Жан-Кристоф Гранже

Мизерере

Посвящается Луи, Матильде, Изе – солнышкам моей жизни

I

Убийца

1

Крик был узником органа.

Он свистел в его трубах. Разносился по церкви. Приглушенный. Отрешенный. Бесплотный. Сделав три шага, Лионель Касдан остановился у зажженных свечей. Окинул взглядом пустые хоры, мраморные колонны, стулья, обитые темно-малиновой искусственной кожей.

Саркис сказал: «Наверху, возле органа». Касдан развернулся и скользнул вверх по винтовой каменной лестнице, ведущей на галерею. У органа церкви Иоанна Крестителя есть одна особенность: трубы, похожие на батарею ракетных установок, расположены по центру, а клавиатура пристроена сбоку – справа, под прямым углом к корпусу.

Касдан двинулся по красному ковру вдоль синих каменных перил.

Труп был втиснут между органными трубами и клавиатурой.

Лежит ничком, правая нога согнута, руки судорожно сжаты, словно человек пытается ползти. Вокруг головы нимбом расползлась красная лужица. Рядом валяются партитуры и молитвенники. Машинально Касдан взглянул на часы: 16. 22.

На миг он позавидовал этому смертному покою. Ему всегда казалось, что с возрастом страх перед небытием должен становиться все более невыносимым. Но с ним получилось наоборот. В нем появилось какое-то нетерпение, напоминающее магнетическую тягу к смерти, которое с каждым годом только росло.

Тогда он наконец обретет успокоение.

И смолкнут одолевающие его бесы.

Кроме кровавого пятна, никаких следов насилия. Возможно, органист скончался от сердечного приступа и разбил голову при падении. Касдан опустился на одно колено. Лицо мертвеца скрыто согнутой рукой. Нет, убийство. Он это нутром чуял.

Локоть жертвы упирался в педаль органа. Касдан не разбирался в устройстве инструмента, но догадался, что прижатая педаль открыла оловянные и свинцовые трубы, увеличив силу крика. Как убили этого человека? И почему он закричал?

Касдан поднялся и достал телефон. По памяти набрал несколько номеров. Каждый раз его голос узнавали и отвечали «о'кей». Живое тепло растеклось по жилам. Выходит, он пока не умер. Во всяком случае, не совсем.

В памяти всплыл «Секретный агент» Альфреда Хичкока, черно-белый фильм из тех, что помогали ему убивать послеобеденное время в артхаусных кинозалах Латинского квартала. Там двое шпионов обнаружили в швейцарской церквушке за клавиатурой органа труп, чьи окостеневшие пальцы выжимали из инструмента нестройный аккорд.

Подойдя к балюстраде, он оглядел зал у себя под ногами. В глубине апсиды полотно с изображением распятия в окружении ангела евангелиста Матфея и орла евангелиста Иоанна. Люстры с подвесками. Расшитый золотом алтарный занавес. Пурпурные ковры. Армянская версия той же сцены из фильма Хичкока.

– Какого черта вы здесь делаете?

Касдан обернулся. Возле лестницы стоял незнакомый ему мужчина – низколобый, с густыми бровями. В полумраке он смахивал на нарисованную черным фломастером карикатуру. Казалось, он в ярости.

Касдан молча приложил палец к губам: «Ш-ш». Он еще пытался прислушиваться к замиравшему свисту. Когда звук окончательно стих, он представился:

– Лионель Касдан, майор уголовного отдела.

Гнев на лице незнакомца сменился недоумением:

– Все еще служите?

Вопрос не требовал ответа. Вид Касдана уже никого не мог ввести в заблуждение. В спортивной куртке и брюках песочного цвета, с ежиком поседевших волос, с замотанной шарфом шеей, он выглядел на все свои шестьдесят три года и скорее походил на наемника, брошенного на каменистой дороге в Чаде или Йемене, чем на офицера полиции при исполнении.

Тот, другой, являл собой его полную противоположность: молодой, полный сил, самоуверенный. Тяжеловес, затянутый в блестящую зеленую куртку-бомбер, он и не думал прятать табельный «глок» на поясе мешковатых джинсов. Общими у них были только габариты. Два бугая ростом больше метра восьмидесяти пяти и весом под сто килограммов.

– Стойте на месте, – сказал Касдан. – Затопчете улики.

– Капитан Эрик Верну, – назвался полицейский. – Из первого подразделения судебной полиции. Кто вас вызвал?

Несмотря на досаду, он говорил тихо, словно боялся нарушить некую церемонию.

– Святой отец Саркис.

– До меня? А почему именно вас?

– Я его прихожанин.

Тот нахмурился, так что брови слились в сплошную черную линию.

– Вы – в армянском храме Иоанна Крестителя, – пояснил Касдан. – А я армянин.

– Как вы так быстро сюда добрались?

– Я уже был здесь. В церковной конторе на другом конце двора. Отец Саркис обнаружил труп и попросил взглянуть. Только и всего. – Он показал руки. – Перчатки взял в машине. Вошел через главный вход, как и вы.

– И ничего не слышали? Я хочу сказать, перед этим. Шум борьбы?

– Нет. Из конторы не слышно, что происходит в церкви.

Верну сунул руку под куртку и достал мобильник. Касдан не сводил глаз с цепочки и перстня с печаткой. Настоящий опер. Вульгарный увалень. Эти детали вызвали у него прилив нежности.

– Кому звоните? – спросил он.

– В прокуратуру.

– Уже.

– Что?

– Я связался со своими бригадами.

– Вашими бригадами?

Снаружи на улице Гужона завыли сирены. Неф мгновенно заполнили криминалисты в белых комбинезонах. Несколько человек с хромированными чемоданчиками в руках уже поднимались на галерею. Шедший первым светло улыбался из-под капюшона. Уг Пюиферра, один из руководителей службы криминалистического учета.

– Касдан! Неугомонный ты наш.

– Жив курилка, – улыбнулся армянин. – Ты здесь все прочешешь?

– Будь спок.

Верну то и дело переводил взгляд с криминалиста на отставного сыщика. Похоже, он был ошеломлен.

– Уходим, – приказал Касдан. – Все мы здесь не поместимся.

Не дожидаясь ответа, он спустился вниз. По всей церкви уже сверкали вспышки, и криминалисты с пакетиками в руках сновали между стульями, снимая отпечатки пальцев.

Справа от апсиды показался отец Саркис. Белый воротничок. Строгий костюм. Черные брови и волосы с проседью, как у Шарля Азнавура. Он дождался, пока Касдан подойдет поближе, и прошептал:

– Просто невероятно. Не понимаю…

– Ничего не украли? Все проверил?

– Что тут красть?

Святой отец говорил чистую правду. Армянская церковь отвергает идолопоклонство. Никаких статуй, совсем немного картин. В храме не было ничего, кроме масляной лампы и двух-трех позолоченных престолов.

Касдан молча смотрел на священника. Старик держался стойко. Черные глаза выражали покорность судьбе. Ту покорность, какую обретает народ, переживший две тысячи лет гонений, или человек, вся жизнь которого прошла в изгнании, а родня уничтожена геноцидом. И виновные отказываются признать свое преступление.

Он оглянулся. Неподалеку Верну, отвернувшись от него, что-то шептал в телефон.

Он подошел и прислушался.

– Откуда я знаю, что он тут делает? Ага… Как пишется фамилия? Без понятия. Как-как? Капкан?

– Кастет! – расхохотался у него за спиной армянин.

2

Первая картина изображала полководцев в битве при Аварайре: тогда, в 451 году, армяне восстали против персов. На второй был святой Месроп Маштоц, создатель армянского алфавита. Третья посвящалась знаменитым мыслителям, депортированным или погибшим во время геноцида 1915 года. Эрик Верну разглядывал бородатых людей, нарисованных на опоясавшей двор стене, а вокруг него гонялись друг за дружкой десятка два мальчишек. Он казался сбитым с толку, растерянным, словно приземлился на Марсе.

– Сегодня среда, – объяснил Саркис. – Только что закончился урок катехизиса. Обычно после него дети идут на хор. Сейчас бы уже вовсю пели. Скоро их родители заберут. Им позвонили. А пока пусть поиграют здесь, ладно?

Легавый из первого подразделения кивнул в ответ. Не слишком уверенно. Он поднял глаза к большому кресту из туфа, украшавшему стену рядом с фреской:

– А вы… Вы католики?

Касдан ответил не без издевки:

– Нет. Апостолическая армянская церковь – это православная восточная автокефальная церковь. Одна из церквей трех Соборов.

Верну вытаращил глаза.

– Исторически, – продолжал Касдан, повысив голос, чтобы перекричать мальчишек, – из христианских церквей армянская – самая древняя. Ее основали в первом веке от Рождества Христова два апостола. Потом у нас то и дело возникали разногласия с другими христианами. Соборы, споры… Например, мы – монофизиты.

– Моно… что?

– В нашем представлении Иисус Христос не был человеком. Он – Сын Божий, то есть его природа исключительно божественная.

Верну хранил молчание. Касдан улыбнулся. Его всегда забавляло потрясение, которое вызывало в людях знакомство с миром армянской культуры. Его обычаями. Его верованиями. Его отличительными особенностями. Хмурый полицейский вытащил блокнот. Проповеди ему осточертели.

– Ладно. Жертву звали… – Он сверился с блокнотом. – Вильгельм Гетц, верно?

Саркис, скрестив руки на груди, кивнул в ответ.

– Это армянское имя?

– Нет. Чилийское.

– Чилийское?

– Вильгельм не принадлежал к нашей общине. Три года назад наш органист вернулся на родину. Мы искали ему замену. Музыканта, который мог бы также быть регентом хора. Кто-то посоветовал мне Гетца. Органист. Музыковед. Он уже руководил несколькими хорами в Париже.

– Гетц… – с сомнением повторил Верну. – Не слишком-то похоже на чилийское имя…

– Имя немецкое, – вмешался Касдан. – Многие чилийцы – немецкого происхождения.

Капитан нахмурился:

– Нацисты?

– Необязательно, – улыбнулся Саркис. – Насколько я знаю, семья Гетца обосновалась в Чили в начале двадцатого века.

Капитан постукивал по блокноту фломастером.

– Что-то я не пойму. Он чилиец, вы армяне – что у вас общего?

– Музыка. – Касдан помолчал и добавил: – Музыка и изгнание. – Мы, армяне, сочувствуем беженцам. Вильгельм – социалист. Он подвергся репрессиям при Пиночете. Мы стали его новой семьей.

Верну продолжал записывать. Как видно, происходящее не слишком ему нравилось. Но в то же время Касдан чувствовал, что тот готов взяться за расследование.

– В Париже у него была семья?

– Кажется, нет. Ни жены, ни детей… – Саркис задумался. – Вильгельм был человек замкнутый. Очень скрытный.

Мысленно Касдан попытался набросать портрет чилийца. Два раза в месяц, по воскресеньям, он играл на органе во время службы и каждую среду репетировал с хором. Друзей в руководстве собора у него не было. Лет шестидесяти, худощавый, тихий. Призрак, скользивший вдоль стен, сломленный пережитыми страданиями.

Армянин прислушался к тому, что говорит Верну:

– Кто-нибудь имел на него зуб?

– Нет, – сказал Саркис, – не думаю.

– Может, политика? В Чили у него остались враги?

– Хунта пришла к власти в семьдесят третьем. Гетц приехал во Францию в восьмидесятых. Срок давности ведь истек? И военная хунта уже много лет не правит Чили. А Пиночет недавно умер. Все это – древняя история.

Верну продолжал писать. Касдан прикинул, каковы шансы, что дело останется у капитана. Вообще-то прокуратура должна передать расследование уголовному отделу, разве что Верну удастся доказать, что у него уже есть серьезные зацепки и он быстро раскроет убийство. Касдан готов был поспорить, что так оно и выйдет. По крайней мере, он на это надеялся. Гораздо легче манипулировать этим тяжеловесом, чем своими бывшими сослуживцами по уголовке.

– Как он здесь оказался? – продолжал капитан. – Я имею в виду, один в церкви?

– По средам он приходил пораньше. Пока ждал детей, играл на органе. Я обычно в это время заглядывал к нему, поздороваться. И сегодня пришел…

– В котором точно часу?

– В шестнадцать пятнадцать. И обнаружил его наверху. Тут же позвал Лионеля, он ведь бывший полицейский. Он наверняка вам сказал. Потом позвонил вам.

Касдан вдруг осознал, что, когда Саркис нашел труп, убийца, вероятно, был еще на галерее. Он убежал, пока священник ходил за Касданом. Явись он несколькими секундами раньше, они могли бы столкнуться на каменной лестнице.

Верну обратился к Касдану:

– А вы-то что делали в конторе?

– Я возглавляю несколько сообществ, связанных с нашим приходом. В следующем году мы проводим кое-какие мероприятия. Две тысячи седьмой объявлен во Франции годом Армении.

– Что за мероприятия?

– Как раз сейчас готовимся к встрече армянских детей, изучающих французский язык. В феврале они приезжают на благотворительный гала-концерт Шарля Азнавура во дворце Гарнье. Мы их называем юными посланцами и…

У него зазвонил мобильный.

– Извините.

Он отошел в сторону:

– Алло?

– Мендес.

– Ты где?

– А ты как думаешь?

– Я сейчас.

Касдан еще раз извинился перед Саркисом и Верну и выскользнул через дверцу, ведущую в неф. Рикардо Мендес – один из лучших специалистов Института судебной медицины. Старый задира родом с Кубы. В уголовке все его звали Мендес-Франс[1].

Судебный эксперт как раз спускался по лестнице, когда Касдан подошел к освещенному свечами главному входу. Они сдержанно поздоровались.

– Что скажешь? От чего он умер?

– Понятия не имею.

На коренастом Мендесе был помятый бежевый плащ. Цвет лица напоминал сигару, а волосы – сигарный пепел. Под мышкой он всегда держал старый учительский портфель, словно торопился на урок.

– Ран нет?

– Пока ничего такого не видел. Надо дождаться вскрытия. Но при поверхностном осмотре – нет. Одежда не порвана.

– А кровь?

– Кровь есть, но раны нет.

– Что ты об этом думаешь?

– Думаю, это кровь из естественного отверстия. Изо рта, из носа, из ушей. Или рана под волосяным покровом. Там всегда сильно кровоточит. Но точно пока ничего не скажу.

– Смерть могла быть естественной? Я хочу сказать, от болезни? Может, инсульт?

– И не надейся, – усмехнулся кубинец. – Мужика замочили. Сто пудов. Но чтобы выяснить как, мне придется в нем, так сказать, порыться. К вечеру буду знать больше.

Мендес слегка присюсюкивал, словно персонаж испанской оперетты.

– Я не могу ждать, – сказал Касдан. – Через несколько часов дело у меня заберут. Понимаешь?

– Еще бы. Сам не знаю, почему я с тобой разговариваю…

– Потому что я здесь у себя дома, а какой-то негодяй осквернил храм моих отцов!

– Когда тело перевезут на набережную Рапе, это будет уже не у тебя дома, приятель. Там ты – легавый в отставке, который всех достал своими вопросами.

– Ты мне сообщишь?

– Звякни, так и быть. Только на копию протокола не рассчитывай. Кое-чем я с тобой поделюсь. Но не больше.

Кубинец попрощался на ковбойский манер, коснувшись указательным пальцем виска, и вышел, прижимая рукой портфель. Касдан окинул взглядом неф, сверкавший в свете прожекторов. Четыре арки, обрамлявшие зал, изображение Богоматери под балдахином. Он приходил сюда каждое воскресенье на службу, больше двух часов внимал песнопениям и вдыхал запах ладана. Это место стало для него чем-то вроде второй кожи, неизменно согревавшей и дарившей чувство защищенности. Обряды. Голоса. Знакомые лица. Кровь Армении, текущая в венах.

На лестнице послышались шаги. Уг Пюиферра на ходу мотнул головой, сбрасывая капюшон. С первого взгляда армянин догадался, что он возвращается не с пустыми руками.

– След обуви, – подтвердил криминалист. – Среди кровавых брызг. За трубами органа.

– След убийцы?

– Скорее свидетеля. Тридцать шестой размер. Или убийца карлик, или, как я предполагаю, там стоял кто-то из ребятишек, поющих в хоре. И все видел.

Касдану тут же вспомнились детские голоса во дворе. Он представил себе эту сцену. Один из мальчиков зачем-то идет к Гетцу. Застает органиста в момент встречи с убийцей. Прячется за трубами. Потом спускается назад. Он в шоковом состоянии и никому не говорит о том, что произошло у него на глазах.

Касдан схватил мобильник и позвонил Ованесу, ризничему:

– Касдан. Мальчишки еще здесь?

– Собираются по домам. Почти все родители уже приехали.

– Планы изменились. Никто из ребят не выйдет из церкви, пока я их не допрошу. Никто, понял?

Нажал отбой и посмотрел прямо в глаза Пюиферра:

– Окажешь мне услугу?

– Нет.

– Спасибо. Ничего не говори Верну, парню из судебной полиции. Я имею в виду, пока.

– Я сажусь писать рапорт.

– Договорились. Но Верну узнает об отпечатке, только когда получит рапорт. Это даст мне два-три часа форы. Ты ведь можешь это сделать?

– Он получит рапорт сегодня вечером, до полуночи.

3

– Как тебя зовут?

– Бенжамен. Бенжамен Зирекян.

– Сколько тебе лет?

– Двенадцать.

– Где ты живешь?

– Пятнадцатый округ, улица Коммерс, дом восемьдесят четыре.

Касдан записал все ответы. Пюиферра поделился с ним кое-какими подробностями. По его словам, бороздки на отпечатке указывают на кроссовку фирмы «Конверс». «На мне такие же», – добавил криминалист. Касдан велел Ованесу найти мальчишку в «конверсах». Ризничий привел к нему семерых – все в двухцветных кроссовках. Очевидно, лидер продаж зимы 2006 года.

– Ты в каком классе?

– В пятом.

– Где учишься?

– В коллеже Виктора Дюруи.

– И поешь в хоре?

Короткий кивок. Он допрашивал уже третьего мальчика, но добился только односложных ответов, перемежавшихся паузами. Касдан и не рассчитывал на внезапную откровенность. Скорее он высматривал следы замешательства, психологической травмы у ребенка, видевшего убийство. Но пока ничего не заметил.

– Какая у тебя тесситура?

– Чего?

– Каким голосом поешь в хоре?

– Сопрано.

Касдан пометил и это. На данном этапе расследования следует учитывать любую деталь, даже не связанную с убийством.

– Что вы сейчас репетируете?

– Одну штуку к Рождеству.

– Какую?

– «Аве Мария».

– Это ведь не армянское произведение?

– Нет. Шуберт, кажется.

Саркису пришлось позволить такое отступление от православных устоев. И Касдану это не понравилось. Все теряется.

– А сам играешь на каком-нибудь инструменте?

– На пианино.

– Нравится?

– Не очень.

– А что тебе нравится?

Новое пожатие плечами. Они сидели на кухне, под приходской конторой. Другие дети ждали рядом в библиотеке. Армянин перешел к хронологии событий.

– Куда ты пошел после катехизиса?

– Во двор. Играть.

– Во что?

– В футбол. Ребята мяч принесли.

– Ты не возвращался в церковь?

– Нет.

– А к месье Гетцу не заходил?

– Нет.

– Точно?

– Я не подлиза.

Мальчишка произнес это хриплым голосом, слишком серьезным для своего возраста. В белой рубашке, свитере с крупным узором и вельветовых брюках, он был ниже остальных на целую голову. Образ пай-мальчика завершали большие очки. Однако в нем чувствовался скрытый вызов, желание избавиться от ярлыка маменькиного сынка. Он то и дело ежился, будто свитер кололся.

– Какой у тебя размер обуви?

– Не знаю. Вроде тридцать шестой.

Возможно, ему следовало действовать иначе.

Изъять каждую пару «конвертов». Подписать их. Пронумеровать. Сдать криминалистам для исследования. Но полагаться на это нельзя – испуганный ребенок мог и вымыть кроссовки. А главное, для такой процедуры у него не было полномочий.

– О'кей, – сказал он. – Можешь идти.

Мальчишку как ветром сдуло. Касдан взглянул на свой список. Первый мальчик, Бриан Зараслян, оказался более разговорчивым. Спокойный коротышка девяти лет от роду. Выслушав его, Касдан пометил в нижней части карточки: нет. Со вторым, Кевином Дадаяном, одиннадцати лет, пришлось повозиться. Массивный, широколобый, черные волосы пострижены почти под ноль. На вопросы отвечал односложно. Но никаких признаков смятения. Нет.

В дверь постучали. Вошел четвертый парнишка. Долговязый, растрепанный. Узкая черная куртка, белая рубашка, разметавшая по плечам концы воротника, похожие на два бледных крыла. Вылитый лидер рок-группы.

Давид Симонян. Двенадцать лет. Живет в Шестом округе, улица Ассас, дом двадцать семь. В пятом классе лицея Монтеня. Альт. Тридцать седьмой размер.

– Ты ведь сын Пьера Симоняна, гинеколога?

– Ага.

Касдан был знаком с его отцом, принимавшим пациенток в Четырнадцатом округе, на бульваре Распай. Спросив, как дела у отца, он замолчал, краем глаза наблюдая за мальчиком и пытаясь уловить хотя бы отзвук, тень страха. Ничего.

Попробовал зайти с другого конца:

– Месье Гетц был симпатичный?

– Ничего себе.

– Строгий?

– Да так. Он был… – мальчик задумался, – как его партитуры.

– В смысле?

– Говорил как робот. Вечно одно и то же. «Тяни ноту», «держи дыхание», «четче» и все такое… Он нам даже баллы ставил.

– Баллы?

– Ну, за пение, за то, как стоишь на сцене, за осанку… Записывал после каждого концерта. А на фига они нам?

Касдан представил себе, как Гетц дирижирует поющими мальчиками, цепляясь к мелочам, которые кроме него никого не интересуют. За что можно убить такого грустного и безобидного человечка?

– А вне занятий он с вами разговаривал?

– Нет.

– Он когда-нибудь упоминал свою родину, Чили?

– Никогда.

– Ты знаешь, где это?

– Да нет. Мы по географии Европу проходим.

– Ты сегодня играл во дворе?

– Ну. Мы всегда по средам играем, после катехизиса.

– Ничего странного не заметил?

– В смысле?

– Никто из ребят не выглядел испуганным? Не плакал?

Мальчуган изумленно посмотрел на него.

– О'кей. Позови следующего.

Касдан уставился на крест над холодильником. Взглянул на раковину из нержавейки и на кран: в горле пересохло, но он не хотел пить. Только не расслабляться. Не распускаться. Он напомнил себе, что один из мальчишек видел убийцу. Черт побери. Свидетели на дороге не валяются…

Дверь открылась. Показался пятый мальчишка. Маленький, но уже денди. Черные волосы якобы небрежно растрепаны, спадая на лоб косой челкой. Глаза очень светлые, почти бесцветные. На нем был защитный костюм и рюкзак, похоже набитый камнями. Сутулый, насупленный, в руках он вертел какую-то плоскую коробочку. Видеоигра. У Касдана на миг закружилась голова. Мобильник. Интернет. Аська… Поколение, перекормленное технологиями, картинками, звуками, непонятными знаками. Он опросил парня. Арут Захарьян, десять лет, Восемнадцатый округ, улица Ордоне, семьдесят два. Предпоследний класс начальной школы на улице Каве. Сопрано. Тридцать шестой размер. Паренек не выпускал из рук игрушку. Нервный, но не более того. Касдан наудачу задал ему пару-тройку наводящих вопросов. Все впустую. Следующий.

Элиас Кареян, одиннадцать лет. Улица Лабрюйер, дом тридцать четыре. В шестом классе лицея Кондорсе. Бас. Тридцать шестой размер. Особые приметы: скрипач, дзюдоист. Болтает без умолку. По средам, после хора, ходит на занятия боевыми искусствами. А сегодня из-за этого дурдома пропустил тренировку. Попробуй теперь получить оранжевый пояс! Следующий.

Тимоте Аветикян. Тринадцать лет. Одного взгляда на его кроссовки Касдану хватило, чтобы понять – не тот. Очень высокий, размер обуви не меньше тридцать девятого. Для проформы он все же провел допрос. Живет в Баньоле, улица Сади-Карно, сорок пять. Учится в четвертом классе. Бас. Увлекается гитарой. Электрической, грохочущей, с насыщенным звуком. Отставной полицейский сфотографировал его взглядом: жесткие волосы, круглые очки. С виду больше похож на примерного ученика, чем на культового гитариста.

Между шестнадцатью и шестнадцатью тридцатью Тимоте был во дворе, разговаривал с подружкой по мобильному. Последний взгляд в круглые очки. Ни двойного дна. Ни секретов.

– Можешь идти, – разрешил армянин.

Кухонная дверь закрылась, оставив за собой тишину – и крест.

Касдан взглянул на свой список: ничего.

Шанс сдвинуться с мертвой точки не оправдался.

Девятнадцать тридцать.

Касдан поднялся.

Он знал, что ему делать дальше.

Но сначала надо съездить в Альфорвилль – за угощением.

4

В холле возвышались мраморные бюсты бывших директоров Института судебной медицины: Орфила (1819–1822), Тардье (1861–1879), Бруарделя (1879–1906), Туано (1906–1918)…

– Честно говоря, ты раздался.

Касдан обернулся: показался Рикардо Мендес в зеленом халате, на шее бейдж «ИСМ». В этом одеянии он из испанской оперетты перескочил в серию «Скорой помощи». Но смуглая кожа осталась при нем, а вместе с ней солнечное, золотистое очарование островов Карибского моря.

Касдан подмигнул ему и показал на статуи:

– Может, однажды и ты здесь окажешься?

– Ты меня достал. Я же сказал, что сам позвоню.

Армянин помахал стеклянной бутылкой и пластиковым пакетом:

– Тебе нужен перерыв, по глазам вижу. А я принес ужин!

– Некогда. Я по локоть в формалине.

Отставной полицейский указал на окна, за которыми темнел центральный сад:

– Устроим пикник на свежем воздухе, Рикардо. Закусим, выпьем по маленькой, и я тут же свалю.

– Ну достал… – Он снял перчатки и сунул в карман. – Пять минут, не больше.

Еще в девяностых годах по настоянию директрисы Института судебной медицины профессора Доминик Леконт двор морга превратили в цветущий сад. Место отдыха, засаженное кустами самшита и сирени, ландышами и нарциссами. Слева плакучая ива склонилась над фонтаном. Пусть и без воды, его круглый светлый бассейн действовал умиротворяюще. Правую стену украшала роспись. Полустертые женские фигуры, в томных позах застывшие на фоне кирпичных сводов. Старые приятели расположились на скамье, которую, похоже, кто-то приволок сюда из общественного сада. Касдан вынул свертки в алюминиевой фольге. Осторожно развернул один:

– Пахлава. Это вроде блинов с начинкой из меда и орехов.

– Их что, под мышками раскатывают? – прыснул Мендес.

– Попробуй, – сказал Касдан, протягивая ему бумажную салфетку. – А потом уже смейся.

Патологоанатом взял одну из лепешек, нарезанных треугольными кусками, и стал есть. Касдан последовал его примеру. Оба смаковали лакомство молча. Поодаль слышался гул машин на скоростном шоссе, проходившем за моргом, и время от времени с гудком проносились поезда надземного метро.

– Смотрел новости? – Касдан решил завязать разговор. – В Ассамблее наши дела продвигаются. Рассматривают проект закона…

– Предупреждаю, – выговорил Мендес с набитым ртом. – Если ты заведешься насчет армянского геноцида, я лучше сразу перелезу через стену и брошусь под колеса на шоссе.

– Ты прав. Мне надо следить за собой. Я стал повторяться.

– Ты всегда повторялся.

Касдан рассмеялся и снова порылся в пакете. Извлек из него два пластмассовых стаканчика и наполнил их густой белой жидкостью.

– Мацун, – пояснил он. – Это такой йогурт. А ты знаешь, что йогурт придумали армяне?

Они чокнулись. Мендес снова взялся за пахлаву.

– Вкусные фиговины. Ты их сам готовишь?

– Нет. Одна знакомая. Вдова из Альфорвилля.

– Просто находка.

– Настоящая жемчужина.

У них над головами прогудел поезд.

– Вдовы… – задумчиво повторил кубинец. – Мне бы тоже стоило о них подумать. При моей-то профессии – плевое дело.

Касдан снова наполнил стаканчики и, смеясь, провозгласил:

– За мужскую смертность.

Они выпили и замолчали. Изо рта у них вырывались облачка пара. Касдан поставил стаканчик и скрестил руки.

– Думаю скоро отправиться в путешествие.

– Куда?

– На родину. И в этот раз – по большому кругу.

– Какому кругу?

– Старина, если бы ты меня чаще слушал, то знал бы, что Армению самым скандальным образом растащили на части. От трехсот пятидесяти тысяч квадратных километров исторической территории осталось маленькое государство, занимающее десятую часть этих земель.

– И куда делось все остальное?

– Главным образом перешло к Турции. Я сменю имя и пересеку границы Анатолии.

– А имя-то зачем менять?

– Затем, что если ты приехал в Турцию и у тебя армянская фамилия, мало тебе не покажется. А если вздумаешь отправиться на гору Арарат, к тебе приставят военный конвой, и нет никакой уверенности, что ты оттуда вернешься.

– И что ты там забыл?

– Хочу посмотреть на первые в мире церкви. Когда в римских цирках христиан бросали на растерзание зверям, мы, армяне, уже возводили храмы. Я хочу обойти все места, где строительство велось еще в пятом веке. «Мартирии» – усыпальницы, в которых покоились останки святых мучеников. Часовни, выдолбленные в скалах, стелы… А потом посещу базилики золотого седьмого века. Я уже набросал маршрут.

Мендес взял еще пахлавы:

– Хрен знает что, а вкусно.

Касдан улыбнулся. Он дожидался, когда еда окажет свое действие. Мед, орехи, сахар. Все эти компоненты попадут кубинцу в кровь и погасят его попытки к сопротивлению. Патологоанатом тем временем грыз пахлаву, даже не подозревая, как она изнутри подгрызает его самого.

– Ладно, – произнес наконец армянин. – Что же тебе поведал этот труп?

– Сердечная недостаточность.

– Ты же клялся, что это убийство!

– Дай договорить. Сердечная недостаточность, вызванная острой болью.

Касдан подумал о крике, застрявшем в органе.

– А точнее, болью в барабанных перепонках. Кровь вытекла из ушей.

– Ему прокололи барабанные перепонки?

– Вот-вот. Барабанные перепонки и вообще орган слуха. Это установлено специалисткой-отоларингологом. По всей видимости, убийца с силой воткнул ему в каждое ухо что-то острое. И я неспроста говорю о силе. Будь такое возможно, я бы назвал вязальную спицу и молоток.

– Поподробнее, если можешь.

– Мы исследовали уши отоскопом. Острие проткнуло барабанную перепонку, разрушило слуховые косточки и достигло улитки. Поверь мне, нужно очень постараться, чтобы затронуть эту область. У твоего чилийца не было ни единого шанса. Мгновенная остановка сердца.

– Неужели так больно?

– У тебя самого когда-нибудь был отит? В органе слуха до фига нервных окончаний.

За сорок лет службы в полиции Касдан о таком слышал впервые.

– Разве можно умереть от боли? Я считал, что это сказки.

– Не вдаваясь в подробности, у нас две нервные системы: симпатическая и парасимпатическая. Все жизненные функции основаны на балансе этих двух структур: сердцебиение, артериальное давление, дыхание. Сильный стресс способен нарушить равновесие и привести к роковым последствиям. Так бывает, например, когда кто-то теряет сознание при виде крови. Эмоциональный шок вызывает дисбаланс двух нервных систем и провоцирует расширение сосудов. И человек тут же падает в обморок.

– Тут речь не об обычном обмороке.

– Нет, конечно. В данном случае стресс был невероятно сильным. И равновесие нарушилось мгновенно. Вот сердце и не выдержало. Убийца хотел, чтобы жертва умерла от боли. И поэтому он выбрал этот способ. Что такого натворил Гетц, чтобы вызвать такую ненависть?

– А об орудии преступления что скажешь?

– Игла. Очень длинная. Очень крепкая. Наверняка металлическая. Завтра утром будем знать точнее.

– Ждешь результатов анализов?

– Ага. Мы извлекли пирамиду височной кости, в которой находится улитка. Ее отправили в биофизическую лабораторию при больнице Анри Мондора для проверки на металлизацию. Думаю, они обнаружат частицы, оставленные острым предметом при столкновении с костью.

– Результаты пришлют тебе?

– Сперва эксперту-отоларингологу.

– Фамилия?

– Даже не думай. Я тебя знаю: начнешь донимать ее ни свет ни заря.

– Фамилия, Мендес.

Рикардо вздохнул, достал из кармана сигариллу:

– Франс Одюссон. ЛОР-отделение, больница Труссо.

Касдан записал имя в блокноте. Уже не первый год память играла с ним скверные шутки.

– А токсикологические анализы?

– Через два дня. Но там ничего не найдут. Все очевидно, Касдан. Хоть и необычно, но очевидно.

– А что ты можешь сказать о самом убийце?

– Очень сильный. Очень быстрый. Он в два счета проколол обе барабанные перепонки, прежде чем органист упал. Одно молниеносное движение. И очень точное.

– По-твоему, он знаком с анатомией?

– Нет. Но сноровки ему не занимать. Попал в десятку.

– Ты можешь вычислить его рост и вес?

– Кроме его силы, тут ничего не вычислишь. Говорю тебе, чтобы проткнуть кость, нужна редкая сила. Разве только он использовал какой-то прием, о котором нам пока ничего не известно.

– Ты не нашел следов на теле? Например, на мочках? Слюны или еще чего-нибудь, чтобы определить ДНК?

– Какое там. Сам убийца не касался жертвы. Контакт был только с орудием убийства.

Касдан встал и положил руку на плечо эксперта:

– Спасибо, Мендес.

– Не за что. И вот тебе бесплатный совет. Брось ты это дело. Ты уже слишком стар. Парни из уголовки обстряпают все в лучшем виде. И двух дней не пройдет, как они найдут мерзавца, который это сделал. Готовься к своему путешествию и оставь всех в покое.

У Касдана вырвалось изо рта облачко пара.

– Убийца осквернил мою территорию, – тихо сказал он. – Я найду его. Я – хранитель храма.

– Ты – зануда каких поискать.

Касдан наградил его самой обаятельной улыбкой на свете:

– Остатки пахлавы – твои.

5

Вильгельм Гетц жил на улице Газан, в доме номер 15–17, напротив парка Монсури.

Касдан пересек Сену по Аустерлицкому мосту и по бульвару Опиталь добрался до площади Италии. Следуя линии надземного метро, доехал до бульвара Огюст-Бланки, затем до площади Данфер-Рошро и отсюда двинулся по проспекту Рене-Коти, где уже ощущался простор и покой парка Монсури, расположенного в самом конце.

Возле парка он свернул налево и припарковался на проспекте Рей, в трехстах метрах от цели поездки. Просто по привычке соблюдать осторожность.

Всю дорогу он переживал из-за неудачи с мальчишками. Он поспешил воспользоваться удобным случаем – и просчитался. А уж если допрос не задался, этого не исправить. Из ребят больше ничего не вытянуть. Тут он облажался по полной.

Ты уже слишком стар, сказал Мендес. Возможно, он прав. Но выпустить из рук это убийство – выше сил Касдана. То, что насилие добралось до него в самой его норе, – знак свыше. Он обязан раскрыть тайну. И остановиться на этом. Потом будет великое путешествие. Исконные церкви. Каменные кресты. Древние стелы.

Прежде чем включить в машине освещение, Касдан убедился, что на проспекте никого нет. В конторе собора он стащил карточку Вильгельма Гетца, заполненную самим органистом при поступлении на службу. Чилиец сообщил о себе очень немного. Родился в Вальдивии (Чили) в 1942 году. Холост. Проживает в Париже с 1987 года.

К счастью, Саркис тогда сам опрашивал музыканта и сделал карандашом кое-какие пометки. До 1964 года Гетц получал музыкальное образование в Вальпараисо. Играл на органе и рояле, изучал гармонию и композицию. Затем поселился в Сантьяго, преподавал в Национальной консерватории фортепиано. Участвовал в политической жизни страны, поддерживал Сальвадора Альенде на пути к власти. В 1973-м, когда военщина во главе с Пиночетом устроила государственный переворот, Гетца арестовали и подвергли допросам. Дальше в биографии зиял провал. До 1987-го, когда Гетц появился во Франции, получив статус политического беженца.

За двадцать лет в Париже чилиец нашел себе место под солнцем: играл на органе во многих приходах и был регентом нескольких церковных хоров. Кроме того, давал частные уроки фортепиано. Все очень солидно. На это он мог жить в столице, наслаждаясь радостями старой доброй демократии. Вильгельму Гетцу удалось осуществить мечту каждого эмигранта: раствориться в общей массе.

Касдан мысленно представил себе чилийца. Красноватое лицо. Густая высокая шапка белоснежных волос, курчавых, как овечья шерсть. Ничего примечательного. Под густыми бровями – глубоко посаженные глаза. Бегающий взгляд. Касдан никогда ему не доверял. Одар. Неармянин…

Бывший сыщик подавил в себе прилив первобытного расизма и тут же осознал, как мало сострадания вызвала у него смерть бедолаги. Что это – равнодушие? Или просто старость? Чем дольше он служил в полиции, тем толще делалась его шкура. Особенно в последние годы, в уголовке, когда чуть ли не ежедневно приходилось иметь дело с трупами и кровавыми убийствами.

Касдан выключил в машине свет. Достал из бардачка ручку-фонарик «сирчлайт», хирургические перчатки, обрывок рентгеновского снимка. Вышел из машины. Запер ее, заодно осмотрев капот. Тщательно стер крохотное пятнышко птичьего помета и окинул машину удовлетворенным взглядом. Вот уже пять лет он сдувал пылинки с «вольво-универсала», купленного при выходе на пенсию. Не придерешься.

Вдоль решетки парка он двинулся по проспекту Рей к улице Газан, наслаждаясь мирной атмосферой квартала на границе Четырнадцатого округа. Покой. Тишина. Если бы не отдаленный шум с бульвара Журдан, можно было бы поверить, что ты где-то в провинции.

Для 22 декабря погода стояла пугающе теплая. Необъяснимо мягкая зима нынешнего 2006 года нагоняла на людей страху, суля более или менее скорое наступление конца света.

Эта мысль повлекла за собой другую. Он подумал о будущих поколениях. О сыне Давиде, от которого уже два года не получал никаких известий – с тех пор как умерла жена, Нарине. У него свело желудок. Где сейчас Давид? По-прежнему в Армении, в Ереване? Когда Давид уезжал, он упрекнул его в том, что тот будет «объедать Армению». Словно до него этим не озаботились поколения завоевателей…

Боль в желудке обернулась яростью. У него отняли все – семью и возможность ее защищать, вот уже почти тридцать лет составлявшую стержень его существования. Ему хотелось, чтобы бешенство обратилось против небес, против судьбы, но в глубине души он злился на себя самого. Как мог он позволить сыну уехать? Как допустил, чтобы между ними встали гордыня, гнев и упрямство? Он всем пожертвовал ради мальчишки, но хватило одной-единственной ссоры, чтобы разрушить между ними мосты.

Он дошел до перекрестка проспекта Рей и улицы Газан. Дом 15–17 – чуть подальше по правой стороне. Один из уродливых корпусов постройки шестидесятых, самый вид которых неизменно нагоняет тоску. Бежевый оштукатуренный фасад. Давно не мытые окна. Загаженные балконы с решетками, смахивающими на тюремные. Социальное жилье. Наверняка чилиец получил его благодаря своему статусу беженца.

Кастан воспользовался универсальным ключом, чтобы проникнуть в подъезд. Тусклое освещение. Крашенные под мрамор стены. Застекленные двери. Армянин и сам долгие годы прожил в похожем здании. Они с тем же успехом способны заменить нормальное жилище, с каким пластиковая мебель заменяет деревянную. Подделка, фальшивка, туфта. И в ее окружении текут, не оставляя следа, неразличимые людские жизни. Он подошел к почтовым ящикам и отыскал указатель с именами жильцов и номерами квартир. Гетц жил на третьем этаже, в квартире 204. Касдан тихо поднялся по ступенькам и осмотрел коридор. Никого. Только приглушенные звуки телевизора за стеной. А вот и квартира 204. Хлипкая, расшатанная дверь из фанеры, покрытой коричневым лаком. Дешевый замок двухточечной фиксации. Открыть такой – раз плюнуть. Дверь не опечатана. Полицейские еще не приходили. Разве что Верну заскочил втихаря. Он ведь, наверное, нашел в карманах у Гетца ключи…

Касдан приложил ухо к перегородке. Тишина. Он вынул кусочек рентгеновской пленки, свернутый в кармане трубочкой, и просунул его между дверью и косяком. Дверь не заперта – Гетц не опасался воров. Касдан резко провел рукой сверху вниз, одновременно нажав на дверь плечом. Через секунду он оказался внутри.

Он не сделал в прихожей и шага, когда в квартире раздался какой-то шум.

Хлопнула застекленная дверь.

Он закричал: «Стоять! Полиция!» – и бросился в коридор. И тут же его рука схватила пустоту – он не взял с собой оружия. Наткнулся на мебель, выругался, побежал дальше, неуверенно оглядываясь, но всякий раз его взгляд упирался в темноту.

Коридор вел в гостиную.

Застекленная дверь распахнута: тюлевая занавеска колышется в потемках.

Касдан выскочил на балкон.

Вдоль ограды парка бежал человек.

Армянин не понял, как беглецу удалось спрыгнуть с третьего этажа. Потом он разглядел фургончик, стоявший прямо под балконом. На крыше от удара осталась вмятина. Не раздумывая, Касдан перешагнул через перила и прыгнул.

На крыше фургона его подбросило, и он покатился набок, неловко схватился за прикрученный к крыше багажник и спустился, цепляясь за дверцу. Оказавшись на земле, он не сразу сориентировался: улица, дома, фигура бегущего с подпрыгивающим рюкзаком за плечами, который уже сворачивал налево, на проспект Рей.

Касдан выругался себе под нос:

– Твою мать!

Он поспешил за ним. Ежедневные тренировки – утренний джоггинг, спортзал, строгая диета – наконец-то сослужат ему службу.

Проспект Рей.

Тень опережала его метров на двести. В темноте она казалась лишенной суставов. Руки мотаются по сторонам, рюкзак подпрыгивает в такт бегу. Беглец выглядел молодым. Неровный шаг выдавал его панику. Касдан, напротив, чувствовал себя в отличной форме: разогреваясь, он ощущал прилив сил. Он догонит подонка.

Тот пересек проспект Рене-Коти, не свернув направо, к Данфер-Рошро, – Касдан готов был поклясться, что он выберет это направление, – и продолжал бежать прямо, по левому тротуару, вдоль стены водопроводной станции Монсури. Касдан в свою очередь перешел на другую сторону. Расстояние между ними сокращалось. Теперь их разделяло не больше ста метров. Шаги гулко разносились по темной улице, отдаваясь от глухой стены огромного здания, похожего на гигантский храм майя с покатыми стенами.

Пятьдесят метров. Касдан не сбавлял темп. Он должен как можно скорее догнать негодяя. Еще несколько минут, и у него не хватит пороху, чтобы сделать бросок и уложить его на землю. К тому же он чувствовал, что беглец ориентируется на местности. Он не случайно выбрал этот проспект. У него какой-то план. Или его ждет тачка?

Словно в ответ на его мысли бегущий пересек проспект, направляясь к столбу на автобусной остановке. Вцепившись в указатель маршрута, он вскарабкался вверх, еще подпрыгнул и сумел ухватиться за край стены водопроводной станции. Только что казавшийся неуклюжим, он на глазах превращался в чуть ли не акробата. Перекатившись на бок, вскочил и снова побежал, удерживая равновесие на узкой стене.

На все ушло меньше пяти секунд.

Касдан сомневался, что ему удастся повторить этот подвиг. К тому же ни сам столб, ни тем более указатель не выдержат его ста десяти килограммов. Но искать иной выход слишком поздно. Он перебежал на другую сторону. Закинул руку на край указателя. Мгновенно подтянулся. Указатель прогнулся, но он успел ухватиться другой рукой за край стены. Вцепившись в камень, оперся локтем, снова подтянулся и в свою очередь тяжело перекатился на бок. Откашлялся, сплюнул и поднялся на ноги. Сердце билось как бешеное, но его охватила гордость. Он это сделал.

Он поднял глаза. Его добыча уже неслась по вершине холма, четко вырисовываясь на фоне темного неба. Кинокадр, достойный старого доброго фильма Хичкока. Тень словно бежала по небу, обрамленная двумя керамическими башенками, отражавшими лунные блики.

Не размышляя, Касдан бросился следом, поднялся по каменным ступеням, затем ухватился за железные перила наружной лестницы, ведущей на плоскую крышу пирамиды. Сгибаясь от усталости, задыхаясь, армянин добрался до вершины.

От того, что он увидел, у него окончательно перехватило дыхание. Три гектара лужайки, настоящее футбольное поле, парящее над Парижем. Уличный свет снизу окутывал его фантастическим сиянием, превращая храм майя в светящийся космический корабль. И по этому полю все бежал и бежал человек, словно метафизический символ, олицетворение человеческого одиночества перед лицом Вселенной. Кровь стучала в висках, легкие горели, но Касдан позволил себе еще одно поэтическое сравнение. Вся эта сцена напоминала картину Ди Кирико. Пустой пейзаж. Бесконечные линии. Вездесущее небытие.

Касдан снова бросился в погоню, задыхаясь, почти теряя сознание. Теперь у него кололо в боку, ныли колени. Он пересек необъятную поверхность, зеркало ночи, чувствуя под подошвами упругую траву. Человечек по-прежнему бежал впереди…

Вдруг он остановился. Над крышей возвышался стеклянный гриб. Он наклонился, приподнял панель, отразившую лунный свет, и исчез.

Беглец нырнул в глубины водопроводной станции Монсури.

6

Армянин добрался до оставшегося открытым отверстия. Вот еще одно подтверждение: беглецу знакомы эти места. Стеклянный люк ему удалось открыть в рекордное время. Может, у него есть ключи? Бред какой-то. Зажимая рукой колющий бок, Касдан стал спускаться по ведущей прямо во тьму лестнице.

Винтовая. Перила железные. И уже ощущается сырость. На нижних ступеньках он застыл, давая себе время освоиться с темнотой. Он знал, где находится. Как-то по телевизору показывали документальный фильм об этой станции. Здесь сосредоточена треть парижской питьевой воды. Тысячи гектолитров, отведенных из многих родников и рек, защищенные от воздействия тепла и нечистот, ждут, пока парижане используют их для питья, душа, мытья посуды…

Касдан ожидал увидеть цистерны, закрытые емкости. Но вода плескалась у него под ногами просто так, ничем не прикрытая. Необъятная зеленая поверхность, утыканная сотнями красных столбов, едва различимых в полумраке. Сейчас, ночью, уровень воды достигал максимальной отметки. Не самое подходящее время для купания. Он достал фонарик и направил свет на поверхность бассейна. В глубине ему удалось различить номера у подножия столбов, словно древние мозаики, ушедшие под воду. Е34, Е39, Е42…

Касдан прислушался. В недрах пещеры ни звука, не считая легких всплесков и глубокого невнятного отзвука, издаваемого водой. Где его беглец? Либо уже далеко отсюда, бежит по проходу, о котором он и не подозревает, либо, напротив, совсем близко, в каком-нибудь укрытии – тогда он его отыщет…

Он поводил фонариком, чтобы лучше осмотреться. Оказывается, он на огибающем верх резервуара балконе, который справа и слева переходит в сводчатый коридор. Решив повернуть направо, он нырнул в галерею. По стенам стекала вода. На полу собирались лужицы. Левая стена местами доходила только до пояса, открывая вид на воду. Жидкая зеленоватая масса, прозрачная и недвижная. Столбы, соединяясь наверху, превращались в множество стрельчатых арок, будто в древнем монастыре, образуя бесконечную перспективу. Зеленая вода и красные колонны напоминали мавританские узоры, яркие цвета эмалей. Альгамбра для троглодитов.

Лампа высветила кое-что еще. В правой стене, прямо в камне, был выдолблен целый ряд аквариумов. Внутри над устланным камешками дном плавали форели. Бывший полицейский вспомнил фильм. Раньше этих форелей помещали прямо в воду, чтобы проверить ее чистоту. От малейшего загрязнения рыба дохла. Сейчас у хранителей подземных вод появились другие методы тестирования, но форелей оставили. Видимо, чтобы сохранить атмосферу.

И по-прежнему ни звука. В конце концов он затеряется в этих коридорах. В голову пришло очередное сравнение. Лабиринт Минотавра. В водяном исполнении. Он вообразил морское чудище, которое подстерегает добычу и затем пожирает ее в глубине неподвижных вод…

Послышался кашель.

Звук был такой короткий и неожиданный, что Касдан решил – ему померещилось. Он выключил лампу. Пронизывающий холод, как ни странно, шел ему на пользу. С каждой минутой его тело приходило в норму.

И снова кашель.

Тот, кого он искал, прячется где-то здесь и дрожит от холода. Касдан вслепую пошел дальше, стараясь повыше поднимать ноги. Шум раздался в нескольких десятках метров от него.

Опять кашель.

Осталась всего пара шагов.

Касдан улыбнулся. Этот тихий болезненный кашель выдавал слабость противника. Уязвимость, хорошо вязавшуюся с фигуркой, которую он видел бегущей вдоль решетки парка.

– Выбирайся из норы. – Его голос звучал успокаивающе. – Я не сделаю тебе ничего плохого.

Молчание. Водяные всплески. Хлюпанье под ногами, погружавшимися в слякоть. Запах залитого водой подвала, от которого у него защекотало в носу. Справа в аквариумах – равнодушные форели. Слева – бесконечные сводчатые галереи. Касдан сменил тон:

– Выходи, я вооружен.

После короткой паузы послышалось:

– Я здесь…

Касдан включил фонарик и двинулся на голос. Под обшарпанным сводом скорчился человек. Армянин посветил ему в лицо, чтобы подкрепить свою угрозу. Тот забился в нишу. Касдан слышал, как громко стучат его зубы. Скорее от страха, чем от холода. Не торопясь, он рассматривал поверженную добычу с головы до ног, водя лучом фонарика.

Индиец.

Молодой человек с темной кожей и еще более темными волосами.

Правда, глаза у парня были зеленые. Радужки неестественно светлые, словно он носит контактные линзы. Эта прозрачность странным образом гармонировала с огромным бассейном у них за спиной. Касдан подумал о креольских и голландских полукровках, которые встречаются на Карибских островах.

– Ты кто?

– Не бейте меня…

Касдан схватил парня за руку и вытащил из укрытия. Одним рывком поставил его на ноги. Не больше шестидесяти насквозь промокших килограммов.

– ТЫ КТО?

– Меня звать… – Он закашлялся, затем продолжал: – Меня звать Насерудин Саракрамата. Но все называют меня Насером.

– Ну ты даешь. Ты откуда?

– С острова Маврикий.

От экзотики никуда не денешься. Легавый-армянин допрашивает маврикийца насчет регента-чилийца. Прямо не расследование, a «world kitchen»[2] какая-то.

– Что ты забыл в квартире Гетца?

– Хотел забрать свои вещи.

– Свои вещи?

Мимолетная улыбка возникла на розовых губах индийца. Улыбка, которую Касдану тут же захотелось стереть ударом кулака. Он начинал догадываться, о чем пойдет речь.

– Я друг Вилли. То есть Вильгельма.

Касдан выпустил его.

– Объясни.

Молодой человек неприятно извивался. Приходя в себя, он обретал привычные манеры.

– Его друг… Короче, его бойфренд.

Касдан не выносил гомиков – всех вообще, а пассивных особенно. Он посмотрел на пленника. Тонкая фигура. Хрупкие запястья и пальцы, унизанные кольцами и браслетами. Джинсы с заниженной талией. Все эти детали только подтверждали первое впечатление.

Мысленно армянин перетасовал карты, чтобы начать новую игру. У Вильгельма Гетца была причина держать личную жизнь в тайне. Педик старой закалки. Скрывающий свои сексуальные предпочтения как постыдный секрет.

– Рассказывай.

– Что… что вы хотите знать?

– Все. Для начала.

7

– Я познакомился с Вилли в префектуре полиции. Мы стояли в очереди за документами. За видом на жительство.

За годы службы в полиции Касдан привык верить таким историям. Чем она нелепее, тем больше шансов, что человек не врет.

– Мы оба – политические беженцы.

– Ты – беженец?

– После победы Маврикийского социалистического движения и прихода к власти Анируда Джагнота я…

– Твои документы.

Маврикиец ощупал куртку и вытащил бумажник. Касдан выхватил его у него из рук. Фотографии островов, Гетца и смазливых парней. Презервативы. Армянин подавил тошноту. Он боролся с душившими его отвращением и бешенством, готовыми вырваться наружу.

Наконец он нашел вид на жительство и паспорт. Касдан сунул их в карман, а остальное швырнул мальчишке в лицо.

– Конфисковано.

– Но…

– Заткнись. Когда вы познакомились?

– В две тысячи четвертом. Мы посмотрели друг на друга. И… Ну, в общем, мы друг друга поняли.

Он говорил гнусаво, с каким-то тягучим акцентом, полуиндийским, полукреольским.

– Давно в Париже?

– С две тысячи третьего.

– Жил у Гетца?

– Я ночевал у него три раза в неделю. Но мы созванивались каждый день.

– Другие мужчины у тебя есть?

– Нет.

– Лучше не заливай.

Гомик томно изогнулся. Все в нем дышало женственностью. У Касдана сдавали нервы. Настоящая аллергия на голубых.

– Ну да, я встречаюсь и с другими.

– Они тебе платят?

Экзотическая птица промолчала. Касдан посветил ему лампой прямо в лицо. Темная кошачья мордочка с выступающими челюстями. Короткий нос с круглыми маленькими ноздрями, расположенными очень близко к спинке носа, словно дырки от пирсинга. Чувственные губы, более светлые, чем кожа. И светлые глаза, такие заметные на медном лице, под припухлыми, как у боксера, веками. Для любителей этот золотистый паренек – просто лакомый кусочек.

– Ну да, они подкидывают мне деньжат.

– И Гетц тоже?

– Ион.

– Почему ты именно сегодня пришел за своими вещами?

– Я… – Он снова откашлялся, потом сплюнул. – Неприятности мне ни к чему.

– Какие неприятности?

Насер поднял на него полные истомы глаза. От слез они блестели еще ярче.

– Я знаю про Вилли. Он умер. Его убили.

– Откуда ты узнал?

– Вечером у нас было назначено свидание. В кафе на улице Вьей-дю-Тампль. Он не пришел. Я беспокоился. Позвонил в церковь Иоанна Крестителя. Поговорил с кюре.

– Иоанн Креститель – армянская церковь. У нас не кюре, а батюшки.

– Короче, я с ним поговорил. И он мне сказал.

– Откуда у тебя телефон?

– Вилли составил расписание. Время, адрес и телефоны. Церквей и семей, в которых он давал уроки. Так я всегда знал, где он.

На губах у него появилась улыбочка. Сладенькая. Липкая. Мерзкая.

– Я вообще-то ревнивый.

– Давай сюда расписание.

Насер безропотно снял рюкзак и открыл передний карман. Из него он достал сложенный листок. Касдан схватил его и пробежал глазами. О таком улове он и не мечтал. Названия и адреса приходов, где работал Гетц. Координаты каждой семьи, в которой он давал уроки фортепиано. Чтобы собрать только эти сведения, Верну понадобится не меньше двух дней. Он убрал список в карман и снова обратился к индийцу:

– Не похоже, чтобы ты был потрясен.

– Я потрясен, но не удивлен. Вилли грозила опасность. Он говорил мне, что с ним может что-то случиться.

Заинтересовавшись, Касдан наклонился к нему:

– Он сказал тебе почему?

– Из-за того, что он видел.

– А что он видел?

– В Чили, в семидесятых.

Значит, все-таки политика?

– О'кей, – произнес Касдан. – А теперь не будем спешить. Ты подробно расскажешь мне, что именно говорил тебе Гетц.

– А он никогда и не говорил. Я только знаю, что в семьдесят третьем Вилли бросили в тюрьму. Допрашивали. Пытали. Он перенес жуткие страдания. А теперь, когда ситуация поменялась, решил дать показания.

– Какая еще ситуация?

Насер снова улыбнулся. Но теперь это была презрительная усмешка. Чтобы не ударить его, Касдан засунул кулаки подальше в карманы.

– Вы разве не знаете, что тогдашних палачей сейчас преследуют? В Чили? В Испании? В Великобритании? Во Франции?

– Да, что-то такое слышал.

– Вилли собирался дать показания против этих негодяев. Но чувствовал, что за ним следят.

– Он обращался к судье?

– Вилли об этом не рассказывал. Говорил: меньше знаешь – крепче спишь.

История не внушала Касдану доверия. Он не понимал, с какой стати органисту чувствовать себя в опасности из-за событий тридцатипятилетней давности, тем более что большинство процессов так и не состоялось, потому что обвиняемые, в том числе Аугусто Пиночет, умерли естественной смертью до окончания суда.

– Он называл имена?

– Говорю вам, ничего он мне не рассказывал. Но он боялся.

– Выходит, эти люди знали, что он намерен заговорить?

– Да.

– И ты понятия не имеешь, что за тайну он скрывал?

– Слышал краем уха про операцию «Кондор».

– Что-что?

– То, что вы совсем тупой.

Касдан занес руку. Индиец втянул голову в плечи. Рядом с громоздким армянином он выглядел крошечным.

– Вы признаете только насилие, – упрямо пробормотал Насер. – Вилли боролся против таких, как вы.

– Что это за операция «Кондор»?

Маврикиец набрал воздуху:

– В середине семидесятых диктатуры Латинской Америки решили объединиться, чтобы уничтожить всех своих противников. Бразилия, Чили, Аргентина, Боливия, Парагвай и Уругвай создали что-то вроде международной милиции, которая должна была выслеживать левых эмигрантов. Они собирались искать их повсюду – не только в Латинской Америке, но и в США и в Европе. Планировали похищения, пытки и убийства.

Касдан слышал об этом впервые. Насер подлил масла в огонь, добавив:

– Это же всем известно. Элементарно.

– Откуда Гетц прознал про операцию?

– Наверное, что-то слышал в тюрьме. Или просто мог опознать своих палачей. Исполнителей операции «Кондор». Не знаю…

– Когда он собирался дать показания?

– Без понятия. Но он нанял адвоката.

– Фамилия?

– Не знаю.

Касдан подумал, что надо будет посмотреть телефонные распечатки Гетца, – разве что старый гомосек проявил осторожность и пользовался телефонной будкой. Он представил себе его безумный образ жизни – в вечном страхе перед любой тенью. И тут же вспомнил, что дверь его квартиры не была закрыта на ключ. Не сразу сообразил, что ее открыл индиец.

– У тебя были ключи от квартиры Гетца?

– Да, Вилли мне доверял.

– Почему ты пришел за вещами?

– Не хочу оказаться замешанным в этом деле. Для полиции я всегда виноват. Я иностранец. И гомосексуалист. Вот сразу два преступления.

– Ты сам это сказал. Где ты был сегодня в шестнадцать часов?

– Вы меня подозреваете?

– Где ты был?

– В турецких банях на Больших бульварах.

– Проверим.

Он произнес это машинально. Проверять он ничего не собирался по той простой причине, что ни в чем не подозревал мальчишку. Ни на секунду.

– Расскажи-ка мне о вашей совместной жизни.

Насер вздернул плечо и вильнул бедрами.

– Мы прятались. Вилли не хотел, чтобы это вышло наружу. Разрешал мне приходить к нему только ночью. Он всего боялся. Я думаю, что Вилли так и не оправился после того, что ему пришлось перенести.

– Другие любовники у него были?

– Нет. Вилли слишком робкий. Слишком… чистый. Он был мне другом. Настоящим другом. Даже если нам было непросто встречаться, он осуждал, что я… Ну, хожу налево. Он и самого себя осуждал. Не принимал собственных наклонностей… Его вера не давала ему покоя, понимаете?

– Более-менее. А с женщинами он не встречался?

Насер прыснул. Касдан продолжал:

– Как по-твоему, у него были враги, кроме политических?

– Нет. Мягкий, спокойный, щедрый. Он бы и мухи не обидел. Его единственная страсть – это хоры. У него был дар учить детей. Он собирался разработать программу обучения пению для подростков, у которых ломается голос, чтобы они могли продолжать заниматься музыкой. Если бы вы его знали…

– Я его знал.

Насер удивленно посмотрел на него:

– Тогда как же вы…

– Забудь. Сегодня, когда ты убегал от меня, ты бросился сюда. Тебе знакомо это место?

– Да. Мы с Вильгельмом бывали здесь. Нам нравилось прятаться, ну и… – Он снова прыснул. – Для остроты ощущений…

Касдан отчетливо представил себе двух мужчин, предающихся страсти над массой зеленоватой воды. Он и сам не знал, тошно ему или смешно.

– Дай-ка мне мобильный.

Насер повиновался. Одним пальцем Касдан записал свой номер под именем «легавый».

– Вот мой номер. Если хоть что-нибудь вспомнишь, звони. Меня зовут Касдан. Нетрудно запомнить, верно? У тебя есть жилье?

– Да, комната.

– Адрес?

– Бульвар Малерб, сто тридцать семь.

Касдан записал адрес и внес в память номер его сотового. На прощание он схватил его рюкзак и вывернул прямо на грязный пол. Зубная щетка, две книги, рубашки, майки, дешевые безделушки, несколько фотографий Гетца. В этих предметах заключалась вся печальная судьба несчастного педика.

Армянина охватила жалость, и сама эта жалость вызвала у него гадливость. Помимо воли он нагнулся, чтобы помочь парнишке собрать вещи.

В этот момент Насер мягко поймал его руку:

– Защитите меня. Может, меня они тоже убьют. Я сделаю все, что вы хотите.

Касдан резко отдернул пальцы:

– Убирайся.

– А мои документы?

– Их я оставлю.

– Когда я получу их обратно?

– Когда я скажу. Убирайся.

Индиец не двигался с места, не спуская с него затуманенных глаз. Касдан заорал по-настоящему:

– Вали отсюда, пока я тебе не врезал!

8

Паркет уплывал у него из-под ног.

Иначе не скажешь. Пол в квартире, когда он ступал на него, кренился, вызывая ощущение качки. Как будто он стоял на палубе корабля, плывущего по вершинам деревьев в парке, на который выходила все еще открытая застекленная дверь балкона. Касдан запер дверь, задернул занавески, поискал на оконной раме выключатель. Он предполагал, что шторы закрываются при помощи какой-то системы. Наконец он нащупал и нажал кнопку. Штора медленно опустилась, отрезая комнату от внешнего мира и от света уличных фонарей. Когда стало совсем темно, Касдан ощупью закрыл обе двери, ведущие в комнату, и вынул свой «сирчлайт», чтобы найти другую кнопку и включить свет в гостиной. Теперь он не боялся, что его увидят снаружи. Он зажег люстру. Гостиная обставлена грошовой мебелью. Продавленный диван. Книжный шкаф из фанеры. Разрозненные кресла. Гетц не слишком потратился на меблировку.

Ни одной картины на стенах. Ни единой безделушки на полках. Никакой личной ноты во всем этом убранстве. Все вместе напоминало комнату в дешевом пансионе. Касдан подошел к книжному шкафу. Партитуры, биографии композиторов, несколько книг на испанском. Касдан догадывался, что свое пристрастие к скрытности Гетц распространил на собственную квартиру: здесь ничего не найдешь.

Натянув хирургические перчатки, армянин взглянул на часы: почти полночь. Сколько бы времени это ни заняло, он прочешет квартиру частым гребнем.

Начал он с кухни. При свете уличных фонарей. В сушке рядом с раковиной – чистая посуда. В стенных шкафах расставлены тарелки и стаканы. Гетц обожал порядок. Холодильник почти пуст. Морозильник набит замороженными блюдами. Похоже, повар из органиста был никудышный. Внимание Касдана привлекла одна деталь: ни намека на пряности или какой-нибудь продукт чилийского производства. Гетц постарался изгнать любые напоминания о прошлом даже из своих кулинарных предпочтений. И ничто не выдавало, что здесь бывал малыш Насер. Гетц не держал дома хлопья для своего любовника.

Перейдя к спальне, он и там первым делом опустил шторы. Включил свет. Тщательно заправленная постель. Голые стены. В гардеробе – унылая поношенная одежда. Ничто не выдавало личности владельца, не считая двух книг из музыкальной серии издательства «Микрокосм». Одна о Бартоке, другая о Моцарте. И крест над кроватью. Все говорило о размеренной жизни лишенного причуд пенсионера. Жизни, хорошо знакомой ему самому…

Но Касдан угадывал здесь нечто другое. За этой сдержанностью, намеренной безликостью что-то кроется. Разумеется, Насер. И другие тайны – в этом Касдан готов был поклясться. Где же музыкант прятал свои секреты?

Ванная. Чисто прибранная, и только. Гетц сам наводил порядок и запретил Насеру приносить сюда косметику. Лекарств тоже не оказалось. Для своих лет Гетц обладал отменным здоровьем. Выйдя в коридор, Касдан обнаружил еще одну комнату. Музыкальный салон, в котором почетное место занимали пианино и огромная, отделанная под старину стереоустановка. Гетц обклеил потолок упаковками от яиц, очевидно затем, чтобы сделать комнату звуконепроницаемой. И снова штора. Свет. Бесчисленные выемки на потолке отбрасывали множество теней, достойных кисти Вазарели.

Изучая стены, Касдан осознал, что здесь он прикоснулся к личному пространству Гетца. В салоне все было проникнуто страстью органиста к музыке. Две стены уставлены дисками, но также виниловыми пластинками. Коллекционные экземпляры. Исторические записи опер, симфоний, концертов для фортепиано. И эта комната выдавала присущую старому холостяку чрезмерную педантичность. Несмотря на величие предмета – музыки, – на всем ощущался налет жалкой мелочности, словно припорошивший салон тонким слоем пыли.

Касдан подошел к пианино. Электрическая модель с подключенными стереонаушниками. Он долго рассматривал стереоустановку. Встроенные усилители от «Харман-Кардона». Две звуковые колонки. Сабвуфер. Профессиональные навороты. Все деньги органиста уходили на высокое качество звука.

На проигрывателе лежала коробочка от диска. Касдан посмотрел на этикетку. Запись хорала Грегорио Аллегри «Мизерере». Армянин с удивлением прочитал текст на обороте коробочки: дирижировал хором Вильгельм Гетц. Он извлек из футляра вкладыш и перелистал его. На развороте – групповая фотография. Окруженный одетыми в белое и черное детьми еще не старый Гетц, улыбаясь, смотрит в объектив. В его глазах был различим отблеск гордости, то сияние, которого Касдан никогда у него не замечал. Уже седовласый, он буквально лучился радостью среди своего хора, своей машины, производящей небесные звуки…

Касдан открыл дисковод и убедился, что там действительно стоит «Мизерере». Не снимая перчаток, он взял с пианино стереонаушники, подсоединил их к усилителю, нажал на «пуск», проверил, выключены ли колонки.

И тут же испытал потрясение.

Хоралы были ему не в диковинку. По воскресеньям в соборе Иоанна Крестителя исполнялись армянские песнопения а капелла. Но здесь звучали не мужские голоса, низкие и мужественные. По-видимому, партитура «Мизерере» предназначалась для детей. Многоголосье, в котором сплетались аккорды невероятной невинности и чистоты.

Хорал начинался длинными выдержанными нотами, словно застрявшими в записывающем устройстве. Казалось, что слышишь округлые и мелодичные звуки живого органа, трубами которому служили дети…

Касдан опустился на пол, не снимая наушников. Он слушал и проглядывал текст вкладыша. Очевидно, «Мизерере» считается шедевром вокальной музыки. Его записывали тысячи раз. Он был сочинен в первой половине семнадцатого века. Грегорио Аллегри служил в хоре Сикстинской капеллы. Более двух веков ежегодное исполнение его произведения составляло часть ритуала. Касдана поразила одна деталь: контраст между мрачным названием «Мизерере»[3] и именем композитора – Аллегри, – скорее напоминавшим, как и музыкальный термин «аллегро», о радости, празднике, ликовании.

Вдруг из наушников выплеснулся высокий голос. Голос удивительной нежности и полноты, разрушая все преграды, проникал прямо в душу, мгновенно заставляя горло сжиматься. Голос мальчика, рвущийся ввысь, неуловимый, уходящий за пределы аккордов, следуя очень высокой мелодической линии, словно взлетавшей над миром.

Касдан чувствовал, как глаза заволокло слезами. Боже милостивый, он вот-вот заплачет, здесь, в квартире мертвеца, в полночь, сидя на полу в наушниках и хирургических перчатках. Чтобы справиться с волнением, он сосредоточился на вкладыше. Текст был написан самим Вильгельмом Гетцем. Он рассказывал, как в восемьдесят девятом году, в дождливый день, неожиданно для себя самого он сделал эту едва ли не божественную запись. Всего десять минут назад маленькие певчие играли в футбол в садах церкви Святого Евстахия в Сен-Жермен-ан-Лэ, где проводилась звукозапись. А потом солист хора, мальчик по имени Режис Мазуайе, с еще испачканными в уличной грязи коленками, с первого раза пропел свою партию. И тогда в ледяной часовне свершилось чудо. Поразительный голос вознесся высоко под своды нефа…

От вновь навернувшихся слез расплывались строчки. Перед Касданом пронеслась череда воспоминаний. Нарине. Давид. Внезапно на него навалилась печаль, которую он всегда старался загнать внутрь, зная, что ему никогда от нее не отделаться. Такова была власть маленького хориста Режиса Мазуайе. Одним только звуком своего голоса ему удалось пробудить самую потаенную грусть, воскресить в памяти усопших. Тех, кто никогда не даст вам покоя.

Касдан остановил музыку. И прислушался к тишине, окружавшей его в этих покрытых дисками стенах, под потолком из коробок для яиц. И тогда он словно получил знак свыше. Озарение. Один из ключей к убийству заключен в этом волшебном голосе. Или в самом произведении – «Мизерере». Он встал, вынул диск, положил в коробочку и убрал в карман. Этот хор еще не раскрыл ему все свои тайны. Касдан погасил свет. Закрыл штору. Вышел.

Вернувшись в гостиную, он тщательно перерыл все ящики. Обнаружил личную бухгалтерию Гетца. Бланки социального обеспечения, банковские выписки, страховки, платежные квитанции от объединений и приходов, учрежденных по закону 1901 года. Армянин быстро просмотрел документы – ничего интересного. К тому же он не в том настроении, чтобы копаться в цифрах.

В памяти всплыли слова Насера: «Вилли чувствовал, что за ним следят». Возможно, квартиру прослушивали? Наверняка по старинке, при помощи жучка, вставленного в телефонную трубку. Армянин разобрал телефон. Что касается незаконной прослушки, тут у него изрядный опыт, приобретенный в антитеррористическом подразделении. Ясное дело, пусто. Ни следа микрофона.

Он сел в кресло. Подумал. У него уже сложилось определенное мнение о Гетце: не просто скрытный, но прямо-таки одержимый тайной. Если здесь вообще что-то можно найти, придется разобрать всю квартиру по кирпичику. На то у Касдана нет ни времени, ни полномочий. Его взгляд упал на компьютер, стоявший на письменном столе в углу гостиной. Здесь тоже делать нечего. Наверняка машина защищена паролем, и даже если в ней есть секретная информация, Гетц спрятал ее так же тщательно, как и все остальное.

Касдан дал волю воображению. Он обдумывал главное, что ему удалось узнать в этот вечер: Гетц был гомосексуалистом. Вырисовывалась возможная версия: преступление на почве страсти. Конечно, убил его не Насер, а другой любовник, с которым Гетц встречался тайком от маврикийца. Этот ненормальный чего-то не поделил с чилийцем и задумал убить его болью. Или просто возникла случайная связь, которая затем плохо обернулась. Как бы Касдан ни боролся со своими предрассудками, все гомосексуалисты представали в его глазах ненасытными извращенцами. Может, Гетц напоролся на психопата?

Его взгляд блуждал по комнате. Он осматривал каждую щель, каждый плинтус, сам не зная, чего ищет. И вдруг над карнизом с занавесками Касдан заметил кое-что необычное. Узкая полоска между дверью и потолком немного отличалась по цвету от остальной стены. Очевидно, ее недавно красили. Касдан ощупывал ее, пока пальцы не наткнулись на бугорок. Он несколько раз провел по нему рукой. Круглый, размером с монету в один евро.

Он принес из кухни нож и снова взгромоздился на свой насест. Осторожно поскреб краску вокруг выступа, подсунул под него лезвие. Резким движением отодрал краску и извлек предмет.

Мороз пробежал у него по коже.

На ладони лежал микрофон.

И не какой попало: одна из фирменных корейских моделей – точно такие в последние годы использовали в судебной полиции. Ему самому не раз случалось устанавливать их в квартирах подозреваемых. Жучок был снабжен звукоснимателем, который включал устройство при превышении определенного порога громкости, например, когда хлопала входная дверь.

По мере того как он собирался с мыслями, кровь в жилах леденела. За Вильгельмом Гетцем действительно следили, но не чилийская милиция и не южноамериканские тайные агенты. Его прослушивала судебная полиция! Если только это были не спецслужбы. В любом случае французишки. Они, родимые.

Касдан посмотрел на улику и перевел взгляд на городской телефон. То, что он не нашел микрофона в трубке, еще ничего не доказывает. В наше время полиция может прослушивать телефонные звонки через «Франстелеком» или операторов мобильной связи. Впрочем, это легко проверить, сделав несколько звонков.

Он положил жучок в карман и возобновил поиски. На этот раз он знал, что ищет. Меньше чем за полчаса он обнаружил еще три микрофона. Один в спальне. Один на кухне. Один в ванной. Пощадили только музыкальный салон. Касдан подбросил все четыре жучка на обтянутой перчаткой ладони. Почему легавые следили за чилийцем? Он действительно готов был дать показания на процессе о преступлении против человечности? И каким боком это касалось Конторы?

Касдан обошел квартиру, проверяя, не оставили ли его «изъятия» слишком заметных следов. Если Верну и его люди будут обыскивать квартиру поверхностно, они ничего не увидят. Армянин поставил мебель на место, выключил свет, поднял шторы и вышел из квартиры пятясь, тихонько прикрыв за собой дверь.

На сегодня с него довольно.

9

Крик раздирал его на части.

Вопил не он, Седрик Волокин, а его нутро. Неслыханная боль, выплеснувшаяся из самых его потрохов, в горле превратилась в огненную струю. Его вырвало. И снова вырвало. Это был уже сплошной поток, судорога, разрывающая все на своем пути, отдающаяся в каждом хряще, пронизывающая мозг, доводящая почти до обморока.

Стоя на коленях над унитазом, Волокин чувствовал, как пульсирует обожженная трахея. И уже дрожал от страха перед следующим приступом рвоты…

Далеко, очень далеко послышались шаги.

Сосед по общаге. Пришел поглазеть, жив он или уже подыхает.

– Ты как?

Он знаком велел ему убираться. Хотел домучиться до конца. В одиночестве. Коснуться самого дна и никогда больше не выныривать.

Сосед уходил, когда новая судорога отбросила его к краю толчка.

Он дрожал, склонившись над унитазом. Изо рта стекала струйка слюны, капая на желчь, уже скопившуюся в сливе. Волокин не шевелился. Малейшее движение или попытка сглотнуть могли разбудить зверя…

И все-таки он не желал сдаваться. Он не станет принимать никаких лекарств. Ни метадона, ни суботекса. Его послали сюда, в общежитие в Уазе, храм безмедикаментозного лечения. Вот он и будет до конца держаться за это решительное «без».

Приступ отступал. Он это чувствовал. Жар отпускал, сменяясь ознобом. Кровь превратилась в стукающиеся друг о друга льдинки, ранящие стенки сосудов.

Второй день без наркоты.

Один из самых поганых. Да и третий будет не лучше.

Сказать по правде, их впереди еще немало.

Но нужно держаться. Чтобы доказать самому себе, что ты не болен. Или хотя бы что болезнь излечима. Что можно соскочить. Об этом он знал. Ему говорили. Но его мозг, измученный ломкой, отказывался в это верить. Пустые слухи.

Он выпрямился. Опустился на пол, прислонившись спиной к стене. Левая рука лежала на унитазе, правая отброшена, словно в ожидании жгута. Он перевел на нее взгляд. Будто она и не принадлежала ему. Желто-сине-фиолетовая, худая как плеть. У него вырвался короткий зловещий смешок. Ты не в лучшей форме, Воло… Он медленно помассировал предплечье, ощущая под пальцами жесткую, как кора, кожу, а под ней – мускулы и кости, усохшие, изъеденные.

Два дня без наркоты. Сегодня он пережил классическую «черную дыру». Сперва – затишье перед бурей. Пока чудище не выглянет из колодца, чтобы потребовать свою дозу. И он дожидался, когда гидра поднимет мерзкую голову. Она воспрянула ровно в полночь, и вот уже два часа, как он бьется с ней, будто античный герой.

Он обхватил плечи руками и попытался унять дрожь. Зубы и кости стучали так, что унитаз подрагивал им в такт. Он почувствовал, как желудок снова сжимается, и подумал было, что сейчас все начнется по новой. Но нет. Он срыгнул воздухом, и его отпустило. Все правильно… Теперь он сможет доползти до своей комнаты и молиться, чтобы сон накрыл его хотя бы до рассвета. Все-таки днем даже ад выглядит иначе.

Он нащупал спуск. Слил воду.

На четвереньках пополз к выходу. Промокшая от пота рубашка прилипла к спине. От озноба руки дрожали, словно у нарика, коловшегося сотни раз…

Вернуться в комнату.

Забиться в спальный мешок.

Молить о сне.

Когда он очнулся, часы показывали 4:20. Он был в отключке больше двух часов, но так и не выбрался за дверь клозета. Растекся как лужа прямо здесь, на кафельном полу.

Он снова пустился в путь. Со скоростью улитки. Скорчившись, согнувшись пополам в своих жестких от высохшего пота шмотках, добрался до коридора. Закралась смутная надежда: он станет сильнее, когда выберется из этого кошмара. Да. Сильнее и с выжженным в каждом уголке мозга клеймом. Больше никогда.

Ему удалось встать, опираясь плечом о косяк двери. Держась за стенку, он вышел в коридор, каждый раз приподымая себя на несколько сантиметров, чтобы продвинуться еще чуть-чуть. Штукатурка, фанерная дверь. И снова, и снова. В каждой комнате он ощущал присутствие других мучеников, таких же, как он, нариков, проходивших курс дезинтоксикации…

Одна дверь. Вторая. Третья…

Наконец он схватился за дверную ручку своей конуры и перешагнул через порог. Пространство в пятнадцать квадратных метров освещал утренний свет. До него не доходило, как такое возможно. И словно чтобы довершить его смятение, в соседней деревне зазвонили колокола. Он уставился на часы: семь утра. Выходит, он снова вырубился и даже не заметил, что провел остаток ночи в коридоре.

Планы изменились.

Пытаться заснуть уже нет смысла. Выпить кофе и в путь.

С непривычной четкостью он сфотографировал взглядом каждую деталь в своей комнате. Вытертый, покрытый пятнами ковер. Красноватый линолеум. Спальный мешок. Стол с лампой из «Икеи». Рисунки на обоях. Окно, за которым хмурится день.

Из созерцания его вырвала судорога.

Его знобило. Вот уже два дня, как его бросало то в жар, то в холод, одежда постоянно была влажной. Даже глазные белки пожелтели, как и вся кожа, вплоть до пальцев на ногах. Моча стала красной. Ни дать ни взять, черная лихорадка. В сущности, ломка и впрямь похожа на тропическую болезнь. Он как свои пять пальцев знал далекий прогнивший край – топкие героиновые земли, – где он и подцепил эту гадость.

Ему был нужен горячий душ, но возвращаться в коридор не хотелось. Он предпочел кофе. Здесь у него есть все, что нужно. Горелка, «Нескафе», вода. Он подошел к раковине, набрал воды в походный котелок, вернулся к горелке. Дрожащей рукой чиркнул спичкой и замер, зачарованный синеватыми отсветами огня. Так он и стоял, пока боль от ожога не привела его в чувство. Снова чиркнул спичкой, потом еще одной.

Только с четвертой попытки ему удалось зажечь конфорку. Обернувшись, он осторожно взял ложку. Погрузил ее в банку с растворимым кофе. Когда в кастрюльке уже закипала вода, он снова замер. Ложка. Порошок. Тут до него дошло, что, выполняя все так тщательно, он словно повторяет тот самый ритуал, который стремился забыть.

Он высыпал кофе в стакан. И снова свалился в обморок перед дрожащей поверхностью воды. Отзвонили колокола. Прошел еще один час. Отныне время расширилось. Превратилось в нечто мягкое, как на полотнах Дали, где стрелки часов изогнуты, словно ленты лакрицы.

Он втянул руку в рукав. Схватился за ручку кастрюльки. Вылил воду в стакан, который тут же наполнился коричневатой жидкостью, прекрасно сочетавшейся с этим унылым часом.

И только тогда он вспомнил о назначенной встрече.

Сегодня ночью перед приступом он получил вызов.

Знак во тьме…

Он с улыбкой подумал о перехваченном для него телексе.

Убийство, церковь, дети: все, что ему нужно.

Сложившуюся ситуацию можно выразить аксиомой.

Это расследование нуждается в нем.

Но главное, он сам нуждается в этом расследовании.

10

И, как всегда, человек валится в пыль.

Красную пыль африканской земли.

Путаясь в джеллабе, он пытается подняться, но тяжелый походный ботинок бьет его в живот, потом под подбородок. Человек выгибается и падает. Удары ногой. В лицо. В живот. В пах. Кованые подошвы находят скулы, ребра, хрупкие кости под самой кожей. Человек уже не шевелится. Истязатель может рассыпать удары, куда вздумается. Челюсть, зубы, нос, губы, глаза. Кожа лопается, обнажая мускулы, сухожилия, все в кровавой каше, смешанной с землей.

Руки хватают канистру. Вонь дизельного топлива заглушает запах крови. Струя заливает разбитое лицо, шею, волосы. На тело кидают горящую зажигалку. Огонь вспыхивает мгновенно. Фиолетовое пламя, которое тут же становится красным. И вдруг человек выпрямляется: это ящерица. Огромная ящерица, чья острая пасть торчит из-под капюшона, а когтистые лапы – из-под рукавов джеллабы…

Лионель Касдан проснулся с бешено колотящимся сердцем. Он все еще чувствовал запах пылающего полотна, а вместе с ним – кошмарный смрад обугленной плоти и паленых волос. Ему понадобилось несколько минут, чтобы понять: треск пламени – не что иное, как телефонный звонок.

– Алло?

– Это я.

Воркующий голос патологоанатома Рикардо Мендеса:

– Я тебя разбудил?

– Ага. – Он взглянул на часы: четверть девятого. – И правильно сделал.

– По статистике, старики спят на четыре часа дольше, чем мужчины среднего возраста.

– Отвянь.

– Ты не в духе – это тоже типично для стариков. Ладно. Я собираюсь на боковую. Всю ночь возился с твоим чилийцем. Хочешь узнать наше заключение?

Касдан приподнялся на локте. Страх таял в его крови.

– Короче, – продолжал Мендес, – я подтверждаю то, что говорил тебе вчера. Остановка сердца, вызванная резкой болью, причиненной острием, введенным в оба ушных отверстия. Главная новость – это его исходное состояние.

– Что ты называешь исходным состоянием?

– У клиента были проблемы с сердцем. Оно носит характерные следы инфаркта. Сердечная мышца красноватая, испещрена полосками. Детали я опускаю. Мотор у него уже останавливался. Несколько раз.

– И о чем это говорит?

– Обычно подобное состояние сердца свидетельствует об излишествах: курево, выпивка, жратва… Но артерии у твоего Гетца – как у юнца. Ни малейших следов злоупотреблений.

– Следовательно?

– Я склоняюсь к предположению, что речь идет о коротких остановках сердца, о спазмах коронарных сосудов, вызванных сильным стрессом. Невыносимым страхом. Мучительной болью.

Касдан потер лицо. Он снова способен мыслить трезво. Кошмар с запахом паленой свинины рассеялся.

– Гетц побывал в лапах чилийской хунты. Его пытали.

– Это могло бы объяснить рубцы на сердце. И кое-что еще.

– Что?

– Шрамы. На члене, туловище, руках и ногах. Но особенно на члене. Над ним мне еще придется потрудиться. Рассмотреть шрамы под микроскопом, чтобы точно определить их возраст. И подумать, чем их нанесли.

Касдан молчал. Он вспомнил о причине смерти Гетца: боли. Между мученическим прошлым и обстоятельствами его гибели существовала связь. Чилийские палачи вернулись, чтобы казнить его?

– И последнее, – продолжал Мендес. – Твой подопечный перенес операцию по поводу спинномозговой грыжи. Был установлен протез французского производства. По марке и серийному номеру я могу выяснить, где сделана операция.

– Зачем?

– Чтобы убедиться, что клиент приехал во Францию под тем же именем. – Мендес раскатисто засмеялся. – С этими иммигрантами надо держать ухо востро!

– Ты что-то говорил об исследовании слухового органа в больнице Мондора.

– Ответ пока не получен.

– А твой эксперт из больницы Труссо?

– Ей я еще не дозвонился. Надеюсь, тебе не взбредет в голову завалиться туда, с твоей-то зверской рожей? Это ведь детская больница, там полно глухих детишек, им и Рождество не в радость.

Касдан повесил трубку и потянулся в постели. Ему вспоминались фрагменты сна. Он читал книги о мире сновидений, в том числе Фрейда. Имел общее представление о механизмах сна. Сгущение. Замещение. Символизация. За этими бессвязными сценами всегда кроется сексуальное желание. Что же прячется за зверской расправой, которая снится ему уже не первый десяток лет? Армянин потряс головой. В его-то возрасте! Кого он пытается обмануть, принимая кошмарное воспоминание за обычный страшный сон. Он поплелся в ванную. Вот уже три года, как он жил в бывших служебных комнатушках под самой крышей дома на углу улицы Сент-Амбруаз и бульвара Вольтера. Первую комнату он купил здесь в 1997-м, для сына. Позже, в 2000-х годах, ему предложили еще три, соседние. Он приобрел и их, отремонтировал и привел в порядок, надеясь сдать внаем и получить прибавку к пенсии.

Но судьба распорядилась иначе. Умерла жена, Нарине. Сын уехал. И в квартире на площади Балар, где прошли последние двадцать лет жизни, он остался один. Тогда он предпочел перевернуть страницу и перебраться в эти смежные комнатушки, еще пахнувшие свежей краской. Что еще нужно одинокому человеку, если, конечно, он не против постоянно ходить через комнаты. И еще скошенные потолки. Стоило Касдану пересечь некую боковую линию, как ему приходилось склонять голову. Половину времени он проводил в согбенном положении, что, по его мнению, прекрасно передавало унизительность жизни на пенсии.

Стоя под душем, он размышлял о расследовании. Обычно по утрам он держался раз и навсегда заведенного распорядка. Подъем. Поездка в Венсенский лес. Бег трусцой. Зарядка. Возвращение домой. Завтрак. До одиннадцати – просмотр газет. Потом, до двенадцати, бумаги, Интернет, почта. Обед. Во второй половине дня он занимался «делами» всевозможных армянских ассоциаций, которые сам на себя и взвалил. И которые никому не были нужны. Даже ему самому. Наконец, в четыре часа он, с «Парископом» в кармане, брел в Латинский квартал в поисках доброго старого фильма. Ему случалось добираться до самой Синематеки, крупнейшего в мире киноархива, который зачем-то перевели на окраину, в Берси.

Выйдя из ванной, он посмотрелся в зеркало. Шапка коротких седоватых волос только подчеркивала резкие черты, никак не желавшие расплываться. Глубокие морщины, словно прорисованные ножом. Огромный носище, настоящая скала, от которой вниз спускаются горькие складки. И посреди этого сурового пейзажа – единственное исключение, серые глаза, похожие на озерца. Оазисы его пустыни Тенере.

Он вернулся в спальню. Оделся. Зашел на кухню и принял утренний коктейль. Капсулу депакота-500 и таблетку семплекса-10. За сорок лет лечения ему никогда по-настоящему не хотелось узнать, как действуют лекарства, которые он поглощает. Но одно он понял: депакот – нормотимик, регулятор настроения. Семплекс – антидепрессант нового поколения. Вместе они таинственным образом позволяли ему держаться на плаву.

В свои шестьдесят три года Касдан наслаждался относительным покоем. В области психиатрии он испытал все. Депрессии. Галлюцинации. Бредовые состояния. И чем только не лечился. Превратился в ходячий медицинский справочник Видаль. Тералит и анафранил в семидесятые годы. Депамид и прозак в восьмидесятые. Не считая нейролептиков, которые он глотал горстями во время обострений циклотимии. Тех периодов, которые еще называют острым психозом. В течение десятилетий препараты совершенствовались, их действие становилось более точным. Без побочных эффектов. И это вовсе не было роскошью.

Он приготовил себе кофе. По старинке. Смолол зерна. Сварил в капельной кофеварке с фильтром. От капсульных машин он отказался после того, как в выдержанном в теплых тонах бутике улыбающиеся продавщицы предложили ему получить членскую карту, заполнив анкету с вопросами о его интимных пристрастиях. Тогда он ответил, что хочет просто пить хороший кофе, а не вступать в секту. Он на дух не переносил общество потребления, помешавшееся на рекламных акциях и бонусных картах. Общество шкурное, мелочное и трусливое, в котором вершиной риска считается смотреть, как твой лучший друг закуривает сигарету, а величайшим счастьем – делать рождественские покупки, расплачиваясь одними подарочными купонами. Он улыбнулся. Сказать по правде, он уже мало что переносил. Мендес верно подметил: быть не в духе – «типично для стариков».

С чашкой кофе Касдан уселся за письменный стол и развернул документ, которым хотел заняться в первую очередь. Расписание, составленное Гетцем для своего дружка. Надев очки, он прочитал список. Органист работал как проклятый. Кроме армянского собора он сотрудничал с еще тремя парижскими храмами: с Нотр-Дам-дю-Розер на улице Реймон-Лоссеран в Четырнадцатом округе, Нотр-Дам-де-Лоретт на улице Флешье в Девятом округе, церковью Святого Фомы Аквинского на одноименной площади в Седьмом округе. Касдан выделил маркером их координаты. Чтобы успокоить своего любовника, Гетц заботливо пометил имена всех ризничих и капелланов, к которым следовало обращаться в экстренных случаях. Касдану оставалось только засесть за телефон, а потом обойти церкви.

Кроме того, музыкант давал частные уроки фортепиано по всему Парижу. Касдан поморщился. Придется наведаться в каждую семью. Нет, хватит и простого звонка. Но нельзя исключать ни одной возможности. Даже интимной связи с учеником, убийства из ревности или мести разгневанных родителей.

Он снова сложил список. Сунул его в карман джинсов. Прежде чем начать обход, ему предстояло обзвонить много народу. Начал он с Пюиферра из службы криминалистического учета.

– Ничего новенького насчет нашего органиста?

– Нет. Все «пальчики» на галерее принадлежат жертве. Ничего другого не нашли. А единственная сенсация тебе уже известна: отпечаток «конверса». – Он замолчал, листая свой рапорт. – Ах да… вот еще кое-что. На галерее обнаружены фрагменты дерева. Мелкие осколки, щепки.

– Порода дерева?

– Пока не могу сказать. Я отправил их в Лион, в лабораторию. По-моему, это частицы органа. Должно быть, Гетц цеплялся за него во время драки.

Касдан представил себе место преступления. Корпус с трубами. Клавиатуру. Пюиферра ошибается. Поверхности нетронуты. Ни царапины. Дерево не оттуда.

– Ты отправил рапорт?

– Сейчас отправляю.

– По электронке?

– Мейлом и почтой.

Выходит, от его форы ничего не осталось. Теперь Верну вызовет в комиссариат всех мальчишек в кроссовках. Добьется ли он большего, чем Касдан? Нет. Зато поймет, что тот уже попытал счастья, и наорет на него по телефону.

– Ты мне позвонишь, когда получишь результаты?

– А то. Мне сегодня ночью такой анекдот рассказали. В общем, Супермен встречает на крыше небоскреба Чудо-женщину, и…

– Я уже слышал. Перезвони мне.

Касдан набрал номер ЦОСТП – Центральной операционной службы технической поддержки. Там работает с десяток парней, которые ставят на прослушку квартиры подозреваемых. У них больше общего с бригадой, устанавливающей кабельную связь, чем с отделом высоких технологий. Расположена ЦОСТП в городишке Шене семьдесят восьмого департамента.

Касдану ответил один из старых знакомых, Николя Лонго:

– Чего тебе, старичок?

– Узнать насчет прослушки. Вильгельм Гетц. Пятнадцать-семнадцать по улице Газан, Четырнадцатый округ.

– А в чем дело?

– Мужика пришили. Я нашел в квартире вашу игрушку, установленную над занавесками.

– Первый раз слышу.

– Похоже на вашу контору. Звукосниматель прямо над карнизом.

– Зачем ты суешься в эти дела?

– Его нашли мертвым в моем приходе, в армянском храме.

– Он армянин?

– Нет, чилиец. Наличие жучка доказывает, что он был объектом наблюдения. Я хочу знать, в связи с чем. И какой судья дал санкцию на прослушку.

– А ты сам на кого работаешь?

– Я уже пять лет на пенсии.

– Так я и думал.

– Ты сможешь проверить?

– Поговорю с ребятами. Но если речь идет о чилийце, я бы на твоем месте скорее обратился в контрразведку. Или в Главную военную разведку.

Лонго прав. Вполне вероятно, что это дело рук МИДа. Хуже не придумаешь: служа в полиции, Касдан не раз пересекался с ними, и всегда в атмосфере соперничества, если не враждебности. От них он никакой информации не получит.

Он набрал еще один номер. Старинного приятеля, который перешел в отдел розыска беглых подозреваемых. Прежде Ложье-Рюстен работал в наркоотделе. Все звали его Рюстином.

Касдан дозвонился ему на мобильный. Узнав его голос, полицейский расхохотался:

– Как ловится рыбка, пенсионер?

– Я как раз насчет нее и звоню. Крупной рыбы.

– Только не говори, что еще не наигрался в сыщика.

– Один вопрос. Ваш отдел работает в обоих направлениях?

– Ты о чем?

– Вы разыскиваете и французов, сбежавших за границу, и иностранцев, скрывающихся во Франции?

– Ну, у нас есть договоренности с другими европейскими полициями.

– У тебя есть сведения о военных преступниках?

– Скорее наш конек – бандиты, серийные убийцы, педофилы.

– Ты не мог бы взглянуть?

– А кто тебе, собственно, нужен?

– Чилийцы. Пособники режима Пиночета. Парни, на чей арест выписана санкция, а они окопались во Франции.

– Чили малость далековато от Шенгенской зоны. Даже не знаю, существует ли у нас с ними договоренность о юридической взаимопомощи.

– Их, вероятно, разыскивает не чилийское правосудие. Ордер может исходить из другой страны. Из Испании, Великобритании, Франции. Жалобы поступают из стран, чьи граждане пропали в Чили. Многие из жертв были выходцами из Европы. Потому-то Пиночета и прихватили в Лондоне. Ордер о задержании подписали в Мадриде.

– Спасибо за лекцию, старик, но, по правде говоря, все куда сложнее. Потому что твои парни остаются чилийцами. И чтобы их преследовать, нам нужен договор с Чили, а не со страной, подающей жалобу. Дошло?

– Но проверить-то ты можешь!

– Имена у тебя есть?

– Нет.

– Описания?

– Какое там.

– Думаешь, мне больше заняться нечем, как только за призраками гоняться?

– Вчера был убит чилиец. Политический беженец. Он якобы собирался выступить свидетелем против своих палачей. Все, о чем я тебя прошу, – взглянуть, есть ли в списках хоть кто-нибудь из этих мерзавцев.

– Забавно, что ты спрашиваешь меня о Чили.

– Почему?

– Меньше часа назад один из наших сотрудников получил запрос, касающийся как раз этой страны. Одну минуту.

Касдан терпеливо ждал. Рюстин заговорил снова:

– Запрос поступил от Эрика Верну, первое подразделение судебной полиции. Знаешь такого?

– Он дышит мне в затылок. Полицейский, которому официально поручено это дело. Перезвони мне как можно скорее.

– Я потолкую с коллегой. Вместе мы добудем информацию сегодня же.

– Можно мне получить ее раньше Верну?

– Не зарывайся, Касдан.

Он отключился. Имя легавого из судебной полиции указывало на два факта. Во-первых, дело осталось у капитана. Во-вторых, легавый в бомбере не отказался от версии о политическом следе.

Армянин встал и натянул куртку. Прежде чем обходить церкви, надо пополнить знания.

11

«Личное дело Пиночета».

«Золото диктатур».

«Недостижимая авторитарная демократия».

«Пиночет против испанского правосудия».

«Двадцать лет безнаказанности».

«Кондор»: теневой заговор»…

В книжном Чили со своими политическими потрясениями занимал целых три полки. Две из них были отведены Пиночету и его диктатуре. Касдан выбрал самые интересные книги, спрыгнул с приставной лесенки и направился к лестнице, ведущей на первый этаж.

Он находился в подвале своего любимого книжного магазина «Арматтан» на улице Эколь, 16. Магазин специализировался на африканской тематике и казался выстроенным из книг, ровным слоем покрывавших его стены. Книжные перегородки были так высоки, что каждому покупателю предоставлялась приставная лестница, чтобы добраться до нужных полок.

Касдан заплатил в кассе кругленькую сумму и с грустью вспомнил счастливые времена, когда служебные расходы ему возмещала полиция. Выйдя на улицу, он жадно втянул воздух. Книжный располагался в самом конце улицы Эколь. Здешние здания словно замыкали Латинский квартал, открывая другие районы: улицу Монж, ведущую куда-то вверх, магазин фортепиано «Амм», выступающий вперед, как форштевень пакетбота, последние артхаусные кинозалы…

Армянин проверил мобильный. Пришло сообщение от отца Саркиса. Он тут же перезвонил.

– Что-то случилось?

– Ко мне приходил другой полицейский.

– Из уголовки?

– Нет. Что-то на «з». И там было слово «несовершеннолетние».

– ОЗПН. Отдел по защите прав несовершеннолетних.

– Вот-вот.

Касдан вздрогнул. Верну получил рапорт Пюиферра, в котором упоминался отпечаток кроссовки, около девяти утра. Сейчас одиннадцать. Неужели капитан тут же связался с ОЗПН, чтобы они присутствовали при допросе малолетних хористов? Странно. Не в интересах Верну обращаться в другой отдел.

– А как выглядел легавый?

– Довольно необычно.

– В смысле?

– Молодой. Грязный. Небритый. Смазливый. Больше похож на рок-музыканта. Он даже поиграл на органе.

– Что-что?

– Клянусь. Пока ждал меня, поднялся на галерею. Желтые ленты так и не сняли. Он подлез под них и сел за клавиатуру. Включил ее и заиграл хит семидесятых…

Саркис напел своим хриплым голосом несколько нот. Касдан узнал песню:

– «Light my fire»[4], группа «Дорc».

– Похоже на то.

Касдан попытался представить себе легавого, который затаптывает место преступления и играет музыку «Дорc» в «его» церкви. Чудеса, да и только.

– Он представился?

– Да. Я записал… Седрик Волокин.

– Не знаю такого. А удостоверение показал?

– Да, сразу.

– О чем конкретно он тебя спрашивал?

– Когда именно обнаружили тело, как оно лежало, о следах крови… Но главное, он хотел допросить мальчиков. Как и ты. Всех, на ком были кроссовки «конверс».

Ясное дело. Верну кому-то слил информацию. Но зачем? Чувствовал, что сам не справится с допросом?

– Постараюсь разузнать, – подвел итог Касдан. – Больше ничего нового?

– Еще звонил Верну, вчерашний полицейский. Тоже хочет допросить мальчишек. Вы же не собираетесь все…

Что-то тут не сходится. Раз Верну намерен сам допросить детей, значит, рок-легавый появился не с его подачи. Но как он пронюхал об этом деле?

– Ты сказал Верну, что я их уже допрашивал?

– Мне пришлось, Лионель.

– И как он это воспринял?

– Обругал тебя старым придурком.

– Я тебе перезвоню. Не бери в голову.

Касдан вернулся к своей машине. Сев за руль, набрал номер капитана первого подразделения судебной полиции. Тот даже не дал ему поздороваться:

– Проклятье! Что за игры, черт побери!

– Я продвигаюсь. Только и всего.

– Кто вам позволил? На кого вы работаете?

– Это моя церковь.

– Послушайте. Если вы хоть раз встанете у меня на пути, я вас арестую. Это остудит ваш пыл.

– Понимаю.

– Ни черта вы не понимаете, но клянусь, я так и сделаю!

Помолчав, Верну сбавил тон:

– Дети вам что-нибудь сказали?

– Нет.

– Вот черт. Ну вы мне и подгадили. Завалили расследование!

– Успокойся. Тут что-то нечисто. Я не великий психолог и не рассчитывал, что кто-то из них раскроет мне душу. Но непременно заметил бы признаки смятения у мальчика, ставшего свидетелем убийства.

– Никто из них не выглядел потрясенным?

– Нет. И этому должно быть какое-то объяснение. А сам ты до чего докопался?

– Хотите рапорт с подписью? Мне вам нечего сказать! И держитесь подальше от моего расследования! – Он снова взорвался: – Какое право вы имели допрашивать ребят без всякого разрешения? Без малейших предосторожностей?

Касдан не ответил. Он просто дожидался, пока голос в трубке поутихнет. А вместе с ним и гнев Верну. Наконец он произнес:

– Последняя деталь: ты связывался с отделом по защите прав несовершеннолетних?

– С ОЗПН? Зачем мне это?

Не ответив на вопрос, Касдан заговорил другим тоном:

– Слушай сюда. Я понимаю, почему ты дерешь глотку. Ты, верно, думаешь, что тебе ни к чему такая старая рухлядь, как я. Но не забывай: у тебя только неделя, чтобы распутать дело.

– Неделя?

– Да. Срок раскрытия «по горячим следам». Потом назначат следственного судью и обнулят счетчик. Тебе придется просить разрешение на каждый обыск. А пока ты сам себе хозяин.

Верну замолчал. Он знал закон. В течение восьми дней после обнаружения трупа служба, которой прокурор поручил расследование, располагает всеми полномочиями. Полицейские, ведущие следствие, в это время не нуждаются в ордерах и разрешениях. Обыски, допросы свидетелей, задержания – все в их руках.

– Но тебе нужна помощь, – продолжал Касдан. – Убийство совершено на армянской территории. И оно затрагивает другую общину – чилийскую. Такой старый иммигрант, как я, может тебе пригодиться. А все лавры достанутся тебе.

– Я тут о вас порасспрашивал, – признался Верну. – Вы были отличным полицейским.

– Вот именно что был. Вы закончили опрос соседей?

– Да, по всему кварталу. Никто ничего не видел. Улица Гужона – просто пустыня какая-то.

– А вскрытие?

Верну пересказал ему то, что он уже и так знал. Зато он мог убедиться в его откровенности. Легавый с ним не хитрил. Просто молод и честолюбив.

– Твоя версия? – спросил он.

– Я склоняюсь к политическому следу. Стараюсь разузнать, кем был Гетц в Чили.

– В посольство звонил?

– А то. Но единственный атташе, который мог мне помочь, парень по имени Веласко, куда-то свалил на два дня. А чилийского офицера связи в Париже нет. На всякий случай попробую обратиться к аргентинскому. Еще я позвонил в подразделение международных связей и в Интерпол. Хочу быть уверен, что не было выдано международных постановлений об аресте.

– Гетц а?

– Почему Гетца? Нет. Я имею в виду палачей, прихвостней Пиночета, которые имели на него зуб. Я также связался с отделом розыска беглых подозреваемых. Они мне уже перезвонили. У них на крючке ни одного чилийца. Кроме того, я передал отпечатки Гетца для проверки по международным базам данных. Результаты будут завтра.

– Отличная работа. А что еще?

– Начал поиски в «Салваке», чтобы проверить, не было ли во Франции или Европе других убийств, совершенных таким же способом. То есть через барабанные перепонки.

«Салвак», аналитическая система поиска связей между насильственными преступлениями, хранила в своей компьютерной памяти сведения обо всех убийствах, совершенных на французской земле. Новинка наподобие американских аналогов, о которой Касдан имел лишь смутное представление. Ничего не скажешь, Верну даром времени не теряет.

– А вы?

Касдан повернул ключ зажигания и тронулся с места.

– Я только проснулся, – солгал он.

– Что собираетесь делать?

– Сначала пробежка. Потом пороюсь в архивах наших прихожан. Как знать, может, среди армян есть рецидивисты…

– Только без глупостей, Касдан. Если снова перебежите мне дорогу, я…

– Я понял. Но будь так добр: держи меня в курсе.

Он отключился. Разговор окончился ничем. Доверия не возникло, и трудно было решить, кто кого перехитрил в этой игре. Все же Касдану казалось, что начало сотрудничеству положено.

Спускаясь вниз по улице Фоссе-Сен-Бернар, мимо здания Института математики Жюсье, Касдан вспомнил о неряшливом полицейском, который явился в церковь Иоанна Крестителя поиграть на органе. Он находил этому визиту только одно объяснение: утечка в Генеральном штабе. Отчет о каждом важном расследовании отправляют телексом на площадь Бово, в МВД. Вероятно, Верну вчера вечером послал туда рапорт. Каким-то образом Волокин оказался в курсе его содержания. От кого он получал сведения? Отдел работал круглосуточно и состоял из двух-трех женщин, дежуривших посменно.

Касдан предположил, что одна из девиц неравнодушна к этому парню. Даже Саркис заметил, что он красив. Но откуда Волокин узнал про отпечаток?

Касдан позвонил Пюиферра. Криминалист возмутился:

– Черт подери, Касдан, ты меня достал, я…

– Тебе утром звонили из ОЗПН, насчет Гетца?

– Сразу после твоего звонка. Еще и девяти не было.

По предплечьям Касдана пробежала дрожь. Он словно ощутил быстроту и энергию молодого полицейского.

– Ты сказал ему про отпечаток?

– Уже и не помню. Кажется, да. Да он ведь и так знал? Сам заговорил со мной о ребятишках…

Произошло недоразумение. Волокин позвонил в службу судебной идентификации наудачу, чтобы хоть что-нибудь разнюхать. Он упомянул мальчиков из хора. Вот Пюиферра и решил, что ему уже известно о «конверсах». И выдал все подробности.

– А ты не подумал, откуда ему знать? – буркнул Касдан. – Ты тогда еще не отослал Верну свой рапорт.

– Черт, ты прав, не сообразил. Это важно?

– Проехали. Перезвони мне, когда получишь результаты анализа.

Касдан посмотрел на часы: одиннадцать. Он доехал до конца Аустерлицкой набережной, перекрытой надземным метро. Слева, на другом берегу Сены, возвышалась огромная пирамида с плоской крышей – Дворец спорта «Берси».

Армянин повернул руль. Пора было поговорить с экспертом-отоларингологом в больнице Труссо. Вероятно, она уже получила результаты исследования органа слуха Вильгельма Гетца.

12

Больница Армана Труссо походила на шахтерский поселок, в котором кирпичные домики переставили так, чтобы образовались квадратные внутренние дворики. Каждый следующий дворик был теснее предыдущего, серые, розовые, кремовые фасады так и норовили раздавить вас, и машина крутилась в этом лабиринте, как крыса в клетке.

Касдан не выносил больниц. Всю жизнь ему регулярно приходилось отбывать срок в одном из этих унылых заведений. Святая Анна и Мэзон-Бланш в Париже. А еще Вилль-Эврар в Нейи-сюр-Марн, Поль-Гиро в Вилльжюиф… В таких вот лагерях проходила его жизнь солдата мирного времени. Точнее, война-то шла, но это была его личная война, в которой полем битвы служил его собственный мозг. Бред и реальность то и дело сходились врукопашную, пока не наступало перемирие. Зыбкое перемирие. И тогда Касдан выписывался из больницы, уязвимый, напуганный, уверенный лишь в одном: рано или поздно очередное обострение вынудит его вернуться.

А все же худшее из больничных воспоминаний связано не с его безумием, а с женой, Нарине. Касдан познакомился с ней в тридцать два года, на армянской свадьбе. В ту пору он слыл героем антитеррористического подразделения. Сначала он страстно ее любил, потом просто уважал, а после возненавидел, пока она не стала для него привычкой, такой же неотъемлемой частью существования, как тень или табельное оружие. Он не сумел бы подвести итог их двадцатипятилетнего супружества. Ни даже просто его описать. В одном он был уверен: за всю жизнь он никого не узнал лучше Нарине. И наоборот. Вместе они прошли через все возраста, все чувства, все испытания. Но теперь, когда он вспоминал о ней, перед глазами стояла единственная сцена, всегда одна и та же. Последний раз, когда он навестил ее в палате больницы Неккера, за несколько часов до кончины.

В той женщине уже ничего не осталось от его жены, делившей с ним горе и радость. Без косметики и парика, в хлопчатобумажном зеленом халате она походила на изнуренного буддийского монаха. Речь ее от морфина стала странной, замедленной, и каждое слово, лишенное всякого смысла, падало в мозг Касдана, как маленькая смерть.

Однако он улыбался, сидя у изголовья супруги, и отводил взгляд, рассматривая окружавшие ее приборы. Светящиеся зеленоватые линии на мониторе. Блестящий прозрачный пакет на капельнице, от которого отражался белый свет неоновых ламп. Все эти инструменты для него ассоциировались с ритуалом наркомана – шприцем с героином или трубкой с опиумом. В этих приспособлениях, как и в связанных с ними привычных движениях, было что-то педантичное и убийственное. Значит, все кончается так же, как когда-то начиналось. Под знаком наркотика. Касдан помнил, как, узнав имя своей будущей жены, Нарине, он сразу же связал его со словом «наргиле» – длинная курительная трубка…

Нарине не умолкала. И ее нелепые слова удерживали его на расстоянии. Вещал призрак, уже пропитанный смертью, словно настоянный на ней. Вдруг вспыхнуло далекое воспоминание. Камерун, 1962 год. Как-то ночью жители деревни устроили праздник. Тамтамы, пальмовое вино, голые ступни, обмазанные красной глиной. Одна танцовщица особенно запомнилась ему. Она вздымала лицо к звездному небу, томно раскрывая объятия, кружилась с застывшей, отсутствующей улыбкой на губах. Напряженный взгляд был устремлен в такую даль, что казался надменным, неуловимым. Касдан не сразу сообразил, в чем тут дело. Танцовщица была слепа. И вглядывалась она в глухое сердце ритма. Изнанку ночи.

Нарине напомнила ему ту танцовщицу. Слова ее плавали в сумраке, глаза были прикованы к другому берегу. К невыразимому потустороннему миру. В тот вечер Касдану не хотелось садиться в машину. Он бродил по кварталу Дюрока. И встречал других слепых – Институт незрячих был всего в нескольких шагах от больницы Неккера. Он словно оказался в мире зомби, где один он пока был жив.

Когда наконец он вернулся домой, его ждало сообщение: Нарине угасла во время его блужданий. И тогда он понял, что навсегда запомнит странное создание, с которым только что расстался. Призраку суждено было вытеснить все прочие ее образы.

Касдан остановил машину посреди больничного городка. Зажмурился. Сжал виски ладонями, пытаясь загнать воспоминания внутрь, и глубоко вдохнул. Когда он открыл глаза, он снова был в настоящем. Больница Труссо. Эксперт-отоларинголог. Расследование.

В глубине одного из дворов он отыскал корпус имени Андре Лемари, знаменитого детского отоларинголога. Здание из светлого кирпича с застывшими потеками более темного цвета. На двери под номером шесть перечислены врачебные специальности, представленные в этом блоке, среди них и ЛОР-отделение.

Начиная с холла, здесь постарались создать атмосферу веселья. На стенах – фигурки носорогов, львов и жирафов. Квадратом расставлены лесные хижины и разноцветные скамейки. Повсюду разбросаны игрушки. Касдану вспомнились слова Мендеса: «Это ведь детская больница, там полно глухих детишек, им и Рождество не в радость». С потолка свисали пестрые шары и гирлянды. В углу мигали огоньки рождественской елки, хотя уже горели лампы дневного света.

Посреди комнаты медсестры в зеленых колпачках с бубенцами устанавливали игрушечный театр из дерева и картона.

Он шагнул к ним, сразу почувствовав здешнее тепло и запах лекарств. Ему все больше делалось не по себе. Сам не зная почему, он ощущал связь между трупом Гетца и этой вымученной обстановкой праздника, устроенного для детей, отрезанных от мира.

– Я ищу доктора Франс Одюссон.

Красный занавес миниатюрного театра раздвинулся. Показалась широкоплечая женщина:

– Это я. В чем дело?

Лет пятидесяти, полная, крупная. Волосы с проседью разделены прямым пробором на два полукружия. Франс Одюссон напоминала старую рекламу детского питания «Мами Нова». Поднявшись, она отошла в сторону. Как и все остальные, она была в костюме веселого домового: широкая ядовито-зеленая фуфайка с бретельками, черные башмаки с крупными пряжками в виде бабочек. Колпачок с бубенцами.

Касдан извлек полицейское удостоверение, которое сохранил с помощью простой уловки. Как все легавые, неохотно уходящие в отставку, за полгода до пенсии он заявил о его утере. Получил новый документ, который вернул перед уходом. А старую карточку трепетно берег, будто драгоценную реликвию.

– Я из следственной группы, которая занимается убийством Вильгельма Гетца, – сказал он.

Звякнув бубенчиками, Франс Одюссон сняла колпак.

– Утром я получила результаты из лаборатории Мондора. Идемте.

Касдан пошел за ней следом под любопытными взглядами медсестер-домовых. Они уже миновали несколько лесных хижин, когда бывший легавый догадался, что это не декорации, а настоящие кабинеты. ЛОР-эксперт отперла предпоследнюю дверь, украшенную профилем северного оленя.

– Мы готовим рождественское представление, – пояснила она. – Для детей.

Внутри было не повернуться. Справа стоял письменный стол, к нему жалось кресло, сбоку еще один стул, и все завалено папками. К стенам приколоты схемы срезов барабанных перепонок, томограммы. Со своими ста десятью килограммами Касдан боялся шелохнуться.

– Садитесь, – предложила Одюссон, снимая стопку папок с кресла.

Касдан осторожно сел, а она тем временем сбросила костюм домового. Под ним ее пышное тело обтягивал тонкий черный свитер и черные джинсы. У нее была тяжелая грудь, и белый лифчик проглядывал между черными петлями, обрисовывая снежные холмики. Касдан почувствовал теплую волну внизу живота. Ощущение было приятным.

– Тут есть одна загвоздка. – Она взяла в руки прислоненный к стене конверт и, присев, открыла его. – Лаборатория ничего не нашла.

– Вы хотите сказать, никаких частиц?

– Вообще ничего. Специалисты из Мондора исследовали внутренность пирамиды височной кости под электронным микроскопом. Они провели химические тесты. Ни следа осколка, ни металлических опилок, ничего.

– И что это значит?

– Видимо, игла была из такого прочного сплава, что от нее при столкновении с костью не отделились микрочастицы. А это действительно очень странно. Ведь игла прошла через ушные косточки и достигла улитки. Так что она терлась о кость. Однако орудие убийства не оставило никаких следов.

– Как, по-вашему, выглядела эта игла?

– Очень длинная. Она пронзила орган слуха, как мощная звуковая волна. Кончик разрушил реснитчатые клетки улитки, в которой находится кортиев орган. Сейчас я вам покажу снимки, сделанные под электронным микроскопом.

Она разложила на столе черно-белые фотографии. Нечто похожее на подводные равнины со спутанными водорослями. Снимки казались порождением кошмарного сна. Это была микрожизнь, сумрачная, пугающая. К тому же скопление ресничек чем-то напоминало волнение на море.

– Внешние реснитчатые клетки, – продолжала женщина, – воспринимают и усиливают звуковые вибрации. Как вы сами видите, реснички разрушены орудием преступления. Если бы жертва выжила, она бы до конца дней осталась глухой.

Касдан поднял глаза. Его взгляд снова упал на ее груди. Но теперь это зрелище на него никак не подействовало.

– Доктор Мендес упоминал вязальную спицу. А как по-вашему?

– Наверняка нет. Острие иглы гораздо тоньше.

Встав из-за стола, она указала на прикрепленную к стене схему: нечто вроде разноцветной улитки. Она наставила указательный палец на узкий проход.

– На этой схеме вы видите ушные косточки, образующие очень тесный коридор. Игла проникла в этот промежуток. Из чего следует, что у нее был очень тонкий кончик. Думаю, что у острия имелась ручка и все вместе сделано из очень прочного сплава.

Франс Одюссон снова села. У Касдана вдруг возникла дикая мысль.

– А острие могло быть ледяным? Замороженная вода не оставила бы никаких следов…

– Нет. Такая тонкая ледяная игла сломалась бы о кость. Я говорю об оружии толщиной в несколько микронов. Сделанном из… неизвестного сплава. Что-то из области фантастики.

Она улыбнулась, осознав смысл своих слов.

– Извините меня, наверное, я смотрю слишком много телесериалов. На самом деле я просто хотела сказать, что в этом вся загадка. В орудии преступления.

Касдан снова взглянул на снимки. Эти угольно-черные равнины – словно окаменевшие, материализовавшиеся страдания убитого. Интуиция подсказывала ему, что между причиной смерти, болью и мотивом преступления, который, возможно, имелся у чилийских истязателей, есть связь.

– Мне удалось очень быстро оказаться на месте преступления, – объяснил он. – Крик жертвы все еще звучал в органных трубах. Очевидно, Вильгельм Гетц издал страшный вопль. Рикардо Мендес полагает, что он умер от боли. Как по-вашему, такое возможно?

– Вполне. Мы здесь провели немало исследований болевого порога барабанной перепонки. Это очень чувствительная область. Мы постоянно лечим баротравмы, полученные при резких перепадах давления во время глубоководных погружений или авиаперелетов. Пострадавшие утверждают, что боль была чрезвычайно острой. В данном случае острие проникло очень глубоко. Боль вызвала сильнейший шок на уровне всего организма и привела к остановке сердца.

Армянин осторожно встал, стараясь ничего не уронить, и уверенно произнес:

– Спасибо, доктор. Можно мне забрать снимки и заключение?

Отоларинголог замерла. В ее глазах мелькнуло недоверие.

– Я бы предпочла следовать обычной процедуре. Я отправляю все в Институт судебной медицины, а вы получите копию у себя в конторе.

– Ну конечно, – уступил Касдан. – Я всего лишь хотел миновать один этап. Но благодаря вам я и так выиграл много времени.

Франс Одюссон взяла визитку и записала свой телефон.

– Номер моего мобильного. Это все, что я могу вам предложить.

Касдан поднял колпак и потряс им, чтобы зазвенели бубенцы:

– Спасибо. И счастливого Рождества!

13

После больницы Труссо Касдан объехал все три прихода, где Гетц служил органистом и регентом. В Четырнадцатом округе, в Нотр-Дам-дю-Розер, он не застал никого, с кем стоило переговорить. Капеллан болел, а священника не оказалось на месте. В Нотр-Дам-де-Лоретт на улице Флешье отец Мишель набросал ему стандартный портрет Гетца. Сдержанный, смирный, уравновешенный. Касдан съездил и в церковь Святого Фомы Аквинского рядом с бульваром Сен-Жермен, но снова впустую. Весь причт отправился в двухдневную поездку.

В 15.30 Касдан вернулся домой. Зашел на кухню и сделал себе сэндвич. Хлеб для тостов. Ветчина. Гауда. Корнишоны. Запивая еду остывшим кофе, он думал, что ему совсем не хочется обзванивать семьи, в которых Гетц давал уроки музыки. И погрузиться в новейшую историю Чили он тоже не жаждал. Зато странный молодой полицейский задел его за живое. Ему не терпелось оценить конкурента.

Быстро проглотив сэндвич, он подлил себе кофе и устроился за письменным столом. Позвонил Жан-Луи Греши, с которым вместе работал в уголовке. Позднее тот возглавил отдел по защите прав несовершеннолетних.

– Как жизнь? – обрадовался комиссар. – Все еще крошишь чужие зубы?

– Скорее свои. О хлебный мякиш.

– Каким недобрым ветром тебя принесло?

– Тебе знаком Седрик Волокин?

– Один из лучших моих кадров. А зачем тебе?

– Похоже, этот парень расследует убийство в моем приходе. В армянском соборе.

– Быть того не может. Он отстранен. На неопределенный срок.

– В честь чего?

Помолчав, Греши продолжал, понизив голос:

– У Волокина проблема.

– Какая?

– Наркотики. Он на игле. Его застукали в клозете с одной героинщицей. Непорядок. Пришлось отправить его на лечение.

– Его уволили?

– Нет. Я замял это дело. С возрастом становлюсь сентиментальным.

– А где он лечится?

– В Уазе. Центр «Юность и надежда». Но все называют его «Cold Turkey».

– Почему?

– По-английски это значит «соскочить». Отказ от наркотиков всухую, без медикаментов и химических веществ. Вроде как они врачуют словом. И спортом. Хиппи-переростки. Последыши антипсихиатрии.

Касдан попробовал выражение «Cold Turkey» на вкус. Ему представился ледяной дождь в Стамбуле, трубки с опиумом, минареты, наргиле. Тут же он понял свою ошибку. «Turkey» означало не Турцию, а домашнюю птицу. «Cold Turkey» – это всего лишь «холодная индейка». Прозрачный намек на симптомы ломки: ледяной пот и гусиная кожа…

– По-твоему, – настаивал Касдан, – он никак не мог встрять в мое дело?

– Его поместили в центр три дня назад. По-моему, он сейчас клацает зубами в своем спальном мешке.

– Сколько ему лет?

– На вид двадцать семь-двадцать восемь.

– Образование?

– Магистр права, магистр философии, к тому же окончил не что-нибудь, а Канн-Эклюз. Большой умница, и не только. Первый по стрельбе. Когда-то был чемпионом Франции по боевому искусству, уж не помню какому.

– А по службе?

– Сперва два года в наркоотделе. Там-то он, я думаю, и подсел.

– И после этого ты взял его к себе?

– У него на лбу не было клейма «наркоман». И потом, он ведь сам к нам просился. Парнями с такими данными не разбрасываются. Между прочим, в наркоотделе уровень раскрываемости у него был девяносто восемь процентов. Его можно заносить в книгу рекордов.

– Что еще?

– Музыкант. Кажется, пианист.

Касдан складывал кусочки мозаики. Картинка получалась интересная. Весьма необычный легавый.

– Женат?

– Нет. Но настоящий сердцеед. Все девчонки от него без ума. Бабы обожают таких парней. Смазливый. Дерганый. Своевольный. Он притягивает телок, как магнит.

Выходит, Касдан угадал. Наверняка по Волокину сохнет одна из служащих Генерального штаба, и через нее он отслеживает дела, которые его цепляют.

– Он сам предложил свою кандидатуру в ОПЗН. А в чем причина?

– Он жаждет крови. У него есть личный мотив, я уверен. Волокин сирота. В каких только приютах, приемниках, религиозных учреждениях он не побывал. Отсюда до предположения, что он сам пережил сексуальное насилие, всего один шаг. А от этого до мысли, что у него с педофилами свои счеты, и того меньше.

– Как у тебя все просто.

– Чем проще, тем вероятнее, что это правда, Касдан. Сам знаешь.

Армянин не стал спорить. За сорок лет в полиции ему пришлось убедиться, что род человеческий особым воображением не отличается. В жизни легавого закон повторяемости подтверждается день ото дня.

– Как бы то ни было, он частенько переступает черту. Недавно зверски избил педофила. У себя в отделе мы закрыли на это глаза, а тому гаду пригрозили, что бросим его в камеру к убийцам, если вздумает жаловаться. Но с тех пор я с парня глаз не спускал. Не наше дело калечить подозреваемых. Хотя в нашем отделе кулаки иной раз так и чешутся.

Касдан попробовал представить себе странного полицейского. Способный. Умный. Опасный. Почему он заинтересовался убийством в церкви Иоанна Крестителя? Потому что оно затронуло детей?

Греши продолжал:

– Но его главный талант перевешивает все недостатки. Он умеет обращаться с детворой. Наша главная трудность в детях. Они ведь у нас единственные свидетели обвинения. Запуганные дети. В шоковом состоянии. Из них слова не вытянешь. Только Волокину это и удается.

Касдану вспомнился его собственный провал с мальчиками-хористами.

– В чем тут фокус?

– Это его тайна. Он умеет найти к ним подход. Расположить к себе. Понимает их молчание. Их недомолвки. Умеет расшифровывать их рисунки, их жесты. Прямо психолог, зуб даю. Работает как зверь, денно и нощно. У нас в отделе о нем ходит шутка: мол, он лучше знаком с ночными уборщицами, чем со своими товарищами по работе.

Армянин вдруг задумался, а не встретил ли он потенциального союзника. Действующего, как и он, на грани закона, но на тридцать пять лет моложе и наделенного умением, которого лишен он сам.

– У тебя есть точные координаты центра?

Греши дал ему адрес в пятидесяти километрах от Парижа, по-прежнему настаивая на своих сомнениях. Сейчас Волокин наверняка лежит в корчах ломки.

Касдан попрощался с комиссаром.

Ему хотелось побольше узнать об этом парне. Он отвел себе час, чтобы разнюхать кое-какие детали, и начал с полицейской школы в Канн-Эклюз. Сказал, что хочет поговорить с офицером-координатором. Благодаря самоуверенности, регистрационному номеру и особой манере выражаться можно вытянуть любые сведения у коллеги-полицейского.

– Припоминаю, – ответил офицер. – Он учился у нас с сентября девяносто девятого по июнь две тысячи первого. Пожалуйста, подождите. Я возьму его личное дело. – Через минуту в трубке вновь послышался его голос. – Ребята такого калибра у нас редкость. Он был первым в своем выпуске. Только высшие баллы. По всем дисциплинам. К тому же, если позволите так выразиться, крутой парень. Это отмечали все руководители стажировок. Смелый. Цепкий. Исключительное чутье.

– Сколько лет ему было в июне две тысячи первого, когда он окончил вашу школу?

Полицейский насторожился:

– Вы не знаете дату его рождения?

– У меня сейчас нет ее под рукой.

– Ему исполнилось двадцать три года. Он родился в сентябре семьдесят восьмого.

– Где?

– Париж, Девятый округ.

– Судя по моим записям, после вашей школы он поступил в наркоотдел.

– По его просьбе. Учитывая его результаты, он мог бы выбрать место получше.

– Вот именно. Почему он не предпочел более перспективную должность? Например, в МВД?

– Бумажная работа не для него. Какое там. Он хотел работать на улице. Попробовать дилера на зуб.

Поблагодарив офицера, Касдан повесил трубку. Греши подчеркнул, что Волокин – сирота. Касдан набрал номер ДСРЗ – Департамента по социальной работе и здравоохранению. Волокин – не классический подкидыш, рожденный от неизвестных родителей, иначе ему, как принято, дали бы фамилию, представляющую собой личное имя: Жан-Пьер Ален, Сильви Андре. И свидетельство о рождении им выдают в Четырнадцатом округе, где находится ДСРЗ. Приметы того, что детишки родились под несчастливой звездой.

Как и следовало ожидать, Касдану пришлось иметь дело с чиновником, предпочитавшим держать рот на замке. Он процедил сквозь зубы лишь несколько односложных ответов. И все же Касдан узнал один адрес. Эпине-сюр-Сен – первый приют, куда в 1983 году попал Седрик Волокин. Ему было тогда пять лет.

После долгих переговоров он нашел пожилую женщину, которая помнила мальчика.

Армянин выдумал историю о статье, которую собирается написать для внутриведомственной газеты судебной полиции, и даже объяснил, по какому случаю. За проявленное мужество Седрик Волокин заслужил благодарность в приказе.

– Я так и знала! – обрадовалась воспитательница. – Так и знала, что Седрик выбьется в люди…

– Каким он был?

– Такой одаренный ребенок! Вы знаете, что он сам, без учителя, научился играть на пианино? И еще пел в церкви. Голос ангельский. Он поступил бы в хор «Певцы с деревянным крестом», если бы не дед с отцовской стороны. Противный старикашка.

– Расскажите поподробнее.

– Вам правда все это нужно?

– Расскажите все, что помните. Я уж сам разберусь.

– Седрик попал к нам в пять лет. Его отец умер вскоре после его рождения. Пьяница. Никчемный человек. Зарабатывал чем придется.

– А мать?

– Тоже пила. И с головой у нее не все было в порядке. После рождения Седрика стало еще хуже. Когда у нее забрали ребенка, она уже разучилась читать и писать.

– А почему дед не взял ребенка к себе?

– Потому что был не лучше своего сына. Русский. Мерзкий тип.

– А у вас он его навещал?

– Время от времени. Дрянной был человечишка. Озлобленный. Всех ненавидел. Я благодарила Бога за то, что Седрик живет не с ним. Но через несколько лет он поместил его в другой приют. Кажется, при монастыре. Он вернул себе права на опеку. – Старуха спросила шепотом: – Можно я скажу, что думаю?

– Конечно.

– По-моему, он сделал это из-за денег. Надеялся получать социальное пособие. Но тут его прихватил рак. Он умер, а Седрика перевели куда-то еще. Не знаю только куда.

– А после вы о нем слышали?

– Лет десять ничего. А потом он приехал меня навестить. Он тогда стал бакалавром. В семнадцать лет! Настоящий красавчик. И с тех пор наезжал по несколько раз в год. Или звонил. Представляете, я в курсе всех его новостей…

Касдан делал заметки. Очевидно, Волокин до самого своего совершеннолетия кочевал по приютам. Как он оплачивал учебу? Получал помощь от ГПО – Городского приемного отделения, которое предоставляет сиротам скромное пособие?

Армянин поблагодарил любезную старушку и подвел итоги. Раз Волокин стал бакалавром до того, как ему исполнилось восемнадцать, значит, это произошло в июне девяносто шестого. Видимо, после этого он записался в Сорбонну, на юридический факультет в Ассасе или Нантерре. Связаться с его преподавателями? Нет. Касдан предпочел заняться его спортивными достижениями. Возможно, их следы остались в Интернете.

Долго искать ему не пришлось. Набрав ключевые слова «кикбоксинг» – вид спорта, выбранный наудачу, – «чемпион» и «Франция», он набрел на подробный сайт «Ножной и кулачный бокс». Речь там шла и о кикбоксинге, и об американском боксе, и о французском, и о муай тай – тайском боксе. Одна из страниц предлагала списки чемпионов каждого десятилетия по всем дисциплинам: «80-е годы», «90-е годы», «чемпионы будущего»… В разделе «90-е» Касдан легко обнаружил список достижений Волокина вкупе с фотографией скверного качества.

Седрик Волокин.

Дважды чемпион среди юниоров по муай тай (1995 и 1996). Родился 17 сентября 1978 года в Париже.

Рост: 1,78 м. Вес: 70–72 кг. Достижения: 34 боя, 30 побед (23 победы нокаутом), 2 ничьих, 2 поражения.

В статье указывалось, что спортсмен всегда выступал за один клуб, «Муай тай-Досуг» в Леваллуа-Перре.

Касдан набрал номер клуба.

– Алло?

Запыхавшийся голос. Касдан позвонил в разгар тренировки. Он представился и сказал, что ему нужен директор.

– Это я. Я тренер клуба.

– Я звоню вам по поводу Седрика Волокина.

– У него неприятности?

– Вовсе нет. Просто приводим в порядок личные дела.

– Вы из службы внутренней безопасности?

Похоже, Касдану попался крепкий орешек. Он продолжал как можно доверительнее:

– Нет. Это чисто административный запрос. Мы уточняем данные наших лучших сотрудников. Для принятия решений относительно их будущего, понимаете?

Молчание. Похоже, он не сумел расположить к себе тренера. И то сказать, его легенда звучала не слишком убедительно.

– Что вы хотите знать?

– По нашим сведениям, Седрик перестал участвовать в соревнованиях в тысяча девятьсот девяносто шестом году, после двух побед на чемпионате Франции среди юниоров.

– Точно.

– Почему он прекратил соревнования? Он никогда не выступал во взрослом разряде?

Снова пауза. Более продолжительная. Более напряженная.

– Сожалею. Это профессиональная тайна.

– О чем вы? Вы не врач и не адвокат. Я слушаю.

– Нет. Профессиональная тайна.

Касдан откашлялся. Хватит миндальничать. Пора взять его в оборот.

– Послушайте. Речь идет о куда более серьезном деле, чем вы могли подумать. Так что либо мы с вами сейчас поговорим по телефону и покончим с этим за три минуты, либо завтра утром вы получите повестку. Вызов на набережную Орфевр, тридцать шесть, и кучу неприятностей.

– Тридцать шесть – это не уголовный отдел?

– Не только.

– А вы из какого отдела?

– Вопросы здесь задаю я. И я все еще жду вашего ответа.

– Я уже не помню, на чем остановился, – пробормотал тренер.

– Все на том же. Почему Волокин не участвовал в других чемпионатах?

– Вышла одна закавыка, – признал он. – В девяносто седьмом году. С антидопинговым контролем.

– Волокин употреблял допинг?

– Нет. Но в моче у него кое-что обнаружили.

– Что именно?

Поколебавшись, тот ответил:

– Следы опиатов. Героин.

Поблагодарив тренера, Касдан повесил трубку. Информация оказалась бесценной. И полностью меняла расклад. Ему описали образцового парня, который подсел на наркоту в двадцать пять лет, общаясь с дилерами и наркоманами.

Но все было не так.

Совсем не так.

Волокин стал наркоманом задолго до поступления в наркоотдел. Теперь Касдану рисовался образ мальчишки, подавлявшего свои психологические травмы. Паренька, который рано приобщился к наркоте. Пытаясь забыть то, что ему пришлось пережить в приютах или у своего подлого деда.

Из головы не шел прежний вопрос. На какие шиши молодой Волокин жил, пока учился в университете? На тысячу франков ежемесячного пособия дневную дозу не купишь. Вывод напрашивался сам собой. Волокин торговал наркотиками. Или занимался другими незаконными видами деятельности.

Касдан связался с одним из бывших сотрудников по судебной полиции и попросил кое-что поискать в базах данных. После некоторого сопротивления тот согласился выяснить номер водительских прав Седрика Волокина и адреса квартир, в которых тому довелось жить в студенческие годы.

В девяносто девятом, когда Волокин писал магистерскую диссертацию, он жил в трехкомнатной квартире площадью сто метров на улице Тронше, неподалеку от площади Мадлен. Квартирная плата за такие хоромы никак не ниже двадцати тысяч франков…

Дилер.

Касдан спросил, какая у него была машина. Компьютеру понадобилось несколько секунд, чтобы найти ответ. В девяносто восьмом он приобрел «мерседес 30 °CE 24». В то время – самая дорогая и модная тачка. Модель для понтов. Волокину всего двадцать лет.

ДИЛЕР.

И наконец он попросил проверить Седрика Волокина через систему регистрации и учета правонарушений. Эта база данных запоминает все: от штрафа за неправильную парковку до утвержденного приговора. Безрезультатно. Хотя это еще ничего не значит. Если даже Волокин совершил незначительное преступление, его могли амнистировать в связи с проходившими в то время президентскими выборами. В таких случаях все сведения уничтожаются.

Касдан повесил трубку и задал себе главный вопрос. Что могло толкнуть дилера-наркомана в расцвете сил поступить в полицейскую школу и два года носить форму? Ответ оказался одновременно простым и мудреным. Волокин решил не быть дураком. Он понимал, что рано или поздно попадется и будет медленно загибаться от ломки в тюряге. А где можно раздобыть наркотики, почти ничем не рискуя? В полиции. Волокин перешел на другую сторону просто для того, чтобы получать наркотики, оставаясь безнаказанным. И задарма.

Высокой моралью тут и не пахло.

Но Касдана чем-то привлекал этот сумасброд, который так заигрался со своей жизнью, что совсем сбился с пути. Армянин догадывался о другой правде. Наркотики и работа в наркоотделе были для русского лишь эпизодом. Касдан чувствовал, что на самом деле Седрик Волокин стал полицейским по иной причине.

Через два года он перевелся в отдел по защите прав несовершеннолетних. И с головой ушел в работу. Истинными врагами и истинной мотивацией Волокина были педофилы. Защищать детей. Для этого ему требовалась ежедневная доза, и он горбатился в наркоотделе, чтобы создать свои сети. Только тогда он всерьез взялся за дело. Начал крестовый поход против хищников-педофилов. Касдан просматривал свои записи, словно читал биографию супергероя, вроде тех, что когда-то попадались ему в комиксах компании «Марвел». Суперполицейский, наделенный сверхспособностями: умом, храбростью, искусством муай тай, умением метко стрелять. При этом у него непременно должна быть слабость, ахиллесова пята, вроде хрупкого сердца Железного человека и криптонита, отнимающего силы у Супермена.

Слабостью Седрика Волокина были наркотики. С этой напастью ему пока не удалось совладать. Доказательство тому – его нынешнее пребывание в центре дезинтоксикации.

Касдан улыбнулся.

Он знавал только одного легавого с такой запутанной мотивацией.

Себя самого.

14

С Эриком Верну, которому официально поручено расследование, трудностей не возникнет.

А вот со вторым, армянином, придется повозиться.

Побывав в соборе Святого Иоанна Крестителя, Волокин обзвонил семьи семерых ребятишек, носивших «конверсы». И был принят в штыки. Детей уже опросил майор полиции Лионель Касдан. Воло не пытался настаивать. Отец Саркис упоминал Касдана, «деятельного члена прихода», офицера полиции в отставке, оказавшегося на месте в момент обнаружения тела…

В полдень Волокин отправился в чилийское посольство, но здесь дорогу ему перебежали. Верну уже побывал по адресу проспект Мотт-Пике, 2. Чего ради к ним заявляется еще один полицейский и задает те же самые вопросы? Не многовато ли легавых для одного трупа?

Воло сделал выводы. Раз нельзя разобраться с трупом, он пока разберется с живыми. Со своими соперниками. Одного звонка хватило, чтобы составить представление о Верну. Тридцать пять лет. Уже три года капитан первого подразделения судебной полиции. На хорошем счету у начальства. Дело свое знает, раз сумел убедить прокурора оставить ему расследование. Добросовестный болван, который угробит всю отпущенную ему неделю, выслеживая убийцу. Этот парень ему не помеха. По очень простой причине: он идет по политическому следу, а Воло отлично известно, что убийство никак не связано с чилийским прошлым жертвы.

С другим будет посложнее.

Он кое-что разузнал об отставном легавом. Лионель Касдан. Шестьдесят три года. Нехилый послужной список и нехилые связи. Воло где-то уже слышал его имя. Армянин служил в антитеррористических подразделениях в ту легендарную эпоху, когда ими командовал комиссар Бруссар. Некоторое время провел в полицейском спецназе и триумфально завершил карьеру в уголовке, раскрывая самые громкие преступления, в том числе дело серийного убийцы Ги Жоржа.

Что касается его боевых заслуг, тут Воло наслушался баек, которым не слишком доверял. Как бы то ни было, Касдан оказался из тех полицейских, которые предпочитают работу на земле. Настырный, напористый, с верным чутьем на людей и преступления. Настоящий опер, не рвущийся к власти: он и майора-то получил почти против воли, в основном из-за благодарностей в приказе и отличных результатов.

Касдан не раз рисковал своей шкурой. В уголовке тоже добивались рекордных результатов раскрываемости, пусть и не лучше, чем его собственные. А еще рассказывали о нюхе Касдана, упорстве Касдана, героизме Касдана и чувстве товарищества, присущем Касдану. О всех тех дурацких ценностях, на которые Воло плевать хотел. О ценностях старомодного легавого, чуточку фашиста снаружи, бравого придурка внутри. В то время, когда до Воло доходили эти слухи, сам он вкалывал в наркоотделе, зажатый между иглой и наручниками, озабоченный своей дозой и созданием надежного канала поставок. Лионель Касдан шел вперед под звуки «Марсельезы», ну а его заводили слова Нила Янга: «I've seen the needle and the damage done / A little part of it in every one / But every junkie's like a settin'sun…»[5]

Воло были нужны подробности. Даты. Факты. Во второй половине дня он добрался до архивов Парижской полиции, где хранились личные дела всех полицейских. Вот они, даты, черным по белому. И факты не опровергали легенду.

1944.

Родился в Лилле. Иранский подданный. 1959. Учится в школе-интернате в Аррасе, стипендиат. Благодаря настойчивости родителей, кожевников в Третьем округе Парижа, получает французское гражданство. 1962. Призван в армию. Служил в Камеруне, где – этого Воло не знал, – как в Алжире, проводилась «операция по поддержанию порядка». 1964. Возвращение во Францию. До 1966 – никаких сведений. Касдан проходит административный конкурс в Парижскую полицию. Регистрационный номер RY 456321. Вступает во второе подразделение в Восемнадцатом округе.

Привыкший к войне, он наверняка подыхал от скуки, патрулируя город. Но в этот момент война сама хлынула на парижские улицы. Май 1968 года. В смутное время Касдан расстается с формой, чтобы затеряться в толпе и принять участие в главном сражении.

На этом месте Воло, погрязший в полицейских архивах, взялся за телефон, чтобы сухие факты в личном деле Касдана обрели плоть. Он знал кое-кого из стариков, которые могли ему в этом помочь.

Тогда, перед баррикадами, армянин и встретил Робера Бруссара. Все силы полиции были мобилизованы на борьбу с левацкими подонками. Бруссар умел распознать настоящего легавого. Он взял на заметку бесстрашного армянского великана.

Через три года, когда Бруссар вступил в антитеррористическое подразделение, он вспомнил бывшего солдата. В 1972 году Кастет, он же Дудук – так его прозвали в честь армянского духового инструмента, – поступил в отдел по борьбе с бандитизмом. То были годы президентства Жискара д'Эстена. Эпоха гангстеров. Месрин. Братья Земур. Франсуа Бесс. Серийные вооруженные нападения, захваты заложников… С «манурином» в руках Дудук участвует во всех операциях.

Каждый год непосредственный начальник заносит в личное дело полицейского оценку, от одного до семи, играющую ключевую роль в его продвижении по службе. И к каждому Рождеству Касдан получал свои «семь из семи». Волокин ощутил, как в нем растет восхищение перед старым армянином и в то же время глухое раздражение к этому верному солдату Республики. Его собственным потолком была «четверка», и все из-за его сомнительной репутации, хотя он наверняка в сто раз одареннее Дудука.

В личном деле Волокин обнаружил ксерокопию отрывка из «Мемуаров» Бруссара. По словам старого комиссара, «Лионель Касдан был одним из лучших в отделе. Щедро наделенный и мозгами, и мускулами, он приберегал кулаки для бандитов. А свои мысли держал при себе. Я всегда подозревал, что армянин – настоящий интеллектуал, но он никому не докучал своими проповедями. Молчаливый, четкий, одиночка по природе, он умел работать в команде и отличался безупречной лояльностью».

За семь лет работы в полиции Касдан прошел огонь и воду.

Ранение.

В 1974 году в Бресте уволенный служащий берет в заложники восемь сотрудников компании, в которой работал. В тот же вечер в дело включается отдел по борьбе с бандитизмом. Касдан подкрадывается к дверям фирмы. В этот момент кто-то из журналистов включает прожектор. Обезумевший человек замечает за стеклянной дверью фигуру Касдана и с перепугу открывает стрельбу. Пятьдесят четыре пули попадают армянину в шею и грудь. Лишь чудом хирургам лечебного комплекса при Брестском университете удается его спасти. Выздоровление заняло три месяца. В награду он получит поздравительное письмо от министра внутренних дел и представление к ордену «За заслуги», который обычно присваивают посмертно.

Злоупотребления.

В 1978 году в результате напряженной погони в Восьмом округе Парижа в тупике Робер-Этьен был задержан марсельский правонарушитель. Через несколько часов он скончался на набережной Орфевр, после допроса, проведенного Касданом. Тот только и сказал себе в оправдание, глядя на свои раскрытые ладони: «Я не заметил, как это случилось». Заключение патологоанатомов – смерть от сотрясения мозга, вызванного ударом. Когда был получен этот удар: во время погони или на допросе? Вопрос остается без ответа. Дело против Касдана прекращено.

1979.

Три года о Дудуке ни слуху ни духу. Волокину не удалось найти ни одного документа, относящегося к этому периоду. Армянин вновь всплывает в 1982-м. При президенте Миттеране. То время назвали «годами жучков» из-за нелегальной прослушки, которую устанавливали по приказу президента. Касдан был втянут в это дело. Кристиан Пруто, основатель антитеррористического подразделения французской национальной жандармерии, только что создал собственную антитеррористическую ячейку. Он предлагает Касдану, с которым познакомился на стрельбищах, присоединиться к нему. Армянин вступает в подразделение, которое быстро превращается в координационный центр, иначе говоря, в центр внутренней разведки. Касдан несомненно выполнял задания по нелегальной прослушке, направленной против политических соперников, известных деятелей, журналистов. В 1998 году он выступил свидетелем на процессе Кристиана Пруто. Но сам вышел сухим из воды.

В 1984 году Касдан опять исчезает.

В 1986 году министр внутренних дел Пьер Жокс создает ПСВР – «Поиск, содействие, вмешательство, разубеждение», аналог антитеррористического подразделения французской национальной жандармерии, но уже для полиции. И на этот раз формированием подразделения занимается Бруссар. Он вновь вспоминает о капитане Касдане. Армянину около сорока. Он женат, у него пятилетний сын. Он уже не в том возрасте, чтобы играть в ковбоев. Теперь он обучает элитных стрелков. Касдан – специалист по полуавтоматическим пистолетам. Именно благодаря ему пистолеты такого типа стали широко использоваться в полиции. В Бьевре, где тренируются стрелки, проходят годы. В 1991 году Касдан возвращается к оперативной работе. Он переходит в уголовный отдел. Никогда прежде Дудук не занимался собственно сыском. Он был человеком действия, тайным агентом, инструктором, но не связывался с поиском улик, бумажной волокитой, производством по делу, лабораторными анализами. И вот в сорок семь лет Касдан становится чудо-сыщиком. Экспертом, способным находить улики, анализировать факты, разгадывать головоломки и раскалывать подозреваемых…

Волокину удалось поговорить об этом периоде с одним из бывших сотрудников Касдана. Армянин наконец оказался в своей шкуре – шкуре ищейки. Этот человек всегда шел по следу. Внимание к деталям плюс абсолютная память. Он был наделен способностью читать по губам, запоминать увиденные однажды лица, а главное, обладал искусством проникать в чужие мысли, угадывать мотивы и распознавать ложь.

Волокин догадывался, что к этому возрасту Касдан накопил огромный опыт в области зла и насилия, которые ему удалось обуздать, перенаправив на поимку убийц. Он научился терпению и не жалел времени, чтобы вычислить виновного.

1995.

В пятьдесят один год Касдан стал майором, а в пятьдесят семь, как и положено по уставу, вышел в отставку. С того дня в судебной полиции никто о нем и слыхом не слыхивал. Он не заглядывал в кабинеты на набережной Орфевр, 36. Никому никогда не докучал нудными воспоминаниями.

Касдан на самом деле перевернул эту страницу.

16.00. Волокин покинул архив и попрощался со служащими, всем видом демонстрируя, что он по уши погружен в расследование. Голова гудела от полученных сведений. Касдан, сорок лет прослуживший верой и правдой, полицейский без страха и упрека. Настоящий полицейский. Не какой-нибудь свистун из тех, кого описывают в детективах, играющий по выходным на скрипке или увлекающийся филологией. Когда Воло шел к машине, его поразила одна мысль. За образом идеального сыщика Волокину чудилось что-то другое. Он нюхом чуял, что где-то концы с концами не сходятся, но не мог понять, где именно.

Он отправился в интернет-кафе и устроился в самой дальней кабинке. Намеченная цель – найти следы Касдана в Сети. Газетные вырезки, участие в армянских объединениях, свадебные речи… Не важно что, лишь бы что-то личное.

Волокин принялся щелкать мышкой и вдруг замер, глазам своим не веря.

Он обнаружил неожиданный источник. Автобиографию армянина, собственноручно им подписанную. Она не была нигде напечатана и даже не тянула на хронологически выстроенный текст. Источником оказалась серия статей, опубликованных в «Арарате» – ежемесячном иллюстрированном журнале армянской общины, который издавало объединение «Главный армянский союз», обосновавшееся в Альфорвилле. Вот уже несколько лет Касдан ежемесячно писал по статье на заданную тему и каждую начинал какой-нибудь забавной историей из собственной практики, затем переходя к предмету, действительно его интересовавшему, – к своей возлюбленной Армении.

Эта летопись затрагивала самые разные вопросы. Проблему паспортов для армян. Монастырь Сан-Лаццаро, расположенный на острове вблизи Венеции. Романы Уильяма Сарояна. Карьеру Анри Вернёя, французского режиссера, настоящее имя которого – Ашот Малакян. Касдан даже написал о группе американских металлистов «System of a down», все участники которой – армяне по происхождению. Эта подробность удивила Волокина. Он годами слушал лос-анджелесскую группу и с трудом представлял себе папашу, внимающего хитам вроде «Chop-Suey» или «Attack», состоящим в основном из воплей и воя электрогитар.

По мере чтения его удивление только возрастало. Армянин представал тонким, сложным человеком, глубоко чувствующим оттенки. Бруссар назвал его «настоящим интеллектуалом». Совсем не похоже на грубого, ограниченного легавого, который не заметил, «как это случилось», когда подозреваемый отдал концы у него на допросе.

Особенно трогательной оказалась статья о Сан-Лаццаро Дельи Армени. В 1964 году, вернувшись из Камеруна, Касдан удалился на этот остров, населенный одними армянскими монахами. Там он погрузился в армянскую культуру и улучшил знание языка. Рассказ Касдана, то, как он описывал свое одиночество и умиротворение, пробудили в Волокине собственные воспоминания. Он тоже знавал мгновения ухода от мира, уединения. И он наслаждался душевным покоем, полным борений, когда отдалялся, или пытался отдалиться, от хаоса собственного существования, проходившего под знаком насилия и наркотиков.

Еще одна статья поразила его. Она была посвящена художнику Арману Татеусу Манукяну, американцу родом из Турции, который в тридцатых годах влюбился в Гавайи и поселился в Гонолулу. Его полотна, как картины Гогена, были полны красок, но в двадцать семь лет он отравился, сраженный депрессией.

Текст Касдана брал за душу. Армянин изобразил оба лика художника. Чистые линии и цветовые поверхности на его полотнах, сумерки в его больном мозгу. Воло не поддался обману. Касдан рассказывал о депрессии изнутри. Полицейский страдал психическим расстройством.

Последним из заметных портретов был рассказ об Ашоте Малакяне, он же Анри Вернёй. Все в этом французском режиссере привлекало Касдана. Прежде всего, он, как и Касдан, иммигрант, и его творчество нередко было проникнуто подспудной тоской изгнанника. К тому же Вернёй принадлежал к поколению режиссеров шестидесятых годов, снимавших боевики с Жан-Полем Бельмондо и Аленом Делоном. Интуитивно Волокин понимал, что Касдан видел в их персонажах себя. Да он и внешне был похож на Бельмондо в «Страхе над городом».

Более того, Волокин угадал любовь Касдана к черно-белому кино. Эстетика контрастов, отбрасываемых теней, лиц, снятых как пейзажи. Да, Касдану жизнь представлялась в черно-белом цвете. Он отождествлял себя с героем детективного фильма с тягучей речью – защитником устаревших ценностей. С Жаном Габеном в «Мелодиях подземелья».

Волокин вышел из интернет-кафе в 18.00. В центре дезинтоксикации вот-вот наступит время вечернего супа. Поглощенный своими мыслями, он спустился в скоростное метро. Попытался суммировать все, что узнал о Касдане. Шестьдесят три года, метр восемьдесят восемь, сто десять килограммов. Мастер облавы, тайный агент, инструктор, ищейка. Но также и армянин, меланхоличный изгнанник, не пропускавший ни одной воскресной службы, на свадьбах подражавший Шарлю Азнавуру – об этом он узнал от другого полицейского-армянина, с которым говорил по телефону, – подпитывавший собственную личность соками своей общины. Нервный, возможно склонный к депрессии, состоявший из множества противоречивых качеств. В некотором роде интеллектуал, скуповатый и, если верить слухам, бабник, хотя с женой так и не расстался.

По дороге в центр воображение Воло поразил один образ: Касдан представился ему в виде осколочной бомбы. Сжатые вместе фрагменты, готовые разлететься в любой миг. Если Дудук так никогда и не взорвался, разбрасывая вокруг смертоносные осколки, то только благодаря своей профессии легавого, позволившей ему сохранить целостность и устоять на ногах.

Волокин без звонка открыл калитку и проскользнул на пустырь, служивший реабилитационному центру садом. Здесь он устроился в брошенной у огорода садовой тачке. Его обычное укрытие, чтобы выкурить косячок. Он вынес решение о своем сопернике. Возможный партнер, с которым у него не было ничего общего, кроме одного. Сыщицкого призвания. То есть самого главного.

Сидя в тачке и ощущая, как ночной холод понемногу пробирает его до костей, Волокин неторопливо вспорол ногтем сигарету «крейвен» и рассыпал светлый табак по двум склеенным вместе листкам папиросной бумаги. Скрип калитки заставил его поднять глаза и замереть.

У Волокина отвисла челюсть.

Из проема калитки показалась осколочная бомба собственной персоной.

Походкой плохо выдрессированного медведя к нему приближался Лионель Касдан.

В спортивной куртке песочного цвета и намотанном на шею шарфе.

Воло улыбнулся.

Он ждал этой встречи, но не так скоро.

15

– Привет, – сказал Касдан.

Ни звука в ответ.

– Ты знаешь, кто я?

Молчание.

При свете одной из лампочек, висевших на ограде, Касдан рассмотрел его лицо. Куда отчетливее, чем на фотографии. Ему сразу же бросилась в глаза красота Волокина. Саркис его не обманул: молодой человек, несмотря на слипшиеся от дождя волосы и трехдневную щетину, производил ослепительное впечатление. Правильные черты, большие светлые глаза под густыми – ровно настолько, чтобы не походить на девушку, бровями; чувственный, хорошо очерченный рот, напоминавший молодых рок-музыкантов в стиле гранж.

– Похоже, ты сейчас в стадии «овоща», – продолжал он. – Но мне в это не верится. Совсем не верится.

Волокин и бровью не повел. Уперев каблуки в бортик тачки, он уставился куда-то в даль, не обращая внимания на моросящий дождь. Армянин огляделся по сторонам: на козлах лежали колышки. Он решил прибегнуть к сильным средствам. Схватил палку обеими руками на манер японского меча и замахнулся, чтобы обрушить ее на голову нарка.

Но ему удалось только начать движение. Волокин одной левой перехватил обе его руки в полете. В то же время Касдан почувствовал его правый кулак в нескольких миллиметрах от своего горла. У него подкосились ноги. Сомневаться не приходилось: юный бунтарь способен прикончить его одним ударом, несмотря на его сто десять килограммов веса и хваленую силу.

– Я смотрю, твои рефлексы восстанавливаются.

Волокин в ответ только кивнул. Светлый табак, разложенный на папиросной бумаге, даже не просыпался с колен.

– Уж получше ваших, папаша.

Касдан отступил, высвобождаясь из его хватки. Он швырнул на землю свой «меч».

– Не сомневаюсь, сынок. Но давай обойдемся без обидных кличек. – Он хлопнул в ладони. – Не пора ли нам познакомиться?

– Ни к чему. Я и так все о вас знаю.

– Это меня и интересует. Что тебе обо мне известно?

– Лионель Касдан. Армянский крестоносец. Готовый защищать любыми средствами вдову, сироту и всех невинных… Особенно если они армяне.

– Как ты узнал об убийстве?

– Через Генеральный штаб. Одна приятельница дежурит на площади Бово. Она пересылает мне то, что меня интересует.

Выходит, Касдан угадал. Он попытался изобразить мужскую солидарность.

– Трахаешь ее? – Он подмигнул.

– Нет. – Волокин наконец свернул самокрутку наверняка предназначавшуюся под косяк, но теперь он не стал добавлять в нее травку. – Я не такой, как вы.

– Как я?

– Мне говорили, вы и дырку в стене готовы натянуть.

Армянин испытал смешанное чувство. Лестно, что ему до сих пор приписывают достоинства жеребца. Но и обидно. Легенда, которую он всю жизнь старательно поддерживал, отчасти ложная, теперь казалась ему пошлой. От истощенного, плохо выбритого молодого человека веяло куда более притягательной чистотой.

– Проехали. Значит, ты получил телекс Верну?

– Ну да, по электронке.

– В котором часу?

– Вчера вечером. Около одиннадцати.

– А сегодня утром ты позвонил в криминалистический учет?

– Хватит вопросов. Вы знаете ответы.

– Но я не знаю, почему тебя так интересует это дело.

– Оно касается детей.

– Оно касается одного ребенка. Свидетеля. Ты считаешь себя специалистом?

Русский улыбнулся ему краешком губ. Чувственная вспышка, наверняка потрясавшая целые этажи секретарш в префектуре полиции.

– Касдан, вам ведь тоже известна моя история. Так что давайте сэкономим время.

– Ты – легавый из отдела по правам несовершеннолетних. У тебя свои счеты с педофилами. Но ты не специалист по насильственным преступлениям. И не психолог, которому поручено допрашивать детей, замешанных в этом деле.

Тот улыбнулся еще шире, и Касдана поразило, сколько в этой улыбке того, о чем он и не догадывался: юности, пылкости, жизнерадостности.

Русский закурил и направил сигарету на Касдана:

– Я вам нужен.

– Чтобы допрашивать ребятишек?

– Не только. Чтобы сорвать банк в этой игре.

Касдан расхохотался:

– Не строй из себя крутого, дай мне наводку.

Молодой полицейский глубоко затянулся и бросил на старого вояку взгляд. Под усилившимся дождем его глаза блестели хрустальным блеском. На ресницах сверкали дождевые капли. Касдан понял. Ломка, апатия, уязвимость соскочившего наркомана – все это лишь для отвода глаз.

Развалина обернулась гением.

Солдат, способный стать командиром.

– Отпечаток кроссовки.

– И что?

– Его оставил не свидетель.

– Нет?

– Это след убийцы.

Светлые глаза погрузились в зрачки Касдана.

– Убийца – мальчишка, Касдан.

– Мальчишка? – тупо повторил за ним армянин.

– Вот моя версия: Гетц был педофилом. Один из певчих свел с ним счеты. Конец истории, Касдан. Месть изнасилованного ребенка. Детский заговор.

16

Всю обратную дорогу одна фраза не шла у Касдана из головы. Знаменитая реплика Ремю из фильма Анри Декуэна «Неизвестные в доме». В роли адвоката-пьяницы он бросает суду: «Дети никогда не виновны!» Касдан повторил эти слова вслух, подражая южному акценту актера: «Дети никогда не выно-о-овны…»

И тут же ему вспомнились слова молодого полицейского: «Убийца – мальчишка». Нелепо. Чудовищно. Бред. За сорок лет службы Касдан ни разу не сталкивался с убийством, совершенным ребенком, – разве что очень редко читал о таком в газете, в разделе происшествий. И вот пожалуйста. Проехал пятьдесят километров, потратил три часа времени, чтобы услышать такую чушь.

О Волокине у него уже сложилось определенное мнение. Молодой русский – чокнутый. Накрученный, переживший детскую травму, не удивительно, что ему повсюду мерещатся стервятники-педофилы. Они пожали друг другу руку, обменялись номерами мобильных, но Касдан дал понять, что этим стоит ограничиться. Пусть отдыхает в своей клинике и больше не встревает в его расследование.

Он посмотрел на часы. 21.00. Меньше чем через полчаса он будет дома. Сварит себе горячего кофе и возьмется за книги. Похоже, политический след самый правдоподобный. К утру он будет знатоком политической истории Чили.

Он подъезжал к кольцевому бульвару, когда зазвонил мобильник.

– Это Мендес.

– Есть новости?

– И да и нет. Как я и думал, результаты анализа на токсины отрицательные. Зато есть кое-что другое. – Патологоанатом прокашлялся и продолжал: – Кое-что непонятное. Я завершил исследование шрамов – в частности, на члене. Изучил их под микроскопом.

– И что?

– Они появились не в семидесятых годах. Куда там. В некоторых даже содержится гемосидерин. Следы железа, проще говоря, крови. А это значит, что рубцы едва образовались.

– Неужели его пытали в этом году?

– Да нет, не пытали. По-моему, тут все куда гаже…

– То есть?

– Он сам себя изувечил. Такие раны характерны для некоторых видов извращений. Ты перевязываешь себе член, чтобы повысить чувствительность…

Армянин хранил молчание. Мендес продолжал:

– Знал бы ты, с чем приходится сталкиваться… Да вот на прошлой неделе я получил фрагмент фаллоса. По почте. Кусочек члена, клянусь. И на этом кусочке…

– Ты считаешь Гетца извращенцем?

– Садомазохистом. Хотя я не уверен на все сто. Но мне нетрудно себе представить, как он кромсает свой пенис…

Касдан подумал о Насере – молодом педике. Участвовал он в этих грязных забавах? Тут он вспомнил об их эротических играх на водопроводной станции. Наметился новый след. Причудливый мир извращенцев. И версия о неизвестном сексуальном партнере, садисте и убийце.

– Больше ничего?

– Еще с протезом не все ясно.

– Какой протез?

– Я тебе вчера говорил, что Гетц перенес операцию.

– О'кей. Вспомнил.

– По номеру протеза я хотел выяснить, где он изготовлен и кем была сделана операция.

– Не вышло?

– Нет. Хотя происхождение мне известно – протез изготовлен крупной французской лабораторией, но не удалось установить, какая клиника его приобрела. Никаких следов.

– Как ты это объяснишь?

– Получается, что его вывезли за границу. Но тогда остался бы след на таможне. А его нет. Протез покинул Францию, но никакой иной границы не пересекал. Совершенно непонятно.

Касдан терялся в догадках. Может, это просто бюрократическая ошибка? Пока его больше занимало другое открытие: возможная склонность чилийца к садомазохизму.

Касдан поблагодарил Мендеса за очередной факт, который узнал на несколько часов раньше Верну, и отключился. Свернул с кольцевого бульвара на улицу Шапель, наслаждаясь отсутствием пробок. Вообще-то эта дорога вечно забита. А еще ему нравился ночной Париж под дождем: блестящий и умытый. Сорок лет ему приходилось ездить ночью по городу, и до сих пор не надоело.

Снова зазвонил телефон.

Касдан ответил, выруливая на улицу Мак-Дормуа.

– Месье Касдан?

– Это я, – сказал он, не узнавая голос.

– Я отец Станислас. Священник прихода Нотр-Дам-дю-Розер в Четырнадцатом округе.

Один из тех, кого он не застал, объезжая сегодня храмы.

– Я узнал о смерти Вильгельма Гетца. Чудовищно. Невероятно.

– Кто вам сообщил?

– Отец Саркис. Оставил сообщение. Мы хорошо знакомы. Вы – тот инспектор, которому поручено следствие?

«Инспектор». Сколько еще веков будут использовать это слово, полностью вышедшее из употребления? Но не ему привередничать.

– Да-да, – подтвердил Касдан.

– Чем я могу вам помочь?

– Я хочу больше узнать о Гетце. Понять, что он был за человек.

Святой отец набросал привычный портрет. Образцовый иммигрант, безгранично преданный музыке. Из духа противоречия Касдан задал провокационный вопрос:

– А о том, что он гомосексуалист, вы знали?

– Догадывался.

– И вас это не смущало?

– С какой стати? Похоже, у вас не слишком… широкие взгляды, инспектор.

– Как по-вашему, Гетц жил двойной жизнью?

– Вы имеет в виду его гомосексуализм?

– Или что-нибудь еще. Извращенные вкусы, сексуальные отклонения…

Касдан ожидал возмущенной вспышки – он нарочно перегнул палку. Но ответом ему было только молчание. Казалось, священник задумался.

– Вы что-то за ним замечали? – настаивал армянин.

– Не совсем так…

– Вам что-то известно?

– Возможно, здесь нет никакой связи… Но у нас кое-что произошло.

– Что именно?

– Пропал певчий. Из нашего хора.

– Ребенок?

– Да, ребенок. Два года назад.

– Как это случилось?

– Мальчик исчез, вот и все. Словно испарился. Бесследно. Сначала думали, он сбежал из дома. Следствие выяснило, что он собирал вещи. Но от такого ребенка, как он, никто не ожидал ничего подобного.

– Погодите, я припаркуюсь.

Касдан подъехал к надземному метро на бульваре Шапель. Он поставил машину в тени металлических конструкций, выключил мотор и вынул блокнот.

– Имя мальчика, – процедил он, снимая колпачок с фломастера.

– Танги Визель.

– Еврей?

– Нет. Католик. Возможно, у него еврейские корни, я не знаю. Фамилия пишется как слышится.

– Сколько ему было лет?

Судя по голосу, у священника перехватило горло:

– Вы говорите о нем в прошедшем времени. Но мы не знаем наверняка…

– Сколько лет ему было тогда?

– Одиннадцать.

– При каких обстоятельствах он исчез?

– После репетиции. Он покинул приход, как и другие дети, в шесть часов вечера во вторник. Но домой так и не вернулся.

– Какого числа?

– В начале учебного года. В октябре две тысячи четвертого.

– Расследование проводили?

– Ну конечно. Но оно ничего не дало.

– Не помните, какой отдел занимался этим делом?

– Нет.

– А фамилию полицейского?

– Не припомню.

– Вы когда-нибудь слышали об ОЗПН?

– Нет.

– А почему вы вдруг заговорили об этой истории? Вильгельма Гетца в чем-то подозревали?

– Нет, конечно! Куда вы клоните?

– Его допрашивали?

– Всех нас допрашивали.

Короткая пауза. Касдан чувствовал, что вот-вот узнает нечто важное.

– Святой отец, если вам что-то известно, самое время сказать об этом.

– Мне нечего добавить. Просто Вильгельм был последним, кто видел Танги в тот вечер.

Священник был в смятении. Армянин продолжал:

– Потому что он был регентом?

– Не только. После репетиции Вильгельм тоже уходил. Так что часть пути он шел вместе с детьми. Полицейские спросили, не провожал ли он Танги…

– И что же?

– Вильгельм Гетц сказал «нет». Им было не по дороге.

– Где жил мальчик?

– Это важно для вашего расследования?

– Все важно.

– Визели живут в Четырнадцатом округе. На улице Булар, пятьдесят шесть, неподалеку от улицы Дагер.

Записав адрес, Касдан спросил:

– Это все, что вы можете сообщить мне о Гетце?

– Да. И повторяю: в деле Визеля его никогда ни в чем не подозревали. Сожалею, что рассказал вам об этом.

– Не переживайте. Я все понял правильно. Я зайду к вам завтра.

– Зачем?

У Касдана едва не вырвалось: «Чтобы прочитать по глазам, что ты утаил», но вместо этого он ответил: «Простая формальность». Отключив телефон, он почувствовал, как по телу прокатился озноб. Не исключено, что исчезновение ребенка и убийство Гетца как-то связаны.

Он убрал блокнот и фломастер, вгляделся в высокие арки надземного метро. Подумал о том, что узнал от Мендеса. Подозрение в сексуальных извращениях. А теперь еще и пропавший ребенок… Касдан задумался, а был ли Гетц таким уж безобидным… Он с трудом подавлял желание сложить вместе три определения: гомосексуалист-извращенец-педофил.

А что, если Волокин прав?

Касдан боролся с сомнениями. Сам способ убийства противоречил предположению об убийце-ребенке. Неизвестное орудие убийства. Неведомый сплав. То, что мишенью послужили барабанные перепонки. Все это шло вразрез с версией о детской мести.

Касдан завел машину и поехал дальше по бульвару Рошешуар.

«Дети никогда не виновны».

Теперь реплика Ремю звучала фальшиво.

Она уже не казалась аксиомой.

17

Седрик Волокин принарядился.

Поношенный черный костюм. Грубая белая рубашка с торчащим воротником. Темный помятый галстук, вроде тех, что носят дети, с ложным узлом на резинке. Все тонуло под тяжелой военной курткой цвета хаки.

В этом наряде было что-то трогательное – неловкое, наивное. Не говоря уже о кроссовках, разом сводящих на нет все попытки выглядеть элегантным. Кроссовки «конверс». В этой детали Касдан усмотрел вещественное доказательство сходства Волокина с ребятишками из собора.

Русский ждал его у решетки «Cold Turkey», словно автостопщик. Едва заметив «вольво» Касдана, он подхватил сумку и побежал навстречу.

– Ну что, папаша? Передумал?

Касдан позвонил рано утром и предупредил, что заедет за ним ровно в десять. Условия сделки простые: он давал Волокину день, чтобы допросить детей и найти доказательства его теории. Одновременно он позвонил начальнику ОЗПН Греши и предупредил, что забирает парня из заключения. «На стажировку». Комиссар, похоже, удивился, но вопросов задавать не стал.

– Залезай.

Волокин обошел машину. Касдан заметил у него на плече армейскую сумку. В таких в Первую мировую солдаты таскали гранаты.

Русский сел на пассажирское сиденье. Армянин тронулся. Первые километры прошли в молчании. Минут через десять парень взялся за вчерашнее. Папиросная бумага. Светлый табак…

– Ты что делаешь?

– А вы как думаете? Сам директор центра раздает нам гашиш. Говорит, это природный продукт. В столовой висит табличка: «Да здравствует конопля!» Представляете?

– А тебе никогда не говорили, что это вредно для мозгов?

Волокин провел языком по клейкому краю папиросной бумаги и склеил два листочка.

– Там у нас это наименьшее из зол.

– В Камеруне говорили: «Пуля в заднице лучше пули в сердце».

– Вот-вот. А какой он, Камерун?

– Далекий.

– От Франции?

– И от нынешних времен. Иногда мне не верится, что я там был.

– Я и не знал, что там была война…

– Ты не один такой. И слава богу.

Волокин осторожно извлек из фольги палочку конопли. Поджег зажигалкой уголок и раскрошил его над табаком. Пьянящий запах наркотика заполонил салон. Касдан опустил стекло, подумав, что денек уже принимает странный оборот.

Он решил перейти прямо к делу:

– Как ты прознал про Танги Визеля?

– Кого-кого?

– Танги Визеля. Пропавшего мальчишку из хора Нотр-Дам-дю-Розер.

– Какой мальчишка? Какой еще хор?

Касдан оглянулся на Волокина – тот скручивал косяк.

– Так ты не в курсе?

– Клянусь, ваша честь, – ответил тот, поднимая правую руку с косяком.

Касдан сдал назад и свернул на подъездной путь к автомагистрали. Ночью он выяснил, какая следственная группа занималась исчезновением маленького Танги: ребята из третьего подразделения судебной полиции на проспекте Мен, а вовсе не отдел по защите прав несовершеннолетних. Так что русский вполне мог и не знать.

Он вкратце изложил ему суть дела:

– Два года назад пропал мальчишка. Он пел в одном из хоров, где Гетц был регентом. В церкви Нотр-Дам-дю-Розер.

– Я не знал даже, что Гетц руководил не одним хором. А при каких обстоятельствах он пропал?

– Вечером мальчик вышел из прихода, а домой так и не вернулся.

– Может, пустился в бега?

– Говорят, он и правда собрал вещи. Следствие ни к чему не привело. Танги Визель испарился.

– Возможно, это подтверждает мое предположение о педофилии. Но не стоит забегать вперед.

– Ты прав. Нет никаких доказательств, что Гетц причастен к исчезновению мальчишки. Совершенно никаких.

Волокин закурил косяк. Запах гашиша в салоне усилился. Касдану он всегда нравился. Он напоминал ему об Африке. Он отметил контраст между этим жарким экзотическим ароматом и унылым видом, открывавшимся из машины: черные поля, грязные домишки, размалеванная в кричащие цвета торговая зона.

– Я всю ночь копался в разных базах данных, – продолжал он. – Хотел выяснить, был ли Гетц раньше замечен в чем-то подобном. Но ничего не нашел. – Он щелкнул по зубам ногтем большого пальца. – Я перерыл всю базу данных на лиц, замеченных в сексуальных правонарушениях. Заглянул в архивы твоего отдела, отдела по борьбе с преступлениями против личности. Но фамилия Гетца мне не попадалась ни разу. Он белее снега.

Волокин медленно выдохнул дым через нос.

– Раз вы приехали за мной, вы не так уж в этом уверены. – Он старательно выдохнул еще одну длинную струю. – Вообще-то с педофилами нельзя полагаться на базы данных. Я знавал многих, которые годами ускользали из сетей. Педофил – зверь сверхосторожный. И хитрый. Уж точно не из тех отморозков, с которыми вы привыкли иметь дело. Он опасается не только легавых, но и всех вообще. Даже самого Бога. Он противостоит всему миру. Ему известно, что он чудовище. Что никто его не понимает. Что в тюрьме другие подонки его прикончат. Это придает ему изворотливости и умения стать невидимым.

Касдан дернул плечом и продолжил свой рассказ:

– На Насера я тоже ничего не нарыл.

– На кого?

– На дружка Гетца. Ты хоть знаешь, что чилиец был педиком?

– Нет.

Армянин вздохнул:

– Насер – маврикиец индийского происхождения. Он уже несколько лет сожительствовал с Гетцем и потихоньку приторговывал собой. Я даже удивился, что у вас в отделе не заведено на него дела. Я-то думал, парня уже задерживали где-нибудь на площади Дофин, в квартале Маре, в общем, там, где тусуются такие, как он. И он был несовершеннолетним.

– А я ничего не знал.

– По-моему, ты вообще ничего не знаешь.

Хотя вслух Касдан этого не произнес, но даже неведение Волокина усиливало его восхищение. Не располагая никакими уликами, парень, возможно, угадал насчет Гетца. Русский предложил ему косяк, но армянин лишь покачал головой.

– Вы ведь не все мне говорите, – упрекнул его молодой легавый. – Вчера, когда я поделился с вами своей теорией о педофилии Гетца и детской мести, вы решили, что я псих. А сегодня сами за мной приехали. За это время вы, вероятно, узнали, что Гетц был педиком. И что пропал тот мальчишка. Но у вас есть что-то еще.

– Есть, – признал Касдан. – Вчера вечером мне звонил судмедэксперт. У Гетца на теле нашли шрамы, особенно на члене. Сперва я подумал, что это память о чилийской хунте. Но раны совсем свежие. Вероятно, Гетц сам себя увечил. Если этого не делал его дружок.

– Понимаю, к чему вы клоните. Для вас педик и садомазохист – почти одно и то же. А там недолго додуматься и до того, что ему нравились дети…

– А ты так не считаешь?

– Нет. Вы говорите о трех совершенно разных сексуальных наклонностях.

– Пусть педик и педофил – не одно и то же. Но ведь Гетц теперь выглядит настоящим извращенцем, разве не так? Да и у его дружка Насера рыльце в пушку. Проститутка мужского пола, привыкшая удовлетворять самые дикие желания клиентов…

Транспортная развязка у Порт-де-ла-Шапель. Здесь автомагистрали пересекались, сплетались и спутывались, будто непроходимые заросли. Черные зевы туннелей зияли подобно чудовищным пастям. Чтобы проникнуть в город, надо пройти испытание мраком.

Волокин скрутил очередной косяк. Долго ли он продержится при таком ритме? – подумал Касдан. Шорох бумаги и запах гашиша мешался с воем гудков и моторов. Он свернул на кольцевой бульвар в сторону Порт-де-Берси.

Русский снова провел языком по папиросной бумаге и объявил:

– Давайте играть в открытую. Вы нуждаетесь во мне. Я нуждаюсь в вас. В том, что касается детей, у меня есть опыт, которого нет у вас. И, скажем, вы обладаете авторитетом, которого у меня никогда не будет. В то же время оба мы действуем совершенно нелегально. Я надеюсь, что мы можем схватить подонка, но с тем же успехом, учитывая, как мало у нас возможностей, мы способны сесть в лужу.

– И что?

– Да ничего. В обоих случаях мы чему-то научимся друг у друга. Оба мы на стажировке.

Касдан открыл бардачок, держа руль одной рукой:

– Это тебе.

Зажав пальцами косяк, Волокин погрузил левую руку в бардачок. Он извлек оттуда «глок-19» – компактный, пятнадцатизарядный, из полимеров и стали. Касдан следил за выражением его лица. Оно не изменилось.

– А вы не перебарщиваете?

Касдан взвесил в руке свое оружие, девятимиллиметровый Р226-Пара марки «Зиг Зауэр», который утром взял из сейфа.

– Первое правило на стажировке – быть готовым к худшему.

Не выпуская косяка, Волокин засунул пушку за пояс, сперва проверив предохранитель. Потом невозмутимо закурил. Похоже, от ношения оружия ему не было ни жарко ни холодно.

– А другие правила? – спросил он, окутав себя облачком дыма.

– Всех, кроме детишек, допрашиваю я. Всегда. И представляюсь тоже я. У меня в кармане старое удостоверение, еще способное пустить пыль в глаза. Пусть я рожей не вышел, чтобы допрашивать детишек, взрослых я еще могу держать в узде.

– Верю на слово.

– Чуть что не так, отвезу тебя обратно в твою богадельню. Ляпнешь что-нибудь невпопад, начнется ломка или еще какая хрень, тут же возвращаешься на исходные позиции, о'кей?

– Идет.

– О наркоте и говорить нечего.

– Я чист, Касдан.

– Все как один преступники, которых я встречал, были невиновны. А все нарики чисты. Стоит мне только заподозрить, что ты взялся за старое, и ты прямиком отправишься в «Холодную индюшку». Но прежде я набью тебе морду. Capisci?[6]

Волокин, улыбаясь, выплюнул дым:

– Как приятно чувствовать себя окруженным материнской заботой. А Верну?

– Верну я беру на себя.

Волокин слишком громко хихикнул. Сказывалось действие гашиша.

– Спорим, из нас двоих получится один сносный легавый?

У Касдана кружилась голова. Как бы им не пришлось вести расследование под постоянным кайфом, подумалось ему.

Чтобы справиться с головокружением, он заговорил тоном военного инструктора:

– Вопросов нет?

– Нет.

– А твои условия?

– Никаких. И в этом моя сила.

Волокин взмахом руки разогнал дым перед глазами и стал рассматривать дорожные указатели. Касдан только что проехал через Порт-де-Венсен.

– Куда едем?

– Начнем все сначала. Ты допросишь одного за другим ребятишек из храма. Проверим твой пресловутый талант. Если, как ты считаешь, убийца – один из них, тебе ничего не стоит его расколоть.

– Дети же сегодня учатся?

– Точно. Придется заезжать в каждый коллеж. У меня есть список.

– Не зря я надел галстук.

– В точку. Будем надеться, что Верну там еще не появлялся. Иначе все пропало.

18

– Как тебя звать?

– Кевин.

– Дед Мороз скоро принесет тебе крутую приставку Wii?

– Дед Мороз – мой папа. Мы с ним уже ходили в «Score Games».

– Верняк? Ты в списке?

– В первых рядах, – улыбнулся подросток. – Еще в сентябре записался.

– «Zelda», «Need for Speed Carbon», «Splinter Call Double Agent» – тебе какая игра по кайфу?

– «Need for Speed Carbon» для Wii – самая клёвая.

– А ты в курсе, что выходит футбольный симулятор для Wii?

– А то.

Разговор продолжался все на том же непонятном Касдану языке. Но в одном он был уверен: контакт налажен. Тон. Голоса. Теперь все по-другому. Касдан стоял в стороне. Прислонился спиной к стене в пустом классе, в нескольких шагах от собеседников.

Они добрались до лицея Элен-Буше в половине двенадцатого. Время обеда в школьной столовой. Чтобы поговорить с мальчиком наедине, лучше не придумаешь. Директриса не возражала. Родители Кевина Дадаяна упоминали об убийстве, когда привели сына в школу, а Верну пока не объявлялся. Официальное расследование продвигается по накатанной дороге. Для них, свободных электронов, притяжения не существует…

Волокин перешел к главному:

– Гетц был прикольный?

– Ну да. Ничего себе.

– Что бы ты сказал о нем в двух словах?

Касдан оставил напарника наедине с мальчиком. Пошел вверх по коридору. Он сомневался, что Воло вытянет из мальчика больше, чем он сам, даже говоря на его языке. Но он, возможно, заметит какую-то нестыковку, мелочь, которая выдаст маленького свидетеля или маленького убийцу…

Он спустился по лестнице – допрос проходил на втором этаже. Здание лицея впечатляло. Огромный дом красного кирпича с высокими, величественными помещениями, напоминавший городские строения Южной Америки, способные соперничать с прериями и горами за их стенами.

Касдан вынул мобильный. Сигнала не было. Он направился к дверям. Все здесь подавляло: бронза, мрамор, кирпич. Мобильный по-прежнему не работал. Переступив порог, он вышел на Кур-де-Венсен. Наконец на экране появились полоски. Он набрал номер бывшего коллеги и попросил его заглянуть в кое-какие базы данных.

Если он принимает всерьез версию о ребенке-убийце, ему есть чем заняться. Паренек, способный сотворить подобное, не так прост. Вероятно, у него есть прошлое: психологические, юридические прецеденты. Надо проверить каждую фамилию в списке.

Коллега упирался. Все запросы регистрируются программой, действующей как всеобщий надсмотрщик: она способна выдать день, час и регистрационный номер легавого, который входил в систему. Ничто не теряется. И не забывается. Касдан еще поторговался и в конце концов уговорил собеседника, решив про себя, что эти «заходы в базу» по телефону не займут много времени.

Спустя полчаса он так ничего и не нашел. Ни намека на правонарушение, совершенное одним из мальчишек, или хотя бы на пребывание в психиатрическом отделении. Убрав очки, Касдан поблагодарил коллегу, услышав в ответ:

– Уж не знаю, что ты там затеял, Дудук. Но я помогаю тебе в последний раз.

Касдан вернулся в вестибюль. Волокин шел ему навстречу.

– Ну как?

– Да никак. Ничего он не знает, и мне трудно представить его в роли убийцы органиста.

Армянин не сдержал улыбки. Сумасброд продолжал:

– Кто следующий?

– Перебираемся на Левый берег. Давид Симонян. Десять лет. Лицей Монтеня в Шестом округе.

От площади Насьон по бульвару Дидро они доехали до Аустерлицкого моста. На Левом берегу по набережным двинулись в сторону Нотр-Дам. Каменные здания сливались с хмурым небом, выхлопные газы серой дымкой окутывали все вокруг. В такие минуты кажется, будто Париж построен из одного материала – скуки.

Касдан свернул налево. Поднялся по улице Сен-Жак. В конце вырулил направо, на улочку Аббеде-л'Эпе, пересек бульвар Сен-Мишель и въехал на улицу Огюст-Конт, оказавшись прямо перед лицеем Монтеня. Волокин и словом не обмолвился о его умении ездить по городу. Как и Касдан, он знал, что любой легавый к концу карьеры запросто переплюнет водителя такси.

В лицее они использовали прежнюю схему. Касдан предъявил просроченное удостоверение. Упомянул об официальном расследовании. Один-единственный звонок директора родителям или в судебную полицию разоблачил бы их. Вместо этого Давида Симоняна забрали с обеда и пересадили в угол столовой.

Когда Касдан увидел его в полный рост, с растрепанными стрижеными волосами, ему тут же бросилась в глаза их общность с Воло. Словно они были из одной рок-группы. И на этот раз он вышел. Хотел проверить одну свою задумку. Если Гетц действительно был педофилом и совершил что бы то ни было, способное травмировать ребенка и довести его до мести, то эту мысль надо развить до конца. Маленький убийца мог быть и из другого хора. Например, из Нотр-Дам-дю-Розер.

Он вернулся к началу и перезвонил отцу Станисласу. Касдан твердо решил навестить его лично, но ему не хотелось оставлять Воло одного. Там видно будет. Священник послушно продиктовал ему список своих хористов. Поломав голову, Касдан с трудом нашел еще одного легавого, который согласился проверить фамилии по базам данных.

Водрузив на нос очки, армянин называл одну за другой фамилии и ждал ответа, меряя шагами вестибюль лицея. Попутно сравнивал архитектуру двух лицеев. Здесь царил тесаный камень. Светлый. Вечный. Заведению не меньше трех столетий, и его полностью отреставрировали. Белые камни. Ухоженные сады. Просторные помещения, в которых шаги отдаются, будто похоронный марш.

За полчаса он так ничего и не выловил, и, судя по каменному лицу появившегося Волокина, тому повезло не больше.

В 14.00 они высадились у коллежа имени Виктора Дюруи на бульваре Инвалидов.

Бенжамен Зирекян.

Волокин попросил Касдана смотаться за сэндвичами, пока он будет разговаривать с мальчишкой. Касдан вышел, скрывая досаду на то, что оказался у щенка на побегушках. К его возвращению Волокин уже освободился. Опять ничего. В душе Касдана радовали его неудачи. Волокин не ловчее, чем он.

14.45. Бриан Зараслян.

Лицей Жака Декура, авеню Трюден, Девятый округ.

Облом.

15.30. Арут Захарьян.

Школа Жана Жореса, улица Каве, Восемнадцатый округ.

Ни черта.

Теперь Касдан присутствовал при каждом разговоре. Из их болтовни о видеоиграх, героях телесериалов и новейших способах связи он не понимал ни слова. Как видно, это обязательный ритуал перед нормальным общением взрослого с ребенком. И все равно доверительная обстановка ни к чему не привела. Ни тени смущения. Ни единого слова, за которым бы что-то крылось.

16.45. Элиас Кареян.

Лицей Кондорсе, улица Гавр.

В центре квартала у вокзала Сен-Лазар уличное движение становилось все более плотным. Чем ближе к вечеру, тем труднее было протиснуться в потоке машин. И на этот раз впустую.

18.00. Им осталось допросить еще одного мальчишку.

Тимоте Аветикян, тринадцать лет, коммуна Баньоле.

Решились они не сразу. Уже стемнело. Из-за уличных пробок они сегодня больше никуда не успеют.

И все же они поехали. Если не дойти до конца списка, не стоило и затевать расследование.

Волокин не раскрывал рта. Или бесплодный день нагнал на него хандру, или это ломка, пришло в голову Касдану.

У Порт-де-Баньоле Касдан решился сунуть голову в пасть ко льву.

– Ну что скажешь?

– Ничего. Они непробиваемы. Или невиновны. Просто-напросто.

Теперь они ехали по Баньоле. Унылый пригород. Черный пригород. Словно обмазанный смолой. Тимоте Аветикяна в школе они уже не застали. Касдан знал его адрес. Разыскали дом на улице Поль-Вайян-Кутюрье. Покончив с ритуалом представлений, Волокин занялся мальчишкой.

Армянин устроился в саду, на старых расшатанных качелях, опасаясь, что родители пристанут к нему с расспросами. Ему передалось дурное настроение Волокина. А главное, в нем вскипал гнев. Как он здесь оказался? Он убил целый день в погоне за призраком. Слишком доверился чутью молодого полицейского-нарика и потратил драгоценные часы, а ведь время и так работает против него.

Злости способствовало то обстоятельство, что у Касдана был другой след – политический. Вильгельма Гетца прослушивали. Органистом интересовались и контрразведка, и служба госбезопасности. Этим стоило заняться. Следовало потрясти тех и других, добыть информацию о политическом прошлом чилийца. Ему бы порыться в телефонных счетах Гетца и отыскать номер адвоката, к которому тот обращался. А еще обзвонить все семьи, в которых Гетц давал уроки музыки. Всем этим сейчас занимается Верну, а он, опытный полицейский, даром убил день на наркомана, помешанного на педофилии.

В глубине души он знал, почему прислушался к мальчишке. Его направляла та рана, с которой он жил. Рана, нанесенная ему отъездом сына. И вот небо послало ему в напарники ровесника Давида. Еще более близкого, чем Давид. Легавого, работавшего на улице. Касдан никогда не забывал: истинным камнем преткновения для них с сыном, кремниевым ножом, рассекшим их привязанность, стало его ремесло.

Не то чтобы Давид ненавидел фараонов. Он их попусту презирал. Однажды он сказал ему с досадой и иронией: «Легавый – это бандюга, которому не удалось преуспеть». Он и вправду так думал. Мальчишка, принадлежавший к поколению, опьяненному мгновенным успехом, новейшими технологиями и легкими деньгами, не понимал, как его отец мог сорок лет таскаться по улицам за нищенскую зарплату.

Так что ему нетрудно было убедить себя объединиться с Волокиным. Хотелось побыть рядом с парнем, который нравился ему, напоминал о его лучших годах и помогал забыть о неудаче с собственным сыном. Он был ослеплен. Он… Нет, и это не вся правда. Волокин не околдовал его до такой степени. Он привез русского и решил заново допросить ребятишек вместе с легавым ненамного старше их самих, нутром чуя, что наркоман нащупал в этом деле что-то важное. Мальчишка, оставивший на галерее собора свой отпечаток, не просто свидетель. Теперь он готов в этом поклясться.

Позади послышались шаги.

Это был Волокин в своем дешевом костюме и куртке. Опустив голову, он заправлял галстук.

– И что?

– Опять ничего.

– Может, пора пересмотреть твою теорию?

– Нет. Не мог я ошибиться. Не настолько.

– Упрямство – худший враг легавого…

Русский поднял глаза и уставился на Касдана. В полумраке его глаза блеснули как светлячки. Он вытащил свой «крейвен». Закурил. Челюсти его напряглись и тут же расслабились, чтобы затянуться.

– Я всегда доверял своему чутью, – сказал он, резко выдыхая дым. – И оно меня не подводило.

– Тебе всего тридцать. Рановато делать выводы на всю жизнь.

Волокин круто повернулся, окутав себя облачком светлого дыма.

– Идемте. Я кое-что придумал.

Касдан с трудом поднялся с ржавых качелей. Он догнал Волокина уже на улице. Рядом с ним он чувствовал себя шестеркой в следственной группе. Тем, кто опрашивает свидетелей, которые наверняка ничего не видели, и осматривает окрестности за километр от места преступления.

– Ты о чем?

– Едем к Гетцу.

– Я там уже все обыскал. Пусто.

– А в его компьютер вы влезали?

– Нет, в этом я ничего не смыслю.

– Тогда едем.

Касдан преградил ему дорогу:

– Послушай, Гетц был скрытным человеком. Настоящим параноиком. Никогда бы он не оставил ничего компрометирующего. Ни в компьютере, ни в любом другом месте.

Впервые за всю вторую половину дня Волокин улыбнулся:

– Педофилы как слизни. Как ни стараются, всегда оставляют за собой след. И этот след – в их компьютерах.

19

– Мак «Power PC G4», – прошептал Волокин, выглядев компьютер в темной квартире. – Более известный как «G4». Устаревшая модель. – Он опустил ставни и включил компьютер. – Пусть загрузится.

– Справишься с макинтошем?

– Справлюсь. «Пи-си» или «мак» – мне без разницы. Кому что нравится. Но шансов нет ни у кого. Ни у компьютера, ни у пользователя.

– Ты так хорошо сечешь в компьютерах?

Волокин кивнул. Свет от компьютера выгодно оттенял его черты, подсвечивая глаза снизу, словно две перламутровые капли. Пират, нашедший свой клад.

– Я прошел выучку в Германии, у лучших хакеров Европы. У ребят из «Хаос Компьютер Клаб».

– Что за ребята?

– Компьютерные гении. Они называют себя «галактической общиной» и борются за свободу информации. Стараются показать обществу уязвимость высоких технологий. В Германии они много раз взламывали банковские сети. Но всегда возвращали деньги на следующий же день.

– Как ты с ними познакомился?

– Они помогли нам в одном расследовании. Искали нескольких педофилов и вышли на Берлин. С их помощью мы выследили подонков в Сети. Я же вам говорил: ахиллесова пята извращенцев – их компы. В них сохраняются все следы поисков и контактов. Я ночами отслеживал фотографии и видеозаписи в Интернете через децентрализованные сети. Киберохота – лучшее оружие против педофилов.

Касдан встал у него за спиной. Он чувствовал, что ему все это уже не по зубам. Картинка на рабочем столе у Гетца изображала соляную пустыню, белую и бескрайнюю. Наверное, чилийский пейзаж.

– Вход в компьютер не запаролен. Уже неплохо. Иначе нам бы туго пришлось. Пришлось бы везти его в мастерскую, чтобы покопаться в потрохах.

Касдан недоумевал. На экране как раз открылось окно, требующее пароля. Волокин понял его замешательство:

– Пароль, который он запрашивает, нужен для работы в системе, чтобы просмотреть папки Гетца. А это совсем другое дело. Его я могу обойти.

Он скинул куртку и застучал по клавишам. В своем черном костюмчике, слишком плотной рубашке и ложном галстуке он смахивал на брокера, который понятия не имеет о непреложных правилах своего круга, в частности о дресс-коде. А больше всего он походил на молодого принарядившегося крестьянина, сошедшего со страниц новеллы Мопассана.

Касдан наблюдал за ним. Выйдя на пенсию, он было увлекся Интернетом и заранее радовался всему, что сможет извлечь из своего нового знания. Но вскоре разочаровался. Виртуальный мир оказался подобием информационного фастфуда: поверхностным, лишенным каких бы то ни было оттенков и глубины. «Отчуждающая машина», как говорят марксисты. Теперь он использовал Интернет как старый добрый Минитель: заказывал через него книги и DVD.

– Что ты сейчас делаешь? – спросил Касдан.

– Перехожу в режим «shell».

– Пожалуйста, по-французски.

– Язык программирования. Для компьютера человеческий язык – всего лишь набор символов. Кажется, будто он понимает французский, он запрограммирован, чтобы создавать такую иллюзию, но он считывает только цифры, да и те в двоичной системе исчисления…

Касдан смотрел, как по экрану бегут строки, написанные шрифтом «курьер». Сами буквы выглядели более тонкими и хрупкими, чем в обычных шрифтах. Вспомнился фильм «Матрица». Братьям Вачовски удалось обыграть сходство между языком информатики и восточной каллиграфией.

– Ну и как?

– Я создал конфигурационный файл. Что-то вроде «суперпользователя», который обойдет обычных пользователей, чтобы получить доступ к списку файлов.

Воло перезагрузил компьютер. Снова зашумел кулер, и на экране всплыла табличка с требованием пароля. На этот раз русский набрал несколько букв. Компьютер послушно выдал список иконок.

– Теперь я перехожу к корню программы. Компьютеры похожи на генеалогические древа. Надо пройти по цепочке поддиректорий, вставленных одна в другую: система, программное обеспечение, файлы…

Замелькали, множась на глазах, колонки файловых имен.

– Документы, созданные и сохраненные Гетцем. Тексты, картинки, звуки…

С безумной скоростью по экрану проносились аббревиатуры, цифры, буквы. Строчки изгибались и вертелись, как сорняки на ветру.

– Как ты можешь это понимать?

– Я и не пытаюсь понять. Я фильтрую. Пропускаю через программу, которую скачал из Интернета. Это как сеть, которая находит ключевые слова, даже зашифрованные, используемые педофилами.

По экрану все еще бежали символы. Время от времени Волокин останавливал список и открывал какой-нибудь документ. Затем мельтешение продолжалось с новой силой.

– Твою мать, – прошептал он. – Пусто. Этот мак – комп примерного чилийского музыканта. Даже мейлы выглядят чистыми. Говнюк был чрезвычайно осторожен.

– Напоминаю, что пока Вильгельм Гетц считается жертвой. Пожилым шестидесятитрехлетним человеком, которому прокололи барабанные перепонки.

– Вы забываете, что он был под прослушкой. Вы же сами сказали.

– Мы даже не знаем, кто и почему его прослушивал. Ты сам вдруг взял и решил, что Гетц был сексуальным извращенцем.

Волокин снова застучал по клавишам:

– А теперь займемся его обращениями в Интернет. Как правило, это настоящая золотая жила.

– Допустим, Гетц посещал сайты педофилов. В таком случае он ведь сразу бы стер все следы своих манипуляций?

– Ну конечно. Да только в компе ничего не сотрешь. Это просто невозможно, понимаете?

– Нет.

– Предоставить эту функцию пользователям значило бы косвенно дать им доступ к фундаментальным основам системы. К исходному коду. Тому, на котором работает жесткий диск. Так вот, этот код – одна из самых охраняемых в мире тайн. Иначе кто угодно создаст собственный диск, и рынок информационных услуг рухнет. В компьютере все происходит лишь на поверхности. Для пользователя создается видимость, будто он стирает свои данные, но это простая уступка ограниченной человеческой логике. В мире алгоритмов, в глубинных слоях бинарных структур все сохраняется. Навсегда.

– Это касается даже мгновенных соединений? Не дольше одного клика мыши?

Волокин улыбнулся и развернул монитор к армянину:

– Какого угодно. При любом соединении компьютер создает то, что мы называем временным файлом. Он сохраняет и выводит на экран каждую страницу, к которой обращается пользователь. Вам кажется, что вы заходите на сервер, а на самом деле машина уже сохранила копию, и вы видите только ее.

Он снова защелкал клавишами.

– Эти временные файлы архивируются в ячейке памяти, и их всегда можно извлечь, зная волшебное слово.

– Язык «shell»?

– Нет. На этом этапе с компьютером разговаривают с помощью особого алфавита – аски-кода. Это уже другой уровень. Кажется сложным, но на самом деле во все эти операции легко врубиться. Касдан, чтобы разговаривать с железом, надо говорить на его языке. И следовать его логике.

Стук клавиш. Новые символы на экране.

– Временные файлы. Сохраненные в порядке посещаемости. Сайты, на которые вы заходите чаще всего, в верхней части списка и готовы к использованию. Я пропущу эти файлы через свою поисковую программу. Тысячи педофильских сайтов опознаны и сохранены. Нам известны их адреса, их коды и ключевые слова… Проклятье.

– Что?

– Я снова ничего не нахожу. Ни сайтов для геев, ни даже заказа на «виагру». Быть того не может.

– Почему не может?

– Вы что, никогда не заходили на порносайты?

Касдан не ответил. У него в мозгу замелькали названия сайтов: «Big Natural Tits», «Big Boobies Heaven». He хотелось бы ему, чтобы Волокин вздумал покопаться в его «макинтоше».

– У меня есть кое-что в запасе, – сказал Волокин. – Иноды.

– Что-что?

– Компьютер – словно город. Каждый файл – как дом со своим уникальным адресом. Это и называют инодом. Я расшифрую документы через их инод, а не через имя, которое всего лишь фасад. Как правило, чтобы спутать следы, те, кому есть что скрывать, создают несколько документов с одним и тем же именем. Пустые скорлупки оставляют на виду, а настоящий, компрометирующий файл – в недрах памяти компьютера.

Волокин напечатал несколько строк одних цифр. На экране появился очередной список. Касдан попытался урезонить парня:

– Воло, мы же говорим о безобидном престарелом музыканте. Трудно представить, чтобы он создавал виртуальные обманки…

– Повторяю: педофил – зверь сверхосторожный. Он чувствует себя изгоем. И знает, что большинство людей мечтают об одном: отрезать ему яйца. Тут поневоле станешь компьютерным гением.

По экрану все еще бежали символы. Касдану мерещилось, что он пытается продраться сквозь непроходимые джунгли. Зато Воло явно оказался в своей стихии. Со сдержанной яростью он стучал по клавишам. В нем чувствовалось напряжение охотника, знающего, что зверь неподалеку, но боящегося его вспугнуть.

– К чертям собачьим!

– Ничего?

– Да какое там. Гетц наверняка учился у специалистов. Он неуловим.

– А ты не преувеличиваешь?

– Педофилы всегда заодно. Держатся друг за друга. Один специалист обучает других, и дальше по цепочке. Доверьтесь моему опыту.

Он наклонился и засунул руку в свою сумку.

– Остается последнее средство.

Волокин высоко поднял блестящий диск и тут же сунул его в дисковод.

– Программа восстановления. Нечто вроде зонда, который погружается в самые глубины компьютера. Те, что называются нижним уровнем. Она сканирует нутро компьютера и восстанавливает все, что считалось стертым. Это скоростная программа, ее применяют при задержаниях.

Компьютер урчал, словно мотор. Казалось, дуновение вентилятора гонится за ним, стараясь охладить его и не дать взорваться. Выскочили новые списки. Каждая строчка в них начиналась вопросительным знаком:

?uytéu§(876786nöàn ;tnièrpuygf

?hgdf654! »à)89789789ç(Ôv jhgjhv

?kjhgfjhgdg5435434345

?iuytiuyY64565465RC

?yutuytyutzftvcuytuyw

Волокин прошептал, словно исподтишка заглядывая в сокровенную жизнь спящего чудовища:

– Компьютер никогда не стирает. Он просто освобождает место для новой информации. Чтобы расчистить пространство, он отодвигает предыдущий файл, скрывая его первую букву, отсюда и вопросительные знаки. Остальная часть заглавия не меняется, и нам нетрудно их распознать.

Касдан уставился на строчки, все как одна начинавшиеся вопросительным знаком. Он не представлял, что можно отыскать в подобной тарабарщине. Но парень, похоже, знает, что делает. Под звуки вентилятора текли секунды.

Армянин спросил, также понизив голос:

– Что ты нашел?

– Все то же безобидное дерьмо. Гетц просто святой.

– Может, так оно и есть? Что, если он просто коротал время между музыкой и воспоминаниями о родине? Пусть даже он предавался необычным утехам со своим любовником.

– Касдан, вы старше меня. Вам известна человеческая натура. Вильгельм Гетц был гомосексуалистом. Насер у него не первый и не единственный. Педики горячие, как печка. А здесь ни следа его контактов. Я нахожу только одно объяснение: он пользовался другой машиной. В другом месте.

Волокин извлек свой диск и коротко выдохнул:

– Или же Гетц предпочитал излюбленный террористами метод: личный контакт. Ни технологий, ни следов. Если так, то его тайны умерли вместе с ним.

Пальцы молодого легавого порхали над клавишами. Касдан догадывался, что он стирает следы своего вмешательства.

Наконец Волокин выключил компьютер.

– За что вы так ненавидите педофилов? – спросил наконец Касдан.

– Вижу, к чему вы клоните, – улыбнулся русский. – Раз я преследую мерзавцев, значит, у меня с ними личные счеты. Сиротка, которого изнасиловали в детстве…

– А это не так?

– Нет. Жаль вас разочаровывать. У святых отцов мне жилось несладко, но до этого не доходило.

Волокин застегнул сумку и встал.

– Я готов сказать вам, какие травмы меня так потрясли. Те, что называются «изнасилованиями», «анальными разрывами», «пытками», «инфекциями», «убийствами», «самоубийствами». Архивы отдела защиты прав несовершеннолетних забиты всем этим под завязку. Мои травмы – те неизвестные мне детишки на всех широтах, которых принуждают к подобным мерзостям. К мерзостям, которых они не понимают. К мерзостям, разрушающим их детский мир. Которые их калечат, если не убивают. Чтобы гоняться за извращенцами, сотворившими с ними такое, необязательно пережить это самому. Мне достаточно подумать об этих ребятах.

Касдан хранил молчание. Все это так, но по собственному опыту он знал, что если человек готов наизнанку вывернуться, значит, у него есть личный мотив.

Он поднял штору и указал на входную дверь:

– А не потолковать ли нам с его дружком, Насером? По старинке, с глазу на глаз? С человеком нужно говорить по-человечески, а если понадобится, то и пара человеческих затрещин не повредит.

20

Насерудин Саракрамата жил неподалеку от парка Монсо, на бульваре Малерб, 137. Внушительное здание в стиле Осман, украшенное гербами и кариатидами. Касдан припомнил: маврикиец уточнил, что ютится на самом верху, в одной из так называемых комнат для прислуги.

Первую дверь открыли универсальным ключом. За ней следовала другая, на этот раз с домофоном. Консьержки нет. О том, чтобы звонить наудачу, рискуя засветиться, нечего и думать. Оба молча прислонились к стене друг против друга. В полумраке вестибюля они расслабились в положении «вольно». Придется дожидаться, пока войдет или выйдет кто-нибудь из жильцов.

Через несколько секунд Касдан улыбнулся:

– Прямо как в молодости. В первые годы работы в антитеррористическом подразделении.

– Ну, я-то в юности не дожидался, пока откроют дверь. Влезал через окно.

– Хочешь сказать, когда приторговывал наркотой?

– Я торговался с судьбой, Касдан. Это не то же самое.

Армянин с притворным восхищением покачал головой: ну еще бы! Послышался шум лифта. Женщина в меховом манто с вечерней сумочкой открыла застекленную дверь. Недоверчиво взглянула на двух верзил, которые вежливо поздоровались с ней.

Они прямиком отправились на верхний этаж. Длинный коридор напомнил Касдану его собственное жилище. Шагая по этой сероватой кишке, он вспомнил жалкого педика, чей рюкзачок с таким омерзением обыскивал. Все здесь было под стать его убогой жизни. Облупившаяся краска. Растрескавшиеся форточки. Уборные без унитазов…

Свет они включать не стали.

– Не ломиться же нам во все двери подряд.

– Нет. – Касдан вынул мобильный.

Армянин набрал номер Насера. Тишину коридора нарушил негромкий звонок. Кивком Касдан предложил Волокину следовать за ним. Они продвигались в потемках. Миновали два слуховых окна. До них донесся приглушенный звук телевизора. Где-то говорили по телефону на азиатском языке.

И по-прежнему слышался звонок, указывавший им путь…

Насер не отвечал.

Они двигались вперед. Голубоватые полоски ночного света, просочившиеся сквозь форточки, – словно штрихи лака, перечеркнувшие темную картину. И вот они у двери. Внутри надрывался мобильный. Почему педик не отвечает?

Армянин постучался:

– Насер, открой. Это Касдан.

Молчание. Только звонит мобильный. Из-за какой-то двери высунулись две филиппинки. Волокин выставил трехцветную карточку. Девушек как ветром сдуло.

Звонок умолк. Касдан приложил ухо к двери. Ему удалось услышать автоответчик. Тягучий голос Насера. Где-то в глубине его мозга этот голос отозвался тревожным сигналом. Оба, не сговариваясь, выхватили оружие. Касдан встал напротив двери, а Волокин прижался к стене справа, с «глоком» на изготовку.

Удар ногой не принес результата.

Еще один. Сорвавшаяся с петель дверь едва не врезалась ему в лицо.

Но Касдан уже развернулся и оттолкнул летящую дверь плечом.

Он ворвался внутрь, выставив свой «Зиг Зауэр».

Волокин шел по пятам.

Сначала в глаза Касдану бросилась надпись на скошенном потолке:

Избавь меня от кровей, Боже,

Боже спасения моего,

И язык мой восхвалит правду Твою[7].

Затем он увидел тело, сидящее на плиточном полу и уже окоченевшее. Бедный гомик, такой же холодный, как штукатурка стены, на которую он опирался спиной.

И наконец, рана, рассекающая его лицо. Уголки губ разрезаны от уха до уха, так что плоть раскрылась в жуткой ухмылке. Он припомнил этот обычай: в тюрьмах такое увечье наносили опущенным. Его называют «тунисской улыбкой». Лезвие засовывают в рот и одним ударом взрезают щеку. Чпок. Только здесь «улыбка» была с обеих сторон. Как у кошмарного клоуна.

Тут он заметил струйку крови, вытекавшую из левого уха жертвы. Голова Насера была слегка повернута вбок. Видны три четверти лица, застывшего, словно покрытого лаком. Казалось, холодная кожа излучает мертвенный свет. Мальчика-проститутку убили так же, как и его друга. Пробили барабанные перепонки. Касдан понял, что преступник, ребенок он или взрослый, превращается в серийного убийцу, вычеркивая имена из известного ему одному списка.

– Пошевеливайтесь, Касдан. Здесь нечем дышать. И задерживаться нам нельзя.

Армянин осмотрелся. Парень прав. В комнатушке не больше пяти квадратных метров, а он, стоя в центре, занимал своими ста десятью килограммами почти все пространство.

– Дай-ка мне перчатки.

Волокин, на коленях возле трупа, бросил ему пару хирургических перчаток. Разгоряченный Касдан натянул их. Стекавший с пальцев пот собирался в кончиках перчаток. Он наклонился, схватил стиснутый кулак Насера.

И попытался разжать сведенные судорогой пальцы мертвеца.

Внутри была кровь.

Сгусток крови.

Он ощупал черноватую массу пальцем.

Нет, не сгусток, а орган.

Касдан взял его и развернул на обтянутой перчаткой ладони.

Отрезанный язык Насера.

Касдан поднял глаза.

Буквы, написанные не кистью, а языком:

Избавь меня от кровей, Боже,

Боже спасения моего,

И язык мой восхвалит правду Твою.

21

«Макдоналдс» на проспекте Ваграм, девять вечера.

В нескольких шагах от площади Этуаль.

Волокин вгрызался во второй «Роял Бекон». Его поднос заполонили упаковки картошки фри, коробка с девятью наггетсами, а еще мороженое с карамелью и россыпь пакетиков кетчупа и майонеза. Центр занимал самый большой стакан диетической колы. Парнишка резвился среди этого изобилия, словно перепачканный младенец в своей тарелке.

Касдан наблюдал эту сцену в некотором замешательстве. Он выпил только кофе. Пусть и толстокожий, он так и не сумел избавиться от тягостного чувства после соприкосновения с трупами, от мучительного воспоминания, всякий раз уносившего частицу его души. Но Волокин, похоже, слеплен из другого теста. Зрелище смерти его не волновало.

Армянин даже подозревал, что при виде покойника у него разыгрался аппетит.

Русский заметил его взгляд:

– Не представляю, откуда у вас такой вес. Вы же в рот ничего не берете.

Касдан пропустил замечание мимо ушей:

– Из-за тебя я потерял кучу времени. Твой день истек. Мы ничего не нашли, а убийство Насера сводит на нет все твои выдумки.

– Почему?

– Мне и прежде казалась нелепой твоя теория об убийце-ребенке, но все-таки я мог представить себе изнасилованного мальчишку, утратившего все иллюзии, который убивает своего мучителя. И все равно приходилось закрывать глаза на способ убийства. Слишком изощренный для ребенка. Ну а теперь, после второго убийства, ясно, что это ложный след.

– По-вашему, одного насильника ребенок еще мог убить, а двух – нет?

– Мне трудно представить, чтобы мальчишка провел расследование, нашел любовника Гетца, пришел к нему домой, подольстился, а потом проткнул ему барабанные перепонки и вырезал язык. Это уж чересчур, тебе не кажется?

Волокин обмакнул сэндвич в розоватую лужицу – омерзительную смесь кетчупа с майонезом. Другой рукой он подхватил пригоршню картошки:

– А вы не обратили внимания на почерк?

– Какой еще почерк?

– Которым сделана надпись. Округлые, прилежно выписанные буквы. Детский почерк.

– Я больше не желаю слушать твои дурацкие выдумки.

– И напрасно.

– Ты ошибаешься. Мы заново допросили детей из хора. И все впустую. Эти ребята невиновны.

Русский открыл коробку с наггетсами, затем открутил колпачок у пакетика с соусом барбекю.

– Эти, может, и нет. Но Гетц руководил и другими хорами.

– Я также проверил прошлое всех мальчиков в хоре Нотр-Дам-дю-Розер, в котором пел маленький Танги Визель. Ни у кого из мальчиков не было ни неприятностей с полицией, ни психических расстройств. Мы имеем дело с абсолютно нормальными ребятишками, в абсолютно нормальном мире. Черт. Нужно копать в другом месте.

Касдан глотнул кофе. Совершенно безвкусный. Может, по ошибке ему всучили чай? Они расположились в глубине закутка, возле урны с вращающейся крышкой. Их окружал обычный для фастфуда гул голосов. Единственным оригинальным штрихом здесь были тускло поблескивавшие рождественские украшения, добавлявшие нотку печали в эту стерильную атмосферу.

– Вся твоя теория держится на том, что Гетц – педофил, – продолжал Касдан. – Я всю ночь копался в специальных базах данных. Нигде его имя даже не мелькнуло. Мы перерыли его компьютер, но не нашли ни единой зацепки. Гетц – гомосексуалист. О'кей. У него был дружок и, разумеется, чудные пристрастия. Ладно. Но и только. Выходит, предрассудки как раз у тебя. Педик и садомазохист вовсе не обязательно педофил.

Волокин поставил перед собой мороженое с карамелью:

– А как же мое чутье? Куда вы его денете?

Касдан собрал на поднос остатки пиршества и одним махом сбросил в мусорку.

– Таков ваш ответ, – улыбнулся Волокин.

Армянин в упор посмотрел на молодого легавого:

– А хуже всего то, что мне, возможно, удалось бы предотвратить убийство Насера. Приди я пораньше потолковать с ним, я…

– Касдан, вы же сами в это не верите. Закончили свою проповедь?

– Ты сам все закончил. Свой ужин. Свое расследование. Я отвожу тебя обратно в «Холодную индюшку».

Русский не ответил. Он невозмутимо перемешивал пластиковой ложечкой свое мороженое.

Наконец лукаво спросил:

– По-вашему, откуда взята кровавая цитата на потолке?

– Понятия не имею.

– Это отрывок из «Мизерере».

– Хорала?

– Прежде чем стать хоралом, «Мизерере» был псалмом. Пятидесятым или пятьдесят первым в зависимости от традиции. Древнееврейской или римской. В христианской литургии без этой молитвы шагу не ступишь. Чаще всего ее читают во время утренней службы. Это молитва об искуплении. Призыв к милосердию. В тех немногих монастырских орденах, которые еще практикуют самобичевание, например, у редемптористов, монахи стегают себя хлыстом, произнося «Мизерере». Чтобы очищаться снова и снова. В тексте есть отрывок, в котором говорится: «Омой меня, и буду белее снега…»

Касдан не сводил глаз с изголодавшегося парня, в котором причудливо смешались энергия и болезненность, худоба и редкая прожорливость. С молодого человека, выглядевшего крайне уязвимым, но способного в один миг совладать с ним, самим Касданом, и в следующую секунду убить его голыми руками.

– Откуда ты все это знаешь?

– Десять лет в религиозных школах. Накушался досыта.

Вдруг Касдану вспомнилась необъяснимая уверенность, которую он ощутил позавчера, когда в наушниках слушал «Мизерере». Хорал играет роль в этом деле. Неожиданно он спросил:

– А по-твоему, почему убийца написал этот отрывок?

– Это дар.

– Дар?

– Убийца отомстил за себя, но он проявил милосердие. Этими словами он молит Господа простить Насеру. По-моему, убийца религиозен. Он верит в священную силу слов. Вы же знаете, для верующего человека молитва – сигнал, отправленный Богу, но в то же время сигнал, в котором «присутствует» Бог. Написать эти слова – уже означает воззвать к прощению…

– Почему же там, где убили Гетца, надписи не было?

– Возможно, убийцу спугнули. Он не успел закончить работу. Или же, по его мнению, Гетц не заслуживал прощения, в отличие от малыша Насера. Одному – ад. Другому – чистилище. Тут надо еще покопаться, Касдан.

– Если я не отвезу тебя в «Холодную индюшку», что ты будешь делать сегодня вечером?

– Отправлюсь в службу розыска пропавших без вести на улице Шато-де-Рантье, проверю, не было ли других случаев пропажи детей, связанных с Гетцем, с тех пор как он поселился во Франции. Во всех хорах, которыми он руководил. Затем забегу в отдел по защите прав несовершеннолетних, пороюсь в прошлом мальчиков из всех этих хоров.

– Это я уже сделал, но ничего не нашел.

– Вы проверили хористов Иоанна Крестителя и Нотр-Дам-дю-Розер. Если не ошибаюсь, остается еще церковь Фомы Аквинского и Нотр-Дам-де-Лоретт. К тому же вы проверяли по телефону. А я пройдусь частым гребнем по нашим архивам. Все-таки надежнее хорошенько поискать в папках.

– Это все?

– Нет. Обзвоню семьи, в которых Гетц давал уроки фортепьяно. Поищу в базе психологический портрет каждого ребенка. А еще неплохо бы найти следственное дело Танги Визеля. По-моему, в ОЗПН есть копия. И я бы покопался в чилийском прошлом Гетца. Трудно объяснить, Касдан, но я чувствую, что с этим типом не все так просто.

– Ты что, вообще не спишь?

– Изредка. И это не от меня зависит. А вот вам я бы посоветовал спокойно идти домой и пополнить свои познания.

– В плане религии?

– В плане криминалистики. Дети-убийцы. Поищите-ка в Нете. Сами увидите, что это никакая не ошибка. Пусть мне тридцать, но из нас двоих новичок – вы.

Повисло молчание. Касдан размышлял, стоит ли дать мальчишке еще один шанс.

Волокин ответил сам, словно угадав его мысли:

– Дайте мне эту ночь и следующий день. Чтобы я мог доказать вам свою правоту. Эти два типа согрешили, и их грех затрагивает детей. Готов прозакладывать свои яйца.

Касдан вытащил мобильный.

– Кому вы звоните?

– Верну. Должен же кто-то навести порядок на бульваре Малер б.

22

Служба розыска пропавших без вести, отдел по борьбе с преступлениями против личности.

Улица Шато-де-Рантье, Тринадцатый округ.

Воло блуждал в самом сердце этого странного, в форме полумесяца здания, словно одинокий охотник. Он окинул взглядом архивы. В узких и глубоких металлических ящиках теснились тысячи разноцветных карточек. Каждый цвет означал определенный год, каждая карточка – одного человека. Расставленные в алфавитном порядке карточки содержали описание и фотографию пропавшего.

Воло потер руки от удовольствия.

Старые добрые архивы, которые можно листать, перебирать, сортировать.

Он глубоко вдохнул пыльный воздух, прежде чем при свете потолочных светильников выдвинуть первый ящик. Часть его мозга тут же сосредоточилась на работе, а другую занимали иные мысли.

Сутки без наркоты. Каждый шаг, каждая минута удаляли его от бездны – разверстой воронки, подобной циклону в глубинах его собственной плоти. Он греб и греб на утлой лодчонке, изо всех сил пытаясь удалиться от края гигантского слива, постоянно затягивающего его. Оранжево-черный шар, который жег его изнутри, беспрестанно взывал: «…every junkie's like a settin'sun…»

За день у него было два приступа. Два разных лика ломки. В первый раз его скрутило по дороге в Баньоле: словно прожгло огнем от копчика до затылка. Казалось, он вот-вот взорвется, позвоночник выгнуло вместе со спинным мозгом и бесчисленными нервными окончаниями. Подавившись криком, он открыл окно в машине, глубоко вдохнул и посчитал про себя.

Второй приступ настиг его на обратном пути. Полная апатия. Нервы налились свинцом. Летаргия действовала подобно сырому цементу, «схватывавшемуся» у него внутри. В такие минуты поднять руку было непосильной задачей. Все помыслы о будущем казались бессмысленными. На висках выступил ледяной пот, а желудок скрутила жуткая боль, словно там ворочалась тварь, твердившая «убей себя».

У Гетца за компьютером он почувствовал себя лучше. Хотя из носа текло. Мучила тошнота. Но за всеми мыслями была одна, которая его согревала. За любым его действием стояло самое главное: он ничего не принимает. Все это время его терзала боль, но все это время он был clean – чист.

Присутствие Касдана тоже его поддерживало. Он подозревал, что у этого громоздкого плюшевого медведя есть свои секреты, но его возраст, спокойствие, массивность успокаивали. К тому же он чувствовал, что старый армянин нуждается в нем. И это усиливало его желание жить, держаться, бороться…

Касдану нужны его молодость, энергия, гибкий ум. А еще его знание людских пороков. Сам армянин для такого расследования слишком правильный.

Зато у Воло с этим никаких трудностей.

Психованный, порочный, продажный.

Нарик. Неуравновешенный, лжец, вор. Никогда не приходит на встречу вовремя. Никогда не держит слово. Словно зомби, которому ни в чем нельзя доверять. И возбуждается он разве что при виде дилера. По сути такой же, как те, за кем он охотится. Как жулики, бандиты, подонки всех мастей. Существа, главное у которых – их мутное, преступное, незаконное ядро. Он способен угадывать их рефлексы, их мысли, их логику. Потому что он – это они. Вот чем объясняется его рекордный уровень раскрываемости. Он сам – один из них. Нет лучшего охотника, чем тот, кто охотится на своих…

Тем временем Воло продолжал перебирать карточки – какая-то часть его сознания отмечала каждую дату, возраст, описание. Одновременно перед глазами проходила его жизнь нарка. Кошмарные воспоминания.

Амстердам, 1995. Заброшенный склад. Когда товарищи по игле обнаружили, что один из них умер от передоза, все, что они смогли придумать, – это избавиться от тела. Нет трупа – нет проблемы. Но это была лишь смутная, бесформенная идея. Идея нариков. Именно Воло, все еще под кайфом после дозы героина, взялся за дело. На последнем этаже склада отыскал пластиковый мешок. Запихал в него покойника и спустил в темные воды реки под фундаментом здания. С тех пор он каждую ночь видел во сне этот плывущий в потемках странный саркофаг. Вспоминал поскрипывающий на волнах пакет и молчание товарищей, которые смотрели, как их дружка уносит течение. Мерзкий похоронный обряд ждал и их. Всех. Безвестная, темная, гнусная смерть, которая наступит завтра или через несколько лет. В то время Воло не было и семнадцати.

А еще он вспоминал свою испанскую невесту, с которой встретился в Танжере, куда поехал в надежде раздобыть наркоту подешевле. Их любовная идиллия продолжалась недолго. Девушка пропала в Медине, в поисках дозы. Ее нашли изнасилованной, с пробитой камнем головой.

Новость быстро расползлась по базару, ее нашептали ему другие нарики. Это могло оказаться правдой. Воло отправился в больницу и нашел там девушку. После трепанации черепа. Половина головы была выбрита. Когда он вошел в палату, она его не узнала. И тогда у него возникло убеждение: ей удалили ту половину мозга, которая была связана с ним. Так что для нее его больше не существует. Когда он стоял в залитом солнцем коридоре, по-настоящему его мучил другой вопрос: для кого же он действительно существует?

Другие воспоминания.

О других мерзостях.

Париж. Бесконечное ожидание дилера. В конце концов Воло бросился к нему в студию. Парень якобы был художником. Он застал его без сознания, в конвульсиях. Передоз. Следовало вызвать спасателей, «скорую». Вместо этого Воло перевернул всю комнату в поисках пакетиков с наркотой. Нашел кое-что под паркетом и тут же в ванной укололся. И только тогда пришел в себя. Позвонил в полицию, чтобы прислали подкрепление. Дождался их с пятьюдесятью граммами в кармане, утверждая, что умирающий – его информатор.

Нарки. Вечно они пытаются выглядеть нормальными, любезными, открытыми. Притворяются общительными, улыбчивыми, любознательными. Всеми силами они стараются убедить окружающих, что у них есть связь с миром. Но все это сплошная ложь. Порывы наркомана никогда далеко не заходят. Его вопросы, рассуждения никогда не преодолевают невидимую преграду – наркоту. Есть она или нет. Только это имеет значение. Ему самому случалось спать с девушками, торговавшими порошком. Льстить богатеньким придуркам, потому что те устраивали вечеринки с наркотиками. Воровать у задержанных, у дилеров, у дружков.

Дерьмо.

Волокин рухнул в проход между стеллажами. Сильнейшая судорога согнула его пополам. Он думал, его сейчас вывернет наизнанку. «Роял Беконом» и всем остальным. Но нет, отпустило. Он встал на колено, чувствуя, как струя желчи обжигает горло, словно напалм.

Он улыбнулся. Словно оскалившийся череп. Без наркоты ему с этим не справиться. Потребность в них у него на клеточном уровне. Думая о своем состоянии, он всегда вспоминал диабетиков. Он в точно таком же положении. Он страдает физиологическим дефицитом. Сама его кровь ущербна, и помочь ему может только наркотик. Разве только черная дыра имеет психологическую основу… Да какая разница? Покой и безмятежность для него – на конце иглы. Разве диабетиков упрекают за то, что они колют себе инсулин? А страдающих депрессией – за то, что принимают антидепрессанты?

Он уцепился за выдвинутые ящики. Сумел подняться на ноги. И несмотря на сотрясавшую его дрожь, дал себе слово. Он не станет ничего принимать, пока не найдет убийцу Гетца. Ребенка – он это знал, он это чувствовал, – который решил отомстить за причиненное ему зло. Он не примет ни грамма, пока не поймает мальчишку. Не затем, чтобы арестовать. Чтобы спасти…

23

Дети-убийцы.

Жестокие, порочные мальчишки-пироманы.

Вооруженные до зубов подростки – серийные убийцы.

Вот уже второй час, как Касдан сидел перед экраном.

Факты проходили у него перед глазами, отпечатываясь в мозгу.

2004, Анкуртвиль, Сен-Маритим.

Четырнадцатилетний Пьер Фольо застрелил из охотничьего ружья мать, сестру, младшего брата, а затем отца, между убийствами продолжая смотреть «Шрека».

1999, Литтлтон, штат Колорадо.

Эрик Харрис и Дилан Клеболд сеют панику в колледже Колумбина, выпуская по классам очереди из автоматического оружия. Они убили преподавателя и двенадцать студентов, ранили больше двадцати человек, прежде чем покончить с собой, обратив оружие против себя.

1999, Лос-Анджелес.

Пятнадцатилетний Марио Падилла наносит матери 47 ножевых ударов, ему помогает четырнадцатилетний Самуэль Рамирес. Оба – в костюмах убийцы из фильма «Крик».

1993, Ливерпуль.

Одиннадцатилетние Роберт Томпсон и Джон Венейблз зверски избивают трехлетнего Джеймса Балджера кирпичами и железными прутьями. Затем бросают тело на рельсы.

1993, штат Нью-Йорк.

Тринадцатилетний Эрик Смит в общественном парке избивает, а потом душит четырехлетнего Деррика Роби. После чего совершает с телом акт содомии при помощи палки.

1989, Калифорния.

Эрик и Лил Менендесы убивают отца и мать, несколько раз выстрелив им в спину из ружья, в надежде на наследство.

1978, пригород Осера.

Четверо мальчишек от двенадцати до тринадцати лет забрасывают бродягу камнями и оставляют его умирать.

Стоило Касдану сесть за компьютер и набрать «дети-убийцы» – и пошло-поехало. О некоторых случаях он уже слышал, но, поставленные в ряд, они производили впечатление кошмарной вереницы. Ящика Пандоры. Школьники резали друг друга из-за бейсболки. Убивали родителей. Становились насильниками в восемь лет…

Чтобы смягчить жестокость этого списка, Касдан попытался найти им объяснение. Противопоставить ужасу разум. Отгородиться от голых фактов комментариями аналитиков.

Он быстро отыскал в Интернете отчеты психиатров, психологические тесты, экспертизы – в основном на английском, – сумбурные и противоречивые, они никак его не успокоили. Одни толковали о наследственности: мол, существует ген насилия, который предрасполагает к преступлению. Другие искали объяснение в безумии: ребенок-убийца был шизофреником, страдал раздвоением личности. Третьи ссылались на влияние социальной среды и семьи: бедность и насилие толкают к убийству с самых юных лет. Проявления крайней жестокости у детей также пытались объяснить воздействием массовой культуры: телевидение, Интернет, видеоигры.

Одна беда: ни одно из предложенных объяснений не подходило ко всем детям-убийцам. Не существовало их типичного психологического портрета. А это означало, что не было и единого решения. Не считая самого очевидного: человек по природе злой, и, как следствие, «человеческий детеныш» ничем не лучше…

Полпервого ночи Касдан оторвался от экрана. Полный отвращения, подавленный, измученный. Он пошел на кухню сварить кофе. Вернулся в гостиную. Подошел к сводчатому окну под скошенной крышей. С восьмого этажа из его окна открывался прекрасный вид на бульвар Вольтера и церковь Святого Амвросия.

Зазвонил мобильный. Он подумал, это Волокин. Оказалось, Верну.

– Ну? – спросил он нетерпеливо.

– Никто ничего не видел, – заговорил тот. – Мендес делает вскрытие. И я жду первых результатов от службы криминалистического учета. Но пока у нас ни единой зацепки. Надпись сделана языком жертвы, но его брали руками в перчатках. А так ни волоска, ни капельки слюны. Работа профи. И снова этот странный прием с протыканием перепонок. Вам уже известно, что проба на металлизацию в органе слуха Гетца так ничего и не дала?

Касдан не ответил. Верну продолжал говорить. Кажется, убийство Насера выбило его из колеи. Теперь он был готов сотрудничать. Следовало объединить силы против врага, оказавшегося куда опаснее, чем он мог предположить.

Верну повезло лишь в том, что бульвар Малерб находился на его территории. Так что новое дело само свалилось ему в руки. Но непросто будет убедить прокуратору оставить оба расследования судебной полиции. Они так и просятся в уголовку.

Взамен армянин кое-что подкинул Верну, в частности рассказал ему, что кровавая надпись – цитата из «Мизерере». Он просто повторял слова Волокина. Но ни словом не обмолвился ни об исчезновении Танги Визеля, ни о подозрениях насчет педофилии. Этот след он хотел сохранить для себя. Дурацкий он или нет.

– А что с Гетцем? – спросил он в заключение. – Как там политический след?

– Тот тип из посольства еще не вернулся. Я переговорил с аргентинским офицером связи. Но он знать ничего не знает о Чили. Похоже, считает Чили страной дураков.

Касдан подумал о жучках. И едва не проговорился о них Верну. Но вовремя одумался.

– Ты проверил его телефонные счета? – спросил он на всякий случай.

– Как раз проверяю. Но пока ничего интересного.

– А к адвокату Гетц в последнее время не обращался?

– При чем тут адвокат?

– Ну не знаю, – уклонился тот. – Может, чувствовал себя в опасности.

– Мы проверяем все звонки. Но ничего похожего пока не было.

Верну не заговаривал о детях из собора Святого Иоанна. Должно быть, закрутившись, он не успел вызвать семьи в комиссариат. Значит, ему не известно, что армянин снова его обскакал. К тому же на пару с другим легавым, из отдела по защите прав несовершеннолетних.

Касдан отсоединился. Взглянул на часы. Уже час ночи. Сам он не уснет. Сходил на кухню за двумя таблетками ксанакса – все равно что комариный укус для его бычьей шкуры – и снова сел за компьютер.

Гугл. Дети. Война. Петля ужаса затянулась еще туже, когда от отдельных убийств он перешел к массовым. Дети-солдаты в Мозамбике. Дети-людоеды в Либерии. Дети, отрубающие руки в Сьерра-Леоне. Дети-чудовища, обкуренные, обколотые, порочные, безразличные, которые раковой опухолью расползаются по Африке…

Щелчок мыши – и ужас перекинулся на Латинскую Америку. Колумбия. Боливия. Перу. Банды. «Baby-killers»[8], работающие на наркоторговцев. В этих странах заказные убийства, как правило, совершают уличные дети, наркоманы, выросшие среди ненависти и насилия.

Касдан продолжал читать через силу, борясь с тошнотой. Его спас звонок мобильного. Он взглянул на часы в компьютере. Час сорок пять. Опять подумал о Волокине, но узнал голос Пюиферра из службы криминалистического учета.

– Не разбудил?

– Нет. Появилось что-то новое?

– Хочется надеяться. Я как раз составляю протокол о месте убийства Насера… Ну, ты понял, о ком я…

– Понял.

– У меня снова следы обуви. Невооруженным глазом их не увидеть. Но я обработал комнату люминолом.

Старый добрый люминол. Вещество, которое проявляет малейшую частицу железа, а значит, и малейший след крови. Через десять лет после убийства пятнышко гемоглобина, отмытое хлоркой, засветится при контакте с этим веществом.

– Следы кроссовок, – продолжал Пюиферра.

– Тридцать шестого размера?

– В точку. Бред какой-то.

Новое подтверждение теории Волокина. Касдан вздохнул. Кому понадобилось, чтобы его последнее расследование раздвинуло границы ужасного? Русский говорил ему: «Пусть мне тридцать, но из нас двоих новичок – вы». И был прав.

– Но что еще хуже, – продолжал эксперт, – их несколько.

– Несколько следов?

– Несколько детей.

– Что?

– Определенно. Разве что убийца сам себе наступал на ноги.

Внутри у него все оборвалось. В голове что-то вспыхнуло. Такое чувство, будто он на борту падающего самолета. Касдану вспомнилась еще одна деталь. При первой встрече Волокин упоминал о детском заговоре. Он говорил об одном ребенке, но само слово оказалось точным. Словно русский уже тогда предвидел правду.

– Следы перекрещиваются. И все маленького размера. Кури я травку, наверно, решил бы, что его замочила шайка обкуренных ребятишек. Некоторые отпечатки более четкие, чем первый. Я отправил их в Форт Рони-су-Буа, в Институт криминалистических исследований национальной жандармерии. У них есть каталоги всего на свете. Оружия, отпечатков зубов, отпечатков ушей. А также указатель слепков обуви.

– Ты уже не уверен, что это «конверсы»?

– Нет. На самом деле рисунок совпадает не полностью.

– К черту. Выходит, я два дня разрабатывал ложный след?

– Ничего ты не разрабатывал, Дудук. То, что я тебе позвонил, просто любезность с моей стороны.

Касдан подавил гнев.

– Это все?

– Нет. Здесь тоже были частицы дерева.

Щепочки, найденные на балконе собора. Деталь, которая совершенно выпала у него из памяти.

– Дерево то же, что и в прошлый раз?

– Пока рано судить. У меня и по первым пробам еще нет результатов. Эти тоже отправили в лабораторию в Лионе. Скоро узнаем.

– О'кей. Перезвони мне поскорее. И… спасибо.

– Не за что, старина.

Армянин почувствовал – или ему только показалось – действие снотворного. Мозг реагировал с опозданием. Он все больше расслаблялся. Мысли отпускали его. Сознание расплывалось, как лужица теплого чая. Он включил принтер, чтобы распечатать последние сохраненные страницы о детях-солдатах. Встал, чтобы забрать распечатки, и замер.

Ему послышался другой звук.

24

Звук легкий, отдаленный, с правильными интервалами.

Он подумал, что это какой-то механизм: холодильник или другая бытовая техника, и внимательно вслушался, мгновенно собравшись. Тук-тук-тук… Звук шел не из квартиры, а из коридора. Снаружи. Может, из уборных на лестничной клетке?

Это не был плеск воды.

И не скрип оконных стекол.

Скорее легкое постукивание, слабое, но настойчивое. Словно стук палки слепого. Два часа ночи.

Но что слепой забыл в такое время у него в коридоре?

Он встал, продолжая прислушиваться к звукам за стеной. Подошел к выключателю. Вынув из кобуры «Зиг Зауэр», выключил свет в гостиной. Подкрался к входной двери. Приложив к ней ухо, Касдан прислушался. Стук не прекращался. Тук-тук-тук-тук…

Звук приближался. Во всяком случае, перемещался по коридору. Касдан попытался представить себе источник шума. Да, трость слепца. Или это трубка из бузины, очень гибкая, которую используют как зонд…

Этот простой звук стал для него сигналом тревоги. Он чувствовал, как по лбу стекает пот. Сердце забилось как бешеное. Он снял с предохранителя девятимиллиметровый «Пара», потом передернул затвор. С еще большими предосторожностями повернул верхний замок. Открыл дверь.

Вокруг него расползалась тишина, становясь все более гнетущей.

В коридоре непроглядная тьма. Гость, если только он там был, продвигался в темноте. Касдан наклонился и прислушался. Звук не смолкал. Не приближался, не удалялся.

Тук-тук-тук-тук…

Касдан попытался взять себя в руки. Возможно, кто-то из соседей возвращается домой. Ключик покачивается у него на пальце, или сумка задевает стену…

Неслышными шагами выскользнул наружу. Словно черные воды, сумрак его квартиры смешался с сумраком коридора. Поддавшись порыву, Касдан воспользовался старым добрым полицейским окриком.

Встав посреди коридора, он направил дуло вверх:

– Не двигаться. Полиция!

Звук умолк.

Левой рукой Касдан ощупал стену в поисках выключателя. Ничего не нашел и вспомнил, что нужно пройти еще несколько шагов, чтобы до него добраться.

Он шел, держа «Зиг Зауэр» перед собой словно факел, колеблясь, ничего не видя вокруг. Однако он ощущал чье-то присутствие, напротив, в конце коридора.

Шаг. Еще один. Выключателя все нет.

Непрерывный поток адреналина в крови.

Касдан был готов взорваться.

Секундой позже он не выдержал и заорал:

– Кто там, черт тебя дери?

Молчание, потом вдруг из глубины коридора послышался шепоток:

– Кто там, черт тебя дери?

Касдан окаменел, словно в зад ему засунули сосульку. Левая рука наконец нащупала выключатель.

Свет.

В коридоре пусто.

Но страх все еще не отпускал его.

Голос, который только что ему ответил, принадлежал ребенку.

25

Телефонный звонок вырвал его из сна.

Сердце замерло.

Кровь прихлынула к лицу.

Разум балансировал на грани реальности…

Новый звонок.

Нет, это не телефон… Звонят во входную дверь. Касдана вдруг осенило. Это само по себе странно. Ведь внизу установлен домофон. Поэтому напрямую, стоя на пороге квартиры, никто никогда не звонил. Разве только сосед.

Он приподнялся, оценивая свое состояние. Насквозь мокрый. На теле не осталось ни единого сухого места. Сны вышли из него потом. Как и страх. Смятые простыни пропитаны следами его ужаса. Тело окоченело, словно обернутое этой тонкой, уже застывшей пленкой.

Снова звонок в дверь.

Он поднялся, даже не натянув свитер или штаны.

– Кто там?

– Волокин.

Взглянул на часы. Восемь сорок пять. Почти девять. Боже мой. Он встает все раньше и раньше. Что забыл ребенок на его лестничной клетке? Он злился за то, что его застали врасплох. И все-таки открыл дверь в кальсонах и футболке, смирившись со своей уязвимостью.

– Room-service[9].

Волокин держал в руке бумажный пакет с логотипом булочной. Костюм выглядел еще более мятым, чем накануне.

– Как ты узнал мой адрес?

– Я как-никак легавый.

– А домофон?

– Ответ тот же.

– Входи и закрой дверь.

Развернувшись, Касдан через гостиную прошел в кухню.

– А у вас здесь недурно. Похоже на баржу.

– Только реки не хватает. Кофе?

– Ага, спасибо. Хорошо спалось?

Не отвечая, он схватил фильтр и наполнил его коричневым порошком.

– Кошмары мучили. А все из-за тебя.

– Из-за меня?

– Дети-убийцы. Часть ночи я забивал себе голову этим дерьмом.

– Много интересного узнали?

Касдан бросил взгляд на Волокина. Опираясь о дверной косяк, тот широко улыбался.

Армянин покачал головой. Но он лгал. Ему вовсе не снились дети-убийцы. Новые кошмары ему ни к чему – своих хватает.

На этот раз он преследовал в африканских дебрях карательную экспедицию. Солдат, которые вконец распоясались, забыв о порядке и воинской дисциплине. Белые подонки грабили, насиловали, убивали… Во сне у Касдана глаза были воспалены из-за какого-то микроба или вируса. Как раз перед тем как позвонили в дверь, он наконец-то их нагнал. Расхристанные, окровавленные солдаты еле плелись под багровым дождем. В этот миг он осознал истину. Это был его отряд. Он сам – их начальник, с распухшими, воспаленными от слез и дождя глазами.

Касдан включил кофемашину. На дисплее замелькали секунды, превращаясь в тонкую черную струйку, душистую и аппетитную.

– А сам-то ты спал? – спросил он.

– Пару часов.

– Где?

– В архивах пропавших без вести. У меня сложные отношения со сном. Когда он приходит, я встречаю его с распростертыми объятиями, где бы я ни был. Беда в том, что я не сделал и трети того, что собирался сделать. Можно мне принять душ?

Касдан оглядел парня. Несмотря на белую рубашку и галстук, он выглядел как бомж. Бродяга в спортивной куртке и охотничьей сумкой через плечо.

– Давай. Пока готовится кофе.

– Спасибо. – Он вытащил из сумки довольно пухлую картонную папку. – Держите. Мой ночной улов. Я сфотографировал документы своим цифровым фотоаппаратом, а сегодня утром мне все распечатали.

– И что ты нашел? – спросил Касдан, выкладывая круассаны в фарфоровую вазу. Ему нравилась изысканность.

– Еще один пропавший без вести. Из другого хора. В две тысячи пятом. Хор при церкви Святого Фомы Аквинского. Под управлением месье Гетца, ныне покойного.

– Ты бредишь.

– Оба мы бредим. Все это следовало проверить в первую очередь. Гетц был регентом четырех хоров. В двух из них за два года исчезли два мальчика. Конечно, вы все свалите на случайность и совпадения. А я говорю вам, что Гетц был замешан в этих делах по самое не хочу. По самый член, если вы еще не поняли.

Схватив стопку документов, Касдан перелистал ее.

– Гетц причастен к этим исчезновениям, – настаивал Волокин. – Он педофил, черт побери. И один мальчишка решил за себя отомстить. Ему и его дружку.

– Ты не все знаешь.

Армянин рассказал Воло о ночном открытии. О следах, которые доказывали, что убийц было несколько. Несколько мальчишек.

Русский почти не удивился.

– Это подтверждает то, что я думаю, – заметил он. – Мальчишки восстали против своего обидчика.

– Еще слишком рано…

– Почитайте. Я прихватил и дело Танги Визеля. А я в душ.

Воло скрылся. Касдан просмотрел папку. Услышав шум воды, он подумал: а не колется ли сейчас парень? Душ – любимая уловка нариков: уединиться в ванной и предаться своему ритуалу, укрывшись за шумом струй.

Тут же им овладела другая мысль, не связанная с предыдущей. Он не станет рассказывать о странном ночном визите. «Кто там, черт тебя дери?» Может, ему все приснилось? Или в глубине коридора правда прятался мальчик, стучавший по полу деревянной палочкой? И это было действительно так ужасно, как ему показалось?

Данные о пропаже Танги Визеля не дали ничего нового. Ребята из Четырнадцатого округа провели расследование, но безрезультатно, и отправили дело в архив «пропавших без вести». То, что мальчик прихватил с собой вещи, подтверждало предположение о побеге из дома. Хотя ему было всего одиннадцать, возможно, ему удалось прожить одному, вдали от семьи.

Этот случай влился в бесконечный поток исчезновений людей во Франции. Ежегодно отдел по борьбе с преступлениями против личности, в чью компетенцию входила область Иль-де-Франс, разбирался с 3000 «потеряшек», не считая 250 неопознанных трупов и 500 страдавших амнезией, память которых следовало пробудить.

Еще один пропавший, двенадцатилетний мальчик Уго Монетье, проживал в Пятом округе, и его исчезновение во многом походило на исчезновение Танги. Он словно испарился по дороге из школы. Взял с собой вещи, что наводило на мысль о побеге. Следствие тянулось несколько недель и не принесло результатов. Легавые сравнили оба дела. Отметили много общего. Оба мальчика пели в хоре. Оба сопрано. Регентом у обоих был месье Гетц. Чилийца допросили и признали белее снега.

Армянин выпустил листки из рук и сделал хороший глоток кофе. По ассоциации он подумал об отце Паолини, приходском священнике в церкви Святого Фомы Аквинского. Как раз сегодня утром он должен был вернуться из поездки. Касдан схватился за мобильный.

Набрал номер церкви – в душе по-прежнему лилась вода.

Трубку сняли после четвертого гудка. Касдан попросил к телефону святого отца.

– Это я, – откликнулся звучный баритон.

Касдан представился и упомянул дело Уго Монетье.

– В свое время я уже все рассказал.

– Новые факты вынуждают нас возобновить расследование.

– Что за новые факты?

– Тайна следствия не позволяет мне вам ответить.

– Понимаю. Что вы хотите знать?

– Какого вы мнения о Вильгельме Гетце?

– Теперь я понимаю, куда вы клоните. Гетц убит.

– Вы в курсе?

– Да. Отец Саркис из храма Иоанна Крестителя оставил мне сообщение. Какой ужас.

По-видимому, Саркис обошел все приходы. Голос был низким, тягучим, с легким корсиканским акцентом.

Касдан добавил:

– Уточню вопрос: что вы сами думаете о возможной связи между исчезновением Уго Монетье и убийством Гетца?

– Вильгельм невиновен. Полицейские быстро отказались от этого следа. Поначалу, я припоминаю, они кружили над ним, будто стервятники. Неприятно об этом говорить, но его гомосексуализм в глазах ваших коллег, похоже, был отягчающим обстоятельством.

– Вы знали, что он гомосексуалист?

– Шила в мешке не утаишь. Как ни старался Гетц держать свою личную жизнь в тайне, он все же не мог отрицать очевидное.

– Он никогда не допускал вольностей с детьми?

– Нет. Всегда абсолютно корректен. Потрясающий музыкант. К тому же великолепный педагог. На вашем месте я бы искал мотив убийства в чем-то другом.

– А у вас есть другое предположение?

– Не предположение. Скорее, ощущение. Вильгельм Гетц чего-то боялся. Смертельно боялся.

– Чего же?

– Не знаю.

Касдан взглянул на часы: десять.

– Мне бы хотелось обсудить это с вами не по телефону.

– Когда пожелаете.

– Я подъеду меньше чем через час.

– Жду вас в ризнице. Церковь на площади Святого Фомы Аквинского, неподалеку от бульвара Сен-Жермен.

Армянин отключился, когда на пороге возник Волокин: причесанный, выбритый, сияющий, как новенькая монетка. На нем был все тот же мятый костюм, но теперь он буквально излучал свет, подобно окропленному росой пейзажу. Схватив из вазочки круассан, он умял его в два счета. Показал на папку на столе:

– Вам понравилось?

– Хорошая работа. Но дел невпроворот.

– Не спорю. Я уже начал. В службе розыска пропавших без вести и в ОЗПН. Посмотрим, не было ли других улетучившихся певчих.

– В хорах, которыми Гетц не руководил?

– Я вот о чем подумал. Мы сосредоточились на чилийце. Но у этих ребятишек есть и другая точка соприкосновения: голос – чистый, верный, невинный. Я знаю, о чем говорю: я и сам пел. Это дар. Благодать, которую ты не ценишь, пока не подрастешь. Манна небесная, исчезающая, когда ломается голос.

– Голос мог стать мотивом исчезновения мальчиков?

– Понятия не имею. А вдруг за всем этим стоит извращение, основанное на церковных песнопениях. Я всякого навидался…

Касдан подумал о диске «Мизерере», который слушал в квартире Гетца в самый первый вечер. Тот голос, который перевернул ему душу и обнажил самые болезненные ее раны. Стряхнув с себя оцепенение, он твердым голосом произнес:

– О'кей. Поделим работу. Я еду в церковь Святого Фомы Аквинского, поговорить с приходским священником. Мне кажется, ему есть что мне рассказать.

Волокин взял еще один круассан:

– А я отправлюсь в Нотр-Дам-де-Лоретт в Девятом округе. Утром, перед тем как прийти сюда, я раздобыл список участников всех четырех хоров Гетца, потом проглядел дела малолетних правонарушителей в отделе по защите прав несовершеннолетних. Если речь действительно идет о детях-убийцах, у них в прошлом могли быть неприятности с полицией.

– Я уже проверил хор церкви Святого Иоанна Крестителя и Нотр-Дам-дю-Розер.

– А я прочесал два других хора и наткнулся на одно имя. Сильвен Франсуа. Двенадцать лет. Подопечный департамента по социальной работе и здравоохранению. Был принят в хор при Нотр-Дам-де-Лоретт за свои вокальные данные, а также потому, что приход хотел сделать доброе дело. И они сорвали банк. Парень, кажется, совершенно неуправляемый. Кража. Драки. Побег. Сегодня утром хор в полном составе репетирует песнопения для рождественской мессы. Я украду малютку Сильвена и прощупаю его. Как знать, а вдруг это наш убийца?

– Ты сам-то в это веришь?

– Я верю, что если ему есть что сказать, мне он скажет. Мы с ним одного поля ягоды. Связь по мобильному.

26

Церковь Святого Фомы Аквинского оказалась просторной и изысканной. Чистейший образчик Второй империи. Под ее светлыми сводами были, как в музее, развешаны большие темно-золотистые картины. Благородство и имперский размах подавляли здесь молитвенную атмосферу.

Касдан прошел по центральному нефу. Слишком богатое и пышное убранство вызывало у него презрение. Презрение армянина, привыкшего к безыскусным храмам без всякой вычурности, где изображение Бога было едва ли не под запретом. У католиков он встречал подобное только в романских церквях, грубых и лишенных украшений. Выражение истинной веры, без трепа и никчемных символов.

– Вы тот полицейский, что нам звонил?

Касдан обернулся. Двое в черных сутанах стояли у алтаря. Один – низенький, с шапкой волнистых с проседью волос. Второй – высокий и лысый. Встреча с ними возвращала вас на век-два назад. Они как будто сошли со страниц «Писем с моей мельницы».

– Он самый. Лионель Касдан. А вы отец Паолини?

Обращался он к низенькому, но оба хором ответили «да». Заметив его удивление, священники улыбнулись:

– Мы братья.

– Простите?

Они заулыбались еще шире. Низенький пояснил:

– В миру мы братья.

Второй добавил:

– А в церкви – отцы.

Они откровенно рассмеялись, радуясь своей шутке, которой, наверное, угощали каждого посетителя. Касдан протянул руку. Священники поочередно крепко ее пожали. Армянин воспользовался этим, чтобы получше их рассмотреть.

Коротышка улыбался, демонстрируя прекрасные зубы. Тот, что повыше, улыбался, сжав губы, словно старался унять свое веселье. Несмотря на разницу в росте и прическе, братья были похожи. Одинаковый темно-оливковый цвет лица. Одинаковые крупные носы, как у тукана. И одинаковый корсиканский акцент. Зато передвигались они с разной скоростью. Уменьшенная модель выступала с достоинством похоронной процессии. Высокий носился будто танцор. Лысая голова напоминала маску с прорезями для глаз. Касдану вспомнился Санто, знаменитый кечист в маске.

– Идемте с нами, – сказал Седоватый.

– Нам будет удобнее в общей зале, – добавил Санто.

Они вышли из церкви и пересекли пустынную площадь у бульвара Сен-Жермен. Коротенький Паолини отпер дверь под витражом в виде креста. Они погрузились в полумрак. В общей зале ничего примечательного. Школьные столы, расставленные прямоугольником. Плакаты, призывающие следовать «Путем Иисуса». Два окна выходят на унылый двор. Лысый священник зажег потолочный светильник и знаком предложил Касдану присесть за один из углов прямоугольника. Оба кюре уселись с двух сторон противоположного угла. Сперва Касдан напомнил об убийстве Вильгельма Гетца. Несколькими словами он обрисовал ситуацию. Место, время, обстоятельства. И хор. Он представил все как «расследование среди ближайшего окружения жертвы». За неимением мотива и подозреваемого, полиция сосредоточила свои усилия на жертве и ее психологическом портрете.

– Вы хорошо ладили с Вильгельмом Гетцем?

– Отлично, – ответил Седоватый. – Я тоже пианист. Мы вместе играли.

– И я, – добавил Санто. – Произведения для двух роялей.

– Да. Франк. Дебюсси. Рахманинов…

Касдан понял, что братья так и будут отвечать по очереди на одни и те же вопросы, словно Труляля и Траляля. Он достал блокнот и очки:

– Мне бы хотелось узнать ваши собственные ощущения. Что вы подумали, когда услышали об убийстве Гетца?

– Я решил, что это ошибка, – сказал коротышка. – Что его с кем-то перепутали.

– Или, – добавил тот, что повыше, – нелепая случайность.

– Случайность?

– Гетца убил сумасшедший, безо всякой причины.

– По-вашему, ему не в чем было себя упрекнуть? Никто не мог держать на него зла?

Седой медленно произнес:

– Гетц был пожилым человеком, чьи последние годы счастливо протекали под сенью Божьей. Скромный, улыбчивый, добрый. После тех зверств, которые он вынес в Чили, он заслужил немного покоя.

– Вы знали, что он гомосексуалист?

– Да, с самого начала.

Похоже, только в церкви Иоанна Крестителя никто не догадывался об ориентации органиста.

– Откуда?

– По наитию. В его мире не было места женщинам.

– Его словно окружала невидимая стена, – подтвердил Санто. – Стена, которая удерживала женщин на расстоянии и как бы защищала его. Его мир был исключительно мужским.

Касдан взглянул на Паолини-коротышку:

– По телефону вы упомянули, что Гетц боялся. Он с вами об этом говорил?

– Нет.

– Тогда с чего вы это взяли?

– Он выглядел нервным. Взбудораженным. Вот и все.

Санто поспешно добавил:

– Однажды он спросил у нас, не расспрашивал ли кто-нибудь о нем.

– Кто же?

– Он не уточнял.

– Выходит, он чувствовал, что за ним следят?

– Трудно сказать, – ответил Седоватый. – Он играл на органе, репетировал с хором. И уходил домой.

Армянин чувствовал, что от этой парочки толку не будет.

– О'кей. А какие отношения были у него с детьми?

– Прекрасные. Не к чему придраться. Он был очень терпелив.

– Замечательный педагог, – вставил Санто. – Он жил ради детей. И всегда строил планы…

Касдан сменил тему:

– Вообще-то я пришел, чтобы расспросить вас об исчезновении Уго Монетье.

– Вы считаете, что между этим исчезновением и убийством Вильгельма есть какая-то связь?

– А вы?

– Ни в коем случае, – возразил Седоватый. – Ни малейшей связи.

– Расскажите мне о том случае.

– Мы ничего не знаем. Уго просто исчез. Было расследование. Показывали его фотографии. Искали свидетелей. Но это ничего не дало.

– Вам случалось вспоминать об этом?

– Да, каждый день.

– Мы молимся за него, – добавил Санто.

От братцев Пинг-Понг у него уже трещала голова. Он подлил масла в огонь:

– Мне говорили, что в две тысячи четвертом исчез другой мальчик. И тоже из хора, которым руководил Гетц.

– Мы слышали об этом. От полицейских, которые допрашивали нас в связи с этим делом. Нам показалось, что подозревают Вильгельма. Но вы ведь знаете, сколько несовершеннолетних исчезает каждый год?

– Около шестисот. Это моя профессия.

– Тогда, возможно, это простое совпадение?

Касдан лишь понапрасну терял здесь время. Он подумал о Волокине, который сейчас допрашивает маленького правонарушителя, чтобы выяснить, не он ли верующий убийца, который увечит свои жертвы. Еще один ложный след.

– Я хотел у вас спросить… – заговорил Седоватый. – Насчет убийства Вильгельма. В этом деле не было новых трупов?

Касдан замялся. Отвечать было ни к чему. И все-таки он утвердительно кивнул. Тот продолжал:

– Тогда, возможно, это дело рук серийного убийцы?

– Серийного убийцы?

– Мы интересуемся убийцами-рецидивистами, – пояснил Санто. – Пытаемся проникнуть в их тайну.

«Однако», – подумал Касдан. И терпеливо заметил:

– Странное увлечение для священников.

– Напротив, эти люди дальше всего от Бога. Поэтому их следует спасать в первую очередь. Многих мы посетили в тюрьме…

– Мои поздравления. Но это не тот случай.

– Вы уверены? Между убийствами есть различия?

Армянин не ответил. Ни к чему делиться информацией с этими двумя священниками. И все же, повинуясь внутреннему чутью, он дал кое-какие пояснения. Рассказал о пробитых барабанных перепонках. О различиях между первым и вторым убийством. О «тунисской улыбке». Об отрезанном языке. А также о надписи из «Мизерере». Братья одинаково улыбнулись в ответ.

– У нас есть теория о серийных убийцах, – поделился Седоватый. – Хотите, расскажем?

– Валяйте.

– Вам знакомы «Вариации Диабелли»?

– Нет.

– Одно из лучших произведений Бетховена. Его шедевр. Некоторые даже называют его шедевром фортепианной музыки. Возможно, это преувеличение, но как бы то ни было, его можно рассматривать как квинтэссенцию произведений для фортепиано. Вначале звучит одна тема, почти неуловимая, которая набирает силу, раскрывается, бесконечно изменяется…

– Не вижу связи с убийствами.

Санто покачал головой:

– Мы знавали великого пианиста, который отказывался записывать вариации в студии. Он непременно хотел исполнять их на концерте, без перерыва. И произведение превращалось в настоящее путешествие. Постепенное движение чувства. Каждая вариация обогащала другие. Каждый отрывок хранил в себе усталость предыдущего фрагмента и обещание следующего. Возникала сеть шахматных партий, перекличек, в некоем тайном порядке…

– Я по-прежнему не вижу связи.

Седоватый улыбнулся:

– Серию убийств можно рассматривать как вариации на тему. В каком-то смысле убийца пишет партитуру. А возможно, партитура пишет его. Как бы то ни было, его развитие неизбежно. Каждое убийство – это вариация предыдущего. Каждое убийство сообщает о следующем. За этим хитросплетением надо отыскать начальную тему, источник…

Касдан облокотился о стол и иронически заметил:

– И как, по-вашему, мне следует искать эту тему?

– Наблюдать общие мотивы. Но также и нюансы, отличия в каждом преступлении. Таким образом, тема неизбежно проявится.

Армянин встал и заключил тем же саркастическим тоном:

– Извините, но все это слишком сложно для меня.

– Вы читали Бернаноса?

– Давно.

– Подумайте о фразе, которой заканчивается «Дневник сельского священника»: «Что с того? Все благодать»[10]. Все благодать, майор. Даже ваш убийца. За поступками всегда есть партитура. Всегда есть воля Божья. Вам надо найти тему. Лейтмотив. Тогда вы найдете убийцу.

27

Черт бы побрал рождественские гирлянды.

Они нависали над каждым проспектом и кололи ему глаза, словно иглы.

Волокин молча страдал, сидя в такси. Блестящие фонарики, звезды, шарики, словно расплавленный свинец, терзали его нервы, как и все вообще, что связано с праздниками, а с детскими – в особенности. Но что-то в нем еще любило Рождество. Праздник до сих пор затрагивал какой-то кусочек его плоти.

Машина обогнула Опера Гарнье и застряла на пересечении с бульваром Оссман. Ничего не поделаешь – в субботу, 23 декабря, Галереи Лафайет ломятся от покупателей. На языке уличного движения – хуже не придумаешь.

Волокин разглядывал витрины. Огромный мишка с самым глупым видом лежал на спине, облепленный роем медвежат. А еще там были мишки внутри прозрачных рождественских шариков: они смахивали на подвешенных зародышей. Повсюду в самых причудливых позах торчали худые как спички женские манекены, напоминавшие анорексические призраки, у их ног паслись кролики-альбиносы, очень похожие на чучела. Его ломало от одного их вида.

Но пределом всему была очумевшая толпа. Впавшие в детство родители прижимали к себе своих отпрысков, словно собственные несбывшиеся мечты, и в полном восторге пялились на эти наивные сценки. На витрины, напоминавшие им, что время ушло и детство не вернешь, а впереди только кладбище. Кажется, Гегель говорил, что дети толкают нас к могиле.

Сквозь охватившие его ярость и презрение Волокин ощутил укол другого чувства. Его детской ностальгии. На поверхность, как скачущие кадры, вынырнули воспоминания. Ему стало дурно. Тошнота подступила к горлу, как бывало всякий раз, когда он вспоминал. И мгновенная реакция: сейчас бы ширнуться. В двух шагах, в районе Пигаль и улицы Бланш, он знал по меньшей мере трех дилеров. Один звонок, небольшой крюк, все шито-крыто, и сжимавший его обруч тоски разомкнётся.

Он сжал кулаки. Обещание, данное им самому себе. Ни грамма до окончания следствия. Ни единого укола, пока не взглянет убийце или убийцам в глаза.

Воло разрыдался. Горячие слезы омывали его гнусную рожу нарика. Из носа текли сопли, смачивая губы, так что он почувствовал привкус соленой морской воды. Подумал о своих расшатанных зубах, о прогнившем теле наркомана в период ремиссии – и разрыдался еще сильнее.

– Вы в порядке, месье?

Таксист настороженно поглядывал на него в зеркало заднего вида.

– Да. Все из-за Рождества. Терпеть не могу.

– Вот и я тоже. Все эти придурки так и лезут…

Водитель разразился обличительной речью против праздников. Воло не прислушивался. От рыданий ему полегчало. Они словно очищали его. Заглушали зов героина. Движение возобновилось. Он с облегчением разглядел улицу Лафайет. Шофер проскользнул в открывшуюся брешь, затем выехал на улицу Лафит прямо к Нотр-Дам-де-Лоретт. Наконец припарковался на улице Шатоден, рядом с Флешье.

Расплатившись, Воло выбрался из такси, вытирая глаза. Поднялся по ступенькам Нотр-Дам-де-Лоретт. Толкнул вращающуюся дверь. У каждой церкви есть своя изюминка, свое тайное сокровище. Очевидно, здесь эту роль выполнял кессонный потолок. Стоило поднять глаза, как в полумраке проступал ряд деревянных резных рельефов, тускло поблескивавших, словно пчелиные соты.

Он прошел несколько шагов задрав голову, прежде чем испытал новое потрясение. В церкви раздавалось хоровое пение, как в кошмарном сне, доносившееся неизвестно откуда. Русский был готов к удару, но реальность превзошла его ожидания. Он рухнул на стул. Проклятье! Столько лет прошло, а его фобия на голоса тут как тут, во всей красе, на кончиках его нервов…

Все его существо отторгало пение. Слышать детские хоры было выше его сил. Сам не зная почему, он их не выносил. Он зажал уши руками, когда один из голосов вознесся ввысь совсем рядом с ним.

– Что с вами, сын мой? Я отец Мишель.

Перед ним стоял священник, прищурив глаза, как дремлющий кот. Легавый едва не заехал ему по роже, но тут в нефе стало тихо. Голоса смолкли. Он успокоился.

– Мы готовимся к полунощной, – продолжал священник тихим благостным голосом. – Мы…

Он оборвал себя на полуслове. Волокин только что поднялся со стула и сунул ему под нос трехцветное удостоверение. Замешательство священника, словно бальзам, пролилось на его сердце. Он был счастлив доказать ему, что он не какой-нибудь бродяга и не нуждается в его сострадании. Черт побери, он легавый. И способен испортить священнику остаток дня…

Без дальнейших церемоний Воло объяснил, что расследует убийство Вильгельма Гетца и желает допросить Сильвена Франсуа.

– Вы подозреваете… Сильвена?

– Я просто должен его допросить.

Священник побледнел. Волокин проявил великодушие:

– Такова процедура. Мы обязаны допросить всех лиц из окружения Вильгельма Гетца, у которых есть судимости.

– У Сильвена нет судимостей.

– Потому что он несовершеннолетний. – К Воло возвращалась уверенность в себе. – Послушайте, святой отец, я работаю не в уголовке, а в отделе по защите прав несовершеннолетних. Меня направили сюда, потому что я умею разговаривать с мальчишками. Особенно с трудными. Так что позвольте мне несколько минут поболтать с Сильвеном, и все будет в порядке.

– Я… Ладно. Хорошо. Но позавчера уже приходил один полицейский и…

– Я знаю. Лионель Касдан. Мы работаем вместе.

Успокоившись, священник простер руку в глубину церкви. В полумраке русский разглядел мальчишек, которые цепочкой спускались с галереи. Он тут же узнал Сильвена Франсуа. Или решил, что узнал. Рыжий, с подстриженными ежиком волосами, он был на голову выше других. Казалось, он прожил больше лет. Глухих, порочных лет, каждый из которых стоил двух или трех.

– Сильвен тот, что…

– Ладно, – бросил Воло. – Я его узнал. Где бы нам поговорить?

Через несколько минут Седрик Волокин сидел напротив рыжего мальчишки в тесном кабинете, похожем на телеграфную будку начала двадцатого века. Над деревянным столом низко нависала голая лампочка. В углу бумаги, распечатки: приглашения на мессы, призывы к молитве, украшенные скверными фотографиями и набранные устаревшим шрифтом. У Волокина мелькнула мысль о запустении и изоляции католической веры, затем он сосредоточился. Потом вынул пачку «крейвен» и предложил сигарету парнишке.

Сильвен Франсуа, настороженно замкнувшийся в своей скорлупе, взял сигарету, как волк выхватывает протянутое ему мясо. Они сидели за маленьким столиком друг против друга, так что их лица едва не соприкасались.

– Давно поешь в этом хоре?

– Два года.

– Полный отстой?

– Да нет, терпимо.

Парнишка уклонялся от любого общения. Воло отметил про себя, что Сильвен Франсуа носит обувь сорокового размера. Значит, он не мог быть одним из убийц. Однако русский чувствовал, что из этого разговора может выйти толк.

– Вильгельм Гетц сегодня не пришел. Ты знаешь почему?

– Его убили. Все только об этом и говорят.

Парень глубоко затянулся. Волокин присмотрелся к нему получше. Черные глаза, очень белая кожа, какая часто бывает у рыжих, со следами от угрей, которые придавали ему нездоровый вид. Ежик волос охватывал голову словно обруч. Обруч, чтобы держать мысли в узде.

За этим лицом Воло видел нечто иное. Совершенно особую мозговую географию. Он читал книги о функциональных участках мозга: зоны, отвечающие за органы чувств, речь, эмоции… Эти зоны определяет воспитание. Их место. Площадь, которую они занимают в мозгу. Русскому вспомнилась фраза одного специалиста: «Если бы ребенка-волка, найденного в девятнадцатом веке в Авероне, можно было бы протестировать с помощью современного оборудования, несомненно, не удалось бы выявить ни единой зоны, характерной для человеческого мозга. Но зато его мозг оказался бы близок к волчьему, если действительно именно это животное занималось его воспитанием. Обонятельные тесты показали бы, что обширная территория его коры отвечает за эту способность…»

Вот что он прочел во взгляде Сильвена: особый мозг, отличающийся от мозга других детей. Мозг брошенного мальчишки, выросшего в джунглях человеческой мерзости. Основой служили родители, чью повседневную жизнь составляли наркотики и алкоголь, чья привязанность выражалась тумаками и окриками. Да, вполне определенная география. С обширными участками, отведенными недоверию, страху, агрессии, интуиции…

– А каким был Гетц?

– Жалкий тип. Одинокий, старый. Вечно носился со своими нотами.

– По-твоему, кто его убил?

– Старый педрила, такой же, как он.

– Откуда ты знаешь, что он был гомиком?

– У меня на такие дела нюх.

– А к тебе он никогда не приставал?

Новая затяжка. Долгая. Неторопливая. Отлично сыгранная роль невозмутимого крутого парня.

– Это у тебя только одно на уме. А Гетц не был извращенцем.

Инстинктивно Волокин понял, что ни дружескими разговорами, ни копанием в психологии он ничего не добьется. И решил говорить с ним на том языке, который в этом возрасте нравился ему самому.

– О'кей, приятель, – сказал он. – Ты знаешь, что мне нужно. Так что давай играть в открытую. Пятьдесят евро, если у тебя есть что мне сказать. А если вздумаешь морочить мне голову, схлопочешь по роже.

Сильвен Франсуа улыбнулся. Справа у него недоставало одного зуба. В этой черной дыре на мальчишеском лице было что-то устрашающее. Слуховое окошко, за которым открывался примитивный мозг.

– Травки у тебя не найдется?

Волокин выложил на стол десятисантиметровую палочку гашиша, завернутую в фольгу. Под голой лампой она сверкала, словно загадочный слиток.

– Из личных запасов. Гони информацию, чмо. И кури за мое здоровье.

Сильвен Франсуа раздавил под столом сигарету:

– Мы с Гетцем неплохо ладили. Он трындел, что у меня способности к пению. Даже говорил со мной по душам. Однажды мы с ним были в ризнице. Он запер дверь на два оборота. Я и подумал: одно из двух. Или я дам ему в морду, или он засадит мне в задницу. Но он просто хотел языком почесать.

– И что он тебе наговорил?

– Нес всякую дребедень. Что голос у меня супер-пупер, что я далеко пойду…

– И все?

– Дай еще сигаретку.

Воло снова протянул ему сигареты и дал прикурить. Надеясь, что дурачок не водит его за нос.

– Он быстро просек, что мне это все по барабану, и стал меня пугать. Всякими дурацкими наказаниями. Самое страшное, чем он мне угрожал, это что меня попрут из хора. Я чуть живот не надорвал от смеха.

– Ну и?..

– Тогда он сменил пластинку. Сказал, что если так пойдет и дальше, за меня возьмется Людоед.

– Людоед?

– Ага. Он несколько раз это повторил. Вообще-то он говорил по-испански: «El Ogro».

– Что за бред?

– Почем мне знать? Но, честно, он пристал как банный лист. Понес про какого-то Людоеда, который следит за нами и может жестоко наказать…

Сильвен посмотрел на горящий кончик сигареты и тихонько прыснул:

– El Ogro, прикинь…

– Твоя история ни хрена не стоит.

– Потому что я еще не закончил.

– Тогда продолжай.

Сильвен выпустил несколько идеальных колечек дыма. Очередное прекрасно сыгранное представление.

– Гетц все твердил об El Ogro. Это вроде как безжалостный великан, который слушает, как мы поем. И может разозлиться. Он меня уже достал со всей этой фигней. А потом до меня вдруг доперло. Гетц и правда в это верил…

– Как это?

– Он сам боялся. Прямо в штаны наложил от страха. Будто все это правда.

– Ну и чем закончился ваш разговор?

– Мы вернулись в церковь и снова стали репетировать. Гетц тогда положил руку мне на плечо, и тут я понял, что попал в точку. Он это сделал, чтобы успокоиться самому. Он-то думал, что выболтал мне страшную тайну. Что я ничего не понял, и это к лучшему. Его тайна – слишком страшная для ребенка, догоняешь?

Волокин задумался. Ничего подобного он не ожидал. El Ogro – что бы это могло значить? Опасность, которой так боялся Гетц? То, что убило его болью? У Волокина разыгралось воображение. El Ogro. Может, это он похитил Танги Визеля, а потом – Уго Монетье? Чудовище, которого привлекали чистые и невинные голоса. По причине, пока ему неведомой. Впервые он почувствовал, что его чутье дало сбой. Возможно, он с самого начала заблуждался со своими предположениями о педофилии и мести.

– И когда это было?

– Да недавно. Три недели назад.

Он подтолкнул к рыжему серебристую палочку:

– Из Афгана. Самое оно.

Мальчишка протянул руку. Воло накрыл ее своей ладонью.

– Слушай сюда. Только не вздумай даже пробовать герыч или крек, я об этом узнаю. Я знаком со всеми парижскими дилерами. Дам им твое имя и описание. И если что-нибудь выкинешь, гадом буду, вернусь и сверну тебе шею. С этого дня я буду за тобой приглядывать, гаденыш.

Сильвен Франсуа моргнул. В глазах у него промелькнул страх. Волокин улыбнулся ему. Он знал, почему парнишка испугался. Мальчик, состоящий на попечении социальных служб, как в зеркале, увидел в глазах легавого такую же, как у него самого, географию мозга. Внутренние участки, отвечающие лишь за инстинкт, страх, насилие. Примитивный мозг, занятый только выживанием, в конечном счете оборачивающийся конкретной, эффективной, беспощадной жестокостью.

Мозговая география волчонка.

28

Вот уже полчаса Касдан ждал перед церковью Нотр-Дам-де-Лоретт. Он кое-как, въехав на тротуар, припарковался на огибающей церковь улочке, внеся свою долю в царивший в квартале хаос. Он заранее послал русскому эсэмэску, предупредив, что едет за ним. Не получив ответа, отправил второе сообщение, что уже ждет его перед церковью. Но ответа по-прежнему не было.

Касдан уже снова взялся за трубку, когда Волокин вышел из церкви. В спортивной куртке и с ягдташем через плечо он походил на активиста движения за переустройство мира – такие ошиваются возле церквей с сумками, набитыми листовками, и вербуют себе сторонников.

Сумасброд спустился по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Когда он устроился на пассажирском сиденье, Касдан взорвался:

– Ты что, вообще мобильный не слушаешь?

– Извини, папочка. Важное совещание. Я только сейчас проверил сообщения.

– Есть новости?

– Ага, только не те, каких я ждал.

– В смысле?

– Сильвен Франсуа не убийца. К тому же он носит сороковой или сорок второй размер.

– Тогда в чем дело?

Волокин изложил суть дела. Страх Гетца. El Ogro. Разговоры о чудовище, которое похищает детей из-за их голосов.

Касдан не увидел в этих сведениях ничего стоящего:

– Чушь собачья.

Волокин извлек свой походный набор для косяков. Касдан проворчал:

– Ты не мог бы сделать передышку?

– Мне это полезно. Езжайте. Здесь повсюду легавые.

Касдан тронулся с места. За рулем он успокаивался, а ему это было необходимо.

– А что у вас? – спросил Волокин, склонившись над папиросной бумагой.

– Я нарвался на двух единственных в мире священников-криминологов.

– И что нам это дает?

– Дурацкие, но заразные теории.

– Например?

Касдан не ответил. Он поехал вверх по улице Шатоден до станции метро «Каде», затем свернул направо, на улицу Сольнье. У него была цель. Несколько сотен метров он ехал по улице Прованс против движения, словно у него был спецсигнал и настоящее удостоверение полицейского. Добравшись наконец до улицы Фобур-Монмартр, густо запруженной прохожими, остановился перед «Фоли-Бержер».

– Почему здесь? – спросил Воло, доводя до совершенства и без того уже безупречный косяк.

– Из-за толпы. Лучшего прикрытия не придумаешь.

Русский согласился, закуривая самокрутку. Клубы ароматного дыма заполнили салон. На самом деле для Касдана это было особенное место. В конце шестидесятых он влюбился в танцовщицу из «Фоли-Бержер». Эти воспоминания со временем не померкли. Как он в полицейской форме ждал ее в патрульной колымаге. Как она после выступления, все еще с блестками на груди, садилась к нему в машину. И ее вечные отговорки. Она была замужем. И не любила ни легавых, ни парней на мели…

Касдан молча улыбался. Воспоминания убаюкали его. Он уже в том возрасте, когда любой парижский квартал связан для него с памятным событием.

– Обхохочешься, – ухмыльнулся Воло. – Курю я, а вставляет вас.

Армянин очнулся от воспоминаний. В машине висела плотная дымовая завеса. Ни зги не видно.

– Не опустишь стекло со своей стороны?

– Легко, – ответил русский. – Так что за теории?

Касдан повысил голос, чтобы перекричать гул толпы, заходившей в театр:

– Оба священника подметили любопытную деталь. В общем-то вполне очевидную.

– Что за деталь?

– Отсутствие мотива. Не было причин устранять Гетца. Я повелся на твои россказни о педофилии, но никаких доказательств мы не нашли.

– А политический след?

– Одни догадки, ничего конкретного. Даже если допустить, что бывшие генералы устраняют лишних свидетелей, хотя и само по себе это дикость, к чему им все так усложнять? Увечья, надпись и прочее.

– И что дальше?

– Кюре выдвинули версию о серийном убийце. Которому не нужен особый мотив, он получает удовольствие от убийства.

Волокин уперся каблуками в приборную доску:

– Касдан, нам известно, что их несколько. И что это дети.

– Знаешь, Фрейд что-то говорил о том, как нас зачаровывают маленькие дети и большие преступники. Наши маленькие дети вполне могут оказаться большими преступниками. Одновременно.

– Еще вчера вы и слышать не хотели о том, что ребенок может быть жестоким.

– Для полицейского самое главное – гибкость мышления. Священники навели меня на мысль. Преступления следуют определенному ритуалу. И этот ритуал совершенствуется. Гетца убили болью, проколов барабанные перепонки. Так же поступили и с Насером, но в его случае добавились новые страшные детали. «Тунисская улыбка». Отрезанный язык. Кровавая надпись. Убийца или убийцы говорят с нами. Их послание усложняется.

Волокин выпустил в окно длинную струю дыма, похожую на ящерицу.

– Поподробнее.

– В одном из четырех хоров, которыми руководил Гетц, есть два-три мальчишки, вроде такие же, как все, а на самом деле – другие. Бомбы замедленного действия. Их смертоносный заряд срабатывает от какого-то сигнала. Что-то в Гетце превращает детей в убийц. Это «что-то» имеет огромное значение: теперь нам придется по-другому взглянуть на самого Гетца, лучше изучить его, пока мы не определим, что в нем и его поведении вызвало подобную реакцию. В самом чилийце, в его личности, профессии, действиях кроется некий знак, некая деталь, которая побудила детей к убийству. Когда мы обнаружим этот знак, мы вплотную подойдем к тем, кого ищем.

– А Насер?

– Возможно, в нем тоже есть тот же знак. Или преступный заговор по неизвестной нам причине включал в себя маврикийца. А может, Насера убили, потому что он что-то видел. Но теперь убийцы будут следовать своим путем. Машина запущена.

– А если этот сигнал – какая-то вина, преступление? И это возвращает нас к моей первоначальной теории о мести.

– Вот только за два дня мы так и не нашли доказательств того, что Гетц в чем-то провинился.

– Пусть так. У вас есть идеи получше?

– Я думаю о музыке.

– О музыке?

– Когда Гетца убили, он как раз играл на органе. Что, если приступ у детей вызвала определенная мелодия?

– Вы точно сегодня ничего такого не принимали?

Касдан повернулся к напарнику. Голос его усилился. Он развел руками:

– Шестнадцать часов. Ребятишки играют во дворе, за собором Иоанна Крестителя. Вдруг до них доносится игра на органе. Среди шума дети-убийцы различают мелодию. Этот отрывок манит к себе, затягивает. Они вступают под свод, ведущий внутрь церкви… Толкают приоткрытую дверь… Проникают в неф и поднимаются по ступенькам, ведущим на галерею… Музыка гипнотизирует, околдовывает их…

– Иначе говоря, мы возвращаемся к мальчикам из хора Иоанна Крестителя?

– Не знаю.

– А под мелодией вы подразумеваете какое-то определенное произведение?

– «Мизерере» Григорио Аллегри.

– Но это вокальное произведение.

– Наверное, его можно исполнять на органе.

– Почему же Гетц в тот день выбрал именно эту вещь?

– У меня нет объяснения. Но я уверен, что «Мизерере» играет в этом деле какую-то роль. Дай мне договорить. И вот звучит определенная мелодическая линия. Знаменитые очень высокие ноты. Да ты наверняка знаешь…

– Это самое высокое «до» из всех вокальных партий. Спеть его может только ребенок или кастрат.

– О'кей. И эти ноты ударяют детям в голову. Они им что-то напоминают. Они изменяют их личность. Им нужно оборвать эту мелодию. Уничтожить того, кто ее играет. Да. Я уверен, что музыка – один из ключей к этой истории.

Русский снова затянулся своим косяком:

– Ну, старина, не вздумайте взяться за наркотики, а не то греха не оберетесь…

Касдан продолжал размышлять вслух:

– Это преступление послужило толчком. Для следующего, а возможно, и для других, которые еще будут совершены. Уверен, что убийство Насера раскрывает истинную сущность убийц. Увечья. Надпись. В этом чувствуется ритуал. Возможно, месть. Но главное, удовлетворение желания. Это садистское преступление. Убийцы извлекли из него удовольствие. Они не торопились. Вдоволь натешились кровью и истерзанной плотью. Завершив жертвоприношение, они испытали удовлетворение и блаженство. И тогда они написали Богу… Они…

Его прервал звонок мобильного. Он ответил:

– Да?

– Это Верну. Вы где?

– На Фобур-Монмартр.

– Жду вас в церкви Блаженного Августина, в Восьмом округе. Только пошевеливайтесь.

– В чем дело?

– Еще один.

– Что-что?

– Еще один убитый, черт возьми! Все уже здесь.

29

Предъявив удостоверения, они направились в глубь нефа. Необъятное сумрачное пространство было еще темнее и холоднее, чем пасмурный день снаружи. Напрасно пытался проникнуть сюда скудный свет витражей. Лучи терялись во мгле, так и не достигнув каменных стен. Запах ладана лишь утверждал превосходство тьмы. Он клубился в полумраке, плотный, душный, горьковатый. За кадильницами полицейские в форме натягивали оградительные ленты. Напарники снова предъявили удостоверения и пошли по центральному проходу.

Бывший «внештатный певчий», Волокин знал многие парижские церкви, но в церкви Блаженного Августина ему прежде бывать не приходилось. Она оказалась огромной. Еще на улице он подивился куполу и крестам, придававшим храму нечто византийское. Теперь же его поразила царившая здесь удушливая атмосфера. В воздухе, будто напитанном отрицательной энергией, витало что-то зловещее.

В конце прохода парни из службы криминалистического учета устанавливали прожекторы. Издали вспышки света навевали мысли о празднике. Непривычное сияние, сулившее что-то необычное, как бывает, когда на улице снимают фильм. Хотя Волокин догадывался, что там, рядом с алтарем, кому-то уже не до праздника…

Они шли вперед. Волокин осматривался на ходу. Церковь была построена из сланца или лигнита. Казалось, она хранит в себе дух времени. Или это души умерших? Порождение сумрачного разума, темной стороны сознания. Сейчас, когда его глаза привыкли к полутьме, он разглядел справа и слева угольно-черные часовни, а над ними – серо-белые витражи. Одни эти витражи леденили кровь своим серебристым оттенком, напоминавшим зубные пломбы. От холода у Волокина заныли челюсти. Он разглядывал проступавшие в окнах изображения в свинцовых переплетах и размышлял о беспощадных холодных ангелах, чья логика абсолютно чужда человеческой.

Ни одной картины, если только их не скрывал полумрак. Прямые, застывшие скульптуры, такие же непреклонные, как колонны, поддерживающие свод. Все пространство, словно Эйфелева башня, было покрыто металлическими конструкциями, выдававшими истинное время постройки: конец XIX – начало XX века. Зато люстры напоминали о Прекрасной эпохе. Собранные в гроздья шары висели на гнутых крючьях, как старинные газовые рожки.

– Ну и дерьмо.

Навстречу им вышел чернобровый верзила в блестящем зеленом бомбере.

Волокин догадался, что перед ним Эрик Верну, возглавлявший следственную группу.

Тот тоже его заметил и спросил у Касдана:

– Что за тип?

– Седрик Волокин из ОЗПН. – Армянин обернулся к русскому. – Эрик Верну, первое подразделение СП.

Волокин протянул руку, но тот уклонился от рукопожатия.

– Что вы еще задумали? – прошептал он на ухо Касдану.

– Он мне нужен, – заверил Касдан. – Положитесь на меня.

Волокин посмотрел в глубь прохода. На алтарных ступенях суетились похожие на астронавтов криминалисты. Щелкали вспышки, усиливая мертвенно-белое сияние. Наверху возвышался балдахин. Нечто вроде катафалка метров десяти в высоту, закрытого пологом медно-ржавого цвета с блестящим рисунком. Сам оттенок, говоривший о промышленности, о некой темной энергии, перекликался с цинковыми и свинцовыми конструкциями этой церкви. Поистине, мертвец выбрал себе подходящее место.

– Идите за мной, – приказал Верну.

Он заставил посторониться полицейских в форме. В белой луже у подножия алтаря, прямо перед первым рядом стульев, был распростерт голый мужчина. Верхняя часть туловища лежала на ведущих к возвышению ступенях. Ноги сжаты. Одна рука опущена, другая воздета. «Поза мученика», – подумалось русскому.

Тело сверкало в лучах прожекторов. Его нагота выглядела непристойной, и в то же время в ней, бесстыдно выставленной на обозрение, было что-то нереальное. Казалось, что, впитывая в себя свет, плоть утрачивает материальность. Волокину пришла на ум сияющая скульптура из белого мрамора, вроде «Пьеты» Микеланджело. Скульптура, которой совсем не место в сланцево-свинцовой церкви.

– Вы знаете, кто это? – спросил Касдан.

– Один из приходских священников, отец Оливье. Одежду нашли неподалеку. Раздели и изувечили его после смерти.

Не нужно быть судмедэкспертом, чтобы обнаружить эти увечья. Пустые глазницы плачут кровавыми слезами. Залитый кровью рот превращен в разверстую рану, тянущуюся от уха до уха. Кулаки жертвы сжаты. Если следовать логике убийцы, легко догадаться, что они скрывают. В правой руке язык. В левой – глаза. Или наоборот.

– Похоже, его убили во второй половине дня, – пояснил Верну. – И ни одного свидетеля. Такая бойня в церкви – и никто ничего не видел. Надо думать, днем здесь никого не бывает.

Волокин и Касдан подошли к телу. Верну простер руку:

– Стойте. Не то наступите на самое главное.

Оба сыщика замерли. У их ног на черном паркете виднелась кровавая надпись:

Тебе, Тебе единому согрешил я и лукавое пред очами Твоими сделал[11].

Фраза была дугой развернута к нефу, словно предназначалась верующим, которые соберутся в церкви. Волокин подавил дрожь. Тот же почерк, что и в квартире Насера. Округлый. Старательный. Как из прописей. Детский почерк.

– Значит, серия, – пробормотал Верну у них за спиной. – Хренова серия.

Касдан обернулся к нему:

– Что-нибудь удалось найти?

– Пусто. Но есть новость и похуже.

Волокин подошел поближе. Ему хотелось узнать, что могло быть «похуже».

– Мне звонили, – прошептал Верну. – Пытались давить на меня.

– Кто?

– Контрразведка. Служба госбезопасности. Говорят, это их дело. Уже произвели обыск у Гетца.

Касдан и Волокин понимающе переглянулись: жучки.

– Они заберут у меня расследование, – продолжал Верну с холодной яростью. – И я, черт побери, даже не узнаю почему. А все-таки я с самого начала был прав: за всем этим стоит политика.

– Уж скорее похоже на ритуальные убийства, – заметил Волокин.

Верну взглянул на него. Отер лицо ладонью и обратился к Касдану:

– В этом вся загвоздка. Явно дело рук серийного убийцы, и в то же время тут замешана политика. Я уверен.

– Что известно о священнике? – продолжал армянин.

– Пока ничего. Только начали опрашивать его окружение.

Волокин заметил смуглого седоволосого коротышку, укутанного, словно сигара в обертку, в непромокаемый плащ. Под мышкой он держал портфель. Нечто вроде лейтенанта Коломбо, который, похоже, посреди этой бойни чувствовал себя вполне непринужденно. Наверняка судмедэксперт.

Оставив Верну, Касдан направился к нему. Волокин оказался в одиночестве. И снова стал изучать церковь. Это место выбрали не случайно. Оно предназначалось для очищения и прощения. Убийство и на этот раз олицетворяло искупление. Подняв глаза, он заметил крест из красной меди, возвышавшийся посреди алтаря. В лучах света он отбрасывал медовые отблески. Вся сцена представляла собой картину. Голое тело и этот крест составляли единую вертикальную композицию. Все вместе вызывало в памяти тревожные полотна Эль Греко.

Волокин подошел к Касдану, говорившему с Коломбо. Он расслышал последние слова доктора:

– Та же песня, что и с первыми двумя.

– Ему проткнули барабанные перепонки?

– Думаю, да.

Медик говорил с испанским акцентом, напоминавшим опереточное сюсюканье, довольно забавное, но Касдан не улыбался:

– А увечья?

– Убийца не вырезал язык, как у индийца. Он вырвал глаза. И опять уже у мертвого. Ты, верно, догадываешься, что у него в каждой руке по глазу. Плюс «тунисская улыбка». Но это, по-моему, так, для антуража.

– Антуража?

– Ну да, чтобы усилить ужас целого. И ему это удалось. Как по-твоему?

Волокин бросил взгляд на жертву, заставив себя всмотреться в жуткую рану на лице. Черный оскал от уха до уха. Он не решился сказать Касдану – для него это было бы слишком, – но он чувствовал за этой улыбкой что-то детское, клоунское, только в стиле ужастика.

– А что ты скажешь об увечьях? – спросил Касдан. – Работа профи?

– Вовсе нет. Скорее жестокого дикаря. К тому же сделанная в спешке. Убийца и не пытается изощряться. Все, чего он хочет, – вырвать то, что связано с кровавой цитатой. «Лукавое пред очами Твоими сделал…»

– Это все?

– Нет. У меня для тебя хорошая новость. Похоже, тест на металлизацию у предыдущей жертвы кое-что дал.

– В ушах?

– Нет, во рту. На месте отрезанного языка выявлены следы металлизации. Их сейчас изучают. Я получу результаты вечером. Самое позднее завтра утром.

– Супер. Дашь знать?

– Ясное дело, дружище. Но за это вечером тебе снова придется меня угостить.

Касдан наконец улыбнулся:

– Вижу, ты вошел во вкус, негодник! Успокойся, принесу тебе пирожков. Позвони мне, когда закончишь вскрытие.

Армянин направился к криминалистам, толпившимся справа от алтаря. Русский последовал за ним. Касдан явно чувствовал себя здесь как акула в глубоких водах океана. Он обратился к одному из экспертов. Тот опустил капюшон, обнажив продолговатую седую голову.

Когда Воло подошел к ним вплотную, он как раз говорил:

– Напоминает кусочки паркета, но это не так. На мой взгляд, здесь то же дерево, что и на первом месте преступления.

– А на бульваре Малерб, где убили индийца, ты ведь тоже его нашел?

– Точно, в коридоре.

– Той же породы?

– Скажу через пару часов.

«Космонавт» вернулся к своим коллегам, суетившимся среди фотографических вспышек. Каждый раз сноп света превращал призраки из позитивов в негативы. Они чернели и тут же опять становились светлыми. В этом святилище их мгновенная трансформация казалась чудом. Вспышки святости, мелькавшие в храме сумрака.

– Все, валим отсюда.

Как верный пес, Волокин последовал за хозяином. В душе русский улыбался. Ведь он один владел стоящей информацией о месте преступления.

Они прошли через портал, украшенный медальонами из базальта. На площади перед церковью полицейские еле сдерживали растущую на глазах толпу. Над рядами зевак торчали камеры со знакомыми логотипами: TF1, I-TELE, LCI, FRANCE 2… У некоторых через плечо висели магнитофоны с цветами крупнейших радиостанций: RTL, EUROPE 1, NRJ.

Значит, свора почуяла добычу. Наконец-то. Журналисты пытались прорваться сквозь кордон, вопя о «свободе прессы» и «праве на информацию».

Волокин ощущал себя странно легким, свободным, ничем не стесненным.

Массмедиа вступили в большую игру.

Но никто пока не знал, что настоящими следователями в этом деле были два безымянных изгоя.

30

– Если вы еще не догадались, эта надпись тоже из пятидесятого псалма. Из «Мизерере».

Касдан не ответил. Он только отметил про себя, что накануне даже не потрудился прочитать полный текст псалма. Боже милостивый, он стареет. Он стареет, а они всё топчутся на месте.

– Этот текст в центре всего.

– Да неужели? – раздраженно проворчал армянин.

Он отпил глоток кофе. Какая дрянь. Чтобы подвести итоги, они выбрали забегаловку на улице Ла-Боэси. Лампы дневного света напоминали ему шары в люстрах церкви Блаженного Августина. Здесь царил тот же причудливый дух кабаре, разве что кабак был ярко освещен. На фоне ненастной ночи свет казался еще ярче.

Волокин склонился к нему. Он вертел в ладонях бутылку диетической колы. Касдан уже привыкал к его перепадам настроения. Парень словно загорался изнутри. Наверняка все дело в ломке. Если только он не принимает что-то втихую.

– Можно мне поговорить с вами о псалме?

– Валяй. Ты, похоже, в ударе.

– Считается, что большая часть молитв «Книги псалмов» написана самим Давидом. Давидом, царем-пророком. Царем-поэтом.

– И что с того?

– А то, что Давид – воплощение вины и прощения.

– Как это?

– Немного библейской истории вам не повредит. Однажды Давид увидел купающуюся женщину. То была жена Урии Хеттеянина. Он ее возжелал. И начал подбивать к ней клинья. Беда в том, что у нее был муж. Как видите, за три тысячи лет ничего нового не придумали. Но Давид – царь, у него власть. Он призывает Иоава, своего военачальника, и приказывает ему: «Поставьте Урию там, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб он был поражен и умер…» Значит, Давид согрешил вдвойне, совершив прелюбодеяние и убийство. Впрочем, судьба его предначертана.

– Почему?

– Потому что он рыжий. Давид – красный царь. Тот, у кого кровь на руках. На его коже от рождения есть отметины.

– И чем все кончилось?

– Давид молит Господа о прощении и получает отпущение грехов. Он вновь будет «белее снега», как сказано в «Мизерере».

– Спасибо за урок. Но к чему ты клонишь?

– Да все к тому же. Отрывки из «Мизерере» объединяют вину и прощение. Убийцы приносят грешников в жертву, чтобы покарать их. А также чтобы их спасти. Вот почему они наносят им символические увечья.

– У нас по-прежнему нет ни единого доказательства, что жертвы в чем-то провинились.

Волокин хлебнул диетической колы. От ледяного напитка у него сел голос.

– Насчет двух первых жертв я и не спорю. Но с сегодняшним все иначе. Я знаю, в чем вина отца Оливье.

– Что ты несешь?

– В миру его имя – Ален Манури. Я его сразу узнал. Как говорится, широко известен в наших кругах. Я имею в виду, в отделе по защите прав несовершеннолетних.

– В связи с чем?

– Педофилия. Эксгибиционизм, фроттеризм, сексуальное домогательство с применением насилия. В двухтысячном и две тысячи третьем он был под следствием. Манури никак не мог держать член в штанах. Но привлечь его так и не удалось. Под давлением церковных властей родители забрали заявления. Манури даже не лишился сана. Доказательство – он служил в церкви Блаженного Августина. Одно мы знаем наверняка: отец Оливье – настоящий грешник.

Касдан был потрясен. У русского наверняка еще полно сюрпризов.

– Наказание, – продолжал Волокин, – вот ключ к убийствам. Наказание, которое сливается со словами молитвы. Первая надпись гласила: «Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего, и язык мой восхвалит правду Твою». И убийца вырезал Насеру язык. Вторая надпись: «Тебе, Тебе единому согрешил я и лукавое пред очами Твоими сделал». Убийца вырывает у священника глаза. Эти увечья – искупительные жертвы. Они олицетворяют слова «Мизерере». Облекают молитву плотью. Чтобы наделить еще большей силой заключенное в словах прощение…

Касдан чувствовал себя совершенно измотанным. Он подозвал официанта. Ему хотелось расплатиться. И убраться отсюда. Чтобы больше не слушать всю эту чушь.

Но этот трепач, Волокин, не умолкал:

– Я скажу вам, что в этом деле не так. Мы буксуем, потому что все здесь правда. Одновременно. Факты накапливаются, но ни один из них нельзя опровергнуть. Невозможно исключить какой-либо след.

Касдан протянул официанту деньги. Волокин продолжал:

– Вы верите в политический след? И вы правы. Гетц погиб, потому что обладал сведениями о чилийских палачах. Первая правда. Его прослушивали, потому что его разоблачения были опасны и для французского правительства. Вторая правда. Да и с самим Гетцем не все ясно. Даже если он не был педофилом, я уверен: он совершил нечто непотребное, связанное с детьми. Правда третья. Следовательно, убийцы, дети, мстят за его преступные действия. Правда четвертая. С другой стороны, вы склоняетесь к версии о серийном убийце. И так или иначе вы правы. Дети, замешанные в этой истории, ненормальные. Они одержимы. Вы полагаете, что сигналом к преступлению им служит музыка. И в этом случае я согласен с вами. Обобщая, я уверен в том, что эти убийства связаны с человеческим голосом. С голосами детей. Короче, за всем этим кроется что-то другое. Какая-то угроза. Кто-то, кого Гетц называл «Эль Огро». Вот в чем наша проблема, Касдан: все здесь правда. Мы не можем, как обычно, действовать методом исключения. Нам скорее приходится накапливать факты. Чтобы найти правду, которая объединит все, что мы накопили.

Армянин хранил молчание. Он встал, взял мобильник и машинально проверил полученные сообщения. Войдя в церковь, он его выключил, а потом позабыл включить. Только что с ним пытался связаться Пюиферра.

Нажав кнопку, он перезвонил криминалисту.

– Приезжай ко мне, – сказал тот, едва услышав его голос.

– Куда?

– В Ботанический сад, в оранжерею. Войдешь через калитку на улице Буффона. Она будет открыта.

– А в чем дело?

– Приезжай. Не пожалеешь.

31

Улица Бюффона, 18 часов.

Касдан припарковал машину, заехав на узенький тротуар самой прямой парижской улицы. Разразилась гроза. Тугие плотные струи образовали дождевую завесу, скрывавшую темноту ночи. Полоски сумрака едва пробивались сквозь серебристое озеро, по которому, словно светящиеся буйки, плавали отблески уличных фонарей.

Касдан и Волокин без оглядки неслись под проливным дождем.

Открыв калитку, они добежали до стеклянного строения. Оранжерея блестела в ночи, как айсберг на черной морской глади. Под ударами дождевых струй они с трудом отыскали главный вход. Касдан подумал о зверье, живущем в Ботаническом саду и вынужденном покорно переносить дождь. О волках. О стервятниках. О хищниках.

Им открыл Пюиферра: узкое лицо, черные волосы, как у шайена. Касдан, от дождя накрывший голову курткой, надел ее как следует. Он проворчал:

– Может, объяснишь мне, какого хрена…

Криминалист улыбнулся. Его тонкие поджатые губы, казалось, были созданы для курения трубки.

– Не злись, приятель.

Он нахмурился, заметив Волокина. На этот раз Касдан представил их друг другу:

– Седрик Волокин, ОЗПН. Пюиферра, СКУ.

Они обменялись рукопожатием. Касдан уже любовался царством, ожидавшим их под стеклянной крышей. Буйные джунгли, от которых исходят зеленые и белые испарения. Огромные стволы почти полностью скрыты густой листвой. Лишь местами проглядывает кора, обросшая мхом и оплетенная лианами. Неописуемо душная чаща под гигантским стеклянным колпаком. Пюиферра шел по вымощенной плиткой тропинке, проложенной в этом рукотворном лесу. Напарники следовали за ним. В тишине было слышно, как их куртки шуршат о листву и по куполу стучат дождевые струи. Касдану чудилось, что он снова погрузился в воду. Прежде здесь была вода. Теперь она обрела тело. Руки из листьев, туловище из коры, ноги из земли… Сыщики шли молча, то и дело оказываясь в тупике. Оранжерея была еще открыта для посетителей. Но никого из сотрудников музея не оказалось на месте.

Они достигли лужайки, где деревья и растения наконец расступились. Их ожидала женщина. Миниатюрная, с покатыми плечами, закутанная в непромокаемый плащ. Руки тонули в рукавах. Удлиненное бледное лицо обрамляли черные волосы. В ней чувствовалось что-то восточное. Возможно, длинные черные брови или круги под темными, текучими, полными истомы глазами.

– Познакомьтесь с Авишан Хажамеи.

Касдан пожал ей руку – от ливня и оранжерейной сырости с него ручьями текла вода. Волокин кивнул, не подходя ближе.

– Добрый вечер. Вы ботаник?

– Вовсе нет. Я специалист по арамейскому языку. А также по библейской истории.

Армянин взглянул на Пюиферра.

– Музейный ботаник не смог к нам присоединиться. Но он позволил мне прийти и показать вам вот это. – Криминалист обернулся к серому дереву, чьи ветви ощетинились страшными шипами. Смертоносной порослью, густой, как листва других растений в этой оранжерее, но сухой и опасной.

– Acacia seyal. Более того, особый ее вид.

– Что это?

– Дерево, частицы которого нашли на галерее церкви Святого Иоанна Крестителя и в коридоре комнат для прислуги, где жил Насер. Точнее, то, что я принял за осколки дерева, оказалось шипами. Речь идет не об обычной древесине. Когда я получил результаты из лаборатории, то позвонил в Ботанический сад. Так и узнал, что это акация и растет она только в полупустынях Востока. В частности, в Израиле: в пустыне Негев и на Синайском полуострове.

– А в Европе?

– Какое там. Она нуждается в тепле, солнце и мистическом дуновении.

– Почему мистическом?

Теперь заговорила женщина:

– Это дерево очень часто упоминается в Библии. А главное, возможно, из него был сделан терновый венец Христа. Легионеры могли использовать его ветви, чтобы «увенчать» Христа и насмехаться над ним.

Профессор говорила с завораживающе-тягучим иранским акцентом. Касдану вспомнился удав Каа из «Книги Джунглей».

– На самом деле, – продолжала она, – мы не знаем точно, из какого материала был изготовлен терновый венец. Существует несколько школ. Некоторые колеблются между Paliurus Spina-Christi, Sarcopoterium Spinosum, Zizyphus Spina-Christi, Rhamnus catharticus. И еще Euphorbia Milii Splendens, известная также как терновник. Но что касается последней, это скорее недоразумение: ее так называют из-за шипов и красных цветов, которые символизируют пятна крови. На самом деле это растение в те времена не было известно в Палестине. Я же считаю, что речь идет именно об Acacia seyal. В иврите всегда используют множественное число – «ситтим», из-за переплетенных шипов…

Касдан повернулся к Пюиферра, который с улыбкой произнес:

– О'кей. Сейчас я все переведу на язык полицейских. Здесь есть по крайней мере два важных факта. Первый: этому дереву нечего делать в Париже. Мы находимся в том единственном месте, где его можно найти. Второй, хотя, я думаю, ты уже и сам догадался: его символическое значение. Я понятия не имею, что чертов убийца делает с этим растением. Носит ли он терновый венец или плетеную обувь из акации, но одно очевидно – это как-то связано с Христом.

Повисло молчание.

Только дождь продолжал стучать по крыше…

– Связано с Христом, – повторил криминалист, – и с грехом.

– Ваш коллега хочет сказать, – подхватила иранка, – что это дерево символизирует страдания Христа и одновременно искупление человеческих грехов. Чем больше физических страданий перенес Христос, тем больше людских грехов он, в символическом смысле, поглотил.

В голове Касдана все смешалось. Сейчас он очень отчетливо различал постукивание, которое слышал накануне у себя в коридоре. Трость. Палочка. У убийцы была трость, которой он пользовался, как слепец, чтобы ощупывать землю. И эта трость сделана из того же дерева, что и терновый венец…

Внезапно возникла еще одна идея. Прут. Прут для самобичевания. Армянин припомнил эту деталь. «Мизерере» – молитва, которую читают последние монахи, все еще практикующие самобичевание. Между всеми этими элементами несомненно существовала связь, но ему никак не удавалось ее найти. «Мизерере». Флагелляция. Дерево Христа. Наказание. Прощение…

Пюиферра подвел итог:

– Но самое лучшее я приберег на закуску. Прежде чем тебе звонить, я решил побольше узнать об этих частицах дерева. Знаешь, что такое палинология?

– Нет.

– Наука, изучающая рассеивание органической пыли, обнаруженной на предмете, – пыльцу, споры. Эта дисциплина позволяет определить регионы, в которых побывал предмет. Липкую ленту накладывают на образец и собирают пыль, которую затем изучают под микроскопом. В Форте Рони есть отдел, где проводятся такие исследования. Я передал им свои образцы, чтобы точно знать их происхождение. У них есть прибор, который…

Касдан раздраженно прервал его:

– Ты получил результаты – да или нет?

– Только что получил. Судя по найденной пыльце и спорам, дерево действительно побывало в Палестине. Возможно даже, в окрестностях Иерусалима. Иначе говоря, это то самое дерево, из которого изготовили терновый венец. Я имею в виду современное дерево.

Армянин заметил горящий взгляд Волокина. Казалось, русский полностью захвачен новыми сведениями. Пюиферра завершил свой рассказ:

– Была также обнаружена пыльца, характерная для других регионов. Чили. Аргентина. А также умеренная полоса Европы. Ничего не скажешь, эта акация повидала мир…

Еще одно важное слагаемое, с которым Касдан не знал, что делать. Ему вспомнились египетские иероглифы. Перед ним Розеттский камень, к которому у него нет ключа. И все же он мог представить себя Шампольоном, раскрывающим значение всего этого бреда благодаря одному-единственному символу, чью истинную роль ему предстояло понять…

– Спасибо за показ, – сказал он, пожав руку Пюиферра. – Нам пора.

– Я вас провожу. Я еще жду результатов анализа отпечатков обуви.

– Рассчитываю на тебя, когда ты их получишь.

Снова листва. Снова шорохи. На пороге оранжереи Пюиферра удержал Касдана за рукав, пропустив вперед Волокина.

– Он при исполнении?

– Отстранен.

Пюиферра усмехнулся:

– Ну и команда у вас. Прямо заирская армия.

32

Прикрыв голову курткой, они добежали до «вольво». Ливень не прекращался. Забравшись в машину русский предложил:

– Тут рядом, в начале улицы Бюффона, есть «Макдак».

– Твои «Макдаки» у меня уже поперек горла встали.

– Ой-ой-ой, какие мы сердитые…

– А чему радоваться? Мы по уши в дерьме. И чем дальше, тем глубже.

Волокин промолчал. Касдан взглянул на него: сумасброд, с чьих волос струилась вода, улыбался ему. Он дружески подсмеивался над ним.

– Если ты еще что-то знаешь – самое время сказать об этом.

– Как по-вашему, «христово дерево» вяжется со всем остальным?

– А то.

– Та женщина права. Это дерево – дерево страдания. Но такого страдания, которое ведет к искуплению. Христос пришел «стереть» людские грехи. Взять их на себя, чтобы они были прощены. Это как превращение: Иисус взял в руки земные грехи… – Волокин сомкнул ладони. – А потом, так сказать, выпустил их в небо. – Русский разжал ладони. – И это дерево – напоминание о том, что он сделал. Наши убийцы чисты. Они страдают за грехи тех, кого убивают. И поэтому причиняют им страдания. Чтобы тем вернее спасти их души.

Касдан, сидя за рулем, проверил сообщения на мобильнике.

– Вот что я чувствую, Касдан. Это дерево чисто, как карающая длань. Гетц, Насер, отец Оливье понесли наказание во искупление грехов. А поразившие их руки принадлежат истинным ангелам. Воплощенной чистоте. Тем…

– У меня сообщение от Верну.

Касдан включил громкую связь и набрал номер.

– Алло?

В салоне раздался голос Верну, неразборчивый из-за шума дождя.

– Это Касдан. Я с Волокиным. Есть новости?

– Я официально отстранен. Дело передают в уголовку.

– Кому?

– Начальнику группы по фамилии Маршелье.

– Знаю такого.

– Этот козел сумеет договориться с контрразведкой.

Касдан попытался изобразить сочувствие:

– Мне очень жаль.

– Ваши соболезнования мне ни к чему. У меня есть кое-что жареное. Вернулся атташе чилийского посольства. Его зовут Симон Веласко. Я только что говорил с ним. Он долго смеялся, когда узнал, что мы расследуем убийство политического беженца, жертвы диктатуры Пиночета.

– Почему?

– Если ему верить, Вильгельм Гетц сроду не подвергался преследованиям хунты. Совсем наоборот: он был по ту сторону баррикад.

– ЧТО?

– Что слышали. Гетц укрылся во Франции, потому что в конце восьмидесятых для палачей ветер переменился. Начались допросы свидетелей. Жалобы семей пострадавших, не только из Чили, но и из других стран. Я так и знал, Касдан, что ключ к разгадке – это политический след.

– Где мне найти этого парня?

– У него дома. Он только что вернулся из поездки.

Верну продиктовал координаты Симона Веласко в Рей-Мальмезон.

– Действуйте, – заключил он. – У вас пара часов форы. Я ничего не сказал Маршелье.

– С чего ты такой добрый?

– Сам не знаю. Из солидарности отодвинутых в сторону. Удачи.

Касдан помолчал. Тишину нарушали лишь дождевые струи, хлеставшие, царапавшие, встряхивавшие машину. Кое-что теперь стало для него очевидным. Все, что ему с самого начала было известно о Гетце, исходило от самого Гетца. Паутина лжи, которую он даже не пытался проверить. Вот вам и хваленое чутье легавого.

Через пару секунд он спросил:

– Кто будет говорить?

– Давайте вы. После речи о терновом венце у меня во рту пересохло.

– У нас две правды. Первая: теперь нам известно, в чем вина Гетца. Если в Чили он был палачом, значит, вины на нем предостаточно. Вторая: решись Гетц дать показания против своих бывших соратников, его свидетельства были бы очень важны. До сих пор я не понимал, что такое он узнал, когда его с завязанными глазами пытали в подвале. Но раз он был в команде негодяев, это все меняет. Нет никого опаснее раскаявшегося. Нашлось бы немало желающих заставить его молчать…

– Два мотива – чересчур, Касдан.

– Согласен. Но я полагаю, что в душе мы оба склоняемся к одному.

Напарники замолчали.

Отныне они разделяли одну истину.

В Париже пробил час возмездия.

И взвалили на себя эту работенку ангелы с чистыми руками.

II

Палачи

33

– Надеюсь, вы на меня не в обиде, но меня очень насмешило ваше предположение, что Вильгельм Гетц был жертвой чилийской диктатуры.

Касдан и Волокин переглянулись. Им было не до смеха.

– Мы не специалисты, – возразил армянин.

– Достаточно посмотреть на даты, – сказал Веласко. – Гетц покинул Чили в восемьдесят седьмом. Политические беженцы, я имею в виду тех, у кого были причины опасаться Пиночета, уехали в семьдесят третьем, сразу после переворота.

– Нам сообщили, что, когда Гетц уезжал, у него были проблемы с чилийским правосудием. Как это возможно, если он был на стороне властей?

– Даже там кое-что изменилось. Демократические организации при содействии Католической церкви собрали сведения о замученных, пропавших без вести и казненных и завели досье. Например, хорошо поработала команда адвокатов при «Викариате солидарности». В начале восьмидесятых годов поступили первые заявления. О похищениях, пытках, убийствах. То есть о том, что военные называли: арест, допрос, уничтожение. Считается, что в самые страшные годы пропало около трех тысяч человек. Среди них были не только чилийцы. Более того, «иностранцев» похищали чаще. Испанцы, французы, немцы, скандинавы… Их было много. До Пиночета режим Сальвадора Альенде создал нечто вроде социалистического интернационала. Воплощенная утопия, привлекавшая коммунистов со всего мира. Прекрасная эпоха! По крайней мере, для тех, кто верил в эти идеи.

Похоже, к Симону Веласко это не относилось. Высокий, борода с проседью. Его движения были широкими, а подкупающая улыбка еще шире. Он говорил по-французски без акцента, разве только с легким налетом снобизма, наверняка приобретенным на дипломатических раутах. Чилиец и не пытался скрывать свой социальный статус: выходец из среды крупной буржуазии, принадлежащий к высшему обществу Сантьяго, который в жизни не видывал ни застенков, ни леваков.

Атташе предложил им ледяной лимонад, не слишком подходящий напиток в такую погоду. Но у Веласко, похоже, всегда царило бабье лето, как на широте Сантьяго-де-Чили. Он принял их в своем кабинете: лакированное дерево, коричневато-красная кожаная мебель, запах сигар. В тусклом свете Касдан разглядел золотистые обложки изданий «Плеяды». Он надел очки и прочитал: Монтень, Бальзак, Мопассан, Монтерлан… Истинный франкофил.

Наполнив стаканы, Веласко поставил хрустальный графин на стол и уселся напротив:

– В восьмидесятых годах в Чили возобладала негласная амнистия, защищавшая палачей. Прежде всего, остается проблема пропавших. Нет трупа – нет убийства. Кроме того, в чилийском уголовном кодексе само слово «пытка» не упоминается. По умолчанию, военным нечего было опасаться. Но только по умолчанию, так как поступали жалобы из других стран. Множились требования экстрадиции. В самом Чили об этих жалобах говорили все чаще. О них упоминали газеты. На улицы выходили манифестанты. Пиночет старел. Да и сам мир менялся: диктатуры рушились одна за другой. Южноафриканский апартеид был на грани краха. Пошатнулся «железный занавес». Даже США уже не поддерживали так открыто южноамериканские диктатуры. Таким образом, встал вопрос: будет ли Чили экстрадировать своих убийц?

Касдан перебил его:

– Что и произошло с Пиночетом, верно?

– Не совсем. У Пиночета были проблемы со здоровьем. В Лондоне его оперировали по поводу поясничной грыжи. Он проявил беспечность. В самом деле, английская сторона не выдвигала против него обвинений, но судья Бальтазар Гарзон из Мадрида добился признания испанской жалобы действительной на территории Соединенного Королевства. Между двумя странами существует соглашение. Пиночет угодил в ловушку. Он больше не обладал неприкосновенностью. Не считая состояния здоровья и якобы старческого слабоумия. Именно так он и выкрутился.

Волокин перевел разговор в интересующее их русло:

– Вернемся к Вильгельму Гетцу. Что вы знаете о его участии в репрессиях?

– Оно не было ни существенным, ни официальным. Вильгельм Гетц не военный. Точно так же он не принадлежал к аппарату, обслуживавшему режим. Зато он был близок к руководству секретной полиции Пиночета.

– А чем, собственно, он занимался?

Веласко отер бороду:

– Точно не известно. Мало кто выжил после этих допросов. Но его имя упоминалось во многих жалобах. Очевидно, он присутствовал при пытках.

– Кое-чего я никак не возьму в толк, – вмешался Касдан. – Если жалобы поступают из Европы, зачем Гетцу укрываться во Франции? То есть лезть в пасть ко льву?

– Хороший вопрос… Здесь какая-то тайна. Похоже, что во Франции Гетц чувствовал себя в безопасности. Словно здесь он пользовался иммунитетом. На этот счет даже ходили слухи.

– Слухи?

Чилиец сложил ладони, намекая, что вопрос слишком щекотливый.

– В политическом отношении семидесятые годы были сложным периодом. Иногда страны заключали между собой странные соглашения. К тому же тайные. Известно, что некоторые чилийцы во Франции пользовались защитой.

– С какой стати?

– Тайна. Однако Гетц не единственный чилиец, нашедший здесь убежище. Франция приняла и некоторых членов секретной полиции. Все они получили статус политических беженцев. Что-то невероятное.

– У вас есть список этих «беженцев»?

– Нет. Тут нужно поработать. Если хотите, я могу этим заняться.

Касдан размышлял. Открывшиеся факты объясняли наличие жучков в квартире Гетца. Его свидетельство могло дискредитировать французское правительство, и контрразведка приняла меры.

Он предпочел играть в открытую:

– Мы думаем, что Вильгельм Гетц собирался выступить свидетелем на процессе по поводу преступлений против человечности в Чили, до вас не доходили такие слухи?

– Нет.

– Вам это кажется вероятным?

– Ну конечно. Совесть может заговорить в любом возрасте. Или же Гетц был каким-то образом заинтересован в том, чтобы все выложить. Допустим, его настигла чья-то жалоба. И так он хотел выкупить свою свободу. В этом отношении сейчас все происходит очень быстро.

– Что вы имеете в виду?

– Смерть Пиночета всех взбудоражила. Это подстегнуло уже начатые судебные разбирательства. Смерть генерала доказала, что большинство виновных вот-вот умрут своей смертью, так и не понеся наказания. Полагаю, судебные власти развили бурную деятельность. Вскоре начнутся процессы и полетят чьи-то головы.

– В Европе или в Чили?

– Да повсюду.

– А вы не знаете французских адвокатов, занимающихся подобными делами?

– Нет. Я в подобных преследованиях не участвую. У меня иная роль. Зато я назову вам человека, который может оказаться полезен. Это политический беженец. – Он усмехнулся. – Настоящий. «Sobreviviente», выживший, который вынес страшные допросы, прежде чем оказался во Франции. Этот человек основал сообщество, цель которого разыскивать палачей, где бы они ни были.

Волокин вынул блокнот «Rhodia»:

– Как его зовут?

– Петер Хансен. Швед. Все тот же левый Интернационал… Это его и спасло. Шведское правительство вытащило его из чилийских застенков.

Веласко поднялся и обошел письменный стол, чтобы выдвинуть ящик. Надел очки и полистал записную книжку в кожаном переплете. Показал координаты шведа. Волокин переписал их.

– Последний вопрос, – сказал Касдан. – Из чистого любопытства. Откуда вы-то все это знаете? Похоже, вы хорошо осведомлены.

Веласко расплылся в улыбке:

– Я стал атташе всего пять лет назад. Это почетный пост после выхода на пенсию. Прежде я был следственным судьей.

– Вы хотите сказать…

– Да, я один из судей, преследовавших Аугусто Пиночета. На его собственной территории. И поверьте, это было непросто. У генерала хватало сторонников, и никто в Чили – я имею в виду влиятельных лиц – не стремился вынимать скелеты из шкафов.

– Вы допрашивали Пиночета?

– Я даже посадил его под домашний арест!

Теперь уже Касдан живо заинтересовался этими историческими событиями:

– А как проходили эти допросы?

– Доходило до абсурда. Сначала и речи не шло о том, чтобы он лично приезжал на допросы. Поэтому я сам со своей секретаршей, ведущей протокол, наносил ему визит на вилле в Сантьяго. Просто звонил в дверь. С целой армией журналистов за спиной.

– А потом?

– Он предлагал мне чаю, и мы спокойно беседовали о том, сколько крови он пролил.

Касдан представил себе эту сцену – диктатор, который произнес знаменитые слова: «Так, чтобы я об этом не узнал, даже лист не шелохнется в этой стране», вдруг припертый к стене и вынужденный давать отчет в своих поступках перед этим элегантным аристократом…

– Вы знаете, – продолжал Веласко, – Пиночет был совсем не таким, каким его представляют. Он сам создал образ всезнающего безжалостного диктатора, хотя ничего особенного собой не представлял. Так, мелкий подхалим. Муж-подкаблучник. Его тщеславная супруга занимала более высокое положение в обществе. Когда ему было лет тридцать, она узнала, что он ее обманывает. С тех пор он больше не рисковал. До семидесятого года Пиночет мечтал стать таможенником. Это поприще казалось ему перспективнее военного.

Веласко отпил лимонаду. Даже спустя столько лет эти события казались ему нереальными.

– Самое дикое, – продолжал он, – то, что «Пиноккио», как его называли, был против государственного переворота. Он боялся! К власти он пришел случайно. Просто-напросто американцы возвели на трон самого старшего генерала сухопутной армии. Аугусто Пиночета. И вот тут-то он дал себе волю. Словно жестокий ребенок, которому позволили играть целой страной. Американцы могли радоваться: он расправился с социалистами, словно стремясь искоренить заразную болезнь. Тогда генералы говорили: «Надо убить суку, пока она не ощенилась».

Его рассказ напомнил Касдану то, что он слышал от Насера об операции «Кондор», направленной на уничтожение «коммунистического рака», где бы он ни был. Он упомянул об этом плане. Веласко ответил:

– Возможно, Гетц и обладал какой-то информацией. Не исключено, что он участвовал в операциях… Как знать? Его секреты умерли вместе с ним. Разве что он уже сделал свое признание. Попробуйте найти его адвоката.

Волокин вернул ему его записную книжку и закрыл блокнот. Дипломат встал и открыл дверь кабинета. В заключение он сказал:

– Вероятно, вы догадались, что я не был на стороне социалистов. Ни в коей мере. Я принадлежу к высшему чилийскому обществу и признаюсь, во времена Альенде мне было страшно, как всем обеспеченным людям. Мы опасались за свое имущество. Боялись оказаться под властью русских. Боялись, что страна погибнет. В экономическом отношении она уже оказалась на краю пропасти. Так что, когда произошел путч, мы перевели дыхание. И закрывали глаза, когда военные убивали тысячи человек на стадионе Сантьяго. Когда в Чили свирепствовали карательные отряды. Когда студентов, рабочих, иностранцев расстреливали на улице. Мы вернулись к своему прежнему буржуазному образу жизни, в то время как половина страны томилась в застенках.

Касдан и Волокин прошли за чилийцем до холла его жилища. Дом в испано-американском стиле, где было полно комнатушек с узкими окошками за решетками из кованой стали, по кастильскому обычаю.

На пороге Касдан спросил:

– Тогда почему вы преследовали Пиночета?

– Так получилось. На мой письменный стол случайно положили папку с делом. Она могла бы оказаться в соседнем кабинете. Я отчетливо помню этот день. Вы знаете Сантьяго? Это серый город. Город цвета свинца и олова. В той папке я увидел знак Божий. Мне дали шанс искупить свой грех равнодушия и соучастия. К несчастью, Пиночет так и умер безнаказанным, а я все так же разыгрываю аристократа в вашей стране, попивая лимонад…

– Во всяком случае, Гетц искупил свою вину. Его наказанием стала смерть.

– Вы полагаете, что его смерть связана с прошлыми событиями?

Касдан отделался дежурной фразой:

– До сих пор мы не исключаем никакую возможность.

Веласко кивнул. Он усмехнулся в бороду, словно говоря: «Вы в дерьме, а я хорошо знаю, каково это». Открыл дверь, позволив ливню залить порог:

– Удачи. Я позвоню вам, когда раздобуду список палачей, «импортированных» во Францию.

Касдан и Волокин бросились к седану. Дом Веласко находился в жилом квартале Рей-Мальмезон. По обе стороны шоссе были видны только густые кусты и столетние деревья.

Волокин по-прежнему держал в руке блокнот с координатами Петера Хансена, политического беженца, преследовавшего чилийских палачей. Они поняли друг друга без слов. Впереди у них целая ночь, чтобы идти по политическому следу.

34

Спустя полчаса Касдан маневрировал в тесном квартале Восемнадцатого округа, обливаясь потом от страха поцарапать свою тачку. Улица Рике. Улица Пажоль. И наконец, слева улица Гваделупы. Под проливным дождем эта узкая, как кишка, улица смахивала на барабан стиральной машины, в котором полоскались припаркованные машины. Петер Хансен жил в доме четырнадцать. Строение неопределенного возраста, зажатое между другими домами, словно пыльная коробка.

Универсальный ключ. Несколько слов консьержу, и вот они уже поднимаются на шестой этаж. Без лифта.

Лестница провоняла мастикой, лампы не горели. Они ступали по ступенькам при уличном свете, пробивавшемся в окна на каждом этаже.

На шестом этаже они нашли дверь Хансена – его фамилия была написана на карточке фломастером. Касдан подтянул штаны, поправил куртку и постарался выглядеть дружелюбным. Большой старый плюшевый дядя-полицейский. Он позвонил в дверь. Тишина. Позвонил снова. Опять ничего. Переглянулся с Волокиным: из-под двери пробивался свет.

Он забарабанил в дверь:

– Полиция. Откройте!

Русский уже вытащил «глок». Армянин тоже достал оружие, тихонько ругнувшись. Он толкнул дверь плечом, просто чтобы проверить запоры. Она не была заперта. Касдан отступил, чтобы распахнуть дверь ударом ноги.

И тут дверь открылась. На пороге показался высокий тощий мужчина, длинноволосый, с проседью в бороде.

– Кто вы такие? – спросил он очень спокойно.

Касдан спрятал оружие за спиной.

– Мы из полиции, – мягко произнес он. – Я майор Касдан. А это капитан Волокин. Вы действительно Петер Хансен?

Мужчина кивнул в ответ. На нем был бежевый полотняный фартук, в руке – деревянная ложка. Казалось, он ничуть не удивился появлению двух типов, на которых падал свет из прихожей. Спокойный и непринужденный, швед походил на того, кем он, несомненно, и был: типичный старый холостяк, стряпает себе ужин, пусть и немного поздно по французским понятиям.

– Можно войти? Нам надо задать вам несколько вопросов.

– Прошу.

Развернувшись, Хансен предложил им следовать за собой. Напарники незаметно убрали оружие и по узкому коридору прошли в крошечную гостиную. Продавленный диван и два потертых кресла окружали черный матросский сундук, заменявший низкий столик. По стенам развешаны разноцветные пончо. Кожаные маски, вещицы из лазурита, керамика, стремена из резного дерева, старинные медные навигационные приборы дополняли убранство. Касдан подумал, что подобными безделицами, вероятно, торгуют старьевщицы Сантьяго и Вальпараисо.

– Я провел в Чили всего несколько лет, – заговорил Хансен. – Худших в моей жизни. Но я полностью проникся этой культурой.

Касдан разглядывал старика в бесформенном свитере и линялых джинсах под фартуком. Он выглядел точь-в-точь как состарившийся хиппи, участник митингов протеста семидесятых. Армянин спросил еще спокойнее, стараясь смягчить свой обычный полицейский тон:

– Мы к вам долго стучались. Почему вы не открыли?

– Извините, не слышал вас с кухни.

Армянин взглянул на Волокина, который тоже казался озадаченным: в квартире было не больше шестидесяти квадратных метров. Но они не стали настаивать. Хансен указал на кресла:

– Пожалуйста, садитесь. Хотите вина, мате?

– Вина, спасибо.

– У меня есть дивное чилийское красное вино. Vino Unto.

Хансен говорил со странным акцентом, полускандинавским, полуиспанским, рубя слоги, словно тонкие кольца лука. Он вернулся на кухню. Касдан последовал примеру Волокина, уже скрючившегося на диване, и рухнул в кресло. Из кухни доносились вкусные запахи. Фасоль. Тыква. Стручковый перец. Кукуруза…

Через открытую дверь армянин наблюдал за хозяином. Чем-то он походил на Веласко. Такой же улыбчивый верзила с проседью в бороде и элегантными движениями. Но в шведе было и что-то нескладное, небрежное. Скорее он напоминал аристократа-битника. В семидесятых, когда Веласко беспокоился за будущее Чили в элитных клубах Сантьяго, Петер Хансен со своими друзьями-социалистами, вероятно, перестраивал мир.

Швед вернулся в гостиную с черной бутылкой, штопором и тремя пузатыми бокалами. Устроился во втором кресле и стал открывать свое «дивное вино». Пальцы у него были длинные и тонкие, словно щупальца.

– Вам известно, что в Чили – древняя традиция виноградарства? Говорят, будто она идет от конкистадоров, которые сеяли косточки от испанского винограда, чтобы получить вино для причастия… – Он открыл бутылку. – В Чили много чего рассказывают… Один певец написал: «Страна, полная надежды, где никто не верит в будущее. Страна, полная воспоминаний, где никто не верит в прошлое…»

Он медленно наполнил бокалы:

– Отведайте.

Они выпили. Касдан не пил вина целую вечность. Первая мысль при соприкосновении с напитком была о его мозгах – и о лечении. Он надеялся, что смесь таблеток с алкоголем не слишком ему навредит.

– Ну как?

– Прекрасно.

Касдан ответил наугад, в винах он ничего не смыслил. И уж тем более нечего было рассчитывать на любителя косяков, который, словно собака, нерешительно обнюхивал свой бокал.

– Чем я могу вам помочь? – спросил швед.

Касдан заговорил о деле, изо всех сил стараясь обходить истинную цель их поисков. Из его речи следовало, что они занимались убийством, «возможно» связанным с палачами чилийской хунты, «возможно» укрывшимися во Франции…

Ничуть не удивившись, Хансен спросил:

– Вы можете назвать имена?

– Давайте начнем с Вильгельма Гетца. Уже двадцать лет как он в Париже.

Хансен подскочил и дрожащим голосом произнес:

– У вас есть фотография?

Касдан вынул снимок, который тайком взял в администрации храма. Швед пристально вгляделся в него и мгновенно переменился в лице. Черты его заострились. Резче обозначились глаза, морщины, губы. Затем кожа посерела, стала тусклой и слилась с бородой. Хансен превращался в статую командора.

– Дирижер, – прошептал он, возвращая фото.

– Дирижер?

Хансен не ответил. После продолжительного молчания, с застывшим взглядом, он тихо пробормотал:

– Извините меня. Это все волнение. Я считал, что справился с этим, но… – Он овладел собой. – Главное, я думал, что этот человек мертв. – Тень улыбки прорезала его бороду. – Вернее, я на это надеялся…

Казалось, он онемел от шока. Встреча с прошлым потрясла его. Или все дело в Касдане, слишком массивном и грозном.

Вмешался Волокин. В их паре он был добрым полицейским.

– Мы понимаем ваше волнение, месье Хансен. Не торопитесь. Что вы можете сказать об этом человеке? Почему вы называете его «дирижером»?

Хансен глубоко вдохнул:

– Меня арестовали в октябре семьдесят четвертого. Я обедал дома. Наверняка соседи донесли. Тогда то, что ты иностранец, было достаточным поводом для ареста. Некоторых расстреливали прямо у двери дома, без суда и следствия. Нередко заодно убивали и доносчиков. Воцарился хаос. Короче, ко мне нагрянула военизированная полиция. Меня избили и отвезли в ближайший полицейский участок, где продолжали бить. Я не жаловался. Там была настоящая бойня. Одному студенту пуля попала в спину. Солдаты по очереди обеими ногами прыгали на рану…

Хансен умолк. От нахлынувших воспоминаний у него перехватило дыхание. Волокин как можно мягче спросил:

– Что было потом?

Помолчав, швед снова заговорил со своим монотонным акцентом:

– Меня бросили в синий грузовичок национальной разведки. Их называли «синими мухами». Уши заткнули влажной ватой, а лицо закрыли кожаной маской, из-за которой я ничего не видел. По пути мне в голову приходили странные мысли. Я не сказал вам главного: я не был членом «Народного единства». Скорее, просто социалистом… В то время я достиг пика своей бродячей жизни. Много наркотиков, много секса, чуточку медитации… В семидесятом я оказался в Катманду и встретил там чилийцев, которые описывали режим Альенде как волшебную сказку. Воплощенная мечта битников о жизни в общине. Из чистого любопытства я отправился в Сантьяго. Курил коноплю. Бывал на политических сходках Движения революционных левых… В основном чтобы клеить активисток. В общем, мне мало что было известно. И все же в тот день, в автобусе, я дал себе слово. Ничего не говорить. Странная штука – пытка и страх. Сила, которая потрясает вас в прямом и переносном смысле слова. Вы узнаете о себе, кто вы на самом деле: трус или храбрец. Когда я увидел, как эти гады изо всех сил стараются причинить мне боль, я решил больше ничего не говорить. Проявить героизм. Пусть и бесполезный. Что ни говори, до тех пор я не сделал ничего особенного. Так хотя бы умру красиво!

Теперь заговорил Касдан:

– Куда вас отвезли?

– Не знаю. Наверное, на Виллу Гримальди. Главный центр пыток в Сантьяго. Я утратил чувство времени и расстояния. Когда ничего не слышишь, ничего не видишь и тебя то и дело бьют просто так, без причины, всякая мера становится относительной…

– Именно тогда вы встретили Гетца?

– Нет. В ту ночь… В общем, по-моему, была ночь… Я попал в лапы военных. Побои. Ругань. Потом ванна. Они топили меня раз за разом. Иногда в воде. Иногда в горячем парафине или в экскрементах. Но я по-прежнему молчал. Они решили попробовать электричество. Было почти смешно, потому что они явно не умели пользоваться этим аппаратом. И тогда-то появились французы.

– Французы?

– Да, я думаю, это были французы. В то время я не говорил на вашем языке.

– А они там чем занимались?

Хансен улыбнулся. Он отхлебнул вина, и лицо его чуть порозовело.

– Догадаться нетрудно. Они готовили чилийцев. Показывали им, как действуют эти орудия, к какому месту лучше прикладывать шокер. Хотя до меня доносилась и португальская речь. Наверняка «ученики» из Бразилии. Да, я оказался учебным материалом для стажеров…

Полицейские переглянулись. Очевидно, речь шла о французских военных, откомандированных в Чили, чтобы обучать палачей. Инструкторах, помогавших хунте поскорее раздавить противника. Если Франция замешана в репрессиях, последовавших за государственным переворотом, у правительства были серьезные основания следить за Вильгельмом Гетцем на случай, если у него развяжется язык…

Волокин первым нарушил молчание:

– Как долго вы оставались в этом… месте?

– Не знаю. Я то терял сознание, то приходил в себя… Потом меня увезли. Снова грузовичок, снова затычки в ушах и кожаная маска. На этот раз мы ехали действительно долго. Не меньше дня. И я оказался в совершенно другом месте. В больнице. Я чувствовал запах лекарств. Но это была странная больница, и, похоже, ее охраняли собаки. Повсюду нас преследовал лай.

– Вас перевезли туда, чтобы лечить?

– Так я и подумал. Наивный. На самом деле допрос продолжался… Точнее, эксперимент…

– Эксперимент?

– Я стал чем-то вроде подопытного кролика, понимаете? Мои палачи поняли, что сказать мне нечего. Зато мое тело еще могло им пригодиться. Я хочу сказать, оно стало сырьем, чтобы испытывать пределы человеческих страданий, понимаете?

Касдан угрюмо слушал. Ему к этому дерьму не привыкать. Он так и знал, знал с самого начала, что это расследование, связанное с Чили, заведет их в самую гущу человеческой подлости.

– Что с вами сделали в больнице? – спросил он.

– Мне освободили глаза и уши. Белые кафельные стены, запахи антисептики, лязганье инструментов. Я отупел от усталости и боли, но страх тут же проложил дорогу к моему мозгу. Я знал, что уже умер. То есть стал «desaparecido». Пропавшим без вести. Человеком, которого не найти ни в каких реестрах. Вам ведь известно, что у Управления национальной разведки не было письменных архивов? Ни следа, ни слова правды. Машина тотального уничтожения, которая…

– Месье Хансен, что произошло в больнице?

– Пришли врачи. В хирургических масках.

– А Гетц, человек с фотографии?

– Да, он появился тогда же. На нем не было ни халата, ни маски. Одетый в черное, он походил на священника. Один из хирургов обратился к нему. По имени. Слова, которые он произнес, навсегда врезались мне в память…

– Что за слова?

– «Можно начинать концерт».

– Концерт?

– Представьте себе. Так он сказал. И именно это произошло. Через несколько минут, пока врачи выбирали инструменты, я услышал голоса… Детские голоса. Негромкие, приглушенные, словно в кошмарном сне…

– А что пели эти дети?

– В те времена я слушал много классической музыки. И сразу узнал произведение. «Мизерере» Грегорио Аллегри. Очень известный хорал а капелла…

Открылся еще один кусочек мозаики. Чилийцы – очередное дикое извращение – оперировали своих «подопытных животных» под звуки хорала. Хансен высказал свои мысли вслух:

– Палачи-меломаны. Вам это ни о чем не напоминает? Ну конечно, о нацистах! В центре их зловещей системы была музыка! Хотя удивляться нечему.

– Почему?

– Сами врачи были немцами. Между собой они говорили по-немецки.

Древние кошмары возвращались к жизни, воспроизводя все те же схемы террора. Нацизм. Южноамериканские диктатуры. Почти природное родство.

После долгого колебания армянин решился задать главный вопрос:

– Что сделали с вами эти врачи?

– Я бы предпочел умолчать об этом. Они меня резали, кромсали, истязали… Разумеется, без анестезии. Я пережил все муки ада. Несмолкаемые детские голоса сливались с лязганьем инструментов и моими воплями, а боль буквально рвала мое тело на части…

Хансен умолк. Гости также хранили молчание. Темные глаза шведа закатились. Наконец Касдан решился вырвать у него последнее признание:

– Как вы спаслись?

Хансен вздрогнул. Постепенно улыбка вновь заиграла у него на губах.

– Как раз в этом месте моя история приобретает неожиданный оборот. Я хочу сказать, весьма оригинальный. Врачи предупредили меня, что собираются дать мне наркоз.

– Чтобы прекратить ваши страдания?

Расхохотавшись, швед допил свой бокал:

– Это не в их обычаях. Какое там. Они всего лишь хотели поиграть со мной.

– Поиграть?

– Хирурги склонились надо мной, чтобы объяснить, что у меня есть шанс спасти свою шкуру. Для этого достаточно дать правильный ответ… Они меня прооперируют. Удалят один орган. Потом дождутся, когда я очнусь от наркоза. И тогда я должен буду распознать свою боль. Догадаться, какой орган они удалили. Лишь при этом условии меня оставят в живых. Если я ошибусь, они будут удалять другие органы, но уже без обезболивания, пока смерть не прекратит мои мучения.

В маленькой гостиной повисло молчание. Такое же ледяное, как вечная мерзлота. Ни Касдан, ни Волокин не решались возобновить допрос.

Наконец Хансен заговорил снова:

– Я вспоминаю об этом, как о сне… Я мирно уснул под звуки детских голосов… Мое состояние походило на транс. В мозгу всплывали разные образы: коричневатая почка, черная печень, окровавленная мошонка… Что они у меня украдут? Удастся ли мне определить источник боли?

Швед остановился. Напарники задержали дыхание. Они ждали окончания рассказа.

– На самом деле, – прошептал Хансен, – мне повезло. Органы, которые мне удалили, – их оказалось два, – очень легко угадать.

Одним движением он поднял поседевшие пряди, окружавшие его лицо.

На месте ушей были зарубцевавшиеся швы, напоминавшие колючую проволоку. Касдан заставил себя взглянуть на них. Волокин отвел глаза.

Несчастный глухо произнес:

– Так что не удивляйтесь, что я не отзываюсь на стук в дверь. Только когда вы ее толкнули, я заметил, как она сдвинулась с места. И с тех пор как вы вошли, я читал у вас по губам. Хорал «Мизерере» в исполнении детей был последним, что я слышал в жизни.

35

– Арно? Касдан.

– Хочешь поздравить меня с Рождеством?

– Нет. Надо кое-что выяснить.

– Мы оба уже не у дел, старина. Ты разве не в курсе?

– Ты что-нибудь слышал о французских инструкторах, которые в семидесятых годах давали уроки пыток в Чили?

– Нет.

Голос Жан-Пьера Арно раздавался в салоне машины. Волокин слушал молча. Он как раз раскуривал очередной косяк. В пламени зажигалки его лицо светилось, словно окруженное нимбом. Похоже, рассказ Хансена потряс парня, хотя смерть Насера и отца Оливье оставила его равнодушным.

– Можешь проверить? – продолжал Касдан.

– Я уже восемь лет как на пенсии. Да и ты тоже. На носу Рождество, и я только что приехал к детям. Такие вот дела, старичок. Ничего не поделаешь.

Жан-Пьер Арно был полковником Третьего парашютного полка морской пехоты, в восьмидесятых годах вступил в ряды военной разведки и завершил карьеру инструктором по оружию. Тогда-то Касдан с ним и познакомился. Оба они бывали на курсах, которые устраивали производители автоматического и полуавтоматического оружия.

– А не мог бы ты выяснить? – настаивал Касдан. – Обзвонить коллег? Мне нужны имена тех французских экспертов.

– Это же древняя история. Наверняка никого уже нет в живых.

– Мы-то с тобой живы.

Арно расхохотался:

– Ты прав. Подумаю, что тут можно сделать. Только после праздников.

– Нет. Это срочно!

– Старый ты хрыч, Касдан.

– Так ты мне пособишь?

– Я перезвоню завтра.

– Спасибо, я…

– За тобой должок, так?

– В точку.

Смеясь, полковник повесил трубку. Похоже, привычка Касдана не замечать, что он давно вышел в тираж, и веселила его, и огорчала.

Волокин прошептал:

– Вы сегодня ночью одолжите мне тачку?

Касдан молча покосился на него. Парень наконец раскурил косяк и улыбнулся:

– Я уже понял, что «вольво» вам как родной.

– Какой там на хрен родной? Зачем тебе моя тачка?

– Надо кое-что проверить.

– Что?

– Хочу копнуть поглубже насчет детей. И насчет голосов. El Ogro – уверен, это очень важно. Чилиец проработал в Париже двадцать лет. Я разыщу всех певчих, у которых он был регентом. Даже самых первых. Особенно их. Они вспомнят. И расскажут мне.

Касдан включил зажигание.

– У нас есть дела поважнее. Нужно разрабатывать политический след. Так или иначе, прошлое настигло Гетца.

– Здесь все связано. Дети-убийцы. «Мизерере». Чилийская диктатура. Все три жертвы одновременно преступники. Дайте мне время до утра, чтобы разобраться с этим. А завтра мы первым делом возьмемся за тогдашние франко-чилийские секретные делишки. Обещаю.

Касдан поехал по улице Шапель в сторону надземного метро.

– О'кей, – произнес он устало. – Я сойду и оставлю тебе тачку. Но не подведи меня, понял? Завтра в восемь – за работу. Рождество нам на руку. Уголовка притормозит, но и на месте стоять не будет…

– Что за чувак Маршелье, которому передали расследование? Дельный?

– Терпимый. Карьерист. В Конторе его прозвали Маршалом.

– А как человек?

– Себе на уме. Скользкий тип. Из тех, кто переспит с женой, а она и не проснется.

Волокин снова улыбнулся, опустив веки. Они подъезжали к площади Республики. Шум уличного движения. Огни. Ликование ночного Парижа. Касдану было тошно возвращаться домой. Лучше уж ночь напролет колесить по городу на пару с юным баламутом.

Не глуша двигатель, он притормозил на бульваре Вольтера, перед церковью Святого Амвросия.

– Ты умеешь обращаться с такими машинами? Особенно следи за зажиганием, оно…

– Не берите в голову. И забудьте обо мне. Эта ночь – моя.

36

Касдан сварил себе крепкий кофе и выпил его с пахлавой, которую вдова из Альфорвилля днем оставила для него на коврике перед дверью. Читать записку он не стал. Не было настроения для телячьих нежностей. Радости жизни на пенсии шли своим чередом, но он выбился из колеи. Снова оказался в шкуре легавого. В своей коже бойца.

Он растянулся на кровати у себя в спальне, с кофе и пахлавой на серебряном блюде, которое выиграл на турнире по тавле – армянской разновидности нардов. Можно было бы потушить свет и сразу же отключиться, но вспомнил о Волокине, и эта мысль придала ему сил. Он тоже хотел наверстать потраченное у Хансена время. Завороженные его рассказом, они так и не расспросили его ни о других палачах, живущих во Франции, ни об адвокатах, которые специализируются по делам о преступлениях против человечности.

Он дотянулся до книг по современной истории Чили, лежащих в ногах кровати. Открыл одну, чувствуя, как от кофе проясняются мысли.

Сначала обзор событий. Социалистическое правительство, продержавшееся три года, с семидесятого по семьдесят третий. Затем диктатура, длившаяся семнадцать лет. Говоря о путче, Симон Веласко заметил: «В экономическом отношении страна уже оказалась на краю пропасти». Он был прав. Забастовки рабочих, крестьянский бунт, продовольственный дефицит… Социализм Альенде породил в Чили разруху. На самом деле США исподтишка способствовали этому краху, саботируя все, что пытался предпринимать президент-социалист, накручивая профсоюзы, воздействуя на общественное мнение. Хорошенько намылив веревку, Вашингтон вышиб табуретку из-под ног режима. В семьдесят первом году североамериканцы заморозили кредиты для Чили. Им осталось только финансировать армию, чтобы совершить государственный переворот.

Откуда такая ненависть? По мере чтения Касдан находил ответы. По мнению правительства США, Сальвадор Альенде был виноват вдвойне. Его идеологическая вина заключалась в том, что он был социалистом. А экономическая – в том, что он собирался национализировать предприятия по добыче меди, главного природного ресурса Чили. Большая часть этих предприятий принадлежала американским компаниям. Дядя Сэм не любит, когда у него отбирают наворованное. Вся история Соединенных Штатов – сплошное вооруженное ограбление.

Лето 1973 года. Все рушится. Забастовки следуют одна за другой. Страна задыхается в экономической блокаде. Положение чрезвычайное. Сальвадор Альенде хочет провести референдум, надеясь вновь завоевать доверие народа, но ему не хватает времени. 11 сентября 1973 года фашисты из партии «Patria y Libertad», которых социалисты называли «прислужниками американского империализма» – их символом был черный паук, сильно напоминавший нацистскую свастику, – свергают народное правительство.

Касдан был совсем не прочь освежить свою память. Как и все, он слышал о государственном перевороте, совершенном Пиночетом, о бомбардировке президентского дворца «Ла Монеда», о героической смерти Сальвадора Альенде. Но прежде всего он был легавым и в то время все эти истории считал левацкими. А левые для него означали мятеж, утопию, гадюшник.

Он еще полистал свои книги. Войска бомбили дворец, требуя, чтобы Альенде сдался. Объявили его правительство низложенным. Один против всех, президент приказал вывести свою семью из дворца, заперся у себя в кабинете и снял со стены ружье, подаренное Фиделем Кастро. Образец чистого героизма, о самом существовании которого в наше время никто не знает.

В смерти Альенде было что-то патетическое и в то же время необычайно прекрасное, от чего теснило в груди. Взгляд Касдана задержался на знаменитой – последней – фотографии Альенде. Портрет усатого коротышки в водолазке, шлеме набекрень и со старым ружьем в руках. Герой, погибший за свой идеал. В своем последнем радиообращении Альенде заявил: «Я жизнью заплачу за доверие, которое оказал мне народ». И еще: «Преступлением или силой не остановить общество, идущее вперед. История на нашей стороне, а Историю вершат народы».

Касдан закусил губу. Социалисты ошибались во всем, но слабаками их не назовешь. Вот почему в глубине души он восхищался этими идеалистами. Он знал, что их великая мечта никогда не умрет. Их призыв найдет множество воплощений, но всегда будет сводиться к фразе, тысячу раз повторенной его поборниками: «Когда падет один революционер, десяток рук подхватит его ружье».

История репрессий интересовала его куда меньше. Все те же ужасы. Цифры, даты, бойни, без конца повторяющиеся в истории человечества. Сейчас считается, что число жертв государственного переворота составило десять тысяч человек. Девяносто тысяч заключенных томились в застенках первые полтора года режима Пиночета. Сто шестьдесят три тысячи чилийцев стали беженцами. Три тысячи бесследно исчезли. Их не нашли ни среди живых, ни среди мертвых. Они словно испарились.

Касдан пробежал перечень пыток, сначала на стадионе «Чили», превращенном в концентрационный лагерь, затем в тюрьмах и допросных, среди которых была и знаменитая вилла Гримальди. Электрошок, изнасилования, ванны, прочие зверства… Все это Касдан уже знал.

Зато он не нашел ни единого упоминания о таинственном месте, куда отвезли Петера Хансена. Кто были те немцы – меломаны и хирурги, словно вышедшие из кошмарного сна? Где Вильгельм Гетц дирижировал детским хором, когда заключенных подвергали вивисекции? Кто были французские военные, приехавшие помогать палачам Пиночета и совершенствовать их методы?

Об этом в книгах не было ни слова. Ни французских экспертов, ни нацистов, ни повышающих квалификацию палачей. Тут речь скорее шла об отморозках, о солдатах с дикими прозвищами: «Mano Negra» (Черная рука), «Muñeca del Diablo» (Кукла дьявола). Неграмотные крестьяне, заслужившие славу безжалостных убийц.

Армянин потер глаза. Два часа ночи. Он так ничего и не узнал. По крайней мере, ничего, что пролило бы свет на недавние серийные убийства. Если бы он питал слабость к дешевым детективам, то, наверное, представил бы себе престарелых чилийцев немецкого происхождения, которые в страхе за свою безопасность послали во Францию детей-убийц, чтобы те устранили нежелательных свидетелей…

Нелепость. К тому же не объясняющая всех фактов. Зачем тогда понадобилось убивать отца Оливье? Почему в центре серийных убийств оказались детские хоры? Почему убийцы соблюдали некий ритуал? И что связывало эти преступления с давними исчезновениями детей?

Касдан прекратил задаваться вопросами, не находя на них ответов. По спине пробежала дрожь. Ему мерещилось, что он опять слышит в темноте тот же тихий голос, что и прошлой ночью. «Кто там, черт тебя дери?» Поразительно нежный голосок. Смешливый. Голос, которому хотелось поиграться… Он понял, что боится. Боится ДРУГИХ. Боится, что они вернутся за ним, усталым шестидесятилетним человеком. Внезапно ему захотелось позвонить Волокину, но он одумался.

И тут зазвонил его мобильный.

– Мендес. Тебя все еще интересуют пробы на металлизацию в ранах маврикийца?

– Слушаю.

– Частицы железа. Мягкой стали. Вероятно, от ножа. Скорее всего, старинного, по крайней мере, девятнадцатого века. Есть также образцы кости.

– Кости?

– Да. Кости яка. Наверняка следы ножен. Я тут кое-кому позвонил. Возможно, это ритуальный нож из Тибета. Нечто вроде талисмана, который изгоняет призраков и ночные страхи. Короче, снова что-то непонятное.

Касдан попытался думать, но усталость взяла свое. К тому же новый кусочек головоломки переполнил чашу. Слишком много странностей. И к тому же никак между собой не связанных.

Он попрощался с патологоанатомом и вернулся в гостиную, запретив себе думать. Сел с кружкой кофе в руке у одного из мансардных окон, выходящих на церковь Святого Амвросия.

И здесь он попытался обрести покой, пережевывая другие пытки, другие ужасы, которые хотя бы были ему привычны. Раз уж его мучают кошмары, пусть они будут своими.

Густые заросли, тропа из латерита.

Он откинулся в кожаном кресле и позволил себе перенестись в Камерун.

К тому изначальному кошмару, который все объяснял.

37

Ночь на проводе.

Сначала Воло вернулся в дом 15–17 по улице Газана и перерыл музыкальный салон Гетца. Пока не отыскал профессиональный архив чилийца. Довольно любопытный архив: это оказался не список хоров, которыми Гетц руководил, а перечень произведений, исполнявшихся под его управлением. Рядом указана дата концерта, число хористов и название церкви.

Мотет Дюрюфле исполнялся в Нотр-Дам-де-Шан в 1997 году. «Ave Verum» Пуленко в церкви Святой Терезы в 2000-м. Адажио Барбера в Нотр-Дам-дю-Розер в 1995-м… Список оказался длинным. Кроме того, Гетц записал несколько дисков. «Мизерере» в 1989-м, «Детство Христа» в 1992 году…

Вот дерьмо. Ему были знакомы эти произведения, и при одной мысли о них его уже выворачивало. Он сосредоточился на именах и датах, чтобы отвлечься от звучавшей в голове навязчивой музыки. В течение почти двадцати лет Гетц дирижировал восемью разными хорами, по шесть-семь лет каждым.

Волокин переписал в блокнот названия приходов, из которых четыре были ему уже известны, и обзвонил одного за другим всех священников.

Семь из восьми взяли трубку. Заспанные священники или ризничие, не понимавшие, что происходит. Волокин предупреждал их: пусть приготовят свои архивы, потому что он сейчас подъедет, и ему совсем не до шуток. Он занят расследованием тройного убийства.

Он ехал через Париж в машине Касдана. Врывался в ризницу. Просматривал архивы хора. Как правило, реестры были в порядке, и он без труда находил списки детей, певших под управлением Гетца, и координаты их родителей.

И звонил им. Посреди ночи. Совершенно незаконно. Он не имел права вести это расследование и тем более досаждать людям посреди ночи, к тому же в канун воскресенья 24 декабря. Но все зависело от его силы убеждения в момент контакта.

Выглядело это примерно так:

– Капитан полиции Седрик Волокин, отдел по защите прав несовершеннолетних.

– Что?

– Полиция, месье. Просыпайтесь.

– Это розыгрыш?

Гнусавый, заспанный голос. Воло шел напролом:

– Хотите узнать мой регистрационный номер?

– Но ведь сейчас ночь!

– Ваш сын действительно пел в хоре в Нотр-Дам-дю-Розер в девяносто пятом году?

– Ну… да. В общем, кажется… Я… А в чем дело?

– Он по-прежнему живет с вами?

– Э-э-э, нет. Не понимаю…

– Можете дать мне его новые координаты?

– Да что происходит?

– Не беспокойтесь. Просто небольшая проблема с тогдашним регентом.

– Что за проблема?

– Его убили.

– Но мой сын…

Именно в этот миг Воло повышал голос:

– Вы дадите мне его координаты или предпочитаете, чтобы я приехал за вами?

Как правило, он получал номер телефона в ту же минуту. И звонил бывшему хористу. Чтобы снова услышать сонный голос и невнятные ответы. Мальчишки, ставшие взрослыми, ничего не могли припомнить. Пришлось перетрясти три прихода, сделать около сорока звонков, подкрепиться в «Маке» на площади Клиши, который работал в два часа ночи, прежде чем удалось нащупать кое-что серьезное. В церкви Святого Иакова на улице О-Па в Пятом округе.

Воло дозвонился родителям Режиса Мазуайе в три сорок ночи. Поартачившись, отец, простой рабочий с характерной речью, раскололся. В 1989 году его сын, певчий-виртуоз, исполнил сольную партию для диска «Мизерере», записанного в церкви Святого Евстахия в Сен-Жермен-ан-Лэ.

Сейчас ему двадцать девять лет, он открыл автомастерскую в Женвилье. Там и работает, и живет.

Волокин набрал номер. Его ждал сюрприз. После второго звонка ему ответил бодрый незаспанный голос. Без всякого предисловия полицейский спросил:

– Вы не спали?

– Я ранняя пташка. Да и работы поднакопилось.

Русский представился и стал задавать вопросы, готовый услышать в ответ все то же бессвязное бормотанье. Но Режис Мазуайе помнил все до мельчайших подробностей. Воло догадывался, что механик страстно увлекался пением, а записанный под руководством Гетца диск стал одной из вершин его жизни. Мазуайе спросил:

– Что случилось с месье Гетцем? У него неприятности?

Воло выдержал паузу. Похоронным голосом сообщил печальную новость. Повисло молчание. Очевидно, в голове его собеседника столкнулись две эпохи: волнующее прошлое и настоящее, полное ужаса и насилия, которое перечеркивало светлое воспоминание.

– Как… Я хочу сказать, как его убили?

– Избавлю вас от подробностей. Расскажите мне о нем. О его поведении.

– Мы были очень близки.

– Насколько?

Тот тихо рассмеялся в ответ.

– Не так, как вы думаете, капитан. Ведь вы, легавые, видите зло повсюду…

Воло стиснул зубы, чтобы не ответить, что зло действительно вездесуще. Но вместо этого приказал:

– Опишите мне ваши отношения.

– Месье Гетц доверял мне.

– Почему?

– Потому что он заботился обо мне. Он думал, что как певец я могу далеко пойти. Только надо спешить. Время было на исходе. Мне уже исполнилось двенадцать лет. До ломки оставался год или два.

– Он казался вам обеспокоенным?

– Пожалуй, да.

– В восемьдесят девятом году?

Волокин задал вопрос наудачу. Тем больше он удивился, попав в яблочко.

– Иногда, – продолжал Мазуайе, – мы с ним по вечерам задерживались, чтобы порепетировать, и я чувствовал его тревогу. У меня сохранилось это ощущение напряженности. Впрочем, я знал, чего он боится.

– Чего же?

– Однажды вечером, когда я репетировал «Мизерере» для будущей записи, Гетц казался особенно нервным. Он то и дело окидывал церковь взглядом, словно что-то могло появиться из-за угла.

– Продолжайте.

– А потом он расплакался. Меня это потрясло. Я думал, взрослые не плачут.

– И что он вам сказал?

– Кое-что странное… Он сказал, что дети не зря верят в сказки, которые им рассказывают. И что иногда людоеды вполне реальны…

Волокин почувствовал, как встали дыбом волосы у него на затылке:

– Он говорил вам о людоедах? А он употреблял выражение «El Ogro»?

– Да. Припоминаю. Он произнес именно это слово. По-испански.

– Дайте мне ваш адрес.

Мазуайе продиктовал свои координаты. Волокин предупредил:

– Я захвачу круассаны.

Русский все еще находился в церкви Святого Иакова на улице О-Па. Ризничий ушел спать, оставив боковую дверь открытой.

Прежде чем уйти, он хотел кое-что проверить. То, что уже некоторое время не давало ему покоя. Он набрал номер мобильного испанского полицейского из Тарифы. Тот говорил по-французски. Они вместе работали над делом педофила, который подбирал африканских детей-нелегалов и заставлял их сниматься в фильмах в стиле «гонзо». Самая дикая мерзость, да еще с гнусным довеском.

– Хосе?

– Да?

– Говорит Волокин, Хосе. Просыпайся, у меня срочное дело.

Испанец прочистил горло и отыскал несколько французских слов в глубине своего затуманенного сознания:

– В чем дело?

– Нужна информация об одном испанском слове.

– Каком еще слове?

– El Ogro – что это значит?

– Людоед, как и по-французски.

– И только?

Испанец, казалось, задумался. Волокин представил, как он в темной спальне стряхивает с себя остатки сна, стараясь обрести ясность мысли.

– Скажем, это чуть больше, чем просто людоед.

– То есть?

– «El Ogro» – то же, что «бука» по-французски или «boogeyman» по-английски.

– Тот, кто крадет детишек, когда они спят?

– Вот-вот.

– Спасибо, Хосе.

Он отключил мобильник. Сунул записи в свой ягдташ. Надел куртку. Когда он выходил, ему послышался подозрительный скрип в конце нефа, возле главного входа.

Он огляделся. Каменный зал освещала только лампочка в кабинете. Насторожившись, Воло потушил ее и стал ждать. Через витражи сочился слабый свет уличных фонарей. Ни звука, ни шороха. И все же сквозь тишину церкви, как ему казалось, пробивались неразличимые отголоски. Кто здесь?

Новый шорох в глубине хоров, ближе к алтарю. Русский поднялся на основание колонны, возвышавшееся над рядами стульев.

Он по-прежнему ничего не видел, но обрел уверенность.

Он здесь не один, а «их» несколько…

Вдруг он различил острую, как кинжал, тень, которая падала на центральный проход в слабом свете круглого витража. Эту вытянутую тень венчала шапочка. Или фуражка.

И все исчезло. Снова послышался шорох. На этот раз с другой стороны, у алтаря. Поворачивая голову, Волокин заметил, как тень промелькнула в углу между корпусом органа и колонной. Привидение не выше метра сорока. В зеленой шапке. Господи, что происходит? Ощущение было как под наркотой.

В полной тишине протекла минута. В тот самый миг, когда он решил, что ему все померещилось, послышался приглушенный смешок. Затем еще один, в другом месте. И еще один… Звуковые болотные огоньки.

Волокин ощутил в венах странный жар вперемешку с ледяными струйками страха. Он сам не заметил, как на губах у него появилась улыбка. «Вы здесь…» – прошептал он голосом, идущим из далекого прошлого.

И раскинул объятия, будто святой Франциск Ассизский, говорящий с птицами.

Но в следующее мгновение паника взяла верх, вырвав его из бредового состояния. В уголке сознания билось убеждение: против них у него нет ни единого шанса.

Дверь, которую ризничий оставил открытой, была всего в нескольких шагах. Шуршание под органом стало сигналом. Волокин сделал три шага в сторону. Нашел дверной проем. И скрылся, словно похититель церковных реликвий.

38

Дефанс. Нантер-Парк. Нантер-Университет…

Волокин мчался по автомагистрали, нависавшей над серой равниной предместья, рассекая его как на скутере. Он хорошо знал эту дорогу. По ней он ездил навещать старую Николь в приют в Эпине-сюр-Сен. Он делал это скрепя сердце. Никакой нежности к старой воспитательнице он не испытывал. Ему никогда не хотелось излить душу поддельной матери. У него нет семьи. И никогда не было. Он и не думал искать ей замену. Волокин хотел быть крутым. И в то же время в каком-то смысле чистым. Настоящий сирота. Никем и ничем не связанный. Без корней, без прошлого.

Чтобы отвлечься от этих мыслей, он включил радио. «Франс-Инфо». Без конца повторялось сообщение о смерти отца Оливье. Не так часто накануне Рождества в церкви убивают священника. Волокин слушал эти новости не без удовлетворения. Ни слова об убийстве Гетца. Ни об убийстве Насера. Пока СМИ сосредоточились на прошлом отца Оливье, он же Ален Манури, которому в 2000-м и 2003 году предъявлялось обвинение в нападении с целью изнасилования. Журналисты быстро раскопали темное прошлое священника. И неудивительно: Волокин himself[12] анонимно обзвонил их. Он предпочел направить их по ложному следу, чтобы не путались под ногами. Теперь русский был уверен: речь шла не о педофилии. По крайней мере, не в обычном смысле этого слова.

Режис Мазуайе дал совершенно четкие указания: ехать в сторону порта Женвилье, ориентируясь на высокую трубу, которая видна отовсюду. Автомастерская примыкала к площади перед поселком Кальдер, расположенным у подножия этой трубы.

Никакого навигатора в машине Касдана не было и в помине. Как и любых других новейших технологий. Нескольких движений Волокину хватило, чтобы вернулись забытые рефлексы. Он вспомнил машины восьмидесятых годов. Чувствительность переключателя скоростей. Урчание двигателя. Салон, пропахший кожей и смазкой. Такая машина – словно продолжение тебя самого. Ею действительно управляешь. Довольно приятное ощущение. Он испытывал приязнь к этой старой тачке, полной воспоминаний. В ней было что-то от самого Касдана.

Порт Женвилье. Он съехал с автомагистрали. Углубился в предместье. Окружающее уродство подавляло. Бесконечная череда поселков и заводов. Целые кварталы цвета грязного металла. Мир, поднявшийся из земли и сохранивший ее шлаки, своей монотонной палитрой повествующий о зарождении горных пород и металлов. Кое-где, словно кровавые раны, мелькали яркие мазки. Кирпичные фасады, вывески с красными надписями: КАЗИНО, ШОППИ. Затем вездесущий серый цвет брал свое.

Он отыскал улицу Фонтен. Одна из тех забитых рядами лавочек и бистро торговых улочек, которыми мгновенно обрастают поселки. Над ней нависала застроенная площадь, делая ее похожей на водяной ров перед бетонной крепостью. Волокин увидел булочную, которая только что открылась – было семь утра, – и купил свежих круассанов. Те, что захватил с собой из Парижа, он уже съел.

Он поехал вдоль улицы и заметил гараж Мазуайе. На самом деле он состоял из нескольких боксов, переоборудованных под мастерскую. Механик еще не поднимал гаражные ворота, но из-под двери просачивался лучик света.

Волокин припарковался и постучал по железным воротам. Он был чистым и свежевыбритым. Перед отъездом из Парижа наведался в общественный душевой павильон. Место для бродяг, которые пытаются сохранить лицо. Чем он лучше их? Одно он знал наверняка: в свою квартиру на улице Амло он не пойдет. Слишком много там таится воспоминаний, слишком много галлюцинаций. Китайские тени его прежнего кайфа словно впитались в стены, превратившись в балийский театр масок. Будто затягивали его обратно…

Он постучал снова. Стоя под душем, он прежде всего хотел смыть следы того кошмара. Галлюцинации, настигшей его в церкви. Может, он заснул? Видел сон?

Наконец ворота поднялись. Режис Мазуайе, верзила под метр девяносто, был одет в шоферский комбинезон, из-под которого выглядывал шерстяной свитер. Широкоплечий парень с черными кудрявыми волосами, блестящими как шелк. Вместо приветствия он улыбнулся широкой, до самых ушей улыбкой, дышавшей нетронутой пылкой юностью, которая будоражила, словно струя ключевой воды.

– Круассаны принесли? Класс. Входите. Я приготовил кофе.

Волокин прошел под наполовину поднятые ворота и оказался в гараже, оборудованном по старинке. Вокруг центральной ямы – шины, инструменты и модели автомобилей из другой эпохи, словно предназначенные для лилипутов. «Фиат-500», «Ровер мини», «Остин»…

– Только это и продается, – бросил Мазуайе с другого конца гаража. – Парижане обожают маленькие модели. Они от них без ума.

Хозяин гаража отчищал руки в ведре с песком. Лучший способ оттереть смазку. Волокин это не забыл: именно так поступал он сам, когда ремонтировал ворованные тачки со своими дружками-дилерами.

На верстаке между разводными ключами и отвертками урчала кофемашина. Благоухание арабики смешивалось с запахами смазки и бензина.

Мазуайе шагнул ему навстречу, продолжая тереть руки.

– Я тут много чего передумал после вашего звонка. Вспоминал те времена… Мой звездный час! Вы знаете, я ведь был одним из солистов хора. Проходил стажировки. Мы давали концерты. Гордость родителей, сами понимаете. Хотите послушать диск? Он у меня здесь.

От одной этой мысли у Волокина кровь стыла в жилах.

– Нет, спасибо, не стоит. К сожалению, у меня мало времени…

Похоже, Режис расстроился. Он продолжал более серьезным тоном:

– Все-таки что за дикая история… Как это произошло?

Волокин уже не мог отделаться парой слов… Он рассказал об убийстве, о ранах, нанесенных «шилом», но больше ничего не сказал. Ни слова о таинственном оружии. О страданиях жертвы. О том, что это убийство стало первым в серии.

Механик, к которому вернулась улыбка, подал кофе в кружках. От него исходила жизненная сила, хорошее настроение, которые благотворно подействовали на русского. Любопытная деталь: Мазуайе надел белые фетровые перчатки.

Волокин взял круассан. Его по-прежнему мучил голод. Голод наркомана в ломке, который набивает брюхо, чтобы заглушить другой, настоящий голод, тот, что в крови.

Механик в свой черед порылся в пакете и надкусил золотистый кончик:

– Кто, по-вашему, мог это сделать?

Русский доверительно признался:

– Не стану скрывать, мы в тупике. Поэтому хватаемся за соломинку.

– Выходит, я соломинка?

– Нет. Но меня заинтересовало то, что вы рассказали мне об El Ogro. Я об этом слышу не в первый раз. Вот я и думаю, что кроется за этим странным словом. Гетц чего-то боялся, тут мы уверены. Возможно, эта тайна как-то связана с его убийством…

– Не стоит слишком серьезно относиться к тому, что я наговорил. Это все детские воспоминания.

Волокин присел на огромный домкрат. Он действительно чувствовал себя лучше. Ему пришлась по душе эта комната, чем-то похожая на уютный, привычный чердак. За стопкой шин вертелся включенный на полную мощность электрический обогреватель.

– Расскажите мне о Гетце, – попросил он. – О его отношении к певчим, к хору. Поройтесь в памяти.

Мазуайе ответил не сразу. Он собирался с мыслями.

– Гетц искал чистоту, – произнес он наконец. – Я думаю, он был очень верующим. – Волокин вспомнил распятие, висевшее в спальне на улице Газан. – Христианский аскетизм – вот его путь. Потому-то он и руководил детскими хорами. Ему нравилась сама атмосфера невинности…

– Вы хотите сказать, из-за голосов?

– Ну конечно. Нет ничего чище, чем голос ребенка. Ведь и их тела тоже чисты.

– Поподробнее, пожалуйста.

– Мы тогда еще не достигли половой зрелости. У нас не было секса. Не было оформленных желаний. Это-то и нравилось Гетцу. Я был уже почти взрослым. Я понимал, что Гетц любит мужчин. Думаю, он переживал свой гомосексуализм как нечто грязное, греховное. Общаясь с нами, он очищался от грехов, понимаете?

Выходит, Волокин ошибался во всем. Гетц никогда не пачкал детей своими взрослыми желаниями. Скорее наоборот, дети своей невинностью помогали ему очиститься. Впрочем, за Гетцем и без гомосексуализма водилось немало грехов. Годы преступлений, пыток, пособничества чилийским и немецким палачам.

Он снова вслушался в голос механика, который теперь звучал мечтательно.

– Мы и сами были счастливы благодаря своей чистоте… Мы не отдавали себе отчета, но даже само наше непонимание было признаком чистоты. Дурачились в коридорах, хрипели, вместо того чтобы петь, и вдруг… – Он щелкнул пальцами. – Наши голоса парили в нефе, раскрывая чистоту наших душ.

Волокин принялся за третий круассан. Для механика парень оказался уж очень интеллигентным. Он завершил свою тираду, прошептав:

– Да, мы вправду были ангелами. Но ангелами, которым грозила опасность.

– Кто вам угрожал?

– Никто. Ломка. Мы знали, что это благословенное состояние долго не продлится. Зачарованное время.

Мужчина в комбинезоне встал и подлил себе кофе.

– Я много думал об этом явлении. Ломка означает половое созревание. А созревание – секс. Да, мы теряли свои ангельские голоса, когда нашим телом овладевало желание. Грех. По мере того как зло распространялось среди нас, наши голоса менялись. Половая зрелость – это грехопадение в библейском смысле слова.

Волокин в свою очередь наполнил кружку. Чувствуя, что подобрался к ключевому моменту расследования, снова угнездился на домкрате:

– Так думал Гетц?

– Разумеется. Он беспокоился за нас из-за наступления ломки. Я часто думал о нем. Позже. Когда мне исполнилось двадцать. Тогда мне вспомнились его слова. Я многое понял…

Он молча выпил несколько глотков. Пар от кофе окутывал его, словно материализованная печаль. Волокину хотелось скрутить косячок, но он опасался последствий. Хотя был уверен, что и механик с удовольствием курнул бы травки.

Каким-то отстраненным голосом Режис снова заговорил:

– Я ошибался насчет некоторых слов и поступков Гетца.

– Каких же?

– Ну, этот пресловутый El Ogro, о котором говорил мне Гетц… Тогда я подумал, что он уносит детей, которые плохо поют. Чтобы их наказать. Но теперь мне кажется, что все было наоборот.

– Наоборот?

– Людоеда, о котором говорил Гетц, привлекали безупречные голоса. Чем вернее мы пели, тем скорее он мог нас похитить.

Волокин подумал о Танги Визеле, об Уго Монетье. Слова Мазуайе только подтверждали его правоту. Вся эта история с похищением детей ради их голоса. Ему следовало выяснить, какой тембр и вокальный уровень был у тех двух мальчиков. Узнать, были ли они певчими-виртуозами?

– Я думаю, Гетц жил с этой постоянной тревогой. Он заставлял нас работать, совершенствоваться, вечно опасаясь, как бы мы не поднялись слишком высоко, не выделились. Ведь именно это совершенство привлекло бы чудовище…

– И вы можете это доказать?

– Конечно нет. – Он взглянул на дно своей кружки. – Ведь это было… так… ощущение.

– И все же…

– Ну взять хотя бы тот случай, о котором я вам уже говорил. Когда мы с ним репетировали «Мизерере». Я то и дело сбивался. Я начинал знаменитую партию солиста. Не знаю, слышали вы…

– Слышал. Я музыкант.

– Супер. Так вот, я пел и фальшивил. Гетц просил меня начать сначала. Он нервничал все больше и больше. И все поглядывал на галерею, как будто там кто-то стоял. Человек, который пришел меня послушать, понимаете?

– Понимаю.

– Самое странное – то, как вел себя Гетц. С одной стороны, он нервничал, когда я фальшивил. А с другой, казалось, был доволен. Точно я заваливал прослушивание, а он, пожалуй, был этому рад. Хотя я осознаю все это только теперь.

Волокин представил себе Людоеда, «пожирателя голосов», которого особенно привлекают некоторые ноты. Мелодическая линия «Мизерере».

Мазуайе высказал вслух то, что Волокин думал про себя:

– Я чувствую, что в тот день оказался на волосок от гибели. Вот почему Гетц плакал. От волнения. А может, и от радости. Я провалил пробу и остался в живых. Самое смешное, что потом мы записали «Мизерере» на диск, и тогда я спел безупречно. Но опасность уже миновала…

Волокин переваривал полученную информацию. El Ogro существует. Вильгельм Гетц, регент хора, был его загонщиком.

Помолчав, механик продолжил:

– Не знаю, есть ли тут какая-то связь, но на следующий год произошла та история с Жаке.

– Что за история?

– С Николя Жаке. Мальчишкой из нашего хора, который пропал в девяностом году.

– Что?

– Его так и не нашли. Помню полицейских, расследование, страх. В то время мои родители только об этом и говорили.

Вот дерьмо. Волокин клял самого себя. Всю ночь он копался в прошлом хористов. Искал бывшего певчего, который мог бы рассказать ему об El Ogro, но забыл о главном: проверить, не пропадал ли еще кто-нибудь из детей.

– Расскажите мне, – потребовал он.

– Да нечего рассказывать. Однажды прошел слух, что Жаке пропал. Больше его никто не видел. Ему было столько же, сколько и мне, – тринадцать. По-моему, легавые сочли, что он просто сбежал.

– Он был хорошим певчим?

– Лучшим. Достаточно сказать, что ему ничего не стоило взять верхнее «до» в «Мизерере». В день, на который была назначена запись, он охрип. Вот почему партию солиста исполнил я. Обычно он был нашим лучшим сопрано. Когда я услышал о его исчезновении, у меня мелькнула смутная мысль, что его унес людоед… Вместе с голосом… А на следующий год у меня начал ломаться голос, и я больше не пел в хоре. Мои тревоги улетучились.

Волокин одним глотком осушил кружку. Кофе был еще горячим, но сам он оледенел. Он думал о Жаке, мальчике, исчезнувшем на пороге отрочества. О Танги Визеле. Об Уго Монетье. Что с ними случилось?

Он поднял глаза. Механик продолжал говорить. Волокин видел его, но словно сквозь красную завесу, и ничего не слышал. Его взгляд упал на руки в фетровых перчатках, и он, чтобы прийти в себя, уцепился за эту деталь.

– Почему вы в перчатках?

Мазуайе взглянул на свои руки:

– Старая привычка… У меня аллергия на пластик. Поэтому, стоит мне оторваться от двигателей и ключей, как я надеваю перчатки. Чтобы не задумываться о составе каждого предмета.

Волокин тут же понял, что Мазуайе лжет.

И одна эта песчинка перевешивала все, что он рассказал.

Режис Мазуайе до конца застегнул молнию на своем комбинезоне, как бы подводя итог разговору.

– Должно быть, все это кажется вам не слишком конкретным.

– Напротив, я давно не слышал ничего более конкретного.

39

Завтрак уже стал для них ритуалом.

Волокин принес круассаны. Касдан колдовал над кофе.

И партнеры обменивались собранной за ночь информацией.

Русский позвонил около девяти, снова разбудив Касдана, – и это тоже стало частью утреннего ритуала. Старый армянин заснул в кресле в три часа ночи, погрузившись в воспоминания. Странные гости больше его не тревожили. И он не вернулся к чтению книг по истории. Просто задремал, как старый усталый пес. И не помнил, чтобы ему что-нибудь снилось. Просто черный провал. Это было здорово. Пока он накрывал на стол, а кофемашина делала свое дело, Волокин вкратце изложил ему последние события. Самым главным было свидетельство механика, бывшего хориста Режиса Мазуайе. При упоминании этого имени в мозгу Касдана что-то щелкнуло. Потрясающий голос, услышанный им в тот первый вечер в квартире Гетца. Ребенок, притягивающий болезненные воспоминания, словно психический магнит.

Механик тоже говорил об El Ogro и сообщил, что еще один мальчик из окружения Вильгельма Гетца, тринадцатилетний Николя Жаке, певчий-виртуоз, исчез в девяностом году.

Этот рассказ Волокин превратил в бредовую сказку. Якобы органист отбирал лучших певцов для какого-то чудища, питавшегося голосами. Воло уже проверил: и Танги Визель, и Уго Монетье обладали исключительно чистым тембром.

Теория Волокина оказалась еще более фантастической.

– Все дело в мести. Дети восстают против этой системы. Они истребляют тех, кто похищает их товарищей. Откуда нам знать, не был ли отец Оливье таким «загонщиком»? Сегодня же утром я выясню, не пропадал ли кто-нибудь из прихода Блаженного Августина, и…

– Пока ты останешься со мной.

– Почему?

– Кофе?

– Кофе.

Касдан наполнил две чашки, потом ушел в ванную. Взял свои коробочки с таблетками. Депакот. Сероплекс. 9.30. Его тревожило, что он отклонился от привычного расписания. Он всегда боялся, что при малейшем опоздании молекулы не подействуют. Касдан запил пилюли стаканом воды и подумал о Волокине: у каждого свой наркотик.

Когда он вернулся, русский уже проглотил два круассана.

– Вы мне не ответили. Какой у нас план на сегодня?

– Полковник Арно. Он звонил мне сегодня утром. Я не услышал телефона. Уверен, ему есть что нам рассказать.

Продолжая говорить, он набрал номер полковника и нажал громкую связь, чтобы Волокин слышал разговор. После третьего звонка ответил громовой голос.

– Это Касдан. Ты мне звонил. Есть что-то новое?

– Да уж, кое-что есть. Я тут ночью поработал. Вы напали на крупную дичь.

Полицейские переглянулись. Арно продолжал:

– Не собираюсь читать вам лекцию по истории, но вы должны помнить некоторые даты. В семьдесят третьем в Чили установилась военная диктатура. В Аргентине она воцарилась еще в шестьдесят шестом, в Бразилии – в шестьдесят четвертом, в Парагвае – в пятьдесят четвертом. В семьдесят третьем военные также захватили власть в Боливии, а в семьдесят первом – в Уругвае. Короче, эти шесть стран решают объединить усилия, чтобы выслеживать «террористов», где бы они ни были. Иначе говоря, начать охотиться за политическими противниками там, где те скрываются, будь то в Южной Америке или в Европе. Это так называемый «закон о национальной безопасности».

Касдан перебил его:

– Операция «Кондор».

– Вот именно. Тайные международные договоры, подписанные в семьдесят пятом году в Сантьяго. За круглым столом каждая государственная делегация предлагает свои собственные методы репрессий. Чтобы суммировать опыт, проводятся стажировки, рабочие встречи. Представляю себе этих типов в мундирах – вот потеха!

– Я просил тебя что-нибудь узнать о французских офицерах…

– Я к этому и веду. Охотиться на левых на иностранной территории противозаконно. И непросто. К тому же диктаторы хотят не только уничтожить их. Они жаждут заставить их говорить. Для этого необходимы специальные акции: похищение, нелегальное тюремное заключение, пытки. Военные диктатуры к ним не подготовлены. Им нужны советы. Эксперты. Казалось бы, им следовало бы обратиться к Соединенным Штатам, их естественному союзнику. Но как ни странно, они предпочли Европу.

Что касается пыток, тут южноамериканцы выбрали лучших специалистов – нас. Благодаря Алжирской войне Франция располагает самым свежим опытом в этой области. Существуют и другие причины для такого сотрудничества. Ветераны «Секретной армии» уже на месте. Они нашли убежище в Латинской Америке. Постоянная французская военная миссия в Буэнос-Айресе также поставляет советников аргентинским войскам. Не считая генерала Поля Оссареса, военного атташе в Бразилии. С семьдесят четвертого года французская армия и контрразведка организуют в Чили специальные курсы.

– Курсы пыток?

– Это исторический факт. Недавно кое-кто из французских депутатов пожелал создать следственную комиссию, чтобы пролить свет на этот скандал. Ходатайство было отклонено в две тысячи третьем. На следующий год Доминик де Вильпен, тогдашний министр иностранных дел, снова выступил с официальным опровержением всякого сотрудничества между Францией и латиноамериканскими диктатурами.

– Тебе удалось узнать имена французских офицеров… инструкторов?

– Я выяснил три фамилии. С трудом. Это не тот период нашей внешней политики, которым стоит гордиться.

Волокин вытащил блокнот.

– Я тебя слушаю.

– В то время все трое были полковниками. Ветеранами Алжирской войны. Об одном из них я выяснил кое-какие подробности: Филипп Кондо-Мари, в восьмидесятых произведенный в генералы. С девяносто восьмого в отставке. Живет в Марн-ла-Кокет.

– Дай-ка мне адрес.

Арно сообщил координаты и добавил:

– Неплохо бы тебе придумать достойный предлог, чтобы его побеспокоить.

– По-твоему, три убийства – недостаточный предлог?

– Я имею в виду судебное поручение, доверившее тебе это следствие.

Касдан промолчал в ответ. Арно рассмеялся:

– Будь поосторожнее, Касдан. У папаши длинные руки! Он пережил не знаю сколько правительств. Под конец своей карьеры возглавлял важную отрасль военной разведки. Настоящий кондотьер.

– А два других?

– Я знаю только их имена. Возможно, они уже умерли. Генерал Франсуа Лабрюйер и полковник Шарль Пи. Первому, если он еще жив, лет сто двадцать. Большой опыт колониальных войн. Воевал в Индокитае. Затем Алжир, Джибути, Новая Каледония… У второго, Пи, репутация настоящего дьявола. Он, должно быть, помоложе. Говорят, в Алжире поработал на славу. Рядом с ним Оссарес – вожатый в летнем лагере.

– Ты мог бы разузнать о них поподробнее? Ведь на них наверняка что-то есть в архиве.

Касдан повысил голос. От этих воспоминаний в душе поднялась волна смрада. Арно невозмутимо ответил:

– Успокойся. Военное министерство – это тебе не Who's who[13]. К тому же напоминаю тебе, что сегодня двадцать четвертое декабря.

– Это срочно, Арно. Иначе я бы не стал тебя доставать.

– Разумеется. Ты не изменился, старик. Всегда готов бросаться на баррикады!

Касдан улыбнулся:

– Спасибо, Арно. Хорошая работа.

– Рождественский подарок.

Армянин повесил трубку. Наступило молчание. Касдан допил кофе и нарушил тишину:

– Ангел пролетел…

– В России говорят – мент родился.

– Твоя правда. – Касдан хлопнул в ладоши. – Ладно. Надо встретиться с этим генералом. Я уверен, что у Гетца было что-то на него и его дружков. Свидетельство, от которого в нашей доброй старой армии поднялась бы вонь до самых верхов…

– Напоминаю вам, что Хансен видел Гетца только в компании фрицев, в каком-то чилийском захолустье. А не в обществе французских экспертов. Между Гетцем и этими полковниками нет никакой связи.

– А я напоминаю тебе, что наши службы прослушивали квартиру Гетца. И, похоже, контрразведка очень интересуется этими убийствами. В этом бардаке есть какая-то логика. Нам предстоит распутать клубок.

Волокин подлил себе кофе. Касдан заметил, что он чистый, причесанный и свежевыбритый.

– Где ты спал? – спросил он.

– Я и не спал.

– А где помылся?

– У меня есть знакомый душевой павильон.

Заметив выражение лица армянина, Волокин улыбнулся:

– Все нарки в душе бродяги.

Зазвонил городской телефон. Касдан, не задумываясь, включил громкую связь. У него уже не было секретов от напарника. Звонил Пюиферра из службы криминалистического учета:

– На этой неделе тебе везет. У меня есть для тебя новые результаты.

– Что?

– Отпечатки обуви. Эксперты из Форта Рони наконец-то завершили исследования. Им потребовалось много времени. Потому что результаты скорее… удивительные.

– Так это не следы кроссовок?

– Нет. Совершенно ничего общего! Меня сбил с толку рисунок на подошвах. Там все наоборот. То, что я принял за бороздки на подошве, на самом деле было рельефом. Следы шипов и…

– Черт, не тяни. Что это за отпечатки?

– Немецких ботинок. Очень старых. Времен Второй мировой войны.

– Я тебе не верю.

– То ли еще будет. Один парень из Форта увлекается обувью. И историей. Я перескажу тебе его речь о возможности прочесть историю сражений по обуви, которую носили…

– Да, давай.

– О'кей. Если ему верить, это совершенно необыкновенные ботинки. Их изготовили во время войны в районе Эберсберга, в Верхней Баварии. И они предназначались только для детей. Для особенных детей.

– То есть?

– Для «детей Лебенсборна». Знаешь, человеческие племенные заводы, где эсэсовцы плодили маленьких арийцев, чтобы осуществить свою безумную мечту о чистой расе.

Армянин прошептал:

– Что за бред?

– Тот парень из Форта уверен в своей правоте. Он сравнил наши отпечатки с собственными моделями. Обещал прислать мне снимки.

– Я тебе перезвоню. Мне надо это переварить.

– Брось ты это дело, Дудук. Возвращайся к семье и ешь устриц!

– Договорились. Счастливого Рождества. И спасибо.

Длинный гудок. Напарники поняли: их расследование обернулось циклоном, а они оказались в самом его оке. И соскочить не получится. Значит, надо бросить попытки рационального объяснения тех все более абсурдных сведений, которые на них сыпались.

Касдан набрал номер, не отключая громкую связь.

– Кому вы звоните?

– Верну.

– Верну вышел из игры.

– Хочу кое-что проверить.

После шести гудков в кухне раздался голос капитана. Похоже, он был не в восторге от звонка армянина. Он уже перевернул страницу. Теперь он готовился к Рождеству и покупал детишкам подарки.

– Хорошо бы ты рассказал мне о смежных расследованиях. Гетц. Насер. Оливье.

– Я все передал уголовке.

– Ты же оставил копии в своей конторе?

– Я сейчас не в Конторе и до третьего января не работаю.

– Выслушай меня. Я понимаю, что ты покончил с этой историей. Понимаю, что она тебя достала. Но есть еще двое легавых, которым охота с ней разобраться. Мы с Волокиным. Почему бы тебе не помочь нам напоследок?

– Что, собственно, вы ищете?

– У нас есть практически неопровержимое доказательство, что это дети. Дети-убийцы, лет десяти-тринадцати. Три трупа за четыре дня. В разное время суток, в разных кварталах, посреди Парижа. Не может быть, чтобы никто ничего не видел. Наверняка есть свидетельство, хотя бы и косвенное, которое дало бы нам деталь, улику, доказывающую присутствие детей на месте преступления.

Последовало молчание. Касдан представлял себе хмурого капитана, нагруженного игрушками. Ведь армянин говорил ему о ребятишках, способных хладнокровно убивать и калечить взрослых.

– Кажется, я что-то такое встречал, – сказал наконец легавый. – Нелепую деталь, на которую не обратил внимания, но… – Он замолчал. Через громкую связь доносилось его дыхание. – Погодите, свяжусь с Конторой. И сразу перезвоню вам.

Касдан повесил трубку. Волокин не сводил глаз с вазочки с круассанами. Она была пуста. Армянин поднялся. Открыл шкаф. Вытащил пакет с армянским печеньем. Поставил его перед русским. Баламут сунул руку в пакет и принялся жевать. Молча, роняя крошки.

Зазвонил телефон. Касдан схватил трубку, не дожидаясь второго гудка.

– Я так и знал, мне что-то такое попадалось, – сказал Верну. – Вчера вечером, когда вели опрос в окрестностях церкви Блаженного Августина, один из моих ребят упомянул о совершенно бредовых показаниях. Старикана. Старого-престарого… Ему не меньше девяноста. Живет в верхней части квартала Монсо, в полукилометре от церкви.

– И что он видел?

– В отчете говорится, что старик готовил себе ужин перед открытым окном. Было шестнадцать часов, прикиньте?

– А дальше?

– По его словам, дети собирались на бал-маскарад.

– Как это?

– Они были в баварских костюмах. Короткие кожаные штаны, большие башмаки, фетровые зеленые шапочки. Старик узнал костюм, потому что во время последней войны три года работал на ферме в Баварии. – Верну расхохотался. – Вместо «Ей повсюду мерещатся гномы»[14] ему повсюду мерещатся боши.

Касдану было не до смеха.

– Сколько, он сказал, их было?

– Трое или четверо. Точнее он не помнит. По-моему, старик выжил из ума.

– На чем они уехали?

– На черном внедорожнике.

– Спасибо, Верну. Пошли мне мейлом протокол.

– Я скажу своим парням, чтобы послали. Но не забудь, что сегодня все закрывается в полдень.

– Знаю. Счастливого Рождества.

– Удачи.

Касдан повесил трубку. Напарники переглянулись. Не сговариваясь, они видели одну и ту же картину. Дети в зеленых шапочках, в коротких штанах, обутые в немецкие башмаки, разъезжают по Парижу, словно сверхъестественные существа. Дети, которые каким-то образом используют ситтим, дерево Христа.

Им не нужны были слова, чтобы сделать один и тот же вывод.

Они действительно имели дело с ангелами возмездия.

И эти ангелы были нацистами.

40

– Это не слишком приятные воспоминания.

Генерал Филипп Кондо-Мари стоял, заложив руки за спину, перед окном кабинета в благородной позе полководца, озирающего поле брани. Но этим благородство и ограничивалось. Генерал оказался лысым пухлым коротышкой. Необычной была лишь его крайняя бледность. Лет шестидесяти, до того бескровный, что казалось, вот-вот потеряет сознание.

Когда полицейские звонили в ворота виллы в Марн-ла-Кокет, они не верили, что прорвутся к нему. Сегодня воскресенье, у генерала гостили родные. За окнами виллы дети, стоя на стульях, украшали рождественскую елку, а женщина, очевидно, их мать, дочь или невестка генерала, развешивала в гостиной шишки омелы. Трудно себе представить более неудачное время для визита. Однако мажордом – филиппинец в свитере и джинсах – провел их в смежную комнату, а потом поднялся наверх, чтобы предупредить «мишье».

Генерал принял их через несколько минут. В полотняных брюках для яхты, темно-синем пуловере с треугольным вырезом, надетом поверх белой тенниски, и ботинках морпеха он скорее был экипирован для регаты на Кубок Америки, чем для битвы пехотинцев.

Очень спокойно, засунув руки в карманы, он предупредил:

– Даю вам десять минут.

Касдан снова начал рассказ о расследовании, не уточнив, какова их роль в этом деле. Выслушав его, Кондо-Мари окинул своих собеседников взглядом и снизошел до улыбки:

– Во время Алжирской войны я как-то видел двух алжирцев из наших вспомогательных войск, которых повстанцы взяли в плен. Их раздели, пытали, потом отпустили. После их арестовали французы, приняв за повстанцев. Затем их опознали в тюрьме другие солдаты, решив, что они дезертиры. Когда их судили, они уже ни на что не были похожи. Ни алжирцы, ни французы, ни военные, ни штатские, ни герои, ни дезертиры. – Улыбка на его мертвенно-бледном лице стала еще заметнее. – Вы напомнили мне тех парней.

– Спасибо за комплимент.

– Пройдемте в мой кабинет.

Они поднялись на верхний этаж – широкие деревянные ступени, стены увешаны оружием – и вошли в просторную комнату со скошенным потолком из черных балок. Кондо-Мари встал перед окном, уже не ожидая вопросов. Он знал, что ему предстояло сделать. Выложить всю правду. Очевидно, он давно поджидал двух босяков вроде них. Двух посланцев Страшного суда. И теперь был готов исполнить свой долг. Нечто вроде рождественского искупления грехов.

– Это не слишком приятные воспоминания, – повторил он.

И не колеблясь перешел к делу:

– В сущности, в те времена все боялись коммунистического нашествия. Уж лучше мордатые американцы, которые успели ступить на Луну, чем Советы, угрожавшие национализировать всю планету. Вот почему, когда в Чили произошел государственный переворот, все промолчали. А ведь это был позор. Американцы задушили страну, финансировали подонков – правых экстремистов, всеми возможными способами саботировали режим Альенде. Так погиб режим, избранный демократическим путем и представленный выдающимися людьми.

Касдана удивило это предисловие. Он немало побродил по свету и знал, что военные редко придерживаются левых взглядов. Но затем он вспомнил, как его самого взволновала недолгая история народного правительства Чили. В кои-то веки не представляло труда распознать, кто прав, а кто виноват. И герои оказались на стороне красных.

– Когда, еще до государственного переворота, военные из «Patria y Libertad» начали с нами заигрывать, мы не раздумывали. Надо было перекрыть дорогу социалистам. Мы знали, что народное правительство все равно не продержится. Главное правило дипломатии – всегда спешить на помощь победителю. Лучше заранее оказаться на нужной стороне и, насколько возможно, постараться, чтобы все было сделано надлежащим образом.

– Извините. Мы говорим о пытках?

Кондо-Мари снова опустил руки в карманы.

У него были хорошо отработанные жесты коротышки, который старается выглядеть особенно значительным.

– В Алжире мы усвоили некоторые истины. Пытка – непревзойденное оружие. Мы применяли ее скрепя сердце, но результаты вынудили нас отбросить все сомнения. Нет ничего важнее, чем проникнуть в замыслы врага. И теперь, во времена терроризма, это вряд ли изменится.

Наступила тишина. Кондо-Мари сделал несколько шагов, прежде чем продолжить:

– Все делалось через посольство Франции. Официально мы прибыли в командировку для обучения вооруженных сил. И это не было ложью. Вояки из чилийцев были никакие. В основном неграмотные крестьяне, сменившие плуг на винтовку.

Касдан стоял на своем:

– Ну а вы-то приехали туда ради пыток?

– Да. Нас было трое. Лабрюйер, Пи и я. Сперва, на следующий день после путча, мы приехали туда, чтобы осмотреться. Речь шла о том, чтобы как можно скорее зачистить страну.

– Я прочел немало документов, – раздраженно возразил Касдан. – Стадион, политическая полиция, карательные отряды. Вы не сидели без работы. У вас руки по локоть в крови, генерал!

Волокин удивленно посмотрел на Касдана. Кондо-Мари улыбнулся. Его восковая бледность была почти зеркальной.

– Сколько вам лет, майор?

– Шестьдесят три.

– Вы служили в Алжире?

– В Камеруне.

– Камерун… Мне о нем немало рассказывали. Вероятно, это было увлекательно.

– Я бы назвал это иначе.

Касдан был готов взорваться. Он повысил голос:

– Черт возьми, что вы все ходите вокруг да около! В Чили вы обучали палачей. Вот и выкладывайте то, что мы хотим услышать. Чему вы учили военных? Кто были ваши сотрудники? Ваши ученики? Какие грязные приемы вы использовали?

Кондо-Мари обошел письменный стол и сел перед подносом, на котором не лежало ни одного документа. Свои маленькие пальцы он положил на темной кожи бювар. Еще один исполненный значительности жест.

– Садитесь, – спокойно предложил он сыщикам.

Они сели. Генерал важно сплел пальцы.

– Мы приехали в марте семьдесят четвертого, когда схлынула первая волна насилия. Военные отыгрывались на леваках и иностранцах. Мы научили их обращаться с электричеством, и это не игра слов.

Касдан уже понял. История всего лишь вечное повторение.

– Они его уже применяли, но очень беспорядочно. Использовали так называемый «гриль»: металлическую кровать, через которую пропускали электрические разряды. Довольно примитивный метод. Мы предложили им аргентинский инструмент, «пикану». Электрическое острие, позволяющее делать более… точную работу. Рассказали им о чувствительных точках. О длительности воздействия. О болевом пороге. Суть спецподготовки заключалась в доказательстве того, что боль можно причинять быстро. Эффективно. Не оставляя следов. Соблюдая даже некоторые… научные рамки. Например, мы настояли на том, чтобы на каждом сеансе присутствовал врач.

– Сколько продолжались эти курсы?

– Про других мне ничего не известно. Сам я выдержал недолго. Мне удалось вернуться во Францию через несколько месяцев.

– Мы слышали об операции «Кондор».

– Это правда, наши советы могли пригодиться при любых операциях, в том числе и для операции «Кондор». Преимущество электричества в компактном оборудовании. Диктатуры того времени в принципе могли устраивать допросные центры где угодно. Даже на иностранной территории.

– Вы были единственными инструкторами?

– Нет. Это было нечто вроде… группы. Палачи съехались отовсюду. Мы преподавали, а также занимались научными исследованиями. Эти репрессии предоставили нам уникальную возможность. Свежий, почти неисчерпаемый материал. Политзаключенные. Массовые аресты.

– Среди инструкторов были бывшие нацисты?

Кондо-Мари ответил не колеблясь:

– Нет. Нацисты удалились на покой в пампасы или к подножию Кордильер. А некоторые, наоборот, занимали высокие официальные посты в Сантьяго и Вальпараисо. – Поразмыслив, он продолжил: – Впрочем, припоминаю, среди нас был один немец. Страшный человек. Но слишком молодой, чтобы быть нацистским преступником. Кажется, он приехал в Чили в шестидесятых годах.

– Как его звали?

– Не помню.

– Вильгельм Гетц?

– Нет. Скорее, фамилия на «ман»… Хартман. Да, кажется, Хартман.

Касдан записал фамилию в блокнот.

– Расскажите мне о нем.

– Он превосходил всех нас, вместе взятых. И намного.

– В чем?

– Ему были известны способы причинять боль… изнутри.

– В каком смысле?

– Он экспериментировал над собой. Хартман был религиозен. Мистик, идущий по пути искупления. Фанатик, живший ради и благодаря наказанию. Он сам себя истязал. Сам себя пытал. Настоящий псих.

– Какие пытки он предпочитал?

– Одной из его навязчивых идей было отсутствие следов, шрамов. Существовала какая-то связь между этим требованием и его религиозным кредо – уважением к телу, к его чистоте. Я уже плохо все это помню. Во всяком случае, он предпочитал электричество, а также некоторые особые методики…

– Например?

– Хирургию. Неинвазивные методики, которые тогда только разрабатывались. Операции без разреза, проводимые через естественные отверстия: рот, ноздри, уши, анус, влагалище… Хартман рассказывал о страшных вещах: о раскаленных зондах, о кабелях со сложенными крючками, раскрывающимися внутри органов, о кислоте, заливаемой в пищевод…

Касдана передернуло. Это описание сильно напоминало модус операнди серийных убийств – разрыв барабанных перепонок. Лор-эксперт Франс Одюссон говорила ему о таинственном орудии, проколовшем барабанные перепонки Гетца, не оставив никаких следов.

– Как он выглядел?

Кондо-Мари нахмурился. Солнечные лучи играли на его блестящем черепе, казалось таявшем как свечка.

– Не понимаю. Какой интерес представляют эти старые истории для вашего расследования?

– Мы убеждены, что ключ к раскрытию серийных убийств – в прошлом Чили. Так что отвечайте. Как выглядел Хартман?

– Скорее моложаво, но ему, наверное, было не меньше пятидесяти. Черная густая грива, маленькие очочки, делавшие его похожим на студента-социолога. Удивительный тип. Знаете, я много где побывал за свою жизнь. В том числе и в Южной Америке. Это земля, где постоянно надо быть начеку, потому что там действительно может произойти все, что угодно. Хартман – настоящее порождение этих одиноких, еще варварских земель.

– И это все, что вы помните? Может, есть какая-то деталь, которая помогла бы нам его опознать?

Генерал поднялся. Чтобы размять ноги. И подстегнуть память. Он снова встал перед окном. Помолчал.

– Хартман был музыкантом.

– Музыкантом?

Коротышка пожал плечами:

– В Германии он учился в Берлинской консерватории. Музыковед, имевший свои теории.

– Например?

– Он утверждал, что пытать надо под музыку. Что этот источник блаженства играет важную роль в процессе подавления воли. Эти противоположные потоки – музыка и боль – помогают быстрее сломить истязаемого. А еще он говорил о внушении…

– О внушении?

– Да. Отстаивал гипотезу, по которой заключенный при первых же звуках музыки превратится в жертву, готовую говорить. Он утверждал, что следует отравлять душу. Действительно чудной тип.

Касдан не смотрел на Волокина, но понимал, что тот чувствует то же, что он.

– А вам в те времена не приходилось слышать о госпитале, где людей пытали под звуки хора?

– Мне рассказывали немало ужасов, но о таком я не слышал.

– Врачи якобы были немцами.

– Нет. Это мне ни о чем не говорит.

– А имя Вильгельм Гетц?

– Тоже нет.

Касдан поднялся. Русский последовал его примеру.

– Спасибо, генерал. Нам бы хотелось поговорить с генералом Лабрюйером и полковником Пи. Вы не знаете, как их найти?

– Понятия не имею. Я не видел их тридцать лет. Полагаю, они умерли. Не знаю, чего вы ищете в этих старых историях, но для меня все это быльем поросло.

Касдан наклонился к коротышке. Он был выше его на три головы.

– Вам стоит заглянуть в морг. Как ни странно, там бы вы убедились, что эти истории все еще живы.

41

– Не любите вспоминать об Алжире?

– Чепуха.

– А вот и не чепуха. Когда он упомянул Алжир, вы едва не сорвались. Так что из-за вас мы чуть не потеряли свидетеля.

– Все ведь обошлось?

– Но это не ваша заслуга. Следующих военных я беру на себя.

– Ни за что. Ты, молокосос, ни черта в этом не смыслишь.

– Тем более я буду допрашивать их без всякой предвзятости. А то, по-моему, вы принимаете эту тему слишком близко к сердцу.

Касдан не ответил. Его пальцы судорожно сжимали руль, а глаза не отрывались от шоссе. Помолчав, Волокин спросил:

– Что произошло в Камеруне?

– Ничего. Никому нет до этого дела.

Волокин хохотнул:

– О'кей. Что будем делать теперь?

– Разделимся. Я займусь Хартманом.

– Немцем? Да ведь это просто извращенец из далекого прошлого, к тому же они встретились за двенадцать тысяч километров отсюда…

– Этот тип подходит нам сразу по трем параметрам: пытки, религиозность, музыка. Для меня этого достаточно. Что, если органист собирался свидетельствовать против него?

– Кондо-Мари говорил, что тогда дал бы ему лет пятьдесят. Значит, теперь ему не меньше восьмидесяти…

– Я хочу отработать этот след.

Волокин снова усмехнулся:

– А я возьму на себя адвокатов?

– Вот именно. Найдешь того, к которому обратился Гетц. И поищи еще что-нибудь о других чилийцах, которые приехали во Францию с Гетцем. Перезвони Веласко. Эти парни где-то во Франции, а они могли бы кое-что нам порассказать. Как только закончу с немцем, я присоединюсь к тебе.

– Высадите меня вон там. Рядом с интернет-кафе.

Они добрались до ворот Сен-Клу. Касдан двинулся дальше по авеню Версай и остановился через несколько метров. Интернет-кафе выглядело убого. Одна витрина, никакого освещения, несколько мерцающих экранов, к которым прилипли мальчишки.

– Ты уверен, что это сойдет?

– Еще бы. С телефоном и монитором я разыщу что угодно.

– Ты же у нас большой умник, малыш.

Волокин выскочил из машины. Прежде чем захлопнуть дверцу, он наклонился:

– Побереги сердечко, папаша. Полегче на поворотах!

– Таблетки при мне. Связь по мобильному.

Русский понесся к интернет-кафе. Касдан смотрел ему вслед. Напряженный, сосредоточенный. Охотник, чуждый мирной предпраздничной суете: фонарикам на деревьях, прохожим с подарками, торговцам устрицами в костюмах моряков, раскладывающим свой товар перед пивными на площади.

Он не сразу тронулся с места. К нему возвращалось спокойствие. Спокойствие… И пустота. На самом деле он не знал, куда ему ехать. С чего начать поиски Хартмана. В голову не приходило ничего путного.

Что, собственно, у него есть? Фамилия – хотя даже в ней Кондо-Мари не был уверен, к тому же записанная на слух, несколько дат. Этого мало. Как напасть на след такого человека в Париже, да еще двадцать четвертого декабря? Он подумал было о чилийском посольстве, потом о Веласко. Но не хотелось возвращаться обратно. Вновь перетрясать тех, кого уже опрашивал.

Тогда он обратился к старому испытанному средству. Стал перебирать в уме свой катехизис фраз из фильмов. И остановился на первой подвернувшейся. Не такой, какой он ждал. Шторм швыряет по каюте Мишель Морган с намокшими волосами. Женщина с кошачьими глазами ругается с мужем. Вздымающийся пол и бьющая в иллюминаторы пена лишь подчеркивают ярость ее слов.

Касдан без труда вспомнил фильм.

«Буксиры». Режиссер Жан Гремийон. 1941.

Мишель Морган выкрикивает мужу в лицо: «Хорошо знаешь тех, кого ненавидишь!» Вот он, ключ. Чтобы выследить берлинского музыковеда Хартмана, в ранней юности, несомненно, заигрывавшего с нацизмом, надо обратиться к злейшим врагам нацистов. Тем, кого они преследовали, уничтожали, сжигали. К евреям.

Вот уже полвека израильская разведка, лучшая в мире, разыскивает нацистов, укрывшихся по всему свету. Они терпеливо отслеживают их перемещения, выявляют места проживания, устанавливают личность. Похищают, судят и казнят. Десятилетия кропотливой работы. И все ради того, чтобы свершить правосудие во имя своего народа.

Касдан вытащил телефон.

Он тоже благодаря мобильному мог разыскать кого угодно.

Сделав несколько звонков, узнал координаты мемориала Шоа: улица Жоффруа-Ланье, семнадцать, посреди квартала Марэ. Здесь располагался уникальный Центр современной еврейской документации, призванный составить список евреев – жертв Холокоста во Франции – на основе подлинных документов, хранящихся в здешних архивах.

Он слушал гудки своего мобильного. Сегодня воскресенье, к тому же канун Рождества. Но евреи не придерживаются христианского календаря.

– Алло?

Касдан назвал свое имя и звание и спросил, открыт ли сегодня Мемориал для посетителей. Ему ответили «да». А центр документации тоже открыт? Да. Значит, эксперты центра на рабочих местах?

– Нет, не все, – отвечал голос. – У нас сегодня сокращенный рабочий день.

– А найдется хотя бы один специалист по Второй мировой войне и нацизму?

– Сегодня здесь один молодой исследователь. Давид Бокобза. Хотите, я вас с ним соединю?

– Просто предупредите, что я сейчас подъеду.

42

Мемориал Шоа находился не в центре Марэ, как думал Касдан, а на границе Четвертого округа, в открытом всем ветрам квартале, напротив острова Сен-Луи. Современное здание, равнодушно взиравшее на Сену, возвышалось над другими строениями, по большей части относившимися к XVII и XVIII веку.

Касдан представился и попросил сообщить о его приходе Давиду Бокобзе. В холле располагалась фотовыставка. Большие черно-белые зернистые снимки, похоже, были сделаны добрых полвека назад. Армянин подошел поближе и надел очки. На одной из фотографий молодые мужчина и женщина шли по равнине. Ветер дул прямо в их красивые лица. Из них бы получилась прекрасная пара, но женщина была голой, а мужчина держал винтовку. Подпись гласила: «Эстония, 1942. Солдат Айнзацгруппен конвоирует женщину к братской могиле для расстрела».

Охваченный отвращением, Касдан выпрямился. Ему шестьдесят три года, а он все никак не может привыкнуть. Откуда исходит зло? Это стремление к разрушению? Безразличие по отношению к самому драгоценному дару – Жизни? Касдану вспомнились слова, брошенные охранником в Освенциме заключенному Примо Леви: «Здесь не спрашивают, за что».

А еще его потрясали убожество и трусость самих палачей. Раз ты сам убиваешь, то должен смириться с тем, что тебя тоже могут убить. Не жалеть самого себя. Но какое там! Угнетатели всегда цеплялись за свою жалкую жизнь. Гиммлеру при посещении Треблинки стало дурно. Нацисты, оказавшиеся в плену в русских лагерях, были грязными, испуганными, опустившимися, боялись голода и побоев. Обвиняемые на Нюрнбергском процессе использовали любую лазейку, чтобы преуменьшить свою ответственность и спасти свою шкуру. Гнусные подонки, чья власть держалась только на том, что когда-то они приняли сторону сильных.

– Вы хотели меня видеть?

Касдан повернулся и снял очки. Перед ним стоял молодой человек. В кипе и в оксфордской рубашке в тонкую полоску с подвернутыми рукавами. На его веснушчатом лице особенно выделялся открытый взгляд. Прозрачный, смешливый, ничего не скрывающий и ждущий того же от других. Армянин назвал свое имя и звание и упомянул о расследовании, не вдаваясь в подробности. Давид Бокобза весело кивнул в ответ. Похоже, внушительная фигура Касдана его нисколько не впечатлила.

Мягким голосом с приятным легким акцентом он произнес:

– Я думал, что во французской полиции в отставку уходят гораздо раньше.

– Я в отставке. Консультирую судебную полицию.

Израильтянин вытянулся по стойке «смирно», изобразив восхищение:

– У меня нет кабинета. Пойдемте в комнату, где я работаю.

Касдан последовал за ним. Они поднялись по лестнице с подвесными ступенями – одна из этих современных штучек. Потом прошли через несколько залов. Вдоль стен тянулись каталожные шкафы: металлические этажерки с деревянными выдвижными ящичками и папками. Фамилии, цифры, отсылки… Посредине – рабочие места за длинными столами с компьютерами.

В комнатах почти никого не было, но Касдану все равно казалось, что он находится в бастионе, крепости. Он всегда сожалел, что ему не довелось побывать в Израиле. Ради паломничества по святым местам, а также затем, чтобы погрузиться в атмосферу дисциплины и боевой готовности, царившую там вот уже пятьдесят лет. Касдан, увлекавшийся оружием и военной стратегией, восхищался еврейским народом, считая его грозной боевой машиной. Одной из самых эффективных в современном мире.

– Прошу. Мои владения.

Такая же комната, как все другие. Стены покрыты выдвижными деревянными ящиками с этикетками. Окно выходит на Сену. На длинном столе папки, компьютер и проектор.

– Хотите кофе?

– Нет. Спасибо.

Бокобза подвинул Касдану школьный стул.

– Тогда за дело. Вообще-то у меня мало времени.

Касдан уселся, как всегда опасаясь, что стул не выдержит его веса.

– У меня довольно странная просьба.

– Здесь нет ничего странного. В наших архивах хранятся самые невероятные истории.

– Я ищу не еврея.

– Разумеется, вы ведь не еврей.

– Откуда вы знаете?

Улыбка Давида оказалась такой же открытой, как и его взгляд.

– Их я вижу каждый день. – Он потер большим пальцем об указательный. – Это почти… паранормальное явление. Вроде шестого чувства. Так кого же вы ищете?

– Нациста.

Улыбка Бокобзы растаяла.

– Все нацисты умерли.

– Я ищу… трудно объяснить. Я ищу след. Думаю, что тот человек основал школу. И что эта школа связана с убийствами, которыми я сейчас занимаюсь.

– Что вам о нем известно?

– Его зовут Хартман. Не знаю ни его имени, ни как правильно пишется фамилия. Уверен в одном: после Второй мировой войны он наверняка бежал из Германии. В то время его даже не искали. Он был слишком молод. Позже он укрылся в Чили. В шестидесятых годах.

– Уж очень расплывчато.

– У меня есть еще две наводки. В Чили Хартман стал инструктором по пыткам. Специалистом, служившим Пиночету. Тогда ему было лет пятьдесят. А еще он был музыкантом. Обладал большими познаниями в этой области.

Открытый взгляд исследователя потух. Сейчас Касдан не смог бы сказать, что он выражает, – всякий свет скрылся под тенью ресниц, словно мир в его нынешнем состоянии не заслуживал естественной ясности этого взора.

– В Германии Хартманн – через два «эн» – очень распространенное имя, – наконец произнес он. – Оно означает «сильный человек». В области музыки самый знаменитый Хартманн этой эпохи – Карл Амадеус. Великий музыкант, родился в тысяча девятьсот пятом году. Широкой публике он не известен, но специалисты считают его величайшим автором симфоний двадцатого столетия.

– Вряд ли это тот, кто мне нужен.

– Согласен. Карл Амадеус тяжело переживал приход нацистов к власти, замыкался в себе, не выступал. Мне известны и другие Хартманны. Один был летчиком, другой служил в Ваффен-СС. Многие стали беженцами: психологи, философы, художники…

– Все они не подходят под мое описание.

Бокобза улыбнулся прежней открытой улыбкой, освежающей, словно речная вода.

– Я вас разыграл. Знаю я вашего Хартманна. И даже очень хорошо.

Повисло молчание. Касдан внутренне напрягся. Ему не очень нравилось играть в кошки-мышки, особенно если роль мышки отводилась ему.

– А знаете, – продолжал израильтянин, – забавно бывает, когда сюда заявляются люди вроде вас.

– Вроде меня?

– Новички, полные невежды в том мире, в который они вступают. Они продвигаются на ощупь, как слепцы. Например, вы думаете, что ищете загадочного человека, хотите раскрыть его тайну. Мне жаль вас разочаровывать, но любой мало-мальски сведущий специалист по нацистам, укрывшимся в Южной Америке, знает, кто такой Ханс Вернер Хартманн. Он – видная фигура. Почти что миф в этой области.

– Просветите меня.

Бокобза поднялся и начал просматривать надписи на каталожных ящиках.

– Хартманн действительно был музыкантом, но прежде всего специалистом по пыткам. В годы правления Пиночета он руководил собственным допросным центром, и через его руки прошли сотни заключенных.

Бокобза вынул один из ящиков. Перебрал карточки. Извлек одну из них. Внимательно прочел. Потом повернулся к металлическому шкафу открыл его ключом из связки, которую носил на поясе. На этот раз он вытащил картонную папку в которой, судя по всему, были не бумажные документы, а картонки с диапозитивами.

– А главное, после войны Ханс Хартманн стал гуру.

– Гуру?

Исследователь с невероятной ловкостью заправил диапозитивы в проектор.

– Религиозным лидером. В разрушенном Берлине Хартманн основал секту, а потом со своими последователями эмигрировал в Чили. Там его группа стала очень влиятельной…

Бокобза подошел к окну. Задернул плотную штору и черный тюль под ней. Комната мгновенно погрузилась во тьму. Затем он опустил белый экран, как в прежние времена, когда Касдан был молодым солдатом и ему показывали изображения Африки и планы сражений.

Израильтянин вернулся к проектору. Включил аппарат. Настраивая устройство, он прошептал:

– В истории Хартманна есть что-то завораживающее. Такое возможно только в эпоху великих войн и империй Зла.

43

Первый кадр. Черно-белый. Чопорный молодой человек в приталенном костюме, из-под круглого воротничка выглядывает галстук.

– Ханс Вернер Хартманн. Тысяча девятьсот тридцать шестой год. Только что получил диплом Берлинской консерватории. Первый по классу фортепиано. Изучал гармонию и композицию. Ему двадцать один год. Мать француженка. Отец баварец. Мелкие буржуа, занятые в текстильной промышленности.

Музыкант совсем не походил на светловолосого арийца. Худой брюнет с фанатичным лицом, в духе террористов из русских романов. У него были необычные волосы: очень густые и черные, они стояли на голове дыбом, словно воплощение его пламенных идей. Темные, глубоко посаженные глаза прятались за высокими острыми скулами – хоть нож о них точи. Тонкие губы дополняли суровое лицо, проникнутое пугающей внутренней энергией. Вылитый Джек Пэлэнс.

– Вероятно, в то время его влекли, или даже раздирали, две страсти. Любовь к музыке и одержимость патриотическими идеями. Как музыкант он не мог не знать, что Малер, Шёнберг, Вейль – великие немецкие или австрийские композиторы… Но их произведения при нацистском режиме оказались под запретом. Это время «Gleichschaltung» – приобщения к господствующей идеологии. На улицах жгут книги Фрейда и Манна. В музеях снимают картины. Запрещают концерты еврейской музыки. Хартманн участвует в зачистках. Он член «Гитлерюгенда». Ему, эстету, это ослепление претит. Но он – дитя своей эпохи. Выросший с чувством обиды за поражение 1918 года, он склонен к горечи и ненависти.

Касдан подумал о своем сыне. Трудный возраст. Возраст, в котором дети якобы становятся взрослыми. А на самом деле возраст, в котором они наиболее уязвимы, готовы очертя голову пуститься в любую авантюру.

– Прежде всего, я полагаю, он был музыкантом-неудачником, – продолжал Бокобза. – Он получил диплом, но уже знал, что из него не выйдет ни самобытного композитора, ни концертирующего пианиста. И осознание своего поражения лишь усилило его горечь. Он созрел для варварского энтузиазма нацистов. В конечном счете от классической карьеры гитлеровского чиновника его спасла экспедиция Шефера.

Картинка сменилась. На экране появилось старинное изображение Лхасы, столицы Тибета. Высокие башни дворца Потала возвышались над Запретным городом.

– Вам известна навязчивая идея нацистов об истоках, чистой расе и прочих химерах? И особенно они были одержимы горами. Им представлялось, что это и есть идеальное место для зарождения чистой расы. Место величия, чистоты. Рейхсфюрер Генрих Миллер, начальник СС, в ту пору руководил шайкой шарлатанов, именовавших себя специалистами, которые переписали мировую историю, смешав языческие ритуалы и нелепые верования в забытые цивилизации. Они даже выдумали теорию, по которой предков арийцев, вмерзших в лед, освободила молния. И поэтому тибетцы, живущие высоко в горах, в полной чистоте, могли оказаться родственниками тех лоэнгринов, сошедших со льдов… За доказательствами и отправили экспедицию Шефера.

Щелчок. Очередной диапозитив. Немцы и тибетцы сидят на земле вокруг низкого столика. В середине – невозмутимый бородач…

– В центре – Эрнст Шефер, зоолог, расист, так называемый «специалист по арийской расе». Рядом с ним Бруно Бергер, который займется измерением черепов и проверкой «чистоты» тибетцев. Эти авантюры были бы даже смешны, если бы не привели к «окончательному решению еврейского вопроса». Лучше скажу вам сразу: вся моя родня погибла в Освенциме. Слева между двумя тибетцами Хартманн. Он отпустил бороду.

Внимание Касдана привлекли свастики и аббревиатуры СС, украшавшие дом в Гималаях. Бред какой-то. Нацистский кошмар на высоте четыре тысячи километров над уровнем моря…

– А чем занимался в этой экспедиции Хартманн? – спросил он.

– Он занимался музыкой. Я имею в виду тибетскую музыку. Ведь он закончил консерваторию и был гитлеровцем. Как раз то, что надо. В архивах экспедиции нашли его записи. В Тибете Хартманн испытал настоящее потрясение. Откровение. Толком не понятно, какое именно. Вернувшись, он считал себя не музыкантом или музыковедом, а исследователем. Собирался изучать звуки, вибрации, человеческий голос.

– Когда они вернулись?

– В тысяча девятьсот сороковом.

Бокобза переключился на следующий диапозитив. На экране появилось новое изображение. Бараки. Надзиратели. Призраки в полотняных костюмах. Концлагерь.

– Заняться исследованиями Хартманн так и не успел. Началась война, и молодого человека, близкого к власти, послали в лагеря в качестве консультанта.

– В какой области?

– В музыкальных занятиях заключенных. Еще один пунктик нацистов: музыка. Она слышалась повсюду. Когда депортированные сходили с поездов смерти, их встречал духовой оркестр. За работой их заставляли петь. И пытали тоже под музыку. Массовые казни евреев, мирных жителей Восточной Европы проходили под музыку, доносившуюся из громкоговорителей. Видимо, именно это называют «немецкой душой».

Касдан вспомнил рассказ изувеченного Петера Хансена о хоре, под звуки которого проводились хирургические опыты, и утверждение Кондо-Мари, что Хартманн предлагал сопровождать музыкой пытки. Все это было порождением нацистского кошмара.

Бокобза сменил кадр. Другой лагерь. Все те же ряды бараков. Все то же дыхание смерти.

– Сперва Хартманн работал в лагере Терезин. Слышали о таком?

– Да. Но я не возражаю, если вы освежите мою память.

– Терезинштадт в Чехословакии – одна из самых жутких выдумок нацистов. Образцовый лагерь, витрина, которую они показывали членам комиссии Красного Креста и дипломатам, уверяя их, что все лагеря устроены по тому же типу «еврейской колонии». Занятия искусством, не слишком изнурительные работы… Терезин знаменит тем, что через этот лагерь прошли известные представители еврейского искусства. Некоторые композиторы создали там свои шедевры. Там умер Робер Деснос, французский поэт. В действительности Терезин был последней остановкой перед Освенцимом. Впрочем, затем Хартманн перебрался в Освенцим.

– Он видел массовые казни?

Исследователь мрачно улыбнулся.

– Был в первых рядах зрителей. Сперва заключенные попадали в настоящие душевые, чтобы поры раскрылись и в них быстрее проник газ. Затем они оказывались в газовых камерах, замаскированных под душевые. Через десять минут из люка извлекали трупы, чтобы сжечь в печах крематория. Бывало, грудные дети выживали, потому что сосали материнскую грудь и не вдыхали смертельный газ, тогда их приканчивали пулей в голову…

Щелчком Бокобза сменил диапозитив. Человеческий пепел вываливается из печей, похожих на саркофаги.

– Дети, которых сжигали или закапывали живыми, когда не хватало времени и места…

Израильтянин с едва сдерживаемой яростью щелкал своим аппаратом. Его голос становился все более резким.

– Тысячи тел, раздавленных бульдозерами и сваленных в кучи. Срезанные с трупов волосы, которые шли на ковровое покрытие в немецких подводных лодках…

Очередной щелчок. Очередной кошмар. Сцены, которые вечно будут позорить род человеческий. Кадры из «Ночи и тумана»[15], напоминавшие полотна Иеронима Босха. Неразличимые тела и кости, превращенные бульдозерами в месиво, сваленные в беловатые холмы человеческих останков.

– А как Хартманн участвовал в этой… деятельности?

– Он стал капитаном СС. Он не был исполнителем – я имею в виду массовые казни. Ему удалось усидеть сразу на двух стульях. И это не игра слов. Он организовывал духовые оркестры, хоры и тому подобное и одновременно занимался собственными исследованиями.

– Какими исследованиями?

– На этот счет существуют записи, также сделанные его рукой. Ничего конкретного. Хартманн изучал человеческие крики, вибрации, которые вызывает боль. Анализировал воздействие звуков на материальный мир и человеческий мозг. Он называл это «силы и турбулентные потоки звуковых волн».

Бокобза перешел к другому слайду. Хартманн сидит за столом в наушниках, улыбаясь в объектив, перед внушительной штуковиной, должно быть прародительницей магнитофона.

– В то время уже существовали кассетные магнитофоны?

– Первые были изобретены немцами. Их использовали нацисты. Гитлер часто прибегал к этой технике. Все его радиовыступления записывались заранее, чтобы исключить возможность покушения в студии. И ни разу никто не заподозрил подвоха.

Армянин разглядывал музыковеда в военной форме. Горящий взгляд, тонкогубая улыбочка, костлявые руки обнимают магнитофон, словно какую-то драгоценность…

– Он записывал концерты заключенных?

– Нет. Предсмертные вопли – вот что его интересовало. Он установил микрофоны в душевых, операционных. Его помощники с микрофонами в руках ходили по пятам за заключенными, которых живьем бросали в печи. Уж не знаю, что он пытался уловить в этих криках. Но легко могу себе представить, как он делает заметки, вновь и вновь прослушивает свои записи, чуждый происходящему кошмару. В этом весь Хартманн – истинный нацист. Как и все они, он абсолютно равнодушен к страданиям жертв. Как и у них, у него в глубине сознания зияет черный провал. Вероятно, вы видели кадры Нюрнбергского процесса. С виду подсудимые кажутся вполне нормальными, но у них атрофированные, изуродованные, чудовищные души. Человеческое сострадание отсутствует. Нравственное чувство. Отсутствует то, что делает человека человеком.

Касдан не сводил глаз с экрана. Застывшая фигура человека с внешностью интеллектуала и глазами безумца. Он представил его в аду, занятого лишь своими заметками и качеством звука. Да. Его лицо буквально дышало равнодушием.

– В конце войны Хартманн попал в плен?

– Нет. Он исчез. Испарился.

Новый диапозитив. Лежащий в развалинах Берлин.

– Мы снова встречаемся с ним в разрушенном городе в сорок седьмом году. Его задержала американская военизированная полиция неподалеку от «Onkel Toms Hutte»[16] в зоне, оккупированной американцами.

Груды камней перед разрушенными домами. Забитые пылью каналы. Кучи сухого дерева, обожженного солнцем. Истощенные прохожие с ошалелым взглядом бродят в поисках еды. Разделенный на сектора послевоенный Берлин. Тело города поражено проказой, изъедено язвами…

– У нас нет фотографий Хартманна того времени, но в рапорте американцев он описан как безумный. Бродяга-мистик, предсказатель, вшивый и грязный. Состояние здоровья критическое. Истощение. Обезвоживание. Обмороженные ноги. И следы хлыста по всему телу. Эти шрамы сбили американцев с толку. Похоже, Хартманна пытали. Но кто? Музыкант объяснил на допросе, что сделал это сам. В отличие от нацистских преступников, с которыми беседовали психиатры на Нюрнбергском процессе, он говорил по-английски. Мне удалось раздобыть одну запись: это нечто. Я дам вам копию.

– В каком смысле?

– Сами увидите.

Армянин смотрел на серые руины. Куски стен, которые уже ни с чем не соединялись. Дыры, провалы, похожие на пустые глазницы.

Новый диапозитив.

Тот же город, почти отстроенный заново.

– Пятьдесят пятый год. Берлин возрождается из пепла. Как и Хартманн. Он уже не такой безумец. Я хочу сказать, он организует свою жизнь. В «нулевой год Берлина»[17] музыковед пламенными речами собрал нечто вроде группы. Женщин, мужчин и особенно детей. Берлин кишит сиротами. Шайка представляет собой околорелигиозную группировку.

– Секту?

– Да, подобие секты. У них есть помещение в советской зоне. Они кормятся разными заработками, в частности шитьем. Поют на улицах, просят милостыню. О культе, который проповедовал Хартманн, мало что известно. Судя по всему, он… обращен в прошлое.

– В каком смысле?

– Дети одеты в традиционные баварские костюмы. Сектанты не имеют права прикасаться к некоторым материалам или пользоваться современными приспособлениями.

Касдан вспомнил показания одного из свидетелей – ветерана, жившего неподалеку от церкви Блаженного Августина. Дети в зеленых шапочках, кожаных штанах и башмаках времен Второй мировой войны. Все совпадало. Старый подонок, нацист и мистик, наверняка давно умерший, преодолев время и пространство, прислал в Париж натасканных маленьких убийц. Армянину требовались даты.

– Когда Хартманн уехал в Чили?

– В шестьдесят втором. В Берлине у него начались неприятности. Поговаривали о педофилии, но доказательств не нашлось. Ходили также слухи о жестоком обращении, о похищении несовершеннолетних, и это куда больше похоже на истину. Наказание было основой веры Хартманна. Боль – единственный путь, ведущий к благодати, к слиянию с Христом. Ничего нового. Но, похоже, Хартманн чересчур увлекся этим символом веры. Детям, «его» детям, как он их называл, очевидно, жилось несладко.

Изображение снова сменилось. Групповой портрет. В первом ряду белокурые дети, без шапочек, все в баварских кожаных штанишках. Во втором ряду мужчины и женщины, молодые, крепкие, в белых рубахах и полотняных штанах. Справа – прямой как жердь Хартманн. Высокий, худой, в круглых очочках, он сохранил свою густую и жесткую черную гриву.

– Посмотрите-ка на Хартманна. Неплохо сохранился? Похож на вожатого, ведущего подопечных на экскурсию. Только вместо экскурсии он поведет их в ад. Перед отъездом гуру отобрал лучших.

– Он хотел основать арийскую общину?

– Только не в генетическом смысле. Хотя говорят, что Хартманн контролировал деторождение в своей секте.

– Как это?

– Подбирал пары. Решал, какой мужчина и какая женщина могут соединиться. Но в его творении эта селекция была не главной. Скорее он стремился к духовному перерождению. Превращению, которое свершалось благодаря вере и наказанию. Дело тут не в евгенике. Впрочем, в Чили он постепенно окружил себя врачами, специалистами…

Касдан подумал о безумных хирургах, мучивших Петера Хансена. Очевидно, Хартманн в этом участвовал. Не исключено, что все происходило в его секте.

– А где Хартманн жил в Чили?

– На юге, примерно в шестистах километрах от Сантьяго, между городом Темуко и аргентинской границей. Тогдашние власти предоставили секте особый статус благотворительной организации и тысячи гектаров целины у подножия Андийских Кордильер. Правительство заключило с Хартманном негласный договор. «Разбудите эти земли, а мы оставим вас в покое». Хартманн выполнил свою часть договора. В сравнении с флегматичными чилийскими крестьянами дисциплинированные арийцы творили чудеса.

– Через несколько лет немецкий анклав стал самым благодатным местом в стране. Сельское хозяйство здесь велось по всем правилам, интенсивными методами. Ничего подобного в Чили прежде не видели. И тогда Хартманн выкупил эти земли, окружил их стеной и превратил свое имение в крепость, говорят, даже с подъемным мостом. Он назвал ее «Asuncion» в честь группы испанских миссионеров, которые в XVI веке отправились в Бразилию обращать в христианство индейцев-гуарани. Столица Парагвая тут совершенно ни при чем. «Асунсьон» означает «Успение». Хотите верьте, хотите нет, но чилийские супермаркеты годами продавали продукты «Asuncion». За улыбающейся маской плодородия скрывался лик зла.

– Он пытал детей?

– Он называл это «квинтэссенцией», «очищением», «освоением боли»… И все это было частью сложного пути к совершенству. Боль необходима, чтобы подняться над ней. Истерзанное тело становилось для души чем-то вроде средства передвижения, позволяющего укрепиться в вере и воссоединиться с Господом. Вот что проповедовал Хартманн своей общине, которую вскоре прозвали «Колонией». Colonia. Возрождение духа через плоть.

Касдан не отрываясь смотрел на сделанный с воздуха снимок анклава. Возможно ли, что сегодняшний кошмар вышел из этого плодородного, цветущего места?

– По моим сведениям, Хартманн принимал участие в пытках во времена хунты.

– Ну еще бы. Он был профессионалом. Изучил до тонкости все пытки, как и их воздействие на людей: самые страшные он и его дети испытывали на себе. После государственного переворота Колония превратилась в весьма эффективный допросный центр. Настоящее отделение чилийской тайной полиции. У них была круглосуточная связь с Сантьяго по рации.

– Но как религиозный деятель мог поддерживать военных?

– Хартманну не было дела до генералов и их диктатуры. Он хотел выкупить души левых. Заблудших овец. Грешников. Он очищал их страданием. Кроме того, Хартманн считал себя исследователем. Он изучал болевые точки, болевые пороги человека… А политзаключенные стали для него идеальными подопытными животными… Наконец, немец знал, что, оказывая услугу генералам, обеспечивает себе полную неприкосновенность и немалые субсидии. Ему также было дозволено добывать полезные ископаемые на территории Чили: титан, молибден, редкие металлы, применяемые в военной промышленности. И, разумеется, золото.

– В восьмидесятых годах начались преследования чилийских палачей…

– Хартманн не стал исключением из правила. В его Колонии пропало без вести множество заключенных. На секту посыпались жалобы. Крестьянские семьи также подали на общину в суд за похищение несовершеннолетних. Как и в первый раз, в Германии. Надо понять систему Хартманна. Благодаря ему была построена бесплатная больница, созданы школы и центры досуга. Деревенские жители доверяли ему детей, чтобы те усвоили приемы обработки земли, основы агрономии и тому подобное. Но когда родители попытались получить своих отпрысков обратно, они ничего не добились. На этих средневековых землях Хартманн был полновластным хозяином. Чем-то вроде Жиля де Рэ, правившего своими крепостными. Впрочем, это было его прозвище. El Ogro.

– El Ogro?

– A по-немецки «Der Oger». Синяя Борода, всезнающий и вездесущий…

Армянин подумал о Волокине. Выходит, парнишка и на этот раз не ошибся.

– У вас нет других фотографий?

– Нет. Никто и никогда не бывал внутри общины. Я хочу сказать, никто из посторонних. Была публичная часть: больница, школы, консерватория, сельскохозяйственный банк. Все остальное считалось запретной зоной. Охранники, собаки, камеры слежения. У Хартманна хватало средств на все лучшее в сфере безопасности.

– Что произошло потом?

– Когда жалобы посыпались градом, Хартманн вновь исчез вместе со своей «семьей». Они создали сеть акционерных обществ, чтобы получить свои деньги и избежать ликвидации, а затем скрылись.

– Куда они уехали?

– Никто не знает. Неизвестно даже, был ли немец еще жив в то время. Я обзвонил журналистов из «Ла Насьон», влиятельной газеты в Сантьяго. И мне многое рассказали. Говорили, что Хартманн давно уже покинул Колонию, что он управлял ею на расстоянии. Будто бы он еще в конце восьмидесятых бежал на Карибские острова. А еще говорили, что он никогда не покидал свои земли, жил в подземельях, там, где пытали чилийских политзаключенных. Невозможно узнать правду. Ни правду, ни полуправду…

– Вы полагаете, что Ханс Вернер Хартманн уже умер?

– Ну конечно. Сейчас ему было бы за девяносто. Хотя какая разница? Он создал школу. Кажется, у него даже есть сын, который мог продолжить дело отца…

Касдан решил раскрыть карты:

– А если я скажу вам, что дети Колонии сегодня совершают убийства посреди Парижа?

Исследователь выключил проектор. Комната вдруг погрузилась во мрак.

– Я бы не удивился, – ответил он, извлекая устройство с диапозитивами. – Если пнуть ногой муравейник, муравьи выживут. Они найдут себе другое убежище. Даже пророют новые ходы. Построят новый муравейник. Возможно, клика Хартманна обосновалась в другой южноамериканской стране, а то и в Европе. Ничто не кончено. Все продолжается.

Бокобза открыл шторы. Комнату залил тусклый дневной свет.

– Можно мне взять несколько распечаток? Портрет Хартманна, показания свидетелей?

– Ради бога, у нас их полным-полно.

Исследователь направился к каталожным шкафам, покрывавшим стены комнаты.

– В этих архивах хранятся тысячи примеров возрождения Зла. Неонацисты повсюду. Нацизм порождает последователей и никогда не перестанет плодиться. Здесь мы лишь пытаемся осуществлять нравственный надзор.

Касдан взглянул на ящики. Ему вдруг померещилось, что вокруг него завешанные вивариумы, в которых затаились отвратительные чудища. А может, банки, полные вирусов, опасных микробов. Бокобза, часовой на страже Зла, выявляет зараженные очаги.

– Как вы можете жить… среди этого?

– Я человек и живу среди людей. Все просто.

– Не понимаю.

Бокобза обернулся к нему и устало улыбнулся:

– В другой комнате я мог бы показать вам поучительный фильм о том, как израильские колонисты камнями перебивают кости палестинскому подростку. Ненависть – дар, которым делятся особенно охотно.

– Я все-таки не понимаю.

Исследователь скрестил руки. Его улыбка была двусмысленной. Она напоминала ледяную каплю на конце сталактита. Пока не упадет, она выглядит живой, веселой, сверкающей. Но стоит ей сорваться и разбиться о землю, как раскрывается ее истинная природа: это слеза.

– Самое печальное, – заключил Бокобза, – не то, что нацизм существовал, что он поразил целый народ и из-за него погибли миллионы людей. И даже не то, что эта гнусность существует и поныне по всей планете. По правде говоря, самое печальное то, что нацист живет в каждом из нас. Без исключения.

44

Семнадцать часов, а Волокин все еще сидел в интернет-кафе.

С адвокатом трудностей не возникло.

Он нашел его за полчаса.

Сначала он прошелся по сайтам, посвященным защите прав человека, а точнее, людям, пропавшим без вести при латиноамериканских военных диктатурах. Он составил список французских судебных служащих и адвокатов, занимавшихся жалобами против чилийского режима. Затем он связался с «Франстелекомом» и, представившись полицейским, твердым голосом назвал свой регистрационный номер. И наконец, обзвонил каждого из этих трепачей, занятых рождественскими хлопотами, кого застав дома (было воскресенье), а кого поймав на мобильном.

Восьмой оказалась Женевьева Харова из парижской коллегии адвокатов, специалистка по преступлениям против человечности, сотрудничающая с Международным уголовным судом в Гааге по делам бывшей Югославии и Руанды.

– Да, Вильгельм Гетц мне звонил, – признала мэтр Харова, сообщив, что она сидит в парикмахерской.

– Когда?

– Дней десять назад.

– Он рассказал вам, что у него на уме?

– Речь шла о добровольном признании. Он был готов свидетельствовать против лиц, замешанных в исчезновении людей, похищениях и пытках в Чили.

Она говорила снисходительным тоном, в котором проскальзывали нетерпение и презрение. До него доносились характерные для парикмахерской звуки. Лязганье ножниц. Шум фенов. Шепотки.

– Почему он позвонил именно вам?

– Я веду много дел такого рода, связанных с исчезновением выходцев из Франции в семьдесят третьем – семьдесят восьмом годах.

– Кто ваши подозреваемые?

– Нашей главной целью был генерал Пиночет. Был, пока не умер. Есть и другие. Командование карательных отрядов Сантьяго. Главари политической полиции.

– Вы можете назвать их имена?

– Их около тридцати.

Волокин продиктовал свой мейл и попросил ее переслать список, прежде чем праздновать Рождество.

– Что еще он вам сказал?

– Ничего особенного. Мы собирались все обсудить при встрече. Я не очень-то поверила в его историю. Понимаете, мы получаем много свидетельств от жертв. Мужчин и женщин, безвинно брошенных в тюрьму, подвергшихся пыткам. Но сами палачи к нам обращаются очень редко. А Гетц говорил о себе как о раскаявшемся палаче. Так что его свидетельство могло оказаться или очень ценным, или пустышкой.

– А он ничего не говорил о репрессиях, в которых участвовал?

– Ни слова. Правда, сказал кое-что странное.

– Что именно?

– «Преступления продолжаются». Словно речь шла о сегодняшнем дне.

– Но вы с ним так и не встретились?

– Нет. Встреча была назначена на позавчера. Он не пришел. Что подтвердило мои предположения. Очередной мифоман. Простите, но я спешу. – Послышался надменный смешок с ноткой сожаления. – Понимаете, у меня краска на голове.

Волокин не удержался от искушения поставить ее наместо:

– Вильгельма Гетца убили. И одно я скажу вам наверняка: пустышкой он не был.

– Убили? Когда?

– Четыре дня назад. В церкви. Больше мне добавить нечего.

– Невероятно. В газетах ничего…

– Мы делаем все, чтобы избежать огласки. Я вам перезвоню, когда у нас появится что-то серьезное. И не забудьте: я жду от вас список фамилий.

Волокин повесил трубку. «Преступления продолжаются». И это еще мягко сказано. А ведь Гетц ничего не знал о трех будущих убийствах. Значит, он намекал на другие преступления. Но какие? И кто жертвы? Собирался ли он свидетельствовать против самого El Ogro? И почему вдруг передумал?

Легавый отбросил вопросы, на которые все равно не было ответа, и вернулся к одной из своих собственных гипотез. Об украденных детях. Решил чередовать: часть звонков он делает для Касдана, часть для себя. Между двумя направлениями расследования нет ни малейшего противоречия, потому что все это правда.

Он снова позвонил в приход Блаженного Августина, чтобы убедиться, не был ли отец Оливье хоть как-то связан с исчезновением детей. Ему ответил запыхавшийся и сдержанный священник.

– Я вас не знаю, – отрезал он.

– В каждой следственной группе шесть человек, и…

– Я не желаю говорить ни с кем, кроме капитана Маршелье. Впрочем, мне все равно некогда, и…

– Вот как мы поступим, святой отец, – одернул его Волокин. – Либо вы сейчас же и без всяких отговорок ответите на мои вопросы, либо я позвоню своим друзьям-журналистам.

– Вашим друзьям?..

– Это я сообщил им о грешках отца Оливье, он же Ален Манури.

– Но…

– У меня для них найдется еще кое-что интересное. Например, уловки, на которые пошла церковная администрация, лишь бы убедить родителей забрать заявления.

– Все было совсем не…

– Заткнитесь и отвечайте на мои вопросы! Как раз я и вел то расследование. И поверьте, я здорово разозлился, когда в последний момент оба дела развалились. Повторяю вопрос: пропадали ли дети из хора в те годы, когда у вас служил отец Оливье – да или нет?

– Да, один раз.

По рукам словно проскочил электрический разряд.

– Фамилия. Дата.

– Шарль Беллон. В апреле девяносто пятого. В итоге полиция склонилась к версии о побеге и…

– По буквам, пожалуйста.

Священник повиновался. Волокин вышел, чтобы не мешали крики детей, столпившихся у монитора, и оглушительный рев компьютерной игры. Хотя на авеню Версай было ненамного тише.

– Оливье допрашивали?

– Ну конечно. Но в то время за ним еще ничего не числилось… То есть, вы понимаете…

Воло строчил в блокноте, прижимая мобильный плечом. Четыре пропавших мальчика. Трое у Гетца. Один у Оливье. «Загонщики голосов».

– Кто вел расследование?

– Забыл.

– Постарайтесь вспомнить.

– Я ходил подписывать свои показания. В комиссариат на улице Курсель.

Первое подразделение судебной полиции, отвечающее за Восьмой округ. Больше он из священника ничего не вытянет. Он отсоединился. Почувствовал горький привкус во рту. Прошло пять лет с исчезновения мальчика. Он сам вел расследование по делу Алена Манури, но ни разу не слышал об этой истории. Только в фильмах полицейские ведомства обмениваются информацией.

Первое подразделение судебной полиции. Отличная мысль.

Он позвонил Эрику Верну, служившему в этом подразделении.

– Я больше ничего не желаю слышать об этой истории.

– Убито несколько человек. Похищены дети. Если ты не хочешь положить этому конец, тебе стоит сменить работу.

– Чего тебе надо?

Волокин объяснил. Все следственные материалы по делу Беллона. Верну ничего об этом не слышал. Тогда он еще здесь не работал, и ему никто не рассказывал об этом расследовании.

– Полагаю, они тебе нужны сегодня.

– Вчера.

– Как тебе их передать?

– По электронке.

– Девяносто пятый год. Протоколы еще не заносились в компьютер.

– Посылаешь факсом основные страницы из дела на свой компьютер, создаешь электронный документ и посылаешь его мне, capito[18]?

– Вы напали на след?

– И не забудь отправить фотографию мальчика.

Он отсоединился, чувствуя, как по шее струится пот. Следственная лихорадка шла ему на пользу. Он потел, из носа текло, а голова оставалась ясной. С самого утра он и не вспоминал о дозе. Надо держаться…

Семнадцать часов.

Темнело.

Он вытащил сигарету. Глубоко вдохнул вечерний воздух, насыщенный углекислотой. Закурил, затянулся ароматным «крейвеном». Легкие горели, все тело ломило. Хорошие симптомы. Заслуженное наказание.

От Касдана никаких вестей. Тем лучше. Хотелось еще больше продвинуться. На своей территории и своими методами. Он подумал было связаться с родителями Беллона, но разве можно ворошить такие ужасные воспоминания накануне Рождества? Немыслимо.

Отбросив выкуренную до половины сигарету он вернулся в свое убежище, чтобы проверить почту. Ему удалось заставить Верну пошевелиться. Мейл уже пришел. Волокин проглядел материалы. Ничего существенного. Дело быстро закрыли. Тошно было смотреть, с каким безразличием полиция отнеслась к тому, как дети буквально растворились в воздухе.

Он раскрыл PDF-файл. Фотография мальчика. Он распечатал ее на принтере интернет-кафе. Забрал распечатку, положил перед собой на клавиатуру компьютера рядом с тремя другими. Еще утром он забрал дело и снимок Николя Жаке.

Николя Жаке.

Пропал в марте 1990-го. Тринадцать лет. Церковь Святого Евстахия, Сен-Жермен-ан-Лэ.

Шарль Беллон.

Пропал в мае 1995-го. Двенадцать лет. Церковь Блаженного Августина, Восьмой округ Парижа.

Танги Визель.

Пропал в октябре 2004-го. Одиннадцать лет. Нотр-Дам-дю-Розер, Париж, Четырнадцатый округ.

Уго Монетье.

Пропал в феврале 2005-го. Двенадцать лет. Церковь Святого Фомы Аквинского, Седьмой округ.

Сколько еще их было? Задержав дыхание, он внимательно вглядывался в каждое лицо. Четверо мальчишек, не похожих друг на друга. Мотив похитителя заключался не в их внешности. Волокин не сомневался, что он скрывался где-то внутри.

В голосах детей.

В тембрах, которыми так или иначе питался Людоед…

Волокину представился живой музыкальный инструмент, орган, где каждая труба – нежное, драгоценное детское горло. Что за произведение он исполняет? Какой цели служит? Видение обернулось кошмаром. Ему мерещились дети, которых избивают, пытают, чтобы исторгнуть вопли, составляющие регистр зловещего инструмента…

Русский ощутил, как в душе нарастает тревога. При одной мысли о пропавших мальчишках внутри все переворачивалось. Он уже не верил в версию о педофилии. Ни о сексуальном извращении, связанном с детскими голосами. Нет. Тут другое. Это чье-то произведение. Эксперимент. План, для которого необходимы невинные голоса. И боль. Море боли…

В мозгу вихрем проносились мысли. С самого начала он склонялся к гипотезе о детской мести. Мальчишки, объединившиеся, чтобы уничтожить «загонщиков» – тех, кто когда-то причинил зло их собратьям.

А что если все наоборот?

Вдруг на самом деле эти дети – из войска Людоеда?

Кое-что говорит в пользу этой теории. Обувь. Костюмы детей. Использование дерева ситтим. Все это наводило на мысль о секте, обращенной в прошлое. Не говоря о том, как совершались убийства, об увечьях, в которых было что-то извращенно-мистическое. Секта Людоеда? Значит, существует «хозяин», который посылает детей, чтобы уничтожить его собственных часовых. Но зачем?

Половина шестого. От Касдана по-прежнему никаких вестей. Волокин приступил ко второму своему «официальному» заданию. К поиску бывших соратников Гетца. Приспешников хунты, эмигрировавших во Францию в конце восьмидесятых.

Он набрал номер Веласко: тот как раз собирался звонить Касдану. Он перерыл архивы и нашел три фамилии. Рейнальдо Гуттьерес. Томас Ван Эк. Альфонсо Ариас. Всех троих считали палачами режима. Как и Гетц, они нашли убежище во Франции. И тогдашнее правительство согласилось их принять.

Новый звонок. Зная фамилии и гражданство выходцев из Чили, их легко отыскать в архивах миграционной службы. Одна беда: сейчас воскресенье, канун Рождества. Волокин связался с приятельницами, посменно дежурившими в Генеральном штабе, и самым сладким голосом попросил их о помощи. Девушки принялись за поиски. Все четыре чилийца, в том числе Гетц, прибыли в Париж одним рейсом, «Эр Франс»-452, 3 марта 1987 года.

Волокин попросил девушек проследить путь этих людей с момента приезда через миграционную службу. Отдел видов на жительство. Тут же всплыла одна странность: Вильгельм Гетц действительно через три месяца обратился за удостоверением личности для иностранцев, но трое других чилийцев исчезли. Вид на жительство они не запрашивали. Визу не возобновляли. Словно испарились.

Значит, эта троица покинула французскую территорию. И это тоже нетрудно проверить. Но Волокина ждал очередной сюрприз. Палачи так и не пересекли границ Франции. Куда же они делись? Получили какой-то особый статус? Русский связался с МИДом, но здесь ничего не добился.

А ведь он не ожидал никаких загадок. Трое мужчин прибыли во Францию в 1987 году. Они никогда не покидали ее территорию. Тем не менее во Франции их уже не было. Где же они? Сменили фамилии? Невозможно представить себе, чтобы у троих чилийцев, только что оказавшихся в Париже, хватило связей, чтобы с ходу сменить личность. Если только они не получили поддержку государства. Но нет. Все это слишком притянуто за уши. Ублюдки даже не обратились с ходатайством о предоставлении им политического убежища. Они уехали за границу. Но куда?

Восемнадцать часов.

Русский снова попытался связаться с Касданом. Нарвался на автоответчик. Оставил сообщение, затем встал из-за компьютера. Расплатился. И выскочил на авеню Версай. Он больше не мог выносить это логово, где не смолкали пулеметные очереди. Чем теперь заняться? Наступила ночь, добавив еще один штрих к рождественским радостям. Под светящимися арками прохожие торопились так, словно прозвучал сигнал воздушной тревоги. Неумолимо приближался роковой миг. Грозный рубеж празднования Рождества.

Ему вспомнилась «Холодная индюшка». Как отпразднуют Рождество зомби из общежития? Отведают горячей индюшки? Возможно. Но главное – насладятся рождественским пирогом и волшебным уколом…

Волокин в качестве рождественского угощения съел блинчик с шоколадно-ореховой пастой «нутелла» и направился к стоянке такси у ворот Сен-Клу. Он порылся в карманах: у него еще оставалось несколько десятков евро. Но куда ему ехать, он не представлял. И лишь в машине его осенило. Если следствие застопорилось, пора выходить в открытое море.

Пришло время оставить поиски улик ради главного.

Перейти от конкретного к абстрактному.

Он улыбнулся.

Теперь он знал, какое направление выберет.

45

– Давно не виделись, милый Седрик, как поживаешь?

– Хорошо.

– Ты наконец решился?

Волокин улыбнулся:

– Нет, профессор, я зашел к вам по другому поводу.

– Входи.

Старик посторонился и впустил русского в свой уютный кабинет на улице Шерш-Миди. Уже половина седьмого, но не похоже, чтобы он собирался праздновать Рождество. Как обычно, он пребывал вне времени и пространства. Его разум обитал в странном несказанном мире, который завораживал Волокина.

С первого же года в отделе по защите прав несовершеннолетних молодой полицейский увлекся детской психологией. Он читал тогда все книжки, какие попадались ему под руку, изучал различные школы, расспрашивал психотерапевтов. У Воло был природный дар общения с детьми, но ему также хотелось быть подкованным в теории, изучить скрытые пружины детской невинности, более сложной и неуловимой, чем психика взрослых.

Однажды Волокин наткнулся на статью о первичном крике. Этот психотерапевтический метод зародился в шестидесятых годах и попахивал свободой «Flower Power»[19]. Артур Янов, его изобретатель, утверждал, что, задавая вопросы, можно вернуть человеческую психику к моменту рождения и первичным травмам. Поэтому надо кричать. Выкрикивать свою боль. Свое рождение. Если Волокин все правильно понял, кричишь при этом по двум причинам. Прежде всего потому, что возвращаешься к первичному насилию – то есть приходу в мир. А еще этот крик, исходящий из самой гортани, вызывает новую боль – физическую и невыносимую… И только извергнув из себя эту боль, этот крик, оправленный в крик, становишься свободным, «реальным» человеком, чьи отношения с миром уже не будут исковерканными, символическими, невротическими…

Волокин увлекся этим методом. Другие увлеклись им еще раньше. Особенно в мире рок-музыки. Первичный крик практиковал Джон Леннон. Группа «Tears for fears»[20] была названа в честь Артура Янова. Что касается одержимых из «Primal Scream»[21], название их группы не нуждается в комментариях. Их альбом «XTRMNTR», выпущенный в 2000 году, буквально перевернул жизнь Волокина.

Между тем в Париже практиковал специалист по первичному крику, Бернар-Мари Жансон, психиатр и психоаналитик. Он не боялся применять этот метод к детям, вернее, к пережившим травму подросткам. По его словам, пациент таким образом переживал второе рождение. Выплескивал шок, чтобы начать жизнь заново, с очистившейся психикой…

Волокин часами слушал старика и его необыкновенные истории. Жансон уверял, что ему иногда приходилось использовать затычки для ушей, когда крик пациента достигал высшей точки – столько в нем слышалось боли. Невыносимый сгусток страдания, способный искалечить того, кто его слышит. А еще он рассказывал о пациентах, которые, накричавшись, в слезах сворачивались на полу, способные издавать лишь младенческий лепет…

Сыщик вошел в темный кабинет, и ему, как всегда, почудилось, будто он в глубине человеческой глотки.

– Уверен, что не хочешь провести сеанс?

– Нет, профессор. По крайней мере, не сегодня. У меня к вам особый разговор.

Все три года их знакомства Жансон настаивал, чтобы полицейский испытал на себе методику первичного крика. По мнению профессора, молодой русский остро в этом нуждался. Волокин и не спорил – ему бы это не помешало, как, впрочем, и многое другое, – но отказывался. Его охватывала тревога при одной мысли о том, чтобы потрясти самые основы своего существа. Пусть его нутро прогнило и физическое равновесие зависит от периодов наркотического опьянения и тщетных попыток из него вырваться, пусть при такой жизни он долго не протянет, все равно он не хотел ничего менять. Все лучше, чем вывернуть прошлое наизнанку и вернуться к первоначальной травме. К той непроницаемой зоне, которая не давала ему покоя.

– Тогда присаживайся и объясни мне, в чем дело.

Волокин не торопился. Ему нравилось это место. Комнатка с темным паркетом и белыми стенами, где единственными украшениями были крошечный камин и библиотека, посвященная психоанализу и философии. Письменный стол, покрытый потрескавшимся лаком, два кресла с вытертыми подлокотниками и ложе – пресловутая кушетка психоаналитика – довершали картину.

Жансон выдвинул ящик и достал сигару – «монте-кристо».

– Не возражаешь?

Волокин, хорошо знакомый с ритуалом, покачал головой. Толстая сигара – единственная роскошь, которой профессор отметит наступление Рождества.

– Так зачем ты пожаловал? – спросил он мягким голосом, отрезая кончик сигары.

– Я пришел поговорить с вами о хорах. О детских хорах.

– Голос ангелов. Вершина чистоты.

– Вот-вот. Что вы скажете об этих голосах? Об этой чистоте?

Жансон промолчал. Он закурил свою «монтекристо», при каждой затяжке выпуская языки пламени. Сигара напоминала факел на нефтяном поле.

Закинув голову, психиатр выдохнул густое облако дыма, тяжелого и медлительного. Словно синяя краска растворялась в воде.

– Все это достаточно просто, – тихо произнес он. – У детей чистые голоса, потому что они чисты духом. Разумеется, я упрощаю. Психика детей не чище, чем у взрослых, но им еще не знакомо желание в осознанной сексуальной форме. Вот почему дети – ангелы. Ангелы бесполы. Затем все меняется. Ребенок открывает для себя желание. Голос его грубеет. А душа в каком-то смысле спускается с небес на землю…

Механик Режис Мазуайе своими словами сказал ему то же самое.

– А есть физиологическое объяснение этого феномена?

– Разумеется. В пубертатном возрасте вырабатывается все больше мужского гормона – тестостерона. Удлиняются голосовые связки, увеличивается гортань. По законам акустики, длинные связки вибрируют не так быстро и издают более низкие звуки. Представь себе скрипку, которая превращается в виолончель. – На его губах мелькнула улыбка. – В каком-то смысле именно появление желания срывает голос. То есть пол превращает ангела в обычного человека.

Волокину вспомнился Режис Мазуайе, механик в фетровых перчатках. Ангел, спустившийся на землю. Мужчина, не сказавший ему всей правды…

Жансон продолжал:

– Проще говоря, в голосе отражается наша плоть. И наша душа. Он как сосуд, понимаешь? Вот почему он всегда в центре психоанализа. Работа психоаналитика состоит в том, чтобы выявить старые подавленные травмы, но одного осознания недостаточно. Чтобы облегчить душу, травму надо «выговорить». Голос вызывает катарсис, Седрик. Он – «великий проводник», как говорят буддисты. Осознать. Выговорить. Вот единственный… путь к освобождению. Тебе, мой мальчик, следовало бы его пройти.

– Об этом мы уже говорили.

Жансон выдохнул клуб дыма, достойный паровой вагонетки:

– Это я говорил. А ты ничего не сказал.

– Профессор, – улыбнулся Волокин, – у меня столько всего на душе, что, если я дам себе волю, меня вывернет наизнанку…

– Абсолютный катарсис.

– Или мгновенная смерть.

– Значит, не рискнешь?

– Не сейчас.

– Если травмы подавляются, это неизбежно приводит к депрессии. Человеческая душа ведет себя в точности как тело. Если чужеродный элемент не удается отторгнуть природными защитными механизмами, он обязательно вызовет гниение. Гангрену…

– Значит, дождусь ампутации.

– Я говорю о твоей психике. От нее нельзя избавиться.

– Вернемся к нашим хорам. Вы ими занимались?

– Время от времени. Даже написал несколько книг.

– Читабельных?

– Не очень. Но я исследовал эту тему. Встречался с регентами. Бывал на концертах, репетициях… Меня интересовало соотношение между голосом и верой. Когда-то христиане признавали только вокальную музыку. Человеческий голос – лучший инструмент для связи с Всевышним. Само слово «религия» происходит от латинского «religare», что означает «связывать». Голос – это сердце литургии.

Волокину вдруг пришло в голову, что Жансон знал Вильгельма Гетца. Он задал вопрос наудачу. Старый психотерапевт ответил:

– Да, я был с ним знаком. Очень милый человек. – Он с шумом выдохнул струю дыма. В кабинете уже нечем было дышать. – Но, по-моему, слабовольный.

Совпадение укрепило убежденность Волокина в том, что всегда лучше доверять своему чутью. Он нахмурился, чтобы казаться старше, и произнес:

– Вильгельма Гетца недавно убили, и я занимаюсь расследованием.

Врач помолчал. Он был едва виден за голубоватой завесой дыма. Наконец он спросил чуть хрипловатым от курения голосом:

– Причина в его ориентации?

– Сперва и я так думал. Но теперь склоняюсь к мысли, что это как-то связано с его работой регента. Запутанное дело, в котором смешались религия, возмездие и человеческий голос.

– Тебе известно, что он написал книгу?

– Нет.

Жансон поднялся и направился к библиотеке. Со спины он был похож на древний серый пень от разбитого молнией дерева, который все еще дымится. Волокин ликовал. Расследование зашло в тупик, и, чтобы выбраться из него, он сделал крюк, а в результате попал в десятку.

Психиатр положил на стол серую книжечку из тех, в которых приходится самому разрезать страницы. Волокин схватил ее и подумал, что плохо обыскал квартиру Гетца. У того наверняка было много экземпляров.

Черные буквы названия гласили:

РИЧЕРКАР

СКРЫТЫЙ СМЫСЛ ОДНОГО ПРИНОШЕНИЯ

– Эта книга посвящена «Музыкальному приношению» Иоганна Себастьяна Баха, слышал о таком?

– Да. Не забывайте, я был пианистом.

– А еще чемпионом по тайскому боксу. Вот что мне в тебе нравится, Седрик. Ты подавал такие надежды.

– Боюсь, я их не оправдал.

– Напротив. У тебя был выбор, и ты принял решение. Предпочел стать полицейским. В этом смысл твоей жизни. Дай я себе волю, я бы, как старый психиатр, даже сказал, что призвание само тебя выбрало…

Волокин рассматривал шероховатую обложку.

– Вы ее прочли?

– Ну конечно. Ты не видел? Там есть дарственная надпись…

Русский пролистал первые страницы. Нервным почерком с сильным наклоном Гетц написал:

Моему дорогому Бернару-Мари,

которому, как никому другому, известно,

что за каждым словом кроется приношение,

а за каждым приношением – скрытый смысл.

От его друга

Вильгельма Гетца.

– Ты знаешь историю «Приношения»?

Волокин перелистал разрезанные страницы.

Кусочки бумаги все еще липли к пальцам.

– Я не совсем уверен. Что-то насчет короля Пруссии?

– «Музыкальное приношение», знаменитый номер тысяча семьдесят девять по КРБ – «Каталогу работ Баха», написан в тысяча семьсот сорок седьмом году, когда Бах жил в Лейпциге. В тот год прусский король Фридрих Второй принял музыканта при своем дворе и предложил сыграть на нескольких клавишных инструментах. Фридрих Второй был меломаном, мнившим себя исполнителем и композитором. Вечером он сыграл Баху на флейте собственную мелодию и предложил ему развить эту тему. Бах сел за клавесин. По легенде, он играл не отрываясь, постепенно добавляя к своей импровизации по одному голосу. Так он дошел до шестиголосого контрапункта, не записав ни единой ноты.

– Потом он его записал.

– В тот же вечер. Бах задумал преподнести государю подарок. Ночь напролет он записывал музыку. Каноны, фуги, одну сонату и ричеркары…

В голове Волокина замелькали смутные воспоминания:

– Ричеркар – это что-то вроде фуги, верно?

– Ее предшественник. Менее разработанная разновидность контрапункта. Во Франции его называют «поиском». В эпоху «высокого барокко» ричеркар часто исполняли на органе…

Волокин подумал об Иоганне Себастьяне Бахе. Вокальной музыки немецкого маэстро он сторонился как чумы, зато при каждом удобном случае играл на пианино прелюдии и фуги из «Хорошо темперированного клавира». Шедевр из шедевров. Прелюдия и фуга для каждой тональности. И всякий раз – мажорный финальный аккорд. Ибо сочинение всегда должно завершаться в свете Божьем…

Когда он играл эти произведения без педали, «всухую», из-под его пальцев струилось чистое удовольствие. Музыкальные линии пересекались, расходились, сплетались, создавая мелодию, гармонию, образуя поверх голосов нечто иное. Для него эти контрапункты были самим веществом, из которого состояли его чувства и настроения в разные моменты жизни. Фуга ре мажор. Его первая любовь. Прелюдия си-бемоль. Первое несостоявшееся свидание. Фуга до минор. Напрасное ожидание телефонного звонка…

– Седрик, ты меня не слушаешь.

– Простите?

– Я говорил тебе о ричеркаре…

– Да.

– Парадоксально, что в своем «Приношении» Бах именует ричеркаром крайне сложное сочинение, вовсе не похожее на обычные ричеркары того времени. И в самом деле, у него есть причина использовать это слово.

– Какая же?

– Он придумал акростих. Фразу, которая образуется из первых букв всех фраз. Или слово из первых букв всех слов во фразе…

Волокин не понимал, к чему тот клонит.

– Бах, – продолжал психиатр, – в посвящении королю написал по-латыни: «Regis Iussu Cantio Et Reliqua Canonica Arte Resoluta», что означает «Данная повелением короля тема и прочее, исполненное в каноническом роде». Если прочитать первую букву каждого слова, то получится «RICERCAR». Название сочинения, скрытое в посвящении, понимаешь?

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Об этом Гетц писал в своей книге. И в более широком смысле обо всем, что может стоять за музыкой. Он находит и другие акростихи в творчестве Баха. Чисто музыкальные. Например, англосаксы и германцы, по традиции, унаследованной от древних греков, обозначают ноты буквами. Мелодия может читаться как слово. Сам Бах сочинял контрапункты на собственное имя – за нотами «си-бемоль-ля-до-си…» скрывались буквы его фамилии BACH.

– Извините, – прервал его Волокин, – я по-прежнему не вижу здесь связи с…

– Ты знаешь, за что убили Вильгельма Гетца?

– Я не уверен. Думаю, ему хотели заткнуть рот.

– Значит, у него был секрет?

– Да, опасный секрет.

– Ты узнал какой?

– Нет. Он связался с адвокатом, чтобы все ей открыть. Но чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что он наверняка прикрыл тылы и его секрет где-то спрятан.

– Тогда, говорю тебе, чилиец спрятал его в музыке. Он должен был скрыть свое послание среди нот какой-нибудь партитуры. Или в названии произведения. Или в посвящении.

– Какое произведение? Какое посвящение? Гетц не был композитором.

– Он был регентом. Дирижировал произведениями. Покопай в этом направлении…

Жансон откинулся в кресле, размахивая сигарой, как дирижерской палочкой.

– Возьми книгу, потом вернешь. Прочти ее, тогда поймешь, что я имею в виду.

Волокин сунул книгу в свой ягдташ и взглянул на часы. Девятнадцать тридцать. Он дал себе час на свободное плавание – и этот час истек. Он поднялся:

– Спасибо, профессор.

– Я тебя провожу. Но обещай мне кое-что.

– Что?

– Когда все это кончится, зайди ко мне. Мы покричим вместе.

– Обещаю, профессор. Лишь бы стены выдержали!

Старик проводил сыщика до двери. Он шепнул:

– Знаешь, что говорил Янов о неврозах?

– Нет.

– «Невроз – наркотик для человека, который не принимает наркотиков».

Волокин кивнул, поправляя ягдташ. Он не понимал этой фразы, но мог бы добавить к ней еще одну мысль – о себе самом. Он выбрал и то и другое. Наркоту и неврозы…

46

Когда в восемь вечера они встретились, Касдан потребовал полного отчета.

На площади Сен-Мишель они укрылись в тепле, в седане «вольво».

Русский выложил все. Об адвокате Женевьеве Харова, которая рассказала ему о загадочном звонке Гетца. «Преступления продолжаются». О своих тщетных усилиях разыскать троих чилийцев, прибывших во Францию 3 марта 1987 года вместе с Вильгельмом Гетцем.

– Повтори-ка, что ты сейчас сказал.

– Они приехали во Францию и больше не покидали ее. Но найти их не удалось. Они словно под землю провалились.

– Странно, – заметил Касдан, – во время этого расследования я уже от кого-то слышал те же слова, но по другому поводу. Не припомню, по какому…

– Старость не радость.

– Заткнись. Что еще?

Самое интересное Волокин приберег под конец. Исчезновение Шарля Беллона, тринадцати лет, в мае 1995 года. Из хора при церкви Блаженного Августина, которым руководил отец Оливье.

Касдан изобразил святую невинность:

– Ну и что?

– Итого в этом деле четыре пропавших ребенка. Трое – подопечные Гетца, один – отца Оливье. Уверен, есть и другие. Эти исчезновения организуют сами регенты. Настоящая сеть.

– Ты по-прежнему считаешь, что за этим кроется месть?

– Нет. Теперь я думаю как раз наоборот. Сам Людоед проводит зачистку. У этого человека огромная власть, он «питается» ангельскими голосами и посылает детей-убийц, чтобы они устраняли его собственных загонщиков. Так он убирает ненужных свидетелей.

– Ну ты и загнул, голубчик…

Он не скрывал насмешки. Воло не обиделся. Он знал, что его теория выглядит безумной. И просто добавил:

– Я уверен, что это правда. Голос – ключ ко всему делу. Голоса детей и их чистота.

– Это все?

– Нет.

Волокин рассказал о своей последней встрече. С Бернаром-Мари Жансоном. Который подбросил идею, что Вильгельм Гетц так или иначе спрятал свою тайну в хоралах.

– Больше я тебя одного не оставляю, – заявил Касдан. – Идеи одна бредовее другой.

– А что у вас?

– У меня? Похоже, я нашел твоего Людоеда…

Армянин рассказал историю Ханса Вернера Хартманна. Музыковеда. Гитлеровца. Исследователя. Духовного наставника. Виртуоза пыток. Бурная биография на фоне Второй мировой и чилийской диктатуры.

О большем Волокин не мог и мечтать.

– Вот те на! – присвистнул он. – Все сходится.

– Остынь. Все, что мы имеем, – обрывки, предположения, притянутые за уши. Фактически у нас есть лишь три убийства, никак не связанные между собой. Подозрение о детях-убийцах. И давно умерший наставник.

Волокин не ответил. Касдан так и не тронулся с места. Через ветровое стекло русский рассматривал площадь Сен-Мишель и фонтан с драконами. Ни души. Сигнал тревоги уже прозвонил. Парижане укрылись в своих позолоченных теплых гнездышках. Рождество празднуют за закрытой дверью.

– И что ты предлагаешь? – бросил наконец армянин.

– Рванем к Гетцу. Проверим все хоралы, которыми он дирижировал за последние годы. Возьмем первую букву каждого из них и посмотрим, что это даст.

– По-моему, дохлый номер.

– У вас другие планы на Рождество?

– Да. Но твоим поискам они не помешают. – Он включил зажигание. – Едем.

«Вольво» рванул с места. Объехал площадь. Поднялся по улице Дантона, потом по улице Месье-Ле-Пренс в сторону бульвара Сен-Мишель. Оба молчали. Русский сознавал, что они сейчас наслаждаются одними и теми же чувствами. Горячкой расследования. Своим сообщничеством. Рождеством, которое раз в кои-то веки не будет рифмоваться с одиночеством.

Площадь Данфер-Рошро. Проспект Женераль-Леклерк.

Касдан дисциплинированно сделал большой крюк, чтобы повернуть налево там, где положено. Волокин подумал: «Закон у него в крови». Затем, устроившись в своем кресле, он стал наблюдать, как перед ними разворачивается проспект Рене-Коти. Здесь царил мирный покой, как на ярко освещенном теплоходе, скользящем по черным водам. Мастерские художников. Школы из красного кирпича. А деревья на разделительной полосе отличались надменным благородством, словно вели к замку.

Роль замка играл парк Монсури. Касдан свернул налево, спустился по проспекту Рей. Темная, спокойная улица Газан словно ждала их.

Универсальный ключ. Лестница. Опечатанная дверь. Они вошли в квартиру чилийца, словно к себе домой. Компьютер стоял на своем месте. Полицейские не торопились его забирать. Рождество, словно повышенный сахар в крови, замедлил всю их деятельность.

Они заперли за собой дверь. Прошли в музыкальный салон. Наглухо закрыли штору и включили свет. Волокин тут же зарылся в партитуры Гетца. Он знал, где искать. Такими же поисками он занимался и прошлой ночью. Пролистав архивы органиста, он внимательно просмотрел хоралы, которые тот готовил к нынешнему Рождеству 2006 года.

Четыре отдельных произведения для четырех хоров. «Аве Мария» Шуберта для храма Святого Иоанна Крестителя. Отрывок «Реквиема» Томаса Луиса де Виктория для Нотр-Дам-дю-Розер. Фрагмент оратории «Жанна д'Арк на костре» Артюра Онеггера для церкви Святого Фомы Аквинского. Еще один «Реквием», музыканта семнадцатого века Жиля, для Нотр-Дам-де-Лоретт.

Волокин достал блокнот и заглавными буквами выписал названия: «АВЕ МАРИЯ», «РЕКВИЕМ», «ОРАТОРИЯ», «РЕКВИЕМ»… Получается А.Р.О.Р Явная бессмыслица. Русский попытался изменить порядок: АРРО. Потом еще раз: РОАР. Все впустую. Еще одна дурацкая идея…

Он обернулся, чтобы посмотреть, как дела у Касдана. Армянин сидел на полу и, похоже, слушал музыку через наушники. Огоньки усилителя освещали его лицо. Он смахивал на старого агента Штази за прослушкой.

– Что вы там делаете?

Касдан нажал на «паузу».

– Тот израильтянин, с которым я встречался сегодня днем… Он дал мне одну запись. Допрос Ханса Вернера Хартманна, проведенный в сорок седьмом году в Берлине американским психиатром. Довольно поучительная штука. Даже пугающая.

– Поделитесь со мной? Мои идиотские кроссворды ничего не дали.

47

Касдан в перчатках переключил кнопки музыкального центра и вынул наушники. Нажал на «PLAY». Послышалось самое начало записи. Сперва только дыхание и покашливание. Поражал контраст между современным оборудованием Гетца и качеством звука.

Низкий голос произнес по-английски:

– Доктор Роберт У. Джексон, двенадцатое октября тысяча девятьсот сорок седьмого года, рядом со станцией метро «Onkel Toms Hutte.

Последовал стук передвигаемых стульев, шуршание бумаги. Затем снова раздался голос психиатра, на сей раз обращавшегося к своему собеседнику и задававшего обычные вопросы. Имя и фамилия. Место рождения. Адрес. Род занятий.

После продолжительного молчания Ханс Вернер Хартманн ответил по-английски. У него был поразительный голос. Гнусавый, скрипучий, отрывистый. Говорил он быстро, словно ему не терпелось покончить со всем этим. Новый контраст. Спокойный, низкий голос психиатра. Нервный, почти бесполый голос Хартманна. Немецкий акцент только подчеркивал его визгливую речь.

Психиатр:

– У меня имеются заметки о проповедях, которые вы произносите на улицах Берлина. Некоторые из ваших высказываний довольно неожиданны. Например, вы сказали, что поражение немцев было справедливым. Что вы под этим подразумеваете?

Короткая пауза, словно кто-то перезаряжал автомат, затем быстрая, очередями, речь:

– Мы – первопроходцы. Предтечи. Нормально, чтобы нами пожертвовали.

– В каком смысле – первопроходцы?

– Военные годы были лишь первым шагом по пути закономерного и необходимого прогресса.

– Прогресса? Уничтожения сотен тысяч невинных людей?

Приглушенный звон. Возможно, на стол поставили стакан с водой. Продолжая слушать, Волокин схватил листки, которые дал Касдану израильтянин. Среди них была фотография Хартманна. Устрашающая внешность. Черные, глубоко посаженные глаза, высокие скулы, густые жесткие волосы. Эта похожая на череп голова очень подходила к пронзительному голосу.

– Вы видите все в неверном свете, господин Якобсон.

– Меня зовут Джексон.

– Вы уверены?

– Вы о чем?

– Я думал, что вы еврей.

– Почему?

Послышался короткий смешок Хартманна. Свистящий, как шипение змеи.

– Сам не знаю. Походка, манера держаться… У меня нюх на такие вещи.

– Хотите сказать, что у вас «нюх» на евреев?

– Не заблуждайтесь на мой счет. Я не антисемит. Пока они знают свое место и не портят чистоту нашей крови, они мне не мешают.

– В печах крематория они вам тоже не мешали?

Эти слова вырвались у психиатра. Его отвращение сквозило через помехи в записи. Помолчав, немец ответил:

– Вам не хватает хладнокровия, Якобсон. Простите… Джексон.

Снова повисла тишина. Врач продолжал ледяным тоном:

– Вы сказали, что я все вижу в неверном свете.

– Надо видеть весь замысел. Мы начали наше дело. Нам предстоит долгий путь.

– Что вы называете «делом»? Массовое уничтожение покоренных народов? Геноцид, возведенный в военную стратегию?

– Вы видите только внешнюю сторону. На самом деле это научный проект.

– В чем его суть?

– За те несколько лет, пока мы могли серьезно работать, мы изучили элементарные человеческие механизмы. И начали их исправлять. Мы искоренили несовершенства. И развили полезные силы.

– Полезными силами вы называете Третий рейх?

– Опять вы про войну… я говорю вам о человеческом роде, о неизбежной эволюции нашей расы. Немецкая раса биологически превосходит другие, таковы факты. Но превосходство лишь порождает движение вперед. Мы к этому предрасположены. Но наши способности следует углублять.

– Вы говорите не как побежденный.

– Немецкий народ нельзя победить.

– Вы считаете себя непобедимыми?

– Не людей, а сам наш дух. Вы утверждаете, что разгромили нас, но вы нас не знаете. Немец никогда не допускает промахов. Тем более ошибок. Что бы ни случилось, он следует своему предназначению. Под звуки Вагнера. Не сводя глаз с меча Зигфрида.

Шорох бумаг, кашель. Джексону явно не по себе.

– Здесь написано, некоторое время вы работали в концлагере Терезин, затем в Освенциме. Чем вы там занимались?

– Я изучал.

– Что именно?

– Музыку. Голоса.

– Уточните, пожалуйста.

– Я организовывал музыкальную деятельность. Оркестр, духовой оркестр, пение… Но в действительности я изучал голоса. Голоса и боль. Связь между этими двумя полюсами.

– Расскажите об этих исследованиях.

– Нет. Вы не поймете. Вы не готовы. Никто не готов. Надо просто подождать…

Снова молчание.

– В Освенциме вы видели, как страдают узники. Как они теряют силы. Умирают. Что вы чувствовали?

– Отдельные особи меня не интересуют.

Снова вздохи и покашливания.

– Вы ничего не поняли, – продолжал Хартманн своим писклявым голосом. – Сейчас вы верите, что караете виновных. Но нацисты были лишь грубыми, несовершенными орудиями высшей силы.

– Гитлера?

– Нет. Гитлер так и не осознал, что за силы он пробудил. Возможно, что с другими людьми мы бы продвинулись дальше.

– На пути геноцида?

– На пути неизбежного естественного отбора.

– Вы называете подобное варварство естественным отбором?

– Опять вы осуждаете. В Нюрнберге вы запустили свою неуклюжую машину с этими вашими устаревшими законами, примитивным правосудием. Но мы уже выше этого. Никто и ничто не помешает эволюции расы. Мы…

Удар. На стол обрушился кулак. Джексон дал волю гневу.

– Для вас мужчины, женщины, дети, погибшие в лагерях, – ничто? Сотни тысяч мирных людей, безжалостно казненных в Восточной Европе, тоже ничто?

– У вас романтический взгляд на человека. Вы полагаете, что его следует любить, уважать за его доброту, великодушие, ум. Но это ложный взгляд. Человек – извращенное создание. Ошибка природы. У науки должна быть одна цель: исправлять, воспитывать, очищать. Конечный результат – Новый Человек.

Тишина. Бумажный шорох. Джексон пытается успокоиться.

Он продолжает прокурорским тоном:

– Мы здесь, чтобы установить степень вашей вины в событиях, потрясших Европу в сороковом – сорок четвертом годах. Вы, наверное, скажете, что выполняли приказы?

– Нет. Приказы ничего не значили. Я лишь проводил свои исследования.

– Думаете, так вам удастся выйти сухим из воды?

– Я и не стремлюсь выйти сухим из воды. Напротив. После меня другие продолжат мое дело. Через пятьдесят, через сто лет случившееся будет забыто. Страх, шок, вечные «никогда больше» – все это пройдет. И тогда сила возродится, могучая как никогда.

– В своих проповедях вы приводите слова Христа, святого Франциска Ассизского. По-вашему, как Бог оценивает преступную силу нацизма?

Странное покашливание. Касдан и Волокин переглянулись В тот же миг оба поняли: посторонний шум – это смешок Хартманна. Сухой, короткий, резкий.

– Преступная сила, как вы ее называете, и есть сам Бог. Мы были лишь Его орудием. Все это – часть неизбежного прогресса.

– Вы сумасшедший.

В очередной раз слова вырвались у Джексона непроизвольно. Они странно звучали в устах психиатра. Врач сменил тему, презрительно спросив:

– А как, по-вашему, распознать таких, как вы? Я имею в виду, нацистов?

– Очень просто. Наша одежда провоняла горелой плотью.

– Что?

Новый смешок. Очередное потрескивание.

– Я шучу. Ничто не отличает нас от низших существ. Вернее, невозможно заметить это различие. Как раз потому, что вы смотрите на нас снизу вверх. Из глубины вашего непробиваемого человеческого здравого смысла, всего того, что, как вам кажется, вам положено разделять с другими: чувство жалости, солидарности, взаимного уважения. Мы ничего подобного не испытываем. Это бы помешало нашему предназначению.

Вздох Джексона. Презрение сменилось усталостью. Гнев – подавленностью.

– Что делать с такими людьми, как вы? Что делать с немцами?

– Есть лишь один выход: истребить нас всех до единого. Вам следует нас искоренить. Иначе мы всегда будем трудиться над нашим делом. Мы запрограммированы, понимаете? В нашей крови живут ростки новой расы. Расы, которая диктует наш выбор. Расы, у которой вскоре появятся новые свойства. Если вы не уничтожите всех нас, вам не удастся помешать развитию этой высшей расы.

Стук отодвигаемого стула: Джексон поднялся.

– На сегодня остановимся на этом.

– Могу я получить копию записи?

– Для чего?

– Чтобы слушать музыку голосов. То, что мы сказали сегодня… между слов.

– Не понимаю.

– Ну конечно. Вот почему вы бесполезны, а я пребуду на страницах Истории.

– Вас отведут в камеру.

Новые недвусмысленные звуки. Джексон постучал в дверь камеры, чтобы за ними пришли.

Абсолютная тишина, свойственная цифровой технике, сменила потрескивания старой записи. Касдан нажал на «EJECT» и вынул диск.

– Больше Хартманна не беспокоили, – пояснил он. – Доказать его участие в какой-либо казни так и не удалось, к тому же психическое состояние защищало его от уголовной ответственности. Всего через пару недель он оказался на свободе. Создал свою секту и более десяти лет оставался в Берлине. Затем жалобы, поданные против его группы, вынудили Хартманна бежать из Германии. Он перебрался в Чили и основал Колонию «Асунсьон». Дальнейшее, по крайней мере то, что нам известно, я тебе уже рассказал.

Волокин встал и потянулся:

– Не понимаю, зачем слушать это старье? Это был кошмар, но он кончился.

– И это говоришь мне ты? Так или иначе, а этот кошмар, как ты его называешь, пробудился. Он вновь среди нас.

48

Касдан направлялся к входной двери, когда Волокин окликнул его:

– Погодите.

– Ну что еще?

– Есть одно дело.

Не вдаваясь в объяснения, русский свернул в гостиную и включил компьютер. Он так и не снял хирургические перчатки. Касдан встал у него за спиной:

– Что ты затеял?

– Пишу мейл.

– Кому?

– Это личное.

– По-твоему, нам нечем больше заняться?

Касдан подошел поближе. Волокин повторил:

– Это личное.

– Кому ты пишешь в такое время, накануне Рождества?

– Невесте.

Волокин и не сомневался, что произведет эффект, но молчание Касдана оказалось на редкость комичным. Его словно огрели молотком.

Через несколько секунд армянин не выдержал:

– Так у тебя есть невеста?

– До некоторой степени.

– А где она?

– В тюрьме.

– Она дилерша?

– Нет. Просто мы познакомились в тюряге.

– Как ты очутился в женской тюрьме?

– Можно мне дописать?

Касдан уселся в кресло. В комнате царила тьма. Русский заканчивал записку. Ответа он не получит. И никогда не получал. Еще один мейл, брошенный в море…

Он нажал на кнопку «ОТПРАВИТЬ» и закрыл свой почтовый ящик.

Старый армянин терпеливо ожидал в глубине гостиной. Волокин непременно все ему объяснит, да и сама мысль рассказать великану свою историю – свою тайну – вовсе ему не претила.

– Две тысячи четвертый год, – начал он без предисловий. – Я оказался под колпаком у наркоотдела. Несколько раз светился на их камерах слежения, но не по ту сторону баррикад, понимаете?

– Ты покупал себе наркоту?

Волокин молча улыбнулся.

– Они связались с моим начальником Греши и предупредили его, что передают материал в службу внутренней безопасности. Греши их успокоил, а меня отправил в ссылку. Записал в дурацкую программу. Что-то вроде обучения муай тай в тюрьмах.

– Ты преподавал тайский бокс в каталажке?

– Только азы. Практика, приправленная философскими разговорами. Насчет духовного послания боевых искусств и прочего. Хотя ребятам в тюряге на это насрать. Их интересовало лишь то, что мои приемы помогут им стать немного сильнее и опаснее.

– И при чем тут твоя подружка?

– Как ни странно, в списке тюрем числились и женские. В октябре я несколько раз побывал в тюрьме Флери и один раз занимался с бабами. Толкал речугу под хихиканье девок.

– И там ты встретил свою невесту?

– Ну да.

– Трахнулся с ней в раздевалке?

Воло не ответил, погрузившись в воспоминания.

В спортзале зэчки выстроились перед ним полукругом. Они пересмеивались, пихали друг друга локтями. Воло было не по себе. Он сразу определил лесбиянок, державшихся с неприкрытой враждебностью. И других. Дрожащих от возбуждения. Женщин, которых годами не касался мужчина, не считая тюремного врача. От них исходили мощные волны желания. Но желания порочного, озлобленного. Русский уже представлял себя подвешенным к кольцам, ставшим жертвой коллективного изнасилования.

В этом круге он узнал ее. Франческу Баталью. Трехкратная чемпионка мира по тайскому боксу среди женщин – с девяносто восьмого по две тысячи второй год. Четырехкратная чемпионка Европы в те же годы. Он сам восхищался ею во время соревнований в Берси в ноябре девяносто девятого. Это действительно оказалась фанатка тайского бокса, затерянная среди обломков жизни. Как она здесь очутилась?

После шоу заключенные бросились во двор, чтобы покурить и обменяться впечатлениями о котике, который только что скакал перед ними. Франчески среди них не было. Волокин расспросил о ней надсмотрщиц. Потом вернулся обратно. Поджав ноги, она сидела на мате, на лицо легла тень от решетки.

Здесь она жила собственной жизнью. Ей разрешили употреблять вегетарианскую пищу. На ней не было вещей животного происхождения. Даже кожаного шнурка. И ни одного лейбла, логотипа, который мог бы напоминать о всемирной эксплуатации. Волокин наблюдал за ней. Это было чистое тело. Голое дыхание. Словно рот без единой пломбы.

Воло предложил ей косячок. Она отказалась. Он спросил, можно ли ему присесть. Она снова отказала. Русский все-таки сел, решив идти напролом. Он принялся скручивать косяк, следя за ней краешком глаза. Очень черные волосы, подстриженные под Клеопатру. Не лицо, а маска из древнегреческой трагедии. В черном топе и спортивных штанах. Кожа да кости. Такую худобу он встречал только у нариков, чью плоть сожрала наркота.

Но это была мнимая хрупкость. Франческа Баталья одним ударом пятки могла расколоть семь сложенных гипсовых плиток. Он видел ее в деле в Берси, когда спортивные состязания перешли в показательные выступления.

– За что ты здесь?

– За теракты.

– Какие теракты?

– Антиглобалистские.

Голос не был хриплым, как он ожидал, – а ведь у всех итальянок хриплые голоса. Ее акцент придавал особый вес каждому слову. Что-то вроде замедленного эффекта, от которого каждая ее фраза звучала пронзительно, завораживающе.

Волокин закурил косяк. У него дрожали руки.

Он проговорил с иронией, о которой тут же пожалел:

– Хочешь восстановить великий мировой баланс? Вынудить транснациональные корпорации вернуть свободу своей рабочей силе?

– Я хочу, чтобы транснациональные корпорации больше не могли называть рабочую силу своей. Чтобы исчезли притяжательные местоимения. Потому что исчезнут эксплуататоры и эксплуатируемые.

Волокин медленно выпустил струйку дыма:

– Это нереально. Просто утопия.

– Это утопия. Как раз поэтому она реальна.

Франческа говорила правду. Человек создан, чтобы мечтать, чтобы сражаться, а не смиряться со своей участью. Таков закон эволюции. Но главное, человек создан для поэзии. Утопия и есть поэзия. А поэзия всегда побеждает реальность.

– Что ты стоишь у меня над душой? – спросила она вдруг. – Решил полюбоваться на зверя в клетке?

Волокин улыбнулся. Вытянулся на мате. Его больше не трясло. Косяк подействовал.

– Я тебя уже как-то видел. В Берси. В девяносто девятом.

– И что с того?

– Знаешь, что бы мне доставило удовольствие?

– Скажешь пошлость – разобью нос.

– Двенадцать таолу синъ-и. Только ты и я.

Не ответив, она вытянулась рядом с ним на мате и закрыла глаза. Казалось, она пытается уловить шепот, луч правды в свете, сочившемся из окон.

Волокин приподнялся на локте и склонился над ней. Он тихо добавил, в знак почтения прижав руку к груди:

– Для меня это было бы честью.

Она молча поднялась и встала посреди спортзала. Волокин снял куртку и подошел к ней. Она уже приготовилась к стойке для удара «пи цюань». Разведенные руки медленно сводятся одна над другой, прямо перед собой.

Затем стремительно, как взведенный курок, она откинула назад правую руку, а левую расслабила. Все тело сгруппировалось. Колени слегка подогнуты. Левая рука косо поднята к потолку. Правая, согнутая в локте, отведена назад.

Волокин узнал взмах головы, закинутой в последний раз, прежде чем замереть. Грациозное движение, поразившее его еще в Берси.

Встав рядом, он повторил ее стойку.

Она прошептала:

– «Обезьяна».

Единым движением они согнулись и отступили на шаг. Потом плавно повернулись и подняли скрещенные руки перед грудью. Едва отрывая ступни от пола, сделали три шага, затем скрестили ноги, в точности воспроизводя положение рук. Все их движения были исполнены легкости, гибкости и хитрости. Они буквально перевоплотились в «обезьяну».

– «Тигр».

Они вытянули и раздвинули руки, затем свели их перед грудью, словно стремясь удержать рвущуюся изнутри силу. Прямо перед ними сквозь забранные стальными решетками окна лился солнечный свет, образуя на полу квадратные пятнышки.

Шаг вправо, шаг влево. Каждый раз их согнутые руки расслаблялись с раскрытыми наружу ладонями. Тигр готовился к прыжку, мощные лапы наливались силой…

Волокин почувствовал, что обливается потом, действие травки подходило к концу. Его руки и ноги становились ватными. И тут надежды на внутреннюю энергию, давно утраченные, напомнили о себе. Энергия Ци.

Он глухо произнес:

– «Ласточка».

Правой рукой они очертили в воздухе круг, прежде чем нанести удар кулаком. Затем с легкостью танцоров застыли в той же позе. Руки раскинуты. Кулаки сжаты. Стоя на одной ноге, они отвели головы назад.

Ласточка расправляла крылья.

Очередной поворот кругом, одновременно правый кулак выбрасывается вперед, затем левая рука наносит удар ребром. Они развернулись лицом друг к другу. Изменили положение рук, готовые к новой атаке.

«Отлично», – подумал Волокин. Но он все еще не видел того, чего ждал. Знаменитого удара ногой Франчески Батальи.

И он предложил:

– «Дракон».

Она отступила назад, прежде чем выбросить ногу к солнцу пяткой вперед. Невозможно представить себе движение более быстрое, стремительное и одновременно завершенное, полное. Женщина уже склонялась, опускала правую ногу, присела на пол, затем расслабилась в прыжке.

Волокин повторил ее движения, почувствовав себя тяжеловесом. «Красавица и чудовище», – подумал он.

Они выполнили один за другим комплексы «орла», «змеи», «медведя», между тем как за оконными решетками угасал день. С безупречной синхронностью они кружили, парили, разворачивались в прыжке, наносили удары или зависали в полете.

Два человеческих существа приносили свою энергию в жертву заветной свободе, получая взамен гармонию, понимание, которых им не дало бы ничто другое. Даже плотская любовь. Особенно плотская любовь.

– Так ты с ней перепихнулся?

По-своему Касдан тоже был тяжеловесом.

– Нет. Не перепихнулся. Мы пережили с ней нечто другое, вот и все.

– Ну-ну, старина. Что за молодежь пошла…

Волокин вновь предался воспоминаниям. Когда спортивный зал погрузился в темноту, он и правда попытал счастья. Приблизился к ней и, не вполне понимая, что делает, попробовал ее поцеловать. Она мягко уклонилась. Без всякой агрессивности.

– Ни за что. Не здесь. И не так.

Волокин отступил, слегка кивнув:

– Понимаю.

На самом деле он ничего не понимал. Он кивнул по другой причине. Из-за странного блеска в глазах женщины. Из-за абсолютной чистоты этого мига, не поддающейся никакому анализу, никакому осмыслению.

Волокин отогнал воспоминание.

Постучал по клавиатуре, стирая следы своего вторжения в компьютер Гетца.

Касдан кивком указал на экран:

– Она тебе отвечает?

– Никогда.

Армянин открыл было рот, наверняка чтобы еще что-нибудь ляпнуть, но тут зазвонил его мобильный.

– Арно? – спросил Касдан. – Есть новости? Мы перезвоним тебе через пару минут из тачки.

Они заперли квартиру. Выскользнули на улицу, не встретив ни души. Через минуту уже сидели в «вольво», включив мотор и отопление.

В салоне послышался голос Арно:

– Я узнал, где находится второй генерал.

– Разве ты не празднуешь Рождество?

– И не напоминай. Я укрылся на втором этаже. Грустно признаваться, но я не выношу семейных праздников.

– Добро пожаловать в клуб. Что ты нам припас?

– Адрес Лабрюйера. Все еще живой. Похоже, награды продлевают жизнь… Но имей в виду, я не гарантирую, в каком он состоянии. Мне с трудом удалось его выследить, потому что его досрочно отправили в отставку. Он не служит с конца восьмидесятых. По состоянию здоровья.

– А что с ним?

– Что-то с головой. Лабрюйер страдает психическими нарушениями. Его несколько раз помещали в психушку из-за… травм, которые он сам себе наносил. Попыток себя изувечить. Что-то в этом роде. У него приступы мазохистского бреда.

Волокин уставился на парк Монсури. Совершенно пустой. Совершенно темный. От этой поверхности, как от зеркала, отражалась очевидность. Гетц страдал тем же расстройством. Это не могло быть простым совпадением. Они подверглись одному и тому же воздействию? Участвовали в одном эксперименте?

– Сначала Лабрюйера отправили в военный госпиталь Валь-де-Грас, – продолжал Арно. – Потом в специализированные заведения в Париже и под Парижем. Больница Святой Анны. Мезон-Эврар. Поль-Гиро…

– Ладно. Я знаю.

Русский взглянул на Касдана. Он отметил про себя эту деталь.

– А сейчас? – нетерпеливо спросил армянин.

– Кажется, прозябает дома. У него особнячок в Вильмомбле. Видно, уже не хватает сил оттяпать себе хрен. Правда, поговаривают о другом.

– О чем?

– О наркоте. Мол, Лабрюйер облегчает себе остаток жизни уколами. Героина или морфина. Надо думать, он в жутком виде. Рассыпается на дозы, если можно так выразиться…

– Ты не нашел никакой связи с нашим делом о чилийцах, кроме его давних командировок?

– Как ни странно, нашел. Даже в отставке Лабрюйер продолжал заниматься международными обменами. В частности, с Чили. Давал консультации.

– Что еще?

– В конце восьмидесятых он вроде бы занимался вывозом во Францию некоторых военных, политических беженцев.

– Ты мог бы проверить список этих военных?

– Нет. К ним у меня нет доступа. Я только повторяю вам чужие слова. Одному Лабрюйеру известно, что с ними сталось…

Касдан спросил точный адрес генерала. Волокин записал его в блокнот.

– Спасибо, Арно, – подытожил армянин. – Ты не займешься третьим генералом?

– Само собой. Но в двадцать два часа двадцать четвертого декабря я вряд ли далеко продвинусь.

Когда он отсоединился, напарники не обменялись ни словом. Они и так все поняли.

Праздник продолжался.

49

Синее на синем.

Автомагистраль на фоне неба.

Гудрон и индиго.

Когда пробило двенадцать, они были в далеком предместье.

Сплошные поселки и каменные дома. Вокруг ни души. В полпервого остановились перед домом шестьдесят четыре по улице Сади-Карно в Вильмомбле.

Молча смотрели они на железные ворота и кирпичные стены. Над оградой медленно раскачивались черные верхушки деревьев. Для полноты картины не хватало разве что осколков стекла поверх забора. Усадьба генерала Лабрюйера прекрасно гармонировала с этой рождественской ночью, больше напоминавшей конец света. Они вышли на мороз.

Ворота были не заперты. Чтобы войти в сад, Волокину пришлось лишь повернуть ручку. Он оглянулся на Касдана, который своей тушей заслонял свет уличных фонарей, и поманил его за собой.

Сумерки сомкнулись за ними. Крепостные стены. Столетние деревья. Ни одного освещенного окна. Найдя тропинку, напарники пошли по ней. Сад давно запущен. Сорняки и пырей заглушили цветы и газонную траву. Там и сям торчали черные кусты, похожие на чудовищных пыльных овец. Все вокруг, словно колючей проволокой, поросло терновником.

– Ложный след, – прошептал Касдан. – Старик помер. Или давно съехал.

– Пойдем посмотрим.

Через несколько шагов они подошли к крыльцу особняка. Внушительное строение, почти господский дом, в духе начала двадцатого века, с закосами под замок. Почерневший кирпич. Остроконечные башни. Полукруглый навес. Крыльцо украшено завитками, отдаленно напоминавшими стиль ар-деко, как вход в метро на некоторых старых станциях. Но больше ничего не видно. Здание было укреплено, как бункер. Ставни наглухо закрыты. В кустарнике валялись куски лепнины. Осколки оконных стекол густо усеяли крыльцо. Настоящая развалина.

Волокин готов был уже согласиться с Касданом: здесь давным-давно никто не живет. Информация Арно устарела.

Они поднялись по ступенькам. Решетчатая дверь заперта на засов, но слуховое окошко разбилось, так что между прутьями из кованого железа образовалась дыра. Можно просунуть руку и открыть засов изнутри.

Для проформы он нажал на звонок. Бесполезно. Тогда он постучал, не очень сильно, чтобы не услышали соседи. Никто не ответил. Он неторопливо пошарил в сумке, вытащил две пары хирургических перчаток. Одну дал Касдану, а другую надел сам. Просунул руку в дыру и поднял засов. Со зловещим скрипом дверь открылась. Русский застыл на пороге, мысленно сосчитал до десяти, стараясь уловить в темноте малейший шорох. Ни звука. Он переступил через осколки. Вошел в окутанный мраком вестибюль.

В ноздри ударил запах пыли. Воздух был таким тяжелым и душным, что Волокину почудилось, будто он вдыхает жирный дым. Он тут же приспособился дышать ртом, чтобы не забить ноздри. Затем он почувствовал холод. Здесь все промерзло почти так же, как снаружи. Плюс ощущалась какая-то необычная сырость.

Левой рукой Воло нашарил в сумке ручку-фонарик. Справа зиял темный дверной проем, но от двойной двери остались только наполовину вырванные петли. Он двинулся в эту сторону, Касдан последовал за ним, освещая путь собственным фонариком. Они шли бесшумно, лишь облачка пара, подсвеченные пучками света, вырывались у них из губ в такт шагам.

Они добрались до первой комнаты. Мебель казалась сделанной из пыли и клубков паутины. Нечто темное, бесформенное, мгновенно вызывающее прилив отвращения. Пол усыпан омерзительно грязными газетами, вырванными книжными страницами, тут же валяется пустая бутылка… Доносились только слабые шорохи и шуршание не привыкших к гостям насекомых.

Волокин вытянул фонарик перед собой. Картины, слишком потемневшие, чтобы можно было разобрать на них хоть что-нибудь. Повисшие клочьями обои в зеленоватую полоску покрывали стены точно саван. Все углы заросли паутиной, протянувшейся между мебелью, словно нити сероватой слюны.

Русский подошел к комоду и потрогал словно приросшие к нему предметы. Флаконы. Безделушки. Фотографии в рамках. Все будто покрыто темным мехом. Все здесь прогнило, как старый сыр.

Он открыл ящик. Фотографии. Документы. Все склеилось от той же липкой грязи. Он осторожно просунул руку внутрь. Из хаоса могла выскочить крыса. Попытался разглядеть некоторые снимки. За спиной Касдан рылся в других закоулках, обшаривая темноту фонарем.

Воло не был уверен, что хорошо разглядел фотографии. Вот это кто, например? Ребенок-инвалид, втиснутый в какие-то металлические конструкции? А может, его пытают, четвертуют, режут, ломают кости с помощью неизвестных орудий? Другие снимки. Детские руки с вырванными ногтями. Невинные лица, изрезанные, изодранные, обезображенные щипцами и острыми инструментами.

Он продолжал листать. Аккуратно подколотые машинописные страницы. Даты. Места. Славянские и испанские имена и фамилии. И снова фотографии. Грудной младенец, чьи ручки и ножки прибиты гвоздями к деревянной доске. Голая девочка с отрезанной по самое плечо рукой стоит на фоне еще более белой, чем она, стены.

Сзади подошел Касдан. Воло закрыл ящик.

– Смываемся, – прошептал русский. – Мы в логове демона. Но демон умер.

Армянин осветил лицо напарника. Увиденное заставило его прошептать:

– Конечно. Пошли…

– Анита?

Оба замерли на месте, услышав голос. Слабый, дребезжащий, словно заглушённый кляпом. Сведения Арно неожиданно подтвердились. В этом капище агонизировал старик.

– Анита? Старая шлюха! Не заставляй меня ждать…

Послышались удары. Не по полу, а по трубам. Словно вдоль отопительной системы шел тюремщик с дубинкой. Волокин попытался определить, откуда доносится стук. Свет от фонарика прочертил комнату зигзагом, выхватывая новые детали. Камин. Оружие, подвешенное к специальной стойке. Голова лося.

ТУК-ТУК-ТУК…

Стучали по свинцу или цинку. Звук отдавался от стен дома, как от чудовищной литавры, чтобы кануть в небытие. В пустоту, способную поглотить все детские страхи, все фобии, когда-либо изгнанные.

Удары прекратились. Волокин схватил Касдана за плечо и прошептал:

– На второй этаж.

Касдан шел впереди. За гостиной следовал коридор. В конце коридора была лестница. Они бросились вверх по ступенькам. Звук шагов поглощала пыль.

ТУК-ТУК…

Между ударами прорывался голос:

– Анита… сука… мне надо… сдохну!

Второй этаж. Воло ступал как по зыбучим пескам. За пределами пугающих звуков таилось что-то, от чего у него в жилах стыла кровь. Страх, пришедший из немого прошлого. Что-то навязчивое, никогда его не отпускавшее. «Мадленка» Пруста, развернувшаяся в кошмар.

ТУК-ТУК-ТУК…

И тут его озарило. Голос. Старческое кряхтение, полное дикой ярости, напомнило ему деда. У Волокина не осталось ни единого воспоминания об этом подонке, кроме его голоса. Мерзавца, нажравшегося водки, обуревала убийственная, звериная злоба… Только это Волокин и запомнил. Этот завывающий, клокочущий рев, предвещавший худшее. Но он никогда не вспоминал о том, что было после. О побоях. Унижениях. Наказаниях.

– АНИТА!

Вторая дверь налево. Волокин спросил:

– Постучать?

– Обойдется.

Касдан схватился за ручку, когда человек за дверью заорал:

– СУКА! Я… Я… Я…

Они вошли в комнату. Волокин приготовился ко всему, и прежде всего к самому худшему, но то, что он увидел, оказалось вполне обыденным. Спальня в полном беспорядке. По полу разбросана одежда. Тарелки с остатками протухшей еды. По ним бегали тараканы. Стены тонули во тьме, но на них были те же вздувшиеся, отсыревшие обои. Только в изголовье кровати горели два красновато-коричневых ночника, тусклые, как свечи.

Комнату перегородила огромная кровать, заваленная одеялами, смятыми простынями, сбитыми подушками.

Но старика на ней не было.

И его голос смолк.

Воло сообразил, в чем дело, но Касдан действовал проворнее. Он схватил одеяла и одним движением сдернул. Человечек скорчился в глубине постели, словно принюхиваясь к собственным испражнениям. Вцепившегося в простыни старика трясло. Волокину почудилось, что они приподняли камень и обнаружили под ним сколопендру с множеством ножек и блестящей спинкой.

Касдан склонился над ним и отвернулся. Лысая, похожая на череп голова, запавшие губы, иссеченные складками и морщинами, как у мумии. Глаза глубоко ввалились, словно утонув в глазницах. Истончившаяся, прозрачная рыбья кожа казалась разноцветной. Всхлипывая, доходяга пробормотал:

– Анита… Мне надо… Надо, а не то я сдохну…

Касдан выпрямился:

– Что с ним? Нужно найти его лекарства, а то он отбросит коньки у нас на руках!

Волокин не ответил. Он ошибся. Привычным ему показался не голос. И даже не спальня старика. А его загадочная жажда. В голосе. В теле. В комнате. Ломка. Мучительная ломка, пожиравшая старика изнутри. Вот что он учуял в воздухе, в доме, в этой безнадежной рождественской ночи.

Лабрюйеру была нужна его доза.

– Не шевелитесь, – прошептал Волокин.

Он вышел из спальни. Спустился по лестнице. Потерялся в слишком больших и темных комнатах, то и дело натыкаясь на мебель и дверные косяки. Наконец нашел кухню. Открыл холодильник. Загорелась лампочка, осветив полки. Старые сардины. Остатки макарон в томатном соусе. Сливочное масло. Сыры. Всего по чуть-чуть. Как для мыши.

Волокин наклонился и пошарил в ящике для овощей. Железные коробки. Он открыл первую: шприцы. Вторую: резиновый жгут, чтобы перетягивать вены, и ложечки. В третьей оказались пакетики из вощеной бумаги. Ни к чему их открывать, чтобы узнать, что внутри. Лечение генерала не оплачивалось социальными службами.

Русский вынул все, что нужно, из холодильника, потом в кастрюле довел воду до кипения, положил дуршлаг и поставил в него две первые металлические коробочки, так что получился самодельный автоклав.

Он втянул руки в рукава. Вытащил дуршлаг. Вывалил его содержимое на сгиб локтя. Снова открыл холодильник и нашел там половинку высохшего лимона. Свободной рукой извлек из последней коробочки пакетик. Пальцы у него дрожали. Несмотря на пар, он с головы до ног покрылся ледяным потом. Соприкосновение с наркотиком. Близость шприца…

Он должен выстоять.

Так нужно.

Он поднялся на второй этаж. Смахнул с письменного стола бумаги. Разложил инструменты. Снял куртку. Засучил рукава. Пот стекал по лицу.

– Что это ты затеял, черт побери?

– Привожу свидетеля в чувство. У него обычная ломка.

– В его возрасте?

– Полуночный демон, папаша. Слышали о таком?

Лабрюйера, по-прежнему лежавшего в позе эмбриона, сотрясали конвульсии. Руками в перчатках русский открыл одну из горячих коробочек, потом взял пакетик. Осторожно развернул его пальцем. Порошок был на месте. Пальцы дрожали, но он держался. Ему казалось, будто он парит над собой.

В упаковке было больше грамма. Он не знал, насколько героин чистый, но избрал шоковую терапию. Полную дозу. Оставив пакетик открытым, бросился в ванную. Нужна была вата. Ее не оказалось, но в глубине аптечки, набитой просроченными лекарствами, он отыскал марлю. И еще нашел девяностоградусный спирт.

Он вернулся в спальню. Генерал в своих мокрых простынях, стуча зубами, бормотал неразборчивые ругательства. Воло взял ложечку. Согнул у нее ручку. Словно над устрицей, выжал над ней лимон. Высыпал в сок содержимое пакетика.

Взял кусочек марли и положил его в стоявшую на столе пепельницу. Открыл бутылку, прижал к горлышку большой палец и пропитал марлю спиртом. Пошарив в карманах, вытащил зажигалку и поджег марлю. Вспыхнуло ровное голубоватое пламя. Он подержал над ним ложечку. Жидкость запузырилась. Волокин потел так сильно, что капли стекали на край письменного стола. Он взял еще кусочек марли, погрузил его в горячее зелье. Осторожно положил ложечку и выхватил шприц из второй металлической коробки. Подвигав поршнем, выдавил из него остатки воздуха. Потом воткнул иглу в пропитанную наркотиком марлю, служившую фильтром. Медленно потянул за поршень. Отрава потекла в шприц, такая опасная и желанная. У него затряслась рука.

– Давай я? – предложил Касдан из-за его плеча.

– Ни за что, – усмехнулся он. – Я не намерен совращать полицейских.

Все его тело терзала боль. Каждая клеточка тянулась к шприцу. Он чувствовал себя привязанным к мачте Одиссеем, рвущимся на зов сирен.

Вытянув поршень до конца, он шепнул Касдану:

– Подержите-ка.

Вручив ему шприц, Волокин приблизился к скелету. Оперся коленом о кровать. Подсунул руки старику под мышки. Медленно, без усилий приподнял его. Генерал весил не больше сорока килограммов. Безумец открыл горящие глаза:

– Ты не Анита.

– Я не Анита, папаша. Но у меня есть то, что тебе нужно.

– Вы приготовили укол?

– С пылу с жару. Покажи-ка мне свои вены.

Волокин закатал левый рукав пижамы. Под локтем показалось месиво из струпьев и черных вен. Справа та же картина. Откинув одеяло, русский пощупал ступни наркомана. Ненамного лучше. Сгустки засохшей крови, зараженные вены и синяки доходили до щиколотки. Анита, почтенная старица, по-видимому делавшая ему уколы, была в этом столь же искусна, как он – в вязании крючком.

Он расстегнул пижаму. И снова страшное зрелище. Туловище старика было иссечено, изрезано во всех направлениях. Арно их предупредил: Лабрюйер увечил себя годами. Как сделать ему укол?

Волокин проверил самые потайные места для уколов. Под языком. Под мошонкой. Невозможно. Он был заражен с головы до ног. В любом месте вот-вот начнется гангрена.

Оставался один выход.

Но этого он еще никогда не делал. Ни себе самому. Ни другим.

– Шприц.

Шприц упал ему на ладонь. И снова судороги. Героин опять жег ему руки. На мгновение он увидел себя со вколотым шприцем. По кончикам пальцев побежали блаженные мурашки.

– Держите его. Я сделаю ему укол.

– Куда?

– В глаз.

– Ты псих?

– Последняя надежда. Миф нариков.

– А если ты выколешь ему глаз? Или он околеет?

– Либо так, либо сваливаем.

Касдан встал слева от кровати и схватил чучело за плечи. В мозгу генерала на мгновение прояснилось. Глаза выкатились из орбит. Они были затянуты желтоватой гнойной пленкой. Последствия лихорадки или испуга.

– Не рыпайся, папаша. Через пять минут будешь на меня молиться…

Старик завопил. Волокин сбоку прижал ему лицо. Большим и указательным пальцами раскрыл правый глаз. Радужка и зрачок скосились к носу потом метнулись в обратную сторону, словно спасаясь бегством. Воло поднес иглу. Он видел сетку капилляров у основания носа.

Прицелился. Задержал дыхание. Вонзил иглу в роговицу. Не почувствовал никакого сопротивления. Воло снова надавил. Генерал уже не кричал. Он поперхнулся собственным воплем, перешедшим в утробный хрип. Русский нажал на поршень. И ему показалось, что опорожняются его собственные вены. Дальним краешком сознания он отметил положительные симптомы. Белок не налился кровью. Лабрюйер, похоже, больше не испытывал боли. И глазное яблоко не лопнуло.

Он сосчитал до десяти, потом медленно вытащил иглу. Теперь он сам не знал, чего ждет. Фонтана крови. Брызнувшей из раны слизи. Но ничего не произошло. Волокин, оглушенный, отступил, держа в руках шприц, а тем временем умиротворенный старик словно утонул в своих подушках.

Касдан, по-прежнему держа его за плечи, поднял глаза:

– Ты в порядке?

Волокин улыбнулся. Во всяком случае, попытался:

– Не так, как он, но в порядке.

– И когда это подействует?

– Герыч уже разогревает ему мозг. Через несколько секунд он будет готов.

50

Волокин не ошибся. Через тридцать секунд генерал открыл глаза. В его суженных зрачках появился веселый, умиротворенный блеск. Губы дрогнули в улыбке:

– Мне хорошо…

В заключение он хихикнул, обращаясь исключительно к самому себе. Потом как будто вернулся к реальности и заметил двух верзил, стоявших у его изголовья.

– Вы кто?

– Деды Морозы, – сообщил Касдан.

– Воры?

К Лабрюйеру возвращалось некое достоинство. Голос стал властным, голова приподнялась. В нем просыпался офицер. Он уже не казался жалкой развалиной. Приступ кашля положил конец этому преображению. Но затем он снова обрел человеческий облик.

– Кто вы такие, черт побери?

Волокин склонился над ним:

– Мы из полиции, папаша. Зададим тебе пару вопросов, и можешь дальше праздновать Рождество со своей наркотой. Идет?

– Что за вопросы?

Голос прозвучал еще жестче. Генерал вспомнил, что всю свою жизнь он сам отдавал приказы.

– О Хансе Вернере Хартманне. Чили, семьдесят третий год.

Старик запахнул пижаму, рефлекторно прикрывая шрамы. Он напоминал написанный маслом портрет, потрескавшийся от времени.

– Он не должен этого видеть.

– Хартманн?

– Он не должен этого видеть. Осквернение тела противоречит концепции боли.

Касдан присел на край кровати слева. Волокин пристроился справа. Двое мужчин у изголовья больного дедушки.

– Тогда начнем все сначала, – пригрозил Касдан. – Семьдесят третий год. Пиночет приходит к власти. При чем тут Франция?

– Зачем мне вам отвечать?

– Чтобы утром мы не отправили вас в наркоотдел.

– Мне нечего бояться.

Волокин склонился над ним:

– Мы можем спустить в толчок твои запасы. Я нашел твою заначку, говнюк.

Старик прочистил горло. Благородно и даже величественно. Потом вдруг вытаращил испуганные глаза:

– Вы их видели?

– Кого?

– Los niños. Детей.

– Где?

– В стенах. Они в стенах!

Напарники переглянулись.

– Семьдесят третий год, – повторил Касдан. – Расскажите нам о Чили, и мы уберемся отсюда.

Старик откинулся на подушки. Его лицо и плечи несколько раз стремительно преображались. Они выражали ужас. Блаженство. Достоинство. Он вновь прочистил горло. Генерал в нем наконец взял верх.

– У нас были договоренности. О семинарах для специалистов. Мы оказали Чили услугу.

– Мы уже разговаривали с генералом Кондо-Мари.

– Жалкий трус. Кишка у него тонка. Он сбежал!

– Нам известно, что вас туда послали в рамках операции «Кондор». Мы знаем, что вы готовили офицеров из Чили, Аргентины, Бразилии и других стран. Что вы можете сказать об этой подготовке?

Лабрюйер хихикнул:

– В то время в Южной Америке творились странные дела. Теперь говорят об оси зла. – Он снова хихикнул. – Знаю я эту ось зла. О политической борьбе никто и не думал. Как всегда, все хотели окончательного решения. Попросту искоренить подрывные элементы! Где бы они ни находились. И не только их самих, но и их семьи, их окружение. Всех, кто мог от них заразиться. Только бы красная чума больше не повторилась. Никогда!

– А какой была ваша собственная роль в этих семинарах? – спросил Касдан.

– Я обучал их дисциплине, контролю, эффективности. Обуздывал их варварские инстинкты. Пытка не должна превращаться в бойню. А главное, она не должна опьянять! – Он опять усмехнулся. – Кровь взывает к крови. Все это знают. Я имею в виду, мужчины. Настоящие. Те, кто побывал на фронте.

– Расскажите нам о ваших сотрудниках. Других инструкторах.

– Их тоже приходилось сдерживать! Ученики чародея. Один североамериканец обожал напалм. Он ножницами обрезал куски обгорелой кожи и насильно скармливал их заключенному. Один парагваец натаскал своего пса, чтобы тот насиловал женщин, а…

– Расскажите нам о Хартманне.

Лабрюйер подвигал челюстями, не открывая рта, словно пережевывал что-то гадкое, но не лишенное сладости. Затем всмотрелся в каждого из своих гостей. Его взгляд под серыми ресницами сделался жестоким и хитрым.

– Для него мы были не учителями, а учениками. Даже в какой-то мере подопытными животными, как и другие.

– Подопытными животными?

– Да, точно так же, как и объекты, с которыми мы работали. Хартманн и военных использовал для своего эксперимента.

– Какого эксперимента?

– Для инициации. Путешествия в боль.

Касдан хранил молчание. Оставалось только слушать.

– Сначала нам полагалось самим набивать руку на заключенных. Это называлось «практическими работами».

– Вы сами пытали?

– Да. Хартманн помещал нас в одну камеру. Оставлял наедине с заключенным. Нам следовало его «обработать». По определенной методике. И тогда происходило нечто странное. Что-то наподобие соучастия. Боль насыщала камеру, отражалась от стен, входила в нашу плоть. Дурманила. Будто наркотик. Нам нужны были крики, кровь, слезы… Не раз приходилось останавливать того, кто пытал. Иначе он бы убил заключенного.

Касдан понял, что и они совершают кругосветное плаванье. В глубины человеческого безумия. Они вошли в лабиринт – лабиринт боли, жестокости, – где Минотавром был Хартманн. С самого отплытия они блуждают в нем, вот только нити Ариадны у них нет.

– Затем мы переходили ко второй стадии. По словам Хартманна, специалист по пыткам обязан испытать их на себе. Сама мысль не нова. Еще в Алжире генерал Массю в своем кабинете в квартале Гидра пробовал на себе электрошок.

– И вы согласились на эти опыты?

– Без колебаний. Мы же военные. Нас на испуг не возьмешь.

– Вы получали заряды?

– Поначалу слабые. Хартманн знал, что делает. Он хотел, чтобы мы проникли в круг пыток. Закружились в его водовороте.

– Так и получилось?

– Не со всеми. Большинство офицеров вернулись к более… ортодоксальным методам. Но некоторые подсели на боль.

– И вы?

– И я. Магия эндорфинов свела меня с ума.

Теперь заговорил Волокин. Он не сводил глаз с Лабрюйера, но обращался к Касдану:

– Когда тело испытывает боль, оно выделяет особый гормон – эндорфин. Природный анальгетик, обладающий болеутоляющим эффектом. Этот физиологический рефлекс уменьшает боль. Но гормон также вызывает состояние эйфории. Конечно, так бывает не всегда. Иначе любая пытка превращалась бы в удовольствие.

Генерал скрюченным пальцем указал на Волокина:

– Хартманн знал, что делает! Постепенно усиливая боль, он запускал этот механизм. Регулярный всплеск эндорфинов вызвал у нас зависимость. Мы испытывали боль, страдали, а затем переходили на иной уровень ощущений. Острота. Наслаждение…

– То, что называется испытать «сабспейс», – подхватил русский.

Пугало кивнуло узкой головой, по-прежнему погруженной в подушки:

– В точку.

Касдан уже ничего не понимал. Мучение, доставляющее удовольствие. Генерал-наркоман, который наносит себе раны, как другие онанируют. Зато Волокин, похоже, был в теме. Но на грани срыва.

Он встал, потянул галстук за узел:

– Садомазохисты утешают себя такими дурацкими байками. А по мне, так все вы чокнутые извращенцы!

Лабрюйер хохотнул. Поведение генерала объяснялось действием наркотика. Больше его уже ничем нельзя было разозлить.

– А вы бы попробовали, – фыркнул он. – Как знать, может, и испытали бы противоречивые ощущения. Жар. Холод. Неотделимые друг от друга. Что до меня, я быстро к ним пристрастился. Я уже не различал, где боль, а где наслаждение. Значение имела только интенсивность!

Вцепившись в край постели, Волокин бросил:

– Так ты и стал садомазохистом?

– Мне не нравится это слово.

– Нарик чертов! Я…

Русский едва не набросился на старика. Касдан удержал его за куртку.

– Успокойся! – Он уставился на Лабрюйера. – И долго продолжались эти… тренировки?

– Не помню. Я утратил связь с реальностью. Превратился в раба Хартманна. Но очень скоро он меня оттолкнул.

– Почему?

– Из-за удовольствия. Удовольствия, которое доставляли мне страдания. Целью исследований немца было другое. Совсем другое. Удовольствие чуждо его философии. Поэтому он меня всегда презирал. Мне это слишком нравилось, понимаете?

– Нет. Я уже ничего не понимаю. Что, собственно, исследовал Хартманн?

– Этого никто никогда не узнает. Думаю, он хотел контролировать эндорфины, чтобы закалить одновременно и тело, и дух. Обуздать боль, но в стоическом смысле слова. Его целью была некая схема. Страдание обернется силой. Источником энергии. Чтобы подготовить новое рождение.

– После семинаров вы еще встречали Хартманна?

– Ни разу. В семьдесят шестом я вернулся во Францию и больше не бывал в Чили. Говорю вам, в любом случае я его не интересовал. Я был нечистым. Боль доставляла мне наслаждение. Я наносил себе раны. Немец этого не выносил. Он не желал видеть шрамов.

– Почему?

– Боль – это тайна. Она бесплотна.

– По-вашему, Хартманн уже умер?

– Уверен, что да. Но у меня нет никаких доказательств. Впрочем, это и не важно.

– Почему?

– Потому что он – идея. Учение. А учения бессмертны.

Касдан это уже слышал. Он сменил тему:

– В Сантьяго был и другой французский офицер. Генерал Пи.

– Так и есть.

– А его вы тоже больше не видели?

– Никогда.

– Вам известна его судьба?

– Сделал блестящую карьеру. Армии нужны такие, как он. Хладнокровное пресмыкающееся.

– Не знаете, как нам его найти?

– Этого никто не знает. Он так и ползал в недрах армии. Среди ее тайн, сетей, подпольных операций. И ему всегда поручали самые гнусные дела. Устранение. Пытки. Шантаж. Самая темная сторона военной эффективности. Впрочем, он не раз менял имя. Прежде чем стать Пи, он звался Форжера.

– Жан-Клод Форжера?

– Он самый.

Касдан отложил эту информацию в глубине памяти. Она слишком опасна. Для него. Сейчас.

– Вы знаете, какие имена он использовал впоследствии?

– Нет. Я его больше не видел. Так, доходили кое-какие слухи.

Армянин зашел с другого конца:

– В восемьдесят седьмом, когда вы уже вышли на пенсию, вам поручили обеспечить переброску чилийских «беженцев».

– У вас надежные источники.

– Почему именно вам?

– Я был с ними знаком. Они участвовали в наших семинарах. Безжалостные палачи.

– Зачем же Франция предоставила им убежище?

– Никому не хотелось, чтобы они проболтались о нашем участии в делах хунты. К тому же убежище предоставляют любому негру. Чем военные хуже? В конце концов, эти люди когда-то руководили страной.

– Среди них – человек по имени Вильгельм Гетц.

– Снова в точку. Дирижер личного оркестра Хартманна.

– Там было еще трое: Рейнальдо Гуттьерес. Томас Ван Эк. Альфонсо Ариас. Где они сейчас?

– Понятия не имею.

– Мы пытались искать. Они будто испарились.

– Это в порядке вещей. Они и приехали сюда, чтобы раствориться в нашей стране.

– Они сменили имена?

– Все может быть. Эти люди – наши гости. Почетные гости.

– Как по-вашему, они сохранили связь с Хартманном?

– Не думаю. Им хотелось забыть о прошлом.

– Даже Гетцу?

– Гетц – слабак. Верный пес Хартманна. Возможно, он не сумел отделаться от хозяина.

Армянин решил не задавать лишних вопросов.

– El Ogro – вам это о чем-нибудь говорит?

– Нет.

– А в те времена вам не приходилось слышать о госпитале, где немцы занимались вивисекцией над людьми?

– На землях Хартманна, в «Асунсьоне», существовал госпиталь. Я там никогда не бывал. Но он наверняка проводил… необычные операции.

– Как вы считаете, что стало с группой Хартманна?

– Ее распустили в конце восьмидесятых. «Колонию», как называли его имение, разделили на части. Слишком много жалоб и осложнений. К тому же немец старел…

– Вы только что сказали, что он создал учение.

– В другом месте. И другим способом. Я не знаю.

– Когда мы пришли, вы упоминали о детях. О каких?

– Не хочу говорить об этом.

Генерал Лабрюйер вдруг словно вернулся в настоящее.

– Зачем вы задаете столько вопросов? Для чего роетесь в этом старье?

Волокин снова присел на кровать поближе к офицеру.

– Четыре дня назад убили Вильгельма Гетца.

– Вот видите, преступление до добра не доводит.

– Кто еще в Париже знает о Колонии? Кого мы могли бы расспросить об учениках Хартманна?

– Если я буду любезен с вами, окажите и вы мне любезность…

Волокин встал и вышел из спальни, шепнув:

– Сейчас вернусь.

Касдан остался наедине с человеческой развалиной. У него возникло странное чувство. В этой адской спальне им удалось получить важные сведения, но он до сих пор не знал, как собрать их воедино – и напрямую связать с серийными убийствами. В одном он не сомневался: тень Хартманна нависла над ними.

На пороге появился Волокин. Он нес металлические коробочки. Бросил их старику. Потом положил пакетик из вощеной бумаги на их хромированную поверхность:

– Держи, папаша. Полагаю, ты очухался и сможешь ширнуться. В задницу или куда еще – смотри сам.

Лабрюйер схватил пакетик и коробочки и прижал их к груди, словно младенца. Русский встал перед кроватью:

– Кто в Париже может рассказать нам об «Асунсьоне»?

Генерал жадно облизал губы. Он уже предвкушал вожделенный миг нового укола.

– Есть один человек… Его зовут Милош. Бывший «ребенок» Хартманна. Один из немногих, кому удалось вырваться. Он приехал в Париж в восьмидесятых.

– Где его найти? – спросил Касдан.

– Проще простого. Он человек известный.

– Коммерсант?

– Ну да. Только товар у него специфический…

– В каком смысле?

– Он торгует болью. В Париже есть одно местечко. «Кошка-девятихвостка».

– Знаю, – произнес Волокин. – Клуб садомазохистов.

Старик уже не смотрел на них. Он торопливо открывал железную коробочку. Скрюченные пальцы схватили шприц, ложечку, жгут. Не отрывая глаз от своих сокровищ, он усмехнулся, как гиена:

– Милош способен делать только то, что знал сам: боль. Вам стоит усвоить одну истину. Хартманн – как болезнь. Неизлечимая болезнь. Заразившись ею, вы от нее и сдохнете!

51

– Я расскажу вам одну историю.

Голос Волокина выдавал его желание поскорее успокоиться. Касдан вел машину, не отрывая глаз от шоссе. Их обоих не отпускало напряжение. Но по разным причинам.

– Несколько лет назад у меня была подружка, – продолжал русский, – она жила на улице Кале, двадцать восемь, в Девятом округе, рядом с площадью Адольфа Макса. И вот однажды я ловлю такси и называю шоферу улицу. А он тут же спрашивает: «Дом двадцать восемь?» Тогда я не обратил на это внимания.

Свет встречных автомобилей прошивал салон.

Впереди показались ответвления кольцевого бульвара.

– Через пару недель сажусь я в такси и снова называю улицу Кале. А таксист говорит: «Дом двадцать восемь?» Такое случалось не каждый раз, но довольно часто. – «Улица Кале. – Дом двадцать восемь?» Я легавый и не люблю загадок. Я провел свое расследование об этом доме и его жильцах. И ничего не нарыл. Ничего, что объясняло бы такую известность. Но как-то раз мне попался болтливый шофер, он-то меня и просветил. В доме тридцать четыре был садомазохистский клуб, где менялись партнерами. Клиенты, не решаясь назвать правильный адрес, пропускали несколько номеров на пути к своей мечте. Обычно они называли дом двадцать восемь.

В темноте светились дорожные указатели. Порт-де-Баньоле. Порт-де-Лила. Пре-Сен-Жерве. Даже на подъезде к столице движение оставалось свободным. Машина словно скользила сквозь ночь. Датчики на приборной доске блестели, как в самолете.

– Очень смешно, – произнес Касдан. – И при чем тут Милош?

– Это и был клуб «Кошка-девятихвостка».

– Здорово. И ты, конечно, знаешь, что означает это название?

– Один из символов БДСМ. Плеть-девятихвостка с узлами на концах. Говорят, что такими пираты наказывали непокорных. Приговоренный к порке должен был сам завязывать каждый узел. В мире БДСМ применение кошки-девятихвостки означает многое. Высокий градус на шкале боли.

– Смотрю, ты нынче в ударе. А что значит БДСМ?

– Английская аббревиатура: Bondage. Discipline. Sadism. Masochism. Но это можно прочитать и как Submission – подчинение, Domination – господство, доминирование. Ясно, вокруг чего все крутится.

– А что значит «bondage»?

– Искусство связывания. Никогда не читали комиксы, в которых девушек связывают и пытают?

– Давненько не попадались.

– Ну вот. Важно понимать, что БДСМ – это не садомазохизм в широком смысле слова. Это намного безопаснее и не так болезненно.

– Не улавливаю разницы.

– В основе БДСМ безопасный секс по взаимному согласию. Унижение и боль здесь поверхностные. Садомазохизм гораздо жестче. Кровавые ритуалы. Пытки. А то и беспредел.

Армянин наконец улыбнулся:

– Вроде как я старший, а приходится у тебя учиться.

Волокин засмеялся в ответ:

– Поезжайте по кольцу до Порт-де-Ла-Шапель. Оттуда до бульвара Рошешуар. Потом направо, в сторону Этуаль. От площади Клиши налево, в Девятый округ.

Касдан открыл было рот, собираясь напомнить мальчишке, что он вот уже сорок лет колесит по Парижу, но промолчал. Лучше дать ему покомандовать. Часом раньше парень перенес суровое испытание. Соприкасался с героином. Держал в руках шприц. И еще что-то такое, чего армянин никак не мог уловить. Он справился с этим как бравый солдатик, но наверняка не без потерь.

– А самого Милоша ты знаешь?

– Понаслышке. На самом деле его зовут Эрнесто Гребински. В отделе по правам несовершеннолетних на него было досье.

– Любит молоденьких?

– Нет. Просто в его клубе несколько раз ловили несовершеннолетних. «Pain-sluts», которым не исполнилось восемнадцати. Ничего общего с педофилией.

– Ты не объяснишь мне, кто такие «pain-sluts»?

– Люди, которые возбуждаются только от боли.

– А почему он называет себя Милошем?

– Понятия не имею. Может, звучит более по-славянски. Грубее. По-своему он соблюдает правила. У него строго ограниченная территория. Вечеринки. БДСМ. Он причиняет людям боль, а они ему за это платят. Вот и все.

– И ничего более жесткого? Садомазо?

– Наверное, бывают специальные вечеринки. Не знаю.

– Следовало бы прикрыть все заведения для извращенцев.

– Чтобы завели дело, нужна жалоба. Мы сейчас говорим о совершеннолетних взрослых людях, со всеми прививками, которых никто не принуждает.

Показалось надземное метро на бульваре Рошешуар. Касдан свернул направо и поехал вдоль гигантского мостового пролета, похожего на фундамент, поддерживающий ночное небо. Армянину пришел в голову титан Атлас, обреченный держать на плечах небесный свод. В три часа ночи на бульваре не было ни души.

На станции метро «Бланш» Воло велел:

– Сворачивайте налево.

Улица Бланш. Улица Кале.

– О'кей. Приехали. Давайте припаркуемся, чтобы нас не приняли за легавых.

Касдан сделал, как он говорил. Мальчишка начал его раздражать своими приказами и пояснениями. Они одновременно вышли из машины. В воздухе висели мелкие ледяные капли. Разноцветный ореол окружал натриевые лампы. Рождественскую ночь размывал кислотный ливень.

У «Кошки-девятихвостки» не было ни вывески, ни даже таблички на стене. Только черная дверь с медной ручкой и глазком.

– Позвольте мне, – шепнул Волокин.

Он взялся за ручку и постучался на старинный манер, как в ворота замка Дракулы. Тут же открылось окошко. Крошечная частая решетка.

Голос спросил:

– У вас есть клубная карта?

– А то.

Волокин прижал к глазку свое удостоверение. Дверь открылась. На пороге высился амбал. Он был выше Касдана, что удивило армянина: он не привык смотреть на людей снизу вверх.

– Вы не можете войти, – странным пронзительным голосом сказал цербер. – Вы не имеете права входить посреди ночи. Я закон знаю.

Русский открыл было рот, но тут вмешался Касдан:

– Есть закон. И есть подливка к нему. Если не пустишь нас сегодня, завтра мало тебе не покажется. Отыграемся сполна.

Великан в безупречном приталенном костюме переступал с ноги на ногу, нервно постукивая правым кулаком по левой ладони. Браслет от часов поблескивал в свете уличных фонарей.

– Мне придется доложить владельцу.

– Докладывай, приятель. Как раз к нему мы и пришли.

Вышибала вытащил мобильник, не сводя глаз с нежеланных гостей.

– Будьте любезны назвать свои имена и звания.

Касдан и Волокин расхохотались. Смех вышел нервный, слишком громкий – тщетная попытка сбросить навалившуюся на них тяжесть рождественской ночи.

Наконец армянин проговорил:

– Скажите ему просто: Хартманн.

– Кто это? Один из вас?

– Хартманн. Он поймет.

Охранник отвернулся и что-то сказал по мобильному. Его широченные плечи полностью перегораживали дверной проем. Касдан тихонько приказал Волокину, которому не стоялось на месте:

– Успокойся.

– Я спокоен.

После визита к нарику Волокин походил на заряд «семтекса», снабженный взрывателем. Он мог сработать в любую минуту.

Вышибала повернулся к ним и отступил в сторону:

– Пожалуйста, входите. – Он запер за собой дверь и пошел вперед по темному вестибюлю. – Следуйте за мной.

Они остановились перед еще одной стальной дверью. Она была снабжена предохранительным засовом и электронным замком. Амбал набрал код и повернул хромированную ручку, как у морозильных камер.

За этим порогом начинался ад.

52

Все кругом красное.

В коридоре красные стены и потолок, с которого свисали крюки для ламп. Красные электрические лампочки, распространявшие холодный, матовый, будто приглушенный свет. Красные тени. Фрагменты лиц. Отблески наручников, цепей, гвоздей. Кабинеты по обе стороны коридора выставляли для всеобщего обозрения красные облицовочные камни и затянутые в кожу тела. Прекрасно оборудованные уголки ада, удушливо-жаркие, пропахшие потом и экскрементами.

Как любому парижскому легавому, Касдану доводилось устраивать облавы в барах, где менялись партнерами, или на садомазохистских вечеринках. Им с коллегами случалось заваливаться ночью в подобные заведения. В те времена это даже казалось забавным. Но сегодня ему было не до смеха. Какое там.

Первой он разглядел женщину с заведенными за спину руками, прикованными к канализационным трубам. Рот заткнут мячиком-кляпом. Касдан остановился. Волосы и брови обесцвечены, как у альбиноски. Касдан подошел поближе, чтобы убедиться в одной детали. У нее были разноцветные глаза. Один светлый, другой темный. Касдану вспомнился рок-певец, который действовал на него завораживающе: Мэрилин Мэнсон. Он опустил взгляд. Нога женщины была втиснута в металлический ортопедический аппарат, сжимавший ее до крови. Он догадывался, что аппарат давил все сильнее, понемногу усиливая боль.

Волокин потянул его за куртку. Они пошли дальше, встречая по пути служителей, раздававших влажные салфетки и презервативы. Внимание Касдана привлекла сцена, происходившая в одном из альковов. Двое в тугих черных комбинезонах двигались плавно, словно кошки из латекса, сплетая и расплетая переливающиеся руки и ноги. Обе тени в кожаных масках, так что пол определить невозможно. Приглядевшись, он разобрал, что один из партнеров подвешен к потолку в положении сидя, руки и ноги раздвинуты, а другой сосредоточено склонился над его промежностью.

Внезапно склоненная тень отступила и взмахнула окровавленным кулаком с такой силой, что оба напарника отшатнулись. Словно черт выскочил из того, кто изгибался в своих цепях, стеная так громко, что Касдан испугался, как бы тот не задохнулся под кожаной маской. Но армянин вовремя опомнился: здесь до такого не доходит.

– Тут сегодня жарко, – прошептал Волокин.

Портье в приталенном костюме невозмутимо шествовал впереди, словно сопровождал посетителей в замке на Луаре. Голый бетонный коридор, вдоль стен тянутся трубы, везде какие-то металлические конструкции. Владелец воссоздал внешний вид подвала, но здесь не пахло затхлостью и пылью. В этом проходе стоял крепкий аромат мускуса, к которому примешивалась вонь человеческих выделений. Касдан невольно подумал: «Еще бы, столько задниц…» Издалека доносился слабый запах жавелевой воды.

Проводник свернул направо в другой коридор. На смену красному свету пришел мягкий полумрак. Здесь тоже были ниши, но Касдан в них уже не заглядывал. Все это дерьмо мешало ему сосредоточиться, а перед встречей с Милошем необходимо собраться.

Лязганье цепей невольно заставило его обернуться. Слева он увидел кабинет. Чуть пошире одноместного гаража. Тачку заменял большой матрас, брошенный на пол. На нем двое любовников, голых, но в обуви, скованных цепями, извивались в позиции шесть-девять. В подобном месте сцена выглядела почти обыденной, и невольно приходило в голову, что темнота скрывает кое-что покруче. Касдан вгляделся в полумрак. В глубине кабинета женщина присела на корточки и, задрав юбки, мирно мочилась, наблюдая за парочкой.

Он различал журчание текущей по полу мочи, сливавшееся со звоном цепей. Женщина на корточках казалась белее мела. Глаза у нее закатились, и было похоже, что она вот-вот потеряет сознание. Она мелко вздрагивала, следуя ритму любовников на матрасе. Армянин решил, что она онанирует, но тут он заметил ее белый живот и понял. Просунув руку между ног, она короткими движениями наносила себе порезы бритвой, словно ее мучил зуд во влагалище. Лужица мочи в полутьме уже окрасилась темной кровью.

Происходящее ускользало от понимания Касдана. И в то же время от всех этих извращений веяло чем-то неуловимо привычным. Ничего не изменилось с тех пор, как он вышел в отставку. Человек оставался прогнившим до мозга костей. Homo erectus, человек прямоходящий. И в качестве подтверждения в коридоре, усыпанном грязными салфетками, он то и дело натыкался на праздных людей в нормальной одежде, вуайеристов или простых зевак с электрическими фонариками, по-видимому весьма заинтересованных всем, что здесь творилось.

Волокин подтолкнул его в следующий зал. Бассейн. В облицованной керамической плиткой комнате находился подсвеченный красным бассейн с пузырьками пара. Сквозь клочья тумана проглядывало месиво переплетенных тел, онанирующих, сосущих друг друга.

Касдан искренне надеялся, что вода выглядела красной лишь благодаря неоновым светильникам на потолке. Он бы поспорил, что в бассейне больше спермы, мочи и дерьма, чем крови, – отвратительные испарения заглушали даже запах хлорки. Все происходило так, словно человеческая канализация вдруг освободилась от своих заглушек. Извергая выделения вместе с их смрадом, самые потайные телесные отверстия напоминали о том, что только они, и никакое другое место, порождают удовольствие.

За купальщиками присматривали спасатели в плавках, в масках с отверстиями для глаз и рта, кожаных жилетах и шипованных ошейниках. Касдан сосредоточился на лицах пловцов. На их глазах. Ртах. Он задумался: а встречались ли эти люди раньше? Приходилось ли им разговаривать прежде, чем вступить в эту схватку? Клубки плоти скручивались здесь во имя наслаждения, но он не мог отделаться от мысли, что за этими телами стоит трагедия. Тяга к смерти.

Звуковое сопровождение было настоящей поэмой. Крики, вопли, стоны вперемешку с всплесками неометалла и ритмами диско. Все вместе создавало нечто вроде глухого, навязчивого фона, напоминающего барабанный бой на римских галерах. Аналогия казалась особенно точной из-за спасателей, державших бичи и время от времени пускавших их в ход, чтобы подбодрить своих «каторжников».

– Ну ни хрена себе, – пробормотал Касдан, – а здесь-то мы что забыли?

Он произнес это придушенным голосом. Повернулся к Волокину. Мальчишке, похоже, стало еще хуже. Проводник вернулся за ними. Он широко улыбался, довольный тем, что ему удалось заткнуть глотки гадам легавым.

– Вот мы и пришли, – произнес он своим петушиным голоском.

53

– Входите, мальчики. Я смотрю, у взрослых сегодня тоже Рождество.

Волокин вошел в кабинет Милоша с облегчением. По дороге сюда ему было сильно не по себе. Он испытывал смятение, но совсем иное, чем когда ему пришлось соприкасаться с наркотиком. Чувство, связанное с каким-то подавленным участком его личности. Зрелище пыток и противоестественных половых актов разворошило в нем что-то глубокое, чего он никак не мог опознать. Вечный черный провал… Он ощущал только симптомы болезни. Внешние проявления лишь удаляли его от источника. «Невроз – наркотик для человека, который не принимает наркотиков»…

Русский провел ладонью по лицу и сосредоточился. В этой комнате он еще не бывал. Пустые стены, оклеенные белыми обоями. На полу красный линолеум, поверх него растянута прозрачная пленка, словно их обоих собирались укокошить и закатать в пластик.

В глубине, на троне из темного дерева, установленном на метровом помосте, сидел Милош. Крупный человек, запахнувшийся в черный плащ. Из-под тяжелого одеяния выглядывала лишь лысая безбровая голова, на которой намалевали морду невозмутимого бульдога. Помесь Носферату[22] с шарпеем. Над мертвенно-бледным лицом возвышалась спинка трона с вырезанными на ней эзотерическими знаками, довершая образ мастера садомазохизма.

Милош поднял руку. Кисть с пухлыми пальцами казалась легкой.

– Не обращайте внимания на декорации. Мои клиенты обожают страшилки…

Волокин подошел к нему с улыбкой. Он вновь обрел хладнокровие.

– Привет, Милош. Ты нам закатил адскую вечеринку…

– Тематические вечеринки – гарантия успеха.

Волокин повернулся к совершенно выбитому из колеи Касдану, потом опять обратился к хозяину:

– Мы тут с коллегой все гадаем, что за тема у вечеринки?

– «Враги Рождества». То, о чем не рассказывают детям.

Милош гулко расхохотался. Его голос, слова, смех словно вырывались из глубокой пещеры. Испанский акцент только подчеркивал его низкий бас.

– Познакомься с Лионелем Касданом, майором из уголовки. Мы как раз ведем расследование, и…

– Мальчики, я так чувствую, вы будете изюминкой в моей булочке.

– Какая изюминка? Какая булочка?

Чудовище воздело руки в широких рукавах, будто дьявольский Гэндальф.

– Если я все правильно понял, вы пришли поговорить о моем счастливом детстве.

– Мы пришли расспросить тебя о Хансе Вернере Хартманне.

Он молитвенно сложил ладони, потом потряс ими, словно собираясь бросить кости:

– О, это целая эпоха!

– Рад, что ты к этому так относишься. Нам не придется играть в злых полицейских.

– Никто не угрожает Милошу. Если Милош хочет, он говорит, вот и все.

– Отлично, приятель. Тогда мы тебя слушаем.

– А ты уверен, что ничего не забыл?

Воло подумал было о деньгах. Но этот человек ничуть не походил на наемного информатора.

– Если хочешь, чтобы я говорил, – продолжал гуру, – сначала поговори со мной сам. Надо рассказать Милошу все. Что за расследование? Труп Ханса Вернера Хартманна наверняка давным-давно гниет в могиле.

– Тебе знакомо имя Вильгельма Гетца? – спросил русский.

– Еще бы. Собачонка Хартманна. Дирижер небесных путей.

– А ты знал его… лично?

– Детка, я пел под его палочку. Во всех смыслах этого слова.

– Ты знал, что он живет в Париже?

– Всегда знал.

– Откуда?

– Он – один из завсегдатаев моего клуба. – Он улыбнулся. – Справедливость восторжествовала. В Париже он поет под мою палку! Совсем подсел на боль.

– Четыре дня назад Гетца убили.

Никакой реакции. Только иронический вздох:

– Упокой дьявол его душу.

Волокин пальцем ослабил узел галстука. Жара была невыносимой. Тяжелая черная туша Милоша только усиливала гнетущее чувство.

– По-твоему, кто мог это сделать?

– Он прожил долгую и бурную жизнь. Мотив убийства надо искать в его прошлом.

– Вот и мы так думаем.

– Поэтому спрашиваете про Хартманна?

– Мы слышали, что ты когда-то жил в Колонии «Асунсьон». Это правда?

– Кто вам сказал?

– Генерал Лабрюйер.

– Еще один постоянный клиент. Я думал, он умер.

– Можно и так сказать.

Волокин подыскивал слова, чтобы задать первый вопрос, но Милош сам открыл свой мясистый рыбий рот:

– Лучше я расскажу вам всю историю. Целиком.

Русский огляделся. Ни стула, ни кресла. Как видно, посетители мастера садомазохизма приползали сюда на четвереньках, в собачьих ошейниках. Волокин сунул руки в карманы. Касдан словно застыл на месте. Он выглядел ошарашенным.

– Я попал в Колонию в шестьдесят восьмом году. Мне тогда исполнилось десять. Я был родом из деревушки под Темуко у подножия Кордильер. Хартманн кормил и учил всех, кто хотел работать в поле, в рудниках, петь в его хоре. Нас обучали немецким обычаям, музыке, языку…

– Какой была жизнь в Колонии?

– Необычной, мой мальчик. Очень необычной. Прежде всего, время там остановилось на тридцатых годах. Я говорю о тех, из кого состояло ядро Колонии, а не о чужаках вроде нас. Женщины носили косы и традиционные платья. Мужчины – кожаные штаны. Словно мы жили в одной из германских земель.

– На каком языке они говорили?

– С нами по-испански. Между собой – по-немецки. Wie Sie befehlen, mein Herr[23]! Только не подумайте, будто Колония была нацистской сектой. Вовсе нет. Скажем так, существовало некое сходство. Я помню, что повсюду веяли знамена и стяги. Со странным гербом: косой вытянутый силуэт, напоминавший нацистского орла. Над нами словно нависла тень идеала. В нем было что-то от Христа и от дьявола.

– Полагаю, там существовали жесткие правила.

– Веселого там было мало, это точно. Мы жили на полном самообеспечении. Производили все, кроме соли и кофе. Мужчинам и женщинам не разрешалось общаться между собой. Хартманн один принимал решение о браках. Кроме того, супружеские пары не имели права видеться днем. А иногда и ночью. Рождаемость строго контролировалась. На полях и в рудниках запрещалось разговаривать, свистеть и смеяться. Нас окружали охранники и собаки. Всех ограничений я вам и до завтра не перечислю…

– Все-таки назови нам и другие правила, хотя бы некоторые.

– Современную цивилизацию Хартманн считал источником заразы. Мы не имели права притрагиваться к некоторым материалам, например к пластмассе, нержавеющей стали, нейлону. А также употреблять некоторые продукты и напитки, например кока-колу. Еще нам запрещались определенные жесты, такие, как рукопожатие. Эти соприкосновения считались нечистыми. А Хартманн стремился к абсолютной чистоте.

– Современные механизмы тоже оказались под запретом?

– Нет. Хартманн был не дурак. Мы пользовались электричеством, тракторами. Немец управлял поместьем, и у него это прекрасно получалось. На самом деле там было две зоны. «Чистая», без электричества и малейших источников загрязнения, где растили детей. И электрифицированная, куда входили госпиталь, столовая и все сельскохозяйственные угодья.

– Похоже на образ жизни амишей[24].

– В середине восьмидесятых журналист газеты «Ла Насьон» рискнул написать статью о Колонии. Он назвал ее «Амиши Зла». Название потом подхватил немецкий журнал «Штерн». Довольно верно подмечено. Хотя Хартманн не следовал какому-то определенному вероучению. Он практиковал нечто вроде синкретизма с очень жесткой христианской основой и заимствованиями из анабаптизма, методизма и даже буддизма. Кажется, он побывал в Тибете…

– А когда тебя приняли в саму секту?

– Очень скоро. Из-за моего голоса. У меня был талант к пению. Может показаться, что мне повезло, но это не так. Мне угрожала большая опасность.

– Опасность?

– В мире Хартманна за фальшивые ноты приходилось дорого платить.

– Кто руководил хором? Вильгельм Гетц?

– В то время да. Потом были и другие…

– Он вас и наказывал?

– Иногда. Но не сильно. Для колотушек существовали надсмотрщики.

– Как вы жили? Помимо работы в поле и хора?

– Коммуной. Ели все вместе. Работали вместе. Спали вместе. О семье в традиционном смысле и речи не было. Хартманн на практике применял завет Господа Аврааму: «Пойди из земли твоей, от родства твоего»[25]. Нашим единственным семейным очагом была Колония. И в какой-то степени мы обретали там тепло. Дальше было хуже.

– Дальше?

– Когда мы достигали половой зрелости. Утратив ангельские голоса, мы переходили к агогэ.

Слово вызвало у Волокина смутные ассоциации.

– Что это? – спросил он.

– Греческое слово, относящееся к спартанской традиции. В античные времена дети спартанцев в определенном возрасте покидали родительский дом, чтобы получить военное воспитание. Именно это происходило в Колонии. Рукопашный бой. Обращение с оружием. Испытания на выносливость. И разумеется, наказания…

– У вас было огнестрельное оружие?

– В Колонии имелся арсенал. Она строилась как крепость. Никто не мог к ней приблизиться. Применялись все технологические новинки в области безопасности. Хартманн страдал паранойей. Он вечно ждал нападения. Не говоря уже об Апокалипсисе, которым он угрожал нам с утра до вечера. Сумасшедший дом.

Русский попробовал представить себе жизнь этих детей, растерянных, подвергавшихся наказаниям, в мире, где законом служил болезненный бред одного-единственного человека. От этой мысли ему сделалось дурно. Всегда одно и то же. Мысль о страданиях детей затрагивала в нем какую-то тайную струнку. Чувствительное место, которое он не желал бередить.

– Расскажи нам о наказаниях.

– Мой мальчик, это не для слабонервных.

– Не беспокойся за нас. Просто опиши мне, что с вами делали.

– Только не сегодня. Не будем портить эту прекрасную рождественскую ночь.

– Мы прошли через твое заведение. Неплохо для затравки…

– Мой клуб – просто цирк. Сейчас я говорю тебе о настоящей боли.

– В чем тут разница?

– В страхе. Здесь все притворяются. Каждый знает, что стоит ему поднять руку, как боль прекратится. Настоящая мука начинается там, где нет границы, кроме воли твоего палача. Это и есть боль.

– Ты испытал это на себе?

– В Колонии мы все через это прошли.

Волокин не настаивал. Он пошел обходным путем:

– В каких случаях применялись наказания?

– Наказывали за ошибку, но не только. Пытки применялись из-за всякого пустяка. Неожиданно. Посреди ночи. В любое время. Иногда, когда мы возвращались с полей, откуда ни возьмись появлялся Хартманн и выбирал нескольких из нас. Не говоря ни слова, он тащил нас в подвал главной фермы. Мы знали, что нас ждет. Его собственные изобретения: зонды, инъекции, химикаты. Хартманн считал себя исследователем. Ученым. Разумеется, всегда присутствовала духовная составляющая. Мы должны были сознаваться в своих проступках. Молить о прощении и пощаде. Под конец даже целовать ему руку. Dios en el cielo, yo en la tierra[26]. На земле он был нашим единственным господином.

Касдан бесцеремонно вмешался:

– Истязать детишек не слишком по-христиански.

Милош расхохотался:

– Мальчики, вы ничего не поняли в философии Ханса Вернера Хартманна! Он-то считал, что поступает по-христиански, причиняя нам боль. Разве вы никогда не слышали об умерщвлении плоти? Думаю, небольшой урок богословия пойдет вам на пользу. Послушайте меня, мои птенчики. Я сегодня в ударе…

Чтобы достигнуть чистоты, нужна молитва. Но прежде всего – боль. Наказание – это очищение. Оно помогает человеку возвыситься. Это ключ ко всякому духовному росту. Выжечь зло внутри себя. Отринуть все земное. Плотское. Чтобы обрести душу чистую и свободную.

Позвольте мне объяснить вам эту особую алхимию. В некотором роде парадокс. Надо отрешиться от своего тела, хотя оно в то же время проводник, орудие познания… Умерщвляя свою плоть, вы вступаете в разговор с Богом. Становитесь добровольным мучеником. Избранным. Свободным от себя и от мира. Extra mundum factus…[27]

Волокин недоуменно переглянулся с Касданом. «Кошка-девятихвостка» была последним местом на свете, где он рассчитывал услышать богословскую лекцию. Милош продолжал:

– Не надо хмуриться, друзья. Я говорю вам о вполне конкретных ощущениях. Вам не случалось замечать, что, когда вы голодны, ваше сознание обостряется? Вы переходите на более высокий уровень сознания. По-видимому, Хартманн испытал это на себе в послевоенном Берлине. Когда он впадал в мистический транс, голод лишь усиливал его видения, его откровения. И он обрел свой путь: молитва, голод, умерщвление плоти… Эти испытания открывают вам душу, мальчики. Дух становится тоньше и позволяет узреть Бога. Буддисты называют это пробуждением. Мусульманские суфии веками применяют такие упражнения.

Но у христиан есть конкретный образец этого пути. Пути Христа. Мессия сошел на землю, вочеловечившись. Он испытал физические страдания, чтобы вернуться к Своему Отцу. Этот путь он прошел в муках. Он указал нам наш Путь.

В «Асунсьоне» подражание Христу приобрело конкретные черты. Хартманн обращался прежде всего к детям. И поэтому он искал яркие примеры. Для бичевания он использовал особое дерево. Дерево Христа. Поэтому дети, испытывая боль, отождествляют себя с Иисусом. Так обычный ребенок отождествляет себя с телегероем, надевая его костюм.

Волокин и Касдан переглянулись. Если им нужна была связь между прошлым и настоящим, Колонией и нынешними убийствами, они ее обнаружили. Тугой узел связывал все, что они сейчас услышали, с акацией в Ботаническом саду…

Милош добавил бархатным голосом:

– Вы знаете, вся эта боль была ненапрасной. Мы выполняли миссию… космического масштаба. Своими страданиями мы искупали грехи человечества. По мнению Хартманна, наша коммуна была совершенно необходима. Мы представляли собой очаг – средоточие веры и боли, которое в какой-то степени уравновешивало мир грешников…

Теперь заговорил Волокин. Он хотел вернуться с небес на землю:

– Все это не объясняет, почему в семьдесят третьем году Колония превратилась в пыточный центр для политзаключенных.

– Хартманн нисколько не верил генералам из Сантьяго. Его вообще не интересовали политические потрясения в стране. Нет. Единственное, что имело значение, – это обращенный на нас взгляд Господа. Наша битва с дьяволом!

– Не вижу связи.

– Коммунизм был одним из ликов дьявола. Заблудших заключенных следовало спасти. Разумеется, заставить их говорить, но также и очистить. Пытая, мы спасали их души. Можно сказать, учили их разговаривать со Всевышним Отцом. К несчастью, мало кто из них выжил. В госпитале тоже творилось много странного. Но туда нам ходу не было. Тамошние врачи продолжили добрые старые медицинские опыты времен концлагерей.

Милош поерзал на своем троне, издав непонятное звяканье. Волокин подумал, не сидит ли толстяк голой задницей на битом стекле.

– Сколько ты прожил в Колонии?

– До семьдесят девятого года, пока не кончился ее золотой век.

– Ты пытал там людей? Я имею в виду политзаключенных?

– Это было частью агогэ. Мне исполнилось семнадцать лет. Я прошел обучение. Настало время возвращать долги. Да, я пытал людей по приказу. Не вкладывая в это душу. У ребенка нет точек опоры. Он лишь результат воспитания. Подручные Пол Пота в Камбодже были мальчишками. В Либерии дети играли в футбол головами, которые сами же и отрезали.

Милош комично сложил руки, словно для молитвы:

– Господи, прости им, ибо не ведают, что творят!

– Как ты оттуда выбрался?

– Я сбежал. Меня не преследовали. Им было чем заняться. Колония превратилась в настоящую фабрику пыток. К тому же они не сомневались, что я сдохну в пути. Или что меня арестуют военные.

– Как же ты спасся?

– Я спустился прямо на юг, к острову Чилоэ. Там меня взяли на борт рыбаки, плававшие под австралийским флагом. Высадили на Земле Аделаиды, а уж оттуда я добрался до Европы.

– Чем ты занимался?

– Торговал собой. Оказалось, что из боли можно сделать бизнес. Сначала в Лондоне. Потом в Париже. Мое маленькое предприятие процветало.

Воло вернулся к интересующей их теме:

– Мы предполагаем, что детские голоса – один из ключей к убийству Гетца. Возможно, основной мотив. Что скажешь?

– Хартманн исследовал человеческий голос. Но его тайна умерла вместе с ним.

Касдан вдруг вышел из себя:

– Господи, да чего же он добивался?

– Никто так и не узнал. Когда я жил в Колонии, ходили слухи… Поговаривали, что Хартманн сделал открытие еще во времена концлагерей. Насчет голоса. Не знаю, в чем там дело. У него были записи той эпохи. Еще он записывал на пленку наши сеансы пыток. И дни напролет сидел взаперти и слушал эти вопли.

Милош помолчал, потом заговорил тише:

– О вашем расследовании я ничего не знаю. Не знаю, чего вы добиваетесь. Но если дело связано с Колонией, значит, это и ее секрет. Это открытие существовало. И оно заразило всех, кто с ним соприкоснулся. Эта тайна способна убивать и вызывать цепную реакцию. Даже сейчас.

– Ты говоришь о секте в настоящем времени?

Толстые губы лысого скривились в улыбке.

– По-моему, вы топчетесь на месте, ребятки.

– Если тебе что-то известно, самое время рассказать нам об этом.

– Секту никто не распускал. «Асунсьон» все еще существует.

– Где?

– Поговаривали о Парагвае. Об островах Вьерж. О Канаде. А по-моему, самая невероятная гипотеза ближе всего к истине.

– Что за гипотеза?

– Хартманн со своей шайкой поселился в Европе. Точнее, здесь, во Франции. Разве ваша прекрасная страна не славится толерантностью?

Волокин переглянулся с Касданом: на его лице он прочел изумление, которое испытывал сам. Подобное предположение проясняло многие аспекты дела.

– И что ты об этом знаешь?

– Ничего не знаю. И знать не хочу. Но сама мысль не кажется мне нелепой. Во Франции обосновались тысячи сект. Почему бы в их числе не быть и Колонии?

– Кто ею правит?

– Король умер. Да здравствует король! Дух Хартманна все еще властвует. Кто-нибудь из его «министров» наверняка подхватил эстафету.

Волокин задумался. Секта, в основе которой зло и наказание. Община, где пытают детей и соблюдают кошмарные правила. Не может быть, чтобы он не слышал о ней у себя в отделе.

Сильный приступ тошноты положил конец его размышлениям. Ему было так плохо, что он с трудом стоял на ногах. Мускулы свело судорогой. Грудь сдавило так, что захрустели ребра. Неужели ломка? В голове осталась одна мысль: поскорее закончить этот допрос.

– Ты не подкинешь нам след, чтобы найти Колонию? – настаивал Касдан.

– Нет. И сами вы ничего не найдете. Если секта во Франции, поверьте мне, она невидима.

Волокин отошел к двери: ему нужно было выйти. Касдан, видимо, понял, в чем дело. Он шагнул вперед и поддел великана:

– Ты все еще их боишься?

– Боюсь? Милош никогда не боится. Ему больше нельзя причинить боль. Это невозможно.

Учитель садомазохизма оперся о ручку трона. Снова послышался звон бутылочного стекла.

Волокин, отступая, видел всю сцену как сквозь темную пелену.

– Что вы думаете? По-вашему, воспитание не оставило на мне никаких следов? Боль живет во мне постоянно, мальчики. Но у меня к ней иммунитет.

Волокин достиг двери. Он нюхом чуял близость взрыва, вспышки Зла.

– Милош не боится Зла. Он сам боль.

Рывком он распахнул свой черный плащ. На голом жирном торсе красовалось множество медицинских банок. Под каждым из стеклянных шариков, присосавшихся к его коже, скрывался свой собственный кошмар – пиявка, скорпион, паук-птицеед, шершень… Легион, порожденный белой горячкой, пожирал покрасневшую, окровавленную плоть.

54

– Алло?

– Это Волокин.

– Что?

– Седрик Волокин.

Трубку сняли только после двенадцатого звонка. И неудивительно – в четыре часа утра. На том конце царила вязкая, окутанная мраком и сном тишина.

– Ну ты даешь, – наконец произнес голос. – Что у тебя там? Ты в курсе, который час?

– Я веду расследование.

– А я-то тут при чем?

– Мне надо с тобой поговорить.

– О чем, черт побери?

– О сектах во Франции.

– Нельзя подождать до завтра?

– Уже завтра.

Снова молчание. Волокин бросил на Касдана торжествующий взгляд, словно вскрывал сейф, который готов был поддаться.

– А ты где?

– У твоего дома.

– Быть того не может.

Самое время нанести решающий удар.

– Не забывай, Мишель, ты у меня в долгу.

Тот испустил тяжкий вздох и пробормотал:

– Сейчас открою. Только не шуми. Здесь все спят.

Волокин выключил работавший на громкой связи мобильник Касдана. Он собирался выйти из машины, когда армянин сказал:

– Погоди. Хотелось бы знать, кто этот тип?

– Мишель Даламбро. Парень из внутренней разведки. Он входил в группу, которая изучала секты в девяностых годах. Сейчас он работает в отделе по борьбе с изуверскими сектами. Так что он в теме.

– А что значит: «Ты у меня в долгу»?

– Долгая история.

– Пока он ищет тапочки, ты как раз успеешь ввести меня в курс дела.

Волокин перевел дыхание, прежде чем в сжатом виде изложить даты и факты.

– Дело было в две тысячи третьем. Ребята из внутренней разведки держали под колпаком одну ассоциацию. Не то чтобы секту. Центр для умственно отсталых детей в Антони. Там применялись эзотерические методы. Во внутренней разведке их называют «знахарскими». Руководители центра брали с родителей крупные суммы, а их методы казались подозрительными.

– И что произошло?

– Даламбро провел расследование. Он допросил директора. Составил безупречный рапорт. По его мнению, этот тип был белее снега.

– И все?

– Нет. Через год чьи-то родители подали жалобу. Им не отдавали детей. Материалы поступили к нам, в отдел по защите прав несовершеннолетних. Я сам отправился в центр и допросил директора. Как умел. Парень раскололся.

– И до чего ты докопался?

– Он возил умственно отсталых детей, по два, по три человека, на прогулку в своей машине. Насиловал их. Заставлял трогать друг друга. И снимал на пленку. Если бы Даламбро вовремя учуял, откуда ветер дует, детишки страдали бы годом меньше.

– Всякий может ошибиться.

– Именно поэтому я порвал его рапорт. Никто во внутренней разведке не узнал, как Даламбро облажался. С тех пор он передо мной в долгу. Когда мне негде спать, он зовет меня к себе. Я знаю, что всегда найду у него кров и стол.

Касдан распахнул дверцу и широко улыбнулся:

– Мы все одна большая семья.

Воло взглянул на дом:

– Надеюсь, я не ошибся. Они все так похожи.

Мишель Даламбро жил в стандартном поселке неподалеку от Сержи, застроенном совершенно одинаковыми домиками. Шары уличных фонарей выступали на ночном небе, как карманные луны. Дома с красными крышами и белыми оштукатуренными фасадами тянулись вдоль аллей до самого горизонта, словно игрушки на конвейере.

Может, здешние жители в конце концов привыкали одинаково жить, есть, думать? Или наоборот? А что, если они специально собрались здесь, чтобы жить вместе, общей жизнью? Касдан вообразил чудовищную секту, где промывание мозгов было мягким, незаметным и безболезненным. Кондиционирование, основанное на рекламе, телеиграх, торговых центрах. В известной мере клонирование уже существует. Здесь ты можешь умереть, но «бытие» в философском смысле продолжится и после гибели индивида.

Волокин осторожно постучался. Он выглядел бодрым, хотя вот уже много часов подряд не ел и не курил. Его поведение было тайной. Судя по всему, парня то и дело сотрясали внутренние тайфуны, сменявшиеся антициклонами, депрессии, за которыми следовали просветы. Но расследование будто питало его ум и тело. Настолько, что перебивало ломку?

Мишель Даламбро оказался коренастым мужчиной лет сорока, без особых примет. Лишний жирок наводил на мысль о хот-доге или гамбургере. Матовая кожа с рыжеватым оттенком напоминала подкрашенную пищевым красителем хлебную корку. Всклокоченный, с опухшим со сна лицом и покрытым щетиной подбородком, он был одет в спортивную фуфайку с надписью «Чемпион» и короткие треники, похожие на штаны солдата колониальных войн.

Он приложил палец к губам:

– Только тихо. На втором этаже детишки спят. И обувь снимите. Если жена вас увидит, то выставит за дверь.

Напарники разулись и, переступив порог, убедились, что клонирование царило и здесь. Мебель, картины, безделушки ничем не отличались от тысяч своих собратьев в других домиках. Касдан внимательно рассмотрел обстановку, купленную в кредит.

Комната с белыми стенами служила гостиной и столовой. В глубине у подножия лестницы стоял угловой диван перед непременным плоским экраном. Чуть поближе, напротив двери, ведущей на кухню, круглый стол со стульями обозначал зону для приема пищи. В книжных шкафах было больше экзотических сувениров, чем книг. Сундуки, ковры и комоды родом из «Икеи». Цветовые пятна, столь же удачные, как унылый экран телевизора.

Даламбро шепнул:

– Подарки не помните!

Рядом с широким окном светилась тусклыми огоньками елка, окруженная пакетами из серебристой и пестрой бумаги. Касдан почувствовал неловкость. Гирлянды, звезды, переливающиеся шары казались облитыми сиропом скуки и обыденности.

– Кофе?

Они кивнули в ответ и расселись вокруг стола, не снимая курток. Касдан подумал, что они ничем не лучше этой пресной повседневности. От них веяло ночным холодом. От них разило дерьмом. Они провоняли одиночеством и заброшенностью, как бомжи, и были лишними в этом уютном доме.

Даламбро поставил на стол поднос с тремя дымящимися чашками:

– Ваше расследование никак не может подождать?

Волокин бросил сахар в свой кофе:

– Я же сказал, что это сверхсрочно.

– Как-то связано с убийством в церкви Блаженного Августина?

– Ты в курсе?

– Об этом говорили в восьмичасовых новостях.

– Да, связано.

– А при чем тут отдел по защите прав несовершеннолетних?

– Не будем об этом.

Русский указал на ноутбук, лежащий на краю стола:

– Ты можешь кое-что поискать из дома?

– Смотря что.

– А ты как думаешь?

Даламбро залпом выпил свой кофе и поставил компьютер перед собой. Надел очки и пробормотал:

– У нас новая программа, в нее включены все секты во Франции. – Он стучал по клавишам с невероятной скоростью. – Имейте в виду, она засекречена. Из первой переписи сект в девяностых годах вышли одни неприятности. Во Франции религиозный культ осуществляется на свободных и демократических началах. В наше время можно говорить только об «изуверстве сектантов»… И мы и пальцем пошевелить не можем без веских оснований. Таких, как мошенничество, психическое насилие, похищение…

Касдан полюбопытствовал:

– А сколько сект во Франции?

– Надо говорить «духовные течения». Точной цифры нет. Вернее, она зависит от того, учитываются ли мелкие группки сатанистов и фундаменталистские мусульманские объединения. Но я бы сказал, несколько сотен. По меньшей мере. В них вовлечено двести пятьдесят тысяч человек.

Даламбро взглянул поверх очков:

– Ладно. О какой группе речь?

– Мы мало что знаем, – ответил Волокин. – Группа немецко-чилийского происхождения. Какое-то время она базировалась в Южной Америке и называлась «Колония Асунсьон». Духовным лидером был Ханс Вернер Хартманн. Нацист, который сейчас, вероятно, уже умер, но основал учение. Мы думаем, что их несколько сотен и они обосновались во Франции в конце восьмидесятых.

Сыщик из внутренней разведки продолжал печатать, добавляя новые сведения.

– Их символ веры, – продолжал Воло, – основан на телесных наказаниях и пении. Два пути достижения духовной чистоты.

– Ничего не скажешь, гармоничные личности.

– Мы предполагаем, что они обрабатывают детей, превращая их в киллеров. Эти детишки, возможно, замешаны в трех недавних убийствах. В том числе священника в церкви Блаженного Августина. – Волокин переглянулся с Касданом. – По нашему убеждению, это лишь дерево, за которым не видно леса. Мы подозреваем, что также совершались похищения детей. Опыты на людях.

Даламбро иронически присвистнул:

– Вам попалась крупная рыба.

– Тебе это ни о чем не говорит?

– Абсолютно.

Он продолжал стучать по клавишам. Поправил свои очки:

– К какому духовному направлению они относятся? Евангелисты? Синкретисты? Оккультисты? Буддисты? Уфологи? Альтернативные учения?

– Скорее христиане.

– Какие именно? Католики? Протестанты? Хилиасты?

– Их сравнивали с амишами. Но их культ скорее… единственный в своем роде.

– Само собой. У них у всех есть своя изюминка. Они занимаются какой-нибудь профессиональной деятельностью?

– В Чили у них были сельскохозяйственные угодья и рудники. Возможно, что во Франции они работают в одной из этих отраслей.

Даламбро снова постучал по клавиатуре, потом нажал на «ВВОД». Несколько секунд слышалось потрескивание компьютера.

– Ничего не нахожу.

– Точно?

– Куда уж точнее. С твоими данными программа бы выдала много ссылок. Вы на ложном пути, ребята. Во Франции нет ничего, хоть отдаленно напоминающего вашу секту.

Напарники молчали. Касдан знал, что Волокин думает то же, что и он. После этой встречи у них ничего не осталось. Разве что Рождество, на котором они лишние. И изнеможение, тяжелое, как остывшая звезда.

Они встали. Даламбро извлек из кармана треников пачку «Житан». Предложил закурить гостям, но они отказались. Перешагнув через подарки, закурил сам, высунув правую руку наружу и изо всех сил отгоняя дым левой рукой.

– Что-то здесь не сходится. Речь идет о серьезных правонарушениях. Убийствах, насилии, промывании мозгов. О таком непременно заявили бы в полицию. Ваши ребята не во Франции.

– Может, все-таки покопаешь? – попросил Волокин. – Что, если они сменили название? Или прикрылись благонадежной вывеской? Например, числятся сельскохозяйственным кооперативом или горнопромышленной компанией…

– Я специалист по сектам, – ответил тот, по-прежнему держа сигарету за окном. – Не по генно-модифицированным продуктам.

– Ты понял, о чем я.

Сделав еще несколько затяжек, Даламбро вытащил из кармана металлическую коробочку и затушил в ней сигарету. Закрыв коробочку, он сунул ее в карман и достал из-за занавески освежитель воздуха. Разбрызгал его в гостиной и закрыл окно. По-видимому, мадам Даламбро толерантностью не отличалась.

– Парни, – сказал он, хлопнув в ладони, – как говорится, не буду вас задерживать. Через пару часов проснутся детишки, и мне все утро придется собирать для них непонятные игрушки. Так что неплохо бы и поспать…

Русский настаивал:

– Ты посмотришь еще разок?

– Там видно будет…

– Сегодня?

– Я мог бы покопаться в других европейских странах. В Интерполе есть отделение, которое занимается сектантскими течениями. Загляну в их программу. Но звонить никому не буду. Не сегодня.

Даламбро подталкивал их к двери. Волокин не двигался. Он словно прирос к полу. В его настойчивости было что-то патетическое.

– Тебе не доводилось слышать о кровавых сектах, проповедующих убийство?

– Только не во Франции. У нас сатанисты в такие игры не играют. Да и в других странах тоже. Если только вспомнить Чарльза Менсона в США. Или человеческие жертвоприношения в Мексике. Либо Южную Африку, где до сих пор верят в колдовство. Но это далековато от нас, верно?

Даламбро открыл дверь и недвусмысленным жестом попытался их выпроводить.

Через несколько секунд они были на улице.

Через несколько секунд они были нигде.

55

– По-твоему, оно того стоит?

– Не уверен. Но я хочу убедиться.

Волокин настоял, чтобы самому сесть за руль.

Они ехали по автомагистрали А86 в сторону порта Женвилье. Русский вел машину, вцепившись в руль, словно пытался его смять. Как только они вышли от Даламбро, он сказал:

– Пока Даламбро сидел за компом, я кое-что вспомнил. Милош говорил, что Хартманн считал современную цивилизацию источником заразы и запрещал ученикам касаться некоторых материалов.

– Тебе это что-то напомнило?

– Вчера утром я опрашивал Режиса Мазуайе. Помните, бывший певчий, ставший автомехаником? В шесть утра он уже вкалывал. И вот что странно: с железом он работал голыми руками, а когда приготовил кофе, надел фетровые перчатки. Мне он объяснил, что у него аллергия на пластмассу. Много вы знаете людей с аллергией на пластмассу?

– Никого.

– О том и речь. Но есть и другое объяснение. А что, если он провел какое-то время в Колонии, здесь, во Франции? И у него сохранились старые привычки?

– С чего бы ему оказаться в секте?

– Чтобы петь. В двенадцать лет у Режиса Мазуайе был потрясающий голос. Вы его слышали. А вдруг Людоед тогда заприметил мальчишку?..

– Думаешь, Мазуайе тебе бы не признался?

– Он только подкинул мне след. Мне кажется, он боится. Поэтому он дал мне зацепку, рассказав об El Ogro, и упомянул, что проходил стажировки по пению. Я уверен, что одна из них была в Колонии Хартманна. И только ранняя ломка спасла Мазуайе от опасности.

– Какой?

– Не знаю. Но может, он сам нам расскажет. А потом поедем спать.

Волокин выехал из порта Женвилье. Больше они не разговаривали. Словно заключили пакт о молчании. Касдан втайне был благодарен Волокину за то, что ему пришла в голову эта мысль. Ими овладел синдром акулы: если они остановятся, то сдохнут…

Преодолев лабиринт развязок и ответвлений, они пересекли промышленную зону. В темноте виднелись контуры складов и парковок. Касдан представил себе большие листы бумаги, исчерканные угольным карандашом. Эскизы. Черновики. Наброски. Промышленные пригороды всегда такие: только линии и формы, серые и незавершенные, будто разбросанные по земле.

Волокин притормозил на улице перед просторной площадкой, образованной стоящими подковой высотками. Замелькали темные витрины, затем гаражные боксы.

Русский припарковался на стоянке напротив. Заглушил мотор. Потянул ручной тормоз. На вкус Касдана, чересчур резко.

– Добро пожаловать в поселок Кальдер. Мазуайе устроил гараж в нескольких боксах. Уверен, что в это время мы его там застанем. Он работает с раннего утра. И спит у себя в гараже.

Они вышли в темноту. Изо рта вырывались клубы пара.

Касдан окликнул Воло:

– Тачку не закроешь?

– У вас даже пульта нет.

– А зачем? Так я не рискую по рассеянности оставить ее открытой.

Волокин вздохнул и закрыл машину вручную. Они направились к гаражам. Одна из железных секций ворот была приподнята, из-под нее пробивался слабый свет. Они подошли поближе. Ни шороха. Русский постучал по стенке. Молчание. Он наклонился, чтобы заглянуть под железную секцию.

Секундой позже он отпрянул, подавившись ругательством, и выхватил «глок».

Касдан автоматически шагнул вбок. Он уже держал в руке «Зиг Зауэр».

Оба молча встали по обе стороны от ворот. Одновременно сняли оружие с предохранителя и передернули затвор.

Волокин крикнул:

– Полиция!

Никто не ответил.

Пять секунд.

Десять секунд.

Кивком Воло предупредил: «Я первый». Держа «глок» перед собой, скользнул под приподнятую секцию. Касдан последовал за ним. Внутри к подъемнику с платформой был подвешен фонарь, распространявший тусклый свет. Но поражал не свет, а запах. Глухой, металлический, зловещий. Запах крови.

Целого моря крови.

Запах крови, словно бродящего вина в чане.

Волокин натянул рукав на руку. Пошарив по стене, нашел выключатель.

Вспыхнул свет, и к горлу подступила тошнота.

Мастерская Режиса Мазуайе превратилась в бойню.

Повсюду кровь. На стенах. Подсохшие лужицы на полу. Почерневшие пятна на краю верстака. В яме – темные потеки. На инструментах и шинах – свернувшиеся брызги.

И всюду следы обуви.

На глаз – тридцать шестого размера.

Касдан подумал: «Модус операнди изменился». Дети пытали и увечили механика, прежде чем убить его. Затем в голову пришла другая мысль: что, если они действовали как обычно, сначала проткнув механику барабанные перепонки, но он выжил? Сердце продолжало биться. В теле все еще текла кровь – и все забрызгала.

В глубине гаража, между домкратом и штабелем шин, на полу, спиной к стене, сидел изувеченный труп с опущенной головой. Практически в той же позе, что и Насер. Не считая того, что руки бывшего певчего были скрещены на животе. Касдан подошел поближе. Вокруг жертвы растеклась лужа еще свежей крови. Убийство произошло не больше получаса назад…

Касдан воспринимал реальность каждой детали, и в то же время его мучили кошмарные видения. Перерезанные артерии, из которых бьет фонтан. Мышцы, вибрирующие в спазмах агонии. Тело, быстро теряющее кровь. Последние конвульсии человека, принесенного в жертву.

Внезапно Касдан осознал, что нащупал что-то очень важное.

Жертвоприношение.

Кровь, пролитая за Бога.

Волокин уже натянул перчатки. Опустившись на одно колено рядом с кровавой лужей, он повернул голову жертвы. Под левым ухом виднелись черные потеки. Он посмотрел с другой стороны. Те же самые следы. Подтверждение. Мазуайе пытались убить, проколов барабанные перепонки. Но что-то пошло не так. Он выжил.

Убийц это не остановило.

Они накинулись на умирающего.

Волокин приподнял лицо Режиса. Рот был разрезан до самых ушей. В темной ране под рассеченной плотью белели кончики зубов. Все та же зияющая улыбка, комичная и страшная, напоминавшая, как у Насера и Оливье, маску изуродованного клоуна.

Но на этот раз ножом исполосовали все лицо, превратив его во вспаханное поле. Изборожденное. Вывернутое наизнанку. Левую половину лица изуродовали, выбив глаз. Другой глаз, белый и вытаращенный, казалось, вот-вот вывалится.

Теперь Касдан понял, что интересовало Волокина. На механике был рабочий комбинезон, жесткий от засохшей крови. Молния на груди расстегнута. Скрещенные на животе руки покрыты темной полусвернувшейся кровью. Русский осторожно взялся за рукав и потянул. Похоже, мертвец прижимал к себе какой-то предмет.

Воло без труда приподнял руку. Трупное окоченение еще не наступило. Показался прижатый к животу предмет. Человеческое сердце. Темное. Блестящее. Вблизи видно, что расстегнут не только комбинезон, рассекли и грудь. Вернее, плоть и застежка разверзлись одной темной рекой.

Волокин ничего не сказал. Он остался холодным, как замороженное мясо. Промолчал и Касдан. Оба достигли порога невозврата – все, что они открывали теперь, было чуждо реальности.

Миру, который они знали.

В глубине души ни он, ни русский не удивились.

Объяснение намалевали над головой жертвы кровавыми буквами:

Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня[28].

Почерк. Все тот же. Прилежный. Детский. Касдану представилась студия рисования и вырезания, какие бывают в начальной школе.

Волокин все еще осматривал тело.

Ощупывал торс, просовывал пальцы в раны. Вдруг он отшатнулся назад и сел на пол.

Касдан поднял пистолет, не понимая, в чем дело.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что произошло.

Зазвонил телефон.

На трупе.

Волокин посмотрел на руки Касдана: тот не надел перчаток. Русский закусил губы. Поднялся. Похлопал по карманам убитого.

Нашел мобильный.

Отодвинул крышку и стал слушать.

Затем направил трубку в сторону Касдана.

Армянин насторожил уши: смех.

Детское хихиканье, перемежаемое стуком трости.

Связь прервалась.

Напарники застыли на месте.

И тогда они услышали топот. Совсем рядом.

Легкий, настороженный, частый.

Дети-убийцы здесь, снаружи.

Они их ждут.

56

Площадь была пуста.

Двести метров длиной. Огороженная с трех сторон домами в несколько десятков этажей. Позади из высокой трубы вырывались густые клубы дыма. А еще дальше – небо. Синее полотнище, на котором этой ночью не видно ни облачка, воплощенная пустота, бесстрастная, холодная, гладкая. Безграничное сияние, при лунном свете казавшееся насыщенным, как картина Ива Кляйна[29].

Волокин сделал несколько шагов, вцепившись в свой «глок». Детей нигде не видно. Он взглянул на Касдана, который тоже целился в пустоту. В синем молоке неба армянин светился, словно покрытый крошечными кристалликами. Русский понял, что и сам он выглядит так же. Две рыбы, четко очерченные блестящей коркой соли. Их глаза, черно-белые пятна, подобно сталактитам, застыли в неподвижном мгновении. Единственное движение на этой картине – два облачка пара, вырывавшегося из их губ.

Они не обменялись ни словом, но все поняли.

Все легавые живут ради подобной минуты.

Вот уже пять дней они жили ради этой минуты.

Они двинулись по площади.

Вытянув руки поперек туловища, они держали оружие дулом вниз.

Высотки вокруг казались непроницаемыми глыбами тьмы. Ни одного горящего окна. Полная тишина, не считая глухого гудения далекого завода. Гигантского бьющегося сердца в теле из стали и бетона.

Так они и шли без прикрытия.

Их силуэты вырисовывались на эспланаде, будто вырезанные скальпелем. К ногам прилипли тени – тонко очерченные жвала насекомых.

Они чутко прислушивались. Деревянный перестук стих. Только шум промышленной зоны за жилыми поселками встряхивал складки сумрака.

И вдруг новый смешок.

Оба полицейских прицелились на звук.

Но смех послышался с другой стороны.

Приглушенное хихиканье.

Торопливый топот.

Со всех концов площади.

Касдан и Волокин медленно продвигались вперед, еще медленнее разворачивались, проводя пистолетами дуги в направлении окружавших их домов.

Снова смех.

Топот.

– Они играют, – прошептал Волокин. Пар вырывался у него изо рта с каждым произнесенным слогом. – Играют с нами.

Они разошлись в стороны, к разным зданиям, один направо, другой налево. Смешки раздавались и тут же стихали. Из-под арок. Лестниц. Кустов бирючины. Точно установить источник было невозможно.

Внезапно у стоящей в глубине высотки сверкнуло серебром.

Волокин прищурился. Проблеск исчез. Он подумал о хромированном оружии. Новая вспышка, десятью метрами правее. И еще одна, тридцатью метрами левее.

Русский бросил на Касдана вопросительный взгляд. Судя по вытаращенным глазам, армянин понимал не больше его. Откуда эти проблески? Волокину пришло в голову, что это мог быть световой эквивалент свиста.

Снова вспышка.

Перемигивание огоньков.

Четкое ощущение, что кто-то ловит зеркалами «лунных зайчиков» и направляет на них, заострив, будто кинжалы. Да, лунные лезвия ослепляли их. Осыпали. Острые, как брызги ртути.

Волокин понял.

Дети здесь, под покровом ночи.

Их закутанные в черное тела невидимы, но они в масках. Металлических масках… А еще у каждого очищенная от коры палочка из светлого дерева. Наверняка из Acacia seyal со срезанными шипами…

Слева топот бегущих ног. Волокин повернулся на звук. Вдали послышались смешки. Вспышка справа. Легавый не знал уже, куда смотреть. Дети исчезали и тут же появлялись вновь. Под лестницами, за кустами.

Он сделал три шага к зданию слева. Через плечо бросил взгляд на Касдана, подходившего к высотке справа. Теперь их разделяло сто метров. Волокин миновал первый покрытый инеем куст.

Тишина. Ветер. Холод.

Теперь он кое-что различил. Едва слышный звук из-за зарослей, донесенный порывом ветра и тут же сметенный другим. Дети перешептывались. Они что-то задумали. Волокин шел вдоль живой изгороди, стараясь что-нибудь разглядеть сквозь кусты. При лунном свете видимость была отличной. Он целился из «глока», но в нем крепла уверенность: он не применит оружие. Никогда он не станет стрелять по таким противникам.

Бой был проигран заранее.

Он бессилен перед своими врагами.

Скрипящие под ногами камни. Замерзшие комья земли. Он все еще шел вдоль бирючины. Шепот стих. Живая изгородь закончилась. Воло бросился налево, направив оружие в узкое пространство между двумя кустами.

Никого.

Полицейский потер пальцами рукоятку пистолета. Несмотря на мороз, по лицу стекала струйка пота. У него упало сердце. Провалилось прямо в желудок.

Он продолжал идти. Медленно. Напряженно. И в то же время неуверенно. Все казалось ему далеким. Душа покидала тело и плыла рядом. Он осматривался вокруг спокойным, почти отрешенным взглядом. Словно был в стороне от этого мгновения, от напряжения, от угрозы…

Слева послышался шорох.

Он среагировал секундой позже, чем следовало: ребенок был перед ним.

Волокин замер. Вернее, само мгновение – время, пространство, Вселенная – замерло, растянувшись до бесконечности. Он увидел то, во что не мог поверить. Маску ребенка. Вылитую из сверкающего металла, выкованную молотом. Ее поверхность бороздили шишки, гребни, впадины.

У русского мелькнула нелепая мысль о вылитых из серебра пулях, которыми герои комиксов его детства убивали оборотней.

Сегодня ночью оборотнем был он.

Маска заворожила его.

Античная маска с преувеличенным выражением радости, смеха, боли. Большие ромбы вместо глаз. Еще большее отверстие вместо рта. Черты растянуты, словно за ними рвется душа. В античном театре каждое чувство, грандиозное и универсальное, царило на сцене. Волокин подумал: «Ты – ребенок-бог…»

Но тут ребенок прошептал:

– Gefangen.

И всадил нож в ногу Волокина.

Легавый заорал. Площадь и небо пошатнулись. Между их темными зеркалами колебались заводская труба и высотки. Он попытался устоять, но земля уже уходила у него из-под ног. Взглянув на рану, он почувствовал, как боль со скоростью света вгрызается в плоть. Увидел маленькую руку, вгоняющую лезвие по самую рукоятку. Стаккато пронеслась мысль: деревянная рукоятка, нож XIX века, амиш Зла…

Потом он икнул, и земля завертелась, опрокинув на него небо. Он попытался левой рукой схватить мальчишку, но промахнулся.

И упал на колени.

Далеко, очень далеко раздался крик бегущего к нему Касдана:

– ВОЛО!

Потом близко, устрашающе близко, он услышал смех из-под маски. Победный смех. Ребенок не отпустил нож. Изо всех сил, обеими руками он нажал на него и сломал лезвие внутри раны. КЛАЦ.

Боль возросла стократно. Волокин уставился на застывшие черты маски, изломанные лунным светом. Спокойно припомнил курс лекций, который когда-то прослушал в университете, – об «истоках греческой философии». Подумал о зарождении мира, о боге-творце Уране, о его браке с Землей, Геей. Подумал об их детях, титанах, один из которых, Крон, оскопил отца.

– Дети-титаны…

Он хотел это выкрикнуть, но язык у него во рту точно распух.

Он упал.

Виском ударился о землю со звуком финальной хлопушки на съемках. Снизу он видел тротуар, трубу, луну и огромную, колоссальную тень Касдана в развевающейся куртке, с «Зиг Зауэром» в вытянутой вперед руке.

Волокин попытался крикнуть: «Нет!» – но тут пистолет изверг белое пламя. Небо раскололось, точно от удара молнии. Башни вокруг высветились, как на негативе.

Касдан промахнулся – дети-боги бессмертны.

Армянин выстрелил в пустоту.

И оба они закрутились в темном туннеле.

Потом пустота обрушилась на него, и он погрузился в небытие.

57

– Полиция. Это срочно!

6.30.

Отделение «Скорой помощи» больницы Ларибуазьер.

Касдан почти тащил Волокина на плече. Они прошли через зал ожидания и направились к пустой регистратуре.

Армянин ударил кулаком по стойке, твердя:

– Полиция! Есть тут кто-нибудь?

Никто не ответил. Он усадил напарника на один из привинченных к стене стульев, потом заметил других пациентов, ждавших своей очереди в полутемном зале. Судьба сыграла с ними злую шутку: в рождественскую ночь здесь были лишь супружеские пары с детьми на руках. Родители, которые получили на праздник вместо подарков раны, вирусы и инфекции.

Сзади послышались шаги.

Медсестра.

Касдан ринулся ей навстречу, протягивая трехцветное удостоверение:

– Мой напарник ранен.

– Мы не можем принять вас без очереди. Вам следовало обратиться в Отель-Дье.

– Он истекает кровью! Позовите врача. Я сам с ним объяснюсь.

Женщина ушла.

В зале никто не осмеливался пошевелиться. Касдан всей кожей чувствовал, как его грубость и злость нарушают покой этого скорбного места.

Подошли трое мужчин в белых халатах. Двое толкали перед собой каталку. Касдан вернулся в зал ожидания и осторожно приподнял теряющего сознание Волокина. На площади в Женвилье он перетянул ему верхнюю часть ноги своим ремнем. Подобрал его «глок». Дети исчезли. Касдан поддерживал напарника по пути к машине. Они доехали до Порт-де-Клиньянкур, поднялись до бульвара Рошешуар и остановились перед первой же попавшейся больницей: Ларибуазьер на бульваре Мажента. Всю дорогу Касдан говорил не смолкая, чтобы не дать Волокину забыться.

– Что случилось?

– На нас напали, – ответил он. – Мы патрулировали улицы.

– Идемте в смотровую.

Медбратья уложили Волокина на каталку. Касдан увидел залитую кровью раненую ногу. Врач повернулся и пошел по коридору следом за каталкой.

Касдан не отставал от них.

– Это опасно?

– Сейчас посмотрим.

Снедавшее его беспокойство приутихло. Они попали в руки профессионалов. На территорию знания, оборудования, переливаний. Но часть его мозга отмечала тоску подземного перехода, нездоровую атмосферу этого места. Каталка скрипела. Было душно и жарко. Воздух провонял эфиром.

Они оказались в белой, залитой светом комнате. Каталки, хромированные инструменты, выключенные приборы со свернутыми проводами, разбросанные в беспорядке, словно на складе медицинского оборудования.

Волокина положили на стол, покрытый зеленой бумагой. Он так и не пришел в себя. Две медсестры отрезали пропитанную кровью штанину. Сняли жгут. Третья уже стянула руку Волокина манжетой тонометра.

Врач быстро обследовал рану и поднял глаза на Касдана:

– С прививками у него все в порядке?

– Понятия не имею.

Касдан подумал, что дети-убийцы, скорее всего, пользовались чистым оружием. Нож старый, но вряд ли он был ржавым или грязным. Каждый акт насилия был тесно связан с культом Ханса Вернера Хартманна. Но как объяснить все это врачу?

Тот сказал медсестрам:

– О'кей. Антистолбнячный гамма-глобулин. Успокоительное, потом анестезия. Переходим в операционную.

Касдан с беспокойством наблюдал за их манипуляциями. Его мозг разрывали обрывки воспоминаний. Он думал о жене, о венах на ее голом черепе, о невнятном голосе, едва слышном в полумраке ее последней палаты. О сыне, которого он в три года отвез в отделение «Скорой помощи» с симптомами менингита. О себе самом, так часто поступавшем в приемный покой больницы Святой Анны в качестве заключенного, когда у него отбирали пистолет, пояс и шнурки от ботинок, чтобы не наделал «глупостей». Разум, содержащийся под стражей.

– Все обойдется.

– Простите?

Врач стоял перед ним. Хирургическая лампа отбрасывала на них беспощадный свет. Тысячи стеклянных фасеток, словно чудовищный глаз белой мухи.

– Все обойдется, – повторил врач. – Лезвие скользнуло по мышце. Ни одна жизненно важная зона не затронута. Но придется извлечь кусок лезвия, застрявший в теле. Он потерял много крови. У вас какая группа крови?

– А плюс.

– Мы возьмем у вас немного. Для вашего напарника.

– Без проблем.

Касдан стянул куртку и сел в углу зала. Одна из медсестер уже закатывала ему рукав. Интерн еще раз осмотрел тело раненого и обернулся к армянину:

– Расскажите подробнее о нападении.

Касдан ответил не сразу, наблюдая, как его кровь стекает по трубке. Темная. Тяжелая. Угрожающая. «Из меня вытекает жизнь», – подумал он, потом посмотрел на врача:

– Все произошло очень быстро. Мы были в Женвилье на задании.

– Посреди ночи?

– Вам по секундам расписать?

– Мне придется сообщить…

Медсестра унесла свои пробирки. Касдан согнул руку. Этот врач уже действовал ему на нервы.

– Делайте что хотите, – сказал он, – только вытащите лезвие у него из ноги!

– Держите себя в руках. Мне понадобятся ваши фамилии и регистрационные номера.

– Вы оперировать его будете или как?

– Через пару минут. А пока я хотел бы услышать вашу версию событий. Мы вместе составим…

– Касдан.

Это сказал Волокин, уставившись в потолок. Армянин встал и уже спокойнее попросил интерна:

– Можете на минутку оставить нас одних?

Тот вздохнул, знаком предложив медсестрам выйти.

– У вас одна минута. Потом нам пора в операционную.

Касдан сдвинулся с места. Врач удержал его за руку и спросил, понизив голос:

– Скажите, ваш напарник…

– Что?

– Вы ведь в курсе, что он законченный наркоман?

– Он завязал.

– Значит, совсем недавно, потому что следы от уколов…

Не договорив, он махнул рукой, словно хотел сказать: «следы что надо».

– Я же сказал: он в завязке, ясно?

Врач шагнул назад и оглядел Касдана во всей его красе. Почти седой, промокший, отсыревший шарф вокруг шеи. Интерн растерянно улыбнулся. В сопровождении медсестер он вышел за дверь.

Касдан подошел к Волокину. Было страшно и жарко, а в этом отделении ему становилось все хуже. Как будто хаос смотровой проник ему в кровь и привел в смятение его собственные клетки.

Он выдавил из себя улыбку:

– Тебе сейчас перельют кровь, сынок. – Он сжал его плечо. – Добрую пинту армянской крови. Это поставит тебя на ноги.

Волокин улыбнулся. Бледной улыбкой, не способной скрыть его тревогу.

– Дети… Вы поняли, они играли с нами.

– Ты мне уже говорил. Не нервничай.

– Тот, что меня ударил, произнес одно слово. Кажется, по-немецки. «Gefangen» или «gefenden». Узнайте, что это может значить…

– О'кей. Все сделаю. Успокойся.

– Я вполне спокоен. Они ввели мне успокоительное… Видели их маски?

Касдан не ответил. Сверкающие серебряные личины, грозные, трагические. Он попытался прогнать этот образ.

– Дети-боги… – прошептал молодой полицейский. – Это дети-боги…

Он закрыл глаза. Армянин взял его за руку. В глубине души он молился. Бог армян, столько раз забывавший их, не оставь сегодня этого молодого одара. Неармянина, у которого вся жизнь впереди.

– Касдан.

– Да?

– Расскажите о вашей жене.

Бывший полицейский побледнел, но все-таки вымученно улыбнулся:

– Хочешь поиграть в мелодраму?

– Моей ноге это пойдет на пользу.

– Что тебе рассказать?

– Она ведь умерла?

Касдан перевел дыхание. Поднял глаза и окинул взглядом смотровую. Другие столы, напоминавшие о морге. Стоявшие в беспорядке приборы. Слепящий свет. Здесь все казалось изношенным, разъеденным беспрерывной битвой с болезнью и смертью.

– Касдан…

– Что?

– Я про вашу жену. Меня сейчас увезут в операционную.

Армянин стиснул челюсти. У него кружилась голова. Самое неподходящее время, чтобы говорить о Нарине. Но он догадывался, чего добивался Волокин. Признания. Тихой колыбельной. Чего-нибудь, способного его умиротворить и смягчить недавний кошмар.

– Жена умерла в две тысячи первом, – произнес он наконец. – Рак с метастазами. Обычное дело.

– Вы переживали?

– Конечно. Но после ее смерти я стал сильнее и трезвее смотрю на вещи. Живя среди насилия, я в конце концов почувствовал себя непобедимым, понимаешь? Когда умерла Нарине, больше всего меня поразило не насильственное вторжение смерти в жизнь. Наоборот. Я понял, насколько жизнь близка к смерти и как она скоротечна. Жизнь – лишь отсрочка в океане небытия. Смерть Нарине стала для меня окриком, напомнившим об общем порядке. Все мы понемногу умираем…

Касдан взглянул на Волокина. Тот спал. Армянин закусил губу. К чему было лгать? Чего ради он похвалялся, разыгрывая из себя дешевого философа, перед мальчишкой, который только и просил его проявить искренность?

В шестьдесят три года он по-прежнему не мог заставить себя произнести некоторые слова.

Он говорил не о Нарине, а о ее смерти. Даже хуже: он говорил о смерти вообще. Будь он искренним, он бы сказал ему совсем о другом. О том, что и по сей день ему случалось звать жену из другой комнаты. Что стоило ему забыться, как она возникала в его сознании. «Нужно будет сказать Нарине… Не забыть позвонить Нарине…»

Он казался себе спринтером, который только что пересек финишную прямую, но продолжает двигаться по инерции. Бежит и тащит за собой свою прежнюю жизнь, свои былые ценности, привычные чувства. А потом вдруг натыкается на настоящее, на его пустоту – и его словно отбрасывает назад, чтобы он вновь и вновь пересекал финишную прямую. Чтобы наконец вбил себе в голову: Нарине мертва. Мертва и забыта. Гонка окончена.

Вот что надо было сказать парнишке.

Сказать, что каждый день он представляет себе очередную сцену, припоминает очередную деталь. Каждый предмет, каждая мелочь занимают свое место в его памяти, и рождаются чувства, окрашивая всю картину, но вдруг основной сюжет исчезает. Нарине не стало. И вся сцена рассыпается, как неудачная декорация, а он застывает в недоверчивом оцепенении.

А еще признаться, что иногда бывает наоборот. Что-то в настоящем возвращает Нарине к жизни, словно волна вновь накатывает на берег. Он ощущает ее подле себя, живущей внутри его собственного существования. В повседневности. В отзвуках мысли. В привычках. Все это еще принадлежит Нарине. То, что должно было умереть вместе с ней, но пережило ее. И в определенном смысле благодаря всему этому она сама продолжает жить. Телесериал. Друзья, которых она терпеть не могла. Мир Нарине все еще жил. И она вместе с ним.

И прежде всего надо было сказать, что он ждал этой смерти. А чего еще можно ждать, если организм в пятьдесят семь лет полностью поражен раком? Если женщина превратилась в плантацию метастаз? Но он оказался не готов к зияющему провалу, который оставила после себя ее смерть. К его глубине. Его ширине. День за днем он измерял этот провал, сталкиваясь с продолжающейся жизнью. Он уже давно разлюбил Нарине. И даже не помнил, когда умерла его любовь к ней. Тем более не помнил, когда она началась. Вот уже много лет Нарине была для него лишь источником раздражения, отрицательным зарядом. Их отношения давно превратились в череду бурь и затиший, обмен отравленными стрелами, к которым оба в конце концов стали нечувствительными.

Умер его закадычный враг. И именно потому, что ее не стало, он открыл для себя другую, более глубокую истину. Нарине существовала за пределами его сознания. Уже давно она не участвовала в его внешней жизни. Но существовала где-то в ином месте. Там, куда он не заглядывал. За кулисами его собственной жизни. Жизни, в которой все решается, готовится, зреет. Месте, где все происходит само по себе, беспричинно, и о котором не задумываешься…

И тогда он осознал размеры катастрофы. Теперь, когда театр военных действий опустел, он понял, что проиграл сражение. Бесповоротно. Нет, Нарине не жила в нем, он сам умер вместе с ней, утратив всякую связь с действительностью и всякий смысл жизни.

Его размышления прервал звонок мобильного.

Но звонили не ему. Касдан почувствовал, что горько плачет. Прислушался. Звонок доносился из куртки Волокина, брошенной на другую каталку.

Он схватил мобильный, вгляделся в экран – понятно, что номер был ему незнаком. Не отвечая, он вынес телефон из комнаты.

Кто мог звонить парнишке в шесть часов утра?

58

Касдан поднялся по коридору под неодобрительными взглядами медсестер. В больнице запрещено пользоваться мобильными. Он толкнул вращающуюся дверь и оказался перед лифтами.

– Алло?

– Это Даламбро.

– Я Касдан, – сказал он, вытирая ладонью глаза. – В чем дело?

– А где Волокин?

– Он не может подойти. Я тебя слушаю.

Короткая пауза. Собеседник не ожидал, что придется говорить с Касданом.

– О'кей, – решился он. – Мне так и не удалось уснуть. Так что я покопался в вашей истории о чилийской секте.

Касдан подумал, что среди этого безумия им еще повезло. Остались люди, подобные Даламбро или Арно, которые мгновенно подхватывают сыскную лихорадку. И даже рождественские праздники им не помеха.

– Ты что-то нарыл?

– Думаю, да. Но это не секта, а автономная территория.

– Что?

– Звучит дико, но это чистая правда. В восемьдесят шестом году французское правительство предоставило территорию некоммерческому фонду «Асунсьон». Полное название – «Sociedad Asuncion benef actora y educational»[30]. Вроде бы был заключен франко-чилийский договор о переселении этой группы. Но заметь: я не говорю об обычном частном владении. Это настоящая страна внутри Гексагона[31]. Ни французская, ни чилийская.

– Такое возможно?

– Все возможно. Есть и другие примеры. То, что называют «карликовыми государствами». Иными словами, это суверенная территория, где французские законы не действуют. Точное число жителей неизвестно, равно как и топография местности и построек. Мы не знаем и сколько у этой «нации» самолетов и вертолетов. Но у них есть собственное воздушное пространство. Перелеты через «Асунсьон» запрещены.

Его мозг лихорадочно заработал. Особый статус «Асунсьона» объяснял некоторые тайны. Например, исчезновение трех коллег Вильгельма Гетца. Рейнальдо Гуттьереса, Томаса Ван Эка, Альфонсо Ариаса. Людей, которые не находились во Франции, хотя никогда не покидали ее территорию. Их поглотило государство внутри государства.

Касдану вспомнились слова Волокина о трех чилийцах: «Они словно сквозь землю провалились». Двумя днями раньше патологоанатом Рикардо Мендес сказал нечто подобное о протезе Вильгельма Гетца, происхождение которого ему не удалось установить. Гетцу сделали операцию на бедре именно там, где нашли убежище трое палачей.

– Кто руководит общиной?

– Понятия не имею. Французское правительство не знает, что там творится. По-моему, оно и не хочет ничего знать. Эта группа у них словно кость в горле, сечешь?

– А имени кого-нибудь из их руководства у тебя нет? Министра? Генерального секретаря?

– Есть. Погоди… У них там что-то вроде Центрального комитета. – Касдан услышал шорох бумаги. Даламбро сделал выписки. – Вот. Человека, который всем заправляет, зовут Бруно Хартманн.

– Ты хотел сказать, Ханс Вернер Хартманн?

– Нет, у меня записано Бруно Хартманн.

Израильский ученый Давид Бокобза сказал:

«Кажется, у него даже есть сын, который мог продолжить дело отца». Милош подвел итог: «Король умер. Да здравствует король!»

– Где находится Колония?

– Судя по тому, что мне удалось найти, было предпринято две попытки. С первой, в Камарге, ничего не вышло. Переселенцы устроились в уединенном месте, в пятидесяти километрах от Сент-Мари-де-ла-Мер. Они никому не мешали, но Камарг – край туристов. Местные власти использовали все свои связи, чтобы прогнать чилийцев. Уж лучше цыгане, чем эти непонятные сектанты. Документы так и не были подписаны. Через несколько лет сельскохозяйственной общине пришлось сняться с места.

– Когда это было?

– В девяностых.

– И куда они перебрались?

– В самую безлюдную часть Франции: плато Межан. На юге Центрального массива. Там уж они точно никому не мозолили глаза. Если не ошибаюсь, это степь, вроде Монголии, которая простирается на сотни километров. У них там несколько тысяч гектаров. Их единственные соседи – доисторические лошади, живущие в естественном парке-заповеднике. Надо думать, на сей раз их приезд стал благословением для всей местности. Она процветает благодаря Колонии. Поселенцы прорыли колодцы, распахали целину. В общем, стали первопроходцами. Теперь они полностью обеспечивают себя продуктами и энергией. Это гигантское сельскохозяйственное предприятие со своими собственными турбинами, вырабатывающими электроэнергию.

Касдан слушал как завороженный. История Колонии в Чили точь-в-точь повторялась во Франции. Получается, Бруно Хартманн, как и его отец в шестидесятых годах в Чили, привез во Францию орду белокурых детей.

– Ты упомянул плато Межан. А можешь назвать точное место?

– Ближайший населенный пункт называется Арро. Должно быть, заброшенная деревушка, где кучка стариков доживает свой век.

– Как ты сказал?

– Арро. АРРО.

Касдан двинулся по больничному коридору обратно к хирургическому блоку.

– Погоди секундочку.

Он заглянул в смотровую. Пусто. Волокин в операционной. Касдан обыскал его ягдташ и нашел блокнот «Rhodia», в который тот записывал важные мысли, имена, детали. Полистав его, нашел акростихи, составленные из хоралов, которые Гетц готовил к этому Рождеству. «РЕКВИЕМ», «ОРАТОРИЯ», «ABE МАРИЯ», «РЕКВИЕМ»…

Буквы вспыхнули у него перед глазами.

На странице в клеточку Волокин написал:

ОРАР

РОАР

АРРО

РАРО

Юный гений и на этот раз оказался прав. Из первых букв рождественских хоралов можно было составить название деревни, рядом с которой расположилась секта. Вот он, секрет, спрятанный Гетцем в музыке. Вот что он хотел рассказать. Чилийские палачи во Франции, и они не отказались от своих замыслов. «Преступления продолжаются».

– Это все, что я знаю, – заключил Даламбро. – Дальше копайте сами.

– Как?

– Через Интернет. У общины есть свой сайт, который провозглашает ее символ веры, рассказывает о сельскохозяйственной деятельности и ремеслах. Они изображают себя христианским орденом, наподобие католических монахов или монахинь. Разве что бедными их не назовешь. Во Франции продаются продукты с их маркой. Мед, овощи, колбасные изделия… Все вполне невинно. Не знаю, что вы ищете, но…

– А адрес сайта?

Даламбро продиктовал адрес. Касдан записал его в блокнот Волокина. У него было чувство, что их разум слился воедино.

– Спасибо.

– А где Волокин?

– Он ранен.

– Тяжело?

– Нет. Мы перезвоним.

Касдан снова вышел в коридор. Остановил еле плетущуюся медсестру. На одном дыхании выдал ей свою обычную легенду: полиция, расследование, срочно.

– Чего вы хотите?

– Мне нужен сайт в Интернете. Где у вас компьютер?

– У нас нет компьютеров с выходом в Интернет. Мы подключены к локальной сети.

– Ни одного выхода в Интернет во всей больнице? Вы меня за дурака держите?

Испуганная медсестра отпрянула:

– Ну, в больнице есть центр досуга. Кажется, там стоят компьютеры…

– Где это?

– На последнем этаже.

– Он закрыт?

– Да. Центр работает с четырнадцати до…

– Ключ. Скорее.

После недолго колебания она пробормотала:

– Подождите здесь.

Она скрылась в застекленной комнатке – генеральном штабе медсестер. Касдан проводил ее взглядом, убедился, что она не звонит кому-нибудь из начальства или даже в полицию – настоящую полицию. Медсестра вернулась со связкой в руке. Молча отцепила один ключ. Касдан схватил его, бросив короткое «спасибо». И поспешил к лифтам.

Через две минуты он уже расхаживал по погруженному во тьму центру досуга. Бильярды, настольный футбол, электрический бильярд, огромные телеэкраны… Справа он разглядел музыкальную комнату, где блестели тарелки ударной установки.

Наконец слева он нашел зал с мониторами.

Экран загорелся. Он вошел в Сеть и набрал адрес сайта Колонии «Асунсьон». Появилась главная страница.

Он протер глаза, не веря увиденному.

В целом дизайн – верстка, фотографии, тексты – напоминал сайт туристического поселка «Клуб Мед»[32]. Смеющиеся дети валяются на травке. Сияющие мужчины работают в поле под золотистыми солнечными лучами. Женщины с ангельскими лицами прилежно трудятся на ткацких станках. Колония сумела приспособиться к Франции и третьему тысячелетию. Колонисты носили скромную черно-белую одежду. Никаких баварских костюмов, как и стяга с черным гербом.

Касдан открыл другие страницы. Здесь подробно описывалась сельскохозяйственная деятельность Comunidad (слово много раз повторялось по-испански). Просторные деревянные риги, новенькие тракторы, яркие плодородные поля красовались на каждой странице. Особенно бросались в глаза красивые здания Центра чистоты, где жили сами сектанты. Хартманн – отец или сын – в качестве архитектурного стиля избрал неоконструктивизм. Рядом со строгими жилыми зданиями высились футуристические больница и церковь. У больницы был выпуклый мерцающий козырек, напоминавший крыло птицы в полете. Над церковью возвышалась часовня со скрещенными скатами крыши, на самом верху переходившими в кубистскую чашу.

На какие деньги все это построено? Вряд ли германо-чилийцы отгрохали такую инфраструктуру, выращивая картошку. Золотые сбережения из Чили? Или пожертвования новообращенных? Похоже, Бруно Хартманн, подобно лидеру любой секты, и во Франции вербовал новобранцев, по возможности состоятельных.

На других страницах рекламировались услуги, которые община предлагала внешнему миру: часть территории была открыта посторонним. Каждое воскресенье местные жители могли присутствовать на утренней мессе с музыкальным сопровождением. Или бесплатно лечиться в больнице. Был и воспитательный центр, состоявший из яслей, детского сада, начальной школы, коллежа и лицея. Рекламный текст гарантировал «свободное и светское образование».

Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Чем гостеприимней выглядела Колония, тем неуютнее становилось Касдану. Во Франции сектанты следовали той же схеме, которая обогатила их в Чили. Армянин поразился, как подобный бред, мыслимый разве что при диктатуре, прижился во Франции. Неужели Колония, как и в Чили, прибегала к профессиональным пыткам?

Он перешел в раздел «Контакты». Вместо электронного адреса указан почтовый ящик в Мёлау. Обратиться в коммуну напрямую невозможно. Нельзя даже оставить электронное сообщение. Связь с сайтом была односторонней.

Касдан кликнул по вкладке «Выступления». Колония регулярно устраивала выездные концерты, в основном с исполнением вокальных произведений в окрестных церквях. Он заглянул в анонсы и обнаружил нечто очень важное. Маленькие певчие «Асунсьона» давали концерт сегодня, двадцать пятого декабря, в пятнадцать часов, на территории Колонии.

Неожиданная удача.

Прекрасная возможность проникнуть на запретную территорию.

Касдан взглянул на часы. Нет и восьми утра. Он зашел на сайт «Карты» и быстро набрал название. Арро находился в нескольких десятках километров от города покрупнее, Флорака в департаменте Лозер. По данным сайта, дорога занимала шесть с половиной часов. Можно добраться и за пять, не соблюдая ограничений скорости. Он включил принтер и распечатал подробный маршрут.

Вытянув листок, подумал о Волокине. После общего наркоза парень проваляется весь день. Очнется ближе к вечеру. Тогда Касдан ему позвонит, а ночью вернется, чтобы все обсудить.

Касдан спустился на лифте на первый этаж и в последний раз оглянулся на операционную. Воло все еще был там. Он нацарапал ему записку. Если повезет, он вернется прежде, чем парень придет в себя.

Он несся по коридору, полный энергии. Не осталось и следа страха и усталости. Его словно окружал героический ореол. Касдан участвовал в самых разных расследованиях. Обычно преступник действовал в одиночку. Иногда попадалась пара убийц. А бывала и целая шайка.

Но теперь он столкнулся с сильным противником.

Не с одним человеком, не с двумя, не с бандой злодеев.

В подозреваемых оказалась целая страна.

Белое пятно на карте Франции.

Империя страха.

III

Колония

59

Вот уже четыре часа Касдан гнал машину на скорости 180 километров. Перед каждым фоторадаром он с тайным удовлетворением жал на акселератор. На такой скорости он и думать забыл о расследовании. Да и о секте. Малейшая ошибка в управлении могла стать роковой, и его внимание было полностью поглощено разворачивающейся перед ним лентой шоссе.

Он ехал на юг, в сторону Клермон-Феррана, потом по магистрали А-75 на Ле-Пюи и Орийак. Еще через сто километров, проехав по мосту через реку Трюйер, остановился на автозаправке. На парковке перед кафетерием решился позвонить в главный комиссариат Женвилье. Не представившись, предупредил легавых, что в гараже Режиса Мазуайе в поселке Кальдер они найдут изуродованный труп. Касдан повесил трубку, не дожидаясь вопросов.

Он знал, что делал. Сейчас полдень. Полицейский патруль проверит сигнал. Свяжется с дежурным заместителем прокурора. Дело передадут в судебную полицию департамента Верхняя Сена. И все это – 25 декабря. Всерьез расследованием займутся не раньше 26-го. Тогда же отправят факс в Генеральный штаб МВД. Только там установят связь с остальными убийствами. Но уже наступит 27-е. Результаты вскрытия и анализы вещественных доказательств с места преступления будут получены и того позже. А их собственное расследование за это время значительно продвинется.

Касдан вошел в кафетерий. Ни души. Все сидят в тепле, как крысы в норах, наслаждаясь рождественским угощением.

Он купил кофе и достал телефон. Еще кое-что надо проверить. Позвонил на мобильный приятелю, члену одного из объединений при храме Иоанна Крестителя. Армянину старой закалки, коротавшему дни за тавлой и воспоминаниями о родине. Часть жизни он провел в Мюнхене.

– Кегам? Это Дудук.

– Решил поздравить меня с Рождеством одаров?

– Нет. Хотел кое-что у тебя выяснить.

– Я так и подумал…

– Мне нужно перевести немецкое слово. «Gefangen» или «gefenden».

– В каком контексте?

Когда Волокину всадили нож в ногу.

Касдан пояснил:

– Слово произнес ребенок.

– Во время игры?

– Вот-вот. Во время игры.

– Тогда это салочки. В Германии ребятишки называют их «Fangen», что значит «поймать». Один из них бегает за другими. Когда он кого-то осалит, то говорит «Gefangen», «попался». Осаленный становится «Fänger», водящим…

Касдан вспомнил маски из кованого серебра.

Дети-чудовища, играющие с кровью и болью.

– Спасибо, старина, – поблагодарил он. – Увидимся на Рождество у Иоанна Крестителя.

– Буду рад.

Армяне празднуют Рождество, когда у католиков Богоявление. Еще один способ подчеркнуть свою особость. Границы тесного армянского мирка. Но сейчас от всего этого его отделяли миллионы световых лет. Он запил остатками кофе свои лекарства. Черная жижа была безвкусной, но дело сделано. Душевное равновесие обеспечено еще на день. Он принял свою дозу.

В оконном стекле он увидел свое отражение. По дороге он заехал домой, принял душ и побрился. Сейчас на нем было черное шерстяное пальто, дорогой темный костюм, купленный на похороны Нарине, с отутюженной складкой и отворотами, белая рубашка, шелковый галстук и начищенные ботинки от «Вестон». То, что надо для мессы с певчими в Колонии.

С ключом зажигания в руках он вышел на колючий ветер.

Проехав несколько километров по автомагистрали, свернул на шоссе Н88, окруженное заиндевевшими равнинами. Черные ели. Пожухлая низкая трава. Насколько хватает глаз. Судя по плану, он сейчас ехал по плоскогорью Лозер. Стояла бесснежная зима, и эта область не стала исключением. Над оставленными под паром полями нависло хмурое небо. Вокруг все застыло, не считая ревущего ветра. «Вольво» подбрасывало, как лодку в шторм.

Он уменьшил скорость и собрался с мыслями. Теперь он готов встретиться лицом к лицу со старым врагом. До сих пор эта встреча представлялась настолько маловероятной, что он отказывался принимать ее в расчет. Но в ходе расследования всплыл кусочек его собственной жизни. Давно подавленный, погребенный и, казалось бы, забытый. Он не сказал об этом Волокину. Да и сам не хотел ворошить прошлое. Но что поделаешь. Гоняясь за тремя французскими палачами, когда-то истязавшими заключенных в Чили, он напал на след полковника Жан-Клода Форжера, ныне генерала Пи.

Понадобилось сорок лет, чтобы их пути снова пересеклись.

Эта случайность подтверждала его тайную уверенность. Уверенность, которая лишь крепла в нем после убийства Гетца в соборе Иоанна Крестителя. Это расследование – не просто его последнее дело. Оно станет итогом и искуплением. Возможностью расплатиться по счетам.

Не доезжая до Бальсьежа, он выехал на шоссе Н106, и перед ним открылся гористый пейзаж, где даже луга и ели казались особенно мрачными. Ни скалы, ни обрывы ему не попадались. Только длинные пологие котловины, прочесанные свирепыми ветрами. Нигде ни души. Даже овечьей. Зимой скот держали в хлевах. Он поднялся выше. Проехал перешеек Монмира. Всюду царило запустение.

Показался Флорак. Обыкновенный город средних размеров, сохранивший свой средневековый облик, который пересекала река, протекавшая словно в глубине пересохшей глотки. Касдан задумался, собираются ли местные жители на концерт в Колонию.

Ему попалась кучка молодежи, на великах и мопедах нарезавшая круги вокруг скамьи. Он спросил дорогу. В ответ услышал свист, означавший «вам еще ехать и ехать». Затем последовали уточнения. Чтобы добраться до Арро, надо проехать десять километров на юг по шоссе Д907, потом свернуть направо.

– А указатель есть?

– Какое там, месье. Это ведь даже не шоссе. Просто тропа, которая пересекает Косс наискосок. – В подтверждение своих слов паренек присвистнул и рубанул воздух ладонью. – Главное, не ошибитесь с километрами, чтобы не пропустить поворот.

– А оттуда до Арро далеко?

– Километров пятнадцать.

– Большая деревня?

Ребята расхохотались.

– Всего-то десяток домишек. Там живут старые хиппаны. Делают сыр из козьего молока. Вы поосторожнее, люди они неприветливые.

Один из подростков, опираясь на руль, добавил:

– Еще пальнут в вас с перепугу.

Касдан поблагодарил их всех. Он включил первую скорость, сообразив, что время поджимает. Четырнадцать часов. У него не больше часа, чтобы найти не только Арро, но и саму Колонию.

По дороге он заметил указатель, предупреждавший водителей: дальше на протяжении ста километров нет ни одной заправки. Такого он еще не видел. Проверил уровень бензина. Топлива должно хватить и на обратный путь, если только он не заблудится…

Через несколько километров перед армянином открылась картина, которую он ждал с тех пор, как свернул с автомагистрали. Бескрайнее известковое плоскогорье на высоте тысячи километров над уровнем моря окружали пологие горы, очертившие горизонт волнистой линией. Косс-Межан. Снег так и не выпал, но пейзаж был четким и чистым, словно прорисованным точечными мазками мороза. Иногда по равнине, покрытой прошлогодней травой, пробегали волны, потом лужайка, жесткая и густая, будто поле для гольфа, выпрямлялась под порывами ветра. Масштаб пейзажа мог показаться устрашающим. Но на деле получалось наоборот. Правильные линии, мягкие изгибы на горизонте придавали ему полноту и уравновешенность. Приятно было плыть по асфальтовой ленте среди этого желто-зеленого моря.

Касдан отрегулировал спидометр. Проехав десять километров, он заметил тропу и свернул направо. Сходство с монгольскими степями или пустынями Юты поразило его. Он и не представлял, что во Франции есть подобные места. Ни следа цивилизации. Ни электрического столба, ни возделанного поля. Постепенно ему стало казаться, что среди этих равнин время катится вспять, в незапамятные времена.

Теперь Касдан тащился как черепаха, в облаке пыли, ограничивающем скорость и видимость. По пути ему не попалось ни одной машины. Неужели кроме него никто не поехал на концерт? Или он заблудился? Ему удалось разглядеть только круживших в небе хищных птиц. Возможно, грифов…

Он ехал дальше. Ему вспомнились слова Милоша. Чистота хора. Наказания, спасающие мир. Агогэ, военное воспитание подростков. Это окружение как нельзя лучше подходило для такого образа жизни. Ему казалось, что он едет среди материнской породы, поколения минералов, породившего все скалы и кремни нашей Земли. Он бороздил эпоху титанов. Эпоху истоков. Он физически ощущал, как приближается к тайне.

Дальше шла мощенная плитами дорога. Машину подбрасывало на камнях. Касдан сбросил скорость, пока не разглядел горстку домов на фоне свинцового неба. Они скорее напоминали заброшенное в незапамятные времена селение-призрак. Ни единого указателя. Ни магазинчика, ни электрического столба.

Сдав назад, армянин въехал в деревню. Узкая дорога вилась между домами. Каменные, замшелые, они казались подновленными, но в местном духе. В духе ветхости. Касдан вертел головой, высматривая кого-нибудь из жителей. Ни души. Лишь завывание ветра и треск черепицы на крышах. Не знай он, что здесь живут какие-то хиппи, он бы поклялся, что это лишь груда камней, вернувшихся в первобытное состояние.

Уже на выезде из поселка, в котором было десятка полтора домишек, включая часовню, дорогу обступили несколько мужчин. Касдан решил было, что ему померещилось. В темных куртках, с оружием в руках. И не с каким попало, а с новейшими штурмовыми винтовками. Вперед выступил высокий седой человек в пуховике цвета электрик. Приблизился, знаком приказав Касдану притормозить.

Много лет назад Касдану в качестве телохранителя пришлось сопровождать в Израиль французского политика. На «оккупированных территориях» им встречались вооруженные ополченцы. Там царила та же атмосфера недоверия и враждебности. Тут и до стрельбы недолго.

Он опустил стекло, выдавив приветливую улыбку.

– Куда это вы собрались? – спросил мужчина.

У Касдана едва не сорвалось: «Не твое дело!» – но он только шире улыбнулся и ответил как можно спокойнее:

– А что, это частные владения?

Тот молча улыбнулся. Наклонившись, спокойно осмотрел салон машины. Его манеры не вязались с напряженной атмосферой. Он казался любезным, непринужденным. Лет шестидесяти, красивое лицо ковбоя, выдубленное солнцем. Глаза на морщинистой коже казались особенно светлыми. Словно два озерца в пустыне. Как и глаза самого Касдана.

– Вы из Парижа?

– Вы же видели номера машины.

– Зачем вы сюда приехали?

– На концерт в «Асунсьон». Сегодня поет их хор.

Облокотившись об окошко, мужчина молчал.

– Я в курсе, – произнес он наконец низким мягким голосом.

– Вы останавливаете всех автомобилистов?

– Только незнакомых.

Он выпрямился и опустил ружье. Автомат МП-5 фирмы «Хеклер & Кох». Опасное оружие, применяемое спецназом. Калибр 9 миллиметров. Три режима стрельбы: одиночный огонь, фиксированные очереди, непрерывный огонь. Складной приклад. Возможна установка оптического прицела. Где эти хиппари раздобыли такую игрушку? И получили разрешение ею пользоваться?

– Далековато вас занесло, и все ради того, чтобы послушать пение детишек?

– Это моя страсть. Детское пение. Хор «Асунсьон» широко известен.

– Честно говоря, я бы не принял вас за меломана.

Касдану вдруг захотелось сунуть ему под нос служебные документы. Но он должен оставаться анонимным. К тому же его собеседник не похож на человека, которого можно провести просроченным полицейским удостоверением.

– Тем не менее я специалист. – Он снова улыбнулся и спросил: – А вы сами не поедете на концерт?

– У нас с Колонией непростые отношения.

– Вы на них работаете?

Мужчина расхохотался, словно окатив его волной чистой, открытой радости. Остальные вторили ему.

– Я бы так не сказал.

– Тогда против них?

– Колонисты делают, что хотят, на своей территории. Но не за ее пределами. Не у нас.

Боец снова облокотился об окошко:

– Мы до того привыкли смотреть на камни, что убеждены в одном: даже самая твердая порода когда-нибудь треснет.

– И вы ждете, что это случится и с «Асунсьоном»?

Улыбка и молчание в ответ. Светлый смешливый взгляд и спокойный голос никак не сочетались со штурмовым автоматом.

Мужчина чуть слышно проговорил:

– Всему есть конец, «месье из Парижа». Даже такая крепость, как «Асунсьон», может дать слабину. И в тот день мы будем наготове.

Касдану хотелось расспросить седого, но он побоялся себя выдать. Мужчина протянул ему руку через окно машины:

– Пьер Роша. Я мэр Арро.

Касдан пожал мозолистую ладонь, но не представился.

– Теперь я могу ехать?

– Да, пожалуйста. Еще пять километров по этой тропе. Потом справа увидите другую дорогу. Вы не ошибетесь: она асфальтированная. А через три километра окажетесь в «Асунсьоне».

Роша шагнул назад и махнул рукой остальным, чтобы они расступились. Возраст его товарищей колебался от восемнадцати до сорока лет. Тренированные, полные решимости охранники уверенно держали в руках полуавтоматическое оружие. Проехав мимо, Касдан подумал, что местные жители представляют собой непредвиденную угрозу. Решись когда-нибудь Роша со своей командой напасть на Колонию, дело может обернуться бойней.

Перед глазами замелькали кровавые картины. Вспомнились даты. 1994 год. ФБР атакует секту в Уэйко, в Техасе. Восемьдесят шесть погибших. 1993 год. Почувствовав угрозу, лидеры «Ордена солнечного храма» убили своих последователей, выдав их гибель за самоубийство. Шестьдесят четыре трупа. 1978 год. Проповедник Джим Джонс, оказавшись в опасности, принудил к коллективному самоубийству девятьсот четырнадцать приверженцев своего «Народного храма» в Гайяне. Не стоит нападать на секты.

В зеркале заднего вида отразились Роша и его люди, поднявшие оружие в знак прощания.

60

Волокин проснулся с чувством, будто его голову прижимает огромное липкое пресс-папье. Он казался себе бабочкой или жуком, залитым в пластик. Рот забит тальком. В зубах свинец. А мысли – словно вязкая рисовая каша.

Он взглянул на часы. Их не оказалось на месте. Зато в руку был вставлен катетер. Из подвешенного над ним прозрачного пакета медленно текла жидкость. По-видимому, лекарство с добавкой глюкозы.

Взгляд переместился к окну. Вечерело. Выходит, он проспал больше восьми часов. Дерьмо. В полумраке он сообразил, где находится. В четырехместной больничной палате. Остальные койки не заняты. Все здесь было желтоватого, отдающего в бежевый оттенка.

– Вы проснулись?

Волокин не ответил: открытые глаза говорили сами за себя.

– Как вы себя чувствуете?

– Тяжелым.

Медсестра ласково улыбнулась в ответ. Не включая верхний свет, она проверила капельницу. Улыбка не сходила с ее лица. Он уже все понял. Особый блеск в глазах. Оживленное выражение. Его уже оценили. Даже спящего, даже хромого, сестра успела его отличить.

Это вошло у него в привычку. Он нравился девушкам без малейших усилий, не делая ничего особенного. Волокин относился к этому с безразличием. А то и с печалью. Он понимал, почему так волнует женщин. Отчасти дело было в его внешности падшего ангела, но не только в этом. Женщины, наделенные особым чутьем, сразу же понимали, что он недоступен. Он где-то в другом мире. Всеми фибрами души и тела он принадлежал наркоте. А запретный плод всегда самый желанный. К тому же, нравится нам это или нет, в человеке, стремящемся к самоуничтожению, есть что-то романтическое.

– Меня никто не спрашивал? – Он с трудом ворочал языком.

– Нет.

– Вы не могли бы вернуть мне мобильный?

– На больничной территории это запрещено, но для вас я сделаю исключение.

Она открыла шкаф, и через секунду мобильный лежал у него в руке. Он проверил сообщения. От Касдана никаких вестей. Куда делся Старик? Он почувствовал себя одиноким, заброшенным, потерянным, к глазам подступили слезы. Дружба опасна. Как и все остальное: легко подсесть.

Медсестра все еще стояла возле кровати. Ему показалось, она рада, что он не получил сообщений и выглядит расстроенным. Не говоря уже о том, что на нем не было обручального кольца.

– Все прошло прекрасно, – проворковала она. – Через неделю будете скакать как кролик. Я свожу вас в кино, чтобы это отметить.

– Когда я смогу встать?

– Дня через три.

Заметив выражение его лица, она добавила:

– А может, через два. Поговорите с интерном.

Волокин отвернулся к окну и натянул на себя одеяло:

– Я бы поспал.

– Конечно, – прошептала она. – Я пойду…

С облегчением он услышал, как она закрыла за собой дверь. Неделю он продержался без наркоты. Уже неплохо. Но победа оказалась горькой. Страшная сила сдавила грудь. Последствия наркоза, отступая, открыли путь чему-то иному, застарелому и тягостному. Бесконечной печали, причина которой была непонятна ему самому.

Стоило закрыть глаза, как перед ними замелькали обрывки недавнего расследования. Рассеченное надвое лицо Насера. Обнаженное тело Манури. Почерневшее сердце Мазуайе. И наконец, нож, всаженный ему в ногу… Gefangen…

Вдруг его осенило. Дело не в его ране и не в ломке. Он болен от этого расследования. Он уже привык к детям, подвергавшимся дурному обращению, но эта секта, где проповедовали веру и наказание, отличалась особой жестокостью, которая отзывалась в нем острой болью. Все это напоминало ему собственную историю. Ту самую, которую он никак не мог вспомнить.

Все происходило без его участия.

Между фактами и его подсознанием установилась связь. Он снова открыл глаза. Голова кружилась. Ему с трудом удалось сесть на кровати. Затем он поплелся к стенному шкафу, где лежали его вещи и ягдташ. Кроме бумажного халата, на нем ничего не было, и от этого он чувствовал себя особенно беззащитным.

Он опустился на колени и заметил записку на своей сумке. Послание от Касдана. Совершенно невразумительное. Старик объяснял, что секта «Асунсьон» внедрилась на юге Франции и он поехал туда слушать концерт. Что все это значит? Волокин еще не пришел в себя настолько, чтобы делать какие-то выводы.

Он нашел гашиш, папиросную бумагу и карточки на метро.

Снова сел на кровать и стал сворачивать косяк.

Его личный наркоз.

Склеивая листки, он размышлял. О своем собственном прошлом. Он не признался бы в этом даже под пыткой, но у него был провал в памяти. Куда-то исчезли два года его детства. Зияющая пропасть. Почему он ничего не помнит? Пережил ли он тогда травму, которую его сознание отторгало? Голоса. Церковь. Тень. Да, на недоступном уровне его подсознания блуждало воспоминание. Событие, вызывавшее нагноение, словно забытые в животе ножницы хирурга.

Он распорол ногтем сигарету «крейвен» и рассыпал светлый табак по папиросной бумаге. Уверенность охватила его с новой силой. У него было необъяснимое предчувствие, что его травма как-то связана с расследованием. По крайней мере, он знал, что, докопавшись до причины шока, станет свободнее, будет яснее видеть реальность – и сразу же разберется в истории с Колонией.

Покопаться в себе самом.

Вспомнить.

Не для себя.

Ради расследования.

Он подумал о Бернаре-Мари Жансоне и его дурацком первичном крике. А вообще-то не такая уж это глупость. Он должен сам исторгнуть из себя нарыв. Пораженное гангреной место в своих потрохах. Освободившись, он бы сильно продвинулся в расследовании.

Раскуривая коноплю, он вдруг почувствовал прилив нетерпения.

Он вот-вот вспомнит.

Порог совсем рядом, до него рукой подать.

Нужно лишь небольшое усилие…

Но одного желания недостаточно.

Пойти к Жансону? Выкрикнуть подавленную травму? Нет. Бредовые идеи психиатра не внушали ему доверия. Для освобождения у него было единственное – крайнее – средство. Он раскурил свой косяк, размышляя о том, что все его доводы – просто дешевая отмазка. Но отступать поздно. Идея уже проросла в нем, распустилась и обвила его мозг своими щупальцами.

Пошатываясь, он добрел до шкафа. Вынул одежду и обнаружил спортивные штаны взамен своих порванных. Наверняка медсестра позаботилась. Он оделся. Застегнул рубашку, молнию на куртке. Повесил на плечо сумку. Готов для выхода в свет, но кое-чего не хватает.

Порывшись в куртке и сумке, он так и не нашел свой пистолет. Наверняка дело рук Касдана. Лоб покрылся испариной. Стоило бы провести психоанализ чувства всемогущества, связанного с ношением оружия. Всем легавым знакомо это чудесное ощущение безопасности, превосходства над толпой. Но сейчас Волокину казалось, будто его кастрировали. Слабым утешением стало полицейское удостоверение, найденное на дне кармана. Лучше, чем ничего.

Он тщательно затушил окурок, засунул его в карман и выскользнул в коридор. Вжимаясь в стену и прихрамывая, выбрался из здания, так и не встретив ни одной медсестры. Через несколько секунд он уже шел по территории кампуса. Еще бы знать, что это за больница. Он доверился своему нюху и убедился, что нога почти не болит.

Выйдя за ограду, оказался на бульваре Мажента. И только теперь заметил название. Ларибуазьер. Тепло подумал о Касдане, который притащил его сюда окровавленного и без сознания. Он еще отблагодарит армянина.

Эта мысль вызвала другие воспоминания. Блестящую от изморози площадку перед поселком Кальдер. Трубу, выплевывающую голубые в лунном свете клубы дыма. Мальчишку в серебряной маске. Gefangen. Он снова увидел его руку. Проткнувшее ногу лезвие. Воспоминание превратилось в ощущение, а ощущение в приступ тошноты. Его едва не вырвало на тротуар.

Увидев такси, он нырнул внутрь:

– На улицу Орсель.

Он смотрел на свои руки. Их сотрясала мелкая дрожь. Откинувшись на спинку сиденья, он закрыл глаза.

Для обычных людей мир героина – нечто вроде загробного царства, населенного зомби с ввалившимися глазами, где то и дело кто-то умирает от передоза, а в помойках находят трупы должников. Действительность куда банальнее. Мир наркоты – это прежде всего телефонные звонки, ожидание, беготня по адресам. А потом, у дилера, бессвязная болтовня, бесконечные отлучки в туалет, дикие выходки, и все ради того, чтобы прикинуться таким же, как нормальные люди – те, кто не болен.

Русский вытащил мобильник. Набрал номер, который удалил из адресной книги, но знал наизусть:

– Марк? Говорит Воло.

– Только не это…

– Сейчас подъеду.

– Теперь у меня есть свои люди в полиции. Ты больше не можешь…

– Сейчас буду. Тогда и поговорим о твоих связях.

– Чтоб тебя…

Последние слоги он выговорил с невероятной усталостью. Улыбаясь, Волокин отключился. Такси поднималось по улице Клиньянкур. Свернуло налево. На улицу Орсель.

– Остановитесь здесь и ждите меня.

Скрывшись за припаркованными машинами, он прошел несколько домов и скользнул под арку.

Шесть этажей без лифта.

Он и забыл об этом – здесь начинался его путь на Голгофу.

Он останавливался на каждой лестничной площадке, переводя дыхание. И каждый раз мимо проходили призраки, нервные или под кайфом, в зависимости от того, сделали ли они укол у дилера.

Последний этаж. Какой-то тип вышел из квартиры. Волокин мог бы войти, но предпочел позвонить в дверь. Он не хотел оказаться внутри. Не хотел ощутить липкую атмосферу зависимости, всегда царящую у перекупщика.

Барыга злобно оскалился, облив его презрением.

Словно окатил дерьмом.

– Взялся за старое? Мне надо зарабатывать на жизнь.

– Успокойся, я в завязке.

– Оно и видно.

– Заткнись.

– Ты не понял. Теперь у меня друзья в полиции, они…

Волокин схватил дилера за горло и прижал к дверному косяку:

– Сказал, заткнись. Гони то, что мне нужно, и я свалю.

– Ты меня достал. Это рэкет…

Волокин ослабил хватку:

– Сказано, гони.

Прикосновение бумажного пакетика к ладони.

От близости героина его охватила дрожь…

Предвкушая укол, Волокин отпустил дилера.

– Адиос, придурок. Это последняя доза.

– Надеюсь.

Легавый захромал вниз по лестнице, уже не ощущая боли.

Сел в ожидавшее его такси и бросил водителю:

– Мне нужно найти дежурную аптеку.

Шприцы. Спирт. Вата. А главное, надо отыскать укромное местечко для операции «катарсис». Он не поедет к себе на улицу Амло. И не остановится в пригородной гостинице. Можно податься в забегаловку и взять чай с лимоном. Чай из-за ложечки. Лимон из-за сока. Но при одной мысли о том, чтобы ширяться в грязной уборной, его замутило.

Шофер остановился под неоновым крестом. Переливчатый зеленый свет. Серое небо. Волокин выскочил на тротуар. Собственная подвижность стала для него приятным сюрпризом. Он сможет продолжить расследование, не дожидаясь полного выздоровления.

Сыщик прошел по аптеке мимо косметических кремов и наборов для мгновенного похудания. Встал впереди очереди и сделал заказ не терпящим возражений тоном.

Аптекарша осмелилась спросить:

– У вас есть рецепт?

– Нет. Но я спешу. У меня героиновая зависимость.

– Вы шутите?

Волокин показал ей полицейское удостоверение.

– Конечно. Мой напарник – диабетик. Он ждет меня в машине. Вы не могли бы поторопиться?

Женщина как будто успокоилась. Через три минуты он был уже в такси, сжимая в руках свою добычу.

– На бульвар Вольтера, – приказал он.

Теперь он знал, куда податься. Никакого другого убежища ему не найти. Через несколько минут он был на месте. Ворота открыл универсальным ключом, а замки с тройной фиксацией – отмычкой. Ногой прикрыл за собой дверь, и его захлестнула волна блаженства. В каком-то смысле он был у себя дома.

Дома у Лионеля Касдана.

У Старика.

Он сбросил на пол сумку и куртку. Расположился в спальне, сперва помыв руки и отыскав на кухне ложечку и лимон. Содрогнувшись при мысли о совершаемом кощунстве, нашел галстук, чтобы использовать его вместо жгута. Затем уселся на край кровати и приступил к ритуалу. Его охватило странное спокойствие. Впервые он готовил укол с совершенно определенной целью.

Сегодня героин заменит сыворотку правды.

Он положил вату в ложечку. Погрузил иглу в пропитанные героином волокна. Яд потек в шприц. The needle and the damage done. Игла и ад. Волокина не мучила совесть. Он сказал себе: «Это ради доброго дела». Он сказал себе: «Это в последний раз». Потом, улыбнувшись, добавил: «Нельзя доверять нарку». И усмехнулся. Он вступил в магический круг. Туда, где все уже не в счет, кроме наступающего блаженства.

Он ввел иглу в вену. Нажал на поршень. Почувствовал, как внутри растекается жаркая волна. Он мог бы написать книгу о скорости кровообращения. О магической сети вен, по которой с невиданной быстротой распространяются вечная нега и мудрость.

Несколько секунд он наслаждался приходом. Все отступило. Мир. Его власть. Вес. И сменилось невероятной, сладостной легкостью. Время исчезло. Выгнувшись от удовольствия, Волокин воображал, что он катается на доске по млечной пене. Воздушные пузырьки нежным ветерком потрескивали в ушах, словно в какое-то безумное утро он забыл смыть гель для бритья…

От невыносимого блаженства у него перехватило дыхание. Он икнул. Такое случается сразу после оргазма. Потом медленно откинулся назад, на кровать, покачиваясь от наслаждения и ясности. Он превратился в тело, вращающееся по орбите собственного удовольствия, собственного мозга, томившегося на слабом огне, золотистого, словно будда в глубине грота.

Вспомнить…

Сосредоточиться на прошлом, чтобы разрубить узел правды…

Он закрыл глаза и почувствовал, как что-то в нем поддается.

Что-то хрустнуло, сильно, как кость под руками остеопата.

И потом, черт… да, дверь открылась…

Произошла вспышка, и он узнал.

61

Первым впечатлением от Колонии стали ворота с электронным замком, изгородь из стальных прутьев, ощетинившаяся острыми лезвиями, очевидно под напряжением, и сторожевые башни. Навстречу ему вышли два молодых человека. С румяными кукольными лицами и тонкими волосами, укутанные в толстые куртки из черного полотна, как у железнодорожников прошлого века.

Они заставили Касдана выйти из машины. Тщательно ее осмотрели. На выезде из Флорака армянин припрятал пистолет в углу багажника, под запаской. Охранники поинтересовались, нет ли у него с собой камеры или фотоаппаратов: любые съемки на территории Колонии запрещены. Изучив его документы, очень вежливо попросили разрешения его обыскать. Подобная бдительность выглядела нелепо. Речь шла всего лишь о концерте вокальной музыки, проходившем в безобидной общине. Но армянин не стал возражать. Неподходящий момент, чтобы обращать на себя внимание. Одно то, что он парижанин, делало его подозрительным.

Охранники поблагодарили его. Все это выглядело крайне двусмысленно: с одной стороны, мягкость и любезность в обращении, с другой – личный досмотр и острия на ограде. Касдан снова сел в машину. Он въехал в ворота со странным ощущением любопытства, к которому примешивался страх…

Теперь он ехал по территории Колонии и мог судить о ее размерах. Насколько хватало глаз, простирались возделанные поля, образуя правильные геометрические фигуры. В это время года почти все пашни были голыми. Часть земли прикрыта пленкой. А некоторые участки, возможно предназначенные для выпаса скота, представляли собой скошенные лужайки. На горизонте, словно серебряные колокольни, возвышались силосные башни.

Угодья растянулись на несколько километров. Касдан взял с собой распечатки страниц с сайта «Асунсьона», но не успел их прочитать и не представлял, какой именно сельскохозяйственной деятельностью занимались последователи Хартманна. Даже в период зимней спячки эти земли буквально дышали плодородием и тучностью. Во всем здесь ощущались размах и богатство бывшей Колонии в Латинской Америке. Словно чилийцы перенесли во Францию первозданное величие своей родины. Целинные земли, нетерпеливо ждущие посева.

Показалась очередная ограда. На сей раз деревянная. Стена вилась среди зарослей, повторяя очертания косогоров, словно Великая Китайская стена в миниатюре. Касдан вспомнил об акации ситтим и о тросточках. Этот забор сколочен не из столь редкого дерева, но Касдан не сомневался, что и здесь, возводя твердыню против современной цивилизации с ее пороками, использовали благородную древесину. Общественные строения Колонии – административные здания, больница, церковь, школы, общежития для сельскохозяйственных рабочих – очевидно, располагались за забором.

Новый пропускной пункт. С еще более строгими правилами.

На этот раз охранники – все те же здоровые и вежливые парни – осмотрели машину снизу с помощью зеркала, тщательно обыскали багажник. Касдан снова подумал о своем пистолете, но он был закреплен прямо внутри колеса. Ему пришлось снять пальто и ботинки, пройти через рамку металлоискателя. У него опять потребовали документы и сфотографировали их цифровым фотоаппаратом. Было пятнадцать десять, но Касдан не беспокоился. Он догадывался, что здешние жители общались по рации и концерт без него не начнется.

Он попробовал завязать разговор:

– Много народу приехало?

– Как каждый год.

Он кое-что заметил. Какую-то особенность в голосе говорившего, может быть акцент.

– А что будут петь?

– Вам дадут программу.

Нет, это не акцент… Что-то в тембре голоса, от чего становилось не по себе. Касдан открыл было рот, чтобы продолжить разговор, но ему вернули документы вместе с планом, на котором был отмечен маршрут. Разговор окончен.

Дальше шла асфальтированная дорога, вившаяся среди густых зарослей, напоминавших корсиканские чащи. Кое-где разбросаны постройки, полускрытые деревьями и тростниками. Все здесь было распланировано, словно на картине, и уже ничем не напоминало степи Косса. Рельеф местности, посадки – все будто расчерчено человеческой рукой. Загадочным образом смятение, вызванное голосом пограничника, только усилилось от этого слишком правильного пейзажа. Все здесь казалось искусственным.

Дома из темного или светлого дерева, но построены по одному выверенному образцу. Хартманн со своей шайкой предпочел баварскому стилю строгие, крепкие строения, способные выдержать холод и снег. Двойная крыша защищала их от непогоды, а стены, обшитые тщательно подогнанным тесом, зимой хранили тепло, а летом прохладу.

Касдан разглядел в кустах фонарные столбы. Он не сомневался, что в них вмонтированы фотоэлементы и камеры слежения. Все то же двоемыслие. С одной стороны, традиционная жизнь, из которой изгнаны все приметы современности. С другой – самые продвинутые новинки для слежки за членами общины и редкими чужаками.

Он добрался до площадки, где уже было припарковано несколько машин. И обнаружил третью ограду. Снова из стальных прутьев. За ней, несомненно, находилась святая святых, Центр чистоты, где жили члены самой секты. Он узнал больницу, одно из немногих бетонных зданий с алюминиевым козырьком, построенное прямо на крепостной стене. Застекленный холл, где уже включили свет, напоминал огромный космический корабль, лежащий на скошенной траве.

За стеной, в глубине пологой впадины, виднелась площадь, очерченная домами и оранжереями, расположенными в виде звезды. В центре высилась огромная деревянная скульптура, изображавшая открытую небу ладонь. В этом жесте, обращенном к Богу, было что-то от жертвоприношения и от мольбы. На короткий миг армянину захотелось пробраться в больницу и отыскать выход на другую сторону к запретной долине. Но он сдержался.

Касдан сверился с планом. Концерт состоится в главном зале консерватории, в трехстах метрах вправо, рядом с церковью, над которой высилась странная колокольня из четырех скрещенных металлических балок. Касдан пешком поднялся по гравиевой дорожке. Вокруг ни души. Он не видел часовых, но чувствовал, что за ним следят. Он подошел к консерватории, похожей на ригу с двустворчатой дверью, увенчанную крестом.

Внутри он оказался в просторном вестибюле со светлым паркетом и белыми стенами. По стенам в ряд вывешены цветные фотографии, изображавшие сценки из повседневной жизни общины.

– Вы опоздали.

– Извините, – улыбнулся Касдан. – Я приехал издалека.

Вышедший к нему мужчина не ответил на улыбку. Лет тридцати, широкоплечий, в черном пиджаке и белой рубашке. Он словно готовился прочитать отрывок из Евангелия на вечерней мессе.

– Программка, – сказал он, протягивая печатный листок.

Он приоткрыл двойную деревянную дверь, ведущую в концертный зал – просторное помещение без потолочных перекрытий, с проходившей по центру продольной балкой. Машинально Касдан прикинул высоту зала – не меньше десяти метров. Затем опустил взгляд. Зал был полон. В первых рядах расположились члены Колонии – все в белых воротничках и черных пиджаках. Позади теснилась публика: окрестные фермеры, народ побогаче, разряженные мужчины и женщины, но не пары.

В глубине, на возвышении, в микрофон вещал мужчина лет пятидесяти, с окладистой бородой, делавшей его похожим на скандинавского пастора. И он был облачен в форму «Асунсьона»: белую рубашку и черную полотняную куртку. Касдан заметил, что на куртке нет пуговиц. Наверняка один из принятых в секте запретов.

Говорил он тихо. Касдан не прислушивался. Его поразила атмосфера приходского собрания. Разве что микрофон не отбрасывал блики и не было того зверского холода, что царит в любой французской церкви. Напротив, от этой церемонии веяло подлинным теплом, доброжелательностью, ничем не напоминавшей суровую католическую веру.

Но все это одно сплошное притворство. Витрина, служащая для отвода глаз. Касдану вспомнился концлагерь Терезиенштадт, образцовое гетто, построенное нацистами в Чехословакии, где Хартманн начинал свою службу. Не оказался ли Касдан в маленьком Терезине, где пытают детей и проводят жестокие опыты над пределом человеческих страданий?

Аплодисменты вернули его к реальности. Проповедник уже взялся за хромированную стойку микрофона, чтобы освободить сцену. Гуськом вышли дети. Около тридцати человек, все в белых рубашках и черных брюках. Только мальчики от десяти до шестнадцати лет. Но у них были такие тонкие и правильные черты лица, что их легко было принять за девочек.

Все сели. В программе значилось четыре хорала. Первым шел отрывок а капелла из Турнейской мессы четырнадцатого века, «Gloria in excelsis Deo»[33]. Затем «Stabat Mater dolorosa»[34] в сопровождении фортепиано из кантаты «Stabat Mater» Джованни Перголези, написанной в восемнадцатом веке. Третьей – программка придерживалась хронологического порядка – «Песня Жана Расина», опус одиннадцать Габриэля Форе в переложении для голоса и фортепиано. И наконец, «Три маленькие литургии божественного присутствия» Оливье Мессиана.

Касдан как раз размышлял над предстоящей ему скукой смертной, когда появился дирижер. Снова послышались аплодисменты. Он подумал о Вильгельме Гетце. Случалось ли ему дирижировать этим хоралом? Жил ли он здесь?

Хор запел. И тут же голоса перенесли его в иной мир, где не существовало ни половых различий, ни грехов, ни земного притяжения. Касдан вспомнил «Мизерере», который слушал в доме Гетца, когда побывал там впервые. С этого все и началось. С этой чистоты. С нот, напоминавших дыхание небесного органа. Но в его истерзанном мозгу возник другой звук: крик боли Гетца, бьющийся в свинцовых трубах.

Многоголосие заполняло пространство и, вопреки теплым тонам дерева, вызывало образы ледяных аббатств, суровых каменных сводов, монашеских одеяний и жертвоприношений. Отрицание жизни с дальним прицелом, застилавшее реальность, земной мир мрачным покровом.

Касдан сосредоточился на лицах детей. Своей бесплотностью они напоминали серебряные маски из прошлой ночи. Такие же холодные и лишенные выражения. С содроганием он ощутил жестокость ночной игры, угрозу, исходившую от детских фигурок – живого воплощения жажды убийства. Он оказался в самом логове кошмара. Среди этих хористов с пергаментными лицами были и палачи Режиса Мазуайе. «Дети-боги» Волокина, убийцы Хартманна, ангелы дьявольской чистоты…

62

– Нокаут в четвертом раунде. Победитель Оливье Мессиан.

Касдан очнулся от сна. Над ним склонился мужчина лет шестидесяти, с квадратной физиономией и коротко стриженными волосами с проседью. Касдан чувствовал у себя на плече его тяжелую руку. Он выпрямился на скамье. Зал опустел.

– Боюсь, я не продержался даже до Перголези, – пробормотал он. – Мне очень жаль.

Мужчина с улыбкой отступил. Он был невысоким, но массивным. Одет не в черный пиджак сектантов, а в темно-серый двубортный костюм, строгий, как униформа.

– Я – Валь-Дувшани, – представился он. – Врач из местной больницы.

– Очень жаль, – повторил Касдан, вставая и понемногу возвращаясь к реальности.

Врач протянул свою визитку. Касдан прочитал двойную фамилию. Нелегко определить ее происхождение. Словно угадав его мысли, Валь-Дувшани пояснил:

– Сложная фамилия. Как и моя история.

Он указал на двойную дверь, откуда доносился гул фуршета:

– Пойдемте пропустим по стаканчику. Глоток пива пойдет вам на пользу.

– Пива?

– Мы сами его варим.

Это «мы» говорило о многом. Валь-Дувшани входил в секту. И даже занимал в ней видное положение. Касдан послушно пошел за ним. Двери открылись. Там собралась вся публика. Люди стояли с бокалами в руках, улыбаясь и болтая. Празднование Рождества в провинциальной мэрии, совершенно такое же, как те, что сейчас происходили по всей Франции.

Подтолкнув Касдана поближе к ним, врач шепнул:

– Пейте. Ешьте. Восстанавливайте силы!

Касдан направился к буфетной стойке. За прилавком с бокалами и блюдами стояли казавшиеся бесполыми молодые люди.

– Чего желаете, месье?

На этот раз ему удалось уловить, что именно его так смущало в этом голосе.

– Пиво, пожалуйста.

Молодой человек открыл бутылку без этикетки. Касдан попытался его разговорить:

– Как вы тут? Не тяжело подолгу стоять на ногах?

– Мы привыкли, – ответил тот, наполняя бокал.

– Часто устраиваете приемы?

– Нет.

Он положил конец разговору, протянув бокал и повернувшись к Касдану спиной. Но тот уже нашел ответ. Он знал, что показалось ему странным. Голос этого мальчика был лишен признаков пола. Ни мужчина, ни женщина. И возраст не определишь. Касдан вообразил самое худшее: кастрация, инъекции веществ, останавливающих половое развитие детей. А может, и болевое воздействие, подавившее созревание подростков, подобно тому, как японские мастера прекращают рост дерева с помощью ужасной проволочной сетки, пока не сформируется уродский бонсай. Вот-вот, это половой бонсай…

Он отпил глоток пива. Недурно. И тут же его захватило воспоминание. Он вспомнил об американской секте «Haven's Gate»[35], члены которой покончили с собой в конце девяностых годов прошлого века, чтобы попасть на космический корабль, ожидавший их за далекой кометой. Касдан читал статью в «Монде». По правилам этой секты, все различия между мужчинами и женщинами следовало уничтожать. У всех сектантов-самоубийц, найденных на ранчо Санто-Фе в Калифорнии, была одинаковая короткая стрижка и мешковатая черная форма вьетконговцев. Большинство мужчин оказались кастратами.

– Вы не из этих краев?

Касдан повернулся и увидел мужчину почти одного с ним роста, но худого как спичка. Вьющиеся седеющие волосы на висках, заостренное лисье лицо. Одет в темно-синий костюм, хорошо пошитый, но все же отдающий провинцией. Армянин и сам не сумел бы определить, в чем был изъян. Вероятно, в светло-каштановых ботинках, не сочетавшихся с тканью цвета индиго.

– Как вы догадались?

Мужчина громко расхохотался:

– Все очень просто. Со всеми местными жителями я знаком.

Он порывисто пожал Касдану руку. В другой руке он держал бокал с пивом. Оба они здесь были гостями.

– Бернар Льевуа, мэр Массака, городка в восточной части Флорака. А вы откуда?

– Из Парижа. Интересуюсь хорами.

– Ради такого стоило проехаться, верно?

– Давно я не слышал подобной… чистоты.

Мужчина понизил голос и взял Касдана за плечо:

– Вы хотя бы знаете, где мы?

– Если судить по преградам, которые мне пришлось преодолеть…

Льевуа продолжал еще более заговорщическим тоном:

– Обитатели «Асунсьона» остерегаются, и не напрасно. У них есть сторонники, но еще больше клеветников.

– Не стану спрашивать, на чьей вы стороне.

Тот приподнял брови, подтверждая очевидный ответ:

– Когда эти люди приехали, здесь была настоящая пустыня. Ничего не росло. Ничего не происходило. Перемены налицо. Двери их больницы открыты для местных жителей. Бесплатно! Нам предлагают лучшие школы. Молодежи дают работу. И нам это ничего не стоит. Не представляю, кем надо быть, чтобы кусать руку, которая тебя кормит.

– Кое-кто называет Колонию сектой.

Льевуа небрежно отмахнулся от намека:

– Как говорится, «единственная разница между религией и сектой заключается в количестве последователей». У людей из «Асунсьона» собственный символ веры. И что с того? Скажу вам точно: они никого к себе не заманивают. Школа у них светская, а многие врачи в их больнице такие же атеисты, как я сам. Впрочем, я толком не знаю, в чем заключается их вера. Они никогда о ней не говорят!

– Быть может, за этой сдержанностью скрывается то, что сейчас принято называть «деструктивным культом»?

– Вы о чем?

– По-моему, община поразительно преуспела…

– Вот что значит французский склад ума. Если вы хорошо зарабатываете, вас тут же заподозрят в махинациях. Дружище, эти люди трудятся с утра до вечера. Они добились прорыва в сельском хозяйстве региона. По работе и плата.

Касдан решил гнуть свою линию:

– А эти дети? Они не кажутся вам… странноватыми?

– Печенье, месье?

Касдан обернулся, ожидая увидеть юношу, и обнаружил девушку, державшую поднос с песочным печеньем. Голос снова его обманул. Что бы ни говорил восхищенный мэр, дети в «Асунсьоне» и впрямь похожи на инопланетян.

Он взял печенье, не сводя глаз с девушки. Узкое лицо. Большой рот. Длинные руки. Узкие бедра. В ней не было ничего женского, не считая тонких черт лица.

Он отвернулся, намереваясь побольше вытянуть из мэра, но тот уже присоединился к другой группе. Тут кто-то схватил его за руку и потянул вправо. Валь-Дувшани.

– Я слышал обрывки вашего разговора с Льевуа. Похоже, вы приписываете нам дурные намерения…

Врач произнес это без всякой враждебности. Скорее с хитрецой.

– Ничего подобного, – попробовал отнекиваться Касдан.

– В наши дни невинность – такая редкость, что всегда вызывает подозрения.

– Я вовсе так не считаю.

– Потому что вы полицейский. Ведь вы полицейский?

Касдану, державшему в одной руке бокал, а в другой печенье, почудилось, что собеседник в него целится. Он промолчал.

– Мы уже привыкли к подобным визитам, – продолжал врач. – Внутренняя разведка. Контрразведка. Жандармы. Иногда они являются в открытую. Тогда мы отказываемся их впустить. А иной раз пытаются проникнуть сюда инкогнито. Как вы сегодня, воспользовавшись «днем открытых дверей». Но в сиянии нашей общины чернота ваших помыслов сразу бросается в глаза.

– Понимаю.

– Нет. Ничего вы не понимаете. Наши светлые помыслы для вас недоступны. Я говорю это без всякой вражды. Вам не понять наших ответов. Ведь вы понятия не имеете о вопросах.

Касдан тряхнул головой, не говоря ни да, ни нет. Он попытался сделать разговор более предметным:

– Бруно Хартманн сейчас здесь?

Валь-Дувшани рассмеялся в ответ:

– Вы не похожи на других полицейских. В вас сохранилось хоть что-то откровенное, непредсказуемое. – Он снова засмеялся. – Спросить у меня, здесь ли Бруно Хартманн!

– Не понимаю, чем вас так рассмешил мой вопрос.

– Похоже, вам мало что известно, капитан. Или майор?

– Майор Лионель Касдан.

– Майор. Знаете, вот уже десять лет никто не может похвастаться тем, что видел Бруно Хартманна во плоти. Хотя это и не важно. Важен только дух. Его Дело.

– Так говорил и Пол Пот во времена правления красных кхмеров. Значение имела только Ангкор, разрушительная сила, которую они разбудили. Результат вам известен.

Врач посмотрел на свой бокал с пивом. Золотистые тона отражались в его голубых глазах, придавая им оттенок липы.

– Для полицейского вы довольно образованны. Неужели в Париже наконец решили присылать к нам лучших агентов?..

– Где Хартманн?

Касдан задал вопрос так резко, словно Дувшани был уже задержан. Это оказалось ошибкой. Сухая улыбка застыла на лице врача. Армянин был здесь лишь чужаком, которого едва терпели.

– Вы поверите, если я вам скажу, что мне это не известно? Что это никому не известно?

– Нет.

– И все же вам придется удовлетвориться этим ответом.

Касдан глубоко вздохнул. Игра ему обрыдла. Он находился в раю подонков, тут у него не было сомнений, и это провинциальное собрание с приглушенным гулом голосов и пустой болтовней ничего не меняло.

Он поднял бокал:

– Как сказали вы сами, доктор, я не обычный полицейский. Совсем не обычный. Поэтому я не удовлетворюсь вашими двусмысленными улыбочками и хитрожопыми ответами. Посмотрите на меня хорошенько. И думайте обо мне. Часто думайте. Потому что я еще вернусь, и не один.

63

– А чтоб тебя!

Волокин заснул прямо на паркете, прижав к животу ягдташ. Рубашка испачкана рвотой. От его сна несло наркотой. В качестве подтверждения Касдан обнаружил шприц и ложечку на ночном столике. На своем ночном столике. Ему захотелось разбудить мальчишку пинками и сунуть под ледяной душ.

Но вместо этого он подхватил его под мышки. Уложил на свою постель. Раздел. Утер влажной салфеткой и прикрыл одеялами. Гнев уже улетучился. Высох, как испарина.

Касдан давно никого не судил. Разуверившись в клятвах, он уже не верил в предательство. В глубине души он стал нигилистом. Годы службы только приближали его, подобно кривой асимптоты, к Vanitas vanitatum[36] Боссюэ, в свою очередь цитировавшего Екклесиаста: «И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость: узнал, что и это – томление духа»[37]. Боссюэ добавил к этому слова, которые преследовали Касдана всю жизнь: «Все наши мысли, которые не обращены к Господу, принадлежат смерти».

Вот только беда, на его пути Бог так и не встретился. Он смотрел на спящего мальчика. И уже искал ему оправдания. Раз парень не выдержал, у него была на то серьезная причина. Или во всем виноват сам Касдан, потому что бросил его одного. Вдруг Касдану пришло в голову, что, быть может, все не было напрасно. И этот молодой нарк, неустойчивый, болезненный, направил его на путь истинный. Своей одержимостью, своим остервенением. Своей жаждой правды.

У них оставалась битва.

Оставалось их расследование.

Касдан опустил глаза на сумку Волокина. Битком набитую записями, карточками, фотографиями, вырезками из газет. Нет, не все напрасно. Нельзя забывать о похищенных детях. Об убийствах. Об увечьях. И о боли, которая пульсировала за стенами этой мрачной секты.

Он собрал одежду парня. Запихал ее в стиральную машину. Устанавливая программы – стирка, полоскание, сушка, – принял решение: русский больше не притронется к наркотикам. Потому что теперь он будет рядом. И вместе они этого не допустят.

Он вернулся в спальню и подоткнул мальчику одеяло. Вспомнил Давида. Сына. Не взрослого, того, что хлопнул дверью, пообещав завоевать Армению. Погрузившись в воспоминания, он присел на краешек кровати. Врач из «неотложки» только что уехал, сказав, что у ребенка обычный грипп. Нарине пошла за лекарствами. Он остался один с сыном, лежащим на диване там, где его осматривал врач. Шестилетний Давид заснул, свернувшись клубочком, горячий, словно камешек в сауне.

В тот день у Касдана было откровение. Ни болезнь, никакая другая враждебная сила больше не поразит его сына. Он всегда будет рядом. Этот комочек вызвал у него сегодня чувство сродни тому, которое переживает мать, носящая ребенка в своей утробе. Неразрывной связи. Полного единения. Слияния плоти и крови. У него в груди билось сердце его ребенка. Его обжигал жар его сына. В тот день он подтвердил свою отцовскую преданность, словно принес клятву. Отныне каждый его поступок, каждое решение будет служить его сыну. Каждый вдох, каждую мысль он посвятит этому человечку. И все будет определено им. Как и все отцы, отныне он был ребенком собственного сына.

Армянин встал и натянул куртку. Захватил ключи. Снова сел в машину и отправился на поиски дежурной аптеки. Предъявив вместо рецепта полицейское удостоверение, получил несколько упаковок суботекса. Он достаточно разбирался в наркомании, чтобы знать разницу между двумя основными заменителями героина: метадоном и бупренорфином, который продается под названием «суботекс».

Бупренорфин обладает теми же свойствами, что и метадон, но в отличие от него не вызывает никакой эйфории. Касдану совсем не улыбалось таскать с собой легавого под кайфом.

Вернувшись к себе, он взял ключ от подвала и спустился в чрево дома. Из коробки вытащил вещи Давида – свитер, рубашку, джинсы, – которые подойдут Волокину. Поднялся в свою квартиру. От шмоток разило затхлостью. Он снова включил стиралку. Потом поставил большой чайник, чтобы приготовить себе полный термос кофе. Им овладела лихорадочная активность, все тот же синдром акулы: двигаться или умереть. И в то же время к нему со всех сторон подкрадывалась усталость. На обратном пути из «Асунсьона» он едва не заснул. Стоило ему опустить веки, как они словно наливались свинцом.

Он собрал все документы, относящиеся к расследованию. Надел очки. Устроился на диване, чтобы прочесть все еще раз. В этих заметках наверняка кроется какая-то деталь, факт, который позволит ему увидеть все с другой точки зрения.

Несколько секунд он разглядывал бокал, который положил в пакетик для сбора улик. Бокал Валь-Дувшани с его отпечатками пальцев, который он незаметно стащил во время приходского собрания, когда врач поставил его на стойку.

Он хотел проверить его личность. Инстинкт подсказывал ему, что этот человек не тот, за кого себя выдает. Хотя он о себе ничего не рассказывал, лишь упомянул о своей сложной судьбе. Если повезет, его отпечатки обнаружатся в базе отдела розыска беглых подозреваемых…

Он снова погрузился в чтение. За час он прочел все от корки до корки. И ничего не нашел. Касдан убедился, что Волокин еще спит, потом положил выстиранные вещи в сушку. Подошел к письменному столу, взял ноутбук и снова уселся на диване в гостиной. Он зашел на сайт Колонии. Он уже читал основные странички, но, может, там стоило покопаться.

Армянин сосредоточился. Пропустил главную страницу и общие сведения. Кликнул на «Историю», чтобы узнать мессианскую версию жизни Ханса Вернера Хартманна. Ничего нового. Только лишний раз убедился, что Хартманн со своей шайкой действительно считают себя «избранным народом». В роли Моисея выступал немец, а остальному миру отводилась роль египтян.

От усталости у Касдана горели глаза. Он кликнул на ссылку «Хор». Открылось несколько вкладок: «Прием», «Презентация», «История», «Обучение», «Дискография», «Выступления»… На последнем слове он задержался. Хор «Асунсьон» поет не только на своей территории. А что, если это та самая лазейка, которую он ищет? Место соприкосновения с внешним миром.

Каждый год хор давал несколько концертов в центральной и южной части Франции, в регионах Лозер, Эро, Люберон и Прованс. Концерты всегда проходили в приходских церквях маленьких городов. «Асунсьон» была предельно осторожна.

Касдан прокрутил годы в обратном порядке. 2006. 2005. 2004. Он все еще искал знак, деталь, способную расширить лазейку. Но нашел только название, которое повторялось несколько раз. Церковь Христа Спасителя в районе Арля.

Сам не зная почему, он отыскал номер и позвонил в приход. Двадцать два часа. Наверняка ему удастся потревожить какого-нибудь кюре. После пяти звонков трубку взяли. Без особых предосторожностей армянин представился. Он полицейский. Работает в уголовке. Собирает сведения о хоре «Асунсьон». Заспанный человек на другом конце трубки, похоже, не особенно впечатлился.

– Что именно вас интересует? – спросил священник.

– Вы никогда не замечали у этих людей ничего странного?

– Послушайте. Меня уже несколько раз расспрашивали об этой группе. Возможно, «Асунсьон» в ваших базах данных значится как секта. Я могу сказать только одно: они приезжают сюда уже почти пятнадцать лет, и ни разу не произошло ничего шокирующего или предосудительного. Мы принимаем несколько хоров в год, и этот не отличается от других.

– И дети не показались вам странными?

– Вы имеете в виду их одежду?

– В частности.

– Это религиозная община. Они следуют строгим правилам. Их символ веры не совпадает с католической литургией, но мы обязаны его уважать. С чего бы нам опасаться певчих? Они выглядят мирными, дисциплинированными, сплоченными. Многие современные горожане могли бы у них поучиться. У Бога много обличий. Лишь вера…

Касдан оборвал его, перейдя к вопросам практического характера:

– Как детей привозят на концерт? На автобусе?

– Да. У них что-то вроде школьного автобуса.

– Они возвращаются к себе сразу после концерта или ночуют у вас?

– У нас. Рядом с домом священника есть дортуар.

– А утром вы подаете им первый завтрак?

– Ну… разумеется. К чему все эти вопросы?

Касдан и сам этого не знал. Все, чего он хотел, – представить себе жизнь детей за пределами Колонии.

– Они едят что-то особое?

– Дети из «Асунсьона» привозят еду с собой. По-моему, натуральные злаки, выращенные на их землях.

– Утром вы проводите перекличку?

– Этим занимаются их сопровождающие.

– Они предоставляют вам список детей?

– Да.

– Да?

– Это необходимо. Для страхования.

– Вы храните списки в своем архиве?

– Да. Кажется, храним.

– Слушайте меня внимательно, – продолжал Касдан, набрав в легкие воздуха. – Я бы хотел, чтобы вы нашли каждый список, начиная с первого их концерта, и переслали их по факсу на номер, который я вам укажу.

– Не понимаю. Вам действительно нужны эти сведения?

– Вы можете послать мне их факсом, да или нет?

– Да. Я сделаю, что в моих силах…

– Прямо сейчас?

– Постараюсь поторопиться.

– Спасибо, святой отец.

Касдан продиктовал свои координаты и повесил трубку, все еще не зная, что он нашел. Или даже – что он искал. Но ему удалось продвинуться. Впервые он надеялся узнать точные имена детей, входивших в секту. Он не рассчитывал, что там найдутся имена пропавших мальчиков, но, возможно, эти списки помогут найти других родителей и расспросить их.

На него нашло затмение. Касдан сообразил, что так и не выпил кофе. Решил было встать и приготовить себе не меньше литра самого крепкого кофе на свете.

Через секунду он уже спал на диване.

64

– Встряхнитесь. Рождество закончилось.

Касдан приоткрыл один глаз. Он лежал на диване, поджав ноги. Плечи прикрыты стеганым одеялом. С его собственной постели. По вертикали он видел Волокина, суетившегося на кухне. На нем была одежда его сына, за которой, как смутно припоминал Касдан, он сам спускался в подвал.

Волокин встретил его взгляд.

– Не знаю, чьи это шмотки, но мне они в самый раз, – сказал он, подхватив кружки. – Я нашел их в стиральной машине, они ведь для меня?

Касдану удалось опереться на локоть. Все тело ломило. Крепкий запах кофе наполнил смежные комнаты. К нему постепенно возвращалась ясность ума, то и дело перебиваемая короткими черными вспышками.

Русский громогласно объявил:

– А еще я нашел ваши колеса.

Он вошел в гостиную с двумя чашками кофе. Касдан заметил, что он едва прихрамывает. Поразительно: на нем все заживает, как на собаке. Он уже вымыл голову и побрился.

– Суботекс, – тихо сказал он. – Старый знакомый. В молодости, когда не было денег, я колол его в вены. Героин бедняков. Но вы все сделали правильно: соскочить всухую – это не для меня.

Касдан выпрямился, сел на диване, держа свой кофе обеими руками:

– Вчерашний укол. Зачем ты его сделал?

– По личным причинам.

– Мог бы придумать отмазку и получше.

Подвинув кресло, русский сел напротив Касдана.

– Я не подсел по новой. Вмазал по серьезной причине. – Он поднял вверх указательный палец. – Один раз.

– Что за причина?

– Вас она не касается. Пейте. – Он подвинулся. – У нас еще дел по горло.

Касдан отпил глоток. Ощутил боль и удовольствие от ожога.

– Звонил Арно, – продолжал Волокин, упираясь каблуками в низкий столик.

– Кто?

– Арно, ваш военный советник. Он нашел третьего генерала. По-моему, ваш приятель всю ночь не отходил от компьютера и не выпускал из рук мобильник. Даже ради рождественского полена.

Касдан попытался собраться с мыслями. Постепенно ему это удалось. Третий генерал. Пи. Человек из его прошлого.

– Он нашел Форжера? – Армянин отреагировал мгновенно.

– Вы еще помните? Это его первое имя. Но в основном он известен как Пи. Другие имена: Ганасье, Кларе, Мизанен. По словам Арно, это злой гений армии. Мефистофель, который возникает каждый раз, когда нужно сделать грязную работу. Сорок лет тайных операций. Наверняка и в операции «Кондор» он был на первых ролях. Как и во многих других. Арно предупредил, чтобы мы держали ухо востро. У этого типа связей еще больше, чем у Кондо-Мари. Он дал мне его домашний адрес.

– Где это?

– В Бьевре. Под Парижем.

Армянин приподнял свой тяжелый костяк, встал и покачнулся. Волокин вскочил, чтобы поддержать его за руку:

– Осторожно, папаша. Вас уже ноги не держат.

Касдан молча вцепился в его плечо.

– Давайте-ка в ванную, – посоветовал парень. – После хорошего душа голова у вас встанет на место. А потом нанесем визит генералу. Уверен, что он поддерживает связь с сектой.

Касдан покосился на него:

– Почему?

– Потому что он специалист по хитроумным планам. Как раз тот, кто нужен для внедрения преступной чилийской секты на французской территории. Наверняка у военных есть какие-то виды на Хартманна с его шайкой. Ну же, в душ. В машине расскажете мне, как прошла поездка в «Асунсьон».

– Откуда ты знаешь, что я там был?

– Вы ведь оставили мне записку, уже забыли? И потом я обшарил ваши карманы. Вы сохранили программку концерта. Понравилось?

– Просто супер.

– Ну давайте. Мне еще надо сделать несколько звонков.

Опираясь на скошенный потолок, Касдан двинулся к ванной тяжелым шагом опившегося медовухой медведя.

65

Ровно в одиннадцать они добрались до Бьевра.

Машину вел Волокин. Он распечатал план и сверялся по нему, разложенному на коленях. С Касданом, который, похоже, был на пределе, он не советовался. Они ехали вдоль леса, где голые черные деревья резко выделялись на фоне красных листьев. Справа они нашли асфальтированную дорогу с указателем «Ле Понше». Так назывался дом Пи. Они углубились в лес. Даже сквозь стекло Воло чувствовал окружающую сырость. Красную, трепещущую, живую…

На повороте показался дом генерала.

Вернее, там было несколько зданий из бетона и стекла с односкатными крышами. Все вместе напоминало ацтекскую пирамиду. Эти блоки будто вросли в ковер из опавших листьев, точно мертвая подлодка, увязшая в глубоководных песках.

Волокин сдал назад. На втором этаже тянулись узкие, словно бойницы, окна. На первом – застекленная веранда с черными лакированными переплетами. Слева стояла скошенная башня, враждебная, как резак с выдвинутым лезвием. Бетонные поверхности бороздили потеки, похожие на орнаменты или тени.

Слева показалась пустая парковка. Волокин вырулил на нее и заглушил двигатель. Они осторожно выбрались из машины, стараясь не хлопнуть дверцей. Потом двинулись к главному блоку. Влажная земля заглушала их шаги.

Усадьба, обрамленная кустарником и елями, полностью вписывалась в пейзаж. Касдан нажал на звонок, снабженный домофоном и видеокамерой. Но никто не ответил. Волокин оглядел парковку. Машины нигде не видно. Пи в отъезде.

Они отступили подальше, чтобы еще раз осмотреть окна, ища признаки жизни. Волокин задумался, не стоит ли им втихую обыскать помещение. Он как раз собирался шепотом посоветоваться с Касданом, когда из-за дома послышались звуки.

Гоготание гусей и человеческий голос.

Молча они обогнули здание по сторожевой тропинке. В низине за ним оказалось озерцо. На дальнем берегу росли тростники и ивы, нависшие над водой, словно космы старой ведьмы.

Слева у хижины из потемневшего дерева стоял мужчина, вокруг сбились гуси, галдящие и щелкающие клювами. Мужчина выглядел внушительно. Высокий, в теплой куртке цвета хаки, с капюшоном и рукавами, обшитыми мехом. Резиновые сапоги по щиколотку увязали в раскисшей земле. Лысина, обрамленная редкими седыми прядями, под полуденным солнцем отливала розовым, четко вырисовываясь на фоне темной воды.

Они приблизились. Даже на таком расстоянии Воло поразила стать мужчины. Костлявое изможденное лицо сохранило редкую красоту. Старость не обезобразила его. Худоба лишь подчеркнула породистость. Волокин улыбнулся. Это их третий генерал. Каждый раз он ожидал увидеть кого-то вроде де Голля. И вот он его увидел. Мужчина тихо разговаривал с гусями, доставая корм из ведра. Когда они оказались в трех метрах от стаи, генерал Пи наконец соизволил выпрямиться. Его взгляд пронзил их, как бронебойная пуля. Он не казался ни удивленным, ни испуганным. Напротив, улыбнулся, и морщины еще резче обрисовали его черты: так художник легкими штрихами расставляет акценты на наброске. Лицо непроницаемое, как броня.

– Зимой я даю им каштаны, – сказал он, выпустив изо рта облачко пара. – Это мой секрет. Позже, гораздо позже, это сделает их печень особенно вкусной. Каштаны усиливают привкус лесных орехов в фуа-гра. А также, по-моему, его чудесный розовый цвет. – Он бросил нетерпеливо толпившимся у его ног гусям пригоршню каштанов. – В Перигоре говорят: «Розовый, как задница ангела».

Полицейские молчали. Пи взглянул на их лица и расхохотался:

– Что вы так скривились? Я сам делаю фуа-гра. Это не преступление. И не варварство, как полагают многие. Гуси – перелетные птицы. Их физиология позволяет их откармливать. Если бы каждый год они не набирали жир, то не перенесли бы долгих перелетов. Еще один предрассудок о так называемой человеческой жестокости…

– Вижу, вы не удивлены нашим визитом, – констатировал Касдан.

– Меня предупредили.

– Кто?

Пи пожал плечами и снова склонился над своими питомцами. Кожа у него на шее отвисла, как бородка у петуха. Это был единственный признак того, что он уже достиг «четвертого возраста» – восьмидесяти лет или больше. Пи продолжал разбрасывать каштаны. Наконец он остановился и взглянул на своих гостей:

– Кстати, откуда вы? Из конной полиции?

– Майор Касдан, капитан Волокин. Уголовный отдел, отдел по защите прав несовершеннолетних. Мы расследуем четыре убийства.

– И вы приехали ко мне сюда, в медвежий угол, наутро после Рождества. Как ни в чем не бывало.

– Мы полагаем, что эти серийные убийства связаны с Колонией «Асунсьон».

Пи коротко усмехнулся:

– Ну еще бы.

Он направился к пристройке, увлекая за собой гусиную стаю. Самцы отличались от сереньких самочек черным брюшком и головой. Генерал открыл дверь. Десяток гусей заковылял к порогу. Остальные пошли плескаться в пруду.

Он стянул перчатки и подошел к гостям:

– Я ничего не знаю. Ничем не могу вам помочь.

– Напротив, – возразил Касдан. – Вам известна история Колонии. В Чили и во Франции. Вы можете объяснить нам, почему правительство допустило проникновение во Францию подобной секты. И даже предоставило им автономную территорию. Государство с суверенными правами!

Пи повернулся к пруду, отряхивая перчатки. Вода у самого берега была темной. Чуть дальше она светлела и приобретала веселый зеленоватый оттенок. Водоросли, кувшинки, мелкие частицы сбивались в гладкую светлую ряску.

– Это долгая история.

– Мы приехали специально, чтобы ее услышать.

– Знаете, что такое «черная зона»?

– Нет, – почти хором ответили напарники.

Генерал сунул перчатки в карманы и сделал несколько шагов в их сторону. Волокин вглядывался в его глаза, словно звезды блестевшие в сероватом свете. Внезапно русскому вспомнилась цитата из Гегеля, застрявшая в памяти с университетских времен: «Эта ночь проглядывает, если смотреть человеку прямо в глаза: тогда взгляд погружается в ужасную ночь…»

– «Черная зона», – продолжал Пи, – особое место. Ничейная полоса, в которой иногда нуждаются демократии, чтобы делать грязную работу.

– Вы говорите о пытках, – сказал Касдан.

– Мы говорим о насущной опасности. В наше время такие явления, как теракты, террористы-самоубийцы, распространяются как эпидемия. По отношению к подобному врагу жалость преступна. Фанатизм – худшая форма насилия. Противопоставить ему мы можем только насилие. По возможности еще большее… Как говорил Шарль Паска, «на террор надо отвечать террором».

– Это ваше мнение.

Генерал подошел к собеседникам. Кнопки на его куртке сверкали в лучах полуденного солнца. Он спокойно улыбался.

– Скорее плоды многолетнего опыта. Главное оружие террористов – секретность. Несколько человек разрушили две гигантские башни, убили тысячи людей, унизили самую могущественную в мире нацию при помощи только этого оружия. Секретности. Есть только один способ борьбы с таким противником – заставить его говорить. Однако, несмотря на научные исследования, мы до сих пор не научились подавлять волю задержанных химикатами. Остается физическое воздействие. Никто не одобряет пыток, но они доказали свою эффективность.

– Все это, – возразил Касдан, – просто красивые слова. Вы доказываете только одно: вы ничем не лучше тех, кого преследуете.

– А кто сказал, что мы лучше? Все мы – бойцы. И с той и с другой стороны баррикад.

Волокин подумал об Алжире. Точнее, о битве за столицу Алжира. В пятьдесят седьмом году генералу Массю и его войскам, наделенным особыми полномочиями, всего за несколько месяцев удалось разрушить политические и военные структуры Фронта национального освобождения. Их оружием стали похищения, аресты, казни. Но прежде всего, систематическое применение пыток. Несомненно, политика террора оказалась эффективной.

Пи снова зашагал. Изо рта у него вырывались облачка пара. Ветер трепал седые пряди на голове.

– В этом смысле Соединенные Штаты не так лицемерны, как мы. Их законодательная система склоняется к тому, чтобы признать необходимость пыток. Но всегда найдутся защитники чистой совести. Огромная армия тех, кто сам сидит сложа руки, зато любит осуждать других. При этом не предлагая никакого выхода. Вот почему сегодня нам, как никогда, нужны «черные зоны».

– Вы говорите о таких местах, как Гуантанамо?

– Нет. Гуантанамо – противоположность «черной зоны». Это официальное место заключения. Общеизвестное. Постоянный сюжет теленовостей. Могу вас заверить, что действительно важных заключенных допрашивают в других местах.

– Где?

– В Польше. В Румынии. У США есть договоренности с этими странами. Там оборудуются участки, где не действуют никакие законы. Кроме закона целесообразности. ЦРУ создало несколько центров, где допрашивают особо опасных преступников. Таких, как Халид Шейх Мохаммед, организатор терактов одиннадцатого сентября, захваченный в Пакистане.

Несмотря на свой возраст, Пи был в курсе всех современных событий. Но Волокин не верил слухам о секретных зонах и тайных пытках.

– Ваши рассказы впечатляют, – вмешался он, – но они не заслуживают доверия. Миром управляют законы, правила, договоренности.

– Разумеется. Но кто стоит за системой? Напуганные люди. Уверяю вас, что НАТО взяло на себя организацию таких зон. Польша входит в НАТО, а Румыния к этому стремится. Были заключены тайные договоры. Позволяющие летать над этими территориями, приземляться и выполнять свою работу рядом с воздушными базами. Эти страны гарантировали свое невмешательство. То есть «черные зоны» уже не принадлежат ни Польше, ни Румынии. И тем более Соединенным Штатам. Зоны, где право не действует, не подвластные законам этих стран.

Касдан прервал его:

– Вы ведете к тому, что «Асунсьон» именно такая «черная зона»?

– Да, Колония основана на тех же принципах. Территория без гражданства. Никакое законодательство там не действует. Все дозволено.

– У Франции нет проблем с терроризмом. По крайней мере таких, с какими сейчас столкнулись американцы.

– Именно поэтому Колония подобна спящей клетке мозга. Лаборатория, которая пока не находит применения. Мы не желаем знать, что там происходит. Мы убеждены в одном: исследования продвигаются. В нужное время мы сможем использовать знания «Асунсьона». Ее опыт.

– Ваш цинизм делает вас пугающе реальным.

– Вечная проблема, – улыбнулся Пи. – Все хотят, чтобы работа была сделана, но не желают знать, где и как.

– Вы упомянули о научных исследованиях, – продолжал Касдан. – Вам точно известно, что именно изучают руководители общины?

– Нет. Они владеют самыми разнообразными техниками.

Вмешался Волокин:

– А одна из этих техник, случайно, не основана на человеческом голосе?

– Одна из программ действительно связана со звуком, но больше нам ничего не известно. В какой-то момент мы считали, что Хартманн разработал нечто вроде голосового дешифратора. Устройство, позволяющее извлекать точные факты из криков и модуляций голоса. Но мы ошиблись. Исследования Хартманна связаны с другой областью речевого аппарата. С чем-то более опасным, как мне кажется. С чем-то, расположенным за пределами боли…

– Говоря о Хартманне, вы имеете в виду отца или сына?

– Сына, разумеется. Отец умер в Чили, после переезда Comunidad. Но его кончина никак не повлияла на развитие «Асунсьона». Дух Хартманна…

– …оставил последователей, – закончил Касдан. – Это мы уже проходили. Сколько сейчас лет его сыну?

– Думаю, лет пятьдесят. Но его возраст, как и то, кто он на самом деле, остается тайной. Бруно Хартманн усвоил урок. В юности он видел, как его отца травили, угрожали судебным разбирательством, обысками. И понял, что вождь, личность которого известна, становится ахиллесовой пятой своей общины. Он раз и навсегда решил эту проблему. Во Франции никто не может похвастаться, что видел его лицо. Даже если однажды какая-нибудь организация попытается бороться с «Асунсьоном», она не найдет лидера, чтобы предъявить ему обвинения.

Волокин настаивал:

– Как по-вашему, Хартманн скрывается в Коссе или живет в другом месте?

– Не знаю. Никто не знает.

– Я был в «Асунсьоне», – продолжал Касдан. – Там я познакомился с врачом по фамилии Валь-Дувшани. Вам он знаком?

– Он один из идеологов Колонии.

– Это его настоящее имя?

– Трудно сказать…

– И сколько там таких, как он?

– Думаю, около дюжины.

– Именно они занимаются научными исследованиями?

– Структура группы не известна. Вероятно, существует Совет. Центральный комитет. Но эти люди всегда ссылаются на Хартманна.

– А что вас связывает с «Асунсьоном»? – спросил Волокин.

– Я жил в общине, когда она располагалась в Чили. Помогал им устроиться во Франции. Сейчас я присматриваю за ними.

– А я считал, что чилийцев во Францию привез Лабрюйер…

– Старик Лабрюйер… Он действительно перевез несколько человек. Но на большее он не способен. Куда ему создать Freistaadt Bayern. Свободное государство.

Касдан нервничал все больше:

– Нам нужна лазейка, чтобы проникнуть в Колонию.

– Забудьте об этом. Никто не может туда попасть. Ни открыто, ни тайно. Мы замкнули этот мирок с обеих сторон. Туда нельзя войти, оттуда невозможно выйти.

– Почему вы так просто говорите нам об этом? – поинтересовался Волокин.

– Эта информация общедоступна. В Интернете. В газетах. В министерских кулуарах. Но никто не может ее использовать. Да никто в нее и не верит. Такова сущность Колонии: она выставлена на всеобщее обозрение, но невидима. Я могу описать, как работает машина. Но до нее вам никогда не добраться. Юридически она не существует. А эта машина превосходит воображение.

Повисло молчание. Было слышно, как тихонько гогочут гуси. Пи поднимался по склону, внимательно разглядывая Касдана. В пруду у него за спиной колыхались островки ряски.

– Странно… – пробормотал он. – Кажется, я тебя где-то видел.

Касдан вздрогнул, услышав это «ты». Он мертвенно побледнел.

– Да… Я тебя знаю.

– А я нет, – процедил армянин сквозь сжатые зубы. – Такого подонка я бы не забыл.

– Ты служил в армии, прежде чем стать легавым?

– Нет. – Касдан отер лицо ладонью. – Вернемся к Колонии. Вы упоминаете о научных исследованиях. Говорите об интересах армии. Насколько нам известно, речь идет прежде всего о жестоком обращении с детьми. О фанатиках, проповедующих наказание и средневековую веру.

Пи подобрал деревяшку. Попытался ее разломать.

– Вам знакома статистика о дурном обращении с несовершеннолетними только во Франции? В «Асунсьоне» дети хотя бы чему-то учатся. Они растут в дисциплине и вере. Они свыкаются с болью и становятся настоящими солдатами. Косвенно они способствуют укреплению нашей военной мощи.

– Чертов ублюдок, – взорвался армянин. – Ты можешь спокойно думать о том, что этих ребятишек пытают? Ведь это дети! Ни в чем не повинные и…

Пи взмахнул своей деревяшкой у Касдана перед носом:

– Эти дети не с неба упали. За них решают родители, члены «Асунсьона». Свободные взрослые люди, которые согласны с такими методами.

Волокин заметил, что у Касдана виски блестят от пота.

Русский вмешался, чтобы дать ему перевести дух:

– У нас есть доказательство, – солгал он, – что по приказу Хартманна и его клики было похищено несколько детей из парижских церковных хоров.

– Это смешно. Руководители Колонии никогда бы не пошли на подобный риск. У них своих детей хватает. Вы не знаете «Асунсьона». Это замкнутый, автономный мир, который рассчитывает только на себя.

Касдан отшатнулся. Когда он заговорил, казалось, что ему удалось справиться с собой:

– Мы расследуем четыре серийных убийства. Среди жертв – Вильгельм Гетц, Ален Манури, Режис Мазуайе. Эти имена вам известны?

– Да, с Вильгельмом Гетцем я познакомился в Чили. Но он жил и во французской Колонии, когда она обосновалась в Камарге. Остальные имена мне ни о чем не говорят. Какую связь вы видите между этими убийствами и «Асунсьоном»? Ваше расследование – никчемная затея…

Касдан стоял не шелохнувшись:

– Как по-вашему, дети в «Асунсьоне» получают боевую подготовку? Возможно, их учат убивать?

– Такая подготовка предусмотрена, но не для детей. Пока не началась ломка, дети занимаются пением. Достигнув половой зрелости, они переходят к другим видам обучения. Бой. Военное искусство. Агогэ, как в Спарте…

– Вам известно, отчего погибла Спарта?

– Нет.

– От вырождения. Возможно, «Асунсьону» нужны чужие дети, чтобы пополнять свои ряды. Нужна свежая кровь.

Пи швырнул деревяшку на землю. Он терял хладнокровие.

– Ежегодно «Асунсьон» принимает новые семьи. Добровольцев. Ваши разговоры о похищениях просто смешны.

– А что, если Comunidad нужны особенные дети? Дети с особыми голосами? Которых отбирают регенты хора, такие, как Гетц или Манури?

– Вы бредите.

Касдан шагнул к нему:

– Нет. Поэтому ты и обделался!

– Знаю, где я тебя видел, – прищурился Пи. – Да, я тебя знаю…

– Психи из Колонии подчищают за собой, Форжера! Они боятся и убивают, чтобы заставить людей молчать. Людей, которым кое-что известно! И тебе это тоже известно!

– Ты назвал меня Форжера… Тогда меня и правда так звали. А ты…

– Они убивают не на своей территории, и в этом их ошибка. Потому что эти убийства творятся во Франции, а это наша территория, усек?

– Камерун. Шестьдесят второй год.

– Когда только сволочи вроде тебя перестанут вредить?

– Я тебя узнал, – прошептал Пи. – Ты тот гаденыш, который…

Армянин вытащил пистолет и приставил дуло к груди старика.

– Касдан, нет!

Волокин бросился к ним. Услышав выстрел, он окаменел. Все поплыло у него перед глазами. Генерал ударился о дерево. Его отбросило, и он повалился в низину, лицом в грязь. Гуси бросились врассыпную.

Касдан шагнул вперед и снова выстрелил. В затылок.

Волокин схватил армянина за плечо. Он заорал, перекрикивая гусей:

– Вы рехнулись? Черт, что происходит? Что происходит?

Вырвавшись, Касдан встал на одно колено. Собрал отстрелянные гильзы. Надел резиновую перчатку и сунул пальцы в раны. Он искал пули, пробившие сердце и спинной мозг генерала.

Воло отступил назад, увязая в грязи и твердя как заведенный:

– Что происходит?

Тут он понял, что за странный звук смешивается с запахом пороха.

Касдан рыдал горючими слезами.

66

– Лионель Касдан погиб двадцать третьего августа шестьдесят второго года. В засаде под Бафангом на востоке Камеруна. Ему было девятнадцать лет.

– А вы кто такой?

– Я открыл Африку в шестьдесят втором. Мне было семнадцать. Ты помнишь, что ты делал в этом возрасте? Я, как ножи, оттачивал свои мечты. Мальро. Кессель. Сандрар. Приключения, бури, схватки и все слова, которые с ними связаны. Я мнил себя писателем. Сначала бурная жизнь, потом книги. Я вступил в армию, вдохновленный скорее Рембо, чем де Голлем. Мне казалось, что, прежде чем писать книги, нужно прожить жизнь. А прежде чем жить, нужно умереть. Под пулями. Под солнцем. Под комариными укусами.

Касдан говорил без всякого выражения. С застывшим взглядом, прикованным к приборной панели. Волокин подогнал машину к автомагистрали. Мотор выключен. В салоне ледяной холод. Снова зарядил дождь. Русский и сам не знал, на каком они свете.

– Ответьте на мой вопрос: кто вы?

Касдан словно его не слышал.

– Когда я приехал в Яунде, мне показалось, что я еще во Франции. Все было почти то же, но как в страшном фильме. Те же фирменные марки: «Пежо», «Монопри», «Мулинекс»… Здесь были почта и телефон, общеобразовательная школа и учителя. Но все казалось красным, поломанным, изношенным. Та же Франция, но будто вывернутая наизнанку перчатка, все потроха наружу. Трагический фарс, обнажавший в человеке самое страшное.

Несколько недель мы были расквартированы в Яунде. Потом отправились в гарнизон Кутабы на северо-западе страны, в горячую точку. Я мог бы часами говорить тебе о красотах пейзажа. И о наших боевых красотах. О нашей зеленой форме на фоне красно-коричневой земли. Семнадцатый батальон морпехов… Мы были храбрецами. Героями, слившимися с этим солнечным краем.

Избавлю тебя от описания политической ситуации. В общем, мы вернули Камерун его народу. С колонией было покончено. Но брак не расторгли, имущество не поделили. Прежде чем уехать, нам приказали очистить страну от мятежников, парней из Союза народов Камеруна, СНК, чтобы закрепить часть территории за президентом Ахиджо, «другом французов». Позволить ему нас кормить.

Одна беда, официально мы уже не имели права там находиться. Поройся в архивах, ты нигде не найдешь ни строчки, ни сообщения о наших операциях. Письменных приказов больше не существовало. Было запрещено поднимать французский флаг. Запрещено общаться с журналистами. Использовать такие слова, как «деление на зоны», «сектор» и тому подобное. Оставалось делать грязную работу. У нас было два задания. Уничтожить повстанцев. И вернуть на путь истинный население. Всех этих крестьян, которые поддерживали партизан.

Поначалу нам поручали безопасные операции. Следить за железной дорогой. Охранять конвои с товарами. Всего одна рота. Две сотни бравых ребят. Потом нам приказали спуститься вдоль озера Баленг и зайти в глубь адского треугольника, образованного тремя городами: Бафуссамом, Дшангом и Бафангом. Сначала мы ехали по тропе на бронемашинах. Потом пришлось ломиться через джунгли, пешком, со снаряжением в рюкзаках. Стоял сезон дождей. Мы захлебывались под ливнями. Земля уплывала у нас из-под ног. Все вокруг превращалось в потоки, уносившие нас вслед за собой.

Мы помирали со страху, и в то же время оружие придавало нам сил. Та же история с джунглями. С одной стороны, они нагоняли уныние: сырые, темные, кишащие мятежниками, которые верили в колдовство и ничего не боялись. И в то же время джунгли великолепны. Когда по вечерам мы разбивали лагерь, в этой массе листьев, усеянной светлячками, в ароматах, напитавших землю, чудилось что-то магическое…

Вскоре мы поняли, с кем имеем дело. Я имею в виду наших командиров. Мятежников мы никогда не видели. Зато мы неплохо разобрались, что собой представляют капитан Лефевр и лейтенант Форжера. Два подонка, только что из Алжира, бредили «кампанией устрашения», которую полагалось проводить в деревнях. Этот эвфемизм означал, что нам следует терроризировать население и отбивать у него желание сотрудничать с СНК. Методы самые примитивные. В каждой деревне мы били людей, разрушали и жгли дома. Там были только мирные, безоружные жители. Женщины, дети, старики. Я чувствовал себя последним подонком.

Оба наших офицера обожали пытки. В каком-то местечке, уже не припомню названия, они устроили оперативный защитный пункт. Проще говоря, допросный центр. Они использовали электрический прибор, дававший ток для нашего радио, превратив его во что-то вроде электрошокера, только работавшего на дизельном топливе. Я никогда не забуду запах солярки и сливавшиеся с ним вопли…

Но что еще хуже, новобранцам эта мерзость пришлась по вкусу. Человек от природы мерзок. А если он не мерзавец, то трус. Те, кто не хотел участвовать в пытках и расправах, делали это из страха. Мы превратились в скотов. Словно опьянели, но при этом сохранили подспудную трезвость, от которой было только хуже. И мы еще больше зверели. В глубине души мы во всем винили наших жертв. Придурков крестьян, помогавших врагу. А еще мы винили Африку. Ее непрерывные дожди…

Я сразу подумал о дезертирстве. Это не так уж сложно. Найти проводника, украсть гражданскую одежду, скрыться в джунглях. За несколько дней я добрался бы до Нигерии. Но это было бы бегством. Невозможно. Я должен был остановить машину. Освободить остальных от двух отморозков. Спасти негров. У меня был один выход: убить негодяев, которые нами командовали. Много дней я строил планы. И уже не замечал, что творится вокруг. Бил, грабил, разрушал… Но не испытывал стыда. Благодаря своему плану. Скоро я положу этому конец. Я спасу Африку!

Тогда-то мы и попали в засаду. Километрах в десяти от Бафанга. Посреди джунглей. Из-за дождя первых выстрелов мы не услышали. Сорвалось несколько листьев. Осколки коры разлетелись в пелене дождя – и передо мной упал один человек. Лионель Касдан, очень верующий армянин, который уже несколько недель не открывал рта. Парнишка моих лет с выпуклыми глазами, словно ожидавшими Страшного суда. Так я подумал тогда. Под огнем я сказал себе: «Вот оно. Господь наконец решился. Всем нам крышка…»

Перекрикивая ливень, Лефевр и Форжера отдавали приказы. Солдаты пытались укрыться, когда их густой сетью накрывали дождь и пули, вода и железо. Меня словно парализовало. Я не двигался. Опустившись на одно колено рядом с Касданом, я видел в его глазах смерть и ждал, когда она заберет и меня.

Но она все не приходила. Свистели пули. Шумел дождь. А я все еще был жив. И тогда до меня дошло. Я – часть Божьего замысла. Он карал нас, но он и давал мне возможность осуществить Его отмщение. Передо мной тело Касдана. Его документы помогут мне бежать и найти спасение под чужим именем. Я обыскал труп. Нашел бумажник. Там было все, что нужно. Удостоверение личности. Военный билет. Семейные фотографии. Все. Забрав документы, я оттащил тело в сторонку. И только тогда начал отстреливаться. Но я стал другим. Я уже не был ни Этьеном Жюва – это мое настоящее имя, ни Лионелем Касданом. Я стал никем. Только вооруженной дланью. Орудием Господним, готовым нанести удар. Уничтожить двух психов, из-за которых мы угодили в этот ад.

В тот день в засаде погиб лишь один человек. Касдан. С нашей стороны. О противнике мы ничего не знали. Мятежники растворились в дожде. Мы их даже не видели. Всем приходило в голову, нет ли крупицы правды в этих разговорах о колдовстве. Об одержимых воинах, способных становиться невидимыми. Мы вернулись в лагерь. Погребли тело Касдана. Хранить его при такой жаре и влажности нечего было и думать. И поставили точку.

Лефевр и Форжера словно обезумели. Они не желали ни возвращаться в Кутабу, ни просить о подкреплении. Им хотелось поджечь джунгли. Раздавить мятежников. Пытать их сообщников – крестьян. Чтобы целая страна заплатила за наше унижение! Да и солдаты были готовы на все. К тому моменту безумие охватило всех. Нас терзали голод, страх и лихорадка. А гибель Касдана только подстегнула наше остервенение…

Мы выступили из лагеря. У капитана и лейтенанта была цель. Нечто вроде диспансера. Госпиталь в джунглях, якобы поддерживавший мятежников, в полудне ходьбы. Когда мы туда пришли, то увидели саманный домик, а внутри – больных детишек, лежачих больных, беременных женщин. Всех вывели и подожгли диспансер. Потом оба мерзавца «допросили» женщин и детей. Пленники на ногах не держались. Их бинты размотались. Открытые раны привлекали мух. Просто жуть. И они ничего не знали. Вопили от страха. Тогда Форжера стал подталкивать детишек к огню. Они кричали. Не хотели бросаться в пламя. Форжера подгонял их, стреляя по ногам. Кошмар продолжался весь день. В конце концов всех больных сожгли заживо. Тех, кто не мог идти, волокли по земле и бросали в костер, как трупы.

Когда все кончилось, наступила тишина. В горле стоял привкус пепла. И стыд. Лефевр и Форжера чувствовали, что теряют контроль над нами. Назревал бунт. Им надо было удержать нас в этом бреду. И нас повели в другую деревню. Там остались только женщины и дети. Мужчины разбежались: ночью мятежники пугали их не меньше, чем французская армия днем. Тогда офицеры приказали нам «расслабиться» с женщинами и девочками… Рядовые так и сделали. Как будто хотели еще больше увязнуть в этой грязи. Отомстить неграм, которые превратили нас в чудовищ.

Всю ночь в хижинах вопили женщины. А ведь были еще и девочки. Некоторым не исполнилось и десяти лет. Я с несколькими парнями сидел у костра, окаменев от ужаса. Неподалеку Лефевр и Форжера, безразличные к крикам и панике, разрабатывали план кампании на завтра. Ими двигало безумие. Оно сквозило в блеске их глаз, в спокойно двигавшихся губах, в то время как матерей насиловали на глазах у детей.

Они скрылись в стоявшей в стороне хижине вместе с двумя выходцами из Чада, служившими нам разведчиками. Пора было действовать. Я собрался, потом засел в зарослях и стал ждать. По крайней мере один из них выйдет помочиться. Первым на рассвете вышел Лефевр. Он был одет в джеллабу, как в халат. Когда он остановился, чтобы облегчить мочевой пузырь, я приставил дуло своего сорокапятимиллиметрового пистолета к его затылку. Говорить я не мог. Сам того не понимая, всю ночь я молча орал, зажав рот кулаком. Дулом я подтолкнул его к джунглям. Мы шли. Долго. Мы оба знали, что движемся в сторону мятежников. Каждый шаг, приближая нас к ним, мог стать роковым. Но это не имело значения. Я готов был умереть вместе с ним. Главное – изгнать болезнь из нашего подразделения. А Этьен Жюва уже умер.

Мы вышли на лужайку. Кусок красной земли, окруженный деревьями и растениями. Лефевр был высоким, сухопарым и плешивым мужчиной лет сорока. Когда он попытался обернуться, я ударил его рукояткой пистолета. Он упал. Я снова его ударил. Он сносил побои молча. Может, боялся привлечь повстанцев. Или все дело в воинской гордости. Не знаю.

Я бил с такой силой, что рукоять раскололась пополам. Отшвырнув пистолет, я стал бить его ногами. Лефевр порывался подняться. Каждый раз я сбивал его ударом сапога. Его лицо, разбитое, ободранное до костей, превратилось в месиво из плоти и земли.

Он уже не шевелился, но все еще был жив. Я снова набросился на него. Бил по спине, животу, лицу. Потом каблуком размозжил все кости. Череп. Скулы. Ребра. Позвонки. Я думал о сгоревших детях. О женщинах и девочках в хижинах. Бил снова и снова, пока не почувствовал хруста костей под кованым носком. Наконец я остановился. Я не знал, умер ли он, но человеком он уже не был. Превратился в кучу окровавленного мяса.

Сдерживая дрожь в руках, я открыл принесенную с собой канистру и разлил топливо. У меня была зажигалка «зиппо» – подарок отца перед моим отъездом. Я знал, что больше никогда не увижу своих родных. Включив зажигалку, я бросил ее на тело.

Дождь привел меня в чувство. Я все еще был жив. Мятежники так и не появились. От лагеря меня отделяли световые годы. А почерневшие останки капитана Лефевра, его обугленные кости, уже погрузились в размокшую землю. Мне оставалось бежать на запад. За два или три дня я легко достигну границ Нигерии.

Так я и поступил. Пил воду с листьев. Ел прихваченную с собой маниоку. Держался тропы. Мне попадались деревни-призраки. Я дрожал в кишащей тенями ночи. Тысячу раз мне казалось, что я нарвался на парней из СНК или на своих, но я шел. Через три дня я добрался до реки Кросс. Заплатил рыбаку, и он по болотам провел меня через границу. Потом я шел снова, прямо на юг, пока не оказался в городе Калабаре в Нигерии. Оттуда я долетел до Логоса. А в Логосе сел в рейсовый самолет до Лондона: Нигерия – англоговорящая страна.

Что произошло потом, ты знаешь. Человека, который прилетел в Лондон, звали Лионель Касдан. У меня был план. Настоящий Касдан, тот, что погиб у меня на глазах, вечно говорил об острове близ Венеции, принадлежавшем армянским монахам. Он дал себе клятву, если выживет, укрыться там, чтобы лучше узнать культуру своего народа. Я сдержал его слово. Из Лондона я отправился в Италию и добрался до Сан-Лаццаро дельи Армени. Священники, книги, камни аббатства были единственными свидетелями моего преображения. Когда в шестьдесят шестом году я вышел оттуда, я стал армянином до мозга костей. Я прошел конкурс в полицию, а дальше ты сам знаешь.

После долгой паузы Волокин прошептал:

– Я помню. В одной из ваших дешевых статеек вы рассказали о своих воспоминаниях той поры. Одна фраза поразила меня. Очень поэтичная. «В тени колокольни, в мирных зарослях роз, я следовал линиям и изгибам армянского алфавита, узнавая в них черты лепестков, камней и облаков…»

– Я не лгал. С тех пор мне не случалось лгать. Лионель Касдан вернулся к жизни. И больше ни разу не отступал от своего предназначения – борьбы со злом в любом его обличье.

Волокин пробормотал странным тоном, в котором смешались отвращение и нежность:

– Вы просто чокнутый.

– Это война чокнутая. Клянусь тебе, что пока мне не исполнилось семнадцать и я не оказался в Африке, я был уравновешенным парнем. Для меня электрошоком стала война. Она расстроила работу моего мозга. С тех дней, будь они прокляты, я следовал по пути припадков, кошмаров, навязчивых идей. Хочешь верь, хочешь нет, но я прежде всего жертва. Обычная жертва необычных обстоятельств. А может, наоборот. Необычная жертва событий, которые, какими бы гнусными они ни были, лишь отражают обычную человеческую страсть к насилию.

Русский включил зажигание:

– Я отвезу вас домой.

67

Ночь.

Такой была его первая мысль. Вторая мысль – он возвращается издалека. Из какой-то страшной дали. Он, как в бездну, провалился в тяжкий сон без сновидений. И теперь не знал, где и когда оказался. В шестьдесят втором году, на дорогах Бафуссама? В две тысячи шестом, в своей квартире?

Он приподнял чугунную голову и тут же уронил ее снова. Во рту мерзкий привкус. Страшно хочется пить. Он в своей постели. Вчера вечером он смешал себе особый, убойный коктейль. Ксанакс. Стилнокс. Локсапак. Принял по таблетке и запил глотком газированной воды.

Эффект был мгновенным. Молекулы лекарств растворились в его теле, растеклись по нему, подобно магнитным волнам, обволакивая каждое нервное окончание, замедляя работу мозга. Организм впадал в оцепенение, пока Касдан не забылся сном.

Теперь он ощутил в себе глубокую перемену. Точно чистота снизошла на него. Сверкающий, незапятнанный снег устлал его душу. Его окутала прозрачная тишина. Откуда это чувство обновления? Видение Форжера, падающего в грязь, заставило его вздрогнуть. Неужели умиротворение снизошло на него из-за убийства? Нет. Этот дикий поступок – порождение так и не изжитого гнева. Мстительный порыв, прошедший сквозь все эти годы.

Убийство не принесло ни облегчения, ни удовлетворения. Он просто обязан был так поступить. Во имя прошлого. Во имя детей, сожженных в диспансере. Женщин, изнасилованных в хижинах. Следовало закончить дело, начатое в джунглях сорок лет назад.

Ощущение чистоты вызвано другим.

Он заговорил. Признался в своем преступлении. В чудовищном поступке, в котором никогда не мог исповедаться. Ни Богу. Ни психологу. Ни Нарине. Этот камень он выплюнул к ногам Волокина. Уста извергли его боль, как ядовитый сгусток. И вот теперь он словно светится от чистоты. Можно начать жизнь с чистого листа.

В квартире послышался шум. Не бой ходиков. Не сигнал наручных часов. И дверь его спальни осталась закрытой. Он прислушался. Какое-то бряцанье, стук. Кто-то возился на кухне.

Он позвал:

– Воло?

Когда он проснулся, в спальне было светло. За окном хмурился ненастный день. Его мутило от принятых накануне лекарств. Одежда разбросана на кресле возле кровати. И все равно он испытывал глубокое облегчение. Сегодня утром, несмотря на химическое похмелье и вчерашнее убийство, он чувствовал себя легким. Легким и свободным.

– Воло! – снова позвал он.

Никто не ответил. Касдан с трудом поднялся с постели. Натянул спортивный свитер и открыл дверь. В квартире пусто. Русского и след простыл. Держась за скошенный потолок, Касдан осмотрел каждую комнату. Без кофе не обойтись.

Он вошел в кухню и замер.

К кофейнику скотчем была приклеена записка.

Отлепив сложенный листок, он опасливо развернул его.

Касдан!

Вы мерзавец, но и я не лучше. Я не пытаюсь вас понять. Только не это. Хотя, кажется, я вас все-таки чуточку понимаю…

Мы с вами оба знаем выход. Надо проникнуть в Колонию. Другой возможности нет. Вам нельзя туда соваться. Там уже знают вашу фашистскую морду. Так что я уже на пути в «Асунсьон». В начале года они нанимают батраков. Я выбрил голову, а в ваших тряпках выгляжу как придурок.

Когда мы с вами только решили объединиться, я сказал: «Уверен, что из нас двоих получится один сносный легавый». В итоге вышло иначе: из нас двоих получился один порядочный преступник…

Но дело надо довести до конца.

Не приближайтесь к Колонии. Я внутри. Я остановлю Зло, которое там творится Положу конец убийствам и проникну в тайну «Мизерере». Я спасу детей.

Насколько мне известно, армяне празднуют Рождество в начале января. Уверен, несмотря ни на что, вы должны быть с ними. Так что вспоминайте обо мне под елкой.

Целую вас.

Воло

P.S. Не ищите бокал врача из Колонии: я его забрал. Он станет ключом, чтобы проникнуть в логово зверя.

Касдан перечитал письмо. Он не верил своим глазам. Волокин бросился прямо в волчью пасть. Армянин ударил ногой по плите. Теперь им овладела одна мысль. Догнать мальчишку. Остановить его, пока не поздно.

Он бросился в спальню и распахнул гардероб, занимавший правую стену. Отодвинул пиджаки, рубашки, костюмы, открыв стенной сейф. Набрал шифр. Внутри хранились чемоданчики и чехлы из кордуры. Он выложил их на кровать и проверил содержимое.

В первом контейнере хранилась дальнобойная оптическая винтовка Тикка Т-3, о которой обычно говорят, что она принадлежит к особой категории – своей собственной. Разобранная винтовка, а также оптический прицел и обоймы тщательно уложены в специальные пористые гнезда.

Следующим шел чемоданчик с пружинными замками, в котором лежал полуавтоматический пистолет «глок 21» сорок пятого калибра системы «Safe Action». Великолепное оружие – подарок от сотрудников по случаю ухода в отставку, с тактическим фонарем и лазерным целеискателем, закрепленными на стволе.

Касдан заглянул в третий чехол. Там лежал пистолет «ЗигЗауэр Р226-Пара» девятимиллиметрового калибра. Изготовленный из стали и хрома, он отличался лаконичной красотой скульптуры Бранкузи и точностью современного оружия.

В последнем чехле его ждал револьвер «манурин» калибра ноль триста пятьдесят семь, с которым он не расставался больше двадцати лет.

Касдан дополнил снаряжение баллончиком слезоточивого газа с маркировкой «полиция» и телескопической дубинкой. Засунув весь арсенал в спортивную сумку, он стал обдумывать возможность преодолеть укрепления Колонии. Так или иначе, ему предстояло проникнуть в частное владение и вырвать молодого сумасброда из лап секты.

Сперва он подумывал предупредить спецназ. Своих коллег по ПСВР. Но на каком основании? Он действовал вне рамок закона и не располагал ни единым доказательством против Колонии. К тому же ее территория находится вне юрисдикции полицейских властей. Пришлось бы обращаться к жандармам, которые, в свою очередь, связались бы с группой вмешательства национальной жандармерии… Но даже этот шаг ничего бы не дал. «Асунсьон» защищена своим статусом. На самом деле только набережная Орсэ – МИД Франции – могла принять решение о вмешательстве.

Какое-то время он лелеял мысль связаться с ответственными за официальное расследование. С Маршелье из уголовки. С парнями из контрразведки и госбезопасности. С теми, кто поставил жучки в квартире Гетца. Как-никак, эти ребята должны быть в курсе. Но как бы провернуть это поскорее? Пока Касдан убедит их, насколько все серьезно, чокнутые врачи Comunidad успеют нарезать Волокина ломтиками.

Касдан вернулся к сейфу. Взял несколько коробок с боеприпасами. Когда он закрывал сумку, ему пришла в голову другая мысль. Пьер Роша. Мэр Арро. Косский ковбой, который тоже управляет своей затерянной в степях общиной. Крестьянами, скотоводами, фермерами – наследниками семидесятых, у которых, похоже, есть собственные счеты с Хартманном и его шайкой. Эти вооруженные люди стали бы бесценными союзниками в открытом бою. Касдан принял душ, побрился и тепло оделся. Белье из гортекса. Шерстяной свитер. Лыжные штаны. Уже подходя к двери, он остановился, заметив на письменном столе длинную бумажную ленту, вылезшую из факса.

Он не сразу сообразил, что это может быть.

Потом вспомнил. Список детей-певчих из «Асунсьона», присланный священником церкви Христа Спасителя в окрестностях Арля. Тот самый список, который он просил прислать две ночи тому назад…

Касдан доверял своему чутью. Он бы не сумел привести в пример дело, которое удалось раскрыть только благодаря интуиции, но все-таки он в нее верил. Словно внутренний голос подсказал ему взглянуть на эти списки певчих прошлых лет…

Он поставил сумку на пол и вернулся в кабинет.

68

Виктор Амьо

Поль Бабукшем

Тома Боннани

Флориан Брей

Луи Вернер

Седрик Волокин

Рафаэль Гайон

Франс Дюбуа

Дилан Зембо

Эммануэль Кантен

Энтони Кузма

Матье Леклер

Максим Муане

Люка Пеловски

Бертран Плянс

Гийом Пьера

Тео Раболь

Жак-Мари Тис

Жульен Шарве

Лоик Шрайк

Он заметил это с одного взгляда.

Невероятное совпадение.

Список хора «Асунсьон» на первом концерте в церкви Христа Спасителя в 1989 году. Касдан покачал головой. Быть того не может. Слишком безумно. Слишком невероятно. Словом, это уж слишком.

Одно имя из этого списка было знакомо Касдану.

И именно его он ожидал увидеть в последнюю очередь: Седрик Волокин.

В одиннадцать лет Воло пел в этом проклятом хоре!

Стараясь не дышать и не думать, Касдан просмотрел остальные списки, перебирая дрожащими пальцами длинную бумажную ленту.

1990.

Седрик Волокин.

1991.

Седрика Волокина нет.

Выходит, парнишка прожил в секте два года. По меньшей мере. А потом он из нее вышел. Касдан выдохнул воздух, разрывавший его легкие, и рухнул на стул перед письменным столом. Человеческий ум способен разом усвоить лишь ограниченное количество истин. Уставившись на список, Касдан пытался свести воедино факты, о которых узнал благодаря этому имени на факсовой бумаге.

Стараясь в них разобраться.

В начале расследования Касдан собрал сведения о молодом легавом. Греши, начальник отдела по защите прав несовершеннолетних, предполагал, что в детстве Воло пережил какую-то травму. Поэтому дела, касавшиеся несовершеннолетних, задевали его за живое. За последние дни, проведенные вместе, Касдан не отказался от этого убеждения. У Воло были свои счеты с педофилами и вообще с теми, кто причинял зло детям.

Теперь Касдан знал, в чем заключалась травма.

В двух годах, проведенных в Колонии.

Что же с ним там сотворили? Каким пыткам и зверствам подвергли фанатики десятилетнего Седрика Волокина? Ответа не было. Касдан перешел к следующему вопросу. Как мальчишка оказался в «Асунсьоне»? Он попробовал сложить кусочки головоломки. В начале расследования он разговаривал с воспитательницей из приюта Эпине-сюр-Сен. Женщина упомянула, что дед Седрика получил право опеки над внуком, когда тому было около десяти лет. Она добавила, что вредный старикашка наверняка рассчитывал на социальное пособие.

Но возможно, было и другое объяснение.

Сектанты, искавшие маленьких певчих, приметили Седрика и его чудесный голос. Они связались с дедом и предложили ему сделку. Отдать им ребенка за деньги. Старый русский продал внука секте. Мальчишка провел два года в аду. Он следовал правилам общины. Пел в хоре. Потом его освободили. Может быть, после ломки. Или ему удалось сбежать. Как Милошу.

Но кое-что не сходилось. Судя по всему, в начале расследования Волокин слыхом не слыхивал о секте. Одно из двух: русский был настоящим артистом или он потерял память вследствие детской травмы. Касдан склонялся ко второму варианту. Травмированный ребенок забыл об «Асунсьоне», но душевная рана не заживала. И эта рана исподволь вызвала у него стремление защищать детей, подвергшихся насилию. Она же посадила его на иглу.

Касдан смял список. Он поклялся, что вытащит Волокина не только из этого осиного гнезда, но и из его невроза. К концу расследования русский освободится, как он сам избавился от своих наваждений.

При этой мысли его охватила паника.

Теперь он сознавал, что время почти истекло. Волокин не просто бросился в волчью пасть: волк неизбежно узнает его! Неужели русский полностью потерял память? Или он принял решение сознательно, идя на риск быть опознанным своими бывшими мучителями? Выходит, он решил в одиночку отомстить тем, кто изувечил его психику?

В своей записке он написал: «Я внутри. Дело надо довести до конца». Значит, правда в другом. Так или иначе, парнишка к концу расследования обрел память. Может быть, это и стало причиной позавчерашнего загадочного укола. Или наоборот, именно этот укол вернул ему память… В любом случае сейчас Волокин жаждал мести.

Армянин запихал скомканный факс в карман, вернулся в прихожую, рывком поднял сумку.

Он открыл дверь и замер на месте.

На пороге его поджидали трое мужчин.

Только один из них был ему знаком: Маршелье.

По прозвищу Маршал.

Рядом стояли еще двое в кожаных куртках.

Все трое были настроены весьма воинственно. Три мушкетера с оружием, выпячивавшимся из-под курток. Выглядели они устрашающе, но не настолько, чтобы испугать Касдана. С ледяной трезвостью он оценил иронию этого момента. Троица явилась к нему ни свет ни заря, чтобы потребовать отчета. И из-за них он потеряет кучу времени.

– Что-то ты плохо выглядишь, Дудук, – сказал Маршелье. – Может, хватит лезть на рожон?

– Что вам от меня надо?

– Ты нас не приглашаешь?

– Вообще-то я спешу.

Легавый из уголовки взглянул на его сумку:

– Куда-то собрался?

– Рождественские праздники. Слыхал о таких?

– Нет.

Маршелье, засунув руки в карманы, шагнул вперед.

– Я же сказал, что спешу! – возмутился Касдан.

Маршелье с улыбкой тряхнул головой. Лицо у него было узкое. Казалось, его черты сжались, чтобы выразить максимум враждебности на минимальном пространстве.

– Время – понятие растяжимое. Если захотеть, оно всегда найдется.

Втроем они занимали весь коридор. Маршелье бросил взгляд направо:

– Рен. Контрразведка.

Потом налево:

– Симони. Служба госбезопасности.

Молчание. Маршелье заговорил снова:

– Так что, угостишь нас кофе?

Касдан отступил, пропустив трех богатырей.

Поскорее их выпроводить, и в путь.

69

Трое мужчин расположились в гостиной.

Первый, Рен, плюхнулся в кресло. В ушах у него были наушники от айпода, а плоскую светящуюся как фосфор коробочку он держал в руках.

Второй, Симони, прислонился к кухонной двери. Он без конца вертел на своей бритой голове бейсболку, держа ее двумя пальцами за козырек.

Маршелье, стоя перед окном, созерцал крыши церкви Святого Амвросия, страшно треща пальцами.

Касдан на кухне готовил кофе. На самом деле он просто взял ковшик с остатками кофе и разогрел в микроволновке. В голове у него невидимые часы оглушительно отбивали минуты. Вернувшись в гостиную с кофейником и кружками, он застал легавых в том же положении.

– Сахар есть?

Касдан снова сходил на кухню. Положил на низкий столик сахар и ложечки. Маршелье бросил в кружку кусочек сахара и вернулся с ней к окну.

Сказал, медленно размешивая кофе:

– Ты суешь нос в наши дела, приятель.

– Ты о чем?

– Вильгельм Гетц. Насер Как-его-там. Ален Манури. Режис Мазуайе. Четыре трупа меньше чем за неделю. Модус операнди везде один и тот же. В трех случаях увечья, кровавые цитаты. Все из одной и той же молитвы. В Париже творится бойня, а ты что себе вообразил? – Повернувшись, он уставился на Касдана. – Что мы тем временем лакомимся индейкой?

Будет труднее, чем он думал. И в то же время Касдан почувствовал облегчение – о генерале Пи речи не было. Он хранил молчание. Маршелье вынул ложечку, подержал над кружкой, чтобы стек кофе, и положил на стол. У него был массивный серебряный перстень с печаткой. Вернувшись к окну, он объявил:

– Ты держишь нас за дураков, Дудук. У тебя всегда был такой недостаток. Высокомерие.

– Не понимаю.

– По-твоему, мы что, не умеем читать протоколы вскрытия? Не способны сложить два и два? Провели Рождество под елкой?

Касдан промолчал. Отвечать было нечего.

– Вот уже неделя, как ты путаешься у нас под ногами.

– Допустим, я интересуюсь этим делом.

– Еще бы. Ты, кажется, принимаешь себя за всю уголовку.

– Я мешал расследованию?

– Об этом судить нам. А теперь пора поделиться информацией.

– Я не продвинулся. Было Рождество, и…

Маршелье расхохотался.

Симони повернул бейсболку.

Рен улыбнулся, не вынимая наушников.

– Я расскажу тебе, что ты сделал. Сначала ты расследовал убийство Вильгельма Гетца, потому что оно произошло в твоем приходе. Потом пустился по следам малыша Насера. Не знаю, видел ли ты его живым, но труп обнаружил ты. Потом ты узнал, что Гетц никакой не беженец, а бывший палач. Ты переворошил чилийскую коммуну Парижа, допрашивал всех подряд, пока не вышел на странную секту Ханса Вернера Хартманна…

Касдан досадливо бросил:

– Да, я сделал вашу работу.

– Эту работу мы сделали давным-давно. Присутствующий здесь Рен следил за Гетцем, а Симони давно уже присматривается к Колонии.

Армянин иронически развел руками:

– Выходит, вам все известно?

Лисья морда улыбнулась, отпив глоток кофе:

– Нет. Зато мы знаем то, чего ты не знаешь.

– Например?

– Все это, как говорится, касается высших интересов.

– Ты будешь мне рассказывать о государственных интересах?

– Точнее, о государственном перевороте. Потому что против «Асунсьона» мы бессильны.

Касдан подумал о бритоголовом Волокине, который сейчас разыгрывает из себя сельскохозяйственного рабочего в самом логове секты. А что, если он выбрал единственно возможное решение: убивать всех без разбору?

– Вы защищаете этих гадов?

Маршелье взглянул на Рена. Так и не вынув наушники, тот заговорил ненормально тихим голосом:

– Были приняты обязательства. В другое время. В другом контексте. При другом правительстве. Нам надо только следить, чтобы они не наделали глупостей.

– А как вы назовете четыре убийства меньше чем за неделю?

– Никто ни в чем не уверен. В таком деле предположения ничего не стоят.

– А похищенные дети? Выходит, все эти годы вы закрывали глаза на похищения и зверства, которые творит «Асунсьон»?

Рен помотал головой. Он выглядел измотанным. Казалось, только кожаные складки куртки помогают ему держаться прямо.

– Касдан, Колония – это другая страна. Суверенное государство. Это ты понял? Об обысках и расследованиях речи быть не может. Как и обо всем остальном.

– И чего вы дожидаетесь, чтобы камня на камне от них не оставить?

– Прямых доказательств. Чего-то вещественного.

Снова заговорил Маршелье:

– У тебя они есть?

– Нет.

Рен прыснул, за ним засмеялись двое других:

– Так мы и думали…

Маршелье отошел от окна и встал перед Касданом:

– Мы пришли по двум причинам. Во-первых, забрать твои материалы. Во-вторых, положить этому конец. Ты перебежал нам дорогу.

– Выходит, вы на переднем крае. Что-то я не часто встречал вас на своем пути.

– Потому что мы тебя намного опередили. Давай сюда досье, Касдан, и наслаждайся Рождеством.

– А вы-то что собираетесь делать?

– Уголовка занимается расследованием. – Он обернулся на своих товарищей. – А еще госбезопасность, финансовая инспекция, отдел по борьбе с изуверскими сектами. Так что поверь, в армянских старперах мы не нуждаемся. Не мешай нам делать нашу работу, черт тебя побери!

За сорок лет службы в полиции Касдан усвоил одну истину. Избыток наличных сил всегда вредит эффективности. Все эти отделы и службы, собранные вместе, означали одно: бумажную волокиту и накладки в обмене информацией.

Не считая главного. Колония – суверенное государство. Даже если убийцы будут разоблачены, придется требовать их экстрадиции, соблюдать все формальности, на которые уйдут недели, если не месяцы.

Зато он может действовать немедленно.

Он и его троянский конь – Волокин.

Армянин притворился, что сдается:

– Досье в соседней комнате. Там все, что я собрал.

Маршелье сделал знак Симони, тот вышел и тут же вернулся, нагруженный заметками, протоколами, фотографиями. Все трое уселись на диван и погрузились в документы.

Касдану казалось, что они роются у него в трусах, но это не имело значения. Собрать доказательства, следовать обычной процедуре – сейчас ему не до того. Надо ехать в Арро. Заручиться помощью Роша. Проникнуть в Колонию.

– О'кей, – бросил Маршелье, вставая. – Все это мы забираем.

– Желаю удачи. Не забудьте закрыть за собой дверь.

– Старик, ты не понял. Ты поедешь с нами.

– Что?

– Расскажешь нам свой вариант истории. И мы все запишем.

– Это невозможно.

– На свидание опаздываешь?

– Нет, но…

– Тогда в путь.

70

– Фамилия?

– Жирар.

– Имя?

– Николя.

– Возраст?

– Двадцать шесть лет.

– Зачем ты к нам пришел?

– Работу ищу.

– Двадцать седьмого декабря?

– Я жил с родными. Дома. В Милло. Мне рассказали о Колонии.

– Что ты о нас знаешь?

Вопрос-ловушка. Волокин стоял на ветру лицом к пропускному пункту во второй ограде Колонии, бросив сумку на землю. Он легко преодолел первый пропускной пункт, предъявив поддельное удостоверение личности, изготовленное префектурой полиции для внедрения в среду педофилов.

Тон был задан с первых шагов. Стальные ограды. Личный досмотр. Допрос. Антропометрические фотографии, сделанные цифровым аппаратом, пока его сумку выворачивали наизнанку. Волокин размышлял, какими возможностями для проверки личности располагает секта. До вторых ворот его довезли через поля на черном внедорожнике.

Теперь они взялись за него всерьез. Заговорили о найме. Вызвали управляющего. Добравшись до второй ограды, Волокин увидел, как по боковой тропинке с ревом пробирается еще один внедорожник.

– Так что ты умеешь делать?

– Да мало чего, месье, – смутился Волокин. – В Милло мне сказали, что в наших краях вы одни берете людей. В смысле, в это время года. Только у вас еще можно найти работу.

Улыбка мелькнула на лице собеседника. Он гордился своей Колонией. Этим островком плодородия посреди бесплодного края. Лет тридцати, с широким мускулистым лицом и черными озабоченными глазами, он походил на современного земледельца – близость к земле иногда придает такую правильность чертам. Смущал только его голос. Словно не знавший ломки. Или ломка прошла неправильно, так что по голосу невозможно было определить его возраст. И пол.

– Верно, – сказал он наконец. – Мы здесь не замечаем времен года. Вернее, мы создали их заново, без зимы, без мертвого сезона. Непрерывный цикл. Хочешь работать на нас?

– А то, месье.

– Тебе известны наши условия?

– Говорили, плата у вас хорошая.

– Я имею в виду наши правила. Ты вступаешь в общину, понимаешь? На территорию, у которой собственные законы. Усек?

Управляющий говорил с ним как с умственно отсталым. Русский то и дело кивал.

– Чем ты занимался последнее время?

Воло порылся в ягдташе.

– Вот мой список, месье. Осенью я собирал виноград, и…

Тот выхватил у него ягдташ. Нашел резюме, удостоверение личности, потом отдал сумку своим помощникам, которые снова ее перерыли. Управляющий пробежал глазами «биографию», которую Волокин написал перед отъездом. Вымышленную историю батрака, пестрящую ошибками.

Управляющий покинул пропускной пункт. Волокин снова задумался, какими средствами для проверки данных они располагают. Проходили минуты. Он боялся, что, подъезжая к цели, сдрейфит. Нахлынут воспоминания. Жуткие обрывки воспоминаний, которые ему до сих пор удавалось держать в узде. Электрошок. Ледяная вода. Принудительная бессонница. Бичевание. Но нет. Пока его занимало только настоящее. Свирепый ветер, едва не валивший его с ног на этой исходной позиции. Роль, которую ему предстояло сыграть. Цитадель, в которую во что бы то ни стало надо проникнуть.

Вернулся управляющий. Он держал в руках еще один листок, трепещущий на ветру.

– Отлично, – сказал он, – ты принят на несколько дней на испытательный срок.

Он развернул листок на капоте внедорожника. Это оказался план. С первого взгляда можно было различить какие-то круги: четыре дуги, охватывающие на приличном расстоянии блок зданий, также расположенных по окружности. Волокин догадывался, что план фальшивый. Во всяком случае, он не имел никакого отношения к центру усадьбы. Точную топографию поселения никогда бы не показали чужаку.

Управляющий ткнул пальцем в отдельно стоящее здание в южной части плана:

– Сейчас мы здесь, у ворот Колонии. А вот эти здания, – он указал на внутренние дуги, – те, куда ты допущен. Общежитие для рабочих и тех, кто занимается сельским хозяйством. У зданий не названия, а номера.

Волокин склонился над планом. Действительно, на каждом строении был номер. Как в детской раскраске, где нужно раскрашивать в определенные цвета места, обозначенные цифрами. Номера с первого по одиннадцатый, в самом центре плана, были обведены красной чертой.

– Красная линия означает, что к этим зданиям приближаться запрещено. Усек?

– Усек.

Управляющий указал на хозяйственные постройки и пашни:

– Постепенно ты узнаешь каждую зону, в которой тебе разрешено появляться. Склады с инструментами. Риги. Силосные башни. Загоны для скота. А еще общую спальню, столовую. Кроме того, у нас есть образовательный центр и больница, куда пускают всех. Но попусту туда не таскайся.

Управляющий сунул план в карман и непринужденно прислонился к машине, скрестив руки на груди. Держался он дружелюбно, оставаясь властным.

– Есть и другие правила. К примеру, мы всем даем новые имена.

Он достал из куртки фальшивое удостоверение Волокина.

– Отныне ты не Николя Жирар, а, скажем, Иеремия.

– Иеремия так Иеремия.

– Пока ты у нас работаешь, мы будем называть тебя так. Твои документы мы сохраним. Здесь они тебе не нужны.

Как же его нарекли в прошлый раз? Наверняка библейским именем, но сейчас не припомнишь. Воспоминания оставались смутными. Обрывочными.

– Кроме того, – продолжал управляющий, – ты не имеешь права общаться с членами общины.

– А разве мы не вместе будем работать?

– Нет. Те, кто принадлежит к Колонии, зимой работают только в оранжереях.

– Понял.

– Это очень важно. Иногда мимо тебя будут проезжать колонны машин. Разговаривать с пассажирами запрещено. Также запрещено прикасаться к тем же предметам и материалам, что и они.

Волокин кивнул. Теперь он стоял навытяжку. По стойке «смирно», словно в знак покорности.

– Еще ты должен усвоить, что мы – религиозная группа. Мы следуем строгим правилам. Например, носим особую одежду и работаем не так, как другие. Не пытайся понять эти правила. Не обращай на них внимания.

Он счел уместным проявить заинтересованность:

– А вдруг эти правила… мне приглянутся? В смысле, для себя?

– Возможно, – улыбнулся управляющий, – такое часто бывает. Тогда и поговорим об этом. Но сейчас это ни к чему. Для начала постарайся хорошо работать.

– Буду стараться изо всех сил, месье.

– Воскресенье – выходной, но надо присутствовать на утренней мессе. И на концерте, который будет после мессы. Это наш подарок рабочим.

– Подарок?

– Слушать наш хор – форма очищения. А оно входит в недельный распорядок. Мы возделываем землю в полной чистоте. Нечего и говорить, что любые контакты с женщинами исключены.

Волокин промолчал в знак согласия. Управляющий улыбнулся. Он старался казаться приветливым, но его бесполый голос исключал всякую веселость. Как и любое человеческое чувство.

– Короче, тебе предоставлена только одна свобода – уйти отсюда. Можешь уехать, когда пожелаешь.

Волокин еще больше выпрямил голову, чтобы показать, что он все усвоил. Усвоил не только головой, но и всей шкурой.

– Сегодня же вечером тебе все объяснят насчет платы, страхования и социальных отчислений. Сейчас тебя проводят в дортуар, чтобы ты оставил свои вещи, а потом в центр распределения работы в восемнадцатом корпусе. Там тебе скажут, что ты будешь делать сегодня.

Волокин подхватил свою сумку.

– И последнее, – подытожил управляющий. – Что это такое?

Русский поднял глаза: на ладони управляющего лежал коробок спичек.

– Их нашли в твоей сумке.

– Да это мои спички, месье.

– Ты куришь?

– Нет, месье. Я держу их по привычке. Когда я пас скот и у меня садился фонарик, я зажигал свечу.

Управляющий улыбнулся и бросил ему коробок:

– Ребята проводят тебя куда надо. Потом за работу.

Волокин сел во внедорожник, на котором его сюда привезли. В этот миг без всякой причины он вдруг вспомнил легавого из Калькутты, с которым познакомился в 2003 году в Париже. Сотрудника бенгальского отделения Интерпола, который охотился во Франции за педофилом, распространявшим в Юго-Восточной Азии свои собственные фотографии с детьми.

Как-то вечером Волокин пригласил индийца во французский ресторан в надежде приобщить его к приправам менее острым, чем карри и специи. Бенгалец рассказал о распространенном у него на родине символе, который, по его словам, подходил для его собственного расследования: о «совершенном дожде». The perfect rain. Дожде, который выпадает, когда подует второй муссон, после того как первый ливень очистит воздух от загрязнений. Он мечтал о Сети и мире, полностью свободных от педофильской заразы. Когда им удастся их очистить…

Ворота открылись, и машина въехала внутрь Колонии. Воло понял, почему он вдруг вспомнил об этом символе. Он и сам мечтал о подобной чистоте. О мире, избавленном от Колонии. Расследование стало первым ливнем, смывшим нечистоты, позволившим собрать воедино крупицы истины. Теперь он достиг стадии «совершенного дождя». Полного очищения.

Но это будет кровавый дождь.

Волокин знал, что никому не даст пощады.

71

– Теперь давай все сначала.

– Ты офигел?

– А что, похоже? Делай, что говорят, Касдан, и через пару часов будешь дома.

– Твою…

– Кто бы спорил. Ну, выкладывай.

И Касдан снова начал рассказывать. О храме Иоанна Крестителя. О Вильгельме Гетце. О допросе мальчишек. О том, что узнал от Насера. И о том, как нашел жучки. У него не было причин о чем-то умалчивать. Лучше накормить их досыта. И поскорее с этим покончить.

– А что ты знаешь об убийстве Вильгельма Гетца?

– Бедняга умер от боли. Ему прокололи барабанные перепонки.

– Орудие преступления?

– С этим непонятно. Анализ слухового органа не выявил ни следа чужеродных частиц. Да ты и сам все знаешь. К чему заставлять меня повторять?

Вместо ответа Маршелье продолжал стучать по клавиатуре. Даже смешно, что приходится сидеть в своем прежнем кабинете на стуле, предназначенном для свидетелей или обвиняемого. Он так и не понял, какова его роль.

– Так как же с первым убийством? – продолжал Маршелье. – Ты что-нибудь слышал об уликах?

Касдан рассказал об отпечатках обуви. О частицах дерева. Потом сам заговорил о втором убийстве. О Насере и его «тунисской улыбке». Увечья были нанесены не тем оружием, которым проткнули барабанные перепонки, а скорее всего, ножом, изготовленным в девятнадцатом веке. Он упомянул о цитате из «Мизерере». О глубинном смысле этой молитвы. О грехе и прощении.

Эти комментарии исходили от Волокина, но об этом он промолчал, чтобы не подставлять парня. В конце концов, у Воло еще все впереди.

– Как по-твоему, почему убили Гетца и Насера?

Сжавшись на стуле, Касдан сдержанно ответил:

– Чтобы заставить их молчать. Гетц собирался дать показания против Колонии. Наверняка он проговорился Насеру. Вам это прекрасно известно. Их обоих прослушивали!

– А что скажешь об убийстве отца Оливье?

Касдан объяснил логику, которой следовал убийца или убийцы. Молитва и увечья говорят о вине и отпущении грехов. Сказал он и о педофилии, в которой подозревали священника. О похищениях мальчиков из хора, к которым, возможно, были причастны Гетц и Манури…

– А почему ты молчишь о своем напарнике Седрике Волокине?

Касдан не удивился. Он сам познакомил русского с Верну и Пюиферра. Вполне понятно, что Маршелье прознал о его участии.

– Он из отдела по защите прав несовершеннолетних, – сдержанно пояснил армянин. – Его тоже заинтересовало расследование. Из-за похищенных ребятишек. Какое-то время мы работали вместе, но потом он все бросил. У парня проблемы с наркотой.

– Где он сейчас?

– Вернулся в реабилитационный центр в Уазе.

– Проверим. Что еще?

Касдан заговорил снова. О священном дереве. О повороте в расследовании, когда он узнал, что Гетц сам был палачом. Рассказал о показаниях Петера Хансена и от них прямо перешел к секте. Якобы от Хансена он и узнал о чилийской Колонии и о том, что теперь она перебралась во Францию. О трех генералах он предпочел умолчать. Упомянув Кондо-Мари, Лабрюйера и Пи, он бы сам намекнул на возможную связь между собой и убийством Пи – Форжера.

Маршелье продолжал стучать по клавишам. Время от времени он останавливался и всматривался в клавиатуру, словно искал там несуществующую букву. Касдан посматривал на настенные часы. Уже три.

Он подходил к концу. Поведал о своих последних находках. О секте и ее правилах. О ее статусе. О детях. И об убийстве бывшего колониста Режиса Мазуайе. О стычке с мальчишками в масках он ничего не сказал, чтобы не впутывать русского.

Он подытожил, обрисовав общий контекст преступлений. Религиозная секта, проводящая таинственные исследования человеческого голоса, особое значение придает детским хорам. Дети, воcпитанные в боли и вере, превращены в убийц. Секта рискнула выйти из тени, зверски убивая людей, которые могли бы раскрыть цель ее изысканий.

Маршелье оторвался от клавиатуры:

– Тебе не кажется, что ты перегибаешь палку?

– Нет. Этими детьми командуют и руководят лидеры секты. Прежде всего, ее гуру Бруно Хартманн, сын Ханса Вернера Хартманна. На французской земле его никто никогда не видел. Однако он где-то здесь и сам дергает за веревочки.

Бросив печатать, Маршелье скрестил руки:

– Что, по-твоему, будет дальше?

– Возможно, они продолжат убирать свидетелей. Я уверен только в одном.

– В чем?

– Паника поднялась из-за какого-то события внутри секты. С этого все и началось.

– Что ты имеешь в виду?

– Сам не знаю. Не исключено, что секта готовит теракт против «нечистых». Как японская секта «Аум Синрике» в девяносто пятом. Из-за этого Гетц решился заговорить.

– Бред какой-то.

Касдан склонился над письменным столом:

– А у тебя другие сведения?

– Нет, но…

– Что «но»? Этому пора положить конец. Черт побери! Так или иначе, но уродов надо остановить!

Полицейский поднял глаза. Впервые за все это время он не выглядел ни насмешливым, ни враждебным:

– Ты хоть понимаешь, что все это ни на чем не основано? У тебя нет ни намека на прямые доказательства.

– Есть отпечатки обуви. Ботинок времен Второй мировой войны. И частицы дерева. Особого вида акации со следами пыльцы из Чили.

– Это и яйца выеденного не стоит, если не удастся установить прямую связь между сектой и жертвами. Не сомневаюсь, что в этом отношении они соблюдали особую осторожность. Поверь мне, ни Гетц, ни Манури не посылали Хартманну мейлов.

Касдан стукнул по столу:

– Эти гады похищают и пытают детей! Они серийные убийцы! Их надо остановить. Нечего с такими миндальничать!

– Успокойся. Пусть даже нам многое удалось нарыть, сам знаешь, у нас связаны руки. На самом деле мы и приближаться к ним не имеем права. В «Асунсьоне» полно оружия. Если мы только попытаемся их атаковать, в лучшем случае добьемся коллективного самоубийства, как в секте Солнечного храма. А в худшем – настоящего сражения, как в Уэйко, с погибшими с обеих сторон.

– И что теперь?

Маршелье нажал на кнопку «печать».

– Подпиши протокол и спи спокойно, а мы продолжим расследование. У нас есть зацепка.

– Что за зацепка?

– Бабки. У них слишком много денег. Или они отмывают грязные деньги из Чили, или занимаются запрещенной торговлей. Финансовая инспекция напала на след их счетов в Швейцарии. Мы ждем разрешения от банков, чтобы их проверить. А также разрабатываем цепь их анонимных фирм, прикрывающих одна другую.

– На это уйдут месяцы.

– А может, и годы. Но тут ничего не поделаешь.

Маршелье вытащил распечатки и протянул их Касдану:

– Подпиши свои показания. Мы пометим их грифом «heroic fantasy»[38].

Касдан расписался, радуясь, что может наконец уйти, и испытывая раздражение от неповоротливости полицейской машины. Он напрасно пытался сглотнуть. Вспомнились восьмидесятые годы, когда его мучили обострения и от нейролептиков пересыхало во рту.

Он встал и кивком попрощался с Маршелье.

Касдан уже взялся за дверную ручку, когда тот произнес:

– Есть и другой выход.

– Какой?

– Проникнуть в Колонию. Найти Хартманна. Мы уверены, что немец живет в Коссе. Его надо похитить, вернуть во Францию и, не поднимая шума, отдать под суд. Как израильтяне нацистских преступников.

– И кто за такое возьмется?

– Точно не мы. И ни одно из официальных полицейских подразделений. Как, впрочем, и армия. Разве что какие-нибудь вольные стрелки. Из тех, кому нечего терять.

Касдан понял, что Маршелье видит в этой роли его самого. Шестидесятитрехлетнего старика с приметной внешностью…

– Это благословение?

– Надо навести порядок. Не важно, кто этим займется.

– Ты положился бы на старого армянина?

– Нет. Но я не могу запретить тебе отправиться на горнолыжный курорт.

– В этом году в Косс-Межане туго со снегом.

– Поищи хорошенько. На самой вершине что-нибудь да отыщется.

72

Спаржу сажают зимой.

Во всяком случае, эту ее разновидность. Волокин не запомнил – белую, звездчатую или зеленую. А теплая зима 2006 года позволяла высадить ее уже в декабре.

При некоторых условиях.

Накануне сельскохозяйственные рабочие положили в борозды навоз и продезинфицировали корни жавелевой водой. Теперь можно рассаживать корневища по определенной схеме. Расстояние между бороздами – сто сантиметров, а глубина – двадцать пять – тридцать сантиметров. Расстояние между самими растениями сорок пять – пятьдесят сантиметров. Сначала надо добавить навоза, потом положить растение набок, так, чтобы корни тянулись вдоль ряда. Потом полольной сапкой присыпать землей на пять сантиметров.

Вот уже два часа Волокин повторял все те же движения, склонившись над вонючей землей в перепачканных дерьмом рукавицах. Спина у него ныла. Руки покраснели. А раненая нога пылала на полярном холоде, как горящее полено.

– Перекур?

Волокин выпрямился. Он работал на пару со здоровенным молодым тунисцем по имени Абдель. Тот протянул ему сигарету.

– А разве можно курить?

– Начхать.

Оба они были в куртках и штанах из черной полотняной ткани, в сапогах и бейсболках того же цвета, выданных в Колонии. Закуривая «Мальборо» с жарким привкусом вызова, русский вспомнил знаменитую картину «Анжелюс». Почти та же сцена. Двое крестьян среди борозд, в золотисто-коричневом вечернем свете. Разве что одежда Волокина и его напарника делала их похожими на зэков из «Анголы», самой большой тюрьмы Луизианы.

Абдель выдохнул дым и подул себе на руки:

– Не забывай пословицу: «Снег в декабре к хорошему урожаю».

– Ты это к чему?

Магребинец расхохотался:

– Сам не знаю. Да все равно, в этом году снега нет.

– Ты откуда?

– Из Ле-Вигана. Я сюда езжу каждый год, в октябре. А ты?

– Из Милло. Летом работаю где придется, на уборке урожая. Потом собираю виноград. А зимой обычно вкалываю в Альпах лыжным инструктором. Первый раз я зимой на ферме. По мне, так и сдохнуть недолго.

– Тоже мне открытие.

Они замолчали. Волокин оглядел окрестности. За границей возделанной земли начинался почти лунный пустынный пейзаж. По краю плантаций кое-где виднелись редкие деревья и серо-зеленые скалы. Надо всем царила иссохшая вечность, от которой сжималось горло. Здесь вы наедине с Богом. Это если повезет.

Волокин решил, что из напарника теперь можно что-нибудь вытянуть:

– Как здесь вообще? В смысле, какая обстановка?

– Отстой. Парни в Колонии рехнулись на религии. Хотя мы их и не видим. Нас держат на расстоянии. Мы нечистые, сечешь?

– Не-а.

– Вот и я так. Но скажу тебе, между землей, где вкалываем мы, и участками, на которых работают они, там, где оранжереи, настоящая пропасть.

– Ты там бывал?

– Нет. Это запретная зона. Колючая проволока. Охрана. Электронные замки, которые открываются отпечатком пальца.

– И кто там работает?

– Дети. Занимаются тонкой работой. – Он пошевелил пальцами. – Для которой нужны тонкие пальчики…

– А детишек ты когда-нибудь видишь?

– Издалека. Они живут на другой стороне.

– Как ты думаешь, туда можно пробраться через больницу?

– Что ты задумал?

Волокин пропустил вопрос мимо ушей:

– А о детях ты что-нибудь знаешь?

– Самую малость. Так, ходят слухи. Когда не копаются в земле, они поют. А когда не поют, занимаются самобичеванием.

– Подробнее можешь рассказать?

– Нет. Они все живут за семью замками. Зато платят тут хорошо, и, если соблюдаешь правила, не пристают. Ты…

Абдель швырнул сигарету и присыпал окурок землей:

– Вот черт.

Тут Волокин тоже расслышал шум двигателя. И вслед за товарищем закопал окурок. Грузовик подбрасывало на тропе, и он еле тащился. Модель с открытым кузовом, в котором стояли люди. Пыль в лучах вечернего солнца окрашивала воздух, придавая атмосфере плотность. Несмотря на мороз, вся сцена из-за этого напоминала караван в пустыне.

Русский присмотрелся к фигуркам в кузове. Дети. Прямые и неподвижные. В солнечном свете их лица казались белыми свечками. Они были не в баварских нарядах, а в костюмах из черного полотна. Белые рубашки с воротниками под горлышко выглядывали из-под курток. Это только усиливало их монашеский облик. Маленькие лютеранские пасторы.

Грузовик проехал в сотне метров перед ними. Волокин заметил, что кузов выстлан деревом. Наверняка для того, чтобы пассажиры не касались современных материалов. Все дети были в черных бейсболках, на таком расстоянии напоминавших шляпы амишей. Амишей Зла.

Когда машина скрылась в пыли, по телу русского пробежала дрожь.

Он здесь ради них.

Скоро он их спасет.

73

Такие минуты ему случалось переживать и прежде.

Когда решение вот-вот будет найдено.

До него уже рукой подать.

В этих мгновениях всегда есть что-то сверхъестественное. Истина вдруг оказывается так близко, что в мозгу словно начинается обратный отсчет времени, и ты чувствуешь – сейчас наступит озарение. Кровь бурлит в ожидании скорой разгадки. Это как волны, предвещающие грозу, которые воспринимают только животные.

Мчась по автомагистрали на скорости больше двухсот километров, Лионель Касдан балансировал на грани жизни и смерти.

Час ночи. Он только что миновал Клермон-Ферран и теперь спускался прямо к Милло. Через двести километров он, как и в прошлый раз, свернет на шоссе Н88, чтобы добраться до Флорака. Ясного плана у него не было. Он не представлял, как проникнет в Колонию или свяжется с Волокиным. Там видно будет. Кроме того, он рассчитывал на вооруженных крестьян. На Роша и его людей.

Он заправился возле Ле Пюи и заодно облегчил мочевой пузырь. Сейчас ему снова хотелось отлить. Признак старости. Или страха. А может, того и другого. Он высмотрел место для парковки. Съехал с освещенной автомагистрали, чтобы скрыться в потемках. Общественный туалет распахнул ему свои объятия, но он предпочел зайти в кусты. Едва он справил нужду, в небе раздался крик, перекрывший шум машин на дороге.

Крик птицы.

Душераздирающий стон, хриплый и надрывный.

Стоя в кустах, Касдан прислушался.

Вопль прозвучал снова, наискось вспоров темноту.

Еще несколько секунд он стоял неподвижно, прислушиваясь к внезапной мысли. Что-то у него в голове обретало форму. Оно было там и прежде, совсем близко, но до сих пор Касдану не удавалось его нащупать.

Крик.

Это и есть ключ.

Почему он не догадался раньше? Ученые-сектанты изучали человеческий голос. И теперь он понял: целью этой работы было новое оружие. Мощное разрушительное оружие, основанное на возможностях человеческого голоса.

Таков был их план.

Научиться контролировать голосовой аппарат, чтобы превратить его в смертоносное оружие.

Части головоломки встали на место.

Когда-то Хартманна-отца поразило воздействие тибетских песнопений на предметы. Он обнаружил вибрации медных труб и гонгов. Потом, в Освенциме, он изучал крики заключенных. И открыл явления, прежде неизвестные науке. По-видимому, побочное воздействие на материю усиленных смертным страхом голосов. Лопающиеся лампочки, вибрирующие дверные косяки. Вроде тех случаев, когда от голоса певицы разбивается хрустальный бокал…

Он записал эти вопли и измерил их силу.

Исследовал звуковые волны и проник в тайну их воздействия.

Вот к чему стремился Людоед.

Ему нужен был крик, который можно превратить в оружие.

Убийственный крик.

Этот миф известен всем цивилизациям. Ханс Вернер Хартманн сделал его целью своей научной программы. И поэтому он искал детей с чистыми голосами. Поэтому подвергал их пыткам. Чтобы добиться необычайно мощных звуковых волн. Разрядов, способных поразить человеческий орган слуха. По неизвестной причине детское горло, доведенное до пароксизма, порождало смертоносную волну.

Словно потянув за веревочку, Касдан вспомнил другие детали.

Которые подтверждали его теорию.

Слова Франс Одюссон, эксперта-отоларинголога из больницы Труссо, об игле, поразившей слуховую улитку Гетца: «Она пронзила орган слуха, как мощная звуковая волна».

Касдан не подумал о самом простом решении.

Орудием убийства действительно была звуковая волна.

Вот почему во внутреннем ухе жертв не нашли следов металлизации. Орудие было не материальным.

Еще одна деталь, еще один факт. Поднявшись на галерею собора, он услышал затихающий в трубах органа крик. И решил, что это предсмертный вопль Гетца.

Но все было наоборот.

Он слышал крик, убивший Гетца.

Крик, который издал один из детей.

Ребенок, овладевший смертельным оружием.

Звук столь насыщенный и сильный, что он разрывает барабанную перепонку, и невыносимая боль нарушает равновесие между двумя нервными системами – симпатической и парасимпатической, вызывая остановку сердца. Кровообращение прекращается. Мозг умирает.

Касдан бросился к машине. Сел за руль. Схватил мобильный.

Он занес в память номер Франс Одюссон.

В три часа ночи она ответила после шестого звонка.

– Алло?

– Добрый вечер. Я – майор Лионель Касдан. Сожалею, что беспокою вас в такое время, но…

– Кто?

– Касдан. Мне поручено расследование убийства Вильгельма Гетца. Я приезжал к вам…

– Помню. Вы мне солгали. Потом меня допрашивали другие полицейские, и…

– Это правда, – отрезал он, подивившись ясности ума полусонной женщины. – У меня в этом расследовании нет никакой официальной роли. Но убитый был моим другом, понимаете?

В ответ она промолчала. Касдан воспользовался этим, чтобы продолжить:

– У меня нет доводов, чтобы вас убедить, но прошу вас поверить мне на слово.

– Почему вы звоните мне? Посреди ночи?

Голос звучал раздраженно. Он решил разрядить обстановку:

– Потому что считаю, что ключ к разгадке убийства в ваших – и только в ваших – руках.

– Что?

– В тот раз, когда вы говорили мне о разрушениях, причиненных орудием преступления, вы упоминали о воздействии звуковой волны. Просто для сравнения.

– Припоминаю.

– А теперь я считаю, что это действительно была звуковая волна.

– Как это?

– Разве звук не может повредить барабанные перепонки?

– Конечно. При ста двадцати децибелах он становится травмирующим. А это довольно распространенная громкость. Отбойный молоток издает звук мощностью в сто децибел.

У Франс Одюссон и впрямь была светлая голова. Сейчас она говорила так, будто ее не подняли с постели.

– Голос может достигнуть такой громкости?

– Певица без труда преодолеет сто двадцать децибел.

– Что и происходит, когда она голосом разбивает бокал?

– Вот именно. Мощная волна разрушает молекулы хрусталя.

– Высота звука имеет значение?

– Нет. Важна его мощность. Blast, как говорят по-английски.

Касдану пришлось пересмотреть свою теорию. Голосовой аппарат ребенка был опасен не своим тембром, а только громкостью.

– Я не понимаю ваших вопросов. Вы будите меня посреди ночи, и…

– Я считаю, что Вильгельма Гетца убили криком.

– Что за нелепость. Россказни о смертоносном крике – всего лишь легенды, которые…

– Кому-то удалось с помощью тренировки научить ребенка издавать звук нужной громкости. Вопль, который разрывает барабанные перепонки и нарушает равновесие двух нервных систем. Вы сами объяснили мне, как это происходит…

Франс Одюссон недоверчиво вздохнула:

– Для этого потребуется звук невероятной мощи…

– Люди, о которых я говорю, добиваются этого с помощью боли. Они пытают детей, чтобы вырвать у них чудовищно громкий крик. Сначала на бессознательном уровне, но потом дети учатся контролировать это оружие и могут применять его, когда захотят.

Эксперт не ответила. Ей требовалось время, чтобы освоиться с этим кошмаром.

Но ее молчание стало для Касдана знаком согласия.

Он попрощался с ней и отсоединился.

Включил зажигание и взялся за руль.

Вильгельм Гетц.

Насерудин Саракрамата.

Ален Манури.

Режис Мазуайе.

Все они были убиты криком.

Касдан выехал на автомагистраль.

Через несколько часов он увидит Колонию.

Империю Крика.

74

Он проснулся внезапно, словно от электрического разряда.

Задыхаясь, обливаясь потом, Волокин сел на кровати. Ему снился сон. Нет. Это было воспоминание. Только и всего. Но главное, он, черт побери, заснул. Это не входило в его планы. Совсем не входило. Он взглянул на часы. Четыре утра. Время еще есть. Он прислушался. В темном дортуаре царила тишина.

Просторная комната походила на ночлежку для бродяг, только очень чистую. Койки тянулись в два яруса по обеим сторонам зала, еще один ряд проходил посередине. Расстояние между койками не больше метра. Волокин выбрал место в нижнем ряду, чтобы вставать бесшумно и незаметно.

Одевшись под одеялом, он поднялся с постели. Он вымотался. От работы и от бесплодных попыток не заснуть. И в то же время его наполняла лихорадочная энергия. Он был устремлен к своей цели. И это состояние помогало ему держаться. Больше он не испытывал ни ломки, ни недомогания. Только страшные воспоминания то и дело пронзали его, как электрические разряды. И в каком-то смысле эти вспышки тоже его подстегивали.

Он порылся в своем ягдташе. Вытащил спичечный коробок. Натянул куртку и брюки, вместо сапог надел кроссовки и медленно, очень медленно проскользнул между рядами коек. Добрался до двери. Осторожно выглянул в коридор. Ни души.

Он вышел в полумрак и направился к выходу. При слабом свете красных ночников была заметна высота здания. Не меньше десяти метров. Дортуар выстроили по образцу здешних риг и складов: цельное деревянное помещение без потолочного перекрытия, крышу которого поддерживали крестообразные металлические подпорки.

Выйдя за порог, он на миг затаился в тени двери. Прожектор проливал на крыльцо лужицу света. Наверняка туда направлена камера слежения. Волокин нашел самый простой выход – бегом пересек освещенное пространство. Спустя секунду он оказался на темной тропинке. Нырнул в придорожную канаву. Ничего страшного. Камера запечатлела лишь беглую тень. Опознать его невозможно. И есть шанс, что стражи, если они существуют, вообще ничего не заметили.

Волокин вышел на дорогу. Он не сомневался, что усадьба напичкана невидимыми датчиками. Фотоэлементами. Инфракрасными лучами. Тепловыми видеокамерами. Возможно, его уже обнаружили. Хотя руководители Колонии необязательно настолько не доверяют наемным рабочим, чтобы предпринимать драконовские меры безопасности. Надо идти вперед. К тому же это лучший способ узнать, насколько бдительны подонки и как быстро они реагируют.

Он двинулся прямо на запад, к самому сердцу Колонии. Ориентиром ему служили тусклые огни больницы, подобные кучке прогоревшего угля, которые он различал, когда оказывался на очередном холме.

Так он шел около часа, преодолев четыре или пять километров. Дорога то спускалась, то поднималась, следуя рельефу местности. В темноте он различал другие холмы, словно выгнувшие спину, и иногда высокие деревянные здания или серебристые силосные башни. Под ногами, как наст, похрустывала трава. При лунном свете весь пейзаж переливался, как кристалл кварца с длинными блестящими гранями.

Волокин шел вперед с легким сердцем. Вдали от взглядов, в бодрящем дыхании ночи. Как и все беглецы на свете, он наслаждался тайным родством с ветром, холодом, мглой. Он воображал высоко в небе мириады звезд, бесстрастных, но благосклонных. Космос был с ним, в своем бесконечном величии делая смешными жалкие попытки руководителей «Асунсьона» создать собственный замкнутый мирок, управляемый и надежно защищенный.

Перед ним показалось первое препятствие. Деревянный забор, отделявший общедоступные здания Колонии: больницу, церковь, консерваторию… Волокин молился, чтобы его план сработал.

В этот миг стеклянную тишину ночи нарушил шум мотора. Воло спрятался в канаве и затаился. Фары. Мотор. Патруль. Он переждал еще пять минут, потом вышел из укрытия. До ворот, которые освещали скрещенные лучи прожекторов, оставалось еще двести метров. Охраны не видно. Система защиты была целиком электронной. Волокина бросило в жар при мысли, что его расчет оказался верным.

За несколько десятков метров от входа он снова спрыгнул в канаву и вытащил спичечный коробок. Все спички он пересыпал в карман, отклеил от дна картонную прослойку и вытащил спрятанную под ней тонкую прозрачную пленку.

Эта пленка и была его ключом от Колонии.

Много лет назад немецкие хакеры из «Хаос Компьютер Клаб» научили его не только взламывать компьютерную защиту. От них он узнал, как обманывать биометрические системы, которых в современном мире становится все больше и больше.

Например, как изготовить фальшивые отпечатки пальцев.

Прежде чем отправиться в Колонию, Волокин кое-что купил в магазине канцелярских принадлежностей. В своей квартире на улице Амло он налил суперклей в крышку от бутылки и клейкой лентой прикрепил его к бокалу, который держал в руках доктор Валь-Дувшани.

Когда клей засох, на нем проступили жировые следы. Четкие линии под белой пленкой. Воло выбрал лучший отпечаток и сфотографировал цифровым аппаратом. Скинул картинку на компьютер и сделал ее максимально контрастной, чтобы узор был хорошо различим. Затем инвертировал, получив негатив. Белые бороздки на черном фоне.

Вставил в принтер прозрачную пленку и отправил рисунок в печать.

Потом он наложил на распечатку клей для дерева и два часа ждал, пока высохнет. Осторожно отклеил образовавшийся слой, на котором отпечаток снова превратился в позитив. Оставалось лишь обрезать рисунок по контору, чтобы, когда придет время, прикрепить его к собственному пальцу.

Этот фальшивый отпечаток пальца Волокин только что вынул из коробка со спичками. Осторожно, чтобы не смять, наложил его на свой указательный палец и, словно лис, выскользнул из норы. Дошел до ворот и снова пересек пятно света. Прижался к прямой опоре ворот и нисколько не удивился, обнаружив внутри нишу, в которой открывалось отверстие шириной в палец. Биометрический замок.

Волокин приложил к нему палец с фальшивым отпечатком.

Створки медленно открылись.

Прямо перед ним была больница. Просторное здание метров триста длиной, над которым нависал огромный серебристый козырек. Справа возвышалась церковь с колокольней из металлических листов и деревянное здание, которое, как он помнил, было консерваторией. Именно там он столько раз репетировал «Мизерере».

Он двинулся дальше. Слева на парковочной площадке стояло несколько машин. Он увидел другие постройки. Все деревянные, с солнцеотражающими крышами вместо обычных двойных с потолочными перекрытиями. Все смахивало на курортный поселок среди подстриженных деревьев. Лишь одна деталь выдавала враждебность этого места. Очередная ограда из стальных прутьев с острыми лезвиями наверху, поблескивающими в свете медленно поворачивающихся прожекторов на сторожевых башнях. Здесь билось сердце Колонии.

Сделав большой крюк, Волокин направился к больнице. С правой стороны здания он обнаружил боковую дверь. Она также закрывалась на биометрический замок. Волокин приложил фальшивый отпечаток, и дверь тут же открылась. Русский подумал, что Валь-Дувшани наверняка важная шишка. Его отпечатком можно открыть любую дверь.

Волокин проник в темный коридор. Пока он не собирался рыскать по закоулкам больницы: ему нужна была запретная детская территория. Еще одна противопожарная дверь. С очередным биометрическим замком. Он открыл ее так же, как две предыдущие. Переступив порог, он физически ощутил, что перешел границу. Ограду со стальными лезвиями снаружи и ту, за которой скрывались все тайны внутри Колонии.

Он пошел дальше по коридору. Издалека доносился шум кондиционера. Свет дежурных ламп, приглушавший шаги линолеум, белые стены – все это вместе убаюкивало, чуть ли не усыпляло. От этого места у него не осталось никаких воспоминаний. Здесь он ни разу не был, когда жил в Колонии. И именно поэтому остался в живых.

Воло добрался до следующего вестибюля. Он выглядел отражением первого. Единственная разница заключалась в том, что он не был освещен ничем, кроме лунного света. Волокин пересек его и без малейших затруднений вышел за дверь.

«Зона чистоты», а точнее, «атриум». Теперь он припоминал названия. Все здания и оранжереи расположены широкой дугой на дне неглубокой долины с пологими склонами.

В центре высилась гигантская деревянная рука, обращенная к небу. Когда-то она наводила на него ужас. Замысел был христианским, но в скульптуре чувствовалась таинственная связь с тотемами тихоокеанских племен. Тех окраинных земель, где верят в безличную силу – ману, присущую душам умерших вождей и всяческим духам. Да, в этой деревянной ладони, открытой небесному своду, было что-то языческое, первобытное, что-то дохристианское.

Волокин обошел скульптуру и через атриум направился к теплицам, по-прежнему избегая тропинок. Теперь его поразила мягкость лужайки. Не жесткая степная трава, скрипящая под подошвами, а нечто вроде бархата. Его удивило отсутствие охраны и собак. Значит, вся система безопасности была электронной. Не слишком приятное открытие. Так или иначе, незаметно для него самого его уже засекли.

Волокин вошел в первую оранжерею. Запах влажной земли вызвал воспоминание. Его детские руки собирают эти цветы, потому что в оранжерее полно цветов. Он отбросил непонятное воспоминание и дождался, пока глаза привыкнут к темноте. Теперь он различил две клумбы, разделенные центральным проходом.

Похоже на тюльпаны.

Но тут же он понял, что ошибся.

Не тюльпаны, а маки.

Он невольно улыбнулся. На своей автономной территории колонисты возделывали опиумные поля. Защищенные от холода и посторонних взглядов. Нетрудно представить, что происходило дальше. Наркотик вывозили в Европу, пользуясь дипломатической неприкосновенностью. Опыт Южной Америки в выращивании наркоты. Фантастическое богатство «Асунсьона».

Круг замкнулся.

Для Волокина все началось с наркотиков.

Сегодня ночью все завершалось ими же.

Он шел, вдыхая влажные испарения мака. Он был уверен, что в оранжереях установлены камеры и с минуты на минуту его схватят. Но ему плевать. Пока он шел между клумбами, отрава растекалась в его сердце. Голод. Ломка. Призыв… Он приблизил руку к незрелой коробочке. Она дрожала… Она…

Вдруг оранжерею залили струи воды. Брызги образовали дымку, похожую на белый порошок. Он едва успел отступить к двери, но все равно промок.

Смеясь, он вышел из оранжереи.

Это был победный смех.

У цветов зла был особый запах.

Чудесный запах судебной процедуры…

Если удастся доказать, что Колония выращивает мак, ее руководителей можно будет обвинить в нарушении международного права. И никакие границы их не спасут: выращивать наркотики запрещено по всему миру.

75

Воло вернулся в больницу.

Он не намерен останавливаться на полпути. Теперь он отыщет следы основной деятельности секты. Пыток. Опытов над людьми.

Он направился к лифтам. Нажал на кнопку, и хромированные дверцы раздвинулись. На стене кабинки он увидел клавиатуру. Над ней – потухший пульт управления. До сих пор все шло слишком гладко. Но чтобы управлять лифтом, нужен код. Русский наклонился и обнаружил, что на клавишах были буквы. Он набрал «МИЗЕРЕРЕ».

Пульт загорелся, готовый к использованию.

Воло почувствовал привкус победы, и тут же сердце сжалось от тревоги. Все слишком просто. Он начинал догадывался, что это может оказаться ловушкой. Как знать, а не идет ли он именно туда, где его ждут?

Лифт стал спускаться. Первый подземный этаж. Тишина. Дежурные лампы. Снова все шло как по маслу.

Белые стены и линолеум сменил бетонный пол и лампы, прикрытые решетками. Он двинулся направо. Неприятное ощущение возрастало. Здесь он уже бывал. Здесь его терзала боль. Снова противопожарная дверь. Справа – биометрический датчик. Он приложил указательный палец, и дверь открылась.

Музейный зал. В темноте он различил подсвеченные сзади стеклянные блоки на постаментах. В густой жидкости плавало что-то коричневое, пронизанное жилами, органическое. Странные деревца медленно вращались в розоватом свете.

Человеческие органы. Опознать их Воло не мог, но все они для сохранности подверглись особой обработке. Они выглядели твердыми, кристаллическими, не подверженными разложению. Как будто их покрыли лаком или пластиком.

Волокин подошел поближе. Волокна, кости, ткани… Всех оттенков, которые придает кровообращение: пунцовые капилляры, ярко-красные вены, малиновые артерии…

Он насчитал штук тридцать таких аквариумов. Вспомнил о символе веры секты. Избегать всего современного. Жить вне времени. Это место не вязалось с правилами сектантов. Скорее это был музей будущего, где сохранялись фрагменты человеческого тела, что-то вроде анатомической галереи, созданной инопланетянами.

Он прошел среди постаментов. За первым залом оказалась научная лаборатория. Просторная комната из нескольких отсеков со стеклянными перегородками. Операционные столы. Выключенные лампы. А еще – компьютеры, пробирки, колбы, центрифуги…

Воло обратил внимание на странные размеры операционных столов. Слишком велики для животных. Слишком малы для людей. Догадаться было нетрудно. Дети. Опыты в секте проводили только на детях. Очевидно, на тех, которые уже перенесли ломку и стали бесполезными. Всякие Уго Монетье, Танги Визели, Шарли Беллоны… А сколько было других?

Вдруг Воло ощутил царивший в комнате холод. Снова взглянул на органы, заключенные в стекло и свет. И понял. Эти органы – части горла. Гортани. Голосовые связки. А точнее, органы, извлеченные прежде, чем они стали нечистыми. Пока половые гормоны не успели их деформировать.

Сдерживая слезы, Волокин протянул руку к одному из стеклянных кубов.

Словно хотел коснуться висящих в воде кораллов.

В этот миг вспыхнул луч света, окружив его пальцы белым сиянием.

Ему показалось, что сама его рука превратилась в органическое дерево.

Но это был свет фонарика.

Тактического фонарика, установленного на автоматическом оружии.

– Ты и правда думал, что с такими руками кто-то примет тебя за батрака?

Волокин повернул голову и улыбнулся. К нему приближались двое мужчин в черных гимнастерках. Он их узнал: управляющий и один из его церберов.

Дети Колонии.

Они не боялись касаться современных материалов. Каждый из них держал автомат МП-7 AI марки «Хеклер&Кох». Оружие ближнего боя, созданное специально для «обработки» «усиленных» объектов, как написано в специальных пособиях. В переводе – людей в бронежилетах.

Волокин не ответил. В глубине души он и не сомневался, что этим все кончится. Зачем он бросился в пасть льва? В его куцем умишке одержимого саморазрушением нарка ответа не нашлось.

Однако ответ существовал.

Он выступил из тьмы, обретя хорошо знакомую форму.

Седого мужчины на фоне подсвеченного сзади стеклянного куба.

– Седрик, мальчик мой. Я всегда знал, что ты к нам вернешься.

76

– Вернулся, но без голоса, – сказал Волокин, дивясь своему спокойствию. – Зато со злым умыслом.

– Ну еще бы, – ответил Бруно Хартманн. – Ты даже стал полицейским. Этот тайный умысел ты вынашивал всегда, сам того не зная. Вернуться и уничтожить нас. С одной стороны, ребячество. А с другой – проявление мужества. – Он улыбнулся. – Ты был мужественным ребенком, Седрик. Я знал, что рано или поздно от тебя будут неприятности.

– Почему же меня не убили еще тогда?

– А зачем? Мы нашли тебя после побега. Ты лежал в отделении «Скорой помощи» в Милло. Мы выяснили, что произошло. Ты прошел пешком больше пятидесяти километров, оглушенный, раненый, обожженный. В шоковом состоянии ехал автостопом. И кроме своего имени, ты ничего не помнил. Никто не знал, откуда ты взялся. Стоило ли нам вмешиваться? Никто бы не связал тебя с «Асунсьоном».

– Вы жалели обо мне? – иронически поинтересовался Волокин.

Он сохранял свое ни на чем не основанное хладнокровие.

– Ты мог быть полезен, но мы бы никогда от тебя ничего не добились. Слишком неподатливый, неуправляемый. Нам так и не удалось направить твою силу в созидательное русло. Кроме того, когда ты сбежал, у тебя как раз началась ломка.

Хартманн прошел между подсвеченными аквариумами. Та мерзость, что медленно вращалась за стеклами, отбрасывала на его жесткое лицо тени, похожие на водоросли. Он был одет в куртку из черного полотна и походил на актера шестидесятых, вот только Волокин не помнил какого. Касдан, тот бы вспомнил.

– Догадываешься, где мы?

Волокин не ответил.

– В музее. В галерее изящных искусств, начало которой положил мой отец более шестидесяти лет назад. В Освенциме.

Хартманн распахнул объятия навстречу органам, заключенным в башни из розового света:

– Горло. Трахея. Гортань. Голосовые связки. То, из чего рождается голос. Предмет изысканий моего отца. Это была его страсть. Он желал сохранить эти детские органы, в которых было что-то исключительное. Традиция Освенцима. Йозеф Менгель коллекционировал глаза неодинакового цвета, зародыши, желчные камни. Иоханн Кремер – «свежие» образчики печени. Изюминка коллекции моего отца – это способ консервации экспонатов. Он опередил свое время, применяя новаторские технологии. Формалин. Ацетон. Смола… Но не будем об этом… Важно то, что нам удается не только хранить коллекцию, но и постоянно ее пополнять.

В черной гимнастерке и с повадками старого усталого льва, Хартманн был похож на главного злодея из «Бондианы». В реальной жизни от такого профиля захватывало дух. Размышляя об этом, Волокин сам не понимал, откуда берутся его спокойствие и отстраненность. Словно он выкурил суперкосяк.

– Парадокс заключается в том, – продолжал немец, – что здесь собраны только наши неудачи. Гортани, не достигнувшие поставленной нами цели. Этим органам, которые мы в последний момент спасли от ломки, так и не удалось сокрушить мир. Достижение, бывшее объектом наших стремлений, наших чаяний…

– Не понимаю, что за чушь вы несете.

– Крик, Седрик. Все наши исследования ведут к крику.

Волокин по-прежнему улыбался. Он играл у немца на нервах. Даже в безвыходном положении он сохранял свою власть над ним. Хартманн – акула, и страх – его океан. Естественная среда обитания. А Воло своим поведением ее разрушал.

– В основе всех выдающихся судеб лежит судьба отца, – вновь заговорил немец. – История Эдипа – это прежде всего история его отца Лая, изнасиловавшего юношу Хрисиппа. Если бы не вина его отца Якоба, скрывавшего свою вторую жену, Зигмунд Фрейд не создал бы психоанализ.

– То есть в основе всегда лежит чья-то вина. В чем же провинился твой отец?

Хартманн судорожно усмехнулся. Сейчас он особенно походил на людоеда, то есть на самого себя. Сказочного персонажа, расхаживающего по миниатюрному розоватому лесу.

– На Тибете, слушая мантры тибетских монахов, отец осознал, как велико воздействие голоса на материю. Звуковая волна заставляет предметы вибрировать. Разбивает их. Свое открытие он подтвердил в Освенциме. Отец наблюдал за евреями в газовых камерах. Записывал их вопли. Замечал необычные явления. От воздействия голосов электрические лампочки разбивались как яйца. Звуковые волны расшатывали решетки. От истошных криков у других смертников текла кровь из ушей. Голосовой аппарат был неизученной областью. Потенциальным оружием неведомой мощи.

После войны отец пережил мистический кризис. На развалинах Берлина он собрал вокруг себя отчаявшихся людей. Среди его учеников было много детей. Детей, предоставленных самим себе. Благодаря газовым камерам отец убедился в поразительной громкости детских голосов. И он решил вернуться к изучению крика. Все вдруг стало логичным. Боль – самое надежное средство приблизиться к Богу. И та же боль позволяет добиться крика небывалой мощи. Отец осознал, что Бог дарует ему оружие – убийственный крик.

Слушая нелепые разглагольствования Хартманна, Волокин чувствовал себя свободным, легким, ироничным. Вторжение в Колонию вызвало у него нечто вроде катарсиса. Он уже не боялся своих воспоминаний. Ему не хотелось наркотиков. Он вскрыл тонкую пленку в своем сознании, и теперь оттуда выходил гной. Эта свобода и умиротворенность стали его выздоровлением. И если ему суждено умереть, он умрет чистым.

– Я десять лет занимался боевыми искусствами, – сказал он. – Все эти россказни о смертоносном крике и жизненно важных точках – просто глупость. Сказки.

– В каждой сказке есть доля истины! Известно ли тебе, что древнегреческий бог Пан прославился своим голосом, наводившим ужас на путешественников? И слово «паника» происходит от этого мифа? Что ирландцы использовали особый крик, чтобы обратить врагов в бегство? Боевой клич, по-гэльски «sluaghgairm», из которого вышло слово «слоган»? Крик – сердце наших культур, Седрик. Сердце наших тел. А здесь мы всего лишь возвращаемся к этому источнику. Возвращаемся к мифу, чтобы сделать его реальностью.

– Глупости.

Хартманн перевел дыхание. Словно мудрец перед лицом дремучего невежества.

– Посмотрим на это с другой стороны. Тебя бы поразила та мощь, которой мы добиваемся благодаря нашей методике. Боль, страх пробуждают голос в голосе. Волну, которая исходит из самой глубины тела, высвобождая весь голосовой аппарат и достигая невероятных вершин.

Волокин вспомнил пытки, перенесенные им в Колонии. Электрические разряды. Удары. Ожоги. И крики. Крики, оглашавшие подземные переходы. Записанные на пленку. Изученные. Подвергнутые анализу. Голос, который сокрушает себя и мир.

К нему возвращался страх. Наконец Воло осознал, в чем причина никогда не оставлявшего его страха. Подонки вывернули его наизнанку, чтобы исторгнуть крик. Электрическими разрядами и изуверскими пытками они выбивали из его детского тела эту убийственную силу.

Он презрительно бросил:

– Зачем вам терзать детей?

– Знаешь, откуда взялось слово «аскеза»? Оно происходит от древнегреческого «ασκεσις» – упражнение, практика. Слово, которое подразумевает тренировку, дисциплину, но также и искусство. Дети – мои творения! Я хочу превратить их в шедевры. В крике дети добиваются лучших результатов. Короткие голосовые связки развивают невероятную громкость. Мы научились болью ограничивать их длину. Так мы сохраняем орган в абсолютной чистоте, не оскверненным половым развитием.

Волокина уже трясло. Хватит бреда. Пора возвращаться к реальности. К мотивам преступлений.

– Зачем вам понадобились эти четыре убийства?

– Цепная реакция. Вильгельм Гетц работал на нас. Когда он связался с адвокатом, мы поняли, что он задумал нас сдать. Пришлось его убрать. Заодно мы убили его дружка. Возможно, он что-то знал. Манури, разумеется, впал в панику, когда пронюхал об этом. С тех пор как община перебралась во Францию, он разыскивал для нас голоса. Он тоже мог расколоться.

– А Режис Мазуайе?

– Очередная мера предосторожности. Режис провел у нас некоторое время. Не исключено, что он догадывался о цели наших исследований. Заявившись к нему с расспросами, ты заставил нас поторопиться. Мы не сомневались, что ты на этом не успокоишься, и не могли рисковать.

– Зачем все эти увечья, надписи?

– Для антуража. Я хотел подкинуть вам ложный след серийного убийцы-фанатика. Мне показалось забавным использовать «Мизерере». Этот хорал – ядро наших исследований. Мы используем его, чтобы тестировать чистоту тембра.

– Но как дети пошли на такое?

– Промывание мозгов. Идеологическая обработка. Наркотики. Не так уж сложно. История знает множество детей-воинов, детей-убийц. Мы превратили их в чистое воплощение Зла. Избавили от всякого чувства, всякого следа человечности, способного их испортить.

Волокин видел, что не хватает центрального фрагмента мозаики. Способного объяснить, почему все произошло именно теперь.

– Гетц работал на вас уже тридцать лет. Он участвовал в похищениях детей, в пытках, руководил хорами. С чего бы вдруг в нем проснулась совесть? Отчего в шестьдесят четыре года он решил заговорить?

– Он понял, что наши исследования становятся слишком опасными.

– Почему?

На этот раз от улыбки Хартманна Волокин похолодел.

– А ты не догадываешься? Наконец мы добились цели. У нас есть крик.

– Это невозможно…

– Шестьдесят лет исследований и жертв привели к желанному результату. Мы доказали, как верны были предвидения моего отца. Если быть честным, мы сделали лишь первые шаги. Пока только один мальчик владеет этой техникой. Но благодаря ему мы разработаем методику обучения.

Волокина охватил ужас. Он подумал о ребенке-боге, способном убивать своим криком. Вспомнил мальчишек в масках, напавших на него на площади.

– Вы и для меня уготовили такой конец?

Хартманн приблизился к нему и медленно сложил ладони:

– Нет. Никаких личных счетов, Седрик. Ты для нас даже не предатель. Но ты легавый. А легавые заслуживают особого обращения.

Горло у него пересохло.

Затылок покрыла испарина.

– Особое обращение?

Хартманн кивнул. Его люди схватили Волокина. Земля ушла у него из-под ног. Внутри все оборвалось. В руках у одного из мужчин был крохотный шприц. Второй заломил Волокину руки.

– Я вверяю тебя нашим врачам. Ты увидишь, что они разработали весьма изощренные процедуры.

Волокин закричал. Но крик застрял в горле. Если повезет, голос так и не вырвется наружу.

И он умрет молча.

77

Арро, шесть часов утра.

Касдан высмотрел самый большой дом в деревушке.

Припарковал машину. Выбрался наружу. Постучал в дверь.

Еще не рассвело. Камни словно придавили ночь, как могильная плита кости. При свете фар Касдану виделись мрачные пейзажи. Каменистые равнины. Покрытые жесткой травой скалы. Первобытное зрелище, без следов человеческого присутствия, без малейших признаков цивилизации. Когда поля еще были степями. Колонны – скалами. Дороги – пыльными звериными тропами. Картина, оставлявшая во рту привкус кремня.

Касдан улыбнулся. Его охватило нетерпение. Мгновение таило в себе близкую битву. Возмездие.

Он постучал еще раз.

Нет ответа.

Половина домишек лежала в развалинах. Остальные, хоть и подлатанные, казалось, вот-вот рухнут. Но Касдану чудилось, что он путешествует во времени. Из доисторического периода он попал в Средневековье.

Он постучал сильнее.

Наконец внутри послышались шаги.

Дверь открыл молодой человек. С пистолетом в руках. Население Арро жило на военном положении. Что-то вроде племенной вражды, как в первобытном мире, когда люди убивали друг друга из-за воды или огня.

– Мне нужен Роша.

Атлетического сложения, с прямыми светлыми волосами, в темно-бирюзовом спортивном костюме из полярной шерсти, молодой человек походил на альпиниста, готового к восхождению на Чогори[39]. Он посмотрел на часы.

– Сейчас его, наверное, нет на месте, – ответил он. – Роша на дежурстве.

– Вы ходите дозором?

Парень улыбнулся. Вокруг глаз собрались морщинки: он оказался старше, чем выглядел.

– Они воображают, что следят за всем, – прошептал он. – На самом деле мы сами за ними следим.

– Вы можете связаться с Роша?

Тот подошел поближе, не предлагая Касдану войти. Напротив, он словно целился в него взглядом. Будто мерку снимал. Парижский легавый с помятой физиономией, дрожа от нетерпения, в шесть утра ломится в дом.

– Что за срочность?

Касдан объяснил, в чем дело. Рассказал о Волокине. О том, что в детстве тот жил в Колонии. Касдан почти уверен, что до утра он не протянет. Нужно срочно вмешаться, пусть и вопреки закону.

– Входите. И успокойтесь. Я вызову Роша.

После сурового пейзажа всегда хочется укрыться в тепле и уюте жилой части фермы. Но чаще всего надежды не оправдываются. Плиточный пол. Бетонные стены. Скудная разношерстная мебель. Отопления нет. Ты уже в доме, но как будто остался снаружи. Во власти холода и ветра.

– Кофе?

Молодой человек жил в просторной квадратной комнате, где главным предметом обстановки служил большой стол, покрытый клеенкой. От этого полутемного помещения мурашки бежали по коже.

– Кофе, – согласился Касдан. – Только свяжитесь с Роша.

Тот молча стал готовить кофе. Кухня занимала один из углов комнаты. Напротив, в полумраке, Касдан различил неубранную постель. В этом тесном пространстве проходила вся жизнь.

Урчание кофемашины тут же сменилось потрескиванием рации. Парень вызывал своего начальника.

Он разлил кофе в две кружки.

– Роша сейчас будет.

– Он готов помочь?

– Поговорите с ним сами. Сахару?

Касдан отрицательно покачал головой. Отпил глоток. Горячий кофе помог ему справиться с собой. Надо сохранять спокойствие. Заручиться поддержкой этой маленькой армии. Без нее ему не прорваться. А если он не прорвется, Волокину конец.

Помолчав, он спросил:

– Давно вы живете в Арро?

Мужчина обувался в сапоги из гортекса.

– Всю жизнь.

– Вы родились в общине?

– Я сын Пьера Роша.

Только теперь Касдан обратил внимание на его необычайно светлые глаза. И вспомнил удивительное сияние глаз самого Роша. Сын унаследовал его хрустальные радужки.

– Вы должны мне кое-что объяснить.

Касдан обернулся на голос. В дверном проеме вырисовывалась фигура Роша-отца. Густые волосы. Широкие плечи, обтянутые блестящей курткой. Штурмовая винтовка под мышкой. Вместе они выглядели как на картине – воплощением силы и героизма.

Бывший полицейский повторил свой рассказ. Подчеркнув, что Волокина разоблачат в ближайшие часы, если только это еще не произошло.

– Ваш напарник чокнутый.

– Волокин – потрясающий полицейский. Но он камикадзе.

– И вы предлагаете вот так, с ходу, напасть на Колонию? Вместо завтрака?

– Речь идет не о нападении, а о проникновении. Вы хорошо знаете «Асунсьон». Наверняка вам известно, как туда пробраться. Надо вызволить Волокина. Это срочно. А потом можно обратиться к настоящей полиции.

Роша вошел в комнату и налил себе кружку кофе. Его спокойствие придавало ему сходство с каменистым пейзажем за окном.

– Если его еще не опознали, все достаточно просто. Добраться до зоны, где живут наемные рабочие, вполне реально. В противном случае его уже схватили, и тогда наша задача становится очень сложной. Практически невыполнимой.

– Вы мне поможете или я пойду один?

Роша улыбнулся и бесстрастно обратился к сыну. Ничто в их поведении не выдавало родственных чувств.

– Разбуди остальных. – Он обернулся к Касдану. – Вы поедете со мной. По дороге я объясню вам свой план.

– У вас уже есть план?

Роша шагнул вперед. Его светлые глаза напоминали море. Даже не море, а уголок моря, бухту, лагуну.

– План у меня здесь. – Он ткнул указательным пальцем себе в висок. – Давным-давно. Только случая все не представлялось. – Он снова улыбнулся. Образовавшиеся морщинки сделали его особенно привлекательным. – Возможно, вы с вашей историей о пробравшемся в Колонию легавом и есть этот случай. Такого еще не бывало.

Роша развернул на покрывавшей стол клеенке карту местности.

Касдан поставил кружку и сосредоточился.

Поход на Трою начался.

78

Первое, что Волокин услышал проснувшись, было пение. Отдаленное и неясное. «Готово. Попался. Я уже в аду», – подумал он. Потом понял, что поют не «Мизерере», а что-то другое. И заметил, что не может пошевелиться. Он не был связан, но тело его не слушалось.

Пение продолжалось.

Неподражаемо нежные голоса, казалось, преодолели свою материальную природу, превратившись в чистую абстракцию. Русскому вспомнился «Немецкий реквием» Брамса – одно из самых загадочных произведений в истории музыки. Но это был не «Реквием».

Волокин мысленно отвлекся от гипнотической силы музыки и попытался осмотреться. Обнаженный, он лежал на металлическом столе, покрытом бумагой. Плечи холодила стальная поверхность. Закрывавший Волокина длинный бумажный лист шевелился от его дыхания. Прямо в лицо светила хирургическая лампа. Вспомнилось, что такие светильники не отбрасывают тени, и от этой мысли ему стало страшно. Никакого укрытия. Он абсолютно беззащитен. И абсолютно уязвим.

Музыка снова захлестнула его сознание. Мягкие, сладостные волны, сплетенные из детских голосов. С опозданием Воло сообразил, что хор уже не вызывает у него аллергии. Он исцелился, но слишком поздно. Он был распростерт на своем смертном одре.

Сверхчеловеческим усилием ему удалось чуть-чуть приподнять голову над изголовьем. Неподалеку от операционного стола стоял круглый столик на одной ножке, покрытый зеленым сукном. Еще один светильник отбрасывал на него лужицу света.

За столиком трое играли в карты.

Все в бумажных масках и бледно-зеленых халатах.

Его охватило смятение. Нарастала паника. Волокин решил, что хирурги просто ждут, когда он очнется. Придет в себя, чтобы оперировать его без наркоза – чтобы причинить ему боль.

В этот миг один из мужчин оторвал глаза от карт и взглянул на Волокина. Под бумажными шапочками у всех игроков виднелись седые волосы. Три старика. Три хирурга. Порочные и безумные.

Врач прошептал с немецко-испанским акцентом:

– Наш друг просыпается.

Волокин опустил затылок на стол. Свет. Музыка. Тепло лампы. Холод металла. Кошмар. Сейчас его искромсают три нацистских хирурга, восставшие из своих южноамериканских могил. А пение звучало все громче и исходило отовсюду. Без нажима, без напора. Будто теплые волны отлива увлекали его в море.

Скрип стульев.

Волокин ухватился за этот звук.

Один из мужчин поднялся.

Шелест бумаги.

Шорох бахил.

В его поле зрения появилось лицо в маске. Глубокие морщины вокруг глаз. Серая пергаментная кожа. Этот доктор не мог обратиться в прах, он уже был прахом. Он вспомнил Марко, Сэндмана, Песчаного человека, который борется с Человеком-пауком.

– «Хор пилигримов» из «Тангейзера»… – пробормотал старик. – Что может быть прекраснее?

Сверкающим скальпелем он медленно отбивал такт прямо под носом у Волокина, подпевая по-немецки. Воло глазам своим не верил. Он словно угодил в ужасную карикатуру. В легендарный и гнусный тандем нацистской жестокости и немецкой музыки.

– «Beglückt darf nundich, о Heimat, ich schauen, und grüben froh deine lieblichen Auen…» – напевал он хриплым голосом. – Знаешь, что это значит?

Волокин не ответил. Распухший язык отяжелел, как галька. Теперь он понимал, что ему вкололи обезболивающее или какой-то другой парализующий препарат. Он умрет здесь, в руках врачей-извращенцев. Но хотя бы не будет страдать.

– «Я снова вижу тебя, край родимый», – прошептал хирург. – Слова, полные бесконечной печали. Словно обращенные к нам, вечным изгнанникам…

Волокин понял, что это было переложение оперы Вагнера для детских голосов. Его действительно исполнял хор «Асунсьон» где-то в соседней комнате. Хотя, возможно, музыка звучала в записи. Совсем рядом. Внезапно ему вспомнился рассказ Петера Хансена, которому под звуки детского хора удалили уши.

Словно подтверждая его худшие опасения, немец прошептал ему прямо в ухо:

– Мой отец был великим исследователем. Он много лет работал в Бухенвальде и Заксенхаузене. Его интересовала выживаемость. Глубинные силы человека, позволяющие ему цепляться за жизнь. Один за другим он удалял органы подопытных и замерял время. Удивительно, как долго сохраняют сознание и продолжают кричать полностью выпотрошенные люди…

По лицу Волокина струился пот.

В комнате послышался другой голос, приглушенный хирургической маской:

– Ты собираешься играть?

– Сейчас иду.

Безумец скальпелем указал на круглый столик:

– А ты знаешь, что ты ставка в нашей игре? Верно, догадываешься?

Хриплый старческий голос смешивался с детским хором. Невесомые голоса. Голоса ангелов. Голоса демонов.

– Мне пора. А не то мои товарищи начнут мухлевать. Знаю я их. Но меня голыми руками не возьмешь…

Он исчез. На мгновение Волокину стало легче. Затем в мозгу замелькали сцены из рассказа Хансена. Как у шведа забавы ради удаляли органы и заставляли его угадывать, что именно удалили. Поступят ли так же с ним? Или станут вырывать органы по одному, чтобы узнать, как долго он продержится?

– Мы играем в покер, – сказал старик. – В «техасский холдем». Ничего необычного. Кроме ставок…

Волокину послышался сдавленный смех.

– Знаешь, что это за ставки? Твои органы, мой мальчик. Мы уже сыграли на твою печень, глаза, гениталии. Ты – наша ставка. Хотя, признаться, ты сегодня в любом случае будешь в проигрыше. А мы получим удовольствие, извлекая свой выигрыш из твоего тела.

Волокин отказывался это слушать. Зловещие комментарии психа. Воздушные голоса дьяволят. Они сделали мне перидуральную анестезию или другой подобный укол. Я ничего не почувствую. Мне не будет больно… Но это слишком слабое утешение. Его тошнило от одной мысли, что его выпотрошат, как кролика. Яйца бросят в кювету из нержавейки. Глаза положат в банку. Он ничего не почувствует, только будет слышать эти сраные голоса, поющие Вагнера. Хотелось кричать, но от страха у него отнялся язык.

– Понял.

– Ложимся.

Послышался стук карт. Потом все стихло. По крайней мере, за игровым столом. Потому что голоса продолжали петь:

Der Gnade Heil ist dem Büber beschienden,

Er geht einst ein in der Seligen Frieden…

И тут Волокина озарило. Он пел эту оду. Пел все два года инициации. Его пронзил страх, когда он вспомнил перевод:

Ты даруешь грешнику Твою Благодать,

И однажды он вкусит покой Блаженных…

Ему тоже будет дарована благодать?

И однажды он вкусит покой блаженных?

Он никак не мог собраться с мыслями. Голое тело обливалось потом. Казалось, с него стекают струи, ручьи, реки пота. Как будто он растворяется в собственном страхе. Тонет в кошмарном сне. Сейчас он проснется. Или появится Касдан. Или…

Снова заскрипели стулья.

– Ханс, тебе сегодня везет…

– Наш друг принес мне удачу.

Он услышал шаги.

Над ним склонилось изборожденное морщинами лицо под хирургической шапочкой.

– Мои товарищи сегодня в проигрыше. У меня много работы.

И он задернул занавеску вокруг хирургического стола.

Когда поле зрения ограничилось белым полотном, Волокин закричал.

На этот раз горло не перехватило.

79

– Я сейчас, – сказал Касдан.

Он вернулся к седану, припаркованному на вымощенной булыжником улочке. Открыл багажник. Вытащил мешок со своим арсеналом. На месте он успеет собрать и проверить оружие. У него дрожали руки. Кружилась голова. Усталость. Голод. А еще возбуждение. Эта операция напомнила ему о временах, когда он служил в антитеррористических подразделениях.

Касдан подошел к внедорожнику Роша. Он задумался, какую же операцию по внедрению можно осуществить на подобной машине. На чудище, которое слышно за километр. И где хиппари находят бабло на такое снаряжение? Но вопросов задавать не стал. Сегодня он их гость. Дипломатический свидетель, которого терпят из милости.

Светало. С трудом. С болью. Словно природа мучилась похмельем. Первые лучи солнца напоминали ломоту в костях, головную боль, скованные движения.

У машины Роша затягивался сигаретой, сунув руки в карманы пуховика. Он походил на морского волка.

– Вам нужна маленькая операция «Энтеббе»[40], – произнес он.

– Точно.

– Вот увидите, у нас это получится лучше, чем у жидов!

Касдана передернуло. Он почуял душок антисемитизма, словно принесенный резким порывом ветра. Роша улыбнулся. И обаяние его улыбки все стерло.

– Я шучу, – сказал он, выбросив окурок. – Мы здесь живем как дикари. Трудно бороться с предрассудками. Да и деремся мы от этого ничуть не хуже. Садитесь.

Роша открыл ему дверцу. Касдан сел в машину положил сумку на колени. Теперь он почуял в старике что-то ледяное. Ту же холодную силу какой иногда обладают экологи, клянущиеся в любви к Земле, что не мешает им ненавидеть человечество.

Мэр выехал из поселка. Перед ними в утреннем свете, как море, раскинулась степь: ни единой преграды, строения, ни следа человеческой жизни – и жизни вообще. Как провести внезапную атаку на такой местности?

Касдан бросил взгляд в зеркало заднего вида и увидел, что за ними по тропе следуют четыре внедорожника. Настоящий кортеж, шумный и пыльный.

– Есть один путь, – сказал Роша, словно прочитав его мысли.

– Путь?

– Колония слишком велика. Они не в силах постоянно держать ее под наблюдением. Мы знаем их слабое место. Расщелину в скалах, через которую мы пройдем незамеченными. Обрушимся им как снег на голову, совсем рядом с крепостной стеной. Как в битве при Фермопилах, только нам проход поможет не защищаться, а, наоборот, нападать.

Касдан взглянул на Роша:

– Вы здесь жили, когда Колонии еще не было?

– Мы видели, как она обосновалась здесь, укоренилась, разрослась, точно раковая опухоль. Сегодня мы наблюдаем за развитием метастаз.

– Что вы называете метастазами?

– Больницу, школы, концерты. Всю ту ложь, которая помогает им усыплять бдительность жителей округи и скрывать Зло.

Касдан подумал о детях, подвергавшихся пыткам. О немыслимых опытах. О Волокине, который прошел через этот кошмар. Кошмар, сросшийся с ним и забытый, чтобы позже проявиться в тяге к наркотикам. А вдруг Воло уже в руках палачей?

Их то и дело подбрасывало на колдобинах, и мотор гневно ревел в ответ. Теперь машины ехали не по тропе, а прямиком через равнину. От окружающего простора у Касдана захватило дух. Он снова взглянул в зеркало. Еще две машины присоединились к колонне. Штурм набирал обороты.

Они ехали уже десять минут. Далеко ли еще до расщелины? Хватит ли ему времени выяснить мотивы своих новых соратников? И понять, насколько им можно верить…

– А у вас, – спросил он, – есть личные счеты с Колонией?

– Конечно. Но это долгая история. Если мы выберемся из переделки, поговорим об этом позже. Тогда вы все поймете.

Роша притормозил и подался назад. Степь была все та же. Зона ничем не отличалась от окружающего пейзажа. Такие же низкие холмы, скалы и впадины. Даже золотистый утренний свет не в силах был скрасить эту пустыню.

Касдан выбрался наружу, пока водители и пассажиры выскакивали из своих машин с оружием в руках. Слышались щелчки затворов. Воздух казался наэлектризованным, как всегда перед неминуемой битвой. Касдан с трудом подавил возбуждение. В глубине души он ликовал. Он не надеялся еще раз в жизни пережить такое.

Он опустил сумку на землю и открыл ее. Вынул чемоданчик с оптической винтовкой. Достал из кармана связку миниатюрных ключей. Отпер оба пружинных замка. Открыл чемоданчик и залюбовался частями, аккуратно уложенными в мягкие гнезда.

Он уже собирался вытащить ствол и оптический прицел, когда предчувствие заставило его поднять глаза. Пятеро мужчин в блестящих пуховиках окружили его с автоматами в руках.

Они целились в него.

Лазерные целеискатели скрестились у него на груди.

Прежде чем он понял, круг замкнулся.

Ему в затылок уперся ствол.

Раздался теплый, бодрый голос Роша:

– Касдан, в каком-то смысле это лучшее, что могло с тобой случиться.

Он не ответил.

Он все еще не понимал.

– Вставай. Медленно. И повернись. Естественно, с поднятыми руками.

Касдан подчинился. Тем временем правда приняла четкие очертания. Такая немыслимая, она вдруг показалась ему очевидной, и он разозлился на себя за то, что не догадался раньше. Встретившись с голубыми глазами Роша, он понял, что его догадка была верной.

Пьер Роша – это Бруно Хартманн.

Хиппи из Арро – всего лишь часовые Колонии.

– Слыхал про короля, которого пригласил другой государь и завел в лабиринт, чтобы посмеяться над ним? – спросил он, встав лицом к Касдану. – Вернувшись к себе, король позвал в гости своего обидчика и оставил его в пустыне. Он сказал ему: «Вот мой лабиринт, в нем нет ни лестниц, ни дверей. Из него ты не выйдешь, ведь у него нет ни границ, ни выходов». Эта степь – мой лабиринт, Касдан.

Он наклонился и обыскал его, забрал девятимиллиметровый «Зиг Зауэр» и бросил одному из своих приспешников. Ощупал щиколотки и нашел «глок-33», «карманный снаряд», который Касдан обычно носил на ноге.

– Граница – это не заграждение. Враги всегда пытались преодолеть ограды Колонии, хотя наши земли начинаются гораздо раньше. И важнейшие ее члены живут за ее пределами. Вечная история с похищенным письмом. Труднее всего найти то, что лежит у тебя под носом. Много лет я охраняю свою Колонию, делая вид, что слежу за ней. На самом деле я слежу за вами, непрошеными гостями.

В голове Касдана снова вспыхнуло озарение. Вильгельм Гетц, выбрав к Рождеству хоралы, первые буквы которых составляли слово «Арро», указывал вовсе не на ближайший к Колонии населенный пункт. Он стремился раскрыть тайну секты. Ее король жил в Арро. Бруно Хартманн, мозг общины, скрывался не за оградами с острыми лезвиями, а снаружи…

– Где Волокин?

– Скоро узнаешь.

– Что вы с ним делаете?

– Успокойся. Твой приезд изменил мои планы. Я решил использовать вас для полезной операции. Охоты на человека. Чтобы поднатаскать детей. Это необходимая ступень агогэ.

– А правила?

– Десять минут форы тебе и мальчишке.

– И что мы выигрываем?

– Несколько минут жизни. Больше мне нечего вам предложить.

Касдан глубоко вдохнул ледяной воздух. Умереть в этой степи, как загнанная дичь, – не такая уж позорная смерть. Все лучше, чем сдохнуть от рака в парижской больнице. Или во сне от разрыва аневризмы.

– Где сейчас Волокин?

– В степи. Если повезет, вы встретитесь и сможете объединить усилия.

Касдан улыбнулся.

Да. Совсем неплохой конец.

Сражаться и умереть бок о бок с Волокиным, как спартанцы.

80

Волокин не понимал, каким чудом он ускользнул.

Почему он цел и невредим.

И почему теперь он бежит по степи в форме колонистов – гимнастерке и штанах из черного полотна и сапогах немецкого производства.

Он бросился бежать, когда его выбросили из внедорожника, как кидают приманку перед охотой.

Бежал, не задавая себе вопросов.

Бежал, озираясь вокруг и прикидывая свои шансы на спасение.

Возделанных полей не видно. Только бесконечная равнина. Лунный пейзаж, весь в кратерах и болотах. Серо-зеленый, зелено-серый, в котором кое-где торчали голые ели, чьи иглы не выдержали порывов ветра. Вдали виднелась линия горизонта. Ровная и жесткая, она наводила на мысль о двух трущихся друг о друга кремнях – небе и земле, которые вот-вот высекут искру.

Он продолжал свой бег. В ушах свистел ветер. Над головой у него кружили грифы. Под ногами потрескивала замерзшая трава. Словно он ступал по тонкому льду озера, хрустящему, как корочка карамельного крема. Этот слой грозил провалиться в любую минуту, и тогда его поглотят темные воды. Но пока лед держался. Как и он сам. Несмотря на раненую ногу. Несмотря на последствия анестезии. Несмотря на усталость и спазмы.

Он бежал. Бросался от скалы к скале. Перебирался через рытвины. Спотыкался о колдобины. Он цеплялся за свой собственный ритм. Собственные ощущения. Ровное дыхание. Ровный шаг. Даже боль в ноге казалась ему ровной. Привычной. Теплой.

Понемногу к нему возвращалась надежда. И тут он подсознательно почувствовал чье-то присутствие. Сбился с шага. Подвернул лодыжку. Укрылся за каменной плитой. Оглянулся назад.

Они были там.

В пятистах метрах слева от него. Плечом к плечу, шеренгой длиной в сто метров. Белые воротники, черные куртки, черные бейсболки. Воло различал их бледные, замкнутые, прекрасные лица. Самым старшим из них не было и двенадцати. У каждого в руках палочка из Acacia seyal. Из дерева тернового венца. Единственный дозволенный способ «касаться мира»…

Они выступали, будто армия на марше, рассекая палочками траву. Невозмутимая армия, выслеживающая, вынюхивающая врага. А еще они были похожи на маленьких колдунов, ищущих воду с помощью своих палочек. Это дети. Они чисты, как совершеннейшие алмазы. Ни пятнышка. Ни изъяна. Ни порока. Но это чистота Зла.

С бешено бьющимся сердцем, обливаясь потом, Воло посмотрел вперед. Там, насколько хватало глаз, простиралась степь. В конце концов он доберется до какой-нибудь деревни. Или до асфальтированной дороги. Но у него не было никакого ориентира. В машине ему завязали глаза. Остатки анестезии в крови, паника, которую он испытал на операционном столе и потом, когда его вышвырнули из внедорожника, мешали ему собраться с мыслями. Он, словно животное, мог только бежать. Нестись, как затравленный олень.

Короткими перебежками Воло продвигался вперед. Он уже не замечал неровностей почвы. Ни острой боли в ноге. Ни порывов холодного ветра. Чувствовал лишь собственный ритм, собственное тепло, образовавшее вокруг него кокон, защищавший его от времени и пространства. У него хватит сил. И ума. Он может спастись. Лучший друг человека – он сам.

Вдруг справа он заметил еще одну группу. Такой же отряд: белые лица, черная одежда. И палочки, свистевшие в воздухе. Неотвратимый марш.

От страха и неожиданности у него закололо в боку. Он оступился. Ударился лицом о склон и уткнулся в мох, который здесь сменил низкую траву. Сдерживая стон, поднялся и уперся в горизонт полными слез глазами. Ему стало еще страшнее. Впереди, в нескольких сотнях метров, степь обрывалась. Скалистый обрыв лишал его всякой надежды.

Продолжение очевидно. Две группы детей соединятся и, неумолимо продвигаясь, прижмут его к обрыву. Волокин прикинул другой вариант. Они наверняка безоружны. И это всего лишь дети. Хватит трех оплеух, чтобы прорвать оцепление и броситься в обратную сторону. Все просто. Но дети свяжутся со взрослыми охотниками, расскажут о его местонахождении, и все будет кончено. Больше ему не выдержать. Его терзает раненая нога. Грудь разрывается от нехватки воздуха. Голову словно стянул раскаленный обруч.

Ему нужна передышка.

Укрытие.

Спасение явилось в виде каменистой площадки слева от него.

Болото, из которого выступали сотни острых скал.

Волоча ногу, слившись со склоном, он добрался до природного святилища. Оно не было болотом, как ему показалось сначала. Просто промерзшая земля, откуда будто росли торчащие камни, покрытые лишайником. Словно узкие головы, перемазанные зеленоватой ряской, вынырнули из пруда. Воло выбрал скалу больше метра высотой, накренившуюся в сторону обрыва, и принялся рыть яму. Идея, если это можно назвать идеей, заключалась в том, чтобы спрятаться под камнем, даже если для этого придется весь день жрать землю.

Он рыл и рыл нору.

Пальцы кровоточили. Ногти были ободраны. Он задыхался. Земля замерзла. Голова кружилась от металлического запаха лишайника. Наконец пещерка стала достаточно просторной, чтобы поместиться в ней. Он разбросал вырытую землю вокруг скалы. А еще он сохранил замерзший кусок мха примерно в квадратный метр величиной, чтобы сделать себе маскировочное одеяло. Забравшись в яму, натянул на себя лишайник и ощутил глубокую связь с кабанами, на которых охотятся на Корсике.

Он ждал.

Время измерялось ударами сердца.

Подступавшим холодом.

Ничего не происходило.

Но он ждал.

Он слился с землей. С тенью. Ему хотелось раствориться в пустоте. Не существовать. Не дышать. Чтобы демоны прошли мимо, позволив ему броситься в обратную сторону.

Вдруг послышались удары.

Деревянные палочки стучали по траве, по камням.

Дети с криками рассыпались в разные стороны.

Воло сжался в комок. Забился в свое укрытие. Он ощущал вибрации палок, которыми дети обшаривали все вокруг. И представлял себе, как они осматривают каждую скалу, обходят вокруг каждого камня, разгребают землю и мох. Ему не спастись.

Вдруг в его яму пробился луч света.

Моргнув, он увидел на фоне неба маленькую фигурку.

Не раздумывая, протянул руку.

Затащил мальчишку в пещеру.

И прежде чем тот закричал, ударил его.

И снова ударил.

Пока не ощутил, как тот обмяк у него на руках.

Воло схватил свою единственную защиту, кусок лишайника, и натянул на себя, будто саван. Рядом он ощущал тепло потерявшего сознание мальчика. И думал, что круг его расследования замкнулся. Теперь он бьет детей. Не исключено, что ему придется их убивать, чтобы выжить самому.

Невозможно определить, сколько времени прошло.

Но больше никто не нашел его в этой норе.

Со всеми предосторожностями он отодвинул мох и выглянул наружу.

Никого.

Тогда он высунул голову и огляделся.

Никого.

Он выбрался из пещеры по пояс, вытянул шею и осмотрел всю равнину.

Действительно никого.

Дети ушли.

Пока ему ничто не угрожает.

Он выбрался из ямы и вытащил за собой ребенка.

Оглушенного, но живого.

Он обыскал его. Ни оружия, ни рации.

Ничего, что могло бы ему сейчас пригодиться.

Он спрятал мальчишку под скалой, помолился, чтобы тот еще долго не приходил в себя. И побежал в сторону восходящего солнца.

Охота продолжалась.

81

У Касдана не было шансов.

Шестьдесят три года.

Сто десять килограммов измученной плоти.

Напичканной успокоительными и антидепрессантами.

Изнуренной голодом, усталостью и страхом.

Мертвый груз против шайки психов в расцвете сил, на машинах и с штурмовым оружием.

Касдан шел вперед. Шел, как когда-то в Камеруне продирался сквозь джунгли, направляясь в Нигерию. Он шел как робот, со смутной надеждой на свой козырь: постоянные утренние пробежки, благодаря которым он сделает рывок, когда станет по-настоящему жарко.

Пока он пытался сориентироваться. Солнце поднималось справа от него, на востоке. Как ему показалось, они ехали сюда по прямой от самого Арро, расположенного к югу от Колонии. Значит, сейчас он идет в сторону «Асунсьона». И это не так уж плохо. Хартманн, он же Роша, примет в расчет его умение ориентироваться на местности и стремление оказаться подальше от кошмара – Колонии. А он шагает как раз в противоположном направлении. Эта маленькая хитрость дает ему преимущество…

Он решит, что делать, когда завидит ограду. Но сражаться на подступах к «Асунсьону» определенно лучше, чем посреди степи. Лучше уж держаться поближе к стенам, зданиям, людям, чем в одиночку бежать по равнине.

Он взглянул на часы. Десять минут форы давно истекли. Где же враг? Сбился со следа? Не так уж трудно разделиться и прочесать равнину в разных направлениях. Скоро, очень скоро один из внедорожников сядет ему на хвост. Подумав об этом, он огляделся вокруг и почувствовал, как безнадежно сжалось сердце. Голая, совершенно плоская степь. На этой поверхности, насколько хватало глаз, негде было укрыться.

Послышался шум мотора.

Сначала неясное урчание, как от пролетающего над головой самолета, затем рев машины, которая преодолевала ухабы и рытвины, не снижая скорости. Касдан оглянулся. В его сторону в облаке пыли и вырванной травы ехал черный внедорожник.

Касдан улыбнулся при мысли о неравенстве сил.

Самое время выложиться по полной, старина.

Он прибавил шагу, как делал это каждое утро в Венсенском лесу. Сначала не очень быстро, чтобы разогреться. На это ушло не слишком много времени. Он успел размяться раньше. Касдан перешел на вторую скорость, потом на третью.

Когда машина оказалась у него за спиной, Касдан несся вперед, чувствуя, как слаженно крутятся все шестеренки его тела. Он услышал рев мотора. Машина мчалась напролом через ямы и скалы. Он видел, как приближается ее тень… Сделал резкий поворот и еще прибавил шагу. Снова метнулся в сторону. Но эта игра в кошки-мышки долго не продлится. Ничто не могло задержать машину. Несмотря на рельеф местности, она легко следовала за ним по пятам.

Рев мотора послышался совсем рядом. От преследователя его отделяло не больше метра. Он опять, как танцор, отпрыгнул вправо. Потом влево. Бросил взгляд назад. То, что он успел заметить между двумя вдохами, предвещало скорую развязку. На подножке машины, привязанный ремнем к раме на крыше, стоял мужчина. В руках у него было что-то вроде удочки. Касдан снова повернул направо. И еще раз направо. Чтобы обмануть противника. Оглянувшись, он убедился, что удочка была чем-то вроде палки с закрепленным на ней лассо. Вроде тех, которыми пользуются монгольские всадники, когда ловят своих лошадей. Охотником оказался Роша-сын.

Касдан выдохся. Беда была даже не в пылающих легких. И не в том, что он хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Хуже всего была навалившаяся на него невероятная усталость. Он исчерпал все силы. Превысил свой лимит.

В этот миг, чувствуя близость конца, Касдан сжал плечи, как будто хотел помочь охотнику. Его стянуло лассо. Машина сбросила скорость. Лассо сдавило ему живот, прижав руки к бокам. Повинуясь порыву, Касдан внезапно повалился на землю. Сто десять кило – это не шутка. Его падение застало охотника врасплох. Лассо резко натянулось и потащило за собой Роша-сына. Касдан рассчитывал, что он выпустит палку из рук. Но тут же понял, что парень к ней пристегнут. Их обоих, неразрывно связанных, увлекла за собой машина. Внедорожник остановился, лишь проехав по инерции много метров.

Он услышал задыхающийся голос:

– Освободите меня, бога ради!

Он поднял глаза. Скосил их в сторону. Из машины выпрыгнул мужчина. Обогнул ее и с ножом в руках поднялся на подножку, чтобы освободить Роша. И только в это мгновение Касдан сообразил, что еще он может предпринять.

Освободившись от ремня, Роша с лицом, искаженным яростью и удушьем, бросился на Касдана, так и не выпустив из рук свой шест. Его шатало, словно боксера, только что получившего прямой удар в печень. Когда он поравнялся с Касданом, тот выбросил ноги вперед и со всей силы ударил его в пах, так что мужчина согнулся от боли. Касдан встал на колени. Он не стал тратить время на то, чтобы освободиться от лассо. Вытянул руки, вцепился в отвороты пуховика и пригнул охотника к себе. Откинув голову, он нанес ему страшный удар по переносице. Роша-сын с воплем изогнулся. Из разбитого носа хлынула кровь, но Касдан, не выпуская пуховик, запустил под него руку. За пояс был засунут пистолет в кобуре на липучке. Он вырвал оружие. Не сомневаясь, что пистолет заряжен и снят с предохранителя, нажал на спуск. Выстрел отбросил врага на два метра.

Все длилось считанные секунды. Тело Роша заслоняло обзор, и двое других ничего не видели. Теперь, когда Касдану ничего не мешало, он стрелял снова и снова. Одна из пуль задела того, что с ножом, и он крутанулся, как рыба, заглотнувшая крючок. Окна машины разлетелись вдребезги, когда она наконец отъехала.

Касдан, так и не освободившийся от лассо, выстрелил в машину, рванувшую вперед, подняв вихрь травы и пыли. И, почуяв опасность, обернулся, крепко сжимая оружие. Выпустил три пули по сыну Роша, которому удалось подняться. Того снова отбросило на несколько метров с зияющей обугленной раной в груди. Вокруг была все та же необъятная голая равнина, но теперь Касдан чувствовал в себе неиссякаемый источник силы, пылающий кратер, готовый изрыгнуть лаву в любого, кто станет у него на пути.

Ударник щелкнул по пустому барабану. Касдан отбросил оружие. Высвободил руки. Сбросил лассо. Это заняло несколько десятков секунд. Тем временем тот, кого его пуля только задела, поднялся и вытащил пистолет. Как сквозь красную пелену, Касдан разглядел свой единственный шанс на спасение. Большой камень в траве между ним и его противником. Он рывком поднял камень, чтобы ударить им нападавшего. Тот уже целился в него. Все кончено. Но противник, вместо того чтобы нажать на спуск, инстинктивно втянул голову в плечи. Роковая ошибка. Камень расколол его череп, как яйцо.

Касдан упал навзничь, коснувшись земли даже раньше, чем его жертва. Тот пошатнулся, прежде чем рухнуть с раскроенной головой.

Тишина.

Порывы ветра.

Стук в висках.

Не раздумывать. Не анализировать. Подчиниться животному инстинкту. Он поднялся на ватных ногах. Первый рефлекс. Забрать у трупа оружие. Второй рефлекс. Поискать обоймы в карманах у убитых. Заодно подобрать автоматический пистолет Роша-сына. Краешком сознания он определил модели. «Беретта-М9» из нержавейки с трехточечным прицелом. USP-45 «Хеклер&Кох» с тактическим фонарем и лазерным целеискателем. Он засунул оружие за пояс.

Третий рефлекс. Бежать.

Водителю удалось скрыться. Скоро они вернутся. Униженные. Разъяренные. Опьяненный победой, Касдан бросился вперед. Горизонт подрагивал у него перед глазами.

Что теперь? Человеческий разум пришел на смену звериному инстинкту. Он задумался. Вопреки себе. Вопреки всему. И заметил перемену. Равнина не была такой бескрайней, как ему показалось. Напротив, она обрывалась в нескольких сотнях метрах от него. Под скалистым обрывом, вероятно, располагалось нижнее плоскогорье, где раскинулись поля Колонии.

Касдан понял еще кое-что. Тогда в машине Роша ему не солгал. Проход действительно существует. Трещина в хрупком известняке. Фермопильское ущелье. Надо разыскать скалистую террасу, на которую выходит эта расщелина, и спуститься на другое плоскогорье, а если повезет, найти временное укрытие.

Заметив обрыв, он без видимой причины свернул направо, а не налево. Продолжая бежать, почувствовал, что почва под ногами уже другая. Трава сменилась голой скалой. Сероватое плоскогорье, изрезанное венами травы и усеянное каменными плитами, подобными огромному мегалитическому памятнику, своего рода Стоунхенджу, но образовавшемуся по естественным причинам.

Наверняка расщелина начинается где-то здесь.

Сбавив шаг, он продолжал бежать, оступаясь на неровной почве. Каким-то чудом через несколько метров он обнаружил известковый раскол. Тот оказался широким, по крайней мере вначале. Затем, ближе к краю скалы, он сужался.

Касдан спустился в него, разглядев на одной из стен природные ступени.

Через несколько минут Касдан коснулся дна. В прямом смысле слова. Он спустился по склону не меньше чем на двадцать метров. Поднял глаза. Обе стены были неровными, местами они сближались, потом расступались, но здесь, внизу, туннель сохранял постоянную ширину около трех метров.

Касдан двинулся вперед, еще не зная, угодил ли он в ловушку или нашел проход, который позволит ему незаметно подобраться к Колонии. Или просто укрытие, чтобы дождаться ночи.

Он шел. Ему хотелось хотя бы испытать свою интуицию. Убедиться, что проход действительно ведет к нижнему плоскогорью, туда, где находится «Асунсьон». Возможно, его внимание ослабло, потому что он чувствовал себя в укрытии. Или усталость дала о себе знать. Но когда за спиной послышался шум, было уже поздно.

Через секунду он лежал на земле.

Ничком, раскинув руки, не успев даже коснуться своего оружия.

Следующее мгновение показалось ему вечностью.

Он почувствовал, как в спину ему уперлось колено и что-то острое укололо затылок.

Кто-то шепотом выругался.

Хватка ослабела.

Касдан приподнялся на локтях и через плечо бросил взгляд назад.

Позади стоял Волокин.

В сапогах. Ноги расставлены. Лицо зеленоватое.

Одетый в форменную полотняную гимнастерку и штаны, с первобытным копьем наперевес. Палкой, к концу которой шнурком был привязан кремень. Лицо покрыто зеленым лишайником, придававшим его глазам сходство с двумя изголодавшимися призраками.

Невероятно жалкий, но живой.

Касдан улыбнулся.

С их командой Колонии так просто не справиться.

82

Он не успел додумать эту мысль до конца, когда сверху донесся рев двигателей. Машины. Одна, две, может быть, три. Захлопали дверцы. На краю расщелины послышались шаги. Их обнаружили. Поймали в ловушку на дне прохода.

– Касдан!

Голос Хартманна отдавался от скал. Низкий. Уверенный. Но изменившийся. Гнев. Ненависть. Волнение. Главарю уже сообщили о смерти сына.

– Отвечай! Мы знаем, что вы здесь!

Касдан молчал, наблюдая за ошеломленным Волокиным.

Хартманн расхохотался.

Касдан представил, как этот смех сверкает в лучах солнца.

– Думаешь, я оплакиваю сына? Думаешь, его смерть причинила мне боль? Мой сын стал жертвой, и это ждет всех нас! Мы не в счет. Мы – первопроходцы. Предтечи. Естественно, что мы будем принесены в жертву. Мы служим логичному и необходимому прогрессу!

В точности те же слова Ханс Вернер Хартманн произнес перед американским психиатром в 1947 году в Берлине. Сын унаследовал безумие отца.

– Касдан!

Чилиец обращался только к нему. Как к старшему. Этим следовало воспользоваться. Поддерживать диалог с безумцем, пока Волокин очухается.

Касдан схватил парня за плечи. Покрытое зеленоватым мхом лицо напоминало жевательную резинку с хлорофиллом.

Он вытащил «Хеклер&Кох», вложил Волокину в руку. Взял снятые с трупов обоймы и рассовал по карманам его гимнастерки. Без единого слова указал на проблеск света у них над головой. Лезь наверх. И выразительным жестом пояснил: я буду заговаривать зубы этому психу.

Волокин заткнул оружие за пояс и бросился к скалистой стене.

В тот же миг наверху послышалось шипение. Они застыли. Переглянулись. Последним, что они видели, были их искаженные лица. По расщелине расползлось облако дыма. Потом второе. Третье. Слезоточивый газ. Классический прием, чтобы выкурить добычу из норы.

Касдан отступил. Застегнул куртку. Спрятал лицо в воротник и задержал дыхание. Со слезящимися глазами он отошел подальше от ядовитых испарений, надеясь, что Волокин уже взбирается наверх под прикрытием беловатого дыма.

Следя за туннелем, Касдан заметил еще одно преимущество. Воздух в его вертикальной части сгустился от дыма. В нем стали видны следы лазерных целеискателей. Косые красные лучи обшаривали колодец, нащупывая своих жертв. Тем самым выдавая расположение стрелков на поверхности.

Их было четверо, однако полагаться на это не стоило. Там могли быть и другие стрелки, но с оружием без лазерного прицела. Он снова отступил, на мгновение пораженный прекрасным зрелищем. Красные лучи казались струнами величественной багровой арфы. Вот-вот из нее польется волшебная музыка…

– Касдан!

Трудно было дышать. Он уже ничего не видел. Из последних сил прислушивался, дожидаясь выстрелов, которые станут сигналом, что ему пора подниматься наверх.

– Давай договоримся! – задыхаясь, выкрикнул он.

Снова послышался крик Хартманна.

Громкий, как удар цимбал.

– О чем договариваться? И с кем? Все кончено, Касдан. Вы были для нас этапом. Испытанием, ниспосланным Господом. Последним перед победой.

– Какой победой?

– У нас теперь есть крик, Касдан. Отец, Сын и Крик. Вот наша Троица!

Касдан пошатнулся. Веки горели. Горло жгло. Выбраться отсюда. Подняться наверх прежде, чем он потеряет сознание.

– Ты понимаешь красоту замысла, Касдан? Убивать одной лишь силой голоса. Отпечаток чистоты в вашем ничтожном мире. Отметина благодати среди вашей мерзости! И сама ваша неспособность понять станет для нас наградой! Знаком вашего ничтожества!

Куда подевался Волокин?

Неужели их там так много, что нечего и думать об атаке?

– Мы помогаем рождению Нового Человека, Касдан! Пора уступить ему место! Это простейший закон эволюции. Все, что произошло раньше, – лишь пролог. Выходите оттуда и падите ниц! Вы должны принять участие в неумолимом движении нашего прогресса! Склонитесь перед волей Божьей!

Касдан упал на колени. По лицу струились слезы. Горло сдавило удушье. Все его тело горело, как в печи. Через несколько секунд он отключится. Волокин. В глубине сознания стонал голос. Волокин… Уже не зов, а мольба…

В первый раз.

Со скалистой стеной трудностей не возникло. Он взобрался по ней за несколько секунд. Теперь от поверхности его отделяло всего два метра. А значит, и от стрелков. Воло сидел в позе обезьяны, упираясь ногами в выступ стены, руками уцепившись за другой выступ.

В первый раз.

Впервые ему придется пустить в ход оружие. Настал час применить на практике те навыки, которые он без конца отрабатывал перед зеркалом. С пустой обоймой, с закрытыми глазами. Сколько их там? Многих ли он подстрелит, прежде чем сам получит очередь?

Он перебрался повыше. Один метр до поверхности. Снова уцепился за стену, как обезьяна. Одной рукой вытащил свой «Хеклер&Кох». Передернул затвор. Снял с предохранителя. Забыл помолиться. Сосчитал до трех.

Раз, два…

Он выскочил из расщелины, покатился по траве и встал с подгибающимися коленями, с одного взгляда оценив обстановку. Пятеро противников. Плюс Хартманн. Двое с одной стороны расщелины. Трое с другой. Вожак склонился над колодцем, выкрикивая бредовые фразы. Столб дыма вырывался из расщелины, словно из пекла. Прежде чем они спохватились, Волокин пригнулся. Поднял сжатые кулаки под углом сорок пять градусов. Вдохнул. Задержал дыхание.

Дважды нажал на спуск.

Один из ублюдков упал, выпустив из рук винтовку.

В долю секунды Воло сообразил, что эффект неожиданности не исчерпан и можно сыграть на нем еще раз. Он повернулся. Вдохнул. Задержал дыхание. Выстрелил. Нажал на спуск два раза. Потом еще один. Второй подонок повалился на землю. Хартманн исчез.

Рассекая клубы дыма, воздух прорезала очередь. Русский нырнул в траву, опустив руки. Пальцы еще дрожали от отдачи. Одним махом он сел на корточки. Десять лет муай тай не прошли даром. Поднял руки. И снова открыл стрельбу. Один, два, три выстрела. Сквозь дым увидел, как слева от него сраженный враг повернулся вокруг своей оси. Один из них выстрелил. Воло, не двинувшись с места, стал отстреливаться. Раскаленный пистолет обжигал ладонь. Один из двух противников упал. Второй палил из автомата. Воло отступил за внедорожник.

Дым. Тишина. Он не был уверен, но, похоже, он поразил последнюю цель. Мелькнула смутная мысль. Где Хартманн? Сквозь красную пелену он разглядел выдвинутый затвор. Обойма пуста. Одним щелчком он сбросил ее. Вынул новую. Вставил ее в рукоять.

Услышав шаги, оглянулся. С другой стороны расщелины за завесой едкого дыма двигались тени. Не меньше двух гадов еще на ногах. Охранник и сам Хартманн. Мозг пронзила мысль: Касдан? Еще двое засели за вторым внедорожником. Время поджимает, подумал он. Они вызовут подкрепление. Залягут. Застанут его врасплох.

Он вышел из укрытия. Нажал на спуск. Вдохнул. Снова нажал. Вдохнул. Он стрелял вслепую, надеясь заставить противника выдать себя. Чтобы увидеть их. Локоть, череп, край капота. Он прицелился и тут же выстрелил.

В ответ разлетелись фары его внедорожника. Ветровое стекло. Зеркала. Он сел на землю, прислонившись спиной к колесу. Осколки сыпались дождем.

Двое мерзавцев.

С штурмовыми винтовками.

Ему не выбраться.

А Касдан?

Он как будто расслышал треск рации. Они вызывали остальных. Взревел мотор. Ублюдки хотят уйти. Волокин поднялся из-за машины и увидел всю сцену. Все произошло в один миг. Внедорожник, за рулем которого сидел Хартманн, сорвался с места. Его подручный целился в Волокина из винтовки. Касдан выскочил из задымленной расщелины, как черт из табакерки.

Подручный заметил Касдана. Прицелился в него. Взвел курок. Выстрелил. Раздался щелчок. Осечка. Волокин понял, что Бог на их стороне. Он поднял свой пистолет. Нажал на спуск. Снова щелчок. Бог ни на чьей стороне. Две осечки в одну секунду. Волокин увидел, как Хартманн развернулся, направив машину на Касдана, который тоже вынимал оружие. Перед несущимся на него внедорожником Касдан едва успел отскочить, выпустив пистолет из рук. И заорал. Волокин не сразу понял, что случилось. Отпрыгнув, легавый нарвался на боевой нож, который выставил подручный, отбросив винтовку. С ножом в паху Касдан обернулся, схватил нападавшего за голову и изо всех сил вцепился в нее зубами, вырвав кусок скальпа.

Оба повалились на землю. Нож выпал из раны. Началась потасовка. Чья-то рука схватилась за нож. Рука Касдана. Он всаживает нож в горло противника. Из раны толчками бьет кровь. Убитый наваливается на Касдана.

Схватка заняла не больше пяти секунд. Волокин не двинулся с места. Ошеломленный. Опустошенный.

Пытаясь сбросить с себя труп, Касдан крикнул:

– Тачка!

Воло наконец очнулся. Отшвырнул пистолет и метнулся к другому внедорожнику. Не дать Хартманну скрыться. Разбить его машину, даже рискуя разбиться самому. Ключ был в зажигании. Он как раз собирался его повернуть, когда страшный удар отбросил его на ветровое стекло. Хартманну пришла в голову та же идея. Он только что врезался в его машину.

Русский попытался выбраться из салона. Не вышло. Дверцу заклинило. Сквозь стекло он видел ползущего по красной траве Касдана. Видел, как покрытый кровью Хартманн выходит из внедорожника с «береттой» в руках. Как приближается, из последних сил целясь в НЕГО.

Волокин включил задний ход. Ничего. Что-то заело. Прочитал надписи на коробке скоростей. Через секунду Хартманн будет здесь со своим пистолетом. Выстрел. Стекло пошло трещинами. Волокин заорал. Приборная доска залита его кровью. Кровь смешалась с осколками. Кровь повсюду, на ветровом стекле и сиденьях. Его кровь. Его смерть.

Секунда обернулась вечностью.

И словно перевернулась.

Нет, он не убит.

Даже не ранен.

Стекло пробито. Сквозь него влетела голова Хартманна. Вернее, половина головы.

Позади люди в черных комбинезонах. Бронебойных жилетах. Шлемах. С штурмовыми винтовками. Снайперы антитеррористических подразделений. Их прицелы поблескивали на солнце, словно льдинки.

Оторопевший Волокин засмеялся. У него на лице осели ошметки мозгов. Щеки порезаны осколками. Он хохотал. С развороченной головой Хартманна на коленях. Чудовище издохло. Волокин баюкал его в своих кровавых объятиях.

Через несколько мгновений он оказался снаружи. Люди из «Антитеррора» и спецназовцы извлекли его из машины, будто тунца из консервной банки. Он проковылял к Касдану, над которым уже хлопотали спасатели. На лице у того кислородная маска.

Человек в черном комбинезоне, с поднятым прицелом, со смехом говорил:

– Вы были нашими лошадками. Нашими троянскими конями.

83

Дети пели, и их голоса были словно речные струи.

Текучие и гибкие, веселые и живые.

Каждый слог хранил изначальную свежесть, тайную и трепещущую. Латинские слова текли из их уст, как невидимые частицы, напитанные покоем.

Акупунктура для души.

Бальзам для сердца.

Когда антитеррористические подразделения захватили центр Колонии, Касдан и Волокин последовали за ними. Как-никак, это было их расследование. Их победа. Даже если теперь уголовный отдел и группа вмешательства взяли дело в свои руки и вошли в Зону чистоты, как завоеватели.

Люди в черных комбинезонах бежали. Распахивали двери. Вздымали штурмовые винтовки. Это походило на молчаливый грабеж. Ни единого крика, никакого сопротивления. Потому что враги безоружны и на их куртках нет пуговиц.

Когда солдаты разворачивались вокруг центрального символа Колонии – повернутой к небу ладони, – Касдан и Волокин одновременно услышали голоса.

Они доносились из консерватории. Касдан и Воло направились к деревянному строению рядом с церковью, пока антитеррористические подразделения, спецназ, скалолазы и снайперы продолжали свое нашествие.

Касдан и Волокин осторожно открыли двери.

Измученные, окровавленные, обессиленные, они рухнули на скамьи из светлого дерева.

Было десять утра.

И сегодня, двадцать восьмого декабря, как и в любой другой день, хор репетировал.

Касдан по прозвищу Дудук слушал «Мизерере», чувствуя, как сливаются в нем два не таких уж далеких потока: усталость и волнение. «Мизерере» Григорио Аллегри звучало в церкви и в его душе, врачуя тело и утешая сердце.

«Мизерере».

Единственная заупокойная молитва, достойная этой истории.

Касдан больше не пытался соединить все фрагменты мозаики. Понять, как они с Волокиным остались в дураках. Заложниками подпольного и тайного вмешательства ПСВР. Французские граждане, послужившие силам полиции предлогом для проведения молниеносной операции. Скоро им придется давать объяснения, и тогда неприятностей не оберешься. Но дело уже сделано. Французское государство освободило своих подданных.

Касдан улыбался. Сама мысль, что их спасли придурки вроде Маршелье, Рена и Симони, была смехотворной. А если вспомнить, что их дергали за веревочки, издалека и втайне от них, то лучшей – или худшей – шутки и не придумаешь.

Но какая теперь разница. Бруно Хартманн и его ближняя охрана нейтрализованы. Убиты. Ранены. Задержаны. Что касается безумных врачей, офицер полиции Седрик Волокин будет рад дать против них показания. Пусть даже он видел их только в хирургических масках.

Наверняка удастся доказать и другие преступления. Обнаружат установки, приборы, специально оборудованные места, служившие для истязания детей и подростков. Не говоря уже о том, что очень скоро официальные следователи отыщут за стеклами оранжерей таинственный источник богатства секты. Они без труда найдут и лаборатории по переработке мака, раскроют сети сбыта наркотиков. Не исключено, что обыски позволят получить письменные доказательства этой совершенно незаконной торговли.

Что касается людей, будут собраны показания сотен свидетелей. Каждое звено цепи отделят, всех допросят, нуждающимся окажут психиатрическую помощь. Найдутся и следы похищенных детей. Доказательства того, что они побывали в Колонии, – законсервированные в формалине органы, экспонаты страшного музея.

Что до определения «изуверская секта», Колония подходит под него по всем статьям. Когда разоблачат ее главарей, будут назначены опекунские органы и начаты судебные процедуры по ликвидации. Прежде чем удастся навсегда покончить с этим кошмаром.

В отношении недавних убийств появится возможность сопоставить следы обуви и частицы дерева, обнаруженные на каждом месте преступления, с обычаями секты: со старинной обувью детей, с их привычкой «ощупывать землю» палочками из акации. Как знать, не удастся ли найти среди ребятишек непосредственных участников убийств Вильгельма Гетца, Насерудина Саракраматы, Алена Манури, Режиса Мазуайе…

Оставался главный вопрос. Что на самом деле задумал Хартманн со своими приспешниками? Теракт? Бруно Хартманн, склонившись над задымленной расщелиной, перед смертью разглагольствовал об убийстве «одной лишь силой голоса», об «отпечатке чистоты в вашем ничтожном мире». Да. Немец готовил бойню под знаком крика.

Вспомнив о секте «Аум Синрике», отравившей зарином токийское метро, Касдан представил себе убийственный вопль, отдающийся в переходах метро парижского. Смертоносное эхо, отраженное тысячами керамических плиток и разрывающее барабанные перепонки жертв.

Дети продолжали петь.

Этот был тот знаменитый фрагмент, когда мелодия, которую ведет солист, возносится над хором, задевая самые чувствительные струны в сердце слушателя. Как и в первый раз, к глазам Касдана подступили слезы. Детские голоса подхватывали душу, как нежные пальцы приподымают спинку котенка, легко и мягко…

Касдан больше не думал.

Побоище сковало его мысли. Только тело откликалось, упивалось этим многоголосьем, подобным сводам монастыря, погруженного в молитву. Он наблюдал за лицами хористов: соединив свои голоса, они уже ничего не боялись. Все были одеты в куртки и штаны из черного полотна. Их просветленные, спокойные черты несли в себе отзвук небесного эха. Словно могли передать тишину небес…

Единственные слушатели этого нереального концерта, Касдан и Волокин, очарованные, завороженные, растерянные, утратили дар речи. Едва дышали.

Но сквозь пение они, не советуясь, даже не глядя друг на друга, слышали нечто другое.

Тайну тайн.

Среди эти ангельских голосов один-единственный скрывал страшную силу.

Среди этих детей только один владел смертоносным криком.

Который?

Примечания

1

Пьер Meндес-Франс (1907–1982) – премьер-министр Франции в 1954–1955 гг. и министр иностранных дел в 1954 г.

2

Всемирная кухня (англ.).

3

Miserere (лат.) – помилуй (меня, Боже), начало покаянного псалма.

4

«Зажги мой огонь» (англ.).

5

«Я видел иглу, я видел ад / Все мы в душе наркоманы / Но каждый нарик похож на закат…» (англ.)

6

Усек? (ив.)

7

Пс 50:16.

8

Дети-убийцы (англ.).

9

Обслуживание номеров (англ.).

10

Перевод Л. Зониной.

11

Пс 50:6.

12

Лично (англ.).

13

Зд.: справочник (англ.).

14

Имеется в виду фильм «Ей повсюду мерещатся гномы!» (Франция, 1982, режиссер Жан-Клод Зюссфельд), поставленный по одноименной пьесе.

15

«Ночь и туман» – директива Гитлера, разрешавшая похищение противников нацизма на всех оккупированных территориях (1941). Французский документальный фильм «Ночь и туман» (1955) посвящен Освенциму.

16

Жилой комплекс «Хижина дяди Тома», построенный по проекту архитектора-неоконструктивиста Бруно Таута в берлинском районе Целендорф (1926–1931).

17

В фильме Роберто Росселлини «Германия, год нулевой» (1948) мальчик пытается выжить в разрушенном Берлине.

18

Понял? (ит.)

19

«Власть цветам» (англ.) – лозунг хиппи, «людей-цветов».

20

«Слезы вместо страхов» (англ.).

21

«Первичный крик» (англ.).

22

«Носферату. Симфония ужаса» – фильм немецкого режиссера Фридриха Вильгельма Мурнау, снятый в 1921 г. по роману Брэма Стокера «Дракула».

23

Как прикажете, мой господин! (нем.)

24

Амиши – члены секты, основанной священником Якобом Амманом в Эльзасе. Придерживаются традиционного образа жизни, по возможности отказываются от технических средств, связывающих их с внешним миром.

25

Быт 12:1.

26

Господь на небе, я на земле (исп.).

27

Сотворенным вне мира (лат.).

28

Пс 50:12.

29

Французский художник (1928–1962), еще в юности решивший, что основной темой его будущих работ станет небо. Писал монохромные картины в основном синего и голубого цвета. Запатентовал синюю краску IKB (International Klein Blau – Синий Кляйн Интернасьональ).

30

Благотворительное воспитательное общество «Асунсьон» (исп.).

31

Гексагоном иногда называют Францию: она похожа на шестиугольник и граничит с шестью странами.

32

Французская туристическая компания Club Méditerranée, владеющая сетью отелей в разных странах.

33

«Слава в вышних Богу» (лат.).

34

2 «Стояла мать скорбящая» (лат.).

35

«Небесные врата» (англ.).

36

Суета сует (лат.).

37

Ек 1:17.

38

Героическое фэнтези (англ.).

39

Чогори (К2) – вторая по высоте горная вершина после Эвереста.

40

Операция «Шаровая молния», или «Йонатан», – рейд особых подразделений армии обороны Израиля для освобождения захваченных в 1976 г. пассажиров самолета компании «Эр Франс», севшего по приказу террористов в аэропорту Энтеббе в Уганде.

Content

Жан-Кристоф Гранже
Мизерере

I Убийца

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

II Палачи

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

III Колония

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

Примечания