найти в спортивном зале на краю света?

— А почему это тебя удивляет? — На балконе все затихло. Оставшаяся часть простыни так и не появилась. — И что ты собираешься предпринять, Кристел? Насчет Рикки?

— Какое-то время позанимаюсь с ним сама. В актерском искусстве я не сильна, но все-таки разбираюсь в нем лучше, чем мистер Мортимер. Почитаю ему, попрошу его почитать мне. У меня есть видеозаписи хороших спектаклей, фильмов, я ему их покажу. Он не видел и не слышал ничего, кроме «Терминатора». Свяжусь со своими знакомыми в региональном театральном…

Что-то большое и черное появилось на парапете. Судя по размерам — тело.

Слетело с парапета. Или его сбросили.

Когда черная масса полетела вниз, от нее отделились взметнувшиеся вверх руки.

Нижний конец простыни обвивал шею сброшенного с балкона человека.

— Кристел! — закричал Флетч. — На моих глазах кого-то повесили!

— Что?

Тело, подвешенное на простыне, покачивалось, словно маятник. Руки упали. Дернулись. Бессильно повисли.

Черная шляпа свалилась с головы, полетела на землю.

Из-за парапета никто не выглянул.

— Миссис Редлиф! — крикнул Флетч в трубку. — Амалия! Ее повесили! Пока!

Флетч уже бежал к дому. На ходу сложил телефон и без особого успеха попытался засунуть его в карман.

Взбежал по лестнице, проскочил террасу, оказался на огромном солярии.

— Меня зарезали!

На солярии Флетч столкнулся с Эми и Аликсис. Последняя была лишь в нижней половине бикини.

Всхлипывая, она закидывала за спину то одну руку, то другую, словно щенок, старающийся ухватить себя за хвост.

Всякий раз, когда одна из рук оказывалась у нее перед глазами, она с изумлением таращилась на покрывающую пальцы кровь.

Кровь была и на полу: Аликсис размазывала ее босыми ногами.

Эми ходила вокруг вертящейся на месте сестры, пытаясь осмотреть ее спину.

— Стой смирно! Тебя не зарезали. Поцарапали вилкой для барбекю.

По спине Аликсис тянулись две параллельные, довольно-таки глубокие царапины.

— Кто это сделал?

Аликсис повернулась к Флетчу:

— Я спала у бассейна. Кто-то ударил меня по голове.

Флетч уже направлялся к двери, ведущей в дом.

— Кого-то повесили на балконе.

— Что? — Эми двинулась за Флетчем.

— Я истекаю кровью! — завопила Аликсис.

— Заткнись! — рявкнула на нее старшая сестра. — Тебя давно пора зажарить, никчемный шматок мяса.

Вместе с Эми Флетч поднялся на третий этаж. Открыл дверь одной из комнат, заглянул в нее. Не увидел простыни, привязанной к парапету балкона.

— Вы сошли с ума? — спросила Эми. Флетч вытолкнул ее в коридор.

— Я думаю, это ваша мать.

Эми не отставала от него ни на шаг.

— Я знаю, что она чокнутая.

Следующая дверь, слева по коридору, была открыта. Флетч рысцой проскочил через комнату на балкон.

Увидел привязанную к парапету простыню.

Перегнулся через парапет.

Четырьмя футами ниже висела Амалия Редлиф, в длинном черном платье и перчатках; черная шляпка с вуалью упала с ее головы на землю.

Лицо полиловело.

Флетч предположил, что у нее сломана шея.

Тело висело кулем.

Эми заглянула вниз… как ребенок смотрит на воду с высокого моста.

— Мама…

— Мне очень жаль. — Флетч оттащил Эми от парапета.

Где-то в поместье громко взревел двигатель.

Флетч даже подумал, что взлетает очередной самолет.

— Она мертва? — Из спальни на балкон вышла старуха.

— О, бабушка. — Эми попыталась обнять старуху, но та резко отбросила руки внучки.

— Вы — миссис Хьюстон? — спросил Флетч. — Ее мать?

— Да.

Миссис Хьюстон перегибаться через парапет не стала.

— Как только смерть приходит в гости… Она же не повесилась.

— Нет, — качнул головой Флетч. — Думаю, что нет.

— Я это знаю. Амалия была такой несчастной, потому что понятия не имела, что есть любовь и ненависть, надежда и отчаяние. Ее убили. Вы собираетесь вытащить ее на балкон?

Двигатель ревел все громче.

Эми вскинула голову.

— Дункан.

— Да, — кивнула миссис Хьюстон — Дункан на своем гоночном автомобиле выгоняет чужаков из Виндомии. По крайней мере, думает, что выгоняет. Глаза у него слишком уж ярко блестят, поэтому не знаю, что он там себе представляет А чужаки думают, что это какая-то игра. Поэтому я и ушла в дом.

— Вы видели, как вешали вашу дочь? Миссис Хьюстон было закашлялась, но подавила приступ.

— Да. Ее сбросили с парапета, верно? — Маленькая старушка руками оттолкнула воздух от груди. — Вернее, скатили.

— Я тому свидетель.

— Амалия не была бойцом. Ей никогда не приходилось бороться за то, что у нее есть, хранить, оберегать. Не защищала она и свою жизнь.

— Наверное, наглоталась таблеток, — предположила Эми. — Транквилизаторов.

— В этом я с тобой полностью согласна, — кивнула миссис Хьюстон.

— Приглашу-ка я лейтенанта Корсо. — Флетч уже поворачивался к балконной двери, когда увидел на полу вилку для барбекю С запекшейся на зубцах кровью.

— Нет. — Флетч все смотрел на вилку. — Эми, я думаю, нам лучше пойти к вашим детям. Втроем.

Прогремел мощный взрыв. Рев двигателя тут же оборвался. Флетч оглянулся.

В миле от особняка в безоблачное небо поднимались клубы дыма.

Инцидент произошел посреди дороги.

Гоночный автомобиль врезался в сторожевую будку, которая на въезде делила дорогу пополам.

Средь языков пламени Флетч вроде бы разглядел осколки стекла, отброшенные к каменной стене.

Гоночный автомобиль начало затягивать черным дымом.

— О, Дункан… — выдохнула Эми. Миссис Хьюстон вздохнула:

— А ведь все могло быть так хорошо. Для всех.

Глава 25

— Что это за шум? — спросил Пеппи.

— Дункан, — ответил Джек.

Вернувшись к себе, Джек нашел дверь своей половины коттеджа открытой.

Пеппи сидел на его кровати с банкой пива в руке. Четыре пустые банки валялись на полу у его ног.

— Никогда не слышал такого ревущего двигателя. Только на треке. — Тренировочный трек Дункана находился на задворках Виндомии, далеко от особняка. — Неужели он вырулил на дорогу?

— Он гоняется за пикапами.

— Гоняется? — сухо переспросил Пеппи. — И что он будет делать, если кого-нибудь поймает? Поплачется в жилетку?

— Я режу сандвичи для себя и отца. Тебе сделать?

— Будет жаловаться на несправедливость жизни? Винить во всем отца?

— Сколько тебе сандвичей? — повторил Джек. — Все равно ты расположился здесь как дома.

— Какие у тебя сандвичи?

— С сыром. Больше ничего нет.

— Несколько.

— С хлебом у меня напряженка. Его здесь продают только в маленькой расфасовке.

— Джек, твой отец — шишка?

— Шишка?

— Важный человек. Все-таки его пригласили на вечеринку.

— Журналист.

— С телевидения?

— Нет, на телевидении он никогда не работал.

— Пишет в газеты?

— Можно сказать, да.

— Потому что мне нужна помощь.

— Ты знаешь, что Чет покинул Виндомию?

— Да. — Пеппи уставился в пол. — Я не хочу садиться в тюрьму из-за этого сукиного сына.

Джек на кухне раскладывал нарезанный сыр по кусочкам хлеба.

— О чем ты?

— Твой отец сможет мне помочь?

— Если сумеет.

— Чет заставил меня кое-что сделать. Тогда я не знал, зачем ему это нужно.

— Естественно, — кивнул Джек.

— Ты же не знаешь, о чем я говорю.

— Нет, — согласился Джек. — Не знаю.

— Тут творилось столько странного.

— Ты мне уже это говорил.

— Ты убедился, что я тебе не лгал?

— Пожалуй.

Пеппи наклонился вперед. Уперся локтями в колени. Потер глаза.

— Чет сказал мне, что встанет пораньше и отправится с отцом на конную прогулку. Он пришел в конюшню до зари, оседлал лошадей, очень удивил старика, знаешь ли.

— Да. — В лесу, сидя на земле, поглаживая боксера Архи, доктор Редлиф сказал Джеку, что его удивляет, почему его дети никогда не ездят с ним верхом; выходит, в одно утро Чет удивил отца, отправившись с ним на конную прогулку.

— Хочешь пива? — спросил Пеппи.

Прогремел взрыв.

— Черт! — Джек отпрыгнул от столика. — Что это?

Тут же рев двигателей смолк.

— Понятно что! — Пеппи поднялся. — Старина Дункан куда-то врезался. — Он подтянул джинсы. — Да, сэр. Полагаю, старина Дункан отправился в ад, а то и подальше. — Он улыбнулся Джеку. — Наверное, его ослепил солнечный зайчик, отразившийся от зеркальной обшивки. Как думаешь?

Глава 26

— Недисциплинированные люди разбегаются, — заявил Джек.

— Или дисциплинированный человек убегает, — ответил ему Флетч.

— Мы оба правы? — осведомился Джек.

— Империи рушатся; потом все люди разбегаются.

Служанка сказала Джеку и Пеппи, вошедшим в особняк, что она видела мистера Флетчера в детской, когда случайно проходила мимо. Объяснила, как туда пройти: детская располагалась на третьем этаже, в глубине дома.

Флетч сидел в кресле, что стояло в предбаннике детской.

Кресло это многое повидало. Похоже, няньки и кормилицы, младенцы и подросшие дети активно его использовали. Ели в нем, спали, играли.

Чувствовалось, однако, что Флетчу в кресле исключительно удобно.

За двойными дверями нянька и Эми Макдоуэлл возились с детьми.

Миссис Хьюстон устроилась в кресле-качалке. Сидела лицом к окну, сложив руки на коленях.

— Джек, — тихим голосом спросил сына Флетч, — можешь ты мне сказать, почему кому-то потребовалось царапать спину Аликсис?

— Ей поцарапали спину? — спросил Джек.

— Да. Вилкой для барбекю.

— Аликсис не знает, кто это сделал?

— Она загорала у бассейна. Лежала на животе. Может, даже спала. Кто-то ударил ее по голове. Пришла в себя уже с расцарапанной спиной. В полном одиночестве.

— Ты спрашиваешь, кто мог это сделать? — Джек искоса посмотрел на Пеппи, который стоял с полузакрытыми глазами. Словно лошадь, решившая поспать стоя.

— И почему.

Джек повернулся спиной к отцу. Стянул со спины рубашку.

— Понятно. Это работа Аликсис?

Джек вернул футболку на место, вновь повернулся, теперь уже лицом к Флетчу.

— Пустяк. Всего лишь царапина.

— Ты видел, что произошло с Дунканом?

— Слышал. Видеть необязательно.

У Джека сложилось впечатление, что Флетч смотрит куда-то за его спину.

И говорить Флетч продолжал тихо:

— Как я понимаю, ты видел миссис Редлиф, повешенную на балконе?

— Да. — Когда Пеппи увидел болтающийся на простыне труп, его вырвало в ливневую канаву. — Почему ее не сняли?

— Лейтенант Корсо ждет, пока на подмогу приедет полиция.

— А где сейчас лейтенант Корсо?

— Отправился к въездным воротам, на место автоаварии. Там и будет дожидаться подкреплений.

— Эти события как-нибудь связаны?

— Вилка для барбекю лежит на том же балконе, с которого столкнули миссис Редлиф.

— О нет.

— О да.

— И ты сидишь один в предбаннике детской…

— Защищая миссис Хьюстон, Эми Редлиф Макдоуэлл и семерых маленьких наследников Редлифа…

— От… — Джек глубоко вдохнул, но легче ему от этого не стало. Шумно выдохнул. Флетч ждал. — Шаны Штауфель. — Вопросительных интонаций в голосе не слышалось.

— Я подумал, что и ты придешь к этому выводу, — улыбнулся Флетч — Я заметил кровь на твоих простынях. Честер Редлиф упомянул о том, что предыдущей ночью Аликсис делила с тобой постель. Один из вас лишился толики крови. Мне как-то не верится, что Аликсис в ту ночь рассталась с невинностью. И уж конечно, ты не мог наброситься на нее с вилкой только за то, что она от страсти расцарапала тебе спину. Такое вытворяют из раздражения, ревности, мести… Иногда причина — помутнение сознания. Не вижу я тебя и угрожающим той самой вилкой пожилой, наглотавшейся таблеток женщине. Конечно… — улыбнулся Флетч, давая сыну время подумать, — …стопроцентной уверенности у меня нет. Ждать результатов лабораторных исследований, подтверждающих, что на простынях кровь Аликсис, а на вилке — отпечатки пальцев Шаны, долго, вот я и решил спросить тебя.

Джек использовал время с толком.

— Шана сошла с ума.

Флетч пожал плечами:

— Шана любила. Убедила себя в том, что обитатели этого дома пытаются убить ее любимого, вот и вызвала тебя, чтобы ты провел расследование. Убедила тебя, что люди пытаются убить Честера Редлифа. Ты попросил приехать меня.

— Они пытались его убить.

— Трудно сказать. Во всяком случае, им это не удалось. Они, возможно, внесли свою лепту. Если б они вели себя иначе, он бы не умер. То есть в принципе Шана права. Они способствовали его самоуничтожению, жаждали этого.

Глаза Джека широко раскрылись.

— Шана убила миссис Редлиф.

— Миссис Редлиф предложила похоронить мужа на прачечном дворе… Столь пренебрежительное отношение к мужчине, которого Шана страстно и искренне любила, стало последней каплей. Ее психика не выдержала.

— Вот она и повесила миссис Редлиф на простыне.

— После того, как разрисовала спину Аликсис вилкой. Возможно, она хотела прикончить Аликсис. Шана ударила ее по голове, и Аликсис отключилась. Поскольку Шана в таких делах не специалист, она могла решить, что Аликсис умерла.

— И ты думаешь, что она хочет причинить вред Эми?

— Кто знает, какие обвинения, действительные или мнимые, выдвигает Шана против Эми и миссис Хьюстон? Может, в своем нынешнем психическом состоянии она намерена уничтожить всех прямых наследников Честера Редлифа, чтобы им не достались плоды его работы и его жизни. Вот я и решил, что лучше посидеть здесь, чем потом упрекать себя в смерти других людей.

— Она не имеет никакого отношения к смерти Дункана, правда?

— Я думаю, Дункан сам искал смерти. Стремление это просматривалось в его поступках.

Вновь Джеку показалось, что обращается Флетч не к нему, а к некой точке, на стене или на потолке, за его спиной.

Сам Джек то и дело заглядывал в детскую. Шум и возня детей его отвлекали.

— Итак, осталось разобраться с убийством доктора Джима Уилсона. Что-то ты сегодня неважно выглядишь, Пеппи. Какой-то напуганный.

Пеппи молчал, пока Флетч разговаривал с Джеком.

Теперь же, когда его заметили, вскинул на Флетча глаза.

— Пеппи хочет кое-что тебе рассказать, — пояснил Джек. — Ему нужна твоя помощь, папа.

Флетч вопросительно смотрел на Пеппи.

Тот шумно сглотнул слюну, но рта не раскрыл. Пояснения пришлось давать Джеку.

— Как-то утром Чет пришел в конюшню на рассвете, заседлал двух лошадей и отправился с отцом на конную прогулку. Только одним утром.

— Я знаю, — кивнул Флетч.

— Когда доктор Редлиф подсел ко мне в лесу, в разговоре со мной он упомянул, что его дети никогда не ездили с ним верхом по утрам. Однако один раз Чет ездил. Тогда мне не хватило ума сообразить, что он предлагает ответ на интересующий меня вопрос. Не хватило ума спросить: «Почему?»

— Мне спрашивать? — осведомился Флетч.

— Чтобы Пеппи мог съездить в Бирмингем, штат Алабама, и привезти Чету канистру с газом.

— Я не знал, что это такое, — наконец-то подал голос Пеппи. — Не знал, для чего. Не знал, что в канистре газ, который может кого-то убить. Название у него длинное. Чет написал его на листке. Канистру он заказал на мое имя, я выяснил это лишь после того, как приехал в Бирмингем.

— Этот листок у тебя сохранился? — спросил Флетч. — На котором Чет написал название газа?

— Да. Я нашел его, когда Джек сказал мне, что доктор Уилсон умер, надышавшись ядовитым газом. Он у меня в коттедже.

— Это хорошо. Ты дашь в суде свидетельские показания против Чета?

— Да, сэр.

— Вот видите? Чет тоже стремился к самоуничтожению. Ума-то ему не занимать. Он мог сдать экзамен на адвоката, мог сообразить, чем чревата записка с названием смертоносного газа, написанная его почерком, отданная Пеппи. Однако он ее написал. — Флетч поднялся, взглянул на Джека: — Думаю, сэр, больше я ничем помочь не смогу.

— Вроде бы ты собирался дождаться Шану, — напомнил Джек. — Защитить…

— Шана стоит позади тебя, — ответил Флетч. — С ножом в руке. Давно стоит.

Джек обернулся.

В черных шортах, белой рубашке и кроссовках Шана стояла за его спиной. С большим разделочным ножом в руке.

Ее иссиня-черные волосы растрепались.

Широко посаженные черные глаза смотрели в никуда. Или в собственную душу.

— Думаю, она хочет, чтобы ты взял у нее нож, Джек, — продолжил Флетч. — Мисс Шана пришла сюда с намерением что-то сделать. Слушая нас, она подошла к тебе. Мне представляется, ей уже не хочется делать то, что она наметила.

Джек взял нож, не встретив ни малейшего сопротивления.

— Извини, что втянула тебя в это дело, — сказала она. — Это твой отец? Тогда почему?..

— Почему что? — переспросил Джек.

Но больше Шана не произнесла ни слова. Ни тогда, ни потом. От нее ничего не могли добиться ни полиция, ни адвокаты зашиты, ни врачи, ни суд, ни специалисты клиники, в которую ее поместили. Шана Штауфель замолчала навсегда.

Глава 27

— Куда поставить чемодан? — Флетч в замешательстве оглядывал двухместную, синюю, с откидным верхом «Миату» Джека.

Флетч попросил Джека встретить его в четыре часа дня у парадного входа особняка Виндомии.

— А что ты тут делал с таким большим чемоданом? — спросил Джек.

— А в чем, по-твоему, я привез смокинг?

Дорожная сумка Джека стояла в узком зазоре между корпусом и спинками сидений. Он полагал, что там хватит места и для второй.

Когда Джек подъехал к особняку, он кишел людьми. Полицейские в форме и в штатском. Газетчики. Репортеры с телевидения. Операторы. Чуть в стороне, в одиночестве, привалился к стене Пеппи. С бутылкой пива в руке.

— С тем же успехом ты мог приехать за мной и на велосипеде. — Флетч стоял у дверцы со стороны пассажирского сиденья.

— Ты пообщался с лейтенантом Корсо? — спросил Джек. — Он все понял?

— Да. — С чемоданом в руках Флетч уселся на пассажирское сиденье. — Теперь я с уверенностью могу сказать: простейшие факты Корсо воспринять может. Хотя на это уходят часы.

Джек помахал рукой Пеппи.

Пеппи ответил тем же.

— Джек! Джек Фаони! — К «Миате» подбежал телерепортер, которого Джек где-то видел. — Что ты тут делаешь? Если ты здесь, почему прислали меня?

— Понятия не имею, — ответил Джек.

— Ты готовишь материал? — спросил репортер.

— Для кого?

— «Глоубел кейбл ньюс».

— О нет.

— Но ты же работаешь в «Глоубел кейбл ньюс»? На прошлой неделе мы встретились на ленче за одним столиком в кафетерии ГКН в Виргинии.

— Ах да!

— Ты же делал серию репортажей о Клане.

— Припоминаю что-то такое.

— Так ты готовишь материал по Редлифу или нет?

— Нет, — твердо ответил Джек. — Я не работаю в ГКН.

— Ты же работал на прошлой неделе.

— Нет. — Джек включил первую передачу. — Моя работа — нести людям свет истины.

«Миата» медленно покатила к подъездной дорожке, огибая группы людей.

— Гм-м, хорошая фраза, — прокомментировал Флетч.

Джек посмотрел на отца.

Флетч сидел рядом с ним. Задняя часть чемодана накрывала его голову, как шляпа. Передняя покоилась на верхнем торце лобового стекла.

— Мне кажется, дождя не будет, — заметил Джек.

— Погода — дело тонкое, — ответил Флетч. — Однако если ты скажешь, куда еще я могу поставить чемодан…

— Не скажу, — отрезал Джек.

— Налево. К взлетной полосе, — скомандовал Флетч, когда они выруливали на дорогу.

— К взлетной полосе?

— А ты думал, что я до самого Теннесси буду ехать с чемоданом на голове?

— Тебя ждет самолет?

— Да.

— Однако. — Джек повернул налево.

— Ты располагаешь внутренней информацией, которой не добыть никому, — прервал паузу Флетч.

— Все так.

— Ты — репортер. Ты должен донести ее людям.

— Все так.

— Я хочу сказать, ты должен позвонить Энди Систу. Даже Алексу Блейру.

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что я не подключил ГКН на раннем этапе. Мистер Блейр учил меня, что я должен вызывать операторскую команду, как только приступаю к расследованию. Ты понимаешь, чтобы они зафиксировали на пленку, как доктор Редлиф находит кофеварку с оголенными проводами, как взрывается коттедж в лесу, как на заре лошадь падает под ним замертво, что мы с Аликсис вытворяем в постели. Хорошо бы заснять в постели и меня с Шаной. Несколько лет назад, в Стоу, штат Вермонт… миссис Редлиф, повешенную на простыне… это все хороший материал… ты понимаешь, чем больше документальных съемок, тем лучше. Ты думаешь, все это что-то прибавит, как-то изменит факты? Короче, мистер Блейр объяснил мне, что сие и означает профессиональный подход, так и работает ГКН.

— Слушай, заткнись.

— Если ты едешь с чемоданом на голове, с водителем надо бы говорить повежливее. Одна колдобина, и ты запросишь аспирин.

— Так что же мы будем делать с этим материалом? Просто выбросим? Общественность имеет право…

— Я только что отправил полный отчет Джеку Сандерсу из «Бостон глоуб».[195] Старина Джек уже продал этот материал международному газетному синдикату. И за хорошую цену. Он редактирует его аккурат в тот момент, когда ты едешь по Джорджии с чемоданом на голове.

— Газетная журналистика? — улыбнулся Флетч.

— Мистер Блейр сможет прочесть об этом вместе с остальным миром в утренних газетах, — продолжил Джек. — От всех интервью я отказываюсь наотрез.

— Я бы…

— Надеюсь отказаться. — Джек остановил машину у взлетной полосы. — Что теперь? Ждать, пока за тобой прилетит самолет?

— Видишь желтый биплан? — спросил Флетч.

— Конечно.

— Поехали к нему.

— Зачем?

— На нем я и улечу.

— О нет! Неужели это твой самолет?

— Будь уверен.

— Не может быть.

— Он мой. Я его купил.

— Ты же не собираешься лететь на нем?

— По-другому не получается. Он поднимается в одном месте, потом садится в другом.

— Невозможно.

— Сюда я на нем добрался, верно? Хотелось посмотреть Бьерстадта. Между прочим, изумительная картина. Подлетая к Виндомии, я даже видел, как ты катил по дороге на велосипеде. Рожденный ползать — летать не может.

— Где ты откопал такой самолет? — Джек тронул «Миату» с места. — В Смитсоновском музее?[196] Как же они без него обойдутся?

— Я купил его у приятеля. Ему потребовались деньги.

— И ты научился летать на нем?

— Скорее нет, чем да. Я пользуюсь дорожной картой, оставаясь вне транспортного потока.

— Я не видел его на ферме.

— Держу его в сарае.

— А кто приглядывает за ним?

— Эмери.

— Который работает у тебя на ферме? Что он понимает в самолетах? Он даже не может залатать глушитель на своем грузовике!

— Действительно, он никогда не летал на самолетах. Не верит в них. Но в старых двигателях разбирается отлично. Что же касается глушителя, я не настаиваю на починке. Хочу знать, когда он уезжает на ленч.

— Папа! — Джек остановил «Миату» в нескольких метрах от самолета. — Это же развалюха!

— Это классика.

— Самолет старый. Очень, очень старый.

— Да, — кивнул Флетч. — Это очень старая классика.

Флетч открыл дверцу, попытался встать, не снимая чемодана с головы.

— Он еще ни разу не падал. Вернее, падал. Но без фатального исхода. В смысле, без фатального для самолета.

Он поднялся на крыло, сдвинул фонарь кабины, поставил чемодан за спинку второго сиденья.

— И для чемодана есть место. Джек уже стоял на взлетной полосе.

— Я только начинаю узнавать тебя. Я не могу позволить тебе подниматься в небо на этой… классике.

— А куда ты денешься? — Флетч сел, пристегнулся ремнем безопасности. — Крепкий поводок. Держит намертво.

Первые две попытки завести двигатель не удались.

— Он у тебя никогда не заведется. — На лице Джека отразилось облегчение.

— Заведется. Его только надо подбодрить, еще попытка. Он у меня медлительный — опять неудача. Подтолкни его, а?

— Толкать самолет? — удивился Джек. — Как?

— Обойди сзади и толкай. — Движением рук Флетч показал, как это делается.

Джек уперся в руль и чуть не упал: самолет покатился вперед.

— Слушай, он весит не больше двадцати фунтов! — прокричал он. — Вместе с тобой.

— Да, — ответил Флетч. — Вещественное доказательство того, что сила земного притяжения — фикция. Ты еще посмотришь, как он взлетит.

— Если ты его заведешь, — пробормотал Джек и провез самолет по взлетной полосе еще на десяток метров.

Двигатель завелся, выплюнув облако черного дыма.

Флетч дал по тормозам.

— Я увижу тебя на ферме? — прокричал он, перекрывая рев двигателя.

Стоя около самолета, который только что толкал, глядя, как его трясет, Джек крикнул в ответ:

— Я в этом очень сомневаюсь.

Флетч рассек воздух левой рукой:

— До встречи!

Флинн

ФЛИНН

Крису и Дугу

Глава 1

— Доброй ночи, Гроувер. Я уверен, что все у тебя будет в полном порядке.

Флинн захлопнул дверцу черного «Форда».

— А ведь как хорошо быть опытным полицейским, — пробормотал он, минуя ворота. Прошел по дорожке, поднялся на крыльцо большого темного викторианского дома, нависшего над ним. — Даже если у тебя невысокий чин.

«Форд», взревев мотором, набрал скорость, нарушая покой спящей в два часа ночи улицы, взвизгнув тормозами, свернул за угол.

— Можно подумать, кто-то ждет его дома, — добавил Флинн, по-прежнему беседуя сам с собой.

Пока он шуровал ключом в замке, реактивный самолет поднялся со взлетной полосы бостонского аэропорта Логан на другой стороне залива и проревел в пятистах метрах над крышей его дома.

— О боже, — выдохнул Флинн. — Как хочется чаю!

Живя здесь, Флинн все время слышал этот шум. Одни соседи научились его не замечать, как водитель не замечает шуршания дворников. Другие, которых этот шум нервировал, каждые несколько недель собирались на митинги протеста.

Флинна самолеты нервировали, но на митинги он не ходил.

Просто страдал.

В гостиной, освещенной лампой, зажженной в холле, он посмотрел на свою виолончель, прислоненную к кабинетному роялю.

Однажды в два часа ночи, когда они только переехали в этот дом, Флинн полчаса играл на виолончели. Соседи пожаловались, даже те, кто давно перестал замечать рев самолетов. На следующее утро Элсбет твердо и однозначно заявили: «Самолеты и виолончель, да еще в два часа ночи — это уже перебор!»

— Так где же мой чай?

Он уже выпил полчашки, а чайник, составлявший ему компанию, еще бурлил и плевался, хотя он давно выключил электрическую плиту.

Еще один самолет прогремел над головой.

И кому охота улетать из Бостона в половине третьего ночи?

Он вот улетал из многих городов, но не помнил, чтобы хоть раз его самолет взмывал в воздух в столь поздний час.

— Па?

В дверях появилась Дженни.

В больших синих глазах еще стоял сон, золотые кудряшки растрепались, на щеках остались красные отметины от подушки. Дженни шел тринадцатый год, но проблемы переходного возраста, к примеру, прыщи, обошли ее стороной. На кухню она заявилась в халатике, с каким-то свертком под мышкой.

— Это ты, правда?

Она взобралась к нему на колени.

— Я получила подарок.

— Подарок? И кто прислал подарок моей Златовласке?

Из свертка она выудила белую визитную карточку.

— Тут написано «Ай Эм Флетчер».[197] Забавно.

— Флетчер,[198] говоришь? Забавная фамилия.

— Обращаясь к Ай Эм Флетчеру, мы должны называть его Ю Ар[199] Флетчер?

— Я вижу, ты изучаешь спряжение.

Только Дженни могла рассмешить его без четверти три ночи, особенно после того, как Флинн арестовал милого мужчину, из самых добрых побуждений убившего свою старушку-мать, а потом позвонившего в полицию.

Гроувер, разумеется, был прав: мужчину следовало обвинить в умышленном убийстве. Убийство из милосердия закон не признавал: слишком многие могли бы воспользоваться этой лазейкой. Флинн предлагал в качестве обвинения убийство из любви, хотя и не знал, как отреагирует на это суд. Флинн вообще мало интересовался работой судов.

— Когда я в последний раз видел твоего Флетчера, он всем представлялся как Питер.

— Я его знаю? — спросила Дженни, которая могла не думать о милом мужчине, из милосердия убившем больную старушку-мать.

— Он приезжал сюда в воскресенье. Когда мы играли симфонию Бетховена. Ты, помнишь, восемнадцатую.

— А, такой симпатичный… Загорелый, мускулистый.

— Загорелый и мускулистый?

— Ну да.

— Давай посмотрим, что он написал.

Она передала ему визитку.

— Ага, читаем. «Дженни, позволь быть первым, кто подарит тебе что-то очень дорогое… Флетч». Боже мой, что же он тебе прислал?

Дженни покопалась в свертке.

— Мама говорит, это очень дорогое.

Она вытащила из бумаги брошку с рубином и бриллиантом.

Положила на ладонь, протянула отцу.

— Боже мой! Дай-ка взглянуть.

Флинн поднес брошку к глазам.

— Боже мой! Я думаю, камни настоящие.

— Бандероль пришла из Рио-де-Жанейро. Где это?

— В Бразилии.

— Так мило с его стороны.

— Да уж.

— Я хотела показать ее тебе.

— Ты можешь позволить себе страховку?

— Почему он прислал мне эту брошку?

— Что ж, Дженни, я тебе скажу. Мистер Флетчер обожает жениться.

— Правда?

— Да. Он уже женился раз или два.

— И он женится на мне?

— Похоже, желание у него есть.

— Как мило с его стороны прислать брошку заранее.

— Ты не сможешь ее носить.

— Мама сказала то же самое.

— Не могла не сказать.

— Но, па, в школе ставят пьесу.

— Как же без этого.

— Я должна играть принцессу. И миссис Бергер попросила принести из дома какое-нибудь украшение.

— Это невозможно. Ты хороша безо всяких украшений.

— Но брошка действительно красивая.

— Достаточно и костюма, который сшила тебе мама.

— Но мне нравится эта брошка, па.

— В мире много красивых драгоценностей, маленькая моя, но далеко не все их видят, я уж не говорю о том, что владеют ими. И уж, конечно, не в двенадцатилетнем возрасте. Я сохраню ее для тебя.

И он убрал брошь в карман пиджака.

— Так я не могу ее надеть? Даже на спектакль?

— Ты ее получишь, когда тебе исполнится двадцать один.

— Даже не восемнадцать?

— Только в том случае, если тебе потребуется оплатить обучение в колледже. Так для чего ты встала, помимо того, чтобы лишиться драгоценностей?

— Я хотела показать тебе брошку.

В дверном проеме замаячила длинная белая тень. Она зевала.

— Па?

— Боже мой. Еще один. А чайник выключен.

— У меня украли скрипку.

— Заходи.

Пятнадцатилетний мальчик переступил порог, гибкий, как тростинка, с торчащими во все стороны светлыми волосами, босиком, но в пижаме.

Даже не видя их, Флинн мог различить своих сыновей-близнецов по голосам. Рэнди произносил слова чуть медленнее брата. А на скрипке играл чуть лучше. Другие люди, приглядевшись, отмечали, что волосы Рэнди чуть светлее, а нос длиннее на пару миллиметров.

Он сел за стол, уперевшись в него локтями, поддерживая голову ладонями.

— Так ты говоришь, у тебя украли скрипку?

— Из моего шкафчика. В школе.

— В школе Картрайта?

От двери послышался другой мальчишеский голос — Тодда.

— Это правда, па.

Близнецы всегда стояли друг за друга горой, даже если их ни в чем не обвиняли и никто на них не нападал. Этому их научил Флинн. Ползая вместе с ними по полу, когда они еще не умели ходить, он показывал им, как обороняться от агрессора, надвигающегося с фронта, с фланга, с тыла.

— В школе уже давно пропадают вещи, — добавил Тодд.

Флинн смотрел на троих своих детей, не забывая о том, что часы показывают три ночи. Конечно, драгоценные камни и скрипки — интересные темы для разговора, но утром предстояло объясняться с их матерью.

— Скрипка-то хорошая, — вставил Рэнди.

— Действительно, — согласился Флинн.

— Она не застрахована? — Тодд прикрыл ладонью зевок.

— Нет. А разве шкафчик у тебя не запирается?

— Запирается, — ответил Рэнди.

— Они все запираются, — прикрыл его с фланга Тодд. — И из всех что-то тащат.

— Краж было много?

— Несколько десятков за последние недели, па.

Флинн смотрел на дно своей чашки и, пожалуй, впервые не смог бы ответить, кто из мальчиков это сказал.

Впрочем, никакого значения это не имело.

Они держались вместе.

— Что пропадало, помимо скрипки Рэнди?

— Деньги. Деньги, которые отец Хуана прислал ему из Мехико. — Похоже, Тодд собрался огласить весь длинный список.

— Много? — спросил Флинн.

— Триста долларов.

— Это аморально! — объявил Флинн, предчувствуя новые разоблачения.

— Ему их прислали на целый семестр.

— Я никогда не держал в руках трехсот лишних долларов.

— Ты не Хуан, — зевнул Рэнди.

— Футбольный мяч Марка, билет на самолет Джека, он собирался домой, в Лондон, загашник травки Никера…

— Что?

— Загашник травки, — вставил Рэнди.

— Много травки, па. На двести долларов с хвостиком. Его отец сунул ему травку в чемодан. Они выращивают ее у себя в Виргинии.

— И вы ее курите? — спросил Флинн.

— Редко, — ответил Тодд. — Только когда у нас контрольные по математике.

— Боже мой, зачем я только вернулся домой?

— У меня украли скрипку, — напомнил Рэнди, который никогда не забывал о главном.

Он вытер нос левой рукой. Лучше бы мать учила его играть на рояле, подумал Флинн.

Украсть рояль куда труднее, чем скрипку.

— Для детей у вас слишком много собственности.

— Не у нас, — Рэнди разом проснулся. — У меня была одна скрипка, и ее украли, — он изобразил печаль. — Хорошая была скрипка.

— Это точно, — кивнул Флинн.

— Ты должен ее найти, — пришел на помощь брату Тодд.

— Я? Почему я?

— Мы, — поправился Рэнди. — Как и раньше.

Флинн поднял чашку, чтобы допить последние капли.

— Картрайт — частная школа. — Дженни обмякла у него на руках, ни брошь с рубином и бриллиантом, ни разговоры об украденной скрипке не помешали ей заснуть в три часа ночи. — Что у вас там происходит, никого не касается. Бостонская полиция не имеет права вмешиваться, если только ее об этом не попросят. Насколько мне известно.

Чашка разлетелась вдребезги в его руке.

Тело Дженни напряглось.

Кухонный стол надвинулся на него.

За занавесками Элсбет на окне что-то вспыхнуло.

Потом грохнуло.

По запястью Флинна потекла кровь.

В дверях вскрикнул Тодд.

Мгновением позже все стояли у окна в темной столовой.

Лунный свет отражался от поверхности залива.

В небе над заливом желтое пламя вырывалось из огромного серебристого комка, падающего вниз.

На мгновение Флинн вернулся в юность, в объятый пожаром Мюнхен, стал таким же маленьким, как его дети.

Разнообразные предметы: багаж, кресла, люди, дождем сыпались с неба, исчезая в воде.

Несмотря на то что он тысячу раз слышал рев взлетающего самолета, Флинн помнил, что этот, который взорвался, только-только покинул взлетную полосу.

— Взорвался самолет, — объяснил он детям. — Все в порядке. — Вместе с детьми он глядел в окно. — Просто взорвался самолет.

Он подхватил Дженни на руки.

Дети должны знать, что они видят.

Горящие, умирающие люди падали с неба.

— Все в порядке, парни, — повторял он.

Сам самолет рухнул в залив тремя огромными кусками, подняв столбы брызг, засверкавшие в лунном свете.

В месте падения самого большого обломка над водой поднялось облако пара.

Держа Дженни, он попытался обнять сыновей. Как ни странно, ему это удалось: Дженни обвила руками его шею.

Он чувствовал, как обоих мальчиков бьет дрожь.

И только тут Флинн услышал доносящиеся сверху крики Элсбет на иврите: что происходит, что происходит, молитвы, тоже на иврите — реакция на войну на Среднем Востоке, которую ей случилось пережить.

— Все нормально, Элсбет! — крикнул он, почему-то по-немецки. — Просто авиакатастрофа!

Он услышал, как заплакал младенец, Джефф.

Глава 2

— А что в коробке из-под обуви, па?

Коробку он положил на стол в столовой, рядом с кофейной чашкой, не решившись оставить ее где-нибудь еще.

— Даже у такого идеального отца, как я, — Флинн разбивал ножом скорлупу сваренного вкрутую яйца, — который старается честно отвечать на все вопросы своих детей, бывают моменты, пусть и очень редкие, когда честно ответить ну никак нельзя, а лгать и увиливать ну никак не хочется.

— Понятно, — кивнул Тодд, — но что же в коробке?

— На данный момент могу предложить лишь достаточно грубый ответ: не твое дело.

— Ты не собираешься сказать нам, что в коробке? — спросил Рэнди.

— Не собираюсь.

С другой стороны тарелки Флинна лежал утренний выпуск «Бостон стар». О взрыве в газете не упоминалось. Катастрофа произошла уже после того, как номер ушел в печать.

Жаль, подумал Флинн, факты, изложенные черным по белому, могли бы успокоить его семейство.

Лица у Рэнди и Тодда осунулись, они ничего не хотели есть.

По лицу Дженни чувствовалось, что ей хочется поплакать. Слезы уже несколько раз начинали катиться из ее глаз, пока Элсбет не сказала ей, что с этим надо кончать.

Девятилетний Уинни сладко проспал всю ночь.

— Вам не повезло, — сказал Флинн близнецам и Дженни. — Ужасно видеть катастрофу, зная, что ты ничем не можешь помочь.

Едва рассвело, Флинн через дверь кухни вышел во двор.

Кроме Уинни и младенца, до утра никто не сомкнул глаз. До завтрака время тянулось очень медленно.

Флинн посидел с детьми.

Осмотрел окно в кухне, из которого вылетело стекло.

Маленькие суденышки, катера полиции, пожарного департамента, береговой охраны бороздили бухту, вылавливая все, что плавало на поверхности. Взрыв произошел в воздухе: большая часть вещественных улик ушла под воду.

Около забора, отделяющего двор от берега, Флинн нашел руку, аккуратно отрезанную по запястью. На бетонной отмостке. Три или четыре капельки крови темнели на бетоне. Очевидно, они вылетели из сосудов при ударе руки о бетон.

Мягкая, белая, крупная рука.

Флинн предположил, что принадлежала она мужчине средних лет, белому, скорее всего какому-нибудь чиновнику: мозолей на ладонях нет, ногти чистые, ухоженные.

Кольца на руке не было.

— Не следовало тебе рассыпаться, Чарли, — пробормотал Флинн. Обошел двор, каменистый берег, внимательно оглядел крышу, дабы убедиться, что других кусков человеческого тела, которые могли бы напугать его детей, поблизости нет.

С большим трудом Флинну удалось вызнать у жены, пока та готовила завтрак, где хранятся маленькие коробки. Вызнать без лишних вопросов с ее стороны.

Элсбет вошла в столовую с тарелкой гренков и кувшином апельсинового сока.

— Никто не ест, — констатировала она.

— Я ем, — возразил Флинн.

— Твоя жизнь полна трупов, па, — говорил Рэнди, уставившись на свою тарелку. — Ты все время в них по самые бедра.

— Не все время, — возразил Флинн. — Я могу отойти в сторону, когда ем.

Сев за стол, Элсбет разгладила фартук.

— Хватит об этом.

— Уже молчим, — заверил ее Флинн.

— Такое случается, — она обвела взглядом детей. — Это ужасно. Трагедия. Шок для тех, кому не повезло, кто стал невольным свидетелем. Но почему так много людей, которым следовало спать, оказались в три часа ночи на кухне? Что это за сборища, о которых я ничего не знаю? Если б вы все крепко спали, то утром у вас не щемило бы сердце. Вы бодрствовали, вы все видели: судьба повернулась к вам спиной. Вы ничего не могли сделать тогда, ничего не можете сделать и сейчас. Если б самолет взорвался не над нашим домом, а где-нибудь в Индии или Огайо, вы бы услышали об этом по радио и сказали: «Какая трагедия! Прими их к себе, Господи», и обо всем забыли бы. Точно так же вы должны поступить и сейчас. Забыть. Эта ужасная катастрофа не имеет к вам ни малейшего отношения. Вам следует сосредоточиться на текущих делах.

— Аминь, — выдохнул Флинн.

— А теперь ешьте.

Дети придвинулись к столу. Тодд взял гренок.

Только Элсбет продолжала смотреть на свою пустую тарелку, хотя только что советовала детям забыть о трагедии.

— Кстати, о текущих делах, — нарушил затягивающуюся паузу Флинн. — У нас нет лишнего стекла для окна в кухне. Ни в подвале, ни в гараже.

— Стекло я достану, — ответила ему Элсбет. — На кухне холодно. Мы греем улицу.

— Дело в том, что к десяти утра запасы у местного стекольщика иссякнут, — добавил Флинн. — Если от взрыва разлетелось одно из наших окон, значит, в округе разбились сотни других.

— Я знаю, каково стоять в очереди.

— Ты не следуешь собственному совету, — мягко упрекнул ее Флинн.

— Я знаю. Извини. Требуется время, чтобы оценить его мудрость. Тем более когда надо следовать собственным советам.

— Ты не ешь, — заметила Дженни.

— Я перекусила на кухне.

— Френни, пока ты был во дворе, звонил комиссар.

— Рановато он проснулся.

— Сказал, что уже на работе. Хочет видеть тебя немедленно. Также звонил сержант Уилен. Комиссар уже связывался с ним. Он заедет за тобой. Появится с минуты на минуту.

— Комиссар мог бы позавтракать перед работой. К чему такая спешка?

— У тебя есть другие дела? — спросила Элсбет.

— Я хотел попросить Гроувера отвезти меня сперва в школу наших мальчиков.

— В школу Картрайта? Когда комиссар звонит тебе в семь утра и говорит, что ты ему нужен?

— Я хочу убедиться, что «Делу скрипки Рэнди» будет уделено должное внимание.

— «Загадочное исчезновение», — предложил свой вариант Тодд.

— «Скрипичное дело», — внес свою лепту Уинни.

— Украсть скрипку — это ужасно, — покачала головой Элсбет. — Все равно что похитить человека. Кто мог на такое пойти?

— Именно это я и намерен выяснить, — ответил Флинн.

— Ты говорил, что бостонская полиция не может ничего сделать, если только к ней не обратятся, — напомнил Тодд.

— Я и собираюсь переговорить с вашим директором. Как там его зовут, доктор…

— Джек, — ответил Тодд.

— Джек?

— Джек Лубелл.

— Вы зовете вашего директора Джеком?

— Некоторые называют его Динг-Донг.

— Сокращенно Динг, — добавил Рэнди.

— В частной школе, обучение в которой я оплачиваю сверх налогов, вы зовете директора Джеком?

— Или Динг-Донгом, — уточнила Дженни.

— Это демократия, па, — пояснил Рэнди. — Все равны.

— Если директор вам ровня, почему он директор?

— А не ученик? — добавила Элсбет.

— Вы ходите в частную школу в синих джинсах, чистых кроссовках…

— У них еще хорошие свитера, — вставила Элсбет.

— Вам по пятнадцать лет, вы не умеете завязывать галстук, не можете отличить один цветок от другого и вы зовете вашего директора Джеком?

— Или Динг-Донгом, — не унималась Дженни.

— Сейчас все так одеваются, — ответил Тодд. — И Джек просит называть его Джеком.

— Хорошо ли это? — задал Флинн риторический вопрос.

— Кстати, — вспомнила Элсбет, — человек, который крахмалил твои рубашки, закрыл свое дело. Уже второй в этом году.

— Нет в этой стране уважения ни к старшим, ни к приличиям.

— Ты сам только что сказал, что комиссару следовало приходить на работу только после завтрака, — напомнила Дженни.

Флинн повернулся к Элсбет:

— Ты видела, что этот нехороший человек прислал Дженни?

— Да. Брошь.

— Послать такую брошь двенадцатилетней девочке!

— Она очень красивая. И дорогая.

— Это же неприлично!

— Мистер Ай Эм Флетчер поступил очень мило, послав мне такую очаровательную брошь. — Дженни содрала с локтя болячку. — Я собираюсь выйти за него замуж.

Флинн услышал, как открылась и закрылась входная дверь.

— Что? Собралась замуж за этого загорелого типа?

Сержант Уилен появился из холла.

— И что ты делаешь в моей столовой в восемь утра? — пожелал знать Флинн.

— Доброе утро, инспектор.

— Доброе утро, Гроувер.

— Комиссар хочет видеть вас немедленно.

— Комиссар, значит? Не пора ли нам называть его Эдди?

— Вы можете, если вам того хочется, сэр.

— Не желаете кофе, сержант? — спросила Элсбет.

— Премного благодарен, миссис Флинн, но у нас нет времени.

— Действительно нет, — Флинн встал, подхватив со стола коробку из-под обуви. — Нам надо завезти парней в школу, по пути.

— Но, инспектор…

— Гроувер, за те шесть часов, что я провел в доме, я только и делаю, что спорю, ни на секунду не сомкнув глаз. Поэтому никаких возражений с твоей стороны я больше не потерплю.

— Меня зовут не Гроувер.

Флинн протянул ему коробку.

— Вот, позволь дать тебе руку.

Глава 3

— Заходи, Френк.

Комиссар полиции Эдуард Д'Эзопо поднялся из-за стола, протянул руку.

— Хорошо, что ты смог так быстро приехать.

Часы показывали десять минут десятого.

— Мне пришлось подбросить детей до школы, — ответил Флинн. — На это ушла лишь минута.

Он поставил на стол комиссара коробку из-под обуви, пожал комиссару руку.

Ростом и шириной плеч комиссар практически не уступал Флинну, из-под шапки курчавых каштановых волос смотрели живые карие глаза. Однако от долгого сидения за столом и многочисленных обедов, спасибо пресс-службе полиции, талия у него чрезмерно увеличилась в размерах.

— Хочешь кофе?

— Я уже выпил свою чашку, благодарю.

— Ты, конечно, знаком с капитаном Рейганом.

Рейган, до выхода в отставку ему оставалось совсем ничего, в парадной капитанской форме сидел в кресле. То ли готовился к смотру, то ли к собственным похоронам.

— Доброе утро, Френк.

Флинн опустился в кожаное кресло напротив стола.

— Полагаю, ты знаешь, почему я пригласил тебя? — По тону чувствовалось, что комиссар полагает вопрос риторическим.

— Ротация, — ответил Флинн.

— Что такое ротация? — комиссар взглянул на капитана.

— Первый раз слышу.

— Может, у вас это называется по-другому, — продолжил Флинн. — Я говорю о том, чтобы убрать от меня этого милейшего сына бездетных родителей, Гроувера, и дать мне другого помощника, который по крайней мере способен выучить английский алфавит.

— Гроувер? — переспросил комиссар у капитана.

— Сержант Уилен, — ответил Рейган. — Послушай, Френк. Сержант Уилен — достаточно опытный полицейский, окончил академию. Он тут родился и вырос. Ты же приехал из другого города… из Вашингтона, не так ли? Или Чикаго? Конечно, список твоих достижений, арестов, вынесения обвинительных приговоров по делам, которые ты вел, впечатляет, и звание у тебя уникальное, за это ты должен благодарить комиссара, как и за отдельный кабинет в Олд-Рекордс-Билдинг, но настоящего полицейского опыта у тебя нет, города ты как следует не знаешь…

— А Гроувер к тому же племянник капитана Уолша?

— Он — хороший коп, Френк, — гнул свое Рейган. — И он сможет многому научиться, работая под твоим началом…

Комиссар взглянул на часы.

— Я не хочу говорить об этом. Френк, что ты собираешься делать этим утром?

— Хочу вздремнуть.

— Что?

— Я приехал домой в половине третьего. Из-за взрыва самолета всю ночь не спал…

— Совершенно верно. Ты живешь в Уинтропе, не так ли? Как Элизабет?

— Отлично.

— Дети?

— Отлично.

— Я как раз хотел поговорить с тобой о взрыве самолета. У тебя есть другие дела, которые ты не можешь отложить в сторону?

— Есть одно. Кража скрипки, — ответил Флинн.

— Что? — Капитан Рейган аж подпрыгнул.

— Прошлую ночь я провел с беднягой, который из милосердия задушил подушкой свою старую, смертельно больную мать.

Комиссар искоса взглянул на Флинна.

— Вроде бы это не очень сложное дело.

Капитан хлопнул себя по колену и расхохотался.

— Скажите мне, упрямец Флинн арестовал этого беднягу?

— Я предоставил это Гроуверу, — ответил Флинн. — Ему очень нравится сам процесс.

— Господи, — комиссар потер виски. — Когда этот самый, как его там, выучит алфавит, я попрошу его обучить меня. Я не понимаю, что вы такое говорите.

— Его зовут сержант Ричард Т. Уилен, — ответил Флинн. — Достоин очередного звания. Хватит ему работать у меня.

— Френк, — голос комиссара переполняло христианское смирение. — Прошлой ночью над Бостонским заливом взорвался самолет авиакомпании «Зефир». Только что взлетевший из аэропорта Логан.

— Если точно, в десять минут четвертого.

— Что еще ты об этом знаешь? — спросил комиссар.

— Я все видел. Услышал шум и выглянул в окно. Можно сказать, свидетель.

— Хорошо, — кивнул комиссар.

— Совсем не хорошо, — возразил Флинн. — Что еще известно?

— Совсем ничего. Рейс в Лондон. Пассажирский самолет. Боинг семьсот семь. Я прав, капитан?

Капитан кивнул.

— Мы все бросили в залив, — продолжил комиссар Д'Эзопо. — Патрульные, катера, пожарные. Появилась и береговая охрана, хотя, как я понимаю, о выживших речь идти не могла. Этим утром я договорился о приезде профессиональных водолазов с нефтяной платформы в Нантакете. Думаю, они уже приступили к работе. Я просил их доставать все, что они найдут.

— Господи, — капитан Рейган потер глаза. — Даже думать об этом не хочется.

— Они могут найти ящики с чаем, — улыбнулся Флинн. — С которого так и не уплатили налог Его Величеству.[200]

— Военно-морской флот присылает водолазов из Флориды. Они прибудут ближе к вечеру.

— Моряки очень встревожены, — вставил капитан.

— Еще бы, — хмыкнул комиссар. — Какая-то информационная служба сообщила, что самолет, возможно, сбили ракетой.

— Сбили? — переспросил Флинн.

— Ракетой, — капитан Рейган рассмеялся. — Запущенной с подводной лодки.

— Какой-то старичок в Дорчестере, которого замучила бессонница, заявил, что видел вспышку на поверхности воды за устьем залива и попадание ракеты в самолет, — пояснил комиссар. — Почему пресса считает необходимым распространять любую чушь?

— Охотники за подлодками уже плывут из Ньюпорта в Род-Айленде, и Бэта, в Мэне. — В глазах капитана Рейгана играли смешинки. — Они используют любой повод выйти в море, а потом отметить это дело на берегу. Я знаю, сам служил на флоте.

— Мне почему-то представляется, — Флинн поднес спичку к трубке, — что бостонская полиция не должна заниматься этим делом.

— Она и не занимается, — заверил его комиссар. — Мы его просто не потянем. Можем быть лишь на подхвате.

— Тогда что вы хотите от меня? — полюбопытствовал Флинн.

— Федеральное бюро расследований направляет к нам свою команду. Так же как и Комитет авиационного контроля. Они уже летят сюда, в одном самолете.

— Разве можно сажать в один самолет так много важных персон?

Эдди Д'Эзопо встретился взглядом с Френком Флинном.

— Френк, у тебя есть опыт общения с федералами.

— Я знаю, что у вас сложилось такое впечатление.

— Чем бы ты ни занимался до того, как пришел к нам, у тебя больше опыта общения с федералами, чем у нас, не кажущих носа дальше родного города. Ты говоришь на их языке.

— Вы хотите сказать, что они говорят на немецком? — спросил Флинн.

— Я думаю, да. — Рейган вытянул ноги. — Думаю, да.

— Вы определили меня в сиделки.

— Я хочу, чтобы ты выполнял роль связующего звена между ними и управлением бостонской полиции. — Комиссар взглянул на часы. — Первая группа федералов прибывает в аэропорт Логан в десять двадцать. Я бы хотел, чтобы ты встретил самолет.

— Понятно.

— «Зефир эйруэйз» выделила ангар для сбора и анализа всего того, что достанут со дна залива. Ангар уже взят под охрану.

— Хотя там ничего нет, — вставил Рейган.

— «Зефир» также предоставила конференц-зал в аэропорту, в котором сможет собираться комиссия. Связь между комиссией и авиакомпанией будет осуществляться… — комиссар сверился с бумажкой, — …через Баумберга. Натана Баумберга.

— Натан Баумберг — шеф их пресс-службы? — спросил Флинн.

— Нет. Он — вице-президент компании, ведающий вопросами предполетной подготовки или что-то в этом роде. Инженер. Если судить по голосу, я разговаривал с ним по телефону, он очень молод и потрясен случившимся.

— Хорошо, — кивнул Флинн.

— Я попросил начальника аэропорта позаботиться о прессе. Им выделили комнату в основном здании аэропорта. Достаточно далеко и от ангара, и от конференц-зала. Пока пресса не знает, где находится этот самый ангар.

— Вы нарушаете право общественности быть в курсе событий.

— Я просто защищаю наше право узнавать все первыми, — возразил комиссар. — Тебе пора ехать.

— Уже уехал.

Флинн поднялся, направился к двери.

— Наконец-то мне дали легкое задание.

— Капитан Рейган проследит, чтобы во время расследования тебе не докучали другими делами.

Поднявшись, комиссар взял в руки коробку из-под обуви.

— Френк. Ты забыл свои ботинки.

— Это не мои ботинки, — от двери ответил Флинн.

— Тогда ленч.

Комиссар открыл коробку.

Его рот и глаза одновременно открылись во всю ширь.

Он выронил коробку. Из нее вывалилась человеческая рука.

— Господи!

— Кто будет есть такое на ленч? — Флинн вернулся к столу. — Этот сувенир я нашел этим утром в своем дворе.

Он вернул руку в коробку, закрыл крышкой, сунул коробку под мышку.

— Первым делом надо сказать Гроуверу, чтобы он отвез эту коробку в лабораторию. Не забыть бы об этом.

Глава 4

— Аэропорт, — пробурчал Флинн.

— О, нет.

Выражение лица сидящего за рулем черного «Форда» Гроувера изменилось: вечное недовольство сменилось тревогой.

— О, да!

Флинн уселся на пассажирское сиденье.

— Комиссар не поручил вам расследование падения самолета, не так ли?

— Это был взрыв в воздухе, а не падение, — уточнил Флинн. — И он поручил.

Гроувера аж перекосило.

— Он не мог этого сделать.

— Сделал, однако.

— О, нет!

— Я думаю, тебе пора заводить мотор.

Стремясь добраться до скоростной полосы, Гроувер застрял в пробке.

— Мы должны встретить передовой десант ФБР. Между прочим, вы называете их «фибби»?

— Нет, — Гроувер смотрел на номерной знак автомобиля, стоящего перед ними. — Мы их так не называем.

— А следовало бы. Фибби и каки.

— Каки?

— Комитет авиационного контроля.

— А, — Гроувер нажал на клаксон. — Этих мы тоже так не зовем.

— Я догадывался.

— Как ведется расследование таких дел, инспектор? С чего мы должны начать?

— Я надеялся услышать от тебя этот вопрос. Прежде всего я хочу, чтобы ты достал мне карту Бостона.

— Да, сэр.

— Потом я попрошу тебя красными точками нанести на нее все ломбарды в северной и восточной части города.

— Ломбарды?

— Я хочу, чтобы ты точно обозначил местонахождение каждого. А потом обвел синим кружком все те красные точки, обозначающие местонахождение ломбардов, которые находятся в непосредственной близости от автобусных остановок и станций подземки. Ты это понял?

— Какое отношение имеют ломбарды к авиакатастрофе?

— Увидишь.

Автомобиль чуть продвинулся.

— Когда мы должны там быть? — спросил Гроувер. — В аэропорту?

— Двадцать минут одиннадцатого.

Гроувер посмотрел на часы.

— Святой боже! — Он включил сирену и двумя колесами залез на бордюр разделительной полосы. — Уже четверть одиннадцатого.

— Я предчувствовал твою реакцию.

Автомобиль скатился с бордюра, рванул через перекресток на красный свет.

— Выключи! — рявкнул Флинн.

— Что?

— Выключи эту чертову сирену. Я приказываю!

Гроувер выключил сирену. Автомобиль сбросил скорость.

— От этого мерзкого воя у меня болят уши. Я не собираюсь ехать через город в автомобиле, визжащем, словно кот, которому подпалили шерсть.

— Вы это уже говорили, — пробурчал Гроувер.

— Неужели говорил?

— Да, сэр.

— Тогда тебе пора прислушаться к моим словам. А ты врубаешь сирену по поводу и без повода. Осторожно, грузовик!

Гроувер вывернул руль.

— При включенной сирене мне не пришлось бы увертываться от грузовика.

— Я знаю, — кивнул Флинн. — Уворачиваться пришлось бы ему, а я не уверен, что он с этим бы справился.

Лицо Гроувера закаменело. Он стукнул ладонью по рулю.

— Я вот думал о вас, пока ждал вашего возвращения от комиссара, — вырвалось у него.

— Неужто действительно думал?

— Откуда у вас так много денег?

— У меня много денег?

— Вы живете в большом доме в Уинтропе. У вас пятеро детей. Вы посылаете их всех в частные школы…

— Только не Джеффа. Ему десять месяцев от роду.

— Я слышал, Тодд или Рэнди, уж не знаю, кто из них….

— Обычно про них говорят Или-Тодд-Или-Рэнди. Официально, по школьным документам, они проходят как близнецы Флинн.

— …упомянул, что у вас ферма в Ирландии…

«Форд» свернул в длинный тоннель, ведущий к аэропорту.

Флинн подождал, пока они вновь не выбрались на свет божий.

— Детектив из тебя не получится. Все эти месяцы работаешь со мной от звонка до звонка и так и не понял, что я беру взятки.

Гроувер показал свою бляху мужчине, сидящему в будке у полосы, маркированной словами «ТОЛЬКО ДЛЯ СЛУЖЕБНЫХ АВТОМОБИЛЕЙ».

— И еще, — Гроувер поднял стекло. — Почему вы — инспектор, почему мы сидим на Крейджи-Лейн, в Олд-Рекордс-Билдинг? Почему нас не разместили в одном из участков или в управлении, как остальных?

— Тут два вопроса. Но ответ на них один и тот же.

Зажужжало радио.

Флинн снял микрофон с крюка.

— Доброе утро.

— Эдди Д'Эзопо, Френк, — послышался голос комиссара.

— Вам я уже говорил «доброе утро».

— Френк, по радио передали, что среди пассажиров самолета был судья Чарлз Флеминг.

— Правда?

— Федеральный судья, Френк.

— Но все-таки не член Верховного суда, не так ли?

— Важная персона, Френк.

— Политический выдвиженец?

— Именно так. Назначен лично президентом. Еще одна знаменитость — Дэрил Коновер.

— Актер?

— Да. Играет Гамлета в Колониальном театре. Правда, уже отыгрался. Никому не известно, что он делал на борту самолета, вылетевшего в Лондон в три часа ночи.

— Гамлет принял решение. Чего Уильям, конечно же, не хотел.

— Пока все, Френк. Будем на связи, я или капитан Рейган.

— Чао.

Френк вернул микрофон на крюк.

— Разве так можно говорить с комиссаром, — Гроувер покачал головой. — «Чао». Господи.

Дорогу, ведущую к терминалу «Зефир эйруэйз» забили фургоны телевизионных компаний, автомобили прессы, автомобили зевак, автомобили тех, кто хотел улететь. Их не пропускал полицейский кордон.

— Я поговорил с комиссаром о тебе, Гроувер.

Гроувер молчал, вцепившись в руль остановившегося «Форда».

— Я спросил, не думает ли он, что тебя пора повысить.

Медленно Гроувер повернулся к Флинну, встретился с ним взглядом.

— Правда?

— Конечно. Неужели ты думаешь, что я мог упустить такую возможность? — Флинн пошуровал под приборным щитком. — Почему ты не включишь эту чертову сирену? Или ты думаешь, что мы можем простоять здесь целый день?

Глава 5

В конференц-зале «Зефир эйруэйз» его встретили слишком уж яркий свет и жара. Несмотря на то что в огромные, от пола до потолка, от стены до стены, окна, выходящие на летное поле, светило солнце, горели все флюоресцентные лампы. Белые стены украшали картонные модели авиалайнеров. По борту каждого тянулась надпись «ЗЕФИР ЭЙРУЭЙЗ».

Середину конференц-зала занимал огромный, в форме эллипса, из полированного дерева, стол. Размерами он мог сойти за посадочную полосу.

Около стола стоял мольберт с большим плакатом, на котором красовался «Боинг-707».

В конференц-зале собралось человек пятнадцать мужчин. Практически все сняли пиджаки и распустили узел галстука, многие пили кофе из бумажных стаканчиков. Возрастом они разнились, от двадцати пяти до сорока пяти, но выглядели одинаково: широкие плечи, узкая талия, накачанные мышцы, короткая стрижка, квадратные челюсти.

По терминологии Флинна, фибби и каки.

Один из них, решительного вида, сидел у стола, положив одну ногу на стул, в окружении более молодых коллег.

— Флинн, — представился ему Флинн.

— Местная полиция?

— Да.

Мужчина пренебрежительно фыркнул.

— Тебе следовало прибыть сюда вовремя. Чем ты занимался, подыскивал себе ботинки?

Флинн попытался передать ему коробку из-под обуви.

Мужчина на нее даже не посмотрел, зато пронзил Флинна яростным взглядом.

— Послушай, Флинн, от местных лопухов нам ничего не нужно, кроме минимального содействия. Подай-принеси. И если вас просят встретить самолет в десять часов и двадцать минут, его должно встречать именно в указанное время!

Искоса глянув на Гроувера, Флинн увидел, что тот побледнел. По мнению сержанта, фибби использовал наиболее эффективный способ воздействия.

— Давай установим несколько основных правил, — продолжал мужчина. — Первое, в любой момент ты находишься у нас под рукой. Второе, ты не путаешься под ногами, делаешь только то, что тебе велено и когда велено. Третье, ты следишь за тем, чтобы управление бостонской полиции обеспечивало нас тем, что нам требуется, в тот самый момент, когда мы это затребовали. Четвертое, никого из полиции ты к нам и близко не подпускаешь. Мы не хотим, чтобы местные рвались в герои этого расследования. Пятое, ты не подпускаешь к нам репортеров, как местных, так и приезжих, пока у нас не возникнет желания пообщаться с ними. Это ясно?

Флетч улыбнулся.

— А скажите мне, ваш отец сказал вашей матери, как его зовут, в ночь, которую провел с ней?

Мужчины вытаращились на Флинна. Некоторые отступили на шаг.

Мужчина постарше возрастом, из тех немногих, кто не снял пиджак, подошел к ним.

— Инспектор Флинн? — Он протянул руку. — Джек Ронделл, ФБР. — Обмениваясь рукопожатием с Флинном, спросил мужчину, которого только что озадачил своим вопросом Флинн: — Вы уже ввели инспектора в курс дела, Хесс?

— Да, сэр.

— Хорошо. Я уверен, что мы можем рассчитывать на вашу помощь, инспектор. Все в сборе. Приступим.

Флинн передал коробку из-под обуви Ронделлу, тот — Хессу, далее коробка переходила из рук в руки, пока не попала к самому младшему из всех. Он открыл коробку, заглянул в нее, побледнел, покачнулся и рухнул на пол, лишившись чувств.

— Бедный Рансей, — вздохнул Ронделл. — Это его первое задание, не так ли?

* * *

После того как Рансея унесли, вместе с вещественной уликой, оставшиеся расселись вокруг стола. Первым представился Натан Баумберг: вице-президент авиакомпании «Зефир эйруэйз», ответственный за предполетную подготовку. Рядом с ним сидел Пол Киркман, руководивший обслуживанием пассажиров рейса Бостон — Лондон, подтянутый, на удивление хорошо выбритый мужчина, в свежей рубашке, словно он заступил на службу только сейчас, а не с полуночи.

А вот Баумберг, когда брился, порезал левую щеку, глаза его переполняла тревога, одна пуговица на рубашке, на уровне пупка, отлетела, а рукава, судя по всему, закатывали и раскатывали несколько раз.

— Прежде всего позвольте доложить вам то, что мы знаем, а потом я и Пол ответим на все ваши вопросы.

— Это не пресс-конференция, — бросил Хесс.

— Вы можете предложить более удобный способ обмена информацией? — спросил Баумберг.

— Нам не нужно ничего, кроме содействия.

— Продолжайте, мистер Баумберг, — прервал дискуссию Ронделл.

— Да, сэр. Посадка на рейс восемьдесят авиакомпании «Зефир» началась в два часа сорок минут по местному времени. Вылет по расписанию — три часа десять минут.

Вопрос: «Сколько летело пассажиров?»

Киркман: «Самолет был загружен полностью. Сорок восемь человек летело первым классом, шестьдесят два — экономическим, плюс восемь человек экипажа».

В.: «То есть на борту было сто восемнадцать человек?»

Киркман: «Да, сэр».

В. (Флинн): «Как я понял из сообщения по радио, вы уже составили список пассажиров?»

Киркман: «Да, сэр. Сейчас его размножают. Через несколько минут вам всем раздадут копии».

В. (Флинн): «Фамилии и адреса?»

Киркман: «Да, сэр. Те адреса, которые у нас есть. Пассажиры далеко не всегда называют свои адреса. Я хочу сказать, для снижения налогов пассажиры, если они летят по делам, называют адреса своих предприятий».

В. (Флинн): «Кому вообще охота лететь в Лондон в три часа десять минут утра?»

Реплика (Хесс): «Дерьмо!»

Киркман: «Вы спрашиваете, почему вылет назначен на три часа десять минут утра?»

Р. (Флинн): «Совершенно верно».

Киркман: «На этот рейс собираются пассажиры с трех стыковочных рейсов: из Атланты, Чикаго и Сан-Франциско».

В. (Флинн): «То есть проживающих в Бостоне среди пассажиров лишь малая часть. Вам известно, какая именно?»

Киркман: «Еще нет, сэр. Сверка адресов это покажет».

Р. (Хесс): «Давайте перейдем к вопросам».

Баумберг: «Передний и центральный грузовые отсеки обслуживала смена, работавшая с четырех дня до полуночи. Таким образом, к полуночи она их заперла. Кормовые грузовые отсеки оставались открытыми до трех часов ночи, то есть практически до взлета. В них загрузили багаж пассажиров».

В.: «Какой груз находился в самолете?»

Баумберг: «Сейчас сказать не могу. С грузовыми декларациями работают. Будет составлен полный перечень».

В.: «Не было ли на борту опасного груза?»

Баумберг: «Нет, сэр. Это абсолютно исключено».

В. (Хесс): «Если вы не знаете полного перечня груза, как вы можете говорить, что на борту не было ничего опасного?»

Баумберг: «Это не допускается внутренними инструкциями компании. Опасный груз не отправляется пассажирскими рейсами».

Р. (Хесс): «Чушь собачья».

Баумберг: «Предполетную подготовку этого самолета вела смена, работавшая с четырех дня до полуночи. Формуляры, подтверждающие готовность самолета, заполнили и подписали до полуночи, а к двенадцати сорока пяти их проверил мой заместитель. В них нет ничего необычного. Все системы самолета функционировали как должно. Смена, заступившая в полночь, осмотрела самолет между двумя и тремя часами ночи. Никаких замечаний не возникло».

В.: «И когда они это фиксировали документально?»

Баумберг: «Сразу же после взрыва самолета».

В.: «Мистер Баумберг, технические средства обеспечения безопасности прошлой ночью работали нормально?»

Киркман: «Да, сэр. Я лично наблюдал за посадкой. Ничего необычного или подозрительного. Некоторые пассажиры, особенно из Сан-Франциско, были, конечно, навеселе…»

В.: «Что это значит?»

Киркман: «Они уже провели в воздухе несколько часов, прилетели из Сан-Франциско, в полете им предлагались спиртные напитки…»

В.: «Их багаж сканировался?»

Баумберг: «Да и нет».

Киркман: «Ручная кладь сканировалась. Ничего подозрительного».

Баумберг: «Установки сканирования багажа, которые установлены в грузовых отсеках, не очень надежны. Обычно мы сканируем те ящики и чемоданы, которые вызывают подозрение».

В.: «В то утро чей-нибудь багаж вызвал подозрение?»

Баумберг: «Насколько нам известно, нет. Разумеется, большая часть багажа поступила со стыковочных рейсов. Пассажиры между рейсами этот багаж не получали. Так что оснований для подозрений не было».

В.: «Другими словами, багаж, который поступал в грузовые отсеки, не сканировался вовсе?»

Баумберг: «На этот вопрос мы сможем ответить только после проведения внутреннего расследования».

В.: «Итак, мистер Баумберг, если мы правильно вас поняли, до выполнения рейса восемьдесят в Лондон этот самолет дожидался пассажиров в бостонском аэропорту?»

Баумберг: «Да, сэр. После того, как прибыл из Лондона в пять сорок вечера».

В.: «В Лондон на самолете полетел тот же экипаж?»

Баумберг: «Нет, сэр. Новый. Экипаж, прибывший вчера из Лондона, обратно поведет самолет завтра утром».

Киркман: «Если будут пассажиры».

В.: «Когда в последний раз проводилось техническое обслуживание самолета?»

Баумберг: «Вы хотите сказать, полная проверка всех бортовых систем?»

Р.: «Да».

Баумберг: «Шесть недель тому назад. Проверялось все: двигатели, электропроводка, шасси, фюзе…»

В.: «Выявлены какие-нибудь дефекты?»

Баумберг: «Нет. Этим утром я поднял все материалы. К самолету нет никаких претензий».

В.: «Мистер Баумберг, вы можете сказать, как и что взорвалось?»

Баумберг: «Нет, сэр. Сейчас в заливе работают водолазы. Военные моряки пришлют своих водолазов и специальное оборудование. Они приступят к работе во второй половине дня. Береговая охрана также поможет поднять на поверхность обломки самолета. „Зефир эйруэйз“ выделила ангар Д…»

Р.: «Как мило с их стороны».

Баумберг: «Все, найденное на дне залива, будет доставляться туда для дальнейшего осмотра».

В.: «Как я понимаю, „черный ящик“ еще не обнаружен?»

Баумберг: «Нет, сэр. И я не уверен, что от него будет какая-то польза. Самолет находился в воздухе меньше минуты».

В.: «И он бы не взлетел, будь обнаружена хоть одна неисправность?»

Баумберг: «Разумеется, нет. Утром я прослушал запись переговоров диспетчерского пункта и экипажа. Абсолютно ничего необычного».

В.: «И какое у вас сложилось впечатление от записи?»

Баумберг: «Рутина».

В.: «А как отреагировал пилот? В смысле, на взрыв?»

Баумберг: «Шумно втянул в себя воздух».

В.: «Вы хотите сказать, ахнул».

Баумберг: «Пожалуй. Пилот ахнул. Копии пленки вы получите».

— Что ж… — Джек Ронделл, положив одну руку на стол и прикрыв ее второй, похоже собрался подвести черту.

— Э… — Баумберг помялся. — В сегодняшней газете написано, что есть свидетель, из Дорчестера, который видел, как в самолет попала ракета, запущенная с моря.

— Конечно, — покивал Хесс. — Конечно, конечно, конечно. Самолет сбили террористы.

В конференц-зал вошла девушка, вручила каждому список пассажиров.

— Что ж, — продолжил Ронделл. — Полагаю, первым делом мы должны подготовить подробное донесение нашему руководству.

* * *

— Гроувер, загляни к людям, которые продают предполетную страховку, и выпиши имена и адреса тех пассажиров рейса восемьдесят, кто застраховался в аэропорту. Не с этого ли должен начать опытный полисмен?

— Да, сэр.

Они стояли в терминале «Зефир эйруэйз», каждый с копией списка пассажиров.

— Я возьму машину и вернусь на работу. Ты доберешься туда, как сумеешь.

— Инспектор, я не думаю, что вам следовало называть сотрудника ФБР ублюдком.[201]

— Почему нет? Он же назвал тебя лопухом.

— Не так уж часто обычному полисмену выпадает шанс поработать с ФБР, да еще при расследовании такого важного дела.

— Я не думаю, что у меня радужные перспективы в ФБР.

— Но у меня они могут и быть.

— Интересная мысль. Действительно. Может, ты там и приживешься.

Флинн смотрел на дверь конференц-зала.

— А вот и наш ублюдок.

Хесс вышел из двери. В сопровождении троих мужчин. Двое охраняли его с боков, третий — сзади.

— Флинн!

Флинн двинулся к выходу из терминала.

— Куда это ты идешь?

— Иду искать убийцу, или убийц, ста восемнадцати человек.

Глава 6

На столе Флинна Коки оставил записку: «ПОЗВОНИТЕ КАП. РЕЙГАНУ».

— О-ля-ля.

Флинн глянул на кушетку в нише рядом с камином, в противоположной стене своего огромного, обшитого деревянными панелями кабинета, зажег настольную лампу.

— Эх, тоска-печаль.

Набрав номер полицейского управления и дожидаясь, пока его соединят с капитаном Рейганом, он развернулся на вращающемся кресле к выходящим на залив окнам.

Там кипела работа.

— Вы меня искали?

— Привет, Френк. Как прошло совещание?

— Фибби и каки пишут донесения руководству.

— Отлично, отлично, — капитан, похоже, его не слушал. — Подумал, что эта информация тебя заинтересует. ЛЛЛ только что сообщила, что берет на себя ответственность за взрыв самолета прошлой ночью.

— И что есть эти три эл?

— Насколько я понимаю, Лига лишних людей. Одна из этих безумных групп в Кембридже. Стремятся спасти мир, уничтожив половину населения.

— Вы сказали, Лига лишних людей?

— Да. Они утверждают, что на Земле слишком много людей. Их лозунг: «Проблема — в количестве». Полагаю, они хотят уничтожать нас тысячами, Френк.

— Потому что на Земле слишком много людей, так?

— Что-то в этом роде.

— Что ж, возможно, они и правы. Вопрос всегда один: где начинать?

— Видать, они начали с рейса восемьдесят «Зефир эйруэйз». Я не собираюсь прикидываться, будто понимаю этих психов, Френк.

— Как по-вашему, большая группа?

— Наши аналитики не исключают, что да. Уже не одну неделю их плакаты расклеивают как в Бостоне, так и в Кембридже. Их инструкции вытаскивают из почтовых ящиков. Кампания ведется мощная, для этого нужны кадры.

— И как такая группа берет ответственность за подобное деяние? Созывают пресс-конференцию, арендуют бальный зал отеля, угощают приглашенных вином и сыром?

— Час назад кто-то позвонил в «Бостон стар» и сказал, что ЛЛЛ берет на себя ответственность за взрывчатку, оставленную в багажной ячейке сорок три на автовокзале. Один из репортеров и пара наших парней уже там.

— И, как я понимаю, эта самая «Три эл», или как ее там, получит бесплатную рекламу, независимо от того, взорвали они самолет или нет?

— Естественно. «Стар» задержала вечерний выпуск.

— Что еще известно о Лиге лишних людей?

— Немного. Ничего.

— Разве нельзя найти их по плакатам? Через типографию?

— Все сделано вручную. Они используют картон от коробок. Рисуют и пишут с помощью баллончиков с краской, которые продаются где угодно. Их инструкции печатаются на пишущей машинке и размножаются на ксероксе. Одна лежит у меня на столе.

— И о чем речь?

— Основная идея проста: «Сделай одолжение — сдохни».

— Учитывая обстоятельства, хорошо бы им воспользоваться собственным советом.

— Мы их еще не нашли. Может, потому, что действуют они у нас недавно. Порядка шести недель. Мы связывались с другими полицейскими управлениями. Им они тоже незнакомы, но всем понятно, что речь идет о культе массовых убийств. Достаточно логичное объяснение гибели ста восемнадцати человек, Френк.

— Да. Кому — трагедия, кому — радость.

— Я позвоню тебе, как только получу копию их заявления, Френк. Зачитаю его тебе.

— Незачем, — ответил Флинн. — Я могу купить «Стар».

* * *

Вошел Коки, подволакивая левую ногу, с чашкой чая в правой руке.

— А, Коки! — воскликнул Флинн. — Что бы я без тебя делал.

Коки пролил несколько капель чая на сложенное полотенце, которое Флинн держал на углу стола именно на тот случай, что Коки прольет чай.

— Вот и славненько, — улыбнулся Флинн.

Детектив-лейтенант Уолтер Конкэннон арестовывал фальшивомонетчика Саймона Липтона (точнее, зачитывал преступнику его права), когда девятилетний сын Липтона, Пити, выстрелил в него из револьвера. Пуля задела позвоночник.

Липтона отправили в тюрьму, Пити — в исправительное учреждение, а детектив-лейтенант Уолтер Конкэннон вышел в отставку: левую часть его тела частично парализовало.

Флинн никогда не работал с лейтенантом, но заглянул на вечеринку по поводу его отставки и перекинулся с ним парой слов за партией в шахматы.

На следующее утро, в девять часов, Коки прихромал в кабинет Флинна на третьем этаже Олд-Рекордс-Билдинг на Крейджи-Лейн с шахматной доской под мышкой.

Под молчаливым взглядом Флинна Коки раскрыл доску на столике, что стоял у стены, и расставил фигуры.

Полчаса спустя он вышел и вернулся с двумя чашками фенхелевого чая. Поднос с чашками он держал правой рукой.

Поставил по чашке около черных и белых фигур.

Затем передвинул королевскую пешку на два поля.

С тех пор Кокки и обретался в кабинете, отвечал на телефонные звонки, заваривал чай, иногда печатал письмо правой рукой, всегда чистенький, аккуратный, в униформе патрульного, белой рубашке, при галстуке. В расследованиях же ему не было равных.

Флинн подозревал, что Коки и живет в Олд-Рекордс-Билдинг: нашел себе комнатку, поставил койку, шкаф, плитку, но прямого вопроса не задавал. Когда же он приглашал Коки домой, на воскресный концерт или обед, тот всегда отказывался.

А шахматный матч продолжался. Иногда Флинн выигрывал.

Флинн взял чашку с чаем.

— Я вижу, ты наконец-то пошел слоном.

Правая часть лица Коки улыбнулась.

Не беря в руки листка со списком пассажиров рейса восемьдесят, он внимательно просмотрел его.

— Убийства — уже пройденный этап, — прокомментировал Флинн. — Теперь пришел черед массовых убийств. С убийством на первые полосы газет не попадешь.

— Перси Липер, — озвучил Коки одну строку списка.

Коки открыл спортивный раздел утренней газеты, которую он уже положил на стол Флинна.

Флинн не знал, то ли Коки стал таким молчаливым после ранения, то ли всегда предпочитал словам дело: лучше быстро показать, чем долго рассказывать.

Заголовок гласил: «ЛАЙМИ[202] ПРИМЕРЯЕТ КОРОНУ ЧЕМПИОНА В СРЕДНЕМ ВЕСЕ — Липер уложил Генри в девятом раунде».

Середину страницы занимал фотоснимок боксерского поединка: один из боксеров после удара второго валился на ринг.

Этот второй застыл, готовый нанести новый удар. Мышцы бугрились, из превращенного в лепешку носа текла кровь.

— Так это Перси Липер, — протянул Флетч. — В полночь — чемпион мира, через три часа с четвертью — обугленный труп. Сюжет, достойный Чосера, Коки, но мне почему-то не смешно.

Флинн полистал телефонный справочник: он собрался позвонить в школу Картрайта.

— Федеральный судья, актер, играющий в шекспировских пьесах, чемпион по боксу. «Лишние люди». Не верю!

* * *

В трубке послышался женский голос, несомненно секретаря.

— Школа Картрайта. Доброе утро.

— Доброе утро. Это мистер Флинн. Мне нужно поговорить с одним из моих сыновей, Рэнди или Тоддом.

— Я очень сожалею, мистер Флинн, но их нельзя отрывать от занятий. Они сейчас на спортивной площадке.

— Что вы сказали?

— Я сказала, что их нельзя отрывать от занятий. Они на спортивной площадке. Играют в футбол.

— Я слышал, что вы сказали. И попросил вас повторить то же самое, чтобы убедиться, что у вас хватит на это смелости. Теперь убедился, поэтому позвольте повторить то, что сказал вам я. Я сказал, что мне нужно поговорить с одним из моих сыновей. Сказал не потому, что того захотела моя левая нога. Сказал не потому, что один из моих сыновей стоит сейчас рядом с вами и ждет, когда вы передадите ему трубку. Если бы они сейчас не были чем-то заняты, у меня, безусловно, возник бы вопрос, а за что я плачу школе такие большие деньги? Опять же я не сказал, что прошу вашего разрешения на разговор с одним из моих сыновей. А теперь, если я выразился достаточно ясно, пожалуйста, подзовите к телефону одного из них, и как можно быстрее.

Последовала пауза: секретарь переваривала услышанное.

— Один момент, мистер Флинн.

Коки улыбался.

Флинн прикрыл микрофон рукой.

— Какой я, однако, грубиян. Но мне надоело слышать «нет», с какой бы просьбой, пусть и самой простой, не обращаешься к человеку. Подойди к любому прохожему на улице и предложи ему сказать на выбор «да» или «нет», так девяносто девять из ста скажут «нет».

— Если ты действительно подойдешь и обратишься с таким вопросом, тебя арестуют, — заметил Коки.

— Неужели?

— Это называется «приставание к людям в общественном месте».

— Как-то не подумал об этом. Да, похоже, у нас слишком много законов.

— Па?

Тодд тяжело дышал.

— Вы оба играете в футбол?

— Да.

— Хорошо. Потные и вонючие?

— Да.

— Отлично. Я не хочу, чтобы после игры вы принимали душ. Оба.

— Почему?

— Я знал, что ты задашь мне этот вопрос. Потому что у меня есть для вас одно поручение.

— Здорово.

— Я хочу, чтобы после школы вы вернулись домой, благоухая потом. Возьмете из корзины с грязной одеждой джинсы и все прочее. Что-то наденьте, остальное бросьте в рюкзаки, и отправляйтесь в подземку.

— Хорошо.

— Я хочу, чтобы ровно в пять часов вы вышли из станции подземки на Гарвард-сквер. Там увидите Гроувера. Он начнет на вас кричать, бросится за вами, попытается вас арестовать. Я хочу, чтобы вы устроили зевакам запоминающееся зрелище. Разбегайтесь в разные стороны, кричите сами, позвольте ему поймать одного из вас. Можете немного намять ему бока. Возражений нет?

— Нет.

— Вот и хорошо. Не понимаю, почему я всегда отдаю самые лакомые куски другим людям.

— Он нас арестует?

— Нет. Вы оба убежите. Порознь. Порознь и останетесь.

— А ради чего?

— Я посылаю вас в подполье. Хочу, чтобы вы помогали найти группу людей, обретающихся в Кембридже. Они называют себя Лигой лишних людей.

— О них недавно писали в газете.

— О них написали и сегодня. Они заявляют, что взрыв самолета — их работа. Очаровательная компания.

— Если кто-то из нас найдет эту группу, нам надо в нее внедриться?

— Да. За вами же гонятся копы.

— Я понял.

— Если одна из подпольных групп не подберет вас в течение часа после потасовки с Гроувером, начинайте спрашивать людей на улице, где вы сможете провести ночь. Если затея с Гроувером удастся, проблем с этим у вас не будет. Побег от копа — пропуск в любую подпольную группу.

— А потом мы должны выйти на «Три эл?»

— Да. Заголовки на первых полосах газет, особенно «Бостон стар», позволят вам затронуть эту тему. Повосхищайтесь героями.

— Нам не терпится влиться в их стройные ряды.

— Вот-вот. В похвалах не скупитесь. Сделайте все, что в ваших силах. Будьте осторожны. Отзванивайте матери каждый день ровно в четыре.

— Да, сэр.

— И помните — душ не принимать.

* * *

Коки все смотрел на список пассажиров.

— Нашел что-то интересное? — спросил Флинн.

Зазвонил телефон.

— Алло? — трубку взял Флинн.

— Тринадцатый?

— Да.

— Б. Н. на проводе. Один момент.

Секундная пауза.

— Френк!

Голос Б. Н. Зеро.[203]

— Да, сэр.

— Сможешь встретиться со мной на аэродроме Хэнском? Я прилечу туда через час.

Часы показывали двенадцать тридцать пять.

— Буду там, сэр.

Флинн положил трубку. Не выпуская ее из руки, воскликнул: «Ха!»

— Что-то не так? — спросил Коки.

— Да, — кивнул Флинн. — У меня пустая чашка.

Коки коротко глянул на Флинна и вышел из кабинета с чашкой в руке.

* * *

— Элсбет?

— Я добыла оконное стекло. Мне даже не пришлось стоять в очереди. Какая удивительная страна. Всем всего хватает.

— Б. Н.

— О?

— Зеро.

— Собрать тебе чемодан? — без паузы спросила она.

— Думаю, что нет. Я встречаюсь с ним через час. Хотел, чтобы ты знала.

— На случай, что ты исчезнешь.

— Я попросил Рэнди и Тодда выполнить для меня одну работенку.

— Какую?

— Некая Лига лишних людей взяла на себя ответственность за взрыв самолета. Я попросил мальчиков выяснить, кто они и где окопались. На это может уйти несколько дней.

— О, Френни. Так ли необходимо задействовать их?

— Элсбет, возможно, эти люди убили сто восемнадцать человек.

— Да, конечно. Они будут в безопасности?

— Конечно. «Три эл» специализируется исключительно на массовых убийствах.

Глава 7

Гроувер вошел в кабинет с пакетом из коричневой бумаги.

— Где аэродром Хэнском? — спросил Флинн.

— Но дороге номер два.

— Сколько нужно времени, чтобы добраться туда?

— Полчаса. Даже меньше. Я принес нам сандвичи.

— А ты принес сандвич детективу-лейтенанту Уолтеру Конкэннону, отставнику?

— Я забыл. Вам я взял салат с курицей.

Он уже вытаскивал из пакета завернутые в бумагу сандвичи.

— Но главная новость не в этом, — продолжай Гроувер. — Догадайтесь, кто поднялся на борт самолета, застраховав свою жизнь на полмиллиона долларов?

— Пилот?

— Нет.

Гроувер вгрызся зубами в сандвич с ростбифом.

— Значит, мне осталось сто семнадцать догадок, так?

Коки вошел с чашкой чая.

— Достопочтенный Чарлз Флеминг. Судья Флеминг.

— Не может быть.

Коки поставил чашку на полотенце.

— Гроувер принес тебе сандвич, Коки.

Коки взглянул на сандвич, лежащий на столе Флинна, половину другого сандвича во рту Гроувера, хмыкнул.

— Тогда я съем его сам, — Флинн потянулся к сандвичу. — И где проживает достопочтенный?

— Усадьба «Мидоуз». Вуд-Лейн, Кендолл-Грин.

— Звучит неплохо.

— Там живут одни богачи.

— И где этот Кендолл-Грин?

— По дороге номер два.

— Рядом с аэропортом?

— Нет.

— Так с чем, ты говоришь, этот сандвич?

— Салат с курицей.

— Что ж, эта курица долго бегала, прежде чем ее успели изловить, чтобы приготовить сандвич. Мяса она дала мало. А что это за зелененькие катушки?

— Сельдерей.

— Одна из частей салата? Которые сцеплены воедино вот этой белой замазкой.

— Это майонез, инспектор.

— Великое достоинство американской расфасованной еды в степени ее готовности. Она даже пережевана.

— Вам не понравился ваш сандвич? — спросил Гроувер.

— Вокруг этого сандвича стоят три великих детектива, и каждому придется попотеть, чтобы обнаружить в нем куриное мясо.

— Он стоит полтора доллара.

— Твоему отцу следовало бы научить тебя не транжирить деньги. Так кто еще из пассажиров, поднявшихся на борт самолета, вылетающего глубокой ночью рейсом восемьдесят, удосужился застраховать свои последние мгновения?

— Еще один, — Гроувер заглянул в свой блокнот. — Некий Раймонд Гейгер, проживающий в Ньютоне, застраховал себя на пять тысяч долларов.

— Удивляться этому не приходится. Для одного человека пятьсот тысяч долларов все равно что для другого — пять. Однако полмиллиона большие деньги. Предполетную страховку обычно продают автоматы, не так ли? Такие машины, в которые суешь четвертаки?

— Долларовые купюры, — ответил Гроувер.

— Да, конечно. Нынче за четвертак не получишь ничего, кроме двух десятицентовиков и одного пятака.

— Я полагаю, что застраховались и другие пассажиры, инспектор?

— Неужели?

— Не забывайте, что многие из них прилетели в Бостон из Сан-Франциско, Чикаго, Атланты.

— Ага. А застраховаться они могли в аэропорту вылета. Мы это выяснять не будем. Пусть разбираются фибби. Наше участие в расследовании ограничено Бостоном.

— Это действительно одно из тех дел, что подпадают под юрисдикцию ФБР?

— Да.

— Только у них есть необходимые возможности для розыска преступников?

— Да.

— Я хочу сказать, мы должны только помогать им, не проявляя инициативы?

— Да, — в третий раз ответил инспектор Флинн.

Коки стоял над шахматной доской, анализируя позицию.

— Ты слышал о том, что среди пассажиров был Перси Липер, английский боксер, выигравший звание чемпиона мира в среднем весе?

— Фэбээровцы говорили об этом после вашего ухода, инспектор. Вчера вечером состоялся какой-то матч.

— Ты его видел?

— Я был с вами, инспектор.

— Да, конечно. Действительно, составлял мне компанию. А «Три эл», Лига лишних людей, сообщила в редакцию «Бостон стар», что она берет ответственность за взрыв самолета. Такие вот душки.

— Скорее психи, гребаные членососы!

— Ты их знаешь?

— Я знаю таких, как они.

— Они считают, нам подобных на Земле слишком много, и иногда мне кажется, что они недалеки от истины.

Гроувер промолчал.

— Кстати, я хочу, чтобы ровно в пять вечера ты встретил Тодда и Рэнди, когда те выйдут из станции подземки на Гарвард-сквер. Подойди к ним и сделай вид, что пытаешься их арестовать.

— Арестовать? Вы хотите, чтобы я арестовал ваших детей?

— Нет. Я хочу, чтобы ты сделал вид, что пытаешься их арестовать. Я хочу, чтобы все это видели и запомнили, но арестовывать их не надо.

— Инспектор…

— Я посылаю юношей в подполье, Гроувер. Хочу, чтобы они вышли на «Три эл».

— Они же ваши дети, инспектор.

— Конечно. Отличные парни.

— Инспектор, нехорошо использовать в расследовании преступления своих детей.

— Вроде бы ты об этом уже говорил.

— Не просто нехорошо — нельзя. Запрещено инструкцией полицейского управления. Им невозможно обеспечить прикрытие.

— Я уверен, что ты прав, Гроувер. Но, видишь ли, у меня своя система воспитания. Мне еще в ранней юности пришлось многое пережить, и я не вижу ничего плохого, если и они достаточно рано столкнутся с трудностями и научатся их преодолевать. Жизнь — это не только музыка Брамса, и если кто-то из отцов придерживается прямо противоположного мнения, он оказывает своим детям дурную услугу.

— Это неправильно, инспектор.

— Считай, что такая у нас семейная традиция. И делай то, что тебе сказано, с тем чтобы положить начало своим семейным традициям. А пока напоминаю тебе, что мне нужна карта Бостона с ломбардами, отмеченными красной точкой, особенно в северной и восточной частях города. Я хочу, чтобы каждую красную точку, расположенную вблизи автобусной остановки или станции подземки, обвели синим кружком. Тебе это ясно?

— Я не понимаю, какое отношение имеют ломбарды к взрыву самолета.

— Видишь ли, пути господа и полицейских инспекторов неисповедимы. А теперь, после этого великолепного ленча, состоящего, спасибо тебе, из сельдерея, замазки и не самого вкусного хлеба, мы сможем найти аэродром Хэнском?

Поднявшись, Флинн смял оберточную бумагу от сандвича в комок и швырнул в мусорную корзинку.

— Ты уже знаешь мой следующий ход, Коки?

Коки, оторвав взгляд от шахматной доски, усмехнулся.

— Не хочешь мне сказать, так? — Флинн посмотрел на шахматную доску. — Придется что-нибудь придумать.

— Инспектор, — Гроувер достал из кармана ключи от автомобиля, — с чего мы едем на аэродром Хэнском?

— Повидаться с одним моим другом, — ответил Флинн. — Он здесь пролетом, на пару минут.

Глава 8

У пандуса, ведущего на летное поле, стоял большой щит с надписью:

«ПРОЕЗД НА ЛЕТНОЕ ПОЛЕ ТОЛЬКО СОТРУДНИКАМ АЭРОДРОМА».

— Поехали, — бросил Флинн.

— Туда же нельзя.

— Другого пути все равно нет.

— Мы же не сотрудники аэродрома.

— Боюсь, нам могут задать этот вопрос.

Гроувер нажал на педаль газа. «Форд» скатился с пандуса на летное поле.

— Инспектор, это же «Ф-100». Истребитель.

— Да, ты прав. Я удивлен, что ты это знаешь.

— С кем вы встречаетесь?

— Давай посмотрим, где он остановится?

— Естественно, направится к зданиям. Ему же надо доложить о посадке.

— Давай все-таки посмотрим.

Самолет использовал лишь малую часть посадочной полосы, свернул с нее на первом же перекрестке, потом повернул налево и покатил к деревьям, окаймляющим дальний конец летного поля.

По небу плыли тяжелые облака.

Гроувер смотрел в зеркало заднего обзора.

— А вот и воздушная полиция.

— Поезжай к самолету.

— А как же «вэпэ»?

— Считай, что их нет. Нельзя заставлять человека ждать.

Гроувер на бешеной скорости погнал автомобиль через летное поле.

— Пока я буду беседовать с моим другом, воздушная полиция, несомненно, даст тебе возможность объясниться. Прежде всего извинись за то, что не предупредил их о нашем приезде. Скажи, что без ошибок у тебя не бывает.

— Только не у меня.

Когда они подъехали, фонари по-прежнему закрывали кабины пилота и пассажира. Двигатели урчали на малых оборотах.

Флинн вышел на бетон летного поля.

Фонарь кабины пассажира медленно отъехал назад.

Б. Н. Зеро отцепил ремни безопасности и снял шлем.

— Привет, Френк.

— Сэр.

Роста в Б. Н. Зеро было три фута и десять дюймов.

Так что с самолета он спускался с помощью изобретенного им метода, поскольку ему не подходили скобы, рассчитанные на нормальный человеческий рост. Хватался за скобу рукой, повисал на ней, нащупывал ногой другую скобу, опирался, перехватывал рукой за следующую, вновь повисал, и так далее.

У Флинна всегда возникало желание помочь ему, как он помог бы ребенку, но он прекрасно знал, что помощь эта будет воспринята как смертельное оскорбление.

Флинн давно уже работал с Джоном Роем Придди — Б. Н. Зеро.

— Я привез тебе чай, Френк.

— Отлично.

Маленький человечек снял перчатки, расстегнул «молнию» летного костюма.

— «Папайя минт». Пробовал его?

— Да, сэр.

— Держи. Выпей за мое здоровье.

— Спасибо, сэр.

— Как Элсбет?

— Отлично.

— Рэнди?

— Отлично.

— Тодд?

— Отлично.

— Дженни?

— Отлично.

— Уинни?

— Отлично.

— Джефф?

— Отлично.

— Ты выглядишь усталым, Френк.

— Да нет. Просто не спал эту ночь.

— Как в прежние времена, да, Френк? До того, как ты и я стали вести размеренную жизнь больших начальников. Маулейк, Хэйпур, Мейфкинг, Суакин. Мы там когда-нибудь спали, Френк?

— Редко.

Семьи у Джона Роя Придди не было.

И он ужасно не любил спать.

Не только крошечного роста, но еще и худой как щепка, он не спал дни и ночи напролет. Но, как бы долго он ни боролся со сном, его все равно мучили жуткие кошмары, он потел, стонал и кричал. За свою карьеру его трижды подвергали физическим пыткам, в трех разных странах. Пытали его мастера своего дела, и всякий раз продолжались пытки по месяцу и больше.

И Джон Рой Придди не мог проснуться без приступа рвоты. Его буквально выворачивало наизнанку, даже если в желудке ничего не было.

Флинн наблюдал за своим другом много лет, в разных концах света. Образ жизни Роя никогда не менялся. Но Флинн никак это не комментировал.

Разумеется, они никогда не спали в прежние времена… от которых их отделяло не так уж много месяцев.

Придди, будь на то его воля, вообще бы не спал.

— Холодный ветер, — заметил Б. Н. Зеро.

— Бостон, — пожал плечами Флинн.

— Давай пройдемся, — предложил Зеро.

— Почему нет?

Они направились к деревьям, растущим по краю летного поля.

— Что ты знаешь о взрыве рейса восемьдесят, Френк?

— Погибло сто восемнадцать человек. В самолете не было свободных мест. Взорвался он через минуту после взлета, в три десять ночи. Авиакомпания настаивает на полной исправности самолета. Они также говорят, что опасного груза на борту не было, но это пока не подтверждено. Пассажиры прошли обычный контроль, ничего подозрительного не зафиксировано. Проверка багажа вызывает сомнения, потому что поступил он из четырех городов: Бостона, Чикаго, Атланты и Сан-Франциско. Самолет разнесло вдребезги. Я это видел.

— Ты видел?

— Да.

Небо над Бостоном в ту ночь очистилось, так что он и его дети видели, как сто восемнадцать горящих и обугленных людей падают в воды залива.

— Практически все улики лежат на дне Бостонского залива.

— Практически все?

— Этим утром я нашел оторванную руку у себя во дворе.

— Готов спорить, ты сказал: «Не следовало тебе рассыпаться, Чарли». Когда нашел руку.

— Действительно, сказал. Про себя.

Придди рассмеялся.

— Помнится, ты сказал то же самое и в Сан-Матиасе. Помнишь? Везде валялись части тела.

— Когда трудно, шутка скрашивает жизнь, — заметил Флинн. — Чем хуже ситуация, тем нужнее шутка.

— Помогает сдержать тошноту, — и Придди искоса взглянул на Флинна.

— Версия, что самолет сбили ракетой, запущенной с подводной лодки, к рассмотрению не принята, — продолжал Флинн. — Я с этим еще не разбирался.

— Разберись.

— А стоит ли?

— Да. Нельзя исключить такую возможность.

— Я это уже понял, иначе мы не стояли бы на продуваемом холодным ветром летном поле. Вы хотите, чтобы я взял на себя это дело?

— Да. К сожалению, не смог дозвониться до тебя раньше. Такое вот совпадение: ты прячешься в бостонской полиции, пока все устаканится, и здесь же происходит взрыв. Нужный человек в нужном месте и в нужное время. — Шагая, Придди щелкнул каблуками. — Словно я сам так все и спланировал.

— Совершенно верно, — кивнул Флинн. — Из пассажиров заслуживают внимания только федеральный судья Чарлз Флеминг, он, кстати, перед самым полетом застраховал себя на полмиллиона долларов, актер Дэрил Коновер и молодой человек, выигравший матч на первенство мира в среднем весе. Перси Липер.

— Жаль, — вздохнул Придди. — Я этого не знал.

— Остальные фамилии ничего мне не говорят, да это и неважно. Когда гибнет сто восемнадцать человек… в действие вступают законы больших чисел, не так ли, Джон Рой? Сколько в такой группе может быть потенциальных самоубийц, фанатиков?

— Не так уж и много. Наш мир не такой уж безумный, хотя нас и стараются убедить в обратном.

— Вы уверены?

— Даже наши собственные жизненные впечатления, Френк, не должны помешать нам видеть перспективу.

— Тем не менее причиной такого вот массового убийства может стать стюардесса, выставившая своего дружка.

— Может.

— И уж последней в ряду подозреваемых стоит Лига лишних людей, которая взяла на себя ответственность за взрыв самолета. Это обычная кучка нигилистов. Я послал своих сыновей, чтобы они это выяснили.

— Рэнди и Тодда?

— Да.

— Отлично. Чем больший они приобретут опыт, тем лучше.

Флинн улыбнулся.

— Пусть расширяют свой кругозор.

— Не забывай, Френк, что ребенком ты внес свою лепту в борьбу с нацистской Германией, а потом поставил на этом крест и начал изучать философию в Дублине.

— Я видел ад.

— Но в конце концов философия тебе обрыдла, и ты вернулся к нам.

— Я накушался истин.

Какое-то время они шагали в молчании.

— И что ты можешь сказать, Френк?

— Расследование может занять годы. И шансы, что дело дойдет до суда, невелики.

Они повернули назад.

У самолета друг против друга, уперев руки в бока, едва не соприкасаясь носами, стояли Гроувер и сержант воздушной полиции. Оба с красными, потными лицами, они одновременно что-то кричали.

Гроувер попал в свою стихию. Не было для него большей радости, чем всласть накричаться.

Второй воздушный коп стоял рядом, сжимая в руках белую дубинку.

Пилот спарки «Ф-100» так и не появился. Фонарь передней кабины оставался закрытым.

— Ты кое-что упустил, Френк, — заметил Придди. — Я удивлен.

— И что же я упустил?

— В списке пассажиров.

— Я до сих пор в неведении, о благородный вождь Б. Н. Просветите меня.

— Трое мужчин поднялись на борт самолета вместе, с американскими паспортами на фамилии Эбботт, Бартлетт и Карсон.

— Эй, би, си,[204] — кивнул Флинн. — Я чувствую, что такой уровень конспирации доступен только Государственному департаменту Соединенных Штатов Америки.

— Ты прав.

— Так кто же они?

— Не «они», а он. «Эбботт» — телохранитель. «Карсон» — телохранитель-секретарь, а вот «Бартлетт» — Рашин-аль-Хатид, министр иностранных дел Ифада.

— Ага!

— «Карсон» на самом деле Михсон Таха, «Эбботт» — Назим Салем Зияд.

— Здорово! Они опять провели нас.

— Кто-то нас провел.

— Что они здесь делали?

— Ты действительно не выспался, Френк. Что министр иностранных дел только что провозглашенной Республики Ифад мог делать в Бостоне?

— Банковские дела?

— Насколько нам известно, он приехал потому, что через один частный, имеющий безупречную репутацию банк решил обменять золото стоимостью в четверть миллиарда долларов на международные векселя.

— Какой банк?

— «Кассель-Уинтон».

— Никогда о таком не слышал.

— Разумеется, нет. Он не оказывает кредитных услуг населению. Частный банк, ведущий дела со многими странами.

— С чего такая секретность, Джон Рой? Я не понимаю.

— Френк, арабы обожают длинные свободные одежды. Бурнусы и солнцезащитные очки. Их дома окружены глухими заборами. Жен они держат под кроватями. Тебе все это известно.

— Но я не знаю, почему Государственный департамент Соединенных Штатов стал потворствовать скрытности арабов и обеспечил их американскими паспортами.

— Думаю, причин две. Во-первых, в Ифаде есть нефть, а Соединенные Штаты благоволят к странам, владеющим нефтью, пусть ее и немного. Во-вторых, Ифад намерен использовать международные векселя общей суммой в четверть миллиарда долларов на закупки американского оружия.

— Естественно, — кивнул Флинн. — Мне следовало самому догадаться об этом.

— Как ты, несомненно, знаешь, рядовой американский налогоплательщик всякий раз приходит в ярость, услышав, что его страна поставляет вооружение любому, кто готов заплатить.

— Только оборонительное оружие, — уточнил Флинн. — Я в этом абсолютно уверен.

— Перестань, — отрезал Придди. — Пошли назад. Я замерз.

— Как скажете. Итак, Рашин-аль-Хатид, министр иностранных дел Республики Ифад, также погиб этой ночью. И что это должно означать?

— Не знаю.

— Теперь нам остается только узнать, что на борту самолета был и президент Соединенных Штатов, в парике и с накладным носом.

— Нет, — качнул головой Придди. — Я видел его нынешним утром.

— Как он?

— О тебе не спрашивал.

— Наверное, вылетело из головы.

У самолета тем временем диспут сержантов завершился боевой ничьей. Оба, дуясь, стояли у своих автомобилей.

Однако дубинка не прошлась по спине Гроувера.

— Какая тебе нужна помощь, Френк?

— Хотелось бы пообщаться с руководством банка. «Кассель-Уинтон», так?

— Это можно устроить.

— Я хочу переговорить со всеми, кто виделся с министром и знает, чего он приезжал.

— Хорошо. Что еще?

— Пока все. Это непредвиденный элемент.

— Не думаю, что и министр ожидал подобного исхода.

— Посмею предположить, что нет. ФБР в курсе?

— Ни в коем разе. Не хватает нам еще их бесконечных донесений.

Они вновь остановились, чтобы копы не слышали завершения их разговора.

— Постарайся не раскрыться, Френк. Хотя это и непросто.

— Да я же вылитый бостонский полицейский.

— Я тебе верю. Но сам никогда в Бостоне не был. Хорошо получать жалованье в двух местах?

— С этим жить, конечно, легче.

— Ферма в Ирландии по-прежнему твоя?

— Да. Около Лох-Нафу.

— Тебе надо показать ее детям. Летом.

— Может, и покажу, — ответил Флинн. — Спасибо за чай.

Глава 9

— Дома никого нет, — констатировал Гроувер.

Флинн несколько раз нажимал на кнопку звонка усадьбы «Мидоуз», на Вуд-Лейн, в Кендолл-Грин.

Такие коттеджи, что стояли в конце длинной подъездной дорожки, петляющей меж ухоженных рощ и лужаек, низкие, вытянутые, с утопленными в ниши окнами и дверьми, куда чаще встречались на юге Франции, а не в окрестностях Бостона.

— Весной и летом тут особенно красиво, — заметил Флинн.

— А неплохо живут судьи, — Гроувер покачал головой. — И жизнью ему на улице рисковать не надо.

— Зато приходится выслушивать много лжи.

Маленький розовый мотоцикл с коляской свернул на подъездную дорожку и, скрипя гравием, покатил к ним.

На мотоциклисте был розовый нейлоновый комбинезон, розовый шлем, синие замшевые сапоги и перчатки.

— Кто же это к нам едет? — спросил, наверное, самого себя Флинн. — Никак везут яйца фламинго?

Мотоцикл остановился у тропинки, ведущей к парадной двери.

На спине мотоциклиста висел розовый рюкзак.

Не слезая с мотоцикла, не снимая пластмассовых очков, мотоциклист окинул их долгим взглядом.

Потом мотоциклист поднял очки на шлем, снял его и тряхнул длинными волосами.

— Быстро вы приехали, инспектор Флинн.

— А вы, простите, кто?

— Сасси Флеминг, — представилась дама на мотоцикле.

— Сасси, значит?

— Я, должно быть, вдова. Скорее всего. Я только что узнала об этом.

— Так вы — жена судьи Флеминга? — воскликнул Гроувер.

Она пристально посмотрела на него.

— Вдова Флеминг.

Слезла с мотоцикла, по тропинке направилась к ним.

— Плохие новости распространяются быстро. Я думала, до вашего приезда у меня будет час или два. — Она открыла дверь, знаком пригласила их войти. — Давно ждете?

Они промолчали.

Флинн наблюдал, как она сняла рюкзак, бросила на стул. Расстегнула до пояса «молнию» нейлонового комбинезона.

Повернулась к ним, глубоко вдохнула, уперлась руками в бока и посмотрела Флинну в глаза.

— Так что?

Флинн углядел крошечную зеленую точку в радужке ее левого глаза.

Побледнев, с чуть дрожащим подбородком, она прошла в гостиную. Остановилась у раздвижной двери, выходящей в сад.

Гроувер достал блокнот и ручку.

— Ваше полное имя? — спросил он.

— Сара Филлипс Флеминг, она же Сасси Филлипс, она же Сасси Флеминг, она же миссис Чарлз Флеминг, а также мисс Филлипс, миссис Флеминг, доктор Филлипс, доктор Флеминг. — Повернувшись к ним, она продолжила: — Адрес? Усадьба «Мидоуз», Вуд-Лейн, Кендолл-Грин, Массачусетс. Женщина, белая. Возраст? Тридцать один год. Гражданка США? Да. Род деятельности? Учитель. Никаких особых примет. — У нее повлажнели глаза. — Ранее не арестовывалась и не представала перед судом. Местопребывание в момент совершения преступления? Находилась с мужем в аэропорту до половины второго ночи, потом поехала домой и легла спать.

— Я должен предупредить вас… — начал Гроувер.

— Что все, сказанное мною, может использоваться в суде против меня, далее по тексту. — Слезы потекли из ее глаз. — Позволите, я покину вас на пару минут?

— Разумеется, — кивнул Флинн.

— Извините, — вернулась она меньше чем через пять минут. — Сейчас я, пожалуй, изумлена больше других. Прошлым вечером мы были такие счастливые.

Они слышали, как бежала вода в раковине.

Она расчесала волосы, сняла комбинезон. Вышла к ним в брючках и свитере под горло.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросила она.

— Спасибо, не надо, — ответил Флинн.

— А как насчет ленча? Я вот поесть не успела. Впрочем, мне сейчас нельзя даже шерри. Алкоголь только усиливает шок. Может, вы выпьете за меня виски?

— Я его практически не пью, — ответил Флинн. — А Гроувер не заслуживает.

Она дружелюбно улыбнулась Гроуверу.

— Вы — сержант Уилен, не так ли?

Гроувера проняло.

— Да, мэм.

— Как идут дела в Олд-Рекордс-Билдинг? Скучновато, верно?

Гроувер коротко глянул на Флинна.

— На вас работает лейтенант Конкэннон, — Сасси смотрела уже на Флинна. — Разумеется, неофициально.

— Вы знаете лейтенанта Конкэннона? — спросил Флинн.

— Я разговаривала с ним по телефону. Настоящий мыслитель. Забавное это учреждение, полиция. Как только тело травмируется, его обладателя отправляют в отставку. Отсюда понятно, как ценится в полиции ум. Извините, что не предложила вам присесть. Я хочу постоять. — Она посмотрела на сад. — А еще лучше выйти в сад и повозиться с землей. — Она вновь взглянула в сторону усевшегося на диван Флинна. — По крайней мере, мне повезло, что арестовывать меня приехал Упрямец Флинн. Так вас называют? Упрямец Флинн?

— Откуда вы нас знаете? — спросил Флинн.

— Я — криминалист. Преподаю в юридической школе. Я также консультант бостонской полиции, полиции штата, полиции города Нью-Йорка.

— Понятно.

— Кстати, на одной из своих лекций я говорила о вас.

— И примером чего я могу послужить студентам… позвольте спросить?

— Примером человека, не имеющего ни полицейского опыта, ни подготовки, который, появившись ниоткуда, уникальным для городской полиции образом за короткий срок установил феноменальный рекорд в соотношении «задержание — обвинительный приговор». В чем ваш секрет, мистер Флинн?

— Хотелось бы услышать от вас.

— Я несколько раз проглядывала ваше досье. В нем недостает великого множества страниц.

— Неужели?

— Когда-нибудь вы расскажете мне о вашем таинственном прошлом?

— Возможно.

— Миссис Флеминг, если бы вы могли сообщить нам некоторые факты…

— Конечно. Что вас интересует? — Она села, положила руки на колени, ладонями вниз, опустила голову. — Вчера вечером я приехала домой в начале седьмого. От железнодорожной станции добралась на мотоцикле. Выпила стакан молока, съела несколько крекеров. Собрала чемодан Чарли. Приняла душ и переоделась. В половине девятого поехала в город на «Ауди» Чарли. Он уже ждал меня на тротуаре у здания суда. Ему пришлось задержаться в городе, чтобы секретарь успела допечатать его речь.

— Куда отправлялся ваш муж? — спросил Гроувер.

— Вернее, почему он полетел в Лондон? — уточнил Флинн.

— Ой, мне следовало рассказать вам об этом. Чарли — федеральный судья. Был федеральным судьей. Мы написали с ним книгу об американской системе наказаний. Не о тюрьмах. О природе наказания. У Чарли ума хватало на двоих, а то и на троих. Я хочу сказать, если человек совершает преступление против общества, каким должен быть идеальный ответ этого самого общества? Является ли тюрьма единственным выходом? — Она вскинула глаза на Флинна. — Учитывая обстоятельства, я словно произношу речь в свою защиту, не так ли?

— Продолжайте, — Флинн оставил ее вопрос без ответа.

— Книга вышла несколько месяцев тому назад. В Америке ее практически не заметили. В этой стране никто ничего не читает. Только «Юридический журнал» откликнулся короткой рецензией. А вот в Англии книга привлекла внимание. Господи, благослови англичан. Они читают. Короче, нас обоих или одного из нас пригласили на десятидневный лекционный тур. Мы решили, что поедет Чарли. Выступит в Оксфорде, на телевидении, потом в Кардиффе, Эдинбурге, Дублине.

— Почему вы решили, что ехать должен он? — спросил Флинн.

— Я сейчас очень занята. Никто не будет читать за меня лекции в университете. Конечно, у преподавателя бывают периоды, когда он может отъехать на десять-пятнадцать дней, но сейчас никак не получалось. А англичане уже все подготовили. Кроме того, Чарли стоило немного развеяться.

— Если я вас правильно понял, вы уговаривали своего мужа лететь в Англию, зная, что не сможете его сопровождать?

— Полагаю, что да.

— И вы собрали ему чемодан?

— Выглядит подозрительно, не так ли? Очевидно, я положила динамит, или бомбу, или что-то еще, такое же взрывоопасное, в чемодан.

— Очевидно, — согласился Флинн.

— Боже мой!

— Это признание вины? — спросил Гроувер.

— Дама поддерживает приятную беседу, — ответил Флинн.

— Не очень-то она приятная, инспектор.

— Значит, неприятную. Что вы сделали после того, как ваш муж сел в машину?

— Поехали на Четвертый причал. Там можно без труда припарковаться. Отлично пообедали. Съели запеченного в духовке фаршированного лобстера. Перед обедом выпили джина с тоником. За обедом добавили вина. Много вина. Чарли напоминал школьника, отправляющегося на каникулы. Думаю, мы оба радовались тому, что наша книга произвела впечатление на англичан. Вы понимаете?

— Думаю, да, — кивнул Флинн.

— Мы дурачились, инспектор.

— Дурачились? — переспросил Гроувер.

— Даже федеральный судья может дурачиться, — ответила Сасси.

— Я давно это подозревал, — вставил Флинн.

— В аэропорт мы приехали в начале первого. Чарли зарегистрировал билет, сдал багаж. В одном из коридоров мы набрели на автомат, продающий страховые полисы. Не уверена, что вы сможете понять остальное.

— А вы все же попробуйте объяснить, — откликнулся Флинн.

— Мы вдруг превратились в подростков. Все началось с моих слов о том, что мне будет его недоставать. Он ответил, что ему будет недоставать меня куда больше, чем мне — его. Я возразила, что все будет с точностью до наоборот. И тут нам на пути попался этот автомат. Я сказала: «Сейчас я покажу тебе, как мне будет тебя недоставать». И заплатила за пятитысячную страховку. Он оскорбился и заплатил за полис в двадцать пять тысяч долларов. Я — за пятидесятитысячный. И ставки продолжали увеличиваться. Наверное, все дело в том, что у каждого из нас свои деньги. Так уж повелось. Вы понимаете, кто-то платит за петуньи, а кто-то — за маргаритки. В результате мы всего покупаем больше, чем нужно. Вот и тут мы продолжали эту глупую игру. В тот момент я понятия не имела, на какую сумму мы набрали страховки.

— Полмиллиона долларов, — просветил ее Флинн.

— Полмиллиона?

— Пятьсот тысяч.

— Господи. Я не вспомнила об этом безумии, пока не сошла с поезда час тому назад. Боже мой!

— Вы находитесь в щекотливой ситуации, — добавил Флинн.

— Потому-то я и не удивилась, увидев вас у дверей.

— Когда вы уехали из аэропорта?

— В начале второго. В час пятнадцать. В час тридцать. По расписанию у меня сегодня лекции, а Чарли купил себе детектив.

— Судья читает детективы? — спросил Гроувер.

— Обожает их.

— Ну и дела, — покачал головой Гроувер.

— Приехала домой на машине, выпила стакан молока, легла в постель. Утром проснулась поздно, позавтракала, поехала на мотоцикле на станцию, на поезде — в город. Аккурат к двенадцатичасовой лекции. О случившемся я ничего не знала. В коридоре столкнулась с Джимом Бартоном, улыбнулась ему, поздоровалась. На его лице отразилось недоумение, он развернулся и последовал за мной. «Что ты тут делаешь?» — спросил он. «А что такое?» — удивилась я. Он отвел меня в комнату отдыха, налил мне кофе. Рассказал мне о взрыве самолета. Вызвал сестру из медпункта. Она посидела со мной. Никакой таблетки не дала. Иначе я не доехала бы со станции на мотоцикле…

Голос у нее дрогнул.

Она достала из кармана салфетку.

— Бедный старина Чарли, — она высморкалась, — такой славный парень.

Гроувер листанул блокнот назад.

— Давайте…

— Не сейчас, Гроувер, — оборвал его Флинн. — Скажите мне, миссис Флеминг, у вас и вашего мужа есть дети?

— У Чарли есть сын, от первой жены. Чарлз-младший. Чики. Чуть моложе меня. Ему двадцать шесть. Чарли намного меня старше. Его первая жена умерла. Лейкемия. — Она убрала салфетку в карман. — Если Чарли мог достойно вести себя после смерти жены, я тоже смогу.

— А другие страховки у вашего мужа есть? — спросил Флинн.

— Я не знаю… Есть. Одна страховка, чтобы оплатить закладную на дом в случае его смерти. Кроме того, полагаю, он застрахован как федеральный служащий. Уж не знаю, сколько ему там причитается. Думаю, что немного. Чарли страховка не требовалась. Сын его вырос. Мы оба хорошо зарабатывали. Потому-то мы вчера и устроили эту глупую игру с автоматом. Такую бессмысленную!

— Как я понимаю, страховочные полисы вы получите по почте, — заметил Флинн. — Через день-два.

— Я их порву, — пообещала Сасси.

— Да, да, — кивнул Гроувер.

— Со здоровьем у вашего мужа проблем не было? — спросил Флинн.

— Нет. Он только что прошел ежегодную диспансеризацию. Для пятидесяти трех лет здоровье у него было отличное.

Флинн задался вопросом, а не принадлежала ли найденная им утром рука судье Чарлзу Флемингу.

— Его ничего не тяготило?

Гроувер удостоил Флинна мрачного взгляда: копы таких вопросов не задают.

— Нет. Правда, в воскресенье он ушел в себя, после отъезда Чики.

— Его сына?

— Да. Чики приезжал в воскресенье. Они вдвоем гуляли по лесу.

— И что озаботило вашего мужа?

— Он не сказал.

— А где живет Чики?

— Северный склон Бикон-Хилл. Маленькая холостяцкая квартирка.

— Чем он зарабатывает на жизнь?

Последовала долгая пауза.

— Он — фармацевт.

Вновь Гроувер листанул блокнот назад.

— Давайте посмотрим, все ли я записал правильно. Вы не возражали против того, чтобы ваш муж летел в Лондон один. Даже поощряли его к этому. В шесть вечера или около того вы вернулись домой и собрали ему чемодан. Он открывал чемодан?

— Нет.

— Вы поехали на машине в город, встретились с ним, потом повезли в ресторан, где и напоили. — Флинна передернуло. — По дороге в аэропорт за рулем сидели вы?

— Да.

— Вы подождали в аэропорту, пока он сдаст багаж.

— Да.

— Потом вы то ли сами, то ли, согласно вашим словам, вместе с вашим мужем, в затеянной вами игре, через автомат застраховали жизнь вашего мужа на пятьсот тысяч долларов.

— Получается, что так.

— Сразу после этого вы оставили его в аэропорту и поехали домой, хотя до отлета оставалось полтора часа.

— Совершенно верно.

— Приехали домой, легли спать одна, никто этого подтвердить не может, проснулись утром и поехали в город, ни о чем не подозревая. Вы не слушали радио, не читали газет, не смотрели телевизор?

— Нет.

Гроувер не удержался, чтобы не задать очевидного вопроса:

— Ваш муж был старше вас на двадцать два года?

— Да.

Гроувер вытянул голову вперед, словно козел, жаждущий ухватить травку, к которой его не пускала надетая на шею веревка.

— Миссис Флеминг, кто ваш любовник?

Ее глаза широко раскрылись.

На щеках вспыхнули пятна румянца.

Она промолчала.

— Опять же, — вмешался в дискуссию Флинн, — поскольку вы — криминалист, я могу предположить, что вы знаете, из каких компонентов состоит бомба и как собрать их воедино.

— Это не мой профиль, инспектор.

— Но вы смогли бы ее собрать, если б возникла такая необходимость.

— Полагаю, что да.

— Вы работаете консультантом полиции, следовательно, у вас есть доступ в полицейские лаборатории, поэтому вам достаточно просто добыть нужные компоненты.

— Да. Пожалуй. — Она встретилась взглядом с Флинном. — Мне идти за зубной щеткой?

Флинн поднялся.

— Нет.

— Инспектор! — взвился Гроувер.

— Что еще, Гроувер?

— Перед нами основной подозреваемый. Мотив, возможность, метод, доступ к…

— Я уверен, что ты прав, Гроувер.

— Инспектор, я намерен ее арестовать.

— Ты слишком торопишься, Гроувер.

— Отнюдь!

— Торопишься. Сейчас ты отвезешь меня в Олд-Рекордс-Билдинг.

Гроувер с досады стукнул ручкой о блокнот.

— Почему?

— Потому что Коки уже сделал ход слоном. А я только что понял, чем на это ответить.

Глава 10

Флинн передвинул коня на поле f3. На столе, помимо нескольких записок, каждая на отдельном листке бумаги, лежала карта Бостона с красными точками в северной и восточной частях города. Полдюжины красных точек удостоились и синих кружков вокруг них.

Работу Гроувера Коки взял на себя.

— Тебе пора на Гарвард-сквер, — напомнил Флинн Гроуверу. — Арестовывать моих сыновей.

— Я не хочу этого делать, — ответил Гроувер.

— Как только ты подашь рапорт о переводе, я тут же подпишу его. Несколько раз. Большими буквами.

— Я прошу о переводе пять раз в неделю. Шесть, если работаю по субботам.

— Жаль, что все твои просьбы остаются без ответа. Между прочим, а что ты сказал воздушной полиции на летном поле аэродрома Хэнском?

По дороге из Кендолл-Грин они не обменялись ни словом.

— Я сказал им, что вы — инспектор бостонской полиции и они сами могут спросить у вас, что вы тут делаете.

— Они не спросили. Это все, что ты им сказал?

— А что вы там, между прочим, делали?

— Мне привезли хорошего чая. «Папайя минт». За ним и ездил. — Он достал из кармана пакет. — Надо сказать об этом Коки. Сейчас самое время выпить чашечку.

Зазвонил телефон. Флинн снял трубку.

— А вы можете идти, сержант Уилен. Выполняйте свой долг. Попытайтесь кого-нибудь арестовать. Алло! — Последнее уже адресовалось собеседнику Флинна на другом конце провода.

— Флинн?

— Он самый. — Флинн уселся на вращающееся кресло. — Френсис Ксавьер, как сказала бы моя мама.

— Святой боже, ты даже не знаешь, как должно разговаривать по телефону!

— Думаю, что знаю, — ответил Флинн. — Берешься за ту часть телефонного аппарата, что размером поменьше и лежит сверху, один ее конец прикладываешь к уху, второй подносишь ко рту и как можно вежливее произносишь коротенькое словечко вроде «алло». Или я что-то сделал неправильно?

— Ты должен представиться. Кратко.

— То есть сказать: «Инспектор Флинн слушает?»

— Именно!

— Но если вы не знаете, кому звоните, с чего мне раскрывать вам личность того, с кем вы разговариваете? Что вы на это скажете?

— Это Хесс.

— Хесс?

— Фэ-бэ-эр.

— Фэ-бэ-эр?

— Федеральное бюро расследований, черт побери!

— А, фибби. Так бы и сказали.

— Где тебя черти носят весь день?

— Ездил за город. В Бостоне хорошая погода — редкость. Негоже разбрасываться такими подарками судьбы.

— Господи, ты серьезно?

— Мне кажется, что погода уже портится. С востока натягивает очень уж неприятные на вид облака…

— Я звоню не для того, чтобы трепаться о погоде!

— Жаль. Я силен в прогнозах…

— Тебе приказано работать с нами в тесном контакте. Где наш наземный транспорт?

— Дайте подумать. На земле, не так ли?

— В каком отеле ты забронировал нам номера?

— Номера я вам не бронировал, но мой человек сейчас стоит за билетами в Бостонскую оперу. Сегодня там дают вагнеровскую Goterdämmerung,[205] и я подумал, что вам в самый раз…

Вошел Коки, заметил пакет «Папайя минт», взял его и скрылся за дверью.

— Святой боже, вы здесь все как на подбор. Вас не выковырять из местных пабов!

— Скажите мне, как вы решили поступить с «Тремя эл?»

— С кем?

— С Лигой лишних людей, — пояснил Флинн. — Возможно, в их идеях есть рациональное зерно, если, конечно, отбор лишних они предоставят мне.

— Что ты о них знаешь?

— Ходят всякие слухи.

На его столе лежал дневной номер «Стар», открытый на странице с заявлением Лиги.

— По их следу пустили двенадцать человек.

— И как они намерены их выследить?

— Это же рутинная полицейская работа, Флинн! Будут задавать вопросы.

— Ага! Так, значит, это делается. Что ж, флаг им в руки. Есть другие ниточки?

— Нет.

— Это правда?

— В той части, что касается тебя, да.

— А как насчет того парня из Дорчестера, который видел ракету, сбившую самолет?

— Чего только не привидится бостонским пьяницам?!

— То есть допрашивать его смысла нет?

— Разумеется, нет. Флинн, отрывай свою задницу от стула и на всех парусах несись в аэропорт Логан. Ты меня слышишь?

— Вы же просили только содействия, ничего больше.

— О прибытии доложишь мне лично. И поторапливайся. Иначе будешь пенять на себя.

— Пенять, так пенять.

— Ты меня слышал!

— Позвольте доложить, инспектор Френсис Ксавьер.

Флинн кладет трубку на рычаг.

* * *

Флинн сидел за столом, читая записки Коки.

«Инсп. — Три человека на взорванном самолете вместе, Эбботт, Бартлетт и Карсон. Эй-би-си. Подозрительно? Американские паспорта».

Флинн смял записку и бросил в мусорную корзину.

«Инсп. — Продюсер спектакля „Гамлет“ в Колониальном театре, Бейрд Хастингс, в армии США служил сапером-взрывником. Между ним и исполнителем главной роли Дэрилом Коновером произошла ссора. Причина неизвестна, но Коновер после спектакля отправился в аэропорт».

— Ура, — пробормотал Флинн. — Сюрпризам несть числа!

Потом он прочитал заявление Лиги лишних людей, опубликованное в «Стар»: «Мы, члены Лиги лишних людей, единые в необходимости создать более совершенное государство, восстановить справедливость, обеспечить спокойствие граждан, поднять всеобщее благосостояние и гарантировать свободу нам и нашим потомках, объявляем, что взрывом самолета, вылетевшего этой ночью в Лондон, повлекшим за собой гибель ста восемнадцати человек, мы начинаем кампанию массовых убийств.

Мы призываем всех здравомыслящих людей присоединиться к нам, использовать каждую возможность и все доступные средства, дабы отправить в мир иной как можно больше себе подобных.

В мире на исходе еда, свободные территории, воздух, нефть, чистая вода. Увеличение плотности населения приводит ко все новым и новым конфликтам. Естественные ресурсы тают, борьба за них — это новые войны. Государства бессильны. Тюрьмы переполнены. Ожидание суда затягивается на годы — правосудие не срабатывает. Перенаселенная Земля беззащитна перед нападением из космоса. Нет свободы ни нам, ни нашим потомкам. Нет спокойствия на улицах наших городов. О каком благосостоянии можно говорить в мире, где всем и каждому не хватает места?

Вот почему, без всякой ненависти, пока еще есть время, мы предлагаем программу массовых убийств.

Наша программа:

1. Если где-то собрались двое или больше людей, их надо убить.

2. Уничтожайте больницы, медицинские школы и другие учреждения жизнеобеспечения.

3. Поощряйте стремления политиков развязать войну, особенно термоядерную войну.

4. Требуйте разрешения свободного ношения оружия, провоцируйте бунты, устраивайте кампании гражданского неповиновения.

5. Заражайте кого только можно болезнями, особенно смертельными.

6. Убивайте всех, без классовых, расовых или этнических различий: никто не достоин жизни больше других.

Помните наш девиз:

Сделай миру одолжение — сдохни».

— Какие же они симпампули! — В этот самый момент Коки вошел в кабинет с подносом в правой руке. — После таких заявлений особенно хочется выпить хорошего чаю. Их родители должны гордиться тем, что произвели на свет божий такое потомство.

С заявлением соседствовал заголовок: «ЛИДЕРЫ БИЗНЕСА ОТВЕРГАЮТ ПРОГРАММУ ЛЛЛ».

Флинн пригубил чаю. Коки тем временем внимательно изучал позицию на шахматной доске.

— Отличный чай. А какой от него идет дух! Так что у нас еще?

«Инсп. — Я разговаривал с Полом Левиттом, спортивным обозревателем „Геролд Америкэн“. Он утверждает, что Марион „Фокер“ Генри, который проиграл матч на первенство мира в среднем весе Перси Липеру, не такой уж хороший боксер, хотя в этой стране считается номером один. Прозвище у него не „Фокер“, но так пишут в газетах. Подозревает, что мафия протолкнула его на первую позицию и вложила в него много денег. Считает, что есть смысл побеседовать с Элфом Уолбриджем, менеджером Фокера. Не исключает возможности того, что Липер согласился сдать бой, получил деньги, но своего обещания не выполнил. Потому-то так быстро и покинул страну».

— Ах, Коки, — покачал головой Флинн. — Идеи из тебя бьют фонтаном.

«Инсп. — Мне представляется, что бомбу мог собрать и подложить на борт самолета тот, кто хотел наказать как Дэрила Коновера (спектакль окончился в 10.48), так и Перси Липера (Фокера уложили на ринг в 11.03). Если под рукой были необходимые компоненты. У мафии они точно были. А у театрального продюсера?»

В последней записке Флинн прочитал:

«Инсп. — Связался с полицией Беверли. Продюсер Бейрд Хастингс (сменил имя, раньше был Робертом Калленом Хастингсом, в армии Бобом Хастингсом) брал лицензию на покупку динамита, который понадобился ему, чтобы взорвать скалу за его домом в Беверли-Фармз».

— Отличная работа, Коки. Ты просто гений! И час очень неплохой.

Флинн сунул карту Коки в карман.

— Если я кому-то понадоблюсь, скажи, что я добираюсь домой подземкой и автобусом. Предупреди, что всякий, кто тревожит меня вечером, может заказывать себе могилу.

Зазвонил телефон. Трубку взял Коки.

А пока можешь подумать, как выводить из-под удара ладью.

Коки зажал микрофон рукой.

Инспектор Хесс, Фэ-бэ-эр.

Ему можешь сказать, что я пошел облегчиться. И пожелай спокойной ночи.

Глава 11

— За этой историей стоят интересы очень серьезных людей. — Флинн стянул носок.

Он уже рассказал Элсбет обо всем, включая Б. Н. и министра иностранных дел Ифада.

Лежа в кровати, она раскрыла книгу Робинсона «Средневековье и современность».

— Ты вот будешь искать этих серьезных людей, а окажется, что причиной всему какой-нибудь мозгляк, который боялся умереть в одиночестве. — Она перевернула страницу. — Иди в постель.

Глава 12

Услышав, как открылась входная дверь, Флинн крикнул из столовой: «Ты каждое утро будешь приносить по одному гренку?»

Гроувер остановился на пороге.

— Что с вами случилось? — спросила Элсбет.

— Я получил приказ привезти вас в аэропорт Логан, инспектор. В ангар Д.

— Кто приказал?

— Капитан Рейган. Со слов комиссара.

— Хесс, — кивнул Флинн.

— Что с вами случилось? — повторила Элсбет.

Правый глаз Гроувера заплыл. На левой щеке краснела ссадина. Правые половины нижней и верхней губ распухли.

Гроувер промолчал.

— Как насчет кофе, сержант? — спросила Элсбет. — Дженни, принеси сержанту чашку.

— Я не буду пить кофе в этом доме…

— Да перестань, Гроувер, — начал Флинн.

— Это сделали ваши сыновья, — Гроувер картинно простер руку к Элсбет. — Ваше чертово отродье! Я их убью!

— Сержант, что за слова! — в голосе Элсбет слышался упрек.

— Клянусь, я их убью. Выбью из них все дерьмо. Сначала из одного, потом из другого.

— С двумя сразу тебе не справиться, — кивнул Флинн. — Это я уже понял.

— Да, я хотел схватить их обоих, когда они поднялись со станции подземки на Гарвард-сквер. Они бросились через четырехполосную дорогу. Расталкивали приличных людей, которые шли по тротуару на противоположной стороне. Одного, по виду профессора, сшибли с ног. Один побежал направо, второй — налево. Я погнался за тем, кто побежал налево.

— Решил, что шансов поймать его у тебя больше, — заметил Флинн. — Наверное, он обо что-то споткнулся.

— Я поймал маленького засранца около газетного киоска. Ударил его головой о прилавок. Завернул руки за спину. Практически надел на него наручники, но мешал этот чертов рюкзак. Собралась толпа, все наблюдали и кричали: «Позор! Оставьте ребенка в покое!» Я объяснил, что служу в полиции. Внезапно появляется второй, плечом врезается в бок, прыгает мне на спину, пытается сбить с ног. А когда я поворачиваюсь к нему, бьет в лицо. Я все держу первого за руку. Тогда он бьет меня по другой щеке. Я падаю назад на выносной столик с книгами, выставленными на продажу. Столик въезжает в витрину. Я слышу, как у меня за спиной рушится огромное толстое витринное стекло. Я кричу: «Я — полицейский! Черт вас побери!» Они бросаются бежать. Оттолкнувшись от столика, я хватаю одного за рюкзак. Тогда второй разворачивается и головой врезается мне в живот. От неожиданности я разжимаю руку. Тогда второй отвешивает мне оплеуху, и меня бросает в сторону. — Гроувер осторожно коснулся разбитых губ. — Если бы я упал на спину, то весь порезался бы.

— Однако! — вырвалось у Уинни.

— Они убежали? — спросил Флинн.

— Маленькие засранцы. — Гроувер метнул на Элсбет злобный взгляд.

— Они не пострадали? — спросила Элсбет.

— Следовало бы!

— Что произошло потом? — спросил Уинни.

— Выходит управляющий магазина, злобный, с полиловевшим лицом, сжатыми кулаками. Я решаю, что толпа успокоится быстрее, если я останусь сидеть на тротуаре. Зеваки всячески обзывают меня. А маленькие засранцы как сквозь землю провалились. Толпа пропустила их и сомкнулась вновь, вместо того чтобы помочь полицейскому. Управляющий кричит на меня.

Я объясняю ему, что я — сотрудник полиции.

Подходят два кембриджских копа, помахивая дубинками, в синей униформе. «Он — не коп, — говорит один управляющему. — Мы никогда его не видели». Тогда я показываю бляху бостонской полиции. Говорю: «Я — сержант бостонской полиции». «А, так ты бостонский полисмен, — тут они чуть не прошлись по мне дубинками. — Здесь не Бостон, а Кембридж! Что ты тут делаешь?» Я кричу, сидя на тротуаре, засыпанном осколками стекла: «Мой босс — инспектор Флинн, и о том, что я тут делаю, можете спросить у него»!

— Они не спросили, — вставил Флинн.

— «Инспектор Флинн? — один чуть не рассмеялся мне в лицо. — Придумай что-нибудь еще. В Кембридже никто не верит, что такой человек существует».

Гроувер все стоял в дверном проеме, побитый, печальный, руки его болтались как плети.

Потом он медленно покачал головой.

Губы его беззвучно шевелились.

— Бедный Гроувер! — Дженни стряхнула пальцем крошки от гренка.

Затягивающуюся паузу нарушил Флинн:

— Гроувер, выслушав тебя, я понял, что ты упустил важную часть инструктажа. Я приказал тебе притвориться, будто хочешь их арестовать. А задача действительно их арестовать тебе не ставилась. И если ты таки пытался надеть на одного из них наручники, то этим нарушил приказ. За что и пострадал.

— Я подумал, если поймаю одного… — Гроувер поник головой.

— …то покажешь себя молодцом перед толпой зевак. И твоя честь не пострадает, — закончил за него Флинн. — Этого как раз и не требовалось. Я хотел, чтобы они поработали на меня!

— Так и получилось, па, оба убежали, — резонно заметила Дженни.

— А сержанту Уилену досталось, — добавил Уинни. — И крепко досталось.

Флинн поднялся.

— Он получил не больше того, что заслужил.

— Я очень сожалею, сержант, — внесла свою лепту Элсбет. — Энергия из моих сыновей бьет ключом. Они могут справиться с кем угодно!

— Да, парни решительные. — Флинн надел пальто. — Впрочем, это неудивительно, воспитывал их я!

Глава 13

В огромном полутемном ледяном ангаре Хесс встретил Флинна злобным взглядом.

— А где твой помощник-недоумок?

— Я приказал ему ехать домой. Ему вчера немного намяли бока, разумеется, при выполнение боевого задания, и он слишком зол, чтобы принести хоть какую-то пользу. А уж ожидание около ломбардов совсем его деморализовало.

— Ломбардов? — рассеянно спросил Хесс. — Каких еще ломбардов?

— Мы остановились у трех или четырех, и я быстренько заглядывал в каждый. И вчера я побывал в пяти или шести. Пока результат нулевой. Вы и представить себе не можете, как много ломбардов в одном лишь Бостоне.

— Хватит вешать мне лапшу на уши, — прорычал Хесс. — Другими словами, ты и твой идиот-охранник вчера набрались, но ты утром встать смог, а он — нет.

— Неужели мы провели прошлый вечер там же, где и вы?

— Отнюдь. — И Хесс двинулся к группе фибби и каков. Возможно, миролюбие Хесса объяснялось именно тем, что он оторвался от стаи. А Флинн, на голову выше и куда как шире в плечах, стоял между Хессом и фибби с каками, причем ближе к Хессу.

Баумберг откашлялся.

В ангаре лежали обломки самолета, вылетевшего рейсом восемьдесят в Лондон.

Хвостовая часть, практически целая, с торчащей кверху антенной.

Передняя сильно помятая. Флинн заглянул в обугленное нутро. Мужчины с фонариками внимательно рассматривали пульт управления в кабине пилотов.

Ряд двойных кресел, как говорил Баумберг, из салона первого класса, левой его части, целый и невредимый, только обшивка кресел пропиталась морской водой. Ремни безопасности аккуратно срезали. Тела убрали.

Вероятно, люди, сидевшие на этих креслах, в них же и свалились с неба в воду.

Секции крыльев, три из четырех двигателей, большие и маленькие обломки самолета.

— Для тех, кто еще не знает, — Баумберг чуть ли не кричал, иначе в ангаре его бы не услышали. — Мы чуть ли не на сто процентов уверены, что самолет взорван бомбой, спрятанной в чемодане, который находился в заднем багажном отсеке по правому борту.

— Почему не на все сто? — спросил Хесс.

— Мы еще не нашли второй правый двигатель. Когда найдем, отпадут последние сомнения. Он находился рядом с местом взрыва.

— Вы хотите сказать, — подал голос молодой Рансей, — что причиной взрыва мог быть один из правых двигателей?

— Не совсем, — ответил Баумберг.

— Тогда что? — продолжил Рансей. — Какой-то узел двигателя мог взорваться, отлететь в багажный отсек и там взорваться вновь?

— Нет, — Баумберг слишком устал, чтобы реагировать на полную чушь. — Я не знаю, что говорю. У нас есть доказательства того, что взрыв произошел в правом заднем багажном отсеке. Стенку в этом месте вывернуло наружу.

— Тогда почему вы упомянули двигатель? — спросил Рансей.

— Потому что мы его еще не нашли. А когда найдем, похоже, он не скажет нам ничего нового.

— Мистер Баумберг, вы уже знаете, какой груз был на самолете? — спросил Флинн.

— Мы знаем, Флинн! — проорал Хесс. — Мы все знаем. Все, кто работает по этому делу!

— Может, кто-нибудь соблаговолит поделиться этим знанием со мной? — обратился Флинн ко всем присутствующим.

— Почта, Флинн! Почта! — проорал Хесс.

— Понятно. Что-нибудь еще?

Баумберг попытался улыбнуться.

— Еще ящик экспериментальных кондомов. Через Лондон их направляли в Индию.

— Кондомов? — переспросил Флинн.

— Презервативов.

— Ай-яй-яй, — покачал головой Флинн. — Если бы Лига лишних людей знала. А что в них было экспериментального?

— Заверяю вас, ничего взрывающегося в них не было.

Ему ответил общий хохот. Улыбнулся и сам Баумберг. Чувствовалось, что он на грани нервного срыва.

— Мистер Баумберг, мог человек, не собирающийся лететь этим рейсом, каким-то образом положить чемодан с бомбой в грузовой отсек?

— Конечно, — ответил Рансей. — Он мог дать его… он мог положить бомбу в чемодан пассажира.

— Или бомбу мог подложить в самолет кто-то из грузчиков, — поддакнул Флинн.

— Такое возможно, — быстро ответил Баумберг.

— Или, — продолжил Флинн, — какой-то человек, не имеющий никакого отношения ни к авиакомпании, ни к аэродромным службам, мог проникнуть на летное поле между полуночью и двумя часами ночи и подложить бомбу в самолет. Вы же сказали, что этот грузовой отсек был открыт настежь.

— Нет, — возразил Баумберг. — Не настежь. Конечно же, нет.

— Но доступ к нему был? — не унимался Флинн.

— Да, полагаю, что да. Но служба безопасности аэропорта…

— Неужели служба безопасности действительно обеспечивает полную безопасность? — спросил Флинн.

— Нет. Полагаю, что нет.

— И еще. Вы собирались выяснить, не показался ли чей-либо багаж подозрительным.

— Я выяснил. Не показался. Но, как вы понимаете, большая часть багажа поступила из других аэропортов. То есть тот багаж уже проверяли. К примеру, самолет, прилетевший из Сан-Франциско, опоздал. И багаж перевозили из самолета в самолет. В грузовое отделение аэропорта он не поступал. Было темно. Два часа ночи. Человеческая психология…

— А багаж бостонских пассажиров? — спросил Флинн.

— Никаких подозрений не возникло.

— Багаж сканировали? — спросил Флинн.

Баумберг потел, хотя в ангаре царил холод.

— Опять же человеческая психология. Видите ли, раз другая часть багажа, поступившая, скажем, из Сан-Франциско, не сканировалась…

— То не сканировались и чемоданы из Бостона?

Баумберг шумно сглотнул.

— Да.

— Значит, багаж пассажиров, летевших из Бостона, никакой проверки не проходил?

— Не совсем так. Наши сотрудники, принимающие багаж, прошли соответствующий инструктаж. Если они видят, что пассажир нервничает или чемодан слишком легкий или тяжелый…

— …или в нем что-то тикает, — вставил кто-то из каков.

— …тогда он помечает этот чемодан и его обязательно сканируют. Я повторяю, что те чемоданы и сумки пассажиров рейса восемьдесят не вызвали ни малейшего подозрения. Видите ли, багаж проходил внешний осмотр…

— Но ни один из чемоданов не открывали и не просвечивали, — уточнил Джек Ронделл.

— Конечно, не открывали. Пассажиры этого не любят. Требуются ключи, разрешение.

— Их все равно пришлось бы открывать в Лондоне, — вставил Хесс. — Чтобы пройти через таможню.

— Это совсем другое, — ответил Баумберг. — Таможня — государственное учреждение. Если они говорят: «Откройте чемодан», вы его открываете. Мы — частная авиакомпания. Мы не имеем дело с гражданами нашей страны или иностранцами. Для нас все — пассажиры. Человеческая психология…

— Профессор Баумберг! — взорвался Хесс. — Пора бы вам понять, что нас не интересует ваше толкование человеческой психологии!

Джек Ронделл с легким недоумением посмотрел на Хесса, улыбнулся.

— Думаю, мы можем поблагодарить вас, мистер Баумберг. Теперь мы знаем наверняка, что самолет взорвали и бомбу, с большой степенью вероятности, подложили в задний правый грузовой отсек в Бостоне. Наши эксперты склоняются к тому, что в качестве взрывного материала использован динамит, в каком количестве, пока сказать не могу, подрыв которого осуществлен сразу после взлета посредством радиосигнала, то ли из салона самолета, то ли с земли.

— Так ли это? — спросил Флинн.

— Да, инспектор. Это наша рабочая версия. Бомба с часовым устройством не могла бы взорваться через минуту после расчетного времени взлета. Сколько самолетов вылетают вовремя? Вероятность задержки слишком велика, особенно в это время года, в конце зимы, так что бомбой с заранее установленным часовым механизмом можно взорвать пустой самолет, стоящий на летном поле.

— Понятно, — кивнул Флинн.

— Далее, мы склоняемся к тому, что самолет взорвали с земли, а не из салона. Допустим, вы пассажир, в кармане у вас радиопередатчик, который взорвет и вас, и самолет. Нажмете вы кнопку сразу после взлета?

— Я бы сначала выпил чашку чая, — ответил Флинн.

— А вот человек, оставшийся на земле, должен подорвать бомбу сразу, пока самолет находится в пределах радиуса действия радиопередатчика.

— И каков радиус действия этой игрушки? — спросил Флинн.

— Игрушки! — возмущенно воскликнул Хесс.

— Порядка семи миль.

— Я думаю, мы можем утверждать, что у пассажиров радиопередатчиков не было, — вставил Баумберг. — Их не удалось бы пронести незамеченными.

— Радиопередатчик можно замаскировать, — ответили ему. — К примеру, под слуховой аппарат.

— Ясно, — сник Баумберг.

— То есть вы говорите, что самолет взорвал человек, находящийся в аэропорту, наблюдающий за его взлетом через окно?

— Все это умозаключения, инспектор, — ответил Ронделл. — Мы склоняемся к тому, что произошло все именно так.

— Но ведь в три часа ночи народу в аэропорту немного?

— Немного, — согласился Рансей. — Но кто-то есть.

— Инспектор, если бы вы поддерживали с нами более тесный контакт, то уже знали бы, что мы опрашиваем сотрудников аэропорта, которые работали прошлой ночью, не видели ли они кого, кто вел бы себя странно или подозрительно.

— Пока ничего?

— Пока ничего.

— Почему мы все это ему говорим? — спросил Хесс Ронделла. — Этот сукин сын только и делает, что ездит за город полюбоваться хорошей погодой да наведывается в кабаки.

— Потому что, — Ронделл улыбнулся Флинну одними губами. — Потому что теперь инспектор намерен активно нам помогать. Не так ли, инспектор?

— Да. «Когда констеблеву работу надо делать, от самого констебля проку нет». Правильно я процитировал эту фразу? Вряд ли. Надо обязательно заглянуть в первоисточник.

Глава 14

— Мне нравится Натан Баумберг. — Флинн сидел перед столом чисто выбритого, причесанного, отутюженного Пола Киркмана в его кабинете в отделе обслуживания пассажиров «Зефир эйруэйз». — Но я не понимаю, почему он принимает все это так близко к сердцу.

Киркман покачал головой.

— Натан — отличный парень. Очень совестливый. Прекрасно знает свое дело. И хороший друг. Но вы правы. Он очень нервничает. Боится, что ответственность за взрыв возложат на него.

— А такое возможно?

— Ни в коем разе. Самолет подготовили к рейсу как должно. Но какой-то псих подложил бомбу.

— Похоже на то.

— У меня, между прочим, те же мысли. Если я где-то дал маху, позволил психу пронести бомбу на борт самолета, меня уволят. Но моя жизнь на этом не закончится. В мире полным-полно психов. И мы не можем опознать их всех и взять под контроль.

— Психи зачастую выглядят и ведут себя как обычные люди, — кивнул Флинн. — Это — одна из составляющих их безумия.

— Конечно, у Ната дети. Я могу собрать вещички и уехать куда угодно и когда угодно. Дело в том, инспектор, что уволят скорее всего нас обоих. Наши имена теперь долго будут ассоциироваться с этим взрывом, во всяком случае, в авиационном бизнесе. Я-то смогу найти работу и в другой сфере. А вот Нат разбирается только в самолетах.

Флинн покрутил в руках незажженную трубку.

— Может Баумберг иметь какое-то отношение к взрыву?

Киркман молча смотрел на Флинна.

— Я хочу сказать, доступ к самолету у него был. Он — инженер. Скорее всего знает, как собрать бомбу. Никто не обратил бы на него внимания, если бы он расхаживал по зданию аэропорта с радиопередатчиком в руке. Вы часто пользуетесь мобильными рациями. Он мог дождаться, пока самолет взлетит…

— Я его не видел, инспектор. Он, должно быть, крепко спал в своей постели.

— Он мог не попасться вам на глаза. Аэропорт он знает как свои пять пальцев. Ума ему не занимать.

— Нат Баумберг — не псих, инспектор.

— Да, конечно. Я уверен, что вы правы. И я уверен, что его нервная реакция вполне адекватна, учитывая обстоятельства.

— Поверьте мне, инспектор, Нат Баумберг — честный, очень искренний, хороший человек. Я не говорю, что он и мухи не обидит. Одно время он много говорил о деятельности Лиги защиты евреев.

— Правда?

— Тогда меня это удивляло, но я находил тому оправдание. Родители его отца и семьи двух его дядьев погибли во время Холокоста.

— Действительно, логичная реакция.

— Он говорил мне, что поддерживает лигу материально. Поймите, пожалуйста, что речь идет не о его склонности к насилию. Она равна нулю. По моему разумению, он отошел от лиги именно из-за ее насильственных действий, направленных отнюдь не на защиту евреев. И он действительно человек очень искренний. Принимает близко к сердцу трагедии других людей.

— Он говорил вам, что отошел от лиги?

— Инспектор, был Нат членом Лиги защиты евреев или нет, это никакого значения не имеет. На борту самолета не было высокопоставленных арабов, точно так же, как и врагов государства Израиль или простых евреев. Я упомянул про ЛЗЕ лишь для того, чтобы показать, что Нат не выносит несправедливость.

— Но он никогда не говорил вам, что более не состоит в ЛЗЕ?

— В последнее время он вообще не говорил про лигу. Уже много лет.

Флинн выбил трубку в пепельницу.

— От вас, мистер Киркман, я хочу услышать, что все, кому следовало быть на борту, улетели.

— Что значит, следовало?

— Вы раздали всем списки. Сто десять пассажиров. Сорок восемь в первом классе, шестьдесят два в экономическом. Восемь человек экипажа. Откуда мы знаем, что все они находились на борту?

— Странный вопрос, инспектор.

— Ой ли?

— Да, странный. Я хочу сказать, список пассажиров мы раздали двадцать четыре часа тому назад. Все газеты его опубликовали. Неужели вы думаете, что человек, которого упомянули в списке, но который так и не поднялся на борт самолета, уже не объявился бы, чтобы сказать: «Эй, а я жив?»

— Да, я так думаю.

— Тогда я не понимаю вопроса.

— Зайдем с другой стороны. Допустим, на борту самолета был человек, которому быть там не полагалось, но через двадцать четыре часа после катастрофы в этом никто не признался… вы найдете это странным?

— Вы про безбилетников? «Зайцев»? На борту рейса восемьдесят «зайцев» не было.

— О «зайцах» не будем. Допустим, в последнюю минуту стюардессу свалил грипп, или она безумно влюбилась, или с ней случилось что-то еще, но она попросила подругу заменить ее. Вы бы об этом знали?

— Конечно. О таких заменах докладывают немедленно.

— Боюсь, я привел не очень удачный пример.

— Инспектор, вы когда-нибудь летали на пассажирских самолетах?

— Случалось.

— Я про трансатлантические. В другую страну?

— Раз или два.

— Тогда вы должны знать порядок. Позвольте объяснить. Если вы летите из одного города в другой в пределах страны, при покупке билета вы называете любые имя и фамилию, если, конечно, расплачиваетесь наличными. Такое право предоставлено вам законом. Назовитесь Авраамом Линкольном и летите отсюда в Атланту, штат Джорджия, и никто не будет тыкать в вас пальцем. Конечно, если вы назоветесь Авраамом Линкольном, а выпишете чек или предъявите кредитную карточку на имя Джефферсона Дэвиса,[206] это может вызвать определенные подозрения.

— Только может, — покивал Флинн. — Только может. Главное для американца, чтобы чек или кредитная карточка были настоящими.

— Если вы улетаете за пределы страны, ситуация несколько иная. Вы подходите к стойке регистрации. Наш сотрудник берет у вас багаж. Вы даете ему билет. Он взвешивает ваш багаж. По вашему билету он заполняет маршрутный талон для вашего багажа. Записывает в талон, куда направляется багаж и каким рейсом. На вашем багаже должны быть бирки с вашими именем, фамилией и адресом. Он должен сверить фамилию на бирке с фамилией на билете, убедиться, что они совпадают. Если на вашем багаже бирок нет, он даст их вам и опять проверит.

— Но багаж не открывается и не досматривается, не так ли?

— Нет. Если сотрудник, принимающий багаж, думает, что в нем что-то подозрительное, или подозрения вызывает человек, сдающий багаж, он обращается ко мне. Но к рейсу восемьдесят меня не вызывали. Я сам пару раз подходил к регистрационной стойке.

— Иногда багаж сдают за других людей. За отца, мать, за всю семью. Сопровождающий…

— Ничего такого на рейсе восемьдесят не было. Так вот, от стойки пассажиры направляются к посадочной галерее. Они и ручная кладь проходят электронный контроль. Мы можем даже досмотреть ручную кладь, потому что контроль ведется в присутствии полиции. Поэтому я уверен, что эта версия ФБР — полная чушь. Никто не мог попасть в самолет с радиопередатчиком. Этого человека задержали бы.

— Они говорят, что радиопередатчик можно замаскировать, к примеру, под слуховой аппарат.

— О боже!

— За теми, кто настроен на волну преступности, не угонишься. Особенно за фибби.

— Хорошо. Затем пассажиры подходят к контрольному пункту. Они показывают билеты и паспорта. Наш представитель должен убедиться, что в паспортах фотографии именно тех людей, которые их предъявляют, а имя и фамилия в паспорте совпадают с именем и фамилией в билете. Он отрывает от билета корешок с фамилией пассажира. Дает пассажиру посадочный талон с указанием его места в салоне самолета. Так вот, инспектор, наш сотрудник на контрольном пункте собрал корешки всех билетов, проданных на рейс восемьдесят. Все до единого.

— Понятно. И каждый мог зарезервировать себе особое место, не так ли?

— Да. Многие зарезервировали. Когда покупали билеты и когда регистрировались на рейс. Вы понимаете, кто-то путешествует вместе. Кому-то нравится сидеть на крыле, а кому-то — перед ним. Кто-то хочет расположиться поближе к туалетам.

— За стойку электронного контроля, в посадочную галерею проходят не только пассажиры, но и другие люди? — спросил Флинн.

— Они не должны проходить, но проходят, — признал Киркман.

— Люди никогда не делают то, что должны, — заметил Флинн. — Это проклятие большинства из них.

— Посадочные талоны забирают у пассажиров в одном из двух мест: или стюардесса у самолетного люка, или стюард на входе в телескопический трап.

— Если талоны собирает стюардесса, они улетают с ней в Лондон?

— Нет. Она передает их стюарду перед закрытием люка.

— И где собирали посадочные талоны на этом рейсе?

— Точно сказать не могу, но думаю, что у входа в телескопический трап. У стюардесс и так хватало забот. Перед трансатлантическим рейсом люди всегда нервничают, а особенно в столь поздний час.

— Значит, стюардесса скорее всего посадочных талонов не видела?

— Скорее всего нет.

— А по головам пассажиров считали? Иногда такое случается.

— Не на этом рейсе. Зачем? Самолеты из других городов прибыли в Бостон задолго до вылета. Я хочу сказать, инспектор, что все посадочные талоны на рейс восемьдесят находятся у нас. Ровно сто десять талонов.

— Значит, по головам не считали.

— Посадочные талоны — это посадочные талоны, инспектор.

— Интересное наблюдение. Мистер Киркман, еще один вопрос. Вы несколько раз упоминали, что ту ночь провели в аэропорту, то есть посадка пассажиров на рейс восемьдесят и взлет самолета пришлись на вашу смену.

— Именно. Такая уж у меня работа. Когда взлетает очередной самолет нашей авиакомпании, у меня всегда вырывается вздох облегчения. Я как раз выдохнул, направился в свой кабинет и тут услышал взрыв.

— Да уж, взрыв вышел громкий, — кивнул Флинн.

— Если я не упал замертво в тот момент, значит, умру естественной смертью, — криво усмехнулся Киркман.

— Загадывать не стоит, — посоветовал ему Флинн. — Как знать, что нас ждет впереди? Но скажите мне, вы, часом, не обратили внимание на троих мужчин, которые путешествовали вместе, возможно, одетых в темные деловые костюмы? Может, они даже показались вам иностранцами. Фамилии их Бартлетт, Карсон и Эбботт?

Киркман взглянул на список пассажиров рейса восемьдесят.

— Эбботт, Бартлетт и Карсон, похоже, путешествовали вместе. Но они не иностранцы.

— Я знаю. Но вы обратили на них внимание?

— Раз уж вы спрашиваете, я скажу, что обратил. Я помню троих мужчин в темных деловых костюмах. Вели они себя очень тихо, держались в стороне от остальных пассажиров… особенно от пассажиров из Сан-Франциско.

— Почему именно от них?

— Видите ли, они летели большой компанией на какое-то театральное сборище, все друг друга знали, выпили по пути в Бостон. А когда они узнали, что с ними полетит Дэрил Коновер, великий английский актер, так просто обезумели от счастья. Нет, конечно, ничего плохого они не делали. Устроили ему восторженный прием. Он действительно знаменитость.

— И как отреагировала знаменитость?

— Достаточно терпимо. Сначала, правда, Коновер рассердился. Буркнул что-то вроде: «Я очень устал. Вас не затруднит оставить меня в покое?» Они, конечно, не отставали. Тогда Коновер спросил стюарда, не сможет ли тот незамедлительно провести его в салон самолета.

— То есть он хотел попасть в самолет раньше остальных?

— Да.

— Ему разрешили?

— Да. Я сам провел его в салон первого класса. Он сказал, что нам следовало сделать это раньше. И был прав. Действительно следовало. Вы понимаете, знаменитости требуют особого внимания. Другие люди часто им досаждают. А они имеют право на то, чтобы их оставили в покое. Обычно таких, как Дэрил Коновер, мы проводим на борт самолета через зал VIP.[207] Так проще и нам, и им.

— Так почему Коновера сразу не провели на борт самолета?

— Не знаю. Наверное, он приехал поздно и сразу пошел в посадочную галерею.

— Билет он выкупил заранее?

— Нет. Я видел, как он оплачивал билет в аэропорту.

— А как насчет Перси Липера?

— Не знаю я никакого Перси Липера.

— Он только что стал чемпионом мира в среднем весе.

— А, вот вы о ком. Да, боксер на борту был. С расквашенным носом. Перси Липер? Я подумал, что мы с ним наплачемся.

— Почему?

— Очень уж он был возбужденный.

— Выпил?

— Нет. Сначала я подумал, что он пьян. Даже отобрал у него банку с пивом. Нет, он просто не мог стоять на месте. Пританцовывал и обнимал парня, который летел с ним.

— Вы отобрали банку пива у чемпиона по боксу?

Киркман улыбнулся.

— Есть чем похвалиться, а? Если б я знал, что он — чемпион, подумал бы дважды, прежде чем подходить к нему.

— Он крепко набрался?

— Да нет. Наверное, просто радовался жизни. Еще он произнес какое-то странное слово. Вроде бы не к месту помянул пепперминт.[208] Почему он вспомнил жвачку — не знаю.

Рука Киркмана, лежащая на столе, сжалась в кулак.

— Господи, а ведь все эти люди уже мертвы.

Глава 15

— Нет, не «то честный дух, скажу вам прямо»,[209] а «то это честный дух, скажу вам прямо!»

Актеры на сцене повернулись к человеку, который орал, сидя в кресле у центрального прохода пустого темного зала.

— И до этого. Не «Куда идешь? Я дальше не пойду», а «Куда ведешь? Я дальше не пойду».

— Послушай, Бейрд, — обратился к нему со сцены режиссер, мужчина в очках, с текстом «Гамлета» в руке.

— Нет у Шекспира «как надо, на моем мече, как надо». У Шекспира «как должно, на моем мече, как должно».

— Бейрд, а может, ты все-таки доверишься мне?

— Нет, хрен тебе, нет!

— Бейрд, прислушайся к голосу разума. Ты попросил меня прилететь из Чикаго, чтобы порепетировать с Родди.

— Он же не знает роли!

— Господи, Бейрд, а чего ты ждал? — спросил Родди, для которого решался вопрос, быть ему или не быть Гамлетом. — В прошлое воскресенье я играл в «Музыканте» в Майами.

— Мне на это насрать! — бесновался Бейрд Хастингс в темном зале. — Ты не можешь научить его произносить правильный текст, Тони!

— Давай все делать по порядку, хорошо, Бейрд? Первым делом ему надо освоиться на сцене. Эта сцена больше той, на которой он работал раньше.

— Это все разговоры, — пробормотал Хастингс. — Я хочу, чтобы вечером он играл в спектакле!

Режиссер сочувственно взглянул на будущую звезду, прежде чем вновь обратиться к продюсеру.

— Это невозможно, Бейрд. Тебе вновь придется использовать дублера Коновера. Или закрыться на несколько дней.

— Я не собираюсь использовать этого гребаного дублера! Вчерашний спектакль он провалил! Род, ты говорил мне, что играл Гамлета в прошлом году. Я знаю, что играл!

— Играл, Бейрд. В Толедо, Давенпорте, Батте. Прошлой весной. Год тому назад!

— Он войдет в роль, Бейрд, — пришел на помощь Роду Тони. — Через несколько дней. На эти дни тебе лучше закрыть спектакль.

— Я не могу его закрыть. Если я закрою его на несколько дней, то на спектакле можно ставить крест. Если вы, парни, хотите работать, занавес должен подняться и сегодня. А как он поднимется, если этот болван не знает слов?

— Не знаю, но зато могу спеть «Семьдесят шесть тромбонов», — огрызнулся Род.

— Дай нам возможность спокойно поработать, Бейрд. Выйди из зала, а мы продолжим репетицию.

— «Гамлет» написан не вчера!

— Пожалуйста, Бейрд. Позволь нам порепетировать. Мы же стараемся.

Когда Бейрд Хастингс вылетел из темного зала, за ним последовал призрак Элсинора, Флинн.

Бейрд прямиком направился в маленький бар-ресторан, сел за дальний столик, крикнул официанту: «Налей мне чего-нибудь, в двойном размере! Джина мне! Смешай мне мартини!»

— Принести вам ленч, мистер Хастингс?

— Только в том случае, если ты сможешь сыграть Гамлета.

— Разумеется, я смогу сыграть Гамлета, — ответил официант.

Флинн стоял в полумраке бара-ресторана рядом со столиком Хастингса.

— Святой боже! — Хастингс вытаращился на него. — Это же король Датский. Явился мне, не Гамлету.

— Вообще-то я инспектор Флинн. Пришел задать вам пару вопросов. Касательно смерти Дэрила Коновера.

— А, так ты — призрак Дэрила Коновера.

— В определенном смысле меня можно назвать и призраком, — Флинн с трудом втиснулся за маленький столик.

— А в чем вопрос? Этот сукин сын погиб в авиакатастрофе? И поделом ему. Разлетелся на мелкие кусочки. Очень жаль, что мне не довелось это увидеть. За такое зрелище я бы заплатил по высшему разряду. Хочешь выпить? А роль Гамлета, ты, случайно, не знаешь?

— Нет, но зато могу спеть «Семьдесят шесть тромбонов».

Бейрд Хастингс пристально всмотрелся в него.

— Ты был в зале? Смешно, не правда ли? «Не знаю, но зато могу спеть „Семьдесят шесть тромбонов“». И я пытаюсь ввести его в «Гамлета». Сегодня! Господи, я сейчас разрыдаюсь.

Чтобы легче было смеяться, оба крупных мужчины отшвырнули от себя маленький столик.

— Так это вы взорвали сто восемнадцать человек в ночь с понедельника на вторник? — все еще смеясь, спросил Флинн.

— А сейчас ты спросишь… — Хастингс чуть ли не покатывался от смеха, — что я делал во вторник?

— Точнее, во вторник утром. А что вы делали сегодня?

— Нет, нет, сначала я должен ответить, что я делал во вторник. Мой ответ: «Во вторник я отдыхал». Забавно?

— Да, если вы на грани нервного срыва.

Официант принес полный стакан. Хастингс схватил его, но пить не стал.

— Вы — второй, — заметил Флинн, вспомнив Баумберга.

— В понедельник мы показали «Гамлета», — ровным, спокойным голосом продолжил Хастингс. — В Колониальном театре. В Бостоне.

— И вы поругались с Коновером.

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Флинн. Инспектор Флинн.

— В день такой большой премьеры вы одновременно и очень возбуждены, и выжаты, как лимон. Потому что все ресурсы, физические, духовные, интеллектуальные, ушли на подготовку. В день премьеры все всех ненавидят. Понимаете?

— Понимаю.

— Вот почему пить в этот день нельзя. Иначе котел может взорваться.

— Понятно.

— Вот почему я вышел из себя, когда увидел, что Коновер после обеда выпивает в гримерной со своими друзьями. Я этого просто не ожидал. Тем более от великого английского актера. Но, наверное, он знал, что делает. Все-таки профессионал. Просто я этого не ожидал. И, конечно, сам был на пределе.

— Естественно.

— Первый акт прошел блестяще. Моя мечта становилась реальностью. Дэрил Коновер, играющий Гамлета в спектакле Бейрда Хастингса. Да, он был великолепен. В перерыве я попытался выразить ему свою признательность. И извиниться. Я сказал, что налетел на него только потому, что более молодые актеры, не профессионалы, которые тоже нервничали перед премьерой, видели, как он выпивал, и могли последовать его примеру. Сказал, как много значит для меня его согласие сыграть Галета. И допустил ошибку, сказав, что в постановку я вложил все свои деньги.

— Это была ошибка?

— Он сразу насторожился. Подумал, что я ставлю спектакль в долг.

— Этого я не понимаю.

— Это означает, что продюсер отдает все, что у него есть, в залог, чтобы гарантировать страховые выплаты членов профсоюзов. А за все остальное он расплачивается взятыми ссудами и деньгами, полученными от сборов. Он даже платит проценты по ссудам из тех денег, что получены от зрителей. Вникаете?

— Нет.

— Это означает, что каждый доллар, попадающий в кассу, немедленно уходит через дверь черного хода, обеспечивая бесперебойную работу шоу. Это означает, что у постановки нет серьезной материальной базы. Даже жалованье актерам и то платится из денег зрителей.

— И что?

— А то, инспектор, что таким образом продюсер финансирует новую, низкобюджетную пьесу с тремя действующими лицами и постоянными декорациями. Так не ставят шекспировскую пьесу с Дэрилом Коновером в главной роли.

— Он вас в этом обвинил?

— Да.

— И?

— Все так. — Хастингс осушил стакан. — Он сказал правду.

— Ясно. Вы не обеспечили надлежащего финансирования для вашего «Гамлета».

— Я мог бы. Но не стал. Что-то на меня нашло. Я хотел, чтобы это была моя антреприза. Только моя. Вот я и допустил главную продюсерскую ошибку. Не позаботился о финансовом тыле. Все потому, что я верил в себя. И в Дэрила Коновера.

— Как я понимаю, вы учитывали и мастерство мистера Шекспира.

— Он вышел из себя. Взорвался! Почему ему не сказали раньше? Если б я сказал, он никогда бы не согласился работать у меня. Его обманули, обвели вокруг пальца, уничтожили. Он не сможет заплатить английских налогов. Он не может работать в таких условиях, но не может и не работать. И уж конечно, он не может работать в Америке за так. Я уже подумал, что во втором действии мы его на сцене не увидим.

— Но он вышел.

— И сыграл великолепно. Дэрил Коновер был великим актером. Да упокоит Господь его душу! Однако, инспектор, между вторым и третьим действиями он забронировал билет в Лондон.

— Вы это знали?

— Он оставил дверь в гримерную открытой, когда звонил в авиакомпанию. Он не делал из этого тайны. За кулисами все гудело. Я знал.

Хастингс подождал, пока официант принесет ему второй стакан.

— Третий акт он отыграл бесподобно. Просто бесподобно. Его вызывали несчетное число раз. За сценой я попытался урезонить его, говорил, что он разоряет не только меня, лишает средств к существованию всех, кто связан с этой постановкой. Я сказал ему, что премьера удалась и теперь нам не о чем беспокоиться. Во всяком случае, с финансами все будет в порядке. И через три недели мы, как и намечалось, переберемся в Нью-Йорк. Он же ушел в себя. Так злился, что у него посерело лицо. Лишился дара речи. Захлопнул передо мной три двери.

— Вы не смогли удержать его на земле, поэтому взорвали самолет, так?

— Я знал, что он улетает, инспектор, но понятия не имел, каким рейсом.

— Выяснить это — пара пустяков. Как, по-вашему, сколько самолетов улетают из Бостона в Лондон в три часа ночи?

Хастингс взялся за второй стакан.

— Забавно. До этого момента я как-то не думал, что могу оказаться на скамье подсудимых.

— Как главный подозреваемый.

— Инспектор, позвольте спросить: как я, Бейрд Хастингс, мог взорвать самолет?

— Позвольте вам ответить, Бейрд Хастингс. Во-первых, вас зовут Роберт Каллен Хастингс. Под этим именем вы служили в армии Соединенных Штатов. И, позвольте вам напомнить, армия Соединенных Штатов готовила из вас сапера-подрывника.

— Боже мой!

— Бог тут ни при чем, а вот Коки приложил к этому руку.

— Так вы знаете, что в армии я был сапером-подрывником.

— Да. Выпейте. Это еще не все.

— Однако как я мог взорвать самолет?

— Сев в машину, как только стало ясно, что с Коновером договориться не удастся, поехать домой, на Беверли-Фармз, взять динамит, который вы купили, чтобы что-то взорвать на вашем участке…

— Боже мой!

— Нет, нет, об этом мне тоже сообщил Коки. Потом вы собрали бомбу, отвезли ее в аэропорт Логана, времени на это у вас было предостаточно… и подложили ее в грузовой отсек самолета, вылетающего рейсом восемьдесят в Лондон.

— Инспектор, перестаньте! Служба безопасности в аэропортах сейчас куда как надежнее, чем прежде. Вы же не можете сказать…

— Я могу сказать, что кто-то подложил бомбу в самолет. И вам не убедить меня, что Бейрду Хастингсу, театральному продюсеру, не под силу переодеться сотрудником какой-нибудь из наземных служб и спокойно подобраться к заднему правому грузовому отсеку этого злосчастного самолета!

— Господи!

— Да нет же, Коки!

— Напрасно вы так думаете, инспектор. У меня не хватило бы духу. Вы шутите? Убить сотню человек?

— Для вас все рухнуло, Роберт Каллен Хастингс. Каким-то образом вам удалось стать театральным продюсером, заполучить на роль Гамлета самого Дэрила Коновера, но вы упустили свой шанс! Вы сказали, что состояние у вас было ужасное. Вы сказали, что многое отдали бы за то, чтобы посмотреть, как Дэрила Коновера разорвет в клочья. Вы это видели, Роберт Хастингс! Стояли у окна аэропорта Логана и наблюдали!

Хастингс оглядел бар-ресторан. Флинн говорил очень убедительно, но тихо.

— Это же несерьезно, инспектор.

— У вас был мотив. Этот человек разорил вас.

— Но за это не убивают сотню невинных людей.

— А, вы про это… Если б вы не любили драму, то не нашли бы свое призвание в этом бизнесе.

— Все, кто связан с театром, — психи, так?

— Эффект для вас — не пустой звук.

— Инспектор, вы же говорите об убийстве, массовом убийстве.

— Далее, у вас были необходимые средства. Динамит.

— Да нет же. Я его использовал.

— Я предполагал, что услышу от вас эти слова. Я уверен, что ни один эксперт в мире, включая и вас, не сможет доказать, что вы использовали весь купленный динамит. Так ведь? Одна или две шашки наверняка лежат в вашем сарае.

Даже в полумраке бара-ресторана Флинн заметил, что лицо Хастингса побледнело, как мел.

— Далее, у вас есть необходимые навыки. Смастерить бомбу для вас проще простого.

— Инспектор, прошло двадцать пять лет. Двадцать пять. Я двадцать пять лет не касался взрывчатых веществ.

— Однако вы верили в свои силы, когда пошли в магазин и купили динамит, чтобы что-то взорвать в своем дворе.

Хастингс шумно выдохнул.

— Все так.

— У вас были время и возможность. У меня нет никаких сомнений, что при необходимости театральный продюсер смог бы пробраться в этот самолет.

— Вы меня арестовываете? — спросил Хастингс.

— Вы сознаетесь?

— Я не сознаюсь.

— Тогда я вас не арестовываю.

Бледный, как смерть, Хастингс с ужасом глядел на поднявшегося из-за стола Флинна.

— Почему?

— Надо дернуть и за другие ниточки.

— Но я — главный подозреваемый?

— Будьте уверены. Я хотел узнать следующее: поссорились ли вы с Коновером в тот вечер? И на вас ли разозлился Коновер. Ответы на свои вопросы я получил.

Голова Хастингса поникла.

— Могу я сказать вам одну вещь, инспектор?

— В свое оправдание?

Бейрд Хастингс заговорил, обращаясь к стакану:

— Это была лучшая постановка Гамлета… во все времена!

Глава 16

В Дорчестере было холодно и мокро. С залива дул восточный ветер.

Флинн поднял воротник пальто, ожидая, пока ему откроют дверь двухэтажного, выкрашенного белой краской, семейного коттеджа.

— Миссис Уиггерс? — Флинн коснулся рукой своей шляпы, когда женщина средних лет, в фартуке, чуть приоткрыла дверь. — Инспектор Флинн. Бостонская полиция. Ваш муж дома?

— Он спит.

— Он дома?

— Спит.

— Мне надо поговорить с ним.

— Дело важное?

— Насчет взрыва самолета.

— Хорошо.

Флинн удержал дверь, которую ветром едва не вырвало из руки женщины.

— Не самый хороший день, мэм.

— Обычный бостонский день. — Левой рукой она указала на дверь, ведущую в маленькую гостиную. — Я его разбужу.

В гостиной стояли диван, кофейный столик, два кресла и телевизор. Пол устилал ковер. Все чистенькое, как платье новобрачной. Одну стену украшало распятие, вторую — картина: парусник, несущийся по бурному морю. На кофейном столике лежали номера «Католик дайджест».

— Женщина, привыкшая страдать, — пробормотал Флинн. — Мужа нет дома до трех ночи, но он спит до полудня. От такого свидетеля узнаешь не много!..

С лестницы послышались шаги.

В гостиную вошел мужчина.

— Ричард Уиггерс?

— Да.

Высокий, широкоплечий, с узкой талией, ясным взглядом.

— Я — инспектор Флинн. Добрый день.

— Присядьте, инспектор.

— Благодарю, — Флинн сел. — Как я понимаю, никто из представителей власти не побывал здесь, чтобы уточнить ваше сообщение о ракете, сбившей самолет?

— Только газетчики. — Уиггерс устроился в кресле. — Меня это удивляет.

— Может, до вас просто не дошли руки. Фэбээровцы строчат отчет своему начальству. Вы только что спали? По вам не видно.

Уиггерсу, конечно, следовало побриться, но щетина еще не бросалась в глаза.

— Просыпаться мне не в диковинку.

— А для остальных, по-вашему, это редкость?

— Видите ли, я легок на подъем. Всегда готов вскочить с постели.

— Разумеется, — покивал Флинн. — А теперь позвольте задать вам первый вопрос, пусть он и не вызовет у вас положительных эмоций. Почему вы не спали в три часа ночи? Вкушали бокал старого вина?

— Что?

— Почему вас не было дома в три часа ночи?

— В три часа ночи я обычно на работе.

— В каком смысле?

— Инспектор, я — водитель машины «Скорой помощи». Вернее, мне принадлежит компания, занимающаяся оказанием скорой помощи населению. «Уиггерс эмбуланс компани».

— Правда?

— Всего три машины, но они мои.

— Святой боже! Так вы были не на вечеринке?

— На вечеринке? Нет. Я не пью, и никто из моих сотрудников тоже не пьет. Нельзя пить и водить машину, инспектор.

— Что-то такое я уже слышал.

— Я ехал из Бостонской городской больницы в гараж. Отвез туда инфарктника.

— Понятно. Вы ехали один?

— Нет. С Реем. Реем Тубергом. Еще один старина-пожарник.

— Простите?

— Мы все раньше работали в департаменте пожарной охраны. Главным образом в службе спасения. Отец оставил мне дом, поэтому, когда дети были маленькие, я мог откладывать деньги. Я купил машину «Скорой помощи» и стал подрабатывать на ней. Оказалось, что это выгодный бизнес. Я ушел из пожарников и купил новую машину. Первая была подержанная. Потом купил еще одну.

— Воплощение американской мечты.

Уиггерс пожал плечами.

— Деньги я зарабатываю практически те же, что и в пожарной охране, разве что у меня три машины «Скорой помощи», кое-какое оборудование и гараж на Берней-стрит. Я только плачу другие налоги, вот и вся разница. А рассказываю я вам все это лишь потому, что удивлен.

— Чем же?

— Я проработал в департаменте пожарной охраны одиннадцать лет. В Бостонском департаменте пожарной охраны.

— И что?

— Вы представились инспектором. В Бостонском управлении полиции инспекторов нет. Нет такого звания.

— Один есть, — ответил Флинн. — Я.

— Не понимаю.

— Не только вы, — пожал плечами Флинн. — Дело в том, что комиссар пожаловал мне особое звание, чтобы он знал, о ком речь, если люди скажут, «инспектор сделал то-то» или «инспектор не сделал того-то».

— Однако…

— Так мы говорили о ракете. Вас не затруднит рассказать, что вы видели?

— Это была ракета.

— Благодарю.

— Что еще это могло быть?

— Я при этом не присутствовал.

— Она вылетела из воды за устьем залива. И понеслась вверх.

— Какого она была цвета?

— Не могу сказать. То есть вроде бы она серебрилась в лунном свете. Но в основном я видел ее огненный хвост.

— А где вы находились, мистер Уиггерс, когда это произошло?

— На бульваре Морриси. Точнее, на мосту у Малибу-Бич.

— То есть вы видели ракету, поднявшуюся на востоке и полетевшую на запад?

— Да. Скорее на северо-запад.

— Другими словами, ракета летела к вам?

— Нет, она летела к северу. Ощущения, что она летит на меня, не было.

— Я вот думаю, как вы могли видеть огненный хвост за ракетой.

— Источник пламени я не видел, инспектор. Только огненный хвост, уж не знаю, как его точнее назвать. Который вырывался из ее торца.

— Ясно. И Туберг тоже все это видел?

— Нет. Я ему сказал: «Смотри!» Рей клевал носом. Я резко затормозил, прямо на мосту. В лунном свете увидел инверсионный след самолета, реактивного самолета. Ракета с ним пересеклась. Она как бы нагоняла самолет.

— Ракета покинула инверсионный след?

— Нет. Не знаю. Все произошло очень быстро. Тут же небо осветилось вспышкой. Самолет взорвался. Взрыв этот разбудил Рея. Он подпрыгнул и спросил: «Какого черта?»

— Но ракету он не видел?

— Нет.

— Но вы пытались указать вашему спутнику, Рею Тубергу, на ракету еще до взрыва? Вы сказали ему: «Смотри?»

— Да.

— До того, как взорвался самолет?

— Да.

— Он это подтвердит?

— Уже подтвердил.

— Ясно, — кивнул Флинн. — И что, позвольте спросить, вы сделали после этого?

— Развернул машину, включил сирену и погнал в аэропорт Логана.

— Почему?

— Я вожу машину «Скорой помощи», инспектор.

— Ой! Как я мог это забыть. Но ведь взрыв произошел над заливом.

— Я знаю. Наверное, я действовал автоматически. Мы увидели, как взорвался самолет, поэтому и помчались в аэропорт. Между прочим, не напрасно.

— Из аэропорта вы кого-то увезли в больницу?

— Девушку. Девушку, которая собирала билеты у пассажиров, улетевших этим рейсом… как их называют… стюардессу. У нее был шок. Она то и дело теряла сознание. А когда приходила в себя, говорила одно и то же: «Дэрил Коновер, Дэрил Коновер».

— Наверное, из всех пассажиров она узнала только его.

— Мы отвезли ее в Массачусетскую центральную больницу. Я думаю, ей сделали укол транквизизаторов. Не знаю.

— Хорошо, мистер Уиггерс. — Наверху включили пылесос. — Представители Комитета авиационного контроля заявили сегодня, что взрыв произошел на борту самолета. В грузовом отсеке. Они в этом абсолютно уверены.

Уиггерс молча смотрел на Флинна.

— Что вы на это скажете?

— Ничего, — ровным голосом ответил Уиггерс. — Инспектор, я ничего не понимаю ни в ракетах, ни в самолетах.

— Вы отвечаете только за то, что видели собственными глазами, так?

— Я отвечаю только за то, что я, как мне представляется, видел. Воображение может выделывать всякое. Некоторые настаивают, что видели летающие тарелки.

— Вы когда-нибудь видели летающую тарелку?

— Нет.

— Скажите мне, мистер Уиггерс, как газеты узнали о том, что вы видели ракету?

— В аэропорту. Там уже собрались репортеры. Я и сказал, что видел, как в самолет попала ракета. Я думал, другие люди тоже видели ракету. И они все подлетели ко мне.

— Не прошло и часа, как боевые корабли вышли в море.

— В последние… сколько прошло времени? Двадцать четыре часа… тридцать шесть? Я все время жду, что кто-то еще подтвердит мои слова. Скажет, что видел ракету.

— Вы чувствуете, что поставили себя в глупое положение?

— Естественно, чувствуешь себя дураком, если во всем мире ты один видел что-то особенное. Я словно встал на одну доску с теми, кто утверждает, что видел летающие тарелки.

— Похоже на то.

Уиггерс потер виски, пожал плечами.

— Но я видел ракету.

Глава 17

— Так вот, Коки, — Флинн уселся за свой стол. — Этим утром я пригладил перышки Гроуверу, насколько он мне это позволил, посетил несколько ломбардов, осмотрел куски и кусочки самолета, допросил сотрудника «Зефир эйруэйз», ведающего обслуживанием пассажиров, бродвейского продюсера и абсолютного трезвенника, который утверждает, что видел ракету, сбившую «семьсот седьмой». По крайней мере, Гроувер не будет кормить нас сегодня ленчем. Я отправил его домой. Надеюсь, там он и останется. К сожалению, не навсегда.

Коки протянул Флинну сложенную телеграмму.

— Как же так? — Флинн развернул телеграмму. — С чего такая скромность? По телефону ты принимаешь все адресованные мне сообщения.

Коки улыбался.

— Ага, ясно, — Флинн прочитал телеграмму: «ВСТРЕЧА С ФРИНГСОМ МЭТТОКОМ УИНТОНОМ ИЗ БАНКА КАССЕЛЬ-УИНТОН В ТРИ ТРИДЦАТЬ СЕГОДНЯ РИМ ХОЛОДНО ДОЖДЬ — БНЗ». — Ты не понял, о чем речь, поэтому сделал вид, что не знаешь, о чем телеграмма. А ты у нас дипломат, Коки.

Дальнейшее обсуждение телеграммы (молчаливый вопрос Коки, который Флинн оставил бы без ответа) прервал телефонный звонок.

— Френк?

— Он самый. Инспектор Френсис Ксавьер Флинн у телефона, Бостонское полицейское управление, Олд-Рекордс-Билдинг, третий этаж, Крейджи-Лейн, Бостон, Массачусетс, Новая Англия, Соединенные Штаты Америки. И с кем имею честь беседовать?

— Тим Рейган, Френк. Капитан Рейган.

— Ага! Я-то ждал звонка от фибби по фамилии Хесс.

— Френк, кто-нибудь говорил тебе, что некоторые твои действия лишены здравого смысла?

— Вроде я слышал что-то такое от жены. Раз или два.

— Я хочу сказать, ты очень умен, Френк, но…

— Я знаю, меня часто трудно понять. Мой совет — не надо и пытаться. В итоге все образуется.

— Сержант Уилен здесь. В управлении.

— Старина Гроувер? Я думал, он отлеживается в своей конуре.

— Что с ним случилось, Френк? Его сильно избили.

— Вы спрашиваете, что с ним случилось?

— Он нам не говорит. Заплывший глаз, порезанная щека, разбитые губы…

— А, вот вы про что! Разве он не упомянул, что вчера вечером на Гарвард-сквер на него напали два скрипача?

— Скрипача?

— Да. А теперь скажите мне, кто в здравом уме будет связываться с двумя скрипачами? А что делает Гроувер в управлении?

— Пытается посадить в камеру одного человека по обвинению в массовом убийстве. Конкретнее, по обвинению во взрыве самолета. Я подумал, если ты не знаешь, что он делает, пытается сделать, то знать тебе следует.

— Конечно. И кого он пытается посадить за решетку?

— Миссис Чарлз Флеминг.

— Сасси Флеминг?

— Жену судьи.

— Гроувер арестовал Сасси Флеминг?

— Привез ее сюда в наручниках.

— Потрясающе! Уже еду.

— Ты хочешь упрятать ее за решетку?

— Нет, — ответил Флинн. — Пригласить на ленч.

Глава 18

— Право же, инспектор, если вы хотели пригласить меня на ленч, хватило бы одного телефонного звонка, чтобы я обдумала ваше предложение. И вам не было нужды посылать за мной половину наличного состава полиции города Бостона и деревни Кендолл-Грин. В мою дверь ломились, меня обыскали, мне зачитали мои права, да так громко, что мне заложило уши, на меня надели наручники и под вой сирен доставили к вам. Я съем улиток. — Сасси Флеминг сидела, уперевшись локтями в стол, держа кисти рук на весу. На обоих запястьях виднелись следы от наручников. — Вам бы побольше уверенности в собственном сексуальном магнетизме. Конечно, вы, возможно, чувствовали, что неприлично приглашать на ленч только что овдовевшую женщину. И в этом я не могу с вами не согласиться. Неприлично. Но уж не стоило так грубо вторгаться в мою личную жизнь, нарушать мой покой, в конце концов, мешать мне скорбеть о безвременно покинувшем меня муже. И, пожалуй, зеленый салат.

— Это все?

— Нет, — ответила Сасси. — Не откажусь и от бокала белого столового вина.

Флинн перечислил официанту, что они будут есть и пить.

— Скажите мне, что вы не имеете никакого отношения к моему аресту, — продолжила Сасси.

— Я не имею никакого отношения к вашему аресту. Я отослал Гроувера в его конуру зализывать раны на соломенной подстилке… я не сомневался, что он именно этим и занимается.

— Как же его так избили?

— А, вы об этом. Гроуверу удивительно не везет с арестами.

— Я бы не возражала, появись он у моей двери с ордером на арест в одной руке и молнией в другой, но Кендолл-Грин не подпадает под вашу юрисдикцию, поэтому ему пришлось прихватить с собой местного копа. А их в Кендолл-Грин всего два. Мне это очень не понравилось. Особенно после того, как в прошлом году я пробила в совете деревни постановление о покупке им обоим новой формы.

— Я не могу даже извиниться, — ответил Флинн. — Я этого не делал. Даже не знал, что он задумал. Как вы себя чувствуете?

— Лучше, чем я ожидала. Вчера я заняла у соседа лошадь и долго-долго скакала по окрестностям.

— И вам полегчало?

— Надо же было чем-то занять себя, Френк. Нельзя забиваться в угол и плакать. На следующей неделе я вернусь на работу. В понедельник. А там начнется весна, и я смогу работать в саду.

— Давно вы вышли замуж за судью?

— Почти пять лет тому назад. — Им принесли ленч, они начали есть. — Теперь вы начнете анализировать мое решение выйти замуж за мужчину, который годился мне в отцы?

— Нет.

— У меня не было отцовского комплекса. Мой отец жив, здоров, работает. Мы очень близки. Чарли и я очень любили друг друга. Конечно, разница в двадцать два года накладывала отпечаток на наши отношения. Я хочу сказать, мы оба знали, что мои потребности в сексе больше, чем у него, но мы никогда не думали, что я должна отказываться от своей сексуальной независимости. Я, кстати, отказалась. Добровольно. Чарли был таким интересным человеком, что я…

— Ешьте ваши улитки. Я пригласил вас на ленч не для того, чтобы вы умерли с голоду.

— Не для того?

— Нет.

— Тогда почему?

— Вам бы побольше уверенности в собственном сексуальном магнетизме.

— Правда? — Сасси рассмеялась, несколько нервно. — Вы просто стараетесь подбодрить молодую вдову.

— Возможно.

— Инспектор Френсис Флинн. Женат. Четверо детей…

— Пятеро. Джеффу десять месяцев.

— Влюблен в свою жену.

— По уши. Абсолютно.

Он оторвался от омлета, откинулся на спинку стула.

— Видите ли, каждому мужчине присущ врожденный инстинкт, противостоящий желанию женщины полностью подчинить его себе, как бы этот мужчина ни считал себя ей обязанным, как бы он ни любил ее. И пусть женщине кажется, что она знает о своем мужчине все, может дать подробный отчет о каждом моменте его дня и ночи, на самом деле это не так. Этого не допускает упомянутый мной инстинкт. Мужчине необходимо иметь какую-то частичку себя свободной, принадлежащей только ему. Особенно это трудно тому мужчине, который любит глубоко и искренне. Но, для блага женщины, так же, как и для своего собственного, эта частичка остается, он оставляет ее для себя. Эта частичка тоже имеет право на любовь, на флирт. И, какой бы близкой ни была мужчине женщина, он должен умирать в одиночестве. Только по этой причине, даже если бы других и не было, ни один мужчина, ни одна женщина, как бы они ни любили друг друга, не отдаст свое право иногда оставаться наедине с собой. Не отдаст свою индивидуальность. Не отдаст самое сокровенное. Так уж мы все устроены. Это относится и к женщинам. Да возлюбит нас всех Господь.

Сасси долго смотрела в свою тарелку.

— По-крайней мере, у вас добрый психоанализ. Полагаю, он стоит дороже десяти центов.

— Не меньше одиннадцати, — согласился Флинн.

— Вы умеет подбодрить человека.

— Я включу этот монолог в маленькую книгу проповедей. Называется она «Да, мир огромен, и везде живут люди».

— Пришлите мне экземпляр, — попросила Сасси.

— Позволю себе вручить его вам лично. — Флинн заказал чай. — Как я понимаю, ваш приемный сын вам не звонил. Чарлз-младший. Чики, так вы его называли?

— Нет, не звонил. Может, он не знает, что его отец погиб?

— Об этом знает весь мир.

— Наверное, скорбит в своей норе, как я — в моей. Надо ему позвонить.

— А представляется, что ему следовало позвонить вам.

— Если в семье смерть, не время выяснять отношения, — ответила Сасси. — Выпендриваться.

— Тогда почему вы ему не позвонили?

— Я… не знаю. Просто не хотела впутываться в дела Чики.

— В смысле?

— Смерть Чарли для меня огромная потеря. И я не хочу усугублять свои переживания общением с Чики. Я — эгоистка?

— Не знаю. А чем вам не угодил Чики?

— У него свои закидоны. Он — игрок. Азартный игрок. Иногда его как лихорадка охватывает. И ничто не может его остановить. Чего мы только не делали. Женился он молодым. Естественно, она от него ушла. Слава богу, детей не было. У Чики деньги не задерживаются. Не только деньги. Он продал тостер. Продал кровать.

— Он — фармацевт?

— Да. И практически постоянно работает. Уж не знаю, как ему это удается. Когда у него случается приступ игровой лихорадки, он становится сам не свой. Начисто забывает о том, что есть здравый смысл. Я считаю, что в таком состоянии он просто опасен. Кто знает, кому и что он может выписать. Он же настаивает, что именно в эти моменты ум у него, как никогда, ясный. Действительно, пока он никого не убил… насколько нам известно.

— Вы и судья, естественно, водили его к психоаналитику.

— К десяткам. Безрезультатно. Он сопротивляется изо всех сил. Я думаю, прежде всего он негативно воспринимает меня, моя сфера — психология преступников. Поэтому отношение ко мне он переносит на всех психоаналитиков, к которым мы его посылали. Каждый раз, когда Чики залезал в долги, а Чарли оплачивал их, ему ставилось одно условие: он идет к психоаналитику и лечится. Ничего из этого не получалось.

— И какие у него бывали долги?

— Три тысячи долларов. Год тому назад — семь тысяч. Шесть месяцев тому назад — двенадцать тысяч. Как видите, с кредитом у него все в порядке.

— А в последние шесть месяцев он денег не просил?

— Насколько мне известно, нет, — ответила Сасси.

— Вам известно другое, — мягко укорил ее Флинн. — Вы знаете, что в воскресенье Чики увел отца в лес, чтобы вновь попросить у него денег.

— Я ничего такого не знаю.

— Вы не знаете, но догадываетесь.

— Пожалуй, догадываюсь.

— Вы сказали, что судья вернулся с прогулки подавленным.

— Да. Но не сказал мне, в чем причина.

— Обычно он говорит вам о долгах Чики?

— Рано или поздно.

— Но на этот раз ничего не сказал.

— Следующим вечером он улетал в Англию. Наверное, не хотел огорчать меня перед отлетом.

— Вы говорите, больших денег у судьи не было?

— Нет. Не было. Наши доходы, правда, превышали расходы, поэтому какие-то деньги лежали у нас на банковском счету. Мы клали их на депозит, потому что знали, что рано или поздно они понадобятся Чики. В последний раз, когда речь зашла о двенадцати тысячах долларов, Чарли пришлось брать в банке ссуду.

— Он расплатился с банком?

— Да. Я в этом уверена. Но не знаю, сколько у него сейчас денег на счету. — Сасси отодвинула пустую чашку. — Бедный Чики. Не повезло ему. Такой важный, умный, красивый отец. Ну ни в чем он не мог с ним соперничать. И все-таки я думаю, что в глубине души Чики любил отца. Обожал его. Отец был для него богом. И я не знаю, кого Чики больше наказывал своей страстью к игре, себя или отца. Наверное, обоих. То ли он пытался доказать, что его отец — не бог, то ли наоборот. Представить себе не могу, что он сейчас делает.

— Сасси. — Флинн помолчал. — Вы должны смотреть правде в глаза. Вполне возможно, что перед тем, как сесть в самолет, улетающий в Англию, ваш муж знал, что ему нужны деньги, много денег.

— Я это понимаю, Френк. — В ее глазах застыла боль. — Я не говорю вам ничего такого, о чем я сама уже не подумала. Но концы с концами не сходятся.

— Что не сходится?

— Утром я получила письмо. Вы помните, то ли Гроувер, то ли вы сами сказали, что в утренней почте я получу страховой полис на полмиллиона долларов.

— Да, — кивнул Флинн. — Я и сказал.

— Так вот, полиса я не получила. В страховой компании работают умные люди. Я получила письмо, в котором указано, что сумма страхования жизни при воздушном перелете не может превышать ста двадцати пяти тысяч долларов. Вроде бы на автомате все так и написано, большими буквами. Но мы резвились, как дети. Люди указывали на нас пальцами. Если б мы думали о том, чтобы застраховаться, а не устроили из этого игру, мы, конечно, заметили бы это предупреждение, не так ли?

— Не знаю, — ответил Флинн. — Откровенно говоря, мне с трудом верится, что кто-то сводит счеты с жизнью и при этом убивает еще сто семнадцать человек за сто двадцать пять тысяч долларов, даже за пятьсот тысяч. С предупреждением или без оного.

— Тем не менее в письме указано, что эти сто двадцать пять тысяч мне выплатят лишь после завершения расследования.

— Понятно.

— Страховка не имеет к случившемуся никакого отношения, Френк. Никакого.

— Сейчас не имеет.

— О чем вы?

— Могла иметь в понедельник, во всяком случае, для судьи.

— Он был очень осмотрительным человеком, инспектор. Такой ошибки он бы не допустил, уверяю вас.

— С другой стороны, миссис Флеминг, в большинстве ситуаций подозрение никогда не падает на судью и его жену. — Флинн расплатился по счету. — Более не смею тревожить вас в вашем горе.

— Спасибо вам.

— Я не собирался так подробно допрашивать вас.

— Но допросили.

— Из-за Чики.

— Кто-то из нас упомянул его.

— Уж не я ли?

— Думаю, что вы, инспектор.

— А потом уж пришлось с этим разобраться. Я думаю, оно и к лучшему, вы должны быть готовы к любому развитию событий. Даже если вам придется только утешить вашего приемного сына… а вам придется, знаете ли.

— Знаю.

— Между прочим, если Чики опять в долгах, вы заплатите по его счетам?

— Полагаю, что да.

— И будете платить дальше?

— Нет. Это будет последний раз.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно.

— Я на это надеюсь. Пойдемте, я поймаю вам такси.

— Посмею ли я покинуть вас?

— Вы о чем?

— О Гроувере. Сержанте Ричарде Т. Уилене. Откуда мне знать, не поджидает ли он меня у двери моего дома, чтобы вновь заковать в наручники?

— Поскольку он сам захотел сегодня поработать, я приказал ему допросить вдову еще одного пассажира, который перед отлетом застраховал свою жизнь… всего лишь на пять тысяч долларов. Я бы сказал, расходы на похороны. Скромный, видать, был человек. Вдова, ее фамилия Гейгер, проживает в Ньютоне.

— Мне очень ее жаль.

— Не волнуйтесь. Никто более не арестует вас, отныне и во веки веков. Разве что я сам.

Глава 19

— Заходите, мистер Флинн, — мужчина в темно-коричневом костюме поднялся из-за огромного стола.

Часы показывали три тридцать.

Двое других мужчин, сидевших в креслах, встали, чтобы пожать руку Флинну.

— Я — Генри Уинтон. Это Кларк Фрингс и Роберт Мэтток.

Флинн пожал руку каждому. Пальто он снял внизу.

Одну из стен кабинета украшал морской пейзаж Тернера.[210]

— Как долетели? — спросил Уинтон.

— Отлично.

— В Риме в это время года прекрасная погода.

— Я улетал под дождем, — ответил Флинн. — И холод пробирал до костей.

Он-то гадал, с чего это Б. Н. сообщал ему о римской погоде. Как выяснилось, чтобы Флинну было чем подкрепить свою легенду.

Поскольку в телеграмме не указывалось, какую организацию он представляет, Флинн решил, что такого вопроса ему не зададут.

Для того чтобы эти трое господ поняли, что с ним можно иметь дело, хватило и невинного вопроса о погоде.

— Присядьте, мистер Флинн. Мы постараемся ответить на все ваши вопросы.

Банк «Кассель-Уинтон» Флинн нашел не без труда.

Располагался он в конце переулка в гугенотском районе города, Бей-Виллидж, далеко от финансового центра города. С улицы Флинн увидел только кафетерий.

Чтобы попасть в переулок, Флинну пришлось подняться на три ступени, ведущие к кафетерию, а затем спуститься по трем ступеням с другой стороны кафетерия.

Табличка с номером 11, всего в переулке Флинн насчитал шесть номеров, висела на среднем доме слева. Дальний конец переулка перегораживали каменные тумбы с натянутой между ними железной цепью.

Ему пришлось позвонить в звонок и подождать, пока невысокий мужчина откроет ему маленькую дверь. Флинн представился только по фамилии. Невысокого мужчину больше интересовало другое: пришел ли Флинн один, нет ли в переулке кого-то еще.

Повесив пальто Флинна в стенной шкаф, мужчина повел его по устланной ковром лестнице. На втором этаже, в комнате по его левую руку, Флинн увидел официанта, убирающего посуду со стола. Две двери вели в комнаты, находящиеся с другой стороны столовой.

На третьем этаже коридоры уходили вдаль, мимо закрытых дверей.

Очевидно, банк «Кассель-Уинтон» занимал все три здания по одну сторону переулка, но вход в него был только один.

Кабинет Генри Уинтона, в который пригласили Флинна, находился в среднем здании.

Все четверо сели.

— Рашин-аль-Хатид. — Флинн достал трубку из нагрудного кармана. — Министр иностранных дел Республики Ифад. Мне нужна полная информация.

— Конечно, — кивнул Кларк Фрингс.

— Мистер Флинн, — подал голос Роберт Мэтток, — вы, разумеется, понимаете, что мы никогда не обсуждаем ни поведения наших клиентов, ни дел наших клиентов. Мистер Уинтон полагает, что в данном случае есть веские причины для того, чтобы мы отступили от наших правил.

— Есть. — Флинн пососал неразожженную трубку.

— Понятно, — теперь кивнул Мэтток.

— Мистер Флинн, существует вероятность того, что самолет, вылетевший рейсом восемьдесят в Лондон, сбила ракета?

— Существует. — Флинн продолжал сосать неразожженную трубку.

— Я думаю, у нас есть все основания ответить на вопрос мистера Флинна, — внес свою лепту Уинтон.

— Да, — согласился с ним Фрингс.

— Прежде всего, вам известно, что министр, его секретарь и телохранитель находились в нашей стране по паспортам, выданным Государственным департаментом Соединенных Штатов? — спросил Роберт Мэтток.

— Известно. — Флинн достал из кармана пиджака табачный кисет.

— На фамилии Карсон, Бартлетт и Эбботт, — уточнил Фрингс.

— Что они здесь делали? — спросил Флинн.

— Решали банковские вопросы. — Фрингс бросил осторожный взгляд на Уинтона.

— Связанные с международными векселями, — уточнил Уинтон.

— Очень сложные вопросы, — добавил Мэтток.

— Охотно верю. — Флинн начал набивать трубку табаком. — Надеюсь, вы сможете мне все объяснить.

Мэтток и Фрингс посмотрели на Уинтона.

— Что ж. — Уинтон уселся поудобнее. — Видите ли, насколько нам известно, у новой Республики Ифад возникла необходимость обновить свой арсенал.

— Ифад закупает оружие, — кивнул Флинн.

— Исключительно оборонительное оружие, — вставил Мэтток.

— У Соединенных Штатов, — добавил Фрингс. — Отсюда, естественно, и американские паспорта.

— На какую сумму? — спросил Флинн.

— Ну, — Уинтон наклонился вперед, — это зависит от стоимости денег на конкретный момент.

— Какова общая сумма международных векселей, полученная Республикой Ифад?

Все, включая Флинна, смотрели на Уинтона.

— Четверть миллиарда долларов.

Фрингс откашлялся.

— Не так уж и много, мистер Флинн, учитывая общий оборот международной торговли оружием.

— Я знаю, — ответил Флинн.

— Дело это не столь сложное, как представил его мистер Мэтток, — продолжил Уинтон. — Видите ли, у Ифада есть золотой запас стоимостью в четверть миллиарда долларов. Золото куплено на доходы от продажи нефти…

— Где золото? — спросил Флинн.

— В Ифаде, — ответил Фрингс. — В подземелье президентского дворца.

Рука Флинна с зажженной спичкой застыла над трубкой.

— Вы серьезно?

— Я видел его там две недели тому назад. Туда ведут ступеньки. Железная дверь. Охрана.

Уинтон рассмеялся.

— Именно так, мистер Флинн. Видите ли, мы, банкиры, ответственны за то, чтобы деньги не лежали мертвым грузом. Их задача — крутиться, способствовать созданию новых рабочих мест…

— …и оружия для Ифада, — добавил Флинн.

— Мы готовы поставить что угодно, при условии, что деньги за продукцию получат наши заводы, — согласился Уинтон. — Им потребовалось оружие.

— Им не требовалось ничего, кроме оружия, — уточнил Мэтток.

— Что им необходимо, так это кондиционеры, — добавил Фрингс. — Вы бывали в тех краях, мистер Флинн?

Флинн не ответил.

— Мы говорили с ними о кондиционерах, — вставил Уинтон. — О строительстве заводов для заморозки овощей, ирригационных системах…

— Им требовалось… — начал Мэтток.

— Только оружие, — закончил за него Фрингс.

— Понятно, — кивнул Флинн. — Вот с вашей помощью Республика Ифад и получила международные векселя на сумму двести пятьдесят миллионов долларов.

— Да, — кивнул Уинтон.

— И на эти векселя Ифад закупил американское оружие?

— Да, — кивнул Уинтон.

— Как проводилась сделка? Особенно меня интересует временной фактор.

— Ну… — Фрингс посмотрел на Уинтона.

— Боюсь, я не понял вопроса, — сказал Мэтток.

— Человек сел в самолет в три часа ночи, а десять минут спустя самолет взорвался. Я хочу знать, что этому предшествовало.

— Ясно, — кивнул Мэтток.

— Министр, — начал Уинтон, — Рашин-аль-Хатид, прибыл на прошлой неделе. В среду, не так ли?

— В среду, — подтвердил Мэтток.

— Разумеется, о предстоящей сделке мы знали и раньше. Кларк Фрингс уже побывал в Ифаде и провел предварительные переговоры…

— Чтобы убедиться, что золото у них действительно есть, — вставил Фрингс.

Уинтон рассмеялся.

— Совершенно верно. Проведение такой сделки особых хлопот не вызывает. Конечно, на уик-энд работу пришлось прервать. Но к вечеру понедельника у нас уже были необходимые договоренности с Лондоном, Цюрихом, Римом. Последним пришло подтверждение из Токио. Мы дали в честь министра небольшой обед, подписали оставшиеся бумаги. Что еще? Министр связался со своей столицей. Мистер Фрингс отвез его в аэропорт.

— Вы говорите, министр связывался со своей столицей?

— Связывался его секретарь. Он же говорил по телефону.

— А что случилось с подписанными документами?

— Мы не готовы раскрывать детали соглашения, мистер Флинн, — быстро ответил Уинтон. — Боюсь, вам придется представить соответствующие документы, из генеральной прокуратуры или министерства юстиции, чтобы увидеть их. Разумеется, мы не совершали ничего противозаконного, но мы должны заботиться о нашей международной репутации.

— Я не прошу вас показывать мне документы, — уточнил Флинн. — Я спрашиваю, где они сейчас?

— Наш пакет документов — у нас, — ответил Уинтон. — Второй — у министра.

— Он взял документы с собой?

— Да, — кивнул Уинтон. — Насколько нам известно. Это стандартная процедура.

— На следующее утро, согласно договоренностям с министром, мы сообщили нашим партнерам о совершении сделки, — добавил Мэтток. — О чем тут говорить!

Флинн повернулся к нему.

— О чем тут говорить?

— Банковская деятельность должна продолжаться, — заметил Уинтон. — Смерть одного человека… Я хочу сказать, это договоренности очень деликатные.

— Расскажите мне о министре. — Флинн примял уложенный в трубку табак. — Что он был за человек?

— Очень осторожный, — трое мужчин рассмеялись.

— Насколько мне известно, мистер Фрингс знал министра лучше других, — пояснил Уинтон.

— Мы смеемся, мистер Флинн, потому что министр был сверхосторожным человеком.

— Даже по нашим стандартам, — вставил Мэтток.

— Большую часть времени со среды до понедельника мы, можно сказать, водили его за руку. Этот человек, министр, никогда не участвовал в подобных переговорах. Впрочем, другого и не ожидалось. На этом посту он недавно. В Ифаде новое правительство…

— С образованием и воспитанием у него не очень? — спросил Флинн.

— Да уж… — Уинтон поправил темно-зеленый галстук, хорошо гармонирующий с темно-коричневым костюмом. — Новое правительство только получило власть. Они находят в подвале золото стоимостью в четверть миллиарда долларов. Представляя народ, впервые заключают соглашение с солидным партнером…

— Он нервничал? — спросил Флинн.

— Это мягко сказано, — ответил Фрингс.

— Проявлял запредельную осторожность, — добавил Мэтток.

— Вновь и вновь просматривал документы. Спотыкался на самых простых, стандартных фразах. К воскресенью все тексты пришлось перевести по семь раз, растолковывать и объяснять снова и снова.

— Он не знал, что он делает? — спросил Флинн.

— Он не знал, что он делает, — согласился Уинтон. — Дело в том, мистер Флинн, что особой нужды в его присутствии не было. Мы, разумеется, с радостью уделили бы ему свое время, несмотря на все трудности…

Вновь трое мужчин рассмеялись.

— …но на самом-то деле мы просто учили его азам…

— Какие возникли трудности? — спросил Флинн.

— Бытовые проблемы, — ответил Фрингс. — Еда, напитки. Это какая-то фантастика. В четверг нам пришлось нанять консультанта. Чтобы знать, что ему можно предлагать, а что — нет. Разумеется, о спиртном не могло идти и речи. А уж насчет диеты… Сплошные суеверия.

— В наши дни, мистер Флинн, — объяснил Уинтон, — арабские бизнесмены не столь жестко придерживаются законов ислама. Во всяком случае, по приезде в Америку.

— Даже секретарь министра, мистер Михсон, и тот давал себе поблажку. Но только не Рашин. Михсон и тот выказывал признаки раздражения.

— Министр был на редкость пунктуален и педантичен. Во всем, — добавил Уинтон.

— Вы облегченно вздохнули, проводив его, — в голосе Флинна не слышалось вопросительных интонаций.

Уинтон улыбнулся.

— Мы ничего такого не говорили.

— И мистер Фрингс отвез его в аэропорт? — спросил Флинн.

— Да, — кивнул Фрингс. — На банковском «Линкольне». Который потом подбросил меня домой.

— Вы не заходили с министром в здание аэропорта?

— Нет, — покачал головой Фрингс. — Не хотел привлекать лишнего внимания. Если человек путешествует в сопровождении секретаря и телохранителя, это уже может вызвать вопросы. И потом…

— Вы облегченно вздохнули, проводив его.

— Я ничего такого не говорил, — вскинул руки Фрингс.

— Как он себя вел по дороге в аэропорт? Нормально?

— Для него — да. Сидел в углу, сжимая в руках «дипломат». Благодарил нас. За хорошо проведенное время.

— Что ж, — Флинн поднялся. — Позвольте и мне поблагодарить вас. За хорошо проведенное время.

Уинтон рассмеялся.

— Вы не доставили нам ни малейших хлопот, мистер Флинн.

— Теперь вы в этом уверены, не так ли? — спросил Флинн.

— Сразу отправляетесь в Рим? — полюбопытствовал Мэтток.

— Возможно.

— Я могу отвезти вас в аэропорт, мистер Флинн, — предложил Фрингс. Искренне, без задних мыслей.

— Вот уж нет, — ответил Флинн. — Как знать, может, я тоже суеверный человек.

Глава 20

Если Сасси не ошиблась и в квартире Чарлза Флеминга-младшего на Форстер-стрит царил бардак, Флинн так этого и не узнал.

Через тонкую дверь он слышал два одновременно работающих радиоканала.

Флинну пришлось барабанить в дверь кулаком.

— Кто там?

Громкость радиопередач не уменьшилась.

— Инспектор Флинн! Бостонская полиция!

— Уходите!

— Он говорит, уходите, — пробормотал Флинн. — Кем же мне следовало представиться, чтобы выполнять свою работу? Откройте! — закричал он. — Мне надо с вами поговорить!

— Вы хотите поговорить со мной о моем отце? — в голосе Чики слышались истерические нотки.

— Да! Вы правы, молодой человек!

Голос Чики приблизился к двери, стал спокойнее.

— У вас есть ордер?

Флинн замялся. Все-таки сын судьи. Наверное, знал, о чем говорит.

— Какой ордер? — осторожно спросил Флинн.

— Ордер на обыск, — ответил Чики. — Ордер на арест.

— У меня есть обаятельная улыбка, — ответил Флинн.

— Убирайтесь! — завопил Чики.

— Слушай, парень, мне надо только поговорить с тобой. Ни об обыске, ни об аресте речь не идет!

Громкость радио стала запредельной.

— Убирайтесь отсюда! — Истерический вопль. — Убирайтесь! Убирайтесь! Убирайтесь!

— Ну, хорошо. — Флинн застегнул пальто. — Этого молодого человека ждут серьезные неприятности… только потому, что он настаивает на соблюдении своих конституционных прав.

Глава 21

— До свидания, Факер.

Марион «Фокер» (как приходилась называть его в газетах[211]) Генри, экс-чемпион по боксу в среднем весе, не ответил.

Флинн не очень-то напирал на него с вопросами, понимая, что боксер если что-то и знал, то очень мало.

Сам боксер, избитый, подавленный, сидел в пластиковом кресле в спальне «люкса» дешевого отеля неподалеку от Бостонского парка. При задернутых шторах. Горела только лампочка на прикроватном столике. Широкие плечи распирали рубашку, руки далеко торчали из рукавов. На груди рубашка чуть не лопалась, на талии висела свободно. Одежда не смотрелась на Марионе Генри. Ему, как греческой статуе, как грузовику «Мак», как любому скульптурному произведению покровы только мешали.

Уставившись в дальний, темный угол спальни, Факер выслушивал вопросы Флинна, не реагируя на них.

Наконец он поднял громадную руку и несколько раз провел ладонью по волосам, от макушки ко лбу, словно выдавливая из них воду после душа, потом энергично, круговыми движениями, потер лицо. И наклонился вперед, подперев руками подбородок.

Боксер плакал.

— Послушайте, — Элф Уолбридж закрыл дверь между гостиной, куда вышли он и Флинн, и спальней, где остался Факер. — Инспектор, — Элф Уолбридж, менеджер Факера, не выделялся ни мускулами, ни ростом: костлявый коротышка. — Вы должны понять.

— И что я должен понять? — спросил Флинн.

— Парень сам не свой.

— Тогда какой же?

— Я не подпускаю к нему репортеров. Нам следовало бы вернуться в Детройт. Но парень не может шевельнуться, — Элф указал на дверь в спальню, — скорбит о Перси Липере.

— Все так, но я не понимаю, — признал Флинн.

— Послушайте. Вы когда-нибудь боксировали?

— По предварительной договоренности — нет.

— А могли бы, комплекция у вас подходящая. Послушайте. Боксеру необходима психологическая подготовка. Все те долгие недели, пока идут тренировки. Я должен убить этого сукиного сына. Я должен убить этого мерзавца. Кроссы по пять миль, прыжки через скакалку, работа с грушей, спарринг, все подчинено одной мысли: Я должен его убить, я должен его убить. И все говорят тебе: «Убей мерзавца, Факер, убей его, убей».

— Я согласен, — кивнул Флинн. — Метафора убедительная.

— Послушайте. Подумайте, что он чувствует. Он выходит на ринг, готовый убить мерзавца. Борьба честная. Он проигрывает Липеру. Возвращается в отель, весь избитый, как физически, так и морально, страдающий. Пресса и знать его не хочет, он опять никто, вот тут он начинает по-настоящему ненавидеть. Понимаете? Та психологическая подготовка, на которую потрачены недели, забывается. Такое происходит всегда. Ему действительно хочется убить мерзавца. Он жаждет нового поединка. Я убью мерзавца, Элф, действительно, убью. И когда он пребывает в таком настроении, в три часа ночи, в пять утра, он узнает, что этот гребаный самолет взорвался с Перси Липером на борту, его разнесло в клочья над этим гребаным заливом. Понимаете?

— Думаю, что да, — ответил Флинн.

— Послушайте, парень действительно страдает. Чувствует себя виновным в смерти сотни людей. Он верит, что и впрямь желал Липеру смерти. Мысль об этом колом стоит в его голове. Можете вы это понять?

— Понять я могу, — ответил Флинн. — Но я и не собирался записывать Факера в подозреваемые. Он — не убийца. Скорее убийцу надо искать среди тех, кто стоит за ним, его друзей и спонсоров.

Элф вскинул подбородок.

— Вы это о ком?

— О вас. И ваших друзьях.

— Что вы такое говорите?

— Я говорю о мафии, — ответил Флинн.

— О чем вы говорите? О мафии?

— Мафии, — кивнул Флинн.

— Господи! Всякий раз, когда речь заходит о спортивном поединке, обязательно упоминается мафия. Конечно, в Факера вкладывались деньги, и мы не всегда знали, откуда они берутся. То же самое происходит в торговле недвижимостью. В банковском деле. И в полиции тоже, Флинн.

— Полагаю, вы правы.

— Тогда о чем вы толкуете?

— Допустим, Липеру заплатили за то, чтобы он проиграл, а он понял, что выигрывает у вашего Факера, и ему это понравилось. А может, он просто не смог сдержать себя и выиграл…

— Ничего такого не было! — от переполнявшего его негодования коротышка даже стал выше ростом. — Ничего!

— Дело в том, — продолжал Флинн ровным голосом, — что Перси Липер, выиграв поединок, улетел домой первым же самолетом, через четыре часа после того, как уложил на пол своего соперника, и самолет этот взорвался.

— Ничего такого не было!

— Было, — вздохнул Флинн. — Самолет взорвался.

— Послушайте. Липер просто хотел побыстрее добраться до дома, пока фэны еще праздновали его победу. В аэропорту его встретили бы, как героя. Так всегда бывает. Поддержка болельщиков укрепляет моральный дух.

— Самолет взорвался.

— Ничего такого не было. Послушайте. Вы рехнулись? Большие парни так не играют. Послушайте, сколько можно потерять на таком поединке? Полмиллиона? Возможно. Миллион? В среднем весе таких денег нет. И вы думаете, что за полмиллиона большие парни будут взрывать самолет с сотней пассажиров на борту? Ерунда.

— Я незнаком с «большими парнями».

— Мелкая сошка? Возможно. Вроде одного здешнего фармацевта, который уже задолжал сотню штук. Раньше он всегда отдавал долги, поэтому ему дали поставить еще сотню на Факера. Но он проиграл.

— Фармацевт?

— Теперь он в отчаянии. Дядя или банкир денег не дает. Что вы скажете? Сумасшедший!

— Фамилия этого фармацевта, часом, не Флеминг?

— Не знаю. Слышал об этом в здешнем баре. Чики. Фамилии не помню. Вот он мог взорвать самолет. Убить сто человек? У больших парней хватит хладнокровия не идти на такое, Флинн. А вы как думаете? Вы же знаете, что не только в Америке есть мафия. Почему вы не думаете, что английская мафия заплатила нам за поражение?

— Заплатила?

— Да нет! Никто никому не платил. Поединок был честный. Когда речь заходит о звании чемпиона мира, Флинн, в такие игры не играют. Поверьте мне. Чересчур дорого. Слишком много глаз и ушей. Может подорвать всю систему. Послушайте, — он взял газету с кофейного столика, вновь бросил ее, — я признаю. Факер победил несколько боксеров классом повыше его. И что? Звание чемпиона он завоевал честно. А вот побить Липера он никак не мог. Все это знали, за исключением одного глупого фармацевта из Бостона. Вы думаете, большие парни этого не знали? Как бы не так. Возможно, все подстроено с самого начала. Вы меня понимаете? Признаю. Кто-то хотел, чтобы мой парень выглядел лучше, чем он есть на самом деле. На протяжении длительного времени. Но Липер классом повыше. Вот он ему и вмазал.

Коротышка упал в обитое дешевым дерматином кресло.

— Со смертью Липера кто становится чемпионом? — спросил Флинн.

— Никто. Будет организован новый поединок.

— Но смерть Липера возвращает вашего парня на вершину, не так ли?

— Похоже на то.

— Даже без чемпионского звания он сохраняет прежнюю позицию: чтобы стать чемпионом, надо его побить?

— Полагаю, что да.

— Только полагаете? Вы это знаете! Иначе не сидели бы в этом дерьмовом отеле и не нянчились со своим «ребеночком». Так?

Элф Уолбридж закинул руки за голову, посмотрел на Флинна.

— Знаете, Флинн, а вы смелый парень.

— Вполне вероятно, что кому-то не хотелось, чтобы титул чемпиона мира в среднем весе покинул Соединенные Штаты. Если прикинуть, какие тут открываются возможности, станет ясно, что речь идет о миллионах и миллионах долларов, а не о каких-то сотнях тысяч.

— Вы на ложном пути, Флинн. Послушайте меня: вы на ложном пути.

— Ой ли?

— Абсолютно на ложном. — Коротышка наклонился вперед. На лбу выступил пот. — А если нет, заверяю вас, мы с Факером ничего не знаем.

— Это понятно. Но у меня нет уверенности в том, что парень, который сидит сейчас в темной спальне, не думает о том же теми остатками мозга, что еще могут соображать.

— Говорю вам, причина его вины чисто психологическая.

— Позвоните мне, если один из вас захочет назвать мне какие-нибудь фамилии.

— Да, да, — покивал Элф Уолбридж. — Мы с вами свяжемся.

Глава 22

— Пока не очень, — Флинн говорил в микрофон телефонной трубки. — Есть интересные местные ниточки, но до настоящего прорыва дело не дошло.

На другом конце провода Джон Рой Придди, Б. Н. Зеро, молча ждал продолжения.

В кабинете Флинн развернулся на своем кресле к окну, положил ноги на батарею, оглядел залив.

— К примеру, английский актер, Дэрил Коновер, после первого спектакля со скандалом отказался играть в дорогостоящей постановке Гамлета, оставив продюсера Бейрда Хастингса один на один со стаей мяукающих котов, требующих ужина. Еще будучи Робертом Калленом Хастингсом, наш продюсер служил в армии Соединенных Штатов сапером, и что-нибудь взорвать для него пара пустяков. Нам также известно, что он купил динамит, чтобы убрать что-то лишнее из своего сада.

— Звучит неплохо, — ответил Б. Н. Зеро.

— Действительно, неплохо. Мы знаем, что он покупал динамит не для того, чтобы взорвать самолет, ни о какой преднамеренности речи нет, но в понедельник вечером, когда Коновер сделал ему ручкой, разорив полностью и окончательно, динамит у него мог быть. А пообщавшись с ним, я понял, что он — человек настроения.

— Надо бы копнуть глубже.

— Да. Мы постараемся узнать, где был Хастингс с одиннадцати тридцати до трех часов ночи с понедельника на вторник. Это просто.

— Ты еще не узнал?

— Есть Лига лишних людей, которая радостно взяла на себя ответственность за фейерверк в воздухе. Никто и пальцем о палец не ударил, чтобы найти их. Как я вам и говорил, я направил по их следу моих сыновей, Тодда и Рэнди. Пока они не дали о себе знать.

— Понятно.

— Есть еще один вариант. Как я вам говорил, этим рейсом улетел английский боксер, Перси Липер. Он только что выиграл звание чемпиона мира в среднем весе.

— А он тут при чем?

— Сейчас объясню. Ходит слух, что за его соперником, Факером Генри, экс-чемпионом, стоит мафия. Липер мог их обмануть, выиграть бой, получив деньги за проигрыш. Или они просто не хотели, чтобы эта сторона Атлантического океана лишилась титула чемпиона мира. В любом случае на текущий момент на вершине снова Факер. Именно его надо побить, чтобы стать чемпионом. А контроль над следующими матчами за этот титул может принести миллионы долларов, не говоря уже о незаконных прибылях, получаемых от тотализатора.

— Факер? Такое, значит, его настоящее прозвище?

— Да.

— В газетах пишут «Фокер».

— Я знаю.

— А у меня даже мысли такой не возникло.

— Газеты еще не печатают абсолютной правды. Хоть каких-то норм приличия они придерживаются.

— Я, правда, всегда задавался вопросом, а что означает «Фокер».

— Факер, — ответил Флинн.

— Что еще, Френк? Не уходи в сторону.

— Натан Баумберг. Вице-президент «Зефир эйруэйз». Шеф предполетной подготовки. Так или иначе связан с Лигой защиты евреев.

— Ух ты.

— Именно так. Однако, вроде бы тут концы с концами не сходятся. Мотив, возможность, средства у него были. Однако у нас еще нет доказательств того, что Баумберг знал, мог знать, что Рашин-аль-Хатид, министр иностранных дел Ифада, полетит этим рейсом, под чужим именем, с американским паспортом, закупив для Республики Ифад оружия на двести пятьдесят миллионов долларов.

— Разведка у ЛЗЕ не так уж хороша, Френк.

— Я думаю о том же.

— Более того, ЛЗЕ никогда не пойдет на такое. Убить более ста невинных людей…

— Согласен, не пойдет. Уверен, что не пойдет. Но вот некоторые ее члены, особенно бывшие, могут пойти. Беда таких групп в том, что руководство не может контролировать действия своих подчиненных. Особенно экс-подчиненных. Людей, которые вышли из ЛЗЕ, недовольные теми или иными действиями лиги.

— И какова цель взрыва… наказать?

— Могли они остановить продажу оружия, убив Рашин-аль-Хатида по пути домой с четвертью миллиарда долларов в кармане?

— Интересный вопрос, Френк. Я как раз собирался сказать тебе, что сделка о продаже оружия Республике Ифад сегодня расторгнута.

— Расторгнута?

— Да.

— На всю сумму?

— На все четверть миллиона.

— Кто ее расторг? Соединенные Штаты?

— Нет. Республика Ифад. Без указания причины. Соединенные Штаты намеревались выполнить условия достигнутого соглашения.

— Другого никто и не ожидал.

— Я бы так не думал.

— Так, может, они напугались?

— Возможно.

— Скажите мне, сэр, из Ифада уже поступило сообщение о смерти их министра иностранных дел?

— Еще нет.

— Странно.

— Не так уж и странно. Парень путешествовал по подложному паспорту. Не волнуйся. Он погибнет на следующей неделе в автомобильной аварии в пустыне Зол.

— Тогда есть еще одна интригующая версия. Связана она с сыном судьи, большим любителем азартных игр. Раньше долги за него платил отец. Но теперь молодой человек перестарался. Влез в такие долги, что отец оплатить их никак не может. Зато поднимается на борт того самого самолета, предварительно застраховав свою жизнь на полмиллиона долларов, так он, во всяком случае, думает… и самолет взрывается.

— Фамилия?

— Флеминг.

— Судья Флеминг?

— И сын. Очень больной молодой человек. Молодой человек, пребывающий в состоянии крайнего отчаяния.

— Звучит неплохо.

— Вы это уже говорили. Есть нестыковки. Вроде бы молодой человек в аэропорт не приезжал. Отца он уж точно не провожал. И юный Флеминг не захотел поговорить со мной добровольно. И во-вторых, деньги по страховке получит не он, а его мачеха. — После короткой паузы Флинн продолжил: — На борту самолета находилось сто восемнадцать человек. Мы рассмотрели самые очевидные версии.

— За пару дней ты много чего раскопал, Френк.

— Мы еще даже не начали. Как я и говорил, прорыва пока нет. Я не слышал колокольчика, который, как вы знаете, звякает у меня в голове. Скоро я познакомлю со всеми этими версиями ФБР, передам их на блюдечке с голубой каемочкой, чтобы они могли размотать каждую, а потом буду искать что-то еще.

— Не отчаивайся, Френк.

— Стараюсь. Но найти причину одномоментной гибели ста восемнадцати человек… Она есть, должна быть, но она прячется в стоге сена, словно иголка… Вы хотели сообщить мне что-то еще?

— Военно-морской флот США доложил, что в понедельник вечером в Массачусетский залив заплывала русская подводная лодка.

— Не может быть! Вновь оживает версия с ракетой.

— Они ведут свое расследование. Имелось решение оставить подводную лодку в покое. Принятое на самом высоком государственному уровне.

— Не счесть чудес твоих, господи!

— Но, Френк, никто не может понять, зачем русским это понадобилось… сбивать американский пассажирский самолет.

— Продемонстрировать миру свои возможности.

— Я думаю, Френк, все и так знают, на что они способны.

— Вы полагаете, что свободолюбивая Республика Ифад каким-то образом оскорбила великий и могучий Союз Советских Социалистических Республик?

Джон Рой Придди рассмеялся.

— Или это имело какое-то отношение к продаже оружия Соединенными Штатами?

— Ерунда, — отмахнулся Б. Н. Зеро. — Мы говорим о каких-то четверти миллиарда долларов.

— Простите?

— Сверхдержавы на такие мелочи внимания не обращают. Тебе нужно что-нибудь еще, Френк?

— Да. Фотографии Рашин-аль-Хатида, Михсона Тахи и Назима Салема Зияда. Подойдут копии с их паспортных фотографий.

— Это вряд ли. Как ты понимаешь, их сделали расплывчатыми.

— Лучше такие, чем ничего. Я хочу выяснить, чем занимались наши приятели в Бостоне, помимо бесед с банкирами.

— Завтра утром они будут у тебя на столе.

— Благодарю.

* * *

— Гроувер ждет внизу в машине, — предупредил Коки, — чтобы отвезти тебя в аэропорт.

— И в ломбарды. Не забывай про ломбарды по дороге домой.

— Кабинет инспектора Флинна, — отчеканил Коки в телефонную трубку.

— Ах, Коки! Чашка горячего чая. Что может быть лучше после трудов праведных?

Коки протянул трубку Флинну.

— Хесс. ФБР.

— Флинн, ты действительно арестовал этим утром миссис Чарлз Флеминг?

— Да, — ответил Флинн. — Действительно.

— Ты решился на такую глупость, не посоветовавшись с нами?

— Решился.

— Да что на тебя нашло?

— Получил дельный совет. От подчиненных.

— Ах ты, паршивый членосос, проклятый сукин сын!

— Я слышу, вы повысили голос.

— Сукин сын!

— Держите себя в руках, а не то я положу трубку и пожалуюсь на телефонный узел, что мне звонят какие-то люди и грязно ругаются.

— Я же сказал тебе, чтобы ты ничего не делал без нашего ведома!

— Я слышал.

— Тогда какого хрена ты арестовываешь жену федерального судьи по обвинению в массовом убийстве, не имея никаких улик?

Флинн вытащил из кармана брошь с бриллиантом и рубином, ту самую, что И. М. Флетчер прислал Дженни, повертел в руке, наслаждаясь игрой света в камнях.

— Ничего страшного не произошло. Я отпустил даму, угостив ее ленчем.

— Святой боже!

— Вопрос закрыт. На время.

— Черта с два! Последний раз, Флинн, я приказываю тебе явиться в командный центр! Немедленно!

— Командный центр? Что у вас проходит под этим названием, душный конференц-зал или ангар, в котором холодно, как в Арктике?

Приезжай сюда! Конференц-зал! Быстро!

Я не появляюсь в аэропорту, даже если вы будете угощать мороженым всех, кто еще не дожил до сорока двух лет!

Глава 23

— Аэропорт, — Флинн устроился поудобнее на переднем сиденье рядом с Гроувером. — Командный центр. Потом, по пути домой, остановимся у ломбарда.

— Ломбарда.

Гроувер с такой силой вывернул руль, что автомобиль буквально спрыгнул с тротуара. Включил щетки, разгоняя конденсирующийся на стекле туман.

— Как самочувствие? — полюбопытствовал Флинн.

Заплывший глаз Гроувера со времени их последней встречи заметно полиловел.

— Ладно, — продолжил Флинн, не дождавшись ответа. — Может, доложишь мне о визите к вдове Гейгера?

— Ничего нет.

— И дома тоже? Ничего?

— Нет улик.

— А, ты об этом.

— Ее муж, некий Раймонд Гейгер…

— Никос Раймонд Гейгер?

— Некий Раймонд Гейгер.

— Понятно.

— …торговал обувью.

— Ясно, — кивнул Флинн.

— В ночь с понедельника на вторник собирался вылететь в Лондон рейсом восемьдесят авиакомпании «Зефир эйруэйз».

— Любопытно.

— После деловых встреч в Лондоне хотел поехать во Франкфурт. Это в Германии. Семья обеспеченная. Большой дом. «Линкольн-Контитенталь» последней модели, «Меркьюри». Лужайки. Дети.

— А почему он застраховал свою жизнь на пять тысяч долларов перед посадкой в самолет?

— Жена говорит, что он всегда так делает. Суеверие. На похороны.

— Опять суеверие!

— По словам жены, он считал, что с ним ничего не случится, если он будет покупать страховой полис перед посадкой в самолет. Со страховкой, мол, ему никакая катастрофа не страшна.

— Вот уж никогда не видел в страховом полисе ничего смешного. А Флеминги тоже над ним смеялись. Наверное, страховые компании не понимают, что работают в увеселительном бизнесе. Когда догадаются, перестанут платить по полисам. Шутка, понимаешь.

— Страховку они все равно не получат, — добавил Гроувер.

— Как так?

— Во всяком случае, не получат сразу. Миссис Гейгер показала мне письмо, в котором указано, что страховая компания приостанавливает все платежи до полного расследования взрыва самолета, вылетевшего из Бостона в Лондон рейсом восемьдесят.

Через тоннель они ехали медленно, но зато без остановок.

Когда они вновь выехали на свет божий, Флинн повернулся к Гроуверу.

— Может, ты скажешь, что на тебя нашло, что побудило поехать в Кендолл-Грин и арестовать миссис Чарлз Флеминг, никого не поставив в известность о своих намерениях?

— Вас побудило бы то же самое, если б у вас была должная полицейская подготовка или опыт.

Гроувер показал свою бляху кассиру, сидевшему в будке у въезда на платную дорогу, и вновь поднял стекло.

— Так что же это было? — спросил Флинн.

— Дерьмо, — процедил Гроувер. — Вы и ваши женщины.

— Я и мои женщины?

— Копа учат, инспектор, — сержант подчеркнул звание Флинна, — в любой ситуации сохранять хладнокровие, не поддаваться эмоциям.

— Как приятно это слышать.

— В тот день, когда мы вместе приехали к дому Флемингов, вы не могли оторвать от нее глаз.

— Все так. Женщина она интересная.

— Вы смотрели на нее круглыми глазами, — заявил Гроувер. — Она ослепила вас!

— Ослепила? Круглые глаза? Гроувер, а не податься ли тебе в поэты?

— Вам захотелось трахнуть ее. Прямо там. И не отпирайтесь.

— Не буду отпираться. Хоть и не знаю, от чего.

— Господи, розовый мотоцикл! Жена федерального судьи, сама преподает в колледже, консультирует бостонскую полицию… и ездит на розовом мотоцикле. О, боже!

— Да, розовый мотоцикл покорил мое сердце, — признал Флинн.

— Вы не слышали ни одного ее слова. А ведь она созналась в совершении преступления, Френк! Но вы ее не слышали.

— Нет. Я не слышал ее признания.

— Посудите сами, Френк. Судья был старше ее на двадцать два года. Ей — тридцать один. Ему — пятьдесят три.

— Помнится, она что-то говорила по этому поводу.

— Она заезжает за мужем на работу, везет в ресторан у залива, где они обедают с большим количеством спиртного. Потом она отвозит его в аэропорт. Это существенно. Сразу ясно, что она пила гораздо меньше, чем он. То есть старикан здорово набрался.

— Понятно.

Гроувер припарковал «Форд» у тротуара напротив входа в терминал «Зефир эйруэйз» и выключил двигатель.

— А здесь, в аэропорту, она реализует свой замысел, приводит старикана к автомату, где он страхует свою жизнь на полмиллиона долларов. Притворяется, что не знает о страховом максимуме в сто двадцать пять тысяч. Это часть ее плана. Потом она может заявить, что с автоматом они просто играли, никакого злого умысла не было.

— Естественно.

К ним уже направлялся патрульный в блестящем дождевике.

— Она дожидается, пока чемодан судьи отправят на борт самолета. И сама говорит, что вещи собирала она, а судья в чемодан даже не заглянул.

Патрульный с силой забарабанил кулаком по стеклу со стороны Флинна.

Флинн даже не взглянул в его сторону.

— Потом она говорит, что поехала домой, легла спать и даже не знала, что этот чертов самолет взорвался сразу после взлета.

— Я по-прежнему не вижу никаких новых улик.

Патрульный все барабанил по стеклу, рискуя его разбить.

Флинн медленно опустил стекло, посмотрел на копа.

— Что вам угодно?

— Убирайте отсюда машину! Здесь стоянка запрещена! Живо!

— Нет, — ответил Флинн и поднял стекло. — Из сказанного тобой, Гроувер, я все равно не понимаю, почему ты решил арестовать миссис Флеминг.

— Все знают, что сын судьи — азартный игрок.

— Все?

— Все.

Патрульный уже барабанил кулаком по крыше автомобиля.

— Уж не обижайтесь, инспектор, — продолжил Гроувер с явным намерением обидеть, — но вы не коп.

Патрульный барабанил по крыше все сильнее.

Флинн чуть опустил стекло.

— Прекратите, — и опять поднял стекло.

— Возможно, этот парень, Чарлз Флеминг-младший, опять залез в долги.

— Я подозреваю, что так оно и есть.

— И это вам ни о чем не говорит?

— Нет. У нас нет доказательств того, что Чики был в аэропорту. Второе, получателем страховки указан не Чики. Его мачеха. — Флинн открыл дверцу, начал выбираться из кабины. — Не думаю, что ты знаешь больше моего, Гроувер.

— Я не знаю. Но вы слепы.

— Это возможно.

Патрульный уже стоял перед капотом, записывал номерной знак.

— Подумайте о тридцатиоднолетней девахе на розовом мотоцикле и пятидесятитрехлетнем дряхлом муже.

— Я думал.

Он уже выбрался на тротуар.

— Вы же не будете говорить мне, что эта дамочка смотрела только на своего мужа.

— Может, и нет.

Патрульный с силой вдавил квитанцию в грудь Флинна.

— Это самый большой штраф, какой ты платил в своей жизни, приятель.

Флинн не стал мешать квитанции падать на мокрый асфальт.

— А теперь живо убирайте отсюда машину!

— Отвали, — коротко бросил Флинн.

— Инспектор, вы по-прежнему не видите главного. — Гроувер вылез на мостовую, и теперь они говорили через мокрую крышу автомобиля.

— Инспектор? — переспросил патрульный.

— Миссис Флеминг тридцать один год, а ее приемному сыну — двадцать шесть.

— Ага! — вырвалось у Флинна.

Патрульный начал обходить «Форд» спереди, держа курс на Гроувера.

— Инспектор? — повторил он.

— Ага! — Флинн смотрел на Гроувера. — Так вот, значит, о чем ты думаешь?

— Именно об этом.

— Это инспектор Флинн? — спросил патрульный.

— Отвали, — рыкнул Гроувер.

Сержант Ричард Т. Уилен забрался в кабину, захлопнул дверцу, застыл.

— Г-м-м! — Флинн взглянул на патрульного: — Вот, значит, о чем он думает.

Флинн шагнул к бордюрному камню, открыл дверцу, наклонился, всунулся в кабину.

Гроувер смотрел прямо перед собой, сложив руки на груди.

— Ты считаешь, что Сасси убила судью, потому что влюблена в Чики?

— Да.

— Господи! Если бы в ФБР могли оценить безупречность логики, на которой строятся твои умозаключения, они никогда не стали бы жаловаться мне на тебя.

Флинн подцепил квитанцию носком ботинка, двинул ее в сторону патрульного.

— Вы мусорите.

Глава 24

Пола Киркмана Флинн нашел в коридоре отдела пассажирского обслуживания «Зефир эйруэйз». Даже в конце рабочего дня Киркман выглядел свеженьким, чистеньким, отглаженным.

— Привет.

— Привет, инспектор.

— Я не уверен в том, что мне нужно…

— А кто из нас, смертных, может со всей определенностью сказать, что ему нужно? Пройдемте в мой кабинет, — предложил Киркман.

Флюоресцентные лампы на потолке пульсировали.

На столе Киркмана лежала большая цветная схема пассажирских салонов «Боинга-707».

С какими-то надписями, стрелками, направленными к креслам.

Киркман сел за стол.

— А это что?

— Провел кое-какие исследования, — Киркман развернул схему к Флинну. — Подумал, вдруг кому-то понадобится. Я отметил, где сидели некоторые из пассажиров.

— Не все?

— Не все могут зарезервировать определенное место. Только пассажиры первого класса. А пассажиры экономического, если они только специально не просят посадить их в то или иное кресло, просто делятся на две группы: курящие и некурящие.

— Понятно, — кивнул Флинн. — И я вижу, что вы учились в хорошей школе — ваш почерк разобрать невозможно.

Киркман обошел стол, встал рядом с Флинном. Пробежался пальцем по первому ряду кресел.

— Видите? Маккарти, Хоун, Кэйрн, едва выговорил, Норрис, Голдман, Уилкокс.

— Ясно. А где, к примеру, сидел Дэрил Коновер?

— Здесь. Кресло пятнадцать-D.

— Откуда взялся пятнадцатый ряд? В первом салоне их всего двенадцать.

— Все ряды пассажирских кресел в самолетах «Зефир эйруэйз» нумеруются двузначными числами. По приказу главного дизайнера компании или какого-то другого гения. Это как-то связано с формой пластинок, которыми он украшает ручки кресел. Неразберихи от этого только прибавляется. Пассажиры, входя в салон, проходят мимо своего места, а потом возвращаются назад, мешая остальным. Первый ряд в салоне первого класса обозначен как десятый.

— То есть в первом классе находятся ряды с десятого по двадцать первый включительно?

— Двадцать второй, — поправил его Киркман. — Тринадцатого ряда нет.

— Ага, — кивнул Флинн. — Плохая примета.

— В этом рейсе все ряды оказались одинаково неудачными.

— А где сидел Липер?

— В конце салона. Вместе с менеджером. Ряд двадцать второй, места С и D. Разумеется, мы не знаем, кто из них двоих сидел на каком кресле.

— А судья Флеминг?

— С другой стороны прохода. Впереди. Четырнадцатый ряд, место А.

— То есть на самом деле он сидел на тринадцатом ряду, не так ли?

— Полагаю, что да. Или на четвертом.

— А трое мужчин, путешествующих вместе? — спросил Флинн. — Карсон, Бартлетт и Эбботт?

— Они занимали вот эти три кресла, — ответил Киркман. — Ряд семнадцать, А, В и, через проход, С.

Все еще в шляпе, в расстегнутом пальто, Флинн вскинул голову, всмотрелся в лицо Киркмана.

— В чем дело, инспектор? У вас такое лицо, словно вы муху проглотили.

Флинн ответил после долгой паузы, не сводя глаз с Киркмана.

— А вы у нас аккуратист.

— Благодарю. На моей работе без этого нельзя.

— Все время имеете дело с пассажирами, — покивал Флинн. — Как я понимаю, стараетесь изо всех сил, поддерживая имидж «Зефир эйруэйз».

Киркман вновь сел за стол.

— Стараюсь.

— Я именно об этом. Вы провожали пассажиров, улетающих в Лондон в три часа ночи: — Флинн уперся руками в колени. — Они собрались вместе из четырех городов Америки, включая Бостон. В этот час ваши сотрудники, конечно, были не в лучшей форме. Так?

— Так.

— Вы стояли в зале вылета, в вашем фирменном блейзере от «Зефир эйруэйз», у телескопического трапа, и что вы держали в руке?

— Ничего.

— Вы держали в руке пивную банку.

Киркман на мгновение задумался, вспоминая.

— Вы взяли пивную банку у Перси Липера, когда он направлялся к телескопическому трапу.

— Да.

— Что вы с ней сделали? Вы не могли бросить ее в мусорную корзинку, потому что Липер вскрыл банку, но пиво до конца не выпил.

— Точно.

— Однако ваша подготовка, образ компании, созданию которого вы содействуете, не позволяли вам стоять в зале вылета в фирменном блейзере и с банкой пива в руке. Я прав?

— Да.

— И что вы с ней сделали?

— Направился с ней в свой кабинет, сюда.

— Могу я утверждать, что вы направились в свой кабинет, едва банка с пивом перекочевала из руки Перси Липера в вашу?

— Да.

— То есть, если бы не банка, вы ушли бы из зала вылета позже?

— Да. Я ушел сразу.

— До того, как задраили пассажирский люк самолета?

— Не знаю. Не уверен.

— Но такое возможно?

— Да.

— Хорошо, мистер Киркман. Вчера вы сказали, что Перси Липер был последним пассажиром, поднявшимся на борт самолета.

— Я так думаю. Скорее всего последним.

— Вы также сказали вчера, что стюардесса, встречающая пассажиров, не видела посадочных талонов, потому что их собирал стюард у телескопического трапа.

— Я думаю, да.

— Раз стюардесса не собирала посадочные талоны, она не могла знать, сколько пассажиров должно быть на борту, а потому едва ли стала бы обращать внимание на пустое кресло, так?

— Мы ищем пассажира или пассажиров, только в том случае, если билет продан, а посадочный талон не сдан. На тот рейс стюард собрал все талоны. — Киркман коротко глянул на настенные часы. — Я не понимаю, к чему вы клоните, инспектор.

— Рассматриваю возможность того, что кто-то мог зайти в салон самолета, а потом выйти из него. Вы бы его не увидели. Вы уже несли в свой кабинет пивную банку.

— Стюардесса увидела бы его.

— В этом у меня тоже нет уверенности. Вы сказали, что в такой час, особенно на трансатлантическом рейсе, пассажиры вечно чем-то недовольны и что-то требуют. Так что в проходах суета. Опять же добавьте фактор Перси Липера. Энергичный, отлично сложенный мужчина, с синяками и наклейками на лице, который от счастья не может усидеть на одном месте. Естественно, он же стал чемпионом мира! Так что понятно, куда в этот момент смотрели все стюардессы, — на него.

— Инспектор, вчера мы подробно все обсудили. Почему этот человек или люди, которым следовало быть на борту, но которых там не оказалось, до сих пор не дали о себе знать?

— Об этом и речь.

— И потом Комитет авиационного контроля и Баумберг говорят, что бомба находилась не в пассажирском салоне, а в грузовом отсеке.

— Я знаю.

— Тогда зачем кому-то входить в самолет, чтобы потом выйти из него?

— Чтобы отдать вам посадочный талон.

— Не понимаю.

Флинн расправил поля мягкой твидовой шляпы.

— Опасно низводить людей до клочков бумаги. Иногда люди этим пользуются и оставляют вместо себя эти самые бумажонки.

— Так и произошло? — спросил Киркман. — В этот раз так и произошло?

— Возможно, — Флинн встал. — Возможно.

Глава 25

— Где-то здесь есть ломбард, — Флинн протер запотевшее ветровое стекло правой рукой. В левой он держал карту Коки. — Вот он. Остановись.

Гроувер нажал на педаль тормоза, машина остановилась чуть ли не посередине улицы. Он повернул ключ зажигания, выключая двигатель.

— Хорошо. Обиталище дьявола еще работает. Я скоро вернусь.

Стоя на тротуаре, он прижался лицом к мокрой решетке, вглядываясь сквозь запотевшее стекло в выставленные в витрине фотоаппараты, гитары, радиоприемники, трубы, наградные ленты, драгоценности, телевизоры и… скрипки. Особенно его заинтересовала скрипка, стоявшая в глубине витрины, еще не покрывшаяся пылью.

«Я отсюда слышу, как сладко она играет», — подумал Флинн.

Войдя в ломбард, указал на заинтересовавшую его скрипку:

— Если не возражаете, я хочу взглянуть на эту скрипку.

Из клетушки в дальнем конце ломбарда ему ответил старческий голос: «А так не видно?»

— Мне надо подержать ее в руках.

— Эта скрипка не продается, — продребезжало в ответ.

— В этом вы абсолютно правы.

Флинн достал скрипку из витрины и с ней направился к забранному решеткой оконцу, за которым сидел хозяин ломбарда.

— Эта скрипка заложена недавно. Срок выкупа еще не подошел.

— Тогда что она делает в витрине?

За решеткой седой старичок в белой, слишком большой для него рубашке, составлял в столбик монетки. Он пожал плечами.

— Это скрипка моего сына.

Старичок вновь пожал плечами:

— Если скрипка его, пусть принесет квитанцию. Вместе с деньгами.

— И сколько денег вы от него ждете?

Старичок посмотрел на бирку, которая висела на грифе скрипки.

— Сто долларов.

— Вы хотите сказать, что ссудили под эту скрипку сто долларов?

— Конечно. Это хорошая скрипка. Можете убедиться в этом сами.

— Где смычок?

— А вы пальцами.

Флинн ногтем поддел крайнюю струну.

— Сразу видно, вы не умеете играть на скрипке.

— А вы не только хозяин ломбарда, но и музыкальный критик?

— Поставьте скрипку на витрину, мистер. Она еще не продается.

— Естественно. Я забираю ее с собой.

Старичок недоуменно глядел на него сквозь решетку.

— Не заплатив вам ни цента, — добавил Флинн.

— Послушайте, мистер, разве я виноват в том, что ваш сын заложил мне свою скрипку?

— Мой сын? — Флинн изобразил изумление. — Вы хотите сказать, что скрипку принес вам рыжеволосый подросток?

Хозяин ломбарда глянул на густые темно-русые волосы Флинна.

— Да. Именно так.

— Слава богу! — Флинн изобразил безмерное облегчение. — Мой сын — блондин.

Старичок встретился с Флинном взглядом.

— Вы купили краденое, — отчеканил Флинн.

— Мистер, в этом штате действует закон, защищающий владельцев ломбардов от обвинений в скупке краденого.

— Неужели?

— Если мы что-то покупаем, подо что-то ссужаем деньги, нам нет нужды требовать доказательств того, что человек, предлагающий нам ту или иную вещь, является ее владельцем.

— У нас слишком много законов, — вздохнул Флинн.

У боковой стены на полу лежали с полдюжины скрипичных футляров.

Флинну потребовалась лишь секунда, чтобы поднять футляр Рэнди и поднести его к зарешеченному окошку.

— Бывал ли я в этом ломбарде раньше? — спросил Флинн.

— Возможно, — ответил старичок.

— Бывал ли я здесь после того, как в ломбарде появилась эта скрипка?

— Возможно.

— Скрипка, что я держу в правой руке, прибыла в ломбард в футляре, который я держу в левой?

— Возможно.

— Как зовут человека, который заложил эту скрипку?

— Я не знаю.

— Вы не обязаны спрашивать его имя, фамилию, адрес?

— Нет.

— Какой чудесный у нас закон, — пробурчал Флинн. — Очевидно, вам пришлось открыть футляр, чтобы достать скрипку?

— Возможно.

— И вы заметили, что внутри большими буквами написаны инициалы Р. Ф.?

Хозяин ломбарда молчал.

Положив скрипку на полку, Флинн раскрыл футляр. На крышке синели большие буквы Р. Ф.

— Вы спросили у человека, который принес вам скрипку, его ли инициалы Р. Ф.?

Флинн повернул футляр так, чтобы хозяин ломбарда мог разглядеть инициалы.

— Это могли быть инициалы предыдущего владельца скрипки.

— Не могли, а есть. Инициалы предыдущего и нынешнего владельца. — Флинн положил скрипку в футляр. — Вы не приняли необходимых мер предосторожности, дабы убедиться, что вы не скупаете краденое.

— Каких еще мер? Закон…

— К черту закон! — отрезал инспектор бостонской полиции Френсис Ксавьер Флинн. — Законов у нас слишком много!

— Мистер, если вы попытаетесь вынести скрипку из ломбарда, я вызову полицию.

— Я и есть полиция! — рыкнул инспектор бостонской полиции Френсис Ксавьер Флинн. У старичка округлились глаза. — Одну минуту.

Флинн порылся в карманах.

Показал хозяину ломбарда бляху.

— Вы — тот инспектор Флинн? Я читал о вас в газетах.

— Скоро вы прочтете в газетах о себе. Вы не только купили скрипку, зная, что она краденая. Вы купили ее у несовершеннолетнего!

Вновь старичок взглянул на него.

— Вы сами сказали, что эту скрипку вам продал подросток.

— Возможно.

— Пожалуйста, опишите мне этого подростка. Волосы рыжие?

Хозяин ломбарда мигнул.

— Разумеется, нет, — покивал Флинн. — Такого быть не могло. Рыжеволосые познают законы жизни в самом юном возрасте и никогда не совершают преступления в присутствии свидетелей. Так как выглядел подросток?

— Обычный парень.

— Черный или белый?

— Белый. Волосы черные.

— Сколько лет?

— Восемнадцать.

— Значит, пятнадцать?

— Возможно.

— Крепкий или хилый?

— Крепкий. Невысокий. Но кость широкая.

— Особые приметы?

— Обычный подросток, инспектор. Очень чистенький. С аккуратной прической.

— Чудо из чудес. Цвет глаз?

— Не знаю.

— Шрамы на лице?

— Нет. Сколотый зуб. Передний, — хозяин магазина показал на свои вставные, какой именно.

— Передний, — Флинн смотрел на вставные зубы старичка. — Один или два?

— Два. Кажется.

— А теперь вопрос исключительно из любопытства. По какому случаю вы все это запомнили?

— Очень чистенький парень, инспектор. Такое ощущение, что о нем хорошо заботятся. И тут сколотые зубы, да еще передние.

— Понятно, — кивнул Флинн. — Раз уж вы достаточно хорошо разглядели его, вернемся к возрасту подростка. Вы бы дали ему скорее пятнадцать лет, чем восемнадцать?

— Возможно.

Флинн снял футляр с прилавка.

— Благодарю вас за содействие.

Хозяин ломбарда пожал плечами.

Гроувер не сдвинул машину с середину мостовой.

Флинн положил скрипку на заднее сиденье.

Уселся на переднее.

— Тебя не затруднит подбросить меня до дома?

Гроувер так сильно нажал на педаль газа, что задние колеса провернулись на мокрой мостовой.

— Дерьмо! — вырвалось у него. — Еще одна скрипка!

Глава 26

Умывшись, Флинн сел во главе обеденного стола.

— Мальчики отзвонили?

Элсбет разливала суп.

— Тодд позвонил без пяти четыре. Рэнди — в четверть пятого.

Флинн положил салфетку на колени.

— Что-нибудь сообщили?

— С ними все в порядке, ничего больше.

— Хорошо.

Флинн попробовал только что сваренный Элсбет суп. Каждый день она готовила новый.

— Я нашел скрипку Рэнди. В ломбарде. Но забыл ее в машине.

Он намазал крекер сливочным сыром.

— Поверишь ли, министр иностранных дел Ифада, Рашин-аль-Хатид, под чужим паспортом улетел в Лондон рейсом восемьдесят авиакомпании «Зефир эйруэйз». Сидел он в семнадцатом ряду, кресло А, В или С.

— Это невозможно.

Сев напротив мужа, Элсбет пригубила суп.

— И ты так считаешь?

— Мало соли, — вынесла вердикт Элсбет. — Дженни, передай отцу соль.

Глава 27

— Михсон Таха? — осведомился Флинн.

Мужчина, открывший дверь «люкса», настороженно оглядывал Флинна.

В белой рубашке, застегнутой на все пуговицы, без галстука, крепкий, широкоплечий мужчина с толстой, мускулистой шеей.

Такой в секретари не годился.

— Нет, конечно. Вы — Назим Салем Зияд.

Мужчина начал закрывать дверь.

Флинн сильно пнул ее, дверь выскользнула из рук Зияда, отбросила его в гостиную.

Флинн переступил порог.

— Прошу меня извинить, но мне надо поговорить с министром. Моя фамилия Флинн.

Все утро он объезжал службы безопасности различных первоклассных отелей Бостона, всюду показывая паспортные фотографии Михсона Тахи, Назима Салема Зияда и Рашин-аль-Хатида, задавая один и тот же простой вопрос: «Не вселялись ли в ваш отель трое мужчин, путешествующих вместе, под любыми фамилиями, в ночь с понедельника на вторник или чуть позже?»

Просматривались регистрационные книги, опрашивались портье и коридорные.

В одном отеле Флинн познакомился с президентом одного из канадских банков, которого сопровождали секретарь и шофер.

Наконец в одном из самых новых и дорогих отелей Бостона, «Королевском», портье сообщил Флинну, что трое мужчин прибыли во вторник утром, между половиной четвертого и четырьмя утра, и сняли «люкс». По фотографиям Флинна опознать их никто не смог. Завтракали, обедали и ужинали мужчины исключительно в «люксе».

В регистрационной книге они значились под фамилиями Десмонд, Эдуардс и Франчини.[212]

— О-ля-ля, — промурлыкал Флинн. — Мы их нашли.

Флинну потребовалось несколько минут, чтобы убедить босса службы безопасности отеля «Королевский» не сопровождать его к «люксу», который занимали мужчины.

Причины своего интереса к этой троице Флинн объяснять не стал.

«Люкс» состоял из гостиной, двух спален и ванны. Через открытую дверь одной спальни Флинн видел две разобранные, сбитые постели.

Дверь второй спальни была закрыта.

Мужчина, сложением пожиже Назима Салема Зияда, в пиджаке и при галстуке, поднялся с дивана. Он проглядывал свежий номер «Плейбоя».

— Вы — Михсон Таха, — в голосе Флинна не слышалось вопросительных интонаций.

— А кто, позвольте спросить, вы?

— Раз я сюда пришел, значит, так надо.

Когда Флинн открывал дверь второй спальни, Михсон Таха схватил его за плечо.

Каблуком правого ботинка Флинн врезал ему по голени.

Михсон тут же убрал руки с плеча Флинна.

Рашин-аль-Хатид, министр иностранных дел Ифада, сидел на кровати, подложив под спину подушки, и читал старую, в кожаном переплете книгу.

— Добрый день, ваше превосходительство. — Флинн плотно закрыл за собой дверь. — Рад видеть вас в полном здравии.

Его превосходительство смотрел на Флетча поверх книги. Молча.

На нем тоже была белая рубашка, застегнутая на все пуговицы.

Никаких вещей в спальне Флинн не обнаружил.

Вещи остались в самолете.

Когда Флинн двинулся к изножию кровати, дверь в спальню вновь открылась.

Вошли Назим Салем Зияд и Михсон Таха.

Встали по обе стороны двери. Михсон Таха потирал ушибленную голень.

— Мне вменена печальная обязанность расследовать взрыв самолета, вылетевшего в Лондон рейсом восемьдесят авиакомпании «Зефир эйруэйз» в ночь с понедельника на вторник.

— Ужасный инцидент в долгой и ранее безупречной истории пассажирских перевозок, — отметил министр.

— Пятно, — согласился Флинн. — Пятно на репутации.

Министр положил книгу на живот.

— Мне хватило мудрости не лететь этим рейсом.

— Я знаю, — кивнул Флинн.

— Мы поднялись на борт самолета в твердом намерении улететь в Лондон, — устало продолжил министр, — в полной уверенности, что к нам отнесутся с должным почтением, но были жестоко разочарованы в своих надеждах.

— Вас хотели посадить на семнадцатый ряд, — уточнил Флинн.

— Да. Эти молодые дамы, которые рассаживали нас, сказали, что ничем не могут нам помочь, поскольку нас трое и мы путешествуем вместе. Одна из них сказала, что, возможно, ей удастся посадить нас на другие места, но только после взлета, но я, разумеется, не мог на это согласиться. Да и вообще эти молодые дамы едва замечали нас, потому что во все глаза смотрели на молодого человека, вошедшего в салон сразу за нами. С заклеенным пластырем лицом, машущего кулаками и назойливо повторяющего одно слово — «пеппеминт».

— Поэтому вы покинули самолет, — подытожил Флинн.

— У меня не было иного выбора, кроме как принять такое решение. В моих краях семнадцать считается самым несчастливым числом.

— Как у нас тринадцать, — кивнул Флинн.

— Ваше отношение к числу тринадцать основано на заблуждениях.

— И я всегда придерживался того же мнения, — согласился Флинн с его превосходительством.

— Я вообще не полетел бы на самолете, в салоне которого есть семнадцатый ряд. И то, что «Зефир эйруэйз» предложила мне лететь на таком самолете, можно истолковать однозначно: эта авиакомпания продемонстрировала полное пренебрежение к мудрости моего народа. Оскорбила нас до глубины души. — Его превосходительство улыбнулся своему помощнику: — И я крайне признателен моему секретарю, который указал на номер того ряда, в который нас хотели усадить. Иначе я бы ничего не заметил. Я просто не ожидал подобного безобразия.

— Что ж, — Флинн смотрел на министра, — именно таким я вас и представлял.

— Разве вы можете сказать, что я поступил неправильно? — спросил министр. — Останься я в в том кресле, я бы давно умер.

— Конечно, самолет же взорвался.

— Но без меня.

— И семнадцатый ряд на самом деле седьмой, если отсчет вести с единицы, или шестнадцатый, если считать от десяти и опустить тринадцать, как и сделали в «Зефир эйруэйз». Сто пятнадцать человек отправились в мир иной, но вы, ваше превосходительство, благодаря своей мудрости, наблюдательности и поддержке высших сил избежали этой участи.

Министр иностранных дел кивнул, показывая, что полностью согласен с выводом Флинна.

— Но мне любопытно, — продолжил Флинн, — почему вы храните в тайне свое спасение?

— В тайне?

— Вроде бы никому не известно, что вы остались в живых.

— Но нас послали сюда с очень ответственной дипломатической миссией, мистер… э…

— Френсис Ксавьер Флинн.

— Мистер Френсис Ксавьер Флинн. Ваш Государственный департамент снабдил нас, как бы это сказать, специальными паспортами, чтобы мы могли попасть на территорию Соединенных Штатов и завершить очень деликатные переговоры на условиях полной анонимности…

— Знаю я о ваших липовых паспортах, — кивнул Флинн. — Известно мне кое-что и о вашей деликатной миссии.

— Тогда вы понимаете, что мы не можем объявить о нашем чудесном, как вы сказали, спасении от беды.

— Действительно, логичное решение. А вот скажите мне, поедатель фиников, кому-нибудь вы сообщили о том, что вы все еще дышите?

Глаза министра превратились в щелочки.

— Мы поставили в известность нашу столицу.

— И как они отреагировали? — спросил Флинн. — Улицы заполнил ликующий народ?

— Мы ожидаем инструкций.

— Ожидаете, значит? А кто-нибудь подумал о том, чтобы уведомить великодушный и заботливый Государственный департамент Соединенных Штатов Америки о том, что владельцы липовых паспортов, выданных на фамилии Эбботт, Бартлетт и Карсон, в настоящий момент обретаются все в тех же Соединенных Штатах под фамилиями Десмонд, Эдуардс и Франчини?

— Такое уведомление, при необходимости, должно поступить из нашей столицы, — ответил Рашин-аль-Хатид.

— И пока, насколько вам известно, — Флинн подмигнул министру иностранных дел, — ваша столица словно воды в рот набрала.

Легкая тень тревоги пробежала по лицу министра.

— Мистер Ксавьер Флинн, мое правительство примет нужное решение в нужное время.

— Конечно, конечно. А пока мы имеем министра иностранных дел Республики Ифад чудесным образом вознесшимся из царства мертвых на четырнадцатый этаж бостонского отеля, точнее, на тринадцатый этаж. И теперь у вас на троих три липовых паспорта и шесть липовых фамилий. Между прочим, где вы взяли книгу, которую читаете? Она на арабском?

Прежде чем ответить, министр бросил короткий взгляд на телохранителя.

— В моем «дипломате».

— Ваш «дипломат» не нырнул в Бостонский залив вместе с самолетом?

— Нет. Я взял его с собой.

— И все бумаги сохранились?

Вновь пауза.

— Да.

— По весне не счесть не только цветов, но и чудес.

У двери спальни Флинн обернулся.

— Если не возражаете, я воспользуюсь вашим телефоном. Я устанавливаю у дверей вашего «люкса» круглосуточную охрану. Ни один человек, включая вас, не имеет права войти или выйти из «люкса» без моего разрешения.

— Мы арестованы, мистер Ксавьер Флинн?

— Защищены, — ответил Флинн. — Моя задача — защитить вас от всякого рода неожиданностей.

Глава 28

— Это еще что?

Флинн наклонился вперед, чуть ли не ткнулся носом в запотевшее, в каплях дождя лобовое стекло.

У ступеней, ведущих к Олд-Рекордс-Билдинг на Крейджи-Лейн, собралась толпа. Три телефургона от трех ведущих телекомпаний, машины с названиями различных газет на бортах запрудили мостовую. Кто-то из репортеров держал в руках телекамеры, кто-то — фотоаппараты, кто-то — микрофоны.

На ступенях, ведущих к Олд-Рекордс-Билдинг, лицом к толпе стоял Бейрд (Роберт Каллен) Хастингс, очень мрачный, засунув руки в карманы, подняв воротник.

— Останови машину, — приказал Флинн Гроуверу. — Дай-ка я выйду. На это надо посмотреть.

Хастингс отвечал на вопрос:

— В убийстве меня не обвинили. В массовом убийстве. Насколько мне известно, пока против меня не выдвинуто обвинение в этом чудовищном преступлении. Меня только допрашивали. Основательно. Полиция.

Следующего вопроса Флинн не услышал.

— Да, — ответил Бейрд Хастингс. — Мне сказали, что я — главный подозреваемый.

Не расслышал Флинн и третьего вопроса.

— Разумеется. Я это признаю. Когда я служил в армии, мне приходилось иметь дело со взрывчаткой. Более того, по военной специальности я — сапер-подрывник.

— И кто сказал вам, что вы — главный подозреваемый?

— Инспектор Флинн.

Флинн стоял позади толпы репортеров, поэтому большинство вопросов не долетали до него.

— Нет, сейчас ни динамита, ни других взрывчатых веществ у меня нет.

Опять Флинн не услышал вопроса.

— Да, это правда. Недавно я покупал динамит. И у меня была лицензия на его использование. Я хочу сказать, на покупку и использование. Я использовал его, чтобы взорвать скалы на моем участке.

— Ходят слухи, что часть динамита у вас осталась.

— Это не так. Я использовал весь динамит. Можете в любое время прийти ко мне. Сами увидите плоды моих трудов.

— Как мы можем увидеть скалы, которых уже нет?

— Мистер Хастингс, раз вы использовали для подрыва скал весь купленный вами динамит, значит, вы знали заранее, сколько его вам понадобится. Я хочу сказать, в обращении с динамитом вы не новичок.

— Конечно. Динамит — не то вещество, которое оставляют без присмотра.

— Таким образом, вы представляете себе, сколько нужно динамита, чтобы подорвать «Боинг-707?»

Хастингс пожал плечами:

— Не много.

— Немного динамита?

— Именно так. Чтобы взорвать самолет, много динамита не нужно.

Очередной вопрос унес ветер.

Хастингс потер кончик носа.

— Я очень любил этого человека. Дэрил Коновер был одним из величайших актеров нашего времени… и не только шекспировского театра. Может, самым великим. — Рука Хастингса что-то смахнула с его правого глаза. — Мне он был и очень близким другом.

— Это правда, что вы крепко повздорили в день премьеры?

— Разумеется, нет.

— Тогда почему он так внезапно улетел в Лондон?

— Что-то его расстроило. Очень расстроило. Что-то связанное с налогами. Английскими налогами.

— Поэтому он полетел домой? В Англию? Чтобы заплатить налоги?

Хастингс засек в толпе Флинна.

Быстро отвел глаза.

Помедлил с ответом.

— Коновер уехал не насовсем. Он не отказался играть в моем «Гамлете». Просто у него возникли серьезные личные проблемы. Что-то, связанное с налогами. Мы как раз изыскивали способ все уладить.

Флинн, прорезая толпу, поднимался по ступеням, держа курс на дверь. Уже подходя к ней, с поднятым воротником, надвинув шляпу на лоб, он услышал очередной ответ Хастингса: «Да. Я здесь, потому что меня ждут новые допросы. Я хочу сказать, полиция еще не все выяснила. Меня хочет видеть… инспектор Флинн».

* * *

В кабинете, жалея о том, что не перекусил в отеле, Флинн слушал рокочущий в телефонной трубке голос Джона Роя Придди — Б. Н. Зеро.

— Должен сообщить тебе ужасную новость, Френк.

— Неужели?

— Да. Я так не люблю говорить о грустном.

— Но разве вам нравится, чтобы эти грустные новости вытягивали из вас?

— Умер один из твоих друзей, Френк.

— И кто же?

— Ты уверен, что готов услышать печальную весть?

— Постараюсь выдержать удар.

— Ты сидишь, Френк?

— Подпрыгиваю от нетерпения. Меня могут упомянуть в завещании.

— Я получил две депеши из Эйнсли, столицы Республики Ифад.

— Нет! Только не это!

— К сожалению.

— Не может быть!

— В первой написано, зачитываю дословно: «Правительство Республики Ифад…»

— Это невозможно!

— «…с прискорбием сообщает о смерти министра иностранных дел Рашин-аль-Хатида, сорока шести лет».

— Бедняга. Он долго страдал?

— «Министр скончался скоропостижно, предположительно от сердечного приступа, поздно вечером, за рабочим столом».

— Он умер, служа родине.

— Мне продолжать? Там написано, что он занимал этот высокий пост только шесть недель…

— Шесть недель?

— Да.

— Он вознесся.

— Что?

— В данный момент он находится на четырнадцатом этаже бостонского отеля.

— Кто «он»?

— Рашин-аль-Хатид. А также Назим Салем Зияд. И Михсон Таха.

— Ты серьезно?

— Да. Только что ушел от них.

— И что они там делают?

— Сомневаюсь, что ждут четвертого, чтобы сыграть в бридж.

— В самолете их не было?

— Они зашли в салон и тут же вышли. Поэтому мы и думали, что они улетели. Они сдали посадочные талоны. Но авиакомпания поступила бестактно, попытавшись посадить его превосходительство на семнадцатый ряд.

— Какой кошмар!

— У всех случаются проколы. Даже у авиакомпаний.

— Значит, они покинули самолет? И никто этого не заметил?

— Получается, что нет.

— Тогда почему они молчат?

— Ожидают инструкций из столицы.

— Ага! Похоже, инструкции они получили! Это называется, выкручивайтесь, как знаете, Френк.

— Помнится, один раз такое случилось и со мной. Но не думаю, что мне надо напоминать вам об этом, сэр.

— И что ты собираешься с ними делать?

— В данный момент их охраняет доблестная бостонская полиция. Я поставил копа у двери их «люкса».

— Кто-нибудь об этом знает?

— Нет.

— Хорошо. Пусть так и будет. Ты хочешь узнать содержание второй депеши?

— Если она такая же забавная, как первая.

— Депеша неофициальная. От наших агентов в Ифаде.

— Сэр, я в нетерпении.

— Они сообщают, что Китай продает Ифаду оружие на полмиллиарда долларов.

Взгляд Флинна обежал четыре угла стола. Потом вновь сосредоточился на его середине.

— Френк? Ты меня слышишь?

— Думаю, что да. Но не уверен. Это достоверная информация?

— Возможно, — ответил Б. Н. Зеро. — Возможно, и нет.

— Скажите мне, сэр. Тот переводчик с китайского все еще живет в Монреале?

— Да.

— По тому же адресу?

— Да. Ты хочешь повидаться с ним?

— Не знаю, — ответил Флинн. — Сейчас я ничего не знаю.

— Я рад, что ты занялся этим делом, Френк.

— Той ночью в Массачусетском заливе засекли русскую подлодку. Русскую, так, не китайскую?

— Совершенно верно. Русскую.

— В этом деле больно уж много свободных концов.

— Потому-то оно такое интересное, не так ли, Френк?

— …Все так.

* * *

— Я не знаю, каким должен быть следующий ход.

Флинн стоял над шахматной доской, оценивая позицию. Он услышал, как в кабинет вошел Коки, подволакивая левую ногу.

Коки бросил взгляд на доску, потом на Флинна.

— Не знаешь?

— Нет. Не знаю. Это означает, что надо подумать.

— В коридоре ждет мистер Хастингс. Хочет повидаться с тобой.

— Я знаю. Читал об этом в газетах. Или прочту.

— Пригласить его в кабинет?

— Валяй, Коки. Преодолевая страх и колебания, мы ищем путь к спасению. После его ухода я тоже покину этот кабинет. Собираюсь посетить школу Картрайта. Немного отдохнуть и расслабиться, если ты понимаешь, о чем я.

Коки улыбнулся.

— Следующий ход очевиден, инспектор.

— Неужели? Действительно.

Бейрд Хастингс вошел в кабинет Флинна, так и не вытащив руки из карманов.

— Вы неплохо сыграли роль прокурора. Едва ли у меня получилось бы лучше. Если б я собрал пресс-конференцию.

Губы Хастингса искривились в легкой улыбке.

— Поверите ли, но в данный момент у меня нет никакого желания допрашивать вас. Мне не хочется разочаровывать вашу аудиторию, но…

— Я же говорил вам, инспектор, я не остановлюсь ни перед чем, лишь бы не допустить закрытия «Гамлета». Даже без Дэрила Коновера.

— Ни перед чем?

— Именно так. Пусть даже меня обвинят в этом чудовищном преступлении.

— Ни перед чем… Мистер Хастингс, это означает, что вы действительно могли его совершить.

— Карьера и благополучие слишком многих людей зависят от того, будем ли мы и дальше играть «Гамлета», даже если этот говнюк Коновер сделал нам ручкой.

— Уже и говнюк? «Я очень любил этого человека, — процитировал Флинн. — Дэрил Коновер был одним из величайших актеров нашего времени… и не только шекспировского театра. Может, самым великим, — Флинн выдержал драматическую паузу. — Мне он был и очень близким другом». Вы это сказали сами?

— А из вас получился бы неплохой актер, инспектор.

— Спасибо тебе, господи, за мои ирландские уши. Интонации они улавливают безошибочно. Разумеется, вы забыли упомянуть, что ваши благосостояние и карьера напрямую зависят от того, будут ли в Колониальном театре давать «Гамлета». С Дэрилом Коновером. Или без него.

— Я честно об этом сказал.

— Сказали, но только мне.

— Благодаря этой пресс-конференции зал снова будет полон, и мы, возможно, попадем в Нью-Йорк.

— Я и сам догадался, к чему вы клоните. Надеюсь, вы извините меня, если я не прав, но я думаю, что в вашем бизнесе такой прием называется не иначе как дешевый рекламный трюк. Я не ошибся?

— Послушайте. Люди повалят в театр, чтобы только взглянуть на меня. Меня — главного подозреваемого. Они будут сидеть в зале, смотреть на Рода, мордующего «Гамлета», но видеть они будут Дэрила Коновера, скорбеть о нем, утешать себя мыслью о том, что этого Гамлета уже никому не удастся сравнить с другим, коноверовским.

— И все это время, — добавил Флинн, — вы будете мрачно бродить по театру, составляя конкуренцию отцу Гамлета, печальный и взвинченный, дозволяя людям щекотать свои нервы мыслью о том, что именно вы, возможно, убили Дэрила Коновера и еще сто семнадцать человек. Вы тоже не без таланта, мистер Хастингс.

Бейрд Хастингс долго смотрел в пол.

Потом вскинул глаза на Флинна.

— Вы ставите мне это в вину?

— Я думаю, что на моей памяти это самая эффектная попытка снять подозрения с главного подозреваемого.

Глава 29

— Вы только посмотрите, что у меня здесь.

Флинн изобразил искреннее изумление, обнаружив в кармане жилетки брошь, которую Ирвин Морис Флетчер прислал его дочери.

Он протянул брошь парню, который стоял рядом. Тот взял брошь.

— Камни настоящие?

— Да.

Хоккейная команда школы Картрайта закончила тренировку десять или пятнадцать минут тому назад (до этого Флинн полчаса следил, как тренер гоняет их по льду), и мальчишки, стянув потную форму с разгоряченных тел, уже засунули ее в металлические ящики.

Из душа они возвращались с раскрасневшейся от мыла и горячей воды кожей.

Одежду они натягивали прямо на мокрое тело. Сушили только волосы, которые потом аккуратно причесывали.

Проблемы с зубами были у троих. У одного недоставало верхнего зуба (из душевой он вернулся с вставным). Второму скололи два нижних. Третьему — два верхних.

Брошь Дженни переходила из рук в руки.

— Подумать только, подарить такую вещицу двенадцатилетней девочке! — воскликнул Флинн.

— Что? Эту брошь подарили Дженни?

— Да.

— А что это за красный камень? — спросил кто-то из мальчишек.

— Рубин, — ответил Флинн.

— У моей сестры есть такая брошь, — сказал мальчишка.

— Нет у нее такой броши, — возразил другой.

— Точно нет, — согласился с ним Флинн.

Повернулся спиной к мальчишкам, подошел к фонтанчику, попил водички.

Когда вновь посмотрел на мальчишек, брошь исчезла.

Парень, которому он давал брошь, надевал свитер. «На коньках ты отдыхаешь, как Бобби Орр, Тони, — говорил он кому-то. — Жаль, что во всем остальном ты ему сильно уступаешь».

У двери другой парень застегивал куртку.

С двумя сколотыми верхними зубами.

Он взял ранец с учебниками со скамьи, открыл дверь свободной рукой и вышел, ни с кем не попрощавшись. Один.

Лавируя между одевающимися мальчишками, Флинн последовал за ним.

Глава 30

Он подождал, пока парень оглянется и увидит: Флинн идет следом. В темноте белки парня белели, как два блюдца.

— Подожди меня, юноша. Составлю тебе компанию.

Мальчишка остановился. Под уличным фонарем.

— Откуда вы знаете, что нам по дороге?

— Куда бы ты ни шел, юноша, я могу сказать тебе, что идешь ты не туда.

Дыхание мальчишки участилось.

Флинн подошел к нему вплотную.

— Ты — вор.

Тело мальчишки, готового сорваться с места, напряглось.

Флинн положил ему руку на плечо и сжал, показывая мальчишке, что от него, Флинна, тому не уйти.

— Вы не имеете права…

Флинн расстегнул «молнию» на нижнем правом кармане куртки, порылся в нем левой рукой.

Достал из кармана брошку Дженни.

Сунул ее под нос подростку. Камни заиграли в свете уличного фонаря.

Мальчишка отвел глаза.

— Может, ты еще и не вор, — мягко продолжил Флинн, — но в последнее время ты много чего украл.

Флинн опустил брошь в карман своего пальто. Отпустил плечо подростка.

— Как тебя зовут, юноша?

— Вы — отец Тодда Флинна?

— Да.

— Черт.

— Может, теперь ты скажешь мне свое имя?

— Что вы теперь сделаете? Я насчет брошки?

— Постараюсь вместе с тобой разобраться, почему так вышло. Почему ты воруешь.

— Вы собираетесь сдать меня? Отвести к копам?

Флинн улыбался.

— Господи, — вырвалось у подростка. — Вы же коп. Инспектор Флинн. Дерьмо!

— Хватит болтовни. Скажешь ты наконец, как тебя зовут?

Подросток оглянулся на школьные ворота.

— Кэри. Кэри Дикерман. И что теперь сделаете со мной?

— Думаю, мы пройдемся. Далеко ты живешь?

— В двух кварталах.

— В путь, юноша! Мы будем идти, а ты — говорить.

Мужчина и подросток зашагали по темному зимнему тротуару. Молчание нарушил Флинн:

— Скажи мне, почему ты тащишь все, что не привинчено к полу?

— А что еще мне остается делать?

— Вроде бы на свете много других занятий.

Кэри пожал плечами:

— Деньги.

Флинн молчал.

Кэри перекинул ранец с учебниками с одного плеча на другое.

Потом вернул его на прежнее место.

— Отец ушел.

— Это, конечно, печально.

С придыханием, не останавливаясь, Кэри выплеснул все:

— После Рождества. Не мог больше терпеть. Не знал, что и делать. Я понятия не имею, где он сейчас. Он старался. Действительно старался. Винил себя. Говорил, что все это из-за него. И просто не знал, что делать. Не доверял даже себе. Он… боялся, что потеряет и меня. Ушел. Бедняга.

Они замедлили шаг.

— Дом, — продолжил Кэри. — Я ничего не знаю о закладных… банках. Нужна еда. Я заплатил за газ.

Флинн положил руку подростку на плечо.

— Я еще надеюсь, что он вернется.

Кэри выскользнул из-под руки Флинна.

— Я заходил в электрическую компанию, телефонную. Заплатил наличными. Насчет учебы я ничего не делал. Даже не знаю, сколько стоит мое обучение.

Дыхание Кэри стало ровнее.

— Отец просто не знал, что и делать. Обиделся. Разочаровался. Не знал, что предпринять.

Кэри Дикерман остановился у скромного кирпичного дома.

— Ты тут живешь?

— Да.

Свет горел в одном окне.

— Можно мне войти?

Подросток всмотрелся в лицо Флинна.

— А вы хотите…

— Да.

Кэри пожал плечами и поднялся по ступенькам. Достал ключ из заднего кармана брюк, открыл дверь.

Флинн вошел в дом. Кэри пытался вытащить ключ из замка.

В гостиной на деревянном стуле с жесткой спинкой сидела женщина, скрестив ноги в лодыжках, положив руки на колени.

Рядом с ней, на перевернутом деревянном ящике из-под грейпфрутов, стояли полная окурков пепельница и несколько стаканов.

Освещала гостиную настольная лампа, стоявшая на полу, в отдалении от женщины.

Другой мебели в гостиной не было.

Флинн обратил внимание, что волосы женщины аккуратно расчесаны, а зрачков практически нет — только серая радужка.

Флинн остался на пороге гостиной.

Женщина посмотрела на Флинна.

— Это… Кэри… ты… Кэри?

Кэри закрыл входную дверь.

Остался в прихожей, глядя на сидящую в гостиной мать.

— Там стояло пианино, — вырвалось у него.

— Ты знаешь, что она принимает? — спросил Флинн.

— Нет. И я не знаю, где она это хранит. Не знаю, как принимает и когда.

— Понятно, — кивнул Флинн. — Мне следовало бы побольше знать об этом, но я не знаю. Скажи мне, юноша, ты сможешь сам приготовить себе ужин?

— Конечно. — Кэри мотнул головой в сторону матери: — Она также пьет. А ведь была такой хорошей женщиной.

— И что ты будешь с ней делать? Уложишь в постель?

— Нет. Мне придется оставить ее здесь. Я только заберу ее сигареты. И спички. Чтобы она не сожгла то, что осталось в доме. Ничто ей не чуждо. Она пьет, курит, ширяется, глотает колеса. Полный букет.

Кэри вздохнул и сел на другой стул.

— Скажи мне, сынок, почему ты никому об этом не сказал?

— Об этом не будешь кричать на всех углах.

— Да, конечно, но… твоя мать больна, Кэри. Ты это понимаешь?

Кэри покачал головой.

— Семья Дикерман состоит в церковной общине?

— Да, при методистской церкви. Методистская церковь Уэнтуорта. Конечно, мы давно туда не ходили.

— Знаешь, парень, я подозреваю, ты хотел попасться на краже гораздо раньше. Я прав?

Кэри встал.

— Мне надо делать уроки.

Подхватил с пола ранец с книгами.

— Между прочим, сколько тебе дали в ломбарде за скрипку Рэнди?

— Двадцать долларов, — Кэри пожал плечами. — Он знал, что скрипка краденая.

Флинн наблюдал, как подросток поднимается по лестнице, с учебниками и гордо поднятой головой.

Потом ушел.

Глава 31

— Па?

— Добрый вечер, Рэнди, — Флинн взглянул на часы. Четверть третьего. — Доброе утро.

Флинн пришлепал в коридор босиком. Отступил на шаг, чтобы встать на коврик.

— Я нашел «Три эл».

— Правда? Молодец. Где они?

— Дом тринадцать девятнадцать по Фоберг-стрит.

— И где ты сейчас?

— В телефонной будке на улице. У винного магазина «Носорог».

— Понял! Что ты можешь сказать? Кто они? Сколько их?

— Тебя ждет сюрприз.

— Не может быть.

— Ты не поверишь, но Лига лишних людей — это один чокнутый с пишущей машинкой и баллончиком с краской.

— Я поверю чему угодно.

— Он — псих, па. Он не мог взорвать самолет.

— Почему ты так решил?

— Он не смог бы подготовить взрыв. Он не может упорядочить даже свою жизнь. Говорю тебе, па, у него совсем съехала крыша. Он чокнулся.

— Ты уверен, что он не входит в какую-то группу?

— Он и есть группа. Вся группа. Этот парень, один из тех, с кем я познакомился, привел меня к нему.

— Откуда он узнал про «Три эл?»

— В Кембридже о Джейде знают все. Он — местная знаменитость.

— Все, кроме полиции.

— Полиция тоже знает. Они просто не хотят его сдавать. Он абсолютно безобиден.

— Он называет себя Джейдом?

— Да. Я говорил с ним с одиннадцати часов. Вернее, слушал его бред.

— Он сказал что-нибудь о самолете?

— Он вещал о норках.

— Норках?

— Ну да, маленьких таких зверьках, из которых шьют шубы.

— Ничего про них не знаю.

— Джейд говорит, что при малейшем признаке опасности они пожирают своих детенышей.

— И того же, после взрыва самолета, он ждал от бостонцев?

— Он не взрывал самолет, па.

— Второй парень с тобой?

— Нет, я подождал, пока он уйдет, а уж потом позвонил тебе.

— Хорошо, Рэнди. Оставайся там. Около винного магазина. «Носорог», говоришь? Я созвонюсь с кембриджской полицией и тоже подъеду.

— Можешь не торопиться, па. Если хочешь, выпей перед уходом чашечку чая.

— Спасибо, сынок. До скорой встречи.

— Ты приедешь с Гроувером?

— Учитывая некоторые известные тебе обстоятельства, Гроувера лучше оставить в его конуре… где он, я надеюсь, сейчас и пребывает. При упоминании твоего имени он переходит на крик. Хотя я не могу понять почему.

Рэнди расхохотался.

— У тебя все в порядке?

— Конечно.

— Хорошо, Рэнди. Буду через несколько минут.

— Я голоден.

— Что?

— Есть хочется!

— А разве с тобой бывало иначе?

* * *

Флинн не положил трубку даже после двенадцатого гудка.

— Алло?

— Сасси?

— Кто это?

— Френк Флинн, Сасси. Можете проснуться?

— Я приняла таблетку. Секонал. Который час?

— Без двадцати пяти три. Напеть вам мелодию «Frère Jacques»?[213]

— С Чики все в порядке?

— Почему вы спрашиваете?

— Вы звоните мне в половине третьего ночи…

— Я хочу, чтобы вы в самое ближайшее время встретились со мной у дома тринадцать девятнадцать по Фоберг-стрит в Кембридже.

— Что?

— Ориентируйтесь на вывеску винного магазина «Носорог». Я буду поблизости.

— Френк, право же! Если вы именно так устраиваете встречи с…

— Хватит! Я звоню по делу.

— Естественно. Все-таки половина третьего ночи.

— Мы нашли «Три эл».

— Лигу лишних людей?

— Совершенно верно.

— Послушайте, Френк, я не хочу принимать участие в штурме, вдыхать слезоточивый газ, слышать треск пулеметов и грохот базук. Это не по моей части.

— Для спящего вы что-то очень разговорчивы.

— Вы меня слышали.

— Слышал. А теперь почистите перышки и, пожалуйста, скоренько приезжайте в Кембридж. У вас же есть розовый мотоцикл.

— Мотоцикл?

— Обещаю вам, базуки стрелять не будут. И пулеметы тоже.

— А как насчет слезоточивого газа?

— Вы покинете Кембридж без единой слезинки.

— Ладно. Хорошо хоть, я знаю, что вы не пьете. Какой номер дома по Фоберг-стрит?

— Тринадцать-девятнадцать. Около винного магазина «Носорог». Запомните?

— Да.

— Хорошо. С вами приятно иметь дело.

Глава 32

— Сволочи! — угрожающе вопил мужчина.

Он держал их на пороге грязной обшарпанной квартиры на втором этаже дома 1319 по Фоберг-стрит, нацелив на них баллончик с краской.

Стоило кому-то из них, а у порога сгрудились два кембриджских детектива, Флинн, Сасси Флеминг и Рэнди, что-то сказать или шагнуть вперед, мужчина, называвший себя Джейд, он же Лига лишних людей, нажимал на кнопку. Из баллончика вырывалось облако черной краски и медленно оседало на пол: они находились на безопасном расстоянии.

При этом Джейд проповедовал:

— Убивайте с любовью, говорю я. Убивайте с любовью! Пока не поздно, убивайте с любовью! Скоро нам не хватит земли. Скоро нам не хватит еды. Скоро нам не хватит воды. Скоро нам не хватит воздуха. Вот тогда настанет Армагеддон! Брат будет убивать брата, отец — ребенка, не из любви, а в ненависти, не из доброты, а от жадности! Землю, еду, воду, воздух он возжелает для себя!

Флинн раз за разом делал шажок вперед и тут же подавался назад. В результате все новые облачка черной краски пятнали пол.

А в баллончике, соответственно, краски оставалось все меньше.

— Убивайте невинных сейчас! Убивайте невинных безвинно! Пусть ничто не удерживает вас от убийств по любви!

Худой, как спичка, Джейд, стоял на полу босиком, одетый в черные брюки и когда-то белую футболку. Немытые черные вьющиеся волосы торчали во все стороны, падали на плечи. А за толстенными линзами очков безумным светом горели его глаза.

— Когда-то давно возникла необходимость привести людей в этот мир. Кормить животных, валить лес, пахать поля. Но теперь, теперь! Господи, теперь! Долг каждого — освободить мир от как можно большего числа людей. (Черное облачко.) Не приближайтесь ко мне. Я — ваш пророк!

На карточном столике стояла пишущая машинка «ИБМ». Стула не было. На полу, у стен, лежали и стояли плакаты, изготовленные из картона с надписями черной краской: «УБЕЙ СОСЕДА!», «МАССОВЫЕ УБИЙСТВА — НА КОНВЕЙЕР!», «УБИВАЙ БЕЗ РАЗБОРА!», «ВНЕСИ СВОЮ ЛЕПТУ — УБЕЙ КОГО-НИБУДЬ СЕГОДНЯ!» Некоторые плакаты украшали красные и зеленые завитушки.

В углу лежали газеты. Пропитанные мочой. На них — человеческие экскременты.

Запах краски перебивал остальные, более неприятные запахи.

— Слушайте слова Гераклита и осваивайте приемы благородной войны! (Черное облачко!) Возьмите ваших молодых, ваших здоровых, ваших сильных — самых лучших — и поставьте друг против друга с мечами в руках.) (Облачко краски.) Особенно молодых, физически крепких, не познавших женщину! Используйте их как пушечное мясо! Уничтожьте их, прежде чем они уничтожат вас, прежде чем они уничтожат жизнь… прежде чем они наплодят себе подобных!

Приехав на Фоберг-стрит, Флинн не нашел Рэнди у винного магазина «Носорог».

Вместе с двумя кембриджскими копами Рэнди отправился в квартиру на втором этаже дома 1319.

Их прибытие положило начало Речи Джейда.

Флинн пожал руки копам, протянул Рэнди сандвич с ореховым маслом и бутылку кока-колы.

Несмотря на запах, несмотря на призывы к смерти, Рэнди в один момент слупил сандвич, запив его кокой.

— Человек создал эти замечательные машины смерти лишь для того, чтобы использовать их! И он их обязательно использует. Вспомним об отравляющих газах, запрещенных Женевской конвенцией! (Черное облачко!) А теперь подумаем о тех ядовитых веществах, что вываливаются на нас из каждой дымовой или канализационной трубы? Разве они не запрещены той же Женевской конвенцией? На Земле уже идет война, война презрения и жадности, и вот оно, оружие этой войны. Это война человека против себя самого!

Вскоре прибыла и Сасси, в элегантном бежевом брючном костюме, поморщила носик, в квартире пророка пахло отнюдь не благовониями, присоединилась к слушателям.

— Убивайте с открытой душой, говорю я! Избавьтесь от презрения и жадности. Убивайте не тайно, но открыто, с верой, надеждой и любовью, ибо убийства эти несут добро и милосердны по сути!

— Негоже слушать такое отцу пятерых детей, — пожаловался Флинн Сасси.

— Как я понимаю, вы признаете, что не все ваши решения правильные.

— Признаю, — Флинн положил руку на плечо Рэнди. — Всегда признавал.

Один из кембриджских детективов повернулся к нему.

— Машина у нас внизу, инспектор. Мы можем забрать эту обезьяну.

— И что вы с ним сделаете?

— Я с ним разберусь, Френк, — вставила Сасси. — Это по моей части.

— Это доктор Сара Флеминг, — представил Флинн даму кембриджским детективам.

Детективы пожали ей руку.

— Я о вас слышал, — улыбнулся один.

— Благодарю.

— Ваша помощь будет очень кстати. У нас столько таких мартышек, что впору открывать зоопарк.

— Интересный тип, — заметила Сасси. — Рассуждает абсолютно здраво, отталкиваясь от исходной аксиомы.

— Да, — согласился детектив. — Совсем чокнулся.

— Хорошо. — Флинн повернулся к детективам. — Вы уже поняли, как опустошить баллончик. Шаг вперед и тут же назад. Это просто.

— СДОХНИТЕ!

Джейд, видя, что его уже не слушают, возвысил голос.

— ЭТО САМОЕ МЕНЬШЕЕ, что вы можете сделать для мира. Не способны улучшить его, убивая других, — освободите то место, что занимаете сами!

— Пошли, Рэнди. Давай освободим то место, что мы сейчас занимаем. Домой и спать.

— Спасибо, что позвонили мне, Френк, — Сасси коснулась его руки. — Я проведу с нашим пророком смерти курс терапии.

— Самолет он не взрывал?

— Нет. Я в этом уверена.

— А вы?

Она в изумлении уставилась на Флинна, улыбнулась, но ничего не сказала.

* * *

Рэнди бросил рюкзак на заднее сиденье семейного автомобиля, черного «Чекера», сел на переднее, рядом с отцом.

— Отличная работа, юноша! — Флинн повернул в сторону Массачусетс-авеню.

— Теперь я могу принять душ?

Флинн потянул носом воздух.

— Я тебе это настоятельно рекомендую.

Глава 33

В пятницу утром, после завтрака, Флинн вымыл кофейную чашку и наполнил ее травяным чаем.

Затем унес ее в кабинет и плотно притворил за собой дверь.

Нашел в телефонном справочнике нужный ему номер, набрал.

— Методистская церковь Уэнтуорта. Доброе утро.

— Я не знаю, как вас зовут…

— Джерри Лашер.

— Вы — тамошний священник?

— Да. Чем я могу вам помочь?

— С вами говорит мистер Финнеган, доктор Лашер. Из «Трех эл».

В трубке ахнули.

— Из Лиги людской ласки, — уточнил Флинн.

— Понятно, — отозвались на другом конце провода.

— Наша цель — помогать людям.

— Слава богу. Я думал, что вы, понимаете, из другой лиги, о которой…

— Нет, нет. Ваша паства может ни о чем не беспокоиться, — заверил его Флинн.

— …я читал в газетах, — закончил фразу священник.

— Как я понимаю, среди ваших прихожан есть семья по фамилии Дикерман?

— Дикерман. Да. Дикерман. Действительно, раньше они посещали нашу церковь.

— Раньше?

— Да. Я думаю, они переехали. Уже с год как.

— Они не переехали, доктор Лашер.

— Нет? Может, они присоединились к другой общине.

— Они не присоединились к другой общине.

— Да? А что с ними случилось? Я уже год их не видел.

— У них серьезные неприятности.

— Какая жалость. Я могу что-нибудь сделать?

— Миссис Дикерман пристрастилась к наркотикам.

— О, это ужасно!

— Мистер Дикерман, не зная, как удержать ситуацию под контролем и, возможно, виня во всем себя, перед Рождеством ушел из дома, бросив семью.

— Какой кошмар. Что-то похожее случилось у нас в тысяча…

— Случилось и сейчас, доктор Лашер. Я полагаю, что семья Дикерман нуждается в поддержке общины.

— Да, конечно.

— Я даже думаю, что мистер Дикерман подался в горы, или куда-то еще, в надежде, что община не бросит его семью и окажет ей необходимую помощь.

— Мы не могли помочь, потому что ничего не знали.

— Вот для этого и нужна Лига людской ласки, доктор Лашер. Наше дело — подать сигнал тревоги.

— Вроде бы у них был мальчик. Симпатичный парень…

— Да. Кэри Дикерман. Ему почти пятнадцать.

— Такой взрослый?

— Такой взрослый. Но недостаточно взрослый по закону, чтобы пойти работать.

— Это одна из тех ситуаций…

— Совершенно верно, — согласился Флинн.

— Сейчас в доме Дикерманов кто-нибудь есть?

— Думаю, что да, — ответил Флинн. — Вчера вечером я видел миссис Дикерман в состоянии наркотического транса. Мальчик, полагаю, сейчас в школе. Хороший юноша.

— Я немедленно иду туда. Только узнаю, может ли пойти со мной доктор Мур. Вы с ним знакомы?

— Нет.

— Он — мой прихожанин и работает именно с такими пациентами. Не жалеет времени для церкви. Вы полагаете, что миссис Дикерман нуждается в госпитализации?

— Да. Я в этом уверен. Но квалифицированное заключение сможет дать только доктор Мур.

— Что ж, мы этим займемся немедленно. В таких делах… Между прочим, а как зовут миссис Дикерман?

— Не знаю.

— Было бы проще, знаете ли, если б мы обратились к ней по имени.

— Вы абсолютно правы.

— Я вам очень признателен за этот звонок. Между прочим, вы и ваша Лига лишних людей, ой, простите, людской ласки, намерены и дальше участвовать в судьбе семьи Дикерман?

— Нет, — ответил Флинн. — Наше дело — дать вам знать.

— Премного вам благодарен. Я вот думаю, может, у вас есть какие-то фонды, которые вы могли бы использовать в…

— Нет. Таких фондов у нас нет.

Положив трубку, Флинн отпил чаю.

— Теперь позвоним Динг-Донгу, — сказал он себе.

— Я звоню по другому поводу, мистер Лубелл.

— Какому же?

— У меня и некоторых моих друзей появилось немного лишних денег, за счет налоговых льгот, знаете ли, вот мы решили объединиться и создать Лигу людской ласки…

— Милое название.

— Рад, что вам нравится. Наша лига учредила стипендию одному из учеников вашей школы. Мы будем оплачивать ему обучение, питание, проживание, короче, все его расходы на протяжении…

— Так это прекрасно! У нас есть несколько достойных кандидатов. Взять вот девочку из Ирана. У ее отца всегда проблемы с получением денег из этой страны для оплаты обучения дочери. Процесс этот сложный…

— Мы уже выбрали ученика, который будет получать стипендию.

— Правда?

— Это Кэри Дикерман.

— Кэри? Почему Кэри?

— А почему нет?

— Но… я хочу сказать, они и сами могут оплачивать его обучение. Они же живут на соседней улице. Ему что идти домой, что в общежитие. Еще один наш кандидат — мальчик из Оклахомы. Он подал документы в нашу школу. Как мы слышали, талантливый танцор.

— Как я понимаю, сейчас плата за обучение Кэри не вносится?

— Вроде бы да, но это временно. Он сказал, что его отец в длительной деловой поездке, то ли в Пакистане, то ли в…

— Он — хороший ученик?

— В последнее время нет. В этом семестре оценки у него стали хуже. Что-то его тревожит, вы знаете, как это бывает у подростков.

— Знаю.

— И есть еще мальчик по фамилии Фокс, из Бостона. Его отец выдувает стекло, в Бостонском центре искусств…

— Кэри играет в хоккей?

— Он не будет играть, если у него появится академическая задолженность.

— Значит, с этим разобрались, — подвел итог Флинн. — Стипендию будет получать Кэри Дикерман.

— Мистер Флинн…

— И я попрошу вас об одном одолжении, мистер Лубелл. Не рассказывайте юному Дикерману о нашем разговоре. Вы понимаете, Рэнди и Тодд — его одноклассники, так что…

— Разумеется.

— Вы можете сказать, если уж он спросит, что его счета оплачивает «Три эл», Лига людской ласки…

Директор молчал.

— Так что теперь складывайте его счета со счетами моих сыновей и посылайте их по моему адресу…

Директор молчал.

— Кстати, Кэри Дикерман завтра должен поселиться в общежитии.

— Да?

— Да. Так уж получилось, что его матери надо срочно выехать к отцу, в Пакистан, но Кэри об этом еще не знает. Вы сможете найти для него комнату, не так ли?

— Мы постараемся.

— Вот и отлично. Премного благодарен вам за содействие, господин директор.

— Да, но… — начал Джек Лубелл.

— До свидания.

* * *

Флинн допил чай и сказал себе: «Полагаю, наш дорогой Пол Киркман, чистенький, свеженький, отутюженный, сидит сейчас в своем кабинете, за своим столом, в фирменном блейзере „Зефир эйруэйз“ и ожидает моего звонка».

Глава 34

— А, Коки! — Флинн влетел в кабинет, бросил шляпу на подоконник, придавил сверху пальто. — Теперь я знаю свой следующий ход.

На шахматной доске он переставил коня на g5.

— Не зря говорят, что утро вечера мудренее.

Он сел за стол.

— Что это? Бюллетень из ФБР? Когда это я попал в их рассылочный список?

— Курьер притащил его час тому назад, — ответил Коки. — С грифом «Совершенно секретно». Без конверта.

— Ага! — Флинн заглянул на последнюю страницу. — Теперь я понимаю, почему удостоен такой чести. Эти сукины дети скалят зубы. Ты только послушай. Коки. «В ходе расследования полицейское управление Бостона, представленное инспектором Ф. К. Флинном, не только не оказывало нам никакого содействия, но зачастую мешало. На совещаниях инспектор Флинн так и сыпал уводящими в сторону вопросами…» Не удивительно, что они держат эту чушь под грифом «Совершенно секретно». Моя милая мамочка перевернулась бы в гробу, если б услышала об этом. А где Гроувер?

— Едет сюда.

— О чем еще они пишут? Ага, фибби составили список главных подозреваемых. И кто же в нем числится? Лига лишних людей, «хорошо организованная, радикальная организация, действующая в масштабе всей страны, члены и адреса не установлены». Бейрд Хастингс, театральный продюсер. Миссис Чарлз Флеминг. Чарлз Флеминг-младший. Аннетт Гейгер. Элф Уолбридж. Знакомые все лица. Александр Коффин… А это еще кто? «Пассажир из Атланты, сотрудник департамента коммунальных услуг, постоянно наблюдается у психиатра, с явно выраженными суицидальными тенденциями, причина его появления на борту не установлена». Еще два пассажира… Натан Баумберг! Ого, я не думал, что они до него доберутся. Хесс не мог не включить его в список подозреваемых. Знаешь, Коки, по-моему, и без нашего содействия они неплохо управляются… Алло! — бросил Флинн в телефонную трубку.

— Па?

— Тодд? Где ты, юноша?

— В Кембридже.

— Молодец.

— Я позвонил маме, и она сказала, что Рэнди уже спит дома, а с «Тремя эл» вы разобрались ночью.

— Разобрались. Окончательно и бесповоротно.

— Так вся лига состояла из одного человека?

— Из одного. Но со столь явно выраженной суицидальной тенденцией, что он не мог держать ее при себе.

— Могу я ехать домой?

— Конечно, юноша. А где ты был?

— Попал в группу активного секса.

— Активного секса. А это что еще означает?

— То и означает, па.

— Я все-таки не понимаю, что именно.

— Люди.

— Это мне ясно.

— Люди, которые активно занимаются сексом.

— Да? И как они это делают?

— Друг с другом, па.

— О? Пятнадцатилетние?

— Сексу все возрасты покорны, па. Одной даме было под восемьдесят.

— Боже ты мой! Так ты принял во всем этом активное участие?

— Да, сэр.

— Тебе понравилось?

— Да, сэр.

— Это ж надо! Узнал что-нибудь новенькое?

— Да, сэр.

— А как же твои поиски «Трех эл»?

— Мне было не до этого, па.

— Похоже на то.

— Па, я ужасно устал.

— И это понятно. Если я не ошибаюсь, тебе не помешает укол антибиотика?

— Да, сэр. Не повредит.

— По дороге домой загляни к доктору Муру. Теду Муру. Я думаю, сейчас доктора в кабинете нет, но ты его дождись.

— Ты ему позвонишь?

— Ты стесняешься рассказать обо всем?

— Да.

— Я ему объясню. Скажу, что тебя заразили при выполнении боевого задания.

— Спасибо, па.

— Ни о чем не беспокойся. А в остальном ты в порядке?

— О, да. Все было прекрасно, па.

— К сожалению, все хорошее когда-нибудь да заканчивается, не так ли?

— Я совершенно вымотался.

— Слишком много хорошего.

— Я там был нарасхват.

— Рад это слышать. Кстати, я забыл сказать Рэнди, что нашел его скрипку.

— Где?

— В ломбарде. Скажешь ему об этом, хорошо?

— Ты знаешь, кто ее украл?

— Откуда мне знать?

— Ты — коп.

— Мне было не до того. А теперь отправляйся на встречу с доктором Муром и его шприцем. Маме я все объясню.

— Ладно.

— Скрипка лежит на заднем сиденье полицейского автомобиля. Я принесу ее домой, когда появлюсь там в следующий раз. Я надеюсь, что новые познания в активном сексе не отразятся на твоем умении играть на скрипке?

— Уверен, что нет.

— Это хорошо. До скорой встречи.

* * *

Пока Флинн искал в справочнике телефон отеля «Королевский», Коки рассортировывал записки, которые оставил на столе инспектора.

Одну протянул Флинну.

— Что это?

«Инсп. — Звонил Пол Левитт, спортивный обозреватель „Геролд Америкэн“. Прочитал в своей газете, что, по свидетельствам очевидцев, Перси Липер, перед тем как зайти в салон самолета, повторял слово „пеппеминт“. Пол думает, что знает, о чем речь. Очередной претендент на звание чемпиона мира в среднем весе, с которым предстояло встретиться Липеру, — боксер из Пуэрто-Рико, Хосе „Пепе“ Минц. Забавно, не так ли?»

— Действительно, — кивнул Флинн. — И мистер Левитт сказал, что боксерские трусы у сеньора Пепе Минца разрисованы, как обертка жевательной резинки?

Коки ухмыльнулся половиной лица.

Флинн снял телефонную трубку.

— А теперь давай надавим на его превосходительство.

Правая рука Коки дернулась.

— Он жив?

— Надеюсь на то.

* * *

— Да?

Голос тихий, прямо-таки шепот, испуганный.

— Ваше превосходительство?

Секундное колебание.

— Да?

— Говорит инспектор Френсис Ксавьер Флинн.

— Доброе утро, мистер Ксавьер Флинн. Ваш охранник все еще стоит у двери.

— Ваше превосходительство, Назим Салем Зияд или Михсон Таха находятся рядом с вами?

— Нет. Я — в спальне. Они — в гостиной. Дверь закрыта.

— У меня к вам личный разговор. Я не хочу, чтобы они нас слышали.

— Все в порядке, мистер Ксавьер Флинн. Я заметил, что в этой спальне телефонный номер отличается от телефонного номера в гостиной и другой спальне.

— Хорошо. Как по-вашему, они слышали телефонный звонок?

— Я снял трубку сразу же. В гостиной работает телевизор. Михсон Таха пристрастился к вашим телевизионным передачам, в ходе которых участникам раздают разные призы…

— Ваше превосходительство, я хочу поделиться с вами некоторыми любопытными фактами, ознакомившись с которыми, вы, в своей мудрости, решитесь мне открыться.

— Открыться?

— Поговорить со мной начистоту.

— Но разумеется, мистер Ксавьер Флинн. Я…

— Я не могу связать эти факты между собой, но вам, возможно, это удастся.

— Я уверен, что не смогу сообщить вам что-то новое. Мое правительство…

— …я хотел поговорить с вами и о вашем правительстве.

— Мое правительство…

— Использовало вас и выбросило за ненадобностью. Можете вы хоть минуту послушать?

— Разумеется, мистер Ксавьер Флинн, но…

— Во-первых, ваше превосходительство, ваше правительство аннулировало сделку о покупке оружия, которую вы, от его лица, заключили с Соединенными Штатами.

— Как такое могло случиться? Мы удачно завершили нашу миссию, подписали необходимые…

— Во-вторых, по неофициальным каналам нам сообщили, что ваше правительство заключило другую сделку о покупке оружия, с Китайской Народной Республикой.

— С Красным Китаем? Это очень маловероятно, мистер Ксавьер Флинн. Идеологически наши государства…

— Третье, ваше правительство официально сообщило о вашей смерти от сердечного приступа, двое суток тому назад, в Эйнсли.

— То есть как?

— Вам об этом известно?

— Нет.

— Иногда самые важные новости, касающиеся непосредственно нас, мы узнаем последними, — в голосе Флинна слышалось сочувствие. — Вы мертвы.

— Но, мистер Ксавьер Флинн, это же очевидно, что…

— Вы по-прежнему можете есть и пить.

— …я жив. Мое правительство, в своей мудрости…

— В четвертых… вот сейчас слушайте особенно внимательно. Пол Киркман, который заведует в «Зефир эйруэйз» пассажирскими перевозками, утверждает, что вас хотели посадить на семнадцатый ряд не по прихоти стюардессы. Эти места были зарезервированы за вами.

— Как?

— Их заранее забронировали именно для вашей троицы. Скажите мне, кто занимался покупкой билетов?

— Как кто? Михсон Таха.

— А когда вы поднялись на борт самолета, вылетающего рейсом восемьдесят в Лондон, кто указал, что ваши места находятся в семнадцатом ряду?

— Михсон Таха.

— Именно так.

— У меня кружится голова…

— Ваше превосходительство, я полагаю, вы до сих пор не убиты только потому, что два дня тому назад я нашел вас в бостонском отеле живым и невредимым. Обдумайте мои слова.

— Тут нечего и думать. Как скоро вы сможете приехать сюда, мистер Ксавьер Флинн?

* * *

— Можем ехать? — спросил Флинн вошедшего Гроувера.

— Куда?

— Отель «Королевский».

— Инспектор, я слышал по радио, что у ФБР большие успехи в расследовании взрыва «семьсот седьмого». Нам надо ехать в аэропорт.

— Хочешь присутствовать при задержании преступника? — Флинн уже надевал пальто. — Мы едем в отель «Королевский».

Коки протянул Флинну еще одну записку.

— А это что? Самые свежие новости о Факере Генри и Пепе Минце?

«Инсп. — Лаборатория закончила анализ человеческой кисти, найденной в вашем дворе. Согласно их исследованиям, эту кисть не могло оторвать в результате взрыва самолета в ночь с понедельника на вторник. Они говорят, что руку отрезали от тела не позднее субботы».

— Господи! — Флинн нахлобучил шляпу. — И все это время отрезанная кисть лежала у меня во дворе! Что ж, ничего не попишешь. В путь, Гроувер. Нас ждет отель «Королевский».

Глава 35

— Гроувер, арестуй этих людей!

Воспользовавшись ключом, взятым у полисмена, охранявшего дверь, Флинн ворвался в гостиную.

Михсон Таха и Назим Салем Зияд вскочили. Удобно устроившись, один на диване, второй — в кресле, они смотрели телевизионную викторину «Выигрывай! Выигрывай! Выигрывай!»

На лице Гроувера, переступившего порог, отразилось недоумение.

— Кто?

— Ты!

— Арестовать кого?

— Вот этих людей, известных как Эбботт и Карсон, или как Десмонд и Эдуардс. Пару фамилий можешь выбирать любую.

— За что?

— За что?

— Мои слова, инспектор? За что?

— Мне без разницы. За то, что они смотрят телевизор днем! За массовое убийство! Как тебе больше нравится.

— Инспектор, мы не можем ни с того ни с сего арестовывать людей.

— Арестуй их за ношение оружия без соответствующего разрешения.

— Они носят оружие без разрешения?

— Если нет, дай им свой револьвер.

— Инспектор…

— Арестуй их за воспрепятствование отправлению правосудия.

Михсон Таха и Назим Салем Зияд стояли не шевелясь, лишь переводили взгляды с Флинна на Гроувера.

— Они ничему не препятствуют. Наоборот, мы ворвались в их комнату без ордера.

Открылась дверь в спальню.

В дверном проеме возник Рашин-аль-Хатид, безукоризненно одетый. Сложил руки на груди.

— За сопротивление аресту, — предложил Флинн.

— Они не сопротивляются!

— Зато ты сопротивляешься! Вот уж не думал, что доживу до того дня, когда ты не захочешь кого-то арестовать.

— Инспектор…

— Взять их! — обратился Флинн к затянутому в форму копу. — Наденьте на них наручники. Уведите вниз. Посадите в патрульную машину. Отвезите в полицейское управление. И, черт побери, отправьте в камеру! Я хочу поговорить с его превосходительством.

— Его превосходительством? — переспросил Гроувер.

* * *

— Так что вы хотели сказать, ваше превосходительство?

Рашин-аль-Хатид сидел на краешке кровати, положив руки на колени.

Флинн закрыл дверь в гостиную.

— Что-то насчет мудрости вашего правительства?

— Я не знаю, что и сказать, мистер Ксавьер Флинн.

— Я рассчитываю, что слова вы найдете.

— Я верю, что моей жизни угрожает опасность, как вы и сказали. Однако я не знаю, по какой причине. Я выполнил свою миссию. Не моя вина, что самолет взорвался в небе. Однако, когда твое правительство объявляет миру о твоей смерти…

— Возникает некоторая неопределенность, не так ли?

— Да…

— И некоторая тревога.

— Да.

— И еще, возможно, любопытство?

— Мистер Ксавьер Флинн, любопытство не покидало меня с самого начала.

— Неужели?

— Да. Видите ли, с самого начала я задавался вопросом, почему я? Я ничем не прославился, меня никто не знает. Я — не родственник президента. А обычно такой важный пост, как министр иностранных дел, отходит к одному из ближайших родственников главы государства.

— Тут вы правы.

— У меня нет семьи. Родители умерли. Я не женат. Моего брата убили при последнем перевороте, когда к власти пришло нынешнее правительство. Поначалу у меня возникла мысль, что этот пост мне даровали как компенсацию за его смерть. Но нет, он был простым фермером, который ночью угодил под колеса военного джипа. При последнем перевороте погибло много людей, мистер Ксавьер Флинн. Я даже не принимал в нем участия. Лежал дома, с тяжелой простудой.

— Сожалею, что так вышло.

— Благодарю вас.

— Но теперь вам лучше?

— Да, от той простуды не осталось и следа.

— Хорошо.

— Я — обычный бухгалтер, мистер Ксавьер Флинн. Надеюсь, вы понимаете, что в этой профессии нет ничего героического. Мое дело — заносить числа, которые называет мне мой начальник, в бухгалтерские книги. Утром я заношу их в одну книгу, во второй половине дня — в другую.

— Понятно.

— Тогда, наверное, вы можете представить себе мое изумление, когда однажды утром мой начальник вызвал меня и сказал, что мне велено явиться в президентский дворец. К самому президенту. «Но кто будет записывать числа в книгу?» — спросил я. Я до сих пор не знаю, кто ведет сейчас мои бухгалтерские книги, мистер Ксавьер Флинн.

— И президент тут же назначил вас министром иностранных дел?

— Он оказал мне такую честь. Лично привел меня в мой новый кабинет, вызвал машину, которая отвезла меня в мой новый дом неподалеку от дворца. В тот же день пришли портные, чтобы сшить мне новую одежду. И с того незабываемого дня меня не покидает любопытство.

— Когда это случилось?

— Шесть или семь недель тому назад. Все произошло так быстро. Я, конечно, сказал себе, что мое назначение на столь высокий пост обусловлено тем, что я никогда не сходил с пути, начертанного Аллахом, и…

— Вам удалось поработать министром иностранных дел?

— Особых дел у меня не было. Михсон Таха, мой секретарь, очень знающий человек. Он заверил меня, что вся работа должна ложиться на плечи сотрудников министерства, а отнюдь не министра. А через день или два президент начал объяснять подробности предстоящей мне миссии. Я далеко не сразу понял, чего от меня хотят, но президент проявил ангельское терпение. А когда приехал американский бизнесмен, мистер Фрингс, из банка «Кассель-Уинтон», по вопросу, связанному с международными векселями, мне выпала честь принять его у себя…

— А потом вы отправились в Америку, с вашими секретарем и телохранителем….

— Я всегда хотел побывать в Соединенных Штатах Америки. По правде говоря, и в других странах тоже.

— Однако вас не оставляло любопытство, почему именно вам поручили столь важное дело.

— Оно не оставляет меня и сейчас, мистер Ксавьер Флинн.

— Вы хорошо говорите по-английски.

— Английский язык — моя страсть. Об этом знает только моя канарейка, но моя единственная радость в жизни — писать стихи на английском.

— Ваша канарейка?

— Говорю вам, у меня никого нет. Только моя канарейка слышала, как я читаю свои стихи. Я думаю, они ей нравились. Она всегда хорошо спала, послушав мои стихи. Конечно, в моей стране многие хорошо говорят по-английски. Но мой отец был конюхом и…

— Понятно. И вы до сих пор не знаете, почему вас назначили министром иностранных дел?

— Нет. Я же не родственник президента, мистер Ксавьер Флинн. А вот Михсон Таха — родственник.

— Михсон Таха — родственник президента?

— Да. Мой секретарь. Если не ошибаюсь, его троюродный брат. И при этом он очень компетентный человек…

— Готов спорить, что так оно и есть.

Флинн открыл дверь в гостиную. Гроувер, коп, секретарь и телохранитель уже отбыли.

— Возьмите ваш паспорт, — приказал Флинн Рашин-аль-Хатиду.

— Куда мы едем, мистер Ксавьер Флинн?

— В Монреаль. Это в Канаде. Повидаться с одним другом. Китайским другом. Мистером Цинем. Но сначала мне надо позвонить.

Глава 36

— Не волнуйтесь, — Флинн под руку провел Рашин-аль-Хатида, министра иностранных дел Республики Ифад, в терминал авиакомпании «Эйр Канада». — На этом самолете вы не увидите семнадцатого ряда. Я об этом позабочусь.

— Даже возвращение в аэропорт вызывает у меня дрожь, мистер Ксавьер Флинн. Если кто-то в нынешние времена взрывает самолеты, боюсь, мне негоже летать на них. Как бы не нарушить предначертанное Аллахом.

— Посмотрите, — Флинн его словно и не слышал. — У нас шестая посадочная галерея. Можно ли желать большего?

Министр пожал плечами:

— Четвертая была бы еще привлекательней…

— Флинн.

Из кафетерия появился Хесс с двумя фибби.

— Как приятно тебя видеть, — криво усмехнулся Хесс. — Должно быть, прослышал о наших успехах. А это кто?

— Джордж Харрис, — Флинн быстро подсчитал, какая буква стоит в английском алфавите седьмой.[214] — Как и я, большой любитель рыбалки.

— Очень рад с вами познакомиться, сэр, — Рашин-аль-Хатид поклонился, протянул руку, которую Хесс машинально, поклон его поразил, пожал. — Хотя я не причиню вреда ни одному живому существу, будь то мушка в воздухе или рыба в воде, я наслышан о разнообразных видах рыб, которые водятся в озерах и реках Соединенных Штатов Аме…

— Заткнись, — оборвал министра Флинн. — Он пьян, — объяснил Флинн Хессу. — Перебрал аэропортовских коктейлей.

— Так ты с ним не только рыбачишь, но и пьешь, Флинн? Еще один алкаш?

— О, нет, сэр… — Большего Рашин-аль-Хатид сказать не успел, потому что Флинн широкой спиной отсек его от Хесса.

— Так о каком вы говорите успехе, фибби Хесс? — спросил Флинн. — Вы уже нашли номер бостонского отеля?

Двое сопровождающих Хесса переглянулись и улыбнулись друг другу: ну и шутник этот бостонский коп.

— Дело закрыто, — ответил Хесс.

— Дело?

— Расследование взрыва самолета.

— А-а-а, — протянул Флинн. — Вот вы о чем. И какой же «успех» «закрыл дело?»

— Флеминг.

— Флеминг?

— Флеминг.

— Флеминг?

— Чарлз Флеминг-младший, который вчера вечером покончил с собой. В своей квартире. На какой улице? — спросил Хесс другого фибби.

— Форстер-стрит.

— На Форстер-стрит. В нашем отчете указано, что сегодня мы намеревались допросить его. Так что мы двигались в правильном направлении.

— То же самое говорила и борзая, не догнавшая зайца, — кивнул Флинн. — Так Чики покончил с собой?

— Ты его знал?

— Никогда не видел.

— В этой игре очень важно выбрать правильное направление, Флинн.

— И каким образом самоубийство Чики «закрывает дело» об убийстве более чем ста человек?

— Он был по уши в долгах. Азартные игры, тотализатор. Мы это знали.

— Все это знали, кроме тех из нас, кому пришлось с этим разбираться.

— Он зашел слишком далеко. Раньше ему всегда помогал его отец, судья. Но тут сумма долга оказалась слишком велика. Думаю, его отец это знал.

— И что?

— Так вот, Флинн, никакому отцу не хочется, чтобы его сыну перешибли руки и ноги. Вот он и сломался.

— Логично. Но вы говорите о федеральном судье Соединенных Штатов. Обычно федералы стоят друг за друга стеной, защищают честь мундира.

— Обычно. Но только не говори мне, что он не знал, какая участь ждала его сына, если бы тот не отдал долг.

— Но он — федеральный судья, всю жизнь стоял на страже закона. Чтобы он убил больше ста человек?

— Всякое случается. А ты не оценил бы здоровье своего сына дороже жизни сотни людей?

— Возможно, — кивнул Флинн. — Возможно.

— Наверняка, Флинн. Такова уж человеческая природа.

— Вот человек, который насквозь видит себе подобных, — указал Флинн на Хесса, обращаясь к его сопровождающим. — Молодец!

Оба согласно кивнули.

— Судья перед вылетом застраховал свою жизнь, во всяком случае, думал, что застраховал, на полмиллиона долларов. В действительности его страховку по федеральному закону ограничил потолок в сто двадцать пять тысяч.

— Вы, феды, всегда начеку. На все у вас есть закон.

— Но и такой страховки хватило бы, чтобы оплатить все долги.

— До боксерского матча, — уточнил Флинн.

— Какого боксерского матча? — спросил Хесс.

— Кто упомянул про боксерский матч? — Флинн грозно глянул на Рашин-аль-Хатида.

— Я не поклонник видов спорта, которым присуще физическое насилие, но я понимаю, почему вы, господа, считаете необходимым развитие не только духовных, но и…

— Хесс, это интересная версия, — оборвал Рашин-аль-Хатида Флинн, — но вам нужны доказательства, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Версия? А как насчет предсмертной записки?

— Иногда… У вас есть хоть одна?

— Есть. Написанная почерком Чарлза Флеминга-младшего. Он перерезал себе вены, так что на записке пятна его крови.

По системе громкой связи объявили, что начинается посадка на самолет «Эйр Канада», вылетающий в Монреаль.

Хесс шагнул к Флинну.

— В записке сказано, мистер Флинн: «Он сделал это ради меня».

— Ага! — воскликнул Флинн. — «Он сделал это ради меня». Действительно. Наводит на размышления.

— Наводит на размышления?

— Видите ли, бенефициарием, то есть лицом, получающим страховку, судья указал не Чики. У вас это не вызвало никаких вопросов?

— Естественно, не Чики. Своему сыну он не доверял. Страховку получила бы его жена.

— Значит, вы обвиняете и ее?

— Нет, Флинн, — Хесс смиренно вздохнул: сколько же можно разобъяснять элементарные вещи. — Но она, разумеется, оплатила бы долги из страховки судьи, узнав, что это вопрос жизни или смерти.

— Такова уж человеческая природа? — спросил Флинн.

— Естественно.

— Так вы думаете, что Чарлз-младший знал, что его отец собирается взорвать самолет?

— Нет, — ответил другой фибби. — Но потом он сообразил, что к чему.

— Тогда какой прок от предсмертной записки?

Хесс приблизился к Флинну еще на шаг.

— Только судья и его сын знали, что они сказали друг другу в воскресенье, когда вдвоем ушли на прогулку в лес. И оба мертвы.

— Ага, — кивнул Флинн. — Вот этим и можно прикрыть дело!

Вновь объявили посадку на монреальский рейс.

— Что же, мне представляется, что у вас есть основа для очень хорошего отчета! — Он пожал руку Хессу. — Блестящего отчета. Господи, благослови ФБР и всех маленьких фибби!

* * *

— Прибавим шагу, — Флинн вновь ухватил его превосходительство за локоть. — Мы опаздываем на самолет, а мне еще надо позвонить.

Он захлопнул дверь телефонной будки перед носом его превосходительства.

— Элсбет?

— Оба мальчика дома, — доложила она. — Тодд пришел час тому назад.

— Хорошо, хорошо.

— Позвонил он раньше.

— Отлично.

— Я попросила его перезвонить тебе.

— Он перезвонил.

— Френни, мне показалось, он ужасно устал.

— Я знаю.

— Совершенно вымотался. Я даже подумала, не заболел ли он.

— Не волнуйся, он не болен.

— Откуда ты знаешь?

— Он просто устал. Я звоню из аэропорта.

— Он так устал, что ничего не смог мне рассказать.

— Я опаздываю на самолет.

— Ты знаешь, что он делал?

— Да.

— И что он делал?

— О, Элсбет! Занимался физической подготовкой.

— Физической? Это хорошо.

— И он сказал, что ему понравилось.

— Два дня и три ночи занимался физической подготовкой?

— Он сказал, что попал в очень активную группу. Они не давали себе ни секунды передышки.

— Френни, он как-то странно ходит.

— Наверное, болят мышцы.

— Сделать ему массаж?

— Не надо. Он сам придет в норму. Дай ему отоспаться. Побольше яиц, сыра, и он будет как огурчик. Я опаздываю на самолет.

— Куда ты летишь, или лучше не спрашивать?

— Я собираюсь навестить мистера Циня. В Монреале.

— Вернешься завтра?

— Думаю, что да. Тебе что-нибудь нужно в Монреале?

— Ты мог бы привести гаванских сигар. Гостям нравится, когда их угощают гаванской сигарой.

— Ладно.

— Ты помнишь, как провозят контрабанду?

— Конечно. Главное сохранять невинный вид и во всем винить жену. Слушай, сможешь оказать мне услугу?

— Конечно.

— Сасси Флеминг.

— Ты говорил про нее.

— Пожалуйста, найди ее или дома, или в университете.

— Хорошо.

— Скажи ей, что судья не взрывал самолет, хотя в ближайшие несколько часов она услышит обратное.

— А кто говорит, что взорвал?

— Чики, его сын, покончил с собой.

— Это опечалит ее.

— И оставил предсмертную записку, в которой указал, что судья взорвал самолет ради него. Маленький мерзавец!

— Это еще хуже.

— Завари ей чай, добавь в него капельку шерри. Уговори проехаться верхом. Ей это нравится.

— Не беспокойся, Френни.

— Я поговорю с ней, как только вернусь. До встречи.

Глава 37

— Видите ли, я уверен, что некие люди заранее позаботились о том, чтобы его превосходительство не улетел этим рейсом, — говорил Флинн. — Его секретарь Михсон Таха, как выяснилось, кузен президента Ифада, специально забронировал места на семнадцатом ряду, прекрасно зная, что его превосходительство никогда не сядет в семнадцатый ряд, а потом, как только они вошли в салон, указал его превосходительству номер ряда. Естественно, его превосходительство тут же покинул самолет.

— Понятно. — Мистер Цинь лежал на диване, перекатывая баскетбольный мяч по плоскому животу. — Вопрос — почему? И вы думаете, что ответ надо искать в Китайской Народной Республике.

— Да.

Рашин-аль-Хатид сидел на стуле с деревянной спинкой в библиотеке особняка, сложенного из серого камня на вершине холма, совсем как студент, в присутствии которого родители и учитель обсуждают возникшие у него проблемы.

— Я уверен, что нашего невинного бухгалтера из Ифада подставили, чтобы провернуть за его спиной некую операцию. Но я не знаю, кто подставил, почему и что это за операция.

— М-м-м-м, — прокомментировал его слова Цинь.

Флинн и Рашин-аль-Хатид прибыли в Монреаль в пятницу, около четырех пополудни, и такси по заснеженным улицам доставило их на вершину холма, с которой открывался отличный вид на город.

На крыше особняка громоздилось сложное устройство, отдаленно напоминающее телевизионную антенну. Флинн, однако, знал, что функциональные возможности этого устройства гораздо шире. Не составляла для него тайны и истинная причина пребывания мистера Циня в канадском городе, расположенном у самой границы Соединенных Штатов.

Соотечественник мистера Циня проводил их в библиотеку, налил чаю и сказал, что мистер Цинь должен подойти с минуты на минуту.

Мистер Цинь появился еще до того, как они допили чай.

— Простите, что не смог вас встретить. Я был в сарае, тренировал броски по кольцу. Вы не назвали мне точное время вашего приезда, а я так люблю баскетбол.

Лоб его блестел от пота, носки кроссовок припорошил снежок.

— Как поживаете, товарищ министр? — одной рукой прижимая мяч к боку, Цинь протянул вторую Рашин-аль-Хатиду. — Я очень огорчился, узнав о вашей скоропостижной смерти от сердечного приступа. Вы же так молоды. Теперь вам лучше, после того как мистер Флинн оживил вас?

— Спасибо, у меня нет причин жаловаться на здоровье, — ответил Рашин-аль-Хатид. — Видите ли, я всегда придерживался строгой диеты, избегал излишеств как…

— А вы, мистер Флинн? Я так рад лично познакомиться с вами и убедиться, что многочисленные слухи о вашей смерти тоже сильно преувеличены и абсолютно не соответствуют действительности.

— И что же вы такое слышали? — полюбопытствовал Флинн.

— К примеру, что вы госпитализированы в Новой Зеландии, не можете ни встать, ни сесть и, простите, ходите под себя. А может, в Швейцарии? Или даже в Швеции?

— Я в полном здравии, — ответил Флинн.

— Два мертвеца в моем доме. — Цинь застучал мячом по деревянному полу. — Возможно, кто-то сочтет такое за честь, но я сомневаюсь, что представителю Китайской Народной Республики пристало иметь дело с мертвецами.

— В этом нет ничего плохого, — заверил его Рашин-аль-Хатид. — Ибо сказал пророк…

— Баскетбол, — прервал его Цинь, — древняя китайская игра.

— Неужели? — удивился Флинн.

— Во всяком случае, — мяч ударялся об пол и взлетал к руке Циня, чтобы тут же вернуться обратно, — игры, от которых ведет свое начало баскетбол, появились в Китае.

Цинь вновь улегся на диван.

Перекатывая мяч по животу с руки на руку, выслушал Флинна.

— М-м-м-м, — иногда срывалось с его губ.

Единственный раз он посмотрел на Флинна, когда тот упомянул о сделке, согласно которой Китайская Народная Республика соглашалась продать Республике Ифад оружие на сумму в полмиллиарда долларов.

Вновь отвернувшись, Цинь отреагировал привычным «м-м-м-м».

— Я полагаю, — заключил Флинн, — что бомбу на борт самолета, вылетавшего рейсом восемьдесят в Лондон, подложили Михсон Таха и Назим Салем Зияд.

Министр иностранных дел ахнул, с ужасом глядя на Флинна.

— Логичное предположение, — сказал Цинь баскетбольному мячу. — По моему разумению.

— Так что вы на это скажете?

Цинь сел, положил мяч на диван рядом с собой.

— Если и скажу, то утром, за завтраком. После того, как переговорю с Пекином. Вы ради этого и приехали, не так ли?

— Совершенно верно, — кивнул Флинн.

— К сожалению, я должен лететь в Квебек-Сити. Меня пригласили на обед. К еще большему сожалению, я не могу взять вас с собой, потому что меня ждут одного.

Флинн улыбнулся.

— Тем лучше. Значит, мы сможем рано пообедать и рано лечь спать.

— Разумеется, мистер Флинн. О вас позаботятся. Вам нужно что-нибудь еще? Если это в наших силах, мы будем рады помочь.

— Сигары, — ответил Флинн. — Гаванские сигары, для моей жены.

— Да, конечно, — кивнул Цинь. — Ввоз гаванских сигар в Соединенные Штаты строго воспрещен. Они будут у вас к завтраку. — Цинь подхватил мяч и направился к выходу. У двери остановился, оглянулся. — Просто удивительно, мистер Флинн, сколь часто, занимаясь проблемами развивающихся наций «третьего мира», нам приходится сталкиваться с вашей организацией — Без Названия.

— Мир становится меньше, — ответил Б. Н. Тринадцатый. — В этом все дело.

Глава 38

— К сожалению, вынужден сообщить вам, — все трое сидели за столом, завтракали. Цинь заговорил, намазывая гренок маслом, — что этим утром корабль Китайской Народной Республики с грузом оружия для Республики Ифад бесследно исчез в Персидском заливе. Очень удивительно. — Цинь откусил кусочек гренка. — Такой большой корабль.

Под взглядами Френсиса Ксавьера Флинна и Рашин-аль-Хатида Цинь занялся содержимым тарелки. Сначала попробовал яичницу с канадским беконом, потом жареный картофель.

А вот Рашин-аль-Хатиду завтрак, поданный в доме мистера Циня, пришелся не по вкусу.

— Хотя корабль плыл под флагом Китайской Народной Республики и команда состояла исключительно из наших товарищей, в Сингапуре, в соответствии со стандартными процедурами, новыми владельцами корабля и груза стали пять агентов Республики Ифад.

Цинь отрезал и положил в рот кусок сосиски.

— Таким образом, поскольку корабль стал собственностью Республики Ифад, боюсь, что ваша страна, товарищ министр, понесла существенные материальные потери.

— Корабль затонул? — спросил министр.

— Самолеты взрываются, — Цинь пожал плечами. — Корабли тонут.

— Китаю заплатили за оружие? — спросил Цинь.

— Вот это самый щекотливый момент, — ответил Цинь. — Мы смогли выяснить, спасибо вам, мистер Флинн, что у наших контрагентов с самого начала не было намерений полностью расплатиться с Китаем. Подчеркиваю, полностью.

— Я это отметил, — кивнул Флинн.

На завтрак Цинь пришел в другом спортивном костюме, с эмблемой другого университета.

Баскетбольный мяч лежал на соседнем стуле.

— Насколько мы понимаем, исходя из того, что рассказали мне вы, мистер Флинн, и из других надежных источников, нашего друга, его превосходительство, бухгалтера, у которого в родной стране не было ни родственников, ни друзей, но который хорошо знал английский, назначили министром иностранных дел Республики Ифад только с одной целью: чтобы он умер дважды, а потом погиб от руки убийцы.

Рашин-аль-Хатид еще не прикоснулся к завтраку.

— Его отправили в Соединенные Штаты с важной миссией. Он полагал, что ему поручили превратить принадлежащее его стране золото стоимостью в четверть миллиарда долларов в международные векселя на ту же сумму и потратить их на закупку оружия в Соединенных Штатах. Очень простая операция. Чтобы ее осуществить, достаточно нескольких телефонных звонков. Так что, ваше превосходительство, — жующий Цинь повернулся к министру, — нужды в вашей поездке в Америку не было никакой.

Но почему вас послали за океан? — задал Цинь весьма уместный вопрос и сам же ответил на него: — Чтобы выгадать для вашего правительства несколько дней, товарищ министр, в течение которых оно намеревалось обмануть Китайскую Народную Республику.

Белая рубашка Рашин-аль-Хатида выглядела не так уж и плохо, учитывая, что он носил ее то ли пятый, то ли шестой день. Она оставалась относительно белой, вроде бы даже и выглаженной. Флинн подумал, что его превосходительство лично стирает ее в уединении своей ванной.

— Одновременно с переговорами, которое ваше правительство вело с Соединенными Штатами о покупке оружия на четверть миллиарда долларов, велись и другие переговоры, с Китайской Народной Республикой, о покупке оружия уже на полмиллиарда долларов.

К сожалению, ваше превосходительство, золото, которым располагала ваша страна, стоило только четверть миллиарда долларов.

Лицо его превосходительства цветом сравнялось с рубашкой.

— Как могла Китайская Народная Республика пойти на такую сделку? Мы продавали Ифаду оружие на полмиллиарда, получая взамен золото стоимостью в четверть миллиарда долларов и международные векселя на такую же сумму. Наши представители побывали в Ифаде и убедились в наличии золота. Через несколько часов после взрыва самолета, вылетевшего из Бостона в Лондон рейсом восемьдесят, наши представители убедились и в том, что Ифаду принадлежат международные векселя стоимостью в четверть миллиарда долларов.

— Эти векселя оставались на их балансе и позже.

— Почему? Из-за двойственной политики правительства Соединенных Штатов. Только ему было известно, что вы и ваши документы находились на борту рейса восемьдесят. Возможно, американские чиновники решили, что Ифад не направил в Соединенные Штаты золото только потому, что страна скорбит о вашей безвременной кончине и опять же не получила соответствующих документов. Соединенные Штаты не могли объявить о вашем присутствии на борту взорвавшегося самолета, потому что вы путешествовали по липовым американским паспортам, а Соединенные Штаты не хотели предавать гласности тот факт, что Государственный департамент снабжает липовыми паспортами арабских покупателей оружия.

Таким образом, возникла так называемая дипломатическая пауза.

Цинь большим пальцем отодвинул пустую тарелку.

— Ифадское золото находилось на пути в Китай, китайское оружие — в Ифад. Американскую сделку отменили, и Соединенные Штаты тем более не спешили объяснить международным финансовым институтам, откуда у Ифада появились международные векселя. И тут сообщили о вашей второй смерти, ваше превосходительство, от сердечного приступа в рабочем кабинете в Эйнсли. Вы же все это время спокойно сидели в бостонском отеле, со всеми документами, касающимися международных векселей, на случай, что мое правительство в Пекине в последний момент забеспокоится и пожелает с ними ознакомиться. Как только китайское оружие достигло бы берегов Ифада, вас, ваше превосходительство, ждала бы третья смерть, на этот раз куда более реальная для вас. От руки настоящего убийцы.

Рашин-аль-Хатид не просто побледнел — посерел.

С большим трудом ему удалось заговорить:

— Но с чего у моего правительства возникли такие дьявольские замыслы?

— Ваше правительство и не собирается управлять своей страной, — ответил Флинн.

— К сожалению, это не единичный случай, — вставил Цинь.

— Его куда в большей степени интересует торговля оружием.

— Вашему правительству хотелось продавать оружие другим странам, — добавил Цинь.

— Меня бы убили? — у Рашин-аль-Хатида сел голос. — По указанию моего правительства? Меня бы убили Михсон Таха и Назим Салем Зияд?

Цинь пожал плечами.

— Такова жизнь, товарищ ваше превосходительство.

Медленно, с большим трудом, Рашин-аль-Хатид поднялся из-за стола.

Еще медленнее поклонился.

— Прошу меня извинить.

И, волоча ноги, покинул столовую, осторожно притворив за собой дверь.

Цинь проводил его взглядом.

— Приходится иной раз ставить на место эти наглые государства «третьего мира», Флинн. Пока они не научатся вести себя в приличном обществе.

Флинн достал трубку и кисет с табаком.

— Дело ведь не в «третьем мире». Воры и бандиты есть везде.

Цинь захохотал.

— Забавно, однако. Эти мерзавцы хотели кинуть и Соединенные Штаты Америки, и Китайскую Народную Республику. А мы постоянно забываем, что они думают, будто им это по силам.

Флинн молча раскурил трубку.

— А что будет с нашим другом-бухгалтером? — спросил он.

— Мы его не бросим, — ответил Цинь. — Лишний наблюдатель на Ближнем Востоке не помешает.

— Сомневаюсь, что он будет работать на вас.

— Личный опыт — лучший учитель, Флинн. Рашин-аль-Хатид уже многому научился.

— Это точно.

— Еще чаю, Флинн?

— Пожалуй, мне пора. Гроувер встречает мой самолет в Бостоне.

Прежде чем выйти из столовой, Цинь взял с буфета коробку и протянул Флинну.

— Сигары. Для вашей жены.

— Премного вам благодарен. Скажите мне, Цинь, а где сейчас ифадское золото?

Цинь пожал плечами.

— Корабли встречаются в ночи. Одни тонут, другие — нет.

— Золото в Китае?

— Оно пойдет на зубы тысяч и тысяч китайских рабочих и крестьян. Подумайте об этом, Флинн.

— Да уж, пойдет.

Цинь проводил Флинна, открыл входную дверь.

— Китайский корабль с оружием действительно утонул? — спросил Флинн, попыхивая трубкой.

— Нет, — ответил Цинь. — Но утонули пять агентов Ифада, их выбросили за борт…

Глава 39

— Извини, Френк, что пришлось попросить тебя заехать ко мне в субботу, — комиссар бостонской полиции Эдуард Д'Эзопо, без кителя, со съехавшим набок узлом галстука, поднялся из-за стола и протянул свою ручищу. — Я знаю, что тебе хочется домой.

Вновь при разговоре присутствовал капитан Рейган, в парадной форме, готовый отправиться то ли на свадьбу, то ли на похороны.

— Я все равно проезжал мимо, — Флинн пожал комиссару руку.

Устроился в кресле у стола, пододвинул к себе пепельницу.

Сел и комиссар, закинул руки за голову.

— Наверное, ты знаешь, о чем я хочу поговорить с тобой, Френк.

— О ротации?

Флинн выбил трубку о пепельницу.

Капитан Рейган рассмеялся и замахал рукой, словно отгоняя мух.

— Это слово означает, что инспектор Флинн хочет перевести племянника капитана Уолша в патрульные.

— Нет, сейчас речь пойдет не об этом. — Комиссар наклонился вперед, положил руки на стол. — Дело в том, Френк, что победить их невозможно.

— Я слышал, — кивнул Флинн.

— И никто еще не выдерживал общения с федами. Во всяком случае, длительное время.

— Фибби хотят, чтобы меня отозвали? — спросил Флетч.

— Кто такие фибби? — спросил комиссар Рейгана.

— Аквариумные рыбки? — предположил тот.

— ФБР, — пояснил Флинн.

— Именно так. Они говорят, что тебя никогда нет. Что ты им не помогаешь. Что они не понимают половины того, что ты им говоришь… и в этом я готов с ними согласиться. Ты арестовал вдову федерального судьи…

— …только на время ленча.

— Они не согласны с твоим решением по Лиге лишних людей.

Перочинным ножичком Флинн чистил трубку.

— И я согласен с тем, что ты сказал сразу же, Френк. Это дело, по большому счету, не имеет отношения к бостонской полиции. И я понимаю, почему тебе не хотелось носить горшок за, как ты их называешь, фибби?

— Благодарю.

Флинн продул трубку.

— Хочешь взять несколько дней?

— Не откажусь.

— Я рад, что ты решил отдохнуть.

— Очень благодарен.

— Для общения с фибби нам нужен дипломат.

— Это точно.

— Такой человек, который больше соответствует их образу копа.

— Да, конечно, — кивнул Флинн. — Позволите предложить достойного кандидата?

— Ах, — вздохнул капитан Рейган. — Опять всплывает имя сержанта Уилена.

— Я уже поручил это дело капитану Рейгану, Френк.

Рейган хлопнул себя ладонью по колену и рассмеялся.

— Я уйду на пенсию за сотню лет до того, как найдут виновных!

— Ну, не знаю. Фибби говорят, что они уже вышли на преступников.

— Чарлз Флеминг-младший и его папашка? — спросил Флинн.

— Да нет же. — Комиссар взглянул на листок бумаги, лежащий у него на столе. — Хастингс. Бейрд Хастингс. Театральный продюсер.

— Хорошо, хорошо. Это решение вполне устроит Китайскую Народную Республику, Соединенные Штаты и Ифад. Более того, оно устроит и Бейрда Хастингса.

Комиссар лишь мигнул.

— И у них еще останется возможность отойти на запасные позиции. Я имею в виду Элфа Уолбриджа и его предпочитающих не светиться друзей.

— Это еще кто? — спросил комиссар.

— Менеджер Факера Генри. С ним фибби еще не разбирались.

— Френк, что ты такое говоришь?

— Несу чушь. От расстройства. Все-таки меня отстранили отдела.

Комиссар схватил со стола другой листок.

— А у меня есть другое дело, которое может заинтересовать тебя, Френк.

— Неужели? — Флинн сунул в рот пустую трубку.

— Да. Двух мужчин, которых освободили из тюрьмы этим утром, убили прямо на тротуаре, прежде чем они успели остановить такси. Расстреляли из автомата. — Комиссар посмотрел на капитана. — Прямо-таки гангстерская разборка, как прежде, не так ли?

— А как они оказались за решеткой? — спросил Флинн.

Комиссар проконсультировался с листком.

— Заговор с целью совершения мисдиминора…[215] Уж не знаю, что это означает.

— Их фамилии? — спросил Флинн.

— Э… Эбботт и Карсон. Паспорта у них американские. Адрес — отель «Королевский», — комиссар рассмеялся. — Довольно дорогое место, чтобы договариваться о совершении мисдиминора.

— Я вот подумал… — начал Флинн.

— О чем? — спросил комиссар.

Флинн вытащил пустую трубку изо рта.

— Племянник капитана Уолша, как известно всем сидящим в этом кабинете, какое-то время работал со мной. И я думаю, не пора ли ему выходить в автономное плавание? Не поручить ли ему это дело? По-моему, вполне достойное начало.

Рейган застонал.

— Опять Уилен.

— Гроувер, — уточнил Флинн.

— Неплохая идея, Френк, — оживился комиссар.

— Вы понимаете, парню надо дать шанс. Вы сами говорили мне, что полицейскую академию он закончил чуть ли не с отличием.

— А он готов к самостоятельной работе, Френк? — спросил комиссар.

— Если кто-то и готов, так это он.

— Хорошо, Френк. Капитан Рейган посмотрит, у кого сейчас это дело, и свяжется с сержантом Гроувером.

— Уиленом, — поправил его Рейган.

— Уиленом, — повторил комиссар.

— Отлично, — кивнул Флинн. — Отлично.

Уперевшись ладонями в стол, комиссар поднялся.

— Что ж, для субботнего дня стол у меня относительно чист. — Он широко улыбнулся Флинну. — На нем даже нет коробки из-под обуви.

— Моего «ленча», — рассмеялся Флинн. — Чья это была рука, Френк?

— Понятия не имею, — ответил Флинн. — Ни малейшего понятия.

Глава 40

— Я уверен, что ты прав, Гроувер. Я уверен, что ты прав. Доброй ночи.

Флинн захлопнул дверцу черного «Форда».

По дороге он вволю наслушался жалоб Гроувера. Он, Флинн, поставил крест на их участии в самом крупном в истории бостонской полиции расследовании, и теперь ему, Гроуверу, не светит работа в Федеральном бюро расследований. Даже тот факт, что Гроуверу поручили расследование загадочного двойного убийства на тротуаре, не подсластило пилюлю.

«Форд», взревев мотором, набрал скорость и, взвизгнув тормозами, свернул за угол.

— Можно подумать, кто-то ждет его дома, — пробурчал Флинн себе под нос.

Со скрипкой под мышкой Флинн прошел ворота и по дорожке двинулся к большому викторианскому дому.

Реактивный самолет, поднявшийся со взлетной полосы аэропорта Логан, заревел над заливом.

Флинн поднял голову, когда самолет пролетал над домом. Громадина. «Боинг-747». Необъятный фюзеляж с рядами иллюминаторов, помигивающие красные и зеленые огоньки. От рева мощных двигателей прогибались барабанные перепонки.

Флинну очень хотелось протянуть руку и сдернуть самолет с неба.

Но самолет улетел, а он поднялся на крыльцо, свободной рукой достал ключ, вставил в замок.

— О боже, — выдохнул Флинн. — Как хочется чаю!

* * *

— Это директор?

— Да. Джек Лубелл.

— Доброе утро, мистер Лубелл. С вами говорит мистер Флинн, отец небезызвестных вам «двойняшек Флиннов».

— Да, конечно. Я говорил с Рэнди вчера. Он сказал вам об этом?

— Рэнди два последних дня в школу не ходил.

— Значит, с Тоддом.

— Тодд тоже.

— Они заболели?

— Нет. Им пришлось пропустить занятия по другой причине.

— К сожалению, наши поиски скрипки Рэнди пока не увенчались успехом.

— Это прискорбно.

— Я надеюсь, вы не собираетесь привлекать к этой истории полицию. Я хочу сказать…

ФЛИНН В ПРОЛЕТЕ

Глава 1

Флинн нацелил пистолет на президента Соединенных Штатов Америки. Разделяло их узкое пространство мужского туалета.

Президент только что сказал: «Для того, что я собираюсь сейчас сделать, вы мне не нужны» — и захлопнул дверь, оставив агентов Секретной службы и своих помощников в коридоре отеля. Потом кивнул агенту, который дежурил в мужском туалете. Агент улыбнулся, кивнул в ответ и вышел. В уверенности, что он остался один, президент достал из кармана пластиковый флакон с глазными каплями и шагнул к раковине. В зеркале он и увидел Флинна, прошедшего сквозь стену.

— О боже! — Президент уронил флакон в раковину. Повернулся. — Я мертв.

— Воистину так, — согласился Флинн. — Мертвее предвыборных обещаний.

Через «глазок» Флинн наблюдал, что поделывает президент в мужском туалете. И как только тот собрался закапать капли, сдвинул панель, встроенную в ложную стену, и выступил из-за нее с пистолетом в руке. Президент коротко глянул на дверь в коридор:

— А если я закричу?

— Воздух выйдет свистком из дыры в вашей гортани, — заверил его Флинн.

Президент посмотрел на ствол пистолета Флинна.

— Он с глушителем.

— Совершенно верно, — подтвердил Флинн. — То есть я могу выпустить всю обойму, не опасаясь, что мне помешают.

Президент уже заглядывал за спину Флинна, на стену, часть которой отсутствовала.

— Как вы это сделали? Как вы сюда попали?

— Я не попал. Я здесь уже был.

— Это невозможно. Тут дежурил агент Секретной службы.

— У него такая неприятная привычка цокать зубом. Я прописался здесь до его появления.

— Вы не могли находиться в туалете, когда они его проверяли. Вас бы вывели.

— Я наблюдал за ними, — ответил Флинн. — Они проверяли это помещение дважды. Даже открывали дверь кабинки и спускали воду в унитазе. Час назад они действительно попросили отсюда какого-то старичка, сказав, что берут туалет под охрану. Он ужасно долго торчал в кабинке. Может, у него выходил камень. Вообще-то они могли дать ему еще минут десять. Секретная служба пришла к таким же выводам, что и я. Мы решили, что здесь, в «Уолдорф-Астории», вы воспользуетесь ближайшим от того зала, где вы должны выступить, туалетом. Чтобы поправить галстук, закапать капли в глаза, пригладить волосы, поулыбаться зеркалу, прежде чем вас представят… кому? Перед кем вы собираетесь выступать?

— Перед «Братством христиан и евреев».

— Ага, организация достойная. Как они воспримут весть о том, что вас застрелили в тот самый момент, когда они расправлялись с салатом?

— Я хочу знать, каким образом…

— Вам это действительно интересно? Или вы просто тянете время, мистер президент, надеясь на то, что один из агентов вашей Секретной службы, они, кстати, хорошие ребята, заглянет в дверь, чтобы полюбопытствовать, как у вас идут дела?

— Вы же нацелили на меня пистолет. Если кто-то всунется в дверь, я буду мертвее…

— Вчерашней радости?

— Вчерашней радости.

— Мертвее прошлогодней боли?

— Перестаньте терзать меня вашим юмором…

— Я намерен застрелить вас. Тайна запертой комнаты, мистер президент. Вы читаете детективы?

Президент покраснел:

— Я уже ничего не читаю… по собственной воле.

— Тогда вы все знаете о запертых комнатах. Вы считали, что в этой комнате быть никого не может, поскольку ее обыскали, из нее вывели всех, окна тут нет, следовательно, войти можно только через дверь, которую снаружи охраняют ваши гвардейцы. И тем не менее вас здесь поджидает смерть.

— Как вы сюда пробрались?

— Вы все задаете этот вопрос. Я не пробирался. Я здесь был. Ложная стена. — Флинн каблуком постучал по стене за его спиной. — Видите, как состыкованы панели?

Президент кивнул.

— Я установил ее вчера днем. В рабочем комбинезоне, в фирменной шапочке «Блэк энд Декер».[216] Сотрудники отеля очень мне помогали. Старались не попадаться на моем пути, не мешали. Разумеется, люди всегда готовы помочь тем, кто делает работу, которую могут переложить на них.

— Вы провели за стеной, ложной стеной, всю ночь?

— С парой термосов чаю, дюжиной сандвичей и доступом к туалету. Мне приходилось коротать ночь в куда более сложных условиях. — Флинн нетерпеливо взмахнул рукой с пистолетом. — Поболтать с вами, мистер президент, одно удовольствие, но пора и за дело. Ваши последние слова для надписи на стене библиотеки?

— Вы же не собираетесь…

— Собираюсь. Вас не затруднит отвернуть полу пиджака, чтобы я не промахнулся мимо сердца?

— Люди ждут, чтобы услышать мою речь…

— Они же всегда чего-то ждут, не так ли?

— «Братство христиан и евреев»…

— Пожалуйста, распахните пиджак, мистер президент. Вы же не хотите, чтобы я промахнулся?

Президент откинул полу пиджака.

Флинн выстрелил президенту Соединенных Штатов в сердце.

— Ой! — ойкнул президент.

— Немного жжет?

Президент посмотрел вниз.

— Слава богу. Пиджак все закроет.

— Ради этого я и старался. Вам же произносить речь и все такое.

— Что это? — президент смотрел на пятно на рубашке.

— Кетчуп и соевый соус. Мне приказано представить вам доказательства того, что вас можно убить, не более того.

— Вам отвели на мое убийство неделю. — Президент шумно выдохнул. — И вы справились за три дня.

— Мы доказали нашу правоту?

— Вы и этот маленький человечек…

— Б. Н. Зеро.[217]

— Да. Он сказал, что вам достаточно недели, чтобы нейтрализовать любую систему безопасности и выйти на цель.

— Трех дней, мистер президент.

— Зная о ваших намерениях, на этой неделе меня охраняли в три раза больше агентов. В чем ошибка Секретной службы?

— Им не удалось увидеть то, чего нет. — Флинн положил пистолет на обертки от сандвичей, которые лежали за ложной стеной. — Я уверен, что есть туалеты без окон, но встречаются они редко. Мне бы не хотелось пользоваться туалетом, в котором нет окна или системы кондиционирования. Вы видите окно или систему кондиционирования в этом туалете, мистер президент?

Президент быстро обежал глазами помещение:

— Нет.

— Однако снаружи есть окно для этой комнаты. Следовательно, в этой комнате должна быть ложная стена, — Флинн улыбнулся. — А за ложной стеной мог притаиться только убийца. Но вы вошли сюда в полной уверенности, что вы один, совсем как после проигрыша праймериз в Нью-Хэмпшире.[218]

Президент застегнул пиджак.

— Вы доказали вашу правоту.

— Действительно доказали, — покивал Флинн. — Агенты Секретной службы славные, конечно, парни, мистер президент, но они обязаны выполнять все ваши желания, потому что вы — президент Соединенных Штатов. Агенту, которого вы выпроводили отсюда кивком головы, по-хорошему не следовало уходить. — Не вымыв рук, Флинн вытер их полотенцем. — Вы не имеете права подвергать себя опасности, мистер президент. Каждый раз, когда вам представляется, что все предусмотрено, задумайтесь еще раз, а так ли это. — Флинн бросил полотенце в ведро. — Извините, что не остаюсь на ленч. Сыт по горло сандвичами и чаем.

Когда Флинн подходил к двери, ведущей в коридор, президент позвал его по имени.

Флинн оглянулся:

— Да, мистер президент?

— У меня для вас сообщение: «Позвоните в контору».

— Премного вам благодарен, мистер президент.

— Маленький человечек позвонил этим утром. Б. Н. Зеро. Попросил меня передать вам эти слова. Сказал, что я увижу вас раньше, чем он. Я подумал, что он шутит.

— Этот маленький человечек никогда не шутит, — ответствовал Флинн.

* * *

Флинн открыл дверь и вышел в коридор, одарив всех ослепительной улыбкой.

Агенты Секретной службы, все, как один, славные парни, ахнули и потянулись к оружию.

— Есть тут еще мужской туалет? — спросил Флинн. — Этот, как выяснилось, занят.

Глава 2

— Б. Н. Тринадцатый, — бросил Флинн в трубку.

В вестибюле отеля «Уолдорф-Астория» Флинн набрал питтсбургский номер и назвал телефонистке номер своей кредитной карточки.

— Вы на свободе? — спросил его мужской голос.

— Да. Я в Нью-Йорке.

— Один момент, пожалуйста.

Флинн наблюдал, как мужчина и женщина приветствовали друг друга. Он предположил, что ее одежда стоила тысячи долларов. Костюм мужчины и туфли также обошлись владельцу в круглую сумму. Рядом стояла маленькая девочка. Ее наряд стоил сотни долларов. Оглядывая вестибюль, Флинн постарался прикинуть, сколько стоила одежда людей, которых он видел перед собой. Пожалуй, суммы хватило бы, чтобы одеть всю Континентальную армию.

— Тринадцатый?

— Да.

— Зеро. Шестнадцать ноль-ноль. Львиная клетка, зоопарк.

— Вас понял, — ответил Флинн.

Глава 3

Низкорослый мужчина стоял на дорожке у клетки со львами. За его спиной находились еще трое мужчин.

Флинн знал, что Б. Н. Зеро, он же Джон Рой Придди, обожал места, где встречались другие низкорослые люди: детские площадки, цирки, зоопарки. Б. Н. Зеро так и не вырос выше трех футов и десяти дюймов.

Флинн принес два пакетика с орешками.

— Привет, Френк. — Б. Н. Зеро поднял руку.

— Добрый день, сэр. — Флинн не нагнулся. За годы работы с Б. Н. Зеро он уяснил, что это будет воспринято как желание обидеть.

Б. Н. Зеро и говорил очень тихо.

Флинн возблагодарил Господа за свой абсолютный слух.

Б. Н. Зеро окинул взглядом троих мужчин.

Их как ветром сдуло.

— Как Элсбет? — спросил Б. Н. Зеро.

— Отлично.

— Тодд?

— Отлично.

— Рэнди?

— Отлично.

Флинн протянул Б. Н. Зеро пакетик с орешками.

Б. Н. Зеро протянул Флинну купюру в пятьдесят долларов.

Флинн глянул на нее и сунул в карман.

— Дженни?

— Отлично.

— Уинни?

— Отлично.

— Джефф?

— Отлично.

Б. Н. Зеро всегда осведомлялся о жене и детях Флинна, хотя и так все о них знал. К примеру, о том, что двенадцатилетняя Дженни еще не подозревала, что становится красавицей, а девятилетнего Уинни отличает врожденное остроумие.

— Так что, Френк? Уложил президента?

— Еще до ленча.

— Он это оценил?

— Он оценил то, что я не сильно попачкал ему рубашку. Он же собирался произнести речь.

— Поскольку Б. Н. — организация частная, Френк, нам всегда необходимы средства, а следовательно, беспрепятственный выход на президента Соединенных Штатов. Пока существует К.,[219] есть насущная необходимость в существовании Б. Н. Однако ни один президент, которому докладывают о нас, не воспринимает нашу организацию всерьез. Поэтому нам приходится доказывать нашу силу каждому из президентов, лично убеждать его в наших возможностях…

Б. Н. Зеро раскрыл пакетик, бросил орешек в клетку со львами.

У дальней решетки лежали лев и львица. Покусанные блохами, толстые, но в паре они смотрелись очень даже неплохо.

— Готов выслушать странную историю, Флинн? — спросил Б. Н. Зеро.

— Страсть ирландцев к историям общеизвестна, — ответил Френсис Ксавьер Флинн, Б. Н. Тринадцатый. — Разве мы не ирландцы?

— Беда в том, — продолжил Б. Н. Зеро, — что нам неизвестно начало этой истории. Не знаем мы и конца. Может, мы сводим воедино три события, которые никак не связаны друг с другом. Не знаю. Что-то очень странное произошло в трех разных местах. И все-таки я думаю, что какая-то связь есть. Но что это за связь, и какие можно сделать выводы… Ничего не могу сказать. Разве что последнее событие, если эти события касаются нас.

Флинн достал орешек и бросил в клетку со львами.

Ни лев, ни львица не шевельнулись.

— Примерно двенадцать недель тому назад в городе Ада, штат Техас, проживали одна тысяча восемьсот пятьдесят шесть человек, мужчин, женщин и детей. Сегодня, насколько нам известно, там осталось только двое. Тамошний священник, преподобный Сэнди Фреймен, позвонил в остинское отделение ФБР и сказал, что в городе остались только он и его жена, а остальные исчезли!

— Исчезли? — Флинн почесал ухо. — Это не история о летающих тарелках? Я не люблю эти истории. Они вызывают у меня нарушения вестибулярного аппарата.

— Все уехали из города, за исключением священника и его жены.

— Уехали из города, — покивал Флинн. — Как я понимаю, по доброй воле. Скажите мне, сэр, не думаете ли вы, что священник перебарщивал с продолжительностью проповедей? Уж не от них ли побежали люди?

— Священник наблюдал за их отъездом. Он позвонил в ФБР в четверг. А люди начали уезжать в субботу, неделей раньше. К воскресному вечеру город опустел наполовину. Остальные уехали до среды. Просто покидали вещички в легковушки и пикапы и уехали. Священник останавливал некоторых и спрашивал, куда они держат путь. Кто-то говорил, что в Даллас. Кто-то в Оклахому. В Лас-Вегас. В Калифорнию.

— И никто не упомянул Землю Обетованную? Не удивительно, что священник расстроился.

— На следующий день агент ФБР побывал в Аде. Подтвердил, что в городе, кроме священника и его жены, никого нет. Доложил, что священник «несколько не в себе».

— Еще бы. Несладко быть пастухом, стадо которого убежало, помахивая хвостиками.

— А теперь слушай внимательно, Флинн. Отвечая на вопросы агента, священник упомянул о том, что в прошлую субботу нашел на крыльце два больших конверта из плотной бумаги, один — с его именем, второй — с именем жены. В каждом конверте лежали сто тысяч долларов. Наличными. Главным образом купюрами по пятьдесят долларов, хотя попадались сотенные и двадцатки.

— Манна с небес.

— Совершенно верно. Священник обрадовался. Решил, что это дар церкви. Городок был бедным, так что денег на церковь вечно не хватало. Агент ФБР, естественно, написал рапорт.

— Естественно.

— На следующей неделе.

— Естественно.

— Копия поступила к нам. Через неделю.

Флинн бросил в клетку еще несколько орешков.

— Нас рапорт заинтересовал, — продолжил Б. Н. Зеро, — и мы решили посмотреть, а не случалось ли чего-то похожего в других маленьких городах Соединенных Штатов. И нашли-таки такой город, в Новой Англии. Правда, оттуда уехали священники, а горожане остались. Я про Ист-Фремптон, штат Массачусетс…

— Знаю я это место. Позапрошлым летом возил туда детей. Мы ели в… Маленький островок, благосостояние которого полностью зависело от туристов и улова. Самое большое событие — сообщение о появившейся в окрестных водах акуле, охочей до загорелого человеческого тела.

— Что еще можно ждать от акул. Капитан парома, который курсирует между островом и материком, рассказал своему приятелю, полисмену из Нью-Бедфорда, тот — своему боссу, тот — местному агенту ФБР…

— Значит, мы получили информацию из десятых рук, — прервал его Флинн.

— …что совершенно неожиданно на остров стали завозить самую дорогую бытовую технику и роскошные автомобили, «Мерседесы», «Кадиллаки», «Линкольны», «Ягуары», заказанные жителями Ист-Фремптона. Одновременно из города уехали священники. Пастор конгрегациональной церкви с женой отправились в Европу. А католический патер присоединился к миссионерам.

— Ага, — кивнул Флинн. — На этот раз деру дали пастухи.

— Ничего не происходило до уик-энда на Четвертое июля.[220] А там, совершенно неожиданно, город взбунтовался. В субботу вечером горожане напали на туристов. Выгоняли их из гостиниц, выбрасывали из баров и ресторанов, избивали веслами, бейсбольными битами, бутылками. Практически выгнали всех на дорогу, ведущую к Фремптону. Надобно ли говорить, что в то лето на туристах город уже не заработал ни цента.

— Я читал об этой истории, — кивнул Флинн. — Кто-то что-то не поделил в субботний вечер. Вроде бы подрались из-за тарелки с клубникой. Такое случается…

Б. Н. Зеро выкладывал орешки на пол клетки со львами.

Львица жмурилась от солнечного света.

Лев зевнул во всю пасть.

— В прошлую пятницу, — вновь заговорил Б. Н. Зеро, — майор, сотрудник одного из самых засекреченных отделов разведывательного управления Пентагона, доложил, что в субботу утром нашел на сиденье своего автомобиля пакет из плотной бумаги с написанной на нем его фамилией. В пакете лежали сто тысяч долларов.

— Ну и ну. — На дорожке мальчишка чистильщик обуви полировал ботинки мужчины в зеленом костюме. Джинсы мальчишки продрались на коленях. — Кто еще в его отделе получил такое же пасхальное яичко?

— Один человек в этом признался, лейтенант Дюпонт, только что окончивший Йель.

— Ясно, — кивнул Флинн. — Наверное, денег у него и без того хватало.

Б. Н. Зеро все перекладывал орешки из пакетика на пол клетки со львами.

— Однако, — Б. Н. Зеро вздохнул, — в этот уик-энд генерал, начальник отдела, и один полковник подали рапорты об отставке. Другой полковник заказал двадцативосьмифутовую яхту. Один техник развелся. Секретарь начальника отдела сказалась больной, но в ее квартире никто не снимает трубку.

— Мы должны узнать, кто это проделывает, — воскликнул Флинн, — и сообщить ему мой адрес!

Мимо них прошла сборщица мусора с пластиковым контейнером, в одной коричневой и одной черной туфле.

— В отделе разведки числился капеллан?

— Нет.

По дорожке прокатила женщина средних лет на роликовых коньках.

— Странно.

— В августе жители маленького городка в Орегоне сошли с ума. Правда, потом выяснилось, что несколько подростков высыпали в водопровод химический галлюциноген.

— Мальчишки всегда остаются мальчишками.

— Это были девчонки.

— В этом они не отличаются от мальчишек.

— Френк, подобные эксперименты проводились во время Второй мировой войны. Одна страна пыталась завалить другую фальшивыми банкнотами. К., как ты знаешь, тоже прибегал к этой тактике в Израиле, Чили, Иране. Но количества фальшивок не хватало для того, чтобы дать хоть какой-то результат.

— Здесь происходит что-то другое, — покачал головой Флинн. — Относительно небольшие суммы денег подкидываются в три места на протяжении шести месяцев. На методы К. не похоже.

— Может, они экспериментируют. Техас. Массачусетс. Вашингтон. Это меня пугает.

— Мы имеем дело с фальшивками? — спросил Флинн. — Вы мне этого не говорили.

— Образец у тебя в кармане.

Флинн достал из кармана купюру в пятьдесят долларов, полученную от Б. Н. Зеро, внимательно осмотрел ее.

— Эта купюра из Ады, штат Техас. Священник продал ее нам за другую купюру того же номинала. — Б. Н. Зеро протянул Флинну сотенную и двадцатку. — Это от нашего майора в Пентагоне. От него мы получили практически всю сумму.

— Вы дали ему расписку?

— Дадим, Френк, дадим.

— Спасибо. — Теперь Флинн разглядывал три купюры. — Ну и ну! — Он убрал их в карман.

Львы за все время разговора не сдвинулись с места. Львица задремала. На полу клетки, за решеткой, лежали орешки.

— Боюсь, тебе на какое-то время придется покинуть свой кабинет в Олд-Рекордс-Билдинг, Френк. И своих детей.

Флинн подумал о викторианском особняке на берегу Бостонского залива, о шуме и музыке, которые доносились из окон.

Внезапно захотелось плотно пообедать.

— Мы должны найти источник этих денег, — продолжал Б. Н. Зеро. — Кто подбрасывает деньги, миллионы долларов, ничего не подозревающим людям и почему. Позвони мне утром, Френк, и скажи, что тебе надо.

Три телохранителя Б. Н. Зеро застыли у птичника.

— Этим летом ты не вывозил детей на свою ферму в Ирландии? — спросил Б. Н. Зеро.

— Не было времени. Одно цеплялось за другое.

— В Бостон я определил тебя для того, чтобы ты немного отдохнул.

— Я знаю.

Б. Н. Зеро вскинул голову, встретился с Флинном взглядом.

— И что ты об этом думаешь, Френк?

— Я думаю, львы не любят арахис, — ответил Флинн.

Глава 4

— Откуда ты звонишь, Френк?

— Остин, Техас. Вы просили позвонить, чтобы дать знать, не нужно ли мне чего.

— Выкладывай. — Голос Б. Н. Зеро слышался так отчетливо, будто маленький человечек стоял рядом с Флинном. Он мог быть в любом конце света, но связаться с ним можно было, лишь позвонив в Питтсбург.

И на линии всегда стояли скрамблеры.

— Имена и фамилии жителей Ады, штат Техас, и Ист-Фремптона, штат Массачусетс.

— Хорошо. ФБР забрало городской архив Ады.

— Хорошо бы узнать, нет ли богачей среди тех, кто родился и когда-то жил в этих городках.

— Узнаем.

— Плюс фотографии жителей Ады, которые можно добыть из армейских архивов и полицейских досье.

— Куда их послать?

— Лас-Вегас. Казино «Королевское». Я подъеду туда через день или два.

— Появились интересные идеи, Френк?

— Нет, сэр. Но не думаю, что нам надо начинать пугать всю страну, если мы имеем дело с богатеньким Буратино, который решил проявить щедрость накануне встречи с Создателем.

— Ты думаешь, что это деньги одного человека, так?

— Вы можете подготовить для меня список людей, которые могут без особых для себя потерь расстаться с несколькими сотнями миллионов долларов. Я думаю, таких найдется немного. Надо их всех проверить.

— Ты думаешь, что кто-то из этих эксцентриков скажет правду?

— Понятия не имею. Сам я таким эксцентриком не был. Для этого мне не хватало денег.

— Как насчет организаций, Френк?

— Каких организаций?

— Фондов. Мафий. Групп, которые могут распоряжаться такими деньгами.

— Обычно в группе всегда находится один разумный человек.

— В качестве примера можно привести Б. Н., — уточнил Б. Н. Зеро. — В Техасе жарко?

— Ни ветерка, а я в твидовом костюме.

— Держи связь с Центральной, Флинн.

* * *

Рэнди, один из пятнадцатилетних близнецов, снял трубку в доме в Уинтропе.

Флинну, однако, удавалось различать их голоса.

— Рэнди, я хочу загадать тебе загадку.

— Да, па?

— Что может оставить без жителей город в Техасе, заставить жителей курортного городка в Массачусетсе выгнать всех туристов и полностью деморализовать важный отдел разведывательного управления Пентагона?

— Скунс?

— Попробуй еще раз.

— Загрязнение окружающей среды.

— Какое еще загрязнение?

— Что-нибудь в воздухе? Газ?

— Даю тебе третью попытку.

— Яд? Отравляющий газ?

— Продолжай думать об этом. Скажи матери, что меня какое-то время не будет. Буду звонить при первой возможности. Если произойдет что-то чрезвычайное, пусть звонит в Питтсбург.

Глава 5

— Вы, часом, не преподобный Сэнди Фреймен?

Несмотря на ветер, Флинн потел, стоя на крыльце маленького, выкрашенного белой краской домика, построенного у самой церкви.

— Да, — ответил мужчина по другую сторону сетчатой двери. С налитыми кровью глазами.

— Моя фамилия Флинн. Прислан сюда, чтобы спросить у вас, что тут произошло.

Мужчина распахнул сетчатую дверь:

— Я рад любому человеческому существу.

Флинн последовал за ним в скромно обставленную, без ковра на полу, гостиную. Опущенные жалюзи дребезжали о рамы.

Флинн решил, что преподобному Сэнди Фреймену под сорок. Порванная футболка, новые джинсы, босые ноги. Глаза и волосы черные, как туфли посла.

— Скажите мне, Сэнди — это уменьшительное от Александр?

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Вы хотите сказать, что вас при рождении назвали Сэнди?

— Да.

— У ваших родителей, должно быть, были проблемы со зрением. Волосы у вас далеко не песочного цвета.[221]

Глаза Флинна еще не привыкли к полумраку комнаты, но он вроде бы заметил, как священник голыми пальцами ноги задвинул стакан за кресло.

Фреймен сел.

— Присядьте, мистер как вас там.

— Флинн, — повторил Флинн.

— Жить в заброшенном городе — это еще одно испытание нашей веры. Восславим Господа. И те испытания, что посылает Он нам.

Флинн опустился на диван.

— Наверное, в этом вы правы.

Жители покинули Аду, штат Техас.

Из Остина Флинн выехал на взятом напрокат «Плимуте». В тридцати милях от Хьюстона обратил внимание на желтый «Фиат» с откидным верхом, который двигался следом за ним с той же скоростью, не приближаясь и не отставая. Проехав еще двадцать миль, «Фиат» свернул на проселочную дорогу к какому-то ранчо. В зеркале заднего обзора Флинн наблюдал за поднятым «Фиатом» шлейфом пыли. Потом ничего запоминающегося в зеркале Флинн не увидел.

Следы запустения Флинн обнаружил за многие мили до Ады. Тракторы застыли на полях. Сараи стояли с дверьми нараспашку. В загонах, с вздувшимися животами, лежали трупы коров и бычков.

На главной (и единственной) улице Ады Флинн не увидел ни души. Магазин скобяных товаров с разбитым стеклом, бакалейная лавка с закрытыми ставнями, пекарня с замком на двери.

Пожалуй, и в лучшие времена в Аде царила скука.

— Господь не покинул меня, — возвестил преподобный Фреймен. — Это я знаю.

— Правда, оставил вас плакать посреди пустыни.

— Господь пребывает в каждом человеке. В каждом из нас.

Флинн почесал затылок:

— Тогда большая часть Господа покинула город.

И хотя в комнате они сидели вдвоем, преподобный Фреймен вскинул подбородок и заговорил, словно на проповеди:

— Как бы посланец Господа ни возвышал людей в Его глазах, он не должен возвышать их в глазах себе подобных. Ибо господин наш — Бог, и Он не любит гордости и тщеславия. И не должен посланец Господа, как бы он ни любил людей, возвышать их в своих глазах. Ибо господин наш — его Бог, и даже самому великому из созданий Божьих, человеку, не дозволено мешать видению мира нашего Его посланцем.

Особенно сильный порыв ветра тряхнул жалюзи.

— Преподобный Фреймен, вас не затруднит рассказать мне, что произошло с жителями этого города…

— Сатана пришел к ним ночью, к каждому мужчине, женщине, ребенку, и нашептал им на ухо, будто, несмотря на неоспоримые доказательства того, что мы все и всё, окружающее нас, — создание Господа, они — его дети, дети Сатаны, и он наполнил их разум безумием, и он украл их души.

— Их забрал дьявол?

— Как сказал Господь…

Преподобный Фреймен по-прежнему сидел с вскинутым кверху подбородком, но на глаза его навернулись слезы. Он шумно сглотнул слюну.

— Я уверен, что вы правы, — покивал Флинн. — Образно говоря. Конечно же, их забрал дьявол. И вашу жену… вы позволите спросить о ней?

— Нет, нет. — В глазах священника мелькнула тревога. — Она просто поехала в Биксби. Ей приходится ездить в Биксби за продуктами.

— Понятно. — Флинн попытался устроиться поудобнее на неудобном диване. — Я уверен, что жители этого города хорошо знали друг друга, их многое связывало.

— Конечно.

— Да, я знаю, иначе и быть не могло, — вздохнул Флинн. — Они вместе росли, кого-то ненавидели, кого-то любили, на ком-то женились, рожали детей, знали грехи ближнего, добродетели.

— Как, вы сказали, ваша фамилия?

— Флинн.

— Вы нездешний.

— Нет. Я нездешний. Я даже не из Техаса.

— Вам нравится эта часть мира?

— Ее много, — признал Флинн.

— Вы христианин?

— Ну, я над этим работаю. Вопрос этот сложный, сгоряча на него не ответишь.

— Вы помолитесь со мной?

Налитые кровью глаза священника сфокусировались на Флинне.

— А что я, по-вашему, делаю?

— На колени, мистер Флинн. Возьмемся за руки и возвысим наши голоса во славу Господа нашего.

— Я помолюсь сам, в свое время.

— Вы говорите мне, что не помолитесь со мной?

— Я при исполнении. Я приехал сюда, чтобы узнать, почему люди покинули этот город между субботой и четвергом. Давайте поговорим об этом.

— Неисповедимы пути Господни.

— Преподобный Фреймен, если бы меня интересовала неисповедимость путей Господних, я бы остался дома, в кругу семьи. — Твидовые брюки Флинна от жары прилипли к ногам. — Когда в четверг вы звонили в ФБР, вы же не просили их помолиться с вами и восславить Господа нашего. Я буду вам очень признателен, если вы повторите мне все то, что сказали им, и как можно подробнее.

— Так вы не из ФБР?

— ФБР написало рапорт по этому инциденту и послало нам.

— Тогда зачем я должен повторять все сначала?

— Как? — удивился Флинн. — Неужели вам никогда в жизни не приходилось повторяться? Или в ваших молитвах всякий раз звучат разные слова? — Флинн наклонился вперед. — Будем исходить из того, преподобный Фреймен, что ФБР в своем рапорте могло что-то упустить. Опять же, они обожают пользоваться своими кодами, изобретают все новые, а мы не всегда поспеваем за ними. Я уверен, Господь их поймет, но нам, простым смертным, приходится смотреть на ихнюю галиматью разинув рот и гадать, что бы все это значило.

— Как я погляжу, вы многое знаете, Флинн.

— Даже в эту самую минуту, — Флинн воздел к потолку правую руку, — я стремлюсь к приобретению новых знаний. Итак, три месяца тому назад вы позвонили в остинское отделение ФБР. Позвонили?

— Да.

— Раньше вы когда-нибудь звонили в ФБР?

— Нет.

— А в полицию вам звонить приходилось?

— Да. Конечно.

— Когда?

— С год тому назад. Полтора года.

Флинн ждал продолжения.

— Однажды я возвращался домой в поздний час. С Молитвенного дня в Остине. На шоссе наткнулся на дюжину подростков. В легковушках, пикапах. Я остановился. Понял, что они устраивают пьяные гонки, или как там это у них называется. Я попросил их прекратить это безобразие. Они меня проигнорировали. Даже когда я сказал им, кто я. Произошло это неподалеку от Биксби. Подростков из Ады я среди них не заметил. Они пили пиво, но я увидел и бутылку виски. Я заехал в первое же ранчо и позвонил в полицию. Полицию Биксби. Я боялся, что кто-то может разбиться или угодить под колеса.

— Значит, вы не из тех, кто звонит в полицию, увидев тень на дороге.

— Нет, не из тех, — признал мужчина. — Есть высший суд…

— То есть по мелочам вы звонить бы в ФБР не стали?

— Моя жена и я не один раз обсудили, должен ли я что-то делать и что именно. Прежде чем я позвонил в Остин, мы помолились.

— А теперь, преподобный Фреймен, почему вы позвонили в ФБР?

— Шериф тоже уехал. Во вторник. Мы видели, как он уезжал.

— Вы думали, что совершено преступление?

— Преступление?

— Обычно люди звонят в полицию или в ФБР, если им кажется, что совершено преступление.

— Насчет преступления ничего не знаю. Но произошло что-то загадочное. Все жители города снялись с места и уехали. Мы хотели, чтобы кто-то нашел объяснение этой загадке.

— Кто-нибудь искал?

— Агент. Агент ФБР приехал в Аду. Милый молодой человек. По фамилии Силверс. Агент Силверс. Я ему все рассказал.

— И что вы услышали от него?

— Он со мной согласился.

— Насчет чего?

— Согласился, что это дело рук Сатаны.

— Сатаны, значит?

— Перед его отъездом мы взялись за руки и помолились Господу нашему.

— Святой боже.

— С тех пор я много часов провожу над Библией, изучаю каждый пример внезапных миграций, приведенный в Старом завете.

— И что вы выяснили?

Священник покачал головой:

— Не нашел ни одной параллели. Здесь не было ни голода, ни болезней… Я уверен, в Библии можно найти все. Я даже написал декану в мой колледж в Алабаме.

— Что он ответил?

— Ответного письма я еще не получил. Но он прислал мне экземпляр своей новой книги «Иисус, я иду». Я ему за это очень признателен. Я прочитал книгу от корки до корки, надеясь найти упоминание внезапных миграций, но не нашел.

— Книга пришла с выписанным счетом?

— Нет! Господи, да нет же! Я увидел на обложке цену книги и перевел ему соответствующую сумму плюс почтовые расходы.

— Действительно, неисповедимы пути Господни, — вздохнул Флинн. — Ваш Человек изгнал менял из храма, но пока никто ничего не может поделать с теми, кто посылает по почте лежалый товар. Этот набожный господин из ФБР, агент Силверс, дал знать о себе?

— Да, позвонил один раз.

— Зачем?

— Чтобы сказать, что убили Аллигатора Симмонса.

— Кто такой Аллигатор Симмонс?

— Местный парень. Агент Силверс сказал, что его застрелили в баре в Форт-Уорте.

— Он хотел ограбить бар?

— Нет, нет. Ни в коем разе. По словам агента Силверса, он сказал: «Я из Ады и могу отлупить любого из Форт-Уорта».

— И за это его застрелили?

— Вы же не из Техаса, мистер Флинн. Он повторил эту фразу несколько раз.

— И кто-то его застрелил.

— В Техасе это называется «нарываться на пулю». В Форт-Уорте особенно. Так может говорить только самоубийца.

— Ну и ну. Похоже, в Форт-Уорте главное не сказать лишнего.

— У Аллигатора был револьвер.

— Зачем ему понадобился револьвер?

— Чтобы сказать такое в баре Форт-Уорта, надо иметь при себе револьвер.

— У меня такое ощущение, что у техасцев сильно развиты суицидальные мотивы. Скажите мне, и сколько лет успел прожить этот Аллигатор?

— Пятьдесят. Может, даже пятьдесят два.

— Пятьдесят два! Он принял на грудь, потом поднялся на задние лапы и три минуты храбро выкрикивал свою коронную фразу, после чего его кто-то пристрелил?

Налитые кровью глаза священника чуть не вылезли из орбит, но он не сказал ни слова.

— Сообщил вам агент Силверс что-то еще? — полюбопытствовал Флинн.

— Нет, — ответил священник. — Приехали двое других мужчин и забрали городской архив из управления шерифа. Они в основном молчали.

— Их вы тоже поставили на колени?

— Простите?

— Неважно. Вой ветра так раздражает. А теперь вас не затруднит повторить все то, что вы уже рассказали агенту…

— Нет проблем.

— Уф! И еще эта жара.

Флинн попытался отлепить твид от ноги.

— В субботу, месяца три тому назад, я поехал к Билли Пету, чтобы сказать, что Господь смилостивился над нами и теперь я готов нанять его людей, чтобы подновить церковь. Фундамент треснул…

— Если вы начнете с самого начала, то до конца мы доберемся быстрее, — оборвал его Флинн.

— С начала?

— Вы и ваша жена проснулись… в котором часу?

— Мы встали в половине седьмого.

— Вы съели гренок, запили его кофе…

— Мы прошли в гостиную, опустились на колени. Я прочитал главу Святого Писания. Она прочитала главу. Я прочитал главу.

— На коленях?

— Естественно. Потом мы взялись за руки и пропели псалом. Вместе вознесли молитву Господу. — Священник покраснел. — Потом поцеловались и пожелали друг другу доброго утра. Это христианский дом, мистер Флинн.

— Потом вы позавтракали.

— Моя жена пошла за яйцами, а я прибрался в спальне и ванной.

— Что значит пошла за яйцами? Пошла в магазин?

— Пошла в курятник. Мы держим кур. Мы стараемся экономить на чем только можно. Община бедная, мистер Флинн. Моя жена и я полагали, что не должны быть обузой этим людям. И мы старались подавать хороший пример. Что думали бы о нас, если бы мы покупали яйца в магазине? Мы пытались выращивать и овощи, но… — Священник пожал плечами.

— И что необычного случилось в то утро?

— Необычного?

— Что выбилось из обычной рутины?

— Даже не знаю. Ан нет, знаю! Мардж споткнулась на заднем крыльце. И выронила одно яйцо.

— Оно разбилось, — предположил Флинн.

— Да, расползлось по ступеням. Мардж так на себя рассердилась. Кликнула собаку Креннинсов, наших соседей, чтобы та вылизала крыльцо. В качестве покаяния Мардж решила до завтрака подмести переднее крыльцо.

— А вы все это время терли ванну, дожидаясь, когда же из кухни донесется запах кофе.

— Я услышал, что Мардж зовет меня. Она стояла на крыльце с щеткой в одной руке и двумя большими конвертами из плотной бумаги в другой. «Кто-то оставил для нас эти конверты, — сказала она. — На одном написано мое имя». Я взял у нее один конверт, а второй выскользнул у нее из руки, упал на крыльцо, и из него высыпались деньги.

— А как вы отреагировали? — спросил Флинн.

— Восславили Господа, мистер Флинн. Оба сказали: «Слава тебе, Господи». Потом сели за кухонный стол и пересчитали деньги.

— Как? — удивился Флинн. — До завтрака?

— В этих конвертах было ровно двести тысяч долларов, мистер Флинн.

— Я чувствую, что в вашем доме позавтракать так же сложно, как и в моем. Потом вы поели?

— Потом мы встали на колени и помолились нашему Создателю. Радость переполняла наши сердца.

— Потом вы позавтракали?

— После завтрака я поехал к Билли Пету.

— Подождите, преподобный Сэнди Фреймен. Неужели ни вы, ни ваша жена не задались вопросом: а откуда, собственно, взялись деньги? Не каждое же утро вы просыпаетесь и находите на переднем крыльце горшок с золотом, не так ли?

Ответил священник без запинки:

— Мы получили их от Господа, мистер Флинн.

— Понятно. Вы, конечно, готовы в этом поклясться.

— Конечно. И поклянусь. На Библии.

— Итак, вы поехали к владельцу строительной фирмы, чтобы поговорить с ним о ремонте церкви.

— Да, к Билли Пету. Но дома его не оказалось. Однако удивило меня, доложу я вам, другое. Билл Пет мог уехать на работу, хотя в последнее время заказов у него было не густо. Но Биа, его жена, благослови ее, Господи, так растолстела, что с трудом поднималась из кресла, которое стояло на переднем крыльце. И вокруг дома всегда бегали четверо их детей. Я же, подъезжая к дому, никого не увидел. Все семейство куда-то укатило.

И еще по дороге я заметил, что на бензоколонке очень уж оживленно. Машин там хватало, и когда я возвращался.

Я остановил автомобиль, вышел из кабины, чтобы сообщить людям хорошие новости. «Восславим Господа! — воскликнул я. — Восславим Господа!» Рассказал о деньгах, которые сниспослал Господь на ремонт церкви, и добавил, что завтрашняя служба будет посвящена благодарению Спасителя нашего.

— И как отреагировали люди?

— Они очень радовались. Я попросил их сообщить об этом всем. Они пообещали.

Священник, руки его лежали на коленях, печально покачал головой.

— Мардж провела весь день на телефоне, обзванивала прихожан все с той же радостной вестью. Но с каждым часом все больше людей не снимали трубку. «Странно, — удивилась Мардж. — Позвоню-ка я Бронсонам. У них тяжело болен дед, и уж они-то никуда уехать не могут». Она позвонила Бронсонам, и, поверите ли, никто не взял трубку.

А во второй половине дня появились автомобили, легковушки и пикапы, нагруженные матрацами, большими фамильными часами, телевизорами. Один за другим проезжали они мимо нашего дома и в том, и в другом направлении. Мардж и я ничего не могли понять. Почему люди так внезапно решили покинуть Аду? Куда они все направились? Мардж сказала, что люди не берут с собой фамильные часы и матрацы, если едут в гости или на пикник. И футбольный сезон еще не начался, добавил я.

На следующее утро город словно вымер. Я пошел в церковь, Мардж со мной, и, поверите ли, в церкви не собралось и двадцати прихожан. Раньше такого никогда не случалось. А ведь я служу в ней Господу одиннадцать лет. Очень многие жители Ады венчались и крестились в этой церкви, приходили сюда за словом Божьим…

— Вас удивило, что на службу пришло так мало людей, — оборвал его Флинн, чтобы сэкономить время.

— И те, кто пришел, не кашляли и не чихали. Я хочу сказать, город не поразила эпидемия гриппа. Но мы все равно возблагодарили Господа. Пожалели о том, что многих прихожан сейчас нет с нами, но, если Бог слышит один голос, вознесенный в Его….

— Что вы потом сделали? Вы и Мардж? Поговорили с людьми?

— Мы пытались, пытались. Но в это утро времени на разговоры ни у кого не было. Что ж, мы вернулись домой и помолились Господу уже вдвоем.

Флинн достал носовой платок, вытер пот с шеи.

— Вновь перед нашим домом замелькали автомобили. Мы с Мардж вышли на дорогу, начали останавливать пикапы. «Куда вы едете, Луиза?» — «В Даллас, навестить семью брата Френки, знаете ли!» — «Куда ты собрался, Том Коффи?» — «Мне позвонили из Лас-Вегаса. Должен навестить больного друга». — «Джек и Мэри Лу, куда вы везете своих очаровательных малышек?» — «Знаешь, Мардж, они никогда не видели океана. У нас тут пустыня пустыней. Вот мы и едем в Калифорнию, пусть взглянут на Тихий океан». — «А что будет с вашими животными? — спрашивала Мардж каждого. — Кто позаботится о вашем стаде?» На этот вопрос она ответа не получала.

Сгустились сумерки, а бедная Мардж все стояла посреди дороги и продолжала задавать все тот же вопрос: «Что будет с вашими животными?» Потом из ее глаз покатились слезы.

Флинн прислушался к ветру. Вроде бы усиливается. И в Техасе преграды ему не было.

— Мы ничего не понимали, — продолжал священник. — На следующее утро объехали фермы, хозяева которых, как мы точно знали, уехали. Никто не присматривал за животными. Их просто бросили. Мы ездили от ранчо к ранчо, как могли кормили и поили их. Мы не могли понять, какой злой дух вселился в этих людей. Что сказал им Сатана? Откуда он взялся в Аде? Мы работали до трех ночи, измотанные, вернулись домой. На следующее утро вновь поехали на ранчо. Бакалейная лавка закрылась. На двери управления шерифа висел замок. Все магазины закрылись. Во всем городе остались считанные люди. Мы кормили животных день и ночь. Мы знали, что спасти всех нам не удастся, не хватит сил. Мы даже не знали, как на некоторых ранчо добывали воду. В четверг, после молитвы, я позвонил в ФБР. Я поступил неправильно?

— Да нет же, — заверил его Флинн. — Вы приняли абсолютно правильное решение.

— Что я мог сделать?

— Однако никто так и не сказал вам, почему он или она уезжает из города?

— Они сказали, как же без этого. Они хотели, чтобы их дети посмотрели на океан. Не сказали они другого — почему? Почему они бросили свои дома, ранчо, животных? Почему они поддались сладким посулам Сатаны?

— Теперь вы знаете ответ?

— Нет, — без малейшего промедления ответил преподобный Сэнди Фреймен. — Не знаю.

— И что вы предприняли? — спросил Флинн, обильно потея.

— Предпринял? Я позвонил соседям-священникам и рассказал им о том, что произошло. Конечно, поначалу они решили, что я спятил. Не могли же жители целого города разом сняться с места и разъехаться во все стороны. Но в конце концов мне удалось их убедить. Священники организовали ранчеров, которые приехали и забрали всех животных, во всяком случае, здоровых, чтобы кормить и поить их. Они пообещали, что отдадут их прежним хозяевам, как только те вернутся. Конечно, они выставили бы счет за свои услуги… Люди из соседних городов взяли также печи, несколько тракторов, всякое другое имущество, как я понимаю, в залог, как гарантию, что счета за услуги будут оплачены.

— Город разграбили, — уточнил Флинн.

— Я думал о животных, — смутился священник. — Я знаю, что из бакалейной лавки унесли все продукты.

Флинн услышал шум подъезжающего автомобиля.

— Что еще я мог сделать?

— Не знаю, — пожал плечами Флинн.

— Из города уехали все.

— Все? — переспросил Флинн. — Абсолютно все?

— Нет. Осталась одна женщина. Свинопас.

— Женщина-свинопас?

— Старая миссис Льюис. Бедняжка. Господь лишил ее разума. Она разводит свиней в балке к западу от города.

Тут и священник услышал, что к дому подъехал автомобиль.

— Должно быть, моя жена. Мардж.

Внезапно он поднялся и прошел на кухню.

Оттуда не донеслось ни звука.

Хлопнула дверца автомобиля.

Флинн встал, на цыпочках подошел к двери на кухню.

Преподобный Сэнди Фреймен, на коленях, прятал за коробки с овсянкой початую бутылку.

Глава 6

— А землетрясение? — спросила Мардж мужа. — Ты рассказал мистеру Флинну о землетрясении?

— Я же говорил тебе, не было никакого землетрясения.

— Я же чувствовала толчки, Сэнди. И ты тоже.

— Не было землетрясения! — Преподобный Сэнди Фреймен, который стоял босиком во дворе, между домом и старым автомобилем, вскинул руку к небу. — То шел Сатана! Сатана шел по этой земле!

Мардж Фреймен попыталась поймать взгляд Флинна, в надежде, что он все поймет. Худенькая женщина в длинном простом платье из хлопчатобумажной ткани, с черными, забранными назад волосами, усталым лицом.

Фреймен представил ее Флинну, когда она вошла на кухню с пакетом. Затем быстро пересказал все то, о чем говорил Флинну, одновременно курсируя из кухни к автомобилю и возвращаясь с новыми пакетами.

— Я покажу вам город, мистер Флинн, — предложила Мардж. — Сами увидите, что с ним стало.

— Мы можем поехать на моей машине, — вставил Флинн. — Вы сможете оценить преимущества кондиционирования.

— Сначала мы заглянем в бакалейную лавку. Туда мы сможем дойти пешком.

Оставив священника разбирать покупки, они пересекли дом и спустились с переднего крыльца.

Шагая по главной улице города Ады, штат Техас (не так давно здесь жили 1856 человек, теперь осталось трое, включая женщину-свинопаса), Флинн спросил:

— Землетрясение?

— Да, я так подумала. Наверняка было землетрясение. — Они обогнули лежащую на тротуаре сосновую ветку. — Конечно, я вспомнила о нем лишь после того, как наши братья и сестры покинули нас и мы начали гадать, что побудило их к этому.

— И когда, по-вашему, вы почувствовали толчки?

— В четверг утром… до того, как все начали паковать вещи. То ли ранним утром в четверг, то ли в ночь со среды на четверг.

— И что же вы ощущали?

— Земля ходила ходуном. Словно по ней шел Сатана.

— Миссис Фреймен, кто-нибудь еще в разговоре с вами упоминал о толчках?

— Да нет же. Тогда и я не обратила на них внимания.

Переднюю дверь бакалейной лавки вышибли.

— Если я вас правильно понял, эти толчки были недостаточно сильными, чтобы сорвать людей с насиженных мест.

— Нет. Но как знать? Может, кому-то эти толчки показались более сильными, чем мне. Они и заволновались. А вот мой муж говорит, что совсем их не почувствовал.

За дверью, на полу, лежал сдохший кот.

— Бедный Боуи, — вздохнула Мардж. — Мы все забыли о тебе, так?

С полок смели все. Осталось лишь несколько банок консервов, закатившихся в темные углы. Да у кассового аппарата стояла полупустая коробка с крекерами. В центральном проходе кто-то наступил на коробку с овсянкой.

На полу догнивали листья салата.

Помидорами кто-то швырял в стену.

— Бедный мистер Джо Баркер, — вновь вздохнула Мардж. — Он работал в лавке от зари до зари. Кто бы мог подумать, что он тоже сбежит. А ведь ему далеко за семьдесят.

— Как я понимаю, жители этого города не без труда расплачивались по бакалейным счетам.

— Да, конечно. С деньгами у всех были проблемы. У вас есть семья, мистер Флинн?

— Да.

— Тогда вы знаете, что почем. Это же просто безобразие! Цены растут как на дрожжах.

— Согласен с вами, мэм.

Она подняла с пола черствый батон в пластиковой оболочке.

— Вы только посмотрите на цену. Моя мама перевернулась бы в гробу, если б узнала, сколько нам сейчас приходится платить за батон. Иной раз мне кажется, мистер Флинн, что нас всех каким-то образом обманули.

— Обманули, мэм?

— Я про цены. Посмотрите сами. Правда, вы, наверное, получаете хорошее жалованье, поэтому привыкли к ним.

— Нет, мэм.

— Фермеры и ранчеры не зарабатывают таких денег. Они производят продовольствие. И получают за него совсем ничего. Как получается, что еда стоит так дорого, если покупать ее в магазине?

Флинн промолчал.

Мардж Фреймен положила черствый батон на полку, словно решила не покупать его.

— Конечно же, из людей выжимают все соки. Все.

— В каком смысле? — спросил Флинн.

— Во всем виновата инфляция. Они услышали, что их фермы и ранчо поднялись в цене в два или три раза, помчались в банк, подняли стоимость закладных, на эти деньги накупили в кредит всякой всячины, гигантские трактора, некоторые с кондиционированными кабинами, кухонные комбайны, посудомоечные машины, сушилки. У Рори Фила три трактора, а его отец управлялся с фермой без единого. Конечно, ему не удается расплачиваться по кредиту. Вот он чуть ли не каждую неделю ездил в Биксби, чтобы увеличить стоимость закладной. И все для того, чтобы платить проценты по взятым кредитам. Некоторых из здешних жителей, мистер Флинн, ждали крупные неприятности.

Флинн стоял у двери. Мардж оглядывала пустой магазин.

— Наверное, надо прийти сюда и прибраться. Кому-то потребуется этот магазин. Если не мистеру Джо Баркеру, то одному из его внуков, что сейчас живут в Вайоминге. — Она посмотрела на труп Боуи. — Не знаю, когда нам удастся похоронить всех животных.

Сосновую ветвь отнесло ветром на добрый метр.

— Здорово, — прокомментировала Мардж работу кондиционера, усевшись на пассажирском сиденье. — Я покажу вам ферму Сполдинга. Многое вам станет ясно.

Флинн тронул автомобиль с места.

— Сполдинги, Элен и Парнелл, по моему разумению, самые здравомыслящие люди. Родились и выросли здесь. Элен, знаете ли, дочь Джо Баркера, в бакалейной лавке которого мы только что побывали. Она вышла замуж за Парнелла Сполдинга, как только окончила среднюю школу. И с тех пор они трудятся на ферме его отца. Мистер Сполдинг, отец Парнелла, умер молодым, потому что курил. Мы молились за упокой его души. Но вы увидите, что это едва ли не самый плодородный участок земли в этих краях. Нам налево.

Флинн свернул на проселочную дорогу.

— Посмотрите. Люди забрали скот, а загон оставили открытым. С другой стороны, почему нет? В загоне все равно пусто. Только гуляет ветер.

Флинн остановил машину у дома, вылез из кабины, огляделся.

В тридцати метрах от дома, под высоким деревом, заметил пересохшее русло ручья.

— Красиво, не так ли?

Флинн посмотрел на дом.

Аккуратный, выкрашенный белой краской, с большим крыльцом-верандой.

— Когда мы впервые приехали сюда, чтобы покормить животных, Сэнди поставил большой новый трактор Парнелла в сарай. Он оставил его под открытым небом, а ведь только в прошлом году так гордился новым трактором. У вас поседели бы волосы, если бы вы узнали, сколько ему пришлось выложить денег, чтобы заплатить первый взнос. — Она бросила взгляд на большой сарай. — Интересно, там ли он еще. Я про трактор.

— Мне посмотреть? — спросил Флинн.

— Нет. — Мардж направилась к крыльцу. — Какая разница.

Открыв дверь, Мардж повернулась к Флинну:

— Сэнди и я в дом не заходили. Только покормили скотину.

Ее не удивило, что дверь в дом не заперта. Она сразу прошла на кухню.

— Вы только посмотрите.

Раковина лежала на полу.

— Святой Боже! Они сняли хорошие медные трубы.

— Что?

— Медные трубы у нас лишь в нескольких домах. Так они их сняли! Можете вы себе такое представить? Посмотрите! Унесли посудомоечную машину и сушилку Элен… Даже желтый кухонный стол, который она купила в Биксби два года тому назад.

Лишь один стул валялся на полу.

Флинн поставил его на ножки.

— Вы хотите сказать, что Сполдинги увезли все это с собой, включая трубы? — спросил Флинн.

— Они, конечно, не увозили. — Мардж Фреймен села на стул, огляделась. — И холодильника нет!

На подоконнике стоял горшок с пожелтевшим растением.

— Знаете, мистер Флинн, несколько лет тому назад, когда у Элен Сполдинг возникли сложности с вынашиванием четвертого ребенка и мы все очень за нее волновались, она сказала мне несколько слов, которые я никогда не забуду. Сэнди, я, некоторые наши прихожане поехали в Остин, послушать преподобного Билли Грэма. Удивительная это была проповедь. Элен поехать не смогла. Плохо себя чувствовала. Когда мы вернулись, полные любви к Иисусу, то пошли к ней, поделиться нашей радостью, рассказать, как многие на наших глазах открывали Господу свои сердца.

И вот тут она тихим голосом и обратилась ко мне: «Знаешь, Мардж, мне никогда не хотелось родиться вновь. Я родилась, веря в Иисуса, и не сходила с пути истинного…» — Мардж замолчала. — А хлебница здесь. И куда только повез ее Парнелл?

Флинн забрел в гостиную. Ковра на полу, дивана, как минимум одного из кресел и след простыл. Компанию им составил и телевизор. Флинн пригляделся к корешкам пяти или шести книг, стоявших на полке. Все религиозные, за исключением одной: «Поэзия равнин».

Мардж Фреймен вошла в гостиную и остановилась как вкопанная. Глаза ее вылезли из орбит. Смотрела она на ту же книжную полку. Губы Мардж задрожали.

— Господи, — выдохнула она.

Флинн проследил за направлением ее взгляда.

— Они оставили семейную Библию. — Мардж чуть не плакала. — Господи Иисусе. Элен и Парнелл уехали, оставив семейную Библию.

Она лежала на книжной полке.

Флинн осторожно раскрыл старинный том.

— Посмотрите. — Она подошла к Флинну, взяла Библию из его рук, перевернула несколько страниц, показала надписи. — Вся история семьи. Рождения, крестины, женитьбы, смерти.

Первая запись датировалась 1837 годом.

Слеза выкатилась из глаза жены священника, упала на руку.

Она закрыла Библию.

— Мистер Флинн, не могли бы вы отвезти меня домой?

— С удовольствием, — ответил он.

На ступеньках крыльца Мардж споткнулась. Флинн обнял ее за плечи. Ее тело на мгновение напряглось, но тут же расслабилось.

Она всхлипнула.

* * *

— Вы христианин? — спросила она, когда они вырулили на шоссе.

— Стремлюсь к этому. Мы же все стремимся жить в ладу с Богом, в кого бы мы ни верили, так?

Пальцы ее рук, лежащих на коленях, то сжимались в кулаки, то разжимались.

— Я знаю, что мой муж пьет, мистер Флинн.

Он искоса взглянул на нее, такую маленькую, сжавшуюся в комок.

— Понятно.

— Он пил, когда пришел в дом Божий в Алабаме.

— Должно быть, очень молодым.

— Да. Армия упрятала его на восемнадцать месяцев в тюрьму за какой-то проступок, совершенный по пьяни в Джорджии. Он приехал в Аду после учебы, и я вышла за него замуж. Раз или два он снова принимался пить… когда мы начали понимать, что Господь не хочет дать нам детей…

— Он — хороший человек, миссис Фреймен.

— В нем сидит дьявол. Я знаю.

— Покажите мне того, в ком он не сидит.

— Вера многое значит для него, мистер Флинн. Вера многое значит и для меня.

— Я понимаю.

— Иногда я думаю, что его вера — пшик. Сатана не мог пройти по этой земле и забрать всех людей.

— А кто мог?

— Не знаю.

Еще по дороге из Остина Флинн понял, что в Техасе за дорогой можно особо не следить. По прямым как стрела шоссе автомобиль сам доедет куда надо.

— А почему вы остались? — спросил Флинн. — Город заброшен. Люди уехали. Три месяца — долгий срок.

— Он не уедет. Говорит, что люди вернутся. Говорит, что тогда им без него не обойтись.

— Три месяца — долгий срок.

— Вы помолитесь с ним, мистер Флинн?

— Я хочу завезти вас домой и поехать к женщине, которая разводит свиней.

— Миссис Льюис?

— Да.

— Она живет по другую сторону города. Ее участок слева от шоссе. Мимо не проедете. Сразу за «Закусочной Боба».

— Расскажите мне о миссис Льюис.

— Несчастная старуха. Безумная. Насколько я знаю, вдова. Хотя мистера Льюиса я никогда не видела. Вроде бы у нее был сын, который уехал то ли в Нью-Йорк, то ли в Южную Америку и там разбогател. Она же все время живет здесь со своими свиньями. Как называют таких людей? Затворниками? Отшельниками? Я еще была девочкой, а она — уже старухой. Просто удивительно, что она до сих пор жива. Старая безумная миссис Льюис.

Желтый «Фиат» с откидным верхом стоял на главной улице Ады.

Флинн притормозил, чтобы объехать сосновую ветвь, лежащую на мостовой, и присмотреться к водителю «Фиата».

— Кто бы это мог быть? — задалась вопросом Мардж Фреймен.

За рулем сидела женщина со светлыми волосами, чуть темнее краски «Фиата». Она что-то писала в блокноте, который положила на руль.

— И чего ее сюда занесло? — удивилась Мардж. — Наверное, из Далласа.

Флинн остановил автомобиль у дома священника.

— Я вернусь, — предупредил Флинн миссис Фреймен. — Через час. После того как повидаюсь с миссис Льюис. Если можно, я хотел бы поговорить с вами обоими.

— Возвращайтесь, — кивнула Мардж. — Мы никуда не денемся.

Глава 7

Когда Флинн въехал во двор, миссис Льюис застыла столбом, и на мгновение у Флинна зародилось сомнение, а живали она.

Так она и стояла, когда он остановил автомобиль. Она словно и не видела, что кто-то сидит на расстоянии двух метров, не отрывая от нее глаз.

Миссис Льюис была в розовом вечернем платье. Выкрашенные хной волосы, румяна на щеках, алый рот, синие тени, длинные накрашенные ресницы. Ожерелье и браслеты сверкали на солнце.

Запачканный подол платья чуть шевелил легкий ветерок.

Свиньи, при появлении автомобиля Флинна с визгом разбежавшиеся в разные стороны, потихоньку успокаивались, кучкуясь в тени.

Хватало в хозяйстве миссис Льюис и кошек, которые оккупировали крыши сараев, и подоконники, и крыльцо лачуги, в которой, судя по всему, проживала миссис Льюис.

— Восславим Господа, — пробормотал Флинн.

Желтый «Фиат», следовавший за ним из Ады, припарковался на обочине у поворота к участку.

Женщина-свинопас не шевельнулась, когда Флинн вылез из кабины и подошел к ней вплотную.

— Миссис Льюис?

Она встретилась с ним взглядом.

Как предположил Флинн, ей было под восемьдесят. Во рту не осталось ни зуба. На лбу, у волос, из-под толстого слоя косметики выступил пот.

— Миссис Льюис. Три месяца назад вам оставили большой конверт из плотной бумаги с написанной на нем вашей фамилией. Могу я взглянуть на него?

Мгновенно она подхватила подол платья и по грязи и лужам побежала к крыльцу, скрылась в лачуге.

Тут же появилась на крыльце с большим конвертом под мышкой.

Поддерживая подол, вернулась к тому месту, где ждал Флинн.

Протянула ему конверт, вновь встретившись с ним взглядом.

Флинн заглянул в туго набитый конверт.

Пересчитывать деньги он не стал.

В конверте лежали сто тысяч долларов наличными.

Он улыбнулся и отдал конверт старушке:

— Извините, миссис Льюис. Это не тот конверт, что я искал.

Глава 8

— И какой цветочный чай вы можете мне предложить? — спросил Флинн, положив руки на стойку. Он сидел в «Закусочной Боба».

Мужчина, стоявший за стойкой, посмотрел на Флинна так, будто тот заявился в его заведение в космическом скафандре.

— Может, одну маленькую чашечку? — спросил Флинн. — Или у вас нет чая?

Мужчина положил перед Флинном захватанное жирными пальцами меню:

— Смотрите сами.

У той же стойки сидели трое парней в джинсах, перехваченных широкими кожаными ремнями. Их мотоциклы ждали хозяев у двери.

Они молча обозревали Флинна с того момента, как он вошел в закусочную.

Перед каждым из парней стояла банка с пивом.

— У вас должен быть чай из корней одуванчика.

— Кофе, — ответил мужчина. — Обычный чай, если угодно. Хотите гамбургер?

Выезжая от женщины-свинопаса, Флинн миновал желтый «Фиат», даже не взглянув на водителя. Он знал, что «Фиат» последует за ним.

И свернул на автостоянку у «Закусочной Боба».

— Тогда я выпью воды, — решил Флинн. — Вода у вас сегодня свежая?

Девушка вошла в закусочную, направилась к стойке, села рядом с Флинном.

У парней отвисли челюсти. У одного даже глаза вылезли из орбит.

— Стакан воды и для моей подруги, — продолжил Флинн. — Или можете принести нам один большой стакан с двумя соломинками. Будем осушать его вместе.

Поглядывая на Флинна, мужчина пошел за водой.

— Вы — Флинн. — В голосе девушки не слышалось вопросительных интонаций.

Один глаз у нее был карий, второй — синий.

— Ой ли?

— Френсис Ксавьер Флинн, Б. Н. Тринадцатый. По мнению большинства друзей и врагов, почивший в бозе.

— Они, возможно, правы. — Флинн рукой стер с лица пот и пыль. — В этом. Всегда следует подумать, прежде чем указать врагу, что он не прав.

— Красивая дамочка, — изрек один из парней. — Ух! Ух! Ух!

— Я — Дуся Уэбб. — Она достала из кармана юбки листок бумаги, протянула Флинну.

Он отпил воды из стакана, который поставил перед ним мужчина, а уж потом взглянул на листок.

«Администрация президента Белый дом Вашингтон, округ Колумбия

Флинн…

Это верительная грамота Дуси Уэбб моему любимому убийце. Обсудил загадку Техаса — Массачусетса — Пентагона с Генеральным прокурором. Согласен с тем, что ситуация прелюбопытная и требует тщательного расследования. Однако, исходя из того, что дело сугубо внутреннее, у нас нет полной уверенности в том, что расследование должна вести исключительно „Б. Н.“ — международная частная организация. Таким образом, прошу вас работать в тесном контакте с мисс Уэбб, которая успешно выполнила многие поручения министерства юстиции. Генеральный прокурор заверяет меня, что Дуся — профессионал экстра-класса. Позвольте опять поблагодарить вас за то, что „убили“ меня, не вызвав публичного резонанса».

Под запиской, написанной, не напечатанной, не стояло ни росписи, ни инициалов.

Флинн сложил листок и вернул его девушке:

— Умеет он писать письма, не так ли?

Дуся убрала записку в карман.

— Приятно познакомиться с вами, мисс Дуся Уэбб, — продолжил Флинн.

— Подробных инструкций я не получила, — ответила та.

— Ух! Ух! Ух! — донеслось с другого конца стойки.

Лицо одного из парней стало свекольно-красным.

— И что вам известно? — спросил Флинн.

— Немного. Я знаю, что три месяца тому назад город Ада, штат Техас, практически обезлюдел за четыре или пять дней. Что город в Новой Англии, который существовал за счет туристов, больше не подпускает их и на пушечный выстрел, однако продолжает оплачивать все счета. А Пентагону пришлось заново комплектовать отдел разведывательного управления. Кто-то, по непонятно какой причине, сует всем без разбора конверты с сотней тысяч долларов. Наличными.

— Без разбора? — переспросил Флинн. — Этого я не знаю.

— Каков общий замысел? — спросила Дуся. — Что общего между этими тремя случаями?

— Вы сильно меня обскакали, мисс Уэбб, — улыбнулся Флинн. — Об общем замысле я даже не задумывался. Пока я пытался установить, все ли в Аде, штат Техас, получили по конверту с сотней тысяч долларов.

— Установили? — спросила она.

— Ну, на текущий момент я знаю, кто конверты получили не только священник и его жена. Дама, у которой я только что побывал, она выгуливает свиней в вечернем платье, получила точно такой же конверт. Если уж неизвестный благодетель не забыл про миссис Льюис, сомнительно, чтобы он упустил из виду хоть одного из жителей города.

Сложив руки на груди, мужчина за стойкой продолжал наблюдать за Флинном. Воды в опустевшие стаканы он не налил.

— Теперь следующий вопрос, — продолжал Флинн. — Почему все жители Ады получили по сто тысяч долларов?

— Я знаю, что вы говорили со священником и его женой, — вставила Дуся. — Как они объясняют случившееся?

— Их объяснение лежит на поверхности, — ответил Флинн. — Их конверты с наличностью поступили из небесной канцелярии. Остальным деньги всучил дьявол.

— Проку от такого объяснения никакого.

— Да уж. — Флинн пододвинул пустой стакан мужчине за стойкой. — Вас не затруднит принести нам еще воды?

Мужчина обдумал его просьбу, прежде чем вновь наполнить стакан.

— По всему выходит, что все жители города Ады, штат Техас, получили конверт с сотней тысяч долларов, — подвел итог Флинн.

— Неужели этого достаточно, Флинн? Достаточно для того, чтобы люди бросили дома, ранчо, скот, друзей?

— Думаю, что да. — Флинн наполовину осушил второй стакан.

— Да перестаньте. Эти ранчо стоят немалых денег. Некоторые — сотни тысяч долларов. И еще дома.

— Странные вещи творятся с деньгами. — Флинн пожал плечами. — Здесь, в Техасе, я очень часто слышу слово «наличные». Словно есть два вида денег: просто деньги и наличные деньги.

— Принадлежащие им сельскохозяйственные машины. Один комбайн нынче стоит больше пятидесяти тысяч долларов.

— Вспомните, Дуся Уэбб: каждый житель города получил сто тысяч долларов наличными. Сто тысяч для папы-медведя, сто тысяч для мамы-медведицы, сто тысяч для каждого медвежонка, и только женщина-свинопас никак на это не отреагировала. Семья, состоящая из мужа, жены и двух детей, получила четыреста тысяч долларов. Наличными. Которые можно потратить. Не платя с них никаких налогов.

— Однако, Флинн…

— Вы видели город Аду, что в штате Техас? — спросил Флинн.

— Да…

— Допустим, вы работаете от зари до зари, едва сводя концы с концами, и только потому, что вы родились на клочке земли, который считается вашей землей, хотя, по правде говоря, она заложена и перезаложена, так что по существу она принадлежит не вам, хотя вы и гнете на ней спину, а банку. Банку принадлежат также и ваш трактор, и ваш грузовик, и любимое кресло в гостиной. Банк из года в год продлевает вам кредит, вы выплачиваете все больший процент, а долги ваши растут, сказывается и инфляция, и увеличение налогов, в итоге меняется ваше отношение к деньгам. А тут кто-то подбрасывает на ваше крыльцо четыреста тысяч долларов наличными. А теперь скажите мне, мисс Уэбб, как бы вы на это отреагировали? Отдали половину государству в уплату налогов, а вторую половину — банкам, продолжая чинить заборы и работать в поте лице, по-прежнему оставаясь по уши в долгах? Или вы решили бы «показать детям океан?»

Флинн глотнул воды.

— Мы все сидим по тюремным камерам, мисс Уэбб. И редко кто из нас, к примеру — проповедник и эта странная женщина со своими свиньями, не верит, что ключ от этой самой камеры — деньги. Наличные деньги.

— Меня предупреждали о вашей склонности к философствованию, — улыбнулась Дуся Уэбб.

— Как мне представляется, это склонность к размышлениям.

— Вы только что сказали, что появление наличных — веская причина для того, чтобы люди сбежали, бросив дома, ранчо, друзей…

— Тут надобно уточнить — сбежали из Ады, штат Техас. Хотя местечко не такое уж и плохое. Такие просторы! Вот уж где можно взмахнуть руками, не боясь, что кого-то заденешь.

— Ладно, Флинн, не пора ли перестать нести чушь?

— Вас просто мучает жажда. — В голосе Флинна слышалось сочувствие. Он посмотрел на мужчину, что стоял за стойкой: — Еще воды, пожалуйста.

— «Еще воды, пожалуйста. Еще воды, пожалуйста», — передразнил Флинна один из парней. — О чем они шепчутся, Сэм?

Мужчина за стойкой наполнил стаканы.

— Должен признаться вам, мисс Уэбб, я до сих пор не могу прийти в себя. Это же надо, кто-то бегает по городу и разбрасывает конверты с сотней тысяч долларов в каждом. Необычная, знаете ли, ситуация. И очень трудно свыкнуться с тем, что такое все же возможно.

— Вы приехали в город Аду, штат Техас, Флинн, и убедились, во всяком случае, у вас никаких сомнений нет, что все жители города получили деньги. — Дуся тоже понизила голос до шепота. — Можете вы мне сказать, что намерены предпринять дальше?

— Хочется найти ответы на два вопроса. Кто у нас такой щедрый? И почему он или они проявляют такую щедрость? Я очень надеюсь, что поиск ответов на два эти вопроса можно вести параллельно. Очевидно, тот, кто это делает, не хочет, чтобы мы выяснили, кто он. По крайней мере, пока. Раз у него есть такие деньги, значит, наш благодетель располагает возможностями достаточно долго избегать нас… может, до конца своих дней, если есть у него такое желание. Поэтому я думаю, что мне будет проще узнать, почему он это делает.

— И как вы собираетесь это узнать?

— Странствуя по земле, мисс Уэбб, и пытаясь выяснить результаты этой удивительной щедрости. Надеюсь, я выражаю свои намерения достаточно ясно?

— А что вы подразумеваете под «результатами»?

— Для ответа на этот вопрос особого ума не надо, мисс Уэбб. Или вы считаете, что система моих логических построений нуждается в серьезной корректировке? Если вы не знаете, почему кто-то что-то делает, вы смотрите на результаты его деяний.

— Иногда люди не получают тех результатов, на которые рассчитывают, — заметил Дуся Уэбб.

— Иногда получают, — возразил Флинн.

— Так вы собираетесь исколесить всю страну… а то и весь мир… в поисках двух тысяч экс-горожан Ады и спросить их… о чем? «Как поживаете?», «Что происходит?».

— Кого-то спросить надо. Не всех, но кого-то надо.

— И где вы хотите начать?

— В Лас-Вегасе. Но сначала я хочу вновь переговорить со священником и его женой.

— А у вас нет желания сначала выслушать меня? — спросила Дуся. — У меня есть идеи на этот счет.

— Разумеется, вам пора внести в дискуссию свою лепту, — согласился Флинн. — Пока ваш взнос состоит из письма президента и перечня вопросов.

— Моя первая идея — нефть. Вы подумали о нефти, Флинн?

— Я думал о нефти, — признал Флинн. — Часто.

— Кто-то хочет выселить всех, кто живет на этой земле.

— Это возможно.

— Может, кто-то знает, что под Адой находится богатое месторождение, и живущие здесь люди совсем ему не нужны.

— Предположение логичное, — кивнул Флинн. — Будь я бизнесмен и возникни у меня желание бурить землю, мне бы не хотелось вести бесконечные споры с владельцами земли о праве на эту самую нефть. Но если бы я роздал всем этим людям деньги, то уж, по меньшей мере, взял бы у них маленькие такие листочки с их подписями, согласно которым у меня появлялось право бурить их землю, пока они будут любоваться Тихим океаном.

— Да нет же, Флинн. — Она прогнулась назад, наверное, затекла спина. — Тут можно действовать через банки. Вы сами сказали, что все ранчо заложены и перезаложены. За два-три месяца банки могли стать владельцами всех этих ранчо, потому что по закладным не выплачивались проценты, а найти владельцев не удалось.

— Кажется, я вас понимаю, — кивнул Флинн.

— Понимаете? Первый шаг — согнать людей с земли…

— Который обошелся в сто восемьдесят шесть миллионов долларов.

— Потом выкупить ранчо у банков.

— По стоимости закладных, не так ли?

— Да.

— Неужели земля, на которой стоит город Ада, штат Техас, стоит так дорого?

— Да, если под ней есть нефть.

— Ну, не знаю, не знаю, — покачал головой Флинн. — С другой стороны, мы платим за нефть бешеные деньги.

Один из трех парней, тот, что еще не произнес ни слова, достал нож с выкидным лезвием, начал ковыряться в зубах.

Гамбургеры, щедро политые острым соусом, они съели еще до того, как Флинн вошел в закусочную.

Грязные тарелки по-прежнему стояли перед ними рядом с новыми банками пива.

— Моя вторая версия, Флинн, — нас водят за нос.

— Как это?

— Просто. Кто-то поставил перед собой цель — очистить Аду от горожан.

— Могу только повторить, такое возможно.

— То ли из-за того, что здесь есть, то ли… из-за того, чего здесь нет.

— Очень уж вычурно вы все объясняете. Нельзя ли попроще?

— Допустим, у правительства Соединенных Штатов возникло желание использовать эту территорию.

— Для чего?

— Не знаю. Для термоядерных испытаний.

— Это взрывоопасная идея.

— Для хранения радиоактивных отходов.

— Это вы глубоко копнули.

На другом конце стойки что-то загремело.

Стеклянная баночка из-под соуса полетела на пол.

Никто, ни мужчина за стойкой, ни трое парней, даже не шевельнулся.

Все четверо смотрели на Флинна.

— Интересные у вас версии. Но, скажите мне, Дуся… я правильно запомнил ваше имя?

— Да. Дуся.

— Не лежит ли у вас в кармане письмо от президента Соединенных Штатов, в котором тот признается, что происходящее — загадка для правительства руководимого им государства?

— Возможно, это загадка только для него. Президент понятия не имеет о том, чем занимаются многие федеральные учреждения.

— Но в данном случае…

— Это не первый случай, когда левая рука государства не знает, что делает правая.

— Действительно, такое случалось. И не раз.

Флинн достал бумажник. Положил на стойку долларовую купюру.

— За воду, — объяснил он мужчине, стоящему за стойкой.

Тот приблизился на шаг, глядя на доллар.

— Вечером увидимся в Остине, — сказала Дуся.

— С чего вы решили, что я вернусь в Остин?

— Я видела, как утром вы выходили из отеля налегке, без чемодана, — ответила она. — Я как раз подъехала к отелю.

— Что это? — спросил мужчина.

— Один доллар, — ответил Флинн. — За воду.

— Вы меня оскорбляете? — осведомился мужчина.

Трое парней поднялись, двинулись к Флинну и Дусе.

Один держал в руке раскрытый нож.

— Вы хотите больше? — спросил Флинн.

Бумажник он уже убрал.

Мужчина пододвинул доллар Флинну.

— В Техасе, мистер, с человека, который хочет пить, мы не берем денег за воду.

— Понятно.

— Возьмите ваш доллар.

— Возьму, — кивнул Флинн.

И взял.

Флинн встал, увидел, что парни стоят рядом.

— Так откуда вы, мистер? — спросил парень с ножом.

— Можно сказать, что из Ирландии, — ответил Флинн.

— Из Ирландии? — переспросил парень, что краснел.

— Я сразу понял, что он — иностранец, — изрек парень с ножом.

— Йетс[222] был ирландцем, — вставил тот, что краснел. — Вы знаете Йетса, поэта?

— Да, конечно, — ответил Флинн. — И его стихи тоже.

Парень продекламировал:

Встану и возьму, поеду,

Да, поеду к Иннисфри,

И построю там из глины

Я хибару у воды.[223]

— Ну как же. «Озеро Иннисфри».

Тут внес свою лепту и парень, который кричал «Ух! Ух! Ух!»:

— Джи-би-ша тоже был ирландцем.

— Джи-би-ша?

— Джордж Бернард Шоу.[224]

— Да, конечно, — кивнул Флинн. — Просто удивительно, что ирландские уши могут сотворить с английским языком.

— И как вам Техас? — спросил парень с ножом.

— Удивительный штат. Как я понимаю, господа, вы не из Ады?

Они рассмеялись:

— В Аде никого нет. Все разбежались.

— То-то мне показалось, что в городе очень уж пустынно. А что случилось?

— Они расселись по машинам и разъехались.

— Но почему?

— Почему нет?

Парни во все глаза смотрели на Дусю Уэбб.

— Должна же быть причина, — гнул свое Флинн.

— Мы ее не знаем. Они просто разъехались.

— Эту даму зовут мисс Дуся Уэбб, — представил свою спутницу Флинн.

— Вы — актриса? — спросил легко краснеющий.

— Нет, — ответила Дуся. — Я работаю на правительство.

— Тогда вам тут делать нечего, — рассмеялся тот, что ухал.

— А мне кажется, — высказал свое мнение парень с ножом, — что вы и дня не проработали.

— Зато внешность у вас хоть куда, — заметил любитель Йетса.

Флинн повернулся к мужчине за стойкой:

— Насчет доллара извините. Позволите поблагодарить вас за воду?

— С этого надо было начинать.

— Спасибо вам.

— Буду рад вновь свидеться с вами.

— Спасибо. Я с удовольствием, если получится.

На автостоянке парни заводили свои мотоциклы, пока Флинн и Дуся рассаживались по машинам.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил мотоциклист, убравший нож.

— Например?

— Как куда-то проехать? Где остановиться на ночь?

— Я думаю, с этим мы разберемся. Но все равно спасибо.

— Если что-то будете у кого-то просить, лучше обойтись без крика.

— Я постараюсь, — пообещал Флинн.

Двое мотоциклистов, оседлав железных коней, выехали с автостоянки.

Третий, который краснел, подъехал к автомобилю Флинна.

— Вы видели спектакли театра «Эбби?» — спросил он, наклонившись к окну.

— Да! — крикнул Флинн, перекрывая рев мотоциклетного двигателя.

— Какие?

— Я видел пьесу Шоу «Святая Иоанна» с Сиобхэн Макенной.

— Здорово, наверное.

— Все так, здорово.

— Когда-нибудь и я посмотрю спектакли дублинского театра «Эбби»! — вздохнул молодой мотоциклист.

— Скажите мне, вы сами пишете стихи? — спросил Флинн.

Парень вновь покраснел:

— Нет. Я работаю в авторемонтной мастерской. В Биксби.

И он выехал с автостоянки, оставляя за собой шлейф дыма и пыли.

Глава 9

— Мы здесь, мистер Флинн.

Флинн, войдя в дом Фрейменов, крикнул: «Эй, где вы?»

Он едва расслышал голос Мардж Фреймен.

Священник и его жена сидели на кровати бок о бок, взявшись за руки, словно маленькие дети, которых не приняли в игру.

Только у священника глаза разъезжались в разные стороны: он здорово набрался.

— Вот вы где.

— В нем дьявол, мистер Флинн. — Мардж чуть не плакала.

— Я бы сказал, дьявола в нем примерно с литр.

— Я прав. — Священник отмахнулся от мухи, которой и в помине не было у его носа.

— У него начинается запой, — простонала Мардж. — Это ужасно.

— Я думаю, вы сами сможете ответить на мои вопросы, миссис Фреймен. Вы же тут родились и выросли.

— Да.

Флинн поискал, куда бы ему сесть.

— Вы присядьте, — предложила Мардж.

Оставалось только найти на что.

В итоге Флинн, скрестив ноги, уселся на полу, около окна.

— Так вот. — Воздух в спальне сильно прогрелся. — Всего лишь несколько вопросов, миссис Фреймен.

У священника, он сидел с закрытыми глазами, вырвалось: «О-о-о-х!» Он прижал руку к животу.

Во вторую вцепилась Мардж.

— Миссис Фреймен, не говорил кто-нибудь вам или вашим друзьям о том, что под Адой есть нефть?

— Конечно. Об этом часто говорили. Правда, давно. Разведка нефти велась все время. Бурили экспериментальные скважины. Вышки еще остались. По меньшей мере по одной на каждом ранчо. Все мечтали о нефти.

— Но ее так и не нашли?

— Да нет же, нашли.

— Вы говорите, здесь есть нефть?

— Разумеется, есть. Люди знают, где она и сколько ее.

— Нету нефти, — пробормотал священник.

— Ее очень мало, мистер Флинн. В этом все дело. А ту, что есть, добывать невыгодно. Даже при нынешних ценах.

— Понятно.

— Компании все время искали здесь нефть. И мы все надеялись, что найдут. Но результат оказывался одним и тем же. Нефть под Алой получалась очень дорогой.

— Но сейчас нефтяные компании могут добывать нефть с большей глубины. Разве они не готовы заплатить чуть больше денег, добыв чуть меньше нефти?

— Никто не хочет тратить миллиард долларов ради чайной ложки нефти, мистер Флинн.

— Скажите мне, а в последнее время никто не бурил здесь экспериментальных скважин?

— Много лет не бурили.

— Много лет?

— Да. С тех пор, как я… дайте вспомнить… да, я тогда училась в седьмом классе. Получается, двадцать лет тому назад.

— А могло так получиться, что кто-то искал нефть, а вы об этом ничего не знали?

— Мистер Флинн, если кто-то приходит в Техас, а тем более в Аду, даже с «волшебной лозой», новость эта распространяется как лесной пожар. Ранчеры сбежались бы к нему со всех сторон.

— Понятно. Следующий вопрос: вы не слышали о свалке радиоактивных материалов?

— А что это?

— Я знаю, — отозвался священник. Объяснять не стал. Зато рыгнул.

Флинн пояснил:

— Атомные станции производят радиоактивные отходы.

— Правда?

— Власти не знают, что с ними делать.

— А их нельзя превратить во что-то полезное?

— Я передам им ваше пожелание. Но пока наилучшее решение — хоронить их глубоко под землей. Лучше всего — в соляных шахтах.

Соляных?

— Да.

— Но тогда соль из этих шахт станет непригодной к употреблению.

— К сожалению. Так или иначе, в одном или двух местах, выбранных для захоронения радиоактивных отходов, — места эти, как я понимаю, не слишком отличаются от Ады, — местные жители встали на задние лапы и заревели: «Не-е-е-е-т!»

— Я вас не понимаю, мистер Флинн.

— Не говорил кто-нибудь вам или вашим друзьям, что Ада может использоваться для захоронения радиоактивных отходов?

— Да нет же. Никто о таком и не слышал.

— Дьявол, — бросил священник. — Дьявол слышал.

Он захихикал, а из его глаз покатились слезы.

— Люди не будут протестовать, если их тут нет, — заметил Флинн.

— Я впервые об этом слышу, — твердо заявила Мардж Фреймен.

— То есть в последние год или два землю тут никто не бурил?

— Да нет же. Если б такие люди появились, их приняли бы за нефтеразведчиков, и мы налетели бы на них быстрее, чем мухи на глаза мертвеца.

— Забавное сравнение, надо взять его на вооружение, — улыбнулся Флинн. — Чтобы использовать в подходящий момент. Еще вопрос. Нет ли среди родившихся в Аде людей, которые достигли успеха в жизни?

— Есть, Дейл Хейнсфатер. В прошлом году он завоевал больше бойскаутских наград, чем любой другой техасец. Ездил на торжественное их вручение в Даллас. Поездку ему оплатили.

— Миссис Фреймен, я спрашиваю о другом. Кто-нибудь из уроженцев Ады сумел разбогатеть?

— Разбогатеть?

— Очень разбогатеть.

— Да, конечно.

— Кто?

— Ну как же, мистер Флинн, вы же знаете, кто такой Томми Джексон. Не можете не знать.

— Если и знал, то забыл. Освежите мою память.

— Он играл за Техас.

— Играл во что?

— В футбол. Лучший техасский куортербек. Десять или двенадцать лет тому назад.

— Тот Томми Джексон.

— Да. Я не сомневалась, что вы его знаете. Его семья перебралась отсюда в Остин, когда ему только исполнилось двенадцать лет, но он всегда говорил, что Ада — его родной город.

— Он разбогател?

— Конечно. Даже когда он учился в колледже, его наградили автомобилем. Ему подарили «Бонанзу». Желтую «Бонанзу». Об этом писали все газеты.

— Но он разбогател?

— Он заработал много денег, играя в футбол. Вы просто не поверите, как много. Сейчас он где-то на Севере. Тренирует футбольную команду одного из больших университетов. — Мардж посмотрела на мужа, как ребенок заглядывает в птичье гнездо, чтобы посмотреть, есть ли там птенцы. — Сэнди знает, какого именно. Как я понимаю, его иногда показывают по телевизору. И он всегда говорит, что родом он из города Ада, штат Техас. Так мило с его стороны, хотя уехал он отсюда двенадцатилетним мальчишкой.

— Наверное, я спрашиваю о человеке, который стал гораздо богаче Томми Джексона.

— Богаче Томми? Говорят, он живет в большом доме, с бассейном. Несколько лет тому назад о нем была статья в «Параде».

— Я говорю о человеке, который, к примеру, нашел нефть, создал большую корпорацию, стал владельцем авиационной компании, крупным банкиром… короче, миллиардером.

У Мардж Фреймен округлились глаза.

— Нет, мистер Флинн. Такого человека Я не знаю.

— Никогда о таких не слышали?

— Да нет, конечно, слышала. Пусть у нас нет телевизора и мы предпочитаем не засорять голову мусором из журналов. Если ты можешь читать Слово Господа, зачем читать что-то еще, говорит Сэнди. — Голова священника поднялась и тут же опустилась: кивок — знак согласия. — Но я знаю, что такие люди существуют. Был вот Говард Хьюз…

— Правильно. Я ищу именно такого человека.

— Родом из Ады?

— Совершенно верно.

— Нет, мистер Флинн. Откуда ему здесь взяться? Все эти деньги, женщины, самолеты… В Аде таких не было и нет. Иначе наша церковь выглядела бы куда лучше, чем сейчас.

— Вы упомянули сына миссис Льюис, который ушел из города и разбогател.

— А, вот вы о ком. Об этой женщине ходит столько историй. Это одна из них. Ее сына я и в глаза не видела.

— Он мог уйти довольно-таки давно. До вашего рождения.

— Да, наверное, так оно и было. Этой миссис Льюис лет под сто, а то и больше.

— Так о ее сыне ничего определенного вы не знаете?

— Определенного? Я даже не знаю, был ли у нее сын. Чего только о ней не наговаривали. Понимаете, живет она одна, со своими свиньями, красит волосы, малюет лицо, выходя во двор, надевает роскошные платья, вот все и болтают, что сын у нее богат, как Крез, и живет в особняке на Парк-авеню, что в Нью-Йорке. А выдумки, сколько их ни повторяй, правдой не становятся.

— Полагаю, что нет, — не стал возражать Флинн.

— Таким способом в маленьком городке выражают жалость, понимаете? Бедная, сумасшедшая старуха. В этом городе ни у кого никогда не было лишнего цента. Кроме, разумеется, Томми Джексона. С чего ваши вопросы о богачах?

— Я думаю, вы должны знать об этом и сказать мужу, когда он начнет что-либо соображать. Я уверен, что все жители Ады, мужчины, женщины, дети, получили точно такие же конверты, что и вы, со ста тысячами долларов в каждом. Наличными.

— Я не могу в это поверить, мистер Флинн.

— Миссис Льюис такой конверт получила.

— Мистер Флинн, во что-то можно поверить, во что-то — нет. Я вот говорила вам о землетрясении…

— Сатана шел по земле, — вырвалось у преподобного Сэнди Фреймена.

Флинн поднялся с пола. Ноги у него затекли.

Мардж Фреймен все держала мужа за руку.

— С вашего позволения, я не пойду вас провожать, мистер Флинн.

— Могу я спросить, что вы собираетесь делать дальше? — спросил Флинн.

— Посижу с ним, пока не подойдет время молитвы.

— А что потом?

— Я же сказала, мы помолимся.

— Миссис Фреймен, вам и вашему мужу нельзя и дальше жить в заброшенном городе. Вы вдвоем провели здесь три месяца. Я по собственному опыту знаю, к чему приводит подобное затворничество.

— С нами Господь, мистер Флинн.

— Да, конечно. Но со времен Эдема, миссис Фреймен, общение с другими людьми почитается за благо. Почему бы вам не перебраться в Биксби или Остин? Вы сможете приглядывать за Адой и оттуда.

— Знаете, мистер Флинн, а ведь это очень хорошая идея.

— Правда?

— Да. И я вам за нее очень признательна.

— Всего лишь идея, миссис Фреймен.

— Мы об этом как-то не думали. Ни разу. Как хорошо, что вы поделились ею с нами. Вы поступили по-христиански. — Флинн уже открыл дверь, чтобы выйти в техасскую жару, когда до него донесся голос Мардж Фреймен: — Если будет на то ваше желание, приезжайте к нам опять, хорошо? Только поскорее!

Глава 10

— Добрый вечер, дамы и господа. С чего это я говорю «добрый вечер»? На часах-то половина четвертого утра! Почему не спите вы? Почему не сплю я?

Многочисленные зрители не отрывали глаз от комика Джимми Сильверстайна, оккупировавшего со своим микрофоном громадную сцену. Даже в половине четвертого утра они хотели, чтобы их развлекали по высшему разряду.

— «Получай образование, — твердила мне мама. — Образованному человеку не придется в три часа ночи обходить город, тихонько собирая мусор других людей».

Так она и говорила: «Тихонько собирая мусор других людей».

«Получай образование, — твердил мне папа. — Образованному человеку не придется вставать в два часа ночи, надевать штаны и идти на работу в пекарню».

Зря я пропускал их слова мимо ушей!

Из Ады Флинн поехал в аэропорт Далласа и полетел в Лас-Вегас. Остановился во «Дворце Цезаря», потом зарегистрировался в «Королевском» казино. Поспал, поел, купил костюм из легкой трани, четыре рубашки, нижнее белье, носки, маленький чемодан, провел в номере несколько часов, изучая материалы, присланные Б. Н., позвонил по питтсбургскому номеру, чтобы задать еще несколько вопросов, вновь поел и поспал.

Материалы, присланные Б. Н., включали фамилии, возраст, фото, индивидуальные номера Службы социальной защиты, биографии всех сотрудников Отдела авиационной разведки, всевозможные сведения о жителях городов Ада, штат Техас, и Ист-Фремптон, штат Массачусетс.

— И вообще, что люди делают в Лас-Вегасе?

В Майами есть песок, на Гавайях есть песок… В Лас-Вегасе тоже полно песка, но кто-нибудь пытался войти с него в воду?

Вы превратитесь в обугленную головешку за пять дней до того, как увидите пьяную чайку!

В Лас-Вегасе Флинн обнаружил следующих горожан Ады, штат Техас:

ДЖЕЙМС А. ФЕРТЕРЕР, 19 лет. Фертерер работал на бензозаправке компании «Уэсгаз» в городе Ада. Сейчас заправлял автомобили на бензозаправке компании «Уэсгаз» в пригороде Лас-Вегаса. Когда Флинн спросил, куда подевались полученные им сто тысяч долларов, Фертерер задал встречный вопрос: «Какие сто тысяч долларов?»

ГАБРИЭЛЬ и АЛИДА СИМС, соответственно 32 и 31 год. Ранчеры. Развелись в Лас-Вегасе тремя неделями раньше. Симе теперь трудился грузчиком в аэропорту Лас-Вегаса. Алида купила маленький домик на окраине Лас-Вегаса и не работала.

РОНАЛЬД и БАРБАРА ЭЛЛИН, соответственно 39 и 43 года. Ранчеры. Рональд по прибытии умер в больнице «Солнечный блеск» Лас-Вегаса. Случайный выстрел при чистке оружия. Барбару Эллину пока найти не удалось.

ДЖОЗЕФ БАРКЕР, 58 лет. Бакалейщик. Пребывал в Центре лечения от алкоголизма и наркотиков больницы «Солнечный блеск» Лас-Вегаса.

МИЛТОН и ДЖЕККИ ШЛАНДЖЕР, соответственно 28 и 25 лет. Ранчеры. В настоящее время проживают в разных номерах мотеля «P.O.». По прикидкам Флинн, Джекки занималась проституцией, зарабатывая на жизнь им обоим.

ЧАРЛЗ, УИЛМА и УИЛМА ЭГГЕРРС, соответственно 38, 36 и 12 лет. Ранчеры. Владельцы мотеля «P.O.». Хотя Эггерсы не сообщили Флинну, откуда у них взялись деньги на покупку мотеля, они сказали, что ими уже интересовалось налоговое управление и теперь они боятся, что попадут в тюрьму.

Флинн также нашел пятидесятичетырехлетнего Парнелла Сполдинга, но не успел переговорить с ним.

Флинн наблюдал, как прошлой ночью, от двух до половины пятого, Сполдинг играл в рулетку. Один. Не отрывая глаз от стола.

— В Лас-Вегасе прекрасный пляж, но ужасно далеко идти до воды.

А что еще есть в Лас-Вегасе?

Я скажу вам, что есть в Лас-Вегасе.

Я скажу вам, что, по вашему мнению, есть в Лас-Вегасе.

Деньги!

В Лас-Вегасе есть деньги.

У меня есть деньги; у вас есть деньги.

Это же прекрасно — иметь деньги… При условии, что деньги — не единственное, что у нас есть.

Флинн задал Б. Н. следующие вопросы:

1. Кто владеет правами на разведку нефти, включая и «глубокое бурение» в регионе, где располагается город Ада, штат Техас?

2. Есть ли промышленные запасы нефти или природного газа в районе города Ист-Фремптон, штат Массачусетс, включая и прибрежную зону?

3. Не рассматривало ли какое-либо федеральное ведомство возможность создания на территории города Ада, штат Техас, свалки радиоактивных отходов?

4. Где находятся сейчас десять лучших фальшивомонетчиков?

5. Есть ли родственная связь между капитаном Уильямом Кобурном из Отдела авиационной разведки Пентагона и семьями Кобурнов в городах Ист-Фремптон, штат Массачусетс, и Ада, штат Техас?

6. Нет ли среди очень богатых людей мужчины лет шестидесяти, возможно, с фамилией Льюис, родившегося в городе Ада, штат Техас?

7. Кто такая Дуся Уэбб?

— А что есть деньги? Что теперь подразумевается под этим словом? Я скажу вам, что есть деньги.

Деньги — это туалетная бумага.

При необходимости вы можете и высморкаться в нее!

Вы слышали о парне, который сорвал банк в Монте-Карло, выиграл целое состояние, привез деньги в Лас-Вегас, но, когда он добрался сюда, выяснилось, что их хватит разве что на сандвич с тунцом?

Вчера рабочий поставил зонт над канализационным люком и спустился туда, чтобы починить какие-то трубы.

Когда он вылез, у люка стояли семь арабских шейхов с нефтедолларами в руке, готовые купить его зонт!

Вы знаете, почему вы здесь?

Вы здесь не потому, что можете себе это позволить.

Вы здесь потому, что та сумма, которую вы здесь потратите, уже ничего не значит.

Вы заплатили двадцать долларов, чтобы прийти сюда в три часа ночи и послушать Джимми Силверстайна.

Моя мама бы умерла, если б узнала такое.

Ваша мама бы умерла, если б узнала такое.

Вы помните время, когда деньги что-то да значили? Помните?

А теперь мы все собрались в большой песочнице под названием Лас-Вегас и играем с деньгами!

Потому что они уже ничего не значат!

Вот так-то!

Скажите мне честно, дамы и господа: думали ли вы, что доживете до такого времени, когда автомобильным компаниям придется снимать с продажи свои акции? Я про их обыкновенные акции!

Эй, малыш! Вот тебе пятьдесят долларов. Пойди купи себе мороженое.

Эй, мистер. Я — безработный. Не могли бы вы подать мне двести пятьдесят долларов?

Это все правда, дамы и господа.

Президент Соединенных Штатов только что написал коротенькую книгу: «Как я спас мировую экономику».

Продается она только в издательстве Администрации президента Соединенных Штатов и стоит девятьсот двадцать пять долларов.

Плюс восемьдесят два доллара за пересылку.

Благодарю вас, благодарю вас, дамы и господа. Вы — изумительные зрители.

Благодарю вас, и с добрым утром.

— Странная страна Америка, — делился Флинн своими наблюдениями с четой Фишбеков из Милуоки, которые пригласили его за свой столик.

— Странная? — переспросил Фишбек-мужчина.

— Да, — кивнул Флинн. — В Америке истину глаголят в самых странных местах и самыми странными способами.

Глава 11

— Не будете возражать, если я составлю вам компанию? — спросил Флинн.

Часы показывали четыре сорок пять утра.

Понаблюдав за Сполдингом, высоким, широкоплечим мужчиной с выдубленным ветром и солнцем лицом, который вновь играл в рулетку, Флинн последовал за ним в бар.

Сполдинг сидел один в темном углу, нависая над стаканом чистого бурбона.

Он вскинул на Флинна усталые глаза, но ничего не ответил.

Флинн присел за столик напротив Сполдинга.

— Я на днях побывал в вашем доме, — начал Флинн. — В Аде, штат Техас.

Вновь ответа не последовало.

— Скотины нет. Часть сдохла, часть увели. Унесли и большую часть мебели, а также телевизор. Насчет техники ничего сказать не могу. Сэнди Фреймен загнал ваш трактор в сарай, но, подозреваю, его там уже нет.

У Сполдинга округлились глаза.

— Кто-то прихватил и медные трубы.

— Медные трубы? — Сполдинг покачал головой. — Медные трубы. Это, конечно, главная потеря.

— А вот ваша семейная Библия цела. Лежит на книжной полке в гостиной. Где вы ее и оставили.

— Да, — кивнул Сполдинг. — Мы уезжали в спешке.

— Это я уже понял.

— Неужели мы действительно оставили Библию моей прабабушки?

— Да.

— Странно, что Элен не взяла ее с собой. Она всегда с уважением относилась к слову Божьему.

— Из Ады уехали все, — продолжил Флинн. — Кроме Фрейменов и женщины-свинопаса.

— Да уж, — вздохнул Сполдинг. — Сколько там ни живи, город от этого лучше не становился.

— А вы нашли что-то получше?

— Конечно, нашел. Мы живем в большом «люксе» наверху. Поверите ли, на одиннадцатом этаже. Все равно что на холме. А я всегда хотел жить на холме. Откуда хоть что-то можно увидеть. Пыли нет. Никогда. Еду тебе приносят, все такие вежливые. И система кондиционирования меня очень устраивает. Теперь я меняю рубашку не из-за того, что она грязная, а потому что у меня вдруг возникает такое желание.

— Вы не спросили, как поживают Фреймены. Я ведь упомянул про них.

— Черт, да знаю я, как поживают Фреймены. Он катится под гору, она старается тащить его к вершине. Только так они и могут поживать, оставшись там, где они сейчас.

Флинн улыбнулся.

— Я знаком с несколькими священниками. Если б они действительно верили в то, что проповедуют, им бы не пришлось прилагать столько усилий, чтобы убедить в этом других. А старина Сэнди. Мы дозволяли ему читать нам проповеди, полагая, что совершаем благое дело. Не подпускаем его к бутылке. И Мардж приютила его, как пускают в дом бродячую собаку. Что же делать, если природа не дала ей ни красоты, ни ума. Она стала ревностной христианкой, потому что не хотела жить в одиночестве.

Из стоящего перед ним стакана отпил Сполдинг совсем ничего.

— Вы должны признать, что в Аде произошло некое загадочное событие. Иначе как объяснить, что в течение пяти дней город покинули практически все его жители.

— Я признаю. — Сполдинг улыбнулся. — Признаю. Вы из налогового управления?

— Нет. Не оттуда.

— Но из какого-то государственного ведомства?

— Нет.

— Просто любопытствуете.

— Можно сказать, что да.

— Хотите урвать кусок?

Флинн долго смотрел на сидящего напротив него мужчину.

— Я знаю, о чем вы… Если вы позволите мне объяснить…

— У вас есть имя, мистер?

— Да, конечно. Разумеется, есть.

— Не желаете поделиться?

— Флинн, — ответил Флинн. — Френсис Ксавьер Флинн. Я как раз собирался представиться.

— Вы, должно быть, из Вашингтона. — Парнелл Сполдинг скорчил гримасу. — Разговариваете, как идиот.

— Ваш тесть. Джо Баркер. Он в алкогольной палате в больнице «Солнечный блеск».

— Его еще не вылечили? Он приехал в Лас-Вегас с твердым намерением выпить все здешнее спиртное. Я говорил ему, что это не под силу даже молодому техасцу. Он, однако, решил попробовать.

— Вы знали Аллигатора Симмонса?

— Конечно, я знал Гатора.

— Его застрелили в баре в Форт-Уорте.

— Значит, старина Гатор слишком широко раскрыл пасть. Достаточно залить в него пинту виски, и он будет каркать без умолку. А как он любит обещать, что размажет по стене всех и всякого. Это у него со школы, с того дня, как Маленький Уэркерс избил его в кровь. Так Гатора застрелили?

— Вы слышали, что Рональд Эллин застрелился сам, уже здесь, в Лас-Вегасе, через несколько дней после приезда?

— Слышал. Элен что-то такое говорила. Да только старина Рон никогда не знал, с какого конца вылетает пуля. Послушайте, мистер… к чему вы клоните? Хотите выпить? — Пока официантка напрочь игнорировала Флинна. Стояла у стойки бара, в крошечных трусиках, полоске ткани, пристроченной к резинке, бюстгальтере и в туфельках с высокими каблуками-шпильками, и подсчитывала чаевые.

— Как ваши успехи в рулетке? — спросил Флинн.

— Игра мне нравится.

— Выигрываете много?

— Иногда. Но не в последнее время.

За две ночи, пока Флинн наблюдал за Сполдингом, тот оставил на рулеточном столе семьдесят пять тысяч долларов.

— Это дорогая игра.

— Сначала все шло хорошо, — ответил Сполдинг. — Я был в большом плюсе. Думал, что смогу купить всю главную улицу. За наличные. С тех пор мне еще два-три раза очень везло.

— И сколько у вас осталось денег от исходных шестисот тысяч? — спросил Флинн.

Сполдинг улыбнулся своему стакану.

— Кто сказал, что у меня было шестьсот тысяч?

— У вас, вашей жены и ваших четверых детей. Каждый получил по сто тысяч долларов наличными. Шесть больших конвертов из плотной бумаги. Шестьсот тысяч долларов. Сколько у вас от них осталось?

Сполдинг вздохнул, откинулся назад, сунул руку в карман, достал пачку тысячных купюр. Пересчитал их на столе.

Тут же подскочила официантка.

— Чего-нибудь желаете?

— Уходите, — ответил Флинн.

— Двадцать три тысячи долларов. — Сполдинг убрал деньги в карман.

— Это все?

— Я давно не выигрывал.

— Похоже на то. А что вы будете делать, когда кончатся и эти деньги?

— Они не кончатся. В один момент у меня было девятьсот тысяч долларов. Наличными. Можете вы в это поверить?

— Скажите мне, мистер Сполдинг, в последние три месяца вы выплачивали проценты по закладной за ваше ранчо?

Сполдинг потер подбородок:

— Нет. Похоже, что нет.

— А где сейчас ваши жена и дети?

— Полагаю, что наверху. Спят. В «люксе». На одиннадцатом этаже.

— Подозреваю, в последнее время вы видите их нечасто.

— Пожалуй. Я сплю и ем в «люксе». Мой сын, Парни, развлекается на полную катушку. Быстрые машины и шустрые женщины позволяют скоротать время. Вообще-то с временем тут творится что-то странное. О нем забываешь. Иногда я выхожу на улицу, чтобы остыть. То днем, то ночью. Теперь я просыпаюсь в пять часов пополудни. В отеле очень хорошее обслуживание. Завтрак тебе принесут, когда ни попроси. ВЫ об этом знаете?

— Знаю.

— К примеру, который сейчас час?

— Четверть шестого утра.

— Видите? НЕ об этом ли я вам говорил?

Официантка в который уж раз пересчитала чаевые.

— Мистер Сполдинг, что вы можете сказать об источнике полученных вашей семьей денег?

— Я не говорил, что мы получали какие-то деньги.

— Как по-вашему, откуда взялись эти деньги?

Сполдинг долго смотрел на стакан:

— Я не знаю.

— Может, есть какие-то идеи?

— Они просто появились, шесть конвертов, на крыльце, субботним утром. Шесть лежащих рядком конвертов.

— Но вы ведь задумывались, а откуда они взялись?

Вновь долгая пауза.

— Признаю… задумывался.

Рядом с Флинном стояла женщина. Флинн не заметил, как она подошла.

С темно-красными крашеными волосами, в вечернем платье. Смотрела женщина на Сполдинга.

Выглядела она типичной женой американского ранчера: простенькая толстушка. Пальцы женщины перепачкались от монет, которыми она подкармливала игральные автоматы. По ее щекам, размазывая косметику, текли слезы.

— Парнелл, Парни мертв. Парни погиб! Этот безумный автомобиль, который ты ему подарил… — У нее перехватило дыхание. — Этот безумный автомобиль! Полиция… слетел с дороги, перевернулся. — Она подняла руки к лицу, медленно их опустила. — Парни мертв! Наш мальчик мертв!

Подошла официантка.

Парнелл Сполдинг начал было вставать, увидев жену, но как прилип к стулу. И теперь смотрел на нее, словно пытаясь решить какую-то сложную задачу.

Флинн уже собрался вылезти из-за столика, но рука Сполдинга вернула его на место.

Парнелл поднялся, встретился взглядом с женой. Выражение лица у него было точно такое же, как за рулеточным столом, когда подходило время делать ставки.

Губы Парнелла Сполдинга изогнулись в улыбке. Глаза радостно блеснули.

— Боже, — прохрипел он. — А ведь теперь Ты у меня в долгу. В большом долгу. Теперь, Господь, Ты должен дать мне выиграть.

Он отодвинул жену в сторону и широким шагом направился в большой игровой зал. Флинн успел подхватить Элен Сполдинг, прежде чем та без чувств осела на пол.

Какое-то время спустя Флинн отвел женщину, родившуюся в христианской семье, но забывшую взять с собой фамильную Библию, в «люкс» на одиннадцатом этаже, из окон которого открывался вид, как с холма.

Глава 12

Флинн нисколько не удивился, услышав в трубке голос компьютера.

Он позвонил из казино «Королевское» по питтсбургскому номеру, который оставили для него на регистрационной стойке.

Когда на другом конце провода сняли трубку, произнес только одно слово: «Тринадцатый».

После щелчка, словно кто-то, перед тем как начать говорить, сунул в рот вставную челюсть, Флинн услышал:

«Информация по вопросам, поставленным Б. Н. Тринадцатым.

Кто владеет правами на разведку нефти, включая и „глубокое бурение“, в регионе, где располагается город Ада, штат Техас?

Ответ: Сведений не имеется».

— Вот оно, общение с машиной, — пробормотал Флинн. — Ни тебе здрасьте, ни добрый день.

«Есть ли промышленные запасы нефти или природного газа в районе города Ист-Фремптон, штат Массачусетс, включая и прибрежную зону?

Ответ: Да, есть. И права на разведку и разработку нефти и газа принадлежат корпорациям „Мобил“ и „Эксон“».

— Как поживаешь ты и твоя мама, пылесос ты эдакий? — пробурчал Флинн.

Машина продолжала: «Не рассматривало ли какое-либо федеральное ведомство возможность создания на территории города Ада, штат Техас, свалки радиоактивных отходов?

Ответ: Нет».

— И твой папашка, бродвейское такси? — спросил Флинн.

Машина продолжала: «Где находятся сейчас десять лучших фальшивомонетчиков?

Ответ: Хьюги Эсбит — Вильфранш, Франция; Луис Кейник — вилла „Каприс“, Этель, Швейцария; Сесил Хилл — дача Одиннадцать, Соленск, СССР; Мелвил Хаймс — Уолл-стрит, дом одиннадцать, Нью-Йорк; Филип Стенли Дункан — Дункан-Фармз, Уиллинг, штат Кентукки… — голос бубнил равномерно, без единой паузы, — …Франко Бонарди — вилла „Чикаго“, Канья, Италия; Мартин Моллой — номер 0748266, федеральная тюрьма, Марион, штат Иллинойс („Наконец-то“, — вырвалось у Флинна); Муйр Джеклин, специализируется на чеках „Америкэн экспресс“, — Париж, Франция; Роберт Прозеллер — дом для престарелых, Методистский центр, Сан-Диего, Калифорния; Майрон Ухлиг — Коккола, Финляндия, улица и дом неизвестны».

— Готов поспорить, ты съел тот же завтрак, что и я, — негодовал Флинн. — Два болта, дюжину шайб и стакан машинного масла.

Машина продолжала: «Есть ли родственная связь между капитаном Уильямом Кобурном из Отдела авиационной разведки Пентагона и семьями Кобурнов в городах Ист-Фремптон, штат Массачусетс, и Ада, штат Техас?

Ответ: Родственных связей не выявлено».

— Премного тебе благодарен, свалка железа.

Машина продолжала: «Нет ли среди очень богатых людей мужчины лет шестидесяти, возможно, с фамилией Льюис, родившегося в городе Ада, штат Техас?

Ответ: Есть. Джордж Удайн, владеет многочисленными предприятиями и несколькими домами и поместьями, в настоящее время проживает в поместье „Гора Клиари“, Клиари, штат Орегон.

Кто такая Дуся Уэбб?

Ответ: Кто такая Дуся Уэбб».

— Отец твой — тостер, — бросил Флинн.

«Тринадцатый — не отсоединяйтесь. С вами будет говорить Зеро».

— Рад пообщаться с тобой, — попрощался с машиной Флинн. — Звони в любое время.

— С кем ты разговариваешь, Френк? — спросил Б. Н. Зеро, он же Джон Рой Придди.

— С ним самым, — ответил Флинн. — Где вы взяли этого развеселого робота?

— Он тебе понравился?

— Весельчак. Правда, многие шуточки с бородой. И я бы не стал повторять их местному викарию.

— С тех пор как ты постоянно работал у нас, мы приобрели кое-какое оборудование.

— У него есть имя?

— У кого?

— У развеселого робота.

— Насколько мне известно, наша молодежь называет его Рыжик.

— Рыжик. Очень душевно. А почему Рыжик?

— Такого уж он цвета.

— Рыжий робот?

— И размером с коробку для сигар, Френк. Чудо, не правда ли?

— Мне вот идея сжимать мозги не нравится. — Ответа от Джона Роя Придди не последовало, и после паузы Френк добавил: — Сэр.

— Френк, кто такая Дуся Уэбб?

— Я и сам хотел бы знать. Пока я могу только догадываться. Вы слушали мой разговор с Рыжиком?

— Только последнюю часть. Опасался, что ты положишь трубку и мы не сможем поговорить. Информация полезная?

— Да. По крайней мере у меня появились две ниточки.

— Как тебе Лас-Вегас?

— Жить тут неплохо, а вот бывать наездами — просто беда, если вы понимаете, о чем я.

— Френк, чем ты вообще занимаешься, черт побери? — Б. Н. Зеро мог позволить себе задавать вопросы, как большой босс. — Пора с чего-нибудь начать. Еще не вечер.

По лас-вегасскому времени до семи утра оставалось шесть минут. Джон Рой Придди ненавидел сон. Во сне его постоянно мучили кошмары.

— Я побывал в Аде, штат Техас, и удостоверился, что все население, за исключением священника, его жены и эксцентричной старухи, покинуло город в течение пяти дней. Уехали все, кому было чем нажимать на педаль газа. При этом каждый житель Ады увез с собой по сто тысяч долларов. Наличными.

— Наличными?

— Я привыкаю к этой мысли.

— Френк, разве мы не знали об этом раньше?

— Можно сказать, что нет. И я не уверен, что мы знаем это сейчас.

— Мы это знаем, Френк.

— Одного я точно не знаю, сэр. Совершено ли преступление? Раздача денег, на манер Санта-Клауса, вроде бы не считается правонарушением. Как я понимаю, в тюрьмах найдутся старички с белыми бородами и в красных костюмах.

— Я проверю. А преступление совершено?

— Если исходить из того смысла, что я вкладываю в это слово, да. Видите ли, я пытаюсь понять масштаб этого преступления, изучая результаты последствий случившегося.

— И каковы результаты?

— Ужасные. Священник потерял связь с реальностью, его жена очень тревожится, бакалейщик лечится от алкоголизма, кто-то застрелился, молодая жена занимается проституцией, а муж стал ее сутенером… Я видел добропорядочного гражданина, который, услышав о смерти сына, бросился к рулеточному столу, полагая, что уж теперь-то Господь обязан даровать ему выигрыш…

— Печальная история.

— Конечно же, я решил проследить судьбы только тех жителей Ады, кто приехал в Лас-Вегас, штат Невада, поскольку они сами стремились нарваться на неприятности. Что случилось с остальными, кто выбрал не столь рискованный маршрут, я не знаю. Но даже здесь одна семья сумела держаться в стороне от казино и баров и инвестировала полученные деньги в маленький отель. Правда, теперь они боятся, что налоговое управление упечет их в тюрьму, потому что они не могут сказать, откуда взяли деньги.

— Я не вижу, куда это может нас привести.

— Я тоже. — Флинн вздохнул.

— Тебя особо занимает человеческий фактор, как и всегда.

— Нет, я занимался и вопросами недвижимости. И не могу назвать ни одной причины, побудившей кого-либо освободить от жителей город Ада, штат Техас.

— Френк, мы разговаривали в зоопарке неделю тому назад.

— Это в высшей степени необычное преступление, сэр. Не имеющее прецедента. Можно сказать, совершенное впервые. Если у вас есть какие-нибудь идеи…

— Нет.

— Мы, конечно, могли бы озадачить Рыжика, этого болтливого робота…

— Значит, ты считаешь, что в отношении людей преступление таки совершено?

— Знаете, я даже злюсь. Уж не знаю, кто и что пытался этим доказать, но последствия трагические. Лучше бы этих людей разорвала бомба. Сейчас я в этом нисколько не сомневаюсь, а неделю тому назад пребывал в абсолютном неведении.

— В самые неподходящие моменты тебя всегда тянет на философию.

— Я же искатель истины.

— Хорошо. Истину ищи, Френк, но накопление мудрости оставь на то время, когда выйдешь на пенсию.

— Нет возражений, сэр.

— Что будешь делать дальше?

— Поеду в Ист-Фремптон.

— О, нет!

— В Аде я кое-что да выяснил. Конечно, я не могу так точно излагать свои мысли, как Рыжик…

— Ладно. А потом?

— Точно не уверен. Но, возможно, придется попутешествовать.

— В смысле?

— Хочу посетить Соленск, что в России.

— Господи, Френк, забросить тебя в Россию и вызволить оттуда… Ты свихнулся?

— Соленск расположен на каком-то острове, не так ли?

— Охотск. Сахалин. Что-то в этом роде.

— Где даже чайки не останавливаются на ленч?

— Почему Соленск, Френк?

— Там поселился один из лучших фальшивомонетчиков всей планеты. Некий Сесил Хилл.

— Сесил Хилл. И что?

— Вам не кажется странным, что фальшивомонетчик, да еще один из лучших, решает обосноваться в Соленске, маленьком городке, затерянном на просторах СССР?

— Да. Кажется. Но, Френк, забросить тебя в Россию…

— Возможно, я оттуда и не вернусь.

— Вполне возможно.

— Я ценю ваш юмор, сэр.

— Ты едешь в Ист-Фремптон, штат Массачусетс, потому что хочешь повидаться со своей семьей в Бостоне, так?

— Я могу заехать домой, чтобы посмотреть, есть ли еда в холодильнике.

— Я тебе завидую. — У Джона Придди семьи не было. Только организация «Без Названия». — Думаю, ты это знаешь. Меня очень беспокоит временной фактор. С того происшествия в Аде прошло три месяца. С происшествия в Ист-Фремптоне — того больше.

— Однако никто и ухом не повел, пока деньги не подсунули нескольким сотрудникам Пентагона.

— Это правда. Хорошо, я согласен. Дело более чем необычное. Потому-то я и поручил его тебе. У тебя голова устроена не так, как у других. Если уж ты не сможешь выяснить, почему кто-то разбрасывает миллионы долларов, никто не сможет.

— Благодарю вас, сэр.

— Если получишь конкретную информацию, звони.

— Обязательно, сэр.

— Хотелось бы услышать что-нибудь конкретное.

— Сообщу незамедлительно.

— Буду ждать с нетерпением.

— Передайте мои наилучшие пожелания Рыжику.

Глава 13

Дуся Уэбб стояла в холле казино «Королевское», когда Флинн вышел из лифта.

Она увидела его чемодан.

— Уезжаете?

— Да.

— Не забудьте выписаться из «Дворца Цезаря», — сухо напомнила она. — У вас и там номер.

— Без вас точно забыл бы.

Она последовала за ним к кассовой стойке.

— В тот вечер вы так и не вернулись в Остин.

— Вы предположили, что я вернусь в Остин, исходя из того, что утром я вышел из отеля без чемодана.

Она посмотрела на чемодан Флинна, потом вновь встретилась с ним взглядом.

— В тот момент у меня вовсе не было чемодана, — объяснил Флинн.

Она кивнула.

— Ну и ну.

Флинн просмотрел выставленный ему счет.

— Значит, вы приехали в Лас-Вегас, зарегистрировались в одном отеле, а остановились в другом, чтобы провести меня?

— Вам понадобилось немало времени, чтобы разобраться, что к чему.

Дуся пожала плечами:

— Номер во «Дворце» вы сняли не зря. Я добыла ключ, так что крыша над головой и постель у меня были.

Флинн покраснел:

— Какая пикантная идея.

— Ладно, вы меня провели. Вы переговорили с людьми, приехавшими сюда из Ады?

— С некоторыми.

Флинн положил ключ на стойку и подхватил чемодан.

— Куда вы теперь? — спросила Дуся.

— В аэропорт.

— Вы напрасно тратите мое время, Флинн. Или вы думаете, что я не выясню, куда вы направляетесь?

— Думаю, выясните. По правде говоря, я и сам не знаю, куда лечу. Постараюсь определиться по пути в Чикаго. — Он улыбнулся Дусе. — Терпеть не могу, когда за мной следят, а я не знаю, что делаю.

— Ясно.

— В понимании ситуации я нисколько не продвинулся, а время, как вы правильно заметили, уходит.

— Ладно, ладно. То, что вы не любите раскрывать карт, общеизвестно, но в данном случае вы ведете себя нелепо. Послушайте, Флинн, вы не должны отчитываться перед великим и ужасным правительством Соединенных Штатов, а я вот должна. Рекомендательное письмо, которое я вам показывала, подписал не окружной прокурор, знаете ли.

— Его никто не подписал.

— Но оно собственноручно написано президентом Соединенных Штатов! — с напором прошептала Дуся.

— Этот человек умеет произвести впечатление, — покивал Флинн. — А как тщательно следит за своим внешним видом, если собирается появиться на публике. Никогда не выйдет к людям в грязной рубашке.

— О чем вы говорите?

— Поедете со мной в аэропорт?

— Мои вещи в вашем номере во «Дворце Цезаря».

— Вот и ладненько. Выпишите меня из отеля, хорошо? Я постоянно забываю о таких пустячках.

Глава 14

— Скажи честно, Френни, — Элизабет села за накрытый к воскресному обеду стол, — ты понятия не имеешь, что почем.

— Имею, — возразил Флинн. — Я только что оплатил счет в отеле Лас-Вегаса.

— Лас-Вегаса! — воскликнул Тодд, один из пятнадцатилетних близнецов. — Так ты был в Лас-Вегасе?

— Играл на зеленом сукне, — пробормотал Уинни, пробуя салат.

По пути в Чикаго Флинн никак не мог решить, то ли ему немедленно лететь в Вашингтон (инцидент с разведывательным отделом Пентагона вызывал у всех наибольшую тревогу), то ли в Орегон, чтобы в поместье «Гора Клиари» переговорить с Джорджем Удайном, сыном женщины-свинопаса, то ли начать готовиться к путешествию в Соленск, что в СССР, где поселился Сесил Хилл, знаменитый фальшивомонетчик.

Но интуиция подсказала Флинну, что прежде всего надо заглянуть в Ист-Фремптон, хотя бы потому, что он услышал об Ист-Фремптоне сразу после того, как ему рассказали о случившемся в Аде. А кроме того, ему хотелось уяснить, есть у этих двух городов что-то общее или нет.

Сгорбившись над чашкой чаю «Липтон» (и когда только в самолетах начнут подавать травяные чаи?), Флинн обдумывал в высшей степени неординарное событие, в результате которого город Аду покинуло все население, за исключением священника. И точно такое же событие, имеющее место быть в Ист-Фремптоне, привело к прямо противоположному результату: все горожане остались, за исключением двух священников, конгрегационной церкви, который укатил в Европу, и католической. Тот присоединился к миссионерам. И что это доказывало? Флинн улыбнулся. Да уж, с выводами ничего не получалось.

Как и предугадал Б. Н. Зеро, Флинн решил заглянуть домой. Прибыл в субботу, успел забрать близнецов со школьных танцев, уложил всех пятерых по кроватям, пожелал всем спокойной ночи и выспался сам.

И теперь сидел со всеми за обеденным столом.

По его правую руку расположились Рэнди и Тодд, близнецы. По левую — двенадцатилетняя Дженни с огромными голубыми глазами, а между ней и матерью девятилетний Уинни. Крошку Джеффа покормили из бутылочки и отправили наверх, играть с игрушками.

Детей так и распирало от новостей.

— Откровенно говоря, сейчас мы платим за пучок салата или за фунт гороха больше, чем раньше платили за обед для всей семьи, — жаловалась Элизабет. — И не спрашивай, сколько стоит ростбиф.

— Не буду, — согласился Флинн.

— Обувь! — воскликнула Элизабет.

— Это все деньги, которые тратятся на рекламу, — объяснил Флинн. — Нам постоянно твердят, как все дешево, потому-то все и дорожает.

— Зубная паста! — не могла сдержаться Элизабет.

Флинн вспомнил, как мальчиком в последние дни «третьего рейха» ему приходилось учиться чистить зубы грязью, споласкивая рот водой из канавы. Грязь по-прежнему стоила дешево.

А у всех его детей зубы так и сверкали.

— Один брокерский дом, — продолжала Элизабет, накладывая скорчившему недовольную гримасу Уинни брокколи, — ведет, как они это сами называют, мелочевый индекс. Вместо того чтобы фиксировать влияние инфляции на индекс потребительских цен, как это делает государство, включая в него изменения стоимости еды, жилья, топлива, всего остального, они следят лишь за тем, как отражается волна инфляции на ценах мелочей, которые не являются чем-то необходимым, но которые мы все покупаем, вроде мороженого или швабр. Так вот, они обнаружили, что в этом сегменте рынка уровень инфляции разительно отличается от подсчитанного по индексу потребительских цен. Здесь он достигает пятисот, а то и шестисот процентов.

— Конечно, — кивнул Флинн, вспомнив то безумие, которое он засвидетельствовал в Лас-Вегасе, когда одни руки бросали наличные на зеленое сукно, а другие эти наличные подбирали, причем безо всякого получения каких-то товаров или услуг. — Люди все с большей готовностью тратят деньги на пустяки, потому что сегодня деньги стоят дешевле, чем вчера, и они опасаются, что завтра они будут стоить еще дешевле.

К счастью, миска с брокколи не перекочевала на его конец стола.

— Что вызывает инфляцию? — спросила Дженни отца.

— Спроси мать.

Элизабет пережила инфляцию в Израиле и других местах до того, как они поженились.

— Избыток денег, — ответила Элизабет.

— Тогда почему не перестать печатать деньги?

— Потому что деньги сохраняют рабочие места.

— Тогда что плохого в инфляции?

— Чем больше денег, тем меньше их стоимость, а потому даже работающие люди становятся все беднее и беднее.

Флинн улыбнулся жене. Как здорово она умела все объяснить. Не иначе как была прямым потомком человека, вероятно женщины, написавшего Книгу бытия или хотя бы отредактировавшего ее.

Он понятия не имел, права ли она в своих объяснениях экономических законов, играющих миром, но дети, заметил он, довольны тем, что их держат в курсе событий.

— Из бостонской полиции постоянно звонят и спрашивают, как ты себя чувствуешь, — сменила тему Элизабет. — Звонил комиссар Д'Эзопо. Мэр. Гроувер просто звонит каждый день. Очень волнуется.

— Полагаю, сам Гроувер на здоровье не жалуется?

— Вроде бы нет.

— Иначе и быть не могло. — Флинн приложил немало усилий, чтобы избавиться от Гроувера: от такого помощника одни неприятности. — Мозгов нет, зато тело функционирует как часы. А как я себя, между прочим, чувствую? На случай, что меня спросят.

— Быстро идешь на поправку.

— Правда? И после чего я иду на поправку на этот раз?

— После операции по удалению аппендицита.

— Операция прошла удачно, не так ли? Пациент выжил?

— Врачи считают, что процесс заживления раны протекает нормально.

— Разве в прошлом году мне уже не вырезали аппендицит? — спросил Флинн. — Когда мне пришлось отъехать в Чад?

— Аппендицит можно вырезать только один раз, па, — вставил Рэнди.

— Об этом я и говорю.

— Колит, — напомнила Элизабет. — В прошлом году ты лежал с колитом.

— Ах да, — улыбнулся Флинн. — Я рад, что ты ведешь историю моих болезней, Элсбет. Иначе я бы не знал, что сказать людям, когда те осведомляются о моем здоровье.

— Заживление раны идет нормально, — повторила Элизабет.

— Я еще не закончил с делом, что поручил мне Б. Н. Зеро, хотя и смог на день заскочить домой. Так что на службу я завтра не пойду. Тебе придется и дальше объяснять мое отсутствие в кабинете в Олд-Рекордс-Билдинг.

Элизабет пожала плечами:

— Придется сказать, что у тебя осложнения.

— Это чистая правда, — кивнул Флинн. — Осложнения у меня точно есть.

— Па не дали брокколи, — ввернул Уинни.

— Ай-яй-яй, — притворно возмутился Флинн. — Мне не дали брокколи.

— Передай отцу брокколи, Уинни, — распорядилась Элизабет.

Маленький плут уже тянулся через стол с миской, хитро поблескивая глазами.

Флинн пощупал миску ладонью:

— А не остыло ли?

— Я могу подогреть.

— Ничего страшного.

Стараясь не смотреть на Уинни, Флинн положил чуть-чуть брокколи на край тарелки.

— Странно, что Коки звонил только раз, — добавила Элизабет.

— Подозреваю, Коки и так прекрасно знает, как я себя чувствую. Между ушами у Коки три четверти мозгов всей бостонской полиции.

Детектив-лейтенант Уолтер Конкэннон (уволенный в отставку по состоянию здоровья) неофициально работал у Флинна и постоянно обыгрывал его в шахматы. И если уж кто знал, чем занимается сейчас Флинн, так это он.

— Он сказал, что ты еще долго не появишься в кабинете, раз уж взялся изучать гамбит Нибриджа.

— Нибриджа? — переспросил Флинн. — Он не мог сказать «гамбит Нибриджа». Я никогда не слышал о гамбите Нибриджа.

— Может, поэтому ты и не можешь его обыграть? — предположил Тодд.

— Возможно…

— Ты возвращаешься в Лас-Вегас? — спросила Элизабет.

— Нет.

— По крайней мере, в Лас-Вегасе не умрешь с голоду, — заметил Уинни.

— Я еду в другое место, — осторожно ответил Флинн.

Взглядом Элизабет спросила его, жаждет ли он новых вопросов.

— А каков ответ на загадку, которую ты мне загадал? — спросил Рэнди.

— Какую загадку?

— По телефону. Что может изгнать жителей города в Техасе, свести с ума город в Массачусетсе и парализовать работу Пентагона?

— А-а-а, — протянул Флинн. — Ты про эту загадку.

— И каков ответ?

— Я сказал — скунс.

— Миссис Уильямс, — не согласился с братом Тодд. — Ей это вполне по силам.

— Кто такая миссис Уильямс? — спросил Флинн.

— Наша учительница по математике.

— Ага, — кивнул Флинн.

После обеда они намеревались перебраться в гостиную, к роялю и струнным инструментам, чтобы дать отцу маленький концерт. Флинну не сообщили, какое произведение они репетировали на этой неделе. Флинн с нетерпением ждал концерта. Ему было о чем подумать.

— В Лас-Вегасе не умрешь от голода, — твердил свое Уинни.

— Такие несхожие места, — заметила Элизабет. — Техас, Массачусетс, округ Колумбия. Я подумала, вдруг причина в выделении из земли какого-то неизвестного газа, знаешь ли…

Флинн не знал и не стал задавать дополнительных вопросов. Он уже давно понял, что с наскока такую проблему не решить.

— Так каков ответ? — спросила Дженни.

— Корень всех бед, — улыбнулся дочери Флинн.

— Деньги? — догадался Рэнди.

— Деньги? — догадалась Дженни.

— И все-таки в Лас-Вегасе нельзя умереть от голода, — настаивал Уинни.

— Деньги, — кивнул Флинн. — Судя по всему, каждый житель города Ады, штат Техас, каждый житель города Ист-Фремптона, штат Массачусетс, каждый сотрудник разведывательного отдела Пентагона проснулись в один прекрасный день… вернее, в три прекрасных дня и обнаружили, что каждому из них, женщине, мужчине, ребенку, анонимный даритель преподнес скромный подарок в сто тысяч долларов. Наличными.

— Ух ты! — вырвалось у Рэнди.

— Однако! — выдохнул Тодд.

— В результате, — продолжал Флинн, — жители одного города снялись с насиженных мест, жители другого — выгнали всех посторонних, сотрудники Пентагона наплевали на свои прямые обязанности.

— Ист-Фремптон, — повторила Элизабет. — Мы же туда ездили пару лет тому назад.

— Не думаю, что наша поездка имела какое-то отношение к случившемуся, — ответил Флинн.

— Я знал, что нам следовало задержаться там подольше, — возвестил Уинни.

— Действительно загадка, — покивал Рэнди.

— Загадка в том, кто давал эти деньги и почему, — уточнил Флинн.

— Кто давал эти деньги и почему? — Элизабет под взглядами десяти глаз разрезала шоколадный торт.

— Так в чем разгадка? — спросила Дженни.

— Если б вы ее нашли, мне бы не пришлось уезжать из дому, — ответил Флинн. — А вы только задаете вопросы.

— Па не доел брокколи, — не преминул заметить Уинни, убиравший грязные тарелки.

— Они остыли, — ответил Флинн.

— Я бы могла их подогреть, — напомнила Элизабет.

— К тому времени, как они попали ко мне в тарелку, я уже успел наесться.

— Па не любит брокколи, — поставил диагноз Уинни. — Как и я.

— Убирай со стола, Уинни. И вы, — она оглядела детей, — помогайте Уинни убирать со стола, пока я режу торт.

Дети быстро уволокли на кухню грязную посуду.

— Это большие деньги, Френни. — Элизабет раздавала куски шоколадного торта.

— Очень большие.

— Что ж, я думаю, что разгадка очень проста.

— Ты это всегда говоришь.

— А я когда-нибудь ошибалась? — спросила Элизабет.

— Пока еще нет, — признал Флинн.

— Па нравится шоколадный торт! — возвестил Уинни, набивая полный рот.

— А теперь я хочу задать очень важный вопрос.

Дети подозрительно уставились на него.

— Уинни.

Все разом расслабились, за исключением Уинни.

— Уинни, — медленно начал Флинн. — Ответь мне… если сможешь. Я знаю, к ответу ты не готов… тема для тебя новая, и все такое… — Уинни лихорадочно дожевывал кусок торта, что уже попал к нему в рот, не отрывая взгляда от отца. — Уинни… почему нельзя умереть от голода в Лас-Вегасе?

Только после того, как Дженни и братья-близнецы захихикали, Уинни с серьезным лицом переспросил: «Что?»

— Почему в Лас-Вегасе нельзя умереть от голода?

— Не понимаю вопроса, сэр.

— Мой вопрос очень простой, — терпеливо повторил Флинн. — Почему в Лас-Вегасе нельзя умереть от голода?

— Почему в Лас-Вегасе нельзя умереть от голода? — переспросил Уинни.

— Это вопрос, — кивнул Флинн. — А каким будет ответ?

— Каким будет ответ, Уинни? — Хихикая, Дженни ущипнула его за руку.

Уинни пожал плечами:

— Потому что там много песка.

И, даже не улыбнувшись, он вновь набросился на шоколадный торт.

Глава 15

На залитой солнцем, продуваемой ветром палубе выплывающего из бухты парома Флинн чувствовал себя вполне уютно в ботинках на толстой подошве, твидовом костюме и пальто.

Выйдя в открытое море, паром набрал ход, покачиваясь на легкой волне. Матрос не спеша смотал причальные концы, поднялся в рубку, встал за штурвал. Капитан парома, поджарый мужчина лет двадцати с небольшим, спустился на палубу, дружески кивнул Флинну, единственному пассажиру парома.

На палубе стояли ящики с виски, джином, содовой, электробытовой техникой. Судя по биркам, все заказы поступили из Ист-Фремптона.

— Кто-то в Ист-Фремптоне устраивает вечеринку? — крикнул Флинн, перекрывая вой ветра.

Капитан улыбнулся:

— В Ист-Фремптоне вечеринка никогда не кончается. Там вся жизнь — вечеринка. Уже давно. Гуляют и лето, и осень.

— О чем вы?

— Разве вы не читали о том, что эти люди в самом начале лета выгнали из своего города всех туристов?

— Что-то такое слышал.

— Кто бы только мог подумать! — Шкипер покачал головой.

— А что спровоцировало столь неадекватное поведение горожан?

Сунув руки в карманы плотного бушлата, молодой шкипер пожал плечами:

— Понятия не имею. Но что-то странное творится в этом маленьком уголке Вселенной. Все лето. — Он несколько раз постучал кроссовкой по одному из ящиков. — Вам остров знаком?

— Не очень. Однажды провел на нем день.

— На автомобиле объедете все за полчаса. Погулять можно по пляжу. Кино показывают только в пятницу, зимой — в субботу.

— Очаровательное местечко.

— Я раньше знал тут одну девушку, имя называть не буду — значения не имеет. В прошлую зиму мы встречались несколько раз. Если можно назвать свиданием встречу на острове. Я пытался уговорить ее поехать со мной на материк, но она так и не согласилась. То есть она, конечно, приезжала, чтобы поглазеть на витрины магазинов и съесть сандвич, но вечером обязательно возвращалась на остров. Как и все. Я хочу сказать, — молодой человек очень уж внимательно разглядывал свою правую кроссовку, — что не смог уговорить ее остаться на ночь.

Он вскинул глаза на Флинна.

Флинн ему улыбнулся.

— В этом году она планировала поехать в Бостон учиться. Хотела стать медицинской сестрой. Послала документы, ее приняли. Она с пятнадцати лет работала в аптеке, копила деньги на учебу.

Волна ударила о нос парома, брызги едва не долетели до ног капитана.

— И внезапно… ну, не знаю. Я поехал к ней. Аккурат после этой истории с туристами. У нее не нашлось для меня времени. Она была дома, со своим братом. Одетая с иголочки, во все новое. Мы сидели на кухне. Ее брат пил пиво. Они то и дело смотрели друг на друга, перемигивались, смеялись. Но так и не сказали мне над чем. Он все повторял: «Может, я куплю „Корвет“. Может, я куплю „Порше“». А она говорила: «Может, мы сложимся и купим „Роллс“». Этот мальчишка, ее брат, едва тянул в школе. В основном работал в разделочном рыбном цехе. В тот четверг он не работал. И купил себе модный автомобиль, «Датсун 280-Z». Несколькими неделями позже я видел его во Фремптоне. Она была с ним, смеялась, волосы развевались на ветру. Ни один из них даже не посмотрел на меня. — Молодой человек отвернулся. — Думаю, у них странные отношения, не как у брата с сестрой. Для этого даже название есть.

Флинн выдержал паузу, чтобы снять напряжение.

— Учиться она так и не поехала?

Молодой шкипер покачал головой:

— Нет. — Он рассмеялся. — Однажды в сентябре я заглянул в Ист-Фремптон и прогулялся по торговой улице. Так один парень, я сотню раз перевозил его на пароме, подошел ко мне и сказал: «Убирайся отсюда, Том».

— И вы убрались?

— Конечно.

— Так что же происходит в этом маленьком уголке Вселенной? — спросил Флинн.

— Не знаю. Агент ФБР из Нью-Бедфорда побывал на острове раз шесть. Я говорил с ним, точно так же, как говорю с вами. Он признает, что теперь у жителей Ист-Фремптона куча денег. Во всяком случае, они тратят кучу денег. Никто больше не работает. Три рыболовные шхуны Ист-Фремптона за лето ни разу не выходили в море. Цех по разделке рыбы закрыт. Я спрашивал у парней из береговой охраны.

— Так что, по-вашему, произошло? — спросил Флинн.

— Ваша догадка ничуть не хуже моей.

— Нет, не хуже.

Молодой капитан широко улыбнулся:

— Мы же все знаем, что суденышки с наркотиками из Южной Америки в последние годы заходят все дальше на север.

— Вы сами их видели?

— Да, я видел маленькие яхты, построенные для плавания совсем не в этих водах, под иностранными флагами.

— А береговая охрана их видела?

— Иногда они следят за ними, чтобы понять, куда плывут эти яхты. Если же катер подходит к ним в открытом море, чтобы произвести досмотр, с кормы яхты что-то падает в воду. Вы понимаете, о чем я.

— И вы думаете, что наркотики попадают на берег в Ист-Фремптоне?

— Я ставлю на это, — кивнул шкипер.

— Но не может же целый город заниматься контрабандой наркотиков!

— Этот товар приносит огромные деньги. И за наркотиками стоит большая сила.

— Но целый город… — В голосе Флинна слышалось сомнение.

— Мой дед говорит мне, что во времена сухого закона, вы знаете, в двадцатые годы, спиртное выгружалось на берег именно здесь.

— В Ист-Фремптоне?

— В Ист-Фремптоне и других местах.

— Но это две большие разницы, юноша, ром и героин.

— И то и другое — наркотик.

— Это точно.

— Вы из ФБР?

— Поэтому вы и говорите со мной?

— В это время года туристов уже не бывает. И вы определенно не бизнесмен.

— Почему нет?

— Очень уж вы… большой и сильный.

— Большой и сильный, значит? Спасибо за комплимент.

— Вы не просиживаете штаны в кабинете. Бежите оттуда при первой возможности.

— Действительно, стараюсь там не бывать.

— Так вы из ФБР?

— Признаюсь как на духу — нет.

— Но вас очень интересует Ист-Фремптон.

— Вы обратили внимание, что мои вопросы связаны именно с этим городком, не так ли?

— Обратил. Мне без разницы, откуда вы, я все равно бы рассказал вам, что я думаю об Ист-Фремптоне. Весь город сошел с ума.

— И вы думаете, что они все занимаются контрабандой наркотиков?

— Да.

— Но, если я вас правильно понял, вы уже рассказали о своих подозрениях и агенту ФБР, и береговой охране, однако никаких доказательств, подтверждающих ваши подозрения, они не обнаружили.

— Выходит, что так.

— Однако, по вашему мнению, у всех жителей Ист-Фремптона внезапно появилось много денег.

— Тут надо отметить два момента, — ответил ему молодой шкипер. — Во-первых, у всех жителей Ист-Фремптона появилось много денег. Во-вторых, они, жители города, не хотят иметь никаких дел с посторонними. — Он нахмурился. — До такой степени, что девушка, которая мне нравилась… я думаю, дошла до инцеста.

— Да, — вздохнул Флинн, — и от этого особенно больно. Как всегда, человеческий фактор.

Они уже входили в гавань Фремптона.

— На материк вы собираетесь вернуться сегодня? — спросил шкипер.

— Да, — кивнул Флинн. — Хотелось бы.

— Мы отплываем ровно в половине пятого, — предупредил шкипер. — Кем бы вы ни были, сделайте все, что в ваших силах, для жителей этого безумного города. У них точно съехала крыша, и мне бы хотелось, чтобы кто-то поставил ее на место.

Глава 16

— Кто-нибудь меня обслужит? — наконец не выдержал Флинн.

До Ист-Фремптона он добрался на такси (старичок-водитель сказал ему: «Тут живет сестра моей жены. — Он указал на маленький белый домик. — Ей семьдесят два года, и она чокнулась. Жена больше не может говорить с ней даже по телефону. Всегда проводила с нами Рождество, но насчет этого года я сомневаюсь. Иногда люди начинают вести себя более чем странно. Вот она напоминает мне кошку, которая проглотила попугая»), Флинн прогулялся по Риардон-стрит, в шесть кварталов длиной, которая вывела его к узкому заливу. Магазины сувениров и одежды, один или два ресторана закрылись: сезон закончился. Не работали также продовольственный магазин, скобяной, аптека. Флинн нашел ресторан, в котором два года тому назад им подали нежного, тающего во рту, запеченного в духовке фаршированного лобстера. Теперь вывеска ресторана висела на одном гвозде, левое от двери окно-витрину разбили. На Риардон-стрит, ближе к центру Ист-Фремптона, Флинн прошел мимо конгрегационной церкви. Траву на газоне не подстригали все лето. На доске объявлений у церкви красовалась надпись: «ВОЗРАДУЕМСЯ! ОН ВОСКРЕС!» Должно быть, осталась с Пасхи. На стук в дверь домика священника никто не ответил. А вот вычислить дом патера среди домов, окружающих католический храм, Флинн не сумел. На дверь полицейского участка повесили табличку: «УШЛИ НА ЛЕНЧ». Какой-то умник слово «ленч» зачеркнул, приписал сверху: «ЛИНЧЕВАТЬ ПРИЕЗЖИХ». Флинн толкнул дверь, но она не подалась. Немногие прохожие словно его и не замечали. Когда же он пытался подойти к ним, переходили на другую сторону улицы, чтобы избежать встречи. «Странно, — сказал себе Флинн. — Я же принимал утром душ».

Он также заглянул и на причал, не найдя там ни души.

Только одна рыболовная шхуна стояла у берега, две другие, со сброшенными якорями, покачивались на волнах.

Во всем городе Флинн нашел лишь один работающий бар-ресторан, с низким потолком, полутемный, с массивными деревянными балками. Пол покрывал толстый слой грязи.

Две группы людей сидели в дальних кабинках, пили пиво и играли в триктрак. На вошедшего Флинна они и не посмотрели.

Музыкальный автомат гремел во всю мощь.

— Кто-нибудь меня обслужит? — повторил Флинн.

Толстяк, стоявший у одной из кабинок, спросил:

— Что вам угодно?

— Я бы не отказался от сандвича с креветочным салатом и стакана молока.

— У вас есть двести долларов? — спросил толстяк.

— За что?

— За сандвич с креветочным салатом и стакан молока.

— Почему так дорого?

— За меньшую сумму мне нет смысла ударять пальцем о палец.

В обеих кабинках рассмеялись.

Флинн поднялся и медленно направился к кабинкам.

Смех стих, как только мужчины оценили ширину плеч и груди Флинна.

— Сезон закончился, мистер, — добавил толстяк.

— Да, — кивнул парень помоложе, сидевший у стены. — Возвращайтесь годика через четыре.

— Или никогда, — буркнул другой мужчина.

— Но вы даже не спросили, по какому делу я приехал, — удивился Флинн.

— С делами мы покончили, — ответил толстяк.

— А по какому делу вы приехали? — все-таки спросил парень помоложе.

— Если оно не связано с триктраком, — прошамкал беззубый старик, — нам ваше дело без интереса.

— Вы, часом, не скаут? — спросил мужчина в галстуке. — Не представитель турнира по триктраку с Райского острова? Мы посылали заявку на участие.

— Моя фамилия — Флинн, — честно признался Флинн.

— Вы — мистер Флинн? — переспросил единственный обладатель галстука.

— Да, — Флинн кивнул. — Я — Флинн.

— Вас искали. Вчера. Она обегала весь город и все допытывалась, где вы.

— Она?

— Самая прекрасная девушка на свете, — ответил ему мужчина помоложе. — Только с разными глазами.

— Но все равно красотка, — прошамкал беззубый.

— Сказала, что зовут ее Дуся Уэбб. Не сомневалась, что вы в городе или уже побывали здесь. Но цель вашего приезда сохранила в тайне.

— Нам следовало догадаться, что вы — скаут с Райского острова, — заключил чей-то осипший от виски голос.

Мужчина в галстуке поднялся, хотя далось ему это нелегко: он сидел в глубине кабинки.

— Сыграете с нами в триктрак, мистер Флинн? Мэнни — чемпион города. — Он указал на мужчину, который сидел напротив него, тридцатилетнего рыбака с глазами навыкате и бесстрастным лицом.

— Знаете, я бы предпочел выступить в роли зрителя…

— А кто тогда будет играть? — спросил обладатель галстука.

— Естественно, номер один и номер два, раз вы уже провели чемпионат города. — Флинн устроился на краешке сиденья. — Вы проводите турниры, не так ли?

— А чем еще им заниматься? — буркнул беззубый.

— Однако я немного проголодался…

— Что вам принести, мистер Флинн? — спросил толстяк. — Виски?

— О, нет! — Мужчина в галстуке, вероятно вице-чемпион, снова сел. Он и Мэнни быстро расставили фишки, готовясь начать новую партию. — Алкоголь притупляет ощущения. За игрой надо наблюдать с ясной головой.

— Тогда пиво?

— Я бы предпочел сандвич с креветочным салатом и стакан молока, если, конечно, вас это не слишком затруднит.

— Отнюдь, — ответил толстяк.

— И по цене, я надеюсь, значительно меньше двухсот долларов.

— Мы можем позволить себе угостить вас ленчем, мистер Флинн, — ответил толстяк и отбыл на кухню.

— Вы приехали с Райского острова? — полюбопытствовал самый молодой. — Мы послали заявку только две недели тому назад.

Флинн ничего не подтверждал, но и не отрицал. Он впитывал информацию об ирреальном мире, в котором жили эти люди.

— Как вы узнали, что в этом городе появились очень даже неплохие игроки в триктрак? — спросил беззубый.

— От людей. Информация расходится, как круги по воде. И рано или поздно доходит до адресата. Тем более что о Ист-Фремптоне, штат Массачусетс, чего только не говорят.

Перед ним положили сандвич с креветочным салатом, поставили миску густой ухи и стакан молока.

— Вот это я называю плотным ленчем, — прокомментировал Флинн.

И тут же, чтобы не обидеть хозяев, взялся за ложку.

Игра уже началась, но сипатый не преминул задать вопрос:

— А что еще вы слышали о нашем городе?

— Ну… — Флинн одну за другой отправил в рот три ложки ухи. — Вроде бы во времена сухого закона ром через Ист-Фремптон тек рекой.

— Точно, — улыбнулся беззубый. — Я пробовал товар, прежде чем его отправляли на материк.

Мужчины продолжали играть, Флинн — есть уху.

— Я слышал, теперь в эти воды заходят яхты из Латинской Америки с грузом наркотиков.

Большинство мужчин увлеченно следили за действиями соперников. Прошло несколько секунд, прежде чем до них дошел смысл сказанного Флинном.

Сипатый прищурился:

— Послушайте, мистер, если кто-то попытается привезти эту гадость в Ист-Фремптон, из него быстренько сделают отбивную котлету и отправят на корм рыбам.

Флинн жевал сандвич, наблюдая за игрой.

О триктраке он практически ничего не знал. Однажды, когда ему пришлось долго трястись в поезде, тащившемся через всю Румынию, он прочитал книгу об этой игре, написанную Алексеем Оболенским. Но играть в нее Флинну не доводилось.

Шахматы он признавал, играя, правда, только с одним партнером — лейтенантом Уолтером (Коки) Конкэнноном. Азартных игр сторонился.

Однако притворялся, что происходящее на доске не составляет для него тайны и он способен в должной мере оценить маневры соперников.

Оба играли потрясающе быстро. Передавали друг другу кости, бросали их, переставляли фишки.

В голове Флинна начала зреть интересная теория: полностью отдаваться любимому занятию умели только те, кто мог не думать о хлебе насущном, только те, кто обладал полной экономической независимостью. К сожалению, дальнейшим развитием этой теории он мог заняться лишь в далеком будущем, выйдя на пенсию.

Взгляд мужчины в галстуке так и метался по доске. Мэнни все видел, уставившись в одну точку.

Даже знаний Флинна хватало, чтобы понять, что победу будет праздновать Мэнни.

— Скажите мне, — подал голос Флинн, — …спрашиваю я лишь для того, чтобы поддержать разговор и отвлечь игроков: дело в том, что на турнирах такая тишина бывает редко… Джордж Удайн как-нибудь связан с Ист-Фремптоном?

— Кто?

— Джордж Удайн. Или «Удайн корпорейшн». Может, он известен вам как Джордж Льюис.

— Нет.

— Да, — возразил самый младший. — Он побывал здесь пару лет тому назад.

— Побывал, — подтвердил кто-то.

— Побывал? — уточнил Флинн.

— Приплыл на громадной яхте, — добавил молодой. — Она едва поместилась в бухте. Пришлось бросить якорь: у причала ей не хватило бы места.

— На берег так и не сошел, — вставил беззубый.

— С ним приплыли актриса и сенатор, — продолжал вспоминать молодой. — Они гуляли по городу.

— А мистер Удайн — нет? — спросил Флинн.

— Утром они уплыли, — ответил молодой.

Флинн доел уху, сандвич, запил все молоком. Подождал, пока игра вступит в завершающую стадию, прежде чем задать главный для себя вопрос:

— Разумеется, я слышал и о том, что произошло в этом городе прошлой весной. В апреле, не так ли?

Вновь только несколько мужчин, захваченные перипетиями на доске, удостоили его взгляда.

— Действительно, событие неординарное, — продолжил Флинн.

Новые брошенные на него взгляды, но ни слова в ответ.

— Подумать только.

И на эту фразу не отреагировали словом.

— Чтобы такое произошло с целым городом.

Ответа не последовало.

Оглядевшись, Флинн увидел покрасневшие лица и плотно сжатые челюсти. Ему показалось, что и скорость игры заметно снизилась. Да и болельщики теперь уделяли ей куда меньше внимания.

— Как в сказке, однако, — мурлыкал Флинн.

Три человека пристально смотрели на него.

— Каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок, проснувшись в один прекрасный день, получили в подарок по сто тысяч долларов. Наличными.

Игра прекратилась.

Все, включая и игроков, сверлили взглядом Флинна.

Как хорошо, подумал Флинн, что трапеза уже закончена.

— По-моему, вы прервались в самый критический момент, — заметил он. — Или вопрос о победителе уже ясен?

— О чем вы говорите, мистер? — спросил мужчина в галстуке.

— О триктраке, — ответил Флинн.

Долгую-долгую паузу нарушил все тот же мужчина в галстуке:

— Вы что-то сказали насчет того, что каждый житель этого города прошлой весной получил какие-то деньги.

— Да, конечно, — кивнул Флинн. — Об этом всем известно.

— Что значит «об этом всем известно»? — переспросил сипатый.

— Разве я не прочитал об этом в «Уолл-стрит джорнэл»? — удивился Флинн. — Или там речь шла о другом городе? — Он обвел взглядом изумленные лица. У многих на висках пульсировала жилка. — Да нет. Речь точно шла об Ист-Фремптоне, штат Массачусетс.

Двое болельщиков, сидевших в кабинке за спиной Флинна, поднялись и направились к выходу.

— Чего вы хотите, мистер? — спросил мужчина в галстуке.

— Поскольку я в курсе этого незабываемого события, независимо от того, откуда я о нем узнал, мне бы хотелось услышать ваше мнение, господа, разговор этот останется между нами, будьте уверены: откуда могли взяться такие деньги?

За первыми двумя мужчинами последовали другие.

Сидевший рядом с Флинном Мэнни поднялся, знаком показал, что хочет выйти.

— Простой вопрос…

Мэнни протиснулся между Флинном и столом.

Мужчины один за другим покидали бар.

Наконец в баре из местных остался только один, в галстуке.

— Вы же не могли не задаваться вопросом, откуда взялись деньги. — Флинн смотрел мужчине в глаза.

Тот встал:

— Уж не знаю, о чем вы тут говорили, мистер, но ничего этого не было.

— Чего не было? — спросил Флинн.

— Вы знаете, чего не было, — ответили ему.

Глава 17

Флинн договорился со старичком-таксистом, что тот заберет его в три часа у аптеки.

Но освободился уже без четверти два.

Он оглядел пустынную улицу. Она пустовала с того самого момента, как он вышел из бара-ресторана. И ему оставалось только гадать, куда подевались мужчины, которые покинули бар-ресторан за несколько секунд до него. Перед зданием бара стоял одинокий автомобиль, «Ягуар ХКЕ». По всему чувствовалось, что горожане не хотят иметь с пришельцем никаких дел.

— Популярность у меня, как у дерматолога с сыпью, — пробормотал Флинн.

Посмотрел направо, налево, ища скамейку. Не нашел. «Недружелюбный город, — отметил он для себя. — При первом же случае надо послать сюда Гроувера».

В небе ярко светило солнце. В два двадцать та сторона Риардон-стрит, на которой находилась аптека, купалась в его лучах. Флинн подошел к углу, заглянул за него.

Там, в тени, прислонившись спиной к кирпичной стене, сложив руки на груди, стоял подросток.

— Привет, — весело поздоровался Флинн. — Тебя-то я и искал.

— Меня? — Подросток подозрительно оглядел Флинна.

— Тебя.

Подросток сплюнул сквозь зубы:

— Чего надо?

— Хочется узнать, почему такой славный парнишка, как ты, у которого впереди целая жизнь, торчит в этом мертвом городке?

— Вы думаете, мне надо сматываться отсюда?

Флинн обвел рукой тишину и пустоту:

— Жизнь тут, мягко говоря, не бурлит.

— Да, делать тут нечего, — кивнул подросток. — Если, конечно, ты не играешь в триктрак.

— А тебе не нравится триктрак?

— Меня в игру не возьмут. Нет денег.

— А что случилось с твоими деньгами? — спросил Флинн. Подросток вскинул на него глаза. — Не волнуйся, дружок. О деньгах я знаю. В прошлом апреле ты получил сто тысяч долларов. Что с ними стало?

— Их взял мой отец. Хотя на конверте стояло мое имя. Он говорит, что деньги его. Мне — семнадцать. Он говорит, что я еще несовершеннолетний.

— А что считаешь ты?

— Я считаю, что на конверте было мое имя. У всех моих сверстников есть деньги. Хотя бы для того, чтобы купить автомобиль.

— Каждый мужчина, женщина, ребенок, проживающие в этом городе, в апреле получили по сто тысяч долларов? — спросил Флинн. Подросток вновь сплюнул. — Отвечай, парень. Судя по всему, тебе терять нечего.

— Точно… Получили.

— И откуда взялись деньги?

— Их подбросили. Вечером их не было, а утром появились на крыльце каждого дома. В больших конвертах из плотной бумаги. — Он улыбнулся. — Одному чудаку, правда, денег не досталось.

— Как так?

— Он жил на втором этаже двухквартирного дома. Встал поздно. Вечером крепко выпил. — Вновь плевок. — Услышал, что все в городе получили деньги. Сообразил, что его деньги утащил сосед. И застрелил его. — Подросток рассмеялся.

— Застрелил, в смысле убил?

Подросток кивнул.

— И сосед таки украл деньги?

— Они лежали в его холодильнике.

— Но деньгами-то он попользоваться не сумел, — покачал головой Флинн. — Его арестовали. Отдали под суд. Посадили в тюрьму.

— Никто его не арестовывал. Или вы думаете, что жители этого города могли рискнуть сотней штук ради того, чтобы какого-то подонка засадили в тюрьму? Никогда. Теперь это очень тихий город, мистер. Сор из избы никто не выносит. Они все рехнулись. Весь город. Все заперлись в своих норках. Боятся, что появится какой-нибудь умник вроде вас и скажет, что деньги надо отдать. Боятся, что их ограбят. В последнее время в этом городе стреляют. Но все остается шито-крыто.

— А кто, по-твоему, мог сотворить такое с целым городом? — спросил Флинн.

Подросток мотнул головой:

— Что мне до этого? Какой-нибудь псих. Псих, который решил завалить город деньгами, чтобы свести всех с ума. И ему это удалось.

— А как насчет тебя? — спросил Флинн.

— Я жду, пока мне исполнится восемнадцать.

— А что потом? Пойдешь служить на флот?

— Нет. — Опять плевок.

— Так что ты собираешься делать?

— Там и поглядим. — Подросток устремил взор к синему небу. — Если мой отец не отдаст мне денег, я его убью. И уеду из города. А может, и останусь. — Он отлепился от стены, опустил руки. — А служить на флоте я не собираюсь.

Не дойдя шага до угла, подросток обернулся.

— Вам бы лучше уехать из города, мистер. — Говорил он тихо, почти что шепотом. — На дне бухты много скелетов. Одним больше, одним меньше — разницы никто не заметит.

Флинн наблюдал, как он пересек улицу, прошел на пустырь, скрылся за громадной кучей битого кирпича.

Такси подъехало в десять минут четвертого.

Глава 18

В тот же вечер, приземлившись в Вашингтоне, округ Колумбия, Флинн размышлял о всех тех годах, в течение которых Б. Н. прилагала максимум усилий, дабы держать Френсиса Ксавьера Флинна подальше от Вашингтона (а также Лондона, Парижа, Бонна, Рима и прочих столиц больших государств), подальше от национально ориентированных правительственных комиссий, мечтавших как можно больше узнать и о международной, частной, не признающей границ организации Б. Н., и об основных этапах биографии самого Флинна.

Информация о смерти Флинна из заслуживающих доверия источников поступала никак не меньше десятка раз. Его «положили на лед», отправив служить инспектором (единственным инспектором) в бостонскую полицию. Но Б. Н. Зеро продолжал привлекать его, когда возникала такая необходимость, к деятельности своей организации, поскольку эти экстраординарные (всегда экстраординарные) задания мог выполнить только он. Годом раньше, когда Флинн летал в Чад, полицейскому руководству сказали, что он лежит в больнице с колитом. В этом году Флинна свалил с ног аппендицит. На самом же деле Флинна отличало отменное здоровье.

Шагая по телескопическому трапу от самолета в терминал, Флинн гадал, какой болезнью ему придется прикрываться в будущем, если он выйдет живым из этого расследования.

В отеле портье изумленно воззрился на Флинна:

— Но вы уже зарегистрировались, сэр.

— Неужели зарегистрировался?

Портье покопался в стопке регистрационных карточек, достал одну, сравнил с только что заполненной Флинном. Все с тем же изумленным выражением лица протянул обе Флинну.

Совпадало все: домашний адрес, номер кредитной карточки, даже подпись.

— Ну и ну. — Флинн покачал головой. Вернул регистрационные карточки портье: — Одну из них надобно уничтожить.

— Разумеется. — Портье разорвал одну регистрационную карточку на четыре части, дабы ее существование более никого не смущало.

— С вами все в порядке, сэр?

— Да. Конечно.

— Мы можем вызвать вам доктора. Наши постояльцы им довольны. Лишнего он не сболтнет.

— Я в полном порядке, — уверил его Флинн.

— Должно быть, это провал в памяти.

— Что-то в этом роде, — согласился Флинн.

— Часто это с вами случается, сэр?

— Что?

— Провалы в памяти. Вы уже забыли мой вопрос?

— Нет, вопроса я не забыл… он меня позабавил. А провалов в памяти у меня не бывает, о чем я могу только сожалеть.

— У меня есть старая тетка, которая страдает провалами в памяти. Ей, правда, восемьдесят девять. Она вспоминает и забывает, вспоминает и забывает.

— Как один поэт из Сент-Луиса, — пробормотал Флинн.

— Сэр?

— Я хотел бы знать номер моей комнаты.

— Да, конечно. — Портье сочувственно улыбнулся. — Когда вы регистрировались, в четыре часа дня, моя смена еще не началась…

— Номер моей комнаты.

— Одиннадцать двадцать три.

— И мне нужен ключ!

— Но, сэр…

— Ключ, черт побери!

Портье сжимал ключ от номера 1123 в руке.

— Я позову коридорного и…

— Не нужен мне коридорный, — оборвал его Флинн. — Я уже поселился в номере. Или вы не помните? Я сам отнесу свой чемодан!

* * *

В номере 1123 Дуся Уэбб, свернувшись калачиком в кресле, читала «Космополитен».

— А, привет, Флинн.

— Привет, привет. — Он поставил чемодан на пол, закрыл дверь в коридор. — Редко меня так встречают.

Дуся отбросила журнал. Ее синий и карий глаза наблюдали, как его взгляд скользит по ее обнаженному телу. Дусе Уэбб было что показать.

— Спасибо, что зарегистрировали меня. Я, правда, не думал, что в этом мне потребуется помощь.

— Мне не привыкать. Я же выписывала вас из «Дворца Цезаря».

Она поднялась с кресла, подхватила его чемодан, положила на двуспальную кровать.

— Что это вы собираетесь делать?

Она уже откинула крышку, начала вынимать вещи.

— Или вы думаете, что я останусь в одном номере с обнаженной девушкой…

— Заткнись, Френсис.

— …которая может заинтересовать моих сыновей несколько больше, чем футбол?

— А сколько тебе лет, Френсис?

— Приближаюсь к сорока.

— Не такой уж ты старичок. — Оставив чемодан, она взялась развязывать его галстук. — Рано тебе говорить, что футбол интересует тебя больше, чем я.

— По цвету вы схожи с футбольным мячом.

Она положила его руку себе на бедро:

— Только я более гладкая, не так ли?

— Да. Подозреваю, и отскок у вас другой.

Одну руку она занесла за голову, медленно повернулась на триста шестьдесят градусов. В номере повсюду стояли зеркала, и в каждом отражалась Дуся.

— И формы несколько иные, Флинн.

— Признаю, не хотелось бы перепасовывать такую, как вы…

Их взгляды встретились.

— Но именно это вы и собираетесь сделать, не так ли, Флинн? Вместо того чтобы лечь со мной в постель, вы предпочтете ограничиться шуточками?

Он шумно сглотнул слюну:

— Да.

— Что у вас с головой, Флинн?

— Подозрения не дают мне покоя. Тихие такие голосочки что-то шепчут у основания черепа.

— Господи, какие еще подозрения?

— Вы должны признать, мисс Уэбб, ваше, мягко говоря, странное поведение не могло не вызвать у меня вопросов.

— Странное?

— Вы следовали за мной на желтом «Фиате» от Остина, штат Техас. А потом внезапно свернули с шоссе на проселочную дорогу. Вы могли бы догнать меня тогда, если уж хотели работать со мной в паре.

Кожа на ее скулах покраснела.

— Я хотела переодеться. Во что-нибудь более легкое.

— Вы подняли много пыли и сожгли много бензина, чтобы найти укромное место для переодевания.

— Есть разница между глазами техасца и улыбающимся взглядом ирландца.

— Неужели? Скорее в тот момент вы лишь хотели подтвердить, что я еду в Аду, штат Техас.

— Подтвердить кому? Как?

— Потом вы объявились в «Закусочной Боба» и дважды удивили меня. Во-первых, представили рекомендательное письмо от президента Соединенных Штатов, неподписанное, словно полученное на просторах кровати Его императорского Величества.

— Вы проверили подлинность письма?

— Нет.

Она уперлась рукой в бедро.

— Во-вторых, вы выдвинули две прелюбопытные версии. О море нефти, которое плещется под Адой, и желании неких государственных ведомств устроить там радиоактивную свалку.

— Чем вам не понравились мои версии?

— Учитывая те ресурсы, которыми вы, судя по всему, располагаете, для их проверки хватило бы нескольких минут.

Дуся села в кресло.

— Потом вы нежитесь в моей кровати в Лас-Вегасе, следуете за мной, вернее, опережаете меня в Ист-Фремптоне и, наконец, появляетесь предо мной, да еще в голом виде, в Вашингтоне.

Пальцем ноги она начала что-то выводить на ковре.

— Я просто старалась помочь.

— Я, однако, нахожу вашу помощь довольно-таки странной.

— Ну… мы путешествуем вместе.

— Вместе мы как раз не путешествуем.

— Флинн, я кое-что знаю о вашем прошлом. Мне известно, что близко вы никого к себе не подпускаете. Я знаю, что вы подозреваете всех и вся, полагая, что только так можно выжить в этом мире. Но скажи мне, медведь ты эдакий, когда кто-нибудь говорил тебе в последний раз, что ты очень интересный мужчина?

— В тот последний раз кто-то чего-то от меня хотел. Но я никак не возьму в толк, чего хотите вы, мисс Уэбб. Убей бог, не возьму!

— Женатый Флинн. — Дуся скорчила гримаску. — Упрямец Флинн. Я сказала тебе, чего я хочу. — Она провела рукой по своему телу. — Я ничего не скрываю.

Он уже укладывал вещи в чемодан.

— И куда ты собрался? — спросила Дуся.

— Домой к маме, — пробормотал Флинн.

Она поднялась, обхватила его за шею, начала покусывать мочку уха.

— Флинн…

— Одиссей и сирены, — объяснил Флинн, высвобождаясь из объятия. — Работа есть работа. Или вы не знаете, что я никогда не смешиваю работу и удовольствие?

Дуся бросилась на кровать.

— По всему выходит, я оскорблена.

— Не имею чести этого знать.

— Меня просили вам кое-что передать.

— Ага. Наконец-то мы перешли к деловой части.

— Звонил некий Сэнки. Пол Сэнки. Из Федерального резервного банка. Сказал, что примет вас завтра, в половине десятого утра.

— Сэнки, — повторил Флинн.

— Вас ждут. — Дуся Уэбб перекатилась на бок, подперла голову одной рукой, второй призывно помахала Флинну: — Флинн.

Он захлопнул крышку.

— И что вы узнали в Ист-Фремптоне?

— В этом-то все и дело. То ли вас интересует то, что я знаю, то ли вам нужны мои деньги… А денег у меня как раз и нет. — Он направился к двери. — Спокойной ночи.

— Я там вся мокрая, так мне тебя хочется.

— Ничего, высохнешь.

* * *

Вновь Флинн появился у регистрационной стойки с чемоданом в руке. Заговорил громче, чем обычно:

— Я бы хотел снять номер…

— О, нет! — воскликнул портье. — Неужели опять?

Глава 19

По мнению Флинна, архитекторы Вашингтона могли испытывать законное чувство гордости за свою работу: здания государственных учреждений поражали размерами. Эти громадины не могли развалить никакие политические катаклизмы.

Только без двадцати десять Флинн нашел нужную ему громадину, без пяти десять обнаружил в ее недрах Особый отдел, возглавляемый Полом Сэнки, и лишь в десять минут одиннадцатого Сэнки, оторвавшись от важных дел, которыми, несомненно, занимался Особый отдел, появился в маленьком, с пластико-металлическим интерьером, кафетерии, где дожидался его Флинн.

Пол Сэнки, худосочный коротышка с пронзительным взглядом темных глаз, приветствовал Флинна кивком.

Флинн заказал кофе и рогалики.

Сэнки сел напротив Флинна, откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. На кофе и рогалик даже не взглянул.

— Восемнадцать лет тому назад мы встречались с вами на конференции в Гааге, определившей денежные отношения последних десятилетий.

— Так давно? — удивился Флинн.

— Вы были слишком молоды для порученного вам дела. Сколько вам тогда было?

— Восемнадцать лет тому назад? Двадцать два или двадцать три.

Надо отметить, что на той конференции Пол Сэнки своей проницательностью произвел столь благоприятное впечатление на Флинна, что тот уже собрался рекомендовать его Б. Н. Но в конце концов передумал. Решил, что Сэнки слишком стар и его сознание уже не обладает той гибкостью, без которой агентам таких транснациональных организаций, как Б. Н., просто не обойтись. Восемнадцать лет тому назад Сэнки аккурат был в возрасте Христа.

— Тогда я так и не понял, что вы делали на конференции. Не уверен, что понимаю и теперь.

— Попал туда, знаете ли, как кур в ощип.

— Как кур в ощип? Сомневаюсь. В одном у меня никаких сомнений не осталось: так или иначе, вы ловко меня использовали.

— Использовал вас?

— Манипулировали мною.

— Как такое могло случиться?

— Симпатичный, обходительный, остроумный молодой человек, который каким-то образом попадал на заседания, приемы, обеды, задерживал чье-то прибытие, ускорял чей-то отъезд, кому-то что-то шептал на ушко, вмешивался в разговор, меняя тему. За вами стоило понаблюдать.

— А почему вы наблюдали за мной?

— Во-первых, бросалась в глаза ваша молодость, во-вторых, по всеобщему убеждению, вы представляли влиятельную организацию. Только никто не знал, какую именно. Я до сих пор не знаю, кого вы там представляли.

— Да кого я там мог представлять? Вы сильно преувеличили мою значимость.

Сэнки отвел глаза.

— Справедливо это или нет, но я всегда связывал с вами два предложения в речи нашего посла. Ключевые предложения. Предложения, которые не писал ни он, ни его сотрудники. Предложения, о наличии которых он не подозревал, даже когда произносил речь. Предложения, которые, по моему глубокому убеждению, кто-то вставил в его речь. И первое из этих предложений сыграло определяющую роль в судьбах мира.

— Послушайте, нельзя же…

— Я их вам сейчас процитирую: «Европейский Общий рынок никогда не будет обладать такой же экономической мощью, как Соединенные Штаты Америки. Вот почему европейские государства, объединившиеся в Общий рынок, могут рассчитывать на всеобъемлющую поддержку Соединенных Штатов Америки».

Сэнки укоризненно смотрел на Флинна.

— Понятно, — покивал Флинн.

— Флинн, именно это утверждение, озвученное на той конференции, побудило весь мир перейти на долларовый стандарт.

— И что в этом плохого?

— Оно погубило мировую экономику.

— Заверяю вас, я не имею к этому никакого отношения, — вырвалось у Флинна.

— Вы пытаетесь убедить меня, что не понимаете?

— Если вы не можете поверить в мою невиновность, тогда поверьте в мою невежественность. Я понятия не имею, о чем вы толкуете.

Сэнки покачал головой:

— Вы умеете убеждать, Флинн. Всегда умели.

— Мне это легко… особенно когда я говорю правду.

Вот тут Сэнки впервые улыбнулся:

— Почему вы здесь, Флинн?

— По очень простому вопросу. Я даже сомневаюсь, что мне нужна помощь столь компетентного специалиста, как вы.

— Я все равно хотел повидаться с вами… когда услышал, что вы попросили о встрече с… я решил… — Сэнки уставился в угол кафетерия, словно пытался вспомнить, о чем говорил, — …вновь встретиться с вами.

— А теперь, раз уж вы удостоились редкой возможности повидаться со мной, позвольте спросить, чем занимается Особый отдел Федерального резервного банка? Люблю, знаете ли, забивать голову всякой ерундой.

Сэнки быстро огляделся, прежде чем ответить:

— Мы разрабатываем новые системы циркуляции денежных потоков.

— А-а-а, — протянул Флинн. — Вот это для меня точно темный лес.

Флинн предполагал, что человек, который в тридцать три года, восемнадцать лет тому назад, представлял государство на действительно важной встрече финансистов в Гааге, будет занимать более ответственный пост.

Затем Флинн вспомнил, что он сам в данный момент всего лишь бостонский полицейский, хотя и присутствовал на той же конференции в свои двадцать два года.

Он достал из кармана три купюры — сто, пятьдесят и двадцать долларов, протянул их Сэнки:

— Я хочу, чтобы меня заверили в том, что эти крошки — родные дети папы Казначейства и мамы Юстиции. Есть серьезные подозрения, что это подкидыши.

Сэнки взял купюры, на его лице читалось разочарование.

— Вы хотите узнать, не подделки ли это?

— Совершенно верно.

Сэнки понюхал купюры, вновь оглядел их.

— По-моему, нет, но я отдам их на экспертизу. — Вновь он улыбнулся. — Я вспомнил, как мы как-то обедали в Гааге. Не помню, что еще мы заказывали, но нам точно приносили гору сосисок. — Он убрал деньги в карман. — А в чем дело, Флинн?

— Какое дело?

— Вам не было нужды обращаться в Особый отдел, чтобы проверить подлинность нескольких купюр.

— А, вы об этом. Я все равно ехал в Вашингтон. Мне надо кое с кем встретиться в Пентагоне.

— Нет уж, — покачал головой Сэнки. — Свой урок я выучил восемнадцать лет тому назад. Вас абсолютно не волнует, фальшивые эти сто семьдесят долларов или нет.

— Так и не волнует?

— Абсолютно.

— Возможно. — Флинн поднялся. Ни к кофе, ни к рогаликам оба не притронулись. — Загадочные происходят в Америке события.

— Могу себе представить, — кивнул Сэнки.

— Значительные суммы денег внезапно появились в самых неожиданных местах.

— Значительные суммы?

— Порядка четырехсот миллионов долларов.

Сэнки встал:

— Купюры проверят, Флинн. Где мне вас найти?

— Отель «Дорланд». Надеюсь пробыть там до завтрашнего утра.

— Хорошо.

— Сообщение оставьте у портье. С номерами там какая-то путаница. Я не знаю, в каком буду.

— Неужели? Разве такое возможно?

— Как видите.

Сэнки открыл Флинну дверь.

— Я бы очень хотел понять вас, Флинн. Да и вам неплохо бы понять меня.

— Конечно. Такие же мысли часто посещают и меня.

Глава 20

— Я повторял все это уже раз двадцать, мистер Флинн.

Подтянутого, без единой жиринки майора Уильяма Колдера Флинн нашел в спортивном зале Пентагона, где тот разминался с тяжестями. Принял его предложение провести часок в сауне.

Компанию им составлял только сухой пар.

Флинн улыбнулся:

— Как военный человек, майор, вы привыкли к повторениям.

Лицо Колдера напоминало каменную маску: никому не дано лицезреть истинных чувств военного, разве что другим военным.

— Мне приказано отвечать на ваши вопросы, мистер Флинн. Я на них отвечу. И лишь говорю, что мне все это обрыдло.

— Почему так?

Майор скривился, словно ему ради обеспечения национальной безопасности приказали съесть живую змею.

— У нас был хороший отдел. Крепкая команда. И все разлетелось вдребезги.

— Вы говорите про Отдел авиационной разведки 11 В.

Лицо майора дернулось: ему не понравилось, что Флинн знает внутренние обозначения структурных подразделений Пентагона, тем более занимающихся разведкой.

— И работали мы хорошо, — добавил майор.

— Чем конкретно вы занимались в то время?

Взгляд майора затуманился.

— Вы знаете, что вам разрешено отвечать на все мои вопросы.

Чуть раньше Флинн получил всю необходимую информацию от специальной группы, которую создали в Пентагоне для расследования этого происшествия.

— Мы вели постоянный контроль за авиационными подразделениями по обе стороны советско-китайской границы.

— Очень ответственная работа, — покивал Флинн. — Хотя события на той самой границе редко привлекают пристальное внимание общественности. Майор, может, в тот момент там происходило что-то экстраординарное и именно оттуда тянется ниточка…

— Что-то я вас не понимаю.

— Как по-вашему, накануне того печального для вашего отдела происшествия на советско-китайской границе жизнь не выхлестнулась из привычного русла?

— Войска по обе стороны границы находятся в постоянном движении. Словно идет беспрерывный тренировочный матч. Первые переводят батальон на тысячу двести километров к северу, вторые — два батальона на две тысячи километров к югу. Первые перебрасывают на юг целую дивизию. И так далее.

— И что все это означает?

— Война нервов. Учения как для войск, так и для штабистов.

— Как вы это воспринимаете?

— Просто. Русские играют в шахматы, китайцы — в маджонг.

— Дорогие игры.

— Они затянулись на годы.

— То есть вы говорите, что ничего необычного тогда не происходило?

— Почему вы спрашиваете, мистер Флинн?

— Элементарно, майор. Если выводится из строя ваш отдел, вполне разумно задаться вопросом: может, кому-то не хочется, чтобы вы что-то увидели?

— А. — Майор разглядывал свои стоящие на полу ноги. Должно быть, сравнивал, одного ли они размера. — Нет, ничего экстраординарного не происходило. Насколько мне известно. — Он вскинул глаза на Флинна, просиял. — Обе стороны повторяли одни и те же маневры с периодичностью в восемнадцать месяцев. Мы еще гадали, а известно ли им об этом.

Улыбнулся и Флинн:

— Может, вам стоило позвонить им и рассказать об этом? Чтобы они зря не гоняли людей.

— Может, и стоило.

Флинн полотенцем стер пот со спины.

— И в один прекрасный день, субботним утром, вы выходите из дома, насвистывая веселую мелодию, с клюшками для гольфа, и обнаруживаете на переднем сиденье большой конверт из плотной бумаги, а в нем — сто тысяч долларов.

— Совершенно верно.

— В тот вечер вы автомобиль не заперли?

— Нет. Мы с Бетти вернулись с вечеринки поздно. Наверное, я забыл запереть дверцы.

— Рядом были другие автомобили? Я хочу сказать, вы оставили свой на стоянке?

— Нет. Под навесом у нашего дома. В Александрии.

— И что вы сделали?

— Вернулся в дом и позвонил майору Уиллиджеру.

— Кто такой майор Уиллиджер?

— Мой напарник по гольфу. Я позвонил ему и сказал, что приехать не смогу. Кажется, наплел, что Бетти заболела и мне надо присматривать за детьми.

— Она не заболела?

— Нет.

— Майор вам поверил?

— Скорее всего.

— Майор, если я вас правильно понял, вы не побежали в дом, роняя клюшки и крича жене, что вы нашли под навесом небольшое состояние?

— Нет. Жене я ничего не сказал.

— Святое небо, почему нет?

— Наверное, я сразу понял, что этот конверт как-то связан с моей работой в разведывательном отделе.

— То есть это была ваша первая реакция?

— Других мыслей у меня просто не возникло. Все необычное, мистер Флинн, рассматривается нами как потенциальная угроза для нашей работы. Все. А конверт с деньгами, конечно же, подпадает под эту категорию.

— Действительно. Ваши дальнейшие действия?

— Я прошел в кабинет, плотно закрыл за собой дверь и попытался дозвониться генералу Сейлеру.

— Вашему командиру?

— Да.

— Вы собирались доложить о случившемся?

— Да. Трубку взяла жена генерала. Голос ее звучал как-то странно. Она сказала, что генерала дома нет и долго не будет. Тогда я позвонил полковнику Перхэму. Его жена ответила, что он уехал на охоту на весь уикэнд. В понедельник утром я узнал, что уик-энд они провели, заполняя бумаги, необходимые для выхода в отставку.

— Очевидно, они не рассматривали все необычное как угрозу работе.

— Или они забыли про свой долг.

— Кому вы позвонили потом?

— Полковнику Сили. Его жена ответила, что Боб отправился покупать яхту. Раньше Боб никогда не говорил о своем желании пройтись по морю под парусом. Он любил пострелять в тире.

— За весь уик-энд вы ничего не сказали жене?

— И потом не сказал. Она до сих пор ничего не знает.

— А как вы объяснили ей отмену вашей поездки в гольф-клуб?

— Сказал, что у меня похмелье. После вечеринки. От яркого света режет глаза и болит голова.

— Ясно. А в понедельник утром?..

— Генерал Сейлер и полковник Перхэм носились по кабинетам, подписывая необходимые для увольнения из армии бумаги. Полковник Сили не отреагировал на мои слова.

— То есть вы рассказали ему о конверте с деньгами?

— Да.

— И что услышали в ответ?

— Он сказал: «Билл, жизнь коротка, и не стоит приносить ее радости в жертву, преувеличивая собственную важность».

— Ясно. Вы считали его своим другом?

— Мы работали в тесном контакте.

— И что вы сделали?

— Поднял тревогу. Позвонил в Управление Один. Командованию Авиационной разведки.

— Что за этим последовало? — спросил Флинн.

Майор Уильям Колдер погрустнел:

— Из отдела нас убрали. Так или иначе.

От следователей, разбиравшихся с этой историей, Флинн узнал, как поступили с сотрудниками отдела 11 В.

ГЕНЕРАЛ ДЖОН СЕЙЛЕР. Отправлен в отставку. Выплата пенсии приостановлена до завершения расследования. Генерал и его жена, прожившие вместе двадцать шесть лет, разъехались. Она осталась в Вашингтоне, он перебрался в Понс, на Пуэрто-Рико.

ПОЛКОВНИК ДЖОН ПЕРХЭМ. Отправлен в отставку. Выплата пенсии приостановлена до завершения расследования. Полковник прибавил в весе сорок пять фунтов.

ПОЛКОВНИК РОБЕРТ СИЛИ. В настоящее время находится в психиатрическом диагностическом центре военного госпиталя в Уолтер-Рид. Поправляется после нервного срыва.

МАЙОР СЭМЮЭЛЬ РОЗЕНСТОУН. Переведен в колледж Генерального штаба в Норфолке, штат Виргиния, инструктором по обеспечению безопасности.

И так далее. Про всех шестьдесят семь сотрудников отдела. У секретаря генерала, Адель Хьюз, развилась гипертония. Хьюлетт Уид, техник, женившийся в тот самый уик-энд, в следующую пятницу сбежал из супружеской постели и до сих пор числился среди пропавших без вести.

— Меня перевели к снабженцам, — продолжил майор Колдер. Покачал головой. — Если в армии происходит что-то необычное и тебя это каким-то боком касается, на карьере можно ставить крест.

— Лейтенант Дюпонт также доложил о конверте с деньгами, который обнаружил в почтовом ящике. Что случилось с ним?

— Он демобилизовался. Он понял, что случится с ним. Его перевели помощником тренера в команду борцов Военно-воздушных сил.

— Иной раз честность до добра не доводит?

— Нет, я не сожалею о том, что поступил честно, — ответил Колдер. — Но душа болит.

— Я понимаю. Понимаю, — кивнул Флинн. — Господи, здесь жарче, чем в Техасе, когда нет ветра.

Колдер улыбнулся:

— Может, мне открыть окно?

— Думаю, в сауне я напарился. — Флинн собрал полотенца. — Не хочется оставлять в Пентагоне большую свою часть. Еще один вопрос, майор. Вы — опытный разведчик. Почему это произошло? Почему всем сотрудникам вашего отдела анонимно отвалили большую сумму денег?

Майор пожал плечами:

— Кто-то хотел развалить отдел.

— Но почему?

Вновь пожатие плеч.

— Вы сами сказали, что в мире в этот момент не происходило ничего экстраординарного, так что ваш отдел никому ничем не мешал.

— Это я сказал, мистер Флинн. — Майор вытер пот со лба. — Но, возможно, кто-то хотел доказать, что можно купить целый разведывательный отдел Пентагона за сандвич с копченым мясом и кружку пива.

— Но у кого могло возникнуть такое желание? — Флинн встал.

Майор Колдер вскинул на него глаза:

— Варианта три: русские, китайцы и… другое разведывательное американское подразделение.

— Вы хотите сказать, что кто-то мог потратить чуть ли не семь миллионов долларов на внутрипентагоновскую склоку?

— Иной раз гораздо большие суммы тратятся совсем по пустячному поводу, мистер Флинн. Гораздо большие.

* * *

Вечером, в начале восьмого, Флинн подошел к регистрационной стойке отеля «Дорланд».

— А, мистер Флинн! — радостно встретил его портье. — Опять желаете зарегистрироваться?

— Я еще не выписывался.

— Но вчера это обстоятельство нисколько вас не смущало, — заметил портье.

— Я рад, что вы в добром расположении духа.

— Да, конечно, у каждого из нас есть свои маленькие странности.

— Я подошел, чтобы спросить, не оставлено ли для меня сообщений.

— Сейчас посмотрим. — Портье оглянулся к ячейкам с номерами комнат. — Есть одно.

Флинн взял сложенный листок. Посмотрел на портье.

— Скажите, а не могли бы вы прислать мне в номер сенбернара? — спросил он на полном серьезе, не улыбаясь, без смешинки в глазу.

Портье мигнул:

— Сенбернара?

— Именно так.

— Вы хотите сказать, большую собаку?

— Да, — кивнул Флинн. — Сенбернар — крупная собака.

У портье задрожала правая рука:

— Разумеется, мистер Флинн. Я сейчас распоряжусь.

— Благодарю вас.

Шагая к лифту, Флинн прочитал записку:

«Пожалуйста, позвоните, как только придете в отель. 555-8708. Хочу поговорить с вами без посторонних.

Пол Сэнки».

Глава 21

— Считайте меня занудой, если хотите, — говорил Пол Сэнки, — но я по-прежнему размышляю над теми двумя предложениями, что вы вставили в речь посла восемнадцать лет тому назад. «Европейский Общий рынок никогда не будет обладать такой же экономической мощью, как Соединенные Штаты Америки. Вот почему европейские государства, объединившиеся в Общий рынок, могут рассчитывать на всеобъемлющую поддержку Соединенных Штатов Америки».

— Память у вас отменная.

— Флинн, вы хоть понимаете, что из этого вышло?

Флинн понимал только одно: ему будут читать лекцию.

К дому Пола Сэнки он подъехал на такси в половине десятого вечера. Они договорились встретиться ровно в девять, но таксисту понадобилось много времени, чтобы найти адрес.

Пол Сэнки жил в Джорджтауне. Таких маленьких домов Флинну видеть не доводилось. Ни в одном городе, где ему пришлось побывать. Размерами дом не превосходил гараж, а то и сторожевую будку.

Дверь открыл сам Сэнки. Переступив порог, Флинн очутился в единственной комнате первого этажа. Гостиную она напоминала только удобным креслом и подставкой для ног. На полу стопками лежали книги. Вдоль стен стояли чертежные доски с приколотыми к ним листами ватмана. На каждом, в сетке координат, чернела ломаная, с пиками и впадинами, линия. Над досками на стенах висели громадные графики, по которым змеились разноцветные, красная, синяя, зеленая, коричневая, линии. Флинн догадался, что графики эти имеют непосредственное отношение к экономическому анализу. Под потолком горели лампы дневного света. В камине стояли две стойки с ящичками.

Флинна усадили в единственное удобное кресло. Поесть или выпить не предложили.

Сэнки, в рубашке с короткими рукавами и галстуке, остался стоять.

— Эти фразы, произнесенные послом восемнадцать лет тому назад, в Гааге, уничтожили тот мир, который мы знали.

Флинн подозревал, что они уничтожили тот мир, который знал Пол Сэнки… мир, каким представлял его себе Пол Сэнки.

— Вы ничего не понимаете в экономике, не так ли, Флинн. Хотя и позволили себе вмешиваться в нее.

— Мое участие в этой истории не доказано, — напомнил Флинн.

— Но вы в ней поучаствовали. Вы или тот, на кого вы работали. Вы изменили мир.

Флинн пожал плечами. Он чувствовал, что Сэнки озлоблен на всех и вся. Так почему не дать ему возможность стравить пар?

— Хорошо. — Сэнки заходил по комнате, тыкая указательным пальцем в графики. — Планы послевоенного восстановления мировой экономики сводились к созданию группы экономических объединений. Речь шла о Соединенных Штатах Америки, Европейском Общем рынке, Латиноамериканском Общем рынке, Британском содружестве наций. Теперь, конечно, ясно, в этих планах было много ошибочного, но их перечеркнули те самые две фразы из выступления нашего посла в Гааге восемнадцать лет тому назад.

Из них однозначно следовало: сколько бы «равных» экономических объединений ни появлялось, какую бы они ни набирали мощь, вместе или порознь, Соединенные Штаты будут доминировать в мировой экономике. Вы понимаете, сколь это несправедливо?

Флинн пожал плечами:

— В то время это звучало искренне.

— Ладно. — Сэнки остановился около одного графика, по мнению Флинна, мало чем отличающегося от соседних. — Постараюсь не углубляться в теорию. Согласно новой экономической политике намечалось, что мир уйдет от золотого стандарта. Вместо него предполагалось использовать новую денежную единицу, установленную Международным валютным фондом и получившую название СПЗ, или Специальные права заимствования. Для вас это внове, не так ли?

— Не совсем.

— Только вышло все по-другому. Поскольку США доминировали в мировой экономике, мир перешел с золотого стандарта на долларовый.

Сэнки обратился к следующему графику.

— Но и здесь ничего не вышло. Доллар обеспечивался американскими ресурсами, которые не столь бесконечны, как американское высокомерие. Ресурсы Соединенных Штатов начали иссякать, особенно «жидкое золото», как в наиболее развитых странах называют нефть.

Сэнки забарабанил пальцами по графику.

— Таким образом, место золотого и долларового стандарта занял нефтяной стандарт, основанный на количестве долларов, уплаченных за единицу нефти.

Беда в том, Флинн, что нефть — невосполняемый товар.

Можете вы представить себе мир, экономика которого зиждется на товаре, который заливается в баки автомобилей и сгорает в печах?

В покрасневших глазах Сэнки застыла тоска.

— Все это, безусловно, поучительно. — Флинн начал набивать трубку.

— Флинн, вам известно, что нефтедобывающие страны, во всяком случае входящие в ОПЕК, требуют, чтобы их нефть оплачивалась исключительно в долларах?

Флинн убрал кисет в карман:

— Скорее да, чем нет.

К тому времени, когда управляющий директор Международного валютного фонда Иоганнес Виттевен начал настаивать на выполнении первоначального плана и использовании СПЗ вместо доллара, в мировой экономике уже вертелось полтриллиона долларов. Полтриллиона долларов, Флинн. Вы представляете себе, что это означает?

— Отнюдь.

— Разумеется, не представляете.

— Для меня и двадцать долларов — большие деньги.

— Тогда позвольте вас спросить: как могли Соединенные Штаты Америки или любая другая страна выпустить в обращение полтриллиона долларов наличными?

Флинн не ответил, посасывая трубку.

Сэнки переместился к очередному графику.

— Во-первых, чтобы поддержать имидж мощной экономической державы, Соединенные Штаты позволили своим ведущим корпорациям разрастись до гигантских размеров. В итоге они стали мировыми монополиями.

Посмотрите, что произошло из-за отсутствия конкуренции. С 1947 по 1964 год производительность труда рабочего в среднем возросла на четыре и двенадцать сотых процента. С 1964 по 1975 год рост производительности труда снизился до один и шестьдесят пять сотых. Вы знакомы с работами Бюнь Ю Ханя?

— К сожалению, нет, — признал Флинн.

— По мере того как рост производительности труда рабочих замедлялся, — указательный палец Сэнки заскользил по вычерченной на графике кривой, — американскому бизнесу не оставалось иного выхода, кроме как при расчете цены товара брать за основу не столько его себестоимость, сколько накладные расходы.

— Святой боже! — Флинн с трудом подавил зевок.

— Розничные цены начали расти. Менеджеры урезали расходы. Технический процесс замедлился.

Умный парень этот Бюнь Ю Хань.

— Я стараюсь все объяснить на пальцах.

— Оно и видно.

— Достаточно посмотреть на эти графики.

— Я и смотрю, — отозвался со своего кресла Флинн. — Смотрю.

— Второе, чтобы поддерживать за рубежом имидж сверхдержавы, Соединенные Штаты сделали упор не на гражданское, а на военное производство. — Сэнки шагнул к Флинну и прошипел: — У берегов Вьетнама есть нефть, Флинн.

— Я слышал.

Сэнки кивнул и вновь вернулся к графикам:

— Вы слышали о кривой Лаффера?

— Кто ж о ней не слышал.

— С увеличением инфляции все налогоплательщики передвинулись в более высокие категории. Налоги возросли. Даже если годовой доход у всех и увеличился, но покупательная способность снизилась.

— Как будто я этого не знаю? — буркнул Флинн, подумав о своих пятерых детях.

— Через инфляцию и налоги государство стало забирать из экономики так много денег, что она более не могла приносить прибыль. Флинн, ситуация та же, что с хозяином магазина, который слишком много тратит на личные нужды, а потому, когда полки пустеют, ему не на что купить новый товар.

— Премного вам благодарен за более чем интересный экономический урок. Вы закончили?

— Думаю, что да, — кивнул Сэнки.

— Уф, — выдохнул Флинн.

— Есть и другие результаты. Разрастание государственных учреждений. Их у нас слишком много: федерация, штат, округ, город, район… дублирующие друг друга. Из семи граждан США один полностью находится на содержании у государства. А законы… Каждый год из стен конгресса Соединенных Штатов выходят пятьдесят тысяч страниц новых законов.

— Вас послушать, так вокруг полная безнадега. Не понимаю, в чем смысл нашего разговора. Не понимаю, почему вы вызвали меня сюда, когда я мог спокойно лежать в кровати с книгой, которая куда интереснее, разумеется, для меня, чем лекция о состоянии мировой экономики.

— Скажем так, Флинн, восемнадцать лет тому назад я входил в большую группу экономистов, которые не ожидали, что Соединенные Штаты попытаются доминировать в мировой экономике. На ночь куры должны возвращаться на насест.

— И вы думаете, что я, тогда еще мальчик, восемнадцать лет тому назад сумел что-то вставить в речь вашего посла, и теперь это что-то, словно бомба с часовым механизмом, поставило на уши, если не сказать, взорвало, мировую экономику.

— Да, — кивнул Сэнки.

— Знаете, приятель, вы машете кулаками после драки.

— Я пригласил вас приехать не для того, чтобы махать кулаками после драки. Эти две фразы, восемнадцать лет тому назад указавшие направление движения, сегодня несут боль и страдания.

Флинн встал.

— Об экономике я знаю только одно: она переживает подъемы и спады и никогда не стоит на месте. — Флинн обвел рукой стены. — Если бы кто-то из вас, рисующих эти графики, знал, о чем говорит, мы бы жили как в раю. Экономисты — это люди, которые заботятся о своей личной экономике, предрекая всем остальным беды и напасти.

— Я всего лишь государственный служащий, Флинн.

— Оно и понятно. Поэтому вы и хватаете людей с улицы, чтобы проверить на них свои любимые теории. Вы только что прочитали мне погребальную речь, тогда как у пациента возникли незначительные проблемы с дыханием.

— Жаль, что вы меня не поняли.

— Почему вы просто не ответили на заданный мной вопрос, вместо того чтобы пугать меня надвигающимся коллапсом мировой экономики?

— И какой вопрос вы задали?

— О купюрах, которые я вам принес. Подлинные они или фальшивые.

— А, вы об этом.

— Об этом! — рявкнул Флинн. — Только об этом, и ни о чем другом!

Сэнки достал из нагрудного кармана три купюры, протянул Флинну.

— Стодолларовая купюра — настоящая. Пятидесятидолларовая купюра — настоящая. Двадцатка — подделка.

— Мухи на глазах мертвеца! — воскликнул Флинн. — Даже на этот вопрос я не могу получить однозначный ответ, да или нет. Обязательно что-то среднее! Господи, убереги нас от всех тех, кто полагает себя интеллектуалом!

Он смотрел на купюры, что держал в руке.

— Наиболее часто в Соединенных Штатах подделывают двадцатки, — пояснил Сэнки.

— И что из этого следует?

— Я хочу сказать, что вероятность найти в пачке двадцаток поддельную купюру гораздо выше, чем в пачке купюр любого другого номинала.

— Ага. Понимаю. Две остальные купюры — настоящие, это подтверждают лучшие ваши эксперты, а поддельная двадцатка ровным счетом ничего не значит. Так?

— Совершенно верно.

— Скажите мне, мистер Сэнки, возможно ли изготовить совершенную подделку? Поддельную купюру, которую даже эксперты примут за настоящую?

— Разумеется.

— Неужели?

— Абсолютно. Все, что изготовлено человеческими руками и размножено машинами, могут изготовить другие человеческие руки и размножить другие машины.

— Сей любопытный факт вы стараетесь не доводить до широкой общественности?

Сэнки улыбнулся:

— Стараемся.

— Вы думаете, что есть люди, которые подделывали американские деньги и никогда на этом не попались?

— Я знаю, что такие люди есть.

— Откуда?

— Потому что в экономике всегда циркулирует чуть больше денег, чем выпущено Федеральным резервным банком.

— Всегда?

— Всегда.

— Намного больше?

— Да нет же. Изготавливать много подделок — верный способ попасться. Большие суммы денег, появляющиеся ниоткуда, не останутся незамеченными. Слишком много людей будет вовлечено в этот процесс.

— Это, конечно, верный способ попасться, но бывают исключения.

— Вы о чем?

— В этот раз никто не попался.

— Если вас это утешит, Флинн, скажу, что я тоже вас не понимаю.

— Да, конечно, потому что я сам себя не понимаю. — Флинн убрал деньги в карман. — Я столкнулся с загадкой, на которую не могу найти правильного ответа. И это не способствует хорошему настроению. — Он пожал руку Полу Сэнки. — Благодарю вас за приятный вечер. Я что-то узнал, это несомненно, только не знаю, что. — Он помолчал. — Странный у вас дом.

— Здесь есть все, что мне нужно.

— Неужели? — Флинн огляделся. — Этого хватает?

— Кухня — в подвале, эта комната занимает весь первый этаж, спальня и ванная — на втором.

— Дом строили для семьи лилипутов, не так ли?

— Я не знаю, для кого его строили, но вы не поверите, какие деньги я могу за него получить… при сегодняшних ценах.

— Наверное, большие, — покивал Флинн. — В нем прекрасно разместилось бы посольство Республики Ифад.

Сэнки улыбнулся:

— Есть такая Республика Ифад?

— Можете не сомневаться. Правда, экономика в этой республике отсутствует напрочь. Но у меня сложилось впечатление, что у вас есть жена и дети. Дочери, не так ли? Помнится, вы упоминали об этом в Гааге, когда мы ели сосиски с тушеной капустой. Вроде бы вы показывали мне фотографии…

Сэнки помрачнел:

— У меня были жена и дочери.

— Понятно.

— Они погибли. Автоавария. Около Национального аэропорта. Шесть лет тому назад.

— Я вам искренне сочувствую.

— Попали под трехосный армейский грузовик, за рулем которого сидел пьяный солдат.

Флинн промолчал.

— Знаете, что делал там армейский грузовик, Флинн? Перевозил двенадцать дюжин свежих роз для какого-то приема в Пентагоне. Трехосный армейский грузовик, спешивший доставить в Пентагон сто сорок четыре розы, убил мою жену и дочерей.

— Мне вас очень жаль.

Сэнки открыл входную дверь.

— Спокойной ночи, — попрощался Флинн. — Благодарю за инструктаж. В следующий раз, когда за обеденным столом зайдет речь об экономике, я буду знать, что ответить на вопросы моих детей.

После того как Сэнки закрыл дверь, проулок, в котором он располагался, погрузился в темноту.

Пройдя несколько шагов, Флинн споткнулся о какой-то ящик и чуть не упал.

— Черт! — вырвалось у него. — А ведь это не я вставил эти фразы в речь посла. Хотелось бы знать кто, учитывая, что они оказались такими важными.

Глава 22

— Отсюда вы туда не попадете.

Древний старик заливал бензин в бак арендованного Флинном джипа.

— По этой дороге я не доеду до «Горы Клиари?»

— Доедете, но не попадете.

— Почему так?

— Вас там ждут?

— Нет.

Старик повесил шланг на крюк.

— Я так и думал. Те, кого ждут, прибывают в «Гору Клиари» на вертолете или самолете. По этой дороге ездят только автомобили, принадлежащие Джорджу Удайну. Грузовики, увозящие лес, да «Лендроверы» обслуги.

Флинн протянул старику кредитную карточку.

— Так вы говорите, я туда не попаду.

— Если только на крыльях ангела. — Старик оглядел плечи Флинна. — А их у вас нет. Поместье окружено забором из колючей проволоки. Проволока под током, периметр патрулируется охранниками с ружьями и сторожевыми собаками. Старина Джордж посторонних не жалует.

— Вы никогда его не видели?

Старик покачал головой, протянул Флинну приходный ордер, чтобы тот расписался.

— Старина Джордж не доставляет соседям никаких хлопот.

— Понятно. — Флинн расписался, вернул ордер старику. — Так как отсюда попасть в поместье?

— Через две мили свернете на поднимающуюся в гору проселочную дорогу. Через полчаса доберетесь до ворот. — Старик отошел под навес, сел на стул. — Через час увидимся. Я помашу вам рукой, когда будете проезжать мимо.

* * *

Флинн притормозил, завидев забор, окружающий «Гору Клиари».

Ворота стояли нараспашку.

Флинн поравнялся с ними, огляделся.

Ни охранников с ружьями. Ни сторожевых псов.

Он нажал на клаксон.

Никто не отозвался.

— Ну и ну, — покачал головой Флинн, включил первую передачу и покатил дальше, по поднимающейся в гору проселочной дороге.

Впереди клубился дымок.

* * *

Особняк построили на голой вершине из огромных бревен и гранитных глыб.

На автостоянке перед парадной дверью стояли два желтых «Лендровера». Флинн поставил свой джип рядом с ними.

Дымом здесь пахло не так сильно, как на дороге.

Вид Орегонских гор поражал своей красотой. Флинн находился чуть повыше растущих на склоне горы Клиари деревьев. Флинн прикинул, что он может обозревать огромную территорию в радиусе добрых двухсот миль. Только горы и деревья. Ни крыш, ни дорог. А на севере, в нескольких километрах, медленно поднимающиеся к небу клубы дыма.

На нетерпеливые звонки Флинна дверь открыла женщина. Лицо ее, похоже, вырубали топором.

— Да?

— Я бы хотел повидаться с Джорджем Удайном.

Она посмотрела на автостоянку:

— Вас пропустили через главные ворота?

Флинн ослепительно улыбнулся:

— Задерживать меня не стали.

— Странное дело. Обычно они посылают сопровождающего…

Оглядел безлюдную автрстоянку и Флинн.

— Н-да, — продолжила женщина. — Где-то что-то горит. Может, лишнего человека у них и не нашлось.

Флинн предпочел хранить молчание.

— Мистера Удайна здесь нет.

— Нет?

— Он внизу, в Лачуге. У озера. А там нет телефона. — Губы женщины разошлись в улыбке. — Это его убежище.

— Я уверен, что оно ему необходимо, — покивал Флинн.

Она высунулась из двери, показала куда-то за угол.

— Если вы поедете по дороге, которая уходит вниз, она приведет вас к Лачуге. Там и найдете его «Лендровер». С номером один на капоте. Возможно, он плавает по озеру…

— Я его найду, — заверил ее Флинн. — Благодарю вас, мэм.

* * *

Спускаясь по дороге, Флинн трижды попадал в столь густые полосы дыма, что сбрасывал скорость джипа чуть ли не до нуля. Глаза у него слезились, он кашлял даже с носовым платком, прижатым ко рту и носу.

А вот около Лачуги дыма не было.

Лачугой этот двенадцати- или пятнадцатикомнатный коттедж мог назвать только большой юморист. Окружали коттедж аккуратно подстриженные лужайки и цветочные клумбы. Располагался он на берегу синего озера. В окружении лесов и горных пиков.

На усыпанной гравием автостоянке стоял желтый «Лендровер». С красной единицей в красном же круге на капоте.

Вот, значит, где пребывает Джордж Удайн, когда приезжает домой.

Дверь была открыта, поэтому Флинн вошел в дом со словами: «Привет! Привет!»

Коридор привел его в залитую солнечным светом, обставленную дорогой мебелью гостиную.

Мужчина лет шестидесяти с небольшим, в клетчатой ковбойке, коричневых брюках, кроссовках, наклонившись над широким подоконником, давил мух.

Флинн остановился в дверном проеме.

— Джордж Удайн?

Мужчина не поднял голову.

— Да.

— Вы же Джордж Льюис?

Вновь мужчина не поднял головы, но ответил после паузы:

— Да.

— Родом из города Ады, штат Техас?

Вот тут мужчина посмотрел на Флинна.

— Чего надо?

Песочного цвета волосы Удайна поредели, но не поддались седине. Почечные бляшки казались веснушками. Темно-карие глаза блестели, как и в молодости. И фигура у него осталась хрупкая, юношеская.

Флинн прошел в гостиную, сел в кресло.

— Несколько дней тому назад я видел вашу мать.

— Старая шлюха еще жива?

Джордж Удайн вновь занялся мухами.

— Ее там называют «женщина-свинопас».

— Скорее следовало звать ее свиньей. Но она, конечно, женщина.

— Она живет в хибаре в балке у шоссе, проходящем через Аду. Носит вечерние платья, стеклянные серьги и колье и в таком виде ухаживает за своими свиньями, курами, кошками.

Джордж Удайн усмехнулся:

— Я едва ее помню. Ей ведь уже за восемьдесят. Странно, что она до сих пор жива.

— Ходят слухи, что у нее был сын, Джордж, который убежал из дому и стал очень богатым человеком.

— Так оно и есть, — кивнул Джордж. — Только я не понимаю, каким образом там об этом знают.

— Они в это не верят, — добавил Флинн.

— Это хорошо, — кивнул Удайн. — Хорошо.

Флинн достал трубку и кисет с табаком, убрал. Дымом он уже надышался.

— Я не видел ее больше пятидесяти лет, — продолжал Джордж Удайн. — Больше половины столетия. А если и вспоминал, то раз или два.

Через окна гостиной Флинн рассматривал веранду, переходящую в причал. У причала стояли моторный катер и весельная лодка.

— У вас есть яхта? — спросил Флинн. — Океанская яхта?

— Да. Одна вроде бы есть. Сейчас она, кажется, на Багамах. Вроде бы я ее кому-то одолжил. Какому-то президенту. Какой-то страны.

— Два года назад, во время круиза на яхте, вы останавливались на ночь в Ист-Фремптоне, штат Массачусетс.

— Неужели останавливался?

— А на берег не сходили?

— Скорее всего нет. Рестораны, где подают лобстеров. Толстяки с сожженной солнцем кожей. Такси, раскрашенные в невероятные цвета. С чего сходить на берег?

— В ту ночь с вами не случилось ничего необычного?

— Я даже не помню, что побывал в этом… как вы назвали это место?

— Ист-Фремптон, штат Массачусетс.

— Вы там бывали прежде или после?

— Не знаю. Два года тому назад я плавал на яхте у берегов Новой Англии. Плавал и раньше. Позже — нет.

— Ист-Фремптон, штат Массачусетс. Название этого города вам что-то говорит?

— Не помню, чтобы когда-нибудь слышал его.

— И свою мать вы не видели больше пятидесяти лет?

— Я поступил мудро, оставив ее свиньям.

— И вы не возвращались в город Ада, штат Техас?

— Никогда.

— Вы ненавидите свою мать? Вы ненавидите город Ада, штат Техас?

— Если я что-то и испытываю к ним, так это безразличие. Полное безразличие. Вы разочарованы?

Флинн уловил запах дыма.

— Вам безразличны и «сумасшедшая старая миссис Льюис», как ее там называют, и город Ада, штат Техас, откуда вы родом.

Джордж Удайн пожал плечами:

— С чем вы приехали?

— С чем?

— Чем вы собираетесь достать меня? Хотите шантажировать фотографиями моей матери, которая кормит свиней в вечернем платье? Хрен с ней. Мне глубоко наплевать, что думают обо мне люди. Или вы приехали по доброте души, чтобы просить меня обеспечить ей достойные заботу и уход? Не собираюсь. Я прожил с этой сукой девять или десять лет, но она не обеспечивала мне достойных заботы и ухода. Я это помню.

— Такое отношение не похоже на полное безразличие, — заметил Флинн. — Скорее тут горечь и обида.

— Горечь? Ерунда. Пятьдесят с лишним лет назад я оставил ее со свиньями и ни разу не оглянулся. Для нее я никогда ничего не сделаю. Для тех, кто мне безразличен, я не ударю пальцем о палец. А таких большинство. В том числе и вы. С чем бы вы ни пришли ко мне, приятель, уйдете вы с пустыми руками.

Через окна Флинн не видел дыма.

— В недавнем прошлом кто-то передал вашей матери сто тысяч долларов наличными.

Удайн хмыкнул:

— Великолепно. И что она с ними сделала? Скормила свиньям?

— Еще нет. Но она по первому требованию отдала их незнакомому человеку.

— Естественно, отдала.

— Дело в том, что все жители Ады, штат Техас, получили по сто тысяч долларов наличными.

— Все?

— Каждый мужчина, женщина, ребенок.

— Я не получил.

— Вы могли раздать им такие деньги? Вам это по средствам?

— Думаю, что да.

— Каждый житель Ист-Фремптона, штат Массачусетс, получил по сто тысяч долларов наличными.

— Наверное, после этого жизнь у них пошла наперекосяк, — заметил Удайн.

— Кто мог сделать такое и почему, мистер Удайн?

— Я всю жизнь исходил из одного принципа, и он меня никогда не подводил: все психи.

— И вы не можете припомнить ни одного случая, когда этот принцип оказался ошибочным?

— Ни одного.

— Но должна же быть для этого хоть безумная, но причина, мистер Удайн?

Джордж Удайн задумался, продолжая давить мух:

— Не знаю.

Флинн поднялся и направился к двери.

— Это все? Вы приезжали только за тем, чтобы узнать, не я ли раздал по сто тысяч долларов жителям Ады и… как вы там называли другой город?

— Да. Это все.

— Позвольте заверить вас, — симпатичное лицо Удайна осветила обаятельная улыбка, — что добровольно я никогда не занимался благотворительностью. И не собираюсь заниматься ею и впредь.

— Благодарю, — кивнул Флинн.

Постоял, глядя на профиль Удайна на фоне большого окна.

— Еще один вопрос, мистер Удайн.

Удайн молчал.

— Вчера я был в Вашингтоне. Один человек, государственный чиновник, вроде бы неплохой в своем деле специалист, прочитал мне лекцию о мировой экономике.

— Он сказал, что она разваливается, не так ли?

— Да.

— И слова его звучали очень убедительно.

— Да.

— Они все такие.

— Кто?

— Глашатаи Судного дня. Гарантирую вам, что они появлялись в любой период истории, со скрижалями, пергаментами, картами, астрологическими прогнозами, которые с абсолютной точностью доказывали, по крайней мере им самим и тем, кто воспринимал их на полном серьезе, что мир рушится.

— Но пока он не рухнул?

— Пока — нет.

— Мистер Удайн, мировая экономика в хорошем состоянии?

Удайн усмехнулся:

— Моя — да.

У двери Флинн вновь повернулся к Удайну:

— Вы не чувствуете запаха дыма?

Удайн принюхался:

— Наверное, где-то пожар.

Глава 23

Поворачивая ключ зажигания, Флинн все еще поражался тому, что Удайн не проявил ни грана любопытства. Не спросил, как его имя, откуда он, кого представляет. Даже не поинтересовался, каким образом ему удалось попасть в поместье, огороженное забором из колючей проволоки, через которую пропущен ток, пройти мимо охранников и сторожевых псов.

— На удивление безразличный человек, — пробормотал он.

Проехав пятьсот метров, Флинн резко нажал на педаль тормоза: по обе стороны дороги бушевал огонь.

Пока он разворачивался на узкой дороге, прожорливый огонь уже начал лизать задний борт джипа. Флинн едва успел бросить машину вперед. А сзади трещали горящие свечкой деревья.

Флинн оставил джип перед домом, взбежал на крыльцо, промчался коридором в гостиную:

— Пошли.

Джордж Удайн посмотрел на него.

— Быстрее. Пожар. Ветер в нашу сторону.

Джордж Удайн рассмеялся.

— Можете шевелиться быстрее? — рявкнул Флинн.

Удайн медленно отлепился от подоконника:

— И куда мы пойдем?

— На середину озера.

Всю дорогу к причалу Флинну приходилось чуть ли не тащить Удайна с собой. То ли Удайн не верил, что огонь доберется до дома, то ли не любил подчиняться, а может, ему действительно было на все наплевать.

Уже на причале они увидели поднимающиеся над домом клубы дыма.

Удайн уже полез в катер, но Флинн отвязал весельную лодку.

— Не туда! — крикнул он. — Там бензин.

Удайн, прибавив в движении, присоединился к Флинну.

Флинн без роздыха работал веслами, держа курс на середину озера.

Северный берег уже превратился в стену огня.

Ветер простирал длинные языки пламени над поверхностью воды.

С неба падали хлопья пепла.

Сидя на корме, Удайн с легкой улыбкой наблюдал за буйством огня: мальчишка, которому на день рождения устроили роскошный фейерверк.

Добравшись до середины, Флинн бросил весла.

Рев пожара не давал говорить.

Из-за дыма ясный день сменился сумерками.

Флинн закашлялся.

Пепел толстым слоем лежал на дне лодки, на поверхности воды. Флинн чуть развернул лодку, чтобы Джордж Удайн не заслонял ему дом.

Какое-то время спустя с другой стороны дома громыхнуло. Потом еще раз: взорвались «Лендровер» и джип Флинна.

Флинн не отрывал взгляда от дома — Лачуги.

Сначала взорвался моторный катер, оставшийся у причала. Потом языки пламени появились в окнах второго этажа. И наконец огонь разметал стены, обрушив крышу.

— Как я понимаю, вы остались без дома! — крикнул Флинн.

— У меня есть еще семь, — ответил Удайн. — Нет, восемь. Нет… семь.

Флинн вновь закашлялся: когда он кричал, в горло и легкие попал дым.

Двое мужчин долго сидели в весельной лодке, наблюдая за огнем. Иногда дым так сгущался, что им приходилось наклоняться ко дну лодки, чтобы глотнуть воздуха.

Спустилась ночь.

Со всех сторон на берегу полыхал лес.

«Мне никуда от этого не деться, — заговорил голос в голове Флинна, — возвращаюсь домой, в маленькую квартирку в Мюнхене, консульство Ирландии, гостиная, две спальни, ванная, кухня, в коротких штанишках и галстуке члена гитлерюгенда, после воздушного налета, и нахожу их обоих, отца и мать, на полу в кухне, с пулей между глаз…

То ли их застрелили на всякий случай, как в те безумные дни, когда до окончания войны оставалось совсем ничего, пристреливали многих.

То ли их застрелили по делу, узнав, что ирландский консул и его жена помогали переправлять сбитых английских и американских пилотов через линию фронта, чтобы те могли продолжать борьбу. Или узнав, что у сына ирландского консула и его жены, то есть у меня, в коротких штанишках и галстуке, не было в Ирландии никаких давних приятелей и письма, которые я отправлял Тимоти О'Брайену и Уильяму Каванау, прямиком попадали в почтовые ящики британской разведки.

Их застрелили по этой причине или просто так?

Иногда я думал, что готов отдать остаток жизни ради ответа на этот вопрос.

А потом потянулись недели и месяцы жизни на улице.

Бомбы не пугали и не тревожили. Они просто падали. Доставали пожары, постоянные пожары, едкий дым, специфический запах горящей человеческой плоти. Иногда я спал у стены, а просыпался оттого, что стена эта становилась невыносимо горячей: с другой ее стороны бушевал пожар. Случалось, что пожар брал тебя в кольцо, как теперь, и тогда приходилось отбрасывать люк канализационного колодца и помогать людям, одному за другим, спускаться в канализационные тоннели, протянувшиеся под городом Мюнхеном. Где вонючая жижа доходила до подбородка.

Вот эти пожары мне не забыть никогда…»

Сажа покрывала волосы Флинна, глаза, нос, губы.

Несколько раз руками они разгребали слой сажи и пепла на поверхности и полоскали рот озерной водой.

— Я вот думаю о вашем приятеле в Вашингтоне, — внезапно нарушил молчание Удайн. — Сладкоголосом пророке Судного дня.

— Экономисте.

— Инфляция — это такое же событие, как война или депрессия, обычно предшествующее или одному, или обоим сразу.

Флинн с трудом мог разглядеть силуэт Удайна.

— Я думал, что инфляция предшествует только дефляции.

— Деньги хороши, пока люди в них верят.

— Могу я при случае вас процитировать?

— Деньги — это идея. Идей великое множество: религиозные идеи, политические. Идеи вызревают долго, но, стоит людям столкнуться с кризисом, как они без лишних раздумий отбрасывают их. Я не доверяю идеям.

— Вы не верите в деньги?

— Нет. Разумеется, нет. Это вторичный продукт, экскременты.

— Но вы набрали немалую кучу экскрементов.

— Я делаю деньги, потому что в них верят другие люди. Я собираю объедки, потому что свиньи хотят их есть. Деньги — удобное средство обмена.

* * *

В начале четвертого ночи Флинн услышал карканье вороны.

Флинн редко верил тому, что слышал, но всегда доверял своим ушам.

* * *

— Скажите мне, как Джордж Льюис, сын женщины, разводящей свиней в Аде, стал Джорджем Удайном, главой «Удайн корпорейшн», владельцем поместья «Гора Клиари», или того, что от него осталось, и еще семи или восьми домов, разбросанных по всему свету?

Очень долго Удайн не отвечал.

Флинн не собирался повторять вопроса.

И когда он уже решил, что никакого ответа и не будет, Удайн заговорил:

— Я сказал, что деньги — удобное средство обмена.

— Я расслышал, — ответил Флинн.

— Я убежал из Ады, штат Техас.

— Оттуда все убежали.

— Мне было девять с половиной, может, десять лет. Я мог сам определять день своего рождения. Эта знаменательное событие не только не потрясло мир, но и не получило отражения в городском реестре, где фиксируются рождения и смерти. Я жил в этой балке со свиньями, кошками и матерью, которая большую часть времени пребывала в ступоре.

— Не понимаю, как такое возможно.

— Я тоже. Вы говорили, что видели ее?

— Да.

— В школе города я понял, что могу научиться читать, писать и считать быстрее всех моих сверстников. Там же мне стало ясно, что я всегда останусь швалью, о которую можно вытирать ноги. Поэтому одним жарким днем я прыгнул в кузов грузовика и оказался в Далласе. Мистер, не пожив на улице, вы никогда ничего не узнаете о тамошней жизни.

Флинн промолчал.

— Ты ешь из мусорных контейнеров, что выставлены у черного хода ресторанов. Ты спишь на пустырях и в заброшенных домах. А когда ты привыкаешь к какой-нибудь куче кирпича, когда приносишь туда свои вещи, подобранные на улице, старые журналы, книги, мяч, сломанный воздушный змей, о тебе узнают, и скоро мужчины и мальчишки охотятся за тобой и выгоняют, швыряя вслед камни.

Флинн смотрел на тысячи маленьких костерков на берегу.

— Встречались и другие мужчины и мальчишки, — продолжал Удайн. — Они не бросались камнями. Они высматривали тебя на улице, шли следом. Я узнал, что у меня красивая внешность. У меня по-прежнему не было дома, но теперь я уже мог носить чистую одежду и есть за стойкой, а не на помойке. А иногда, если мужчинам хотелось посмотреть, как я моюсь, я мог принять ванну. — Удайн рассмеялся. — В прямом смысле этого слова.

— Вы занялись проституцией.

— Точно.

— С женщинами или…

— Женщин такие молодые не интересовали. Мне было десять-двенадцать лет. Потом, разумеется, я переключился на женщин.

— Вы стали проституткой.

— Именно так.

— Вы назвали мать шлюхой.

— Моя мать была шлюхой.

— И вы были шлюхой.

— Да, но я не мог забеременеть. Я был мальчишкой-проституткой, который ходил в библиотеку.

— Вы хотите сказать, что за все это время никто, ни коп, ни священник, никто не обратил на вас внимания, не осознал, чем вам приходится заниматься, не попытался увести вас с улицы?

— Никто. И никогда. Копов следовало избегать. А кто что знал о священниках и церквях? Я не знал. Одна библиотекарша, миссис Уилликенс, из Далласской центральной библиотеки, очень мне благоволила. Я приносил ей список слов, вычитанных в книгах, которые я не мог понять. Она показала мне, как пользоваться словарем. Беседовала со мной о книгах, помогала найти хорошие книги для чтения. Можете вы представить себе мальчика, который жил на улице и получал удовольствие от чтения классики? Я читал и представлял себя в тех домах, где жили герои книг. Разумеется, миссис Уилликенс не знала, где я живу. Подозреваю, я сочинил о себе и рассказал ей сладенькую историю, на манер тех книг, которые она давала мне читать. Я хотел достойно выглядеть в ее глазах.

Потом один пьяница, попользовавшись мною, случайно забыл свой фотоаппарат, и у меня возникла интересная мысль. Я скооперировался еще с одним мальчишкой. Мы менялись. Если я работал с клиентом, фотографировал он. Если он работал с клиентом — я. Залезть в карманы этих олухов не составляло труда. Они, конечно, ревностно берегли свои бумажники, но в пальто обычно находился конверт или какая-нибудь квитанция с их именем, фамилией, адресом.

— Вы переквалифицировались в шантажисты.

— И преуспели в этом. Заработали хорошие деньги. Разумеется, этому пришел конец. Техасцы терпеливы, но, если уж их выводят из себя, проблему они решают кардинально. В одну неделю в меня стреляли дважды.

Поэтому я сел в автобус и уехал в Нью-Йорк.

Мне было почти пятнадцать.

Там все повторилось. Я работал с другими подростками, мальчиками, девочками. Но фотоаппарат всегда принадлежал мне.

К семнадцати-восемнадцати годам я уже обладал приличным состоянием, ходил в дорогом костюме и прочитал все, до чего мог добраться.

У меня была мечта — иметь собственную компанию. Наверное, я почерпнул ее из прочитанных книг. И я не собирался становиться хозяином кондитерского магазина. Я прочитал, что для того, чтобы получить контроль над небольшой корпорацией, требуется примерно столько же денег, сколько на покупку фермы. Я принялся за учебу. Даже прослушал несколько курсов лекций в бизнес-школах.

В девятнадцать лет я прослышал об «Удайн корпорейшн».

— То есть она уже существовала?

— Полностью она называлась «Юнайтед дайнемикс индастриз оф Норд-Ист». Акции свободно продавались на бирже и стоили несколько центов за штуку. Я начал их скупать. Сменил фамилию, нанялся в компанию экспедитором. Поначалу моя фамилия, вернее, ее совпадение с названием компании, вызывала некоторое недоумение, но потом все решили, что это просто случайность.

К моему двадцать первому дню рождения, когда мне принадлежало тридцать два процента акций, я созвал заседание совета директоров и избрал себя, экспедитора, в члены совета. Потом я без труда заполучил и остальные акции.

— Не могу поверить, что такое возможно.

— Возможно. В этой компании я проработал почти два года. Так что у меня было время узнать, кто есть кто.

— Вы хотите сказать, что ни менеджеры, ни совет директоров не оказали вам никакого сопротивления?

— Практически никакого. Я меня были фотографии, видите ли… Если не их, то их жен, сыновей, дочерей. Я действовал по принципу: в любой семье есть как минимум один идиот. А если внимательно присмотреться, то и больше.

— Это один из тех вопросов, что мне не стоило задавать, — вырвалось у Флинна.

Сквозь зависший над озером дым начала пробиваться заря.

Теперь Флинн уже видел Джорджа Удайна: коротышку с быстрыми карими глазами, сидящего на корме весельной лодки.

— С годами мои методы не претерпели никаких изменений. Покупай дешево и продавай дорого: еще одно клише, не стареющее со временем. На переговорах я всегда мог выложить дополнительный козырь, побуждающий других продавать дешево и покупать дорого.

— Фотографии.

— Фотографии. Позднее магнитофонные пленки, когда они появились. Выкраденные финансовые документы. Иногда хватало удачной догадки. Я покупал компании ради принадлежащих им участков земли и участки земли, из-под которых мог добывать полезные ископаемые или на которых мог что-то строить. Отели, авиалинию, завод по производству инструмента…

— «Удайн корпорейшн».

— Вот так Джордж Льюис стал Джорджем Удайном.

Костерки меркли в нарастающем свете дня.

Флинн взялся за весла и двинул лодку к берегу.

— Типичным представителем своего времени.

— У меня сложилось впечатление, что вы верили в деньги.

— Я же говорил, что это удобное средство обмена. Мальчишкой я мог обменять на них только свое тело.

— А шантаж? Что вы можете сказать о шантаже?

— Они использовали меня. Я, соответственно, их.

Флинн покачал головой.

— При нашем первом разговоре вы назвали свою мать шлюхой. Вы тоже шлюха. Вы говорили о том, что ваша мать скармливает отбросы свиньям. Однако вы называете деньги отбросами и говорите, что скармливаете их тем, кто на вас работает, причем их вы называете свиньями. Но вашу мать считают полоумной, а люди во всем мире восхищаются вашим умом.

Удайн промолчал.

Флинн направил нос лодки в берег. От причала остались одни воспоминания.

— Все зависит от того, во что люди верят, — донесся до него тихий голос Удайна.

Над озером появился вертолет.

Флинн ступил на берег, покрытый несколькими сантиметрами пепла.

Выбрался из лодки и Удайн.

Каждый шаг Флинна поднимал облако пепла. Он огляделся. Металлические конструкции причала, стойки, балки, уцелели. От Лачуги остался лишь каменный фундамент и недогоревшая часть крыши. То тут, то там к небу тянулись дымовые колонны.

Удайн остановился рядом с Флинном. Отвернувшись от него.

— Подозреваю, я только что увидел вечность, какой вы ее себе представляете.

Удайн улыбнулся. Указал на вертолет:

— Они прилетели посмотреть, жив ли я. Боюсь, мне придется их разочаровать. Вас подбросить?

— Я лучше пройдусь, — ответил Флинн.

* * *

Следующим вечером Флинн появился на заправке, где три дня тому назад покупал бензин. Спускаясь с горы Клиари, он дважды находил удобные валуны, на которые мог лечь и отдохнуть.

Поначалу старик его не узнал. Лицо, руки, одежду Флинна покрывала сажа.

— А, это вы, — наконец улыбнулся он. — Тот самый человек, который хотел повидаться со стариной Джорджем. Я все думал, что с вами случилось. Вы, должно быть, очень хотели увидеться с ним, иначе не сожгли бы всю гору.

Глава 24

Прилетев в Сан-Франциско и дожидаясь своего самолета, Флинн позвонил Фрейменам в город Ада, штат Техас.

Трубку взяла Мардж Фреймен.

— Как хорошо, что вы позвонили, мистер Флинн.

Он откашлялся.

— Просто хотел узнать, как идут дела в Аде.

— Вы и представить себе не можете, какой здесь ужас. Такое ощущение, что город забросили тридцать лет тому назад. Все разваливается. Но… не в наших силах что-либо изменить.

— А как поживает ваш муж?

— С ним полный порядок. Господь указал нам путь. Хорошо, что вы позвонили сегодня. Завтра вы бы нас не застали. Мы связались с религиозным колледжем Сэнди, помните, в Алабаме. Мы не знали, как поступить с деньгами. Решили отдать их колледжу, на богоугодные дела. А они предложили Сэнди работу. И теперь он будет учить студентов. Здорово, не так ли?

— Конечно, здорово, — согласился Флинн.

— Мы уезжаем завтра. Берем с собой миссис Льюис, ту самую старушку, что разводит свиней. Сэнди как раз поехал к ней. Не можем же мы оставить ее одну, не так ли? Приглядывать-то за ней некому.

— Действительно, — после паузы выдавил из себя Флинн. — Некому.

— Я очень рада, что вы позвонили, мистер Флинн.

— А я рад, что у вас все образовалось. Счастливого вам пути.

Глава 25

— Где ты, Френк? — В голосе Б. Н. Зеро проскальзывали нотки раздражения.

— На Гавайях.

— Могу спросить, почему?

— Захотел немного поплавать в чистой воде. Кроме того, меня должны переправить в Соленск, СССР.

Джон Рой Придди вдохнул, выдохнул, снова вдохнул. Флинн ждал.

— Все так плохо? — спросил Б. Н. Зеро.

— Да. Я могу дергать только за те ниточки, которые у меня в руках. Версию эксцентричного миллиардера можно похоронить.

— Ты разговаривал с Джорджем Удайном?

— Да.

— Почему на этот разговор у тебя ушло четыре дня?

— У него случился пожар.

— Ты выяснил все, что хотел?

— Даже больше.

— С чего такая убежденность, что он — не наш Санта-Клаус?

— Джордж Удайн способен на все, что угодно, как на плохое, так и на хорошее. Но он не помнит город под названием Ист-Фремптон, штат Массачусетс. Он там бывал, но это название ничего для него не значит. — Флинн закашлялся.

— Не думаю, что тебе так уж надо лететь в Россию, Френк.

— Заверяю вас, задание я, как обычно, выполню с блеском.

— Чего тебя туда потянуло?

— Там поселился один из лучших фальшивомонетчиков, американец.

— Согласен, это странно. Но стоит ли нам рисковать тобой?

— Думаю, да. — Флинн все кашлял. — Стоит, когда ничего не подозревающим гражданам США в трех местах обламываются крупные суммы настоящих, не поддельных, американских долларов.

— В четырех.

— Уже в четырех?

— Десять дней тому назад все брокеры Чикагской фондовой биржи получили по конверту из плотной бумаги. Догадайся, что лежало внутри?

— Сто тысяч американских долларов наличными.

— Точно. Как, по-твоему, к чему это привело?

— Котировки всех акций, которые продавались и покупались на бирже, повели себя более чем странно.

— Ты попал в десятку. Брокеры пустили их в дело. На гарантийные взносы, на опционы, кто куда хотел. Биржа обезумела. Цены на акции одних компаний взлетели до небес, других — рухнули. Надо ли говорить, что сейчас Чикагская биржа закрыта.

— Такое ощущение, будто кто-то экспериментирует.

— Твои умозаключения, Френсис, пугают нас еще больше, чем принятые тобой решения.

— Извините, сэр. — Флинн опять кашлянул. — Я полагаю, что, если и мои последующие решения будут все так же вас пугать, примите мои искренние соболезнования.

— Чего ты так кашляешь?

— Надышался дымом.

— Я же советовал тебе перестать курить эту трубку.

— И были абсолютно правы, сэр.

— Ты хоть понимаешь, что к чему?

— Нет, сэр. Совершенно ничего не понимаю. Когда я узнал, что в Аде, штат Техас, родился миллиардер, побывавший в Ист-Фремптоне, штат Массачусетс, у меня затеплилась надежда. Но ее, можно сказать, засыпало пеплом.

— Как ты себя чувствуешь? Если не считать кашля, с тобой все в порядке?

— Да, сэр.

— Знаешь, я бы послал в Россию кого-нибудь другого, Френк.

— Дусю Уэбб?

— Кто такая Дуся Уэбб?

— Я тоже хотел бы это знать.

— Давай-ка встретимся и еще раз все обговорим. Деньги подбрасывают людям. Мы не можем установить источника денег. Люди, места, где это происходит, никак не связаны. Мы не можем понять, какие преследуются…

— Я должен немедленно лететь в Россию, сэр.

— Почему?

— Люди говорили со мной о своих идеях, о том, во что они верят. Чего я только не наслушался. Узнал и о том, что дьявол бродит по земле. И о том, что можно рассчитывать на выигрыш за рулеточным столом, если у тебя только что погиб сын. И о том, что мировая экономика рушится, поскольку восемнадцать лет тому назад кто-то вставил в речь посла два предложения. Религиозные идеи, философские идеи, экономические идеи. Я бы хотел найти именно ту идею, которая стоит за происходящим. Кто-то должен во что-то верить…

— Френк, понять тебя у меня не больше шансов, чем стать игроком баскетбольной команды. Может, все-таки встретимся?

— Коммунизм — это тоже идея, не так ли? Экономическая идея?

Джон Рой Придди снова шумно задышал в трубку.

— Да. Я предполагал, что этим ты и закончишь.

— Я еще не закончил, сэр. Откровенно говоря, надежды найти решение в России у меня не больше, чем у вас шансов стать игроком баскетбольной команды. Но я должен кое-что проверить.

— Позвони через два часа. Получишь необходимые инструкции.

— Благодарю вас, сэр. Мне предстоит беседа с Рыжиком?

— Нет, — ответил Б. Н. Зеро. — Он в ремонте.

* * *

Трубку сняла его двенадцатилетняя дочь Дженни.

— Кто это? — вежливо осведомилась она, наслушавшись кашля Флинна.

— Френсис Ксавьер Флинн, — прокашлял в трубку Флинн.

— Кто?

— Человек, который появляется время от времени, чтобы настроить музыкальные инструменты.

— Вы опять звоните насчет крыши?

— Крыши? А что случилось с крышей?

— Сколько раз мы должны объяснять вам, что мы не собираемся нанимать вашу фирму для починки крыши, независимо от того, нуждается она в починке или нет. Звоните сколько угодно, ответ будет прежний. Моя мама говорила вам об этом, мой брат говорил…

— Дженни, дорогая, я звоню по межгороду.

— Папа?! Догадайся, что я тебе сейчас расскажу?

— Если мне еще придется о чем-то догадываться, — прокашлял Флинн, — глаза у меня точно выскочат из орбит и упадут на пол.

— Рэнди будет солировать со школьным оркестром. В субботу вечером. Тодд особо не злится.

— Поздравь их обоих. А какие у тебя успехи?

— Я получила семьдесят восемь по английскому.

— Это проценты?

— Да.

— Хороший результат?

— Я бы так не сказала. А ты?

— Тогда тебя пока хвалить не буду.

— Ты бы посмотрел на этот ужасный текст, который нам задали прочесть.

— Обязательно посмотрю. А теперь слушай. — Флинн откашлялся. — На днях я встретил человека, который начинал с самого низа, с такой нищеты, которую трудно себе представить, но он много читал, перечитал все, что попадало ему в руки.

— И все для него закончилось хорошо?

— Нет. Он превратился в отъявленного мерзавца. Одного из самых худших злодеев, с кем мне приходилось сталкиваться за стенами моего дома.

— Ну вот видишь.

— Вижу. Как однажды сказал Мартин д'Арси: «Важно не что читать, а кто читает». Ну, может, это и не точная цитата, но не думаю, что он сильно обидится на меня за коррективы.

— На следующей контрольной я буду бороться за восемьдесят процентов.

— Слушай, хочу доложить тебе, что буду отсутствовать еще несколько дней. Поставь в известность маму и попроси ее сообщить в бостонскую полицию, что поправляюсь я не так быстро, как хотелось бы.

— Ты успеешь вернуться к субботнему концерту?

— Я в этом сомневаюсь. Но в субботу вечером, где бы я ни был, буду напевать Генделя.

— Так вот, я уже сказала тебе, что чинить крышу мы не хотим. В наше время, при такой инфляции, нанимать кого-либо разорительно.

Флинн все кашлял.

— Ты все говоришь правильно. К дому никого не подпускай.

— Па, ты слишком много куришь.

— Я совсем не курю, — ответил Флинн, не кривя душой.

Глава 26

— А-а-а! — кричал Флинн. — О-о-о! Ы-ы-ы!

Он упал в темноту и стукнулся подбородком о землю. Страховочный трос свалился на него. В том, что он сломал ноги и позвоночник, у Флинна никаких сомнений не было.

Он два часа просидел в трюме вертолета, поднявшегося с британского авианосца. Скрестив ноги, зажав уши, радуясь, что ничего не поел. От шума болели уши, от вибрации тошнило.

Когда пилот помахал ему рукой, Флинн поднялся и закрепил кольцо страховочного троса. Люк открылся. За бортом еще не занялась заря.

Пилот большим пальцем указал вниз.

Флинн закрыл глаза и прыгнул в темноту. Не собственная жизнь, а жизни его жены и детей пронеслись перед глазами.

Теперь, снизу, он смотрел на пилота.

Вертолет завис в трех метрах от земли!

Флинн потряс в воздухе кулаком.

Пилот сдвинул стекло в кабине:

— Извини, приятель. Похоже, сбросил тебя с меньшей высоты, чем ты ожидал.

— Ага. — Лежа на спине, подняв колени, под лопастями, секущими воздух, Флинн думал о том, как отсоединить страховочный трос без помощи силы тяжести.

— Прыгнул с закрытыми глазами, так? — крикнул пилот. — Дурная привычка, знаешь ли.

— Учту.

Пилот радостно помахал рукой:

— До завтра.

Внезапно страховочный трос шевельнулся. Вертолет начал набирать высоту, с прицепленным к нему Флинном.

— Эй! — заорал Флинн. Страховочный трос, натянувшись, поднял его на ноги. — Эй, там, наверху! — Ноги Флинна оторвались от земли. — Эй, ты! — Его поднимало все выше.

Сила тяжести или чья-то добрая рука оторвала Флинна от вертолета, и он опять повалился на землю. Парашют раскрылся и его купол мягкими складками опускался на Флинна.

Он откатился в сторону.

— Уф! — вырвалось у него.

Лежа на спине, смахнул с лица парашютный шелк.

Над ним стоял мужчина в шинели и широкополой шляпе.

— Тринадцатый? — шепотом спросил мужчина.

— Как вы меня нашли? — полюбопытствовал Флинн.

— Услышал. — Мужчина указал на растущие неподалеку деревья. — Оттуда.

— Для меня это не самое скрытное проникновение в страну, где меня не ждут, — прокомментировал Флинн.

— Я — Б. Н. 2842-й.

— Рад познакомиться с вами. — Флинн все лежал. — Не поможете ли освободиться от этой упряжи?

* * *

Б. Н. 2842-й выразил сомнения в правильности принятого Флинном решения: припарковать мотоцикл с коляской на центральной улице Соленска, откуда они могли уже пешком отправиться на поиски завтрака и информации.

Соленск построили из какого-то серого камня. Маленький городок стоял на склоне холма на западной, обращенной к материку части острова Сахалин, расположенного в Охотском море. Соленск оставался русским городом, пусть его и отделяли от столицы СССР многие тысячи километров.

В иерархической структуре между Б. Н. Тринадцатым и Б. Н. 2842-м стояли 2829 агентов организации, мужчин и женщин, плюс, предполагал Флинн, робот Рыжик, если, конечно, его уже вернули из ремонтной мастерской.

Поэтому 2842-й, пусть и мучимый сомнениями, выполнил приказ, закатив коляску на тротуар.

— Вот и славненько. — Флинн слез с заднего сиденья. — Раз уж все равно надо с чего-то начинать, давай начнем с горячего завтрака. В большинстве случаев это оптимальное начало.

Пока они ехали в Соленск, снег шел без перерыва. Ветром его уносило с запада на восток. На землю он практически не ложился.

— Скажите мне, — Флинн стоял на тротуаре, наблюдая за этим горизонтальным снегопадом, — снежного покрова здесь не бывает?

Женщина средних лет, проходя по вымощенному брусчаткой тротуару, резко обернулась на Флинна. Ее глаза широко раскрылись.

2842-й, с посеревшим лицом, метнулся к Флинну.

— Вы же говорите по-английски, — просипел он. — Громко.

— И что из этого? Естественно, говорю. Я же не знаю русского. И потом, не думаю, что пара-тройка английских слов так уж сильно навредит местным жителям. Так где мы сможем позавтракать?

— Не знаю. Я не из Соленска. Никогда тут не был.

— Плохой из вас гид. — Флинн зашагал по улице. — Даже не знаете, где можно позавтракать.

* * *

— А ведь не самый плохой день для ничегонеделания, не так ли? — Флинн вытянул ноги к раскаленной плите.

Ресторан они нашли, спустившись по каменным ступеням в подвал каменного здания, с каменным полом и стенами. В зале было тепло и уютно. Флинн снял пальто.

— Недемократично, знаете ли, сидеть за столом в пальто, — объяснил он свои действия 2842-му, ожидая, что его сейчас отчитают за появление в Соленске в одежде, уместной в Америке или Европе, но никак не в России. 2842-й промолчал, только еще больше побледнел.

Флинн позавтракал картофельным супом, черным хлебом, сосиской, пирожками с картошкой и пятью стаканами раскаленного чая. Несколько раз он пытался завести разговор с 2842-м на английском, но каждая такая попытка наталкивалась на молчание и нервный взгляд в сторону здоровяка в синей форме, сидевшего у стены с «Правдой» и стаканом чаю. Никаких знаков отличий Флинн не заметил, но решил, что это городской коп.[225] Иногда коп разглаживал пышные усы.

— В такой холодный день огромное удовольствие выпить пять стаканов чаю или даже один (2842-й выпил только один стакан). Значит, в Соленске вы впервые, а? — 2842-й молчал, как партизан, а вот коп несколько раз посмотрел на Флинна. — Думаю, не слишком много потеряли. Хороший суп, хлеб и чай в России можно найти везде. Я в последнее время побывал в куда менее привлекательных местах. И почему-то везде дул ветер.

Коп поднялся. Сложил газету, сунул под мышку. Подошел к столику Флинна, что-то сказал.

— Ничего не понял, — признался Флинн здоровяку.

Коп повторил сказанное.

На верхней губе 2842-го выступили капельки пота.

— Что он говорит? — спросил Флинн.

— Он хочет взглянуть на ваши документы, — по-английски пробормотал 2842-й.

— А, вот в чем дело. Скажите ему, что документов у меня нет.

— У вас нет документов? — недоверчиво переспросил 2842-й.

— Нет, конечно. Ни водительского удостоверения. Ни карточки социального страхования.[226] Зато я могу показать ему мою бляху инспектора бостонской полиции, — Флинн сунул руку в карман. — Надеюсь, она произведет на него впечатление.

Флинн протянул бляху копу, который взял ее, повертел в руках.

— Паспорта у вас нет? — спросил 2842-й. — И российской визы тоже?

— Оставил в других брюках, — ответил Флинн. — Собирался в спешке.

Коп вернул бляху Флинну, что-то сказал.

— Он хочет знать, что вы тут делаете, — перевел 2842-й.

— А-а-а, — протянул Флинн. — Скажите ему, что я — шпион.

2842-й долго смотрел на Флинна, прежде чем перевести его ответ копу.

— Он говорит, что вы не можете быть шпионом. — 2842-й смотрел в стол. — Вы не говорите по-русски.

Флинн улыбнулся:

— Передайте ему, что я не русский шпион.

2842-й передал.

Коп рассмеялся и пожал руку Флинну.

— Он видит, что вреда от меня никакого, — пояснил Флинн 2842-му. — Так оно и есть. Пригласите его выпить с нами стакан чаю.

Коп подтянул к столику третий стул.

— Скажите ему, что, будучи шпионом, я не мог не заметить, что за завтрак он хозяину этого заведения не заплатил. Заверьте его, что это международный полицейский обычай.

Здоровяк-коп вновь рассмеялся и вновь пожал руку Флинну.

За чаем Флинн и коп говорили о погоде, то есть о ветре и снеге. Флинн признал, что мороз крепко схватил землю и закопать в ней парашют — большая проблема. Коп посмеялся.

— Спросите его, играет ли он в шахматы?

Коп сразу оживился, поднялся, позвал хозяйку.

— Я думаю, он просит принести шахматную доску, — предположил 2842-й, которого все еще била мелкая дрожь.

— Нет, нет. Скажите ему, что мы сможем поиграть позже, если будет время. А сначала я хочу повидаться со знаменитым американским фальшивомонетчиком Сесилом Хиллом. Только не говорите, что Хилл — фальшивомонетчик. Нет нужды портить репутацию человеку в том месте, где он решил осесть.

Коп вновь сел. Он и 2842-й перекинулись несколькими фразами. Если в разговоре с Флинном коп много улыбался, то тут его лицо закаменело.

— Он говорит, что американец Сесил Хилл работает на большом полиграфическом комбинате в восточной части города, — перевел 2842-й. — Его здесь уважают и ценят, как очень хорошего печатника.

— Это правда, — кивнул Флинн. — Спросите нашего друга в синем, какую продукцию выпускает полиграфический комбинат?

2842-й спросил и тут же перевел ответ:

— Учебники. Школьные учебники для всей России.

— Не деньги? — спросил Флинн.

Коп рассмеялся, услышав перевод вопроса.

— Милиционер говорит, что комбинат находится неподалеку и он с удовольствием проводит нас, чтобы помочь найти Сесила Хилла.

— Передайте, что мы будем ему очень признательны. Но скажите мне, вроде бы он разозлился, когда разговор зашел о полиграфическом комбинате?

— Директором там его племянник, — объяснил 2842-й. — Он не любит своего племянника.

— Значит, он и мне не понравится. Точно, не понравится.

Глава 27

И действительно, племянник ему не понравился. Худосочный, в очках с тонкой металлической оправой, он все время суетился, говорил слишком быстро и своей нетерпеливостью напоминал хорька, впервые осознавшего, ради чего его занесло в курятник.

Не понравился Флинну и полиграфический комбинат. Здание построили из красного кирпича, и в нем царили мрак и сырость. Шагая к административному крылу, Флинн заметил, что у рабочих впалые груди и синие от холода носы.

Соленский коп побагровел еще до того, как увидел своего племянника-директора, а уж потом обращался к нему исключительно на повышенных тонах, полагая, что криком можно сокрушить любую бюрократическую оборону.

Наконец, после долгой паузы, не мог же Сесил Хилл перенестись в кабинет директора в мгновение ока, дверь открылась и порог переступил невысокий, плотный, вымазанный чернилами мужчина лет пятидесяти, который держал в руке лист гранок. Мрачно взглянул на Флинна, вернее, на его одежду, на русском что-то сказал директору. Тот безразлично пожал плечами.

— Вы — Сесил Хилл? — спросил Флинн.

— Вы — ирландец? — спросил Хилл.

— Да, — кивнул Флинн. — Американец.

— Вы — коп?

— Только у себя дома.

— А как вы добрались сюда?

— На вертолете.

— Если вы рассчитываете увезти меня с собой и отдать под американский суд, который упечет меня за решетку до конца жизни, то вас ждет разочарование. Россия не выдает квалифицированных работников.

— Выдает, но только тех, кто работает головой или в чем-то не согласен с генеральной линией, — мягко возразил Флинн.

— Я представляю слишком большую ценность для этих людей, для всей России. Таких печатников, как я, — единицы.

— Это я понимаю.

— Тогда чего вы хотите?

— Я знаю, что вы хороший печатник. Более того, вы считаетесь одним из десяти лучших фальшивомонетчиков мира. — Хилл улыбнулся. — Скажите мне, мистер Хилл, вас действительно поселили на даче? Ваш адрес — дача Одиннадцать.

— Это не дача.

— Скорее комнатка, где только холодная вода.

— У меня была дача.

— Сначала?

— Да.

— И теперь вы живете в одной комнате с другими людьми…

— Они — мои друзья.

— Как я понимаю, очень близкие друзья.

И Флинн протянул Сесилу Хиллу три американские купюры.

Сесил отошел к окну, рассмотрел их.

— Двадцатка — подделка, — вынес он вердикт. — Правда, подделка качественная, многих может обмануть, но подделка.

— А купюры по пятьдесят и сто долларов — настоящие?

— Ничего не могу сказать. Вроде бы настоящие. Но для полной уверенности необходим микроскоп и некоторые химикалии. — Он поднял сотенную, посмотрел на просвет. — Но, похоже, их уже проверяли.

Хилл вернул купюры Флинну.

— Не ваша работа? — спросил Флинн.

— Что?

— Эти деньги изготовлены не вами?

— Нет.

— Мистер Хилл, за время вашего пребывания в России, особенно когда вы жили на даче, пили водку и закусывали ее икрой, вы не занимались изготовлением или не составляли планов изготовления американской валюты?

— Нет. — Сесил Хилл рассмеялся. — Я и представить себе не мог, что американский коп объявится в России, чтобы справиться, а не налажено ли здесь производство фальшивых долларов.

— У нас нет уверенности в том, что такое производство налажено.

— Должно быть, у валюты Соединенных Штатов возникли проблемы.

Вот в этом Флинн полностью соглашался с Сесилом Хиллом.

— Я рад, что мои подозрения оказались беспочвенными.

— А я рад, что вы рады.

— И все-таки я в некотором недоумении, мистер Хилл. Один из лучших фальшивомонетчиков мира живет далеко не на самом лучшем мировом курорте.

— Этот город стал моим домом, мистер.

— Но ваши коллеги выбрали своим домом Французскую Ривьеру, Париж, Нью-Йорк, Калифорнию… Один, правда, сидит в федеральной тюрьме в Иллинойсе.

— Мне тут нравится.

— Но чтобы человек, умеющий… скажем так, делать деньги, как вы… жил в коммунистической стране, которая не поощряет использование иностранной валюты своими гражданами… я ничего не понимаю.

— В этом все дело, мистер. Если бы я верил, что деньги — это что-то реальное, то не стал бы их подделывать.

— Опять это слово — верить. «Верить в деньги. Я верю, что Сатана шел по Земле. Мой сын только что погиб, а потому я верю, что на этот раз мне повезет за рулеточным столом».

2842-й вслушивался в каждое слово.

— В западном мире, мистер, в вашем мире, деньги — святая святых. Деньги! Всего лишь клочки бумаги, которые может изготовить кто угодно.

— Не кто угодно.

— Кто угодно.

— Кто угодно, обладающий определенными навыками, талантом…

— Кто угодно! — стоял на своем Сесил Хилл. — Всю жизнь, от рождения до могилы, люди верят во что-то абсолютно нереальное.

— Некоторые верят.

— Все.

— Многие.

— Все! — настаивал Сесил Хилл.

— Так вы говорите, любые деньги — подделка…

— Разумеется. Подделка. Все деньги — подделка. Иллюзия.

— Экскременты, — покивал Флинн. — Отбросы.

— Нет. Экскременты и отбросы можно как-то использовать. Деньги — нет. Все деньги — подделка.

— Как интересно устроена голова преступника, — промурлыкал Флинн. — Фантастически интересно. Никто так не верит в высшую справедливость, как преступник. Все деньги — подделка, ergo[227] изготовлять их — никакое не преступление.

— Коммунизм не поощряет веры в деньги, — отметил Сесил Хилл. — Этой веры у меня никогда и не было. Поэтому мне здесь хорошо.

На нем были такие толстые носки, что он не мог завязать шнурки ботинок.

— Не смею больше нарушать ваш покой. Но вы сказали, что представляете собой немалую ценность для России. Спрашиваю из чистого любопытства. Баксы вы для них не печатаете. Так почему они вас так ценят?

Сесил Хилл помялся, потом взял со стола директора принесенный им листок и протянул Флинну.

Света в кабинете явно не хватало, лампа освещала только директорский стол, поэтому Флинн отошел к окну. Текст был на английском. Директор сидел за столом. 2842-й и соленский коп держались у двери. Сесил встал поближе к электрическому обогревателю. Флинн прочитал:

«БРАТОУБИЙСТВЕННАЯ ВОЙНА, СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ, 1861–1865 гг., известная также как АМЕРИКАНСКАЯ ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА и ВОЙНА МЕЖДУ ШТАТАМИ. Война, спровоцированная экспансионистским индустриальным Севером против сельскохозяйственного Юга. РЕЗУЛЬТАТЫ: черные рабочие Юга потеряли пожизненные гарантии и экономическую безопасность, обеспечиваемую рабовладельческой системой, верх взяла индустриальная система Севера. Экономическая ценность черных рабочих Юга, которые на бумаге стали „гражданами“, значительно упала и стала еще меньше в 80-х и 90-х годах, когда промышленники Севера нашли более дешевый источник рабочей силы: эмигрантов из загнивающих империалистических стран Европы (Карл Маркс), которых завлекли в Америку, посулив им землю. Только малая часть земли досталась иммигрантам (и только тем иммигрантам, у которых были деньги, достаточно денег, чтобы покупать еду и предметы первой необходимости в период освоения земли). Ни земли, ни доли экономического богатства Америки не досталось черным, которые и стали главными проигравшими в БРАТОУБИЙСТВЕННОЙ ВОЙНЕ».

За окном мело. Но снег на земле не задерживался, его тут же уносило.

Флинн повернулся к Сесилу Хиллу:

— История, значит. Вы пишете учебник истории?

— Я его не пишу. Только печатаю.

Флинн вернул ему лист гранок:

— Ваша мать может вами гордиться.

Глава 28

— Да, придется переквалифицироваться в психоаналитики, — бормотал Флинн, поднимаясь по ступеням, ведущим из ресторана на улицу. Снег шел, но его по-прежнему уносило.

Часы показывали половину третьего.

2842-й и жители Соленска, включая копа, покидали ресторан вместе с ним, обнимали друг друга, хлопали по спине, желали спокойной ночи. Флинн вернулся в ресторан после беседы с Сесилом Хиллом на полиграфкомбинате. И с тех пор играл с копом в шахматы. Другие горожане приходили, чтобы посмотреть на битву титанов. Вечером в ресторан заглянул даже Сесил Хилл, какое-то время постоял, наблюдая за игрой. Хотя Флинн ограничивался картофельным супом, рассольником, русским луковым супом, черным хлебом и чаем, другие, особенно 2842-й, отдавали предпочтение водке: день выдался длинным и нервным. Ближе к полуночи 2842-й проверещал на английском: «Я — шпион! Я — шпион!» И заснул. С каждым проведенным в ресторане часом Флинну все больше нравились жители Соленска, особенно внушительных размеров повариха, которая отказывалась поверить, что человек, способный поглотить такое количество супа, как Флинн, не понимает ни слова по-русски, здоровяк-коп, настроение которого кардинально, от необузданного веселья до глубокой депрессии, менялось в полном соответствии с позицией на доске, и еще один мужчина, который пришел ранним вечером, сел в углу и превосходно заиграл на кларнете.

— Что ж, — изрек Флинн, попрощавшись со всеми и садясь за руль мотоцикла 2842-го, — для жизни это не самое плохое местечко.

2842-й уже спал в коляске.

Флинну потребовалось больше часа, чтобы добраться до того места, где ему следовало дожидаться вертолета. Еще утром он сориентировался по двум пикам, на случай, что 2842-й не сможет ему помочь. Так оно и вышло: 2842-й отключился. Чтобы убедиться, что он приехал куда надо, Флинн слез с мотоцикла и, порыскав в темноте, нашел спрятанный им парашют.

Потом вернулся к мотоциклу. 2842-й все спал. Ветер бросал в них хлопья снега.

Всю вторую половину дня и вечер Флинна не покидало ощущение, что он что-то узнал, что-то понял, что-то услышал, и теперь ему оставалось только сложить два и два, чтобы выдать логичное заключение. Логичное для него, но основанное на безумном или, как минимум, некорректном постулате. Сесил Хилл. Джордж Удайн. Пол Сэнки. Джимми Силверстайн, комик из Лас-Вегаса. Мардж Фреймен. Что-то, сказанное Элсбет…

Флинн ткнул в бок 2842-го.

— Я — шпион, — прочирикал 2842-й. — Я — шпион.

— Поговорите со мной.

— Где мы?

— Ждем вертолет.

— Как мы сюда попали?

— Приехали на мотоцикле.

— Еще темно.

— Это точно.

— Тогда почему вы меня разбудили? Я хочу спать. Я — шпион.

— А я должен убедиться, что вы сможете добраться до дому после моего отлета. Если местные власти этой ночью засекут вертолет, они могут поднять тревогу. И им не потребуется много времени, чтобы найти вас, мирно спящего рядом с тем местом, где только что приземлялся вертолет, так?

— Не потребуется, — согласился 2842-й.

— Откуда вы родом? — спросил Флинн.

— Из Финляндии. Я — финн.

— Далеко вы забрались от Финляндии. На этом мотоцикле вы туда не доедете.

— Мне и не надо. Последние шесть лет я живу на побережье. В кампусе.

— Каком кампусе?

2842-й пристально посмотрел на Флинна.

— Кампусе К.

— Однако.

— Я… э… я — шпион.

— Вы почти проснулись, — покивал Флинн. — Еще чуть-чуть, и вы сможете вести мотоцикл по прямой.

— Я — техник-смотритель кампуса К.

— Тяжелая работа?

— Не очень опасная. Нет, времени у меня много… делать то, что делаю. Преподавательский состав стабилен. Профессор, приезжающий прочесть несколько лекций, — большая редкость.

— Оно и понятно.

— Студентов немного, порядка четырехсот, так что у меня есть возможность заглянуть в их записи и сфотографировать каждого, я про студентов, даже познакомиться со многими лично, узнать о них что-то такое, о чем не пишут в досье. Работу эту тяжелой не назовешь.

— А каким путем ваши материалы вывозятся из страны?

2842-й замялся:

— Поверите ли, через Ханой.

— Это странно.

— Полагаю, в Ханое полная неразбериха. Туда много чего привозят. А потом в Австралию.

— То есть через вас прошли выпускники колледжа К. шести последних лет.

— Да. Можно так сказать.

— Тогда для Б. Н. вы — очень ценный агент.

— Ну, не знаю. Думаю, что да. Но в основном я думаю о том, что вы все про меня забыли. Я никогда не встречал агента такого высокого ранга, как у вас. Это мое первое задание за пределами кампуса.

— Вам поручено очень важное дело. Не следовало подвергать вас такому риску.

— Полагаю, вы здесь тоже не из-за пустяка.

— Мое появление здесь не связано с изготовлением фальшивых денег.

— Я уже об этом подумал.

Начало светать. Вертолет запаздывал.

— Можете вы кого-нибудь выделить из выпускников К. последних лет?

— Они все выдающиеся. И с каждым годом становятся все лучше. Умнее. Моложе. Здоровее. Страшнее.

— Догадываюсь. Преподаватели стараются не зря.

— Маленькие такие ракеты, нацеленные главным образом, на «третий мир».

— Расскажите мне о некоторых.

— В прошлом году колледж окончил юноша, ростом пять футов и десять дюймов, весом сто пятьдесят фунтов, с рыжеватыми волосами. Внешность у него настолько неброская, что вы не заметили бы его, даже если бы он находился с вами в одной телефонной будке.

— И какая у него специализация?

— Маскировка. Особенно без использования грима, накладных волос и прочего. Он может превратиться в кого угодно, именно в кого угодно, прямо у вас на глазах. В женщину. В старика. При этом у вас не возникнет никаких сомнений. Потому что проделывает он это с помощью своего мозга. Представляет себя старухой, и его мозг посылает соответствующие сигналы, которые воспринимаются вашими органами чувств. А если уж он переоденется, то обнаружить его просто невозможно.

— Языки знает?

— Семь. В совершенстве.

— И какая у него кличка?

— Земной Лев.

— Любопытно. Хотелось бы с ним встретиться.

— Может, вы и встречались. Только знать этого не знаете. И я гарантирую вам, что не узнаете никогда.

Сколько же можно ждать этот чертов вертолет? Так и замерзнуть недолго.

— Четыре года назад колледж закончила девушка. Вот уж кто вызывает страх. Само совершенство. Блестящий ум, великолепная физическая подготовка, потрясающая внешность. Такую заметишь и на другой стороне пустыни Сахары.

— Специализация?

— Она умеет все. Но особенно — манипулировать людьми. На одиннадцати языках, которыми она владеет, как родным. Разумеется, может собрать бомбу из любых подручных средств. Обладает глубокими познаниями по литературе и искусству, разбирается в тенденциях моды, дизайна.

— Удивительная девушка. Вы в нее влюбились?

— А солнце встает по утрам?

— Иногда даже очень быстро.

— Увидеть ее — все равно что влюбиться. От одной мысли о ней по коже бегут мурашки.

— Я думаю, вы сегодня немного перебрали.

— Обычно я не пью, сэр.

— Я в этом не сомневаюсь. Вы помните приметы юной красотки?

— Кого?

— Той дамы, которую вы только что расхваливали на все лады.

— Она ослепительна.

— Это я уже понял.

— Один глаз у нее синий, второй — карий.

— Интересно.

— Обычно К. не обучает и не берет на службу людей со столь характерными внешними приметами. Но, как я сказал, она чертовски умна.

— Я помню, — кивнул Флинн. — И красива.

— Был еще очень умный негр, родом из Ганы.

Флинн услышал стрекот вертолета.

— А вот и мое такси. Едва успею к завтраку.

Они оба вышли на поляну.

— Тринадцатый, а как вам удалось все это провернуть? — спросил 2842-й.

— Провернуть что?

Вертолет ревел, как летящий слон.

— Прийти в русский город, лопоча по-английски, задружиться с местным полисменом, назвавшись шпионом, всюду таскать его с собой?

— Местная полиция всегда рада помочь, — ответил Флинн. — Надо их только попросить. У них это в крови.

— Но вы сказали, что вы — шпион, Тринадцатый! Потому я и напился.

— Золотые дни шпионов уже прошли. — Флинн двинулся к вертолету. — Теперь их принимают в обществе за своих.

Глава 29

Адъютант адмирала поджидал Флинна на летной палубе.

— Доброе утро, мистер Флинн. Как долетели?

— У вашего пилота слишком развитое чувство юмора, — ответил Флинн. — Пожалуйста, попросите его не практиковаться в фигурах высшего пилотажа, когда он везет пассажира, особенно если этот пассажир еще не позавтракал.

— Будет исполнено, сэр.

— А вчера он уронил меня на землю. Я едва не порвал брюки. Между прочим, они у меня на меху. К счастью, и они, и я уцелели, иначе мне не удалось бы выполнить порученное мне дело.

— Линия свободна, сэр.

— Какая линия?

— Линия связи, сэр. Кому-то, я полагаю — вашему боссу, не терпится с вами поговорить, сэр.

— Наверное, опять этот чертов робот, — пробормотал Флинн. — Хочет сказать, что нашел новое машинное масло, излечивающее от ревматизма.

— Простите, сэр?

Авианосец набирал скорость, держа курс на Америку.

— Пройдите со мной, сэр.

— Сначала я позавтракаю, — возразил Флинн. — Любой день следует начинать с этого, то есть с завтрака. А потом, если вас не затруднит, я бы хотел поговорить со своей женой.

— Со своей женой, сэр? Прежде чем с боссом?

— Я всегда полагал, что жена — мой самый главный босс, — ответил Флинн.

* * *

— О, неужели вы опять звоните насчет крыши? — спросила Дженни, взяв трубку в большом доме на берегу Бостонского залива.

— Как прошел субботний концерт? — спросил Флинн.

— Па, сегодня суббота.

— Понятно. Что ж, желаю всем удачи. Напомни им, что Гендель импровизировал, так что его примеру следовать не зазорно. Твоя мама может ходить и говорить?

— Я ее сейчас позову. Скоро будешь дома?

— Думаю, очень скоро.

В радиорубке английского авианосца Флинн аккуратно расставил завтрак: копченого лосося, гренок, джем и чай — вокруг микрофона.

— Френни?

— Добрый день, старушка.

— Ты здоров?

— Как бык, который не слыхивал о пикадоре.

— Френни, Дженни говорила тебе, что крыша нуждается в починке. Действительно, нуждается. Зима, знаешь ли…

— Я скоро буду дома, тогда и займемся крышей. А пока мне нужна твоя помощь.

Элизабет ждала продолжения.

— Когда я заезжал домой в последний раз, разговор за столом зашел об инфляции.

— Да.

— Меня заинтересовала одна высказанная тобою мысль. Когда слишком много денег, откуда они берутся?

— От правительства.

— Всегда от правительства?

— Естественно.

— Спасибо тебе, старушка.

— Это все?

— Куда уж больше.

* * *

Допив чай, Флинн знаком дал понять радисту, что готов к общению с Б. Н. Радист переключил наушники и микрофон Флинна на другую частоту.

— Тринадцатый.

— Это ты, Френк?

— А это вы? — В наушниках он услышал голос Б. Н. Зеро — самого Джона Рея Придди. — Извините что заставил вас ждать. Думал, что рыжий робот начнет уточнять мои расходы.

— С тобой все в порядке?

— Жив и здоров, благодарю.

— Как тебе Россия?

— Я нашел одно место, из тех, куда не заглядывают туристы, где готовят потрясающие супы. Три или четыре разновидности картофельного, один лучше другого, рассольник и, откровенно говоря, сэр, лучший русский луковый суп, который мне когда-либо доводилось есть. Я бы привез их вам на пробу, особенно луковый, но побоялся, что он не переживет перелет, тем более что пилот вертолета решил поупражняться в фигурах высшего пилотажа.

— Спасибо, что вспомнил обо мне. Чем еще ты занимался в России?

— Обновил мой шахматный багаж. Везу с собой два или три дебюта, которые точно поставят в тупик старину Коки. Во всяком случае, удивят его. Если бы я задержался в России чуть дольше, то точно стал бы чемпионом Соленска.

— Ты нашел этого фальшивомонетчика, Сесила Хилла?

— Да.

— И…

— Речь идет не о подделке денег. Под угрозой стабильность валюты Соединенных Штатов.

— Ты ничего не узнал.

— Зато многое передумал.

— Сесил Хилл не печатает американские доллары для СССР?

— Нет. Он трудится на ниве истории.

— Так вот, Френк, эта история набирает скорость.

— Неужели?

— Зафиксировано еще два случая массового выброса денег.

— Однако.

— Один — в страховой компании в Юте. Все сотрудники в понедельник утром обнаружили на столах по конверту с сотней тысяч долларов в каждом. Результат получился такой же.

— О работе, естественно, все забыли.

— В четверг тысячи конвертов, с сотней тысяч долларов в каждом, обнаружились в Денвере, штат Колорадо. Их уже не разносили конкретным людям. Оставляли в автобусах, на улице, на лотках, в автомобилях, владельцы которых забыли запереть дверцы.

— И сколько денег получил Денвер?

— Подсчитать невозможно.

— Неужели даже Рыжик не может с этим справиться?

— Беда в том, что теперь об этом все знают. Денвер слишком большой город. «Денвер пост» этим утром тиснула очень неплохую статью, информационные агентства разнесли ее по всему миру.

— Это разумно.

— Разумно?

— Усиливает ожидания.

— О чем ты?

— Пожалуй, мне пора поговорить с президентом Соединенных Штатов.

— Ты серьезно?

— Да.

— Прямо сейчас?

— Да, пожалуйста.

Б. Н. Зеро на мгновение запнулся:

— Не выключай связь, Френк.

— Хорошо.

* * *

В радиорубке английского авианосца Френсис Ксавьер Флинн, Б. Н. Тринадцатый, вновь наполнил чаем чашку и ждал. Англичане заваривали крепкий чай, какой и предпочитал Флинн.

Когда он выпил половину кружки, в наушниках вновь раздался голос Б. Н. Зеро:

— Говори, Френк. Он слушает.

— Привет, — поздоровался Флинн.

— Что это вы, парни, вытворяете? — спросил президент Соединенных Штатов. — «Юнайтед пресс интернейшнл» тиражирует эту статью из Денвера. Ассошиэйтед пресс сообщает об аналогичном инциденте в Юте, о котором мне ничего не известно. Какой-то идиот полковник, раньше служивший в Пентагоне, дает интервью Си-би-эс.

— Привет, мистер президент. Это Френсис Ксавьер Флинн. Как ваше самочувствие?

— Привет, мистер Флинн. Мой любимый убийца.

— Спали хорошо, сэр?

— Да, благодарю.

— Френк, нет нужды начинать разговор с самого начала, — вставил Б. Н. Зеро.

— У нас чепе? — спросил президент.

— Первым делом вопрос, сэр. Давно не терпелось его задать.

— Валяйте.

— Сэр?

— Слушаю вас.

— Некая Дуся Уэбб…

— Кто?

— Дуся Уэбб. Вы посылали ее ко мне?

— Нет.

— Вы собственноручно не писали письмо, в котором упоминалась Дуся Уэбб?

— Я не писал личных писем с калифорнийских праймериз, мистер Флинн.

— Я так и думал.

— Я хотел сказать, собственноручно.

— Естественно.

— А кто-то утверждает, что писал? Вы видели такое письмо?

— Теперь это уже не имеет никакого значения, сэр.

— Деньги, мистер Флинн. Вот что имеет значение.

— Дело не в деньгах, мистер президент. Речь идет о валюте Соединенных Штатов. Как я это понимаю.

— Френк… — подал голос Б. Н. Зеро.

— Мистер президент, я думаю, ситуация чрезвычайная.

— И сколь велика эта чрезвычайность?

— Очень велика. Скажите мне, мистер президент, сколько времени потребуется Соединенным Штатам, чтобы сменить валюту?

— Сменить на что? О чем вы говорите?

— Перейти с текущей формы американской валюты на какую-то другую форму?

— Вы хотите сказать, сменить «зелененькие»?

— Сменить «зелененькие». Да.

— Я знаю, что такое возможно.

— Возможно?

— Да. У нас подготовлены запасы синей валюты, купюры всех номинаций. Они лежат в специальных хранилищах.

— Где?

— По всей стране. И по всему миру.

— И сколько понадобится времени, чтобы ввести эти синие деньги, назовем их «синенькие», в обращение?

— Точно не помню. А сколько у нас времени?

— Не знаю. Может, несколько часов. Моя дочь сказала мне, что сегодня как раз начался уик-энд…

— Боже мой, мистер Флинн. Вы понимаете, что говорите?

— Не уверен, сэр. Но сказать об этом стоит.

— Так о чем, черт побери, речь?

— Я думаю, сэр, вам надо подготовиться к смене валюты в течение ближайших часов. К открытию банков в понедельник.

— Господи, — выдохнул президент Соединенных Штатов. — Ведь в последние годы американскому доллару и так досталось.

— Совершенно верно, сэр.

— И от кого идет новая напасть?

— От вас, сэр. Разумеется, я не про вас лично. Я говорю про американское государство.

— Мистер Флинн, ваш босс говорит мне, что вы сейчас на английском авианосце?

— Да.

— Вам бы надо в Вашингтон. Можно это устроить?

— Конечно, — вставил Б. Н. Зеро.

— Сразу приходите в Овальный кабинет.

Флинн промолчал.

— Он придет, — заверил Б. Н. Зеро президента.

— Мистер Флинн, вы только не сказали, почему мы должны вводить в обращение «синенькие».

— Я сказал, что вам надо к этому подготовиться, сэр. А также рассмотреть все прочие альтернативы.

— Наверное, нам пора уходить на «тяжелый доллар».

— Совершенно верно.

— Мне об этом уже говорили.

— Я уверен, что говорили, сэр.

— Я, правда, их не слушал. Все дело в этом?

— Определенно, сэр.

— О чем вы? — спросил Б. Н. Зеро.

— Девальвация. Чертова девальвация.

— Если вы не знаете, почему кто-то что-то делает, приходится анализировать результаты этих деяний.

— Кто-то экспериментировал, разбрасывая конверты с деньгами по всей стране? — спросил Б. Н. Зеро.

— Нет, — ответил Флинн. — Кто-то предупреждал правительство Соединенных Штатов Америки.

— А мы не вняли предупреждениям, — отозвался президент Соединенных Штатов. — Обычное дело.

— Откровенно говоря, мистер президент, — высказал свое мнение Флинн, — предупреждения получились не очень внятными.

— Скажите мне прямо, мистер Флинн, вам известен источник этих денег?

— Почти наверняка, сэр.

— Источник этот бездонный?

— Можно сказать, что да.

— Приезжайте немедленно.

— Будет исполнено, сэр.

— Извините, что вмешиваюсь, — вновь подал голос Б. Н. Зеро, — но о чем вы говорите?

— Соединенные Штаты вот-вот завалят деньгами, — ответил ему президент. — Американскими долларами.

— Засыпят, — уточнил Флинн. — Засыпят.

— Мистер Флинн, ответьте мне на очевидный вопрос. Есть способ это предотвратить? Предотвратить то, что должно случиться?

— Думаю, что нет, сэр. Я попытаюсь, но думаю, что нет. Подготовка продолжалась не один месяц. Все продумано до мелочей. И то обстоятельство, что в Денвере деньги просто разбрасывались по городу, указывает приближение завершающей стадии.

— Чертова пресса уже сообщила, что в Денвере подбрасывали настоящие деньги — не подделки, — бросил президент.

— Но, Френк, раз завершающая стадия еще не началась, может, мы успеем вмешаться? — спросил Б. Н. Зеро.

— Мы не знаем, как организована система доставки. Или системы. Сейчас уже точно никто не крадется во тьме, оставляя конверты с деньгами на крыльце каждого дома. Этот метод использовался только для того, чтобы предупредить нас о грядущем.

— Может, президент тебя понимает, Френк, но я, хоть и знаком с тобой дольше, — нет, — признался Б. Н. Зеро.

— Сэр, по моему разумению, есть все основания полагать, что в самое ближайшее время Соединенные Штаты засыпят американскими же долларами. Я не знаю, как это произойдет. Я думаю, что помешать этому мы уже не сможем. Мы не можем помешать самому событию, но можем предотвратить последствия этого события. Если вы меня понимаете…

— Но если вы знаете, кто за этим стоит…

— Позволю себе процитировать мою жену, Элсбет, сэр. Она как-то сказала, что за самыми значительными событиями истории стоит чем-то обиженный маленький человечек…

— Что-нибудь еще, мистер Флинн?

— Ну, она варит отличный куриный суп, моя Элсбет…

Глава 30

Как только самолет английского военно-морского флота Великобритании приземлился на военно-воздушной базе «Эндрюс», к нему подкатил синий «Линкольн-Контитентал» с номерами округа Колумбии.

Мужчина в темном костюме, вылезший с переднего сиденья, не протянул руки.

— Мистер Флинн. Я — Крейг, из секретариата Белого дома. Хорошо долетели?

— Немного поспал.

— Мне поручено немедленно доставить вас в Белый дом, сэр.

— Сразу мы в Белый дом не поедем, сэр, — возразил Флинн.

Мужчина открыл заднюю дверцу.

— Сэр?

— Сначала заглянем в Джорджтаун.

— Сэр? Но, сэр!

Десятидолларовая купюра спланировала с неба и упала между ними.

Флинн вскинул голову.

Еще три или четыре купюры летели следом.

Около ангара механик наклонился, поднял купюру, поднял голову, что-то прокричал своим друзьям, работающим в ангаре.

— Слишком поздно, — вздохнул Флинн. — Уже началось. Но мне все рано надо в Джорджтаун.

Крейг поднял десятку, уставился на нее.

Флинн вырвал купюру у него из рук, бросил на землю.

Крейг в удивлении посмотрел на него, потом на валяющуюся у его ног десятку.

— В чем дело? — спросил Крейг. — Она фальшивая?

— Нет, — ответил Флинн. — Настоящая. В этом и беда.

* * *

Водитель и сотрудник секретариата Белого дома сели на переднее сиденье, Флинн — на заднее.

В Джорджтаун они попали за час до наступления темноты.

В Джорджтауне царил хаос.

С неба падали деньги.

— Не останавливайтесь, — приказал Флинн.

Одни люди на четвереньках ползали по тротуарам и мостовой, подбирая купюры. Другие бегали между автомобилями и хватали их в воздухе. На перекрестке двое мужчин, зажав в кулаках купюры, мутузили друг друга. На тротуаре валялись пакеты с продуктами. Молодая женщина, прижав к груди младенца, плакала. Они миновали полисмена, который нес фуражку, доверху заполненную купюрами. Старуха запихивала деньги за пазуху.

— Не останавливайтесь! — приказал Флинн.

Люди прыгали на медленно движущийся автомобиль, хватая купюры с капота до того, как они упадут на мостовую. Через лобовое стекло Флинн видел перекошенные от жадности лица.

Водитель остановил автомобиль, повернулся, бросил на Флинна дикий взгляд и выскочил из салона. Побежал по улице, подбирая купюры с асфальта, ухватывая их в воздухе. Столкнулся со старухой, сшиб ее с ног, переступил через нее, побежал дальше.

— Да уж, — пробормотал Флинн. — При таких ценах…

Крейг не двинулся с места.

Флинн вылез из «Линкольна», посмотрел на небо. Три самолета медленно кружили, из них вываливались маленькие бумажные прямоугольники — доллары Соединенных Штатов Америки. Ветра не было. Купюры падали на землю, как конфетти.

— Санта-Клаус раздает подарки, — бормотал Флинн. — Он у нас добряк! А я-то думал, что он воспользуется услугами почты!

У него за спиной раздался звон разбитого стекла. В витрине универмага мужчина бегал среди манекенов, срывая с них свитера.

Флинн сел за руль, включил первую передачу. Ему пришлось включить и дворники, чтобы очистить ветровое стекло от пятерок, десяток и двадцаток.

Глава 31

— Я надеялся, что вы появитесь, Флинн.

Дверь Пол Сэнки оставил открытой, свет из гостиной освещал темный проулок.

— Мне следовало прислушаться к вашим словам, — признал Флинн, переступив порог.

Сэнки сжигал в камине какие-то бумаги. Графики по-прежнему висели на стенах.

— Вы и прислушались. Но услышали только то, что я хотел вам сказать.

Он поднялся, отряхнул пыль с ладоней.

— Услышал, точно. Думаю, я даже услышал ваше признание. Вы все сказали. Только я не сумел сложить два и два. Мой мозг не мог воспринять столь чудовищную идею.

Сэнки плюхнулся в кресло.

Флинн шагнул в комнату.

— Вы же сказали, что ваш Особый отдел разрабатывает новые системы циркуляции денежных потоков. Поскольку вы работаете в Федеральном резервном банке, речь идет о наличных деньгах. Системах их изготовления и доставки. И системах уничтожения старых, выведенных из обращения купюр. Так?

Сэнки кивнул.

— Но вы не уничтожали старые, потрепанные купюры, так?

— Так.

— Вы их где-то прятали. Миллиарды и миллиарды долларов.

— Миллиарды.

— Долгие годы?

— Несколько лет.

— Как вам это удавалось?.

— Разработчик любой новой системы имеет определенные преимущества, — ответил Сэнки. — Он знает слабые места, которые недоступны постороннему взгляду.

— Так что вы сжигали вместо выведенных из обращения купюр? Я знаю, что Федеральный резервный банк проверяет химический состав золы.

Сэнки рассмеялся:

— Газеты. Влажные газеты с химическими добавками. Мое изобретение. Зола получалась что надо. Не подкопаешься. Контролеры видели, как в печь загружается расчетная масса денег, а из печи выходит расчетное количество золы требуемого состава. Нужно ли мне объяснять вам очевидное, Флинн? Конечно же, у печи было двойное дно.

— Потрясающе, — покивал Флинн. — Нет ничего опаснее умного человека, которого достала жизнь.

— Я хотел, чтобы вы знали об этом, Флинн, на случай, если бы вы не заглянули ко мне сегодня. Я так обрадовался, когда вы нарисовались в Федеральном резервном банке. Поначалу я очень перепугался, потому что не знал, как далеко вы продвинулись в своем расследовании.

— Вы всегда преувеличивали мои способности. Жаль, что я оказался не таким умным, как вы меня себе представляли.

— Когда я понял, что вы хотите всего лишь установить подлинность купюр, я не мог не посмеяться. Над вами, Флинн. Над вами. Я готовлюсь перевернуть мир, а вы приходите ко мне с вопросом, достойным деревенского детектива. После разговора в банке я понял, что путь открыт. Вы слишком отстали, чтобы перехватить меня у финишной черты.

— Вы воспользовались моей врожденной глупостью.

— Вы не глупы, Флинн. Вы — здесь.

— Не так рано, как мне хотелось бы.

— А потом у меня возникло желание рассказать вам о моем видении экономики. Разумеется, ставя под угрозу задуманное.

— Да, я помню ту лекцию. «Мировая экономика с точки зрения Пола Сэнки».

— Ирония судьбы. Восемнадцать лет тому назад, в Гааге, вы вставили в речь посла пару предложений, которые круто изменили судьбы мира.

— Между прочим, и в этом вы тоже ошиблись.

— А восемнадцать лет спустя, когда я готовился исправить ту ошибку, вы появляетесь вновь. Все тот же Флинн. Курица возвращается на насест. Мне более всего хотелось, чтобы вы стали свидетелем кошмара, который вы сами и породили. Вы и наши люди.

— Вернемся к этим двум предложениям, вставленным в речь посла в Гааге восемнадцать лет тому назад. Я знаю, что посла быстро отправили в отставку. Эти предложения отразились и на вашей профессиональной карьере?

— Конечно. В то время никто не сомневался, что к сорока годам и я стану послом. Но на государственной службе достаточно споткнуться один раз, чтобы тебя списали в архив. Или вы этого не знаете, Флинн?

— Что-то такое слышал.

— Мне потребовалось много времени, очень много, чтобы дослужиться до начальника отдела в Федеральном резерве.

— Я убежден, что ваше начальство сильно ошиблось с выбором. С учетом всех обстоятельств.

— А я думаю, что нет.

— Вы также мните себя великим экономистом.

— Не просто великим. Величайшим. Я — единственный человек в мире, который понял, что происходит с американским долларом, а следовательно, и с мировой экономикой.

— На самом деле вы — экономист, готовый уничтожить мировую экономику ради того, чтобы доказать верность ваших экономических прогнозов.

Сидя в кресле, Пол Сэнки пробежался взглядом по графикам.

— Вы — не экономист, Флинн.

— Согласен. Не экономист. Но приходилось гораздо чаще, чем хотелось бы, иметь дело с различными пророками, оракулами и прочими идиотами. Да спасет нас Господь от всех тех, кто начинает реализовывать свои собственные представления об истине.

— Экономика Свободного мира не может постоянно опираться на американский доллар, — гнул свое Сэнки.

— И вы решили это доказать, так?

— Это доказано. Естественным ходом событий. Никто меня не слушал. Я — простой чиновник в Федеральном резервном банке. Так? Мне не было нужды что-либо доказывать. Потому что время работало на меня. Единственное, что я сделал, так это открыл людям глаза. Теперь все понимают, что в экономике мир сбился со столбовой дороги и произошло это много лет тому назад. Я остановил мир. Дальнейшее движение в этом направлении невозможно.

— Подозреваю, ваше лекарство похуже того, что мы принимаем от простуды.

— Иногда без этого нельзя. Приходится применять сильнодействующие снадобья.

— Деньги разбрасывают по всей стране?

Сэнки кивнул.

— Вам меня не остановить, Флинн. Человеческая жадность утоляется от побережья до побережья. Последние два часа самолеты разбрасывают деньги над шестью десятками самых крупных городов Америки. Миллиарды и миллиарды долларов. Выведенных из обращения долларов, но настоящих.

— Как вы подбили столько пилотов к участию в вашей авантюре?

— Деньги.

— Я вам не верю.

— Деньги и ложь. Им заплатили вперед. Они не знали, что будут разбрасывать купюры. Им дали запечатанные мешки, еще одно мое изобретение. Они раскрывались ветром только после того, как покидали борт самолета.

— И что вы сказали пилотам?

— Я сказал, что в мешках политические листовки. Между прочим, в этом я даже и не солгал.

— Вы хоть отдаете себе отчет, что вы — сумасшедший? — спросил Флинн.

— Я знаю, что мир сошел с ума.

— Скорее все-таки вы, а не мир. — Флинн достал из кармана трубку и кисет. — Ваша жена и дочери погибли неподалеку от Национального аэропорта под колесами трехосного армейского грузовика, который спешил привезти в Пентагон двенадцать дюжин свежесрезанных роз. Я ничего не перепутал?

— Это лишь один пример неоправданных государственных расходов. Государство тратит все больше денег, добиваясь при этом все меньших результатов.

Набивая трубку, Флинн смотрел на Сэнки.

— Мне очень жаль вас. Но вы приложили столько усилий, чтобы превратить нашу жизнь в ад…

— Это все, Флинн? — Сэнки сунул руку в зазор между спинкой и подлокотником кресла. — Или хотите сказать что-нибудь еще?

— Хочу, — кивнул Флинн. — Думаю, вы потерпели неудачу.

Если в глазах Сэнки и мелькнуло любопытство, то лишь на секунду.

Он согласно кивнул.

А потом достал револьвер, приставил дуло к виску и нажал на спусковой курок.

Глава 32

— Вы обогнали меня, Флинн. Прибыли сюда первым.

Флинн склонился над Полом Сэнки.

— Он мертв, как «зелененькие». — Флинн выпрямился, повернулся, сунул руки в карманы пальто.

Дуся Уэбб, сунув руки в карманы пальто, стояла в дверях маленького домика Пола Сэнки.

— Стоило ли его убивать?

— Он покончил с собой, — пояснил Флинн. — В целеустремленности ему не откажешь. Маленький обиженный человечек, как сказала одна моя знакомая.

— Поворачивая в проулок, я услышала выстрел…

Мертвое тело ее нисколько не смущало.

— Дуся Уэбб, — продекламировал Флинн.

Она молча смотрела на него.

— Вы — роскошная женщина.

— Благодарю.

— Манящая и загадочная.

Она предпочла промолчать.

— И очень умная, как я слышал. Первая во всем. Что ни возьми. Ум. Красота. Способности. Умение манипулировать людьми. На одиннадцати языках, и каждый что родной. Собрать бомбу — раз плюнуть. И блестящее знание литературы, искусства, направлений моды. По крайней мере, мне так говорили.

Выражение лица Дуси не менялось — каменная маска.

— Колледж К. может вами гордиться, милая моя. Скажите мне, родились вы в Америке?

— Вы слишком много знаете, Флинн.

— Много где бываю, вот и узнаю всякое. Дуся Уэбб. Дьявол во плоти, плетущий свою паутину. Правда, есть два ограничения, которые могут оборвать вашу карьеру: редкая красота и разные глаза, хотя каждый из них — само совершенство.

— Вы не поверили, что меня послал президент, так?

— Не поверил. Ваше исчезновение на полчаса в тот день, когда вы ехали следом за мной по Техасу, что-то означало. Я до сих пор не знаю, что именно. И потом, вы должны понимать, что рекомендательное письмо, написанное собственноручно президентом Соединенных Штатов, — это перебор, хотя отсутствие подписи — очень милый штрих. А ведь могло хватить и простого: «Привет, Флинн. Что это вы тут делаете в такой чудесный день?»

Ее глаза затянуло туманом.

— Такие вот дела, крошка. Это ошибка молодости. Как говорится, грех стрелять из пушки по воробьям.

— Спасибо за науку.

— Пустяки, деточка. Вы только четыре года как закончили колледж. Так что вся учеба еще впереди. Но как вы связали падающие с неба деньги с этим милым мужчиной, который отдыхает в кресле, лишившись половины головы?

— Я знала, что вы уже виделись с Полом Сэнки в этом самом доме. Поэтому выяснила, кто он. А когда всю страну завалили деньгами, я поняла, что у них может быть только один источник.

— Федеральный резервный банк.

— Да.

— Так много денег. — Флинн покачал головой. — Слишком много денег. Но скажите мне, девочка, если вы такая умная, почему связались с К.? Вот что мне хочется знать. Вы против мира и процветания?

— Так уж получилось, что вы и я верим не в одно и то же.

— Ах, девочка, я абсолютно ни во что не верю. Кроме того, что день надо начинать с завтрака и чашки хорошего чая.

— Ерунда.

— Дело в том, что я стараюсь не верить, но понять.

— Тогда вы можете понять меня… и К.

— Я понимаю. Чуть-чуть. Но принять не могу. Вы понимаете, большинство людей этого мира хотят продвигаться вперед медленно, получив образование, наслаждаясь всеми теми благами, что несут с собой хорошее здоровье, мир и процветание. Бомбы, падающие на них со всех сторон, отвлекают от главного. Чего-то можно достичь войной и насилием. Даже чего-то хорошего. Но К. пытается изнасиловать весь мир, пытаясь сделать его таким, каким он видится тем нескольким людям, которые стоят во главе К.

— Вы понятия не имеете, кто стоит во главе К.

— Но я знаю, что ваша организация имеет очень древнюю историю и всю свою энергию тратит на то, чтобы превратить людей в маленькие винтики одной огромной машины.

— Вы все очень упрощаете, — возразила Дуся Уэбб. — Голодными людьми проще управлять.

— Я знаю. Еще как знаю. Можно сказать, за свою короткую жизнь я сталкивался с К. неоднократно.

— Это мне известно.

— Неужели?

— Я все о вас знаю.

— Жаль, что я не могу сказать то же самое.

— Между прочим, Флинн, К. не имеет к этому ни малейшего отношения.

— К чему?

— К происходящему. К американским долларам, которые заваливают сейчас Соединенные Штаты.

— Я знаю.

— Мы, конечно, были в курсе событий. И об инцидентах в Аде и Ист-Фремптоне узнали раньше вас.

— И бросились разбираться, что к чему?

— Мы ничего не поняли. Абсолютно ничего.

— Мы тоже. Что тут скажешь?

— Наверное, мы хотели бы провернуть что-то подобное. Это укладывается в планы К. Такие попытки предпринимались. В Чили, в Израиле… Руководство К. пришло к выводу, что самый быстрый способ узнать, что происходит, — взять вас под наблюдение.

— Вы прикидывали, а не приписать ли все заслуги себе?

Дуся Уэбб улыбнулась:

— Этот вариант по-прежнему рассматривается.

— Приписывайте. Я возражать не стану.

— Получилось-то все как надо. Американский доллар рухнул.

— Рухнул, но не умер, — уточнил Флинн.

— Капиталистическая система так много о себе мнит, что ей пора и лопнуть.

— А многим она нравится. Свободное предпринимательство — это не пустой звук.

— Вы тоже много о себе мните.

— Безусловно. Но на один вопрос я ответа найти не могу. Может, вы мне поможете? Не зря же вас обучали в колледже К.

— Давайте попробуем.

— Восемнадцать лет тому назад, в Гааге, американский посол произнес речь. Кто-то вставил в нее два предложения, которые определили дальнейшее развитие экономики Свободного мира. По крайней мере, так думал наш безвременно ушедший друг, Пол Сэнки. Вы знаете, что это за предложения?

Дуся Уэбб ответила без запинки:

— «Европейский Общий рынок никогда не будет обладать такой же экономической мощью, как Соединенные Штаты Америки. Вот почему европейские государства, объединившиеся в Общий рынок, могут рассчитывать на всеобъемлющую поддержку Соединенных Штатов Америки».

— Вы попали с первой попытки. Так эти два предложения вставил в речь агент К.?

— Конечно.

— Отличная работа.

— И я того же мнения. Благодаря двум этим предложениям мировая экономика перешла на долларовый стандарт. Прежде всего они побудили нефтедобывающие страны отвергнуть идею Специальных прав заимствования и брать плату за нефть исключительно в долларах.

Флинн искоса взглянул на Пола Сэнки со снесенной верхней половиной головы.

— По мере того как запасы нефти уменьшаются, поставки долларов увеличиваются, — продолжила Дуся Уэбб. — Можно сказать, происшедшее сегодня, я про доллары на улицах, неизбежно случилось бы.

Флинн подумал о Мардж и Сэнди Фреймен, Джо Баркере, Парнелле и Элен Сполдинг, Габриэле и Алиде Симе, Рональде и Барбаре Эллин, Милтоне и Джекки Шланджер, Синди Лоунсберри, майоре Уильяме Колдере, генерале Сейлере, полковнике Перхэме, полковнике Сили, майоре Розенстоуне, лейтенанте Дюпонте, Адель Хьюз, Хьюлетте Уиде, всех погубленных жизнях и карьерах… Неизбежно?

— Значит, К. может записать это себе в заслугу, — заметил Флинн. — В основе каждой логической системы должна лежать аксиома, истинная или ложная.

— Что?

— Просто рассуждаю. Рассуждаю.

С тем же каменным выражением лица Дуся Уэбб достала из кармана автоматический пистолет 45-го калибра и нацелила на Флинна.

— Все та же ошибка, деточка, — покачал головой Флинн. — Из пушки по воробьям. Пистолет слишком мощный для столь хрупкой девушки.

— Шовинист.

— Почему-то мне кажется, что сейчас не самый удобный момент для дискуссии на эту тему.

— Я должна вас убить. Вы знаете, кто я.

— С другой стороны, крошка, дверь за вашей спиной открыта.

— Так почему же мне вас не убить?

— Хотя бы потому, что жизнь и так коротка.

— Почему-то у меня такое ощущение, что я совершаю ошибку.

— У меня есть для вас загадка. Как человек может выстрелить себе в голову, не имея револьвера?

Ее глаза обежали комнату.

— И где он?

— У меня в кармане, нацелен аккурат между ваших разноцветных глаз.

— Однако! — вырвалось у Дуси Уэбб.

— Однако! — согласился Б. Н. Тринадцатый.

— Хорошо. — Она сунула пистолет в карман. — Все равно эту денежную лавину вам не остановить.

— Сообщите К., что небо рухнуло. Ответственность возьмите на себя.

— На этот раз у нас ничья. Так?

— Что-то вроде этого.

Не спуская глаз с Флинна, Дуся Уэбб, пятясь, покинула гостиную и дом.

После ее ухода Флинн нашел револьвер Пола Сэнки. Он лежал на полу за креслом.

— Никто так не верит в ложь, как лжец, — пробормотал Флинн. — И это истинная правда.

Глава 33

Сидевший за своим столом в Овальном кабинете президент Соединенных Штатов положил трубку на рычаг, когда вошел Флинн. Позади него, за окнами переливались огни Вашингтона.

Президент поднялся, пожал руку Флинну.

— Как приятно видеть вас, мистер Флинн, входящим через дверь… а не проходящим сквозь стену, с нацеленным на меня пистолетом.

— Вас не затруднит затянуть шторы, мистер президент? Простая предосторожность, знаете ли, но…

— Да, конечно. — Президент потянул за шнур. — Странно, что никто об этом не подумал. Присядьте, мистер Флинн, присядьте. Вы где-нибудь такое видели? Деньги, падающие с неба. По всей Америке. — Президент рассмеялся. — И кто теперь скажет, что я не сдержал своих предвыборных обещаний?

Флинн рассмеялся вместе с президентом.

— Поверите ли, мистер президент, но, проезжая по улицам, я видел лежащие под ногами деньги. Никто за ними больше не нагибался.

— Слишком много хорошего тоже плохо, — улыбнулся президент. — Уголь — в Ньюкастле, «зелененькие» — в Вашингтоне. — Он сел за стол. — Я уверен, что до рассвета дворники очистят улицы.

— Неужели?

— Точно. Уличные дворники города Вашингтон, штат Колумбия, умнее девяти десятых членов конгресса. По крайней мере, дерьмо они отличают с первого взгляда.

— Вы в игривом настроении, мистер президент.

— А почему нет? Если бы все кризисы разрешались так легко, как этот. Да, на этот уик-энд страна ударится в загул. Имеет право. А теперь, раз уж вы здесь, скажите, откуда взялись все эти деньги?

— От маленького рассерженного человечка. Неприметного сотрудника Федерального резерва. Экономиста, готового уничтожить экономику ради того, чтобы его предсказания оказались верными. Убитого горем безумца, жена и дочери которого трагически погибли несколько лет назад.

— И это все один человек?

— И это все один человек.

— Кто-нибудь надел на него смирительную рубашку?

— Он сделал себе недорогую лоботомию. С помощью револьвера. Чуть больше часа тому назад.

— Понятно.

— В Федеральном резерве он ведал сжиганием выведенной из оборота наличности. Он снабдил печь вторым дном.

— Удивительно, что никто не додумался до этого раньше.

— Все не так просто. Ему пришлось поработать и с устройствами, призванными гарантировать, что сжигаются именно деньги. Как я понимаю, руководство положилось на его компетентность при создании новой системы уничтожения наличности и ослабило контроль. Он этим воспользовался.

— Видать, умный был человек.

— Не сумел разобраться, кто у него — друг, а кто — враг, — вздохнул Флинн. — Такое уже случалось. Я тому свидетель.

— Это все? — спросил президент. — За ним никто не стоял?

Флинн помялся:

— Нет. — Он решил, что полный отчет получит только Б. Н. Зеро. Традиционно донести до президентов США даже общие представления о Б. Н. удавалось с трудом. А вот заставить поверить в существование К. просто не представлялось возможным. — Нет, сэр.

— Что ж, я рассматриваю случившееся как подарок судьбы.

— Неужели?

— Конечно. — Президент что-то рисовал в блокноте. — Мои советники давно уже твердили, что мы должны провести девальвацию. Доллар теперь стоит всего лишь десять или двадцать центов, и весь мир это знает. Однако мы никак не хотели с этим смириться. А теперь есть благовидный предлог. За пределами нашей страны гуляет слишком много долларов.

— Более полутриллиона, — уточнил Флинн. — Уж не знаю, что бы это значило.

— Что бы это ни значило, все знают, что слишком много. А чем дешевле стоит доллар за границей, тем дешевле нефть обходится всем и тем дороже стоит она для нас. Этому следовало положить конец.

Неизбежность.

— Сценарии действий у нас были, а благодаря вам мы получили время на их реализацию. Те тридцать шесть часов, которые мы выгадали благодаря вашему предупреждению, решили все проблемы.

— Спасибо, сэр.

— В понедельник утром все жители этой страны отнесут старые доллары, зелененькие, в банк и получат новые доллары, синенькие. То ли один, то ли два новых за десять старых. Этот вопрос сейчас уточняется. Урон еще полностью не подсчитан. Кабинет министров должен собраться на экстренное заседание, после которого я и приму решение. Цены… цены на все, от золота и акций до хлеба и бензина, упадут в течение нескольких часов. В полдень понедельника ваша жена, к примеру, сможет купить батон хлеба за полтора старых доллара или за пятнадцать новых центов. И скоро в обращении старых долларов не останется.

— Понятно.

— Теперь, как вы сами видите, благодаря нашему безумному другу из Федерального резервного банка все знают, что доллар ничего не стоит.

— Я начинаю склоняться к мысли, что он совсем и не безумец. Как его, между прочим, звали?

— Пол Сэнки.

— Пол Сэнки, благодарю вас. То, что он проделал, — чистое безумие, мистер Флинн.

— Он сказал, что он пытался лишь открыть людям глаза.

— Есть и другое толкование этой идеи — полный уход от наличных денег.

— Я правильно понял ваши слова?

— Абсолютно.

— Один из наших банков, конкретно «Ситикорп», давно уже толкает нас в сторону кредитных карточек. Призванных полностью исключить из обращения наличные.

— Исключить наличные деньги?

— Именно так. Ваше жалованье поступает в банк. Вы получаете кредит на ту сумму, что у вас на счету. Вам выдается кредитная карточка, скажем, с указанием вашего номера социального страхования, который также становится вашим идентификационным номером для налогового управления. Карточку эту вы всюду носите с собой. Ею за все и расплачиваетесь: за проезд по платной дороге, за ленч, за продукты, даже за дом. Потраченные вами деньги соответственно снимаются с вашего счета в банке.

— Но, скажите мне, как мне тогда подать милостыню нищему?

— Идея неплохая, — продолжал президент. — Во всяком случае, в значительной мере упростит сбор налогов.

— Нам всем она понравится. — В голосе Флинна слышалось сомнение. — Не так ли?

— Есть в ней и еще пара плюсов, — продолжал президент. — Помимо того, что мы обанкротим организованную преступность, мы выбьем почву из-под ног всех этих иностранцев, а особенно нефтедобывающих стран, которые повесили старые американские доллары над нашими головами, как дамоклов меч.

— Да, конечно, — покивал Флинн.

— Они вели нас к банкротству, продавая нефть только за доллары. Теперь они получат по десять центов за каждый. Сюрприз! Сюрприз! Это отучит их покупать шесть из каждых десяти долларов, которые выпускались в оборот казначейством Соединенных Штатов.

— Я думаю, отучит. Должно отучить.

— Ныне Свободный мир ушел от долларового стандарта, — заявил президент Соединенных Штатов. — На замену он может выбрать золото, пряности, нефть, зубочистки, Специальные права заимствования, все, что угодно, мне без разницы. На данный момент международные игры с долларом закончились.

— Спасибо тебе, Пол Сэнки, — изрек Флинн. — Но, мистер президент, дым этого пожарища не так уж и сладок, или я не прав?

— О чем вы?

— Налицо кризис, не так ли?

— Разрешимый кризис, мистер Флинн. Разрешимый. При де Голле Франция резко девальвировала франк. В результате сейчас французская экономика значительно крепче, чем раньше. Девальвация вдохнет новую жизнь в американскую экономику.

Флинну вспомнилась пустынная главная, и единственная, улица города Ады, штат Техас, с сосновой веткой на мостовой. Что ему там говорили? «Сатана шел по земле. Произошло землетрясение. Банки выдали ранчерам слишком большие кредиты. Нефть под землей есть, но ее очень мало…»

Вспомнился Джимми Силверстайн, комик из Лас-Вегаса. «…Мы все в этой большой песочнице, которая называется Лас-Вегасом, играем с деньгами… потому они теперь ненастоящие…»

Вспомнилась ночь, которую он просидел на весельной лодке посреди озера, в центре пожара, в компании Джорджа Удайна. «Я делаю деньги, потому что другие люди в них верят. Я собираю объедки, потому что свиньи хотят их есть…»

Вспомнился Сесил Хилл, великий фальшивомонетчик, стоящий в холодном, сыром директорском кабинете в России. «Экскременты и отбросы можно как-то использовать. Деньги — нет. Все деньги — подделка…»

Френсис Ксавьер Флинн сидел в Овальном кабинете Белого дома, напротив президента Соединенных Штатов Америки.

— Вы хотите сказать мне, мистер президент, что Пол Сэнки и не совершал преступления? Что он, в определенном смысле, герой?

— Да нет же. Отнюдь. Он совершил ужасное преступление. По всей стране, по всему миру люди в ужасе. Мир, каким они его знали, рухнул. Теперь им известно, что американский доллар, в который они свято верили, ничего не стоит. Для них это настоящая трагедия. Боль. Как им теперь жить, во что верить, когда из-под ног выбита опора?

— Я понимаю, — кивнул Флинн. — Но утром им предложат нового идола. Не так ли?

— «Синенькие». Кредитные карточки. Короче, новые доллары. Будьте уверены, мистер Флинн, американская экономика по-прежнему невероятно сильна.

— Я скажу жене.

— А ничего не стоящими являются на текущий момент лишь прямоугольники зеленоватой бумаги.

— Экскременты. Отбросы. Туалетная бумага.

— И я с нетерпение жду нового дня. — Президент взглянул на часы. — Ровно в два я выступаю по телевидению.

— Я обратил внимание на вашу новенькую рубашку.

— Как только я буду знать ответы на все вопросы.

— И все-таки я не понимаю, почему вас так порадовали проделки Пола Сэнки.

— Это же элементарно, мистер Флинн. — Президент, улыбаясь, оторвался от блокнота. — Вы же сами сказали мне, что денежный дождь — дело рук одного психа из Федерального резерва, так?

Флинн промолчал.

— И теперь вину за мировой кризис можно возложить исключительно на него, несчастного, обезумевшего от горя чиновника. А государственные органы Соединенных Штатов выводятся из-под удара, остаются чистыми и непорочными. А пока люди продолжают в нас верить, достойны мы этого или нет, волноваться нам не о чем.

Флинн молча смотрел на президента.

За его спиной раздался стук в дверь. Он услышал, как дверь открылась.

Президент рассмеялся:

— Не волнуйтесь, мистер Флинн. Этот кабинет не прослушивается.

— Вы можете нас принять, мистер президент? — послышался голос от двери.

— В любой момент.

Президент поднялся, чтобы пожать руки министрам финансов, обороны, секретарю Государственного департамента и другим членам правительства, входящим в Овальный кабинет.

— А теперь давайте определяться с решением стоящей перед нами проблемы, — сказал им президент.

Последним он пожал руку Флинну.

— Спокойной ночи, мистер президент, — попрощался с ним Флинн.

В блокноте президент нарисовал сценку из сельской жизни: домик, амбар, пруд, несколько коров, лошадь. Мирную, дышащую покоем сценку.

— Спокойной ночи, мистер Флинн. Приятно иметь с вами дело. Спасибо, что заглянули ко мне.

* * *

Давно минула полночь.

Френсис Ксавьер Флинн и Джордж Удайн сидели в маленькой весельной лодке посреди озера. У самой воды дым начал рассеиваться. Но сквозь плотный дымовой купол, висевший над головой, не проглядывали ни луна, ни звезды. На берегу светились тысячи огней-костерков. Время от времени один из них вспыхивал яркой свечкой. Они жили своей жизнью.

ФЛИНН ПРИ ИСПОЛНЕНИИ

Посвящается Джейн Чоут Свон

Глава 1

Флинн бросил в трубку:

— Передам ему, когда появится.

Коридор на втором этаже был тускло освещен маленькими лампочками у лестницы, ведущей вниз, в холл.

— Это Эдди Д'Эзопо, Френк.

— Вон оно как… — Слух у Флинна был безупречный. Один раз услышав голос, он безошибочно узнавал его потом. — Что-то ты вроде не в себе. Сразу не узнал.

— У нас тут неприятности, — сказал комиссар полиции Бостона.

— Не лично с тобой, надеюсь? Ты как, в порядке?

— Не хотелось бы втягивать тебя во все это, Френк, но просто ума не приложу, что делать… Короче, нужно срочно расследовать одно дельце. У тебя имя, репутация, тебе поверят, что бы ты там ни сказал.

Флинн прислушался: никто из ребятишек вроде бы не проснулся.

— Короче, мы решили вызвать тебя, — со вздохом добавил комиссар.

— А кстати, который теперь час? — Часы Флинна лежали на тумбочке, возле кровати.

— Четверть третьего. И тут у нас случилось нечто непредвиденное.

— Разве когда-нибудь бывало наоборот?

— С твоей стороны требуется особое понимание и деликатность, Френк. Ну и, разумеется, полная конфиденциальность. — Комиссар выдержал паузу. Флинн молчал. — Ты единственный, к кому в данной ситуации можно обратиться… Короче, не хотелось бы вовлекать в это дело людей посторонних. Иначе об этом будут чесать языками на каждом углу.

— Послушайте, комиссар, — сказал инспектор полиции Бостона Френсис Ксавьер Флинн, — у сего разговора имеется предмет, нельзя ли перейти непосредственно к нему?

— Что? Ах, ну да, да.

Флинн редко повышал голос.

— О чем идет речь, дружище?

— Хочу, чтобы ты приехал сюда. Немедленно. Срочно. Машина заправлена?

— Кажется, да.

— Понадобится полный бак. Бумага и ручка под рукой? Тогда записывай, потому как маршрут довольно сложный.

Флинн был бос, ноги у него начали мерзнуть.

— Погоди минутку, — сказал он, — сейчас спущусь и возьму трубку в кухне.

На кафельном кухонном полу ноги стали мерзнуть еще сильней.

— Так, бумага есть, — бросил он в трубку настенного телефона. И перевернул листок, на котором Элсбет составила список покупок на завтра, мельком отметив, что там значится брокколи. — И ручка есть. Куда ехать?

Комиссар медленно начал диктовать. Сперва Флинну следовало ехать по центральной, затем — по боковым автомагистралям, отмеченным соответствующими номерами. Затем — по глухим дорогам, не имеющим таких номеров, где ориентирами на местности служили то шпиль какой-то церковки, то автозаправочная станция, то силосная башня и, наконец, некое место, туманно называемое лесной просекой. Флинн исписал почти всю обратную сторону списка.

— Сдается мне, это несколько выходит за рамки моей юрисдикции, — буркнул он. — И твоей тоже.

— Это клуб «Удочка и ружье», — сказал Эдди Д'Эзопо.

— Это вне юрисдикции города Бостона, — сказал Флинн.

— Да, вне.

— Даже вне юрисдикции штата, — добавил Флинн.

— Да, — согласился комиссар. — И штата тоже.

— Бог ты мой, дружище, тогда я просто вынужден задать вопрос: ты отдаешь себе отчет в своих действиях? К тому же сейчас не лучшее время суток для принятия важных решений.

— Приезжай один. Никому не говори, куда едешь. Даже Элсбет.

— Господи, во что это вы втягиваете меня, а, комиссар?

— У тебя, Френк, имеется опыт по части ведения важных дел. Я бы даже сказал, государственных. Во всяком случае, надеюсь, что он имеется. Просто я хочу сказать, забудем обо всех чинах и званиях. Будем считать, что ты прибыл, ну, скажем, из Вашингтона или из Цюриха. Или еще откуда-то. А там, уже на месте, разберемся, как действовать.

— Но комиссар, я в данный момент занят расследованием дела о наезде со смертельным исходом. Ну, сам знаешь, того велосипедиста, что сбили вчера вечером на Тремонт-стрит.

— Сержант Уилен вполне справится и без тебя, Френк. Он здорово вырос, стал толковым парнем.

— Гроувер… — проворчал Флинн. — Но я лично заинтересован в этом расследовании.

— Будешь давать сержанту Уилену указания по телефону, Френк. Уж что-что, а это ты умеешь, я знаю.

— Указания по телефону? Да этому Гроуверу невозможно втолковать, куда идти из лифта, направо или налево.

— Утром лично позвоню в управление и обо всем договорюсь, обещаю.

— Но в среду я выступаю свидетелем в суде по делу того парня, который начинил камин своего партнера по бизнесу взрывчаткой, от чего у того весь дом едва не рухнул! Тот еще подарок!

— Гроувер, то есть, я хотел сказать, сержант Уилен, может выступить свидетелем вместо тебя. Ведь в конторе у вас должны остаться записи.

— Если позволить выступить в суде Гроуверу, то прокурор окажется за решеткой, судья кончит свои дни в дурдоме, а защитник сбежит в Акапулько.

Флинн не стал упоминать о том, что завтра днем он собирался на концерт, где его детишки должны были исполнять отрывки из произведений Моцарта. Они репетировали свое выступление вот уже недели три.

— Так я буду ждать тебя, Френк. Только никому ни слова о том, куда едешь.

И в трубке послышался щелчок, а затем настала тишина.

Сидевший за кухонным столом Флинн перевернул листок бумаги и решил доставить своим детям радость. Вычеркнул из списка покупок капусту брокколи.

Затем повесил трубку, поставил на плиту чайник, включил газ, поднялся наверх, положил вторую трубку на рычаг и разбудил жену.

И рассказал ей обо всем, что поведал ему комиссар, в том числе и о его предупреждении, чтоб никому ни слова. Пока он одевался, Элсбет переписала для него маршрут на чистый листок бумаги — с тем чтобы список покупок остался при ней. Она не заметила, что он сократился на один пункт.

Спустившись на кухню, она принялась готовить Флинну сандвич с беконом к чаю, он же тем временем позвонил в здание архивного управления, что на Крейджи-Лейн, и спросил лейтенанта-детектива Уолтера (он же Коки) Конкэннона (давно на пенсии), не желает ли тот провести с ним несколько дней за городом.

В ответ на что Коки заявил, что это было бы недурственно. И что он с удовольствием составит компанию ему, Флинну.

Глава 2

— Я Флинн, — бросил он в окно автомобиля крупному мужчине с ружьем и карманным фонариком.

Этот человек возник из тумана, вышел из-под неосвещенного навеса, как только фары старенького пикапа Флинна модели «Кантри-Сквайер» выхватили из тьмы высокую металлическую изгородь, отделяющую лесную просеку от дороги.

— И что мы тут с тобой имеем? — спросил Флинна Коки. — Ни девушек с длинными локонами, выбегающих навстречу, ничего.

Охранник знаком попросил Флинна опустить боковое стекло.

А потом посветил в салон фонариком на пяти батарейках — прямо в физиономии сидящим там мужчинам.

— Вы должны были приехать один, — буркнул он.

— Я и есть один, — сказал Флинн. — И со мной друг.

В сероватых предрассветных сумерках на грубой куртке охранника поблескивали капли росы. Над правым бедром куртка заметно оттопыривалась.

Поводив лучом фонарика по салону, охранник спросил:

— Документы имеются?

Флинн достал из бумажника пропуск в публичную библиотеку Уинтропа и протянул его охраннику. Коки протянул карточку социального обеспечения.

Охранник, держа два документа в руке, изучал их пристально и необычайно долго.

— Френсис Ксавьер Флинн… — пробормотал он. На пропуск Флинна упала капля с полей его шляпы. — Так… Уолтер Конкэннон…

— Детектив полиции Бостона Уолтер Конкэннон на пенсии, — сказал Флинн.

— Я должен позвонить в дом.

— Заодно скажите им, чтобы поставили чайник, — заметил Флинн. — Добираться сюда, это вам не сахар, можете поверить.

Охранник развернулся и исчез в сторожевой будке. Там зажегся свет.

Флинн покосился на Коки.

— Тебя они не ждали, старина, — сказал он.

И выключил мотор.

Инспектор Френсис Ксавьер Флинн и детектив-лейтенант Уолтер Конкэннон познакомились на вечеринке, посвященной выходу Коки на пенсию. Правда, пенсионного возраста он еще не достиг. Вечеринку организовали в пятницу вечером, вскоре после выписки Коки из больницы.

Детектив-лейтенант Уолтер Конкэннон зачитывал права арестованному им в гостиной собственного дома махровому мошеннику Саймону Липтону, как вдруг грянул выстрел. Пуля, выпущенная девятилетним сынишкой Саймона Липтона Пити, угодила Уолтеру Конкэннону в позвоночник.

Саймон Липтон был обвинен в мошенничестве и отправлен за решетку. Пити отправили в психиатрическую больницу на предмет обследования, где продержали месяц, а потом выпустили на попечение матери.

И вот, проведя в больнице долгие месяцы, детектив-лейтенант Уолтер Конкэннон выписался с частично парализованной левой стороной тела и вышел в отставку — по непригодности к дальнейшей службе и на половинную пенсию, в связи с неполной выслугой лет.

Департамент полиции избавился от него, как избавляются от ненужной упаковочной тары.

На вечеринке вдруг выяснилось, что Флинна и Коки объединяет общая страсть — к шахматам.

Наутро после вечеринки, когда Флинн трудился в здании архива на Крейджи-Лейн, Коки вдруг вошел к нему в кабинет без стука и лишних слов. В правой руке он держал коробку с шахматами ручной работы.

Пока Флинн безмолвно взирал на него, Коки освободил журнальный столик возле камина, открыл коробку, разложил доску и расставил на ней шахматные фигуры.

И ушел.

Полчаса спустя он вернулся с подносом в правой руке, на котором стояли две кружки с горячим чаем. Поставил одну кружку с той стороны, где находились белые фигуры, вторую — туда, где находились черные. Пододвинул к столику два пропыленных кресла, стоявших в дальнем углу, и уселся в одно. И сделал первый ход — белой пешкой.

Затем откинулся на спинку кресла и взглянул на Флинна, стоявшего спиной к высокому стрельчатому окну.

И улыбнулся — правым уголком рта.

И Флинн тут же понял, что Коки, оставив пустой и неуютный дом, отныне навеки поселился здесь, в напоминавшем надгробье каменном здании архива.

Полицейский участок располагался на первом этаже и занимал половину помещений. Все остальное здание использовалось как хранилище разного рода бумаг и документов полицейского архива — иными словами, было превращено в эдакую бюрократическую мусорную корзину. На втором этаже, в задней части дома, находился кабинет Флинна — простор, архитектурные излишества и стиль, но никакого уюта. Здание располагалось на окраине, в почти незаселенном районе, жильцы окрестных домов разъехались кто куда.

Флинн никогда не спрашивал Коки, действительно ли тот решил переселиться сюда. Он знал, что семьи у Коки нет, одна лишь престарелая кузина, проживающая где-то в Нейхенте. И потом на половину пенсии не очень-то разгуляешься. Флинн знал: теперь он не единственный, кто иногда ночует в кабинете на огромном, длиной в девять футов, кожаном диване. В какое бы время дня или ночи Флинн ни зашел к себе в кабинет, Коки всегда находился там.

Коки отвечал на телефонные звонки, а также печатал на машинке и вел картотеку. Делал он это медленно и с огромными усилиями — так и не выучился толком ни тому ни другому. К тому же у него действовала лишь правая рука. Но он очень старался быть полезным. И вскоре выяснилось, что в том, что касается проведения расследований, Коки настоящий волшебник. На любой, даже чисто риторический вопрос Флинна у Коки находился ответ. Причем выдавал он его тут же, ни на секунду не задумываясь. Платным исследователям понадобились бы на то же самое часы, даже с использованием компьютеров. А уж встречные вопросы, что он задавал, ни одному умнику и в голову бы не пришли. Найдя какую-нибудь зацепку в деле, Коки впивался в нее мертвой хваткой и проявлял неутомимость и рвение, свойственные разве что какой-нибудь гончей, преследующей дичь.

За столиком, придвинутым к камину, из которого всегда отчаянно дуло, было выпито несметное количество кружек чая и сыграно бесчисленное количество шахматных партий.

И вот в три часа ночи, когда подъехал Флинн, Коки уже ждал его на Крейджи-Лейн, стоя у обочины тротуара. Флинн, заметив его еще издали, улыбнулся. Коки никогда не принимал приглашения пообедать вне офиса, не принимал он и приглашений Флинна зайти к нему в дом, поужинать и послушать, как музицируют дети. Он даже не утруждал себя отговорками, просто отвечал: «Нет, спасибо, инспектор». И вот он стоит у обочины в три часа ночи со старым бостонским полицейским рюкзачком, в котором наверняка лежат чистые рубашки, а также — бритва, зубная щетка и прочее. А из-под мышки правой руки торчит коробка с шахматами.

Вместе ехали они в тесном пикапе Флинна по запутанному маршруту, направляясь к клубу «Удочка и ружье». И почти не разговаривали на протяжении всего долгого пути.

Коки не спрашивал, куда и зачем это они отправились среди ночи. Интересно, размышлял Флинн, что вообще думает Коки об этом странном приглашении? И почему так легко принял его?.. Коки же тем временем внимательно следил за ориентирами и дорожными указателями. Он явно наслаждался поездкой — несмотря на туман и мелко сеявшийся дождик.

Свет в будке охранника выключился.

Охранник, по-прежнему с ружьем, торопливо шагал к машине.

Флинн снова опустил боковое стекло.

Охранник вернул ему пропуск в библиотеку, затем протянул Коки карточку соцобеспечения.

— Заезжайте, — сказал он. — Потом прямо вон по той дороге. Мимо не проедете.

И он, обойдя машину спереди, отпер и распахнул высокие ворота.

— Похоже, тебя приняли, Коки, — Флинн поднял стекло и включил мотор. — Во всяком случае, тебе не дали поворот от ворот.

В тусклом свете перед ними разворачивалась покрытая липкой грязью дорога. Местами она ныряла в туман, извивалась и огибала огромные темно-серые валуны и высокие толстые стволы сосен, с вершин которых сыпались капли дождя. Они миновали последний поворот и увидели впереди и чуть левее озеро, плоская гладь которого отливала серебристым мерцанием.

Машина приблизилась к озеру и проехала вдоль береговой линии еще несколько километров.

А затем перед ними, примерно в полукилометре от берега, возникло большое и темное деревянное строение. Центральная его часть была высотой этажа в три, имелись также два продолговатых боковых крыла в два этажа каждое. Над коричнево-зелеными крышами асимметрично торчали серые каминные трубы. Все окошки маленькие, за исключением четырех, в центральной части фасада. Просторная веранда, огибающая всю переднюю часть здания, уставлена креслами-качалками. Между домом и причалом, сбитым из досок, раскинулась лужайка с пожелтевшей травой.

— О господи, — пробормотал Флинн, — тут только спичкой чиркнуть, и такой начнется пожарище.

Справа виднелось нечто вроде неогороженной автомобильной стоянки. Из дюжины машин, запаркованных на ней, два лимузина. Третья — «Роллс-Ройс»-седан. Четвертая — «Порше». Флинн насчитал также три «Мерседеса», два «БМВ» и три «Кадиллака». Судя по номерным знакам, машины были из разных штатов.

— Куда это, черт возьми, нас занесло? — проворчал Флинн. И запарковал свой «Кантри-Сквайер» на почтительном расстоянии от этого сверкающего сталью и хромом стада. — На съезд модных парикмахеров, что ли?..

И он запер машину.

У входа ждал темный «Линкольн-Континенталь» с шофером.

Флинн с Коки подошли к лестнице, ведущей на веранду. В этот момент дверь распахнулась и из нее вышел и направился к «Линкольну» крупный, важного вида мужчина в сером костюме. Он приветствовал их дружелюбным кивком.

Мужчина уселся в автомобиль рядом с водителем и захлопнул дверцу. Коки сказал:

— Губернатор Кэкстон Уилер.

— Правда?

«Линкольн» двинулся вперед, медленно набирая скорость. Шофер вел большую машину осторожно, точно телегу, груженную плохо упакованными яйцами, — дорога была покрыта скользкой и липкой грязью.

Коки заметил:

— Говорят, что Кэкстон Уилер собирается баллотироваться в Белый дом.

Стоя на ступеньках, они провожали глазами машину. Она медленно, словно черепаха, проползла по дороге, описала полукруг и скрылась за поворотом.

— Знаешь, — заметил Флинн, — на такой скорости ему сроду туда не добраться.

Глава 3

— Господи, Флинн, наконец-то! — Комиссар Эдди Д'Эзопо стоял в главной гостиной клуба «Удочка и ружье», возле огромного камина, сложенного из крупных каменных плит, в котором ярко пылали поленья. И уставился на Коки Конкэннона, который прошел в дверь вслед за Флинном.

— Ну вот, мы и прибыли, — сказал Флинн.

Д'Эзопо покосился на слугу в белой форменной куртке, который ввел новоприбывших, затем, сверкнув взором, заметил Флинну:

— Никаких «мы» не должно было быть, Френк.

— Желаете кофе, сэр? — спросил слуга Флинна. — А потом я покажу вам вашу комнату.

Флинн достал из нагрудного кармана пакетик с травяным чаем и, взяв его за ниточку, поболтал в воздухе.

— Будем очень признательны, если вы опустите это в горячую воду.

Слуга хмыкнул и взял пакетик. Невысокий, крепкого телосложения мужчина. Бугры мышц так и распирали рукава белой форменной куртки.

Флинн растопырил два пальца.

— Две чашки, будьте любезны. Одна для меня, другая для моего друга, который питает особую слабость к этому не слишком крепкому, но полезному напитку под названием «Ред зингер», особенно на рассвете.

Слуга не унимался:

— Лимон, сахар, сливки?

— Без ничего, — ответил Флинн. — В самом что ни на есть натуральном виде.

— «Ред зингер», надо же, — проворчал комиссар Эдди Д'Эзопо, глядя в камин.

— Меня звать Тейлор, сэр, — сказал слуга. — И если вам или вашему другу понадобится что-либо, ну, чтоб чувствовать себя как дома, прошу вас, только дайте знать. К сожалению, завтрак раньше восьми утра здесь не подают.

— Тейлор, вон оно как… — пробормотал Флинн. — Почему это всех лакеев непременно зовут Тейлорами, а портных[228] — Вандербильтами?.. Разве это не свидетельство прогресса в целом?

Все еще ухмыляясь, Тейлор вышел через маленькую боковую дверцу, расположенную по одну сторону от камина.

— Вот видишь, Коки, — заметил Флинн своему другу, — еще одно свидетельство прогресса налицо. По крайней мере слуга не возражает против твоего присутствия.

По другую сторону от камина находилось нечто вроде бара. Большой стол был уставлен бутылками с лучшими в мире напитками. Находился здесь и поднос с рюмочками, фужерами и бокалами всех калибров, а также серебряное ведерко для льда. Блестящие бока ведерка запотели — это указывало на то, что даже в столь ранний час оно было наполнено кубиками льда.

Флинн оглядывал просторное помещение, плетеные индейские коврики, устилавшие темный, сверкающий лаком паркет, красные кожаные кресла и диваны, массивные столы красного дерева. Стены украшали головы оленя и лося, а также фарфоровые тарелки с изображением форелей и окуней. Флинн довольно потер руки.

— Действительно, прямо как дома… — пробормотал он. — За тем исключением, что у меня в гостиной все головы еще пока что дышат.

И он тяжело опустился в просторное кресло у камина.

— А он что здесь делает… как его там?.. — проворчал Д'Эзопо, не отводя взгляда от горящих поленьев.

Комиссар был почти такой же крупный мужчина, как и Флинн, а стало быть — очень крупный. С той разницей, что голова у Флинна была непропорционально маленькой для столь могучего тела, а у Д'Эзопо имелись тяжелый двойной подбородок и неуклонно растущая плешь на макушке, отчего голова казалась еще крупней. А злоупотребления официальными ленчами и бесчисленными политическими обедами оставили отпечаток на талии. Иными словами, у него под широкой грудью вырос изрядный животик.

Флинн тихо заметил:

— Комиссар, вы должны помнить детектива-лейтенанта Уолтера Конкэннона, не так ли? Он уже несколько лет как на пенсии.

Коки, детектив-лейтенант на пенсии, стоял посреди комнаты и напоминал крошечный островок в открытом и бескрайнем море.

— Ну конечно, — со вздохом ответил комиссар. — Конечно, я его помню! — Он отошел от камина и приблизился к Коки с протянутой для рукопожатия рукой. — Как поживаете, Уолтер?

— Спасибо, хорошо, комиссар.

— Я слышал, вы очень подружились с нашим инспектором Флинном, большим, надо сказать, оригиналом… И что якобы, не моргнув глазом, раскрываете у него все дела, так?

Затем комиссар взглянул на парализованную левую руку Коки и досадливо поморщился, понимая, что допустил бестактность.

— Извините. Просто не привык так рано вставать. И почти не спал ночью.

Коки выдавил кривую улыбку.

— Я не в обиде, комиссар, что мне назначили полпенсии. Естественно, ведь у меня действует только половина тела.

— Зато голова работает дай бог каждому, — вставил Флинн. — Но за это, заметьте, ему не приплачивают ни цента.

Д'Эзопо перевел взгляд с Коки на Флинна.

— Вообще, вынужденный выход Коки на пенсию, — спокойно продолжил Флинн, — лишний раз свидетельствует о том, как мало ценятся мозги в департаменте полиции Бостона.

Переварив этот вполне недвусмысленный выпад, Д'Эзопо сказал Коки:

— Френк должен был приехать один, Уолтер. Должно быть, он меня просто не расслышал.

— Очень даже расслышал, — сказал Флинн, не поднимаясь с кресла. — Я вообще, к глубокому своему сожалению, слышу и замечаю все, даже то, чего не следовало бы. И готов любезно предоставить возможность убедиться в этом. И доказать, что, для чего бы меня сюда ни вызвали, я исполню свой долг куда лучше с посильной помощью детектива-лейтенанта Уолтера Конкэннона. — После секундной паузы Флинн добавил: — На пенсии.

— Ко всему у тебя свой особый личный подход, Френк, — пробормотал Д'Эзопо. — Только и знаешь, что переделывать мир.

— Ясное дело, — кивнул Флинн. — В этом и заключается часть моего неотразимого обаяния, верно? А разве можно рассматривать часть в отрыве от человека в целом? Кстати, то же относится и к появлению здесь моего напарника.

— Знаете что, Уолтер, — заметил Д'Эзопо, обращаясь к Коки. — Я вовсе не упрекаю вас в том, что вы приехали. Вы стали всего лишь невинной жертвой неиссякаемого идеализма Флинна, уверен в этом.

— Здорово сказано! — заметил Флинн. — И самое главное — верно.

Д'Эзопо отвернулся к камину:

— Вот что, Френки… Я вовсе не уверен, что нам с тобой удастся выпутаться из этой заварухи целыми и невредимыми. Это я обещаю. И вне зависимости от того, какими мотивами ты руководствовался, вовсе не уверен, что ты сделал Уолтеру такой уж подарок, взяв его с собой.

— Что, все действительно обстоит так скверно?

В этот момент появился Тейлор с подносом, на котором стояли две чашки чая.

— А тут что, нечто вроде частного клуба? — спросил Флинн.

— Да, — ответил Д'Эзопо.

— Охотников и рыболовов? Людей, преследующих все, что плавает и бегает?

— Охотников и рыболовов, — кивнул Д'Эзопо.

Коки взял чашку без блюдца.

— Ну а какое-нибудь другое название, кроме как клуб «Удочка и ружье», у него имеется? — спросил Флинн.

— Нет. Они называются именно так. Клуб «Удочка и ружье», — ответил Д'Эзопо.

— Что и понятно, такое название особого внимания не привлекает. — Флинн взял чашку с чаем. — И никаких опознавательных знаков, указателей или вывески у дороги… Иными словами, сюда попадает только тот, кто знает. И большая территория?

— Две тысячи акров, — сказал Д'Эзопо.

— Две тысячи акров? — поразился Флинн и откинулся на спинку кресла. — Есть на земле места, которые называются странами, но по площади они меньше этого заповедника! — Он отпил глоток. — Теперь скажи мне… что, эта металлическая изгородь высотой четыре метра и с проводом под током тянется по всему периметру этих самых двух тысяч акров?

— Да, тянется, — кивнул Д'Эзопо.

— И предназначается она для того, чтоб охранять дикого зверя, что находится на этой территории? И не допускать… э-э… чужаков, что могут попробовать пробраться сюда извне?

Находившийся в дальнем конце помещения Тейлор наклонился и начал укладывать журналы на столике в аккуратную стопку. Искоса и пристально он взглянул на Флинна.

— Думаю, и для того, и для другого, — ответил комиссар.

— И много членов насчитывает этот клуб? — осведомился Флинн.

— Не знаю, сколько именно, Френк. А вы знаете? — спросил Д'Эзопо слугу.

— Нет, сэр.

— Лично я членом не являюсь, — сказал Д'Эзопо. — Меня просто пригласили на уик-энд.

Коки опустил пустую чашку на поднос, который Тейлор оставил на столике. Затем, приволакивая левую ногу, принялся бесцельно расхаживать по комнате.

— Коки, — сказал Флинн, — стало быть, ты у нас гость гостя гостя. Очень деликатная ситуация. В связи с чем, я так понимаю, постели нам с тобой придется застилать самим.

Тейлор взял поднос и громко рассмеялся.

— А кстати, наш Коки узнал мужчину, который выходил из дома. Это был губернатор Кэкстон Уилер, — заметил Флинн.

— Вот как? — равнодушно бросил Д'Эзопо.

— Да. И еще Коки говорит, что губернатор вроде бы собирается баллотироваться в президенты.

Д'Эзопо пожал плечами:

— Что ж, все возможно… как ты сам говоришь.

Тейлор вышел из комнаты.

Флинн допил чай.

— Эдди, — сказал он, — зачем меня позвали?

— Несчастный случай, Френк.

— О боже! — воскликнул Флинн. — Человек вот уже тридцать лет в полиции и прибегает к таким эвфемизмам! Говори толком, дружище, кто кого пришил и за что?

Д'Эзопо колебался:

— Ну, скажем, так. Один человек чистил ружье, нечаянно спустил курок и погиб.

Флинн изобразил неподдельное изумление.

— Ружье? Какая нелепая трагическая ошибка! Даже тот, кто сроду не держал в руках ружья, способен определить, заряжено оно или нет.

Д'Эзопо промолчал.

— Кстати о птичках, Эдди, — тихо заметил Флинн. — Проработав в полиции почти тридцать лет, ты вроде бы и сам мог расследовать этот несчастный случай, разве нет? К чему понадобилось вызывать меня?

— Мне не хотелось бы, — уклончиво ответил Д'Эзопо. Затем помолчал, собираясь с мыслями. — Вообще-то верно, Френк. Двадцать семь лет службы в полиции… Но я начинал мальчиком на побегушках. Пришел из армии. Прошел все положенные ступени. Учился на вечернем отделении Северо-Восточного университета,[229] получил степень доктора философии. Все сам… вот так, своими руками и умом. У жены большая семья. По всему городу сплошные родственники. У некоторых из них политические амбиции. Все они люди с безупречной репутацией и мечтают сохранить ее. И им вовсе ни к чему, чтоб я… э-э…

— Чтобы ты себя скомпрометировал или впутался в какое-нибудь грязное дельце, верно? — закончил за него Флинн.

— Просто я знаю фараонов, Френк. Ловкачей разных знаю. И с кое-какими политиками знаком. Несколько раз меня даже приглашали в «Гарвард клуб» и в «Алгонкин клуб»…[230]

— Ну а в такое место, как это, впервые, да?

— Но с этими людьми я просто мало знаком, Френк.

— И это тебя пугает, верно?

— Я ни разу не видел полного досье на тебя, Френк. А сержант Уилен распространяет какие-то дурацкие слухи о неких таинственных собраниях на аэродроме Хэнском и прочих местах, которые ты посещал.

— А-а, Гроувер… — мрачно протянул Флинн. — Будь у него мозги вместо языка без костей, он бы принес людям куда больше пользы.

— И сколько раз я разрешал тебе бросить все дела и отлучиться? Исчезнуть неведомо куда, неведомо зачем и проводить время бог знает с кем? А в отчете всегда значилось, что у тебя или приступ аппендицита, или колит, и я всегда подписывал их. Сколько раз тебе удаляли аппендицит, а, Френк?

— Сейчас пересчитаю шрамы.

— Подозреваю, что все это чистой воды жульничество, большая лажа, иначе не назовешь!

— Эдди, — заметил Флинн, — а речь-то у тебя становится все более цветистой.

— Именно, — сердито сказал комиссар. — Потому как последнее время я только и знаю, что подписывать какие-то подозрительные объяснительные записки, а потом толкать на обедах речи о безупречной репутации людей в синей форме.

Из холла на входе донесся какой-то грохот. Затем мужской голос произнес:

— Никогда не рыбачил при таком великолепном освещении. Полная корзина рыбы, а до завтрака еще целый час! Интересно, может, мы установили своего рода рекорд?

— Сомневаюсь, — ответил другой голос.

Д'Эзопо умолк.

В комнату вошли двое мужчин в костюмах для рыбной ловли и длинных шерстяных носках. Они удивились, увидев посторонних.

Коки перевел настороженный взгляд с них на Флинна.

Лицо одного из рыбаков показалось Флинну знакомым. Он видел его на экране телевизора, снимки этого человека мелькали в газетах.

— Доброе утро, — сказал мужчина.

— Доброе утро, — откликнулся Д'Эзопо.

— Позвонить, что ли, Тейлору? — спросил второй.

Затем пересек комнату, подошел к столу с напитками и налил себе на три пальца виски «Уайлд терки». И одним махом осушил содержимое стакана.

— А они действительно кусачие, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Второй мужчина надавил на кнопку в стене и тоже подошел к столу. Каждый сделал себе по коктейлю в высоком бокале — виски, лед, тоник.

Из боковой дверцы, что у камина, вынырнул Тейлор.

— Тейлор, — сказал один из рыбаков, — мы оставили сапоги и корзины с рыбой в прихожей. Полные до краев.

— И сапоги, и корзины! — рассмеялся второй.

— Корзины полные, — уточнил первый. — Но старина Хевитт уже не тот, нет.

Тейлор кивком дал понять, что понял распоряжение, затем обратился к комиссару Д'Эзопо:

— Мистер Рутледж слышал, что прибыл мистер Флинн. И хотел бы, чтоб вы оба поднялись к нему, прямо сейчас.

— Хорошо, — Д'Эзопо с несвойственной ему торопливостью двинулся к двери. И оглянулся посмотреть, следует ли за ним Флинн.

Флинн медленно поднялся из удобного глубокого кресла. Подошел к Коки, взял его под левый локоть.

И повел Коки к выходу.

Стоя на широкой деревянной лестнице, ступеньки которой были покрыты темно-зеленой ковровой дорожкой, Д'Эзопо глянул на них сверху вниз.

— К Уолтеру это не относится, Френк. Мы идем вдвоем, ты и я.

— Просто хочу перемолвиться словечком с пенсионером, Эдди. Я на секунду, сейчас догоню.

И Флинн, развернувшись спиной к лестнице, тихо спросил Коки:

— Кто эти двое?

— Один — сенатор Данн Робертс. — Похоже, Коки ничуть не удивлен тем фактом, что Флинн не знает столь важную персону, как сенатор США. Затем он назвал Флинну партийную принадлежность сенатора и штат, который тот представляет.

— А другой? — спросил Флинн.

— Почти уверен, что Уолтер Марш. Только его фотографии не так часто попадаются в газетах.

— Ну а он чем занимается?

— Как чем? Владеет целой кучей газет.

— Так, стало быть, влиятельная персона, да?

— Весьма.

— О, — сказал Флинн, — понимаю… Кажется, все начинаю понимать… — А потом задал Коки еще один вопрос: — А кто такой Рутледж?

— Чарлз Рутледж, — ответил Коки. — И вряд ли найдется какое предприятие, которым он не владеет или по крайней мере не заседает в совете директоров. Коллекционирует предметы искусства. Кроме того, вроде бы через жену финансирует театры.

— Коки, — бросил Флинн, уже поднимаясь по лестнице, — ты у меня на вес золота. Нет, на вес хвостов омаров!

Глава 4

— Чарлз Рутледж Второй, — представился мужчина в халате. Произнес он эти слова таким тоном, точно провозглашал некую незыблемую истину типа «Солнце восходит на востоке». Пожимая руку Флинну, он не улыбался. Глаза, казавшиеся странно холодными для карих, заглянули в глаза Флинна всего на секунду, но успели сказать, что ему, Флинну, никогда и ни за что не удивить их обладателя. — Мой помощник, Пол Уэлер.

Второй мужчина, находившийся в комнате, был одет в темную тройку с галстуком и черные туфли. Улыбка, с которой он пожал руку Флинну, была натянутой, точно с трудом выползала из щели почтового ящика. В левой руке он держал кожаную папку.

За окном на улице уже окончательно рассвело, хотя утро выдалось пасмурное. Сумрак, царивший на улице, узенькие оконца — наверное, потому в тесной комнате за номером 23 все еще горел свет. Кресла и диван украшал обивочный материал с крупными и яркими букетами цветов. Через полуоткрытую дверь Флинн увидел в смежной комнате неубранную постель.

— Я позвонил нескольким людям, — сказал Рутледж комиссару Д'Эзопо. — Они согласились с нашим решением и советуют следовать намеченному плану. — Затем, обернувшись к остальным присутствующим, он добавил: — Прошу садиться.

Четверо мужчин расселились в цветастые кресла. Рутледж развернул свое спинкой к окну.

— В традициях клуба «Удочка и ружье» не считаться с титулами и рангами, Флинн, — сказал он.

— Очень демократично, — заметил Флинн.

— Как много успел рассказать вам Д'Эзопо?

— Был молчалив, как чихуахуа, застигнутый снежным бураном.

— Сегодня утром, если не возражаете, я бы хотел побеседовать с вами дважды, — сказал Рутледж. — Сейчас постараюсь объяснить всю деликатность сложившейся ситуации. А затем, когда вы, будем надеяться, проведете предварительное расследование, причем соблюдая строжайшую секретность, встретимся снова. Ну, скажем, около десяти. У вас будет достаточно времени осмотреть тело да к тому же еще вкусно и сытно позавтракать.

— И чье же тело мне предстоит осмотреть, перед тем как насладиться тостами и мармеладом? — спросил Флинн.

— О, завтрак здесь подают куда более обильный, — улыбнулся Рутледж. — А тело принадлежит Дуайту Хаттенбаху… — Рутледж выдержал паузу, ожидая соответствующей реакции от Флинна. — Вам известно, кем он был?

— Уже имею представление о том, какие важные люди здесь собрались, — ответил Флинн. — Полагаю, он был парикмахером, увлекавшимся охотой и рыболовством?

Судя по улыбке, которой одарил его Рутледж, тот был нисколько не удивлен подобным ответом.

— Конгрессмен США Дуайт Хаттенбах, — Рутледж также назвал округ и штат, от которого баллотировался Хаттенбах, и его партийную принадлежность. Ни штат, ни партийная принадлежность не совпадали с теми, к которым имел отношение сенатор США, находившийся в данный момент внизу и попивающий спозаранку виски. — Кстати, — добавил Рутледж, обернувшись к Д'Эзопо, — я уже говорил с его женой, миссис Хаттенбах. Ее имя…

— Карол, — подсказал Уэлер.

— Похоже, она достойно приняла этот тяжкий удар. Как, впрочем, и следовало ожидать. И уже выехала. Сюда, я имею в виду…

— Ясно… — протянул Д'Эзопо.

Флинн заметил, что на лице комиссара выступили мелкие капельки пота. Странно… Ведь даже в плотном твидовом костюме самому Флинну было ничуть не жарко. Скорее даже наоборот…

Тут к нему обратился Рутледж:

— Конгрессмен был убит выстрелом из ружья.

— Был убит, — эхом откликнулся Флинн. — Вижу, вы предпочитаете обходиться без таких эвфемизмов, как «несчастный случай»?

Рутледж развел руками:

— Я же не полицейский, Флинн. И не специалист в подобных вещах. Вам придется отправиться и взглянуть самому. Я попросил Уэлера, он вас отвезет.

Уэлер тут же послушно поднялся из кресла.

Глядя, как вырисовывается на фоне окна силуэт Рутледжа, Флинн заметил:

— Обычно люди первым делом бросаются показывать полицейскому труп. И крайне редко приглашают в дом, угощают чаем и, фигурально выражаясь, зачитывают нам наши права.

— Вы привезли с собой еще одного человека, Флинн…

— Это мой водитель.

— Хотелось бы услышать от вас гарантии, что этот… э-э… водитель будет сохранять конфиденциальность.

— Иными словами, молчать?

— Ситуация весьма деликатная, Флинн, — назидательно произнес Рутледж. — Хаттенбах был молод, у него остались жена, дети. И семья родителей. К тому же он представлял очень важный избирательный округ. Был необыкновенно популярен, пользовался огромным уважением. Короче, молодой человек с блестящим политическим будущим. Самим фактом смерти такого человека пренебречь, как вы понимаете, невозможно. Вы согласны? И не кажется ли вам, что сообщать о его смерти людям следует крайне осторожно, чтоб не разбить их сердца?

За неделю до этого, тоже на рассвете, Флинна вызвали в район новой застройки. Жена заколола мужа ножом. У них было восемь детей. Полураздетые и по большей части босые люди повысыпали из своих квартир, сновали, плакали, верещали, выкрикивали что-то невнятное. И на тротуаре возле дома и на лестничной площадке было полно разбитых сердец.

Через полуоткрытую дверь Флинн увидел на кухне семерых ребятишек. Они сидели в углу, сбившись в кучку, с широко раскрытыми темными глазенками, и напоминали испуганных мышат, угодивших в ловушку. Одна из девочек постарше, толстушка, сидела на кровати в комнате и смотрела мультик по цветному телевизору. Мужчиной, которого убили, жизнь явно пренебрегала. Как, впрочем, и его женой.

Секунду-другую Флинн молча разглядывал силуэт Рутледжа, вырисовывающийся на фоне окна.

Затем, не произнося ни слова, поднялся из кресла.

Уэлер распахнул перед ним дверь в коридор и ждал.

Д'Эзопо вышел из комнаты.

Рутледж, не вставая с кресла, бросил:

— Пол, подождите Флинна внизу, о'кей?

Уэлер кивнул и вышел, притворив за собой дверь.

Рутледж сказал:

— Наверное, Флинн, вы удивились бы, узнав, что я говорил сегодня утром с директором одного безымянного заведения?

— Да.

— Вы правы. Я не говорил. И не собирался утверждать обратного. Подобное решение, как вы понимаете, принять было нелегко.

— Что-то я не пойму, куда вы клоните. Хотите сказать, что могли бы позвонить, если б возникло такое желание?

— Ну, примерно так. Но вот насчет вас пришлось позвонить кое-каким людям. Поскольку именно вас рекомендовал нанять комиссар Д'Эзопо. Не далее как сегодня ночью.

— Нанять? — спросил Флинн. — Что-то я не помню, чтоб нанимался к вам на работу.

— И я имею кое-какое представление о том, кто вы, Флинн…

Флинн с трудом подавил зевок.

— Пытаетесь тем самым сказать мне, что вы тут главнее комиссара полиции Бостона?

— Полагаю, что да. — Рутледж поднялся. — Надеюсь, что и вы поняли: я позвал вас сюда не в игрушки играть. — Он снова пожал руку Флинну с таким видом, точно они о чем-то договорились. — И еще надеюсь, вы ничем не скомпрометируете себя, Флинн. И не проболтаетесь — никому, в том числе и вашему другу Конкэннону. Ладно, идите, потом поговорим еще.

— Копченая селедка… — пробормотал Флинн.

— Простите?

— Я бы не возражал, если б на завтрак подали копченую селедку. А к ней, разумеется, тосты и мармелад.

Глава 5

— Идея заключается в том, Флинн, — сказал Уэлер, поворачивая ключ в замке зажигания «Роллс-Ройса», — что вы будете жить в мотеле «Хижина лесоруба», вон там, по ту сторону озера. И вам ничего не стоит познакомиться с местной полицией и предложить им свои услуги. — Он развернулся и выехал на дорогу. — Они будут просто счастливы, если вы подтвердите их догадки.

Флинн не ответил и погрузился в молчание.

Утро по-прежнему было серое, но туман понемногу рассеялся. Клочья его засели лишь в самых глубоких лощинах, тянущихся по обе стороны грязной дороги, что вела к воротам клуба «Удочка и ружье». Кругом, куда ни глянь, лишь сосны, высокие и темные, изредка среди их стволов проблескивали серебристые березки. Когда дорога поднималась в гору, были видны поля, поросшие жухлой травой, побитой ранними октябрьскими морозами.

У ворот машина остановилась. Вооруженный охранник приблизился к «Роллсу» и заглянул в салон — убедиться, что на заднем сиденье нет пассажиров. Затем сверился с блокнотом, где у него были записаны имена двух человек, сидевших на переднем сиденье.

Машина проехала в ворота, и Флинн заметил:

— Странно, что он не полез к нам в карманы. Проверить, не сперли ли мы столовое серебро.

— Он должен знать, кто выехал с территории и кто остался, Флинн.

— Это еще зачем?

Ответа не последовало.

Они выехали на мощеную дорогу и стали спускаться с холма.

— А вы что, водитель Рутледжа? — осведомился Флинн. — Или лакей? А может, секретарь?

Уэлер поправил рукав дорогого пиджака.

— Адвокат. Я выпускник юридического факультета Гарварда, член коллегии адвокатов.

— Про прощения, — коротко бросил Флинн.

— И, разумеется, я не единственный адвокат Рутледжа. Но одно из самых близких доверенных лиц. Разрабатываю с ним план действий, затем довожу его решения до сведения других адвокатов и прочих людей, с которыми он имеет дело.

— Таким образом, если я правильно понимаю, у мистера Рутледжа не возникает проблем в том, что касается юридической стороны этих дел?

— Верно. Потому как перед тем, как сказать что-либо или предпринять какой-то шаг Рутледжу, все прецеденты, законы и документы проверяются. Мной.

— О этот современный мир! — вздохнул Флинн. — Все мы — лишь марионетки, которых дергают за веревочку дошлые адвокаты!

— Примерно так.

— И часто вы сопровождаете его в поездках?

— Как правило, да.

— Вот как? Даже по уик-эндам? На охоту и рыбалку?

Уэлер ответил не сразу:

— Дело в том, Флинн, что в клубе «Удочка и ружье» проводятся разного рода встречи. — Затем, уже менее сдержанно, он добавил: — Ну и потом всегда есть телефон.

— Вы женаты? Семья есть?

По оценке Флинна, Уэлеру было где-то за тридцать.

— Уже нет. Был женат. Имеется квартира, как раз на полпути от дома Рутледжа к офису. Очень удобно. По утрам он заезжает за мной, а вечером довозит до дома.

— Дома… — пробормотал Флинн. — Знаете, как-то заходит один молодой муж к гинекологу и говорит: «Что вы в этом находите, не понимаю!»

— Ни один человек в мире не знает лучше меня организацию дел у Рутледжа. В данное время я даже являюсь его душеприказчиком. Всего его движимого и недвижимого имущества. — Уэлер плавно замедлил ход огромного лимузина. — Он, знаете ли, контролирует крупные компании, Флинн. И все его дела известны мне куда лучше, чем ему самому. — Уэлер пересек желтую разделительную линию и, свернув влево, съехал с дороги на парковочную площадку перед мотелем «Хижина лесоруба». — Настанет день, освободится какая-нибудь интересная вакансия, и я смогу занять любой пост, какой только захочу. А пока что поболтаюсь еще немного при нем. Хотя все его могущество у меня, что называется, в кармане. И все это понимают.

— Ну а если Рутледж допустит какую-нибудь ошибку? — спросил Флинн. — Не будет ли это означать, что всю вину свалят на голову сына вашей матушки по имени Пол?

Уэлер выключил мотор.

— Давайте прежде всего разыщем управляющего мотелем. Его зовут Моррис.

На стоянке было запарковано всего несколько автомобилей. Один из них весь во вмятинах, заляпанный грязью и с надписью «Полиция Беллингема» на борту. Судя по тому, в каком он пребывал состоянии, полицию Беллингема не слишком заботил внешний вид своего транспорта.

С другого конца дороги на парковочную площадку медленно въехал старый «Кадиллак», оборудованный под катафалк. На переднем сиденье Флинн заметил двоих мужчин в темных костюмах и с очень бледными лицами.

Стоя возле машины, Флинн разглядывал «Хижину лесоруба». Странный образчик архитектуры, какой-то обрубок, а не дом. Центральная часть под остроконечной крышей, где располагался офис, выглядела более или менее нормально, но отходящее от нее крыло, где, по всей видимости, разместились номера, казалось непропорционально маленьким. «Хижина» напоминала изможденную старуху, втиснутую в узкое бальное платье.

Входя вслед за Уэлером в приемную, Флинн постучал костяшками пальцев по стене. С тем же успехом он мог постучать по спичечному коробку — дешевая клееная фанера, раскрашенная под сосну, никакой, судя по всему, звукоизоляции.

В приемной было холодней, чем на улице.

— Доброе утро, мистер Уэлер, — сказал мужчина за стойкой. Красное обветренное лицо, одет в плотную шерстяную рубашку.

— Доброе утро, — ответил Уэлер. — Это инспектор полиции Френк Флинн.

Мужчина протянул через прилавок крупную мозолистую руку:

— Рад познакомиться, инспектор. Правда, повод печальный. Карл Моррис, владелец и управляющий «Хижины лесоруба». — Он заглянул в регистрационную книгу, лежавшую рядом. — Ваш номер шестнадцатый, инспектор.

— Понятно. Я человек неприхотливый, согласен на любой.

— А в каком номере жил Хаттенбах? — осведомился Уэлер.

— В другом крыле. В двадцать втором.

Из огромных окон приемной открывался вид на лесистую долину и холмы. Должно быть, грандиозный то был бы вид, подумал Флинн, если б хоть на минуту проглянуло солнце.

Слева и справа открывались двери в боковые части здания. Над одной было выжжено по дереву: «Номера с 11 по 16», над другой — «Номера с 17 по 22».

— А нижнего этажа у вас нет? — спросил Флинн. — Подвала с лестницей, чего-то в этом роде?

— Нет, — ответил Моррис. — Всего один этаж.

— Тогда получается, у вас всего двенадцать номеров, да?

— Да. Совсем маленькая гостиница.

— Должно быть, плата страшно высокая, — буркнул Флинн и передернул плечами. — Да и за отопление наверняка придется отдельно платить. Не уверен, что смогу это себе позволить.

За спиной у Морриса виднелась закрытая дверца. Над ней, тоже выжженная по дереву, красовалась надпись: «Кабинет управляющего». Оттуда глухо доносились голоса беседующих о чем-то двух или трех женщин.

— Смотрите-ка, отец и сын Шо прибыли, — заметил Моррис, глядя в окно. — Вообще, у нас тут все делается страшно медленно. Воскресное утро… Шериф Дженсен дежурит у тела… Я сообщил ему о вашем приезде, инспектор. Ну, намекнул, скажем так… — Моррис ухмыльнулся. — И он вас ждет. И доктор Аллистер тоже ждет, — ухмылка на лице Морриса стала еще шире. — Нашему доку Аллистеру подкидывают тысчонку в год, от властей города, и он у нас вроде коронера,[231] что ли… Кроме него, во всей округе врача не сыщешь. Вообще-то он старый и довольно опытный врач.

— Но не квалифицированный патологоанатом, — сказал Флинн.

— Зато мастер рассылать счета. — Моррис вышел из-за стойки. — Идемте, я вас провожу. Вы останетесь, мистер Уэлер?

— Да.

— Обеденного зала у нас нет. Зато в холле, где камин, подают кофе.

— Спасибо, — Сунув руки в карманы пиджака, чтобы хоть как-то согреться, Уэлер уселся в плетеное кресло.

Не успели Флинн с Моррисом выйти из двери и завернуть за угол, как управляющий, словно ждал и не мог дождаться такой возможности, торопливо сказал:

— Все произошло вчера вечером. Около одиннадцати. Я был в конторе, смотрел по «ящику» новости. И вдруг слышу: выстрел! Вроде бы где-то на улице. Подбежал и вижу — лежит Хаттенбах…

Лежит Хаттенбах.

Они сошли с тропинки на поросшую сорной травой лужайку.

На траве лежал на спине молодой мужчина. Лицо и верхняя половина тела забрызганы кровью. Один глаз открыт. Другой полузакрыт, а на веке виднеется одна-единственная капелька крови.

Чуть поодаль стояли двое мужчин.

Один из них спросил:

— Вы инспектор Флинн?

— Флинн.

И вот в тусклом свете пасмурного октябрьского утра мужчины обменялись рукопожатиями над трупом.

— Альфред Дженсен, шериф полиции Беллингема. Вообще-то, других представителей полиции в Беллингеме, кроме меня, нет. Также являюсь по совместительству главой городского департамента дорожной службы. По большей части руковожу уборкой снега. А это доктор Аллистер. Он занимается рождениями и смертями в нашем округе. И не слишком озабочен, что творится с человеком в промежутке между этими двумя событиями.

У доктора Аллистера был крупный и длинный нос, который он опустил, а затем поднял в знак приветствия.

— Смерть наступила мгновенно, — сказал доктор Аллистер, давая понять, что и ему не чужда терминология судмедэкспертизы. — В результате выстрела из ружья. Что касается времени смерти… Я бы сказал, она наступила вчера, — около одиннадцати вчера.

— А где ружье? — спросил Флинн.

— У меня в машине, — сказал Дженсен. — Очень хорошее ружье. А на нем еще инициалы: «Д. X.». Лежало прямо вот тут, рядышком, где я его и нашел.

И Дженсен указал на траву у ног Хаттенбаха.

— А вот и распорядители из похоронного бюро, — добавил Дженсен. Из-за угла здания вышли двое мужчин, приехавшие на катафалке. Они приближались медленным торжественным шагом. — Знакомьтесь, мистер Шо и сын. Папаша Шо был городским пьяницей, — заметил Дженсен, обращаясь к Флинну. — А теперь пьет сам Шо. И сынок тоже не отстает. Но всеми похоронными делами заправляет именно он. Привет, Фред! — весело произнес Дженсен. — Рад, что вы наконец прибыли.

Шо и сын закивали прыщавыми физиономиями.

— Сейчас инспектор все тут посмотрит, проинспектирует, так сказать, а потом можете забирать покойника. Носилки… или как их там, прихватили?

Шо глядел на грязную землю:

— А как его иначе отсюда унесешь…

Флинн присел на корточки рядом с телом.

Да, похоже, смерть действительно наступила мгновенно. Крови Хаттенбах потерял не так много. Твидовый пиджак и рубашка из тонкой шерсти, распахнутая у ворота, были изодраны в клочья дробью. Вся одежда, в том числе и светлые вельветовые брюки, носки и мокасины намокли от дождя. Волосы тоже были мокрые. Ко лбу прилипла тонкая прядь.

Это был стройный, спортивного телосложения молодой человек не старше тридцати, а может, даже и моложе. «Наверняка увлекался теннисом, гандболом — словом, теми видами спорта, где требовались скорость, хорошая реакция и интеллект, а не просто грубая физическая сила», — подумал Флинн. На левом запястье он заметил часы — дорогие, в тяжелом золотом корпусе. На правом — золотой идентификационный браслет. Дробинка, вылетевшая из ствола, выбила один зуб. Оставшиеся зубы выглядели прекрасно — ровные, белые и здоровые.

Трава вокруг была промыта дождем и сильно истоптана Карлом Моррисом, доктором Аллистером, шерифом Дженсеном, а возможно — кем-то еще.

Флинн приподнял левую руку покойного конгрессмена Хаттенбаха, пощупал и выпустил. С глухим стуком упала она на землю. Что ж, похоже, док Аллистер был недалек от истины, утверждая, что смерть наступила вчера около одиннадцати вечера.

Хрустнув коленными суставами, шериф Дженсен опустился на колени рядом с Флинном.

— Буду страшно признателен услышать мнение эксперта, инспектор. Знаю, вы, полицейские из большого города, успеваете перевидать больше убийств, чем чашечек кофе за всю свою жизнь.

— Я допинги не употребляю, — буркнул Флинн.

Лес начинался у подножия холма, метрах в двухстах от того места, где они сидели на корточках.

Шериф Дженсен смотрел в землю.

— Мужчина был убит из собственного ружья, — медленно произнес он. — Одноствольного ружья. Мы слышали, у него остались жена и дети. Совсем молодой человек… Какой-то конгрессмен с юга, откуда точно, не скажу. Несчастный случай, тут особо и думать нечего. Чистил ружье… и на тебе, — шериф поднял глаза и осмотрел строй деревьев на опушке. — Так у нас принято говорить, особенно когда имеешь дело с самоубийством.

Флинн перенес тяжесть тела на пятки.

Шо и сын подкатывали к месту происшествия металлические носилки на колесиках.

Флинн поднялся:

— Что ж, можно увозить. Я так понимаю, вы сделали несколько снимков места происшествия?

— Да, конечно, сделали! — радостно воскликнул шериф Дженсен. И тоже встал. — Мой сын прибыл сюда, как только стало светать, и щелкнул. У него, знаете ли, такой дурацкий фотоаппарат, типа мыльницы. Ну и после этого первым делом отнес пленку в аптеку, для проявки. Так что получим снимки где-нибудь в среду, четверг.

— Он снимал до того, как вы забрали ружье?

— Да, ясное дело, — с гордостью ответил Дженсен.

— Ну а вы хоть завернули его во что-нибудь, чтоб сохранить отпечатки пальцев?

Физиономия у Дженсена вытянулась.

— Нет. Не завернул. Да и чьи отпечатки там, по-вашему, должны быть? Это его собственное ружье. Его инициалы на стволе. И потом прошлой ночью прошел дождь. Как раз перед тем, как мы здесь появились.

Флинн покосился на Морриса. Тот стоял рядом и улыбался. Глядя на эту улыбку, нетрудно было представить, что он вот-вот откроет рот и заявит нечто вроде: «Прекрасное утро выдалось сегодня, не правда ли?»

— Если вы здесь закончили, инспектор, готов показать вам номер конгрессмена.

— Огромное вам спасибо, инспектор, вы очень помогли! — радостно залепетал шериф Дженсен. — Нам, сельским ребятам, не так часто доводится видеть работу настоящего эксперта. Страшно любезно с вашей стороны, что вы потратили выходные и не побрезговали прибыть сюда, к нам на помощь. Городские полицейские — люди занятые, не так уже часто выдаются у них выходные, верно?

Флинн молча смотрел на него.

— Желательно также, чтоб вы выступили свидетелем по делу, — не унимался шериф. — Уж кто-кто, а тут вы, должно быть, дока! И дело благополучно закроют.

Флинн обернулся к Моррису.

— Скажите, миссис Хаттенбах еще не приехала?

— Нет, кажется, нет. Во всяком случае, ее еще не было, когда мы выходили.

Тут из-за угла строения выскочил и остановился как вкопанный долговязый подросток в охотничьей шапочке. С кожаного ремешка на шее свисал фотоаппарат. В руке он держал блокнот и шариковую ручку.

— Вот и пресса прибыла, — заметил шериф Дженсен. — Привет, Джимми!

Доктор Аллистер устремился к представителю четвертой власти.

Дженсен бросился следом:

— А я думал, ты уехал на уик-энд к бабушке, Джимми. Ей вроде бы за восемьдесят, верно?

— Я вернулся, — ответил паренек. — Пэтти позвонила и сказала, что тут у нас произошло убийство.

Доктор Аллистер затряс клювом и принялся наговаривать Джимми то, о чем должен узнать весь мир. Паренек прилежно строчил в блокнот.

— Покажите мне номер Хаттенбаха, — сказал Флинн. — Даже Белой Королеве удается иной раз с утра натощак поверить в шесть невозможных вещей.[232]

Уэлер молча вывез Флинна на мощеное шоссе. Затем «Роллс-Ройс» свернул на грязную дорогу и, миновав контрольно-пропускной пункт, въехал на территорию клуба «Удочка и ружье», обнесенную высокой металлической изгородью.

Они как раз въезжали на последний перед озером холм, как вдруг со стороны здания донесся рокот моторов и в небе показался вертолет… Летел он низко, едва не задевая кроны деревьев, затем, описав полукруг, развернулся и, набирая скорость, полетел куда-то на юго-восток.

— Боже ж ты мой! — заметил Флинн. — Похоже, что далеко не все попадают сюда через дырку в изгороди. Кое-кто просто пролетает над ней, как нечего делать!

Глава 6

— Гроувер… — буркнул в телефонную трубку Флинн. Он набрал номер коммутатора в здании архива на Крейджи-Лейн и вежливо попросил соединить его с сержантом Ричардом Т. Уиленом, но, услышав, что к телефону подошел сам сержант, назвал его просто «Гроувером», той кличкой, с которой никак не мог смириться сам сержант Уилен.

В связи с чем Гроувер не удержался от тяжкого вздоха.

— Да, инспектор? Вы что, сегодня не приедете?

Было уже около одиннадцати утра. В отличие от Гроувера, Флинн редко ходил по воскресеньям на службу.

У входа Уэлера и Флинна встретил Тейлор. Охранник позвонил из своей будки и предупредил об их появлении. Тейлор сообщил, что завтрак ждет Флинна в его комнате.

А затем двинулся к лестнице, ведущей наверх, показать Флинну его комнату. Но вместо того чтоб последовать за ним, Флинн приотворил дверь в главную гостиную и заглянул.

У камина сидел в кресле совершенно голый костлявый старик и читал. В мерцающих отблесках пламени эта странно белая кожа и крупные синие вены на ногах, казалось, были высвечены мертвенным сиянием неоновых ламп.

Стоявший за спиной у Флинна Уэлер еле слышным шепотом произнес:

— Это Венделл Оленд. Он не любит носить одежду.

— А кто он такой, когда ее носит?

— Один из основателей крупной адвокатской фирмы. С доходом в миллион долларов в год.

Возле бара пристроился сенатор Данн Робертс — все еще в костюме для рыбалки и одних носках. При первом же взгляде на него Флинну стало ясно, что Робертс в лоскуты пьян. С тем же успехом этот человек мог сидеть где-нибудь в заплеванной подворотне, в трущобах.

— Похоже, что сенатор пропустил завтрак, — заметил Флинн.

— Ну… не совсем.

На другом конце комнаты сидели за покерным столом четверо. Мужчины играли в карты, серьезно, сосредоточенно. В синеватых отблесках пламени Флинн успел заметить, что игра идет на деньги и что самыми мелкими на столе купюрами были стодолларовые банкноты.

— Понятное дело… Тихое воскресное утро за городом, — пробормотал Флинн.

Войдя в свою комнату, он обнаружил, что на столе его ждет не чашка чая или кофе, а серебряный чайник с кипятком и пакетиком травяного чая, а также половинка грейпфрута и французский тост.

— Очень заботливо с вашей стороны, — сказал Флинн Тейлору. — И как давно вы здесь работаете?

Флинн опустил пакетик с чаем в кипяток.

— С весны.

— А откуда родом?

— Из Нью-Йорка.

— Скучаете, наверное? Уж больно глухие места, словно вымерло все.

Тейлор с готовностью ухмыльнулся:

— С каждой минутой все глуше. И вымирают помаленьку.

Только тут Флинн заметил следы присутствия Коки. На журнальном столике стояла шахматная доска с фигурами.

Белая пешка Коки пошла на е4.

Флин взял черную пешку и тоже пошел — на е5.

— Желаете что-нибудь еще, сэр?

— Лишь сделать пару телефонных звонков. После завтрака.

— Понял, сэр. Сперва наберете семерку, услышите гудок и набирайте нужный вам номер.

И вот Флинн, покончив с завтраком, позвонил Гроуверу.

— Меня тут вызвали по одному делу. — Прозвучало это не слишком убедительно.

— Отправились в одну из этих ваших загадочных поездок, да, Френк?

У Гроувера, несомненно, имелись собственные объяснения таинственным исчезновениям Флинна. Сам Флинн понятия не имел, в чем они заключались, но в одном был уверен твердо: ему недостает достоверности и воображения.

Будучи сам не в состоянии придумать сколько-нибудь убедительное объяснение своим отлучкам, он никогда не осмеливался спросить Гроувера, что тот думает на сей счет.

— Да, отправился в небольшое путешествие, — сказал Флинн. — И да, довольно загадочное.

— Не сомневаюсь.

— Со мной лейтенант Конкэннон.

Флинн услышал в трубке насмешливое фырканье.

— Я, знаете ли, как-то не заметил его отсутствия.

— Вот что, Гроувер, я очень заинтересован в расследовании этого вчерашнего дела о наезде на Тремонт-стрит.

— Похоже, вы в этом одиноки.

— Ты что же, хочешь сказать, что сам не заинтересован? Что на данный момент удалось выяснить?

— Старик ехал на велосипеде, и его сбила машина, двигающаяся по шоссе в южном направлении со скоростью около восьмидесяти в час. Пострадавший скончался на месте. Женщина, свидетель происшествия, не может описать ни машину, ни водителя. Говорит, что страшно перепугалась и запомнила только одно — что машина не остановилась.

— Вообще не остановилась? Даже не сбросила скорость?

— Даже не сбросила скорость. Просто промчалась через перекресток на бешеной скорости.

— Сомневаюсь, чтоб человек мог сбить старика на велосипеде, потом переехать его насмерть и не заметить, что произошло. Сколько человек было в той машине?

Гроувер снова, похоже, начал сверяться с рапортом о происшествии.

— Только водитель. Женщина в этом уверена. «Видела в машине только одну голову», — вот что она сказала.

— Мужчины?

— Да, она так считает, но не слишком уверена. Было темно…

— Странное время суток для подобного происшествия, Гроувер. Очень странное.

— Чего тут странного?

— Большая часть дорожных происшествий происходит совсем поздно, после того, как бары закрываются на ночь, разве не так? И потом, часто ты видел стариков, разъезжающих на велосипедах по городу после наступления темноты?

— Ну вот, снова завели свою шарманку, инспектор! Столкнулись двое каких-то идиотов, один при этом погиб, а вы готовы вытрясти душу из всего департамента полиции. Поставить всех на уши.

На секунду Флинну действительно захотелось поставить на уши Гроувера и как следует его потрясти. Наверняка внутри обнаружилась бы не душа, а полный вакуум.

— Хочешь сказать, Гроувер, — медленно начал он, — что смертью какого-то там велосипедиста вполне можно пренебречь? Что виной всему лишь неосторожность пострадавшего, вызвавшая несчастный случай?

Обычно Флинн не слишком уверенно использовал подобную терминологию, поскольку сам плохо понимал смысл этих мудреных формулировок. Но, говоря с Гроувером, ничуть не стеснялся в такого рода выражениях, потому как знал: Гроувер еще более туманно представляет себе их значение.

— Вы что же, собираетесь расследовать это дело по телефону, инспектор?

— Возможно, что и собираюсь, — буркнул в ответ Флинн. — С твоей посильной помощью.

— Но я приглашен на кулинарный конкурс среди управления полиции. В отель «Ленокс», инспектор. Сперва там состоятся соревнования, затем — грандиозный прием с ленчем.

— Полагаю, Гроувер, тебе прекрасно известно мое трепетное отношение к кулинарному искусству полицейских. И о моей давнишней мечте, чтоб мастерство их не ограничивалось приготовлением одних тако.[233]

— Вам не нравятся тако?!

— Ты составил список всех угнанных вчера автомобилей? Вчера, после восьми пятнадцати вечера?

— Что?.. Нет.

— Но разве это не первое, что следовало бы сделать? — возмутился Флинн. — Разве в течение часа-двух после дорожно-транспортного происшествия люди обычно не начинают звонить и сообщать, что у них угнали машину? Так или нет, я спрашиваю?

— Но инспектор, если вы считаете, что это так уж важно… почему бы вам самому не приехать?

— Перезвоню позже, Гроувер. Надеюсь, что к тому времени ты найдешь машину, числящуюся в розыске, с прилипшими к ней фрагментами старика и его велосипеда.

Затем Флинн позвонил Элсбет и продиктовал ей номер своего телефона в клубе «Удочка и ружье».

Коки вошел в тот момент, когда Флинн наливал себе последнюю чашечку чая и раскуривал трубку.

— Тебя покормили, Коки? Наверняка тебе досталась вся копченая сельдь, да?

— Нет, французский тост, — сказал Коки и подошел к столику с шахматной доской. — Дуайт Хаттенбах. Возраст двадцать девять лет. Состоит в первом браке. Жена, Кэрол, в девичестве Крепш, является дочерью известного адвоката из штата Нью-Йорк. Богат, владеет недвижимостью, участвовал в банковских и политических играх. У Хаттенбахов двое детей: сын Дуайт, которого они называют Айком, и дочь Мэри. Хаттенбахи, как ты, наверное, знаешь, выходцы из очень богатой и известной семьи. Один из дядьев Хаттенбаха служит послом. Сам Хаттенбах закончил школу искусств при Виргинском университете, затем активно занялся политикой, менее активно — бизнесом. Это его первый срок в конгрессе США. И он успел разработать лишь один законопроект, связанный с загрязнением окружающей среды.

— Ты хочешь сказать, такой парень должен был получить юридическое образование?

— Не знаю. Получившие академическое образование законники далеко не всегда становятся первоклассными адвокатами… Играл в теннис за Виргинский университет, был превосходным гандболистом. И еще играл на трубе.

— Так он еще и музыкален? На какой трубе? Классической или в джазе?

— Ему нравилось играть в марширующих оркестрах. Появлялся на разного рода политических мероприятиях со своей трубой и присоединялся к маршу. Четвертого июля он в качестве участника парада обошел несколько городов своего округа. И всю дорогу играл на трубе.

— Просто отличный прием для молодого политика, которому нечего сказать, — проворчал Флинн.

По молчанию Коки он понял, что тот завершил свой отчет.

— Ты у меня просто чудо, Коки. Как удалось тебе выяснить все это?

Коки пожал правым плечом.

— Позвонил Дафни в архив. Она по воскресеньям работает.

— Что ж… — Флинн запыхтел трубкой и выпустил длинную струю дыма. — Скажи-ка, Коки, а не кажется ли тебе странным, что молодой двадцатидевятилетний конгрессмен, приехавший на уик-энд на охоту, первым делом распаковал чемодан, аккуратно развесил все брюки и пиджаки в шкафу, разложил все рубашки, нижнее белье и носки по отдельным ящикам комода, затем вынул лезвие из станка и не заменил новым, аккуратно завинтил крышечку на тюбике с пастой, оставил на письменном столе непочатую бутылку хорошего шотландского виски, а на тумбочке — «Записки федералиста»,[234] причем без всяких пометок, и после всего этого вышел в ночь?

Сидевший за шахматной доской Коки обернулся к Флинну правой стороной лица, чтоб тот мог видеть его улыбку.

— Нет, все же это странно, тебе не кажется? — заметил Флинн.

Коки сказал:

— Никак не мог найти здесь коммутатора.

Флинн покосился на телефонный аппарат, стоявший у постели.

— Думается мне, что в доме, где собираются все эти важные шишки, коммутатор просто необходим.

— Согласен, — кивнул Флинн. — А кстати, Коки, ты не знаешь, кто улетел на вертолете?

— Уолтер Марш.

— Будем считать, отправился купить свежую газету. — Флинн надел пиджак. — Думаю, Рутледж уже давно меня дожидается. Надеюсь, на сей раз ему есть что сказать, и он скажет. — Затем, взглянув на Коки, склонившегося над доской, Флинн спросил: — Ну давай, пошевеливайся, ходи!

Коки пошел пешкой на d4.

Флинн съел его пешку.

Коки пошел конем на f3.

— Ага… — Флинн сунул трубку в карман пиджака. — Дашь мне время подумать?

— Сдается мне, инспектор, то будет одна из самых необычных партий.

Глава 7

Дверь в комнату за номером 23 отворил на стук Флинна Пол Уэлер, все еще одетый как на выход в Сити.

Номер состоял из двух комнат. В гостиной сидел Чарлз Рутледж. Он обернулся, увидел Флинна и тут же опустил телефонную трубку на рычаг.

— Итак, Флинн… — На этот раз на Рутледже был просторный твидовый пиджак и серые фланелевые слаксы. — Уже почти время ленча…

— Для меня оно еще не наступило, — бросил Флинн. — Только что позавтракал, французским тостом.

— В таком случае сомневаюсь, что вам понравится и ленч. Сами, наверное, знаете, что подают в этих частных клубах.

— Разве?

— Ну, просто я хочу сказать, что поваров нанять очень сложно. Где найдешь хорошего повара, который бы согласился приехать и жить здесь, в глуши. Повара, они как бабочки, их влечет свет и тепло.

Довольный своим сравнением Рутледж улыбнулся Уэлеру, который тут же изобразил одобрительную улыбку.

— Итак, Флинн, место происшествия вы осмотрели?

— Происшествия… — проворчал Флинн. — Я бы сказал, не происшествия. Место, где свершилась грандиозная ошибка.

Рутледж покосился на открытую в коридор дверь и кивнул Уэлеру. Тот подошел и закрыл ее.

— Садитесь, Флинн. И объясните, что вы имеете в виду.

Рутледж снова сидел в кресле спиной к свету. Флинн опустился на цветастый диван.

Уэлер раскрыл папку, лежавшую на коленях, и принялся делать какие-то пометки.

— Вам нужен театральный критик, а не я, — сказал Флинн. — Тот, кто умеет по достоинству оценить декорации, сцену, где разворачивается действие. Сцену, на которой действие казалось бы естественным и достоверным.

Уэлер записал.

Рутледж молча ждал продолжения.

— Даже если б ваш юный конгрессмен был наделен ангельским терпением, он никогда не смог бы столь аккуратно распаковать и разложить свои вещи. Нет, он не из тех. Он из тех, кто, едва забросив вещи в номер, тут же выходит из него. Я с первого взгляда понял, тут действовал настоящий профессионал по части распаковывания вещей, ну типа Тейлора. Он точно так же аккуратно распаковал и разложил мои вещи, пока я любовался делом рук его в «Хижине лесоруба».

— Да, все вещи Хаттенбаха в «Хижине лесоруба» были аккуратно разложены, — подтвердил Уэлер.

— И если местная полиция ничего не заметила, — сказал Флинн, — то уж его жена наверняка заметит, когда приедет за телом.

— Его жена уже здесь, — сказал Рутледж. — И, естественно, она совершенно обезумела от горя. Ее привез какой-то друг семьи. Карл Моррис показал ей ее комнату. Он же распаковывал и вещи Хаттенбаха.

— Гм… — Флинн потер ладонью подбородок и вспомнил, что брился он сегодня слишком рано. — Даже великий режиссер иногда не совсем удачно оформляет сцену действия.

— Место происшествия, Флинн, — заметил Рутледж.

— Какого такого происшествия? — Флинн окинул Рутледжа беглым взглядом. — Его убили, это ясно.

— Да, да, — кивнул Рутледж. — Но как вы догадались?

— Очень просто. В одиннадцать вечера молодой человек берет ружье и выносит чистить его на улицу, в место совершенно не освещенное. Не знаю, когда вчера ночью прошел дождь, но догадываюсь, что около одиннадцати температура на улице не превышала десяти градусов по Цельсию. И вот молодой человек выходит в такой час и такую погоду чистить ружье, и одет при этом лишь в твидовый пиджак и тонкую шерстяную рубашку да еще с расстегнутым воротом. Или вы собираетесь сказать мне, что он в это время суток и одетый подобным образом отправился на охоту, решив поразить всех снайперски меткой стрельбой?..

— Да, его поведение не совсем совпадает с поведением человека, намеренного совершить самоубийство, — вставил Уэлер.

— Никакое поведение не совпадает с намерением совершить самоубийство. — И тут вдруг Флинн улыбнулся во весь рот. — Да и почему этот молодой человек должен совершить самоубийство, когда в номере на тумбочке его ждут «Записки федералиста»?

Уэлер улыбнулся краешками губ и снова записал что-то.

Флинн вздохнул:

— Одна дробинка пробила верхнюю губу и выбила передний зуб. Другая попала в глаз и убила его. О господи боже ты мой… — Флинн снова вздохнул. — Человек, который хочет покончить самоубийством, чтобы сделать выстрел из охотничьего ружья, который бы разнес ему череп, должен иметь руки, как телеграфные столбы, иначе ему просто не спустить курок. Представляете, как все это должно выглядеть? Короче говоря, вашего Дуайта Хаттенбаха убили выстрелом с дальнего расстояния.

Хитро прищурившись, Уэлер заметил:

— Возможно, и не с такого уж дальнего, Флинн…

— И не говорите мне, что вам удалось одурачить этих местных ребят, которых вы решили использовать в качестве свидетелей. Сельский врач, сельский шериф, местный похоронщик-пьянчужка… Просто стыд и позор, что вы вовлекли в свои игры этот народец!

Рутледж шаркнул ногой по ковру.

— Уверен, заработать на жизнь в этой глуши не так просто, — продолжил Флинн. — Уверен также, что добропорядочным гражданам, обитающим здесь, куда ближе благополучие своих семей, нежели судьба некоего молодого богача, явившегося из дальних краев и погибшего в результате попадания дробинки в голову. Я в одном точно уверен: вы заплатили им за хлопоты реальными деньгами, а не страхом и унижением.

Рутледж не сводил с Флинна невозмутимого взгляда.

— Таковы ваши выводы, верно, инспектор?

— Чувствую себя просто школьником, — сказал Флинн, — которого оставили после уроков долбить таблицу умножения. Хаттенбах в себя не стрелял. Более того, судя по состоянию его обуви, он был застрелен в помещении. По всей видимости, в довольно просторном помещении. Его убили здесь, в клубе «Удочка и ружье». И мне не понадобилось много времени, чтобы определить, где именно. Нет, не в главной гостиной внизу, я уже осмотрел это место. У вас имеются и другие просторные помещения, в частности, кладовые, где держат запасные лампы, коврики и оконное стекло. Затем, уже после убийства, его вещи перевезли в номер 22 в «Хижине лесоруба». А тело положили рядом с «Хижиной», на лужайке, причем нимало не озаботясь тем, как оно выглядит. Господи боже, — вздохнул Флинн. — У него даже прядь прилипла ко лбу!.. Не слишком характерно для тех случаев, когда человек стреляет себе в лицо с близкого расстояния.

Теперь Рутледж не спускал невозмутимого взгляда с Уэлера.

Тот сказал:

— Как верно заметил инспектор Флинн, на улице было темно.

Флинн тихо пробормотал:

— Какая, однако, самонадеянность!

— Вот что, Флинн, — сказал Рутледж, — мы пытаемся пощадить чувства его семьи…

— Разве? — сердито рявкнул Флинн. — Но ведь мы вроде бы уже установили, это вовсе не было самоубийством.

— Однако же существуют понятия о долге, даже если речь идет об убийстве!

— Чертовски верное изречение! — воскликнул Флинн. — А люди тем не менее продолжают убивать. И я скажу, как вы понимаете его, это чувство долга! — Флинн подался вперед. — Хаттенбах остановился здесь, в клубе «Удочка и ружье». Хаттенбаха убили. И вы, ребята, действительно не знаете, кто его убил и почему. Но вас это мало волнует. Вас куда больше волнуют другие вещи… Итак, ночь, покойник… Уэлер с Тейлором, возможно, кто-то еще, пока не знаю, вывозят тело с территории клуба и везут в «Хижину лесоруба». А вы отвозите туда же его вещи и раскладываете их в номере с точностью и аккуратностью компьютера. И договариваетесь с Карлом Моррисом, за солидную плату, полагаю, чтоб тот подтвердил: да, Хаттенбах остановился на уик-энд в его мотеле, «Хижина лесоруба». И что он погиб именно там. Затем вы вызываете меня, разыгрываете весь этот спектакль с моей регистрацией в той же «Хижине лесоруба». С какой, спрашивается, целью? Да с тем, чтоб авторитетный инспектор полиции из большого города подтвердил показания шефа департамента дорожной службы Беллингема. Ну а теперь позвольте спросить: чем вы собираетесь расплатиться со мной за это? — Флинн откинулся на спинку дивана. — Ведь самое главное для вас, это сделать вид, что клуб «Удочка и ружье» тут ни при чем.

Рутледж поднялся и прошел в спальню. А затем вернулся, с ружьем.

— Знаете, я в вас не разочаровался, Флинн.

Он сел, переломил ружье, проверил, пусты ли оба ствола, а потом начал их чистить, предварительно достав из шкафа две тряпки и банку со смазкой.

И вдруг рассмеялся:

— Просто не знаю, что бы мы делали, если б вы вернулись из «Хижины лесоруба», поверив — или утверждая, что поверили, — всему этому организованному нами спектаклю. Вот тогда бы у нас действительно возникли проблемы… — Он провел пальцем по смазанной части ствола, явно наслаждаясь этим прикосновением. — Уэлер отведет вас вниз и покажет то место, где был убит Хаттенбах.

— Посреди ночи, знаете ли, — вставил Уэлер, — не так-то просто организовать все должным образом. Чтоб это выглядело как смерть в результате несчастного случая.

— Вы будете удивлены, Флинн, — Рутледж, сощурившись, заглянул сперва в один ствол, потом — в другой, — удивлены, узнав имена людей, которые одобрили наш вчерашний план. Сколь несовершенным он бы вам ни казался.

— Несовершенным и преступным, — заметил Флинн.

— Преступным, — с легким кивком согласился Рутледж. — Да, пожалуй.

— Губернатор Кэкстон Уилер как раз уезжал отсюда, когда мы прибыли, — сказал Флинн. — Совсем рано утром, на рассвете.

— Боже! — усмехнулся Уэлер. — Его водитель, он же телохранитель и лакей, жутко медлительное существо! Его просто невозможно с места сдвинуть. Его прозвали Шустриком, именно из-за этой медлительности.

— Он тоже среди тех, кто помогал перевезти тело? — спросил Флинн.

Уэлер кивнул:

— Да.

— А пару часов назад Уолтер Марш вылетел отсюда на вертолете.

— Да, вылетел, — сказал Рутледж. — У членов нашего клуба, знаете ли, весьма напряженное расписание.

— К слову, о расписании, — сказал Флинн. — Сам не пойму, с чего это я, как дурак, сижу здесь и наблюдаю за тем, как вы чистите ружье!

— Вы проявляете понимание, — тихим и ровным тоном заметил Рутледж.

— Как бы не так! Да меня, человека флегматичного, давно бы хватил удар! К тому же вам прекрасно известно, у меня нет полномочий проводить расследования и аресты в этом штате.

Уэлер кивнул:

— Мы знаем.

— Отец Хаттенбаха — мой старый друг, — сказал Рутледж. — Еще со школьных времен. Это он основал клуб «Удочка и ружье».

— И когда молодой Хаттенбах захотел баллотироваться в конгресс?..

— Да, мы собирались здесь, в клубе, и все время консультировали его. Вообще-то, мы всерьез занялись этим молодым человеком, еще когда он учился в колледже.

— То есть холили и лелеяли его. И готовили к определенной карьере, — сказал Флинн.

— Просто советовали, как лучше воспользоваться той или иной возможностью, — поправил его Рутледж. — Перед Дуайтом открывалось блестящее будущее. — Рутледж проверил, плавно ли спускаются курки. — Возможно, вам, Флинн, в данный момент и кажется, что мы устроили, как вы выразились, дурацкий спектакль, перемещая его тело. Но поверьте, мы глубоко озабочены гибелью Дуайта. — Рутледж с щелчком сложил ружье. — И мы хотим, чтоб убийство было расследовано. Хотим знать, кто это сделал и почему.

Рутледж прислонил ружье к креслу.

Флинн потер лоб ладонью.

— Так вы хотите, чтоб я провел частное расследование…

Рутледж кивнул:

— Вы меня правильно поняли.

— Но как я могу расследовать, если ситуация здесь совершенно не контролируется? Если все следы и улики были уничтожены еще до моего прибытия? Когда потенциальный кандидат в президенты удирает через щелку в изгороди на рассвете? Когда вертолет крупнейшего в Америке газетного магната летает себе, как ни в чем не бывало, между завтраком и ленчем?

— О-о… — протянул Рутледж. — Вот тут действительно существует проблема. Возможно, вы даже правы, выражая недовольство действиями местных властей, называя их самонадеянными, однако… Однако, как вам кажется, может ли этот дорожный инспектор взять ситуацию под контроль?

— Власти штата могут взять ее под контроль, — ответил Флинн. — В том случае, если вы не будете чинить им препятствий.

— Будет ли фигурировать в ходе расследования убийства имя Кэкстона? Станут ли намекать конкурирующие с Уолтером газеты, что он является соучастником убийства?

— Станет ли известно, — подхватил Флинн, — что на свете вообще существует такое место, как клуб «Удочка и ружье»?

Рутледж поднялся, обошел кресло и выглянул из маленького окна.

— Так уж устроена жизнь, Флинн. И с этими… э-э… обстоятельствами придется считаться. Местная полиция не в состоянии провести расследование, вы это прекрасно понимаете. К тому же желательно, чтобы дело было расследовано быстро и качественно. Д'Эзопо рекомендовал вас. И вы должны исполнить свой долг.

— И еще понять, — робко вставил Уэлер, — что члены клуба… э-э… когда у них возникают юридические проблемы, могут позвонить хоть самому министру юстиции и получить дельный совет. А когда возникают проблемы медицинского…

— Я польщен, — перебил его Флинн. — Короче, когда им надобен хлеб, они получают тосты.

— Поэтому они вполне могут привлечь частного сыщика, — беспомощно закончил Уэлер.

— Самое главное здесь у нас — это соблюдать конфиденциальность, — сказал Рутледж, глядя из окна на тысячи обнесенных изгородью акров. — Идея, презираемая современным обществом, но не ставшая от этого хуже.

— Ну а какие еще могут возникнуть проблемы? — спросил Флинн.

— Еще одна проблема… совершенно, на мой взгляд, очевидна, — произнес Рутледж, по-прежнему не отрываясь от окна. — А именно: негодяй, застреливший Дуайта Хаттенбаха, является одним из нас.

— Тоже мне, новость! — фыркнул Флинн. — Ну а когда я поймаю этого мерзавца, что прикажете с ним делать?

Рутледж отвернулся от окна и уставился в пол.

— Там видно будет, — коротко ответил он. Затем откашлялся. — Могу заверить в одном, Флинн, полумерами мы не ограничимся. Мы располагаем огромными ресурсами и возможностями, Флинн. Огромными. И помните, члены клуба «Удочка и ружье» постоянно совещаются друг с другом. И все важные решения принимаются коллегиально.

Флинн вспомнил недавнее ограбление банка в Бостоне. Один из распсиховавшихся грабителей пристрелил другого — ему показалось, что тот действует недостаточно решительно. И вот, помимо ограбления, он был обвинен еще и в предумышленном убийстве при отягчающих обстоятельствах.

Уэлер сказал:

— Давайте спустимся, и я покажу вам, где был убит Хаттенбах.

— Могу заверить вас, Рутледж, — сказал Флинн, поднимаясь с дивана, — что, когда придет время давать свидетельские показания, ваш частный сыщик, а также сопровождающий его помощник Конкэннон скажут на суде только правду, одну правду и ничего, кроме правды.

— Посмотрим, — бросил Рутледж и, развернувшись спиной к Флинну снова уставился в окно. — Если расследование преступления будет проведено грамотно, возможно, дело до суда и не дойдет.

Глава 8

— За нашим столом двое людей, с которыми вы еще незнакомы, — сказал Рутледж в начале ленча. И заговорщицки улыбнулся присутствующим, рассевшимся за массивным круглым столом. — По крайней мере, надеюсь, у вас пока не было причин познакомиться с ними. Но думаю, большинство из вас знакомы с комиссаром полиции Бостона Д'Эзопо.

Эдди Д'Эзопо сидел за столом напротив Рутледжа. На нем был двойной вязки жакет, тяжелое лицо прорезано морщинами, вызванными бессонницей.

— Как вам известно, Д'Эзопо не является членом клуба, но за последний год раза два-три был его гостем. — Рутледж обернулся вправо, туда, где сидел Флинн. — А это, джентльмены, инспектор Френсис Ксавьер Флинн, человек, в род занятий которого лучше особенно не вдаваться. Достаточно сказать, что у него прекрасный послужной список, связанный с расследованием особо сложных и конфиденциальных дел, с которыми он справлялся, не побоюсь этого слова, просто блестяще.

— Может, мне еще по кругу протанцевать? — тихо проворчал Флинн, изобразив по мере сил сдержанную улыбку.

Рутледж повернулся к Коки, который сидел напротив Флинна. Среди всех этих важных, цветущих, ухоженных мужчин он выглядел особенно маленьким и жалким.

— А это детектив-лейтенант полиции Уолтер Конкэннон. Который, насколько мне известно, был несколько преждевременно отправлен на пенсию и покинул бостонскую полицию. Вообще, мы не ожидали увидеть Конкэннона здесь. Но в данных обстоятельствах гость мистера Флинна — это и наш гость.

Коки опустил глаза и смотрел в стоявшую перед ним пока пустую тарелку для рагу. У сервировочного столика, что возле двери, ведущей на кухню, стояли Тейлор и еще один слуга в белой куртке, судя по всему вьетнамец. Они терпеливо ждали, когда закончится официальная часть.

В огромном обеденном зале, стены которого были обшиты деревом, стояло еще несколько круглых столов, чуть поменьше и ненакрытых. Из высоких окон с освинцованными рамами открывался вид на озеро.

— Не предполагал, что нам, членам клуба «Удочка и ружье», когда-нибудь придется принимать сыщиков, — сказал Рутледж. — Но всем известно, какое трагическое событие произошло вчера ночью и какие предварительные шаги были предприняты нами в связи с ним.

— Ага, сбросили тело с холма, фигурально выражаясь, — заметил семидесятилетний Венделл Оленд. Он сидел слева от Флинна, по-прежнему совершенно голый. Нельзя сказать, чтоб Флинну не доводилось обедать с голыми людьми, но обстановка при этом никогда не была столь формальной. — А вообще-то, все правильно.

Рутледж заметил:

— Я обещал Флинну сотрудничество и посильную помощь от всех и каждого присутствующего здесь. И прошлой ночью, джентльмены, мы вроде бы договорились, что хотим знать, что тут в действительности произошло и какие меры следует предпринять в связи с этим.

Шелест летящей юбки, промельк стройных ног в светлых чулках — Флинн с удовольствием отметил появление всех этих милых его сердцу деталей, возникших в боковой дверце, у камина.

Но он тут же понял, что радость его была преждевременной.

Существо, облаченное в этот наряд, оказалось высоким, широкоплечим и явно нуждалось в бритье.

— А, Лодердейл! — приветствовал его Рутледж. — Опять опоздали.

— Это судья Лодердейл, — шепнул Флинну сидевший справа Уэлер. — Любит носить женские платья.

— Не больно-то он умеет их носить, — тихо проворчал Флинн.

Парик на голове мужчины съехал набок на несколько дюймов, блузка перекрутилась по часовой стрелке, юбка тоже сидела криво. А чулки спустились.

— У него тут целый гардероб, — шепнул Уэлер.

— Нет, этот чертов гонг я слышал, — заметил Лодердейл. — Но от него у меня всегда мигрень, — судья произнес «ме-грень». — Вечно пугаюсь, расстраиваюсь…

Лодердейл уселся между Уэлером и Д'Эзопо.

Эдди Д'Эзопо встревоженно взглянул на Флинна из-под кустистых бровей, затем перевел взгляд на Коки.

— Позвольте представить нашим гостям членов клуба, — сказал Рутледж и начал слева от себя: — Клиффорд… Арлингтон, — пропустил Коки, — Бакингем… Эшли… — пропустил Д'Эзопо. — Лодердейл… — пропустил Уэлера и Флинна, — Оленд… — Затем Рутледж уставился на пустующее рядом с ним место. — Я так понимаю, Данн Робертс уже не придет. Наверное, охотится.

— Да дрыхнет он! — сказал Лодердейл.

— Ага, в полной отключке, — подтвердил Эшли. — Пил все утро вместо завтрака. Тем и сыт.

Клиффорд, Арлингтон, Бакингем и Эшли были теми самыми людьми, которые так увлеченно играли в покер, когда Флинн заглянул утром в гостиную. Правда, с тех пор Эшли успел переодеться. И теперь на нем вместо халата была охотничья куртка.

Рутледж кивнул в сторону двери на кухню.

Тейлор и вьетнамец начали обносить гостей рагу.

— А что это у вас туг за гонг? — спросил Уэлера Флинн.

Тишину воскресного полудня нарушил звук гонга.

Он прозвучал всего лишь раз над лесами и полями. Заслышав гонг, Уэлер тут же повел Флинна в столовую.

— О, вся жизнь в округе подчиняется звукам гонга, — ответил Уэлер. — Он сзывает на завтрак, ленч, ужин. Дает сигнал, когда можно отправляться в сауну или бассейн. Это традиция.

— Но где он находится? — спросил Флинн.

— На улице. Над кухонным крыльцом.

— Должно быть, очень большой…

— Чертовски большой, — подтвердил Уэлер. — И звук производит сильный.

Флинн не сразу сообразил, что голый старик, сидящий слева, обращается к нему.

— Я не слишком большой специалист по уголовному праву…

— Всегда готов проконсультировать, — ответил Флинн.

Голый старик аккуратно разложил салфетку на правом бедре. В тарелку ему положили порцию рагу.

— Место преступления осмотрели?

— Оба, — ответил Флинн. — Члены вашего клуба были столь любезны, что предоставили мне выбор.

Венделл Оленд сочувственно покосился на Флинна, которому в этот момент тоже положили рагу.

— Хотелось бы знать, — ворчливым тоном заметил Венделл Оленд, облизывая ложку, — какая это сволочь понаделала дырок в моем совершенно новеньком дождевике. Круглые и маленькие, как от пуль…

Бакингем налил себе пива из бочонка, стоявшего на отдельном столике, у входа в кухню.

Эшли спросил:

— Ну и что же на данный момент удалось выяснить, Флинн?

Обедающих начали обносить корзиной с рогаликами, довольно черствыми на ощупь.

Сидевший рядом с Флинном Оленд разломил свой рогалик и начал катать из хлеба маленькие шарики.

— Дуайта Хаттенбаха убили вчера, около одиннадцати вечера. Здесь, в клубе «Удочка и ружье». В помещении, которое вы называете кладовой. В момент, когда раздался выстрел, убийца находился возле двери, ведущей в задний коридор. Возможно, если дверь была открыта, он прятался за ней. Пока не знаю, как обстояло все в реальности, но, по моим предположениям, Хаттенбах открыл дверь, вошел, не стал затворять ее за собой и не видел своего убийцу до тех пор, пока не отошел от двери на другой конец этой большой и вытянутой в длину комнаты, а потом обернулся. Выстрел произведен из ружья. Продырявлен дробью новый дождевик мистера Оленда, выбиты стекла в двух маленьких окошках, что находятся под самым потолком, повреждены несколько пар лыж, лыжных парок и пальто, висевших на вешалке, на противоположном конце стены.

— В клубе «Удочка и ружье» не принято обращаться друг к другу со словами «мистер», — вставил Рутледж.

— Если б я захотел стать членом клуба, тогда бы охотно подчинялся всем вашим правилам, — парировал Флинн.

Д'Эзопо метнул в его сторону гневный взгляд. Затем поднялся и тоже подошел к бочонку налить себе пива.

— Из какого ружья произведен выстрел? — спросил Арлингтон.

— В кладовой хранятся несколько ружей, — ответил Флинн. — А если точнее, ровно пятнадцать.

— Они в основном предназначены для гостей, — заметил Эшли и попробовал рагу.

Бакингем тоже принялся катать шарики из хлеба.

— Баллистические тесты, существующие по охотничьим ружьям, не слишком совершенны, — сказал Флинн. — К тому же в кладовой хранится самая разнообразная амуниция, винчестеры, рыболовные снасти, лыжи, коньки. И еще — музыкальная шкатулка.

— Вы нашли музыкальную шкатулку? — воскликнул Лодердейл.

— Да. Она играет «Свадебный марш», — ответил Флинн. — Из второго акта оперы Вагнера «Лоэнгрин». Правда, нота «фа» отсутствует.

— Моя музыкальная шкатулка!.. — Лодердейл молитвенно приложил руки к груди. — Он нашел мою музыкальную шкатулку!.. Вот это, я понимаю, детектив!

Возле тарелки Лодердейла лежали остатки рогалика и целая горка хлебных шариков.

— Затем, — продолжил Флинн, — большая часть следов и улик была преступным образом уничтожена. Или изменена, что также не облегчает ситуацию. Тело увезли за десять-двенадцать километров и оставили на лужайке, возле «Хижины лесоруба». И поскольку никто не озаботился сохранить место преступления в его, так сказать, первозданном виде, не вижу смысла уделять его обследованию особое внимание. Личные вещи убитого тоже перевезли в «Хижину». Рядом с ней постарались соорудить нечто вроде фальшивого места преступления и действовали при этом крайне небрежно. А потому улики, обнаруженные там, считаю бесполезными. Владелец мотеля, местная полиция, врач были, по всей видимости, подкуплены, чтобы впоследствии давать ложные показания… — Решив попробовать рагу, Флинн сделал паузу. Как это из телятины можно соорудить столь безвкусное блюдо, просто поразительно!.. — Короче говоря, джентльмены, за какие-то несколько часов было совершено не одно, а сразу несколько преступлений.

— О господи! — простонал Лодердейл. — Как чувствовал, что на этот уик-энд приезжать не стоит! И сын так надеялся, что я приеду на футбол, он как раз сегодня играет! Так нет же, понесло меня сюда!..

— Почему бы не опросить всех присутствующих, где они были и чем занимались вчера в одиннадцать вечера? — спросил Клиффорд.

— Вот слова человека с безупречным алиби, — заметил Флинн.

— Слова человека, который начитался дурацких детективных романов! — сказал Эшли.

— А вот и нет, — огрызнулся Клиффорд. — И то и другое совершенно неверно!

— Хотите сказать, что не читаете детективов? — спросил Эшли. — Может, даже «Дон Кихота» не читали?

— Я ушел к себе в девять тридцать. И без четверти десять уже спал.

Клиффорд был самым молодым из присутствующих. По оценке Флинна — едва за двадцать. Темно-синий свитер очень шел к его большим темным глазам и аккуратно подстриженным черным волосам. Скулы высокие. Кожа гладкая, чистая, даже в октябре тронутая загаром. Шея крепкая, мускулистая, предполагает атлетическое телосложение. Он внимательнее всех остальных сидящих за столом прислушивался к тому, что говорит Флинн.

— И я тоже, и я тоже, — сказал Бакингем. — Я тоже пошел к себе и рано лег спать. Даже выстрела не слышал.

— В отключке был, — вставил Лодердейл.

— Да, — кивнул Бакингем. — Слишком много выпил. Короче, когда отключился, еще и десяти не было.

— Да какой там! Ты еще до шести спекся! — сказал Лодердейл.

— Время тут летит совершенно незаметно, — сказал Рутледж. — И друг за другом здесь никто не следит.

Бакингему было за пятьдесят. Широкое открытое лицо. Обычно такие лица являются гарантией успеха в политике и бизнесе. Подобные лица, заслуженно или незаслуженно, производят на людей впечатление, что владелец его — человек сильный и честный. Флинну казалось, что он где-то видел фотографии Бакингема. Вот только волосы у него оказались пожиже, чем он помнил. Телосложения он был плотного и крепкого — фигура человека, все предки которого играли в футбол за университетские команды. И если он так напился вчера, как утверждает, подумал Флинн, исподтишка изучая его, то никаких признаков этого сегодня не наблюдается.

— А когда мы вчера закончили играть в джин? — спросил Эшли Арлингтона, подавшись вперед, через стол.

— Где-то в десять пятнадцать, десять тридцать. После чего я пошел в холл, к телевизору, посмотреть «Новости».

Лицо Арлингтона тоже казалось отдаленно знакомым. Оно странным образом не сочеталось с кургузой рыхлой фигурой, не было ни толстым, ни дряблым. Брови, неестественно приподнятые на концах, придавали взгляду и всему лицу высокомерно-презрительное выражение. И Флинн тут же заподозрил, что под волосами, где-нибудь за ушами, а также под подбородком, у Арлингтона имеются шрамы, следы косметической операции. Арлингтон выглядел на пятьдесят, но Флинн подозревал, что на самом деле ему не меньше шестидесяти пяти.

— А я ходил проветриться, — сказал Эшли. — Прогуляться вокруг озера.

— Чтоб обойти озеро, требуется не меньше часа, — сказал Флинну Рутледж.

— В темноте? — удивился Флинн.

— Там есть тропинка. А когда вернулся, убийство уже произошло. Мне показалось, я даже слышал выстрел. Впрочем, не уверен. Я, знаете ли, очень рассеян, витаю в облаках, когда гуляю.

Эшли было за сорок. Ни грамма лишнего веса, нормальный, здоровый с виду мужчина. Лицо розовое, но, возможно, это объяснялось не избытком здоровья, а наличием растрескавшихся вен. А белки глаз отливали желтизной, как у страдающих заболеваниями печени. Из всех присутствующих за столом мужчин Эшли был выбрит наиболее тщательно, и прическа у него была самая безукоризненная.

— Небось считал дни, — вставил Лодердейл, — оставшиеся до банкротства?

Эшли метнул в его сторону злобный взгляд. Протянул руку за рогаликом, и Флинн заметил, как она дрожит.

— Вернувшись, — продолжил Эшли, — я нашел всех в кладовой. И там лежал этот бедняга Хаттенбах. А по стенам были разбрызганы его мозги.

— Никакое банкротство Эшли не грозит! — громко объявил Бакингем. — Когда это клуб «Удочка и ружье» позволял своему члену разориться?..

Лодердейл сказал:

— Когда это соответствует нашим целям.

Лодердейлу было пятьдесят с хвостиком. Даже невероятная худоба не могла скрыть, как он широк и крепок в кости и плечах. Из рукавов блузки торчали крупные костистые кулаки. Нет, в мантии судьи Лодердейл наверняка выглядел бы куда импозантнее.

Флинн обернулся к Эшли:

— И кто же находился в кладовой, когда вы пришли?

— Да все. Кроме Бакингема, — Эшли оглядел сидевших за столом мужчин. — Да, все, кроме Бакингема.

— И Тейлор тоже?

Тейлор и официант-вьетнамец были на кухне.

Мужчины утвердительно закивали.

— А как был одет Тейлор? — спросил Флинн.

— В шортах, — без тени колебания выпалил Лодердейл.

— В шортах? Это в трусах, что ли?

— Да нет, просто в шортах. Ну таких дурацких коротеньких штанишках для спорта. И босой. И без рубашки. И еще он был весь в поту.

Клиффорд не сводил с Флинна глаз.

— В одних шортах!

— А где находились вы, судья Лодердейл? — с некоторым оттенком ехидства спросил Флинн.

— Если честно, то в ванной. Отмокал. Положил на глаза полотенце и лежал в ванной. И тут вдруг — бах! — выстрел! Даже полотенце свалилось в воду, так я вздрогнул. Ну и тут же выскочил из ванной, накинул ночную рубашку и шлепанцы и помчался посмотреть, что же случилось.

— Весь насквозь мокрый, — вставил Оленд. — Просто удивительно, как это вы не простудились.

— Насморк уже обеспечен, — сказал Лодердейл и демонстративно зашмыгал носом.

Перегнувшись через стол, Уэлер шепнул Флинну:

— Вы же понимаете, все это — не более чем игра. Вне стен нашего клуба Лодердейл прост и прям, как техасское шоссе. А здесь кривляется, чтобы развлечь мальчиков.

— Только лишь с этой целью? — спросил Флинн.

— А я сидел у огня и читал, — сказал голый Оленд. — А потом, должно быть, задремал. И меня разбудил выстрел. Вы знаете, сколько было хлопот достать такой замечательный дождевик?.. Короче, во время убийства я находился в главной гостиной.

Оленду было глубоко за семьдесят, но из всех присутствующих он держался наиболее раскованно и беспечно. Костлявый старик с изрядно поредевшими волосами, усталыми глазками и круглым дряблым животиком, он, казалось, чувствовал себя абсолютно естественно и свободно, сидя за столом в чем мать родила.

— А вы помните, когда Эшли и Арлингтон вышли из гостиной? — спросил его Флинн.

Оленд на секунду задумался.

— Я вообще не помню, чтоб они там были. Сомневаюсь, чтоб были.

Тогда Флинн спросил Эшли и Арлингтона:

— Вы же говорили, что сидели там и играли в карты, так или нет?

Мужчины закивали:

— Да.

— А вот лично я сомневаюсь, — продолжал твердить свое Оленд.

— Таким образом, остаемся лишь мы с Уэлером, — сказал Рутледж. — Мы сидели у меня в номере примерно до без четверти одиннадцать. Потом он ушел. А я принял душ, улегся в постель, прочел несколько страниц и вдруг слышу выстрел. Посмотрел на часы. Было-начало двенадцатого.

Все дружно обернулись к Уэлеру.

— Я спустился в гостиную, налил себе виски с содовой и вышел с бокалом на веранду.

— В такой холод и без пальто?

— На мне был костюм. Пиджак, под ним жилет. И потом спускаться с веранды я не собирался. Просто хотелось глотнуть свежего воздуха.

— Ну а сенатор Робертс? — спросил Флинн, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Не знаю… — Рутледж оглядел присутствующих. — Кто-нибудь знает, где был сенатор?

Похоже, никто не знал, где был сенатор.

— Как он был одет, когда появился в кладовой?

— В халате и тапочках, — ответил Лодердейл.

— Да, — подтвердил Клиффорд. — Кажется, именно так. И еще в руках у него была книга.

— А где находились вы? — спросил Флинн комиссара Д'Эзопо.

— Когда услышал выстрел? — произнес комиссар с каким-то отсутствующим видом.

— Надеюсь, вы слышали, о чем тут у нас идет речь? — мягко заметил Флинн.

На губах Д'Эзопо возникла глуповатая улыбка. Затем он расхохотался.

— Пытался совершить кражу со взломом! Сломать замок… Я был на кухне, хотел раздобыть чего-нибудь поесть. Но холодильник оказался запертым на замок. И все шкафы и буфеты — тоже.

Все дружно рассмеялись.

— Ну, конечно, заперты! — сказал Арлингтон. — Что ж в этом такого необычного?

Оленд раздраженно добавил:

— В это время суток обычно все заперто.

Д'Эзопо глядел смущенным.

— Но я не знал…

— Этому учат еще в школе, — сказал Бакингем.

— И это очень разумно и вполне обоснованно, — добавил Оленд. — Иначе люди только и будут знать, что сновать по ночам на кухню и хватать там куски. А за все в ответе бедные слуги. — Клиффорд одарил Д'Эзопо дружелюбной улыбкой. Но тот чувствовал себя слишком несчастным, чтобы заметить это.

У Клиффорда рядом с тарелкой выстроилась целая пирамидка хлебных шариков.

— Ну а что губернатор Уилер и Уолтер Марш? — осведомился у Рутледжа Флинн.

— Знаю, что они сидели в кабинете и беседовали о чем-то с глазу на глаз. Когда я пришел в кладовую, оба были уже там. Наверное, прибежали из кабинета.

— Ну а еще кто-нибудь был здесь вчера ночью? — тихо произнес Флинн. — Перелез, допустим, через изгородь на рассвете или влетел в каминную трубу?

— Нет, — ответил Рутледж. — Члены клуба «Удочка и ружье» обладают полной свободой и могут входить и выходить, когда им заблагорассудится. Таким образом получается, что уехали лишь Марш и Уилер. По делу, связанному с их бизнесом. Кстати, я уже успел переговорить с ними по телефону. Предупредил о том, что вы проводите расследование и могут возникнуть вопросы. И мы договорились, что оба эти джентльмена ответят на любой ваш вопрос, в любое время, когда вы только захотите им позвонить. Но если вы считаете, что необходима личная встреча, транспорт будет тут же предоставлен.

— Очень любезно с вашей стороны, — заметил Флинн. — Ну а у вас, джентльмены, имеются какие-либо планы заняться бизнесом, требующие срочного отъезда?

— Эшли останется, — ответил Лодердейл. — До тех пор, пока все проблемы не будут разрешены.

— Посмотрим, что из этого выйдет, — вставил Оленд. — А заодно узнаем, кто изгадил мой новый дождевик.

Ни один из присутствующих за столом не выразил намерения уехать. Равно как и особого желания остаться.

— Итак, — подвел наконец итоги Флинн и улыбнулся через стол Коки, — каждый из вас, джентльмены, утверждает, что прошлой ночью, в самом начале двенадцатого, был один, верно?

— Не вижу в том ничего необычного, — заметил Рутледж. — Час поздний, в это время люди собираются лечь спать.

— К тому же все вы приехали сюда без жен, подружек… короче говоря, без тех, с кем можно разделить постель, правильно я понимаю?

Рутледж пожал плечами:

— Таковы традиции.

— И самое очаровательное, — добавил Флинн, — что ни один из вас вроде бы не собирается обеспечить алиби кому-либо другому.

Клиффорд собрал хлебные шарики в левую руку.

— Остается лишь надеяться, что расследование не слишком затянется, — сказал Рутледж. — А мы будем оказывать вам посильную помощь.

Набрав целую пригоршню хлебных шариков, Клиффорд запустил ими прямо в лицо Оленду.

Вторая пригоршня предназначалась Д'Эзопо.

Комиссар отпрянул, он был растерян и потрясен до глубины души.

Оленд запустил хлебным шариком в Рутледжа.

Сидевший рядом с Флинном Уэлер пригнулся.

Хлебные шарики так и летели над столом в разных направлениях.

Лодердейл привстал и размахнулся, зажав в левой руке целый арсенал.

— С места не вставать! — взвизгнул Эшли.

Лодердейл плюхнулся обратно на сиденье.

Флинн увидел, как сидевший напротив Коки отодвинул стул, стараясь избежать перестрелки.

Один из шариков едва не угодил Флинну в правый глаз, другой задел левое ухо.

— Хлебный бой, — заметил Уэлер. Он пригнулся, над краем стола торчала лишь его голова. — Тоже традиция.

— За каждым ленчем? — спросил Флинн.

— О нет, — ответил Уэлер. — Только когда подают рагу. Те, кто помоложе, стреляют первыми.

И, по-прежнему пригнувшись, Уэлер начал отползать от стола.

— Идемте, Флинн. Думаю, теперь самое время прогуляться.

Глава 9

— Все это, должно быть, кажется вам ужасно странным, — заметил Уэлер. Они с Флинном вышли на веранду, затем, спустившись по ступенькам, направились к озеру. — Мне тоже так казалось, в самом начале…

— Как-то мне довелось провести несколько месяцев в Уинчестере,[235] — сказал Флинн.

— Не понял…

— Зато я вас понял.

Флинн медленно вел Уэлера по тропинке вокруг главного здания клуба.

До этого он договорился с Коки, чтоб тот захватил их пальто и ждал возле его, Флинна, машины.

— Клуб «Удочка и ружье» был основан более ста лет тому назад, — сказал Уэлер. — А основали его пятеро друзей, все выпускники Гарварда. Купили все эти акры земли, чтобы охотиться и рыбачить. Чтобы иметь место, где можно укрыться от всего остального мира, от семьи, работы. Спокойно общаться друг с другом и, как я догадываюсь, поддерживать присущий студентам дух бодрости и веселья.

— А это, должно быть, гонг?

Флинн поднялся по ступенькам заднего крыльца.

— Да. Огромный, не правда ли? — сказал Уэлер.

Гонг представлял собой толстый медный цилиндр метров трех в диаметре, подвешенный внутри дубовой рамы. Рядом стоял обтянутый кожей молоток высотой в человеческий рост.

— Его здесь отовсюду слышно, — заметил Уэлер.

— А кто в него бьет?

— Полагаю, что Тейлор.

— Просто удивительно, как это он еще не оглох.

Через запотевшее окошко Флинн заглянул на кухню.

И насчитал там шесть слуг. Все до одного мужчины и все, по-видимому, вьетнамцы.

— И вот, — продолжил свой рассказ Уэлер, когда оба они двинулись дальше, вокруг здания, — время шло и пятеро друзей начали приглашать сюда своих друзей. Потом привозить сыновей, когда те подрастали и выходили из так называемого критического подросткового возраста. Клуб разрастался, расходы на его содержание тоже росли. Полагаю, он приобрел официальный статус клуба в начале столетия.

— И получить членство становилось все сложней?

— Думаю, да.

— И кому же оно доставалось?

— Ну точно не скажу. Тем пятерым основателям, их друзьям, сыновьям.

— Что было тайной для всех остальных, верно?

Уэлер глубоко втянул в грудь холодный воздух, затем выдохнул, с паром.

— Здесь было их убежище. Место, где можно уйти от реальности. От жен и маленьких детишек. От офисов и контор. От обязанностей. От взоров посторонних. Здесь можно было отрастить волосы, пить, кто что хочет и сколько хочет, резаться в карты хоть всю ночь напролет, играть в разные другие дурацкие мальчишеские игры, охотиться, рыбачить. Условно говоря, даже пукать при всех без всякого стеснения.

Они оказались с тыльной стороны дома.

Там находилась круглая площадка с тщательно выровненной и утоптанной землей. В центре — залитый бетоном круг с пересекающимися красными и желтыми полосами. По краям — глубоко врытые в землю фонарные столбы, увенчанные колпаками из толстого стекла.

— Все же удивительно, не правда ли, — заметил Флинн, — до чего эти вертолетные площадки напоминают каббалистические символы?

По одну сторону от площадки было установлено круглое блюдце спутниковой антенны, нацеленное в небо на юго-запад.

— На эту тарелку можно принимать любые сигналы и откуда угодно, — пояснил Уэлер.

Флинн улыбнулся:

— Чудеса современной техники…

Слева виднелась еще одна площадка с тщательно выровненной и утоптанной землей. По всей видимости — стрельбище.

— А здесь, стало быть, место для символических жертвоприношений… — буркнул Флинн. — Убиения глиняных голубок.

— Лично я заметил, — сказал Уэлер, когда они двинулись дальше, — что все эти мужчины, члены клуба и обслуга, приезжают сюда с целью вернуть утраченную молодость. Но подумайте, что удается вернуть? Родительского дома, той среды, что их некогда окружала, уже не существует. К тому же все они выходцы из высшего общества и воспитывались и росли по большей части вне дома. Нет, они пытаются вернуться в ту жизнь, которой жили в частных школах, пансионах, летних лагерях.

— И эти запертые холодильники, — заметил Флинн. — Наверняка у каждого в комнате припрятано по нескольку коробок конфет…

— Бедняга Д'Эзопо, — протянул Уэлер. — Сразу видно, не слишком хорошее воспитание получил. Подумал, что можно среди ночи влезть на кухню и найти там чего-нибудь пожевать… Лично я нахожу все это весьма прискорбным, — продолжил он после паузы. — Ведь для большинства этих людей другого дома просто не существует. И клуб — единственное на свете место, где они могут расслабиться, не ходить застегнутыми на все пуговицы. — Флинн покосился на полосатую рубашку Уэлера, застегнутую на все пуговицы, репсовый галстук и аккуратный костюм-тройку. — Один из членов, — добавил Уэлер, — страшно знаменитый композитор и дирижер. Любимец публики и всего высшего общества. Его знает весь мир. И представляете, приезжает сюда, говорит очень мало, к роялю даже не подходит. Расхаживает по комнатам в грязных сапогах. А каждое утро отправляется в лес с огромным топором и начинает валить деревья. И работает в поте лица от восхода до заката. Причем в этой работе нет ни малейшего смысла, ни системы, ничего. Он даже ветки со ствола не обрубает. Просто валит себе деревья, и все. Уже, наверное, несколько акров вырубил. Ну разве не эксцентричное поведение?

— В каждом из нас сидит какое-то другое существо, — заметил Флинн. — Даже я иногда вою на луну. Да и вы, наверное, тоже.

Уэлер рассмеялся.

— Как-то раз, зайдя к себе в номер, я принялся душить настольную лампу галстуком. А утром проснулся и никак не мог понять, что я делал и зачем. Просто знал, что в те минуты испытывал какое-то странное удовлетворение… — Он снова усмехнулся и добавил: — Правда, это было лишь раз. Недели три тому назад.

— Думается мне, — медленно начал Флинн, — что этот клуб, «Удочка и ружье», при всей своей эксклюзивности и изысканности, являет собой настоящие райские кущи для любителей подзаработать на шантаже.

Уэлер не ответил.

С севера от здания спешил навстречу им кривоногий пожилой мужчина. Лицо обветренное, морщинистое и какое-то странно безжизненное, голова в проплешинах. Руки огромные, грубые. Старые изношенные сапоги заляпаны грязью.

— Приветствую, Хевитт, — сказал Уэлер.

Глаза Хевитта цепко оглядели Флинна с головы до пят. Затем, когда они поравнялись, он отвел взгляд, отвернулся и больше не глядел ни на Уэлера, ни на Флинна.

Лишь коротко кивнул.

— Это Флинн, — сказал Уэлер. — А это Хевитт. Всю жизнь проработал при клубе «Удочка и ружье» проводником и егерем.

Мужчина снова кивнул и зашагал дальше.

— Хевитт немой, — сказал Уэлер.

— Но не глухой?

— Нет, что вы, напротив! Слышит лучше, чем многие. Вообще, большая часть обслуги здесь всегда состояла из немых.

— А теперь, насколько я вижу, из вьетнамцев. Кто-нибудь из них говорит по-английски?

— Некоторые. Но совсем плохо.

— Ага, — кивнул Флинн. — Стало быть, все тихо и спокойно.

— Вы меня поняли.

Флинн откашлялся и заметил:

— Тут проводятся разного рода совещания…

Они вышли к дороге, к парковочной стоянке.

— Да, — тихо сказал Уэлер. — Проводятся.

— И принимаются важные решения?..

Возле пикапа «Кантри-Сквайер» стоял Коки в пальто. Через правую руку у него было перекинуто просторное пальто Флинна.

— Да, — еще тише произнес Уэлер, — принимаются.

— А теперь, — сказал Флинн, надевая пальто, — мы с Коки едем покататься. Хочу познакомиться с вдовой Хаттенбаха, послушать, что за человек был покойный… И если охранник у ворот будет чинить нам препятствия, — добавил он, — я, возможно, отвечу ему на языке, принятом на митингах общества анархистов.

Уэлер опустил ему руку на плечо.

— Но вы ведь вернетесь, Флинн?

— Конечно. — Флинн отпер машину. — Надо же, в конце концов, выяснить, кто продырявил новенький дождевик Оленда.

Глава 10

Они вошли в приемную мотеля «Хижина лесоруба» и не обнаружили там ни души.

— Видывал я фермы по выращиванию брокколи, где бизнес, в отличие от этого места, просто процветает, — пробормотал Флинн.

Коки шел следом. Флинн обогнул стойку и без стука распахнул дверь с табличкой «Кабинет управляющего».

— Сюда, Коки, — сказал он. — Вот тут и находится твой коммутатор.

За коммутатором сидели три женщины. Все они дружно подняли головы и уставились на пришельцев. На лицах их отражалось покорное удивление — с тем же выражением смотрят коровы на чужака, вторгшегося на их пастбище.

У панели коммутатора были места для пяти операторов.

Из двери, ведущей в соседнее помещение, вылетел, точно разъяренный бык, Карл Моррис.

— Посторонним сюда нельзя! — рявкнул он.

— Что и понятно, — заметил Флинн. — Все эти средства связи для такого забытого богом и людьми уголка…

— Ах, это вы, Флинн… То есть, простите, инспектор Флинн. А это кто?

— Знакомься, Коки, это Карл Моррис. Управляющий сим процветающим заведением.

По дороге от клуба «Удочка и ружье» Флинн успел сообщить Коки все известные ему факты по делу, а также высказать одну-две догадки.

— Пожалуйста, прошу, заходите, — Моррис провел их в свой маленький кабинет. — Вы должны понять… Чуть раньше сюда заявилась пресса. И я сперва подумал, вы из той же братии. Нет, с вами-то мистер Уэлер говорить разрешил.

— Ага, — кивнул Флинн, обводя взглядом тесную каморку с таким видом, точно то был зеркальный зал во дворце. — Тут-то оно все и происходит… Подписываются соглашения, обсуждаются фасоны и размеры наволочек, нанимаются и увольняются повара по изготовлению салатов. Просто завораживающее зрелище. Фигурально выражаясь, нервный узел, сосредоточение всех рычагов управления этим грандиознейшим из отелей мира!

Моррис затворил за ними дверь.

— Извините, что не могу предложить вам присесть. — К маленькому столу был придвинут единственный в комнате стул. — Не слишком часто принимаю тут гостей.

— А вообще хоть какие-то люди у вас когда-нибудь останавливаются? — спросил Флинн.

Моррис присел на краешек стола.

— Ну, только те, кому просто не можем отказать. То какой-нибудь заблудившийся охотник, то застрявший в машине по дороге коммивояжер.

— И, как я понимаю, останавливаются они ненадолго?

Моррис пожал плечами:

— Видите ли, еды тут у нас не подают. Нет обеденного зала. И бара тоже нет. Даже автомата по производству мороженого не имеется. Ни бассейна, ни сауны, ни горячей воды…

— Словом, не слишком привлекательное и бойкое место, как я вижу.

— Если путешественник очень уж настаивает, оставляем его на ночь, а рано утром провожаем.

— Настаивает?

— Ну да. Каждый вечер мы вывешиваем на дверь табличку: «Свободных мест нет».

— Тогда, очевидно, вы едва сводите концы с концами? Стоит ли того дело?

Моррис хмыкнул:

— Думаю, я смог бы написать книгу «Секреты неуспешного управления».

— Попробовать стоит. Ведь люди, занявшиеся бизнесом, по большей части не очень преуспевают. Они почерпнули бы из вашего опыта немало ценного.

— Что ж, такова моя работа. Для этого меня и наняли.

— Клуб «Удочка и ружье»?

— Именно.

— Получается, что эта картонная коробка, где на самом деле никакого мотеля нет, существует лишь прикрытием для куда более роскошного и таинственного заведения, расположенного чуть дальше, я не ошибаюсь?

— Но члены клуба должны сообщать родным, куда отправляются. Должны оставлять номер телефона. И все люди звонят сюда. И девушки, что сидят там, принимают звонки и называют мотель «Хижина лесоруба».

— И уже потом эти звонки переадресовываются в клуб «Удочка и ружье», верно?

— Да. А когда сюда заявляется кто-нибудь и ищет члена клуба… Ну, знаете, как это бывает… какой-нибудь репортер, адвокат, настырный член семьи, мы говорим, что нужный им человек на прогулке.

— И встреча с такими настырными людьми происходит здесь, в мотеле?

— Точно. Несколько лет назад был такой случай. Один репортеришко разнюхал номер телефона клуба и позвонил туда. И все бы ничего, такое бывало и прежде, но этот репортер страшно заинтересовался клубом — что за заведение, где именно находится, кто его члены… Короче, после этого в «Айбилл» вдруг появляется довольно туманная статья. На тему того, что существует некий клуб, где собираются разные важные персоны, причем не связанные между собой какими-либо общими деловыми интересами, и занимаются охотой и рыбалкой, когда сезон для этих занятий еще не наступил. И совершают разные другие преступления, к примеру, оставляют жен и детей одних дома.

— Ну и, разумеется, другие, более серьезные и престижные, чем «Айбилл», журналы тоже заинтересовались.

— Да, конечно! Прислали сюда целую толпу фотографов и журналистов. И нашли «Хижину лесоруба».

Флинн оглядел сильно провисший фанерный потолок конторы.

— Похоже, это строение заказали и на скорую руку соорудили где-нибудь на фабрике в Нью-Джерси. А потом в целом виде доставили сюда.

— Примерно так. Члены клуба узнали о том шибко любопытном репортере из «Айбилл», а потому особого времени на строительство «Хижины» не было. Нет, канализация и водопровод тут имеются. И электричество провели.

— Поспешишь — людей насмешишь, — заметил Флинн. — А все из-за этого «Мы верим в Бога».[236]

— Но все равно, газетчики нами интересуются. Время от времени посылают людей разнюхать, что тут творится. Ну и тогда клуб «Удочка и ружье» устраивает для них представление. Собирают самых молодых членов клуба, обычно по пятницам и субботам, наряжают в охотничьи костюмы, снабжают лицензиями на отстрел дичи или там рыбалку, и рассаживают в разных местах — в лесу, на просеке, у озера — с упаковками пива. Ну и репортерам скоро надоедает следить за ними, и они отваливают. — Моррис пригладил ладонью редеющие светлые волосы. — Вот так и живем в своем Беллингеме. «Хижина лесоруба», клуб «Удочка и ружье», звучит красиво, верно?

— Ну а вы? — спросил Флинн.

— А что я?.. Родился в местной больнице, — ответил Моррис. — Так и появился на свет.

— Неужели не скучно тратить жизнь на управление пустующим мотелем?

— Я, знаете ли, был преподавателем физики в местной школе. — Моррис сложил руки на коленях и с преувеличенным вниманием рассматривал их. — А потом школьный бюджет урезали. Отцы города Беллингема сочли, что тратиться на образование ребятишек не слишком стоит. Для Беллингема и такие сойдут. Ну и меня уволили. К тому времени я уже обзавелся семьей. Жена, дети. Тоже не больно-то образованные. Ну и что мне оставалось делать? Устроиться лесорубом и валить лес?

— Честные люди так и поступают.

Моррис передернулся, словно ему влепили пощечину.

— А что тут такого нечестного? Да, работаю здесь, и мне платят за содержание пустующего мотеля! Да, я управляю пустым мотелем! Разве это преступление?

— На этой неделе, я так полагаю, вы заработали очень неплохо.

Крупные руки Морриса сжались в кулаки.

— Ничего подобного тут раньше не случалось. — Он встал и обошел стол. На нем, обложкой вверх, лежала раскрытая книга. Бруно Беттлхейм, «Выживание и другие эссе». — Здесь, в лесах, мир совсем иной, инспектор. Члены клуба здесь люди пришлые. И я, честно сказать, знаком с немногими из них. Бог их знает, кто они такие и чем занимаются… Только и вижу, как приезжают и уезжают на лимузинах да прилетают на вертолетах. — Он ткнул пальцем в запертую дверь: — И еще знаю, что им частенько звонят сюда из Белого дома. И из разных других мест, Оттавы, Мехико. Звонят высокие чины из службы безопасности. Разные финансовые воротилы. Сенаторы. Даже из Верховного суда звонят. И что же, я должен сказать всему этому «нет»? — Он уселся на деревянный вращающийся стул. — Когда эти ребята приезжают сюда, они могут делать все, что только захочется! Это ж и ослу понятно! Вроде бы мы все равные в этом мире, инспектор, но только некоторые равнее других.[237] Сами знаете. И наверняка слышали: «Ну а если богам на Олимпе порезвиться охота. Неужто мы, смертные, можем им помешать?»

Флинн молча глядел на этого человека. Он казался слишком крупным, слишком большим для такого тесного кабинетика и маленького стола.

— Ну а если дело дойдет до судебного разбирательства, дружище? Вы что же, будете лгать перед судом?

— Мне обещали, что до этого не дойдет. Мистер Уэлер сказал, что вы, инспектор, не допустите.

— Вот как? Не допущу, значит?

— Весь день сегодня только и делал, что принимал репортеров. Водил показывать «место происшествия». Представлялся деревенским рубахой-парнем, прищелкивал языком и сожалел о столь трагической и нелепой гибели.

— И они скушали?

— Да им всего-то и надо было, что отщелкать несколько кадров, потом свалять какую-нибудь историйку и поскорее убраться восвояси, где светло и тепло. Ясное дело, скушали. Да и с чего бы им было заподозрить подвох? Особенно когда имеешь дело с простым деревенским парнем, таким, как Карл Моррис. И к чему это ему врать, когда речь идет о гибели человека известнейшего, самого Дуайта Хаттенбаха? Ведь и дураку ясно, что между мной и им не могло существовать никакой связи.

— Ну а вдове Дуайта Хаттенбаха вы тоже рассказывали эти лживые байки?

Моррис фыркнул.

— Вы думаете, она хочет знать правду? Так вот, Флинн, знайте, ее привез друг, — Моррис шлепнул широкой ладонью по столешнице. — Мужчина… Нет, образ мыслей и жизни этих людей мне просто недоступен! Не успел я отворить дверь комнаты, где сложены вещи Хаттенбаха, как она тут же развернулась и двинулась прочь. Сомневаюсь, чтоб такая особа знала, какие вещи принадлежат ее мужу, а какие — нет.

— Где она сейчас?

— В комнате 11. Той, что ближе к камину в холле. Сидит и ждет, пока не наделают консервов из ее мужа и не упакуют в ящик. Она даже не захотела смотреть на его тело, представляете?

— Нам надо с ней поговорить, — сказал Флинн.

Карл Моррис поднялся из-за стола.

— И вы еще хотите, чтоб я переживал из-за какого-то избалованного мальчишки, который вчера ночью подавился серебряной ложечкой? Так вот, знайте, мне плевать! Пусть в доме у меня ложки алюминиевые, но с них я кормлю своих ребятишек. Вы считаете, что разговор с ней имеет смысл?

— Да, имеет, — кивнул Флинн. — К сожалению, очень даже имеет. Столько смысла, что даже возведенная вокруг этих акров четырехметровая изгородь уже не покажется столь уж бессмысленным сооружением.

Глава 11

Флинн постучал в дверь комнаты номер 11.

— Кто там? — спросил женский голос.

Флинн не ответил.

Через некоторое время дверь приоткрыл небольшого роста мужчина лет за тридцать в пиджаке модного покроя и в слаксах. У него были тоненькие, словно нарисованные карандашом, усики.

— Да?

И он без возражений пропустил Флинна и Коки в комнату.

На одном из пластиковых стульев сидела молодая женщина. Лет под тридцать, в пошитом на заказ дорогом костюме. Сидела, выпрямив спину и положив ногу на ногу. На столике между двумя стульями стояли пустые кофейные чашки.

— Кэрол Хаттенбах? Позвольте представиться, инспектор Флинн. Я из полиции. А это детектив-лейтенант Конкэннон.

— Макс Харви, — сказал мужчина с усиками и подошел ко второму стулу. — Это я привез сюда Кэрол.

— Позвольте выразить вам соболезнования, миссис Хаттенбах.

— Спасибо… Я вынуждена просить вас присесть на кровати. — Руки, лежавшие на коленях, были сжаты в кулаки. — Здесь такой ужасный холод.

— Должен признаться, — гнусаво протянул Макс Харви, — что, когда я говорил с шефом местной полиции Дженсеном, у меня создалось впечатление, что штат у него не столь уж велик. А потому не ожидал увидеть здесь инспектора и детектива-лейтенанта.

— Собираетесь вернуться сегодня же? — спросил Флинн.

Никакого багажа в комнате видно не было.

— Да. Дети… Мы ждем, когда похоронное бюро…

— Понимаю.

— Управляющий поместил нас в эту комнату, чтоб не докучала пресса.

— А кто-нибудь из вас говорил с прессой?

— Я говорил, — ответил Макс. — От имени друга семьи.

— Да и о чем тут говорить? — заметила Кэрол Хаттенбах. Голос у нее был низкий и слегка дрожал. — Трагический несчастный случай на охоте…

Флинн стоял посреди маленькой комнаты, не вынимая рук из карманов пальто.

— Почему бы в таком случае не рассказать мне все, что вы знаете?

— Почему бы вам, инспектор, не рассказать мне все, что вы знаете? — резко парировала Кэрол.

— Кэрол… — начал было Макс.

Флинн выждал секунду-другую. Он ждал от вдовы вопросов, в которых отразилось бы ее презрение ко всему, что она здесь услышала. К тому, что ей показали.

Но миссис Хаттенбах смотрела в стену невидящим взором и молчала.

— Я не о том, — мягко заметил Флинн. — Просто хотелось бы услышать, что за человек был ваш муж. Хотя бы в общих чертах.

— Мой муж? Он мертв, — резко ответила она.

— Часто ли он сюда приезжал? — спросил Флинн.

— Да, часто. В эту дыру. Это сырое холодное болото! Брал свои чертовы ружья и удочки, свитера и болотные сапоги и приезжал сюда. В это… место! «Хижина лесоруба», клуб «Удочка и ружье»! Нет, вы только посмотрите, что за убожество! Здесь даже сандвича негде купить!

— А сами вы здесь в первый раз, да?

— Да. Конечно. И в последний.

— Ваш муж всегда приезжал сюда один?

Она покосилась на Макса, затем вздохнула и отрицательно покачала головой.

— Все нормально, Кэрол.

— Так вы не верите, что ваш муж ездил сюда один, верно, миссис Хаттенбах?

Кэрол Хаттенбах хотела что-то сказать, потом передумала.

— Все в порядке, Кэрол, — повторил Макс Харви. — Инспектор Флинн не из газеты. Он полицейский. И знает, что, если проболтается прессе хоть словом, хотя бы намекнет на то, что ты ему здесь рассказала, ему грозят нешуточные неприятности. Верно, Флинн? Ведь мы скоро уедем, а полиции надо знать. И лучше уж быть с ними честными и откровенными, чтобы потом никаких вопросов уже не возникало… Богом проклятое место.

Флинн снова выждал, не совсем понимая, чем вызван прилив раздражения у миссис Хаттенбах.

Коки присел на постель возле двери.

— Где она? — выпалила миссис Хаттенбах.

— Кто «она»? — спросил Флинн.

— О боже!.. — пробормотала женщина. — Этот мир… он предназначен только для мужчин!.. Управляющий мотелем…

— Карл Моррис, — подсказал Макс Харви.

— Потом этот козел, сельский фараон…

— Шериф Дженсен, — снова вставил Макс.

— А теперь вы двое! И собираетесь сказать мне, что Дуайт вышел среди ночи на улицу чистить ружье и что оно якобы нечаянно разрядилось и снесло ему половину черепа! С каждым может случиться, скажете вы. Особенно с таким, как Дуайт. С жутко самоуверенным типом, беззаботным, словно младенец в памперсах. Что вы, мужчины, сделали с той женщиной, которая с ним была? Просто отослали ее упаковывать вещи среди ночи, да? Просто потому, что Дуайт мужчина, и все вы тоже мужчины, и ого-го! какие молодцы? Мужчина всегда остается мужчиной, у них, у ребят, свои мелкие слабости… А потому стоит ли упоминать о том, что один из них приехал сюда с женщиной? Боже упаси, к чему это! Лучше уж поскорее выпроводить эту дамочку до того, пока не заявилась законная жена, верно?

Флинн обернулся и покосился на Коки. Затем перевел взгляд на Макса Харви и снова взглянул на Кэрол Хаттенбах.

— С чего это вы взяли, что он был с женщиной?

— Да с того, что мой муж всегда был с какой-нибудь женщиной, инспектор… как вас там…

— Фараон, — улыбнулся Флинн. — Он же козел.

— Мой муж был безнадежно развращенным человеком. Сексуально развращенным! Красивый, молодой, богатый! Обладал властью, обаянием, известностью. Не мужчина, а просто секс-символ с журнальной обложки! Ему даже не надо было дуть в свою чертову трубу! И без того в хвост пристраивалась целая толпа женщин.

Макс Харви подался вперед и положил ей руку на плечо. Она сердито отмахнулась.

— Дуайт всегда все делал по-своему. Всерьез считал, что внимание, которым его окружают все эти дамочки, вешающиеся на шею, словом, все радости жизни по праву ниспосланы ему Господом Богом.

Флинну не впервой доводилось сталкиваться с гневом родных, направленным в адрес покойного. Глядя на Кэрол Хаттенбах, он пытался оценить подлинность и глубину этого гнева.

— Почему бы не спросить, что именно тут произошло? И с чего это он вдруг отправился на улицу чистить ружье?

— Потому что в комнате, вернее, в постели, с ним был кто-то еще, — с уверенностью заметил Макс Харви. — И этот человек спал.

— Кто? — спросил Флинн.

— Ах, да будет вам! — всхлипнула Кэрол Хаттенбах. — Хватит валять дурака. Все мы, конечно, делаем время от времени глупости. Но это вовсе не означает, что мы и в самом деле столь уж глупы.

— Но самим-то вам как кажется, с кем он мог быть?

— Это вы мне скажите!

— Просто хотелось бы знать, — спокойно заметил Флинн, — с кем, по вашему мнению, он мог сюда приехать? С каким-то конкретным лицом, да?

— Только не говорите, что он заявился на этот сказочный курорт отведать блюда французской кухни! Ну, разумеется, конкретное лицо! Поскольку место это находится довольно далеко от его избирательного округа.

— Да, но все же, с кем именно? — продолжал настаивать Флинн.

— О боже, но откуда же мне знать! Их у него дюжины! Эта девица-адвокатша из Вашингтона. Потом его кузина Венди. Так и лапают друг друга при первой же возможности… Потом еще дамочка-пилот, ну та, что прилетает из Вайоминга… как ее… Сэнди…

— Уилкомб, — подсказал Макс Харви.

— Потом жена Марка Брэндона, так и липнет к нему на каждом приеме. Дженни Клиффорд…

— Да их у него — что пчел в улье, — прогундосил Макс Харви, затягиваясь длинной тонкой сигаретой.

— Дженни Клиффорд? А вы не знаете случайно, брат у нее есть?

— Кажется, да.

— Ее брата звать Эрнст Клиффорд, — сказал Макс Харви. — Совсем еще молодой человек, не слишком пока преуспел. Работает главным выпускающим в отделе новостей на Ю-би-си.

— Ясно.

Кэрол Хаттенбах сказала:

— Наш-то Дуайт сразу взлетел на самый верх. И метил не куда-нибудь, а в Белый дом. У него все для этого было. Внешность, деньги, друзья, полезные связи на всех уровнях. И все у него получалось так легко и просто, прямо само в руки шло. Он всегда получал, что хотел. Люди просто поражались его везению. Не понимали, как можно столь многого достичь почти без усилий, не надрываясь. Ему всего-то и надо было, что снять телефонную трубку. И, пожалуйста, нате! — Голос ее звенел от гнева. — Уж слишком самоуверен был, вот и допрыгался.

— Ну а вы? — спросил Флинн. — Вы бы тоже поднимались на вершину рука об руку с ним?

— Конечно, — она скрестила стройные ноги. — Слава богу, мне есть чем заняться в этой жизни и о ком заботиться. Дети…

Глава 12

— Любовь вовсе не столь слепа, как принято думать. — Сидя в машине на стоянке у «Хижины лесоруба», Флинн взглянул на приборную доску. — Бензин почти на нуле, — добавил он. — Доедем до Беллингема, посмотрим, имеется ли там у них заправка.

Они медленно ехали вниз по склону холма. Коки заметил:

— Не знал, что Эрнст Клиффорд работает в отделе новостей на Ю-би-си.

— И что у него есть сестра, влюбленная в женатого и теперь уже, увы, покойного мужчину. — На небе, в прогалинах между облаками, появилось солнце. Долина и склоны гор слева от них тут же запестрели всеми красками осенней листвы. — Да, думаю, именно отсюда надо любоваться окрестностями. Я же говорил, отдохнуть несколько дней за городом тебе не повредит. А чем плохо? Тишина. Покой. Сухие французские тосты и безвкусная телятина на ленч. А также веселая компания. Трупы, которые перетаскивают с места на место на рассвете. Не соскучишься.

— А Эдвард Бакингем, — сказал Коки, — был губернатором штата, чья граница находится всего в полутора тысячах километров к северо-западу от нас.

— Вот как? То-то мне показалось знакомым его лицо. Видел в газетах.

— Причем избирался два раза подряд, чем исчерпал законные возможности для участия в новых выборах. Теперь, если захочет баллотироваться снова, придется выждать целый срок. Но поговаривают, что он все равно продолжает управлять штатом через своего друга, окружного прокурора, который в настоящее время является губернатором.

— Это хорошо, что хотя бы один из нас внимательно читает газеты… Честно говоря, я не большой любитель. Нахожу, что все эти истерические предсказания о неизбежности конца света, мягко говоря, преувеличены.

— А Филип Арлингтон — банкир, — сказал Коки. — И служит в настоящее время советником по экономике в Белом доме. Кажется, учился этой самой экономике в Йеле или другом подобном месте.

— Что-то он показался слишком кокетлив для банкира, — буркнул Флинн.

— Да, я тоже заметил шрамы. Пластическая хирургия. Причем, уверен, он прошел через несколько операций. Что ж… старость красит далеко не всех, в отличие от меня, Френки… — усмехнулся Коки.

— А Венделл Оленд является одним из главных партнеров в крупной юридической фирме, — сказал Флинн. — С виду совершенно дряхлый старикашка. И слишком уж убивается по поводу испорченного дождевика.

— Что странно, потому как в целом одеждой он пренебрегает. Наверняка держит свои шмотки где-нибудь в шкафу, под замком.

— А Лодердейл — судья, — сказал Флинн. — Причем уверен, абсолютно беспристрастно относится к полу подсудимого. Ему все едино, что тот носит — брюки или юбку.

— Пока еще не выяснил, кто такой этот Эшли. Вроде бы бизнесмен. Любитель ловить рыбку в мутных финансовых водах.

— Возможно, в его активы входит и «Хижина лесоруба». А Уэлер, чтоб ты знал, не какой-нибудь там секретарь или водитель, а адвокат Рутледжа. И три недели назад пытался удушить настольную лампу галстуком. Да, что верно, то верно: все мы жутко противоречивые создания.

Флинн въехал на автозаправку, состоявшую всего из одной колонки.

— Полный бак и самого приличного, что у вас есть, — сказал он заправщику в комбинезоне. — Желательно ванильного,[238] если имеется.

— Ванильное кончилось, — ответил мужчина. — Может, желаете шоколадное или клубничное?

— Черт, — буркнул Флинн, обращаясь к Коки. — Похоже, в этом мире все люди работают не на своем месте.

Вслед за заправщиком он обошел машину.

— Славный выдался денек.

— Бывают и лучше. К примеру, на прошлое Четвертое июля погода была куда как лучше. Ни дождя, ни ветра. И на следующее Четвертое июля тоже будет лучше.

— Дождя не обещают?

— И заправку к тому времени тоже закроют. — На щеке у мужчины виднелось пятно, рак кожи. Интересно, подумал Флинн, знает ли он, что бреет каждое утро.

— И настроение в хорошую погоду получше, верно?

— Да, но только не на Рождество. На Рождество всегда приезжает тетя. Я ее ненавижу.

— Да и заправка, очевидно, закрыта, да?

— Лучше уж была бы открыта. Тогда бы я торчал здесь и меньше видел эту гадину.

Флинн указал на северо-запад, туда, где тянулись холмы и горы.

— Должно быть, красиво там в солнечный день.

— Должно быть. — Мужчина повесил шланг на место.

— А дорога туда есть?

— Наверное.

— Стало быть, сами там никогда не бывали? — Флинн посмотрел на показания счетчика и расплатился.

— Да кто ж меня туда пустит? Там секретный правительственный объект.

— Вот как?

— Да. Все отгорожено. Так всегда было. И на пушечный выстрел не подойти.

— Уверен, какие-нибудь шустрые ребятишки из местных наверняка могут проникнуть. В каждом заборе или изгороди всегда имеется дырка.

— Да вы что! Там даже кусачками проволоку не возьмешь! Все под током. Охранники и собаки за каждым кустом. Наверняка рано или поздно перетравят нас всех какой-нибудь гадостью. Или взорвут к чертовой матери!

— А вам бы того, конечно, не хотелось.

— Отчего? В принципе я не против. Но только не хочу, чтоб тетка меня пережила. Пусть помрет первой. А уж после нее — со всем моим удовольствием!

— Отчего это вы так не любите свою тетю?

— Да оттого, что эта заправка принадлежит ей.

— О… понимаю.

— Одна радость — чтоб заправиться, людям приходится делать крюк миль в восемь, не меньше, чтобы подъехать сюда.

— Что ж тут хорошего?

— Ну как же! Это означает, что я продам им больше бензина.

— А какая вам разница, сколько вы продаете бензина, раз колонка все равно принадлежит тете?

— Обсчитываю ее. Так, помаленьку.

Флинн уселся в машину.

— Знаешь, Коки, я был не прав. Оказывается, миром все же заправляют люди, находящиеся на своем месте.

На обратном пути по правую руку от дороги они вдруг заметили деревенскую таверну. Флинн прочитал вывеску: «Три красотки Беллингема». На парковочной стоянке у входа было полно автомобилей, фургонов, маленьких грузовичков.

— Должно быть, там подают чай, а к нему — пшеничные лепешки, — мечтательно произнес Флинн, сбавив скорость.

— Да это ж просто придорожная закусочная! Постоялый двор или мельница.

— Думаешь? Что ж, тогда нам сам бог велел заглянуть и спросить пшеничные лепешки.

Несмотря на неоновые лампы, мерцавшие под потолком, в помещении «Трех красоток Беллингема» царил полумрак. И глазам Флинна понадобилось какое-то время, чтобы привыкнуть к темноте. Этим воскресным утром почти все табуреты у стойки были заняты. Посетители, толпившиеся у бара, все до одного мужчины, пили виски и пиво и обменивались возбужденными возгласами, глядя на экран телевизора, где показывали футбольный матч.

За стойкой работали две женщины. Обе блондинки, в ямочках, приятного телосложения и молодые.

Вдоль одной из стен тянулся ряд кабинок. Там тоже сидели люди, и на каждый столик приходилось минимум по две женщины.

— Давай присядем у бара, — сказал Флинн.

— Вот это да! И дня не прошло, как расстался с женой, а уже пожирает глазами барменш, — заметил Коки.

— Разве можно винить в том человека, наглядевшегося на прелести судьи Лодердейла? — сказал Флинн.

Они нашли два свободных табурета, в самом конце стойки, подальше от телевизора.

— Кто выигрывает? — спросил Флинн у барменши.

— «Джетс». Шесть — ноль.

— «Джетс» выигрывают, — сказал Флинн Коки. — Хочешь на них поставить?

— Я всегда ставил на «Пэтриотс».

— Но с «Джетс» играют вовсе не «Пэтриотс». — На блузке, обтягивающей пышный бюст официантки, было вышито имя: «Алиса».

— Именно поэтому он всегда на них и ставит, — усмехнулся Флинн. — Что будешь пить, Коки?

— «Джеймсонс», — ответил Коки. — С водой. Без льда.

— А вы, сэр?

Флинн призадумался.

— Вообще-то, я только раз в своей жизни выпил. И мне не понравилось.

Алиса расхохоталась, потом вдруг решила, что Флинн вовсе не шутит.

— Так, значит, вам ничего?

— Полагаю, что чая на травах вы тут не держите?

— Какая отрава, что вы, сэр!

— Ничего. Я за него плачу, — сказал Флинн, кивком указав на Коки. — Надеюсь, это компенсирует тот факт, что я занимаю место.

Барменша подала Коки ирландское виски, и Флинн спросил ее:

— А где третья?

— Но вы же заказывали только одну!

— Да нет, я не о том. Третья красотка Беллингема.

— А-а… Дома, с детишками. Готовит обед.

— Так вы сестры, все трое?

— Ага.

— И чего это вас занесло сюда, таких молодых и красивых?

— Папа умер и оставил нам бар. Повезло, верно?

— Еще как повезло!

— Жак Крипер. Хоккеист. Помните его?

— Вроде бы умер совсем молодым.

— Да, можно сказать так. Но для такой игры, как эта, был уже староват. Просто удивительно, как еще дотянул до тридцати восьми. Так вы уверены, что не хотите чего-нибудь выпить, мистер?

— Лучше покурю. Внесу свой вклад в загрязнение среды и организма, — и Флинн принялся набивать трубку. — А что это за заведение такое, клуб «Удочка и ружье»? — Алиса уже собралась было отойти. — Проезжали и заметили у грязной дороги маленький такой указатель.

— Частный клуб, — ответила Алиса.

— А что, туристов туда пускают?

Девушка улыбнулась.

— Даже тебя не пустят, красавчик. — Она принялась мыть стаканы. — Это частное заведение, для очень богатых людей. Всегда было тут.

— И большое?

— Громадное. Занимает тысячи акров.

— Тут один человек сказал, там находится какой-то секретный объект.

— Кто сказал?

— Молодой парень. Работает на автозаправке.

— А, так это вы, должно быть, говорили с Хербом! Да не успел он в первый класс пойти, как его выставили из школы за тупость, так и не закончил. Полный идиот. И несет всякую чушь. Объект, кто ж в такое поверит! Только оттого, что там кругом проволока и охранники? Нет, время от времени кое-кто из местных начинает злиться, когда охота идет плохо. Возмущаться, что их не пускают во владения, где наверняка полно дичи. Грозятся взять их штурмом или поджечь. Ну или еще что-нибудь… Но никогда ничего такого не делают. Все это пустая трепотня.

Коки явно наслаждался своим виски.

— Наверняка клуб обеспечивает местных рабочими местами. За такими владениями требуется уход.

— Сроду не знала ни одного из наших, кто бы там работал. Небось привозят своих слуг из Нью-Йорка. Мы даже не видим никого оттуда. Должно быть, там у них полно разных припасов, свой бар, боулинг и все прочее. Только время от времени через город туда проносятся большие машины, вот и все, что мы видим. — Она выплеснула воду из стакана. — Словно какая черная дыра у нас тут образовалась.

Посетители дружно взревели. Мужчины орали и стучали кулаками по стойке. Перевернулась и упала пивная бутылка. Люди, сидевшие в кабинках, вскочили на ноги.

— «Джетс» заделали им двенадцать, — сказала Алиса.

Деньги переходили из рук в руки — в основном двадцати- и двадцатипятицентовики. Шум постепенно стихал.

— Хоть бы один сквитали. — Алиса неуверенно покосилась на Коки. — Небось охотиться сюда приехали?

— Да, — кивнул Флинн. — Именно. Охотиться.

— Можете поселиться в «Хижине лесоруба». Иногда они тоже называют свой мотель клубом «Удочка и ружье», купаются в чужой славе.

— Видел, проезжали мимо, — сказал Флинн. — И что, приличный мотель?

Алиса засмеялась:

— Ой, нет, что вы! Люди говорят, сущая дыра! Иногда переночует там какой-нибудь загулявший торговец, а с утра уже бежит сюда, опохмеляться. И жалуется, что продрог до костей, такая там всегда холодрыга. Говорят, что вообще не понимают, как можно держать мотель в таком состоянии. Не топят. В окна дует. Ни бара, ни еды, но не успеешь отъехать, как тут же бросаются менять постельное белье. Мистер Карл Моррис, вроде бы ученый человек, преподавал в школе, так вот… он и есть владелец мотеля. Ученый, а не понимает, что бизнес так не делается! Да и построили его всего за неделю. Хотя, наверное, кое-какие деньжата этот Моррис все же зашибает. Как ни проедешь вечером мимо, у них на двери табличка: «Свободных мест нет».

— Алиса! — крикнул какой-то мужчина. — Негоже забывать старых друзей!

— Иду! — ответила она и вытерла руки полотенцем. — Да и учитель был никудышный. Выдал мне аттестат, а я так до сих пор и не знаю, что это такое, третий закон физики.

— Хаотичное движение частиц, — сказал Флинн. — Беспорядок, которому мы должны противостоять.

— Правда?

— Алиса! Твой братец Джо хочет выпить! И я тоже! Ты чего там застряла, а?

Сидя рядом с Коки у дальнего конца стойки, Флинн заметил:

— Ничего не скажешь! Ловко они устроились, черт возьми!

— За деньги все можно купить, — ответил Коки. — Даже уединение.

— Даже молчание и полную секретность, — добавил Флинн. — Улавливаешь разницу?

Коки поставил пустой стакан на стойку.

— Еще хочешь? — спросил Флинн.

Коки отрицательно качнул головой.

— Тогда пора возвращаться. Мне надо позвонить Гроуверу, узнать, что он еще там не выяснил.

Выстрел из ружья прозвучал совсем рядом с машиной.

Машина Флинна как раз проехала в ворота клуба «Удочка и ружье» и свернула влево по узкой дороге.

Флинн затормозил.

— Очень любопытно… Выходить будешь?

Приволакивая левую ногу по опавшей листве, Коки двинулся в лес вслед за Флинном.

— Не стреляйте! — крикнул Флинн. — Тут люди!

И увидел мелькавшую среди деревьев изгородь. Еще несколько шагов — и увидел человека, сидевшего на корточках возле этой изгороди.

На земле лежала молодая самка оленя. Тело вытянуто вдоль изгороди, голова неестественно свернута набок. Судя по тому, как взрыты были земля с листвой, животное бешено брыкалось.

За правым ухом чернело пулевое отверстие.

Хевитт поднял глаза на Флинна. К ляжке оленихи было прислонено ружье.

Глаза у Хевитта были продолговатые и темные.

Из-за спины Флинна показался Коки.

— Что, сломала шею, застряв в изгороди? — спросил Флинн.

Хевитт молча кивнул.

От ворот, зажав ружье под мышкой, к ним спешил охранник.

— Несчастное животное, — пробормотал Флинн. — Совсем еще молоденькая, наверное, весной родилась.

Хевитт встал, сунул ружье стволом вниз за пояс куртки и затянул его потуже.

И отстранил рукой подбежавшего охранника.

Затем, нагнувшись, взял олениху за передние и задние ноги и взвалил на спину.

Выпрямился, широко расставив кривоватые ноги. Голова оленихи безжизненно свисала вниз.

— Там, на дороге, у меня машина, — сказал Флинн. — Совсем рядом.

Но Хевитт с оленихой зашагал прочь от дороги, в глубину леса, точно не слышал.

Глава 13

— Мы достаточно долго совещались, — тихо и убедительно произнес Арлингтон, — и пришли к выводу, что это единственное приемлемое решение.

— И вы считаете, я ему подчинюсь? — голос у Эшли звенел от возмущения.

— Нет, — сказал Лодердейл. — Лично я считаю, что ты так и останешься дураком себе на погибель.

Коки уже поднялся наверх.

Флинн хотел воспользоваться случаем и осмотреть здание клуба. Уже подъезжая, он услышал треск выстрелов, доносившихся со стрельбища, что за домом, и решил, что все члены клуба вышли на улицу.

Но, проходя по длинному коридору, ведущему из прихожей к столовой, он вдруг услыхал приглушенные голоса. И остановился на зеленом ковре.

Дверь в комнату была приотворена.

Флинн не видел, кто находился там, но слышал и различал голоса.

Рутледж спросил:

— У вас есть какие-то другие предложения, Эшли? Мы и без того слишком долго ждали.

— Но я обо всем позаботился.

— Ты не озаботился вовремя убраться с дороги, — сказал Лодердейл. — И когда увидел, что дела в компании катятся под откос, точно снежная лавина, даже не счел нужным предупредить. Я вбухал в тебя чертову уйму денег! В конце концов, у меня есть дети, я должен прежде всего заботиться о них! Да я, того гляди, дедом стану!

— Очень сочувствую вашим детям, — ядовито парировал Эшли. — При этом лично мне не слишком понятно, как они могли у вас появиться.

— А чем вас не устраивает такой расклад? — Арлингтон изо всех сил сдерживал раздражение, готовое прорваться в голосе. — Сливаете свою компанию с фирмой Кастора по производству стрелкового оружия…

— Я пытался обсудить с ним этот вариант.

— Причем на условиях, невероятно для тебя выгодных, ты уж поверь, — проворчал Лодердейл. — Будь реалистом.

— Это единственный для вас способ избежать катастрофы, — сказал Арлингтон. — И я далеко не единственный, кто придерживается такого мнения. К тому же у вас существуют контракты по импорту с Вашингтоном, и их тоже надо выполнять.

— Да я на коленях ползал перед этим Кастором! — воскликнул Эшли. — Не желают объединяться, и все тут! Даже обсуждать не желают.

— Захотят, когда мы их заставим, — сказал Рутледж.

— Заставите? — с вызовом произнес Эшли. — Интересно, каким же образом?

— А очень просто. Сделаем один звонок, и все, — ответил Рутледж. — Самое большое их предприятие по производству стрелкового оружия находится теперь в Вайоминге. В тихом уединенном месте, и мы объясним, что, если будут артачиться и дальше, им светят проблемы с поставкой горючего…

— О…

— Что и заставит их сесть за стол переговоров.

Арлингтон рассмеялся.

Уэлер заметил:

— Уверен, они нас правильно поймут. Смекнут, что при отсутствии горючего или при поставке некачественного горючего их завод остановится.

— Я вообще не понимаю, чего мы говорим с этим Эшли! — воскликнул Лодердейл. — Отобрать у него компанию — и дело с концом! И тут же можно начинать переговоры с Кастором.

— Нет, будем справедливы, — сказал Арлингтон. — Ведь это Эшли удалось выбить выгодные кредиты для ряда латиноамериканских партнеров, причем по распоряжению правительства. И именно их неспособность вовремя выплатить долги и перекрыла, фигурально выражаясь, тот денежный ручеек, что шел к нашему Эшли.

— Эшли принял это решение, — возразил Лодердейл. — И должен был получить соответствующие гарантии.

— Да они просто хотят вытолкнуть меня из бизнеса!

— Ты сам выталкиваешь себя из бизнеса.

— Ваша компания принадлежит к числу ведущих в Америке в плане использования природных ресурсов, — сказал Арлингтон. — Кроме того, в целом ряде моих банков размещены ваши ценные бумаги. Слишком много, на мой взгляд…

— Я считаю, что Эшли надо исключить из дела, — сказал Лодердейл.

Тут ударил гонг. Один раз. Глубокий вибрирующий звук, от которого, казалось, содрогнулись стены.

И Флинн не расслышал следующую реплику.

— Сауна готова, — сказал Рутледж. — Время идти в сауну.

— И все равно, настаиваю, Эшли надо убрать! — твердил Лодердейл. — И если даже слияние произойдет, то никакого поста ему давать нечего. Иначе он и новый бизнес тоже развалит.

— Бог мой, Лодердейл! — взорвался Эшли. — Да вы-то что в этом понимаете?

— Я тебе скажу, что я в этом понимаю, — злобно прошипел Лодердейл. — Как привлечь к суду за разные нарушения фирму под названием «Эшли комфорт инкорпорейтед», вот что я понимаю!

Уже выходя из коридора в холл, Флинн услышал протяжный стон Арлингтона:

— О господи боже ты мой!..

Глава 14

— И прежде такие видели… — Странно маленькая по контрасту с широкими плечами и грудью голова Флинна склонилась над шахматной доской.

Он поднял черную пешку и сделал ход d5.

Коки съел его пешку.

— Все это, мягко говоря, называется тайным сообществом старых друзей. А грубо говоря, группой заговорщиков и интриганов. — Флинн сделал ход конем на f6. — Группа людей, которые, на первый взгляд никак не связаны общими деловыми интересами, тайно объединяются и начинают не только защищать свои интересы, но и расширять сферы влияния, используя близость к власти. И им на всех вокруг наплевать, они делают только то, что выгодно им.

Коки пошел слоном на b5.

— Шах… Ты вроде бы хотел позвонить сержанту Уилену.

— Даже думать об этом противно.

Флинн сделал ход пешкой на с6. Коки взял ее. В ответ Флинн тоже взял пешку Коки своей, черной.

Коки сделал ход слоном на с4.

Флинн сказал:

— Нет, все же позвонить Гроуверу надо.

Пробил гонг. Даже на втором этаже звук был такой, что Флинн вздрогнул.

— Вроде бы на обед еще рановато, — заметил он.

И подошел к окну. Лужайка между главным зданием и озером была ярко освещена. По ней носились совершенно голые распаренные после сауны мужчины и прыгали в озеро (Клиффорд — вереща на бегу; Бакингем и Арлингтон — смешно подпрыгивая; Лодердейл мчался длинными скачками; Оленд семенил мелкими шажками; Рутледж с Робертсоном вышагивали не спеша и беседовали о чем-то; Эшли еле плелся, перекинув полотенце через плечо; Д'Эзопо, опустив голову, тащился позади). Впервые за все время Флинну показалось, что Оленд с Лодердейлом выглядят естественно.

— Имеется шанс увидеть нашего комиссара в чем мать родила, — стоя у окна, бросил Флинн Коки. — Будет о чем вспомнить, когда придется слушать одну из его длинных послеобеденных речей.

Коки не сдвинулся с места.

— А впрочем, бог с ним, — пробормотал Флинн. — Остается надеяться, что поблизости у них имеется кардиолог.

Он снял телефонную трубку, набрал семерку, затем — нужный ему номер.

И продолжал наблюдать из окна за происходящим на лужайке.

— Гроувер? Ну как прошел ленч?

Стоя по грудь в воде, Бакингем ударил Клиффорда по затылку ребром ладони. По всей видимости, довольно сильно. Клиффорд упал лицом в воду.

— Я бы уже давно домой ушел, если б вы не сказали, что будете звонить. Ладно, минут пять, так уж и быть, уделю.

— Очень благородно с твоей стороны.

— Но ведь сегодня воскресенье!

— А ты пробездельничал среду, четверг и пятницу. Не думай, я все вижу и замечаю.

— Но в среду почти весь день пришлось проторчать в комитете по подготовке к конкурсу!

Находившийся метрах в трех от Бакингема Клиффорд с трудом нащупал дно и встал. Он не обернулся. Просто вышел из озера на берег и побрел к дому.

— А как вы относитесь к ленивым сандвичам,[239] инспектор?

— Сроду не пробовал.

— Шутите, что ли? Это же ленивые сандвичи!

— Ты прекрасно знаешь, Гроувер, я никогда не шучу. И по большей части с трудом понимаю, о чем ты лопочешь.

— Но ленивые сандвичи, кто ж их не знает! Жуткая вкуснятина! Вам бы наверняка понравились.

— Нет.

— Почему нет? Почти всем ребятам из комитета понравились.

— Во-первых, потому, что они ленивые. Во-вторых, потому, что сандвичи. А стало быть, набиты всякой дрянью.

— Почему это обязательно дрянью?

— Ладно, довольно об этом! Что-нибудь важное есть? — спросил Флинн. — Ты выяснил, кто убил того старика на велосипеде? Арестовал кого-нибудь?

Члены клуба не слишком задерживались в воде. Теперь они снова бегали по лужайке.

— Выяснил все, что мог. Покойного звали Хирам Голдберг. Он был ювелиром. Возраст — семьдесят два года. Жена говорит, что каждый день ездил на работу на велосипеде. За исключением суббот, разумеется.

— Но убили-то его как раз в субботу.

— Можете минутку обождать?

— Извини. Вовсе не собирался тебя торопить. — Фонари на лужайке погасли. — Валяй, можешь не спешить.

— В пятницу он ездил на работу, потом шел в синагогу.

— Ну это понятно.

— А в субботу вечером шел из синагоги на работу, забирал оставленный там велосипед и на нем возвращался домой.

— Понятно. Стало быть, вечером. Уже в темноте.

— Потому как на том же велосипеде в понедельник утром ему снова надо было ехать на работу.

— Ясно. А в ту субботу при нем были какие-нибудь камни, драгоценности?

— Даже денег не было. Ни кошелька, ничего. Ни удостоверения личности… Вот почему мы сразу не могли опознать пострадавшего.

— Вон оно как… Понятно.

— Ну и не успели привезти его в Бостонскую городскую больницу, как он скончался. Вообще, как я понимаю, был человек не шибко богатый.

— Ну а что насчет машины, которая его сбила?

Флинн услышал, как Гроувер снова зашуршал бумажками.

— С восьми пятнадцати вечера, то есть в субботу, в Бостоне было зарегистрировано семь случаев угона автомобилей.

— Так много? О боже ты мой! Нет, полиции следует предпринять какие-то решительные меры. Ты, Гроувер, плохо исполняешь свои обязанности.

— Я выполняю!

— Из рук вон плохо, — сказал Флинн. — Всю вышеизложенную информацию можно получить, сделав всего один телефонный звонок. А теперь хотелось бы услышать результаты второго звонка, в автоинспекцию.

Секунду-другую Гроувер зализывал рану. Язвительное замечание Флинна попало в точку.

— Найдены три машины. Одна — в три часа ночи на Лэндсдоун-стрит, с четырнадцатилетними пацанами. Их задержали, потом отпустили на поруки родителям.

— Угон в чистом виде. Дальше.

— Вторую обнаружили у дома одного врача, в Бруклине. Сам врач утверждает, что не знает, как она там оказалась. Просто его жена позвонила в участок в Бруклине сегодня, в девять утра, и попросила убрать от ее дома эту машину.

— Не понял.

— Это был катафалк, инспектор.

— Ага, теперь ясно. Жены врачей, как правило, весьма трепетно относятся к репутации своих мужей.

— Третью нашли патрульные, объезжая Элм-стрит в Саут-Энде. Сегодня, в полдень. Рутинная проверка водительских прав. Машина возвращена владельцу, Уилларду Мэтсону, по адресу 212 Фэарвью, тоже в Саут-Энде.

— А эта машина Мэтсона… находилась далеко от его дома?

Флинн почти физически почувствовал, как завертелись в голове Гроувера шарики и винтики.

— Примерно в миле. Ну, может, в полутора.

— Это наша машина, Гроувер. Это она и есть! Готов побиться об заклад твоей шкурой! А ее осмотрели, прежде чем вернуть владельцу? На предмет обнаружения фрагментов ювелира?

В трубке послышался шелест переворачиваемой страницы.

— Тут не сказано.

— Хочу, чтоб ее осмотрели. Сегодня же! — бросил Флинн.

— Сегодня?

— Хочу, чтоб ты лично осмотрел эту машину сегодня, Гроувер. Подчеркиваю, лично! И если обнаружится что-либо подозрительное, хочу, чтоб ее конфисковали и осмотрели уже более тщательным образом завтра, в отделе судебной медицины.

— Но Френк… — вздохнул Гроувер, — ну почему именно сегодня? Ты же знаешь, предстоит встреча лиги по боулингу…

— Потому что сегодня воскресенье, Гроувер. А авторемонтные мастерские по воскресеньям не работают. А завтра понедельник. И завтра они все работают, ясно?

Снова тяжкий вздох.

— И не пыхти, старина. Иначе щеки будут красные, как свекла.

— Но номер 212 по Фэарвью — это даже не по дороге к дому…

— Я сказал, сегодня, и точка! Утром позвоню.

Флинн вернулся к шахматной доске и сделал ход слоном.

Снова ударил гонг. Флинн пожалел, что не родился глухим.

— А вот теперь, должно быть, на обед. — Флинн уселся напротив Коки. — Но думаю, особенно спешить нам ни к чему.

— Френк?..

— Что-нибудь придумал?

— Этот парень, Пол Уэлер. Он вроде бы не один из них, верно? Он не член клуба «Удочка и ружье»?

Флинн мысленно представил картину: голые мужчины прыгают в холодное озеро. Уэлера среди них не было.

— Пол Уэлер, — сказал Флинн, — это примерно то же самое, что и «Хижина лесоруба». Прикрытие. Фасад. Как это сказала сегодня утром одна из красоток Беллингема? «Купается в лучах чужой славы»…

Коки сделал рокировку.

Флинн задумчиво изучал ситуацию на доске. Затем тоже сделал рокировку.

— Да… — задумчиво протянул он. — Совершенно новая получается игра. И тут перерыв на обед. И как бы ни свежи были их продукты, ручаюсь, обед получится такой же безвкусный. Эх, дураки мы с тобой, Коки! Надо было купить в Беллингеме хотя бы крекеров. Вечно мы с тобой думаем не о том… вот в чем наша проблема, Коки…

Глава 15

Коки, прихрамывая, спускался вниз, а Флинн, услышав телефонный звонок, вернулся в комнату. Звонок раздался, когда он уже закрывал за собой дверь.

— «Хижина лесоруба», — бросил он в трубку. — Место встречи элиты.

— Это ты, пап? В доме сущий бедлам, ничего не слышно!

У Флинна не было ни малейших сомнений на тему того, кто звонит. Он знал, только его девятилетний сын Уинни способен сказать «сущий бедлам». По крайней мере, он был уверен, что Уинни — единственный на свете девятилетний мальчик, который может сказать такую вещь.

— Что случилось, Уинни?

— Ну, понимаешь, Рэнди и Тодд считают, что Дженни слишком много времени проводит в ванной.

— В доме две ванные комнаты.

— Да, но они считают, что Дженни стала слишком много о себе воображать.

— У нее есть к тому все основания, — заметил отец хорошенькой тринадцатилетней дочери.

— Да, но они уверены, что она там строит перед зеркалом разные гримасы. Кокетничает, кривляется.

— Но ведь наверняка они этого знать не могут, верно?

— Есть доказательства! Каждый раз, когда она выходит из ванной, напускает на себя такой вид… ну, словно кинозвезда перед публикой. Ну, ты меня понимаешь. Такое выражение, «смотреть — смотри, а трогать не смей!»

— Короче говоря, снисходительное.

— Да, точно. Ну и вот, Рэнди и Тодд решили, что не желают быть больше публикой. И протестуют.

— И в чем же выражается этот протест?

— Они подкатили пианино к ванной и приперли дверь.

Флинн представил себе эту картину. Как двое его сыновей, близнецы, проделывают все это. И не просто проделывают, действуют оперативно и почти бесшумно.

— Ну и?..

— Ну и Дженни теперь не может выйти.

— В ванной есть окно.

— Да, но оно совсем маленькое и высоко. И потом, из него можно запросто сверзиться вниз, на землю. Ну и Дженни начала кричать и плакать. Говорит, что теперь опаздывает из-за этого на плавание. И знаешь, она не врет.

— Дженни никогда не врет.

— Ну, и тогда за дело взялась мама.

— Хорошо.

— Ничего хорошего. Пол оказался слабый…

— О господи, только не это!

— И одна ножка пианино провалилась и застряла. И пианино заклинило. И Дженни не может выйти. Сидит в ванной и плачет. А Рэнди и Тодд ржут. А мама носится по всему дому, то вверх, то вниз, то на чердак, то в подвал, и кричит, что она, должно быть, повредила какие-то там провода или трубы.

— Послушай, Уинни, а откуда у тебя этот телефон?

— Ну как откуда… Был записан в блокноте, на телефонном столике. И я решил позвонить тебе. Чтоб ты придумал какой-нибудь выход. Должен же быть какой-то выход, па. Весь этот бедлам продолжается уже целый час.

— Неужели мальчики не могут приподнять пианино?

— Говорят, что не могут, па. Только делают вид, что стараются, а сами валяют дурака. Кряхтят, пыхтят, закатывают глаза. И ржут всю дорогу.

— Стало быть, Дженни опаздывает на урок плавания. Из-за того, что к двери ванной придвинуто пианино, верно?

— Так какой же выход, па?

— Но, Уинни, выход прост, как апельсин.

— И что надо делать, па?

— Вы втроем, ты, Рэнди и Тодд, должны приподнять передний край пианино…

— Так, понял, па, что дальше?

— А мама пусть сядет за клавиши…

— Да, пап?

— И играет что-нибудь веселенькое. До свиданья, Уинни, пока.

— Пока, пап!

Глава 16

— Приятно видеть, что вы еще не одеты к обеду, — сказал Флинн голому Венделлу Оленду.

Члены клуба «Удочка и ружье» угощались аперитивами в главной гостиной.

Оленд взглянул на Флинна с таким видом, как смотрит умудренная опытом старая рыба на муху на крючке.

Коки видно не было.

На одном из кожаных диванов сидел в одиночестве Эрнст Клиффорд и пил пиво. И лениво перелистывал журнал «Кантри джорнэл».

Флинн подсел к нему и небрежным тоном спросил:

— А Бакингем, он что, доводится вам родственником?

Клиффорд покосился на Бакингема. Тот стоял возле бара с бокалом в руке и беседовал с Уэлером.

— Доводится мне дядей.

— Вон оно что…

— Он брат моей матери.

— И вы с ним дружны?

— Конечно! Почему нет?

Пусть Флинн наблюдал за инцидентом с расстояния, из окна, и лужайка была залита неверным мерцающим светом, но удар, который нанес Бакингем Клиффорду ребром ладони по затылку всего час назад, мало походил на проявление братских или дружеских чувств. И то, как побрел потом прочь от озера Клиффорд с низко опущенной головой, тоже не походило на столь уж дружественную реакцию.

Данн Робертс принес Флинну виски с содовой.

— Для разогрева аппетита, Флинн.

— Благодарю, сенатор.

Для человека, который спозаранку отправился на рыбалку, потом пропьянствовал весь завтрак и проспал ленч, сенатор Данн Робертс выглядел на удивление свежим и бодрым.

— Нам с вами еще не удалось побеседовать, Флинн. К вашим услугам, если возникнут какие вопросы.

— Всего один и очень простой. Где вы находились вчера около одиннадцати вечера?

— В постели. Читал. Собирался встать пораньше и пойти рыбачить. Так что улегся где-то в девять тридцать, но не спалось. Вот и взял книгу. Слышал выстрел. Кто-то застрелил Хаттенбаха.

— Какую книгу?

— «Шарль де Голль» Кроузера.

— Вы тоже участвовали в решении убрать тело Хаттенбаха из дома?

Данн Робертс оглядел присутствующих:

— Да.

— А кто еще принимал участие в принятии этого решения?

Все еще оглядывая просторное помещение, Данн Робертс сказал:

— Все те, кто это утверждает.

— Понимаю…

— Еще вопросы есть?

— Нет, пока нет.

Данн Робертс взял пустое ведерко из-под льда и понес его Тейлору, который как раз собирался выйти из гостиной.

Флинн обернулся к Клиффорду:

— У вас, кажется, есть сестра?

— Семья у нас большая. И у меня две сестры.

— И одна из них была влюблена в Дуайта Хаттенбаха…

Открытый на середине «Кантри джорнэл» лежал на коленях у Клиффорда. Он посмотрел Флинну прямо в глаза:

— Догадываюсь, что это Дженни.

— Догадываетесь?

— Дженни видели с ним. Мне говорили, что они посещали вместе разные места. К тому же она вызвалась помочь ему в последней предвыборной кампании.

— Они состояли в интимной связи?

Клиффорд слегка поморщился:

— Возможно.

— Когда Хаттенбах уже был женат?

— Думаю, да.

— А ваша сестра Дженни, она замужем?

— Нет.

— Ну и как же вы относились к тому факту, что ваша сестра состояла в интимной связи с женатым мужчиной, который к тому же доводился вам другом?

— Как? Я вам скажу, как! У меня так и чесались руки разнести этому мерзавцу череп! — Щеки у Клиффорда порозовели. Он покачал головой. — А вообще-то Джен девушка уже взрослая, Флинн… И это ее личное дело.

— Вы не кривите душой?

— Ай, бросьте!

— А Хаттенбах сильно увлекался женщинами?

— Не больше, чем другие.

— Вы хотите сказать, не больше, чем вы?..

— Сейчас вообще такое время, Флинн…

— Вы женаты?

— Нет.

— Вас с Хаттенбахом связывали какие-то особо дружеские отношения?

— Обычные. Просто дружили, и все. Мне он нравился, особенно когда оставлял свою трубу дома. С этой трубой… он был просто ужасен. Но сам, конечно, считал, что играет прекрасно. Я знал его чуть ли не с детства, и Дженни — тоже. И если между ними существовала какая-то привязанность… или там симпатия… что ж, это их дело, не мое.

— А если не существовало?

— Хотите сказать, что если они поссорились? Расстались? Мне об этом ничего не известно. К тому же последние шесть месяцев я провел на Ближнем Востоке, Флинн. И не слишком в курсе того, что творилось тут с Дженни без меня… Пришлось позвонить ей вчера ночью и сообщить о смерти Дуайта.

— И как она это восприняла?

— Она заплакала. Но Дженни всегда была плаксой. Рыдала над каждой сломаной игрушкой.

Флинн понюхал напиток в бокале и отставил его в сторону.

— У меня есть дочь по имени Дженни, — сказал он. — Правда, в данный момент она под арестом.

— Прискорбно слышать.

— И никто и ничто не в силах освободить ее, кроме веселой жизнерадостной музыки.

Подошел Лодердейл с двумя бокалами мартини. Протянул один Флинну.

— Этот человек нашел мою музыкальную шкатулку!

На Лодердейле был уже другой парик, клубнично-розового оттенка, но, как и днем, одетый немного набок. Блекло-розовое платье с пятнами на груди. Похоже, он подложил спереди подушечки, которые должны были изображать бюст. С правого плеча съехала бретелька. Туфли на высоких каблуках казались огромными.

— Вижу, вы успели переодеться к обеду, — заметил Флинн. — Почти.

Он взял у Лодердейла бокал с мартини и поставил на журнальный столик рядом с виски.

— Я вновь обрел музыкальную шкатулку! — воскликнул Лодердейл. — Благодаря вам. Теперь смогу заводить ее за обедом, чтоб все слушали и радовались. Как вы думаете, кто спрятал ее в кладовой?

— Насколько мне известно, среди членов вашего клуба имеется некий знаменитый композитор или дирижер, верно?

— Да, композитор и дирижер. И очень знаменитый! — воскликнул Лодердейл. — А вы, как я погляжу, времени даром не теряете! Гляди, Клиффорд, держи ухо востро! Это очень опасный человек. Очень умен, скоро догадается, что именно ты пристрелил Хаттенбаха.

И Лодердейл заковылял прочь на высоких каблуках.

Д'Эзопо, стоя у бочонка на другом конце комнаты, потягивал из кружки пиво.

— Хотите зацепку? — спросил Флинна Клиффорд.

— Собираетесь сделать чистосердечное признание?

— Слыхали когда-нибудь об «Эшли комфорт инкорпорейтед»?

— Вроде бы изготовляют охотничьи ружья, верно?

Клиффорд кивнул и указал на молодого человека в охотничьей куртке.

— Это и есть наш Эшли. А о фонде Хаттенбаха когда-нибудь слыхали?

— Нет, вроде бы нет.

— Это гуманитарная организация, основанная семьей Хаттенбаха. Успевают раздать миллионы в год на разные благотворительные нужды. Ну и, разумеется, Дуайт состоял в совете директоров. Так вот, этот фонд вложил немало средств в «Эшли комфорт».

— Гуманитарная организация финансировала компанию по производству стрелкового оружия?

— Именно. Пару недель назад фонд Хаттенбаха отозвал из компании Эшли большую часть своих средств. Что пробило в уже тонущем корабле Эшли изрядную брешь. Причем Дуайт не предупредил Эшли о том, что произойдет.

— А вы уверены, что он знал, что произойдет?

— Конечно, знал!

— Так почему же он не сказал Эшли?

— Потому что не считал это существенным. Стоящим внимания. Думал, что Эшли и без того конец. Хотел проучить его. Тут есть над чем подумать. И наш Эшли погиб. Точнее, погибает. — Клиффорд залпом допил пиво. — Не очень-то красиво он поступил, верно? Совсем не в духе клуба «Удочка и ружье».

— Ну а вы? — спросил Флинн. — Много ли вы, Эрнст Клиффорд, вложили средств в «Эшли-комфорт»?

Клиффорд пожал плечами:

— Честно говоря, не знаю. Спросите дядю Бака.

Рутледж в синем блейзере пересек комнату и протянул Флинну виски с содовой.

— Надо хоть кому-то позаботиться о вас, Флинн.

— О, благодарю, у меня уже два бокала, — Флинн кивком указал на столик рядом с диваном.

Рутледж спросил:

— Дома все в порядке, Флинн?

Флинн приподнял в руке бокал.

— Скажите, вы записываете все мои телефонные звонки?

— Ну-ну…

— Считаете, что сыновья смогут приподнять, а потом оттащить пианино без посторонней помощи?

Клиффорд недоуменно переводил взгляд с Рутледжа на Флинна.

— Меры предосторожности никогда не помешают, — заметил Рутледж.

Грянул гонг.

— О господи, — пробормотал Флинн, — хоть бы кто-нибудь предупреждал, когда эта чертова штуковина собирается бить.

— Это и есть предупреждение, Флинн, — Рутледж повернулся к двери, — о том, что настало время обеда.

Глава 17

Трам-тара-рам! Трам-тара-рам!

Шагаем мы по лесам и лугам!

Дружным строем вперед идем!

Дойдем до болота,

Убьем бегемота

И шкуру с него сдерем!

Флинн отодвинул стул от стола и тихо пробормотал:

— Вот вам и птички с рыбками!..

В конце каждого куплета члены клуба «Удочка и ружье» громко стучали пустыми пивными кружками по дубовой столешнице.

Трам-тара-рам! Трам-тара-рам!

Привет всем нашим друзьям!

Тот, кто не с нами, тот против нас!

Мы песни орем!

Мы на жен плюем!

Живем мы, как боги, сейчас!

Присутствующие расселись за большим круглым столом в том же порядке, что и днем, за ленчем. Оленд — слева от Флинна, Уэлер — справа. Данн Робертс сидел между Олендом и Рутледжем.

А вот Коки не было.

Ни Д'Эзопо, ни Флинн не присоединились, разумеется, к дружному хору. Уэлер улыбался и легонько постукивал кружкой по столу.

Трам-тара-рам! Трам-тара-рам!

Конец всем диким лесным зверям!

Всю дичь перебьем,

Все вино перепьем,

Никто не помеха нам!

Откинувшись на спинку стула и сложив руки на коленях, Флинн терпеливо выслушал еще два куплета в исполнении шумного хора, которое не требовало ни слуха, ни голоса и сопровождалось громким стуком пивных кружек о дерево.

Сидевшие напротив через стол Эрнст Клиффорд и Эдвард Бакингем тоже пели, стучали и дико хохотали при этом. Филип Арлингтон исполнял ритуальное действо с невероятной серьезностью и усердием. Томас Эшли пел, словно повинность отбывал. Сидевший правее от Флинна Роберт Лодердейл подпевал тоненьким фальцетом и усиливал звуковой эффект, побрякивая браслетами. Слева от Флинна Венделл Оленд размашисто жестикулировал, словно вел в атаку сотни людей. Данн Робертс сильнее всех колотил по столу кружкой, и на ней, и на столе уже появились вмятины. Чарлз Рутледж пел и стучал с педантичностью прирожденного хормейстера.

И Флинн подумал, что если это представление входит в ежевечерний ритуал, то вчера в это же время среди них сидел Дуайт Хаттенбах — на стуле Флинна или Коки — и вот так же пел и стучал кружкой вместе с остальными. И если повадки и манеры были у каждого свои, чем же, интересно, отличалось пение Хаттенбаха?..

И ничто в этом ритуале, в этом проявлении мальчишеской бравады, не подсказывало, кто же из членов хора изрешетил ему потом дробью голову.

Хаттенбах мертв.

А традиция жива. Традиция продолжается, вне зависимости от того, что произошло.

— Трам-тара-рам! Трам-тара-рам!

Когда наконец все понемногу успокоились и настала относительная тишина, Флинн снова придвинул стул к столу.

Все смотрели на него. Ждали реакции.

Флинн тихо спросил:

— Скажите, а эти… сосуды, эти кружки для пива, можно назвать бокалами?

— Да, — кивнул Арлингтон, — почему бы нет.

— Ну а жестянками их когда-нибудь называют?

Рутледж раздраженно бросил:

— Вполне возможно.

Флинн погрузился в молчание.

— А почему вы спрашиваете? — сказал Робертс.

— Да так, просто интересно, — сказал Флинн. — Просто гадаю на тему, откуда могло произойти слово «о-бо-жест-вление».

Робертс так и покатился со смеху.

Д'Эзопо прикрыл ладонью глаза.

Тейлор с вьетнамцем начали подавать обед, состоящий из отварной рыбы и брокколи. Если и существовало на свете блюдо, которое Флинн ненавидел больше брокколи, так это была именно отварная рыба. И вот, поданные вместе, эти кушания заставили его пожалеть, что он вообще явился к обеду.

А также предположить, что вслед за ними последует и соответствующий десерт — какой-нибудь пудинг из тапиоки.

Еще будучи ребенком, Флинн пришел к твердому выводу, что, если бы жизнь состояла из поедания отварной рыбы, брокколи и пудинга из топиоки, родиться на свет не имело бы смысла.

Лодердейл разглядывал свою музыкальную шкатулку.

— Вы правы, Флинн. «Фа» не хватает.

— Жаль, что нельзя сказать того же о всей этой чертовой штуковине.

Лодердейл поставил шкатулку на стол.

Рутледж спросил:

— А где Конкэннон?

Флинн ответил:

— Должно быть, разнюхал, что будут подавать на стол.

Д'Эзопо прикрыл глаза уже обеими руками.

— Кто-нибудь знает, где Конкэннон? — громко спросил Рутледж.

— Мы оставили его порцию на кухне. В тепле, чтоб не остыла, — сказал Тейлор.

— Может, гонга не слышал? — хихикнул Лодердейл.

Музыка в шкатулке иссякла.

— Говорит, что хочет остаться здесь, — заметил Арлингтон, обращаясь к Клиффорду. — В домике на берегу озера. И жить тут до тех пор, пока не придет час отправиться в последний путь. Говорит, что ехать ему просто некуда. Жена умерла лет десять тому назад от той же болезни. Где-то в Вермонте есть дочь, но она его, очевидно, просто не выносит.

— Ее, бедняжку, можно понять! — бросил Бакингем и рассмеялся.

— А сын отбывает солидный срок в тюрьме, на Гавайях. Залетел по глупости. Кажется, нанесение тяжких телесных…

— Но завтра-то он с нами идет? — осведомился Рутледж. — Что он сказал?

— Сказал, что хочет пойти, — ответил Арлингтон. — Что будет ходить, пока не свалится с ног. Этот Хевитт — крепкий орешек.

— А я его сегодня днем видел, — сказал Оленд. — Мчался вдоль озера с мертвым оленем на плечах. На мой взгляд — человек совершенно здоровый и сильный.

— Завтра все мы собираемся на охоту, Флинн, — сказал Рутледж. — На оленей. Составите компанию?

— Охотно, — ответил Флинн. — Куда все, туда и я.

— Замечательно! — воскликнул Клиффорд. — В кладовой, как вам известно, полно ружей. Но я бы хотел, чтоб после обеда вы взглянули на мой винчестер. У меня…

— Я винчестер брать не собираюсь, — сказал Флинн.

Д'Эзопо поднял на него глаза. На лице Флинна отчетливо читалось отвращение.

— Собираетесь охотиться на оленей без ружья? — удивился Оленд. — Скажите-ка, а вы, случайно, не поклонник стрельбы из лука? Или же намерены поразить оленя стрелами своего разума?

— Вы ведь, кажется, специально разводите оленей здесь, на территории клуба «Удочка и ружье»? — спросил Флинн.

— Да, — кивнул Бакингем. — И рыбы в озере у нас тоже полно.

— И у большинства из вас есть жены, верно?

— Да, — ответил Робертс.

Флинн помолчал, потом буркнул, глядя в тарелку с брокколи и рыбой:

— Тогда не хватит ли всего этого «трам-тара-рам»?..

Интересно, что подают на обед в «Трех красотках Беллингема», подумал он. А потом вспомнил, какие вкусные наваристые супы готовит его жена.

Беседа за столом превратилась в серию монологов. В основном рассказывались разные охотничьи и рыболовные истории, достаточно яркие и занимательные, причем рассказчик выставлялся в самом выгодном свете. Клиффорд отделался довольно скромным повествованием: одному лишь Робертсу достало чувства юмора посмеяться над собой.

Мужчины все чаще стали вставать из-за стола и совершать набеги на бочонок с пивом, голоса звучали все громче, истории рассказывались все более невероятные. Повышенные тона постепенно одерживали верх над достоверностью.

Было ясно, что все присутствующие уже слышали большую часть этих историй и прежде. Лишь Оленд клялся и божился, что слышит их впервые. А потому почти каждый рассказчик доводил свое повествование до конца, несмотря на то что на лицах слушателей явственно отражалась скука.

Когда Лодердейлу надоедало слушать, он включал музыкальную шкатулку, и в комнате снова и снова гремел свадебный марш без ноты «фа».

На десерт подали пудинг из тапиоки.

За кофе Данн Робертс хорошо поставленным и натренированным на митингах голосом вдруг заявил:

— Лично мне хотелось бы знать, удалось ли Д'Эзопо, Флинну и его верному оруженосцу Конкэннону выявить какие-либо новые факты, связанные с убийством Хаттенбаха?

— Мы с комиссаром Д'Эзопо собираемся встретиться после этой разгрузочной трапезы, которая тут называется обедом, — сказал Флинн, — и обсудить кое-какие подробности.

Д'Эзопо поставил кружку на стол.

— Но хоть что-то сказать нам можете? — спросил Робертс.

— Да, кое-что могу, — ответил Флинн. — Следует признать, меня до определенной степени греет тот факт, что Хаттенбаха убил человек не посторонний. Местные жители знают о существовании клуба «Удочка и ружье», знают, что здесь находится довольно необычное заведение. Полагаю, они отрицательно относятся к тому, что приходится так далеко ехать в объезд, что им не разрешается рыбачить и охотиться на территории клуба, что две тысячи акров превосходной земли никак не обрабатываются, что здесь им не светит ни рабочих мест, ничего и никому. Ну разве что за исключением Карла Морриса, который управляет пустующим мотелем, да тех как минимум пяти женщин-операторов, работающих на коммутаторе. Которым, я полагаю, прекрасно платят за то, чтоб держали рот на замке. Те же блага распространяются и на такие столпы местного общества, как шериф полиции, он же начальник дорожной службы, да сельский врач. А также, возможно, и на нескольких других лиц, которые вдруг могут поддаться искушению, то есть выложить правду. Я не в состоянии пока судить о том, сколь глубоко ваше влияние и сильна власть. Столь ли она впечатляюща, как все эти охранники, собаки и изгороди. Но, похоже, вам хватило времени на то, чтоб убедить в этом окружающих. — Флинн выбил пепел из трубки в медную пепельницу.

Арлингтон улыбнулся Рутледжу, Рутледж — Оленду.

В комнате снова зазвучала мелодия «Свадебного марша».

— Не уверен, что вы поняли, о чем это я, — Флинн поднялся, словно давая тем понять, что обед закончен. — Похоже, что ни один из местных жителей, ни один из ваших партнеров или компаньонов вне клуба «Удочка и ружье», ни один из родственников, не являющийся членом этого клуба, не знает вас достаточно хорошо. Настолько хорошо, чтоб попробовать пробить всю эту оборону, проникнуть сюда и убить. А возможно, им просто нет до вас дела…

Уже на выходе из столовой, Флинн услышал тихий голос Клиффорда:

— Трам-тара-рам!

Глава 18

— Я должен знать, насколько все это затрагивает твои интересы, — сказал Френсис Ксавьер Флинн комиссару Эдди Д'Эзопо. Они сидели в тесной комнатушке, стены которой были увешаны книжными полками. Здесь находились также письменный стол и несколько стульев. Флинн сидел, Д'Эзопо расхаживал, насколько позволяло пространство. — Ты был прав. Мне тоже все это очень не нравится… В каком-то смысле ты нас всех подставил: себя, Коки и меня. И нас теперь могут обвинить в соучастии в убийстве.

— Перестань, Френк. Мы ж не с улицы сюда явились. Занимаем определенные посты. Мы — полиция.

— Но на этот штат наши полномочия не распространяются.

— Твои распространяются, Френк.

— Ты что это, всерьез?.. Зачем я здесь, вот чего не могу понять.

— Просто тебе уже и раньше доводилось действовать вне пределов моей юрисдикции, Френк. И все сходило с рук.

Флинн помолчал, потом заметил:

— Ну, допустим. Хотя это не совсем так.

Д'Эзопо расправил плечи.

— Я что… Я всего лишь их гость. Пусть даже это и наводит на некоторые подозрения. И потом, я не просил тебя привозить сюда Конкэннона. Я четко и ясно сказал: «Приезжай один!» И ни слова о том, куда едешь! — Д'Эзопо всплеснул руками. — А теперь вдруг выясняется, что тебе названивают сюда детишки, пожаловаться, что один из них слишком долго торчит в ванной!

— Ах! — вздохнул Флинн. — Если бы бедняжка Дженни знала, какой долгий следует проделать путь, чтоб заслужить хотя бы толику уединения в этом огромном и людном мире!

После обеда Флинн обошел все здание клуба в поисках Коки. Но обнаружить его нигде не удалось.

Зато Флинн обнаружил в задней части дома помещение, оснащенное самыми разнообразными средствами связи, в том числе несколькими телефонными аппаратами, несколькими телевизорами и компьютерами. А в подвале нашел прекрасно оборудованный гимнастический зал и сауну.

В коридор, ведущий из главной гостиной в столовую, выходили двери трех небольших комнат, из окон которых открывался вид на погруженное во тьму озеро. Как раз в одной из них и сидели они сейчас с Д'Эзопо. По всей очевидности, комнаты предназначались для чтения и тихих задушевных бесед. В самой просторной из трех, той, что посередине, где ему сегодня удалось подслушать беседу о состоянии дел в «Эшли комфорт инкорпорейтед», стоял кабинетный рояль.

Но Коки там тоже не оказалось.

— Все это прекрасно, Эдди. Однако, повторяю, хотелось бы знать, насколько это затрагивает твои интересы.

Из соседней комнаты донеслись звуки аккордов.

— Ты же для них чужак. Не член клуба. И никогда им не станешь. Ты это понимаешь или нет?

Аккомпанируя себе на рояле, Лодердейл запел старинную романтическую балладу «Остров Капри».

— Вот придурок! — Д'Эзопо хлопнул себя ладонью по шее.

Флинн усмехнулся. Если это одна из типичных «выходок» Лодердейла, как выразился бы Уэлер, то довольно смешная. Достаточно представить, как он сидит сейчас за роялем и поет, отчаянно фальшивя и невпопад колотя по клавишам, в своем клубнично-розовом парике, некоем подобии вечернего туалета и несуразно огромных туфлях на высоких каблуках, которыми жмет на педали. Просто пародия, а не человек. В этой чисто мужской компании Лодердейл, похоже, пародировал все бытующие в мужской среде заезженные представления о наиболее отталкивающих чертах женской половины в целом — от стервозности и неистребимого желания нравиться до идиотского стремления распевать баллады, отобедав отварной рыбой с брокколи. Довольно примитивно в качестве пародии, но тем не менее смешно.

— О боже ты мой! — воскликнул Д'Эзопо.

— Так вот, Эдди, я и говорю: ты для них чужак и чужаком останешься. Кстати, сегодня ночью намерен присоединиться к тебе. Совершим групповой налет на кухню. Уж вместе как-нибудь одолеем их замки!

Сидевший в соседней комнате Лодердейл пытался взять высокую ноту и сорвал голос.

Уже более серьезным тоном Флинн добавил:

— Знаешь, Эдди, лично я сыт всем этим по горло. Ты попросил меня приехать, потом попросил остаться. Я не могу принимать участия в уничтожении улик, подкупе, склонению людей к лжесвидетельству…

— Дело в том, Флинн, что у меня есть ребенок. И он обходится очень дорого…

Флинн промолчал, ожидая продолжения.

— Он родился умственно отсталым, — сказал Д'Эзопо. — Родился с дефектом, от одного названия которого меня просто тошнит. Даже думать тошнит, не говоря уже о том, чтоб произносить вслух.

— Я не знал, — пробормотал Флинн.

— Оно… Видишь ли, мы с женой какое-то время назад решили, что лучше называть нашего ребенка «оно». Ты можешь счесть, что это не слишком красиво, но мы решили, вернее, вынуждены были решить, что, если называть его «оно», это как-то поможет деперсонифицировать… это существо. И не сойти с ума самим…

Флинн вспомнил о своих пятерых здоровых и красивых ребятишках и промолчал.

— Ему нужен постоянный уход, все двадцать четыре часа в сутки, все двенадцать месяцев в году. И стоит это больше, чем мы можем себе позволить, больше, чем может позволить себе любая мать.

— Мне страшно жаль, Эдди.

— Некоторое время назад федеральные власти и власти штата урезали расходы по программам, связанным с уходом за такими детьми. И нам его вернули. И я не в силах обеспечивать ему должный уход. К тому же у меня есть и еще дети, нормальные. О них тоже надо заботиться. И тут вдруг меня приглашают сюда, по чистому совпадению. И я поехал, тут же. Я страшно обрадовался возможности вырваться из всего этого хотя бы на уик-энд. Дом… дом превратился в сущий ад… Ты когда-нибудь слышал о фонде Хаттенбаха?

— Только недавно услышал.

— Так вот, во время моего первого визита сюда Дуайт Хаттенбах упомянул о существовании этого фонда, основанного его семьей. Оказывается, они устроили нечто вроде школы-клиники как раз для таких детей. И в течение десяти дней мой ребенок оказался в этой клинике, где пребывает и сейчас. И знаешь, Френк, у него даже наблюдается кое-какой прогресс. Люди, работающие там, творят просто чудеса!

— Которые обходятся тебе бесплатно.

— Ну, скажем, не совсем бесплатно. Но недорого.

— А как это Хаттенбах узнал о твоем ребенке?

— In vino veritas,[240] — с улыбкой ответил Д'Эзопо. — Вот мы с тобой, к примеру, Френк, никогда не выпивали вместе.

— Не сомневаюсь, что много потерял. А кто именно пригласил тебя в клуб, Эдди? Чьим конкретно гостем ты являешься?

— Эшли.

— Ага… Стрелковое оружие.

— Верно. Закупает оружие и амуницию для разных служб.

Флинн пытался вспомнить.

— Скажи-ка, а мы, бостонская полиция, тоже пользуемся стрелковым оружием и боеприпасами фирмы «Эшли комфорт инкорпорейтед»?

Д'Эзопо пожал плечами.

— Было дело. Однако, упреждая твой следующий вопрос, скажу: теперь мы оружия у «Эшли комфорт инкорпорейтед» уже не закупаем. И да, признаю, Эшли просил меня замолвить словечко. Но меня лично, Эдварда Д'Эзопо, а не комиссара полиции Бостона. Просил посодействовать в плане капиталовложений в его предприятие. И я нашел деньги, опять же по чистой случайности.

Теперь Лодердейл наяривал на рояле «Серебряные нити на фоне золотом». Странно, но Флинну больше не казалось это смешным. Очевидно, пародия, чтоб быть по-настоящему смешной, должна быть несколько отстранена от реальности.

— Ну а какие еще услуги ты оказывал членам клуба «Удочка и ружье», а, Эдди?

— О, да так, мелочи. Ну время от времени устраивал приезд по разряду «VIР», когда кто-то из них приезжал в Бостон и просил об этом. Предоставлял полицейский эскорт с сиреной. Спецохрану, опять же когда просили. Однажды установил у гроба одного покойного почетный караул… По просьбе старой девы, доводящейся теткой кому-то из членов клуба. И, надо сказать, тут возникли осложнения. Мне доложили, что она наготовила шоколадных пирожных с орехами и пичкала ими караульных.

— Сдается мне, — перебил его Флинн, — что у многих членов этого клуба имеются дети и внуки, которые учатся в разных школах и колледжах Бостона и его окрестностей. Скольких из них тебе приходилось отмазывать, а, Эдди?

— Не буду отвечать на этот вопрос, Френки.

— И однако же, готов держать пари, ты принимал от них и разные другие знаки внимания, и…

Пение Лодердейла в соседней комнате внезапно оборвалось. Звуки рояля тоже стихли.

Затем он вновь забренчал по клавишам.

И снова запел фальцетом, и даже успешно преодолел высокую ноту «си». Она походила на ужасный пронзительный визг.

— Этот тип!.. — воскликнул Д'Эзопо. — Лично я не нахожу ничего смешного в том… — Д'Эзопо умолк, не сводя с Флинна глаз. — Но ведь он просто играет… — добавил комиссар.

Визг перешел в хрип и кашель.

Затем еще один последний вскрик — уже нормальным мужским голосом.

— Ведь он играет… — рассеянно повторил Д'Эзопо.

— Думаю, нет, — сказал Флинн.

Глава 19

Прежде чем войти в гимнастический зал, Флинн заглянул в замочную скважину.

Тейлор, голый до пояса, в одних шортах, разрабатывал на тренажере брюшной пресс.

Флинн вошел.

Тейлор прекратил упражнение и встал. Мускулы под гладкой кожей так и играли.

— Хотите позаниматься на тренажере, мистер Флинн?

— Вообще-то не самое подходящее время для такого рода интенсивных занятий.

Тейлор пожал плечами.

— В другое не могу себе позволить. Только поздно вечером можно быть уверенным, что никто из членов клуба сюда не зайдет.

Флинн покосился на лестницу рядом со входом в сауну. Дверца, ведущая наверх, на веранду, была приоткрыта.

— И как долго вы занимаетесь?

— Несколько лет, — скромно ответил мускулистый молодой человек.

— Нет, я имею в виду, сегодня.

— А-а… Минут двадцать.

— И совсем, как вижу, не вспотели.

— А чего мне потеть. Я каждый день тренируюсь.

— А почему вон та дверца открыта?

— Свежий воздух, сэр, — даже в полураздетом виде играющий мышцами Тейлор сохранял все манеры и интонации слуги, готового немедленно броситься на помощь. — Что-нибудь не так, мистер Флинн?

— Да. Вас не было в музыкальной комнате.

— В музыкальной комнате?

— Да, той, где стоит кабинетный рояль. Все уже успели побывать там, кроме вас.

— А чего я там не видел? Что случилось?

А случилось следующее. Ворвавшись в комнату, Флинн и Д'Эзопо обнаружили Лодердейла у рояля. Тело его тяжело сползало с табурета, голова покоилась на клавиатуре.

Рядом, склонившись над роялем, стоял Рутледж. В такой позе, точно собирался перевернуть для Лодердейла нотную страницу.

Клубнично-розовый парик свалился. Левая щека упиралась в среднюю октаву. Между зубами торчал багровый язык, похоже, Лодердейл прикусил его, и на нем виднелась полоска крови. Глаза выкатились из орбит — словно он в изумлении вглядывался в нотные знаки и никак не мог разобрать.

А дверь, выходящая на веранду, была распахнута настежь.

— Лодердейла душили, — сказал Флинн.

— Он умер?

— Да, — в голосе Флинна звучала уверенность. — Он мертв.

— Я слышал какой-то шум. — Тейлор со своим тренированным молодым телом являл собой странный контраст рыхлому господину лет за пятьдесят, одетому в вечернее женское платье, что лежал мертвым в нескольких метрах от того места, где они теперь беседовали. По соображениям Флинна, музыкальная комната находилась прямо над гимнастическим залом. — Нет, кажется, я действительно слышал какой-то шум. И решил, он просто дурака валяет. Выкидывает свои дурацкие штучки, что-нибудь в этом роде. А он, оказывается, помирал.

— И зрителей при этом было немного, — вставил Флинн.

Бакингем, возникший в дверях музыкальной комнаты вслед за Флинном и Д'Эзопо, громко причитал:

— О господи!.. О боже ты мой!

На эти крики прибежали Арлингтон, Клиффорд, Эшли, затем — Коки и Оленд. Уэлер и Робертс появились последними.

Флинн поднял глаза от тела Лодердейла, которое внимательно осматривал, и спросил:

— Где Тейлор?

— Наверное, в гимнастическом зале, — ответил Клиффорд.

Тогда Флинн сказал Коки:

— Из помещения всех убрать! И чтоб не смели ничего тут трогать своими грязными ручонками, ясно?

А затем Флинн бросился вниз, в гимнастический зал.

Сверху, из полуотворенной двери, тянуло холодным ночным воздухом, и Тейлора начала бить мелкая дрожь.

— Сколько просидел за решеткой? — спросил его Флинн.

— Откуда вы знаете, что я сидел?

— От верблюда. Так уж устроено нынешнее общество, — ответил Флинн. — Общество собирает с улицы нежелательных ему граждан и отправляет их в тюрьмы, где имеются прекрасно оборудованные гимнастические залы. Что только способствует превращению вышеупомянутых граждан в еще более нежелательные для общества элементы. Ибо где, как не в тюрьме, им сам бог велел доводить себя до физического совершенства, а заодно изучать уголовное право, повышая тем самым уровень криминальной подготовки.

— Только так и можно выжить в тюрьме. Только так можно сбросить напряжение. Только так, доведя себя до изнеможения, можно уснуть. И научиться защищаться.

— Знаю, — кивнул Флинн. — Так сколько?

— Три года. С хвостиком.

— Ну а по какой именно части ты специализировался?

— По женской.

— Разве это преступление? — удивился Флинн. — Знавал я людей, которые заслуживали за это одни благодарности, а не срок.

— В моем случае они назвали это двоеженством.

— И что же в наши дни принято называть двоеженством?

— Ну, короче, меня застукали на том, что я был женат на девяти разных женщинах сразу.

— Девяти! Ничего себе! О господи, дружище, ты и в самом деле в этом смысле уникум. Не можешь отказать даме, да?

— Судья… Судья, который влепил мне срок, назвал это дурной привычкой, от которой следует избавляться.

— Дурной привычкой с далеко идущими последствиями, я бы сказал. Разве матушка не объясняла тебе, что на свете существует такая штука, как развод?

— Ну… это всегда происходило так быстро. И они, эти женщины, всегда так настаивали, чтоб все было по закону. Просто духу не хватало отказать и сознаться, что я уже был женат. Вернее, все еще женат. Короче, не успеешь обзавестись одной семьей и как следует к ней привыкнуть, как тут же — бац! — на горизонте уже маячит другая. И добро пожаловать к алтарю!

— Ну ладно, Тейлор. Так выходит, ты женился девять раз подряд без каких-либо корыстных намерений?

— Ничего я с этого не имел! Ничегошеньки, никакого прибытка! Кроме разве что свадебных подарков. Ну а сколько, спрашивается, кухонных наборов нужно человеку? Лично мне — так вообще ни одного…

— Тейлор…

— Просто мне нравятся свадьбы. Просто жуть до чего все это нравится, прямо с ума схожу. Нравится быть женихом. Все на тебя смотрят. Все тобой любуются. И родственники невесты всегда так радуются, просто счастливы принять в свою семью. А уж до чего я обожаю свадебные приемы! И первую брачную ночь!.. Да кто ж, скажите, этого не любит?

Флинн изучающе смотрел на Тейлора. Да, он прекрасно сложен, чистая оливкового оттенка кожа, живые веселые глаза, темные вьющиеся волосы. Теперь Флинн понимал, что такому молодому человеку, как Тейлор, не составляет особого труда влезть в любую семью, где имеется дочь на выданье.

Фигуркой именно такого жениха украшают обычно свадебный торт.

Тейлор раскраснелся и одновременно мелко дрожал от холода.

— Тюремный психиатр считает, что я гиперсексуален. Но она была…

— Понимаю. Женщина. Уверен, она тебе очень помогла.

— Просто она правильно поставила диагноз.

— Не сомневаюсь.

— Поэтому я и работаю здесь, мистер Флинн. Чтобы держаться подальше от женщин. Проторчал тут уже почти целых девять месяцев и, представляете, ни разу не женился! Даже и близко к этому не подошел.

— Ты просто молодчина, парень! Так держать! И все мы, отцы, имеющие дочерей, будем тебе страшно благодарны.

— Одной жены слишком много, — с несчастным видом пробормотал Тейлор. — А миллиона, выходит, недостаточно.

— По крайней мере, теперь ты знаешь, в чем заключается твоя проблема, — попытался утешить его Флинн.

— Да, гиперсексуален, — Тейлор еще больше покраснел. — Вот и тренируюсь по ночам, как в тюрьме. Помогает, знаете ли, избавиться от…

— Ну а детишек-то успели завести с этими своими девятью женами? — поинтересовался Флинн.

— О да! — радостно ответил Тейлор. — Целую кучу ребятишек! И такие все, знаете ли, славные! И родители жен их просто обожают! Просто счастливы, что у них есть внуки. Есть, знаете ли, о ком заботиться, чего я, к сожалению, как вы понимаете, не могу.

— Да. Вижу, вы зря времени не теряли.

— Не терял. До тех пор, пока не попал сюда, — согласился Тейлор.

— Хотите сказать, вы не бросили ни одну из своих жен?

Тейлор отрицательно помотал головой.

— Как же это можно, жениться на девушке, а потом ее бросить! Особенно если она беременна. Я, знаете ли, от всех этих переживаний даже в весе потерял. Фунтов десять-пятнадцать сбросил.

— Каждый реагирует на стресс по-своему.

— И все мои тести и тещи, все до единого, были страшно милые люди. И детишек моих приняли с радостью. И всех жен обратно тоже приняли. Нет, мне попадались девушки только из прекрасных семей! Ну, правда, под конец дружно набросились на меня и все такое… Это ведь они потащили меня в суд. Но это не по злобе, нет. Просто ревновали, вот и все.

— Ревновали вас, я так понимаю?

— Ну да, — кивнул Тейлор. — Короче говоря, распустили сплетни… Один священник узнал. Вспомнил, что я венчался в той же церкви несколько недель тому назад. Ну и сперва разозлился отец одной невесты, потом и все остальные.

— Что ж, можно понять, чем был вызван их гнев.

— Лично мне кажется, стоило им смекнуть, что я принадлежу не только им, — с философским видом заметил Тейлор, — тут же решили: пусть уж лучше никому не достанется. Вот и упрятали за решетку.

— Частенько доводилось слышать, что талант и дар могут превратиться в тяжкую ношу, — заметил Флинн.

— А за те три года, что я торчал за решеткой, они все успели со мной развестись… И аннулировать браки.

— Скажите, а как звали судью, который приговорил вас… э-э, к холостяцкой жизни?

Тейлор уставился в потолок.

— Лодердейл, — ответил за него Флинн.

— Да. Он, старый козел.

— И именно он, Лодердейл, подобрал вам потом эту лишенную даже проблесков секса работенку, верно?

— Но не в монастырь же мне было идти, сами посудите, мистер Флинн. Хотя и тут, по правде говоря, несладко. А потом та женщина, ну, врач-психиатр из тюрьмы, сказала, что с возрастом это у меня пройдет. Вы как считаете, мистер Флинн?

— Нет, — ответил Флинн. — Этого не произойдет, если держать себя в форме.

Глава 20

— А он веселый парень, этот Тейлор, — сказал Флинн Коки, входя в музыкальную комнату. — Какой это дурак придумал, что все мы влачим тихое и унылое существование? И, кстати, где ты был все это время?

— Решил пропустить обед.

— Очень мудро поступил. Я не пропустил, но почти к нему не притронулся.

— Взял бутылочку виски из бара и пошел к озеру, где стоит сараюшка Хевитта. И мы так славно вдвоем пообедали! Свежей жареной рыбой и телячьей отбивной. И еще я притащил тебе целый пакет яблок.

— Мне тоже досталась рыба, только отварная. — Флинн, подбоченясь, оглядывал комнату, где произошло убийство. — И я не предпринял никаких мер, чтобы предотвратить это.

— Он был скверным человеком, Френк. И нездоровым.

— Слышал. Видишь, вот тут, под рубашкой, у него какой-то странный бугорок или опухоль. И кожа немного желтоватая, но это не загар, нет. Думаю, ему следовало бы находиться в больнице. А Тейлор в подвале занят тем, что сжигает энергию, которой хватило бы на девять мужей. — Флинн кивком указал на тело мужчины в дамском вечернем платье со свалившимся на пол париком. — А вот вам и член суда, который поспособствовал тому, чтоб парень оказался за решеткой… Что-нибудь любопытное обнаружил, Коки?

— Задушен обычным шнурком типа бельевой веревки. На конце узелки. Убийца подготовился, но напрягался при этом не слишком. Единственное, что можно с уверенностью сказать: тот, кто задушил его, обладал недюжинной физической силой. Шнур так и врезался в шею. Вполне возможно, что сломаны позвонки.

— Убийца не колебался. Я хочу сказать, он действовал очень решительно и быстро. Бедняга и понять не успел, что с ним происходит, — Флинн опустился на четвереньки у двери, выходящей на веранду.

— Если на веранде и есть что-то интересное, то разве в такой темноте разглядишь…

Голова Флинна склонилась над самым полом.

— И если на деревянном полу сапоги или ботинки могли и не оставить следа, то след от босой и потной ступни остаться вполне мог.

— Думаешь, Оленд?

Флинн поднялся и прикинул на глаз расстояние от порога до блеклого восточного ковра на полу.

— Или же убийца, опасаясь, что его могут застигнуть в комнате с Лодердейлом, специально отворил дверь на веранду. Чтоб сбить с толку. Чтоб мы подумали, что убийца вошел и вышел отсюда. Или же только вышел…

— Мы застали здесь только Рутледжа, — сказал Флинн. — А сами находились в соседней комнате.

— И ты был там и ничего не слышал, Френк?

— Слышал. Слышал лишь, как этот несчастный захрипел. Сперва я подумал, что он просто кривляется, что это — лишь часть послеобеденного представления. А потом отчетливо различил мужской голос и только тут понял, что это никакое не кривляние.

Коки сказал:

— Я отнес яблоки к тебе в комнату. И пошел пешкой на d4.

— Пешкой на d4? Очень интересно… — Флинн щелкнул замком двери, выходящей на веранду. — А что, дверь в коридор тоже запирается?

— Нет.

Некоторое время они молча передвигали фигуры.

— Ладно, неважно, — сказал Флинн. — Давай-ка соберем всех в главной гостиной. Хочу сказать им пару ласковых слов. Они того заслуживают.

Глава 21

— Кофе, Флинн? Или же предпочитаете чего-нибудь покрепче? — спросил Рутледж, стоя у столика с напитками и готовый услужить.

— Чашку кипятка, будьте добры, — Флинн выудил из кармана пиджака пакетик травяного чая. — И еще ложечку, если можно.

В главной гостиной уже собрались люди, но было на удивление тихо. Лишь потрескивали дрова в камине.

Д'Эзопо сидел дальше всех от огня, в глубоком кожаном кресле, у стены. Рядом, на подлокотнике, стоял бокал с каким-то крепким на первый взгляд напитком. Комиссар прикурил сигарету, и Флинн заметил, что рука у него дрожит.

Клиффорд сидел на диване, широко расставив ноги и опустив голову, и барабанил пальцами по бумажной салфетке, лежащей у него на коленях. Он явно нервничал, словно атлет перед схваткой. Бакингем, расположившийся на другом конце дивана, глядел куда-то в пространство и задумчиво поглаживал подбородок.

Арлингтон выбрал место за покерным столом. Сидел, скрестив руки на груди с видом игрока, ведущего счет и ожидающего последней раздачи. Окленд занял свое обычное место, у камина, скрестив тощие голые ноги, и смотрел на огонь.

Заложив руки за спину, стоял в дальнем темном углу комнаты Уэлер и изучал висевшую на стене голову лося.

Данн Робертс, сунув руки в карманы пиджака, стоял по другую сторону от камина, возле маленькой дверцы в служебное помещение. Эшли, склонившись над столом с напитками, готовил себе коктейль.

— Спасибо, — сказал Флинн и опустил пакетик в чашку с горячей водой, которую протянул ему Рутледж. И стал помешивать ложечкой. — Не будет ли кто-нибудь столь любезен сбегать за Тейлором?

— Кофе? — предложил Конкэннону Рутледж. — Что-нибудь выпить?

— Кофе. Черный.

Данн Робертс надавил на вделанную в стену кнопку цвета слоновой кости.

— Учитывая то обстоятельство, что прошлый раз Тейлор помогал вам уничтожать улики, — пояснил Флинн.

Рутледж протянул Коки чашку с блюдцем. Коки взял только чашку. Рутледж поставил блюдце обратно на стол.

Флинн выудил ложечкой чайный пакетики положил его вместе с ложечкой на блюдце Коки.

Тейлор вошел в комнату через маленькую дверцу за спиной у Данна Робертса. На нем были черные брюки, белая куртка официанта, белая рубашка и черный галстук. Флинн заметил, как Тейлор тут же начал искать глазами Клиффорда, но тот, по-прежнему не поднимая глаз, смотрел на салфетку на коленях.

Рутледж приготовил себе какой-то не слишком крепкий коктейль.

Флинн отодвинул кресло подальше и чуть в сторону от камина и уселся в него лицом к огню.

Арлингтон сказал:

— Полагаю, вы хотите знать, где находился каждый из нас в тот момент.

— Я не стану задавать вам вопросов, — сказал Флинн. — Всегда был не слишком силен в придворных интригах. Одним это дается, другим — нет. Два человека погибли, были убиты. Вы, джентльмены, виновны в сокрытии преступления, уничтожении улик и доказательств по делу. По всей видимости, один из вас виновен в убийстве. Так не годится. Это ненормальная ситуация. Криминальная, я бы сказал.

Стоя у столика с напитками с бокалом в руке, Рутледж не сводил с Флинна глаз.

Флинн поставил пустую чашку на журнальный столик.

— Я хочу отдать несколько распоряжений.

— Мы исполним любое ваше пожелание, Флинн, — сказал Рутледж.

— Еще бы вам не исполнить. Пожалуй, не стоит напоминать вам о том, что в этой стране никому не дозволено встать над законом. Знаю, есть среди вас люди, придерживающиеся на этот счет другого мнения. Знаю, что имеются среди членов вашего клуба личности, которые и сами представляют закон… в различных его аспектах. Но ведь вы позвали меня сюда именно потому, что я не из вашего круга. Человек посторонний. — Сидя в мягком кожаном кресле и глядя на мерцавшее в камине пламя, Флинн вдруг вспомнил, что почти не спал прошлой ночью. — Одним словом, ни в чем не заинтересованный. Так вот, как незаинтересованный представитель закона должен со всей ответственностью заявить, что то, что вы творили здесь прошлой ночью, абсолютно противозаконно, преступно и опрометчиво с вашей стороны. И сегодня, сейчас, постараюсь научить вас, как следует себя вести.

Коки недоуменно заморгал.

— Скажите, что теперь делать, — вставил Рутледж.

Флинн выпрямился в кресле.

— Прежде всего мы вызовем местную полицию. Вашего шерифа Дженсена в порядке, так сказать, любезности. Мы также немедленно свяжемся с отделом убийств центрального полицейского управления штата, — даже самому Флинну собственный голос казался холодным и отстраненно жестким. — И сообщим им об убийстве судьи Роберта Лодердейла. И до тех пор, пока не прибудут представители закона, ни один из вас из этой комнаты не выйдет. — Коки совсем расслабился и чуть ли не клевал носом, держа на коленях пустую кофейную чашку… — А когда сюда явится шериф Дженсен, я намерен показать ему комнату, где произошло убийство. А также проследить за тем, чтобы он ничего там не трогал… — Собственный голос казался Флинну все более отдаленным, точно он больше не принадлежал ему, а доносился откуда-то издалека, причем сам он, Флинн, отдалялся от него все больше и больше. — Так вот, когда явится Дженсен… — Свет в комнате померк. А треск поленьев в камине становился все громче. — Когда приедет полиция штата…

Из темной глубины комнаты на него надвигались огромные бледные лица.

Лицо Рутледжа кривилось в улыбке.

Флинн с огромным усилием повернул голову — взглянуть на Коки.

Коки крепко спал.

— Уэлер… — пробормотал Флинн.

Уэлер, стоявший в дальнем углу, поднял глаза. И, все еще держа руки за спиной, молча наблюдал за Флинном.

— Мерзавцы… — пробормотал Флинн. — Так вы решили просто дождаться…

Глава 22

Огонь все еще горел в камине, но язычки пламени стали меньше, и света и тепла от него исходило тоже меньше. В небольшие оконца с улицы просачивался сероватый свет.

Коки, сидя в кресле, все еще спал. Кофейную чашку с его колен убрали. И чашка с блюдцем Флинна тоже куда-то исчезла с журнального столика.

Вообще все стаканы, бокалы и чашки, находившиеся вечером в комнате, куда-то исчезли.

Флинн посмотрел на часы. Четверть десятого. Утра… Утро, понедельник… клуб «Удочка и ружье»… Лодердейл…

Он резко встал, и его замутило. И тут же страшно закружилась голова. Флинн закрыл глаза.

— Черт… Должно быть, сильный подсунули порошок, раз я вот так, прямо на полуслове, вырубился…

Он сделал несколько глубоких медленных вдохов. Потер виски кончиками пальцев. Выждал минуту.

Затем, еле двигая отяжелевшими ногами, поплелся к двери. Вышел из гостиной, пересек холл, вошел в коридор.

Дверь в музыкальную комнату была распахнута настежь.

Ее заливал сумеречный утренний свет, пробивающийся с веранды. Он показался Флинну каким-то нереальным.

Нет, сама комната выглядела вполне реально. И нормально. Трупа за роялем больше не было. К нему был аккуратно придвинут пустой табурет. На рояле стояла маленькая музыкальная шкатулка Лодердейла…

Через стеклянную дверь Флинн видел лужайку с мертвой пожелтевшей травой и темную плоскую поверхность озера.

Он никак не мог вспомнить, стояла ли на рояле шкатулка вчера, когда они обнаружили тело Лодердейла.

Вернувшись в гостиную, он надавил на кнопку звонка. В здании клуба стояла полная тишина.

Флинн подошел к Коки, потряс его за левое плечо. Потом спохватился и потряс за правое.

Коки открыл глаза. Взгляд их был невидящим.

— Друзья познаются в беде, — сказал Флинн. — Вставай!

Коки оглядел комнату с таким видом, точно видел ее впервые.

Флин заметил:

— Наверняка уже успели избавиться от того, что было Лодердейлом.

Коки с усилием выпрямился в кресле. И сидел, покачиваясь и недоуменно моргая.

— Нас обвели вокруг пальца, друг мой, — сказал ему Флинн. — Ну ничего, не расстраивайся. Вот через несколько минут окончательно проснешься и почувствуешь себя еще хуже.

Через маленькую дверцу в гостиную шагнул Тейлор.

— Доброе утро, — сказал Флинн.

— Доброе, — пробормотал Тейлор.

— Вы тоже принимали участие в этом заговоре с целью усыпить нас?

Тейлор разглядывал свои сильные гладкие руки.

— А куда было деваться, если они велели…

— И какой же, вы думаете, напрашивается вывод? — Голос Флинна эхом отдавался у него в ушах. Ноги едва держали.

— Что-то я не пойму, о чем это вы.

— Где все?

— Ушли на охоту.

— На охоту?

— Ну да. На оленей. Ушли примерно с час назад.

Флинн представил себе картину: охотники, растянувшиеся неровной цепочкой, входят в лес. Все прекрасно одеты, у всех карабины.

Он покачал головой. Голова заболела еще сильней.

— Они же говорили, что собираются на охоту сегодня, — словно оправдываясь, пробормотал Тейлор. — Вот и пошли.

Коки, навалившись грудью на подлокотник, спросил:

— Нас что, усыпили?

Флинн взглянул на ковер. Восточный рисунок кругами расплывался перед глазами. От этих завихрений снова затошнило.

— Где Лодердейл?

— Его убрали, сэр.

— Я понимаю, что убрали! Куда, черт подери? — Флинн приложил ладонь ко лбу. Ответа не последовало. — Понимаю. Ты здесь лицо подневольное. Тебя наняли делать работу. И ты с ней, надо сказать, чертовски хорошо справляешься! Только и знаешь, что переносить мертвецов по ночам с места на место!

— Мистер Рутледж, он предупредил, что вы будете задавать утром вопросы, сэр.

— Догадливый он парень, этот Рутледж.

— И сказал, чтоб я и не пытался на них отвечать. Что если вы что-то узнаете, то он тут же свяжется с местной полицией, и тогда…

— Очень умен этот Рутледж.

— И тогда это только все еще хуже запутает.

— Френк, — сказал Коки, все еще сидя в кресле. — Мне что-то нехорошо, Френк.

— А ты старайся не думать о маринованных огурчиках и хлопьях со сливками.

— Он просил передать, чтоб вы воздержались задавать вопросы до тех пор, пока не встретитесь с другими членами клуба.

— Так сходи за ними! — сказал Флинн.

— Не могу. Я же не знаю, где их искать.

— Так позвони в этот проклятый гонг!

— Не поможет, — сказал Тейлор. — Не то время, чтоб бить в гонг. Они сразу догадаются, что вы их зовете.

При одном воспоминании о звуках, которые производит гонг, Флинна замутило еще больше, чем при мысли о маринованных огурчиках и хлопьях со сливками.

— Они соберутся у «Трам-тара-рама» где-то в двенадцать или около того.

— У «Трам-тара-рама»? Что это за место такое?

— Да домик. Просто охотничий домик. В горах. И я должен отвезти им туда горячее. Выезжаю в «Лендровере» примерно в одиннадцать тридцать. Почему бы вам не поехать со мной?

Флинн взглянул на часы — девять двадцать шесть. Последние десять-одиннадцать минут растянулись, казалось, на несколько часов. Словно он провел весь вечер, слушая Шенберга.[241] Интересно, но утомительно.

У него оставалось два часа, чтоб привести голову и тело в порядок и подготовить их к несомненно утомительной и тряской поездке в «Лендровере» по каменистой горной дороге.

— Сперва принеси нам завтрак, — сказал Флинн.

— О, Френк…

— А все уже позавтракали, — сказал Тейлор. — Когда кто-нибудь пропускает завтрак, ему уже ничего не…

— Мы не члены клуба! — взорвался Флинн. — И нам плевать на все их поганые правила! Если повара уже ушли, приготовишь завтрак сам. Яйца всмятку, тосты, чай.

— О, Френк…

— И куриный бульон!

— Куриный бульон?

— Да, куриный бульон. И если понадобится, будешь сам ловить цыплят с помощью лассо, а потом их ощипывать, ясно?

— Да, сэр.

— Завтрак подашь в мою комнату ровно через пятнадцать минут!

— Да, сэр.

— Френк…

— И принесешь мне сапоги. Размер десятый. И теплую парку.

— Да, сэр.

Флинн слегка пошатнулся.

— И если не исполнишь всего этого, Тейлор, я лично позабочусь о том, чтоб ты до конца своих дней сидел в камере и чтоб тебе все время играли «Свадебный марш». Денно и нощно!

Глава 23

Флинн побрился, принял контрастный душ — сперва горячая вода, потом холодная, потом снова горячая, — переоделся в свежее белье и почувствовал себя настолько бодрым, что даже сделал ответный ход слоном на f5.

Без десяти десять Тейлор подал им в комнату завтрак. Полную супницу горячего куриного бульона, яйца всмятку, тосты и чай.

Коки, приволакивая ногу, вошел в комнату. Он тоже побрился. Волосы у него были мокрые. Глаза немного прояснились. Нижняя губа отвисала больше обычного.

— По крайней мере, — сказал Флинн, — у меня нет причин подвергать допросу в связи с этим делом губернатора Кэкстона Уилера и Уолтера Марша. — Он покачал головой. На этот раз обошлось. — Впрочем, как знать, как знать…

Коки взглянул на шахматную доску.

— Та-а-ак… — Флинн довольно потер руки. — Что может быть лучше куриного бульона на завтрак!

— Мне он ни к чему.

Прежде чем притворить за собой дверь, Тейлор сказал:

— Зайду за вами примерно в одиннадцать тридцать, инспектор Флинн.

— Обязательно. — Флинн придвинул стул к столу. — И смотри не забудь сапоги и куртку!

Коки брезгливо и осторожно придвинул к себе тарелку и смотрел на нее, как смотрит котенок на оставленную им лужицу.

— Над нами учинили расправу, Коки. Они расправились с нами! Думаю, главной особенностью правящего класса является их умение… управлять. Они должны управлять, что тут поделаешь. Как рабочий класс должен прежде всего работать…

Коки следил за тем, как Флинн наливает ему в миску куриный бульон.

— Сдается мне, что я не выдержу этой поездки сегодня на джипе, Френк. Мало того, что пил вчера с Хевиттом, так еще этот Рутледж насовал какой-то дряни в кофе.

— Ты останешься здесь. Посидишь, пораскинешь мозгами. А я пойду выслеживать этих охотничков в лесу. — Флинн налил себе бульона. — А что еще остается делать… Мы же не можем вызвать полицию штата и показать, что трупа в наличии не имеется. Ешь бульон!

Стоило Коки только заставить себя попробовать ложку, и он, уже не останавливаясь, выхлебал все до конца.

Чтобы отвлечься от неприятных мыслей и не портить ни себе, ни другу аппетит, Флинн неумолчно болтал за едой:

— Знаешь, вполне возможно, Тейлор тот человек, который нам нужен. Он чужак, он не из этой шайки полудурков. В свое время судья Лодердейл приговорил его к трем годам заключения за четырехкратное двоеженство. А потом устроил парня сюда на эту обезьянью работу. Тоже своего рода наказание за нарушение закона. Мучил его своей музыкальной шкатулкой, доводил этим маршем. Как только такое в голову могло прийти, сделать музыкальную шкатулку орудием пытки?!

— Так выходит, это Тейлор спрятал шкатулку Лодердейла в кладовой?

— Ну вот, мыслительный процесс уже начался! Съешь еще тостик, Коки. Да, очень вероятно, что он. А сегодня утром эта самая шкатулка стояла на рояле. Ты, случайно, не помнишь, вчера вечером она там была?

— А тебе кажется, что была? Что ж, может, ты и прав. Как бы там ни было, есть все основания подозревать именно Тейлора. Поднялся по лестнице из гимнастического зала на веранду босой. Ступал тихо, бесшумно. Прокрался в музыкальную комнату, одним прыжком оказался у Лодердейла за спиной. Руки у него сильные, тренированные. Чуть не оторвал Лодердейлу голову с помощью обыкновенной бельевой веревки. А после быстренько и тихонько ускользнул обратно в гимнастический зал, который находится прямо под музыкальной комнатой. Обе двери, и на веранду, и в музыкальную комнату, были открыты.

Коки не сводил с Флинна глаз. Тот опустошил миску с бульоном и принялся за яйца.

— Но к чему было Тейлору убивать Хаттенбаха?

— Зависть, мой друг. Элементарная зависть. Тейлор рассказал мне, что в тюрьме его обследовал врач-психиатр. Женщина. И она поставила ему диагноз: гиперсексуальность. К вашему сведению, лейтенант Конкэннон, этот наш приятель Тейлор имел одновременно девять жен! Хочешь, верь, хочешь, нет, но ровным счетом девять. И именно из-за этого и работает здесь. Чтоб оградить себя от дальнейших фатальных ошибок того же сорта, чтоб снова не оказаться перед алтарем рука об руку с очередной дамочкой и не твердить: «Согласен, согласен!» И тут возникает Хаттенбах. Привлекательный, молодой, он тоже пользуется успехом у женщин. Они так и слетаются к нему, точно мухи на мед, и он одерживает одну победу за другой. Но Хаттенбаху хватило ума ограничиться только одной женой. Впрочем, не уверен, что это было столь уж мудро с его стороны, выбрать в жены холодную бессердечную женщину, сущую, по правде говоря, стерву. И вот представь, лежит наш обреченный на воздержание Тейлор в холодной каморке для слуг и прислушивается к разговорам господ. И слушает те же разговоры о бесконечных любовных подвигах Хаттенбаха, когда подает к обеду отварную рыбу. Ну, неужели, скажи, у него не возникнет при этом искушения оторвать голову этому ловеласу?

— Да, — с готовностью ответил Коки.

Флинн сделал вид, что не заметил поспешности, с которой последовал ответ.

— Ну а Клиффорд? — спросил после паузы Коки. — Ведь он тоже весьма привлекательный молодой мужчина. Почему бы Тейлору не завидовать и ему тоже?

— Последние полгода Клиффорд отсутствовал. Был на Ближнем Востоке. А Тейлор работает здесь всего девять месяцев. Однако, следуя этой логике, мы должны были бы предупредить Клиффорда, верно? Ты что, яйца не будешь?

— Что-то не очень хочется.

— Ешь, — Флинн отодвинул миску, стоявшую перед Коки, и выложил ему на тарелку пару яиц. — Осознай наконец, чем пожертвовали для тебя курочки! Своим потомством!

— В данный момент меня больше беспокоит мое состояние, — сказал Коки.

— К слову, о Клиффорде. К числу женщин, с коими женатый Хаттенбах делился жаром своих чресел, принадлежит и незамужняя сестра Клиффорда Дженни. Сам он твердит, что сей факт ничуть не оскорбляет его чувств. Но брат есть брат. И все братья — люди разные.

— А что мог иметь Клиффорд против Лодердейла?

— Не знаю. Он, насколько я понимаю, дружил с Эшли и являлся одним из инвесторов, вложивших деньги в «Эшли комфорт инкорпорейтед». Кстати, мне показалось, что Бакингем был недоволен Клиффордом. Наблюдал из окна за одним маленьким инцидентом. К тому же губернатор Бакингем доводится Клиффорду дядей.

— Ничего себе! Не компания, а какой-то клубок змей! — С этими словами Коки брезгливо отодвинул от себя тарелку с яйцами.

— Яйца здесь совершенно ни при чем, Коки. Так что выбрось эти мысли о змеях и прочих ползучих гадах из головы и ешь! Не думай больше о змеях!

Коки поднялся со стула и заковылял к шахматной доске.

— Нет, наиболее вероятный кандидат все же Эшли, — продолжал размышлять вслух Флинн. — Клиффорд утверждает, что Хаттенбах без всякого предупреждения взял да изъял вложенные им средства с банковских счетов фирмы Эшли, причем выбрал для этого самый неподходящий момент. Ну чем не мотив для убийства? К тому же в недрах этого курятника, называемого клубом, разрабатывается реорганизация «Эшли комфорт инкорпорейтед». И Лодердейл очень старался — подозреваю, небезуспешно — выжить Эшли из бизнеса. Тоже мотив для убийства.

— А Уэлер? — спросил Коки. — Он вроде бы человек со стороны. И не член клуба.

— Он человек, который все обо всех знает. Все связи, все ходы и выходы. Он один из главных душеприказчиков Рутледжа. Именно он, как я понимаю, заправляет всей его финансовой и деловой империей. И как знать, в какие игры при этом играет…

Коки двинул по доске какую-то фигуру.

А затем вернулся к столу, сел и заметил:

— Кстати, и Д'Эзопо тоже вроде бы посторонний. Не член.

— А что, тоже мысль! — сказал Флинн и выпил первую чашку чаю. — Вообще, это, конечно, нечто! Представь, комиссар полиции Бостона вдруг оказывается убийцей! Вдруг выясняется, что это он, взяв в сообщники Тейлора, организовал убийство Лодердейла. Еще один чужак… Стоит раскрутить такое дельце, и тебе вряд ли будет когда светить полная пенсия, Коки! О, кстати, вспомнил! Надо позвонить Гроуверу. Узнать, проверил ли он ту машину.

— Доброе утро, Гроувер. Рад, что застал тебя на работе в понедельник утром.

Перед тем как набрать номер, Флинн взглянул на шахматную доску и отметил, что Коки пошел ферзем на el.

Ответом Гроувера было какое-то невнятное хмыканье.

— Ну, как продвигается дело Хирама Голдберга?

— Потратил целую уйму времени. Несколько часов.

— Сочувствую.

— А это означает, что я не получу майку члена лиги!

— Что у тебя, маек, что ли, нет?

— Майки члена лиги — нет, инспектор.

— О, понимаю.

— И сами знаете, как на это смотрит комиссар.

— Последний раз, когда его видел, он был весь в поту и страшно нервничал.

— Что?..

— Так как же посмотрит на это комиссар?

— Я имел в виду комиссара Д'Эзопо.

— Это я понимаю.

— Просто вы его плохо знаете, Френк.

— По всей видимости, действительно не очень хорошо.

— А его от вас просто воротит, как и всех остальных нормальных полицейских. Профессионалов, настоящих сыщиков. Он, как и все, считает вас чокнутым, вот! Прямо так и говорит, этими самыми словами. Сам слышал, на пикнике в День труда.[242]

— Я там не был.

— Ну, ясно, не были. Наверное, вас просто не пригласили, вот и все.

— Наверное.

— Потому что вы — не наш человек, Френк!

— Слава Всевышнему за это.

— Потому что никто никогда не понимает, что это вы такое городите. Мало того, что не понимает, к тому ж еще просто не слышит. Все время бубните себе под нос. А если кто и слышит, так не понимает. Все эти ваши дурацкие шуточки и намеки…

— Гроувер…

— Ну вот, пожалуйста! Почему это вы все время называете меня Гроувером, а? Мое имя — Ричард Томас Уилен. И друзья зовут меня Диком.

— Замечательно. Очень выразительно.

— И вы не поднимались по служебной лестнице, как все остальные нормальные люди! И комиссар никогда бы вас не повысил! Он вообще не желает иметь с вами никаких дел.

— Чем меньше, тем лучше.

Гроувер недоуменно умолк.

— Что значит лучше?

— Знаешь, Гроувер, ты последний на свете человек, с которым охота говорить в тяжелый день, понедельник. К тому же еще с утра.

— Короче, если бы вы знали нашего комиссара лучше, то давно бы поняли, что нет для него ничего важнее, чем братская солидарность всех офицеров полиции!

— Ну, нет. Есть кое что еще поважнее. В данный момент.

— А что? Что именно?

— Стремление выбраться из зыбучих песков.

— Что это вы, черт возьми, городите? — Похоже, Гроувер разозлился уже не на шутку. — Вот всегда вы так, инспектор! Вечно говорите какими-то загадками, чтоб ни один нормальный человек не понял! И лично я не вижу тут ничего смешного!

— Ты лучше расскажи мне о комиссаре… Дик, вроде бы так тебя теперь прикажете назвать?

— Комиссар очень положительно относится к таким вещам, как лига по игре в боулинг. Говорит, это помогает укрепить между полицейскими чувство локтя. Даже один раз сам приехал и играл с нами. Вы-то никогда не приедете!

— Боюсь, что нет, Гроувер. Грохот раздражает. Стоять на дорожке с шаром… это все равно что дирижировать оркестром из грома и молний.

— Чего? О чем это вы, инспектор? Дирижировать громом?

— Именно, Гроувер. Громом и грозой не дирижируют.

— Ну неужели не надоело говорить загадками, черт побери! Да вы тут нас всех с ума сведете, инспектор! Я вам втолковываю о комиссаре, а вы — о каких-то громах и грозах!

— Обычно они формируются во впадинах.

— Чего?..

— В низинах, Гроувер!

— Прощайте, инспектор!

— Нет, погоди, Гроувер. Сперва скажи мне, кто сбил Хирама Голдберга, ехавшего на велосипеде.

Гроувер испустил долгий тяжкий вздох.

— Ну, съездил я на Фэарвью, 212…

— Все-таки съездил?

— В дом Уилларда Мэтсона, владельца той машины, что угнали в субботу вечером. А потом, в воскресенье, нашли неподалеку от дома этого самого Мэтсона.

Гроувер умолк, ожидая реакции. Флинн бросил в трубку:

— Ну и?..

— Ну и прождал несколько часов, потому как этот Мэтсон вернулся домой только в начале десятого. Точнее, в девять двадцать. Они с женой ездили в больницу, навещать ребенка.

— Что с ребенком?

— Не знаю.

— Ты даже не спросил?

— Бог ты мой, ну при чем тут ребенок, инспектор?

— Выясни.

Еще один тяжкий вздох.

— Ну и я осмотрел машину Мэтсона.

— Мэтсон нервничал, как тебе показалось?

— Ну и на крыле и на правом переднем бампере оказались вмятины. И правая передняя фара разбита.

— Дальше!

— И Мэтсон сказал, что, очевидно, эти самые угонщики и повредили автомобиль.

— Стало быть, он признал, что повреждения свежие.

— А чего ему оставалось делать? Мы же могли опросить соседей…

— Верно. Так ты конфисковал у него машину?

— Только этим и занимался до часа пятнадцати сегодняшней ночи, инспектор.

— И все это время находился рядом с машиной?

— И с ней, и с Мэтсоном. Дело в том, что мне пришлось зайти к ним в дом, позвонить.

— Ясно…

— До часу пятнадцати!

— И теперь ее осматривают судмедэксперты?

— Да.

— И пока от них ничего?

— А чего вы хотите, Френк? Ведь сейчас только одиннадцать пятнадцать утра, понедельник.

— А ты случайно не выяснил, были ли они знакомы, этот Мэтсон и Голдберг, а?

— Я выяснил, что Мэтсон — школьный учитель. Преподает в седьмом классе местной средней школы.

— Да, это открытие. Стало быть, ты спросил, чем он зарабатывает на жизнь, верно?

— Он черный.

— Черный школьный учитель. Ювелир-еврей… Полагаю, они могли познакомиться на митинге Дочерей американской революции.[243]

— Нет, не думаю, что они были знакомы.

— Когда будет готов отчет судмедэкспертов?

— Они не сказали.

— Потому что ты не спрашивал.

— У меня вопрос к вам, инспектор.

— Ага… — протянул Флинн. — Наконец-то в тебе проснулась искорка интереса к работе!

— Мне нужен конкретный ответ.

— Так ты всерьез занялся этим расследованием?

— Не расследованием, а исследованием. Как вы относитесь к ведьмочкам с кремом?

— Что?

— К ведьмочкам с кремом. Ну, знаете, такие тонюсенькие сандвичи, которые украшают слоем мороженого. Машины, производящие этот продукт, страшно дороги, но если засадить за это дело несколько офицеров…

— До свиданья, Гроувер.

— Но, инспектор, комиссар Д'Эзопо считает работу кулинарного комитета очень важной. И если вы не хотите сотрудничать с…

— Перезвоню тебе позже, Гроувер. — И Флинн бросил трубку.

Затем выбрал яблоко из пакета, который принес вчера Коки, и подошел к шахматной доске.

— Так-так… — пробормотал он. — Наш Гроувер только и знает, что твердить: «Что?», но ведь и я делаю то же самое. И мы с Гроувером с трудом понимаем друг друга, как это бывает, говорят, с англичанами. Что?

И он пошел королевой на b6.

Коки тут же сделал ответный ход — конем на d2.

— Вижу, ты тут недаром время терял, успел все обдумать.

Тейлор постучал в дверь и вошел. Через руку у него была перекинута охотничья куртка, в другой он держал пару грубых резиновых сапог.

— Вы готовы, сэр?

— Готов ли я трястись по горам на джипе и встретиться с шайкой злодеев, минимум один из которых является убийцей, а все остальные вооружены? — Флинн пошел конем на d7. — Да, готов!

Глава 24

— Хорошо спали? — осведомился Рутледж. Он сидел на валуне возле костра, что горел у входа в небольшой квадратной формы домик под названием «Трам-тара-рам».

— Сегодня куда как лучше, спасибо, — ответил Флинн, подходя к нему. — И практически без сновидений.

— Наверняка не прочь выпить кофе. — В руке у Рутледжа была кружка, из нее поднимался пар. На камне, у костра, стоял кофейник.

— Нет уж, благодарствуйте. Только не из ваших рук.

Рутледж рассмеялся.

— Только без обид, ладно?

— Почему это без обид?

По всей видимости, Рутледж недолюбливал людей, которые отказываются принимать извинения.

— Садитесь, Флинн. Да сядьте же вы, наконец, чего боитесь!

Флинн присел на валун рядом с Рутледжем, но подальше от дыма, тянувшегося от костра.

Как ни странно, но голова и желудок перенесли долгую и тряскую горную дорогу до «Трам-тара-рама» лучше, чем он ожидал. И все же в глазах немного двоилось, а в коленях ощущалась слабость.

На протяжении всего пути Тейлор заговорил лишь дважды. Проехав отрезок особенно размытой и грязной дороги, он бросил:

— Когда сижу за рулем этой тачки, всегда почему-то хочется писать.

А уже подъезжая к охотничьему домику, заметил:

— Вот там, рядом с «Трам-тара-рамом», обрыв. С него открывается просто потрясающий вид!

Флинн не ответил.

Притормозив, Тейлор вышел из «Лендровера» и открыл багажник. Там, подогреваемые на электроплитке, стояли металлические судки с крышками.

Затем Тейлор устремился в лес.

На поляне перед домиком не было видно ни души. Очевидно, Рутледж ждал Флинна, догадывался, что тот приедет.

К каменным ступенькам перед входом был прислонен винчестер.

— Надеюсь, вы понимаете, в каком состоянии все мы находились, принимая это решение, — сказал Рутледж.

— О да, еще бы! — воскликнул Флинн. — Банда бойскаутов-переростков шастает по ночам, суетится, пытается обвести вокруг пальца представителя закона. Прячут трупы, уничтожают вещественные доказательства! Ничего себе, милые шуточки!

— Но вы же видели тело. И вещественные доказательства тоже видели.

— Вам известно, что такое судебная медэкспертиза?

— Известно, что результаты этой самой судмедэкспертизы принимают не слишком всерьез при рассмотрении дел, связанных с убийством. Во всяком случае, не настолько всерьез, как обычно думают люди.

Флинн вздохнул. У этого человека на все имелся ответ.

— Что вы сделали с Лодердейлом? Пытались представить все так, словно он сам удушился телефонным шнуром, которых так много в «Хижине лесоруба»?

— Примерно в ста километрах отсюда у одного из членов нашего клуба имеется ферма по разведению лошадей. И не далее как на этой неделе Лодердейл его навещал. И вот вчера он снова отправился к нему, верхом на лошади, и не вернулся. А лошадь пришла. Одна, без седока. А тело Лодердейла обнаружили только сегодня утром.

— В вечернем платье, да?

— Вот это действительно самый скользкий момент, Флинн. Неужели вы думаете, что мы позволим полиции и репортерам видеть судью Роберта Лодердейла, зверски задушенного и в дамском вечернем платье? Нет, этот человек заслуживает лучшей участи. Лодердейл был очень известным и влиятельным представителем закона.

— Закона…

— К тому же он месяц назад во второй раз женился.

— Вот как?

— Если уж быть откровенным до конца, он женился на матери Эрнста Клиффорда.

— Неужто?

— Тайно бежал с ней и все такое. Очень романтично.

— Так вот почему Клиффорд срочно вернулся с Востока?

— Не на свадьбу. Я же сказал, то было тайное бегство двух влюбленных, причем достаточно пожилого возраста. Медовый месяц они провели в Палм-Дезерт.

На фоне темных стволов деревьев, обступивших поляну, замелькали снежинки.

— И Лодердейл, несмотря на склонность выряжаться в дурацкие платья, чтоб позабавить нас, был во всех остальных отношениях вполне нормальным мужчиной. Кстати, от первого брака у него трое детей.

— Не вижу в том ничего забавного.

— Нет, он действительно был иногда страшно забавен. И мы привыкли к его чудачествам. И всегда очень смеялись.

Охотничий домик под названием «Трам-тара-рам» располагался на склоне горы. Лес, окружавший поляну, надежно скрывал его от посторонних глаз.

— Как это, интересно, можно задушить человека, скачущего на лошади, чтоб он потом с нее свалился? — спросил Флинн. — Попробуйте объяснить.

— Шейные позвонки у него оказались сломаны. Мы обо всем позаботились. И благодаря вам уже не совершали ошибок, как тогда, с Хаттенбахом. Уэлер правильно сказал: «Надо было выстрелить в Хаттенбаха еще раз, с близкого расстояния». Тогда бы это больше походило на самоубийство.

— Рад был оказать посильную помощь, — буркнул Флинн. — Так, значит, вы просто свернули шею Лодердейлу, чтоб никто не заметил, что он был задушен?

— Да. Он свалился с лошади, и она на него наступила. И сломала не только шейные позвонки, но и еще несколько костей. Нет, правда, вы уверены, что не хотите кофе?

— Так вы что же, заставили лошадь топтать Лодердейла до тех пор, пока копыто не попадет по шее?

— Примерно так.

— А затем сняли с него вечернее платье и переодели в костюм для верховой езды?

— Примерно так. — Рутледж подлил себе кофе.

— Знаете, вы просто банда хладнокровных изуверов!

— Мы старались ради Лодердейла. Для его же блага.

— И для своего тоже. Чтоб сохранить в неприкосновенности свой драгоценный частный клуб. Чтобы и дальше скрывать, кто есть кто в этом замечательном заведении под названием «Удочка и ружье».

— Мы имеем право защищать свою неприкосновенность и уединение, Флинн.

— Да вы просто шайка оголтелых разбойников!

— Именно, — кивнул Рутледж. — И мы ничем не хуже, чем любая другая закрытая организация. Такая, как, к примеру, «Пи-2».[244] Или русское Политбюро. И, принимая решения, стараемся руководствоваться в первую очередь своими интересами. Разве это не естественно, не логично?

— Вы принимаете решения, затрагивающие интересы всего остального мира, ничуть с ним не считаясь.

— Мы принимаем решения, выгодные для себя и пытаемся наиболее эффективно их осуществить. Скажите, кто поступает иначе?

— Вы накачали меня какими-то таблетками, Рутледж. Но не настолько, чтоб у меня отшибло память. И я прекрасно помню, что, когда вчера вечером вбежал в музыкальную комнату, рядом с телом Лодердейла находились вы.

— Я был в комнате связи. Вышел из нее в коридор и тут услышал странные звуки. И узнал голос Лодердейла. А потом стоны, хрипы. Вот я и поспешил к нему, узнать, что случилось. И когда вошел, он сидел за роялем уже мертвый.

— Ничуть не удивлюсь, узнав, что то было ваших рук дело. И убийство Хаттенбаха — тоже. И вы специально вызвали меня…

— Да, я понимаю, что попадаю под подозрение. Наверняка все мы под подозрением. Кроме разве что Арлингтона.

— Почему это Арлингтона?

— За все те годы, что мы с ним знакомы, я ни разу не видел, чтоб Арлингтон поднял руку хотя бы на одно живое существо. Убить рыбу, застрелить зверя или птицу… нет, никогда. Он выходит вместе с нами на охоту, но никогда не стреляет. Просто бродит по лесу — и все. Не удивлюсь, что он попробует погладить оленя, если тот окажется с ним рядом.

Шел мелкий редкий снег. Флинн слышал, как хлопья с шуршанием падают на сухие листья.

— Скажите, Рутледж, для чего вы меня сюда пригласили?

Рутледж отпил глоток.

— Чтоб провести расследование. Д'Эзопо уверяет, что вы просто гений по этой части. Чтоб выяснить, кто убил Хаттенбаха, а теперь еще и Лодердейла. Мы хотим знать.

— Не уверен, что вы говорите правду.

— А иначе к чему?

— Возможно, вам нужна была какая-то фигура, человек с именем и непременно со стороны, с которым можно было бы поиграть, позабавиться, водя его за нос. Усыпить, к примеру, с тем, чтоб заняться ночью неблаговидными делишками.

Рутледж поднялся и выплеснул остатки кофе на землю.

— Слишком много пью кофе.

— И я заметил, как вы все разнервничались. А это нехороший признак.

Откуда-то из глубины леса донесся крик.

— Еще раз со всей ответственностью могу заверить вас, Флинн. Вчера вечером мы усыпили вас и вашего друга, однако не предприняли ничего такого, предварительно не посоветовавшись с самыми уважаемыми и влиятельными в стране людьми.

— Чтоб вырубить нас… лишить…

Из леса снова послышался громкий крик.

— Чтоб сохранить нашу организацию, — сказал Рутледж.

— Эй, кто-нибудь! — прокричал мужской голос из леса. — Сюда! Давайте сюда! Быстрее!

Флинн встал.

Откуда-то со склона горы донесся сухой треск нескольких ружейных выстрелов подряд.

Флинн с Рутледжем бросились бежать на звук выстрелов.

Глава 25

— Это я стрелял, — сказал Клиффорд. — Не был уверен, что вы услышите мои крики.

На опавшей листве лежал лицом вниз человек. Ноги и руки раскинуты, затылок в крови — по всей видимости, ему размозжило череп сильным ударом сзади. На грубой коричневой куртке искрились снежинки. Оранжевая шляпа слетела и валялась в полуметре от головы, у ствола высокого толстого дерева. Рядом с ней под несколько странным углом лежало охотничье ружье.

А невдалеке от тела валялся на земле еще один предмет — толстый короткий сук размером с бейсбольную биту. Идеальное орудие убийства.

— Кто? — спросил Флинн.

— Эшли, — ответил, подбегая, Рутледж.

— Он мертв… — пробормотал Клиффорд. — Я абсолютно уверен, что он мертв.

Флинн присел на корточки рядом с телом Эшли и пощупал пульс. Пульса не было.

Уже поднимаясь, он увидел Бакингема, тот продирался к ним сквозь кустарник. Арлингтон неспешно и осторожно спускался по склону. Тейлор бежал снизу, от подножия холма. За спиной у Флинна, тяжело дышал запыхавшийся от бега Данн Робертс.

— Эшли, Эшли, Эшли… — целый хор голосов глухо твердил это имя, словно в церкви припев к песнопению.

Неспешной походкой к ним по склону горы поднимался Хевитт. Подошел и остановился чуть поодаль от остальных. При виде трупа в карих глазах его не отразилось ровным счетом никаких эмоций. Проводнику-охотнику довелось перевидать за всю свою жизнь немало окровавленных существ, валявшихся вот так, на опавших листьях.

Из-за ствола большого дерева вышел Д'Эзопо. Тусклый равнодушный взгляд. Ему тоже довелось перевидать немало окровавленных тел.

Из леса вышел Уэлер и замер на тропинке. Одет он был в красные вельветовые брюки и кожаную куртку. На шее — шарф.

К группе, окружавшей тело, присоединился еще один мужчина. Флинн не сразу узнал его. Венделл Оленд, полностью одетый. Правда, охотничий костюм был ему несколько великоват. И одетым он выглядел иначе — старше, и одновременно в нем проглядывало что-то детское.

У всех, за исключением Рутледжа и Тейлора, были винчестеры. Флинна окружали восемь стволов, направленных вниз, в землю.

И все эти люди пришли с разных сторон.

— Эшли, Эшли…

— А я как раз шел к костру перекусить, — сказал Клиффорд. — Чуть не наступил на него, черт побери!..

— Вы слышали или видели что-нибудь, когда подходили? — спросил Флинн.

— Видел. Его шляпу. И еще, помню, подумал: «Надо же, кто же ее потерял?»

Флинн заглянул Рутледжу в глаза.

— Он умер не больше часа назад.

Рутледж продолжал смотреть на убитого.

На всех, кроме Хевитта и Арлингтона, были кожаные перчатки. На Хевитте и Арлингтоне — шерстяные. Тейлор держал руки в карманах куртки, перчаток на нем, когда он вел машину, не было.

Все, кроме Клиффорда, Арлингтона и Оленда, держали свои ружья как положено: на сгибе локтя.

У Арлингтона и Оленда винчестеры находились в правой руке. Клиффорд держал свой обеими руками, опустив вниз и поперек ног, обтянутых синими джинсами.

Трудно было сказать сразу, откуда нанесли Эшли удар по затылку — справа или слева. Но удар был очень сильным и пришелся в цель.

Флинн поднялся. Перешагнул через Эшли, стараясь не задеть валявшуюся на земле шляпу, прислонился к толстому стволу дерева.

— Ну а с этим как предполагаете управиться? — спросил он. Мужчины, сбившись в кружок, переводили взгляды с Флинна на тело. Клиффорд вытер нос перчаткой. Лишь Хевитт смотрел куда-то в сторону. К нему вопрос не относился. — Уверен, вы уже пытаетесь что-то придумать.

— Я не виню Флинна, — резко заметил Арлингтон. — Здесь принимались определенные решения, а ситуация в результате только усугублялась. И я начинаю склоняться к мысли, что мы с самого начала допустили ошибку и неверно подошли к проблеме.

Неверно подошли к проблеме… Смысл этой фразы толковать можно было неоднозначно. Допустим, позвонили в офис управляющего и вместо него переговорили с секретарем, который и дал неверные указания.

— Правильно, — эхом откликнулся Клиффорд. — Может, если бы мы сделали все по-другому, в самом начале, когда был убит только Дуайт…

Похоже, что Бакингем, Рутледж и Робертс не слишком одобряли сказанное. А Уэлер, по всему было видно, оставался лишь безмолвным наблюдателем. Д'Эзопо по-прежнему стоял рядом с Флинном и по-прежнему равнодушно взирал на происходящее. Хевитт не спускал глаз с тела. Глаза Тейлора живо перебегали с предмета на предмет. Казалось, он испытывает странное и радостное возбуждение. Флинн даже заметил, как Тейлор поймал на язык снежинку.

— Я был с Олендом, — сказал Арлингтон. — Все утро был только с ним. Вот и все, что могу сказать.

— Нет, не были! — воскликнул Оленд.

Арлингтон залился краской.

— Все утро я был один, — сказал Оленд. — Никого со мной не было. И выстрела я тоже не слышал.

— Никто в него не стрелял, — заметил Клиффорд.

— Что теперь делать? — спросил Робертс.

— Я бы хотел, чтоб мистер Уэлер вернулся в клуб вместе с Тейлором и вызвал полицию, — сказал Флинн. С учетом того, что почти весь багажник «Лендровера» был занят электроплитой с судками, в машине оставалось лишь два свободных места, для водителя и пассажира. — Возможно, подобное предложение покажется вам, джентльмены, излишне радикальным. Но здесь случилось третье убийство подряд, и лично я считаю, что самое время уведомить о том власти. Да, прошлый раз, когда я высказал примерно то же предложение, меня усыпили. Привели в бесчувственное состояние, чтобы я не смог помешать заметать следы. А потому хотел бы предупредить вас…

— Но почему именно Уэлер? — резко спросил Рутледж.

— Потому, что он член адвокатской коллегии и не член клуба, — ответил Флинн.

— Позвонить может и Рутледж, — сказал Арлингтон.

— А почему не Флинн? — спросил Бакингем.

— Если хотите, могу позвонить и я, — сказал Флинн. — Надеюсь, вы уже поняли, что я не собираюсь смотреть на творящиеся здесь безобразия и преступления сквозь пальцы. И если кто-либо из вас, джентльмены, в этом до сих пор сомневается, знайте: ни ваша власть, ни связи, ни известность не производят на меня ни малейшего впечатления. И даже если мне не позволят сделать этот телефонный звонок, знайте: я намерен дать правдивые и исчерпывающие показания, как и положено каждому честному гражданину.

— Вас же призвали сюда на помощь? — с дрожью обиды в голосе произнес Оленд. — Узнать, кто совершил все эти убийства!

— Я не знаю, — ответил Флинн. — А если бы и знал, то сомневаюсь, чтоб поделился с вами своими соображениями.

— Почему нет? — спросил Бакингем.

— Потому что далеко не уверен, что вы распорядитесь этой информацией должным образом. А также в том, что преступник будет наказан. Вы уже доказали, что верить вам нельзя. Даже противно думать о том, как далеко вы можете зайти, джентльмены, охраняя приватность и покой вашего так называемого клуба.

— Мне кажется, Флинн, вы переходите границы… — возмущенно начал Рутледж.

— Я должен был бы подвергнуть всех вас задержанию, — невозмутимо и тихо продолжил Флинн. — Немедленно, сейчас же, если б это было возможно при подобных обстоятельствах. Но вместо этого прошу всех вас удалиться отсюда, соблюдая максимальную осторожность, чтоб не затоптать оставшиеся у тела следы и сохранить улики. Возвращайтесь в клуб. Уэлер поедет туда в «Лендровере» с Тейлором и вызовет полицию. И ко времени, когда вы доберетесь до клуба, туда уже наверняка прибудут представители хотя бы местного закона в лице шерифа Дженсена. А вскоре появятся и представители власти штата. А я, если не возражаете, хотел бы осмотреть место преступления повнимательней, потому как намереваюсь выступить добросовестным свидетелем.

Какое-то время мужчины молча переглядывались. По лицам было видно, что они отчаянно нуждаются в чьем-то квалифицированном совете, помощи, подсказке свыше, что никто из них не желает брать ответственность только на себя. Им нужно было принять некое коллективное решение, прийти, что называется, к консенсусу.

— Он хочет сдать нас, вот что, — сказал экс-губернатор Бакингем.

— Ага, начальнику управления дорожной службы Беллингема, — хихикнул Клиффорд.

— Особого выбора у вас нет, — заметил Флинн. — За какие-то тридцать шесть часов здесь произошло целых три убийства. Кто же следующий? Может, вы, губернатор? Или вы, Клиффорд? А как насчет вас, Рутледж? Уэлер?.. — Флинн плотнее прижался спиной к стволу. — Вы уж извините, ребята, но именно так обстоят дела. И неизбежно наступает время, когда они выходят из-под контроля. И самое время вмешаться взрослым.

— Вы здесь не главный, Флинн. И читать нотации вам не пристало, — сказал вдруг Д'Эзопо и откашлялся.

Флинн удивленно вскинул на него глаза.

— О чем это ты, Эдди? Хочешь сказать, пусть все продолжается в том же духе? Чтобы чуть позже, ну, допустим, часов в шесть, мы обнаружили труп Оленда? А в десять — Арлингтона?

— Ничего этого не случится, если провести серьезное расследование, в чем и заключается задача полицейского. — Д'Эзопо начал отходить от Флинна и вскоре вышел из круга мужчин, обступивших тело убитого. — И ты, Флинн, справишься с этой задачей лучше местной полиции. Просто надо постараться.

И он зашагал вверх по склону, направляясь к домику «Трам-тара-рам».

— Сделаем все, как вы скажете, — заметил после паузы Рутледж.

Кивком приказав Тейлору и Уэлеру следовать за ним, он обогнал Д'Эзопо и тоже зашагал вверх по склону холма.

В полном молчании и все остальные члены клуба последовали за ними по извилистой тропинке, что вела к домику. Арлингтон шел вслед за Олендом.

— Хотите, я останусь? — предложил Клиффорд.

— Не хочу, — ответил Флинн. — Впрочем, можете рассказать мне, какие такие дела творятся у вас в клубе «Удочка и ружье». И как это до сих пор вы не попытались удрать отсюда, хотя бы через каминную трубу?

— О чем это вы, не понимаю!.. — буркнул Клиффорд.

— Да все о том же. Разве не ваш свежеиспеченный отчим свалился вчера ночью с лошади? Разве не он сломал себе шею? Что ж вы не кидаетесь утешать свою матушку, его новую жену, вернее, вдову?

— А-а… — Клиффорд бросил взгляд на Флинна из-под густых бровей. — Дядя Бак сказал, что ни один из нас не уедет отсюда. До тех пор, пока вы не ответите на все вопросы. А что касается матери, так она уже успела похоронить двух мужей… Кроме того, у Лодердейла остались дети от первого брака…

Хевитт разгреб сырую листву у ствола дерева и сел на землю. Привалился спиной к стволу, положил винчестер на колени. И сидел — с таким видом, точно собирался дождаться здесь весенней оттепели.

Флинн спросил Клиффорда:

— Скажите, а вам вообще пришлась по вкусу идея матери выйти замуж за Лодердейла?

— Все в этом мире обстоит гораздо сложней… Это относится и к Дженни, и к моей матери тоже.

— В каком смысле сложней?

— Я хотел сказать, то, что происходит в личной жизни человека, больше никого не касается.

— Стало быть, вам безразлично, что происходит с матерью или сестрой?

— Да нет, я не в том смысле… — Клиффорд опустил глаза и уставился в землю с таким видом, точно подыскивал место, куда бы его вырвало… В каком именно смысле, он так и не объяснил.

— Принц является в замок на боевом коне и наводит там порядок, вы это имели в виду? — спросил Флинн.

Теперь Клиффорд смотрел на распростертое на земле тело Эшли.

— Если честно, Флинн, я думал, что убийца — Эшли. Парень впал в полное отчаяние, просто сходил с ума…

Флинн тоже смотрел на тело.

— Если честно, — эхом откликнулся он, — то я тоже. Более того, и до сих пор еще не уверен, что он не был убийцей.

Флинн осторожно перевернул тело Эшли на бок и бегло осмотрел его спереди.

Хевитт, сидевший у дерева, молча наблюдал за его действиями.

Затем, опустившись на четвереньки, Флинн тщательно переворошил всю опавшую листву вокруг тела. Ни визитки, ни какого-либо другого предмета, указывающего на определенного человека, ему не подвернулось. Любой из подозреваемых мог оказаться на этом месте.

Он все еще обшаривал землю рядом с телом, когда вдруг услышал шаги. Кто-то спускался по склону холма. Флинн встал.

Уэлер. Все еще с винчестером.

— Что вы здесь делаете? — спросил Флинн.

— Подумал, что вам будет это интересно, — запыхавшись, произнес Уэлер и подошел к Флинну. — Рутледж поехал в джипе вместе с Тейлором.

— Опять за свое, — заметил Флинн. — Наверняка помчался советоваться, как выпутаться и на сей раз. Уверен.

— Этих двоих нельзя было отпускать, — сказал Уэлер. — Каждому есть что терять. А все вместе… они теряют буквально все.

После паузы Флинн заметил:

— Должно быть, до сих пор еще действует снотворное… Я все еще словно в полусне.

Он тяжело и неуклюже поднялся на ноги. Стряхнул сор с брюк.

Затем обернулся к Хевитту и сказал:

— Вы не против остаться подежурить здесь? Постараюсь прислать полицию как можно быстрей.

Хевитт кивнул.

— Сколько времени это займет, дойти до здания клуба? — спросил Флинн у Уэлера.

— Часа два с лишком.

Рукой в перчатке Флинн поднял с земли толстый сук, который, по всей видимости, послужил орудием убийства Эшли.

— Только этого мне сейчас и не хватало, топать два часа по горам под мокрым снегом и дождем…

Глава 26

Сопровождаемый Уэлером Флинн вошел в клуб «Удочка и ружье» через главный вход. Никого из членов в поле зрения.

— Неужели мы их опередили? — пробормотал Уэлер. — Этого просто быть не может…

Поднявшись по лестнице в мокрой обуви, они столкнулись с вьетнамцем. Тот бесшумно спускался по ковровой дорожке в мягких тапочках.

Зайдя в свою комнату, Флинн положил сук на бюро и снял куртку.

На кровати лежал утренний выпуск местной газеты. На первой странице была напечатана статья о гибели Хаттенбаха. Присев на край кровати, чтоб снять сапоги, Флинн бегло проглядел ее.

«Во время своего пребывания в мотеле „Хижина лесоруба“ в Беллингеме член конгресса США Дуайт Хаттенбах погиб в воскресенье вечером в результате несчастного случая. Конгрессмен чистил свое ружье, и тут неожиданно грянул выстрел…

Случайно приехавший в те же края на уик-энд и остановившийся в том же мотеле инспектор полиции Бостона Ф. К. Флинн, ознакомился с результатами расследования, проведенного силами местной полиции под руководством шерифа Алфреда Дженсена…»

— И ничего не подтвердил, но и не опроверг, — пробурчал Флинн себе под нос. — Нет, иногда умолчание — это просто подлость!

В открытую дверь вошел Коки.

— Уэлер сказал, что обратно тебе пришлось топать пешком.

— Это ты мне подсунул? — спросил Флинн, указывая на газету.

— Да.

— Соучастник, — сказал Флинн. И встал, в одних носках. — Я соучастник заговора молчания! — Какое-то время он задумчиво разглядывал шахматную доску. Коки пошел королем на h1. — Готов побиться об заклад, что внизу, в баре, нет чайника с кипятком, верно?

— Нет. Одно спиртное. Боюсь, что чай и кофе будут подавать только после обеда.

— Эшли убит. Уэлер тебе не говорил?

— Нет.

— Сильный удар в основание черепа. Нанесен сзади, с близкого расстояния. Полагаю, что этим предметом. — Флинн сделал ход ладьей на е8. — Причем, заметь, все сбежались к убитому с разных сторон. Я произнес целую речь, довольно длинную и утомительную. Продолжение той, вчерашней, что начал перед тем, как нас усыпили. Настаивал, чтобы вызвали полицию, грозил, что выступлю свидетелем и расскажу всю правду. Тогда Рутледж перехватил джип и поспешил сюда — как я догадываюсь, с целью немедленно связаться с многочисленными членами клуба, проживающими в разных концах света, и посоветоваться, как избежать вмешательства официальных властей. Ты, кстати, не видел, шериф Дженсен здесь не появлялся?

— Нет.

— А какие-нибудь крепенькие ребятишки, называющие себя представителями власти штата?

— Тоже нет.

— Стало быть, опять они меня перехитрили. А остальные члены клуба вернулись?

— Никого не видел. И не слышал, чтоб кто-нибудь приходил.

— Как самочувствие? — спросил Флинн.

— В порядке. Вздремнул пару часов.

— Нет ничего лучше для проветривания мозгов, чем пешая прогулка по горам, да еще под снегом. Голова становится на удивление ясной, — сказал Флинн.

— Послушай, Френк, неужели еще одно убийство не помогло прояснить ситуацию?

— Надо полагать, — сказал Флинн, — у Эшли были все причины убить Хаттенбаха и Лодердейла. Возможно, он это и сделал. Мало того, у него даже имелись основания покончить жизнь самоубийством. Но он этого не делал. Если человек изловчился покончить с собой, нанеся самому себе удар по голове сзади, у него есть более чем серьезные основания счастливо жить дальше. Потому как такого ожидает огромный успех в цирке.

— Еще бы, — сказал Коки. — Такой даже может выиграть олимпийскую медаль по гимнастике.

— Я сказал Рутледжу, что Эшли на момент, когда мы его нашли, был мертв уже более часа. А потому, перед тем как мы с Рутледжем проболтали добрых полчаса, он вполне мог убить Эшли и затем вернуться к охотничьему домику и ждать меня там. Но весь фокус в том, что с утра сильно похолодало. Температура была ниже нуля, земля замерзла. Эшли вполне могли убить и после моего приезда.

— Вашего, — поправил Коки. — Твоего и Тейлора.

— Да. Сразу же после приезда Тейлор устремился в лес. Чтоб справить нужду, так он сказал. Или полюбоваться видом, говорил и это. И это, заметь, в пасмурный день, когда все небо затянуто тучами и того гляди повалит снег… Так что никого исключать нельзя. Тело обнаружил Клиффорд. Да, кстати, Коки, старина, знаешь, что рассказал мне Рутледж? Оказывается, не далее как месяц назад Лодердейл женился на матери Клиффорда. Успел снюхаться с ней, пока Клиффорд пребывал за границей. Как это тебе нравится, а?

Коки бросил взгляд в окно.

— А снег-то все валит и валит… Наверное, целые сугробы уже в лесу.

— Да нет, не так уж и много. Дежурить у тела я оставил Хевитта. Так что, надеюсь, скоро все прояснится, в том числе и небо.

— А знаешь, я нашел тут кое-что интересное, — сказал Коки. — Огромный сейф. Дверь в него находится в комнате связи. Она была заперта. Я отпер. А там, за ней, обнаружилась еще одна дверь. Совсем небольшая, в рост человека. Она-то и ведет в сейф. И на ней была выбита надпись: «Уинчел, circa[245]1958».

— И ты открыл запертую дверь?

— Да.

— Но дверь в сейф, надеюсь, не открывал?

— Решил подождать тебя. Спросить разрешения.

— Точнее, пригласить в сообщники? И что же, думаешь, открыть эту дверь сейфа возможно?

— Конечно. Я много чему научился, когда работал в отделе по раскрытию грабежей и взломов. Элементарный сейфовый замок старого образца. Детские игрушки.

Флинн окинул Коки долгим пристальным взглядом.

— Боже ты мой, что я слышу! Если б комиссар Д'Эзопо знал об этих твоих талантах! Он бы наверняка вернул тебя на службу на самое хорошее жалованье. Ты бы помогал ему вскрывать по ночам холодильники на кухне.

— Так, может, прямо сейчас этим и займемся?

— Нет уж! — Флинн присел на постель рядом с подушкой. — Нет уж, сообщником я больше быть не собираюсь. Да и местную полицию вызывать вроде бы поздновато. Боюсь, что эти шаловливые ребятишки, члены клуба «Удочка и ружье», снова придумали способ избежать неприятностей. И я собираюсь сделать то же самое. — Он снял телефонную трубку.

В трубке, прижатой к уху, стояла мертвая тишина.

— О господи… — пробормотал Флинн, выждав добрую минуту в надежде, что ответит оператор. — И об этом тоже позаботились. Отрезали нам связь с внешним миром. Коки, прошу, сходи к себе в комнату и проверь, работает ли твой телефон.

Флинн прислушался к молчанию, царившему в трубке. С тем же успехом он мог приложить к уху комнатную туфлю.

Прихрамывая вошел Коки.

— Ну что?

— Ничего. Ни звука.

Флинн опустил трубку на рычаг и потянулся к стоявшим у постели сапогам.

— Надевай пальто, Коки. Едем проветриться.

Глава 27

— Кажется, тут стояла еще одна машина. «Кадиллак».

— Чья?

— Понятия не имею.

Не успев дойти до автомобильной стоянки, Коки уже весь дрожал от холода. И Флинн понял почему. Коки слишком редко выходил теперь на прогулки. Привык сидеть в тепле, в здании полицейского участка на Крейджи-Лейн.

— А что это была за машина, которая уехала, а потом приехала? — спросил Флинн.

— «Мерседес».

Снегу выпало сантиметров пять-шесть, и на белой поверхности отчетливо отпечатались следы протекторов. Совсем свежие, они указывали на то, что отсюда совсем недавно и, возможно, даже одновременно отъехали две машины. Одна из них только что вернулась. Следы протекторов тянулись вниз, по склону холма, затем — вдоль берега озера, к главным воротам.

— У моей старушки прекрасный обогреватель, — уверил Флинн Коки, включая мотор древнего «Кантри-Сквайер». Затем пробежал пальцами по ряду кнопок на приборной доске. Заработали дворники, начали счищать снег с ветрового стекла. Холодный ветер обдувал колени и лица. — Потерпи, Коки! Через минуту тебе станет прямо-таки жарко! Как политику, которого приехала ревизовать служба налогового управления.

— Все же интересно, кто уехал, — пробурчал Коки в воротник пальто. — И кто потом вернулся.

Флинн развернулся. Уже начали сгущаться сумерки, и он включил дальний свет. И двинулся по дороге вниз по склону холма, затем — вдоль озера.

— Скажи, Френк, — спросил Коки, — а тебя не удивляет все это разнообразие орудий убийства?

— Если честно, то да.

— Сначала ружье, — задумчиво протянул Коки. — Потом обрывок бельевой веревки. А теперь эта бита.

— Да, различные способы предполагают разный подход, — согласился Флинн.

— Обычно это говорит о том, что убийц было несколько, а не один.

— Может, и так, — кивнул Флинн. — Или же это означает, что один человек пользовался средствами, что оказались под рукой.

— Стало быть, половина членов клуба «Удочка и ружье» намерена перебить вторую половину, так, что ли?

— Не знаю. И зачем? — спросил Флинн. — Существуют на свете традиции, которых лучше не вводить в жизнь.

Машину слегка занесло на повороте на узкой лесной дороге.

— Однако они далеко не все принадлежат к одной партии. К примеру, Данн Робертс…

— Ах, дело совсем не в том. Люди, играющие во власть с таким размахом, могут поддерживать самые разные партии. И им вовсе не столь важно, кто в данный момент пребывает у власти. Главное — имеют ли они влияние. И уж будь уверен, эти имеют.

— Но ведь что-то их разделяет?

— Ты хочешь сказать, разделяет настолько, что может спровоцировать убийства? Ну, возможно, чей-то дедушка оскорбил чью-то бабушку. Возможно, один из них сто лет тому назад, будучи еще школьником, подсунул другому в кровать лягушку.

— А может, это бунт слуг? Ну, допустим, работников кухни. Мы не уделили должного внимания людям, работающим на кухне.

— Вернувшись с Уэлером после этой долгой прогулки по горным тропам, я встретил одного вьетнамца. Мы поднимались по ступеням, а он шел навстречу, вниз.

— К тому же кто-то должен застилать постели. — Коки протянул правую руку и включил обогреватель. Теперь им в лица и ноги дул экваториально жаркий воздух.

— А мне кажется, здесь не обошлось без шантажа, — заметил Флинн и сбросил скорость. Они подъезжали к изгороди. — Самая благодатная почва для шантажа. Они так и напрашиваются на это, все эти важные персоны. Бегают по дому черт знает в чем или вовсе без всего. Пьют, играют в азартные игры, стреляют, ругаются, проводят все эти так называемые совещания, даже не заботясь о том, что их могут подслушать… — Он остановил машину в нескольких метрах от ворот. — Но разрази меня гром, если я понимаю, почему это шантаж должен обернуться убийством трех человек.

— Причем разными способами.

— Да, разными способами.

Ворота, разумеется, были заперты. Следы протекторов виднелись под ними и, извиваясь, уходили в глубину леса.

Флинн надавил на клаксон.

Но охранник не появился.

И света в сторожевой будке видно не было. И дымок из трубы не поднимался.

— Получается, мы тут пленники, что ли… — пробормотал Флинн.

И снова погудел. Но охранника по-прежнему видно не было.

— Похоже, тут действительно никого, — сказал Коки.

— Сиди здесь, — сказал Флинн и вышел из машины.

И двинулся вперед по дорожке, освещенной фарами, отбрасывая непомерно длинную тень на изгородь и снег.

Дверца машины за ним захлопнулась.

Ворота были заперты на три толстые цепи с замками. Одна находилась на уровне головы, вторая — на уровне пояса, третья — внизу, на уровне колен.

— С замками я справлюсь! — крикнул ему вслед Коки. — Только бы дотянуться до них.

Рукой, затянутой в перчатку, Флинн ухватился за одну из цепей и попытался подтянуть замок поближе.

И тут вдруг его словно огрели по затылку.

В следующую секунду он увидел, что сидит на снегу, подогнув правую ногу под левую.

Коки ухватил его за руку.

— Под током, — сказал он. — Вся изгородь под током.

— Вот черт! — Флинн удрученно затряс головой.

Коки продолжал поддерживать его под локоть, и вот Флинн с трудом поднялся на ноги. Затем Коки отошел в сторону и стал разглядывать изгородь.

— Может, машиной протаранить?.. — пробормотал он.

— Только лишний шум, скандал и никакого толку, — сказал Флинн. — К тому же разобьем машину. Чтоб протаранить это сооружение, нужен как минимум танк…

Коки окинул взором всю изгородь.

— И сверху не перебраться.

— Итак, дружище, мы с тобой пленники, — кивнул Флинн. — Следовало бы догадаться раньше, как только услышали, что телефон не работает.

Коки снова дрожал от холода.

— Садись обратно в машину, — сказал Флинн. — Раз уж мы с тобой являемся теперь пленниками клуба «Удочка и ружье», мне хотелось бы выяснить еще кое-что…

Они вернулись к дому, и Флинн выключил фары. Снег отбрасывал сероватое мерцание, и дорога, огибающая дом, была вполне различима.

Объехав дом, Флинн свернул на дорогу, ведущую в лес, ту самую, по которой ехал утром с Тейлором.

Не успел он снова включить фары, как машина въехала в сугроб. Флинн резко вывернул руль, и они снова оказались на дороге.

— Как думаешь, доберемся? — спросил Флинн. — Держу курс на «Трам-тара-рам».

— Конечно! Почему нет? Хотя… можем и замерзнуть в снежном буране. Или погибнуть от выстрела. Или же кто-нибудь задушит веревкой, или размозжит нам головы дубинкой.

— А ты, я гляжу, оптимист.

— Говорят, что люди, умирающие от холода, слышат какую-то небесной красоты музыку.

— Вот как? И ты уже наверняка выбрал мелодию?

— А что бы ты выбрал?

— Наверное, что-нибудь из Чайковского. Разогревает кровь.

— Слишком уж ты практичен, как я погляжу, Флинн.

Машину повело вниз по склону, по скользкой дороге. Флинн снял ногу с акселлератора и переключился на меньшую скорость. Машина выровнялась.

— Улики уничтожаются тут же, не успевает совершиться преступление, — начал Флинн. — Убийцей или убийцами…

— Ну, убийц женского пола, по-моему, можно исключить сразу.

— И я должен отказаться от традиционно присущего мне метода расследования.

— Который заключается в чем?

— В поисках мозгового центра, некой контролирующей ситуацию силы. Только человек, контролирующий данную ситуацию, способен совершить все эти убийства, затем уничтожить все улики, замести следы и так далее и тому подобное. И мотив его действий не поддается на первый взгляд расшифровке. Равно как и последующие действия.

Они продолжали спускаться по склону, и Флинн надавил на тормоза.

— И кто же это, по-твоему?

— Рутледж…

Машина снова вильнула и угодила задним бампером и багажником в канаву. Затем по инерции снова выехала на дорогу.

— Френк…

— Да, Коки?

— Знаешь, все эти твои теории кажутся заслуживающими внимания.

— Вот как?

— Все это очень интересно…

— Спасибо.

— Они проливают свет на происходящее, и все такое…

— Очень любезно с твоей стороны.

— И я уверен, еще несколько логических шагов — и мы придем к правильному выводу.

— Твоя вера в меня просто вдохновляет.

— Но в данный момент было бы лучше, если б ты целиком сосредоточился на езде.

— А мне показалось, ты за рулем.

— Нет, Френк. За рулем ты.

— Ясно…

— И лично я никогда особенно не увлекался Чайковским.

— Тогда Прокофьев?

— Нет. Предпочитаю послушать, как примерно через месяц ребятишки будут распевать рождественские песенки.

— Ты уверен? Вдумайся, что ты такое городишь, дружище?

— Уверен.

— «Колокольчики звенят на санях! Слышишь, он все ближе, этот звон?» Так, что ли? Неужто не надоело?

— Мало того, — добавил Коки, — лично мне кажется, что это Уэлер контролирует Рутледжа.

До охотничьего домика под названием «Трам-тара-рам» они добирались вдвое дольше, чем утром.

Фары выхватили его из тьмы, но Флинн не спешил вылезать из машины. И мотора не выключил.

— Тебе лучше остаться тут, — сказал он Коки, открывая дверцу. — Ведь на тебе простые уличные туфли.

Коки остался в машине.

Флинн пересек лужайку перед домом и свернул в лес, на тропинку, по которой они утром бежали с Рутледжем на звуки выстрелов и крики. Он нашел березовую ветку, и, опираясь на нее и оскальзываясь, стал спускаться по склону холма.

— Хевитт? — окликнул он.

Но, кроме шелеста тихо падающего снега, в лесу не было слышно ни звука.

Снегу намело много, и теперь лес выглядел совсем по-другому.

Флинн был уверен, что нашел то место, где убили Эшли. Вот тут, под этим деревом, лежало его тело. Вот здесь, под другим деревом, сидел Хевитт. А вот здесь валялся сук, похожий на бейсбольную биту.

Но только тела Эшли видно не было.

И Хевитта тоже не было.

И снег ровной белой пеленой затянул все следы.

Ничего. Ровным счетом ничего. Ни одного свидетельства или знака, что здесь произошло убийство.

Лишь над головой тихо потрескивали от мороза ветки.

И лицо Флинна стало мокрым от падающих на него снежинок.

— Так вот, значит, как… — пробормотал Флинн, обращаясь к обступившим его деревьям, как незадолго до того обращался к собравшимся тут людям. — Стало быть, и Хевитт тоже соучастник…

Глава 28

— Кого же не хватает?

Коки и Флинн стояли в дверях в главную гостиную клуба «Удочка и ружье».

Огонь в камине ревел. Перед ним, на своем обычном месте, спал в кресле Венделл Оленд — голый и с книгой на коленях. За покерным столом шла бурная и шумная игра, в которой принимали участие: бывший и будущий губернатор Эдвард Бакингем в потрепанном и старом купальном халате, сенатор Данн Робертс в свитере и с сигарой в зубах, комиссар полиции Бостона Эдди Д'Эзопо в черных туфлях и тоже с сигарой, Эрнст Клиффорд в темно-синей футболке и с целой горой выстроившихся перед ним фишек, а также банкир Филип Арлингтон. Несмотря на то что на нем были очки, он близоруко пялился на разбросанные по столу карты. Тейлор разливал по стаканам пиво из бочонка. Пол Уэлер в свежей сорочке, костюме и галстуке сидел чуть поодаль от игроков под торшером и был целиком поглощен чтением книги под названием «Современное планирование на рынке недвижимости».

Клиффорд, Бакингем, Робертс и Тейлор заметили стоявших в дверях Флинна и Коки, но никаких приветствий не последовало.

— Рутледж, — сказал Флинн. — Рутледжа не хватает.

— Но ты вроде бы говорил, что у Рутледжа «Роллс-Ройс», а не «Кадиллак».

— Уэлер довез меня до «Хижины лесоруба» в «Роллсе». Я так понял, что это машина Рутледжа… Ладно, пойдем поищем.

Они поднялись наверх. Дошли до конца коридора, и Флинн постучал в дверь комнаты под номером 23.

Нет ответа.

Флинн постучал снова, погромче.

Снова никто не ответил.

Он подергал за дверную ручку. Дверь оказалась не заперта.

Флинн осторожно толкнул ее кончиками пальцев.

Охотничий нож торчал из груди Рутледжа. С левой ее стороны, немного под острым углом. Он буквально пригвоздил Рутледжа к спинке кресла с цветастой обивкой.

Глаза убитого были закрыты. Руки аккуратно сложены на коленях.

Руки, колени, вся передняя часть шерстяной рубашки были залиты кровью.

— Зачем это им понадобилось удерживать нас здесь? — злобно прошипел Флинн. — Процесс устранения идет своим чередом, гладко и без всяких помех.

Кончиками пальцев он дотронулся до пятна крови на колене Рутледжа.

— Не слишком теплая.

Лампа на столе рядом с креслом была включена.

Натянув перчатку и используя лишь большой и указательный пальцы, Флинн снял телефонную трубку и поднес ее к уху. На линии царила мертвая тишина.

На столе рядом с лампой лежал блокнот. Флинн склонился над ним и, не прикасаясь, прочитал:

«Арлингтон…

in capitol[246] — чересчур

Бакингем/ подставить

2/ Бригадун 100:»

— Погляди, а здесь все же через «е» или «а» написано, в слове «capitol»? — спросил Флинн и отошел в сторону.

Коки посмотрел, потом ответил:

— Что-то не разберу.

— Нет, думаю, все же через «о».

Затем, бегло осмотрев комнату, Флинн заметил:

— На него напали спереди.

— Стало быть, человек, которого он знал.

— Разумеется.

— А на рукоятке ножа могли сохраниться прекрасные отпечатки.

— Если ты заметил, Коки, оба мы с тобой в перчатках.

— И убийца, конечно, тоже был в перчатках.

— Представь: кто-то входит в комнату и на нем перчатки. И это не вызывает у Рутледжа ни тревоги, ни подозрений, ведь на улице снег, верно?

— Думаю, если б убийца оставил на ноже отпечатки, он бы забрал его с собой.

— Да, до сих пор он не сделал ни одной ошибки… Не считая, разумеется, антисоциального аспекта самих преступлений. — Флинн включил свет в спальне. Там все было в порядке. Похоже, комнату совсем недавно убрали. Обернувшись к Коки, он бросил: — И, как видишь, снова новый способ убийства. Заколот ножом.

— Послушай, Френк, помнишь, ты говорил, что встретил на лестнице человека с кухни?

— Да. — Прозвучал гонг. Флинн взглянул на часы. — Наши шаловливые полярные медвежата отправляются в сауну, поправить здоровье.

— Мы должны их остановить. И начать задавать вопросы. Кто, где, когда находился, так или нет?

— Нет. — Флинн выключил свет в спальне. — Думаю, нам лучше воспользоваться возможностью. И, зная, где все они находятся, удовлетворить наконец свое любопытство и заглянуть в этот самый сейф.

Флинн окинул тело Рутледжа долгим пристальным взглядом.

У заколотого в кресле Рутледжа не отражалось на лице ни малейшего удивления.

Коки вышел в коридор первым.

Флинн вынул ключ из замка, затворил дверь и запер ее с внешней стороны.

— Поскольку тела убитых здесь имеют тенденцию исчезать неведомо куда, — заметил он, — стоит попробовать сохранить хотя бы это для себя.

Глава 29

— Миллионы!

— Никакие не миллионы.

Флинн не осмелился заглянуть в сауну через маленькое круглое окошко, боялся, что его заметят собравшиеся там мужчины.

Он стоял в гимнастическом зале, не приближаясь к окнам, и пытался определить по голосам, кто же находится сейчас в сауне.

— Хорошо, что нас, ирландцев, Господь Бог наделил таким острым слухом, — пробормотал он себе под нос.

— Чертовски много денег! Однако толку от них, похоже, никакого. — Это был голос Бакингема, он немного невнятно выговаривал слова под воздействием выпитого виски.

— Но договоренность уже достигнута! — Голос Арлингтона, он выговаривал слова отчетливо и резко.

— Да, но договоренность была достигнута вовсе не по этой причине. — Данн Робертс. Голос у него всегда звучал убедительно, что характерно для члена какой-нибудь комиссии или комитета, иными словами — для человека, которому часто доводиться выступать и убеждать.

— Договоренность тем не менее существует и…

— Чтоб в финансовом отношении вы не пострадали, пока будете дергать за струны федеральное правительство. — Бакингем.

— О'кей. Все вроде бы согласны, чтоб Арлингтон занимал пост эдакого, ну, скажем, гуру в вопросах экономики в Вашингтоне. Что принесет пользу клубу в целом и каждому из его членов в отдельности. — Голос Клиффорда — звонкий, молодой, мужественный.

— Возможно… — А это Оленд. И голос у него тихий, старческий и несколько раздраженный.

— И это называется «польза»? — В голосе Уэлера звучали одновременно почтительность и присущая всем законникам резкость.

— Конечно! — Арлингтон.

— Нет. Я имею в виду другую выгоду. Которая может быть зафиксирована на бумаге и станет доказательством того, что Арлингтон, находясь в Вашингтоне, действительно…

— На бумаге! Свидетельство! О нет, только не это! — воскликнул Бакингем.

— Можете быть уверены, мое пребывание в Вашингтоне принесет огромную пользу клубу «Удочка и ружье» и всем его членам.

— Тем более не вижу причин, почему это Арлингтон должен пострадать в финансовом плане. Особенно если учесть, что у него есть друзья. — Оленд.

— Он должен дистанцироваться от банковских доходов. — Клиффорд.

— Публично — да. — Робертс.

— Его личные расходы росли. Его личный доход уменьшался. — Клиффорд.

— И он получил доступ к капиталу клуба «Удочка и ружье». — Оленд.

— Но мы вовсе не ставили целью разрешать ему обогащаться в личном плане до такой степени. — Бакингем.

— Но почему, собственно, нет? Логично было бы предположить, что за эти годы он сколотил бы изрядное состояние, работая в частном секторе. — Оленд.

— Нет. Нельзя же хапать все подряд, делать личные вклады, все доходы забирать только себе. — Бакингем.

— Не уверен, что вы правы. — Оленд.

— А что выиграли от этого члены клуба? — Робертс.

— Око за око. Казалось бы, не так уж и много. Но нельзя все измерять только материальной прибылью. Определенную пользу, причем во многих отношениях, клубу это принесло. Это несомненно. — Оленд.

— Суть в том, дорогой Оленд, что наш друг Арлингтон просто присвоил себе большую часть нашего капитала. — Бакингем.

— Но если нас всех поубивают… — Робертс.

— Ой, не смеши! — Арлингтон.

— Тогда скажи, кто одобряет твои действия? Уж не Рутледж, это определенно. И не Лодердейл… А Хаттенбах, так тот вообще требовал полного отчета и немедленно. — Бакингем.

— Это Эшли на тебя накапал, Арлингтон. — Клиффорд.

— Персональный отчет? Да как вы смеете? — Арлингтон.

— Все же, по-моему, тебе надо как-то объясниться. — Клиффорд.

— А мне прежде всего хотелось бы знать, каково общее мнение о состоянии дел в «Эшли комфорт инкорпорейтед» и что теперь делать с этим предприятием. Теперь, после того как погиб Эшли. — Арлингтон.

— Думаю, теперь устранены все препятствия к осуществлению нашего плана. — Робертс.

— Нет, Арлингтон, не отвиливай. Сам наложил лапы на наши миллионы…

Бакингем продолжал сыпать обвинениями. И Флинн тихо отошел от двери в сауну.

Арлингтон, Бакингем, Клиффорд, Робертс, Уэлер, Оленд — все они были там. Парились в сауне, пока Коки вскрывал дверцу сейфа.

— Молодец! — заметил Флинн, стоя на пороге дверцы, ведущей в сейф.

Коки уже находился внутри, стоял среди разбросанных по полу папок, освещенный тусклым мерцанием свисающей с потолка единственной лампочки.

Сейф был просторный, размером с чулан или кладовую. От пола до потолка высились стеллажи с документами и картотеками. Для Флинна почти не оставалось места.

— Всех пересчитал, по слуху, — сказал Флинн. — Щебечут себе в сауне, точно бройлеры перед варкой, напевают «Домик на лугу». Только голоса достопочтенного комиссара полиции что-то не было слышно. Если он в сауне, с остальными, то набрал в рот воды и скромно помалкивает.

Коки достал из выдвинутого ящика еще одну папку и бросил ее на пол.

— Кстати, это все же была буква «а». Я о той шифровке, что записана в блокноте Рутледжа. Арлингтон слишком глубоко запустил лапы в капитал клуба «Удочка и ружье». И речь шла вовсе не о том, что он слишком много времени проводит в Капитолии или что его надо обезглавить. Вообще, если я правильно понял смысл этой трескотни в птичьем инкубаторе под названием «сауна», речь шла о том, что члены клуба снабдили Арлингтона средствами, которыми он воспользовался, чтобы выстлать перышками свое гнездо во время пребывания в Вашингтоне. В ответ на это он оказывал им различные услуги, пользуясь близостью к правительственным кругам. Но, похоже, Арлингтон, что называется, зарвался, и вот среди членов клуба пошли разговоры: «Подлость», «Предательство!» И самыми главными его ненавистниками были Эшли, Хаттенбах, Лодердейл и Рутледж. А теперь больше других возмущается Бакингем. И потом, разве не Рутледж говорил, что Арлингтон не способен на насилие? Что он якобы готов был погладить оленя, если бы тот подошел поближе?

— Однако похоже, что, несмотря на экономическое образование, искушенность в разного рода финансовых вопросах и то высокое положение, которое он занимает в банковском мире, сам Арлингтон не слишком богат.

— Что, уже начал копать?

— Его отец растратил все семейное состояние и по уши влез в долги, пытаясь построить железную дорогу вдоль Амазонки.

— Амазонка! — усмехнулся Флинн. — Надо же! Да эта река успела поглотить больше золота, чем дала!.. Так что у Арлингтона имелись все возможности убедиться, какие чудеса происходят с деньгами на бумагах.

— Но у него самого никогда не было собственных.

— Если я правильно понял смысл их разговора, Арлингтон недавно приобрел тонны этих бумаг. И, разумеется, облаченный в мантию правительственного чиновника, уверен, что его никто не заставит отчитываться в том публично. Уверен, все эти игры наших мальчиков-переростков, в которые они играют, чтоб выжать как можно больше выгод и привилегий, пользуясь услугами своего нынешнего гуру, имеющего доступ к самым верхам, ни к чему хорошему не приведут. Что ты тут еще раскопал, Коки?

— Все тайны американской политики, бизнеса и жизни семей, что стояли у руля государства за последние сто лет.

— Что? И все это находится в этой каморке?

— Черт, чего тут только нет, Френк! Личные записи и комментарии, сделанные десятками разных людей и затрагивающие интересы всех, кто что-то из себя представляет или представлял.

— Боже ты мой! Но как это все организовано? Кто ведет эти записи?

— Думаю, все они только тем и занимаются, что строчат друг на друга. Этим и объясняется наличие разных почерков. Полагаю, действуют они следующим образом: стоит одному разнюхать что-то про другого, как он тут же садится и записывает, а потом эти бумажки попадают сюда.

— А почему тогда пострадавший не придет сюда и не изымет записи о себе, не уничтожит компрометирующие его документы?

— Не знаю. Наверное, это против правил.

— Да, типа кодекса школьной чести, — сказал Флинн, — Ни один ученик не имеет права прочесть записи, касающиеся его. Непоколебимая внутренняя вера в справедливость данной системы… Как это тебя еще не стошнило, Коки?

— Ты только послушай, — опустившись на колени, Коки правой рукой раскрыл одну из папок. — Это первая, на которую я наткнулся. И просмотрел ее всю, чтобы понять, как работает у них система подбора и хранения документов. Речь идет о человеке, бывшем члене кабинета Тедди Рузвельта. Вот, послушай:

«Считалось, что его сестра Мэри, проживающая на ферме в Нью-Хоуп, страдает туберкулезом. Ее служанка (связалась с нами по Главной Линии) сообщает, что на самом деле то вовсе не туберкулез, а сифилис. Есть все основания полагать, что женщину заразил ее покойный муж, известный тем, что в свое время посеял немало своего дурного семени среди жительниц Нью-Орлеана. Не следует, однако, исключать и другой возможности — а именно, что Мэри передалась эта болезнь от отца, о юных годах и жизни которого во Франции почти ничего не известно. Если она заразилась сифилисом от отца, есть все основания повнимательней присмотреться к нынешнему члену кабинета министров и выяснить, не наблюдается ли и у него симптомов этой опасной, разрушающей мозг болезни».

— Ничего себе! — пробормотал Флинн. — А может, эта несчастная дама просто предпочитала общество коров людям?..

Досье, разумеется, имело продолжение. Пятнадцать лет спустя, уже другой рукой, была сделана следующая запись:

«Чарлз, племянник посла, обратился к нам за рекомендациями для поступления в Гарвард. Вместо них молодому человеку посоветовали подумать о более скромной карьере, к примеру, заняться семейным ранчо в Монтане. Есть все основания полагать, что члены данной семьи обладают дурной наследственностью, что у некоторых из них наблюдались признаки безумия, вызванные сифилисом. Мать Чарлза, Мэри, скончалась на ферме в Нью-Хоуп, причем последние годы никто из знакомых ее не видел».

— Да, хороший урок тем, кто пренебрегает выходами в свет! Нет уж, милые! Надевайте корсеты — и вперед, на прием! Иначе у всех ваших потомков кровь будет считаться порченой.

— Прямо не верится, Френк! Ведь вся каша заварилась из-за сплетни какой-то служанки!

— Ну а более свежие поступления там имеются?

Коки перелистал бумаги в папке и дошел до последней страницы.

«Мэри в возрасте двадцати одного года защитила диссертацию и получила докторскую степень по астрономии в Кембриджском университете, Англия. И была зачислена на должность старшего научного сотрудника в обсерваторию Смитсона, Гарвард».

— Ага! Стало быть, семейка снова пришлась ко двору.

— Но тут больше ничего о ней нет. Да и запись, похоже, сделана уже давно.

— Она ведь женщина…

Коки поднялся и снова подошел к полкам с папками.

— Я как раз копался в досье на Арлингтона, Бакингема, Клиффорда и прочих.

— Только смотри не слишком увлекайся, — заметил Флинн. — Несмотря на крепость традиций, все же с трудом верится, что наши веселые ребята будут после сауны скакать нагишом по снегу и прыгать в ледяную воду.

— Не хочешь к ним присоединиться?

— В данных обстоятельствах вздремнуть часок в теплой комнате, на мой взгляд, более полезное для здоровья упражнение. Я притворю дверцу в сейф и внешнюю дверь тоже прикрою. Чтобы никто ничего не заметил.

— Только смотри не запри меня здесь.

— Почему бы нет? Чем здесь плохо, скажи? Просто роскошные условия. Тепло, светло и целое море увлекательнейшего чтения!

Глава 30

В комнате Флинна звонил телефон.

Не веря своим ушам, он с изумлением взирал на него.

Он только что вошел.

И схватил трубку.

— Спасибо, что позвонили!

Из трубки доносилось чье-то тяжелое дыхание, какие-то невнятные всхлипы или рыдания, затем голос, похожий на женский, произнес нечто напоминающее «инспектор Флинн».

— Элсбет? — спросил Флинн. — Это ты?

Нет, не Элсбет. Флинну еще ни разу не доводилось слышать рыданий жены. Но он был уверен: если б она зарыдала, рыдания ее звучали бы совсем по-другому.

— Оператор? Не вешайте трубку!

— Это очень срочно, инспектор Френк Флинн.

— Эй, кто бы вы там ни были, не вешайте трубку, слышите? Это кто, оператор? Это звонят с коммутатора в «Хижине лесоруба»?

— Инспектор Флинн?

— Да, это Флинн, не вешайте трубку.

— Слава богу! Вы должны мне помочь!

— Сделаю все, что в моих силах. Только не вешайте трубку!

— Они приехали и увезли Вилли. В наручниках!

— Вилли… Прискорбно слышать. А кто такой этот Вилли?

— Мой муж. Это инспектор Френк Флинн?

— Да, да, это Френк Флинн. А с кем я говорю, позвольте узнать?

— Стейси Мэтсон. Я знаю вашу жену, Элсбет. Мы с ней работаем в комитете по содействию развитию строительства межрайонных спортивных площадок для молодежи. При мэрии.

Что было правдой. Жена Флинна Элсбет действительно работала в комитете по развитию специальных спортивных программ для подростков. И второе тоже верно: комитет действительно находился под покровительством мэрии. Правда, Флинн не слишком понимал, какой от всего этого толк.

— Стейси Мэтсон?

— Она очень славная женщина, ваша жена.

— Спасибо. Я ей передам.

— И мы с ней несколько раз пили кофе после заседаний комитета, понимаете? И она так смешно рассказывала о своей жизни, о тех тяжелых временах, что довелось пережить в Израиле и даже еще до Израиля, и о том, как вы познакомились. И всегда называла себя при этом беженкой.

Элсбет могла рассмешить кого угодно. Правда, теперь эта женщина, Стейси Мэтсон, не смеялась. Наоборот — она едва сдерживала рыдания.

— Вот как? — Флинн изобразил заинтересованность. — Так значит, вы знаете мою жену…

— Вилли прекрасный учитель, мистер Флинн. Наверное, самый лучший в нашем районе. Да вы любого спросите, кого угодно… хоть учителей в той же школе, хоть ребятишек… и ему отказали даже в адвокате…

Уильям Мэтсон, учитель…

— Ага! — воскликнул Флинн. — Так вы жена Уильяма… нет, Уилларда Мэтсона. И живете в доме на Фэарвью-роуд, вот только я забыл номер…

— 212.

— Хирам Голдберг…

Услышав это имя, женщина на другом конце провода истерически разрыдалась. Флинн тактично выждал, пока она немного не успокоится.

— Мой Вилли…

— Не принимайте близко к сердцу, миссис Мэтсон. И что бы там ни случилось, не вешайте трубку! Так вашего мужа арестовали за наезд, приведший к смертельному исходу, верно? И погиб человек по имени Харим Голдберг.

— Да, арестовали! И увезли в наручниках!

— Ваша машина…

— Билли! Это все из-за Билли!

— Так, значит, за рулем вашей машины сидел кто-то другой?

— Билли выбил стеклянную дверь, что выходит на крыльцо. Носился по дому, как угорелый, поскользнулся на коврике… и выбил головой стекло. — Стейси Мэтсон громко всхлипнула. — Был весь в крови. Столько крови! Шея, плечи, руки…

— Билли ваш сын?

— Он в больнице. Большая потеря крови.

— А сколько ему, миссис Мэтсон?

— Шесть. Всего шесть лет. А Уиллард был в это время на встрече, в церкви. За ним заехал Монтагю и…

— Миссис Мэтсон…

— Вилли сказал полицейским, что это он сидел за рулем. А сам в это время был в церкви.

— О'кей, я…

— Это я вела машину. Билли был рядом, на переднем сиденье. Сидел, укутанный в одеяло. Я схватила первое, что попалось под руку. И кровь, столько крови! Я ехала в больницу, везла Билли в больницу…

Флинн живо представил себе эту ужасную сцену. Женщина, мать, перепуганная до смерти, рыдающая, ослепленная слезами, везет своего истекающего кровью ребенка в больницу. Гонит машину, как сумасшедшая. Села за руль потому, что больше просто некому было. Едет и то и дело поглядывает на свое дитя, что находится рядом, на переднем сиденье. На сына, укутанного в одеяло, которое намокает от крови. На улице уже темно. Вот она приближается к злополучному перекрестку и, конечно же, не видит старика, что, неспешно нажимая на педали, катит в это время на велосипеде. Нет, она не замечает его. Просто проскакивает перекресток и мчится дальше, вперед, торопится доставить истекающего кровью сына в больницу. Возможно, она вообще не заметила, что сбила этого несчастного старика.

В клубе «Удочка и ружье» прозвучал гонг. Тут же на улице зажглись фонари. В их золотистом свете ожили и завихрились за окном Флинна крупные белые снежинки.

— У него был страшный порез на шее, и я подумала… он умирает. Я не помню, чтоб сбила кого-нибудь. Я не знаю… Я не заметила никакого велосипедиста…

— Конечно, миссис Мэтсон. Я уверен, что не заметили, — мягко поддакнул Флинн.

Из окна он видел, как на заснеженную лужайку высыпали голые мужчины. Снег доходил им до щиколоток. Они скакали, бегали и прыгали в озеро. Клиффорд, Бакингем, Арлингтон, Уэлер, Робертс, даже старик Оленд — все были там. Все, кто остался в живых.

— А Вилли сказал полиции, что это он сидел за рулем. Но он был в церкви, мистер Флинн. Господи, почему в тот момент его не оказалось дома! Я вела машину, я старалась доставить Билли в больницу как можно скорей. И никого не сбивала. Вернее, не заметила. Но, должно быть, это все же произошло… Они сказали, что машина…

— Кто проводил арест? — спросил Флинн. — Кто арестовал вашего мужа?

— Полиция. Вчера ночью заявился какой-то сержант. Мы как раз вернулись из больницы и видели, как он разглядывает нашу машину. А потом он вернулся днем и…

— Прошу вас, миссис Мэтсон, ради вашего же блага, постарайтесь взять себя в руки и успокоиться! Сделайте несколько глубоких вдохов, а я пока все объясню. Обещаете?

— Хорошо… Элсбет всегда говорила, что вы очень неохотно относитесь к…

— Погодите, послушайте меня минутку, — Флинн медленно, мягко и спокойно выговаривал фразы. — Закон не так уж плох, как принято о нем думать. И создан он вовсе не для того, чтоб причинить людям зло. В закон надо верить, тогда лучше понимаешь все его нюансы. Возможно, ваша машина действительно сбила Голдберта. Я подчеркиваю, возможно. Сбив велосипедиста, вы не остановились, проехали дальше. Таким образом, налицо классический пример того, что называют отягчающими обстоятельствами. И вы знали, что сбили кого-то, поскольку затем ваш муж отогнал машину примерно на милю от дома и заявил, что ее угнали.

— Он сказал: «Что это такое с машиной?» Ну тогда, в субботу, уже поздно ночью, когда мы вернулись из больницы. А я говорю: «О господи, Уиллард!» А потом вдруг вспомнила, что вроде бы действительно налетела на что-то. Услышала звук удара, а потом машина еще подпрыгнула, словно переехала кого-то. Но, честное слово, я только потом вспомнила! А Уиллард говорит: «Если ты не знаешь, что там произошло…» — Тут женщина снова захлебнулась в рыданиях.

— К закону следует относиться уважительно, миссис Мэтсон. Миссис Голдберг потеряла мужа…

С другого конца провода донесся вой.

— Прекрати, женщина! Перестань сейчас же! Возьми себя в руки! Миссис Голдберг тоже человек. Возможно, она тоже мать… И ее старенький муж ехал себе на велосипеде после наступления темноты. И поступал тем самым не слишком разумно…

— Сержант полиции, что был здесь…

— Неважно, что он вам наговорил. Выбросьте из головы. Еще сколько времени уйдет на все это. Законы, они работают медленно, миссис Мэтсон. И у всех будет время высказаться и понять, как обстояло дело.

— Я пыталась сказать тому сержанту, что это я сидела за рулем. Но… я так плакала, что…

— Теперь от вас требуется только одно: держать себя в руках. Есть кто-нибудь, кто может побыть с вами?

— Сестра. Она приехала и сейчас со мной.

— Вот и прекрасно. Ну а как там Билли?

— Ему сделали несколько переливаний крови. Он едва не погиб. Эти ужасные швы…

— Ну вот, видите, уже заметен какой-то просвет. Рано или поздно я вернусь в Бостон, — Флинн едва сдержался, чтоб не добавить «если вообще вернусь». — И уж тогда, поверьте мне, при всем моем отрицательном отношении к такого рода просьбам, постараюсь сделать все, что смогу. А пока что хотел попросить вас об одном одолжении…

Всхлипы немного стихли.

— Одолжении?

— Да. Здесь у меня что-то телефон барахлит. Я не могу звонить с него, понимаете?

Всхлипы и шмыганье носом.

— Но вы дозвонились, а значит, он работает только односторонне. А потому прошу, позвоните моему помощнику и попросите, чтоб он позвонил мне по этому номеру. Это очень важно, — и Флинн продиктовал ей номер Гроувера полностью, вместе с кодом округа и даже назвал номер своей комнаты. — Успели записать?

— Да.

— Человека, которому вы должны позвонить, звать сержант Гр… то есть Ричард Т. Уилен. Дик Уилен.

— Сержант Уилен? Но это он, это он пришел и арестовал моего мужа!

— Да, да. Знаю. Но это тот самый случай, миссис Мэтсон, когда мухи отдельно, а котлеты отдельно. И это страшно важно, чтоб вы дозвонились сержанту Уилену и попросили его связаться со мной по этому номеру, причем немедленно. Вам ясно?

— Да.

— Если на месте его не окажется, тогда попросите любого, кто подойдет из полиции Бостона, позвонить мне. И срочно.

— Поняла.

— Да, кстати, а где вы раздобыли этот номер?

— Я позвонила Элсбет. Элсбет Флинн. Подошел ваш сынишка, услышал, что я плачу. И тут же посоветовал позвонить вам. И дал этот номер.

Уинни. Да, смекалки ему не занимать.

— Хорошо. Потом, после того как поговорите с сержантом Уиленом, позвоните моей жене и…

— Они уехали.

— Уехали?

— Да. Ведь с Элсбет я не говорила. А ваш сынишка сказал, что она на улице и ждет, когда за ними заедут. Они собрались на какой-то концерт в Ворчестере.

— Ага. Стало быть, до полуночи их не будет. — После паузы Флинн добавил: — Сегодня же вечер в школе.

— Нет, я, конечно, позвоню, но уверена, их уже не застану.

— Да, пожалуйста. А потом попробуйте прилечь и отдохнуть немного.

— Но Уиллард в тюрьме! — В трубке снова послышались рыдания и всхлипы.

— Никто не причинит ему зла, миссис Мэтсон. Просто подержат немного, а потом отпустят. Кстати, вы требовали адвоката?

На улице по лужайке бегали мужчины. Выскакивали из озера, носились босиком по снегу. Размахивая руками, Арлингтон подгонял Оленда к дому.

— Нет, адвоката у нас нет.

— Ничего не бойтесь. Судья установит сумму залога, и его выпустят. А к этому времени я уже, возможно, вернусь и…

— Спасибо вам, инспектор Флинн.

— И не расстраивайтесь так. Сынишка скоро поправится. С мужем тоже все будет в порядке.

— О, я буду молиться…

— А теперь отдохните. Но сперва, пожалуйста, позвоните сержанту Уилену.

— Обязательно, инспектор. Непременно.

Все еще держа трубку в руке, Флинн нажал на рычаг. Затем поднес трубку к уху и прислушался.

Ничего. Мертвая тишина.

Он набрал «0».

В трубке по-прежнему тишина.

Фонари на улице погасли.

Флинн опустил трубку на рычаг.

В дверь тихо постучали.

Флинн, тоже тихо, ответил:

— Входите, комиссар.

Глава 31

Комиссар полиции Бостона Эдди Д'Эзопо вошел в комнату Флинна со словами:

— А я тебя искал.

Флинн обошел кровать.

— О… А я решил прогуляться по лесу. А потом немного покатался на санках с горки.

Д'Эзопо выглядел особенно большим, грузным и высоким в этой маленькой комнатенке. Несомненно, что именно эти внушительные размеры, а также почти не покидающая его лицо мальчишеская ухмылка в немалой степени поспособствовали его продвижению по службе.

— Так ты пропустил сауну, а потом — купанье в холодной воде? — спросил Флинн.

— Решил ограничиться меньшим. Просто принял теплый душ в номере.

На кровати лежала охотничья куртка, которую принес Флинну Тейлор. А на бюро — березовый сук, по всей вероятности, послуживший орудием убийства Эшли.

— Френк, нам надо поговорить.

Флинн уселся в кресло перед шахматной доской.

— Присаживайся.

Д'Эзопо тяжело опустился на кровать рядом с курткой.

— Я должен извиниться перед тобой. За те глупости, что наговорил тогда, в лесу. А также за то, черт возьми, что вовлек тебя в эту авантюру, пригласил сюда и…

— Да, ты допустил ошибку, это верно, — проворчал Флинн и нагнулся снять сапоги. — Ты слишком уверовал в мой интеллект и проницательность. Думал, что я заявлюсь сюда среди ночи, а к восходу солнца преступление будет раскрыто…

— Ну не совсем так. Твои интеллектуальные способности всегда приводили меня в восхищение. По крайней мере, я обычно с трудом понимал, что ты там бормочешь.

— Возможно, это свидетельствует об обратном. О моей глупости.

— И потом, ты хорошо разбираешься в такого сорта людях. Просто я хочу сказать, Френк, ты вышел не из грязи. И тебе не доводилось гоняться за разносчиками на тележках, что нелегально торговали в Норт-Энде.

— Ты и в самом деле плохо меня знаешь, Эдди. — Флинн оттолкнул сапоги ногой в носке.

— Ну кое о чем за эти годы все же начал догадываться, Френк. И когда ты появился в полиции Бостона, меня просили не вмешиваться в твои дела и не особенно копаться в твоем прошлом. И знаешь что? Может, я и ошибаюсь, но сдается мне, эта просьба исходила от того же сорта людей, что собрались здесь, в клубе «Удочка и ружье». Или я все же ошибаюсь?.. То звонок из канцелярии Белого дома, то письмо из Верховного суда, то какие-то зашифрованные писульки из одного агентства, другого агентства, Вашингтона, Оттавы, Лондона. Что тут прикажешь думать?

— Действительно, что?

— А потом ты заявляешься сюда и начинаешь третировать этих ребят, оскорблять их и все такое. Нет, я тебя не виню, но…

— О…

— Ты прекрасно понимаешь, почему я позвал тебя сюда. А потом вдруг оказывается, что ты привез с собой этого Конкэннона…

— И за это ты меня осуждаешь?

— А кстати, где он, твой Конкэннон?

— Ищет кое-что. Для меня.

— Ведь все началось с того, что погиб Хаттенбах. И тут все забегали, начали перекраивать улики…

— Вот уж не думал, что ты склонен к эвфемизмам, Эдди.

— И я понял, что только ты можешь разобраться во всем этом. — Руки Д'Эзопо, лежавшие на коленях, казались просто огромными. — Да, я это знал.

Из кармана пиджака Флинн выудил трубку, табак, коробок спичек и принялся чистить и набивать трубку.

— Да, а потом были убиты Лодердейл, и Эшли, и…

— Мне и в голову не приходило, что они могут усыпить тебя, Френк. Посмотрел на Конкэннона и подумал: заснул, бедняга. А потом, когда глаза у тебя стали стеклянными…

— И когда, как ты выражаешься, начали «перекраивать» улики, относившиеся к смерти Лодердейла? И труп переодели в костюм для верховой езды…

— Я тут совершенно ни при чем, Френк. Поверь. Я пошел к себе в комнату и…

— Ты пошел к себе в комнату, комиссар, и позволил этому случиться.

— Послушай, Френк, я с тобой по-честному. Я в таком долгу перед этими парнями, по гроб жизни не расплатиться.

— И это, похоже, тебя сильно беспокоит?

— Куда ты гнешь?

— Это ведь Эшли ввел тебя в клуб «Удочка и ружье», в клуб радости, забав и игр. Эшли погиб. Фонд, основанный семьей Хаттенбаха, взял на себя заботу о твоем больном ребенке. Хаттенбах тоже мертв. Но скажи, пожалуйста, Эдди, что сделал для тебя Лодердейл, в результате чего ты поспособствовал его смерти?

Д'Эзопо, вытаращив глаза, уставился на Флинна.

— Ты что, сдурел?

Флинн продолжал набивать трубку.

— Сдается мне, что большинство людей, замышляющих убийство, думают прежде всего об орудии, каком-то конкретном. Ну, о ружье, ноже, дубинке, веревке и так далее. Но ты у нас полицейский, Эдди, а потому знаком со множеством орудий и способов, с помощью которых можно убить человека. Вряд ли полицейский, обладающий таким огромным опытом, будет ограничиваться каким-то одним видом. Ведь ты на своем веку перевидал немало убитых. Одни были застрелены, другие задушены, третьи заколоты ножом, четвертые насмерть забиты дубинкой. Ну ты меня понял, верно?

Д'Эзопо продолжал удивленно пялиться на него.

— Да, конечно…

Флинн поднес спичку к трубке, затянулся, выпустил клуб дыма.

— И это все, что ты можешь сказать?

— Ты что, Френк, окончательно сбрендил?

— Конечно, такая возможность всегда существует. — Трубка раскурилась и пыхтела уже вовсю. — Интересно все же знать, почему ты нисколько не удивился, когда я употребил эти два слова, «заколоть» и «нож», среди прочих способов и орудий убийства, а?

— Господи, да я вообще не понимаю, о чем ты толкуешь! И надо сказать, никогда не понимал!

Секунду Флинн раздумывал над тем, насколько умен и проницателен должен быть человек, поступивший на службу в полицию и достигший чина комиссара в большом городе. Или же… насколько хорошим актером?..

Д'Эзопо тем временем устроился на кровати поудобнее. Развернулся, слегка откинулся назад и оперся локтем. Но покоя в его взгляде не наблюдалось. Скорее, напротив — он глядел еще настороженней.

— Я одного в толк не возьму, Френк. Вот ты, по моим понятиям, вроде бы должен лучше знать этих ребят, чем я. Считать их почти что своими. А на деле получается, ты относишься к ним куда критичней моего.

— Так это именно потому, что я их знаю.

— Ладно. Они принадлежат к «сливкам», это ясно. И я не из их стада. И, как ты выразился, никогда не стану среди них своим.

— Разница между нами как раз и заключается в том, Эдди, что ты не станешь, а я не хочу стать.

— О чем это ты опять? Компания ребят, любят рыбачить, ходить на охоту, играть в покер и все такое…

— Они купили тебя, Эдди. Всего, с потрохами. И именно поэтому ты и вызвал меня сюда, защитить их покой, уединение, все их чертовы секреты и прочее. Они нейтрализовали тебя, причем до такой степени, что начиная с того вечера в субботу ты перестал действовать как подобает опытному и ответственному офицеру полиции. Да что там говорить, просто добропорядочному гражданину!

— Я же сказал: я у них в долгу.

— Не только. Они тебя запугали.

— Может, и так.

— И просто потому, что вся эта шайка-лейка «большие», по твоим понятиям, люди, ты позволяешь им творить черт знает что!

— Послушай, Френк, ведь комиссаром полиции просто так, ни хрена не смысля в политике, не становятся. — Д'Эзопо поднялся с самым решительным видом, точно собираясь уйти, однако продолжал стоять посреди комнаты, сунув руки в карманы.

— Просто уверен в этом, — сказал Флинн.

— И если ты недостаточно реалистично смотришь на вещи…

— Всегда не прав.

— В чем не прав? Черт подери, Френк, выражайся яснее!

— Под гипнозом элиты…

Д'Эзопо окинул Флинна, сидящего в кресле, испепеляющим взором.

— Может, ты объяснишь, Френк, как прожить в этом мире среди людей, не руководствуясь принципом: «ты мне почешешь спинку, я — тебе»? Буду страшно признателен.

— Конечно, есть и у меня на спине места, куда самому не дотянуться, — согласился Флинн. — Может, ради этого мы и вступаем в брак? — И он снова запыхтел своей трубкой.

— Хватит этого дерьма, Френк! Мне нужны факты! Всего несколько фактов.

— Сними телефонную трубку, Эдди. — Комиссар покосился на телефон, стоявший возле кровати. — Он не работает. Нас отрезали. Мы не можем никуда позвонить. Днем мы пытались выехать с территории клуба «Удочка и ружье». Охранник, что всегда дежурил у ворот, таинственным образом испарился. Ворота заперты на три цепи с замками. И могу добавить из личного опыта… мало того, что заперты, изгородь находится под током высокого напряжения.

— Это неправда! Просто не может быть правдой!

— Ну и что ты думаешь о системе, Эдди, которая полностью нейтрализовала тебя и меня? Короче, чтоб тебе было понятнее, превратила нас в пленников?

— Это что, и в самом деле правда, Френк? Или ты снова говоришь всякими своими заумными головоломками?

— Да ты сними трубку! Мы пленники, Эдди.

Д'Эзопо обошел кровать и снял телефонную трубку.

Флинн взглянул на часы. Гроувер до сих пор не позвонил. Никто из полиции Бостона до сих пор не позвонил. Или же миссис Мэтсон была настолько расстроена, что просто не сдержала обещания? Но раз она сама все же дозвонилась чуть раньше, значит, и другие могут. Или же ее звонок прошел случайно, по какому-то чисто техническому недосмотру?

Д'Эзопо набрал «0», выждал с минуту, постучал по рычагу. Затем медленно, словно нехотя, опустил трубку.

— Я пришел к тебе… — начал он.

— Да? — подбодрил его Флинн.

Не оборачиваясь к нему и глядя в стену, Д'Эзопо сказал:

— Просто думал, что ты продвинешься в расследовании, если отбросишь всю эту муть, все эти предубеждения против этих людей… Станешь более нормально воспринимать клуб «Удочка и ружье» и его членов.

— Жутко неубедительно, Эдди, и ты сам прекрасно это понимаешь. Они хотят держать под контролем весь мир! Тебя, меня. Хотят, чтоб все шло по-ихнему. Довольно глупо и по-детски, тебе не кажется? И уж, разумеется, ты согласишься со мной хотя бы в одном: люди, которым подают на обед отварную рыбу с брокколи и пудинг из тапиоки на десерт, просто не способны управлять миром.

Д'Эзопо обернулся к Флинну.

— Надеюсь, Флинн, ты хотя бы не включил меня в число подозреваемых? Ведь это я вызвал тебя сюда…

— Список подозреваемых становится все короче, Эдди. С каждым часом короче.

Грянул гонг, и в ушах у Флинна зазвенело.

— Выпивка, — сказал Д'Эзопо. — Они созывают на выпивку. Лично я очень даже не прочь выпить. И что я должен сказать этим ребятам?

Дверь в коридор отворилась. Вошел Коки, держа под мышкой правой руки свой полицейский ранец.

— А, детектив-лейтенант Уолтер Конкэннон, — сказал Флинн. — На пенсии.

— Привет, Коки, — пробормотал комиссар. — Так ты идешь со мной, Френк?

— Не сейчас. — Флинн снова опустился в кресло. — Мы с детективом Конкэнноном в отставке разыгрываем очень интересную шахматную партию, — Флинн взглянул на доску, где были расставлены фигуры. — По крайней мере, на шахматной доске у нас имеется свобода маневра, комиссар.

Глава 32

— Прости, что так долго, — комиссар вышел из комнаты, и Коки уселся по другую сторону шахматной доски и поставил ранец у ног, — просто завораживающее чтение.

И он пошел ферзем на а5.

— Слава богу, что тебя не застукали.

— Да. Как только понял, что они того гляди вернутся в дом, взял ранец, набил его бумагами и тихонечко поднялся наверх. Пришлось пройти через кухню. Единственный человек, кто меня видел, помимо вьетнамцев, был Хевитт. Как раз зашел на кухню за керосином для своего домика. Уверен, ты обрадуешься, услышав, что на обед сегодня жареная индейка.

— Блюдо из жареной индейки не так просто изгадить, верно?

— Уверен, они стараются изо всех сил.

Флинн сделал ход слоном на b6.

— Или наш уважаемый комиссар полиции просто не в курсе, что Рутледж убит, или же он намеренно строит из себя полного идиота. Я специально перечислил все использованные здесь орудия убийства, как то: ружье, веревка, дубинка и нож, а также соответствующие способы — от огнестрельной раны, удушения, удара по голове, удара ножом. Правда, несколько не в той последовательности. И веришь ли, наш комиссар даже не удосужился поинтересоваться, кого это закололи ножом.

— Тупой, как лиса. — Коки взял пешку и пошел на bЗ.

— Глупый, точно оцелот, — согласился Флинн и сделал ход конем на с8.

— А разве оцелоты глупые?

— Сколько я себя помню, ни разу ни с одним не сталкивался. А вот с лисами — неоднократно. И не могу сказать, что всякий раз при встрече с ними был бы потрясен их интеллектуальными способностями. У многих даже не хватало ума убедительно похвастаться, что они читали Пруста. У меня уже давно создалось впечатление, что тем, кто охотится на лис, тоже особенно похвастаться нечем. Не больно-то велика доблесть завалить животное, которое не отличается умом. С той же уверенностью могу сказать, что самая обыкновенная домашняя кошка хвалится перед своими сородичами, насколько хитрая и умная ей попалась мышь.

Коки взял слона Флинна.

Флинн взял своей ладьей слона Коки.

Коки сказал:

— Не знаю, будет ли тебе это интересно, но двоюродный дедушка Дуайта Хаттенбаха просто обожал развлекать молоденьких четырнадцатилетних девочек. Приглашал их по субботам к себе на чай в особняк на Пятой авеню. Беседовали о кошках и мышках, полагаю.

— Как же именно он их развлекал?

— Заставлял наряжаться в балетные пачки.

— Море удовольствия для девушек!

Коки пошел конем на f4.

— А прадед Данна Робертса бахвалился тем, что произвел на свет двадцать шесть незаконнорожденных ребятишек.

— Ну, некоторым мужчинам в этом смысле вообще нечем похвастаться. — Флинн передвинул свою королеву на а6. — И скольких же из них он упомянул в завещании?

— Четверых. — Слон Коки отправился на b2.

— Видно, у них были хорошие матери. — Флинн пошел конем на d6.

— А матушка Лодердейла пела когда-то в вашингтонской опере. — Коки пошел ферзем на а3. — Сопрано. Это тебя не удивляет?

— Все мы — не более чем пародия на собственных родителей, — философски заметил Флинн и сделал ход слоном на b7.

— Но самое интересное из всего, что удалось выяснить, относится к Арлингтону. Оказывается, он какое-то время был изолирован от общества. Находился в частной психиатрической клинике. Само собой, не в Штатах. В Британской Колумбии.

— Вот это действительно интересно! Как давно?

— Шесть лет тому назад. — Коки пошел конем с с4 на е5. — Его лечили электрошоком.

— Неудивительно, что он так жалеет животных. Во всяком случае, так утверждал Рутледж незадолго до того, как с ним самим расправились столь безжалостным образом. — Ферзь Флина двинулся на е7.

— Это означает, Френк, что какое-то время психическое его состояние не отличалось стабильностью.

— Или же просто кто-то решил, что это так.

— К тому же ему сделали несколько пластических операций, — сказал Коки и сделал ход ладьей на el.

— Самолюбие. Повышенная потребность в самоуважении. — Флинн снял своей королевой пешку Коки. — Вообще-то, теперь он производит впечатление очень жесткого, уверенного в себе человека. Стоило посмотреть, как он вел себя во время игры в покер.

— К тому же он крупная птица в федеральном правительстве, — добавил Коки и съел конем королевскую пешку Флинна.

— И его друзья по клубу «Удочка и ружье», как бы они там ни проклинали его в сауне, в любой момент готовы напустить его на кого угодно, — Флинн переместил ладью на вертикаль «е». — А ты уверен, что эта история о его пребывании в психиатрической лечебнице не выдумка? Ты же сам раньше говорил, члены клуба готовы уверовать даже в самые идиотские россказни какой-то злобной служанки.

— Нет. К досье были подколоты бумаги. Счета из этого самого санатория. И на всех был штамп: «Оплачено полностью».

— Да, веское доказательство. — Прозвучал гонг, сзывавший к обеду. Гул его эхом раскатился по дому, ногами в носках Флинн ощутил, как задрожал пол. — Стало быть, закончили портить индейку. Ну а что-нибудь любопытное касательно отношений между Клиффордом и Бакингемом обнаружить удалось?

Коки снова переставил коня на е5.

— Бакингем доводится братом матери Клиффорда.

— Которая в настоящий момент является вдовой Лодердейла. — Флинн взял слона Коки своим ферзем. — И больше ничего?

— Пока ничего. Похоже, что дядюшка Бак управляет всем семейным капиталом. Ну, если не управляет, то по крайней мере является главным финансовым советником. Вот выиграю эту партию и дочитаю.

— Интересно, кто из членов клуба станет теперь его преемником, по родственной, разумеется, линии?

Коки пошел конем на d7.

— Френк?.. Послушай, а как тебе кажется, между Клиффордом и Тейлором что-то есть?

— Ты имеешь в виду в плане секса?

— Да, именно в этом плане.

— И эта мысль пришла тебе в голову только потому, что оба они молоды и привлекательны внешне?

— Клиффорд никогда не был женат.

— И поступал, по-моему, вполне разумно для молодого начинающего журналиста. Во всяком случае, я неоднократно выслушивал подобные высказывания из уст старых журналистов. — Флинн переставил ладью на d8. — К тому же уж в чем, в чем, а в нежелании вступать в брак молодого Тейлора обвинить никак нельзя. Он продемонстрировал свое неравнодушие к женскому полу, женившись не один, а целых девять раз!

— Но ему просто нравится брачная церемония как таковая.

— С другой стороны, если человек гиперсексуален, как утверждает он, и не только утверждает, но и доказывает на деле, любое живое существо может показаться привлекательней, нежели эти чудовищные тренажеры.

— Просто пытаюсь привязать к этим убийствам не одного человека, а нескольких. Тех людей, между которыми могут существовать некие неординарные отношения, остающиеся пока тайной для других…

Стук в дверь прервал размышления Коки и заставил Флинна заметить:

— Возможно, кто-то явился помочь тебе выиграть партию.

— Возможно, это один из них или все вместе явились прикончить нас.

— В любом случае, Коки, терять тебе нечего… Войдите.

Данн Робертс распахнул дверь. И стоял на пороге, переводя взгляд с Флинна на шахматную доску, потом — с Коки на шахматную доску.

— Звонили на обед. — Кончиком пальца он поболтал кубик льда в бокале с каким-то напитком. — А вы даже не спустились выпить с нами.

— Последний раз выпивка в вашей компании, — протянул Флинн, — оказалась несколько крепковата на наш вкус.

— Я искренне сожалею, Флинн.

Коки сказал:

— Пожевать чего-нибудь все же надо, Френк.

— Тогда спускайся, Коки, я тебя догоню, — притворившись, что тянется через доску к первой диагонали Коки, Флинн незаметно уронил ему на колени ключ от комнаты Рутледжа. — Шах, приятель.

Правая сторона лица Коки искривилась в улыбке.

— Ну ты даешь, Френки! Ничего себе шуточки!..

Глава 33

— Итак? — спросил Флинн.

— Итак, что? — откликнулся сенатор Данн Робертс.

Уходя, Коки оставил дверь в коридор открытой.

— Полагаю, вы пришли рассказать мне кое-что, верно?

— Просто хотел убедиться, что вы, ребята, придете к обеду. Не можем же мы допустить, чтоб наши гости умерли с голоду.

— Да, трупы в доме, это, конечно, неприятно, — заметил Флинн. Выудил из-под кровати туфли и начал обуваться.

— Вообще-то, я действительно хотел вам кое-что сказать. — Робертс снова размешал содержимое бокала и облизал палец. — Хотел принести извинения.

— В самом деле? — иронично улыбнулся Флинн.

— Думаю, мы помешали вам нормально работать. Накапали снотворного в чай…

— Послушайте, сенатор, у меня есть работа в Бостоне. Как раз сейчас там расследуется дело о наезде со смертельным исходом. И послезавтра состоятся предварительные слушания в суде. И на работу сюда, в клуб «Удочка и ружье», я никогда не нанимался. И мне не нужны ни ваши услуги, ни оплата за труды от вашей шайки. Короче, здесь есть работа для полиции, наделенной всеми соответствующими полномочиями. И я не собираюсь принимать участия в этом заговоре и мешать полиции проводить нормальное расследование.

Робертс отпил глоток из бокала.

— Вы хотите сказать, что отказываетесь проводить расследование сами?

— В вашем клубе я оказался пленником. Даже не могу позвонить по телефону. — Завязав шнурки, Флинн выпрямился в кресле, покосился на стоявший рядом с кроватью на тумбочке телефон. Что же случилось с миссис Мэтсон? Да, она была в истерике, но не настолько же, чтоб не понять, о чем он ее просил. Почему не позвонил Гроувер?.. — Мы не можем выехать с территории. Ворота заперты, изгородь под током. Неужели вы до сих пор еще не усвоили, что заключенные — не самые лучшие на свете работники?

Робертс покраснел и уставился в бокал.

— Да, какая-то ужасная ерунда получается, — тихо пробормотал он. — Я знал Лодердейла всю свою жизнь. Отец Хаттенбаха звонил мне, чтоб сообщить о рождении сына, Дуайта. Мы с Эшли вместе выиграли турнир по теннису в Экстере, когда были еще подростками.

— Ну а Рутледж?

Робертс выдержал паузу.

— Вообще-то, Рутледж ничем не хуже всех остальных. Просто он… скорее кабинетный человек, если вам понятно, что я имею в виду. Решения, выполнение которых он обеспечивал, принимались всеми нами и…

— И еще некими неизвестными персонами, которым вы звонили, чтоб посоветоваться?

— Да.

— Что вы сделали с телом Эшли?

— О… — Робертс снова глядел в бокал. Неужели наблюдал за таянием льда? — Эшли просто попал в автомобильную аварию. В пятидесяти километрах отсюда, уже за пределами этого штата. Скользкая дорога и все такое…

— И находился он в «Кадиллаке»?

— Да.

— А кто сидел за рулем «Мерседеса»?

Робертс пожал плечами.

— Один из нас.

— Стало быть, вы посадили Эшли в машину, и один из вас повез его к месту так называемой автомобильной аварии. А за «Кадиллаком» следовала вторая машина, «Мерседес». Затем, устроив дорожное происшествие, водитель разбитого «Кадиллака» пересел в «Мерседес», и оба эти человека вернулись сюда.

— Да.

— А потом вы все вместе отправились в сауну, где обсуждали различные вещи, в том числе и бизнес, затем бегали по снегу и купались в ледяной воде. Потом дружно отправились выпить, и вот теперь — обед. Я верно излагаю?

— Да, в целом, да.

— И естественно, за обедом снова будете петь хором, не так ли? Стучать пивными кружками по столу и дружно вопить эту дребедень, «трам-тара-рам» и так далее…

Робертс нервно переступил с ноги на ногу.

— Нет. Сегодня нет.

— Тогда рассказывать анекдоты?

— О'кей. Можете считать нас бандой выродков. Вы не способны понять, насколько укоренились традиции, насколько давно они…

— И вы, разумеется, гарантируете, что народ, на жизнь которого влияют принимаемые здесь решения, ничего не узнает о существовании клуба «Удочка и ружье». Что некий судья, знакомый с неким губернатором, чей племянник, в свою очередь, является неким влиятельным журналистом, знакомым с неким газетным магнатом, который накоротке с потенциальным кандидатом в президенты, сделают свое дело. Все эти люди в долгу друг перед другом, обязаны тем или иным. И все дружно готовы проследить за тем, чтоб некий экономический советник, работающий в федеральном правительстве, не зря просиживал зад в Вашингтоне и туго набивал свой и ваши кошельки.

Глаза Робертса злобно сузились.

— А я смотрю, вы даром времени не теряли. Кое-что все же удалось раскопать.

— Когда человек видит большое серое животное на четырех ногах, с ушами-лопухами, хвостом с одной стороны и хоботом с другой, у него есть все основания полагать, что перед ним слон.

Робертс приподнял бокал:

— Спускайтесь к обеду. Нам надо с вами поговорить.

— А может, послушать меня?

Робертс улыбнулся:

— Может, даже и послушать.

Глава 34

— Что-то рука побаливает, — пожаловался Флинну Венделл Оленд. Он сидел за столом, как всегда голый, и разминал вытянутую левую руку, насколько позволяло пространство. — Должно быть, перенапряг мышцу. Плавал или еще что…

— Может, попробовать растирания? — заметил Флинн.

— Может быть.

Войдя в сопровождении Данна Робертса в столовую, Флинн увидел, что все сидят на своих обычных местах. Оленд — слева от Флинна, Уэлер — справа. По левую руку от Оленда находилось место Робертса. По левую руку от последнего — место Рутледжа. Оно пустовало. Место Лодердейла между Уэлером и Д'Эзопо тоже пустовало, как и место Эшли между Д'Эзопо и Бакингемом. Флинн уселся, и Коки многозначительно кивнул ему через стол. Это означало, что он проверил — тело Рутледжа все еще заперто в комнате под номером 23. Арлингтон и Клиффорд сидели по правую руку от Коки.

Флинн откашлялся и заявил:

— Сенатор Робертс сказал, что вы хотели поговорить со мной.

— Сущие пустяки, — заметил Клиффорд. — Обсудить одну-две вещи. Всего-то одну или две.

— А по-моему, так и вообще обсуждать нечего. Все очевидно, — сказал Арлингтон.

— Лично для меня очевидно одно, — перебил его Флинн. — То, что кажется очевидным вам, джентльмены, не оставляет мне никакого выбора. Кроме как позволить вам убивать друг друга и дальше.

— Вся эта ужасная стрельба, убийства… — пробормотал Оленд. — Кто бы мог подумать, что Рутледж… — Тут голос его пресекся. И он с преувеличенным вниманием снова занялся своей рукой.

Тейлор и официант-вьетнамец обносили присутствующих супом.

Все ждали, что Оленд закончит свою мысль, но безрезультатно.

— А кстати, где Рутледж? — спросил Бакингем.

— Должен быть у себя. Работает, — ответил Уэлер. — Хотел освежить в памяти кое-какие цифры. Сегодня ночью предстоит деловой телефонный разговор с Токио.

— Но гонг-то он должен был слышать, — пробормотал Арлингтон.

Флинн сказал:

— Еще бы! Звук этого гонга и мертвеца поднимет, не так ли?

Оленд развернулся и стал наливать себе суп из супницы правой рукой.

— Уверен, он скоро будет здесь, — сказал Уэлер.

Сидевший по другую сторону стола Коки вопросительно уставился на Флинна. Словно ожидал, что тот сейчас объяснит, что произошло с Рутледжем. Но Флинн промолчал.

Бакингем слегка подался вперед:

— Думаю, самое время выложить карты на стол, джентльмены.

— Вы сдаете, дядя Бак.

В тарелку Флинна налили луковый суп.

— Признаюсь, мне никогда не нравился этот Лодердейл, — сказал Бакингем. — Никогда. Признаюсь также, что не слишком обрадовался, получив от сестры телеграмму, уведомляющую о том, что она снюхалась с этим сукиным сыном.

— Думал, он скажет просто с «сучкой», — заметил Робертс.

За столом послышались смешки.

— И Эшли тоже мне не особенно нравился. Вынужден также признать, что совсем недавно вложил весьма внушительную сумму в предприятие «Эшли комфорт», когда этот жулик, Хаттенбах, вдруг вышел из игры, не предупредив никого из нас. Эшли был не лучшим на свете управляющим. Сам же Хаттенбах, по-моему, был просто круглым болваном. Жизнь давала ему больше, чем он заслуживал, а у него не хватало ни ума, ни совести признать это.

— Что, претендуете на роль убийцы, дядя Бак?

— Просто говорю то, что считаю нужным. Я чист. А в этот уик-энд понял одну очень важную вещь. Что человек по чистой случайности, благодаря лишь факту своего рождения, приговорен провести всю жизнь среди людей, не слишком ему симпатичных.

— Спасибо, — сказал Робертс.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал Клиффорд.

— Так это вы их убили? — спросил Арлингтон.

— Нет.

— Тогда все эти биения кулаком в грудь и оскорбления в общий адрес просто беспочвенны и не обязательны.

— Я считаю, это сделал мой племянник.

Все дружно уставились на Клиффорда. Он смеялся.

— Я?

У всех в тарелках был суп. Но ни один человек к нему не притронулся.

— Ты убил Хаттенбаха за то, что он, женатый мужчина, развел шашни с твоей сестрой. Ты убил Лодердейла… потому, что тот был глупым стариканом, женившимся на твоей матери. Ты убил Эшли за то, что он беззастенчиво распоряжался семейными деньгами, и тебе это было известно. Я сам тебе сказал. И знаешь, лично мне кажется, за время своей последней деловой поездки ты сильно переменился, Эрни. Как-то сломался внутренне. Что, в общем-то, можно понять… ведь тебе пришлось нелегко. Такое и прежде случалось. И когда ты стал свидетелем внезапной и нелепой гибели…

— Ясно одно, — перебил его Арлингтон. — Тот, кто убил Лодердейла и Эшли, обладал немалой физической силой. А наш Клиффорд — очень спортивный и сильный парень.

— Сильный или одержимый, — тихо заметил Д'Эзопо.

— Я для своего возраста тоже очень сильный, — сказал Оленд и согнул левую руку в локте. — Страшно сильный. Вот, попробуйте, какие бицепсы. Жилистый… Всю жизнь делал по утрам зарядку, принимал холодный душ…

— Да это Арлингтон! Он же псих! — взвизгнул Клиффорд. — И все мы, черт возьми, это прекрасно знаем! Да он раз сто побывал в психушке!..

— Только раз! — воскликнул Арлингтон. — Всего один раз и много лет назад!

Клиффорд ткнул в него пальцем.

— Да ему уже лоботомию собирались делать!

Суп в тарелке Флинна еще не остыл.

— Когда это было… — протянул Робертс.

— Ладно, хорошо! — взвизгнул Клиффорд. — Вы что же думаете, когда он был в Вашингтоне, на него не давили? Еще как! Причем давление исходило от нас! А как насчет тех сделок с недвижимостью, что он проворачивал в Канаде и сам снимал все сливки? И вы еще говорите, что он не сумасшедший!

— Хватит, надоело! — Арлингтон стукнул кулаком по столу. — Вы все меня знаете. И меня тошнит от этого вашего фиглярства! Сильные крутые ребята, вы и дня не можете обойтись без того, чтоб не убить какое-нибудь несчастное животное! Не прикончить беспомощного оленя, не расставить силки, не вытянуть из воды рыбу, разодрав ей крючком рот! Вы, ребята, и дня не можете прожить, чтоб не обмануть или не запугать кого-нибудь!

— Запугать? — сухо переспросил Бакингем.

— Да, запугать! Меня! Эшли!

Робертс задумчиво протянул:

— Лодердейл был лучшим среди нас охотником. Никогда не выходил без удочки или ружья, ни разу не…

— А Хаттенбах — самым невнимательным, — пробормотал Бакингем.

— А дядя Бак — самым главным хвастуном и задирой!

Все эти взаимные обвинения казались Флинну некой новой игрой, что затевалась за обедом.

К бочонку с пивом никто не подошел.

— Почему бы нам всем наконец не успокоиться? — произнес Робертс рассудительным и умиротворяющим тоном. И улыбнулся через стол сидевшему напротив Д'Эзопо. — Все мы прекрасно знаем друг друга. Действительно, очень хорошо знаем. Но последние несколько дней здесь творится нечто невообразимое. За сто лет существования клуба «Удочка и ружье» такого еще не случалось. Каждые несколько часов кого-то убивают. Попробуем отвлечься от происходящего в данный момент и посмотреть на ситуацию со стороны. И задать себе вопрос: не вторгся ли за последние несколько дней в жизнь клуба некий чужеродный элемент?..

— Да, да, как в химической формуле, — закивал Оленд. — Стоит добавить какой-нибудь новый элемент, и получается совершенно другое вещество.

— Д'Эзопо, — сказал Клиффорд.

— А кто он, собственно, такой, этот Д'Эзопо? — спросил Робертс.

Сидевший на другом конце стола между двумя пустующими стульями Д'Эзопо выглядел каким-то особенно большим, неуклюжим и одиноким.

— Я комиссар полиции города Бостона, — простодушно сказал он. — Полицейский.

— А кто-нибудь вообще знает здесь Д'Эзопо? — спросил Робертс. — Лично я его никогда прежде не видел.

— Он не член, — сказал Арлингтон. — Он гость клуба.

— Чей именно гость? — не унимался Робертс. — И как здесь оказался?

— Я… это… я гость мистера Томаса Эшли. И уже в третий раз приглашен в клуб «Удочка и ружье».

— Просто вернулся в третий раз, чтоб перебить всех нас, — сказал Арлингтон.

— Нет, кто-нибудь из нас все-таки знает, кто он такой, этот Д'Эзопо? — спросил Робертс.

Арлингтон смотрел немигающим взором.

— Все, кто его более или менее знал, убиты…

— Уже одно это о многом говорит, — пробормотал Клиффорд. — И как прикажете жить дальше?

— Именно для этого и создан клуб «Удочка и ружье», — сказал Бакингем. — Чтоб оградить порядочных людей от разных подозрительных типов и…

— Легавых, — закончил за него Клиффорд. — Типов, которые вообразили, что могут совать нос в чужие дела и судить о людях, жизнь которых просто недоступна их пониманию.

— С другой стороны, кто лучше легавых разбирается в убийствах? — спросил Арлингтон. — И кому, как не им, выносить скоропалительные суждения и приговоры?

— Я знаю об убийствах, — встрял Оленд. Только он и Флинн съели суп. — Просто прекрасно разбираюсь в этих делах. Видите ли, стоит только задуматься о собственной смерти… — Тут голос его снова стих.

Клиффорд хихикнул.

— Точно, это Оленд! Оленд перебил всех своих старых друзей, чтоб встретиться с ними в парилке, уже на небесах! В эдаком пантеоне…

Через дверцу, ведущую на кухню, в гостиную заглянул Тейлор. Тарелки с супом еще не опустели, и он исчез.

Бакингем важно кивнул:

— Да, Д'Эзопо действительно новый элемент здесь, у нас. Я бы даже сказал, чужеродный.

— К тому же, — подхватил Робертс, — это он пригласил сюда Флинна. Якобы с целью расследования. А не далее как несколько минут назад сам Флинн признался мне, что никаким расследованием вовсе не занимается.

Клиффорд на полном серьезе спросил:

— Вас что, специально пригласили сюда, чтоб провалить расследование? Это подразумевалось с самого начала?

— Вместо этого он, похоже, собирает материалы, чтоб шантажировать нас, — сказал Робертс. — За то время, что я был у него в комнате, выложил такие подробности… К примеру, он каким-то образом узнал, что Арлингтон находился в лечебнице…

— Боже! — воскликнул Бакингем. — К тому же он знает, что мы здесь измывались над телами погибших и…

— Сколько вы хотите? — без обиняков осведомился Арлингтон у Флинна.

— И еще этот Конкэннон тут крутится, — вставил Клиффорд.

— Нас подставили! — заключил Арлингтон. — Вот что тут происходит. Подставили, загнали в ловушку! Сперва внедрили в клуб Д'Эзопо якобы в качестве гостя, причем без какой-либо проверки, и вот вам результат! Сразу три фараона за столом, самый настоящий заговор…

— И три разных способа убийства, — тихо добавил Клиффорд.

Флинн сказал:

— Гениально. Так, значит, именно для этого меня так настойчиво приглашали спуститься к обеду? Чтоб я сидел и слушал все это?

Д'Эзопо оттолкнул стоявшую перед ним тарелку с супом.

— Если хотите знать, что думает по этому поводу настоящий полицейский, думает один полицейский… — Присутствующие тут же умолкли. — Так вот, все это очень напоминает мне заказное убийство. Убийство, организованное некой третьей стороной. Когда некто решает, кого именно надо убрать, а другой человек приводит приговор в исполнение.

— Вы хотите сказать, как у мафии, что ли? — спросил Клиффорд.

— Ну да, примерно в том же роде… — не слишком уверенно произнес Д'Эзопо. — Лично я вижу двух участников.

Коки с неподдельным интересом уставился на комиссара.

— Думаю, что один из них затаился где-то вдалеке и ведет себя так, что и комар носа не подточит, — продолжил Д'Эзопо. — А второй послушно выполняет его приказания, делает все, что ему говорят, — словом, полностью лоялен.

При слове «лоялен» сперва Клиффорд, затем Арлингтон и все остальные взглянули на Уэлера.

— Ну и какие же могут быть мотивы у мистера Рутледжа? — спросил оскорбленный до глубины души адвокат.

— У тебя-то мотив один, — заметил Робертс. — Деньги и власть. Это совершенно очевидно.

— Боюсь, что вы несколько заблуждаетесь, джентльмены, — сказал Уэлер. — Может, вас и удовлетворяет такой подход к проблеме, но ничего общего с реальностью он не имеет.

— А кстати, Уэлер, где все-таки Рутледж? — тихо и вкрадчиво осведомился Робертс.

— Его даже в сауне не было, — заметил Бакингем. — А он редко пропускает сауну.

Робертс бросил:

— Знаете что, Уэлер, ступайте и приведите сюда Рутледжа.

Молчание за столом служило знаком согласия.

Уэлер вышел.

— Так вы считаете, что я не способен совершить убийство? — Оленд рассеянно потер голую грудь правой рукой и оглядел присутствующих. — Порой человек просто устает от каких-то вещей… От семьи, некоторых людей, хочет жить своей отдельной жизнью…

— Этот Уэлер просто мерзавец, — заметил Клиффорд. — Все время сам по себе. Самоуверен, точно он сам Господь Бог. И уж выгоды своей ни за что не упустит.

— Это уж точно, — согласился Бакингем.

— А в члены клуба его когда-нибудь выдвигали? — спросил Робертс.

— И да и нет, — ответил Бакингем. — Рутледж говорил, что мерзавец имел наглость просить об этом несколько раз.

— И что же? — спросил Робертс.

— Рутледж ему отказал.

— Стало быть, — подхватил Оленд, — мотив у убийцы был социальный, как и в большинстве других случаев.

Клиффорд взглянул через стол на Флинна, глаза его смеялись.

— Слава богу, хоть на время позабыл о своем испорченном дождевике.

Все обернулись — в дверях стоял Уэлер.

— Дверь в комнату Рутледжа заперта. Я стучал, но он не открывает.

Коки покосился на Флинна, ожидая, что тот распорядится достать ключ.

Но Флинн еле заметно покачал головой.

Робертс сказал:

— Тогда выломайте дверь!

Уэлер в нерешительности замер на пороге.

Бакингем, явно взявший на себя роль распорядителя и судьи за столом, решительно отодвинул стул и поднялся. Д'Эзопо тоже встал.

И вот Уэлер, Бакингем и Д'Эзопо вышли из комнаты.

Обращаясь к оставшимся, Клиффорд заметил:

— Дядя Бак просто обожает дразнить меня. Всегда обожал. А на деле цель у него сегодня была одна: снять с себя и с меня совершенно беспочвенные обвинения.

— Понимаю, — сказал Коки.

Робертс спросил Клиффорда:

— А почему ты не пошел помочь им выломать дверь? Мне всегда казалось, что юноша в твоем возрасте только и мечтает об этом.

— Почему ты сам не пошел?

Сверху донесся звук глухого удара по дереву. Затем еще и еще, сильнее и громче. Крепкие же тут двери, подумал Флинн. Затем послышался треск и еще один последний удар — это распахнувшаяся дверь стукнулась о стенку.

Потом несколько секунд царила полная тишина.

А затем — низкий неразборчивый возглас, напоминавший скорее вой.

Все остались сидеть за столом.

Данн Робертс опустил голову.

— Что-то сегодня обед страшно затянулся, — громко заявил Оленд. — Чем, интересно, занимаются эти повара, не понимаю!

Снова настала тишина. Затем Оленд тоном капризного ребенка спросил Флинна:

— Так будут нам подавать обед или нет?

— Это всегда вопрос.

В дверях снова возник Уэлер.

— Рутледж мертв, — он пошатнулся и привалился плечом к дверному косяку. — Убит… Ножом…

Сидевший рядом с Флинном Оленд тихо ахнул и начал подносить правую руку к груди.

И тут же упал головой вперед, прямо в пустую тарелку от супа.

Тарелка треснула.

Костлявые плечи старика безжизненно обвисли.

Флинн пытался подхватить его.

Но Оленд был неподвижен.

Сидевший напротив Арлингтон взвизгнул. И уставился округлившимися от ужаса глазами на пустую разбитую тарелку Оленда.

Затем, словно очнувшись, Арлингтон оттолкнул от себя тарелку — таким резким движением, что суп выплеснулся на скатерть.

— Нас хотели отравить!

Клиффорд поднялся и обошел стол. И с помощью Робертса осторожно опустил Оленда на пол и начал делать ему искусственное дыхание.

— Отравили! — кричал Арлингтон. — Эти чертовы вьетнамцы на кухне! Я так и знал!..

Из двери, ведущей на кухню, вышел Тейлор. В руках у него было большое блюдо с жареной индейкой.

Он увидел, как Клиффорд возится над распростертым на полу и уже синеющим Олендом.

Индейка соскользнула с подноса и покатилась по полу. Из нее вывалилась начинка.

Оттолкнув Уэлера, так и застывшего в дверях, в столовую ворвался Бакингем.

— Что с Олендом? Что случилось?

— Отравили! — взвизгнул Арлингтон. — Он съел суп! Нас всех хотели отравить!..

— Не думаю. Просто сердечный приступ, — сказал Флинн. — Я тоже съел суп.

— О господи!.. — с отвращением пробормотал Уэлер. — Еще один труп, от которого предстоит избавляться.

— Что ж, — Флинн поднялся и бросил салфетку на стол рядом со своей пустой тарелкой. — Обед обеду рознь. Этот явно не удался.

Глава 35

— Мне кажется, я все наконец понял, — сказал Коки.

— Ты у меня просто молодец, Коки! Я знал, что рано или поздно ты это дело раскусишь! — Флинн вкатил в комнату тележку на колесиках. — А пока что нам не мешало бы подкрепиться.

На подносе красовались сандвичи с толстыми ломтями жареной индейки, большие чайные чашки и блюдца.

Сидевший возле шахматной доски с папками на коленях Коки спросил:

— Вроде бы когда я последний раз видел эту птицу, она прыгала по полу, точно футбольный мяч, верно?

— Что ничуть не уменьшает ее питательной ценности, — ответил Флинн и остановил тележку возле шахматной доски. — И я не желаю, чтоб ты у меня умер с голоду, — он протянул Коки сандвич. — Знаешь, оказалось, я знаком с одним из тех парней, что работают на кухне. Как-то давным-давно наши пути пересеклись в Афганистане. Правда, тогда он торговал поддельными паспортами.

— Всегда полезно иметь на кухне своего человека, — заметил Коки и с аппетитом вгрызся в сандвич.

— По большей части, просто жизненно необходимо, — Флинн разлил чай по чашкам и тоже взял сандвич. — У меня были случаи убедиться в этом.

Усевшись по другую сторону от шахматной доски, Флинн достал из кармана запечатанный конверт и протянул его Коки.

— А вот тебе и любовная записочка. Тейлор просил передать.

Поставив на столик чашку, Коки распечатал конверт и развернул вложенный в него листок бумаги. Прочитал, улыбнулся и передал его Флинну.

Там было всего лишь несколько слов, коряво выведенных крупным почерком, по всей видимости, каким-то огрызком карандаша.

«КОРКИ ПРИХАДИ КО МНЕ В ДОМ ГДЕТА В 10.30. ВЫПЬИМ. МОЖИШЬ ВЗЯТЬ СВОЯГО ДРУГА ФЛИННА. ХЕВИТТ».

— Очень мило с его стороны, — заметил Флинн и бросил записку поверх папок, что держал на коленях Коки. — Правда, не уверен, что мне так уж хочется выходить на улицу в такую погоду.

— А что там внизу? — осведомился Коки, продолжая жевать бутерброд. — Новых трупов за последние полчаса не появилось?

— Ну мне, во всяком случае, никто об этом не докладывал… Ладно, перейдем к делу. — Флинн пошел ладьей на d8. — Робертсу дали задание срочно доставить тело Оленда домой, пока оно еще окончательно не окоченело. Уложить его в спальне на кровать. По их расчетам, тело должны обнаружить утром. Ну потом, естественно, вызовут врача, и тот подтвердит, что Оленд скончался от обширного инфаркта, мирно и тихо, во сне… Уверен, и на этот раз в некрологе не будет фигурировать название клуба «Удочка и ружье».

Коки взял конем коня Флинна.

— Сенатору Данну Робертсу предстоит пересечь полстраны в снежную ветреную погоду да еще с трупом на заднем сиденье. А что, если его остановят?

— Ну, Венделл Оленд всегда вел себя сдержанно, как и подобает истинному джентльмену. — Флинн съел конем пешку Коки.

— А как они нарядили его для этого путешествия?

— Шляпа, пальто… а поверх… — он был бы счастлив узнать — тот самый новенький дождевик.

— Наверняка и на том свете сокрушается, что в нем дырки от дроби…

— А подо всем этим — пижама, чтоб без лишних хлопот уложить старика в постель, как только прибудут на место.

— Да, черти, все предусмотрели.

— Так, значит, подозреваемый у нас Робертс?

— Да. — Коки отложил недоеденный сандвич. И взял своей ладьей ладью Флинна. — А как они предполагают избавиться от тела Рутледжа?

Флинн снял ладью Коки.

— В это меня не посвятили. Но, думаю, ночью поднимется страшная возня.

— Ночи еще надо дождаться. Чем-то надо заполнить послеобеденное время, верно?

Флинн принялся за второй сандвич.

— Так почему это Робертс у нас главный подозреваемый?

— Внизу, в этом самом сейфе, я нашел нишу. И там хранилось нечто вроде регистрационного журнала. — Действуя только правой рукой, Коки поочередно брал то сандвич, то чашку чая, то шахматную фигуру. — Ну и чуть позже, когда я зашел туда с ранцем, решил просмотреть эту тетрадь на предмет каких-либо новых поступлений. А записи там делались регулярно, и самая последняя была сделана в субботу.

— В тот день, когда начались убийства?

— Да. И касалась она сенатора Данна Робертса. — Коки сделал ход ферзем на d7 и наклонился поднять папку, свалившуюся на пол. — Понятное дело, я ожидал увидеть там очередные сплетни какой-нибудь служанки. Ну типа того, что в прошлом году его сын завалил экзамен по тригонометрии. Что-то в этом роде…

Флинн пошел ферзем на е7.

Коки достал из папки два листа бумаги.

— Но дело оказалось куда серьезнее. — Он протянул один листок Флинну. — Это карточка для голосования Данна Робертса, с датами и прочее. И относится она к тем временам, когда он являлся председателем сенатской комиссии по дерегулированию[247] транспорта. Видишь, всякий раз он голосовал за дерегулирование. — Коки протянул Флинну второй листок бумаги. — А здесь копия банковского счета его жены за последние два года. Через двадцать дней после каждого голосования «за» на счет миссис Робертс поступала весьма внушительная сумма денег.

— Источник?

— Не указан.

— Да, действительно суммы внушительные. Что свидетельствует о том, что наш сенатор Робертс брал взятки. Или же что его жена являлась единственной наследницей большой семьи, члены которой вымирали, как мухи. И что, как ты думаешь, собирались делать наши веселые ребята с этим разоблачительным документом?

Флинн убрал бумаги обратно в папку.

— Они же друг за друга горой, Френк.

— Ровно до того момента, пока тот или иной человек перестает приносить пользу.

— Вся эта система сбора сведений, что находятся в сейфе, работает по одному принципу, Френки. Принципу чести. — Коки передвинул свою ладью на с1. — К примеру, я ввожу некие новые сведения в твое досье. И чтоб уведомить об этом остальных членов клуба, делаю соответствующую запись в регистрационном журнале. И любой может заглянуть в него, кроме…

— Кроме меня, жертвы, возможно, оклеветанной…

— Точно.

— Или же, если я все же заглянул в него, то буду молчать. Не протестовать, не спорить, не пытаться вычеркнуть эти компрометирующие записи. И сделаю вид, что ничего страшного не произошло.

— Сам факт убийства членов клуба для него не столь уж и важен. Моя версия сводится к тому, что сенатор Данн Робертс нарушил клубные правила. В субботу он заглянул в собственное досье и увидел, что на него что-то пришло.

— И, очевидно, тут же догадался, о чем идет речь?

Неловко повернувшись в кресле, Коки взял второй сандвич.

— Но он никак не мог устранить эту компрометирующую запись до тех пор, пока все прочитавшие ее люди не будут устранены тоже. Проще говоря, убиты.

— И вот он начал убивать своих сотоварищей, первым делом тех, кто вел и регистрировал эти записи.

— Да, но при этом позволил почему-то улизнуть Уолтеру Маршу и Кэкстону Уилеру. А ведь они тоже могли прочесть эти материалы.

— Оба уехали очень поспешно. — Коки с удовольствием принялся жевать второй сандвич. — Уиллер на машине на рассвете. Марш улетел на вертолете. Несомненно, Робертс все просчитал и надеется добраться до них позже. Ему гораздо выгодней было остаться здесь и разобраться с остальными на месте, поочередно.

— Учитывая еще и тот факт, что они так дружно помогали избавиться от тел…

Коки пришлось отложить сандвич, чтоб пойти ладьей на cl.

— Но, с другой стороны, Коки, старина, не кажется ли тебе, что единственный оставшийся в живых в клубе «Удочка и ружье» все же будет вынужден как-то объяснить все эти убийства?

— Какие такие убийства? Хаттенбах застрелился сам. Лодердейл свалился с лошади. Эшли погиб в автокатастрофе. Оленд умер дома, у себя в постели… вернее, умрет, как только попадет домой.

Флинн пошел слоном на b6.

— Существует также вероятность, что не присутствующие здесь другие члены клуба уже знают о происходящем. Что их уведомили по телефону, что с ними, может, даже советовались…

— Но, Френк, ведь наверняка мы этого не знаем. А может, это было очередное их вранье с целью нагнать на нас страху.

— Причем повторяли они это так часто, что я уже заподозрил обман. По личному опыту знаю, лживые утверждения повторяются гораздо чаще.

Коки пошел пешкой на h4.

— Уверен, сенатор Данн Робертс будет с пеной у рта доказывать всем и вся, что убийцей является один из вьетнамцев на кухне. И что от него…

— От него надо тихо избавиться…

— И как всегда…

— Сохранить неприкосновенность как членов, так и самого клуба «Удочка и ружье». — Флинн сделал ход королевой на е3. — Блестяще, Коки! Просто великолепно! Отличная работа!

— Не нахожу никакого другого ответа, — Коки пошел ферзем на b7.

Флинн взглянул на наручные часы.

— Если ты прав, если наш убийца действительно Данн Робертс, то в данный момент мы ничего предпринять не можем. Потому как наш сенатор везет по горам и долинам, под снегом и в тумане труп несчастного Оленда. Еще и половины десятого нет. Но если предположение твое верно, он обязательно должен вернуться. — Флинн сделал ход ферзем на с8. — Думаю, ты заметил, Коки, что вечером, во время обеда, они занялись новой игрой. Только и знали, что обливать друг друга грязью.

— Да. Причем заметь, ни один из них не обвинил Данна Робертса.

— А когда дошел черед до самого Данна Робертса, тот поступил очень умно. Свалил все обвинения на нашего комиссара Эдди Д'Эзопо. Еще чаю? Ну и негодяй!..

— И еще, ты заметил, ведь именно Данн Робертс послал Уэлера за Рутледжем. После чего и обнаружилось, что тот мертв.

— А это дает основание полагать, что Данн Робертс знал, что Рутледж мертв. Я думаю, тебе удалось поймать настоящего злодея, Коки, старина.

Коки снял ферзем пешку Флинна.

— Однако, если честно, Коки, твои блестящие и чисто практические выводы вошли в некоторое противоречие с моим вдумчивым и философским подходом, — пробормотал Флинн и взял своей королевой королеву Коки.

— Знаешь, Френк, даже у меня наступают моменты некоего нетерпения, вернее, неприятия твоего философского подхода.

— Все же мне скорее по душе версия, что все эти убийства в клубе «Удочка и ружье» — дело рук постороннего.

— Знаю. Именно поэтому ты и возил меня в Беллингем. Именно поэтому допрашивал Карла Морриса, Кэрол Хаттенбах, заходил в таверну…

— Да, «Три красотки Беллингема». Эти дамочки были бы просто счастливы узнать, как часто я вспоминаю их в этой унылой монашеской обстановке. — Флинн одним глотком допил чай. — Но проблема в том, что элитарные группы редко поддаются атаке извне.

— Ну а здесь кто чужак? Комиссар Д'Эзопо? — Коки снял королеву Флинна своей ладьей. — Пол Уэлер?..

— Да, Уэлер. — Флинн наклонился над шахматной доской. — А теперь Рутледж мертв. И Уэлеру было очень выгодно представить это убийство в том же свете, что и остальные. Как бы в ряду общей цепи убийств. Потому как наш Уэлер заправляет всеми делами Рутледжа и, несомненно, очень выгадывает после его смерти. А поскольку в члены клуба его не приняли, у него нет причин защищать честь, секретность и прочие привилегии этого самого клуба «Удочка и ружье». Полагаю, ему доставило бы немалое удовольствие видеть, как полиция переворошит все это осиное гнездо…

— А Тейлор?

— Я рассмотрел все варианты… Скажи-ка мне, Коки, дружище, ты ведь был в доме у Хевитта. Зачем это ему понадобился керосин?

Коки изумленно взирал на шахматную доску.

Затем с еще большим изумлением уставился на Флинна.

— Электричество у него в домике есть, — пробормотал он. — Электроплита. Свет. Отопление… Я видел, там стоят батареи.

— Просто превосходная была партия. И я удивлен, что выиграл. — Флинн поднялся. — Учитывая, что погода такая скверная, думаю, нам следует отправиться к Хевитту пораньше.

Глава 36

— Надеюсь, тебе не стоит напоминать, — под густо падающим снегом голос Флинна звучал еще более глухо, чем обычно, — что Хевитт профессиональный охотник. Да, он немой, но все прекрасно видит и слышит. И знает эти леса лучше, чем ты изучил коридоры архива на Крейджи-Лейн. Да стоит ему выйти из двери своего домика и увидать чей-то силуэт на фоне заснеженного пейзажа, он тут же сумеет отличить живое существо от дерева или камня, каждый из которых знает как облупленный. Любой звук и…

— Знаю, Френк, знаю.

Флинн, пригнувшись, затаился за валуном. Он был уверен, что Коки, даже стоявшего прямо у домика Хевитта, видно не будет. Окошко было освещено.

— Мерзнешь? — спросил Флинн.

— Да нет, ничего. Вот только ноги…

— Жаль, что у нас не было времени подобрать тебе пару хороших теплых сапог. — Флинн настоял, чтобы Коки надел поверх своего еще и пальто Флинна. В результате Коки стал похож на маленького толстого медвежонка. На Флинне была охотничья куртка.

Чтобы не оставлять следов на снегу, они дошли до дома Хевитта от клуба кружным путем. Вышагивая по глубокому снегу, да еще в двух пальто, наполовину парализованный Коки продвигался странными неуклюжими рывками, выставив вперед правое плечо и загребая снег правой ногой.

— Просто мне пришло в голову, — сказал Флинн, — что твоему другу Хевитту зачем-то понадобилось выманить нас из главного здания сразу после десяти.

— И он взял на кухне большую канистру с керосином. — Они уже довольно долго стояли вот так, в лесу, среди деревьев, и пальто Коки и куртка Флинна отяжелели от снега. — Как же это мне раньше в голову не пришло!

— Слава богу, что хоть во время разговора пришло…

— Хевитт был в кладовой, — тихо, невыразительно произнес Коки. — Тут входит Хаттенбах. Веселый, здоровый, избалованный молодой мужчина, тоже охотник. Возможно, он прошел мимо Хевитта, не заметив и не услышав его. И тут Хевитт хватает одно из ружей, что находятся там, заряжает и стреляет в него.

— И действует при этом скорее всего чисто импульсивно. Просто он долгие-долгие годы ждал этого случая.

В черно-белом мире заснеженного леса Флинну вдруг вспомнилась невыразимая грусть в глазах Хевитта, когда тот смотрел на изуродованное тело оленихи, свернувшей шею об изгородь с током. Что означала эта изгородь для Хевитта? Десятилетия дикой, пьяной, бессмысленной охоты, уничтожение рыбы и дичи, находящейся на территории клуба, годы бесконечных и бесплодных усилий восполнить запасы рыбы и дичи, бездумного расхищения лесных богатств.

— А потом Лодердейл… Он сидит в дамском платье за роялем и издает мерзкие визгливые звуки, — продолжил Коки. — И Хевитт, который вообще не способен издать ни единого звука, прокрадывается на веранду, входит и оказывается у него за спиной. А в кармане у Хевитта, возможно чисто случайно, оказывается бечевка, которой он его и душит.

— К тому же он знает, что скоро умрет, — подхватил Флинн. — И терять ему нечего. Но он хочет сказать свое слово. А иного способа сказать, выразить свое отношение, у него просто нет.

— А на охоте неподалеку от домика «Трам-тара-рам» он крадется за Эшли, нападает на него сзади и раскраивает ему череп обломком толстого сука.

— А я оставляю Хевитта сторожить тело Эшли, — усмехнулся Флинн. — Счет не в мою пользу, это явно. Ведь таких, как Хевитт, принято считать солью земли.

— Ты когда-нибудь задумывался, Френк, сколько он выслушал разных мерзостей и глупостей во время всех этих охот и рыбалок? Ведь они знали — Хевитт немой, а потому ничуть не стеснялись в выражениях. Повторить, пересказать кому-то он все равно не мог. Вели всякие важные деловые разговоры. Подлые и мерзкие разговоры!.. Пьяная болтовня. Во время которых становится ясно, что они собой представляют. И не только они, но и все остальные, те, кто правит миром!

Всю дичь перебьем,

Все вино перепьем!

Никто не помеха нам! —

процитировал Флинн.

— И Хевитт все это слушал. Все. Все эти долгие-долгие годы. Они разрушали мир, который он любил. И вот он входит в комнату Рутледжа с охотничьим ножом…

Свет в домике внезапно погас.

— Хочет, чтоб глаза привыкли к темноте, прежде чем выходить наружу, — пробормотал Флинн. — Хевитт — не городской охотник. Ты, Коки, с такими дела еще не имел. И как только откроется дверь, замри и не смей двигаться.

— Ну уж одной половиной точно не двину, — буркнул в ответ Коки.

В центре стены домика возникло темное пятно. Дверь отворилась.

А вокруг с тихим шелестом продолжал сыпать снег.

Силуэт Хевитта был едва различим на фоне стены.

Но когда он отошел от домика, фигура его на фоне белого снега обрисовалась четче, и сразу стало видно, что под мышкой у него зажато ружье с длинным стволом. А в левой руке — ведерко, типа тех, в которые наливают краску.

— Керосин? — шепнул Флинн.

— Да.

— О'кей, — прошептал Флинн, увидев, что Хевитт двинулся по опушке вдоль грязной размытой дороги. — Теперь за мной, Коки. Только старайся держаться на приличном расстоянии.

— Мне за тобой и без того не поспеть.

— К тому же, Коки, подозреваю, что и сам старина Хевитт не хотел бы, чтобы ты оказался у него на мушке.

И Флинн оставил Коки у валуна.

А сам двинулся следом за Хевиттом, но параллельно ему и на значительном расстоянии, стараясь держаться кустов и деревьев на опушке возле домика. Шагая, он не слишком высоко поднимал ноги, просто проталкивал их через снег. Носки сапог упирались то в камни, то в корни деревьев, но Флинн ни разу не споткнулся и не упал.

Выйдя к дороге, он затаился за деревом и стал ждать. Вот Хевитт появился на дороге, и Флинн так и замер. Хевитт шел по снегу легко и свободно, с той же непринужденностью, с какой вышагивают горожане по тротуару в июне.

Ружье, что было при нем, оказалось дробовиком.

Пройдя мимо Флинна по дороге, Хевитт приблизился к зданию клуба и остановился. Огляделся по сторонам. Очевидно, он все же заметил следы, оставленные Флинном и Коки при пересечении дороги по пути к его домику. «Наверное, сейчас, — подумал Флинн, — Хевитт соображает, сколько снега успело выпасть и насколько они свежие, эти следы».

Какое-то время Хевитт явно колебался. Поглядывал по сторонам, прислушивался.

Потом двинулся дальше.

Флинн решил, что видел и знал достаточно, чтобы преследовать Хевитта уже в открытую, преградить ему путь.

Ночью, в темноте, этот человек направлялся к клубу с дробовиком и ведерком, полным керосина.

— Хевитт! — громко окликнул Флинн.

И побежал по дороге, по следам, оставленным Хевиттом.

Следы сошли с дороги влево, пересекли канаву и потянулись к лесу. Там, среди деревьев, находилась тропинка, ведущая в гору.

На полпути вверх по склону Флинн вдруг споткнулся и упал на четвереньки. Поднял голову и крикнул:

— Хевитт! — Возможно, Хевитт подумал, что он, Флинн, призывает вернуться его в домик.

Поднявшись, Флинн бросился бежать что было сил.

И вскоре оказался на заднем дворе клуба, там, где на лужайку выходила дверь с крыльцом. Света в окнах кухни видно не было.

На крыльце кто-то задел гонг. Совсем легонько, лишь прикоснулся к нему. Но гонг все равно откликнулся глухим гудением.

Человек, притаившийся под ним, выпрямился в полный рост.

Флинн устремился к крыльцу.

Хевитт поливал керосином крыльцо и заднюю стенку дома.

Услышав Флинна, он обернулся и выронил ведро. И схватил дробовик, что стоял прислоненным к гонгу.

И одним прыжком преодолел несколько ступеней, что вели с крыльца вниз. Дробовик он держал наискосок, поперек груди. И походил при этом на гребца в каноэ, который загребает веслом то с одной, то с другой стороны.

Оскальзываясь на снегу, Флинн приподнял левую руку. И громко закричал.

Но левая рука осталась целой и невредимой. И выстрела не последовало. Хевитт ударил его прикладом ружья по голове, чуть выше левого уха.

Падая, Флинн подумал: как, должно быть, будет приятно прикосновение снега к месту, где пульсировала боль.

Но он так и не почувствовал этого прикосновения…

Сначала он услышал треск пламени. Затем — возбужденные возгласы вьетнамцев.

Кто-то поддерживал его за плечо, в сидячем положении. Флинн сидел на снегу, развернувшись лицом в противоположную от дома сторону. На затылке ощущалось прикосновение теплой руки.

Высокие пляшущие языки пламени окрашивали снег вокруг красными и желтыми отсветами.

Рядом из снега торчали тощие босые ноги.

Тонюсенький голос спросил:

— Вы о'кей?

Флин кивнул и тут же пожалел об этом — голову пронзила страшная боль.

— Да. О'кей.

Руки ощупали его шею… Босые ноги пронеслись мимо по снегу, точно две маленькие птички.

По-прежнему не поднимаясь, Флинн огляделся.

Вокруг суетились с полдюжины шустрых и мелких вьетнамцев. Прислуга с кухни. Смуглые обнаженные руки так и мелькали, кожа отливала в свете пожара красно-коричневыми оттенками. Они набирали пригоршни снега и швыряли их в огонь. Пламя лизало стены у крыльца и уже подбиралось к деревянным опорам, поддерживающим крышу. Из-под самой крыши валил дым. Окна кухни были теперь освещены, дверь распахнута настежь. Пламя так и пожирало старое сухое дерево. Вьетнамцы носились по двору, как безумные.

Пока Флинн наблюдал за всем этим, обрушилась одна из сторон дубовой рамы, внутри которой был подвешен гонг. С диким грохотом рухнул на крыльцо огромный металлический цилиндр. И под собственным весом начал сползать вниз, в снег, увлекая за собой все, что осталось от рамы.

Вьетнамцы радостно заверещали.

Вообще, похоже, кухонная прислуга воспринимала пожар как некий праздник. Босоногие, они так и носились и прыгали по снегу, словно в ритуальном танце.

Тут обрушилась крыша крыльца, что только подбавило веселья. Правда, снег, находившийся на ней, немного притушил огонь.

Флинн уперся руками в снег и медленно встал на колени. Еще один болезненный рывок — и вот он уже на ногах. Стоит и слегка пошатывается.

К горлу подкатывала тошнота. Он осторожно ощупал шишку над левым ухом. И продолжал наблюдать, как вьетнамцы борются с огнем. Рама кухонного окошка дымилась. Стекло лопнуло.

Разумеется, Флинн не мог двигаться быстро, спускаясь по склону, по заснеженной тропинке. Он старался дышать глубоко и ровно, но больше всего на свете ему хотелось улечься в глубокий и мягкий снег и не вставать.

Он не слишком четко представлял, что должен теперь делать. Просто перед тем, как получить удар по голове, он преследовал Хевитта, это он помнил. И вот теперь, поднявшись и немного придя в себя, бросился преследовать его снова.

Выйдя на грязную дорогу, он на секунду остановился, пытаясь разобраться в том, что видит. И медленно описал круг посреди дороги.

Следы Хевитта тянулись с правой стороны, ровно и прямо, почти параллельно дороге и немного правее его собственных следов, оставленных, когда он шел от домика к зданию клуба.

Довольно расплывчатый след выходил на дорогу из канавы по другую сторону, описывал на ней широкий круг и, неровный и извилистый, шел по следам Хевитта.

В целом оба эти следа позволяли представить следующую картину: некоего опытного лыжника преследует некое странное и медлительное создание типа осла, впряженного в плуг.

По следу Хевитта шел Коки.

Хевитт убил Хаттенбаха, Лодердейла, Эшли и Рутледжа. Он пытался убить их всех, кроме Коки и Флинна.

У Хевитта дробовик, и он настоящий эксперт по части использования этого оружия. В течение десятилетий он охотился в этих лесах и был настоящим профессионалом.

Флинн пробежал несколько метров по снегу. Страшная пульсирующая боль в висках заставила его перейти на медленный шаг. Скверный признак… А что, если он снова потеряет сознание?.. Однако по мере сил он старался двигаться побыстрей.

Вот следы Хевитта сошли с тропинки, пересекли канаву и исчезли в темном лесу. По правую сторону от дороги. По левую находился его домик.

Хевитт знал, что его преследуют.

Кривые извилистые следы Коки тоже сошли с дороги. Снег в канаве был изрыт. Очевидно, Коки упал, барахтался там, потом ему все же удалось подняться. И его следы тоже исчезали в лесу. По другую сторону от канавы.

Флинн поднял голову, оглядел темнеющие на фоне неба вершины деревьев. На некоторых до сих пор сохранилась листва. Снег выпал необычайно рано для этого времени года. Две тысячи акров деревьев… и Хевитт знал тут каждый квадратный метр.

Храбрый и сильный духом Коки, типичный горожанин, совершенно не знавший леса, преследовал сейчас профессионального охотника Хевитта, приволакивая парализованную ногу. Преследовал ночью, во тьме, в снегу, в лесах, истинным хозяином которых был этот охотник.

Низко опустив голову, Флинн прошел вдоль канавы. Он решил последовать за Коки.

Уже углубившись в лес и чувствуя, как раскалывается голова от боли, а ноги немеют от усталости, Флинн остановился. Он только что поднялся на холм. Впереди простиралось относительно открытое пространство.

На снегу отчетливо выделялись ровные следы Хевитта. Они уходили куда-то вправо.

Их пересекали неровные и глубокие следы Коки. И уходили влево.

В нескольких десятках метров впереди от Флинна высилось мощное дерево с толстым темным стволом. Почти вся листва на нем сохранилась. Целое сооружение, а не дерево, оно так и манило укрыться, спрятаться под широкой раскидистой кроной.

Сбоку от ствола поднимались толчками маленькие клубы пара.

Флинн до рези в глазах всматривался сквозь тьму и снег в это дерево.

Прислонившись спиной к стволу, под ним сидел Коки. Голова низко опущена, дыхание тяжелое, учащенное.

Не успел Флинн двинуться к нему, как Коки произнес:

— Хевитт…

На темном фоне ствола отчетливо выделялось бледное лицо.

— Хевитт!

Флинн решил выждать. Посмотреть, что будет дальше. Если бы Хевитт хотел избавиться от Коки, он бы давно застрелил его.

— Просто не мог за тобой угнаться, — пробормотал Коки, — обращаясь к застывшему в ночи лесу. — Я же калека… Сам знаешь.

Ответом ему был лишь еле слышный шелест снежинок.

Тихим доверительным голосом, точно Хевитт находился где-то совсем рядом, Коки продолжил:

— Я не смог поймать тебя… — Флинн видел, как Коки сокрушенно покачал головой. — Ты стар и болен, ты умираешь, Хевитт. Но ты профессиональный охотник и знаешь эти леса, как свои пять пальцев. И, возможно, знаешь, как выбраться отсюда, перелезть через изгородь… К тому же у тебя ружье… а я, я не могу догнать тебя. Больше просто не в силах гнаться за тобой.

Флинн приложил руку в перчатке к шишке за левым ухом. Он старался дышать как можно глубже и тише.

— Ты погубил целую кучу людей, Хевитт. Прикончил их всех. Молодого Хаттенбаха, старого сумасшедшего Лодердейла и этого психа и жулика Эшли. И надменного Рутледжа… И тебя надо остановить, Хевитт. Мы должны остановить тебя, чтоб ты не натворил больше бед. Просто обязаны. И ты это знаешь.

Затем последовала долгая пауза.

Флинн уже решил было двинуться вперед, но тут Коки заговорил снова:

— Никак не могу схватить тебя, приятель!

Флинн выждал еще секунду.

И вдруг правым уголком глаза уловил какое-то еле заметное движение на противоположной стороне от того места, где сидел Коки. Там что-то двигалось.

Затем из-за деревьев показалась темная фигура. Вышла и направилась к Коки.

Это был Хевитт.

А при нем был дробовик. Но нес он его на сгибе локтя, в положении, из которого невозможно стрелять.

Флинн затаил дыхание. В кронах деревьев тихо посвистывал ветер.

Хевитт шел какой-то неуверенной походкой. Медленно двигался через покрытую снегом лужайку, спина сгорблена, ноги заплетаются. На секунду остановился и глубоко втянул ртом воздух.

И наконец приблизился к сидевшему под деревом Коки.

И протянул ему свой дробовик.

Коки, оттолкнувшись от ствола дерева, с трудом поднялся на ноги и выпрямился. И жестом показал, что брать дробовик не собирается.

— Мне его не донести, — сказал он. — Хватило бы сил самому отсюда выбраться.

И он заковылял по глубокому снегу. А потом вдруг упал.

Хевитт двинулся было следом, но пошатнулся и упал на колени. Положил дробовик рядом, в снег. Прижал к животу обе руки, скорчился.

Коки не оборачивался. Вяло барахтаясь в снегу, он пытался подняться. Он не глядел на Хевитта. Он не видел, что тот тоже упал.

Стоя в тихом, замершем в снежной ночи лесу, Флинн наблюдал за безмолвной борьбой двух мужчин. Каждый боролся со смертью, с непослушным, пораженным недугом телом, преодолевал гордыню и жалость к себе. Они были жертвами обстоятельств, что завели их сюда, жертвами своих болезней, препятствий, что встали на пути, собственных верований, пленниками друг друга. А также пленниками собственных жизней, изуродованных тел и непоколебимых убеждений. И все это завело их сюда, в мрачный и тихий, пахнущий свежевыпавшим снегом лес.

Наконец Коки удалось подняться на ноги. И Хевитт за его спиной тоже встал, держа дробовик под мышкой и болезненно, со свистом, втягивая ртом воздух.

Он подошел к Коки и взял его под руку.

— Не надо, ходить я могу, — сказал Коки. Качнулся вперед и едва не упал снова. — Вот только ботинки насквозь промокли.

Охотник и преследуемый прошли мимо Флинна, затаившегося за деревом. Никто из них не увидел и не услышал его.

Барахтаясь в снегу, они мужественно продвигались вперед, уходя от неминуемого, собрав и сконцентрировав всю свою волю, объединившись в этой борьбе.

Глава 37

— Доброе утро, Гроувер. Ты, стало быть, на месте?

Был четверг, начало десятого утра. Голова у Флинна все еще побаливала, а над левым ухом по-прежнему прощупывалась большая шишка. Но он принял на ночь аспирин, проснулся в целом бодрым, принял ванну и упаковал вещи, а потом с удовольствием выпил чаю с тостами, которые без всяких напоминаний принес ему Тейлор.

В окно врывались яркие лучи солнца. Оно сияло на голубом небе, и свежий снег слепил глаза.

И телефон работал.

— На месте, инспектор.

— Скажи-ка, Гроувер, тебе вчера передавали просьбу срочно связаться со мной?

— Да.

— И номер, по которому надо позвонить, тоже передавали?

— Да.

— И ты звонил по нему?

— Нет.

— Ах, нет… Позволь спросить, почему?

— Да потому, что я знаю, от кого исходила эта просьба, инспектор.

— От меня.

— Мне звонила Стейси Мэтсон, миссис Уиллард Мэтсон. Рыдала, как ненормальная, в телефонную трубку и лепетала, что я должен позвонить вам.

— А ты, получается, пренебрег просьбой рыдающей женщины?

— Но мы арестовали ее мужа, инспектор. За наезд со смертельным исходом. За убийство Хирама Голдберга.

— Мне очень важно было, чтоб ты позвонил, Гроувер.

— Да, ясно дело, понимаю… Рыдающая женщина, жена преступника, вдруг звонит вам бог знает куда, туда, где вы находитесь, и рассказывает слезливую байку, чтобы разжалобить. Откуда, интересно, она узнала ваш телефон, а? Лично я его не знаю.

— Просто совпадение, Гроувер. У нее хватило ума позвонить мне домой. Вот ей и передали этот телефон.

— Ага. Тогда, наверное, она очень близкий друг вашей семьи, раз вот так, запросто, может позвонить к вам домой.

— Она знает мою жену. Работает с ней в каком-то комитете. Кажется, по обустройству спортивных площадок, чтоб молодые ребята играли в разные игры, что-то в этом роде.

— И вы сказали этой дамочке Мэтсон, чтобы она связалась со мной?

— Да. Поскольку не мог связаться сам.

— Но я только что арестовал ее мужа, Френк.

— Это здесь ни при чем.

— И вы велели ей сказать мне, чтоб я с вами связался?

— Теперь понимаю, это было не самое мудрое решение, Гроувер, но в подобных обстоятельствах…

— И вы собираетесь сказать мне, что я должен освободить мужа несчастной рыдающей женщины, верно? Но, Френк, он ведь убил человека!

— Помимо всего прочего, я собирался сказать, что ты должен расследовать несчастный случай с ребенком Мэтсонов. И уж после этого освободить ее мужа.

— Ну конечно! Так и знал. Сами пытаетесь провести расследование по телефону, а теперь получается, что я арестовал не того человека! Хватит, надоело мне все это, Френк!

— Миссис Мэтсон была единственной, через кого я мог передать тебе сообщение.

— Как бы не так! Я проверил код номера, который она мне дала. Вы в горах, инспектор. На зимнем курорте. И, конечно, страшно заняты, сидя у камина и играя в эти дурацкие шахматы с Конкэнноном, так или нет, Френк?

— Послушай, Гроувер, раз тебе передают, чтоб ты срочно позвонил мне при любых обстоятельствах…

— А знаете, чем я сейчас занят, Френк? Пишу на вас докладную комиссару, вот чем!

— Пишешь что?..

— Уже не раз писал. Чуть ли не каждую неделю.

— Нет, это я обращался к нему чуть ли не каждую неделю с просьбой о твоем переводе.

— А теперь я пишу комиссару официальную докладную, целое письмо, где подробно объясняется, что и почему, Френк. Лично самому комиссару.

— Ты имеешь в виду Д'Эзопо?

— Ну вот вам, пожалуйста, еще один пример! Вы не имеете права называть вышестоящее начальство по имени или фамилии, Френк. Для вас, инспектор, он комиссар Д'Эзопо.

— Учту твое замечание.

— И вообще, все, что вы делаете, плохо влияет на моральное состояние полиции…

— Точнее, твое моральное состояние.

— Нет, на моральное состояние полиции в целом. К примеру, называете меня Гроувером…

— Но этим я как бы выделяю тебя среди остальных.

— И потом эти ваши внезапные и необъяснимые исчезновения. Нынешнее отсутствие, к примеру. И тот факт, что подобные штучки все время сходят вам с рук. Вот, у меня тут все записано, инспектор. Все даты, ваши объяснения, все. И согласно этим так называемым объяснительным запискам вам уже дважды вырезали аппендицит, Френк.

— Просто сидел на специальной диете. Вот и вырос еще один.

— И вы не пустили меня на встречу лиги по боулингу. И это, заметьте, в воскресенье вечером! Бог ты мой! Меня так хвалили за работу по проведению кулинарных конкурсов, а вам будто все равно! Вы даже не удосужились ответить мне, нравится вам тунец или нет.

— Ладно, ближе к делу, Гроувер. Я имею в виду, делу Мэтсона. Сегодня днем я приеду в город и…

— Торчите себе на курорте и ведете расследование по телефону! Верите всяким глупым россказням плаксивых баб! Нет, с меня хватит! Я все записал, черным по белому, Френк. Вы никудышный полицейский, и я направляю эту докладную комиссару Д'Эзопо. Лично!

— Это ни к чему не приведет, Гроувер.

— Интересно знать, почему?

Флинн решил воздержаться от резкостей и, перед тем как повесить трубку, туманно заметил:

— Да просто потому, что мы с ним знаем то, чего ты пока не знаешь.

Глава 38

Флинн вышел из комнаты с чемоданом в руке и увидел, что на лестничной площадке его дожидается Данн Робертс.

— Доброе утро, инспектор Флинн. Как самочувствие?

— Какое может быть самочувствие у человека, которого сперва напичкали какой-то дрянью и усыпили, а на следующий день огрели по голове прикладом от ружья? У человека, которого обманывали, использовали, водили за нос, оскорбляли и сделали пленником?

— Оскорбляли?

— А вы считаете, это не оскорбление, когда на обед тебе подают отварную рыбу с брокколи и пудинг из тапиоки?..

— О…

Дверь в комнату 23 была открыта.

— И какую же причину смерти Чарлза Рутледжа Второго вам удалось изобрести?

— Прочтете в газетах.

— Более чем уверен, что прочту. Пресса наверняка заинтересуется тем фактом, что разные известные личности только и знают, что погибать последнее время от несчастных случаев на этом замечательном курорте.

— Ну, все они были люди активные… Спортсмены, знаете ли…

— Ну а какой план действий разработан относительно Хевитта?

Робертс скрестил руки на груди и привалился к перилам.

— Ваш друг Конкэннон просидел с ним всю ночь.

— Это меня не удивляет.

— И он согласился с нашим планом. Сегодня утром Бакингем и Тейлор отвезут Хевитта в маленькую лечебницу, нечто вроде хосписа, который, естественно, финансируется фондом Хаттенбаха. И уж там природа довершит начатое. До суда он все равно не доживет, Флинн. Так что нет абсолютно никакого смысла приводить в действие машину правосудия.

— Правосудие правосудию рознь, — Флинн шагнул к Робертсу. — А что касается вас, вы освобождаете кресло в сенате.

Робертс изумился:

— Я… что?

— В течение тридцати дней.

— С чего это вы взяли?

— Да с того, что вы уже достаточно наворовали, занимая этот пост. Особенно если учесть, что банковский счет вашей жены изрядно пополнялся всякий раз, когда вы голосовали «за» в комиссии по дерегуляции транспорта, — Флинн отошел на шаг. — Это и послужит мне вознаграждением.

Секунду-другую Робертс пристально всматривался ему в лицо.

— И что же… у вас есть доказательства?

— Разумеется.

Робертс отвернулся. Отошел от перил. Нахмурился, потом заметил:

— А вы, я смотрю, джентльмен, Флинн.

— Да, — кивнул Флинн и стал спускаться по лестнице. — Но не член клуба.

Подняв воротник пальто и щурясь от яркого солнца, комиссар Эдди Д'Эзопо стоял на веранде у главного входа в клуб «Удочка и ружье» и наблюдал за разворачивающейся перед ним сценой.

— Как голова? — спросил он Флинна.

— Чья именно?

На стоянке Хевитт наблюдал за тем, как Тейлор укладывает его вещи в багажник. По другую сторону от машины нетерпеливо расхаживал взад-вперед Бакингем.

Чуть поодаль стоял Коки со своим ранцем.

— Ты в состоянии вести машину? — спросил Д'Эзопо.

— Думаю, да. Тем более что дорога отсюда почти все время идет под уклон. А ты решил продлить свое пребывание в клубе «Удочка и ружье»?

— Нет. Сейчас поднимусь и буду собираться.

— О… А я думал, собираешься совершить очередной налет на холодильник под замком.

Хевитт что-то писал на листке бумаги, который положил на крышу автомобиля.

— Я страшно благодарен тебе, Френк.

— Благодари лучше детектива-лейтенента Уолтера Конкэннона, Эдди. Это он остановил убийцу. И прошлой ночью, Эдди, ты бы сгорел в собственной постели, если бы не детектив-лейтенант Уолтер Конкэннон. На пенсии.

Д'Эзопо кивнул:

— Он больше не на пенсии. К концу недели будет работать на полной ставке, обещаю, Френк.

По склону холма съезжал на лыжах Клиффорд.

— То есть автоматически восстанавливается в должности, — сказал Флинн. — На самом деле, чтоб ты знал, он никогда и не был на пенсии.

— Да, автоматически восстановлен, — кивнул Д'Эзопо.

Хевитт протянул Коки сложенный пополам листок бумаги.

— Что-нибудь еще могу для тебя сделать, Френк?

Флинн на минуту задумался. Он знал, что потом будет проклинать себя за то, что не воспользовался моментом. И не избавил раз и навсегда свою контору и вообще всю свою жизнь от сержанта Ричарда Т. Уилена. Но в эти секунды Флинна обуревало сильнейшее желание как следует наказать Гроувера. Ну, если не наказать, то хотя бы проучить за то, что тот не отзвонил, когда его просили.

— Нет, — ответил Флинн, — думаю, ничего.

Флинн спустился с веранды. Как раз в это время Тейлор вывел машину с автостоянки.

На заднем сиденье рядом с Хевиттом сидел Бакингем.

Коки, стоя поодаль, провожал их взглядом.

Клиффорд подъехал на лыжах к Флинну и остановился.

Они вместе наблюдали за тем, как машина съехала с холма и медленно двинулась по дороге вдоль озера.

Клиффорд сказал:

— Отчего это он так нас всех ненавидел?

Флинн обернулся и взглянул на Клиффорда. Тот стоял на лыжах и держал палки под мышками. Глаза Флинна разом вобрали красивое загорелое лицо, ясные глаза, в которых отражалось голубое небо, тонкие черты, густые черные волосы, широкие плечи, обтянутые дорогим ручной вязки свитером, высокую стройную фигуру, длинные ноги и узкие лыжи. То был молодой человек, значительно продвинувшийся в карьере, достигший больших успехов, чем полагалось по возрасту и опыту. Человек, наделенный властью. Наделенный крепким здоровьем, куда лучше других защищенный от несчастий и болезней. Куда более благополучный и защищенный даже от закона. Человек, которому заранее были гарантированы прекрасное место в этом мире, власть, право голоса и возможность всем этим воспользоваться.

И Флинн сказал:

— Приятной прогулки, Эрнст.

Коки уже сидел на переднем сиденье пикапа «Кантри-Сквайер», на коленях шахматная доска, внизу, у ног, ранец. Флинн занял место за рулем, предварительно уложив чемодан в багажник.

Коки чихнул.

— Через минуту печка будет работать на полную мощность, — сказал Флинн и завел мотор.

— Кажется, все же простудился…

Разворачиваясь, Флинн заметил:

— Может, заскочить в тот бар, «Три красотки Беллингема»? Вольем в тебя добрую порцию виски «Джеймсонс». Вроде бы от простуды помогает.

— Нет, не помогает. — Коки высморкался в платок. — Но общее самочувствие улучшает, это точно.

И он обернулся на огромное здание клуба из темного дерева, когда Флинн съезжал с холма к озеру.

— Все же удивительно, что этот курятник уцелел при пожаре.

— Ах, Коки! Элита, она всегда выпутается из любой ситуации!

По обе стороны от наезженной колеи искрился и сверкал снег. По правую руку блестело под солнцем озеро. Над головами высились кроны и темные ветви деревьев, увенчанные снегом.

— Послушай, а можно узнать, что в той записке, которую сунул тебе Хевитт?

Действуя правой рукой, Коки развернул сложенный вдвое листок бумаги и поднес его к глазам Флинна.

«ГЛУПЫЯ ПРЕДУРКИ ДУМАЯТ ОНИ ПРАВЯТ МИРОМ».

— А ведь так оно и есть, — заметил Флинн. — Действительно, правят.

Скайлар

СКАЙЛАР

Посвящается Рею Фрейли-младшему, Дот и Дону Кинг Мэри Элизабет Абернети, Черил Хиггинс Джонсон и мистеру Томми Гордону

Глава 1

— Где Скайлар? — Его мать сидела у туалетного столика и расчесывала волосы.

Наклонившись над ней, чтобы поправить перед зеркалом галстук-бабочку, его отец пожал плечами:

— А где Скайлар? Черт его знает где.

* * *

— Черт бы тебя побрал, Скайлар, я надеюсь, мошка тебя съест.

— Мошки в округе Гриндаунс нет!

В сумерках, голые, Скайлар и Тэнди резвились в реке.

Она схватила его за волосы и макнула лицом в воду. Он нагнул голову еще ниже. Всунул ей между бедер. Распрямил ноги, схватил под коленками, и она плюхнулась животом ему на спину.

— Ой! — Упираясь ладонями в его ягодицы, она прогнула спину, стараясь удержаться на нем, не окунуться лицом в воду.

Вода пенилась вокруг его груди, он поворачивался и поворачивался, вздымая ногами ил. Руки Тэнди соскользнули. Теперь ее голова и плечи вращались вместе со Скайларом, но под водой.

На берегу прыгал и лаял Сироп, пес с каштановой шерстью. Ему хотелось поучаствовать в забаве, а вот желания мокнуть не было.

Нестреноженный Дезертир спокойно щипал травку.

Скайлар отпустил ноги Тэнди. Они заскользили по его плечам и спине. Оказавшись в воде, Тэнди перевернулась на спину.

Посмотрела на его мокрые плечи, капающую с волос воду, потом заглянула в глаза, улыбнулась. Широко развела ноги.

Сильный толчок руками вынес ее к нему. Она обхватила его талию ногами, сдавила изо всех сил.

Он перегнулся и вытащил ноги из ила. Падая на нее, положил руки ей на грудь, а лицом ткнулся в шею.

Они ушли под воду. Когда он поцеловал ее, она кашлянула ему в рот.

Он оттолкнулся рукой ото дна реки, и их вынесло на поверхность.

Она встала, плечи и руки блестели от воды, груди стояли торчком. Выплюнула воду изо рта.

— Если ты до сих пор не утопил меня, наверное, такого намерения у тебя нет.

Он отвел ее руки от лица. Кончиком языка коснулся левой скулы под глазом. Медленно, осторожно язык начал выписывать круги на ее мокрой коже.

Она вскинула подбородок и закрыла глаза.

Язык Скайлара изучил ее ухо и двинулся ниже. Она еще выше задрала подбородок. Он поцеловал ее в шею.

Потом кончик языка добрался до ложбинки между грудей. Не отрываясь от кожи, переместился к правому соску, обежал его.

Скайлар опустился на колени в речной ил. Язык спускался все ниже, между ребер, к пупку.

Тэнди положила руки ему на плечи, подалась вперед. Расставила ноги так, чтобы его бедра оказались между ними. Чуть присев, подсунула колени под мышки и сжала, взбугрив грудные мышцы Скайлара. Погладила их ладонями.

Глубоко вдохнула. Потом посмотрела на берег.

— Я вижу, ты не очень жалуешь своего кузена, Скайлар.

Стоя на коленях, он поднял голову, улыбнулся:

— Но ведь секс интереснее.

— Тут ты совершенно прав, Скайлар.

— Да, тут я прав. — Под водой он ткнулся носом в основание ее «ежика».

— Ты очень даже прав, — сказала Тэнди, глядя в быстро темнеющее небо.

Под водой он не слышал. Он поднялся, взял ее за руку и повел к берегу.

— Секс у нас всегда интересный.

— Тебе всегда удается удивить меня, что бы мы ни делали. Ты это знаешь?

У кромки воды она поскользнулась.

Она подхватил ее за талию и уложил в ил. Грудью лег на нее, талия оказалась в воде, пенис — в иле. Провел языком по губам, потом нырнул ей в рот.

— Мур-р-р, — промурлыкала она.

Переместив вес на левую ногу, правую Скайлар двинул вверх по ее бедру. Она тоже повернулась на бок.

Мышцами повыше колена Скайлар начал потирать ей промежность. Руками надавил на плечи, прижимая к воде.

Ее ладони легли ему пониже лопаток. И потянули вниз.

— О-о-о, — прошептала она.

Сироп покусывал Скайлара за пальцы ноги.

Скайлар просунул правую руку под левой рукой Тэнди, ухватил ее за левую ягодицу, оттянул.

Колено сделало свое дело — Тэнди кончила.

Они лежали на спине, в речном иле.

— Тебе надо встретиться с кузеном. Твои родители…

— Ты же знаешь, что прямо сейчас мне с ним встречаться не обязательно.

— Он давным-давно приехал в твой дом.

— Так уж получилось, что я в это время отсутствовал. — Скайлар вымазал илом живот Тэнди. — Обожаю ил.

— Твои родители устраивают в его честь прием. — Ее левая рука размазывала прохладный ил по коже.

— А меня все еще нет.

Тэнди приподнялась:

— Нам надо ополоснуться.

— Да.

— Ненавижу надевать джинсы на мокрое тело.

— Спешить некуда. — Скайлар пошел в воду.

— Уже поздно, — Тэнди последовала за ним. — Давай я потру тебе спину.

Стоя по пояс в воде, они набирали ее в пригоршни и поливали друг друга.

— Часами предаваться любовным утехам! Целыми днями. Взрослеть рядом с тобой — одно удовольствие.

— Разве мы повзрослели? — спросил Скайлар.

Они нырнули под воду, пальцами вымывая ил из волос.

На берегу, все еще мокрый, все еще с игрунчиком на изготовку, Скайлар надел джинсы, носки, сапоги. Осторожно застегнул «молнию».

Тэнди встряхнула джинсы, будто мокрыми были они, а не она. Держа их перед собой, взглянула на Скайлара:

— Если ты в таком виде оседлаешь Дезертира, у тебя что-то может сломаться. Где моя рубашка?

— Зачем она тебе? Уже стемнело. — Скайлар запрыгнул на неоседланного жеребца. Сам он уехал из дома без рубашки. — Пора!

Тэнди влезла в джинсы, подняла с травы рубашку. Взобралась на лошадь позади Скайлара с его помощью, так и не надев рубашки. Обняла за талию, прижалась лицом к его спине.

Они тронулись с места. Сироп поспешил за ними.

— Что такое? — удивилась Тэнди. — Это же кружной путь.

— Я знаю.

— Тебе же надо спешить.

— Я знаю.

— Скайлар, мы же подъедем к ферме с тыла.

— Я знаю.

— Скайлар, что ты задумал?

— Собираюсь взглянуть на моего кузена.

* * *

Все еще без рубашек, Скайлар и Тэнди лежали на животах, в темноте, на вершине холма, с которого открывался прекрасный вид на освещенную лужайку за особняком «Уитфилд-Фарм».

Дезертира они оставили у подножия холма, на этот раз привязав к дереву. Тихонько поднялись на вершину.

Сироп посапывал в кустах: умотался за день, проведенный со Скайларом и Тэнди.

Лужайка выглядела точно так же, как и на любой другой вечеринке, устраиваемой Уитфилдами. Помимо прожекторов охранной сигнализации, расположенных по периметру особняка, ее освещали фонари на деревьях и вдоль дорожек. Металлические сервировочные столы застелили белыми скатертями. На траве расставили с десяток карточных столиков, каждый с четырьмя складными стульями.

На подстриженной лужайке, кто с напитками, кто с закуской на тарелке, в лучших своих нарядах стояли одноклассники Скайлара и Тэнди, их братья и сестры, младшие и старшие друзья, родители, более пожилые люди, друзья родителей Скайлара.

— Готова спорить, твои родители кипят, как вода в чайнике, — заметила Тэнди, когда они слезли с Дезертира. — Ты же не встретил своего кузена.

— Стиль, — ответил Скайлар. — Должен выдерживать стиль.

— Что значит — стиль?

— Философия жизни.

— То же самое, что делать все наоборот? — спросила Тэнди.

Теперь, лежа на животе, Тэнди указала на мистера Уитфилда.

— Посмотри на своего отца. Да ему между губ и сардинку не просунешь. У твоей мамы такое лицо, будто она изо всех сил старается не перднуть.

Скайлар рассмеялся.

— Моя мама никогда не пердит.

— А вот и Джон-Тан, — продолжила Тэнди. — Специально встал рядом с креветками во льду. Как думаешь, лед напоминает ему о доме?

Скайлар пристально смотрел на кузена.

— Наверное, он стоит рядом со льдом на случай, если ему понадобится охладиться.

Впрочем, в округе Гриндаунс любой незнакомец выглядел как чертополох среди коровьих лепешек.

— Похож на тебя, Скайлар.

— Отнюдь.

— Еще как похож! Выглядит, как Уитфилд, даже с такого расстояния.

— А по мне, он выглядит, как послед.

— Симпатичнее тебя, дорогой. И умнее.

Скайлар ладонью надавил на спину Тэнди.

— Прекрати! Я лежу на сучке. — Тэнди вытащила из-под ребер сучок, отбросила в сторону. — Я думаю, твой кузен уже нравится мне больше, чем ты.

— Так иди и поцелуй его. У него моно,[248] знаешь ли.

— Правда, стоять так сексуально, как ты, он не умеет. Он стоит, как солдат. Или знак «Стоп».

— Моно тебе понравится.

— Поцелуйная болезнь, — уточнила Тэнди.

— Гар-вард, — протянул Скайлар. — Мой кузен поступил в Гарвард.

Тэнди промолчала.

— Приехал сюда отдохнуть, — добавил он. — И, подозреваю, попортить мне жизнь. Он может отправляться в постель и оставаться там, мне без разницы.

— Знаешь, Скайлар, он, возможно, такой же, как ты, дай ему шанс.

— Мой отец говорит, что бостонцы настолько нетерпимые, что даже не могут терпеть нетерпимость других.

— Больше ты ничего не можешь о нем сказать?

— Должно быть, от него пахнет рыбой.

— Присмотрись к лицам остальных, а потом взгляни на его лицо.

Скайлар пробежался взглядом по лицам, вновь сосредоточился на кузене.

— Он бледнее женщин.

— На всей лужайке он единственный, кто не улыбается… за исключением, разумеется, мистера Саймса. Разве людей из Бостона не учат улыбаться? Они не знают, что улыбка — признак вежливости и учтивости.

— Раньше не встречался с бостонцами.

— И сейчас еще не встретился, Скайлар.

— Если б так могло продолжаться и дальше.

— Мэри Лy давно уже разговаривает с Джон-Таном. Он ей ни разу не улыбнулся. Она, должно быть, думает, что у нее перекошен рот.

— Она так обмахивает его ресницами, что неделя чихания ему обеспечена.

— Она, конечно, хочет ему понравиться, — заметила Тэнди. — Чуть ли не выпрыгивает из платья.

— Готов спорить, у янки не возникнет и мысли протянуть руку и коснуться ее. Для него это кощунство, все равно что рыгнуть на проповеди.

— Он уже дважды отходил назад. В начале разговора они стояли у середины стола с замороженными креветками, а теперь добрались до края.

— Поле боя остается за Мэри Лу.

— Осторожно, Мэри Лу! — насмешливо крикнула Тэнди. — У этого юноши целовальная болезнь.

— Бедная Мэри Лу. Ей противостоит ее первый янки. Надеюсь, она помнит, что ее прапрадедушка прострелил одному такому же ногу.

— Теперь до конца дней она будет считать себя оскорбленной.

— И ее папашке не нравится, что она очаровывает янки. Он мрачнее тучи.

— А когда ты видел мистера Саймса веселым?

— Никогда. Мой папа говорит, что он слишком много ездит по делам, а потому мучается запорами.

— Следи за Дуфусом. Он заходит Джон-Тану за спину. Готова спорить, он… черт, так и есть! Скайлар, ты видел, что сделал этот мальчишка? Сознательно вылил пиво на штанину Тана. Ты видел?

— Едва ли кто, кроме нас, заметил это.

— А теперь Дуфус бросился извиняться. Старается стереть пиво со штанины Джон-Тана вонючей тряпкой!

Скайлар рассмеялся:

— Ох уж этот Дуфус!

— Посмотри! Джон-Тан пытается сделать вид, будто ничего и не случилось!

— Дуфус размазывает грязь по белым брюкам Джон-Тана, а Джон-Тан даже не смотрит на Дуфуса! Он его просто не замечает.

— Ему бы заметить Дуфуса, а не то в следующий раз пиво выльется на его голову.

— Скайлар, ты не думаешь, что тебе пора присоединиться к гостям? Прямо сейчас.

— Ай да Дуфус!

— Дуфус вне себя. Так разозлился, что даже обслуживает старого мистера Пендергаста. Он всегда игнорировал мистера Пендергаста, — Тэнди. — И Мэри Лy Саймс получила отлуп и захихикала. Смотри, ее вдруг заинтересовали креветки.

— Мэри Лу ненавидит креветки, если только они не в попкорне.

— А вот и твоя мама идет спасать Джон-Тана.

— О, святой боже! — воскликнул Скайлар. — Этот Джон-Тан все делает не так! Его поведение так же оскорбительно, как поданная холодной зубатка.

— Скайлар, почему мы лежим здесь, на холме, когда тебе давно пора быть внизу, помогать маме, знакомиться с кузеном?

— Мы проводим рекогносцировку.

— Шпионим.

— Наслаждаемся вечеринкой. И видно отсюда лучше.

— Им нужна твоя помощь.

— Теперь я это вижу.

— Скайлар, ты боишься, что рядом с кузеном будешь чувствовать свою неполноценность. Скажи, что это правда.

— Чушь!

— Ты боишься встретиться с ним, как кролик боится удава.

— Просто хотел приглядеться к нему.

— Скайлар, ты ужасен!

— Ты должна помочь мне стравить давление.

— Сейчас? Ты серьезно?

— Более чем.

— Скайлар, ты действительно ужасен!

* * *

На террасе Моника Уитфилд подошла к Джону.

— Жарко, — пожаловался Джон.

Моника заметила капельки пота у него на лбу.

— Надеюсь, мы не слишком утомили тебя, Джонатан? Все-таки это твой первый вечер у нас, и сразу столько суеты.

— Все нормально. Просто не привык к такой жаре.

Моника постаралась прикинуть, какая сейчас температура воздуха.

— А я люблю тепло. Что случилось с твоими брюками?

— Ничего, — Джон отступил назад и вбок. — Ничего не случилось. Ничего особенного.

Моника посмотрела на племянника, подумала, как ему нелегко: инородное тело, что тут говорить.

— Этот Скайлар. Я готова отвернуть ему голову.

— Еще не появился? — улыбнулся Джон.

Она обвела взглядом окрестные темные холмы.

— Должен быть где-то здесь.

— Я уверен, его задержали какие-то дела. — На самом деле Джон представить себе не мог, какие дела могли задержать кого-либо в такой глухомани.

— Приятно слышать, что ты защищаешь своего кузена, Джонатан. С которым еще не знаком.

— Вы волнуетесь из-за него?

— Нет. То есть я знаю, что случиться с ним ничего не может. Но хотелось бы видеть его здесь.

— Дядя Дэн сказал, что Скайлар ускакал на лошади.

— Лошади его нет. Собаки тоже. И самого Скайлара.

— Несомненно, он нашел более интересное занятие.

— Ты думаешь, он избегает тебя?

На мгновение Джон нахмурился. Не нашелся, как уйти от ответа на столь прямой вопрос.

— Я уверена, что он найдет убедительную причину, чтобы оправдать свое опоздание. Окажется, что кто-то настойчиво просил его помочь в починке трактора или что-то в этом роде.

— Скайлар в этом мастер? В починке тракторов?

— Не скажу. Что он умеет, так это оправдываться. Я видела, ты говорил с дочкой Саймсов.

— Мэри Лy?

— Саймс. В следующем году она заканчивает школу. Дети Саймсов — наглядный пример того, что два дурня могут пожениться и произвести на свет отличных детей. Мне иной раз кажется, что их ничто не связывает. Вон тот мужчина с пулеобразной головой — ее отец, Джон Саймс, а тот маленький воробышек, что наливает себе пунша, — мать семейства Эм-эл.

— Эм-эл означает Мэри Лу?

— Джонатан, тебе надо сразу привыкнуть к тому, как мы тут разговариваем… и обращаемся друг к другу. Ее брат, Джек, вон тот здоровяк. Хавбек в команде университета штата. А ее младший братишка, Энди Дайвен, вон тот симпатичный мальчишка в шортах.

— Почему вы зовете его Энди Дайвен?[249]

— Мы не зовем. Он у нас Энди-Дэнди.

— Оно и понятно.

— Дайвен — его второе имя.

— Почему?

— Наверное, семейное имя, — ответила Моника. — Я сомневаюсь, что его дали Энди в честь той лежанки, на которой он был зачат. Джон и Эм-эл ужасны еще и тем, что у них плоховато с юмором.

— Понятно. — Джон действительно изнемогал от жары.

— Так или иначе, Мэри Лу — юная королева красоты нашего округа.

— Королева красоты?

— Да. Регулярно выигрывает все конкурсы. Сначала в категории до шести лет, потом — до двенадцати, и все последующие конкурсы.

Джон нашел взглядом Мэри Лy. Она стояла в окружении пятерых молодых людей.

— Она участвует в конкурсах красоты?

— Я забыла. На Юге они проходят куда пышнее, чем на Севере. Мы надеемся, что Мэри Лу выиграет конкурс штата.

— Конкурс красоты? — Джону хотелось сказать — выставку скота? — Никогда не встречал девушку, участвующую в конкурсах красоты, и не испытывал такого желания.

— Да! — Моника наблюдала, как еще два молодых человека присоединились к тем, кто уже окружал Мэри Лу. — Мэри Лу пользуется большим успехом.

Джон откашлялся.

— Я заглянул в комнату Скайлара. Дверь из ванной он оставил открытой. Скайлар играет на трубе?

Моника улыбнулась. Ее племянника смущал разговор о конкурсе красоты.

— На Юге, Джонатан, мы видим человека таким, каков он есть: красивый или уродливый, высокий, низкий, толстый, черный, коричневый, белый, мужчина, женщина… В людях нам нравятся именно различия. Равенство — цель, которой мы все мечтаем достигнуть. А вот однородность у нас презирается, воспринимается как что-то недопустимое. Мы ее терпеть не можем. Как твоя тетя, я считаю своим долгом сказать тебе об этом.

В мягком свете фонарей, в теплом ночном воздухе, Джонатан Уитфилд выслушал этот монолог, не отрывая глаз от Моники.

А она положила руку на плечо племянника:

— Речь вот о чем, Джонатан. Быть здесь мужчиной не зазорно. Ты вполне можешь открыто восторгаться Мэри Лу, если она обратила на тебя внимание. И ты должен врезать Дуфусу, когда он выливает пиво тебе на брюки. По крайней мере, показать, что ты готов ему врезать. Понимаешь, они должны знать, с кем имеют дело.

Джон мигнул.

— Дуфус?

— Да, — Моника улыбнулась. — Дуфус обычно не возражает, если ему врежут.

* * *

— Не могу понять, почему мне это нравится, — покачала головой Тэнди. — Чем привлекает?

На вершине холма, с которой открывался прекрасный вид на освещенную лужайку у особняка Уитфилдов, Тэнди стянула джинсы Скайлара до сапог.

— Я тоже. — Лежа на спине, Скайлар поднял и развел колени. — Я только знаю, почему это нравится мне.

Присев на колени, Тэнди поднырнула под спущенные джинсы Скайлара. Втиснулась головой, плечами и руками между его бедер. Скайлар икрами обнял Тэнди.

Левая рука Тэнди прошлась по животу Скайлара.

Правая держала детородный орган как рожок с мороженым. Собственно, и лизала его Тэнди как этот самый рожок.

Скоро Скайлар задрожал всем телом, высвобождая сексуальное напряжение, копившееся не один час.

— Да… О-о-о!

* * *

Внизу, на террасе, Моника повернулась к Джонатану.

— Вот и Скайлар.

Глава 2

— Хэй,[250] Джан-Тан. Я — Скайлар.

С широко раскрытыми глазами Джон поднялся с качалки-дивана, где сидел в полном одиночестве на боковом крыльце особняка Уитфилдов.

Скайлар пожал ему руку.

— Что означает «хэй»? — спросил Джон.

— Хэй, — ответил Скайлар. — Как поживаешь?

— Хэй? — повторил Джон. — Джан-Тан?

Скайлар оглядел лужайку.

— А где же мои родителя?

— Ты человек, растение или минерал? Вроде бы чем-то похож на человека. — На вопрос Джон отвечать не стал. — Рубашка, галстук, пиджак, отутюженные брюки, туфли… нет, сапоги… причесанные волосы. Наверное, тебя собрали в здешней сельской лавке. Говоришь ты не по-человечески. «Хэй? Джан-Тан? Родителя»? Никто не учил тебя правилам произношения, грамматике? Что должен означать этот набор звуков?

Скайлар заглянул Джону в глаза:

— Будьте так любезны, если вам не трудно, указать мне точное местонахождение моих родителей, пожалуйста, говнюк.

В полумраке крыльца глаза Джонатана раскрылись еще шире.

— Полагаю, они все еще на лужайке.

— Благодарю. Скажи мне, Джан-Тан, можно словить моно от парня?

— Ты этого никогда не узнаешь.

Скайлар рассмеялся:

— Если только ты мне не скажешь.

* * *

Большинство гостей уже сидели за маленькими столиками, ели жареное мясо, салат из капусты, фасоль.

За своим столиком Моника извинялась за необязательность Скайлара.

— Наверное, в присутствии кузена Скайлару как-то не по себе. Они одного возраста, внешне похожи, но никогда не встречались, знаете ли. И Джонатан поступил в Гарвард. Конечно, он учился в очень хорошей подготовительной школе. Скайлар посылал документы в Вандербилт,[251] Дьюк,[252] университет штата… — Моника вздохнула.

— И?.. — спросила Джинин Уилмот.

— Его не взяли даже в университет штата.

— А что они ответили? — спросил Том Уилмот. — Хоть как-то обосновали отказ? Посоветовали, что надо сделать, чтобы поступить?

— Они даже не потрудились ответить. Если только Скайлар не съел отказные письма, чтобы мы их не увидели. Это так на него похоже.

— Но Скайлар — умный парень, — удивился Том. — Всегда участвовал в олимпиадах штата по математике и английскому языку.

— В десять лет, Том, когда еще не понимал, как это важно, — ответила Моника. — Я думаю, приемная комиссия не в восторге от уровня здешнего образования. И опять же, Скайлар не занимается спортом.

— Но почему? — Том перемешал на тарелке оставшийся салат и фасоль. — Высокий, гибкий, мускулистый. Я думаю, любой тренер с удовольствием взял бы его к себе.

— Полагаю, наша вина, — вздохнула Моника. — Скайлару всегда нравилось работать на ферме. И, знает бог, его помощь приходилась очень кстати. Вся тяжелая работа лежит на нем и Дуфусе. Однако нам следовало настоять, чтобы Скайлар проявлял себя не только в учебе, дабы произвести должное впечатление на приемную комиссию. Вы понимаете, разбил бы голову на футбольном поле или писал передовицы в школьную газету с названием «Я — часть моей страны». И тому подобное.

— Ему не следовало подавать документы. Тогда никто бы не сказал, что его не приняли, — глубокомысленно заметил Том. — Кстати, многие молодые люди боятся покидать глубинку.

— У Скайлара все будет хорошо, — вставила Роуз Холман.

Моника посмотрела на столик, за которым сидели семь человек: Мэри Лy и шесть молодых людей.

— Полагаю, из-за того, что Скайлара не приняли в колледж, он потеряет и Мэри Лу.

Том фыркнул.

— Уж не думаешь ли ты, что ее примут в Вандербилт.

— Нет, но мне представляется, что мужа она найдет именно там.

— Несомненно, дети Саймсов могут поступить в Вандербилт или в любой другой университет по их выбору, — прокомментировала дискуссию Роуз Холман. — Денег, которые им оставила бабушка, хватит с лихвой.

— Ерунда, Моника, — вмешалась Джинин Уилмот. — Все знают, что Скайлар и Мэри Лу с рождения предназначены друг для друга. Скайлар сопровождал ее на всех конкурсах красоты с трехлетнего возраста. Мэри Лу окольцевала Скайлара, когда они еще были в ползунках.

— Именно поэтому вы все эти годы приглашаете Саймсов? — спросил Том.

— Они — наши соседи, — ответила Моника.

— А чего ты волнуешься из-за того, на ком женится Скайлар, Моника? — спросила Роуз Холман. — Что-то я не слышала, что женитьба — составная часть курса обучения в колледже.

Моника смотрела на Роуз сквозь бахрому ресниц.

— Я думаю о будущем, Роуз. Если Скайлар женится на Мэри Лу, они скорее всего останутся здесь. В округе Гриндаунс родителей иной раз посещают такие мысли.

— Этот Скайлар — самый сексуальный парень в нескольких округах, — бросила Роуз.

Моника чуть не подавилась.

— Самый сексуальный?

— Да, господи, да! — Роуз Холман исполнилось восемьдесят три года. Замуж она не выходила. — Когда он смотрит на тебя, его взгляд обволакивает, завораживает. Ласкает. Встав рядом со Скайларом, чувствуешь, как тебя тянет к нему, засасывает в него. Вот это я называю сексуальностью. Не могу подобрать другого слова.

— Ну и ну, — покачала головой Моника. — Чего только не приходится выслушивать матери!

— Я не знаю, чем еще может похвалиться твой мальчик, Моника, но секса в нем больше, чем в кафедральном органе.

— Что бы ты ни имела в виду, Роуз, я думаю, с этими достоинствами приличную профессию не освоишь.

* * *

С Джоном на хвосте Скайлар спустился на лужайку, старательно огибая ярко освещенные места, дабы создать впечатление, что он прибыл достаточно давно. Потолкался среди молодых людей своего возраста, все еще стоявших у стола с бутылками, выполняющего роль бара.

— Как поживаешь, Дуфус?

— Хочешь пива, Скайлар?

— Конечно. Только не расплескай его.

Дуфус ответил изумленным взглядом, потом рассмеялся.

— Докончим в «Холлере»? — спросил он.

— Наверняка.

— Скайлар, каковы твои намерения в отношении моей сестры? — улыбаясь, спросил Джек Саймс.

Шутка эта родилась в тот год, когда Джек оканчивал среднюю школу и находился в зените славы, блистая в футбольной команде, а Скайлар только перешел в старшие классы.

— Оттрахать ее, — ответил Скайлар.

Когда Джек впервые услышал этот ответ, у него появилось сильное желание голыми руками разорвать Скайлара на куски. Потом он, однако, лишь рассмеялся.

Отец Скайлара поднялся из-за стола и через лужайку направился к нему. Отойдем-ка на пару слов, Скайлар, — обратился он к сыну.

— Да, сэр.

С пивом в руке Скайлара отвели в тень, подальше от столиков.

— Скайлар, где ты был?

— Трахался поблизости, сэр.

— Скайлар… — Дэн Уитфилд тяжело вздохнул.

— Сэр?

— Есть ли необходимость всегда так грубо выражаться?

Скайлар обдумал вопрос.

— Иногда я обхожусь без грубых выражений.

— Мать не отказалась бы от твоей помощи.

— Я выкосил лужайку. — Скайлар глядел себе под ноги. — Мы с Дуфусом повесили фонари. — Он взглянул на фонари, освещающие лужайку. — Мы расставили столы и стулья. — Он бросил взгляд на каждый стол и стул.

— Скайлар, твой кузен прибыл в четыре часа дня.

Скайлар скосился на Джона, стоящего неподалеку в темноте.

— Если ты хочешь, чтобы я стал компаньоном этому мальчику, тебе придется за это заплатить. И не по минимальной ставке.

— Ты мог бы встретить его здесь. Из вежливости.

— Из вежливости? Чушь! — Он оглядел Джона с ног до головы, поморщился. — Похоже, мальчик уже испачкал штаны. Как я понимаю, очень бурное веселье янки не по нутру.

Подошла мать Скайлара.

— У тебя есть причина для опоздания?

— Нет, мэм, но я могу ее тотчас же выдумать.

— Скайлар, я же говорила с тобой об этом.

Скайлар обозрел освещенные столики на террасе.

— Черт, люди могут подумать, что вы увели меня в темноту и бьете.

— Джонатану надо помочь, — Моника словно не услышала его. — Угомонись. Он тяжело болел.

— Я сейчас заплачу.

— Разве ты не можешь облегчить ему жизнь, Скайлар?

— Конечно. Пусть отдыхает. Или я должен наблюдать, как он отдыхает.

— Скайлар, ты не хочешь, чтобы тебя пригласили на Север, погостить в его семье?

— Нет, мэм, определенно не хочу. От холодной погоды у меня может замерзнуть кровь. А кристаллики замерзшей крови попадут в голову и будут там отвратительно дребезжать.

Дэн повернулся к кузену Скайлара:

— Джонатан, подойди, пожалуйста, на минутку.

Джон шагнул к ним.

Дэн Уитфилд обнял племянника за плечи:

— Джонатан, я хочу, чтобы ты познакомился с моим сыном, Скайларом.

— Хэй, Джан-Тан, — Скайлар пожал Джону руку. — Как поживаешь?

— Рад с тобой познакомиться, — сквозь зубы процедил Джон.

— Обмочил штаны?

— Скайлар! — воскликнул Дэн.

Моника посмотрела на Джона:

— Я знаю, ты почти со всеми познакомился, Джонатан, но Скайлар представит тебя своим самым лучшим друзьям.

— Конечно, — кивнул Скайлар. — Сейчас пойдем в дом, и я познакомлю тебя с моим псом, Сиропом.

— А вот и Мэри Лу. — Моника широко улыбнулась. — Мэри Лу, ты сегодня такая красивая.

Мэри Лу держала в руке наполовину пустой стакан для вина.

— У вас очень милая вечеринка, миссис Уитфилд.

— Хэй, Мэри Лу. — Скайлар поцеловал ее в щеку. — Это мой кузен, Джан-Тан. Не целуй его.

— Мы уже знакомы, — торопливо ввернул Джон.

— Как тебе наш округ Гриндаунс, Джан-Тан?

По глазам Джона ясно читалось, что присутствие участницы конкурсов красоты его смущает.

— Грендон?

— Мы произносим это слово иначе.

— Праезносим?

Дэн взял жену под руку.

— Мы должны уделить внимание другим гостям. Слава тебе господи!

Скайлар наблюдал, как родители вышли на свет и разделились.

— Скайлар, ты мерзавец, — фыркнула Мэри Лy.

— Что я еще натворил?

— Ты не звонил мне всю неделю!

Скайлар сложил ладони рупором и прокричал:[253]

— Мэри Лу! Мэри Лу!

— Прекрати!

Все гости смотрели на них.

Скайлар поманил Мэри Лу пальцем.

Откинул назад ее волосы, сложил ладонь трубочкой у уха, словно собрался поделиться с ней секретом, потянулся к уху, а потом залез в него языком.

— Скайлар! — взвизгнула Мэри Лу.

Все гости вновь смотрели на них.

— Насчет Мэри Лу можешь не сомневаться, если уж она моется, то от головы до пяток, — доверительно сообщил Скайлар кузену. — Гарантировано — никакой ушной серы. Хочешь выпить?

— Скайлар, у меня кожа пошла мурашками, — пожаловалась Мэри Лу.

— Бурбон? Пробовал настоящий бурбон, Джан-Тан?

— Я не пью.

— А может, тебе последовать примеру Мэри Лу: ходить по лужайке со стаканом для вина, в котором налита водка?

— Скайлар! Черт бы тебя побрал!

— Тем, кто переболел моно, пить нельзя, — пояснил Джон.

— Скайлар, я не понимаю, почему до сих пор говорю с тобой, — фыркнула Мэри Лу. — Вообще обращаю на тебя внимание.

— Потому что у меня самые красивые колени, какие тебе доводилось видеть. Твои слова.

— Я произнесла их в четыре года.

— Я не забываю комплиментов. Ты страдаешь, Джан-Тан?

— Только от позора.

— Совершенно верно, — поддержала его Мэри Лу. — Ты позоришь меня перед своим кузеном.

— Чушь. Я сомневаюсь, что смогу позорить вас друг перед другом, даже если бы мне за это платили.

— А я считаю, что позоришь, — стояла на своем Мэри Лу. — Как долго ты пробудешь у нас, Джан-Тан?

— Надеюсь уехать завтра.

— Неужели?

— Ничего не выйдет, — возразил Скайлар. — Он останется здесь, пока окончательно не выздоровеет, и кто знает, когда произойдет это знаменательное событие.

— Это не противоречит моему утверждению, что я надеюсь уехать завтра.

— Он будет отдыхать. Сидеть на веранде, укрыв ноги одеялом, и пить чай со льдом, пока я и Дуфус будем вкалывать на ферме до седьмого пота. Так, Джан-Тан?

— Мне нравится. А вы сможете петь, изнемогая от жары под палящими лучами солнца?

— И он будет рано ложиться спать, — продолжил Скайлар. — Надеюсь, не позже семи вечера.

— Тебе тут нравится, Джан-Тан? — спросила Мэри Лу.

— Тетя Моника очень мила, — ответил Джон. — И дядя Дэн. — Он искоса глянул на Скайлара. — Красивое место. Только жарко.

— К жаре ты привыкнешь, — улыбнулась Мэри Лу. — Ты познакомился с моим братом, Энди-Дэнди? — Двенадцатилетний мальчишка подбежал к ним, запыхавшийся и потный. — Энди, это Джан-Тан Уитфилд.

— Рад познакомиться. — Мальчишка пожал Джону руку.

— Ты — кухонное приспособление?

— Сэр?

— Почему ты позволяешь, чтобы тебя звали Энди-Дэнди? Ты хочешь вырасти и стать тем, чем чистят морковку?

Энди улыбнулся Скайлару:

— Он говорит на знакомом мне языке?

— Да. — Скайлар отпил пива. — Это диалект, который называется гнусавым.

— Скайлар, перестань оскорблять человека у меня на глазах, — Мэри Лу топнула каблучком, — а не то я перестану с тобой разговаривать! Почему ты так груб со своим кузеном?

— Он саквояжник.[254]

— О, Скайлар! — Энди широко улыбался. — Да ты боишься, что Джан-Тан понравится девушкам больше, чем ты!

— Возможно, ты и прав.

Дуфус, вооружившись большим деревянным подносом, разносил оставшееся жареное мясо от столика к столику, предлагая добавку тем, кто уже наполнил тарелки и поел.

Скайлар заметил, как Дуфус споткнулся непонятно обо что, повернулся, с упреком посмотрел на гладкую траву.

— Похоже, Дуфус перебрал бурбона, — заметил Скайлар.

— Да, Джан-Тан определенно нравится мне больше тебя, — заявила Мэри Лу. — Определенно больше.

— И мне тоже, — Энди все улыбался. — Ты нам больше не нужен, Скайлар. Тебе нашлась замена. Джентльмен.

— Он никчемный, богатый, симпатичный северный приготовишка, — ответил Скайлар.

— Скайлар ревнует, — констатировал Энди.

— Засланный сюда, чтобы досаждать мне.

— Досаждать тебе? — спросил Джон.

— Разве ты не слышал, что я не поступаю в колледж?

— Слышал.

— И ты будешь утверждать, что приехал сюда не для того, чтобы служить мне живым укором?

Джон встретился со Скайларом взглядом.

— Лично у меня таких планов не было…

— А какие у тебя личные планы, Джан-Тан?

Джон пожал плечами:

— Если подумать, то досаждать тебе, как ты выражаешься, занятие весьма интересное. — Вновь его глаза обежали темные холмы вокруг «Уилфилд-Фарм». — Не могу представить себе, чем еще можно здесь заниматься, после того как налюбуешься коровьими лепешками в разных стадиях засыхания.

Энди дернул Скайлара за рукав:

— Где собака?

— Хде сопака? — передразнил его Джон и пожал плечами.

Дуфус, как заправский официант, нес наполовину разгруженный поднос к сервировочному столу. Руку он согнул в локте, и поднос покачивался на ладони на высоте плеча. Маршрут его проходил аккурат за спиной Мэри Лу.

И когда он вновь споткнулся, его бросило вперед.

Поднос ударил Мэри Лу по шее.

Мясо и соус переместились с подноса на ее волосы, обнаженные плечи, нарядное платье.

Часть оказалась на лице Дуфуса, который в попытке удержаться на ногах обнял Мэри Лу за талию, уткнувшись носом ей в поясницу.

Мэри Лу шагнула вперед. Уронила стакан на траву.

Развела руки Дуфуса и выскочила из его объятий, словно скинула с себя некрасивую юбку.

Когда она повернулась, Дуфус, с кусками мяса на голове, текущим по лицу соусом, лежал на животе. Приподнявшись на локтях, смотрел на нее как нашкодивший щенок. Черный галстук съехал набок.

— Черт бы тебя побрал, Дуфус! — Мэри Лу вытирала шею. — Ты же испортил мне платье!

— Мэри Лу… — Дуфус глубоко вдохнул.

— Я собиралась надеть это платье…

— Мэри Лу, он действительно набрался. — Скайлар наклонился, чтобы помочь Дуфусу встать. — Действительно набрался. Я хочу сказать, он не прикидывается. Нализался до чертиков.

— Однако, Мэри Лу! — Энди сорвался на фальцет. — Ты такая аппетитная, что тебя хочется съесть!

С соусом и травой, налипшими на лице и белой рубашке, Дуфус стоял перед Мэри Лу, как перед расстрельной командой.

— Прости меня, Мэри Лу. Пожалуйста, извини.

— Черт бы тебя побрал, — рявкнула Мэри Лу. — Вот что я тебе скажу, Дуфус! Лучшая твоя часть убежала по ноге твоего папашки.

— Ноге? — переспросил Джон.

Скайлар повернулся к кузену:

— Мэри Лу у нас знаменитость.

— Еще и ты, Скайлар! — Стараясь сбросить лишнее с платья, Мэри Лу направилась к дому.

— Постой, Мэри Лу, — крикнул вслед Скайлар. — Я принесу шланг. Мы сейчас все смоем.

— Скайлар! — Дуфус теперь напоминал испуганного щенка, который неожиданно для себя попал под дождь. — Не пора ли убедить всех, что они близоруки и мучаются ларингитом, поэтому ничего не видят и не могут нас позвать?

— Самое время, — Скайлар положил руку на плечо Дуфуса. — Я думаю, этой вечеринке мы отдали все, что могли. Не жалели себя. Очаровали кого только можно. Благодаря нам остальные прекрасно провели время, не так ли?

— Прекрасно. — Джон оглядел грязные брюки. — Чудесно.

— Скайлар, если б мы еще чуть прибавили, нас могли бы и повесить.

— Точно, — Скайлар искоса глянул на Джона. — Пора дать дню отбой, Дуфус.

Дуфус просиял, вскинул руки, хлопнул в ладоши:

— Объявляю о приходе ночи!

Глава 3

— Я не знаю, куда пошел Скайлар, — ответила Моника мужу. — И Дуфуса тоже нет.

— Знаешь, они могли бы остаться и помочь с уборкой.

Моника Уитфилд оглядела пейзаж после вечеринки.

— Я полагаю, уборка может подождать до утра. Миссис Макджейн унесла в дом салаты и мясо. С объедками разберутся животные.

— Ты права. — Дэн Уитфилд убирал бутылки со стола, служившего баром, в ящик. — Джонатан тоже ушел?

— Я полагаю, Джонатан ушел спать, — ответила Моника. — Ему надо отдохнуть. Он, должно быть, устал после дороги от вечеринки.

— И Скайлару он приглянулся не больше простуды.

— Не знаю.

— Перестань! Скайлар появился в самом конце. И все время визжал, вопил и рычал, как молодой кугуар.

— Я не уверена, что привыкну к молодому человеку, которому незнакомо слово «мэм». Ты заметил?

— Ты про Джонатана?

— Уважение к старшим, да и вообще к людям, я полагаю одним из столпов, на которых зиждется любое общество.

Унося в дом ящик с бутылками, Дэн Уитфилд обернулся к жене:

— Выключи свет, хорошо?

* * *

Из ванны Джон вошел в комнату Скайлара вслед за Сиропом.

— Это твоя собака? — спросил он. Последнее слово он произнес «сопака», на манер Энди-Дэнди.

— Да. — Скайлар надевал чистые джинсы.

— Она лежала в моей комнате.

— Это не твоя комната, — поправил его Скайлар. — Это комната для гостей.

Джон уже переоделся в белый халат.

— Как ее зовут?

— Сироп.

— Разве мятные сиропы коричневого цвета?

— Да.

— Ты вроде бы одеваешься.

— Да.

На полу у кровати стояли две пары сапог. Те, в которых Скайлар был на вечеринке, черные, расшитые, чистые. И вторые, коричневые, без излишеств, грязные.

— Тебе надо что-то делать на ферме? — Джон стоял посреди комнаты Скайлара, засунув руки в карманы халата, оглядывая книжные полки, стереосистему, горн, две трубы. — Я хочу сказать, в столь поздний час уже не работают. — Джон взглянул на часы. — Половина двенадцатого. Но я могу пойти с тобой, помочь тебе. Попытаться помочь.

Сидя на краешке кровати, Скайлар пристально разглядывал кузена.

— А не притомился?

— Не притомился? Да нет, я в порядке. — Джон оглядел полки с книгами. — Ты их все прочитал?

— Книги? — переспросил Скайлар. — Чушь. Я думал, это толстые обои.

Какое-то время кузены молча смотрели друг на друга.

— Значит, ты мог бы в такой час помочь мне на ферме? — наконец спросил Скайлар.

— Конечно. Не уверен, что от меня будет большой прок, но попробую.

— Ладно. — Скайлар начал натягивать грязные сапоги. — Надевай джинсы, и пошли.

— Джинсы? У меня нет джинсов.

— Ты приехал на ферму без джинсов?

— У меня есть шорты, — вскинулся Джон, потом добавил более спокойно: — Модельные джинсы. Не такие, как твои.

— У всех детей божьих есть шорты. — Уже в сапогах Скайлар пересек комнату, открыл дверцу стенного шкафа. Внутри на нескольких полках лежали сложенные джинсы. — Бери мои.

Джон присвистнул.

— У тебя много джинсов.

— За день мне удается перепачкать две-три пары. Ужасно перепачкать. Так или иначе, — Скайлар бросил пару джинсов кузену, — ничего нового тебе с ними уже не сделать. Я в этом уверен, — Скайлар снял с полки трубу. — Пошли.

Джон улыбнулся:

— Ты всегда берешь с собой трубу, когда собираешься поработать на ферме в полночь?

— Ферма-то животноводческая, — ответил Скайлар. — Должен показать этим быкам, у кого самый большой в округе рог.

* * *

— Ты сам собрал этот грузовичок? — спросил Джон через открытое стекло в дверце со стороны пассажира.

— Только приспособил под свои нужды, — ответил Скайлар, садясь за руль.

— Какого он цвета? — спросил Джон, усаживаясь рядом. В темноте не видно.

— Красный. По большей части. После дождя. — Скайлар завел двигатель. Не включая фар, покатил по усыпанной гравием дорожке к сараям. — А так грязно-коричневый. С красными вкраплениями. Держу пари, ты подумал, что это ржавчина.

— Господи! Да у тебя здесь подставка для винтовок.

— У меня есть и винтовка.

Медленно, но без остановки Скайлар развернулся у сараев.

В кузове что-то грохнуло.

— Что это? — Джон уставился в заднее стекло.

— Дуфус.

— Я его не видел.

— Он бы залез в кабину, но увидел тебя.

Труба Скайлара лежала между ними.

— Тут места хватит на троих. Не бери в голову. — Скайлар посмотрел в зеркало заднего обзора. — Подозреваю, Дуфусу надо проветриться.

— А где живет Дуфус?

— В одном из сараев. — Скайлар выехал на дорогу, проходящую по ферме, и включил фары. — Экономил электроэнергию, — пояснил он.

— Расскажи мне о Дуфусе.

— Помогает на ферме. Делает то, что надо делать. А вот на вечеринках помощи от него чуть, как ты сам, должно быть, заметил.

— А в школу он ходит?

— Ходил. Много и часто. Год за годом приходил в шестой класс. А в шестнадцать лет разуверился в собственных силах и бросил. Честно признался, что не может больше идти в шестой класс. Боится свихнуться.

Грузовичок забирался все выше по узкой извилистой дороге.

Подставив лицо дующему в окно ветру, Джон неожиданно спросил:

— Почему ты не поступаешь в колледж?

— Не хватает мозгов, — ответил Скайлар. — Как Дуфусу.

— Твой отец — брат моего отца. Твоя мать не только красивая и благородная дама, но и, если исходить из того, что она мне сегодня сказала, умнейшая женщина.

— Мой отец возглавляет страховую контору, которая перешла по наследству к моей матери. Мама — домохозяйка, помогает в местной библиотеке. Вместе мы работаем на ферме, в том смысле, что окупаем затраты. Не думаю, что кто-то в моей семье набрасывает тезисы речи для выступления перед Нобелевским комитетом. Может, твой отец рассчитывает на получение этой премии. Или твоя мать. Твой отец — инвестиционный банкир?

— Да.

— И что сие означает?

— Сие означает, что он гоняет деньги расширяющимися кругами, пока они не начинают приносить прибыль.

— То есть засовывает бумажные деньги в черную дыру?

— В свой карман.

— А что он производит?

— Деньги.

— И для этого он покинул Юг? Чтобы делать деньги?

— И не собирается возвращаться.

— Ага. — Скайлар помолчал. — Как я понимаю, различные системы ценностей.

— Он говорит, что мальчиком чуть не надорвал спину, работая на «Уитфилд-Фарм», но до отъезда на Север бумажных денег, которые он держал в руках, не хватило бы даже на то, чтобы в них высморкаться.

— Понятно. Работая на ферме, он должен был сообразить, что для того, чтобы высморкаться, достаточно знать, с какой стороны дует ветер.

— Скайлар. — Джон приподнял стекло. — Скайлар, я подозреваю, что ты не тот, за кого себя выдаешь.

Правые колеса грузовичка сползли на обочину и подняли шлейф пыли.

— Извини, Дуфус.

— Книги в твоей комнате читаные.

— Их купили с рук.

— Сейчас ты говоришь не так, как раньше.

Скайлар пропел несколько тактов мелодии «Мэри Лу».

— Куда подевался твой акцент, Скайлар? Твой южный выговор? Твоя гнусавость?

— Ты и дальше собираешься доставать меня?

— Да. Это мой билет домой. Ты ездишь в дышащем на ладан грузовичке, у тебя есть подставка для винтовок и сопака, ты общаешься с милой участницей конкурсов красоты, сапоги у тебя в коровьем навозе, однако ты не моргнув глазом используешь такие выражения, как «системы ценностей».

— Ты действительно плохого мнения и о Юге, и о южанах, не так ли, Джан-Тан?

— Отец — плохого. А моя мать думает, что мой приезд сюда послужит «моему духовному обогащению», конец цитаты.

— Сломанная челюсть — твой билет домой?

— Твоя челюсть — мой билет.

— Чушь, Джан-Тан. Подозреваю, твой папаша послал тебя сюда, чтобы показать всем, как высоко он поднялся над нашей кучей коровьего дерьма.

— Поначалу я думал, что ты — живое подтверждение моим представлениям о тебе.

— Так и есть. Я — деревенщина, которую ты имеешь полное право презирать, Джан-Тан.

— Скайлар, твой акцент то возвращается, то пропадает.

— Это я сейчас говорю с акцентом, Джан-Тан. — Скайлар свернул на пыльную автостоянку. Из кузова донесся возмущенный вопль. — Иногда, когда мне хочется, я также говорю на диалекте. Ты слышал, как говорят на диалекте, Джан-Тан?

Джон вгляделся в засиженное мухами ветровое стекло.

— Это же кабак.

— Это «Холлер».

Скайлар припарковал грузовичок у длинного, низкого кирпичного здания, в нескольких окнах которого вспыхивала реклама пива. Вывеска с надписью: «Холлер» не освещалась. Музыка просачивалась сквозь стены и крышу.

В двадцати футах от двери мужчина стоял на коленях и блевал.

Скайлар заглушил двигатель.

— Дерьмо, — вырвалось у Джона. — Я туда не пойду.

— Тогда оставайся здесь. Или иди домой. Мне без разницы, Джан-Тан.

— Я не знаю, где мы находимся.

— Мы у «Холлера».

— Меня там убьют.

— Ты можешь заполучить там билет домой, парень. — Скайлар подхватил трубу.

Дуфус скакал по кузову, что-то радостно вопя блюющему мужчине.

— Скайлар…

— Этот визит послужит «твоему духовному обогащению», идиот.

— Скайлар, то, что ты сказал об акценте и диалекте… Ты вычитал это в книге?

— Нет. — Скайлар захлопнул дверцу кабины. — Только что придумал сам.

* * *

— Тут все пропахло перегаром.

Медленно, не глядя по сторонам, не здороваясь с людьми, которых приветствовали Скайлар и Дуфус, Джон проследовал за ними по залу «Холлера» и сел за угловой столик, в пятнах, изрезанный ножом.

— Хэй, Скайлар. — Подошла официантка, в высоких, выше колена, сапогах, джинсах, обрезанных по самые ягодицы, футболке, не достающей до ремня джинсов, с круглым жестяным подносом в руке.

— Как дела, Марлин?

— Что будем сегодня пить?

— Дуфус? — спросил Скайлар. — Тебе би и пи?

— Би и пи? — Брови Джона взлетели вверх, он посмотрел на Дуфуса. — Бренди и порто?

— Бурбон и пиво, — уточнил Скайлар. — Мне просто пива. И чашечку чая для моего кузена.

— Кока-колу, — поправил его Джон.

— Никакого кофе у нас нет.

— Он сказал — «кока-колу», — перевел Скайлар.

— Ага, — Марлин кивнула. — Сколько тебе надо выпить пива, прежде чем ты начнешь играть на своем роге, Скайлар?

В другом углу зала несколько человек танцевали под музыку из автомата. Крутилась пластинка с песней «Черт побери, она — моя женщина».

— Ни стакана.

Трое молодых людей наблюдали, как Марлин пробирается сквозь толпу к бару.

— Сколько ей лет? — спросил Джон.

— Она достаточно взрослая, чтобы найти дорогу до бара и обратно, — ответил Дуфус.

— Я сомневаюсь, что ей больше пятнадцати.

— Отличные ноги, — Скайлар взглянул на кузена. — Ты это заметил.

— Все потому, что ей приходится много ходить, — изрек Дуфус. — Да еще с подносом.

— Точно, — Джон заулыбался. — Поднос этому способствует. — Он заметил, что женщин в зале больше, чем мужчин. Несколько пристроились у стойки бара. За двумя столами сидели соответственно две и три женщины без кавалеров. Пока он смотрел на них, одна женщина поднялась из-за стола и продефилировала к стойке. — Да это же публичный дом.

— С чего ты так решил? — спросил Скайлар.

Джон пожал плечами:

— Скажи, что это не так.

— Весь мир — публичный дом, — глубокомысленно заметил Дуфус. — Скажи мне, что это не так.

— Джан-Тан, ты — единственный за этим столом с заразным заболеванием.

Марлин принесла заказ. Аккуратно поставила ногу между колен Скайлара. Пока переносила стаканы с подноса на стол, Скайлар сдвинул колени и сжал ее ногу. Пробежался кончиками пальцев по ее бедру.

— Это отвратительно, — заявил Джон после ее ухода.

— Я главным образом делаю то, чего от меня хотят, — ответил ему Скайлар. — А сам я хочу говорить только правду. — Он наклонился вперед, повысил голос, чтобы перекрыть музыку и шум. — Джан-Тан, Дуфус и я надеемся, что в это воскресенье ты сможешь пойти с нами на церковную службу.

— Что? О боже! — завопил Джонатан.

— Мы будем рады, если ты пойдешь.

— Боже мой, Скайлар. Глубокой ночью ты привел меня в публичный дом, чтобы пригласить на воскресную службу?

Тэнди, в джинсах и рубашке в красную и черную клетку, вошла в «Холлер» в сопровождении родного брата и кузена. Посмотрела в дальний от музыкального автомата угол. Помахала рукой Скайлару. Все трое прошли к стойке.

— Беда в том, — Джон наблюдал, как глаза Скайлара обегают зал, — что ты говоришь серьезно.

— Абсолютно серьезно, — подтвердил Скайлар.

— Он у нас серьезный. — Дуфус икнул. — Очень серьезный.

Музыка сменилась. С танцплощадки донесся топот сапог: теперь танцевали одни мужчины. Некоторые издавали громкие вопли.

Джон повернулся к Скайлару:

— Что они делают? — Он, похоже, злился.

— Наслаждаются жизнью. — Скайлар откинулся на спинку стула. — Ты когда-нибудь наслаждался жизнью, Джан-Тан?

Пожилая, необъятных размеров женщина в черном платье направлялась к их столику. Она напоминала бригантину, плывущую под всеми парусами. Стакан она несла, как скипетр.

— Скайлар, дорогой. — Она грациозно опустилась на стул. — Ты всегда выглядишь, как свежий персик. — Она постучала костяшками пальцев по лбу Дуфуса. — Ты не спишь, милый? — посмотрела на Джона. — Привет, Джонатан Уитфилд. Как поживает твой папочка? — Она ждала ответа.

— Отлично.

— Рада это слышать.

— Это миссис Даффи, Джан-Тан, — представил даму Скайлар.

— Совершенно верно, — кивнула та. — Миссис Даффи. Если ты когда-нибудь узнаешь мое имя и произнесешь его, обращаясь ко мне, тебя тут же вышвырнут отсюда. Пусть я не могу иметь всего, что мне хочется, но имею право на то, чтобы меня не звали по имени, особенно подвыпившие люди.

— Миссис Даффи тут хозяйничает, — пояснил Скайлар.

— Это заведение принадлежит вам? — спросил Джон.

Скайлар улыбнулся миссис Даффи.

— Действительно, кому принадлежит «Холлер», миссис Даффи?

Она продолжала смотреть на Джона.

— Похож на тебя, Скайлар. Только совершенно не умеет вести себя в обществе.

— Это точно.

— Извините, — потупился Джон. — Мне казалось, это естественный вопрос.

— Естественный вопрос для одних — неприкрытая грубость для других, — ответствовала миссис Даффи.

Женщина и молодой человек еще долго продолжали смотреть друг на друга.

Мэри Лу вошла в «Холлер» в сопровождении трех молодых людей, которые присутствовали на вечеринке на «Уитфилд-Фарм».

По пути к бару Мэри Лу столкнулась с двумя мужчинами. Один поддержал ее за локоток.

— Джан-Тан подозревает, что тут публичный дом, — нарушил затянувшуюся паузу Скайлар.

Джон коротко взглянул на Скайлара и залился краской.

Несколько секунд миссис Даффи еще смотрела на Джона, потом протянула Скайлару пустой стакан.

— Тебя не затруднит наполнить его для меня, Скайлар? Я не уверена, что тебе следует слышать то, что я собираюсь сказать этому мальчику.

— Конечно.

— Принеси и мне, — вставил Дуфус, не сдвинув с места ни стопку с бурбоном, ни бутылку с пивом.

После того как Скайлар передал отцу Джонсу стакан миссис Даффи, за его спиной раздался мужской голос: «Хэй, приятель».

Обернувшись, он увидел бородатого незнакомца с всклоченными волосами.

— Хэй.

Неподалеку, у стойки, Тэнди разговаривала с Мэри Лу Саймс.

— Дела идут?

— Полный порядок.

— Угостить тебя?

— Благодарю, обо мне уже позаботились.

Отец Джонс поставил на стойку стакан с содовой, стопку с бурбоном и бутылку пива.

— Та девушка, что в белой блузе, — Саймс? Мэри Лу Саймс?

— Я вас не знаю.

— Разве это необходимо, чтобы ответить на простой вопрос?

Скайлар забрал со стойки стакан, стопку и бутылку.

— Да.

В зале по-прежнему было шумно, хотя музыка смолкла, а с танцплощадки не доносилось топота сапог.

Прежде чем сесть, Скайлар раздал стакан, стопку и бутылку.

— А что вы сделали с Джан-Таном?

— Он пошел в мужской туалет, — ответила миссис Даффи, — после того как я сказала ему, что он набит дерьмом.

Тэнди вела Мэри Лу к женскому туалету.

Миссис Даффи положила трубу на колени Скайлара.

— Подуди в свой рог, мальчик, согрей мне кровь.

Скайлар несколько раз дунул в мундштук, чтобы привлечь к себе внимание и добиться тишины, потом заиграл.

Играя на трубе, Скайлар увидел, как Мэри Лу вышла из женского туалета, одна. Игнорируя всех, прямиком направилась к двери и скрылась за ней, одна.

Покончив со второй порцией би и пи, Дуфус поднялся, подтянул джинсы и тоже взял курс на дверь.

Джон постоял у стойки, чуть в стороне от толпы, слушая, как Скайлар играет на трубе, сидя в углу рядом с миссис Даффи. А потом тоже ретировался из «Холлера».

Глава 4

— Доброе утро.

— Доброе утро.

Скайлар как раз отдернул занавеску и уже переносил ногу через край ванны, чтобы встать на пол, когда открылась дверь и в ванную вошла Тэнди.

Когда он потянулся за полотенцем, она обняла его за шею и, приподнявшись на цыпочки, чмокнула в нос, а потом поцеловала в губы. Держа мокрые руки подальше от ее футболки, он прижался мокрой ногой к ее ноге.

И тут же у него все встало.

— Ты мне нравишься мокрым, — промурлыкала Тэнди. — Когда ты мокрый от пота. И после мытья.

Открылась дверь в ванную из комнаты для гостей.

На пороге появился Джон, в халате.

Глаза его вылезли из орбит.

Он хотел что-то сказать, но не смог. Дверь закрылась.

Тэнди захихикала.

— Это твой кузен? Наконец-то я увидела его вблизи.

Она взяла полотенце и начала вытирать Скайлара.

Скайлар запел «Ты мой солнечный зайчик».

Если б не Джон в соседней комнате, Тэнди скинула бы футболку, и они со Скайларом получили бы утреннюю порцию удовольствия, то ли стоячком, то ли в кровати Скайлара, а может, и так и эдак.

В ванную заглянул Сироп, как обычно, очень сонный с утра, потянулся, зевнул и отправился досыпать на свою подстилку в комнате Скайлара.

— Что случилось вчера с Мэри Лу? — спросил Скайлар.

— Не знаю. Она пришла в «Холлер» вдрызг пьяная. Должно быть, нелегко каждое мгновение являть собой мисс Совершенство, очаровывать всех и вся.

— Мэри Лу не всегда всех очаровывает. Она — реальный человек, не манекен.

— Сегодня будет жаркий день. Надень шорты.

Пока Тэнди потягивалась на кровати, Скайлар рылся в комоде в поисках шортов или обрезанных джинсов.

— Я отвела ее в сортир. — Тэнди зевнула. — Мне показалось, ей надо побыть минуту-другую одной. В баре у нее рот не закрывался.

— Она что-то сказала? В сортире?

— Не думаю, что она знала о моем присутствии. Уставилась на свое отражение в зеркале. А потом выбежала, словно коза, которой наскипидарили задницу.

— Из «Холлера» она ушла одна. — Скайлар уже надел шорты и зашнуровывал кроссовки. — Это странно.

* * *

— Я из-за вас очень волнуюсь. — На кухне миссис Макджейн подошла со сковородкой к маленькому столику у окна, за которым сидели Тэнди и Скайлар. Деревянной лопаточкой разделила яичницу-глазунью из четырех яиц пополам, положила по два яйца на тарелки Тэнди и Скайлара. — Что-то вы подозрительно близки.

Скайлар широко улыбнулся:

— Конечно, мэм, мы близки, как брат и сестра. — Под столиком его голая икра как бы невзначай прижалась к ноге Тэнди.

Миссис Макджейн кивнула.

— Именно так и думают твои родители. — А вернувшись к раковине, добавила: — Но вы не брат и сестра. Это я могу гарантировать. — Затем пробормотала себе под нос: — Боже, как я иногда из-за вас волнуюсь!

Скайлар вгрызся в гренок.

— Почему?

Миссис Макджейн залила сковородку водой.

— Волнуюсь из-за того, что с вами происходит. Очень уж вам уютно друг с другом, это в вашем-то возрасте.

Тэнди ела, не отрывая глаз от тарелки.

Босиком, в халате, небритый, немытый, нечесаный, в дверях появился Джон. Он спустился по наружной лестнице, которая вела на балкон второго этажа, общий для спальни Скайлара и комнаты для гостей.

— Доброе утро, Джан-Тан, — поздоровался с ним Скайлар. — Я думаю, с Тэнди ты уже знаком.

— Доброе утро, — поздоровалась Тэнди.

Миссис Макджейн повернулась спиной к раковине.

— Господи, я совсем забыла о тихом кузене. Ты уже встал?

— Нет. — Джон не отрывал глаз от Тэнди. — Просто ищу свободную ванную.

— Разве ты не заметил ту, что примыкает к твоей комнате? — Миссис Макджейн взглянула на Скайлара, на Тэнди, вновь на Скайлара.

— Ее заняли.

— Сейчас она свободна, — пробормотал Скайлар.

— Скайлар запер дверь между твоей комнатой и ванной? — спросила миссис Макджейн. — Если вы не можете поделить одну ванную…

— Ты выглядишь уставшим, — посочувствовал Скайлар.

Четырьмя или пятью часами раньше Скайлар, выйдя из «Холлера» с трубой под мышкой, нашел Джона спящим на пассажирском сиденье грузовичка.

Скайлар привез его домой спящим. Не стал будить, поставив грузовичок у сараев.

— Лег поздно? — спросил Скайлар.

— Вообще еще не ложился. — На лице Джона, наблюдающего, как Скайлар расправляется с завтраком, читалось любопытство.

— Но ты спал. — В голосе Скайлара вопросительные нотки отсутствовали.

— Скайлар, — Джон помялся. — Музыка, которую ты ночью играл на трубе в этом чертовом «Холлере»… Йоханна Непомука Хаммеля… и Телеманна?

— Какого такого Хаммеля?

— Кузен, такого обманщика, как ты, мне встречать не доводилось.

— Я обычный деревенский парень.

— Люди думают, что ее сочинил ты? Я про музыку. Так ты им говоришь? И откуда ты вообще знаешь Хаммеля и Телеманна?

— Должно быть, услышал по радио.

Миссис Макджейн, со сковородкой в руке, переводила взгляд со Скайлара на Джона, не понимая, о чем речь.

Тэнди с интересом разглядывала Джона.

Скайлар, откинувшись на спинку стула, вытянув вперед ноги, крутил в руках пустую кофейную чашку.

— Кузен? А что ты, собственно, ожидал увидеть? И что еще ты видел? Что представляется тебе обманом?

Тэнди посмотрела на ноги Джона, выглядывающие из-под халата.

— С солнцем тут надо быть очень осторожным, Джан-Тан. Ты же белый, как молоко.

— И берегись пауков-отшельников. — Миссис Макджейн обрадовалась, что разговор перешел на знакомые темы, поставила сковородку обратно в раковину. — Всегда вытрясай сапоги, прежде чем надеть их.

— И медноголовок тоже, — добавила Тэнди. — Гремучих змей. Водяных щитомордников.

— Но больше всего остерегайся тварипопари, — внес свою лепту и Скайлар.

— Я бы хотел задать тебе несколько вопросов, — Джон смотрел на Тэнди.

— Ванная свободна, — напомнил Скайлар. — Почему бы тебе сначала не избавиться от лишнего?

После его ухода миссис Макджейн всплеснула руками:

— Да что это со мной? Я же не предложила мальчику позавтракать!

— Ничего страшного, он еще вернется.

— Однако и не знаешь, какой из них более странный, — прошептала Тэнди.

Миссис Макджейн выглянула в окно над раковиной.

— Между прочим, лужайку надо прибрать. Сложить столы, стулья, снять фонари…

— Еще рано, — Скайлар поднялся. — Сначала надо кое с чем разобраться.

— А где Дуфус? — спросила миссис Макджейн. — Он завтракать не будет?

— Не знаю, — ответил Скайлар. — Вчера я вернулся домой без него.

* * *

Без рубашки, с открытым ртом, в измазанных грязью джинсах и сапогах, Дуфус сидел на ящике из-под «Доктора Пеппера», привалившись головой и спиной к бетонной стене своей лачуги, лицом на восток, впитывая утренние солнечные лучи.

Подкравшись к нему, Тэнди с силой вдавила средний палец правой руки в его пупок.

Дуфус согнулся пополам, еще не проснувшись. — Доброе утро, Дуфус, — поздоровался Скайлар. — Только что добрался домой? Дуфус потер щеку ладонью.

— Да.

— Пехал от «Холлера»?

— Да.

— Что случилось с тобой прошлой ночью?

Дуфус думал над ответом целую минуту.

— Я пошел искать Мэри Лу.

— Почему?

Дуфус прогнул спину и шлепнул себя по животу.

— Не мог понять, куда она подевалась. Из «Холлера» вышла одна. Парни, с которыми она появилась, этого даже не заметили. Вышел, осмотрел машины. Она не сидела ни в одной. Взглянул вдоль дороги. Никто по ней не шел. Начал кружить по лесу вокруг «Холлера». Ничего не услышал. Подумал, может, она отключилась. Искал несколько часов.

— Почему?

— Не мог понять, куда она подевалась, — повторил Дуфус.

— Скорее всего отправилась домой, — вставила Тэнди.

Обхватив подбородок пальцами, Дуфус изучал сухую землю под ногами.

— Как она могла добраться туда?

— На своих двоих, — ответил Скайлар. — Ноги-то у нее есть.

— Я не смог ее найти.

— Мэри Лу не любит темноты, — заметил Скайлар. — Особенно если рядом никого нет. — Тэнди взяла Скайлара за руку. — Наверное, мы должны пойти и поискать ее при свете.

— Наверное, — кивнул Дуфус.

— Сначала надо позвонить ей домой, — предложила Тэнди.

— Чтобы натравить на нее отца? — Скайлар покачал головой. — Если мы это сделаем, Мэри Лу погонится за нами с саблей ее прапрадедушки. — Дуфус кивнул. — Мы знаем, что она была одна?

— Она ушла одна, — уточнил Дуфус. — Ни один из парней, с которыми она пришла, не последовал за ней. Не должна Мэри Лу одна бродить ночью по лесу.

Скайлар нахмурился:

— Не должна.

Дуфус потер щеки.

— Этот мальчик сейчас ложится спать при любом раскладе.

* * *

— Что-то не так. — Моника Уитфилд вошла в спальню, где брился ее муж. Чашка с кофе стояла на полочке над раковиной. — Уже десятый час, а на лужайке не прибрано. Миссис Макджейн говорит, что Дуфус еще не встал.

— Вечеринка для него затянулась. — Дэн выбривал подбородок.

— Миссис Макджейн говорит, что Скайлар позавтракал рано, а потом он и Тэнди ушли к сараям. Его грузовика нет.

Дэн пробурчал что-то неразборчивое.

— Наш выздоравливающий кузен появился на кухне, когда Скайлар завтракал, сказав, что он еще не ложился. Согласно миссис Макджейн, он напоминал кусок засохшего хлеба и о чем-то поспорил со Скайларом. О чем именно, миссис Макджейн не поняла. Вроде о бурундучках.

— По-моему, все нормально. — Дэн промыл станок.

— С чего Скайлару и Джонатану спорить о бурундучках?

* * *

— А кто остался у телефона? — Шериф Калпеппер ждал, пока остынет кофе.

— Только что позвонили.

Со стула у стойки кафетерия шериф Калпеппер взирал на своего старшего клерка Адама Хэддема, больше известного как Блоха.

— Ты полагаешь, что на сегодня все? — спросил шериф. — Один звонок? Больше одного раза в день в управление шерифа не звонят, поэтому ты можешь идти за кофе, бросив рабочее место?

Блоха считался ушедшим на пенсию, но никто не мог вспомнить, с какой именно работы удалился он на покой. Вероятно, он предпочитал социальному пособию работу на телефоне в управлении шерифа.

— Я пришел не за кофе. — Худющий и обычно сварливый, в свои семьдесят два года Блоха славился тем, что мог бы без труда в самую жестокую засуху обеспечить влагой лужайку у тюрьмы. Если телефон или радио в управлении шерифа не отвечало, все жители округа Гриндаунс знали, что надо подождать, пока Блоха облегчится. — Томми Баркер.

— И что?

Томми вернулся с войны с негнущейся ногой, но энергия била из него, как из подростка, не достигшего половой зрелости. Он получал пенсию от государства и брался за любую работу. Если кому-то не хотелось чего-то делать — звали Томми.

— Звонил. — Блоха слова экономил. — Этим утром охотился на сурков. Нашел в лесу тело. — Пауза. — Думает, человеческое.

Калпеппер, в просторечии Пепп, изогнул бровь.

— Этим утром Томми Баркер нашел в лесу человеческое тело? Правильно я тебя понял?

— Полной уверенности нет. К телу он не подходил. Смотрел издалека. Сообразил, что все должно остаться как есть. Позвонил нам.

«Ох уж этот старина Томми Баркер», — подумал Пепп. С головой у него полный порядок.

— Где?

— Около речки. В четверти мили от «Холлера», ниже по течению.

«Холлер». Субботнее утро следует за пятничным вечером, точно так же, как воскресное — за субботним.

Если уж в округе Гриндаунс и найдется место для трупа, трупа убитого, то именно у «Холлера». И аккурат в вышеупомянутые вечер или утро.

— Понятно, — вздохнул Пепп.

— Что такое? — спросила стоящая за стойкой Фейрер.

— Где сейчас Томми? — спросил Пепп.

— В трейлере миссис Даффи. Томми говорит, она еще спит. Он вошел, чтобы позвонить по ее телефону, а будить ее не стал.

— Позвони Томми, — приказал Пепп. — Это ее разбудит. — Он открыл решетку кондиционера. — Начнем с этого. Скажешь ему, что я уже еду. Так что у него будет время пообщаться с миссис Даффи. Потом найди Красавчика и скажи, чтобы он подъехал за мной сюда. Если не найдешь Красавчика дома… позвони миссис Хэнсон, я имею в виду его мать, и скажи ей, что, если она не перестанет каждый день кормить сына вторым завтраком, он так растолстеет, что его худышка-жена не выдержит его тяжести и новых внуков ей не видать…

К тому времени когда Пепп закончил монолог, Блоха уже ушел, унося контейнер с черным кофе, который автоматически налила ему Фейрер.

Теленок, корова, коза… заблудилась в лесу, а тут большая собака, койоты, могли и задрать… обычное дело… Нет. Если Томми Баркер думает, что труп человеческий, скорее всего, так оно и есть. Пепп полагал, что уж человеческих трупов Томми навидался достаточно на той войне, где потерял ногу, и способен отличить его от мертвого животного.

— Кто это может быть, Пепп? — спросила Фейрер.

Пепп решил, что держаться надо предельно спокойно, уверенно, не говорить ничего такого, что могло бы взбудоражить округ.

— Фейрер, ты знаешь, что я великий детектив.

— Знаю?

— Сколько лет я прихожу в твой кафетерий? Двенадцать?

— Я вспоминаю, как ты нашел «Форд» моего дедушки в каменоломне, через месяц после пропажи.

— Вот чего я не могу понять…

— Чего же, Пепп?

— Двенадцать лет, чуть ли не каждый день, я заказываю черный кофе.

— Совершенно верно, Пепп.

Пепп поднял со стойки крохотный герметично закупоренный стаканчик со сливками, стоявший рядом с чашкой.

— Как получается, что всякий раз, когда я заказываю черный кофе, а я заказываю его на протяжении двенадцати лет, ты ставишь на стойку вот такой вот стаканчик со сливками? Всякий раз!

— Никогда не знаешь, а вдруг ты передумаешь, Пепп.

Теперь Пепп держал стаканчик большим и указательным пальцами на уровне ее глаз.

— Теперь скажи мне правду, Фейрер, все двенадцать лет ты ставишь мне на блюдце один и тот же стаканчик, который я потом перекладываю на стойку? Один и тот же?

Фейрер заулыбалась.

— Конечно же, Пепп. Один и тот же. Должно быть, ты действительно великий детектив. Может, немного медлительный…

— А что случится в тот день, когда я передумаю, вскрою этот самый стаканчик и вылью в кофе сливки двенадцатилетней выдержки?

— Должно быть, вкус тебе не понравится, Пепп. Смею сказать, ты снова передумаешь. И я по-прежнему буду экономить на тебе сливки.

* * *

В субботу утром, в двадцать минут двенадцатого, Джон Саймс увидал через сетчатую дверь шерифа Калпеппера и помощника шерифа Хэнсона.

— Мэри Лу? — спросил Джон.

— Да, сэр, — ответил Пепп.

— Автомобильная авария?

— Нам надо поговорить, Джон.

— Мэри Лу этой ночью не ночевала дома. Ее подруги не знают, где она. Эм-эл и я как раз говорили о том, что надо тебе позвонить.

Из-за яркого солнца Пепп не мог разглядеть лица Джона Саймса.

— Она мертва? — спросил Джон Саймс.

Пепп сам открыл сетчатую дверь и вошел в прохладу холла. Джон Саймс отступил на шаг.

— Да, сэр. — Из всех мужчин, которых знал шериф Пепп, Джон Саймс лучше всех контролировал выражение своего лица. На нем никогда не отражались никакие чувства. Пепп часто думал, что из Джона Саймса получился бы отличный игрок в покер. Может, его лицо закаменело на войне, на которой потерял ногу Томми Баркер.

— Где бы нам присесть, Джон? Может, ты позовешь и Эм-эл…

Глава 5

— Скайлар… — пробормотал помощник шерифа Чарлз Хэнсон, шагая через лужайку Саймсов к патрульной машине. Руки он сжал в кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

Шериф Калпеппер и его помощник Чарлз Хэнсон взяли на себя нелегкую долю сообщить семье о трагедии — насильственной смерти юной девушки.

— Скайлар… Скайлар Уитфилд, сукин сын. — Помощник шерифа Хэнсон с треском захлопнул дверцу. — Я знаю, что я прав. — И повернул ключ зажигания.

— Как только выедешь на дорогу, сверни на обочину, — приказал шериф. — Нам надо подумать о том, что делать дальше.

Шерифу Калпепперу также требовалось время, чтобы прийти в себя после увиденного в это субботнее утро.

— Мы поедем на «Уитфилд-Фарм», чтобы арестовать Скайлара Уитфилда за убийство, — безапелляционно заявил Хэнсон.

Эм-эл и Джон Саймс сказали им, что прошлым вечером Мэри Лу была с ними на вечеринке у Уитфилдов. Они оба полагали, что потом она отправилась в «Холлер» со Скайларом Уитфилдом.

— Возможно, — не стал спорить Пепп. — Но давай немного поразмыслим перед тем, как перейти к делу.

Они как раз миновали поворот, и он указал на обочину. Тут их не могли увидеть из дома Саймсов.

Помощник шерифа остановил патрульную машину, но двигатель не выключил.

— Так что ты можешь сказать по этому поводу, Красавчик?

— Скайлар — говнюк. Ездит на этом идиотском красном пикапе, ходит с вечной ухмылкой. Пальцем о палец не ударил для средней школы, не занимался спортом, не играл на своей дуде в школьном оркестре, даже на репетиции не приходил. В школу — домой, в школу — домой, однако по итогам каждого учебного года газеты писали о нем как о лучшем ученике. А фотографировали всякий раз, когда у Мэри Лу Саймс возникало желание выиграть очередной конкурс красоты. Всегда улыбающегося. Школа, ферма, «Холлер», встающий на уши, когда он начинает дудеть в свою дуду, девчонки, которые слетаются на него, как мотыльки на зажженную лампу.

— Но лично ты ничего против этого парня не имеешь?

— Лично — ничего.

— Лично ничего, — повторил Пепп. — Давай немного подумаем.

Хэнсон выставил локоть в окно и тяжело вздохнул.

Пепп размышлял не только о полученных сведениях насчет Скайлара, но и об источнике информации.

Красавчиком Чарлза Хэнсона, или, так ему больше нравилось, Чика, прозвали в шутку. Красотой он не отличался. Зато неплохо играл в футбол, считался одним из самых жестких и неуступчивых защитников. Все знали, что лучшая его подруга — мать, поэтому свадьба Хэнсона с тощей как спичка девушкой, которая ушла из школы после девятого класса, стала сюрпризом. А через три месяца после свадьбы у них родился ребенок.

Глядя на Хэнсона и думая о Скайларе, Пепп неожиданно для себя отметил, как растолстел этот молодой парень, еще недавно настоящий атлет, записной спортсмен. Поговаривали о том, что тощая жена Хэнсона не умела сварить и яйца. Поэтому Хэнсон под страхом голодухи три или четыре раза в день ел у матери, плюс два-три раза в кафетерии Фейрер и регулярно наведывался в пиццерию и гамбургерную. Так что в двадцать один год живот у него не просто нависал над ремнем, но, когда Хэнсон сидел, покоился на толстенных ляжках. Если Пеппу приходилось садиться за руль после Хэнсона, он всегда пододвигал сиденье к приборному щитку.

По делам Пепп со Скайларом Уитфилдом никогда не сталкивался, но видел его разъезжающим в действительно странном красном пикапе, кузов которого заполняли если не дети и собаки, то сено или бычки. Когда Пепп заглядывал в «Холлер», вечером в пятницу или субботу, Скайлар в окружении подростков или играл на трубе в углу, или скакал у музыкального автомата. Пепп не мог утверждать, что Скайлар красив, но он заметил, что парень всегда ведет себя и выглядит так, словно ему только что сделали подарок. Пепп этого не понимал, но полагал, что и такая склонность имеет право на существование.

— Значит, ничего личного, Красавчик. Понятно. Разве ему не приходилось работать на ферме, пока он учился в школе?

— Да какая работа на животноводческой ферме! — пренебрежительно бросил Хэнсон, который несколько раз косил сено.

— Гм-м, — только и ответил Пепп, придерживающийся прямо противоположного мнения.

— Это тебе не доить коров или выращивать зерновые. И потом, на ферме есть еще один парень — Дуфус. Он и выполняет всю работу.

— Дуфус — родственник Уитфилдам?

— Дуфус свалился с неба, — ответил Хэнсон. — И до сих пор прыгает по ферме.

— С умом у него не густо, так?

— Скайлар мог бы играть в школьных командах.

— А почему не играл?

— Боялся, что ему разобьют его хорошенькую физиономию.

— А ты этого не боялся, так? — Пепп присмотрелся к носу Хэнсона, сломанному не один раз.

Хэнсон пожал плечами:

— Не видел в этом ничего особенного.

— Я вот не хотел бы, чтобы мне разбили мою хорошенькую физиономию, — не согласился с ним Пепп.

Через открытое окно Пепп оглядывал пастбище по другую сторону изгороди. На пастбище он насчитал двенадцать телочек. Мысли его вернулись к тому, что он видел два с половиной часа назад: человеческому телу на берегу речки, телу красивой девушки, лежащей лицом в грязи, с головой ниже ног, с вздернутой юбкой, открывающей трусики и загорелые, испачканные в грязи стройные ноги в туфельках на высоких каблуках-шпильках, со шнурками, обмотанными вокруг лодыжек… Голова, превращенная в кровавое месиво, может, кулаками. Осмотр места преступления он оставил на помощника шерифа Эймса, коронера округа доктора Мерфи и команду спасателей. В маленьких городках новости распространяются быстро, вот Пепп и решил, что первейший его долг — лично поставить в известность о случившемся Эм-эл и Джона Саймса, и чем скорее, тем лучше.

Мэри Лу Саймс. Вновь и вновь признаваемая самой красивой девушкой округа. Идеальное тело, идеальные черты лица, пышущая здоровьем, гладкая кожа, всегда аккуратно, волосок к волоску, причесанная. Всем нравилось смотреть на Мэри Лу. Округ Гриндаунс гордился Мэри Лу и мечтал о ее счастливом будущем.

В это утро шериф Калпеппер смотрел на Мэри Лу с содроганием. При воспоминании у него скрутило живот.

Он вновь сосчитал телочек, на этот раз справа налево. Повернулся к Хэнсону:

— Как я понимаю, Скайлар пользовался у девушек большим успехом, чем те из вас, кто не боялся попортить физиономию на спортивной площадке, так?

— Именно так, — кивнул Хэнсон.

— Вроде бы нормальный парень.

— Он говнюк.

— Мне представляется, что ты уже определил Скайлара Уитфилда в убийцы Мэри Лу Саймс, Красавчик. — Хэнсон предпочел промолчать, и Пепп продолжил: — Работа полицейского, однако, основывается на доказательствах, а не на известности человека или отношении к нему. Ты это можешь понять?

Пеппу потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что влага на щеках Хэнсона — не пот, но слезы. Хэнсон тоже видел труп на берегу реки. И он тоже любил Мэри Лу, восхищался ею. Восхищался весь округ.

— Скайлар мог убить Мэри Лу, но он мог и не убивать ее. Точно мы сказать не можем, пока не найдем улики, подтверждающие первое или второе. В этом и состоит наша работа. Поэтому нельзя действовать, даже думать исходя из того, что не знаешь наверняка. Ты меня слышишь, Чик?

— Да, сэр.

— Что я тебе хочу сказать, ты, похоже, воспринимаешь Скайлара как человека, который не перетруждается на работе, но получает больше других. — Внезапно Хэнсон покраснел. Он говорил матери, жене, друзьям, что он, Хэнсон, долгие часы кружит по округу в патрульной машине, тогда как шериф в этом не усердствует. И, однако, шерифу платят больше, чем ему. Должно быть, шерифу донесли.

— Это называется предубежденность. Другие парни также недолюбливают Скайлара?

— Он говнюк, — повторил Хэнсон после недолгой паузы.

— А мне представляется, он просто скрытный.

— Рядовой? — удивленно переспросил Хэнсон.

Пепп иной раз забывал, что ему приходится иметь дело с людьми, которым известно только одно значение того или иного слова, хотя их может быть несколько.[255] Удивляться не приходилось: процесс обучения не налажен, труд учителя оплачивается плохо, посредственность считается нормой, половина учеников не заканчивает среднюю школу, да и не хочет заканчивать — чтение их раздражает, выводит из себя. Вот они и не читают, а следовательно, не открывают для себя мира слов. Пепп просто не мог понять тех, кто не читает книг, как не понял бы человека, отказывающегося от воды в жаркий день. Пепп знал, что скорее всего сошел бы с ума, если бы перестал читать.

— Скайлар собирается в армию?

Пепп не ответил. Он давно уже пришел к выводу, что не его дело обучать своих подчиненных родному языку. Он улыбнулся. Он также знал, откуда берут начало слухи. К концу уик-энда по всему округу будут говорить, что Скайлар Уитфилд собирается пойти в армию, только потому, что он, шериф, употребил в разговоре слово, имеющее и другие, не относящиеся к армии значения, о чем его собеседник не имел ни малейшего представления. А тридцать пять лет спустя все будут пребывать в полной уверенности, что армия отказалась от услуг Скайлара Уитфилда, и разубедить кого-либо в этом не удастся.

Хэнсон сложил два пальца.

— Он и Мэри Лу не расставались. Все думали, что они поженятся.

Пепп изогнул бровь.

— Все думали? Округ объявил их женихом и невестой, мужем и женой?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — пробурчал Хэнсон. — Скажи кому «Скайлар», и услышишь в ответ «Мэри Лу». Скажи «Мэри Лу» — и тебе ответят «Скайлар». Дело обстояло именно так.

— Округ с рождения объявил Мэри Лу Саймс и Скайлара Уитфилда женихом и невестой, а теперь ты объявляешь Скайлара Уитфилда убийцей Мэри Лу Саймс, хотя сейчас нам известно только то, что ее убили.

— Я никого никем не объявляю.

Пепп знал, что в этом округе людей с рождения зачисляли в везунчики или неудачники. Чего бы ни добивался человек (везунчики на поверку терпели неудачу, а неудачники, наоборот, достигали успеха), сложившееся с рождения человека общественное мнение не менялось. Обо всех судили по фамилии. Пепп иной раз задавался вопросом, а не в этом ли причина того (а отнюдь не экономические трудности), что молодые люди чаще уезжали из округа, чем оставались в нем. Как слуга закона, Пепп научился проявлять особую осторожность по отношению к тем бедолагам, кого с рождения записывали в преступники. Старался обходиться с ними по справедливости. Но слишком часто эти люди смирялись с мнением округа и действительно становились преступниками. Та же история происходила и с хорошими семьями. Поэтому требовалось тщательно все взвесить, прежде чем записать в потенциальные преступники мальчика из такой семьи.

— Что ж, возможно, ты и прав, Красавчик, — кивнул Пепп. — Почему бы нам не начать с «Уитфилд-Фарм»? Мэри Лу и Скайлар были друзьями и, возможно, провели вместе вчерашний вечер. Да и ехать недалеко. Заглянем туда.

* * *

На звонок шерифа Калпеппера и его помощника Хэнсона в холл вышел Дэн Уитфилд. В руке он держал утреннюю газету.

— Привет, Пепп. Что случилось? Заходите. — Он открыл сетчатую дверь.

— У меня плохие новости, Дэн.

— Ты серьезно? — Дэн Уитфилд встретился с Пеппом взглядом.

— Более чем. Скайлар дома?

Дэн Уитфилд попытался расшифровать выражение лица Хэнсона.

— Он вставал рано утром, но сейчас, думаю, опять лег. Вчера мы гуляли допоздна. — Дэн сложил газету. — Господи, Пепп! В чем дело?

Пепп взял Дэна под руку:

— Пройдем в гостиную. Моника встала? Чик, пожалуйста, разбуди Скайлара и приведи его вниз.

— Скайлар в этом замешан? — спросил Дэн. — В том, что случилось?

— Мне просто надо с ним поговорить. Пойдем присядем. Я все тебе расскажу. Но тебе лучше сесть, Дэн.

* * *

Дверь в спальню Скайлара распахнулась.

Не открывая глаз, голый, Скайлар перекатился на спину и потянулся.

— Сладко спится… — Он улыбнулся и напряг мышцы, ожидая, что Тэнди прыгнет на него.

Подойдя к кровати, Чик сцепил пальцы, поднял руки над головой и, как дровосек, опустил их на живот Скайлара.

Разом открыв глаза, Скайлар сел. Не понимая, что происходит, в полумраке комнаты, откатился к дальнему краю кровати, оказался на полу, на коленях, уперевшись в доски руками. Шумно вдохнул. Посмотрел через кровать. Поначалу разглядел только форму помощника шерифа, отполз в угол.

Прижимаясь плечами к двум холодным стенам, тяжело дыша, выставив вперед колено, одной рукой потирая живот, Скайлар разглядел человека, стоящего у изножия кровати.

— Чик! Что ты здесь делаешь?

— Одевайся, говнюк! — Чик оглядел комнату. — Где выключатель?

— Чик, ты спятил?

— Ты арестован, говнюк. — Чик вернулся к двери, нашел выключатель. Зачитал Скайлару его права.

— Который час?

— Около трех. Где твои штаны?

— Чик, ради бога, скажи, что происходит?

— Думал, мы тебя не найдем, да? Думал, это сойдет тебе с рук?

— Сойдет что?

Хэнсон нашел брошенные на стул джинсы, в которых Скайлар был в «Холлере», швырнул их все еще сидящему на полу Скайлару.

— Одевайся.

С джинсами в одной руке, прижимая вторую к животу, Скайлар подошел к комоду, достал из одного ящика трусы, из другого носки. Двигался он медленно, пытаясь сообразить, что происходит.

Хэнсон вырвал из его руки трусы и носки, зашвырнул в открытую дверь ванной.

— Хватит и гребаных штанов!

Скайлар взглянул Хэнсону в глаза:

— Чик, пожалуйста, скажи мне, в чем дело? Что случилось?

— Это ты нам расскажешь! — проорал Хэнсон. — Надевай штаны!

Скайлар надел джинсы. Собирался снять с пояса пустой чехол для ножа, когда Хэнсон ударил его по уху. Скайлар повалился на кровать.

Прежде чем Скайлар пришел в себя от удара, Хэнсон перевернул его на живот, уперся коленом в поясницу, заломил руки за спину, защелкнул на запястьях наручники.

— Чик, — говорил Скайлар в простыню. — Какого черта…

Покончив с наручниками, Хэнсон убрал колено с поясницы Скайлара, двинул его кулаком по почке.

— Чик! Сукин ты сын!

— Не смей ругаться на меня, Скайлар! — Он рывком поднял Скайлара на ноги. — Я — слуга чертова закона.

С гудящим ухом и ноющим боком, Скайлар спросил как можно спокойнее:

— Чик, пожалуйста, скажи мне, что происходит.

— Я зачитал тебе права. Шевелись, Скайлар. Вниз! И не вешай нам лапшу на уши. Не выйдет.

— У меня не застегнут ремень. Хэнсон толкнул его в плечо:

— Шевелись.

* * *

В гостиной шериф Калпеппер сидел в кресле. Дэн Уитфилд — на стуле, с посеревшим лицом. Он не поднял головы, когда вошел Скайлар. На другом стуле плакала Моника.

Хэнсон с силой толкнул Скайлара вперед.

— Мама… папа?

Слезы с новой силой брызнули из глаз Моники, когда она увидела сына, без рубашки, босиком, с незастегнутым ремнем, в наручниках.

Она встала:

— Знаешь, Пепп…

Пепп оглядел Скайлара с головы до ног, потом посмотрел на Хэнсона.

— Наручники?..

— Я зачитал ему его права, — ответил Хэнсон.

Пепп хмыкнул:

— Я же просил только разбудить его.

— Он меня разбудил. И избил. — Скайлар попытался почесать левое ухо о плечо. — Скажет мне кто-нибудь, что происходит?

Моника вновь упала на стул. Ее пальцы комкали мокрый платок.

— Мэри Лу…

— Что случилось с Мэри Лу? — Сердце Скайлара учащенно забилось. — Где она?

— Она мертва, Скайлар, — ответил Дэн. — Кто-то забил ее до смерти на берегу речки неподалеку от «Холлера».

— Этого достаточно. — Пепп поднялся.

Ни на кого не глядя, Дэн Уитфилд, прижимая руку к животу, вышел из гостиной.

— Ты был в «Холлере» прошлым вечером, Скайлар?

— Да, сэр.

— Когда ты ушел?

— В два часа ночи. Может, чуть позже.

— С Мэри Лу?

— Нет, сэр. Но я ее там видел.

— Ты там был, она там была, но порознь?

— Она пришла с другими парнями.

— С другими парнями?

— Да, сэр.

— Как тебе это понравилось?

— Сэр?

— С кем был ты?

— С Дуфусом… И с моим кузеном.

— Твоим кузеном?

— Джан-Таном.

— Джан-Тан… — Пепп порылся в памяти, вспоминая родственные связи Скайлара. — Кто это?

— Джонатан Уитфилд, — ответила ему Моника. — Сын брата Дэна. Он вчера приехал из Бостона, Пепп.

— Сын Уэйна?

— Да, — ответила Моника.

Болела отбитая почка, гудело в ухе, кровь била в виски, Скайлар не мог глубоко вдохнуть. Комната поплыла у него перед глазами. Медленно он опустился на ковер.

Стоя позади, Хэнсон ногой двинул ему по другой почке.

— Прекрати! — заорал Скайлар. — Прекрати это, Чик, а не то я тебя измолочу в кровь. Можешь мне поверить, измолочу!

— Интересно, почему ты так говоришь, Скайлар, — после короткой паузы вырвалось у Пеппа.

Вернулся Дэн Уитфилд, бледный как полотно. Бросил короткий взгляд на сына, сидящего на полу в наручниках. Тяжело опустился на стул.

— Пепп, я не понимаю, как ты сможешь арестовать Скайлара, увести его в наручниках…

— Такого намерения у меня не было. Я лишь хотел задать ему несколько вопросов. Помощник шерифа Хэнсон отнесся к порученному ему делу, скажем так, с излишним рвением.

— Сними с него наручники, Хэнсон, — тихим голосом, чуть ли не прошептал Дэн.

Пепп присел на корточки перед Скайларом. Коснулся пальцем кожаного чехла, болтающегося на ремне Скайлара. Приподнял, чтобы убедиться, что чехол пуст.

— Для чего этот чехол, Скайлар?

— Для моего ножа.

— И какой у тебя нож?

— Швейцарский армейский.

— Швейцарский армейский нож. Какого цвета твой швейцарский армейский нож, Скайлар?

— Красного.

— У тебя есть швейцарский армейский нож, Скайлар. Можешь ты мне сказать, где он сейчас?

— Должен лежать в моих шортах.

— А почему он должен лежать в твоих шортах?

— Утром я надевал шорты, когда прибирался на лужайке. Нож лежал у меня в кармане.

— А почему ты носишь нож в кармане? Почему не в этом красивом кожаном чехле?

— Шорты без ремня.

— Понятно. Ты уверен, что этим утром нож был в кармане твоих шортов?

— Да, сэр.

— Скайлар, ты видел красный швейцарский армейский нож у кого-нибудь еще?

— Нет, сэр.

Пепп посмотрел на Хэнсона:

— А ты?

Хэнсон пожал плечами:

— Я — нет. В округе Гриндаунс таких ни у кого нет.

— Нож я подарила Скайлару на Рождество несколько лет тому назад, — подала голос Моника. — Я купила его в Чарлстоне.

Уголки рта Дэна опустились.

— Наверху, когда Скайлар надевал штаны, он пытался снять чехол с ремня, — доложил Хэнсон.

— Шорты у тебя в комнате, Скайлар?

— Да, сэр.

— И твой красный швейцарский армейский нож в кармане этих шортов?

— Да, сэр. Я так думаю.

Пепп поднялся, колени у него хрустнули.

— Дэн, тебя не затруднит подняться со мной наверх в спальню Скайлара? Я бы хотел заглянуть в карманы его шортов, но только в твоем присутствии.

Дэн встал:

— А что такое, Пепп?

— Этим утром видели, как, обследуя место преступления, мы нашли красный швейцарский армейский нож в пятнадцати футах от тела Мэри Лу. Без пятнышка ржавчины. Сейчас вышеуказанный красный швейцарский армейский нож лежит в пластиковом пакете в багажнике патрульной машины.

С поникшими плечами, не сказав ни слова, Дэн Уитфилд повел шерифа наверх.

Скайлар повернулся к матери:

— Мы ездили туда утром. Тэнди и я. Искали Мэри Лу. Прошлым вечером она куда-то ушла из «Холлера»… Мы волновались.

— Тебе нет нужды убеждать меня в твоей невиновности, — ответила ему Моника.

До возвращения Пеппа и Дэна все молчали.

Пепп вернулся в гостиную первым.

— Пожалуй, пока наручники мы снимать не будем. В твоих шортах красного швейцарского армейского ножа нет, Скайлар… Нет его и в твоей комнате, во всяком случае, нам на глаза он не попался.

— Пепп, это безумие, и ты это знаешь, — заговорила Моника. — Скайлар и пальцем бы не тронул Мэри Лу.

— Моника, любой убийца — чей-то сын или дочь. Откровенно говоря, я тоже изумлен. Но вещественная улика, найденная на месте преступления, а именно красный швейцарский армейский нож, скорее всего принадлежит твоему сыну. А Мэри Лу и твой сын прошлым вечером находились в одном месте и в одно время. Так что у меня есть основания взять его под стражу. Скажи мне, могу ли я поступить по-другому? — С неохотой Пепп добавил: — Ты поступил правильно, Чик, зачитав ему его права.

Чик расправил плечи.

— Этим утром я разыскивал Мэри Лу, — объяснил Скайлар Пеппу. — Нож, должно быть, выскользнул у меня из кармана, когда я сел на землю.

Брови Пеппа приподнялись.

— Ты говоришь мне, что уже утром знал об исчезновении Мэри Лу?

— Вчера вечером она ушла из «Холлера» одна. Дуфус искал ее не один час. Я предположил, что она договорилась с кем-то о встрече и пошла отсыпаться в машину. Она сильно напилась.

— Напилась? — брови Пеппа поднялись еще выше. — Мэри Лу Саймс?

— Я в это не верю, — покачала головой Моника. — Пьяная Мэри Лу? Невозможно. На вечеринке она пила только вино.

— Ее отец содрал бы с нее шкуру, — добавил Пепп.

— Она напилась, — стоял на своем Скайлар. — Так напилась, что не могла уйти далеко. Я в тот вечер за нее не волновался. Она пришла в «Холлер» с другими парнями.

— А как ты узнал, что и утром она не объявилась? — спросил Пепп.

— Дуфус не смог ее найти.

— Скажи мне, Скайлар, этим утром, перед тем как отправиться на поиски Мэри Лу в лес, ты заехал к ней домой? — спросил Пепп.

— Нет, сэр.

— Почему? В субботнее утро логичнее всего начать розыски молодой девушки с дома ее родителей, не так ли?

— Ее отец… — начал Скайлар. — Поискав ее в лесу, мы решили, что Мэри Лу каким-то образом добралась до дому.

— Кто это «мы»? — спросил Пепп.

— Тэнди и я.

— Тэнди Макджейн, — пояснила Моника.

— Исходя из сказанного тобой, ты и Тэнди прошли в пятнадцати футах от тела Мэри Лу, посидели на земле в пятнадцати футах от ее изуродованного трупа и не увидели ее?

— Должно быть, — ответил Скайлар.

— Скайлар, а не проще ли предположить, что этим утром ты отправился в лес на поиски своего ножа? — Пепп смотрел на юношу, сидевшего на полу. — Не так ли, сынок?

Глава 6

Тэнди сидела на дереве, когда на подъездную дорожку свернула патрульная машина. Она взобралась на дерево, хватаясь за ветви одной рукой. Во второй она держала целехонькое яйцо малиновки. Она нашла его на земле: яйцо упало на мох и не разбилось. Тэнди отыскала гнездо и решила вернуть яйцо на место, в надежде, что малиновка не откажется и дальше его высиживать.

Положив яйцо в гнездо и сидя на ветви, она наблюдала за происходящим у дома Уитфилдов. Шериф Калпеппер и Чик Хэнсон вышли из машины, подтянули пояса, поднялись на крыльцо. Мгновением позже мистер Уитфилд впустил их в дом.

Тэнди еще посидела на дереве. В следующем году шериф Калпеппер не собирался баллотироваться на очередной срок. После тех историй, что рассказывала о нем его жена, шансов на победу у него не было. Тогда почему он приехал на «Уитфилд-Фарм»? Еще слишком рано начинать предвыборную кампанию, собирать деньги в фонд кандидата.

И приехал шериф не из города, а с другой стороны.

Наконец Тэнди слезла с дерева, спрыгнула на землю с нижней ветви, вышла на дорогу и легкой трусцой побежала от дома Уитфилдов.

Она даже не запыхалась, когда добралась до дома Саймсов. Перешла на шаг. Засунув руки в карманы джинсов, продефилировала мимо, искоса поглядывая на дом. Увидела, что во всех окнах задернуты шторы. Тэнди прошиб пот. Пройдя с сотню ярдов, она повернула назад. Черный маленький «Шевроле» преподобного Бейке- ра сворачивал на подъездную дорожку. Тэнди знала, что по субботам священник редко заглядывает к прихожанам. Кровь отхлынула от лица Тэнди.

Мистер Бейкер не заметил, как она шла по дороге. Он ждал, когда ему откроют дверь. Тэнди побежала.

Остановилась уже у самого дома Уитфилдов.

Из двери вышел Скайлар, без рубашки, босиком, в джинсах, с руками за спиной, жмурясь от яркого солнечного света. Споткнулся на крыльце. Появившийся следом Чик Хэнсон толкнул его в плечо.

Скайлар чуть не свалился со ступенек.

Следующим появился шериф Калпеппер, что-то сказал мистеру и миссис Уитфилд. Затем пересек крыльцо и спустился по лестнице.

Хэнсон затолкал Скайлара на заднее сиденье патрульной машины. Пепп сел рядом со Скайларом.

Глянув в заднее стекло, Скайлар кивнул Тэнди.

Хэнсон уселся за руль и завел двигатель. Выезжая с подъездной дорожки, повернул к городу.

Когда они проезжали мимо Тэнди, Скайлар вновь ей кивнул.

Пепп не удостоил ее и взгляда.

Тэнди помахала рукой вслед удаляющемуся автомобилю.

* * *

— Они поймали тебя без ботинок, парень, — пророкотал голос из соседней камеры. — И без рубашки.

Сидя на вонючем матрасе, Скайлар боковым зрением видел тень, перемещающуюся в соседней камере.

Он не посмотрел на собрата по несчастью, не ответил ему.

Перед тем как определить Скайлара в камеру, Блоха отобрал у него ремень и чехол для ножа.

Блохе не пришлось спрашивать у Скайлара имя, фамилию, адрес, возраст. В графу «Обвинение» Блоха аккуратно впечатал: «Убийство». После того как Чик Хэнсон втолкнул Скайлара в камеру и с грохотом захлопнул решетчатую дверь, Блоха молча принес ведро воды и поставил его в угол камеры.

Встав на колени, Скайлар понюхал воду. Потом, сложив ладони ковшиком, попил. И наконец обтер водой лицо, шею, грудь.

От жуткой жары в камере было нечем дышать.

— Взяли за травку или порошок, парень? — не унимался голос из соседней камеры.

Уперевшись локтями в колени, закрыв лицо руками, Скайлар не ответил.

— У тебя что, ломка? Неможется?

Тень с хрипловатым басом приблизилась.

— Я-то рад, что они поймали меня.

По-прежнему Скайлар не поворачивал головы.

Он потер ухо, по которому пришелся удар кулака Чика. Мускулы живота, которым тоже досталось от Чика, уже не болели, только ныли. Выгнув спину, он двумя руками помассировал поясницу.

Поставил ноги на край койки, привалился к стене.

— Мистер, я благодарен вам за заботу, но сейчас у меня нет желания слушать вас. Я только что узнал о смерти близкого друга. И мне хочется побыть одному.

Поскольку в соседней камере молчали, Скайлар оглядел свою. Бетонный пол, стены из бетонных блоков, узкое горизонтальное окно над головой с двумя металлическими прутьями. Койка металлическая. Помимо ведра с водой, еще одно, в другом углу. С идущим из него резким запахом.

Часть потолка — металлическая пластина, тянущаяся вдоль решетчатой стены с дверьми его камеры и других, расположенных по правую руку. Слева камер не было.

Скайлар спрыгнул с койки и забрался к потолку по решетке.

Уперевшись ногами во второй сверху прут, ухватившись левой рукой за вертикальный стержень, правой толкнул металлическую пластину.

Повторил попытку, используя тело, как рычаг. Третий раз, четвертый.

В соседней камере вновь шевельнулась тень. Габариты впечатляли.

— Что ты делаешь, парень? — Низкий смешок. — Я гораздо крупнее тебя, и то не смог бы сдвинуть потолок с места. Пробовал много раз. Да, сэр, еще как пробовал!

Весь в поту, со слипшимися от пота волосами, Скайлар вернулся на койку.

— А ведь в воскресенье утром я собирался пойти в церковь.

* * *

— Где ты заканчиваешь пробежку? — спросил судья Холл через открытое окно автомобиля.

— Вон там. На вершине холма, — ответил Пепп, стараясь не сбить дыхание.

— Я подожду тебя там.

— Потом я побегу назад.

Судья медленно съехал на обочину, чтобы не поднимать лишней пыли. В воздухе повис сизый выхлоп.

Продолжая бежать, Пепп закашлялся и замахал перед лицом руками.

Черт. Пепп-то думал, что никто не знает, где он бегает во второй половине дня. Уезжал довольно далеко от города, в западном направлении, парковал патрульную машину на проселочной дороге, тем самым давая себе возможность пробежать три мили туда и три обратно. Каждый день, после полудня, в полном одиночестве, снимая стресс. Пепп давно уже понял, причина стресса — не работа, а семейная жизнь. Разумеется, иной раз мимо него проезжал пикап или легковушка. Пассажиры махали ему руками, он отвечал тем же. Однако Пепп полагал, что его ежедневные пробежки без рубашки и в шортах не вошли в разряд новостей округа, передаваемых из уст в уста. Теперь он знал, что это не так.

Судья Хайрем Холл знал, где его искать. Если знал судья, это не составляло тайны и для остальных. Опять, в какой уже раз, Пепп убедился, что любое деяние шерифа округа рано или поздно становится достоянием всех и каждого.

Но почему судья нашел его в субботу под вечер? Обычно в это время судья играл в гольф. Он неоднократно давал понять Пеппу, что от полудня субботы до полудня воскресенья его лучше не беспокоить. «Даже в том случае, если президент-республиканец Соединенных Штатов превысит скорость на территории округа», — слова судьи. После гольфа судья любил пропустить по стопочке со своими приятелями в раздевалке гольф-клуба.

— Мне бы твою форму, Пепп, — судья Холл припарковал «Шевроле» в тени дерева. Открыл дверцу, повернулся на водительском сиденье, поставил ноги в дорожную пыль. — Для сорокапятилетнего мужчины у тебя неприлично много энергии.

Судья был в зеленой шляпе для гольфа, голубой рубашке с короткими рукавами и розовых брюках.

Остановившись, Пепп наклонился вперед, уперся руками в колени, глубоко вдохнул. Он не любил останавливаться на вершине холма. Обычно сразу поворачивался и легкой трусцой отправлялся в обратный путь.

— Ты каждый день пробегаешь шесть миль?

— Если удается, — ответил Пепп. — Практически каждый.

— И другим бы такую хорошую привычку! — Судья, прищурившись, смотрел на Пеппа. Выражения его лица он определить не смог. — Пепп, как я понимаю, в нашем округе случилась жуткая трагедия. Нашу юную королеву красоты, мисс Мэри Лу Саймс, забили до смерти. И, как мне стало известно, по подозрению в убийстве арестован и посажен в тюрьму Скайлар Уитфилд.

Пепп кивнул.

— Где сейчас Скайлар?

— В тюрьме.

— Пепп, ты не считаешь, что Саймсы и Уитфилды входят в число самых любимых и уважаемых семей округа?

Перед мысленным взором Пеппа возникло каменное лицо Джона Саймса.

— Да, я знаю, — прочитал его мысли судья. — После возвращения с этой войны Джон стал больно уж мрачен. Мы все это понимаем, во всяком случае, принимаем. Но, Пепп, весь округ, весь штат восторгаются его детьми. Мэри Лу решила показать всему миру, как красивы женщины округа Гриндаунс. И Скайлар, Пепп. Я заметил, что Скайлар Уитфилд не может пройти по городу, не вызвав восхищенных взглядов дам. Лучший ученик школы. Каждое воскресенье играет на трубе в церкви. Его усилиями многие женщины и дети обратились к Богу.

— Не играл в футбол в средней школе, — пожал плечами Пепп. — Утром его мать сказала, что Скайлара не приняли ни в один из трех колледжей, куда он посылал документы.

— Не играл в футбол? Это твои слова, Пепп?

— Красавчика. Чика Хэнсона.

— Пепп, я полагал, что знаю тебя лучше, чем кто бы то ни было. А главное, мне известно, что во всем округе нет большего интеллектуального сноба, чем ты. Ты едва терпишь наш образ мыслей и наш выговор. Для тебя человек, не прочитавший «Закат и падение Римской империи»[256] задом наперед на языке оригинала, то есть на египетском, — ноль без палочки.

— Сам не читал этой книги, Хайрем. Даже спереду назад. Но я не думаю, что «Закат и падение Римской империи» изначально написан на египетском.

— В этом весь ты: поправляешь старого тупицу, место которого на поле для гольфа. Если бы тебе не приходилось участвовать в выборах, я сомневаюсь, чтобы ты уделил нам, жителям округа, хоть минуту своего времени. Ты предпочитаешь утыкаться носом в книгу, а не в дела округа. И вот тому доказательство. Играл этот парень в футбол за школьную команду или нет, тебе до лампочки, Пепп. Мэри Лу действительно убили?

— Да.

— Может, ее задрал медведь? Говорят, они тут водятся.

— Результатов вскрытия еще нет. По моему мнению, кто-то забил ее кулаками.

— Скайлар Уитфилд?

— Возможно. — Судья смотрел на Пеппа, ожидая продолжения. — Вечером Мэри Лу принимала участие в вечеринке на «Уитфилд-Фарм». Когда появился Скайлар, вроде бы Мэри Лу и он поцапались.

— Поспорили?

— Судя по тому, как мне рассказали, нет. Скорее играли на публику.

— Этот парень заставляет людей орать и вопить. Есть в нем что-то такое. От бродячего цирка.

— Но на вечеринке Скайлар и его приятель Дуфус разозлили Мэри Лу, испортили платье, ей пришлось уйти.

— Дуфус?

— Потом Скайлар и Мэри Лу оказались в одном месте и в одно время, но порознь. — Пепп краем кроссовки провел по пыли линию. — Как я понимаю, в этом округе все считают, что Мэри Лу Саймс и Скайлар Уитфилд всюду должны бывать вместе. А вот в «Холлер» они пришли каждый сам по себе. Может, даже не разговаривали.

— То есть ты подозреваешь, что они действительно серьезно поссорились? Разругались?

— На месте преступления нашли швейцарский армейский нож, принадлежащий Скайлару.

— Ее не зарезали?

— Думаю, что нет. Результатов вскрытия…

— Так при чем тут нож?

— Получается, что Скайлар побывал на месте преступления. Даже если он и говорит, что днем раньше нож был у него. Я уверен, что мы найдем свидетелей, которые покажут, что днем раньше видели у него этот нож. На ноже нет ни пятнышка ржавчины. А убили Мэри Лу в глухом лесу, судья. Не на оживленном перекрестке.

Судья вздохнул.

— Я бы поставил «в N».

— Возможно, убийца — волосатый незнакомец? Я тоже на это надеюсь. Если бы не нож…

— Ты знаешь, почему я здесь, вместо того чтобы играть в гольф, как велит мне Господь?

— Залог?

— Уитфилды — люди вежливые. Они мне не позвонили. Я сам позвонил им и сказал, что очень сожалею о том, что у них такая беда. Потому что все остальные позвонили мне. Пастор Бейкер. Сенатор Уилкинс. Даже старшая Мэри Лу, Эм-эл Саймс. Мать убитой девушки. Плача, она уверяла меня, что нет причины сажать Скайлара в тюрьму.

— Причина есть, — возразил Пепп.

— А есть причина держать его там?

Пепп кивнул:

— Думаю, что да, Хайрем. Как ты отметил, Скайлар — интеллигентный, находчивый, энергичный, заметный в округе юноша. Неизвестно, что он может натворить. И что может произойти с ним. Я подозреваю, это первая трудность, с которой ему пришлось столкнуться в жизни. Если он виновен, ему требуется время, чтобы все обдумать. А округу требуется время, чтобы свыкнуться с мыслью о том, что такое возможно.

— Ты намекаешь, что мне не следует реагировать на происшедшее до понедельника?

Пепп улыбнулся:

— Ты бы и не отреагировал, будь это президент Соединенных Штатов от республиканской партии.

— Он в камере один?

— Думаю, что да. — Пепп надеялся, что помощник шерифа Хэнсон не выкинул очередной фортель, помещая Скайлара в камеру. — Свободных камер у нас предостаточно.

— Проверь это.

— Хорошо.

— Пепп, как ты думаешь, какой мне установить залог?

— Вопрос не ко мне, судья.

— Я знаю. Просто размышляю вслух. Уитфилды небогаты. У Дэна страховая контора. Моника работает в библиотеке. Как, по-твоему, пятьдесят тысяч — не чрезмерная сумма? Земля у них наверняка не заложена. Впрочем, это я смогу выяснить. Подозреваю, что содержать ферму им непросто, едва ли она приносит прибыль.

— Мне кажется, это большие деньги.

— Вроде бы у Уэйна на Севере дела идут хорошо. Люди говорят, он стал миллионером.

— Его сын, сын Уэйна, сейчас гостит на «Уитфилд- Фарм».

— Точно?

— Джонатан. Я его не видел.

— Значит, Дэн может позвонить брату.

— Знаешь, Хайрем, я думаю, что оказал парню услугу, посадив его в тюрьму.

— Почему?

— Что-то в нем есть такое… Ну, я чувствую, что некоторые его не любят.

— Ты думаешь, на свободе ему может грозить опасность?

— Я знаю одного человека, для которого без нужды врезать ему — лучший подарок.

— Кто-то из твоих помощников?

— В патрульной машине Чик плакал.

— Понятно, Пепп. — Судья убрал ноги в кабину. — Думаю, ты прав. До понедельника оставим все, как есть. Пусть парень и весь округ успокоятся, привыкнут к возможности, о которой ты упоминал. Отвезти тебя к тому месту, где ты спрятал свою машину?

Пепп посмотрел на свои голые руки.

— Да. Бегать больше не хочется.

Глава 7

В дом Пепп вошел через дверь черного хода и насколько смог дружелюбно крикнул: «Привет!» Он придерживался мнения, что ровные отношения между супругами могут обеспечить если не счастливое, то приемлемое сосуществование в пределах одного дома. Ответа не последовало.

Он, однако, услышал легкий шорох — дерево по дереву. Должно быть, передвинули стул.

До семи вечера, если верить часам, оставалось пятнадцать минут, однако в доме не пахло свежеприготовленной пищей. Или хотя бы разогретой. В кухне царила грязь. Грязные кастрюли на плите, грязные тарелки в раковине, все, включая стол и пол, требовало уборки.

Он прошел в столовую. Газеты, журналы, буклеты, горой наваленные на обеденном столе. Этому и посвящала все свое время Марта Джейн, как она говорила, «искала доказательства». На верхнем буклете Пепп прочитал: «МУЖЧИНА — ТИРАН, ЖЕНЩИНА — ЖЕРТВА».

Заглянув в гостиную, он никак не мог решить, почему именно эта комната выглядит особенно враждебно. Все ему не нравилось. И подушки на диване, и перекошенные картины на стенах, и поставленная на его кресло подставка для ног. И везде пыль, слой пыли.

По лестнице он поднимался со смешанным чувством страха, злости и беспомощности. Сколько раз он поднимался по этим ступеням, чтобы столкнуться в собственной постели с фырчанием, оскорблениями, отказом. Даже в первое время после свадьбы все его усилия в супружеской постели вознаграждались разве что безразличием. Марта Джейн, по ее словам, всегда знала, что секса ей не избежать, но это не означало, что она должна вносить в процесс свою лепту. И ему не удалось разубедить ее. Часто он задавался вопросом, а что именно, какое событие в ее прошлом, какая особенность ее натуры привели Марту Джейн к такому выводу. Всегда, с первой брачной ночи, она ничем не отличалась от бревна. Ее физическая реакция проявлялась лишь в одном: она хватала его за запястья, чтобы он не лапал ее. Если же ему удавалось вырваться и добраться до ее груди, из глаз катились слезы. И все чаще Пепп не поднимался вечером наверх, предпочитая читать или спать в гостиной, в красном кожаном кресле, положив ноги на подставку.

Почему он держался за этот союз, в котором его, мужчину, открыто называли врагом? Ведь за долгие годы ему не раз и не два говорили об этом прямо в глаза.

Свою дочь, Саманту, Пепп любил больше всего на свете, больше, чем кого бы то ни было.

Пепп, который мечтал о высшем образовании, потому что с детства любил читать и стремился к знаниям, в итоге так и остался копом в маленьком городке. Читать он продолжал, но без системы, все подряд, да еще ему приходилось скрывать свое увлечение от местных жителей. Книги он покупал в других городах, как другие покупали крепкие спиртные напитки, не позволял себе показаться на людях с книгой в руке или на переднем сиденье патрульной машины. При первой попытке стать шерифом он проиграл. Второй раз победил. И с тех пор честно выполнял свою работу, купил маленький домик, содержал семью.

И Саманту приняли в университет Дьюка, правда, не дали стипендию.

Марта Джейн ограничивала Пеппа не только в постели. Бракоразводный процесс, естественно, расколол бы округ на две половины, и победа на следующих выборах далась бы ему с очень большим трудом, а скорее всего он лишился бы места шерифа.

Но даже если жители округа и в следующий раз не лишат его своего доверия, он знал, что затраты на развод поставят крест на дальнейшей учебе Саманты. А Пепп хотел, чтобы Сэмми получила хорошее образование.

Когда Пепп вошел в спальню, Марта Джейн встала из-за туалетного столика. Уже в уличном костюме.

— Разве ты не слышала, что я крикнул тебе привет из кухни? — улыбаясь, спросил он. Конечно же, слышала.

Она посмотрела на него, потом на дверь за его спиной, словно видела в нем препятствие, мешающее выйти из комнаты.

Он сошел с прямой, соединяющей Марту Джейн и дверь.

— Уходишь? — спросил он. — А как насчет ужина?

Глядя на его серый спортивный костюм, она сморщила нос.

— Я поела.

— А как же я?

Марта Джейн сложила в кожаный брифкейс буклеты, бумаги, газетные вырезки.

— Бог-мужчина сказал, что я должна ходить в магазин, готовить и убирать для тебя дом.

— Уж не тот ли самый парень говорил, что я всю взрослую жизнь должен нести финансовую ответственность за семью?

Чтобы не казаться очень уж грозным, Пепп сел на кровать. А когда она не ответила, продолжил:

— Я не один раз говорил тебе, что с радостью останусь дома, буду ходить в магазин, готовить и убираться, если ты пойдешь работать и обеспечишь семье финансовую поддержку. Я не из тех ретроградов, которые считают, что семейные обязанности необходимо разделять в соответствии с полом.

— Необходимо, — передразнила его Марта Джейн. — Ты хоть понимаешь, сколь много скрывается за одним этим словом?

— Если и скрывается, то только одно. Есть работа, которую надо делать. У меня — своя, у тебя — своя. Я не раз говорил тебе, что ты вправе выбрать, какую из них ты возьмешь на себя.

Широко расставив ноги, вскинув подбородок, Марта Джейн ответила, словно выплюнула:

— Может, я и пойду работать. Начну свое дело.

— Господи, я был бы счастлив. — Сцепив пальцы, Пепп закинул руки за голову. — Ты столько раз это обещала, но только на словах. Я бы предпочел, чтобы ты что-то делала, а не просиживала по восемь-десять часов перед ток-шоу, в которых мужчины предстают исчадиями ада. — «Что папа, муж, босс сделали со мной». Грязное белье, помогающее продавать моющие средства!

— У меня заседание.

— И эти твои заседания. — Пепп наклонился вперед, плечи его поникли, он зажал руки между коленями. — Марта Джейн, ты знаешь, как я отношусь к твоим походам на эти заседания.

— Разумеется, знаю.

— Я не отношу себя к противникам женского движения. Я понимаю, что некоторым женщинам, может, всем женщинам, нужна поддержка, — Пепп потер шею рукой. — Я еще не могу прийти в себя после того, как утром увидел тело девушки, которую забили насмерть. Мы предполагаем, что сделал это мужчина. Я думаю, защититься от него она не могла.

— Мэри Лу Саймс.

— Ты уже слышала.

Голос Марты Джейн набрал силу.

— Мэри Лу Саймс позволяла, нет, способствовала тому, что мужчины воспринимают женщину как красивую куколку, годную только для секса. Она позволяла эксплуатировать себя устроителям всех этих конкурсов красоты, у которых только одна цель — унизить всех девушек или женщин в округе, стране, мире.

У Пеппа скрутило желудок.

— Ты хочешь сказать, что эта юная девушка заслужила того, что с ней произошло?

— Ни одна женщина не заслуживает того, что творит с ней мужчина.

— Но у тебя получается, что Мэри Лу сама навлекла на себя…

— Есть ли разница между тем, что девушка выходит на подиум в купальнике, позволяя мужчинам смотреть на себя и сексуально возбуждаться, воспринимать ее как сексуальный объект, кусок мяса, и тем, что она находит смерть от рук мужчины? Есть ли разница между взглядом мужчины и его кулаками?

Спальня поплыла у Пеппа перед глазами.

— Да, — он мигнул. — Думаю, что есть, — он смотрел на свои руки. — Мы можем наслаждаться друг другом, не причиняя друг другу вреда. — Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. — По крайней мере, я так думал, когда женился. — Руки его схватились за край кровати. — Не я сотворил этот мир, Марта Джейн. Не одни мужчины творили этот мир. Это факт, что есть мужчины, есть женщины и есть секс.

— И есть насилие.

Он кивнул.

— И есть насилие. Но появилось оно не по воле одних мужчин, я в этом уверен.

— Я опаздываю.

— Марта Джейн, я прошу тебя не ходить этим вечером на твое заседание.

С брифкейсом в руке она смотрела на него сверху вниз.

— Почему?

— Я не хочу обсуждать с тобой эти древние истины всю мою жизнь. На этих женских сборищах ты говоришь обо мне всякие гадости. И все, сказанное тобой, потом оборачивается против меня, ты это знаешь. Что-то, возможно, соответствует действительности. Иной раз я могу не так отреагировать, сказать не то слово. Но большая часть из сказанного тобой чистая ложь.

— Я не говорила ничего, кроме правды.

— Сколько лет я прошу тебя проявить хоть какой-то интерес к моей работе, разделить со мной мои заботы, поучаствовать в моей избирательной…

— Да. Ты пытался эксплуатировать меня.

— Пожалуйста, пойми, что мое жалованье — наш единственный источник дохода. Если ты не можешь работать со мной, пожалуйста, не работай против меня, для своего же блага. Ты должна понимать, что мои слова не лишены логики.

Марта Джейн покачала головой:

— Это манипулирование людьми. Сказано — мужчина приносит деньги в семью, а если ты не повинуешься мне, я не буду кормить тебя и не дам тебе крова над головой. Маленькая женщина, ты будешь стоять босой и беременной во дворе, а если посмеешь открыть рот и сказать хоть слово против меня, я прослежу, чтобы никто не положил в твой рот и крошки еды.

— Марта Джейн…

— Вы уже столько столетий паразитируете на нас!

— Марта Джейн, если сегодня ты пойдешь на это заседание, пожалуйста, не возвращайся. Уходи навсегда.

— Ты занимаешься тем же, Пепп! Манипулируешь. Угрожаешь.

Саманта — студентка Дьюка, напомнил себе Пепп. Может, время развода удастся отодвинуть. Если нет, она сможет получить диплом и сама, использовав студенческий займ или как-то еще.

— Марта Джейн, я хочу с тобой развестись. Если тебе нужна независимость, пожалуйста, она твоя.

— Ни в коем разе, мистер. Так легко ты не соскочишь.

— Соскочу с чего?

Лицо Марты Джейн побледнело, в глазах вспыхнула ярость.

Пепп не мог вспомнить, видел ли он вообще в этих глазах что-то похожее на любовь к нему.

— Я больше не могу этого терпеть. Я далеко не идеал, я это знаю, но я делал все, что мог. И не могу поверить, что я заслуживаю такого наказания, — у него перехватило дыхание. — Марта Джейн, если ты не подашь на развод, на него подам я.

— Тебе бы подумать, прежде чем говорить, парень!

Пепп взглянул Марте Джейн в глаза.

— О чем ты?

— Ты очень уязвим.

— Уязвим?

— Ты — шериф округа. И хочешь переизбраться на следующий срок. Репутация важна для тебя.

— Я это знаю. И ты знаешь.

— Ты никогда со мной не разведешься. — Глаза Марты превратились в две ледышки. — Даже не попытаешься.

* * *

— Ты голоден?

Тэнди стояла на крыше тюрьмы и смотрела в щель. Освещала камеру лишь тусклая лампочка в коридоре.

Рядом с ней стоял Дуфус, в позе тяжелоатлета, подняв металлическую пластину-люк, расположенный вдоль решетки, отделяющей камеры от коридора, на высоту груди.

Скайлар вскарабкался по решетке. Схватился за край, подтянулся, перекинул правую ногу на крышу.

Днем тюрьма напоминала жаровню, ночью — духовку.

Даже в этот час тело Скайлара блестело от пота.

Его разбудило поскребывание по крыше. Затем лом просунулся между крышей и металлическим люком.

Послышались шепот и хихиканье.

Скайлар вскочил с вонючего матраца и задрал голову.

В соседней камере здоровяк тоже поднялся с койки.

В третьей Тони Даффи, регулярно попадавший в кутузку по субботам, а иногда и по вторникам, и четвергам, устал горланить «Вперед, солдаты-христиане» и уже два часа как спал.

Скайлар предположил, что сейчас около четырех утра. Спал он от силы час. Перед его мысленным взором вновь и вновь возникала Мэри Лу, в одиночестве выходящая из «Холлера».

— Дуфус, пожалуйста, не бросай крышку люка, — попросил Скайлар.

Дуфус что-то пробурчал.

Тэнди схватила Скайлара за бицепс, помогла ему встать на крыше тюрьмы.

— Хорошо, что они посадили тебя в угловую камеру, под люком. — Тэнди не отрывала глаз от лица Скайлара. — Я думаю, этим мы обязаны мистеру Блохе, Адаму Хэддему. В эту камеру он обычно определяет невиновных. Сюда же он посадил моего брата, когда тот врезал тому продавцу грузовиков. — Она перевела взгляд на живот Скайлара. — Ты голоден?

Пробежалась пальцами по его животу.

— Фасоль и картошка.

— Мистер Блоха знает, что его стряпня не так хороша, чтобы от нее страдали невиновные.

Дуфус все еще держал край металлического люка.

Тэнди наклонилась к щели:

— Кто-нибудь что-нибудь хочет?

Ей ответил здоровяк из соседней камеры:

— Нет, мэм. Мое место здесь. Разве что жареной курицы.

— Хорошо, — кивнула Тэнди.

Дуфус опустил металлическую пластину.

Тэнди повела Дуфуса и Скайлара к краю крыши.

— Столько лет округ пытается наскрести денег на ремонт крыши тюрьмы. Похоже, никто не хочет ее ремонтировать.

Над крышей торчала верхняя перекладина раздвижной лестницы. Стояла она в кузове красного пикапа Скайлара.

* * *

— Сдается мне, — Тэнди жевала сандвич с жареным мясом, — что Мэри Лу Саймс умерла насильственной смертью и шериф думает, что это твоя работа. Таковы факты, Скайлар?

— Похоже на то.

Тэнди, Дуфус и Скайлар, скрестив ноги, сидели в глубокой лощине к востоку от «Уитфилд-Фарм» и ели сандвичи с жареным мясом, приготовленные Тэнди, передавая друг другу пластиковый, вполгаллона, кувшин с молоком.

Занимался рассвет.

— Скайлар, с чего бы тебе убивать Мэри Лу?

— Ревность, — ответил Скайлар. — Я не знаю. Может, потому, что не иду учиться в колледж.

— Понятно, — Тэнди кивнула. — Совершенно верно. Мэри Лу решила стать известной дамой, не зря же она выигрывала все эти конкурсы красоты. И уж конечно, она могла выйти замуж только за «белый воротничок». Она потеряла к тебе всякий интерес, раз ты не захотел учиться дальше, так? Как говорил один господин, элементарно.

Дуфус полез в пакет за очередным сандвичем.

— Наверное, Скайлар забил ее до смерти своим горном.

— Да, сэр, — согласилась с ним Тэнди. — Это же ясно как белый день. Конечно же, Мэри Лу убил человек, который хорошо ее знал.

— С чего ты так решила? — спросил Скайлар.

— Она бы не пошла в лес после полуночи с незнакомцем. Я удивлена, что она вообще пошла в лес.

— Она сильно набралась, — напомнил Дуфус.

— В это люди не поверят, — покачал головой Скайлар. — Только не Мэри Лу Саймс.

— Она пошла бы с тобой, Скайлар. А если она была одна и решила добраться до дому, то она пошла не в том направлении.

— Она просто шла, — заметил Дуфус. — Пьяная, ничего не видя перед собой. Поэтому я и искал ее в лесу. Она понятия не имела, что делает, куда идет. Я сам не раз просыпался там, не помня, как вышел из «Холлера». — Он огляделся. — Где я только не просыпался!

— Мужчины могут спать в лесу, — повернулась к нему Тэнди. — А ты слышал о женщине, которая, напившись, спала бы в лесу? Тем более Мэри Лу Саймс.

— Спиртное на всех действует одинаково, — пробормотал Дуфус.

— Я слышал, водка может ударить в голову в самый неожиданный момент, — согласился с ним Скайлар. — Сначала ты ничего не чувствуешь, а потом — бах! Мэри Лу пила у нас дома водку, притворяясь, что это белое вино.

— Чистую водку? — спросила Тэнди.

— Она наливала себе сама, прямо из бутылки, — ответил ей Дуфус. — И не белое вино.

— Как-то мой брат Алекс выпил чистой водки, — вспомнила Тэнди. — Заехал на лошади в реку, и она утонула. — Она посмотрела на остатки сандвича в руке. — Он был так пьян, что начал делать лошади искусственное дыхание. Лошади это не помогло, но, возможно, спасло ему жизнь.

— Представить себе не могу, почему кому-то захотелось убить Мэри Лу, — Скайлар тяжело вздохнул.

— За исключением тебя, — вставила Тэнди. — У них есть серьезный повод обвинить тебя, Скайлар. Это надо признать.

— Мисс Тэнди, в данный момент я не способен в полной мере оценить ваш юмор.

— Это от сексуальной неудовлетворенности.

— Совершенно верно.

— Просто стараюсь увидеть то, что, возможно, видят другие, — продолжила Тэнди. — Известно, что тебя не приняли в колледж, ты предпочитаешь одиночество и практически не покидаешь ферму, где нет никого, кроме Дуфуса и меня. Никому не известно, что ты можешь отчебучить. — Тэнди начала собирать обертки от сандвичей в пакет. — Я пытаюсь тебе кое-что сказать, Скайлар.

— Что именно?

— Мне представляется, что кто-то убил Мэри Лу, а если этот «кто-то» не ты, тебе придется пораскинуть мозгами и выяснить, кто это сделал.

— Конечно, — кивнул Скайлар. — Победить полицию на их поле.

— Шерифу Калпепперу на тебя наплевать, Скайлар. Он человек простой. Ему без разницы, кого вешать, тебя или Дуфуса.

— Тэнди…

— Меня клонит в сон. — Дуфус допил молоко. — Пойду спать. — И он побрел в глубь лощины. Прислонился к дереву, соскользнул на землю, сложил руки на груди.

— Спасибо, что спасла меня, — поблагодарил Скайлар Тэнди.

— Мне этой ночью пришлось спасать и Дуфуса.

— Дуфуса?

— Да. Я сказала ему через окно, что мы должны вытащить тебя из тюрьмы, а потому ему надо быстренько одеться. По его голосу я поняла, что разбудила его. Я ждала его у грузовичка. Через несколько минут услышала сильный удар. Потом он начал реветь, как теленок, который не может найти вымени. Я вылезла из кабины и пошла к нему. Он так торопился, что не завязал шнурки на кроссовках. Выбегая из своей комнатушки, защемил их дверью. Естественно, растянулся на земле. Окончательно не проснувшись, бедный Дуфус не мог сообразить, что ему надо открыть дверь, чтобы освободиться. Если б я не услышала его криков, он бы, наверное, до сих пор там лежал.

— Это правда, — подтвердил Дуфус с закрытыми глазами.

И тут же захрапел.

— Я принесла тебе мыло, — Тэнди сунула руку в пакет, — и полотенце. — И то, и другое легло на колени Скайлара. — Наверное, ты сможешь помыться в реке. — Она положила руку на его бедро. — Наверное, без этого мы обойдемся.

— Да.

— Не сейчас.

— Не сейчас.

— Ничего не выйдет.

— Ничего не выйдет.

— Когда Мэри Лу еще не похоронена.

— Точно.

— Даже если тебе хочется.

— Очень даже.

— Мне тоже.

— Это нехорошо.

— Именно это я и говорю.

— Еще успеем.

— Успеем, — согласилась Тэнди.

— Я хочу, чтобы ты принесла мне рубашку, чистые джинсы и сапоги.

— Ты идешь в церковь? — спросила Тэнди, не убирая руки с бедра Скайлара.

— Сегодня воскресенье.

— Думаешь, это правильно?

— Идти в церковь?

— Да.

— Что может быть плохого в желании пойти в церковь?

— Тебе нужна труба?

— Нет, — качнул головой Скайлар. — Я скорблю.

Глава 8

— Шериф Калпеппер? Это коронер Мерфи.

Пепп поставил подушку на попа.

— Доброе утро.

В округе Гриндаунс люди вырастали вместе, как червяки под камнем, знали самые сокровенные секреты друг друга, слабости, сильные стороны, два или три прозвища каждого, но когда речь шла о деле даже по телефону ранним воскресным утром, представлялись они исключительно по должности, если таковая имелась.

— Извини, что звоню тебе в воскресенье и так рано, но хотел поймать тебя до того, как ты пойдешь в церковь.

Оказывается, имелся и формальный предлог для столь раннего звонка. Шериф Калпеппер в церковь не ходил. Как и доктор Мерфи. И оба об этом знали.

— Все нормально, — ответил Пепп.

Вторая половина кровати Пеппа осталась нетронутой. Если Марта Джейн и вернулась домой прошлым вечером, то поздно и не спала в собственной кровати.

После ухода Марты Джейн Пепп принялся за уборку. Первым делом он почистил холодильник, вытащил все, обнюхал, большую часть признал протухшим и выкинул. После того как он поднял вопрос о разводе и предложил ей не возвращаться домой со своего заседания, Пепп на полном серьезе подумал о том, чтобы выбросить и ее запасы замороженных пророщенных пшеничных зерен, йогурта и аналогичных продуктов, название которых ему ничего не говорило, но не сделал этого. С усмешкой он отметил, что чем больше появлялось в холодильнике здоровой низкокалорийной пищи, тем сильнее разносило Марту Джейн. И тем злее она становилась. Может, уйдя из дома, она соблаговолила подумать о том, что творит с ним, его репутацией, жалованьем, на которое они живут, их совместной жизнью, и решила провести вечер у друзей. В холодильнике он вымыл все полки.

Съев два сандвича с копченой колбасой и горчицей и запив их банкой пива, Пепп принялся за кухню. Начал с раковины, перешел к плите, загрузил посудомоечную машину, оттер столы, помыл пол. Пропылесосил прихожую и гостиную. Его так и подмывало заняться и столовой, порвать и выбросить все буклеты и вырезки из газет, которые она называла своими «доказательствами», рассказывающие о жестоком обращении мужчин с женщинами. Он чувствовал, что имеет на это полное право, как и в случае с протухшей едой. Этот яд отравлял их жизнь, их отношения, его карьеру. Он не поддался. Ограничился тем, что пропылесосил в столовой ковер. Полируя мебель, оставил все бумажки Марты Джейн нетронутыми.

Помыл лестницу, коридор во втором этаже, прибрался в спальне Саманты, их спальне, вычистил ванную, переменил белье на их кровати, загрузил и включил стиральную машину.

И в начале двенадцатого улегся в кровать с книгой Ширли Хаззард «Полуденная бухта». Прежде чем заснуть, подумал о том, что заставило его в одиночку прибираться в доме в субботний вечер, после недели работы, после одного из самых тяжелых дней в его профессиональной жизни. Пепп органически не выносил грязь и беспорядок. Он старался не считать, что работа по дому оскорбляет его достоинство. И не собирался ничего доказывать Марте Джейн. Просто не мог жить в доме, где, куда ни глянь, царили грязь, запустение, кавардак. Все это сводило его с ума. Опять же, физическая работа отлично заменяла психотерапию. Она его успокаивала. Если б он улегся в постель, не прибравшись по дому, злость не дала бы ему заснуть до утра. А ему и так хватало бессонных ночей.

Выспаться ему, однако, не удалось. То и дело ему грезились Мэри Лу Саймс, лежащая лицом вниз на берегу реки, со вздернутой юбкой, с красивыми, выпачканными грязью ногами, головой, превращенной в кровавое месиво; ее мать, Эм-эл, безуспешно пытающаяся держать себя в руках, сохранить достоинство, выслушивая ужасающую новость; выражение изумления, смятения, беспомощности на лицах Уитфилдов, когда помощник шерифа Хэнсон выталкивал их сына Скайлара в наручниках через дверь к патрульной машине.

Однако он не слышал, как Марта Джейн возвратилась домой.

* * *

— Во-первых, могу я сообщить тебе кое-что личное? — спросил Мерфи.

— Конечно.

— Чандлер прошлым вечером присутствовала на том же заседании, что и твоя жена. — Речь шла о жене доктора Мерфи.

— Понятно, — значит, Марта Джейн пошла на свое заседание. А он-то надеялся.

— Марта Джейн много чего наговорила о тебе. Публично.

Итак, конец всем надеждам.

Пепп почувствовал, как на лбу выступил пот.

— И что же она сказала?

— Наверное, будет лучше, если ты сам спросишь ее.

— Хорошо.

— Я сообщаю тебе об этом по двум причинам, Пепп. Во-первых, хочу заверить, что не верю ни единому ее слову. Так же, как и Чандлер. Она просто в шоке. Она считает, что Марта Джейн просто позорит себя. Вот с этим я согласен. И второе, я думаю, тебе пора защищаться. Как мы, бывало, говорили в школьном дворе: «Поднимай руки».

— Спасибо, Чарли. — На официальные темы в округе Гриндаунс разговаривали обычно соблюдая формальности, но все слишком хорошо знали друг друга, заботились друг о друге, чтобы любой разговор постепенно не становился куда более личным, доверительным. — У нас есть трудности.

— Я так и думал. Надеюсь, ты не сердишься, что я затронул эту тему.

— Отнюдь.

— Я уверен, что ты услышишь то же самое и от других.

— Конечно.

— Я только хочу заверить тебя, что, по крайней мере, мы двое, Чандлер и я, не верим ни единому слову Марты Джейн, какими бы ни были ее мотивы.

— Я это ценю.

— А теперь перейдем к нашим делам. — Доктор Чарлз Мерфи глубоко вздохнул, как бы разделяя две темы. — Считай, что это предварительный отчет, шериф. Патологоанатомическое вскрытие, как ты знаешь, не мой конек, слава богу. Но мне понятно, что ты хочешь как можно быстрее узнать о том, что произошло с Мэри Лу. Я занимался ею до поздней ночи. Все я оставил в относительной целостности, на случай, что ты захочешь отправить ее в центральную патолого-анатомическую лабораторию штата. — Доктор Мерфи помолчал. — Я сделал все, что мог, Пепп, вот что я хочу сказать, и не уничтожил никаких улик, сбивая с толку тех, кто, возможно, займется телом после меня.

— Я знаю, — ответил Пепп, взяв со столика блокнот и ручку. — Слушаю тебя, Чарли.

— Хорошо, — вздохнул доктор Чарлз Мерфи. — Мэри Лу Саймс убили.

— Понятно, — Пеппа, однако, удивило, что доктор начал с очевидного.

— Ее забили до смерти. С вероятностью более чем в девяносто процентов можно утверждать, что убийца — правша. Два удара проломили ей череп. Один из них, или третий, сломал шею. Более легкие удары, вызвавшие кровотечение, по лицу и верхней половине тела, нанесли, по моему мнению, Пепп, после того, как умер ее мозг.

— Чтобы обезобразить ее?

— Возможно. Или причина — ярость. С этим определяться тебе.

— Изнасилована?

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— Чарли, есть ли доказательства того, что она пыталась оказать сопротивление?

— Я не нашел. На руках синяков нет. Ногти не сломаны. Под ними нет ни крови, ни частиц кожи другого человека. Как я уже говорил, практически все более легкие удары наносились, когда Мэри Лу уже не могла защищаться.

— Практически все?

— Есть один очень незначительный синяк сзади на шее, который я бы тоже датировал вечером пятницы, но появился он несколькими часами раньше. Обычно такие синяки — результат удара обо что-то. Ерунда! Такой удар мог удивить ее, но от него она бы не потеряла сознание, не упала бы. Мэри Лу была сильной, здоровой молодой женщиной.

— Как можно удариться обо что-то шеей?

— Хороший вопрос.

— Когда произошло убийство?

— Точное время определить сложно. От часа ночи до половины пятого.

— Очень большой промежуток.

— Я предполагаю, что мозг Мэри Лу отключился раньше других молодых и здоровых органов. Возможно, она даже перевернулась на живот. Говорю я об этом потому, что все удары, в том числе и те, которые я классифицирую как «легкие», наносились спереди — по лицу, ребрам и так далее. Разумеется, убийца мог сам перевернуть ее, скажем, ногой, после того как разделался с ней.

— Чарли? Как умерла Мэри Лу?

— Что ты имеешь в виду?

— Допустим, автомобильная авария. Подростки увлеклись быстрой ездой. Перебрали пива. Не справились с управлением. Легковушка, грузовик слетел в кювет. Ударился о дерево. Мэри Лу получила эти травмы. Подростки запаниковали. Спрятали ее тело в лесу, убедившись, что она уже мертва. Спрятали разбитый автомобиль.

— Интересная мысль, шериф.

— Полностью исключается?

— Пепп, Мэри Лу Саймс забили до смерти.

— Чем?

— Кулаками.

— Одними кулаками? — Да.

— Нет доказательств того, что убийца использовал нож?

— Нож? Нет.

— Ни одного пореза, даже царапины?

— Нет. Более того, в моей многолетней практике, Пепп, я никогда не видел такого чистого тела. Даже у трех- или четырехлетних детей. У Мэри Лу не было даже шрамов от ссадин на коленках и локтях. Впрочем, царапины я нашел. Очень свежие. На ногах. Она поцарапала их по пути от «Холлера» к тому месту, где ее нашел Томми.

— Значит, мы знаем, что она туда дошла. И ее не несли.

— Дошла. Есть вопрос, который ты не задал мне, Пепп.

— Задай его за меня.

— Ночь с пятницы на субботу. Начало первого плюс-минус двадцать минут. Мэри Лу Саймс в этой пивной, «Холлере». Убили ее в четверти мили от «Холлера».

— Сколько она выпила?

— Она нализалась до чертиков.

— Нализалась?

— Скажу так, на автомобиле она не проехала бы по пустыне и десяти футов, чтобы во что-нибудь не врезаться. Если б не ее молодость и здоровье, я сомневаюсь, что она прошла бы четверть мили. Не думаю, что она понимала, куда идет или что делает. К слову сказать, она не смогла бы защититься от нападения двухнедельного котенка.

— Мэри Лу Саймс? Пиво… Наверное, без привычки…

— Крепкий напиток, Пепп. И много. А сверху пиво.

— Ну и ну. Таблетки, Чарли, наркотики?

— Ничего не могу сказать. Некоторые наркотические вещества очень сложно обнаружить. На этот вопрос тебе должны ответить в центральной патолого-анатомической лаборатории.

— Мэри Лу Саймс… Ты нашел доказательства того, что выпить для нее — обычное дело.

— Нет. Слишком она молода. Чтобы в ее возрасте в организме выявились алкогольные изменения, она должна была пить двадцать четыре часа в сутки, больше, чем Тони Даффи. О Мэри Лу Саймс такой информации у нас нет. Но, раз она так много выпила за один вечер, можно утверждать, что виноградинку она уже не раз пробовала или, как в ее случае, картофелину. Но я склоняюсь к тому, что так сильно Мэри Лу Саймс набралась впервые.

— Картофелину?

— Да. Водка. Наша королева красоты разбиралась в спиртном. Знала, как на первых порах скрывать свою скверную привычку.

— Однако. Наверное, она из-за чего-то сильно расстроилась.

— Вероятно. Надо понимать, Пепп, что этот округ, ее школа, церковь, семья много требовали от Мэри Лу. С ранних лет. И давление это не ослабевало. Трудно все время стоять на пьедестале, Пепп, и говорить себе, что свалиться с него никак нельзя. У меня личного опыта на этот счет нет, но я, как врач в маленьком городе, и ты, как шериф округа, должны войти в положение Мэри Лу.

— Может, она расстроилась из-за чего-то конкретного…

— Ты опять размышляешь вслух?

— Чарли, мне не нравится то, что я вижу. А как представляется случившееся тебе?

— Некий почти наверняка правша, скорее всего мужчина, очень сильный физически, а потому, по всей вероятности, молодой, натолкнулся на Мэри Лу в лесу и кулаками забил ее до смерти.

— Не изнасиловав ее.

— Нет абсолютно никаких свидетельств того, что Мэри Лу изнасиловали.

— Может, причина убийства в том, что она ему отказала?

— Мэри Лу напилась до бесчувствия, Пепп. Тот, кто избил ее, мог без труда получить от нее все, что хотел. Сопротивляться она просто не могла.

— Натолкнулся на Мэри Лу в лесу… — повторил Пепп. — Волосатый незнакомец. Она набрела на спящего в лесу бродягу…

— Зачем ему убивать Мэри Лу?

— Может, он не хотел, чтобы кто-то прознал о его присутствии. Заключенный, совершивший побег из тюрьмы. Или наркоман.

— Более вероятно, что кто-то шел за ней от «Холлера».

— В таком состоянии могла Мэри Лу пробежать четверть мили в темноте, по лесу, спасаясь от кого-то?

— Думаю, что да, учитывая ее возраст и отменное здоровье. Но при этом она наверняка упала бы, и не раз. Падала она или нет, мы не знаем. Но пробежать четверть мили она могла.

— Или с ней шел тот, кого она знала…

— Возможно и такое.

— В ярости, ты сказал.

— Я думаю, этот парень первым мощным ударом сшиб Мэри Лу с ног, а потом, оседлав ее бедра, когда она лежала на земле, прошелся кулаками по лицу и ребрам. Веселенькая история, не так ли?

— Убийца запачкал одежду ее кровью?

— Возможно. Но необязательно.

— На костяшках пальцев должны быть ссадины?

— На моих — да. На них появились бы синяки. Но у мужчины, занятого тяжелым физическим трудом, работающего на ферме, на фабрике, ты понимаешь, никаких следов эти удары не оставили бы.

Пепп услышал какие-то звуки, доносящиеся из комнаты Саманты. Марта Джейн поздно ночью вернулась-таки домой и улеглась в другой комнате.

Черт! Как я могу выполнять свою работу, сосредоточиваться на ней, сохранять семью, оплачивать счета и обучение Саманты в колледже, если мне приходится постоянно отражать агрессию жены?

— Доктор коронер Мерфи, я думаю, нам известен один человек, который очень хорошо знал Мэри Лу.

— Тебе виднее. Известен, говоришь? Пепп провел черту под своими записями.

— Мы его уже взяли.

* * *

— Ты хорошо спал, Джонатан? — спросила Моника Уитфилд за завтраком.

— Не очень, — ответил Джон, отдавая себе отчет, что спал куда лучше дяди и тети. Они, если судить по их лицам, словно не спали вовсе. По правде говоря, ночью Джонатан Уитфилд не один раз ловил себя на том, что подавляет смешок. Очень нелепая сложилась ситуация. Не прошло и двадцати четырех часов после его прибытия на «Уитфилд-Фарм», где, он в этом не сомневался, ему вменялось в обязанность благотворное воздействие на деревенского кузена, как этот кузен оказался в местной каталажке по обвинению в убийстве. Разумеется, Джон понимал, что это не смешно, он видел, как подействовало случившееся на его тетю и дядю. Но юмористический момент присутствовал: он провалил задание, даже не успев к нему приступить. Так что на самом деле спал Джон очень даже хорошо.

Однако профессией «гость в доме» Джон овладел в совершенстве. Главным образом потому, что практиковал ее и в своем собственном доме, так уж сложилась жизнь. И он знал, что гость, хотя бы из вежливости, должен разделять все радости и горести хозяев.

В воскресное утро Дэн Уитфилд, в фартуке поверх брюк от костюма, подал жене и племяннику яичницу с беконом.

Джон понимал, что в воскресное утро костюмные брюки, рубашка и галстук дяди — намек на семейный поход в церковь, и от вежливого гостя ожидают, что дома он не останется.

Джон спустился к завтраку в халате — у него были другие планы.

— Не знаю, смогу ли я есть, — сказала Моника, глядя на положенную ей на тарелку яичницу. — Постоянно думаю о том, как провел ночь Скайлар.

— У него все нормально. — Дэн принес гренки, сел за стол. — Скайлар — большой сильный мальчик.

— О том, что творится в тюрьмах, рассказывают столько ужасов.

Да, хотелось добавить Джону, но всех этих людей следует держать за решеткой.

— Скайлар сможет постоять за себя, — заверил Дэн жену, хотя должной уверенности в его голосе не слышалось.

— Не знаю. Роуз Холман вот говорит, что он очень сексуальный.

— Сексуальный? — переспросил Дэн. — Скайлар?

— Как она сказала? В нем больше секса, чем в церковном органе. Можешь ты в это поверить?

— Откуда ей знать? — пожал плечами Дэн. — Восемьдесят три года и ни разу не выходила замуж.

— Я не уверена, что поняла сравнение с церковным органом.

— Может, потому-то Роуз и не вышла замуж? — улыбнулся Дэн. — У нее другая ориентация. Ее возбуждали церковные органы.

— И Скайлар… — Моника не притронулась к еде. — Другие люди всегда воспринимают твоего ребенка иначе… не так, как родители. Джонатан! Скайлар сексуальный?

— Откуда мне знать?

— Все-таки ты немного старше его.

Не отрывая глаз от стола, Джон вспомнил, как Скайлар залез языком в ухо Мэри Лу, как вышел из-под душа в объятиях другой, роскошной, светящейся счастьем девицы…

— Девушки хотят от него многого.

— Многого? — переспросил Дэн.

— Могу я взять еще один гренок? — спросил Джонатан.

— Надеюсь, что в твоих словах нет ничего оскорбительного?

— Оскорбительного? Да что вы!

Дэн не сводил глаз с его лица.

Моника заплакала.

— Мэри Лу…

— Хватит об этом, — повернулся к ней Дэн. — Мэри Лу мертва. И с этим ничего не поделаешь. Мы все знаем, что Скайлар никогда не причинил бы ей вреда, ни в каком смысле. Я наконец-то созвонился с Френком Мюрреем. Вчера он допоздна был на реке. Он немедленно свяжется с шерифом…

Моника наклонилась и погладила собаку.

— Бедный Сироп. Он же ничего не понимает. Ночью он не шумел, Джонатан?

— Он подвывал. Я пустил его к себе в комнату.

— Правда? — брови Моники изумленно изогнулись. — Как мило с твоей стороны.

— Перетащил его подстилку. — Джонатан покончил с завтраком. — Тетя Моника! Дядя Дэн! — Они посмотрели на него, ожидая продолжения. — Я очень сожалею, что у вас все так вышло…

Влажные, красные от слез глаза Моники посуровели.

— У нас так вышло?

Джонатан тут же смутился.

— Скайлар и все…

— Что ты хочешь сказать, Джонатан?

Джон почувствовал, как лед трескается у него «под коньками».

— Я думаю, что должен уехать. Домой. — Трещина расширялась. — Эта девушка мертва… Скайлар в тюрьме… У вас нет времени на гостя…

Его тетя и дядя пристально смотрели на него. Дэн коротко глянул на жену, вновь повернулся к Джонатану. Моника не отрывала взгляда от его лица.

Джон почувствовал, что уходит под воду.

У Дэна дернулся нос.

— Гостя…

— Я только хотел…

— Тебе представляется, что ты думаешь о нашем благе, Джон? — спросила Моника.

— Да. Я…

Моника вздохнула.

— Джонатан, Джонатан. Как бы тебе попроще все объяснить. — Она отодвинула от себя тарелку, положила руки на стол. — Джонатан, Джонатан…

— У вас будет столько дел. — Джон чувствовал, что у него отмерзают ноги. — Скайлар в тюрьме, и все такое.

— Семья, — коротко заключила Моника.

Дэн откашлялся:

— Суть в том…

Моника заговорила вновь:

— Скайлар — твой кузен, Джонатан. Я понимаю, вы еще недостаточно хорошо знаете друг друга. Может, поначалу не понравились друг другу. Может, никогда не понравитесь. У Скайлара беда. Сейчас он в тюрьме, обвиняется в убийстве, такой беды никому не пожелаешь. Когда кто-то в семье попадает в такую беду, остальные родственники, если только они не смертельные враги, сплачиваются вокруг него. Поддерживают. Защищают.

— Ты не гость, — добавил Дэн. — Ты — семья.

— У тебя нет чувства семьи, Джонатан?

Джон нахмурился.

— Если ты покинешь нас сейчас, — продолжил Дэн, — уедешь домой, проведя здесь только два дня…

— Как это будет выглядеть? — спросила Моника.

— Этим ты приговоришь Скайлара, даже если все суды признают его невиновным, а так оно и будет.

— И это еще не все, — добавила Моника. — Твой отъезд покажет всем, что ты считаешь Скайлара виновным. Что ты не хочешь иметь с ним ничего общего. От невиновных так не открещиваются, Джонатан.

Дэн положил на стол вилку и нож.

— Твой отъезд значительно усложнит нам жизнь. Надеюсь, ты это понимаешь.

— Ты веришь, что Скайлар невиновен, Джонатан?

— Я… э… откуда мне знать?

— Ты же знаешь, что он твой кузен.

— Меня никогда не волновало соблюдение приличий, — пробубнил Джонатан.

— Как и твоего отца, — вставил Дэн.

— Твой дядя хочет сказать, что твоего отца очень волнуют эти самые приличия, — поправила мужа Моника. — Ты это знаешь.

— Другая шкала ценностей, вот и все, — пожал плечами Джонатан. — Я тут — посторонний. Это мне доходчиво объяснили.

— Ты — семья.

— Вы доказываете мне это прямо сейчас. Что я — посторонний. Вы просите меня принять близко к сердцу то…

Моника собрала тарелки.

— С «Уитфилд-Фарм» ты не уедешь, Джонатан. Не убежишь от попавшего в беду кузена, показав себя заносчивым мальчишкой, который ни в грош не ставит семью. Негоже тебе бросать нас. — Она отнесла тарелки к раковине, начала их мыть.

— Мы не можем позволить тебе этого, Джонатан, — поддержал жену Дэн. — Ради твоего же блага.

— Ценности, — пробормотал Джонатан.

— Шкала ценностей, — поправила его Моника. — А теперь, молодой человек, отправляйся наверх, надевай чистую рубашку, галстук и костюм. Ты поедешь с нами в церковь, независимо от того, разделяешь ты наши представления о добре и зле или нет. В тюрьме Скайлар или на свободе, мы предстанем перед людьми как одна семья.

Джон уже успел найти в телефонном справочнике номер авиакомпании.

Глава 9

— Завтракаешь? — спросил Пепп. Марта Джейн вошла в спальню в очень уж теплом, толстом халате, никак не вяжущемся с прекрасным теплым утром на переходе от весны к лету. Еда, которую она черпала ложкой из миски, хрустела во рту. Наверное, смесь орешков и сухофруктов, решил Пепп, птичья радость. Она согласно кивнула, не прекращая жевать. В ее взгляде, брошенном на Пеппа, напрочь отсутствовало тепло.

Приняв душ и побрившись, Пепп голым сидел на краю кровати и чистил ногти.

К своему удивлению, он отметил, что ему неприятно находиться голым в одной комнате с женой, с которой он прожил двадцать два года.

— Ты все-таки ходила на свое заседание?

Она кивнула.

— Что ты там наговорила обо мне?

Марта Джейн усмехнулась:

— Волнуешься?

— Конечно, волнуюсь. Человек может много чего сказать о другом человеке, особенно жена о муже. Или муж о жене. Так что ты сказала?

Марта Джейн продолжала усмехаться.

— Я просто сказала, что в тебе больше энергии, чем положено по возрасту.

— Больше энергии?

— Да. Ты целый день работаешь. Каждый день бегаешь в шортах по округу. Читаешь книги чуть ли не до рассвета, — Марта Джейн фыркнула. — Приходишь домой и принимаешься за уборку…

Пепп покачал головой:

— Я тебя не понимаю.

Зазвонил телефон.

— Меня ты не проведешь, парень.

Пепп взял трубку:

— Слушаю.

Марта Джейн бросила полотенце ему на колени.

Вскинув на нее глаза, Пепп взял полотенце двумя пальцами и скинул на пол.

— Шериф, это Френк Мюррей.

— Да, адвокат.

— Извини, что звоню так рано и в воскресенье, но хотел поймать тебя до того, как ты и Марта Джейн уедете в церковь.

— Да, адвокат.

Френк Мюррей считался лучшим криминальным адвокатом в округе Гриндаунс. Он и Пепп оказывались по разные стороны баррикад на многих судебных процессах.

Пепп не только уважал Френка Мюррея, но и полагал его своим другом.

Пепп наблюдал, как Марта Джейн поставила миску на комод и начала собирать одежду.

— Френк, ты позволишь сначала задать тебе личный вопрос?

— Разумеется.

— Не сможем мы с тобой встретиться на этой неделе и обсудить мой развод?

Марта Джейн коротко глянула на Пеппа.

Потом улыбнулась.

На другом конце провода возникла заминка.

— Я очень сожалею, Пепп. Но понимаю тебя. Конечно. Позвони мне завтра утром в контору.

— Я хочу, чтобы все прошло как можно быстрее.

— Хорошо. Жаль, что так все вышло, Пепп. Может, о другом деле говорить сейчас не время?

Прижимая одежду к животу, Марта Джейн уплыла в ванную и закрыла дверь.

— Нет. Все нормально. Выкладывай.

— Этим утром мне позвонил Дэн Уитфилд.

— Понятно.

— Попросил меня представлять его сына, Скайлара.

— Мы арестовали Скайлара Уитфилда вчера, во второй половине дня, по обвинению в тяжком убийстве первой степени Мэри Лу Саймс, совершенном в ночь с пятницы на субботу.

— Не слишком ли ты торопишься, Пепп. Ты сказал «первой степени»?

— Возможно, нам не удастся это отстоять. Окружной прокурор…

— Это удивительно, Пепп.

— Почему?

— Добропорядочная семья. Скайлар, конечно, оригинал, но парень хороший. Никогда не имел трений с законом, даже не наказывался штрафом за превышение скорости. Отличник в школе. Работает на семейной ферме. Играет на трубе в церкви.

Пепп заговорил, тщательно подбирая слова.

— Френк, я очень стараюсь не относиться с предубеждением к членам так называемых добропорядочных семей. Точно так же я стараюсь относиться к семьям, члены которых всегда доставляют нам беспокойство.

— Я это знаю, Пепп. Какие у тебя улики?

— В пятницу вечером Мэри Лу побывала на вечеринке на «Уитфилд-Фарм», где крепко напилась.

— Напилась?

— Не могу представить себе, где еще она могла выпить столько водки. Наверняка не дома.

— Водки? Мэри Лу? Она напилась?

— Если верить коронеру Мерфи, нализалась до чертиков.

— Однако…

— Скайлар на вечеринке появился поздно. Вроде у него и Мэри Лу случилась ссора. Поначалу я думал, что это показуха, но получилось, что это не так. Так или иначе, Мэри Лу покинула вечеринку в перепачканном платье. Потом они оба появились в «Холлере», примерно в одно время, но порознь. Там они тоже что-то пили, но, как я понял, игнорировали друг друга. Не разговаривали. Мэри Лу пришла с какими-то парнями. А покинула «Холлер» одна, похоже, не соображая, что делает. По мнению коронера, слишком пьяная, чтобы сесть за руль.

— Неужели?

А наутро Томми Баркер нашел ее в четверти мили от «Холлера», в лесу. Вроде он охотился там на сурков. Ее забили насмерть, кулаками. По словам коронера Мерфи, убийца — молодой мужчина, правша. Ты должен радоваться, что тебе не пришлось лицезреть тело, Френк.

— Но на Скайлара ничего не указывает.

— Его нож нашли на месте преступления.

— В пятнадцати футах от тела.

— Пятнадцать футов — не так уж мало для нехоженого леса. Как он там оказался? Нас не убедили слова Скайлара о том, что в субботу утром он отправился искать Мэри Лу в окружающие «Холлер» леса, даже не позвонив ей домой. С чего он решил, что она пропала?

Френк замялся:

— На этот вопрос я ответить тебе не могу.

— Мы думаем, что он искал нож.

— Пепп, и все-таки ничего конкретного у тебя нет.

— Добавлю, что Скайлар и Мэри Лу выросли вместе, соседи, всегда их видели рядом… Скайлар, полагаю, помимо семьи, был для нее самым близким человеком.

— Пепп, ты намерен оставить мальчика в тюрьме?

— Все зависит от того, к какому выводу придете вы все: ты, окружной прокурор и судья Холл, Френк. Пока мне известно, что судья принял решение не заниматься этим делом до понедельника.

— Мне представляется, что тебе еще предстоит долгий путь, Пепп, чтобы обосновать свою позицию.

— Правда? Мне кажется, ты напрасно так легко отметаешь имеющиеся у нас доказательства, Френк.

— Я хочу сказать, ты не захочешь здесь ошибиться, Пепп. Я понимаю, ты расстроен личными неурядицами…

— Не надо судить о моей профессиональной пригодности по тому личному делу, с которого мы начали.

— А ты пытался поискать других подозреваемых?

— Мы переговорили с некоторыми гостями, которые были на вечеринке, с некоторыми посетителями «Холлера», с ее семьей, с его семьей, местными жителями. Задавали общие вопросы о взаимоотношениях Скайлара и Мэри Лу. Ничего определенного не нашли.

— Мотив?

— Мало ли что может произойти между молодым мужчиной и молодой женщиной.

— Мэри Лу подверглась, как теперь принято говорить, сексуальному насилию?

— Нет.

— Скайлар не такой урод, чтобы от него шарахались женщины. Не он ли сопровождал Мэри Лу на все конкурсы красоты?

— Именно он.

— И что?

— А то, что мы не знаем, какие у них были взаимоотношения. Может, Скайлар полагал, что у него есть какие-то права, а Мэри Лу считала, что нет. Ревность… Со временем мы все выясним. А пока пусть подозреваемый отдохнет в тюрьме округа.

— Хорошо, Пепп. Утром я подам в суд прошение об освобождении под залог.

— Хорошо.

— Ты возражать не собираешься?

— Нет. Может, возразит окружной прокурор. Скорее всего это преступление совершено в состоянии аффекта, а такое обычно не повторяется. Я не думаю, что Скайлар опасен для общества.

— Знаешь, Пепп, похоже, нет у тебе уверенности в том, что Скайлар виновен.

— Его вина еще не доказана.

— Подозреваю, ты думаешь, что допустил ошибку.

— Я — коп, Френк. Мне приходится обходиться теми уликами, которые у меня есть.

— Понятно, Пепп. Несмотря на то, что может сказать мой клиент после зачтения ему его прав, я хочу, чтобы любой его допрос, все равно кем, проводился только в моем присутствии. Договорились?

— Да, сэр.

— Должен тебя спросить: на эту минуту Скайлар не сказал ничего изобличающего?

— Нет.

— Как я понял со слов Дэна Уитфилда, твой помощник несколько раз ударил Скайлара.

Теперь замялся Пепп.

— Я тоже не собираюсь говорить ничего изобличающего.

— Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности, Пепп.

— Утром я позвоню тебе в контору, и мы договоримся о встрече, — ответил Пепп.

* * *

Пепп надел брюки и уже натягивал сапоги, когда из ванной появилась одетая к выходу Марта Джейн. Ей осталось только причесаться.

— Что мы будем теперь делать? — спросил Пепп.

— Я тебя, разумеется, слышала. Как ты того и хотел.

— Марта Джейн, я думал, что вчера я выразился достаточно ясно.

— Ты достаточно ясно угрожал мне.

— Я изложил тебе мое желание и объяснил, сколь оно важно для меня, нас всех, включая и Сэмми. Ты полностью проигнорировала мои слова. Более того, ты добавила жару в ту войну, что ведешь со мной. Я предоставил тебе право выбора. Ты им воспользовалась. Теперь для меня другого пути нет.

Марта Джейн махнула рукой, словно отгоняя муху:

— Не читай мне нотаций!

Пепп опустил взгляд на ковер спальни.

— Мы не можем нормально разговаривать. Вот в чем дело. — Оперевшись локтями в колени, он положил подбородок на ладони. — От нашей семейной жизни ничего не осталось, Марта Джейн… Ничего, кроме горечи, злости, взаимных обид. Почему — я не знаю… Я старался, как мог… И никоим образом не хотел, чтобы все так закончилось.

Марта Джейн села за туалетный столик и начала расчесывать волосы.

— Я тебе безразлична, Пепп. Тебя заботит только твой имидж шерифа округа и как я вписываюсь в этот имидж, выполняя роль жены шерифа. — Она ударила тыльной стороной расчески по стеклянной поверхности туалетного столика. — Так вот, не буду я этого делать!

— Делать что?

— Не буду такой, какой ты хочешь меня видеть. Тихой мышкой-женой, без мыслей, без чувств, без личной жизни. Не буду ходить за тобой следом, смотреть на тебя как на господа бога, хвалить тебя, соглашаться с каждым твоим словом, словно безмозглая идиотка. Этого ты добиваешься, не так ли?

Пепп взял с верхней полки шкафа ремень с револьвером, затянул его на талии.

— Когда-то я думал, что мы станем командой.

— Командой? — фыркнула Марта Джейн. — Ты — команда. А мне в лучшем случае отводится роль группы поддержки. Ты ведь хотел от меня только этого, так?

— Нет. Я всегда старался поговорить с тобой о моей работе, задействовать тебя в ней, узнать твое мнение, получить совет.

— Ты читал мне нотации. Старался указывать мне, как соображать, о чем говорить, что делать.

— У меня есть привычка хорошенько подумать перед тем, как что-то сказать. Извини, если тебе казалось, что я читаю тебе нотации.

— Ты указывал мне, Пепп. Ты ни о чем меня не спрашивал.

— Если ты в чем-то не соглашаешься со мной, почему ты должна не соглашаться со мной на людях?

— Слушай, иди на угол и регулируй движение транспорта!

У двери спальни Пепп остановился:

— Марта Джейн, одного я понять не могу: если мы не можем работать и жить вместе как муж и жена, как, по-твоему, мы должны жить? Знаешь, я не буду возражать, если ты решишь конкурировать со мной за должность шерифа округа. Тебе этого хочется. — Зазвонил телефон. — Да ладно. Я возьму трубку внизу.

Спускаясь по лестнице, Пепп услышал крик Марты Джейн:

— Видишь, Пепп? Ты абсолютно уверен, что звонят тебе.

* * *

Звонили Пеппу.

Адам Хэддем, главный человек в управлении шерифа — клерк, курьер, тюремный надзиратель. — Шериф, Скайлар ушел.

— Что ты такое говоришь, Блоха?

— Наверное, решил, что приготовленный мною завтрак не так хорош, чтобы дожидаться его.

— Скайлар Уитфилд сбежал из тюрьмы?

— Как я и сказал.

— Когда?

— Его уже не было, когда я разносил завтрак по камерам.

— Черт! Блоха, он же обвинен в убийстве первой степени! — Блоха промолчал. — Этот парень удерет в лес, и мы никогда его не найдем. — Блоха промолчал. — Кто на дежурстве?

— Помощник шерифа Эймс, сэр.

— Ты с ним связался?

— Первым делом.

— Блоха, я думаю, надо вызвать и Красавчика.

— Да, сэр.

— Черт, черт, черт!

— Шериф, ты столько лет пытался получить деньги на новую крышу для тюрьмы. Теперь, похоже, их нам выделят.

* * *

«Славьте Господа, ибо Он…»

В маленькой деревянной сельской церкви Джонатан Уитфилд стоял первым от прохода и пел во весь голос, заглушая шумы старенького органа. Играла на нем четырнадцатилетняя близорукая девочка. Играла плохо, да и орган фальшивил, давно нуждаясь в настройке. Впервые услышав здешний орган, Джонатан решил, что его звучанием местных прихожан наказывают за грехи.

Когда они вылезли у церкви из «Форда» Уитфилдов, другие прихожане, наслаждающиеся теплым утренним солнцем или выкуривающие последнюю перед службой сигарету, тепло, сочувственно приветствовали Монику и Дэна Уитфилдов, некоторые сожалели о том, что кто-то мог заподозрить Скайлара в совершении убийства. Джону пожимали руку, желали доброго утра.

Джон тут же узнал Саймсов, сначала Энди-Дэнди, потом Джека, старшего Саймса, Эм-эл и Джона. Они стояли в тени церковного здания, тоже в окружении сочувствующих. Саймсы и Уитфилды переглянулись. Потом, без единого слова, члены двух семей двинулись навстречу друг другу. Моника и Эм-эл обнялись и расплакались. Мужчины, включая Энди-Дэнди, обменялись рукопожатиями.

Когда прихожане потянулись на службу, обе семьи вошли в церковь вместе.

«…не стал пред Ним в расселине…»

Громко выводя слова псалма, Джон думал о том, как необычно ведут себя люди: днем раньше дочь одной семьи нашли убитой, сына другой семьи посадили в тюрьму по подозрению в совершении убийства, а сегодня обе семьи встречаются у церкви, обнимаются на глазах у всей паствы при полном сочувствии всех, кто сейчас молится в церкви. Джон не мог не признать, что до приезда сюда такая ситуация казалась ему абсолютно немыслимой, невозможной.

«…много раз Он избавлял их…»

Кто-то толкнул Джона в бок. Он подвинулся влево от прохода, давая место опоздавшему, переложил псалтырь так, чтобы разделить его с новым соседом.

— Хэй, Джан-Тан. Как поживаешь?

Шея Джона хрустнула, так резко он повернул голову. На следующем слове он поперхнулся. Выронил псалтырь.

Скайлар его поймал.

Скайлар, с ангельским выражением лица, смотрел на алтарь.

— Джан-Тан, пока я живу и дышу, хочу сказать, что поешь ты неплохо, да, очень неплохо.

Джон сел. Ноги его не держали. Голова пошла кругом.

Несколько раз глубоко вздохнув, Джон огляделся. Все прихожане пели стоя.

Никого более появление Скайлара не потрясло. Мужчина, подозреваемый в убийстве девушки, семья которой стояла в нескольких рядах от него, вошел в церковь и теперь пел во всю мощь легких, с невероятным наслаждением, отметил Джон.

К тому же, если только уши не подводили Джона, уровень пения паствы значительно повысился. Теперь прихожане пели куда как громче и слаженнее. Орган и тот не так фальшивил и булькал.

Однако никто не смотрел на Скайлара, не замечал его присутствия.

За исключением Энди-Дэнди Дайвена Саймса.

Мальчик, стоявший на несколько рядов ближе к алтарю, повернулся, увидел Скайлара, улыбнулся и подмигнул ему.

Никто, включая тетю Монику и дядя Дэна, не замечал, что Джон плюхнулся на скамейку.

Какое-то время спустя Джон, вспомнив разговор за завтраком (желудок его уже начал урчать в предвкушении ленча), встал рядом со своим кузеном, плечом к плечу.

* * *

У двери церкви Скайлар пожал руку пастору.

— Извините, что немного опоздал, сэр. Задержался не по своей воле.

— Ты не принес трубу, Скайлар.

— Нет, сэр, не принес. Какое-то время мне придется путешествовать налегке.

Пастор Бейкер все не отпускал руку Скайлара.

— Я очень сожалею, что у тебя неприятности.

— Чушь, пастор, у меня не просто неприятности — беда. Жестоко убили мою подругу.

— Доверься Господу, сын мой, и все будет хорошо.

— Амен, — откликнулся Скайлар.

— Скайлар, — Дэн Уитфилд взял сына за локоть. Неторопливо они спустились по церковным ступеням, вышли на яркий солнечный свет. Остановились среди легковушек и грузовичков, на виду у всех прихожан, покидающих церковь и рассаживающихся по машинам. — Скайлар, — повторил Дэн.

— Да, сэр, — Скайлар щурился от солнечных лучей.

— Скайлар, я не думаю, что тебя освободили из тюрьмы.

— Образно говоря, вы правы, сэр.

— Ты удрал.

— Да, сэр.

— Теперь крышу наверняка починят.

Скайлар наблюдал, как Саймсы выходят из церкви.

— Я всегда изо всех сил старался служить округу, сэр.

— Утром я говорил с Френком Мюрреем. Завтра утром он собирается подать прошение с просьбой освободить тебя под залог.

— Понятно.

— Мы не можем освободить тебя под залог, Скайлар, если ты не в тюрьме.

— Это логично, сэр, я понимаю.

— Возможно, я тут ошибаюсь, я не юрист, как тебе известно, но мне представляется, что побег из тюрьмы — само по себе преступление.

— Правда? Я воспринимаю его как досадное недоразумение. Разве можно назвать преступлением побег из тюрьмы того, кому там не место?

— Я в этом уверен. Но даже если ты невиновен, я считаю, надо подождать, пока тебя освободит закон.

— Чушь, сэр. Нельзя требовать долготерпения от человека с чистым сердцем.

— Видишь ли, Скайлар, ты попал в тюрьму, потому что кто-то, в данном случае шериф, думает, что ты виновен.

— Сэр, вы не представляете, какой спертый воздух в тюрьме. Подозреваю, он там не менялся со времени постройки этого заведения.

— Скайлар, а ты, часом, не подумал, когда выбрался на крышу, что некоторые недалекие люди могут воспринять твой побег из тюрьмы как доказательство твоей вины?

— Никто так не подумает.

— Некоторые могут, сын. Некоторые уверены, что из тюрьмы бегут только для того, чтобы избежать заслуженного наказания. Да, сын, некоторые думают, что в этом главная причина побегов из тюрьмы.

— Я согласен, сэр. В этом тоже проявляется их недалекость…

— Может, и так.

— Сэр, но есть и другой взгляд на сложившуюся ситуацию.

— Вполне возможно.

— Из тюрьмы убегает тот, кто твердо знает, что ему там не место. Как насчет этого?

Дэн кивнул.

— И воздух там спертый?

— Более чем.

— Сын, я прошу тебя вернуться в тюрьму.

— Чтобы вы вытащили меня оттуда?

— Чтобы с нашей помощью ты вышел из нее по закону.

— Я думаю, что мое заявление остается в силе.

— Какое заявление?

— Я убежал из тюрьмы, потому что мне там не место.

— Они будут искать тебя, Скайлар. Охотиться за тобой с винтовками. Ты убежал из тюрьмы, но обвинение в убийстве с тебя не снято. Ты готов получить пулю за глоток свежего воздуха?

Скайлар вскинул подбородок.

— Сэр, если я когда-нибудь совершу что-то предосудительное, за что сажают в тюрьму, я пойду туда добровольно, каким бы спертым ни был там воздух. И никому не удастся вытащить меня оттуда. А пока я останусь на свободе, как и положено ни в чем не повинному гражданину. Можете так и сказать этим людям. А кроме того, после случившейся трагедии я испытывал потребность получить утешение у церкви.

Дэн Уитфилд наблюдал, как его сын, в белой рубашке, джинсах, кроссовках, повернулся и зашагал между легковушек и грузовичков, пересек дорогу, перепрыгнул через изгородь, двинулся через пастбище к деревьям. Дэн вспомнил, что по холму, за деревьями, проходит старая проселочная дорога, по которой когда-то вывозили лес. Он не сомневался, что где-то на той дороге Скайлара дожидается его красный пикап.

После того как Скайлар исчез между деревьев, Дэн Уитфилд улыбнулся.

Глава 10

Тэнди остановилась у открытой двери в кабинет шерифа.

— Простите, сэр, могу я повидать Скайлара Уитфилда? — застенчиво спросила она.

Пепп повернулся к двери. Он сидел чуть под углом к ней, изучая носки сапог, которые покоились на его столе.

— Скайлара, — повторила Тэнди. — Могу я повидать Скайлара?

Короткие шортики, кроссовки, носочки, футболка, под которой не просматривалось бюстгальтера, Пепп никак не ожидал увидеть у себя в кабинете такую очаровашку, да еще в воскресенье. Ее волосы блестели в солнечном свете, падающем из окна. Яркие глаза так и играли. Коричневая кожа светилась на мышцах ног и рук.

Сапоги Пеппа упали на пол.

Девушка подняла промасленный пакет.

— Я принесла ему жареную курицу.

Пепп развернул стул, чтобы сесть лицом к двери.

— Ты кто?

Он мог поклясться, что никогда не видел этой девушки.

— Тэнди Макджейн. Я живу на «Уитфилд-Фарм». — Оба утверждения прозвучали для Пеппа как вопросы. — Я принесла ленч Скайлару Уитфилду.

— Ленч входит в рацион арестованных.

Улыбаясь, Тэнди подняла пакет еще выше.

— Вы кормите их жареной курицей?

До ноздрей Пеппа долетал дразнящий запах. В какой-то момент ему больше всего на свете захотелось жареной курицы — жареной курицы, приготовленной этой девушкой.

— Ты — подружка Скайлара Уитфилда? — хмурясь, спросил Пепп.

— С рождения.

— Что ж, у твоего друга серьезные неприятности.

— Я хотела поговорить с вами об этом. — В шортиках и футболке, держась с достоинством старой леди, Тэнди вплыла в кабинет шерифа и примостилась на краешке деревянного стула, который стоял перед его столом. — Скайлар никогда никого не убивал.

— То есть он всегда убивал кого-то? — улыбнулся Пепп.

У девушки округлились глаза.

— Не бери в голову. Я понял, что ты хотела сказать.

— И он точно не убивал Мэри Лу.

Пепп почесал затылок, попытался придать лицу скучающее выражение.

— Как я понимаю, у убийц всегда находятся друзья.

— Зачем? — спросила Тэнди. — Скажите мне, с чего ему убивать Мэри Лу?

— Тебе известно все, что может происходить между мужчиной и женщиной? — Тэнди улыбнулась. — Юношей и девушкой? — Улыбка добралась до глаз Тэнди. — Скайларом и его подружкой?

— Да, сэр, известно.

— Что?

Тэнди постучала указательным пальцем по столу шерифа.

— Отношения Скайлара и Мэри Лу были совсем не такими, как об этом все думали.

— А что же думали все?

— Что они без ума влюблены друг в друга.

— А этого не было?

— Нет, сэр, не было. От Мэри Лу Скайлару ничего не требовалось, если вы понимаете, о чем я.

— Он «голубой»? — Пепп задался вопросом, а не на это ли намекал ему Чик Хэнсон, который, возможно, ничего не зная наверняка, это чувствовал. — Ты знаешь значение слова «голубой»? Ты говоришь мне, что Скайлар — гомосексуалист?

Девушка буквально ослепила его улыбкой. Все равно что солнечный свет отразился в реке.

— Вы согласитесь со мной, шериф, что один из друзей должен испытывать к другому сильные чувства, если уж он идет на убийство? — спросила Тэнди.

— Пожалуй.

Тэнди пожала плечами.

— Скайлар и Мэри Лу были что два спортивных автомобиля, припаркованных рядышком, если вы понимаете, о чем я.

Пепп несколько секунд вглядывался в лицо Тэнди. Наконец нарушил затянувшуюся паузу:

— Я чувствую, что ты хочешь мне что-то сказать, но будь я проклят, если понимаю, что именно.

Поднявшись, с пакетом из промасленной бумаги в руке, Тэнди ответила:

— Я очень благодарна вам, шериф, за то, что вы приняли меня. Очень вам за это признательна.

— Жареную курицу оставь в дежурной части, — крикнул он вслед. — Мистеру Хэддему.

Выходя из кабинета, не оборачиваясь, Тэнди помахала ему пакетом.

Пепп долго сидел за столом, прежде чем нажал клавишу на аппарате внутренней связи.

— Блоха? Эта фантастическая молодая женщина оставила у тебя на столе пакет с жареной курицей?

— Какая молодая женщина?

— Которая только что ушла.

— Никто не оставлял у меня на столе пакета с жареной курицей, — ответил Блоха. И добавил, что случалось крайне редко: — Никто никогда не оставлял у меня на столе пакета с жареной курицей.

Пепп убрал палец с клавиши.

Молодая женщина знала, что Скайлара Уитфилда в тюрьме нет, что он сбежал.

Наверняка она знает, где он сейчас.

Он вновь нажал клавишу интеркома.

— Блоха, ты не заметил, в каком направлении отправилась эта молодая женщина? На каком автомобиле уехала?

— Какая молодая женщина? Шериф, если ты хочешь жареную курицу, я могу пойти и…

— Не хочу я жареную курицу. Есть информация от патрульных машин? Что-нибудь о Скайларе Уитфилде?

— Нет, сэр.

Пепп убрал палец с клавиши.

Я бы не поверил, что в пакете была жареная курица, если б не запах.

* * *

— Привет, Сэми, — как обычно, в воскресенье в половине пятого шериф Калпеппер звонил дочери. Поскольку звонил он из кабинета, разговор оплачивался по его личной кредитной карточке.

— Bonjour, mon pere. Са va?[257]

Пепп радостно рассмеялся.

— Немедленно прекрати говорить на французском, слышишь меня?

— Как дела?

— А у тебя?

— Все отлично. За контрольную по истории получила «Би».

— Это хорошо.

— И «Си» за экзамен по химии.

— Полагаю, химия — сложный предмет.

— В четверг у меня биология.

— Ты ее сдашь. Как английский?

— Кошмар. Чосер.

— Знаешь, я взял в библиотеке «Кентерберийские рассказы», когда ты сказала мне, что тебе трудно понять Чосера. Мне казалось, что все написанное по-английски просто и понятно.

— Теперь ты согласен со мной?

— Да. Все равно что читать текст чужими глазами.

— Профессор считает, что Чосер забавен. Можешь ты в это поверить? Чосер напоминает мне Прыща.

— Какие прыщи? Твои прыщи? У тебя никогда не было прыщей.

— Конечно же, были. Мой любимый папочка, шериф, просто их не замечал. Я про Прыща, мальчишку из шестого класса, Прыща Нортона. Вот у него прыщей не было, в отличие от отца. Но, как сына Прыща Нортона, его звали Прыщом-младшим.

— Я знаю. Скажи, пожалуйста, какое отношение к Чосеру имеет Прыщ-младший?

— Каждый раз, когда он находил слушателей, Прыщ начинал рассказывать длиннющие похабные истории, не имеющие конца. И всегда в этих историях он смеялся над людьми, унижал их.

— Если бы тебя звали Прыщом задолго до того, как на твоей физиономии выскочил хоть один, тебе бы тоже захотелось унижать людей, не так ли?

— Определенно.

— Слушай, Чосер не так уж плох, если читать его быстро.

— Папа, в университете не разрешают читать Чосера быстро. Мы должны вдумываться в каждое слово. В каждое чертово слово!

— Понимаю.

— Как мама?

— Нормально. Сэмми, ты знаешь, что у нас с мамой есть проблемы.

— Они были всегда.

— Подумай об этом. Хорошо? Как твой бойфренд?

— Сломал лодыжку. Левую. Играя в крокет. Можешь ты в это поверить?

Пепп не очень-то представлял себе, что такое крокет.

— Как ему это удалось?

— Он замахнулся молотком, чтобы загнать мяч соперника в кусты, когда кто-то обратился к нему, и он заехал по собственной лодыжке. Все смеялись.

— Этот парень не умеет концентрироваться?

— Не в этом дело. Просто он очень любопытный и всегда прислушивается к тому, что говорят люди. Зато теперь он сконцентрирован на собственной боли. Прыгает на костыле с героическим выражением лица, настоящий травмированный атлет. Bce смеются. А как дела в округе Гриндаунс, шериф?

— Очень плохо.

— То есть?

— Мэри Лу Саймс…

— А что с ней?

— Избили до смерти в ночь с пятницы на субботу неподалеку от «Холлера».

— Папа, это ужасно! Только не Мэри Лу! Избили до смерти?!

— Да.

— Ты кого-нбудь подозреваешь?

— Мы арестовали Скайлара Уитфилда.

— Скайлар? О, никогда!

— Скайлар.

— Папа, Скайлар может убить женщину только одним способом — заставив ее умереть от смеха.

Пепп помялся:

— У нас есть вещественные доказательства.

— Эту парочку в округе обожали.

— Не все обожали Скайлара.

— Вы, должно быть, очень огорчены?

— Очень. Кроме того, этот паршивец сбежал.

— Сбежал откуда?

— Из тюрьмы.

— Тебе давно следовало заняться крышей, папа.

— Я пытался. Теперь Скайлар где-то в лесу. Мне позвонили и сказали, что он присутствовал на утренней церковной службе.

Саманта засмеялась.

Тут засмеялся и Пепп.

— Понимаешь, что я хотела сказать, папа? Понимаешь, что я имела в виду, говоря о Скайларе?

— Это не смешно, Сэмми, — ответил Пепп, все еще смеясь. — Сейчас он в розыске за побег из тюрьмы, куда его посадили по обвинению в убийстве первой степени.

— Господи, как ты думаешь, никто не застрелит Скайлара?

— Я думаю, есть такие, кто бы его застрелил.

— Тогда у тебя серьезная проблема, папа. В лесах округа Гриндаунс Скайлара тебе не найти.

— Арестовали его и посадили в камеру без рубашки и обуви. Этим утром он показался в церкви в рубашке и кроссовках.

— И что это значит?

— Это означает, что он побывал дома. Сейчас «Уилфилд-Фарм» под наблюдением. Мне следовало сделать это раньше, как только я узнал, что он сбежал, но я не думал, что у Скайлара хватит дерзости заехать домой.

Саманта вновь засмеялась.

— Или пойти в церковь.

— Или пойти в церковь, — согласился Пепп.

— Бедная Мэри Лу. Ты думаешь, она долго мучилась?

— Не уверен. Ее очень сильно избили. Возможно, она жила какое-то время после того… Но до этого она, по выражению коронера, нализалась до чертиков.

— Напилась?

— Тебя, похоже, это не удивляет.

— В общем-то нет. Я никогда не считала Мэри Лу пластиковой куклой, какой хотели ее видеть в округе.

— Сэмми, Скайлар мужчина?

— Ты о чем?

— Он интересуется девушками?

— Да, конечно. От его прикосновений прошибает, как от удара электрическим током. Он гораздо моложе меня, но, когда он прикасается к тебе, это что-то.

— Он прикасался к тебе?

— Конечно. Играючи. Я думаю, Скайлар, еще когда ходил под стол, понял, что, если он не прикоснется к девушке, с ней может случиться истерика.

— Понятно, девушки любят Скайлара, им нравится, когда он к ним прикасается. А Скайлару нравится прикасаться к девушкам?

— Он знает, как это делается. И на лице у него при этом написано то, что надо, девушка не чувствует, что ее оскорбляют, только электрический разряд. Ты меня понимаешь?

— Не очень, ну да бог с ним.

— А почему ты вообще спрашиваешь? Или тебя интересует, не «голубой» ли Скайлар? Заверяю тебя, что нет.

— Просто один человек сказал мне то, что я не могу понять.

— Что именно?

— Что Скайлар и Мэри Лу не были… ну, не знаю. Короче, мне сказали, что Скайлар мог обойтись без Мэри Лу.

— Ясно.

— Ты это понимаешь?

— Нет. А может, понимаю. Может, Скайлар видел в Мэри Лу ловушку или что-то такое.

— Ты о чем?

— Я не уверена. Они были очень близкими друзьями. Но я не помню, чтобы Скайлар проявлял к ней внимание. Я хочу сказать, как к своей девушке. Может, из-за того, что они выросли вместе, все: родственники, друзья, весь округ — заранее решили, что они поженятся и народят прекрасных ребятишек. А вот Скайлару этого и не хотелось, он старался от этого уйти. Ты понимаешь меня?

— Пожалуй. Скорее да, чем нет.

— Они были очень близкими друзьями. Хорошо знали друг друга. Но ты знаешь, их дружба основывалась на взаимной симпатии. Это разумно?

— Похоже на то.

— Я, наверное, не знаю, о чем говорю. Все-таки я в Дьюке три года.[258] Для меня они — маленькие дети.

— Ага. Скайлар — ребенок, от прикосновения которого тебя прошибает током.

— Так бывает, папа. Мне очень жаль, что у тебя такие неприятности.

— Главная неприятность в том, что мне трудно сосредоточиться на делах.

— Так плохо?

— В последнее время стало гораздо хуже.

— Папа!

— Да, Сэмми?

— Какое бы решение вы ни приняли с мамой, я пойму. И постараюсь разобраться в этом по справедливости.

Пепп почувствовал, как на глаза навернулись слезы.

— Я знаю, Сэмми. Спасибо тебе. Поговорим через неделю.

Глава 11

— Блоха! Немедленно соедини меня с шерифом. — Доносящийся из динамика полицейского радио голос помощника шерифа Тома Эймса вибрировал от нетерпения.

Голос главного клерка управления шерифа — нет.

— Не могу.

— Почему? Где он?

— Бегает тайком.

— Дерьмо! Мы взяли Скайлара!

— Взяли?

— Возьмем. Ты тоже слушаешь, Чик?

— Отлично тебя слышу, Том, — ответил Хэнсон через радио патрульной машины.

— Где ты?

— На площади Суда.

— Отлично, Чик. Слушай! Скайлар только что покинул «Уитфилд-Фарм». На зеленом отцовском «Форде». Едет к городу, словно плевать ему на весь этот чертов мир. Наглый сукин сын. Я его преследую, но не приближаюсь.

— Почему бы тебе не взять его? — полюбопытствовал помощник шерифа Хэнсон.

— Ты хочешь присутствовать при аресте, Чик, или нет?

— Конечно, хочу.

— Я хочу сказать, первым же брал Скайлара ты, и все такое.

— Естественно, брал.

— Ладно. Поставь машину на углу Главной и Уилкинс.

— Понял тебя.

— Поставь ее так, чтобы, въехав в город, он тебя не увидел.

— Роджер.[259]

— Я буду держать сзади всю дорогу до города. Когда он приблизится к Уилкинс, нагоню его. Ты оставайся на связи.

— Роджер.

— Когда он подъедет к Уилкинс, ты выкатишься вперед, перегородив ему дорогу, а я накачу сзади.

— Зеленый «Форд»?

— Двухдверный. Понял меня?

— Роджер.

— Оставайся на связи, Чик.

— Где ты сейчас, Том?

— Проезжаем ферму Клейборна. Ты уже двинулся, Чик?

— Подожди минуту. Должен застегнуть этот чертов ремень.

* * *

— Чик! Ты на исходной позиции?

— Роджер.

— Угол Уилкинс и Главной?

— Роджер.

— Кто-нибудь тебя видит?

— Откуда мне знать? Я никого не вижу. Ты где?

— Мы на Главной, движемся к Уилкинс.

— А куда же еще вам двигаться?

— Скайлар на четверть мили впереди, но я хорошо его вижу.

— Ты так отстаешь? А сколько ему до меня?

— Полторы мили. Я начинаю сближаться. Только что обогнал автобус со стариками.

— Видел мою бабушку?

— Бабушку?

— Бабушку Эббот. Она в этом автобусе.

— Не видел ее, Чик.

— На ленч их возили на рыбную ферму, где разводят зубаток. Ты бывал на этой ферме, Том? На Сандерс- Крик. Слышал, там отлично кормят.

* * *

— Чик? Ты где?

— На углу Уилкинс и Главной.

— Черт, Чик. Я проехал мимо тебя.

— Да, сэр. Я тебя видел.

— Ты должен был выкатиться перед зеленым «Фордом».

— Не было зеленого «Форда», Том.

— Как не было? Конечно же, был!

— Как раз не было.

— Ты видел зеленый «Форд»?

— Том, мимо меня зеленый «Форд» не проезжал.

— Дерьмо! А где же Скайлар?

— Могу предположить, Том, что он свернул с Главной, не доезжая до Уилкинс, на Парагон.

— Я не видел, как он сворачивал.

— Ты не видел и моей бабушки. А вот и автобус со стариками. Привет, Бу-Бу.

— Бу-Бу?

— Да. Мы всегда так звали бабушку Эббот. Бу-Бу. Когда мы были маленькими…

— Слушай, Чик.

— Жаль, что у меня в животе сейчас не плавает зубатка.

— Почему Скайлар свернул на Парагон? Там же только жилые дома.

— Почему бы нам не найти его и не задать этот вопрос?

— Клещи, Чик.

— Чего-чего?

— Мы должны взять его в клещи, Чик. Ты езжай по Главной и сворачивай на Парагон. Я поверну налево на Коллинз. Прибавляю газа. Прочь с дороги, доктор Мерфи. Отлично. Я же тороплюсь… Чик, ты где?

— На Парагон, двигаюсь к востоку.

— Скажи что-нибудь.

— На Парагон, двигаюсь к востоку.

— Ты видишь Скайлара? Видишь зеленый «Форд»?

— Святая матерь божья!

— Чик! Что?

— Салли Мэй Крендолл в коротеньком зеленом платье, каких я никогда не видел.

— Чик! Ты видишь Скайлара?

— Нет. Уф! Я, конечно, знаю, что у Салли рыжие волосы и стройные ноги, но это зеленое платье! Могла она его купить в нашем городе?

— Чик, скажи мне, что ты видишь!

— Уже увидел.

— Что ты видишь сейчас?

— Я вижу тебя, ждешь на перекрестке.

— И я тебя вижу. Чего я не вижу, так это чертова зеленого «Форда».

— Где Скайлар?

* * *

— Слушай, Том, чего мы сидим на перекрестке в наших машинах и говорим по радио? Может, нам выйти и…

— Помощники шерифа, это Адам Хэддем. Послушать вас — одно удовольствие.

— Чик, с Парагон он повернул или налево, или направо.

— Вы, парни, заткнули за пояс воскресную юмористическую радиопрограмму.

— Если направо — то в город, куда, по нашему разумению, он и ехал.

— Ты его видел?

— Наверное, слишком поздно свернул на Парагон. Он, должно быть, сразу свернул направо.

— А зачем ему это делать?

— Может, он уходит от нас.

— Он не знал, что я его преследую, Чик. Клянусь!

— Мальчишка хитер, как лис, только что утащивший курицу.

— Хорошо. Поехали.

— Он, должно быть, в западной части города. Чик, ты разворачиваешься на триста шестьдесят градусов и возвращаешься по Парагон на Главную, поворачиваешь налево, потом снова налево, на Коллинз.

— На сто восемьдесят градусов, — вставил Блоха.

— Я заезжаю на Коллинз с другой стороны. Мы берем его в клещи… Скажи что-нибудь.

— Хорошо. Роджер.

— Ты должен поторопиться, Чик.

* * *

— Фу.

— Что, Чик? В этом зеленом платье Салли Мэй спереди так же хороша, как и сзади.

* * *

— Чик, ты на Коллинз?

— Да, сэр.

— Ура! Вот он!

— Я вижу его! Нырнул в переулок за магазином скобяных товаров.

— И я вижу его.

— Чик, ты успеешь заехать с другой стороны и перехватить его на выезде из переулка?

— Я сомневаюсь, что он едет быстрее пяти миль в час.

— Да, но есть ли смысл за ним по узкому переулку гнаться?

— Он из него не выедет. Этот парень, что ремонтирует телевизоры, как там его, Дэн Артур Кулидж-Сэмюэльс, по воскресеньям паркует там свой фургон. Нарушает закон.

— Отлично. Я еду за ним по переулку. Фургон стоит. Скайлар подает назад. Прикрой меня, Чик! Прикрой! Заезжай в переулок следом за мной.

— Уже заехал. Я дышу тебе в затылок, Том.

— Мы взяли мерзавца!

— А теперь, мальчики, не переборщите, — напомнил о себе Блоха.

* * *

— Из машины, сукин сын!

Крупный мужчина, одетый в хаки, с бляхой на рубашке, наклонился к окну в дверце со стороны водителя, сидевшего за рулем зеленого «Форда», принадлежащего Уитфилдам. Другой мужчина наклонился к окну со стороны пассажирского сиденья. Обоих отличали очень красные физиономии.

Тот, кто наклонялся со стороны пассажирского сидения, достал очень большой револьвер, сунул его в кабину и нацелил в голову водителя.

— Держи руки на виду! — рыкнула пассажирская сторона.

— Держи руки на виду! — откликнулась водительская сторона. — Не шевелись! Подними руки! — Мужчина с бляхой на груди открыл дверцу. — Выходи! Не шевелись!

— Не могли бы вы дать мне более четкие инструкции? — вежливо спросил Джонатан Уитфилд.

— Сукин сын! — находившийся со стороны водителя помощник шерифа Том Эймс схватил Джона за волосы и вытащил из машины. Физиономией Джон задел за верхнюю кромку дверцы.

Все так же, за волосы, Эймс потащил его вокруг дверцы и шмякнул верхней половиной тела на капот.

Нацелив револьвер на своего коллегу и их пленника, помощник шерифа Чик Хэнсон обошел «Форд» спереди.

Пинками раздвинув Джону ноги, прижимая его окровавленным лицом к грязному горячему капоту, помощники шерифа надели на арестованного наручники.

— Заставил нас побегать за тобой, да? — спросил Том. — Мы гонялись за тобой по всему городу. По этой улице, по другой. Хитер, ничего не скажешь! — Ладонью он повозил Джона по капоту.

— Я не знал, где я, — пробубнил Джон.

— Так он заблудился! — загоготал Том. — Скайлар заблудился в городе.

— Я не знал, где продовольственный магазин, — говорил Джон капоту «Форда».

— Ты убегал от полиции, — внес свою лепту Чик.

— Я не знал, что полиция преследует меня.

— Просто чудо, как ты не задавил какую-нибудь маленькую девочку.

— С чего мне ее давить?

По-прежнему прижимая голову Джона к капоту, Том повернулся к Чику:

— Позвони Блохе, Чик. Скажи, что мы везем мерзавца.

— Никакой я не мерзавец, — возразил Джон. — Вы просто удивительно неточны.

За это физиономия Джона очистила еще один участок капота.

Чик вернулся к патрульной машине. Тяжело дыша, снял микрофон.

— Блоха? Взяли мерзавца! В переулке за скобяным магазином. Отрезали ему путь к отступлению. Пытался удрать. Нам пришлось его преследовать. Скайлар Уитфилд. Подозреваемый в совершении убийства первой степени.

— Я приготовлю лишнюю тарелку.

— Скажи шерифу, что мы везем Скайлара Уитфилда.

— Опять ошибка. Я не Скайлар Уитфилд.

— Ладно, пошли. — Том оторвал голову Джона от капота.

У Чика Хэнсона, который стоял возле патрульной машины Тома с револьвером в руке, целясь в левое переднее колесо, глаза вылезли из орбит.

— Ты кто такой?

— Что? — переспросил Том.

С перемазанным кровью и грязью, потным лицом, Джонатан Уитфилд ответил:

— Джонатан Уитфилд. Чем я сумел вызвать ваше недовольство, господа полицейские?

— Дерьмо! — воскликнул Том. — Так это не Скайлар.

— Как такое могло случиться? — спросил Чик Тома.

— Клянусь, что от фермы я ехал за Скайларом.

— Да, — кивнул Чик. — Должно быть, в городе они поменялись местами.

— Когда машина выехала с фермы, в ней сидел один человек! — Том вытер с лица пот.

— Ты кузен Скайлара? — спросил Чик.

— Теперь не знаю, что и сказать.

— Кузен ты или нет, черт побери?

— Кузен.

— Мальчишка за рулем автомобиля Уитфилдов! Естественно, это был Скайлар!

Наклонившись к Джону, Том прокричал:

— А где же тогда Скайлар?

— Вы заглянули в местные церкви? — спросил Джон.

— Дерьмо. — Нацелившись револьвером в сторону фургона телевизионного мастера Дэна Артура Кулиджа- Сэмюэльса, Чик привалился к крылу «Форда». — Так что же нам теперь делать?

— Все равно повезем его в участок, — ответил Том.

Чик пристально смотрел на коллегу.

— Заставил нас преследовать его. Подвергал опасности имущество округа. Сопротивлялся аресту. Оскорблял меня.

— Пособничество сбежавшему от правосудия.

Том улыбнулся:

— Заложником, вот кем он у нас будет.

— Чушь, — бросил Чик.

— Заложником? — переспросил Джон.

— Да, — кивнул Том. — Может, если мы подержим тебя в камере, предъявим тебе обвинения, глядишь, твой кузен из чувства порядочности придет с повинной, чтобы ты получил свободу.

— Я искренне в этом сомневаюсь, — ответил Джон. — У меня нет оснований считать Скайлара порядочным человеком. А у вас?

— Вы, Уитфилды, держитесь всегда вместе, так? — процедил Том.

— Только не я. Я ни за что не держусь.

— Дерьмо! — вырвалось у Чика. — Я сказал Блохе, что мы везем Скайлара. Просил его сообщить шерифу. — Он помолчал. — А может, мы протащим его мимо Блохи. Бу-Бу всегда говорила: «Одна птица в моем пироге лучше, чем две на дереве у соседа». — Чик заулыбался. — У старика глаза не такие, как раньше.

— Тогда почему бы нам не подмазать ему фузию?

Чик посмотрел на капот.

— Пожалуй.

— Господа, я настоятельно рекомендую вам отказаться от этого плана, — подал голос Джон.

— Джинсы, кроссовки, — Чик оглядывал Джона. — И волосы слишком темные.

Том поплевал на руки.

— А разве у тебя в багажнике не валяется та бейсболка, которую ты снял с того алкоголика, Чик?

— Конечно, валяется.

Влажными руками Том переместил немалую толику грязи с капота «Форда» на лицо Джона.

— Вот она. — Чик вернулся с бейсболкой, которую и натянул на голову Джона. — Мы так быстро затащим его в камеру, что Блоха и перднуть не успеет.

— Господа полицейские, — вновь заговорил Джон, — вы нарушили все права, данные мне конституцией.

— Парень, на твои права нам насрать. Нас волнует наше право поймать Скайлара.

— Конечно, ты избавил бы нас от хлопот, сказав, где сейчас Скайлар, — добавил Чик.

— Ты бы нас очень выручил, — покивал Том. — Помогать полиции — долг законопослушного гражданина.

— Полиции?! — простонал Джон. — Да здравствует свобода и преступники!

* * *

— Взяли за травку или порошок, парень? У тебя ломка? Неможется?

Протащив Джона через дежурную часть и коридор, помощники шерифа втолкнули его в крайнюю камеру. И теперь он сидел, потирая запястья. По крайней мере, с него сняли наручники.

Он посмотрел направо. По соседней камере кружила здоровенная тень.

Тень задала ему новый вопрос:

— Что ты натворил на этот раз, парень?

— Заблудился. Не смог найти продовольственный магазин.

— Знаю я, как это бывает. Знаю. Действительно, знаю.

— Подозреваю, тетя Моника просто хотела что-ни- будь приготовить. Психотерапия. Вы слышали о том, что готовка может выполнять роль психотерапии?

В соседней камере заговорили после долгой паузы:

— Наверное, твои друзья вновь вытащат тебя через крышу.

* * *

— Шериф, ты уже в машине?

— Что такое, Блоха?

— Судья Холл хочет, чтобы ты заехал к нему.

— Этим вечером?

— Он сказал, как только ты закончишь пробежку. Он сказал, ему без разницы, как от тебя будет пахнуть.

— Насчет чего?

— Не спрашивал.

— Хорошо.

— Парни кого-то посадили в камеру.

— Кого?

— Прикинулись, что это Скайлар.

— Повтори еще раз.

— Протащили его мимо меня, словно торговцы лошадьми, пытающиеся всучить мула. Называли его Скайларом.

— Они поймали Скайлара Уитфилда или нет?

— Нет.

— Не понимаю тебя, Блоха.

— Парни устроили себе развлечение, загнали кого-то в переулок, надели наручники, привезли сюда и заперли в камере, говоря, что это Скайлар.

— А это не Скайлар?

— У Скайлара никогда не было такой рубашки. Ни у кого в городе нет такой рубашки.

— Тогда кто он?

— Не местный. Пошел к камере посмотреть на него. Так он сказал: «Пожалуйста, сэр, не могли бы вы показать, где находится продовольственный магазин? Чтобы в следующий раз знать, куда ехать». Говорит как-то странно. Думаю, чертов янки.

— Он хоть похож на Скайлара?

— Немного. Трудно сказать. Его крепко разукрасили.

— Черт! Парни его сильно отделали?

— Не могу сказать, насколько сильно. Не разобрал, где кровь, а где — грязь.

По пути к городу Пепп пытался понять, что сделали его помощники и почему.

Пеппу всегда хотелось, чтобы люди думали и вели себя точно так же, как думают и ведут себя люди в книгах: следуя логике причинно-следственных связей.

Именно алогичность поведения реальных людей заставляла Пеппа находить утешение в книгах. Иначе он бы просто сошел с ума.

— Шериф? Мне его отпустить?

— Нет, Блоха. Нет, если его разукрасили. Пусть посидит, пока я не приеду и не поговорю с ним… уж не знаю, кто он такой.

Глава 12

— Черт, Пепп. Ты мог бы не надевать тренировочные шорты, если уж решил заглянуть ко мне в воскресенье.

Улыбаясь, судья Хайрем Холл широко распахнул дверь перед Пеппом.

Сам судья щеголял в шортах в яркий цветочек и пошел открывать дверь босиком. Аквамариновая тенниска туго обтягивала живот.

— Никогда не видел тебя в шортах, судья. — Пепп вошел в дом. — Не знал, какое упускаю зрелище.

— На улицу выходить в них не могу. Сам понимаешь, должность не позволяет. Иначе осужденные мною за непристойное поведение в общественном месте будут говорить, что я им просто завидую.

В темном холле Пепп едва подавлял дрожь. Кондиционер работал на полную мощность, и после шестимильной пробежки на солнце он словно попал в холодильник.

Пепп подумал о том, не попросить ли у судьи разрешения принять душ, прежде чем они начнут разговор.

— Я ношу их во Флориде, — продолжал судья. — Во Флориде, если ты скрываешь свои дряблые колени, тебя тут же штрафуют за чрезмерную скромность. Так я, во всяком случае, слышал. — Он повернулся и двинулся к дальнему концу холла. — Пойдём в ту комнату, что здесь зовется библиотекой. Мы там смотрим телевизор.

В библиотеке судья пристально оглядел Пеппа.

— Хочешь выпить, Пепп?

— Нет, благодарю.

— Есть отменный бурбон.

— Поладим на апельсиновом соке.

— Ты не пьешь, Пепп?

— Конечно, пью.

— И когда ты пил последний раз?

— Вчера вечером.

— А что?

— Пиво.

— Только пиво?

— Да. За ужином.

— Хочешь сейчас выпить пива?

— Только что закончил пробежку, судья. Предпочел бы апельсиновый сок.

— Хорошо, — судья отвел глаза. — Апельсиновый сок. Должен сходить за ним на кухню.

Когда он вернулся, Пепп все стоял. Судья протянул ему стакан апельсинового сока.

— Садись, Пепп.

Подойдя к бару из красного дерева, судья смешал себе бурбон с содовой.

— Есть что-нибудь новое по убийству Саймс?

— Ничего из того, о чем мне хотелось бы говорить. Судья улыбнулся:

— Похоже, Уитфилд удрал через крышу.

— Да.

— По крайней мере, нам не придется выпускать его под залог. Он лишил нас возможности установить сумму залога.

Пепп пригубил апельсиновый сок.

— Слышал, утром он объявился в церкви, сияя, как новенький доллар. Окружному прокурору и мне звонили прихожане, чтобы сказать, как они рады тому, что Скайлар вновь на свободе. — Судья сел в кресло. — Побег из тюрьмы обычно указывает на виновность. Но участие Скайлара в церковной службе вместе с семьей убитой говорит об обратном. Я думаю, мальчик показал нам, что он при любых обстоятельствах останется Скайларом и не изменит себе. — Судья поставил стакан с бурбоном на подлокотник. — Да, сэр. Скайлар — настоящий южанин, будь я проклят, если это не так. — Он помолчал. — Мне кажется, так уж устроена жизнь. В молодости все препятствия кажутся мелочью, не воспринимаются серьезно, их просто обходишь стороной. А становясь старше, начинаешь понимать, что препятствия могут оказаться сильнее тебя, еще более усугубить и без того тяжелое положение. — Судья заметил, что стакан Пеппа опустел. — Теперь-то я могу соблазнить тебя бурбоном?

— Нет, благодарю.

— Еще апельсинового сока?

— Нет, спасибо, судья.

— Да, сэр. У мальчика есть стиль. Я не могу представить себе, что он забил свою подружку кулаками, Пепп. Он из тех, кто постарается обойти препятствие. Ты меня понимаешь — он не сторонник насилия.

— Я не уверен, что Мэри Лу Саймс была его подружкой.

— Да?

— На данный момент у меня в голове все перемешалось. Расскажи мне о семье Макджейн.

— Макджейн? Я думаю, такой семьи нет. Джонесы жили на «Уитфилд-Фарм» с незапамятных времен, это да. Кэрри Джонес вышла замуж за Роба Макджейна. Но он от нее быстро удрал. Уж не помню, когда. А миссис Кэрри Джонес Макджейн всю жизнь прожила в домике на ферме. У Уитфилдов она за домоправительницу и кухарку. У нее двое детей, Алекс, ему уже за двадцать, парень так себе, я полагаю, ты с ним сталкивался…

— Да.

— Я вроде бы лишил его водительского удостоверения, за неделю до того, как он врезался в стоящий автомобиль преподобного Смитсона, — судья снова улыбнулся. — Так он имел наглость прикатить в суд на древнем мотоцикле, на котором никогда не стояло глушителя. На который у него не было ни водительского удостоверения, ни регистрационного талона, ни страховки. Я спросил его, чего он добивается. Так он ответил: «Вот что я вам скажу, судья, моя лошадь утонула, а ни на чем другом добраться сюда я не мог».

Судья засмеялся, Пепп лишь изобразил улыбку одними губами.

— У нее есть еще и девочка, помоложе, не помню, как ее зовут.

— Тэнди или что-то в этом роде.

— Вполне возможно.

Следующая фраза, произнесенная Пеппом, удивила его самого.

— Грациозная как кошка.

— Что?

— Она заходила ко мне сегодня.

— Дочь?

Пепп кивнул.

— И Макджейны — не родственники Уитфилдам?

— Господи, Пепп. На Юге никто не знает, кто кому родственник, за исключением нескольких старух. Тебе это известно не хуже меня. В так называемой «социальной структуре» Юга есть так называемые «хорошие семьи», так называемые «плохие семьи», а черные и белые — это Великий Южный Обман. Как я всегда подозревал, придуманный с целью дурить янки и прочих иностранцев. Полагаю, нигде в мире нет другого такого общества. Мощная, самозащитная иллюзия, вот что это такое. И мне не счесть близких родственников, которых я отправил в тюрьму. Помнишь, два или три года назад ты поймал мужчину, который украл грузовик «Будвайзера»?

Пепп кивнул.

— Открыл кузов и в субботу вечером начал требовать по доллару за упаковку на площади Суда.

— Не самый смышленый из тех, с кем мне довелось встречаться. Перед объявлением приговора я спросил, не хочет ли он что-нибудь сказать. Он сказал: «Знаешь, кузен, если б на твоем месте был кто-то другой, я бы не рассчитывал на справедливость, но, поскольку мы родственники, я верю, что ты воздашь мне по заслугам». — «Хорошо, — ответил я. — Шесть месяцев в тюрьме округа, кузен». — «Да, сэр, я знал, что ты не припишешь ничего лишнего». — Судья рассмеялся. Потом добавил, более серьезно: — Люди должны верить в нас, Пепп, в слуг закона, которых они сами и выбрали.

— Может эта Макджейн быть родственницей Скайлара Уитфилда?

Судья покачал головой:

— Едва ли знаю больше тебя. С Дэном Уитфилдом мы хорошо знакомы, но я же не находился рядом с ним каждую минуту его жизни. А почему ты спрашиваешь?

— Она озадачила меня. — Тут у Пеппа возникла новая идея. — А Мэри Лу Саймс может быть родственницей Скайлара Уитфилда?

Вновь судья покачал головой:

— Если и так, я сомневаюсь, чтобы мы нашли доказательства в архивах округа. Говорю тебе, Пепп, в этом-то и загадочность Юга. Стоит тебе посмеяться над Макси и Mo, как окажется, что вся семья Минни настроена против тебя. Поэтому все мы так вежливы друг с другом, — судья отпил из стакана. — Джон Саймс не всегда был таким угрюмым и замкнутым, уверяю тебя. С войны он вернулся другим человеком. Мысли у которого далеко- далеко. Ты же знаешь, весь его взвод погиб в бою. Эм-эл, разумеется, всегда была щебетушкой, даже ребенком. Просто чудо, что у них народились такие прекрасные дети.

— Люди говорят, что Мэри Лу Саймс и Скайлар Уитфилд относились друг к другу скорее как брат и сестра, а не как мальчик и девочка. Однако в том, что Скайлар мужчина, сомнений нет. Такая красавица…

— Между прочим, — перебил его судья, который допил бурбон с содовой и теперь позвякивал оставшимся в стакане льдом, — ты знаешь, что сегодня произошло в переулке за скобяным магазином?

Пепп кивнул.

— Имеет отношение к делу Саймс?

Несмотря на кондиционер, Пепп почувствовал, как его прошибает пот.

— Хайрем, мы участвуем в разных выборах.

— Я знаю. Тебя выбирают. Меня выбирают. У нас разные выборы и разные должности.

— Это, конечно, интересная тема для разговора, однако… — Судья ждал ответа.

После долгой паузы Пепп ответил. Чуть ли не шепотом:

— Мои помощники посадили в тюрьму какого-то парня, выдавая его за Скайлара Уитфилда, но Блоха говорит, что это не Скайлар Уитфилд.

— Почему?

— Кто знает! В тюрьме я еще не был. Блоха сказал, что хочет меня видеть. — Наконец Пепп решился посмотреть судье в глаза. — Подозреваю, они арестовали кузена Уитфилда, парнишку, который приехал с Севера.

— По другому обвинению?

— Нет. Они его спутали со Скайларом Уитфилдом.

— Что же будет, Пепп?

— Ума не приложу. Судья, ты же знаешь, как готовят полицейских в этом округе. В любой другой профессии подготовке уделяется куда больше внимания.

Судья кивнул:

— Это профессия, требующая таланта.

— Совершенно верно.

— А твои помощники талантом не обременены. — Пепп не ответил. — Тогда почему ты не приказал Блохе отпустить этого мальчика?

— Потому что он доложил мне, что физиономия у него в крови, — вновь тихо, но не отводя глаз, ответил Пепп.

— Дерьмо, — вырвалось у судьи.

— Я подумал, что пусть посидит до моего приезда. Сам знаешь, надо найти за ним какое-нибудь прегрешение, чтобы избежать судебного иска.

Судья поднялся.

— Теперь-то я могу тебе налить что-нибудь, Пепп?

— Нет, сэр, — ответил Пепп с пустым стаканом в руке.

Судья направился к бару.

— Хайрем, ты же позвал меня сегодня не для того, чтобы полялякать.

Судья положил в стакан несколько кубиков льда.

— Я всегда думал, что из тебя получится действительно талантливый полицейский, Пепп.

Пепп промолчал.

Судья налил в стакан унцию бурбона, добавил содовой.

— Однако теперь, когда возникла сложная ситуация, ты действуешь как-то странно. — Судья повернулся к Пеппу лицом. — Наркотики, — он отпил из стакана. — Кокаин, героин, прочее дерьмо. — Он снова сел в кресло. — В последние шесть или семь месяцев, Пепп, округ захлестнула волна наркомании. Почему только теперь — понятия не имею. Может, виновато так называемое «образование»… Как, по-твоему, может образование способствовать популярности наркотиков?

— Так сразу и не скажешь.

— В одном я не сомневаюсь. Без уступчивости полиции наркотикам крышка. В тех местах, где полиция действительно борется с наркотиками, их практически нет. Все равно как раньше было несколько самогонщиков, — судья пристально смотрел на шерифа. — Наркотики — это большие деньги, Пепп.

— Полицейская служба безопасности, — ответил шериф.

— Что?

— Из книги, которую я читал. У нас самогона нет, и ты это знаешь. Несколько стариков гонят его для личного пользования, по традиции, и все. Никто на этом деньги не делает. И уж точно, клянусь тебе, не управление шерифа.

— Ты в отличной форме, Пепп. Пробегаешь шесть миль в день. Сколько тебе лет, сорок четыре? Если пьешь, то чуть-чуть. Сколько за неделю ты прочитываешь книг?

Пепп промолчал.

— У меня одна беда, — продолжал частить судья. — Не могу сказать, кто что использует и когда. Обычно мы с тобой не знаем, что какой-то человек — наркоман, до тех пор, пока он не оказывается в камере и не начинает лезть на стену. Ведь так? Я понимаю, тут есть своя логика. Действительно, зачастую трудно сказать, употребляет человек наркотики или нет. Но слышал, если взрослый человек не пьет — это один из признаков. Я читал, некоторые люди думают, что с помощью наркотиков они могут увеличить свой энергетический потенциал. Это так, Пепп?

— Все, что ты говоришь, очень любопытно, Хайрем.

— Мне давно известно, что семейная жизнь у тебя не очень-то счастливая, Пепп.

Пепп фыркнул:

— Марта Джейн вещает об этом на каждом углу.

— Ты полагаешь, в этом причина того, что ты отдаешь столько энергии пробежкам и чтению книг?

— Вполне возможно, — спокойно ответил Пепп.

— Прошлым вечером, на каком-то женском сборище, Марта Джейн утверждала, что твое поведение обусловлено одним — наркотиками, без которых ты не обходишься.

У Пеппа волосы стали дыбом.

— Она так и сказала?

— Как я понимаю, громко и отчетливо, чтобы все слышали.

— Меня предупредили, что вчера Марта Джейн что- то такое сказала, только я не знал, что именно.

— Теперь знаешь.

— Прежде чем она ушла на это свое заседание, я заявил ей, что хочу с ней развестись. Утром переговорил с Френком Мюрреем насчет встречи по поводу развода. И она все это слышала…

— Понятно. Мне, можно сказать, поручили переговорить с тобой.

— Переговорить со мной?

— Марта Джейн намекала на это и раньше. Введу тебя в курс дела, Пепп, полиция штата уже проверяла твои банковские счета, здесь и в Сент-Олбансе.

— У меня нет банковского счета в Сент-Олбансе.

— Вроде бы ты там часто бываешь.

— Я покупаю там книги. И захожу в местную библиотеку.

— Они говорят, что банковский счет ты можешь открыть где угодно, под любым именем.

Пепп вздохнул:

— Как бы мне хотелось, чтобы у меня был тайный банковский счет.

— Наркотики, как я слышал, стоят дорого. С тобой могли расплачиваться, снабжая тебя бесплатным товаром, говорят, это практикуется.

— Перестань, Хайрем. — Из-за системы кондиционирования пот на лице Пеппа стал холодным как лед. — Ну почему кто-то верит в такую чушь?

— Сколько лет ты женат, Пепп?

— Двадцать два года.

— Когда женщина, с которой ты прожил двадцать два года, что-то говорит, сообщает о твоих привычках, к ее словам прислушиваются. Потому что в данном вопросе она — эксперт.

Пепп наклонился вперед, закрыл лицо руками.

— Она ненавидит меня, Хайрем.

— Согласно ее вчерашнему заявлению, она ненавидит тебя, потому что ты употребляешь наркотики.

— Она ненавидит мужчин. Все, о чем нынче твердят женщинам с экранов телевизоров, говорят по радио, пишут в газетах и журналах под флагом феминизма, направлено против мужчин. Феминизм разрушает американскую семью, судья.

— Есть женщины. И женщины. Многие хотят независимости, но не знают, как ее заполучить. В этом я с тобой согласен. Но если статистика не врет, в этой стране очень многие употребляют наркотики, и некоторые успешно скрывают этот порок от окружающих.

Пепп вскинул голову:

— Ты веришь тому, что Марта Джейн наговорила обо мне?

— Я бы предпочел не верить.

— Ты веришь, что перед тем, как Марта ушла на вчерашнее заседание, я сказал ей, что хочу с ней развестись?

— Я — судья, Пепп. — Судья поднялся, чтобы опять наполнить стакан. — Дома ты говорил с женой наедине. Без свидетелей. А вот твоя жена говорила публично. При большом числе свидетелей. — Теперь судья не стал отмеривать бурбон, просто плесканул в стакан. И не добавил содовой. — Ясно одно — твоя жена сводит на нет твои шансы на переизбрание, а это повлечет за собой изменение семейного дохода, ее образа жизни. И какие из этого можно делать выводы?

Судья сел.

— Произошло убийство. Ты в течение нескольких часов арестовал подозреваемого. Твой помощник, проводя арест, избил его. Подозреваемый сбежал из тюрьмы. Твои помощники арестовали кузена подозреваемого, безо всяких на то причин. И избили его. Шериф, ты контролируешь свое управление?

Пепп посмотрел судье в глаза:

— Не тебе спрашивать, судья.

Судья пожал плечами:

— Важно, чтобы люди нам верили, Пепп. Мембрана между порядком и хаосом очень тонка. Если люди перестанут верить в тех, кто олицетворяет закон и порядок, пострадаем мы все. И еще как пострадаем.

— Господи, — выдохнул Пепп. — Господи Иисусе!

— Я не знаю, какие у тебя персональные привычки, Пепп. Я не знаю, какие у тебя отношения с женой. Но я точно знаю, что этим вечером весь наш чертов округ смеется над управлением шерифа.

Пепп встал:

— Наверное, я пойду.

Не поднимаясь, судья еще раз улыбнулся:

— Так ты точно не хочешь выпить?

* * *

С потолка потянуло свежим воздухом. Со своей койки Джон увидел звезды. Кто-то могучий приподнял часть крыши. Кто-то поменьше, опустившись на четвереньки, наклонился над образовавшейся щелью.

— Эй, мистер! Вы голодны?

Джон подпрыгнул.

— Это моя жареная курица? — пророкотал бас из соседней камеры.

— Специальная доставка, — ответила девушка. — В отдельной корзине.

Посмеиваясь, здоровяк в соседней камере тоже встал, закинув голову вверх.

— Я знал, что ты не забудешь меня.

— Сможешь забраться по решетке? — спросила девушка. — Не хочу, чтобы курица упала на пол. Его не мыли с тех пор, как он удостоился чести соприкасаться с грязными сапогами янки.

Силуэт в соседней камере встал на первый горизонтальный прут. Девушка наклонилась ниже, опуская корзинку.

Джон унюхал жареную курицу.

— Уж не знаю, куда ты спрячешь корзину, чтобы мистер Хэддем ее не нашел.

— Не волнуйся, — сказал мужчина. — Я съем и ее.

Выпрямившись, девушка повернулась к своему напарнику:

— Опускай, Дуфус.

— Эй! — воскликнул Джон. Металлическая полоса начала опускаться. — Эй!

Присев, девушка всмотрелась в темноту внизу.

— Это ты, Джан-Тан? — Да.

— А что ты тут делаешь?

— Заблудился по пути к продовольственному магазину. Наверное, незнание местной географии здесь считается преступлением.

— Миссис Уитфилд как раз гадала, куда это запропастились свиные отбивные. Я думаю, она решила, что ты удрал с выделенными тебе на покупки деньгами.

— Я не удрал, — ответил Джон. — Меня задержала полиция.

— Ты действительно совершил серьезное преступление, парень?

— Ты хочешь сказать, более серьезное, чем убийство?

— Хорошая курица, — сообщил бас из соседней камеры.

— Они посадили меня сюда вместо Скайлара, — продолжил Джон. — Я ехал на автомобиле дяди Дэна. Поначалу они думали, что я — Скайлар. Потому решили сунуть меня сюда. Может, за то, что поцарапали мне лицо.

— Тебе поцарапали лицо?

— Ничего страшного.

— А-г-г-г-г, — подал голос напарник Тэнди.

— Одну нью-йоркскую минуту, Дуфус. — Девушка встала, уперла руки в боки. — Наверное, ты хочешь выбраться отсюда?

— Да, пожалуй.

— То есть ты не имеешь ничего против побега из тюрьмы?

— Я не сделал ничего такого, чтобы сажать меня сюда.

— И в камере тебе не нравится?

— Конечно, нет.

— Джан-Тан, я заметила, что за время нашего разговора ты ни разу не назвал меня по имени.

— Нет, не назвал.

— Ты знаешь, как меня зовут, Джан-Тан?

— Не могу вспомнить.

— Мы встречались.

— Я видел тебя вчера утром, в ванной.

— Ты видел меня и за завтраком. И мог бы увидеть в «Холлере» в пятницу вечером, если б таращился как петух на куриное дерьмо.

— Мне очень жаль, что я не знаю твоего имени. А это Дуфус?

— То, что от него осталось. Он тает на глазах.

— Хэй, Дуфус? Как поживаешь?

— А-г-г-г-г.

— Выговор у тебя выправляется, — похвалила его девушка. — Меня зовут Тэнди Макджейн.

— Понятно.

— Не забудешь?

— Никогда.

— Отлично. — Тэнди Макджейн наклонилась и протянула руку Джан-Тану. — Поторопись. Скайлар нас ждет.

Джон поднял руку.

До руки Тэнди не достал.

— Залезай на решетку, парень! — подсказала ему Тэнди Макджейн. — Или ты еще ни разу не убегал из тюрьмы?

Глава 13

— Джан-Тан, ты поедешь со мной.

Красный пикап стоял напротив здания, в котором располагалось управление шерифа. Скайлар перегнулся через пассажирское сиденье и открыл дверцу. Стоя на тротуаре, Джон заглянул в кабину:

— Никогда.

— Что значит «никогда»?

— Я поеду с Дуфусом и Тэнди Макджейн.

— Я велел им сразу ехать домой. Они уже уехали.

— О нет.

— О да.

Сказав, что он не хочет иметь с этим ничего общего, Джон юркнул в тень домов, пока Дуфус, Тэнди и Скайлар вызволяли зеленый «Форд» Дэна Уитфилда с полицейской стоянки.

— Перестань, Джан-Тан. Ты удрал из той же тюрьмы, что и я. Я высажу тебя около фермы.

— Скайлар, ты, возможно, кого-то убил.

— Возможно. А может, и нет.

— Тебя ищет закон.

— Вот тебе и еще одна веская причина того, чтобы не отираться около тюрьмы округа, Джан-Тан. Если кто-то из помощников шерифа высунется из окна, увидит нас и бросится за нами, схватят-то тебя. А ты уже понял, что различий между нами они не делают.

— Я знаю, что ты только что украл автомобиль с полицейской стоянки.

— Украл автомобиль? Да как можно украсть автомобиль отца? И потом, он ему нужен, чтобы завтра поехать на работу.

— Однако ты забрал его с полицейской стоянки.

— А какое право имела полиция держать его там? Джан-Тан, вины на автомобиле не больше, чем на буквах алфавита. Если только из них не складываются нехорошие слова.

— Ну…

— Джан-Тан! Ты хочешь идти домой пешком? Это четырнадцать миль.[260] И скорее всего по пути на тебя нападут тварипопари.

Джон залез в кабину, захлопнул дверцу.

— Вот так-то. сэр. — Скайлар тронул пикап с места. — Закон есть закон, но лучше не иметь дело с твари- попари.

— Ты сказал, что Дуфус и Тэнди уехали домой?

— Да.

— Означает ли это, что мы сейчас домой не поедем.

— Черт побери, Джан-Тан, а ты умен! — С городской площади Скайлар свернул на улицу, ведущую к автостраде. — Чертовски умен. Неудивительно, что тебе выдали аттестат, не попросив сдать выпускные экзамены.

— Ты об этом знаешь?

— Мама как-то напомнила, когда я ночь напролет корпел над учебниками.

— Я скорее поверю, что ты ночь напролет с кем-то трахался.

— Завидный ты у нас парень, Джан-Тан. Красавчик, богатенький, да еще чертовски умный. Редкое сочетание, не правда ли?

— Тебе тоже грех жаловаться, Скайлар.

— А что я? Деревенщина, косноязычный, покусанный блохами, ноги в дерьме, задница в прыщах.

— А главное, я не могу понять, почему женщины так любят тебя, Скайлар.

— Женщины?

— Тэнди Макджейн обожает тебя. Черт побери, Скайлар, она помогла тебе убежать из тюрьмы, куда тебя посадили по подозрению в убийстве первой степени.

— Она — верный друг. — Пикап скатился с крутого холма. — Тебе она тоже помогла.

— Я был не заключенным. Заложником.

— В одном помощникам шерифа надо отдать должное, Джан-Тан. Их заботами лицо у тебя стало куда лучше. Начал проступать настоящий Джан-Тан!

Джон провел пальцами по щеке, в тусклом свете приборного щитка всмотрелся в грязь и засохшую кровь, оставшиеся на подушечках.

— Ни одна девушка не вытирала меня полотенцем после душа.

— У тебя нет подруг, Джан-Тан, или полотенца?

— На вечеринке Мэри Лу Саймс, возможно, ругалась на тебя, но когда она заглядывала тебе в глаза, взгляд ее уходил ниже, опускаясь до самых штанов.

— Потому что там тепло и уютно. Полагаю, она об этом знала.

— Ты гладил голую ногу официантки в «Холлере», а она, черт бы тебя побрал, Скайлар, дрожала от счастья, как дрожит пьяница, выпивающий первый за день стакан.

— Ты когда-нибудь слышал о таком понятии, как сексуальное удовольствие, Джан-Тан?

— Слышал.

— Конечно же, слышал. Извини, забыл, что у тебя заразная болезнь, так что тебе остается только слушать.

— Так что ты можешь сказать о сексуальном удовольствии?

— Видишь ли, в довольно юном возрасте я обнаружил, что в мире с этим не густо, хотя многие утверждают, что это не так. Наверное, ты не будешь спорить, Джан-Тан, что на практике речь идет об утолении сексуальных, то есть плотских, желаний, а не о сексуальном удовольствии. Ты понимаешь — слам, бам, спасибо, мадам.

— А разве не этим ты промышляешь?

— Черт, да нет же. Зачем это нужно? Если для обоих партнеров это игра, удовольствия куда больше!

— И где же ты этому научился, деревенщина?

— У миссис Даффи.

— Миссис Даффи?

— Раньше она не была такой толстой.

— Когда? Сколько тебе было лет?

— Около девяти.

— Это же преступление.

— Некоторые считают преступлением учиться играть на скрипке. Для кого-то так оно и есть.

— Миссис Даффи обучает и Дуфуса?

— Разумеется, нет.

— Дуфус не привлекает ее так же, как ты, да? Скайлар, как такое может быть, что ты, отъявленный бабник, обожаешь ходить в церковь, во все горло славишь Господа, да еще играешь в его честь на трубе?

— Ах, Джан-Тан. При твоем-то уме не понимать разницы между снежинкой и лунным лучом.

— Оставь свои чертовы метафоры, Скайлар! Как ты можешь одновременно шляться по бабам и ходить в церковь?

— Чувство вины, Джан-Тан.

— Вины?

— Да, сэр. Чувство вины — это главная составляющая экстаза.

Джон поперхнулся.

— Ты должен испытать это на себе, кузен. Да, сэр. Я покажу тебе путь. А первым шагом станет регулярное посещение церкви.

— Господи, — выдохнул Джон. — Посещение церкви в качестве эротостимулятора.

— Кто смеется, тот живет, кто плачет — умирает, — ответил Скайлар. — Джан-Тан, я готов спорить, что ты словил свою болезнь, даже не улыбнувшись.

Джон опустил стекло бокового окошка так, чтобы ветер дул ему в лицо.

— Расскажи мне о Тэнди Макджейн. Как получилось, что ради тебя она пошла на такой риск? Ее саму могут посадить в тюрьму.

— Джан-Тан, она же пошла на такой же риск и ради тебя. Сделала для тебя то же самое, а тебя и любить-то не за что.

— Расскажи мне о Тэнди.

— Да, сэр, расскажу, раз уж вы просите. Неделю, десять дней тому назад, она ехала на этом самом грузовичке по Стиллуотер-Крик-роуд, одна. И увидела большую, прекрасную радугу.

— И что?

— И на полном серьезе, как она мне рассказывала, она подумывала о том, чтобы прогуляться по ней.

— По радуге?

— Да, сэр. К сожалению, время поджимало и она не могла остановиться. А радуга была совсем близко.

Джон смотрел на Скайлара.

— Она приехала домой и спросила меня, случалось ли мне ходить по радуге, а если да, что я при этом испытывал.

Джон ожидал, что его кузен сейчас произнесет ключевую фразу шутки и рассмеется. Скайлар молчал.

— Знаешь, Скайлар, я ожидал услышать от тебя совсем другое.

— Говорить и делать то, чего от тебя ждут, очень уж скучно. Или ты не согласен со мной, Джан-Тан?

В молчании они поднялись на холм, спустились с него и теперь ехали меж полей.

Наконец Джон шумно выдохнул:

— Ладно, сдаюсь. Куда мы едем, Скайлар?

— В мотель «Лас-Вегас».

— В мотель «Лас-Вегас». Отлично. Мотель «Лас-Вегас» не находится в тысяче миль отсюда, в городе Лас- Вегас, штат Невада?

— Нет, сэр. Мотель «Лас-Вегас» расположен в округе Гриндаунс. На автостраде.

— Там останавливаются сбежавшие из тюрьмы?

— Понятия не имею.

— Ты снял там номер?

— Я? Никогда не снимал номеров в мотеле. Не было необходимости.

— Скайлар, почему мы едем в мотель «Лас-Вегас»?

— Хорошо, сэр. В пятницу вечером в «Холлере» появился один мужчина. Думаю, ты его заметил. Мужчина в возрасте, с длинными волосами и растрепанной бородой.

— Их там было много.

— Этот выглядел очень уж потрепанным.

— Остальные тоже.

— Он не из местных.

— Понятно.

— Ты, должно быть, помнишь, как я пошел к бару за заказанными нами напитками, чтобы не оскорблять свой слух теми эпитетами, которыми намеревалась наградить тебя миссис Даффи. Ей очень не понравились твои плохие манеры, заносчивость, самодовольство, ханжество.

— Я рад, что ты ничего этого не слышал.

— Да, сэр. Этот человек заговорил со мной. Предложил угостить меня выпивкой. Спросил, зовут ли одну из девушек, стоявших у стойки, Мэри Лу Саймс.

— Он говорил про Мэри Лу?

— Да.

— И что?

— Почему этот незнакомец заинтересовался Мэри Лу Саймс? Где он слышал про нее? Он ведь ее узнал, а от меня хотел лишь получить подтверждение своей правоты.

— Что ты ему ответил?

— Ни да ни нет.

— Почему?

— Джан-Тан, я же первый раз его видел!

— Ты не разговариваешь с теми, кого не знаешь?

— Разговариваю. Но ничего им не сообщаю.

— Мэри Лу участвовала в конкурсах красоты, — напомнил Джон-Тан. — Ты не предполагаешь, что участниц знают многие?

Скайлар Уитфилд обдумал его слова, но никак не прокомментировал.

— Ее фотографии наверняка публиковались в газетах.

— О конкурсах, в которых участвовала Мэри Лу, за пределами этого и двух-трех соседних округов никто ничего не знает. А человек, который обратился ко мне в «Холлере», приехал издалека. И мне не показалось, что он ищет перспективных участников для более серьезных конкурсов.

— В тебе наивность каким-то странным образом сочетается с хитростью.

Скайлар посмотрел на своего кузена.

— Это оскорбление? Если ты хочешь оскорбить меня, Джан-Тан, подбирай слова, которые я понимаю. К примеру, скажи «сукин сын».

— Ты думаешь, этот тип живет в мотеле?

— Если он все еще здесь. Мотель «Лас-Вегас» — единственное место, где можно остановиться, если только у тебя нет друзей и ты не предпочитаешь спать под кустом.

— И что ты собираешься делать?

— Посижу в машине рядом с мотелем, посмотрю, выйдет он или нет.

— Ну и ну. Кузен Скайлар в роли детектива.

— В «Холлере» этот тип пытался удостовериться, что Мэри Лу — это Мэри Лу, а вскоре ее убили неподалеку от «Холлера». Разве у тебя не разгорелось любопытство, Джан-Тан?

— Оставь это копам!

— Мужчина имеет право на защиту, Джан-Тан. — В зеркале заднего обзора появились яркие фары. — Если бы я оставил это копам, то сейчас бы, голодный, обливался потом в той вонючей камере. Кто это?

Джон повернулся, посмотрел в заднее стекло:

— Кто-то едет в восемнадцати дюймах от твоего заднего бампера, Скайлар, включив дальний свет. Почему бы тебе не пропустить его?

— Я думаю, ему хочется врезаться в нас. — Скайлар надавил на педаль газа.

Тут же пикап тряхнуло.

— Что случилось? — воскликнул Джон.

— Он в нас врезался.

— Я же сказал, пропусти его!

— Ты ничего не понимаешь, Джан-Тан. Абсолютно ничего.

Грузовичок тряхнуло вновь: от удара по заднему бамперу.

— Чего я не понимаю?

— Это вечный вопрос, — ответил Скайлар. — Не потому ли философы называли его тупиковым, не имеющим ответа? — Скайлар все жал на педаль газа. Грузовичок тряхнуло в третий раз. — На данный момент суть предельно проста: кто-то пытается нас убить.

— Убить нас? Только потому, что ты кого-то не пропускаешь?

— Направо уходит дорога в каменоломню. Мы сейчас оторвемся. Держись за свои шорты, Джан-Тан.

В тот самый момент, когда Скайлар выворачивал руль, пикап вновь ударили сзади, аккуратно вписав его в проселочную дорогу, уходящую к каменоломне.

— Ух! — воскликнул Скайлар. — Даже не занесло. Восславим Господа!

— Ух, — пробормотал Джон. — Восславим Господа! Нас собираются убить?

Другой пикап, больших размеров, более мощный, чем у Скайлара, в визге тормозов остановился на шоссе. Дал задний ход, свернул на проселочную дорогу.

— Мы от них оторвемся, — уверенно заявил Скайлар. — Держись крепче и сиди тише церковной мыши во время проповеди.

— Скайлар! — Пикап бросало из стороны в сторону и немилосердно трясло. — Высади меня!

— Нет времени на остановку, Джан-Тан.

— Высади меня, черт побери!

— Разве ты не видишь, что нас преследуют?

— Они преследуют тебя, черт побери, не меня!

— Они нагоняют нас быстрее слепого аллигатора, заметившего упитанную лягушку.

— Хватит с меня этого дерьма!

— Какого дерьма, кузен?

— Я про твою манеру говорить.

— Просто отвлекаю тебя от грустных мыслей.

Пикап ударили сзади.

— Ты доотвлекался! Я этими отвлечениями сыт по горло. Выпусти меня!

— Можешь прыгнуть, кузен.

— Сбавь скорость!

— Черта с два.

Огибая поворот, пикап получил новый удар. И едва не перевернулся.

— Господи Иисусе! — воскликнул Джан-Тан.

— Хватит, кузен, — сурово бросил Скайлар. — Я не люблю, когда имя Господа поминается всуе. Обойдемся без этого.

— Всуе? Я молюсь!

— Я знал, что рано или поздно мое благотворное влияние принесет плоды, Джан-Тан.

— Господи, Скайлар! Остановись! Это скала!

— Я собираюсь обхитрить ее.

— Обхитрить?

В последний момент Скайлар вывернул руль. Пикап бросило влево, он проскочил впритирку с огромной скалой. Водитель преследовавшего их грузовика обогнул скалу справа.

— А теперь нам предстоит небольшой спуск.

Подпрыгивая, пикап покатился по крутому склону.

Слева от них Джон не видел ничего, кроме воздуха.

Скайлар придавил педаль тормоза.

— Сейчас будет крутой поворот.

Лучи фар упирались в каменную стену.

Пикап остановился в нескольких дюймах от нее.

Медленно, очень медленно, Скайлар обогнул стену слева. И они вновь поехали под уклон.

Внизу Скайлар выключил фары и прибавил скорости.

— Скайлар, ты же ничего не видишь… в темноте…

— Чушь, Джан-Тан. То же самое говорили о змее, которая забралась в комод пастора.

Скайлар развернул пикап.

Второй пикап, более мощный, с зажженными фарами, находился над ними.

— Чтоб мне стать левой сиськой медведя, — воскликнул Скайлар, — если там не старина Джек.

— Какой Джек?

— Джек Саймс.

— Брат Мэри Лу? Футболист? Хавбек?

— Он самый. И это место он знает не хуже меня.

— Выпусти меня! — заверещал Джон.

— Никак не могу, Джан-Тан. — Скайлар мчался, не зажигая фар. — Каменоломня большая. Ты можешь заблудиться.

— Я хочу заблудиться. Мечтаю о том, чтобы заблудиться.

— А что скажет твой папашка, узнав, что ты заблудился?

— Скайлар, ты знаешь тут каждый валун? — Громадные скалы, выше кабины, проносились мимо Джона, прежде чем он успевал рассмотреть их.

— Нет, сэр, определенно не знаю.

— Тогда почему ты так быстро едешь? Что ты вообще знаешь?

— Я знаю, где их нет.

— Скайлар, ты со своим остроумием…

Пикап «захромал», припадая на правое переднее колесо.

— Черт! Словил в покрышку дрюк.[261]

— Дрюк? В покрышку? — Джон понял, что с пикапом что-то не так. — Черт. У нас спустило колесо.

— Именно так. — Скайлар остановил пикап меж двух валунов. — До чего верно ты все подмечаешь.

— Что такое дрюк?

— Полагаю, это место для стоянки ничуть не хуже любого другого.

— Нет такого слова «дрюк».

— Нет?

— Нет.

— А я всегда думал, что есть.

Прямо перед ними вырулил второй пикап, освещая их фарами и установленными на крыше прожекторами.

Скайлар распахнул дверцу. Повернулся к кузену.

— Ты хотел выйти. Сейчас самое время.

Скайлара за шиворот выкинули из кабины. Он приземлился на ноги.

— Хэй, Джек. Как поживаешь?

Свет фар и прожекторов выхватывал из темноты силуэты трех здоровенных парней.

Джон перегнулся через водительское сиденье и захлопнул дверцу. Заблокировал замок, нажав кнопку, поднял стекло.

Замок своей дверцы он заблокировал раньше. И тоже поднял стекло.

Запершись в кабине пикапа, Джон наблюдал за происходящим сквозь пыльные стекла.

— Предлагаю тебе, Скайлар, не раскрывать рта, — процедил Джек Саймс.

— Мне и сказать-то нечего.

Джек ударил его в зубы. Скайлар попытался наилучшим образом защитить двумя руками свою единственную голову. Откуда шли удары, он не видел. Главным образом старался Джек Саймс, но и остальные двое иной раз сподабливались махнуть кулаком или ногой.

Решив, что его ребра получили свое, Скайлар упал на колени, низко наклонив голову, которую по-прежнему прикрывал руками, к земле.

После крепкого пинка распрямился, как змея, и нырнул под пикап.

Удары прекратились.

— Хватит с него, — после короткого раздумья изрек Джек Саймс.

* * *

Выдержав должную паузу, Скайлар медленно выполз из-под пикапа.

Силуэты парней исчезли. Вместе со светом фар и прожекторов.

Скайлар поднялся на колени, протянул руку, схватился за ручку дверцы, встал.

Джон сидел в кабине с достоинством судьи, только что облачившимся в новую мантию.

Скайлар постучал в стекло.

— Открой эту чертову дверцу. — Губы и зубы у него болели.

Джон повернул голову:

— Что?

— Открой эту чертову дверцу.

Джон поднял кнопку-блокиратор.

Скайлар открыл дверцу. Боком сел на водительское сиденье, упираясь ногами в землю.

Услышал, как Джон опустил стекло со своей стороны.

Где-то квакали лягушки.

Скайлар облизал языком разбитые губы, пересчитал зубы: вроде все на месте.

— До тебя еще не дошло, Джон, что у двоих против троих больше шансов, чем у одного?

— Я сразу понял, что у меня нет ни малейшей причины подставлять свою физиономию под чужие кулаки.

— Мы могли бы дать им отпор.

— Нас бы избили. Я не хочу, чтобы из-за тебя меня избивали люди, которых я знать не знаю.

Большим пальцем Скайлар коснулся шатающегося зуба.

— Есть же чувство товарищества.

— Скайлар, ты же мне несимпатичен!

Скайлар вздохнул.

— Спасибо, что сказал:

— Теперь ты отвезешь меня домой?

— Конечно. — Скайлар обхватил руками ребра. — Только заменю колесо.

Глава 14

— Не помню, чтобы ты приходил на службу в воскресенье вечером, — такими словами встретила его Фейрер.

— Я и не приходил, — ответил Пепп.

— И уж конечно, ты не заказывал яблочный пирог и кофе.

— Остался без ужина.

— Никогда не видела тебя вечером в спортивном костюме.

— Не видела. — Пепп чихнул. — Я даже не успел принять душ после сегодняшней пробежки.

— Как я понимаю, обычно воскресные вечера ты проводишь дома.

— Обычно.

В кафетерии они были вдвоем.

— Ты не хочешь идти домой, не так ли, Пепп?

— Большие неприятности, — ответил Пепп. — Налогоплательщики никак не выделят денег на новую крышу для тюрьмы. — Он высморкался в бумажную салфетку. — А старая не крыша, а дыра.

— Да. Я об этом слышала.

— Наверное, нет в округе человека, кто бы не слышал. — Пепп вновь чихнул. — И теперь я должен предупреждать всех, что на свободе опасный преступник. А преступник этот — любимчик округа. — Он уставился в темноту за окном кафетерия. — Пустой номер. Парень знает здешние леса лучше ястреба. И хитер, как лис. И наверное, девяносто процентов жителей округа не верят, что он способен на убийство этой Саймс. Они не моргнув глазом укроют его от закона. — Пепп помолчал. — А те, кто не верит в его невиновность, скорее застрелят его из злобы, чем приведут в тюрьму.

Фейрер улыбнулась:

— Кузен-заложник не помог?

— Так мои помощники взяли заложника?

— Об этом они шептались, когда пришли поужинать. Как я понимаю, идея не твоя.

— Разумеется, не моя. Я их отругал, но не дал сказать ни слова. Глупцы. Насколько мне известно, в полицейской работе методы ближневосточной политики неприменимы.

Фейрер положила локти на прилавок, наклонилась вперед:

— Я слышала, Марта Джейн много чего наговорила про тебя, Пепп.

Под короткими рукавами униформы Пепп видел белоснежные, изящные предплечья с упругой кожей.

— Ты, наверное, услышала об этом раньше меня.

— Скорее всего.

— А есть что-нибудь такое, чего ты не слышишь, Фейрер?

— Если и есть, то совсем немного.

— Управлению шерифа пора нанимать тебя на службу. Нам нужен департамент разведки.

— Еда, что спиртное, Пепп. У людей развязываются языки.

— Так трудно сосредоточиться на работе. — Пепп изучал дно пустой кофейной чашки. — Стараюсь думать, где сейчас Скайлар, что надо делать, а мысли возвращаются к двадцати двум годам, прожитым с Мартой Джейн… Сэмми в университете…

Фейрер прошлась взглядом по стене над головой Пеппа.

— Как я понимаю, домой ты не поедешь. Пепп сухо улыбнулся:

— В тюрьме есть одна пустая камера.

— Ты уже там спал, Пепп? В тюремной камере?

— Да.

— Повезло тебе с женой.

— У нас давно уже нелады.

Фейрер выпрямилась:

— Я собираюсь закрываться. Почему бы тебе не подняться в мою квартиру, Пепп? Прими душ. Я приду, как только приберусь здесь.

Пепп вытаращился на Фейрер:

— Я не могу этого сделать.

Фейрер пожала плечами:

— Почему?

— Я собираюсь разводиться. Я не могу подняться в твою квартиру. Даже на несколько минут.

Фейрер смотрела на фризеры.

— Я-то рассчитывала, что ты проведешь со мной ночь.

— Разве я могу так поступить с тобой? Если мы проведем ночь вместе, завтра об этом будет говорить весь округ.

Фейрер искоса взглянула на Пеппа:

— Обо мне никто не сплетничает, Пепп. Во всяком случае, в последнее время. Я живу и работаю двадцать четыре часа в сутки у всех на глазах на городской площади. И о тебе, кроме Марты Джейн, никто никогда ничего не говорил.

— Я помню Фейрер Келли из начальной школы. Как ты тогда выглядела. Желтые косички и поцарапанные коленки.

— Чушь, Пепп. Ты мне всегда нравился. Или ты об этом не подозревал?

Пепп рассмеялся:

— Если ты неровно дышала ко мне, почему ты каждое утро двенадцать лет подряд ставила передо мной маленький стаканчик сливок, зная, что я пью черный кофе?

— Просто хотела, чтобы ты обратил на меня внимание.

— Похоже, не очень старалась.

— Это ты медленно соображаешь.

Они улыбнулись друг другу через прилавок.

— Я подозревал, — у Пеппа перехватило горло. — Но я помнил, как ты сказала, купив этот кафетерий, что с мужчинами ты покончила.

— Сказала. И не отказываюсь от своих слов. Так и было. — Косметикой Фейрер не пользовалась. И не требовалась она ей, разве что припудрить тени усталости под глазами. Четырнадцатичасовой рабочий день, семь дней в неделю, не позволял накопиться лишнему жиру, так что фигура Фейрер сохраняла стройность. Светлые волосы она заплетала в косу. — Посиди в ванной, Пепп. Я приду и кое о чем напомню тебе.

Медленно он поднялся, положил деньги на прилавок.

Фейрер сунула деньги в кассу, отсчитала сдачу.

— Оставь, — отмахнулся он.

— Благодарю. — Фейрер бросила сдачу в кувшин, что стоял на полке за ее спиной.

— Ты серьезно? — спросил Пепп.

Опять она пожала плечами:

— Тебе обязательно надо принять ванну.

В полном замешательстве Пепп стоял посреди кафетерия. Огляделся.

— Слушай, а я ведь не помню, как пройти к тебе в квартиру.

— Тоже мне детектив. Через дверь, на которой написано: «Запасной выход». В конце коридора лестница.

Пепп повернулся, шагнул к указанной двери, остановился, посмотрел на Фейрер.

Она тоже смотрела на него.

— Знаешь… Знаешь, в последнее время я не вел активной сексуальной жизни.

— Я тоже.

— Я хочу сказать… — Пепп шумно сглотнул. — Я не знаю, получится ли у меня. Встанет ли…

— Прими ванну. — Фейрер взяла губку и начала протирать прилавок. — А там посмотрим.

* * *

Сироп лизал лицо Скайлара.

Просыпаясь, Скайлар отпихнул собаку локтем.

— Что ты тут делаешь?

Скайлар сел, не вылезая из спальника. Блеснул луч фонаря.

В лунном свете, просочившемся сквозь листву, Скайлар увидел Тэнди, перелезающую через задний борт кузова. В одной руке она держала фонарик, в другой — бумажный пакет.

— Кто-то отрихтовал тебе задний бампер, Скайлар.

— Который час? Что ты тут делаешь?

— Я слышала, тебе досталось. — Тэнди, скрестив ноги, уселась в кузове пикапа рядом со Скайларом. Направила на него фонарик. — Лицо болит? Выглядишь ты ужасно.

Он отвел глаза.

— Болит голова.

— Принесла тебе аспирин.

— Я спал.

Тэнди полезла в пакет.

— А также мазь и бинты.

— Ребрам досталось.

— Думаешь, есть сломанные?

— Просто болят.

— Это хорошо.

Сироп радостно скакал по кузову.

— Привет, Сироп, — Скайлар потрепал собаку по голове. — Как поживаешь, мальчик?

Сироп лег, зато его хвост так и летал над досками кузова.

— Он скучал по тебе. Стонал и подвывал. На балконе в твоей комнате. Наверное, Джан-Тан вышвырнул его на балкон.

— Как ты узнала, что мне досталось? Тебе сказал Джан-Тан?

— Джек Саймс.

— Джек?

— Услышала, что заволновалась скотина. Выглянула в окно. Увидела большой пикап. Вышла. Его нигде не было. Потом он появился позади меня.

— Если в такой час ты видишь во дворе большой пикап, тебе надо оставаться в постели. И звать Дуфуса.

— Я знала, что это пикап Джека. Скайлар, как получилось, что у Джека такой большой новый пикап, а его отец ездит на старом разбитом «Плимуте»?

— Полагаю, каждый выбирает машину по собственному вкусу.

— А что вообще делает его отец, в смысле работы?

— Много путешествует.

— Это работа?

— Вроде бы он риэлтер.

— Мистер Хоуэлл — риэлтер, и я сомневаюсь, чтобы он хоть раз выезжал за пределы округа. А кроме того, у него новенький «Бьюик».

— Может, его работа связана с сооружением торговых центров, новыми жилыми массивами.

— Вроде бы у нас ничего такого не строят.

— Поэтому он много путешествует.

— Я хочу сказать, если у нас не строят торговых центров и новых жилых массивов, как он мог попасть в этот бизнес, живя здесь?

— Я знаю только одно — он часто уезжает и приезжает.

— Опять же интересно, почему в последнее время он не носит золотых часов.

— Что?

— Помнишь, он всегда носил золотые часы?

— Нет.

— Носил. Так вот, Джек Саймс заявился после полуночи.

— Джек Саймс и отлупил меня. С двумя своими дружками.

— Я знаю. Он пришел, чтобы извиниться.

— И что он сказал?

— Он сказал: «Тэнди, ты знаешь, где сейчас Скайлар. Пожалуйста, скажи ему, что я сожалею о том, что случилось этой ночью, действительно сожалею. Я знаю, что Скайлар не убивал мою сестру. Скажи Скайлару, что сегодня я просто не мог не отдубасить кого-нибудь».

— Понятно. — Скайлар снова лег.

— Хочешь, я тебя поцелую?

— Нет… О! — Что-то обожгло ему губы. — Что это?

— Мазь. Немного пощиплет.

— Сильно щиплет.

— Зато все быстро заживет. Есть ли еще царапины?

— Нет. Думаю, что нет. Все тело ноет.

— Где это случилось? — спросила Тэнди.

— В каменоломне.

— Джан-Тан был с тобой?

— В некотором роде. Сидел в кабине.

— Когда они тебя били?

— Заперся.

— И что ты об этом думаешь?

— О чем?

— По-моему, он поступил разумно. Если трое парней хотят тебя избить, лучше запереться в кабине.

— Я не успел.

— А пока они били тебя, Джан-Тан заперся в кабине?

— Вот у него время было.

— Они вытаскивали тебя из кабины, а он и пальцем не пошевелил, чтобы помочь тебе? — Тэнди снимала кроссовки.

— Нет. Не пошевелил. Даже не вылез из кабины, когда они уехали. Если бы они убили меня, он бы остался в кабине навечно.

— Ну и ну, — Тэнди покачала головой. — Мои кузены лучше твоего. — Она сняла футболку. — Лучше бы я оставила его в тюрьме.

— Послушай, Джан-Тан вернулся на ферму и даже не упомянул о том, что меня избили?

— Я его не видела. Свет в его комнате погас. — Встав, Тэнди сняла джинсы и положила их на борт. — Наверное, от этой болезни ему хорошо спится.

— Сукин сын. Он даже не помогал мне менять колесо.

— У тебя спустило колесо?

— Словил в покрышку дрюк. Иначе они бы нас не поймали.

Тэнди дала ему две таблетки аспирина.

— Придется глотать без воды.

Скайлар открыл глаза и увидел Тэнди, залитую лунным светом. Стояла она в трусиках и носках.

— Что это ты делаешь?

Он проглотил аспирин.

— Хочу забраться к тебе в спальник и полечить тебе ребра.

— Я думал…

— Двигайся.

Он повернулся на бок, ее прохладное тело скользнуло вдоль его горячего голого живота. Она крепко обняла его, прижалась щекой к груди.

— Спи, — сказала она, потом добавила: — Джимми Боб получил эту работу, теперь он водит восемнадцати-колесник.[262]

* * *

— У тебя мокрые волосы, — Фейрер стояла в дверях ванной.

Расслабившись в теплой воде, Пепп не слышал, как она зашла в квартиру.

Он сжал колени.

Она вышла из ванной.

Он сел. Вытащил затычку.

Вставил затычку.

Остался сидеть в ванной.

Посмотрим, что из этого выйдет.

Он слышал, как она ходит по спальне, видел ее тень. Квартира у Фейрер была большая, хорошо обставленная, чистенькая, как и кафетерий внизу.

Прежде чем раздеться, он наполнил ванну теплой водой. Тренировочный костюм аккуратно сложил на стуле в спальне.

Хотя в квартире он был один, несколько футов от стула до ванны он прошел, обернув бедра полотенцем.

Босиком, в длинном халате, Фейрер вошла в ванную.

— Я бросила твой тренировочный костюм в стиральную машину.

Он улыбнулся из ванны.

— Тогда скоро я отсюда не уйду.

Встав у ванны, она распахнула халат. Он медленно упал с ее плеч на пол.

Пеппа ждал сюрприз. Тело, великолепное для любого возраста. Стоящая грудь, аккуратненький животик, длинные, стройные ноги следящей за собой женщины.

— Сколько же я потерял, — пробормотал Пепп.

Фейрер подняла ногу над водой:

— Подвинься. Мне тоже хочется принять ванну.

Пепп раздвинул ноги, освобождая ей место.

Ступив в воду, Фейрер оглядела Пеппа.

— И ты боялся, что у тебя не встанет.

Пепп посмотрел вниз.

Усевшись в воду, спиной к кранам, Фейрер промурлыкала:

— Шериф, да на этом можно вывешивать флаг, и люди будут вытягиваться в струнку, салютуя ему!

* * *

— О чем ты собиралась мне напомнить? — спросил Пепп.

— А, ерунда.

В постели они нежно и не спеша ласкали друг друга.

— О чем?

— Я думала это напоминание подбодрит тебя. Вернет уверенность в себе. — Фейрер поцеловала его в плечо. — Нет нужды.

— О чем?

— Когда моя маленькая девочка умерла. Когда Стелла умерла…

— А… — Пепп попытался вспомнить детали. Еще сидя в ванне, он вспомнил, что бывал в доме, где раньше жила Фейрер. Так сложились обстоятельства. В доме Фейрер Спиннер. Миссис Такер Спиннер. Он знал, что досье до сих пор хранится в архиве. — Я ничем тебе не помог.

— Ты меня спас. — Она прижалась к нему всем телом, словно ища защиты. — Ты же мог посадить меня в тюрьму.

Пепп все вспоминал.

— Он не давал о себе знать?

— Нет.

— Правда?

— Ни слова от него не слышала.

— Я никогда не спрашивал, так?

— Я тебе за это благодарна.

«А должен был спросить», — подумал Пепп.

Он знал, что в темноте ее рука вытирает слезы.

— Я всегда знал, что, по разумению Такера, Стелла — слишком большая обуза и для тебя, и для него, он считал, что ты выбиваешься из сил, ухаживая за ней.

— Я не возражала.

— Может, он думал, что негоже трехлетнему малышу выносить такую боль. Лейкемия, не так ли?

— Я никогда об этом не думала, Пепп.

— Никогда?

— Если он сделал это для меня, для нас, почему он исчез и все эти годы не давал о себе знать?

— Его ждала тюрьма.

— Об этом я и говорю. Если бы он убил Стеллу сознательно, зная, на что идет, он бы согласился отсидеть в тюрьме положенный ему срок. Он бы не сбежал, убив ее.

Пепп помнил, как он поднимался по лестнице во второй этаж дома Спиннеров. Фейрер осталась внизу, рыдала в холле. Он вошел в нарядную детскую, выдержанную в сине-желтых тонах. В комнате стояли какие-то медицинские приборы. А в кроватке лежала трехлетняя девочка. С проломленной молотком головой. Молоток валялся у ее плеча, словно забытая игрушка.

В кроватке лежала и записка: «Стеллу убил я. Такер Спиннер». Отец девочки. Муж Фейрер.

На рукоятке молотка нашли отпечатки пальцев одного Такера.

— Я думаю, что в этом поступке не было любви. Ни к Стелле. Ни ко мне.

— Бытовое насилие — наш бич, — вздохнул Пепп.

— Я старалась не оставлять с ним Стеллу. Только в самых крайних случаях. Он предпочитал вести себя так, будто ее не существует. Никогда не поднимался к ней, приходя с работы. Не заглядывал перед тем, как мы ложились спать, или по утрам. Если я оставляла его с ней на час, к моему возвращению он выглядел так, будто на нем пахали целую неделю.

— Значит, он понимал, как много сил кладешь ты на нее.

— Я думаю, в тот день, когда я оставила его с ней, когда он ее убил, у него помутилось в голове. Он не мог вынести компании больного ребенка. Бедного, плачущего, требующего внимания больного ребенка.

Пепп вспомнил, что Такер Спиннер работал в телефонной компании.

— Он взял с собой рыболовные снасти, — заметил Пепп. — Ружье. Одежду. Не похоже на безумца.

— Я думаю, он ее убил, а потом не мог смотреть на дело своих рук. Он же сделал это исключительно для себя. Изумился — и убежал.

— Возможно.

По крайней мере, за эти годы я мог бы запросить телефонные компании страны, полюбопытствовать, не работает ли у них Такер. Почему я этого не сделал?

— Я же обезумела.

— Ты спряталась в бутылку. И заткнула пробку.

— Я думала, что этим я заглушу боль. Наверное, чем- то спиртное и помогало. Я исходила жалостью к себе.

— За месяц тебя трижды останавливали за нарушение правил дорожного движения. Может, и больше.

— Каждый раз по дороге к винному магазину или обратно. Больше я никуда не ездила, — с губ Фейрер сорвался смешок. — В последний раз я избила копа.

— И очень сильно.

— Я сломала ему нос. Надоело, когда тебя чуть ли не каждый день арестовывают за управление автомобилем в нетрезвом виде.

— Джим Блекуэлл.

— Где он теперь?

— Работает на бульдозере.

— Ты мог бы упечь меня в тюрьму.

— Проблема состояла не в том, что ты пьяной садилась за руль. Тебе требовалось унять боль. Тюрьма тут бы не помогла.

— Тогда ты уговорил меня купить этот кафетерий. — Фейрер поцеловала Пеппа в теплый лоб. — Как ты сумел меня понять, Пепп? Как ты сумел понять страдающую женщину?

— Фейрер Келли, — он положил ногу на ее бедро. — Желтые косички. Поцарапанные коленки.

— Ты мог бы показать себя гордым шерифом, преследующим Такера Спиннера. Вместо этого ты позаботился о его страдающей жене.

— Сейчас чихну. — Пепп откатился к краю кровати и чихнул в обе руки.

* * *

Вернувшись из ванной, он подошел к кровати.

— Ты вернула мне уверенность в себе.

— Я это вижу.

Она зажгла лампу.

Пепп медленно стянул с Фейрер простыню, наслаждаясь тем, что открывалось его глазам.

На нее он лег под углом, головой к ее ногам. Раздвинул ей ноги, оказался между ними, чуть соскользнул вниз, чтобы их промежности плотно прижимались друг другу. Теперь они напоминали ножницы с винтиком- промежностями.

Она удивленно посмотрела на него.

— Когда введешь, возьми меня за руки и тяни на себя.

Вводя его прибор, Фейрер спросила:

— Откуда ты все это знаешь?

— Я читаю книги, — ответил Пепп.

* * *

Потом они выключили свет. Фейрер дала Пеппу тарелку с салфетками, которую он поставил на пол со своей стороны кровати.

— Фейрер?

— Что?

— Я заметил, ты оба раза не предохранялась.

— И что, — пробормотала Фейрер. — Я не возражаю против того, чтобы родить ребенка. Главное, чтобы он был от тебя.

Он поцеловал ее в лоб, потом провел большим пальцем по щеке.

— Теперь ты перестанешь подсовывать мне эти стаканчики со сливками всякий раз, когда я заказываю кофе?

— Конечно. Нужды в этом больше нет.

— Я думал, что ты ко мне безразлична.

— Забудем, — пробормотала она. — Я и представить себе не могла, что буду так счастлива.

Глава 15

— Как получилось, что ты в кафетерии, если дверь заперта? — Адам Хэддем вошел в кафетерий через дверь, которую открыл ему шериф Калпеппер. — Где Фейрер? — Он оглядел спортивный костюм Пеппа, понял, что видел его на Пеппе прошлым вечером. — О, я вижу.

Закрыв и заперев дверь, Пепп прошел за стойку.

— Ты ничего не видишь.

Минут сорок назад осторожно, чтобы не разбудить Фейрер, Пепп вылез из кровати, помылся в ванной, плотно прикрыв дверь, но бриться не стал. Надел спортивный костюм, который достал из сушилки на кухне, и спустился в кафетерий. Зажег газ под кофейником со вчерашним кофе.

Ночью Фейрер реагировала на его ласки, а он реагировал на ее.

И никакой тебе улицы с односторонним движением. Оба получали и отдавали.

Утром Пепп выругал себя последними словами.

Столько лет он жил с женщиной, хранил верность женщине, которая в сексуальном плане воспринимала его с полным безразличием.

И только что полученные доказательства того, что с сексом у него все в полном порядке, поднимало в Пеппе волну ярости. К Марте Джейн. И к себе.

Поставив кофейник на огонь, он наклонился, чтобы найти под прилавком таблетки Зельтцера.

Тут Блоха и постучал в стеклянную дверь кафетерия.

Пепп бросил две таблетки в бумажный стаканчик, залил их водой.

— Я ищу тебя целый час, — сообщил ему Блоха.

Лицо Пеппа закаменело.

— Еще нет и семи утра.

— Дома тебя не было.

— Не было.

— Марта Джейн сказала, что ты домой не приходил.

— Конечно, сказала.

— Джек Саймс мертв.

Пепп выронил бумажный стаканчик в раковину, резко повернулся к Блохе.

— Его нашел отец, — продолжил Блоха. — На рассвете. Забитого до смерти. На подъездной дорожке.

— Дерьмо, — вырвалось у Пеппа.

Сунув руки в задние карманы, Блоха наблюдал за шерифом.

— Джек Саймс… забит до смерти… — Шериф выудил из раковины таблетки, вновь бросил в бумажный стаканчик. — Джек Саймс. Хавбек первой линии футбольной команды колледжа. Невозможно. Не вижу я человека, который мог бы забить его до смерти.

— У меня бы не получилось, — согласился Блоха.

Пепп добавил воды в бумажный стаканчик.

— Ты неважно выглядишь, шериф.

— Простудился. — Пепп проглотил таблетки и воду.

— Кофе кипит.

— Налей сам.

Блоха зашел за прилавок.

— А где Фейрер?

— Наверное, еще не встала.

Блоха налил вчерашний кофе в пластмассовую чашку.

— Фейрер в это время всегда на месте.

— Ты связался с моими помощниками? Позвонил коронеру?

Блоха вздохнул:

— Боюсь, ты найдешь их на месте преступления, шериф. Они там тебя дожидаются.

— Дерьмо. Они там все перепахают, как орда голодных муравьев.

— Им же надо что-то делать.

С чашкой кофе в руке Блоха остановился у двери кафетерия.

— Так что мне сказать, шериф? Где ты был?

Пепп вскинул на своего клерка красные, слезящиеся глаза.

— Заткнись!

* * *

В понедельник утром, без четырех минут восемь, шериф Калпеппер повернул на подъездную дорожку Саймсов. В тюрьме он быстро побрился и переоделся в униформу.

У сарая, который Саймсы использовали под гараж, зеленое полотнище прикрывало лежащее на земле тело. В гараже стояли новенький пикап Джека, старый «Плимут» Джона и старый «Плимут»-седан, на котором ездила Эм-эл, а раньше Мэри Лу Саймс.

На подъездной дорожке выстроились в затылок две патрульные машины и автомобиль коронера.

Около патрульных машин стояли помощники шерифа Эймс и Хэнсон. Эймс держал в руке фотоаппарат, принадлежащий управлению шерифа.

Доктор Мерфи ходил взад-вперед неподалеку от тела, внимательно оглядывая землю.

Джон Саймс застыл как статуя на травке между домом и подъездной дорожкой. Руки его висели по бокам. Смотрел он на пастбище, уходящее к заросшим лесом холмам.

Пепп направился к Джону Саймсу. Молча, не встретившись взглядом, они пожали друг другу руки.

Подходя к прикрытому полотнищем телу, Пепп увидел лежащую в двух метрах бейсбольную биту.

— Это орудие убийства? — спросил он доктора Мерфи.

— Я бы сказал, что да. Крови на ней достаточно.

— Кто-нибудь прикасался к ней?

— Надеюсь, что нет.

Пепп подозвал помощников.

— Вы не трогали биту?

— Нет, сэр.

Пепп посмотрел на Джона Саймса, но тот не вымолвил ни слова.

— Наверное, тебе надо посмотреть. — Встав между Саймсом и телом, доктор Мерфи приподнял полотнище.

Джек Саймс, надежда футбольной команды колледжа, лежал на животе. Голову и плечи молодого человека превратили в кровавое месиво, а вот остальное тело сохранило мощь и силу.

— Я бы сказал, его ударили сзади, по затылку, бейсбольной битой. А когда он упал, или падал, ударили еще несколько раз. — Доктор Мерфи опустил полотнище. — Он не сопротивлялся.

— Вероятно, нет. А мог бы. Крепкий парень, который привык держать удар. На футбольном поле бьют и сзади. Даже после самого сильного удара люди не сразу теряют сознание. Жизнь — не кино.

— Да. — Вечером Пепп съел кусок пирога и выпил чашку кофе. Завтрак у него состоял из двух таблеток Зельтцера. Теперь он радовался тому, что приехал на пустой желудок. Около забора он заметил лужу свежей блевотины. Наверное, постарался помощник шерифа Хэнсон. Красавчик всегда успевал перекусить.

Пепп дважды чихнул.

— Время смерти?

— Я бы сказал, от двух до четырех ночи.

— Такое же, как и у сестры.

— В ночь на субботу. В ночь на понедельник.

Пепп вновь чихнул.

— Он мог вскрикнуть?

— Я думаю, да. Вскрик в такой ситуации самая естественная реакция.

Пепп посмотрел на большой дом.

— Так почему родители его не слышали?

— Видишь ли, Джек — футболист. Привык к ударам, в том числе и внезапным. Может, за семь или восемь лет игровой практики инстинкты меняются, и ты уже не вскрикиваешь при внезапном ударе.

— Его нашел Джон Саймс? — Да.

— Поднял штору в окне спальни, когда встал на заре, и увидел сына, лежащего у гаража. Позвонил тебе на службу. — Доктор Мерфи пристально вгляделся в Пеппа. — Простудился?

— Да.

— Загляни ко мне, как освободишься. Я тебе что-нибудь дам.

— Обойдусь.

— Почему?

— Я хочу попросить тебя сделать мне анализ крови. Мне понадобятся доказательства того, что я не употребляю наркотиков.

В солнечном свете прекрасного утра глаза доктора погрустнели.

— Понятно. — Он посмотрел на прикрытый полотнищем труп. — И чего только человеческие существа не делают друг с другом, так или иначе…

Пепп вернулся к Джону Саймсу.

— Когда ты встал этим утром? — спросил он.

— Я всегда встаю на рассвете, круглый год, где был ни был.

— Ясно. Ты сразу поднял штору?

— С этого у меня начинается день.

— И что ты подумал, когда увидел лежащего на земле сына?

— Я подумал, что он мертв.

— Не пьян?

— Я знал, что он мертв.

— Разве ты мог видеть с такого расстояния его голову?

— Я видел много трупов, Пепп. Тело покойника отличается от тела спящего или пьяного. Даже на расстоянии оно более застывшее… — Саймс продолжал смотреть на далекий лес.

— Чья это бейсбольная бита?

— Полагаю, наша.

— Ты знаешь, где она хранилась?

— Полагаю, в сарае. В гараже.

— Пожалуйста, покажи где.

Пепп последовал за Саймсом в сарай-гараж. Саймс прошел мимо тела, не сделав попытки обогнуть его.

Стена гаража, у пикапа Джека, использовалась под склад. На одной полке лежали различные инструменты, пилы, дрели, отвертки, клещи, банки с краской, кисти. На другой — спортивный инвентарь, в том числе мячи, новые, старые, спущенные, накачанные, для футбола, бейсбола, тенниса, баскетбола, волейбола. На столбе у сарая висело баскетбольное кольцо. Лежала в сарае и волейбольная сетка со стойками. Рядом с ней — две бейсбольные биты.

Пахло в сарае конюшней: наверное, запах сохранился с далеких времен.

Пепп указал на бейсбольные биты:

— Ты уверен, что их было три?

Саймс пожал плечами:

— Может, три. А может, и пять.

— Или только две? — Саймс не ответил. — Кто знал, что они находятся здесь?

Пикап медленно свернул с дороги и остановился за машиной шерифа.

— Все.

— Все?

— Все подростки в округе Гриндаунс. Некоторые взрослые. За многие годы здесь перебывали все, играли в одну игру или в другую. Поэтому я и говорю, что все знали, что здесь хранится. То же можно сказать и про инструменты. — Саймс оглядел полки. — Все их брали и пользовались. Потом возвращали. По большей части… — Он не пытался улыбнуться.

Из кабины пикапа вылезли два молодых парня. Подошли к прикрытому полотнищем телу, но не решились приподнять полотнище.

Направились к помощникам шерифа, которые стояли на лужайке.

Пепп разглядывал пыльный пол сарая, в надежде увидеть что-то необычное: окурок, след, мало ли что. И действительно, ему показалось, что в одном месте пыль утоптана, словно кто-то долго там стоял. Но невооруженным взглядом следов в этом месте Пепп не обнаружил.

Он поставил рядом банку с краской, которую снял с полки, чтобы никто туда не наступил.

На подъездную дорожку въехал катафалк Андермайера. Осторожно, двумя колесами по траве, обогнул пикап и машину шерифа.

Пепп понял, что он не вызывал сюда этих людей. Ни своих помощников, ни коронера, ни владельца похоронного бюро. Черт, сейчас даже у меня возникают сомнения в собственной компетенции.

— Ничего, если я вернусь в дом?

— Конечно.

— Энди-Дэнди чуть ли не в истерике.

— Может, и доктору Мерфи пойти с тобой?

— Хорошо бы.

— Я ему скажу.

Саймс направился по прямой к двери черного хода и скрылся в доме.

Шериф Калпеппер вышел из сарая.

— Док! Я видел, что ты разглядывал землю. Что-нибудь обнаружил?

— Нет, сэр. Я скорее охранял территорию, чтобы никто не бродил по ней до твоего приезда.

— В сарае есть одно место, где кто-то мог стоять и ждать.

— Понятно.

— Биту мы оставим для исследований в лаборатории штата. Как только мистер Андермайер уедет, мы все тщательно сфотографируем, а уж потом облазим каждый квадратный дюйм на четвереньках.

Пепп задался вопросом, а чего он все это говорит? Или я стараюсь доказать доктору Мерфи мою профпригодность?

Андермайер и его помощник пошли к телу. Подняли его, не снимая полотнища, положили на каталку, покатили к катафалку.

— Дерьмо, — вырвалось у Пеппа.

— Да, — согласился с ним коронер.

— Сказал Джону, что попрошу тебя заглянуть к ним. Эм-эл. Мальчишка, Энди…

— Они, должно быть, сходят с ума. Сегодня собирались хоронить Мэри Лу.

— Сегодня? Не завтра?

— Представить себе не могу, что они теперь будут делать. Я — не их врач, но я зайду. Ты хоть знаешь, кто у них врач?

— Понятия не имею.

— По крайней мере, могу ему позвонить. Надо снова вызывать преподобного Бейкера. Похоже, ему пора переселяться сюда.

Пепп направился к Андермайеру.

Его перехватил Чик Хэнсон.

— Доброе утро, Красавчик. Как самочувствие?

— Где ты был?

— Когда?

— Этим утром.

— Я здесь, Красавчик.

— Эти двое парней хотят тебе кое-что сказать.

— Это Peг Филдс?

— Да, сэр.

— А второй?

— Френк Макнелли. Приятели Джека.

Пепп знал, что Рег играл в футбольной команде школы. Диплом он получил в прошлом году, но в колледж не попал: не хватило ни знаний, ни мастерства. И теперь он собирал металлолом.

Френк Макнелли сидел на крыле патрульной машины. Peг, сложив руки на груди, привалился задницей к тому же крылу.

— Доброе утро, — приветствовал их Пепп. — Так что вы хотите мне сказать, парни?

Молодые люди переглянулись, каждый предоставлял другому первое слово.

— Так что? — повторил Пепп.

— Вчера вечером мы были с Джеком, — начал Рег. — Мы наткнулись на Скайлара на автостраде Сорок два.

— Почему вы не поставили в известность полицию?

Ответа не последовало.

— Итак…

— Мы загнали его в каменоломню.

— Кто сидел за рулем?

— Джек, — ответил Френк.

— Что произошло потом?

— Мы вытащили его из кабины и избили, — ответил Рег.

— Кто? Все трое?

— Да, — ответил Рег.

— В основном его бил Джек, — уточнил Френк.

От яркого света у Пеппа слезились глаза. Нос заложило. Болела голова. Ноги не хотели его держать.

— И вы его там оставили?

Френк кивнул.

— С ним кто-то был.

— Кто?

— Какой-то парень. Мы его не узнали. Он так и не вылез из кабины. — Френк пренебрежительно фыркнул. — Заперся там.

Кузен Скайлара, подумал Пепп. Теплыми отношениями там и не пахнет.

— Вы знали, что Скайлар Уитфилд сбежал из тюрьмы, куда его посадили по обвинению в убийстве первой степени?

— Да, сэр, — ответил Рег.

— Мы не верили, что он виновен, — добавил Френк.

— Мы не верили, что он вообще в чем-то виновен… прошлой ночью, — уточнил их позицию Peг. — Его разве что отличал чересчур длинный язык.

— Джек считал, что Скайлар виновен?

— Нет, — ответил Peг. — Он потом жалел, что мы избили его.

— Тогда почему он решил избить Скайлара?

— Просто у Джека вчера чесались кулаки, — ответил Рег.

— А почему вы ему помогали?

Рег проводил взглядом отъезжающий катафалк.

— Мы были его друзья.

— Выпили пива? — спросил Пепп.

— Да, сэр.

— Немного, — добавил Френк.

— Мы старались быть с Джеком, понимаете? Не оставлять его одного.

— Ну и ну, — Пепп покачал головой. — Вы, парни, мутузите друг друга в темноте из чувства дружбы, а следующим утром вместе пьете пиво, включая и того, кого мутузили, стараясь понять, кто найдет самое остроумное объяснение случившемуся, смеетесь над собой до упада, вспоминая вчерашнюю драку. В этом смысле Юг практически не изменился.

— Этим утром мы не смеялись, — заметил Рег.

— Надеюсь, вы понимаете, что я могу посадить в тюрьму вас обоих. И по очень серьезному обвинению.

— Да, сэр, — кивнул Рег.

— Избить Скайлара вы могли, а передать полиции — нет.

— Мы просто были с Джеком, — попытался оправдаться Френк.

— И что вы теперь думаете?

— По-вашему… — Френк соскользнул с крыла, посмотрел на то место, где лежало тело Джека. Выглядел он так, будто его сейчас вырвет.

— И вы думаете иначе? — спросил Пепп. — Когда вы загнали Скайлара в каменоломню?

— Примерно в полночь, — ответил Рег. — Может, чуть раньше.

— Избили Скайлара сильно?

— Не так чтобы очень, — ответил Рег.

— Только потрепали. Пепп отвернулся.

— Как вы узнали о том, что случилось с Джеком?

— Передали по радио, — ответил Френк.

Дерьмо, подумал Пепп. Может, шериф всегда должен слушать радио.

На подъездную дорожку повернул автомобиль преподобного Бейкера.

— Помощник шерифа Эймс! — рявкнул Пепп.

— Да, сэр?

— Что б я этих двоих больше не видел.

— Да, сэр.

Пепп повернулся к парням:

— И не вздумайте пить пиво, избивать кого-то или выслеживать Скайлара. Вы меня слышали?

— Да, сэр.

— Вон отсюда!

— Да, сэр.

* * *

Сироп зарычал, потом загавкал.

— Замолчи, пес, — приказал Скайлар.

Сироп замолчал.

Вскоре из леса показалась Тэнди. Шла она, опустив голову, с бумажным пакетом в руке.

— Как поживаешь? — Скайлар сидел в кузове, у заднего борта, привалившись к свернутому спальнику, и читал книгу.

Тэнди протянула Скайлару бумажный пакет. Сироп прыгал по кузову, радуясь ее приходу.

— В чем дело? — спросил Скайлар Тэнди. — Ты ходила на похороны Мэри Лу?

— Не было похорон.

— Не было похорон? Как так?

Стоя у кузова, Тэнди закрыла лицо руками и зарыдала.

— О, Скайлар! Джек Саймс мертв. Этим утром отец нашел его забитым до смерти около их гаража.

Из-за рыданий и всхлипываний Скайлар не сразу разобрал ее слова.

Еще какое-то время ушло на то, чтобы осознать, о чем идет речь.

К тому времени Тэнди забралась в кузов. Присела, потом улеглась спиной на ноги Скайлара.

— Я узнала об этом час назад. Мы с Дуфусом чинили изгородь.

Скайлар отложил пакет с едой. Ему очень хотелось есть.

— Кто-то убивает детей Саймсов.

— Почему?

— Двое из троих с промежутком в один день, это говорит о многом, не так ли?

— Скайлар, из того, что сказали по радио, следует, что убийца — ты. Они знают, что вчера ночью Джек Саймс избил тебя в каменоломне. А несколько часов спустя его нашли мертвым.

— Должно быть, им сказали Филдс и Макнелли, — кивнул Скайлар. — Или Джан-Тан.

— По радио сообщили, что ты подозреваешься в убийстве Мэри Лу и сбежал из тюрьмы… — Тэнди вновь зарыдала.

— Дело принимает для меня серьезный оборот, не так ли?

Тэнди обняла Скайлара.

— Не думаешь ли ты, что тебе пора сдаться?

— И что я от этого выгадаю?

— Они будут охотиться за тобой.

— Тогда мне надо уехать. После наступления темноты.

— Они знают, что ты где-то здесь, Скайлар.

— Я покину округ. Затеряюсь.

Тэнди села, посмотрела на Скайлара мокрыми от слез глазами.

— Скайлар, почему бы тебе не пойти к шерифу.

— Есть одно дельце.

— Какое? Получить пулю в лоб?

— Нет. Не это. Во всяком случае, я говорю о другом.

— А разве я не могу этого сделать?

— Нет. Думаю, что нет. — Он подтянул ее повыше, прижал мокрую щеку к груди. — Джека Саймса забили до смерти? О боже!

— У тебя так быстро бьется сердце, — прошептала Тэнди.

Скайлар глубоко вздохнул:

— Скайлар, ты не боишься?

— Перепуган до смерти.

— Я тоже, — призналась Тэнди.

— Слушай, Тэнди… Передашь от меня Дуфусу пару слов? Сможете вы мне помочь?

— Конечно.

— Постарайтесь не выпускать из виду Энди-Дэнди.

— Как нам это сделать?

— Черт. Я не знаю.

— Ты думаешь, кто-то попытается убить и Энди- Дэнди?

— Не знаю. Двое из троих.

— Ну… Не знаю, что можно сделать. Думаю, из дома его не выпустят. Как, по-твоему?

— Скорее всего.

— Джан-Тан тоже просил тебе кое-что передать. Видела его сегодня утром.

— Что же? — рассеянно спросил Скайлар.

— Он просил извиниться перед тобой.

— За то, что сидел в этой чертовой кабине, когда меня били?

— Нет. Он сказал, что есть слово «дрюк». Он посмотрел в словаре.

— Это хорошо, — усмехнулся Скайлар.

Глава 16

— Ты остался в кабине? — спросил Пепп.

— Да.

Они сидели в гостиной Уитфилдов. Монику и Дэна Уитфилдов ответы Джона интересовали больше вопросов шерифа.

А перед допросом Пепп услышал от Моники следующее:

— Мы знали, что Джонатана арестовали твои помощники, когда мы послали его в магазин, а потом освободили… Нет нужды говорить, что вечером мы очень волновались. Вероятно, ему не позволили позвонить нам… Но мы ничего не знали о происшествии в каменоломне… Должно быть, Джонатан чувствовал, что каким-то образом скомпрометирует Скайлара, рассказав нам об этом…

Освободили? Позвонить? Пепп задался вопросом, не слишком ли дипломатична Моника в описании событий? Потом решил, что нет. Она лишь повторяла то, что услышала от племянника-янки. Пепп подумал, что никогда раньше он не встречался с таким, как Джонатан Уитфилд, разве что в книгах. Вместо того чтобы описать в деталях все приключившиеся с ним неприятности и найти им объяснение, естественно, с юмором, как положено южанину, Джонатан считал, что верх дипломатии состоит в сокрытии всех этих неприятностей. Пепп также сомневался, что об избиении Скайлара Джонатан не сообщил только потому, что опасался скомпрометировать кузена.

Пепп думал о том, что схожую концепцию он встречал в книгах Альбера Камю, но никогда не думал, что ему придется иметь с ней дело на практике. Концепция эта включала такие понятия, как «обязательство» и «затруднительное положение».

Глядя на Уитфилдов, сидящих в залитой солнечным светом гостиной, на помощника шерифа Эймса, записывающего вопросы и ответы в маленький блокнот, Пепп удивлялся тому, что, оказывается, есть люди, которые воспринимают эту концепцию как закон жизни.

— Да.

Твердый, решительный ответ. У Пеппа даже возникло ощущение, что допрос ведет Джонатан Уитфилд, а не он, шериф.

Когда шериф подъехал к дому Уитфилдов, Моника, Дэн и Джонатан уже знали об убийстве Джека Саймса. По радио, телефонным звонкам. Дэн Уитфилд вернулся домой с работы.

— Сколько там было парней? — спросил шериф.

— Трое молодых людей, — уточнил Джон.

— Ты их знал?

— Откуда? Мне сообщили, что один из них — Джек Саймс. Боюсь, при новой встрече я бы его не узнал. Там было темно, и произошло все очень быстро.

— Сообщил тебе об этом Скайлар?

— Да.

— Сильно избили Скайлара?

— Раскровенили губы, нос. Он жаловался на боль в ребрах. Но при этом смог поменять колесо после того, как несколько минут приходил в себя. — Джон улыбнулся. — Он словил в покрышку дрюк.

Пепп этой улыбки не понял. Что смешного в спущенном колесе?

— Ты помогал ему менять колесо?

— Не так чтобы очень. Было темно. С этой моделью пикапа я не знаком.

— Но чем-то ты ему помог?

— Я хотел попасть домой. То есть сюда. Хотел лечь в постель.

— Джонатан переболел мононуклеозом, — пояснила Моника. — Он приехал сюда, чтобы набраться сил.

Он здесь, потому что родители решили изолировать его от какой-то девчонки, подумал Пепп.

— Он разозлился? Сильно разозлился? На Джека Саймса. Ты можешь сказать, что он был вне себя от ярости?

— Отнюдь, — ответил Джон.

— А как ты можешь охарактеризовать его состояние? — спросил шериф.

— Я бы сказал, что он отнесся к случившемуся философски. Как я понимаю, избивать и быть избитым здесь — обычное дело, все равно что ухаживать за девушкой. — Он покосился на свою тетю. — Как я понимаю, восхвалять Бога, трахаться со всеми подряд, лупцевать друг друга кулачищами — неотъемлемые качества социальной жизни и моральной атмосферы округа Гриндаунс.

Пепп высморкался в носовой платок.

Опять же задался вопросом: до какой степени все теологические и философские идеи не более чем игрушки для ума? И в какой степени они используются в качестве эмоциональной брони?

— Скайлар не собирался мстить?

— По моему разумению — нет.

— Где Скайлар высадил тебя?

— На дороге. Когда показались огни фермы.

— В какое время?

— В четверть первого. Когда я снимал часы в моей комнате, минутная стрелка только перевалила за половину.

— Он сказал, что собирается делать?

— Нет.

— Джонатан, ты знаешь, где сейчас Скайлар?

— Нет.

— Тебе известен человек, который знает, где сейчас Скайлар?

С некоторым усилием Джонатану удалось не отвести глаз.

— Нет.

Какое-то время они молча сидели, уставясь друг на друга. Джонатан покраснел, его лоб заблестел от пота. Но переглядеть его Пеппу не удалось.

— Хорошо, — наконец подвел черту шериф.

* * *

— Еще одно убийство. — Адвокат Френк Мюррей смотрел на вошедшего в кабинет шерифа Калпеппера.

— Да.

Френк снял очки.

— Есть что-нибудь о Скайларе Уитфилде?

— Нет.

Френк поменял местами несколько лежащих на столе папок.

— Давай не будем сейчас говорить об этом.

— Я не сумел позвонить тебе, Френк. Ты можешь уделить мне несколько минут?

— Конечно. Присаживайся. Сбрось ношу с плеч.

Пепп закрыл за собой дверь.

— Ты выглядишь усталым, — заметил Френк.

— Есть такое. — Пепп сел.

— К сожалению, разводы не происходят в вакууме. Когда кто-то умирает, жизни разрешено остановиться на несколько дней. На время траура. Разводы происходят в нашем обществе так же часто, как смерти, обычно приносят гораздо больше боли, но по каким-то причинам люди думают, что с этим делом можно быстро покончить. Хотя ведь для траура общих законов нет.

— Ты это говоришь всем клиентам, решившим развестись?

— Между прочим, да. Считай это вводной частью.

— Из сострадания?

— Не совсем. Я нахожу, что тем самым я даю возможность людям увидеть такой аспект человеческой жизни в более объективном свете. И моя задача облегчается. — Френк раскрыл пустую папку, вложил в нее чистый лист бумаги. — Ты действительно хочешь начать бракоразводный процесс, Пепп?

Пепп пожал плечами:

— Должен. Я должен защищаться. Марта Джейн целенаправленно разрушает мою репутацию. Как шерифа. Мне не остается другого выхода, Френк. На данный момент доверия ко мне в этом округе не больше, чем золота на подошвах моих сапог.

Френк не отрывал взгляда от бумаги.

— Твоя тюрьма с откидным верхом также не укрепляет твою репутацию.

— Это точно, — кивнул Пепп. — Даже Блоха не воспринимает меня всерьез. А помощники вытворяют такое…

— Блоха ведь не отпускал этих парней, так?

— В тюрьме только одна камера, из которой можно убежать, — улыбнулся Пепп. — Обычно в нее сажают Тони Даффи.

— Его жилище вдали от дома. Я хочу сказать, от мусорного ящика, в котором он живет.

— Вчера Скайлар Уитфилд побывал на службе в церкви. Никто его не задержал. Вчера же он в маленьком красном пикапе проехал через весь город и по автостраде Сорок два, и никто не сообщил, что видел его.

— Я думаю, сегодня все изменится.

— Не знаю.

Френк по-прежнему обозревал чистый лист бумаги.

— Разумеется, я слышал, что говорит о тебе Марта Джейн. Обвинения в пристрастии к наркотикам, выдвигаемые против той стороны, что является инициатором развода, — обычное дело.

— Правда? Может, адвокаты, которые занимаются разводами, знают…

— Обычное дело. Муторное. И крайне тяжелое. Люди по-прежнему пытаются превратить бракоразводный процесс в уголовный. — Наконец Френк посмотрел на Пеппа. — Между прочим, наркотики ты не употребляешь, так?

— Нет.

— Даже не нюхал кокаин?

— Нет. — Пеппу показалось, что он копирует Джонатана Уитфилда: те же нет и да.

— Очень плохо.

— Почему «очень плохо»?

— Если бы ты употреблял наркотики, на суде мы смогли бы представить тебя зависимой стороной, — Френк улыбнулся. — Может, даже получили бы алименты с Марты Джейн.

Ответил Пепп после долгой паузы:

— В нашей семье иждивенцем я никогда не был.

— Пепп, я обратил внимание на то, что у тебя красный нос и слезящиеся глаза.

— Черт побери, я простудился! — Пепп высморкался.

Френк улыбнулся:

— Хорошо. — Он нацепил очки. — Давай перечислим все твои активы, парень. Чтобы я знал, сколько с тебя можно поиметь. — Он взял ручку. — И не забудь про тайные банковские счета, разбухшие от наркоденег.

* * *

В каморке, примыкающей к кухне дома Саймсов, Эм- эл повернулась спиной к стиральной машине. На полу лежали простыни и наволочки, дожидающиеся места в сушке.

Пройдя несколько шагов, обняла Дэна Уитфилда.

Дэн прижал ее к груди.

Пока он целовал ее в макушку, она кропила слезами его рубашку.

* * *

— Скайлар… — Тэнди в чем мать родила села на кровати в погруженной во тьму (с опущенными шторами) спальне Скайлара. Сбросила простыню с них обоих. Взялась за его плечо и перевернула на спину. Выставила большой палец и нажала на солнечное сплетение. Скайлар подтянул ноги к животу. — Скайлар… — она поелозила ладонью по его лицу. — Скоро стемнеет. Тебе пора в путь.

— Что ты тут делаешь? — пробормотал он.

— Вычислила тебя. Где ж тебе быть, как не дома и не в собственной постели. Решила, что и мне тут будет неплохо. Потому что ищут нас обоих.

Скайлар перекатился на бок.

— Ты поспала?

— Немного. Помнишь, ты хотел поехать в мотель.

— Да.

Тэнди повернулась на бок, лицом к Скайлару. Прижалась коленями к его животу, икрами — к бедрам.

— Скайлар?

— Что?

— Хорошие тела.

— У кого?

— У нас.

— Нам повезло.

— И у других людей. У Мэри Лу. Джека. Интересно. Я хочу сказать, интересных людей большинство. Столько энергии, упрятанной под кожу!

— О чем ты толкуешь?

— Пытаюсь тебя разбудить. Уже темнеет.

— Я проснулся. Но не совсем.

— Вот я и стараюсь понять, как человек может заставить себя уничтожить другого человека. Убить. — Не дождавшись ответа, Тэнди продолжила: — Что, во имя Господа, должно случиться с человеком, чтобы заставить его убить себе подобного?

— Случается многое, не так ли?

— Что?

— В книгах, которые я читал, в числе основных причин названы секс и деньги.

— Наркотики.

— Это те же деньги!

— Я не понимаю, как секс и деньги могут послужить причиной для убийства. Секс — это удовольствие. А деньги не столь уж важны.

Скайлар улегся на спину, потянулся.

— Не все такие, как Тэнди Макджейн.

— Я должна осознать, что толкает человека на убийство, слишком уж часто начали убивать в наших краях.

— Затруднительные обстоятельства.

— Затруднительные обстоятельства… — Тэнди, скрестив ноги, уселась на кровати, ожидая продолжения.

Скайлар потер глаза.

— Я не знаю. Не секс. Не деньги. Я слышал, что люди могут противодействовать нажиму только до определенной степени. А если на них надавить сильнее, они ломаются. Начинают мыслить иначе. И не видят в убийстве ничего противоестественного. — Скайлар зевнул. — Я думаю, прежде чем покончим с эти делом, мы многое будем понимать гораздо лучше.

— А у тебя не возникало такого ощущения, Скайлар? Что ты можешь убить человека?

— Нет.

— Скайлар, ты знаешь, никто в мире не может утверждать, что ты не убивал Мэри Лу и Джека. — Скайлар сел, привалившись спиной к изголовью. — Даже я. Утром я добралась до грузовика в половине четвертого, может, даже без четверти четыре.

— Я знаю.

— Твой нож. Я не видела, как ты выронил его в то утро в лесу. Если бы увидела, то подняла. — Скайлар молчал. — Я просто рассуждаю вслух.

Скайлар молчал.

— Я стараюсь думать о доказательствах того, что ты никого не убивал.

— Я тоже. Поэтому я и еду в мотель.

— Скайлар, мне нет нужды говорить тебе, что я боюсь.

— Я тоже.

— Сегодня, в сравнении со вчерашним днем, в округе Гриндаунс гораздо больше людей думает, что ты — убийца.

— Это я понимаю.

На мгновение темная спальня погрузилась в тишину.

— Скайлар, пока мы говорим, кто-то плетет веревку, чтобы повесить тебя на ней.

Скайлар оторвался от изголовья:

— Им придется доказать, что я убил Мэри Лу и Джека.

— Чику Хэнсону, который сейчас рыщет по лесам с револьвером в руке, не нужны никакие доказательства. Для него ты в бегах, так что он начнет стрелять, как только увидит тебя.

— Тэнди, от всех этих разговоров о веревке и револьверах мне становится муторно.

Она положила руки ему на плечи.

— Стараюсь заставить тебя задуматься, Скайлар. —

Она обняла его за шею. — Как ты считаешь, если натренировать шею, может, ей и веревка будет не страшна?

— Наверняка кто-то уже пытался спастись таким образом от смерти.

Тэнди уселась Скайлару на колени, обвила его ногами. Наклонила его голову к себе, поцеловала.

— Тэнди, я думаю, не стоит… Мэри Лу… Теперь Джек…

— Тебе это нужно, Скайлар. — Ее правая рука уже ласкала его пенис, упершийся ей в живот. — Я должна твердо знать, что у тебя будет ясная голова.

* * *

Когда Скайлар брился, в спальне для гостей зажегся свет.

Когда Джон возник на пороге ванной, с любопытством разглядывая Скайлара, балконная дверь в спальне Скайлара тихонько закрылась.

— Что-то случилось? — спросил Джон.

Скайлар натянул кожу левой щеки, чтобы получше выбрить ее.

— Многое.

— Я хочу сказать, тебя признали невиновным и ты можешь вернуться домой?

— Нет, сэр. Во всяком случае, мне об этом не сообщали.

— Так как ты здесь оказался?

— Хотел вздремнуть в собственной постели. Опять же, надо побриться. Принять душ. Переодеться. По- моему, это логично, не так ли, Джан-Тан?

— А только что ушла Тэнди Макджейн?

— Да.

В зеркале Скайлар увидел, как блеснули глаза Джона.

— Все бегают по округу Гриндаунс, ищут тебя, а ты дома в собственной постели. Действительно, кто будет тебя в ней искать.

— Именно так я и рассудил.

— А теперь ты собираешься съездить в мотель.

— Ты попал в десятку.

— А как ты туда доберешься?

— Тэнди возьмет машину у миссис Даффи.

— Тэнди не сможет отвезти тебя.

— Она и не повезет.

— Люди подозревают, что Тэнди и Дуфус верят в тебя, помогают тебе, знают, где ты находишься.

— Совершенно верно.

— И ты сам не сможешь сесть за руль.

— Придется.

— Скайлар, если я не ошибаюсь, чтобы добраться до мотеля «Лас-Вегас», ты должен проехать через город, через весь округ.

— Есть местные окольные пути.

— Я думаю, именно на окольных путях тебя и будут поджидать.

Скайлар промыл станок.

— К чему ты клонишь, Джан-Тан?

— Разве я не виноват перед тобой за то, что не вылез из кабины и тоже не получил по зубам?

— Нет, сэр. Тэнди удивляется, как это у меня не хватило ума запереться в кабине вместе с тобой. — Скайлар смыл пену с лица. — Если я и ожидал извинений, то лишь за то, что ты не знаешь слова «дрюк». Но я все равно не понимаю, к чему ты клонишь.

— Я отвезу тебя.

Скайлар повернулся и взглянул кузену в глаза.

— Это абсолютно безопасно, — улыбнулся Джон. — Все знают, что ты мне до лампочки.

Глава 17

Скрючившись на полу у заднего сиденья автомобиля миссис Даффи, Скайлар спросил Джона:

— Кто это?

Кабину освещали фары сблизившейся с ними машины.

— Полагаю, кто-то снова хочет нас обогнать, — ответил Джон. — Обрати внимание, Скайлар, я при этом веду себя так, как и предписано правилами дорожного движения. Сбрасываю скорость и подаю вправо.

Правую сторону автомобиля затрясло.

— Совсем не обязательно съезжать в кювет, Джан-Тан. Хорошие манеры этого не требуют.

Второй автомобиль поравнялся с ними, какое-то мгновение ехал параллельно, потом обогнал.

В кабине вновь стало темно.

— Патрульная машина, — сообщил Джон.

— Патрульная?

— На дверце написано: «Управление шерифа». Дополнительная антенна, мигалка на крыше, возможно, скрытый под капотом паровой свисток или другой вид сирены. Уж не знаю, какие технологические чудеса в ходу в округе Гриндаунс.

— Он на тебя посмотрел?

— Да еще так злобно.

— Ты его проигнорировал?

— Помахал рукой. Мол, прощаю. Все понимаю. Заверяю тебя, местным констеблям уже надоело арестовывать меня. — Джон переключился на меньшую передачу: дорога взбиралась на пологий холм. — Хотя, по идее, слуга закона мог бы озаботиться вопросом, а почему в такой час я еду в машине миссис Даффи, да еще так далеко от города?

— На вершине холма влево уходит проселочная дорога, Джан-Тан. Сверни на нее, остановись и погаси все огни. Мне надо облегчиться.

— Как скажешь.

* * *

Из аппарата внутренней связи, стоящего на столе шерифа, послышался голос его специального представителя, Мариан Уилкинсон.

— Междугородный звонок, Пепп. По личному делу.

— Хорошо, — Пепп взял трубку. Он только что возвратился с патрулирования. Он не верил, что патрулирование дорог округа Гриндаунс приведет к аресту Скайлара Уитфилда, но хотел, чтобы жители округа ощутили присутствие на дорогах — управления шерифа. Садясь за стол, он даже не успел снять ремень с револьвером.

— Калпеппер.

— Привет, папа.

— Сэмми? — Его дочь никогда не звонила в будни, тем более на работу. — Что случилось, крошка?

— Учусь.

— Завтра экзамен по биологии, так?

— Папа, я хотела бы прилететь завтра домой, после экзамена.

— Что-то случилось, Сэмми?

— Просто хочу тебя видеть. Ты можешь приехать в аэропорт?

— Завтра для меня не самый удачный день. Очень много дел. Ты слышала, что убили Джека Саймса?

— Да. — Пеппу показалось, что голос дочери звучит очень уж напряженно.

Если Сэмми слышала про убийство Джека, подумал Пепп, скорее всего ей известно о сплетнях, распускаемых ее матерью, и о том, что он подает на развод.

— Понятно. — Аэропорт, куда могла прилететь Сэмми, находился в ста милях от города. Дорога туда и обратно вырывала из его дня четыре часа. — Может, тебя встретит твоя мать?

— Папа, я хочу видеть тебя. — Пепп понял, что в связи с разводом Сэмми хочет заверить его в своей любви и поддержке. Да и сама нуждается в его поддержке.

Внезапно текущие события в округе Гриндаунс потеряли для него свою актуальность.

Пеппу хотелось повидаться с дочерью.

— Хорошо, Сэмми, — ответил он. — В какое время?

— Три ноль семь. Нелепо, что авиакомпании указывают время вылета и приземления с точностью до минуты, не так ли?

— Я думаю, этим авиакомпании хотят вселить в нас уверенность —…На интеркоме замигал огонек другой телефонной линии. — Убедить нас в том, что перед вылетом они не забыли подтянуть все гайки.

— Они же никогда не улетают и не прилетают вовремя. Вселить в нас уверенность можно, лишь летая по расписанию.

— Звонят по другому аппарату. Удачи тебе на экзамене, Сэмми. Увидимся в три ноль семь.

Пепп нажал мигающую клавишу.

— Калпеппер.

— Пепп, в городе два каких-то странных типа.

— Только два?

— Я выполняю задание службы разведки управления шерифа, — ответила Фейрер.

В кафетерии Фейрер много кого повидала. В том числе и янки, которого ударила кастрюлей для варки яиц с длинной ручкой после того, как он обратился к ней «мадам».

— Говори.

— Очень дорогие деловые костюмы, таких я никогда не видела. Я бы сказала, сшитые по заказу.

— Что значит «деловые»?

— Сидят как влитые, даже когда они садятся, ты понимаешь, у прилавка, не расстегивая пуговиц. Не те костюмы, что одевают к воскресной службе. С левой стороны материи больше, чем с правой, именно там, где находится сердце.

— Ты думаешь, они вооружены?

— Да.

— Они еще у тебя? В смысле, в кафетерии?

— Нет. Уехали.

— Почему ты мне не позвонила? У нас закон запрещает скрытое ношение оружия.

— Они все видели. И слышали. Даже когда ели сандвичи и запивали их кофе. Между собой они не обменялись ни словом. Я уверена, что они заметили бы, как я снимаю трубку и что-то тихонько в нее говорю.

— Так ты действительно их испугалась.

— Ты их не видел.

— А на чем они приехали?

— На автомобиле, который взяли напрокат в аэропорту. Я посмотрела на него, прежде чем позвонить тебе.

— Пепп, дело в том, что они спрашивали, как проехать к Саймсам.

— Ты им сказала?

— Никогда не слышала о Саймсах. Братья Генри, что сидели за прилавком, подтвердили, что в округе никакие Саймсы не проживают.

— Номерные знаки?

— ZED 152. Большой новый «Олдсмобил». Красный.

Пепп сделал пометку в блокноте.

— Спасибо, Фейрер.

— Ты заметил, что этим утром я открылась позже?

Пепп оценил деликатность Фейрер. Она знала, что разговор могут подслушивать на коммутаторе управления шерифа.

— Блоха заметил.

— Давно уже так хорошо не спала. Ума не приложу почему. — Пепп слышал звучащий в ее голосе смех. — Придешь вечером за куском пирога и кофе? Пирог я для тебя уже отложила. Вчера вечером он тебе, похоже, понравился.

— Очень даже понравился, — улыбнулся Пепп. — Но сегодня, боюсь, от пирога придется отказаться. Иначе люди заметят, что я набираю вес. Не хотелось бы, чтобы по этой причине они не переизбрали меня.

— Хорошо. Положу пирог в холодильник.

— Спасибо. — Пепп отключил связь и тут же позвонил домой.

Марта Джейн сняла трубку после пятого гудка.

— Алло?

— Завтра мне нужна машина. Заберу ее около полудня. Идет?

— Идет, — ответила Марта Джейн. — Но мне она понадобится в половине седьмого. У меня собрание.

Пепп замялся. Вроде бы следовало сказать Марте Джейн о приезде Сэмми. Однако она упомянула о собрании. Очередном собрании, заседании, на котором она будет поливать его грязью.

Пепп положил трубку.

* * *

Джон припарковал автомобиль миссис Даффи в дальнем углу автостоянки у мотеля «Лас-Вегас», в тени деревьев. Все номера лежали перед ними как на ладони. Каждый с маленькой лампочкой над дверью.

Скайлар и Джон сидели молча. Долго смотрели на двери.

Компанию им составляли три машины. Красный «Олдсмобил» с номерными знаками штата, в котором они находились, потрепанная малолитражка из Индианы и машина, принадлежащая — Скайлар ее узнал — местному женатому адвокату, который мог снимать номер в мотеле только по одной причине.

Скайлар запомнил номерные знаки машин, которые видел впервые.

Приехал трейлер с прицепом, загородил двери мотеля. Джон вышел из кабины, обошел трейлер, чтобы держать двери под наблюдением. Когда водитель пообщался с портье, получил ключ и прошел в свой номер, Джон переставил автомобиль с ближе к мотелю, но так, чтобы остаться в тени.

Он же и прервал долгую, долгую паузу:

— Я думал, ты любитель поболтать.

— Говорить не о чем.

— Мне представляется, что с твоими школьными оценками тебя могли взять в тот или иной колледж, даже если там учат на дояра. И по-моему, родители могли бы оплатить твое образование…

— Ты выводишь меня из себя, Джан-Тан?

— А разве не для этого, если послушать тебя, я сюда прибыл?

— Здесь у меня есть все, что мне нужно. Зачем мне покидать ферму, округ Гриндаунс? Скажи мне, Джан-Тан, зачем?

Джон усмехнулся:

— Конечно. Ты абсолютно счастливый человек, не живешь — радуешься. У тебя есть все, что тебе нужно, ни больше, ни меньше. Отличные дом, здоровая пища, работа на свежем воздухе, женщины, которые обожают тебя и готовы выполнить любое твое желание.

— Ты прав.

— Ты считаешь, что ни на что больше у тебя способностей нет?

— Джан-Тан, возможно, ты еще этого не заметил, но здесь есть люди, которые, может, и не знают всего того, что известно тебе, но, клянусь, соображают быстрее, чем ты.

— Ты в этом уверен?

— Можешь не сомневаться.

— Да, действительно, у тебя есть все, на что может рассчитывать человек в округе Гриндаунс. Тебя разыскивает полиция по двум пунктам обвинения: убийство первой степени и побег из тюрьмы. Половина интеллектуальных гигантов, проживающих в округе, сейчас прочесывает леса, соревнуясь за право выстрелить в тебя первым, наслаждаясь охотой, не задумываясь над тем, виновен ты или нет. Так зачем тебе покидать округ Гриндаунс? Действительно, зачем?

— Временное недоразумение, которое я собираюсь уладить.

— Естественно. — Джон чуть опустил боковое стекло, надеясь, что в кабину подует ветерок. — Хотя в одном я должен признаться, Скайлар. Здесь совсем не так скучно, как я ожидал.

— Ты начинаешь соображать, что к чему. Традиция рыцарства — штука интересная.

— Рыцарства?

— Ну да, рыцари — с плюмажами.

— Боже мой.

— Я бы хотел, чтобы ты не выражался, Джан-Тан.

И вновь они долго сидели молча.

Дверь одного из номеров открылась. Скайлар и Джон увидели худощавого мужчину средних лет, с длинными, неопрятными волосами и бородой. Свет за его спиной погас.

— Чтоб меня привязали к хвосту гремучей змеи! —

Скайлар открыл дверцу. — Это он! Тот самый мужчина, которого я видел в «Холлере». Все еще здесь.

— Подожди, — попытался остановить его Джон. — Что ты собираешься делать?

Скайлар наклонился к окну дверцы, которую он уже тихонько закрыл.

— Как что, Джан-Тан? Естественно, мило с ним побеседовать.

Через ветровое стекло Джон наблюдал, как Скайлар направляется к мужчине.

* * *

— Хэй, — поздоровался Скайлар. — Как поживаете?

Мужчина только что открыл дверцу со стороны водительского сиденья. Автомобиля с номерными знаками Индианы. Окинул взглядом Скайлара, стоящего перед капотом. Глаза у него были светло-карие.

— Я намедни видел вас в «Холлере». Вы предложили купить мне пива. Не помните?

Мужчина молчал.

— Тогда вы были куда дружелюбнее, — продолжил Скайлар. — Вы просили меня подтвердить личность Мэри Лу Саймс.

Мужчина молчал.

— А теперь меня интересует, почему вы хотели знать, Мэри Лу это или нет.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

— Вы тут человек новый, и все такое, возможно, вы не слушаете местное радио и не знаете, что в ту самую ночь ту самую Мэри Лу кулаками забили насмерть в лесу неподалеку от «Холлера».

Этот худощавый, жилистый мужчина напоминал Скайлару изготовившуюся к броску ядовитую змею.

И хотя Скайлар сохранял все тот же чуть насмешливый тон, и он изготовился то ли к драке, то ли к бегству.

— Хотелось бы понять, откуда приезжий из далеких краев, вы из Индианы, не так ли, знает Мэри Лу Саймс?

Мужчина пренебрежительно фыркнул. Сел в машину, с треском захлопнул дверцу. Завел двигатель, глядя на Скайлара через запыленное ветровое стекло. Затем дал задний ход, остановился, включил фары и выехал со стоянки мотеля.

* * *

Через ветровое стекло автомобиля миссис Даффи Джон наблюдал, как Скайлар что-то говорит незнакомому мужчине, стоявшему у малолитражки. Слов Джон не слышал, не мог он сказать, отвечает ли мужчина Скайлару.

Потом мужчина сел за руль и уехал.

Скайлар подождал, пока машина растворится в темноте. Затем глубоко вдохнул, заплясал на месте, вскидывая руки. Наклонился, не сгибая ног, достав пальцами земли.

Достал что-то из кармана джинсов и шагнул к двери номера, который снимал бородач. Вроде бы просто потряс ручку. Открыл дверь, включил свет, вошел в номер, закрыл за собой дверь.

— О нет! — простонал Джон. — Кража со взломом. О нет! — Джон ударил по рулю ребром ладони. — А я буду обеспечивать его побег, сидя за рулем автомобиля, возможно, украденного у этой чертовой старой шлюхи.

Минута проходила за минутой, удары сердца гулко отдавались в ушах Джона. А если мужчина вернется до того, как Скайлар покинет его номер?

Прежде чем Джон успел принять какое-то решение, свет в номере погас. Дверь распахнулась.

Скайлар вприпрыжку, с чем-то белым в руке, двинулся к автомобилю миссис Даффи. Джон завел двигатель, выжал сцепление, включил первую передачу.

Скайлар уже собрался открыть переднюю дверцу, вспомнил, что ему там не место, забрался на заднее сиденье.

Как только дверца захлопнулась, Джон рванул с места.

В зеркале заднего обзора головы Скайлара он не видел.

— Помедленнее, Джан-Тан. Зачем навлекать подозрения на автомобиль миссис Даффи?

— Навлекать подозрения! Черт побери, Скайлар, ты только что вломился в чужой номер и, подозреваю, совершил кражу!

— Именно так, Джан-Тан. Ты попал в самую точку.

Когда они уже ехали по автостраде, Джон спросил:

— Ну? Ты что-нибудь нашел?

— Парень оказался на редкость молчалив. Крепкий орешек. Силы не занимать. Правша. В жизни парню пришлось много и долго скакать — на плохой лошади и по скалистой местности.

— Скайлар… — Джон вздохнул. — Если тебе очень повезет, то в один из ближайших дней ты предстанешь перед судом. Я не думаю, что твои метафоры сподвигнут судью и присяжных на снисхождение к тебе.

— Судью и присяжных? — переспросил Скайлар. — Чушь, Джан-Тан. Странно как-то ты мыслишь.

Джон не стал выяснять, что странного нашел Скайлар в его рассуждениях.

— Что ты взял из номера этого мужчины?

— Фотографию. И, честно говоря, конверт с логотипом мотеля, куда я ее положил.

— Конверт меня не волнует, Скайлар… Расскажи о фотографии.

— Тут не все ясно, — ответил Скайлар. — Джан-Тан? А не смог бы ты отвезти меня к дому мистера Томми Баркера. Уважаемого ветерана и добропорядочного американца.

— Кто он, Скайлар?

— Во-первых, человек, который нашел тело Мэри Лу. Я уверен, знакомство с ним порадует тебя. Его коттедж по дороге домой. Во всяком случае, ехать нам в ту сторону.

* * *

В тускло освещенном коридоре Пепп открыл дверь камеры. В соседней камере здоровяк лежал на койке, ожидая вызова в суд. Его обнаженный торс блестел от пота.

Пепп закрыл за собой дверь, но не стал задвигать засов.

Усевшись на край койки, стянул сапоги и расстегнул рубашку. Вытащил ее из брюк.

Лег на койку.

В камере воняло. Как отметил Пепп, главным образом дезинфицирующим средством. Вонял и тонкий матрац на железной койке. Но уже мочой. Округ не мог менять матрацы после четверговых и субботних посещений тюрьмы Тони Даффи. Заполнял камеру горячий спертый воздух.

Взгляд Пеппа остановился на металлической полосе, поднимая которую из тюрьмы год за годом убегали арестованные. Главным образом местные жители, угодившие в каталажку за пьянство или драку. Рано или поздно каждый из них выплачивал штраф, со смирением принимая наказание за содеянное. А побегом из тюрьмы они спасали свое мужское достоинство, не теряли лица в глазах общества. Опять же, до конца жизни им было что рассказать, и они не держали зла на шерифа, его управление, полицию в целом, закон и порядок, правосудие. Зачастую беглецы становились самыми верными сторонниками управления шерифа.

Блоха, несомненно, отнес Скайлара Уитфилда в эту категорию, определив в единственную камеру, над которой поднималась металлическая полоса: хороший мальчишка, у которого вышло недоразумение с законом; друзья помогут ему бежать и спрячут, пока все не уладится. Неужели Блоха ошибся? Этот армейский нож. Этот чертов нож!..

Безусловно, и помощники шерифа Хэнсон и Эймс посадили в эту камеру кузена Скайлара, этого заносчивого янки, отдавая себе отчет, что в тюрьме ему не место. И теперь всегда могли оправдаться: сами видите, мы не хотели держать его за решеткой, посмотрите, в какую камеру мы его сунули.

И до появления этого янки, сына Уэйна Уитфилда, не знал округ Гриндаунс таких убийств, как убийства Мэри Лу Саймс и Джека Саймса. Бессмысленных, судя по всему, ничем не мотивированных убийств. Этот заносчивый, физически сильный янки опять же правша. В пятницу ночью или ранним субботним утром спал ли он в кабине пикапа Скайлара, припаркованного у «Холлера»? Видел ли кто-нибудь его спящим? Он присутствовал при драке в каменоломне между Скайларом и Джеком Саймсом с его дружками. И кто, кроме него, может подтвердить, что он поднялся к себе в комнату после того, как Скайлар высадил его неподалеку от фермы, и снял часы с руки в половине двенадцатого плюс одна, две, три минуты? С тем же успехом он мог прогуляться до дома Саймсов. Бейсбольная бита. Да, он не знал, что в гараже-сарае хранятся бейсбольные биты. Но он наверняка знал, что найдет в сарае что-нибудь увесистое, чем можно ударить человека по голове: молоток, монтировку, ломик. Нашел бейсбольную биту. И с ней мог затаиться в темноте, дожидаясь, пока звезда футбольной команды округа приедет домой в своем новеньком пикапе, выключит фары, вылезет из кабины, направится в дому, гадая о том, кто убил его сестру…

У парня-то совсем другой склад ума. Не такой, как у шерифа Калпеппера, чужой для округа Гриндаунс. И система ценностей совсем другая. Прилетел он из большого города, заранее убедив себя, что в округе Гриндаунс его не ждет ничего, кроме скуки. Вот он и решил немного развлечься. Пепп покачал головой. Завтра он приедет домой, чтобы пересесть на личный автомобиль, и, перед тем как отправиться в аэропорт за Сэмми, найдет на полке «Преступление и наказание».

А сейчас Пепп слишком устал. Из носа течет, подкрадывается депрессия, отвлекают личные проблемы: развод с Мартой Джейн, тревога за Сэмми (вдруг не хватит денег, чтобы оплатить ее обучение), опасность потерять работу. И он просто не способен серьезно подумать о парне, который приехал к ним издалека и совершил несколько убийств то ли от скуки, то ли в поисках острых ощущений, в полной уверенности, что его ни в чем не заподозрят, потому что он не знал тех людей, которых убил.

Пепп не мог отрицать очевидного факта: из тех, кого этот янки встретил в округе Гриндаунс, именно Мэри Лу и Джек Саймс были местными любимчиками…

Из соседней камеры донесся густой бас:

— У тебя ломка? Тебе неможется?

Пепп не сразу понял, что вопросы обращены к нему.

— Что?

— У тебя ломка? Тебе неможется?

— Саммерхауз, я — шериф Калпеппер. Если ты не заткнешься и будешь мешать мне спать, я оторву тебе нос и засуну в ухо.

— Ты здесь, шериф?

Пепп чихнул.

В соседней камере добродушно захохотали.

— Я уже слышал, что ты употребляешь.

— Саммерхауз…

— И продаешь тоже. Я слышал, твоя жена так говорит. Ну и ну. Значит, ты уже здесь, так?

— Саммерхауз, я здесь, чтобы провести только эту ночь.

— Боже, ну и зрелище мне предстоит! Я увижу, как сам шериф взбирается по решетке и убегает через крышу. Ради этого я готов не спать всю ночь.

— Заткнись.

— Все нормально, шериф. Все равно завтра мне делать нечего.

Пепп улыбнулся и покачал головой.

Прошибающий его пот, похоже, помогал прочищаться носу и голове.

Засыпая, шериф услышал голос Саммерхауза:

— Шериф, я все равно рад, что ты меня поймал.

Глава 18

— Вы собрались застрелить меня? — спросил Скайлар.

Он стоял под лампой на крыльце бревенчатого коттеджа.

В дверь он постучал давно. Как только постучал, в коттедже зажегся свет. Второй раз Скайлар стучать не стал. Слышал доносящиеся изнутри звуки. Что-то упало. Что-то заскребло.

Наконец вспыхнула лампа под навесом над крыльцом. Дверь медленно открылась.

В красных трусах Томми Баркер стоял по другую сторону сетчатой двери. С костылем под левой подмышкой, с ружьем в правой руке, нацеленным через сетку в ноги Скайлару.

— Нет, я не собираюсь в тебя стрелять. — Стволом ружья Томми Баркер открыл сетчатую дверь. — Заходи, Скайлар.

Скайлар вошел в коттедж. Джон остался в машине миссис Даффи.

Скайлар знал, что у ветерана на левой руке только два пальца и не гнется одна нога, но он понятия не имел, что ноги этой у Томми нет вовсе. Переступив порог, Скайлар наблюдал, как Томми прислонил ружье к стене, на одной ноге и костыле добрался до стоящего перед камином кресла и упал в него. В углу, у кровати, на полу лежал протез.

— Почему вы не охотитесь за мной? — спросил Скайлар.

Несмотря на увечья, Томми считался одним из лучших следопытов, охотников, рыбаков округа.

— На людей я больше не охочусь. — Волосы Томми Баркера поседели, но остались густыми и курчавыми. Глаза блестели небесной синевой. Морщинки наметились только в уголках глаз. На теле не было ни грана жира. Когда он посмотрел на Скайлара, его глаза и губы улыбались. — Хотя я не знаю, чем могу тебе помочь, Скайлар.

Томми с помощью нескольких друзей сам построил этот коттедж. Из бревен. Сам сложил и камин.

Блестел начищенный пол. Вообще в комнате преобладали яркие цвета. Красно-бело-синие занавески. Круглый ковер у камина, «сложенный» из синего, красного, зеленого колец с коричневым «яблочком» посередине. Два кресла и кушетка у кофейного столика, обтянутые веселеньким ярко-зеленым и желто-канареечным ситчиком.

У стены напротив кухни — телевизор с большим экраном и стереосистема с двумя мощными динамиками.

— У вас здесь уютно, — отметил Скайлар.

— Пытаюсь поддерживать чистоту.

— Естественно, тут чисто. Но я про уют!

Томми рассмеялся:

— Спасибо тебе.

Глядя на симпатичного, с семью пальцами на двух руках, одноногого мужчину, сидящего в кресле, Скайлар едва сдержался, чтобы не спросить: «А почему здесь нет женщины, которая любила бы тебя?» Конечно же, не спросил. Вернувшись с войны, из госпиталя, Томми Баркер помогал старикам, бедным, обездоленным. Работал на них, не беря платы. Просто подъезжал на своем грузовичке, перекидывался парой слов, а потом чинил сантехнику или электропроводку, перекрывал крышу, колол дрова, красил стены. Все материалы он покупал сам, на свою пенсию.

Вот и теперь он стал жаловаться, что Скайлар вытащил его из постели.

— Почему бы тебе не присесть? — спросил Томми.

— Я бы хотел, чтобы вы мне кое-что растолковали. — Достав из заднего кармана джинсов конверт с фотографией, Скайлар подошел к Томми, протянул ему фотографию. — Взгляните вот сюда.

Томми повернул фотографию к свету.

— Лейтенант и его взвод, стоящие около полугусеничного вездехода. Судя по одежде, снаряжению и фону, на котором сделана фотография, я бы сказал, что они собираются выехать на задание.

— А что означают черные кресты на груди солдат?

— Кресты означают, что эти люди мертвы, — ответил Томми. — Скорее всего, убиты в бою.

— У одного на груди красный крест.

— Да.

— Что это означает?

— Я не знаю.

— На фотографии недостает одного человека?

— В каком смысле?

— Кто-то их фотографировал.

Томми присмотрелся к фотографии.

— Это не полный взвод. Но взводы, участвующие в боевых действиях, обычно недоукомплектованы.

Томми вернул фотографию Скайлару.

— Ты узнал лейтенанта, не так ли, Скайлар?

Скайлар прищурился, вглядываясь в фотографию.

— Действительно, лицо знакомое. Как это может быть?

— Ты слишком молод, чтобы узнать его. Лейтенант на фотографии — Джон Саймс.

У Скайлара словно открылись глаза.

— Конечно же. — Лейтенант Джон Саймс улыбался, а вот на лице демобилизованного Джона Саймса Скайлар никогда не видел улыбки. — Мистер Баркер, а что вам известно о Джоне Саймсе?

— Известно?

— Да. Каким он был в молодости?

Томми пожал плечами:

— Практически ничего. Вроде бы любил играть в карты, но в последние годы я ничего о его образе жизни не слышал.

— Я вот даже не знаю, чем он зарабатывает…

— Ездит по стране. Продает тяжелую технику или что- то такое.

— Тяжелую технику?

— Да, для строительства. Точно не знаю, Скайлар. Мыслями он всегда где-то далеко. Тут особо не поговоришь.

— Больше вы никого не знаете? — Скайлар вновь протянул фотографию Томми, который наклонился над ней.

— Нет.

— А я знаю. — Скайлар убрал фотографию в конверт. — Менее чем час тому назад я разговаривал с одним из этих людей.

* * *

— Доброе утро, мисс Холман.

Во вторник, около восьми часов, ясным солнечным утром Скайлар постучался в дверь кухни к восьмидесятитрехлетней старой деве.

Она открыла дверь в легком халатике, надетом поверх ослепительно белой пижамы. Глаза ее блестели так же ярко, как и солнце.

— Скайлар! Как я рада тебя видеть!

Скайлар оглядел залитый солнцем двор.

— Уже жарко.

— Днем будет настоящее пекло. — Она толкнула сетчатую дверь. — Заходи.

На кухне она оглядела Скайлара с головы до ног.

— Если не считать пота, выступившего от жары, ты выглядишь чистым, свежим, отдохнувшим, как молодой бычок, готовящийся стать быком-производителем. — Она стерла пот с его лба, отбросила прядь волос. — На твоем здоровье и добродушии эти розыски никак не отразились, Скайлар.

— Нет, мэм, — Скайлар нахмурился. — Но должен признать, очень уж много хлопот.

— Это я понимаю. Ты голоден?

— Конечно.

— Как насчет того, чтобы я приготовила тебе завтрак?

Скайлар широко улыбнулся:

— Съем все.

— Ты любишь яичницу? — Скайлар кивнул. — Ветчину? — Скайлар кивнул. — Бекон? — Скайлар кивнул. — Сосиску? — Скайлар кивнул. — Гренок? — Скайлар кивнул. — Скайлар, ты пьешь кофе?

— Да, мэм.

— Это хорошо, — кивнула Роуз Холман. — Эта страна строилась на черном кофе, чистом виски и крепком табаке. И начала разваливаться, когда мужчины начали отказываться от одного, второго и третьего.

— Да, мэм.

— Зеленый горошек у меня консервированный. Надеюсь, ты не будешь воротить от него нос.

— Нет, мэм, не буду.

От мысли о том, что он будет завтракать, когда Джон сидит в кустах в машине, чувство голода разыгралось у Скайлара еще сильнее.

— Ты слышал старую поговорку о том, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок?

Скайлар рассмеялся:

— Мое сердце уже принадлежит вам, мисс Холман, и вы это знаете.

Она вздернула футболку на его животе, тоже рассмеялась.

— Сердце у тебя должно быть больше желудка, Скайлар, иначе оно мне ни к чему.

— Могу я чем-нибудь помочь? — спросил Скайлар, когда она открыла холодильник.

— Нет, сядь и рассказывай, каково оно, бегать от закона. Боюсь, мне самой этого уже не прочувствовать.

— Вы не позволите мне воспользоваться вашим телефоном? — спросил Скайлар.

— Какие вопросы.

— Я хочу позвонить отцу и шерифу.

— Телефон на стене. Если ты не хочешь, чтобы я слышала, второй аппарат в спальне, у кровати, на случай, что ночью мне станет нехорошо.

Скайлар снял трубку, начал набирать номер.

— У меня секретов нет.

Разбивая яйца, Роуз Холман покачала головой.

— Уж и не знаю, что и сказать, Скайлар. Все-таки ты должен с большим энтузиазмом откликаться на предложение дамы пройти в ее спальню.

— Папа? — улыбнувшись мисс Холман, сказал Скайлар в трубку.

— Наверное, мне не надо спрашивать, где ты, — отозвался на другом конце провода Дэн Уитфилд.

— Со мной все в порядке.

— Полагаю, этот телефон не прослушивается.

— Мне все равно. Ты и мама здоровы?

— Тебе это известно. Миссис Макджейн говорит, что в твоей постели вчера спали. Она знает, что это ты, потому что ты оставил свой бритвенный станок на раковине. Даже не знаю, стоит ли советовать тебе обратиться к шерифу.

— Я как раз собираюсь ему позвонить.

— Это хорошо. Ты можешь приехать домой. Мы вызовем Френка Мюррея…

— Возможно, Мюррей нам не потребуется. Папа, что делает Джон Саймс? В смысле, чем он зарабатывает на жизнь?

— Вроде бы он говорил, что занимается строительством и продажей новых домов. Но как-то неопределенно.

— Неопределенно?

— В подробности никогда не вдавался. Джон предпочитает не раскрывать карты.

— Это прибыльный бизнес, не так ли?

— Был прибыльным.

— Строительство и продажа новых домов обычно тесно связаны со страховым бизнесом. Он обращался к тебе за страховкой?

— Нет, разве что страховал свою собственность, автомобили.

— И страховки на случай смерти у него нет?

— Нет.

— Почему? Разве ты не предлагал ему застраховаться?

— Конечно, предлагал. Он всегда говорил, что застрахован на этот случай в каком-то банке.

— А насчет страхования его бизнеса?

— Его деловые интересы лежат за пределами этого штата.

— Почему? Почему он ничего не строит здесь?

— Знаешь, я слышал несколько лет тому назад, что кто-то хочет построить новый дом на Макс-Крик, — недоуменно ответил Дэн.

— Тогда где же он что-то строит?

— Где?

— Я знаю, что он много путешествует.

— Если послушать его страшные авиационные истории, случаются они во время перелетов в Пуэрто-Рико и обратно.

— Мне кажется, в Пуэрто-Рико достаточно своих людей, которые занимаются строительством в Пуэрто- Рико.

— И в Неваде.

— Эти территории расположены далеко друг от друга. Разный климат. Мне кажется, и строят там по-разному.

— О его бизнесе я мало что знаю.

— Папа, можно сказать, что в последние годы мистер Саймс не гребет «зелененькие» лопатой?

— Да, — медленно ответил Дэн. — Я думаю, можно.

— Он и миссис Саймс ездят на старых автомобилях. Дом нуждается в покраске.

— Джону Саймсу не обязательно зарабатывать много денег. Его семья хорошо обеспечена.

— А мистер Саймс не предлагал тебе инвестировать в его бизнес?

— Предлагал. И не раз.

— А ты? Инвестировал?

— Нет.

— Почему нет?

— Просто не инвестировал. У твоей матери и у меня нет таких денег, Скайлар. Мы не можем рисковать той малостью, что имеем. Во-первых, мы думали, что ты захочешь учиться в колледже!..

— Даже когда он предлагал тебе инвестировать в его бизнес, он не рассказал о том, чем конкретно занимается?

— Я не позволял разговору зайти так далеко. Я бы сказал… как бы это сказать… Короче, его подход мне не понравился.

— В каком смысле?

— Не знаю, как поточнее. В общем, он предлагал следующее — я даю деньги сейчас, а потом он все объясняет, хотя, возможно, таких слов он и не произносил. И он всегда просил одолжить ему на бридж. Наличные, на которые он мог сыграть в карты в уик-энд.

— Разве не проще обратиться за наличными в банк?

— Да. Но я думаю, на текущем счету Саймса деньги не залеживаются. Бизнес есть бизнес. Такое случается и с очень обеспеченными людьми.

— Жаль, что я многого не понимаю.

— А к чему все эти вопросы, Скайлар?

— Наверное, меня удивляет, почему он все время такой угрюмый.

— Таким он был не всегда. Но ему досталось на войне…Он долго пробыл в самом пекле.

— Тебе не известен какой-то особый случай, происшедший с ним на войне?

— Нет. Он никогда ничего не рассказывал.

— Его ранило?

— По-моему, нет. Короче, ничего серьезного.

— Понятно.

— Ответь на мой вопрос, Скайлар. Ты собираешься образумиться и уладить это недоразумение с полицией?

— Да, сэр, собираюсь, — ответил Скайлар. — До свидания.

Пока Скайлар искал в справочнике телефон управления шерифа, от плиты подала голос Роуз Холман:

— О деньгах семьи Саймс можешь не беспокоиться, Скайлар. Их более чем достаточно. Когда Эгги Черч умерла, мать Эм-эл, она оставила столько денег, что их хватило бы на весь округ. Полагаю, Джон и Эм-эл просто не любят их тратить.

— Мистер Хэддем, — сказал в трубку Скайлар. — Доброе утро. Это Скайлар Уитфилд. Как поживаете?

— Шериф! — позвал Блоха. — Соединяю тебя, Скайлар. Как только он доберется до стола, он тебе ответит…

— Премного благодарен вам за содействие, мистер Хэддем, — поблагодарил Скайлар.

— Алло!

— Шериф Калпеппер? Это Скайлар Уитфилд. Как вы себя чувствуете этим чудесным утром?

— Скайлар…

— У вас простуда?

— Не хочешь сказать мне, где ты?

— Нос у вас совсем заложен. Эти летние простуды очень неприятны. С ними не побегаешь. Вы знаете, что надо пить много воды?

— Скайлар, все, что у нас есть на тебя, так это нож и побег из тюрьмы. Остальное — косвенные улики. Где я смогу тебя найти?

— Чушь, шериф, у меня еще болят почки после прошлой встречи с вашим красавцем-помощником.

— Больше это не повторится.

— Опять же, предлагаемые вами апартаменты не подходят для честного гражданина.

— Скайлар, не забывай, что тем, кто бродит сейчас по лесам, положив палец на спусковой крючок, без разницы, виновен ты или нет. Если ты вернешься в тюрьму, мы установим залог и все разом изменится.

— Благодарю вас за совет, шериф, но вы позволите изменить тему разговора?

— Валяй.

— Шериф, я нашел убийцу Мэри Лу и Джека Саймса. Сомнений в этом нет, как никто не сомневается в том, что бог научил кур нести яйца.

— Продолжай.

— В пятницу вечером, в «Холлере», мужчина средних лет, крепкий на вид, предложил угостить меня выпивкой. И спросил, Мэри ли Лу Саймс стоит у стойки? Стояла она.

— И что?

— А то, что вскоре Мэри Лу Саймс убили.

— Кто он?

— Приезжий.

— Он был в костюме?

— Сомневаюсь, что у него вообще есть костюм. Длинные волосы, борода.

— Господи, — выдохнул Пепп. — Ты хочешь, чтобы мы искали волосатого незнакомца. Не думал, что ты так глуп, Скайлар.

— Шериф, вы бы вызывали у меня больше уважения, если бы не упоминали имя Господа всуе.

— Что? Ах ты, говнюк!

— Про меня можете говорить все, что угодно, я не против.

— Ты все это выдумал.

— Нет, сэр. Прошлой ночью я нашел его. Он остановился в мотеле «Лас-Вегас». Ездит на старой малолитражке с номерными знаками Индианы. 691947EJ.

— Продолжай.

— Так вот, сэр, исходя из конверта Управления по делам ветеранов, лежащего у него в номере, звать его Гарри Келли, а его адрес 13059 Серк-роуд, Блумингтон, Индиана. Прочитать по буквам?

— Я все записал.

— А теперь готовьтесь к горячим новостям.

— Я давно уже готов ко всему, Скайлар.

— Он служил во взводе лейтенанта Джона Саймса.

— Джон Саймс вернулся с войны капитаном.

— Должно быть, какое-то время он ходил в лейтенантах.

— И что все это должно доказывать? Кроме того, что ты — выдумщик?

— Я лишь информирую вас, что солдат, служивший во взводе у Джона Саймса, появился в городе аккурат перед тем, как убили детей Саймса, и я готов дать показания, что этот самый человек интересовался одним из детей Саймса, точнее, Мэри Лу и находился в «Холлере» в ту ночь, когда Мэри Лу убили, и он знал, как она выглядит. Я, конечно, не полицейский, но тут явно улавливается причинно-следственная связь.

— А полицейский скажет на это, что ты пытаешься направить нас по ложному следу.

— Я не уверен, что вы слушаете меня, шериф. Должно быть, от простуды у вас заложило уши.

— Скайлар, ты пытаешься сказать мне, что прошлой ночью незаконно проник в номер мотеля «Лас-Вегас»?

— Разве я такое сказал?

— Ни администрация мотеля, ни постояльцы не сообщали о взломе.

— Я не стремился попадаться на глаза.

— Вот что я тебе скажу, Скайлар: мы знаем, где ты. И я искренне сомневаюсь, что прошлой ночью ты незамеченным проехал через весь округ. Другими словами, Скайлар Уитфилд, ты умен, но дерьмо из тебя так и прет. Ты так боишься, что мы вот-вот возьмем тебя, что решился позвонить мне и скормить занимательную байку, в надежде, что мы клюнем на нее.

— Вы мне не верите?

— Ни единому слову. А теперь говори, где ты.

— Я никогда не лгу.

— Скайлар, ты понимаешь, что для тебя переключить наше внимание на некоего волосатого незнакомца — логичный ход.

— Вы не собираетесь проверить мои слова, шериф?

— Черт, да нет же! Говорю тебе, Скайлар, по лесу рыщут вооруженные люди, которые мечтают о том, чтобы подстрелить тебя. Скайлар, ты только усугубляешь ситуацию. Скажи мне, где ты, и я лично приеду за тобой.

— Нет, благодарю. Я не хочу подцепить от вас простуду.

И он повесил трубку.

— Молодец, мальчик. — Роуз Холман поставила высокий стакан с апельсиновым соком рядом с тарелкой, на которой дымились яичница, ветчина, бекон и сосиска. Тут же стояла чашка с кофе и банка зеленого горошка. — Даже шериф округа не должен упоминать имя Господа всуе. А теперь садись, Скайлар. — Роуз Холман села за кухонный стол. — И расскажи мне, что ты чувствуешь, скрываясь от полиции.

— Я вам скажу. — Скайлар принялся за яичницу. — Я начинаю сомневаться в профессиональной компетенции шерифа Калпеппера.

— Видишь ли, Скайлар, — Роуз Холман с улыбкой наблюдала, как он ест, — сейчас у шерифа личные проблемы, которые, должно быть, сводят его с ума.

— Очень много хлопот? — Скайлар отпил сока. — Верно, мэм. Так много, что они могут лишить человека аппетита…

* * *

Посидев за столом, кляня бедность своего управления, не имеющего аппаратуры, позволяющей определить, откуда звонил Скайлар, Пепп высморкался, наверное, в тысячный раз за два дня. В горле першило.

Мысли его вернулись к предстоящей встрече с Сэмми. Как она отреагирует на развод? Пепп читал, что дети в любом возрасте очень переживают из-за развода родителей.

Он решил, что разговор с ней по дороге домой пойдет на пользу и ему, и Сэмми.

В дверях появился Блоха.

— Разве ты не едешь?

Пепп не сразу понял, о чем речь. Черт, этому парню нет нужды сбивать меня с толку. Марта Джейн уже об этом позаботилась.

— Нет. Скайлар Уитфилд не удосужился сообщить своего нынешнего адреса.

— Откуда он мог звонить?

Пепп пожал плечами:

— Откуда угодно. Из мотеля «Лас-Вегас» не сообщали о ночных происшествиях, не так ли?

— Нет, сэр.

— Старина Скайлар хочет, чтобы мы разыскивали не его, а какого-то волосатого незнакомца. Должно быть, он проголодался и устал. Думаю, скоро он сдастся. Блоха, меня осенило. Пусть парни прочешут каменоломню.

— Да, сэр.

— Местная ребятня думает, что это их Шервудский лес, — Пепп улыбнулся. — Насколько я знаю, в этом уверено уже третье поколение.

— Пока ты разговаривал, звонили коронер Мерфи и из лаборатории судебной экспертизы штата.

— Хорошо. Я им отзвонюсь. Блоха, в полдень мне надо уехать. Вернусь к пяти часам. Надеюсь, не позже.

Брови Блохи взлетели вверх.

— Надеешься?

— Да, — ответил Пепп.

— Если ты действительно понадобишься, могу я позвонить в дом Фейрер?

— Нет! — Красными слезящимися глазами Пепп зыркнул на своего клерка-курьера. — Черт побери! Не будет меня в квартире Фейрер!

Глава 19

Когда Сэмми вышла из галереи, миновав пост службы безопасности, Пепп крепко обнял ее, уткнулся лицом ей в плечо. И она обхватила его руками.

— Пошли, — обняв дочь за плечи, Пепп увлек ее к секции выдачи багажа. — Возьмем твои вещи, и сразу домой.

На полпути Сэмми остановилась.

— У меня нет багажа.

— Нет багажа?

— Он мне не нужен, папа. Я сегодня же возвращаюсь в университет. — Она взглянула на часы. — Мой самолет вылетает через час двадцать.

— Что?

Хмурясь, Сэмми вглядывалась в его лицо.

— Я хотела поговорить с тобой, папа.

— Для этого существует телефон, Саманта. Вроде бы ты знаешь, как им пользоваться.

— Не волнуйся. Я трачу деньги, которые заработала в книжном магазине.

— И есть почтовая служба Соединенных Штатов… — Пепп пожал плечами. — Так что будем делать? — Он оглядел зал аэропорта. — Хочешь сандвич?

— Конечно. Но сначала позволь зарегистрироваться на рейс.

Чувствуя себя не в своей тарелки (в форме шерифа на территории, ему не подвластной), Пепп наблюдал, как его дочь регистрирует у стойки билет на обратный рейс. Пепп признавал, что его дочь — не самая красивая девушка земли и, уж конечно, не самая умная, но она приходилась ему дочерью, и он любил ее больше всех на свете.

Утром он принял таблетки от простуды, и теперь во рту у него пересохло, а голова напоминала чугунный котел.

Он перезвонил коронеру Мерфи и не узнал ничего нового. Джека Саймса забили до смерти, вероятно, бейсбольной битой, найденной на месте преступления, вероятно, первый удар наносился по затылку сзади, вероятно, физически сильным, высоким мужчиной, правшой. Как только Джек упал, его голову превратили в пульпу. Молодой человек съел чизбургеры, жареный картофель и кетчуп за три-пять часов до смерти и, ближе к моменту смерти, выпил пива. Других алкогольных напитков и наркотиков в организме не обнаружено. Остальные шрамы на теле связаны с футбольными травмами.

Лаборатория, теперь она прежде всего занималась убийствами Саймсов, тоже практически ничего не добавила. Джека Саймса убили бейсбольной битой, а после того как это случилось, с биты стерли все отпечатки пальцев тряпкой, вымазанной в масле. Пятачок, на котором кто-то затаился в темноте, поджидая жертву, не стал источником вещественных улик: ни тебе отпечатка обуви, ни размера, ни окурка, ни времени ожидания. Только косвенные свидетельства того, что мужчина там топтался крупный.

В то утро к Пеппу успел заскочить и Френк Мюррей, короткий разговор с которым проходил за закрытыми дверями. Мюррей, с обманчиво веселой улыбкой доложил, что до него дошел слух о романе Пеппа и Фейрер, а если это не просто слух, а факт, то он сильно ухудшает позицию Пеппа в бракоразводном процессе. Френк спросил, исходит ли этот слух от Марты Джейн.

Пепп не ответил. Тяжело вздохнул и оглядел стены своего кабинета, который вдруг съежился. И сам задался вопросом, почему он, шериф, не может узнать местонахождение мальчишки, тогда как весь округ, похоже, знает о том, где он провел несколько часов в ночь с воскресенья на понедельник. И неожиданно для себя открыл, что интерес общественности к этому его поступку обусловлен прежде всего тем, что за всю свою семейную жизнь он ничего такого себе не позволял.

Если этот слух не беспочвенный, добавил Френк, он настоятельно советует Пеппу прекратить всяческие отношения с Фейрер или, по крайней мере, держаться от нее подальше до завершения бракоразводного процесса.

До своего дома Пепп добрался позже, чем рассчитывал. Марта Джейн копалась в своих «доказательствах» в столовой. Молча Пепп снял с полки «Преступление и наказание» и унес с собой.

Когда он открывал дверь, Марта Джейн крикнула вслед:

— Возвращайся к шести.

Не отвечая, Пепп отметил про себя, что Марта Джейн не спросила, куда он едет и зачем ему понадобилась машина. Пепп никогда не использовал служебный автомобиль для личных дел.

Заведя двигатель старенького «Шевроле», Пепп невесело рассмеялся. Скорее всего этим вечером Марта Джейн расскажет, что он уехал за пределы округа, чтобы положить очередную порцию наркоприбыли на тайный банковский счет.

Указатель поворота к мотелю «Лас-Вегас» Пепп заметил издалека. Сейчас времени у него не было, но он решил, что заедет туда по дороге домой, с Самантой, чтобы спросить портье, проживает ли в мотеле некий… как там назвал его Скайлар… Гарри Келли… и задать этому Гарри Келли пару вопросов, если такой действительно существует и находится в мотеле, или осмотреть его номер, если Гарри Келли куда-то отъехал. Пепп знал, что портье ему это устроит.

Фейрер Келли Спиннер…

И люди знали, что Пепп и Фейрер провели воскресную ночь вместе.

Этот парень, Скайлар Уитфилд, похоже, решил подшутить над ним…

* * *

— Извини, что задержалась. — Сэмми вернулась к отцу от регистрационной стойки.

— Слушай, времени у нас в обрез.

— Я знаю.

— Сандвич?

— Конечно.

Они прошли в бар-закусочную.

Сэмми заказала сандвич с беконом, салатом и помидорами, он — ростбиф на ржаном хлебце. Оба решили выпить ледяного чая.

Столик был очень маленький. Саманта положила на него книгу и сумочку.

В этот час бар практически пустовал.

Она сжала его руку своей.

— Папа.

— Наверное, нет смысла советовать тебе не слишком расстраиваться, Сэмми. Ты знаешь, что в последние годы жизнь у меня и твоей матери не складывается. Ты, наверное, видишь сама, что сейчас мы причиняем другу другу больше горя, чем радости, и я не знаю, как можно что-либо изменить… — Эту речь Пепп подготовил по пути в аэропорт.

В лице дочери он увидел такую боль, что у него перехватило дыхание.

— Папа, разве ты не можешь обратиться за помощью?

— Ты имеешь в виду консультантов по вопросам брака и семьи? Я полагаю…

— Я о другом.

— О чем ты, Сэмми?

— О наркотиках.

— Наркотиках? — выкрикнув это слово, Пепп огляделся, чтобы понять, не привлек ли он к ним внимание посторонних. — Что ты несешь, Сэмми?

Ее руки, поглаживающие его, стали жаркими и липкими.

— Я знаю, я хочу сказать, я читала и слышала, как трудно избавиться от пристрастия к кокаину… или ты сидишь на крэке? — Вопрос прозвучал совершенно искренне, иронии в нем не слышалось. — Тебе нужна помощь.

Пепп никогда в жизни не лишался чувств. А тут у него прервалось дыхание, перед глазами все поплыло, тело превратилось в кисель. Но невероятным усилием воли он не позволил себе отключиться, выпрямил спину, расправил плечи, набрав полную грудь воздуха, проревел:

— Сэмми!

— Я знаю. — Она вытерла глаза бумажной салфеткой. — Я понимаю, что я — последний человек, с кем бы ты хотел говорить об этом. И уж конечно, тебе бы не хотелось, чтобы я об этом узнала.

— Кто наболтал тебе эту чушь?

— В школе нас постоянно предупреждали о вреде наркотиков, папа. Даже ты приезжал раз в год и говорил нам о том, как опасно привыкание к наркотикам. И в колледже…

— Сэмми, где ты слышала, что я употребляю наркотики?

— О, папа…

— Твоя мать позвонила тебе в последние день или два и сказала, что я на наркотиках? Отвечай, да или нет.

— Да.

Кипя от ярости, Пепп глубоко вдохнул. Он-то считал, что его близость с дочерью, ее пребывание в колледже, далеко от дома, делает ее неуязвимой к инсинуациям Марты Джейн.

— Ребята всегда говорили, что наркотики могут попасть в округ Гриндаунс только с твоего…

— Они в это верят только по молодости! И в округе Гриндаунс чертовски мало наркотиков!

— Но они есть.

— Наркотики есть везде! Ты знаешь, сколько раз мы арестовывали распространителей этой дряни? — Неожиданный поворот разговора так поразил Пеппа, что он напрочь забыл цифры, которые всегда знал назубок.

— Да, — Сэмми отвела глаза. — Уничтожение конкурентов, так, папа? Об этом говорили всякий раз, когда ты…

Сандвичи и стаканы с чаем стояли рядом с сумочкой и книгой Саманты.

Ни Пепп, ни его дочь не притронулись к ним.

— Сэмми, ты действительно веришь, что я употребляю наркотики?

— Папа, ты посмотри на себя! Когда мы встретились, у галереи, ты сразу ткнулся мне в плечо, чтобы я не видела твоего лица. Глаза у тебя стеклянные. Нос красный. Губы пересохшие.

— Господи, да у меня простуда. Я не хочу заразить тебя.

— Конечно. Ты научился скрывать свою дурную привычку, ты знаешь все уловки. У тебя простуда. Поэтому ты такой бледный и тебе так трудно дышать? И где солнцезащитные очки, с которыми ты обычно не расстаешься?

— В кармане рубашки. Ты же знаешь, я ношу их по предписанию врача.

— Знаю.

— Сэмми, — Пепп старался говорить спокойно, — такого потрясения я не испытывал никогда в жизни.

— У тебя часто бывают смены настроения. — Тон Сэмми не оставлял сомнения в том, что она излагает очевидное. — Когда ты со мной, с другими людьми, все нормально. Со мной ты всегда вел себя как ребенок. С людьми, которых знаешь всю жизнь, — как незнакомец. А как только появлялась мама, ты превращался к скалу.

— У меня есть чувства. Я реагировал.

— Ты куда-то уезжаешь, пробегаешь сто миль, а потом не спишь всю ночь, притворяясь, будто читаешь. Кого ты надеялся обмануть, папа?

— Сэмми, сейчас скажи мне только одно: твоя мать говорила тебе о том, что я употребляю наркотики, злоупотребляю ими, пристрастился к ним, контролирую их продажу, до того, как я сказал ей, что подаю на развод?

— Нельзя употреблять наркотики, не пристрастившись к ним, папа. Все наркоманы думают, что могут покончить с этой привычкой в любой момент. Конечно же, я уверена, мой папочка — настоящий мужчина, и думает, что уж он-то сможет удержать под контролем свое пристрастие к наркотикам. Но это никому не под силу!

— Спасибо за лекцию. Теперь отвечай на мой вопрос.

— Она сказала мне только то, что я знала и без нее.

— Черта с два.

Сэмми вытащила из державки все салфетки и уткнулась в них лицом.

— Ты пытался застрелить Теда Каллистера.

— Никогда.

— Пытался. Когда он пришел к нам в дом.

— Сэмми, если бы я пытался застрелить Теда Каллистера, я бы его застрелил.

— Еще чуть-чуть, и застрелил бы.

— Парень-то никудышный. Сейчас сидит в техасской тюрьме за изнасилование! Это я точно знаю.

— Ты выстрелил в него через окно.

— Я выстрелил в воздух! Он уже третью ночь подряд отирался около нашего дома в два-три часа утра. Мне надоело говорить с ним. Ты хотела стать его жертвой?

— Ты сказал, что он пытался украсть наших кур.

— Я пытался как следует напугать его. И напугал! За это ты должна меня благодарить.

— У нас не было кур. — Сэмми рыдала. Вновь потянулась к руке отца. — Папа, у тебя были галлюцинации!

— Ерунда! — яростно зашипел Пепп. — Мне надо было напугать его. Я выстрелил в воздух через окно спальни. И превратил все в шутку. Все знали, что кур мы не держим. Что еще мне оставалось? Парень к тому моменту ни в чем не провинился, просто докучал нам. Разве что угонял автомобили, чтобы покататься.

— Конечно, у тебя на все найдется рациональное объяснение.

Пепп попытался вернуться в реальный мир, представил себе, как это выглядит со стороны. Он, мужчина средних лет, в форме шерифа, за столиком в баре-заку- сочной аэропорта, рядом с плачущей молодой женщиной, то и дело хватающейся за его руку.

— Сэмми. Мы, похоже, не понимаем друг друга. Как насчет того, чтобы отменить полет, остаться дома на несколько дней…

— Мне надо написать две контрольных и сдать лабораторную работу.

— Не думаю, что сейчас учеба — самое главное.

— Я не слышала, чтобы ты это отрицал!

— Отрицал, что я употребляю наркотики? Я их не употребляю и не злоупотребляю ими. И никогда не прикасался к ним.

— Злоупотребляешь! — фыркнула Саманта.

— Я же говорю, не употреблял и не злоупотреблял.

— О, папа. Отрицание — это часть болезни. Готова спорить, что и сейчас у тебя есть наркотики. Кто остановит мужчину в форме шерифа, который приходит с шестизарядным револьвером даже в аэропорт? Я заметила, что ты не прошел пост службы безопасности, чтобы встретить меня в галерее. А мог бы.

Пепп вздохнул. На мгновение он лишился дара речи.

— С чего все началось? — продолжила Сэмми. — Я хочу сказать, мне известно, ты очень хотел, чтобы я поступила в знаменитый частный университет.

— О чем ты говоришь?

— О деньгах.

— То есть выручки от распространения наркотиков.

Сэмми взглянула на часы:

— Мне пора.

— Ты не съела сандвич.

— Я не голодна. — Она взяла со стола сумочку и книгу. — Папа, твои отношения с матерью меня не волнуют. Нет, конечно, волнуют. Но мне хочется, чтобы ты обратился к врачам.

Пепп взял дочь за руку.

— Сэмми, ты действительно думаешь, что я наркоман и торгую наркотиками? Мы с тобой всегда были очень близки, и ты все равно думаешь, что такое возможно? Исходя из того, что тебе известно, ты абсолютно уверена, меня полностью контролируют наркодельцы? В этом тебя убеждает все то, что ты видела собственными глазами?

Сэмми вырвала руку и встала:

— Обратись за помощью, папа. — Она словно ударила его ножом в сердце. А потом крутанула нож: — И помни: я тебя люблю.

Он наблюдал, как она выходит из бара-закусочной и по коридору идет к галереям вылета. Чтобы вернуться в университет.

Пепп не знал, как долго он просидел за столиком в баре-закусочной, тупо глядя в этот коридор.

Наконец к столику подошла официантка.

— Могу я все убрать?

— Конечно.

— Хотите заказать что-нибудь еще?

— Еще немного посижу, ничего больше.

Она наклонилась над столом, переставляя на поднос несъеденные сандвичи и стаканы с невыпитым чаем.

— Хотите выпить, шериф?

— Выпить что?

— Водки?

Пепп вспомнил, что таблетки от простуды, которые он принял утром, совместимы с алкоголем.

— Конечно. Принесите мне двойную водку.

— Двойную водку в чем? В мартини?

— Конечно. Мартини с двойной водкой. Пожалуйста!

* * *

— Тэнди! — позвал Скайлар. Ее потный подбородок касался его потной груди. Во второй половине дня жара стояла даже под сенью черного ореха.

— Я сплю.

— Что общего между Пуэрто-Рико и штатом Невада?

— Ни того, ни другого нет в округе Гриндаунс.

— И это все, что ты можешь сказать по этому поводу?

— Да.

— Серьезно. Ответь мне.

Ее глаза широко открылись.

— Я видела их на картинках в журналах. С приглашением приехать туда. Пуэрто-Рико — роскошный, тропический, заросший джунглями остров. Невада — роскошная, жаркая пустыня.

— Туристы, — уточнил Скайлар. — И там и там полным-полно туристов.

— Почему я не видела в журналах картинок, приглашающих приехать в округ Гриндаунс?

— Полагаю, роскоши маловато.

— У нас теперь есть плавательный бассейн.

— Нет солнцезащитных зонтиков. Думаю, именно зонтики у бассейна делают его роскошным.

— Почему кому-то хочется быть туристом? — спросила Тэнди. — Почему кому-то хочется уезжать далеко от дома?

— Ты что-нибудь слышишь? — Оба прислушались. — Кто-то идет?

— Да. — Она вскочила. — Уходи, Скайлар.

Он остался лежать на брезенте, снятом с пикапа, привалившись спиной к стволу.

— Никуда я не пойду.

— Лает Сироп.

— Да.

— Сироп кого-то ведет к нам.

Они не сдвинулись с места, пока из кустов не выскочил Сироп. Радостно запрыгал перед Тэнди и Скайларом, приветствуя их.

— И кого ты ко мне привел? — спросил Скайлар, поглаживая собаку, изо всех сил виляющую хвостом.

Из леса появился мужчина, без рубашки, в синих джинсах. Остановился на краю поляны, посмотрел на них, направился к ним.

— Джан-Тан, — узнала его Тэнди, надела футболку.

— Добрый день, — поздоровался Джан-Тан.

— Хэй, — ответил Скайлар. — Не жарковато для тебя?

— Я вас не искал. Я не собирался вас найти. Просто вывел собаку погулять, шел за ней.

— А ты подгорел, Джан-Тан. Твои красный нос, красные щеки и красные плечи могут сослужить неплохую службу. Тебя уже можно ставить вместо знака «Стоп».

— Тут так жарко, что я не мог сидеть в доме.

— Все лучше, чем холод, — пробормотала Тэнди. — Когда от мороза кости становятся хрупкими.

— Присаживайся, — Скайлар похлопал по брезенту. — Ты вспотел, как курица при виде кастрюли.

— Я думал, в лесу будет прохладнее. — Джон сел на землю, обхватил колени руками. Посмотрел на Тэнди, потом на Скайлара. — Честно, я вас не искал.

— Я тебе верю.

— Если я не искал, но нашел, как получается, что все те люди, что ищут, не могут найти тебя?

— Потому что они ищут, — улыбнулся Скайлар. — Они исходят из того, что мы прячемся.

— А мы не прячемся, — вставила Тэнди.

— Чувствуешь легкий ветерок? — спросил Скайлар.

— Мы часто приходим сюда, — пояснила Тэнди. — Сироп знает это место.

— Джан-Тан, — обратился к кузену Скайлар, — мы тут обсуждаем одну проблему. Возможно, ты сможешь нам помочь, учитывая твой опыт и образование.

Тэнди села, скрестив ноги.

— Насколько я понимаю, связана эта проблема с зонтиками вокруг бассейна.

— Джан-Тан, — продолжил Скайлар, — что общего между Пуэрто-Рико и Невадой?

Джон потянулся.

— Азартные игры.

— Чушь, — отмахнулась Тэнди. — Азартные игры распространены везде. Чтобы играть, не обязательно ехать так далеко. Играют и здесь, в округе Гриндаунс. Как-то в пятницу мой брат Алекс, ты еще с ним не встречался, Джан-Тан, он старается не показываться, если на ферме посторонние. Так вот, как-то в пятницу мой брат играл в большом старом сарае Болла Слая. Ты ведь слышал о Болле Слае, Джан-Тан? Он раньше гнал самогон. Гонит и сейчас, но теперь полиция больше не ловит его, у нее хватает забот с распространителями наркотиков. Так вот, Алекс играл и потягивал самогон, я думаю, это он делал напрасно, выпивка в игре не помощник. В какую-то карточную игру, где надо набрать двадцать одно очко, но не больше. Поначалу у бедняги Алекса никак не набиралось двадцать одно, как бы он ни старался, и он проиграл сапоги. Остался в носках, в которых ходил в церковь, с дырками, других у него просто нет. Дайте ему пару носков в четверг, и будьте уверены, к воскресенью они уже будут дырявыми. Снова раздали карты, и уж не знаю, чем расплачивался Алек, но парень он честный, и все знают, что он всегда отдает долги, не позже чем на следующей неделе. Так или иначе, он выиграл не одну, а двух свиней, которые поставил Абернети. Я не сказала, что случилось это в холодную ночь? Земля вся заледенела. Так старина Болл Слай смеется и говорит: «Алекс, я вижу, ты проиграл сапоги. Думаешь, сумеешь надеть на ноги этих свинок, когда пойдешь домой».

— Азартные игры, — повторил Скайлар.

— Скайлар, а ты хоть поблагодарил Джан-Тана? — полюбопытствовала Тэнди. — Все-таки он всю прошлую ночь возил тебя по округу и каждый раз притормаживал, чтобы помощники шерифа, прежде чем обогнать его, могли убедиться, что за рулем сидит именно он.

— Кто-нибудь ездил на Дезертире? — спросил Скайлар.

— Отнюдь, — ответила Тэнди. — С пятницы — никто.

— А как насчет Дуфуса? Он мог куда-нибудь уехать на Дезертире.

— Я же говорила тебе насчет Дуфуса. Он поранился. Повредил шею.

— Как Дуфус умудрился повредить шею? — спросил Джон.

По какой-то причине Дуфус приставил лестницу в деревянному заборчику между сараями. Полез на нее, только не остановился, когда добрался до вершины забора. Конечно, лестница перевалилась через забор, и Дуфус уже взбирался не вверх, а вниз. Все было бы не так плохо, но от неожиданности пальцы его разжались, и он заскользил вниз. К счастью, ему хватило ума поднять голову и не угодить ею между перекладинами, тут он точно сломал бы себе шею. А так сначала ткнулся головой в землю, а потом шлепнулся спиной.

Скайлар взглянул на часы:

— Я вот думаю, не сможет ли кто из вас привести мне Дезертира?

— Привести сюда? — уточнила Тэнди.

— Да.

— Что ты задумал, Скайлар?

— Хочу вновь навестить мистера Томми Баркера. Он уже должен быть дома.

Тэнди встала:

— Джан-Тан может вновь отвезти тебя на машине миссис Даффи.

— Знаешь, не следует мне дважды прибегать к одному трюку, — ответил Скайлар. — И потом, на Дезертире я доберусь до дома мистера Баркера быстрее.

— А изгороди? — напомнила Тэнди.

— Ты бывала в коттедже мистера Баркера, Тэнди? — спросил Скайлар.

— Не удостоилась чести.

— Там очень уютно.

Тэнди двинулась к лесу.

— Я быстро вернусь.

Скайлар поглаживал Сиропа.

— Мы посидим и подождем.

Они посидели.

— Как настоящая фамилия Дуфуса? — неожиданно спросил Джон.

— Даффи.

— Родственник миссис Даффи, из «Холлера»?

— Ее сын.

— Понятно. Миссис Даффи очень настаивала, чтобы ее звали именно так, а не иначе. Ты не набросишься на меня, если я спрошу, а существует ли мистер Даффи?

Скайлар кивнул:

— Тони Даффи. В Гриндаунсе он занимает должность городского алкоголика.

— Это должность?

— Чертовски важная должность. Предостерегает маленьких детей от увлечения спиртным. Показывает им, что будет, если долго не мыться. Если в городе нет городского алкоголика, город этот сильно теряет в статусе. Или ты не согласен?

— Абсолютно, — кивнул Джон. — Я согласен со всем, что ты говоришь, кузен.

— Разумеется, должность эту занимают только по собственному желанию. И мы очень благодарны Тони Даффи за то, что ради нас всех он остается в канаве.

— А где сейчас Дуфус? В своей каморке, приходит в себя после спуска с лестницы?

— В этот самый момент Дуфус прячется рядом с домом Саймсов.

— Зачем?

— Приглядывает за Энди-Дэнди. Во всяком случае, пытается приглядывать. Как я все это понимаю, Джан-Тан, кто-то убивает детей Эм-эл и Джона Саймса. И Энди-Дэнди — единственный оставшийся. Или у тебя иное мнение?

— Кто? — спросил Джон. — Почему?

— Именно на эти вопросы я и пытаюсь найти ответы, Джан-Тан. Да, сэр, именно этим я, собственно, и занимаюсь.

Глава 20

— Ты там был. — В голосе мужчины не слышалось вопросительных интонаций. Он следил за Томми Барке- ром взглядом, пока тот шел от двери к стойке бара, чтобы усесться на соседний стул.

— Я там был, — подтвердил Томми.

— Хэй, Томми! Как поживаешь? — Отец Джонс через стойку пожал руку Томми. — Чего-нибудь холодного?

— Холодного и мокрого.

Мужчина не знал, что Томми Баркер ехал за ним следом от самого мотеля «Лас-Вегас».

— Где и когда, значения не имеет, — продолжил мужчина. — Все дерьмо.

— Именно так, — согласился Томми, хотя помнил по прошествии стольких лет, что некоторым на той войне жилось куда лучше, чем остальным.

— За счет заведения, — пророкотал отец Джонс, ставя на стойку стакан холодного пива.

— Благодарю, — кивнул Томми отцу Джонсу.

— В этом округе редко кто не может сказать: «Спасибо тебе, Томми», — ответил бармен «Холлера».

— Точно, — Томми улыбнулся. — И я всем благодарен.

— В каком смысле? — спросил отец Джонс.

— Просто благодарю миссис Даффи и всех-всех-всех.

Мужчина, сидевший на соседнем стуле, все слышал.

— Вижу, ты тоже не можешь от этого отойти. Как и я.

— И рассказываем мы одни и те же истории, — ответил Томми.

— Дерьмо, — плечи мужчины поникли.

Томми покачал головой:

— От этого никогда не уйти. Когда ты там, ты призываешь на помощь всю смелость, и мужество, и браваду, которых у тебя нет, которых быть не может у нормального человека, ты занимаешь их у будущего, а остаток жизни дрожишь, расплачиваешься по долгам, стараешься как-то компенсироваться, пытаешься восстановить порушенную нервную систему. Или я не прав?

— Посмотри на нас. — Мужчина наклонился к Томми. — Наши волосы поседели, у тех из нас, у кого еще остались волосы. Так давно все это было, но какой-то частью мы все по-прежнему там.

— Да, сэр. — Томми крутил в правой руке книжечку спичек, которую взял со стойки. — Мы в большом долгу перед нашей нервной системой. И я слышал, что психологи говорили, когда первые из нас стали возвращаться, что наша бравада все еще с нами, никуда ей не деться. И только когда мы осознали, что мы уже не там, что нам нет нужды и дальше брать в долг у нашей нервной системы, когда мы поняли, что колодцы нашей храбрости пересохли, вот тогда нам действительно стало плохо.

— Очень плохо.

— С тобой было также?

Мужчина кивнул.

— И с годами становится хуже, а не лучше.

— Развелся? — спросил Томми.

— Дважды. Женился на женщинах, которые полагали, что я должен работать каждый день и спать каждую ночь. А ты?

— Не женился ни разу.

Мужчина протянул руку:

— Гарри Келли.

Томми пожал руку:

— Томми Баркер.

Гарри наклонился к бумажному пакету, стоявшему у его ног, поднял.

— Добавь в пиво.

— Виски?

— Бурбон. — Гарри щедро разбавил пиво Томми.

По глазам Гарри, по его манере тянуть слова, по той неуверенной медлительности, с которой тот ехал по округу от мотеля «Лас-Вегас» до «Холлера», Томми знал, что в этот день пить Гарри начал гораздо раньше, и отнюдь не пиво.

— Благодарю. — Он поболтал стакан с получившимся коктейлем.

— Вижу, ты оставил там пару пальцев. — Гарри отпустил пакет на пол.

— Большой палец, пару других и левую ногу.

— Правда? Насчет ноги я ничего не заметил.

— Как бы не так.

— Точно. Ты же вошел и сразу сел.

— Чего мы не можем позволить, так это лгать. Ни себе. Ни друг другу.

— Только другим людям.

— Бессмысленно что-либо объяснять другим людям, тем, кто там не был.

— Ногу я заметил, — признал Гарри. — Извини. Я заметил, что у тебя не хватает и ноги.

Томми улыбнулся:

— Так-то лучше.

— Я ничего не потерял. Только друзей.

— Мы все теряли друзей.

— Точно. — Гари опустошил стакан и пододвинул его бармену: мол, повтори.

— Этот за мой счет. — Томми быстро допил свой и поставил его рядом со стаканом Гарри.

— Да, мы теряли друзей. Самых близких.

Отец Джонс наполнил оба стакана из пивного крана.

— Ты и твой друг сегодня пьете бесплатно, Томми. Я давно хотел угостить тебя.

— Благодарю.

Гарри пренебрежительно усмехнулся:

— Тебя тут принимают, как уважаемого ветерана.

— Я редко захожу сюда.

— Тебя превращают в пьяницу. Ты же из местных, — не вопрос — утверждение.

— Да. У ты откуда?

— Индиана. Блумингтон.

Гарри Келли, 13059 Серк-роуд, согласно Скайлару Уитфилду, напомнил себе Томми. И что скажет Томми, если сейчас я назову его полный адрес? Главное, не показывать виду, что я многое о нем знаю.

— Ты там и родился?

— Да. Конечно. Не знаю. Поблизости. Какая разница?

Когда Гарри вновь разливал бурбон по стаканам с пивом, Томми не стал спрашивать: а что ты делаешь здесь?

— Полагаю, возражать никто не станет, учитывая, что тебя здесь так уважают.

Меня уважают не только потому, что я ветеран, едва не ответил ему Томми.

— Так чем ты занимаешься? — спросил Гарри.

— Плотничаю. Чиню сантехнику, электропроводку. Колю дрова. У меня хорошая пенсия.

— Естественно, хорошая. По тебе видно, что ты много времени проводишь на воздухе.

— Охочусь, — кивнул Томми. — Рыбачу.

— На деревянной ноге? — Гарри разгладил усы. — Извини.

Томми рассмеялся:

— Я же сказал, обойдемся без лжи.

— Просто вырвалось. — Гарри уставился в стакан. — Много выпил.

— Ты? А что ты делаешь?

— Работаю на заводе, чернорабочим, в профсоюз не вступаю, пока вновь не получаю страховку по безработице. Тогда езжу по стране. Пью. Как сейчас. Ты понимаешь? С деньгами все равно не густо. Чуть не весь мой заработок уходит на алименты. И как только судейские добираются до меня, я срываюсь с места.

— Твои дети тебе безразличны?

Гарри выпрямился, уперся в край стойки.

— Свои-то, конечно, нет. Но сперма — это не все, что вкладывает отец в своего ребенка, знаешь ли, чтобы он считался его. Черт, в эти дни женщина может получить сперму из пробирки. Ты слышал, чтобы хоть одна из этих лабораторий по искусственному оплодотворению выплачивала деньги на детей?

Вновь Томми согласно улыбнулся:

— Не любишь детей?

Плечи Гарри вновь поникли.

— Пожалуй, не очень, — он улыбнулся Томми. — Они же ничего не знают. У тебя детей не было, так?

— Нет. А что ты делаешь для себя? Ты вот сказал, что все становится не лучше, а хуже. Может, это надо исправить?

— Да. Этим я сейчас и занимаюсь.

— Пьешь?

— И это тоже. Но я про другое.

Отец Джонс опять наполнил их стаканы пивом и отвернулся, когда Гарри разливал бурбон.

— Ты вот сказал, что все истории одинаковы, — продолжил Гарри. — Это не совсем так.

— Так. — Томми почувствовал, как адская смесь, перекочевав из стакана в желудок, начинает воздействовать на глаза, мозг, язык. Выпивкой он не злоупотреблял. И понимал, что ему надо поторопиться, если он хотел узнать что-то важное. — Тебя посылают на задание. Там с тобой что-то происходит. Какая-то случайность. Тебя ранят. Если тебе везет или не везет, смотря с какой стороны посмотреть, тебя отправляют домой. Переменна лишь тяжесть ранения.

— По-твоему, и война — случайность? — спросил Гарри.

— Естественно. Все войны — случайность. Как только она заканчивается, политики облегченно вздыхают и начинают объяснять, почему этой конкретной войны можно было избежать. Объясняют до тех пор, пока случайно не начинается следующая война.

— Ты слышал, как солдаты убивали офицера?

— Конечно. — Томми знал об этом не понаслышке. Зеленый лейтенант приказал своему взводу выполнить бессмысленный маневр, в результате которого солдаты могли угодить в западню, и получил пулю в затылок с близкого расстояния. Инцидент списали на снайпера, вооруженного трофейным оружием. — Конечно, слышал.

— А ты слышал об офицере, перебившем своих солдат?

— Нет, — признал Томми. — Такого не слышал. Но слышал об офицерах, допускавших ошибки.

— Этот офицер ошибок не допускал.

— А зачем офицеру убивать своих солдат?

— Он задолжал практически каждому тысячи долларов, которых у него не было.

— Покер?

— Разумеется, покер… Что еще делать, когда идет дождь… Да еще многие не возвращались с задания…

— Почему? Как солдаты такое допустили?

— Скажем, так. Он играл с теми, перед кем ставил боевую задачу… Кто должен первым проложить путь через минное поле… Кто должен разведать тоннель… Мы тогда были совсем детьми.

— Мерзавец.

— Да, мы играли с ним. Только этот офицер в карты играть не умел. Его подводила импульсивность. Короче, он все время проигрывал.

— Но вы же могли обратиться…

— Именно, — кивнул Гарри. — Именно так. Взвод написал рапорт. С фамилиями, датами, цифрами. Собрались передать его полковнику.

— Он об этом знал? Этот лейтенант знал, что вы собираетесь подать на него рапорт?

— Думаю, что да, — ответил Гарри. — Потому что завел нас в такую очевидную западню, что поначалу враги даже не накрыли нас огнем. Я слышал, как они переговаривались по рации. Наша позиция была безнадежной. Мы шли, как скот на бойню. Они могли не торопиться. Все равно мы бы никуда не делись. И он не был зеленым лейтенантом. Он знал, что делает.

— Чем закончилось? — спросил Томми.

— Выжил только я. — Гарри Келли говорил медленно. — Собрал чью-то кровь, плеснул себе на рубашку. Притворился мертвым, лежа на берегу реки, лицом вниз, у самой воды. Враги так удивились, не понимая, как такое могло случиться, что не стали увечить трупы. Так что все мое осталось при мне.

— А где был офицер?

— Нигде. Испарился. Говорю тебе, он знал, что делает. Когда я добрался до базового лагеря, он уже успел наплести своим братьям-офицерам с три короба. И мое появление не вызвало у него особой радости. — Гарри допил стакан. — Рапорт, который готовил взвод, исчез. Потерялся. Как говорят, пропал при исполнение боевого задания. Как твоя нога. — Он посмотрел на Томми. — Я убедил тебя, что этот конкретный случай отнюдь не инцидент?

— И ты с этим жил…

— Да. Я заткнулся. Потому что еще хотел попасть домой. Стремился к этому. Лейтенант стал капитаном. Я — вторым лейтенантом. Да, — Гарри вздохнул. — Тогда я заткнулся. — Глаза у него покраснели, налились слезами. — Все это время я думал, что остаюсь в долгу перед этими парнями.

— И перед собой тоже, — добавил Томми. — А теперь ты решил что-то сделать, так?

— Да.

Стакан Томми опустел. Он протянул его Гарри.

— Только бурбона, хорошо?

— Конечно, — Гарри плеснул в оба стакана. Томми держал свой в руке, пока Гарри пил.

— И теперь, — вновь заговорил Томми, — ты приехал в округ Гриндаунс, чтобы убить детей капитана Джона Саймса.

Он наблюдал, как чистый бурбон действует на Гарри.

Гарри медленно повернулся к Томми:

— Вроде бы я не называл тебе этой фамилии.

— Должно быть, назвал, — ответил Томми. — Иначе откуда бы мне ее знать?

Гарри вытер рот рукой. Его блестящие от слез глаза широко раскрылись.

— Я думал, что мы, два ветерана, сидим философствуем.

— Я просто слушал.

Гарри попытался разогнать алкогольный туман, сгустившийся у него в голове.

— Парень, вчера вечером, в мотель, где я остановился…

— И что?

— Неважно, — внезапно он повалился на стойку бара, словно совсем пьяный. — Ты не поймешь.

— Я там был. И пока все понимал. Лейтенант Джон Саймс убил твоих друзей. Ты убиваешь его детей.

— Телохранители.

— Какие телохранители?

— У дома лейтенанта Саймса. Я проехал мимо, два или три раза. Двое мужчин сидят в машине у его дома.

Томми поставил стакан на стойку.

— Я вижу, сейчас ты ни на что не способен.

— Да, — пробубнил Гарри. — Уходи.

Томми слез со стула, осторожно наступил на протез.

— Ты частенько рассказываешь эту историю в барах, не так ли? Другим ветеранам?

— Я приехал. — Приподнявшаяся было голова вновь упала на лежащие на стойке локти. — Неважно. Мерзавец.

* * *

— Может, нам не следует сидеть здесь, Стюарт.

— Ты же знаешь, мы должны наращивать нажим.

— Нервирует меня этот лес, — ответил Карл.

Во второй половине дня Стюарт и Карл припарковали красный «Олдсмобил» под деревом, неподалеку от дома Саймсов, на другой стороне дороги. Прежде чем выключить двигатель и кондиционер, Стюарт открыл все окна. Радио настроил на местную станцию. Музыка перемежалась рекламой автодилеров, мебельных магазинов, каждые полчаса передавали местные новости. Выпуск начинался сообщением о ходе расследования убийств Мэри Лу и Джека Саймсов, заканчивался информацией о том, что полиция разыскивает Скайлара Уитфилда.

Аккуратно сложенные пиджаки они положили на заднее сиденье, распустили галстуки, расстегнули верхние пуговицы рубашек, наплечные кобуры сняли и положи на коврики у переднего сиденья.

Перед заходом солнца, в полной уверенности, что их присутствие (и продолжительность присутствия) не осталось незамеченным в доме Саймсов, Стюарт, с закатанными до локтей рукавами рубашки, вышел из машины, пересек дорогу и неспешно зашагал к двери дома. Нажал на кнопку звонка. Подождал. Женщине, похоже, хозяйке дома, которая открыла дверь, представился детективом страховой компании. Сказал, что хочет поговорить с Джоном Саймсом.

Стюарт позаботился о том, чтобы Джон Саймс узнал, кто они и почему приехали сюда.

Он также заставил Саймса показать ему необходимые документы.

Сидя в машине, Стюарт и Карл наслаждались заходом солнца.

— С тех пор как мы стоим здесь, мимо два раза проезжала патрульная машина, — заметил Карл.

— Они ищут этого молокососа Уитфилда. Мы же — не Уитфилд.

— Ну, не знаю, — Карл засмеялся. — Ты всегда говоришь, что я очень молодо выгляжу.

— По утрам, — уточнил Стюарт. — По утрам и только иногда.

— Не иногда, а почти каждое утро.

— Мы имеем полное право поставить здесь машину.

— А почему мы их не интересуем? Я про полицию. Ты же понимаешь, Стюарт, одно дело, когда два человека сидят в машине в Нью-Йорке на Джон-стрит, и совсем другое дело — здесь.

— У них свои дела, у нас — свои.

— А если они остановятся, что будем делать с пистолетами?

— Ой, Карл! Вечно ты волнуешься. Я же сказал женщине, которая открывала дверь, что наша задача — охранять семью Саймс.

— Документы ты видел? — спросил Карл.

— Я же тебе сказал.

— Так какой смысл сидеть здесь?

— Давить ему на психику.

— Ты уверен, что документы настоящие?

— Думаешь, он вел бы себя так, будь они поддельными? — Стюарт повернулся к своему напарнику: — Карл, ты и твои дружки, похоже, все время забывают, что я получил диплом юридического факультета в университете Иллинойса. А я настоятельно советую тебе не забывать об этом.

— Я не забываю. Чего-то лягушки расквакались.

— Раз уж я поехал с тобой…

— Я знаю. — Карл придвинулся к своему приятелю. — Такие поручения очень уж занудные. И я рад, когда тебе удается найти предлог и поехать со мной.

* * *

— Привет, шериф.

— Заткнись, Саммерхауз.

Из тускло освещенного коридора Пепп вошел в камеру, скинул сапоги, вытянулся на койке. Пососал синяк на костяшке среднего пальца правой руки.

К управлению он подъехал в начале седьмого. За время его отсутствия ничего знаменательного не произошло. Когда он вернулся с патрулирования без четверти десять, Мариан Уилкинсон сообщила о двух телефонных звонках. Оба раза Скайлара, верхом на лошади, видели в северо-западной части округа, неподалеку от «Уитфилд-Фарм» и дома Саймса. Оба раза за ним бежала маленькая с коричневой шерстью собачонка.

— Я не смогла связаться с тобой по радио, шериф. — В голосе Мариан слышалось легкое недоумение.

— Ты хочешь сказать, что у меня отключилось радио? — Пепп высморкался.

— Должно быть.

— Я чертовски устал. И простуда донимает. Ты говорила с помощниками?

— Они в том районе. С ними и другие люди.

— Кто?

— Ты знаешь. Надежные парни.

Пепп сощурился от яркого света флюоресцентных ламп.

— Они хотят, чтобы ты зачислил их в помощники.

— С этим можно подождать до утра.

На лошади, думал Пепп, уставившись в потолок камеры. Как только я до этого не додумался? Вот каким образом этот парень кружит по округе. На лошади.

— О боже! Меня снова забрали! — заорал Саммерхауз.

В коридоре вспыхнули светильники.

— Что я сделал? Где я? — Здоровяк в соседней камере вскочил с койки. — Что я сделал, чтобы меня снова забрали? — Он вскинул руки. — Ради бога, не стреляйте!

Мариан Уилкинсон распахнула дверь камеры Пеппа. И в камеру вошел судья Хайрем Холл, в черных брюках, белой рубашке, с всклоченными седыми волосами.

— Ты не спишь, Пепп?

— Что?

— Ты проснулся?

— Который час?

Судья взглянул на часы.

— Без четверти одиннадцать. — Он покосился на мужчину в соседней камере, с перекошенным от ужаса лицом, вскинутыми над головой руками. — Перейдем в твой кабинет, Пепп.

Судья повернулся и вышел из тюремного блока. Мариан подождала, пока Пепп натянет сапоги.

Когда Пепп вошел в кабинет, судья сидел за его столом. На деревянном стуле у двери пристроился преподобный Бейкер. Адвокат Френк Мюррей, в запачканных краской джинсах и тенниске, стоял у стола. Доктор Чарлз Мерфи, стоявший у окна, подошел к Пеппу. Мариан Уилкинсон последовала за Пеппом в кабинет, обошла его, остановилась между ним и судьей.

— Ты ему и скажи, — обратился к ней судья.

— Пепп… полчаса назад нам позвонили. Я послала Чика Хэнсона. Как только получила от него подтверждение, позвонила судье… — Она беспомощно махнула рукой в сторону Хайрема. — Сама я сказать тебе не смогла. Наверное, он позвонил остальным… — Она оглядела собравшихся в кабинете мужчин.

Пальцы Чарлза Мерфи сомкнулись на локте Пеппа.

— Пепп, — сказал судья. — Марту Джейн убили. Тони Уайт заметил ее машину, стоящую на Стендуорт-роуд. Тони Уйат? — спросил судья Мариан.

— Тони Уйат, — кивнула она. — Позвонил он.

— Внук Баббы Уайт? — спросил судья.

— Внучатый племянник, — ответил Френк Мюррей.

— Ах да. Внучатый племянник. Вероятно, Тони заметил, что в кабине горит лампочка, и остановился, чтобы спросить, не нужна ли ей помощь. Дверца со стороны водителя была открыта. Он нашел ее в нескольких футах. Согласно донесению помощника Хэнсона, а я думаю, он едва ли мог сильно ошибиться, ее вытащили из машины и забили до смерти. Так сказал Чик?

— Да, — ответила Мариан.

— Вероятно, коронеру следовало ехать туда. — Судья посмотрел на доктора Мерфи.

— Сегодня она ездила на очередное собрание, — вырвалось у Пеппа.

— Она возвращалась домой? — спросил Хайрем. — По Стендуорт-роуд?

— Да.

Судья помялся.

— Пепп, мы, конечно, не успели все хорошенько обдумать, но, полагаю, все согласятся со мной, что на место этого преступления тебе ехать ни к чему.

— Я поеду.

— Я не знаю, что мы можем сделать, по закону, — продолжил судья, — но, очевидно, тебя надо отстранить от расследования. — Он посмотрел на Френка Мюррея: — Можем мы пригласить шерифа из другого округа? Как насчет Фитца из Сент-Олбанса?

Френк пожал плечами:

— Я не знаю.

— Он мне звонил, — пробубнил Пепп.

— Кто? — спросил судья.

— Скайлар Уитфилд. Поведал какую-то байку о волосатом незнакомце. Я ему не поверил. Сказал, что он хочет сбить нас со следа. Предложил ему сдаться, сказал, что сам приеду за ним, куда он скажет.

Все молча слушали Пеппа и продолжали молчать после того, как замолчал он.

Пепп высвободил локоть из пальцев доктора Мерфи.

— Я еду, — Пепп взглянул на судью. — Вы не можете отстранить меня.

— Пепп, — судья не отвел глаз, — учитывая обстоятельства, ты понимаешь, что сейчас ты не в себе?

— Скайлар Уитфилд. — Пепп обошел стол, выдвинул ящик, достал широкий ремень с вложенным в кобуру револьвером, затянул его на талии. — Я иду за Скайларом Уитфилдом. И готов принять помощь любого, кто предложит ее мне.

Глава 21

— Пепп, — коронер подошел к шерифу, — позволь мне отвезти тебя в мой кабинет. Дам тебе успокоительного.

— Ты пытаешься меня рассмешить?

— Пепп, неужели ты не понимаешь, что сейчас ты в шоковом состоянии? И не отдаешь себе отчет в том, что делаешь.

Пепп приехал на место убийства Марты Джейн Калпеппер на Стендуорт-роуд за рулем машины шерифа. Остановил машину, открыл дверцу, поставил одну обутую в сапог ногу на землю. И остался сидеть.

От простуды не осталось и следа.

Между их стареньким «Шевроле» и машиной шерифа лежало тело Марты Джейн, темный куль на дороге, размерами чуть больше мешка с мусором, какие выставляют на тротуаре или обочине.

Света хватало. В небе сияла луна. Горели фары и лампочка в кабине «Шевроле». Фары и мигалки других патрульных машин. То и дело вспыхивала фотовспышка: помощник шерифа Том Эймс фотографировал труп, «Шевроле», участок дороги, где лежало тело и стоял автомобиль убитой. Коронер и еще несколько человек освещали место происшествия ручными фонариками. Легковушки и пикапы выстроились вдоль Стендуорт-роуд, все с зажженными фарами. Люди, приехавшие на них, молча стояли в отдалении, не пытаясь подойти поближе, получше рассмотреть тело. На многих лицах читалась не только печаль, но и злость: женщина не погибла — ее убили.

Пепп знал, что чуть ли не во всех кабинах есть ружья, и большинство этих людей — хорошие охотники, которые знают поля и леса округа Гриндаунс ничуть не хуже Скайлара Уитфилда.

К месту трагедии на Стендуорт-роуд в большинстве своем съехались хорошие люди, которые хотели помочь, объединить свои усилия на благо округа точно так же, как они объединяли усилия, собирая деньги на плавательный бассейн, организацию соревнований Малой лиги,[263] оснащение команды спасателей… Они узнали о новом убийстве, Марты Джейн Калпеппер, по радио, из телефонных звонков, оставили свои телевизоры и постели, приехали и теперь ждали, пока им скажут, что нужно делать.

Наконец ко всем уже горевшим огням прибавились фары длинного, черного катафалка Андермайера.

После прибытия катафалка доктор Мерфи заметил, что Пепп все сидит в машине, и подошел к нему.

Присел у открытой дверцы.

— Чандлер тебя покормит, — продолжил он. — Ты сможешь переночевать у нас.

— Что ты можешь сказать? — спросил Пепп.

Доктор Мерфи уставился в землю.

— Она забита до смерти, Пепп. Как и остальные.

— Орудие убийства?

— Я бы сказал, кулаки. Разумеется, это предварительный вывод.

— Предварительный… — подбородок Пеппа упал на грудь. — Предварительный вывод перед предварительным отчетом, предваряющим отчет, который ни хрена нам не скажет. — Он вскинул глаза на доктора Мерфи. — Так?

— Раньше было так. Но мы не знаем, что найдем здесь.

Пепп потянулся за шляпой, что лежала на заднем сиденье.

— Здесь мы ничего искать не собираемся. — Он включил систему громкой связи, снял с крюка микрофон. Добавил громкости. Надев шляпу, встал, вновь взглянул на доктора Мерфи: — Извини. — И знаком дал понять, что доктору надо отойти: люди должны видеть шерифа, когда он обращается к ним. — Прошу внимания, — сказал он уже в микрофон.

От громового голоса люди, стоящие в полосках света, вздрогнули, повернулись к шерифу.

— Полагаю, я должен поблагодарить вас всех за то, что вы пришли, — гремел шериф. — Но тут нам делать нечего. — Он понял, что говорит совсем как на предвыборном митинге. — Как вы знаете, за последние дни это третье однотипное убийство в округе Гриндаунс. Парень, которого мы арестовали за первое убийство, Мэри Лу Саймс, на основании очень серьезных улик, сбежал из тюрьмы, — Пепп понимал, что на митинге он вставил бы какую-нибудь шутку, укорил избирателей за то, что они не выделяют денег на ремонт крыши тюрьмы, но сейчас шутку бы не поняли. — Этого молодого человека зовут Скайлар Уитфилд, и вы все его знаете. По крайней мере, думали, что знаете. Во всяком случае, мы знаем, как он выглядит.

В ту ночь, когда Скайлар бежал из тюрьмы, брат Мэри Лу, Джек Саймс, и пара его дружков загнали Скайлара в каменоломню и избили его. Конечно, им следовало позвонить в управление шерифа, но вы сами знаете, что у нас так не принято.

Несколькими часами позже на Джека Саймса напали сзади и забили до смерти бейсбольной битой у самого дома… А теперь это.

Среди тех, кто стоял поблизости, Пепп видел Томми Баркера, слушающего внимательно, изучающе вглядывающегося в шерифа.

— Скайлар Уитфилд позвонил мне нынешним утром. Рассказал какую-то идиотскую историю, пытаясь переключить наше внимание на другого. Я сказал Скайлару, что сам заберу его, он будет в полной безопасности, если сдастся мне. Он выругался в ответ и бросил трубку. А теперь это, — повторил Пепп. — Управление шерифа в полном составе работает с субботнего утра, не считаясь со временем. Беда в том, что этот парень прекрасно знает и леса, и местные дороги округа Гриндаунс. — Пепп помялся, раздумывая, надо ли говорить о том, что Скайлару оказывали содействие некоторые жители округа. Решил, что не стоит. — Нам не хватало людей. Томми Баркер? Я рад, что ты здесь. — Шериф оглядел толпу. — И ты, Джимми Джо, и ты Бобби… Аякс… Я вижу здесь лучших охотников округа. Так вот, я должен просить вас о помощи. Я прошу помощника шерифа Тома Эймса организовать из вас поисковую группу и с этой минуты назначаю вас всех помощниками шерифа. Вы ищете молодого мужчину, Скайлара Уитфилда, которому предъявлено обвинение в убийстве первой степени, который сбежал из тюрьмы, которого можно считать вооруженным и опасным, и я не советую вам рисковать. Он показал себя очень хитрым и коварным убийцей, какого не знал этот округ. Берегите себя, но давайте возьмем Скайлара Уитфилда этой ночью, так или иначе, пока он не убил снова. Помощник шерифа Хэнсон! Ты меня слышишь?

— Да!

— Помощник шерифа Хэнсон, я прошу тебя остаться здесь и закончить осмотр места последнего преступления и обеспечить его охрану до наступления дня, когда подъедут сотрудники лаборатории судебной медицины.

— Да, сэр!

Судья подумал о том, чтобы попросить женщин привезти Пеппу что-нибудь из еды.

— Остальных я прошу разъехаться по домам и позволить доктору Мерфи и мистеру Андермайеру завершить их работу. Тут вы ничем не поможете.

Пепп убрал большой палец с кнопки включения микрофона. Осторожно, чтобы не задеть шляпой за крышу, повесил микрофон на крюк. Вытащил из кабины карабин. Демонстративно, у всех на виду, проверил, заряжен ли он.

— И что ты собираешься делать? — спросил доктор Мерфи, вновь подошедший к Пеппу.

— Иду на охоту.

Во всей толпе только Томми Баркер не двинулся с места, ловя взглядом каждое движение шерифа.

— Хочешь медицинский совет? — спросил доктор Мерфи.

— Нет, сэр, — ответил Пепп. — Сейчас он мне ни к чему.

* * *

Эм-эл вошла в кабинет, где сидел Джон.

Сгорбившись в кресле, положив одну ногу на скамеечку, Джон Саймс пустым взглядом смотрел в телевизор. Показывали документальный фильм о джунглях Амазонки.

Эм-эл села на скамеечку, между Джоном и джунглями Амазонки.

— Джон, я так рада, что ты смог прекратить эти… игры, больше не смотришь спортивные передачи, не сидишь на телефоне… в эти ужасные, ужасные для нас дни. Я знаю, для тебя это все равно что наркотик, болезнь, я читала, что стресс все это только усугубляет. — Она всхлипнула. — Благодарю тебя, Джон, что ты все это прекратил ради меня. — Она взяла его за руку. — Ты дрожишь. — Мокрой от слез щекой она прижалась к его груди. — Этот кошмар… тебе, наверное, еще тяжелее, чем мне.

Джон Саймс не реагировал.

Зазвонил телефон.

Вытирая глаза носовым платком, Эм-эл поднялась.

— Я хочу, чтобы ты знал, что я тебе очень благодарна. Видишь ли, Джон, мне нужна хотя бы надежда, что рано или поздно ты избавишься от этой пагубной страсти, от этой болезни. Тебе это уже удавалось, в первые годы нашей совместной жизни. Эта надежда… больше у меня ничего не осталось. — Стараясь сдержать слезы, Эм-эл пошла в другую комнату, чтобы взять телефонную трубку.

Уничтожение лесов продолжается многие годы…

Джон не слушал, что говорит по телефону жена. С субботы им звонили друзья. Джон не говорил ни с кем.

Через пару минут Эм-эл вернулась в кабинет. В полном недоумении она смотрела на листок бумаги, который держала в руке.

Вновь встала между мужем и телевизором.

— Джон, ты помнишь француженку, с которой Джек встречался в прошлом году, в колледже… Жаклин? — В сравнении с ровным голосом телекомментатора голос Эм-эл звучал очень уж пронзительно.

— Да.

— Как ее фамилия? Не могу вспомнить. — Эм-эл оторвалась от бумажки и теперь вглядывалась в лицо мужа.

Джон Саймс задумался разве что на секунду.

— Мартин.

— Мартин, — повторила Эм-эл. — Мы познакомились с ней на первой игре Джека прошлой осенью. Она приезжала сюда каждый уик-энд. Джек и Джеки, так их все звали.

— И что?

— Слушай, у меня и в мыслях не было, что Джек настроен к ней серьезно. Я хочу сказать, действительно серьезно.

Взгляд Саймса задержался на стеклянном шкафу с винтовками и ружьями у дальней стены.

— Он не упоминал о ней, когда приехал из колледжа.

— На лето она уехала во Францию.

— Я знаю, он ей писал. Нынче с молодежью так трудно. Не поймешь, то ли они друзья, то ли любовники… раньше все было иначе, когда они ходили на свидания, решали, вступать им в более близкие отношения или нет…

— Это было до противозачаточных таблеток. Телевидения. Вседозволенности.

— Ты знаешь, что у Джека были сексуальные контакты? Я хочу сказать, он говорил с тобой об этом?

— Да нет. Но я надеюсь, что у него были сексуальные контакты.

Эм-эл взглянула на бумажку.

— Были.

— Что это за бумажка? — наконец спросил Джон Саймс. — Кто звонил?

— С почты. Продиктовали телеграмму.

— От Жаклин?

— Да. Из Нима, Франция. Разумеется, она не знает, что Джек мертв. Телеграмма адресована ему. — По лицу Эм-эл вновь потекли слезы. Она поправила очки. — Я тебе ее зачитаю. «Сын с двойным гражданством весом семь фунтов и две унции, родился в десять тридцать утра по местному времени. Вылитый ты. Присылай футбольный мяч. Будем в Гриндаунсе в следующем месяце. Готовься к встрече. Все хорошо, все счастливы. Мы оба любим тебя, папа». — Эм-эл промокнула платком щеки и нос. Подписано: «Жаклин».

Ежегодно вырубаются миллионы акров леса….

— У Джека родился ребенок? — спросил Джон Саймс.

— Похоже на то, — Эм-эл вновь взглянула на листок. — Чуть ли не одновременно с его смертью. Который у нас час, когда во Франции половина десятого утра?

— У Джека ребенок… во Франции. — Взгляд Джона вновь остановился на шкафу с оружием.

— Как мы скажем девочке… — Эм-эл сняла очки, закрыла лицо руками, зарыдала в голос. — Я не знаю, что нам делать!

Джон все смотрел на шкаф.

… их значение для экологии всей планеты…

— Во Франции, — повторил Джон Саймс.

— Пойду наверх. — Эм-эл еще раз прочитала телеграмму, положила листок на стол. — Приму горячую ванну. А потом таблетку, из тех, что прописал мне доктор Крамер… Мы должны что-то решать. Сегодня ей не надо сообщать о случившемся… Ты идешь наверх?

Джон Саймс не ответил.

— Эти таблетки и для тебя тоже… Да… Мы — дед и бабка… — И Эм-эл вышла из кабинета.

Джон Саймс слушал, как его жена медленно поднимается по ступеням.

Потом встал. Достал из ящика стола ключ, которым и открыл шкаф с оружием. Взял с нижней полки обойму патронов и зарядил отцовский «винчестер».

* * *

— Кто там? — спросил Дэн Уитфилд из темноты спальни, когда в дверь постучали. — Джонатан?

— Я, — ответил Скайлар.

— Одну минуту. — Дэн включил лампу на прикроватном столике.

Моника уже вылезла из постели и надевала шелковый халат.

— Заходи. — То, что отец обычно ложится спать голым, Скайлара смутить не могло.

От холодного кондиционированного воздуха спальни по телу Скайлара пробежала дрожь.

Моника обняла сына.

— Я так рада, что с тобой все в порядке.

— Я тоже, — ответил Скайлар.

— Ты голоден? — спросила Моника.

— Сейчас мне не до еды. — Скайлар сел на кровать родителей. — Мне надо с вами поговорить.

— Пожалуйста, — кивнул Дэн.

Моника закрыла дверь спальни, чтобы из нее не уходил прохладный воздух.

Дэн сел, подложив под спину подушку.

— Может, мне позвонить Френку Мюррею, чтобы твой арест прошел в его присутствии?

— Сначала послушайте меня, — попросил Скайлар.

— Скайлар, это дело надо улаживать. Твоя мать и я перепуганы насмерть. Ты день и ночь бегаешь по лесам, рискуя получить пулю в спину. Мы не можем сомкнуть глаз, не знаем, что и делать…

— Папа, я думаю, что я уже все выяснил. Пожалуйста, выслушайте меня.

— Хорошо.

Моника тоже присела на кровать.

— Папа, по телефону ты сказал, что Джону Саймсу не нужно зарабатывать много денег, потому что его семья и так хорошо обеспечена.

— Совершенно верно.

— Правильно ли я понял, что миссис Эгги Черч, мать миссис Саймс, оставила много денег своим внукам, Джеку, Мэри Лу и Энди-Дэнди?

— Совершенно верно, — ответила Моника.

— Что значит «много»? — спросил Скайлар.

— Много, значит, много, — ответил Дэн. — Более чем достаточно.

— А миссис Саймс миссис Эгги ничего не оставила?

— Ей досталась собственность, — ответил Дэн. — Семейный дом. Квартал, примыкающий к площади Суда. Его Джон продал.

— Он хотел продать и дом, — добавила Моника. — Но Эм-эл ему не позволила.

— То есть если мистер Джон Саймс отчаянно нуждался в деньгах, получить он их мог только от своих детей, так?

— Что значит «отчаянно»? — спросил Дэн своего сына.

— Это значит, сэр, мистера Джона Саймса убьют, если он быстро не добудет денег.

У Моники вспыхнули щеки.

— Как такое может…

— Похоже, мистер Джон Саймс не занимается строительством. И не поставляет на стройки тяжелую технику. Похоже, его деловые поездки лишь предлог, чтобы уехать куда ему хочется и когда хочется.

— Но все эти годы он что-то да зарабатывал. — Дэн внимательно изучал лицо сына. — Хотя и не процветал.

— Главным образом он бывал в Пуэрто-Рико и Неваде. Джан-Тан напомнил мне, что именно в этих местах законом разрешены азартные игры. Может увлечение азартными играми превратиться в болезнь?

— Да, — кивнул Дэн. — Но Джон раньше играл с некоторыми из нас в покер…

— Хорошо играл?

— Лучше многих. Иногда его, конечно заносило. На плохих картах делал высокие ставки. Но я думаю, с ним давно уже никто не играет. А научился он, должно быть, в армии.

— Именно там, — кивнул Скайлар. — Мистер Томми Баркер помог мне кое-что узнать. — Скайлар глубоко вдохнул. — На прошлой неделе в городе появился единственный оставшийся в живых из всего взвода мистера Джона Саймса. Поначалу я подозревал именно этого человека, но Томми говорит, что он просто болен, не отдает себе отчета в происходящем и едва ли на что способен. По словам Томми, он просто старается собраться с духом и встретиться с мистером Саймсом лицом к лицу. Хотя у меня нет уверенности, что ему охота встречаться с Саймсом.

Так вот, этот мужчина рассказал Томми, что Саймс задолжал солдатам своего взвода тысячи долларов, а расплатиться не мог. Солдаты собирались подать на него рапорт. Он заставлял солдат играть с ним. Тот, кто отказывался играть с мистером Саймсом, отправлялся в разведку на минное поле или в тоннель, прорытый партизанами. Так что им приходилось играть. Если бы рапорт дошел до начальства, мистера Саймса ждал военный трибунал. И ему могли предъявить обвинения в убийстве. Этот человек обвиняет мистера Саймса в том, что тот привел взвод в западню, где его полностью уничтожили. Выжил только этот Келли. К тому времени, как Келли вернулся в лагерь, рапорт, подготовленный взводом, исчез.

— Скайлар! — Глаза Моники яростно сверкали. — Томми Баркер абсолютно прав, говоря, что этот человек болен и не отдает себе отчета в своих действиях и словах…

— Подожди, Скайлар утверждает, что Джон Саймс за карточным столиком не думает о последствиях, действует безрассудно… что он убийца… что он убивает своих детей… Мэри Лу… Джека… и теперь он собирается убить Энди-Дэнди. Так? — спросил Дэн.

Скайлар кивнул.

— Чтобы заплатить долги и спасти собственную шкуру. Большинство людей готово на все, чтобы спасти собственную шкуру, не так ли?

— Но не убивать своих детей! — воскликнула Моника.

— Почему нет? История знает достаточно детей, которые убивали родителей, чтобы унаследовать деньги. — Дэн не отрывал глаз от лица сына. — Так почему отцу, припертому к стенке, не убить детей, чтобы унаследовать деньги?

— Но не забивать же детей до смерти! Скайлар, это немыслимо!

Скайлар покачал головой:

— Как раз это ловкий ход. Ты сама сказала, мама: папаша автоматически исключается из списка подозреваемых. Твои слова.

— Джон Саймс… — Дэн помолчал. — Я не уверен, что он в своем уме, Моника. Давно уже не уверен.

— Всю вторую половину дня у дома Саймсов в машине сидят два бандита. В какой-то момент один из них вошел в дом, возможно, переговорил с мистером Саймсом, потом вышел. Они все еще сидят там. — Скайлар опустил глаза. — Возможно, ждут, пока Энди-Дэнди отправят к праотцам и они получат подтверждение того, что им заплатят.

— Откуда ты это знаешь? — спросила Моника. — Про двух мужчин?

— Дуфус наблюдает за домом Саймсов. Из-за Энди- Дэнди.

— Почему ты решил, что они бандиты? — спросил Дэн.

— Они не местные. В галстуках. — Скайлар пожал плечами. — Учитывая обстоятельства, я сомневаюсь, что они — Свидетели Иеговы.

— Твоя версия — Джон Саймс убивает своих детей, потому что ему нужны принадлежащие им деньги, чтобы расплатиться с долгами и спасти свою жизнь?

— Да, сэр. Именно так.

— Если это так, как, по-твоему, он сможет выйти сухим из воды?

— Здесь никто не догадывается об истинных мотивах Джона Саймса. Никто не знает, что страсть к игре превратилась для него в болезнь, что он уже убивал раньше, когда его прижимали к стенке, а теперь мафия вновь поставила его в отчаянное положение.

— Тебе это неизвестно, — возразил Дэн. — Во всяком случае наверняка.

— И ты всегда был выдумщиком, — добавила Моника. — Так ты пытаешься оправдаться перед нами за побег из тюрьмы, Скайлар? С твоей стороны просто это глупо.

— Возможно. Джека все равно бы убили, так или иначе, потому что, как я понимаю, времени у мистера Саймса осталось в обрез. Если бы я сидел в кутузке, подозрение не пало бы на меня. С другой стороны, я не понимаю, почему не прорабатываются никакие другие версии убийства Мэри Лу и Джека. Шерифа Пеппа его работа сейчас совершенно не интересует. А я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы спасти Энди-Дэнди. Поэтому я и пришел к вам. Раз у дома Саймсов сидят два бандита, значит, эту ночь Энди-Дэнди не пережить.

Моника и Дэн Уитфилд смотрели на своего сына, сидящего на их кровати в первом часу ночи. Смотрели так, словно видели его впервые.

— В твоей версии есть серьезный прокол, — прервал затянувшуюся паузу Дэн Уитфилд. — Наверное, ты не слышал последнюю новость.

— Какую новость?

— О третьем убийстве. Этим вечером. Жену шерифа, Марту Джейн Калпеппер, вытащили из машины и забили насмерть на Стендуорт-роуд.

— Что? — выкрикнул Скайлар.

— Френк Мюррей позвонил, чтобы сообщить нам об этом, — пробормотала Моника.

— Это же какая-то чушь.

— Не укладывается в твою версию, — кивнул Дэн. — Более того, не оставляет от нее камня на камне.

— И кто, по их мнению, это сделал? — спросил Скайлар.

— Ты.

— Я? Почему я? Зачем мне убивать женщину, которую я знать не знаю?

— Чтобы отомстить шерифу, — ответил Дэн. — Ты же звонил ему утром?

— Да, сэр.

— Старался направить его по ложному следу?

— Нет, сэр.

— Разве ты не рассказал ему какую-то безумную историю о волосатом незнакомце?

— Я рассказал ему о мистере Келли, единственном, кто выжил из всего взвода, которым командовал мистер Саймс.

— Он говорит, ты обругал его.

— Никогда. Я только попросил не упоминать имя Господа всуе, но сказал, что меня он может обзывать по- всякому.

— Теперь я могу позвонить Френку Мюррею? — спросил Дэн Уитфилд. — И шерифу, чтобы они приехали сюда?

— Когда это все случилось?

— Кто-то нашел ее тело около десяти вечера.

— Гарри Келли был в «Холлере». Это мне известно. Мистер Саймс находился дома. Это я знаю. Ее убили так же, как и остальных?

Дэн кивнул.

— Забили до смерти. Вероятно, кулаками, как сказал Френк.

Скайлар опустил голову.

— Что же такое происходит? Я думал, кто-то убивает только детей Саймса. Похоже, кто-то действительно хочет отвлечь внимание шерифа.

Дэн Уитфилд потянулся за халатом.

— Мы тебя выслушали, Скайлар. Ни у меня, ни у твоей матери и в мыслях нет, что ты можешь кого-то убить. Но мы должны снять с тебя подозрения, и снять единственным понятным нам способом — пригласить сюда Френка Мюррея и шерифа Пеппа, и пригласить немедленно.

— А какой у меня мотив?

Дэн Уитфилд встал, запахивая халат.

— Полагаю, ты сошел с ума.

— Я бы в это не поверила, — добавила Моника, — пока ты не начал говорить о том, что Джон Саймс убивает своих детей.

Глава 22

— Роскошная луна. — На переднем сиденье красного «Олдсмобила», стоявшего на обочине напротив дома Саймсов, пальцы левой руки Карла играли с мочкой правого уха Стюарта. — Лунный свет, пробивающийся сквозь листву, — это красиво, не правда ли? Лунный свет, ложащийся на дорогу, дом, траву.

Стюарт смотрел на темный, притихший дом.

— Что его держит?

— Наверное, не знает, как это сделать, не привлекая к себе подозрений. Эндрю еще мал, не так ли? Как ночью убить собственного сына в собственном доме? Задушить подушкой? Запереть в комнате и сжечь дом?

— Сукин сын.

— Стюарт, не забывай, у нас с тобой детей быть не может, как бы мы ни старались. Какое нам дело, что делают люди со своими семьями?

— Может, нам стоит убить этого сукина сына.

— Мама хочет получить должок.

— После того как все вопросы с наследством будут улажены, после того как он расплатится, давай вернемся и убьем его. Хорошо?

— Убийство надо оставлять профессионалам, — вздохнул Карл. — Видишь ли, если бы он соображал, что к чему, то начал бы с младшего. А так он загнал себя в угол.

— Пора бы ему браться за дело. Я не собираюсь сидеть у его дома до конца жизни.

— Он возьмется. Пока он все делал как надо.

— Я серьезно, Карл. Если я пообещаю составить тебе компанию в той поездке, ты согласишься вернуться сюда и прикончить этого сукина сына? Конечно, после того как он расплатится с мамой?

— Естественно.

— Мне он не нравится. Сукин сын.

— Расслабься. — Карл крутанул ухо Стюарта, заставив его повернуть голову. — Что написано в завещании?

Стюарт вздохнул. Он понимал, что Карл задает этот вопрос из уважения к его юридическому образованию.

— Наследство делится, в каждом поколении, между потомками Мэри Лу Черч Саймс и потомками потомков.

— А если потомков у Мэри Лу Саймс нет, наследство переходит к ней и Джону Саймсу?

— Да. Завещание написано до того, как у Мэри Лу Черч Саймс появились дети. Потомкам или потомкам потомков.

— И что эта формула означает?

— Дети и внуки.

— Так почему просто не назвать «внуки»? Странные вы люди, адвокаты. Все вам надо запутать. По-моему, открывается кухонная дверь.

— Да нет, лунный блик.

— Может, мне купить загородный дом, Стюарт? Для тебя и для меня? Где-нибудь в Аризоне. Ты бы не возражал? Мы могли бы сидеть на веранде и любоваться лунным светом.

— Покупать придется тебе, — ответил Стюарт. — Ты зарабатываешь куда больше меня. Я всего лишь адвокат, не забывай.

— Дверь открылась. Кто-то стоит на заднем крыльце.

— Высокий мужчина. С какой-то палкой.

— Это винтовка, Стюарт.

— Это Джон Саймс.

— Идет по лужайке к нам.

— Поднимает винтовку, Карл.

— Он думает, что мы не видим его, в этом лунном свете?

— Что он делает?

— Пригнись, Стюарт! — Карл схватился за пистолет, лежавший на полу. — Он собрался стрелять в нас!

Зеркало заднего обзора разлетелось вдребезги еще до того, как Стюарт и Карл услышали первый выстрел «винчестера» Саймса.

— Дерьмо! — Стюарт выронил пистолет, который достал из кобуры: осколки зеркала посыпались ему на голову и плечи. — Этот сукин сын совсем спятил?

— Из машины! — Карл открыл дверь со стороны пассажирского сиденья.

Стоя на лужайке, залитый лунным светом, Джон Саймс стрелял и стрелял по красному «Олдсмобилу». Во втором этаже дома вспыхнули окна.

Не поднимая головы, Карл выскользнул из кабины. Стюарт последовал за ним.

— Сукин сын! — прорычал Стюарт и выстрелил в воздух. — В порядке. — Он приподнялся, чтобы посмотреть на Джона Саймса. — Я его напугал?

— Пригнись, жопа.

— Я просил тебя не называть меня жопой. Жопа — это ты.

Карл прислушивался к выстрелам Саймса. Они раздавались с равными паузами, словно удары метронома.

— Что он делает? — спросил Стюарт.

— Решил умереть, Стюарт, — ответил Карл. — Покончить жизнь самоубийством.

Поймав Саймса на паузе, Карл приподнялся над капотом. Выстрелил один раз.

Голову Джона Саймса отбросило назад. Он взмахнул руками. «Винчестер», описав широкую дугу, упал на траву. Ногами Саймс словно оттолкнулся от земли. И рухнул на спину. Плашмя.

Упав, дернулся только раз.

— Ты его сделал? — спросил Стюарт.

— Естественно.

— Надо убираться отсюда.

Стюарт залез в кабину, стараясь не поднимать голову. Завел двигатель.

Карл последовал за ним, не прячась, удобно устроился на пассажирском сиденье.

Стюарт глянул на тело мужчины, распростертое на лужайке, лежащую рядом с ним винтовку.

Стюарт вывернул руль, выезжая с обочины на асфальт. И сразу вдавил в пол педаль газа.

— Черт, Стюарт, — Карл смел с сиденья осколки стекла. — Как мы все это объясним в пункте проката автомобилей?

* * *

— Я приготовлю тебе что-нибудь поесть, — Моника открыла дверь спальни. — По крайней мере, ты не вернешься в тюрьму голодным.

В коридоре нарисовался Джон.

— Что тут происходит?

Скайлар посмотрел на кузена:

— Ты одет?

Джон оглядел себя. Он стоял в джинсах, кроссовках, но без рубашки.

— Да уж, готовлюсь к балу в честь Сенокоса.

В спальне, все еще в халате, Дэн крутил диск телефона.

— Стреляют! — внезапно воскликнул Скайлар. Моника остановилась на лестнице, повернулась к сыну.

— Из чего стреляли? — Дэн положил трубку на рычаг.

— Из винтовки?

— Кто-то охотится в такой час? — Джон зевнул.

— Стреляют у дома Саймсов.

— А сейчас выстрелили из револьвера или пистолета, — заметил Дэн.

— А из винтовки стреляют по-прежнему, — добавил Скайлар.

— Кто-то стреляет, как в тире, — уточнил Дэн.

— Еще один пистолет, — воскликнул Скайлар. — Одна винтовка, два разных револьвера или пистолета. Черт! Они гонятся за Дуфусом! — Он пролетел мимо матери по ступеням. — Извините, мэм. Надо спасать Дуфуса.

— Подожди меня! — крикнул из спальни Дэн. — Подожди, пока я оденусь! Скайлар, со мной ты будешь в безопасности!

Моника взглянула на племянника:

— Джон, иди со Скайларом.

Джон смотрел на нее сверху вниз. Внизу хлопнула сетчатая дверь.

— Джон, ты меня бесишь!

Моника схватила его за плечо и толкнула вниз.

* * *

Перепрыгивая через изгородь, Скайлар заметил Джона, бегущего к нему через луг.

— Я знаю короткий путь. — Скайлар подождал, пока Джон перелезет через изгородь. — Ну, может, не такой уж короткий. Зато идет мимо дороги. — Скайлар побежал к деревьям. — Не отставай.

Джон последовал за ним.

Через двести ярдов спустя Скайлар обернулся:

— Ты не против того, чтобы немного прибавить, Джан-Тан? Может, успеем заткнуть те дырки, что появились в Дуфусе.

— К черту! — Джон пыхтел. — К черту Дуфуса. Что я здесь делаю?

— Заткнись и беги, — бросил Скайлар.

На освещенной луной полянке на вершине холма Джон остановился. Наклонился, уперевшись руками в колени, со свистом втягивая воздух.

— Какие проблемы, Джан-Тан? — Скайлар вернулся, обежал его кругом. — Дыхалка отказала?

— Я болен, — выдохнул Джон. — У меня мононуклеоз. Никто тебе не говорил?

— Я не могу оставить тебя здесь. Почему ты пошел со мной?

— Я не занимался спортом всю весну. Не мог бегать…

— Да кто она такая? Стоило хоть с ней целоваться?

— Что мы тут делаем, ночью, в лесу, кишащем людьми, которые мечтают о том, чтобы всадить в тебя пулю? И все ради сына городского пьяницы и главной местной… — Джон вскинул глаза на Скайлара.

— Я никогда не говорил тебе, что Дуфус — сын Тони Даффи.

— Ты сказал, что миссис Даффи замужем за городским алкоголиком.

— Это я сказал. Да.

— Так кто отец Дуфуса?

Глаза Скайлара превратились в щелочки.

— У Дуфуса тот же отец, что и у тебя, Джан-Тан. Мистер Уэйн Уитфилд.

Джон мгновенно выпрямился.

— Черта с два! — Он глубоко вдохнул. — Черта с два!

— Я ищу Дуфуса, потому что он мой кузен, Джан-Тан. И полагаю, тебе надо бежать чуть быстрее, потому что по отцу он твой родной брат.

— Что ты несешь? — Джон жадно ловил ртом воздух. — Дуфус мне не брат!

— Это, между прочим, факт. Он — твой брат.

Даже в лунном свете глаза Джона потемнели от ярости.

И вряд ли они что-то видели, когда Джон попытался ударить Скайлара.

Скайлар легко ушел от удара.

— Прекрати, Джан-Тан! У нас полно дел.

Джон прыгнул на Скайлара, схватил его за грудки, уперевшись кроссовками в землю.

Ноги их переплелись, они повалились на землю.

— Черт побери! — воскликнул Скайлар. — Джан-Тан, сейчас не время обсуждать семейные неурядицы!

Джон поднялся, сжав кулаки, согнув руки в локтях.

— Черт! — Скайлар остался на земле. — Мне это начинает надоедать. Почему всем охота меня бить?

Скайлар вскочил, ноги его разогнулись, как пружины. Плечом он ударил Джона под дых. Джона отбросило на несколько шагов.

Прежде чем Джон успел принять боевую стойку, левым кулаком Скайлар ударил его в нос. А потом правым, с силой, в челюсть.

Джон устоял. Согнув колени, выставив чуть вперед левую ногу, внезапно он бросился на Скайлара. Кулаки его летали с такой скоростью, что Скайлар не мог понять, откуда сыплются все эти удары. Когда он прикрыл локтями лицо, Джон переключился на живот. Опустил руки — досталось лицу.

— Черт, Джан-Тан. — Скайлар подался назад. — Я всегда знал, что любовник из тебя никакой. Но где ты научился так драться?

Скайлар имитировал удар левой, а ударил правой, в голову. А потом, усилив удар движением тела, той же правой, в живот Джона.

Когда колени Джона подогнулись, он схватил Скайлара за шею. Так что упали они вместе.

Лежа они продолжали мутузить друг друга.

— Черт! — раздался голос. — Я знал, что вы где-то здесь. Но что такое вы делаете?

Руки Скайлара и Джона застыли. Они оба взглянули вверх.

Над ними стоял Дуфус.

— Спасаем тебя, Дуфус. — Скайлар сплюнул кровью. — Разве ты не видишь?

— Кончайте ваше занятие и бежим отсюда. Боюсь, за мной кто-то идет.

— Кто-то тебя преследует? — спросил Скайлар.

Дуфус кивнул:

— Боюсь, что шериф.

Скайлар и Джон расцепились.

Дуфус оглянулся:

— Я от него оторвался, но ненамного.

— Что там случилось? — спросил Скайлар, сев. — С чего такая пальба?

— Вроде бы Саймсы легли спать. Свет погас везде, кроме кабинета. Я и сам уже собрался вздремнуть, когда из дома вышел мистер Джон Саймс со старым отцовским «винчестером» и начал стрелять по автомобилю, припаркованному на другой стороне дороги. Сам спрятаться или укрыться он даже не пытался. Стрелял и стрелял. А потом тому, кто сидел в автомобиле, это надоело, и ответным выстрелом он вышиб ему мозги.

— Мистеру Джону Саймсу? — спросил Скайлар.

— Да, ему.

— Мистер Джон Саймс мертв?

— Да, сэр. Мертвее зажаренного на сковородке кролика.

Сидя на земле, Джон-Тан кончиками пальцев осторожно коснулся челюсти. Кожа вокруг носа и рта потемнела от крови.

— А вы из-за чего подрались? — спросил Дуфус.

— Мы-то? — ответил Скайлар. — Он — наглый янки.

Глядя на Дуфуса, Джон промолчал.

— Как я понимаю, победитель еще не определился? — спросил Дуфус.

— Я уезжаю домой. — У Джона что-то случилось с дикцией.

— Тогда я победил, — уверенно заявил Скайлар.

— Ты победил еще до того, как я приехал сюда. — Джон сплюнул кровью.

Дуфус вновь оглянулся на лес.

— Короче, я двинулся прочь, зная, что мистер Саймс привлечет или полицию, или мух. Только вышел на дорогу, и знаете, кого там увидел? Шерифа, который стоял там с большим карабином. Как я понимаю, удивились мы оба. Я, однако, не забыл про уважение к старшим, сказал: «О, прошу извинить». Но к тому моменту красный автомобиль уехал, и мне пришло в голову: а не подумает ли шериф, что именно я оставил мистера Саймса на лужайке в таком состоянии. Поэтому я рванул в этом направлении, полагая, что поднимусь на холм быстрее, чем он, и поднялся, а тут вы катаетесь по земле, выясняя личный контретан.[264]

— Контретан, — повторил Джон. Голос его звучал не так, как обычно, из-за крови во рту и в носу, шатающихся зубов.

— Это по-французски, Джан-Тан. Означает, что ты сукин сын. — Скайлар поднялся. — Надо сматываться. Все идем в разных направлениях. Так? Дуфус, ты — вдоль вершины. Джон, ты вниз, к сараям. Я — чуть под углом, к дому Саймсов. Все шумим, чтобы запутать его. Громко кричим. Ты, Дуфус, можешь запеть ту песню о маленькой звездочке, которой они учили тебя, когда ты во второй раз остался во втором классе. Поешь ты ее отлично.

Джон покачал один зуб.

— Я иду к ферме тихим шагом.

— Ладно, Джан-Тан. Делай, что хочешь. Но я не советую тебе и дальше сидеть здесь, держась за щеку.

— Увидимся. — Взмахнув левой рукой, Дуфус двинулся к лесу.

Джон поднялся.

— Контретан, — пробормотал он.

Они слышали, как Дуфус, уходя, разговаривает сам с собой на два голоса.

Джон оглядел своего кузена:

— Ты сказал мне правду?

— Конечно. Это же факт.

— Мой отец знает?

— Как я слышал, ему говорили.

— Он что-нибудь делал? Для Дуфуса?

— Нет.

— Как по-твоему, почему нет?

— Потому что Дуфус не его собственность. Он его не купил и не заплатил за него.

— То есть ты думаешь, что я — его собственность?

— Не знаю. Ты сам как считаешь? Джон переминался с ноги на ногу.

— Ты думаешь, моей матери это известно? Насчет Дуфуса?

— Откуда мне знать?

Джон медленно зашагал к «Уитфилд-Фарм». Пройдя несколько метров, повернулся к Скайлару:

— Ты думаешь, мой отец, отправляя меня сюда, хотел, чтобы я узнал о Дуфусе?

— У тебя больше вопросов, чем у меня ответов, Джан-Тан, — ответил Скайлар.

* * *

— Ни с места, Скайлар!

Скайлар как раз приостановился, прежде чем войти в лес с залитой лунным светом поляны.

Остановился.

— Шериф?

В лесу он никого не видел.

— Руки над головой, Скайлар, — все тот же хрипловатый, размеренный голос.

— Шериф Пепп? — Скайлар поднял руки. — Как ваша простуда?

Пепп вышел из леса в лунный свет, нацелив карабин на Скайлара.

— Гораздо лучше, Скайлар. Спасибо, что спросил. — Он обошел Скайлара так, чтобы тот оказался между ним и лесом. — Я думаю, что нашел отличное лекарство от простуды.

— Рад это слышать, шериф. В его состав входит адреналин?

— У тебя даже нет ножа? Ах, я забыл. Твой нож у нас.

— Действительно, шериф, раз уж вы упомянули о нем, думаю, он мне еще пригодится.

— Где винтовка? Что ты с ней сделал?

— Какая винтовка?

— Из которой ты застрелил Джона Саймса.

— Я не стрелял в Джона Саймса, шериф. И вы это знаете. Мистера Саймса застрелил один из бандитов, что весь день сидели в красном автомобиле у его дома. В связи с его карточными долгами.

— Карточными долгами? Чьими?

— Мистера Джона Саймса. — Скайлар шумно выдохнул. — Черт побери, шериф! Не сочтите за критику, но, похоже, я один действительно постарался вникнуть в ситуацию!

— И у тебя есть все ответы, не так ли, Скайлар?

— Могу я опустить руки, шериф. У меня такое ощущение, что я — пришпиленная булавкой бабочка.

Скайлар опустил руки и повернулся лицом к Пеппу:

— Мистер Джон Саймс убил двух своих детей. Вы это понимаете, не так ли?

— Разумеется. А какой-то бандит убил Джона Саймса.

— А вы убили свою жену.

Пепп нацелил карабин в грудь Скайлару.

— Как получилось, Скайлар, что тебя со всеми твоими достоинствами не приняли в колледж? Ты же действительно умный парень.

— Я прав?

— Я не знаю, кто убил детей Саймса, — говорил Пепп медленно. — И почему. В последнее время я не могу сосредоточиться на работе. То одно отвлекает, то другое.

— Шериф Пепп, можно ли назвать убийство вашей жены «серийным»?

— Не знаю я и кто убил Джона Саймса. Я ехал по дороге, услышал выстрелы. Вылез из машины. Нашел лежащего на лужайке Джона Саймса. Увидел, как кто-то выходит из кустов. Может, ты…

— Вы знаете только то, что убили свою жену.

Пепп дышал через нос. Ему ничего не мешало. Верхние дыхательные пути прочистились.

— Да. Я знаю, кто убил Марту Джейн.

— Вы.

— Скажу тебе одно, Скайлар. — Пепп убедился, что в казеннике есть патрон. — Без тебя дышаться здесь будет легче.

— Вы этого не отрицаете.

— Нет, сэр, не отрицаю.

— А если вы меня убьете, то на мертвого все и спишете. И убить вы меня хотите только потому, что убили вашу жену. Я прав?

— Ты абсолютно прав. На это я, во всяком случае, рассчитываю. Конечно, меня будет мучить совесть за то, что я убил такого умницу, как ты. Но… я обязан дать людям то, чего они от меня ждут. А ты всегда был не таким, как все, Скайлар Уитфилд.

— Черт побери, шериф Пепп! — выкрикнул Скайлар. — Мои родители голосовали за вас!

— Тогда придется обойтись с тобой по справедливости. Вот что мы сделаем…. Я дам тебе шанс спастись. Беги вон туда… — Стволом карабина Пепп повел в сторону купающейся в лунном свете поляны.

— И вы застрелите меня в спину. А потом скажете людям, что у вас был единственный шанс остановить меня.

— Что-нибудь такое скажу.

— Тут я вам не помощник, — покачал головой Скайлар. — Придется вам застрелить меня в грудь и с близкого расстояния, а потом объяснять, как это произошло.

— Ладно, — кивнул Пепп. — Я отойду сам. А ты стой на месте, раз тебе этого хочется. — Целясь Скайлару в живот, Пепп попятился.

— Не споткнитесь. — Скайлар расстегнул «молнию» на ширинке.

— Что это ты делаешь, парень?

— Никогда в жизни не дул в штаны, и сейчас не собираюсь.

Отойдя от Скайлара на приличное расстояние, Пепп поднял ружье к плечу.

— Хотелось бы мне послушать, как вы объясните людям, что побудило вас стрелять в человека, справляющего малую нужду.

Пепп прицелился Скайлару в лоб.

— Господи, ну и остряк же ты, Скайлар.

— Шериф, я же просил вас не упоминать имя Господне всуе.

Раздался выстрел.

Сжимая рукой пенис, Скайлар повалился вперед. Приземлился на правое плечо, откатился в сторону. Полежал на земле. Прополз пару метров. Еще полежал. Услышал движение в траве. Опять откатился, прополз еще метр-другой. Прислушался. Шаги к нему не приближались.

Наконец Скайлар поднял голову.

Около того места, где стоял шериф Калпеппер, теперь оказался другой мужчина. С винтовкой, нацеленной в землю. Смотрел он себе под ноги.

— А ведь я живу и дышу. — Скайлар поднялся, застегнул ширинку, направился к мужчине. — Хэй, Томми. Как поживаешь?

Мертвый шериф Калпеппер лежал на земле. Скайлар знал, что шериф мертв, хотя при лунном свете и не видел пулевого отверстия. Он решил, что пуля пробила шерифа насквозь, войдя в один бок и выйдя из другого.

— Ты все слышал? — спросил Скайлар.

— Достаточно. — Томми Баркер присел на лежащее рядом бревно.

Винтовку поставил на землю между ног, стволом кверху.

Дуло сунул в рот.

Скайлар перевел взгляд с лежащего на земле шерифа на сидящего на бревне Томми Баркера. Скайлару хотелось поговорить о странных поступках шерифа.

Вместо этого он закричал:

— Что вы делаете?

Палец Томми уже лег на спусковой крючок.

Скайлар прыгнул на Томми, двумя руками, ухватив под подбородок, закинул ему голову назад. Винтовка выстрелила в воздух. Томми повалился на спину.

— Что вы задумали? — спросил Скайлар, стоя над Томми.

Томми перекатился со спины на живот. Его протез развернуло под неестественным углом.

— Я говорил себе, следующим и единственным человеком, которого мне придеться застрелить, буду я сам.

— Вы ошиблись. Поверьте мне, мистер Томми Баркер, от меня вы не услышите ни одного дурного слова за содеянное вами.

— Я больше не хочу убивать людей. Я хотел лишить себя такой возможности. Ты это понимаешь, Скайлар?

— Мистер Томми Баркер. Вы нужны мне как свидетель.

Томми ответил не сразу.

— Да, конечно. — Он сел, развернул протез. — А об этом я забыл.

Сидя на земле, Томми покачал головой. Когда заговорил, в голосе его слышалась печаль:

— Пепп был хорошим человеком. Любил дочь. Что с ним случилось?

Глава 23

— Я выхожу замуж за Джимми Боба.

В четверг, ранним утром, Тэнди Макджейн стояла в спальне Скайлара. Уперевшись руками в бока, широко расставив ноги.

Скайлар, только что проснувшись, улыбался в кровати.

— В последние день-два я тебя совсем не видел. — Он откинул простыню.

— Я туда не пойду.

Скайлар мигнул. Дверь в ванную была открыта. За ней виднелась приоткрытая дверь в спальню для гостей.

— Ты уже говорила мне, что у меня разбито лицо.

— У тебя разбито лицо. У Джан-Тана разбито лицо, — Тэнди стояла все в той же позе. — Скайлар, ты слышишь, что я тебе говорю?

— Нет. Что ты мне говоришь?

— Я говорю, что выхожу замуж за Джимми Боба. Уже дала ему свое согласие.

Скайлар сел.

— Ты меня водишь сама знаешь за что.

— Отнюдь.

— Что ты такое говоришь?

— Я же говорила тебе, Скайлар. Он теперь водит восемнадцатиколесник.

— И что?

— Я уверена, что ты никогда не будешь водить восемнадцатиколесник.

— Не буду. Скорее всего, не буду.

— Скайлар Уитфилд, ты не из домоседов. Я это всегда знала.

— Так ты серьезно.

— Можешь поставить свое левое яйцо, что серьезно, — ответила Тэнди. — Пожалуй, даже и правое.

— Чертов Джан-Тан. — Скайлар выпрыгнул из кровати. — Чтоб ему провалиться.

Глаза Тэнди пробежались по обнаженному телу Скайлара. Голос ее заметно помягчел.

— Тебе надо уезжать отсюда, Скайлар. Получить образование. Такой, как сейчас, ты никому не нужен, парень.

Скайлар попытался обнять ее.

— Никому?

Она отбросила его руки, отступила на шаг.

— Кем ты собираешься стать? Скажи мне.

— Тэнди? Тэнди!

— Нечего раскатывать на меня губы, Скайлар Уитфилд.

— Тэнди, почему ты это делаешь?

— Я же сказала тебе. Для твоего же блага.

— Ты выходишь замуж за Джимми Боба для моего блага? Ты даже не знаешь, каков он в постели.

— Нет. Но думаю, что узнаю. В семейной жизни по- другому не бывает, не так ли?

Скайлар шагнул к ней:

— Тэнди, иди ко мне.

— Нет. — Она взялась за дверную ручку.

— Никогда не думал, что ты затеешь такую игру.

— Это не игра, Скайлар. Игры закончились. — Она открыла дверь. — Скайлар, ты должен написать в этот Найтсбридж мюзик колледж в Бостоне, штат Массачусетс, и сказать, что ты очень благодарен им за то, что они зачислили тебя на первый курс, и за стипендию, которую они предложили тебе, а обо мне не думай. Так или иначе, ты сведешь всех с ума, особенно твоих родителей, которые считают, что ты подавал документы в другие колледжи, чего ты делать и не собирался. А я проживу без тебя, как собака живет без блох и клещей! Напиши им письмо этим же утром! Прямо сейчас и пиши!

Тэнди Макджейн вышла из спальни Скайлара.

* * *

Вспыхнула лампа под потолком.

На пороге ванной стоял Джон. В брюках цвета хаки и синей рубашке. В руках он держал сложенные джинсы.

— Вроде бы ты хотел, чтобы я провалился.

Сидя на краю кровати, Скайлар посмотрел на кузена.

— У меня лицо такое же уродливое, как у тебя?

— Хуже. — Джон бросил джинсы на кровать Скайлара. — Миссис Джейн их выстирала. Еле оттерла всю грязь.

— Ты собрался?

— Да. — Джон сел на стул у письменного стола.

— Не терпится уехать отсюда, Джан-Тан? — Скайлар прошел в ванну, взял полотенце, обернул вокруг талии. — Дерьмо.

— Мои родители признали, что «Уитфилд-Фарм» вредна для моего здоровья.

Скайлар вернулся в спальню.

— Да, ты же чуть не сломал челюсть. Заработал обратный билет. И говоришь ты как-то странно, но этим ты отличался с самого начала.

— Даже мои родители отметили, что я говорю как-то странно, — Джон с трудом двигал челюстью. — Они мне так и сказали по телефону.

Скайлар вновь присел на кровать.

— Ты все слышал?

— Непредумышленно. Почти все.

— Все, что сказала Тэнди?

— Так это была Тэнди? — Джон улыбнулся. — Я то думал, тут играл квартет гитар, причем невпопад.

Без тени улыбки Скайлар смотрел на Джона.

— Тэнди высказалась. И, насколько я понимаю, на полном серьезе.

— Очень сожалею.

— Тут у меня было все. С чего у меня могло возникнуть желание уехать? Лошадь, собака, хорошая работа на свежем воздухе, друзья, любящие родители, Тэнди…

— Чтобы больше узнать о музыке…

— Может, чтобы научиться лучше писать музыку.

— Как ты вообще узнал о Найтсбриджской музыкальной школе?

Скайлар пожал плечами:

— Миссис Даффи навела справки. Ты бы удивился, узнав, какие знакомства у этой женщины.

— Могу себе представить.

— Музыканты… Я хочу сказать, помимо твоего отца, Джан-Тан.

— Ладно, Скайлар, я сдаюсь.

— Я написал в этот Найтсбридж. Они прислали мне какие-то бланки с вопросами. Я накорябал на них ноты… ты понимаешь, ту музыку, что играю в «Холлере», и отослал им. Я послал им и запись, какую-то мелодию Телеманна. Отец Джон достал нужное оборудование, и мы записали пленку в «Холлере».

Джон улыбнулся:

— Я потрясен! «Холлер», оказывается, местный культурный центр. Даже со своей студией звукозаписи!

— Ты совершенно прав.

— И на основании этих материалов тебя приняли в Найтсбридж?

— Я написал, что не смогу позволить себе учиться у них, потому что на Севере каждый выдох обходится в полтора доллара. Так они предложили мне деньги, если я поступлю к ним.

— Ты получил стипендию в Найтсбридже? — Джон расхохотался. — Ах ты, сукин сын!

— Я об этом никому не говорил, потому что еще не принял решения, — ответил Скайлар. — Наверное, по отношению к родителям я поступил нечестно. Я действительно не подавал документы в те колледжи, в которых они хотели бы меня видеть.

— И что? — спросил Джон. — Теперь ты принял решение, Скайлар?

Скайлар оглядел спальню.

— Теперь, когда решение приняла Тэнди, похоже, что да, — Скайлар вздохнул. — Она так любит меня, что готова заставить меня уехать. Ничего другого мне не остается.

— О боже, никак ты собрался сочинить песню?

— Джан-Тан! Сколько раз я должен просить тебя не упоминать имя Господне всуе?

Джон заговорил после долгой паузы:

— Отлично. Ты будешь в Бостоне. Встретишься с родственниками. Поближе познакомишься с ними.

— Я в этом сомневаюсь. После того как Дуфус побывает у твоих друзей и родственников в Бостоне, я сомневаюсь, что они устроят теплый прием еще одному южанину-деревенщине.

Джон встал:

— Ты думаешь, он уже собрался?

— Собирать ему только новый костюм. От так странно выглядит после того, как его подстригли в парикмахерской. Джан-Тан! — Скайлар занялся мозолью на ладони. — Не удивляйся, если Дуфус испугается самолета, в котором вы полетите в Бостон.

Джон потянулся.

— Я предполагаю, что он может испугаться.

— И не удивляйся, если Бостон ему совсем не понравится и он захочет сразу же вернуться домой.

— Меня уже больше ничего не удивит, Скайлар. Пожив в округе Гриндаунс, я готов ко всему.

— А вот для тех, кто прожил здесь всю жизнь, картина обратная, — пробормотал Скайлар.

— Просто подумал, что я должен всем дать шанс… И моему отцу…

Скайлар встал:

— Знаешь, наверное, сказать мне больше нечего.

— Неужели? — притворно изумился Джан-Тан. Скайлар взял трубу. Потом вспомнил про разбитые губы.

— И сыграть я ничего не смогу. Джон убрал стул под стол.

— Это одна из причин, по которой я ударил тебя.

— Отправляйся домой, — улыбнулся Скайлар. — Домосед.

СКАЙЛАР В ЯНКИЛЕНДЕ

Посвящается трем Джи —

Джейми, Джереми и Джейсону Джонсонам

с глубокой признательностью за то, что они позволили мне присутствовать при их взрослении.

Глава 1

— Когда прибывает Скайлар? — поинтересовался Уэйн у своих детей.

Ответ он знал и так.

— Завтра в четыре, — ответил Джон. — Я встречу его на автовокзале.

— Автовокзале, — фыркнула Колдер. — Все ясно. Еще один Дуфус. Еще один почесывающийся, глуповатый, тянущий слова южанин с фермы. К тому же расист, я в этом уверена. Хэй, ты! — Колдер изобразила дурацкую улыбку и замахала рукой. Звякнули браслеты. — И как ты поживаешь в этот прекрасный день? Я? Знаешь, я сегодня как мул, брыкающийся в высокой траве.

— Кривляка, — обозвала Джинни старшую сестру.

Джон искоса посмотрел на отца, прежде чем спросить Колдер:

— Ты провела с Дуфусом достаточно времени, чтобы судить о нем?

— Более чем достаточно, — ответила Колдер. — От пятнадцати до тридцати секунд. Этого хватило с лихвой.

Лейси, в бермудских шортах и майке, вышла в солярий с кувшином лимонада.

По четвергам у слуг был выходной, так что в этот день семья ужинала по-простому. Иногда, глядя на мужа и детей, Лейси думала, что очень уж по-простому. Возможно, поэтому редко кто из них отсутствовал.

Уэйн, ее муж, сидел за круглым столиком в тенниске и шортах. После недавней операции на сердце он уже набрал прежний вес и подзагорел. Но вот обычное хорошее настроение так к нему и не вернулось. Трое детей, волосы которых еще не просохли после бассейна, ограничились купальниками, за исключением Джона, который нацепил еще и гарвардский галстук. Все трое хорошо загорели: от лета осталось совсем ничего. Джон окончательно оправился от мононуклеоза. Колдер — после Дня труда[265] у нее начиналась учеба на первом курсе колледжа — положила одну длинную, стройную ногу на другую. С тринадцатилетней Джинни сошел детский жирок, фигурой она уже больше напоминала девушку-подростка, а не ребенка.

Вечерний свет только подчеркивал красоту детей: ясные глаза, белоснежные зубы, блестящие волосы, загорелая кожа.

— Между прочим, — Уэйн взял второй кусок пиццы, — настоящее имя Дуфуса — Энтони Даффи.

— Скайлар ничем не похож на Дуфуса. — Из всей семьи только Джон непосредственно общался со Скайларом. В начале лета он провел несколько запоминающихся дней на «Уитфилд-Фарм» в Теннесси. Он и привез Дуфуса, который работал на «Уитфилд-Фарм», в поместье «Пэкстон лендинг», к западу от Бостона, но визит выдался на удивление коротким. — Если только ему этого не хочется. Вы же знаете, я стал свидетелем того, как он блестяще вывернулся из очень щекотливого положения. Я хочу сказать, Скайлар может прикинуться деревенщиной и продемонстрировать свою абсолютную безобидность, но, как только вы решите, что уж с ним-то проблем не будет, он бросит вас через плечо.

— Мы знаем, дорогой. — Лейси разлила лимонад по стаканам. — Мы все видели, как изменилось твое лицо за неделю, проведенную в обществе Скайлара.

— Бросит как фигурально, так и на самом деле, — улыбнулся Джон. — Я хочу сказать, на публике он может почесывать укусы клещей, но при этом насвистывая «Эротику».

— Эротику? — Джинни поморщилась. — Как можно насвистывать порнографию?

— Пожалуйста, не забывайте, что Скайлар — ваш кузен. — Тут Уэйн посмотрел на жену: — И твой племянник.

— Час от часу не легче, — вздохнула Колдер. — Я должна представлять его как близкого родственника? Я хочу сказать, с Дуфусом мне не пришлось этого делать.

Уэйн промолчал.

— Да, — ответил Джон. — И Дуфус вернулся в Теннесси, проведя тридцать шесть часов в нашей гостеприимной компании. Хотя мы встретили его очень радушно и предугадывали каждое его желание.

— А как мы могли предугадывать его желания? — спросила Колдер. — Дуфус все время смотрел в небо. Он же думал, что самолеты, летящие над ними, чрезвычайно опасны. Он боялся, что они столкнутся и обломки свалятся ему на голову.

— Кто говорит, что обломки самолетов не валятся на головы? — улыбнулся Уэйн. — И если пока они не…

— Значит, нам всем следовало ходить задрав головы, чтобы потом зацепиться ногой за ногу, папа?

— Подняв головы.

— Я так не думаю. Меня кое-что интересует и на земле.

— Юноши, — вставила Джинни. — Юноши, которые могут свалиться на тебя. Чего тебе очень хочется.

— Я заранее знаю, что Скайлар — не джентльмен, — отрезала Колдер.

— А кого бы ты назвала джентльменом? — спросил Уэйн.

— Я сомневаюсь, что он сможет съесть яйцо всмятку, — ответила Колдер, — не перепачкавшись до ушей.

— Понятно. — Уэйн бросил на дочь изумленный взгляд. — А скажите мне, мисс, как долго надо варить яйцо всмятку?

Колдер пожала плечами:

— Наверное, восемь-десять минут. Что-то в этом роде.

— Понятно, — повторил Уэйн. — Яйцо всмятку, пожалуй, не получится, зато не перепачкаешься, когда будешь его есть.

— Он знает, как быстро убить курицу, — добавил Джон. — По-джентльменски.

— А как убивают курицу по-джентльменски? — тут же спросила Джинни.

— Сворачивают ей шею.

— А-а-а-а.

— Я уверена, — Лейси присела за стол, — что, как только Скайлар начнет учиться в музыкальной школе Найтсбриджа и поселится в той комнате, что снял для него Джон, он сам найдет себе друзей.

— Значит, нам не придется часто его видеть? — радостно воскликнула Колдер.

— Здесь будет его дом на чужбине, — провозгласила Лейси. — Ваш отец и отец Скайлара — братья. О чем ваш отец не устает нам напоминать. Поэтому он и сказал сегодня о приезде Скайлара.

— Стоит ли нам наловить блох и клещей и разбросать их по двору, чтобы Скайлар почувствовал себя как дома? — спросила Джинни. — А как насчет нескольких коровьих лепешек на лужайке? Мы сможем стать законодателями моды. И «Нью-Ингленд тренд» вновь напишет о «Пэкстон лендинг».

— Нам также следует завезти змей, — добавил Джон. — Медноголовок, водяных щитомордников, гремучих. Не помешают волки и койоты. Но главное, не забыть тварипопари.

— Что такое тварипопари? — спросила Джинни.

— Не дай тебе бог столкнуться на узкой дорожке с тварипопари, — предупредил Джон младшую сестренку.

— Не думаю, что вы правы в своей предубежденности против Юга, — заметил Уэйн. — Или южан. Ваш отец — южанин. Вы относитесь ко мне с предубеждением? Вот Колдер, без всяких на то оснований, предположила, что Скайлар — расист. Ты же не можешь этого знать. Или меня ты тоже считаешь расистом?

— Почему ты уехал с Юга? — спросила Колдер отца.

— Не видел возможности реализовать себя. В то время. Когда уезжал.

— Ты больше там не бывал, — напомнила Лейси.

— Нет, не бывал, — согласился Уэйн.

— А как выглядит Скайлар? — спросила Джинни старшего брата.

— Девять футов роста, две головы, ступни по метру длиной…

— Отлично, — воскликнула Джинни. — Нам не придется одалживать ему лыжи.

Джон рассмеялся:

— Я сомневаюсь, что ты когда-нибудь увидишь Скайлара Уитфилда на лыжах. Он может ходить только по влажной от росы траве.

— Здорово! — покивала Колдер. — Значит, мы не приглашаем его на Рождество в Вэйл.

— Между прочим, парень он очаровательный, — продолжил Джон. — По крайней мере, женщины его любят. Даже чересчур. И он может играть на трубе как никто другой.

— Конечно, — хмыкнула Колдер, — но я уже слышала «Когда святые идут в рай».

— Я надеюсь, юный Скайлар не решит, что наш ежегодный прием по случаю Дня труда устроен в его честь, — вставила Лейси.

— Тетя Моника и дядя Дэн пригласили гостей по случаю моего приезда, — напомнил Джон.

— Я не собираюсь утверждать тут традиции Юга. Какими бы они ни были.

— Их действительно трудно понять, — пробормотал Джон. — На Юге можно вышибить кому-то мозги, но только по-доброму, с наилучшими намерениями.

— Именно таким, по моему разумению, и должен быть джентльмен, — улыбнулся Уэйн.

— Естественно, — откликнулась его жена.

— Что я хочу сказать, ни у кого из вас нет причин для предвзятого мнения о вашем кузене Скайларе. Вы даже его не знаете.

— Но, Уэйн, ты же так мало интересовался своим племянником!

— Виновен, — признал Уэйн. — Семья моего брата не играла особой роли в нашей жизни.

— Вот я отношусь к нему без предубеждения. — Джинни взяла пятый кусок пиццы. — Мне понравился Дуфус. Такой забавный. Правда, я не понимала многое из того, что он говорил.

— Может, оно и к лучшему, — потянулась за пиццей и Колдер. — Я, к сожалению, кое-что разобрала.

— Уэйн, ты сможешь заехать завтра в банк и взять мой комплект с тиарой? — спросила Лейси.

— Неужели ты опять наденешь ее? — улыбнулась Колдер.

— Конечно, — ответил Уэйн.

— Она пойдет к моему вечернему туалету, который я заказала в Лондоне в июне.

— Он прибыл? — спросила Колдер.

— На прошлой неделе.

— Ты нам его не показала, — упрекнула мать Колдер.

— Покажешь после ужина? — спросила Джинни.

— Если ты когда-нибудь перестанешь есть, — ответила Лейси.

Уэйн повернулся к сыну:

— Прибытие вечернего туалета вызывает куда больший интерес, чем приезд близкого родственника.

— Наверное, нам придется мириться с присутствием на приеме Алекса Броудбента, — вздохнула Лейси. — И его флотилии.

— Никуда от них не денешься, пока он живет в нашем рыбачьем домике.

— Его окружение что паразиты.

— Я думаю, кроме как за чужой счет, ему их не прокормить.

— Алекс — умница, — вставила Колдер. — Он вызывает интерес. Все читают его колонку в «Стар».

— Поэтому люди и должны видеть его самого и его зануду-жену? — спросила Лейси. — Особенно если они приходят в гости к нам? Я бы предпочла сдавать рыбачий домик менее интересному человеку. К примеру, серийному убийце. Может, он, как обычно, припозднится.

Уэйн засмеялся.

— Его появление неизбежно. Как Седьмого флота.

— Он извинится передо мной, скажет, что не смог отделаться от своих гостей.

— Он и не смог, — вступилась за Алекса Джинни.

Уэйн встал из-за стола, потянулся. При слугах он такого себе не позволял.

— Я, например, с нетерпением жду встречи с племянником. Не сомневаюсь, будет весело.

— Скайлар нас повеселит, это точно, — кивнул Джон. — Как сверчок в трусах.

* * *

— Нет. Я не хочу, чтобы ты это делал.

— Делал что?

— То, что делаешь рукой.

— Какой рукой?

Джонеси схватила Джона за запястье, с силой крутанула.

Джон такой резкой реакции не ожидал.

— Ох! А, этой рукой. — Он потер наказанное запястье, надеясь, что растяжения удалось избежать. — А что такого плохого я делал?

— Терся большим пальцем под моим лобком.

— А-а. Тебе не понравилось?

— Нет.

— Извини.

В пятницу, вскоре после ленча, они лежали обнаженные на односпальной кровати Джона в его двухкомнатных апартаментах «А-15» в гарвардском общежитии Колдер-Хауз.

На какое-то мгновение они оторвались от любовных утех.

— Однако, — добавил Джон.

— Смотри, не потеряй.

— Что не потерять?

— Твой энтузиазм.

— Я, э…

Джонеси отпустила ему оплеуху, достаточно увесистую.

Обычно во время учебного года они встречались по пятницам во второй половине дня, то ли у Джона, то ли у Джонеси, по другую сторону коридора, и тут же залезали в кровать. Джонеси говорила, что это позволяет стравить лишнее давление перед уик-эндом.

В каникулы они виделись где и когда придется, безо всякого расписания.

В четверг вечером Джон позвонил Джонеси и попросил перенести встречу на более ранний час, потому что в четыре часа приезжал его кузен. Поскольку занятия не начались, Колдер-Хауз еще не открылся для студентов. Джона пустили под тем предлогом, что он купил книги в гарвардском магазине и хочет оставить их в общежитии.

— Хватит болтать. — Джонеси улеглась на него. — Делай, что я говорю.

Джон перекатился на Джонеси.

Джонеси скинула Джона на пол.

— Эй! — На полу Джон приподнялся на локтях.

Пальчики Джонеси играли его волосами.

— Теперь ты будешь хорошим мальчиком?

— Я не знаю.

— Конечно же, будешь.

— Когда мы что-нибудь будем делать по-моему?

— Никогда, — честно ответила Джонеси. — А теперь возвращайся.

Джон снова залез на кровать. И на Джонеси.

— А теперь делай то, что я говорю. Ни больше и ни меньше!

* * *

— Вот что я тебе скажу, Джон. Ты холодный.

— Что ты имеешь в виду?

Пот выступил на верхней губе и шее Джонеси.

Кожа Джона оставалась прохладной.

— Разве ты не счастлив? — спросила Джонеси.

— А ты не думаешь, что все может быть лучше для нас обоих, если ты позволишь мне внести и свою лепту в акт совокупления, помимо чисто механических движений то ли снизу, то ли сверху? — спросил Джон.

— Ты хочешь сказать, если я разрешу тебе делать то, что тебе хочется?

— Да. — Джон коснулся двух своих ребер, на которых откуда-то появился синяк. — Именно об этом я и толкую.

— Господи. — Джонеси встала, направилась к стулу, на котором лежали ее бюстгальтер, трусики, юбка и блузка. — Кто знает, что это может быть?

— Что это ты делаешь?

— Хочу одеться.

— Но еще половина третьего. Разве ты не поедешь со мной на автовокзал?

— Забрать твоего тренькающего на гитаре кузена?

— Скайлар играет на трубе.

— Невелика разница. Или умение играть на трубе — достижение? — Джонеси сбросила выглаженные шорты Джона на пол. — У меня есть дела.

— Какие?

— Неважно. Охота мне была ехать на автовокзал! Или ты думаешь, что я жду не дождусь сказать «Добрый день» и пожать руку какому-то грубому парню, который все меряет курами и петухами, коровами и быками. Я даже могу подцепить от него ящур.

— Скайлар не грубый.

— Я встречусь с ним вечером, на обеде в «Пэкстон лендинг». — Джонеси повесила на плечо кожаную сумочку. — С нетерпением поучаствую в этом событии.

Лежа на кровати, Джон прислушивался к звуку шагов Джонеси. Вот она пересекла гостиную, вышла из апартаментов, спустилась по каменным ступенькам.

Джон предположил, что отправилась она к своему психоаналитику. Разве не к ним все теперь ходят, в любое время дня и ночи?

И психоаналитик заверит Джонеси, что ее трактовка обстоятельств, в том числе и постельных игр, правильная.

Не за тем ли ходят люди к психоаналитикам?

Глава 2

— Хэй, Джон-Тан! Как поживаешь?

— Хэй, Скайлар! Ты в порядке?

Кузены пожали друг другу руки.

В пятницу, в половине пятого после полудня, накануне Дня труда, автовокзал гудел, как растревоженный улей: разные люди перемещались по нему в разных направлениях с разными скоростями.

— Скучаю по своей собаке, — ответил Скайлар.

— По своей «сапаке». И по своей лошади, и по своему пикапу, и по своим родителям, и по Дуфусу?.. — Джон оборвал фразу. Ему хотелось сказать: «И по Тэнди Макджейн…» Покинув ферму несколько недель тому назад, Джон много думал о Тэнди Макджейн и о Скайларе, которые выросли вместе и совсем не как брат и сестра.

— И по своему ружью. — Скайлар оглядел автовокзал. — Разве тут не найдется людей, которых стоит отстрелять?

— Да, найдется.

— Кто эти странного вида мужчины, что сидят на той скамейке у стены? Они никуда не едут. Багажа при них нет. И едва ли кто захочет приехать к ним.

— Они ищут курочек, чтобы общипать их.

— О чем ты? Каких курочек?

— Вроде тебя.

— Не понял, кузен.

— Выискивают убежавших из дома юношей и девушек, которых можно посадить на иглу и отправить на панель.

— Ты серьезно? И им разрешают тут сидеть?

— Это свободная страна. Страна равных возможностей. Свободного предпринимательства. Или ты этого не слышал?

— Ну… — Скайлар поставил на пол большой отцовский чемодан, чтобы пожать руку Джону. Во второй руке он держал трубу. — Хоть моя труба со мной.

— Эй, Скайлар! — Мужчина, проходя мимо, хлопнул Скайлара по плечу. — Удачи тебе, сынок!

Джон нахмурился.

Девушка-подросток, потенциальная курочка, похлопала накладными ресницами и сказала:

— Еще увидимся, Скайлар.

— Что это все значит? — спросил Джон. — Откуда эти люди знают тебя?

— Видишь ли, путешествие выдалось долгим, более чем долгим. Когда мы миновали Вашингтон, округ Колумбия, кто-то спросил, умею ли я играть на этой штуковине… — Скайлар поднял футляр с трубой.

Пожилая женщина остановилась. Ослепительно улыбнулась Скайлару.

— На трубе ты играешь потрясающе, Скайлар.

— Благодарю вас, мэм.

— Так ты дал в автобусе концерт?

— Поэтому автобус и запоздал. Водителю очень понравилась миниатюра, которую я назвал «Серенада Саре». Так что извини, что заставил тебя ждать.

— Не думаю, что я ее слышал.

— Хочешь, чтобы я сыграл ее тебе прямо сейчас?

— Не здесь, Скайлар. — Пожилая пара остановилась, чтобы пожелать Скайлару удачи. Пригласила его в их кафетерий в Дорчестере на бостонский кремовый торт. — Скайлар, ты уже знаешь в Бостоне больше людей, чем я, а я живу тут с рождения.

Скайлар пожал плечами:

— Никогда не встречался с бостонцами.

— Что ж… — Джон хлопнул кузена по плечу, — это дело поправимое. — Джон подхватил чемодан. — Тебе предстоит встретиться со множеством бостонцев.

— Ты знаешь, что я выиграл дерби с выбыванием? — спросил Скайлар, следуя за Джоном к выходу из автовокзала.

— Нет. Эти новости до нас не дошли.

— Выиграл. После того как Дуфус вернулся от вас, мы начали вместе готовить к дерби ту старую развалюху. Спонсировала нас миссис Даффи. Мы разрисовали всю кабину надписями «ХОЛЛЕР», рекламируя ее заведение.

— Этот великолепный культурный и общественный центр округа Гриндаунс.

— Да. Ее пивную. Мы выиграли двести пятьдесят долларов.

— А сколько денег ушло на подготовку автомобиля, включая стоимость запчастей и вложенного труда?

— Ну, может, с тысячу.

— Что ж, типично южный подход.

— На дерби рулил я, — продолжил Скайлар. — Дуфус почему-то боялся, что машина загорится. Сказал, что его толстый живот не пролезет в окно, если придется срочно вылезать из кабины, а дверь заклинит.

— Отлично. Значит, ты сможешь отвезти нас домой. — Джон протянул Скайлару ключи от автомобиля.

— Постой, Джон-Тан.

Джон стоял на мостовой.

— В чем дело?

— Ты идешь через дорогу, по которой машины едут в разные стороны. — Скайлар взглянул в сторону перекрестка. — Разве в этом городе нет знаков «Стоп»?

— Это называется «бег с препятствиями». — Джон двинулся дальше с чемоданом в руке. Крикнул через плечо: — В Бостоне это спорт номер один. Более популярный, чем бейсбол, футбол и хоккей, вместе взятые.

— Уф! — Следом за Джоном Скайлар ступил на мостовую. Поднял руку, предлагая машине остановиться. Она не остановилась. Водитель сердито нажал на клаксон и чуть ли не впритирку объехал Скайлара.

— Чего стоишь? — крикнул ему Джон. — Ты даешь им слишком много шансов раздавить тебя.

Чуть не врезавшись в багажник проезжающего автомобиля, Скайлар метнулся через дорогу.

— О боже, боже, Джон-Тан! Неужели эти люди не знают, что такое хорошие манеры? Разве они не видели, что ты несешь большой тяжелый чемодан? — Джон положил чемодан на заднее сиденье компактного автомобиля с откидным верхом, припаркованного у знака «Стоянка запрещена». — Что это за машина?

— «БМВ».

— Кто одолжил тебе такую роскошную машину?

— Ты что-то вспотел, Скайлар.

— Да. Еще как. И дело не в жаре. Это «бег с препятствиями», которому ты взялся меня обучать. По крайней мере, на дерби с выбыванием меня защищал металл. А здесь у меня лишь две ноги да дрожащие колени.

— Эй вы, молодые говнюки! — Здоровяк выскочил на тротуар с автостоянки. — Вы видите этот знак?

— Почему он так обращается к нам, Джон-Тан?

— Не обращай на него внимания.

— Но в нем добрых двести шестьдесят фунтов, Джон-Тан.

— Вы перекрыли мой въезд! — Мужчина пнул передний бампер. — Молодые богатые говнюки!

— Отец моего кузена, возможно, богат, — Скайлар начал нарочито тянуть слова, — но я, сэр, деревенский парень из округа Гриндаунс, штат Теннесси.

— Ваша стоянка была забита до отказа. — Джон сел на пассажирское сиденье, захлопнул дверцу.

Скайлар все стоял перед мужчиной.

— Мне искренне жаль, мистер, если мой кузен причинил вам некоторые неудобства. Но я уверен, что сознательного желания нанести вам урон у него не было.

— Чего?

— Как нам перед вами компенсироваться?

— Чего? — Мужчина явно страдал косоглазием. — Дай мне двадцать баксов.

Мужчина протянул руку.

Скайлар ее пожал.

— Скайлар! — крикнул Джон.

— Мистер, когда вы так смотрите, у меня отпадают последние сомнения в том, что в вас течет кровь Каллинов.

— О чем ты говоришь? Какая еще кровь Каллинов?

— Вы случайно не родственник семьи Каллинов из округа Гриндаунс, штат Теннесси?

— Ты что, рехнулся?

— У вас такой же разрез глаз. И косите вы также. Я же вижу. И Каллины тоже склонны к полноте.

— Моя бабушка, — неожиданно вспомнил здоровяк. — Ее девичья фамилия Коллинз.

— Совершенно верно, — покивал Скайлар. — Фамилии на Юге произносят и так и эдак. Каллин, Коллинз — это одно и то же. Очень рад с вами познакомиться.

— Ты знаком с семьей моей бабушки?

— Конечно же. Терри Каллин на прошлых выборах боролся за пост дорожного комиссара. Мы голосовали за него.

— Он победил?

— Нет, сэр, к сожалению. Мы голосовали за него, но, полагаю, наших голосов не хватило.

— Будь я проклят! Ты знаком с моими родственниками, о которых я ничего не знаю. Да, моя бабушка родом из тех краев, откуда приехал и ты. Ты живешь около Арканзаса?[266]

— Совершенно верно, сэр. Бываем там регулярно. Да, Каллины — отличная семья. Без Каллинов у нас бы закрылись оба продовольственных магазина.

— Скайлар! — прорычал Джон. — Садись в этот чертов автомобиль!

— Мой кузен очень нетерпеливый, — вздохнул Скайлар. — Пожалуйста, извините его.

— Дорожный комиссар… Будь я проклят! — Здоровяк закрыл дверцу автомобиля, когда Скайлар сел за руль. — Сможешь зайти ко мне и поговорить об этом, а, парень?

— Хорошо, сэр. Я постараюсь. Обязательно постараюсь.

— Эта автостоянка принадлежит мне.

— Отлично. А у Тайлера Каллина магазин спортивных товаров в Кросстриз.

— Так он, наверное, мой кузен?

— Наверняка. Тот же разрез глаз. И косите вы одинаково. Наверное, нам пора ехать, а не то моего кузена хватит удар.

— Скайлар…

— Я скажу моим детям, что встретил человека, который знает моих родственников. Подожди минуту. Я освобожу вам дорогу.

Здоровяк вышел на мостовую. Автомобили огибали его по широкой дуге.

Скайлар вырулил на свободную полосу. На медленной скорости обернулся, помахал рукой мужчине.

Джон пристально смотрел на кузена.

— Скайлар… Как ты это сделал? Ты все выдумал?

— Нет, сэр. Отнюдь. Ух! — Скайлар резко затормозил. — Едва не врезался. Это что, такси? Видишь ли, Джон-Тан, если с детства растешь среди коров и быков, лошадей и собак, то поневоле учишься замечать схожие черты. У этого мужчины точно глаза Каллинов. Это так же верно, как и то, что бог создал репу. Даже прищур тот же.

— Ты говоришь о генетике. Мой бог, ты говоришь о генетике.

— Это баптистская церковь?

— Была церковь. Теперь тут кинотеатр.

— У Каллинов необычный разрез глаз. Я узнаю Каллина где угодно. Ты обратил внимание на его глаза?

— В округе Гриндаунс действительно живут Каллины?

— Конечно. Фу! Эта идиотская дорога пересекается с нашей под таким странным углом!

— Перестань тормозить. Ты сломаешь мне шею.

— Вон та церковь. Тоже баптистская?

— Это магазин. Тут продают электронику.

— Теперь ты узнаешь Каллина, если увидишь его, не так ли? Запомни, что худых среди них не было, за исключением Эдци. Она раздобрела лишь после замужества. А пока она не встретилась с Тилбертом, все звали ее «бедняжка Эдди». Слушай, этот грузовик чуть не проехал прямо по нам, словно нас тут и не было.

— На светофоре поверни направо.

— Нет, сэр, дальше я не поеду. С меня хватит.

— Тут нельзя останавливаться. Мы же в транспортном потоке.

— Едва ли я выиграю двести пятьдесят долларов на этой бостонской дороге… Ты со мной согласен, Джон-Тан?

— Скайлар, по крайней мере, перейди в крайнюю правую полосу.

— Они меня не пустят. До сих пор я ни с кем не столкнулся лишь потому, что я — правоверный баптист.

— Боже ты мой, Скайлар!

Джон выскочил из кабины, обежал «БМВ» сзади, открыл дверцу со стороны водителя.

— Двигайся!

Скайлар сидел, закрыв глаза. Пот градом катился у него по лицу.

Игнорируя негодующие гудки, Скайлар произнес:

— Джон-Тан! Пока мы едем, ты уже второй раз употребил имя Господне всуе:

— Скайлар, ты кого хочешь выведешь из себя. Двигайся, а не то я дам тебе такого пинка, что ты вылетишь отсюда…

Скайлар посмотрел на кузена:

— В лучший мир?

— В чертов округ Гриндаунс!

— Я начинаю думать, — пробормотал Скайлар, перебираясь на пассажирское сиденье, — что разница между лучшим миром и округом Гриндаунс не так уж и велика. Все лучше, чем твой Бостон.

Глава 3

Не вставая из-за компьютера, Уэйн Уитфилд просто поднял голову, когда Джон и Скайлар вошли в его кабинет в «Пэкстон лендинг».

— Мистер Лоуэнстайн, — произнес он, глядя на Скайлара.

— Нет, папа.

Двое молодых людей стояли перед большим столом Уэйна Уитфилда.

— Мистер Лоуэнстайн? — переспросил Скайлар. — Странно, сэр, что вы не узнаете родственников. Я ваш племянник, Скайлар.

— Я ждал от тебя чего-то такого.

— Вы чем-то похожи на отца. Почему вы говорите как янки? — спросил Скайлар.

— Давно здесь живу. — Изучающе гладя на Скайлара (точно так же он смотрел и на цифры, высвечивающиеся на дисплее), Уэйн добавил: — Синие джинсы и футболка, чуть побелее той, что сейчас на тебе.

— Я провел ночь в автобусе.

— Нам придется дать ему что-нибудь из твоей одежды, Джонатан. К обеду мы ждем гостей. Как я понимаю, черного галстука[267] у тебя нет, Скайлар?

— Есть желтый.

— Мистер Лоуэнстайн — очень хороший портной. По нашей просьбе он оденет тебя в мгновение ока. Почему бы тебе не отвезти Скайлара в город, Джонатан? Пусть мистер Лоуэнстайн поработает с ним.

— Нет смысла, папа. Моей одежды хватит на двоих.

— У меня есть джинсы и футболка, которых я еще не надевал, если вас волнует чистота.

— К обеду мы ждем посла и его жену, Скайлар. Видишь ли, когда на обеде присутствуют посол другой страны и его жена, мы в некотором роде представляем нашу страну…

— Нет ничего более американского, чем синие джинсы и футболка, — ответил Скайлар.

— Очень мило. Ты здесь только пять минут, а мы уже спорим из-за одежды.

— Я это заметил. Знаете, дядя Уэйн, я думал, что по приезде вы поздороваетесь со мной, справитесь о моих стариках.

— Привет. Как твои старики?

— И вас совсем не интересует ферма?

— Как ферма?

— Рассчитываем на хороший урожай табака.

— Вы все еще выращиваете табак?

— Некоторые перешли на хлопок. Но для этого требуется техника, которую мы не можем себе позволить. У нас слишком маленькая посевная площадь.

Уэйн вздохнул:

— Поздравляю тебя со стипендией в Найтсбридже, Скайлар.

— Благодарю вас, сэр.

— Горю желанием послушать, как ты играешь, — пробормотал Уэйн.

Джон улыбнулся отцу:

— Он дал концерт в автобусе.

— Твоя мать уже познакомилась со Скайларом? Сестры?

— Нет.

— По прибытии нас никто не встретил, за исключением мужчины в униформе, который убрал пистолет в кобуру, чтобы переписать наши имена, — добавил Скайлар.

— Служба безопасности, — пояснил Уэйн и взглянул на Джона. — Я привез из банка тиару твоей матери.

— Я знаю, — кивнул Джон. — Я объяснил Скайлару, что обычно нам не надо называть свои имена, чтобы войти в дом или выйти из него.

— Слушайте, а ведь ваш дом построен раньше, чем наш, — заметил Скайлар. — И я думал, что вы — богачи.

Отец и сын переглянулись.

— «Пэкстон лендинг» был таверной еще до Американской революции, Скайлар, — ответил Уэйн.

— Постоялым двором?

— В некотором роде. Скорее гостиницей. Для тех, кто путешествовал по реке.

— У вас очень много сараев, и расположены они слишком близко друг от друга. Если загорится один, сгорят все.

— Сараев? Домик для гостей, раздевалки у бассейна…

— И гараж с семью воротами?

— Да.

— Это пастбище, что спускается к реке. — Скайлар взглянул в окно. — Вы могли бы завести несколько коз.

— Да, пожалуй, могли.

— Я хочу сказать, с тем доходом, что приносят козы, за несколько лет вы могли бы избавиться от этих больших камней на подъездной дорожке.

— Это мощеная подъездная дорожка, — заметил Уэйн. — Брусчатка положена в конце восемнадцатого века.

— Тем более пора положить на ее месте асфальт. Или вам так не кажется?

Дядя и племянник продолжали смотреть друг на друга.

— Как по-твоему, он шутит? — спросил Уэйн сына.

Джон пожал плечами:

— Понятия не имею.

Уэйн повернулся к компьютеру:

— Обед в восемь. Закуски на террасе в семь. Смокинг. Биографии гостей в вашей комнате. Рад познакомиться с тобой, Скайлар.

— Вы, должно быть, по роду своей деятельности встречаетесь с множеством людей, дядя.

— Встречаюсь.

— Оно и видно.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мне кажется, из каждой встречи вы черпаете не так уж много.

* * *

— Посол уделяет тебе много внимания, — за обедом Джонеси поделилась своими впечатлениями со Скайларом. — Я бы даже сказала, чересчур много.

Тетя Скайлара, Лейси, сидела справа от него, во главе стола.

Джонеси — слева.

Посол — напротив.

Джон отвел Скайлара в спальню матери, где он познакомился с тетей Лейси, кузинами Колдер, Джинни и Джонеси.

Женщины восхищались бриллиантовой тиарой, серьгами, ожерельем и браслетом. Со Скайларом, правда, поздоровались.

Джинни хотела примерить тиару, Колдер — ожерелье.

Скайлар уделил драгоценностям не больше внимания, чем женщины — ему.

— Я думала, посол никому не позволит разговаривать с собой так, как говорил ты, — тихим голосом продолжила Джонеси.

— Полагаю, он поступил так из вежливости, — ответил Скайлар. — Это же работа посла, не так ли? Быть со всеми вежливым.

— Только не с тобой.

Посол выказал интерес к музыке, которую играл Скайлар.

Скайлар спросил о национальных музыкальных инструментах на родине посла.

Как выяснилось, дома посол собрал самую большую и лучшую коллекцию национальных барабанов.

Он описал Скайлару каждый экземпляр своей коллекции.

— Я полагаю, здесь есть люди, которые хотят поговорить с послом о делах, — не унималась Джонеси.

— Делах? Каких делах?

— Ну, например, о том, как продать его стране товары и услуги.

— Да у кого может возникнуть желание говорить с послом о продаже товаров и услуг?

— Хотя бы у твоего дяди Уэйна.

— Я думал, мы представляем Америку, так мне, во всяком случае, сказали.

— Ты узурпировал внимание посла, — обвинила его Джонеси. — Все время говорил с ним.

— Скорее слушал.

Оставив чемодан в комнате Джона, Скайлар и Джон залезли в бассейн. Джинни, скоренько переодевшись в раздевалке, присоединилась к ним.

Джонеси также надела купальник. Но в воду не полезла.

Через черные очки, улегшись под зонтиком, она наблюдала, как трое Уитфилдов плескались в воде.

Обхватив Скайлара за шею, Джинни уселась ему на спину, пока Джон колотил его по животу, а потом макнул головой в воду. Скайлар утащил Джона под воду и пригрозил, что оставит его там. Потом мужчины принялись раскачивать Джинни и бросать, как большой мешок с соевыми бобами.

Понаблюдав какое-то время за этими игрищами, Джонеси ретировалась в дом.

— Скажи мне, — спросила Джонеси Скайлара за обедом, — галстук завязывал тебе Джон?

— Он показал мне, как это делается. — Скайлар поправил галстук-бабочку и лучезарно улыбнулся Джонеси. — В конце концов у меня получилось, не так ли?

— Не сказала бы.

— …дал концерт в автобусе, — короткую паузу заполнил голос Джона.

— Ах! — ахнул посол. — Я уверен, что пассажирам понравилось.

— На автовокзале в Бостоне Скайлара воспринимали как знаменитость.

Посол повернулся к Джону:

— Я пригласил вашего кузена в мою страну. Думаю, наша национальная музыка очень его заинтересует. И он сможет посмотреть мою коллекцию барабанов.

— Скайлар никогда не встречал незнакомых людей, — рассмеялся Джон. — Я припарковал свой автомобиль в неположенном месте, и, когда мы вернулись, рассерженный владелец автостоянки обругал нас нехорошими словами и пнул бампер моего «БМВ». В тридцать секунд Скайлар выяснил, что у этого типа есть родственники в Теннесси, убедил его, что уловил в нем семейное сходство, рассказал, что один из тамошних родственников владельца автостоянки имеет собственный магазин, а другой баллотировался на должность дорожного комиссара. Этот идиот проглотил приманку, поверил каждому слову, поверил, что Скайлар знаком с семьей его бабушки, при этом Скайлар все время называл его и всю их семью толстяками, да еще и косоглазыми.

Посол рассмеялся:

— Я предрекаю юному Скайлару прекрасное будущее на ниве дипломатии.

Уэйн без улыбки вглядывался в племянника.

— Он напоминал большого овода, угодившего в паутину. От радости он даже махал руками, как крыльями. Еще бы, Скайлар знаком с его родственниками, которых он в глаза не видел. Он пригласил Скайлара как-нибудь заглянуть к нему в гости. Даже вышел на дорогу и остановил транспортный поток, чтобы мы могли выехать с того места, где припарковали автомобиль, нарушив правила дорожного движения!

— Как забавно, — послышался голос дяди Вэнса. — Скайлар, очаровывающий хозяина автостоянки.

Скайлар откинулся на спинку стула, сложил руки на груди.

— Бостон — очень милый город. И бостонцы, несомненно, лучшие водители в мире! Каким-то чудом им удается не сталкиваться друг с другом. Я и представить себе не могу, как они это делают.

— В Бостоне не так много автомобилей, как это может показаться, — откликнулся судья Феррис. — На самом деле их пять или шесть десятков на весь город. Просто улицы такие узкие и извилистые. Опять же, движение практически везде одностороннее, парковаться негде, вот и можно подумать, что транспортный поток очень плотный… — Он замолчал, глядя на Скайлара из-под кустистых бровей.

— Чтоб мне скакать с голой задницей на блохастой лошади! — воскликнул Скайлар. — Наверное, эти автомобили ездят и ездят кругами! — Судья весело рассмеялся. — Так ведь? — спросил Скайлар. — Они привыкли ездить рядом…

— Точно! — Судья поднял вилку. — Их водители изучили повадки друг друга!

— Так вот почему им удается избежать столкновений! — восторженно воскликнул Скайлар. — Теперь мне все ясно.

— Дома Скайлар выиграл дерби на выбывание, — вставил Джон. — Но в Бостоне он не хочет садиться за руль.

— Боже мой, — выдохнула Колдер.

— Я должен изучить манеру езды этих водителей, прежде чем предпринять вторую попытку.

— А что это за дерби? — спросил посол.

— Кучка недоумков садятся на старые машины и врезаются друг в друга. Победителем становится водитель той машины, которая остается на ходу. — Колдер фыркнула. — К счастью, здесь эта забава не в почете.

— За исключением дороги Шесть, — уточнила Дотти Пал мер. — По вечерам в пятницу и субботу с июня по сентябрь.

— Нет, мэм, — покачал головой Скайлар. — В настоящем дерби на выбывание вы не проедете и трех минут, не столкнувшись с другой машиной.

— Правильно, именно это и происходит на дороге Шесть.

— По-моему, забавно, — изрек посол. — У меня есть старая машина. Трехлетний «Мерседес».

— И как выиграть дерби на выбывание? — спросил Скайлара доктор Дэнфорт.

— Видите ли, сэр, я научился этому, наблюдая за одним из участников прежних дерби, мистером Ньютоном. В этом он не участвовал, вот я и выиграл. Ты должен сидеть в засаде. Сидеть в засаде, — повторил Скайлар. — Когда тебе надо ударить автомобиль, ты выскакиваешь и бьешь, а затем вновь прячешься. Пусть другие водители вышибают друг друга. А когда их машины уже совсем разбиты, твоя еще очень даже ничего, вы понимаете? Тогда ты выезжаешь и разбираешься с одной или двумя, которые еще способны двигаться.

Скайлар улыбнулся всем — и раскрасневшейся Джонеси, и бледной Колдер, и задумчивому дяде Уэйну, и улыбающемуся Джону, и уставившейся на него тете Лейси.

— Действительно, забавно, — согласился судья. — Господин посол, не одолжите мне ваш «Мерседес»?

Поставив локти на стол, Колдер закрыла лицо руками. Том Палмер-младший, сидевший рядом с ней, оторвал одну ее руку от лица и сжал в своей.

Они словно стали свидетелями чьей-то трагедии.

— Прямо как дипломатия! — восторгался посол. — Выскочил из засады и ударил, выскочил из засады и ударил, а потом добил тех, кто еще остался!

— Да, сэр, — кивнул Скайлар, — вы все правильно поняли.

— Что б мне быть блохой на голой лошади! — воскликнул посол.

* * *

После обеда Скайлар вышел на террасу.

По реке бежала лунная дорожка. По правую руку Скайлара электрические огни светились то ли в доме, стоящем на самом берегу, то ли на пришвартованном к берегу пароходе.

Скайлар услышал странную музыку. Играл целый оркестр: банджо, акустическая гитара, скрипка, виолончель и контрабас. Мелодию он не уловил: музыка звучала слишком тихо.

Он повернулся спиной к реке и сел на широкую каменную балюстраду.

За последнее время на его долю выпало слишком уж много переживаний. Расставание с родными, практически бессонная ночь в автобусе, встреча со столькими людьми: посол и его жена, судья Феррис, вдовец доктор и миссис Дэнфорт, Вэнс Колдер, дядя Джона, и его жена, Уэйн Уитфилд, уже его дядя, который всегда интересовал Скайлара (он-то думал, что дядя обнимет его, как обнял бы отец, по крайней мере пожмет руку, но тот встретил его как еще одну проблему, из тех, что приходится решать бизнесмену), тетя Лейси, которая даже не спросила, голоден ли он, хочет пить, устал, Колдер и ее кавалер Том Палмер, которые стыдились его, Джинни, у которой по молодости никаких проблем еще не было, Джонеси, настроенная к нему критично, но по крайней мере она рассматривала его, разговаривала с ним.

На террасе «Пэкстон лендинг» в теплый августовский вечер в смокинге Скайлар покрылся гусиной кожей.

Задался вопросом, поймут ли его, не сочтут ли за грубость, если он тихонько поднимется к себе и ляжет в постель.

Задался вопросом, а что вообще считается грубостью в этой земле богачей, где нет животных, а одеждой и драгоценностями восторгаются больше, чем людьми, которые их носят.

Одна из стеклянных дверей отворилась.

Джонеси направилась к нему. Встала между его колен.

— Хай.[268]

— Хэй.

— Хэй? Ты сказал, хэй?

— У этих людей есть собака, кошка, лошадь, что-нибудь?

Джонеси прижалась бедрами к балюстраде между его ног.

— Ты хочешь поездить на лошади?

— Не отказался бы.

— Я никогда не встречала такого, как ты.

— Я об этом уже догадался.

— Я готова спорить, ты изо дня в день занят физической работой, что-то делаешь руками, ногами, телом.

— А другие нет?

— Нет. Каждый вечер тоже?

Повернув голову, Скайлар посмотрел вниз. До земли четыре метра.

— В действительности тебя зовут Джоан, так?

— Совершенно верно. А тебя — Скайлар. И ты настоящий.

— Точно. А также бедный и туповатый.

— И сексуальный.

— Кто это говорит?

— Я.

— Вроде бы ты герлфренд моего кузена.

— Мы друзья, — кивнула Джонеси. — И я — девушка.

— Я это заметил. — Скайлар подумал о Тэнди Макджейн. Собственно, подспудно он все время о ней думал.

Крепко ухватившись пальцами за балюстраду по обе стороны ног, он перекинул левую ногу через голову Джонеси и соскочил с балюстрады, как с лошади.

Глаза Джонеси широко раскрылись.

— Ладно. — Скайлар сложил руки на груди, поясницей привалился к балюстраде. — Пожалуй, мне пора позвонить родителям. Сказать, что я прибыл. Встретился с дядей, тетей и кузинами. Обзавелся новыми друзьями.

Джонеси повернулась. На этот раз прижалась бедрами к его левой ноге.

— Скажи мне, Скайлар, что ты думаешь о побрякушках твоей тети?

Скайлар покраснел.

— Что ты называешь побрякушками?

— Ее тиару, ожерелье…

— А-а… Ее драгоценности. Я бы сказал, очень блестят. А почему они требуют особого охранника?

— Скайлар. Они же стоят больше пяти миллионов долларов.

— Пяти миллионов?!

— Ш-ш-ш.

— Ты хочешь сказать, что эти сверкающие камушки стоят больше, чем весь округ Гриндаунс, за вычетом дочери пастора?

Джонеси смотрела ему прямо в глаза.

— Ну, я…

— Теперь понимаешь почему? — Джонеси положила руку на ногу Скайлара.

— Конечно, — ответил Скайлар. — Теперь я понимаю, почему моим здешним родственникам нет нужды возиться с козами.

* * *

Устав от звуков такого количества струнных инструментов, играющих одновременно в огромной гостиной, Алекс Броудбент выскользнул на веранду рыбачьего домика. Веранда нависала над водой.

В реке отражались огни особняка: начались приемы, которые Уитфилды всегда давали на День труда.

Потягивая ледяной кофе, Алекс улыбался наглости богачей. Именно этот уик-энд большинство друзей и деловых партнеров Уитфилдов предпочли бы провести в загородных домах, у моря или в горах, прощаясь с соседями, бок о бок с которыми провели лето, но Уитфилды требовали их присутствия в «Пэкстон лендинг», поскольку традиционный ежегодный сбор гостей приходился именно на этот уик-энд.

Уитфилды требовали.

И люди приезжали.

А перед отъездом еще и говорили: «Спасибо за то, что пригласили нас».

Некоторые из гостей, возможно, не кривили душой.

Неужели очень богатые могут позволить себе не замечать собственную глупость, пренебрежение к нуждам остальных?

Или очень богатые могут принуждать других страдать от их глупости, демонстрируя свою власть?

Алекс подумал, а не написать ли очередную колонку, отталкиваясь от этих двух вопросов? Пожалуй, эта тема достойна серьезной проработки.

Глава 4

— Джон-Тан?

— М-м-м-м.

— Не можешь ты мне сказать, почему на подъездной дорожке патрульные машины?

Вернувшись из ванной, Скайлар стоял у окна, залитый солнечным светом.

— Потому что ты стоишь у окна голый, — из кровати ответил Джон. — Я бы спросил, где ты воспитывался, если б не знал.

Вытерев волосы, Скайлар обернул полотенце вокруг талии.

— Но все-таки. С какой стати приехала полиция?

— Не знаю. Какая разница?

— Тебе нехорошо?

— Вчера перебрал вина.

— Поэтому ты так много говорил обо мне за обедом?

— Наверное. Извини, заскучал.

— Если бы я рассказал моим друзьям и родственникам в округе Гриндаунс о том, как ты там себя вел, ты бы им тоже не понравился. Помнишь ночь в каменоломне?

— Ой, заткнись.

— Именно об этом я и толкую.

— О чем?

— Заткнись.

* * *

— Почему здесь копы? — Джон привел Скайлара в столовую и сразу начал наполнять тарелку.

За столом уже сидели Том Палмер-младший, Джинни и Колдер.

— Вроде бы украли мамины камни, — зевнув, ответила Колдер.

— А-а. Я думал, ты и Том участвуете сегодня в клубном турнире гольфистов. Хочешь сосиску, Скайлар?

— Участвуем, — кивнула Колдер. — Но сначала полиция хотела нас допросить. Теперь мы свободны. Какая скука. Родители все еще с копами.

— Так почему вы не уехали? — спросил Джон.

Колдер улыбнулась Обадьяху, дворецкому. Тот убирал использованные тарелки.

— Камни? — Скайлар сел за стол напротив Джона. — У твоей мамы сад с декоративными каменными горками?

— Конечно, — ответила Колдер. — Других садов в Новой Англии просто нет. Если у нас что хорошо растет, так это камни.

— А с чего копам волноваться из-за того, что случилось с декоративными каменными горками твоей мамы? — Скайлар попробовал яичницу.

— Действительно, с чего? — Колдер потянулась.

Вошел Уэйн. Направился к сервировочному столику, налил себе чашку кофе.

Обадьях поставил фарфоровую рюмку со сваренным всмятку яйцом на тарелку Скайлара.

Скайлар посмотрел на дворецкого:

— У меня уже есть яйцо, благодарю вас, сэр.

Обадьях, однако, рюмку со сваренным всмятку яйцом не убрал.

Уэйн, стоя у сервировочного столика, посмотрел на Колдер.

— Понятно.

— Есть зацепки? — спросил Том Палмер.

Уэйн сел за обеденный стол.

— Насколько мне известно, нет. Полиция допрашивает всех. Обыскивает комнаты слуг.

— А где был охранник? — спросил Джон.

— Говорит, что всю ночь провел в пяти метрах от установленного в кабинете сейфа. С того самого момента, как я проверил сейф перед тем, как пойти спать. — Уэйн перевернул лежащую у его тарелки газету, чтобы просмотреть нижнюю половину первой страницы. — Ну и ну. На Широкой-таки собираются строить новый небоскреб. Настаивает на том, что не спал. И ни на минуту не покидал кабинет.

— Даже не писал? — спросила Джинни.

— Даже не облегчался, — поправил ее отец.

Скайлар смотрел на дядю.

— Вы хотите сказать, что ночью украли драгоценности тети Лейси?

— Я ничего не хочу тебе сказать, Скайлар. Но да, этой ночью пропала часть драгоценностей твоей тети Лейси.

— Драгоценности, которые я видел вчера в ее спальне?

— Какие драгоценности ты видел вчера?

— Головной убор, ожерелье, браслет…

— И две серьги, — добавила Колдер. — А кольцо в нос ты не видел?

— Ух ты!

— А как ты узнал, что они пропали?

— Охранник, если его все еще можно так называть, на заре позвонил мне по внутреннему телефону. На сейфе, что стоит за моим столом в кабинете, погасла сигнальная лампочка. Разумеется, он подумал, что где-то перегорел предохранитель.

— Черт, — буркнул Том Палмер. — Бездельник дрых всю ночь, проснулся на заре и обнаружил, что сейф вскрыт.

— Сейф не вскрывали, — возразил Уэйн. — Спустившись вниз, я увидел, что дверца сейфа закрыта и заперта. Полиция заверяет меня, что если сейф и вскрывали, то лишь отперев замок. Однако драгоценности исчезли.

— Он сам и закрыл дверцу, — предположил Том.

— Точно, — кивнула Колдер. — У него была вся ночь, чтобы открыть сейф и украсть драгоценности. А потом переправить в укромное место. Наверное, аккурат в этот момент их рубят на отдельные кусочки где-нибудь на Мадагаскаре.

Уэйн открыл газету на спортивном разделе.

— Полиция задержала его для выяснения некоторых обстоятельств.

Джинни смотрела на Скайлара.

— Жарковато, не так ли?

— При чем тут это? — спросил ее отец. — Нет, не жарко, если это тебя интересует.

— Тебе нехорошо, Скайлар? — спросила Джинни. — Ты какой-то бледный.

— Съешь яйцо, — посоветовала Скайлару Колдер.

— Кто еще знает, как открывается сейф? — спросил Том.

— Кроме меня, миссис Уитфилд, Вэнс Колдер и судья Феррис.

— И я, — добавила Джинни.

— Ты?

— Конечно. В восемь лет я все лето хранила там мои большие агаты. Я не хотела, чтобы Луиз Оглторп добралась до них, так или иначе.

— Это правда? — спросил Уэйн.

— Послушай, папа, насколько я себя помню, я постоянно лазила в сейф, — подала голос Колдер. — Прятала там фотографии голых Билли и Тома. Им было по десять лет. Не хотела, чтобы слуги их видели. Я сама сфотографировала их в раздевалке.

— Они позировали, — поддакнула Джинни.

— Ты не могла их видеть.

— Видела. Где они, по-твоему, сейчас?

— Надеюсь, что не у тебя, — хмыкнул Том.

— И на вечеринки я частенько надевала мамины драгоценности, о чем она не знала.

— Надевала?

Том повернулся к Джинни:

— Слушай, хочется посмотреть на эти фотографии.

— А что я за это получу? — спросила Джинни.

— В этом сейфе не больше загадочности, чем в ответе на вопрос: «Кто убил Николь Симпсон».

— Боже мой. — Уэйн посмотрел в окно. — Сейф этот поставил ваш дедушка Колдер.

— Не в этом ли сейфе дедушка Колдер прятал виски? — спросила Колдер. — Думаю, что пятая часть жаждущих по эту сторону канадской границы знала, как добыть виски из этого сейфа.

— Республиканцы точно знали, — авторитетно заявила Джинни.

— Джон! — обратился Уэйн к сыну.

— Что?

— Я не слышал твоего признания в том, что ты знаешь, как открыть сейф.

Джон пожал плечами:

— Раз или два я закрывал сейф, когда видел, что его оставили открытым.

— И раз или два ты открывал его, когда обнаруживал, что он закрыт?

Джон улыбнулся.

— Ты не любишь яйца всмятку, Скайлар? — спросила Колдер.

Вошла Лейси, сразу же заняла свое место за столом.

— Если кто не знает, на два часа мне назначено к парикмахеру. Так много народу прибывает на вечеринку, что они с трудом сумели принять меня в мое обычное время. Мне пришлось настаивать! Можете себе такое представить? — Обадьях налил ей кофе. — Обадьях, не задерживается ли эта фирма, что обслуживает наш прием? Может, тебе им позвонить?

— Да, мэм.

— Тетя Лейси, я искренне огорчен тем, что кто-то украл ваши бриллианты, — подал голос Скайлар.

— Ума не приложу, кто мог на них позариться, — пожала плечами Лейси. — Я как раз говорила полиции, что они дороги мне как память, поскольку их подарил мне мой муж. — Она широко улыбнулась развернутой газете, скрывавшей Уэйна.

— Скайлар, для южанина, привыкшего к жаре, ты очень уж сильно потеешь в прохладной комнате на северо-востоке, — заметила Колдер.

— Может, увеличить мощность кондиционера, Скайлар? — спросила Лейси.

— Нет нужды, мэм. У нас дома вообще нет кондиционера.

— Нет, — подтвердил Джон. — Если захочется ветерка, приходится то ли хлопать ушами, то ли махать руками.

— Между прочим, Скайлар, — Лейси повернулась к племяннику, — полиция хочет побеседовать с тобой.

— Полиция хочет допросить меня? О господи!

— Колдер и Том, вы же должны играть в клубе в гольф. Турнир начался полчаса тому назад.

Они поднялись.

— Уже едем. — Колдер усмехнулась. — Жаль, что придется выбрасывать сваренное всмятку яйцо.

— Пожалуйста, это касается всех, постарайтесь сегодня не путаться под ногами у слуг, — попросила Лейси. — Им хватит забот с двумя сотнями гостей. Почему бы вам не взять Скайлара на ленч в клуб?

Когда жена посла, а следом за ней и посол вошли в столовую, мужчины встали.

Тут же посол положил левую руку на Скайлара. А правой проиллюстрировал свои слова.

— Выскочил из засады — ударил, спрятался, снова ударил, а потом добил оставшегося, — и посол рассмеялся.

— Да, сэр. Вы все правильно поняли.

— Доброе утро! — поздоровался посол с остальными.

— Где полиция? — спросил Скайлар.

— Я тебя провожу, Скайлар. — Джон двинулся к двери.

— Уэйн, вам незачем обеспечивать мне особую защиту. В моей стране ничего революционного не происходит…

— Слышал? — тихим голосом спросил Джон Скайлара, когда они вышли из столовой. — Ничего революционного у него в стране не происходит. Как будто не бывает других бед.

— Джон! Вам придется собирать вещички и продавать этот дом?

— Какой дом? Этот? Почему ты спрашиваешь?

— Слушай, вы же потеряли не одно — десять состояний! Вчера вечером Джонеси сказала мне, что эти бриллианты, которые твой отец арендовал у банка, стоят пять миллионов долларов.

— Арендовал у банка? С чего ты решил, что он арендовал их у банка?

— Если он не арендовал их, как получилось, что банк прислал с ними охранника?

— Мой отец уже много лет как купил эти украшения моей матери. Они принадлежат ей. И держат их в банке только потому, что сейфы там лучше нашего. В этом ты уже убедился.

— Я ничего не понимаю. Вы просыпаетесь этим прекрасным утром и обнаруживаете, что вас обокрали на сумму, которой я и представить себе не могу, но…

— Ты слишком быстро говоришь, Скайлар.

— Но вы даже не отменяете прием! Неужели его нельзя отложить, пока не найдены бриллианты?

— У мамы есть и другие украшения.

— Колдер и Том Как-его-там отправились играть в гольф?

— Турнир в честь Дня труда. Проводится ежегодно.

— Я хочу сказать, почему вы не переворачиваете каждый камень в поисках этих драгоценностей? Твоя мать говорит, что они дороги ей лишь как память…

— Копы с этим разберутся. Не волнуйся. Драгоценности застрахованы.

— Кто волнуется? — Скайлар покачал головой. — Мне-то чего волноваться?

Глава 5

— Где драгоценности? — спросил Скайлара лейтенант Джон Кобб, полицейский детектив. — Мы обыскали комнату, в который ты и твой кузен Джон провели прошлую ночь, и твой багаж. Ты играешь на трубе, да? И инструмент у тебя дорогой! Получше, чем в Полицейской академии. Вы с Джонатаном друзья? Я слышал, в начале лета он гостил на ферме твоих родителей в Теннесси. Извини, что попросил его подождать за дверью, пока я буду тебя допрашивать. Ты же не боишься отвечать на вопросы, не так ли, без своего кузена? Почему ты так сильно потеешь? Тут нежарко. Я также слышал, что вы с кузеном не такие уж близкие друзья, может, даже терпеть друг друга не можете. По крайней мере, твоими стараниями из Теннесси он приехал с разбитой физиономией. Что ты думаешь о людях, которые здесь живут? Твоих кузинах, дяде, тете? Ненавидишь их? Такие воображалы. Отвечая на мои вопросы, смотрели на меня исключительно свысока. А что мне делать, пропали-то их драгоценности. Почему ты дрожишь? Что это за отметины на твоих ногах? Давно колешься? Значит, ты приехал вчера днем из Теннесси на автобусе? Что мне скажет полиция твоего города, когда я позвоню им сегодня? Тебя обвиняли в совершении преступления?

Сидя по другую сторону стола дяди, напротив лейтенанта полиции, Скайлар глубоко вдохнул.

— Знаете, сэр, мне трудно угнаться за вами. Никогда не встречал сукина сына янки, который бы так быстро говорил. Клянусь!

— Что?

Поставив локти на край стола, положив подбородок на ладони, женщина в полицейской форме наблюдала, как движется пленка в портативном магнитофоне. Тут она посмотрела на Скайлара и улыбнулась.

— Разве мама не учила тебя правилам хорошего тона? В том городе, откуда я приехала, ты бы в пять минут получил кулаком в зубы, и не только от полисмена, а дамы из церковного комитета в первый же день начали бы собирать тебе на похороны, если б ты сказал, что собираешься задержаться на недельку.

Лейтенант выпрямился в кресле, потом наклонился вперед, положив руки на стол.

— Что тебя задело больше всего?

— Вы назвали моих родственников воображалами.

— А разве это не так?

— Они мои родственники.

— Они же не любят тебя, Скайлар.

— Что мы думаем друг о друге, никого не касается. Посторонние не должны совать нос в наши семейные дела.

— Ты даже не знаешь этих людей, Скайлар. Хочешь услышать, что говорит о тебе твоя кузина Колдер?

— Мы все — одна семья. Кстати, о родственниках. Вы сказали, ваша фамилия — Кобб. Коббы, что живут в соседнем с нами округе…

— Так все-таки, вы с Джонатаном друзья или нет?

— Не ваше дело!

— А что это за следы уколов на твоих ногах?

— Разве вы не видите, что это следы от укусов клещей? Да, многого вы тут не знаете. — Скайлар энергично почесал ногу. — Наверное, и не заметите, как они исчезнут.

— Вчера Джон встретил тебя на автовокзале?

— Да.

— Прямо отвез тебя домой?

— Да. Только не могу сказать, что у вас тут прямые дороги.

— И что ты делал после того, как приехал домой… Я хочу сказать, сюда, в «Пэкстон лендинг»?

— Встретился с дядей. В кабинете. Мы немного поболтали.

— О чем?

Скайлар помялся.

— Дядя Уэйн поздравил меня с получением стипендии в Найтсбриджской музыкальной школе.

— Что потом?

— Джон отвел меня в спальню тети Лейси. Там я встретился с ней. А также с кузиной Колдер, кузиной Джинни и Джонеси, как я понял, подружкой Джона. Учится с ним в Гарварде.

— Ты поболтал с ними?

— Скорее нет, чем да. Они играли с драгоценностями, которые лежали на кровати.

— Драгоценностями, которые пропали?

— Похоже на то.

— Можешь ты мне их описать?

— Что-то вроде шляпки…

— Тиара.

— Большое ожерелье, широкий браслет и крупные серьги.

— Серьги… Можешь ты мне сказать, какие в них были камни?

— В основном бриллианты.

— Какие еще? Изумруды, рубины?..

— Лейтенант Кобб, я не отличу рубин от фасолевого боба.

— До этого ты когда-нибудь видел драгоценности, Скайлар?

— Нет, сэр. Уверен, что нет. У моей мамы есть жемчужное ожерелье, которое папа подарил ей на девятнадцатую годовщину свадь&ы. Из двух ниток. Она всегда надевает его по праздникам.

— А какого ты мнения о драгоценностях, которые вчера видел на кровати твоей тети?

— Невысокого. Это женские игрушки. Сомневаюсь, что на них можно поймать много креппи.

— Креппи? Что такое креппи?

— Рыба.

— Интересная мысль. Пожалуй, мне не стоит спрашивать тебя, а из чего ты собрался готовить соус для креппи. И сколько, ты подумал, могут стоит эти драгоценности?

— Обеспокоился, что много, исходя из того, как ахали и охали над ними женщины.

— Много — это сколько?

— Две, три тысячи долларов.

— Ты серьезно?

— Да, сэр.

— А почему ты «обеспокоился»?

— Там, откуда я приехал, на две, три тысячи долларов можно купить пять, шесть здоровых бычков. Именно так разумный человек использовал бы свободные деньги.

— Ты слышал о том, где хранились драгоценности?

— Нет, сэр. О сейфах я ничего не знаю. Мне до сих пор неизвестно, где находится этот сейф. — За столом Скайлар не видел ничего такого, что могло бы напоминать сейф. Ничего не выпирало из забранной в деревянные панели стены. Правда, в одном месте, на поперечной планке, горела красная лампочка. — Я не привык жить в банке. Мои родители держат все важные бумаги в огнеупорном ящике под кроватью. Он выдерживает температуру до тысячи восьмисот градусов по Фаренгейту.[269]

— Теперь ты знаешь, сколько стоят эти драгоценности?

— Прошлым вечером Джонеси упомянула, что они стоят больше пяти миллионов долларов. Хотя я не могу в это поверить.

— На эти деньги можно купить много бычков, не так ли? Значит, ты еще до предполагаемого времени кражи знал истинную стоимость этих драгоценностей? Что ты делал после того, как увидел их?

— Бросил чемодан в комнате Джона. Потом мы повозились в бассейне. Потом он дал мне свою одежду, чтобы мне было в чем выйти к обеду. После обеда я несколько минут говорил на террасе с Джонеси, потом позвонил родителям из комнаты Джона и примерно в четверть одиннадцатого лег спать.

Лейтенант Кобб записал в блокнот: «Обыскать раздевалку, территорию у бассейна».

— На территории поместья ты был где-нибудь еще, помимо бассейна?

— Нет, сэр.

— Ночью не покидал кровати?

— Спал как гремучая змея на теплом камне.

— Скайлар, после встречи с твоим дядей вчера днем ты больше не заходил в эту комнату?

— Нет, сэр.

— И никогда раньше ты в этом доме не был?

— Никогда не был в Новой Англии. И в этот раз не стремился ехать сюда.

— Понятно. — Лейтенант Кобб заложил руки за голову, откинулся на спинку кресла. — Ты по уши в дерьме, не так ли?

— Что вы такое говорите?

— Сначала ты думал, что драгоценности стоят несколько тысяч долларов. Я думаю, ты слушал внимательно и узнал, где они хранятся. Потом, когда тебе сказали, какова их действительная цена…

— Лейтенант Кобб, именно поэтому я и потею. Бедный родственник с Юга приезжает в дом за несколько часов до пропажи драгоценностей. Подозрение падает на меня. Это так же естественно, как пердеж после гороха. Никаких иллюзий у меня нет. Я — родственник, но я и южанин, то есть еще больший иностранец, чем гостящий здесь же посол никому не ведомой страны. Вы, янки, уже триста лет вините южан во всех грехах.

— Ты собираешься возобновить Гражданскую войну?

— Вы имеете в виду Братскую войну?

— Ты — мальчишка с фермы и ничего не умеешь, кроме как дуть в эту трубу с клапанами. Ты должен ненавидеть этих людей, завидовать их богатству, образованию, утонченности, слугам… Может, ты думаешь, что часть их собственности должна принадлежать тебе?

— Я знал, что мой дядя богат, — ответил Скайлар. — Я не знал, что он баснословно богат, раз может тратить пять миллионов полновесных американских долларов на бирюльки для жены. Я не знал, что вообще есть такие богачи. Но меня это не волнует. В округе Гриндаунс моя семья считается одной из самых достойных. И меня волнует то, что вам это неизвестно. У нас есть земля, мои папа и мама работают. Я ими горжусь. И я горжусь тем, что знаю много такого, о чем большинство здешних людей не имеет ни малейшего понятия.

— Например?

— Ну…

— Как усыпить охранника и открыть сейф? Я заглянул в одну из спален, как скорее всего и ты. Снотворного в аптечках предостаточно.

— Я могу отличить след от укуса клеща, если вижу его.

— Ладно, Скайлар. Если ты скажешь мне, где сейчас драгоценности, и вернешь их, я обещаю закрыть на все глаза. Во всяком случае, со стороны закона претензий к тебе не будет. Кто знает? Может, твой дядя так обрадуется, что подарит тебе две или три тысячи долларов. Вознаграждение за содействие. Так это у нас называется.

Скайлар встал.

— Вот что я должен вам сказать, лейтенант Кобб, — не покидайте город. А если и покинете, я настоятельно рекомендую вам держаться подальше от Теннесси.

— Пришли сюда своего кузена.

* * *

Джон уселся на стул, который только что занимал Скайлар. В отличие от последнего, нисколько не волнуясь.

— Употребляете наркотики? — спросил лейтенант Кобб.

— Нет.

— Увлекаетесь азартными играми?

— Нет.

— Ваша девушка не беременна?

— Нет.

— В колледже успеваете?

— Да.

— Долги есть?

— Нет.

— Нуждаетесь в деньгах?

— Денег мне хватает.

— Но пяти миллионов у вас нет?

— Вы в этом уверены?

— А вы?

— Полагаю, вас это не касается.

— Заносчивость, заносчивость. Давайте поговорим о людях, которые были здесь прошлым вечером. Дворецкий?

— Обадьях? Родом из северной Индии. Служит у нас четыре или пять лет. Раньше служил у моего дяди.

— Вэнса Колдера?

— Да.

— Почему он ушел от дяди и поступил к вам?

— Сказал, что ему недостает семейного окружения.

— Ваш дядя — стареющий плейбой, не так ли? Джон промолчал.

— Кухарка, миссис Уэттс?

— Служила у нас еще до моего рождения.

— Знаете что-либо о ее личной жизни?

— Сомневаюсь в том, что она у нее есть.

— И три горничных. Джон прикрыл рот, зевая.

— Эти приходят и уходят. Так было. И будет. Насколько мне известно, всех звать Мэри.

— Джонатан, мы полагаем, драгоценности украл кто-то из своих. Тот, кто знал стоимость этих драгоценностей, знал, что они в сейфе, и знал, как открыть сейф.

— Ребенок может забраться в этот сейф и обчистить его. Он снабжен электронной системой сигнализации, но замок очень уж старый.

— Вы можете открыть сейф?

— Конечно.

— Никто из слуг никогда не преступал закона. Естественно, и за охранником ничего не числится.

— У всех что-то случается впервые.

— Я не могу представить себе, как судья Феррис, семидесятилетний вдовец, крадет драгоценности. Я не стал бы спешить с обвинением посла или его жены в этом преступлении.

— Почему нет?

— Что вы делали вчера после обеда?

— Том и я играли в бильярд. Пили коньяк. Играли до одиннадцати. Потом я прошел в гостиную, пожелал всем спокойной ночи и отправился наверх, спать.

— Ваш кузен уже лежал в постели?

— Да.

— Эта молодая женщина, Джонс…

— Джоан Эпплярд. А зовут ее Джонеси.

— Вы не общались с ней после обеда?

— Нет.

— Разве она не ваша подружка?

— Это так. Она играла в гостиной в бридж с моей мамой, послом и его женой.

— Вы не поцеловали Джонеси на прощание?

— Почему вы спрашиваете?

— Может случиться, что вы женитесь на Джонеси?

— Может. Мы не обручены.

— Учитывая ваш возраст, у вас не такой уж страстный роман.

— Джонеси и я знакомы много лет. Вчера днем мы какое-то время провели вместе.

— Ночью вы не покидали постель?

— Нет. Разве что вставал в туалет. Не помню.

— Вы не знаете, покидал ли комнату Скайлар?

— Нет. Лейтенант Кобб, я обычно не пью. Но тут за обедом выпил несколько стаканов вина, а потом одну или две рюмки коньяка с Томом. Как только моя голова коснулась подушки, уже ничто не могло меня разбудить.

— Этот Том, о которым вы говорите. Том Палмер? Приятель Колдер? Я хочу сказать, ее кавалер?

— Да. Его мы тоже знаем всю жизнь.

— Он провел ночь в маленькой комнате для гостей. Не выходил из нее. Джонеси оставалась в маленькой спальне. Вы не покидали своей комнаты. Странное, знаете ли, воздержание для здоровых молодых людей. И у ваших родителей отдельные спальни.

— Все, что делается с двенадцати до шести, можно с тем же успехом делать с шести до двенадцати.

— То есть мы вновь переходим к Скайлару. Что вы о нем думаете?

— Я познакомился с ним в начале лета, когда побывал в Теннесси.

— Это не ответ на вопрос, что вы о нем думаете.

— Побыв там какое-то время, я понял, что он — обманщик.

— Простите?

— Он изображает южанина и простого деревенского парня, а на самом деле хитер, как лис.

— То есть очень умен.

— Да. И изобретателен. Он дурит всем головы.

— Ему хватило бы ума, чтобы украсть драгоценности?

— Несомненно.

— Вы считаете, их украл он?

— Нет.

— Почему нет? Он приезжает в пять часов, видит драгоценности, потом узнает, сколько они стоят, и не проходит и двенадцати часов, как они пропадают.

— Зачем они ему?

— Разве плохо заполучить пять миллионов долларов?

— Он бы не знал, что делать с драгоценностями, как обратить их в наличные.

— Такие мелочи обычно людей не останавливают.

— Послушайте, лейтенант, Скайлар приехал из тех мест, где люди не запирают дома, автомобили…

— В Теннесси нет грабежей?

— Наверное, есть. Но сбыть драгоценности ему бы не удалось.

— Сейчас, возможно, и нет. Может, он собирается подержать их несколько лет. Мудрое решение.

— Я не могу представить себе Скайлара вором.

— Есть воры, которые никогда не крали раньше. Ваши слова: у всех что-то случается впервые. В данном случае мотивом может служить как чувство обиды, так и жадность.

— Чувство обиды?

— Конечно. Деревенский парень приезжает в гости к богатым кузену и кузинам, видит, сколько всего у них есть, их роскошное поместье на берегу реки, бассейн, дорогие автомобили, слуги. А тут еще Колдер, а может, и ваша мать, и вы все с пренебрежением воспринимаете его манеру говорить, его одежду, его внешний вид. Колдер-то точно держит его за неотесанного мужлана. Как вы сказали, он далеко не глуп. Вы думаете, он этого не понимает?

— То есть он украл драгоценности в отместку за то, что мы немного посмеялись над ним? — Джон отвел глаза. — Возможно. Он обидчивый, хотя старается этого не показывать.

— Если он украл драгоценности, где он их мог спрятать?

— Откуда мне знать?

— Будьте начеку, а?

— Хорошо.

— А куда так рано уехала мисс Эпплярд?

— Понятия не имею.

— Она не говорила, что ей надо куда-то поехать с самого утра?

— Нет, не говорила.

— А ее не беспокоит, что вас может встревожить ее внезапный отъезд?

— Ее поступки меня не тревожат.

Лейтенант Кобб улыбнулся этому самоуверенному молодому человеку.

— Тем самым вы хотите сказать, что плевать вы на нее хотели. А она — на вас.

Глава 6

— Позвольте поблагодарить вас зато, что смогли принять меня в субботу утром. — Джонеси потупилась. — Прошлой ночью мне приснился сон, о котором я хочу поговорить с вами. Очень тревожный.

Хотя в кабинете и стоял стол, доктор Макбрайд не сидела за ним. Положив ногу на ногу, с блокнотом на колене, она расположилась в удобном, обшитом ярким ситчиком кресле, так же как и Джонеси.

— Очень тревожный? — переспросила доктор Макбрайд.

Магнитофон на столе она включила перед тем, как сесть в кресло.

— Такой реальный, — добавила Джонеси. — Я не помню такого реального сна.

— Расскажи.

— Этой ночью я лежала в кровати в спальне для гостей, в которой всегда сплю, если остаюсь на ночь в «Пэкстон лендинг».

— Это сон? Или ты действительно ночевала в «Пэкстон лендинг»?

— Прошлую ночь я провела в «Пэкстон лендинг». В маленькой спальне. Да, это сон.

— Тебе снилось, что ты спишь в кровати в этой комнате, когда ты действительно спала в кровати в этой комнате? Правильно я тебя поняла?

— Да.

— Что тебе снилось? Когда?

— Перед рассветом.

— Понятно. И ты спала.

— Я спала. Я услышала, как открылась дверь в коридор. Я посмотрела на дверь. Увидела стоящего в дверном проеме совершенно голого стройного молодого мужчину. Освещенного тусклыми коридорными лампами. Широкие плечи, узкие бедра, длинные мускулистые руки и ноги. Нос и рот я видела в профиль. Он повернул голову, словно прислушиваясь. Его рука лежала на наружной дверной ручке. Потом он повернулся боком и закрыл за собой дверь. Свет выхватил из темноты загорелую кожу его груди, живота, ног.

— Какой свет?

— На столике у двери горел ночник.

— Как я понимаю, в твою комнату вошел не Джон.

— Нет. Кузен Джона, Скайлар.

— Что он сделал? Почему ты не закричала?

— Я очень удивилась. Он зачаровал меня. Такой красавец.

— Он появился в твоей комнате абсолютно голый? Прошел по дому абсолютно голым?

— Должно быть. Ничего не могу сказать. Когда он повернулся в профиль, я увидела его пенис. Он поблескивал, словно был в чем-то влажном. Длинный, он торчал из его тела.

Медленно его голова повернулась. Он смотрел на меня, лежащую в кровати.

На цыпочках, длинными шагами пересек комнату, оказался рядом.

Левой рукой сдернул с меня одеяло и простыню.

И посмотрел на меня. Оглядел меня. С головы до ног. Все тело. С улыбкой на устах. У него обаятельная улыбка, знаете ли.

Доктор Макбрайд выпрямилась в кресле. Переменила ноги: та, что была наверху, ушла вниз.

— Ты спала голой?

— Конечно. Я надеваю ночную рубашку только холодной зимой. А теплой летней ночью…

— Кто такой Скайлар? Я не знала, что у Джона есть кузен.

— Скайлар Уитфилд. Вчера он приехал из Теннесси. Со следующей недели он начинает учиться в Найтсбриджской музыкальной школе. Он играет на трубе. Никогда не был в Бостоне.

— Значит, вчера вечером ты впервые его увидела?

— Да.

— Он тебе приглянулся?

— О, да. Очень. Такой мужчина. Он как-то по-особенному стоит, двигается, смотрит на тебя. Он излучает секс.

— Что это означает для тебя? Излучать секс…

— Его тело, его глаза испускают электрические волны. Не могу объяснить. Он прекрасно знает, что он — мужчина. И чертовски этим счастлив. Я хочу сказать, тем, что он — мужчина. Наверное, таких людей мне видеть еще не доводилось. Вы знаете, он совершенно ничего не стыдился. И что-то в нем заявляет во весь голос: «Ты — женщина? Это же прекрасно!» — Джонеси улыбнулась.

— Он подходил к тебе ночью, я хочу сказать, вечером?

— Нет. Нет. Я думаю, так уж он устроен. Он спросил, девушка ли я Джона.

— И что ты ответила?

— Что-то сказала. Не помню, что именно.

— Продолжай.

— Я начала поворачиваться на правый бок, спиной к нему.

Он быстро уперся ладонями в мои плечи. Прижал меня спиной к кровати.

Потом запрыгнул на кровать, сел мне на бедра, колени его оказались по обе стороны моих ног. Складки на его животе были не глубже волоса.

— Ты все смогла разглядеть при слабом свете ночника?

— Я все видела. За окном уже занималась заря. Его пенис лежал у меня на животе.

— Почему ты не закричала?

— Потому что он закрыл мне рот своим. Губы его охватили мои. Я едва могла дышать. От него так хорошо пахло. Ни от одного мужчины не шел такой приятный запах. Это тебе не одеколон.

— И чем он пах?

— Кожей. Солнцем на коже. Чистым потом. Природой. Он пах природой. Знаете, свежим воздухом, глоток которого можно поймать только в лесу. Он пах настоящим.

Он раскрыл мне рот. Губы его по-прежнему охватывали мои. Потом его язык проник внутрь, приподнял мой язык, начал кружить вокруг моего языка, ныряя под него, касаясь неба.

— Ты не сопротивлялась? Не пыталась что-нибудь предпринять?

— Я сопротивлялась. Извивалась под ним, пыталась поднять одно бедро, потом другое, чтобы скинуть его. Барабанила по спине кулаками. Все равно что барабанила ими по гладкому дереву. Только мускулы под его гладкой кожей двигались. Я вытянула руки, попыталась схватить его ягодицы.

— Он не остановился?

— Нет. Это было чудесно. Потом его нога заелозила по моей промежности. Думаю, я тотчас же кончила.

— Должно быть, он очень худой.

— Его рот оторвался от моего. Язык начал играть с моим левым соском, потом с правым.

— Твой рот освободили. Почему ты не закричала?

— Я задыхалась, не знаю почему. У меня перехватило горло.

— Он не сжимал тебе шею?

— Нет. Его левая рука поглаживала мою правую грудь.

— Ты плакала?

— Думаю, что да. Вроде бы я чувствовала на щеках холодные слезы. Я вспотела. Мы оба вспотели. Его тело соскальзывало с моего. Потом один его палец, через какое-то время два и, наконец, три его пальца вошли в меня. Могла я кончить три раза?

— Не знаю. Могла?

— Могла я получить все эти оргазмы во сне, когда наяву ничего не было?

— Во сне?

— Я вжалась затылком в подушку, выгнула спину, я хотела, чтобы он как можно скорее вошел в меня.

— Он вошел? И как он это сделал?

— Сделал не он. Я. Его пальцы все еще были во мне. Я поняла, что его колени уже между моих ног. Потом он потянул меня на свои бедра, руки скользнули мне под спину, пальцы схватились за плечи. Он оторвал меня от кровати. И внезапно мне в легкие ворвался свежий воздух. Я пила и пила его. Терлась лицом о его шею.

Я как бы сидела у него на бедрах. Не знаю.

Я вставила в себя кончик его пениса.

Он особо не двигался. Но я снова кончила.

Каким-то удивительным движением он развел свои колени, мои бедра и медленно вошел в меня. В меня, вы понимаете, о чем я? Вошел глубоко-глубоко. Потом вытянул ноги вдоль моего тела.

Сначала он ограничился только вращательными движениями, вы знаете, о чем я? Вращал бедрами! И лишь когда я сцепила ноги у него на спине, он начал долбить, долбить и долбить.

— Меня ждут в «Уэллфлите» к ленчу, — успела вставить доктор Макбрайд.

— Потом мы лежали вместе, тяжело дыша, приходя в себя. Одна его нога на моем животе. Рука — на груди.

Какое-то время спустя он встал, поцеловал меня в щеку и тихонько, на цыпочках, широкими шагами пересек комнату и скрылся за дверью.

— За все время он не произнес ни слова?

— Я не знаю, спала ли я или отключалась. Или именно тогда я и проснулась.

— Но ты сказала, что спала?

— Да. Постель была вся измята. Обычно я сплю спокойно. И простыня промокла от пота.

Никогда в жизни не испытывала я такой усталости. Болели все мышцы.

В общем, больше я спать не могла. Поднялась, дотащилась до душа, поехала в город. Дожидаясь девяти часов, чтобы позвонить вам, поверите ли, съела шесть пончиков. Никогда раньше я не съедала сразу шесть пончиков.

— Джоан, ты уверена, что тебе все это приснилось?

— А как это еще объяснить?

— Не знаю. Обычно такие сны не бывают столь четкими. Ты даже смогла описать его необычный запах. Сны не длятся так долго. Заря, занимающаяся за окном. Очень уж реалистично.

— Сюрреалистично?

— Нет. Реалистично. Я сказала, реалистично.

— Я знаю. Вот почему я и приехала к вам.

— Почему? Почему ты приехала ко мне? Это не первый эротический сон, который приснился тебе. Если мы говорим о сне.

— Как я могла получить многократный оргазм во сне, лежа в кровати одна, если в реальности, занимаясь любовью, мне этого не удается?

— Джоан, я не уверена, что ты лежала в кровати одна. Можешь ты описать какие-то особые приметы тела этого юноши?

Джонеси улыбнулась:

— Я уже описала, не так ли?

— Особые. Родимые пятна. Шрамы.

— На ногах у него следы укусов клещей. Один под пупком.

— Раньше ты видела его обнаженным?

— Нет. Я познакомилась с ним вчера вечером.

— Джоан, я думаю, мне надо послать тебя в больницу. Сдать анализы. Убедиться, что это сон, а не изнасилование.

— Вы не можете. Вернее, я не могу.

— Почему?

— Вчера днем я занималась любовью.

— С Джоном?

— Они кузены.

— Это неважно. Анализы спермы на ДНК очень точные. Ты принимаешь противозачаточные таблетки?

— Да.

— А как насчет защиты от?..

— Джон и я… других… сексуальных партнеров у нас нет.

— Однако…

— Я доверяю Джону.

— Я бы хотела определить, изнасиловали ли тебя прошлой ночью. Этим утром. Ты действительно веришь, что все это — сон?

— Я не знаю. Я не могу поверить, что я так измяла постель. Ничего подобного со мной не случалось. И так загоняла себя. Разве такое возможно? Вы правы. Слишком уж все было реально.

— Я думаю, если бы ты пребывала в полной уверенности, что это сон, то не стала бы искать встречи со мной в субботнее утро, да еще на День труда. Я права?

— Не знаю.

— Джоан, и что нам с этим делать? Ты не хочешь, чтобы я дала тебе направление на анализы?

— Нет.

— Тогда я просто не знаю, что предпринять в такой ситуации.

— Я тоже, — вздохнула Джонеси.

Глава 7

— Сначала лучше плыть вверх по течению, — посоветовала Джинни. — Особенно если предполагается пикник.

В бикини и кроссовках, она сидела на носу каноэ, глядя на Скайлара. Рюкзак лежал у ее ног.

— Хорошо. — Оттолкнувшись от берега, Скайлар ступил в каноэ. — Хотя я это и так знал.

— Я покажу тебе Причуду. Мое любимое место. В миле или двух вверх по течению. А потом мы отправимся в мое самое любимое место, на крохотный островок, где и устроим пикник.

Отгребая от скалистого, заваленного бревнами берега, Скайлар оглянулся, чтобы посмотреть на странное овальное сооружение, частью построенное на берегу, частью над водой.

Стены первого этажа чуть ли не полностью изготовили из стекла. Зато на втором этаже маленькие круглые окна напоминали иллюминаторы. И в крыше было что-то от корабля.

— Это наш рыбачий домик, — пояснила Джинни. — Папа перестроил его несколько лет назад. Теперь сдает его в аренду.

— Вам нужна плата за аренду?

— Его можно было или сдать в аренду, или снести. Не знаю. Может, он думал, что тут начнут жить наши молодые, если поженятся, Джон и Джонеси или Колдер и Том.

— Или Джинни и…

— Не будь ты моим кузеном, я бы сказала ты.

— Ты в меня влюбилась?

— Именно так. — Прищурившись, она смотрела на Скайлара, в шортах и кроссовках. — Ты могучий, пышущий здоровьем зверь, Скайлар.

— Так и есть. Я — зверь. И реву на полную луну. А-а-а-а-а!

— Совершенно верно. Женщина должна терпеть от мужчины все, что угодно, особенно если случается такое лишь раз в месяц. А мужчина — от женщины, так?

— В большую часть месяцев, да.

— Синяя луна, — пропела Джинни.

— Откуда ты знаешь эту песню?

— Папа иногда ставит на проигрыватель старые пластинки.

— Правда?

— Тебя это удивляет?

Скайлар развернул каноэ против течения.

— Не могу представить себе, как дядя Уэйн делает что-то… что-то такое… ну, не знаю… к примеру, слушает музыку.

— Ты думаешь, он холоден, как рыба? Многие так думают.

— Я этого не говорил.

— Приходи к нам на ужин в какой-нибудь четверг. У слуг это выходной день, до полуночи. Поэтому по четвергам у нас семейные вечера. Без слуг и посторонних папа расслабляется. Особенно после операции на сердце.

— Твоему отцу делали операцию на сердце? Когда?

— Вскоре после возвращения Джона. В конце июня, в июле. Так что все лето он не работал.

— Никто нам ничего не сказал.

— С какой стати?

— Мы же близкие родственники.

Конечно. Твои родители послали бы отцу горшок с цветами, а моя мать написала бы им благодарственное письмо… С прибылью остались бы только цветочники, телеграф и почтовая служба.

— Не очень-то ты сентиментальна, Джинни.

— Так или иначе, в четверг вечером, если все идет как обычно, папа разговаривает с нами не как со своими подчиненными. Иногда он нас даже слушает. Иногда в его речи появляется южный акцент. Иногда он слушает музыку. Случалось, даю честное слово, он даже танцевал с мамой. Правда, не в последнее время.

— И ты знаешь, что такое синяя луна.

— Ты думаешь, что все янки глупы?

— Стараюсь так не думать.

— Твою подружку убили этим летом?

— Вот об этом я тем более стараюсь не думать.

— Извини. Джон не мог упоминать про другую девушку, с которой ты вырос и…

— Пожалуйста!

— Ладно. Итак… — Джинни опустила пальчики одной руки в воду. — Несмотря на мою неистовую и страстную любовь к тебе, полагаю, моим первым мужем будет Алекс Броудбент.

— Кто такой Алекс Броудбент? Сексапильный тридцатидвухлетний киноактер, который все играет подростков?

Джинни улыбнулась.

— Нет. Он живет в рыбачьем домике, со своей женой. Днем и ночью к нему приходит множество людей. Интересных людей. Артисты. Музыканты, писатели, художники, фотографы, иногда политики. Моя мама называет их «Алексова флотилия». Он — критик в бостонской газете.

— И что он критикует?

— Музыку, книги, кино, искусство. Политику.

— Он во всем этом хорошо разбирается?

— Никто еще не сказал, что не разбирается. Дело в том, что его колонка приносит пользу. Он решает проблемы. Всех слушает, пишет о том, что ему говорят, потом вносит предложение, или задает очевидный вопрос, или находит какое-то другое решение.

— И люди реагируют?

— Будь уверен. Дают деньги на добрые дела. Принимают законы.

— Почему? Почему они должны ему верить?

— Потому что в основе написанного лежит здравый смысл. Он может быть очень остроумным, но никогда не высмеивает кого-либо ради красного словца. И потом, все знают, что он не использовал эти деньги и власть себе во благо. Или ради того, чтобы отомстить. Так, во всяком случае, говорит папа.

— Твой отец его уважает?

— Именно поэтому Алекс живет в нашем рыбачьем домике. Я думаю, своей колонкой он много денег не зарабатывает.

Скайлар улыбнулся. Значит, одному человеку, моему дяде, Уэйну Уитфилду, удалось купить Алекса Броудбента.

— Сколько ему лет?

— Чуть больше тридцати.

— Вроде бы ты сказала, что у мистера Броудбента есть жена? Как же ты собираешься выйти за него замуж?

— Мама говорит, что поначалу Диану считали очень умной, когда она молчала. Все думали, что она мыслит. Потом она поступила в колледж. И начала говорить. Сама вырыла себе яму. — Взгляд Джинни обежал вершины растущих на берегу деревьев. — Этот семейный союз долго не продлится. Чем больше она говорит, тем глупее выглядит.

— Зато поговорить с тобой — одно удовольствие?

— А разве нет?

— Чье это поместье?

На левом берегу высился большой кирпичный, выкрашенный белой краской особняк, от которого к берегу сбегал просторный луг.

— Оглторп.

— Это их настоящая фамилия?[270]

— Конечно. Луиз Оглторп учится со мной в школе. Мы — самые близкие подруги. Я ее ненавижу.

— Почему?

— Потому что она во всем опережает меня. Как бы я ни старалась. Начиная от произношения слов по буквам до прыжков на лошадях через изгороди. Она все делает чуть лучше меня.

Скайлар рассмеялся:

— По крайней мере в этом ты честна.

Рассмеялась и Джинни.

— На прошлой неделе, на теннисном турнире в клубе, я сдобрила ее лимонад водкой. Я думала, эта паршивка по меньшей мере знает, какова водка на вкус. Ей же тринадцать лет. Я не ожидала, что она все выпьет.

— К чему это привело?

— Она выиграла.

* * *

Обернувшись, Джинни направила Скайлара с залитой солнцем реки в прибрежную тень.

— Чуть правее, Скайлар, видишь? Где нет камней. Носом ткнись в берег. Он тут мягкий. Тогда мы не замочим ноги.

— Да, мэм.

Над ними высилась башня из серого камня.

Они поднялись к ней.

— Башню построил дед судьи Ферриса, тоже судья Феррис, — пояснила Джинни. — Эта семья сидит на одном месте так давно, что они разучились бы ходить, если б не гольф. — Она всмотрелась в лицо Скайлара. — Тебе понравилась шутка?

Он рассмеялся.

— Естественно.

— Ее придумал мой дядя Вэнс. И постоянно повторяет.

Железная дверь, ведущая в башню, висела на одной петле. Внутри каменный пол блестел от осколков стекла. У стены лежали семь или восемь банок из-под пива. Рядом с остатками ватного матраца. Несколько презервативов (два синих, один красный) вроде бы появились здесь не так уж и давно.

— Сюда ты приводишь всех своих друзей? — спросил Скайлар.

Джинни повела его по каменным ступеням, спиралью поднимающимся по стене башни.

— Старый судья Феррис построил ее в конце прошлого столетия. Думаю, он собирался приводить сюда дам, чтобы в жаркий день они могли попить чаю, наслаждаясь легким ветерком. Во всяком случае, на полу немало осколков фарфора.

Диаметр верхней площадки башни не превышал трех метров. Ее огораживала стена высотой в метр.

— Там произошла первая битва Войны. — Джинни указала на юг.

— Какой войны?

— Американской революции.

— Там, откуда я приехал, под Войной подразумевают войну между штатами.

— Здесь тебе что-нибудь напоминает Теннесси, Скайлар? Ну хоть что-нибудь?

Он огляделся. Особняки и лужайки, проглядывающие сквозь листву деревьев, синяя река меж зеленых берегов, холмы на западе.

— В вашей зелени больше желтого.

— Ты тоскуешь по дому, Скайлар?

— Больше, чем ожидал.

— Почему?

— Не хочу уточнять.

— Говори. Никто не слушает.

— Это одна из причин. Никто не слушает, — ответил Скайлар. — Я думаю, люди различаются тем, как они говорят «нет». Вместо того чтобы слушать, вы все только и ждете, чтобы перебить человека и сказать «нет», независимо от того, что этот человек говорил.

— Ты находишь нас нетерпимыми? Принимающими все в штыки? Наверное, на то у тебя есть причины.

— Я не пробыл здесь и суток, как меня обвинили в краже пяти миллионов долларов или чего-то подобного у моей семьи.

— Действительно обвинили?

— Да. Полисмен прямо заявил мне об этом в лицо. Твои родные действительно считают, что я украл эти драгоценности?

— Увы, да.

— А слуги?

— И слуги.

— Каким-то образом за обедом из меня сделали посмешище. Наверное, мне не стоило развлекать людей в долгой поездке на автобусе. Этот посол рассказывал мне о том, что интересно как ему, так и мне, а Джонеси заявила, что я вел себя грубо. И я раздражаю твою мать.

— А чему говорят «нет» у вас?

— У нас всегда выслушают человека. Никогда не проявят злобы. Не хочется говорить тебе этого, Джинни, но многие южане, которых я знаю, не хотят, чтобы их дети учились на Севере. Боятся, что они будут вести себя как северяне.

— Это правда?

— Да.

— Мне понравился твой друг Дуфус.

— Нет, не понравился.

— Я не понимала многое из того, что он говорил.

— Он провел здесь день и укатил домой. Сомневаюсь, чтобы теперь Дуфус зашел севернее наших амбаров с табаком.

— Должно быть, моему отцу удалось приспособиться к Северу с превеликим трудом. Я только сейчас это поняла.

— Должно быть, он очень чего-то хотел.

— Странно, что колледж, в котором ты собрался учиться, Найтсбридж, требует, чтобы ты прибыл туда на День труда.

— Наверное, нас приучают к тому, что музыканты должны работать и по праздникам.

— А есть что-то такое, чего ты очень хочешь, Скайлар? Стать профессиональным музыкантом?

— В данный момент не знаю.

— Знаешь, ты мне нравишься, Скайлар. Может, тебе стоит вернуться домой, на Юг? Прежде чем ты не начал вести себя как северянин.

— Может, я и вернусь. Теперь семейные драгоценности у меня. Почему нет?

— Пошли. — Джинни взяла его за руку. — Я хочу показать тебе наш секрет.

* * *

У основания башни над землей возвышался каменный надолб. По форме вроде бы часть небольшого резервуара. Джинни сдвинула по направляющим металлическую крышку, открыв идущий вниз лаз.

Обошла надолб с другой стороны.

— Пошли.

— Будь я… — Скайлар последовал за Джинни. — Башня с подвалом. Надеюсь, ты не ведешь меня в подземную темницу? Честное слово, Джинни, я не брал игрушки твоей мамы!

— Я знаю.

К тому времени, когда он добрался до последней ступени, Джинни уже зажгла керосиновую лампу.

— Однако. — Скайлар огляделся. — Здесь есть все, за исключением кнутов и цепей!

Круглые стены блестели влагой. Пахло сырой землей.

— Будь я проклят, — не выдержал Скайлар. — Это действительно подземная темница. Вы, янки, думаете обо всем. Сколько моих братьев-конфедератов похоронено под этим полом?

Неровный каменный пол чисто вымели. Посередине лежал круглый сухой ковер.

— Дело в том, — Джинни повесила лампу на крюк, вбитый между двух камней, — что старый судья Феррис построил башню ради этого подземелья. Он хранил здесь оружие и боеприпасы на случай восстания черни.

— Вы, янки, всего боитесь…

— Я думаю, если он что здесь и хранил, так это вино.

Но дважды подземелье служило бомбоубежищем. Во время Второй мировой, а потом и «холодной» войны.

Кое-где на стенах сохранились остатки полок. На двух даже стояли несколько коробок с едой и бутылки прохладительных напитков. Под ними ржавели двухсот-галлоновые бочки с кранами.

Стояли в подземелье и две аккуратно заправленные койки.

Джинни села на один из стульев у круглого столика.

— Почему тут так чисто? — спросил Скайлар. — Кто тут поддерживает порядок?

— Луиз Оглторп и я. — Джинни похлопала рукой по столику. — Мы тут сидим, играем в карты, разговариваем, объедаемся пирожными. Знаешь… — Она улыбнулась… — Мы забираемся сюда как в материнское чрево.

Скайлар наблюдал, как блики от лампы играют на белках кузины.

— Я думал, ты ненавидишь Луиз Оглторп.

— Ненавижу. Я бы хотела задушить эту маленькую гадину. — Джинни показала, как бы она это сделала. — Наверное, задушу. И очень скоро.

— Тогда почему…

— У всех свои проблемы. Или я не права? У Луиз новый отчим. Мистер Нэнс. Мистер Эдуард Нэнс. Слышал о нем?

— Нет. Откуда?

— Он был известным бейсбольным тренером.

— Луиз не взяла его фамилию?

— Он ее не удочерил.

— Почему нет?

— Она — наследница Оглторпов. Но он говорит, что теперь несет за нее ответственность, должен обеспечить ей надлежащее образование. Иногда он пытается следить за нами, вызнать, куда мы ходим. Но мы всякий раз убегаем от него, даже днем.

— Кто знает об этом месте? — спросил Скайлар.

— Знает? — Джинни прикусила большой палец. — Знают многие. Но практически все забыли. Или тебя интересует, кто знает от том, что мы с Луиз бываем в этом подземелье? Никто.

— Тогда почему ты показала его мне?

— Чтобы ты не чувствовал, что на тебя все смотрят свысока. Теперь ты веришь, что понравился мне? — Джинни вытащила палец изо рта, заговорила в кулак: — Отныне будешь помнить, что ты тоже можешь заползти в материнское чрево.

* * *

— Ты рад, что я тебя спасла? — спросила Джинни.

— Да, — ответил Скайлар. — От чего?

На острове, размером с баржу, покрытом скалами и деревьями с перекрученными корнями, они сидели в тени, на пятачке ровной, твердой земли. Джинни достала из рюкзака корзинку с ленчем.

После полицейского допроса, не зная, что делать, Скайлар поднялся в комнату Джона. Чтобы, к своему полному изумлению, обнаружить, что там уже прибрались.

Если не считать шума моторов на подъездной дорожке, доносящегося до него через открытое окно, в доме царили тишина и покой.

Джон так и не вернулся в свою комнату.

Через сорок пять минут физические упражнения Скайлару приелись. Он задумался над тем, что делать дальше. Сейчас и потом.

Лежа на спине, он выжимал штангу (последняя серия из пяти жимов), когда в комнату без стука вошла Джинни.

— Пошли. Я попросила миссис Уэттс собрать нам корзинку для пикника. Ты весь потный. Знаешь, как грести на каноэ?

Он положил штангу на крюки и сел.

— Нет, если ты это умеешь.

— Я разучилась. — Джинни улыбнулась. — Так что грести будешь ты.

На крошечном острове Джинни протянула Скайлару бутылку пива.

— Миссис Уэттс оказала нам честь.

— А что это за красные штучки в курином салате?

— Pimiento? Красный перец.

Скайлар пожевал.

— Красный перец. Вкусно.

Джинни достала из рюкзака рюмку для яйца, поставила на землю перед собой.

— Скайлар, ты часом не заметил, что они все, Колдер, Том, Джонатан, уехали в загородный клуб, оставив тебя дома?

— Так вот куда они поехали? — Скайлар наблюдал, как Джинни достает из рюкзака два яйца, маленькую серебряную ложечку, маленькие хрустальные солонку и перечницу. — Я не играю в гольф.

— В загородном клубе можно найти и другие занятия, Скайлар.

— А что еще там делают?

— Встречаются с людьми. — Маленькой серебряной ложечкой Джинни постучала вкруг вершинки яйца.

— Я и так уже встретил много людей.

Джинни сняла вершинку яйца, бросила на землю.

— Тебя это не оскорбляет?

— Когда Джон-Тан прибыл вокруг Гриндаунс, я обошелся с ним не слишком вежливо. Стеснялся встретиться с ним, стеснялся знакомить с моими друзьями.

— Почему?

— Я думал, он окажется снобом.

— Оказался?

— Да.

— Он не может принимать тебя за сноба. — Она посолила и поперчила яйцо.

— Может, он думает, что я навыворот. Что мне не понравятся его друзья.

— Скорее он думает, что ты не понравишься его друзьям.

— Наверное, в здешних краях не очень-то ценится умение играть на трубе. Тут одни послы, судьи, банкиры, дворецкие, уж не знаю, кто там еще. — Он наблюдал, как Джинни сосредоточенно ест яйцо всмятку. — Как дяде Уэйну удалось стать таким богачом?

— Он не стал. — Джинни поставила в рюмку второе яйцо. Серебряной ложечкой постучала вокруг вершинки. — Нет, деньги он, конечно, заработал. Ты еще не был в апартаментах Джонатана в Гарварде?

— Нет.

— Он живет в общежитии, которое называется Колдер-Хауз. Ты уже познакомился с братом моей матери, Вэнсом Колдером. Это фамилия моей матери. Кто-то из моих предков подарил Гарварду деньги на постройку Колдер-Хауза.

— Мой отец подарил баптистской церкви пять акров земли для расширения кладбища.

— Твой дядя Уэйн, мой папа, работал на «Колдер патнерс». Только раньше, за исключением Колдеров, других партнеров не было.

— И что они делали?

— Деньги.

— О…

— Как только могли.

— Просто делали деньги? — спросил Скайлар. — Не создавая ничего реального? Странно.

— Мой дядя Вэнс остался единственным продолжателем рода. Поэтому дедушка сделал твоего дядю Уэйна партнером, он женился на моей матери, и появилась я. Папа сделал очень большие деньги. Как для компании, так, я думаю, и для себя. — Джинни доела второе яйцо. — Я думаю, чтобы это доказать, несколько лет тому назад он подарил матери те самые драгоценности, которые ты украл. Одновременно он позаботился и о нас, детях. На счету каждого из нас лежит приличная сумма.

— Хорошо, хорошо. Я отдам драгоценности. Если они так много значат для вас.

Джинни положила чистенькую рюмку для яйца и серебряную ложечку в пластиковый пакет из-под сандвича Скайлара, пакет сунула в рюкзак.

— А-ах! Как же хорошо! Тебе понравился пикник?

— Я бы лучше съел два яйца всмятку, — ответил Скайлар.

И лучезарно улыбнулся Джинни.

Глава 8

Не снимая маски для сна, Лейси протянула руку, взяла телефонную трубку, поднесла к уху. Лежала она на спине, затылком на плоской подушке, чтобы не попортить прическу.

— Обадьях, — голос звучал резко. — Я просила не беспокоить меня. Я должна отдохнуть, прежде чем начнут прибывать гости. Неужели возникло что-то такое, чего ты уладить не можешь?

— Да, миссис Уитфилд. Звонит женщина, которая настаивает на том, что должна немедленно поговорить с вами. — Говорил Обадьях с легким североиндийским акцентом. — Доктор Макбрайд. Представляется психоаналитиком мисс Эпплярд.

Лейси задумалась.

— Ты знаешь, где сейчас мисс Эпплярд?

— Нет, миссис Уитфилд.

— Хорошо, — вздохнула Лейси. — Соединяй?

В трубке раздался щелчок.

— Алло! Миссис Уитфилд? — Да.

— Это Сюзан Макбрайд. Я — психоаналитик Джоан Эпплярд. Джоан гостит у вас в «Пэкстон лендинг»?

— Она провела здесь прошлую ночь. Как я понимаю, уехала рано утром. Где она сейчас, мне неизвестно.

— Да. Рано утром она приехала ко мне в Кембридж. Рассказала мне нечто загадочное. Тревожное. Она в полном замешательстве. После встречи с ней я поехала в «Уэллфлит». На ленч с друзьями. И постоянно думала о том, что она мне рассказала.

Да, моя девочка, сказала себе Лейси, не открывая глаза под маской для сна. И судя по тому, как ты немного тянешь слова, за ленчем ты скорее пила, чем закусывала.

— Вы меня слушаете? — Да.

— У вас остановился и молодой человек по имени Скайлар.

— Да.

— Он — ваш племянник?

— Да. Со стороны мужа.

— Миссис Уитфилд, даже не знаю, как вам это сказать. Но я думаю, что буду всю жизнь корить себя, если не поставлю вас в известность.

Давай же скорее, мысленно взмолилась Лейси.

— Этим утром в вашем доме, возможно, имело место изнасилование.

— Вы сказали, изнасилование?!

— Я сказала, что этим утром в вашем доме, возможно, имело место изнасилование.

— Пожалуйста, поконкретнее.

— Джоан описала мне один эпизод. По ее словам, ваш племянник на заре вошел в ее спальню, набросился на Джоан, когда она была еще в кровати, и добился своего, как говорили раньше, несмотря на ее протесты и сопротивление.

— Да, это можно назвать изнасилованием.

— Однако Джоан описала мне этот эпизод как сон.

— Сон?

— Да, но с очень яркими подробностями. И она не уверена, что ей это все только приснилось.

— Если это ей приснилось, значит, ничего такого не произошло. Или я не права?

— Возможно, таким способом она пытается эмоционально дистанцироваться от случившегося.

— А может, ей это и правда приснилось? Девушкам иногда снятся такие сны.

— Меня тревожат удивительно точные подробности, описанные ею. Она смогла в мельчайших подробностях описать тело вашего племянника, даже места, где она видела следы от укусов клещей.

— Вчера вечером они вместе плавали в бассейне.

— Плавали? Она описала его необычный запах. А более всего меня волнует растянутость эпизода во времени. Она сказала, что, пока они были в постели вдвоем, поднялось солнце и залило всю комнату.

— Разве нам известно, сколько обычно длится сон?

— Мы считаем, что сон мгновенен, его продолжительность исчисляется долями секунды.

— Я никогда в это не верила.

— Вы не психоаналитик.

— Как вы, профессионалы, любите повторять эту фразу! Я уверена, что во сне может случиться все, что угодно. И приснившийся эпизод может занимать какой-то временной интервал.

— Миссис Уитфилд, с чего такое возмущение? Враждебность? Вы думаете, я не должна была вам этого говорить?

— Говорить что?

— Что ваш племянник, возможно, изнасиловал мою пациентку.

— Вы — врач. Если у вас имеются доказательства того, что ее действительно изнасиловали…

— Она заявила, что после того, как проснулась… или проснувшись снова, она, возможно, теряла сознание… По завершении этого эпизода она обнаружила, что простыни мятые и мокрые от пота. Опять же, проснулась она совершенно измотанной. На мое предложение поехать в клинику и сдать анализы она ответила отказом.

— Почему? Почему она отказалась?

— Потому что за несколько часов до этого она занималась любовью с вашим сыном, Джонатаном.

— Вы это понимаете? Ее отказ сдать анализы? Я — нет.

— Возможно, в этом есть смысл.

— Доктор Макбрайд, я все-таки не могу взять в толк, чего вы мне звоните.

— Предупрежден — вооружен. Насколько мне известно, вы практически не знаете вашего племянника. Он только что прибыл с Юга. Зачем он приехал?

— Я подозреваю, вы рассказываете мне о том, что Джонеси приснился эротический сон. У мужчин такие сны обычно приводят к поллюции.

— Миссис Уитфилд, разве такое возможно? Мисс Эпплярд не девственница. За несколько часов до этого она лежала в постели с вашим сыном. Она примчалась ко мне только потому, что ничего подобного она не испытывала никогда в жизни. Этот эпизод принес ей…

— Что?

— Полное удовлетворение. После эпизода она проснулась совершенно вымотанной. И ужасно голодной.

— Тем не менее, доктор Макбрайд, если я поняла вас правильно, в разговоре с вами, психоаналитиком, который пользуется ее полным доверием, она настаивала на том, что это был сон. — Лейси сделала упор на ту часть фразы, в которой шла речь о полном доверии.

— Даже если это был сон, как вы предполагаете, миссис Уитфилд, его спровоцировал ваш племянник.

— Что?

— Так что вопрос ответственности остается.

— Вы говорите?.. — Опять философия нового века Дот Палмер. Отголоски нового века Дот Палмер. — О, дорогая моя! Я премного благодарна вам за то, что вы меня предупредили. — Лейси чуть отодвинула трубку. — И вооружили.

Лейси положила трубку на рычаг.

Лейси Колдер Уитфилд с рождения принадлежала к социально значимым персонам. Она привыкла к тому, что люди изобретают самые разнообразные способы, чтобы ненавязчиво втереться в доверие к социально значимым персонам. Предупредить о некой угрозе друзьям, мужу, брату, детям, раздуть из мухи слона, прибегнуть к откровенной лжи. Господи, чего только не придумывали эти люди, чтобы добиться своего!

Стала бы доктор Макбрайд звонить Лейси Уитфилд, если бы Лейси Уитфилд была матерью-одиночкой, живущей на пособие.

Едва ли.

Рука Лейси все еще покоилась на трубке.

Лейси сдвинула маску на лоб, нажала на кнопку с цифрой 2.

— Обадьях?

— Да, миссис Уитфилд?

— К приему все готово? К фирме по обслуживанию претензий нет? Эстрада для музыкантов поставлена?

— Да, миссис Уитфилд.

— Обадьях, ты случайно не знаешь, где сейчас мой племянник Скайлар?

— Он и Джинни уплыли на каноэ. На пикник. Несколько часов тому назад.

— Понятно. Когда они вернутся, позвони мне. Потом выдели мне десять минут и приведи Скайлара ко мне. И принесешь нам чай.

— Да, миссис Уитфилд.

Лейси вернула трубку на рычаг.

Скайлар на реке, ленч где-то в лесу с ее тринадцатилетней дочерью…

Она надвинула маску на лицо.

Когда у тебя семья, в какой уже раз сказала себе Лейси, поспать днем и то проблема.

* * *

На веранде загородного клуба, выходящей на теннисные корты, Джон взял стул от другого столика и подсел за тот, где расположились его сестра Колдер, Том Палмер, его мать, Дот Палмер, и Джонеси.

Перед всеми стояли тарелки с остатками салата, перед Дот и Джонеси — полупустые стаканы с ледяным чаем, перед Колдер и Томом — пустые из-под джина с тоником.

Терри Эйнсли тоже сидела у стола, со стаканом апельсинового сока.

Они не прервали разговор, чтобы поприветствовать Джона.

— …очень привлекательный, — говорила Колдер. — На таких интересно посмотреть в зоопарке.

— И оставить там, — добавил Том.

— От него идет такой запах… — начала Дот.

— Как в зоопарке, — докончила Колдер.

Джон заметил, как Джонеси на мгновение напряглась.

— Как вы с Томом сыграли? — спросил Джон у Колдер.

— Очень плохо, — ответила та. — Мы играем на этом поле всю жизнь. Так раздражает, когда сюда приезжают люди из Мэна и Лонг-Айленда, никогда не игравшие здесь раньше, и побеждают тебя.

— Полагаю, это поле навевает на вас тоску, — заметила Дот Палмер.

Джон искоса глянул на пустой стакан Тома.

— Через несколько минут нам играть в паре.

— Да. — Том протянул пустой стакан проходившему мимо официанту. — Я повторю.

Колдер засмеялась:

— С тобой все нормально? — спросил Джон у Джонеси.

Джонеси аж подпрыгнула.

— Почему ты спрашиваешь?

— Подозреваю, вы говорили о кузене Скайларе. Меня гнетет чувство вины. Мы убежали, оставив его дома. — Джон вспомнил тот вечер в Теннесси, когда Скайлар повез его в «Холлер». Его «клуб». Пивнушку.

— А меня нет, — усмехнулась Колдер.

— Жаль, что вы не привезли его, — подала голос Терри. — Мне не терпится взглянуть на вашего южанина.

— Я забыл! — воскликнул Джон. — Ты ведь тоже поступила в музыкальную школу Найтсбриджа, не так ли, Терри? А встретишься ты с ним этим вечером.

— Рояль, — покивал Том. — Терри будут подвластны восемьдесят восемь клавиш. И еще педали. Ей придется играть обеими руками. А сколько клавиш на трубе?

— Глупый вопрос, — пожал плечами Джон.

— Когда ты перевезешь Скайлара в город? — спросила Колдер Джона.

— Завтра днем.

— Не сегодня?

— Что ты такое говоришь?

— Избавься от него. До того как в нашем доме появятся гости. Неужели тебе нужен кузен, который будет стоять на одной ноге, почесывая другую, и спрашивать у каждого: «Как поживают ваши коровы?»

— Нехорошо так говорить.

— Он раздражает, — поддержал Колдер Том.

— Я думаю, тебе действительно надо отвезти его в город сегодня, Джонатан, — согласилась с ними Джонеси. — Под любым предлогом.

— Что? Почему?

— Мне он не нравится. У меня есть на то причины.

— Надо отметить, он тут такой подавленный. Не то что дома.

— От него пахнет, — пробормотала Джонеси.

— Дома, в Теннесси, он знает всех, знает, что к чему. Он никогда не встречал незнакомых людей. Я полностью потерял ориентировку, приехав на Юг. Неправильно оценивал поступки. Думаю, то же самое сейчас происходит и с ним.

— От него пахнет. — Джонеси шумно вздохнула. — Воняет.

— Здесь он даже не переходит на нормальный английский. Тамошний диалект — диалект мятежников.

— Перестань, Джон, — отмахнулась Колдер. — Кому он нужен, вместе с его южным диалектом. Здесь создается новая страна. Америка. А твой приятель Скайлар — раб идей, социальных структур, от которых мы уже десятилетия как отказались. О чем он говорил с послом? Барабаны! Здесь каждый пытается продать стране посла электронное коммуникационное оборудование, а Скайлар судачит с ним о барабанах! Это раздражает? Естественно.

— Слушай, он твой кузен. Член семьи.

— Велика важность. Совсем недавно о нем не вспоминали. Не нужен он мне в моей семье!

— Вы ничего не должны вашим семьям, — вставила Дот Палмер. — Вы ничего не должны вашим родителям. Эта идея насаждалась из поколения в поколение с целью закрепить статус-кво: превосходство белого мужчины.

Том одобрительно улыбнулся матери.

— Не для того, чтобы сохранить корни, не оторваться от нашего культурного наследия? — спросил Джон.

— А есть разница? — Дот Палмер ответила вопросом. — Каждый из вас — индивидуальность. Вы имеете определенные права. Не отрывайтесь от самих себя. Действуйте, исходя из того, что чувствуете. Если вам не нравится Скайлар, избавьтесь от него.

— А вам не нравится Скайлар? — спросил Джон Дот Палмер. — Вы находите его абсолютно недостойным нашего общества?

— О, я нахожу его очаровательным. Привлекательным. Но вы все интуитивно настроены против него. А разве не интуиция — лучший советчик?

Глядя на Дот Палмер, Джон подумал, что в свои пятьдесят с небольшим она только недавно получила должность полного профессора в заштатном колледже, в котором учились в основном девушки. Он промолчал.

— Оставьте мысли о том, что здесь есть какой-либо моральный императив. Нет такой власти, ни естественной, ни сверхъестественной. Разве вас ничему не научили в школе? Джон исходит из того, что Скайлар — ваш кузен. Это, конечно, факт. Но факты?! Вы находите, что он вас раздражает. Вам нет нужды иметь с ним дело, вы это прекрасно знаете. Просто избавьтесь от него.

— Во-первых, я не уверен, что полиция с восторгом воспримет известие об отъезде Скайлара, — ответил Джон.

— Да, конечно. Драгоценности. Разве ваше отношение к Скайлару изменилось, если бы вы знали, что драгоценности украл он? — Дот Палмер улыбалась во весь рот.

— Какие драгоценности? — спросила Терри.

— Ночью пропала часть маминых украшений, — ответила Колдер.

— Дорогих?

— Да. Можно сказать, что да.

— Вы думаете, их украл Скайлар?

— Мы все бывали в доме, он появился впервые, — ответил Том.

— Я надеюсь, их украл он. — Дот продолжала улыбаться. — Это самая разумная реакция на новую ситуацию. Его способ выказать свое презрение к вам.

— Скайлар не преступник, — возразил Джон.

— Ты уверен? — спросила Дот. — Лейси сказала мне, что этим летом убили его подружку.

— Его подружку убили? — спросила Терри.

— И Скайлар убедил суд в своей невиновности, — продолжила Дот, улыбаясь Джону. — У нас есть время деконструировать факты, которыми манипулировал Скайлар?

— Пошли, Том. — Джон встал. — Нам пора выигрывать турнир пар.

— Ты не знаешь, преступник ли Скайлар, Джонатан, — не унималась Дот Палмер. — Ты можешь утверждать одно: ты чувствуешь, что он не преступник. Или ты чувствуешь обратное?

Поднявшись, Том допил джин с тоником.

— Почему-то я чувствую, что с джином и тоником мы ничего не выиграем, — пробормотал Джон. — Вот это факт!

Глава 9

— Давай попытаемся не показывать вида, будто что-то не так, — предложил Уэйн своему шурину, Вэнсу Колдеру.

На вымощенной брусчаткой подъездной дорожке «Пэкстон лендинг» Вэнс Колдер открыл дверцу «Порше».

— С Лейси мы побеседуем завтра днем, — продолжил Уэйн, как будто не говорил об этом раньше. — Потом с детьми. Хотя и не знаю, стоит ли.

Вэнс сел в машину.

— В котором часу?

— Мне все равно. В половине третьего. В три. Когда все придут в себя после приема.

Лицо Вэнса закаменело.

— Хорошо.

«Порше» медленно покатил к шоссе.

* * *

— Где Скайлар? — спросила Лейси.

Обадьях вкатил столик с чайными принадлежностями в маленькую гостиную, примыкающую к спальням Лейси и ее мужа.

— Пошел надеть рубашку, мадам.

— Ага! Из вежливости, не так ли?

— Думаю, после целого дня, проведенного на реке, в доме ему холодновато.

— Жаль, что я сразу об этом не догадалась.

Скайлар появился в дверях. В футболке, на которой красовалось название некой рок-группы с изображениями музыкантов.

— Ты выглядишь как большой кусок солнечного света, — заметила Лейси. — Заходи! Я думаю, мы с тобой выпьем чаю. Вдвоем.

Скайлар посмотрел на сервировочный поднос.

— Горячего чаю?

— Разумеется.

— По-моему, я в жизни не встречал человека, который пьет горячий чай.

— Ты никогда не пил горячий чай?

— Нет, мэм.

— Именно поэтому мы тратим деньги на кондиционирование, Скайлар: чтобы мы могли тратить еще больше денег на горячий чай.

— У вас прекрасное платье, тетя Лейси. На приеме вы будете в нем?

— Это домашний халат, Скайлар. Присядь.

Обадьях вышел, бесшумно притворив за собой дверь.

— Я не успел принять душ, — признался Скайлар. — Мистер Обадьях сказал, что вы хотите видеть меня немедленно. Но Джинни и я поплавали в реке перед тем, как отправиться в обратный путь.

— Как тебе наша река?

— Странная. Нет змей.

— Вода слишком грязная для змей. — Лейси протянула Скайлару чашку чая. — Скайлар, я хотела кое о чем спросить тебя. Как поживают твои родители?

Поскольку он пробыл в «Пэкстон лендинг» уже целые сутки, вопрос удивил Скайлара не меньше, чем горячий чай на День труда.

— У них все хорошо.

— Расскажи мне о них.

— Отец продает страховку, все виды. Мама работает в публичной библиотеке. Вместе мы работаем на ферме. По крайней мере, она себя окупает. Выращиваем скот. Немного табака.

— Ты вырос на той же ферме, что и мой муж?

— Да, мэм.

— Съешь сандвич. С огурцом.

Каждый сандвич разрезали на четыре части. Скайлар положил себе на тарелку шесть четвертушек.

— Странно, — продолжила Лейси. — Я замужем более двадцати лет и ни разу не встречалась с твоими родителями. Моими ближайшими родственниками со стороны мужа.

— Мои родители не любят путешествовать.

А я люблю, подумала Лейси. Я даже не раз бывала в аэропортах Нашвилла и Мемфиса. Но у меня не возникло и мысли позвонить им. И у Уэйна, судя по всему, тоже.

— Я никогда не бывала на ферме, на которой вырос мой муж.

— Люди говорят, что это милое место.

— Мы обменивались открытками на Рождество.

— Да, мэм.

— Иногда даже посылали друг другу фотографии.

— Да.

— А как твой приятель Дуфус?

— Дуфус есть Дуфус, — ответил Скайлар. — Всегда был им. И всегда будет.

— Я с сожалением узнала о той личной трагедии, что пришлось пережить тебе этим летом, Скайлар. Твою подружку…

— Убили.

— Ты… Ты очень ее любил?

— Мы дружили.

— Но, как я понимаю, не были любовниками. — Скайлар промолчал. — Тебе, разумеется, нравятся девушки.

— Некоторые.

— Я хочу сказать… Ну, проблем у тебя с девушками не возникали?

— Возникали. Многократно.

— Правда? Расскажи.

— Однажды Тэнди сбросила лошадь, и она покатилась по склону. В итоге повисла на ветке над высоким обрывом. Это была проблема, доложу я вам.

— Кто такая Тэнди?

— Тэнди Макджейн. Девушка, с которой я вырос. А в другой раз мы укрылись от грозы в пещере. Жуткой грозы, гром грохотал так, что перебудил всех святых. А потом оказалось, что между нами и выходом из пещеры гнездо гремучих змей, которого мы, входя, не заметили. И…

— Я хочу сказать, по твоей милости девушка никогда не попадала в беду?

— Нескольким я помог уберечься от беды. Да и Тэнди не раз помогала мне. Ее стараниями я сбежал из тюрьмы…

— Ты не брюхатил девушек?

— Нет, мэм. Воспитываясь на животноводческой ферме, нельзя не знать, что к чему приводит. Я имею в виду, если…

— Никто из девушек не обвинял тебя в том, что ты, скажем, оказался очень уж настырным?

— Настырным? — Скайлар вопроса не понял.

— Ну, проявил своеволие. Навязал себя девушке?

— Зачем это нужно? Разве от этого можно получить удовольствие? Нет, мэм. Иногда…

— Иногда что?

Скайлар шумно сглотнул.

— Даже не знаю, что и сказать. Мы говорим о сексе?

— Пытаемся.

— Я думал, вы хотите поговорить со мной о пропавших драгоценностях.

— Нет, Скайлар. Я не думаю, что они будут тебе к лицу.

— Навязывать себя девушке? — Скайлар нахмурился. — Скажу вам правду, мэм, иногда меня и девушку очень сильно тянет друг к другу. Разве это плохо? Тэнди вот любит обратить все в игру. Миссис Даффи научила меня двум главным положениям в искусстве любви. Первое — знать, чего ты хочешь. Второе — знать, что хочет твоя партнерша. Из двух второе более важное. Это лучший способ доставить удовольствие обоим.

— Как странно. — Лейси нахмурилась. — Я помню, что мой муж как-то произнес те же самые слова. Кто такая миссис Даффи?

— Ей принадлежит пивная, которая называется «Холлер». Ваш муж с ней знаком.

— Я думаю, что узнала больше, чем хотела бы знать. Еще сандвич?

— Нет, благодарю вас, мэм.

— Понятно. Скажи мне еще раз, кто такая Тэнди? Та девушка, которую…

— Убили? Нет, мэм. Это другая девушка.

— Ты стараешься запутать меня?

— Я не стараюсь, мэм.

— Что ты думаешь о Джоан Эпплярд?

— Кто такая Джоан Эпплярд?

— Джонеси.

— Так ее зовут не Джонеси?

— Джоан Эпплярд.

— Она — подружка Джон-Тана.

— Да. Так ты ее воспринимаешь?

— Да.

— Симпатичная девушка, не так ли?

— Есть такое.

— Я заметила, что вчера вы вдвоем стояли на террасе. После обеда.

— Несколько минут. Потом я поднялся в комнату Джона. Позвонил моим родителям. Между прочим, наложенным платежом.[271]

— В этом нет необходимости, Скайлар. Мы все равно не видим наших счетов за телефонные разговоры.

— Вскорости я собираюсь вновь позвонить им. Я впервые уехал от них.

— Потом ты виделся с Джонеси еще раз, не так ли? Ночью?

— Нет, мэм. Я пошел спать. Очень устал после долгой поездки на автобусе.

— Почему она ранним утром уехала из «Пэкстон лендинг»?

— Откуда мне знать?

— Понятно… — протянула Лейси, ничего другого в голову не приходило. А может, Джонатан ночью…

— Мэм! Я ответил на ваши вопросы, вопросы, на которые я обычно не отвечаю, полагая, что они касаются моей личной жизни, потому что вы — моя тетя, и я приехал сюда учиться, и впервые оказался так далеко от родителей, и, возможно, вы и дядя Уэйн чувствуете ответственность за меня и хотите знать, кто я такой, может, боитесь, как бы я чего не учудил, а по правде говоря, некоторые полагают, что это у меня в крови, но на самом деле я — хороший парень и у меня и в мыслях не было красть ваши…

Лейси подняла руку:

— Извини, Скайлар. Ты совершенно прав. Я бы сама не смогла сказать лучше. Ты очень милый молодой человек. Извини, если своими вопросами я поставила тебя в неловкое положение.

Скайлар широко улыбнулся:

— Сексом меня в неловкое положение поставить очень трудно, мэм. Может, только разговоры о нем с женщиной, которая, как я понимаю, не проводит много времени на пастбище, даже если вы моя тетя…

— Как тебе понравился горячий чай?

— Сандвичи очень вкусные. — Скайлар, поняв, что отпущен, встал. — Хотя если бы мы с Дуфусом убирали сено, то могли бы съесть целую гору таких сандвичей.

— Не сомневаюсь. Позвони родителям, Скайлар. И обязательно передай им мои наилучшие пожелания.

* * *

— Тетя Лейси шлет вам наилучшие пожелания, — сказал Скайлар в трубку.

— Привет, Скайлар! — ответил ему голос Дэна Уитфилда, его отца. — Как поживаешь?

— Ты снял трубку после первого гудка.

— Сижу за столом субботним вечером на День труда и заполняю страховочный полис новому владельцу фермы Синклера.

— Кто ее купил?

— Не кто, а что. Какая-то корпорация. Называется… дай посмотреть… «Репо, инк.».

— Кто-то собрался складировать там старые автомобили? — Ферма Синклера, расположенная неподалеку от «Уитфилд-Фарм», существовала еще до Гражданской войны. — Трудно сохранить Юг в неприкосновенности, не так ли? Нам придется вновь поднять мятеж.

— Меня попросили застраховать ее как ферму по производству сельхозпродукции.

— Это хорошо. Как Дуфус?

— После твоего отъезда, сын, практически не видел Дуфуса. Этим утром мне пришлось два часа чинить изгородь. Дуфус как сквозь землю провалился.

Моника, мать Скайлара, взяла параллельную трубку.

— Честно говоря, Скайлар, мне кажется, что этот парень пытается в одиночку выпить все пиво в округе Гриндаунс.

— Он это может. Он не ездит на моем пикапе?

— Я не знаю, на чем он перемещается по округе, — ответил Дэн. — Как Лейси?

— Она не возражает против того, чтобы поговорить о сексе.

— О!.. — выдохнул Дэн.

— У тети Лейси прошлой ночью украли ее украшения.

— Бриллианты? — спросила Моника.

— Дорогие? — спросил Дэн.

— Да. Из сейфа в кабинете на первом этаже. Приезжала полиция.

— Взломщики? — спросил Дэн.

— Некоторые думают, что это моя работа.

— С кузеном и кузинами ты ладишь, Скайлар? — спросил Дэн.

— Да. Джинни обещает вырасти в отличную кобылку. Пока ножки у нее немного подгибаются, но она знает, где найти зеленую травку.

— Ей только тринадцать, — напомнила Моника. — А Колдер?

— Колдер следует надрать уши, — ответил Скайлар.

Дверь спальни открылась. Вошел Джон, в белой тенниске и шортах.

— С Джонатаном у тебя отношения нормальные, Скайлар? — спросил Дэн.

— Мне больше не пришлось врезать ему по челюсти, — Скайлар улыбнулся Джону. — Теперь он знает свое место. С Джон-Таном у меня полное взаимопонимание. Мы даже спим в одной комнате. Я стараюсь научить его не высовывать ноги из-под одеяла, чтобы дьявол не утащил его душу.

Джон улыбнулся:

— Передай родителям от меня привет.

— Он передает вам привет.

— Я по твоему тону понял, что он где-то рядом, — догадался Дэн. — Видел этим утром преподобного Бейкера. Он говорит, что на завтрашней службе будет недоставать твоей трубы.

— Скайлар, — вступила Моника. — Я думаю, тебе надо поговорить с Тэнди. Она скучает по тебе, поверь!

— Я лишь делаю то, что она мне велела. — Скайлар вздохнул. — Она и Джимми Боб видятся?

— Свадьба назначена через две недели, — ответила Моника. — Она не живет, а существует.

— Это точно, — подтвердил Дэн. — Даже ходит по-другому. Раньше словно возглавляла группу поддержки, а теперь — будто тащит за собой тачку с песком.

— Вверх по склону, — добавила Моника.

— Я позвонил вам для того, чтобы продиктовать номер, по которому с завтрашнего вечера вы сможете найти меня в Бостоне. Это пансион, в который устроил меня Джон-Тан.

— Слушаю тебя, — сказал Дэн.

Скайлар продиктовал номер.

— Код города тот же. Извини, должен идти. Здешние Уитфилды пригласили в гости несколько сотен друзей.

— Так это прекрасно, — ответила Моника. — Они хотят, чтобы все познакомились с тобой.

— Конечно. До свидания.

Сев на край кровати, Джон снял теннисные туфли и носки.

— На улице девяносто два градуса.[272] Отец сказал, что мистер Лоуэнстайн привезет одежду, в которой нынешним вечером он хочет видеть тебя и меня. Он еще не появлялся?

— Насколько я знаю, нет.

Джон зевнул.

— Ты принял душ?

— Да.

— Скайлар, извини, что сбежал от тебя сегодня. Я не мог не поехать в клуб. Играл в турнире.

— Победил?

— В одиночном разряде. Я подумал, что тебе будет скучно с нашими так называемыми друзьями. — Скайлар промолчал. — А что ты делал весь день?

— Меня не бросили. Джинни устроила пикник. Мы весь день плавали по реке на каноэ.

— Слушай, а я никогда не плавал с Джинни.

— Потом твоя мама угостила меня чаем. Горячим чаем. С сандвичами.

— Правда? Где?

— В маленькой гостиной, примыкающей к ее спальне.

— Я никогда не пил там чай с мамой.

— Я провел отличный день, — продолжил Скайлар. — Даже не знал, что вы уехали, пока Джинни не сказала мне. — Джон направился в душ. — Да, сэр. Теперь я знаю, куда можно спрятать драгоценности.

Глава 10

— О боже, — услышал Скайлар шепот его тети Лейси. — Вот и флотилия Алекса Броудбента. Во главе с адмиралом. Как будто мы не могли обойтись без него. И без них.

Скайлар посмотрел на часы. Девять четырнадцать.

Ему казалось, что вечер тянется уже много часов. Не вечер, а целая жизнь.

* * *

Пока Джон мылся в душе, в дверь спальни постучали. Скайлар, в полотенце, обмотанном вокруг бедер, открыл дверь.

Вошли трое — мужчина с животиком, пятидесяти с небольшим лет, стройный мужчина не старше тридцати пяти и женщина, которой недавно перевалило за двадцать.

— Вы, должно быть, Скайлар Уитфилд, — обратился к нему мужчина с животиком.

— Должно быть, — не стал спорить Скайлар.

— Я — Дэвид Лоуэнстайн. Мы принесли одежду, в которой вы будете на приеме. Как я понимаю, Джонатан в душе?

Мужчина помоложе держал два пластиковых, на «молнии», чехла для костюмов.

— Вы приняли душ и побрились? Великолепно! Вас мы оденем первым. Времени у нас немного. Опять же, не терпится увидеть, как вы будете смотреться в этом наряде. — Все трое оглядывали тело Скайлара, словно, как подумал Скайлар, поле, подготовленное к севу. —

Да! — Руки Лоуэнстайна легли на плечи Скайлара. — Я думаю, мы все сделали как надо!

— Почему бы вам не надеть трусы до того, как вы снимите полотенце? — предложил Скайлару Лоуэнстайн, искоса глянув на женщину.

— Действительно. — Скайлар шумно сглотнул. — Почему нет?

Он надел трусы.

— Мы, дизайнеры, не один год бьемся над тем, чтобы ввести в вечерний костюм шорты, потому что нынче мужчины обычно носят шорты, не так ли? — Мистер Лоуэнстайн потер руки, не отрывая глаз от Скайлара. — Они удобны, практичны. Танцы и все такое. Я слишком много говорю. Это все от волнения!

— Волнения?..

Лоуэнстайн уже держал в руках рубашку с короткими рукавами. Но необычную рубашку. Плечи, спина и три четверти короткого рукава от фрака. На груди — лацканы. По бокам, под мышками, треугольные врезы из белой ткани. Между лацканами — гофры.

Мистер Лоуэнстайн лично застегнул все пуговицы. Отступил на шаг.

— Сидит как влитая! — Мистер Лоуэнстайн хлопнул в ладоши. — Выглядит великолепно! Наконец-то мы своего добились!

Сверкая глазами, широко улыбаясь, его помощники радостно согласились с мэтром.

Женщина протянула Скайлару черные шорты. Учитывая обстоятельства, он нашел, что надеть их труднее, чем запрыгнуть на высокую лошадь.

— Это же нелогично, не так ли: шорты и рубашка с длинными рукавами, а сверху еще пиджак? Теперь это абсолютно ясно. — Руки мистера Лоуэнстайна прошлись по Скайлару. — Я, похоже, нашел идеальное решение! Костюм смотрится потрясающе!

Из спальни вышел Джон, в полотенце, обернутом вокруг бедер.

— Ты неплохо выглядишь.

— Джон-Тан, что тут происходит? — спросил его Скайлар.

— О, Джонатан, — вновь мистер Лоуэнстайн потер руки. — Тебе нравится?

— Да, — ответил Джонатан, не отрывая глаз от кузена.

— Наконец-то я создал модель, которая меня прославит! — Мистер Лоуэнстайн окинул Скайлара взглядом с головы до ног. — Белые носки, пожалуйста! — Он поднял указательный палец. — И черный галстук!

Пока Скайлар стоял, забыв про носки и галстук, одели Джона, с теми же радостными вскриками и хлопаньем в ладоши. Только Джон наблюдал за процессом в зеркале.

Прошлым вечером Джон снабдил Скайлара вечерними туфлями и носками, завязал ему галстук-бабочку.

Улыбаясь, Джон смотрел на отражение Скайлара в зеркале.

— Засмущался, Скайлар?

— Ты чертовски прав, — пробормотал Скайлар.

Во взгляде мистера Лоуэнстайна, брошенном на Скайлара, читались изумление и обида.

— А что такое?

— Люди в «Уол-Марте»[273] так себя не ведут.

Мистер Лоуэнстайн рассмеялся.

— Отличная шутка!

Его помощники собрали пластик, вешалки, прищепки.

— Поспешите вниз, молодые джентльмены! — Мистер Лоуэнстайн обернулся уже в дверях. — Мы хотим вас сфотографировать. Нам очень важно, чтобы ваши фотоснимки появились в утренних газетах. — Он вскинул руки. — Революция в мужской одежде! И герой ее — Лоуэнстайн!

Как только за ними закрылась дверь, Джон замахал руками.

— Однако удобно. Ты чего такой смурной, Скайлар?

— Сгораю от стыда.

— А что такое?

— Чувствую себя женщиной! Джон-Тан, я одеваюсь сам с тех пор, как с меня сняли ползунки и выпустили во двор.

— Тебе не понравилось? В этой одежде прохладно.

— Этот мужик меня всего облапал!

— Естественно.

— Что значит «естественно»? Если бы твой отец не упомянул при мне его фамилии, я бы так ему врезал, что он не пришел бы в себя до воскресенья.

— Скайлар, — Джон завязывал свой галстук, — у мистера Лоуэнстайна четверо детей. Его отец и дед обшивали не одно поколение Колдеров. Он — друг. Понимаешь? Он придумал эту одежду. Для него очень важно, чтобы мы носили ее, чтобы она нам понравилась. Это для него праздник.

Джон достал из ящика еще один черный галстук, завязал на шее Скайлара.

— Я чувствую себя полным болваном.

— Только сейчас?

— Да.

— Не опускай подбородок, черт бы тебя побрал! — Джону пришлось зайти сзади, чтобы завязать галстук. — Согни колени!

— Вы, янки, так странно ведете себя по отношению друг к другу.

— Это ты к чему?

— Так легко даете себя лапать!

— Скайлар, разве до тебя еще не дошло, что в наши дни мужчины тоже стали «сексуальными объектами»? Пора с этим свыкнуться.

— Никогда.

Да, люди «лапают» нас. Но какие люди? Слуги, парикмахеры, портные, учителя, тренеры. Что тут плохого? Это ничего не значит. Может, одобрение. Не знаю. Во всяком случае, не то, о чем ты думаешь. А ты, насколько я понимаю, прикасаешься к людям только в двух случаях: когда ласкаешь девушку или бьешь юношу. Не так ли, Скайлар?

Скайлар расправил бабочку.

— Вы все обабились, — пробормотал Скайлар.

Фотографы, телевизионщики, журналисты ждали их внизу.

Мистер Лоуэнстайн спустился по лестнице вместе со Скайларом и Джоном, Джонеси и еще двумя девушками в коротких вечерних платьях, провел их через холл и гостиную на террасу. Непрерывно сверкали фотовспышки.

— Ты — Скайлар, — сказала ему одна из девушек. — Я — Терри Эйнсли. Буду учиться вместе с тобой в Найтсбридже. По классу фортепьяно. Чего ты такой сердитый?

— Я чувствую себя чертовой куклой.

— Ты и есть кукла. — Приподнявшись на цыпочки, она чмокнула его в губы.

Скайлар обнял ее и впился в ее губы своими.

— Черт! — выдохнула она.

— Извини. — Скайлар стер помаду. — Хотел хоть на минуту вновь стать самим собой.

— Пожалуйста, пожалуйста, отказа не будет.

А потом Джон таскал Скайлара за собой, по комнатам и террасам, представляя всем и каждому.

— Я хочу познакомить вас с моим кузеном, Скайларом Уитфилдом из округа Гриндаунс, штат Теннесси. Скайлар приехал на Север, чтобы учиться играть на трубе в Найтсбриджской музыкальной школе. Вам надо послушать, как он играет!

На главной террасе, на небольшой эстраде, расположился струнный квартет.

После нескольких представлений Скайлар не выдержал:

— Джон-Тан, может, ты все это прекратишь?

— Что все?

Таскать меня за собой. Мы оба так одеты, что я чувствую, будто присоединился к некоему сообществу, от которого преподобный Бейкер настоятельно советовал держаться подальше.

— Да перестань. Я действительно хочу, чтобы ты познакомился с этими людьми.

Скайлар и познакомился. С доктором, судьей, генералом, адмиралом, мэром, губернатором, конгрессменами, сенатором, профессором, руководителями разнообразных корпораций, двумя игроками Национальной футбольной лиги, одним вышедшим на покой хоккеистом, двумя мужскими звездами кино- и телеэкрана, тремя женскими, двумя детскими писателями, одним поэтом, герцогиней, недавним кандидатом в президенты Соединенных Штатов, одной супружеской четой, владеющей шестьюдесятью тысячами акров земли в Аргентине.

Официанты разносили серебряные подносы с закусками.

Скайлара представили супружеской чете по фамилии Нэнс. Женщина сидела в инвалидном кресле.

— Как я понимаю, вы знакомы с моей дочерью.

— Мэм?

— Луиз Оглторп. Мы живем по соседству.

— Не имел чести познакомиться с ней, — ответил Скайлар.

— Она говорит так, будто знает вас. Должно быть, Джинни многое ей рассказала.

Все молодые люди, за исключением Терри, учились в Йеле, Принстоне, Брауне, Дартмаунте и МТИ.[274]

— Джон-Тан, среди ваших знакомых есть бедные или глупые?

— Полагаю, что нет. Пошли.

Практически все восхищались костюмами кузенов. Спортсмены, те просто записали адрес салона мистера Лоуэнстайна.

После того как церемония знакомства завершилась, Джон поделился со Скайларом своими наблюдениями.

Скайлар, ты приветствовал всех этих людей так, словно действительно их уважаешь.

— Я действительно их уважаю.

— Почему?

— Они взвалили на себя больший груз ответственности, чем многие другие. Они достигли большего, чем многие другие. Разве ты не уважаешь этих людей, Джон-Тан?

— Нет. Откровенно говоря, нет.

— Почему?

— Наверное, потому, что меня не воспитали в уважении к людям.

— Тогда как же ты можешь уважать себя? — усмехнулся Скайлар. — Неужели ты не сделал ничего такого, что достойно уважения?

Джон покинул кузена.

Скайлар взял пиво на одном из столов-баров. Несколько бровей изумленно изогнулись, когда он настоял, чтобы пиво ему дали в банке.

Своего дядю Уэйна Уитфилда Скайлар увидел только раз: тот о чем-то беседовал в углу с судьей Феррисом.

Зато дважды оказывался на расстоянии вытянутой руки от Вэнса Колдера и его блондинки-жены. Оба его проигнорировали.

В шортах они с Джоном были не одни. Мистер Лоуэнстайн сказал чистую правду: шорты и пиджаки (фраки) не смотрелись.

Неподалеку от него стояла группа молодежи, включая Колдер и Тома. Все смотрели на Скайлара.

Внезапно дружно рассмеялись.

Скайлару показалось, что он может пересчитать их зубы.

Теперь официанты несли серебряные кастрюли и подносы к нескольким столам-буфетам.

Терри Эйнсли поймала взгляд Скайлара. Она стояла с двумя парами среднего возраста. Улыбнулась. Помахала рукой.

Скайлар улыбнулся в ответ.

Внезапно перед ним появилась Джонеси. Он не заметил, как она подошла.

— Скайлар, насчет этого утра…

Он ждал.

Она смотрела на его рубашку.

— Что насчет этого утра?

— Что между нами произошло?

— Этим утром?

— Прошлой ночью?

— Понятия не имею.

Скайлар увидел Джинни, в розовом платье с оборками, лавирующую среди гостей.

— За обедом? — спросил Скайлар.

— Я имею в…

— На террасе? Забудь об этом. Ты — подружка Джон-Тана. Наверное, я выпил больше вина, чем следовало. — Скайлар заметил, что тетя Лейси — она стояла в центре террасы и разговаривала с бородатым мужчиной — наблюдает за ними. — Мы остаемся друзьями, ты и я.

Он двинулся к тете.

— Я про другое, Скайлар.

— Ничего другого быть не может.

Когда он подходил к Лейси, та как раз взглянула в сторону реки. И пробормотала: «О боже. Вот и флотилия Алекса Броудбента. Во главе с адмиралом. Как будто мы не могли обойтись без него. И без них».

На террасу поднимались совсем другие люди. Некоторые мужчины длиной волос соперничали с женщинами. Некоторые женщины поблескивали гладко выбритыми черепами. Кто-то пришел в синих джинсах и кроссовках, кто-то — в ковбойских рубашке и сапогах, с черным фраком соседствовали толстые золотые цепи и алмазная серьга в ухе. Одна женщина прибыла в шляпе с вуалью и платье с длинным шлейфом, который волочился за ней. Другая — в розовых обтягивающих брючках и коричневых сапогах выше колен. Третья — в юбке, блузе, домашних тапочках.

Они быстро растворились в толпе гостей.

С банкой пива в руке Скайлар спустился на нижнюю террасу, к бассейну.

В темноте, подальше от людей, как ему казалось, в полном одиночестве, Скайлар глубоко вдохнул. Коснулся пальцами носков. Присел. Встал. Снова глубоко вдохнул.

Глотнул пива.

Посмотрел на луну, поднимающуюся над рекой.

— Хэй, Скайлар. Как поживаешь?

От неожиданности он вздрогнул. А вот голос, низкий баритон, делящий фразу на отдельные слова, ему понравился.

Скайлар оглядел темноту.

— Кто это?

Что-то белое поднялось над одной из скамей. Скайлар присмотрелся: рука. А человек лежал на спине.

— Алекс Броудбент, — представился низкий голос. — К вашим услугам.

— Вроде бы вам положено быть на верхней террасе.

— Почему?

— Вы же только что прибыли.

— Отнюдь.

— Откуда вы меня знаете?

— Джинни. Она рассказала мне.

— Вы — мужчина?

— Определенно. Несомненно. Безусловно. Категорично. И счастлив этим. Почему ты спрашиваешь?

— Сэр. Я не ставлю под сомнение ваше мужское начало. Ваш голос…

— Да. Ex cathedra.[275] Мне говорили. Полагаю, некоторых он раздражает. Я держу паузу. Люди обвиняют меня в том, что я стараюсь достичь драматического эффекта. Другие сердятся, будто я читаю им нотации. Ларчик же… — вспыхнула, зажигаясь, сигарета, — …открывается просто. Я — астматик, старающийся дышать.

— И вы курите?

— Врачи в детстве прописали мне сигареты. Я уверен, что табак спас мне жизнь. Как мне сказали, повысил порог чувствительности к аллергии. И теперь мне говорят, что я все равно когда-нибудь задохнусь, буду я курить или нет. Вот я и продолжаю курить. Тебе нравится в Новой Англии?

— Я приехал сюда учиться.

— Найтсбридж. Труба. Композиция.

— Музыка, которую я слышал прошлой ночью, доносилась из вашего дома? Она совсем другая.

— Другая. Да. Концерт для струнных инструментов, который сочиняет один из моих гостей. Тебе понравилось?

— Я расслышал не все.

— Приходи как-нибудь в мое скромное обиталище, Скайлар. Ты будешь желанным гостем.

— Почему?

— Потому что я верю, ты пытаешься что-то делать со звуком. Временем. Я прав?

— Полагаю, что да.

— Я предпочитаю таких людей тем, кто пытается что-то делать с банкнотами и монетами, популярностью и властью.

— Джинни говорит мне, что вы очень влиятельный человек.

— В каком смысле?

— Вы пишете. Говорите.

— Я влиятельный не потому, что пишу или говорю. Если у меня и есть какое-то влияние, то лишь потому, что я слушаю.

— Тогда почему вы не с вашими друзьями, не на приеме?

— Они работают, пусть это и немного раздражает твою тетю Лейси. Люди искусства и богачи нужны друг другу. Искусство не существует в вакууме. И не развивается в бесклассовом обществе. Люди искусства нуждаются в богачах, которые, без ущерба для себя, могут их поддержать. А богачи нуждаются в людях искусства, чтобы те показали им, как надо жить в данном времени и пространстве. И только вместе они создают то, что называется культурой. — Кончик сигареты стал ярче. — А сейчас я бы послушал тебя. Пока ты мне ничего не рассказал.

— Что бы вы хотели знать?

— Где ты спрятал эти камешки?

Скайлар промолчал.

Алекс рассмеялся.

— Исходя из твоего диалекта, сейчас ты не знаешь, смеяться тебе, плакать или доставать револьвер. Все сказано. Молчание красноречиво.

— Пожалуй, я поднимусь к гостям, — после паузы сказал Скайлар. — Вы не голодны?

— Скайлар! — Сигарета куда-то исчезла. — Я, возможно, тебе понадоблюсь. Обращайся ко мне без малейшего колебания. Договорились?

— …Договорились.

Глава 11

— Выскочил из засады и ударил, спрятался и снова ударил, а потом добил оставшегося. — Своей сильной рукой посол обнимал Скайлара за плечо. Лицо его блестело от пота, глаза остекленели. Пахло от посла хорошим бурбоном. — Мой мальчик! Молодой человек, который понимает в дипломатии больше, чем две трети моих коллег в ООН!

После обеда струнный квартет заменил джаз-оркестр из шести человек.

Оркестр взял второй перерыв за вечер.

Скайлар и Терри Эйнсли постоянно танцевали — с энтузиазмом, радостно, не жалея сил.

Большая часть гостей танцевали больше от скуки. Среди них встречались хорошие танцоры, особенно те, что постарше, но преобладали такие, которые, по мнению Скайлара, выполняли повинность, механически переставляя ноги.

Некоторые наблюдали за Скайларом и Терри с завистью, интересом, восхищением. Другие смотрели на них с плохо скрываемым презрением.

Кружась в танце, Скайлар два или три раза выхватил из толпы Джонеси, не отрывающую от него глаз. Лицо ее напоминало маску.

— Может, прекратим? — спросил Скайлар Терри, когда они танцевали.

— Прекратим что? Получать удовольствие?

— Некоторые могут подумать, что мы выпендриваемся. — Он мотнул головой в сторону зрителей.

— Черт с ними, — ответила Терри. — Это они ведут себя глупо. Здесь танцы, а не собрание акционеров.

Все еще прижимая Скайлара к себе, посол другой рукой прихватил Терри и тоже полуобнял ее.

— Прекрасные молодые люди! За таких, как вы, старшее поколение и сражалось во всех этих войнах! Пожалуйста, пожалуйста, цените это! Любите друг друга!

По другую сторону от посла Скайлар видел только один карий глаз Терри, теплый и счастливый.

— Да, сэр! — ответил Скайлар.

После того как стихла музыка, на террасе гости получили возможность говорить, не повышая голоса.

— Пошли! — Скайлар взял Терри за руку.

Она подчинилась.

— Куда мы идем?

— У меня есть идея.

Пришли они в комнату Джона.

Скайлар закрепил на талии ремень Джона. Затем сцепил вместе все ремни Джона. Последний просунул под тот, что надел на себя, и затянул.

Впервые после прибытия в «Пэкстон лендинг» достал из футляра трубу.

— Я собираюсь сыграть для посла. А потом мы их повеселим.

Скайлар объяснил Терри, что он от нее хочет.

Она смеялась.

— Ты сошел с ума?

— Мы же должны развлекать гостей, не так ли?

— Я не знаю, Скайлар…

— Можешь не сомневаться. Вежливость того требует.

* * *

Пока джаз-оркестр отдыхал, многие направились к столам-барам, чтобы наполнить стаканы.

На террасе люди стояли группками, от двух до шести человек, говорили о бизнесе, политике, искусстве.

Одни продавали себя или свои честолюбивые замыслы другим.

Другие слушали настороженно, не собираясь покупать, во всяком случае, немедленно.

Веселья на приеме было не больше, чем на любом сборище людей, где каждого заботят собственные интересы.

Внезапно над головами гостей прозвучал удивительно чистый звук трубы. Мелодию эту никто из них не слышал раньше, она говорила о глубине чувств, празднике радости, вечности настоящей любви.

Разговоры смолкли. Люди повернулись. Подняли головы.

Скайлар сидел на парапете балкона второго этажа, опустив голову, словно что-то нашептывал своей трубе.

Толпа замерла, а Скайлар, не открывая глаз, поднял голову, крутанул ею, окатив звуком стоящих внизу людей.

— Боже мой! — выдохнула стоявшая на террасе Лейси.

— Как отвратительно, — где-то на террасе вырвалось у Тома Палмера.

— Пошло! — прокомментировала Колдер.

— Очаровательно. Абсолютно очаровательно, — как бы возразил ей стоявший в десяти метрах от нее судья Феррис.

Уэйн Уитфилд вышел из дома и поднял голову. На его лице заиграла улыбка.

— О боже! — сказала себе Джонеси.

— Ага! — Алекс Броудбент встал со скамьи. — У Скайлара, несомненно, артистический дар.

Не получив никакого отклика, кроме молчания, на первую композицию, Скайлар заиграл вторую, более быструю, веселую, карнавальную.

— Парень, должно быть, напился! — отчеканила Лейси.

— О, как это прекрасно! — Посол стоял посреди террасы, закинув голову, глядя на Скайлара. По щекам посла текли слезы. — Как прекрасно!

— Он действительно выпендривается, не так ли? — Дот Палмер, сидевшая в одиночестве, спросила у окружающего воздуха.

Колдер нашла Джона.

— Джонатан! Это надо немедленно прекратить!

— Почему? — спросил Джон.

— Потому что это пошло! Отвратительно! Мерзко!

— Почему? — спросил Джон.

— Что он сделает после этого? Покажет стриптиз? Пойди и скинь его с балкона.

Именно в этот момент Скайлар начал играть мелодию о юном смельчаке на летящей трапеции, который парил в воздухе.

Позади него, как тень, появилась Терри.

И столкнула его с парапета.

Большинство ахнуло. Некоторые пренебрежительно захохотали.

— Боже мой! — вскрикнула Лейси.

Не сбившись с ритма, Скайлар качался на поясах, привязанных к балкону, и не только играл, но и демонстрировал счастье полета, выпрямив спину, вытянув ноги, вскинув голову.

Кое-кто смеялся и аплодировал.

— О! — Посол захлопал в ладоши. — Как же он прекрасен!

— Ага! — покивал Алекс Броудбент. — У Скайлара еще и талант сатирика. Он точно знает, как воспринимают его эти люди. И будь я проклят, если он не смеется над ними.

— Джонатан! — Голос матери ударил, как хлыст. Джон повернулся, чтобы пойти в дом. Но еще не добрался до двери, когда труба смолкла. Скайлар скоренько забрался на парапет и перелез через него.

Джаз-оркестр вернулся на эстраду. И заиграл, пусть и не очень синхронно «Мужчину на летящей трапеции».

Только две пары вышли на танцплощадку.

* * *

— Мои ремни? — Джон улыбался. — Ты взял мои ремни?

— Извини, Джон-Тан. Не волнуйся, они в целости и сохранности.

Они вернулись на террасу.

В комнате Джона Скайлар убрал трубу в футляр.

Когда они появились на террасе, некоторые улыбались Скайлару, другие бросали на него хмурые взгляды.

Многие покидали прием.

Посол не только обнял Скайлара, но звонко чмокнул его в лоб.

— Прекрасный парень! Ты должен приехать в мою страну!

Скайлар вежливо отстранил его, но рассмеялся.

Один худощавый мужчина, в простеньком черном смокинге, не только улыбнулся Скайлару, но и подмигнул.

Скайлар сразу же, хотя и не очень разглядел его там, на нижней террасе, понял, что это Алекс Броудбент.

Джон пожал плечами:

— Даже не знал, что у меня так много ремней.

— У тебя очень много ремней, Джон-Тан. И все хорошие, крепкие. Я рад, что ни один не порвался.

— Интересная мысль, — поднял палец Джон. — А если бы порвался? Тебя везли бы сейчас в больницу со сломанными коленями и ребрами и трубой, торчащей из затылка.

— Ради смеха готов на все, — ответил Скайлар. — Мне кажется, из тех людей, что собрались здесь, большинство уже разучились смеяться. Кроме кривой усмешки, из них ничего не выдавишь.

— А… Так вот почему ты все это проделал?

Глядя друг другу в глаза, кузены улыбнулись.

— Лис, — вырвалось у Джона.

Появилась Терри Эйнсли. Взяла правую руку Скайлара в свои.

— Я должна ехать в Кембридж с родителями. Домой.

— Хорошо, — кивнул Скайлар.

Она поцеловала его в щеку.

— Еще увидимся, Скайлар?

— Да, конечно.

Терри освободила руку Скайлара, не отрывая глаз от его лица.

— Увидимся, Скайлар.

— Да, конечно.

Джон улыбнулся ему.

— Похоже, ты нашел себе подругу.

— Она милая, — ответил Скайлар.

К ним присоединилась Лейси.

— Мне надо найти Джонеси, — тут же вспомнил Джон. — Последний танец.

— Что, по-твоему, ты делал? — спросила Скайлара его тетя Лейси.

— Развлекал ваших друзей, мэм?

— Мы не нуждаемся в развлечениях.

— Не нуждаетесь?

— Если тебе хочется изображать клоуна, Скайлар, пожалуйста, иди в цирк. Здесь много талантливых и много чего достигших людей. Мы не просим их демонстрировать свои таланты, не ждем от них этого. И, уж конечно, я не ожидала, что мой перепивший племянник будет болтаться над головами этих действительно известных людей, выдувая детскую мелодию из игрушечного инструмента.

В изумлении Скайлар не знал, что и сказать.

— Сколько ты выпил, Скайлар?

— Одну банку пива, мэм.

— Кто помогал тебе? Кто столкнул тебя с балкона? Скайлар не ответил. Но заметил, что его тетя увешана украшениями.

— Если, я повторяю, если тебя еще раз пригласят в «Пэкстон лендинг», юный Скайлар, пожалуйста, не навязывай наших гостям демонстрацию своих сомнительных талантов.

И, разгневанная, она отошла. Но тут же, мило улыбнувшись, пожелала спокойной ночи Алексу Броудбенту и стоявшей неподалеку женщине.

Стоя у раскрытой двери дома, Уэйн Уитфилд наблюдал за выражением лица Скайлара.

— Скайлар! — Джонеси просунула пальцы между пуговицами рубашки Скайлара, заелозила ими по его потной груди.

— Джон-Тан ищет тебя, — ответил Скайлар.

— Я знаю.

— Последний танец.

— Скайлар! Можем мы куда-нибудь пойти?

— Куда?

— Туда, где мы сможем снова заняться любовью. Скайлар глубоко вдохнул.

— Снова заняться любовью?

— Заняться любовью. — Глаза у Джонеси остекленели.

— Джонеси. Я никогда…

— Я хочу снова потрахаться с тобой.

— Я тебя не понимаю. Совершенно не понимаю.

— Скайлар, ты знаешь, о чем я. Не лги мне.

— Я понятия не имею, о чем вы, мисс Джонеси. Точно так же, как слон не знает, что ему делать с роялем.

— О, Скайлар! — Она стукнула его кулачками по груди. — Не будь таким поганцем!

Уэйн все смотрел на них.

— Тебе лучше овладеть мной, Скайлар. И я серьезно! Он мягко обхватил пальцами ее запястья. Опустил ее руки.

— Джон-Тан очень огорчится, если не найдет тебя, Джонеси. На последний танец.

Скайлар догнал Броудбентов, когда они спустились на нижнюю террасу.

— Не возражаете, если я пойду к вам сейчас? Прямо сейчас?

Взглянув на него, Алекс улыбнулся.

— Вляпался в передрягу, Скайлар?

— Да, сэр, — кивнул Скайлар. — Кажется, вляпался. Улыбка Броудбента стала шире.

— Мы всегда рады дорогим гостям.

Глава 12

Отбросив покрывало, обнаженная молодая женщина металась по кровати. Широко раздвинув ноги. Ее пальцы, сжатые в кулаки, вцепились в простыню по обе стороны головы. Голова перекатывалась из стороны в сторону.

Каждая мышца напряглась, как струна.

Выступивший на теле пот блестел в лунном свете, падающем через окно.

— Нет, нет, нет, — шептала она. Бедра ее начали свой танец, убыстряющийся с каждым мгновением. — Да, да, да!

* * *

В половине четвертого утра луна еще не зашла. Выйдя из рыбачьего домика Броудбентов, наслушавшись музыки, которой он раньше не слышал, увидев картины, которых он никогда не видел, наговорившись с людьми, которых он прежде не знал, Скайлар, насвистывая, двинулся вверх по склону к особняку «Пэкстон лендинг».

От реки, ниже по течению от рыбачьего домика, донесся визг автомобильных тормозов. Мощный удар. Скрежет корежащегося металла. Звук разбиваемого стекла. Женский крик. Сквозь деревья Скайлар увидел короткую вспышку. Что-то рухнуло в воду.

И воцарилась тишина.

Абсолютная тишина.

В шоке, засунув руки в карманы, Скайлар постоял еще несколько секунд, соображая, что он видел, слышал.

Потом побежал к дороге, которую пересек, выходя из рыбачьего домика.

— Эй! На помощь! Эй! — на бегу крикнул он.

На берегу он поначалу ничего не увидел.

Затем разглядел два задних колеса автомобиля, наполовину торчащих из воды. Автомобиль застыл под углом, днищем кверху.

На берегу не было ни души.

Не снимая туфель, одолженных ему Джоном, Скайлар бросился в воду.

Остановился у пассажирской дверцы автомобиля. Ничего не смог разглядеть в мутной воде. На ощупь понял, что у автомобиля откидной верх.

Окунулся с головой.

Над дверцей нависла голова девушки. Ее волосы тащило течением.

Скайлар нырнул. Сунувшись в кабину, схватил девушку за плечи. Двигалась только верхняя половина тела, да и то чуть-чуть. Ее держал ремень безопасности.

Скайлару потребовались три нырка, чтобы отсоединить ремень. Для этого ему пришлось заплыть под автомобиль.

Он также увидел, что за рулем сидит мужчина. Во фрачных брюках.

Всякий раз он набирал полную грудь воздуха и тут же нырял.

— Спасибо тебе, господи, за эту одежду, — думал Скайлар. — Спасибо тебе, господи, за костюм Лоуэнстайна. Во вчерашнем наряде, в котором я сидел за столом, мне бы ничем не удалось помочь им.

В какой-то момент он понял, что в автомобиле Том Палмер и Колдер Уитфилд.

Нырнув в четвертый раз и уперевшись ногами в дверцу, он вытащил из кабины Колдер.

Выволок ее на берег. Положил на живот, голову ниже ног. Оседлав ее, сдавив коленями, раз за разом нажимал на спину.

После нескольких нажимов изо рта Колдер хлынула вода.

Она закашлялась.

Задышала.

Нажав ей на спину еще пару раз, он решил, что остальное доделает за него гравитация.

Вновь нырнул в реку, на этот раз со стороны водителя.

Около головы Тома вода смешалась с кровью.

Скайлар попытался выдернуть Тома с сиденья. Безуспешно. Поискал рукой ремень безопасности. Том не пристегнулся.

Рулевое колесо прижималось к ребрам Тома.

Ныряя снова и снова, Скайлар тащил и тащил его крупное тело, к центру автомобиля, из-под рулевого колеса.

Сначала тело не желало двигаться.

Выныривая на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, Скайлар чувствовал, что плачет. Он боялся, что не сможет вытащить Тома Палмера, что тот, возможно, уже умер.

— О, боже! — крикнул Скайлар, вскинув голову к небу. — Пожалуйста!

Еще несколько попыток, и тело Тома внезапно освободилось. Схватившись за левое плечо, потом, обеими руками, за голову, Скайлар вытащил его из-под автомобиля.

Как мог быстро переправил на берег. Положил, как и Колдер, на живот, головой ниже ног.

Не сдерживая слез, Скайлар давил и давил на спину Тома.

Голова Колдер оторвалась от грязи. Глаза блеснули в лунном свете, она посмотрела на Скайлара.

— О, Скайлар. Ты чертов негодяй!

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — молил Скайлар.

И тут мощный поток воды и спиртного хлынул изо рта Тома.

— Пошло! — Скайлар продолжал делать Тому искусственное дыхание, пока тот не поднял голову.

Том попытался скинуть с себя Скайлара.

— Что это ты делаешь? — прорычал Том.

— Спасаю твою жизнь, идиот.

— О, как же болят ребра. — Голова Тома упала на землю.

Луна села. Берег окутала кромешная тьма.

Скайлар не разглядел рану или раны на голове Тома.

Том потерял сознание.

Следом отключилась Колдер.

Скайлар со скоростью ветра, один раз упав, бросился через лес и лужайку. Забарабанил в дверь рыбачьего домика Броудбентов.

Прошла вечность, прежде чем на крыльце зажегся свет и открылась дверь.

В белом банном халате Алекс присматривался к Скайлару.

— Решил поплавать?

— Мне нужна помощь. Том Палмер и Колдер попали в аварию. Их автомобиль упал в реку.

— Ты их вытащил?

— Да. Сделал им искусственное дыхание. Они дышат. Но оба без сознания.

— Молодец!

— Позвоните в полицию. В службу спасения.

В большой гостиной двое мужчин и женщина спали на отдельных диванах. Один молодой мужчина — на полу в спальнике.

Алекс разбудил всех.

— Быстро, — сказал он им. — Произошел несчастный случай. Идите со Скайларом.

— Не забудьте про «Скорую помощь». — Скайлар не знал, где в доме телефон.

Пока мужчины и женщина одевались, Алекс нашел портативную аптечку и два фонарика.

— Идите. Сделайте, что сможете. Я сейчас подойду.

— Вы вызовете «Скорую помощь»? — спросил Скайлар. — Я знаю, что Том ранен.

— Где они?

Скайлар объяснил.

— Я сейчас подойду, — повторил Алекс.

Скайлар, трое мужчин и женщина скрылись за дверью.

На кухне он снял трубку, нажал на одну кнопку.

— Уэйн. Это Алекс. Колдер и Том Палмер попали в аварию. Скайлар вытащил их из реки. Он говорит, что они дышат, но без сознания.

— В полицию ты не звонил, не так ли? — спросил Уэйн.

— Нет.

— Хорошо. Не звони. Где они?

Алекс объяснил.

* * *

Дрожа как от нервного потрясения, так и от холода, Скайлар сидел на земле под большим деревом. Из носа лило.

Скайлар догадался, что Том не вписался в поворот и врезался в дерево. Автомобиль перевернулся и упал в реку.

Должно быть, Том гнал на слишком большой скорости.

Скайлару оставалось только удивляться, как он успел. В правильном ли порядке он все сделал? Не следовало ли ему вытащить Тома до того, как откачивать Колдер?

А самое удивительное заключалось в том, что оба остались живы. Удар при столкновении с деревом. Огонь. Вода.

И у него было так мало времени.

Как он сумел добраться до места аварии, разглядеть все при лунном свете, нырять, нырять и нырять, отцепить ремень безопасности Колдер, вытащить Тома из-под рулевой колонки, сделать обоим искусственное дыхание?

Как получилось, что ему на все хватило времени?

Губы Скайлара шевелились, он беззвучно повторял: «Благодарю тебя, Боже».

Его дядя Уэйн прибыл с Обадьяхом и еще одним мужчиной внушительных размеров. Они тоже принесли фонари.

В руке Уэйн держал какие-то инструменты.

Он склонился над Колдер.

— Что случилось? — спросил он ее. — С тобой все в порядке?

— О, папа. — Колдер лежала на спине. — Этот мерзавец. Скайлар. Он ударил меня.

— Вот что, значит, случилось? Ты крепко набралась, девочка. Можешь сесть? — Он посмотрел на Алекса. — Ты думаешь, они могут двигаться?

— Тома лучше нести. Жаль, что нет носилок. Я практически уверен, что у него сломаны ребра.

Уэйн поднялся.

— Носилок у нас нет. Может, перенесем его в твой дом?

— Конечно.

— Я попросил доктора Дэнфорта встретить нас там. — Он повернулся к Колдер: — Постарайся встать.

Женщина помогла Колдер подняться.

— О, — простонала Колдер. — Моя голова. Меня тошнит.

Ее колени подогнулись. Женщина удержала ее на ногах.

— Раз уж ты мокрый, — обратился Уэйн к Скайлару, — могу я попросить тебя еще об одной услуге?

Скайлар не ответил.

Уэйн протянул ему две пары плоскогубцев и отвертку.

— Сними, пожалуйста, номерные знаки. И достань все из «бардачка». Все, что сможешь там найти. Тягач подъедет через несколько минут, чтобы отбуксировать автомобиль.

Скайлару не пришлось нырять, чтобы снять номерную пластину. А вот чтобы очистить «бардачок» — пришлось, и только тут он понял, какой отвратительный вкус у речной воды.

К тому времени, как он справился с поручением Уэйна, речной берег опустел. Люди унесли с собой все фонари.

На дороге появился, сверкая двойными фарами, тягач. Скайлар остановил его, выйдя на проезжую часть. Показал водителю торчащие задние колеса автомобиля.

Потом, все еще дрожа, направился к особняку. Взяв с собой вызволенное из «бардачка».

В рыбачьем домике горели все окна.

А особняк спал. Скайлар не заметил никаких признаков большого приема, который закончился лишь несколько часов тому назад.

Никто вроде бы и не знал, что хозяйская дочь едва не погибла.

Джон сладко спал в своей кровати.

Скайлар разделся. Бросил мокрую одежду на пол.

Забрался под одеяло. Заснул, едва коснувшись головой подушки.

Глава 13

В воскресенье, в два сорок пять пополудни, Уэйн Уитфилд услышал, как «Порше» брата его жены подъехал к особняку.

Когда Уэйн шел к своему кабинету, дом по какой-то неведомой причине показался ему особенно светлым и просторным.

Дожидаясь Вэнса, он постоял у окна, глядя на маленький розарий. Он распорядился посадить розы так, чтобы мог смотреть на них, работая за столом.

Однако он не помнил, чтобы хоть раз взглянул на них из-за стола.

А вот сейчас наслаждался ими.

Открылась дверь, в кабинет вошел Вэнс Колдер.

— С Колдер все в порядке?

— Будет в порядке, — ответил Уэйн. — Когда придет в себя после похмелья.

— Что случилось?

— Они оба нализались в стельку. Мы думали, что у Тома сломаны ребра, но он отделался ссадинами и ушибами. И рваной раной на голове. Док Дэнфорт наложил пару швов. Док сказал, Том так пьян, что он может обойтись без обезболивающего.

— Где они?

— В рыбачьем домике. Лейси пошла к ним.

— Как я понимаю, Скайлар показал себя героем.

— Колдер рассказала какую-то пьяную историю о том, что Скайлар стоял посреди дороги и Тому пришлось вывернуть руль, чтобы объехать его, вот он и врезался в дерево. Со Скайларом я еще не говорил.

Лейси вошла в кабинет.

— Я никого не могу найти.

— Джонатан повез Скайлара в Бостон.

— Скайлар уехал? Должно быть, пока я была в рыбачьем домике. Я так и не поблагодарила его. Искала его утром. Но он уже встал.

Уэйн закрыл дверь кабинета.

— Утром Скайлар ходил в церковь. Вместе с горничными.

— С горничными? Ну и ну. Я, конечно, знаю, где Колдер. Тебе известно об аварии, Вэнс?

— Уэйн сказал мне, когда я позвонил ему утром.

— И Джинни не спала в своей постели. Она провела ночь у Оглторпов? Мне ничего об этом не говорили.

— Джинни? Я не знаю.

Лейси села в кожаное кресло.

— В чем, собственно, дело? Почему мы здесь собрались? Уэйн? Вэнс?

Уэйн сел на кожаный диван. Молча.

Вэнс остался лишь стоять, в белых брюках и летнем, полосатом пиджаке.

— Я думаю, Вэнс все тебе объяснит, — прервал молчание Уэйн.

Лейси вопросительно посмотрела на брата.

— Мне очень трудно говорить об этом.

— Правда? — Лейси улыбнулась. — После всех твоих разводов? — В ее глазах мелькнул испуг. — Дело серьезнее, чем разводы?

— Лейси, ты знаешь, что на прошлой неделе я продал яхту.

— Продажа яхты серьезнее развода?

— Вэнс, — подал голос Уэйн, — начинать надо бы не с этого.

— Мы — банкроты. — И Вэнс повернулся спиной к сестре.

У Лейси перехватило дыхание. Округлились глаза. Она заерзала в кресле.

— Кто банкрот? Ты — банкрот?

— «Колдер патнерс». Как я понимаю, моя вина.

— Это невозможно! Сотни миллионов долларов… их нет?

— Уже нет.

— Более миллиарда долларов.

— Это перебор, клянусь Юпитером, — вмешался Уэйн. — Таких денег у нас никогда не было. Как ты знаешь, недвижимость упала в цене. Государственные боны упали в цене. Все, казалось бы, надежные инвестиции на поверку оказались не такими уж надежными. Некоторые наши инвесторы настояли на том, чтобы мы вкладывали деньги в Содружество Независимых Государств. Мы все делали правильно. Но люди по другую сторону старого «железного занавеса» из двух инвестированных нами долларов один клали себе в карман. Так они понимают свободное предпринимательство. И на этом мы поймали их далеко не сразу.

— Однако… — Лейси расправила шелковое платье.

— Потом у Уэйна начались неприятности с сердцем, — вставил Вэнс.

— Я знала, что работа отнимает у тебя массу сил и чуть ли не все время. — Лейси смотрела на мужа. — Я чувствовала, что ты отдалился от меня. Мне казалось, что ты меня игнорируешь.

Уэйн пожал плечами:

— Слишком много навалилось проблем. Можно сказать, они уложили меня на операционный стол.

— А почему я узнаю об этом только сейчас? — спросила Лейси. — Обо всем этом?

Ответил ей Уэйн:

— Я хотел, чтобы вы продолжали наслаждаться жизнью. Возможно, допустил ошибку.

— Лейси, — Вэнс повернулся к сестре. — Ты настаивала на том, чтобы я оставил Уэйна в покое. Ни о чем с ним не советовался. Дал ему возможность восстановиться. Ты настаивала, чтобы я взял на себя полную ответственность за «Колдер патнерс».

— Да. Настаивала. Хотела, чтобы Уэйн поправился. А как же?! Ты уже большой, чтобы во всем разбираться самому.

— Будь моя воля, я бы никогда не взялся за это дело. Почему, по-твоему, отец назначил старшим партнером Уэйна, а не меня?

— Потому что ты болтался во Франции, женился и разводился, как какая-то кинозвезда! — выкрикнула Лейси. — А потом тебе понадобилась яхта на Средиземном море и парусник на Карибах!

— Уже не требуются. Оба проданы. Вскорости за ними последует и вилла в Антибе.

Лейси глубоко вдохнула. Медленно выдохнула.

— Что произошло?

— Я неудачно инвестировал. В новые финансовые инструменты…

— Куда ты инвестировал?

— Они называются деривативы.

— На них погорел не только Вэнс, — уточнил Уэйн. — Другие крупные компании тоже.

— Последовал плохому совету, — пояснил Вэнс.

— По всей стране суды завалены исками в связи с этими финансовыми инструментами, — добавил Уэйн.

— Мы будем подавать в суд? — спросила Лейси.

— Не можем, — ответил Уэйн. — Убытки наши. И наших инвесторов.

— Все потеряно? — спросила Лейси. — Сотни миллионов долларов?

Мужчины молчали.

— Вэнс… Уэйн?.. — Лейси переводила взгляд с одного на другого. — Такое невозможно!

— На это не потребовалось много времени, — ответил Вэнс.

— Между прочим, отдых пошел мне на пользу. — Уэйн улыбнулся. — Давно уже не чувствовал себя так хорошо. Правда, цена моего здоровья оказалась очень высокой.

Лейси смотрела на свои руки, лежащие на коленях.

— Что же нам делать? Дети…

— С детьми все в порядке, — ответил Уэйн. — Они полностью обеспечены. Как ты, должно быть, помнишь, несколько лет тому назад я учредил для каждого из них фонд. Из своего заработка. Не касаясь денег Колдеров. Никто, ни один кредитор не сможет добраться до этих фондов. — Он улыбнулся. — Я забыл учредить такой фонд для себя.

— Деньги Колдеров пропали? — спросила Лейси. — Их больше нет?

Уэйн встал.

— Я думаю, ты согласишься с нами, Лейси. Вэнс, я, судья Феррис пришли к общему мнению. Думаю, и твое будет таким же. Фамилия Колдер что-то да значит. В Новой Англии, в Нью-Йорке. Как и фамилия Уитфилд. Нас знают за нашу честность, справедливость…

— В последнее время глупость, — ввернул Вэнс.

— Мы может поиграть в банкротство, — продолжил Уэйн, — но не думаю, что твой прадед, твой дед, твой отец одобрили бы эту идею. И я ее не приемлю.

— Вэнс?

— Я тоже. — Брат Лейси откашлялся. — Естественно. Я, возможно, глуп. Но в бесчестии меня не упрекнешь.

— Я знаю, — откликнулась Лейси.

— Благодарю.

— Мы пришли к единому мнению, и ты, надеюсь, с нами согласишься, что всю нашу собственность необходимо обратить в наличные и расплатиться с нашими долгами.

— И что это значит? — спросила Лейси.

— Мы должны продать все, что связано с фамилией Колдер, — ответил Вэнс.

— Этот дом? Наш дом? «Пэкстон лендинг»?

— Дети хорошо обеспечены, — ответил ей Уэйн, — но их годового дохода не хватит на содержание этого дома. На его покупку у тебя. И я искренне сомневаюсь, что они захотят его покупать.

— Уэйн, ты же не можешь идти работать. У тебя больное сердце. Это все знают.

— Едва ли мне предложат работу. После такого провала. Так что я тоже не смогу купить у тебя «Пэкстон лендинг». Нет у меня таких денег. Да и негоже мне покупать родовое гнездо Колдеров. Вряд ли меня поймут.

— О боже. — Лейси оглядела кабинет. — Мой прадед работал в этой комнате.

— Да. — Уэйн через окно смотрел на розарий. — Работал.

— Почему вы не сказали мне…

— Подумали, что лучше подождать до нашего традиционного приема на День труда. Вчерашний вечер тебе понравился, не так ли? Ты любишь принимать гостей.

— Мои волосы…

Уэйн всмотрелся в жену. Его бы не удивило, если б она сломалась.

— Прекрасно выглядят.

— Сколько у нас времени? — спросила Лейси. — Когда все это рухнет нам на головы?

— Если ты не возражаешь, мы обо всем объявим во вторник. Расскажем о том, что произошло. О том, что берем ответственность на себя. О том, что постараемся удовлетворить все запросы наших кредиторов.

— А что потом? — спросила Лейси.

— Ставлю пятьдесят против одного, моя жена разведется со мной, — ответил Вэнс.

Глава 14

Постучав, Обадьях вошел в кабинет.

— Вас хотят видеть трое полицейских. — Он посмотрел на Уэйна, потом на Лейси.

— Опять насчет драгоценностей. — Пальцы Уэйна забарабанили по столу. — Почему мы понадобились им в воскресенье?

— Они настаивают, — ответил Обадьях.

Вэнс покинул кабинет полчаса тому назад.

Лейси и Уэйн это время провели в кабинете, разговаривали и молчали. Уэйн старался дать жене время, чтобы прийти в себя, осознать случившееся. Ее мир, небо и земля, основы жизни Лейси Колдер Уитфилд разом переменились. При всем хорошем и плохом, что было в жизни Лейси Колдер Уитфилд, в ней всегда присутствовала одна постоянная — богатство. Социальная, психологическая, финансовая безопасность казалось такой же неизменной и вечной, как Солнце, вокруг которого вращалась Земля.

Исходя из этого она сформулировала главный вопрос:

— Почему ты ничего не говорил мне об этом раньше? Почему не подготовил к этой катастрофе? Я же понятия не имела, что все так ужасно.

Помявшись, Уэйн ответил:

— Думаю, ты и сама знаешь почему. Я полагал, что сказать тебе об этом должен твой брат. Идея инвестировать в деривативы, безусловно, на его совести. Мне потребовалось время, чтобы объяснить ему, что к чему, убедить, что это ошибка, показать, куда эта ошибка может нас всех привести. Что бы ты подумала обо мне, если бы я пришел и… извини, воспользуюсь термином школьного двора… наябедничал на него.

— О, Уэйн. Ты по-прежнему джентльмен-южанин. И манеры у тебя рыцарские.

— Возможно.

Крупный мужчина в штатском вошел в кабинет в сопровождении двух полицейских в форме, мужчины и женщины. Женщина несла большую сумку.

— Мистер и миссис Уитфилд?

Уэйн поднялся из-за стола.

— Да. — Он пожал руки всем троим. — Вы — не лейтенант Кобб?

— Вы знаете лейтенанта Кобба?

— Он побывал здесь вчера.

— Вас ограбили?

— Разве вы этого не знаете?

— Так вы пришли не по этому поводу? — спросила Лейси.

— Нет, мэм.

— У меня украли драгоценности.

— Очень сожалею. Лейтенант Кобб работает в отделе ограблений, краж со взломом.

— А в каком отделе работаете вы? — спросила Лейси.

— Мистер Уитфилд, вам принадлежит пистолет двадцать второго калибра?

— Нет. Хотя, да. — Уэйн посмотрел на жену. — Несколько лет тому назад я купил такой пистолет для миссис Уитфилд. Тогда я часто отсутствовал. Деловые поездки.

— Где он, мэм?

— Там, где всегда. В ящике моего прикроватного столика.

— Вы держите его там заряженным?

— Разумеется. Какой толк от незаряженного пистолета, если грабитель вломится в дом глубокой ночью?

— Никакого. Но в доме есть дети, не так ли?

— Они не знают, что он там лежит. С чего им знать? Зачем?

— Вы не будете возражать, если мы все поднимемся в вашу спальню и убедимся, что пистолет на месте?

— Все? — переспросил Уэйн.

— Если вы не возражаете.

— Прежде чем мы куда-нибудь пойдем, я думаю, вам следует ответить на некоторые вопросы…

— В свое время я все объясню. Я — лейтенант Хеллман Форрест, два «эль», два «эр». Рад с вами познакомиться.

Лейси встала.

— Я не возражаю.

Она повела копов в свою спальню.

Выдвинула ящик столика у ее огромной кровати.

— Его здесь нет.

Лейтенант Форрест заглянул в ящик.

— Нет. Могли вы положить его куда-то еще?

— Нет. Я никогда не клала его куда-то еще.

— Вы не носили его при себе, когда ходили по дому, выходили из дома?

— Нет. Никогда. Я считала, что Уэйн напрасно дал мне этот пистолет. В доме всегда слуги, за исключением четвергов. Наш дворецкий, шофер. В первую неделю я дважды брала его с собой, когда выходила из дома. Стреляла по пустым коробкам из-под молока. Один раз Уэйн показал мне, как заряжать пистолет и стрелять из него. Сказал, что мне надо тренироваться. Вот я и потренировалась. Однажды.

— Когда это было, мэм?

— Два или три года тому назад, когда он начал ездить в Россию, на Украину. С тех пор пистолет лежал в ящике. Сомневаюсь, чтобы я прикасалась к нему.

— Мэм, когда вы в последний раз видели его в этом ящике?

Лейси посмотрела на пузырьки с таблетками от простуды.

— Наверное, в мае, когда я простудилась. Едва ли я заглядывала в этот ящик после мая. — Она задвинула ящик. — Лейтенант, что все это значит?

— Вирджиния — ваша дочь?

— О нет!..

— Где она?

— Что-нибудь случилось с Джинни?

— У нас нет уверенности, что с ней что-то случилось, мэм. Вы знаете, где она сейчас?

Лейси сняла телефонную трубку. Нажала на кнопку с цифрой 2.

— Обадьях, где Джинни?

— Никто не видел ее весь день, миссис Уитфилд. Миссис Уэттс и горничные говорили об этом за завтраком. Она не спала в своей кровати. Не выходила к завтраку и ленчу.

— Может, она провела ночь у Оглторпов? Она не оставляла записки? Никого не просила сказать об этом?

— Нет, мэм. Слугам она ничего такого не говорила. Вам тоже?

— Спасибо, Обадьях. Если кто-то увидит ее, немедленно дай мне знать. — Лейси положила трубку на рычаг. — Странно. Джинни всегда сообщала нам о том, где ее искать.

— Вы могли бы показать нам ее комнату? — попросил лейтенант Форрест.

— В конце концов, лейтенант! — не выдержал Уэйн. — Миссис Уитфилд и я…

— Я знаю. Вчера вечером у вас был большой прием. Как и каждый год в субботу на День труда. Вы оба, должно быть, устали. А теперь, пожалуйста, сделайте то, о чем я прошу.

Они перешли в комнату Джинни, в которой царил образцовый порядок.

— Это комната ребенка? — удивился лейтенант Форрест. — Такая аккуратность? Вот он, урок моим дочерям. Сколько Вирджинии лет, тринадцать? Собственный телефон, компьютер, музыкальный центр. Однако. — Он распахнул двойные двери встроенного шкафа. — Миссис Уитфилд, можете вы сказать, какой одежды недостает?

— Нет. — Лейси заглянула в стенной шкаф. — Вроде бы все на месте.

— На полке ее чемоданы? — Да.

— А на столе — школьный рюкзак? Он у нее один?

— Насколько я знаю.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Прошлым вечером. Среди гостей. В половине одиннадцатого, может, в одиннадцать. Я решила, что она пошла спать.

— Она была одна, когда вы ее видели?

— Да, честно говоря, лейтенант, ваши вопросы очень меня встревожили.

— Я сожалею об этом, мэм. В чем она была, когда вы последний раз видели ее?

— В коротком розовом вечернем платье, которое ей не нравилось. В белых туфельках.

Лейтенант Форрест вернулся к двери в коридор.

— Это ограбление… когда это случилось?

— В ночь с пятницы на субботу, — ответила Лейси.

— Что у вас украли?

— Часть драгоценностей. Из сейфа в кабинете.

— Больше ничего?

— Что вы имеете в виду?

— Скажем, пистолет из ящика столика у вашей кровати?

— Я в этом сильно сомневаюсь. Если бы вор начал шарить по дому, он нашел бы более ценные вещи, чем старый пистолет. Другие драгоценности. В том числе и в моей спальне.

Форрест повернулся к Уэйну:

— Вы где-нибудь записали серийный номер пистолета, который подарили жене?

— Нет. Наверняка нет.

Женщина в форме достала из сумки запечатанный пластиковый мешок. В нем лежал пистолет двадцать второго калибра.

Положив его на ладонь, не вынимая из мешка, женщина протянула пистолет Лейси.

— Это ваш пистолет?

Лейси взглянула на пистолет.

— Возможно. Во всяком случае, похож.

— Вы согласны? — спросил Форрест Уэйна.

— Согласен в том, что похож. Прошло столько лет…

— А теперь давайте присядем, — предложил лейтенант Форрест.

Лейси пригласила всех в маленькую гостиную, примыкающую к спальням, ее и Уэйна.

Там было два стула и диван на двоих.

Лейси села на одно кресло, Форрест — на второе. Уэйн расположился на диване. Коп-мужчина встал у закрытой двери.

— Я чувствую, такой уж сегодня день, — вздохнула Лейси. — Все просят меня присесть, чтобы сказать то, чего мне ужасно неприятно слушать.

— Мэм?

— Неважно. — Лейси смотрела на мужа. Лицо ее побледнело, в глазах читалась боль. — Извини.

— Мы хотим, чтобы вы прослушали магнитофонную запись. — Форрест посмотрел на женщину в полицейской форме. — Я думаю, лучше начать с этого. Сегодня утром меня вызвали в полицейский участок. Женщина, проживающая неподалеку, приехала туда, чтобы сообщить о том, что видела. Мы записали ее рассказ на пленку. Разумеется, с ее разрешения.

Женщина в полицейской форме поставила портативный магнитофон на столик у лампы.

— Кого мы будем слушать? — спросила Лейси.

— Некую Дороти Палмер. По ее словам, профессора колледжа, соседку и давнюю подругу вашей семьи. Вы ее знаете?

— Да, очень хорошо.

Пленка началась с того, как Дот Палмер идентифицировала себя, по имени, фамилии, роду занятий, месту жительства. Она также указала время записи (десять часов сорок пять минут утра).

И продолжила:

«— Этим утром, чуть позже, чем обычно, потому что вчера была в гостях, я вывела собаку на прогулку. На поводке.

Я шла вдоль прекрасной низкой живой изгороди, что растет перед домом Оглторпов, когда увидела девочку-подростка, Джинни, Вирджинию Уитфилд, которая стояла одна на лужайке, разделяющей дом Оглторпов и «Пэкстон лендинг», в котором живет семья Уитфилдов. В том, что это Джинни, сомнений у меня не возникло. Я знаю ее с рождения. И она знает меня. Детям Уитфилдов я что тетка. Она стояла в пятидесяти футах от меня. Освещенная солнцем. Зрение у меня отличное.

На ней было короткое розовое платье и белые туфельки, в которых я видела ее на вчерашней вечеринке, и это показалось мне странным.

В правой руке она держала пистолет.

Я позвала ее. Крикнула что-то вроде: «Джинни! С тобой все в порядке?» Да, выкрикнула именно эти слова.

Она посмотрела на меня.

Потом бросила пистолет на землю.

И побежала в лес, граничащий с поместьем Уитфилдов. Я потеряла ее из виду.

Я прошла несколько метров до подъездной дорожки Оглторпов, ступила на территорию их поместья, направилась к тому месту, где стояла Джинни.

На земле лежал пистолет. Я к нему не прикоснулась.

Руфус начал гавкать. Рваться с поводка.

Я последовала за ним к высокому буку, что рос ближе к дому Оглторпов.

Первым делом я заметила загорелые руки, ноги. Потом полосатую блузку. Белые шорты, кроссовки.

В ужасе, борясь с подкатывающей к горлу тошнотой, приблизилась.

Луиз Оглторп, которую я тоже знала с рождения, стояла на коленях, наклонившись вперед.

На затылке, на волосах, запеклась кровь.

Я поняла, что она мертва.

У меня возникло ощущение, что ее казнили. Точно так же убивают, судя по фотографиям, на войне, в китайских тюрьмах. Ставят на колени, потом стреляют в затылок.

Снова я ее не коснулась. Но приблизилась на расстояние пяти футов.

Опять же я не стала поднимать тревогу в доме Оглторпов. Я знала, что в результате могут быть уничтожены вещественные улики на месте преступления.

Вместо этого я побежала домой. Даже не стала заводить Руфуса в дом. Посадила в машину и поехала в полицейский участок.

Ой, Руфус до сих пор в машине. Какая температура на улице?

Я полагаю, полиции необходимо как можно быстрее осмотреть место преступления, пока кто-нибудь не нашел тело. Джилли, конечно, не найдет, она прикована к инвалидному креслу. Но ее новый муж, Эдуард Нэнс, который раньше был баскетбольным тренером, может. Я часто вижу его на лужайке, когда гуляю с собакой».

Какое-то время пленка еще крутилась. Затем раздался щелчок.

— Прошу меня извинить. — Лейси встала и прошла в спальню. Закрыла за собой дверь.

— Дайте нам несколько минут, — попросил Уэйн лейтенанта Форреста.

— Разумеется.

Уэйн последовал за женой.

Полицейские просидели в маленькой гостиной с полчаса. Через дверь они слышали, как кого-то рвало, как несколько раз спускали воду в туалете, рыдания Лейси, голос Уэйна, убеждающего жену, что такое выдумать невозможно, рыдания, всхлипывания, кто-то сморкался в платок…

Дверь из коридора отворилась.

Дворецкий вкатил столик с чайными принадлежностями. Молча Обадьях дал каждому из копов по чашке чая и тарелке с маленькими пирожными.

Вышел, оставив столик в гостиной.

* * *

— Извините. — Лейси вошла в гостиную. Когда она мыла лицо, вода замочила волосы. Она налила по чашке чая себе и мужу. — Луиз я воспринимала как собственную дочь. Она постоянно носилась по дому, сидела в игровой комнате, плавала в бассейне. Джинни и она были близкими подругами. Джилли Оглторп, ее мать, и я вместе учились в школе, мы тоже дружили с детства. И сейчас дружим. Точно так же относился к Луиз и мой муж.

Женщина-коп освободила Лейси кресло, на котором та сидела раньше.

— Благодарю вас. — Лейси села. — Для меня это шок.

— Я в этом не сомневаюсь, — покивал лейтенант Форрест. — Мне очень жаль.

— Я уверен, что вы побывали на месте… убийства, — с дивана подал голос Уэйн.

— Да. Все, как и описала профессор Палмер. За исключением…

— Чего? — нетерпеливо переспросил Уэйн.

— У нас сложилось впечатление, что эту девочку, Луиз, прислонили к дереву после того, как убили. На земле крови нет, во всяком случае, пока мы ничего не нашли. Мы полагаем, что ее убили где-то еще, а потом перетащили под бук. И ее не расстреляли. Стреляли ей не в затылок, а в лицо, с очень маленького расстояния, практически в упор. Из пистолета двадцать второго калибра.

— Хватит, — взмолилась Лейси. — Пожалуйста.

— Вы представляете себе, где может быть Джинни? — после короткой паузы спросил Форрест.

— Понятия не имеем, — отвечала Лейси, закрыв глаза. — Джинни очень умная, самостоятельная. Она может быть где угодно.

— У нее есть свои деньги? Наличные?

— Разумеется.

— Как много?

— Не знаю.

— Могла она вернуться домой после того, как ее видела доктор Палмер, и переодеться?

— Я в этом сомневаюсь. Кто-нибудь ее обязательно увидел бы. Мы. Слуги. И я не заметила в ее комнате розового платья. А вы? — Глаз Лейси по-прежнему не открывала. — Лейтенант, как я понимаю, вы думаете, что моя дочь Джинни убила Луиз Оглторп?

— Есть у нее друзья, которые живут неподалеку?

— Конечно.

— Вас не затруднит дать мне список имен, номера телефонов?

— Обязательно дадим. Хотя что подумали бы все эти люди, если бы Джинни появилась у них в воскресенье в выходном платье? Они бы сразу поняли, что-то не так.

— Нам также нужны хорошие фотографии Вирджинии, — продолжил лейтенант Форрест. — В полный рост и лицо крупным планом.

— Об этом сообщили по радио, лейтенант? Или по телевидению? — спросил Уэйн.

— Думаю, что нет. Насколько мне известно, на полицейской волне об этом не упоминалось. Не было повода. Я позаботился, чтобы не упоминалось. — Он посмотрел на женщину-копа. — Коронеру и в лабораторию судебной экспертизы я позвонил по моему портативному телефону. Жертва — ребенок, и…

— И вы думаете, что убийца — тоже.

— И сегодня воскресенье Дня труда. Так что прессе скорее всего писать не о чем. Мы предприняли все меры, чтобы не допустить утечки информации. Хотя бы до тех пор, пока сами хоть чуточку не разберемся.

— Мы вам очень благодарны.

— Лейтенант Форрест, — каждое слово давалось Лейси с большим трудом, — в одном мы совершенно уверены. Джинни не убивала Луиз Оглторп.

Форрест вздохнул:

— Миссис Уитфилд, мне очень хочется в это верить. Действительно, хочется. Но откуда взялся пистолет, как не из вашего прикроватного столика? И кто мог взять его оттуда, как не Джинни?

Глава 15

— Вэнс, — склонившись над столом, Уэйн говорил в телефонную трубку. — Похоже, пропала Джинни. Полиция только что отбыла.

— Похоже, пропала? — Вэнс чуть ли не кричал. — И что это должно означать? Джинни не могла убежать.

Чего ей убегать? Ты хочешь сказать, что Джинни похитили?

— Убили девочку, что жила по соседству, — сказал, как отрезал, Уэйн, чтобы остановить словесный поток Вэнса, который действовал на нервы.

— О боже! Луиз Оглторп?

— Да.

— Господи, такая милая девочка! Как это…

— Как это что? — раздраженно бросил Уэйн. — Пока мы ничего не знаем!

— Кто-то убил Луиз Оглторп и похитил Джинни? Боже мой!

— Вэнс! Пожалуйста, послушай меня!

— Уэйн, дай мне прийти в себя! Пожалуйста, расскажи, что произошло!

— Мы не знаем, что произошло. Можешь ты это понять? Я звоню тебе для того, чтобы ты никому не упоминал о нашем разговоре с Лейси пару часов тому назад. С объявлением о крахе «Колдер патнерс» придется повременить. В данный момент людям не нужно знать, что с финансами у нас далеко не все в порядке. Сначала надо разобраться с Джинни.

— Да. Разумеется.

— Извини, что говорю тебе об этом, но даже твоя жена не должна знать о наших финансовых неприятностях.

— Конечно же. — Он понизил голос. — Я как раз собирался смешать мартини и ввести старушку в курс наших дел.

— Отложи этот разговор. И ни слова насчет Джинни.

— Да. Хорошо.

В кабинет вошел Джон.

Уэйн знаком предложил сыну закрыть за собой дверь.

Джон закрыл, сел на одно из кресел перед столом.

— А как Лейси? — спросил Вэнс. — Она, должно быть, на грани нервного срыва. Ты послал за врачом?

— Она — сильная женщина.

— Уэйн, что ты собираешься делать?

— Прежде всего позвоню судье Феррису.

— Правильно.

— У меня… Джинни… — Уэйн потер глаза. — Как мы, бывало, говорили на Юге, сейчас мне хочется вскочить на лошадь и скакать во все стороны сразу. Мне нужен дельный совет. Судья Феррис…

— Я немедленно выезжаю. Побуду с Лейси, как только доберусь до вас.

— Хорошо. — Уэйн положил трубку.

Молча посмотрел на сына.

— Что-то не так? — спросил Джон. — Что случилось?

— Слушай! — Уэйн набрал номер судьи Ферриса. Молчал, пока служанка не соединила его с судьей.

— Да, Уэйн? Как прошла беседа с Лейси? Она в состоянии шока? Не стал бы ее винить.

— Судья, я звоню по другому поводу. Только что у нас побывала полиция.

— Хорошо. Должно быть, они нашли ниточку, которая приведет к драгоценностям Лейси.

— Этим утром Дот Палмер, прогуливая собаку, увидела Джинни на лужайке поместья Оглторпов. В руке Джинни держала пистолет.

— Джинни…

— Да. Она была в том же платье, что и на вечеринке.

— В какое время?

— В девять, в половине десятого утра. Может, в десять. Когда Джинни увидела Дот, она бросила пистолет на траву и убежала. Подойдя к тому месту, где лежал пистолет, Дот обнаружила тело Луиз Оглторп, на коленях, прислоненное к дереву. Ее убили выстрелом в лицо.

— О-о-о-о. — Уэйн никогда не слышал такой душевной боли в голосе судьи. — Мертва? Маленькая Луиз мертва?

Глаза Джона широко раскрылись. Он откинулся назад, вжавшись спиной в кресло.

— Нет! — вырвалось у него.

— Луиз была мертва. Дот побежала домой, поехала в полицейский участок, рассказала там об увиденном.

— Она не позвонила тебе? Лейси?

— Нет.

— Дай мне одну минуту, Уэйн. Хочу осознать. Значит, так. Дот Палмер этим утром увидела Джинни в том самом платье, что и на вечеринке, с пистолетом в руке, а рядом лежало тело убитой Луиз Оглторп? — Да.

— И, заметив Дот Палмер, Джинни бросила пистолет и убежала?

— С тех пор никто не видел Джинни, не знает, где она.

— Дот Палмер — женщина особенная. Мнит себя интеллектуалом, но явно лишена аналитических способностей. Поэтому становится легкой жертвой каждого нового гуру, немедленно становясь сторонницей проповедуемых им или ею идей.

Джон вцепился в подлокотники. Глубоко и часто дыша.

— Извини, — продолжил судья. — Болтливость — это от старости. Нет нужды говорить, что я в полном шоке. Неважно, чья тут вина, но смерть маленькой девочки — ужасная трагедия. Луиз Оглторп… мать-инвалид. И пока только один свидетель, видевший Джинни около тела убитой…

— Она — очень хороший свидетель, судья. Действовала она совершенно разумно, ничего не трогала, не подняла тревоги в доме Оглторпов, сразу полетела в полицию. И показания ее ясные и точные, прямо-таки звон колокола в морозную ночь.

— Но, помимо заявления Дот, Джинни с этой трагедией ничего не связывает? Это так?

— Нет. Пистолет, найденный на месте преступления, двадцать второго калибра, по всей вероятности, тот самый, что я подарил Лейси несколько лет тому назад.

— Почему ты говоришь «по всей вероятности»?

— Потому что пистолет Лейси пропал. А пистолет, который нам показала полиция, очень на него похож.

— Где Лейси хранила пистолет?

— В ящике прикроватного столика.

— Значит, его мог взять кто угодно.

— Дот Палмер видела его в руке Джинни.

— И никто не знает, где сейчас Джинни?

— Нет.

— Возможно, это не соответствует действительности, в особенности когда речь идет о ребенке, но побег обычно ассоциируется с виновностью… во всяком случае, в глазах общественности.

— Полагаю, что да.

— Бедная Лейси! Сегодня она получила двойной удар, не так ли?

Тройной, подумал Уэйн. Колдер едва не утонула на рассвете после пьяной аварии. Вместе с сыном Дот Палмер.

— Этот день для нее не из лучших.

— А как ты, Уэйн? Твое сердце…

— Обо мне не беспокойся.

— Ты принимаешь свои таблетки?

— Как-то об этом не подумал.

— Подумай. Кто еще знает… о Джинни?

— Джон сидит передо мной, сейчас впервые об этом услышал.

— Пресса? Они еще не пронюхали?

— Лейтенант Хеллман Форрест думает, что нет. Он принял меры предосторожности, постарался избежать переговоров на полицейской волне. Из-за возраста жертвы.

— Благородный поступок. Я знаю лейтенанта Форреста. Он человек достойный.

— Хорошо.

— Ладно. На текущий момент мы должны отставить эмоции в сторону и задействовать исключительно рассудок.

— Нужен нам уже на этом этапе адвокат?

— Да. Абсолютно необходим. Криминальный адвокат. Я уверен, что смогу договориться с Хастингсом. Позвоню ему немедленно.

— Рэндоллу Хастингсу?

— Да. Подозреваю, он проводит уик-энд в своем загородном доме в Мартас Вайнярд.

— Я могу позвонить ему сам.

— Будет лучше, если звонок будет исходить от меня. Первый звонок. Потом я попрошу его перезвонить тебе. При удаче он уже этим вечером появится в «Пэкстон лендинг».

— Хорошо.

Я позвоню Хастингсу первому, так уж положено, он больше чем хороший адвокат, поверишь ты мне или нет, вам нужен отличный пресс-агент.

— Ты серьезно?

— К сожалению, да. Негоже судье говорить такое, но подобные процессы выигрываются не в залах суда, а в средствах массовой информации. Суд-то будет с присяжными. И очень важно, как это дело представить публике. С самого первого слова. Сначала я звоню Рэнди, из вежливости. У тебя есть специалист по контактам с прессой, с кем бы ты предпочел сотрудничать? Если нет, предлагаю Койн Робертс.

— Ты ее знаешь?

— Важнее то, что она знает меня. Уэйн, есть у тебя хоть малейшие сомнения в том, что Джинни не убивала свою подругу?

Глядя на катящиеся по щекам Джона слезы, Уэйн ответил не сразу.

— Они соперничали, эти две девчонки. С трех лет каждая грозила другой покончить с ней. Такое случается с лучшими друзьями. Ты знаешь? Слова ничего не значат, я в этом уверен. Но я также уверен, что найдутся люди, среди них и слуги, которые слышали, как Джинни угрожала Луиз бессчетное число раз. И Луиз угрожала Джинни.

— Они наносили друг другу травмы?

— Таскали друг друга за волосы, дрались, как и любые дети.

Каждый вздох давался Джону с трудом. Он едва сдерживал рыдания. Слезы мешали разглядеть отца.

— Уэйн, мне представляется, что сейчас не самый удачный момент для объявления «Колдер патнерс» банкротом.

— Не самый.

— Извини, я забыл, что рядом с тобой Джонатан. Он еще ничего не знает о банкротстве?

— Нет. Он только приехал из города. Отвозил Скайлара.

— Хочешь, чтобы я позвонил Вэнсу и порекомендовал ему пока ничего не говорить о «Колдер патнерс»?

— Я ему уже позвонил. Он едет сюда. Боюсь, я говорил с ним излишне резко.

— В общем, у тебя есть на это право. Вэнс — самый бестолковый из всех поколений Колдеров. — Судья помолчал. — Прежде всего надо найти Джинни. Убедиться, что с ней все в порядке.

— Лейси этим занимается. Как и полиция.

— Если вы найдете Джинни или она объявится сама, что более вероятно, не давайте знать полиции, что знаете, где она, не отводите ее в полицию. Если полиция найдет ее первой, не разрешайте им говорить с ней. Ни единого слова. Я бы предпочел, чтобы и ты с Лейси ни о чем не расспрашивали ее, пока не приедут Рэндолл Хастингс и Койн Робертс… если, конечно, вам это удастся.

— Сомневаюсь, что удастся.

— Понимаю. Получается, что предлагаю тебе укрыть преступника от правосудия.

— Да. Я понимаю.

— Не сомневаюсь в этом. Только не говори, что совет исходил от меня. Думаю, я пошлю в «Пэкстон лендинг» и психиатра.

— Мы обойдемся.

— Детского психиатра. По крайней мере предупрежу, чтобы он был наготове. Нам понадобится специалист, который сможет дать оценку душевному состоянию Джинни, когда она таки покажется.

— Конечно.

— Я уверен, что Рэнди посоветует мне, к кому обратиться. Джонатан по-прежнему рядом?

— Да.

— Включи громкую связь, пожалуйста.

Уэйн нажал оранжевую кнопку. Тембр голоса судьи изменился.

— Джонатан! Это судья Феррис.

— Да, сэр! — ответил Джон, с мокрьми щеками, пересохшим ртом.

— Это ужасная трагедия. Не могу обещать тебе, твоим отцу и матери, твоим сестрам, что все образуется. — Судья помолчал. Ничего не сказал и Джон. — Я, однако, обещаю тебе, что те из нас, кто вас действительно любит, постараются сделать все возможное и невозможное в этот тяжелый для нас всех момент. Джон попытался ответить. Из динамика донеслись губки отбоя.

* * *

Через несколько секунд Уэйн нарушил молчание:

— Джонатан, мы должны держать себя в руках. Сохранять хладнокровие. Мыслить логично.

— Как твоя тикалка?

Уэйн потер грудь.

— Тикает, куда ж ей деться.

— Что еще не так? О чем я пока не знаю? Из вашего разговора мне показалось…

— Ничего такого, о чем тебе надо знать прямо сейчас. Насчет Колдер и Тома Палмера, полагаю, тебе известно?

— Да. Я виделся со Скайларом за ленчем. Предложил пойти искупаться, прежде чем ехать в город. — Джон улыбнулся сквозь слезы. — Он сказал, что на сегодня уже накупался.

— Так и есть.

— Папа, я хочу вернуться в город за Скайларом. Привезти его сюда.

— Откуда у тебя такие мысли?

Ответ удивил самого Джона.

— Потому что он член нашей семьи.

— Нам он практически незнаком.

— Только не мне! В таких ситуациях он особенно хорош. Чертовски хорош. И он тоже убегал от полиции. Прятался в лесу. Он, возможно, знает, что чувствует Джинни, лучше других понимает ее образ мыслей. И он разбирается в следах, умеет искать, — Джон шумно сглотнул. — Я думаю, он хорошо относится к Джинни.

— Он не знает этого мира, Джон. И здешних лесов тоже. Здесь он — инородное тело, как когуар в Арктике. Он не знает местных правил, образа мышления местных жителей. Он, возможно, любит Джинни, но жизненный опыт Джинни не имеет ничего общего с жизненным опытом Скайлара.

— Он умеет ладить с людьми. Посол от него без ума.

— Доказывает это только одно: в нашем маленьком мирке они оба — иностранцы.

— Думаю, он должен знать.

— Нет. Безусловно, нет. Джон, очень важно, как подать информацию о случившемся. Утром Скайлар вел себя как должно, но…

— Что «но»?

— Южане…

— Ты боишься, Скайлар проговорится?

— Да. Мы должны держать все в строжайшей тайне, пока не получим дельного совета, пока не будем точно знать, что делать. И нам не нужен лишний источник утечки информации.

— Ты же не думаешь, что Скайлар украл мамины драгоценности?

— Джон, у меня и в мыслях этого не было.

— Хорошо.

— Кроме того, надо ли это Скайлару? Он только что приехал с маленькой фермы на Юге в огромный город на Севере. Утром ему идти в музыкальную школу Найтсбриджа. Для него это незабываемые дни. Они должны запомниться ему только хорошим. Мы для него — незнакомцы. Имеем ли мы право портить ему настроение нашими проблемами?

— Ты думаешь, он вел себя глупо, спрыгнув с балкона, когда играл на трубе?

— Скайлар — это не мы, — ответил Уэйн.

— Ладно. — Джон закрыл глаза. — Что мне делать? Чем я могу помочь?

— Садись в машину и уезжай на прогулку. Я бы уехал, окажись на твоем месте. И ездил бы очень и очень долго.

Глава 16

Джон открыл дверь в гостиную второго этажа, примыкающую к спальням родителей.

С книжкой на коленях, Лейси сидела в одном из кресел и говорила по телефону. Джон опустился во второе кресло.

— Миссис Оглторп, пожалуйста. Это миссис Уитфилд. — Мать и сын видели в глазах друг друга горе и страх. — О, Джилли, это Лейси! Мне нет нужды говорить тебе, что мы безумно расстроены случившимся и искренне тебе сочувствуем.

Джон также заметил гримасу злости, промелькнувшую на лице матери.

— Тебе нет нужды говорить об этом, дорогая, — едва слышно ответила Джилли Оглторп. — Я и так это знаю.

— Я так любила Луиз. Мы все ее любили.

— Я знаю. Кроме тебя, я бы ни с кем говорить не стала. Я знаю, что тебе так же больно, как и мне.

— Дорогая, у тебя нет ни малейшего сомнения, не так ли, в том, что Джинни не могла этого сделать?

— Разумеется. Я представить себе не могу, как такое вообще могло случиться. Может, на твою вчерашнюю вечеринку затесался какой-нибудь псих? Например, переоделся официантом?

— Я искренне надеюсь, что нет. Хотя полиция взяла у меня список гостей. Я уверена, что они проверят и фирму, обслуживавшую этот прием.

— А может, это один из тех странных типов, что пришли с Алексом Броудбентом? Я хочу сказать, все они люди творческие. Одному богу известно, о чем они думают и что могут натворить. А как некоторые из них одеваются! Ума не приложу, зачем наш милый Алекс всегда приводит их к тебе.

— Я тоже не знаю, дорогая. Этот лейтенант Хеллман Форрест, который заходил к нам сегодня и, судя по всему, будет вести это дело, показался мне очень компетентным. И благоразумным.

— Да. Он сейчас наверху, со своими людьми, осматривает комнату Луиз. Хотя я не понимаю зачем. Уж конечно, ее убили не здесь… Лейси! Мне так тяжело.

— Я знаю, дорогая.

— Прости меня. Больше не могу с тобой говорить.

— Я понимаю. Если мы можем чем-нибудь помочь…

— Нам просто придется пройти через это, взявшись за руки, Лейси. Как в детстве, когда мы попали в жуткую грозу. Помнишь, как мы тогда перепугались?

— Помню.

— До свидания.

Положив трубку, Лейси посмотрела на сына. Тот сидел в тенниске и шортах, чистенький, здоровенький, живой. Как мог умереть другой человек, моложе его, так внезапно, от руки другого человека?

— Нам надо поговорить? — спросила Лейси. — Сейчас?

— Нет, — ответил Джон. — Полагаю, что нет.

— Я еще не готова выслушивать утешения, понимаешь? Слишком велик шок. Ты представляешь себе, где может быть Джинни?

— Уехав в Гарвард, я оторвался от местной жизни. Даже не знаю, кто теперь у Джинни в подружках. За исключением Луиз. Ее я видел так же часто, как Джинни. Она постоянно приходила и уходила. — Джон опустил голову. — Чем я могу помочь?

— Продолжай жить, — ответила Лейси. — Оставайся живым. Почему бы тебе не отправиться на прогулку? Поездить по окрестностям? Поплавать в бассейне?

— Именно это посоветовал мне папа.

— Думаю, тебе не стоит попадаться на глаза полиции. Будь с ними вежлив, но…

— Понял.

В своей комнате Джон переоделся в шорты для бега и кроссовки.

По тропинкам, идущим по берегу реки, пробежал не одну милю, отделявшую поместье от автострады, потом без остановки побежал назад.

* * *

Дот Палмер сняла трубку после первого гудка.

— Алло! Кто говорит? — ровный, спокойный голос.

— Дот, это Лейси.

— Лейси?

— Полиция приходит и уходит. Сейчас кто-то в комнате Джинни ищет ее отпечатки пальцев. — Дот молчала. — Они прокрутили нам пленку с твоими показаниями в полицейском участке. Так что мне нет нужды задавать тебе много вопросов. — Дот молчала. — Дот, почему ты не позвонила мне?

— Потому что расследованием убийств занимается полиция.

— Это все, что ты можешь сказать?

— Я не уверена, что нам целесообразно общаться сейчас, Лейси.

— Дот, мы знакомы много лет. Мы всегда разговаривали. Обо всем. Луиз мертва. Ты сказала, что к Луиз и Джинни ты относилась как к племянницам. И ты же обвинила Джинни в убийстве Луиз.

— Я не обвиняла. Просто рассказала полиции то, что видела. Только то, что видела.

— Ты нас не предупредила. Полиция нагрянула внезапно, с этой ужасной вестью. Однако ты не позвонила и не зашла.

— Такое случается, Лейси.

— О чем ты?

— Эти девочки соперничали всю жизнь, всегда были готовы вцепиться друг другу в горло. Вы, Колдеры-Уитфилды, не воспринимали их отношения всерьез. Думали, что это забавно. Что-то должно было случиться.

— Если я поняла тебя правильно, ты действительно думаешь, что Джинни убила Луиз?

— Я знаю, что я видела.

— О, Дот!

— Вы, Колдеры-Уитфилды, всегда пребывали в убеждении, что вам ничего не грозит. Что бы ни случилось, ваши деньги, ваше положение в обществе помогут вам выкрутиться.

— Ты обвиняешь меня в том…

— Я ни в чем тебя не обвиняю, Лейси. В этом мире один народ не лучше любого другого, один человек не лучше любого другого, одна идея не лучше любой другой.

— При чем тут это?

— А если все произошло так, как мы все думаем оно и произошло?

— Кто это «мы все»?

— Я стараюсь учить молодых людей, что единственная истина — это их чувства. Они должны реализовывать себя, поступать, как чувствуют.

— Совершать убийства, если чувствуют, что им того хочется?

— Раз уж они такие… Ты отстала от времени, моя девочка, по-прежнему сидишь под каблуком своего отца, Вэнса, Уэйна, белого мужчины-поработителя, который хочет контролировать все и вся через западную иудо-христиано-исламскую культуру, эксплуатируя идеи добра и зла.

— Извини, Дот. Я забыла, насколько ты умнее нас всех.

Профессиональный рост начался у Дот Палмер только в тридцать пять лет, после того как на бракоразводном процессе она отсудила у мужа, которого едва не довела до самоубийства, очень приличные деньги.

Ее муж, Томас Палмер, дипломированный бухгалтер высшей квалификации, после развода уехал в Англию и стал англиканским священником.

— У меня нет таких ученых степеней, как у тебя, — продолжила Лейси, — но то, что ты говоришь, дорогая моя, — крайний нигилизм.

— Не употребляй в разговоре слов, значения которых ты не понимаешь, Лейси.

Лейси глубоко вдохнула.

— Дот, ты знаешь, что сегодня на рассвете твой сын, Том, в стельку пьяный, попал в аварию? Вместе с моей дочерью Колдер, которая сидела с ним в машине? Что он на высокой скорости врезался в дерево на старой дороге у реки? Что машина вместе с ними, потерявшими от удара сознание, упала в воду?

Дот засмеялась.

— А, так вот, значит, где он был.

— Тебе кажется, это смешно?

— Ну, полагаю, Том и Колдер хотели напиться, а потом покататься на машине. Откуда нам знать, что они хотели этим сказать? Колдер тоже была пьяна, не так ли?

— Профессор Палмер, теперь вы предполагаете, что им не хотелось жить? Я-то думаю, что дело в абсолютной безответственности, пренебрежении…

— С ними все в порядке?

— Если бы их не спас Скайлар, случайно оказавшийся рядом, они бы утонули. Оба! И так их едва откачали.

— Но они живы.

— Скайлар…

— Скайлар — церковолюбивая, лицемерная, южная свинья.

— Скайлар — свинья?

— Где Том?

— Отсыпается у Броудбентов. Ему пришлось наложить швы на рваную рану на голове. Уэйн пригласил доктора. И машину уже отбуксировали. Нет нужды говорить, что в полицию никто обращаться не стал.

— Почему?

— У этих молодых людей впереди целая жизнь! Спасибо Скайлару Уитфилду!

— Лейси, ты не связываешь одно происшествие с другим, не так ли? Случившееся утром и мое заявление в полицию?

— Я не знаю, что говорю. Мне плохо, у меня горе, все встало с ног на голову. Но есть такое понятие, как социальные контакты. Или я не имею права в разговоре с тобой оперировать такими терминами?

Дот вновь рассмеялась.

— Ты же знаешь, что прямолинейное мышление не по мне, не так ли?

— Дорогая моя, я не получила от тебя того, что ожидала. Но услышанного хватило, чтобы понять, что такая, как ты, может кого угодно загнать в священники.

Лейси бросила трубку на рычаг.

Покачала головой.

Теперь она понимала, что ее звонок Дот Палмер — ошибка.

Ее словно вымазали в грязи.

Она взяла с колен телефонную книжку Джинни.

Стараясь не выдавать волнения, позвонила по каждому номеру, записанному в книжке, ровным голосом спрашивая, не видел ли кто Джинни, не знает ли, где она.

Все отвечали одинаково: нет.

* * *

Джонеси, греясь на солнце, лежала в шезлонге возле бассейна в «Пэкстон лендинг», когда зазвонил телефонный аппарат, стоящий под аккуратным навесом. Поначалу ей не хотелось брать трубку.

Но, поскольку за весь день она не видела никого, кроме слуг Уитфилдов, Джонеси решила, что звонят скорее всего ей.

Медленно она поднялась с шезлонга, подошла к телефону, взяла трубку. — Да!

— Мисс Эпплярд? — голос Обадьяха.

— Да.

Щелчок.

— Джоан! Это ты? — голос доктора Макбрайд. — Джоан, я так беспокоюсь из-за тебя. Я рада, что ты пришла ко мне вчера утром. Как ты себя чувствуешь?

— Это произошло вновь.

— Произошло что?

— Вы знаете.

— Этот… как его там… кузен… Скайлар? — Да.

— Боже мой! Когда?

— Прошлой ночью. Этим утром. Когда я лежала в постели.

— О, нет! Он не причинил тебе вреда?

— Я без сил. Абсолютно без сил. Никогда не испытывала такой усталости. Большую часть дня я провела в кровати. Мои мышцы…

— В точности опиши мне, что произошло.

— То же, что и в предыдущую ночь. Только в двойном размере. Я ужасно себя чувствовала. Дрожала, как от холода. Вот и вышла к бассейну погреться. Я до сих пор дрожу.

— Ты не запирала дверь?

— В «Пэкстон» на дверях спален нет замков.

— Тогда на Уитфилдов ложится определенная доля ответственности.

— За что?

— За изнасилование. Они несут ответственность за то, что такой человек оказался в их доме. Вчера я позвонила матери Джона и рассказала ей о том, что услышала от тебя…

— Рассказали?

— Пришлось. Они ответственны за тех, кого селят в своем доме. Разве ты так не считаешь? Судя по всему, она не приняла никаких мер. И вчера, похоже, не верила мне, а в голосе даже звучала враждебность.

— Она об этом знает? Мне она ничего не сказала.

— И не ударила пальцем о палец. Джоан, ты должна что-то предпринять.

— Что?

— Сколько прошло после этого времени?

— Часов двенадцать. Не знаю.

— У тебя на теле есть синяки? Разрывы в том месте? Нет кровотечения?

— Я просто без сил. И вся дрожу.

— И где сейчас этот Скайлар?

— Не знаю. Вроде бы Джон собирался отвезти его в город. В Бостон. Полагаю, он в Бостоне.

— Нет, после того, что он с тобой сделал, мы не позволим ему выйти сухим из воды.

— Что-то он со мной сделал, это точно.

— Джоан, ты должна обратиться в полицию. Сообщить им о случившемся.

— Свидетелей не было.

— В делах об изнасилованиях они бывают редко.

— Вы все еще в «Уэллфлите»?

— Да. Извини, мне следовало бы быть с тобой. Но я вернусь в Кембридж только завтра во второй половине дня.

— Могу я дать полиции номер вашего телефона? Диктуйте.

— Я сама позвоню им. У нас пикник на морском берегу. Ты должна обратиться в местный полицейский участок. С бостонской полицией они свяжутся сами. Я позвоню в полицейский участок, как только вернусь с пикника. Перескажу им наш вчерашний разговор. О, дорогая! Тебе следовало пойти в полицию еще вчера. И я напрасно разговаривала с матерью Джона. Она такая заносчивая. Почему ты осталась в «Пэкстон лендинг» еще на одну ночь?

— Не знаю. Здесь я всегда чувствовала себя в полной безопасности.

— У тебя был шок, дорогая. — Да.

— За то, что тебя изнасиловали, стыдиться нечего, Джоан. Заверяю тебя, в наши дни полиция разбирается с этими преступлениями со всей серьезностью и сочувствует жертвам. Если к тебе отнесутся иначе, дай мне знать. Мы сбросим на их участок атомную бомбу.

— Даже не знаю, что…

— Иди в полицию, Джоан. Немедленно! Не только для того, чтобы посадить этого парня за решетку, где ему самое место, но ради твоего душевного здоровья. Ты меня понимаешь?

— Да.

— Должна бежать.

— Спасибо, что позвонили.

* * *

— Я ощущаю себя мошенницей. — Телефонные книжки, в том числе и книжка Джинни, лежали на полу у ног Лейси. В левой руке она зажала скомканный, мокрый от слез платок. Обращалась она к брату, Вэнсу, который занял второе кресло, где недавно сидел Джон. — Эти ужасные новости, которые ты и Уэйн сообщили мне несколько часов тому назад. Теперь мне кажется, что случилось это давным-давно. Колдер и Том, наехавшие на дерево, вдрызг пьяные. Что на них нашло? Луиз мертва. И где Джинни? Я позвонила всем! Почему она не пришла домой?

— Мошенницей? — переспросил Вэнс.

— Да. Вчера царствовала на вечеринке. Кичилась своим богатством, идеальным братом, мужем, детьми, домом… Наверное, точно так же, как и всегда. Я же не знала, что ничего этого уже нет и в помине. Что все не так.

— Мошенницей, — повторил Вэнс.

* * *

На лужайке у дома Уитфилдов Джон перешел с бега на шаг. Как обычно, шел по лужайке, глубоко дыша.

Во время бега он думал о розовом нарядном платье Джинни и ее белых туфельках.

Где могла тринадцатилетняя девочка провести в таком наряде чуть ли не весь воскресный день, оставаясь незамеченной?

Джон даже придумал на эту тему метафору, в стиле Скайлара: в таком наряде Джинни заметили бы так же легко, как сексуально озабоченную жабу на фабрике презервативов. Как бы ни выглядела сексуально озабоченная жаба, как бы ни выглядела фабрика презервативов!

По той же лужайке, босиком, в мужском банном халате, к особняку брела Колдер.

Том Палмер, в измятой, запятнанной кровью рубашке, стоял на ступеньках рыбачьего домика. Щурясь на солнце. На его лбу белела повязка.

Колдер упала на колени, ее вырвало желчью.

Джон направился к ней.

— Где моя машина? — спросил Том.

— У тебя больше нет машины, — ответил Джон.

— Что с ней сделали?

— Наверное, увезли на свалку. Ты выбрал неудачное место для мойки.

— О, Джон, — простонала Колдер.

Он помог ей встать.

— Мама еще не расплатилась за нее. — Джон промолчал. — Только я мог решать, выбрасывать машину или нет. — В голосе Тома слышалось раздражение.

— Ты и решил.

Том мигнул.

— Решил что?

— Превратить ее в утиль.

Поддерживая Колдер под локоть, Джон повел ее к дому.

— Вижу, вы вчера погуляли.

— Этот негодяй…

— Том? Да?

— Скайлар.

— А что Скайлар?

— Негодяй.

— Скайлар негодяй?

— Что он там делал?

— Где?

— Посреди дороги.

— Скайлар стоял посреди дороги?

— Хватит об этом. Доведи меня до кровати. Мне надо…

— Что? Что тебе надо?

— Не знаю.

Джон уложил Колдер в ее постель.

Приняв душ, прошел в комнату Джинни.

В компьютере нашел список имен, адресов, телефонных номеров ее друзей и знакомых, распечатал его.

Там же были школьные сочинения.

Незаконченное любовное письмо Алексу Броудбенту, начинающееся словами: «Дорогой мистер Броудбент…» С частыми упоминаниями лунного света, розовых лепестков и симфонических оркестров.

Имелся в компьютере и дневник. Чуть ли не в каждой записи упоминалась Луиз Оглторп с самыми нелестными эпитетами и обещаниями посчитаться с ней. Дневник Джон стер. Действительно, Джинни всегда злилась на Луиз за то, что та все делала лучше ее, но Джон не сомневался, что его сестра никогда не перешла бы от слов к делу.

Нашел Джон и набросок рассказа. О том, как одна девочка решила отомстить второй девочке. Они знали друг друга всю жизнь, и вторая девочка постоянно «досаждала» первой.

Две девочки стояли на узком железнодорожном мосту. Приближался поезд…

Джон стер и рассказ.

Вернувшись к себе, Джон начал обзванивать друзей и знакомых Джинни. Большинство говорили, что им уже звонила миссис Уитфилд. Почти все спрашивали, не случилось ли чего.

— Нет, нет, — отвечал Джон. — Просто приехал один человек, который хочет повидаться с ней.

Глава 17

Тремя этажами ниже зазвонил телефон.

Кроме хозяйки, миссис Фиц, которая приветствовала Скайлара и Джона в пансионе на Марли-стрит и показала Скайлару его комнату на четвертом этаже, после полудня во всем доме в воскресенье на День труда, похоже, не осталось ни души.

— Я думаю, здесь ты временно, — при расставании сказал Скайлару Джон. — После того как у тебя появятся друзья, ты скорее всего захочешь переселиться поближе к ним.

После его ухода дверь в прогревшуюся за день комнату Скайлар оставил открытой.

Он развешивал одежду на липкие плечики.

Телефон все звонил.

Наконец без рубашки, в одних шортах Скайлар слетел вниз.

В выложенном мрамором холле пансиона, изначально построенного как семейный особняк, Скайлар снял трубку с рычага.

— Алло?

— Могу я поговорить со Скайларом Уитфилдом?

— Дядя Уэйн?

— Скайлар?

— Да, сэр.

— Скайлар, я подумал, тебе будет интересно узнать, что мне только что звонил лейтенант Кобб. Он говорит, что у них есть подозреваемый в деле о краже драгоценностей твоей тети Лейси.

— Они нашли украшения?

— Нет, но они узнали среди сотрудников, которых фирма, обеспечивающая подготовку приема, прислала к нам в пятницу утром, женщину, сбежавшую из Миннесоты после того, как в феврале ее выпустили под залог до суда. Обвинялась она в краже. В данный момент полиция не может найти эту женщину. Судя по всему, она покинула Бостон, а может, и Массачусетс.

— Она? Женщина-вор?

— Именно так. Она не появилась на работе в субботу. Исчезла. Ее соседка по комнате не знает, куда она направилась.

— Вы в это верите? Как она могла узнать об украшениях? Вы говорите, что она была в доме в пятницу утром. Насколько я понимаю, украшения привезли только к вечеру.

— Она могла слышать разговоры. Слуги говорили об охраннике, который должен был сопровождать меня из банка.

— Как она узнала о сейфе?

— Стенной сейф в кабинете — обычное дело. Слуги могли упомянуть о том, что охранник проведет ночь в кабинете. Я просто хотел тебе сказать, что в списке подозреваемых ты теперь не на первой строчке.

— Да ладно! Мне никогда и нигде не удается удержаться на первой строчке.

— И потом, эту женщину все равно надо арестовать. Хотя бы для того, чтобы вернуть в Миннесоту и осудить за прежнее преступление.

— Я бы предпочел, чтобы украшения вернулись к тете Лейси.

— Скайлар! Хочу задать тебе один вопрос. Где ты был в тот момент, когда автомобиль Тома врезался в дерево, а потом упал в реку?

— Где был? Я как раз вышел из рыбачьего домика и успел пройти пятнадцать-двадцать метров по лужайке к вашему дому, особняку. Услышал удар. Обернулся. Увидел вспышку. Потом раздался всплеск. Дядя, я бежал как мальчишка, который только что разбил бейсбольным мячом тонированное стекло. Пробегая мимо дома Броудбентов, я крикнул…

— Тебя не было на дороге? Той, с которой слетел Том?

— Я был на лужайке между домом Броудбента и особняком, — повторил Скайлар. — Мечтал о том, чтобы добраться до постели. Очень уж длинным выдался вечер. Я даже не знал, что там есть дорога, до того как прибежал туда.

— Понятно.

— Почему вы спрашиваете?

— И еще. Я полагаю, что нелегко быть неизвестным, невоспетым героем. Правда, собственного опыта у меня не было. Ты никому не рассказывал об утренней аварии?

— Только Джону. Больше никого не видел.

— Хорошо. Твоя тетя Лейси и я очень тебе благодарны, Скайлар, более того, очень обязаны. Ты прекрасно проявил себя. Спас Колдер жизнь. Для нас ты навсегда останешься героем. Не забывай об этом.

— Я просто выполнил свой долг. К счастью, светила луна. Иначе…

— Но мы просим тебя никому ничего не рассказывать. Не сообщать в полицию. Ты понимаешь? Именно поэтому я попросил тебя снять с автомобиля пластину с номерным знаком и достать из «бардачка» бумаги. Автомобиль уже расплющили. И позволь поблагодарить тебя за то, что ты оставил все в моем кабинете. Том Палмер и Колдер допустили серьезный проступок, усевшись в автомобиль пьяными, но я уверен, что такого больше не повторится. Раз уж никто не пострадал и нет никакого материального ущерба, за исключением автомобиля…

— И дерева.

— Им… Тому… не нужно такое пятно в биографии. У него хорошая работа в брокерской фирме. И Колдер не нужно…

— Я вас понял.

— Чем меньше люди знают о подобных инцидентах, которые иной раз происходят с нами, тем лучше, не так ли?

— Да ну, дядя Уэйн! В тех местах, откуда мы родом, люди гордятся тем, сколько раз они перевернулись в автомобиле, оставшись при этом в живых.

— Только не здесь. Чем меньше…

— Вы полагаете, именно поэтому вы все ходите с поджатыми губами, такие нервные?

— Что?

— Я не скажу даже кроватной ножке, что этот говнюк, Том Палмер, едва не угробил мою кузину Колдер, за это его по-хорошему следует засадить в тюрьму. Нет, сэр, не скажу, раз вы меня об этом просите. Однако, сэр, я предлагаю вам посадить этого парня куда-нибудь в дупло и никогда не говорить мне, в каком именно дереве он сидит. Если вы меня поняли.

— Хорошо, Скайлар.

— Потому что если я узнаю, в каком дупле он сидит, то постараюсь отшибить ему хвост только для того, чтобы увидеть, как он вывалится из дупла с половиной задницы.

Какое-то время Уэйн молчал. Потом вздохнул:

— Еще раз спасибо тебе, Скайлар.

И в трубке послышались гудки отбоя.

Положив трубку на рычаг, Скайлар поднялся на четвертый этаж. Подумал о том, что в комнате под крышей очень уж жарко. И еще донимал скрежещущий звук, причину которого он установить не мог.

В доме царила полная тишина. Скайлар предположил, что миссис Фиц живет за стеклянными, задернутыми занавесками дверями, которые открывались в холл. Похоже, раньше там находилась гостиная.

В доме чуть пахло сухим кукурузным зерном.

Через стеклянные панели входной двери Скайлар некоторое время разглядывал Марли-стрит. На противоположной стороне высился точно такой же дом. И по обе его стороны стояли такие же дома. Множество одинаковых домов, стоящих один к одному, с общей стеной. Скайлар решил, что построили их одновременно. Если у соседних домов общая стена, их не могли строить один за другим.

И что делают люди в больших городах в жаркие дни ближе к вечеру?

Уезжают на природу? Ищут прохладу?

Что вообще люди делают в городах?

Скайлар открыл входную дверь, вышел, сел на ступеньки.

Ему потребовалось время, что найти источник этого ужасного скрежета. На крыше каждого дома стояли металлические вентиляторы. Когда ветерок поворачивал их, они скрежетали, каждый на свой манер. По мере того как ветер усиливался или слабел, скрежет каждого вентилятора менялся, как по силе, так и по тональности.

Скайлар посмотрел на свои блестящие от пота руки и ноги.

Как получается, что на крыше ветер есть, а на улице — нет.

Как люди могут выносить этот скрежет?

От шума у него болели живот и голова.

Неужели эти вентиляторы скрежещут постоянно? Почему люди допускают такое? Или, кроме него, скрежета никто не слышит?

Он приехал в Бостон изучать музыку, а оказался на горячем крыльце, слушая самый ужасный скрежет, который только мог сотворить человек.

* * *

— Остановись на минутку, Кларенс! Ты только посмотри, что он вытворяет?

Патрульная машина ползла по Марли-стрит со скоростью черепахи. Вдоль обоих тротуаров выстроились автомобили. Оставшиеся для проезда две полосы в воскресенье практически пустовали.

— Кто? — Кларенс остановил патрульную машину впритирку к припаркованным по правую его руку автомобилям.

— Разве это не цыпленок, который ждет, чтобы его съели?

— Парень на крыльце?

— Сидит загорелый, мускулистый, без капли жира, одни плечи и колени, чуть ли не голый… блестит на солнце, как жареный цыпленок, которого только что вытащили из духовки. Зрелище прекрасное, и он, готов спорить, не отдает себе отчета в том, что делает.

— А что он делает?

— Оскорбляет нас всех.

— Сомневаюсь, что он так думает.

— Если я хотел бы увидеть такое зрелище, то пошел бы на пляж или в музей, но в центре Бостона во второй половине воскресенья я этого видеть не желаю.

— По-моему, выглядит он вполне естественно.

— С каких это пор бостонцам рекомендовано выглядеть естественно?

— Почему бы тебе не отвезти его домой, Бернард, для одной из твоих незамужних дочерей?

— Они не будут знать, что с ним делать. Волосы у него чистые и не висят патлами.

— По нынешним порядкам, Бернард, он не нарушает закона, даже усевшись в таком наряде на крыльце.

— Это преступно, — не согласился с ним Бернард. — Поехали, Кларенс, но давай приглядывать за этим парнем. Тот еще тип, я могу гарантировать.

* * *

С крыльца Скайлар услышал, как телефон зазвонил вновь.

Опять попытался его игнорировать. Не могли же по телефону миссис Фиц звонить только ему.

С крыльца его согнал скорее скрежет вентиляторов, а не прекращающиеся телефонные звонки. Он вернулся в холл, снял трубку.

— Алло?

— Скайлар? Это ты, Скайлар?

— ТЭНДИ!

— Как поживаешь, Скайлар? Скучаешь без меня?

— Отнюдь! Нет, мэм, совершенно не скучаю!

— Я тебе не верю, Скайлар. Как ты можешь не скучать без меня?

— Потому что ты велела мне не скучать, Тэнди, а я всегда делаю то, что ты мне говоришь.

— Как тебе нравится жить в Янкиленде, Скайлар? Там действительно холодно?

— Жарко. И ужасно влажно. От этой влажной жары мои кости становятся резиновыми.

— Как тебе эти янки, Скайлар?

— Они все какие-то полоумные!

— Понятно. Тебе надо к этому привыкнуть. Все-таки какое-то время ты будешь жить среди них. И у нас, кстати, появились соседи-янки. Твой отец говорит, что они из Дэлавера. Они купили ферму Синклера.

— Как их фамилия?

— Репо. Кажется, Репо. Странная какая-то фамилия. Дэлавер в Янкиленде?

— Скорее всего. Как приятно слышать твой голос.

— Ты все-таки скучаешь без меня.

— Есть такое. Как Дуфус?

— Со времени твоего отъезда он разве что двинул правым локтем. Лежит и лежит. Не знает, чем заняться. Сироп ничего не ест. Дезертир стоит у забора, глядя на дом.

— От твоих слов у меня улучшается настроение, Тэн-ди. Точно улучшается.

— Как прошел большой прием, который твои дядя и тетя устроили в твою честь?

— Его устроили по другому поводу. А меня только допустили. Разодели как клоуна.

— Поэтому ты и вел себя как клоун.

— Ты попала в десятку!

— У твоих кузена и кузин интересные друзья?

— Они интересны друг другу. А незнакомцев, как я успел заметить, особо не жалуют.

— Ты играл для них на трубе?

— Да.

— Готова спорить, ты их потряс.

— О да! Еще как потряс. Многие сразу засобирались домой.

— Ты встретил девушку, которая понравилась тебе больше, чем я?

— Честно говоря, встретил одну, которая мне очень понравилась.

— Как она выглядит?

— Очень хороша в бикини.

— Смазливенькая, значит. Но, готова спорить, с ней не так весело, как со мной.

— Она очень забавная.

— Скайлар! Я надеюсь, что у тебя отвалится твоя штучка, очень надеюсь! Я знала, что так и будет! Не прошло и четырех, пяти дней с твоего отъезда, а какая-то девица уже заграбастала тебя. Мог бы хоть немного поскучать без меня. Это же естественно!

— Именно ты сказала, что я должен уехать.

— Ты собираешься жениться на этой Джин Никсон?

— Какой Джин Никсон?

— Девушке, к которой ты так проникся.

— Ты про мою тринадцатилетнюю кузину Джинни? Кто я, по-твоему, какой-нибудь европейский король?

— О, Скайлар!

— Как у тебя дела с Джимми Бобом?

Возникла пауза.

— Ну, зубы у меня еще болят. Но, слава богу, не вылетели.

— Почему ты заговорила о своих зубах?

— По твоему вопросу я решила, что кто-нибудь тебе все рассказал. Твоя мать или кто-то еще. Джимми Боб ударил меня по лицу, вернее, двинул в зубы, и очень сильно.

— Правда?

— Я увидела звезды, как в тот раз, когда упала с лошади и врезалась головой в кирпичную стену. Кровь потекла по подбородку на ту красивую белую рубашку, которую ты мне подарил. Я думала, вместе с кровью выскочат и несколько зубов. Но они зацепились за десну, как поросята за сиськи свиноматки.

— Тэнди, что ты говоришь? Джимми Боб ударил тебя?

— Может, я этого заслужила.

— НИКОГДА. Никогда такое не говори. Никогда так не думай.

— До нашей свадьбы чуть меньше двух недель, Скайлар. Он хочет, чтобы мы, ты понимаешь, начали жить как муж и жена. Он говорит, что никогда не купил бы пикап, сначала не поездив на нем.

— Ты не пикап! Или он думает, что женятся только для этого? Он хочет ездить на тебе, как на грузовике?

— Я ему не дала, Скайлар. — Тэнди уже не говорила — шептала. — Не могу даже подумать об этом. После тебя.

— Если все так, как ты говоришь, почему ты решила выйти за него замуж?

— Он водит восемнадцатиколесник, Скайлар. Дальнобойщик. Ты никогда не будешь водить восемнадцатиколесник, не так ли? Ты никогда не будешь жить на одном месте, уж во всяком случае в округе Гриндаунс? Это так же верно, как и то, что Дезертир не сможет расчесать свою гриву. Ты уже отыграл на своей трубе и в «Холлере», и в баптистской церкви. Тут тебе делать больше нечего. А я буду хорошей женой Джимми Бобу. У нас будут дети.

— Тэнди, я думал, он хоть тебе нравится. Ты говорила мне, что он читает книги…

— Только инструкции.

— Он шутит…

— Высмеивает людей.

— Тэнди…

— Он ужасно ревнует к тебе, Скайлар. Он знает, что мы с тобой трахались чуть ли не с детства. С тех пор как мама впервые посадила нас в одну ванну. Из-за этого Джимми Боб просто свирепеет.

— Тэнди, не выходи замуж за Джимми Боба. Ты меня слышишь?

— Я не могу до конца своих дней жить на ферме твоих родителей, Скайлар.

— Ты много чего делаешь. Куда больше, чем многие другие.

— Я должна жить своей жизнью.

— Где Дуфус?

— Не вмешивайся, Скайлар. Будет только хуже. А так все образуется. Завтра или послезавтра Джимми Боб едет в Мичиган с грузом приборных щитков, потом что-то еще повезет в Калифорнию. Когда он вернется, до свадьбы останется одна неделя, и я думаю, он уедет куда-нибудь еще. Так что времени, проведенного в дороге, ему хватит, чтобы остыть.

— Тэнди, как мне все это не нравится!

— Я не собиралась говорить тебе об этом. Правда, не собиралась. Зубы у меня в полном порядке. Ты должен получить образование, Скайлар. Я тебе это говорила. Чтобы мы гордились тобой. А ты будешь гордиться мною. Я нарожаю волосатых ребятишек с плоскими носами. Наверное, мы слишком долго говорим. Прощай, Скайлар.

Он услышал всхлипывания. И в трубке запикали гудки отбоя.

* * *

— Что это за шум? — спросил Бернард Кларенса, когда патрульная машина огибала угол.

— Кто-то играет на трубе. — Кларенс наклонил голову к открытому окну. — И отлично играет. Наверное, стерео.

— Посмотри. Это тот чертов парень, что сидел на крыльце. Я тебе говорил, Кларенс.

— Говорил что?

— Ничего хорошего от него не жди. Этот ужасный шум — его работа.

— Прекрасный шум, Бернард. Прислушайся.

— Останови машину рядом. Я хочу с ним поговорить. — Через окно патрульной машины Бернард сверлил Скайлара взглядом, пока тот не прекратил играть.

— Бой! Живо иди сюда!

Скайлар не сдвинулся с места.

— Кого это вы называете боем? — спросил он.

— Тебя, тебя, юный недоумок! — рявкнул Бернард. — Волоки сюда свою полуголую задницу, если не хочешь, чтобы по ней прошлась моя дубинка.

Скайлар неспешно подошел к патрульной машине.

— Я пришел только для того, чтобы посмотреть, что это за дубинка.

— Ты живешь здесь, в этом доме?

Скайлар оглядел здание пансиона.

— Можно сказать, да. Учитывая, что вы, янки, действительно думаете, что это жизнь.

— Боже мой, Кларенс! Парень с Юга! Говорит он еще хуже, чем играет! Давно ты почтил своим присутствием наш славный город? — спросил он Скайлара.

— Что?

— Давно ты в городе?

— Два, три часа. Радости никакой.

— У тебя есть рубашка?

— Да, сэр. Две или три.

— Почему ты не надел одну из них?

— Жарко. Рубашка, в которой я приехал, промокла насквозь. — Скайлар взглянул на пятна пота, выступившие на рубашках копов под мышками. Сморщил нос.

— Почему ты играешь на горне в общественном месте?

— Пытался заглушить этот скрежет.

— Какой скрежет? Ты обкурился, парень? Какой скрежет ты слышишь?

— Тот скрежет. — Скайлар обвел рукой крыши. — Скрежет этих чертовых вентиляторов!

— Ты слышишь скрежет, Кларенс?

— Вы его даже не слышите! — воскликнул Скайлар. — Как вы можете его не слышать? Как вы можете его выносить?

— Ты же знаешь, Бернард, — обратился к напарнику Кларенс, — скрежета мы больше не слышим.

— Какого скрежета? Вы оба чокнулись? Я не хочу больше слышать твою трубу! — воскликнул Бернард.

— Почему нет? — спросил Скайлар.

— Ты нарушаешь покой.

Брови Скайлара взлетели вверх.

— Вы нашли покой? Господь Бог возлюбил вас!

— Унеси горн! — проорал Бернард. — И никогда не играй на нем вновь! Никогда!

Кларенс двинул машину с места.

— Куда ты поехал? — спросил его Бернард. — Я с ним не закончил!

— Закончил. — Кларенс медленно завернул за угол. —

Ты же приказал этому молодому человеку никогда больше не играть на его трубе.

— Я приказал. Да.

Воздев трубу к крышам, Скайлар прокричал вслед патрульной машине:

— Эти чертовы вентиляторы нарушают покой. Не Кондоли!

— Что он такое кричит, Кларенс?

— Я думаю, он назвал тебя гамболи, Бернард.

— Что такое гамболи?

— У южан, Бернард, это слово означает старую свинью, у которой из ушей растут волосы.

* * *

Скайлар сидел на крыльце, положив трубу на колени.

Сгущались сумерки.

Крупный лысеющий мужчина перешел улицу. Остановился перед Скайларом.

Улыбнулся.

— Хай.

— Хэй, — ответил Скайлар.

— Хочу послушать, как ты играешь на трубе.

— Не получится.

— Почему нет?

— Полицейские запретили мне играть на трубе.

— Не вижу я никаких полицейских.

— Они вышли из скрежещущих вентиляторов.

— Откуда ты приехал? — спросил мужчина.

— С небес.

— Это название какого-то города на Юге?

— Всех тамошних городов.

— Для чего ты приехал в Бостон?

— Похоже, для того, чтобы мне говорили: заткнись, заткнись, заткнись! Ничего больше я пока тут не слышал.

— Хочешь сотню долларов?

— Конечно.

— И что ты согласен делать за них? И как долго?

— Могу поднимать тяжести. Вам надо что-то перенести? — Скайлар огляделся, пытаясь понять, откуда появился мужчина.

— Умею строгать. Красить.

Мужчина рассмеялся.

— Ты меня возбуждаешь. — Он посмотрел на дом. — Здесь у тебя комната?

— Могу кастрировать бычка, — продолжал Скайлар. — Вы хотели бы поесть горных устриц?

— Не знаю. Никогда не ел. Попробую все, что ты скажешь.

— Как насчет того, чтобы уйти отсюда?

Мужчина положил руку на колено Скайлара.

— А с чего мне уходить?

— Потому что сюда едут копы.

* * *

— Кларенс! Ты только посмотри на этого маленького сукина сына! Так я и думал! Продает себя прямо на улице! Разве я тебе об этом не говорил?

Мужчина, разговаривавший со Скайларом, увидел патрульную машину и торопливо зашагал по тротуару.

— Я в это не верю, — ответил Кларенс. — Лучше бы он играл на трубе.

— А этот лысый даже не увел его в дом! Посмотри, как он сидит! Как злобно смотрит на нас!

— Смотрит на тебя, Бернард. Ты запретил ему играть на трубе.

— Останови машину! Дай мне выйти! — Бернард сунул дубинку в чехол.

— Послушай, Бернард…

— Останови машину! Хватит с меня твоей болтовни.

Кларенс последовал за Бернардом.

— Ты знаешь, что такое приставание к мужчинам? — проорал Бернард Скайлару.

— Это имеет какое-то отношение к крикам на улице? — ровным голосом спросил Скайлар.

— Как твое имя, парень?

Скайлар прочитал, громко и отчетливо, имя и фамилию, выдавленные на бляхе копа.

— Бернард Лири. Хорошее имя, сэр. И фамилия тоже.

— Знаешь, Кларенс, вблизи я вроде бы узнаю этого парня. Где-то я видел его физиономию. А ты?

— Нет.

— Видел, видел. И совсем недавно. Тебя не разыскивает полиция, сынок?

— Конечно же, нет, — ответил за Скайлара Кларенс.

— О чем ты говорил с этим мужчиной?

— О горных устрицах, — ответил Скайлар.

— Это еще что такое?

— Яйца, — пояснил Скайлар. — Бычьи яйца.

Бернард схватился за дубинку.

— Не смей обзываться, маленький жабенок!

— Знаешь, Бернард, у нас нет оснований арестовывать этого молодого человека по обвинению в проституции.

— Проституции? Скайлара?

К ним присоединилась молодая женщина. С дорожной сумкой через плечо.

— Хэй, Терри, — поздоровался с ней Скайлар.

— Копы обвиняют тебя в проституции, Скайлар? — Терри рассмеялась. — Это что-то.

— Эти полицейские приехали и велели мне прекратить играть на трубе, Терри. Потом какой-то мужчина подошел и попросил меня поиграть на трубе. — Скайлар посмотрел на вентиляторы на крыше. — Я знал, что этот скрежет должен сводить людей с ума. Конечно, ты прожила здесь дольше моего.

— Вы знаете этого молодого человека? — спросил Кларенс Терри.

— О да. — Терри улыбнулась. — Где бы этот парень ни появился, везде поднимается буча. Но человек он хороший, просто немного медлительный. Вот что я вам скажу. Если вы поручите мне опекать его, обещаю, что на улице вы его больше не увидите.

Терри Эйнсли и Скайлар Уитфилд вместе поднялись по ступенькам и вошли в холл.

— Ну и ну! — Бернард покраснел, как вареный рак. — Я рад, что эта девушка не моя дочь!

— Естественно. — Кларенс захохотал. — Своих дочерей ты будешь вечно держать дома, чтобы они стирали твои вонючие рубашки…

* * *

— Что у тебя в сумке? — спросил Скайлар.

Они поднимались по лестнице в его комнату.

— Фен для волос. Зубная щетка. Смена одежды. Сандвич. Бутылка пепси-колы. Документы, которые понадобятся мне завтра для регистрации в Найтсбридже.

— Собралась встать где-то лагерем?

— Презервативы. Я думала об этом. Если найду хорошее место для ночевки. — Она вошла в комнату Скайлара на четвертом этаже. — Жарко. Кондиционера нет?

— Окна. Этот чертов скрежет…

— Раньше тут жили слуги. Наверное, горничная.

— Неужели горничным приходилось все время ходить в юбках? Бедняжки.

— О, Скайлар. — Терри положила руку Скайлару на грудь. Поцеловала в подбородок. — Где тут ванная?

— По словам миссис Фиц, в конце коридора.

В ванной они нашли огромную, длинную, глубокую, эмалированную ванну.

Терри закрыла дверь.

Повертела краны, подбирая температуру воды.

— Такая нам подойдет. Нам нужна чуть теплая.

— Правда? Мы собираемся разводить тритонов?

— Есть занятия и поинтересней. — Она расстегнула верхнюю пуговицу его шорт. Затем ее рука скользнула ниже. Встретилась со Скайларом взглядом.

— Ты и впрямь медлительный?

— Похоже на то.

Под футболкой бюстгальтера не было.

— Однако.

— Все-таки тебе следовало спросить меня.

— О чем?

— Можно ли тебе снять с меня футболку.

— Можно было? — Его пальцы уже переключились на ее шорты.

— Конечно. Но ты не спросил, можно ли тебе снять с меня шорты.

— Можно? — Шорты упали на пол.

— Не уверена. Все зависит от того, что ты собираешься делать.

— Снять с тебя носки. Кроссовки. — Он осторожно подвел ее к ванне, усадил на бортик. — И трусики.

— Что потом?

Опустившись на колени, он оголял ее ступни.

— Тебе следовало бы спросить меня, Скайлар.

— Хорошо, я спрашиваю: где тритоны? В твоей дорожной сумке?

— Разве ты не понимаешь?

Сидя на корточках, Скайлар воззрился на нее:

— Не понимаю что? Ты очень много говоришь.

— Мы должны все делать с обоюдного согласия.

— С обоюдного согласия? И что это значит?

— Говорить друг с другом. Убедиться, что мы не делаем ничего такого, что может не понравиться одному из нас.

— Разве наши тела не говорят друг с другом? Разве мы не даем друг другу разрешение на то, что мы делаем, реакцией наших тел?

— Ванна наполнилась. — Терри встала, повернулась, выключила воду. — Ты сядешь со стороны кранов?

* * *

— Ты ляжешь на кровать первым? — Вернувшись в его комнату, Терри сняла с кровати покрывало и одеяло.

— Почему?

— Тогда ты будешь не таким страшным.

Через два маленьких окна Скайлар видел, что на улице стемнело. Однако городские огни как-то странно (для Скайлара) подсвечивали его.

— Страшным? Я тебя пугаю?

В ванне они дурачились, ласкали друг друга и разговаривали больше сорока минут.

— Не знаю. — Обняв Скайлара за шею, Терри поцеловала его в щеку. — Пока ты был очень нежным.

— Если я тебя пугаю, почему ты здесь?

— Я не ожидала, что ты будешь таким нежным.

Руки Скайлара висели, как плети. Должен он спрашивать, можно ли ему обнять ее и привлечь к себе, чтобы их обнаженные тела соприкоснулись? Поцеловать ее? Догадался, что нет. Она выразилась более чем ясно. Он должен лечь в кровать.

Скайлар сел на краешек кровати.

— Я не понимаю. Почему ты пришла сюда?

Терри забралась на кровать, встала на ней на колени.

— Чтобы заняться с тобой любовью.

— Почему ты хочешь заняться со мной любовью, если ты мне не доверяешь?

— У тебя есть презерватив?

— Любовные утехи — это же естественная потребность. Плотская потребность. Ты знаешь такое слово, плотская? Или это баптистское слово?

Ее пальцы обхватили его пенис.

— В данный момент, дружок, вся кровь из головы перетекла у тебя в эту штуку.

— Чтобы из любовных утех получилось что-то путное, наши тела должны свободно реагировать друг на друга, естественно. Если один из нас причинит другому боль, сделает что-то такое, что другому не понравится, наши тела это сразу почувствуют, сразу отреагируют, сразу скажут. Разве ты не доверяешь собственному телу, Терри?

— Сначала мы можем обо всем договориться, — ответила Терри. — Я хочу сказать, на словах.

— А как же самопроизвольность?

— Тут можно зайти слишком далеко. Я хочу сказать: кто будет контролировать самопроизвольность? Ты?

— Какая разница? Ты. Я. Мы! Самопроизвольность возникает именно в тот момент, когда контроль общий! Когда мы оба занимаемся любовью, понимаешь? Двигаемся, взаимодействуем.

— Хорошо, давай сначала поговорим об этом.

— Если ты хочешь говорить о сексе, почему ты пришла в кровать без пижамы?

Зачем ты говоришь гадости? Типичная мужская позиция! Тебе она не к лицу.

— Что?

Она вытянулась на кровати.

— Для начала просто ласкай меня и целуй. Но не суй палец, куда не следует. Ты меня понимаешь? Пока.

Скайлар лег рядом с ней.

— Положи на меня свою ногу. Нет, ухо оставь в покое.

Обняв талию Терри ногой, Скайлар вздохнул.

— Заниматься любовью — это другое. У нас переговоры.

— Что с тобой такое? — спросила Терри.

— Так мы никуда не придем, девочка.

— Я скажу тебе, когда надевать презерватив. Он у меня в сумке.

— О боже, боже, — вздохнул Скайлар. — Такое ощущение, что твоя мама присматривает за нами.

* * *

— На какой половине кровати ты предпочитаешь спать? — спросила Терри.

— Посередине.

— А я — слева.

За вечер непрерывные переговоры Терри и Скайлара реализовались в двух совокуплениях.

В промежутках, голыми, они ели сандвичи и запивали их пепси-колой.

После того как Скайлар выключил свет, они лежали на кровати, голые, не касаясь друг друга. Жара не позволяла накрыться даже простыней.

Вентиляторы скрежетали. Терри не говорила о том, что ей мешает этот скрежет, что она вообще его слышит. А оба маленьких окна приходилось держать открытыми, чтобы был хоть какой-то доступ воздуха.

Боже, боже, говорил себе Скайлар, в этом мире я долго не протяну.

— Скайлар! — позвала она в темноте. — Да?

— Я надеялась с твоей помощью ощутить оргазм.

— Ты никогда не ощущала оргазма?

— Нет.

Нет, сказал себе Скайлар, в этом мире я долго не протяну.

Глава 18

— Уитфилд, Скайлар! — прокричал кто-то.

— Я! — Скайлар вскинул руку над головами собравшихся в холле.

В понедельник вместе с Терри Эйнсли он стоял в очереди к регистратору музыкальной школы Найтсбриджа.

К нему подошел молодой человек:

— Перед регистрацией вам надлежит явиться в комнату один-двенадцать, Скайлар, к профессору Пинтри. Вы еще не прошли прослушивание.

— Я должен проходить прослушивание? Я же получил стипендию.

— Он у трубачей — главный, — пояснила Терри. — Пинтри. Гений. Ты еще не играл ему?

— Посылал пленки, — ответил Скайлар. — Он слышал мои записи. Или слышал кто-то еще. Так я и получил стипендию.

— Наверное, он хочет просто поговорить с тобой, — предположила Терри. — В основном ты будешь учиться на его кафедре.

Скайлар оглядел очередь, с тоской подумал, что теперь придется становиться в самый конец. С пола он поднял футляр с трубой. В другой руке он держал большой конверт из плотной бумаги, с документами, которые, по его разумению, могли понадобиться при регистрации.

— А ведь некоторые утверждают, что южане любят поболтать. — Следуя инструкциям молодого человека, Скайлар отправился на поиски комнаты 112. — В сравнении с янки они просто молчуны.

— Ты — Уитфилд? — Мужчина в комнате 112, лет сорока от роду, напоминал щепку, а его глаза вызвали у Скайлара мысль о двух мертвых жуках на снегу.

— Да, сэр.

— Закрой дверь, Скайлар. Сыграй «Полет шмеля».

Вынимая трубу из футляра, Скайлар с недоумением взглянул на мужчину.

— Вы серьезно?

— Разумеется, серьезно. Как у тебя могла возникнуть мысль задать мне такой вопрос?

— Я подумал…

— Играй.

При первых звуках Пинтри отвернулся к окну.

— Да! — воскликнул он.

Вновь повернулся к Скайлару, подошел ближе, взгляд его мертвых глаз не отрывался от рук Скайлара.

— Нет! — прокричал он. — Стоп!

Скайлар перестал играть.

— Ты не знаешь, как работать пальцами. — Скайлар промолчал. — Мелодию держишь. Скорость отличная. Способности есть. Звук приятный. Неудивительно, что тебе удалось обмануть всех, кто слушал аудиозапись. Но ты нигде не учился играть на трубе, так?

— Приходилось полагаться только на себя, — признал Скайлар.

— Не брал ни одного урока?

— В общем-то нет. Ноты выучил сам. Может, миссис Абелард, она играла у нас в церкви на органе, что-то мне и подсказала.

— Мы ничего не сможем с тобой сделать.

— Ты есть как, сэр?

— Уитфилд, было бы лучше, если б ты никогда раньше не брал трубу в руки. Тогда мы смогли бы научить тебя, как правильно работать пальцами. У тебя уже столько плохих привычек, что едва ли, сможем их исправить, даже если ты проходишь в студентах до ста лет.

— Но ведь у меня получается. Вы сами сказали, мелодия, скорость, способности.

— Ты не знаешь, как играть на трубе. Это очевидно. Ни один оркестр тебя не возьмет. Ни один первокласс ный джаз-банд.

— Не нужен мне никакой джаз-банд!

— Учить ты никогда не сможешь.

— И не собираюсь. Я приехал, чтобы изучать музыку. Учиться писать ее. Композиции. Аранжировке.

— Хорошо. Сыграй мне что-нибудь из сочиненного тобой. — Пинтри опять повернулся к нему спиной. — Не могу на тебя смотреть.

Скайлар заиграл «Макси-флирт в мини-юбке».

— Стоп. — Пинтри, наклонив голову, повернулся к Скайлару: — Приятно.

— Спасибо.

— Я сказал, приятно. Мелодично.

— Благодарю.

Мертвые глаза вскинулись на Скайлара.

— Идиот! Это не комплимент! Ты ничего не знаешь о музыке! Ты играешь музыку, словно она — линия!

— Правда?

— Где… какую музыку ты вообще слышал в жизни? Позволь догадаться. Церковную?

— Да, сэр.

— Готов спорить, ту, что звучит в баптистской церкви! Псалмы! Нашвиллское барахло!

— Я там был от силы несколько раз.

— Плюс немного классики! Вся эта музыка одномерная!

— И что это должно означать?

— Уитфилд, молодые люди, которые приезжают учиться в Найтсбридж, уже знают о музыке гораздо больше, чем ты. То, что ты играешь сейчас, они оставили за собой уже в тринадцать лет, если вообще обратили внимание на такую музыку. У тебя не сформирован музыкальный вкус, нет чувства современной музыки. Твой разум еще к ней не готов. Может, никогда не будет готов. Пытаться учить тебя современной музыке все равно что учить Цицерона нынешнему английскому. — Пинтри потряс перед ним рукой: — У тебя приятная музыка!

— Мне очень жаль, сэр. — Никогда в жизни Скайлар не пребывал в таком смущении. Наверное, решил он, точно так чувствуют себя люди, когда их впервые видят голыми. Трубу он все держал в руке. — Так что же нам с этим делать?

— Возвращайся домой, в Нашвилл:

— Я не из Нашвилла.

— Я ничего с тобой сделать не смогу. Никакой жизни не хватит.

Опустившись на колено, Скайлар стал укладывать трубу в футляр.

— Декан Уинтерс хочет тебя видеть.

— Кто такой декан Уинтерс?

— Его приемная рядом с кабинетом регистратора. Пинтри открыл дверь. Держал ее, пока Скайлар не вышел из комнаты.

К сказанному Пинтри не добавил ни слова.

* * *

Скайлар отсидел в приемной двадцать минут, прежде чем его пригласили в кабинет. На широких полках стояли ноты. Над полками стены украшали изображения музыкальных инструментов.

Декан Уинтерс не поднялся из-за стола.

На столе лежала газета.

Уинтерс смотрел на Скайлара.

— Я так и думал. Сколько может быть Скайларов Уитфилдов?

— Полагаю, только один. Других я не знаю.

— Уитфилд… — Декан цедил слова. — Ты знаешь, что нехорошо подавать ложные сведения о своем материальном положении?

— Сэр?

— У меня в руках… — декан взял из папки несколько бумаг, — твое заявление с просьбой назначить тебе стипендию в музыкальной школе Найтсбриджа. Стипендию тебе назначили на определенных условиях.

— Никто ничего не написал мне о каких-либо условиях.

— Условия есть всегда. — Декан протянул Скайлару другой листок. — Это истинные данные о материальном положении твоей семьи?

Скайлар мог бы и не смотреть на листок. Он заполнял его сам и помнил все цифры.

— Да, сэр.

— Годовой доход отца? Годовой доход матери? Принадлежащая им собственность?

— Да, сэр. Приблизительно. Насколько мне об этом известно.

— Приблизительно. — Декан развернул газету к Скайлару. — А на этих фотографиях во вчерашнем разделе моды изображен ты?

Скайлар наклонился к газете:

— О господи!

— Красиво, однако. Создание Дэвида Лоуэнстайна. Ты — создание Дэвида Лоуэнстайна?

На странице красовались две фотографии Скайлара. На первой он и Джон, одетые в «летние фраки» мистера Лоуэнстайна, спускались по роскошной лестнице в холл первого этажа особняка «Пэкстон лендинг» в сопровождении нарядно одетых, очень красивых Джонеси и Терри.

На второй Терри, на одной ноге, вторую согнув в колене так, что каблучок чуть ли не упирался в попку, целовала Скайлара.

— Бедный мальчик из Теннесси, а? — Декан покачал головой.

— Сэр…

— Твоя семья — одна из самых богатых в стране. Твой дядя — гэ-у[276] в «Колдер патнерс». Твоя тетя — урожденная Колдер, если я только не ошибаюсь. И ты хочешь, чтобы мы лишили студента или студентку денег, в которых он или она действительно нуждаются, чтобы учиться в Найтсбридже, чтобы ты мог поступить сюда и через нас пробить дорогу в высший свет? Ничего у тебя не получится.

Скайлар с шумом выдохнул воздух, словно его ударили в живот.

— А теперь слушай, Скайлар Уитфилд… если твоя семья хочет, чтобы ты получал стипендию в музыкальной школе Найтсбриджа, думаю, мы можем пойти им навстречу. Все зависит от того, что твоя семья сделает для нас.

— Что? Я не…

— Пожертвования мы принимаем с радостью. Нам нужно пристроить к главному корпусу новое крыло. Новый зал. В старом ужасная акустика. Пожертвование можно вносить не сразу, а частями. Твоя семья может предложить график… Да, мисс Фейл?

В кабинет вошла женщина. Остановилась подальше от Скайлара. Дышала она быстро, прерывисто, словно пробежала приличное расстояние.

— К вам полиция. У них ордер на арест Скайлара Уитфилда. Изнасилование.

— ЧТО? — вырвалось у Скайлара.

В глазах декана зажглась искорка интереса.

Последующие минуты прошли для Скайлара как в тумане.

В кабинет вошли двое мужчин. Один — в полицейской форме, второй — в костюме. Пока мужчина в костюме зачитывал Скайлару его права, мужчина в форме стягивал его руки за спиной пластиковой лентой.

— Моя труба, — только и сказал Скайлар.

— Я ее возьму, — ответил мужчина в костюме. — Как насчет этого конверта?

— Можете оставить его здесь. Похоже, он мне не понадобится.

Ухватив Скайлара за левый бицепс, мужчина в форме вывел его из кабинета в приемную, в коридор. У Скайлара подкашивались ноги. Люди изумленно таращились на Скайлара.

Терри Эйнсли стояла в холле. С дорожной сумкой на плече.

— Терри! — воскликнул Скайлар. — Как ты могла так поступить со мной?

У самой двери он обернулся:

— Я очень сожалею, что ты не получила оргазма, девочка! Но клянусь, моей вины в этом нет!

Глава 19

Алекс Броудбент стоял на бортике бассейна в «Пэкстон лендинг» и наблюдал, как Джоан Эпплярд плавает кролем. При развороте она посмотрела на него.

Доплыв до противоположного борта, на мелководье, встала.

— Вы хотите поговорить со мной, мистер Броудбент?

— Если вы не возражаете.

В крошечном бикини Джонеси вылезла из воды, направилась по бортику к Алексу.

Алекс подумал, что она удивительно красивая женщина.

Он сел на стул под солнцезащитным зонтиком, закурил.

Мокрая, с полотенцем в руке, села и Джонеси.

— Где Джон? — спросил Алекс.

— Я не видела его со вчерашнего дня. А может, с позавчерашнего вечера. Понятия не имею, где он. — Она вытерла волосы полотенцем. — Я вообще никого не вижу. В особняке так тихо. Люди с брифкейсами приходят и уходят. В кабине мистера Уитфилда бесконечно идут какие-то совещания. Я, собственно, жду удобного момента, чтобы поблагодарить миссис и мистера Уитфилдов за гостеприимство и уехать домой.

— Понятно, — кивнул Алекс. — Джонеси, мне только что позвонил Скайлар. Из бостонской тюрьмы. — Она молчала. — Его арестовали и допросили. Получается, что вчера ты пошла в полицейский участок Пэкстона и обвинила Скайлара в двух случаях изнасилования. — По какой-то причине на лице Джонеси отразилось удивление. — Я попросил полицию Бостона подержать его у себя, не переводить сюда, пока я не поговорю с вами и не проясню ситуацию.

Удивление так и осталось на лице Джонеси, к нему разве что прибавилось некоторое недоумение. Но она по-прежнему молчала.

— Вы обвинили Скайлара в том, что в субботу утром, перед самым рассветом, он вошел в вашу спальню, когда вы спали, и изнасиловал вас. То же самое повторилось после вечеринки, в ночь с субботы на воскресенье, опять же когда вы спали. Это так?

Ее глаза сверкнули.

— Вы думаете, вы и я сможем «прояснить ситуацию»?

— Видите ли, налицо некоторые неувязки, с которыми, несомненно, надо разобраться.

— Мне представляется, что это не ваше дело, мистер Броудбент.

— Я думаю, вы сейчас поймете, что это мое дело. Поэтому Скайлар и позвонил мне. В противном случае, будьте уверены, я бы вмешиваться не стал.

— Не зря говорят, что мужчины всегда объединяются против женщины. Вы пытаетесь меня запугать, не так ли?

— Нет, Джонеси. Вы же читаете мою колонку и знаете, что такие методы не по мне.

Джонеси вздохнула. В ее взгляде, брошенном на Алекса, читалась неуверенность, даже страх.

— Да. Знаю.

— Вот и хорошо.

— Какие неувязки?

— К примеру, вы только что сказали, что ждете удобного случая, чтобы попрощаться с Лейси и Уэйном Уитфилдами, чей племянник дважды изнасиловал вас в их доме. Вы сказали им, что выдвинули очень серьезные обвинения против Скайлара?

— Нет. Доктор Макбрайд рассказала миссис Уитфилд о… том, что произошло, что произошло в первый раз. В субботу, во второй половине дня. Вероятно, она не восприняла ее слова серьезно. Не предприняла никаких мер.

— Тем не менее вы ждете, чтобы поблагодарить ее за гостеприимство? Одно не стыкуется с другим.

Джонеси рассматривала вершины деревьев.

— Если Скайлар изнасиловал вас в субботу утром, а его тетя Лейси, проинформированная об этом во второй половине дня вашим психоаналитиком, никак не отреагировала, почему вы остались в доме в субботу вечером?

— Я не знаю. У меня не было полной уверенности в том, что меня изнасиловали.

— В какой-то части ваше заявление нашло подтверждение в словах вашего психоаналитика, доктора Макбрайд. Вы приезжали к ней в субботу утром и разговаривали по телефону в воскресенье.

— Я имею на это право.

— Разумеется, имеете. Вчера вечером она сама звонила в полицейский участок Пэкстона.

— Она сказала мне, что позвонит.

— Учитывая, что в эту историю вовлечен врач, у психоаналитика обязательно есть врачебный диплом, вас обследовали? Есть доказательства того, что изнасилование имело место?

— Нет.

— Почему нет?

— Она уезжала на уик-энд. Я и так задержала ее.

— Она могла бы направить вас к другому врачу.

— Она предложила.

— И вы отказались?

— Да.

— Почему?

— Я не знаю.

— Разве вы уже не ответили на этот вопрос?

— В каком смысле?

— Вы же не верили в это сами? В то, что вас изнасиловали?

— Я не знаю.

— Скайлар мог найти только одну причину, по которой вы могли выдвинуть против него такие обвинения. Он говорит, вы «вешались» на него, откровенно предлагали близость и в пятницу вечером, и в субботу. А он оба раза вам отказал. Отверг вас, потому что вы — невеста его кузена. В этом есть доля правды?

— Возможно. Не знаю. Со Скайларом что-то не так.

— Простите?

— Он меня будоражит.

— Понятное дело.

— Мой психоаналитик — доктор Макбрайд, а не вы, мистер Броудбент. Или вы практикуете психоанализ без лицензии?

— Нет. Скажите мне, Джонеси, насчет какой из ночей вы можете точно сказать, что Скайлар вас изнасиловал?

— В ночь с субботы на воскресенье точно. После большого приема.

— Почему?

— Потому что я проснулась вымотанная донельзя. Весь день не могла пошевелиться. Все мышцы болели. Меня била дрожь. Постоянно хотелось есть. Пить. И при этом подташнивало. Я не могла найти другой причины. До сих пор не могу.

— Так вы уверены, что Скайлар изнасиловал вас в ночь с субботы на воскресенье?

— Да.

— Эти же слова вы произнесете, когда будете свидетельствовать против него в суде?

Джонеси промолчала.

— Джонеси? Вы меня слушаете?

— Да.

— В ночь с субботы на воскресенье, за исключением десяти или двенадцати минут, Скайлар постоянно находился в поле моего зрения.

Глаза Джонеси широко раскрылись.

— Это говорите только вы.

— Не только. Это подтвердят все, кто находился в моем доме. После вечеринки Скайлар пошел ко мне. Мы беседовали, слушали музыку, смотрели видео… Вы слушаете?

— Да.

— А в те десять или двенадцать минут, в течение которых я его не видел, Скайлар вытаскивал из воды свою кузину Колдер и Тома Палмера. Том сел за руль совершенно пьяным. На старой дороге врезался в дерево на высокой скорости, и его автомобиль слетел в реку. Перевернулся. Они потеряли сознание. Я вот ума не приложу, каким образом Скайлару удалось вытащить их из-под автомобиля и оживить.

— Это правда? Я ничего об этом не слышала.

— Абсолютная правда. Опять же свидетелей много. Я. Мои гости. Уэйн Уитфилд. Обадьях. Шофер…

Под зонтиком повисло напряженное молчание. Пауза сильно затянулась.

Вода на теле Джонеси полностью высохла.

По щекам покатились слезы.

— Так это был сон? Мне все приснилось? — пробормотала она. — Наяву ничего не было? Меня не насиловали?

Алекс молчал.

— Я сказала доктору Макбрайд, что полной уверенности у меня нет… что все могло мне и присниться.

— Она посоветовала вам обратиться в полицию? Обвинить Скайлара в изнасиловании?

— Да. Она сказала, что это необходимо для моего душевного здоровья. Что-то ведь произошло. Скайлар как-то подействовал на меня. Причинил мне вред. Вывел из равновесия.

— Возможно. Но он вас не изнасиловал.

— Нет, полагаю, что нет. Нет!

— И, однако, вы пошли в полицию, написали бумагу, обвинили его в изнасиловании.

— Да.

— Боюсь, вам придется и расхлебывать эту кашу.

— Да. — Она смотрела на полотенце, которое лежало на ее коленях. — Скажите мне, что это было?

— Ничего особенного. Сны могут быть очень даже реальными. Иногда даже более реальными, чем сама реальность. Мы все это знаем. Эти сны. Может, вы очень хотели, чтобы все так было на самом деле.

— Да. Но почему я захотела причинить вред Скайлару? Посадить его в тюрьму?

— Знаете, у меня нет желания играть роль психоаналитика.

— Все казалось таким реальным. Смятые простыни, мокрые от пота. Такого никогда не бывало. Я поверила, что это произошло не во сне — наяву. Простыни пахли…

— Джонеси, я не думаю, что вы лгали сознательно.

— Но почему… как я могла сделать такое? Убедить себя? Вы уверены?

— Я ничего не знаю о том, как провел Скайлар ночь с пятницы на субботу. Однако мне известно, что до этого он сорок часов трясся в автобусе. Но в ночь с субботы на воскресенье он не только был со мной, но и спас жизнь Колдер и Тому Палмеру. Вот после этого сил у него осталось не больше, чем у новорожденного котенка. Это я вам гарантирую.

— Мне жаль. Очень жаль. Может, все дело в тех таблетках, которые я принимаю… может, они способствовали тому… что сон показался мне явью?

— Идите в свою комнату. Оденьтесь. Возьмите вещи. Я поеду с вами. Сначала заглянем в полицейский участок Пэкстона, и вы заберете свое заявление. Потом поедем в Бостон и вызволим Скайлара из каталажки.

— Вы поедете со мной?

— Я вас отвезу. Думаю, так будет лучше. А вы?

— Джон… — Джонеси посмотрела на особняк. — Уитфилды… Что они подумают?

— Что произошло недоразумение. А вам дали плохой совет.

— Раньше я не встречала человека, от которого пахло так же, как от Скайлара.

Алекс улыбнулся:

— Я не собираюсь спрашивать вас, как пахнет от Скайлара.

— В пятницу вечером… за обедом… Он так радовался только потому, что он мужчина. Никогда не встречала таких, как он. Его странный английский… но где-то глубоко в душе он знает, что у него все хорошо, на корабле полный порядок. Я это видела, когда в пятницу он плескался в бассейне с Джинни и Джоном. — Она обхватила себя руками. — Я хотела, чтобы он был со мной, вы понимаете? Я хотела, чтобы он оставался самим собой, со мной, на мне, во мне…

— Чего сейчас об этом говорить, — Алекс поднялся. — Пока вы будете собираться, я бы хотел позвонить вашему психоаналитику, доктору Макбрайд. Не возражаете?

— Пожалуйста. Она уже вернулась с уик-энда. Объясните ей, какую ужасную я совершила ошибку. Да, я должна извиниться перед Скайларом. Мне так жаль. Я его сильно подвела?

С полотенцем в руке, Джонеси остановилась на лестнице, ведущей на верхнюю террасу.

— Скажите мне, мистер Броудбент, Скайлар может подать на меня в суд? На доктора Макбрайд? За ложный арест или за что-то другое?

Алекс пожал плечами:

— Я же не юрист. Пойдемте.

Глава 20

— У меня машина, — сказал Скайлару Алекс, когда они выходили из здания, которое занимало бостонское управление полиции. — Если хочешь, я отвезу тебя в то место, где ты остановился.

— Благодарю. — Скайлар сел на переднее пассажирское сиденье «Вольво» Алекса Броудбента. — Тем более что я не знаю, где нахожусь. И как сюда попал.

— Я очень сожалею, очень, — повинилась Джонеси в холле полицейского управления. — Не знаю, что в меня вошло.

— Во всяком случае, не я. — Сжимая в руке с футляр с трубой, Скайлар направился к двери. — В этом я абсолютно уверен!

На лестнице, ведущей к двери, патрульный Бернард Лири широко улыбнулся, увидев Скайлара.

— Черт побери, парень! Я знал, что увижу тебя здесь! В чем тебя обвинили?

— Нападение на полицейского, в чем же еще? — ответил Скайлар.

Алекс тронул «Вольво» с места.

На тротуаре стояли Джоан Эпплярд и доктор Макбрайд. Обе молча наблюдали за отъезжающим автомобилем.

Скайлар назвал Алексу адрес пансиона.

— Я буду вам очень благодарен, мистер Броудбент, если вы сможете отвезти меня на автовокзал. Вещи я соберу за минуту.

— И куда ты собрался?

— Домой.

— А как же Найтсбридж?

— Не сложилось.

— Почему?

— Мне сказали, что играю я нормально, но вот сам я профессору не приглянулся. Он заявил, что музыка у меня слишком мелодичная. У него сложилось ощущение, что люди могут насвистывать мою мелодию.

— О нет! Как можно допустить, чтобы люди что-то насвистывали. Или пели.

— Опять же увидел мои фотографии во вчерашней газете, на которых я выгляжу как цирковой пони.

— Я тоже видел. Насчет циркового пони ты прав. Жаль, что там не поместили других твоих фотографий. Когда ты спасал людей из воды.

— Дядя Уэйн велел мне никому об этом не говорить.

— Естественно.

— Короче, декан заявил, что я подал ложные сведения о финансовом положении моей семьи, чтобы получить стипендию. Он сказал, что я могу получать стипендию в Найтсбридже, но только в том случае, если дядя Уэйн и тетя Лейси пристроят к их зданию новое крыло. А может, что-то еще. Я не уверен, что на те деньги, которые мне должны заплатить за время обучения, можно построить что-то существенное.

— Видишь ли, Найтсбридж…

— Что, Найтсбридж?

— Найтсбридж не самая престижная музыкальная школа в стране, Скайлар. И в Бостоне тоже.

Потом, пока я находился в кабинете декана, меня арестовали за изнасилование. Я не заметил, чтобы кто-то поспешил мне на помощь, попытался защитить меня, предложил позвонить по названному мною телефону. Прошел не один час, прежде чем я смог позвонить вам.

Алекс выдохнул струю сигаретного дыма.

— Джонеси, несомненно, дали плохой совет. И она что-то говорила о таблетках, которые принимает. — Алекс изучающе вглядывался в Скайлара.

— Мне без разницы. Я еду домой. С самого приезда в Янкиленд мне только и говорят, чтобы я заткнулся, не лез куда не следует, не болтал лишнего. Мне не дают быть самим собой. А я, сэр, не хочу становиться кем-то еще.

— И правильно. Но твоя музыка….

— Чем больше музыкальных уроков, — изрек Скайлар, — тем меньше музыки. — По тону чувствовалось, что выражение это не его.

Алекс рассмеялся:

— Но…

— Я очень признателен вам, мистер Броудбент, за то, что вы сделали и делаете для меня. Когда мы впервые встретились в субботу вечером и вы сказали, что можете мне понадобиться, я понятия не имел, о чем вы толкуете.

— Я тоже. Уверяю тебя. — Алекс повернул налево, затем направо, чтобы не стоять на светофоре. — Скайлар, я бы хотел, чтобы перед отъездом домой ты еще раз заглянул в «Пэкстон лендинг».

— Зачем?

— Что-то там не так.

— Что? Колдер чуть не утонула. Она поправляется, верно?

— Что-то еще. Я ничего не знаю. Но чувствую. Все-таки День труда. А в особняке тихо, как в мавзолее. Джонеси сказала мне, что не видела Джонатана с субботнего вечера. Какие-то люди с брифкейсами приходят и уходят. Постоянно идут какие-то совещания. Обычно Джинни и Луиз появляются и исчезают, прибегают и убегают вновь. А вот с субботы я девочек не видел.

— Ха! — воскликнул Скайлар. — Джон, Джинни и Луиз прикарманили камешки и едут к границе!

— Я в этом сильно сомневаюсь. Я пытался позвонить.

Обадьях, конечно же, сказал, что он ничего не знает. Просто его попросили никого не подзывать к телефону.

— Кому надо, может и приехать.

— И вот что еще, — продолжил Алекс. — Я навел справки. Эти драгоценности не застрахованы.

— Не застрахованы?

— Твой дядя Уэйн в июле перестал выплачивать страховую премию.

— Ух ты! Почему он это сделал?

— Легкомыслие. Он забыл. В июле он был в больнице. Но я полагаю, что у него есть люди, которые должны автоматически оплачивать текущие счета.

— Тогда что?

— Может он разориться?

— Дядя Уэйн? «Колдер пат…»

— Такое случается. И империи рушатся. Только не сразу, а постепенно. Но они рушатся. Поначалу втайне ото всех.

— Знаете, сэр, если дело обстоит так, то, гарантирую, в этом особняке умеют держать язык за зубами. Интересно, сумеют ли они жить как живут обычные люди, не богачи?

* * *

В комнате Скайлара Джон сидел на единственном стуле.

— Что ты тут делаешь? — спросил Скайлар. — Не то чтобы я тебе не рад, но ты выглядишь хуже моего.

— Миссис Фиц впустила меня. Сказала, что ей очень понравилось, как ты вчера играл на трубе. — Джон натянуто улыбнулся. — Она также сказала, что у тебя появилась подружка. Которая провела с тобой ночь.

— Не та подружка, которую я повез бы домой, чтобы познакомить с мамой. — Скайлар достал чемодан с нижней полки гардероба.

Алекс сел на кровать.

— Мне представляется, Джонатан, что я впервые вижу тебя небритым.

— Я ездил, ездил и ездил, — ответил Джон. — Всю ночь. Весь день. По шоссе. Вперед и назад. Аэропорт, автовокзал, железнодорожные станции.

— Почему? — спросил Алекс.

— Искал тринадцатилетнюю девочку в розовом вечернем платье. Куда она могла подеваться? Конечно, она могла стащить, занять или купить другую одежду… но…

Алекс и Скайлар переглянулись, оба посмотрели на Джона.

— Ты говоришь о Джинни? — спросил Алекс.

— Папа велел мне не раскрывать рта.

— Естественно, — кивнул Алекс.

— Как же иначе, — усмехнулся Скайлар.

Джон глубоко вдохнул.

— В воскресенье утром, прогуливая Руфуса, Дот Палмер увидела Джинни на лужайке Оглторпов. В руке Джинни сжимала пистолет, по всей вероятности, тот пистолет, который мама держала в ящике прикроватного столика. Когда Джинни увидела Дот, она бросила пистолет и убежала. С тех пор она как сквозь землю провалилась.

— Большое дело. — Скайлар раскрыл чемодан. — Джинни застукали с пистолетом в руке. Там, откуда я приехал…

— Луиз Оглторп лежала под соседним деревом — с пулей в голове.

Медленно Скайлар опустился на кровать рядом с Алексом.

Медленно Алекс поднялся, подошел к открытому окну, выглянул.

В молчании Скайлар вслушивался в скрежет вентиляторов.

Джон обхватил голову руками.

— Я не смог ее найти!

От окна донесся голос Алекса.

— Луиз… Не могу себе представить… Джинни? — Он откашлялся. — Не знаю, с чего и начать.

— Искал Джинни, — бормотал Джон. — Пытался найти Джинни.

Алекс повернулся, посмотрел на Скайлара:

— Не знаю, что и сказать. Где может прятаться ребенок? В доме? В каком-нибудь чулане? Она побоялась бы убегать далеко от дома, туда, где она не будет чувствовать себя в безопасности.

Джон вскинул на Скайлара красные от недосыпания глаза.

— Я не ожидал найти вас здесь, мистер Броудбент. Я хочу сказать, у Скайлара. Как вы тут оказались? Может, вы что-то знаете?

— Нет, — покачал головой Алекс. — Ничего я не знаю. Просто помогал вызволить Скайлара из тюрьмы.

— Скайлара? Из тюрьмы?

— Кое-кто обвинил Скайлара в двух случаях изнасилования, — ответил Алекс. — Сейчас это уже не имеет значения.

У Джона перекосило лицо.

— Кто? Кто мог обвинить Скайлара в изнасиловании?

— Твоя невеста, — ответил Алекс. — Джоан Эпплярд.

— Скайлар не мог ее изнасиловать.

— Даже не пытался. И мы можем это доказать. Всему виной ее фантазии, вызванные какими-то таблетками, которые прописала Джонеси ее психоаналитик.

— Понятно, — кивнул Джон. — Обвинения сняты?

— Сняты и изъяты из памяти компьютера, — ответил Алекс. — Это чудовищное недоразумение.

— Скайлар! Ты подашь в суд?

— В суд? На кого?

— На Джонеси. Доктора Макбрайд.

— Именно это, по-твоему, я должен сделать? — спросил Скайлар. — Именно этого ты ждешь от меня, Джон-Тан?

— Откровенно говоря, братец, мне наплевать.

Скайлар поднялся, вновь начал укладывать вещи в чемодан.

— Я отдам ключ миссис Фиц и скажу, что плату за неделю она может оставить себе.

— Куда ты собрался? — спросил Джон.

— Сейчас в «Пэкстон лендинг».

— Скайлар, папа просил не нагружать тебя нашими проблемами. Ты же поступаешь в Найтсбридж и все такое.

— Ничего страшного.

— Он говорит, что для тебя это очень счастливое время.

— Хотелось бы, чтоб оно таким было.

— И тебе незачем брать с собой вещи, если ты едешь в «Пэкстон лендинг». У меня одежды предостаточно.

— Да, это я заметил Джон-Тан. Особенно много ремней.

— Оставь комнату за собой. Она может тебе понадобиться. Или после «Пэкстон лендинг» ты собираешься куда-то еще?

— Я собираюсь домой.

— Почему?

— Мужчины здесь перестают быть мужчинами. Джон-Тан, угроза, что такое может случиться со мной, даже мысль об этом, портит мне настроение.

Джон наблюдал, как Скайлар укладывает вещи в чемодан.

— Ты думаешь, я не мужчина? Ты думаешь, мы все обабились?

— Нет.

— Тогда что же ты думаешь?

— Я думаю, что не хочу превращаться из мужчины в кого-то еще. Ни в каком смысле. Меня это никак не устраивает. А здесь от мужчин ждут именно этого.

Лишь после того, как Скайлар застегнул чемодан, Джон нарушил затянувшуюся паузу:

— Скайлар, я приехал, чтобы спросить: вдруг, каким-то чудом, ты знаешь, где может быть Джинни?

Скайлар взялся за ручку чемодана:

— Есть у меня на этот счет одна мысль. Да, сэр, есть.

* * *

В «Пэкстон лендинг» Лейси отдавала себе отчет, что бесцельно слоняется по дому.

Ей надоели совещания, которые плавно перетекали одно в другое. Вэнс, Рэндолл Хастингс, его помощники, специалист по контактам с прессой Койн Робертс… Приходили, уходили, появлялись вновь. Она слушала их, сколько могла. Разговоры, разговоры, одни разговоры, потому что никто ничего не знал.

Лейси забрела в комнату Джинни. Сюда она не заходила с тех пор, как забрала личную телефонную книжку Джинни.

Изменения она заметила мгновенно.

Дверь в стенной шкаф приоткрыта. Такой ее оставила полиция?

Рюкзак Джинни пропал. Вместе с радиоприемником, который всегда стоял на столе.

Один из ящиков комода не задвинут до конца.

Лейси просмотрела все ящики. В каждом, похоже, чего-то недоставало. Трусиков, футболок, шортов, носок.

Если Джинни побывала здесь, переоделась, взяла с собой какую-то одежду, тогда где розовое платье? Лейси не нашла его ни в шкафу, ни в корзине для грязной одежды.

Однако на полу шкафа пустовало то место, где стояла пара кроссовок.

Лейси помнила, что в среднем ящике лежали восемьдесят пять долларов наличными (она заглядывала в него, когда искала телефонную книжку). Она их не тронула.

Лейси выдвинула ящик.

Деньги исчезли.

Должна ли она сообщать полиции, что Джинни сумела-таки проникнуть в свою комнату, забрала одежду, радиоприемник, взяла деньги и опять ушла? Куда?

Куда ушла Джинни?

Нет, полиции знать об этом незачем.

Лейси сняла трубку с телефонного аппарата, что стоял на столике у кровати Джинни, и переговорила с мужем.

— Уэйн, боюсь, это означает, что Джинни заранее планировала свое исчезновение, — заключила она.

* * *

— Это вас, Скайлар Уитфилд. — В холле пансиона на Марли-стрит миссис Фиц протянула Скайлару телефонную трубку. — По крайней мере, я думаю, что вас. Я не очень хорошо понимаю, что говорят на другом конце провода.

— Алл!

— Хэй, Скайлар? Как поживаешь?

— Хэй, Дуфус.

В другом конце холла миссис Фиц рассказывала Джону и Алексу, что ее муж играл на саксофоне. Скайлар услышал, как она упомянула Бенни Гудмана.[277]

— Как все эти люди, что живут в Янкиленде?

— Не спрашивай.

— Колдер?

— Не спрашивай.

— Она по-прежнему так высоко задирает нос, что может наткнуться на дерево?

— Ты попал в точку, Дуфус.

— А Джинни? По крайней мере, она пыталась скрасить мне жизнь. Ты не видел этого синего «Доджа», который в прошлом июне обещал купить мне твой дядя Уэйн?

— Нет, сэр, не видел. — По возвращению в Теннесси Дуфус рассказал Скайлару, что Уэйн обещал купить ему синий пикап «Додж-Рам». Поначалу Дуфус не мог говорить ни о чем другом. Но неделя проходила за неделей, а пикап так и не появлялся. И Уэйн не давал о себе знать. Поэтому, собирая автомобиль для дерби на выживание, Дуфус и Скайлар вдоволь нашутились над этим синим «Доджем». — Может, я смогу тебе что-нибудь сказать, когда вернусь домой. А чего ты звонишь, Дуфус?

— Скайлар, как по-твоему, что мы можем сделать с двадцатью восемью тысячами автомобильных приборных щитков?

— У тебя есть двадцать восемь тысяч автомобильных приборных щитков?

— Да, сэр. У нас есть.

— Поставить их на двадцать восемь тысяч автомобилей!

— У нас нет двадцати восьми тысяч автомобилей, Скайлар.

— Дуфус, откуда у тебя взялись двадцать восемь тысяч приборных щитков?

— Они в восемнадцатиколеснике Джимми Боба, так написано в накладной.

— Восемнадцатиколесник Джимми Боба у тебя?

— Да, сэр.

— Где? Почему?

— В данный момент он надежно спрятан в каменоломне. Скайлар, ты и представить себе не сможешь, как трудно спрятать восемнадцатиколесник, пока не столкнешься с этим сам.

— Полагаю, ты прав, Дуфус. Но как восемнадцатиколесник оказался у тебя?

— Видишь ли, Джимми Боб собирался выехать на нем за пределы штата. Это бы все здорово осложнило.

— Но у него такая работа, не так ли? Водить грузовики по дальним маршрутам?

— Была. Какое-то время Джимми Боб не сможет работать, Скайлар.

— Почему нет? Дуфус, где Джимми Боб?

— В канаве по ту сторону границы штата, Скайлар. Ему очень плохо.

— Попал в аварию?

— Можно сказать. Наткнулся на кулаки и сапоги. И не один раз. Мы его крепко отделали. И оставили в канаве. Взяли его восемнадцатиколесник. Знаешь, водить его не так уж и трудно, хотя оказалось, что число передач у него больше, чем на обычном пикапе.

— Дуфус! Почему вы избили Джимми Боба?

— Потому что сегодня, перед тем как пойти на терминал и уехать в рейс, Джимми Боб избил Тэнди, Скайлар. Мы решили, что он должен за это ответить.

— НЕТ!

— Да. Сначала мы отвезли ее в больницу. Потом довольно долго гнались за Джимми Бобом. Полагаю, он не очень-то удивился, увидев нас в зеркале заднего обзора.

— Тэнди сильно досталось?

— «Фонари» под глазами, рваная рана на верхней губе, ее пришлось зашивать, царапина на лбу, несколько сломанных ребер, сломанная рука. Жить будет. Только не звони ей в больницу, Скайлар. С этими швами на губе ей нельзя говорить. И они могут разойтись, потому что ты обязательно рассмешишь ее. Это ты умеешь.

— Сукин сын!

— Именно так мы и подумали! Но ему досталось куда больше, чем Тэнди, мы растоптали его, как змею. Он даже не сможет переползти границу. И в больнице пробудет гораздо дольше, чем Тэнди. А потом и в тюрьме, после того как твой отец узнает об этом. Мы сказали копам, где его найти. Но не сказали, где спрятали восемнадцатиколесник. Так что мы сможем сделать с двадцатью восемью тысячами приборных щитков, Скайлар?

— Дуфус, когда стемнеет, подгони восемнадцатиколесник к терминалу. И оставь там. Обязательно сотри все отпечатки пальцев, как в кабине, так и снаружи. Тщательно сотри. И не оставляй в кабине ни окурков, ни пачек из-под сигарет, ни пивных банок.

— Понял тебя.

— И скажи Тэнди, что я вернусь домой еще на этой неделе.

— Правда?

— Правда.

— Совсем?

— Да.

— Эй, Скайлар! — Дуфус рассмеялся. — Видать, в Янкиленде тебя встретили ничуть не лучше, чем меня!

Глава 21

Оглторпы, мистер и миссис Эдуард Нэнс, как их нынче должно было называть, но не называли, особенно в Пэкстоне, обсудили ситуацию и решили, что лучше всего придерживаться заведенного порядка.

В шесть часов Эдуард Нэнс распахнул стеклянные двери гостиной, и Джилли выкатилась в инвалидном кресле на террасу.

Потом он наполнил стаканы, взял со стола тарелку с крекерами и сыром и вынес их на террасу.

Сначала обслужил жену.

Затем сел в свое кресло у столика со стеклянным верхом, тарелку с закуской поставил на него.

Делать они все равно ничего не могли.

— Коронер еще не отдал им тело Луиз.

Несмотря на праздник, Эдуард сумел переговорить с владельцем местного похоронного бюро. Он привез платье, которое Джилли выбрала из висевших в шкафу, подобрал ребенку гроб. Разумеется, хоронить Луиз решили с закрытой крышкой. На местном кладбище у Оглторпов был свой участок. Эдуард договорился о том, что там выроют могилу.

А вот время мемориальной службы они назначить не могли: полиция еще не дала согласия на похороны.

— Есть новости о дочке Уитфилдов? — спросил Эдуард. — Она до сих пор не нашлась?

— Насколько я знаю, нет. Меня не удивляет, что Джинни где-то спряталась после убийства Луиз. Может, она что-то видела, что-то знает. Может, она думает, что тот, кто убил Луиз, хочет убить и ее. Может, они вместе что-то видели на последней вечеринке или где-то еще.

— Досужие рассуждения тут не помогут. — Эдуард пригубил джин с тоником. — Полагаю, завтра этим займется пресса.

— Похоже на то. — Джилли смотрела на реку. Красными, опухшими от слез глазами. Она всю жизнь видела перед собой этот участок реки. Сегодня она его не узнавала.

— В одном нам, конечно, повезло, — продолжил Эдуард, — если можно так говорить. Если б не праздник и не лейтенант Хеллман Форрест, репортеры набросились бы на нас сразу. А так нам дали время хоть немного сжиться с тем, что произошло.

— Я с этим никогда не сживусь, — ответила Джилли.

— Ты хочешь, чтобы кто-то говорил от нашего имени? — спросил Эдуард. — Или поручишь это мне?

— А ты сможешь?

— Могу попробовать. Но ты поступай так, как считаешь нужным. Все-таки поженились мы не так уж и давно. Но я знаю, как говорить с прессой, баскетбольному тренеру нужно это уметь.

Эдуард повернулся к столику, чтобы поставить на него стакан: он хотел взять кусочек сыра.

Но не обнаружил на привычном месте подставки. Наклонился над столом, чтобы пододвинуть к себе подставку.

Под ней обнаружился сложенный лист бумаги.

Придвинув подставку и поставив на нее стакан, Эдуард взял сложенный лист.

Джилли что-то говорила, когда Эдуард развернул его. И прочитал написанное.

«Дорогой мистер Эдуард Нэнс!

Спешу сообщить Вам, что дневник Луиз у меня. Вы не подозревали, что Луиз вела дневник? Печально. Только я знала, где она его хранила.

В дневнике Луиз подробно описала каждый случай, когда Вы сексуально домогались ее, включая и те, когда Вы совокуплялись с ней, днем и ночью, за все те месяцы, что прошли с Вашей женитьбы на миссис Оглторп.

Из-за того, что миссис Оглторп — инвалид, Луиз оказалась в невероятно сложном положении. Она не хотела, да и не знала, как сказать матери о том, что Вы проделывали с ней. До, лгое время ей не оставалось ничего другого, как сжимать зубы и терпеть. Сжимать зубы и терпеть. Луиз также отметила в дневнике, с какой заботой Вы относитесь к миссис Оглторп (за исключением того, что трахали ее тринадцатилетнюю дочь).

Привела она и Ваши слова. Вы же постоянно твердили Луиз, что «просто играете с ней», или «учите ее тому, что она должна знать о сексе», или «что это очень приятно и она должна разрешить вам показать, как это делается», или «что вы ее любите так же, как и мама», и что все это должно остаться «милым маленьким секретом» между Вами и Луиз.

Луиза просила Вас остановиться, если Вы ее любите, пообещать никогда больше этого не делать, но Вы отвечали: «Перестань. Мы же забавляемся. Разве тебе не нравится забавляться, Луиз?»

Вы узнаете Ваши собственные слова?

Нет. Ей Ваши забавы не нравились.

А теперь позвольте сказать Вам, мистер… Луиз не видела в этом ничего «милого». Вы долгие месяцы держали ее в западне. Из-за Вас она страдала и мучилась.

Так вот, я жду неподалеку, пока сюда не придет одна из женщин-полицейских. Думаю, произойдет это завтра, и я смогу показать ей дневник Луиз, передать его полиции как вещественную улику.

А письмо я пишу только для того, чтобы ты знал, мерзавец, — выкрутиться тебе не удастся.

Вирджиния Уитфилд.

P. S. Я также видела, что произошло в лесу в субботу ночью. Вы удивились, обнаружив у Луиз пистолет. Вы забрали его и убили ее выстрелом в лицо.

Хотите доказательства того, что я все это видела?

Именно я перенесла Луиз под большое дерево. Хотела принести ее поближе к дому, где ее обязательно нашли бы. Вас не удивил тот факт, что тело Луиз оказалось совсем не в том месте, где Вы застрелили ее? А должен бы… Или вы подумали, что Луиз смогла доползти до этого дерева после Вашего выстрела?»

— …В общем-то, мне без разницы, — продолжала говорить Джилли. — Я только хочу, чтобы меня изолировали от прессы. Изолировали от всех. Никаких заявлений я делать не могу. Пусть даже самых коротких. Я этого не вынесу. Боюсь, скоро я вообще не смогу об этом говорить. Даже с тобой, Эдуард. — Она заметила, как он складывает лист бумаги и засовывает в нагрудный карман. — Что это?

— Список, — ответил Эдуард Нэнс. — Список садовых инструментов, которые я собирался купить. Я забыл его на столе.

* * *

Джилли и Эдуард вдвоем сидели за обеденным столом. Когда служанка подала им холодную ветчину и ананас, Джилли взглянула на тарелку и вздохнула.

— Я Даже не помню, был ли у Луиз любимый цветок. А ты, Эдуард?

— Гвоздика.

Джилли взглянула на мужа:

— Откуда ты это знаешь?

Он пожал плечами:

— Наверное, она как-то сказала об этом.

Еще полчаса Нэнсы провели за столом, прикидываясь, что едят, прикидываясь, что разговаривают.

В ночь на понедельник Джилли не сомкнула глаз. И теперь, кроме горя, на нее навалилась и усталость.

А Эдуард пребывал в полной прострации. Дневник. Черт побери, дневник! Если Луиз и вела дневник, она никогда не говорила ему об этом. А у него и в мыслях не было, что такое возможно. Хотя он мог бы предусмотреть такую возможность. У тринадцатилетних девочек принято вести дневник, не так ли? Обычно в нем упоминают о взглядах, брошенных мальчиками, мечтах о кинозвездах, собственных взглядах, брошенных на мальчиков. И обычно самые близкие подруги знают, где хранится этот дневник. Самые близкие тринадцатилетние подруги заключают договор о том, чтобы не читать дневник друг друга. Вела ли Луиз дневник сознательно, чтобы потом использовать против него? Разумеется, написан он почерком Луиз. Он, конечно, будет отрицать все факты, упомянутые в дневнике. Он скажет, что все это — сексуальные фантазии, которые рисовала себе тринадцатилетняя девочка-подросток, выбрав в качестве объекта вожделения мужчину, за которого вышла замуж ее мать. Да. Пожалуй, при завтрашнем разговоре с прессой и полицией ему стоит упомянуть о том, что Луиз по-детски влюбилась в него.

Это будет удачный ход. Нейтрализует появление дневника. До того как люди узнают о его существовании.

Вирджиния Уитфилд.

Джинни.

Чертова маленькая засранка!

Неужели она действительно видела то, что произошло в лесу в субботнюю ночь?

Действительно, тело кто-то переместил.

Эдуарда это тревожило (кто? зачем?) со вчерашнего дня.

Объяснения он найти так и не смог. Только предположил, что Джинни имеет к этому какое-то отношение, поскольку она пропала.

Чертова засранка!

После субботней вечеринки в «Пэкстон лендинг», уложив жену в постель, Эдуард отправился на поиски Луиз. Ему хотелось позабавляться.

В коротком бархатном платье, в котором Луиз была на вечеринке, залитая лунным светом, она стояла на лужайке «Пэкстон лендинг». Поначалу он подумал, что она ждет его.

Эдуард Нэнс знал, что Луиз нравилось кое-что из того, что они проделывали вместе. Иногда она реагировала, сексуально, на его ласки.

Эдуард знал, что люди говорили, будто он женился на Джилли ради денег.

Они ошибались.

Он женился из-за любви.

Любви к Луиз.

Увидела ли она его в темноте?

При приближении Эдуарда Луиз растворилась среди деревьев.

Она и Джинни придумали эту игру. Прятались от него в лесу, что рос у реки. Хотя обычно играли они днем, а не в темноте, ему никогда не удавалось найти девчонок. Они разбегались. Они сзади бросали в него камешками, они шумели, показывая, где их искать. Больше он ничего не знал. Иной раз ему казалось, что они одновременно находятся справа и слева, впереди и позади.

Ему нравилось участвовать в этой игре. Она его раздражала и возбуждала.

Потому что он знал, что рано или поздно он все равно будет с Луиз. Будет смеяться, называть ее «моя маленькая лесная нимфа».

Если Джинни видела, что произошло в лесу субботней ночью, почему она не вызвала полицию?

Вероятно, пистолет принесла Джинни, взяла его из ящика столика у кровати матери, как и сказал ему лейтенант Форрест. Джинни и Луиз часто ссорились, едва ли не каждый день кричали друг на друга, обзывались последними словами. Все это видели, слышали, знали.

Если она расскажет эту историю, ей не поверят.

Эдуард Нэнс — уважаемый человек. Отчим Луиз. Предлагал удочерить ее.

Правильно. Завтра, с грустью, душевной болью говоря о трагедии, он должен упомянуть о той скрытой, подспудной ненависти, что длительное время питала Джинни к Луиз. И это подтвердят многие.

Почему Джинни оставила для него это письмо?

Потому что Джинни знала, что ей не поверят, если она скажет, что стала свидетельницей убийства. Она хотела, чтобы он знал, что с дневником…

— Я поднимусь в нашу комнату, Эдуард. — Джилли откатилась от стола. — Хочется немного побыть одной. Но через час ты придешь, чтобы уложить меня в постель?

— Разумеется.

— Ты тоже ужасно выглядишь. Даже если мы не сможем заснуть, надо хотя бы лечь пораньше. Доктор говорит, что отдых в постели ничуть не хуже сна. Чертов болван, вот кто он!

Эдуард остался за столом, пока Джилли на лифте поднималась на второй этаж.

Потом поднялся, подошел к бару, налил себе бренди. Выпил залпом.

Вернулся на террасу.

Начало смеркаться.

Бренди сразу ударило в голову. От напряжения, решил Эдуард.

Он посмотрел на реку.

Взгляд его поймал что-то движущееся. На опушке.

Странная одежда.

Он прищурился.

Девочка, с голыми руками и ногами, в розовом нарядном платье, опустив голову, шла к реке.

Под мышкой держала ярко-красную книгу.

— Джинни!

Не оглядываясь, не ускорив и не замедлив шаг, девочка повернула налево, к лесу.

— Джинни! — крикнул Эдуард. — Подожди!

Он скоренько пересек террасу, спустился по ступенькам, побежал по лужайке, добрался до опушки.

— Джинни! — Он вгляделся в зеленую листву. — Мне надо поговорить с тобой!

Впереди он заметил клок розового.

Двинулся на него. Теперь он знал лес достаточно хорошо, но, конечно, не так хорошо, как Джинни. Вдоль реки тянулась тропа, по которой гуляли и бегали трусцой обитатели прибрежных поместий. Много троп прорезали лес насквозь. Эти тропинки не очищали от свалившихся на них веток, торчащих из земли корней.

— Эй! — крикнул он.

Девочка не оглянулась, продолжала идти тем же шагом.

В сгущающихся сумерках, наклонив голову, с красной книжкой под мышкой, она шла по тропинке в розовом нарядном платье, ныряя под нависшие ветви, переступая через упавшие.

Джинни ли это?

Казалось, он видел призрак.

— Джинни! Не бойся меня!

Почему она не оглядывается. Она же слышит его!

Эдуард зацепился ногой за корешок, упал.

Стряхнув с одежды пыль, пробежал еще несколько шагов.

Расстояние между ним и девочкой оставалось прежним, не уменьшалось и не увеличивалось.

По реке вверх по течению плыло моторное каноэ.

— Джинни:

Эдуард уже понял, поскольку не раз участвовал в лесных прятках, что его ведут вдоль реки. Еще немного, и он попадет в поместье судьи Ферриса.

Может, ему выйти на берег и пойти по основной тропе? Так будет быстрее!

Нет, он не мог позволить себе потерять девочку из виду.

На фоне вечернего неба он увидел верхнюю часть силуэта башни, построенной одним из предков судьи Ферриса на самом берегу.

Он вышел на лужайку.

Девочка уже пересекла большую ее часть. Шагала она к лесу, в котором стояла башня.

Эдуард бросил короткий взгляд на особняк судьи Ферриса.

— Джинни! — прошипел он.

Он ее уже не видел.

Ясно, что она направлялась к башне.

Сбросив скорость, словно прогуливаясь, Эдуард миновал лужайку. Его мог видеть и судья Феррис, и любой другой, кто подошел бы к окну.

Он добрался до башни.

— Черт, будь я проклят!

Эдуард стоял над сдвинутым люком, открывающим лестницу в подземелье. Посмотрел на каменные ступени. Внизу горела то ли керосиновая лампа, то ли свеча.

Так вот, значит, где прятались от него девчонки. Неудивительно, что он не мог их найти. Маленькие крыски нашли себе крысиную норку.

До него донеслись звуки музыки.

Так вот почему Джинни не слышала его. Помимо книги она несла и радио.

Значит, она не знала, что он идет следом.

Она не знала, что он здесь.

Она у него в руках. Волноваться более не о чем. Больше проблем с ней не будет.

Осторожно, чтобы не зацепиться ногой за порог, не удариться головой о тяжелую железную опору, по которой перемещался люк, Эдуард Нэнс начал спускаться по длинному лестничному пролету, ведущему в подземелье башни.

— Джинни! — тихонько позвал он.

Джинни выступила над ним из-за башни. Подошла к люку, направляющие которого она и Луиз никогда не забывали смазывать. Надвинула на лаз. Обойдя люк, застопорила его металлическим стержнем.

— Отсюда и попадешь в ад, — прошептала она.

Глава 22

— Черт побери, Скайлар, Джинни тут нет! — Под башней Джон склонился над застопоренным люком, коснулся пальцами стержня.

Алекс Броудбент осветил люк фонарем.

— И не может быть! Люк застопорен. Изнутри его не откроешь.

— Похоже, ты прав, Джон-Тан. — Скайлар вздохнул. — Я-то не сомневался… Видать, ошибся. Извини.

— Теперь я еще больше волнуюсь, — пробормотал Джон. — Что с ней могло случиться?

Алекс направил фонарь на стену каменной башни.

— А может, она внутри?

В «Пэкстон лендинг» они приехали уже после того, как стемнело. Скайлар повел Джона и Алекса к реке. С причала прыгнул в каноэ.

— Нам обязательно добираться туда по воде? — спросил Алекс. Фонарь он прихватил из машины. — Я, можно сказать, в парадной форме.

— Другого пути я просто не знаю, — ответил Скайлар.

Алекса посадили посередине. Джон и Скайлар взялись за весла.

На всякий случай они сделали круг у крошечного островка, на котором Скайлар и Джинни съели ленч.

— Скайлар, чего мы здесь кружим? — спросил Джон.

— Проверяем, нет ли кого на острове. — В свете поднимающейся луны они никого не увидели.

— Нет ничего лучше прогулки по реке под луной, — вздохнул Алекс. — Жаль, что я не захватил мою мандолину.

Они вновь поплыли против течения.

— Эй! Что это? — Скайлар направил каноэ к какому-то предмету, плывущему им навстречу.

Когда предмет поравнялся с каноэ, Алекс, наклонившись, достал его из воды. Бросил на дно между ног. Направил на него луч фонаря.

— Розовое выходное платье для девочки, — прокомментировал он находку.

— Платье Джинни! — ахнул Джон. — О боже!

— Успокойся. — Алекс повернулся к нему. — По крайней мере, платье плыло одно, без хозяйки.

Когда Скайлар направил каноэ к берегу, Джон сразу все понял.

— Причуда Ферриса? Скайлар, ты думаешь, Джинни там?

— Да, сэр. В субботу она показывала мне башню. Они и Луиз устроили там загородную резиденцию. В подвале. Запаслись едой, одеялами, свечами, книгами.

— Черт! — Джон навалился на весло. — Почему я об этом не подумал? Вчера я пробегал мимо. Дважды.

— Вдоль реки есть тропа, Скайлар, — пояснил Алекс. Пешком мы добрались бы быстрее.

— Я этого не знал.

— Или на машине.

Джинни они не нашли и в башне. Алекс фонарем осветил ступени, до самого верха.

Джон взбежал по лестнице.

Спустился медленно.

— Джинни нет и там.

Выйдя из башни, они "увидели приближающийся к ним луч фонаря: кто-то шел по лесу.

— Так-так-так! — Мужской голос. — Трое в каноэ.

— Судья Феррис? — спросил Джон.

— Если нам придется где-нибудь высаживать десант, я очень надеюсь, что вам это важное дело не поручат, — назидательно изрек судья Феррис. — Сидя на веранде, коротая вечер с бокалом коньяка, я услышал, как вы плывете по реке, увидел ваши силуэты на каноэ, наблюдал за вашей высадкой. Джинни здесь?

— Нет, сэр, — ответил Скайлар.

— Увидев вас, я сразу понял, что именно здесь и могла спрятаться Джинни, если у нее возникло желание спрятаться. Я же не раз видел, как Джинни и Луиз играли здесь.

— Мы все играли здесь, — заметил Джон. — Детьми.

— Я тоже, — кивнул судья. — Ребенком.

— Я совершенно об этом забыл. — Джон покачал головой.

— Кстати, в субботу днем я видел тебя и Джинни у башни, Скайлар, — добавил судья.

— Выходит, я ошибся, — вздохнул Скайлар. — Насчет того, что мы найдем ее тут. Раз ее здесь нет, похоже, все обстоит гораздо хуже, чем я предполагал. Я думал…

Судья направил луч фонаря на люк.

— А внизу вы смотрели?

— Когда мы пришли, люк был застопорен, судья, — ответил Джон. — Изнутри его не открыть.

— Может, стоит взглянуть. — Алекс шагнул к стопору. — Может, мы увидим, что она побывала здесь. Следовательно, может вернуться.

— Не открывайте люк, — донесся из темноты детский голос.

— Джинни! — воскликнул Джон.

— И Скайлар не ошибся. Эти дни я провела здесь.

Оба фонаря нацелились на выходящую из леса Джинни. С рюкзаком, в чистой футболке, шортах, носочках, кроссовках.

— Решила куда-то поехать? — спросил Скайлар.

— Да. И уехала б, если б не вы. Порушили все мои планы.

— Джинни! — Джон шагнул к сестре. — Ну-ка, выкладывай! Какие еще планы? Что ты задумала? Почему ты заставила нас волноваться? Перепугала до полусмерти!

Джинни бросила рюкзак на люк.

Села рядом, уперлась локтями в колени, подперла кулачками подбородок.

— Выключите эти фонари, а? У меня жутко болит голова.

Судья опустился на люк с другой стороны рюкзака. Выключил фонарь.

— Ты действительно заставила нас поволноваться, Джинни.

— Говори. — В голосе Джона слышалась чуть ли не угроза.

— Хорошо, Джонатан. Только не входи в роль старшего брата.

— Хватит трепать языком. Выкладывай. — Тон Джона все-таки изменился.

— Хорошо. — Быстро, словно цитируя чьи-то слова, Джинни протараторила: — Мистер Нэнс противоправно вступал в половые сношения с Луиз с того самого момента, как женился на миссис Оглторп. Луиз не знала, что ей делать.

Джинни рассказала, что летом Луиз стала все больше и больше времени проводить в «подземелье» башни, прибегала туда даже после того, как ее мать укладывалась в постель, чтобы выспаться, не боясь, что ночью в ее постель заберется отчим.

— Иногда, — говорила Джинни, — у нее ужасно все болело после того, что он с ней вытворял. Я замечала, что она не может ни бегать, ни плавать. Продолжала спрашивать, что с ней такое.

Наконец она начала мне рассказывать.

Мне стало дурно.

Алекс закурил.

Она рассказала, как мистер Нэнс гонялся за ними по лесу, даже днем, пытаясь найти то место, где Луиз прячется от него. Как они дурили ему голову, бегая по лесу, а потом прячась под башней.

— Я хотела отдубасить его палкой.

Луиз не могла больше этого выносить. Помимо того, что у нее все болело, ее стало от этого тошнить. Ее рвало каждое утро. Нервы, наверное. Я так ее жалела.

В субботу вечером, когда мистер Нэнс выкатывал инвалидное кресло миссис Оглторп из дверей, чтобы загрузить в фургон и отвезти к нашему дому, он подмигнул Луиз и сказал, что увидится с ней после вечеринки. Я там была. Я все видела. Мы обе поняли, что это означает.

Луиз сказала мне, что больше она не вытерпит.

Вот я и взяла пистолет из ящика прикроватного столика мамы и отдала Луиз.

Мы предполагали, что она припугнет его. Пригрозит ему. Покажет, что у нее есть пистолет. Предупредит, что застрелит его, если он от нее не отстанет.

В субботу, поздним вечером, после того как Нэнсы уехали домой, я попыталась найти Луиз. Направилась сюда. Я предполагала, что эту ночь она проведет здесь.

В лесу споткнулась о ее тело. Упала…

— Господи, — выдохнул Джон.

В лунном свете судья Феррис обнял Джинни за плечи.

Джинни заплакала.

— Пистолет лежал рядом. Как я понимаю, мистер Нэнс каким-то образом отнял у Луиз пистолет и выстрелил ей в лицо, а может, выстрел произошел случайно, когда он отнимал у нее пистолет. — Под рукой судьи Джинни дрожала всем телом. — Я просидела с ней рядом всю ночь. В голове не было ни единой мысли. Мозг словно отключился. А потом внезапно встало солнце. Я не знала, что делать. Именно я взяла пистолет и отдала его Луиз. Учитывая, что мы постоянно цапались с Луиз, как кошка с собакой, кричали друг на друга, угрожали друг другу, дрались, люди могли подумать, что Луиз убила именно я. Чертова Луиз Оглторп! Я ее так любила!

— Я знаю, — кивнул судья Феррис. — Мы все знаем.

— Я хотела, чтобы люди поняли, что убил ее мистер Нэнс… Но не знала, как сказать им об этом.

Кто бы поверил тринадцатилетней девочке? Люди подумали бы, что я перекладываю вину на него, потому что сама убила Луиз. Мистер Нэнс был известным баскетбольным тренером.

Я просто не знала, что и делать.

Я понесла ее и пистолет через лес. На это ушел не один час. Я старалась нести ее осторожно. Не хотела, чтобы ветки поцарапали ее, не хотела измазать платье грязью! — Внезапно Джинни ткнулась лицом в рубашку судьи Ферриса и разрыдалась. — О боже!

— Все нормально, дитя, — мягко молвил судья. — Продолжишь, когда успокоишься.

Скайлар посмотрел на луну.

В других лесах, под другими лунами ему приходилось слышать много историй.

Но ни одна не ужаснула его больше, чем эта.

— Я не знала, почему я тащу ее на себе, зачем, куда. Я чувствовала свою вину. Я дала ей пистолет. Мне не оставалось ничего другого, как исчезнуть, убежать. Но я хотела, чтобы кто-то нашел тело Луиз. Пистолет. Я не могла оставить ее посреди леса. Наверное, у меня была какая-то идея насчет того, как связать ее смерть и мистера Нэнса. В итоге мы с ней оказались под большим деревом на лужайке Оглторпов. Я едва держалась на ногах от усталости.

И тут я увидела миссис Палмер, Дот Палмер, выгуливающую собаку. Я поняла, что и она увидела меня. Позвала по имени.

Я выронила пистолет.

Прибежала сюда.

Поверите ли, я уснула!

— И это нормально, Джинни, — успокоил ее Алекс. — Просто усталость взяла над тобой верх.

Какое-то время спустя Джинни продолжила.

Рассказала им о письме, которое оставила мистеру Нэнсу. В нем говорилось о дневнике Луиз.

И о том, что Джинни видела, как он застрелил Луиз.

Рассказала и о том, как, надев розовое платье, повела Эдуарда Нэнса через лес, притворяясь, будто не слышит его.

Как зажженной свечой и включенным радио заманила его в подвал башни, «подземелье», и заперла там.

— Эдуард Нэнс здесь? — Судья Феррис ткнул пальцем между ног, в железный люк, на котором сидел. — В винном подвале моего прапрадеда?

— Там он и сгниет, — добавила Джинни.

— Таков твой план? — спросил Джон.

— Ты не думаешь, что он нас слышит? — спросил судья Феррис.

— Нет, — мотнула головой Джинни. — Если люк закрыт, внутри ничего не слышно.

— Точно, — кивнул судья. — В свое время подвал приспосабливали под бомбоубежище.

— И мы его не слышим, — сквозь слезы прошептала Джинни. — Готова спорить, он там внизу орет во все горло.

— Если мне не изменяет память, — задумчиво сказал судья Феррис, — это первый преступник, на котором я практически сижу.

— Джинни, почему ты так поступила? — спросил Алекс. — Я не понимаю. Конечно, ты опасалась того, что тебя обвинят…

— Дневника нет, — ответила Джинни. — Я упомянула в письме лишь те его слова, которые слышала от Луиз. Под мышкой у меня была книга, которую Луиз оставила в подвале.

И я не видела, как он убивал Луиз.

— Понятно, — вздохнул Алекс.

— Разве тот факт, что он пошел за мной в лес после того, как прочитал письмо, не является доказательством его вины? Он собрался убить и меня, из опасения, что дневник у меня имеется и я действительно видела, как он убил Луиз.

— Ты сильно рисковала, дорогая, — заметил судья Феррис. — У меня сложилось впечатление, Джинни, что ты не очень-то веришь в нашу судебную систему.

— И не верю! — Джинни оторвалась от судьи. — С чего мне верить? Посмотрите на все эти судебные процессы. Братья Менендез, О-Джи Симпсон… Адвокаты деконструируют фактические улики…

— Деконструируют? — переспросил Алекс. — Где ты узнала такое слово? Саму идею…

— Миссис Палмер, — фыркнула Джинни. — Дот Палмер. Она преподает в колледже. И очень любит общаться с детьми.

— Это ужасно. — Судья Феррис тяжело вздохнул. — И печалит меня ничуть не меньше, чем случившаяся трагедия. Когда ты так относишься к…

— Разумеется, отношусь, — прервала его Джинни. — Мы все такие. Иначе с чего бы у нас было столько насилия. Извините, судья, но кто верит в нынешний суд?

Миссис Палмер говорит, что сама идея фактологической правды…

— Давай обойдемся без миссис Дот Палмер, — взмолился судья.

— Если бы я пошла в полицию, то обрекла бы семью на годы ада, — продолжила Джинни. — Вот я и решила, что лучше уж я сама разберусь с мистером Нэнсом, а потом исчезну.

— Джинни, Джинни. — Судья покачал головой.

— Ты действительно намеревалась оставить его здесь? — спросил Джон. — Оставить Эдуарда Нэнса гнить в твоем «подземелье»?

— Не отвечай на этот вопрос, Джинни, — быстро ввернул судья. Поднялся. Помолчал. — Должен тебе сказать, Джинни, у нас столько улик против мистера Эдуарда, что их просто невозможно, как ты выражаешься, деконструировать.

— Неужели? — По тону чувствовалось, что Джинни ему не верит.

— Коронер в своем заключении указал на то, что Луиз неоднократно подвергалась сексуальному насилию. А кроме того… — Судья вновь помолчал. — Луиз была на седьмой неделе беременности.

— Господи! — ахнул Джон.

— Я уверен, что имеющихся улик более чем достаточно для того, чтобы любой состав присяжных и любой судья отправили Эдуарда Нэнса в места не столь отдаленные, огороженные крепким забором.

— Боже мой! — Джон схватился за стопор. — Давайте выпустим его! Я задушу этого мерзавца!

— Нет! — крикнула Джинни. — Не открывай люк!

— Нет, Джонатан, — поддержал ее судья.

— А может, действительно лучше оставить там этого сукиного сына, Джон-Тан, — подал голос Скайлар. — Избавим судью и присяжных от лишних хлопот, сэкономим деньги налогоплательщиков. Вы ведь не храните в подвале хорошее вино, судья? Которого вам будет недоставать?

— Вы же понимаете, что мы должны выпустить его оттуда, судья, — не выдержал Алекс. — Отвести к вам в дом. Вызвать полицию.

— Нет, не должны. — Судья направил луч фонаря на люк. — Стопор надежный. А о том, что под люком сидит человек, я ничего не знаю. Не так ли, Джинни?

— Не знаете, судья.

— Джон?

— Не знаю.

— Алекс?

— Действительно, откуда мне знать об этом?

— Скайлар?

— Я тоже ничего не знаю.

— Тогда это дело я поручаю вам, Алекс. Позвоните вашим друзьям в полиции этой ночью или завтра утром, короче, в удобное для вас время, и подскажите им, где они смогут найти Эдуарда Нэнса. Разумеется, я надеюсь, что прежде всего вы позвоните в газету… — После короткой паузы судья добавил: — Я уверен, каждый из вас поступит по справедливости.

Направив луч фонаря себе под ноги, судья зашагал к дому. У самого леса оглянулся, посмотрел на башню.

Грубые серые камни поблескивали в лунном свете.

— Так, так, так. — Судья засмеялся. — Мой прадедушка был бы счастлив, узнав, что башня, которую он непонятно зачем построил, принесла хоть какую-то пользу.

Глава 23

— Кого это я вижу? — спросил Джон. — Кто там идет?

Привязав каноэ к пристани, Скайлар и Джон направились по лужайке к особняку «Пэкстон лендинг».

Не замечая их, голый, Том Палмер прошел мимо них на пристань.

Джинни, закинув рюкзак за плечи, решила пройтись пешком в компании Алекса Броудбента.

— Том Палмер опять напился? — спросил Скайлар.

Том шел по пристани. В лунном свете отчетливо белела его задница.

— Я думаю, он еще не протрезвел после выпитого в субботу, — ответил Джонатан.

Том упал или нырнул с пристани. С громким всплеском.

— Ты иди домой. — Джон взглянул на Скайлара. — О Томе я позабочусь, прослежу, чтобы он не утонул. Скажи Обадьяху или миссис Уэттс, что мы голодны, хорошо? Я скоро приду.

Скайлар зашагал к дому.

Алекс и Джинни только-только пришли.

Скайлар двинулся на шум, к кабинету.

Там собрались его тетя Лейси, дядя Уэйн, Вэнс Колдер, Алекс, Джинни, еще какие-то люди, которых Скайлар никогда не видел. Джинни, с рюкзаком за плечами, была в центре внимания.

Все говорили одновременно.

За исключением Джинни.

— Судья Феррис позвонил… — услышал он голос тети Лейси.

Скайлар развернулся на сто восемьдесят градусов.

И чуть не столкнулся с Обадьяхом, выбежавшим из буфетной.

— Эй, сэр! — обратился к нему Скайлар. — Кое-кто из нас очень голоден. Если…

— Я об этом позабочусь, — протараторил Обадьях, спеша к кабинету. — Джинни вернулась? С Джинни все в порядке? Несколько минут, пожалуйста, сэр…

Улыбаясь, слыша счастливые голоса, доносящиеся из кабинета, Скайлар слонялся по гостиной.

Вглядывался в некоторые из картин. Вглядывался в широкие половицы. Вглядывался в несущие балки потолка.

Старый дом, что уж тут говорить. Построен раньше, чем их ферма в округе Гриндаунс. И подъездная дорожка, вымощенная булыжниками. Слыханное ли дело?

И все-таки несколько коз, других животных могли бы изменить здешнюю жизнь к лучшему.

Колдер заглянула в гостиную:

— Ты все еще здесь?

— Уезжаю, — ответил Скайлар. — Вскорости.

— Можешь не ждать особого разрешения.

И она продефилировала к кабинету.

Несколько коз, других животных могут изменить к лучшему людей, которые здесь живут, сказал себе Скайлар.

Прежде всего научить их хорошим манерам.

Какое-то время спустя, не понимая, что задержало Джона, Скайлар вышел из дома и зашагал обратно к пристани.

Джон, залитый лунным светом, лежал на спине, уперевшись локтями в грязь у самой кромки воды.

— Что ты тут делаешь, Джон-Тан? — спросил Скайлар.

Ответа не последовало. Скайлар присел рядом с Джоном.

Джон тяжело дышал, словно пробежал милю.

Его лицо и тело покрывала грязь. Грязь была и на волосах.

— Ты где-то потерял рубашку, — заметил Скайлар. — Джон-Тан, и трусы у тебя почему-то спущены до лодыжек.

— Сукин сын попытался меня изнасиловать.

— Какой сукин сын?

— Том. Том Палмер.

— Этот сукин сын! — Скайлар оглядел берег реки, лужайку, поднимающуюся к дому. — Ты серьезно? Где этот сукин сын?

— Сукин сын, — повторил Джон. — Он давно ушел.

— Что произошло?

— На пристани я снял рубашку и нырнул вслед за Томом. Он плыл вниз по течению, опустив голову в воду. Я попытался заговорить с ним. Он не отвечал. Я хотел перевернуть его, вытащить его голову из воды. Внезапно он ожил. Врезал мне по голове с обеих рук. Сукин сын вышиб из меня дух.

Очнулся я на берегу, лежал, уткнувшись лицом в грязь.

Сукин сын стоял надо мной на коленях, пытаясь воткнуть свой конец мне в задницу.

— Серьезно? Каков сукин сын! — воскликнул Скайлар. — Он пытался сломать тебе «очко», Джон-Тан?

— Как ты сказал?

— «Очко».

— «Очко»? Я этого не понимаю. Боже мой! Том Палмер! — Джон улегся на спину, словно руки перестали держать его. — Я же знаю его всю жизнь. Неужели он хотел это сделать?

— А что сделал ты?

— Я сломал ему челюсть.

— Правда?

— Почувствовал, как хрустнули кости. Услышал треск. Определенно сломал. И хорошо. — Лежа на спине, Джон задышал ровнее. — Справился с ним не без труда. Парень он здоровый.

— Значит, он ушел, убежденный в том, что ты не хочешь, чтобы тебе ломали «очко»? Правильно я тебя понял, Джон-Тан?

— Я не понимаю. Этот сукин сын прекрасно знает, что я в эти игры не играю…

— Насилие есть власть, Джон-Тан!

— А вот и появился другой Скайлар. Тот, который знает, что книги — это не толстые обои. Ловко ты дуришь всех, Скайлар.

— Может, и так, но ты, Джон-Тан, внизу, а я — наверху.

Джон прищурился, глядя на луну.

— У тебя когда-нибудь возникало желание кого-то изнасиловать, Скайлар?

— Нет, сэр, никогда. Не мой стиль. Хотя однажды я огрел одного большого, наглого битюга лопатой по морде.

— Ты хочешь сказать, что ударил лошадь, так? Настоящую лошадь. Жеребца. Не человека.

— Думаю, что лошадь, Джон-Тан. Во всяком случае, он был о четырех ногах. Значит, лошадь, так?

Джон захохотал.

— Сукин сын. — Он сел. Тряхнул головой. — Голова болит.

— Конечно, болит. Когда ты ею так трясешь, клянусь, я слышу, как внутри плещется зеленая вода.

— Этот сукин сын еще долго не сможет объяснить, как он сломал челюсть и почему. Несколько месяцев он не сможет говорить.

Скайлар ухватил Джона за правый бицепс.

— Пошли. Позволь мне помочь тебе выбраться из грязи, Джон-Тан. Позволь мне поставить тебя на ноги!

— Одну минуту. — Поднявшись, Джон посмотрел вниз. — У меня спущены трусы.

— Так подтяни их! Во славу господа!

— Они грязные. — Джон скинул трусы с лодыжек, зашвырнул в реку.

— Ввергни трусы в пучину речную! Во славу господа!

— О, заткнись, Скайлар. У меня все плывет перед глазами.

Скайлар увлек его к дому. По пути, чтобы не дать Джон-Тану заснуть, рассказал о Тэнди Макджейн и Джимми Бобе.

— Сукин сын. — Джона шатало. — Молодец Дуфус. В нем течет хорошая кровь.

— Да, это точно.

— Том Палмер.

— Сукин сын, — отозвался Скайлар.

— Неудивительно, что этот сукин сын мог общаться с моей сестрой лишь в крепком подпитии.

Глава 24

Лейси уже легла в постель и выключила свет, когда дверь в ее спальню открылась.

Подсвеченный лампой в гостиной, в банном халате, Уэйн переступил порог.

— Разве нам не надо выспаться? — спросила Лейси.

Уэйн включил торшер около маленького кресла, сел.

— Боюсь, сначала тебе надо принять важное решение.

Приподнявшись на локте, Лейси повернулась к мужу.

— Хочешь ты быть Колдер или Уитфилд.

Лейси продолжала смотреть на него.

— Дело в том, что я, по моему разумению, слишком долго был Колдером.

Лейси не знала, что и сказать.

— Прежде чем ты примешь решение, я должен тебе кое-что сказать. Дуфус…

Глава 25

— И сколько ты отсутствовал? — спросил сына Дэн Уитфилд.

— Вроде бы вечность плюс две недели. — С заднего сиденья автомобиля родителей Скайлар наблюдал, как автобус отъезжает от остановки, направляясь на юг, в Алабаму.

— Для нас тоже прошла вечность, — кивнула Моника. — Хотя не пойму почему. Когда ты здесь, мы никогда не знаем, где ты.

— Я понимаю, что ты скорее хочешь домой, — Дэн на мгновение повернулся к Скайлару, — но по дороге я должен заглянуть на ферму Синклера, подписать страховочные полисы. Времени на это много не уйдет.

— Да, — кивнул Скайлар. — Семья по фамилии Репо, из Дэлавера, сказала Тэнди. Ты с ними встречался?

— «Репо, инс.»— это название фирмы. А фамилию их я не знаю.

— Мы их не видели, — добавила Моника. — И едва ли кто видел. Они прибыли вчера, поздним вечером. Я везу им мясной пирог.

— То-то мне показалось, что вкусно пахнет. Думаешь, они будут возражать, если ты привезешь пирог без одного куска?

— Скайлар, я не могу дарить новым соседям обгрызенный тобой пирог.

— Понятно. Значит, мне придется подружиться с ними, чтобы урвать свой кусок.

— Дома тебя ждет такой же пирог. Если только Дуфус до него не добрался.

Скайлар всегда чувствовал себя маленьким мальчиком, когда родители сидели на переднем сиденье, а он — на заднем.

Но его это вполне устраивало.

У него ни разу не появилось сомнений в том, что родители у него хорошие.

Кроме того, в детстве он и Тэнди, если сидели вдвоем на заднем сиденье, переплетали голые ноги, но ехали с ангельскими личиками, на случай, что отец посмотрит на них в зеркало заднего обзора.

К разочарованию Скайлара, Тэнди не приехала с родителями на автобусную остановку, чтобы встретить его.

Может, обиделась из-за того, что он решил провести два дня в Вашингтоне, округ Колумбия, чтобы осмотреть достопримечательности столицы Соединенных Штатов. По телефону он сказал ей, что второго случая заехать так далеко на север у него не будет.

В автобусе Скайлар попросил водителя дать ему знать, когда они пересекут линию Мэйсона-Диксона.[278] Только миновав ее, он достал из футляра трубу и заиграл для других пассажиров.

— Расскажи нам о людях, с которыми ты встречался, Скайлар, — попросила Моника.

— О, я встретил действительно хороших людей. Мистера Алекса Броудбента, который пишет для тамошней газеты, его друзей, музыкантов и артистов. Судью Ферриса. Посла….

По телефону Скайлар объяснил родителям случившееся в музыкальной школе Найтсбриджа. Ни о чем другом не рассказал.

— …хозяйку пансиона, в котором я поселился, миссис Фиц…

— Ты не упомянул своих кузин. Как тебе Колдер?

— Джон-Тана вы знаете. Джинни — вылитая я. Оторва!

Они свернули на длинную подъездную дорожку фермы Синклера.

— Эй! — Скайлар уставился в заднее стекло. — Это же Дезертир! Это мой конь! Что за девушка скачет на нем?

— Не может быть, — откликнулась Моника.

— Может. А за ними бежит моя собака Сироп.

— Ты прав. — Дэн остановил машину. — Что они здесь делают?

— Кто скачет на моей лошади?

Шлем для верховой езды на голове девочки, сидевшей на Дезертире, мешал разглядеть лицо.

— Джинни? — недоуменно воскликнул Скайлар. — Это Джинни? Откуда здесь могла взяться Джинни?

— Какая Джинни? — спросила Моника.

— Джинни Уитфилд, — ответил Скайлар. — Моя кузина Джинни. Твоя племянница. Быть ее здесь не может!

Он вылез из кабины.

— Хэй, Скайлар! — Натянув поводья, Джинни остановила Дезертира. — Как поживаешь?

— Джинни! Что ты тут делаешь?

Дезертир тыкался мордой в руку Скайлара. Сироп радостно вспрыгивал на него.

— Я тут живу, — ответила Джинни. — Приехала вчера вечером. Ты удивлен?

— Еще бы.

— Я тоже.

Скайлар представил ее родителям.

— Так это вы «Репо, инк.»?

— Что? — переспросила Джинни.

— Ты хочешь сказать, что Уэйн купил эту ферму? — спросил Дэн. — Что б мне провалиться на этом месте!

— Вы поезжайте вперед. — Скайлар вскочил на лошадь позади Джинни.

— Ну и ну. У нас прямо-таки день чудес. — Моника покачала головой. — Уэйн и Кэролин здесь. — Почему они нам ничего не сказали?

— Наверное, хотели преподнести нам сюрприз, — ответил Дэн.

— Что ж, им это удалось…

Машина двинулась к дому.

Джинни пустила Дезертира по тропе, которая тянулась вдоль подъездной дорожки.

Неожиданно для меня родители предложили запаковать все, что мне хотелось бы сохранить, — рассказывала Джинни. — Потому что мы переезжаем на Юг. Колдер решила остаться на Севере. Перебралась к каким-то друзьям в Бостоне.

— Ты понятия не имела, что вы переедете сюда? До того как родители сказали тебе об этом?

— Абсолютно. Дело в том, что я, наверное, поехала бы сюда после того, как заманила мистера Эдуарда Нэнса в «подземелье». Мне хотелось посмотреть на здешние зеленые холмы, Скайлар. — Она огляделась. — Они великолепны.

— Как же здорово, что ты здесь! — Скайлар крепко прижал Джинни к себе.

Она засмеялась.

— Скайлар, ты встречался с Дот Палмер?

— Я знаю, кто она.

— Ее больше нет.

— То есть?

— Миссис Дот Палмер умерла во сне два дня тому назад. Передозировка наркотиков.

— О-о!

— Ты не очень-то расстроился. Наверное, ты все-таки ее не знал.

— Скорее нет, чем да.

Огромный фургон стоял у парадного крыльца дома. Мужчины заносили в двери мебель, коробки.

Рядом блестел на солнце синей краской пикап «Додж-Рам».

На крыльце Моника и Дэн, Лейси и Уэйн весело здоровались друг с другом.

— О, Моника, — говорила Лейси. — Меня уже много лет никто не называет Кэролин. Если можно, зови меня Лейси.

— Как странно, что за все эти годы мы ни разу не встретились. — Моника покачала головой. — А теперь у нас взрослые дети.

— Боюсь, наша вина, — признала Лейси. — Мы занимались какой-то ерундой, забывая о семье.

Скайлар сказал дяде и тете, что он очень рад видеть их в Теннесси.

Они оба обняли Скайлара.

— Уж кто умеет хранить тайну, так это вы, дядя Уэйн.

— Я решил, что пора возвращаться домой.

— Ты хочешь здесь жить? — спросил Дэн. — Поселиться на ферме Синклера?

— Конечно, хочу. — Неожиданно для Скайлара Уэйн заговорил с характерными для южанина интонациями.

— Хэй, Скайлар! — Из дома вышел Дуфус.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Скайлар.

— Прискакал на Дезертире. Мистер Уэйн Уитфилд позвонил на ферму после отъезда твоих родителей.

— А этот синий пикап «Додж-Рам»? — спросил Скайлар.

— Мой! — прокричал Дуфус. — Мой! Мистер Уэйн Уитфилд купил его вчера для меня в Нашвилле, и они приехали сюда на нем. На спидометре чуть больше ста миль.

— Ты никогда не сидел за рулем такой новой машины.

— Это точно. Красавица, не правда ли?

— Конечно. Готов спорить, в мой старый пикап ты больше не сядешь.

— Я извинился перед мистером Уэйном за все те шутки, что мы отпускали насчет этого «Доджа». Мы же думали, что он забыл про свое обещание.

— Я не забыл, — ответил Уэйн. — Просто навалились другие дела.

Из-за угла бочком вышла Тэнди Макджейн, поднялась по ступенькам на крыльцо.

— Хэй, Скайлар!

Скайлар уже собрался крепко ее обнять. Но сдержался. Посмотрел на нее. «Фонари» под глазами. Еще не зажившая рана на лбу. Швы на верхней губе. Рука на перевязи, в гипсе.

— Вижу, стоит мне оставить тебя на короткое время, как ты попадаешь в историю.

— Я такая страшная?

— Для меня нет. — Он покрыл поцелуями те части лица Тэнди, что остались невредимыми. — Никогда не была. И не будешь.

— Не обнимай меня. У меня еще и пара треснутых ребер.

— Сукин сын. Где сейчас Джимми Боб?

— На тюремной койке, — ответила Тэнди. — Никто, включая его семью, не хочет вносить за него залог.

— Ждет суда, — добавил Дэн. — Думаю, мы его еще долго не увидим.

— Ты сделал фотографии? — Лицо Тэнди ужаснуло Скайлара. — Как он ее разукрасил?

— Да, — кивнул Дэн. — Плюс медицинское заключение. И Джимми Боб сам дал показания. Хватит о нем.

— И я просто не могу понять, что с ним случилось. — Тэнди улыбнулась Дуфусу. — Вроде бы кто-то пытался похитить его грузовик. Джимми Боба жестоко избили. Оставили в придорожном кювете. Но грузовик объявился на терминале со всем грузом. — Тэнди вновь улыбнулась, насколько позволяли швы. — Ты думаешь, он сам нашел дорогу на терминал?

— Возможно, — ответил Дуфус. — Каких только новых штучек нет в этих восемнадцатиколесниках.

— Я слышал, избить девушку — очень дурной знак, — добавил Скайлар.

В дверях возник Обадьях. Как обычно, в безупречно белом наряде.

— О, мистер Обадьях! — Скайлар крепко пожал ему руку. — Вы тоже приехали.

— Да, сэр. Мистер Скайлар. Я очень рад вас видеть.

— Наверное, вам придется учиться говорить медленнее, мистер Обадьях. Дело в том, что нам, южанам, нравится наслаждаться тем, что мы слышим.

— Скайлар! — сказал Дуфус. — Хочешь проехаться со мной на моем новом синем «Додже»?

— Тебе не больно ходить? — спросил Скайлар Тэнди.

— Чуть-чуть.

— Хочешь прогуляться со мной до дома?

— Я пришла сюда пешком. И Дезертира надо отвести в конюшню.

— Его я могу оставить Джинни, если она, конечно, хочет. Пока.

— Спасибо, Скайлар. Я больше часа скакала на Дезертире. Я еще загляну к тебе. Может, Дуфус отвезет меня.

— Обязательно отвезу, — заверил ее Дуфус.

— Хорошо. — Скайлар взял Тэнди за руку. — До скорого, Дуфус.

Скайлар и Тэнди спустились по ступенькам.

— Скайлар? — Уэйн последовал за ними. — Мне надо сказать тебе пару слов.

Пока Тэнди стояла рядом с Дезертиром, намотав поводья на правую руку, Уэйн и Скайлар разговаривали, отойдя на несколько шагов.

— Ты рад, что мы приехали, Скайлар?

— Очень. А что такое «Репо, инк.»?

— Корпорация в Дэлавере, которую я учредил много лет тому назад, но практически не использовал.

— А что означает «Репо»?

— Ничего.[279] Какое-то время мне придется ездить в Бостон, чтобы убедиться, что Вэнс делает все правильно, ликвидируя «Колдер патнерс».

— Вы разорились? Как-то в это не верится, учитывая, что вы купили эту ферму.

— Все, что было связано с фамилией Колдер, потеряно. Но это дело рук Вэнса Колдера — не моих.

— Дядя Уэйн, вы сами украли те драгоценности, не так ли?

— Украл? Да, наверное, можно и так ставить вопрос. Если ты про сейф, то их там и не было. Бедный охранник, который всю ночь просидел в кабинете, глядя на красную лампочку, сторожил пустоту. Драгоценности лежали у меня под подушкой.

— А как вы отключили эту маленькую лампочку?

— Когда рассвело и охранник выключил свет, я обесточил кабинет. Вот охранник и подумал, что кто-то залезал в сейф. Наверное, он до конца жизни будут гадать, как такое могло случиться. Я позаботился о том, чтобы с работы его не выгнали.

— Наверно, нет нужды спрашивать, зачем вы это сделали? Вы сами сказали, что денег Колдеров больше нет.

— Нет. Несколько лет назад из своих заработков я положил приличные суммы на счета Джонатана, Колдер и Джинни. Кроме того, у них есть деньги, оставленные дедушкой и бабушкой. — Уэйн улыбнулся. — Но я забыл позаботиться о собственном будущем. А эти драгоценности я покупал твоей тете Лейси на свои деньги.

— Она знает, что вы их взяли?

— Да. Я ей сказал.

— Я удивлен, что она приехала сюда.

— Я тоже. Неделю тому назад я не думал, что она приедет. Я предоставил ей право выбора. В последнее время нам крепко досталось, начиная с моего сердечного приступа. Банкротство «Колдер патнерс». Колдер. Джинни. Этот инцидент с Джонатаном и Томом Палмером. Наверное, мы оба многому научились в эти последние недели, поняли, что есть главное, а что второстепенное. И самым главным внезапно оказалась наша любовь друг к другу.

— Я рад. А теперь вы хотите, чтобы я обо всем этом помалкивал, так?

— Хотелось бы.

Скайлар рассмеялся:

— Ваше желание будет исполнено.

— Вы с Тэнди как-нибудь сможете взять меня и Лейси в «Холлер»? Я бы вновь хотел повидаться с миссис Даффи.

— Тетя Лейси обо всем знает?

— Я ей сказал. И я хотел бы послушать, как ты играешь на трубе, стоя на земле и не падая с балкона.

— Услышите. А теперь я должен увести Тэнди с открытого солнца.

— Увидимся, — улыбнулся Уэйн.

— Увидимся, дядя.

Скайлар и Тэнди направились к «Уитфилд-Фарм». Дезертир и Сироп следовали за ними.

— Скайлар, у меня такое ощущение, что ты съездил на Север и привез с собой половину северян.

Скайлар снял рубашку. Рассмеялся.

— Похоже на то.

— Скайлар, ты уже получил образование?

— Подозреваю, образование получили мы оба, во всяком случае, узнали чуть больше о себе.

— Извини, что отправила тебя на Север. Учиться музыке там, где не любят музыку. И я напрасно собралась замуж за Джимми Боба ради того, чтобы ты уехал учиться.

— Образование стоит дорого.

— Раз твои тетя и дядя переехали сюда, мы будем чаще видеть Джон-Тана?

— Наверное, он будет приезжать из Гарварда на каникулы.

— По-моему, мы уже насмотрелись на Джон-Тана.

— Он приличный парень.

— Слушай, ты даже заговорил как янки! Придется тебя скоренько переучивать.

* * *

На крыльце, отойдя в сторону, чтобы не мешать грузчикам, Лейси говорила с Моникой.

— Моника, мне придется столькому учиться у тебя! Как теперь мы называем на Юге афроамериканцев?[280]

— Друзья, — ответила Моника. — Пока они не доказывают обратное.

Примечания

1

И.М. — Ирвин Морис, произносится по-английски так же, как I am (я есть).

2

Характерная особенность английского языка. Очень часто слова, разнящиеся по значению и написанию, произносятся одинаково.

3

Международный аэропорт Лондона.

4

Добрый день (суах.).

5

Могу я вам чем-нибудь помочь?

6

Язык межэтнического общения в Восточной Африке. Письменность на основе латинского алфавита.

7

Город в Кении на коралловом острове в Индийском океане. Соединен с материком дамбой и мостом.

8

Большой человек, важная шишка (суах.).

9

Тюдоры — королевская династия в Англии в 1485–1603 гг.

10

Город на западе Кении.

11

1 фут — 0, 305 м, 1 фунт — 0, 454 кг.

12

Карен Кристенсе Динесен (1885–1962), датчанка, по мужу баронесса Бликсен, — известная писательница, публиковавшая свои произведения под псевдонимом Асек Дайнесен.

13

Вордсворт (Уордсуорт) (Wordsworth) Уильям (1770–1850) — английский поэт-романтик.

14

Другое, более известное название оз. Рудольф.

15

Закуска (франц.)

16

Другое название рифт Грегори, меридиональная ветвь тектонических разломов.

17

Имеется в виду свержение монарха Хайле Селассие I в 1974 г. и установление социалистического режима.

18

Воле Шоинка — современный нигерийский писатель.

19

Вид мачете.

20

Нгуги, Джеймс — современный кенийский писатель.

21

Одномачтовое каботажное судно (в Индийском океане).

22

Термометр проградуирован в градусах Фаренгейта. 39 градусов по привычной нам шкале Цельсия соответствуют 102,2 градуса но шкале Фаренгейта, 40 — 104 градусам.

23

Речь идет об американском футболе.

24

Известный лыжный курорт.

25

Стрит (street), роуд (road), драйв (drive) — аналоги русских улица, проезд, проспект.

26

Амплуа актрисы, исполняющей роли наивных, простодушных девушек.

27

Эйзенхауэр, Дуайт Дэвид (1890–1969) — 34-й президент Соединенных Штатов (1953–1961), с 1943 г. — главнокомандующий экспедиционного корпуса союзников в Европе.

28

Линкольн, Авраам (1809–1865) — 16-й президент Соединенных Штатов (1861–1865).

29

Хэппи — по-английски — счастливая.

30

Автомобиль спортивного класса.

31

Лунка — углубление в земле, куда нужно закатить мяч при игре в гольф.

32

По правилам гольфа надо провести мяч от одной лунки к другой и загнать его в лунку определенным числом ударов.

33

Имеется в виду один из императоров Рима, введший своего коня в зал заседаний Сената и заставивший сенаторов принести тому клятву верности.

34

Так в Америке зовут полицейских.

35

Следующая фраза Роберты объясняется тем, что инициалы Флетча означают «Я есть». То есть Флетч как бы представляется дважды.

36

По-английски столица Австрии Вена и город Вьен во Франции произносятся одинаково.

37

Дома в США покупаются за мизерную, по сравнению с полной стоимостью, сумму, а разница выплачивается в течение нескольких (до двадцати) лет. С этих денег не берется подоходный налог, домовладельцу предоставляются и другие налоговые льготы, побуждающие американцев строить индивидуальные дома. Кредит (ссуда) практически всегда выдается под залог. Наиболее часто в качестве последнего выступает дом.

38

Тысячедолларовые банкноты в России не ходят. На них изображен Стивен Гровер Кливленд (1937Д1908), 22-й (1885Д1889) и 24-й (1893–1897) президент США.

39

На купюре, достоинством в пять долларов изображен Авраам Линкольн (1809–1865), 16-й президент США.

40

О-пи (О. П.) — окружной прокурор (сокр.).

41

«Валькирия» (нем.)

42

Пьеса американского драматурга Теннесси Уильямса (р. 1911), написанная в 1947 г. и поставленная во многих странах мира, в том числе и в России.

43

Девочки-подростки.

44

Добавочный треугольный парус из легкой парусины, который ставится на яхтах при попутном ветре.

45

Слово из четырех букв (four letter word) — термин, объединяющий ругательства.

46

Благотворительная организация, помогающая беднякам многих стран, в последнее время возобновившая свою деятельность и в России.

47

«Корт» означает и теннисный корт, и суд. (англ.)

48

Слабость… тошнота… кружится голова.

49

Кариока — так называют себя жители Рио-де-Жанейро.

50

Африканские и индейские племена, потомки которых составляют большинство населения Бразилии.

51

Городки лачуг, окружающие Рио-де-Жанейро.

52

Исполнители кик-данса, дословно, танца с ударами ногами.

53

«Прерванный половой акт».

54

У меня украли фотоаппарат (порт.).

55

Густая похлебка из рыбы или моллюсков со свининой, сухарями, овощами, специями и т. д.

56

Браун, Форд Мэдокс (1821–1893 гг.) — английский живописец.

57

Прозвище полицейских в США. На северо-востоке США многие полицейские ирландского происхождения.

58

Россетти, Данте Габриел (1828–1882 гг.) — английский живописец и поэт.

59

Руссо, Теодор (1812–1867) — французский живописец.

60

Дега, Эдгар (1834–1917) — французский живописец и скульптор.

61

Коро, Камиль (1786–1875) — французский живописец.

62

Кассетт, Мэри (1844–1926), Сарджент, Джон Сингер (18561925), Хомер, Уинслоу (1836–1910), Ремингтон, Тарп — американские живописцы конца XIX — начала XX веков.

63

Брак, Жорж (1882–1963) — французский живописец, один из основателей кубизма.

64

Матисс, Анри (1869–1954) — французский живописец, график.

65

Клее, Пауль (1879–1940) — швейцарский живописец, график.

66

Уорхол, Энди — современный американский живописец.

67

Жареное мясо (французское блюдо).

68

Так звали вторую жену И. М. Флетчера.

69

Пегая лошадь.

70

В США многие дороги платные.

71

«Tres» — «Весьма» (франц.).

72

Фашистский аналог пионерской организации.

73

Беллини — семья итальянских живописцев венецианской школы.

74

Перуджино (наст. фамилия Ваннуцци) Пьетро (между 1445 и 1452–1523) — итальянский живописец.

75

Горячая сосиска (амер.).

76

Сислей, Альфред (1839–1899) — французский живописец.

77

Ежемесячный журнал.

78

Одна из крупнейших авиакомпаний, сокращенно ТУЭ.

79

Двухстворчатое окно до пола.

80

Звуковое совпадение. Ай-эм означает я.

81

Начальные буквы названных имен образуют слово rabid — бешеный.

82

Ежегодная премия лучшим журналистам США.

83

Р. М. — post meridiem (во столько-то часов, лат.) пополудни, в данном случае в 18:30 вечера.

84

Популярный еженедельник, издающийся в США.

85

А. М. — ante meridiem (во столько-то часов) до полудня, в данном случае половина девятого утра.

86

Подробнее в романе «Сознавайтесь, Флетч».

87

АР — Associated Press, одно из ведущих информационных агентств мира.

88

Город на островах Флорида-Кис, порт и курорт.

89

Читателям предыдущих романов сериала известно, что так произносятся инициалы Флетча. Одновременно по-английски эта фраза звучит, как «Я — Флетчер».

90

Сент-Питерсберг — крупный город в штате Флорида.

91

Причины молчания следует искать в романе «Флетч»

92

Порядка ста грамм.

93

По-английски Турция и индейка пишутся и произносятся одинаково — TURKEY.

94

Прозвище австралийцев.

95

Подробнее об этом случае можно прочитать в романе «Жребий Флетча».

96

Подробнее о Флетче-искусствоведе — в романе «Сознавайтесь, Флетч!».

97

Цепь коралловых островов и мелей, протянувшихся к юго-западу от южной оконечности полуострова Флорида. Образует единый риф, по которому проложена автомагистраль от побережья Флориды до порт Ки-Уэст.

98

Имеется в виду определенные параметры роста, объема бедер, талии, груди.

99

Одно из самых высоких зданий Нью-Йорка, символ американских небоскребов.

100

Подробнее в романе «Сознавайтесь, Флетч!».

101

«Грейхаунд» — известная компания, осуществляющая междугородные автобусные перевозки.

102

Коктейль, водка с апельсиновым соком.

103

Добрый день. (исп.)

104

Голубой дом. (исп.)

105

Такого тут нет. (исп.)

106

Может и так (исп.)

107

Имеется в виду комедия Шекспира «Сон в летнюю ночь».

108

Пиглет (piglet) — поросенок (англ.). Фредерик Муни рифмует это слово с Гамлетом.

109

Речь идет о Республике Южная Корея.

110

Принятое в Америке обращение к старшим офицерам полиции.

111

Пренебрежительное обращение белых плантаторов к рабам-неграм. Русскоязычному читателю это известно по роману Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома».

112

Мокси говорит «бой», отсюда и последующая фраза Коллера, но вкладывает в него иной смысл, ибо слово boy имеет несколько значений.

113

Распространители наркотиков (от англ. — pusher).

114

«Джампинг коу» (Jumping Cow) — «Прыгающая корова» — достаточно оригинальное название фирмы, чтобы привести его перевод для не владеющим английским.

115

IT&T — корпораций. американских ведущих из одна Telegraph and Telephone International.

116

«Провидение».

117

Оберон — царь фей и Эльфов.

118

Тезей — герцог афинский.

119

Фелострат — распорядитель увеселений при дворе Тезея (здесь и выше персонажи пьесы В. Шекспира).

120

«Грязный Гарри» — знаменитый фильм, главную роль в котором исполнил известный голливудский актер Клинт Иствуд.

121

Барримор, Джон (1882–1942), крупнейший трагик Америки 1-й четверти 20-го века.

122

Известный американский киноактер.

123

Законодательство этого американского штате предоставляет зарегистрированным в нем компаниям значительные налоговые льготы.

124

Знаменитая речь Авраама Линкольна.

125

Одна из трех ведущих автостроительных корпораций Соединенных Штатов.

126

Фамилия Мокси, Муни, — производная от мун (Moon) — луна (англ.).

127

Прозвище полицейских.

128

Коллеру в слове «кошки», по-английски — кэтс (cats), послышалась фамилия Кац.

129

Кин, Эдмунд (1787–1833) — известный английский актер. Блестяще играл в пьесах Шекспира.

130

Первичные выборы, в ходе которых определяются кандидаты в президенты от демократической и республиканской партий.

131

Так как губернатор говорит по-английски, его последняя фраза звучит: «Я — Флетчер, прошу…»

132

«Daily Gospel» — «Ежедневная проповедь».

133

Служба охраны президента Соединенных Штатов. Во время предвыборной кампании на нее возлагается и охрана кандидатов.

134

Американский писатель, лауреат Нобелевской премии.

135

Адрес Белого Дома.

136

Обязательный атрибут американской политической культуры. Основная предвыборная речь, в которой изложены все главные положения программы кандидата. Пишется специально для кандидата с учетом его индивидуальных особенностей (манера говорить, дикция и т. д.). Обычно состоит из отдельных блоков, которые легко тасуются. И хотя на каждом митинге кандидат говорит практически одно и то же, создается впечатление, что всякий раз он произносит новую речь.

137

Число звезд соответствует числу штатов. В настоящее время, как и в год написания книги, штатов 50. Автор намекает, что экономные банкиры уже не один десяток лет пользуются одним и тем же флагом, благо, вывешивается он нечасто.

138

Пейн Томас (1737–1809) — просветитель радикального направления, род. в Англии, с 1774 жил в Северной Америке.

139

Маркузе Герберт (1898–1979) — нем. — амер. философ и социолог. Концепции Маркузе во многом определяли идеологию левых экстремистов на Западе.

140

Флетч по натуре бунтарь, не признающий светских манер. В частности, в редакцию он предпочитал приходить босиком (подробнее в романе „Флетч“, опубликованном па русском языке).

141

Переводчику приходится употреблять английское слово, поскольку аналога в русском языке пет, как и профессии, которую обозначает это слово. Спичрайтерами (дословно «пишущие речи») называют авторов речей, с которыми выступают кандидаты.

142

Информационная программа телевещательной компании NBC.

143

Один из наиболее известных и для своего времени самый дорогой фильм Голливуда.

144

Флетч хочет сказать, что эту женщину-офицера называли не иначе, как матерным американским словом «cunt» (произносится как «кант»), означающим женский половой орган.

145

Слово «fast» имеет два значения: немедленно и поститься. Флетч намеренно делает вид, что не понимает, о чем речь.

146

Уичито — город в штате Канзас, центр авиационной промышленности.

147

Американцы предпочитают улицы, ориентированные по сторонам света, пересекающиеся под прямым углом.

148

ПВХ — поливинилхлорид

149

1 дюйм = 2, 5 см

150

Девственное размножение — вид полового размножения, когда женская яйцеклетка развивается без оплодотворения

151

Coitus interruptus — прерванный половой акт

152

1 фут = 30, 5 см

153

Речь идет о матче Национальной футбольной лиги. В разговорной речи названия команд часто заменяются названиями городов, которые они представляют. Двух профессиональных футбольных команд в одном городе США нет

154

Тарп, Эдгар Артур — американский художник XIX века. Едва ли не во всех романах сериала упоминалось, что Флетч хочет написать или уже пишет монографию о жизни и творчестве художника

155

Нашвилл — административный центр штата Теннесси, известен проводимыми там музыкальными фестивалями

156

В данном контексте пришелец с Севера

157

Френология — наука о связи формы черепа с умственными способностями и моральными качествами человека

158

Получилось, что Крайгель, перепутав имя (вместо Кэрри — Хильда), еще и обозвал ее шваброй (англ. broom)

159

Американцы в своей массе не знатоки европейской культуры Так что неудивительно, что Кэрри никогда не слышала ни о Рихарде Вагнере (1813–1883). знаменитом немецком композиторе, ни о его всемирно известных операх по мотивам национальной мифологии («Валькирия», «Золото Рейна» и др.), героями которой являются и Брунхильда, и Зигфрид

160

1 фунт равен 454 граммам

161

Король зулусов (1787–1828), создавший государство, которое долго и успешно противостояло белым колонистам Южной Африки

162

Пригород Йоханнесбурга (население более одного миллиона), в котором проживает небелое население

163

Предшествующее правительству де Клерка, при котором первые общенациональные выборы привели к власти Нельсона Манделу

164

Хрустальная ночь (Ночь длинных ножей) — ночь 11 ноября 1938 года, когда по всей Германии прошли еврейские погромы

165

Удивление Флетча понятно. В переводе на русский название санатория звучит как «Дух Блайта». Духи, как известно, невесомы. Так что в названии заложен немалый заряд иронии

166

Всегда к вашим услугам, сеньор (исп.)

167

Влиятельная женская общественная организация

168

Помимо псевдонима известного еврейского писателя (Шолом Нохумович Рабинович, 1859–1916), это приветствие на идише — «Мир вам»

169

Премьер-министр Израиля в шестидесятые годы, родилась в России

170

Отрывок из тридцать шестой главы романа «Еще Флетч?»

171

Националистическая организация, выступающая за сохранение режима апартеида

172

«Зубатка» по-английски catfish — кошка-рыба

173

Здесь и ниже отрывок из романа «Карнавал Флетча»

174

Книга писалась в тот год, когда господствующие над Сараево высоты занимали сербы, артиллерия которых обстреливала город, населенный преимущественно мусульманами

175

Четвертая книга Моисеева «Числа», гл.12:1

176

Послание к Галатам Святого апостола Павла, гл. 3:28

177

Речь идет о первой статье Билля о правах, содержащего первые десять поправок к конституции США: конгресс не должен издавать законов, устанавливающих какую-либо религию или запрещающих ее свободное вероисповедание, ограничивающих свободу слова или печати или право народа мирно собираться и обращаться к правительству с петициями о прекращении злоупотреблений

178

Номер присваивается каждому американского гражданину и остается за ним до конца жизни

179

Завтрак-обед, поздний завтрак

180

Лазанья — широкая лапша (итал.)

181

Парк в Нью-Йорке, вход в который разрешен ограниченному кругу лиц, в основном жителям соседних домов

182

На заре капитализма от наемных работников требовали, чтобы они покупали продукты в лавке компании. Непомерные цены приводили к долгам, и в итоге работники попадали в кабалу

183

Привилегированное студенческое общество

184

Престижный женский колледж

185

Разновидность игры, когда двое играют против одного

186

Из лексикона интеллигентного американца вслед за словом «ниггер» уходит слово «черный»

187

«Эвереди» («Eveready») — фирма, выпускающая батарейки, дословный перевод — «всегда готов»

188

Имеется в виду Архимедов винт, водоподъемная машина, вал с винтовой поверхностью

189

Закуски (фр.)

190

Король Великобритании (1738–1820), при котором борьба за независимость североамериканских колоний завершилась их победой и образованием нового государства — Соединенные Штаты Америки

191

При личной встрече автор спросил у переводчика, не напоминает ли ему Виндомия Советский Союз (Грегори Макдональд не бывал ни в СССР, ни в России). Переадресую этот вопрос читателю

192

Образ жизни (лат.)

193

Книга Пророка Иеремии, гл. 50:32

194

Престижный частный университет в г. Нашвилле, который часто называют «южным Гарвардом»

195

Грегори Макдональд не один год работал в «Бостон глоуб», пройдя путь от репортера до редактора отдела Его опыт и впечатления, накопленные за годы работы в редакции, и легли в основу получивших мировое признание девяти романов о Флетче, два из которых удостоены премии Эдгара По (единственный случай в истории этой самой престижной в жанре детектива премии, когда один сериал отмечался дважды)

196

Речь идет о Национальном музее авиации и космонавтики в Вашингтоне, входящем в состав Смитсоновского института

197

Инициалы Ирвина Мориса Флетчера произносятся как «я есть».

198

Волей автора И. М. Флетчер и Флинн встретились в романе «Сознавайтесь, Флетч», удостоенном премии Эдгара По, одном из лучших в сериале о Флетче, включающем девять романов.

199

Ты есть (англ.).

200

Речь идет о Бостонском чаепитии: в декабре 1773 г. в знак протеста против беспошлинного ввоза английского чая члены организации «Сыны свободы» проникли на английские корабли и сбросили в воду партию чая.

201

В смысле рожденным вне брака.

202

Пренебрежительно-насмешливое прозвище англичан.

203

Zero — ноль (англ.).

204

Три вышеуказанные фамилии (Abbott, Bartlett, Carson) начинаются с трех первых букв английского алфавита.

205

Опера «Гибель богов».

206

Дэвис, Джефферсон (1808–1889) — во время Гражданской войны президент Конфедеративных Штатов Америки, совпадение фамилий.

207

VIР (very impotent person) — очень важная персона (англ.).

208

Мята перечная и название жевательной резинки.

209

Здесь и далее цитаты из «Гамлета» по переводу М. Л. Лозинского.

210

Тернер, Уильям (1775–1851), английский живописец и график.

211

Действительно, слово Fucker, учитывая значение глагола to fuck, на странице газеты неуместно.

212

Фамилии начинаются с D, Е, F — четвертой, пятой и шестой букв английского алфавита.

213

Братец Жак (фр.).

214

Речь идет о букве Н, с которой начинается фамилия Harris (Харрис).

215

Категория наименее опасных преступлений, граничащих с административными правонарушениями.

216

Компания «Блэк энд Декер» выпускает различное электрооборудование и организует его техническое обслуживание.

217

Б. Н. — первые буквы названия («Без Названия») секретной организации, Зеро — кодовое имя ее руководителя (агент номер Ноль).

218

Традиционно в год президентских выборов первичные выборы первыми проходят в Нью-Хэмпшире и, соответственно, имеют огромное значение для выявления шансов кандидата.

219

Если расшифровка Б. Н. приводится в первом романе сериала о Флинне, то полное название К. остается загадкой. Переводчик склоняется к тому, что за этой буквой скрывается Коммунизм, но, возможно, все прозаичнее и речь идет о Комитете государственной безопасности.

220

День независимости — национальный праздник США.

221

Sandу (сэнди) — песочный, светло-русый (англ.).

222

Йетс (Йитс, Ейтс), Уильям Батлер (1865–1939) — ирландский поэт и драматург.

223

Перевод Н. Рейн.

224

Шоу, Джордж Бернард (1856–1950) — английский писатель и драматург, лауреат Нобелевской премии (1925).

225

Американец полагает российского милиционера скорее копом, чем ментом.

226

Один из основных документов гражданина США.

227

Ergo — следовательно (лат.).

228

По-английски «tailor» — портной. (Здесь и далее прим. перев.)

229

Университет в городе Бостоне, штат Массачусетс.

230

Название относится к группе индейских племен, говорящих на алгонкинском языке.

231

Следователь, ведущий дела о скоропостижной или насильственной смерти.

232

Из «Алисы в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла, глава пятая.

233

Мексиканский пирожок из кукурузной лепешки с начинкой из фарша, томатов, салатных листьев и сыра.

234

Сборник 85 политических эссе, содержащих программу в защиту принципов Конституции 1787 года.

235

Город на севере штата Виргиния, крупнейший центр по выращиванию яблок, где проводятся ежегодные «яблочные» фестивали с метанием яблок.

236

Надпись на долларовых банкнотах: «In God we trust».

237

Из романа Дж. Оруэлла «Звероферма».

238

В Америке самым распространенным и популярным сортом мороженого является ванильный пломбир. Отсюда и синоним — все простое, распространенное, лучшее, называют ванильным.

239

Булочка с поджаренным говяжьим фаршем и острым соусом.

240

Истина в вине (лат.).

241

Шенберг Арнольд (1874–1951), австрийский композитор, представитель музыкального экспрессионизма.

242

Праздник отмечается в США в первый понедельник сентября.

243

Общественная организация, объединяющая потомков участников Войны за независимость, основана в 1890 г.

244

От «Parents-teachers association» — ассоциация родителей и учителей. Добровольная организация, выполняет функции попечительского совета.

245

Скончался приблизительно в… (лат.)

246

Высшая мера, смертная казнь (лат).

247

Снижение государственного вмешательства в бизнес определенных компаний, инициатором этой политики выступил в свое время Дж. Картер.

248

Мононуклеоз (передается в том числе и воздушно-капельным путем).

249

Недоумение Джонатана объясняется тем, что «дайвен» («divan» по-английски) — тахта или софа.

250

Общепринятое приветствие — хай (Hi). Здесь и далее Скайлар сознательно коверкает слова, показывая, что живет он в глубинке, где и говорить-то правильно не умеют.

251

Университет Вандербилта — престижный частный университет в городе Нашвилле, штат Теннесси, его часто называют «южным Гарвардом».

252

Университет Дьюка — частный университет в городе Дареме, штат Северная Каролина.

253

Английский глагол «call» означает и звонить, и звать. В реплике Мэри Скайлар предпочел второе значение.

254

Так называли темных личностей, следовавших за армией северян во время Гражданской войны и грабивших все, что оставлялось отступающими южанами.

255

В данном случае речь идет о слове «private».

256

Фундаментальный труд английского историка Эдуарда Гиббона (1737–1794). Дословное название «История упадка и разрушения Римской империи», написан в 1776–1788 гг.

257

Привет, папаша. Как поживаешь? (фр.)

258

Саманта — студентка первого курса университета, до этого два года проучилась в колледже.

259

Из арсенала военного сленга, по ситуации означает: «понял», «принял ваше последнее сообщение», «все в порядке».

260

Расстояние, отделяющее «Камалдон-Фарм», где проживает Грегори Макдональд, отгородка Пуласки, штат Теннесси, очень даже похожего на городок, в котором происходят описываемые в романе события.

261

Кол, гвоздь (устар.).

262

Грузовик-трейлер для дальних перевозок.

263

Объединение детских бейсбольных команд.

264

Contretenps — осложнения, неурядицы (фр).

265

Общенациональный праздник, отмечаемый в первый понедельник сентября. После него начинается учебный год.

266

Штат Арканзас граничит со штатом Теннесси.

267

Уэйн говорит «black tie», подразумевая смокинг. Скайлар, разумеется, думает, что речь действительно идет о черном галстуке.

268

Нi (хай) — привет (англ.).

269

Соответствует 983 градусам по Цельсию.

270

По-английски она звучит как уродливый (ugly) Торп (Thorp), поскольку фамилия Торп достаточно распространенная.

271

В этом случае платит тот, кому звонят.

272

По Фаренгейту, соответственно чуть выше 33 градусов по Цельсию.

273

Сеть однотипных универсальных магазинов (Wal-Mart), где продаются товары по ценам ниже средних.

274

Престижнейшие частные университеты, расположенные в Новой Англии (штаты Коннектикут, Нью-Джерси, Род-Айленд, Нью-Хэмпшир, Массачусетс).

275

Как «с кафедры» (лат.).

276

ГУ — главный управляющий.

277

Гудман Бенни (1909–1986) — знаменитый кларнетист и дирижер джаз-оркестра, создатель нового джазового стиля — свинга.

278

До начала Гражданской войны символизировала границу между свободными (северными) и рабовладельческими (южными) штатами.

279

Репо — банковский термин.

280

Слово «черный» в нынешней Америке то же ругательство, что и «ниггер».

Content

МакДональд Грегори Флетч & Co

Грегори Макдональд Флетч & Co

Флетч

ПЕРВОЕ ДЕЛО ФЛЕТЧА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

ЕЩЕ ФЛЕТЧ?

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

ФЛЕТЧ И ВДОВА БРЕДЛИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

ФЛЕТЧ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

КАРНАВАЛ ФЛЕТЧА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

СОЗНАВАЙТЕСЬ, ФЛЕТЧ!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

ЖРЕБИЙ ФЛЕТЧА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

ФЛЕТЧ И МОКСИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

ВЫБОР ФЛЕТЧА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Сын Флетча

СЫН ФЛЕТЧА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

ФЛЕТЧ В ЗАЗЕРКАЛЬЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Флинн

ФЛИНН

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

ФЛИНН В ПРОЛЕТЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

ФЛИНН ПРИ ИСПОЛНЕНИИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Скайлар

СКАЙЛАР

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

СКАЙЛАР В ЯНКИЛЕНДЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания