Жан-Кристоф Гранже

Кайкен

KAЇKEN

by Jean-Christophe Grangé

Перевод с французского Александры Ратай (гл. 1–45) и Елены Головиной (гл. 46–93)

Copyright © Editions Albin Michel – Paris 2012

All rights reserved

© А. Ратай, перевод (гл. 1–45), 2013

© Е. Головина, перевод (гл. 46–93), 2013

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2013

Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

I. Бояться

1

Дождь.

Самый отстойный июнь на его памяти.

Вот уже несколько недель одно и то же: хмурая, промозглая сырость. А ночью и того хуже. Майор Оливье Пассан передернул затвор своей «Беретты Рx4 шторм» и, сняв с предохранителя, положил на колени. Снова взялся за руль левой рукой, правой подхватил айфон. На сенсорном экране крутилась программа GPS-навигатора, подсвечивая его лицо снизу, отчего он смахивал на вампира.

– Где это мы? – пробурчал Фифи. – Черт, куда нас занесло?

Пассан не ответил. Они ползли черепашьим шагом с погашенными фарами, едва различая местность. Круговой лабиринт, как у Борхеса. Кривобокие кирпичные стены с розоватой штукатуркой до бесконечности множили проезды, дорожки и повороты, неизменно выталкивая пришельца наружу, наподобие Великой Китайской стены, если бы она вдруг принялась вращаться вокруг своей оси, защищая запретный центр.

Лабиринт был не чем иным, как «свободной городской зоной»[1] Кло-Сен-Лазар в Стэне.

– У нас нет права здесь находиться, – прошептал Фифи. – Стоит полиции Девяносто третьего[2] прознать, что…

– Заткнись.

Пассан попросил напарника одеться поскромнее, чтобы не привлекать лишнего внимания. И вот нате вам: Фифи напялил гавайскую рубашку и красные шорты скейтбордиста. А уж чем он закинулся перед встречей с Оливье, лучше и не знать. Водка, амфетамины, кокс… Наверняка все и сразу.

– Надень-ка. – Не выпуская руль, Пассан взял с заднего сиденья бронежилет – такой же был под курткой у него самого.

– Еще чего.

– Надень, тебе говорят, в этой твоей рубашке ты прямо трансвестит на гей-параде.

Фифи, он же Филипп Делюк, повиновался. Оливье исподтишка наблюдал за ним. Обесцвеченная грива, шрамы от угрей, пирсинг в уголках губ, из расстегнутого ворота выглядывает огненная пасть дракона, обвивавшего левое плечо и руку. Даже сейчас, после трех лет совместной работы, Пассан не понимал, как подобному раздолбаю удалось выдержать положенные восемнадцать месяцев в Высшей государственной школе полиции, мотивационные беседы, медицинские осмотры…

Но результат налицо: из Фифи вышел полицейский, способный с пятидесяти метров всадить точно в яблочко пулю тридцать восьмого калибра хоть с правой, хоть с левой руки, ночи напролет корпеть над детализациями звонков, не пропустив ни единой строчки. Лейтенанту едва стукнуло тридцать, а он уже раз пять побывал под огнем и ни разу не сплоховал. Напарника лучше у Оливье Пассана еще не было.

– Передай-ка мне адрес.

Фифи сорвал стикер с приборной панели.

– Сто тридцать четыре, улица Сади-Карно.

Судя по показаниям навигатора, они совсем рядом, но на глаза лезли другие названия: улица Нельсона Манделы, площадь Мольера, авеню Пабло Пикассо… Каждые десять метров машина подпрыгивала на «лежачем полицейском». Эти бесконечные бугры Пассана уже достали.

Он не забыл распечатать карту квартала. Кло-Сен-Лазар – один из самых крупных населенных пунктов департамента Сена – Сен-Дени. Здесь в муниципальных домах, основная масса которых извилистой чертой пересекает лесопарк, обитают около десяти тысяч человек. Вокруг, словно часовые, стоят на страже суровые прямоугольные жилые блоки.

– Вот гадство, – сквозь зубы процедил Фифи.

В ста метрах под аркой негры метелили лежачего. Пассан притормозил, поставил машину на нейтралку и дал ей подкатить поближе. Это было избиение по всем правилам: били ногами, и бедолага пытался защитить лицо, но удары сыпались градом, каждый раз заставая врасплох. Один из мучителей в обрезанных джинсах и каскетке «Кангол» заехал ногой несчастному прямо в рот, заставив давиться выбитыми зубами.

– Оближи мои кроссовки, сраный жид! Оближи-ка их, урод! – Негр поглубже вбил кроссовку в разбитые десны жертвы. – Лижи, говнюк!

Фифи выхватил свой «CZ-85» и открыл дверцу.

– Сиди тихо! – остановил его Пассан. – А не то все испортишь.

Раздался вопль. Избиваемый вскочил, взбежал по ступенькам и бросился внутрь здания. Негры заржали, но догонять не стали.

Пассан включил первую скорость, проезжая мимо. Фифи тихонько прикрыл дверцу. И снова «лежачий полицейский». «Субару» двигалась совершенно бесшумно, как подводная лодка на большой глубине. Пассан взглянул на айфон.

– Улица Сади-Карно, – прошептал он. – Приехали…

– И где тут улица?

Справа за оградой стройки виднелось шоссе. Квартал перестраивали. Рекламный щит без тени иронии гласил: «Парк диких кошек». В глубине, среди развалин и стройматериалов, высились безликие квадратные дома того самого типа, к которому на окраине с равным успехом может относиться и школа, и склад.

– Сто двадцать восемь… сто тридцать… сто тридцать два… – вполголоса считал Пассан. – Это здесь.

Оба посмотрели на дверь металлического ангара. Пассан заглушил двигатель, выключил айфон. Снаружи ничего не разобрать, только дождевые капли барабанят по жирным черным лужам.

– И что теперь? – спросил Фифи.

– Идем.

– Уверен?

– Ни черта я не уверен. Просто идем, и все.

Послышался женский крик. Прищурившись, они поискали глазами источник звука. Какие-то типы толкали перед собой девчонку-подростка, а она с рыданиями упиралась. Один пинал ее в зад, второй подзатыльниками подгонял к строительной бытовке.

Фифи снова открыл дверцу.

– Брось. – Пассан схватил его за руку. – Мы здесь не затем. Сечешь?

– А зачем я тогда легавый? – Панк метнул в него бешеный взгляд.

Оливье заколебался. Раздался новый крик.

– Твою мать… – сказал он, сдаваясь.

В один миг они выхватили оружие и выскочили из «субару». Укрываясь за припаркованными машинами, подобрались ближе и напали на подонков, без предупреждений и предложений сдаться. Ударом головы Пассан повалил первого на кучу песка, Фифи ногой подсек второго и перевернул на живот, нашаривая в кармане наручники. Третий унесся прочь, словно демон, выкрикивая ругательства.

В тот же миг растрепанная девчонка, подобная дрожащей тени, исчезла без следа. Полицейские переглянулись. И что теперь? У них нет ни жертвы, ни нападения – ничего. Воспользовавшись заминкой, тот, что лежал на земле, вдруг ударил по пистолету Фифи и вскочил. Раздался выстрел, наручники с лязгом полетели в сторону, а негодяй уже смылся.

– Черт! – ругнулся Пассан.

Что-то заставило его оглянуться на ангар: дверь открылась. Он различил лысый череп, коренастую фигуру, голубые хирургические перчатки. Сколько раз он представлял себе эту минуту! Но в его воображении задержание происходило без сучка без задоринки.

– Ни с места! – крикнул Пассан, направив на убийцу пистолет.

Тот замер. В его мокрой от дождя лысине отражались отблески из приоткрытой двери – внутри что-то горело. Они опоздали! И тут в мозгу Пассана словно щелкнуло. Развернувшись, он увидел, как последний из насильников мчится в сторону жилого массива.

Фифи прицелился, держа палец на спуске.

– Сдурел? – Пассан ударил его по руке.

Крутанувшись, он обнаружил, что лысый тем временем убегает в противоположную сторону. Его черный плащ хлопал под дождем. Давненько они так не обламывались. Пассан глянул на Фифи: тот опять изготовился к стрельбе, целясь то в одного, то в другого беглеца.

– Брось насильника! – заорал Пассан. – Догоняй Гийара!

Лейтенант метнулся к стройке, Пассан побежал к автомастерской.

Сунув «беретту» в кобуру, он неловко натянул перчатки и толкнул рольдверь.

Он знал, что его ждет. Но все оказалось еще хуже.

В помещении автомастерской, заваленной моторами, цепями, инструментами, запчастями, в полутора метрах над землей к цистерне была прикручена молодая женщина – магрибинка в адидасовском костюме. Руки и ноги раскинуты, примотаны приводными ремнями, штаны и трусы спущены на щиколотки, футболка задрана.

Живот ей распороли от грудной кости до лобка, внутренности свисали из раны до самого пола. Перед женщиной в огненной луже пылал ее плод. Все тот же модус операнди[3]. Прошло несколько секунд, а может, несколько веков. Пассан не двигался. В смрадном дыму багровела плоть, младенец словно не сводил с Пассана выеденных огнем глаз. Наконец полицейский стряхнул оцепенение и бросился вперед, пробираясь между шинами, карданными валами и выхлопными трубами. Схватив с пола подстилку, набросил на крошечное тельце, чтобы сбить пламя. Нашел стремянку, одним щелчком раздвинул и поднялся к привязанной женщине. Он знал, что жертва мертва, и все-таки поискал пульс у нее на шее.

Зазвонил айфон. Пассан пошарил в карманах, едва не свалившись при этом со своего насеста.

– Что у тебя? – послышался запыхавшийся голос Фифи.

– Догнал его?

– Куда там! Ушел!

– Ты где?

– Сам не знаю.

– Сейчас буду.

Пассан спрыгнул со стремянки и с пистолетом наготове выскочил за дверь. Он огибал бетоноукладчики, спотыкался о блоки, мешки со штукатуркой, стальные прутья, в темноте ничего не разбирая перед собой.

Через пару метров он растянулся во весь рост, поднялся и злобно огляделся в поисках препятствия, о которое споткнулся. Это оказался Фифи, нога которого застряла под грудой гипсокартона.

– Упал я, Пассан… Грохнулся…

Оливье не знал, смеяться ему или плакать. Он наклонился, чтобы помочь Фифи подняться, но тот заорал:

– Забудь! Хватай гада!

– Где он?

– За стеной!

Пассан обернулся и метрах в ста от себя обнаружил длинную глухую стену. За ней мерцали отсветы: там проходила национальная автомагистраль. Не выпуская из рук пистолета, он бросился вперед, нашел пригорок, поднялся на него, закинул ногу на стену и, сгруппировавшись как мог, спрыгнул с другой стороны.

Перед ним простирались гектары голой земли. Вдали мчались машины. Фары высвечивали фигуру Патрика Гийара: спотыкаясь на раскисшей глине, тот с трудом продвигался к шоссе.

Пассан кинулся за ним. Кевларовый броник стеснял дыхание, ноги утопали в грязи, он едва отрывал их от вязких кочек и все же настигал врага.

Гийар уже подбирался к насыпи, по которой проходило шоссе. Пассан прибавил скорость и, когда преступник уже карабкался на дорожное ограждение, схватил его за ноги и потянул вниз. Убийца цеплялся за густую траву. Взяв за воротник, Пассан развернул его к себе и несколько раз ударил затылком о бетонный сток.

– Сволочь…

Гийар попытался его оттолкнуть. Теперь полицейский дубасил жертву рукоятью пистолета, чувствуя, как кровь заливает руки, глаза, нервы. В нескольких метрах над ними сотрясалась почва под колесами мчащихся машин.

Вдруг Пассан остановился и встал. Убрал оружие, поднялся на насыпь, подтащив тело врага к самой проезжей части.

В темноте вспыхивали фары – в их сторону мчался грузовик.

Полицейский пинком подтолкнул Гийара вперед и прижал к земле. Полуприцеп был уже в паре метров от них.

Пассан закрыл глаза.

Он – Закон.

Он – Правосудие.

Он – Меч и Приговор.

В последнюю секунду Пассан дрогнул. Подхватив Гийара, оторвал его от земли, и они, вместе перевалившись через ограждение, покатились вниз. Взревев, грузовик содрогнулся, словно в конвульсиях, и, слепя фарами, пронесся всего в нескольких метрах от их сцепившихся тел.

2

– Ты еще пожалеешь! Клянусь, тебе это с рук не сойдет!

Пассан промолчал, глядя на капитана антикриминальной бригады. Крепыш-недомерок в джинсовой куртке расхаживал взад-вперед, выставляя напоказ свой «ЗИГ-Зауэр». На рукаве – нашивка его бригады: блок муниципальных зданий в оружейном прицеле. Над кварталом кружил вертолет, сверхмощной фарой высвечивая мокрые от дождя крыши. Пассан повидал немало таких окраин и прекрасно знал, что ищет патруль: засевших в засаде отморозков, готовых броситься в атаку с бутылками, свечными ключами, булыжниками. Спецназовцы уже спустились в подвалы на поиски тележек с камнями.

Оливье с силой потер лицо, словно желая содрать с себя кожу, и отошел в сторону. Эта атмосфера боевого безумия его не затрагивала, он приходил в себя после собственного приступа помешательства. Слепящие фары грузовика, голова убийцы на асфальтовой плахе – смертоносный порыв под личиной защиты закона.

– Время поджимало, – сказал он, снова подойдя к коротышке-полицейскому.

– И ты, даже не предупредив, заваливаешься на мою территорию.

– Наводка пришла слишком поздно.

– О пятьдесят девятой статье ты не слышал?

– Мы хотели застать его врасплох, мать твою. Надо было действовать быстро и скрытно.

– И это ты называешь «скрытно»?! – Капитан злобно расхохотался.

Вокруг них, как в калейдоскопе, мелькали мигалки, ленты ограждения, люди в полицейской форме, белые комбинезоны. Антикриминальная бригада, муниципальная полиция, агенты безопасности, спецназовцы, экспертно-криминалистическая служба – кого тут только не было. Здесь же, прижимаясь к желтым лентам ограждения, толпились парни в слишком широких майках, в куртках с капюшоном.

– Ты хоть уверен, что он и есть Акушер?

– Этого тебе мало? – Оливье указал на дверь автомастерской.

С места преступления как раз выносили тела погибших. Двое сотрудников толкали носилки – жертву упаковали в пластиковый чехол. Следом шел еще один, держа контейнер со льдом и красным крестом на крышке. Внутри – сожженный младенец.

– Черт, из-за вас теперь весь квартал под угрозой. – Капитан коснулся своей нашивки.

– Да твой квартал сам по себе угроза.

– Скажи еще, это я виноват.

Пассан уловил в его взгляде смертельную усталость, и тут же весь его гнев и презрение улетучились. Капитан, измотанный многолетней беспросветной борьбой с городскими беспорядками, просто дошел до ручки. При свете мигалок Пассан снова огляделся. Прилипшие к окнам семьи, местные пацаны, толкущиеся по периметру безопасности, хихикающие детишки в пижамках на порогах муниципальных домов – и блюстители правопорядка в противоударных шлемах, с травматическими пистолетами, готовые стрелять по толпе.

Несколько «этнических» легавых – негров, арабов с полицейскими нашивками – пытались утихомирить народ. Пассан вспомнил индейцев американского Запада, служивших белым проводниками в незнакомом враждебном мире, – такими же проводниками были и эти полицейские.

Он развернулся и пошел к своей машине, прокручивая в голове события, что привели его к вратам ада. Позавчера исчезла двадцативосьмилетняя Лейла Муавад, находящаяся на девятом месяце беременности. А несколько часов назад пришло сообщение из финансового отдела: в холдинг, которым руководит их главный подозреваемый, Патрик Гийар, входит оффшорная компания, владеющая автомастерской в Стэне по адресу: Сади-Карно, 134. Этот ангар, о котором никто никогда не слышал, находится менее чем в трех километрах от мест, где были найдены три первых трупа.

Пассан позвонил Фифи. Они не медлили и все же опоздали – эти несколько минут стали роковыми для Лейлы и ее ребенка. За долгую службу Пассан всякого навидался, и бог знает какая по счету несправедливость не потрясла его до глубины души.

Внезапно чей-то вопль разорвал общий гомон. Молодой мужчина растолкал спецназовцев и бросился к труповозке. Пассан узнал его сразу: Мохаммед Муавад, тридцать один год, муж Лейлы. Накануне Оливье брал у него показания в помещении судебной полиции Сен-Дени.

На сегодня с него хватит. Вот-вот подъедет прокурор, будет назначен новый следственный судья, пусть он и разбирается с Иво Кальвини, судьей, который занимался расследованием серии убийств. В любом случае Пассану это дело не поручат. По крайней мере, не сразу. Сперва придется искупить грехи: незаконный обыск, проваленное задержание на месте преступления, нарушение запрета подходить к Гийару ближе чем на двести метров. Применение насилия к подозреваемому, на которого распространяется презумпция невиновности. Адвокаты этого говнюка сожрут его заживо.

– Валим отсюда?

Фифи курил, сидя в «субару». Из открытой дверцы торчали его волосатые ноги, одну из которых уже перевязали врачи «скорой».

– Обожди секунду.

Пассан вернулся в эпицентр событий. Теперь ему нескоро представится возможность разжиться сведениями по делу. На месте преступления трудились эксперты криминалистического отдела, вспышки фотоаппарата то и дело выхватывали куски стен, из рук в руки переходили порошки, пинцеты, запечатанные пакетики. Все это он наблюдал сотни раз, и его уже тошнило от этого зрелища.

Он высмотрел координатора криминалистов, Изабель Заккари, которую сам же и вызвал по телефону. В своем белом комбинезоне, она стояла рядом с черными следами, оставленными внутренностями жертвы.

– Уже что-то есть?

– Дело у тебя?

– Сама знаешь, что нет.

– Тогда я вряд ли могу…

– Хотя бы самые первые результаты.

Заккари стянула капюшон, как будто ей не хватало воздуха. В маске с боковыми фильтрами вокруг шеи она смахивала на мутанта. При каждом ее движении слышался шелест сминаемой бумаги. Она была в очках, обычно придававших ей высокомерный и сексуальный вид, но только не сегодня вечером.

– Пока ничего не могу сказать. Мы все отправляем в лабораторию.

Пассан окинул взглядом помещение: окровавленная цистерна, свисающие ремни, потемневшие от крови хирургические инструменты на стойке. Здесь еще держался запах горелого мяса.

– Нашли его отпечатки? – Пассана вдруг поразила одна мысль.

– Полно. Но это ведь его мастерская?

Надо искать их на теле убитой женщины, на инструментах, которыми негодяй орудовал, на канистре с бензином, при помощи которого сжег ребенка. А еще частички его кожи под ногтями жертвы – любую органику, способную связать владельца автомастерской с его добычей.

– Пришли мне результаты мейлом.

– Слушай, это же не по правилам, я…

– Это мое дело.

Заккари покачала головой. Пассан знал, что она все сделает: восемь лет работы бок о бок, немного флирта, сексуальное напряжение, всегда существовавшее между ними, – все это не прошло даром.

Снаружи ему легче не стало. Опять лило как из ведра. Столпившиеся у ограждения местные прорывали цепь спецназовцев, – того и гляди, все это плохо кончится. Только в одном повезло: журналистов пока не видно. Каким-то чудом ни один репортер, фотограф или оператор до сих пор не объявился.

Огибая машину, чтобы сесть за руль, Пассан увидел еще одни носилки, которые подкатывали к «скорой помощи». На них, укрытый серебристым термоодеялом, лежал Патрик Гийар, в шейном корсете и кислородной маске. Прозрачный полимер искажал черты, возвращая ему истинный облик – это было лысое белое чудовище с безобразной физиономией.

Санитары открыли дверцы машины и осторожно вкатили носилки внутрь. Синие мигалки отражались в складках переливчатого одеяла, и казалось, что палач выглядывает из кокона с бирюзовыми блестками.

Их взгляды встретились.

То, что он увидел в глазах убийцы, убедило его: война еще не выиграна.

Возможно даже, не эта битва.

3

Через час Оливье Пассан жмурился от удовольствия, стоя под душем в своем новом офисе. Вода была словно наделена некой магией: она смывала не только грязь и пот, но и вонь горелого мяса, видения истерзанной плоти, жажду убийства и разрушения, которая все еще не отпус кала его. Он склонил голову под тугими струями – прохладными, почти холодными. Покрасневшую под напором воды кожу слегка саднило, освежающий ливень хлестал по затылку.

Наконец он вытерся и почувствовал себя обновленным. Обстановка Центрального управления судебной полиции на улице Труа-Фонтано в Нантере лишь усиливала это впечатление. Помещения в стиле хай-тек, просторные и безликие, – ничего общего с мрачным лабиринтом на набережной Орфевр[4]. Многие отделы перевели сюда, пока не начнут возводить новый дом номер 36. Хотя, по слухам, денег на строительство нет, и полицейские скоро вернутся к родным пенатам.

Голый по пояс, он изучал себя в зеркале над умывальником. Худое лицо, квадратная челюсть, стрижка ежиком: скорее десантник, чем легавый. Под шапочкой коротких волос – тонкие и правильные черты. Он опустил взгляд на свою грудь: выпуклые мускулы, четкие линии. Это зрелище стоило часов, проведенных в спортзале. Пассан тренировался не ради физической формы, красота заботила его еще меньше – для него это было вещественным доказательством собственной силы воли.

Он вернулся в раздевалку, натянул грязную одежду и зашел в лифт. Третий этаж. Стальная арматура, стеклянные стены, серый ковролин. Это холодное однообразие ему даже нравилось.

Отмытый и причесанный Фифи возился с кофемашиной.

– Что, не работает?

– Еще как работает. – Панк со всей силы пнул агрегат.

Подхватив дымящийся стаканчик, он протянул его начальнику и снова ударил по машине, чтобы раздобыть себе другой. Под намокшей гривой его продырявленная пирсингом кожа выглядела особенно нездоровой.

Они молча выпили кофе и с одного взгляда поняли друг друга: говорить о чем-нибудь еще, любой ценой сбросить напряжение. Но молчание затянулось. Помимо профессии, у них была только одна общая тема: застой в личной жизни.

– Что у вас с Наоко? – Фифи решился первым.

– Разводимся. Уже официально.

– А с домом что? Будете продавать?

– Ну нет. Только не сейчас. Оставим.

Напарник недоверчиво хмыкнул. Он знал, что решение Пассана никак не зависит от ситуации на рынке недвижимости.

– И кто же там будет жить?

– Мы оба. По очереди.

– Как это?

– Будем жить там по очереди. – Пассан смял стаканчик и швырнул в мусорку. – Каждый по неделе.

– А ребятишки?

– Они останутся, чтобы не менять школу. Мы все обдумали: это их меньше травмирует.

Фифи промолчал, вновь всем видом демонстрируя недоверие.

– Теперь все так делают, – добавил Пассан, словно пытаясь убедить себя самого. – Сейчас это очень распространенная практика.

– Это дурацкая практика. – Лейтенант тоже выкинул стаканчик. – Скоро они будут принимать вас в вашем же доме. Будете туристами под собственной крышей.

Пассан поморщился. Он неделями взвешивал это решение, стараясь уверить себя, что другого выхода нет. Неделями отбрасывал любые возможные возражения.

– Или так, или я и дальше буду жить в своем погребе.

Вот уже полгода, как он обитал в подвале собственного дома. Словно опасаясь бомбежки, укрывался в помещении, куда свет проникал через оконца на уровне земли.

– И чего? – фыркнул Фифи. – Будешь приводить девок к себе домой? Чтобы Наоко натыкалась на их трусики в постельном белье? И сама спала в той же постели?

– Начнем прямо сегодня, – отрезал Пассан. – Эта неделя за Наоко. А я перебираюсь в квартирку, которую снял в Пюто.

Панк удрученно покачал головой.

– Ну а как у тебя с Орели? – Пассан перешел в наступление.

Фифи ухмыльнулся, наливая себе очередной стаканчик кофе.

– Позавчера она уснула, когда мы трахались. – Он подул на стаканчик. – Как по-твоему, это хороший знак?

Они расхохотались. Все лучше, чем вспоминать жуткий след, оставленный Акушером.

4

Под скрип дворников Пассан рассеянно прислушивался к новостям по радио. Он направлялся в Сюрен, чтобы провести в своем доме последние часы перед переездом в Пюто, но еще не решил, завалится ли спать, продолжит упаковывать коробки или займется рапортом. Нельзя сказать, чтобы понедельник 20 июня 2011 года был богат новостями. Внимание привлекло единственное сообщение: история разведенного мужчины, объявившего голодовку в знак протеста по поводу денежной компенсации, которую его обязали выплачивать бывшей супруге. Пассан невольно улыбнулся.

С Наоко подобные трудности ему не грозят. Один адвокат, совместная опека над детьми, даже выходного пособия не потребуется: жена зарабатывает намного больше. Дом – единственное имущество, которое им предстоит разделить.

Он ехал по набережной Дион-Бутон в сторону моста Сюрен и дрожал от холода, но включать печку не хотелось. Как-никак июнь, черт побери! Проклятая погода действовала на нервы. Уродская погода, от которой привычно ныла спина, – зябкая и скупая, без намека на летнее изобилие.

От Нантер-Префектюр он мог бы добраться до Мон-Валерьен и через город, но ему хотелось простора – неба и реки под восходящим солнцем. На самом деле он почти ничего не видел: Сену слева от него с дорожной насыпи не разглядишь, а справа деревья заслоняли город. Хмурое небо пропиталось водой, словно губка. Он мог сейчас находиться в любом месте на этой планете.

Пассан вспоминал, как прижимал Гийара ногой к земле, готовый швырнуть головой вперед под колеса грузовика. Когда-нибудь дверь камеры захлопнется за ним самим не с той стороны. Семья – едва ли не последнее, что еще связывало его с нормальной жизнью, – и та потерпела крах.

Он свернул направо, поехал по бульвару Анри-Селье, потом по авеню Шарля де Голля двинулся в сторону Мон-Валерьен. По мере подъема появлялись знакомые приметы: дома, притулившиеся к склону холма, заросшие плющом стены. Одно за другим открывались кафе.

Пассан остановился возле уже освещенной булочной. Круассаны, багет, чупа-чупс. Его вновь охватило ощущение нереальности. Есть ли связь между этими безобидными вещами и кошмаром в Стэне? Удастся ли ему вот так запросто вернуться в обычный мир?

Он сел в машину и продолжил подъем. Вершина Мон-Валерьен с ее просторными лужайками напоминала поле для гольфа. Здесь царила атмосфера высокогорного плато – симметрия линий, ровная местность, водоочистительная станция с ее четко очерченными трубами. Стадион Жан-Мулен с площадками, словно выведенными по линейке, американское братское кладбище с рядами белых крестов.

Утренний свет с трудом продирался сквозь сумрак, но открывавшийся вид на Париж впечатлял. А особенно радовало Пассана расстояние. Для него эти тысячи гаснущих фонарей, чаща башен и зданий, укрытых пеленой дождя, представляли собой трагическую арену первобытной войны. Здесь, на этих высотах, он чувствовал себя в безопасности. Он вернулся в свое святилище. Свое убежище.

Добравшись до улицы Клюзере, он притормозил перед воротами, открыл их пультом и как можно медленнее проехал по подъездной аллее, чтобы сполна насладиться видом. На первый взгляд это смотрелось как белый блок на зеленом фоне. По местным меркам у него был огромный сад – около двух тысяч квадратных метров лужайки. Газон обходился недешево, но оно того стоило.

Пассан сознательно почти ничего здесь не посадил, только слева разбил небольшой японский сад под сенью нескольких сосен. Свернув направо, заглушил двигатель. Парковки у дома не было, и Пассан не стал нарушать целостность архитектуры. Построенное в двадцатых годах здание представляло собой прямоугольный параллелепипед – воплощение интернационального стиля, увенчанное крышей-террасой. Стальные несущие конструкции, железобетонные опоры, поддерживающие открытую галерею, окна в ряд. Строго, прочно, функционально. Он не сдержал горделивой улыбки.

С пакетом круассанов в руке Пассан отпер дверь и вошел в прихожую. Сунул по чупа-чупсу в карманы дождевиков Синдзи и Хироки на вешалке – сюрприз от папы. Потом разулся и прошел в гостиную.

Поначалу это была выгодная сделка. В марте 2005 года вследствие кончины Жан-Поля Кейро, последнего представителя семьи торговцев произведениями искусства, дом выставили на продажу. Пассан узнал об этом первым по очень простой причине: именно он, как офицер уголовного отдела, констатировал смерть Кейро, когда тот, погрязнув в долгах, прострелил себе горло и тем завершил историю своего рода.

А полицейский буквально влюбился в это место в тот самый миг, когда труп лежал у его ног. Пассан заглянул в каждую комнату, не обращая внимания на их плачевное состояние, – наследник давно выродился в бродягу, незаконно проживающего в собственной лачуге. Пассан представлял себе, во что сможет превратить этот дом.

Покупка состоялась благодаря Наоко. Уже год она занимала важный пост в аудиторской фирме, к тому же за время работы в модельном бизнесе сумела отложить приличную сумму. Да и ее родители, владевшие землей в Токио, внесли свою лепту. Хотя вклад жены значительно превышал сумму, которую выплатил Пассан, они стали равноправными собственниками. Зато бо льшую часть ремонтных работ он собирался выполнить сам.

И взялся за дело с чувством, что трудится во имя прочности своего домашнего очага. Физически укрепляет его основания, защищает их любовь от внешних угроз, от износа, от эрозии… Но это не сработало. Дом устоял перед внешними опасностями, но защитить любовь не удалось.

Он направился на кухню и едва не рухнул под натиском Диего, ринувшегося навстречу. Этот огромный серый пиренейский пес определенно чувствовал бы себя вольготнее на горном пастбище с отарой. Как всегда, он бурно излил свой восторг при виде хозяина. Когда Наоко захотела купить собаку, Пассан сперва стал возражать – непременный песик в образцовой буржуазной семье. А теперь только Диего и был на его стороне.

– Заткнись, Диего, – шепнул он. – Весь дом перебудишь…

Оливье выложил круассаны в корзинку для хлеба, багет оставил на видном месте на столе. Заодно вынул и клетчатые салфетки, кружки мальчишек с их написанными по-японски именами, лакированную чашку, из которой Наоко пила свой чай с молоком. Варенье, хлопья, апельсиновый сок. Он не грустил, выполняя эти привычные действия в одиночестве: ему давно не приходилось завтракать с женой и детьми.

Пассан уже выходил из кухни, когда невольно замер перед фотографиями на стене. Включил свет, чтобы было лучше видно, и на глаза ему попалось фото, на котором они с Наоко стоят на балконе храма Киёмидзу-дэра[5] над Киото. Он – с натянутой улыбкой, а Наоко, повинуясь профессиональному рефлексу модели, приняла самую выгодную позу в три четверти. Несмотря на эту вымученность, снимок все еще дышит счастьем. А главное – взаимным уважением, гордостью за то, что они вместе.

Он взглянул на другое фото. 2009 год, групповой портрет в Сибуя, модном квартале Токио. У него на руках сидит четырехлетний Хироки в шапочке в виде Тоторо, знаменитого персонажа Миядзаки. Наоко держит шестилетнего Синдзи, в знак победы сложившего ладошки буквой V. Все они смеются, но в позах взрослых уже чувствуется неловкость, напряженность. Усталость и неудовлетворенность – прогрессирующие метастазы времени.

Слева – пляж на Окинаве, 2000 год, их свадебное путешествие. Подробности стерлись из памяти. Перед глазами – взволнованная Наоко у стойки регистрации в аэропорту Руасси, достающая бонусную карту «Флаинг блю», чтобы зарегистрировать свои мили. Наоко была фанаткой скидочных карт, постоянной участницей распродаж. Ему вспомнилось, как в тот миг в аэропорту он поклялся всегда защищать эту девчонку, верившую, будто что-то можно «застраховать».

Сдержал ли он свою клятву?

Пассан выключил свет, прошел через гостиную и начал спускаться по бетонной лестнице.

Пришло время вернуться в свои покои. В подземный дворец Мышиного короля.

5

Коридор с крашеными кирпичными стенами. Слева чулан и прачечная со стиральной машиной и сушкой, справа закуток, в который Пассан провел воду и оборудовал ванную. В глубине комната, служившая ему спальней и кабинетом.

Он разделся в прачечной, сунул одежду в бак и запустил стирку. Так он жил уже несколько месяцев, отдельно от семьи, поедая за письменным столом свои бенто и засыпая в одиночестве. Голый, он посмотрел на крутящиеся в мыльной воде запачканные кровью тряпки. Машина, стирающая кошмары.

Пассан вынул из корзинки чистую майку и трусы, пропахшие кондиционером для белья, натянул их и прошел в комнату. Прямоугольник площадью двадцать квадратных метров, с голыми бетонными стенами и слуховыми окнами. С одной стороны раскладушка, с другой – доска на козлах, в глубине верстак, на котором он разбирал и чистил оружие. В каком-то смысле этот бункер подходил ему больше, чем просторные помещения наверху, – здесь он словно в засаде.

На стенах Пассан развесил портреты своих кумиров. Юкио Мисима, совершивший сэппуку в 1970 году, в возрасте сорока пяти лет. Рентаро Таки, «японский Моцарт», умерший от туберкулеза в 1903 году, в двадцать четыре года. Акира Куросава, снявший «Расёмон» и многие другие шедевры и едва выживший после попытки самоубийства в 1971 году, когда провалился первый его цветной фильм «Под стук трамвайных колес». Не слишком веселая компания…

Пассан включил подсоединенный к колонкам айпод, уменьшил громкость до минимума. Симфоническая эклога Акиры Ифукубе для кото и оркестра. Потрясающая вещь, хотя во Франции он наверняка единственный, кто ее слушает. Пассан был страстным любителем японской симфонической музыки, совершенно не известной на Западе и едва ли более популярной в самой Японии.

Время чая. Когда-то он купил в Токио приспособление, в котором вода сохраняла температуру восемьдесят градусов. Он наполнил чайник и бросил в него пять граммов обжаренного зеленого чая «ходзитя». Пока чай заваривался (ровно тридцать секунд), зажег палочку благовоний и раздул тлеющий конец, помахав рукой. Он ни за что не стал бы на него дуть: у буддистов рот считается нечистым.

С чашкой в руке Пассан вытянулся на кровати и закрыл глаза. Кото, нечто вроде горизонтальной арфы, издавало очень сухое вибрато, одновременно горькое и меланхоличное. Чудилось, что каждый звук исходит не от струн, а от его собственных нервов. Горло сжималось, а в груди разливалась умиротворяющая волна. Дыхание сердца, освобождение ума…

Япония…

Открыв ее, он открыл самого себя. Первое же путешествие мгновенно упорядочило его существование. Он родился в 1968 году в Катманду. Его родители, распаленные гашишем, зачали сына в наркотическом угаре у подножия статуи Будды. Отец умер на следующий год, ради покупки опиума сдав слишком много крови. Мать испарилась через пару месяцев, не оставив адреса. Французское посольство в Непале сделало все необходимое: его отправили во Францию, и он стал питомцем Республики.

Следующие пятнадцать лет Оливье Пассан скитался по приютам и приемным семьям, сталкиваясь то с порядочными людьми, то с подонками, подвергаясь хорошему и дурному влиянию. В школе учился неровно, получая то самые высокие, то самые низкие оценки. Наконец определившись, он пошел по дурной дорожке: угон машин, торговля поддельными документами, рэкет. Но ему удалось выжить и избежать проблем с легавыми.

В двадцать лет он словно пробудился. Бросил западную окраину – Нантер, Пюто, Женевилье – и на накопленные преступным путем деньги снял комнату в Пятом округе на улице Декарта. Записался на юрфак Сорбонны, в нескольких сотнях метров от дома.

Три года он прожил затворником на своих семи квадратных метрах: зубрил, питался гамбургерами, вслух повторял лекции, уставившись в потолок. А еще он увлекся искусством, философией, классической музыкой – настоящий курс дезинтоксикации. Когда деньги кончились, перебрался в комнату, предоставленную организацией помощи студентам, но больше никогда не нарушал закон.

Получив диплом, поступил в Высшую государственную школу полиции. Если подумать, это был единственный выбор, способный направить его в нужное русло, одновременно позволявший оставаться в привычной среде – в мире ночи, адреналина, преступлений.

Как сказал ему однажды один из приемных отцов, вышедший на пенсию рабочий завода Шоссон в Женевилье: «Легавый – это просто неудавшийся бандит».

И Пассан решил обернуть неудачу в свою пользу. В этом выборе присутствовала и личная причина: стать офицером полиции означало служить своей стране, а своей стране он задолжал. В конце концов, именно французское государство спасло его, вскормило и взрастило.

Полтора года в полицейской школе он вел себя как пай-мальчик и получал высшие баллы по всем предметам. Когда настало время выбрать место службы, у него возникла странная идея. Вместо того чтобы занять перспективную должность в Министерстве внутренних дел или в престижном отделе Управления судебной полиции, он подал запрос о вакансиях за границей: на место связного, методиста, разведчика… В сознательном возрасте он никогда не покидал пределов Франции, но сейчас предпочел самую далекую страну и получил место стажера офицера связи в Токио.

Когда он приземлился в аэропорту Нарита, его жизнь раз и навсегда перевернулась.

Отныне Япония стала излюбленной страной его ожиданий, желаний и надежд. Каждая ее черта пробуждала в нем смутные чаяния, прежде неведомые.

Он с головой погрузился в эту культуру – как будто родился, чтобы быть японцем.

Пассан тут же стал идеализировать этот край, смешивая реальность и вымысел. Он наслаждался врожденной вежливостью японцев, чистотой улиц, общественных мест, туалетов. Изысканностью еды, непреложностью правил и предписаний. К этому он добавлял уже исчезнувшие традиции: кодекс чести самураев, очарование добровольной смерти, красота женщин на гравюрах укиё-э.

Все прочее он игнорировал – бешеный материализм, технологическую одержимость, отупение людей, работающих по десять часов в день. Чувство общности, граничащее с безумием. Он также отвергал эстетику манги, на дух ее не переносил из-за этого дикого пристрастия к огромным черным глазам – самому ему нравился только миндалевидный разрез глаз. Он ничего не хотел знать о гонке за гаджетами, увлечении игровыми автоматами патинко, ситкомами, видеоиграми…

Но прежде всего Пассан отрицал упадок Японии. Со времени первого его приезда в страну положение неизменно ухудшалось: экономический кризис, постоянно растущий внешний долг, безработица молодежи. Он все еще искал на улицах культового актера Куросавы Тосиро Мифунэ с его мечом, не замечая женоподобных андрогинов, уткнувшихся в манги гиков, сонных служащих в метро. Новые поколения, унаследовавшие не силу предков, а, напротив, накопившуюся тяжкую усталость. Общество, которое наконец расслабилось, зараженное западной расхлябанностью.

Все эти годы, даже женившись на ультрасовременной японке, Пассан по-прежнему мечтал о вневременной Японии, в которой черпал душевный покой и равновесие. Как ни странно, он никогда не интересовался боевыми искусствами, ограничившись приемами, которым научился в полицейской школе, и так и не проникся медитативными техниками дзен. Он создал для себя этот мир строгости и красоты, чтобы противостоять тяготам своей профессии. Землю обетованную, где он поселится, когда силы его окончательно иссякнут. И наутро после такой ночи, как в Стэне, у него всегда оставались эклога Ифукубе и печальный взгляд Рентаро Таки.

При этой мысли он открыл глаза и нащупал возле своей раскладушки сборник хокку. Полистал и нашел нужные слова:

При свете луны

Я покидаю лодку,

Чтобы войти в небо…

Пассан перевернул несколько страниц в поисках подходящего стихотворения, но внезапно отрубился – как умирают от пули в лоб, и сны воздвигли над ним тяжелую каменную гробницу.

6

Взъерошенная, помятая, сонная Наоко, замерев на пороге логова людоеда, смотрела на мужа.

Перед ней покоился обломок – ни человека, ни тем более полицейского – Пассан был лучшим полицейским в мире, – а обломок мужа. На этом поприще он полностью провалился, и не ей его упрекать: она достигла той же точки невозврата.

Как они дошли до такого? – постоянно спрашивала она себя. Озарявший их свет погас, любовь, подобно загару, постепенно сошла на нет, хотя никто этого даже не понял. Но почему ее сменила глухая ненависть? Откуда это досадливое безразличие? У нее было по этому поводу собственное мнение: все дело в сексе. А точнее, в его отсутствии.

В Токио девушки шепотом передавали друг другу волшебное число. Если верить знаменитому опросу, все без исключения французы занимаются любовью три-четыре раза в неделю. Это обилие восхищало японок, привыкших к вялому либидо своих мужчин. О Франция – страна романтики, сексуальный рай!

До переезда в Париж Наоко не знала главного: тщеславия французов. Но теперь, познакомившись с ними поближе, запросто представляла себе, как они похваляются своими воображаемыми сексуальными подвигами, с ухмылкой и игривым блеском в глазах.

Вот уже два года, как Пассан до нее не дотрагивался, и теперь ни о какой близости между ними не могло быть и речи. От усталости они перешли к досаде, затем к ненависти и, наконец, к какой-то бесполой отстраненности, что объединяет членов одной семьи, которыми они все-таки оставались.

Друзья настороженно наблюдали за упадком их союза. Олив и Наоко – эталон, прекрасная история любви, абсолютное единение. Образец, вызывавший зависть, но и даривший надежду. А потом появились первые неумолимые признаки. Разговор на повышенных тонах, язвительные замечания за ужином, частые отлучки… И невольные признания: «У нас все разладилось. Подумываем о разводе…»

Окружающие наивно объясняли это крушение культурными различиями. На самом деле все было наоборот: этих различий как раз и не хватило, чтобы спасти их от скуки.

Подобно ученому, Наоко наблюдала за развитием катастрофы, отмечая каждый этап, каждую деталь. Когда они только познакомились, Пассан был обращен к ней, словно подсолнух к солнцу. В то время она была его кровью, его светом. И никогда прежде она так не возносилась, потому что чувствовала себя удовлетворенной, сияющей и такой гордой… А затем он нашел источник в другом месте – или попросту в себе самом. Он, как говорится, вернулся к своим истокам: к работе полицейского, к национальным ценностям, а позже – к детям. А еще, как она знала, к ночи, насилию, пороку… В этом черно-белом мире, состоящем исключительно из победителей и побежденных, из союзников и врагов, для нее не осталось места.

Ей казалось, она уже достигла дна. Но она ошибалась – отметка опустилась еще ниже. Она стала для мужа препятствием, помехой свободе. Но что он стал бы делать с этой свободой? И разве он и так не был свободен? Если она задала бы Пассану этот вопрос, он бы не нашел ответа. Он об этом не задумывался, не желал признавать их поражение, сосредоточившись на ремонте дома, на службе и на заботе о сыновьях. Всему этому он отдавался стиснув зубы, глухой к зову плоти. Ей от него перепадали лишь враждебность и раздражение.

Тогда и она ожесточилась, ведь любовь питается чувством другого. Без практики сердце черствеет, теряешь всякую способность к взаимности. И в конце концов, пытаясь защитить себя, замыкаешься в самом грустном, что только есть на свете: в своем одиночестве.

Наоко бесшумно проскользнула в комнату Пассана – она всегда звала его на японский манер, по фамилии. Задернула занавески, выключила музыку, убрала книгу. При этом она даже не взглянула на мужа: это были не знаки внимания, а лишь рефлексы домашней хозяйки.

Поднялась по лестнице; на кухне увидела круассаны в хлебнице, накрытый стол и не удержалась от улыбки. Охотник за убийцами, сам убийца, Пассан был еще и ангелом-хранителем.

Наоко сделала себе кофе и рассеянно взглянула на фотографии на стенах. Сколько раз она смотрела на них, а теперь уже не замечает. За ними ей виделось нечто другое.

Ее одинокая судьба. Скрытые искания.

Ведь Наоко всегда была одинокой.

7

Рожденная под знаком Кролика, Наоко Акутагава прошла через обычный для японских детей ад. Суровое воспитание, основанное на ремне, ледяном душе, лишении сна и еды… Террор.

С ее отцом, родившимся в 1944 году, обращались точно так же. В Европе говорили бы о наследственном насилии: ребенок, которого бьют, часто и сам становится жестоким родителем. А в Японии рассуждали просто: от подзатыльников одна польза. Ее отец, именитый профессор истории в Токио, служил тому живым доказательством.

В школе приходилось не легче, чем дома. Наоко полагалось и быть лучшей в лицее, и готовиться к конкурсу в университет, хотя две эти задачи не имели между собой ничего общего. А значит, после напряженных дневных занятий Наоко училась еще и на вечерних курсах, по выходным и на каникулах. В конце каждого триместра ей сообщали результаты национальной классификации. Так что в течение года она знала, что сейчас занимает 3220-е место в списке, и, следовательно, в тот или другой университет путь ей уже заказан. Информация не слишком обнадеживающая.

Но Наоко трудилась в поте лица, не покладая рук, без единого выходного дня и даже свободного часа.

А еще надо было выкроить время для уроков боевых искусств, каллиграфии, хореографии, школьных дежурств… При этом без конца повторяя про себя тысячи кандзи – иероглифов китайского происхождения, у каждого из которых несколько значений и вариантов произношения. И постоянно занимаясь самоусовершенствованием, нравственным и физическим, чему помогала железная самодисциплина.

И в то же время – в чем заключается один из бесчисленных парадоксов Японии – мать отчаянно баловала Наоко. До восьми лет дочка спала в ее постели. В пятнадцать она бы ни за что не заночевала вне дома, в восемнадцать не приняла бы ни единого решения, не посоветовавшись с «мама-сан».

Наконец, окончив частную протестантскую школу в Йокогаме, Наоко поступила на престижный факультет в том же городе. В эти годы она так часто ездила по маршруту Токио – Йокогама, что ей уже казалось, будто он навсегда вошел в ее кровь, впечатался в гены. И ее дети унаследуют названия его станций вместо хромосом.

Не такая способная, чтобы заняться медициной, но доста точно упрямая, чтобы противостоять отцу, заставлявшему ее учиться на юриста, она выбрала смешанное образование: бухгалтерская экспертиза, языки, история искусств.

1995 год. Новый поворот. В метро к ней подходит фотограф и предлагает сделать пробные снимки. Наоко не верит своим ушам. Ей двадцать лет, и никто никогда словом не обмолвился о ее красоте. В Японии родителям не приходит в голову хвалить ребенка за внешность, но Наоко красива. По-настоящему красива. После того первого раза она убеждается в этом изо дня в день. Она проходит кастинг за кастингом и получает, как ей кажется, безумные гонорары. Родителям она ничего не говорит и продолжает учебу, тайком откладывая деньги, чтобы добиться независимости от отца. Сбежать раз и навсегда.

Впрочем, она уже поняла: чтобы сделать карьеру, придется уехать за границу. Ее внешность не отвечает критериям азиатского рынка, в Японии предпочитают евразиек, у которых глаза не раскосые, или местных девушек, но с некой изюминкой, с возбуждающей крупицей экзотики…

В двадцать три года, получив свои дипломы, она улетает в Штаты, затем в Европу: Германия, Италия, Франция. У нее внешность настоящей японки, которая так заводит западных мужчин: гладкие черные волосы, высокие скулы, короткий носик с легкой горбинкой.

А о ее глазах один миланский фотограф сказал: «У тебя веки мягкие, как кисть, жесткие, как скальпель».

Она не поняла, что это значит, но ей было плевать: работы навалом, деньги текут рекой. Наконец она обосновалась в Париже – исключительно по деловым соображениям. Она осуществила мечту, но не свою, а материнскую: ока-сан[6] – законченная франкофилка, смотрит фильмы «новой волны», слушает Адамо, читает Флобера и Бальзака. Наоко готовила уроки под звуки «Падает снег», раз двадцать смотрела «Презрение» Жан-Люка Годара и назубок знает «Мост Мирабо».

Контраст между идеализированным Парижем матери и открывшимся Наоко враждебным городом ошеломил. Все здесь было чужим. Она плутала по грязным улицам, к ней приставали таксисты. А больше всего шокировала наглость французов: они в открытую насмехались над ее акцентом, не пытались хоть в чем-то помочь, перебивали, говорили очень громко, особенно если были против. А французы всегда против.

В психиатрической больнице Святой Анны есть отделение для пациентов, имеющих диагноз под названием «пари секогун» – «парижский синдром». Каждый год сотня японцев, разочарованных Парижем, впадают в депрессию, а то и в паранойю. Их госпитализируют, лечат и отправляют на родину. С Наоко такого не случилось. У нее закаленное сердце – спасибо, папа! – и она не возлагала заранее на этот город никаких романтических надежд.

Через два года, подучив французский, она бросила работу модели – это ремесло и сама среда были ей омерзительны – и стала тем, чем и являлась на самом деле: женщиной, руководимой голым расчетом. Поначалу ей поручали отдельные аудиторские проверки, всегда от японских или немецких фирм. Затем она поступила в крупную компанию ASSECO, и отныне ее будущее было обеспечено.

Единственная оставшаяся трудность была связана с сексом. Наоко сражалась не за то, чтобы преуспеть через постель, а за то, чтобы преуспеть без постели. С этим она уже сталкивалась в модельном бизнесе, но в тусклом мире аудитов и налоговых экспертиз ей приходилось еще хуже. Здесь, со своим бледным лицом и чернильно-черными волосами, Наоко выглядела фантастическим созданием. Она прекрасный работник, но нанимателю всегда хотелось большего. Иногда она просто отказывала, иногда обольщала, но не уступала. Ее выматывали эти игры, а результат был всегда один: поняв, что не добьется своего, хищник подставлял ее.

Опасности подстерегали не только на работе. Однажды у нее украли сумочку – в Японии воровства не существует. Наоко обратилась в полицию. «Гуччи» так и не вернули, но каких усилий ей стоило отделаться от приставаний лейтенанта, которому поручили расследование…

С появлением Пассана все изменилось.

То была любовь с первого взгляда – без единого облачка на горизонте, без единого сбоя в программе. Новый поворот произошел благодаря брату Наоко. Когда она приехала в Париж, Сигэру, старше ее на три года, уже там обосновался. Став в пятнадцать алкоголиком, а в семнадцать подсев на героин, Сигэру покинул родительский дом, чтобы продолжить в Европе карьеру рок-гитариста. Несколько лет он прожигал жизнь в Лондоне, затем осел в Париже. Родные месяцами о нем ничего не слышали. Он дал о себе знать в 1997 году, завязав с наркотой и выпивкой, – цветущий, поправившийся на десять килограммов. Французским он теперь владел безупречно и даже отхватил место старшего преподавателя в Парижском институте восточных языков.

Наоко с братом не были особенно близки. Единственная связь между ними – клубок страшных воспоминаний об отцовских порках, оскорблениях и унижениях. Кому захочется встречаться с тем, кто видел вас со спущенными штанами или рыдающим на пороге родного дома зимним вечером? И все же, приехав в Париж, она обратилась к нему, и он помог ей устроиться. Им случалось обедать вместе, а иногда она заезжала за ним на Лилльскую улицу в Седьмом округе, когда он выходил после занятий.

Там она и встретилась с Пассаном, тридцатидвухлетним офицером полиции, помешанным на Японии и посещавшим вечерние занятия у Сигэру. Впервые поужинав с ним, кажется, четвертого ноября, она поняла, что неотесанный полицейский – тот, кого она искала всю жизнь. У этого парня не было ничего общего ни с французским псевдоромантизмом, ни с женоподобными мужчинами, которые околачиваются в токийском квартале Сибуя.

К тому же благодаря этой встрече Наоко многое узнала о себе самой. Как ни странно, страсть Пассана к традиционной Японии пришлась ей по душе, хотя она давно выбросила из головы россказни о самураях и бусидо, пусть даже сожалея о том, что все это кануло в Лету с экономическим подъемом страны и порожденными им худосочными поколениями.

И вот она обрела воплощение этих ценностей в крепком и грубоватом французе. Атлет с низким голосом, втиснутый в плохо скроенный костюм, который трещал по швам, стоило ему рассмеяться, Пассан на свой лад и был самураем. Он хранил верность Республике, как древние воины были преданы своему сёгуну. Каждое его слово, все его существо дышали прямотой и нравственностью, мгновенно внушавшими доверие.

Как все это далеко…

И вот она разводится. Отныне она не защищена, зато свободна. Говорят, что в пятидесятых годах, в великую эпоху японского кино, каскадеров не существовало. По очень простой причине: ни один актер никогда бы не отказался сыграть в опасном эпизоде, чтобы не потерять лицо.

И она готова сыграть свою роль в жизни без дублера.

Наоко взглянула на кухонные часы: 7:40. Пора будить детей.

8

– Хочу последний… Хочу последний папин круассан!

– Все, ты уже почистил зубы.

Хироки говорил по-французски, Наоко ответила по-японски. Опустившись в прихожей на одно колено, она застегивала на сыне дождевик. Ей непременно хотелось, чтобы сыновья знали оба языка, но влияние школы, друзей и телевизора склоняло чашу на сторону французского, и она вечно из-за этого переживала.

– А мой мешок для плавания?

Наоко обернулась к Синдзи, засунувшему большие пальцы за лямки рюкзака. Сегодня понедельник, он идет в бассейн. Черт! Не отвечая, она встала и отправилась на второй этаж. Держась за каменные перила, слишком резко свернула в коридор, ударилась бедром об угол и тут же возненавидела эту бетонную халупу, которая состоит из сплошных углов.

В детской она собрала плавки, обязательную шапочку для плавания, махровое полотенце, пакетик с расческой, шампунем, мылом. Все засунула в непромокаемый мешок и вышла из комнаты, взглянув на часы: 8:15. Им бы уже следовало стоять перед школой. Она задыхалась от жары, на лице выступил пот. Ладно, сейчас не до макияжа.

8:32. Наоко притормозила на улице Карно у коллежа имени Жана Масе. Она гнала как безумная, чувствуя, что нервы на пределе. Высмотрела свободное место у самого тротуара, но другой водитель оказался проворнее и опередил ее.

– Урод! – заорала она.

– Мама, ты ругаешься. – Синдзи просунул голову между передними сиденьями.

– Извини.

Она остановилась чуть дальше, во втором ряду, вырубила зажигание, включила аварийку и распахнула заднюю дверцу. Ну и жара.

– Эй, живее! Все на выход! – бросила она по-японски.

Держа в каждой руке по мальчишке, Наоко добежала до дверей. Другие мамаши спешили не меньше. Тут она заметила палочку от леденца, торчащую у Хироки из нагрудного кармашка.

– А это что?

– Папин подарок! – вскинулся мальчик.

– У тебя тоже? – спросила она у Синдзи.

Старший кивнул еще более дерзко.

– Давайте-ка их мне, – приказала она, протягивая руку.

Дети, надувшись, повиновались.

– Вы знаете правило: никаких конфет и леденцов. – Она сунула чупа-чупсы себе в карман.

– Ты это папе скажи, – проворчал Синдзи.

У Наоко защемило сердце, когда она поцеловала их и отпустила, позволив во всю прыть нестись к дверям. При виде того, как рюкзаки подпрыгивают у них на плечах, ощутила, как снова сжимается сердце. Она в который раз задалась вопросом, терзавшим ее дни и ночи напролет: стоило ли затевать развод и позволить, чтобы все пошло прахом? Разве ради двух этих ангелов взрослым не следовало забыть о своих разногласиях? В такие минуты казалось, что ее собственная жизнь не имеет значения.

Она швырнула леденцы в мусорку и села в свой новехонький «Фиат-500». Отъезжая, Наоко сосредоточилась на предстоящем совещании. Она должна предупредить главу предприятия, что банкротство не за горами – стоит только взглянуть на цифры. Но как это лучше сделать? Какие потребуются словесные предосторожности? Японский – сложный язык, в котором, помимо трех отдельных алфавитов, существуют три уровня вежливости – своего рода три этажа, представляющие собой практически отдель ные диалекты. Ну а французский? Владеет ли она языком настолько, чтобы объясниться достаточно тактично?

Она проехала по мосту Пюто. Снова зарядил ливень. На въезде в Булонский лес она вздрогнула: показалось, что за ней следят. Наоко подвигала зеркалом заднего вида, но ничего особенного не заметила. В это время дня движение было довольно плотным, и машины проезжали мимо, как обычно.

Она продолжила путь в общем потоке, не имея возможности увеличить или сбросить скорость. Вскоре вид башни отеля «Конкорд Лафайет» внушил ей уверенность. Она бросила взгляд в зеркало заднего вида – все чисто. Отогнав подозрения, снова сосредоточилась на подборе слов для совещания. Как говорят французы, тут необходима деликатность.

Наоко пересекла Порт-Майо и выехала на авеню Гранд-Арме. Завидев Триумфальную арку, почувствовала себя еще увереннее. С годами ей полюбился Париж – его грязь, его красота, серые тона и величие. Здешние нахалы и золотисто-коричневые пивные ресторанчики.

Сегодня Наоко знала наверняка: она принадлежит этому городу.

В горе и в радости.

9

– Не понимаю я вас, майор. Вы с самого начала ополчились на Гийара.

У следственного судьи Иво Кальвини было имя мафиози и лицо инквизитора – длинное, в вертикальных морщинах, с тяжелым взглядом исподлобья, которым он словно испепелял собеседника. Правый уголок плотно сжатого презрительного рта слегка опущен, образуя горькую складку. Из-за этой детали казалось, что с его лица не сходит кривая, будто перевернутая улыбка. Он сидел за столом выпрямившись, выпятив грудь, всем видом выражая непреклонность.

– Гийар звонил двум первым жертвам. – Пассан поерзал на стуле.

– Вы же не будете снова на этом настаивать? – Кальвини полистал папку. – У вас это превратилось в навязчивую идею! Двадцать второго января – звонок Одри Сёра, четвертого марта – Карине Бернар. Вот и все ваши доказательства.

– Только его имя и связывает двух первых жертв.

– Ну а третья?

– Возможно, ее он нашел в другом месте. С сегодняшней жертвой он тоже не связывался, и…

– В любом случае сам Гийар никому из них не звонил. – Судья поднял руку, прерывая его. – Мы это знаем. В первый раз звонили с одной из его автобаз на участке «Альфьери». Во второй – из его автомастерских «Фари». Ваши «доказательства» – всего лишь звонки клиенткам, наверняка сделанные кем-то из служащих.

Ни к чему было напоминать Оливье, насколько шатки его улики. Выводы основывались исключительно на интуиции. Но он знал, что Гийар и есть Акушер, и не усомнился в этом ни разу с тех пор, как владелец автобаз попал в его поле зрения.

– А я и не говорю, будто он звонил жертвам, чтобы предупредить о намерении разделаться с ними. Думаю, он там их и высмотрел, на одной из своих автобаз.

– Там у него нет конторы. – Кальвини перевернул страницу. – Она находится на какой-то третьей автобазе в Обервилье, где…

– Месье, я работаю над этим делом почти четыре месяца. – Пассан подался к столу и повысил голос. – Гийар бывает на всех своих автобазах. Так он и выследил этих беременных женщин. Это не может быть простым совпадением.

– Еще как может, и вам это известно не хуже меня. Автобазы находятся в Кур-Нёв и в Сен-Дени. Все три жертвы жили в тех местах. Убийца охотится в этом районе, этим и ограничиваются совпадения. С тем же успехом вы могли бы подозревать охранника из ближайшего супермаркета или…

Пассан сел поглубже, застегнул пиджак. Его бил озноб. Кабинет Кальвини казался порождением чистого разума: металлическая мебель, панели из ПВХ, выцветшее напольное покрытие.

Судья продолжал излагать имеющиеся факты – а точнее, указывать на их отсутствие. Оливье уже и не пытался в очередной раз объяснять, что для него самого значит «интуитивная убежденность». Иво Кальвини был человеком редкого ума и в свои пятьдесят слыл одним из самых влиятельных судей исправительного суда Сен-Дени. Но он не имел никакого опыта работы «на земле». Это был блестяще образованный холодный разум, рассматривавший уголовные расследования как математические уравнения, без всяких эмоциональных связей с участниками.

Как-то Лефевр, дивизионный комиссар уголовки, спец по афоризмам, сказал: «Кальвини – просто ходячие мозги, но даже я не такой придурок, как он».

Пассан вновь сосредоточился на том, что говорил ему хозяин кабинета.

– В каждом случае у Патрика Гийара есть алиби.

Полицейский вздохнул: сколько можно об этом говорить?

– Мы ведь даже не знаем точное время убийств.

– Но мы точно знаем, когда пропадали жертвы.

– Допустим. Только алиби Гийара подтверждают его же служащие. Все это яйца выеденного не стоит. Ясно как божий день, он и есть Акушер. Да и о чем мы тут толкуем? Вам известно, что произошло сегодня ночью? Вам этого мало?

– Я ознакомился с протоколом антикриминальной бригады. Он говорит не в вашу пользу. Жду от вас рапорта.

Оливье насупился. Он спал всего пару часов, а проснувшись, обнаружил эсэмэску с приказом немедленно явиться к Кальвини. Принял душ, побрился и поехал обратно в Сен-Дени по магистрали А86, в это время дня забитой под завязку. Пришлось лавировать между полосами, включив сирену. В ушах до сих пор гудело.

– Мы с вами трудимся над этим делом уже несколько месяцев. – Голос Кальвини потеплел. – Мягко говоря, взаимопонимания у нас так и не возникло.

– Мы здесь не за тем, чтобы заводить друзей.

Пассан тут же пожалел о своем выпаде. Кальвини протягивал ему руку, а он в нее плюнул. Судья вздохнул и вынул из папки стопку распечаток. Оливье понял, что это собранные им же самим материалы на Гийара. Хотя он поднял ворот и скрестил руки на груди, его все еще сотрясала дрожь.

– В начале мая Патрик Гийар обвинил вас в преследованиях.

– Я вел за ним слежку.

– Круглосуточную. В течение трех недель. И без каких-либо постановлений. Кроме того, вы задержали его по простому подозрению. Вы проводили нелегальные обыски.

– Рутинные проверки.

– У него дома?

Оливье не ответил. У него дергалась правая нога. Он вдруг испугался, что из-за всех этих заморочек сорвется и задержание на месте преступления. Всякому известно, что закон защищает преступников.

– Предписание исправительного суда Сен-Дени от семнадцатого мая запрещает вам приближаться к Патрику Гийару больше чем на двести метров.

Полицейский хранил молчание.

– После той истории, – вздохнул Кальвини, – я надеялся, что вы разрабатываете другие версии. Но ошибся.

Оливье поднял глаза – пришло время выложить свой козырь.

– Я обнаружил новый факт.

– Какой же?

– Мотив Гийара. Почему он убивает женщин и сжигает детей.

Судья нахмурился и знаком предложил ему продолжать.

– Гийар – женщина.

– Прошу прощения?

– Ну, гермафродит. В его кариотипе содержится пара хромосом ХХ. Вероятно, у него аномальные половые органы. Но я не получил доступа к его медицинской карте. Все эти гребаные профессиональные тайны уже достали…

– Вы затребовали генетический анализ? Хотя я ничего не подписывал?

Майор снова заерзал на стуле. По его расчетам, значимость открытия должна была перевесить то, что сделано оно не вполне законным способом. Напрасно. В порыве гнева Иво Кальвини вскочил и встал у окна: он ждал ответа.

– На третьем трупе мы обнаружили образец неизвестной ДНК. Я решил сравнить ее с ДНК Гийара. Это ничего не дало, но в лаборатории заодно составили его кариотип.

Казалось, Кальвини высматривает какую-то загадочную точку в серой панораме Сен-Дени. Под его кожей ходили желваки.

– И каким же образом этот генетический факт может стать мотивом преступления?

– Гийар – психопат, – сказал Пассан, словно это все объясняло. – Возможно, он думает, что во время беременности его матери что-то пошло не так. Он ненавидит ее, а заодно и всех беременных женщин.

– А зачем ему жечь детей?

– Не знаю. Вероятно, он зол и на них. На всех, кто рождается просто мальчиком или девочкой. Всех их ему хочется сжечь.

– Где вы набрались этой дешевой психологии? – Кальвини наконец обернулся.

– Гийар рожден анонимно. Биологические родители от него отказались. Возможно, из-за его отклонений, не знаю. Не надо быть Фрейдом, чтобы угадать все остальное. Хорошо бы разработать этот след, но «Социальная помощь детству» отказывается предоставить его досье.

Судья снова подошел к столу, но, вместо того чтобы сесть, оперся на него руками и склонился к Пассану:

– Не все сироты, подвергшиеся жестокому обращению в детстве, становятся серийными убийцами.

– Этот тип – чокнутый, и точка! – Майор треснул по столу ладонью.

– Зачем вы напали на него сегодня ночью?

– Я не собирался. Вот уже три месяца я ищу место, где он их убивает. Вчера вечером я получил наводку, которую посчитал очень важной. Фирмы, входящие в холдинг Гийара, скрывали существование этой автомастерской в Стэне. Когда я узнал адрес, меня осенило. Три первых тела были найдены в радиусе меньше трех километров от этого места. Я понял, что там все и произошло.

– Но вы никому не сообщили.

– Время поджимало. Лейла Муавад пропала уже два дня назад.

Кальвини снова уселся. Доводы Пассана его явно не убедили.

– Кто навел вас на автомастерскую?

– Финансовая полиция.

– Вы связались и с ними? И опять же я ничего не подписывал.

– Иногда не остается времени на бумажную волокиту. – Оливье жестом отмел вопрос.

– Это не волокита, майор, а закон. Я найду того, кто помог вам, не имея на то разрешения. И все для того, чтобы вы облажались у всех на глазах. Вы вторглись в частное владение в три часа ночи.

– Мы застукали его на месте преступления!

– Я бы скорее сказал, вы превысили свои полномочия! Гийара допросили в больнице: он утверждает, что совершенно ни при чем, он, как и вы, наткнулся на горящий труп у себя в мастерской.

– Что за бред!

– Он говорит, что страдает бессонницей и по ночам приходит в мастерскую, чтобы повозиться с моторами. Зайдя внутрь, он застукал убегавшего убийцу.

– Куда убегавшего?

– Сзади есть другой выход.

Пассан стиснул зубы: он его даже не заметил.

– Есть следы взлома?

– Нет, но это ничего не значит. Были проведены анализы. На руках и одежде Гийара нет никаких следов крови Лейлы Муавад.

Оливье буквально чувствовал запах талька. Настоящая обонятельная галлюцинация.

– На нем были хирургические перчатки.

– Вы видели, как он убивал? Резал? Поджигал?

– Он смылся, когда мы пришли!

– Вы избили его табельным оружием.

Пассан хотел ответить, но не мог: во рту пересохло, горло горело.

– Полиция опросила окрестных жителей. Никто не видел, как он привез туда жертву. Никаких свидетельств против него нет.

– Я неделями рыскал в этом районе. Люди там скорее руку себе отрежут, чем станут якшаться с легавыми.

– Но их молчание говорит в пользу Гийара.

– Вы прекрасно знаете, что он убийца. Я застал его на месте преступления.

– Нет, ведь вы ничего не видели и ничего не слышали. Под присягой вы не сможете сказать ничего конкретного.

Пассан был готов взорваться. Задержание на месте преступления, оказывается, для них ничего не значит!

– Это все игра слов…

– Нет. Это факты. Патрик Гийар подал на вас жалобу за нарушение судебного запрета, нанесение телесных повреждений, попытку убийства. Он утверждает, что вы пытались убить его на шоссе.

Полицейский наконец понял, что его казнь была предрешена.

– И что теперь?

– Час назад я подписал приказ об освобождении задержанного. Нам остается только молиться, чтобы Гийар не обратился в прессу. Из-за вашего поведения пришлось быть с ним особенно снисходительными.

– А что будет со мной?

– Вас ждет дисциплинарный суд. Ваше досье уже передано туда.

– Я отстранен от расследования?

Судья покачал головой. Уголок его рта – словно выгнутый лук, нацеленный на полицейского, но в глазах было что-то похожее на усталость. Удрученное бессилие.

– А как по-вашему?

Одним махом Оливье сбросил на пол все, что лежало на столе.

10

– Куда едем, месье?

– Домой.

Машина тронулась. Гийар, устроившись позади водителя, отцепил шейный бандаж и поудобнее расположился на кожаном сиденье. Эта штуковина делала его похожим на Эриха фон Строхайма в «Великой иллюзии». Он поднял крышку подлокотника, в который был встроен миниатюрный холодильник, открыл диетическую колу и облегченно вздохнул.

Затылок невыносимо болел, все тело ломило, в груди стреляло, но, учитывая, как ему досталось, он еще легко отделался. Все это сущие пустяки, как и те несколько часов, которые он провел под арестом в больничном центре Сен-Дени.

Рано утром ему разрешили сделать звонок, и меньше чем за два часа его адвокат все уладил.

Остервенение Врага ему только на руку. Ночное нападение – всего лишь очередной эпизод. Психопат – тот, другой. И все же то, что трупы обнаружили у него в мастерской, говорит не в его пользу. Пусть он и не убийца, но между этим местом и серией жертвоприношений существует некая связь. Отрицать ее невозможно. Но у него хватит времени, чтобы подготовить защиту: перевести стрелки на одного из своих служащих или кого-то из местных отморозков.

У Врага не было на него ничего нового, кроме адреса логова: он понял это, едва увидев того перед автомастерской во время разборки с теми придурками. Он тогда отреагировал мгновенно, избавившись от того единственного, что позволило бы связать его с Матерью. Он не гордился своим бегством, но поступил так из чувства долга. Необходимо было максимально удалиться от своего Творения; отстраниться от того, что французский закон именует «преступлением», чтобы продолжить Путь. Сотворение Феникса.

План сработал. Вопреки всем отягчающим обстоятельствам судья подписал приказ о его освобождении из-под ареста. Нет никаких вещественных доказательств, связывающих его с жертвой. Ночная вылазка майора совершенно незаконна. Начнется новое расследование, новые допросы и обыски… Но ему нечего бояться: он в состоянии рассказать о каждом своем поступке и шаге за последние пять дней. И он никогда не имел дела с Лейлой Муавад.

Теперь он должен придерживаться выбранного курса: разыгрывать потрясенного владельца, саму невинность, подать жалобу на неизвестного преступника. Кто вскрыл дверь? Кто сотворил подобное зверство у него в мастерской? Как такое вообще возможно? Это будет не просто, но он справится.

Его самое уязвимое место – улика, которую он бросил на пустыре за кварталом Кло-Сен-Лазар. Нечего и думать вернуться за ней. Остается только молиться, чтобы никто на нее не наткнулся.

Еще одна загвоздка – автомастерская в Стэне. Придется объяснять, почему холдинг скрывал эту собственность, и надеяться, что в мастерской не найдут никаких органических остатков прежних жертв. Хотя каждый раз он все очищал огнем – ничто не должно его выдать.

Единственная подлинная угроза по-прежнему исходила от Врага. Он называл его также Охотником или Ночным рыцарем.

При одном этом воспоминании внутри все сжалось, и он снова глотнул колы. Оливье Пассан никогда не отступится. Для него эта охота не расследование, не работа, а истинное наваждение. Враждебная, неодолимая сила почти под стать его Плану.

Что за бог поставил на его пути подобное препятствие? В чем смысл этого испытания?

На дороге замелькали указатели. Нантер. Дефанс. Нейи-сюр-Сен.

Ему нравилась эта магистраль, А85, соединяющая департамент Сен-Дени с О-де-Сен. Она напоминала его собственный жизненный путь: от трущоб в Ла-Курнёв до роскошных апартаментов в Нейи-сюр-Сен. Одну за другой он преодолевал ступени социальной лестницы, чтобы достичь этой вершины. Выбраться из грязи, оторваться от своих нищенских корней. Средний класс с его глупостью и нетерпимостью был ему столь же ненавистен, но в Нейи, среди безмятежных богачей, он хотя бы предоставлен сам себе. Он обитает в своем особняке словно в башне из слоновой кости. Здесь он волен облегчать свою боль. Совершать свои Возрождения.

Он снова подумал об Охотнике. Известна ли ему его тайна? Пожалуй, да. Вспомнилось, как при задержании у него брали мазки для анализа ДНК. При одной лишь мысли об этом била дрожь.

Пассан не похож на других легавых. В каждом мужчине, в каждой женщине есть и мужское, и женское начало. Конечно, природный пол перевешивает, но всегда хоть немного подпорчен другим. То, что он учуял, впервые встретившись с Пассаном, его потрясло. Майор был недалек от абсолютной чистоты. Сто процентов мужских гормонов, металл без окалины.

Тогда ему удалось ничем не выдать своего смятения, улыбаться и сохранять дружелюбный тон. Охотник пришел просто разведать обстановку. Его единственная зацепка сводилась к банальному совпадению: одна из жертв купила машину в его автосалоне в Сен-Дени, другая ремонтировала свою в его же мастерской в Ла-Курнёв. Это даже следом не назовешь – это случайность. Он без труда отвечал, разыгрывая удивление и недоверие.

Ни одному из них не удалось одурачить другого. Пассан пришел из-за него. Он догадывался, что инстинкт Охотника ничуть не уступает его собственному. Так начался их поединок. Последующие события доказали его правоту. Слежка, обыски, допросы – легавый вцепился в него мертвой хваткой, даже арестовал в середине мая, сразу после жертвоприношения третьей Матери. К счастью, с апреля 2011 года новый закон давал ему право на адвоката при временном задержании, и адвокат умерил пыл следователя.

Он подал жалобу, свидетельствовал против Пассана, изображал жертву преследования. Его адвокат требовал отстранить майора от работы, но безупречный послужной список Врага перевесил. Дело осталось за Пассаном, хотя отныне он не имел права приближаться к своему главному подозреваемому. Теперь тот был не просто невиновным, а неприкосновенным.

Ему бы следовало отказаться от Возрождений, но он не мог. Это вопрос жизни и смерти. Он удвоил предосторожности, изменил метод. Только одно осталось неизменным – место жертвоприношения. И это едва не стоило ему свободы.

Гийар открыл новую банку. Ледяная кола щекотала горло. Он закрыл глаза. Образ, вспыхнувший перед внутренним взором, был воплощением сладострастия. Когда они с легавым скатились с насыпи, он думал, что ему конец. И вместе с тем почувствовал себя защищенным. Он стал ею. Страх расплавился, обернувшись чистым наслаждением. И она отдалась Врагу, приняла его, раскрыв объятия в порыве дикого возбуждения.

– Приехали, месье.

Он плакал. Выпрямившись, вытер слезы, от которых мокли бинты. Это простое движение вызвало острую боль, током пронзившую позвоночник снизу доверху. Ему не сразу удалось сфокусировать взгляд: ворота, тупик, особняки, вытянувшиеся вдоль тротуаров…

– Высадите меня здесь и возвращайтесь в гараж.

Его шофер, не более разговорчивый, чем скала, ограничился кивком. Ни словом не обмолвился ни о его разбитом лице, ни о часах, проведенных в больнице. Втайне он был за это признателен и радовался тому, что у него есть эта тень, которая, пока длится дневная сторона его существования, возит его повсюду, никогда не задавая вопросов.

Он с трудом выбрался из машины, мысленно уже составляя список китайских трав и порошков, которые примет, чтобы усмирить боль. Годами он не употреблял препаратов западного производства – не считая Жизненного Сока. И без того, когда он был подростком, его организм перенасытился медикаментами, активными веществами, лекарствами. Отказавшись от них, он отказался и от цивилизации, которая оттолкнула и заклеймила его.

Солнце опять укрылось за плотной завесой темных туч. Вновь зарядил дождь, заливая улочку грязным серым лаком. Скованной походкой он шел вдоль особняков. Тело ломило не только от побоев – Охотник прервал Жертвоприношение, действо Возрождения не состоялось. Во всяком случае, не завершилось.

Он чувствовал себя изголодавшимся, неудовлетворенным.

И выход у него был только один.

11

Сандрина Дюма припарковалась перед входом и, выруливая, задела парковочный столбик. Ругнулась сквозь зубы и вышла из машины, продолжая бормотать «чтоб тебя». Заперла дверцу и, даже не взглянув, сильно ли пострадала ее машина, бросилась на улицу Понтье. Волосы у нее растрепались, одежда пришла в беспорядок.

Но хуже всего то, что она опаздывала.

Они с Наоко знакомы уже много лет, и за все это время Сандрине ни разу не удалось прийти на встречу первой. Однажды она попыталась объяснить подруге, что во Франции принято из вежливости приходить минут на пятнадцать позже, но сдалась, столкнувшись с неподдельным изумлением. Сандрине запомнился документальный фильм о японках, сортирующих жемчуг восемь часов подряд. Эти напряженные черные глаза, точные, словно линзы микроскопа, навсегда впечатались в ее память. И еще выражение на лицах работниц – оцепенение, сосредоточенность, усиленные разрезом глаз, этим монгольским прищуром, который порой напоминает косоглазие.

При одной только мысли, что можно опаздывать из вежливости, лицо Наоко приняло точно такое же выражение.

Сандрина пересекла авеню Матиньон на красный свет, вынуждая машины судорожно тормозить перед самым ее носом. Гудков она не слышала, продолжая вполголоса ругаться. Чего ради Наоко вздумалось так измываться над ней? Час простоять в пробках, чтобы наспех пообедать… Но, кроме себя, винить некого: она сама же и выбрала этот ресторан. К тому же занятия возобновятся только в три.

Добравшись до ресторана, Сандрина оправила одежду, перевела дыхание и переступила порог. Она страшно потела – один из побочных эффектов лечения. В зале она тут же увидела Наоко. Помимо красоты, в японке было что-то обескураживающее: какая-то неистребимая свежесть, рядом с которой все портреты рекламных красоток смахивали на старые потрепанные афиши.

Иногда Наоко давала Сандрине что-нибудь из японской косметики, в основном с надписью «бихаку», что можно приблизительно перевести как «бледная красота». Наоко и представляла собой законченное воплощение этой самой «бихаку». Она выглядела так, словно питалась одним рисом, запивая его молоком и водой «Эвиан». Но это впечатление было обманчивым: Наоко ела за троих и знала наперечет все парижские кондитерские. Из вредности Сандрина иногда пыталась представить себе ее через тридцать лет, но все без толку. Цвет лица Наоко ослеплял как солнце – заглянуть дальше не получалось.

– Прости, что опоздала, – выпалила Сандрина, переводя дух.

Наоко ответила улыбкой, означавшей «как всегда». Но также и «ничего страшного». Сандрина положила сумку на стул и села. Сняв плащ, она ощутила себя окруженной облаком собственных испарений. Еще одно последствие химиотерапии: чуть что, она начинала задыхаться, к горлу подкатывала тошнота.

– Ты заглянула в меню? По слухам, это один из лучших японских ресторанов в Париже.

Наоко скептически поморщилась.

– Что? – сказала Сандрина с притворным испугом. – Они не японцы?

– Корейцы.

– Черт. А я прочла статью в «Эль»…

– Проехали.

Это стало у них вечной темой для шуток. Год за годом Сандрина из кожи вон лезла, стараясь найти для Наоко очередной японский ресторан. И через раз оказывалось, что его владельцы – китайцы или корейцы.

Она раскрыла меню. Не стоит расстраиваться из-за пустяков, уж лучше сполна насладиться стадией ремиссии. Вот уже неделя, как к ней после бесконечных воспалений слизистых вернулись вкусовые ощущения.

– Я буду маки мориавасэ[7]. Хорошая порция суши – то, что мне нужно!

– Это не суши, а маки. Маки значит «заворачивать».

Наоко сказала это резко, даже с ноткой горечи. Сандрина уже поняла, что подруга сегодня не в настроении.

– Ну а ты? – спросила она непринужденно. – Что будешь?

– Сойдет суп мисо.

– И все?

Японка не ответила. Глаза у нее были такие черные, что не удавалось отличить зрачок от радужки.

– Снова поругались с Оливом?

– Да нет. Он засел у себя в подвале. Мы совсем не общаемся. Да и все равно сегодня вечером он уедет.

Подошел официант, чтобы принять заказ.

– Тогда что не так? – После короткой паузы Сандрина предпочла вскрыть нарыв.

– Все как обычно, не хуже и не лучше. Просто я сегодня встала не с той ноги. Мой брак – это полная катастрофа.

– Оригинально.

– Ты не понимаешь. Мне кажется, Оливье меня никогда и не любил.

– Многие женщины спят и видят, чтобы их так не любили.

– Оливье любит Японию. – Наоко покачала головой. – Он любит мечту, идею. Что-то совершенно со мной не связанное. Да он уже два года ко мне не прикасается…

Сандрина подавила вздох. Битый час проторчать в пробке, чтобы изображать психолога. Ну и пусть. Изысканный акцент Наоко, так и не научившейся выговаривать «р» и «ю», казался ей музыкой.

– Его чувство ко мне всегда было абстрактным, – продолжала Наоко. – Сперва я думала, что это обожание обретет конкретную форму, что он разглядит в японке женщину. Но вышло наоборот, его одержимость только усилилась. Он ночи напролет смотрит фильмы про самураев, читает авторов, о которых я понятия не имею! Слушает всякое старье для кото, которое в Японии услышишь разве что на Рождество в больших магазинах. Ты бы хотела жить с мужиком, который целый год проигрывает «К нам приходит Новый год»?

Сандрина молча улыбнулась. Официант шел к ним с блюдом в форме корабля, полным сырой рыбы, которую украшали розовые вкрапления имбиря и зеленые горки васаби. Она уже предвкушала предстоящее наслаждение. С тех пор как у нее обнаружили рак, любое, даже самое ничтожное удовольствие стало для нее чем-то вроде последней сигареты смертника.

Наоко обеими руками ухватила миску супа и, не отрывая глаз от стола, продолжила:

– Сейчас он как безумный подсел на диалоги из старых музыкальных комедий студии «Шочику». Заказал через Интернет какие-то левые диски и слушает их по кругу, не понимая ни слова. По-твоему, это нормально?

Сандрина сочувственно кивнула и взяла очередной рулетик из водорослей, тунца и риса. Она уже порядком объела корму корабля.

– Через десять лет брака я так и не знаю, понял ли он, что я – живая женщина. Прежде всего я – экспонат в его музее.

– Главный экспонат.

Наоко скептически поморщилась. У нее был чувственный рот. В профиль нижняя губа казалась чуть выпяченной, что придавало ей какую-то животную грацию. Сандрина не знала Японию, но ей доводилось слышать об историческом городе Нара, где на свободе разгуливают олени. И она всегда воображала, что Наоко из Нары.

– Он думает, ему дико повезло жениться на японке. Через меня его принимает моя родина. По-французски есть такое выражение, когда король делает кого-то рыцарем…

– Посвятить в рыцари.

– Вот-вот. Япония посвятила его в самураи. Он втянул в это даже наших сыновей. Иногда у меня такое ощущение, что они для него – генетический эксперимент, попытка смешать свою кровь с кровью моего народа.

Сандрине хотелось объяснить Наоко, что в жизни бывает и кое-что похуже. К примеру, когда тебе под сорок и у тебя нет ни мужа, ни детей, зато есть рак, который пожирает твою грудь, печень и матку.

Но Наоко видела проблему шире. Она развела руки, словно раздвигая границы своих страданий:

– В конечном счете у меня с ним та же беда, что и со всей Францией. Здесь я всегда была ярмарочным уродцем. Даже сейчас, узнав, откуда я родом, мне говорят: «Обожаю суши!» А бывает, что ошибаются и называют немы[8]. Или благодарят, сложив перед грудью ладони на тайский манер. А то и поздравляют с Новым годом в феврале, на китайский Новый год. Как меня это достало!

Сандрина уже добралась до носа корабля. До чего же здорово снова чувствовать эти ароматы – йодистый вкус рыбы, едкую сладость имбиря, черную горечь сои. Словно любовные покусывания.

– Те, кто знаком со мной ближе, – прошептала Наоко все так же сосредоточенно, – спрашивают, правда ли, что у японок вагина уже.

– А это правда?

– Когда я приехала во Францию, – Наоко пропустила шутку мимо ушей, – я думала…

– Тебе хотелось стать француженкой?

– Нет. Всего лишь полноценным человеком, а не экзотическим сувениром. И уж точно не вагиной супермаленького размера.

– А ты-то его не разлюбила? – С набитым ртом Сандрина вернула мяч в центр поля.

– Кого?

– Пассана.

– Это уже в прошлом.

– А что в настоящем?

– Окончательный разрыв. За десять лет совместной жизни я так и не поняла, есть ли у нас общие воспоминания. Я испытываю к нему подлинную нежность, а заодно и жалость. И еще гнев, и… – Она замолчала, сдерживая слезы. – Нам больше нельзя жить под одной крышей. Мы друг друга на дух не выносим, понимаешь?

Сандрина взяла еще риса с сырой рыбой и проглотила не жуя. Господи, как вкусно!

– Слушай, эти штучки с лососиной…

Наоко уперлась локтями в стол, словно ее внезапно осенило.

– Я открою тебе одну тайну, – сказала она, наклоняясь к подруге.

– Давай. Обожаю тайны.

– В Японии ты бы нигде не нашла суши с лососиной.

– В самом деле? Почему?

– Потому что это слишком тяжелое блюдо.

Сандрина подмигнула и подхватила еще кусочек лососины.

– Ты хочешь сказать… как сами французы?

Наоко наконец-то улыбнулась и взяла корейское маки.

12

Вот уже битый час Пассан сортировал протоколы опроса свидетелей, осмотра места происшествия, заключения о вскрытии, опросы по соседству, заключения экспертов и прочую документацию, накопившуюся за четыре месяца расследования дела Акушера. Не меньше пяти-шести килограммов бумаги.

Официально он разбирал досье по делу, чтобы передать его своим преемникам. В действительности он сканировал важнейшие документы и сохранял на флешку, одновременно печатая бумажную копию, чтобы забрать домой. Будет чем начать обставлять квартирку в Пюто.

– Ты облажался, Пассан. Крепко облажался.

Не поднимая глаз, он узнал голос и марсельский акцент говорившего. Дивизионный комиссар Мишель Лефевр, его непосредственный начальник в уголовке. Выходит, заявился сюда с набережной Орфевр, чтобы лично устроить ему разнос. Можно сказать, оказал честь. Этой выволочки Оливье ждал с середины дня, когда закончил рапорт.

Не отвечая, он продолжал раскладывать кипы бумаг по папкам, которые убирал в коробки у себя на столе. За спиной у него гудел принтер. Оставалось надеяться, что туда Лефевр не полезет.

– Ты даже не вызвал группу захвата. Да кем ты себя считаешь? Одиноким ковбоем?

Пассан наконец поднял голову и взглянул на старшего офицера, одетого, как всегда, с безупречной элегантностью. Лефевр был ростом метр девяносто и шил костюмы на заказ. Со своей зачесанной назад гривой с проседью, рубашкой от Форциери и галстуком от Милано Лефевр косил под «итальянский шик». Помимо роста, картину портила его рожа: квадратная, как булыжник, с мускулистыми чертами наемника. Он смахивал скорее на генерала Паттона, чем на Джорджо Армани.

Лефевр оброс жирком, но шрам на лбу подтверждал, что карьеру он сделал не только за письменным столом. Оливье знал, что еще один шрам, гораздо длиннее, пересекает его левый бок. Лефевр был живым воплощением собственного афоризма: «Правда о мужике, как татуировка, видна либо в койке, либо в морге».

– Кому передают дело? – спросил Пассан, не отрываясь от своего занятия.

– Леви.

– Леви? Да он самый продажный легавый во всей уголовке!

– Зато опытный.

– Вот-вот, опытный взяточник.

Жан-Пьер Леви был его давний знакомый, погрязший в долгах из-за проигрышей на скачках и невыплаченных алиментов. Вечно ставит не на ту лошадку – и на бегах, и в личной жизни. Уже несколько раз против него выдвигались обвинения в активной и пассивной коррупции. Расследования Управления собственной безопасности ни к чему не привели, но все и так знали о его делишках. Изъятие вещдоков, торговля наркотиками, тихий рэкет, сговор с преступниками…

Лефевр грузно расхаживал по комнате. Наконец он остановился перед письменным столом и указал на коробки. От него разило дорогим парфюмом.

– Это что?

– Дело Акушера.

– Супер. Парни Леви его заберут.

– Зверь вырвался на свободу, Мишель. – Пассан прикрыл стопки бумаг ладонями. – Загнать его снова будет нелегко.

– И по чьей вине?

– Сегодня ночью мы взяли его с поличным. На месте преступления. Доказательств выше крыши. Кальвини боится собственной тени…

– Он прикрывает свою задницу. Возьми Гийара кто-то другой, и Кальвини, наверное, повел бы себя иначе. Ты сам не оставил ему выхода.

– Меня от этого тошнит.

Лефевр заговорил покровительственным тоном, подчеркнувшим его южный акцент:

– Сбавь обороты, парень. У меня телефон разрывается. Политиканы получили факсы с площади Бово[9]. Да они прямо с цепи сорвались. Им только твоей ночной выходки не хватало. Они-то спят и видят громкое раскрытие, а ты им подложил такую свинью. Браво. Будем молиться, чтобы Гийар со своими адвокатами не стал гнать волну, а СМИ на этот раз про нас забыли.

– Отдайте им меня на растерзание.

– Не изображай из себя мученика, Пассан. – Комиссар издал короткий смешок, словно пукнул. – Мы тебя прикроем, и ты это знаешь. – Он вновь усмехнулся. – Выбирать нам не приходится. Это тебе тоже известно. Что у тебя по другим делам?

Оливье с трудом припомнил свои текущие расследования. Он вдруг осознал, насколько выбит из колеи. Забросил и работу, и себя самого. Несколько слов, которые он сумел из себя выжать, никого не могли обмануть.

– Дорожишь своим местом, поостерегись, – отозвался великан. – Будешь артачиться и портить всем нервы, отправишься прямиком патрулировать Булонский лес. И считай, что тебе сильно повезло, если у тебя отсосет какой-нибудь беззубый трансвестит.

Он направился к двери, по пути вынув из розетки провод от измельчителя бумаг.

– Ты что творишь?

– Хочу уберечь тебя от искушения на случай, если вздумается лишить Леви кое-каких улик.

– Не мой стиль. Я сделаю все, чтобы помочь.

– Ничего ты не сделаешь, и сам это знаешь. Ты уже копируешь дело, чтобы забрать его домой. Ради бога, кончай придуриваться! Каким языком тебе еще объяснять?

После ухода Лефевра Пассан запер дверь и продолжил распечатывать бумаги. Одного он не выносил в этих новых офисах: стеклянных перегородок. Каждый полицейский, будто рыбка в аквариуме, выставлен на всеобщее обозрение. Начальник прав. Еще одна выходка, и его действительно понизят. Прямо во время развода – хуже не придумаешь. Надо вернуться в строй и быть паинькой. В голове мелькнули слова Ницше: «Хочешь ли ты, чтобы жизнь твоя всегда была легкой? Так оставайся постоянно в стаде и за стадом забудь о себе».

Чтобы настроиться на нужную волну, он воззвал к своему знаменитому чувству долга, своей преданности Франции. К понятиям с большой буквы: Порядок, Республика, Родина. Но никакого энтузиазма не почувствовал. Наоборот, все эти слова показались ему поразительно пустыми.

Склонившись над принтером, Пассан вынул очередные распечатки, и на этот раз внутри что-то отозвалось.

Акушер – вот его горючее.

Начиная с сегодняшнего вечера, он будет перечитывать каждый протокол, стараясь отыскать в нем новое уязвимое место, новую зацепку, которые позволили бы ему атаковать противника с другой стороны.

На самом деле ему даже незачем забирать с собой эти страницы: он помнит их наизусть.

С одной стороны листа – факты. А на обороте – кусок, вырванный из его жизни.

13

Первый труп обнаружили 18 февраля текущего года на лужайке в квартале Маладрери у муниципальных домов Форт-д’Обервилье, на северо-востоке столицы. Беременная женщина была раздета, живот распорот, рядом лежал обугленный младенец. Пуповина все еще связывала их тела.

Сперва все решили, что речь идет о супружеской разборке в самом диком ее проявлении. Первые же установленные факты опровергли это предположение. Двадцативосьмилетняя Одри Сёра, на девятом месяце беременности, пропала за три дня до убийства. Ее муж сам обратился в полицию, к тому же у него было железное алиби. В окружении жертвы не нашлось и намека на любовника или еще кого-то подозрительного. Самой логичной версией представлялось похищение с последующим жертвоприношением в неизвестном месте. Затем никем не замеченный убийца перевез мать и ребенка в парк квартала Маладрери.

Прокурор поручил расследование парижскому уголовному отделу, где оно было возложено на майора Оливье Пассана. Полицейский тут же понял, что эта история станет делом его жизни. Вид места преступления потряс его до глубины души: непристойность голого тела с сожженным ребенком на фоне зеленой лужайки, контраст между окровавленной плотью и свежей травой…

Потом он взял себя в руки. Изуверская жестокость содеянного, неочевидная причина смерти матери (несмотря на распоротый живот, судмедэксперт полагал, что ее отравили), отсутствие улик и свидетелей – все выдавало в убийце человека с железными нервами. Одновременно безумного и собранного, одержимого и расчетливого – словом, того, кто на этом не остановится.

Пассан проинструктировал подчиненных. Дал указания: начать расследование с нуля, опросить соседей, досконально изучить прошлое жертвы, восстановить по минутам ее последние дни, поискать в базах данных схожие убийства…

Сразу же возникли проблемы. Квартал Маладрери не только один из самых опасных даже по меркам Девяносто третьего департамента, здесь еще и полицейских терпеть не могут. Да и из места преступления выжать ничего не удалось: ни отпечатков пальцев, ни органических следов, вообще никаких улик. Ну а базы данных срабатывают только в кино…

Зато местная полиция располагала системой городского наблюдения, регистрирующей все записи с камер слежения, переговоры по рации, звонки с компьютеров, местонахождение патрулей. Но и здесь они ничего не нашли: бо льшая часть камер оказалась испорчена, а за недели, предшествовавшие обнаружению трупов, в квартале не было отмечено ни одного подозрительного факта. Это наводило на мысль, что у убийцы, возможно, имеется джаммер, позволяющий в течение десяти минут глушить все спутниковые связи в радиусе километра. Последующие убийства подтвердили эту догадку. В ночь перед очередной страшной находкой каждый раз на несколько минут прерывалась связь. Незадолго до рассвета, в «час убийцы».

Как выяснилось, глушители этого типа изготавливают в Пакистане и продают из-под полы. Вопрос: что дает знание точного времени, когда в квартале Обервилье возникает подобная черная дыра? Ровным счетом ничего. А знание того, что убийца использовал оборудование из Пакистана? Тоже ничего. Попытались отследить каналы, по которым можно получить такое устройство, – безрезультатно.

Тем временем пришли результаты токсикологических анализов крови, мочи, желчи. Женщина умерла от инъекции хлорида калия, химического соединения, применяемого для редукции плода при множественной беременности. Пассан сам отыскал информацию на KCl – эмпирическую формулу хлорида калия. Его внутривенное введение вызывает фибрилляцию желудочков и остановку сердца. Это весьма распространенное химическое соединение присутствует в человеческом организме и используется в качестве добавки в пищевой промышленности и при производстве удобрений, а вот в качестве яда применяется крайне редко.

Его люди опросили поставщиков больниц и клиник, проверили склады, изводили химиков расспросами о том, как превратить это вещество в смертельный яд. Выяснили, что желающие свести счеты с жизнью стараются раздобыть его у анестезиологов из-за высокой эффективности. Отслеживали химиков-любителей – и все впустую.

По жертве тоже ничего. Ни сама Одри Сёра, ни ее окружение не вызывали ни малейших подозрений. Молодая женщина вышла замуж два года назад, работала на почте. Его муж Сильвен был компьютерщиком. Уроженцы Сен-Дени, они обосновались в жилом комплексе Флореаль, только что приобрели подержанную машину, «Гольф-2004». И заранее договорились с роддомом Делафонтен. Сильвен уже прикидывал, когда брать отпуск по уходу за ребенком, но запланированное счастье обернулось кошмаром.

К середине марта Пассан ничего не добился, не считая возрастающего давления со стороны начальства и бесконечных звонков следственного судьи Иво Кальвини. Единственный плюс заключался в том, что СМИ этим делом так и не заинтересовались. Не зная всех деталей, журналисты не сумели оценить масштабы произошедшего.

Полицейский утроил усилия. Он в деталях восстановил последние недели жизни Одри, поговорил с ее начальством, коллегами, друзьями, родными. Донимал расспросами ее гинеколога, тренера по гимнастике для беременных, парикмахера. И даже съездил в автосалон «Альфьери автомобиль» в Ла-Курнёв, где супруги приобрели машину. Он предполагал, что в какой-то момент дороги Одри и убийцы пересеклись. Что-то в ней – лицо, одежда, факт беременности – пробудило у психа жажду убийства. Если Пассан восстановит все ее перемещения, его путь также пересечется с путем убийцы.

Пассан вновь побывал во всех ключевых местах, связанных с этим делом: на почте в Монфермей и в ее окрестностях, там, где пропала Одри, в квартале Маладрери. Оставив свой темный костюм и служебную машину, он приехал туда на скоростном метро и обошел домики, затерянные между деревьями и общественными зданиями, – ответ шестидесятых на крупные жилые комплексы предыдущего десятилетия.

Он сроднился с этим кварталом, уловил его пульс. В одном Пассан не усомнился ни на минуту: у убийцы есть тайная причина интересоваться этим местом. Либо он здесь живет, либо, и это самое вероятное, провел здесь детство, и какая-то психическая травма приводит его сюда снова и снова, будто в кошмаре.

Сплошные догадки. К концу марта Пассан склонялся к мысли, что больше они никогда не услышат об убийце Одри Сёра. Но через несколько дней был найден новый труп.

Зазвонил телефон. Пассан подскочил, как от удара током.

Он вдруг понял, что сидит на полу, заваленный папками, с пальцами, перемазанными чернилами и пылью. И на этот раз расследование притянуло его, словно магнитное поле.

Телефон продолжал надрываться. Пассан взглянул на часы: семнадцать ноль-ноль. Он провел так битых два часа, читая страницы, которые знал наизусть. Остальные наверняка потешались, наблюдая за ним через стеклянную перегородку.

Телефон не умолкал.

Руки и ноги свело, он еле выпрямился и нашарил телефон на столе.

– Алло?

– Они здесь.

Лефевр.

– Кто?

– Они самые. Ждут тебя на четвертом этаже. Давай пошевеливайся.

Пассан положил трубку и с трудом поднялся. Растирая поясницу, он не смог сдержать улыбку.

После отповеди дивизионного комиссара его ждут жернова Управления собственной безопасности.

От французской административной системы ждать сюрпризов не приходится.

14

Спустя три часа Юкио Мисима очутился в коробке, за ним последовали Акира Куросава и Ясунари Кавабата. Двое самоубийц и один выживший. Пассан решил непременно забрать портреты в свою квартирку в Пюто. Великие люди, у которых трагичность собственного существования таинственным образом обогащала творчество. В гла зах Пассана эти самоубийства имели эстетическую ценность. Нобелевский лауреат Кавабата, которому перевалило за семьдесят, просто включил газ в сво ем кабинете, словно заканчивал давным-давно начатую работу.

Пассан осторожно уложил в коробку завернутый в папиросную бумагу заварочный чайник из селадона. С Управлением собственной безопасности все прошло достаточно гладко. Эти ребята были настроены миролюбиво и предупредили, что сейчас всего лишь предварительная встреча. Он еще подумал, а не расчищают ли они площадку для его профессионального сэппуку…

Самоубийство. Основа японской культуры, наваждение Пассана и вечная причина стычек с Наоко.

Она не желала признавать, что добровольная смерть лежит в центре ее собственной культуры, и резонно утверждала, что количество самоубийств в Японии не выше, чем в других странах. В ответ он перечислял знаменитых японцев, которые сами свели счеты с жизнью. Писатели: Китамура Тококу, Акутагава Рюноскэ, Осаму Дадзай… Генералы: Марезуке Ноги, Анами Коречика, Сугияма Хадзимэ… Заговорщики: Юи Сёсэцу, Асахи Хэйго… Воины: Минамото-но Ёримаса, Асано Наганори (и его сорок семь самураев), Сайго Такамори… Не говоря уже о камикадзе, таранивших своими самолетами американские крейсеры, и о влюбленных, которые бросались со скал Тодзинбо, лишь бы не видеть, как угасает страсть. В свете гибели их собственной любви эта идея звучала особенно убедительно.

Пассан преклонялся перед этими людьми, не боявшимися смерти. Теми, для кого долг и честь – все, а унылые маленькие радости обывателей – ничто. Наоко не выносила этого нездорового восхищения, считая его еще одним способом заклеймить ее народ. Старая песня о трагической культуре, колеблющейся между сексуальной извращенностью и добровольной смертью, бесившие ее стереотипы.

Оливье перестал с ней спорить, предпочитая оттачивать собственную теорию. Для японца жизнь подобна куску шелка, и важна не длина куска, а его качество. Неважно, когда ты умрешь: в двадцать, тридцать или семьдесят лет, лишь бы на твоей жизни не осталось ни пятна, ни щербинки. Когда японец кончает с собой, он не смотрит вперед (по-настоящему он не верит в загробную жизнь), а оглядывается назад. Свою судьбу он оценивает в свете чего-то высшего – сёгуна, императора, семьи, фирмы… Эта подчиненность, это чувство чести – основа ткани. На ней не должно быть ни изъяна, ни грязи.

Полицейский выключил электрический чайник и поставил рядом с заварочным. Сам он всегда жил именно так. Заглядывал вперед лишь затем, чтобы представить свой надгробный камень. Оставит ли он после себя память об образцовой жизни? Будет ли его кусок ткани безупречно чистым?

Но после всех уловок, лжи и подлости, до которых приходилось опускаться, чтобы просто применять закон, этому уже не бывать. Зато в том, что касается отваги и чести, ему стыдиться нечего. В спецназе Пассану довелось побывать под огнем, применять оружие, убивать. Он вдыхал запахи ракетного топлива и раскаленной стали, узнал, как свистят пули, как шуршит воздух, когда они его рассекают, узнал и всплески адреналина, которые они приносят. Он боялся, по-настоящему боялся, но ни разу не отступил. По одной простой причине: опасность – ничто в сравнении с позором, который запятнал бы его жизнь, если бы он струсил.

В конечном счете его страшила не смерть, а жизнь – несовершенная жизнь, наполненная мерзостями и угрызениями совести.

Он снял со стены фотографию своих детей и вгляделся. После рождения Синдзи и Хироки все изменилось: теперь ему хотелось жить долго, успеть их чему-то научить, защищать их как можно дольше. Ну какой из тебя солдат, если у тебя есть дети?

– Что ты делаешь?

Пассан поднял глаза: перед ним в полумраке стояла Наоко, все еще с сумкой и в плаще. Он не услышал, как она вошла. Он никогда не слышал, как она входит – с ее-то весом пера и кошачьими глазами, видящими в темноте.

– Собираю вещи для переезда.

Она взглянула на портреты на дне коробки, заметив и другие «сокровища»: каллиграфически написанные хокку, палочки благовоний, репродукции Хироси и Утамаро…

– Ты по-прежнему без ума от зомби, – сухо заметила она.

– Это храбрые люди. Люди чести.

– Ты никогда ничего не понимал в моей стране.

– Как ты можешь так говорить? После всех этих лет?

– Ну а ты как можешь верить в такие глупости? Прожив десять лет со мной и столько раз там побывав?

– Не вижу, в чем тут противоречие.

– То, что ты называешь храбростью, всего лишь интоксикация. Мы были запрограммированы, отформатированы своим воспитанием. Мы вовсе не храбрые – мы покорные.

– А по-моему, это ты ничего не поняла. За воспитанием стоит идеал народа!

– Сегодня наш идеал – освободиться от всего этого. И не смотри на меня как на больную.

– Знаю я твою болезнь: это Запад и его упадок. Его неистовый индивидуализм. Ни веры, ни идеологии, ни…

– Я не собираюсь снова ругаться с тобой. – Она жестом отмела его слова, будто смахнула пыль.

– Чего же ты хочешь? Попрощаться? – спросил он с сарказмом.

– Всего лишь напомнить, что детям нельзя давать сладости. Так они без зубов останутся. В этом мы всегда были согласны.

До Пассана не сразу дошло: он говорил ей о сэппуку, она парировала чупа-чупсами. Его всегда поражал материализм Наоко, ее одержимость бытовыми мелочами. Однажды он спросил, какое качество она прежде всего ценит в мужчине. Она ответила: «Пунктуальность».

– О’кей. Пара леденцов ведь не загубит их воспитание?

– Мне надоело твердить тебе одно и то же.

Пассан наклонился, чтобы подхватить коробку двумя руками.

– Это все?

– Нет. Еще я хотела вернуть тебе это, – добавила она, положив что-то на фотографии.

Пассан увидел кинжал в ножнах из хлебного дерева, покрытого черным лаком. Рукоять слоновой кости при электрическом свете сверкала чистейшим блеском, изгиб лакированного дерева казался совершенным. Пассан узнал его с первого взгляда и вспомнил, за что выбрал: ножны напомнили ему волосы Наоко, слоновая кость – ее белую кожу.

– Оставь себе. Это подарок.

– Все это в прошлом, Олив. Забирай свою игрушку.

– Это подарок, – повторил он упрямо, пропустив колкость мимо ушей. – Подарки не забирают обратно.

– Ты хоть знаешь, что это?

Лежащий на фотографиях наискосок кинжал словно вызывал на бой невозмутимых Кавабату, Мисиму, Куросаву. Прекрасно.

– Кайкен, – прошептал он.

– А ты знаешь, для чего он нужен?

– Я сам же тебе и рассказал. Ты даже была не в курсе! – В задумчивости Пассан снова взглянул на драгоценную вещицу. – Таким кинжалом жены самураев убивали себя. Перерезали себе горло, сперва связав свои согнутые ноги, чтобы умереть в пристойной позе, и…

– Хочешь, чтобы я покончила с собой?

– Вечно ты все портишь, – ответил он устало. – Ты отрицаешь собственную культуру. Кодекс чести. И…

– Ты больной. Вся эта ерунда давно себя изжила. И слава богу.

С каждой секундой коробка казалась ему тяжелее. Бремя прошлой жизни, груз его старомодных убеждений.

– Так что же тогда для тебя Япония? – закричал он вдруг. – «Сони»? «Нинтэндо»? «Хэллоу Китти»?

Наоко улыбнулась, и тут он понял, что, несмотря на сорок пятый калибр у него на поясе, в этой комнате вооружена только она.

– Тебе самое время убраться отсюда.

– Встретимся у адвоката. – Пассан обошел ее и шагнул за порог.

15

Наоко дрожала от холода на лужайке перед домом, не сводя глаз с ворот.

Она помогла Пассану перенести в машину последние коробки, и он молча уехал, даже не взглянув на нее. Было прохладно, но порой налетали волны тяжелого влажного жара. И только птицы, казалось, не сомневались в том, какое сейчас время года, и неистово щебетали на деревьях.

Наконец Наоко отряхнулась от дождя и направилась к дому. Горло перехватил тревожный спазм. Она поспешила в комнату к мальчикам – для них собирались обору довать и вторую комнату, но Пассан так и не успел за кончить в ней ремонт. Наоко поцеловала Хироки, еще взъерошенного после ванной, и Синдзи, уткнувшегося в свою игровую приставку. Дети никак не отреагировали на ее появление, и это безразличие даже успокоило. Самый обычный вечер.

Наоко пошла на кухню. Морской язык и картошка уже были готовы, но есть не хотелось. Сандринины маки еще не улеглись в желудке. Ей припомнился их разговор. И с чего вдруг она так взъярилась на Париж и Францию? Она давно уже свыклась со своими клеймом эмигрантки…

В кухню с хохотом ворвались мальчики, под стук тарелок и приборов расселись по местам.

– Почему вы с папой расстаетесь? – внезапно спросил Синдзи.

Он сидел прямо, словно обращался к школьной учительнице. Наоко поняла, что он, как старший, задавал этот вопрос и от имени брата.

Ответить по-японски не хватило сил.

– Чтобы больше не ругаться.

– А как же мы?

Она положила сыновьям еду и села между ними, чтобы вложить в свои слова больше тепла:

– Вас мы будем любить всегда. Вы уже знаете, как теперь у нас все будет устроено. Вы остаетесь дома. Неделю с мамой, неделю с папой.

– А другой папин дом мы сможем увидеть? – вмешался Хироки.

– Ну конечно. – Ласково улыбаясь, она взъерошила ему волосы. – Там вы тоже будете как у себя дома! А теперь давайте ешьте.

Синдзи и Хироки уткнулись в тарелки. Дети не просто жили в ее сердце, они и были этим сердцем. Каждый его удар и даже паузы между ударами посвящались им.

В их команде восьмилетний Синдзи – главный заводила. От отца он унаследовал энергичность и юмор, и в то же время в нем чувствовалась природная непосредственность, которой не было ни у кого из родителей. Его смешанное происхождение выражалось в некой загадочной иронии. К своей азиатской наружности он относился с легкой насмешкой, как бы со стороны, словно говоря: «Не стоит доверять внешности».

Шестилетний Хироки был более серьезным. Строго относился к своим привычкам, расписанию и игрушкам, унаследовав присущую матери непреклонность. Но зато внешне он ничем ее не напоминал. Его круглое личико под черными волосами вызывало у Наоко недоумение. В отличие от китайцев и корейцев, японцы гордятся своими овальными лицами. Круглая рожица Хироки всегда выражала какую-то рассеянную задумчивость. Мальчик часто вступал в разговор совершенно некстати, словно ошибся дверью, сам удивлялся тому, как он здесь оказался, и снова умолкал. Тогда они говорили друг другу, что он словно с луны свалился. И еще больше тревожились за своего малыша…

Ужин подошел к концу. Наоко удавалось переводить разговор на самые разные темы: школа, Диего, дзюдо Синд зи, новая компьютерная игра Хироки. Оба без напоминаний убрали тарелки в посудомоечную машину и поднялись на второй этаж.

Поцеловав Хироки в постели, Наоко прошептала ему по-японски:

– Завтра я вернусь пораньше и мы вместе примем ванну. Поиграем с кокэси!

При упоминании японских куколок мальчик улыбнулся. Он уже дремал.

– Только не закрывай дверь! – ответил Хироки на смеси французского и японского.

– Конечно, золотко. А теперь бай-бай.

Она поцеловала его в ямочку на плече и подошла к Синдзи, погруженному в «Микки парад»[10].

– Оставишь свет в коридоре? – спросил он по-японски, подлизываясь.

– Да у меня полон дом мокрых куриц! – Улыбаясь, она погасила настольную лампу.

16

Пассан вернулся к себе очень поздно. Потерянный. Отвергнутый. Про́клятый.

По дороге в Пюто, везя в багажнике свои японские сок ровища, он поддался старым бесам. Квартал Дефанс, затем Восьмой округ с его нужными адресами…

Здесь были его привычные угодья – бары, кабаки, девушки из службы эскорт-услуг. Не старые приятельницы, как в тех фильмах, где у легавого всегда любовница-проститутка. В тех местах, где бывал Пассан, его всегда ждали сюрпризы – новые девушки, новые приключения. Конечно, для него все это слишком дорого, но полицейский всегда может пригодиться. Оливье не имел ничего общего с полицейским-покровителем. Ценилось не то, что он был кому-то другом, а то, что не был врагом, это не одно и то же. И атмосфера страха и смирения странным образом возбуждала его еще сильнее.

Через несколько лет после женитьбы, когда влечение к Наоко отхлынуло, словно кровь от лица труса, он вернулся к своим холостяцким привычкам. Сомнительные ночные заведения, встречи с шикарными проститутками. Утоление худших его порывов. Простейший обмен: пара бесплатных свиданий в уплату за его защиту.

Откуда эта потребность находить облегчение у вульгарных дебелых профессионалок, в то время как одна из красивейших женщин Парижа ждала его дома? Ответ крылся в самом вопросе. Женщину всей жизни не трахают сзади, кончая ей на лицо в качестве кульминации. Особенно если она мать твоих детей.

Мама и шлюха. Несмотря на свой возраст и опыт, Оливье так не сумел преодолеть этот ребяческий конфликт. Восемь лет психоанализа ничего не дали. Сама его плоть упорно отказывалась смешивать вожделение и любовь, секс и чистоту. Женщина для него была раной, края которой не желали соединяться.

С Наоко он познал первую волну возбуждения, такую новую и свежую, что у него не возникло ощущения, будто он пятнает свою мадонну. Когда к нему вернулись его прежние пристрастия, как-то само собой получилось, что он отвернулся от своей японской феи. Возвращение к истокам. К женщинам с широкими бедрами, жирными ляжками, тяжелыми грудями. К унизительным позам. Оскорблениям. К животному облегчению, смешанному с каким-то мстительным чувством. Когда наслаждение обжигало его промежность, он стискивал зубы, чтобы сдержать торжествующий рев, черный, горький и бесцельный.

Нечего и думать о том, чтобы подвергнуть свою супругу подобным мерзостям. Его персональный ад касается его одного.

Парадокс заключался в том, что Наоко легко уступила бы его фантазиям. У японок совершенно свободное отношение к сексу, ничего общего с христианским чувством вины, гложущим людей Запада. Но Пассан не видел Наоко в такой роли. Ее гладкая белая кожа, мускулистое, без малейшего изъяна тело его не возбуждали. Она создана для молитвы, а не для похоти.

Наоко не обманывалась на его счет. Любая женщина знает сексуальные биоритмы своего партнера. Она закрывала глаза, быть может, во имя старой японской традиции, по которой муж делает жене детей, а удовлетворения ищет на стороне. Первая недосказанность, первый компромисс. Неудовлетворенность пролегла между ними, возведя незримую стену, превратив каждый жест в выпад, каждое слово в отраву. Разлука сердец всегда начинается с разлуки тел…

Он припарковался на узкой улочке, проходящей вдоль набережных, за старой церковью Пюто. Потребовалось три захода, чтобы перенести все его архивы и безделушки. Когда последние коробки были сложены в середине комнаты, он оглядел свое новое логово. Тридцать квадратных метров паркетной доски, три белые стены и широкое окно вместо четвертой, кухонька, отделенная фанерной перегородкой. Диван-кровать, доска на козлах, стул, телевизор. Все это в здании шестидесятых годов. Особо не разгуляешься.

Неделями он неспешно перебирался сюда, оттягивая момент окончательного переезда. Пассан снял куртку и на несколько мгновений застыл. Единственное, о чем он подумал в эту минуту, были слова летчика-камикадзе, спасенного перемирием. Когда его спросили, что он испытывал в то время, он ответил со смущенной улыбкой: «Все очень просто, у нас не было выбора».

Пассан отправился под душ и простоял под ним почти полчаса в надежде смыть всю грязь этого вечера, но, похоже, переоценил могущество водопроводной воды. Натянув трусы и майку, приготовил литр кофе, сунул в микроволновку бенто, купленное у японца, торговавшего готовыми блюдами. Не присаживаясь, заглотил кусочки жареной курятины, сырные шарики, рис. Это напомнило ему студенческие годы: лекции по праву, еду навынос и одиночество.

Жуя, он припоминал те обрывочные сведения о расследовании в Стэне, которые ему удалось раздобыть во второй половине дня. Стефан Рюдель, патологоанатом, проводивший вскрытие, подтвердил: модус операнди все тот же. Кроме того, найденные в мастерской инструменты соответствовали увечьям, нанесенным предыдущим жертвам. Любопытно узнать, как Гийар объяснит наличие этих инструментов в своей мастерской. Что касается остального, придется потерпеть: токсикологические анализы пока не готовы.

Еще ему позвонила Изабель Заккари, координатор криминалистов. На тот момент у нее ничего не было – ни единого фрагмента, ни единой ниточки или поверхности, которые позволили бы связать ДНК Гийара и жертвы. Словно он ее и не касался.

Выбросив объедки, Пассан взглянул на часы: почти полночь. Сна ни в одном глазу. Он взял кофейник, чашку, йогурт и разложил все рядом с диваном. Потом уселся на пол по-турецки, спиной прислонившись к дивану, и взялся за первую коробку с архивами.

Он снова перебирал и читал документы. Через полчаса строчки стали сливаться перед глазами. Сделав большой глоток кофе, он зажмурился. Перед ним поплыли красноватые круги, окруженные фиолетовым отсветом.

Мысленно он продолжил восстанавливать ход расследования с того места, на котором остановился после обеда.

17

3 апреля 2011 года. Как и в случае с Одри Сёра, труп Карины Бернар (тридцать один год, срок беременности семь с половиной месяцев) был оставлен в центре одного из жилых кварталов Девяносто третьего департамента – Франк-Муазен в Сен-Дени. Квартал этот пользовался куда худшей славой, чем Маладрери, считался «чувствительной городской зоной» и одним из самых опасных мест в Париже.

Пассан со своей сворой тут же взялся за работу: оказалось, что преступление совершено по тому же сценарию. Тот же тип жертвы, тот же модус операнди. Тот же сбой спутникового оборудования за несколько часов до зловещей находки. И такое же отсутствие следов и улик…

И все же обнаружилось одно отличие: в стекловидном теле, взятом из глаз младенца (чей труп обгорел не так сильно, как предыдущий), токсикологи нашли хлорид калия. Значит, ребенку сделали ту же инъекцию, что и матери, и он, по крайней мере, не сгорел заживо. Какую цель преследовал убийца? Возможно, стремился избавить свои жертвы от мучений? К тому же в их крови обнаружили следы обезболивающего.

На этот раз расследование осложнилось вмешательством СМИ. Журналисты наконец сообразили, что речь идет о громком деле, и связали второе убийство с первым. Настоящая сенсация: серийный убийца! Потрошитель беременных женщин! Ему тут же придумали прозвища: Акушер, Мясник Девяносто третьего департамента. Расследование освещалось в режиме реального времени: репортеры на месте преступления, регулярные сообщения в СМИ, интернет-сайты… В результате на полицию обрушился шквал ложных свидетельств и бредовых признаний. Ну а квартал Франк-Муазен, и так не слишком гостеприимный, закрылся наглухо от этого наплыва легавых и людей с камерами.

Пассана рвали на части: помимо собственного начальства, ему названивал следственный судья Иво Кальвини, мэр Сен-Дени, префект департамента Сена – Сен-Дени, журналисты… Но ему нечего было сказать. Зато у него самого крепла уверенность: убийца – уроженец Девяносто третьего. Здесь он перенес детскую травму, несомненно связанную с его рождением, и теперь мстил, оставляя после себя трупы.

Но эта догадка никуда не вела. Что он мог предпринять? Перерыть архивы роддомов – в поисках чего? Случаев неудачных родов? Младенца с врожденными отклонениями? Ребенка-отказника? Его гипотеза была слишком расплывчатой.

И Пассан вновь погрузился в бурлящую жизнь Сен-Дени. Он вырос в этих местах и знал их не понаслышке. Но с тех пор многое изменилось: спальные районы превратились в горячие точки. Муниципальные дома породили поле битвы, где велась нескончаемая партизанская война, в которой с обеих сторон стреляли настоящими пулями.

Вместе с местной полицией и антикриминальными бригадами он объездил район вдоль и поперек. Ему открылся мир молниеносных обысков под градом камней и бутылок с зажигательной смесью, сожженные машины, изнасилованные женщины, выбрасывающиеся из окон, кражи…

Еще он встречался с местными депутатами, муниципальными советниками, экспертами. С оптимистами, строящими воздушные замки; паникерами, предлагавшими запасаться беспилотниками, камерами слежения и оружием; радикалами, планировавшими снести все подчистую и построить здесь жилье подороже. Цены взлетят, а отбросы передохнут сами…

Он выходил на руководителей местных комитетов и благодаря их посредничеству устанавливал контакты с главарями банд. Его принимали в укрепленных подвалах, где пацаны наводили на него автоматические винтовки М16, «узи», пистолеты и револьверы со сточенными номерами. В густом запахе гашиша, среди пустых банок из-под пива и использованных шприцов, Пассан играл с ними в открытую. Он описал им методы убийцы, поделился немногими сведениями, рассказал о своих опасениях. Все они слушали белого, не снимая пальца со спуска.

Полевые командиры ничего не знали, но обещали увеличить число своих патрулей, прочесать подвалы, крыши, пустыри. Они не дадут убийце орудовать на их территории, да еще и выбрасывать трупы в квартале. Пассан вспомнил фильм «М: убийца», где маньяка, убивавшего детей, поймали и судили преступники.

Между тем кропотливая проработка связей Карины Бернар позволила выявить одну крошечную деталь. В начале марта жертва отдавала свою машину в ремонт в один из автосервисов Сен-Дени – фирму «Фари». Это простое название, вернее, его звучание напомнило ему об автобазе, где Одри Сёра купила свой «гольф»: «Альфьери автомобиль». Одним щелчком мышки удалось установить, что обе торговые марки принадлежат холдингу, который возглавляет некий Патрик Гийар.

Простое совпадение? Как показало вскрытие, на коже обеих жертв остались отпечатки рифленых ремней, а также волокна огнеупорного каучука. Патологоанатом предположил, что это следы приводных ремней. Кроме того, на языке обеих женщин имелись характерные вмятины: убийца затыкал им рот кусками шины.

Пассан изучил прошлое Гийара. Ничего примечательного, не считая того, что он, как и Пассан, в детстве был подопечным социальных служб. Ребенок неизвестных родителей из Сен-Дени, он наверняка кочевал по приютам и приемным семьям, но организация «Социальная помощь детству» никогда не предоставит его досье. Какие-то сведения о нем оказались доступными лишь с семнадцатилетнего возраста, когда он начал работать автомехаником в Сомьере на юге Франции.

Оливье проследил за его карьерным ростом от автобазы до автобазы. 1997-й: Гийар – управляющий автомастерской в Монпелье. 1999-й: поездка в Штаты, где он чинил моторы в Аризоне и Юте. 2001-й: первая собственная мастерская в Сен-Дени – «Альфьери». Гийару тридцать лет. 2003-й: второе приобретение – «Фари» в Ла-Курнёв. 2007-й: третий пункт продаж – «Фериа» на авеню Виктора Гюго в Обервилье. И это не считая центров технического осмотра и экспресс-автосервисов: шиномонтаж, замена масла, ветровых стекол, глушителей и так далее. Все в Девяносто третьем департаменте, а точнее, в его западной части: в Ла-Курнёв, Сен-Дени, Эпине, в Сент-Уане, Стэне. Именно там, где пропадали женщины и где были обнаружены тела.

Что касается личной жизни: холост, детей нет. Не привлекался, судимостей не имеет. Ни намека на полицейский протокол. Сирота, добившийся всего сам, благодаря воле и страсти к механике.

Гийар принял Пассана в своем головном офисе в Обервилье и показал ему автобазу. Три этажа – три тысячи квадратных метров крашеного бетона, где продавали и ремонтировали машины. Здесь царила невероятная чистота – хоть с пола ешь. Все это впечатлило бы кого угодно, но только не Пассана. Он чувствовал: что-то неладно.

Патрик Гийар был сама любезность и в то же время выглядел странновато, прежде всего внешне. Этот сорокалетний коротышка, коренастый силач, будто состоял из одних мускулов. Голова гладко выбрита, видимо, в попытке скрыть раннее облысение. В чертах ощущалось что-то бульдожье. Мешки под глазами, приплюснутый нос, толстые, словно надутые, губы – все это позволяло предположить в нем примесь африканской крови.

И в то же время в этом миниатюрном колоссе проскальзывало что-то женственное: подпрыгивающая походка, визгливый смех, слишком томные и плавные движения запястий. Владелец автобазы напомнил Пассану актеров кабуки: обольстительных самцов, которым и в жизни не удавалось избавиться от жеманных повадок.

Само собой, Гийар не знал ни первую, ни вторую жертву: ему вообще не приходилось общаться с клиентами. Он сделал скорбное лицо, когда Пассан напомнил о страшной участи этих женщин, а затем снова заулыбался и объяснил, почему выбрал для своих предприятий созвучные названия. Все дело в давней мечте о работе на заводах «Феррари». «С тех пор я спустился с небес на землю, но эти сочетания звуков принесли мне удачу».

Пассану полагалось бы сопереживать Гийару: как и он сам, тот был сиротой. Вот только вежливые речи не могли заглушить его внутренний голос, едва слышный шепоток, твердивший: что-то здесь не так.

С тех пор он не спускал с Гийара глаз, вместе со своими парнями устроил на него настоящую охоту. Удалось раздобыть оборудованный для слежки фургон, выделенный для другого расследования. Почти все ночные дежурства Пассан брал на себя. Учитывая его личную жизнь, с этим никаких проблем не возникало. Днем он отслеживал биографию Гийара по документам, а по ночам наблюдал за ним вживую.

Его убежденность не поколебалась ни разу, хотя концы с концами никак не сходились. На момент каждого похищения у Гийара было надежное алиби, да и под психологический профиль убийцы он не подходил. К примеру, он обожал детей и раздавал подарки ребятишкам в жилых комплексах, примыкающих к его автобазам. Невозможно представить его в шкуре убийцы младенцев. Вот только почему у него нет ни детей, ни жены? Может, он гомосексуалист?

В конце апреля Пассан взял четыре дня в счет отпуска, чтобы побывать в окрестностях Монпелье и порыться в профессиональном прошлом Гийара. Отыскал мастерские, где тот работал учеником. Повсюду Гийар оставил по себе добрую память: улыбчивый, способный, прилежный. По словам его хозяев, детство Гийар провел в Девяносто третьем департаменте, но рассказывать об этом не любил. Тяжелые воспоминания?

Ни слежка, ни неожиданные обыски, ни прослушка телефонов, ни взлом электронных данных, ни проверка счетов так ничего и не дали. В итоге Оливье добился одного: Гийар обратился к адвокатам. Те нажаловались начальству Пассана, начались разборки. Гийара уговорили не подавать жалобу, но майору отныне пришлось держаться от него подальше.

11 мая 2011 года был найден третий труп.

Рашида Несауи, двадцать четыре года, срок беременности семь с половиной месяцев, голая, выпотрошенная. Тело валялось на пустыре рядом с жилым комплексом Форестьер в Клиши-су-Буа – «свободной городской зоне», еще более «чувствительной», чем предыдущие.

Значит, стоило ослабить наблюдение, как Акушер вновь нанес удар. Для Пассана это было равносильно признанию: Гийар – убийца. Не слишком веское доказательство, однако на следующий день в шесть утра он арестовал Гийара и в наручниках вытащил из особняка в Нейи-сюр-Сен.

Личный обыск, снятие отпечатков, пробы слюны – раздеваться Гийар отказался. Пассан не настаивал, но допрашивал его с пристрастием несколько часов кряду. В ход пошло все: грубость, угрозы, ругань. Их сменяли моменты затишья, когда Пассан разыгрывал «доброго полицейского». А потом нагрянул адвокат, и Гийара пришлось немедленно освободить.

Тем временем Фифи изучил детализацию звонков на автобазах Гийара: Рашиде Несауи оттуда никогда не звонили. У нее даже не было водительских прав. Тонкая ниточка, связывающая два первых убийства, оборвалась.

На этот раз владелец автосалонов подал жалобу, и в конце мая полицейский предстал перед судом. Его действия признали незаконными: у него не было ни единого доказательства, это ожесточение не имело оснований. Пассана оштрафовали на две тысячи евро за полицейское преследование, умышленные оскорбления, насильственные действия, нарушение служебного долга. Судья учел безупречный послужной список майора и не приговорил его к условному сроку, которого требовало обвинение. Даже не стал отстранять от службы.

Пассан невозмутимо выслушал приговор: мысленно он был не здесь. Он как раз сейчас узнал, что в месте обнаружения третьего трупа оказались следы неизвестной ДНК. А у него с момента задержания Гийара хранился его генетический материал. Адвокат Гийара потребовал немедленно уничтожить эти пробы, но если поторопиться, то можно успеть сличить образцы.

Он бегом покинул зал суда, забрал из холодильника в отделении срочной судебно-медицинской экспертизы при больнице Жана Вердье в Бонди образец, хранившийся среди других замороженных проб, взятых у подозреваемых, и пакетиков с трусиками изнасилованных женщин. Отправился в лабораторию Института криминалистических исследований в Рони-су-Буа и попросил эксперта сравнить оба образца ДНК. Экспертиза заняла всего несколько часов, но принесла лишь очередное разочарование: совпадений не нашлось.

И все же это очередное поражение обернулось важным открытием: генетическая карта подозреваемого выявила половую аномалию.

Владельцу автосалона прекрасно удавалось скрывать свое женское начало. Он сумел затеряться в толпе, вот только что же творилось у него в голове? Мужчина он или женщина? Или то и другое вместе?

Пассан представил себе, каким физическим и психическим пыткам подвергался Гийар в приютах, приемных семь ях и центрах трудящейся молодежи. Ужас, который охватывал его в душевых, во время медицинских осмотров, в раздевалках… Он и сам бывал в таких местах – приятного мало. И если Гийар вырос в Девяносто третьем, у него есть серьезный повод затаить злобу на этот неблагополучный департамент.

Приговоренный судом, порицаемый начальством, Пассан решил продолжать расследование самостоятельно. Он запросил сведения о пациенте по фамилии Гийар в больницах Сен-Дени, Ла-Курнёв и соседних городов. Все напрасно. Врачебная тайна служила непреодолимой преградой, а о том, чтобы обратиться за разрешением в Орден врачей, нечего было и думать.

И из «Социальной помощи детству» ничего не вытянешь. Больше нельзя ни следить за Гийаром, ни приближаться к нему. Пассан лишился и доступа к результатам расследования по третьей жертве. Между тем департамент охватила настоящая паранойя. Беременные боялись выходить на улицу. Поползли слухи, что убийца – полицейский и убивает по приказу властей, чтобы запугать местных жителей и вынудить их убраться отсюда. СМИ, как всегда, подливали масла в огонь, живописуя грядущую панику в жилых кварталах и безрезультатность расследования.

Среди всей этой неразберихи переломным моментом стало 18 июня, когда пропала Лейла Муавад.

Произошедшее застало Пассана врасплох. Одержимый стремлением прижучить Гийара, он упустил из виду, что, кем бы ни оказался убийца, он вновь нанесет удар. Первой его мыслью было вытрясти из Гийара признание, где он удерживает жертву. Но теперь он лишился возможности действовать – и тем более таким образом.

Оставались только рутинные оперативные действия. Усиленные патрули, поквартирный опрос, обращения к возможным свидетелям. А в действительности все ждали, что вот-вот найдут труп Лейлы…

И вот тогда-то Пассан получил ключевую информацию. Несколько недель назад он сумел убедить одного парня из финансовой полиции на улице Шато-де-Рантье взломать сети холдинга, принадлежащего Патрику Гийару. Никаких особых надежд по этому поводу Пассан не питал, но неожиданно финансовой полиции удалось обнаружить среди входящих в холдинг фирм служебное предприятие под названием «ПАЛФ» с неопределенной сферой деятельности: «научные и прикладные исследования в области содержания и ремонта автомобилей». Эта фирма с юридическим адресом в Джерси направляла счета за свои консультации многим автосалонам Гийара. Полученные высокие гонорары вносились на счета англонормандского общества управления недвижимостью. Проще говоря, Гийар использовал внутри своей компании метод фальшивых накладных. Само по себе это ничем ему не грозило, но обнаружилось кое-что еще: во владении фирмы, зарегистрированной на Джерси, находилась автомастерская в Стэне, которая больше нигде не упоминалась. Что это – убежище? Святилище?

Эту информацию Пассан получил 19 июня, в воскресенье, в 23:30. Бесполезно было кому-то об этом сообщать: все равно до законного часа, шести утра, никто туда не сунется. К тому же любое его подозрение по поводу Гийара будет принято в штыки.

Счет шел на минуты. Он позвонил Фифи, и вдвоем они по-тихому направились в окрестности автомастерской.

Результат известен: самый чудовищный провал за всю его карьеру.

18

Пассан потер веки и открыл глаза.

Под светодиодной лампой ничего не изменилось.

Все эти бессвязные факты, никуда не ведущие сведения, казалось, отзывались болью во всем теле: желудок ныл, руки и ноги свело, позвоночник ломило.

Два часа ночи, а сна ни в одном глазу. Пассан запустил руку в другую коробку и извлек фотографии с мест обнаружения трупов. Налил себе кофе, прежде чем вновь погрузиться в кошмарные воспоминания.

Одри Сёра. Карина Бернар. Рашида Несауи. Обстановка, останки – всякий раз одно и то же. От каждого трупа, белизна которого резко контрастировала с черной почвой или зеленой травой, обгоревшая пуповина тянулась к кус ку вулканической породы – обугленному тельцу ребенка.

Он столько раз рассматривал эти снимки, что на него они уже не действовали. Этой ночью они прежде всего напомнили ему о вчерашней бойне, о стычке с отморозками, о Гийаре на пороге автомастерской, о новом трупе, о новом полыхавшем внутри огне. Об убийце, пытавшемся увернуться от его ударов… О самом себе, прижимавшем Гийара к шоссе перед несущимся на них автоприцепом…

Гудок грузовика заставил его очнуться.

Пассан глотнул кофе. Какая-то засевшая в глубине сознания деталь не давала ему покоя, но он не мог вспомнить, что именно.

Что-то важное.

Повтор. Патрик Гийар на пороге автомастерской. Черный дождевик. Белый череп. Отсветы пламени, пляшущие на его растерянном лице.

Фокус. На руках у него бледно-голубые, залитые кровью перчатки…

Пассан ускорил перемотку. Несколько минут спустя.

Стоп. Гийар бьется на мокрой мостовой.

Крупный план. На руках у него ничего нет.

Пассан схватил мобильный. Одно нажатие. Быстрый набор.

– Алло? – послышался заспанный голос Фифи.

– Это я. Я знаю, как прижать Гийара.

– Чего?

Послышался шорох простыней. Пассан дал напарнику несколько секунд, чтобы прийти в себя.

– Когда Гийар убегал, – продолжал он, – на нем были хирургические перчатки. Когда я схватил его на шоссе, их уже не было. Он выбросил их где-то на пустыре.

– И что?

Судя по прояснившемуся голосу, лейтенант успел собраться с мыслями.

– Эти перчатки – недостающее звено. Снаружи на них – кровь жертвы, внутри – генетический материал Гийара, его пот и чешуйки кожи. Этого вполне достаточно, чтобы определить ДНК. Перчатки – его билет в тю рягу!

Снова шорох ткани, щелчок зажигалки.

– О’кей, – произнес панк, затянувшись сигаретой. – Что будем делать?

– Обшарим пустырь.

– Когда?

– Сейчас. Я за тобой заеду.

19

– Монстры, подъем!

Наоко раздвинула занавески, впуская в комнату свет. Сегодня ей всего на пару часов удалось забыться сном. На рассвете она проснулась и долго слушала монотонный перестук дождевых капель. Погруженная в темноту, под колыбельную дождя Наоко мысленно переносилась в Токио. Ее родной остров был подвержен ливням не меньше, чем женщина слезам.

Она терпеливо ждала, когда уже пора будет будить детей, без конца прокручивая одни и те же мысли. Не лучше ли продать дом? Наверное, напрасно они придумали жить здесь по очереди. Пожалуй, стоит сегодня же обсудить это с Пассаном.

Она склонилась над Синдзи, осыпая его поцелуями. Когда дети вот так спали, она с трудом заставляла себя их будить. Наоко постоянно боролась со своей природной склонностью к нежности, мягкости. Стараясь выдержать характер, она невольно слишком часто прибегала к решительности и властности.

– Ну же, вставай, мой мальчик, – прошептала она по-японски.

Потом перешла к Хироки, которому пробуждение давалось легче. Ребенок что-то пробурчал спросонья. На самом деле Наоко не была запрограммирована на проявление чувств. Отцовская жестокость что-то в ней надломила, и она так и не научилась выражать свою привязанность.

– Ну же, Синдзи! – бросила она старшему: он так и не пошевелился.

До конца раздвинув занавески, она снова подошла к ребенку, полная решимости вытащить его из постели. И застыла на месте, обнаружив рядом с подушкой чупа-чупс.

– Просыпайся! – Вспыхнув от злости, она безжалостно потрясла сына за плечо.

Наконец он открыл один глаз.

– Откуда это у тебя? – спросила она по-французски, потрясая конфетой.

– Не знаю…

Озаренная внезапной догадкой, она обернулась к Хироки, который сидел на кровати, тоже сжимая в руках чупа-чупс.

– Кто вам их дал? Когда? – закричала она, вырвав у него леденец.

Видя, что сын озадаченно молчит, Наоко и сама обо всем догадалась. Хироки тоже обнаружил свой чупа-чупс только что. Это Пассан. Ночью он пробрался в дом и положил в кроватки детей по гостинцу.

Она набросилась на Синдзи, который наконец поднялся с постели.

– Папа приходил? – Наоко вцепилась ему в руку. – Это папа принес?

– Ты делаешь мне больно…

– Отвечай!

– Да я сам ничего не знаю. – Синдзи протер глаза.

– Одевайся.

Наоко открыла шкаф, чтобы взять для них одежду.

Надо успокоиться. Нельзя звонить ему прямо сейчас. А главное, не давить на мальчиков.

Она снова подошла к Синдзи, все еще не очнувшемуся от сна, и заставила его одеться. Хироки уже чистил зубы в ванной. Наоко застегнула на старшем сыне ремень и велела тоже идти умываться.

Поднявшись, она почувствовала бесконечную усталость. Хотелось повалиться на постель и расплакаться. К счастью, клокотавший внутри гнев заставлял ее держаться на ногах.

Ну теперь Пассан у нее попляшет!

20

Вот уже три часа они копались в грязи. Три часа мокли под проливным дождем.

Они видели мерцание первых проблесков зари, затем мутный рассвет, пробивавшийся сквозь пелену ливня. В ка ком-то смысле гнилая погода была им на руку: ни единой кошки возле жилых зданий, ни одной души рядом со стройками и на пустыре. Кло-Сен-Лазар не желал пробуждаться.

И в то же время Пассан опасался, как бы дождь не смыл следы с перчаток. Конечно, если они вообще их найдут.

Пока все было впустую. Оливье и Фифи двинулись от двери мастерской Гийара, пересекли стройку и очутились на пустыре, ведущем к автомагистрали. Вооружившись тем, что нашли на дороге, Пассан – противозапорным устройством, Фифи – радиоантенной, они ворошили землю, раздвигали траву, отшвыривали мусор.

Несмотря на холод, Пассан в своем дождевике обливался потом. Он то и дело оглядывался на окружавшие жи лой комплекс заборы из гофролиста, опасаясь увидеть над ними головы под капюшонами. Банды возвращались из ночных вылазок с первыми поездами скоростного метро, и зачастую на рассвете вспыхивали самые страшные пота совки. Не меньше он боялся, что откуда ни возьмись появится патруль муниципальной полиции или наряд антикриминальной бригады. Здесь они с Фифи незваные гости.

Пассан взглянул на часы: 8:10. Скоро нужно ехать в Центральное управление судебной полиции. Еще один прокол. Да и в своей идее он не уверен. Возможно, Гийар сам вернулся за перчатками. Или их унесло ветром. А может, местная детвора нашла их и куда-то забросила. Территория окружена лентой полицейского ограждения, но кто в здешних местах станет с этим считаться? Уж скорее наоборот…

– Передохнем?

Пассан кивнул. Фифи раскурил косяк и из вежливости предложил ему затянуться, но Оливье никогда не касался наркоты. Усевшись на ржавый холодильник, Фифи вытащил посеребренную фляжку, отвернул крышку и протянул начальнику, тот снова отказался. Панк глотнул.

– Завязывал бы ты с этим, – посоветовал Пассан. – Играешь с огнем.

– Да кто бы говорил. – Тот хохотнул в ответ.

– Ты это к чему?

– Сколько ни строй из себя праведника, сам ходишь по краю.

– Не понял.

– Ты двинулся на этой истории с Акушером.

Пассан оседлал воткнутый в землю остов мопеда без колес.

– Я хочу доделать свою работу, и только.

– И только? Ты едва не линчевал человека, чуть не разнес кабинет судьи, а теперь в такую рань ищешь перчатки из латекса…

– Из нитрила.

– Без разницы… На сраном пустыре и, ясный перец, тоже незаконно. Да лучше уж просто подай в отставку – все быстрее будет.

Майор натянул на голову капюшон. Изморось липла к коже.

– Вылетишь с работы, – продолжал Фифи, – как будешь платить алименты?

– Не будет никаких алиментов.

– Да ну?

– Наоко зарабатывает больше меня, и у нас будет совместная опека.

Панк покачал головой, снова глотнул из фляжки и испустил удовлетворенный вздох, словно напился на год вперед.

– Взять хотя бы эту историю с твоим домом, – продолжал он севшим голосом. – Выходит, ты и дальше собираешься жить с ней под одной крышей. Говоришь, вы все обдумали вместе. Небось, это Наоко так решила?

– Нет. С чего ты взял?

Лейтенант так сильно затянулся косяком, что в глазах у него заплясали красные отсветы.

– Не знаю… У нее всегда были чудные идеи.

– К чему ты клонишь? – Усевшись покрепче в седле, Оливье склонился к рулю мопеда.

– Японцы не такие, как мы. Это же не новость. Да ты и сам всегда говорил, что Наоко… особенная.

– Когда я такое говорил? – Пассан прикинулся удивленным. – Приведи хоть один пример.

– С ребятишками она чересчур сурова.

– Вовсе не чересчур. Просто строгая. И это для их же пользы.

Фифи снова отпил из фляжки и тут же затянулся. Казалось, в этом адском ритме он черпал вдохновение.

– Ты даже при родах не присутствовал! – выдал он, словно внезапно вспомнив о своем главном козыре.

К такому удару в спину Пассан оказался не готов.

– Она решила рожать на родине, – признал он через пару секунд, – чтобы у детей было японское гражданство. Я согласился с ее решением.

– Но поехала она туда без тебя. – Панк забил гвоздь поглубже.

Пассан нахмурился, жалея, что доверил Фифи эту тайну.

– Она хотела быть в кругу семьи, – пробормотал он. – Говорила, что роды – дело интимное, и она нуждается в поддержке матери. Да и куда бы я поехал, с моей-то работой…

Фифи не ответил, закурив очередной косяк. Того и гляди, начнет плеваться огнем. Слышен был только далекий шорох дождя на автомагистрали. Пассан представил, как сидит в засаде в фургоне, а Наоко хриплым, измученным голосом сообщает ему о рождении их первенца – больше чем в десяти тысячах километров отсюда.

– Это было ее решение, – повторил он. – И я его уважаю.

– Вот я и говорю, что она особенная. – Фифи раскинул руки, признавая очевидное.

Пассан одним махом соскочил с седла мопеда, сжимая в руке противозапорное устройство, и приблизился к панку. Тот инстинктивно отпрянул.

– Да вообще, что ты ко мне с этим лезешь? Между нами все кончено, и…

Его оборвал звонок мобильного. Он выхватил телефон:

– Алло?

– Что это за выходка с леденцами?

Наоко. С места в карьер, без единого доброго слова.

– Ты заходил домой этой ночью?

– Вовсе нет. Я…

– Не держи меня за дуру. Сейчас моя очередь. Тебе там делать нечего.

– Успокойся и скажи толком, что я такое сделал. – Ничего не понимающий Пассан попробовал добиться объяснений.

– А то, что ты ночью, как вор, пробрался в дом и положил леденцы детям в постель. Ты, уж не знаю зачем, корчишь из себя Деда Мороза, хотя мы обо всем договорились. Из-за тебя весь наш план полетел к черту. Я…

Пассан уже не слушал. Кто-то чужой проник к ним в дом. В спальню его сыновей. Это предупреждение? Угроза? Провокация?

Кто это?

– Это очень важно для детей. – Постепенно до его сознания дошел голос Наоко. – Как иначе они привыкнут к новому распорядку?

– Понимаю.

Послышался вздох. Прошло несколько секунд. Он уже собирался окликнуть ее, когда она продолжила:

– Ты должен заехать ко мне на работу.

– Когда?

– Сегодня.

– Зачем?

– Чтобы отдать мне свои ключи. Каждому по неделе, и одни ключи на двоих.

– Это просто смешно. Это…

– Приезжай до обеда.

Наоко отсоединилась. Пассан тупо смотрел на телефон. У него в голове никак не укладывалась мысль о том, что враг пробрался в их дом, проник к детям. Казалось, в животе у него проворачивают лом.

Под мокрым дождем Фифи насмешливо напевал «Мою любимую» Жюльена Клерка:

– «Когда ей холодно, известно только мне. Она глядит…»[11]

Он едва успел увернуться от противозапорного устройства, которым запустил в него Пассан.

21

Меньше чем через час Пассан входил в просторный холл башни, где располагалась фирма, в которой работала Наоко. Мраморный пол, ряд колонн, головокружительно высокий потолок. Каждый раз ему представлялось, что перед ним неф собора. Вместо витражей – огромные застекленные стены, в которых неотвязно сверкали другие стеклянные башни. Здесь располагалось святилище, храм бога Наживы.

Полицейский ускорил шаг. Ему казалось, будто его подошвы грохочут по мраморному полу. Компания Наоко занимала в здании два этажа. Ее аудиторская фирма славилась тем, что проверяла любые счета с хирургической точностью. По ее безошибочным отчетам ставились спасительные или убийственные диагнозы: тут все зависело от точки зрения. Ликвидация филиалов, сокращения или, наоборот, разработка еще более дерзких планов…

Сейчас все в этом пространстве из стали, стекла и гулкой пустоты представлялось ему ледяным и подавляющим. И прежде всего сама Наоко, которая ожидала его стоя, со скрещенными на груди руками, в квадрате между красными диванчиками, напоминавшими спасательные шлюпки в каменном океане.

Судя по всему, она была далеко не в лучшем настроении. В такие дни ее лицо превращалось в маску: овальное, гладкое, без малейшего изъяна, лишенное всякого выражения. Воплощенная холодность, под стать здешней обстановке.

Она окинула Пассана осуждающим взглядом: промокшего до нитки, помятого и небритого. Затем молча протянула открытую ладонь.

Пассан притворился, что не понимает. На Наоко было пастельного цвета платье, облегавшее стройное тело мягкими, ласкающими складками. Оно окутывало ее светящимся облаком, словно легкой завораживающей дымкой. Она стояла, упрямо наклонив голову, непреклонная, ожесточенная. Лоб у нее был белый и гладкий, будто фарфоровая чаша.

– Твои ключи, – бросила она тоном полицейского, приказывающего жулику вывернуть карманы.

– Что за бред, – сказал он, вынимая свою связку.

– Бред – это пытаться подкупить своих детей леденцами.

Оливье положил оба ключа на ладонь японки, сжавшуюся, словно когти хищника. У Наоко была одна особенность: при малейшем волнении ее бросало в дрожь. Пальцы ее тряслись, губы трепетали. Пассан всегда гадал, откуда взялась легенда о невозмутимости японцев. Он в жизни не встречал никого столь же страстного и чувствительного, как Наоко. Нервы у нее были натянуты, точно струны кото.

– Ты что, намерен добиваться опеки над детьми?

– Не болтай чепухи.

– Тогда что ты задумал?

– Ничего. Клянусь тебе, абсолютно ничего.

Между ними повисло молчание, в то время как высокий свод над холлом полнился гулом голосов. Шепот прихожан перед мессой.

– А в котором часу ты нашла леденцы? – рискнул он спросить.

– Утром, у них в постели. Я… – Наоко замолчала и вдруг смертельно побледнела. – Так это не ты?

– Нет, я. – Пассан опустил глаза.

– И напрасно.

– Я тоже хочу участвовать в их жизни, ты не понимаешь?

– Каждый по неделе, и точка. Если ты не будешь помогать им свыкнуться с новыми правилами, мы никогда ничего не добьемся.

Он не ответил. У Наоко была еще одна особенность, которая от стресса только усиливалась: она моргала намного быстрее, чем любая европейская женщина. Иногда это стремительное движение ресниц придавало ей живой и шаловливый вид. А иногда она из-за этого выглядела невероятно уязвимой – словно была напугана безжалостной реальностью, ослеплена жестокостью мира.

– О’кей, – сказал он, чтобы завершить разговор. – Вечером я тебе позвоню.

– Не утруждайся. – Наоко развернулась и направилась к лифтам.

22

Пассан мчался по кольцевому бульвару.

Подростком он вечно гонял на мопеде по этой бетонной короне вокруг Дефанс. У него на глазах квартал вознесся к небу, и это еще слабо сказано. Большая арка, башня «Электричество Франции», банк «Дексия», небоскребы «Экзальтис», «Сердце Дефанс»… Стеклянные шпили, сверкающие вершины, прозрачные блоки. Под стихийным натиском либерального капитализма они пробили асфальт, взломали земную кору. Тектонические толчки капиталов и инвестиций.

Эта дешевая социальная философия ничего не стоила перед лицом реальной угрозы. В его дом проникли. Вторглись в его жизненное пространство, осквернили кров жены и детей. Как такое могло случиться? Хотя чему тут удивляться? Несмотря на свой криминальный опыт, он ни за что не соглашался установить в доме усиленные замки, бронированные двери, тревожную сигнализацию. Всегда одерживали верх его предрассудки. «Избыток осторожности – источник всех невзгод». Или: «Всего остерегаться – накликать беду».

Дурацкие афоризмы, от которых Пассану никак не удавалось отделаться.

Его уравновешивала Наоко. Она отличалась болезненной тревожностью: трижды проверяла каждый замок, вечно оглядывалась через плечо, в толпе прижимала к себе сумку. Но и она не убедила его установить дома хоть сколько-нибудь серьезную защиту.

Каждый вечер она проверяла, заперты ли все замки. Если бы их взломали, она бы это заметила. Другой загадкой оставался Диего. Этот их домашний талисман не очень-то годился на роль охранника, но и он бы ни за что не впустил незнакомца в комнату Синдзи и Хироки, не залаяв.

Пассан прикинул психологический профиль ночного гостя: профессиональный взломщик, ночная птица… В голове пронеслись имена, даты, но их тотчас стерло одно-единственное: Патрик Гийар. В душе тут же сложилась уверенность – приходил Акушер. Это предупреждение: впредь Пассан не должен к нему приближаться. Иначе они столкнутся на другой территории.

Он добрался до улицы Труа-Фонтано. Ну нет, тут что-то не так. Гийар ни за что бы не пошел на подобный риск. Куда проще продолжать изображать жертву и прикрываться законом. Он уже прикинулся невинным мучеником, какой ему смысл менять линию защиты?

Надо составить список своих врагов. Тех, кого он недавно прижучил, но они пока не задержаны. Преступников, которых он засадил за решетку, уже вышедших на свободу. Тех, что еще сидят, но имеют сообщников на воле.

Когда Пассан въезжал на парковку, имя Гийара вновь заслонило все остальные. В эту минуту он осознал, что испытывает двойственное чувство. Становилось страшно при мысли, что хоть волос упадет с головы сыновей, и вместе с тем он ощущал смутное удовлетворение. Наконец-то волк показал зубы…

Он выключил зажигание и ужаснулся собственному безумию. Неужели полицейский в нем вытеснил отца? Несмотря на угрозу, нависшую над близкими, в нем разгорался боевой пыл. Гийар вот-вот совершит ту самую ошибку, которой Пассан так долго ждал.

Запирая машину, он вдруг понял, что оказался в ловушке. По-хорошему ему бы следовало обыскать дом, найти следы взлома, снять все отпечатки, опросить соседей… Но ничего этого он сделать не мог, не объяснив Наоко, что происходит, а об этом нечего и думать.

Он пошел к лифту. Так или иначе, незваный гость наверняка принял все меры предосторожности и не наследил. Сейчас только и остается, что быть настороже. Не спускать глаз с объявленной врагом цели – собственной семьи Пассана.

23

– Нужно, чтобы мой квартал патрулировали день и ночь. Машину для наблюдения перед моим домом. С Гийара не спускать глаз круглые сутки. На выезде из его тупика в сквере Шези – тоже машину для наблюдения. И перед каждым его автосалоном. Следить постоянно! Так, чтобы, если говнюк кашлянет, у меня вибрировал мобильный!

Пассан быстро шел по коридору, Фифи следовал за ним по пятам.

– У нас нет таких возможностей, Олив, сам знаешь.

– Сейчас позвоню судье.

– Ни к чему. За Гийаром уже следят.

– Кто? – Пассан остановился.

– Спецназ. Альбюи и Малансон.

Он знал обоих – бывалые ребята. Настоящие профи, из тех, кого скорее увидишь в кевларовом бронике и шлеме, чем в гражданском.

– Кто их привлек? Леви?

– Нет. Кальвини. – Фифи улыбнулся во все свои желтые зубы. – Он умнее, чем ты думаешь. И без твоих истерик допер, что за Гийаром нужен хвост.

– Этого мало, – сказал Оливье, покривив душой. – Я хочу, чтобы этим занялись наши ребята, сечешь?

– По мне, так это ты не сечешь. Теперь ты никому ничего не поручишь…

– Потому что дело уже не за мной? – Расхохотавшись, Пассан двинулся дальше. – И что с того? Оформим людей и оборудование для другого расследования. Да не мне тебя учить!

Оказавшись перед дверью своего кабинета, он подергал ручку. Заперто. Пассан торопливо вытащил связку и попытался вставить ключ в замок. Ничего не вышло. Приглядевшись, он понял, что замок сменили – на нем еще блестела смазка.

– Какого черта?

– Как раз об этом я тебе и толкую с самого твоего приезда. С сегодняшнего дня тебя перевели в третий отдел. В службу статистики.

– Какой еще статистики?

– Сортировать по категориям все правонарушения, следить за уровнем преступности, за развитием криминальной обстановки в Девяносто втором департаменте за последние полгода.

– Да с этим справится любой компьютер.

– Они рассчитывают на твой наметанный глаз.

– Да ведь я не из региональной судебной полиции!

– Официальный запрос. – Панк достал из кармана конверт. – Ты временно переводишься из уголовки. В виде исключения. Тебя командируют туда специально, чтобы составить служебную записку для министра внутренних дел. Можно сказать, идешь на повышение, – добавил он с сарказмом.

– А как же текучка?

– Ею займется Реза.

– Реза с набережной Орфевр, тридцать шесть?

– Мы возвращаемся туда.

– Без меня?

Фифи не ответил. После поражения еще и полный разгром. Оливье запустил пальцы в волосы, словно надеясь извлечь оттуда какую-то идею или объяснение. Но сумел процедить только:

– Твою мать…

– Кто бы спорил. Пока твое вчерашнее дельце не замнут, сиди тихо и не высовывайся. Заройся в цифры, и пусть о тебе забудут.

– А кто будет следить за моим домом?

– Пока ты можешь разве только подать жалобу в ближайший комиссариат. Хотя, если честно, из-за этой твоей истории с чупа-чупсами вряд ли кто-нибудь оторвет задницу от стула.

Стиснув челюсти, Пассан кивнул. Желчь жгла ему горло.

– Показать тебе твой новый кабинет?

Молча они пешком поднялись на четвертый этаж. Там все было в точности как у них: ковровые покрытие, светильники, кондиционированный воздух. Разве что стены и двери незастекленные. Ну, хоть вздремнуть или подрочить можно спокойно.

Напарник отпер кабинет номер 314, посторонился и вручил ему ключ. Пассан осмотрел свое новое жилище. По иронии судьбы солнце как раз пробилось сквозь тучи и осветило скорбную картину: комната от пола до потолка была забита папками, на полу, подпирая дверцы шкафов, громоздились скоросшиватели, стол был завален кипами пожелтевших от времени, пыльных, ветхих бумаг.

– На кой черт весь этот хлам?

– А это чтобы ты провел сравнительный анализ с прошлыми годами.

Пассан вошел в кабинет. Солнце высветило повисшую в воздухе пыль.

Фифи с усмешкой наблюдал с порога. Пассан было подумал, что тот над ним издевается, но тут напарник вытащил из кармана бумажку.

– Есть и хорошая новость.

– Что это?

– Сенсация дня.

Пассан схватил бумажку и прочел: «Николя Вернан». Он вопросительно взглянул на Фифи.

– Я тут утром пил кофе с корешем из ЦБТЛ[12]. Они готовят облаву. Хотят накрыть сеть педофилов, которых уже несколько месяцев выслеживали в Интернете.

– Этот парень в списке?

– За год он побывал почти на трех тысячах самых стремных педофильских сайтов. Его ник Садко.

– Ну и что?

– А то, что он работает в нантерской «Социальной помощи детству».

Пассан тут же понял. Связаться с этим типом и поторговаться. Посулить, что его имя исчезнет из списка в обмен на досье Патрика Гийара. Блеф, конечно. У него не было возможности предлагать подобную сделку, да и помогать педофилу он бы никогда не стал. Но кому это известно? Точно не этому мерзавцу.

– Когда их повяжут?

– В пятницу. У тебя есть время до конца недели, чтобы выманить у него досье. Офис «Социальной помощи детству» – в мэрии Нантера, меньше чем в километре отсюда, и…

– Знаю.

Он сунул записку с именем в карман и поблагодарил Фифи. Панк испарился. Пассан закрыл дверь и взялся за телефон.

Ну и дерьмо. Заключить сделку с педофилом, чтобы выманить у него досье предполагаемого убийцы. Сведения об этом чудовище считай что в кармане… Может, и хватит, чтобы заставить его признаться, предъявить обвинение – и арестовать.

Хорошие новости для легавого.

24

Солидарность госслужащих.

Именно эту карту Пассан разыграл с Николя Вернаном. Оливье позвонил ему в офис, представился и тут же все выложил: про слежку в Интернете, облаву в следующую пятницу и его имя в списке. Он готов спасти Вернана от самого страшного, помочь избежать ареста, не допустить скандала в госструктурах. Тот пытался отнекиваться, но Пассан назвал его «Садко» и добавил: «Только не по телефону». И назначил встречу в шесть часов вечера в «Крис-Бель» – знакомом ему пивном ресторане за пирамидальным зданием нантерской мэрии. Вернан даже не успел ответить – полицейский повесил трубку.

Остаток дня Пассан провел, не копаясь в статистике, а выясняя, кто из тех, кого он когда-то посадил, недавно вышел на свободу. Названивал по телефону, рылся в базах данных и Интернете, проверяя процессы, апелляции, запросы об условно-досрочном освобождении, местонахождении и алиби каждого из своих врагов. Расспрашивал коллег, осведомителей, старых знакомых, собирая сведения обо всех, кто мог затаить на него зло. После трех лет службы в Центральном комиссариате Десятого округа на улице Луи-Блан, четырех в спецназе и семи в уголовке таких набралось немало.

Но ничего определенного Пассан не нашел. Только надышался пыли и забил голову самыми отстойными воспоминаниями, но составить толкового списка подозреваемых так и не сумел.

В том, что касается охраны дома, ему удалось добиться одного: патруль от комиссариата на площади Мутье в Сюрене время от времени будет проезжать мимо. Лучше, чем ничего. Жалобу он не подавал, бумаг не подписывал, местные полицейские просто оказывали ему услугу из солидарности. Ни дети, ни Наоко домой пока не вернулись. А на вечер он кое-что придумал.

17:30. Сейчас он ехал к ресторану, где была назначена встреча, вверх по проспекту Жолио-Кюри в Нантере. Перед мэрией, здоровенной пирамидой в стиле майя, он припарковался на навесной стоянке и пошел вниз, к улице 8 Мая 1945 года. Он знал эти места как свои пять пальцев: именно здесь когда-то ходил, прогуливая занятия.

Однажды ему довелось вернуться сюда, когда он только начал работать в уголовке: 27 марта 2002 года Ришар Дюрн устроил в нантерской мэрии бойню, застрелив из пистолета восемь советников и ранив девятнадцать. Оказавшись на месте убийства, Пассан задал себе лишь один вопрос: не были ли они с безумным убийцей одноклассниками? Оба родились в 1968 году и протирали штаны в одних и тех же классах лицея Жолио-Кюри, напротив мэрии. И тогда он возблагодарил небеса за то, что сам не стал ни преступником, ни безумцем.

Бар «Крис-Бель» никуда не делся – что-то вроде пещеры из плексигласа под бетонным навесом. Помнится, это название получилось из имен хозяйских детей: Кристиана и Изабель. Пассан вошел в бар. И внутри ничего не изменилось: поддельное дерево, поддельная кожа, поддельный мрамор. Даже в мрачном освещении чувствовалось что-то искусственное, фальшивое.

Своего клиента, укрывшегося в отдельной кабинке, он узнал сразу. Долговязый, с вытянутой головой, тот очень прямо сидел перед своей кружкой пива. Как никто другой, Пассан знал, что не стоит судить людей по их внешности, но этот тип как нельзя лучше подходил на свою роль. В приглушенном свете бара из-под прядей сальных волос поблескивала бледная кожа. Сразу видно – извращенец.

Пассан бесцеремонно уселся перед ним за столик. Когда тот подпрыгнул, он убедился, что обратился по адресу. Вытащил из кармана сложенные пополам листки, выхваченные наугад из груды бумаг в кабинете.

– Знаешь, что это такое?

– Нет… нет.

– Список посетителей одного довольно грязного сайта.

– Я… не понимаю… – Вернан испуганно покосился на листки.

– Не понимаешь? – Наклонившись, Пассан продолжал доверительным тоном: – Твой ник в этом списке встречается больше тысячи раз. Есть даже доказательства, что ты заходил на этот поганый сайт из своего офиса. Тебе нужны даты и часы?

Белый как бумага подонок посерел от ужаса. Оставалось его добить.

– Да у вас в конторе бардак, как я погляжу.

Выпятив грудь, педофил попытался взять себя в руки и потянулся к бумагам. Пассан схватил его за запястье и резко вывернул, заставив Вернана взвыть от боли.

– Ну-ка убери лапы, мы еще не договорились.

Пассан отпустил руку Вернана, она тут же исчезла со стола. Слезы выступили у негодяя на глазах.

– Чего желаете, месье? – Рядом с Пассаном возник официант.

– Спасибо, ничего, – буркнул полицейский, не сводя глаз со своей жертвы.

– Сожалею, но у нас принято заказывать.

Подняв голову, он увидел сорокалетнего здоровяка со злобным лицом и сообразил, что это и есть Кристиан, сын хозяина.

– Ну а ты сам чего желаешь? – Пассан вытащил удостоверение.

Тот буквально растворился в воздухе. Вернан съежился на своем стуле. С каждой секундой он выглядел все более одиноким и напуганным. Он уже понял, что о служебной солидарности можно забыть.

– У таких гнид, как ты, есть два пути, – с холодной яростью заговорил Пассан. – Попроще и посложнее.

Его собеседник попытался сглотнуть; кадык задергался, но, похоже, ничего не вышло.

– Тот, что попроще: я прямо сейчас отведу тебя в тихий уголок и двумя бетонными плитами размозжу тебе яйца. Мой собственный вариант химической кастрации.

Вернан молчал. Пассан догадывался, что под столом тот медленно, едва не сдирая кожу, трет ладонь о ладонь.

– А… сложный путь? – выдохнул тот наконец.

– Правосудие пойдет своим ходом. С тем, что у нас на тебя есть, и с тем, что я добавлю, ты сядешь надолго.

– Вы…

– В тюряге с гадами вроде тебя обхождение особое. Это будет подольше, чем с бетонными плитами, да и побольнее, но уж поверь, в итоге выйдет то же самое. Будешь хранить свои яйца в банке, как евнухи в китайской империи.

– Вы… вы точно легавый?

– На свете полно легавых вроде меня, сраный урод. – Пассан ухмыльнулся. – И слава богу. Не то такие говнюки, как ты, гуляли бы на свободе и развлекались себе с малолетками.

– Чего… чего вам надо?

– Ручка найдется?

Чиновник протянул ему «Стайпен». Наверняка подумал, что Пассан собирается вогнать ее ему под ноготь или выколоть глаз.

– Дай руку.

Видимо, Вернан решил, что плохо придется ногтю, но Оливье всего лишь записал у него на ладони фамилию Гийара.

– Рожден анонимно семнадцатого июля семьдесят первого года в Сен-Дени. Завтра в полдень здесь же передашь мне его досье.

– Невозможно. Вся эта информация конфиденциальна. К тому же это и не в моем ведении.

– Вот что действительно невозможно, так это убрать твое хреново имя из списка. – Пассан потряс бумагами.

– Фамилия… – Вернан взглянул на свою ладонь, – очень распространенная.

– Семнадцатого июля семьдесят первого года. Сен-Дени. Найдешь. Я на тебя полагаюсь.

Пассан сунул бумаги в карман и плюнул извращенцу в пиво.

– Завтра в полдень, здесь же. И не вздумай меня подвести.

Выходя из ресторана, он чувствовал, что пиджак прилип к его мокрым от пота плечам. Не староват ли он для таких выходок? В то же время Пассан чувствовал, что неплохо справился с ролью злого полицейского, а в его профессии – это вроде страховки на будущее.

Седьмой час. Начинается второй раунд.

25

It’s quarter to three, there’s no one in the place

Except you and me…

Make it one for my baby

And one more for the road…[13]

Наоко скачала из Интернета испанский DVD, единственную доступную версию «The Sky’s the Limit»[14]. Малоизвестный фильм Фреда Астера 1943 года. Хотя ее мать была фанаткой Годара, Трюффо и Рене, Наоко любила лишь классический балет и чечетку. Пассан бы предпочел, чтобы ей нравились фильмы Мидзогути и театр кабуки. Другие думали, что она обожает японских идолов[15] и безумные представления буто. Но нет, вкусы у нее были скорее западные, причем старомодные. Ее восхищали классические балеты – «Жизель», «Коппелия», «Лебединое озеро». Она знала наизусть имена всех прима-балерин и хореографов. В юности в Токио сердце ее билось в такт па-де-де. В то время она часто мечтала об Грандопера и Большом – легендарных театрах, в которых поклялась себе побывать.

А больше всего она любила американские музыкальные комедии тридцатых-пятидесятых годов, но не позднее фильмов Стэнли Донена с Одри Хепберн, «Вестсайдской истории», «Звуков музыки»… Все, что было снято потом, ее не трогало.

Десять часов вечера. Она блаженствует. Дети уложены. Разомлев после сорокадвухградусной ванны, она нежится в тепле, словно в облаке покоя и довольства. Наконец-то…

Наоко расположилась в спальне, установив поверх стеганого красного одеяла деревянный поднос со спаржевым супом и обжаренным чаем. Не сводя глаз с экрана, она то лакала, как кошка, то отхлебывала душистую жидкость. К вечеру ее гнев утих, да и мысль, что ключи Пассана теперь у нее в кармане, успокаивала. Отныне он не сможет встревать в ее жизнь.

Внезапно она схватила пульт и остановила DVD. Ей послышался странный стук, выбивавшийся из ряда привычных звуков дома. Она тут же подумала о Диего – где он?

Наоко прислушалась: все стихло. Она представила себе нутро здания: канализационные трубы, электрическая проводка, вентиляция. Все эти системы архитектор скрыл в стенах дома, нигде ни выступа, ни кабеля. Наоко это не нравилось – словно бы дом жил собственной потаенной жизнью.

Она поднялась с постели и осторожно двинулась к двери. В коридоре ни звука. Наоко рискнула выйти. В темноте все выглядело застывшим. Не включая свет, она сделала несколько шагов. Всюду царила тишина. Ее босые ноги заледенели.

Первая мысль была о детях: они мирно спали в полумраке, усыпанном звездочками ночника. Когда она выключила лампу, в темноте ее тревога только усилилась. Что же все-таки она слышала? Удары? Шаги? Диего? Постороннее присутствие? Это не мог быть Пассан.

Она проверила в детской стенные шкафы и вернулась в коридор. И подавила крик. Перед ней, тяжело дыша, стоял Диего. Наоко расхохоталась. Она готова была его расцеловать. Пес казался совершенно спокойным. Она спустилась по лестнице, собака пошла за ней. Полы из крашеного бетона, раздвижные перегородки, почти никакой мебели: прямыми линиями, оголенностью дом напоминал традиционное японское жилище, но более тяжелое и основательное, не боящееся землетрясений.

Наоко пересекла гостиную, столовую. Все тихо. Она направилась в подвал – логово Пассана. Зажгла свет в коридоре и обошла все комнаты. Здесь ей было неуютно, словно бывший муж оставил после себя привкус горечи. Крадучись, она вернулась наверх и пошла на кухню, не в силах справиться с тревогой, несмотря на присутствие Диего.

В темноте Наоко прислонилась к стойке и заставила себя дышать глубже. Наконец она направилась к холодильнику. Надо выпить фруктового сока и ложиться спать. Она уже было взялась за ручку, когда заметила в окне машину Пассана.

Мгновенно ею вновь овладело бешенство. Наоко бросилась к входной двери, схватила ключи и выскочила наружу. Она пересекала лужайку, чувствуя, как пятки отбивают ритм по земле. В том же ритме бились и ее мысли. Она ненавидит этого человека – его упертость, упрямство, замашки легавого. Он так ничего и не понял. И никогда не поймет…

Она яростно нажала на пульт. Ворота открылись. Наоко перешагнула порог, не обращая внимания на мокрый асфальт под босыми ногами.

– Какого черта ты здесь делаешь? – заорала она.

– Приехал посмотреть, все ли у вас в порядке. – Пассан опустил стекло.

На пассажирском сиденье лежал термос с зеленым чаем и роман Танидзаки, доносилась тихая мелодия флейты сякухати – стандартный набор старомодного япошки. Наоко готова была его убить.

– До тебя что, утром не дошло? Сейчас моя неделя, усек? Ты не имеешь права здесь ошиваться! Я пожалуюсь моему адвокату!

– Твоему адвокату? – Пассан приподнял брови. – Мы вроде решили обратиться к одному адвокату!

– Я передумала. – Она скрестила руки.

– Значит, наше соглашение отменяется?

– Проваливай, или я вызову полицию.

– Похоже, она уже здесь.

Пассан открыл дверцу, но Наоко тут же захлопнула ее ударом пятки.

– Мы больше не живем вместе! – заорала она. – Заруби себе на носу: ты мне больше не нужен!

– Я видел, как ты зажгла свет в подвале. – Оливье кивком указал на дом. – Что-то не так?

Уж этот его покровительственный тон и невозмутимость телохранителя!

– Вали отсюда! – Наоко снова пнула дверцу.

– О’кей. – Он успокаивающе поднял руку и повернул ключ зажигания. – Только не нервничай.

Наоко прорвало. Она кулаками забарабанила по крыше машины:

– Вали отсюда! Вали отсюда!

Пассан сорвался с места. Шины взвизгнули на мокром асфальте, Наоко едва успела отскочить.

Вдруг она почувствовала, что задыхается. Поднесла руку к горлу, и внезапно ее вывернуло наизнанку. Едкая струя опалила пищевод, обожгла лицо. Она упала на колени, слезы застилали глаза.

Через несколько секунд отпустило. Стало легче: она извергла ком гнева, распиравший ее с самого утра.

Шатаясь, Наоко пересекла лужайку. Диего ждал ее, серая шерсть пса в свете фонарей казалась серебристой. Наоко подумала было, что он выбрался через кухонный люк, но потом заметила приоткрытую дверь. В своем гневном порыве она забыла ее закрыть. Погладила пса, который радовал ся ей так, словно они встретились после долгой разлуки.

– Хорошо, Диего… Хорошо, ну, успокойся.

Ее трясло, но в то же время она чувствовала себя опустошенной, выпотрошенной. Наконец-то она сможет спокойно уснуть. На кухне, не включая свет, она прополоскала рот водой из-под крана. И тут вспомнила, что хотела выпить стакан фруктового сока.

Она открыла дверцу холодильника и с воплем отскочила назад. Прямо ей в лицо усмехался мертвым ртом полугодовалый зародыш.

26

Пассан заставил разуться всех: полицейских, криминалистов, судмедэксперта… Нечего топтаться по его дому в грязных ботинках, пусть даже и в бахилах. Он вызвал тяжелую артиллерию: комиссариат Сюрена, парней из своей опергруппы, Рюделя из института судебной медицины, Заккари с ее командой. Теперь уже ни к чему щадить Наоко. Отныне она на передовой.

Сейчас он расхаживал по лужайке, издалека наблюдая за бывшей женой. По правде говоря, он опасался новой стычки, словно сам виноват во всем, что случилось этой ночью. Хотя, в сущности, так оно и было.

При свете вращающихся мигалок Наоко казалась ему прекрасной, как никогда. Босая, обхватив руками дрожащие плечи, она держалась очень прямо среди суетившихся вокруг людей в синей форме, которые протягивали ленту ограждения. Позади нее белая штукатурка стены в ярком свете проблесковых маячков напоминала огромный киноэкран.

– Никакой это не ребенок.

Стоя на лужайке, Стефан Рюдель стягивал комбинезон. Под бумажным коконом он был одет в свитер «Лакост», джинсы и топсайдеры с белыми подошвами – словно вот-вот вернется на свою яхту или зайдет выпить в кондитерскую «Сенекье» в Сен-Тропе.

– Что? – переспросил Пассан. – Что ты сказал?

– Это труп обезьяны, – продолжал тот, запихивая комбинезон в ранец. – Семейства капуцинов или уистити, что-то в этом роде.

Пассан потер лоб. Из кухни доносились щелчки вспышек, там толпились эксперты из криминалистического отдела. В его собственной кухне.

– Вообще-то, я в курсе, как выглядят обезьяны.

– Просто эту освежевали.

Пассан всматривался в лицо Рюделя, словно перед ним был какой-то редкий манускрипт, способный поведать невообразимую тайну.

– Будешь делать вскрытие?

– Обезьяны не по моей части.

– Вызови ветеринара. Придумай что-нибудь.

– Отправь ее в Институт судебной медицины, – проворчал тот. – Посмотрим, что можно сделать.

С ранцем в руке он растворился в ночи, даже не попрощавшись. Наоко тоже исчезла – наверняка пошла посмотреть, как дети. Пассан еще потоптался, потом попробовал сосредоточиться. Значит, это обезьяна. В каком-то смысле отличная зацепка. Они будут разрабатывать этот след, они…

Подняв глаза, он увидел на другой стороне улицы соседей, прильнувших к окнам. Да чтоб тебя! Все, чего он так хотел избежать, происходило по самому худшему сценарию. Явная, четко обозначенная угроза, чрезвычайная ситуация – все причины удариться в панику. Это уже не капризы чокнутого полицейского, а стандартная процедура «обеспечения безопасности пострадавшего». Одно хорошо: теперь он без труда добьется постоянного наблюдения за домом.

Отметил он и другое: настоящий это зародыш или ободранная обезьяна, намек на беременность очевиден. Все равно что подпись: Акушер.

Вернувшись в дом, он наткнулся на Заккари: она, по-прежнему в белом комбинезоне и помятом капюшоне, обу валась под закрытой галереей.

– У тебя что-нибудь есть?

– Рано судить. Но на первый взгляд ничего особенного: ни взлома, ни отпечатков, ни черта. Мои парни еще ищут.

Он и не ждал чуда. Человека, способного проникнуть в дом полицейского, когда тот лично сторожит ворота, любителем никак не назовешь.

– Прочешешь мне кухню и все остальные комнаты, – начальственным тоном велел Пассан.

Координатор пожала плечами.

– Что? – крикнул он.

– Да ничего. Мечтать не вредно, – ответила она и с хромированными чемоданчиками в руках направилась к воротам.

Пассан обернулся. Наоко, с обычным решительным видом, снова стояла на крыльце.

В детстве он без конца читал и перечитывал сборник «Пятнадцать фантастических историй». Среди них была «Венера Илльская» Проспера Мериме – рассказ о древней статуе, выкопанной из земли, с черным телом и белыми глазами, сеявшей ужас вокруг себя. Это воспоминание всегда питало его уверенность в том, что женщина – это неотвратимая природная сила с огромными белыми глазами и суровым взглядом. И в каком-то смысле он обрел негатив той Венеры – белую статую с черными глазами.

– Не замерзла?

Наоко покачала головой. Он приблизился и остановился в паре метров от галереи.

– Детишки спят?

– Уж не знаю, как им это удается. – Она кивнула удивленно, но с облегчением. – Я закрыла ставни. Ты уверен, что им необходимо уехать?

– Уверен. Я хочу, чтобы криминалисты перерыли дом сверху донизу. Ты дозвонилась до Сандрины?

– Она в пути. Ты мне наконец объяснишь, что происходит?

– Судмедэксперт ясно дал понять, что это не зародыш. – Пассан предпочел ответить уклончиво.

– Что же тогда?

– Обезьяна. Капуцин или уистити.

– Похоже на шутку. – У Наоко вырвался нервный смешок.

– Тело ободрано. На вскрытие вызовут ветеринара. Завтра мы узнаем больше.

– Ты мне так и не ответил, что происходит.

– Ничего.

– Только не води меня за нос! – Она ударила его кулаком по руке. – Это как-то связано с твоей работой? Это что, предупреждение?

– Пока рано судить, – снова увильнул Пассан.

– Кто мог такое сделать?

– У меня есть догадки, но я должен кое-что проверить.

– Чупа-чупсы принес не ты? – Ее словно осенило.

– Не я.

– Придурок.

– Мне не хотелось тебя тревожить.

Японка прошлась по лужайке, то меркнущей, то сверкающей в свете проблесковых маячков. Все вокруг выглядело нереальным. Она провела рукой по волосам, сдерживая слезы:

– Ты всегда все от меня скрывал. И продолжаешь скрывать… Все работа в полиции…

– Я пытался тебя защитить.

– Ты отлично справился. – Ее рыдание перешло в смех.

– Понятия не имею, какого черта тут творится. Я должен снова жить в доме.

– Ни за что. – Наоко отскочила, словно ужаленная.

– Только пока все утрясется.

– Я сказала: ни за что. Мы не станем возвращаться к прежнему.

– Тогда ты уезжай с детьми.

– Ну уж нет. Это слишком легко.

Он покачал головой, выражая недовольство, но в глубине души был рад ее непреклонности. Они с ней отлиты из одной стали.

– Тогда уступи мне очередь.

– Что?

– Поменяемся завтра же. Я останусь здесь на неделю.

Наоко прикусила губу. Безупречные мелкие белые зубы блеснули между округлых губ.

– А детям что скажем?

– Что-нибудь придумаем. Главное, я буду здесь и смогу что-то предпринять, если понадобится.

Она не ответила. Ее молчание означало согласие.

Наконец она вздернула подбородок и объявила:

– А вот и Сандрина.

27

Она осторожно вела машину по пустынному кольцевому бульвару. Ребята расположились на заднем сиденье: Хироки уже снова заснул, Синдзи молча вглядывался в темноту. Отблески света скользили по его лицу, будто молчаливые призраки. Сандрина наблюдала за мальчиками в зеркало заднего вида, не отрывая взгляда от асфальтовой ленты, что разворачивалась под колесами машины.

Два бледных личика, две черные шелковистые макушки… В этих детях возродилась таинственная красота Наоко. Чистота, неведомая на этой стороне Земли. Какой ген тому причиной? Откуда? Из каких глубин наследственности? Ее мысли то вспыхивали, то меркли вместе со светом фонарей в туннелях. Подобно Синдзи, она была зачарована этой ночью, размеченной пунктиром огней, и собственные размышления представлялись ей и расплывчатыми, и одновременно необычайно точными.

Но думала она не о цепенящем ужасе Наоко и Олива. И не о неуклюжих полицейских, снующих по дому. А о том, что и на этот раз по первому же звонку она кинулась одеваться, села в свою «твинго» и проехала через весь Париж, с востока на запад, добираясь до Сюрена. Меньше чем через полчаса она была уже там, готовая действовать, предложить свою помощь, забрать детей, подставить плечо тому, кто пожелает на нем выплакаться…

А ее в суматохе никто и не заметил. Битых десять минут она проторчала на лужайке перед супругами, которые играли свой любимый спектакль.

Освежеванный зародыш в холодильнике. Чужак, проникший в дом. Практически неприкрытая угроза смерти. Есть причины впасть в панику, ничего не скажешь. Но ее хотя бы спросили, как она себя чувствует? Ее метастазы расползаются так же быстро? По-прежнему падают тромбоциты?

Никто не задавал ей вопросов. Потому что никто не был в курсе.

В начале болезни Сандрина убедила себя, что это ее решение – держать все в тайне. Но потом поняла, что другие не оставили ей выбора. Своим эгоизмом, своим безразличием они принудили ее к этому. Если бы они обо всем знали и не позвонили, их молчание ее бы добило…

Первую опухоль под левой грудью обнаружили в феврале во время обычного медосмотра на работе. Тогда Сандрина до конца не осознала случившееся. Последующие обследования выявили метастазы в печени и матке. Она по-прежнему не понимала, что происходит. Больной себя она не чувствовала. Когда ей ставили первую капельницу, до нее наконец дошло, что происходит. Слово «химиотерапия» – сигнал тревоги, понятный каждому. И все же единственным проявлением рака оставалось лечение. Выходит, она вылечится, даже не ощутив симптомов болезни.

Все изменилось, когда проявились побочные эффекты. Ее предупредили, что она будет испытывать усталость. Но это было совсем не то слово. Под воздействием препарата она буквально растворилась. Словно в кошмарном сне, растаяла до такой степени, что просто распалась, растеклась в лужицу апатии.

Начались приступы рвоты. Вот уже четыре месяца она при малейшем признаке тошноты глотала примперан и вогален. По словам врачей, эта боязнь провоцировала новые приступы, и так без конца. Если добавить к этому минуты, когда ее бросало в жар, можно было подумать, что она беременна.

Беременна смертью.

Затем возникли «проблемы с отправлениями», как стыдливо выражались врачи. Сандрина не знала, было ли это последствием болезни, химии или лекарств, которые она поглощала, чтобы бороться с побочными эффектами. На неделю она превращалась в Ниагарский водопад, а на следующей – в Сахару.

Мало того, она теперь так плохо переносила холод, что продукты из холодильника приходилось доставать в перчатках. Она утратила способность ощущать вкус – точнее, что бы она ни ела, ее мучил неизменный металлический привкус. Ей объяснили, в чем дело: лечение вызвало воспаление некоторых слизистых, в том числе рта, пищеварительного тракта, а также стенок влагалища. Будь в ее жизни секс, она тоже больше ничего бы не чувствовала. Жизнь приобрела зеленоватый оттенок плесени.

В другие минуты чувственный мир обрушивался на нее, накрывая с головой. Обоняние нарушалось, обретая небывалую остроту. Тогда она была способна учуять окурок в мусорном баке, духи сотрудницы в соседнем кабинете. Она по пять раз нажимала на спуск в уборной – настолько омерзителен ей был запах своей же мочи. Вонь собственного пота выводила из себя. Это состояние вызывало новые приступы рвоты, хуже прежних. Круги Дантова ада, вращавшиеся внутри ее тела…

Справа неожиданно возникла Порт-дю-Пре-Сен-Жерве. Очнувшись от мрачных мыслей, Сандрина крутанула руль. Еще несколько светофоров – и она у себя в квартале. Авеню Федерб и ее огни. Неказистое здание в жилом комплексе, шесть этажей унылой и скучной жизни, подобие муравейника, основанного на пособиях по безработице. Никаких сомнений: она у себя дома.

Парковка. Задняя дверца. Она осторожно разбудила мальчиков.

– Ну же, детки… Мы приехали.

Сандрина приподняла Хироки и прислонила к себе. Голова ребенка тяжело упала ей на плечо, ноги рефлекторно обхватили ее талию. Она заперла машину. Синдзи шел впереди нетвердым и в то же время механическим шагом – то ли разведчик, то ли лунатик.

Код домофона, свет в подъезде, лифт. Еще пара минут – и мальчики уже в ее спальне. Она устроится на раскладном диване в гостиной. Дети здесь бывали, они в привычной обстановке. Как все старые девы, Сандрина всегда готова поиграть во временную маму.

В ванной она нажала на выключатель и взглянула на себя в зеркало. В ее чертах нет ничего отталкивающего. Что же не сработало? Как она умудрилась пропустить все остановки в своей жизни? Конечная уже не за горами, а в ее существовании практически так ничего и не произошло.

Она сорвала парик и ухмыльнулась, увидев в зеркале свой заостренный череп.

II. Сражаться

28

10:00. Кольцевой бульвар, Порт-Майо.

Пассан за рулем своей «субару» с вопящей сиреной лавировал между машинами. Часом раньше он очнулся от страшного видения: из чрева Наоко выбирался освежеванный зародыш, а она улыбалась мужу и что-то шептала по-японски. Ему понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя. Душ. Кофе. Костюм. От недосыпа Пассана подташнивало. Страх не отпускал…

Фрейд говорил, что кошмар «представляет собой неприкрытое исполнение вытесненного желания»[16]. Пассан считал венского психолога истинным гением, но иногда тот нес несусветную чушь. Окровавленные камни, блестящие мускулы, огромные глаза, вырывавшиеся из промежности Наоко: какое уж тут вытесненное желание.

Порт-де-Шампере.

Пассан свернул на обочину, пробираясь вдоль вереницы машин. Дома, на улице Клюзере, он оставил несколько человек, предварительно все тщательно осмотрев, затем вернулся в свою берлогу в Пюто. Наоко осталась в оскверненном жилище. За школой с сегодняшнего дня было установлено полицейское наблюдение.

Видение жены, стоящей перед воротами, вызвало во рту странный привкус. Один вопрос раскаленным гвоздем буравил нервы Пассана: любит ли он еще Наоко? Точно нет. Но у него не остается выбора, она давно стала частью его самого. Она – его семья.

Порт-де-Клиши.

Пассан был сиротой и всегда рассчитывал только на себя. Он укрепил свое тело, обогатил разум, придумал для себя правила, ограничения, ценности. Когда он встретил Наоко, ему пришлось научиться делить с ней эту твердыню. У японки был закаленный характер, но она не перестала быть хрупкой и уязвимой. Ему понадобилось время, чтобы включить ее в свою систему выживания, но постепенно они на пару образовали настоящую боевую машину.

Порт-де-Клиньянкур.

Когда родились мальчики, пришлось все начинать сначала. Снова обособленность, снова незащищенность. Он был Синдзи. Он был Хироки. Несмотря на все старания, Пассан опять стал ранимым, пугливым существом. Как все родители, отныне он жил в постоянном страхе, ночью просыпался из-за пустяка. Или его будил кошмар: Хироки упал с лестницы, Синдзи не справился с диктантом, кто-то из них рыдает за закрытой дверью, а он ничего не может поделать. Ночью он открывал глаза, потный от тревоги, видел очертания табельного оружия в кожаной кобуре и ощущал всю глубину своей беспомощности.

Порт-де-ла-Шапель.

Теперь кошмар обернулся реальностью, угроза приобрела конкретные очертания. Прежде чем в изнеможении рухнуть на кровать, Пассан сделал еще кучу звонков, прощупал почву, встряхнул начальство, проверяя, не поступало ли сведений о побеге или необычном происшествии. Конечно, ничего такого не случилось. Впрочем, он и не нуждался в других зацепках.

Преступление было подписано – зародыш ясно указывал на Гийара.

Форт-д’Обервилье.

Съехав с магистрали, Пассан оказался в лабиринте перестроенного квартала: тот уже ничем не напоминал прежнюю промышленную целину, утыканную ветхими складами и закрытыми заводами. Теперь это была гигантская коммерческая зона на американский лад. Недостроенный торговый центр «Милленер» уже вздымал свое знамя, словно тут вы вступали в царство досуга и потребления. Здесь, среди едва начавшихся строек, грубых бетонных коробок и недавно возведенных зданий, казалось, что квартал то ли слишком рано открылся, то ли слишком поздно завершил работу.

Ничего не различая под проливным дождем, Пассан предпочел выключить сирену, чтобы не усиливать общий хаос. Кругом – развилки с одним и тем же указателем «Другие направления». Проезжие пути тянулись вдоль незавершенной трамвайной линии, площадки и стройки множились на глазах. Пассан кое-как прокладывал себе дорогу в этой неразберихе.

Если верить навигатору, до намеченной цели оставалось несколько шагов. Сперва он заехал домой, чтобы выгрузить свои вещи после отъезда Наоко, и кое-что там прихватил.

Лента ограждения все еще окружала сад, а охрану из полицейских в форме его появление нисколько не удивило. В конце концов, он здесь у себя дома.

Авеню Виктора Гюго. Пассан сдал налево и пересек встречную полосу, заставив затормозить ехавшие по ней машины. У парковки автосалона «Ферия» резко затормозил, взвизгнув покрышками. «Субару», все еще заляпанная грязью Стэна, отразилась в витрине, вгрызаясь в сверкающие хромом модели, что были выставлены на продажу. Пассан заглушил мотор и выскочил из машины, словно черт из коробки.

Обогнув ее, он открыл багажник, после секундного колебания выхватил оттуда топор. Годами он применял на практике свой собственный девиз: «Лучшая идея – всегда худшая». Он не собирался нападать на Гийара, а всего лишь выплеснуть накопившуюся злость на несколько капотов и ветровых стекол. Идя к витрине, он увидел за стеклом продавцов в безупречных костюмах и отглаженных галстуках: они узнали его и уже все поняли.

Пассан поднял топор, чтобы нанести удар. И в этот миг кто-то обхватил его сзади, в затылок уперлось стальное дуло. Руки ему заломили за спину. В своем безумии он совершенно забыл про парней из спецназа, стерегущих Гийара.

В следующую секунду он вытянулся в луже. Чья-то рука вырвала у него пистолет, а чей-то голос проорал в левое ухо:

– Утихомирься, Пассан, твою мать, а не то, клянусь, нацеплю на тебя наручники!

– Ты, гад, выползай наружу! – подняв голову, крикнул Оливье в сторону автосалона. – Иди сюда, поговорим по-мужски!

Повисло молчание. В выставочном зале никто не пошевелился, только сзади доносился шум уличного движения.

– Пустите, все в норме, – обратился Пассан к скрутившим его церберам, пытаясь повернуться.

– Уверен?

– Уверен, – выдохнул он. – Дайте мне подняться.

Легавые выпустили его. Пассан вымок с головы до ног. Ангелами-хранителями оказались Альбюи и Малансон. Первый строил из себя этакого жиголо в шикарном костюме от Арни, несмотря на дождь, прятавшего глаза за солнечными очками «Вейфарер» от Рэй-бан. Второй вырядился как серфер – в поношенные мешковатые шорты и майку с изображением «Ред хот чили пеперс». Оба держали оружие на виду: у одного – «Глок 179 мм Пара», у другого – «Зиг P226 Блэкутер».

– Обкурился? – спросил Альбюи. – Мало тебе дерьма? Пассан опустил глаза и увидел, что полицейский уже сунул его «беретту» себе за пояс. Топор отлетел на два метра. Вдруг Пассана осенило. Он взглянул на сверкавшую каплями дождя витрину: за ней материализовалась чья-то тень. Зверь там, под защитой бронированного стекла. Накачанная фигура в костюме из черной ткани не шевелилась.

Пассан схватил топор и с размаху рубанул по стеклу. Лезвие отскочило с такой силой, что топорище вырвалось из рук. На него снова навалились полицейские.

– Попробуй только сунься еще раз к моей семье, – прохрипел Оливье. – Я прикончу тебя собственными руками! Будь у тебя яйца, я бы их оторвал!

– Твою мать, Пассан, успокойся!

Один из полицейских схватил его за воротник, словно пытаясь вдавить голову ему в плечи.

– Зуб даю, мы тебя повяжем!

Пассан ощутил во рту металлический привкус: в свалке рассек себе губу.

– Ночью мерзавец пробрался ко мне в дом! – проорал он, выплюнув красноватый сгусток.

– Этой ночью? Быть того не может. Мы за ним следили.

Оливье взглянул на франтоватого легавого: по лицу того стекала дождевая вода, приклеивая волосы ко лбу, шикарный костюм под порывами ветра хлопал, как рваный парус.

– Такому, как он, ничего не стоило вас обдурить.

– Ты нас за кого держишь? За лохов? Поверь, Гийар тут ни при чем.

Пассан повернулся к автосалону. Его враг исчез. Полицейские ослабили хватку. Он снова взглянул на них: крепкие, надежные, заслуживающие доверия.

– Вы его защищаете или следите за ним?

– Мы обеспечиваем общую безопасность. – Альбюи сплюнул в свой черед.

Напряжение спало. Пассан потер себе виски. А если он облажался по полной?

Издалека донесся нарастающий вой сирены. В довершение всех бед продавцы из «Ферии» вызвали полицию…

29

Когда все началось, он забился в безопасный угол выставочного зала и замер, прислушиваясь к своему бешеному сердцебиению. Теперь, пока он наблюдал за происходящим через витрину, оно постепенно выравнивалось: его служащие рассказывали о нападении полицейским из Обервилье, а Пассан и оба цербера оправдывались, отчаянно жестикулируя. Во всем этом было что-то комическое: словно сценка из немого кино.

Напрасно они беспокоятся – жалобы он не подаст. Отныне битва ведется на другом поле.

Наконец Враг сел в машину и сорвался с места так, что взвыли шины.

Его била дрожь. Приходится признать неприятную истину: при виде полицейского с топором в руках он вновь поддался самому примитивному страху.

– Вы в порядке, месье?

В двух шагах стоял один из продавцов. Его сплошь покрывали прожорливые термиты, на месте век трепетали черные крылья насекомых. Гудение обручем охватывало голову. Хозяин провел по лицу ладонью, прогоняя видение, и поправил галстук. Это сошло за ответ: подчиненный молча испарился.

Торопливым шагом Гийар пересек холл. Ноздри его раздувались. Пытаясь успокоиться, он жадно вдыхал висевшие в воздухе запахи резины, бензина и кожи. Этот выставочный зал был его святилищем. Лакированный бетон, сверкающий металл, сверхмощные двигатели. Ослепительный мир ума, обращенного в будущее. Таким он себя и представлял: полубог-провидец, индустриальный демиург…

Он вошел в офис, разделенный на отсеки стеклянными перегородками. За прозрачными стенками, провожая его взглядом, перешептывались сотрудники. Ущерб непрерывно возрастает. Визиты полицейского, слежка, задержание, слухи… И вот уже два дня эти типы перед автосалоном. А теперь нападение…

Прежде чем войти в кабинет, он улыбнулся всем присутствующим. Здесь его никто не подозревает. По правде сказать, никто не осмеливается его подозревать. Впрочем, на товарообороте его автосалонов последние события никак не сказались. Цифры продаж соответствуют рыночной конъюнктуре.

Он закрыл за собой дверь и с опозданием осознал, что тоже шепчет себе под нос. Его все еще била дрожь. Промокшая от пота рубашка, словно вторая кожа, облепила выпуклые грудные мышцы. Новый припадок не за горами. Его мучило ощущение, что он распадается на куски. И это он, положивший столько лет, чтобы скрепить то, что угрожало разлететься вдребезги.

Он приподнял висевшую на стене картину. Сейф. Код. Засунул туда руки, отодвинул конверты с наличностью, стопки документов и нащупал картонную папку.

Он уже собирался сесть, когда его лицевые мышцы напряглись и исказились в беззвучном крике. На лбу выступила испарина. Чувствуя, как свело мускулы, он запаниковал по-настоящему. Бросив папку, с трудом обогнул стол и добрался до смежной с кабинетом ванной. Нашел в шкафчике над раковиной ампулу андротардила, сорвал упаковку со шприца, набрал препарат. Двести миллиграммов – немыслимая доза: позавчера он уже ввел себе столько же. Пальцы дрожали. Предвкушение наслаждения раздирало низ живота. Этот чудовищный ненасытный голод…

Он воткнул иголку в сгиб локтя и надавил на поршень. Ощутил ожог, затем его захлестнуло наслаждение… Волна расходилась по телу. Его горючее. Его Жизненный Сок…

Он зажмурился, от облегчения согнувшись пополам. Перед глазами замелькали сцены его собственного проклятия, но в смягченном, почти безболезненном виде. Годы отрочества, проведенные в больницах. Анализы крови и мочи. Бесконечные инъекции тестостерона. Отрава превращала его в силача и безумца, в самца и божество… Гормоны изнасиловали его организм и постепенно заменили кровь.

С самого начала врачи предостерегали: во что бы то ни стало надо соблюдать дозировки. В тренажерных залах некоторые злоупотребляли андрогенами; кто-то от этого умер, другие превратились в импотентов.

И что с того? Он мертвец и импотент от рождения.

Он соскользнул на пол, чувствуя приход второй волны. После тепла нахлынула сила, вдруг захотелось поднимать гантели, бить морды.

В перерыве между двумя приходами он открыл холодную воду в душе и, не раздеваясь, опустился на корточки под струей.

Так он и сидел под душем, ожидая, когда ледяной поток уймет его жар. Толчками утекали нескончаемые минуты. Наконец он разделся, не выходя из-под душа. И по сей день, когда он снимал одежду, ему чудилось, что он срывает с себя бинты. Вытерся, взял из шкафа белый махровый халат, набросил его и вернулся в кабинет.

Опустил шторы, включил горелку, зажег палочки благовоний, которые, как ему показалось, мгновенно очистили воздух. Дым поглощал злокачественные клетки, которые здесь витали, агрессивные молекулы, пытавшиеся расколоть его, разодрать, чтобы превратить в мужчину или в женщину, нарушив его целостность, его интимность…

Он снова сел за стол, двигаясь нарочито медленно. Ему хотелось быть Провидцем собственной судьбы, служителем своего культа. Он открыл папку и перелистал кипу ксерокопий. Вот оно…

Ему пришлось дождаться совершеннолетия, чтобы получить доступ к своей медицинской карте. Это был шок, но шок спасительный.

Точность научных терминов обернулась для него благом. Ему, выросшему в неуверенности, нравились названия, словно вышедшие прямиком из специальной энциклопедии. Они стали для него латами, панцирем, дали ему основу, идентичность. Его регалии.

В 1971 году у него диагностировали крипторхизм. В 1974-м сделали пластику половых органов. В 1984-м установили женский кариотип. В 1985-м – новая пластическая операция. В 1986-м начали проводить андрогенотерапию. Ему посвящались научные статьи. Он стал классическим случаем. «Истинный гермафродит». «Интерсексуал». Случай Ovotesticular Disorder of Sexual Development[17]. Сам он считал себя гибридным существом. Ему нравился этот термин из-за созвучия с Гебридскими островами на западе Шотландии, а еще больше – с Новыми Гебридами в юго-западной части Тихого океана. Он воспринимал себя как обитателя неизвестного материка или «жителя Средиземья», памятуя о «Властелине колец».

Он закрыл папку и перешел к другим бумагам: полицейские протоколы, вырезки из газет… Продолжение лежало не в области медицины, а относилось к хронике происшествий.

1988-й. В маленьком баре в Сен-Жели-дю-Фес, неподалеку от Монпелье, пьяница обозвал его то ли «педиком», то ли «гомиком», точно он уже и не помнит. Он бросился на обидчика и расколол бутылку о его рожу. Его сумели оттащить, только когда он разбитой бутылкой пытался выколоть тому второй глаз.

В психиатрической больнице Коломбьер в Монпелье он усвоил несколько истин. Первая – ему пора притормозить с инъекциями стероидов. Вторая – его мутация не была полной. Он выбрил голову, вылепил свое тело, изменил голос. От тестостеронов пальцы стали толще, а челюсти тяжелее, но женщина так и засела у него внутри, на заднем плане. Даже пьянчужка сумел ее разглядеть. И третья истина – ему нравится насилие. Это единственный импульс, который его умиротворяет.

Он понимает, что в этом враждебном мире ему придется изворачиваться, обманывать, скрывать свои желания. И научиться извлекать выгоду из своего уродства. Впрочем, ему стоит лишь показать медкарту, чтобы окружающие смягчились. Судья проявляет снисходительность, санитары и врачи – отзывчивость.

Чтобы там ни говорили, а жалость к монстрам существует.

Выйдя из психушки, он оказался в тупике. Сдавать бакалаврские экзамены он не собирался – не намерен был тухнуть в офисе. И техническое образование ему ни к чему: он не хочет становиться рабом.

Его новый наставник прослышал, что ему нет равных в починке мопедов и прокачке старых колымаг, и сумел уговорить хозяина гаража в окрестностях Сомьера взять его на испытательный срок. Житель Средиземья раскрывается под капотами купе и универсалов. Он чинит механизмы и заодно отлаживает свой собственный. Ему нравится разбирать и снова собирать приборы, понимать, как они работают, чувствовать под руками мощь моторов, вибрацию клапанов. Вот она, его математика. Нейтральная территория, раскаленная и холодная, где можно потеряться и забыться.

На самом деле его мании никуда не исчезли, но он орудует под прикрытием.

И все работает как мотор – вот самое подходящее слово.

1989-й. С ним досрочно заключают трудовой договор, как с совершеннолетним. Но жить в общежитии трудовой молодежи он отказывается, предпочитает ночевать в гараже, рядом с двигателями, среди запахов смазки и бензина. Он посещает вечерние курсы. Ему преподают основы техники. Он подбирает для себя подходящую периодичность инъекций андрогенов. Приятная новость: по случаю амнистии 1988 года в связи с переизбранием Франсуа Миттерана на второй срок ему списывают прошлые грехи.

1991-й. Переход на другое место. Его нанимает стареющий хозяин гаража на юге, в Безье. Здесь он творит чудеса. Он умеет не только наводить лоск на машины, но и разговаривать с клиентами. Через два года хозяин отходит от дел, предложив ему выкупить предприятие на исключительных условиях. Ему двадцать два года. Его тяга к автомобилям не ослабевает: он ремонтирует, реставрирует. Выплачивает долг бывшему владельцу. В его жизни нет ни женщины, ни мужчины – только металл и мощь моторов. Теперь он носит красную бандану, темные очки и рабочий комбинезон, скрывающий его накачанные мышцы. По иронии судьбы через его гараж проходят самые отъявленные местные мачо. Страстные любители тачек, не видящие дальше кончика собственного члена и воображающие, что женщины не достойны пачкать кожу их салонов.

Время от времени он поддается своим бесам. Никто этого не знает, не чувствует. Ему самому удается убедить себя, что этих ночных вылазок не существует.

1997-й. Ему предлагают управлять концессией в Монпелье от лица немецких производителей. Бандана забыта. Он проводит ревизию своего гардероба. Черный костюм от Армани, ботинки «Уэстон», рубашки от Пола Смита с твердым воротничком. Он столько работал над своим голосом, осанкой, жестами, что его не пугает новая мутация.

Ему двадцать шесть. Он сделал образцовую головокружительную карьеру. Теперь он живет в просторной квартире в центре квартала Экюссон. Клиенты приглашают его на ужин, он вхож в высшее общество Монпелье. Жизнь улыбается ему, но только не он сам.

В глубине его сумрака так ничего и не наладилось. Каждый вечер он надевает женскую одежду. По ночам ему случается, переодевшись медсестрой, посещать местные больницы и клиники. Иногда он переходит к действию. Газетные заметки, проходящие через его руки, подтверждают: кошмары вполне реальны.

Житель Средиземья постоянно раскален. Его жизнь чиста, так же стерильна, как скальпель, обработанный в автоклаве. Отточенное лезвие без единого пятнышка, чтобы лучше увечить…

1999-й. Он продает свое имущество и кредиты и отправляется покорять Америку. Техас, Юта, Колорадо, Аризона. Он возвращается к рабочему комбинезону и двигателям, он свободен и счастлив. Ему хорошо в этой стране, открытой эмигрантам, даже если они, подобно ему, выходцы из немыслимого мира.

Но в нем рядом с сердцем по-прежнему пылает огонь. Вырезки из газет, теперь уже на английском, сообщают о его подвигах на американских просторах. Два пола, которые сталкиваются в глубине его души, подобны двум соприкасающимся стальным дискам, вращающимся со скоростью десять тысяч оборотов в минуту. Он способен раскрыться лишь в горении. Его судьба – пылающий костер.

2001-й. Механик возвращается во Францию. И не куда-нибудь, а в Девяносто третий департамент. Ностальгия по городам его детства? Такие чувства ему неведомы. Зато знакомы другие: жажда разрушения, жажда крови… Со времен жизни на юге Франции у него остались немалые сбережения. Его послужной список обогатился двумя годами в Штатах и глубокими познаниями в самых передовых технологиях. Он покупает автосалон в Сен-Дени и основывает свою первую торговую марку «Альфьери».

Ему тридцать. Блудный сын вернулся. Пришло время свести счеты.

Подняв глаза, он понял, что прошло уже два часа. Его потные пальцы покрылись чернилами. Строчки расплываются перед глазами. Он чувствует себя умиротворенным. Воспоминание о пройденном пути, как всегда, принесло ему надежду и поддержку. Вот так он достиг высшей ступени – той, на которой обрел ключ к своей судьбе.

Это путь Феникса.

30

Наоко всегда знала, как страшно разделять жизнь полицейского, соприкасаться с миром насилия и порока. Но за десять лет ничего серьезного так и не случилось. И только теперь, как раз тогда, когда они собрались расходиться, произошла так напугавшая ее катастрофа. Французы называют это «иронией судьбы».

Она сидела на одной из скамей на набережной канала Урк у Порт-де-ла-Виллет. Проглянуло солнце, но и оно казалось ослабевшим после болезни, едва вылупившимся из зимней скорлупы. Она ждала Сандрину, чтобы вместе перекусить. Ее подруга очень добра, если до сих пор соглашается ее выслушивать. Но с кем еще ей поговорить? За всю ночь Наоко ни разу не сомкнула глаз. Одна во всем доме, охраняемая двумя полицейскими, дожидалась рассвета, заточенная в своей комнате, не в силах изгнать из памяти мерзкое видение: освежеванная тушка в холодильнике. Что это значит? Чья это месть?

Пассан, как обычно, ничего ей не объяснил. Хотя, быть может, он и сам не понимает, что происходит. Она прокрутила тысячи сценариев. Крупный наркоторговец, только что вышедший из тюрьмы, умертвил обезьянку инъекциями героина и засунул в холодильник, угрожая им убийством. Серийный убийца, сумасшедший чучельник прокрался в их дом, намереваясь набить чучела из нее и детей. Или лишенный лицензии врач, убивавший женщин, делая им безумные пластические операции, вернулся, чтобы изуродовать ее…

Набережные вокруг были безлюдны. Чернела вода в канале. По временам мимо пробегали джоггеры, гонясь за мечтой о вечной молодости – отчаянной мечтой, которой никогда не достичь. Вдали купол кинотеатра «Жеод» сверкал, будто чудовищный граненый шар. Городок науки и техники заслонял небо, подобно святилищу, скрывающему тайну.

Все это напомнило ей ранние работы Джорджо де Кирико, потрясшие ее, еще когда она вместе с родителями осматривала нью-йоркские музеи. В путеводителе она прочла, что художник передавал одиночество человека, загадку сновидений, метафизику небытия… И ничего не поняла. У нее на родине одиночества не существует. В Токио или в Осаке трудно найти пустынную улицу, разве что наутро после Нового года. Да и духи всегда рядом. Наоко не была ни синтоисткой, ни буддисткой, но не сомневалась, что мир населяют невидимые силы. Божества, ткущие высшую канву реальности и наполняющие Вселенную смыслом.

Даже на солнце Наоко трясло от холода. Ее преследовало видение мертвых глаз, мелких зубок, ощерившихся сквозь темную плоть. Эта картина словно отпечаталась у нее на сетчатке, и теперь кошмар заслонял все, на что она ни смотрела.

По правде говоря, удивляться тут нечему. Она заслужила эту кару. Украла счастье, на которое не имела права. Ее предупреждал отец: брак с гайдзином ненормален. Мать тоже предостерегала, хоть и по другим причинам: этот союз противен ее естеству. И когда семейная жизнь дала трещину, Наоко едва ли не испытала облегчение. Наконец пришло время расплаты, которой она ждала. Чужое добро впрок нейдет…

– Привет!

Сандрина шла ей навстречу, нервно помахивая рукой. Одевается она чем дальше, тем хуже: в индийской тунике, джинсы великоваты, коротковаты и слишком сильно подогнуты. Избыток косметики только подчеркивает мертвенную бледность лица, жесткие пряди придавлены соломенной шляпой, цветок за ухом… Неуместная эксцентричность, над которой наверняка потешаются ее ученики. Сандрина косила под хиппи, но получалось просто пугало.

Наоко поднялась со скамьи. Подруга дважды чмокнула ее в каждую щеку. Этого японка не выносила. От Сандрины разило потом и мускусом. Все ее движения были неловкими, резкими, почти пугающими. Как ни странно, Наоко это даже успокаивало. Чудаковатая подруга была ее ангелом-хранителем.

С утра Наоко звонила ей трижды: сначала хотела убедиться, что дети хорошо спали, потом проверить, что они благополучно добрались до школы, и наконец, чтобы предложить это «кризисное» свидание.

– Круто, что ты смогла сюда подъехать, – сказала Сандрина, поправляя шляпку.

– Издеваешься? Тебе спасибо, что тратишь на меня столько времени.

Подруга улыбнулась, будто пожарный, возникший из пламени. «Не благодарите, это моя работа».

– Есть новости?

– Пройдемся? – Наоко кивком указала на пустынную набережную.

Пару метров они прошли молча, держась под руку. Наконец Наоко заговорила о гнетущем чувстве, о тревоге, с которой никак не могла совладать.

– Забудь об этом, – успокоила ее Сандрина. – Оливье со всем разберется.

– Он ничего не говорит. – Наоко опустила голову. – И никогда не говорил.

– Ты же ничего не хотела знать. Сама же и запрещала ему говорить о работе.

Наоко невольно улыбнулась: Сандрина знала всю их подноготную. И она права, Наоко сама же и возвела эту стену молчания.

– Это нападение наверняка связано с его службой, – продолжала Сандрина. – Он проведет расследование и задержит того гада, который это сделал. Но тебе надо оттуда уехать.

– Я так и сделала. С сегодняшнего дня он меня сменит.

– Сменит?

– Будет присматривать за детьми.

– Значит, сегодня они у меня не останутся? – Сандрина, похоже, огорчилась.

– Нет. Хотя бы в этом мы с ним согласны. Нас не запугать.

– Переночуешь у меня?

– Нет, спасибо. Я нашла отель неподалеку от работы, – сама не зная почему, солгала Наоко. – Сейчас начинаю ни свет ни заря.

– Выходит, ты передаешь факел Оливу и битва продолжается?

– Точно. Мы будем сражаться.

Они подошли к мостику, ведущему к Городку науки и техники на другой стороне канала.

– Может, перекусим? – спросила Сандрина с воодушевлением.

– Нет, я не голодна. Но если хочешь, можем куда-нибудь заскочить.

– Забудь, – бросила подруга разочарованно.

Они прошли под мостом. На берегу по-прежнему не было ни души. В пыльном свете белый камень резко контрастировал с черными водами канала. В этой картине была какая-то слепящая четкость.

– У него нет никаких подозрений?

– Повторяю: он не скажет мне ни слова. Да мы и так месяцами не разговариваем. После этой истории ничего не изменилось.

Сама того не замечая, Сандрина подталкивала ее к воде. Наоко часто ловила ее на этом. Когда они прогуливались, та цеплялась за ее руку и двигалась наискосок, будто краб.

– Положись на него. Он полицейский, это его работа.

– Вот именно.

– Что «вот именно»?

Наоко ответила не сразу. Всю ночь она гнала от себя это предположение. Худшее из всех, но казавшееся самым правдоподобным.

– А что, если это он?

– Что – он? – Не веря своим ушам, Сандрина остановилась.

– Сам пытается меня напугать.

– Рехнулась?

– Взлома не было. Собака не залаяла. Выходит, это был кто-то из своих.

– Зачем ему это?

– Не знаю. Чтобы быть поближе к нам. Вынудить нас объединиться против вымышленного врага.

– Он передумал разводиться?

Наоко не ответила. Пассан ни разу не усомнился в необходимости развода. Что, если в ней говорят ее собственные сомнения? Она сама уже не знала, чего хочет.

– Ты бредишь, – отрезала Сандрина. – Можно подумать, ты забыла, кто такой Олив.

Наоко пошла дальше. Уже то, что она выразила свои опасения вслух, сняло камень с ее души, к тому же на несколько секунд она перестала в них верить. Но затем подозрения нахлынули с новой силой.

– Ведь он полицейский, – сказала она упрямо. – Кроме насилия и принуждения, он ничего не желает знать.

– И что с того?

– Я вот думаю, а что, если он чокнулся после всех этих лет жизни на улице? Я… Я…

Она разрыдалась, снимая напряжение, тяготившее ее с прошлой ночи. Сандрина схватила Наоко за плечи, развернула к себе и обняла.

– Детка, если честно, ты сейчас несешь полную чушь.

Наоко отстранилась, вытерла слезы, и они двинулись дальше по набережной. Светлый камень, темный канал, и Сандрина все так же толкает ее вбок. Ей стало тошно. Вдруг захотелось заснуть, погрузиться в беспамятство.

– Я вот подумала… – пробормотала Наоко. – Когда мы с ним познакомились, вы ведь были вместе?

– Нет. К тому времени мы уже расстались.

– Каким он был с тобой?

– То было всего лишь легкое увлечение. Тут нечего сравнивать. Ты – любовь всей его жизни.

– Нет, все это в прошлом. – Наоко покачала головой.

– Понятно. Но пока все не уладится, вам придется остаться вместе.

Наоко шмыгнула носом, достала бумажный платок и улыбнулась. Несмотря на свою нелепую походку и дерганые жесты, Сандрина обладала основательным здравым смыслом, которого ей самой всегда недоставало. Японок считают холодными и сдержанными, но она неизменно заводилась от самой дикой мысли.

На этот раз она первая обняла Сандрину. Запах мускуса ударил ей в нос, наполнив почти животным ощущением покоя.

– Что бы я без тебя делала…

31

Вот уже два часа Пассан изучал досье «Социальной помощи детству» на Гийара Патрика. В полдень он заехал в бар «Крис-Бель». Вернан привез ему документы, Оливье тут же их пролистал и поспешно ушел. Вернан догнал его, пытаясь вымолить какое-то обещание, а вместо этого получил под дых.

Домчавшись до Нантер-парка, полицейский закрылся у себя в кабинете на четвертом этаже. Сдвинув все папки, свалил их у двери, чтобы никто не беспокоил. Прежде чем погрузиться в историю гермафродита, он поставил кондиционер на охлаждение.

На днях ему звонила Изабель Заккари, чтобы отчитаться по автомастерской в Стэне. На Гийара так ничего и не нашли. Его отпечатки были повсюду, но на самом трупе и на хирургических инструментах, которыми кромсали жертву, их не было. На одежде Гийара не осталось ни следа ее биологических материалов, ничего, что бы связывало его с ритуалом. Ни шприца, ни хлорида калия отыскать не удалось. Пассан никак это не прокомментировал. Он предполагал, что подонок сжег улики в том же костре, в котором сгорел младенец.

Что касается человека, якобы сбежавшего через заднюю дверь, то опровергнуть это утверждение так и не удалось. Задняя дверь действительно существовала. Она не была заперта, и ничьих отпечатков, кроме Гийара, на ней не обнаружили. Достаточно ли этого, чтобы его обвинить? Нет. Слушая Заккари, Пассан не мог избавиться от мысли о нитриловых перчатках. Теперь это действительно была единственная нить, связывавшая убийцу с жертвой.

Надо вернуться на пустырь и продолжить поиски.

Никаких новостей от Леви он не получил, да и не рассчитывал на это. Если и удастся найти что-то новое, его известят в последнюю очередь. Он на карантине, и сам знает почему: пока он ошивается поблизости, расследование будет под угрозой. Во время суда над О. Джей Симпсоном одним из поводов для вынесения оправдательного приговора стало то, что детектив, отвечавший за расследование, во время одного только телефонного разговора больше сорока раз произнес слово «негр». И этого оказалось достаточно, чтобы поставить под сомнение все доказательства, собранные стороной обвинения. Так что, если Леви хотел, чтобы ему доверяли, стоило держаться от Пассана подальше.

Досье Гийара оказалось куда более многообещающим. С первых же строчек Пассан почувствовал себя на знакомой территории. Наставники, подопечные, опекуны, патронатная семья, приемная семья – этот словарь он знал наизусть. Никакого сочувствия к маньяку Пассан до сих пор не испытывал, но, читая его досье, вынужден был признать, что оба они выбрались из одного дерьма.

Первые же страницы принесли сенсацию: Гийар появился на свет в клинике Святой Марии в Обервилье. Если ребенок рождается в режиме анонимности, в качестве места рождения положено указывать мэрию той коммуны, в которой это произошло. А в записи гражданского состояния Гийара в графе «место рождения» значился Сен-Дени. Чиновник, заявивший о нем, добавил лишнее препятствие, чтобы еще больше запутать следы, – если, конечно, это не было простой ошибкой.

Значит, придется начать с нуля: поехать в медицинское учреждение, ознакомиться с записями, установить, кто была его мать. Остается надеяться, что никому не пришло в голову подделать и дату рождения. Еще одна странность: как правило, ребенку, рожденному анонимно, дают три имени, причем третье служит фамилией, но тогда откуда взялась фамилия Гийар? Выдумка чиновника? Как знать.

Закон предоставляет роженице шестьдесят дней, чтобы изменить свое решение. Она также имеет право оставить письмо, которое ребенок сможет прочесть в «сознательном возрасте» с согласия своих «законных представителей». Но мать Гийара не передумала и письма не оставила. С этого момента Патрик мог быть усыновлен, но желающих не нашлось: как и в любой другой области, усыновители предпочитают не ставить на невыигрышные номера.

И это их сближало. Пассана также никто не усыновил, хотя и по другой причине: он не был сиротой. Его наркоманка-мать тогда еще жила, но на порядочном расстоянии: то медитировала в одном из ашрамов Сиккима, то обретала пристанище в коммуне Ауровилля на севере Пондишери. Позже проходила курс дезинтоксикации в Чжундяне, на тибетской границе, потом очутилась в Калькутте, где стала ученицей гуру-индуиста, приносившего жертвы богине Кали. Пассан с недоверием читал редкие письма от матери и представлял ее утопающей в крови и цветах, с зарезанной козой у ног. Когда же она умерла от передоза, Пассану стукнуло двадцать и искать новую семью было поздновато.

Подобно Гийару, он проводил выходные в опустевших приютах, а каникулы – в лагере отдыха. Вечно болтался между ювенальными судьями и наставниками. Он познал ту бесцельную и беспредметную жажду любви, которая выжигает сердце, тот недостаток нежности, от которого все каменеет внутри.

Ребенком Гийар нигде подолгу не задерживался, его воспитание скорее напоминало поденную работу. В досье были имена и адреса наставников, но Оливье знал, что никто из них не заговорит. Лишь в одном ему повезло. В 1984 году Гийар жил в приюте имени Жюля Геда в Баньоле, где Пассан когда-то сам провел несколько лет. Он хотел было позвонить, но решил, что лучше будет съездить лично.

Перед отъездом он все же связался с кое-какими приютами и местами проживания Гийара, но ничего не добился: ему попадались либо слишком молодые воспитатели, которые ничего не знали, либо слишком старые, ссылавшиеся на плохую память. Примерно тот же прием ждал его и в патронатных семьях. И все же ему удалось перекинуться парой слов с некой Жаниной Лете, у которой Гийар жил в Клиши-су-Буа в 1982 году. Эта женщина говорила с жуткими ошибками, то и дело вставляя «надо прикинуть» и «ясное дело». Похоже, была слегка не в своем уме.

Несколько раз она оговорилась, назвав Патрика Патрицией. Когда полицейский сказал ей об этом, она ляпнула невпопад:

– Надо прикинуть с моим адвокатом.

Патрик – Патриция: получается, двуполость ребенка в период полового созревания усугубилась. Возможно, он даже перенес операцию, но медкарта также подверглась цензурной правке. Пассану и здесь предстояло докапываться до истины. Он снял трубку и позвонил Фифи:

– Пока на месте?

– Собираем вещички.

– Поднимись ко мне на минутку.

Дожидаясь его, Пассан задумался. А что, если Гийар, вернувшись в места, где провел детство, тоже сумел раздобыть свое досье? Вдруг ему удалось отыскать и своих биологических родителей?

– Как сам?

Пассан поднял глаза: в кабинет ввалился панк. Он притворился, будто кашляет, и помахал рукой, словно разгоняя пыль.

– Есть новости? – осведомился Пассан, пока Фифи закрывал дверь.

– Какое там.

Осмотр дома ничего не дал, равно как и пробы, взятые криминалистами. Сейчас проводилось вскрытие зародыша.

– Кто им занимается?

– Какой-то ветеринар. Координаты я тебе дам.

– Удалось узнать, откуда обезьянка?

– Отслеживаем каналы, зоомагазины, зверинцы, но сейчас через Интернет ты можешь купить себе орангутана без всякого ветконтроля.

– Таможни?

– Тоже проверяем. Вот только Реза давит на нас, чтобы брались и за другие дела.

Пассан промолчал. Не вставая из-за стола, протянул Фифи ксерокопии.

– А это что?

– Выписки из досье Гийара.

– Какого еще досье?

– «Социальной помощи детству».

– Значит, дело выгорело?

– Не то слово. Здесь ты найдешь центры, семьи и приюты, в которых жил Гийар. Для начала поезжай в больницу, где он родился. Попробуй узнать, кто его мать и отец.

– Пассан, мне не разорваться…

– Ты мне должен, ясно? – Оливье встал и подхватил свой пиджак.

Фифи кивнул. Пассан прикрывал бесчисленное количество его косяков: неявки, пьянки, передозы, рукоприкладство, не говоря уже о левых сделках с наркотделом – изъятые наркотики по самым низким ценам…

– Перезвони мне, как только что-то узнаешь, – приказал Пассан, открывая дверь.

– А ты-то куда намылился?

– В небольшое паломничество.

32

До приюта Жюля Геда Пассан рассчитывал добраться за полчаса. Всю дорогу он размышлял. Зачем понадобилось это новое расследование? Он ведь даже не уверен в том, что прошлой ночью в его дом проник именно Гийар, и уж тем более в том, что сведения о его происхождении помогут доказать вину.

Но Пассану необходимо было двигаться, говорить, действовать. Все лучше, чем сидеть взаперти в кабинете.

Он позвонил в школу, где учились его сыновья, – все в порядке. Позвонил Гае, их бебиситтер, – как обычно, она зайдет за ними в половине пятого. Позвонил Паскалю Жаффре и Жан-Марку Лестрейду, парням из своей команды, согласившимся с шести часов вечера вести наблюдение за его домом. Он вернется туда, чтобы провести с мальчиками абсолютно нормальный вечер. И это будет труднее всего.

Миновав Порт-де-Баньоле, он поехал по авеню Гамбетта в сторону улицы Флореаль. Улицы все больше сужались, словно сдавливая его грудную клетку. Неужели он так волнуется? Сейчас не время поддаваться эмоциям.

Он припарковался под платанами, обрамлявшими улицу. С самого полудня ярко светило солнце, наконец-то было похоже на настоящий июнь. На асфальте трепетали тени от деревьев, слепящие лучи пробивались сквозь листву. Он чуял лето в дрожании воздуха, запахе жженой резины, в щебете птиц, перебивавшем шум машин. Звоня в ворота центра, Пассан сбросил шкуру задерганного полицейского: сейчас им скорее владела странная печаль.

Железная дверь с щелчком отворилась. Никто его не встречал. Он прошел через парк. Все здесь было не таким, как в его воспоминаниях. Лужайки, строения, аллеи теперь выглядели маленькими и жалкими. Когда он был ребенком, эти газоны казались ему равнинами, а кирпичные блоки – крепостными стенами. Сейчас перед ним предстали трехэтажные домики, окруженные палисадниками не больше муниципальных сквериков.

Он шел по аллее и, как ребенок, старался не наступать на тени каштанов. В его время в Геде жило до шестисот воспитанников, потом стало меньше. Теперь их здесь не больше сотни, раскиданных по яслям, начальной школе, коллежу и лицею. А специальность все та же – каторжные судьбы.

В семидесятых годах центр прозвали «воровской школой». Ребятишки группами ездили по третьей ветке метро Пон-де-Левалуа – Гальени, охотясь за бумажниками. Стайка воробышков с ловкими руками. В каком-то смысле эти вылазки стали для него подготовительным классом полицейской школы. Конец этой игре положил несчастный случай. На платформе одной из станций Дидо-цыган никак не хотел выпускать дамскую сумочку, за которую крепко держалась ее владелица. Ручка оторвалась, когда подъехал поезд. Мальчишка выжил лишь потому, что его тело и голова в длину оказались чуть меньше ста сорока сантиметров – расстояния между рельсами. Однако ноги ему отрезало.

Войдя в холл первого здания, Пассан окунулся в прохладу и полумрак. На полу – шахматный узор из плиток. Натертые лестницы, тишина, пропахшая дезинфекцией. Он был в административном корпусе, некогда означавшем неприятности и наказания. Вокруг ни души. Пассан постучался в несколько дверей, наконец отыскал какую-то секретаршу.

– Могу я поговорить с Моникой Лами?

– По какому вопросу?

– Я бывший воспитанник. – Он показал букет пионов, купленный по дороге.

Женщина без всякого энтузиазма сняла трубку.

Моника, военная хитрость. Воспитательница с незапамятных времен и его единственная связь с прошлым. За прошедшие тридцать лет они виделись всего два раза. В 1993 году она не поленилась приехать на церемонию выпуска в Высшей школе полиции, а спустя десять лет заходила на набережную Орфевр, чтобы поговорить о парнишке из коллежа, которого привлекли за квалифицированную кражу и нанесение увечий. В память о добром старом времени Пассан сделал необходимое. Вот и все. Не считая того, что каждый год на День матери он посылал ей цветы.

На лестнице послышались шаги. Он поднял голову. Моника была из тех, над кем время не властно. Хипповый вариант «Мами нова»[18] – пестрое платье, сапожки, седой пучок, – она и в молодости смахивала на этикетку с банки варенья. Ее низкий голос звучал как открытая струна, спокойно и полнокровно, но повадки противоречили этому ровному тембру – резкие, порывистые, даже грубоватые.

Пассан преподнес ей пионы и в нескольких словах объяснил причину визита. Он предпочел бы обойтись без душевных излияний.

– Ты пришел сюда как полицейский? – улыбнулась она, смачивая лепестки.

– Имя тебе о чем-нибудь говорит? – Он улыбнулся в ответ.

– Патрик? Да, конечно.

– Ты его помнишь?

– Я всех вас помню.

Ему претило подобное обобщение, но в этом Моника напоминала Христа: все они были ее детьми. Она передала букет секретарше и повела его в сад. Они уселись на скамью под сенью листьев, колыхавшихся на теплом ветру. По ту сторону зданий послышался гул голосов: дети выходили после занятий.

– У него неприятности?

– Прости, Моника, даже тебе я ничего не могу рассказать.

Она снова улыбнулась. Пассану пришел на ум речной камешек, отполированный ледяными разливами и горячими летними лучами. Она вынула пачку сигаретного табака. И снова он вспомнил этот запах нагретого солнцем сена. «Самсон».

– Патрик провел здесь два года, – начала она, закуривая самокрутку. – Кажется, с восемьдесят четвертого. Ему плохо пришлось. Он не приживался.

– Из-за своего отклонения?

– Так ты знаешь?

– Это указано в досье, – ответил Пассан уклончиво.

– Пока он был здесь, его прооперировали, – продолжала она, пару раз затянувшись и подняв голову. – Он отсутствовал около двух месяцев.

– Что за операция?

– Понятия не имею. Врачи в больнице Неккера не из болтливых.

Пассану представился скальпель, кромсающий мошонку, щипцы, вырывающие яичники.

– А мыться ему не помогали?

– Ему было около двенадцати лет. Он никого к себе не подпускал.

– Но он был мальчиком?

– Скажем, это был его гражданский пол. – Моника неопределенно махнула рукой.

– Как-как?

– Ужасное слово, которым обозначают пол, зафиксированный при рождении ребенка. По выбору врачей, актов гражданского состояния, воспитателей. Потом следует придерживаться намеченной линии.

– А кем он был от природы, как по-твоему?

– Все-таки мальчиком. Много занимался спортом. Всегда держался особняком. Его лечили тестостероном. Мускулы развивались, но…

– Но?

– В его движениях, голосе, повадках проскальзывало что-то женственное. Другие мальчишки издевались над ним. Обзывали педрилой.

– Каким он был? Я имею в виду, в повседневной жизни?

– Недоверчивый, агрессивный. Несколько раз громил столовую. Нередко эти припадки случались после инъекций тестостерона. Другие ребята его травили. У него не было ни одного друга, никакой опоры. Лучше всего он себя чувствовал, когда о нем забывали.

– Вы ничего не могли поделать?

– Нельзя же не спускать с детей глаз двадцать четыре часа в сутки. А для изгоя не бывает передышки.

– Ты можешь вспомнить, как именно над ним издевались?

– Однажды я стала свидетельницей одной сцены… Но это не слишком приятное воспоминание.

– Ничего. Мне не привыкать.

– Они поймали его во дворе, спустили штаны и трусы, а потом избили. Я еле сумела их остановить.

«Спустить штаны». Классический прием, который Пассан нередко наблюдал в школе, остался для него худшим воспоминанием, несмотря на все, чего он успел навидаться с той поры. Унижение одного ребенка, жестокость остальных. Этот детский «прикол» лишь подтверждал его давнюю мысль: издевка – первый шаг к преступлению.

– Не переживай, – добавила она. – Он наверняка все позабыл. Время лечит.

– Ты уверена?

– Вообще-то, с ним такое вытворяли постоянно.

Пассан не стал настаивать. Дети в приютах не хуже и не лучше других, но заброшенность, одиночество, душевные травмы их ожесточают. Уже тогда они начинают отыгрываться на жизни.

– В итоге, – продолжала Моника, – «Социальная помощь» с согласия судьи перевела его в приют на юге Франции. Всем нам стало легче. Под конец он сделался просто опасным.

– В каком смысле?

– Он умудрился стянуть у дантиста зубной элеватор. Как-то едва не выколол одному мальчишке глаз, а в другой раз попытался поджечь дортуар.

Уже тогда ему нравился огонь. Но этого маловато, чтобы обвинить его в четырех аутодафе в Девяносто третьем департаменте…

– Нам всем бы хотелось, чтобы такие дети были привязчивыми, – продолжала «Мами нова», засовывая в карман потухший окурок. – Чтобы они, как бы ни травили их товарищи, оставались невинными жертвами. Но Патрик и сам был одержимый. Он мучил птиц в курятнике и первый издевался над малышами. В нем было какое-то безграничное зло… Он ничем не интересовался, не хотел заниматься в школе. Воплощенное отрицание. – Она словно задумалась и затем прошептала: – Хотя, помнится, была одна книга…

– Что за книга?

– По-моему, она у нас так и осталась. – Моника резко поднялась, держа руки в карманах.

Она исчезла в доме. Пассан взглянул на часы – половина шестого, надо поторапливаться. Проверил сообщения: звонила Наоко. Уже в пятый раз за день – хотела знать, как продвигается расследование, вовремя ли он приедет вечером и ведется ли уже наблюдение на улице Клюзере.

Захрустел гравий – Моника вернулась. Не присаживаясь, протянула книгу, которую он сразу же узнал: «Пятнадцать мифологических историй», издательство «Готье-Лангеро».

– Он с ней не расставался, – пояснила воспитательница. – А когда уезжал, хотел взять с собой, но это запрещено уставом. Конечно, я бы ее ему отдала, но я тогда уеха ла в командировку на север Франции. А потом уже было поздно ее посылать: все сведения, касающиеся местонахождения воспитанников, конфиденциальны.

Пассан осторожно рассматривал книгу, восхищенный плотной бумагой и иллюстрациями Жоржа Пишара. Несмотря на солидный возраст, страницы сохранили белизну и плотность облатки. На суперобложке был изображен бородатый силач, словно вышедший из киностудии «Чинечитта», с кораблем на заднем плане, – наверняка Одиссей или Ясон.

У полицейского перехватило горло, стянуло настоящим морским узлом. Сколько вечеров он сам провел, запоем читая эту серию! Он вспомнил, как, забравшись на дерево, грыз мятные пастилки «Виши», листая страницы «Пятнадцати фантастических историй».

– Можно мне ее взять?

– Конечно.

– Спасибо, Моника. – Он тоже поднялся.

– Уже уезжаешь? Может, выпьешь чего-нибудь?

– Спасибо, но мне пора: сегодня вечером сижу с детьми.

– Как они? – В каждом мейле она спрашивала его о детях. – У тебя есть свежие фотографии?

В айфоне Пассана их было полно, но он предпочел солгать – ему и так уже достаточно разбередили душу, сейчас не время затрагивать семейные струны.

– Нет, к сожалению. – Он поцеловал ее и на прощание еще раз солгал: – Я скоро приеду.

– Ну конечно, – легко согласилась она. – Я мало что смогла рассказать. Это пригодится тебе в расследовании?

Не отвечая, он смотрел на обложку.

– Мы здесь делаем, что можем, – заключила она, – но все уже предначертано. – Наступила короткая пауза, наполненная зеленым ветром и золотистой пылью, затем Моника повторила: – Помни, Оливье: все предначертано с первых же лет. Для него, для тебя, для всех вас.

33

Укрывшись за машинами класса Е и С, он наблюдал за странными маневрами, которые развернулись на парковке перед автосалоном. В большом черном седане «Ауди-6» подъехал мужчина в фуражке. На крыше автомобиля вращалась мигалка. Выйдя из машины, он направился к двум ангелам-хранителям и жестом приказал им убираться. Они беспрекословно повиновались. Теперь он прикуривал сигарету, словно собираясь сам заступить на вахту.

Кто этот легавый? Новый следователь? Профессиональный убийца, подосланный Пассаном? Он бредит. Во французской полиции такого не бывает. Но внутри сработал сигнал тревоги. Было больше шести часов вечера. Он отослал своих служащих и остался один.

Вдоль позвоночника струился жгучий пот – не тот, которым исходишь в тренажерном зале, а тот, которым он истекал в дортуарах, когда был ребенком и каждое мгновение ждал нападения других. Он подумал о своем шофере, затем об автоматическом оружии, которое прятал в сейфе, но не двинулся с места, словно завороженный этим неожиданным появлением.

Мужчина продолжал спокойно курить, прислонившись к своему седану. Весь он с ног до головы выглядел каким-то серым. Его прямоугольное лицо напоминало бетонный блок. Сутулый и невыразительный, одетый в поношенную армейскую форму, которая к тому же была ему велика, он походил на зверя, порожденного городом. Зверя, который питается городом и обретает в его выхлопных газах, грязи и пыли подобие неуязвимости. На вид ему можно было дать лет пятьдесят, а значит, по меньшей мере тридцать из них он провел на улице.

Отбросив наконец сигарету, полицейский двинулся в его сторону. Но даже на таком расстоянии он интуитивно, женским чутьем ощущал исходящую от пришельца угрозу.

Он поискал в кармане пульт, чтобы опустить металлический рольставень, но было уже поздно. Гость разглядел его сквозь стекло и махнул рукой, словно спрашивая, можно ли войти. Скрепя сердце он отпер дверь. Тот вошел в выставочный зал, точно припозднившийся клиент.

Они оглядели друг друга. В молчании машин, заполнявших просторное помещение, ощущалась почти божественная мощь. Бетонный лакированный пол сверкал под последними лучами заходящего солнца.

– Жан-Пьер Леви. – Серый человек ринулся в атаку. – Майор полиции парижского уголовного отдела. Я возглавляю расследование убийства Лейлы Муавад.

Гийар взял протянутую визитку и несколько мгновений изучал ее. Его пальцы оставили на карточке влажный след. Вспомнились мальчишки, некогда обзывавшие его Мокрицей.

Не говоря ни слова, он с чувством смутного облегчения убрал визитку в карман. Осознал, что в самых глубинах своей плоти поверил в предположение о наемном убийце, подосланном Врагом. У каждого есть свой ангел смерти. Его ангела звали Оливье Пассан.

– Вы еврей? – бросил он.

– У вас с этим проблемы?

Владелец автосалонов раскинул руки, указывая на поблескивающие в полумраке машины.

– Я торгую «мерседесами», – пояснил он презрительно. – Приходится подстраиваться под любых клиентов.

– Меня предупреждали, что вы просто душка. – Леви медленно кивнул. – Здесь можно курить?

Он не ответил, и полицейский закурил. Гийар физически ощущал его хладнокровие. Эта самоуверенность была связана с его природной силой, но и с чем-то другим.

– Что вам надо? – спросил он внезапно.

– Полицейские не отвечают на вопросы, они их задают.

– Ну так вперед!

– Как вышло, что вы все еще здесь, щеголяете в своем дорогом костюмчике вместо того, чтобы гнить в тюряге?

Феникс расслабился. Он ожидал более прицельной атаки. Чего-то конкретного. Легавый просто блефует. Его окутало дымом от «Мальборо». Как ни странно, это ощущение показалось ему скорее приятным. Легкие облачка окружали ореолом нереальности и торжественности сцену, которая обещала быть мерзкой – и жалкой.

– Все просто: я невиновен.

– Нет. Все потому, что майор, который вел расследование, прокололся. Лоханулся и не обнаружил прямых улик, вот и не смог взять тебя за задницу. Я отлично знаю Пассана. Он умный и упертый легавый, но чересчур горяч. Сам того не желая, он позволил тебе сорваться с крючка, гаденыш.

Услышав обращение на «ты» и оскорбления, он содрогнулся.

– А вы… вы не такой?

– Я умею играть с подонками в их игры.

– Вы… Вы о чем?

И вновь его окатило жаром. Запылало внутри. Лишь бы не случился припадок прямо сейчас, на глазах у чужака.

– Ты все еще здесь, шикуешь на свободе только потому, что, хотя твоя вина очевидна, не хватает улики, чтобы связать тебя с последней жертвой, Лейлой Муавад.

– Я звоню адвокату.

Он двинулся к своему кабинету, но Леви шагнул в сторону, преграждая ему дорогу.

– Стой где стоишь и слушай меня, говнюк. Мы с тобой оба знаем, что такая связь существует.

В его теле закипели все жидкости, обращаясь на предельной скорости.

– Это пара стерильных перчаток марки «Стеритекс», гипоаллергенных, на обе руки, – продолжал Леви. – Снаружи имеются следы крови жертвы. Внутри – биологический материал убийцы. Отшелушившиеся частицы кожи, пропитанные его потом. С одной стороны – ДНК жертвы, с другой – убийцы. Продолжать?

Гийар растворялся, истекая потом. Как ни странно, это поражение отодвинуло угрозу припадка, напряжение испарялось вместе с жидкостью. Ему пришло в голову, что все воины гибнут, совершив одну-единственную ошибку. И в этом он подобен им, пусть даже в нем есть божественное начало.

– В Стэне, – продолжал серый человек, – легавых не жалуют. Но я поехал туда в одиночку. Меня быстро заметили, можешь поверить. Подошел араб, отец одного из тех парнишек, которые шляются по пустырю, где тебя загребли. Его сын нашел пару перчаток, вот он и хотел узнать, нужны ли они мне и готов ли я раскошелиться.

Леви прикурил следующую сигарету от предыдущей и бросил окурок на пол, даже не раздавив его. Глубоко затянувшись, он невозмутимо выпустил длинную ленту дыма.

– И… И что?

– А то, что я раскошелился. Как видишь, иногда даже еврей с арабом способны договориться. Я опломбировал перчатки и послал в две разные лаборатории. – Он поднял правый указательный палец. – Одну в Бордо. – Он поднял левый указательный палец. – Другую в Страсбург. В одной исследовали наружную поверхность, в другой – внутреннюю. Сегодня утром я получил результаты. – Зажав сигарету в зубах, Леви сблизил оба пальца. – Достаточно их объединить, чтобы ты отхватил пожизненное, дружок.

– Что… чего вам надо?

– Пятьсот тысяч евро наличными. Завтра. Время назначишь сам.

– У меня нет таких денег.

– В моей машине – отчеты о твоих доходах за последние пять лет, выписки из банковских счетов, данные о вложениях и страховках. Поверь, сукин сын, не тебе учить еврея считать.

От такого напора Гийар расхохотался. Его лицо побагровело, как кирпич. Он вынул из нагрудного кармана носовой платок и промокнул лоб. Терпеть не мог этот жест – жест толстяка. Слабака…

– Смеешься? – произнес гость. – И зря. Если я отправлю обе перчатки в третью, аккредитованную лабораторию, ты тут же загремишь за решетку.

У него отлегло от сердца. Он только что проиграл сражение, но нащупал ахиллесову пяту противника: деньги.

– Как мне с вами связаться?

– Позвонишь по этому телефону. – В руке у Леви возник мобильник. – В памяти только один номер – другого мобильного, которым я воспользуюсь специально для этого случая. Как только соберешь деньги – позвонишь мне.

– Перчатки будут у вас?

– Ты должен связаться со мной этой ночью. Самое позднее – завтра утром.

Он потушил последнюю сигарету о сверкающий капот ближайшей машины класса С и развернулся.

Этот легавый – настоящий подарок небес. Потеря перчаток стала первой ошибкой с самого начала его Возрождений. В руках у Пассана такая улика означала бы конец всему.

Сцена завершилась так же, как началась. Двое других полицейских вернулись на парковку. Прежде чем уехать, Леви перекинулся с ними парой слов. Церберы бросили на автосалон недоверчивый взгляд и снова встали на караул.

Он нажал на пульт. Рольставень медленно опустился, и тьма окутала его.

Невольно он прошептал фразу Артюра Рембо: «Подлинная жизнь отсутствует. Мы пребываем вне мира…»[19]

34

Устоять было невозможно. Увязнув в шестичасовом уличном потоке, Пассан принял звонок судебного медика Рюделя. Найденный им ветеринар – специалист по Cebus apella, или капуцинам-фавнам (на первый взгляд, интересовавшая их обезьяна принадлежала к этому виду), закончил осмотр. Как тут отказаться?

Филипп Вандернут работал в Левалуа-Перре. Пассан только что добрался до Порт-де-Клиши и тут же настроил навигатор на адрес кабинета на улице Поля Вайяна-Кутюрье. Если верить оборудованию, на дорогу уйдет минут двадцать, а с включенной сиреной – вдвое меньше. Он повернул, выехал за Порт-де-Шампере, выжал сцепление.

Автобусные трассы, улицы с односторонним движением, тротуары – он уложился меньше чем в восемь минут. По пути умудрился позвонить Гае и предупредить, что «слегка» опоздает. Он также связался с двумя полицейскими, которым поручил следить за своим домом, – они уже были на месте. Все чисто, на улице Клюзере царили мир и спокойствие.

Пассан проверил голосовую: пришло сообщение от Наоко, она хотела знать, дома ли он. Черт! Он сунул мобильный в карман, предварительно отключив, и сосредоточился на кабинете ветеринара. Витрина напоминала лабораторию медицинских анализов или обычное агентство по трудоустройству. Широкое стекло, выцветшие шторы, вывеска с серыми буквами: «Вандернут, ветеринар. Лечение, вакцинация, хирургия». Пассан припарковался на съезде и вышел в сгущающиеся сумерки.

Пустую приемную украшали постеры и афиши с изображениями домашних питомцев. Низкий столик гнулся под грудой изданий о животных: «Тридцать миллионов друзей», «Все о лошадях», «Козырная кошка», «Животное: здоровье и благополучие». Справа – стойка со звонком.

Через пару минут к нему вышел мужчина в зеленоватом халате – очевидно, Вандернут собственной персоной: приземистый, плотного телосложения, лет шестидесяти, с длинной хлипкой шеей, не вязавшейся с его фигурой. Голова свешивалась вперед, как у черепахи. На кончике носа – полукруглые очки на шнуре. Серые, глубоко посаженные глаза напоминали моллюсков, укрывшихся в раковинах.

– Вы и есть тот полицейский?

Пассан попросил Рюделя предупредить ветеринара о его приезде. Голос у Вандернута был неестественно громкий.

– Оливье Пассан, майор уголовного отдела. Я приехал за протоколом вскрытия обезьянки. И выслушать ваше личное мнение об этой истории.

– Следуйте за мной.

Они прошли в сильно натопленный зал, напоминавший декорации к финальной сцене фильма ужасов. Стены были увешаны клетками. В них виднелись возбужденные, но тихие обезьяны, с любопытством смотревшие из-за решеток. Взгляды их были столь пронзительными, что напоминали стальные шарики, летящие прямо в грудь. В центре стоял металлический стол, прикрытый простыней. Пол покрывала шерсть, кровь и опилки.

Но хуже всего была вонь: она почти осязаемо заполняла комнату, стесняя дыхание посетителя. Тянуло экскрементами, кровью, сырым мясом, псиной.

– Я не предлагаю вам сесть.

Пассан задумался: доверил бы он своего домашнего любимца этому доктору Франкенштейну? Ветеринар сорвал простыню, прикрывавшую смотровой стол. Жуткое создание лежало там все в той же позе зародыша – зашитое белыми нитками, торчавшими на животе и вокруг черепа. Мозги хранились в банке. В других емкостях в красноватой жидкости плавали какие-то органы.

– Что вы можете сказать об этой штуковине?

– Самец лет пяти. В остальном – ничего особенного.

– Мы говорим об ободранной обезьяне, найденной в холодильнике.

– Ну, это контекст. Что касается нанесенных увечий, тут поработал профессионал. Капуцина освежевали по всем правилам искусства.

– Значит, виновник – ветеринар?

– Ветеринар, мясник, охотник.

Ни одна из этих специальностей не соответствовала профилю Гийара.

– А как его убили?

– Трудно сказать. Возможно, с помощью инъекции.

– Следов раны нет?

– Нет. Сначала я подумал, что ему размозжили затылок, но позвонки целы.

– Токсикологический анализ вы сделали?

– Для такого рода исследования потребуется постановление прокурора, и…

– Забудьте об этом.

Пассан так и не подал жалобу, и с чисто юридической точки зрения проникновения в его дом не было.

– Все равно с момента смерти яд успел бы улетучиться.

– А на вид он совсем свежий.

– Верно подмечено. Его замораживали, кое-что прямо на это указывает. Органы расширены, некоторые вены и артерии полопались.

– Вы хотите сказать…

– Что этого зверька, возможно, убили месяцы, а то и годы назад. Теперь уже не узнать. Его разморозили перед тем, как положить в холодильник.

– А этих животных можно купить в такой форме? Я имею в виду… замороженными?

Вандернут рассмеялся и закурил сигариллу. Пассан узнал белую коробку с золотыми буквами: «Давидофф».

– Африканцы экспортируют в Европу замороженные образцы, но с нетронутым мехом, к тому же обезьянок не убивают инъекцией. Кроме того, Celus paella – американский примат, и его никто не ест.

Оливье обдумал услышанное. Значит, тот человек раздобыл капуцина-фавна, несомненно живого, ввел ему какой-то токсин, затем освежевал и положил в морозильник. И все это он проделал заранее. Такая подготовка требовала специальных навыков и материалов. Данные все больше противоречили теории о причастности Гийара. А главное, инсценировка предполагала детально разработанный план.

– А во Франции можно купить капуцинов?

– Есть пара таких мест. Иногда их содержат как домашних питомцев, но я сомневаюсь, что наш образчик получен законным путем.

– Почему?

– На теле я не обнаружил ни единого знака или татуировки.

– Раз с него сняли мех…

– Как правило, клеймо размещают внутри уха. По крайней мере, так делали в питомниках, где обезьян разводили для помощи больным.

– Это как?

Вандернут затянулся сигариллой, выглядевшей будто какашка.

– Несколько лет назад капуцинов использовали в терапевтических целях в рамках «программы помощи парализованным». Но недолго: слишком дорого получалось.

Где-то Пассан уже об этом слышал: прирученные приматы, заботившиеся об инвалидах. То же, что собаки-поводыри для слепых.

– Я сам участвовал в этой программе, – продолжал ветеринар. – Мы работали над проектом вместе с бельгийцами и канадцами.

– И вы дрессировали капуцинов?

– Ага, вместе с несколькими коллегами.

– И что вы сделали с вашими… воспитанниками?

– Да вот же они, поганцы. – Ветеринар пнул клетки, так что раздался металлический скрежет и пронзительные крики.

Он снова ударил ногой по металлическим решеткам, и вопли тут же утихли. Пассан нагнулся, рассматривая тварей с совиными глазами и черными хохолками: вряд ли бы он захотел, чтобы такие зверушки варили ему кофе.

– Зачем они вам?

– Я дрессирую их для себя. Они меня забавляют.

– Думаете создать цирк?

– Сейчас покажу.

Доктор открыл одну из клеток, и черный шар тут же прыгнул к нему в объятия. Шкурка у зверька была блестящая, как у грызуна. Он вращался на месте, гибкий, быстрый, ловкий. Длинный, покрытый мехом хвост сверкал при свете ламп, как шелковый мускул.

Вандернут поставил зверька на край стола рядом с его освежеванным собратом. Капуцин был не больше тридцати сантиметров ростом, и доктор легко удерживал его одной рукой. Пассану вспомнился Душка, дрессированная обезьянка из романа Гектора Мало «Без семьи».

– Позвольте представить вам Кокотку.

Несмотря на окруженную мехом голову, самочка со своими оттопыренными ушками и розовым ротиком очень напоминала человеческого детеныша, младенца двух-трех месяцев, только покрытого шерсткой и грубо сделанного. Вышедшего прямиком из джунглей, будто косточка волокнистого плода. Она уставилась на Пассана большими, черными как уголь глазами, в которых напряженное внимание смешалось с полнейшим равнодушием.

Ветеринар порылся в карманах, вытащил коробку с сигариллами и открыл, иронически поклонившись. Зверушка взяла одну сигариллу и поднесла к мордочке. Ветеринар предложил ей огоньку.

Кокотка выдыхала дым длинными струями. Завитки вырывались из острозубой пасти, из раздутых ноздрей. Вандернут громко смеялся. Пассан покачал головой, так опечалило его это зрелище.

Было около семи часов вечера. Хотелось убраться отсюда, вернуться домой, да поскорее.

– А что вы можете сказать о том, кто сунул эту зверушку в холодильник? – спросил Пассан в заключение.

– Какой-то шутник.

– Не слишком добрая шутка, как по-вашему?

Доктор дернул плечом, забрал у Кокотки сигариллу и плеснул в мисочку несколько капель гренадина. Обезьянка жадно слизала жидкость и сама вернулась в клетку.

– Хотите посмотреть еще какой-нибудь трюк? – Вандернут раздавил окурок. – Некоторые из них умеют играть в карты.

Пассан с улыбкой отклонил предложение. Ловить здесь больше нечего. Он бросился к своей «субару», не обращая внимания на рев машин и резкую вонь выхлопных газов. В это время дня Левалуа превращается в перевалочный пункт для окончивших работу: одни покидают свои плантации – застекленные офисы на улице Анатоля Франса, а другие, возвращаясь домой, пытаются выбраться за мост Левалуа.

Он взглянул на мобильный – еще одно голосовое сообщение от Наоко. Он стер его, не прослушав. Пассан садился в машину, когда зазвонил телефон. Он подумал о своей бывшей, но это оказался Фифи:

– Клиника Святой Марии в Обервилье сгорела вместе с архивами.

– Ничего не сохранилось?

– Какое там.

– Когда это произошло?

– В две тысячи первом.

Год, когда Гийар вернулся в Девяносто третий департамент.

– Несчастный случай?

– Были серьезные подозрения, что поджог, но доказать ничего не удалось.

Пассан сопоставил факты: неудавшаяся попытка юного Гийара поджечь дортуар в приюте Жюля Геда, пожар в клинике Святой Марии, сожженные младенцы…

– Найди акушерку, медсестер, врачей, которые работали в то время.

– У нас и так дел по горло, Олив, и…

– Ты их опросишь и выяснишь, кто его мать.

– Никто не вспомнит.

– Ребенок непонятного пола, ни мальчик, ни девочка, рожденный анонимно? О нем вспомнят все. Узнай, кто мать и где она.

– Это все?

– Нет. Из досье, которое я тебе дал, ты узнаешь все о молодости Гийара. Вернись в прошлое и погляди, есть ли на его пути другие поджоги.

– Думаешь, он пироман?

– Сделай и перезвони.

35

– Неужели так трудно приехать вовремя?

Пассан был на пределе. Он вернулся домой в половине восьмого, так и не позвонив Наоко. Она связалась с Гаей напрямую и выяснила, что в семь часов он еще не приехал. Когда же он наконец решился набрать ее номер, то получил по полной программе.

Вместо того чтобы сразу заняться ужином, он предпочел сесть за пианино. Это была попытка вернуться в привычное русло, сделать вечер таким, как всегда. Но он был слишком взвинчен, и Синдзи передавалась его нервозность, поэтому мальчик делал все новые и новые ошибки.

– Черт! Ты это нарочно?

Синдзи снова заиграл первую часть «Легкой сонаты» Моцарта до мажор. Каждый раз он спотыкался в одном и том же месте: там, где после второй темы начинались арпеджо. Пассан сидел рядом и отбивал такт каблуком и кивками, угрожающе, если не устрашающе, нависая над мальчиком. Он и сам с тревогой ждал приближения трудного пассажа.

По правде сказать, уроки фортепиано никогда не проходили гладко. Мальчикам они приносили одни огорчения, а он всегда чувствовал себя опустошенным, переживая из-за того, что заставил плакать тех, кого любил больше всего на свете. И все-таки ему хотелось, чтобы дети хорошо играли на пианино. Сам он, кочуя из приюта в приют, как-то сумел приобрести начальные навыки этого искусства.

Подоспели арпеджо, а с ними фальшивые ноты. Пассан с силой ударил по боковой доске пианино и резко поднялся. Синдзи застыл. В воздухе повисло напряжение в тысячи вольт, Диего поспешно укрылся за диваном.

Оливье в ярости прошелся по комнате. В подтяжках, с пистолетом за поясом, он скорее походил на легавого в разгар допроса, чем на добродушного папашу.

– Черт побери, – зарычал он. – Три дня назад у тебя отлично получалось!

Синдзи на высоком табурете молчал, опустив голову. Со второго этажа доносились писклявые звуки видеоигры: Хироки пытался отвлечься в ожидании своей очереди. Пассан уже собирался приказать начать все сначала, когда заметил, что ноги сына не достают до пола. Одно это как нельзя лучше говорило о том, насколько уязвим ребенок и неравен бой.

Его гнев мгновенно улетучился. Он взъерошил Синдзи волосы и чмокнул в макушку.

– Ладно, на сегодня все. Через десять минут садимся за стол.

– А Хироки?

– Завтра поглядим.

Мальчик в один миг соскочил с табурета. Пусть даже брату удалось избежать пытки, он спорить не собирался и бросился вверх по лестнице. Собака понеслась за ним.

Пассан вздохнул и подошел к окну. На улице несли дозор Жаффре и Лестрейд. С первым он работал в отделе по борьбе с организованной преступностью. В 2001 году Жаффре участвовал в операции в Кашане, стоившей жизни одному из полицейских, зато ни один из бандитов тогда не выжил. В тот день им с Жаффре впервые пришлось кого-то убить. Что до Лестрейда, он того же пошиба, что и Фифи: чемпион по спортивной стрельбе, но всегда выглядит так, будто только что вышел с рейв-пати – или из тюрьмы Флери-Мерожис.

Оба заметили Пассана и махнули ему. В полночь их сменят Фифи и Мазуайе. Тоже крепкий орешек. Каждый тратил свое свободное время. От этой мысли у Пассана потеплело на сердце – он не один.

Десять минут девятого. Пассан направился на кухню.

Он отставал от распорядка, давным-давно заведенного Наоко: в восемь часов дети должны лежать в постели, с почищенными зубами и собранными ранцами. Он поставил воду на огонь. Паста карбонара – единственное блюдо, которое он умел готовить. Несмотря на позднее время, он не позволил няне что-нибудь сделать им на ужин. Вечные заморочки образцового отца.

Пока спагетти варились, он поджарил полоски бекона. Время готовки он знал наизусть. Пока спагетти сварятся аль денте, кусочки сала как раз схватятся. Одновременно он занимался соусом: сливки, яйца, мускатный орех. Его маленький секрет: едва бекон поджарится, он добавлял каплю оливкового масла, чтобы подрумянить сало и придать приятный аромат сливкам, когда он все это смешает. Каждый раз, подавая свой шедевр, он говорил: «„У папы“ – лучший ресторан в мире». И вся семья была с ним согласна.

Ужин прошел как нельзя лучше. Оливье, которого терзала совесть, усыплял ее шутками и ужимками. С помощью grissini torinese[20], поданных к спагетти, он умудрялся имитировать разных тварей: вставлял палочки в уголки рта, изображая вампира, засовывал их в нос, чтобы получились моржовые клыки, за уши – и вот вам антенны марсианина. Мальчишки хохотали до упаду.

Валяя дурака, он не уставал восхищаться красотой своих детей – как, впрочем, и любой другой отец. Но он к тому же не мог нарадоваться их смешанному происхождению. Акира Ифукубе и Тейзо Мацумура в своих симфониях соединяли Дальний Восток с Западом. Сыновья дарили ему то же ощущение: гены Востока и Запада достигли в них любовного слияния.

Они все вместе почистили зубы в детской ванной и, открыв дневники, собрали ранцы. Потом каждому он рассказал по истории. Уложив детей и поцеловав, оставил дверь приоткрытой и не стал выключать свет в коридоре. Ночник в детской расцветил потолок звездами.

А ему пора было браться за дело.

36

Начал Пассан с крыши. Все чисто. Он свистнул Диего, бегавшему вдоль бордюра, и спустился. Второй этаж, спальни, детская, где мальчишки уже уснули. Пустая и тихая спальня Наоко. Обе ванные, затем каждый стенной шкаф. Свет он не включал, просто осматривал в полумраке одежду, закоулки и пол. Касаясь платьев и блузок Наоко, он не испытал ни следа ностальгии, скорее, непонятное отвращение, смутное чувство, как будто нарушает табу.

Первый этаж – и тут ничего. Как приятно опять оказаться дома! Здесь все было проникнуто ощущением строгости и чистоты, без всякого пафоса, без малейшей лирики, – проникнуто уютом, придававшим Пассану уверенности. Он вспомнил слова Адольфа Лооса из Вены, предтечи архитектуры двадцатого века: «Современный человек не нуждается в украшениях. Они ему претят…»

Гостиная, столовая – тоже все чисто. Добравшись до кухни, Пассан застыл перед холодильником. Ему пришлось пересилить себя, чтобы открыть его и взять диетическую колу. Гая все оттуда вынула, отмыла холодильник и только потом поставила продукты обратно. Пассан вновь задался вопросом, кто мог сотворить такое? Действительно ли это Гийар? Осмотрев подвал, он пришел к выводу, что все абсолютно нормально. В нем загорелась надежда: возможно, это было лишь предупреждение? Зловещая шутка?

Он достал мобильный и отправил Наоко сообщение. «Все в порядке». Поколебавшись, добавил: «Целую».

Пассан вышел на крыльцо. Ночь была темной, сырой и довольно холодной. Он пересек лужайку и обратился к подчиненным, стоявшим за белыми прутьями забора:

– Привет, девчонки. Море спокойно?

– Ты имеешь в виду это хреново болото?

Жаффре – негр с афрокосичками, в присборенных джинсах с оранжевой строчкой, словно только из чистки. Лестрейд, весь в пирсинге и татуировках, – в джинсах с бахромой, обрезанных выше коленей, и в майке с логотипом «МС5», нашумевшей группы шестидесятых.

– Каждые двадцать минут вы делаете обход, идет?

– Яволь, мой полковник!

– Проверьте номера на каждой машине, – продолжал он, не отвечая на шутку. – Пробейте их по базе. Вы в брониках?

– А ты не перегибаешь?

– Тип, который сюда забрался, уж точно не мальчик из хора.

Они кивнули без особой убежденности.

– В полночь вас сменят Фифи и Мазуайе. А вы катите ублажать своих телок.

Кивнув на прощание, Пассан вернулся в дом. В кармане зазвонил мобильный, и какую-то долю секунды он надеялся, что это Наоко.

– Я нашел родителей Гийара, – объявил Фифи.

– И где они?

– На кладбище. Оба сгорели заживо.

– Продолжай.

– Мать звали Мари-Клод Феррари.

Феррари. Как у знаменитого конструктора, чью фамилию Гийар обыграл в названиях своих автосалонов. И еще уверял, что то была его юношеская мечта – работать на заводах Феррари. Он врал: все эти названия, очевидно, воспроизводят фамилию его матери. Провокация, скрытая ненависть: эти буквы были словно плевок в лицо недостойной родительницы.

– Она держала парикмахерскую в Ливри-Гарган. Я без труда напал на след, потому что акушерка из родильного отделения вспомнила…

– Расскажи, как она погибла.

– Сгорела у себя в салоне в июле две тысячи первого года при невыясненных обстоятельствах.

Тот же год триумфального возвращения Гийара. Сначала он сжег клинику, в которой родился. Потом убил собственную мать. Гийар-пироман. Гийар-отцеубийца.

– Какого числа это произошло?

– Семнадцатого июля, в день рождения Гийара. Уж конечно, это его рук дело. Расследование ничего не дало, но поджог не вызывает сомнений.

– Муж был с ней?

– Ты не понял. Биологического отца Гийара зовут Марк Кампанес. Он почти сорок лет не видел Мари-Клод и умер в тысяче километров от нее. Два месяца спустя.

– Как ты о нем узнал?

– Да все от той же акушерки. Она помнила Мари-Клод. Парикмахерша перед родами все плакала, жаловалась, что Кампанес бросил ее из-за ребенка.

Пассан мог проследить гнев Гийара так же ясно, как огонек в ночи. Наверняка тот провел свое собственное расследование, собрал те же сведения и узнал, что родители отказались от него, потому что он родился чудовищем.

– Кто-то уже расспрашивал акушерку?

– Об этом она мне ничего не сказала.

– Что известно о смерти Кампанеса?

– Выйдя на пенсию, он поселился в глуши возле Сета. Его нашли в сгоревшей машине в зарослях приморской сосны. Преднамеренное убийство. Сиденья были пропитаны бензином. Вскрытие показало, что он задохнулся. У полиции было несколько зацепок, но так ничего и не нашли.

– Почему несколько?

– Когда-то Кампанес был полицейским в Девяносто третьем департаменте. Думали, это месть. Но расследование зашло в тупик, и дело закрыли.

Гийар, ребенок полицейского, ничей ребенок… Оливье ощутил жар костров, потрескивание пламени. Представил старика, горящего под приморскими соснами. Тело матери, корчащееся в огне среди полыхающих отрезанных волос и взрывающихся баллончиков с лаком…

– Это все, что ты нарыл?

– Ты дал мне наводку всего два часа назад.

– Разузнай побольше о родителях. Мне нужно максимум информации. Их фотографии, их биографии. А в остальном ты продвинулся?

– В остальном?

– Возможные поджоги в тех местах, где жил Гийар.

– Я не успел!

– Займись этим сейчас же.

– Уже десять вечера!

– Обзвони пожарных, жандармов, страховщиков. У тебя есть места, даты. Невелика хитрость.

– Тебе легко говорить. Да и в полночь я должен быть у тебя.

– Забудь об этом. Мы с Мазуайе как-нибудь справимся.

Теперь Пассан отчетливо представлял подростка, поджигающего свою школу и дом, потому что сам сгорал заживо в шкуре гермафродита, ставшей его тюрьмой.

– Как жизнь? – спросил панк.

– Все в порядке.

– Тогда вздремни пару часиков.

Он поблагодарил напарника и отсоединился. И только теперь понял, что все еще воняет – потом, страхом, обезьяной, – и даже сад со своими ночными ароматами тут бессилен.

37

Он мог бы, как обычно, принять душ у себя в подвале, но не хотел оставлять детей одних и воспользовался ванной Наоко на втором этаже.

Оставив Диего сторожить у дверей детской, Пассан решился войти в спальню бывшей жены. Пять лет они спали здесь вместе, но теперь ею владела одна Наоко, и сейчас комната выглядела более японской, чем прежде. Наоко не стала развешивать по стенам гравюры и набивать шкафы кимоно. Вовсе нет.

Все было куда тоньше. Куда неуловимее.

Красное стеганое одеяло, золотисто-коричневые подушки, оранжевый ковер. Наоко обожала яркие цвета, а парижский дресс-код «Все в черном!» считала оскорблением жизни, мрачным бременем, подавляющим людей и духов. Живые краски поддерживали таинственную связь с Востоком. Здесь чувствовалась какая-то упорядоченность и сдержанность, напоминавшая о Японии, неуловимая гармония, при которой ни один квадратный миллиметр не был потерян или упущен – нечто вроде врожденной учтивости к местам и вещам…

Пассан присел на край футона и безотчетно выдвинул ящик прикроватного столика. Кайкен лежал там, в своих черных ножнах из хлебного дерева. Ничего удивительного, что Наоко не взяла кайкен с собой, – она никогда не любила этот подарок, символ насилия и фанатизма старой Японии.

Но странно, что она забыла свою «сонную шкатулку», где хранился набор для здорового сна: повязка на глаза вроде тех, что раздают в самолетах, беруши, датчик влажности (она не могла спать при влажности ниже сорока процентов), компас (изголовье кровати должно быть повернуто строго на восток), глазные капли для снятия напряжения…

Шкатулка с ее содержимым выражала основную черту личности Наоко. Японка с педантичной дотошностью стремилась к крепкому сну, здоровой пище и правильному дыханию. Никогда не расставалась с увлажнителем, уверяя, что парижский воздух слишком сухой. Питалась необычными продуктами: водорослями, злаками, желе, якобы нормализующими пищеварительную систему. Даже купила себе часы-датчик кровообращения, они будили ее в самый спокойный момент циркадного цикла. Все это не имело ничего общего с банальным эгоизмом или даже погоней за комфортом – Наоко просто стремилась жить в гармонии с миром. Как это ни парадоксально, но, уважая законы природы, к себе самой она прислушивалась весьма умеренно. Она жаждала как можно полнее раствориться во Вселенной.

Он проверил мобильный – эсэмэсок не было. Одинокий вечер тяготил. Пассан встал и вошел в ванную – храм Наоко. Помещение было разделено на две части. В первой, отделанной плиткой, находились современный умывальник и душевая кабинка. Во второй, целиком обшитой сосной, с одной стороны был установлен прямоугольный бак с высокими стенками, а с другой имелась душевая насадка, которой следовало пользоваться, сидя на кедровом табурете.

Он повернулся к полкам и взглянул на щетки для волос. Китагава Утамаро, величайший художник восемнадцатого века, усиливал черноту волос, накладывая на свои творения второй слой туши. Волосы Наоко были достойны этих гравюр. Они отличались такой насыщенной, такой полной чернотой, что казалось, будто кисть самой природы дважды прошлась по ним, оттеняя их густоту.

Наоко оставила и свои косметические средства, кремы, расставленные по линейке. Пальцы Пассана коснулись флаконов и пульверизаторов с той же опаской, с какой он заглядывал в стенные шкафы. Чтобы позлить своих подружек, Оливье уверял, будто Наоко на сто процентов натуральная, но на самом деле он в жизни не видел никого, кто бы использовал столько бальзамов, молочка, сывороток, гелей. В таких масштабах это скорее напоминало языческий культ, обряд поклонения.

Пассана это завораживало. Он воспринимал Наоко как высшую ступень искусственности. Она была словно произведение искусства, созданное ею самой. Ему вспоминалось начало фильма Кэндзи Мидзогути «Пять женщин вокруг Утамаро», романизированной биографии художника. Величественные женщины с абсолютно белыми лицами и высокими традиционными прическами, в кимоно с переливчатыми узорами, торжественно выступали под зонтиками из промасленной бумаги, которые держали над ними мужчины, казавшиеся их рабами. Само это зрелище поражало своей красотой.

Это уже немало. Но и далеко не все. В правильном ритме они проделывали странные танцевальные па. Правой ногой медленно обрисовывали на земле дугу, демонстрируя двадцатисантиметровые деревянные сандалии, подгибая при этом вторую ногу. Затем, после короткой паузы, все повторялось. Женственные циркули, очерчивающие таинственные кривые по расчетам, что порождены неведомой феерией…

Зачарованный Пассан показал эти кадры Наоко, чтобы узнать, кто такие эти небесные феи и какая традиция здесь представлена.

– Это шлюхи, – рассеянно бросила Наоко в ответ. – Ойран из квартала Ёсивара.

Пассан стойко перенес этот удар, решив, что в стране, где у куртизанок больше изящества, чем у любой западной принцессы, в стране, где женские половые органы обозначают выражением «там, внизу» и где о бисексуале говорят, что у него «два меча», хорошо заниматься любовью.

Он разделся, положил пистолет на край раковины и встал под душ. Зажмурился под струями воды. На какой-то краткий миг ему полегчало, он даже стал тихонько напевать. Но шум воды отгораживал от внешнего мира, и это ему не нравилось. Окутанный паром, энергично намыливаясь, он решил побыстрее закончить с мытьем и устроиться на ночь на матрасе перед дверью детской.

Он переночует вместе с Диего. Они будут как два сторожевых пса, стерегущих детский сон.

Вдруг он открыл глаза. Его окружало розовое облако пара, грудь была покрыта красными брызгами, у ног пенилась мутная лужа. Он поднял голову и обнаружил, что по керамической плитке стекают кровавые ручейки.

Он ранен. Господи! Он исходит кровью. Стоя под душем, Пассан ощупал и осмотрел себя, проверил промежность. Ничего. И все же самая настоящая кровь стекала по стенам, сбиваясь на полу в омерзительную пену.

На ощупь он выключил воду, стукнулся о раздвижную стеклянную перегородку и, шатаясь, выбрался наружу. Грудь, лобок и ляжки окрасились в ярко-красный. Он протянул руку, схватился за раковину, поднял голову.

Взял пистолет и автоматически дослал пулю в патронник.

Дети!

С оружием в руке Пассан выскочил в коридор, осторожно открыл дверь. Диего, не понимая, что происходит, лениво посторонился.

Все чисто. Синдзи и Хироки мирно спят.

Оставляя на полу мокрые следы, Пассан вернулся в ванную, сбросил неотстрелянную пулю и снова поставил пистолет на предохранитель. Отражение в зеркале усилило шок: сквозь розовую пелену он напоминал бычью тушу, подвешенную к крюку.

Отыскал мобильный и одним нажатием кнопки набрал введенный в память номер. Потом съехал по стенке на пол и поджал ноги. Кровь начала сворачиваться, стягивая ему кожу.

– Алло?

– Фифи, это я, – вполголоса произнес Пассан. – Жми сюда. Немедленно.

– Ты же сам сказал…

– И позвони криминалистам. Пусть приедет сама Заккари со всей своей командой.

– Твою мать, что такое?

– На гражданских машинах. Без комбинезонов, логотипов и мигалок. А главное, без сирен. Усек?

Он отключился. Прижавшись к стене, вдруг понял, что раскачивается взад-вперед, словно мусульманин, читающий суры. Страх накрывал его волнами.

Пассан бросил испуганный взгляд на душевую кабинку. Она походила на разверстую рану.

38

– Все довольно просто.

– Говори потише. Детишки спят.

В ванную набилось полно народу. Пассан натянул джинсы, засунул пистолет сзади за пояс. В душевой кабине Изабель Заккари опустилась на корточки. Отсыревший комбинезон плотно облепил ее тело, но сейчас всем было не до того. Над раковиной возились еще двое экспертов в точно таких же костюмах: бумажные халаты, противопылевые маски, шапочки, хирургические перчатки и бахилы…

На пороге стоял потный и растерянный Фифи, у него за спиной маячили оба горе-охранника. Выглядели они так, словно на них рухнула кровля. Мазуайе тоже только что подъехал – как оказалось, впустую.

– Злодей заморозил кровь в узких желобках, – продолжала Заккари, чуть понизив голос. Затянутыми в перчатки пальцами она изобразила, как именно все происходило. – У него получилось нечто вроде палочек, которые он разложил наверху по краю плиток.

В ванной стояла удушающая жара. В воздухе плавал неуместный аромат кедра.

– Включив душ, ты создал источник тепла, и кровь разморозилась. Около двух литров…

Потрясенный Пассан слушал ее разъяснения. Глаза жгло, словно он несколько часов подряд наблюдал за пламенем доменной печи. Враг проявил дьявольскую хитрость, превосходившую все, что ему доводилось видеть, – а повидал он всякого.

– Кровь обезьянья?

– Человеческая, – вмешался один из экспертов.

В руке он держал пробирку с грязноватой жидкостью цвета темной сливы.

– Реакция «антиген-антитело» не оставляет сомнений.

Пассан подошел поближе. Несмотря на жару, кровь продолжала сворачиваться у него на коже, словно когтями стягивая волоски. Он чувствовал, как в груди у него сжимается сердце, и вообразил, что это сгусток. Твердое образование. Косточка страха в мякоти его тела.

– Группу определил? – спросила Заккари.

Второй криминалист возился с другими пробирками. Противопылевая маска делала его похожим на средневекового воина.

Текли секунды, собираясь каплями пота.

– Ну вот, – произнес тот наконец. – Четвертая группа. Довольно редкая.

Пассан кинулся в коридор, оттолкнув Фифи и трех других полицейских.

– Ты чего? – Панк попытался его задержать.

– Такая группа у моих сыновей.

Он уже осторожно открывал дверь в комнату, невольно задерживая дыхание. В первые секунды он ничего не различал, потом его глаза привыкли к полумраку.

Сначала он подошел к кровати Синдзи. Опустившись на колено, медленно приподнял спящего ребенка. Несколько минут назад он его уже осматривал, но на этот раз тщательно изучил запястья, предплечья, постепенно поднимаясь вверх по руке.

Сердце едва не разорвалось. В сгибе локтя у ребенка остались следы от уколов. Они то появлялись, то исчезали в свете звезд, отбрасываемых ночником. Пассан скорчился, стиснул голову руками, сжав зубы, чтобы не закричать.

Он подошел к кровати Хироки. Мозг лопался от вопросов. Пассан поднял рукава сына, обнажив руки. Те же следы. Казалось, его собственное тело леденеет от ужаса. Кто приходил сюда, чтобы похитить кровь его сыновей? Когда? Как? Почему ни он, ни Наоко ничего не заметили?

Он поцеловал ребенка и опустил его голову на подушку. С трудом поднявшись, отступил к двери и бесшумно закрыл ее за собой.

– Ну? – спросил Фифи.

Пассан со всей силы врезал кулаком по противоположной стене.

39

– Вам надо раздеться.

– Чего?

– Я не стану говорить, пока вы все с себя не снимете.

– Что за чушь ты несешь?

– Так было в одном фильме, и мне понравилась эта идея.

– Думаешь, на мне жучок?

Жан-Пьер Леви с самого начала говорил ему «ты». Сам он предпочитал обращаться к нему на «вы» – так было уместнее и достойнее.

– Раздевайтесь.

– Еще чего! Если через пять секунд не выложишь баб ло, я сваливаю. Завтра утром мои ребята придут за тобой с наручниками. Здесь я командую, гаденыш.

Он улыбнулся: легавый лгал. Гийар торговал шикарными сверхмощными машинами, и его клиентура состояла почти исключительно из мужчин. Среди этих мачо были офицеры полиции, с которыми он поддерживал теплые, едва ли не дружеские отношения. Хватило нескольких звонков якобы с тем, чтобы проверить платежеспособность Леви. Сначала полицейские старались не проболтаться, как того требовал их профессиональный долг, но потом языки развязались. Похождения Леви ни для кого не были секретом. Заядлый игрок, по уши в долгах, дважды разведен. Не говоря уже о том, что Управление собственной безопасности готово было вцепиться в него при первом удобном случае.

Как расследование могли поручить такому типу? Тайны французской бюрократии. Хотя ему грех жаловаться. Окажись на месте Леви любой другой детектив, история с перчатками привела бы его прямиком за решетку.

– Вы слышали о пари Паскаля?[21]

– Гони деньги, урод.

– Если вы сейчас уйдете, не продав мне то, что я желаю купить, я проиграю. Но если я отдам вам деньги, а вы меня обманете, то я проиграю еще больше. Будьте разумны, разденьтесь. Через десять минут все будет кончено.

Потянулись секунды. Он не двигался, не произносил ни слова. Лучший способ сломить чужую волю. Он позвонил Леви в два часа ночи, чтобы предложить встретиться здесь, в Нейи-Плезанс, на вершине Аврона, одной из немногих возвышенностей Девяносто третьего департамента. Здесь были лесистые лужайки, откуда открывалась обширная панорама равнины Сен-Дени.

Полицейский наверняка выехал немедленно, чтобы отыскать место встречи. Он же прибыл сюда в пять часов и припарковал машину чуть подальше. Сквозь заросли он высмотрел Леви, укрывшегося неподалеку от входа в парк. Наконец в половине седьмого оба хищника вышли из логова. Он открыл ворота универсальным ключом и привел своего противника на укромную тропинку. До восьми часов здесь никого не будет – ни джоггеров, ни прохожих. Идеальное место для обмена.

Он взглянул на часы: прошла минута – ни звука, ни шороха.

Наконец, выплюнув ругательство, Леви начал раздеваться. Приличия ради Гийар отвернулся и отошел на пару шагов. Было прохладно. Ветер шелестел листвой, гуляя среди колючих кустарников и чертополоха. Ред кие де ревья придавали плоскогорью вид африканской саванны.

Спустя несколько секунд Леви снял ботинки, армейскую куртку, брюки и отстегнул кобуру с пистолетом. Весу в нем уже поубавилось.

Гийар вернулся к пейзажу. Вставало солнце, заря кровью заливала небо. Долина таяла в грязной городской испарине, подобной ряби, пробегающей по морской глади.

Свершалось чудо. Зеленый луч предместья.

В эти несколько секунд истончалась тоска городов Девяносто третьего департамента, становились незаметны их уродство, нищета, беспорядок. Оставалась лишь мерцающая долина, сверкающая, как щит, готовый к бою.

В это и лишь в это мгновение были дозволены любые надежды.

– Вот.

Леви остался в одних трусах. Не толстый, но дряблый. Подвижный не больше, чем проколотая шинная камера. Лысый, покрытый тусклыми волосками, еле различимыми на бесцветной коже, он казался безбородым.

– Где бабло?

Он ответил не сразу – пусть еще помучается.

– То, о чем вы мне говорили, у вас с собой?

– Сначала деньги.

– Ну конечно. Секунду.

Он вернулся к дереву, где оставил кожаный портфель. Быстро оглянулся на Леви. Тот встал поближе к своему пистолету, лежащему в траве. Подняв портфель, он успокаивающе улыбнулся: еврей не станет стрелять, не убедившись, что деньги на месте.

Он двинулся обратно. Под ногами хрустела сухая трава.

– Положи сумку и очень медленно открой.

Леви говорил так, словно держал его на мушке. Не стоит разрушать его иллюзии. В кронах деревьев чирикали птицы. Гийар ощущал удивительную легкость. Положил на траву то, что противник считал выкупом. Он примерно прикинул, сколько бы весили пятьсот тысяч евро в пачках по пятьсот евро – килограмм наличности.

Одной рукой он расстегнул замки на портфеле.

– Отойди назад, – приказал Леви.

Голый полицейский подобрался к своей добыче, не сводя с него глаз. Опустился на одно колено и бросил короткий взгляд в кожаное нутро портфеля. Когда он поднял голову, было уже поздно – игла целиком ушла ему в шею. Он попытался отбиться, но промазал. Все было кончено.

Тридцать миллилитров имажена. Действует мгновенно.

Легавый рухнул на землю. Победитель окинул взглядом окрестности – никого, потом посмотрел на часы: 6:40. У него в запасе около полутора часов, чтобы выполнить свой план.

Доставить узника в укрытие. Разбудить и заставить говорить. Провести химическую обработку.

Затем вернуться домой тем же путем, который он уже проделал сегодня утром.

40

Через полчаса он добрался до бокса на парковке в Ронису-Буа. Место это было заброшено с тех самых пор, как здесь задумали провести очистку от асбеста, но начало работ постоянно откладывали. Владельцам выплатили компенсации, машины эвакуировали. Осталась только эта подземная парковка: пустая, зараженная, – даже шпана обходила ее стороной, опасаясь отравиться.

Он ехал переулками, избегая комиссариатов полиции, жилых комплексов и всех горячих точек, которые у полиции под постоянным присмотром. Девяносто третий – его территория. Здесь он ориентируется с закрытыми глазами. Департамент, словно раскаленное клеймо, впечатался в самые глубины его плоти. Никому и никогда не выследить и не догнать его в этом лабиринте.

Привязав шантажиста к металлическому стулу, ножки которого были заранее припаяны к полу, он разбудил его при помощи еще одного укола. Пока Леви приходил в себя, Гийар включил на полную мощность кондиционер, добиваясь максимального обогрева. Шум вращающихся лопастей, черные стены и низкий потолок наводили на мысль о батискафе, погружающемся в раскаленные недра Земли.

– Какого хрена?

Гийар не ответил, погруженный в свою работу. На этом этапе операции нагота врага была чрезвычайно важна.

– Что ты со мной сделал?

Леви обнаружил введенный в его левую руку катетер.

– Что ты со мной сделал, урод?

Он медленно приблизился к полицейскому и кивком указал на электрический насос шприца, установленный на верстаке в глубине бокса. Леви не мог его разглядеть, но мотор жужжал, как в фильтре аквариума.

– Соляной раствор! – крикнул он, заглушая шум приборов. – Чтобы ты очухался!

– Доктором себя возомнил?

– Я полжизни провел в больницах. Так что врач из меня не хуже, чем адвокат из заключенного или психиатр из психа. Настоящая профессиональная деформация.

Поведение Леви изменилось, словно он осознал безумие собеседника.

– Хватит трахать мне мозг, педик, – усмехнулся он.

– Мы не настолько близки.

Гийар подошел к верстаку, открыл медицинский чемоданчик с маленьким автоклавом внутри. Он снова надел нитриловые перчатки – других не переносил, на латекс у него была аллергия. Поднял стальную крышку, выпустив облачко пара. Вытащил шприц, затем вынул из кармашка чемоданчика флакон в пластиковой упаковке и проткнул иглой резиновую пробку.

Полицейский вздрагивал от каждого звука – ему ничего не было видно.

– Чего… Что это ты делаешь?

– Где перчатки?

– Что ты хочешь со мной сделать, урод? – заорал Леви.

– Перчатки?!

Шкура у полицейских толстая. Осталось узнать насколько. Он встал перед пленником, наполняя шприц. Леви извивался, как змея, угодившая в ловушку, и отрицательно мотал головой.

Он спокойно выдавил из шприца несколько капель, выжимая пузырьки.

– Я спец по уколам, – пояснил он громко. – Приходится регулярно вводить себе тестостерон.

Леви всхлипывал. И тогда Гийар перешел на «ты». В этом пекле страха и ненависти уже можно было говорить о близости.

– Где перчатки, Леви? Не заставляй меня играть в нациста.

– Да пошел ты! – заорал полицейский.

Он взял ватку и антисептик. Протер сгиб локтя пленника.

– Я забочусь о твоем же будущем.

Он склонился над ним, вдыхая кислый запах пота. Препарат уже начал действовать.

– Это камфара, – шепнул он ему на ухо. – Боль быстро распространится по твоим венам. Ты еще не стар, так что, считай, тебе не повезло. Боль подобна раку – она питается силой своей жертвы.

– Нет.

– Менгеле и его подручные вводили камфару заключенным.

– Нет.

– Где перчатки?

– Нет!

Он вогнал иглу в локтевой сгиб.

– Ты еще можешь спастись, Леви. Твоим братьям в Освенциме повезло меньше. Вспомни о них! Ради них ты обязан уцелеть!

– Нет!

– Перчатки.

Он надавил на поршень.

– Они в банковской ячейке.

– Какого банка?

– «Эйч-эс-би-си». Авеню Жана Жореса, сорок семь, в Девятнадцатом округе.

– Номер ячейки?

– Двенадцать-B – триста сорок пять.

– Это твой обычный банк?

– Не это отделение.

– Они тебя знают?

– Я был там всего один раз, чтобы арендовать ячейку.

– Когда?

– Вчера вечером, когда забрал перчатки.

Он взвесил свои шансы. Внешне они с Леви похожи. С его удостоверением личности стоит попытаться. Гийар извлек иглу и расслабился. Одежду Леви он прихватил с собой, рассчитывая сжечь, когда все будет кончено. Ощупал карманы куртки, нашел бумажник. Снимку в удостоверении не меньше десяти лет, но Леви на нем уже лысый. Может, и сойдет. Он перевернул кредитку, взглянул на подпись. Ее он подделает без труда, даже левой рукой.

Он убрал на место инструменты и встал перед пленником. Жара становилась невыносимой. Леви обделался. Гийару даже понравился запах дерьма, пропитавший воздух. С кондиционером, поставленным на максимальный обогрев, шантажист буквально растворится в собственных испражнениях.

Одним движением он на метр приподнял металлический рольставень.

– Ты куда? – прохрипел Леви.

– Проверить твои слова.

– Не бросай меня…

Он погасил свет. В руке он держал медицинский чемоданчик и одежду полицейского. Снимать перчатки не стал. Казалось, в темноте шум кондиционера даже усилился.

– Я вернусь через пару часов! – крикнул он. – Если я получу перчатки, можно будет потолковать о твоем будущем. Если нет, сделаю другой выбор.

– Зачем… Зачем такая жара?

– Тебе надо пропотеть, чтобы вышел весь наркоз.

– Не бросай меня!

– Зря надрываешься. В этом подземелье уже три года не было ни одной машины. До скорого.

Он опустил рольставень и поспешил к своему автомобилю. Половина восьмого. Все прошло прекрасно. У него полчаса, чтобы доехать до Нейи, припарковаться на Инкерманском бульваре, пройти садами и добраться до берлоги своим обычным потайным путем.

Он повернул ключ в зажигании и настроил кондиционер на максимально низкую температуру. На несколько секунд прикрыл глаза, наслаждаясь благотворной прохладой, потом сорвался с места, так что завизжала резина. Дома останется только принять душ и дожидаться девяти часов, чтобы под бдительным оком своих ангелов-хранителей сесть в шикарную машину с персональным водителем.

Начинался новый день.

Он даже удивился собственной безмятежности. В сущности, вся эта история с Леви – второстепенная проблема. Главное – это битва с Врагом.

Схватка, но и сближение…

41

– Ночь прошла спокойно?

– Просто супер.

– Они рано легли?

– Без проблем.

– У тебя странный голос.

– Я спешу.

– Я только что звонила тебе, хотела с ними поговорить.

– Сама знаешь, какая у нас по утрам запарка.

Наоко не ответила. Она и правда знала, как медленно мальчики встают, завтракают, как потом спешат в школу. Неудивительно, что Пассан не успел ей перезвонить.

– Точно все в порядке? – повторила она.

– Все отлично, говорю же! Я опаздываю. Пока.

Он отсоединился. Наоко была сбита с толку. Ну зачем она так настойчиво требовала новостей, ведь сама же твердила, что им уже нечего сказать друг другу! Но в нынешней ситуации можно и отступить от правил.

Она выбрала одежду из тех вещей, которые вчера наспех запихала в сумку. Все-таки что-то тут не так. Его голос звучал фальшиво, неубедительно. Как это ни странно для полицейского, врать Пассан не умел.

Расстроенная, Наоко натянула бледно-голубое платье. Оно оказалось мятым. За свою кочевую жизнь могла бы уже и привыкнуть. Остановилась она в Нейи в гостинице «Мадрид», расположенной на одноименном проспекте неподалеку от Дефанс. Вчера после работы долго бродила по окрестностям, пока ее не привлек шум голосов под платанами. Она увидела гостиницу и, не раздумывая, приняла решение.

Спать она отправилась после успокоительной эсэмэски Пассана, но так и не смогла заснуть. Тогда приняла снотворное и снова легла, словно выполняя мрачный обряд, и на несколько часов забылась прерывистым сном.

В отличие от Пассана, Наоко никогда не снились дурные сны. Даже запутанных или тревожных снов она не ви дела. Разве что безобидные случаи: красный свет светофора, который никак не желает сменяться зеленым. Или будто бы она покупала выпечку, а в сумке оказывалась рыба. В общем, сны домохозяйки. И эта ночь не стала исключением.

Зато настоящий кошмар начался, когда она проснулась. Она думала о детях. Об ободранной обезьяне в холодильнике. Об угрозе, нависшей над ее домом, ее очагом…

Девять часов. Через полчаса у нее первое совещание. Наоко взглянула на себя в зеркало в ванной: макияж нанесен нервно, прерывисто, точно письмо, написанное лихорадочным почерком. Финансистам хватит и этого – учитывая цифры, которые она собирается представить, это будет наименьшая их забота.

Она не села в лифт, а, постукивая каблуками, торопливо сбежала по служебной лестнице. Всю ночь ей не давали покоя подозрения насчет Пассана. Иногда сама эта мысль казалась нелепой, но потом Наоко говорила себе, что чужая душа потемки. Припоминала признаки, которые бы доказывали, что муж с годами все больше скатывался к насилию, неуравновешенности, даже безумию. Взять хотя бы его припадки ярости. Его любовь к детям, проявлявшуюся только порывами и всегда чрезмерно. Бурные семейные сцены, когда его обиды прорывались, будто гной, брызнувший из глубокой раны. Его необъяснимую манеру сардонически хмыкать, когда он смотрел телевизор. Матерную ругань в телефонных разговорах с коллегами…

В такие минуты ее настигала реальность: она жила с человеком, убивавшим людей. Этим рукам, державшим ее детей, ласкавшим ее, доводилось ломать кости, стрелять, заигрывать со смертью и пороком…

Даже его страсть к Японии превратилась в одержимость смертью. Он только и говорил что о сэппуку, о кодексе чести, узаконившем разрушение, самоубийство. Вся та чушь, от которой сама она бежала, потому что это напоминало ей об отце.

Но разве этого достаточно, чтобы считать его психом, готовым на все, лишь бы запугать ее? Ну нет. К тому же она была уверена, что эта история как-то связана с одним из его расследований и ему известен настоящий виновник. Что-то темное, связанное с местью, о чем он не желает рассказывать.

Движение на бульваре Шарля де Голля оказалось не слишком плотным, и она выехала на кольцевой бульвар. Этим тягостным утром из головы не выходила и другая забота. Накануне, ближе к вечеру, она встречалась со своим адвокатом, неким Мишелем Рэном, и рассказала ему о случае с ободранной обезьяной. Даже хуже: позволила себе поделиться своими подозрениями насчет Оливье. Рэн возликовал. Заговорил о психиатрическом освидетельствовании, социальном расследовании… Посулил ей окончательную победу: полную опеку над детьми, денежную компенсацию, алименты. Наоко объяснила, что все это ей ни к чему, но тот уже завелся. Ей пришлось заставить его поклясться, что он ничего не станет предпринимать, не предупредив ее.

На парковке она заглушила мотор и скрестила руки на руле. День едва начинался, а она уже дошла до предела. Предстоящая работа в этой гигантской башне… Тревога из-за чужака, пробиравшегося в дом… Схватка с Пассаном… Как ей с этим справиться? Она выпрямилась, и тут ее осенило.

Вернуться в Токио. Окончательно.

За двенадцать лет она подумала об этом впервые и тут же отбросила эту мысль.

Вся ее жизнь здесь – семья, дом, карьера. Отъезд стал бы бегством – от неведомого врага, от развода, от Пассана. К тому же была задета ее гордость. Родину покидают не затем, чтобы вернуться без работы, без мужа, с двумя детишками на руках. Да и поздно отступать – возвращаться к обычаям, правилам и обязанностям родины теперь, когда она познала европейскую свободу.

Для этого явления у японцев существует метафора: они сравнивают себя с бонсай, который поддерживают и в то же время сковывают крошечные подпорки. Высадите его в землю на воле, и он тут же разрастется, так что обратно в горшок его уже не вернешь.

Она решительно пересекла пустынную парковку. Ей придется принять свою судьбу здесь и сейчас, даже если это обернется полным крушением. Стоя перед лифтом, она заглянула себе в душу еще глубже и добралась до самого опасного пласта. Где-то в самой глубине своего существа она готова была принять этот крах. А чего еще ей было ждать?

Она лгала. Скрывала тайны. Вся ее жизнь представляла собой карточный домик, который однажды должен был рассыпаться.

Хромированные двери открылись. С потухшим взглядом она шагнула в кабину.

42

– Что скажешь?

– И правда похоже на следы от забора крови.

– И давно ее брали?

– Трудно сказать. Такие следы быстро рассасываются. Одно скажу наверняка: в последний раз кровь брали не позже чем сутки назад. Заккари говорит, у тебя в душевой пролилось литра два; допустим, в среднем брали по двести миллилитров. Получается немало раз…

Пассан прикинул. Выходит, в последний раз это произошло в ту ночь, когда нашли обезьяну. А значит, незваный гость уже несколько недель свободно разгуливает по дому. Сама мысль о том, насколько тщательно все было продумано, привела Пассана в ужас.

В семь утра он вытащил из постели Стефана Рюделя. Судебный медик приехал перед отправкой детей в школу, молча их осмотрел и, попивая кофе, дождался возвращения Пассана. Сейчас они сидели на кухне в ожидании очередной порции арабики.

– Разве они не должны были проснуться от укола? – спросил Пассан.

– Необязательно. Возможно, этот человек применил анестезирующий гель.

– А что скажешь об их состоянии в целом? – Полицейский взял кофейник и наполнил кружки.

– Все в порядке. Они в хорошей форме.

– Взятие крови их не ослабило?

– Нет. Бо́льшая часть составляющих крови быстро восстанавливается.

– Нет риска заражения?

– Что ты имеешь в виду?

– Вдруг кровь брали без антисептика?

– Ну, если хочешь, можем сделать анализ, но потребуется снова…

– Не стоит, все уже сделано.

Изабель Заккари позаботилась обо всех возможных анализах. Впрочем, Пассан и не думал, будто незваный гость был способен ввести детям какой-то препарат или подвергнуть их риску заражения. Все в этом деле выдавало профессионала, педантичного и организованного. И до сих пор речь шла только о предупреждении.

Этот новый выпад полностью изменил его позицию. Теперь и речи не было о том, чтобы поддаться порыву, угрожать Гийару или разнести автосалон. События прошлой ночи доказывали, насколько изворотлив и опасен противник. Война объявлена, и сейчас не время для необдуманных действий.

– Чтобы взять кровь, требуется медицинский опыт?

– Вовсе нет. С этим справится любая санитарка.

Значит, нельзя исключать Гийара. Моника Лами, воспитательница из приюта Жюля Геда, упоминала, что в подростковом возрасте ему кололи тестостерон. Наверное, с тех пор ему пришлось вынести сотни инъекций. И конечно, он делал их себе сам. Спец по уколам…

– Ты не объяснишь мне, что, в конце концов, тут происходит? – спросил Рюдель.

– Хотел бы я знать.

Судебный медик встал, обулся в прихожей и удалился, подобно деревенскому врачу в одном из фильмов Джона Форда. На пороге Пассан пообещал ему связаться с ним, как только сам узнает побольше. Тот покачал головой: обещание легавого.

Пассан убрал со стола. Он уже звонил Альбюи и Малансону, церберам, день и ночь стерегущим Гийара. По их словам, сегодня ночью тот не выходил из дома. Хотя это ровным счетом ничего не значило: подонок достаточно хитер, чтобы уйти от них. Одно он знал наверняка: сообщников у Гийара нет.

В кухню вошел Диего. Еще одна загадка: почему пес раз за разом впускал в дом постороннего и даже никогда не залаял? Не пора ли полностью пересмотреть свои подозрения и гипотезы?

В ворота позвонили. Железные створки открылись, впустив Изабель Заккари с ее командой. Они приехали на гражданских машинах и пока не надели комбинезоны. Ничто в их поведении не указывало на род занятий, не считая полипропиленовых чемоданчиков.

– Чего именно ты хочешь? – спросила Заккари.

– Самую полную проверку.

– Мы еще даже не получили последние результаты. Тебе так нравится профукивать деньги налогоплательщиков?

– Могу попросить другую команду.

– Ладно, не заводись, приятель. – Она улыбнулась. – Ради тебя все, что угодно.

43

Через полчаса прибыл Супер-Марио.

На гражданке инженер был специалистом по системам домашнего кино. В Восемнадцатом округе он торговал всем необходимым, чтобы превратить гостиную в кинозал хай-тек. Кроме того, из-под прилавка он поставлял оборудование для прослушки, камеры видеонаблюдения, датчики движения и навороченные жучки – словом, миниатюрные чудо-технологии для вуайеристов, ревнивых мужей и живущих на отшибе параноиков.

Во времена, когда Пассан работал в Центральном комиссариате Десятого округа на улице Луи-Блан, инженер проходил по делу о вуайеризме: кто-то выкладывал в Интернете видео, снятое в примерочных кабинках, женских туалетах, раздевалках бассейнов… Подозреваемый, чье настоящее имя было Мишель Жирар, уверял, что невиновен, – он только поставлял оборудование. Пассан проверил и убедился, что это правда. Он убрал его имя из дела, за что получил право звонить в любое время дня и ночи для срочной установки абсолютно незаметной даровой прослушки.

– Я прихватил полный комплект, – сказал инженер, держа в каждой руке по чемодану. – Чего тебе надо?

– Заходи. Сейчас объясню.

Его прозвали Супер-Марио, потому что в спецслужбах всех, кто устанавливает прослушку, называют водопроводчиками. К тому же Жирар, всегда в красной фуражке и с черными усами, старательно подчеркивал свое сходство с героем компьютерной игры. Впрочем, это был Марио первого поколения: лет шестидесяти, морщинистый, с мешками под глазами и носом картошкой, пористым, как пемза.

Они уселись на кухне, где криминалисты уже закончили брать пробы. Пассан закрыл дверь, налил кофе и ввел Супер-Марио в курс дела, не вдаваясь в подробности.

– Я хочу все видеть и слышать двадцать четыре часа в сутки.

– Считай, улажено.

– Понатыкай их повсюду, кроме сральников и ванных.

– В ванных точно не ставить? – Супер-Марио игриво подмигнул.

– Заткнись. Ты у меня дома.

– Куда поставим контрольный терминал? – Жирар обиженно сморщился.

– На столик в гостиной.

– Все мониторы?

– Все.

Зазвонил мобильный – это оказался Фифи. Пассан кивком предложил «водопроводчику» приступать и через заднюю дверь вышел в сад.

– Что у тебя? – спросил он, не здороваясь.

– Я не приеду.

– Как это?

– Здесь полно работы.

– Где – здесь?

– В доме тридцать шесть. Мы вернулись. Вчера я тебе уже говорил. У нас два убийства в Десятом округе. Реза на нас давит.

– А я, значит, уже не давлю?

– Олив, я все понимаю, но…

– А как насчет того, о чем я тебя просил?

– Я отправил тебе мейл на айфон. Все, что мне удалось нарыть на родителей Гийара.

– А насчет капуцинов?

– В процессе. Но неясно, будет ли у меня время…

– Поджоги?

– Это я поручил Сершо. Он вкалывал всю ночь. Жду от него вестей. Черт возьми, Олив, ты что думаешь, за два часа мы тебе перероем весь юг Франции?

Пассан успокоился. Без постановлений, без средств, без полномочий да еще с новым начальником – чудо, что Фифи так сильно продвинулся.

– Есть новости от Леви?

– Какое там.

– А от следственного судьи?

– Ни фига. Хочешь узнать новости, лучше купи газету.

– Все-таки постарайся раскопать побольше.

– Сделаю все, что смогу.

Пассан отсоединился и проверил мейлы. Фифи прислал кучу страниц, и задним числом ему стало стыдно, что наорал на приятеля. Он сходил за своим ноутом и расположился в машине.

Мари-Клод всю жизнь проработала парикмахершей – сначала по найму, потом в собственном салоне в Ливри-Гарган. Трижды выходила замуж и разводилась, родила двух детей от разных браков – двух мальчиков, не считая Гийара, рожденного вне брака. Один ее ребенок жил в Каркасоне, второй – в Ивелине, но с ними и сейчас все было в порядке. Очевидно, им пироман мстить не стал.

Парикмахерша всегда вела достаточно свободный, богемный образ жизни. За два года до смерти сошлась с португальцем на двадцать лет младше, нелегально работавшим на стройках, к тому же судимым за торговлю наркотиками.

Всех этих людей предстоит опросить. Хотя на самом деле Пассан уже списал их со счетов.

Отдельными файлами Фифи прислал фотографии Мари-Клод, снятые в двухтысячном году, незадолго до смерти. Бабенка некрупная, но в теле, с ярко-рыжими, коротко стриженными волосами, в майках с глубоким вырезом, мини-юбках, едва прикрывающих причинное место, или в блестящих ветровках «Адидас». В шестьдесят лет она красовалась с тату в виде скорпиона между грудями. Отпад.

Марк Кампанес имел столь же блестящий послужной список, разве что был полицейским. Ни разу не участвовал в перестрелке, ни разу не получал оценки выше средней – одни выговоры за пьянку. Его карьера в Ла-Курнёв и Сен-Дени завершилась так же бесцветно, как и началась. В пятьдесят два года он вышел на пенсию в звании лейтенанта и поселился в Сете.

Выдающихся успехов он добился только в охоте на женщин. Соблазнитель из Девяносто третьего департамента, Роберт Редфорд жилых массивов Ла-Курнёв – такую репутацию он заработал в те времена. Фифи удалось разузнать, что плейбой был женат только один раз, спустя двадцать лет развелся, в браке обзавелся тремя законными детьми, хотя наверняка были и незаконные.

На фотографиях у Кампанеса была внешность сутенера: короткие курчавые волосы, загорелая кожа, рубашка распахнута на волосатой груди, украшенной крестильным образком. Этот дамский угодник приводил других мужчин в замешательство: как такой мужик может нравиться женщинам?

Вряд ли Гийар сильно сожалел о разлуке с такими родителями. Наоборот, он наверняка убивал их с наслаждением – оттого, что уничтожает посредственность, позволившую себе отвергнуть его.

Пассан закрыл ноут. Как ни странно, все увиденное только укрепило его уверенность, что незваным гостем был именно Гийар, задумавший спалить его дом, его семью, его жизнь.

От этой мысли снова скрутило желудок, заныло под ложечкой. Сейчас бы ему здорово помог лексомил – он знал, где Наоко его держит. Но он лишь раз в жизни нарушил собственное правило – никакой наркоты, и то когда впал в беспросветную депрессию.

Действие – вот спасение от всех недугов.

44

Внутри автосалона в Обервилье не было заметно ни малейшего движения.

Хотя, вообще-то, Пассан ничего и не мог разглядеть – слепящие отблески солнца делали стеклянные витрины совершенно непроницаемыми. Подняв стекла и на полную мощность врубив кондиционер, он припарковался на стоянке напротив автосалона, на другой стороне авеню Виктора Гюго.

В сотне метров от него Альбюи и Малансон расхаживали вокруг своей машины. Чуть ближе шофер Гийара курил, прислонившись к роскошному автомобилю хозяина. Пассан не рисковал быть замеченным: он позаботился о том, чтобы машина стояла против света.

Одним глазом следя за своей целью, он листал «Пятнадцать мифологических историй» – настольную книгу Гийара в приюте Жюля Геда. «Прикованный Прометей», «Завоевание Золотого руна», «Возрождение Феникса», «Меламп, черноногий провидец»… Черно-белые иллюстрации были невероятно выразительными. Художник словно полосовал бумагу своим пером, играя на нервах читателя.

Пассан не сомневался, что безумная жажда убийства, переполнявшая гермафродита, уходит корнями в какой-то из этих мифов. Двуполый, преследуемый товарищами, вечно одинокий, несчастный и озлобленный, общавшийся с птицами и земляными червями, на этих страницах он обрел свою новую личность, связав себя кровными узами с героем книги.

Вспомнив о поджогах, Пассан остановился было на Прометее, похитителе огня. Впрочем, нет: титан был повержен и приговорен Зевсом к вечным мукам. Миф о Гермафродите? Но миф рассказывал лишь о судьбе двуполого существа, не упоминая ни о костре, ни об убийстве. Зато Феникс подходил по всем статьям. У легендарной птицы не было пола. Ни самец, ни самка, она сама воспроизводила себя, поджигая собственное гнездо и возрождаясь из пепла, одинокая, независимая, пылающая. Быть может, жертвоприношения младенцев выполняли ту же функцию?

Пассан поднял глаза. Сейчас, когда светило солнце, грохот застрявших в пробках машин буквально оглушал. Даже с поднятыми стеклами Пассан ощущал удушающую мощь бурлящей окраины. Квартал в американском стиле: пешеходный без пешеходов, «теплый и человечный» без тепла и человечности, зато непрерывным потоком извергающий машины, газы, шум, вонь. Стоявшие вдоль проспекта новые красные дома, казалось, еще возвышались над хаосом, но не пройдет и нескольких лет, как они, грязные и обшарпанные, станут неотъемлемой частью преисподней.

И тут Пассан понял, какой он идиот. Он здесь, чтобы выследить Гийара, точнее, выяснить, может ли тот ускользнуть незамеченным. И зачем он тогда торчит на той же линии огня, что и церберы? Если Гийару понадобится действовать скрытно, он воспользуется другим путем, известным ему одному.

Полицейский тронулся с места, покинул свое укрытие и объехал вокруг блока домов. Во второй раз сворачивая направо, он наткнулся на съезд, ведущий на подземную парковку. В тот же самый миг оттуда выскочила машина класса А и двинулась в противоположную сторону – к Порт-д’Обервилье. В зеркальных отблесках ветрового стекла он различил человека в каскетке и серой ветровке. Гийар? С трудом верилось в такую удачу. Разве что наконец-то начал действовать закон равновесия. В этом деле Пассану так долго не везло, что пора бы уже чаше весов склониться на его сторону.

Он свернул, вынудив несколько машин затормозить, и надавил на газ. Через пару минут полицейский уже висел у «мерса» на хвосте, двигаясь по северному кольцевому бульвару. Подъехав поближе, он смог лучше разглядеть водителя. Голова под каскеткой была забинтована. Ну точно, это Гийар. Пассан пропустил вперед две машины и сравнял свою скорость с «мерсом». Показался Порт-де-ла-Шапель. А что, если беглец задумал добраться до аэропорта Руасси – Шарль-де-Голль и навсегда исчезнуть? Но тот миновал поворот на магистраль А1. Куда же он едет?

Еще через километр «мерс» свернул к Порт-де-Клиньянкур. Вслед за ним Пассан покинул кольцевой бульвар и какое-то время плутал по перекресткам и улочкам, окруженным лавочками блошиного рынка. Гийар как раз припарковался на бульваре Орнано у въезда в пассаж Мон-Сени. Полицейский обогнал его, когда тот выходил из машины. Его охватила дрожь: он настиг убийцу, когда тому удалось уйти из-под присмотра. И на этот раз он его не упустит.

В этот самый момент Гийар растворился в толпе. Подавившись ругательством, Пассан остановился у первого попавшегося подъезда и выскочил из «субару». Гийара нигде не было видно – только уличный шум, белое слепящее солнце, так что кружится голова… И тут он снова его засек. На Гийаре была бесформенная, изношенная армейская куртка, ничуть не похожая на его костюмы «Бриони» или «Зенья».

Пара солнечных вспышек на стеклах проезжавших мимо машин – и Пассан увидел, как Гийар спускается в метро. Сунув руку в салон «субару», он опустил солнцезащитный щиток с надписью «Полиция», вырвал ключ из зажигания. Бегом пересек бульвар Орнано и в свою очередь кинулся в метро. Билетные кассы. Турникеты. Сигналы. Народу в это время дня было немного, но вот Гийара уже не видно. Эта станция – конечная на четвертой линии. Значит, направление могло быть только одно: в сторону «Порт-д’Орлеан».

Пассан купил билет, прошел через турникет, спустился по лестницам. Гийар стоял на платформе, сунув руки в карманы, – воплощенная невинность, такой же, как все. Полицейский затаился в стороне. Его лихорадило от возбуждения, и в то же время он наслаждался царившей в метро прохладой, пропитавшим воздух запахом жженой резины. Прислонившись спиной к стене, он смотрел на обложенный кафельной плиткой свод и воображал груз многих тонн земли у себя над головой.

Послышался грохот подъезжавшего поезда. Гийар вошел в открывшуюся дверь. Дождавшись гудка, полицейский вскочил в последний вагон. Стоя среди пассажиров, он перевел дух, отгоняя терзавшие его вопросы.

«Симплон». Двери распахнулись. На платформе Гийара не было. Пассан воспользовался этим, чтобы перейти в следующий вагон, поближе к своей цели.

«Маркаде-Пуасонье». Гийара и здесь не видно. Переход в следующий вагон.

«Шато-Руж». Убийца не показывался. На платформу хлынула пестрая толпа. Негры, арабы – те, кто приезжает молиться на улицу Мирра[22]. Пассан отступил. Он чуть не свернул поручень, с тоской наблюдая, как увеличивается поток пассажиров. Ему чудилось, будто аорта щелкает в груди, словно отстрелянная гильза, которую выталкивают из ствола. Куда несет этого долбаного подонка?

«Барбес-Рошешуар». Волна нахлынула, схлынула – в неизменно тоскливом ритме покорных и усталых завсегдатаев метро. Прозвучал сигнал, и тут на платформе мелькнула серая каскетка. Пассан едва успел опустить руку, чтобы не дать дверям закрыться, и в последнюю секунду пулей выскочил наружу. А может, Гийар специально вышел перед самым отходом поезда? Значит, почуял слежку. Гермафродит уже проталкивался сквозь толпу ко второй линии «Насьон» с пересадкой на «Барбес».

Пассан ускорил шаг. Гийар двигался в потоке пассажиров вдоль кафельной стенки, ссутулившийся и понурый, пряча лицо под козырьком каскетки. На ходу Пассан по думал о том, что ему и раньше случалось замечать во время слежки: сейчас Гийар передвигался подпрыгивающей, неровной походкой ребенка, никак не вяжущейся с его осанкой культуриста. Он слегка косолапил, не в такт покачивая плечами. Переставлял ноги, прижав руки к бокам.

Лестницы, переходы. Гийар свернул направо и двинулся к поезду в сторону станции «Насьон». Пассан шел за ним, без конца повторяя про себя: «Уже горячо». Под сводом потянуло сквозняком. Он представил себе гигантскую дыхательную систему, у которой легкими были станции метро. Подошел поезд. Его добыча села в предпоследний вагон, он втиснулся в следующий. Гудок. Двери закрываются. Пассан вгляделся в стеклянную перегородку между вагонами. Слишком много народу. Поезд тронулся.

Внезапно все залил яркий солнечный свет. Ослепленный, он поднес руку к лицу и с опозданием вспомнил, что здесь пути выходят на эстакаду. Снова закружилась голова. Полуденное солнце нагрело стекла. По лицам скользили тени от мелькавших арок виадука. Поручень под рукой стал липким от пота. Пассан испытывал смешанное чувство восторга и опасения. Он один на один со своей добычей. Сам себе закон.

«Шапель». Давка. К выходу не протолкнуться. Он встал на цыпочки и выглянул в окно.

– Простите!

В хлынувшей на платформу толпе мелькнул Гийар. Пассан локтями проложил себе дорогу и выскочил наружу, когда его добыча уже спешила к выходу. Серая полотняная каскетка терялась за головами спускавшихся с лестниц пассажиров. Оливье, расталкивая народ, пробился поближе к своей цели. Он вышел на бульвар Шапель, и тут же под листвой его захлестнула бурная жизнь квартала. Гийар, лавируя между машинами, пробирался к противоположному тротуару, вдоль которого тянулись шриланкийские бакалейные лавки, пакистанские базарчики, индийские рестораны.

Полицейский перешел на бег и вдруг понял: тут что-то не так.

Походка преследуемого уже не была подпрыгивающей. Да и голова у него не перевязана. Еще пара шагов, и Пассан, понимая, что уже слишком поздно, вцепился ему в плечо. Перед ним предстала характерная рожа бомжа без возраста. Под курткой виднелся рабочий комбинезон и выцветшая гавайская рубаха. Гийар отдал бродяге свой маскарадный костюм – тот еще сжимал в руке бумажку в пятьдесят евро.

Пассан даже ни о чем не спросил клошара, улыбавшегося ему беззубым ртом. Он отступил, и из глотки у него вырвалось обращенное к небесам проклятье. Над гудящим уличным потоком раздался свист удалявшегося по эстакаде поезда.

45

Во что бы то ни стало нужно догнать поезд. Забрать у кого-нибудь машину, предъявив полицейское удостоверение? Лучшего способа оказаться в еще большей заднице и не придумаешь. Но есть и другой выход. Проработав несколько лет в комиссариате на улице Луи-Блан, Пассан изучил этот квартал как свои пять пальцев – его улицы, разномастное население, транспортные сети. Знал, что вторая ветка метро в этом районе делает большой крюк над Сталинградской площадью. Более того, по улице Луи-Блан, идущей от площади Шапель, он по косой срежет путь до улицы Колонель-Фабьен и сможет сесть на метро двумя станциями дальше. Но бежать придется во весь дух.

Он бросился к площади Шапель, потом свернул направо против уличного движения. Мелькали лавки, прохожие, листья платанов, разбивавшие солнечный свет на тысячи ослепительных осколков.

На первом же перекрестке с улицей Пердоне он взглянул налево и едва успел заметить, как за домами скрывается последний вагон поезда. Он рванул вперед что было сил. Новый перекресток. Впереди – мост над железнодорожными путями Северного вокзала. Сквозь решетки перил виднелась линия надземного метро, но теперь его от нее отделяло сто пятьдесят метров. Зато его отставание от поезда сократилось: он мог уже разглядеть несколько вагонов – белых и зеленых. Он опустил голову, сосредоточившись на дыхании.

Деревья росли все теснее, но теперь они стали ниже. За ними темнели фасады домов. Он словно бежал через подлесок. Из школы выходили дети. Над их головками на фоне неба проступали арки метро, все такие же далекие. И ни следа поезда. Неужели он отстал? Растрепанный, взмыленный, Пассан снова прибавил шагу, чувствуя на себе цепкий взгляд полицейского в гражданском, который помогал детям переходить улицу.

Держать темп. Стук сердца, казалось, ударами ножа отдавался где-то в горле. Его уже не лихорадило – он раскалился добела. Красные запрещающие знаки пульсировали перед глазами, будто тревожные сигналы. Слева ножницами расходились две улицы, ведущие к бульвару Шапель, – Фобур-Сен-Мартен и Лафайет. Металлические арки, от которых его теперь отделяло триста метров, выглядели крошечными, недостижимыми. И безнадежно пустыми. Колотье в боку вынудило его остановиться, согнувшись пополам. Ноги от усталости налились свинцом.

Он бежал недостаточно быстро. Упустил поезд. Вдруг он поднял голову, обеими руками упираясь в ляжки. Все наоборот: он его обогнал. Поезд остановился на станции «Сталинград». Здесь план мог не сработать: ничто не мешало Гийару сойти или на этой станции, или на следующей – «Жорес». Зато эти две остановки позволят Пассану первым добраться до станции «Колонель-Фабьен», на что он и рассчитывал.

Он снова побежал, стараясь выровнять дыхание. В боку по-прежнему кололо, но он не обращал внимания. Ребенком он использовал этот прием: продолжал бежать как можно ритмичнее, игнорируя боль, пока она не растворялась в его безразличии.

Теперь он перешел на шаг. Центральный комиссариат полиции Десятого округа. Полицейские группами стояли на тротуаре, машины расцвечивали серую улицу синеватыми отблесками мигалок. Пусть он и майор полиции, но времени на объяснения нет. А на взгляд легавых, если человек в одиночестве бежит по улице, это означает «попытку скрыться с места преступления». Он прошел мимо полицейских не глядя, спокойным шагом: так на него не обратят внимания.

Через пятьдесят метров он перешел на легкую рысь, потом ускорил шаг и наконец снова пустился галопом. Увидел, как его отражение множится в стеклянных стенах Парижского арбитражного суда. Успевает ли он? Вместо ответа впереди показался широкий канал Сен-Мартен, вид на который разворачивался по обе стороны улицы.

Арки эстакады теперь приблизились. Крюк надзе много метро повернул вспять. А главное, на путях сверкнул подъезжающий поезд. Его свист вспорол горячий воздух.

Из последних сил Пассан бросился вперед. Улица дробилась в глазах, дрожала, рассыпаясь светом и тенью. Осталось всего двести метров… Впереди Пассан видел только широкую круговую площадь, плавящуюся на солнце. Каждый метр он будто глотал, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Слева раздался грохот: вагоны уходили под землю. Здесь заканчивался надземный отрезок пути. Он кинулся дальше, сбегая по ступенькам в метро, оступился, но удержался на ногах. И тут его зажало в турникете.

Пассан отпихнул пассажира, компостировавшего свой билет, и перемахнул через заслон. Направление к станции «Насьон». Он снова сбежал по ступенькам. Гудок отдавался от сводов туннеля. Двери закрывались. Плечами он заблокировал створки и, извиваясь в резиновых челюстях, протиснулся в вагон.

На него уставились потрясенные пассажиры. Пассан попытался улыбнуться им и вытер лицо. До него вдруг дошло, что он очутился в том же вагоне, из которого выскочил на «Шапель». Он вспомнил, что Гийар сел в соседний. Возможно, гермафродит даже видел, как он ввинчивается внутрь.

Он прошел к стеклянной перегородке, пытаясь высмотреть Гийара. Теперь он уже не таился: уперся в стекло ладонями, прижался к нему лицом, наблюдая за пассажирами. Гийара среди них не было. Пассан не верил своим глазам. Поезд замедлил ход: «Бельвиль».

Подавив рык, он выскочил из поезда и вошел в следующий вагон. Гийара там действительно не было. Охваченный яростью, он снова вышел и, когда раздался гудок, проскользнул в третий вагон. Гийара не было и здесь.

Мерзавец сошел на станции «Сталинград» или «Жорес».

Смирившись с очевидным, Пассан мгновенно успокоился, в последнюю секунду вырвался из вагона и плюхнулся на скамейку. Его чуть не вывернуло. Кровь билась в висках, пульсировала в животе и между ног. Он застыл, склонив лицо, словно его только что избили и он пытается справиться с накатывающей волнами болью.

Поезд ушел. Стало тихо.

Только тогда он заметил, что у него звонит мобильный.

– Алло?

– Это Фифи. Тебя все ищут! Твою мать, где ты?

Он поднял глаза к табличке «Бельвиль».

– Нигде.

– Я жду тебя в Нантере. Давай пошевеливайся. У меня есть новости от Сершо, и я сам связался с пожарными из тех районов, где жил Гийар.

Пассан не сразу понял, о чем речь.

– Ты обнаружил поджоги?

– Это даже не биография, а фейерверк какой-то.

46

На авеню Жана Жореса он заскочил в ближайшую лавчонку и купил новую каскетку и ветровку – и то и другое серого цвета. К нему понемногу возвращалось спокойствие. Не хотелось верить, что Ночной рыцарь пошел на такой риск – несмотря на судебное предписание, провал операции в Стэне и даже вчерашнюю потасовку. Слежка служила только лишним подтверждением его правоты: до лобового столкновения оставались считаные часы. Пассан ни за что не бросит начатое – это выше его сил.

А сам Гийар и жил-то только ради этой схватки.

Медленным шагом он двигался по ярко освещенной улице. Сбросить с хвоста Врага оказалось не так уж трудно. Справившись с первыми минутами шока, он стал действовать хладнокровно и провел его, как ребенка. Впереди мелькнула вывеска банка «Эйч-эс-би-си». Длинное черное стекло правильной формы словно бросало вызов окружающей грязи и шуму уличного движения. По аналогии ему вспомнились его собственные автосалоны, строгой безупречностью спорившие с городским хаосом. Это были оазисы порядка и чистоты.

Он прошел через рамку металлоискателя и оказался в помещении банка. Просторный безликий зал. Работал кондиционер, и от холода он на мгновение замер. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы приспособиться к низкой температуре. Народу было много, перед каждым окошком толпились клиенты. Хорошо, что это крупное отделение банка, – никто здесь не вспомнит какого-то Жан-Пьера Леви.

Он встал в очередь, чувствуя себя спокойным и внутренне собранным. Победа над Пассаном внушала ему уверенность и даже слегка пьянила. Подошла очередь. Молодой метис, по всей видимости выходец с Антильских островов, взял заполненный бланк, пробежал глазами текст и сравнил подписи. Затем изучающе уставился на фотографию в удостоверении личности и вдруг поднял глаза.

– Не могли бы вы снять каскетку и очки, месье? – с вежливой улыбкой спросил он.

– Нет.

Для пущей убедительности Гийар шлепнул на стойку полицейское удостоверение Леви. Парень в окошке принялся озираться, явно желая призвать кого-нибудь на помощь. Рутинная работа оборачивалась для него катастрофой.

– Будьте любезны, месье, подождите пару секунд, – наконец пробормотал он и исчез.

Мелкая сошка! Сейчас же из кабинета за шторой появился другой служащий. Обманщик продолжал терпеливо ждать. В его лице не дрогнул ни один мускул.

– Какие-нибудь проблемы, месье? – слащавым голосом метрдотеля спросил вновь прибывший.

– Поинтересуйтесь у своего коллеги.

Служащий улыбнулся, всем своим видом говоря: «Это уже ни к чему. Вопрос решен». Удостоверение Леви он держал с таким почтением, словно ему в руки попал Регент – чистейшей воды бриллиант французской короны.

– Я провожу вас в хранилище, – сказал он, возвращая документ.

И Гийар пошел за банковским служащим, не удостоив даже взглядом его молодого коллегу, который молча переваривал унижение. В душе он испытывал к метису нечто вроде чувства солидарности. Он в принципе относился с симпатией ко всем мальчикам для битья на земле. И знал, что оказал парню добрую услугу: по одному унижению в день, и шкура задубеет так, что никакой иной брони больше не понадобится. А кому говорить за это спасибо?

Они спустились в подвал. Температура упала еще на несколько градусов. Настоящее убежище из стали и бетона, царство конкретных вещей и больших денег – тех, что похрустывают между пальцами и расходуются на удовлетворение желаний.

Их шаги звучали гулко, как в церкви. Воображение рисовало ему владельцев сейфовых ячеек, руки, сжимающие пачки банкнот, взоры, зачарованные блеском драгоценностей, губы, шепчущие молитвы, чтобы не снизился курс акций и не обесценились облигации. Он почти физически ощущал ту лихорадочную дрожь, с какой они поклонялись Деньгам с большой буквы. Здесь, в этом подземном святилище, курили фимиам божеству наживы.

Лично ему всегда было плевать на деньги, потому-то он и заработал их так много. Он страстно любил свое дело и трудился ради него, а не ради чего-нибудь еще.

Они добрались до хранилища. Служащий банка отпер решетку. Вдоль стен тянулись ряды ячеек. Они остановились перед нужным сейфом, посетитель вынул ключ. Это место напоминало ему колумбарий – в пронумерованных нишах вполне могли лежать урны с прахом. В каком-то смысле именно так и было: в запертых ячейках покоился прах чьих-то мечтаний, пепел чужих жизней.

– Прошу прощения.

Клерк проскользнул к ячейке и сам достал стальную шкатулку. Почтительно вручил клиенту и вышел, оставив его одного в комнате с крашеными стенами. Из мебели здесь имелись лишь стол и стул.

Леви не солгал. Перчатки оказались на месте, упакованные в два отдельных опечатанных пакета. Под ними обнаружились листки с результатами анализов, проведенных в лабораториях Бордо и Страсбурга. Он проверил: все правильно, это были оригиналы. Конечно, где-то существовали и электронные версии документов, но разве кому-нибудь придет в голову их сличать?

Он порылся в шкатулке. Толстые пачки купюр – не меньше нескольких тысяч евро. Золотые слитки, часы, драгоценности. Леви припрятал здесь все свое добро, не иначе, намереваясь вскорости сбежать. На дне шкатулки нашелся и втиснутый наискосок пистолет – парабеллум «Зиг Pro SP 2009» с лазерным прицелом и глушителем. Очевидно, перед исчезновением Леви собирался свести кое с кем счеты.

Гийар убрал в карман опечатанные пакеты, сложил лабораторные отчеты и засунул за пояс. Больше ни к чему не прикоснулся. Немного постоял, созерцая все, что осталось от убогого существования Леви. Ему даже стало его жалко. Этот еврей всю жизнь гонялся за злоумышленниками, но куда больше сил у него отнимала борьба против собственных бесов.

Вдруг он вздрогнул, словно взглянув на себя со стороны и осознав, что сидит в запертой комнате. Его охватило отчаяние. Он без сил опустился на стул, испугавшись внезапного приступа. Но нет, все было куда проще и печальнее. Несмотря на созданный им миф и обретенную силу, он так и не уверовал в себя. Его по-прежнему мучили давние воспоминания.

– С вами все в порядке, месье?

До него дошло, что он плачет. Видимо, клерк услышал из-за стены его всхлипы. Он вытер глаза и приказал себе собраться. Он обязан довести игру до конца. Минуло несколько секунд. Открывая дверь, он уже чувствовал себя в форме. Каскетка, черные очки, непроницаемое лицо. Клерк склонился над столом, забирая шкатулку. Он подождал, пока тот запрет «его» ячейку, и вынырнул на поверхность.

На улице его ослепило солнце. Он опаздывал, но все же решил пройтись пешком до Порт-де-Пантен. В этом районе Париж ничем не напоминал город света. Уродство на уродстве: обшарпанные разномастные дома, дешевые лавчонки, аляповатые вывески. Жалкая заманиловка для тощих кошельков. Но, как ни странно, посреди этой бедности и грязи он чувствовал себя вполне комфортно. Он и сам был выплавлен в этом адском тигле, вырос в этом первобытном бульоне.

Он вспомнил о лежащих в кармане перчатках, и эта мысль принесла смутное облегчение. Он уже не боялся, что его поймают. Напротив, его переполняла гордость за свою Миссию. Но решать, когда и где он откроется другим, будет только он сам, и больше никто.

Да, но как от них избавиться? Сделать это следует в особом месте. Священном месте. Перчатки имеют огромное значение. Не в качестве улики, а как своего рода сувенир, будящий в душе болезненное и сладостное воспоминание. Доказательство его трусости – как он удирал тогда через пустырь! – но одновременно и свидетель ство столкновения с Врагом. Он вынес удары Охотника. Она же млела от них – ударов, которые были и объятьями.

Он махнул рукой проезжавшему мимо такси. Машина затормозила.

– В парк на холме Красной Шапочки.

– Где это?

– Сейчас прямо к Порт-де-Пантен, потом свернете на внешние бульвары. – Он раздраженно вздохнул. – Доедете до Алжирского бульвара, а дальше я покажу.

47

Он велел водителю остановиться возле фонтана на Индокитайском бульваре. Сквозь решетку виднелась скульптура обнаженной женщины с пышными формами; ее фигура возвышалась над спускавшимся уступами водоемом, в который падали струи влаги, образуя текучие террасы. Статуя казалась перенесенной сюда из дворца Шайо[23], и не случайно: она была точной копией изваяния, экспонировавшегося на Всемирной выставке 1937 года.

Он расплатился с таксистом и двинулся вдоль решетки в поисках входа. В парке было безлюдно. Он шагал аллеями, засаженными деревьями редких пород: гингко, секвойями, гледичиями, плакучими софорами. В планировке парка ощущался монументальный стиль 1930-х годов: просторные площадки, симметричные линии, широкие лестницы. Порядок и строгость пейзажа благотворно подействовали на его нервозность. В самой организации пространства чудилось что-то нацистское или сталинское. Ему нравилось.

Он добрался до каменной Евы, от которой, несмотря на устрашающие размеры, веяло томностью. В глубине души он ощущал свое родство с женскими изваяниями той эпохи. Широкие плечи, маленькая грудь, тяжелые ноги – в примитивности этих форм, более характерных для Ассирии, чем для Древней Греции, он узнавал себя. Образцы подобного искусства навевали мысль о титанах, согласно эллинской космологии, убитых или изгнанных более близкими человечеству богами Олимпа.

Мальчишкой, во времена «воровской школы», он часто приходил сюда по средам, прихватив любимую книгу. Он буквально проглатывал миф за мифом, сам не понимая, что ищет оправдания собственному существованию. В приюте Жюля Геда он пережил настоящий ад. Его нещадно лупили, мочились ему в тарелку, насиловали. Но в памяти остались лишь одинокие вечера в этом парке. То гда жизнь представлялась ему гранитным барельефом, отполированным веками.

Он стал копать глубже. Прочитал миф о Гермафродите, рожденном от брака Гермеса и Афродиты, – в него была влюблена нимфа Салмакида. Узнал об андрогинах – исчезнувшей разновидности человека, о которой в диалоге Платона «Пир» упоминает комедиограф Аристофан. О дочери царя лапифов Кениде – после того, как над ней надругались, она упросила богов сделать ее мужчиной. А потом он наткнулся на Феникса…

Он не сразу узнал себя в огненной птице. Понимание пришло позже, после второй операции и курса инъекций тестостерона. От каждого укола тело начинало гореть – он возрождался. Вот кто он такой – Феникс. Не мужчина и не женщина, вернее сказать, то и другое сразу. Ни на кого не похожее бессмертное существо. У этой птицы не было прародителя, не было признаков пола. Она порождала самое себя в пламени, служившем ей саваном и маткой одновременно. Вот и ему никто не нужен. Он сам по себе. В нем одном – целая Вселенная.

Он продолжал читать и находил в книгах все новые подтверждения своей правоты. Да, он – наследник не только древнегреческой красной птицы, возрождавшейся из пепла, но и египетского Феникса – гигантского орла с огненными перьями. А еще – Симург персидских мифов, Фэн-хуан китайской космологии, Громовая птица американских индейцев и птица Минка австралийских аборигенов. Эти хищные создания, рассеянные по разным уголкам мира, и составили его генеалогическое древо. На земле он воплощал римское могущество в образе легендарного двуполого и бессмертного орла. Позднее он появился и на средневековых заалтарных картинах и полотнах времен Возрождения, изображавших Христа.

Он оглянулся: вокруг никого. Встал на колени спиной к улице Марешо. Извлек из пакетов перчатки и опрокинул на них принесенный с собой флакон спирта. Зажигалка «Зиппо» довершила дело. Всего одна искра, и обе нитриловые кисти в тот же миг оказались во власти другой руки, пылающей жаром. Пара секунд, и от улик остались обугленные веревочки.

Он сжег листки с результатами анализов, закрыл глаза и прошептал молитву, обращенную к его божеству:

– Я родился под знаком отвращения и пренебрежения, вырос посреди оскорблений и гнусностей. Но, подобно Христу, я обратил свое убожество в величие. Страдание изменило меня и открыло мне глаза. Я един. Я есть огонь и мир. Смерть и спасение…

Он высыпал пепел в воду и поднялся. В этот самый миг на солнце набежала туча. Потемнело. Вокруг стало тихо, как перед грозой. Он больше не слышал ни звуков уличного движения, ни строительного шума на трамвайных путях. В голове раздавался нестройный хор голосов, напоминающий об античной трагедии. В воздухе словно было разлито электричество. Покалывало кончики пальцев.

Он бросил взгляд на часы: 13:00. В офисе начинается обеденный перерыв, но уже не успеть.

Он дернул плечом, отметая проблему как несущественную. Отныне уже ничто не имеет значения. Миг отмщения близок.

48

Выходя из лифта, Пассан увидел Фифи, который ждал в холле третьего этажа. В этой безликой обстановке он напоминал курьера, заблудившегося в коридорах страховой компании.

– Слышь, глянь-ка вот на это. – Панк протянул сложенную бумагу.

Это была карта юго-восточной части Франции: Пака, Лангедок-Русийон, Рона-Альпы… Города, где жил Гийар, были обведены зеленым; красные кружки наверняка отмечали места пожаров. Те и другие значки располагались парами, образуя некие подмножества, которым на подготовительных курсах обучают будущих математиков.

– В восемьдесят седьмом году Гийара – ему тогда было шестнадцать – поместили в специализированный центр близ Вигана. – Фифи ткнул пальцем в один из кружков.

– Ле-Амо.

– Ага. Через полгода в результате поджога вспыхнул пожар, уничтоживший пятьсот гектаров леса между Виганом и Сент-Ипполит-дю-Фором. Виновных не нашли, дело закрыли. – Палец переместился. – Восемьдесят девятый год. Гийар поступил учеником в автомастерскую Лагарда, в окрестностях Сомьера. В конце августа на юге Ганжа вспыхивает пожар. Выгорело несколько сот гектаров, уничтожен целый кемпинг. Чудо, что никто не погиб. Следствие велось, но зашло в тупик. Были подозрения, что это тоже поджог.

Они стояли посреди коридора, под лампой. Пассана снова бросило в жар. Он чувствовал себя грязным и помятым, от него разило потом. Костюм срочно нуждался в химчистке, а он сам – в холодном душе.

– Девяностый год, – продолжал Фифи. – Опять пожар, на сей раз между Киссаком и Нимом. Дул сильный ветер, что усугубило масштабы бедствия. Площадь пострадавшей территории – тысяча гектаров. Пожарные бились двое суток, чтобы положить конец распространению огня. И опять – ни виновных, ни мотивов. Но эксперты высказались яснее ясного: причиной возгорания был поджог. А оттуда до Сомьера меньше тридцати километров.

Пассан смотрел на карту, усеянную кружками. Казалось, он держит в руках рентгеновский снимок безумия Гийара. Впрочем, пока еще можно было объяснить случившееся совпадением.

– Тебе мало? – Помощник словно прочитал его мысли. – Ну, тогда вот еще. Девяносто первый год. Гийар укрылся в Безье.

– Автомастерская Соккара.

– На следующий год загорается больница Шам, что в самом центре города. Жертв нет. Расследование, как всегда, кончается ничем.

Пассан хотел вставить словечко, но не тут-то было – Фифи закусил удила:

– Девяносто седьмой. Гийар управляет автомастерской Роша в Монпелье. Шесть месяцев управляет, а потом в роддоме Нотр-Дам-дю-Салю, что в квартале Моссон, вспыхивает пожар. И опять-таки почти чудом удалось спасти всех пациентов. Судя по всему, Гийар переключился на больницы.

Пассан сделал шаг вправо, прячась от света лампы. С годами пиромания Гийара обрела четкую направленность. Всю свою ярость, всю свою страсть к разрушению он нацелил на те места, где на свет появлялись дети. Нетрудно понять почему.

– Но это еще не самое интересное. – Фифи сложил свою карту сокровищ. – В девяносто девятом Гийар свернул бизнес и уехал в Америку. Работал в нескольких штатах. В двухтысячном году попал в Солт-Лейк-Сити, в Юте. Ровно через полгода в пригороде Таксона, штат Аризона, зарегистрировали пожар. Гийар как раз накануне туда перебрался.

Пассан вспомнил о серийном убийце, в 1980-е охотившемся на проституток в Германии. За главным подозреваемым наладили постоянную слежку, и вскоре было установлено, что похожие убийства совершались в Лос-Анджелесе, и как раз в то время, когда он там находился. Этого совпадения оказалось достаточно, чтобы арестовать преступника. Но могут ли совпадения служить основанием для обвинения гермафродита? Слишком давно все это было. И слишком далеко.

Но он нащупал нечто важное – связь Гийара со стихией огня. Скорее всего, этот монстр никогда не был знаком с сексом, и единственным доступным наслаждением для него оставалось созерцание пламени. Он не мог иметь ни эрекции, ни тем более эякуляции, и женского оргазма испытать не мог. Зато обожал наблюдать за тем, как полыхает гигантский костер – как огонь разрушает, очищает и преобразовывает все, до чего может дотянуться.

– И никто никогда не связал воедино эти факты?

– Имевшие место на расстоянии тысяч километров? Чтобы найти иголку, надо, как минимум, располагать стогом сена.

Уже первые пожары наполнили Гийара сознанием собственного могущества. Тысячи гектаров выгоревшей земли, обезлюдевшие деревни. Затем он стал наносить точечные удары, но в общем и целом его деятельность приобрела даже больший размах. Поджигая роддома, он стремился положить конец существованию человеческого рода как такового.

Вся эта доморощенная психология подталкивала к единственному ужасному выводу. Гийар вознамерился уничтожить дом Пассана вместе с его семьей. И никто не мог ему помешать, даже сам хозяин. Вспомнить только, как он дал себя провести сегодня утром.

– Хорошая работа, – похвалил он Фифи.

– Это Сершо надо спасибо сказать.

– Слежка за ним ведется? В Девяносто третьем департаменте?

– Ребята приглядывают. Но я тебе уже говорил, у нас и других дел полно.

– А что с остальным? В моей хибаре что-нибудь нашли?

– Ноль целых фиг десятых. Я получил предварительные результаты от Заккари, там повсюду одни и те же отпечатки. Наверное, ваши. Ждем анализа ДНК по органике, но…

– Опрос по соседству?

– Тоже по нулям. Никто не заметил ничего подозрительного.

Пассан покачал головой. Несмотря на отсутствие результатов, он почувствовал себя спокойнее. Ребята суетятся, что-то делают. Значит, они про него не забыли.

– Мы тут еще порылись насчет Марка Кампанеса, поговорили с тремя его детьми. Они очень удивлялись – с чего это вдруг полиция заинтересовалась смертью их отца. На них никто не нападал, никто им не угрожал. Допросили португальца, с которым жила Мари-Клод: полной ясности пока нет, но, скорее всего, он тут ни при чем.

Пассан различал в хитросплетении всех этих фактов некие сигналы – словно огоньки, они освещали мотивы действий человека, который был и мужчиной, и женщиной одновременно. Но главным среди них оставалась злоба. Она пронизывала собой все его существование, острая и точная, как лазерный луч.

– А что насчет перчаток?

– Я передал твою просьбу ребятам Леви. Они обыскали пустырь, но ничего не нашли.

– А сам Леви где?

– Неизвестно. – Фифи отступил на шаг и только сейчас вдруг заметил, в каком состоянии его собеседник. – А сам-то ты где пропадал? Видок у тебя такой, как будто по тебе каток проехался.

– Шел по одному следу. Но впустую.

– Что за след?

– Неважно.

– Да уж, вот это и называется «дух сотрудничества».

Пассан не стал оправдываться. Он чуял, что помощник вывернул перед ним еще не весь мешок.

– Ты уверен, что больше ничего не хочешь мне рассказать?

– Хочу. У нас проблема.

– Что за проблема?

– Тебя вызывают на верхний этаж.

– Управление собственной безопасности?

– Нет. Эксперт-психиатр.

– Кто его вызвал? Управление собственной безопасности?

– Нет.

– Если это устроил адвокат Гийара…

– Нет, не он.

– Слушай, кончай говорить загадками.

– Его вызвал адвокат Наоко, некий Рэн. – Панк заколебался. – Потребовал, чтобы в рамках бракоразводного процесса была проведена психиатрическая экспертиза и…

– Что-о?

– Вроде как это обычное дело.

Пассан с трудом протолкнул застрявший в горле ком ярости.

– Молодой парень, – попытался успокоить его Фифи. – Симпатичный даже…

– Где он? – прорычал Пассан.

– Не психуй. Он сказал, что это предварительная встреча. Его…

– Где он?

– Да успокойся ты. Наверху, в конференц-зале.

49

Фифи не обманул – психиатр действительно выглядел симпатичным малым. Лет тридцати, в чистеньком костюмчике, он больше походил на студента, явившегося сдавать выпускной экзамен. Непослушная прядь волос на лбу, очки в металлической оправе, располагающая искренняя улыбка. В то же время в его чертах была какая-то прилизанность, какая-то заданность, что ли, позволявшая догадываться, что он из тех, кто ничего не оставляет на волю случая. Пассан подумал, что и через три десятка лет этот парень будет выглядеть точно так же, как сегодня.

Чтобы не наброситься на гостя с кулаками с порога, Пассан зашел в туалет и умылся холодной водой. Поправил галстук, одернул пиджак и затолкал поглубже свой гнев. Ну вот, теперь он готов к разговору.

Психиатр, одиноко сидевший в огромном зале, поднялся и пошел навстречу, протягивая руку. У сыщика руки после умывания были холодными, и ладонь эксперта показалась обжигающе горячей.

– Давид Дюкло. Спасибо, что согласились встретиться со мной, майор. Как вам, очевидно, сказал ваш коллега, это лишь предварительная беседа.

– Я не тороплюсь. – Пассан натянул на лицо улыбку. – Можете немедленно приступать к допросу.

– Что вы, что вы, какой допрос! – Дюкло засмеялся и замахал руками. – Просто беседа, которая…

– Доктор, я двадцать лет занимаюсь сыском. Отчеты психиатров по делам мерзавцев, насиловавших собственных детей, я читал еще в то время, когда вы раздумывали, куда поступать – на юридический или на медицинский. Так что не будем зря терять время.

Психиатр развел руками, словно говоря: «Как вам будет угодно». Довольно стройный, он двигался с определенной грацией, оживленной жестикуляцией подчеркивая произносимые фразы и стараясь, чтобы его слова звучали тепло и убедительно. В лексиконе Пассана имелись названия для подобной повадки, но он предпочел оставить их при себе, дабы не упоминать всуе содомию и вазелин.

Они расселись по разным сторонам длинного полированного стола. Интерьер зала ничем не отличался от обстановки, царившей в кабинетах и коридорах. Та же безликая атмосфера, лишенная малейших признаков уюта; та же казенщина, вынуждающая людей вести себя как положено и мыслить в установленных рамках.

– Хотите что-нибудь выпить? – предложил Пассан. Надо с самого начала показать, кто здесь хозяин.

– Нет, спасибо.

Майор протянул руку к телефону, стоявшему на конце стола, и позвонил в секретариат третьего этажа. Самым любезным тоном попросил секретаршу принести ему чашечку кофе. Нет, не кошачьей мочи из автомата, а того божественного нектара, что она варит в своем итальянском кофейничке.

Если разобраться, он был даже рад неожиданной передышке. Да, предательство Наоко задело его, и очень больно, но сейчас он отыграется на этом молокососе. После безумной гонки в метро, после постигшей его неудачи, да еще на фоне все крепнущей уверенности в том, что Гийар будет продолжать творить свое черное дело, его как-то не очень тянуло вновь с головой окунаться в кошмар.

– Рискну повториться, – заговорил Дюкло, – но должен вам напомнить, что вы вовсе не обязаны сегодня отвечать на мои вопросы.

– Почему вы заранее не предупредили о своем визите?

– Я звонил утром, но вас не было на месте.

– Обычно перед проведением экспертизы подобного рода документы присылают за несколько дней до назначенной даты.

– Адвокат вашей супруги мэтр Рэн привык действовать, скажем так, очень эффективно. Он настоял на ускорении процедуры.

– Чтобы застать меня врасплох?

Дюкло вместо ответа лишь улыбнулся и извлек из портфеля довольно толстую папку, перетянутую матерчатой лентой. Пассан скривился. Выходит, этот тип уже некоторое время собирает на него досье. Хотя, скорее, этим занят адвокат Наоко. Интересно, что там, в этой папке? Обстоятельства его профессиональной жизни, вообще-то, не подлежат разглашению.

– А моя жена в курсе? Или это целиком инициатива ее адвоката?

Новая улыбка. Пассану было слишком хорошо знакомо это выражение лица, означавшее: вопросы здесь задаю я. Он и сам напускал его на себя, беседуя со свидетелями и подозреваемыми.

– Вы не возражаете, если наш разговор будет записываться? – Психиатр положил мобильник на середину стола.

Оливье согласно кивнул, продолжая внимательно изучать собеседника. В папке лежало несколько пластиковых файлов, плотно набитых бумагами. На первом из них стояла отметка полицейской префектуры. Следовательно, парнишка получил доступ к архивам конторы. Но каким образом? Благодаря кому?

– Я просмотрел ваш послужной список, – сказал эксперт, перелистывая страницы. – Выглядит внушительно.

– Лесть на меня не действует.

– Справедливо. Вы – герой. Таких больше не делают.

Он никак не реагировал на этот выпад. Эксперт с нарочитой сосредоточенностью перекладывал бумажки, притворяясь, что перечитывает страницы протоколов, рапорты, газетные вырезки. Приемчики психиатра заметно напоминали те, какими пользуются полицейские: усыпить бдительность противника, а потом нанести неожиданный удар.

И удар не замедлил обрушиться на Пассана.

– Чтобы достичь теперешнего положения, вы проделали большой путь.

– Вы что, намекаете на мою бурную молодость?

Дюкло поправил очки и раскрыл второй файл. Пассан вздрогнул: он увидел документы из своего детского личного дела, очевидно предоставленные социальной службой. Он непроизвольно сжал кулаки под столом. Не смей нервничать!

– Интернаты, приемные семьи, органы опеки… До совершеннолетия у вас хватало неприятностей с силами правопорядка.

– Закон об амнистии.

– В моей области амнистии не бывает. – Дюкло взглянул на него поверх очков.

Он его запугивает. Так поступил бы легавый. Пассан вдруг засомневался: а действительно ли этого парня прислал адвокат Наоко? Он ведь даже не попросил его предъявить документы. Сделать это сейчас? Но на него навалилась такая усталость, что он решил махнуть на все рукой.

Раздался стук в дверь – принесли кофе. Пассан выпил его залпом, обжигая горло.

– После этого… э-э… беспокойного периода, – снова заговорил психиатр, – вы поступили на юридический факультет, а затем пошли работать в полицию. И ваше поведение стало прямо-таки образцовым.

– Это экспертиза или психоанализ?

– Чем вы объясните подобную перемену?

– Допустим, я нашел свое призвание.

Очкарик что-то застрочил в блокноте. Он писал не словами, а какими-то значками. Абракадабра. Третий файл. Пассан узнал документы, хотя они лежали вверх ногами. Это было то, что он сам называл своим «школьным досье». Приказы о повышении в звании, результаты медицинских осмотров, в том числе психиатрических, подписанные начальством характеристики. Контора и в самом деле чем-то напоминала школу – оценки, аттестации, баллы. Он терпеть не мог эту систему.

– Во время работы в спецназе вы несколько раз прибегали к огнестрельному оружию.

– В ходе операций я убил двух человек, если вы это имеете в виду.

– Что вы чувствовали в те минуты?

– Поздновато вы спохватились! – Пассан засмеялся. – Это ж было десять лет назад, старина. Я уже прошел тесты, ответил на вопросы и получил все заключения. Впрочем, вот же они, у вас перед глазами. Мало того, меня даже отправили на похороны одного из этих негодяев, так сказать, в качестве испытания. Так что можете быть спокойны: счета оплачены. Все это в прошлом.

Психиатр и бровью не повел. С каждым новым вопросом он словно бы делался самоувереннее.

– И все-таки какие чувства вы испытывали в тот самый миг?

– Когда я принимал присягу, то дал согласие на риски подобного рода. – Оливье наклонился к нему над столом. – Это входит в круг моих обязанностей, capisce?[24] Я выполнял свою работу, и точка.

Эксперт с непроницаемым лицом сделал в блокноте еще несколько записей. Затем указал на пистолет, прикрепленный к ремню Пассана:

– Вы постоянно его носите?

– Как видите.

– Но это противоречит правилам, установленным для сотрудников полиции.

– У каждого свои правила.

– Какого калибра оружие?

Пассан одним движением извлек из кобуры пистолет и положил его на стол. «Рх4 шторм SD». Хотя корпус пистолета был изготовлен из полимерных материалов, о поверхность стола он шмякнулся с угрожающим стуком. Этот предмет принадлежал к иному миру – миру, в котором у поступков совсем другая цена.

– «Беретта». Сорок пятый калибр. Один из самых мощных пистолетов на рынке стрелкового оружия. Точно такой был у Леонардо Ди Каприо в «Начале».

Он заметил, как психиатр сглотнул слюну. Парнишка изо всех сил старался взять себя в руки и не показать, что испугался.

– Пистолет дает вам ощущение всемогущества? – прочистив горло, спросил Дюкло.

– Может, сразу перейдем к фаллической символике?

– Вы считаете себя жестоким человеком?

– У меня жестокая профессия. Я выбрал ее, чтобы бороться против жестокости. Не потому, что мне это нравится. Вне исполнения служебных обязанностей я ни разу не поднял руку на человека.

Эксперт застрочил в блокноте, как будто торопливо отвечал на вопросы викторины. И тут Оливье заметил пачку рецептов. Каким образом этот сопляк до них добрался? Кто открыл ему доступ к абсолютно конфиденциальной информации? Вдруг осенило: Наоко. Его аж замутило. Документы хранились в его личном архиве и мог ли быть получены только оттуда. Он отказывался верить, что его жена снабдила своего адвоката подобным оружием.

– Как я вижу, вы проходили курс лечения антидепрессантами.

– Ну и что?

– Что с вами было?

– Временное затмение, – хрипло выдавил из себя Пассан.

– Этот эпизод был связан с… актами насилия, которые вы допустили?

– Нет. Сопоставьте даты. Между тем и другим нет ничего общего. Это случилось в девяносто восьмом.

– Подсознание не ведает сроков давности. Вы…

– Бросьте свои штучки. – Пассан поднял руку. – Со мной они бесполезны.

– Почему вам назначили это лечение?

– Откуда я знаю? – проворчал Оливье. – Мне было плохо.

– В профессиональном плане?

– В профессиональном плане. И в личной жизни. Я понял, что больше не тяну. Выдохся. Это с каждым может произойти.

Жалкая защита, но что еще он мог сказать?

– Вы на протяжении восьми лет посещали психоаналитика.

– Точно.

– А сегодня как вы себя чувствуете?

– Я прекратил ходить на сеансы пять лет назад. Сейчас со мной все в порядке.

Психиатр никак не прокомментировал эти слова, но само его молчание, казалось, говорило: «Ну-ну, продолжай питать иллюзии». В отличие от психотерапевтов, психоаналитики лезут из кожи вон, чтобы убедить вас, что до выздоровления ой как далеко, а скорее всего, оно вообще никогда не наступит. Отсюда возникает философский вопрос: а зачем нужны психоаналитики?

Но в настоящий момент Оливье занимало совсем другое. Зачем Наоко подложила ему такую свинью? Чтобы добиться полной опеки над детьми? Сохранить дом за собой? Наихудшая гипотеза предполагала, что она на самом деле боялась его – его грубости, мрака его измученной души, непредсказуемых реакций. Хотела быть уверенной, что ему можно доверить мальчиков.

От этой мысли у него сжалось горло. Он – убийца. Он потерян для общества. Ему нечего делать в мире нормальных, здоровых людей.

– Продолжайте, доктор.

Новый файл. У мальчишки все было срежиссировано заранее, и его давление нарастало крещендо. Пассан с недоумением смотрел на бумаги – это было дело Гийара. Но не обвиняемого Гийара, а Гийара-истца.

– Подозреваемый подал на вас две жалобы.

– Он не подозреваемый. Он преступник.

– Но он пока на свободе.

– Это ненадолго.

Дюкло листал скрепленные степлером страницы: судебные отчеты, предписания, протоколы… Да, у адвоката Наоко длинные руки. Пассан испытал минутное облегчение: возможно, документы психиатру передала вовсе не она.

– Он обвиняет вас в незаконном преследовании. И даже в попытке убийства.

– Ложь. Он под следствием.

– Но вы в нем больше не участвуете. Вас отстранили.

– Вы же и так все знаете, – сказал Пассан, ерзая на стуле. – К чему все эти вопросы?

– Не так давно вы сами стали жертвой угроз. Злоумышленник проник к вам в дом…

Пассану не удалось скрыть удивления. Он опять начал подозревать Наоко. Она сдала его своему адвокату с потрохами.

– Какое все это имеет отношение к моему разводу?

– Вы не думаете, что это месть? Что кто-то затаил на вас зло?

Сыщик снова наклонился вперед. Между ним и его собеседником по-прежнему лежал пистолет сорок пятого калибра, и его ствол глядел на психиатра.

– К чему вы ведете?

– Может быть, тот, с кем вы обошлись слишком жестоко, желает вам отомстить? Тот, кого вы арестовали по ошибке?

Врач говорил все быстрее. Он явно боялся, но старался не показывать своего страха. Мало, что ли, Пассан навидался психов на своем веку? Загнанный в тупик, он готовился к новому нападению, но удар обрушился с неожиданной стороны.

– Эти угрозы могли бы заставить вашу жену сблизиться с вами.

– Простите?

Психиатр снял очки и протер глаза. С него ручьем катился пот. Полицейский и сам сидел со взмокшей спиной. Кондиционер был бессилен охладить пыл двух схлестнувшихся противников.

– На самом деле вы не хотите развода. Угрозы могли обеспечить вам новую роль в семейной жизни. Роль защитника.

Пассан вцепился в край стола. Он чувствовал, как впились в пол ножки стула.

– Вы обвиняете меня в том, что я сам организовал это паскудство?

– Это не моя идея.

– Кто тебе это сказал?

Эксперт замер как истукан. Лицо его побелело. Пассан перепрыгнул через стол и бросился на доктора. Оба покатились по полу. Полицейский успел схватить со стола пистолет.

– Кто тебе это сказал, сучий потрох? – Он приставил ствол к горлу докторишки. – Кто?

– Адвокат вашей жены… А она…

– Сволочь! – Пассан дослал пулю в патронник «беретты».

Довести дело до конца он не успел – на крики сбежались люди, Фифи и полицейские. Они дружно навалились на Пассана и разоружили его.

50

Жан-Пьер Леви был едва жив. Голова его бессильно свешивалась на грудь. Когда вспыхнул свет, он даже не поморщился. И дело было не в препарате, через капельницу поступавшем в вену. Его доконали темнота и жара – из вентиляционной решетки по-прежнему струился горячий воздух.

Гийар подошел к пленнику. Тело Леви блестело от пота, все целиком, как будто на нем был панцирь. Феникс улыбнулся и проверил капельницу. Уровень жидкости понизился почти на полтора литра, и бо льшая ее часть уже вышла из еврея с потом. Он был готов.

Несколькими точными движениями он скинул одежду и натянул на себя платье. Невесомая легкость ткани оказала самое благотворное воздействие. В зеркале он не нуждался: и так знал, что со своим лысым черепом выглядит в этом оранжевом одеянии как буддийский монах.

Он потряс Леви, который постепенно очнулся, потом фыркнул и принялся недоуменно озираться, силясь понять, почему проснулся в каморке с бетонными стенами, да еще и привязанный к железному стулу. Затем перевел взгляд на мужчину напротив и разразился хохотом.

– Зря смеешься, – сказал Феникс. – В античности священники перед гаданием всегда переодевались в женское платье. Они были посредниками – между богами и людьми, между мужчинами и женщинами. Они символизировали единство мира, союз Неба как мужского начала и Земли – начала женского.

– Псих несчастный… Перчатки нашел?

Феникс ощущал исходивший от сыщика запах пота – кислый, с сернистым привкусом. Вентилятор разносил его по всему помещению.

– Обычно, – крикнул он, перекрывая гудение прибора, – полицейские передвигаются по джунглям преступного мира с большей осторожностью. И никогда не отходят далеко от освещенной тропинки. Но ты переступил черту, Леви. Ты влез со своим жалким шантажом на мою территорию. А здесь ваши законы не действуют.

Еврей заерзал на приколоченном к полу стуле.

– Что ты там несешь, придурок? – завопил он. – Я не понимаю ни слова. Я тебя спрашиваю, перчатки у тебя?

Он шагнул к пленнику. Искусственный ветер играл складками платья.

– Античность не так однозначна. Греки почитали двойственную природу богов, которые были одновременно мужчинами и женщинами и обладали способностью производить потомство без участия партнера.

Выражение лица Леви вдруг изменилось. Под влажно блестевшей маской пота на нем теперь читался откровенный ужас.

– Ты что… Ты собираешься меня убить?

– Между тем гермафродиты среди людей внушали им страх и отвращение. Если ребенок рождался на свет с двойными половыми признаками, его или топили, или сжигали заживо, или просто выставляли на всеобщее обозрение и ждали, пока он умрет. Никто не желал марать руки, проливая его кровь. В ту эпоху подобный дефект считался проявлением гнева богов. – Он вдруг наклонился и выдернул иглу капельницы. – Вот что я хотел тебе сказать. Они были правы. Я и есть гнев Божий.

Только тут до Леви дошло, что именно означает эта исповедь. Его смертный приговор.

– Умоляю тебя, – всхлипнул он, – отпусти меня. Ты ведь нашел перчатки? Отпусти меня, пожалуйста. Я никому ничего не скажу. Да я уже все забыл!

– Сейчас ты узнаешь последнюю истину, Леви. Жалко умирать идиотом. В Древней Греции жрецы совершали обряд, который назывался «анасирма». Переодетые женщинами, они задирали платье и демонстрировали верующим свои половые органы. Таким образом они доказывали, что являются одновременно и мужчинами, и женщинами. Они олицетворяли единую силу, от которой произошел мир.

Он задрал ярко-желтую ткань, выставив напоказ свой атрофированный член.

– Нет!

– Протри глаза, Леви!

– Я ничего не видел, я ничего не видел… – Пленник отвернулся.

– Нет, смотри! Мне ни к чему переодевания. Я такой от природы – и мужчина, и женщина. Хотя на самом деле я не то и не другое. Я выше тех и других. Я – Феникс!

– Нет… – застонал Леви.

Гийар опустил платье и схватил склянку со спиртом. В ней еще плескалось несколько капель.

– Я впрыснул тебе серу, – продолжил он. – Ты много потел. При соприкосновении с частицами серы, содержащимися в поте, твои сальные железы начали вырабатывать бактерии, которые преобразуются в сероводород. Ну что, понял теперь? Или еще нет?

Леви завыл, словно желая заглушить голос палача. Полные ужаса глаза его, казалось, были готовы выскочить из орбит.

– Твой пот превратился в легковоспламеняющееся вещество. «Леви – живая бомба».

Феникс отступил на шаг и взял в руку зажигалку «Зиппо». Его старая добрая «Зиппо». Она немало послужила ему. В роддомах. Для расправы с родителями. И с детьми.

– Нет!

Он откинул капюшон, поднес зажигалку к пузырьку и одним движением большого пальца крутанул колесико. Хватило первой же искры. Из отверстия флакона вырвалось голубоватое облачко.

– Не-е-ет!!!

Он швырнул пузырек на колени шантажиста. Задница и член вспыхнули моментально. Раздался истошный крик, но вскоре его заглушил треск огня. Леви извивался на стуле, но сбросить оковы не мог – приводные ремни были сделаны из несгораемых материалов; лучшая модель на современном рынке автомобильных аксессуаров.

Текли минуты. Феникс стоял в жарко натопленной комнате и ощущал обжигающе горячее дыхание костра. Вентиляционная установка работала на полную мощность, но не справлялась с клубами вонючего дыма. За легавого он не переживал: жертвоприношение очистит его карму и позволит ему возродиться в лучшем теле.

Он волновался за себя.

Зрелище аутодафе на него не действовало. Он не испытал ни облегчения, ни безмятежности. Огонь перестал играть свою целительную роль. А играл ли он ее раньше? Да, он наполнял его силой, возбуждением, но никогда не приносил мира душе. Он вспомнил собственное разочарование после уничтожения родителей. И жертвоприношения 1993 года показали ему границы его могущества. Возрождение с каждым разом давалось труднее и казалось все более поверхностным…

Шантажист больше не дымился. Он застыл на стуле в позе, напоминавшей персонажей картин о последнем дне Помпеи, – обугленный труп без лица, с неестественно вывернутыми руками.

Гийар выключил систему вентиляции. Стало тихо. Он снял запачканное сажей платье и голым принялся за уборку. Его охватило чувство глубокой подавленности. Знаки множились. Получается, у него нет выхода. Остается одно – улететь навсегда. Иначе ему никогда не обрести покоя.

Натянув защитные перчатки, он отволок труп в дальний конец помещения и откинул мусорный люк. Пахнуло едкой кислотной вонью. Он поймал свое отражение на поверхности ямы. Четко прорисованная бледная тень, колеблемая черной рябью смертоносной жижи…

Он воспрял духом.

Вечером Ночной рыцарь будет здесь. Явится по его следу. Станет высматривать и вынюхивать. И тогда настанет время для решительных действий.

Он ногой спихнул в дыру труп и отпрыгнул подальше, чтобы его не забрызгало. Тошнотворный смрад усилился многократно. Он закрыл глаза и раскинул руки.

Нынче вечером. Последнее Возрождение.

51

Пассана заперли в «обезьяннике», в подвале Центрального управления судебной полиции на улице Труа-Фонтано: с целью защитить то ли его от других, то ли, наоборот, других от его безумия. С противоположного конца помещения доносились крики и стоны – пьяный бред алкашей, жалобы якобы невинно арестованных, бормотание психопатов, ожидающих отправки в спецприемник парижской префектуры.

Он сидел, сжавшись в комок, на прикрученной к стене лавке. Ремень и шнурки у него отобрали. В мыслях царил полный раздрай, мозги были словно ватные. Ему вкололи успокоительное, и он пребывал в каком-то тупом оцепенении, не дававшем ни на чем сосредоточиться. Как будто он находился здесь и одновременно не здесь. Но никакие препараты не смогли заглушить в нем главного побуждения.

Надо отсюда выбираться.

Про психиатра он не думал. Сопляк, наломавший дров, – ему это еще аукнется. Неужели он в самом деле его покалечил? Поди узнай. Гораздо больше Пассана волновал Гийар. Куда этот гад ходил утром? Что еще он затевает? Пассан машинально бросил взгляд на запястье. Черт, часы у него тоже отобрали.

Надо отсюда выбираться.

Сесть к Гийару на хвост и не отпускать ни на миллиметр. Одно неверное движение – и получи пулю в лоб. Пассан понимал, что готов к крайним мерам. И трех суток не прошло, а он уже чуть не размозжил череп подозреваемому, едва не прикончил психиатра и вынашивал план убийства.

В замочной скважине заскрежетал ключ, и он вскочил на ноги.

– Сядь. – Фифи вошел в камеру и закрыл за собой дверь. – Сядь, кому говорю.

Пассан снова опустился на скамью и плотнее запахнул полы куртки, как будто стоял на обдуваемой всеми ветрами палубе корабля. Кожа зудела от высыхающего пота.

– Сейчас пойдешь к прокурору.

– Почему не в суд?

– Дюкло не стал подавать жалобу. Везет тебе, парень. Зато уж в отчете он такого понапишет…

Оливье обхватил голову руками. У него отберут детей. Выгонят с работы… Придется…

– Наоко сообщили?

– Только не мы. Но ты не переживай: она обо всем узнает, адвокат позаботится. Я тут навел кое-какие справки. Сволочь, каких поискать, но со связями. В том числе в нашей конторе. Где она только такое говно подцепила?

Пассан нервно потер плечи. Поразительная осведомленность Дюкло находила свое объяснение. Возможно, Наоко и не продавала его с потрохами.

– А утром-то ты где шлялся?

– Нигде.

– Ты ходил к дому Гийара.

– Ничего подобного.

– Будет врать-то. Альбюи и Малансон засекли тебя на парковке прямо напротив.

Он предпочел оставить эту реплику без ответа.

– Что ты там нарыл? – продолжал допытываться Фифи.

Пассан не собирался рассказывать о своей позорно проваленной слежке. Молча сидел, вжавшись в стену и уставившись взглядом в пол. Но вот что ускользало от его понимания – почему Фифи задает эти вопросы. Очевидно, что-то произошло. Некое событие, связанное с его передвижениями – или с передвижениями Гийара.

– Что случилось? – в конце концов спросил Пассан.

На Фифи была широкая майка с изображением короля рэгги Питера Тоша, утопающего в дымных клубах анаши.

– Леви исчез.

– Как это?

– Не пришел сегодня утром на работу. Не отвечает на мобильник. И тачки его нигде нет.

Зная характер этого типа, можно было найти тысячу объяснений его отсутствия: отсыпается с перепою, отлеживается с намятыми кредиторами боками, нарочно прячется, готовя очередную махинацию, слинял за границу…

– Когда с ним связывались в последний раз?

– Вчера вечером. Он ходил к Гийару.

– Один?

– Больше чем один. Отослал ребят пропустить по рюмке, пока он будет беседовать с подозреваемым.

– И где все это было?

– У автосалона в Обервилье.

– Как долго отсутствовали парни?

– С полчаса. Потом Альбюи с Малансоном вернулись на пост, но Леви уже след простыл. С тех пор от него ни слуху ни духу.

– А Гийар?

– Спокойно пошел домой.

Гипотеза: Леви что-то нашел и решил припугнуть Гийара – или пошантажировать. Что закончилось для него плохо. Связано ли это с его полуденной гонкой через весь город? Пассан решительно тряхнул головой: вряд ли. Слишком напоминает дешевый детектив.

Тем не менее одно обстоятельство представлялось более или менее ясным. Если Леви захотел обвести вокруг пальца Гийара, значит он уже мертв.

– Ты подумал то же, что и я?

Оливье не ответил. Стены темницы угрожающе надвинулись на него со всех сторон.

Фифи забарабанил в дверь. Потом через плечо обернулся к Пассану:

– Пошли. И давай там с прокурором не лезь на рожон. Другого билета на выход тебе не дадут.

52

19:00. Наоко остановилась неподалеку от дома и стала поджидать Пассана. С детьми она предпочла не встречаться – слишком тяжело потом расставаться. Со своего наблюдательного поста она слышала их крики и смех, доносившиеся из ванной комнаты. Сердце наполнилось болью…

Она спряталась в том заветном уголке участка, который Пассан называл своим дзенским садом. С одной стороны его ограничивала высокая тенистая сосна тунбергия с растущими горизонтально ветками; с другой – клен, чья листва по осени краснела, приобретая цвет крови. Оливье посадил эти деревья, едва купив дом, даже до того, как в нем начали делать ремонт. Затем добавил две японские сосны – по одной в честь рождения Синдзи и Хироки – и, разумеется, вишню. В центре располагался оазис из серой гальки. Чуть дальше, справа, за несколькими валунами, было устроено озерцо размером чуть больше лужи; по его берегам росли камыши и папоротники и даже одна плакучая ива. Подойдя поближе, можно было заметить кувшинки – идеальный образ погруженности в покой. Сверху в озерцо спадал, до блеска омывая камешки, крохотный водопадик.

Наоко никогда не говорила Пассану, но, с точки зрения настоящего японца, его садик был устроен не совсем правильно. Во-первых, он ошибся, определяя направление по солнцу. Традиционно «каменное море» всегда располагают на северо-востоке, а здесь это было не так. Но гораздо более трогательным ей казалось то, что этот садик олицетворял самого Пассана: за кустарниками и папоротниками, за всеми этими «взлетающими камнями» она видела страсть и терпение человека, своими руками уложившего каждый булыжник, определившего место каждому клочку мха и трудившегося с упорством Почтальона Шеваля[25].

Когда Наоко сообщили о катастрофе, которой закончилась встреча с психиатром, она немедленно примчалась к дому. Действовала не раздумывая. Пусть способность к состраданию и не входила в число главных черт ее характера, но на сей раз она понимала, что провинилась перед бывшим мужем. Она разговаривала с адвокатом, высказала ему свои подозрения, хотя сама в них не верила. А Рэн ухватился за них как за золотую жилу и разыграл эту партию, даже не посоветовавшись с ней.

Открылись ворота, пропуская Пассана и Фифи. Первый был в измятом костюме, второй – в наряде, похоже позаимствованном у помешанного на роке огородного пугала. Бледные, лохматые, оба выглядели так, словно шлялись неизвестно где ночь напролет, хотя вечер только наступал. За их спинами маячили церберы, явившиеся охранять дом. В каком мире она живет?

Панк приветственно махнул ей рукой и прошмыгнул в дом. Пассан подошел к жене. Он не улыбался и выглядел постаревшим лет на десять: щеки ввалились, лицо покрывала неопрятная трехдневная щетина.

– Ты что, за детьми? – настороженно спросил он.

Она чувствовала его с трудом сдерживаемую ярость. Но не только. Он казался таким измотанным и уязвимым, что сердце Наоко пронзила жалость.

– Вовсе нет. Это ведь твоя неделя, вот пусть твоей и остается.

– Твоя неделя! Иногда меня мучает вопрос, чего в тебе больше – гордыни, упрямства или приверженности правилам?

– Ты хочешь сказать, что я японка?

Он расхохотался – дурное настроение развеялось, как дым.

– Именно это я и хотел сказать, – согласился он, пригладив волосы. – Пройдемся?

– Жалко топтать твои тропинки.

– Да брось. Не до них сейчас.

Они нырнули под ветви азиатской черной сосны. Обоим показалось, что они попали в другое измерение. В вечерних сумерках все вокруг окрасилось в зеленоватые тона: это был рассеянный зеленый цвет, одновременно уютный и грустный, перемежаемый тысячью полутеней. Свет колыхался, как на дне аквариума. Наоко закрыла глаза и вдохнула влажный воздух. Это был уже не сад – она перенеслась в свое детство.

– Я пришла извиниться, – тихо проговорила она.

– Не похоже на тебя.

– Адвокат меня даже не предупредил. Он считает, что мы вышли на тропу войны.

– А этот психиатр? Он что, сам это все придумал?

Наоко медленно покачала головой. У нее не было сил спорить.

– Послушай. Я сваляла дурака. Наболтала чего не следовало. А адвокат уцепился за мои слова и подослал к тебе этого психиатра.

– Кто дал ему мои рецепты?

– Какие рецепты?

– Те, что мне выписывали, когда… когда я лечился от депрессии.

Лишь с опозданием она поняла, что Рэн и эксперт провели настоящее расследование. Они носом землю рыли – и нарыли немало.

– Я тут ни при чем. В то время мы с тобой даже не были вместе. Наверное, они обзвонили больницы, откуда мне знать? Говорю тебе, мой адвокат вышел на тропу войны.

– А ты?

Она остановилась на тоби-иси – плиточной дорожке, уложенной вровень с землей и служащей посетителю сада подобием путеводной нити. В воздухе пахло влагой, и эта сырость пронизывала Наоко насквозь. Она почувствовала себя частью сада – чем-то вроде кусочка мха.

– Я – нет. Мы же договорились о разводе. Зачем нам ссориться из-за деталей?

Она старалась говорить как можно мягче, но природная сухость голоса сводила ее потуги на нет, да и акцент не улучшал дела.

– Не я же предложил нанять двух адвокатов.

– Я думала, так будет проще.

– И вот результат.

– Еще не поздно все поменять.

– В каком смысле?

– Найдем другого адвоката. Одного на двоих. Забудем об этой экспертизе и прочих гадостях.

– Только зря деньги на ветер выбросили.

– Я оплачу его услуги сама.

Оба замолчали. Она протянула ему руку, но он не торопился ответить тем же: стоял, уставившись в какую-то видимую ему одному точку над поверхностью озерца, укрытого от чужих взглядов древесными стволами и зарослями тростника.

– Ну ладно, там видно будет, – наконец промолвил он и зашагал по тропинке.

Она поплелась за ним. Последние лучи солнца, вырвавшись из-за туч, пали на землю и заструились сквозь листву. В их неярком свете мох заиграл, словно покрылся крохотными серебряными пузырьками. Лишайники, обычно серо-зеленые, вдруг показались лиловыми. Давно уже она не наблюдала подобной красоты. А не такой уж плохой сад у него получился…

– Тебе грозят неприятности на работе?

– В данный момент все так плохо, что падать ниже просто некуда.

Они дошли до водоема, темно-зеленая поверхность которого обрела глубину и сочность витража. Вдалеке щебетали птицы – ненавязчиво, почти робко, как будто послушно следовали правилу, созданному Пассаном: «Посторонним вход запрещен».

– А расследование?

– Какое расследование? – Он отвечал рассеянно, как человек с потерей памяти.

– Обезьяна в холодильнике.

– Ребята работают. Не волнуйся.

– Неужели никто из соседей ничего не видел?

– Никто и ничего.

– Что сегодня случилось?

– Да ничего.

Наоко разозлилась – он явно лгал. Во всяком случае, не говорил ей всего.

– Не волнуйся, – повторил он, пресекая дальнейшие вопросы. – Я думаю, этот мерзавец теперь затаится. Но я его все равно схвачу, это я тебе обещаю.

Наоко не сомневалась – он говорит искренне. Лучший из охотников. Но какой путь ему предстоит пройти, чтобы добиться цели? И что произойдет до того, как добыча будет поймана? Она вздрогнула. Сказать ей было нечего: она не могла ни подбодрить его, ни уговорить бросить это дело. Пассан привык действовать, а не болтать – с ним слова теряли силу.

Стемнело. Тсукубаи – каменные чаши с выдолбленными углублениями, в которых собиралась вода, – насмешливо подмигивали им, когда они проходили мимо. Тут она заметила в глубине участка, на границе с соседним, бамбуковую изгородь. И одна эта деталь вдруг напомнила ей родительский сад, втиснутый во множество других таких же садов, окружающих одинаковые дома. В Японии дома переходят друг в друга, как элементы кубика Рубика. И она выросла в этой ячеистой сети, не ведающей пустот. Пустота существует лишь в мыслях человека, погруженного в глубокую медитацию.

Они шли дальше по тропинке. Наоко больше не произнесла ни слова. Молчание куском льда сковало ей горло, но частью мозга она отмечала каждую особенность пейзажа: плеск воды, запах зелени, красную кору наклонно стоящих сосен. Не хватало только ворон, хлопающих крыльями за глинобитной стеной. Она чувствовала, как распухает сердце в груди, наполняясь водой и кровью.

– Помнишь, как ты пытался учить японский? – вдруг сказала она.

Пассан фыркнул, но не выказал признаков удивления. Похоже, его мысли текли в том же направлении.

– А помнишь, как ты пыталась научиться произносить звук «р»?

Она тоже расхохоталась.

– Я давно уже бросила. – Чуть помолчав, добавила бесцветным голосом: – Кажется, мы оба не очень-то продвинулись.

Они вышли из тени сосен, и перед ними открылся дом. В темноте он казался простым, как на детском рисунке, – белый куб на зеленом ковре. Наоко покосилась на Пассана: его лицо разгладилось и приняло ласковое выражение. Сейчас оба ощущали какую-то трудноопределимую неловкость. Чем она вызвана, сказать было невозможно, – может быть, всем тем, что они пережили вместе и чего теперь по какой-то необъяснимой причине стыдились. Или просто чувствовали себя недостойными собственных былых переживаний.

– Зайдешь поцеловать мальчишек? – спросил Пассан, стараясь развеять смущение.

– Нет, не зайду. Будем соблюдать правила.

– Ну конечно, – отозвался он, словно только что вспомнив, с кем имеет дело.

– А что, Фифи останется у вас на весь вечер? – Она указала на освещенные окна.

– Я уложу ребят, и мы еще поработаем.

– Над чем?

– Да так, бумажная волокита. За день не успеваем. – Он бросил взгляд на часы. – Ну ладно, мне еще ужин готовить. Тебя проводить?

– Не надо. Позвони завтра утром.

Она двинулась к воротам. Беспокойство в душе улеглось, как будто после долгих странствий по неверному миру грез она наконец ступила на твердую землю.

Но несмотря ни на что, в сердце стучались горькие воспоминания. Все последние годы, не желая терять Пассана, она цеплялась за каждую малость, за каждый пустяк. Простой ужин на двоих в ресторане – и ей хватило бы тепла, чтобы продержаться еще несколько недель. Одна улыбка, один ласковый взгляд – и она была бы уверена, что протянет целый день. Но ждать от него даже таких незначительных знаков внимания больше не приходилось. А если ему вдруг случалось расщедриться на нечто подобное, она сама все портила, потому что вела себя как дура. Она слишком истосковалась по любви – так голодный кусает руку, протягивающую ему спасительную пищу.

Наоко порылась в сумке в поисках ключей от машины. Она не плакала – даже слезы принадлежали к другой эпохе. К тому времени, когда она еще о чем-то сожалела и на что-то надеялась.

53

Его последний аргумент был снабжен прицелом ночного видения. Но на таком расстоянии он не понадобится. Оптическое увеличение могло даже оказаться помехой, но обладание сверхсложным прибором вселяло чувство уверенности. Воспользуется ли он оружием? Пассан не задавался подобными вопросами. Недавние события доказали, что строить планы и делать прогнозы попросту бессмысленно.

Вот уже час он сидел на дереве. Черная майка, черные джинсы, черная ветровка, черный капюшон. Через бинокль ночного видения он наблюдал за расположенной в ста пятидесяти метрах террасой. Слабая остаточная освещенность, усиленная в тысячи раз, создавала в окулярах видимость зеленоватого тумана, словно перенося его в Афганистан, в разгар боевой операции. На самом деле вокруг были лишь слепые фасады домов с двориками и палисадниками, таившие не больше угроз, чем стенды сельскохозяйственной выставки.

Тем не менее Пассан принял позу стрелка, держа палец на спуске: еще один способ самоуспокоения. Чтобы вооружиться, он перерыл свой личный арсенал – табельное оружие у него отобрали. Сейчас на поясе висел «Глок-17», возле щиколотки – «Зиг SP 2022», а сзади, на спине, был заткнут за ремень армейский нож фирмы «Эйкхорн». Он не взял с собой ни мобильника, ни навигатора GPS, ни планшета – ничего из того, что благодаря современным техническим достижениям позволяет засечь местонахождение человека.

Для себя он решил, что будет относиться к Гийару как к врагу в военном смысле слова. Врагу хорошо вооруженному, предупрежденному об угрозе и крайне опасному. К тому же умному – гораздо умнее среднестатистического.

23:30. Ничего интересного. Ни на террасе, ни в самом доме никаких шевелений. Но он знал, что его добыча там. Настороженна, как чуткий зверь. Инстинкт подсказывал ему, что этой ночью будет драка.

После разбередившего сердце разговора с Наоко он быстро накормил детей ужином. Про урок музыки никто и не вспомнил. Потом он уложил их спать и оставил на попечение Фифи, который расположился в гостиной, прямо напротив мониторов, поставленных на журнальный столик. Камеры делали свою работу, микрофоны тоже, сыщики шныряли возле дома, озирая окрестности.

Его жилище превратилось в неприступную крепость. Во всяком случае, он на это надеялся.

К половине десятого он был готов. Фифи при виде спортивной сумки и оружейного чехла скривил рожу.

– Куда это ты собрался?

– Не твое дело.

– Как только ты пропадаешь из поля моего зрения, это становится моим делом.

– Следи за мальчишками. Больше от тебя ничего не требуется.

К десяти он добрался до темного и тихого в этот час квартала Нейи-сюр-Сен. Переоделся в сквере Шези и сделал первую вылазку.

Особняк Гийара находился в глубине тупика, по сторонам которого выстроились виллы и дома строгой элегантной архитектуры. Воспользовавшись отмычкой, Оливье проник за первую решетку. Затем он передвигался, перебегая от одного припаркованного автомобиля к другому. Оба охранника были на месте – курили под фонарем и, судя по виду, маялись от скуки. Что бы там ни случилось, он будет действовать без них. Он уже успел изучить излюбленный приемчик хищника. Самый простой из всех возможных – утекать через запасный выход. В Обервилье он смылся через парковку позади здания. Наверняка в его доме предусмотрительно устроена такая же лазейка.

Пассан обошел виллу по кругу, затем обследовал сады, патио и дворики – искал место для наблюдательного пункта с достаточным углом обзора. И наконец нашел каштан с густой листвой, росший возле каменной ограды: с него открывался прекрасный вид на дом Гийара.

Дом был двухэтажный. Пару недель назад Пассан уже делал в нем обыск. Интерьер дома ему понравился: белые стены, прямоугольные окна без подоконников, никаких балконов. Чистые просторные комнаты, дизайнерская мебель. Один выход вел на отделанную тиковым деревом веранду с садовой мебелью и широким белым парусиновым тентом. Все вместе выглядело картинкой из глянцевого журнала. Пассан догадался, что Гийар поручил оформление виллы профессионалам. Убийцу с этим домом ничто не связывало, он жил не здесь. Он жил в своем сумеречном и тревожном мире, принадлежащем к иной реальности. С тем же успехом он мог обитать в хижине старьевщика или тюремной камере.

Пассан снова прижал к глазам бинокль. По-прежнему ничего. Окно спальни справа светилось, но изнутри его закрывала плотная светлая штора. Возможно, утренняя гонка успокоила зверя. Хотя вряд ли. Ненависть к преследователю и жажда мести – если не жажда нового убийства – выгонят его из норы. Он – вампир с пересохшей глоткой. Хищник, влекомый запахом свежатины.

Почти полночь. У Пассана затекли руки и ноги. Его терзал один навязчивый вопрос: осмелится ли он сегодня ночью казнить Гийара – самостоятельно, без суда и следствия? И что будет с ним потом? Сможет ли он взглянуть на себя в зеркало? И что подумает о нем Наоко, и так считающая его кем-то вроде бешеной собаки?

Наоко…

Разговор в саду выбил его из колеи. Никогда раньше на него с такой силой не действовала японская атмосфера этого маленького клочка земли. Как будто жена наконец вручила ему ключ, отпирающий ворота дзенского сада. Шагая среди золотистых мхов и сияющих сосен, он вдруг почувствовал, что перенесся туда. В те годы, когда они фотографировались на ступенях храма Киёмидзу-дэра, вознесшегося над Киото.

Наоко пришла мириться. Но, как обычно, не сказала и малой доли того, что думала. Он на нее не сердился: в глубине ее молчания всегда таилось другое молчание. Закрытая для него зона, похожая на густую тень, куда ему нет и, видимо, никогда не будет хода. Эта ее тайна и сегодня окутывала их, пока они гуляли среди «взлетающих» камней.

В начале их знакомства Пассан, чтобы польстить Наоко, сказал: «Больше всего в вас мне нравится ваша душа». Разумеется, он солгал. Глядя на такую красавицу, ни один мужчина не стал бы задумываться о ее душе.

А что же ответила ему она? «Вы ошибаетесь. Моя душа черна». Гораздо позже она призналась, что сказала это просто так, с целью привлечь его внимание.

Но самое интересное, что оба они тогда сказали правду, хоть и не подозревали об этом. Наоко и в самом деле олицетворяла абсолютный мрак – иногда ему казалось, что ее душа способна не хуже черной дыры поглотить весь свет Вселенной. Но именно в эту тьму он и влюбился без памяти и продолжал любить, как и водопад ее черных, отсвечивающих шелком волос.

Пассан резко вздрогнул. Террасу только что пересек человеческий силуэт, так быстро, что другой на его месте решил бы, что он ему привиделся. В доме по-прежнему царила тишина, на втором этаже все так же горел свет, не стукнула ни одна дверь, ни одно окно.

Пассан прижал к глазам бинокль и внимательно оглядел сад. Так и есть. Между деревьями скользила человеческая тень. Вот она приблизилась к ограде и полезла через нее. Когда фигура забралась наверх, ее спину полоснул лунный луч. Гийар. С ног до головы в черном, наряду с самим Пассаном, одетый как коммандос.

Гийар скрылся за оградой, чтобы снова возникнуть в двадцати метрах дальше, во дворе одного из домов. Пассан узнал его походку. Акушер направлялся в царство ночи.

Пассан взял его на мушку. Но палец не нажал на спуск.

Он пришел сюда не для того. Он пришел, чтобы выследить дичь. Поймать и выпотрошить.

Он приподнялся, убрал модульную винтовку, оттолкнулся ногами и перепрыгнул на верх ограды. Он двигался по ней как канатоходец, быстро и бесшумно. Вглядевшись вперед, он понял, что Гийар испарился. Пассан спрыгнул с ограды и побежал.

54

Вот уже полчаса он преследовал Гийара по магистрали А86, пропустив перед собой несколько машин. Ночь прорезали огни фар, фонарей и светящихся вывесок, но окружающая тьма была сильнее. Полицейского не покидало ощущение, что он все глубже погружается в плотную черную магму.

Убийца пробрался лабиринтом садов и выскочил на Инкерманский бульвар. Достал из кармана брелок, пробуждая от спячки крутой автомобиль класса С, черный и блестящий, как катафалк.

Пассан, ожидавший чего-то подобного, припарковал свою «субару» поблизости. Быстро закинул снаряжение в багажник и рванул с места. Гийар ехал спокойно, соблюдая правило ограничения скорости. Сыщик на расстоянии чуял его выдержку и хладнокровие. Теперь он не сомневался: в момент столкновения убийца не поддастся панике.

Нантер. Женвилье. Акушер направлялся к своему излюбленному месту охоты – в Девяносто третий департамент. Как ни странно, вместо того чтобы свернуть на кольцевую дорогу и добраться до Порт-де-ла-Шапель, он предпочел пересечь Сену, взять западнее и сделать большой крюк по Девяносто второму департаменту. Пассан старался держать ту же скорость. Эта якобы неторопливая езда выматывала нервы хуже любой гонки.

Сосредоточившись на дороге, он лишь краем глаза посматривал на раскинувшуюся вокруг пригородную местность. Светлые, почти серебристые клубы дыма поднимались над невидимыми заводами, словно слали небесам безмолвные мольбы. Дорога под колесами растворялась, и ему уже казалось, что он мчится по неведомой галактике, отделенной от земли веками промышленного прогресса.

Гийар свернул с автомагистрали на шоссе D986 и взял курс на Сен-Дени. Они перебрались на другой берег. Внезапно убийца наддал газу, съехал с главной дороги и пошел петлять по лабиринту более узких улочек. Оливье сделал то же, испугавшись, что сейчас потеряет Акушера. Дуговые лампы со свистом мелькали над головой. Гийар мчался, не притормаживая даже на поворотах. Он явно не стремился сбросить с хвоста вероятного преследователя – просто летел вперед, к своей цели.

Пассан по-прежнему старался держать между собой и убийцей хоть небольшую дистанцию. Ему вовсе не улыбалось быть обнаруженным. Он больше не смотрел на указатели – стало не до того. Вдруг его пронзила крайне неприятная мысль. Противник нарочно заманил его в эти малознакомые и неблагополучные районы, а сам сейчас исчезнет. Они ехали мимо скученных каменных строений; магазинов с задраенными витринами, похожими на плотно сомкнутые стальные веки; деловых кварталов, застроенных современными, но уже обветшалыми зданиями.

Потом они выбрались на пустынные шоссе вдоль складов, заводов, ангаров. Гийар выжимал не меньше сотни километров в час. На светофоры он уже не обращал внимания. Пассан следовал за ним с потушенными фарами – света фонарей было более чем достаточно.

Пейзаж снова изменился. Теперь по сторонам тянулись пустыри и заброшенные стройки. Гийар резко свернул направо и исчез в облаке пыли. Асфальт кончился, пошла грунтовка. Пассан повторил его маневр. Машину занесло, но он сумел справиться с управлением и, не сбавляя скорости, продолжал нестись вперед, хотя не видел уже ничего.

Он едва успел затормозить, когда перед ним вдруг вырос белый от пыли «мерседес», перегородивший дорогу. Пассан выскочил из «субару», оставив работать мотор. Держа обеими руками «глок», медленно двинулся к «мерседесу». Кровь стучала в голове, мысли метались. Что случилось? Убийца утратил контроль над машиной, врезался в препятствие? Потерял сознание?

Пассан приблизился к автомобилю. Дверца была распахнута настежь, в салоне ни души.

Вокруг оседали клубы пыли. Повернув голову, он обнаружил решетчатый забор. За ним располагался какой-то промышленный комплекс, похожий на центр Жоржа Помпиду, выстроенный из стали, огня и дыма. Оттуда доносился ритмичный грохот. Звук, казалось, шел прямо из-под земли и больно бил по нервам. Полицейский понял, что поле битвы сместилось: Гийар шагал по направлению к огромному, залитому светом сооружению.

Пассан бросился к забору. Вскарабкался, цепляясь за прутья, и перемахнул на другую сторону. Гийар как сквозь землю провалился. Вокруг высились какие-то башни, дымили трубы, громоздились плиты и кучи мусора.

Под непрекращающийся грохот, от которого сотрясалась земля, Пассан двинулся к зданию завода. Шагал быстро, но осторожно: не хватало еще врезаться головой в клубок колючей проволоки или сломать ногу, оступившись в канаве.

По-прежнему – никаких следов Гийара.

Слева раздался металлический лязг. Приближался поезд – вернее сказать, состав из вагонеток, с дребезжанием прокладывающий себе путь по заросшим травой рельсам. Пассан пропустил его и снова направился вперед, прибавив шагу. До здания завода оставалось не больше сотни метров. Темноту ночи разгоняли вспышки горелок. Из труб валили клубы дыма, очертаниями напоминавшие груды развалин. На стенах башен и цистернах горели огни, словно посылая безмолвные сигналы небесам. Любые звуки перекрывал ритмичный грохот: бум-бум-бум…

Пассан чуть замедлил шаг и тут увидел Гийара – тот взбирался по круговой лестнице, опоясывающей одну из очистных башен. В черном костюме, с блестевшим голым черепом, он напоминал священника, восходящего на кафедру. Даже на таком расстоянии сыщик заметил важную деталь: на руках убийцы были нитриловые перчатки.

Пассан извлек из кобуры пистолет и дослал патрон в патронник. Гийар явно вел его к месту нового преступления.

Решетчатая дверь оказалась открытой. Внутри, словно корни гигантского дерева, во все стороны тянулись трубы. Очень скоро он потерял чувство направления. В горло лезла едкая, удушливая вонь. Пассан опустил на лицо вязаную маску, поправил прорези на глазах и двинулся вперед. Наконец показалась лестница, ведущая на верх башни, и под аккомпанемент неумолчного грохота он начал взбираться по трясущимся ступеням. Пассан сделал по лестнице полный круг, понятия не имея, туда ли направляется.

И вот, словно отвечая на его немой вопрос, двумя пролетами выше показалась фигура Гийара. Пассан задыхался под акриловой маской, но не сбавил темпа. Еще круг. Он посмотрел на верхний этаж – никого. Смотри лучше. Акушер бежал к мостику, перекинутому между двумя башнями. Обливаясь потом, Пассан бросился за ним. Легкие горели огнем.

Не сдержавшись, он содрал маску, чтобы глотнуть воздуха. Лучше бы он этого не делал – атмосфера была насыщена ядовитыми испарениями. Он снова закрыл лицо и вгляделся в даль: Гийар находился на мостике.

Лысый череп, рубашка без воротника. Весь засыпанный белой пылью, он стоял и смотрел на него.

Он его ждал.

Пассан рефлекторно поднял пистолет, но призрак уже исчез. Полицейский в два прыжка пересек мостик. На той стороне от него отходило сразу несколько проходов. Он свернул направо и очутился в лесу канализационных труб. На некоторых были установлены здоровенные вентили, похожие на штурвалы военных кораблей. Здесь царство корней кончилось и началось царство артерий и вен.

Еще одна приоткрытая дверь. Внутри, на стене, Пассан заметил отблески пламени.

– Нет! – задохнулся Пассан. – Нет!

Он ворвался в помещение, уже готовый обнаружить за дверью новую жертву.

Но то, что он увидел, заставило его замереть на пороге.

В комнате, посреди переплетения труб, сидел на полу по-турецки скрестивший ноги голый Гийар, сидел в луже бензина и горел. Вокруг его черепа плясал огонь. Кожа, охваченная оранжево-черным пламенем, лопалась с сухим треском. Пассану вспомнилась знаменитая фотография буддистского монаха, в 1963 году совершившего акт самосожжения в Сайгоне.

Он бросился к костру, на бегу оглядывая помещение в поисках огнетушителя. Сорвал с себя ветровку и принялся сбивать огонь. Дым повалил гуще, но пламя чуть утихло. Боли он не чувствовал. Вытащил Гийара из пылающей лужи. Тот продолжал гореть.

Пассан кое-как загасил огонь, затем встал на колени и стал делать Гийару массаж сердца. От прикосновения к жаркому телу на руках появились ожоги. Тогда он схватил свою ветровку, обмотал ею кисти рук и снова принялся за работу.

Ни одной мысли в голове не осталось. Как машина, он двумя руками снова и снова надавливал на грудную клетку Гийара, пытаясь вернуть к жизни своего голого и черного от сажи врага. Вдруг Акушер очнулся, ухватил его за затылок и притянул к себе. Он издал какой-то звук – не то кашлянул, не то рыгнул, – и изо рта у него вырвался столб пламени. Глаза Пассана заволокло белым туманом. Он почувствовал, как огонь опалил ему лицо.

Свернувшись в клубок, он откатился. Даже стонать сил не было. Почудилось, что он погружается в озеро кипящей лавы, выжигающей глаза. Запредельная боль сжимала вокруг него свои челюсти.

Уголком сознания он понимал, что Гийар держал во рту бензин, намереваясь плюнуть огнем в противника, как делают фокусники.

Человек, который не был ни мужчиной, ни женщиной, приготовил ему ловушку.

Огненную ловушку.

55

– Как ты мог так со мной поступить? – кричала Наоко.

Пассан с трудом ее понимал. Когда она злилась, акцент у нее усиливался. Кроме того, его накачали обезболивающими и туго забинтовали голову. Но он оставался в сознании и видел, как она расхаживает перед металлической кроватью, опутанной электрическими проводами.

Если у него еще оставались надежды на сочувствие, они лопнули.

– Ты всегда лгал мне! Всегда держал меня за дуру!

Он не шевелился. На лице лежала толстая марлевая маска, пропитанная мазью. После того как Гийар одарил его огненным поцелуем, он потерял сознание, а очнулся в машине «скорой помощи» – местные охранники, поднятые по тревоге сработавшей сигнализацией, нашли его практически сразу. Патрик Гийар к тому времени уже был мертв.

Сыщика немедленно переправили в больницу Макса Фурестье в Нантере. Врачи объяснили, что ожоги поверхностные, но он должен оставаться под наблюдением хотя бы двое суток. Оливье никак не реагировал: было ощущение, что его заживо поджарили.

И вот он лежал, одетый в хлопчатобумажную зеленоватую рубаху, весь в бинтах, словно мумия, с иглой капельницы в руке, и смотрел, как беснуется Наоко.

В этой пустой больничной палате она походила на актрису, явившуюся на съемки на день раньше срока. Уже в сценическом костюме, хотя рабочие еще не смонтировали декорации. Убогие стены, грязные плинтусы да пузыри краски на потолке – вот и все, что ее окружало. Медсестра выключила свет, и рассветный сумрак разгоняли лишь слабые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели жалюзи. Было около шести утра.

– Ты просто параноик! Параноик и гад!

Несмотря на некоторое отупение, он наслаждался нелепостью сцены. Кино, да и только. Наоко получила роль, но не потрудилась выучить текст. Вместо того чтобы проявить беспокойство об израненном муже-герое, она осыпала его проклятиями.

Плавая в тумане, Пассан все же заметил, что черноволосая фурия умолкла. Она по-прежнему мерила шагами палату, но теперь ходила, уставившись в пол и ломая руки; время от времени она вскидывалась всем телом, словно получила заряд дефибриллятора.

– Спасибо тебе за поддержку, – пошутил он.

– Поддержку? – повторила она.

Лицо ее белело в полутьме. Она снова принялась метаться по тесной палате. В сущности, он сполна заслужил головомойку. Причиной ее негодования стало вовсе не то, что ее разбудили среди ночи, и не то, что муж, как выяснилось, едва не отдал концы на каком-то заводе рядом с обгорелым гермафродитом. Искрой, запалившей бикфордов шнур, стал Фифи.

Это он поехал к ней в гостиницу и попытался прояснить ситуацию. В конце концов ему пришлось расколоться и рассказать, что у детей кто-то брал кровь. Едва до Наоко дошло, что в дом на протяжении нескольких ночей проникал чужак и выкачивал кровь у сыновей, как она взорвалась. Испугавшись задним числом, она вымещала свой ужас на Пассане.

– Мне кажется, я все понял. – Он поднял руку в знак примирения. – Возвращайся в гостиницу, отдохни немножко.

– Отдохнуть? – Когда она заговорила, ее голос звучал не просто хрипло – он сипел. – Ты что, совсем спятил?

– Ну, хоть постарайся. Вечером твоя очередь сидеть с мальчишками.

– Моя очередь? – Она в изумлении потрясла головой. – Нет, ты точно псих!

Судя по всему, ее осенила новая идея, потому что она бросилась к металлическому шкафчику и принялась рыться в почерневшей одежде Пассана. В палате сразу отвратительно завоняло горелыми тряпками и остывшим пеплом.

– Ноги твоей больше не будет в этом доме! – провозгласила она с пафосом победительницы, повернувшись к нему и потрясая связкой ключей.

Если Наоко начинала интересоваться домашними делами, это означало, что она буквально на грани срыва. У Пассана нередко возникало ощущение, что груда грязного белья или срочно нуждающийся в размораживании холодильник спасли его жену от неизбежного харакири.

– Можешь позвать ко мне Фифи? – напряженным голосом спросил он.

Она заколебалась. Злость отступила, и черты ее смягчились. Молочно-белая с едва заметной желтизной кожа Наоко цветом напоминала японскую деревянную маску. В такие минуты, как сейчас, ее лицо казалось плоским, как лист бумаги с небрежно нанесенными штрихами.

– Поклянись, что все закончено, – на целую октаву ниже произнесла она. – Что детям больше ничто не грозит.

– Клянусь.

Несмотря на тусклый свет, он видел, как дрожат ее губы.

– Попробуй уснуть, – пробормотала она и подняла с пола свою сумку.

Дверь за ней закрылась.

В том, что Пассана привезли именно в эту больницу, ему виделась определенная ирония судьбы. Он отлично знал это заведение – еще с тех пор, когда оно называлось Нантерским домом. В те давние времена здесь принимали – если честно, скорее держали под замком – всяких оборванцев, попрошаек и неизлечимых больных, собранных со всех западных районов Парижа и департамента О-де-Сен. Это было страшное местечко, о котором слагали легенды, – долгие десятилетия здесь процветал Двор чудес, словно явившийся из совершенно другой эпохи.

Именно сюда раз в год и водили на медицинский осмотр ребятню из всех учреждений социальной опеки Девяносто второго департамента. Оливье хорошо помнил выложенные кафелем кабинеты, каменные своды и тянувшуюся вдоль стен галерею. Пока они, раздетые до трусов, ждали своей очереди в предбаннике врачебного кабинета, холод продирал их до костей. А из коридора в окна пялились обитатели дома и его постоянные пациенты – беззубые, с безумным взглядом, они прижимались носами к стеклу и неистово онанировали.

Дверь распахнулась – явился Фифи собственной персоной. Пассан присмотрелся и заметил, что у его коллеги суженные до двух точек зрачки. Неужели опять подсел на героин? Так бросивший курить человек под влиянием стресса хватается за сигарету…

– Ну, ты как? – нервно спросил панк.

– Нормально.

– Наоко сказала, ты просил меня зайти.

– Слушай, не в службу, а в дружбу… Раздобудь машину для скрытого наблюдения. Так, чтобы никто ни о чем не догадался.

– Машину со спецоборудованием?

– Спрячь все мониторы в доме. Чтобы Наоко их не видела. Позвони Супер-Марио, он поможет.

Фифи держал в пальцах зажженную сигарету. На драконовские порядки в больнице ему было плевать.

– Постой, я не врубаюсь. Мы что, продолжаем видеонаблюдение?

– Я хочу быть уверенным на сто процентов.

– Разве это не Гийар?

– Я сам не знаю. Когда я увидел его там… Как он сидел по-турецки, в позе буддистского монаха, и поджаривался, я понял, что парень дошел до ручки. Его допекло. И это жуткое тело, которое ему досталось. И сдвиг в мозгах, вынуждавший убивать. И страх, что не сегодня завтра я его поймаю. Он хотел умереть и прихватить меня с собой. Зачем ему было пугать Наоко? И отыгрываться на мальчишках? В этой истории что-то не вяжется…

Фифи молчал. Казалось, ему стоило немалого труда переварить вновь полученную информацию.

– Тут многое не сходится, – надтреснутым голосом продолжал Пассан. – Во-первых, даты. Кровь у детей начали брать задолго до Стэна.

– Ну и что? Гийар мог уже давно вынашивать план мести.

– Нет, для этого он был слишком осторожен. К тому же не забывай: он ведь буквально накануне похитил Лейлу Муавад. Значит, его донимали совсем другие заботы.

– И?

– Надо продолжать видеонаблюдение.

– Может, вам лучше переехать?

– Если орудует кто-то другой, сменой адреса проблему не решишь. От Леви новости есть?

– Пусто. Либо он уже далеко, либо под землей.

– Сделаешь то, о чем я прошу?

Фифи провел рукой по лицу и сделал затяжку. Его усыпанные прыщами скулы блестели в утреннем свете, глаза лихорадочно мерцали.

– Ладно, что-нибудь придумаю, – наконец сказал он, открыл окно и щелчком выбросил окурок.

– Смотри, чтобы Наоко ни о чем не узнала. Я могу на тебя рассчитывать?

– Ну ты сам подумай. Я же повезу ее домой. А там полно оборудования. Мониторы в гостиной, кабели, провода…

– Позвони отсюда и попроси все убрать. С этой минуты наблюдение должно вестись только снаружи дома. Capisce?

Фифи неуверенно кивнул.

– А главное, убери камеру у нее из спальни. Еще не хватало, чтобы парни разглядывали мою жену в чем мать родила.

– Это все?

– Нет. Поставь двоих ребят около школы. И организуй слежку за Наоко. Нам понадобится подкрепление.

– Чего-то я не врубаюсь. Выходит, дело не закрыто?

– Я не собираюсь рисковать. Так могу я на тебя рассчитывать?

Панк подошел к кровати и с силой сжал ему плечо.

56

За ветровым стеклом разбегались дороги. Шоссе, развязки, подвесные мосты… Весь этот абсолютно безлюдный пейзаж производил странное впечатление бесполезности, доходящей до абсурда. Дороги, которые никуда не ведут и никому не нужны. Медленно поднимавшееся солнце напоминало диск из нечищеной меди; редкие облака в его лучах приобретали оттенок темного табака. Вдалеке виднелись скопления одноэтажных домишек, расплывчатые пятна жилых микрорайонов и лес башен, похожих в красноватых рассветных лучах на объятые пламенем стволы.

В Японии дороги и магистрали всегда проходят через лес. Они пронзают зеленые массивы, чужеродным телом вклиниваясь в природу. А здесь всякая растительная жизнь давным-давно умерла. Редкие деревца, клочок газона, общипанные кусты кажутся неуместными и только усиливают ощущение мертвечины.

Наоко ругала себя за резкость. Это еще мягко сказано. Самое главное, ее агрессия была совершенно неоправданной. Отец ее детей едва не погиб, а она накинулась на него, как на мальчишку, пойманного на вранье. У французов есть поговорка: «Не стреляй в машину „скорой помощи“». А она ее не просто расстреляла. Она ее динамитом взорвала.

Перед глазами снова всплыло лицо Пассана – почерневшее, опухшее. Голова в бинтах. На самом деле ее переполняла печаль и ощущение собственной беспомощности. Но лучшая защита – это нападение.

– Он сказал, что его собираются вызвать на ковер, – вдруг обратилась она к Фифи. – Это правда?

– Формальности. Не бери в голову. Все путем.

Она затолкала назад рвущиеся из груди рыдания. Вот так всегда. Они ее успокаивают, оберегают от волнений, будто маленькую девочку. Несут всякую ахинею.

– Вы уверены, что в дом вломился именно этот тип?

– Конечно.

Фифи умел лгать не лучше Пассана. Они не верят, что опасность миновала. Не могут утверждать, что мужчина, совершивший нынче ночью акт самосожжения, был именно тем злоумышленником, что проник к ним в дом. Но, не желая разделить с ней свои тревоги, предпочитают вешать ей лапшу на уши.

– Следовательно, все наши проблемы в прошлом? – настойчиво допытывалась она.

Панк с легкостью отбил удар.

– Все зависит от того, что ты называешь проблемами, – хохотнув, ответил он.

– Обезьяну в холодильнике. Вампира, сосущего кровь из моих детей.

– С этим покончено. Все зарыто и забыто. Вместе с Гийаром.

Что толку упорствовать?

– Почему он скрывал от меня все это? Как он мог?

– Все, что он делал, он делал ради тебя.

– Мне такая жизнь не нужна, – с сухим смешком решительно произнесла она.

Такая жизнь. Поначалу замысел казался благородным. Пассан действовал во имя справедливости: ловил негодяев, защищал общество, отстаивал республиканские ценности. Но потом призвание стало профессией, а профессия – наркотиком. Отныне Добро для него превратилось в абстракцию, зато Зло являлось в своей реальности каждый день.

– Я по кольцу поеду, ты как?

Она молча кивнула.

Они мчались через квартал Дефанс. Пустыня из сланцев, кварца и прочих минералов, химический состав которых предполагает такие свойства, как рефракция и люминесценция. Ископаемые останки давно минувшей эры.

Она взглянула на часы – почти семь утра. Чувствуя себя совершенно разбитой, позвонила Сандрине. В который уже раз. Со вчерашнего вечера с детьми сидела Гая, потом ее сменил вооруженный полицейский – алкоголик и наркоман. Они виделись с отцом, который собирался убить человека. А проснуться им предстоит в обществе Сандрины, чье присутствие невозможно объяснить никакими разумными причинами. И это все, что она может им предложить в качестве стабильной семьи?

Одно она знала наверняка: какие бы опасности им ни грозили, свой дом она не бросит.

Даже если непрошеным гостем был вовсе не Гийар, то есть угроза нового вторжения оставалась по-прежнему актуальной, она не собиралась сниматься с места. Она встретит врага лицом к лицу. Вместе с детьми. Тем более что в засаде наверняка спрятан целый полк полицейских. Она ни капли не сомневалась: Пассан, что бы он там ни плел, ни за что не снимет с дома наблюдение.

В душе снова зашевелилось смутное искушение. Вернуться с мальчишками в Токио. Оставить весь этот ужас позади, удрать за тысячи километров. На глаза навернулись слезы. Она уже не различала окружающего пейзажа. Все расплывалось и теряло очертания. Нет. Это не выход. И никогда им не станет. Никакие тысячи километров не решат ее проблем. От себя не убежишь.

Вернуться в Токио значит открыть собственный ящик Пандоры.

Машина остановилась. Наоко вынырнула из мрачных мыслей, словно пробудилась после страшного сна. Сквозь пелену слез ее глазам предстало крыльцо дома.

– Все, приехали, – без всякой иронии произнес Фифи. – Конечная.

III. Убить

57

– Это было в семидесятые. Стиви Уандер[26] давал пресс-конференцию. Какой-то шибко умный журналист задал ему вопрос: не слишком ли это тягостно, родиться слепым? Стиви Уандер на секунду задумался, а потом ответил: «Ну, все могло быть намного хуже. Я мог родиться черным».

Пассан попытался улыбнуться. Это едва заметное напряжение мышц вызвало волну боли: как будто кожа лица под пропитанными мазью бинтами пошла трещинами.

Три часа дня. После укола морфина он проспал все утро. В полдень медсестра сделала ему перевязку, и обожженные места снова заполыхали, как будто в топку подбросили дров. Еще один укол. Забытье. Потом он очнулся и увидел рядом с кроватью Фифи.

Панк не терял времени даром: раздобыл фургон, под завязку набитый современной техникой, с помощью Супер-Марио убрал камеры из спальни Наоко и перетащил контрольные мониторы в фургон, который припарковал на улице Клюзере, недалеко от дома. Возле него несли дежурство два полицейских, еще два патрулировали квартал. Лефевр поддержал Фифи. Ситуация изменилась кардинально – отныне любое пожелание Пассана воспринималось как приказ.

Сидя возле больного с сигаретой в руке, напарник потчевал его байками. О звездах рока, случившихся с ними историях, распространяемых о них сплетнях и прочих захватывающих материях он мог разливаться соловьем долгими часами.

– А знаешь, что сказал Кит Ричардс о современных музыкантах?

– Нет, не знаю.

– «Где чуваки, которые должны сделать из нас посмешище? Пока я вижу только лысых бездарей, выпускающих диск за диском».

– Это ты к чему? – Пассан пытался говорить, не напрягая мускулы лица. – Стараешься поднять мой моральный дух?

– Да нет, так просто. Я тебя развлекаю.

Пассан покачал головой. Он задыхался под повязкой. Жирные бинты покрывали кожу, морфин глушил боль и остроту восприятия. Палата казалась ему наполненной кривобокими черными тенями, которые бились с полосами яркого, острого, как осколки стекла, света.

Он прикрыл веки, но стало только хуже. Если перед глазами не вставало объятое пламенем лицо Гийара, значит на него пялились огненными очами демоны преисподней. Он усилием воли прогнал эти видения и снова постарался сосредоточиться на сведениях, полученных от Фифи.

В общем и целом они сводились к нулю. Тело Гийара переправили в Парижский институт судебной медицины. Прокурор и судья Кальвини вынесли постановление об обыске в его доме в Нейи. Там ничего не нашли, что Пассана нисколько не удивило. Теперь полиция намеревалась перерыть каждую из принадлежавших Гийару автомастерских, обратив особое внимание на административные помещения. Но Пассан и с этой стороны ничего не ждал.

По иронии судьбы, посмертное обвинение Гийару основывалось не на подозрениях в убийстве четырех молодых женщин, а на попытке умышленного убийства майора полиции. Да и эта версия пока подкреплялась только его собственными свидетельствами. Но и тут возникала масса вопросов. Например, почему Пассан следил за Гийаром, хотя ему было запрещено приближаться к нему ближе чем на двести метров? Может, они договорились о встрече? И кто из них вызвал второго? И заслуживает ли доверия утверждение, что умирающий в огне Гийар плюнул в лицо противнику бензином?

Достоверно установить удалось только одно: в помещении, где были найдены тело Гийара и раненый Пассан, никаких возгораемых материалов не хранилось. Следовательно, имел место преступный умысел. Однако кто из двоих подстроил ловушку? Пока что следствие склонялось к тому, чтобы признать правоту Пассана, – в его пользу говорили полученные ожоги.

Но в сущности дело обстояло так: слово выжившего против молчания мертвеца.

Поиски злоумышленника, проникшего в дом Пассана, пока не принесли результатов. Опрос торговцев, связанных с продажей обезьян-капуцинов, ничего не дал. Проверка баз данных по почерку преступления – методика забора крови, возможные кражи гемоглобина – также уперлась в тупик. Тщательный осмотр дома не привел ни к чему. Оставалось дождаться результатов анализа ДНК, но Пассан готов был держать пари, что все образцы будут принадлежать членам его семьи и приходящей няне Гае.

– Я тебе рассказывал, как один раз наступил на ногу гитаристу «The Clash» Джо Страммеру?

Пассан неопределенно повел головой. Фифи пустился в рассказ, но он не слушал. Около часа дня, в промежутке между двумя периодами забытья, он разговаривал с Наоко. Она отвезла детей в школу, а потом, как каждый день, поехала на работу. Она и не подозревала, что за ней по пятам следуют два полицейских, а дом взят под постоянное наблюдение. И он хотел убедить ее в том, на чем настаивала официальная версия: преступник мертв, детям больше ничто не грозит.

Пассан не сразу сообразил, что Фифи поднялся.

– Ты что, уже уходишь?

– Я к тебе вечерком еще загляну. Включить телик?

Пассан недовольно поморщился. Предупредительность коллеги еще острее заставляла его ощутить свою беспомощность.

– От Леви что-нибудь слышно? – напоследок спросил он.

– Тишина. Начато расследование. Сейчас проверяют его банковские счета. На тот случай, если он смылся.

– Вздумай он смыться, замел бы все следы.

– И на старуху бывает проруха.

– А если он мертв?

– Тело где-нибудь всплывет. А пока шерстят его врагов.

– Ну, тут работенки надолго хватит.

Фифи отсалютовал ему по-ковбойски, приложив к виску палец, и исчез. Пассан оказался один в четырех стенах. Делать было решительно нечего. Убивать время в больнице – тяжкий труд. Разве что попытаться навести порядок в собственных мыслях. Он закрыл глаза, и сейчас же перед ним заплясали вспышки. Мозг пронзали тысячи молний.

Разбудил его громкий звук. Несколько секунд он лежал, не понимая ни где он, ни что это звенит. Наконец сознание вернулось, и он узнал больничную палату, залитую тусклым предвечерним светом. Выходит, он проспал несколько часов. А проснулся от телефонного звонка. Его собственный мобильник сгорел на заводе, и Фифи принес ему новый. Потому-то он не сразу понял, что звонит телефон.

Действительно, на тумбочке светился экран мобильника.

– Алло!

– Это Фифи. Есть новости по Леви.

Пассан вспомнил детство и сочельник. Он тогда, ложась спать, закрывал глаза, надеясь поскорее заснуть, чтобы сон съел те несколько часов, что еще отделяли его от рождественских подарков. И так и было. Он открывал глаза, и всегда оказывалось, что Дед Мороз к нему уже заходил. Н-да, сегодня он ждет совсем других подарков…

– Вы его нашли?

– Более или менее. Он абонировал сейф в отделении банка «Эйч-эс-би-си» на авеню Жана Жореса, в Девятнадцатом округе. И вчера днем заходил туда.

Пассан почувствовал, как под бинтами его прошиб пот.

– В котором часу?

– В одиннадцать тридцать семь.

Несмотря на мучительную боль и отупляющее воздействие морфина, в мозгу у Пассана что-то щелкнуло. Он вспомнил свою гонку за Гийаром через Париж. Тот вышел из метро на станции либо «Сталинград», либо «Жорес». А ведь Гийар и Леви внешне были похожи друг на друга, и нельзя исключить подмену.

– Они уверены, что это был он?

– В том-то и дело, что нет. По словам сотрудников банка, клиент производил крайне странное впечатление. Пришел в каскетке и темных очках. И наотрез отказался их снимать.

Никаких сомнений: это был Гийар.

– Что там произошло, в этом банке?

– Он попросил, чтобы ему открыли его сейф.

– Человеку, в личности которого они не были уверены? Который не захотел показать лицо?

– Ну, он вел себя очень нахально. И предъявил полицейское удостоверение.

– А потом?

– Больше ничего. Взял, что ему было нужно, и ушел. Послушай, но если это был Леви…

– Это был Гийар.

– Гийар? – Фифи некоторое время переваривал услышанное. – Почему ты так думаешь?

– Я тебе объясню.

Леви нашел улику. Решил продать ее преступнику, но недооценил своего противника. Гийар выпытал у Леви, где спрятана улика, и убил его. А потом отправился в банк и забрал улику.

Но что это было? Какой-то предмет? Или документ?

Перчатки! Значит, в конце концов Леви все-таки нашел в Стэне перчатки.

– Эй, Олив? Ты там не заснул?

– Слушай меня внимательно, – твердым голосом ответил Пассан. – Сейчас ты свяжешься со всеми тремя генетическими лабораториями, с которыми мы сотрудничаем. Одна в Бордо, вторая в Нанте, третья в Страсбурге. Узнай, направлял ли Леви в последние дни запрос на анализы.

– По какому делу? С каким предписанием?

– Это не важно. Важно другое. Какие образцы он им предоставил.

– Что надо искать?

– Нитриловые перчатки.

– Ты хочешь сказать, что…

– Леви их заполучил. Но вместо того, чтобы дать делу законный ход, провел собственное расследование. И обнаружил, что на перчатках имеются с одной стороны следы ДНК жертвы, а с другой – следы ДНК Гийара. Получив назад, решил, что толкнет их преступнику. Но Гийар его убил и вернул свое добро.

– Значит, в банковской ячейке хранились перчатки?

Пассан не счел нужным разъяснять очевидное.

– Займись лабораториями. Проверь все сейфы Гийара. У него их должно быть несколько. С Кальвини как-нибудь договоришься. И позвони ребятам в Стэн, в антикриминальную бригаду Сен-Дени.

– Зачем?

– Чтобы узнать, как Леви нашел перчатки. Придется по новой опросить всех жителей.

– Рискованная затея.

Пассан ничего не ответил. Краткое возбуждение от полученных новостей улеглось, морфин настиг его и снова погрузил в глубокий сон.

58

19:00. После уроков пришлось еще идти на совершенно неинтересный педсовет, но он наконец завершился, и Сандрина Дюма отправилась домой. Путь от Порт-де-ла-Виллет до Порт-Майо, а затем по авеню Шарля де Голля до Нантера занял почти час. Это была не езда, а битва. Ее тошнило, она обливалась потом, голова зудела, и она с трудом сдерживалась, чтобы не сорвать парик. Но, как могла, старалась поддерживать в себе боевой дух – дух крестоносцев. Ее миссия – помогать другим. Для человека, одной ногой стоящего в могиле, – как раз то, что нужно.

Сегодня вечером ее целью был Олив. Они давно уже перестали считаться друзьями, а иногда даже превращались во врагов, когда Сандрина брала сторону Наоко. Но секрет, доверенный ей полицейским, она свято хранила. Больше этого секрета не знал никто, да и сам Олив предпочитал о нем не думать.

В 1998 году у него случился страшный срыв. Он гнался за двумя грабителями по крыше дома на улице Птит-Экюри. И позвонил ей оттуда. Он не мог пошевелиться – лежал, судорожно вцепившись в цинковую кровлю, парализованный страхом, и боролся с неудержимым желанием сигануть вниз.

Она бросилась к нему на помощь. Взобралась по чердачной лестнице и оттащила его внутрь дома. Говорить Пассан не мог. Но она слышала издаваемый им ужасающий звук – он скрежетал зубами.

Тогда ей открылись две истины.

Первая: он позвал ее потому, что больше звать ему было некого. Они познакомились самым банальным образом. Годом раньше она, выходя из ночного клуба в Десятом округе, подверглась нападению грабителя. Она обратилась в полицию, заявление у нее принял он. Потом они вместе поужинали, потом вместе искали преступника, потом нашли его. Больше их ничто не связывало, но они продолжали встречаться, уже не как полицейский и потерпевшая. Она стала его близкой приятельницей и доверенным лицом. Той, кому рассказывают все и с кем не делают ничего. Но ей и этого хватало.

Вторая истина: эпизод на крыше не был случайностью. Приступ паники у Пассана свидетельствовал о приближении серьезной депрессии. Она поселила его у себя. Полицейский врач выдал ему освобождение от работы. Официальный диагноз: сердечная недостаточность. Пассану вручили длиннющий список специалистов с предписанием пройти тщательное обследование. Сандрина подсмотрела, что перед каждым визитом к врачу он принимает бета-блокаторы, чтобы снизить артериальное давление. Самая мысль о том, что начальство заподозрит его в склонности к депрессии, была для него непереносима.

Она возилась с ним несколько месяцев: кормила, давала лекарства, приглядывала за ним. Спрятала табельное оружие. Успокаивала, когда накатывали волны страха или нападал паралич. Все вокруг думали, они живут вместе, что в общем было правдой – они действительно делили кров. Но никто не знал, что их связывали отношения пациента и медсестры.

Постепенно Пассан вернулся к работе. Он еще задыхался, если приходилось проезжать туннель, плакал в туалете и запирался у себя в кабинете. Иногда его состояние ухудшалось. Порой на него накатывало, и он становился гиперактивным, подверженным приступам неконтролируемой ярости. Тогда он срывался среди ночи и исчезал до утра, а возвращался со стеклянным взглядом, в испачканной кровью одежде. Он не помнил, где был. Сандрину это приводило в ужас. Мужчина огромной физической силы, прикрытый полицейским удостоверением и вооруженный, представлял собой страшную угрозу для города. Потом он снова впадал в привычную летаргию, и она опять кормила его с ложечки.

Она много размышляла над тем, почему он такой, и пришла к собственному выводу, впрочем не слишком оригинальному. Видимо, все дело было в том, что ему с рождения пришлось вести самостоятельную жизнь. Он рос в одиночестве и привык сам выпутываться из затруднений, сам решать проблемы. Это создавало иллюзию полной независимости, но на самом деле он просто безоглядно тратил свои душевные силы. И в один прекрасный день колодец пересох, на дне осталась только грязь – страх темноты и смерти, хроническое одиночество. Все то, что, по мнению Пассана, благополучно кануло в прошлое.

Кстати, именно к такому заключению пришли психиатры больницы Святой Анны, куда его срочно госпитализировали в январе 1999 года. Они диагностировали у Пассана истощение нервной системы. Проще говоря, он дошел до ручки. Вероятно, срыв был спровоцирован каким-то событием. Чтобы установить, каким именно, и не допустить повторения, ему прописали полное погружение в себя. Курс лечения был направлен на то, чтобы вскрыть его внутренний черный ящик.

Антидепрессанты. Успокоительные. Психоанализ… Он растормошил антитела, заполонившие душу, и очистил их. Его честь полицейского была спасена. На работе никто не догадался, чем именно он болел. Что касается личной жизни, то они расстались друзьями. Вскоре у Пассана появился новый стимул жить: он встретил Наоко.

Наконец Сандрина въехала на больничную парковку. Издали разглядела нужное ей здание. В лифте до нее дошло, что она буквально обливается потом. Опять эта вонь… Она забыла прихватить духи. Ну и пусть, пожала она плечами. Все уже в прошлом.

Коридор. Жара. Запахи эфира, дезинфицирующих средств и мочи. Ежедневное посещение больницы Святого Антония окончательно избавило ее от страха перед медицинскими учреждениями. Отныне она могла бы провести отпуск в морге, не испытывая ни малейшего неудобства.

Она постучала в дверь палаты Пассана. Тишина. Сандрина приоткрыла дверь и боязливо заглянула внутрь.

– Привет.

Его было не узнать: часть волос сгорела, голова обмотана бинтами, на лице повязки из зеленоватой марли, прикрепленные белым лейкопластырем. Сандрина отказалась от идеи чмокнуть его в щеку и села на стул возле кровати, даже не сняв пиджак. Повисло молчание. С людьми, которых слишком хорошо знаешь, вечная проблема – не о чем говорить.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросила она, устав молчать.

Он качнул головой: нет.

– Болит?

Он неопределенно помотал головой: то ли да, то ли нет.

– Долго еще тебя здесь продержат?

– Сутки. Потом снимут повязки. Ну, я надеюсь, что снимут.

Казалось, у него обгорело не только лицо, но и голос. Сандрине хотелось расспросить о том, что произошло вчера, разузнать подробности о смерти Гийара, но она не стала и пытаться: все равно правды не скажет.

– Я думаю про Наоко, – сказал он, словно предлагая ей тему беседы.

– Молодец, – шутливо отозвалась она.

– Вчера, перед тем как это все случилось, мы с ней виделись у нас в саду.

– В знаменитом дзенском саду?

Она никак не могла бросить свой ироничный тон. Но Пассан ее, похоже, не слушал. Он разговаривал сам с собой.

– Она мне показалась такой… красивой.

– А других новостей у тебя нет?

Он поднял на нее глаза – щелочки в просветах между бинтами.

– Я хочу сказать… – Он с усилием дышал через толстые слои марли. – Понимаешь, это как будто услышать по радио старую песню. Которую знаешь наизусть и давно в нее не вслушиваешься. А потом наступает миг… Сидишь себе за рулем, и вдруг тебя как окатит.

– Ну и? – В ее голосе прорвалось раздражение. – Вы что, раздумали разводиться?

Он медленно помахал рукой. Она уже жалела, что дала волю эмоциям.

– Наоборот, – прошептал он. – Но вчера я был так счастлив… Как будто увидел женщину, которую люблю. А не чужого человека, с которым вынужден жить под одной крышей.

Они снова замолчали.

– Когда бываешь в Японии, – продолжил он после паузы, – тебя так и кидает из стороны в сторону. То вдруг кажется, что ты попал на Марс. А в следующую секунду, стоит услышать чью-то реплику, заметить какую-нибудь деталь, и понимаешь, что ближе японцев у тебя никого нет.

– К чему ты ведешь?

– Я десять лет прожил с Наоко в таких вот шараханьях.

– В том-то и состоит ее прелесть.

Он что-то пробурчал себе под нос, а потом произнес уже вполне членораздельно:

– Я в последний раз целовал ее два года назад. И у меня было ощущение, что я целую собственную руку.

Сандрина подвинулась к нему. Когда она заговорила, в ее голосе прорывались интонации священника, принимающего исповедь:

– Не понимаю, зачем ты все это ворошишь. У тебя масса более срочных забот. Тебе надо поправиться…

Она оборвала себя на полуслове. Пассан лежал, уронив подбородок на грудь, и спал – как будто из него разом откачали весь воздух. Она испуганно вздрогнула: он выглядел как мертвец.

Сандрина взяла сумку, поднялась и несколько мгновений стояла возле кровати. Она не чувствовала ничего: ни сострадания, ни дружбы.

Но главное ей стало ясно: Пассан больше не сможет помешать осуществлению ее плана.

59

– А папа приносил телевизор в спальню!

– Папа может делать то, что считает нужным. Но у меня телевизор всегда стоит в гостиной. А в спальне надо бай-бай!

У Наоко не было сил разговаривать с сыновьями по-японски. Она поплотнее укрыла одеялом Хироки. Мальчик уже снова улыбался.

– Как там папа? Ему лучше? – На пороге ванной комнаты появился Синдзи.

– У папы все отлично.

– А мы к нему поедем?

– Он сам к нам приедет. Завтра его выписывают.

Синдзи покачал головой, не выпуская изо рта зубной щетки. Наоко окинула его взглядом: крошечная фигурка в голубой махровой пижаме на фоне душевой шторы с рисунками лягушек и кувшинок. Каждый раз ее охва тывало одно и то же ощущение чуда. Неужели она все-таки совершила это? Вопреки всему. Чудо, подлинное чудо!

– А ну, быстро в постель! – прикрикнула она, заглушая в себе волнение.

Синдзи прыгнул в кровать. Еще одна серия поцелуев. Они с мальчиками договорились: она предложила, чтобы вместо ежевечерней сказки они пятнадцать минут посмотрели перед сном телевизор. Мальчишки удивились, но согласились, причем с восторгом. В общем и целом Наоко была против телевизора, равно как и против компьютерных игр и Интернета. Ей казалось, что от всего этого мало пользы, – никакой пищи воображению. Но сегодня вечером она действительно чувствовала себя без сил. О том, чтобы выдумывать для каждого свою историю и, глотая ком в горле, рассказывать ее на японском языке, не могло быть и речи.

Она выключила верхний свет.

– Только дверь не закрывай!

– И лампочку мою не выключай!

В глубине души Наоко испытывала к ним огромную благодарность – они вели себя точно так же, как и каждый вечер.

– Ладно, ладно.

Она послала им воздушный поцелуй и пошла в свою комнату. Опять Диего куда-то запропастился. В кои-то веки от собаки могла бы быть польза… Наоко пустила в ванной воду. В голове беспорядочно крутились вопросы. А что, если в дом проникал вовсе не Гийар? Что, если это кто-то из своих? Запах мокрого кедра подействовал на нее успокаивающе, и она чуть расслабилась. Стянула волосы и заколола в пучок.

Сидя на табурете, энергично растерлась тэнугуи – маленьким белым полотенцем, нанеся на тело обычный гель для душа. Она почти не мылась водой. Сухая чистка… Закончив растирание, ополоснулась, потом, чистая, соскоблившая с себя все лишнее, нырнула в горячий пар и погрузилась в воду. Сорок пять градусов – идеальная температура.

Каждый раз, приезжая в Японию, она ходила с матерью к местным горячим источникам – онсэн. После бани, одетые в легкие юката – кимоно без подкладки, они наслаждались огромными устрицами, пахнувшими водорослями, и ели тэмпура из жареных розовых креветок, похожих на хрустящие морские звезды. В такие минуты ей думалось, что из всех живущих на земле людей японцы – единственные морские млекопитающие.

Наоко закрыла глаза. Эта ванна была как молитва.

Вдруг она вздрогнула. Что это за шум? Сердце пропустило удар. Руки и ноги похолодели, несмотря на горячую воду. Она бесшумно выбралась из ванны, натянула спортивные штаны и майку прямо на мокрое тело.

Прислушалась – так и есть. Какие-то легкие торопливые постукивания. Тихие. Наоко не верила своим ушам. Опасность вернулась.

И на этот раз злоумышленник явился не один.

Она прокралась к себе в спальню, взглядом поискала какое-нибудь оружие. Ей нужно хоть что-то, чтобы защитить себя и детей. Открыла ящик стола и достала кайкен.

Звуки раздавались все ближе.

Они доносились с лестницы. Значит, она может преградить пришельцам дорогу, не пустить в детскую спальню. Ее, наверное, убьют. Но своей смертью она купит детям жизнь. Одна эта мысль придала ей мужества, на которое она и не рассчитывала.

Наоко двинулась вперед, сжимая кайкен в кулаке. Шаги слышались за стеной. С бешено колотящимся сердцем она распахнула дверь и прыгнула, пронзая темноту кинжалом. И разумеется, упала.

Двое мужчин целились в нее из пистолетов, держа их обеими руками. В полумраке она не сразу узнала ночных гостей. Первым был Фифи, вторым – чернокожий парень в дредах; она не раз видела его слоняющимся возле своего крыльца.

– Ты как? – тихо спросил Фифи.

Она отбросила кинжал, но так и осталась стоять на коленях. Ноги ее не слушались.

– Что… что происходит?

– У нас техническая проблема. Одна из камер отключилась.

– Какая еще камера?

Шестеренки в мозгу снова закрутились. Ну конечно, дом по-прежнему под видеонаблюдением. А значит, Пассан не поверил, что к ним забирался Гийар.

Но почему-то никто не счел необходимым поставить ее об этом в известность.

– Какая камера?

– В детской.

Наоко вскочила и побежала к детской спальне. Решительно распахнула дверь.

Сердце, кажется, вообще перестало биться. Легкие прекратили перекачивать воздух. Мозг застыл.

И все-таки, когда глазам ее открылась эта картина, что-то еще в душе, более глубокое и органичное, закаменело. Сразу и навсегда.

60

Пассан сидел в полицейской машине, на полной скорости мчащейся в сторону моста Сюрен, и с методичной яростью сдирал с себя бинты. Его не покидало ощущение, что он снова влезает в свою настоящую шкуру – шкуру легавого.

Ночные новости его не удивили.

Не Гийар был вампиром. Он не был им никогда. Тот, кто вломился в дом, преследовал свою мстительную цель, а значит, Пассану придется все начинать с нуля. По идее, ему следовало чувствовать себя сраженным, отчаявшимся или хотя бы ошеломленным. На самом деле объявление новой войны наполнило его энергией. Не осталось ни боли от ожогов, ни одуряющего воздействия морфина. В крови играл адреналин, обостряя восприятие до предела. В каком-то смысле обещание будущей схватки вернуло его к жизни.

– Мигалку выключи.

Машина подъезжала к его кварталу. Стрелки часов приближались к полуночи, и на улицах Сюрена не было ни души. Моросил мелкий дождь, вместо дворников отмывая асфальт. Но даже небесам было не под силу справиться с грудами мусора, копившимися на вершине Мон-Валерьен.

Водитель затормозил на улице Клюзере. Здесь уже стояли полицейские фургоны, машина «скорой помощи» и автомобили службы криминалистического учета. Вращались фонари на крышах, и в их свете мелькали фигуры в дождевиках и поблескивали флуоресцентные ленты ограждения. Отныне его семья жила внутри периметра безопасности. Вернее сказать, внутри зоны риска, куда полиция регулярно прибывает с опозданием.

Кто-то постучал в стекло машины. Фифи. Бледностью его лицо спорило с белесым светом фар. Оливье выбрался наружу и почти сразу оперся о корпус «пежо». Закружилась голова… Или все еще действует морфин?

– Тебе что, плохо?

– Я хочу видеть детей.

– Подожди.

– Я хочу их видеть! – заорал он.

И зашагал к воротам. Фифи решительно преградил ему дорогу.

– Подожди, говорят тебе. С ними все в порядке. Не дергайся.

– А Наоко?

– У всех все нормально. Но сначала я хочу кое-что тебе показать.

Пассан вопросительно уставился на него.

– Фургон скрытого наблюдения.

Он послушно поплелся за напарником. Земля под ногами качалась. Фургон, замаскированный под строительный грузовик, был припаркован чуть дальше. Старая пыльная колымага со стеклами, замазанными серой краской, – это позволяло тем, кто сидел в машине, следить за происходящим снаружи, самим оставаясь невидимыми. От фургона за милю несло легавыми.

Фифи постучал в заднюю дверцу, и она мгновенно распахнулась. Жаффре жестом пригласил их забираться внутрь. Пассана замутило от запахов пота, мочи и жратвы из «Макдоналдса».

– Я должен объяснить тебе ситуацию, – тихим голосом произнес панк.

Пассан его не слушал. Он смотрел на мониторы. Все камеры работали. Наоко сидела на диване в гостиной, прижимая к себе испуганных Синдзи и Хироки. По комнате сновали полицейские, в глубине виднелись люди в белых комбинезонах. Разлитый в атмосфере страх казался таким осязаемым, что от него дрожала и покрывалась электростатическим туманом картинка.

Другие экраны показывали кухню, столовую, коридор и подвал – здесь хлопотали криминалисты в синих комбинезонах. Значит, по тревоге вызвали всех. И лишь один экран оставался слепым.

– В двадцать два пятнадцать, – пояснил Фифи, – мы вышли покурить.

– Всей капеллой?

Напарник переминался с ноги на ногу, и пол под ним отозвался металлическим лязгом.

– Черт, да мы три часа тут просидели! И хоть бы хны!

– Продолжай.

– Мы вернулись и сразу заметили: что-то не так. Одна камера не работала.

Пассан не сводил взгляда с черного экрана.

– В детской спальне. Мы ломанули в дом.

– А Наоко предупредили? В смысле, позвонили ей?

– Да мы не успели. Вошли и рассыпались. Один – в подвал, другой – на первый этаж, третий – на второй.

– Что было дальше?

– Мы с Жаффре зашли в детскую. Мальчишки спали, но мы нашли убитую собаку. Труп лежал между кроватями.

Пассан все так же ел глазами погасший монитор.

– Дальше? – спросил он.

– Наоко разбудила детей.

– Что вы им сказали?

– Ничего. Наоко не стала зажигать свет. Мы просто перенесли их в гостиную. Диего они не видели.

– И чем ты, мать твою, объяснишь, как это могло случиться?

Фифи присел перед компьютером и застучал по клавишам. Темный экран осветился, но тут же пошел серебристыми полосками.

– Мы ошиблись, – сказал он. – Камеру в детской никто не отключал. Ее просто завесили. Сейчас вернемся назад, и ты сам увидишь на записи…

На мониторе возникла картинка детской комнаты. Никакого движения в ней не наблюдалось – только на стене кружились блики, отбрасываемые ночником Хироки. Угол обзора камеры соответствовал стандартным требованиям безопасности, позволяя видеть обе кровати, дверь ванной и входную дверь. Фифи пустил запись в ускоренном режиме.

Картинка не изменилась. Мальчики спокойно спали в своих кроватях. Звездочки света продолжали кружиться на стене. Больше в комнате ничего не происходило.

И вдруг на пороге ванной возник силуэт. Женщина стояла спиной, низко нагнувшись, и что-то тащила по полу. На ней было темное платье, доходившее до пят. Кимоно. С полами, заляпанными кровью. Словно тень, она пятилась мелкими шажками, какими передвигаются старухи.

Пассану неожиданно вспомнились фильмы про призраков, для которых съемку ведут задом наперед, а потом пускают пленку в обычном порядке, чтобы подчеркнуть зловещий характер сцены.

На их экране призрак с кошмарной медлительностью двигался к центру комнаты. От груза, который он волок, на полу оставались черные полосы. От всей этой картины веяло запредельным ужасом. Наконец стало различимо, что именно тащила за собой женская фигура: это было тело собаки. Из распоротого живота вываливались внутренности, складываясь на полу в букву S.

– Она убила его в ванной, – приглушенным голосом комментировал Фифи. – Мы не знаем, когда именно, но точно после половины девятого. Дети легли спать в это время.

– А на других мониторах она появляется?

– Нет.

– Как она пробралась в ванную?

– Неизвестно. Вообще-то говоря, никак не могла.

– А Наоко?

– Что Наоко?

– Она из своей спальни не выходила?

– Ну, предположительно, нет. Но у нее в спальне нет камеры.

Фигура на экране выпрямилась в полный рост и повернулась к объективу. Узоры и кровавые следы на шелке кимоно переплелись, как будто безумный художник украсил ткань изображением собачьих кишок. Пояс – оби – был кроваво-лилового цвета и напоминал зияющую рану.

Пассан, как ни глупо, отметил про себя мимоходом, что такое кимоно должно стоить не меньше десяти тысяч евро. Он всегда мечтал подарить Наоко что-нибудь подобное.

Но самое ужасное еще ждало его впереди. Лицо призрака закрывала маска номэн. Отверстия для глаз, вырезанные на поверхности желтоватого дерева. Красный, четко очерченный рот. Улыбка, похожая на рваную рану, открывающая мелкие жестокие зубы.

Пассан прочитал кучу книг о театре. Но и знал, что в его спектаклях используется сто тридцать восемь масок, выражающих разные эмоции. Но что означала именно эта?

Существо несколько секунд смотрело прямо в объектив, а затем резко склонило голову набок. По плечам тоже тянулись кровавые полосы. Брызги крови попали даже на маску. Но тут она протянула руку к зрачку объектива и чем-то в него прицелилась.

– Она залепила камеру куском собачьего трупа, – пояснил Фифи.

– Каким куском?

Панк замешкался с ответом. Пассан повторил вопрос. Собственный голос доносился до него издалека, словно он находился за километры отсюда:

– Каким куском?

– Половыми органами.

– Наоко это видела?

– Нет. А что, надо было ей показать?

Он промолчал. Только все глядел на темный экран, будто надеясь, что из него что-то выскочит. Объяснение. Оправдание. Логически связная гипотеза.

Но из экрана ничего не выскочило. Тогда он вздохнул и сказал:

– Я хочу осмотреть комнату.

61

Блестящая лужайка казалась голубовато-серебристой. Из-за включенных мигалок на фасаде дома плясали дантовские тени. Прямо кино на свежем воздухе, и зрителей полный зал. С каждым новым эпизодом число сил правопорядка, явившихся на место происшествия, неуклонно возрастало.

В доме от народу было не протолкнуться. Они надели бахилы и прошли через кухню к лестнице, не заглядывая в гостиную. Вот и второй этаж. Со всех сторон Пассана окружала напряженная тишина. При его приближении люди опускали глаза. Обожженное лицо нисколько не улучшало ситуации. Он чувствовал, что в чужих глазах выглядит прокаженным.

Еще несколько шагов по коридору, и они добрались до комнаты, где было совершено жертвоприношение. Лампы криминалистов заливали спальню слепящим светом. Пассан не обращал внимания на детали – не видел озабоченных криминалистов, не поздоровался с Заккари в неизменном халате, не заметил недовольной мины Рюделя – того подняли среди ночи ради осмотра трупа животного.

Пассан прошел вперед. В ушах шумело, как будто он долго пробыл под водой. Напряжение становилось невыносимым. Он словно бы опять падал в зовущую бездну…

Наконец ему удалось сосредоточиться и сфокусировать взгляд на середине комнаты, превращенной в чудовищный алтарь. Тело Диего лежало на левом боку в луже запекшейся крови, из распоротого живота вывалились темные узловатые комки внутренностей. С каждой вспышкой фотоаппарата они словно оживали, чтобы мгновение спустя превратиться в то, чем и были – заскорузлыми и тусклыми останками живого существа, уже вступившими в стадию разложения.

Пассан стоял окаменев. В груди ширилась пустота, словно у него тоже вырвали сердце и кишки. Он опустился на колено и машинально погладил собаку по загривку. Перчаток надеть он не успел, но никто не посмел сделать ему замечание.

Честно говоря, он никогда особенно не любил Диего. Вся его любовь была обращена к детям, а еще раньше – к Наоко. Привязываться к шерстистому созданию с ограниченными умственными способностями казалось ему профанацией истинных чувств и даже своего рода оскорблением по отношению к человеческим существам. Но теперь, когда собака погибла, он понял, что ошибался. На самом деле он обожал эту добродушную и миролюбивую псину, одним своим присутствием создававшую в доме уют. Диего стал для него символом, неким полюсом любви, которому оказались нипочем все утраты и разочарования.

Когда он поднялся, в сердце созрела уверенность: их всех ждет та же участь. Наоко, детей, его самого. Резня только началась. Он обратил взор на судебного врача, сердито складывавшего в сумку инструменты.

– Что ты можешь мне сказать?

– Ничего. Сам смотри. Достали вы меня со своим зверьем.

– Лично я не вижу ничего. – Полицейский решил не обижаться.

– Так-таки и ничего? – Врач поднял бровь.

– Это ведь моя собака. И мы сейчас в моем доме. И все это произошло в сантиметрах от моих спящих сыновей. Мне трудно быть объективным.

– Ему взрезали брюхо и выпустили кишки. – Рюдель застегнул чемоданчик. – Работал охотник или мясник. Отсекли половые органы, выкололи глаза и отрезали язык.

– Почему он не защищался?

– А я откуда знаю? Может, подсыпали чего-то в еду. На лапах есть следы веревок.

– Это все?

– Слушай, не морочь мне голову. Я не ветеринар.

– Ну постарайся, а?

Рюдель с чемоданчиком в руке встал напротив Пассана. Полицейский был ему благодарен за то, что он не обращается с ним как с безнадежным больным: не кладет руку ему на плечо, не разговаривает сочувственным тоном.

– Для вскрытия использовали нож с вогнутым лезвием. Это, конечно, нуждается в проверке, но характер ран…

– Что-то типа сабли?

– Ну, если только очень маленькой сабли. На многих ранах остались следы гарды.

– Какой длины сабля?

– Сантиметров двадцать. Лезвие, я имею в виду.

– А когда скажешь точнее?

– Не знаю. Я должен связаться с ветеринаром.

– Позвони мне.

Врач исчез. Пассан обошел лужу крови и остановился на пороге ванной комнаты. Все стены были забрызганы красным, на дне ванны скопились кровавые останки и комья шерсти. Занавеска для душа склеилась от крови.

Оливье стоял в дверном проеме. То, что он видел, когтями царапало ему сердце. Капли крови на детских зубных щетках, игрушки, с которыми мальчики купались, покрытые розоватой пленкой, коричневые ошметки на кафеле…

Он отступил на шаг и увидел в зеркале над раковиной свое отражение. Вот так приятный сюрприз – он выглядел вовсе не столь ужасно, как предполагал. Вдоль правого виска тянулся ярко-красный след, волос с этой стороны черепа не осталось, левую щеку украшали волдыри, опухшая верхняя губа надулась в правом углу и приобрела медно-оранжевый цвет. Но в общем и целом он еще легко отделался.

От созерцания своей физиономии к нему вернулось более или менее нормальное настроение. Во всяком случае, он был готов смотреть в глаза детям и Наоко. Или, по меньшей мере, не усугублять кошмар этой ночи своей истерикой.

62

Гостиная напоминала ангар, где собрались жертвы природной катастрофы. Правда, здесь таких было всего трое – Синдзи, Хироки и Наоко. Сначала Пассан увидел их со спины: они сидели на диване, укрывшись одним одеялом. Наоко заколола волосы в пучок, и картина трех белых затылков, увенчанных одним черным куполом, произвела на него впечатление более сильное, чем собачий труп или следы резни в ванной. Смысл его жизни сводился к тому, чтобы окружить заботой эти три шелковистые головки, а он был не в состоянии их защитить.

Пассан обошел диван и встал к ним лицом. Реакция детей последовала незамедлительно:

– Папа!

Ни колебаний, ни отвращения: даже изуродованный, он оставался для них отцом. Он крепко прижал мальчиков к себе и в этот миг поймал взгляд Наоко. В нем бушевало цунами, по шкале Рихтера оцениваемое в очень-очень много баллов.

– А почему ты без повязки? – Синдзи выпрямился и посмотрел на него.

– Потому что мне уже лучше.

– Тебя что, выписали? – Хироки поддержал брата.

– Ну да. Но я еще буду лечиться. Сам.

– Пап, а ты знаешь, Диего умер. – Синдзи решил перейти к более серьезной теме.

– Знаю, мой хороший. Мы выроем ему в саду могилу. И посадим на ней цветы.

Он по-прежнему не отрываясь смотрел на Наоко. Она сидела бледная, глаза ее заволокли слезы, но сильнее горя ею владели страх и гнев. Он понимал, что сравнение лежит на поверхности, но ничего не мог поделать со своими мыслями: ее лицо сейчас было похоже на маску, виденную им на экране монитора. Не выражением, конечно, а фактурой; только чуть желтоватый оттенок принадлежал не покрытой лаком деревяшке, а имел естественное происхождение. Цвет страха, подумал он.

Он поставил мальчиков на пол, и они тут же бросились назад, к матери. Волчица с волчатами.

– Надо поговорить, – просто сказал Пассан.

– Сандрина уже едет. Они у нее переночуют.

– Пойди пока посиди с ними в спальне Наоко, – кивнув, обратился он к Фифи. – Глаз с них не спускай.

Последовал обмен поцелуями. Мальчишки послушно побрели за полицейским, на ходу потирая глаза: они хотели спать.

В комнате стало тихо. Наоко сидела на диване, у нее за спиной застыли Жаффре и Лестрейд, да на пороге гостиной маячили двое полицейских в форме. Оливье мог бы попросить всю эту публику очистить помещение, но не собирался облегчать жизнь бывшей жене. Перед глазами у него по-прежнему стоял силуэт в окровавленном кимоно.

– Есть кое-что, чего ты не знаешь… – начал Пассан.

– Да ну?

– Сегодня ночью дом находился под наблюдением.

– И ты не счел нужным меня предупредить?

– Не хотел тебя пугать. – Он сунул руки в карманы и отступил на пару шагов.

– Сукин сын, – тихо пробормотала Наоко.

– После девяти вечера никто не мог ни войти в дом, ни выйти. Тут повсюду были датчики, камеры… Понимаешь?

Она не ответила. Она все поняла. Губы у нее задрожали, веки затрепетали, как крылья ослепленной бабочки.

Пассан смотрел ей прямо в лицо. Он вел себя как на настоящем допросе. На жестком допросе.

– Камеры были установлены повсюду. Кроме твоей спальни и ванных комнат.

– К чему ты ведешь? – вдруг крикнула она. – Ты что, меня подозреваешь? По-твоему, это я убила нашу собаку? В детской спальне?

Он смерил ее взглядом. Ее красота словно поставила между ними заслон. Как будто существовало нечто невидимое, но в то же время вполне материальное, что вносило сумятицу в его чувства и мистическим образом искажало восприятие собеседников.

– У нас есть видеозаписи. – Он отмахнулся от этих ненужных мыслей и повернул нож в ране. – Это была женщина. В кимоно и маске театра Но.

Наоко выгнула спину. Его слова причинили ей физическую боль. Она не притворялась – Пассан не мог ошибиться. Пятнадцатилетний опыт ведения допросов и десять лет совместной жизни кое-что да значили.

– У меня никогда не было кимоно, – выдохнула она. – И тебе об этом прекрасно известно.

– Ты могла его купить.

– Кто угодно мог его купить.

– Повторяю, никто не мог сегодня вечером войти в дом.

Обхватив плечи руками, она плакала и дрожала крупной дрожью. Все ее тело сотрясали конвульсии, непонятно, от озноба или жара. Жаффре и Лестрейд отвели глаза: их смутила не резкость детектива, а ощущение, что они присутствуют при семейной ссоре.

Пассан чувствовал себя отвратительно. Его жег стыд. Он унизил женщину, на протяжении долгих лет делившую с ним жизнь. Воспользовался ее слабостью и своей силой. Ведь по существу он ничего не знал, не располагал никакими уликами или вещественными доказательствами. Зато в душе был убежден: Наоко ни в чем не виновата. Вдруг мелькнула мысль: а может, он просто мстит ей за что-то другое, что-то такое, в чем не смеет признаться даже самому себе? Что не имеет ни малейшего отношения к гибели Диего и таится в глубинах его подсознания…

– Где кайкен? – Он решил зайти с другого фланга.

– Кайкен? Не знаю. В коридоре.

– В коридоре?

– Я услышала шаги в доме и взяла его. А потом выронила. Когда наткнулась на Фифи и второго полицейского.

– Найди его. – Не вынимая рук из карманов, Пассан кивнул Жаффре. – И отправь на анализ.

– Сволочь! – Наоко вдруг прыгнула на Пассана и со всей силы влепила ему пощечину. – Этого я тебе никогда не прощу!

От боли Пассан едва не потерял сознание. Вжавшись в стену, он пытался закрыться обеими руками. Полицейские оттащили Наоко и снова усадили на диван. Она кричала и вырывалась – дикая кошка, которую не смогли усмирить даже два тысячелетия японской благопристойности.

Пассану казалось, что лицо его опять объято огнем.

– Позовите Рюделя, – приказал он. – У нее истерика. Господи, пусть даст ей что-нибудь!

Он вышел не оглянувшись – сбежал от криков Наоко, вдогонку осыпавшей его проклятиями. На лестнице споткнулся, но устоял на ногах и спустился в свою бывшую берлогу: кажется, в душевой оставались какие-то лекарства. Передвигаясь в темноте, на ощупь нашел коробку с аптечкой. Достал биафин и щедро нанес мазь на лицо, стараясь не слишком давить на ожоги.

Но никакая боль не могла заглушить в нем душевного смятения. Наоко – ненормальная. Истеричка. А он сам? Он повел себя как животное. Пассан ждал, пока подействует мазь. Света он так и не зажигал. Над головой раздавался звук шагов и суматохи: коллеги выводили из дома Наоко, а она сопротивлялась.

Немного успокоившись, Пассан встал, нашел черную вязаную шапку, нахлобучил на голову и решил больше не снимать, – так хоть не видно петушиного гребня оставшихся волос, с которым он похож на панка. Затем с кряхтеньем поднялся по лестнице и вышел на балкон. Дождь перестал. Жалко, подумал он. Хорошо было бы встать под его прохладные струи. Подставить им пылающее лицо…

– Привет.

Сандрина несла на руках спящего Хироки. За ней шел Фифи и вел за руку спотыкающегося на каждом шагу Синдзи. Лужайку по-прежнему освещали вспышки мигалок. Белесые голубые огни пульсировали в ритме сердцебиения, отбрасывая на газон темные щупальца теней. Пассан поцеловал сыновей в макушки.

– Я за ними присмотрю, – сказала Сандрина. – Не волнуйся. Завтра отвезу прямо в школу верховой езды.

– Спасибо тебе. – Он изобразил признательную улыбку. – За все спасибо.

В тот же миг у него в памяти всплыли ужасные картины, увиденные на мониторе. И лишь сейчас сознание отметило одну деталь. Существо, кем бы оно ни было, завязало пояс кимоно необычным способом: запахнув полы одеяния справа налево. Однако в Японии делают ровно наоборот, и это служит знаком жизни. Справа налево кимоно запахивают только на мертвых.

Здесь напрашивалось два объяснения. Либо убийца ничего не смыслила в японских обычаях, либо намеренно взяла на себя роль ангела смерти.

63

– Ты как?

– Ничего. Мне сделали укол. Я продрыхла восемь часов.

– Дома?

– В своей спальне. Вокруг дома оставили дежурить полицейских.

– А сейчас ты где?

– Еду к тебе домой. Получила твою эсэмэску.

Сандрина с облегчением вздохнула. Она находилась в школьном дворике. Часы показывали 10:10 – началась перемена. Рано утром она отправила Наоко сообщение, предложив пожить у нее, пока не станет ясно, что в Сюрене ей и детям не грозит опасность. Они проведут вместе выходные, а к понедельнику придумают, что делать дальше.

– Как дети?

– Я их отвезла в школу верховой езды. Еще утром.

– Отлично. Как они?

– Нормально.

– О Диего вспоминают?

– Нет.

В пути их сопровождали двое полицейских в штатском, которые без всяких колебаний врубили сирену, стоило им выехать на кольцевой бульвар. Мальчишки пришли от этого в полный восторг, как, впрочем, и Сандрина. Первый полицейский повел Синдзи и Хироки на занятия, второй отправился вместе с ней в школу.

Она не без удовольствия наблюдала, как вытянулись физиономии у коллег, когда она подкатила к школе на машине с мигалкой. Разумеется, на нее набросились с вопросами, но она, напустив на себя загадочный вид, всем отвечала одинаково: «Мне очень жаль, но я не имею права разглашать информацию». Мадемуазель Никто попала в эпицентр криминальной истории.

– Ты прямо-таки наша добрая фея, – пробормотала Наоко. – Даже не представляю, что бы я без тебя делала…

Сандрина уловила в ее голосе смущение. Ее японская подруга ненавидела разводить сантименты. Но и сама Сандрина пребывала в смятении. Она все никак не могла поверить в свое счастье. Неужели Наоко и правда поселится у нее? Сначала на пару-тройку дней… А там, глядишь…

– Ключи под ковриком, – сказала она, стремясь положить конец непрошеному пафосу.

– Это ненадолго, – извиняющимся тоном произнесла Наоко. – Я сниму квартиру… Мне…

– Не переживай. Спать будешь в дальней комнате. Это у меня вроде как кабинет, но я им не пользуюсь. Мальчишек я устроила в своей спальне, так что вы будете рядышком. И имей в виду: лифт не работает.

Сандрина говорила слишком быстро, выдавая владевшую ею нервозность. Ночью она и глаз не сомкнула. С трех до пяти, пока наводила в квартире показательную чистоту, обдумала каждую деталь. Тихо шаркала мокрая тряпка в такт ее неслышным шагам…

– Не знаю, как тебя и благодарить.

– Приходи поскорее в себя, это и будет самая лучшая благодарность. Вы можете жить у меня столько, сколько потребуется.

– Должна тебя предупредить, – усмехнулась Наоко. – Мальчишки устроят тебе такой шурум-бурум!

– Справимся как-нибудь. Не бери в голову. Ладно, мне пора на урок. Через час я заканчиваю. Встретимся где-нибудь и вместе заедем за мальчиками. Твоя комната – дальняя, не забудь. Ну, пока!

Она нажала отбой и несколько секунд неподвижно стояла посреди двора, прикрыв глаза. Ну вот, все получилось. Ее мечта осуществляется. Возможно, за всю свою жизнь ей в первый раз удалось добиться успеха. По иронии судьбы, первый раз станет и последним.

Утром она получила результаты анализов. Тромбоциты упали ниже некуда, появились новые метастазы. Ей не требовалось читать заключение врача внизу страницы, она и без того понимала, что болезнь перешла в четвертую стадию. Из четырех возможных.

Сандрина открыла глаза. Над ней нависал фасад лицея Артюра Онеггера, где она проработала почти двадцать лет. Узкие, как в заводских мастерских, окна, кирпичные стены, наводящие на мысль о домах в парижских пригородах. Впрочем, здание лицея, как и дома в тех районах, принадлежало Парижской управляющей компании. Сандрина всегда существовала где-то на обочине жизни, и в прямом, и в переносном смысле.

С того места в углу двора, где она стояла, хорошо просматривалась застекленная кишка лестницы, протянувшейся с первого этажа до восьмого. Глядя на эту прозрачную башню, Сандрина думала, что данный образ как нельзя лучше подходит для описания ее жизни. Она только и делала, что поднималась и спускалась, глядя через стекло на улицу, но ни разу не попыталась выйти наружу. Она жила, мечтала, дышала, не покидая пределов колодца, окруженного кирпичными стенами. Да она и сама была кирпичиком в этой стене – безымянным, безвольным, навеки заключенным в темницу…

В уши ворвался детский гвалт. Ребятня неслась к школьному крыльцу. Как она годы напролет терпела этих обормотов? Послушное, отвратительное стадо. Сборище безмозглых, бессердечных подростков, ленивых эгоистов, у которых на уме одно: как бы прожить не напрягаясь. Чужие дети. Интересно, как бы она себя вела, будь у нее свои?

Она направилась к дверям.

Еще час – и она свободна.

Еще час – и начнется настоящая жизнь. Пусть даже она будет недолгой.

64

– Эта штука чиста, – сообщил Фифи. – Криминалисты ничего не нашли – ни крови, ни чего-либо еще. Им никогда не пользовались.

Оливье смотрел на прозрачный пакет, в котором лежал кайкен. Много лет назад он купил его в лавке антиквара в квартале Асакуса. Он хорошо помнил, что пришлось заполнить кучу формуляров, – иначе таможня не выпустила бы его из страны с оружием девятнадцатого века. Не забыл он и советов торговца: точить лезвие с помощью специального камня, смазывая гвоздичным маслом. Наоко ничего этого никогда не делала.

Фифи продолжал что-то говорить, но Пассан не слушал.

Насколько хорошо он знал свою жену? Относительно экспансивную японку можно сравнить с самой сдержанной из парижанок: никаких излияний чувств, ни слова о себе. Глухая стена. А ведь Наоко выделялась скрытностью даже на фоне своих соотечественниц. Даже по японским меркам она казалась человеком, целиком сотканным из тайн.

Он постарался воссоздать картину ее прошлого, собирая информацию по крохам, в час по чайной ложке. За десять лет он в первом приближении сложил эту головоломку…

Наоко не просто состояла из тайн – она состояла из противоречивых тайн. Попроси его описать ее, он бы не сумел. Пытаться понять, что она за человек, – все равно что брести в густом тумане через лес по еле заметной тропке. Если бы она была компасом, одному богу известно, куда бы он с ней забрел.

Например, она считала Францию страной нахлебников, но пособия, на которые имела право, получала до последнего евро. Она легко впадала в краску стыда, но свободно расхаживала нагишом и мечтала как-нибудь показать ему «танец на коленях». Скромная и неизменно вежливая, в душе она презирала всех без исключения. Издевалась над Оливье и его помешательством на древней Японии, но никому не позволяла при ней критиковать, а тем более осуждать традиции ее предков. Маниакально приверженная чистоте, она в то же время разводила вокруг себя жуткий бардак. Убежденная, что все парижане – грубияны и пошляки (в японском языке не так уж много ругательств), она в полной мере овладела французской нецензурной бранью и никогда не отказывала себе в удовольствии приложить кого-нибудь крепким словцом.

В конечном счете все его познания о ней были чисто интуитивными. Так, он чутьем угадывал, когда она взволнована, счастлива или сердита. Он просто фиксировал ее эмоции, понятия не имея, какими причинами они вызваны. Прав был Фифи, приводя в пример песню Жюльена Клерка «Моя любимая». Пассан был единственным человеком, понимавшим Наоко, – насколько вообще столь дикое и загадочное существо доступно чужому пониманию.

Ночью он вернулся в больницу и набрал полные карманы обезболивающих мазей, антисептиков, препаратов морфия и опиатов. Потом поехал домой и засел у себя в кабинете. Расследование продолжалось – и капитаном на корабле был он. Быстро приняв холодный душ – времени на бритье уже не оставалось, – опять натянул вязаную шапку и до рассвета смотрел закольцованную видеозапись, как женщина в темном, в лиловых хризантемах, кимоно тащит по полу тело Диего. Белая маска, прорези для глаз, красный рот. Дерево и жестокость. Молниеносный жест, каким она залепила глазок видеокамеры. А рядом спали его дети…

Убийца была японкой. Его убедили в этом не кимоно и не маска – кто угодно может напялить на себя и то и другое. Но ее походка… Ее манера двигаться. Мелкие шажки, большие секреты… Он внимательнейшим образом изучил каждый кадр и нашел третью примету: над маской чуть виднелась часть прически. Черный шелк волос, знакомый ему слишком хорошо.

Стоимость кимоно, как, впрочем, и маски, говорила о многом. Вероятно, ему следует связаться со всеми парижскими антикварами, специализирующимися на восточном искусстве. Ну, с этим-то проблем не будет – он всех их знал лично.

Отогнав эти мысли, Пассан взял кайкен и сунул в карман.

– Ты что, хочешь его забрать? – удивился Фифи. – Это ведь вещественное доказательство.

– Доказательство чего? Ты же сам сказал, на нем ничего не нашли. Это мой подарок, и я им дорожу.

– Не спорю. Но он может помочь в расследовании.

– Каким образом?

– Рюдель утверждает, что орудие убийства похоже на этот нож. Криминалисты изучают все виды оружия подобного типа. Кайкен может стать зацепкой. У этого преступления японский акцент.

Пассан, не вставая из-за стола, махнул рукой: дескать, брось. Он дико вымотался и от усталости нервничал.

– Рюдель нашел ветеринара? – спросил он.

– Ага. Они все утро пахали.

– Отчет у тебя?

– Только он тебе не понравится.

Пассан покосился на картинку, застывшую на экране монитора. На него смотрела маска театра. Но с окаменевшим выражением жестокости на деревянном лице.

– Она вспорола ему брюхо. Перерезала мышцы, связки и жилы и отсекла гениталии.

– Она что, охотница?

– Или ветеринар. Типа доктор.

Японские корни. Познания в медицине. Навыки грабителя. Психология призрака. Безумный набор – ни связи, ни логики. Порождение ночного кошмара.

– Есть еще кое-что… – неуверенно произнес Фифи.

– Что?

– Она проделывала все это над живой собакой. Связанной, но живой.

– Быть того не может, – вскинулся Пассан. – Да он бы лаем перебудил весь квартал.

– Ветеринар говорит, вначале она перерезала ему голосовые связки.

Пассан выдержал этот удар, только в горле застрял ком.

– Диего весил больше шестидесяти килограммов, – попытался поспорить он. – Он бы отбивался и поднял тарарам.

– Не исключено, что она первым делом что-то ему вколола. По-любому, лапы она ему связала. Мы отправили ткани на токсикологический анализ. Подождем результатов.

Пассан снова уставился на экран монитора. Маски номэн различают по выражениям лица. Та, что сейчас была перед ним, означает «смеющуюся женщину». Или, наоборот, «плачущую женщину».

– Заккари что-нибудь нарыла на месте преступления? Следы? Отпечатки?

– Так, слезы одни.

– Как она проникла в дом? Почему вы ее не засекли?

– Мы лажанулись. – Фифи поставил ему на стол свой ноутбук и откинул крышку. – Вот, посмотри.

Он прокрутил в ускоренном режиме часть записи из детской спальни. Синдзи и Хироки в поле зрения камеры не попали. В комнате еще царил вечерний полумрак. Значит, это снято задолго до трагедии.

Фифи кликнул мышкой и поставил запись на нормальной скорости.

Вдруг в кадре возник силуэт Наоко. Она спиной к камере пересекла комнату и вошла в ванную. На ней было легкое строгое платье – в таких она обычно ходила на работу. Правда, именно этого платья Пассан никогда не видел. В руках она несла спортивную сумку.

– Что видишь? – спросил Фифи.

– Вижу, как Наоко заходит в ванную.

Панк нажал на клавишу пробела, и картинка замерла.

– Посмотри на тайм-код.

– Двадцать одиннадцать. И что?

Фифи свернул окно с записью и открыл второе. Обзор кухни. Защелкали клавиши. Запись прокручивалась на нормальной скорости. Наоко стояла возле кухонной стойки и готовила салат. Затем протянула руку и сняла с плиты горячую кастрюлю.

Он уже ничего не понимал. Теперь на ней было другое платье – на сей раз хорошо ему знакомое. Синдзи и Хироки сидели за обеденным столом и тянули друг у друга из рук игровую приставку.

Фифи ткнул пальцем в строку хронометража. 20:11. Но Пассану это уже не требовалось.

– В течение нескольких секунд, – продолжал его помощник, – в двух разных комнатах дома находились сразу две Наоко. Та, что вошла в ванную, – убийца. Не знаю, как она туда проникла, но… Она дождалась, пока все улягутся спать, и тогда…

Пассан представил себе, как это все происходило. Мальчики, как и каждый вечер, почистили зубы. С душевой занавески на них смотрели кувшинки и лягушки. У сыщика по спине побежали мурашки.

Эта тварь стояла за душевой занавеской и ждала своего часа.

Он вскочил и натянул куртку.

– Ты куда?

– Мне надо поговорить с Наоко. Она у Сандрины. Я должен перед ней извиниться. Понимаешь?

Ответа Фифи он не услышал. Не успел тот и рта раскрыть, как Оливье уже умчался по коридору.

65

Дом Сандрины располагался в небольшом районе Пре-Сен-Жерве, прилепившемся к северному склону холма Бельвиль. В пятидесятые годы постройки этого типа росли как грибы – жилищный кризис требовал срочного разрешения, а город нуждался в модернизации. Едва приехав во Францию, Наоко увлеклась историей парижской архитектуры двадцатого века. Теперь, лишь взглянув на здание, она могла точно назвать дату его сооружения. Она знала, что первоначально предполагалось окружить эти микрорайоны зелеными зонами, – тогда никто не догадывался, как широко распространится автомобильный транспорт. В результате бывшие рощи превратились в парковки, дома покрылись налетом копоти. Сегодня они представляли собой бесцветные коробки высотой в пять-шесть этажей, с потрескавшимися фасадами и черными провалами лоджий.

Дом Сандрины ничем не выделялся на общем фоне: в окнах сушилось белье, змеилась трещинами штукатурка. За серыми шторами угадывалась такая же серая, безрадостная жизнь. Как ни странно, на Наоко эта убогая картина произвела самое благотворное впечатление и после пережитого кошмара показалась глотком кислорода.

Она припарковалась на стоянке, вытащила из багажника чемодан на колесиках и направилась к подъезду. Чемодан у нее был фирмы «Римова» – самая легкая и удобная модель. Наоко знала это совершенно точно, потому что перепробовала все. В смысле бытовой практичности она могла кому угодно дать сто очков вперед. Будь она уроженкой Парижа или Флоренции, не исключено, что она бы более внимательно относилась к живописи и скульптуре, да и к искусству вообще. Но она приехала из Токио, и ее безусловными приоритетами оставались такие понятия, как эффективность, технологичность и высокая степень приспособления. Она родилась на свет не от взмаха кисти, а от щелчка мышкой.

Вот и подъезд. Наоко набрала на панели код. Вспомнив, что лифт не работает, пошла по лестнице, волоча за собой чемодан. Весил он немного – она взяла с собой лишь самое необходимое. К тому же Сандрина жила на третьем этаже. Лестничная площадка была открытой: еще одна примочка пятидесятых, обернувшаяся провалом. С годами «колодец света» превратился в вонючий обшарпанный загон, перила проржавели, ступеньки осыпались.

Наоко ступила на открытый балкон, опоясывавший дом по всему этажу, и подошла к квартире Сандрины. Ключи лежали под ковриком. Раньше она никогда не видела жилище подруги днем, Сандрина иногда приглашала их разве что на ужин.

Внутри поджидал приятный сюрприз: везде царила безупречная чистота и витал легкий запах моющих средств. При планировке дома архитекторы не поскупились на окна, и жилье буквально заливал солнечный свет. Но этим его привлекательность и ограничивалась. Что же до остального… Гипсокартонные стены, двери из ДСП, расшатанный паркет…

Наоко обошла квартиру. Свои семьдесят квадратных метров Сандрина обставила как лофт: белые стены, нью-йоркские светильники, минимум мебели. В комнате, где спали дети, Наоко обнаружила на подушках плюшевые игрушки, и у нее сжалось сердце. Кровать Сандрины располагалась по соседству. Наоко вспомнила испытанное накануне чувство дискомфорта. Она предпочла провести ночь в гостинице, но не ехать к Сандрине. Почему?

В глубине коридора располагался кабинет – теперь это ее комната. Развернутый матрас уже лежал на диване. Наоко принялась развешивать одежду в стенном шкафу, но вскоре «плечики» кончились. В соседних шкафах висели детские вещи, и там тоже не оказалось ни одной свободной вешалки.

Махнув рукой на правила приличия, она решила, что вполне может позаимствовать пару-тройку вешалок у Сандрины. В ее спальне стенной шкаф тянулся вдоль целой стены. Остальные стены зияли девственной чистотой – ни картин, ни постеров, вообще ничего. Сандрина жила монашенкой. Пожалуй, только распятия над кроватью не хватало.

Наоко открыла дверцы первого отделения шкафа и обнаружила целую коллекцию винтажных платьев. Ужас: какие-то цветочки, пестрые разводы, как будто все это добро перенеслось сюда прямиком из Вудстока. И ни одной свободной вешалки. Наоко попыталась открыть другие отделения, но ничего не вышло: дверцы были заперты на ключ.

Тут она заметила кое-что странное. Между створками застрял клочок ткани. И не просто ткани – это был крашеный шелк. Она узнала узор – цветок камелии, традиционный для японской одежды рисунок. Наоко потрогала ткань. Даже до такому крохотному кусочку ей не составило труда определить качество материи. В детстве она часто видела мать в кимоно, так что шелк тек в ее венах.

Но что подобная вещь делала в шкафу Сандрины? Кимоно стоимостью в несколько тысяч евро, к которому полагается оби столь же тонкой выделки. Кстати, неизвестно, продаются ли в Париже оби.

Она снова попыталась открыть дверцы. Бесполезно. Тогда Наоко пошла в ванную и вернулась с парой ножниц. Не раздумывая, вставила конец лезвия в замочную скважину и посильнее надавила. Замок сломался, дверь скользнула вбок, и Наоко остолбенела.

Шкаф был плотно завешан разнообразными кимоно. Белые ирисы и зеленый бамбук, розовые пионы и голубое небо, цветы сакуры и лунный свет… Рядом висели оби: фиолетовый шелк, зеленый лак, краснота осенних листьев… В первый момент ее больше всего поразило то, что кимоно висели на плечиках. В Японии их складывают и хранят завернутыми в папиросную бумагу.

Потом она вспомнила про ночное вторжение. Нет, это невозможно. Она обшарила взглядом дно шкафа и в темной глубине увидела деревянные сандалии – гэта – и белые носки с отстоящим большим пальцем – таби. Еще взгляд наверх – здесь лежали парики из черного нейлона, уложенные в высокую прическу, украшенную позолоченными гребнями-кансаси.

Наоко стояла, зажав рукой рот, когда у нее за спиной раздался голос:

– Это совсем не то, что ты подумала…

Она обернулась, не выпуская из рук ножниц. Из груди ее вырвался крик. На пороге застыла Сандрина – лицо перекошено, волосы всклокочены. Наложенная щедрой рукой косметика размазалась и потекла.

– Не подходи ко мне, – угрожающе произнесла японка, потрясая ножницами.

Сандрина, словно не слыша, сделала шаг ей навстречу. Она дрожала – сильнее, чем Наоко.

– Это совсем не то, что ты подумала, – спокойным голосом повторила она. – Положи на место ножницы.

– Значит, это ты? Ты хочешь занять мое место рядом с Оливье? В этом все дело?

У Сандрины вырвался смешок. Как бы ужасно она ни выглядела, за ее изможденностью угадывалось что-то еще – нервозность, какое-то нездоровое возбуждение.

– Твой Олив – скотина, да еще и больной на всю голову, – презрительно фыркнула она. – Ты не знаешь его так хорошо, как я. И потом, о каком месте ты говоришь? Вы же вроде как разводитесь?

Больше всего она напоминала грустного белого клоуна. Крем-пудра, толстым слоем наложенная на лицо, пошла трещинами, будто иссохшая земля. Слишком много туши, слишком яркая помада… Вдруг Наоко осенило: да ведь Сандрина носит парик. Как это она раньше не заметила?

Сандрина шаг за шагом приближалась. Наоко отступала.

– Кого я люблю, так это тебя, – чужим, не своим голосом выдохнула Сандрина. – Я давно люблю тебя… – Она протянула руку к шкафу и провела ладонью по шелку кимоно. – Каждый вечер я превращаюсь в тебя. Я становлюсь японкой.

– Что ты несешь?

– Мы будем жить вместе. Вместе будем воспитывать Синдзи и Хироки. Я умру у тебя на глазах. Но перед смертью я хочу стать тобой.

– Зачем ты убила Диего? Зачем тебе кровь моих детей?

Сандрина снова засмеялась и сделала еще шаг вперед. Наоко по-прежнему крепко сжимала ножницы. Руки у нее так дрожали, что оставалось только удивляться, как она еще не порезалась.

И вдруг Сандрина сорвала парик. Под ним обнаружился совершенно лысый череп.

– Посмотри на меня, – прошептала она. – Трансформация уже началась.

– Что это? Что с тобой?

– Рак, дорогая, рак. Еще одной химии мне не выдержать. Так что надежды нет. Месяц, от силы два – и прости-прощай. – Она хихикнула. Потрясла головой и снова заговорила: – Мы проведем их вместе. Я буду исполнять все обычаи твоей родины. Япония спасет меня от смерти. Я читала в книгах… Я чувствую присутствие ками[27]. Они меня ждут. Они…

– Берегись! – закричала Наоко.

Сандрина не договорила.

Ее тело было перерублено пополам.

Наоко увидела, как качнулся вперед ее торс, словно у манекена, и только тут все поняла.

Изо рта и ноздрей у Сандрины хлынули струйки крови. Верхняя часть туловища стукнулась о дверцы стенного шкафа. Из нижней гейзерами хлестала кровь, заливая все вокруг.

Не дожидаясь очередного взмаха меча, Наоко бросилась к окну, телом выбила стекло и вывалилась наружу.

66

Пассан запирал машину, когда до него донесся хруст стекла. Он не сразу сообразил, что происходит. То, что видели его глаза, казалось нереальным, фантасмагоричным. Из окна третьего этажа падал человек. Он летел, раскинув руки и ноги, как в замедленной съемке. Пассан прирос к земле, сжимая в руках брелок, загипнотизированный этой безумной картиной.

Человек упал на крышу машины, припаркованной возле самого дома. Звук удара сработал как спусковой механизм, и Пассан снова обрел способность действовать. Это был тот самый дом, куда он ехал. Этаж Сандрины. А человеком, выпавшим из окна, была Наоко. Он рванулся вперед и успел подхватить тело жены в тот самый миг, когда оно заскользило с крыши машины на землю.

Его руки смягчили удар. Он осторожно опустил ее на землю.

– Наоко… – тихо позвал он.

Она смотрела на него широко открытыми глазами, как будто только что проснулась.

– Сандрина… – прошептала она.

Через все лицо у нее тянулась кровавая полоса. Платье тоже было в крови. Он не мешкая задрал его на ней, но не нашел следов ранений.

– Она умерла, – чуть слышно пробормотала Наоко.

Пассан сунул руку ей за спину, помогая подняться, и ощутил под пальцами теплую влагу. Перевернув Наоко на бок, увидел, что ткань платья сзади рассечена, и разорвал ее до конца. Через всю спину до самого бедра тянулась длинная кровавая царапина.

– Что произошло? – прерывающимся голосом спросил он.

Щеки у Наоко порозовели, как всегда бывало, стоило ей выпить вина.

– Что произошло?

– Скорее… Она там… Наверху.

Пассан уже откинул крышку мобильника. Набрал номер «скорой». Звонки сверлом ввинчивались в мозг. На том конце провода никто не снимал трубку. Он поднял голову. Вокруг уже собрался народ – прохожие, жители квартала, очевидцы.

– Разойдись!

Наконец ему ответил диспетчер, Пассан коротко обрисовал ситуацию, адрес, имя. Захлопнул телефон и вскочил на ноги.

– А ну разойдись, кому сказал!

Зеваки в ужасе разбежались. Опустив глаза, он обнаружил, что чисто рефлекторно выхватил из кобуры пистолет.

– Полиция! – рявкнул он. – Врач уже едет. Пусть никто к ней не прикасается.

И побежал к подъезду. Пересек холл, заметил на лифте табличку «Не работает» и понесся вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Ноги были как ватные – ощущалось действие обезболивающих препаратов. На лестничной площадке царила такая же ватная полутьма.

Балкон. Дверь одной квартиры на третьем этаже стояла нараспашку. Коридор. Первая комната, вторая. И в глубине – чудовищная картина, какая не приснится и в самом страшном сне. Тело Сандрины, разрубленное пополам. Верхняя и нижняя части туловища были уложены «валетом», отчего вся сцена приобретала характер запредельной по жестокости карикатуры. Несмотря на потрясение, Пассан обратил внимание на странность – совершенно лысый череп погибшей. В другом конце комнаты валялся парик. Но это было еще не самое ужасное. Убийца, кто бы он ни был, воспользовался внутренностями жертвы, чтобы оставить на дверце стенного шкафа надпись.

Японскими иероглифами, расположенными по вертикали.

Пассан не понимал их смысла, зато окончательно понял другое. Вся эта история не имела ничего общего с Гийаром, равно как и ни с одним другим преступником, которого ему приходилось арестовывать.

Этот кошмар связан с Наоко.

В какую-то долю секунды он представил себе разыгравшуюся здесь трагедию. На Сандрину и Наоко напал неизвестный. Одну убил, вторая успела выпрыгнуть в окно. Пока Пассан карабкался по лестнице, убийца нанес на дверцу шкафа эту кровавую эпитафию. Взгляд упал на лежащее на полу окровавленное кимоно. Похоже, его использовали, чтобы вытереть с оружия кровь.

Так. Он поднимался по лестнице, потому что лифт не работал. Следовательно, убийца либо убежал на верхние этажи, либо до сих пор находится в квартире. С пистолетом в руке Пассан обшарил каждую комнату – никого, потом выскочил на лестничную площадку. Здесь уже началось настоящее столпотворение: соседи высыпали на лестницу, кое-кто, привлеченный шумом, торопливо спускался вниз, на улицу.

Он убрал пистолет в кобуру и склонился над лестничным пролетом. В гулком пространстве далеко разносились вопли и топот шагов. Ему показалось, что он попал в глаз тайфуна.

Пассан помчался по ступенькам, расталкивая жильцов, которые перекрикивались с разных этажей. Шарил взглядом по лицам, инстинктивно пытаясь вычислить убийцу. Лишь сейчас он вспомнил, что сказала Наоко. «Она там. Наверху». Но кого она имела в виду – Сандрину или убийцу?

На первом этаже уже хлопотали врачи «скорой» и полицейские. Наоко нацепили на лицо кислородную маску, а на шею надели специальный корсет. Пассан подошел к двум мужчинам, которые как раз собирались переложить ее на носилки. Третий – похоже, врач – в упор смотрел на него.

– С ней все будет в порядке? – задал вопрос Оливье.

– Вы кто? – вместо ответа спросил его мужчина.

– Муж.

Врач промолчал, только рукой сделал знак санитарам, хлопотавшим вокруг Наоко. Те дружно подняли ее и уложили на носилки.

– Я спрашиваю, что с ней? – Пассан схватил врача за воротник халата и резко развернул лицом к себе.

– Успокойтесь. – Врач даже не поморщился – он в своей жизни всякого навидался. – Рана неопасная, но она потеряла много крови.

Пассан выпустил врача и перевел взгляд на Наоко, которую уже несли к машине «скорой помощи». В этом шейном корсете, под серебристым термоодеялом, она напомнила ему Патрика Гийара после провалившейся попытки взять его на месте преступления.

– Куда вы ее везете?

– Понятия не имею.

– Вы что, издеваетесь?

– Откуда я знаю, где есть свободные места? Позвоните через полчаса на центральную станцию.

Пассан не стал настаивать. В общем-то, бригада «скорой» действовала строго по правилам. Он сам тысячу раз наблюдал аналогичные сцены. Тот факт, что сейчас пострадавшей была его жена, ничего не менял в обычной процедуре. Он побежал к машине, желая что-нибудь сказать Наоко, но дверцы уже захлопнулись.

Медицинский фургон сорвался с места и с завыванием сирены умчался вдаль – вот и все, что Пассан успел увидеть. К горлу подкатила тошнота. Не смей разнюниваться. Убийца – мужчина или женщина – еще где-то поблизости. Пассан решительным шагом вернулся в подъезд, где полицейские безуспешно пытались успокоить взволнованных зевак.

– На улицу никого не выпускать! – крикнул он, демонстрируя полицейское удостоверение. – Выставьте оцепление вокруг всего дома!

Люди повиновались ему, даже не поинтересовавшись, кто отдает приказы. На сотрудников полиции документ государственного образца действует магически, никому и в голову не придет заподозрить, что его обладатель – самозванец.

– Вы двое – со мной. – Пассан кивнул двум сотрудникам, потевшим в форменных каскетках. – Очистите лестницу. Разгоните всю эту публику по квартирам!

Напоследок он обернулся к единственному здесь офицеру:

– Вызовите подкрепление. И позвоните прокурору парижской уголовки.

После секундного замешательства полицейские бросились выполнять указания: выгнали прочь посторонних и оттеснили с лестницы жильцов. Обстановка немного нормализовалась. Хлопали двери, пустели лестничные клетки. Пассан поднимался по этажам, перед глазами по-прежнему стояла страшная картина мертвой Сандрины. Неужели женщина действительно способна сотворить такое?

Наверное, да, решил он. Она могла подняться выше, когда он остановился на третьем этаже, а потом, пока он осматривал квартиру Сандрины, спокойно спуститься. Если только не спряталась где-то в подъезде. Но тогда зеваки должны были ее заметить. Следовательно, она все еще здесь. Где-то в этих стенах.

Он добрался до шестого этажа, на полную мощность включив личный локатор, чутко улавливающий негативные волны. Нет, ничего подозрительного. На лестнице стояла тишина. Оглядевшись по сторонам, он обнаружил служебную лестницу, которая вела на крышу.

Пассан локтем толкнул люк, подтянулся на руках и выбрался наружу. Крыша была плоской, как баскетбольная площадка. То тут, то там торчали трубы и виднелись вентиляционные коробки, под которыми поблескивали лужицы воды. Вдалеке расстилался Париж, опоясанный кольцевым бульваром. Над крышей от жары поднимался легкий туман, что казалось удивительным, учитывая, какой холодный в этом году выдался июнь. Вдруг вспомнилось то время, когда на него регулярно нападали приступы головокружения и он не мог подняться на мало-мальски высокое место без того, чтобы не почувствовать притяжение пустоты, неудержимо влекущей к себе. Но то время прошло, и от одной этой мысли он испытал легкое удовлетворение. Сегодняшние его бесы выступали во плоти: они убивали холодным оружием и оставляли на стенах кровавые надписи иероглифами.

Он извлек из кобуры пистолет и, настороженно вслушиваясь, двинулся вперед, повторяя вполголоса: «Сандрины больше нет… Сандрины больше нет…» – словно сам себя пытался убедить, что не спит. Может быть, убийца скрывалась за дымовой трубой? Пассан продвигался медленно и осторожно, обеими руками сжимая «глок». Под ногами скрипели мелкие камешки. Обошел первую трубу – никого. Вторую – чисто. Он внимательно осматривал крышу, ничего не упуская. Потом бросил взгляд на часы: с падения Наоко прошло примерно полчаса.

Убийца уже далеко.

Он вернулся к лестнице, и тут его осенило. Он дернул дверь лифта на шестом этаже. Не поддается. На пятом и четвертом – то же самое. Третий этаж, за ним – второй. Аналогично. На первом этаже на кабине лифта все так же болталась табличка «Не работает». Пассан дернул дверь.

Она открылась. В кабине царил полумрак.

Он громко выругался. Убийца воспользовалась охватившей весь подъезд паникой и просто спряталась в лифте. И никто не догадался в него заглянуть.

67

Они поменялись ролями: теперь уже Пассан нетерпеливо расхаживал перед лежащей в кровати Наоко. Больница была другая – педиатрическая имени Робера Дебре, – но отдельная палата мало чем отличалась от его собственной: та же унылая обстановка, отсутствие комфорта. Такие же бежевые стены, стойкий запах дезинфекции, невыносимая жара…

16.00. Фифи съездил в школу верховой езды и забрал Синдзи и Хироки. Отвезти их в Сюрен он не мог, в квартиру Сандрины – тем более. Поэтому они пообедали в «Макдоналдсе», а потом забурились в кино – как в бомбоубежище. Фильм заканчивался в шесть вечера: что делать дальше, будет видно.

Пассан уже несколько минут повторял одни и те же вопросы, не обращая внимания на слабость Наоко, накачанной обезболивающими. Операция по зашиванию раны на спине длилась почти час.

– Прекрати метаться… – прошептала она. – Я от тебя устала.

– Это чудо, что ты осталась жива.

– Все хорошо. У меня ничего не сломано. Спроси у врача. Простая царапина.

– Царапина? От удара мечом?

– Лезвие только скользнуло по коже. Мне повезло. Машина смягчила удар. А синяки пройдут.

– Чудо, твою мать… – проворчал Пассан и энергично потряс головой.

Наоко лежала в постели неподвижная, как сфинкс. Из локтевого сгиба у нее торчала игла капельницы.

– Что именно ты успела увидеть? – упорно продолжал расспрашивать он.

– Я тебе уже десять раз говорила: ничего.

– Ты видела, кто убил Сандрину? Видела ведь?

Японка приподняла было руку, но тут же бессильно уронила на постель.

– Я увидела просто фигуру. В черном. Она стояла за Сандриной. А потом хлынула кровь. Все вокруг стало красным. Я еле успела добежать до окна.

– А больше ты ничего не помнишь? Ни одной детали?

– Мне кажется, это была женщина.

– Японка?

– Если судить по тому, как она держала катану, то да. Она же убила ее с одного удара. – Наоко перешла на шепот: – Бедная Сандрина… Со всеми этими кимоно…

Она не смогла договорить и заплакала. Но у Пассана не было времени на выражение сочувствия. Следующими в списке убийцы шли они, в этом он не сомневался. Надпись иероглифами, маска театра Но, кимоно. И вот теперь – катана. Убийца уважала старинные традиции. Те самые, что вызывали в нем такое восхищение.

– Ты знал, что у нее рак?

– У кого?

– У Сандрины. В конечной стадии. Жить ей оставалось пару месяцев.

Вот так новость.

– Вскрытие еще не делали, – извиняющимся голосом пояснил Пассан.

– Да, судить о человеческой жизни способен только патологоанатом.

– Очень смешно.

– Ты не понимаешь, что происходит? – Наоко села в постели. – За своими проклятыми ссорами, разводами и дележкой детей мы проглядели самое важное! Мы с головой ушли в свои мелкие дрязги и даже не заметили, что наша лучшая подруга медленно умирает у нас на глазах!

– Что-то наши дрязги не кажутся мне такими уж мелкими, – попытался оправдаться Пассан.

– Когда я увидела в шкафу все эти кимоно, я подумала, что это она вламывалась к нам в дом, – продолжала Наоко безжизненным голосом, обращенным скорее к самой себе. – Дикость, конечно, но в тот момент…

– Чего она хотела на самом деле?

– Не знаю. Она сдвинулась на Японии. Хотела прожить оставшиеся ей недели со мной и детьми. Говорила про ками…

– Она что, стала синтоисткой?

– Говорю же тебе, не знаю! – Наоко неожиданно повысила голос: – Кто вообще может знать, о чем думает человек, обреченный на смерть? – Она снова понизила голос почти до шепота: – Наверное, она нашла утешение в восточной мистике, в дзенской безмятежности… Только все это глупости. Япония – отрава жизни.

Эти слова больно укололи Оливье, хотя он понимал, что она имеет в виду. Запад привык смотреть на архипелаг как на своего рода отдушину. Вместо того чтобы решать свои проблемы, он предпочитал мечтать о некоем Эдеме, идеальном обществе, проникнутом идеями покоя и умиротворения. Он сам был первой жертвой подобного отношения к Японии.

– Вернемся к убийце, – строго сказал он. – Ты все-таки видела ее. Во что она была одета?

– Во что-то черное. Я тебе уже говорила. По-моему, в черное. Но точно я не знаю…

– Сколько ей лет?

– Ты что, издеваешься? Все это произошло за какую-то секунду. Я видела, как тело Сандрины развалилось пополам. Видела кровь. И тогда я… Я отвернулась и прыгнула в окно. Мне…

Голос ее сорвался. Она всхлипнула. Из глаз выкатилось несколько слезинок – любая западная женщина на ее месте рыдала бы взахлеб.

– Тебе надо поспать, – мягко произнес Пассан, подойдя ближе к кровати. – Завтра поговорим. Но мы с самого начала ошибались, понимаешь? Я был уверен, что кто-то затаил зло на меня, именно на меня. Гийар или еще какая сволочь. Но теперь у меня впечатление, что вся эта история связана с тобой. Это японская история.

Наоко вытаращила глаза:

– Если чокнутая убийца одевается в кимоно, это еще не значит, что…

Пассан достал из кармана айфон и показал ей снимок, сделанный на месте преступления.

– На стене была надпись. Что это значит по-японски?

Наоко отшатнулась. Он видел, как она силится и не может сглотнуть. Ее словно парализовало. Лицо из белого стало желтоватым и снова напомнило ему деревянную маску театра Но.

– Отвечай! – настойчиво потребовал Пассан.

Она прикусила губу и обожгла его гневным взглядом. И как всегда, Оливье поразила красота ее монголоидных глаз. Из-за их узкого разреза иногда казалось, что Наоко чуть косит. Ее взгляд соединял в себе несоединимое: едкую жестокость и нежность, и эта нежность, рождавшаяся из крохотной асимметрии зрачков, смягчала все вокруг, обволакивала Пассана и ласкала его душу…

– «Это мое», – прошептала Наоко.

– Это мое что? – не понял он.

– По-японски в предложениях такого типа нет признаков рода и числа. Оно может означать: «он мой», или «она моя», или «они мои»…

– А алфавит какой? Кандзи или хирагана?

– Оба.

– А другого нет?

– Катаканы? Нет. В надписи нет ничего, что указывало бы на связь с заграницей.

Японцы изобрели третий алфавит, чтобы отображать звуки и названия, заимствованные у других народов. Это само по себе могло служить яркой иллюстрацией японского духа.

– А стиль? Уважительный? Нейтральный? Грубый?

– Грубый.

Он еще спрашивает!

– Посмотри повнимательней. Может, есть хоть что-то, какая-нибудь зацепка, которая подскажет, где искать автора.

– Нет, ничего нет.

– Что она имеет в виду, черт побери? – Не выдержав, Пассан угрожающе взмахнул мобильником.

Наоко опустила веки. Она часто моргала.

– Я не знаю, – тусклым голосом произнесла она. – Может, кимоно. Они выглядели роскошными. Может, Сандрина их украла…

– Ты что, смеешься?

Наоко молча смотрела на него. Ее глаза больше не выражали ничего – ни страха, ни гнева. Он вспомнил про так называемую непроницаемость азиатских лиц. И сам себя обругал. Он десять лет прожил с японкой и позволяет себе допускать, пусть мысленно, подобную чушь. Выходит, он так ничему и не научился? И уже никогда не научится.

– «Это мое», – повторил он медленно, словно пережевывал корку. – Что же это все-таки значит? А здесь не может быть связи с твоим прошлым? С твоими родителями, японскими друзьями?

– Ты что, рехнулся?

– Должен же быть какой-то ключ. Подумай! Вспомни! Я пока не вижу, с какой еще стороны к этому подступиться.

– Бред. Этот человек убил нашу собаку. Убил Сандрину. Этот псих орудовал мечом в Париже. Прости, но среди моих японских знакомых таких уродов нет.

Он нехотя кивнул. Да, эта гипотеза выглядела маловероятной. Снова решив действовать лаской, он присел на край кровати, осторожно взял женщину за руку. Наоко ее не вырвала. Дурной знак…

– Я еду в Токио, – категорично заявила она.

– Прекрасно. Отдохнешь. Тебе…

– Ты не понял. Я уезжаю насовсем. Хватит с меня.

До Пассана вдруг дошло, что подсознательно он всегда боялся услышать от нее эти слова.

– А как же… – пробормотал он. – Как же дети?

– Обсудим. Пока поедут со мной.

Ему хотелось ответить ей языком полицейского: «Пока ты не имеешь права покидать территорию Франции. Ты – главный свидетель в деле об убийстве». Или языком зануды-мужа: «Пусть это урегулируют наши адвокаты». Но вместо всего этого он просто сказал:

– Поспи. Завтра обо всем поговорим.

– Где вы сегодня собираетесь ночевать?

Она застала его врасплох. Об этом он еще не думал.

– В отеле. Не волнуйся.

А что еще он мог ей ответить? Ему приходилось следить за собой, чтобы не сорваться на крик и не потерять способность здраво рассуждать. Он чувствовал, как мозг заволакивает густым туманом. Токио. Дети. Первобытный страх…

Первым делом надо разобраться с этим убийством. А потом не дать ей уехать.

Один кошмар за другим.

– Ну ладно, – тихо сказал он. – Я пошел. Досталось тебе сегодня.

Он поднялся, взял ее за руку, чтобы поцеловать. Когда он наклонился к ней, его охватило чувство, будто ему на шею обрушился нож гильотины.

68

– Майор Пассан?

К нему приближалась молодая женщина в светло-зеленом халате и брюках. Она была бледной, с лицом почти того же цвета, что ее медицинская роба, длинным и остроносым, с глазами навыкате. На лоб спадали непослушные завитки волос, напоминавшие вырванные из земли корни растений.

– Брижит Девез. Я оперировала вашу жену.

– А я как раз вас искал, – поспешно солгал Пассан, пожав ей руку.

– За жену не беспокойтесь, – сразу предупредила она. – Рана поверхностная.

– Но она ведь упала…

– Крыша машины смягчила удар. Ей здорово повезло.

Он поблагодарил и бросил взгляд на часы. 18:30. Сеанс в кинотеатре уже закончился. Надо позвонить Фи фи, найти отель, вернуться к подобию нормальной жизни.

– Что в точности произошло с вашей женой? – спросила врач, озабоченно разглядывая его обожженное лицо. – Такое впечатление, будто спину ей рассекли чем-то острым. Каким-то лезвием, что ли. Я спрашивала, но из ее объяснений так ничего и не поняла.

Так, пора опять призвать на помощь язык полицейского: «Вопросы здесь задаю я». Вместо этого он улыбнулся, решив, что не стоит лезть в бутылку.

– Следствие только началось. Пока что я знаю не больше вашего. – Новый взгляд на часы. – Извините, меня дети ждут.

Не дожидаясь дальнейших вопросов, он толкнул дверь и вышел на лестницу. И сразу набрал номер Фифи.

– У вас все в порядке?

– Все ништяк.

– Что смотрели?

– «Кунг-фу панда – два».

– Интересно? – рассеянно спросил Пассан.

– Чуть не оглох.

А ведь панк, помешанный на неоклассическом металле, хард-коре и индастриале, привык к громкой музыке.

– Как там Наоко?

– С учетом обстоятельств, ничего. Насчет Сандрины новости есть?

– Нет пока. Но Заккари уже вкалывает.

– Прокурора предупредили?

– Наверное.

– Кому поручили вести следствие? Уголовке?

– Да пока неясно. Первые материалы собирает отдел уголовных расследований Сен-Дени.

– Черт, это наше дело!

– Не кипятись. Тебя вроде как временно отстранили. И вообще ты еще лежишь в больнице. Все, что ты сейчас можешь сделать, – это подать жалобу на неизвестное лицо в комиссариат Пантена.

Фифи был прав. Но кое-какие возможности у Пассана еще оставались. Например, позвонить прокурору, связаться с Лефевром… В общем, разворошить муравейник. А главное, извернуться, но добиться, чтобы вести следствие поручили ему.

– Тебя Кальвини вызывал.

– Зачем?

– Без понятия. Завтра. С утра пораньше.

– В воскресенье?

– Он дома будет. Мне дали адрес. Я тебе его эсэмэской вышлю.

Оливье дошел до своей машины. Это приглашение не сулило ему ничего хорошего.

– Что новенького насчет Гийара?

– Не в курсах.

– Разузнай. А насчет Леви?

– А что там может быть? Испарился мужик, только его и видели.

Да, пожалуй, ему теперь уже не поможешь. Разве что кадиш[28] прочитать.

– Ну ладно. Чем вы сейчас заняты?

– Мороженое едим.

– Где?

– На Монпарнасе.

Пассан вспомнил, как в те времена, когда он работал в спецназе, ему пришлось охранять свидетеля-албанца: пока длился процесс, этот человек жил в отеле «Меридиан», на авеню Коммандан-Мушот, как раз за вокзалом Монпарнас. Сегодня гостиница вошла в сеть «Пульман», но вряд ли ее архитектура сильно изменилась. А он знал в ней все ходы и выходы и отлично ориентировался на каждом этаже. Имея пару-тройку помощников, он сможет обеспечить детям безопасность. Пассан продиктовал Фифи адрес и назначил встречу возле отеля через полчаса.

Сидя за рулем «субару», он задумался о еще одной нависшей над ним опасности – исходившей не от убийцы, а от Наоко, вернее, от ее плана приобрести билет до Токио в один конец. Она много раз клялась ему, что ее жизнь навсегда связана с Парижем и что, даже если они разойдутся, она никуда не уедет из этого города. Bullshit![29] У детей были японские паспорта. Что это означало? Что она в любой момент может сесть на самолет и улететь, прихватив с собой потомство. Легко!

Из предосторожности он заранее навел справки. Случись подобное, он мог бы обвинить Наоко в похищении детей, их незаконном вывозе из страны и еще нескольких милых шалостях, но между Францией и Японией не существовало никаких соглашений об экстрадиции. Что бы ни предпринял Пассан, он будет в проигрыше.

Но так ли уж решительно она настроена? Неужели ночное происшествие настолько ее напугало? Или дело довершили его собственные подозрения на ее счет? Двигаясь к Порт-Майо, он не переставал воображать ее замкнутое, плоское, как лист бумаги, лицо в окружении чернильно-черных волос. Он хорошо знал это ее выражение. Еще в начале их супружества, стоило ей на него рассердиться, и Пассана неизменно встречала эта обрамленная черной каймой маска. А ночью, если он пытался ее приласкать, она молча поворачивалась к нему спиной.

Он старался успокоиться, рассуждая рационально. Карьера, финансы, дом – вся жизнь Наоко была связана с Францией. К тому же она постоянно твердила, каким козырем для детей станет то обстоятельство, что они будут свободно говорить на двух языках. Неужели она готова все это бросить? Начать жизнь с нуля?

Наоко не питала иллюзий относительно положения в Японии, переживающей жестокий кризис. Никто не судил ее родную страну так строго, как она. Для нее трава на рисовых плантациях Хонсю явно не зеленела ярче, чем в других местах. Но после того, как ей в холодильник подбросили обезьяну с содранной шкурой, как на ее детей напал неизвестный вампир, собаке выпустили кишки, а лучшую подругу перерубили пополам, последняя помойка показалась бы ей привлекательнее пейзажей Мон-Валерьен.

69

Наоко с трудом приподнялась и спустила с кровати ноги. Каждое движение требовало напряжения всех сил. Задерживая дыхание, она медленно выдернула из вены иглу капельницы. Затем коснулась ступнями пола и встала. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы собрать волю в кулак и не упасть.

Все хорошо. Идти она может. Пассан принес ей чистую одежду. Она порылась в шкафу и достала все, что ей было нужно. Натянула трусы и легкое платье, обулась в босоножки. Местная анестезия еще действовала: боли она не чувствовала. Сверху накинула бледно-голубой плащ. Пассан не забыл даже про ее сумочку. Отлично.

Она рискнула выглянуть в коридор. Ни души. Наоко вышла из палаты и бесшумно притворила за собой дверь. Повесила сумку на плечо и двинулась вперед, прижимаясь к стене. С каждым шагом ее походка становилась увереннее. Если кто-нибудь попадется навстречу, наверняка примет за обычную посетительницу, явившуюся в субботу навестить больного родственника. Оставалось только найти искомое.

За несколько часов до того она лежала на носилках в коридоре отделения скорой помощи. Она так и не поняла почему: то ли не было свободной палаты, то ли все врачи были заняты. Она терпела боль, чуть приглушенную уколом, рассматривала окружающую обстановку и читала вывешенные на стенах плакаты.

Шестое чувство иностранки. Постоянно держась настороже, она развила в себе обостренное чутье и научилась считывать любые сигналы с точностью, какая и не снилась французам. Попадая в любое государственное учреждение – на почту, в мэрию, в больницу, – она запоминала каждое произнесенное слово, брала на заметку каждую подробность. Она никогда не подписывала договор на аренду жилья или квитанцию о доставке товара, не прочитав все, что написано в документе, включая строчки, наб ранные мелким шрифтом.

Больница Робера Дебре специализировалась на педиатрии и редких детских заболеваниях. Наоко предположила, что в подобном заведении, где проводят время дети и подростки, не может не быть специальных помещений для игр и вообще заполнения досуга. Когда Синдзи попал с аппендицитом в больницу Неккера, она после операции сама водила его в большой зал, где на столах лежали настольные игры и книжки и стояли компьютеры. А там, где есть компьютеры, может оказаться и Интернет. Если ей чуть-чуть повезет…

Она вошла в лифт и спустилась на второй этаж. Просто мамочка, разыскивающая заболевшего ребенка. Единственным элементом, нарушавшим стройность образа, оставалась ее шаркающая походка, наводящая на мысли об отступлении японской армии после битвы за Окинаву.

В конце коридора показалась табличка «Открытое небо». Ниже примостилась еще одна: «Взрослым вход воспрещен». Охранника у дверей не было. Разрисованные граффити стены, настольный футбол, музыкальные инструменты. Посетители досугового центра были одеты в классический молодежный прикид – джинсы и майка. Самые невезучие сидели под капельницами в пижамах.

Наоко обратила внимание на нескольких мальчиков за компьютерами. Они колотили по клавишам с такой энергией, словно от этого зависела их жизнь. Ни одной свободной машины. Большинство играли, но у какого-то парнишки монитор светился страничкой Фейсбука.

Она подошла к нему и вежливо спросила, нельзя ли ей на минутку за его компьютер. Лицо мальчика осветилось широкой улыбкой, в которой угадывался будущий мужчина. Наоко подумала, что недалек тот день, когда Синдзи и Хироки тоже станут подростками – наверняка такими же беззаботными и неотразимыми, как этот парень.

Она быстро загрузила специальный сайт, позволяющий писать по-японски. Хозяин компьютера – он оказался очень высоким, не меньше метра восьмидесяти пяти, – остался стоять рядом с ней.

– Это что, японский? – удивленно спросил он, как будто она пользовалась эльфийским языком из «Властелина колец».

Она кивнула, уже сожалея, что вступила в разговор. Если Пассан додумается провести расследование в больнице, он обязательно выйдет на этого парнишку, и тот, конечно, вспомнит о ней. И тогда Пассану будет достаточно проверить все жесткие диски больничных компьютеров.

Она подключилась к Фейсбуку. Вбила полузабытое имя, и на экране появилась фотография. На лице улыбка, но какая-то недовольная. В общем-то, она почти не изменилась. Наоко пробежала пальцами по клавишам и получила еще одно подтверждение. Несмотря ни на что, она все еще числилась в списке ее друзей. Вдруг безобидное лицо расплылось перед глазами, на него наползла перекошенная от злобы и забрызганная кровью физиономия, виденная ею накануне. Наоко не смогла сдержать дрожи.

Еще несколько ударов по клавишам. В ящике всего одно сообщение, состоящее из единственного слова.

– С вами все в порядке? – всполошился мальчик.

– Конечно. А почему ты спрашиваешь?

– Вы так побледнели…

– Да нет, все нормально, – улыбнулась она. – Ничего, если я еще на минутку займу компьютер?

Парнишка широко развел руки. Она смотрела на него как сквозь толщу воды и представляла, как на дне шевелятся водоросли.

– А куда мне спешить? Все равно тут делать нечего.

Наоко не посмела спросить, чем он болен. Зашла на сайт «Японских авиалиний». Из осторожности выбрала японскую версию.

Есть рейс на завтра, в 11:40. Она вбила фамилии пассажиров и номер своей кредитной карты. Не «Визы», которой пользовалась постоянно, а второй, «Америкэн экспресс», о существовании которой никто и не подозревал. Она специально хранила ее на случай непредвиденного отъезда. В глубине души она всегда чувствовала себя преступницей и была готова в любую минуту сорваться с места и удрать как можно дальше.

Еще пара щелчков мышкой, и она получила подтверждение брони на билеты. Ей казалось, что цифры и буквы на экране складываются в чудовищный узор из внутренностей Сандрины.

Лишь она одна могла понять смысл послания.

Лишь она могла на него ответить.

70

Пассан с сыновьями вошли в лобби отеля «Пульман» в половине восьмого вечера. Их сопровождала «личная гвардия» – Фифи, Жаффре и Лестрейд, трое вооруженных полицейских, постепенно переквалифицировавшихся в нянек. Коллеги помогали ему в свободное от работы время.

Он снова вспомнил про албанского свидетеля, за которым присматривал в этом отеле. Не такое уж нелепое сравнение. Они сейчас находились примерно в том же положении – предельно уязвимые, подверженные прямой угрозе. Ему приходилось встречаться со многими такими людьми: свидетелями, жертвами преступлений, невинными, оклеветанными бедолагами. С обычными людьми, попавшими в необычные обстоятельства. Теперь он сам стал одним из них.

Фифи занялся регистрацией, Жаффре с Лестрейдом отнесли в номер багаж. Он снял апартаменты из нескольких комнат – это была единственная возможность разместить всю команду. Заместитель прокурора подписал постановление на обыск. За переработку парням заплатят из государственного кармана. Свидетели под защитой – вот кто они такие, Пассан и его сыновья.

Очутившись в номере, Синдзи и Хироки завопили от восторга. Пассан объяснил им, что мама заболела, и они успокоились. Пассан давно заметил эту характерную особенность: если хотя бы один из столпов, на которых держался их мир, был в наличии, мальчишки предпочитали не волноваться. А он был здесь – хоть и с обожженной физиономией, зато, как всегда, сильный и надежный.

Пока остальные двое полицейских по-походному устраивались в гостиной, Фифи подключил к телевизору игровую приставку. Оливье удалился в ванную, чтобы смазать ожоги биафином. Фифи принес кое-какие таблетки – из тех, что не купишь в аптеке. По мнению панка, разрешенные к продаже лекарства годились только для лечения насморка, зато он мог раздобыть кое-что покруче. Пассан поверил помощнику на слово – тот знал, о чем говорил, – но все же не полностью избавился от сомнений.

– А я от твоих снадобий на ходу не засну? – крикнул он, приоткрыв дверь.

– Не боись, – успокоил его Фифи, заходя в ванную. – Их хорошо принимать, если накануне переберешь с экстези. Раньше спасались герычем, но современная химия не стоит на месте.

– Ну, спасибо, успокоил.

Фифи засмеялся и, подавая пример, проглотил таблетку.

– Ну ладно, – решился Пассан и закрыл дверь. – В уголовку звонил?

– Пока дело ведет отделение Сен-Дени. Прокурор должен вот-вот назначить следственного судью.

– Как только узнаешь – кого, сообщишь мне. С ребятами из Девяносто третьего связывался?

– Ну, они начали рыть в районе Пре-Сен-Жерве, но пока по нулям. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. С поисками убийцы пока тоже дело швах. Эта баба как сквозь землю провалилась. Никаких следов.

Пассану снова привиделась темная кабина лифта. Он не сомневался, что его догадка верна. Эта тварь спряталась в лифте, а потом, никем не замеченная, смылась. Чтобы нанести новый удар.

Фифи вытащил из кармана вчетверо сложенный листок хрустящей бумаги.

– Можно? – спросил он, показывая на дозу кокаина.

– Нельзя. Что ты себе позволяешь? Ты на работе! И должен охранять моих детей.

– Ой, ну да! – рассмеялся тот. – И как это я забыл?

– Пива выпьешь из мини-бара, и хватит с тебя. Насчет моего дома новости есть?

– Ни фига. Опросили соседей. Результат – ноль. Анализы тоже ничего не дали. Честно, мне иногда кажется, что мы имеем дело с призраком.

Пассан снял вязаную шапку, поскреб голову, а затем пригладил оставшиеся волосы, словно пытался таким образом навести порядок в мыслях.

– О Сандрине что-нибудь удалось разузнать?

– Слушай, ну у меня не сто рук! – запротестовал Фифи. – Или я работаю нянькой, или…

– Сегодня вечером поищешь информацию, не выходя из номера. – Пассан жестом прервал его стенания.

– А ты что, с нами не ночуешь?

Пассан проигнорировал этот вопрос.

– Найди мне все, что сможешь, насчет катаны.

– Чего-чего?

– Это такой японский меч. Созвонись с реставраторами, с антикварами. Поговори с членами клуба кэндо[30].

– И все за один вечер?

– Справишься как-нибудь. И еще – узнай на таможне, не ввозил ли кто-нибудь в последнее время в страну что-нибудь в этом роде.

Фифи присел на край ванны. Похоже, таблетка уже оказала на панка свое действие: его лицо прямо на глазах принимало все более расслабленное выражение. Хотелось бы Пассану то же самое сказать и о себе, но его боль так и не отпускала.

– Позволь тебе напомнить, что официально следствие ведем не мы, – чуть слышно пробормотал напарник. – Ни постановления на нас нет, ничего.

– Не в первый раз.

– А Наоко что говорит?

– Ничего.

– Ну, ясен пень.

Пассан сделал вид, что не замечает оскорбительной нотки, прозвучавшей в этих словах. Часы показывали уже половину девятого. Оставался еще один аспект дела.

– Что насчет Леви?

– А что насчет Леви?

– Я же тебя просил узнать, отдавал он материал на генетический анализ или нет.

– Черт, я и забыл. Столько всего навалилось…

– Так ты узнал что-нибудь или нет?

– Ну, в общем, кое-что узнал. – Фифи извлек из кармана блокнот. – Двадцать первого июня Леви отправил в Бордо перчатку. В тот же день еще одну он передал на исследование в лабораторию Страсбурга. Вечером следующего дня забрал и ту и другую, вместе с результатами анализов.

Если ты по профессии сыщик, то твои правильные догадки нередко означают, что кому-то подписан смертный приговор.

– Перчатки явно принадлежали Гийару, – продолжил Фифи. – Зачем он их разделил?

– Хотел сравнить результаты анализов, но так, чтобы больше никто ни о чем не заподозрил. А потом попытался толкнуть Гийару и перчатки, и результаты.

– И смылся с баблом?

– Нет. Он убит.

Пассан открыл дверь и вышел. Фифи тащился за ним. Синдзи и Хироки сидели с джойстиками в руках и весело смеялись под ласковыми взглядами Лестрейда и Жаффре. Оливье вытащил из сумки пижамы и туалетные принадлежности и, не обращая внимания на протестующие возгласы сыновей, повел их в ванную комнату, где помог обоим раздеться. Он повторял привычные жесты, словно цеплялся за иллюзию того, что этот вечер ничем не отличается от остальных.

Затем он позвонил Наоко. Она говорила ровным, ничего не выражающим голосом. Мальчики тоже захотели с ней поболтать. Описали ей гостиничный номер, перечислили запасы сладостей в мини-баре и снова засели играть.

– Ужин закажите в номер, – сказал Пассан, обращаясь к помощнику.

– А ты куда?

– Да так, надо кое-что по мелочи уладить.

– В прошлый раз, когда ты мне это говорил, тебя нашли чуть живым и обгорелым. – Панк уставился на него, обеспокоенный и сердитый одновременно. – Куда ты собираешься?

Пассан выдавил из себя улыбку. Наконец-то мазь и таблетки подействовали. А может, сработала волшебная пилюля Фифи.

– Домой.

– Зачем?

– Попрощаться.

Он принял душ, переоделся, поцеловал мальчишек. Принесли еду: огромные гамбургеры с горой жареной картошки. Все воспитательные принципы Наоко летели вверх тормашками, но, черт побери, после всего, что они пережили… И потом, это был субботний вечер.

Он вышел за порог, помахав своим помощникам и дав обещание к ночи вернуться. Фифи напомнил, что рано утром его ждет судья. Направляясь к лифтам, Пассан подумал, что если в этой истории и есть призрак, то это он сам.

71

Ворота перед домом были заклеены липкой лентой. Он содрал ее и щелкнул пультом. Он уже принял решение: дом они продадут, выплатят кредит, а оставшиеся деньги положат в банк на счета детей. Курс евро с годами будет расти, так что это вполне безопасное вложение. Безопасное… Отныне гарантировать безопасность им могли только банки. Ничего не скажешь, в хорошенькую историю они вляпались.

Он пересек лужайку, даже не посмотрев в сторону своего сада. Зажглись фонари у подножия деревьев. Они осветили ленты ограждения, опоясавшие все вокруг, словно здесь шли связкой альпинисты. Пассан пролез под лентами, натянул латексные перчатки и открыл ключом дверь. Как вор.

В доме он зажег свет в каждой комнате – не хотелось пачкаться о темноту. Хозяйским шагом обошел все помещения, рассеянно приподнимая диванные подушки и заглядывая под ковры. Он ничего не искал. Ребята из команды Заккари уже сделали это за него и ничего не нашли. Он просто в последний раз общался с домом – с его стенами и наполнявшими его вещами.

На втором этаже он остановился на пороге детской спальни. Посмотрел на черное пятно на полу, между кроватями. Он не дрожал, просто стоял не двигаясь. Как глыба льда, застывшая во мраке ночи. Он подумал о Диего. Собака не подняла тревогу, не залаяла на незваную гостью. Почему? Потому что та была японкой? И обвела несчастную псину вокруг пальца?

Не зажигая света, Пассан прошел в спальню Наоко. Днем он уже заглядывал сюда, забрал кое-какие вещи. На сей раз он внимательно осмотрел все: шкафы полированного дерева, хлопчатобумажный матрас, красное одеяло, ночной столик. Кажется, все на месте. Не раздумывая, он уселся на край кровати, лицом к большому окну.

Что-то мешало ему сидеть. Он сунул руку в карман и вытащил кайкен. Сорвал печати с пластикового пакета и принялся разглядывать нож в свете садовых фонарей. Ножны черного дерева – изогнутые, изящные, словно бы настороженные. Как охотничья собака… Рукоятка слоновой кости, сияющая, почти фосфоресцирующая. Ему вспомнились стихи Хосе Марии Эредиа, в которых поэт сравнивает самурая в доспехах с «черным моллюском». Вот и его не покидало ощущение, что он держит в руках живое существо в жестком панцире. Чрезвычайно умное существо…

Ему опять подумалось, до чего нелепы были все его японские фантазии. Жены самураев, перерезающие себе горло. Гейши, отсекающие мизинец в знак верности любовнику. Замужние женщины, сжигающие зубы танином, чтобы чернота рта подчеркивала белизну кожи. Ему снились эти мертвецы, эти калеки, эти жертвоприношения.

Но вот настал день, когда жестокость явилась к нему, – а он ничегошеньки не понимал. Его охватило мимолетное желание выкинуть кайкен на помойку. Но он подавил его и убрал оружие в ящик ночного столика.

Подарок есть подарок.

Поднявшись, он направился в подвал. Вот до чего дошло – ведет расследование в собственном доме. Не успел выбраться из пропасти, в которую его тянул Гийар, и опять стоит на краю бездны. Только теперь все куда страшнее. Непонятно, как исследовать эту бездну.

«Это мое».

Что имела в виду убийца? Может быть, Наоко что-то у нее украла? Что-то ценное? Или какую-то важную информацию? Может, фраза как-то связана с ее семьей? С бывшим ухажером? Нет, не похоже. Она покинула Японию совсем юной девушкой, а если и возвращалась на родину, то редко и на короткое время – только навестить родителей. Она всегда вела себя как человек, бесповоротно уехавший из страны. Человек, который сжег за собой все мосты и ни о чем не жалеет. Вдруг Пассана осенило. А может, она уехала не просто так? Может, она от чего-то бежала?

Он включил свет, уселся за импровизированным письменным столом и погрузился в размышления. Оставался еще один след – его собственное пребывание в Японии. Месть преступника, которого он там арестовал…

Да нет, ерунда. Он участвовал в расследовании пустяковых дел. Гонялся за беглыми мошенниками, проворовавшимися финансистами, уклоняющимися от уплаты алиментов мужьями, подпольными торговцами предметами искусства или техническими новинками. Он ни с кем не подружился, не ходил в гости ни к одному японцу и даже избегал общения с другими иностранцами, слишком напоминавшими ему себя самого. Япония оставалась его личным раем, куда не было доступа чужим.

А женщины? Нет, здесь тоже все чисто. Он видел их во сне, мечтал о них, но не завел ни одного романа. По вечерам он как одержимый смотрел японское порно, в котором женщины всегда выступали жертвами, а мужчины – палачами. Днем он влюблялся по нескольку раз за день, в каждую проходившую мимо японку. Если он и занимался любовью, то исключительно виртуальной, соблюдая установленные им самим правила: есть шлюхи, а есть мадонны…

23:00. Он встряхнулся, прогоняя из головы непрошеные воспоминания. Пора заняться составлением прощального слова для Сандрины.

Он был убежден: несмотря на кимоно и оби, его подруга не имела ничего общего с преступлениями. Она стала побочной жертвой убийцы. Из чего следовало, что та явилась в Пре-Сен-Жерве не за ней, а за Наоко. И все-таки профессиональная честь требовала, чтобы он занялся изу чением жизни убитой. Он мог бы вскрыть ее почту, проверить страничку на Фейсбуке… Но подобные методы его не слишком манили. Он предпочитал работать по старинке.

Протянув руку к телефонному аппарату, он нащупал рядом записную книжку. При жизни Сандрины он не часто вспоминал о ней. Она принадлежала к тому прошлому, от которого он отрекся. Его поездка в Японию, период работы на Луи-Блан, депрессия. Жизнь без Наоко…

– Алло!

Он набрал номер Натали Дюма, в замужестве Буассу, сестры Сандрины, с которой несколько раз встречался. Высказав все полагающиеся соболезнования, расспросил о болезни старшей сестры. Натали казалась ошеломленной. Все знали, что жить Сандрине осталось недолго, но смерть от удара мечом… Натали рассказала, как развивалась болезнь. В феврале Сандрина прошла обследование. Ей поставили диагноз: злокачественная опухоль левой молочной железы. Более подробные анализы обнаружили метастазы в печени и матке. Оперировать было уже поздно. После первого курса химиотерапии у нее наступила короткая ремиссия. А потом – резкое ухудшение. В мае провели второй курс химии. В середине июня врачи вынесли окончательный вердикт: сделать больше ничего нельзя.

Из вежливости – и давая себе время собраться с мыслями – он спросил, когда и где состоятся похороны. Во вторник, на кладбище в Пантене. Запинаясь на каждом слове, Пассан попытался выяснить, как у Сандрины обстояло с личной жизнью. Натали отвечала уклончиво. Насколько ей известно, у сестры не было любовников. Она вела размеренную и скромную жизнь. Жизнь старой девы. Натали не произнесла этих слов вслух, но они звучали за каждой фразой. Пассана так и подмывало задать еще один, самый откровенный вопрос, насчет сексуальной ориентации Сандрины, но он не осмелился.

Тогда он попытался зайти с другой стороны. Когда у Сандрины появилось увлечение Японией? Сестра удивилась – она ничего об этом не слышала. Ни о кимоно, купленных за бешеные деньги, ни о нейлоновых париках. Пассан поблагодарил и пообещал прийти на погребение. Но знал, что не пойдет, – он терпеть не мог похорон.

Субботним вечером, ближе к полуночи, у полицейского не так много возможностей вести расследование. Тем не менее Пассан позвонил Жан-Пьеру Жосту, он же Счетовод, – эксперту финансового отдела полиции, тому самому, кто добыл сенсационные сведения о принадлежавшем Гийару холдинге. Счетовод, сидевший с семьей перед телевизором, ничуть не обрадовался звонку. Кальвини уже успел намылить ему шею за то, что он поделился секретной информацией с сыщиком, обратившимся к нему без всякого официального предписания.

Пассан коротко рассказал, чем закончилась история, не умолчал и о своих ожогах. Жост немного успокоился. Оливье воспользовался этим, чтобы попросить еще об одной, последней услуге.

– Это вопрос жизни и смерти, – признался он.

– Для кого?

– Для меня, моей жены, моих детей. Давить на тебя я не хочу.

Его собеседник прочистил горло, а потом велел продиктовать точные данные Сандрины Дюма.

– Я тебе перезвоню, – пообещал он.

Пассан сварил себе крепкий кофе. Он физически ощущал пустоту дома над головой. Несмотря на яркое освещение, тот казался ему зловещим. Бетонный бункер. Святилище давно ушедшей эпохи. Никакой ностальгии он не испытывал. Понимал лишь, что ему предстоит битва – за то, чтобы в этой пьесе был и второй акт. Который разыграется уже не здесь.

С кофейником и кружкой в руках он собирался снова усесться за свой «стол» – просто положенную на козлы доску, – когда зазвонил мобильник. Это был Счетовод – надо же, так скоро. Ну да, для специалиста такого уровня проверить банковские счета Сандрины было пустяком. Результаты вполне соответствовали затраченным усилиям. Судя по движению средств на счете, их обладательница вела скучную и монотонную жизнь сорокалетней одинокой женщины – с работы домой, из дома на работу. И вдруг в конце апреля она берет в банке кредит на двадцать тысяч евро. Чтобы получить такую сумму, не требуется предъявлять справку о здоровье. После меня – хоть потоп.

Следующим заслуживающим внимания фактом стала покупка нескольких кимоно из крашеного шелка в бутике на острове Сите. Сумма покупки составила четырнадцать тысяч евро плюс еще три тысячи за оби. Сандрина решила напоследок доставить себе удовольствие…

Пассан поблагодарил Жоста, позволив тому вернуться в круг семьи. Полученные сведения ничего не давали: они лишь подтверждали показания Наоко. Воспоминание о старой подруге наполнило его грустью. Смертельно больная Сандрина влюбилась в японку. По всей видимости, это чувство созрело в ней давно, но уверенность в близкой кончине подстегнула его и обратила в пылкую страсть. На что она надеялась? На чудо, не иначе. Мечтала умереть в образе Наоко, под умиротворяющей сенью архипелага и его духов.

И тут же его мысль перескочила к бывшей жене. Несмотря ни на что, ее причастность к произошедшему оставалась самой вероятной гипотезой. Что-то такое было в ее прошлом… В сущности, от Наоко можно было ожидать чего угодно. Он мысленно перечислил все странности в ее поведении, все то, что служило доказательством ее скрытности и эгоизма. Рожать она уезжала в Японию. Своими деньгами распоряжалась сама, никогда не ставя его в известность, – у них никогда не было общего счета. Обожала в его присутствии говорить с детьми по-японски, как будто старалась подчеркнуть, что он – не из их компании. И вот теперь ее внезапное желание вернуться в Японию, да еще прихватив с собой Синдзи и Хироки…

Как он прожил с ней десять лет? Притом что их разделяли десять тысяч километров? И этот долгий путь окончился тупиком.

В нем разгоралась злость, словно огонек в ночи. Чтобы не дать ему угаснуть, Пассан принялся вспоминать раздражавшие его привычки Наоко. Например, она могла пить чай в любое время суток. И наливала чашку до краев. Тоннами скупала косметику – баночки и тюбики загромождали в ванной все полки, как бы огораживая пространство, принадлежавшее только ей и больше никому. Обожала дарить другим всякие мелочи, что, на его взгляд, говорило не о щедрости, а о скупости. Часами лежала в ванне. Не успев прийти с работы домой, мчалась полоскать горло. А акцент? Иногда он его просто бесил. А ее манера каждую фразу начинать со слова «нет»? Или переходить на английский, если французских слов не хватало. Но главное – ее глаза. Черные, миндалевидные, непроницаемые. Глаза, которые все впитывали и ничего не выражали.

Со временем Наоко превратилась для него в какой-то вирус, в проказу, пожиравшую сложившийся у него чистый образ идеальной Японии. Он сжал кулаки и смежил веки, пытаясь представить, как Наоко заживо горит, охваченная яростным пламенем его гнева.

Но ничего не получилось.

Вместо этого он подумал о том, как прекрасно они ладили. Пассану нравилось отношение Наоко к любви. Никаких бурных излияний чувств, никаких «я тебя люблю» через слово (японцы вообще не употребляют это выражение), никаких «нет, ты первый вешай трубку» и прочей пошлятины, всегда вызывавшей у него тошноту.

Жан Кокто стащил у Пьера Реверди одно высказывание, которое вставил в диалог героев в знаменитом фильме Робера Брессона: «Любви нет. Есть лишь доказательства любви»[31]. Реплика пошла гулять по миру, обретя значимость универсальной максимы. Пассан, со своей стороны, всегда сознавал, что в ней скрыта глубокая правда: в любви важны только поступки. Слова не стоят ничего.

Но Наоко говорила так мало, что каждое ее слово весило не меньше поступка. Когда она среди ночи шепнула ему, раз или два, не больше, со своим колдовским акцентом: «Я тебя люблю», ему показалось, что он стоит под звездным небом посреди пустыни и смотрит в колодец, на дне которого плещется вода.

Всего три коротких слова, наполнивших его жизнь смыслом…

72

– Гийар дал признательные показания.

– Как это?

– В письменном виде. Прислал мне свою исповедь.

Иво Кальвини встретил Пассана у ворот. Его впалые глаза горели привычным лихорадочным блеском, но одежда – он вышел в ярко-синем спортивном костюме и белоснежных кроссовках – придавала ему непривычный, едва ли не комичный вид. Удивил Пассана и дом, в котором жил прокурор, – непритязательное сооружение из песчаника, похожее на шахтерские домишки и расположенное в самом центре Сен-Дени. Кальвини, производивший впечатление высоколобого и спесивого зануды, оказался скромным обитателем рабочего пригорода.

– Как к вам попал этот материал? – спросил Пассан.

– По почте. Проще простого. Нечто вроде: «В случае моей смерти прошу переслать…»

Он еще и шутил – это было что-то новенькое. Впрочем, сама ситуация не вписывалась ни в какие привычные рамки. Чтобы высокое начальство пригласило сыщика к себе домой, в воскресенье, в девять утра… Невиданное дело.

– Входите, прошу вас.

Он посторонился, пропуская гостя на участок. Они прошли через квадратный газон, и Кальвини махнул рукой на стоявшие под высоким дубом чугунный стол и стулья:

– Присаживайтесь. Сегодня не очень холодно. Сейчас я принесу документ. Кофе хотите?

Пассан кивнул. Со вчерашнего дня у него во рту не было ни крошки. Заснул он, погруженный в любовные мечтания. Это был не сон, а какое-то забытье – без сновидений, без чувств. Проснулся в пять утра и содрогнулся от сознания собственной безответственности. Его детям грозит опасность. Его бывшая жена, чудом избежавшая гибели, лежит в больнице. По городу бродит убийца, вооруженная катаной. А он чем занят? Спит! Быстро собравшись, он поехал в отель «Пульман» проведать сыновей. Шепотом переговорил с Фифи – Жаффре и Лестрейд храпели, устроившись на двух диванах.

– Посидишь сегодня с ребятами?

– Естественно. Это моя работа.

– Что собираетесь делать?

– Пойдем в «Аквабульвар». Или на Тронную ярмарку. Еще не решил.

Больше обсуждать пока было нечего – ни о прошедшей ночи, ни о грядущем дне. Наступило воскресенье, а значит, расследование затормозится на сутки. Впрочем, официально они не имели к делу никакого отношения.

На садовой мебели переливались капли росы. Оливье вытер стул и сел. Его смущал окружающий покой: ни шума машин на улице, ни бензиновой вони. Над головой щебетали птицы. Но стоило ему поднять глаза над забором, и он уперся взглядом в расчертившие небо угловатые башни. Домик судьи находился всего в паре сотен метров от Франк-Муазена, превращенного Акушером в свои охотничьи угодья.

Послышался звук шагов: Кальвини вернулся с зажатой под мышкой папкой. В руках он нес кофейник, сахарницу и кружки. Тощий как скелет, в нелепом одеянии, он, несмотря ни на что, выглядел внушительно.

Усевшись за стол спиной к дому, он аккуратно положил перед собой принесенные бумаги. Несколько мгновений изучающее смотрел на обожженное лицо майора; в его взгляде читалось и изумление, и восхищение.

– Давно вы здесь живете? – Пассан попытался разрядить обстановку.

– А вы думали, я живу в буржуазном квартале в Семнадцатом округе? – Судья улыбнулся своей знаменитой кривоватой улыбкой.

– Ну, в общем, да.

– Я работаю судьей в этом департаменте и жить должен здесь же. Знаете, как архитекторы, которые проектируют типовые курятники и сами в них селятся. Сахару?

– Спасибо, не надо.

– А вы где живете?

Кальвини наливал Пассану в кружку кофе. Терпкий запах, смешанный с ароматом влажной земли, защекотал ноздри.

– Я и сам толком не знаю, – ответил после краткого молчания сыщик. – У меня дом в Сюрене, но сейчас… все слишком осложнилось.

Хозяин не стал настаивать, просто подтолкнул к гостю пластиковую папку.

– Исповедь Гийара. Получили вчера утром. Должен сказать, что она… произвела на меня впечатление. Разумеется, это только копия.

Оливье разглядел под прозрачной обложкой листы, исписанные шариковой ручкой. Почерк, скорее, детский – мелкие круглые буквы. Так пишет человек, которому не пришлось особенно много учиться.

– Если в двух словах, что там?

– Если в двух словах, то вы оказались правы. На все сто процентов. Акушером был Гийар. Он родился на свет гермафродитом. В тринадцать лет перенес операцию – из него сделали мальчика. Потом принимал тестостерон. Природная злоба плюс повышенные дозы гормональных препаратов, и вот вам результат. Это он устраивал поджоги в родильных домах и…

– Я же вел следствие по Гийару. – Пассан жестом прервал его. – Так что знаю эту историю наизусть. Но что заставляет вас думать, что Акушером был именно он?

– Есть некоторые детали убийств, о которых не мог знать никто, кроме вас, меня и преступника.

Оливье просмотрел листки. Удовлетворения он не испытывал. Ему казалось, он держит в руках нечто вроде мирного договора. Вернее, пакта о перемирии – кратковременном и ненадежном. Перемирии, которое с неизбежностью будет нарушено, едва на горизонте появится новый психопат. И тогда начнется новая серия немотивированных убийств.

– Последние страницы – это просто бред, – продолжал Кальвини. – Чистая галиматья. Какие-то оракулы, ссылки на античность. Там и про вас говорится…

– Он видел во мне самого страшного врага.

– Не только. Есть и кое-что еще, и вряд ли вам это понравится. По всей видимости, женской половиной своего естества он был… в вас влюблен.

Пассан предчувствовал нечто в этом роде и даже не удивился. Имея дело со злом, волей-неволей научишься с ним обращаться. В каком-то смысле это даже делало его сильнее.

– Он что-нибудь говорит о Леви?

– Признается, что убил его, но подробностей не сообщает. Насколько можно понять, он отнесся к вмешательству Леви как к досадному недоразумению. Вам что-нибудь об этом известно?

Пассан рассказал историю с перчатками. Кальвини неторопливо отпил глоток кофе.

– Я обязательно все это проверю. Если вы правы, похоронить майора Леви с почестями нам вряд ли удастся.

Пассан продолжал листать досье, пытаясь сдержать дрожь. Лицо опять начало гореть от боли. Обозлившись на себя за то, что заснул, он забыл утром принять обезболивающее. От двухдневной щетины зудела кожа, но он не мог позволить себе почесаться.

– В самом конце, – заговорил Кальвини, – Гийар пишет о том, что решил покончить с собой. Это снимает с вас всякие подозрения.

– А что, меня кто-то подозревал?

– Все.

– Другие версии были?

– А как же. Например, что это вы толкнули его в костер.

– Вместе с собой?

– Ну, знаете, в пылу схватки… Однако Гийар признает, что в его намерения входило втянуть вас в пламя. Впрочем, он везде рассуждает о вас в прошедшем времени, как будто вы уже умерли. Он был уверен, что вы прыгнете в огонь вслед за ним.

– Кому еще он отправлял этот документ?

– Пока складывается впечатление, что пресса не в курсе. И слава богу. Так что у нас есть возможность представить всю картину в приемлемом виде.

Гийар не стремился к дешевой популярности. Он глубоко презирал окружающий мир, и для него значение имел всего один человек – Пассан. Если бы он знал, что детектив выживет после пожара, отправил бы свое послание не кому-либо еще, а ему.

– Значит, я реабилитирован?

– Целиком и полностью. И с сегодняшнего дня возвращаетесь к работе.

– Поручите мне расследование смерти Сандрины Дюма.

– Это не в моих силах. Я не занимаюсь этим делом.

– А кто занимается?

– Пока неизвестно. Прокурор еще не принял решение.

– Поддержите мою кандидатуру.

– Бесполезно. Нельзя назначить следственную группу, а через день заменить на другую. К тому же у вас в этом деле слишком явный личный интерес.

– Не гадь там, где ешь, так, что ли?

Он сразу же пожалел о допущенной грубости. Да и по-любому, хозяин дома был прав: время уже упущено.

– Спокойно приступайте к работе, – добавил Кальвини. – Вы плохо выглядите, дрожите с ног до головы. Наверное, вам имеет смысл вернуться в больницу и долечиться. Кроме того, своими подвигами вы искупили далеко не все.

– Что вы имеете в виду?

Судья достал из кармана пачку «Мальборо» и протянул Пассану. Тот отрицательно мотнул головой.

– За последние несколько дней, – продолжил судья, – вы ухитрились наломать немало дров. Преследовали Гийара, хотя суд своим предписанием запретил вам к нему приближаться.

– Но если его виновность больше ни у кого не вызывает сомнений…

– Закон есть закон. Вы напали на психиатра с огнестрельным оружием в руках.

– Он не подавал жалобы.

– Вы ведете себя слишком вызывающе. – Кальвини выдохнул длинную струю дыма. – Вам не хватает самоконтроля. Лучшее, что вы сейчас можете сделать, – это уйти в тень. Во всех отношениях. Я слышал, у вас… личные неприятности.

Пассан вздрогнул.

– Если уж хотите сохранить все в тайне, прекратите звонить полицейским.

– Я не звонил никаким полицейским.

– Это ваша ошибка. Вы решили выступить в одиночку. И чего добились? Мы не можем связать убийство вашей лучшей подруги с несуществующим делом. Очевидно, судья, назначенный прокурором, прикажет произвести у вас в доме обыск.

– Вы что, решили меня добить? – Оливье стукнул кулаком по столу.

– Я решил вам помочь. Хорошо, я посмотрю, нельзя ли устроить так, чтобы вас включили в следственную группу.

– Нет. Это мое дело, моя семья. Я буду работать один.

Кальвини улыбнулся. Пассан вскочил на ноги. Беседа была закончена – во всяком случае, он так полагал. Судья, в свою очередь, поднялся. Ростом он был вровень с полицейским.

– Бросайте это свое мальчишество. Обдумайте все хорошенько и завтра позвоните мне. – Он протянул ему папку. – Вот, не забудьте. Это ваше.

Глядя на строчки, старательно выведенные рукой Гийара, Пассан вспомнил еще об одном факте, который его интересовал:

– Он знал, что умрет. А завещание оставил?

– Конечно. Я разговаривал с его нотариусом. Гийар на своих автомастерских сколотил целое состояние.

– У него не осталось родственников? Вообще законных наследников?

– Он завещал все свое имущество приюту в Баньоле.

– Приют Жюля Геда?

– Да. Вы что, его знаете?

– Я в детстве провел там какое-то время.

Кальвини поднял брови, словно собирался задать вопрос, но понял, что ответ ему уже известен. Пассан поблагодарил и развернулся, чтобы уйти.

Шагая по гравиевой дорожке, он размышлял над только что услышанным. К чему ведет боль? К неожиданному состраданию? Почему напоследок Гийар совершил этот благородный поступок? Вспомнил о чем-то хорошем? Может, о книге? Например, о «Пятнадцати мифологических историях» – адском ключе, благодаря которому выжил?

Судья открыл ворота с пульта. Пассан вышел на улицу, не оглянувшись. Он думал об истине, усвоенной в «воровской школе». Внутренняя жестокость Гийара была лишь ответом на жестокость внешнего мира.

Может быть, убийца Сандрины руководствуется тем же мотивом?

73

Пассан купил букет роз и нацепил галстук – подготовился к мирным переговорам.

В холле больницы Робера Дебре ему пришлось прибегнуть к искусству дипломатии: посещения начинались после двух часов дня. Он изо всех сил старался разговаривать вежливо, больше рассчитывая на свое обаяние, чем на полицейское удостоверение. Наконец его пропустили на третий этаж. Обнаружив палату пустой, он на миг замер на пороге. Каждая деталь обстановки острой иглой ввинчивалась в сознание.

Голый матрас.

Пустая подставка для капельницы.

Пустота на том месте, где висел листок с кривой температуры.

Пассан бросился к шкафу и распахнул дверцы. Тоже ничего. Он отступил на шаг, словно пустота оттолкнула его.

Бросив на пол букет, он набрал номер Фифи:

– Дети с тобой?

– Нет. Приехала Наоко и забрала их. Сказала, вы обо всем договорились…

– В котором часу? Точно?

– Где-то в половине девятого.

Пассан бросил взгляд на часы. Почти 11:00.

– Слушай меня, – бесцветным голосом проговорил он. – Срочно свяжись с аэропортом Руасси и останови все рейсы на Японию.

– Ты думаешь, что…

– Задержи все вылеты. Все без исключения. Затем проверь, на борту ли Наоко.

– У меня же ничего нет! Ни постановления, ни предписания…

– С прокурором я разберусь. Наоко – ключевой свидетель по делу об убийстве. Действуй. Бумажки тебе подвезут.

– Ты уверен, что поступаешь правильно?

– Она решила смыться с моими детьми, это тебе ясно?

Пассан бросил трубку, не слушая ответа, и строевым шагом вышел из палаты, наступив на растрепанный букет.

– Майор!

Пассан обернулся. В конце коридора стояла вчерашняя врачиха из отделения срочной помощи, та самая, с вытянутым лицом, похожая на призрак. Он резко развернулся и двинулся к ней. На лице его играло дружелюбие быка перед красной тряпкой.

Женщина скрестила на груди руки и спокойно ждала его, чуть покачиваясь на каблуках.

– Это вы выпустили мою жену? – прорычал он.

– Спокойно, спокойно. Я еще вчера вам сказала: ее состояние не внушает тревоги. Мы провели обследование, она здесь переночевала, и у нас не было никаких оснований задерживать ее на более длительное время. К тому же она сама просила ее выписать. Она очень торопилась и…

– Вы что, совсем дура или притворяетесь? – заорал он, срывая с шеи галстук. – На нее было совершено вооруженное нападение!

Женщина и бровью не повела. Наверняка накопила богатый опыт в укрощении разбушевавшихся родственников. По сравнению с ежедневной борьбой со смертью – сущая ерунда. Выходка Пассана не произвела на нее ровным счетом никакого впечатления.

– Мы не обязаны следить за безопасностью пациентов. Мы их лечим, а остальное нас не касается. Можете грубить мне сколько угодно, это ничего не изменит.

– Идиотка безмозглая! – отозвался Пассан, давая понять, что усвоил урок.

Развернулся и пошел прочь, сдерживаясь, чтобы не отдубасить врачиху. Текли бесценные секунды. Надо срочно мчаться в Руасси, проверить каждый рейс до Токио: «Японские авиалинии», «Он Ниппон эйруэйз», «Эр Франс»… Плюс транзитные рейсы: «Кэтей пэсифик», «Чайна эйрлайнз»… Все азиатские компании. Надо вытащить Наоко из самолета, если понадобится, выволочь за волосы и забрать мальчишек…

– Майор!

Пассан проглотил ругательство и обернулся. На сей раз она сама подошла к нему. Бледная кожа, глаза навыкате, казавшиеся странно живыми на этом лице снулой рыбы… Она выглядела абсолютно спокойной.

– Я хотела кое о чем с вами поговорить.

– Мне некогда!

– Вчера, когда мы беседовали, кое-что в ваших словах меня заинтересовало, – продолжала она, не обращая внимания на его нервозность.

– Что? Что такого я мог сказать?

– Вы упомянули своих детей.

Это его удивило. При чем здесь Синдзи и Хироки? Он вдруг почувствовал, что в больничном коридоре нестерпимо жарко.

– Ну и что?

– Они родились от вашего первого брака?

– Нет, а что? К чему эти вопросы?

– Они у вас приемные?

– Почему вас это интересует? Объяснитесь, черт побери!

В поведении врачихи в первый раз проскользнула неуверенность. Она стояла, опустив голову, и изучала пол у себя под ногами.

– Вы сказали или слишком много, или слишком мало. – Пассан шагнул к ней, сжав кулаки, но женщина даже не шевельнулась. – Говорите, – сквозь зубы прошипел он.

– Слушайте. Карту вашей жены заполняла я. Анализы крови, ультразвук, рентген… Если я в чем-то и уверена, так это в том, что эта женщина никогда не рожала.

– Что?

– Она не способна к деторождению. – Врачиха развела руками, показывая, что она тут ни при чем. – У нее врожденная деформация внутренних органов. Синдром Майера-Рокитанского-Кюстера-Хаузера…

Пассану показалось, что он стоит на самом краю пышущего кипящей лавой вулкана. Но несмотря ни на что, он сделал шаг вперед. Врач отступила.

– А точнее?

– У нее нет матки.

Чтобы не упасть, ему пришлось опереться спиной о стену.

74

– Рейс «Японских авиалиний» улетел двадцать минут назад. Наоко на борту, вместе с Синдзи и Хироки. Ничего не поделаешь. Мы их даже на таможне арестовать не можем, у нас нет соответствующих соглашений с Япо нией…

Пассан мчался по направлению к площади Республики. Голос Фифи раздавался в трубке откуда-то издалека, словно с другого конца света. Их разделяло огромное расстояние. Такое же огромное, как то, что до сих пор отделяло его от правды. Сердце колотилось, отстукивая по сто двадцать ударов в минуту. Он задыхался.

При этом машину он вел ровно и без толчков. От него не осталось ничего – ни мужа, ни отца, ни мужчины. Но остался сыщик.

– Прокурора предупредил? – ледяным голосом спросил он.

– Ты же сказал, что сам с ним разберешься.

– Ну и ладно. Тогда никому ничего не говори.

– А постановление о международном розыске?

– Сам же говорил: это ничего не даст. Мусор перед моей дверью, мне и убирать.

Оливье миновал здание комиссариата на улице Лувра и нырнул в тоннель Центрального рынка. После солнца – сумерки…

– Что там у тебя? – спросил Фифи. В его голосе страх боролся с любопытством.

– Вот что мне надо. – Пассан пропустил вопрос мимо ушей. – Добудь детализацию всех звонков с мобильника Наоко. И проверь мобильники пациентов из соседних палат в больнице Дебре.

– Зачем?

– Она не вчера на свет родилась. Знает, что мы проверим ее телефон. Узнай номера медсестер и телефонных кабин в здании больницы. Выясни, есть ли у них компьютеры с выходом в Интернет. Найди все, что имеет связь с внешним миром!

– Можешь объяснить, что конкретно ты ищешь?

Пассан снова выбрался на солнце. Яркий свет хлестнул в лицо. Улица Тюрбиго, практически безлюдная. Ну да, сегодня же воскресенье – для всех, кроме него. Он чувствовал, что вплотную приблизился к цели.

– Она забронировала билеты на самолет из больницы, – наконец выдавил он из себя.

– Ну и что? У нас же есть номер рейса.

– Я почти уверен, что она общалась с кем-то еще.

– С кем?

– С убийцей.

– Ты что, думаешь…

– Вся эта история изначально связана с ее прошлым. Так что давай шевелись. Перезвонишь мне.

Он затормозил перед домом номер 136. Машинально бросил взгляд в зеркало заднего вида. То ли от перенесенного шока, то ли от тревоги, но собственное лицо показалось ему осунувшимся, щеки ввалились. Ожоги болели нестерпимо. Он проглотил таблетку, подаренную Фифи, уже не боясь, что заснет.

Пассан бросился к подъезду. Домофона нет, только замок для электронного ключа. Как-то раз он уже заходил к Изабель Заккари – они тогда арестовали убийцу благодаря анализу ДНК и устроили скромную полицейскую вечеринку: теплое шампанское, негодяй за решеткой… Навсегда утраченная невинная жизнь.

Он помнил квартиру – просторную, рассчитанную на большую семью. Повсюду валялись детские игрушки. Тогда он чуть ли не в первый раз увидел в Заккари живого человека – жену и мать троих детей. И понял, что в ее жизни есть и другие занятия, кроме как собирать в пластиковые пакеты окровавленные ворсинки ковра и корпеть над анализом засохшей слюны.

Даже не посмотрев на лифт, он пешком помчался по лестнице и вскоре достиг четвертого этажа. На площадке пахло поджаренным хлебом и яичницей. Шел второй час дня. Семья, наверное, за воскресным бранчем. На него повеяло ароматами рогаликов, сливочного сыра и копченой лососины. Когда он в последний раз завтракал в кругу семьи?

Возле квартиры он повел себя как истинный легавый – давил на кнопку звонка и одновременно колотил в дверь, пока ему не открыли. Лицо Изабель Заккари было пунцовым от гнева. Сообразив, кто пришел, она остолбенела. Про полученные им ожоги она, конечно, слышала, но сейчас увидела их воочию. И даже попыталась пошутить:

– Ну что, решился наконец меня похитить?

Он ничего не ответил, но выражение его лица говорило само за себя. Заккари нахмурила брови. Свои пепельные волосы она собрала в пучок, отчего стала похожа на русскую аристократку.

– Что случилось?

– Мне нужна помощь.

– Заходи. Поговорим в кабинете. У меня…

– Нет. Лучше выйди в коридор.

Она шагнула ему навстречу. Ни от безмятежности семейной трапезы, ни от искусственной иронии не осталось и следа.

Пассан в нескольких словах изложил ситуацию. Чем дольше он говорил, тем яснее ему самому становилась безжалостная логика событий, первой жертвой которых пал именно он. Обман начался за десять тысяч километров отсюда и должен закончиться там же.

– Чего ты хочешь от меня?

– У тебя сохранились образцы крови Синдзи и Хироки? Те, что из душевой кабины?

– Конечно. Дело еще не закрыто.

– Это кровь Наоко. – Он сунул руку в карман и достал пробирку с этикеткой. – Врач из отделения скорой помощи в больнице Дебре украла ее для меня.

– И?

– Возьми у меня кровь на анализ и сравни четыре образца ДНК.

На лице Заккари мелькнуло новое выражение: сосредоточенного профессионала сменила взволнованная женщина. Женщины не шутят с материнством.

– Зачем? Ты ведь уже знаешь ответ.

– Я должен убедиться. Ты можешь сделать анализ немедленно?

– А до понедельника подождать нельзя?

Он промолчал.

– Зайди на секунду. – Она смиренно улыбнулась. – Мне надо позвонить.

75

Лаборатория генетических исследований находилась в Шарантоне. Пассан выбрался на набережные Правого берега и покатил по направлению к Восточной автостраде. Снова вернулись тяжелые черные тучи, в воздухе пахло грозой. Лето больше походило на осень.

Пассан ждал, что Заккари забросает его вопросами, но, пока они ехали, она не раскрыла рта. Полицейский молча беседовал сам с собой. Как отнестись к поступку Наоко? Что это? Измена? Предательство? Обман? Ни одно из определений не казалось ему достаточно сильным. Но главное, он не понимал почему. Почему она не доверилась ему? Любая другая женщина честно открыла бы мужу правду. Они вместе приняли бы решение об усыновлении ребенка, съездили бы в Японию…

Теперь-то стало ясно, почему она никогда не разрешала провожать ее к врачу-гинекологу, присутствовать на ультразвуковом обследовании. Не говоря уже о так называемых родах в Токио, «среди родственников»… Япошки паршивые.

Терзали его и другие вопросы, но уже как сыщика. Каким образом ей удалось дважды у него под носом симулировать беременность? Он же своими глазами видел, как растет у нее живот, хотя Наоко никогда не давала до него дотронуться. Он видел, как наливалась ее грудь, раздавались бедра. И как она умудрилась провернуть усыновление? Разве для этого не требовалась его подпись? Ведь такие вопросы решаются не просто, нужна куча документов, тьма согласований. Но ничего, он все выяснит. Проведет еще одно расследование и выведет на чистую воду всех участников заговора.

– Ты идешь или как?

Они приехали. Оказывается, он следовал указаниям Заккари на автопилоте, не вникая в смысл слов. Полчаса поездки пронеслись как одна секунда, и он припарковал автомобиль, даже не отдавая себе отчета, что паркуется.

– Директор лаборатории сказал, что лично подойдет. – Изабель открыла дверцу. – Он тут рядом живет.

– Зачем?

– На меня, красавицу, посмотреть.

Они пересекли небольшую площадь и подошли к безликому зданию. Все двери были заперты. На крыльце их поджидал мужчина. Пассан немедленно зачислил его в категорию статистов. Спроси у него кто-нибудь, как тот выглядел, был высоким или низким, молодым или старым, он не ответил бы. Пассан двигался вперед, как осужденный на казнь идет тюремным коридором, не видя окружающей реальности. Он думал об одном: поскорее бы. Скорее бы положить голову на плаху.

Просторный лабораторный зал был разделен на закрытые сверху клетушки, похожие на составленные в ряд контейнеры. Раздавалось какое-то жужжание: это работали насосы, поддерживая постоянное давление в стерильных камерах.

Через смотровые окошки виднелись химические столы, заставленные колбами и пробирками. Пассан узнал центрифуги, вытяжные шкафы, компьютеры, поверх которых лежали бинокли. Не хватало только лаборантов в белых халатах.

– Куда пойдем? – спросила Заккари.

– В первую справа, – ответил директор, натягивая стерильную одежду.

Заккари, ни слова не говоря, нарядила Пассана: комбинезон, бахилы, бумажная шапочка, латексные перчатки. Она и сама успела облачиться в костюм космонавта и снова превратилась в хорошо знакомую ему коллегу: не женщина, а эксперт, вынюхивающий следы убийцы.

Только вот местом преступления сегодня стала его жизнь.

В помещении лаборатории Пассана ослепил блеск кафельных стен и пола. Он послушно закатал рукав рубашки, врач взял у него пробу крови, попутно объяснив, что существует два метода генетической идентификации – быстрый и медленный, причем первый отличается меньшей точностью. Оливье был в курсе: ему не раз приходилось брать под подозрение предполагаемых убийц на основании результатов, полученных по первому способу, а потом терпеливо ждать подтверждения по второму. Но в его случае быстрой методики было вполне достаточно.

Врач и Заккари удалились за матовую стеклянную перегородку. Пассан остался один сидеть перед пластиковым столом, держа согнутым локоть. Откуда ни возьмись всплыло воспоминание о том, что донорам после сдачи крови всегда предлагают плотный обед, и тут же, словно в ответ на эту нелепую мысль, у него протестующе забурчал пустой желудок.

Зазвонил мобильник. Он полез под комбинезон и успел добраться до телефона прежде, чем включится автоответчик.

– Ты был прав, – без предисловий сказал Фифи. – Наоко не пользовалась своим мобильником.

– Что в больнице?

– Она выходила в Интернет вчера, в восемнадцать десять, с компьютера в досуговом центре отделения эндокринологии. Выходила дважды. Писала по-японски.

– Надо сделать перевод.

– Уже. – Панк усмехнулся. – Отправил мейл своему тренеру по джиу-джитсу, японцу. Чудо, что он отозвался. По воскресеньям он обычно занимается медитацией и…

– Что он сказал?

– Сначала она заходила на сайт «Японских авиалиний». Забронировала билеты.

– А потом?

– Потом отправила сообщение некой Ямаде Аюми. Вернее, если в правильном порядке, Аюми Ямаде. В смысле, сначала имя, потом фамилия.

Пассан впервые слышал это имя.

– Что именно она написала? – дрожащим голосом спросил он.

– Всего одно слово. Иероглиф.

– Тренер перевел?

– Ютадзима. «Храм поэзии». Он говорит, это имя собственное. Скорее всего, географическое название. А ты сам-то сейчас где?

– Потом расскажу. – Пассан машинально оглядел стерильный кабинет. – Я тебе перезвоню.

Он почувствовал, что за спиной у него кто-то стоит. Изабель Заккари снимала бумажную шапочку.

– Я всегда считала, что у меня не жизнь, а бардак, но по сравнению с твоей… Как я еще со скуки не померла, не понимаю.

– Ладно, кончай острить. Результаты готовы?

Она бросила на стол четыре только что распечатанные диаграммы.

– Синдзи и Хироки – твои дети. И дети Наоко. В этом нет никаких сомнений. Двоякое толкование исключается.

– Ты что, издеваешься? Я же объяснил тебе, что у Наоко бесплодие.

– Нет, Олив, этого ты мне не говорил. – Заккари лукаво улыбнулась. – Ты сказал, что у нее нет матки. А это совершенно разные вещи.

– Не понимаю.

– Наоко не может вынашивать детей, но это не мешает ей быть матерью. Она вовсе не бесплодна.

Пассан уперся локтями в стол и обхватил руками голову. Он чувствовал себя брошенным на канаты боксером или монахом за молитвой. Мозг превратился в черную доску, а мел он потерял.

– У всей этой истории есть одно логическое объяснение, – сказала Изабель.

Он поднял к ней глаза, требуя продолжения.

– ГК.

– Что это еще такое?

– Гестационный курьер. Женщина, которая вынашивает чужого ребенка. Она же суррогатная мать.

Ему показалось, что из лабораторного воздуха вдруг откачали кислород. Как будто он поднялся на горную вершину.

Все сходилось.

Обезьяний зародыш в холодильнике. Кровь детей в душевой кабине. Иероглифы на стене, заявлявшие: «Это мое». Или: «Они мои».

Изабель Заккари была права: Наоко дважды прибегала к помощи суррогатной матери.

И теперь эта мать явилась за своими детьми.

76

– Смотри, на пятом канале есть игры. Просто нажми кнопку на пульте.

Наоко говорила с Синдзи по-японски. Возможно, по-французски она не заговорит с ним больше никогда. Хи-роки сидел с другой стороны от прохода и старательно трудился над раскраской – стюардесса принесла ему книжку и карандаши. И бокал шампанского матери. Все по высшему разряду. Бронируя билеты на этот рейс, Наоко без колебаний выбрала места в бизнес-классе. Они обошлись ей в целое состояние и поглотили известную часть ее личных сбережений.

Плевать. Пусть об экономии думают те, у кого есть будущее.

Аэробус А-300 «Японских авиалиний» летел на высоте сорока тысяч футов над землей. До самого взлета она практически не дышала. Утром Пассан придет в больницу, обнаружит ее отсутствие, позвонит Фифи, и тот скажет, что она забрала детей. После этого Пассан впадет в исступление, заблокирует все вылеты в направлении Японии, предупредит полицию аэропорта Руасси – Шарль-де-Голль. Отдаст приказ о задержании беглянки любыми способами, включая насильственные.

Его не остановит тот факт, что речь идет о собственной жене. Возможно, даже подтолкнет к более активным действиям.

И все-таки случилось чудо: непостижимым образом ей удалось проскользнуть сквозь расставленные сети. Полицейская машина сработала недостаточно быстро.

Во время Второй мировой войны японские солдаты, уходя на фронт, вешали на шею специальную коробочку, чтобы, когда их убьют, было куда сложить прах. Сегодня она ощущала себя таким солдатом. Ее убили на фронте, и теперь она возвращалась на родину пеплом. Сгорели все ее мечты и планы. Сгорело счастье.

От Пассана она убежала, но разве от себя убежишь? Всю жизнь Наоко пыталась оторваться от родных корней – забыть о своей стране и о своей неполноценности. Всю жизнь она шла прибрежной полосой, надеясь, что прилив смоет ее следы. Но на сей раз все кончено.

Ее силой вернули назад. К истокам.

После переезда во Францию она стала считать себя гражданкой мира – свободной и независимой. Но она ошибалась. Несмотря на судьбу изгнанницы, несмотря на западные вкусы и пристрастия, в глубине души она всегда оставалась японкой. К черту метафору с бонсай. Она долгие годы росла на другой почве, уверенная в своей свободе, но горшок никуда не делся. Он проник ей под кору, пропитал собой все ее естество.

Французская девочка, воспитанная в католической вере, навсегда сохраняет в памяти воспоминание о первом причастии. Ей не забыть ни бесконечной скуки обряда, ни запаха ладана, ни света зажженных свечей, ни пресного вкуса гостии. А Наоко помнила прикосновение талька к плечам, когда на нее, семилетнюю, во второй раз надели кимоно и повели в синтоистский храм на церемонию Сити-го-сан (в первый раз ей было всего три года). Она знала, что танка подчиняются строгому ритму количества слогов: 5-7-5-7-7. Она твердо усвоила, что в мае обязательно надо собирать в саду молодые побеги бамбука, как всегда делали они с родителями и братом. Что перед приходом гостей непременно надо полить чайный сад, чтобы приглашенные шли на запах оживших от влаги ароматных листьев. Каждый жест, каждый знак внимания со стороны родителей врезался в ее сердце неоплаченным долгом, который называется «оякоко» и от которого ей уже никогда не избавиться. Самые спонтанные ее мысли несли на себе печать этой заразы. Даже сейчас, выходя утром из дома, она иногда удивлялась про себя, до чего много на улице гайдзинов, как будто все еще находилась в Токио…

Что бы она ни предпринимала, самый ток ее крови следовал силлабическим ритмам древней поэзии. Если раздавался звонок в дверь, ей чудился образ пробуждающейся после зимней спячки реки. Стоило ей подумать о родителях, как ее сердце сжималось от боли, потому что она всегда будет перед ними в неоплатном долгу. Она была шелком. Она была кедром. Она была рисунком на рисовой бумаге…

По правде сказать, до своего бегства в Европу Наоко серьезно увлекалась изучением родной культуры и пропиталась ею насквозь. Пассан засмеялся бы – а может, заплакал, – если бы узнал, что еще до пятнадцати лет она несколько раз прочла «Повесть о Гэндзи» – основополагающее произведение японской литературы, больше двух тысяч страниц, написанных придворной дамой императорского двора эпохи Хэйан, в одиннадцатом веке. Он бы сильно удивился, если бы ему стало известно, что свою курсовую работу по искусствоведению она посвятила режиссеру Яманака Садао, в неполных тридцать лет погибшему в Маньчжурии. Пассан и имени-то его никогда не слышал…

Но больше всего он поразился бы, если бы узнал, что она – мастер по кэндзюцу. С одиннадцати лет до совершеннолетия Наоко по настоянию отца, причислявшего себя к роду самураев, шла «путем меча».

Все эти годы она, исполняя его волю, но также отвечая внутренней потребности выделиться из общей массы (ее поколение отвергало всякую связь с прошлым), с головой ушла в изучение культуры своей страны, ее традиций, поэзии. Мысленно она жила в ином времени – жестоком, безжалостном, великолепном. Это было время, когда гейши спали, подкладывая под голову лаковые деревянные подставки, чтобы не испортить прическу. Время, когда люди в первые весенние дни выкапывали молодые стволы сакуры и пересаживали их в кварталы, населенные гейшами. Время, и не такое уж далекое, когда побежденные воины возвращались в страну и слышали: «Как ты мог остаться в живых, если твой командир погиб?»

В восемнадцать лет она выбросила все это из головы – и меч, и традиции, и отца. Не потому, что решила взбунтоваться, о нет. Просто потому, что убедила себя: враг побежден.

Она была свободна. Ни от кого не зависела. Этой победой она была обязана одному-единственному человеку.

Своей тени. Своему двойнику. Своей подруге. Чистому духу по имени Аюми.

77

В детстве Наоко, как и все девочки ее возраста, существовала в самом низу социальной лестницы. Над ней стояли родители, учителя. Над ней возвышался любой человек чуть старше годами, любой представитель мужс кого пола, даже грудной младенец. Честно говоря, она вообще не представляла себе, кто может находиться еще ниже.

Ее поведение строилось на следовании шаблонам, на исполнении долга, на почтительности перед всем и каждым. Она строго следила за своей речью. Росла, со всех сторон окруженная правилами, ограничениями и обязательствами. Она не говорила, а извинялась. Она не двигалась вперед, а пятилась.

Так было до ее встречи с Аюми. Эта девочка не занимала на иерархической лестнице той или иной ступеньки, потому что отвергала саму идею иерархии. Она скользила пообочь от нее, планировала над ней, наплевав на обычаи и благопристойность.

Аюми была немой. Не глухонемой, а просто немой. Свой физический недостаток она превратила в силу. Даже в Японии к нарушителям спокойствия относятся снисходительнее, если они инвалиды. Кроме того, молчание придавало ее мятежу особую мощь. Ее гнев никогда не выходил на поверхность, он клокотал в недрах души и оттого становился только опаснее.

Аюми не умела говорить, зато научилась производить оглушительный шум.

Как и Наоко, она родилась в зажиточной буржуазной семье. Их жизненный путь казался заданным раз и навсегда. Они должны были выбрать для себя полезную профессию – из области права, медицины или финансов, – но с рождением первого ребенка бросить работу и заняться воспитанием подрастающего поколения. Помимо этого, им предстояло пройти обучение в так называемой «школе образцовых жен», где девочек обучают искусству сервировки стола, правилам этикета, икебане, садовому искусству и чайной церемонии. Все эти навыки, еще недавно вроде бы забытые, к концу 1980-х снова начали возвращаться в общественную жизнь.

С замужеством дело обстояло следующим образом. Существовало несколько возможностей. Если бы родители предпочли классический вариант, то устроили бы дочери «омиай» – брак по сговору. Можно было также обратиться за помощью к накодо – соседке или родственнице, которая слышала, что в какой-то семье есть интересный – и заинтересованный – молодой человек, и организовывала знакомство будущих жениха и невесты. Наконец, имелись клубы знакомств и брачные агентства, отличавшиеся огромным разнообразием, – платные и бесплатные, закрытые и открытые…

Ни Наоко, ни Аюми не горели желанием идти по пути данных традиций. Они охотно смеялись над известной всей Японии комичной историей про невесту, которая виделась с женихом всего один раз, да и то всю встречу просидела с низко опущенными глазами, и в день свадьбы по ошибке подошла не к нему, а к совершенно другому мужчине. Свое будущее они представляли иначе и видели себя в нем победительницами. Они хотели быть самостоятельными, сделать карьеру, сбросить груз предрассудков. Они не собирались прислушиваться к семейным советам и класть жизнь на то, чтобы соблюсти интересы клана. Банальное существование матери семейства, погруженной в пеленки и кастрюли, их совершенно не привлекало. Отличное образование, хорошая работа – и вперед, к вершине. Они современные девушки.

Впрочем, исходные позиции у них были не совсем одинаковыми. Наоко в основном страдала от отцовской власти и надеяться на послабления могла только в одном случае: если оправдает возложенные на нее надежды и докажет, что наделена блестящими способностями к учебе. Аюми жила вдвоем с отцом и пользовалась чуть большей свободой. Тот, овдовев, не помышлял о новом браке и всего себя посвятил воспитанию немой дочери. Их связывали прочные, порой казавшиеся загадочными отношения.

Из них двоих именно Аюми была главной бунтаркой и наставницей Наоко. Во-первых, она обучила подругу языку жестов, чтобы они могли переговариваться в любой обстановке. Во-вторых, объяснила, что подлинный мятеж заключается не в том, чтобы победить соперника, а в том, чтобы исключить его из своего мировосприятия. То есть поступать так, как будто его вообще не существует. Только тогда ты станешь свободной и сможешь понять, чего хочешь на самом деле.

Девочки познакомились в Хёхо Нитэн Ити Рю – школе кэндзюцу, в которой преподавали искусство борьбы, разработанное в семнадцатом веке знаменитым самураем Миямото Мусаси. Школа располагалась на острове Кюсю. Наоко и Аюми вместе с еще несколькими девочками тренировались в Токио, но регулярно ездили к наставнику. Иногда занятия проходили на островке Ютадзима близ Нагасаки.

Под влиянием Аюми Наоко перестала ненавидеть школу, куда ее записал отец, и настроилась на то, чтобы извлечь из пребывания в ней как можно больше пользы. В системе Мусаси принято совершенно особое отношение к дисциплине. Ее адепты не носят никакой обязательной одежды. Посещать уроки можно по желанию. Обычные для боевых искусств строгость и формализм здесь не играют никакой роли. У их учителя не было даже настоящего меча. Он утверждал, что деревянного боккэна более чем достаточно, чтобы освоить «путь ветра».

Наоко обожала это старого человека, наследника величайшего самурая всех времен. На улице он ничем не выделялся из толпы – обыкновенный прохожий в поношенной одежде и бейсболке. Она помнила, что в конце жизни, когда его способность к концентрации воли и точности движений достигла невероятной степени, он перед каждой атакой беззвучно произносил какие-то слова. Она долго ломала себе голову, пытаясь догадаться, что это были за слова, пока ее не осенило: старый учитель просто поправлял во рту вставную челюсть. Эта деталь позволила ей понять главное: путь Мусаси учит искренности, помогает каждому развить свои таланты и стать собой настоящим.

Аюми поняла это раньше Наоко. С ее помощью и Наоко осознала, что владение мечом нужно для обретения не только силы, но и свободы.

Аюми никогда не была красавицей – узкие монгольские глаза, круглое китайское лицо. Она напоминала толстушку Отафуку – японское женское божество, олицетворяющее плодородие. Вот она, ирония судьбы… Как будто назло самой себе, Аюми носила челку, делавшую ее похожей на рассерженного пуделя. Ей не хватало женственности; резкая в движениях, она жутко сутулилась и ходила набычившись.

Несмотря ни на что, она нравилась мальчикам. Их ровесники, скелеты с оранжевыми волосами, мало интересовались девчонками, еще меньше – сексом и жили в виртуальном мире компьютерных игр, моды и наркотиков. Самодовольные, безынициативные, сами себе они казались большими оригиналами. Аюми могла одной левой положить любого на лопатки, но они не возражали. От нее исходила невероятная чувственная отвага, которая одновременно и пугала, и притягивала их.

Подруги проводили время в кварталах Сибуя, Омотэсандо и Харадзюку. Лакомились окономияки – лепешками с начинкой, которые выпекают у тебя на глазах. Забавлялись с тамагочи – виртуальными кошками и собаками. Стирали свои майки с надписью «Hard Rock Café» в машине до тех пор, пока те не садились настолько, что еле налезали на тело, и пытались разнообразить школьную форму, не выходя за обязательные рамки: синяя юбка и белые носки. Вели дневник, вместе мастурбировали и пили саке. Довольно много. Особенно любила выпить Аюми.

А потом случилась катастрофа. Наоко минуло семнадцать лет, но у нее все еще не было месячных. Мать решила сводить ее к врачу. Осмотры, анализы, диагноз. Врожденный физический недостаток: у нее были трубы и яичники, но не было матки. Синдром Майера-Рокитанского-Кюстера-Хаузера довольно часто сопровождается отсутствием вагины. Но в случае Наоко с вагиной все было в порядке, поэтому никто раньше и не заметил отклонений.

Наоко схватилась за телефон: Аюми, надо срочно увидеться. Они разработали собственную звуковую систему, похожую на азбуку Морзе, чтобы иметь возможность переговариваться на расстоянии. Аюми первым делом изучила вопрос: ее отец работал гинекологом, и дома книжные шкафы ломились от специальной литературы. По ее мнению, отсутствие матки не должно было помешать Наоко создать семью. Она могла зачать ребенка, только вынашивать его придется другой женщине.

Девушки составили план. Аюми поклялась Наоко, что выносит всех ее детей. От благодарности Наоко расплакалась и крепко обняла подругу, но в глубине души навсегда отказалась от материнства. Она станет деловой женщиной, воительницей, победительницей. А на остальное плевать.

В 1995 году произошло еще одно событие чрезвычайной важности: Наоко познакомилась в метро с фотографом. Пробные съемки, кастинг, контракты. Наоко стала моделью. Аюми не одобрила этот поворот в ее судьбе: она считала профессиональных манекенщиц кем-то вроде шлюх. Наоко допускала, что это суждение не лишено оснований, но ее заботило другое: работа принесла ей деньги, а значит, независимость.

Именно в этот момент девушки начали отдаляться друг от друга. Наоко обрела новый статус – из наперсницы, вечно остающейся на вторых ролях, она перешла в амплуа героини и больше не нуждалась в обществе вызывающе странной подруги, чтобы привлекать внимание мужчин. Уже через год они окончательно потеряли друг друга из виду. Наоко испытала смутное облегчение: в сущности, молчаливое верховенство Аюми чем дальше, тем сильнее тяготило ее. А иногда и просто пугало.

Наоко стала путешествовать: Милан, Нью-Йорк, Париж. А потом познакомилась с Пассаном.

Это была любовь с первого взгляда. Испепеляющее чувство. Она вышла замуж, на свадьбу пригласила некоторых японских друзей. Аюми в их числе не было. С годами пришло понимание того, что общение с немой подругой принесло ей больше вреда, чем пользы. Может, даже было ее проклятием.

Но она ошибалась. Настоящим проклятием было ее собственное уродство.

Очень скоро Наоко осознала, что означает во Франции слово «любовь». Дети. Пассан грезил о целом выводке, мечтал объединить Восток и Запад. У них родятся гениальные дети! Как обычно, рассуждая об этом, полицейский выглядел воодушевленным, наивным и трогательным. Именно таким она его и любила.

И тогда она своими упертыми японскими мозгами приняла худшее из решений – скрыть от него правду. Женщина, не способная выносить ребенка, – не женщина. Она выстроила целую систему лжи. Съездила в Японию и разыскала Аюми. Подруге исполнилось двадцать пять лет, она училась в медицинском, специализировалась на гинекологии и изучила проблему вдоль и поперек. Будь Наоко чуть поумнее, она бы сразу догадалась, что задумала Аюми…

Студентка-медичка ознакомилась не только с техническими подробностями, но и с международным законодательством в этой сфере. На свете не так много стран, где разрешено суррогатное материнство. Они выбрали Калифорнию. Наоко получила задание – собрать и заморозить сперму мужа. Аюми объяснила, как это надо проделать. Затем они договорились встретиться в Лос-Анджелесе, чтобы здесь сдать ооциты и осуществить оплодотворение в пробирке. С учетом того, что будут трансплантированы сразу два эмбриона, шансы на нормальное развитие беременности представлялись вполне обоснованными. Аюми будет ходить на медицинские осмотры и ультразвуковые исследования под именем Наоко. И родит тоже как Наоко. Тогда им будет достаточно зарегистрировать ребенка в Токио и подать соответствующие документы в посольство Франции. Наоко вернется в Париж с младенцем и свидетельством о рождении, оформленным по всем японским законам.

Аюми подумала обо всем. Она сделала Наоко эндоскопию брюшной полости и вшила ей анатомический карман, велев каждые две-три недели пополнять его физиологической жидкостью, чтобы имитировать беременность. Поначалу эта идея шокировала Наоко своей дикостью, но процедура оказалась до невероятия простой: укол в пупок, и все. Уже через несколько дней ее живот округлился. Аюми также выписала ей утрожестан – препарат прогестерона, от которого у Наоко увеличилась грудь и появился лишний вес. Она даже снабдила ее мочой беременной женщины, чтобы соответствующий тест показал положительный результат.

Последней препоной оставался Пассан. Придется долго убеждать его, что он должен отпустить жену рожать в Токио, а сам терпеливо ждать в Париже. Но Наоко знала, что сумеет его уговорить. Он с пониманием отнесется к ее решению и даже сочтет нормальным желание жены держать его в такой важный момент на расстоянии. Дескать, японский менталитет.

Так родился Синдзи.

Оливье проглотил обиду, но в его отношении к Наоко что-то неуловимо изменилось. Может быть, как раз тогда и пошатнулся их брак? Во всяком случае, к этому предательству добавились и разрушающее воздействие времени, и усталость друг от друга, и ненасытная жажда тел…

Когда они «зачали» Хироки, Пассан взбунтовался – и слышать не хотел о повторении прежнего сценария. Было много всего – ругань, слезы, угрозы. Но и в этот раз он уступил, Наоко улетела в Японию. Его капитуляция рвала ей сердце. Он по-настоящему любил ее и, скажи она ему правду, смирился бы с неизбежным.

Вернувшись в Париж с Хироки на руках, она поняла, что между ней и Пассаном все кончено. Последнее ее предательство оказалось решающим. Он, подаривший ей самое ценное – свое доверие, снова почувствовал себя брошенным мальчишкой, лишним на празднике жизни.

Отныне их связывали только дети.

Наоко замкнулась в себе, прервала всякое общение с Аюми. Предпочла забыть о том, что такое долг благодарности – оякоко. Мало того, она ловила себя на чувстве ненависти к сообщнице. Та помогла ей стать матерью, но именно из-за нее, думала Наоко, распадается семья.

В феврале подруга прислала письмо с сообщением о смерти своего отца. Наоко ответила, коротко выразив соболезнования и извинившись, что не сможет приехать на похороны. Это была роковая ошибка. Аюми взывала о помощи, а Наоко не услышала, не догадалась, в каком тяжелом психологическом состоянии та находится. Действительно, Аюми медленно сходила с ума. Потеряв отца, она вспомнила, что у нее есть и другие родственники.

«Они мои».

Аюми обратилась в меч без ножен. Теперь Наоко поняла, какой степени накала достигли ее гнев, ярость и решимость.

Вот только одного Аюми не учла – Наоко пылала теми же чувствами.

Она тоже ощущала себя обнаженным клинком.

78

Погода была под стать настроению.

Пассан чувствовал свое абсолютное единство с обрушившимся на город апокалипсисом. С неба низвергались потоки воды, – казалось, ливень никогда не кончится. Грязные тучи заволокли небо, но даже их не было видно под серой пеленой дождя, проникавшего на каждую улицу, под каждый воротник, в каждую душу.

Фифи вел машину с включенной мигалкой. Маячок на крыше рассыпал всполохи света, похожие на осколки стекла. Пассан не мог бы сказать, врубили они сирену или нет, – раскаты грома глушили все остальные звуки. Они добрались до верхней части Мон-Валерьен, и Пассан мысленно прочел молитву. Пусть этот потоп смоет всю грязь с его дома. Пусть в воде растворятся все их грехи. Он все еще не утратил надежды.

И не только в отношении расследования. Дети, дом, а может, и семья…

– Я на пять минут, – бросил он, когда они остановились возле дома.

Выскочив из машины, он пригнулся под порывами шквального ветра, открыл брелоком ворота и побежал через лужайку. Когда он добрался до дома, на нем уже не оставалось ни одной сухой нитки. В передней на миг задержался, чтобы разуться, а потом направился прямо в подвал.

По логике вещей, ему следовало упаковать чемодан в студии в Пюто, но он предпочел вернуться в родное гнездо. Впрочем, паспорт у него хранился здесь, как и старая обувная коробка, куда он складывал записные книжки и ежегодники, в которых отмечал мало-мальски значимые события своей жизни.

Отобрав те, что его интересовали, он сунул их в карман куртки. Побросал в спортивную сумку кое-что из одежды и туалетные принадлежности. Брал только самое необходимое, понимая, что будет не до красоты. Насквозь промокший, он чувствовал себя неповоротливым и неуклюжим. Вокруг пахло сыростью – влажным асфальтом и непросохшим бельем. Тюремные запахи. Запахи грязной сыщицкой работы. Но они ему нравились.

Поднявшись из подвала, Пассан поразился гулкости дома. Барабанили по кровле капли дождя, эхо звуков разносилось по комнатам, заигрывая с пустотой. По стенам зловещими призраками метались тени. Еще никогда привычное жилье не казалось ему столь торжественно-скорбным, напоминающим святилище. Можно подумать, он очутился не дома, а в мавзолее Ленина.

Он уже подошел к дверям, когда его осенила новая идея. Поставив на пол сумку, он бегом промчался по лестнице на второй этаж. Проскользнул в спальню Наоко и выдвинул ящик ночного столика.

Кайкена на месте не было.

79

Фифи гнал машину по выделенной полосе, врубив сирену на полную мощность. Самолет Пассана вылетал в 20:00. Ему удалось в последний момент купить билет на рейс авиакомпании «Олл Ниппон эйрлайнз». Пополнить запас лекарств он решил в аптеке аэропорта. Затем ему предстоит двенадцать часов полета – времени более чем достаточно, чтобы зализать раны и обдумать имеющуюся информацию. Или хотя бы внимательно изучить все свои гипотезы.

Перед терминалом номер один в аэропорту Руасси – Шарль-де-Голль его встретила плотная дождевая завеса грязно-серого цвета, сквозь которую торопливо прорывались пассажиры под выворачиваемыми ветром зонтами. Багажные тележки, проезжая по лужам, взметали фонтаны.

Пассан отстегнул кобуру и отдал Фифи пистолет. Панк, в свою очередь, вручил ему стопку распечаток с интернет-сайтов:

– Материалы, которые ты просил найти.

Оливье свернул бумаги в рулон и убрал в карман куртки. Но помощник приготовил ему еще один подарок – плотно набитый пакет из крафтовой бумаги:

– Из личных запасов доктора Фифи.

– Ты что, хочешь, чтобы меня замели на таможне?

– Да брось. Если тебя с такой рожей вообще пустят в самолет…

Пассан улыбнулся и сжал ему плечо.

– Не пропадай там, – внезапно посерьезнев, попросил панк.

– Обещаю.

– Может, нам последить за ее мобильником?

– А смысл? Она им больше не воспользуется. У нее теперь японский мобильник.

Он знал, что Наоко скорее согласится лишиться обеих рук, чем станет в Токио звонить с французского телефона. Практичность, продиктованная инстинктом выживания.

Он открыл дверцу машины.

– Слушай, ты уверен, что все делаешь правильно? – обеспокоенно спросил Фифи.

– Сам же вспоминал песню Клерка. А в ней есть такие слова: «Только я знаю, когда ей холодно…»

Пассан достал с заднего сиденья сумку, выбрался из машины и ушел, не обернувшись.

Часом позже он уже сидел в салоне самолета, совершавшего прямой рейс NH-206 Париж – Токио. Он летел экономическим классом. Назвать перелет комфортабельным он бы не решился, но все-таки ему досталось место у иллюминатора, а боль в обожженном лице чуть утихла. На данный момент на большее он и не рассчитывал, а потому просто надвинул поглубже шапку и постарался устроиться поудобнее.

Не дожидаясь взлета, он открыл полученную от Фифи папку с распечатками. Здесь была собрана подробная информация о методике вынашивания чужого плода: искусственное зачатие, трансплантация эмбриона (перечислялись страны, где закон разрешал проводить подобные операции, – США, Канада, Индия), юридическая процедура подбора суррогатной матери и так далее.

Наоко ездила в Соединенные Штаты, в этом он не сомневался. Скорее всего, на Западное побережье, ближайшее к Японии. Она всегда с восторгом смотрела на Америку, видя в ней землю обетованную для эмигрантов. Он считал такой подход наивным, но относился к нему с пониманием и уважением. Чем дальше он листал страницы, тем больший интерес в нем вызывали чисто технические вопросы. Очевидно, что Наоко пришлось тайком собрать и сохранить его сперму. Как она это проделала? Они никогда не пользовались презервативами.

Понемногу перед ним раскрывалась вся глубина ее обмана. Все ее уловки, все хитрости. Визиты к врачу, обследования, поездки за границу. На самом деле она даже не скрытничала, нет, просто обманывала его во всем, что предпринимала. Она не просто таила от него правду, но и заменяла ее ложью. Все эти годы Наоко вела двойную жизнь.

Пассан вытащил из кармана свои старые записные книжки. 2003 год, 2005-й – годы рождения детей. В свете открывшихся ему фактов передвижения Наоко обретали совершенно иной смысл. Примерно за девять месяцев до так называемых родов она дважды ездила в Японию. Накануне они занимались любовью. Она говорила, что это приносит ей удачу. На самом деле она собирала его сперму.

Затем она отправилась в клинику, специализирующуюся на искусственном оплодотворении. В матку суррогатной матери поместили один или несколько эмбрионов. Аюми Ямада. Пассан поднял глаза от бумаг и задумался. Кем была эта женщина? Незнакомкой, предложившей свою кандидатуру? Подругой? Родственницей? Кто она по национальности? Японка? Или американка? Или японка, эмигрировавшая в Америку?

В любом случае, если убийцей была она, кое-что не сходилось. Наоко, которая могла служить олицетворением осмотрительности, ни за что не доверила бы столь ответственную миссию человеку с нестабильной психикой и склонностью к агрессии. С другой стороны, люди не сходят с ума за один день. Если Наоко знала эту женщину, неужели не заметила бы в ней дремлющего безумия?

Он вернулся к записным книжкам. Через восемь месяцев Наоко опять уехала, якобы рожать. Где они назначили встречу? В Токио, где же еще. Со свидетельством о рождении не шутят. Но тогда встает следующий вопрос: каким образом Аюми Ямада могла произвести на свет детей, чьим отцом был официально признан он, Пассан? Может быть, выдала себя за Наоко? Сообщницы разработали целый план, который он должен разоблачить. Месяц спустя Наоко вернулась домой с сияющими глазами и младенцем на руках.

Оставалось непонятным, как Наоко удавалось симулировать беременность. Фифи так и не смог найти сведений о препаратах, с помощью которых можно сфальсифицировать анализы. Про какие-либо лекарства, от которых увеличивается живот, он тоже ничего не узнал. Но в конце концов, это уже было не важно. Наоко сумела обвести мужа-полицейского вокруг пальца и даже предъявила положительный тест на беременность.

Самолет вырулил на взлетную полосу, взревели двигатели. Из динамиков доносился слишком громкий, но все равно плохо различимый голос, проводивший инструктаж по безопасности полета. Пассан захлопнул папку. Он сейчас должен быть вне себя от ярости, но вместо этого ощущал бесконечную усталость. Лихорадочное возбуждение сменилось отупением.

Он огляделся. Самолет был битком набит японцами. Вот и хорошо. Их природная вежливость избавит его от любопытных взглядов – никто не станет коситься на физиономию, похожую на подгоревший тост. Хотя бы во время полета он попробует почувствовать себя нормальным человеком. Да и в Токио, скорее всего, будет так же.

При мысли об ожогах вернулась боль. Кожа на лице трескалась, как кожура ошпаренного каштана. Он дождался, пока погаснет световое табло, и отправился в туалет с тюбиком биафина. И проглотил сразу две таблетки от Фифи – лучше сразу уснуть, чем еще двенадцать часов пережевывать одни и те же предположения.

Вернувшись на свое место, он закрыл глаза, решив в последний раз мысленно перебрать возможные версии случившегося. Но откуда-то из глубин памяти вдруг нахлынули воспоминания – как ни поразительно, самые счастливые. О тех беззаботных минутах, когда они с Наоко ощущали себя единым целым. И каждый раз всплывала одна и та же необъяснимая, непостижимая деталь, острой иглой коловшая сознание.

Смех Наоко.

У его японской жены была такая особенность – она не позволяла себе громко смеяться. Самая искренняя радость проявлялась у нее лишь легким подергиванием губ, намеком на улыбку. А если ей и случалось коротко рассмеяться, она спешила прикрыть рот рукой. И все-таки иногда, хоть и очень редко, она хохотала по-настоящему, рассыпая искры веселья, издавая горлом чувственные воркующие звуки и открывая превосходные зубы. Эти приступы смеха выглядели тем удивительнее, что возникали по самым неожиданным поводам. Однажды, например, из-за того, что в бассейне, куда она нырнула, оказалась слишком холодная вода. В другой раз на нее накатило, когда они с Пассаном сидели в баре в квартале Сибуя и слушали караоке. И еще раз, когда Пассана чуть не покусала собака, только что купленная ее родителями. В эти минуты ее лицо теряло свою фарфоровую непроницаемость и словно разбивалось на тысячи осколков. Крохотные частицы счастья разлетались вокруг, как бывает, если подуешь на пудреницу. Подумав о пудре, Пассан вспомнил о гимнастах, которые, перед тем как бросить вызов земному притяжению, натирают руки толченым мелом. Так и Наоко: она ускользала куда-то, поднимаясь облачком талька. И тогда Пассан ахал про себя, поражаясь невероятной чистоте ее души.

Да уж, хорош сыщик…

Впрочем, он ее понимал. Она ничего не сказала ему потому, что считала: женщина без матки – это не женщина. Опять этот чертов японский менталитет. Обман или самоубийство. А в результате он столкнулся с Наоко на той тропе, где меньше всего ожидал встретить именно ее, – на тропе японской традиции. Честь и чувство долга. Словно в подтверждение этой догадки, перед его внутренним взором возник ее неподвижный взгляд, черно-лаковый и непроницаемый. И в то же время обладавший мистической ясностью.

Что ему остается делать? Мчаться к ней на помощь.

Ютадзима. Аюми Ямада. Название места и имя врага. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: именно там назначена встреча. Встреча со смертельным исходом.

Наоко отправилась домой платить по счетам.

Вся эта история замешана на крови и ненависти. Типично детективная история. А с такими историями он умеет разбираться, пусть и в десяти тысячах километров от дома.

80

На следующий день. 15:00. Время местное.

Выйдя из самолета, Пассан не ощутил никакой перемены окружающей обстановки. С низкого и бесцветного неба на бетонную площадку сыпал дождь. Какой пейзаж был оригиналом, а какой – копией? Да какая разница. И здесь грязь, и там грязь. Парижский ливень увязался за ним в Токио. Ну что ж, это даже логично. Он приехал в Японию довершить начатое во Франции.

Лишенный ярких примет антураж как нельзя лучше подходил к его нынешнему состоянию. Полет он не то чтобы проспал – просто провалился в небытие и очнулся за несколько минут до посадки. Он не помнил, чтобы ему хоть что-нибудь снилось, но тело отдохнуло – уже неплохо.

Вслед за остальными пассажирами Пассан вышел в просторный зал, напомнивший ему книги, издаваемые на двух языках. Все надписи дублировались: одна по-японски, вторая по-английски. Аэропорт Нарита походил на все аэропорты мира: бетонные постройки, искусственное освещение, холодные блестящие поверхности. Только одна особенность бросалась в глаза, он отмечал это и раньше: его окружали почти исключительно японцы.

Плоские лица, улыбчивые и закрытые одновременно, словно запертая на три оборота ключа дверь. Они множились, уходя в бесконечность. Одинаковые черные шапки волос… К Пассану возвращалось забытое ощущение восторга, испытанное в 1994 году, когда он впервые попал на архипелаг. В душе шевельнулось чувство благодарности к этому народу и этой земле.

Он не сдавал сумку в багаж, а потому направился прямо к выходу. До отъезда он сделал всего один звонок. В Париже было пять вечера, в Токио – полночь, но он все-таки рискнул и набрал номер брата Наоко, Сигэру, поскольку нуждался в проводнике для передвижения по лабиринту токийских улиц. Кроме того, брат мог снабдить его недостающей информацией. Пассан не стал ходить вокруг да около и заявил сразу: дело крайне серьезное. Если Сигэру хоть как-то участвовал в заговоре, сегодня он просто обязан оказать ему помощь и поддержку.

Пассан миновал таможню и вышел в зал прилетов. Сигэру – мятый льняной пиджак, повадка профессора-антиглобалиста – уже ждал его. В книгах и фильмах, выпускаемых гайдзинами, японцы всегда показаны одинаково: либо с непроницаемым выражением лица, либо с намертво приклеенной улыбкой. Они стоят прямо, будто аршин проглотили, свесив руки вдоль тела, всегда готовые поклониться и похожие на ожившие автоматы. Сигэру ничем не напоминал этот стереотип. Лет сорока, он воплощал собой беспечность и непосредственность, не имеющие ничего общего с устаревшими предрассудками. В молодости он перепробовал все: увлекался роком, алкоголем, наркотиками, но с тех пор остепенился и работал преподавателем английского и французского языков. И ни о чем не жалел.

Пассан помахал ему рукой, даже не потрудившись улыбнуться. Он не собирался изображать тут радость семейной встречи. Простив в душе Наоко, он так и не избавился от глухого раздражения к ее родным. Всем своим поведением они словно постоянно давали ему понять, кто он такой в их глазах – презренный гайдзин.

– Привет, Сигэру.

– Оливье-сан.

Они поклонились друг другу и одновременно обменялись рукопожатием. Пассан всегда испытывал неловкость в присутствии шурина. Если честно, он так и не сумел сдружиться ни с одним японцем мужского пола. В их обществе его не покидало чувство, будто он должен постоянно им что-то доказывать. Трудно сказать, что это было – проявления его паранойи или отражение реальной действительности.

Сигэру оказал ему истинно японский прием: ни слова об обожженном лице, ни одного вопроса насчет вязаной шапки, сильно смахивающей на натянутый на голову носок.

– Они здесь?

– Синдзи и Хироки у наших родителей.

– А твоя сестра?

– Уехала.

– Куда?

– Понятия не имею.

Опять вранье, подумал Пассан, пристально глядя на Сигэру. Тот смотрелся франтом: длинные волосы, бородка с проседью, модная одежда, зонтик под мышкой. Худощавое лицо смягчали круглые очки, выдававшие в нем человека умственного труда. Густая высокая шевелюра. Он мог бы показаться заносчивым и привыкшим командовать, если бы не мягкие очертания рта, свойственные особам нерешительным.

– Но хоть что-нибудь ты мне скажешь?

– Пойдем на экспресс. – Сигэру забрал у него сумку. – Через час будем в Токио.

Вечные увертки. Пассан еще не созрел для того, чтобы взять парня за грудки и вытрясти из него всю правду, но в душе дал себе слово, что действовать будет твердо и даже грубо. Он приехал сюда делать дело, а не дипломатию разводить.

– Я хочу видеть детей.

– Само собой. Родители нас ждут.

– Ты думаешь, они мне обрадуются? – Пассан скривился.

– Как всегда! – Сигэру рассмеялся.

Вот и пойми, что он хотел этим сказать.

«Успокойся!» – велел себе Пассан и поплелся за своим провожатым к выходу, повторяя про себя, что для сыщика, ведущего расследование, Япония – худшее на земле место.

81

Едва они вошли в поезд, как Пассан заметил ряд странностей. Свет в вагоне едва горел, кондиционер не работал. Это могло означать только одно – его специально отключили. Здесь просто так ничего не ломается.

Фукусима. Ну конечно. После аварии, случившейся на атомной электростанции после мартовского цунами, в стране был введен режим строгой экономии электроэнергии. Япония пребывала в трауре и добровольно отказалась от некоторых удобств. Как бы то ни было, духота в вагоне стояла такая, что Пассану показалось, будто он шагнул в тропическую оранжерею.

Он мельком оглядел пассажиров. Обычный набор: заядлые путешественники, по виду – австралийцы или американцы, бизнесмены с равнодушными лицами, придерживающие чемоданы на колесиках. Японские стюардессы в темно-синих форменных костюмах – эти хихикали, поднося ко рту ладонь. Некоторые из пассажиров читали, одним и тем же жестом прикрывая свою книгу, словно изучали некий мистический труд, содержащий ответы на все жизненно важные вопросы или универсальный рецепт успеха. Другие дремали. Одной из сверхспособностей японца является умение засыпать в любых обстоятельствах. Какая-то женщина сидела с открытым ртом и храпела. Тощий мужчина в костюме дрых без задних ног, не просыпаясь даже тогда, когда вагон подпрыгивал на стыках рельсов.

Пассан протер тыльной стороной ладони запотевшее стекло. Сквозь мутную завесу дождя виднелись, убегая за горизонт, бесконечные скопления домов. Жилые здания теснились друг к другу, заполняя все свободное пространство, и подступали вплотную к железнодорожной линии. Над их серой массой возвышался лес спутниковых антенн, жестяных навесов и лаково блестевших под дождем крыш. Пейзаж напоминал старинный рисунок, на котором размытая тушь создает массу монохромных оттенков.

Июнь в Японии – сезон дождей. Его здесь называют «цую» или «баю». На протяжении нескольких недель идут затяжные ливни. Иногда они сменяются моросящим дождиком или водяной пылью, но полностью выпадение осадков не прекращается. Все вокруг пропитывается сыростью – люди и идеи. При этом царит жара – влажная, тягучая, удушающая. Невыносимая. Муссон – но без тропических ветров. Всемирный потоп – но без Ноя. Остается одно – ждать лета. Настоящего лета. И японцы ждут его – терпеливо, как посетители автоматической прачечной ждут, когда высохнет выстиранное белье.

Тиба. Фунабаси. Такасаго. Токио. Пассан и Сигэру ехали молча – не в поезде же разговаривать. Наконец экспресс добрался до центра города, длинной иглой вонзившись в его сердцевину.

– Возьмем такси, – сказал японец на станции «Сибая».

Сибая – один из самых современных районов Токио. Пестрота неоновых огней, стеклянные фасады, магазины электроники, девушки, при одном взгляде на которых в голове само собой всплывает определение «каваий»[32], – стереотипы, знакомые каждому. Но сегодня все вокруг – башни, вывески, автомобили, зонтики – терялось за пеленой дождя. Стук капель перекрывал шум уличного движения, грохот поездов метро, музыку, доносящуюся из лавок, гомон толпы…

– Подожди меня здесь, – крикнул Сигэру.

Пассан встал под козырьком магазина, торгующего сотовыми телефонами. И снова ему в глаза бросились приметы экономии: витрины, обычно ярко освещенные, тонули в тревожном полумраке, автоматы для продажи прохладительных напитков стояли с потушенными огнями. Многие лавки были и вовсе закрыты. Токио словно медленно приходил в себя после тяжелой болезни.

Полицейский расправил плечи и полной грудью вдохнул воздух Японии. Со всех сторон его окружали зонты. Огромные, как купола, разноцветные, как пляжные зонтики, или прозрачные, как кислородные палатки. Под ними угадывались жители Токио – торопливо шагающие служащие, девчонки в мини-юбках и ажурных чулках, озабоченные матери семейств, похожие на огромных черепах, несущих на плечах весь свой дом с чадами и домочадцами, «содза» – молодые тощие парни с вытравленными желтыми волосами, в сапогах крокодиловой кожи, казалось накачанные «колесами» и окончательно потерявшие душу в лабиринтах информационных сетей.

– Оливье-сан!

Сигэру нашел машину. Пассан пробрался через толпу и скользнул внутрь салона. Белые перчатки, запах прачечной, автоматически открывающиеся дверцы – японские таксисты, в отличие от парижских, демонстрировали вершину профессионализма.

Пассан отдышался и уселся удобнее, прижимая к груди сумку. Как всегда, ему пришлось смириться с ролью ведомого. Но у него не было иного выхода – он ничегошеньки не понимал в японских надписях, да и с чувством направления у него дела обстояли не блестяще. Кроме того, он знал, что большинство токийских улиц не имеют названий, а дома на них не пронумерованы.

Они ехали примерно двадцать минут. Родители Наоко жили в квартале Хироо – неподалеку от того места, где располагалось посольство Франции. У Пассана сосало под ложечкой от голода, кружилась голова, но, как ни странно, он чувствовал себя счастливым. Его самого поражало, почему Токио – гигантский мегаполис с населением более чем тридцать миллионов – всегда производил на него впечатление гостеприимного города. Куда бы он ни пошел, какая бы толпа его ни окружала, каким бы безумным ни было движение на дорогах, здесь, среди подвесных мостов и непонятных иероглифических надписей, на него нисходило ощущение порядка и безмятежности.

Такси остановилось. Пассан позволил Сигэру расплатиться – он не успел обменять валюту. Еще один минус ему.

Дождь утих, но жара не спадала. Смена декораций. Узкие, пустынные и тихие в этот час, улицы блестели мокрым асфальтом. Вдалеке виднелись клубы пара, поднимавшиеся над общественными банями, зеленело пятно бейсбольного поля, а над головой тянулись переплетения кабелей и проводов, накрывавших Токио рыбацкой сетью. Пассан нередко задумывался, почему страна, превращенная в рай высоких технологий, в области энергетики осталась на стадии развития Дикого Запада с его электрическими столбами. Ответ на этот вопрос напрашивался сам собой: в стране, подверженной постоянному риску землетрясений, не могло быть и речи о том, чтобы зарывать провода в почву, потому что самый слабый толчок привел бы к короткому замыканию в целой сети.

Такси затормозило перед выкрашенными в зеленый цвет чугунными воротами.

Родовое гнездо.

82

Родители Наоко жили в современном доме без особых отличительных знаков. Строгие линии, серая штукатурка, коричневая черепица. Единственная оригинальная деталь таилась за домом и представляла собой огород площадью примерно пять соток – поразительная роскошь для Японии, где действуют правила жесткой экономии пространства.

Звонить в дверь они не стали и вошли, оставив у порога обувь. Сигэру даже не дал себе труда выкрикнуть традиционное приветствие: «Тадайма!» – означающее: «А вот и я». Дом казался пустым и раскаленным, а ведь обычно в нем было холодно, как в морозильнике. Но сегодня под потолком гостиной вращался всего один вентилятор. Пассан вдруг осознал, что явился в насквозь промокшей одежде, грязный и потный, и понял, что привести себя в порядок будет нелегко.

Он поставил на пол сумку и огляделся. У него было впечатление, что он покинул это место всего пару дней назад. Лишь на стенах появились трещины – следы последнего землетрясения. Начиная с марта, объяснил Сигэру, токийцы переживают по два-три толчка в неделю. Так к чему затевать ремонт, если скоро, возможно, придется заново отстраивать дом? Пассан не удивился. Он привык к стоицизму японцев: если не можешь решить проблему, сделай вид, что ее не существует.

Убранство дома являло собой классический гибрид двух стилей – восточного и западного. С одной стороны, европейская мебель, с другой – традиционное пустое пространство, застланное циновками. Но даже в комнатах, отделанных на современный лад, царствовали японские пропорции. Кипарисовый паркет блестел, словно черный шелк; кремово-шоколадные тона обивки сообщали помещению чисто японскую строгость. На стенах висели в рамках выписанные каллиграфическими иероглифами японские изречения, напоминая каждому, к какой культуре принадлежат хозяева.

Через столовую они перешли в гостиную. Здесь тоже никого не было.

– Они в саду, – улыбнулся Сигэру в ответ на недоуменный взгляд Пассана.

Он открыл застекленную дверь веранды. В комнате пахнуло сыростью. Синдзи и Хироки, оба в шляпах с накомарниками, перебегали с места на место, разглядывая перцы, тыквы и огурцы.

Заметив отца, мальчики перемахнули через грядки и бросились ему в объятия. Всего за пару дней им пришлось сменить несколько домов, бросить школу и совершить перелет через половину земного шара, и вот теперь они почему-то оказались у бабушки с дедушкой вместо того, чтобы ходить в школу. Несмотря ни на что, дети не выглядели обеспокоенными, даже разница во времени не оказала на них угнетающего воздействия.

– Мы собираем помидоры с бабой и дедой! – гордо заявил Синдзи, сдергивая огромные садовые перчатки.

– И еще у нас новая собака! – добавил Хироки. – Его зовут Кристалл!

Мальчики успели перемазаться, но их лица светились счастьем. Пассан приподнял голову и посмотрел на тестя с тещей – они прятались за помидорными кустами, словно сидели в засаде. Он, смуглый, с гладкой, как скорлупа каштана, кожей, широко улыбался, старательно изображая доброго дедушку. Она, маленькая и, в отличие от него, бледная, одетая, как всегда, во что-то серовато-коричневое, махала рукой, как на вокзальной платформе. Ее лицо светилось, словно бумажный фонарик, отбрасывая на окружающих приглушенные косые лучики.

– Окаэри насай! – хором крикнули они, что означало: «Добро пожаловать!»

Видимо, Сигэру предупредил о приезде зятя, потому что хозяева не выказали ни малейшего удивления. Сам Оливье был, несмотря ни на что, искренне рад их видеть. Его мгновенно захлестнули воспоминания. В первый раз он увидел этот огород в разгар лета, когда в воздухе стоял треск от стрекота сверчков. Потом наблюдал его зимой, засыпанным снегом. Восхищался им осенью под шепот колеблемых ветром сосен, когда под ногами пламенели облетевшие кленовые листья.

Тесть с тещей приблизились, и он поклонился им, пробормотав несколько слов по-английски. Они ответили по-японски. Нельзя сказать, что Пассану удалось с ними поладить: чтобы поладить с человеком, его необходимо понимать, а для этого, как минимум, надо говорить на одном с ним языке.

Все, что он о них знал, проистекало из рассказов Наоко – плюс то, что подсказывала собственная интуиция. Отец всей душой презирал Пассана как иностранца, хотя лично к нему не имел никаких претензий. Мать относилась с уважением, но при этом парадоксальным образом побаивалась его. Он принадлежал к миру ее грез. Или, наоборот, был слишком осязаем. В его присутствии она отводила глаза и никогда ни о чем не спрашивала, как будто опасалась увидеть в нем воплощение собственной мечты. В сущности, они с Пассаном были очень похожи: он бредил Японией, она – Францией. Судьба свела их на перекрестке фантазий.

Госпожа Акутагава предложила всем лимонаду. Беседа, которую переводил Сигэру, очень быстро превратилась в разговор ни о чем. В Японии позволительно болтать о погоде и самочувствии вашей собаки, но за пределами этих тем вы рискуете заслужить репутацию любопытного нахала, сующего нос в чужие дела. Пассан едва сдерживался, чтобы не взвыть. Его так и подмывало вскочить и пинком опрокинуть низкий столик, за которым они сидели. Для него оставалось загадкой, что именно было известно родителям обо всей этой запутанной истории. Одно он знал наверняка: ему они не скажут ни слова.

Он позволил подлить себе лимонаду. Он не ел уже больше суток и чувствовал, что желудок стянуло морским узлом. Кроме того, снова болезненно запылало лицо. Но родители не задали ему ни единого вопроса ни по поводу ожогов, ни по поводу нелепой вязаной шапки.

Время от времени Пассан бросал косой взгляд в сторону сада. Синдзи и Хироки носились между салатных грядок за Кристаллом – псом породы акита, чрезвычайно широко распространенной на островах архипелага. Созерцание этой картины принесло ему ощущение первой победы, одержанной на вражеской территории. По меньшей мере, он мог быть уверенным, что здесь никто не сознавал, насколько серьезно сложившееся положение. Вряд ли члены семейства Акутагава, узнай они правду, сумели бы сохранить привычное спокойствие. Наоко приехала к ним без предупреждения, оставила детей и снова умчалась, не дав никаких разъяснений. Вероятно, отец и мать решили, что дочь поссорилась с мужем. Или что у нее возникли трудности с разводом – если они были в курсе, что она разводится.

У Пассана в кармане зазвонил телефон. Он встал, извинился и перешел в соседнюю комнату. И удивился, услышав голос Фифи: уже успел забыть о Париже, расследовании и своей команде.

– Я тут кое-чего для тебя нарыл, – сообщил панк. – Потряс одного мужика из визового отдела…

– Что конкретно?

– Аюми Ямада прибыла в Париж двадцать четвертого марта. Указала адрес отеля «Скриб», но ни разу в нем не появилась.

– Где она жила?

– Неизвестно.

Несмотря на жару, Пассан в своей влажной одежде трясся от озноба.

– Она вылетела в Японию сегодня утром, в восемь сорок утра по парижскому времени. Рейс семьдесят шесть – пятьдесят четыре «Японских авиалиний».

– Значит, будет в Токио завтра утром.

– Только не в Токио. У нее билет до Нагасаки. Прибытие в десять двадцать две утра, время местное.

Итак, Ютадзима – это некое место на острове Кюсю, одном из самых южных в Японии. Но что это конкретно? Порт? Деревня? Святилище? «Храм поэзии». Вывод следовал сам собой: Наоко уже на пути туда. Значит, он тоже должен поторопиться.

– А ты-то как? – снова ударил в барабанные перепонки голос Фифи. – Где ты сейчас?

– Пока нигде. – Пассан окинул взором потрескавшиеся стены, черный паркет и загадочные иероглифы в рамках.

И повесил трубку. У него оставалось всего несколько часов, чтобы вычислить точное место встречи и навести справки о том, кто такая Аюми Ямада. Встав в дверном проеме, он махнул рукой Сигэру, потом обулся и вышел в сад попрощаться с сыновьями. Синдзи и Хироки наконец-то поймали собаку.

– Мы вымоем ему лапы, чтобы его пустили в дом! – объявил Синдзи.

Сыщик замер на месте, пораженный красотой открывшейся ему картины. Сквозь тучи пробился луч солнца, залив окрестности серебристо-ртутным светом. Листва деревьев, выпачканные землей овощи, мокрые сосны – все окрасилось волшебным сиянием. Один кадр из повседневной японской жизни – чистота, простота, совершенство…

При мысли о том, что и он причастен к этой красоте, его охватило глубокое волнение. Мальчики были его детьми, а вся его судьба была неразрывно связана с этой землей, которую он любил всем сердцем.

Он увидел в этом доброе предзнаменование.

Синдзи и Хироки были продолжением истории его любви, и он обязан драться за них. Здесь, в Японии, ему предстоит столкнуться с опасностью, страшнее которой он еще не встречал. Но он знал, что победа откроет перед ним новые горизонты.

83

– Кто такая Аюми Ямада?

– Ямада Аюми, – повторил Сигэру, по японскому обычаю поменяв местами имя и фамилию. – Подруга детства Наоко.

– Она никогда о ней не рассказывала.

– Это старая история. А почему ты спрашиваешь?

Пассан облокотился о стойку. Они находились в крохотном баре, пропитанном запахами мокрого хмеля и плесневелой древесины, – одном из тех тесных, рассчитанных от силы человек на шесть, заведений, которые существуют только в Токио: со скрипучей дверью и яркими лампами над каждым табуретом.

Пассан догадывался, что Сигэру не притворяется. Он и в самом деле понятия не имел о провернутых Наоко махинациях. Пассан вдохнул поглубже и поведал шурину все. О проникновении чужака в дом, о том, что кто-то тайком брал кровь у детей, о ритуальном убийстве Диего, о смерти Сандрины. По мере того как он излагал суть событий, беспечность Сигэру таяла, словно масло на сковородке. Впрочем, ему еще удавалось скрывать свое изумление. Пусть это и стереотип, но он отражает действительность: японцы обладают поразительной способностью таить свои чувства.

– Ютадзима, – произнес Пассан. – Тебе это название о чем-нибудь говорит?

– В первый раз слышу. А что это такое?

– Я и сам точно не знаю. Какое-то место, возможно, поселение близ Нагасаки.

– Ну, это легко проверить. Только зачем оно тебе?

– Наоко назначила встречу Аюми именно там.

Пассан дал Сигэру время переварить новость и лишь после паузы продолжил:

– Ты знал, что у твоей сестры синдром Майера-Рокитанского-Кюстера-Хаузера? Что у нее нет матки?

Брат Наоко чуть не подпрыгнул на табурете. Столики в баре стояли так тесно, что посетители могли без труда подслушать разговоры соседей. Но Пассана и Сигэру это не смущало. Они пользовались двойной защитой: с одной стороны, японской корректностью, с другой – возможностью говорить по-французски.

– Так ты знал или нет?

– Ну, слыхал что-то в этом роде.

– Твоя сестра не может иметь детей! – Терпению Пассана пришел конец. – И ты утверждаешь, что просто «слыхал что-то в этом роде»?

– Понимаешь, мы, японцы, люди сдержанные…

– Когда она родила Синдзи, тебя это не удивило?

– Меня тогда не было в Токио.

Опять эта манера уходить от прямого ответа.

– Хорошо. Когда тебе сообщили новость, что ты подумал?

– Да я сам тогда лежал в больнице. В специальной клинике. У меня был жуткий отходняк. После передоза…

Оливье наклонился поближе к собеседнику. Пора возвращаться к роли, которую он играет лучше всего.

– Не забывай, кто я, Сигэру, – сказал он и схватил шурина за воротник (здесь этот жест означал примерно то же, что во Франции удар кулаком в морду). – Я пока еще муж твоей сестры и к тому же майор полиции. Так что хватить вешать мне лапшу на уши.

У Сигэру дернулся кадык и глаза вылезли из орбит. Он беспомощно озирался в поисках спасения. Посетители бара начали проявлять признаки беспокойства. Пассан выпустил свою жертву.

– Я подумал, что медики изобрели какой-то новый трюк, – ответил Сигэру, поправляя воротник рубашки от «Лакост». – Мне… Я ведь ничего в этом не понимаю. Меня это не касалось.

Он махнул бармену, требуя еще бутылку пива, и принялся пить прямо из горлышка.

– Правду знает только мать, – признался он, ополовинив бутылку. – Но ее расспрашивать бесполезно. Она ничего тебе не скажет.

Мог бы и не уточнять.

Полицейский тоже приложился к бутылке. В качестве закуски им подали ломтики тушеного тунца, имбирь и на резанную кружочками хрустящую редиску. В животе у Оливье было пусто, но при одном взгляде на эти сомнительные деликатесы к горлу подкатила тошнота.

Он понимал: чтобы заполучить Сигэру в качестве союзника, он должен открыть перед ним все карты.

– Наоко воспользовалась методикой, запрещенной в Японии и во Франции, но разрешенной в Америке. По-французски она называется «вынашиванием чужого плода». По-английски – «суррогатным материнством». Сегодня этот прием распространен довольно широко. Достаточно набрать в поисковике словосочетание «суррогатная мать»…

Японец вытаращил на него глаза.

– Я полагаю, что суррогатной матерью была Аюми, – заключил Оливье.

Он умолк, давая шурину возможность прийти в себя от изумления. В хирургически ярком свете ламп Пассан мог с ослепительной точностью видеть каждую деталь: капли пота на лбу Сигэру, золотистые блестки на дне бокалов, яркие блики на заполнявшей полки светло-зеленой фарфоровой посуде.

– Когда родился Хироки, ты ведь был в Токио?

Сигэру коротко, словно нехотя, кивнул.

– Ты навещал сестру в роддоме?

– Мать сказала, не стоит.

– Ты меня удивляешь. Дело в том, что в палате рожениц лежала не Наоко, а Аюми.

– Ты говоришь чепуху. – Сигэру неожиданно рассмеялся. – В Японии такого просто не может быть.

– Аюми выносила Синдзи и Хироки. – Пассан схватил его за руку выше локтя. – Не знаю, почему после этого у них с Наоко испортились отношения, но в одном я уверен: она хочет ее убить и забрать себе мальчишек. Врубаешься?

Шурин скинул его руку, снял очки и потер веки. Затем знаком показал бармену, чтобы им принесли саке. На стойке появились два стаканчика и малюсенькая, как из детского сервиза, бутылочка. Оливье позволил собеседнику опрокинуть не один и не два стаканчика и лишь после этого снова заговорил:

– Расскажи мне об Аюми.

– Это было так давно. И я плохо ее знал.

– Ничего, рассказывай, что помнишь. Мне все сгодится.

– Когда им было лет по тринадцать-четырнадцать, они дружили. – Сигэру пожал плечами. – Водой не разольешь.

– Где они познакомились? В школе?

– Нет, не в школе. Они вместе ходили в додзо.

– Наоко занималась боевыми искусствами?

– Кэндзюцу.

– Что-то вроде кэндо?

– Нет, – устало вздохнул Сигэру. – Кэндо придумали в конце девятнадцатого века, в начале эпохи Мэйдзи, когда был введен запрет на ношение меча. А кэндзюцу – древнее искусство. Искусство самураев.

– А в чем разница?

– Кэндзюцу – не спорт. – Сигэру неопределенно помахал рукой. – Это настоящее боевое искусство. Бой без правил, без пощады к противнику. Например, в кэндо выкрикивают название части тела, в которую целятся. В кэндзюцу ничего подобного не делают. Здесь цель – не предупредить противника об угрозе, а убить.

– Настоящим мечом?

– К счастью, нет! – Сигэру расхохотался. – Иначе в школах додзо давно не осталось бы ни одного ученика!

Сыщик чувствовал, как в нем закипает гнев. Он и вообразить не мог, что Наоко занималась древним боевым искусством. Это она-то, которая постоянно твердила о современных японских ценностях и всем своим существованием отвергала традиции. Еще одна тайна.

– Она принадлежала к какой-то особой школе? – недоверчиво спросил он.

Сигэру опустошил еще один стаканчик. На его лице явственно проступало опьянение.

– К школе Миямото Мусаси.

– Самурая?

Пассан хорошо знал историю этого знаменитого японца. Он был ронином – самураем, не имевшим господина. Но еще и художником, каллиграфом и философом. И соответственно, героем бесчисленных легенд, романов и фильмов о воинах.

– Школа называется Хёхо Нитэн Ити Рю, но обычно все говорят просто «школа Нитэн».

– Для человека, который не интересуется боевыми искусствами, ты поразительно хорошо осведомлен.

Сигэру указал бармену на опустевшую бутылку.

– У нас это всякому известно.

Каждый ответ Сигэру словно заставлял Пассана спуститься еще на одну ступеньку в пропасть. Ему не верилось, что Наоко могла увлекаться подобными вещами. Все, что он узнал, не только не согрело душу, но, напротив, окатило ледяным холодом. Он десять лет прожил с незнакомкой.

Подняв стакан, он опрокинул его в горло.

– Канпай[33], – чуть слышно прошептал Сигэру.

Пассан ненавидел саке – эту теплую, сладковатую слабую водку. Но в этот миг еще больше он ненавидел свою бывшую жену. Как бы то ни было, алкоголь принес ему облегчение, словно пары спирта очистили его раны.

– Почему в конце концов они поссорились?

– Аюми – не обычная девушка. – Сигэру нервным жестом поправил на носу очки.

– В каком смысле?

– Она немая от рождения.

Этот новый факт уже не слишком удивил Пассана. Наоко тоже не относилась к числу обыкновенных девушек. С ней ему никогда не было просто. Он напряг воображение и представил себе, как подруги, облаченные в доспехи из бычьей кожи, сражаются на бамбуковых мечах.

– Что еще тебе известно?

– Больше ничего. Я видел их вместе у нас дома. Они переговаривались знаками, на языке глухонемых.

– Наоко выучила язык глухонемых?

– Ну да. Ради Аюми.

Интересно, подумалось Пассану, ограничивались ли их отношения простой дружбой?

– Они были закадычными подругами, – словно прочитав его мысли, сказал Сигэру. – Очень близкими. Так дружат только в ранней юности. Клятвы на крови, обеты вечной верности и прочее в том же духе. На самом деле Аюми не глухая, так что никакой необходимости объясняться с ней знаками не было. Но Наоко предпочитала ее копировать. Благодаря языку жестов между ними возникало совершенно особенное чувство сообщничества.

У Пассана горело во рту. Ему казалось, что язык распух, как у животного, умирающего от жажды. Он потянулся к бутылочке и плеснул себе еще саке, как будто подлил мас ла в огонь. Алкоголь побежал по жилам.

– В каком возрасте они разошлись?

– Примерно в то время, когда Наоко стала работать моделью.

Пассан прикинул разные возможности. Зависть. Наоко предстояло объехать полмира, блистать на подиуме, иными словами, сменить амплуа наперсницы на амплуа звезды. Не исключено, что здесь был замешан мужчина… Или просто наступила усталость от слишком тесной многолетней дружбы?

Но почему тогда Наоко доверила Аюми столь щекотливое дело? Когда она призналась подруге в своем физическом недостатке? В те годы, когда они были неразлучны, или позже, когда пришла пора подыскивать суррогатную мать? Пассан склонялся в пользу первого варианта: никто, кроме Аюми, не знал тайну Наоко. Потому она и обратилась за помощью именно к ней.

– У тебя есть фотография Аюми?

– Наверное, у родителей есть. После отъезда сестры у нее в комнате осталась масса всего.

Мысль о том, что ему придется рыться в личных вещах жены, наполнила Пассана отвращением. Он опрокинул еще один стаканчик. Видимо, надо обратиться в японскую полицию. Или во французское посольство. Координаты нужного сотрудника он знал. Но официальный путь займет долгие часы, а у него не было времени разводить канитель.

Не говоря уже о том, что никто ему не поверит. Ведь доказательств у него никаких.

Он резко поднялся и пошатнулся. Закружилась голова. Три наперстка саке натощак. У него за спиной раздались смешки. Гайдзин, не умеющий пить…

Живот отозвался недовольным бурчанием. Срочно надо что-то съесть.

– Как ты думаешь, твоя мать угостит меня сэндвичем?

84

Темнота навалилась на город внезапно, словно подгоняемая вновь начавшимся дождем. Только теперь он не лил, а моросил, похожий на мелкую водяную пыль. Пассану казалось, он вдыхает не воздух, а влагу. Они шагали по типично японской улице: дорога без тротуаров лениво извивалась между глухих заборов, за которыми прятались невидимые дома; над проезжей частью, исписанной крупными буквами, дружелюбно склонялись деревья. Иногда на пути попадались крохотные базарчики – над скоплением самого разношерстного барахла торжественно восседала очередная «мама-сан». И провода, провода, провода… Они тянулись отовсюду, словно на город накинули паутину.

– Скажи, – заговорил Пассан, – а позже ты когда-нибудь встречался с Аюми?

– Да.

Пассан остановился и внимательно посмотрел на Сигэру, который держал над ними зонт. Капли дождя медленно скатывались по нему и падали на землю.

– Когда?

– Несколько месяцев назад. У нее тогда умер отец. Она сообщила об этом моим родителям, и мать потащила меня на кокубецу сики.

– Куда-куда?

– Это нечто вроде поминок после кремации.

Пассан помнил, что в японском языке есть еще одно слово, означающее «похороны», и что заканчивается оно на «а», но переспрашивать не стал. Лингвистические изыскания сейчас занимали его меньше всего.

– Ты разговаривал с Аюми?

– Шутишь?

Пассан впился в него взглядом. Под действием саке к японцу вновь вернулась природная беспечность, позволявшая смотреть на вещи не слишком серьезно.

– Она черкнула мне пару слов в блокноте. Задала один вопрос.

– Какой?

– «Как поживает Наоко?»

Разумеется, с ее стороны это могло быть просто проявлением вежливости. Но мог быть и вопль о помощи, выраженный с чисто японской сдержанностью. Она тосковала по своей подруге и не понимала, куда та пропала.

– В каком она была состоянии?

– Знаешь, когда хоронишь отца, тебе обычно не до веселья. Аюми – единственная дочь. Ее мать умерла при родах. Они с отцом были очень близки.

– Значит, она выглядела раздавленной горем?

– Трудно сказать. Аюми – существо непроницаемое.

В устах японца эта оценка значила много. Пассан задумался. Смерть отца вполне могла заставить дочь слететь с катушек. Или спровоцировать обострение психического заболевания, если оно в ней дремало.

– Когда были похороны?

– По-моему, в феврале.

– По-твоему или в феврале?

– В феврале.

Все сходилось. Осиротев, Аюми Ямада вспомнила, что у нее есть и другая семья – дети, которых она выносила и родила на свет. В Париж она прилетела в конце марта.

«Они мои».

– От чего умер отец Аюми? – спросил Пассан и снова зашагал вперед.

Сигэру пробормотал нечто нечленораздельное. В неясном свете фонарей черты его лица расплывались, а взгляд казался отсутствующим. На губах играла рассеянная улыбка. Да он вдрызг пьян!

– От чего он умер? – настойчиво повторил Пассан.

– Самоубийство, – чуть громче произнес собеседник.

У сыщика возникло ощущение, что он следует по дороге, отмеченной особыми вехами. Сначала кэндзюцу, затем самоубийство. Как будто неповоротливый механизм японских традиций медленно просыпался и вовлекал его в свою орбиту.

– Как именно он покончил с собой?

– Повесился.

– Расследование проводилось?

– Полагаю, да. Но безрезультатно.

Сигэру на глазах терял контроль над собой. Пассан, напротив, с каждой минутой все увереннее встраивался в привычный рабочий ритм и обретал остроту восприятия. Мысленно он реконструировал последовательность событий. Самоубийство отца. Одиночество. Немая женщина написала Наоко. Та не ответила. Тоска Аюми переросла в гнев, а затем в убийственную ярость.

– Кем сегодня работает Аюми?

– Она гинеколог, как и ее отец.

Стоп-стоп. Не так быстро. После долгих блужданий в абсолютном мраке Пассан вдруг утонул в море слепящих огней. Так вот оно что. Аюми была не просто подругой детства – именно она и провернула всю эту затею. Наверное, Наоко, узнав, чем занимается ее близкая знакомая, обратилась к ней за помощью. Хотя нет, кое-что здесь не складывалось.

– Как она может работать гинекологом, если она немая?

Сигэру провел рукой по своей пышной седеющей шевелюре – много перца и чуть-чуть соли.

– Она не принимает пациенток. Занимается научными исследованиями.

Чего уж лучше. Значит, у Аюми полно связей в профессиональном мире, в международном экспертном сообществе. Она все организовала – сперва один раз, потом еще. Дала возможность Наоко – и ему самому – завести детей. А что она получила взамен за свои труды? Ничего. Наоко сожгла за собой все мосты. Пассана удивило, что она могла совершить столь грубую ошибку. В Японии нет худшего прегрешения, чем неблагодарность.

Мелкий дождь сыпал и сыпал. Они передвигались в каком-то тумане. Городской пейзаж вокруг напоминал полотна пуантилистов – лужи света у основания фонарных столбов. Вершины сосен и гинкго, шелестящие под ветром, иероглифы на асфальте. Цветовые пятна накладывались друг на друга, перемежаемые точечными ударами кисти в отдельных местах.

– Я кое-что вспомнил… – пробормотал Сигэру.

– Что? – чуть не заорал Пассан.

Вынужденный клещами вытаскивать из шурина каждое слово, он уже начал терять терпение.

– На похоронах я виделся с одним другом семьи. Он психиатр и психоаналитик. Такэси Уэда. Или Ода, забыл. Очень образованный человек. Объездил весь свет. Но что меня больше всего поразило… Он говорил по-французски.

– Ну и что?

Сигэру шумно сглотнул, все быстрее погружаясь в болото алкогольного бесчувствия.

– Я так понял, что Аюми была его пациенткой.

– Где мне его найти? – Оливье вырвал зонт у него из рук.

– Не помню. – Шурин нахмурил брови: он не одобрял подобных манер.

– Будь мы в Париже, – сквозь зубы прошипел Пассан, – я уже укатал бы тебя за решетку.

– Извини. Только что вспомнил. Кажется, у меня осталась его визитка.

– Где?

– У меня дома, скорее всего.

– Поедем на такси. – Пассан ускорил шаг. – Сначала к родителям, потом к тебе. А потом отправимся к психиатру.

– Бессмысленно, – отозвался Сигэру. – Он ничего тебе не скажет.

– Это мы еще посмотрим. – Полицейский сплюнул на асфальт. – Я намерен играть по французским правилам.

85

Ответа на свое сообщение Наоко не получила, но она его не особенно и ждала. Не настолько она была наивна, чтобы не понимать, кто здесь диктует условия. Ей оставалось лишь выполнять приказания Аюми, пусть и несформулированные. Дуэль как дело чести. Холодное оружие. Обида, смытая кровью. Ютадзима. Остров, на котором они часто тренировались. Так решила Аюми.

Почему она ей покорилась? Почему просто не обратилась в полицию?

Голос стюардессы сообщил, что самолет готов к взлету и берет курс на Нагасаки. Наоко пристегнула ремень безопасности.

Первая причина крылась в самой Аюми. Ее немоте, ее безумии, ее вывихнутой логике. Она наверняка приготовила ловушку. Вздумай Наоко хоть кому-нибудь проговориться, и ей конец. Как и детям.

Вторая причина – природа ее поступка. Суррогатное материнство вне закона и в Японии, и во Франции. Выдав Аюми, она выдаст и себя. Что ей в этом случае грозит? Наоко не знала точно, но не собиралась садиться на скамью подсудимых. Она никому не отдаст своих детей. И не допустит, чтобы им стало известно, каким образом они появились на свет.

Рев двигателей заглушил ее мысли. Она повернула голову к иллюминатору и уставилась на гигантское галактическое скопление, именуемое городом Токио. Млечный Путь, озаренный светом белых звезд и золотистых огней. Рубиново сияющие башни словно говорили самолетам: «Небо принадлежит всем».

Самолет набирал высоту. Город внизу угас в дождливой тьме. Наоко вдруг пришло в голову, что этот образ как нельзя лучше соответствует цели ее путешествия. Она повернулась спиной к современной Японии – высокотехнологичной стране с развитой экономикой – и обратила взор к сумеречным временам давно ушедших эпох…

Она ощущала покой и даже облегчение. Подошли к концу годы ежедневной лжи и притворства. Больше ей не придется врать, каждый месяц симулировать менструацию, сочинять жизнь, которой у нее не было.

Кроме того, она чувствовала себя немного глупо. Поднимаясь в салон, она попросила стюардессу убрать в отделение для персонала меч в длинных ножнах, объяснив, что летит на турнир по кэндо. А что еще она могла сказать? Признаться, что взяла меч, подаренный отцом, намереваясь снести башку женщине, выносившей ее детей? Что это оружие необходимо ей, чтобы разобраться с суррогатной матерью, превратившейся в проблему?

Действительно, обхохочешься. Две сумасшедшие бабы собираются встретиться на острове близ Нагасаки и схватиться не на жизнь, а на смерть. При этом первая надеется убить вторую, закопать ее, а потом вернуться к детям и как ни в чем не бывало продолжать растить их. Вторая точно так же рассчитывает разделаться с первой, после чего попытается законным путем усыновить Синдзи и Хироки. В обоих случаях результат сильно смахивал бы на гротеск: Наоко в роли убийцы выглядела так же убедительно, как Аюми – в роли заботливой матери.

Но каков бы ни был исход схватки, оставался еще один человек. Отец детей. Эта мысль действовала на Наоко успокаивающе. Она не сомневалась, что Пассан уже обо всем догадался, но от этого не стал меньше любить своих сыновей. Синдзи и Хироки были для него в этой жизни всем. Наверное, ей следовало рассказать ему об этом раньше, объяснить мотивы своих поступков, воззвать о помощи. Почему она этого не сделала? Что ей помешало? Гордость. Она скорее умрет, чем признается, что обманывала его.

У японцев есть поговорка: «Вчерашние цветы – это сегодняшние мечты». Она могла бы добавить: «Вчерашние ошибки – это сегодняшние кошмары».

Она еще раз обдумала свой план. В Нагасаки она прилетит в десять вечера. До порта доберется на такси. Там наймет лодку до Ютадзимы – наверняка найдется рыбак, который согласится переправить ее на остров. Переночует на месте, в синтоистском святилище. На заре наточит меч.

И станет ждать.

Никто на свете не в силах помешать ей осуществить задуманное. Кроме, может быть, Пассана. Где он сейчас? Сумел ли выследить ее? Конечно сумел. Он ведь лучший в мире полицейский.

Она натянула на лицо спальную маску и постаралась заснуть. Вскоре мысли начали путаться. Впрочем, несмотря на дремоту, на задворках сознания продолжала биться одна, самая упорная: ее дети родились из чрева ведьмы. Чтобы снять с них проклятие, ведьму надо убить.

86

Аюми Ямада никогда не была красавицей.

Фотографии, которые госпожа Акутагава нехотя показала Пассану, запечатлели круглолицую девочку с длинной челкой, закрывающей лоб, и маловыразительными чертами. Стоявшая рядом с ней Наоко на каждом снимке – в школьной форме, летнем платье или куртке – казалась все более привлекательной.

Больше в коробке с памятными мелочами ничего существенного не нашлось: ни адреса Аюми, ни дневника, проливающего свет на взаимоотношения двух подруг, ни документов, указывающих на физический недостаток Наоко.

Из дома родителей они поехали к Сигэру, который жил в корейском квартале Син-Окубо. Пассан не стал подниматься в квартиру. Воспользовавшись паузой, дошел до банкомата и снял с карточки наличные. Он даже успел съесть, стоя на тротуаре, чашку лапши соба, – учитывая прием, оказанный в доме четы Акутагава, на сэндвич от «мама-сан» рассчитывать не приходилось.

Сигэру вернулся не с пустыми руками: нашел визитку психиатра. Такэси Уэда жил и принимал пациентов в квартале Сугамо, в северной части города, неподалеку от Син-Окубы. Кроме того, шурин выяснил, где находится Ютадзима. Оказалось, это не храм и не район Нагасаки, а остров, расположенный примерно в сорока километрах от побережья.

Сигэру, окончательно протрезвевший, еще в такси сделал несколько звонков. Последний рейс до Нагасаки отправлялся из токийского аэропорта Ханэда в 23:45. Он также дозвонился до управления морского порта Нагасаки и задал ряд вопросов относительно Ютадзимы. По словам служащего, этот вулканический остров площадью несколько квадратных километров был необитаем и пуст, если не считать синтоистского святилища, в котором иногда устраивали соревнования.

– Соревнования по боевым искусствам? – уточнил Сигэру.

– В том числе.

Итак, они получили все ответы. Практически не подлежало сомнению, что Наоко и Аюми пережили на острове немало волнующих событий. Но их нынешняя встреча не сулила ничего хорошего – не на пикник они туда собирались. На смертельную дуэль.

Оливье бросил взгляд на часы: 21:00. На обработку психиатра у него оставался ровно час. Еще за час он должен добраться до аэропорта. Что делать дальше, решит уже в Нагасаки. Такси, однако, не ехало, а еле тащилось. Водитель, демонстрируя полнейшее равнодушие к режиму экономии, врубил кондиционер на полную мощь, но Пассан не боялся резких перепадов температуры. Его и так швыряло из жара в холод. Он задыхался от нетерпения. Больше всего ему хотелось вскочить на крышу автомобиля и бегом пуститься к цели, а добравшись до нее, пинками высадить дверь квартиры психиатра.

В то же самое время к нему постепенно приходило чувство узнавания своего города. Без четких контуров и строгих форм, залитого неоновыми огнями и горящими в темноте вывесками с иероглифами, рассыпавшими вокруг искристое свечение, словно, кроме обычного дождя, на землю низвергался второй, рукотворный. Сияло и переливалось все – водосточные трубы, лужи, тротуары. Здесь тоже никого не заботили соображения экономии.

Токио – это город-калейдоскоп. На каждом повороте вашему взору открывается новая картинка, составленная из причудливого сочетания фасадов и разнокалиберных вывесок. Сверните за угол, и обнаружите, что все изменилось – и цвета, и формы. И число таких комбинаций бесконечно.

Внезапно потемнело. Все или почти все огни угасли как по мановению волшебной палочки. Они въезжали в совершенно иной район. Улицы сузились, потухли витрины. Вместо неоновой роскоши – мрачные столбы электропередач с вытянутыми во все стороны проводами.

– Сугамо, – прокомментировал Сигэру.

Пассан успел привыкнуть к подобным контрастам. Токио существует как бы в двух плоскостях, каждая из которых движется в пространстве с собственной скоростью. С одной стороны, протяженные артерии дорог, бетонные мосты и людское море. С другой – тесные кварталы, темные переулки, слепые фасады. Сугамо относился к их числу. Пассан слышал, что он пользуется репутацией «стариковского», вернее, «старушечьего»: именно здесь предпочитали селиться миллионы пенсионеров.

– Дальше пойдем пешком.

Сигэру сделал попытку рассчитаться с водителем, но Пассан ее решительно пресек. Заплатил сам, позволив спутнику выбрать из пачки купюр подходящие, – Оливье-сан по-прежнему ощущал себя маленьким мальчиком, заблудившимся в огромном городе.

Они углубились в лабиринт узких улочек. По пути им встретились несколько женщин в кимоно и группка подростков с выкрашенными в «цвет чая» волосами. Они миновали два или три храма, стоящих в окружении сосен и осин. Город здесь словно затаил дыхание: никаких машин, никакой толпы пешеходов, никакого шума. Деревянные дома с коричневыми или зелеными стенами. Этот район по-прежнему жил в период Эдо и любому туристу из Западной Европы представлялся потерянным раем. Во всяком случае, именно такое чувство испытывал Пассан, молча следуя за своим провожатым. Ему даже показалось, что они в Ёсиваре – бывшем веселом квартале. На миг мелькнуло ощущение, что его несут в паланкине, – очевидно, от того, что немного закружилась голова.

Они прошли под плотным сплетением проводов, напоминавшим просеку в лесу, и скользнули в совсем уже темный переулок, застроенный двухэтажными домишками. Уличные фонари исчезли, вместо них появились бумажные фонарики. На дверях, как всегда летом, висели колокольчики – «для прохлады». Их перезвон под назойливым дождем напоминал саркастический смех.

Переулок вывел их на маленькую площадь, обрамленную храмовыми зданиями. Здесь же расположились передвижные торговцы, предлагавшие вперемешку буддистские талисманы, курятину на вертеле, синтоистские амулеты и электронные гаджеты. В центре, под навесом, тлели ароматические палочки. Прохожие передвигались в клубах густого дыма, окружавшего головы и шеи и застывшего в их глазах. Рядом другие обливались водой из каменной чаши; третьи, стоя в дверях святилища, звонили в тяжелый бронзовый колокол и шумно хлопали в ладоши, призывая духов. Токио by night[34].

– Пришли.

Сигэру уже стучался в традиционный японский дом, фасад которого представлял собой седзи – раздвижную дверь из квадратиков рисовой бумаги.

– Уэда Такэси уже не очень молод… – с извиняющейся улыбкой проговорил японец, обернувшись через плечо.

В тот же миг на пороге возник низенький старичок в грубом свитере и полотняных брюках. Засмеявшись, он пригласил их в переднюю, разделенную тонкими деревянными перегородками. Он уже не смеялся, а хохотал, издавая горлом протяжные звуки, хлопал себя по ляжкам и тряс головой.

– Садовник, – вполголоса объяснил Сигэру.

Пока они разувались, появился еще один персонаж – пожилая смуглокожая женщина с непроницаемым выражением лица, росточком еще меньше мужчины. На ней было светлое кимоно с богатой отделкой и кроваво-красного цвета оби. Оливье почувствовал укол в сердце: он никогда не видел Наоко в подобной одежде.

Старушка приблизилась к Сигэру. Она говорила монотонным хрипловатым голосом и, казалось, с трудом передвигалась в своем тяжелом кимоно. Пассану вдруг вспомнилось выражение, смысла которого он никогда не понимал: «рисовый артрит».

– Учитель Уэда сейчас нас примет, – сказал Сигэру, слегка растерявшийся от многочисленности комитета по приему.

Они прошли следом за женщиной. Скользнули в стороны перегородки, открылся узкий коридор, по бокам которого снова тянулись расчерченные на квадраты перегородки. В помещении стояла жара и не наблюдалось никаких признаков кондиционера. Их попросили подождать в комнате, пол которой покрывали татами. Здесь же лежало несколько подушек. Пассан попытался сесть в позе сейдза – на коленях, опершись ягодицами о пятки, а ладонями – о верхнюю часть бедер. Сигэру, не мудрствуя лукаво, сел по-турецки, прислонившись спиной к стене.

Вдруг одна из седзи раздвинулась. Как и предупреждал Сигэру, Такэси Уэда был далеко не молод: похоже, ему перевалило за семьдесят. Но с двумя лилипутами, встретившими их на пороге, он не имел ничего общего – это был человек чрезвычайно высокого роста.

Лицо его также отличалось оригинальностью: довольно широкий разрез глаз, длинные, как у девушки, ресницы, пышная седая шевелюра, касавшаяся плеч. И борода, густая и окладистая. Такие бороды носили айны – северный народ, веками внушавший безбородым японцам почтительный ужас. Он был одет в белую хлопковую пижаму и походил одновременно на гуру в стиле «нью эйдж» и Распутина.

Сигэру поднялся, и Пассан последовал его примеру. Он уже догадался, что партия будет гораздо труднее, чем ему представлялось.

87

Кабинет психиатра был обставлен на западный манер: наборный паркет, европейская мебель 1930-х годов, ковры со строгим минималистским рисунком. Если бы не японский сад, вид на который открывался из широкого окна, и не туманом висевший в комнате аромат благовоний, Пассан решил бы, что попал на консультацию к психоаналитику с бульвара Сен-Жермен-де-Пре.

Уэда жестом предложил гостям кресла, сам сел за письменный стол. Сигэру немедленно приступил к изложению их просьбы. Доктор слушал не прерывая и не шевелясь – кажется, даже ни разу не моргнул, – а затем что-то ответил спокойным и ровным тоном. Сигэру снова заговорил, не повышая голоса. Больше всего этот диалог напоминал схватку двух теннисистов, с предельной вежливостью по очереди посылающих друг другу мяч.

Наконец Такэси Уэда рассмеялся. Пассан понял, что все пропало. В Японии смех служит признаком извинения, а извинение – признаком отказа. Очевидно, последнее чуть слышное слово, произнесенное психиатром, было «музукасий». В буквальном переводе с японского оно означает: «Это трудно». Японцы прибегают к нему в тех же случаях, в каких французы говорят: «Нет».

Пассан посмотрел на часы: 21:20. Ему обязательно надо покинуть этот дом до десяти вечера. И тут он вспомнил, что доктор говорит по-французски.

– Кончайте заниматься фигней, – грубо сказал он.

Доктор приподнял брови. Оливье швырнул на стол фотографии из своей папки: окровавленная ванная комната, собака со вспоротым животом, изувеченный труп Сандрины. Уэда молча рассматривал снимки. Несмотря на двойную степень самообладания – в качестве психиатра и японца, – он не выдержал. Втянул щеки, заставив затрепетать ноздри. Затем поднял голову:

– Вы… вы действительно французский полицейский?

– Я майор полиции, работаю в уголовном розыске Парижа, но это дело носит для меня личный характер. – Пассан понял, что должен говорить не как сыщик, а как обеспокоенный муж. – Здесь я иностранец. Никакими законными правами вести следствие не располагаю. Но главное, я сам по уши втянут в эту историю. Это моей собаке выпустили кишки. Разрубленная надвое женщина была моей лучшей подругой. Если вы мне не поможете, следующей жертвой станет моя жена.

Психиатр огладил бороду. Вся верхняя половина его лица теперь свелась к двум вытаращенным глазам, окаймленным кукольными ресницами.

– Вы подозреваете Аюми Ямаду? – наконец спросил он.

По-французски он говорил свободно и почти без акцента, как, впрочем, и Сигэру, и Наоко. С этим Пассану неслыханно повезло.

– У меня нет в том никаких сомнений. Убийства соответствуют ее психологическому профилю?

– Да. – Доктор нервно теребил свою бороду, достойную библейского пророка.

– Она способна на убийство?

– Да.

– Но вы не сочли необходимым поместить ее в закрытую клинику?

Такэси ответил не сразу. Но не потому, что подбирал аргументы в свою защиту, а потому, что хотел быть как можно более убедительным.

– Я не наблюдал Аюми уже много месяцев.

– С какого точно времени?

– С конца прошлого года. Тогда мне показалось, что ее состояние… скажем так, стабилизировалось. Я снова увиделся с ней только на похоронах ее отца.

– Она вас пригласила?

Уэда кивнул.

– В Японии это принято? Я имею в виду, звать своего психиатра на похороны отца?

– Вовсе нет, – улыбнулся врач. – Это было послание.

– Послание?

– Ну, я так полагаю. Понимаете, я думаю, что отца убила она.

– Нам говорили, он покончил с собой. – Оливье переглянулся с Сигэру.

– К такому выводу пришло официальное следствие. Ямада Кисидзиро повесился, но самоубийство могло быть инсценировано. Аюми очень умна.

– Вскрытие производилось?

– Нет.

– Почему она могла бы убить своего отца?

– Потому что ненависть всегда берет свое, даже если проходит много времени.

Пассан снова взглянул на Сигэру. Шурин рассказывал, что отец Аюми, овдовев, так больше и не женился и один воспитывал дочь. И что они были очень близки.

– Инцест? – предположил Пассан, проявив отсутствие воображения.

– Ничего подобного. Секс тут совершенно ни при чем.

Уэда снова принялся теребить бороду, как будто поглаживал домашнего зверька. Полицейский на своем веку допросил тысячи свидетелей и подозреваемых и сейчас нутром чуял: психиатр выложит ему все.

– Я познакомился с Аюми, когда ей было двенадцать лет, – начал тот. – Ее привели ко мне после попытки самоубийства.

– Она хотела повеситься?

– Нет. Наглоталась таблеток. В то время я работал в больнице Кейсацу Бёин. Аюми поместили в стационар. Поначалу она не шла на контакт с врачами, но не только потому, что не могла говорить. Просто она была… замкнута на себе, целиком и полностью. Мне понадобилось немало времени, чтобы добиться ее доверия. Пришлось даже выучить язык глухонемых…

Он говорил хорошо поставленным внушительным голосом. Такими голосами говорят гипнотизеры.

– Понятно. – Пассан покосился на часы. – А потом?

– Отец с раннего детства подвергал ее чудовищным мучениям. В физическом смысле слова.

Вот этого Пассан никак не ожидал. Ему показалось, что воздух, напитанный ароматами благовоний, сгустился в комнате.

– Законченный психопат, – продолжал Уэда. – Человек, лишенный всего человеческого. Он получал удовольствие, глядя на чужие страдания. Особенно на страдания родной дочери.

– А жена?

– Она умерла. Утонула. Как именно, осталось неизвестным. Так что можно строить любые догадки. Но я всегда твердо верил, что Аюми говорила мне правду. Каж дую ночь отец приходил в ее комнату и подвергал ее истязаниям.

– У нее остались шрамы?

– Немного. Ямада знал, где расположены самые болезненные точки не на теле, а внутри его. Он ведь был гинекологом, понимаете?

– Помимо интуиции психиатра, у вас есть доказательства? – Сыщик в душе Оливье заставил его задать следующий вопрос. – Ведь не исключено, что Аюми росла трудным ребенком и в переходном возрасте…

– Доказательство у нее в горле.

– Не понял.

– Аюми немая не с рождения. Отец перерезал ей голосовые связки, чтобы она не кричала.

Пассан вспомнил, почему в ночь проникновения в дом незнакомца Диего не залаял. Пожалуй, дополнительных доказательств не требовалось. Лишив собаку голоса, японская подруга Наоко словно расписалась в совершенном преступлении.

– У нее в жизни не было ничего, кроме боли, – продолжил психиатр. – Но потом она познакомилась с Наоко, и все изменилось. Подруга стала для нее новой семьей, основанной на началах добра и взаимопонимания. Но через несколько лет Наоко уехала в Европу, а Аюми снова попала в лапы к отцу. Ее положение усугубляло то, что она чувствовала себя брошенной. Преданной.

Ну, эту часть истории Пассан практически реконструировал самостоятельно.

– Что было потом?

– Она держалась. Поступила по конкурсу в Токийский университет, получила стипендию и добилась независимости. Решила стать гинекологом. Семейный шаблон, что вы хотите? Немота не мешала ей сдавать экзамены, но работать врачом она, конечно, не могла и обратилась к научным исследованиям. Прошло еще несколько лет, и тут объявилась Наоко. Она не могла зачать ребенка и просила подругу о помощи.

Продолжение истории Пассан уже знал, а вдаваться в подробности не было времени. Но кое-какие вопросы он все же задал:

– Они поддерживали сексуальную связь?

– Нет. Их отношения носили характер искренней дружеской привязанности. Видите ли, они познакомились в таком возрасте, когда дружба – не пустое слово.

– Наоко была в курсе мерзостей, которые вытворял над ее подругой отец?

– Аюми клялась, что нет. И я ей верю. Эта сторона ее жизни оставалась для вашей жены неизвестной. Как, впрочем, и психическое состояние Аюми. Иначе она не призвала бы ее на помощь.

– Вы никогда не думали о том, чтобы предать гласности преступление Ямады? – перешел в наступление полицейский, согласно кивнув.

– Я не имею права выступать свидетелем. Врачебная этика. Правда, анонимное разоблачение я куда надо отправил, но оно сгинуло без следа. В Японии свое грязное белье стирают дома. Кроме того, Ямада пользовался известностью. Такого человека нельзя просто так обвинить в преступлении. Вы должны знать, что в нашем обществе очень сильны понятия об иерархии. Мне понадобились бы более веские доказательства…

– Но у его дочери на теле остались шрамы.

– Я написал об этом в полицию, и не один раз. Убеждал Аюми обратиться в суд, но она и слышать ничего не хотела. Западному человеку это трудно понять, но…

Пассан отмахнулся от объяснений. Его уже тошнило от постоянных «японских извинений».

– А что насчет подозрений в убийстве?

– Когда я сообразил, что к чему, Ямаду уже давным-давно сожгли. Да и в любом случае я не собирался выдавать Аюми. Я хотел ее лечить. Мне было очевидно, что ее болезнь вступила в новую тяжелую фазу.

– Вы с ней связались?

– Я ей написал. И тоже не один раз. Но ответа не получил. Люди моей профессии не могут лечить пациентов против их воли.

– Почему вы не поместили ее в психиатрическую лечебницу?

– Сделать это было не так уж просто. Аюми умела любого обвести вокруг пальца, ей ничего не стоило обмануть экспертов. И потом, не забывайте о ее физическом недостатке. Немота служила ей дополнительным средством маскировки.

– Вы считаете, что она, как и ее отец, психически больна?

Уэда встал и повернулся к окну. Вокруг развешенных по саду фонариков дрожали сияющие пятна, словно сюда слетелась целая стая гигантских светлячков. Методично стучали капли дождя, отсчитывая убегающие секунды. Пять минут одиннадцатого…

– Нет, не считаю, – наконец отозвался доктор. Теперь он стоял, сцепив руки за спиной. – Психопат – это прежде всего манипулятор. Это хищник, которому чужды человеческие чувства. Аюми совсем не такая. Это существо, раздираемое страстями. Все, что она сегодня делает, продиктовано сильнейшими эмоциями.

– Ну, это вам так кажется.

Психиатр повернулся к Пассану. В оконном стекле за его спиной возникло искаженное отражение его фигуры, словно там вырос второй Такэси – еще выше и крупнее, чем настоящий, еще более самоуверенный и властный.

– Аюми страдает психозом. Когда она вынашивала ваших детей, у нее появилась иллюзия, что она создает себе новую семью. Но Наоко каждый раз приезжала, забирала ребенка и увозила. Согласно договору. Аюми приходила ко мне – опустошенная и уничтоженная. В какой-то момент она взбунтовалась. Признаю, что я просмотрел, когда именно это случилось – когда ее злость переродилась в психоз.

Пассану почудилось, что на бумажных перегородках нарисовалась тень Аюми. Эта тень все росла и росла, похожая на безмолвное фантастическое чудовище, пока ее голова не уткнулась в потолок, а плечи не заслонили всю комнату.

Ему вспомнилось запахнутое справа налево кимоно и маска номэн. Последние сомнения растаяли как дым: кем бы ни было это существо, оно несло с собой смерть и разрушение.

Сыщика так и подмывало задать Уэде еще несколько вопросов, но времени совсем не оставалось. Он поднялся, приблизился вплотную к психиатру и посмотрел ему прямо в лицо:

– Почему она ждала столько лет? Почему не убила своего отца раньше?

– Загадки человеческой психики. Ненависть зре ла в ней, как рак. Я не сумел этого предугадать. Случай Аюми – моя врачебная ошибка.

Пассан придерживался того же мнения. Психиатр проявил предосудительную слепоту. Но сыщик не собирался читать ему по этому поводу мораль. «И обезьяны падают с деревьев», – гласит японская пословица.

– Чего конкретно вы боитесь сейчас? – Доктор повернулся к фотографиям, вперемешку лежавшим на столе.

Пассан собрал снимки и поделился с Уэдой своими опасениями. Рассказал о предполагаемой встрече на острове, о смертельном поединке, о последней схватке, которая поставит кровавую точку во всей этой страшной истории. Такэси не ответил, но его молчание красноречиво свидетельствовало, что он пришел к тому же заключению.

Оливье направился к седзи. Встал с кресла и Сигэру. В этот миг он напоминал спортивного судью, который так и не заметил, что матч уже закончился.

– Может быть, вам есть что сообщить нам? Что-нибудь важное, способное помочь?

– Я советую вам обратиться в полицию. В настоящую. В смысле, в нашу.

– Если я это сделаю, вы согласитесь дать свидетельские показания? – У Оливье непроизвольно дернулась щека.

– Вы знаете мой ответ.

– Ну а вы знаете мой.

88

– Я еду с тобой.

– Куда?

– В Нагасаки. Я еду с тобой.

– Вот еще. Это личное дело.

Часы показывали 22:20. Они шли быстрым шагом, почти бежали, озираясь в поисках такси. Дождь усилился. Потоки воды низвергались на узкие улочки, образуя под ногами ручьи и целые реки. Лужи, ловя отражение фонариков, прикрепленных к дверям домов, отсвечивали красным.

– Наоко – моя сестра. Это дело касается и меня.

– Нет. Об этом не может быть и речи.

Полицейский остановился и повернулся к шурину. Ливень не принес даже намека на прохладу, напротив, под порывами ветра теплые капли летели во все стороны и облепляли лицо, мешая дышать.

– Вся эта поездка – глупость, – тоном ниже добавил он. – А у нас во Франции глупости принято делать в одиночку.

Он не был уверен, что Сигэру его расслышал, – шум дождя заглушал голос. Но он надеялся, что тот понял главное: его желание разобраться во всем самому, а если надо, пожертвовать своей жизнью ради спасения другого человека. Японец не мог его не понять.

Пассан ускорил шаги. Сигэру открыл зонт и устремился за ним. Ни одного такси в поле зрения. Наконец до Оливье дошло: он понятия не имеет, куда идти. Он остановился на берегу речушки, через которую был перекинут горбатый мостик. Плакучие ивы склонялись к самой воде, словно изучали собственное дрожащее под дождем отражение. «Японщина», – презрительно назвала бы эту картинку Наоко.

Нагнав его, Сигэру устремился в лабиринт тесных улочек, ведомый незримой нитью Ариадны. Пассан бросился за ним. 22:40. До рейса оставался ровно час. Дорога до аэропорта Ханэда займет минут тридцать, он еще успевал на самолет – при условии, что удастся прямо сейчас поймать машину.

– Оливье-сан!

Сигэру ждал его возле открытой дверцы ярко-зеленого такси. Пассан тяжело плюхнулся на сиденье. От холода – в машине работал кондиционер – ему показалось, что вымокшая одежда мгновенно покрылась ледяной коркой. Внутри салона царила безупречная чистота, витал аромат эвкалипта, а спинки сидений были прикрыты вышитыми салфетками. Пассан сам себе показался бегемотом, без приглашения ввалившимся в изысканную буржуазную гостиную.

Шофер рванул с места, – очевидно, Сигэру объяснил ему, что пассажир опаздывает на самолет. Пассан оглянулся на тающий за пеленой дождя квартал, который они покидали. Остроконечные коричневые кровли, облака пара, мигание фонариков… Вдруг на перекрестке вспыхнули надписи «Макдоналдс» и «Старбакс». Потоки света, неоновые иероглифы – они вернулись в современный Токио.

Пассан сидел сгорбившись и пытался осмыслить только что полученную информацию. Каждая новая деталь еще немного отдаляла его от Наоко, от их брака и от лет, прожитых вместе. Наконец-то в театре его существования подняли занавес. И стало ясно, что это был японский театр. Почему же он не радовался? Очевидно, потому, что в настоящий момент понимал лишь одно: насколько абсурдна сама идея смертельной схватки на мечах.

– Не удивляйся, – сказал Сигэру, словно прочитав его мысли.

– Чему? – усмехнувшись, спросил Пассан. – Что жена доверила психопатке вынашивать моих детей? Или тому, что и словом мне об этом не обмолвилась? Или тому, что она собирается драться насмерть на острове в Китайском море?

– Я изумлен не меньше твоего, Оливье-сан.

– Нет, ты не изумлен. И это-то и есть самое поразительное. Мир перевернулся с ног на голову, а ты делаешь вид, что все идет как надо.

– Это бусидо, – серьезным тоном сказал Сигэру. – «Путь воина».

Пассан рассмеялся. Моральный кодекс самураев. Философия послушания и чести, доведенная до степени абсолютной слепоты.

– Ты хочешь сказать, что Наоко намерена действовать согласно правилам бусидо?

– Для нее это естественно.

Оливье чуть было не рассмеялся вновь, но смех застрял в горле. Он наклонился к Сигэру. От мокрой одежды валил пар, от него самого воняло потом и городской грязью, страхом и растерянностью.

– Я прожил с Наоко десять лет, – процедил он сквозь зубы. – И не тебе объяснять мне, кто такая твоя сестра. Если и есть на свете человек, пославший далеко и надолго традиционные ценности, то это она.

Сигэру положил ладони на колени. Он сидел, выпрямив спину, и неотрывно глядел на дорогу. В этот миг он напоминал ожившую иллюстрацию глубокой старины, на тысячи световых лет отстоящую от образа современного разгильдяя, каким он обычно старался казаться.

– Она может утверждать все, что угодно. Эти ценности составляют с ней единое целое.

Пассан припомнил аргументы, приводимые ему Наоко. Он играл сейчас роль адвоката дьявола:

– Бусидо – это давно отжившая свой век мура. В тридцатые годы ваша военщина достала ее из сундука, отряхнула от пыли и подсунула массам в надежде заморочить им голову. Эта чушь стоила жизни двум миллионам японских солдат, в основном молодых парней.

– Ни возраст, ни легитимность самурайского кодекса не имеют никакого значения, – непререкаемым тоном изрек японец, поправив очки. – Значение имеет вопрос: почему это сработало? Почему японский народ с восторгом принял устаревшие правила, как когда-то древние иудеи приняли десять заповедей? Потому что они сидят в нас, Оливье-сан. Сидят уже много веков. Мы рождаемся от мужчин и женщин, нашу наследственность определяют гены, но в глубине души мы такие, какими нас соз дала идея.

Так вот в чем дело. Он, мечтавший постичь символ веры самураев, так и остался иностранцем, любопытным зевакой, безуспешно пытающимся проникнуть в суть чужого мировоззрения. А Наоко, вечно насмехавшаяся над навязанными ей правилами и запретами, была пронизана ими до мозга костей. И сегодня не видела иного выхода, кроме одного: отмыть свою честь в крови врага. Но это безумие!

– Они будут драться, пока одна из них не умрет, – подтвердил Сигэру. – В этой истории одна мать – лишняя.

– Но где она возьмет меч? – Пассан решил зацепиться за некоторые практические подробности.

– Отец подарил ей меч на четырнадцатилетие. Старинный. Он хранился у него в ящике стола.

Безумие!

– Она взяла его с собой?

– Да. Это первое, что я проверил, когда мы заходили домой.

Добавить было нечего. Шумел дождь за окном, и, как ни странно, мерный стук капель действовал успокаивающе. Пассану казалось, что его вывернули наизнанку и выставили чувства на всеобщее обозрение. В то же время в глубине души появилось ощущение, что он неуязвим. Что бы еще он ни услышал, больше ничему не удивится.

– Как ты думаешь, у нее есть шансы? – спросил он после довольно долгого молчания.

– Не знаю. Все зависит от того, продолжала ли Аюми тренироваться.

Ответом на этот вопрос могло послужить тело Сандрины. Аюми разрубила его пополам, доказав, что мастерски владеет оружием. А вот Наоко не прикасалась к своему боккэну как минимум десять лет. Значит, он обязан добраться до Нагасаки раньше, чем начнется кровавая схватка. Он – ее последняя надежда.

По аналогии ему вспомнилось еще одно оружие. Кайкен, исчезнувший из ящика стола.

Возможно, Наоко действительно родилась на свет с кодексом бусидо в крови. Возможно, ее отец совершил непростительную глупость, подарив дочери на день рождения смертоносное оружие. Но и он со своим идиотским подарочком выглядел не лучше.

89

Нагасаки. Час ночи. От Токио Пассана отделяла тысяча километров, но погода не демонстрировала ни малейших признаков улучшения. За порогом аэровокзала дождь стоял стеной, напоминая колышущийся занавес.

Пассану удалось убедить Сигэру остаться дома. Теперь надо срочно найти такси. Ему встретилось несколько пассажиров с зонтами, судя по виду, ничуть не раздосадованных непогодой. Он уже сталкивался с похожей невозмутимостью в Индии и Африке, где муссон воспринимается как предмет обстановки. Одной неприятностью больше, одной меньше, – какая разница?

Тут он заметил оранжевый автомобиль, из-под колес которого во все стороны летели потоки воды, и испытал мимолетную благодарность к тому, кто догадался выкрасить машину в столь яркий цвет, – иначе ему ни за что не разглядеть бы ее в темноте. Он быстро поднял руку, и дверца сама открылась, словно распахнутая призраком. Он нырнул в такси и произнес единственное слово: «Отель». Водителю этого оказалось достаточно.

Пассану уже случалось бывать в Нагасаки. В памяти сохранилось два связанных с ним факта. Первый: этот портовый город был забытым собратом по несчастью Хиросимы. 9 августа 1945 года он также стал мишенью атомной бомбардировки, но история запомнила имя одного города и забыла о другом. Второе воспоминание касалось архитектурного облика Нагасаки. Город, во всяком случае в своей центральной части, был восстановлен из руин и отстроен в традиционном стиле. У Пассана перед глазами до сих пор стояли картины в красновато-коричневых тонах – дома с остроконечными крышами в окружении садов камней…

Правда, сейчас он не видел ничего. Нагасаки был погружен во тьму, словно в городе объявили комендантский час. Шофер вел машину, освещая путь фарами. Пассан наклонился к окну и прищурился. Они взбирались по круто поднимавшейся дороге, откуда открывался вид на улицы и сбегавшие террасами скученные дома. Все это походило на рисовую плантацию, состоящую из дерева, черепицы и бетона.

Машина углубилась в лабиринт переулков. Наконец в конце тупика показался отель – вытянутое двухэтажное строение, подъезд и холл которого были залиты теплым, цвета сливочного масла светом. То ли из-за этой ленты электрического освещения, то ли из-за того, что здание располагалось в небольшой низине, но у Пассана возникло ощущение, что здесь ему ничто не грозит и он сможет спокойно поспать хотя бы несколько часов.

Он расплатился с таксистом. Дождь перестал, небо очистилось от туч. Выглянула луна, похожая – здесь Пассан был полностью согласен с автором известного ему хокку – на разрезанный пополам спелый плод. Впрочем, жара не спадала. Душная влага обволакивала каждую вещь и предмет и липла к коже, забивая поры. Пассан нырнул в помещение отеля с таким чувством, словно прячется в холодильник.

В гостиничном холле – потертый ковер, выкрашенные бежевым стены – было холодно, как в прозекторской. Администрация явно не экономила электричество. За стойкой регистрации сидела женщина неопределенного возраста, казалось поджидавшая именно его. С высокими скулами, обтянутыми землистого цвета кожей в пятнах, она была одета в какой-то черно-бордовый балахон, представлявший собой нечто среднее между форменным костюмом стюардессы и кухонным фартуком.

Пассан произнес пару-тройку фраз на английском, предъявил паспорт и заплатил за номер вперед, наличными – мера предосторожности, удивившая его своей нелепостью. Японка молча проводила его до дверей номера, ничем не выразив удивления при виде обожженного лица постояльца. Комната напоминала монашескую келью – кровать, стенной шкаф, ванная, больше ничего. Хозяйка исчезла. С улицы послышались звуки голосов и шум то приближающихся, то удаляющихся шагов. Затем настала тишина, как нельзя лучше соответствовавшая аскетичной пустоте его временного прибежища.

Часы показывали два ночи. До наступления утра предпринять все равно ничего было нельзя.

Не зажигая света, на ощупь, Пассан нашел в сумке туалетные принадлежности и принял душ. Натянул трусы и майку, почистил зубы. Врубил кондиционер на полную мощь и рухнул в постель, свернулся калачиком под одеялом. Его не отпускало ощущение, что он должен собрать воедино всю свою энергию.

В этом скрюченном теле заключалась вся его сила. Никогда еще ему не приходилось проводить полицейскую операцию с такими скудными средствами.

90

Сквозь плотную завесу дождя пробились первые лучи зари. Наоко пряталась в святилище, стоявшем на вершине холма, – простом сооружении из кипарисового дерева площадью примерно сорок квадратных метров, без внешних стен. Отполированные столбы, черепичная крыша, черный деревянный пол. В центре висел большой бронзовый колокол с привязанной к нему толстой крученой веревкой и стояли чаши с водой. Больше здесь не было ничего. Синтоистские храмы всегда пустые – предполагается, что посетители должны заполнять их молитвами и размышлениями. Наоко не могла предложить храму ничего, кроме своего страха.

Тем не менее ей удалось поспать – коротким, но глубоким сном без сновидений. Ее убаюкал шум сосен. Плотно запахнувшись в кимоно, она испытывала странное чувство, словно стала куколкой бабочки, вступившей в обратный цикл преобразования. Еще вчера она весело махала крыльями, была жительницей Европы и свободной женщиной. Сейчас она снова превратилась в гусеницу, заключенную в плотный кокон традиции. В одну из миллионов себе подобных покорных и забитых японок.

Порывшись в сумке, она извлекла завернутую в пленку пригоршню риса и жадно съела его. Рис был холодным и клейким, но он наполнил ее жизненной силой. Некая часть ее существа безошибочно распознала этот сигнал. Годы европейской гастрономии ничего не значили по сравнению с ним: ее генетическая память сохранила в неприкосновенности воспоминание о множестве подобных трапез – на корточках, у подножия храма, во влажной прохладе рисовых плантаций.

До Ютадзимы она добралась к вечеру. Доставивший ее сюда за десять тысяч иен рыбак дал номер своего мобильного – если все закончится благополучно, он согласился отвезти ее обратно. Они причалили к западному берегу, представляющему собой засыпанный черным песком пляж. Сосны будто ждали ее, как и каменные фонари, установленные под деревьями. Обстановка на острове напоминала киношную декорацию для старого фильма про схватки на мечах, в котором с первых же кадров ясно, что все действующие лица к концу картины погибнут.

Наоко вскарабкалась на холм, где стоял храм. Его давно никто не посещал, разве что раз в неделю заглядывали садовники и уборщики. Если ей немного повезет, она не попадет на их дежурство. Тут же, в сумерках, она принялась разминаться. Двенадцать приемов итто сэйхо. Результат ее не порадовал. Впрочем, наивно думать, что можно компенсировать годы без тренировок парой-тройкой упражнений. К тому же она никогда не использовала настоящий меч – слишком опасно.

Наоко встала и оделась. Брюки, хлопчатобумажная юката с глубоким запахом, кроссовки. В такой одежде темного цвета ходили женщины в годы Второй мировой войны – в отличие от кимоно она не стесняет движений. Вокруг талии повязала матерчатый пояс, за который засунула меч, потом опустила в карман брюк кайкен. Она приготовила и план Б.

Еще никогда ей не приходилось чувствовать себя настолько глупо – как если бы Пассан, отправляясь на опасную операцию, вырядился мушкетером. В то же самое время ее пронизывало ощущение внутреннего покоя, полного слияния с традицией, диктовавшей, что делать и как себя вести. Впрочем, подумала она, вряд ли Пассан счел бы нелепой верность традициям д’Артаньяна. Именно ее он всегда исповедовал, в чем бы это ни проявлялось.

Вместо того чтобы спуститься по главной дороге к пляжу, Наоко двинулась на восток. Если ей не изменяла память, там имелась еще одна тропа к берегу, расположенная как бы с тыльной стороны Ютадзимы. Своего рода потайной вход на остров…

Дождь не унимался, превращая в зеркало каждую каменную плитку, какими была вымощена тропа. Наоко думала об Аюми. Она не боялась: ни ее преступления, ни ее безумие не могли стереть воспоминаний о том, что их связывало. Даже не желая признаваться себе самой, Наоко все еще надеялась договориться с бывшей подругой.

Наоко нашла полого спускавшуюся террасу, но мгновенно убедилась, что этот наблюдательный пост ничем ей не поможет. Либо Аюми еще не прибыла, и тогда сидеть и сторожить ее бессмысленно – с тем же успехом она могла причалить к берегу с другой стороны. Либо она уже на Ютадзиме, и тогда оставаться здесь, спиной к неизвестности, просто опасно.

Она вернулась назад и направилась к западной оконечности острова, намеренно избегая углубляться в лес. В незнакомые джунгли лучше не соваться. В конце концов она решила, что выйдет на главный пляж и станет просто ждать.

Теперь она больше не думала ни о чем. В последние часы, если не минуты, перед схваткой выбросила из головы все мысли, полностью слилась с окружающей природой, превратилась в гусеницу, примостившуюся в уголке и ставшую частью великого единения между небом и землей. Она ощущала себя дождем, принимала его в себя и подпитывалась им. В точности как лес, который в это утро брал от мира больше, чем отдавал ему…

С берега почти не просматривалась остальная часть острова. Тучи огромными сгустками пемзы нависали над ним, волны по цвету напоминали гудрон. От бурунов на поверхности моря поднимался пар, подчеркивая сходство с обжигающе горячим асфальтом. Горизонт застилала свинцовая завеса.

Вдруг у нее закружилась голова. Земля покачнулась под ногами. Море встало перед ней стеной. Она зашаталась и напрягла все силы, чтобы не упасть. Еще секунда – и все прошло. Она пыталась понять, что это было, когда дурнота накатила снова. На сей раз Наоко не смогла удержаться на ногах и рухнула на песок. Нет, это ей не снилось.

Это началось землетрясение.

После недавней катастрофы подземные толчки большей или меньшей силы повторялись каждую неделю. Никто не знал, что они означали: то ли служили предвестниками нового разгула стихий, то ли, напротив, свидетельствовали об окончании предыдущего, – так хвост кометы виден, когда ее ядро уже пронеслось мимо. Легенда гласит, что Япония стоит на спине гигантского сома, который постоянно находится в движении. И никому не известно, засыпает он в каждый данный момент или, наоборот, просыпается.

Стоя на коленях на черном песке, Наоко улыбнулась. Этот толчок был ей предупреждением.

Он возвещал конец – если не света, то ее мира точно.

91

Пассан проснулся от удара и понял, что упал с кровати. Пейзаж в раме окна дрожал, словно картинка в ненастроенном телевизоре. Еще один толчок. Со стуком обрушились на пол оконные занавески. Висевший под потолком вентилятор заскрипел и опасно накренился. Пассан стоял на четвереньках и отчетливо ощущал, как пол под ладонями ходит ходуном.

Вдруг все успокоилось. Но Пассана продолжала сотрясать дрожь. Когда мир летит в тартарары, что остается человеку? Осознание земной тверди у себя под ногами. Но даже этот последний якорь сорвало у него на глазах. От третьего толчка стены пошли трещинами. На кровать и на пол посыпались ошметки штукатурки, как будто безумный кулинар посыпал сахарной пудрой только что испеченный торт. Отель стучал зубами. Полицейский вспомнил правило безопасности: в случае землетрясения следует спрятаться под столом.

Но в его номере не было стола. Он полз к кровати, когда сверху на нее упал вентилятор, мячиком подпрыгнул на матрасе, свалился на пол и завертелся сумасшедшим волчком. Пассан стал отступать, спиной прижавшись к стене, потом на некоторое время замер. Весь в гипсовой пыли, он терпеливо ждал, пока лопасти вентилятора остановятся, а Земля, напротив, возобновит свое вращение по орбите. Пока все вернется на круги своя.

Текли секунды, растянутые до бесконечности. Неужели это все? Или будет новый толчок? Из коридора донеслось недовольное ворчание. Очевидно, владелица гостиницы сокрушалась, оценивая нанесенный ущерб. Ни тени испуга в голосе. Опять негодник-кот набедокурил…

Пассан поднялся на ноги и осторожно отряхнулся. Только землетрясения ему и не хватало. Он читал сотни рассказов о японских землетрясениях, но испытать на себе, каково это, раньше ему не доводилось. Он бросил взгляд на часы: 6:30. Пора уходить. Он быстро собрал свои вещи.

Входная дверь скользнула в сторону, на пороге стояла хозяйка гостиницы все в том же черно-бордовом фартуке. Она смеялась, издавала какие-то хриплые стоны, размахивала руками и гримасничала. Единственным, что напоминало о ней вчерашней, оставался цвет ее лица, хотя и тот из землистого перешел в зеленовато-бледный.

– Сумимасэн…[35]

При виде обрушившегося вентилятора она разразилась потоком слов. Пассан застегнул молнию на сумке и, не оборачиваясь, помахал на прощание рукой.

Оживление на улице никак не вязалось ни с ранним часом, ни с погодой. Люди весело переговаривались, жаловались друг другу на дождь, счастливые, что в очередной раз сумели избежать гнева Земли. На электрических проводах сидели щебечущие птицы.

Оливье поднялся по улице, озираясь в поисках такси. Жара усилилась еще на пару градусов. Даже ранним утром он чувствовал себя так, словно его опустили в бак для кипячения белья.

Он свернул направо и вышел на более широкую улицу. Вывески магазинов валялись на земле, со стен свисали полуоторванные антенны и коробки кондиционеров. Он подозвал машину, перелистал тонкий томик разговорника, купленный еще в аэропорту Руасси, нашел выражение, означавшее «рыбачий порт».

– Гиокоо, – сказал он водителю.

Тот заставил его повторить это слово раз десять, затем произнес сам и наконец согласно кивнул, словно постиг смысл, скрывавшийся за несколькими короткими сло гами.

Такси покатило по узким улочкам. Пассан смотрел по сторонам, сравнивая увиденное с сохранившимся в памяти. Скопление коричневых крыш, сосновые парки, каменные святилища… Все серое или зеленое – цвета вечности. Блестевшие под дождем черепичные кровли напоминали рыбью чешую. Дома стояли вдоль тротуара не по линейке, а как придется, один чуть ближе, другой в глубине. Как набегающие на берег волны сурового моря, подумалось Пассану. Нагасаки был портовым городом – в этом не оставалось ни малейших сомнений.

За окном мелькнул торговец, жаривший мясо на вертеле. Пассан попросил шофера остановиться и бегом бросился к жаровне. Потребовал сразу пять палочек с ломтиками мяса, которое жадно съел, укрывшись под козырьком ближайшего подъезда и слушая, как журчит в водосточной трубе дождевой поток. Он корил себя за то, что даром теряет драгоценное время. Хотя, если задуматься, разве несколько минут решат дело? И потом, он понятия не имел, на какой день и час назначена роковая встреча. На сегодня? На завтра? Или через три дня?

Он вернулся в такси, и они поехали дальше. Минут через десять, обогнув скалу, выбрались на площадь перед заливом, перегороженным мостом Мегами. В порту тысячи лодок качали мачтами под дождем, подставляя борта медленным и тяжелым волнам.

На суше никакой экзотики не наблюдалось: кубы складских зданий, технические сооружения, подъемные краны… Все вокруг было одинаково серого цвета. Нагасаки славится во всем мире своими жемчужными фермами. Пассану вдруг подумалось, что сам город словно покрыт перламутром. Эта тонкая, но прочная субстанция обволакивала каждую крышу, каждый фасад, каждый корабль. И сама гавань представлялась гигантской раковиной, отмытой морем и мерцающей кристаллами соли.

Отмахнувшись от ненужной сейчас мечтательности, Пассан попросил высадить его возле управления порта. Рядом шумел рыбный рынок. Оливье строевым шагом пересек его, искоса оглядывая скопища крабов, горы устриц, груды тунца и трески. В воздухе витали запахи йода. Курносые лица улыбались ему. Сморщенные старушонки, словно просоленные крупной солью, показывали огромных рыбин. Подумать только, а ведь каких-нибудь полчаса назад земля на этом побережье содрогалась и тряслась!

Закинув за плечо сумку, он добрался до пристани и двинулся вдоль причала, обращаясь к каждому рыбаку с единственным словом: Ютадзима. Пятая попытка оказалась удачной. Крупный парень в бейсболке склонил голову и осыпал его звонкими «хай», вылетающими с пулеметной скоростью. За перевоз он потребовал двадцать тысяч иен. Пассан не стал торговаться и заплатил.

Мотор кашлянул, и рыбак направил лодку в море, умело маневрируя между остальными судами. Дождь полил с удвоенной силой, струи нервно забарабанили по волнам. На выходе с рейда волнение улеглось, словно море задышало полной грудью. Они мчались вперед, рассекая его гигантские легкие, порой проваливались в черные ямы и вновь взлетали на вершину очередного пенистого гребня.

Скорчившись на носу, Пассан чувствовал, как вибрирует посудина. Он ничего не видел. Вокруг стеной стоял дождь, щедро поливая и лодку, и рыбака, и пассажира. Примерно через полчаса японец сбросил скорость, урчанье двигателя опустилось на октаву. Теперь лодка плыла, повинуясь ритму волн. Еще некоторое время спустя Пассан приложил к глазам ладонь козырьком и увидел вдали, над волнами, зеленовато-коричневое пятно.

– Ютадзима! – прокричал ему рыбак.

Остров походил на упавшую с небес тучу – как будто на воде плавал сгусток чего-то темного. Вулканический пляж цвета какао и ярко-зеленый, отмытый грозой лес. На самой опушке внимание привлекало какое-то странное красное пятно. Это был тории – портик из лакированного дерева, отмечающий вход в святилище. Должно быть, весь остров представлял собой священное место, обитаемое ками – божествами синтоистской религии.

Рыбак причалил как мог близко к берегу. Пассан спрыгнул на землю и взмахом руки попрощался с парнем. Номер его мобильного он записал еще раньше. Затем повернулся лицом к лесу. От тории начиналась тропинка, круто взбиравшаяся вверх. Пассан прошел под перевернутой аркой и зашагал в гору. То и дело попадались стволы, обвязанные веревками в знак того, что в дереве живет дух ками. Чем выше Пассан поднимался, тем явственнее становилось чувство, что он вступает в заколдованный лес, населенный чуждыми ему волшебными существами.

Словно в подтверждение его мыслям на вершине показалось святилище – ажурная пагода с острой крышей, покоящейся на почерневших столбах. В глубине виднелись бронзовый колокол, чаша с водой и жертвенник.

Он взошел по ступеням и у подножия одного из столбов обнаружил сумку Наоко – нечто вроде мешка из водонепроницаемой ткани со множеством карманов. Она не раз при нем расхваливала ее достоинства – и вместительная, и непромокаемая, и удобная…

При виде этой простой вещицы у него сжалось сердце. Она здесь, на острове. Неужели Аюми нашла ее раньше?

Одно ему было ясно: схватка началась.

92

После финального толчка Наоко так и не встала на ноги и оставалась сидеть на коленях в песке. Она не могла бы сказать, как много времени провела так, не двигаясь. Несколько минут, час, много часов?

Пляж был весь изрыт дробинами дождя, отчего его поверхность стала похожа на апельсиновую корку. Землю устилали сорванные листья, на берег набегали пенистые волны. Наоко не знала, какая смерть ее ждет. Может, ей уготовано захлебнуться под дождем, а может, ее накроет морская волна, постепенно подкрадывавшаяся все ближе.

Вдруг ее что-то словно кольнуло изнутри. Наоко подняла голову. Струи дождя застили взгляд.

Она была здесь. Со своей неизменной челкой и узкими глазами. Волосы она завязала в хвост, как делают борцы сумо. На ней был черный кэйкоги – куртка для тренировок – и хакама – самурайская юбка-брюки того же цвета. За поясом торчали два меча – катана и вакидзаки, – острием кверху. На бедре висели ножны из лакированной древесины магнолии – точь-в-точь как в старом фильме Тосиро Мифунэ.

Выглядело это до ужаса комично, но Наоко было не до смеха.

Она осторожно поднялась, но сейчас же зашаталась и едва не упала. Ноги не держали – она их отсидела. Раньше с ней такого не случалось, но она утратила привычку подолгу сидеть на земле.

– Мы еще можем договориться, – громко и четко, чтобы струи дождя не заглушили голос, произнесла она, утвердившись на ногах.

Почти в ту же секунду в руках Аюми появился меч. Наоко даже не видела, когда та успела его вытащить из-за пояса. Из чего следовало два вывода: первый – ее немая подруга не прекращала тренировок, и второй – у Наоко нет шансов.

Аюми медленно опустила свой изогнутый клинок и острием начертала на песке несколько иероглифов. Дурацкая игра в фольклор продолжалась.

Наоко проследила взглядом за линиями на песке: «Слишком поздно».

Убийца отточенным жестом, слегка надавливая на лезвие большим и указательным пальцем, убрала оружие в ножны. Наоко вспомнила: Аюми владела клинками семнадцатого века, изготовленными в эпоху Генроку, в период Эдо. Их подарил ей отец. Меч Наоко не мог с ними сравниться. Хотя и передаваемый в семье по наследству, он не имел столь долгой и славной истории, да и качеством закалки стали намного уступал шедеврам кузнечного искусства, которые принадлежали Аюми.

Соперница указала на темную скалу в форме обелиска, и обе женщины двинулись по направлению к ней. Их разделяло метров пятьдесят. Они вышли на ровную песчаную площадку, которую справа ограничивали черные каменные глыбы, слева – близко подступавшие сосны. Наоко покорно брела за Аюми, понимая, что та все рассчитала заранее. Где еще им было сражаться, если не здесь? Именно на этом острове они когда-то совершили кровный обряд, поклявшись друг другу в вечной верности.

Аюми остановилась. Тень от скалы падала на ее волосы и одежду, лишь лицо, зачерненное в верхней трети густой челкой, белело в полутьме. Одно движение – каждый, кто видел фильмы про самураев, узнал бы его, – и в ее правой руке словно сам собой материализовался кожаный ремешок. Она закусила один его конец и обернула ремешком плечи, чтобы рукава не мешали.

Соперницы одновременно выхватили из ножен оружие, присели на пятки и воздели мечи, сблизив острия. Сколько лет прошло с тех пор, как Наоко в последний раз проделывала эти движения?

Несколько мгновений они просидели так, замерев. Обычно в эти секунды противники оценивают друг друга, прикидывают, на что каждый способен. Но Наоко знала Аюми двадцать пять лет. И как теперь выяснилось, кардинально ошиблась в оценке подруги.

Женщины одинаковым движением вскочили на ноги. Боевая стойка – камаэ – не сводится к ожиданию. Только со стороны может показаться, что противники ничего не делают – на самом деле они уже вступили в схватку. Аюми начала медленно перемещаться в сторону. Наоко развернулась всем корпусом, следуя за осью движения соперницы. Такова суть учения нитэн: в начале боя меч становится своего рода чувствительной антенной, улавливая угол будущей атаки и силу удара.

В последний миг Наоко успела воздеть меч и парировала удар – стремительный и мощный. Затем еще один. И еще. И вот они снова замерли в стойке, на расстоянии трех метров друг от друга. С некоторым опозданием Наоко поняла, что еще не убита и даже не ранена. Перед глазами плясали отблески стали. Капли дождя казались пылающими искрами. Она ни о чем не думала, не выстраивала стратегию и тактику боя. Ее спасли рефлексы, мышечная память. Память нервов…

Аюми снова принялась медленно обходить ее по кругу, но на сей раз держала меч обеими руками, высоко над головой. Она сейчас напоминала беспощадного судию, явившегося решать, кому жить, а кому умирать. Наоко поворачивалась следом, держа меч опущенным. Ей было тепло. В душе зародилось крохотное зернышко надежды. Она выстояла в первой атаке, может быть, она вовсе не так слаба, как ей казалось…

Аюми сделала выпад; Наоко отступила. Это был сигнал. Она сосредоточилась и высвободила свою силу. Почувствовала, как энергия ци исходит из живота и бедер, струится по рукам и насыщает мощью лезвие клинка. Наоко нанесла удар. Второй. Третий. Больше трех ударов подряд нанести не способен никто – у человека всего две ноги.

Они чуть разошлись. В воздухе запахло разогретым металлом. Аюми не шевелилась, меч по-прежнему держала кверху. Ее немота сейчас действовала на Наоко особенно угрожающе. В кэндзюцу противники кричат. Крик – знаменитое «киа!» – играет решающую роль. Он бьет по врагу с не меньшей силой, чем сталь. Но Аюми кричать не могла, и это, как ни парадоксально, придавало ей дополнительные силы.

Аюми прыгнула вперед. Нанесла удар сбоку – «до». Отступила. Еще одна атака – два удара слева, один в лицо. Лобовая атака – «мэн». Наоко отражала каждый удар, мастерство вернулось к ней. Аюми наступала, следуя учению Мусаси, то есть метила в жизненно важные точки: яремную вену, запястье, сердце, гортань, печень…

Она отступила. Наоко перешла в наступление, не желая упускать инициативу в этой пляске смерти. Надо измотать соперницу, пусть ценой риска для собственной жизни. Шагнуть на край бездны… Удар. Второй. Третий…

Аюми отпрыгнула еще на шаг. Или это Наоко отступила назад? Кто из них окажется выносливее? Да еще этот дождь… Наоко пока не получила ни одной раны, но она слишком хорошо владела языком клинков, чтобы понимать: в этой схватке ей не победить. Все, что в ее силах, – это продержаться как можно дольше. Сражаться до конца. Ради своих детей.

Новая атака. Наоко чувствовала, как вибрируют ее пальцы, сжимающие оплетенную кожей рукоятку меча. Пропадало дыхание, из глаз катились слезы, кровь горела огнем. В то же время ее охватило нечто похожее на опьянение: в таком состоянии бились самураи, ведомые чувством долга и стремлением к саморазрушению.

Она издала крик и нанесла Аюми удар в бок. Отскочила и перешла в лобовую атаку. Аюми взмахнула мечом. Наоко ударила еще раз, но пробиться сквозь защиту Аюми было невозможно. Казалось, она не перемещается по земле, а летает над схваткой.

Наоко споткнулась, потеряла равновесие, но чудом удержалась на ногах, прижавшись к черной скале. Ощутила влагу у себя на ладони. Это был не дождь. Это была кровь. А Аюми уже опять наступала.

От столкновения клинков Наоко пронзила дрожь. Все, это конец. Металл не выдержал удара. Говорят, меч тем прочнее, чем сильнее любовь к нему владельца. Наоко никогда не ухаживала за своим мечом, и сейчас это пренебрежение будет стоить ей жизни. Она отбросила катану и сунула руку в карман – за кайкеном.

Одновременно она отпрыгнула. Еще доля секунды – и меч Аюми обрушился бы на нее.

Аюми извлекла из-за пояса второй меч. Теперь у нее были вооружены обе руки – это особенность школы Миямото Мусаси. Стремительность, с какой она двигалась, казалась невероятной, сверхчеловеческой. Наоко упала на землю. Ей все никак не удавалось вытянуть руку из кармана.

Как была, на четвереньках, она переползла к скале и забилась в узкую щель. Клинок меча последовал за ней, звеня от соприкосновения с гранитом. Наоко пришла на ум игра в «камень-ножницы-бумагу»: камень тупит ножницы, бумага обертывает камень, ножницы режут бумагу… Аюми схватила ее за ноги и поволокла наружу. Наоко изогнулась и посмотрела в лицо врагу. На нее глядела бесстрастная маска с узкими, словно процарапанными, прорезями глаз.

Не раздумывая, Наоко замолотила обеими ногами, но Аюми крепко держала ее за щиколотки. Когда та вытащила ее из жалкого убежища, до Наоко вдруг дошло: сопернице, чтобы добраться до нее, пришлось выпустить из рук мечи. Тогда она бросилась на Аюми и зубами вцепилась ей в щеку, но Аюми ухватила ее за волосы и оторвала от своего лица.

Наоко лежала на земле возле скалы. От боли при падении она на миг закрыла глаза, а когда открыла их, увидела, что Аюми снова держит катану. Наоко бросилась к валявшемуся на земле второму мечу – вакидзаки – и вскочила, сжимая оружие.

Даже если смерть неминуема, ей не о чем жалеть. Она сделала все, что было в ее силах.

93

Пассан бродил вокруг святилища, когда до него донеслись отдаленные звуки, похожие на лязг металла. Ветер сменился. Он прислушался, чтобы определить, откуда исходит шум. Снизу, с пляжа. Но он же сам шел той дорогой. Как он мог не увидеть Наоко и Аюми?

Он побежал вниз по холму. Сосновые иглы обдирали лицо. К металлическому звону добавились крики. Он уже почти добрался до пляжа, когда тональность криков изменилась – они перешли в жуткие душераздирающие стоны. Пассан огляделся: со всех сторон его обступала чернота. С небес цвета сажи на песок обрушивались потоки воды, пузырясь и растекаясь пенистыми ручьями, серыми и мутными, как плевок.

Никого. И крики смолкли. Слева Пассан заметил утесы, по форме напоминавшие ритуальные изваяния. Инстинкт подсказал ему, что надо двигаться именно в ту сторону. Он протиснулся между каменными глыбами, внутренне готовый к тому, что сейчас перед ним откроется какая-нибудь экзотическая картина – камлающий шаман, ведьма над колдовским зельем…

На фоне колеблемых ветром сосен обозначились две размытые дождем человеческие фигуры. Одна из них лежала на земле, вторая, чей черный силуэт выделялся особенно четко, занесла над первой меч.

– Нет!

Фигура повернула к нему голову. В тот же миг небо у нее над головой раскололось надвое, блеснула молния, на землю хлынул поток дождя. В краткой световой вспышке Пассан успел узнать лицо, виденное на фотографиях. Ненормальная бледность говорила о холодности и отсутствии человеческих чувств – с тем же успехом это могла быть отполированная каменная маска. Но больше всего Пассана поразил взгляд женщины. В ее угольно-черных глазах горел адский огонь. Ему вспомнились слова Мусаси: «Восторженный человек слаб духом». Однако Аюми вовсе не производила впечатления слабой.

Он с криком бросился вперед, даже не подумав достать оружие и лишь потрясая кулаками. Но его блеф сработал. Аюми развернулась и побежала в лес, похожая на преследуемого хищника. Пассан поспешил к Наоко. Ее куртка была вся в крови, под промокшей тканью угадывалась маленькая грудь. Повторялась та же сцена, что разыгралась в Пре-Сен-Жерве, вот только помощи ждать было неоткуда.

Осторожно сняв с нее юкату, он обнаружил пропитанный кровью бинт – в пылу схватки старая рана открылась. Через повязку тянулся засохший кровавый след. Это было настоящее чудо, что Наоко еще жива – если только Аюми действительно намеревалась ее убить.

Пассан шептал жене ласковые слова. В луже неподалеку он заметил сломанный меч. Приглядевшись внимательнее, обнаружил возле скалы еще один клинок в ножнах, более короткий. А где же кайкен? Он обшарил карманы куртки Наоко и наткнулся на ножны из черной древесины хлебного дерева, из которых выглядывала инкрустированная слоновой костью рукоятка. Вот и он.

Пассан встал, сжав кайкен в руке. Наоко ухватила его за полу куртки. Губы ее дрожали, глаза налились кровью. Она пробормотала что-то, но он не разобрал слов. Судя по всему, просила его быть осторожным.

Левой рукой он достал мобильник, набрал номер рыбака и вложил телефон в ладонь Наоко.

– Это парень, который привез меня сюда, – тихо сказал он. – Скажи ему, пусть едет обратно. – И добавил чуть громче: – Скажи, пусть поторапливается!

Ответа дожидаться не стал и бросился догонять врага, скрывшегося среди густых сосен.

– Аюми-сан!

Его крик угас, как свеча под дождем. Он пригляделся: наверх вела узенькая тропинка, скорее даже намек на тропинку. Ни дорожки из камней, ни утоптанной земли – просто канавка серой жидкой грязи, едва заметная на фоне красного латерита. Пассан ступил на тропку, и ноги моментально провалились по щиколотку. Одежда, насквозь пропитавшаяся водой, весила тонны. Он должен найти эту женщину. И убить…

Он карабкался вверх, перешагивал через мелкие болотца, без конца оскальзываясь и оступаясь.

– Аюми-сан!

Чем выше он поднимался, тем сильнее лил дождь. На расстоянии пары метров он уже ничего не видел. Только он собрался крикнуть еще раз, как ноги вывели его на просеку. Над кронами деревьев показалось небо. Прогрохотал гром – его раскат длился и длился. Внизу текла река, вода ее бурлила, словно в русло плеснули кипятку. На поверхности ходили плотные, казавшиеся живыми буруны. Посередине на сотню-другую метров тянулся островок, похожий на обломок кораблекрушения.

Пассан вдруг понял: Аюми ждет его именно там.

Он спустился по склону и шагнул в теплую воду. Если бы понадобилось, пустился бы вплавь, но речушка была мелкой, и он перешел ее вброд. Добравшись до противоположного берега, сунул кайкен за пояс, ухватился за жесткую и густую траву и выкарабкался на сушу. Он находился на узкой тропинке, вившейся в густых зарослях тростника. Фыркнув, как собака, Пассан выпрямился.

И увидел Аюми: она стояла впереди, метрах в пяти от него. В руке у нее был поднятый для удара меч, изогнутым лезвием повторявший контур ее лица. Она замерла в той же позиции, какую принимали актеры бесчисленных японских боевиков, виденных Пассаном. Он не смог сдержать улыбки. Неужели ему суждено умереть, изображая пародию на мастера боевых искусств?

Он вспомнил о кайкене за поясом. Кинжал против метрового меча? Смешно. И он бросился в кусты. Пробирался сквозь заросли, обдирая лицо о ветки и колючки. Так он пробежал не один десяток метров, ни разу не обернувшись. Слышал он лишь шум дождя и свист меча, рассекавшего воздух у него за спиной. Смертоносный клинок был совсем рядом – вздыхал и жалобно стонал, звал к себе.

Но вот кустарник кончился. Пассан выдрался из него, тут же поскользнулся и упал. Рефлекс заставил его обернуться. Аюми приближалась с мечом наперевес, нацеленным ему в сердце. Он покатился по мокрой земле и секундой позже снова оказался в реке.

Вскочил и побрел, удаляясь от берега. Течение было сильным, но он шел, преодолевая его, пока вода не поднялась выше плеч. Он задержал дыхание и погрузился в воду с головой. Главное – оторваться от Аюми. Конечно, она могла следом за ним нырнуть в реку, но он почему-то не верил, что она это сделает.

Когда легкие готовы были разорваться от нехватки кислорода, он рискнул высунуть голову наружу, но не слишком удачно – меч просвистел возле самых ушей. Он опять нырнул, решив сменить тактику и повернуть назад, к берегу, чтобы спрятаться за камышами. Аюми преследовала его, размахивая мечом. Удары она наносила вслепую, но пока ее жертвами становились лишь тростники да водяные лилии. Пассан замер, надеясь, что его не видно в густых прибрежных зарослях. Вода доходила ему до подбородка.

Он нащупал кайкен. Если на полусогнутых выкарабкаться на берег, то можно будет напасть на Аюми, метя ей в ноги. Нет, не выйдет. Он и шевельнуться не успеет, как она снесет ему голову. Тогда он нырнул, и течение подхватило его. Стебли подводных растений мешали двигаться, цепляясь за руки, словно тоже были против него.

Вдруг его повлекло куда-то вниз и вбок. Течением в ложе русла промыло нечто вроде небольшой подводной пещеры. Над головой Пассана посыпались листья – меч срубил мелкие ветки и по касательной задел его. Он воспринял это как сигнал и устремился в подводный туннель, надеясь вынырнуть чуть дальше. Развернулся и поплыл, но вскоре почувствовал, как его охватывает паника. Он просто утонет в этой вонючей речке. Изогнувшись всем телом, он попытался опереться о стенки туннеля, чтобы вернуться назад, но это не удалось: проход сузился, а течение толкало его вперед.

Пассан заставил себя успокоиться. Если есть течение, значит это не тупик. Он просто попал в подземный рукав реки, который обязательно выведет на поверхность. Он поплыл быстрее, но силы таяли. Казалось, с каждой секундой тьма вокруг становится плотнее и гуще. Она охватывала его непроницаемым коконом и засасывала в себя…

Легкие пылали, горло сотрясала судорога. Он знал, какая главная опасность подстерегает тонущего человека. Способность удерживать дыхание имеет определенный предел: ты терпишь сколько можешь, а потом срабатывает рефлекс. И ты помимо воли делаешь губительный вдох.

Сейчас… Он крепче сжал зубы.

Сейчас…

Изо рта вырвался хриплый стон. Грудную клетку обожгло, но этот жар был прикосновением жизни. Небо. Кислород. Его стон перешел в смех. Обернувшись, он обнаружил, что стоит на берегу островка. Не отсюда ли он свалился в реку? Нет, он проплыл под островом и выбрал ся с противоположной стороны.

Пассан выпрямился и осмотрел кайкен, который по-прежнему сжимал в руке. Потом отступил в лес. Деревья, лианы, кусты – все было мокрым, все колыхалось под ветром, будто гигантские водоросли. Отовсюду лилась вода, он и сам уже почти растворился в этой зеленоватой жиже. Можно подумать, он все еще плывет…

Он увидел ее со спины. С яростью одержимой Аюми рубила мечом прибрежные заросли. Его охватило глухое самодовольство. Она и не подозревала о грозящей опасности, теперь он мог делать с ней что хотел. Не особенно таясь, он пошел вперед.

Пять метров.

В руке он держал кайкен.

Три метра.

Он двигался сквозь заросли, чувствуя себя мечом, пронзающим вражью плоть.

Один метр.

Аюми обернулась и взмахнула клинком. Он едва успел отпрыгнуть назад. Она нанесла удар. Боли он не почувствовал, увидел только, как хлынула кровь. Но главное, он выпустил из рук кайкен. Поднял глаза: японка стояла неподвижно, вытянув правую руку перпендикулярно корпусу и держа меч параллельно земле. Казалось, она остолбенела.

Изо рта у нее вытекла струйка крови.

Пассан пригляделся: из груди Аюми слева торчала рукоятка кайкена. Он сам не помнил, когда успел вонзить кинжал в противницу, – наверное, в тот миг, когда она заносила руку для удара. Он действовал чисто рефлекторно, не размышляя. Рухнув на колени, Пассан смотрел, как она, пошатнувшись, тоже падает. Кровь текла у нее изо рта и носа, смешиваясь со струями дождя. Она выронила меч и протянула руки к Пассану. Он подхватил ее. Эта женщина, подумалось ему, выносила его детей. Он так и держал ее, не давая опуститься на землю, – с прямой спиной, закинутой головой, опирающуюся на пятки. В позе «сейдза».

В ее глазах зияла непроглядная тьма, смыть которую было не под силу никакому дождю. Но в то же самое время в лице под челкой Пассану почудилось что-то детское… Его охватила тоска. Как ему хотелось бы спасти ее из бездны небытия, в которую она погружалась. Тело Аюми надломилось, словно подрубленное дерево. Он крепче сжал пальцы, но это не помогло. Она выскользнула из его рук и опустилась в грязную лужу.

Он поднялся. Перешагнул через труп, вернулся по тропинке к реке, снова вошел в воду и медленно побрел к другому берегу. Двигаясь наугад, пересек лес, даже не понимая, куда идет.

Вечность спустя он вышел к пляжу. Наоко была там же, где он ее оставил, – сидела, прислонившись спиной к скале.

Он прислушался. К шуму прибоя примешивался еще какой-то звук – стук лодочного мотора. Значит, Наоко дозвонилась до рыбака. С трудом переставляя ноги, Пассан дошел до скалы и опустился на песок рядом с женой. Он не произнес ни слова, само его появление говорило о том, что произошло. Выжить в схватке мог только один из двоих.

Наоко приподнялась и обеими руками обняла его. Его поразила сила, с какой она прижалась к нему. Вместе с тем в этом объятии проскользнула огромная нежность. Он уже успел забыть, какой нежной она умеет быть. Она не обнимала его долгие годы.

– Иэ ни каэримасиу, – прошептала она.

Он так и не выучил японский и не понимал этого языка, но сейчас чудесным образом догадался, что означают эти несколько слов.

Он мог бы поклясться кому угодно, что Наоко сказала:

– Поехали домой.

Примечания

1

«Свободная городская зона» – разновидность «чувствительной городской зоны», неблагополучная территория, пользующаяся налоговыми и социальными льготами. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных, примеч. перев.)

2

Девяносто третий – порядковый номер департамента Сена – Сен-Дени.

3

Образ действия (лат.). (Примеч. ред.)

4

В доме № 36 по набережной Орфевр на острове Сите расположено Региональное управление судебной полиции префектуры Парижа.

5

Киёмидзу-дэра (Храм Чистой воды) – буддистский храмовый комплекс на склоне горы Отова, в который входит и синтоистское святилище. По преданию, пройдя с закрытыми глазами между двумя установленными в святилище камнями, можно обрести настоящую любовь и счастье в браке.

6

Ока-сан – вежливое обращение к матери.

7

Маки мориавасэ – ассорти из роллов.

8

Немы – вьетнамские рулетики из рисового теста с начинкой.

9

На площади Бово в Париже находится Министерство внутренних дел Франции.

10

«Микки парад» – французский детский журнал комиксов с диснеевскими героями.

11

Песня Жюльена Клерка «Моя любимая» начинается и оканчивается словами:

Ее повадки иногда смущают вас.

Друзья молчаньем окружили нас.

И все же мне она дарована судьбой,

Я выбираю сам и не хочу другой,

Да, не хочу другой.

(Перевод А. Курт)

12

ЦБТЛ – Центр по борьбе с торговлей людьми.

13

Разбрелись в этот час ночной

Все друзья, кроме нас с тобой…

Дай один скорей для малышки моей,

А другой – для дороги дальней…

(англ. Перевод А. Курт.)

14

«До самого неба» (англ.).

15

Идолы – в японской поп-культуре идеал и предмет обожания фанатов, юные девушки с имиджем чистоты и невинности.

16

Фрейд З. Введение в психоанализ. Лекция 14. Перевод Г. Барышниковой.

17

Овотестикулярное нарушение формирования пола (англ.).

18

«Мами нова» – торговая марка йогуртов, творожков, сладких десертов.

19

Рембо А. Одно лето в аду. Перевод M. Кудинова.

20

Туринские хлебные палочки (ит.).

21

Имеется в виду известное пари Блеза Паскаля – основанная на теории вероятностей попытка доказать, что верить в Бога выгоднее, чем не верить.

22

Последние несколько лет из-за недостатка мечетей по пятницам сотни мусульман собираются для молитвы на улице Мирра в Восемнадцатом округе.

23

Дворец Шайо был построен в Париже специально к открытию Всемирной выставки 1937 года.

24

Понятно? (ит.)

25

Жозеф Фердинан Шеваль, известный также как Почтальон Шеваль, – создатель идеального дворца почтальона Шеваля – самого впечатляющего памятника наивной архитектуры, построенного им своими руками.

26

Стиви Уандер – американский слепой чернокожий соул-певец, композитор, барабанщик, музыкальный продюсер и общественный деятель.

27

Ками – в синтоизме духовная сущность, божество.

28

Кадиш – здесь имеется в виду поминальная еврейская молитва, прославляющая святость имени Бога.

29

Чепуха! (англ., жарг.)

30

Кэндо – современное фехтовальное искусство, ведущее свою историю от самурайских техник владения мечом.

31

Имеется в виду фильм «Дамы Булонского леса», снятый по мотивам романа Дени Дидро «Жак-фаталист». Диалоги к нему писал Жан Кокто.

32

Каваий – японское слово, означающее «милый», «прелестный».

33

Канпай – японский застольный клич, означающий: «Пей до дна».

34

Здесь: вечерний (англ.).

35

Прошу прощения (яп.).

Content

Жан-Кристоф Гранже
Кайкен

I. Бояться

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

II. Сражаться

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

III. Убить

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

Примечания