Жан-Кристоф Гранже

Багровые реки

(Пурпурные реки)

Присцилле посвящается

I

1

«Ga-na-mos! Ga-na-mos[1]».

Пьер Ньеман, судорожно сжимая рацию, глядел сверху на толпу, спускавшуюся по бетонным ступеням Парк-де-Пренс[2]. Тысячи разгоряченных лиц, светлых бейсболок и вызывающе ярких шарфов текли вниз буйным пестрым потоком. Словно вихрь конфетти. Словно легионы обезумевших демонов. И все тот же неумолчный вопль в три пронзительные тягучие ноты: «Ga-na-mos!»

Ньеман, стоявший на крыше начальной школы, напротив стадиона, отдал по рации приказ третьей и четвертой бригадам РСБ[3]. Полицейские в темно-синих мундирах и черных касках споро занимали позиции, прикрываясь пластиковыми щитами.

Классический метод. По две сотни человек у каждого выхода со стадиона плюс заслон из эрэсбешников, чья задача – не позволить фанатам команд-соперниц столкнуться, сойтись или даже заметить друг друга…

Нынче вечером, по случаю матча «Сарагоса» – «Арсенал», единственной игры в этом году, когда в Париже за победу боролись две нефранцузские команды, на стадион прислали более тысячи четырехсот полицейских. Проверка документов, личный досмотр и охрана сорока тысяч болельщиков, приехавших из обеих стран. Старший комиссар полиции Пьер Ньеман был в числе ответственных за данное мероприятие. Подобные операции не входили в его обязанности, но этот полицейский со стрижкой ежиком любил такие «разминки». Надзор и лобовые столкновения. Без протоколов и другой процедурной тягомотины. В каком-то смысле это отсутствие формальностей грело ему душу. И потом, ему нравился боевой дух, сплачивавший в такие минуты его «армию на марше».

Первые ряды болельщиков уже спустились до нижней площадки, их можно было видеть между бетонными опорами стадиона, над выходами H и G. Ньеман бросил взгляд на часы. Еще четыре минуты – и толпа, оказавшись снаружи, вырвется на шоссе. Вот когда возникнет опасность встреч, стычек и драк. Полицейский набрал побольше воздуха в грудь. Октябрьская ночь дышала угрозой.

Две минуты. Ньеман машинально обернулся и увидел вдали площадь Порт-Сен-Клу. Абсолютно пустую. Лишь белые водяные снопы трех фонтанов маячили в темноте, точно символы тревоги. Вдоль проспекта вереницей стояли автобусы РСБ. Рядом бродили, разминаясь, люди с касками у пояса и дубинками на боку. Резервные бригады.

И вот началось. Сперва послышался ропот: толпа угодила в проход между решетками с остроконечными прутьями. Ньеман невольно улыбнулся. Именно за этим он сюда и пришел. Болельщики бурно выражали свое недовольство. Пронзительные звуки труб перекрывали людской гомон, от адского шума дрожали бетонные трибуны. «Ga-na-mos! Ga-na-mos!» Ньеман включил передатчик и связался с командиром восточной роты Жоакеном: «Говорит Ньеман. Они выходят. Гоните их к автобусам, к бульвару Мюрата, стоянкам и входам в метро!»

С крыши здания полицейский легко мог оценить ситуацию: с этой стороны риск беспорядков был минимальный. Сегодня вечером выиграли испанцы – значит, их фанаты представляют наименьшую опасность. Английские болельщики сейчас выходили с противоположного конца стадиона, через двери А и К, у Булонской трибуны, сильно напоминая скопище диких зверей. Ньеман собирался спуститься туда, как только операция войдет в решающую фазу.

Внезапно над толпой, в свете уличных фонарей, блеснула запущенная кем-то бутылка. Ньеман увидел, как взметнулась полицейская дубинка; тесные ряды дрогнули и отступили, люди начали падать в давке. Он яростно выкрикнул в рацию: «Жоакен, мать вашу! Сдержите своих людей!»

Он кинулся к лестнице и кубарем скатился вниз с восьмого этажа. Когда он выбежал на проспект, две колонны эрэсбешников уже мчались к толпе, готовые усмирить разбушевавшихся хулиганов. Ньеман бросился наперерез, размахивая руками и пытаясь остановить их. Дубинки уже мелькали в нескольких метрах от его лица, как вдруг справа возник Жоакен в закрытом шлеме. Подняв козырек, он яростно взглянул на комиссара.

– Господи боже, Ньеман, вы что, совсем спятили? Вы же в штатском, из вас сейчас отбивную сделают!..

Но комиссар словно не слышал его.

– Какого черта вы выпустили своих людей, Жоакен? Немедленно отведите их назад, иначе через три минуты здесь будет бойня.

Капитан Жоакен, краснолицый толстяк, сердито пыхтел. Его тоненькие усики в стиле Belle Epoque подрагивали в такт прерывистому дыханию. Из рации донеслось: «Всем… всем… всем отрядам… Булонский поворот… Улица Майора Гильбо… Скорее сюда!.. У нас проблемы!» Ньеман бросил на Жоакена злой взгляд, как будто тот был единственным виновником этого вселенского хаоса. Его пальцы до боли стиснули передатчик. «Говорит Ньеман. Сейчас подойдем». И он приказал капитану, уже чуть спокойнее:

– Я пойду, а вы пришлите туда как можно больше людей. И наведите здесь порядок.

Не дожидаясь ответа, комиссар пустился на поиски стажера, служившего ему водителем. Он пулей промчался через площадь, успев краем глаза заметить вдали официантов «Кафе де Пренс», торопливо опускавших металлические жалюзи. В воздухе витал страх.

Наконец он углядел низенького брюнета в кожаной куртке, топтавшегося возле черного седана. Грохнув кулаком по капоту, Ньеман взревел:

– Живо к Булонской трибуне!

Миг спустя оба сидели в машине. Автомобиль рванул с места так, что взвизгнули колеса. Стажер свернул налево: по шоссе, освобожденному для сил безопасности, можно было скорее проехать к выходу К. Но тут Ньемана осенило.

– Нет, – выдохнул он, – давай назад, они наверняка пойдут нам навстречу.

Машина резко развернулась, подняв фонтаны воды из луж, оставленных готовыми к атаке водометами, и вихрем понеслась вдоль авеню Парк-де-Пренс по узкому коридору между серыми полицейскими автобусами. Люди в касках, бежавшие в том же направлении, не глядя расступались и пропускали ее. Ньеман прилепил на крышу мигалку. Стажер лихо свернул влево перед лицеем Клода Бернара и снова сделал разворот, чтобы подъехать к третьему выходу со стадиона. Они миновали Отейскую трибуну. Заметив в воздухе первые облачка слезоточивого газа, Ньеман понял, что был прав: сражение шло уже на площади Европы.

Автомобиль врезался в белесую хмарь слезоточивого газа, едва не раздавив первых пострадавших, опрометью бегущих с поля битвы. Схватка, видимо, началась как раз напротив президентской трибуны. Мужчины в галстуках, женщины в сверкающих драгоценностях бежали, шатаясь и кашляя, по их лицам текли слезы. Одни искали укрытия во дворах и подъездах, другие, наоборот, взбирались наверх по лестницам стадиона.

Ньеман выскочил из машины. На площади уже дрались свирепо, не на шутку. В груде сцепившихся тел мелькали вызывающе яркие «розетки»[4] английских болельщиков вперемежку с темными силуэтами эрэсбешников. Некоторые из бойцов уже ползли по асфальту, словно окровавленные слизняки; другие топтались поодаль, не решаясь пустить в ход ружья с пластиковыми пулями из страха задеть своих раненых товарищей.

Комиссар снял очки и обвязал лицо шарфом. Подбежав к ближайшему эрэсбешнику, он вырвал у него из рук дубинку и одновременно ткнул ему в лицо свое трехцветное удостоверение. Тот растерянно крутил головой: газовое облако заволокло прозрачное забрало его шлема.

Пьер Ньеман бросился к дерущимся. Болельщики «Арсенала» пускали в ход кулаки, прутья, кованые бутсы; эрэсбешники защищались, отступая под их натиском и пытаясь вызволить своих поверженных наземь собратьев. Дубинки вовсю «прессовали» собравшихся, но были бессильны остановить бешеную схватку.

Офицер ворвался в гущу толпы.

Он бил направо и налево, кулаком и дубинкой. Свалил с ног какого-то верзилу и «вырубил» его серией прямых ударов. По ребрам, в пах, в лицо. Тут же успел отбить ногой удар, грозивший ему сбоку, и, выпрямившись, с диким криком едва не сломал дубинку о шею нападавшего. Кровь бросилась ему в голову, во рту стоял странный металлический привкус. Он больше не думал, не чувствовал боли. Он помнил только одно: это война и перед ним враги.

Вдруг в сотне метров от себя он заметил странную сцену. Человек в штатском, явно раненый, из последних сил отбивался от двух державших его хулиганов. Ньеман сразу заметил струйки крови на лице несчастного, жестокие удары его истязателей, их перекошенные ненавистью черты. Он тут же все понял: значки на куртках парней и на одежде их жертвы принадлежали разным клубам.

Все ясно: сведение счетов.

Именно в этот миг избиваемый вырвался из рук своих палачей и побежал в сторону боковой улицы Нунжессер-э-Коли. Те бросились за ним. Ньеман отшвырнул дубинку, растолкал людей и пустился в погоню.

Началось преследование.

Ньеман бежал, мерно дыша и уверенно нагоняя парней, которые уже почти настигли свою жертву на тихой, безлюдной улице.

Все четверо свернули вправо и через несколько минут оказались у бассейна «Молитор», наглухо закрытого в этот поздний час. Здесь-то негодяи и схватили свою добычу. Ньеман добежал до площади Порт-Молитор, под которой проходил кольцевой бульвар, и… не поверил своим глазам: один из нападавших выхватил нож.

В синеватом свете фонарей Ньеман различил, как блестящее лезвие несколько раз вонзилось в человека, который корчился на мостовой, вздрагивая при каждом ударе. Нападавшие подняли тело и швырнули его вниз, через барьер, на шоссе.

– НЕТ! – взревел полицейский и выхватил револьвер. Опершись на капот ближайшей машины и придерживая правую руку левой, он затаил дыхание и прицелился. Первый выстрел. Мимо. Убийца с ножом изумленно обернулся. Второй выстрел. Опять промах.

Сунув револьвер на взводе в кобуру, Ньеман кинулся в погоню. Его трясло от ярости: дважды промазать оттого, что не успел надеть очки! Наконец он добежал до моста. Человек с ножом уже скрылся в кустах, росших вдоль кольцевого бульвара. Его сообщник от растерянности застыл на месте. Полицейский свалил его с ног ударом рукоятки револьвера в шею, дотащил за волосы до ближайшего столба и приковал к нему наручниками. Только после этого он перегнулся через барьер и взглянул вниз.

Тело убитого рухнуло сверху на шоссе, и несколько машин, не успев сбавить скорость, промчались по нему, прежде чем движение захлебнулось в гигантской хаотической пробке. Машины сталкивались, разбивались одна о другую, оглашая окрестности тоскливым воем клаксонов. В свете фар Ньеман заметил, как один из водителей беспомощно топчется около автомобиля, закрывая руками окровавленное лицо.

Комиссар обернулся и увидел мелькнувшую в кустах цветную нарукавную повязку убийцы, который, видимо, решил скрыться в густой листве. Вытаскивая на бегу револьвер, Ньеман кинулся следом.

Петляя между деревьями, убийца то и дело оглядывался на полицейского. Но тот и не думал прятаться: пускай мерзавец знает, что старший комиссар Пьер Ньеман сейчас вынет из него душу. Внезапно преступник скрылся за каким-то пригорком. Шум шагов и скрип гравия подсказали Ньеману направление его бегства – Отейский парк.

Серые булыжники парка слабо поблескивали в ночной тьме. Пробегая мимо оранжерей, Ньеман увидел впереди силуэт, перемахнувший через стену. Он последовал за ним и оказался на кортах Ролан-Гарроса.

Решетчатые дверцы были не заперты, и убийца беспрепятственно перебегал с корта на корт. Ньеман распахнул одну из дверец, влетел на красную площадку и перепрыгнул через первую сетку. Парень, оторвавшийся от него метров на пятьдесят, уже выказывал признаки усталости. Он едва одолел очередную сетку и начал взбираться по лестнице между трибунами. Его преследователь, напротив, мчался вверх легко и свободно, лишь чуточку запыхавшись.

Он был уже в нескольких метрах от беглеца, как вдруг тот, достигнув последних ступеней, бросился вниз, в пустоту.

Он спрыгнул на крышу соседнего дома и вмиг исчез из виду, соскользнув с нее вниз. Комиссар отступил на шаг и, прыгнув в свою очередь, приземлился на засыпанную гравием площадку. Вокруг деревья, лужайки, мертвая тишина.

И никаких следов убийцы.

У него было два возможных прибежища – главное здание, с крыши которого он только что соскочил, и большое деревянное строение в глубине сада. Вытащив из кобуры свой MR-73, Ньеман толкнул спиной дверь позади себя. Дверь свободно открылась.

Комиссар шагнул внутрь и застыл от удивления. Перед ним был просторный холл, отделанный мрамором, с круглым каменным возвышением в центре, покрытым неведомыми письменами. На верхние этажи вела лестница с золочеными перилами. В полумраке сочно рдели пурпурные бархатные драпировки, блестели роскошные вазы… Ньеман понял, что угодил в какое-то азиатское посольство. Вдруг снаружи раздался шорох. Значит, убийца в другом здании. Полицейский бегом пересек сад прямо по газону и подобрался к деревянному строению. Дверь еще раскачивалась на петлях. Он бесшумно скользнул внутрь, и вдруг полутьма обернулась волшебным видением: это была конюшня, разделенная на красивые, чистенькие стойла, откуда на него глядели низкорослые лошадки с подстриженными гривами.

Нервно вздрагивающие крупы. Шуршание соломы. Пьер Ньеман крался на цыпочках, крепко сжимая револьвер. Один бокс, второй, третий… Справа послышался глухой звук. Полицейский резко обернулся. Нет, это просто стукнуло копыто. Легкий шум слева. Он повернул голову, но было слишком поздно. Нож уже взлетел и опустился. Ньеман успел отскочить в последний миг. Лезвие чиркнуло по его плечу и вонзилось в круп коня. Тот среагировал молниеносно: копыто с железной подковой мощным ударом раздробило лицо убийцы. Полицейский воспользовался моментом: бросившись к нападавшему, он ударил его по голове рукояткой револьвера.

В неистовстве он бил и бил, пока наконец не остановился, глядя на обезображенное лицо преступника. Оно превратилось в сплошное месиво с торчащими наружу осколками костей; выбитый глаз свисал на спутанных жилках. Убийца не шевелился; на голове у него по-прежнему красовалась бейсболка с цветами «Арсенала». Ньеман сжал окровавленное оружие обеими руками и сунул ствол в разбитый рот негодяя. Он взвел курок и закрыл глаза. Он уже приготовился выстрелить… но в этот миг откуда-то снизу послышался пронзительный писк.

Это звонил у него в кармане мобильный телефон.

2

Здание Центрального управления уголовной полиции Министерства внутренних дел тянулось вдоль одной из слишком новых и слишком симметричных улиц квартала Нантерской префектуры. Три часа спустя после описанных событий в его окнах еще теплился слабый свет. Это горела стоявшая низко, почти вровень со столом, лампа в кабинете Антуана Реймса; сам он сидел в полумраке. Напротив него, по другую сторону светового круга, вырисовывался мощный силуэт Пьера Ньемана. Только что он коротко изложил содержание своего рапорта о недавней схватке на площади Порт-Молитор.

Реймс скептически спросил:

– И как теперь этот тип?

– Англичанин? В коме. Множественные переломы костей лица. Я звонил в Отель-Дьё: врачи пытаются сделать ему пересадку кожи.

– А его жертва?

– Раздавлена машинами на кольцевой, возле Порт-Молитор.

– Господи боже! Что все-таки произошло?

– Сведение счетов между хулиганами. Среди болельщиков «Арсенала» были люди из клуба «Челси». Во время драки пара бандитов исполосовала своего оппонента ножом.

Реймс недоверчиво качнул головой. Помолчав с минуту, он спросил:

– Ну а этот твой «оппонент»? Ты уверен, что все дело в ударе копытом?

Ньеман, не отвечая, повернулся к окну. Мертвенно-бледная луна разрисовала странными узорами фасады соседних домов; над темно-зелеными холмами Нантерского парка плыли не то облака, не то радуги. Реймс продолжал:

– Никак не пойму тебя, Пьер. Зачем ты ввязываешься в подобные истории? Надзор за порядком на стадионе – вот и все, что от тебя требовалось, а ты…

Он умолк. Ньеман не реагировал.

– Тебе уже такие выходки не по возрасту, – снова заговорил Реймс. – Да и не твоя это компетенция. В нашем договоре ясно сказано: никаких столкновений, никаких актов насилия…

Круто развернувшись, Ньеман надвинулся на своего шефа.

– Давай ближе к делу, Антуан. Зачем ты вызвал меня среди ночи? Когда ты позвонил, ты еще ничего не знал об истории в парке. Так что тебе надо?

Реймс не двигался. Широкие плечи, курчавые седеющие волосы, грубый профиль. Внешность старого морского волка. Вот уже несколько лет дивизионный комиссар возглавлял Центральный отдел по борьбе с насилием над людьми – ЦОБННЛ; эта сложная аббревиатура означала на самом деле высшую инстанцию полиции нравов. Ньеман знал Реймса много лет, прежде чем тот заступил на эту административную должность; в молодости оба они были простыми сыщиками, ловкими умелыми сыщиками, в любую погоду, и в дождь и в снег, ловившими преступников на улицах. Полицейский со стрижкой ежиком подался вперед и спросил еще раз:

– Так что же?

Реймс вздохнул:

– Да тут одно убийство…

– В Париже?

– Нет, в Герноне, департамент Изер, возле Гренобля. Это университетский городок.

Ньеман схватил стул и сел напротив дивизионного комиссара.

– Я слушаю.

– Тело нашли вчера в конце дня. Оно было засунуто в расселину скалы над рекой, огибающей кампус[5]. Очень похоже, что действовал маньяк.

– Кто убит? Женщина?

– Нет. Мужчина. Молодой парень. Кажется, университетский библиотекарь. Раздет донага. На теле следы пыток – ножевые раны, разрывы, ожоги… и еще, кажется, следы удушения…

Ньеман облокотился о стол и начал двигать взад-вперед пепельницу.

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Затем, что я хочу направить тебя туда.

– Еще чего! Расследовать убийство? Да парни из гренобльской уголовки через неделю возьмут этого подонка…

– Пьер, не валяй дурака. Ты прекрасно знаешь, что эти дела так просто не делаются. Никогда. Я говорил со следователем. Он просил прислать опытного специалиста.

– Специалиста по чему?

– По убийствам. И по нравам. Он подозревает сексуальный мотив. Ну, в общем, что-то в этом роде.

Ньеман нагнулся к свету и тотчас ощутил на лице жар от мощной лампы.

– Антуан, ты чего-то недоговариваешь.

– Следователя зовут Бернар Терпант. Он мой старый приятель. Мы с ним земляки, оба из Пиренеев. Он просто в шоке, ясно тебе? И он хочет распутать это как можно скорее. Избежать шума, прессы, всего этого дерьма. Через несколько недель начало учебного года; нужно кончить расследование до этого. В общем, что тебе объяснять…

Старший комиссар встал и снова шагнул к окну. Он мрачно уставился на светящиеся точки фонарей и темную листву парка. Перед его глазами еще стояли жестокие сцены последних часов – удары ножа, кольцевой бульвар, погоня за преступником на кортах Ролан-Гарроса. В сотый раз он подумал о том, что звонок Реймса не дал ему убить человека. И еще о том, что эти приступы необузданной ярости, лишавшие его рассудка и доводившие до полного безумия, грозили самым худшим.

– Ну так как? – спросил Реймс.

Ньеман обернулся:

– Я уже года четыре как не занимаюсь такими делами. Почему все-таки ты предлагаешь мне это расследование?

– Мне нужен опытный человек. Ты же знаешь, что в центральной конторе не замедлят послать туда своего человека, на результат им наплевать. – Его грубые пальцы забарабанили по столу. – Так что я пользуюсь своей скромной властью.

Комиссар ухмыльнулся, сверкнув очками в железной оправе.

– Выпускаешь волка из логова?

– Да, выпускаю волка из логова. Для тебя это удобный случай проветрить мозги. Для меня – услуга, которую я оказываю старому приятелю. По крайней мере, за это время ты больше никому не своротишь морду на сторону.

И Реймс схватил листки факса, блестевшие под лампой на его столе.

– Вот первые выводы местных жандармов. Так берешься или нет?

Ньеман шагнул к столу и собрал еще теплые бумажные полосы, небрежно скомкав их.

– Я тебе позвоню. Хочу сперва узнать, что там в Отель-Дьё.

Покинув улицу Труа-Фонтано, Ньеман вернулся к себе домой, в Девятый округ, на улицу Лабрюйера. Просторная, почти пустая квартира сияла любовно, по старинке, навощенным паркетом. Он принял душ, обработал свои раны, впрочем не такие уж страшные, и взглянул в зеркало. Костистое, морщинистое лицо. Седоватый блестящий ежик волос. Очки в металлической оправе. Ньеман довольно улыбнулся своему отражению. Не хотел бы он увидеть такую физиономию на темной улице.

Достав спортивную сумку, он бросил в нее кое-какую одежду, засунул между рубашками и носками помповое ружье «ремингтон» двенадцатого калибра, коробки с патронами и speed-loader[6] для своего «манюрена». Затем вынул из шкафа чехол и сложил в него два зимних костюма и несколько галстуков с затейливыми оранжевыми узорами.

По дороге к Порт-Шапель Ньеман остановился на бульваре Клиши, возле «Макдоналдса», открытого круглые сутки, и быстренько съел пару больших чизбургеров, не спуская глаз со своей машины, закрывшей выезд другим. Три часа ночи. В мертвенном свете неоновых ламп по грязному залу слонялись несколько призраков весьма знакомого вида. Негры в просторных, развевающихся одеяниях. Проститутки с длинными, заплетенными на ямайский манер косичками. Наркоманы, бродяги, пьяницы. Все эти существа принадлежали к его былому миру сыщика – миру улицы, покинутому им ради кабинетной работы, почетной и хорошо оплачиваемой. Любой другой сыщик был бы несказанно рад попасть в центральную контору – еще бы, такое повышение! Для него же эта контора была клеткой – золоченой, конечно, но всего лишь клеткой, где он томился в неволе. Он снова взглянул на окружавших его ночных посетителей. Эти привидения были деревьями ЕГО леса, того самого, по которому он некогда крался бесшумной поступью охотника.

Ньеман стремительно мчался по шоссе, не выключая фар и не обращая внимания на полицейские радары и знаки ограничения скорости. В восемь утра он уже свернул на шоссе, ведущее к Греноблю. Миновав Сен-Мартен-д’Эр и Сен-Мартен-д’Юрьяж, он взял курс на Гернон, расположенный у подножия Большого Пика Белладонны. Дорога петляла среди хвойных лесов и промышленных зон. Здесь царила мрачноватая атмосфера, свойственная любому захолустью, где красота природы не в силах скрыть безнадежную заброшенность.

Наконец комиссар заметил первые щиты, указывающие направление к университету. Вдали, в мягкой хмари пасмурного утра, вырисовывались зубчатые верхушки гор. На очередном вираже комиссар увидел в глубине долины университет – комплекс больших современных бетонных зданий в окружении длинных унылых лужаек. Ньеману представился туберкулезный санаторий, огромный, размером с небольшой город, – наверное, он выглядел бы точно так же.

Свернув с автострады, он поехал в сторону долины. На западном склоне горы он различил множество серебристых потоков, которые падали вниз, по пути переплетаясь между собой. Притормозив, Ньеман с легкой дрожью глядел, как эти ледяные реки, отвесно летящие сверху, то прятались в зарослях кустарника, то вырывались на свет божий непокорными ослепительно-белыми жгутами и вновь исчезали за листвой…

Полицейский решил сделать небольшой крюк. Он углубился под своды лиственниц и елей, мокрых от утренней росы, и вскоре выехал на длинную равнину, зажатую между высокими черными утесами.

Офицер затормозил, вышел из машины и достал бинокль. Он долго разглядывал местность, отыскивая неизвестно куда подевавшуюся реку. Внезапно он понял, что река, достигнув низа лощины, текла дальше как раз за этой чередой утесов. Теперь он даже мог увидеть ее в просветах между камнями.

Вдруг ему бросилась в глаза еще одна интересная деталь; он подкрутил колесико бинокля и вгляделся. Нет, ошибки быть не могло. Сев в машину, он на полной скорости погнал ее к долине. Минуту назад он увидел в проеме меж каменных глыб неизменный атрибут национальной жандармерии – желтую фосфоресцирующую ленту с надписью:

ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН.

3

Ньеман попытался съехать к проходу в скалах по узкой извилистой дорожке. Но вскоре ему пришлось остановиться – седан дальше пройти не мог. Выйдя из машины, комиссар нырнул под желтую ленту и подошел к берегу реки.

Здесь быстрому течению преграждали путь груды камней. Поток, вопреки ожиданиям Ньемана, не бурлил, не брызгал пеной, а лениво растекался небольшим прозрачным озерком, гладь которого была светла и безмятежна. Чуть дальше река сворачивала направо и, вероятно, текла через город – его сероватый силуэт уже вставал впереди в ложе долины. И тут Ньеман резко остановился. Он увидел слева от себя человека, сидевшего на корточках у берега. Комиссар инстинктивно схватился за кобуру. Но при этом у него на поясе звякнули наручники. Человек обернулся и с улыбкой взглянул на полицейского.

– Что вы здесь делаете? – грубо спросил Ньеман.

Незнакомец молчал; он снова улыбнулся и встал, отряхивая руки. Это был молодой человек с нежным лицом и светлыми тонкими, как пух, волосами. Замшевая куртка, брюки с защипками. Наконец он звонко ответил вопросом на вопрос:

– А вы?

Эта наглая реплика обескуражила Ньемана. Он ворчливо объявил:

– Полиция. Вы что, не видели ограждения? Надеюсь, у вас есть веские причины находиться тут, иначе…

– Я Эрик Жуано, из уголовной полиции Гренобля. Пришел на разведку. Трое наших должны подъехать сюда днем.

Ньеман шагнул вперед и остановился рядом с инспектором на правом берегу потока.

– А где жандармы? – спросил он.

– Я дал им полчасика, чтобы перекусили. – Он беззаботно пожал плечами. – Мне нужно было тут поработать спокойно, без свидетелей… комиссар Ньеман.

Седой полицейский удивленно моргнул. Молодой человек продолжал, все так же уверенно:

– Я вас сразу узнал. Пьер Ньеман. Бывший прославленный шеф РЕЙДА. Бывший комиссар уголовных бригад. Бывший охотник за убийцами и наркодилерами. В общем, целая куча бывших титулов…

– А что, наглость теперь входит в программу подготовки инспекторов?

Жуано насмешливо поклонился.

– Извините, комиссар. Я просто пытаюсь смахнуть позолоту со статуи кумира. Вам же известно, что вы кумир, суперсыщик, свято чтимый всеми молодыми инспекторами Франции. Вы прибыли сюда из-за этого убийства?

– А ты как думаешь?

Юный полицейский снова отвесил поклон.

– Для меня будет великой честью работать бок о бок с вами.

Ньеман смотрел на зеркальную поверхность спокойного озерца у своих ног; утренний свет пронизывал воду до самого дна, откуда шло легкое зеленоватое мерцание.

– Расскажи, что ты знаешь об этом деле.

Жуано поднял глаза к возвышавшейся над ними отвесной скале.

– Тело нашли вон там, наверху.

– Наверху? – удивленно переспросил Ньеман, вглядываясь в зазубрины опасных уступов, которые отбрасывали вниз резкие черные тени.

– Да. На высоте пятнадцати метров. Убийца засунул его в расселину, придав ему странную позу.

– Какую позу?

Жуано слегка присел, опустил голову и обхватил руками торс.

– Вот такую. Позу эмбриона.

– Неслабо!

– В этом деле все неслабо.

– Мне говорили о ранах и ожогах, – продолжал Ньеман.

– Труп я еще не видел. Но, похоже, на нем и правда множественные следы пыток.

– Жертва скончалась в результате этих пыток?

– Это еще не установлено. На горле имеются глубокие борозды – похоже на удушение.

Ньеман снова взглянул на светлое озерко. Он увидел в нем свое отражение, четкое, как в зеркале, – короткая стрижка, синий плащ.

– Ну а что ты здесь нашел?

– Да ничего. Вот уже битый час ищу хоть какую-нибудь зацепку – и ровно ничего. Я так думаю, что жертву убили не в этом месте. Просто убийца привез ее сюда и запихнул между камнями.

– Ты поднимался наверх?

– Да. Там тоже ничего нет. Убийца, судя по всему, взобрался на скалу с другой стороны и спустил сюда тело на веревке. Потом спустился сам по другой веревке и засунул свою жертву в эту дыру. Ему нужно было сильно потрудиться, чтобы придать ей такую картинную позу. Совершенно непостижимо!

Ньеман опять взглянул на каменную стену, щетинившуюся острыми пиками, изборожденную глубокими трещинами. Со своего места он не мог точно определить расстояние, но ему казалось, что расселина, где обнаружили тело, находилась на равной высоте что от подножия, что от вершины скалы. Он резко повернулся.

– Поехали.

– Куда?

– В больницу. Я хочу взглянуть на труп.

Обнаженное тело, прикрытое до плеч простыней, лежало боком на блестящем столе. Человек свернулся комочком, словно прятался от удара молнии. Голова была втянута в приподнятые плечи, руки сжаты в кулаки, колени согнуты и подтянуты к подбородку. Синевато-бледная кожа, судорожно напрягшиеся мышцы, истерзанная ранами плоть – все это придавало трупу особенно реальный и оттого невыносимо страшный вид. Шея была исполосована ножом, как будто жертве пытались перерезать горло. На висках вздулись синие вены, – казалось, они вот-вот лопнут.

Ньеман поднял глаза на собравшихся в морге людей. Здесь были следователь Бернар Терпант – высокий, худой, со щеточкой седеющих усов, шеф жандармской бригады Гернона капитан Роже Барн – грузный, медлительный колосс, и капитан Рене Вермон, откомандированный розыскным отделением жандармерии, – маленький невзрачный человечек с красным лицом и сверлящими глазками. Жуано скромно стоял позади с видом усердного стажера.

– Личность установили? – спросил Ньеман, ни к кому конкретно не обращаясь.

Барн по-военному четко шагнул вперед и откашлялся, прежде чем ответить:

– Убитого звали Реми Кайлуа, господин комиссар. Возраст – двадцать пять лет. Последние три года работал в должности старшего библиотекаря в университете Гернона. Тело убитого было опознано сегодня утром его женой Софи Кайлуа.

– Она заявляла о его исчезновении?

– Да, вчера, в воскресенье, к вечеру. По ее словам, муж ушел накануне в горы, на прогулку к пику Мюре. Один, как всегда по выходным. Иногда он ночевал в одном из высокогорных приютов. Вот почему она не сразу подняла тревогу. До вчерашнего вечера ей…

Барн умолк: Ньеман обнажил труп до пояса.

Внезапный ужас отдался беззвучным криком в груди каждого из присутствующих. Весь торс жертвы был испещрен темными ранами всевозможных форм и видов. Разрезы с лиловыми краями, синевато-багровые ожоги, черные расплывчатые синяки. На запястьях и предплечьях виднелись неглубокие рубцы, как будто человека связывали проволокой или жестким канатом.

– Кто обнаружил тело?

– Одна молодая женщина… – Барн заглянул в свое досье. – Фанни Ферейра, преподаватель университета.

– Каким образом она его нашла?

Барн снова откашлялся.

– Она спортсменка, занимается рафтингом на горных реках. Ну знаете, это когда сплавляются в лодке по течению в специальном гидрокостюме и ластах. Это очень опасный вид спорта и…

– И что?

– Она остановилась перед естественной плотиной, там, где русло перегорожено камнями, у подножия хребта, окружающего университетский городок. Взбираясь на эти камни, она и заметила труп в углублении.

– Это она вам так сказала?

Барн неуверенно оглянулся.

– Ну да… конечно…

Комиссар целиком обнажил тело и обошел вокруг стола, внимательно разглядывая бледное скрюченное существо с коротко, почти наголо остриженными волосами на черепе странной остроконечной формы.

Потом он взял протянутое Барном медицинское заключение о смерти и бегло просмотрел отпечатанные на машинке листки. Документ был составлен самим директором больницы. Врач не мог точно определить время наступления смерти. Он ограничился описанием внешних ран и констатацией смерти от удушения. Для более подробного анализа следовало разогнуть труп и сделать вскрытие.

– Когда придет патологоанатом?

– Его ждут с минуты на минуту.

Комиссар подошел к умершему, нагнулся, пристально вгляделся в его черты. Молодое, пожалуй, даже красивое лицо с закрытыми глазами не носило никаких следов побоев или увечий.

– Никто не притрагивался к его лицу?

– Нет, комиссар.

– Глаза у него были закрыты?

Барн кивнул. Ньеман осторожно, двумя пальцами, слегка приподнял веко жертвы. И тут произошло немыслимое: из правого глаза медленно вытекла большая прозрачная слеза. Комиссар испуганно вздрогнул: мертвец плакал.

Ньеман бросил взгляд на окружающих, но никто из них не заметил этой ужасной подробности. Овладев собой и стараясь не привлекать к себе внимания, он снова приподнял веки мертвеца, и увиденное доказало ему, что он не сошел с ума, что это не померещилось, что это убийство было тем самым делом, которого любой сыщик или боится, или ждет, в зависимости от характера, всю свою жизнь. Выпрямившись, он резким движением накрыл тело. И сдавленным голосом попросил:

– Расскажите о планах расследования.

Бернар Терпант встал и заговорил:

– Господа, вы все понимаете, что это дело может оказаться трудным и… крайне необычным. Вот почему мы с прокурором решили объединить усилия местной полиции и национальной жандармерии. Я также пригласил старшего комиссара Пьера Ньемана, который прибыл сюда из Парижа. Вам, без сомнения, известно это имя. В настоящее время комиссар принадлежит к высшей инстанции БПН – столичных бригад полиции нравов. Мы еще ничего не знаем о побудительных мотивах данного убийства, но, вполне вероятно, речь идет о преступлении на сексуальной почве. В любом случае это дело рук маньяка. И опыт господина Ньемана будет для нас бесценным. Из этих соображений я предлагаю поручить комиссару руководство расследованием.

Барн коротко кивнул, Вермон последовал его примеру, но с гораздо меньшим энтузиазмом. Что касается Жуано, тот ответил:

– Лично я согласен. Но сюда должны прибыть мои коллеги из региональной полиции, и…

– Я им все объясню, – отрезал Терпант и повернулся к Ньеману. – Мы вас слушаем, комиссар.

Напыщенный тон Терпанта действовал Ньеману на нервы. Ему хотелось поскорее выйти отсюда и взяться за дело – одному.

– Капитан Барн, – спросил он, – сколько у вас людей?

– Восемь… Нет, извините, девять.

– Имеют ли они опыт опроса свидетелей, сбора улик, блокирования дорог, прочесывания местности?

– Ну, как вам сказать… Вообще-то мы занимаемся не совсем этим…

– А сколько человек в вашем распоряжении, капитан Вермон?

Голос жандарма прогремел, как праздничный салют:

– Двадцать. Все опытные парни. Они готовы прочесать местность, где обнаружен труп, и…

– Прекрасно. Пускай заодно расспросят всех, кто живет вдоль дороги, ведущей к реке, наведаются на бензоколонки, вокзалы и в дома рядом с автобусными остановками… Этот парень – Кайлуа – иногда ночевал в альпийских приютах. Возьмите всех их на заметку и обыщите. Жертва могла быть застигнута убийцей в одном из них.

И Ньеман повернулся к Барну.

– Капитан, я хочу, чтобы вы организовали сбор информации по всему району. Мне нужен еще до полудня список бродяг, воров и прочего сброда по всему департаменту. Проверьте всех, кто недавно вышел из тюрьмы, в радиусе трехсот километров. Сообщите мне обо всех случаях угона машин и других краж. Расспросите служащих всех отелей и ресторанов. Разошлите повсюду факсы с вопросниками. Я должен знать все без исключения, даже самые мелкие, подозрительные факты, случаи появления каких-нибудь странных личностей. Прошу вас также составить мне список происшествий здесь, в Герноне, за последние двадцать лет и более, которые близко или отдаленно напоминали бы это дело.

Барн старательно записывал приказы. Ньеман обратился к Жуано:

– А ты свяжись с Центральной картотекой. Запроси у них список сект, магов и прочих чокнутых в вашем регионе.

Жуано кивнул. Терпант также усердно кивал головой, выражая полнейшее одобрение идей комиссара, как будто своих у него сроду не было.

– Вот этим и займитесь до получения результатов вскрытия, – заключил Ньеман. – Излишне напоминать вам, что дело должно вестись в глубочайшей тайне. Ни слова местной прессе. Да и никому другому тоже.

Собравшиеся вышли на крыльцо и направились, ускоряя шаг под мелким утренним дождиком, к своим машинам, стоявшим перед высоким внушительным зданием Регионального университетского клинического центра, построенным не менее двух веков назад. Опустив глаза, ссутулившись, не глядя друг на друга, они молча разъехались в разные стороны.

Охота началась.

4

Пьер Ньеман и Эрик Жуано тотчас отправились на окраину города, в университетский кампус. Комиссар попросил лейтенанта дождаться его в библиотеке, размещенной в главном здании, а сам пошел к ректору, занимавшему верхний этаж административного корпуса, расположенного поодаль от всех остальных.

Полицейский вошел в просторный, недавно отремонтированный холл в стиле семидесятых годов, с высоким потолком и стенами, окрашенными в разные пастельные цвета. Поднявшись на верхний этаж в маленькую приемную, Ньеман представился секретарше и спросил, можно ли видеть господина Венсана Люиза.

Ему пришлось просидеть несколько минут в ожидании, разглядывая висевшие на стенах фотографии студентов-триумфаторов – на пьедесталах почета, с кубками и медалями в поднятых руках, на лыжне, в байдарках и каноэ на бурных реках.

Наконец Ньемана впустили к ректору. Это был человек с курчавыми волосами и приплюснутым носом, но при этом лицо его отличалось меловой бледностью. Любопытное сочетание – негроидные черты и анемичная белизна кожи. Несколько солнечных лучиков, робко пробившихся сквозь грозовой сумрак, на миг рассыпались бликами по стенам кабинета. Ректор пригласил полицейского садиться и заговорил первым, нервно массируя себе запястья.

– Итак? – спросил он сухо.

– Что – итак?

– Вы нашли какие-нибудь улики?

Ньеман уселся поудобнее и вытянул ноги.

– Господин ректор, я ведь только что приехал. Дайте мне время разобраться. А пока ответьте на мои вопросы.

Люиз тут же напрягся.

– В вашем университете уже бывали неприятные истории? – спокойно спросил Ньеман.

– Неприятные истории? Никогда!

– Ни наркотиков, ни воровства, ни драк?

– Нет.

– Может, у вас завелась какая-нибудь банда или группировка? Из молодежи, которая вбила себе в голову разные глупости?

– Я не понимаю, что вы имеете в виду.

– Ну, всякие там ролевые игры – знаете, в них полно ритуалов, церемоний…

– Нет. Это исключено. Наши студенты отличаются превосходным душевным здоровьем.

Ньеман помолчал. Ректор тем временем разглядывал его: стрижка ежиком, мощное сложение, рукоятка револьвера, торчащая из-под плаща. Люиз провел рукой по лицу и сказал – громко, словно хотел убедить себя самого:

– Говорят, вы опытнейший полицейский.

Ньеман, не отвечая, молча ждал продолжения. Люиз отвел глаза.

– Комиссар, я хочу только одного – чтобы вы как можно быстрее нашли убийцу. Скоро начало учебного года и…

– В настоящее время здесь есть кто-нибудь из студентов?

– Только несколько интернов. Они живут в верхнем этаже основного корпуса. Есть еще несколько преподавателей, которые готовятся к лекциям.

– Я могу получить список?

– Но… – ректор поколебался, – да, конечно, это не проблема.

– Что за человек был Реми Кайлуа?

– Очень тактичный, выдержанный, хороший работник, но… довольно нелюдимый.

– Студенты его любили?

– Ну конечно… Разумеется.

– Где он жил? В Герноне?

– Да прямо здесь, в кампусе. На верхнем этаже главного корпуса, вместе с супругой. Там же, где размещены интерны.

– Реми Кайлуа было двадцать пять лет. В наши дни парни обычно так рано не женятся.

– Реми и Софи Кайлуа – бывшие студенты нашего университета. Но познакомились они, кажется, еще раньше, в коллеже кампуса, где учатся все дети наших преподавателей. В общем… они дружили с детства.

Ньеман резко встал.

– Замечательно, господин ректор. Благодарю вас.

И комиссар быстро вышел из этого кабинета, где даже воздух явственно пропах страхом.

Книги.

Повсюду, куда ни глянь, в огромной библиотеке университета, под неоновыми лампами, на металлических стеллажах сотнями рядов стояли книги.

Целые стены из тщательно подобранных томов. Темные обрезы. Переплеты с серебряным или золотым тиснением. Наклейки с эмблемой Гернонского университета. В центре зала – ряды столов с пластиковым покрытием, разделенных стеклянными перегородками. Когда Ньеман вошел, ему сразу вспомнились тюремные кабинки для свиданий.

Здесь царили одновременно свет и полумрак, простор и теснота.

– В этом университете работают лучшие профессора, элита юго-востока Франции, – разъяснял Эрик Жуано. – Юриспруденция, экономика, литература, психология, социология, физика… И, главное, медицина – самые знаменитые врачи Изера преподают здесь и консультируют в здешнем РУКЦ – Региональном университетском клиническом центре. Медицинский факультет размещается в старых корпусах. Впрочем, они полностью отремонтированы. Тут лечится половина департамента, и все жители окрестных гор появились на свет в родильном отделении Центра.

Ньеман слушал его, присев на краешек стола и скрестив руки.

– Я гляжу, ты полностью в курсе здешней жизни.

Жуано не глядя взял книгу с полки.

– Так я же сам учился в этом университете. Начинал изучать право… Хотел стать адвокатом.

– А стал полицейским?

Лейтенант взглянул на Ньемана. Его глаза блестели в призрачном свете неоновых ламп.

– Когда подошло время сдавать на лиценциата[7], я вдруг испугался: а что, если мне потом все это осточертеет? Взял да и поступил в Тулузскую школу инспекторов. Я сказал себе: ремесло сыщика – это активное рисковое занятие. Работа, которая все время преподносит сюрпризы…

– А теперь ты разочарован?

Лейтенант поставил книгу на место. Его легкая улыбка погасла.

– Только не сегодня. Уж никак не сегодня. – И он в упор взглянул на Ньемана. – Это тело… Как можно сотворить такое!

Ньеман проигнорировал этот возглас.

– Скажи, какой была в твое время обстановка в университете? Ничего странного не замечалось?

– Нет. Студенты были в основном из буржуазных семей, со стандартными представлениями о жизни и приличном образе мыслей… Попадались дети из крестьянских и рабочих семей – еще большие идеалисты. И более агрессивные. В любом случае всем нам грозила безработица, так что…

– Никаких подозрительных историй? Никаких странных группировок?

– Нет. Ничего такого. А впрочем… Помнится, у нас существовало что-то вроде элиты. Эдакий замкнутый мирок, где обитали дети университетских преподавателей. Некоторые из них были сверходаренными. Каждый год занимали все почетные места. Даже в области спорта. Им многие завидовали черной завистью.

Ньеман вспомнил портреты чемпионов в приемной ректора Люиза. Он спросил:

– А что, эти студенты составляют некий обособленный клан? Не могли бы они объединиться для какого-нибудь темного дельца?

Жуано рассмеялся.

– Вы подозреваете студенческий заговор? Чепуха!

Ньеман встал и начал прохаживаться вдоль книжных полок.

– Университетский библиотекарь находится у всех на глазах. Это идеальная мишень. Представь себе группу студентов, зациклившихся на некой бредовой идее – скажем, на ритуальном жертвоприношении или чем-то подобном… И, выбирая жертву, они, естественно, первым делом подумали бы о Кайлуа.

– Да забудьте вы про наших юных гениев! Они слишком заняты сдачей экзаменов, чтобы думать о таких глупостях.

Ньеман продолжал шагать вдоль золотисто-коричневых рядов книг. Жуано следовал за ним.

– Библиотекарь, – задумчиво продолжал комиссар, – это также человек, который выдает книги. Ему известно, что читает каждый из студентов, чем он увлекается… Может, он узнал нечто такое, чего ему знать не полагалось?

– Ну, за это не убивают, да еще так зверски. И потом, какие тайны могут скрываться за студенческим пристрастием к тем или иным книгам?

Ньеман внезапно остановился:

– Не знаю. Но я не доверяю интеллектуалам.

– У вас есть какие-то предположения?

– Наоборот. Пока я допускаю любые мотивы. Ссору. Месть. Интеллигентские выверты. Гомосексуализм. Или это просто бродяга, маньяк, случайно наткнувшийся на Кайлуа в горах.

И комиссар звучно щелкнул по ближайшему темному переплету.

– Вот видишь, я вполне беспристрастен. И все-таки мы начнем отсюда. Нужно тщательно просмотреть все книги, которые могли бы иметь отношение к этому убийству.

– Какое отношение?

Ньеман прошел чуть дальше по книжному коридору и внезапно очутился в большом зале. Он направился к столу библиотекаря, находившемуся в дальнем конце зала, на возвышении. В центре стола высился компьютер, рядом, в ящике, были сложены тетради на спиральках. Ньеман постучал по черному экрану.

– Тут должны быть списки всех книг, ежедневно запрашиваемых посетителями. Я хочу, чтобы ты посадил на эту работу нескольких офицеров из уголовки. Самых начитанных, если такие, конечно, имеются. Попроси также помощи у интернов. Мне нужно, чтобы они раскопали все книги, посвященные злу, насилию, пыткам и особенно жертвоприношениям и ритуальным убийствам. Пускай просмотрят, например, все труды по этнологии и запишут имена студентов, которые часто спрашивали такие произведения. И вот еще что – пусть найдут диссертацию самого Кайлуа.

– А… я?

– А ты порасспроси интернов. Один на один. Они здесь живут неотлучно и должны знать университет как свои пять пальцев. Привычки и образ мыслей своих товарищей, ребят, имеющих какие-нибудь отклонения… Я хочу знать, как окружающие относились к Кайлуа. Я хочу, чтобы ты разузнал подробнее о его походах в горы. Найди его спутников. Выясни, кто был в курсе его маршрутов. И кто мог поджидать его там, наверху…

Жуано скептически взглянул на комиссара. Ньеман подошел к нему вплотную. Теперь он говорил совсем тихо:

– Я скажу тебе, что мы имеем. Мы имеем зверское убийство и обескровленный скрюченный труп со следами нечеловеческих пыток. От этого дела за сто километров пахнет безумием. Пока еще мы держим это в тайне. У нас есть всего несколько часов… ну, может быть, чуточку больше, чтобы расследовать это преступление. Но если мы замешкаемся и об этом деле пронюхают журналисты, на нас тут же начнут давить со всех сторон, и страсти разгорятся не на шутку. Поэтому соберись с мыслями и целиком сосредоточься на этом кошмаре. Сделай все, на что ты способен. Только так мы сможем увидеть лицо зла.

Лейтенант испуганно вытаращился:

– Вы и вправду считаете, что мы за несколько часов…

– Ты хочешь работать со мной, да или нет? – отрезал Ньеман. – Если да, то я объясню тебе, как я смотрю на такие дела. Когда совершается убийство, нужно расценивать каждый элемент окружения жертвы как зеркало. Труп, знакомые убитого, место преступления… Все это отражает истину, особые приметы данного дела, понятно? – И он ткнул пальцем в экран компьютера. – Например, этот экран. Когда он загорится, то станет зеркалом повседневной жизни Реми Кайлуа. Зеркалом его работы, его образа мыслей. Там наверняка есть детали, образы, которые могут представлять для нас интерес. И нам нужно проникнуть в это зазеркалье.

Выпрямившись, комиссар широко раскинул руки.

– Мы с тобой в ледяном дворце, Жуано, в зеркальном лабиринте! Так вот, смотри в оба! Не упускай ни единой мелочи. Потому что там, среди этих зеркал, в «мертвой зоне», затаился убийца.

Жуано изумленно разинул рот.

– Для простого человека вы чересчур умно рассуждаете, комиссар.

Ньеман похлопал его по плечу:

– Это тебе не философия, Жуано. Это практика.

– А вы сами? Кого вы будете допрашивать?

– Я? Пойду-ка побеседую с нашей свидетельницей, Фанни Ферейра. А также с Софи Кайлуа, женой убитого. – Ньеман подмигнул лейтенанту. – Я веду разговоры только с дамочками, Жуано. Вот что такое практика.

5

Хмурое небо. Асфальтовая дорога, петляющая по кампусу, между серыми корпусами с тусклыми окнами. Ньеман ехал с черепашьей скоростью, то и дело заглядывая в план университета и направляясь к стоявшему в отдалении спортзалу. Наконец он затормозил перед новым с виду зданием из шершавого бетона, больше похожим на бункер, чем на спортивное сооружение. Выйдя из машины, он вздохнул полной грудью. Моросил мелкий, едва заметный дождик.

Обернувшись, комиссар взглянул на кампус, раскинувшийся в нескольких сотнях метров отсюда. Его родители тоже преподавали, только в маленьких коллежах под Лионом. Он мало что помнил о своем детстве. С годами уют семейного кокона стал казаться ему слабостью, ложью. Он довольно быстро понял, что ему предстоит завоевывать свое место под солнцем в одиночку, своими силами, и начинать нужно сейчас же, не откладывая. В возрасте тринадцати лет он потребовал, чтобы родители отдали его в интернат. Они не осмелились воспретить сыну это добровольное изгнание, но в ушах у него до сих пор звучали рыдания матери за стеной; эти звуки пронизывали ему мозг и одновременно физически ощущались кожей как что-то неприятно влажное и теплое. Он постарался отрешиться от всего этого.

Четыре года в интернате. Четыре года одиночества и спортивных тренировок наряду с учебой. Все его надежды были устремлены к единственной цели, единственной дате – призыву в армию. В семнадцать лет Пьер Ньеман блестяще сдал экзамены на степень бакалавра, прошел обязательное трехдневное медицинское обследование и попросился в офицерскую школу. Когда врач, майор медицинской службы, объявил Ньеману, что его забраковали, и сообщил причины отказа, юноша сразу понял, в чем дело. Его предали собственные страхи. Теперь он знал, что его удел – длинный, непроглядный туннель без единого укрытия, где будет только кровь да свирепые псы, рычащие во тьме, на выходе…

Другие отступились бы, смирившись с вердиктом психиатров. Но не таков был Пьер Ньеман. В яростном стремлении к успеху он продолжал закалять тело и волю. Раз ему не суждено быть военным, он выберет себе другую войну – уличную, скрытую войну с повседневным злом. Он отдаст все силы, всю свою душу этой бесславной войне без фанфар и знамен, но будет вести ее до победного конца. Ньеман решил стать полицейским. С этой целью он долгие месяцы тренировался, чтобы пройти психологические тесты. И в результате был принят в полицейскую школу городка Канн-Эклюз. Вот когда наступила долгожданная эра грубой силы – стрельба в тире, изучение приемов борьбы, и всюду он был лучшим. Ньеман непрерывно совершенствовался. Он стал полицейским высшей пробы, упорным, несгибаемым, жестоким и хитрым.

Сперва он работал в окружных комиссариатах, затем его как элитного стрелка перевели в подразделение, позже названное КРБ (карательно-розыскная бригада). Начались спецоперации. Он впервые убил человека. В тот день он окончательно смирился с довлеющим над ним проклятием и заключил договор с самим собой. Ему уже никогда не быть храбрым солдатом или достойным офицером. Но он станет уличным бойцом, яростным, неумолимым, и утопит собственные страхи в жестокости асфальтовых джунглей…

Внезапно Ньеман услышал странные, как во сне, дробные шажки. Пес был мускулистый, его гладкая шерсть лоснилась под дождем. Черные глаза – пара блестящих бусинок – впились в полицейского. Пес медленно приближался, вихляя задом. Его влажный нос подрагивал, принюхиваясь к незнакомцу. Вдруг он зарычал, и в глазах его зажглась ярость. Он учуял запах страха, исходивший от незнакомца.

Ньеман окаменел от ужаса.

Он знал, в чем дело. Железы испуганного человека выделяют особую секрецию, которую чуют собаки; ее запах вызывает у них боязнь и враждебность. Один страх порождает другой.

Пес залаял и злобно ощерился. Сыщик вынул револьвер.

– Кларисса! Кларисса! Ко мне, Кларисса!

Ньеман наконец стряхнул с себя леденящее оцепенение. Сквозь красную пелену, застлавшую глаза, он увидел седого мужчину в грубом свитере. Тот подбежал к Ньеману.

– Вы что, спятили?

Ньеман через силу пробормотал:

– Полиция. Уходите отсюда. И заберите вашего пса.

Человек изумленно глядел на него.

– Ну надо же!.. Рассказать кому, так не поверят. Идем, Кларисса, идем, девочка!

Собака и хозяин удалились. Ньеман попытался сглотнуть слюну. Горло высохло напрочь, стало неприятно шероховатым.

Встряхнувшись, он спрятал револьвер в кобуру и пошел вдоль здания. Сворачивая за угол, он пытался вспомнить – и никак не мог, – сколько же времени он не был у своего психиатра.

За вторым углом корпуса он наткнулся на женщину.

Фанни Ферейра стояла возле открытой двери и драила наждачной бумагой ярко-красную байдарку. Наверное, именно на ней она сплавлялась по горным рекам.

– Здравствуйте, – сказал комиссар с полупоклоном.

К нему уже вернулись обычная сила и уверенность к себе. Фанни подняла глаза. На вид ей было лет двадцать, не больше. Бархатистая кожа. Кудрявые волосы легкими завитками обрамляли лоб и густой волной ниспадали сзади на плечи. Темный загар на матовом лице оттенял яркую, почти вызывающую голубизну глаз.

– Я полицейский комиссар Пьер Ньеман. Расследую дело об убийстве Реми Кайлуа.

– Пьер Ньеман? – недоверчиво переспросила девушка. – Черт возьми! Это невозможно!

– Почему?

Кивком Фанни указала на приемничек, стоявший у ее ног.

– О вас только что сообщили в новостях. Сказали, что сегодня ночью вы арестовали двух убийц в Париже, около Парк-де-Пренс. И это, мол, очень хорошо. Но вы изуродовали одного из них, а это очень плохо. Вы умеете раздваиваться или как?

– Я просто ехал всю ночь.

– И что же вы здесь делаете? Местных сыщиков нам, значит, мало?

– Ну, скажем, я прислан для подкрепления.

Фанни снова взялась за работу; она смачивала продолговатое днище лодки и обеими руками сильно терла его сложенной пополам наждачной пластинкой. Девушка выглядела крепкой, мускулистой. Одежда ее не отличалась элегантностью: облегающие неопреновые леггинсы, брезентовая роба и высокие, туго зашнурованные ботинки. Рассеянный солнечный свет мягкими бликами играл на людях и на лодке.

– Вы как будто стойко переносите этот шок? – полуутвердительно спросил Ньеман.

– Какой шок?

– Ну… вы ведь увидели мертвеца.

– Я просто стараюсь об этом не думать.

– Вам не трудно было бы побеседовать со мной?

– Вы ведь для этого сюда и пришли, верно?

Девушка не смотрела на комиссара. Ее руки сновали вверх-вниз, очищая дерево резкими точными движениями.

– При каких обстоятельствах вы обнаружили тело?

– Каждый уик-энд я сплавляюсь по горным рекам вот на этой штуке, – она указала на свое суденышко. – В тот день я уже заканчивала свой маршрут. В окрестностях кампуса есть каменная гряда, что-то вроде природной плотины, где течение замедляется и можно причалить без проблем. Я уже вытаскивала байдарку на берег, как вдруг заметила…

– В скале?

– Да, в скале.

– Это неправда. Я ходил туда. И знаю, что с того места невозможно что-либо разглядеть на пятнадцатиметровой высоте.

Фанни бросила наждачную бумагу в банку, вытерла руки и закурила сигарету. Эти простые жесты неожиданно разбудили в Ньемане жгучее желание.

Девушка выдохнула длинную голубоватую струю дыма.

– Тело находилось в скале. Но я увидела его не там.

– А где же?

– В реке. Оно отражалось в воде. Такое белое пятно в запруде.

Насупленное лицо Ньемана разгладилось.

– Именно так я и думал.

– Это важно для расследования?

– Нет. Просто я люблю ясность.

Помолчав, Ньеман спросил:

– Вы занимаетесь альпинизмом?

– Откуда вы знаете?

– Да так… Местность-то горная. И потом, у вас вид заядлой спортсменки.

Фанни повернулась к горам, окружавшим долину, и широко раскинула руки. Впервые ее лицо озарила улыбка.

– Это мои владения, комиссар! Все эти горы, от Большого Пика Белладонны до Рыжих скал, я знаю как свои пять пальцев. Когда я не хожу по рекам, то штурмую вершины.

– Как по-вашему, нужно быть альпинистом, чтобы поднять тело вверх по каменной стенке?

Фанни перестала улыбаться; теперь она пристально созерцала тлеющий кончик своей сигареты.

– Да нет, необязательно. Скальные уступы образуют здесь что-то вроде лестницы. Но нужно обладать богатырской силой, чтобы втащить труп на такую высоту, не потеряв равновесия.

– Один из здешних инспекторов полагает, что убийца скорее мог забраться наверх с обратной стороны стенки, где склон менее крутой, а потом спустить сюда тело на веревке.

– Ну, тогда ему пришлось бы сделать немалый крюк. – Девушка чуть поколебалась, затем продолжила: – На самом деле есть третье решение, совсем простое – конечно, если знать, хотя бы немного, технику скалолазания.

– Я вас слушаю.

Фанни Ферейра погасила сигарету о каблук и щелчком отшвырнула ее прочь.

– Идемте со мной, – скомандовала она.

Они вошли в спортзал. В полумраке темнели сваленные в кучу маты, параллельные брусья, шесты, канаты с узлами. Подходя к правой стене, Фанни объясняла:

– Это мое убежище. Летом сюда никто носа не кажет. Я могу хранить здесь все свое барахло.

Она зажгла походный фонарь, висевший над чем-то вроде верстака. Там лежало множество инструментов и самых разнообразных приспособлений, поблескивающих металлом или окрашенных в яркие цвета. Фанни закурила новую сигарету. Ньеман спросил:

– Что это?

– Альпинистское снаряжение – крючья, карабины, обвязки, закладки, жумары[8].

– Ну и что же?

Фанни снова выдохнула дым, на сей раз стараясь пускать его колечками.

– А то, господин комиссар, что убийца, если бы он имел в своем распоряжении эти штуки и умел ими пользоваться, без всякого труда мог поднять тело с берега на скалу.

Ньеман скрестил руки и прислонился к стене. Зажав сигарету в зубах, Фанни начала разбирать снаряжение. Это невинное занятие почему-то снова пробудило влечение у полицейского. Девушка ему ужасно нравилась.

– Я уже говорила, – продолжала она, – что каменная стенка со стороны реки идет уступами, вроде лестницы. Человеку, знакомому с техникой скалолазания, или даже простому туристу ничего не стоит забраться туда первый раз, без трупа.

– И что дальше?

Фанни подняла над верстаком металлический блок, выкрашенный светящейся зеленой краской и усеянный маленькими отверстиями.

– А дальше вы прикрепляете это к скале, над углублением.

– К скале? Каким образом? Молотком, что ли, прибиваете? Да ведь это же займет уйму времени, разве нет?

Но девушка объявила сквозь дымные кольца своей сигареты:

– Увы, комиссар, я констатирую, что ваши познания в альпинизме близки к нулю! – Она выхватила из кучи предметов крюк с нарезкой и кольцом. – Вот это называется спит. Такие штуки вбивают в скалу. С помощью сверла, – она указала на черный, жирно смазанный инструмент, – вы можете понаставить их сколько угодно на любом камне всего за несколько секунд. Затем фиксируете на крючьях блок и… вам остается только втащить наверх груз. Эту технику применяют для подъема тяжестей в труднодоступные места.

Ньеман скептически хмыкнул:

– Я не поднимался туда, наверх, но, по-моему, впадина слишком узка. И мне непонятно, как убийца мог залезть в нее и втащить тело по отвесной стенке силой одних рук, когда там и отступить-то некуда. Мы опять вернулись к исходной точке: для этого нужно быть настоящим Геркулесом.

– Да кто вам сказал, что он поднимал труп руками? Ему всего-навсего требовалось съехать вниз на другой половине веревки блока, сыграв роль противовеса, а тело поднялось само.

Полицейский наконец уразумел эту простую механику и улыбнулся: все встало на свои места.

– Но ведь тогда убийца должен был весить больше, чем жертва?

– Или столько же: когда вы падаете в пустоту, ваш вес увеличивается. Втащив труп наверх, ваш убийца быстро вскарабкался туда же по уступам и запихнул его в дыру, придав эту театральную позу.

Комиссар снова взглянул на крючья, веревки и петли, лежавшие на верстаке. Похоже на снаряжение опытного грабителя, но грабителя особого – знатока горных высот и законов механики.

– Сколько времени заняла бы такая операция?

– Для кого-нибудь вроде меня – не больше десяти минут.

Ньеман кивнул; образ убийцы вырисовывался уже отчетливее. Они вышли из зала. Солнце, пробившееся сквозь облака, играло отблесками на вершинах скал. Полицейский спросил:

– Вы здесь преподаете?

– Да, геологию.

– А именно?

– О, много всего разного – классификацию горных пород, теорию тектонических разломов, гляциологию – в частности, движение ледников.

– А выглядите совсем молодо.

– Я защитила диссертацию в двадцать лет. И тогда уже работала ассистентом на кафедре. Вы видите перед собой самого юного дипломированного преподавателя Франции. Сейчас мне двадцать пять, и я уже занимаю штатную должность.

– Гордость факультета, да?

– Да, гордость факультета. Дочь и внучка заслуженных профессоров здесь, в Герноне.

– Стало быть, вы член пресловутого братства?

– Какого еще братства?

– Один из местных лейтенантов полиции учился в Герноне. Он уверяет, что тут существует особая элита, состоящая из детей университетских преподавателей.

Фанни хитровато прищурилась:

– Я бы назвала это скорее большой семьей. Дети, о которых вы говорите, растут здесь, в университете, в научной и культурной среде. И потому достигают блестящих результатов. Это ведь вполне естественно, не так ли?

– Даже в области спорта?

Фанни подняла брови:

– Ну, конечно… В нашем-то горном воздухе!..

– Вы ведь знали Реми Кайлуа. Каким он был человеком?

Фанни ответила сразу, без колебаний:

– Одиноким. Замкнутым. Даже, я бы сказала, нелюдимым. Но это была блестящая личность. Образован – дальше некуда. Тут даже ходили слухи… Говорили, будто он прочел все до одной книги в нашей библиотеке.

– Думаете, эти слухи верны?

– Трудно судить. Но библиотеку он знал как свои пять пальцев. Это был его дом, его убежище, его берлога.

– Он ведь тоже был очень молод, верно?

– Да ведь он практически вырос в этой библиотеке. Его отец тоже работал здесь, старшим библиотекарем университета.

Ньеман прошелся взад-вперед.

– Вот как! Не знал. А что, эти Кайлуа также принадлежали к вашей «большой семье»?

– Конечно нет. Наоборот: Реми относился к ней весьма враждебно. Несмотря на блестящее образование, ему так и не удалось достичь результатов, к которым он стремился. Мне кажется… ну, в общем, я подозреваю, что он нам завидовал.

– А какая у него была специальность?

– По-моему, философия. Он заканчивал писать диссертацию.

– На тему?

– Понятия не имею.

Комиссар умолк и стал глядеть на горы, теперь ярко освещенные солнцем. Они высились над долиной, сверкая ледяными вершинами. Ньеман спросил:

– Его отец жив?

– Нет. Погиб несколько лет назад. В горах.

– Тоже при подозрительных обстоятельствах?

– Что за ерунда! Просто попал в лавину. Ту, что сошла с горы Гранд-Ланс-д’Аллеман в девяносто третьем году. Вот уж сразу видать сыщика!

– А что же вы хотите! Мы имеем дело с двумя библиотекарями-альпинистами, отцом и сыном. Оба погибли в горах. Такое совпадение заслуживает интереса – вы согласны?

– А кто вам сказал, что Реми убили в горах?

– Это верно. Но он ушел туда в субботу утром. И скорее всего был застигнут убийцей там, наверху. Может, преступник знал его маршрут и…

– Реми был не из тех, кто ходит по классическим маршрутам. И уж конечно, он никому не сообщал о своих планах. Он был… необычайно скрытен.

Ньеман слегка поклонился:

– Благодарю вас, мадемуазель! Вы, конечно, знаете, что говорят в таких случаях: если вспомните еще что-нибудь, можете звонить мне по одному из этих номеров.

И Ньеман записал для Фанни номера своего мобильного телефона и аудитории, которую ректор отвел ему в университете: офицер предпочел работать там, а не в жандармерии.

Он тихо сказал:

– До скорого свидания.

Молодая женщина стояла, опустив глаза. Полицейский уже уходил, когда она вдруг спросила:

– Можно задать вам вопрос?

Теперь она смотрела на него в упор. Ньеману стало не по себе: эти прозрачные глаза были слишком уж светлы, точно стекло или вода в горном ручье, и холодны как лед.

– Слушаю вас, – ответил он.

– По радио сообщали… Ну, в общем… правда ли, что вы работали в той самой бригаде, которая убила Жана Мезрина?

– Да, правда. Я был тогда очень молод.

– Я вот хочу узнать… Что люди чувствуют после?

– После чего?

– После такого дела.

Ньеман резко шагнул к девушке, и она инстинктивно попятилась. Но ее взгляд был по-прежнему дерзко и холодно устремлен на него.

– Мне всегда приятно будет беседовать с вами, Фанни. Но эту тему я ни с кем не намерен обсуждать. Как и то, что я потерял в тот день.

Его собеседница опустила голову и глухо произнесла:

– Я понимаю.

– Нет, не понимаете. И это ваше счастье.

6

За его спиной звонко журчала горная речка. Ньеман одолжил в жандармерии походные ботинки и теперь карабкался по уступам вверх, что было и вправду не так уж трудно. Добравшись до расселины, полицейский начал осматривать узкую пещерку, в которой обнаружили тело. Он тщательно, сантиметр за сантиметром, исследовал ближайшие камни, ощупывая их руками в резиновых перчатках и пытаясь обнаружить следы крючьев.

Отверстия в скале.

Ветер яростно швырял ему в лицо ледяные брызги, и Ньеману было приятно это ощущение холода. Приближаясь к месту обнаружения трупа, он, несмотря на печальные обстоятельства, испытывал радостное чувство полноты жизни. Может быть, и убийца выбрал этот уголок не случайно: здесь все дышало безмятежным, умиротворяющим покоем. Красота прозрачно-зеленого озерка могла растрогать самую свирепую душу.

Однако полицейский ничего не находил. Он стал искать чуть дальше – тщетно, никаких следов крючьев. Опершись коленом на край пещерки, он провел рукой по ее внутренним стенкам. И вдруг его пальцы нащупали отверстие явно искусственного происхождения – наверху, в самом центре. Комиссар припомнил Фанни Ферейру. Она угадала: преступник втащил сюда труп с помощью крючьев и блока, использовав собственное тело в качестве противовеса.

Пошарив еще, он в конечном счете обнаружил три глубоких отверстия со следами резьбы, расположенных треугольником; сюда-то и были вбиты крючья, державшие блок. Теперь обстоятельства дела прояснялись. Реми Кайлуа был застигнут преступником в горах во время похода. Тот связал его, подверг пыткам, изувечил и убил наверху, среди скал, а затем спустился с телом своей жертвы в долину. Каким образом? Ньеман бросил взгляд на реку, которая пятнадцатью метрами ниже завершала свой бурный бег в тихом озерке. Да, убийца наверняка сплавился по воде, в лодке или на чем-то еще.

Но к чему столько всяких ухищрений? Не проще ли было бросить труп на месте преступления?

Полицейский осторожно спустился к реке. Подойдя к берегу, он снял перчатки и стал разглядывать отражение выемки в идеально гладком зеркале воды. Его не оставляла мысль, что это место выглядит как святилище. Покой и чистота. Наверное, убийца тоже так думал. В любом случае одно Ньеман знал теперь совершенно точно: этот убийца – опытнейший альпинист.

Автомобиль Ньемана был оборудован коротковолновым передатчиком, но полицейский никогда его не использовал. Точно так же не прибегал он для секретных сообщений к услугам мобильного телефона – этот был еще ненадежнее. Вот уже несколько лет, как он работал в таких исключительных случаях только с пейджерами, непрерывно меняя их модели и марки. Никто не мог проникнуть в эту систему радиосообщений, которая функционировала только при знании пароля. Этот хитрый аппарат сразу пришелся по вкусу парижским дилерам – они мгновенно сообразили, что он гарантирует полную секретность информации. Комиссар дал свой номер и пароль Жуано, Барну и Вермону. Садясь в машину, он вынул пейджер из кармана и включил его. Сообщений не было.

Ньеман поехал в университет. Было уже одиннадцать часов утра; зеленую эспланаду пересекали редкие прохожие. На беговой дорожке стадиона, расположенного поодаль от бетонных корпусов, тренировались несколько студентов.

Полицейский свернул к главному зданию. Восьмиэтажный, длиной не менее шестисот метров, корпус походил на гигантский бункер. Ньеман припарковал машину и сверился с планом. Кроме библиотеки, это огромное строение вмещало амфитеатры для поточных лекций по медицине и естественным наукам. Над ними располагались лаборатории для практических занятий. А на самом верху жили интерны. Сторож кампуса отметил красным фломастером номер квартиры, которую занимали Реми Кайлуа и его молодая жена.

Пьер Ньеман миновал вход в библиотеку и вошел в главный вестибюль здания – необъятный и довольно светлый благодаря широченным окнам. Стены были расписаны немудреными цветными панно, блестевшими в утренних лучах солнца; дальний конец холла, чуть ли не в полукилометре от дверей, терялся из виду. Это помещение отличалось поистине сталинской гигантоманией – ничего общего с уютными парижскими университетами, отделанными светлым мрамором и благородным темным деревом. Так, по крайней мере, думал Ньеман, сроду не бывавший в университетах. Ни в парижском, ни в каком другом.

Он поднялся по лестнице с гранитными ступенями, которые, по задумке архитектора, висели в воздухе: каждый марш крепился на вертикальных стойках. Автор явно не страдал избытком фантазии: здесь царил тот же тяжеловесный стиль, что и во всем интерьере. Неоновые лампы горели через одну, и Ньеман то и дело попадал из кромешной темноты в слепящий белый свет и наоборот.

Наконец он добрался до узкого коридора с множеством небольших дверей и почти ощупью (здесь лампы перегорели все до единой) зашагал по нему, отыскивая номер 34 – квартиру Кайлуа.

Дверь была приоткрыта.

Полицейский легонько толкнул створку двумя пальцами и очутился в маленькой прихожей.

Тишина и полумрак. В глубине коридорчика линолеум пересекала полоска света. Это позволило комиссару обозреть фотографии, развешанные на стенах. Черно-белые снимки, явно относящиеся к тридцатым – сороковым годам. Атлеты-олимпийцы в звездный миг своих рекордов: одни взлетали в прыжке над землей, другие попирали ее в мощном усилии. Их лица, тела и позы светились каким-то тревожным совершенством, напоминавшим мраморную, нечеловеческую, безупречную красоту статуй. Ньеман снова подумал об архитектуре университета; все вместе составляло гнетущий и совсем нерадостный ансамбль.

Внизу, под снимками, он обнаружил портрет Реми Кайлуа и снял его со стены, чтобы разглядеть получше. Убитый был довольно красивым молодым человеком с короткими волосами и напряженной улыбкой. В его глазах блестела странная тревога.

– Кто вы?

Ньеман обернулся и увидел в глубине коридора женский силуэт в просторном плаще. Комиссар подошел ближе. Еще одна дамочка. С виду ей тоже было не больше двадцати пяти лет. Светлые полудлинные волосы обрамляли узкое худое лицо, темные круги под глазами подчеркивали его бледность. Острые точеные черты. Красота этой женщины бросалась в глаза не сразу, а лишь после того, как проходило первое впечатление тягостной неловкости.

– Меня зовут Пьер Ньеман, – сказал сыщик. – Я старший комиссар полиции.

– Почему вы вошли сюда без звонка?

– Извините меня. Дверь была открыта. Вы жена Реми Кайлуа?

Вместо ответа женщина выхватила из рук Ньемана фотографию и повесила ее на место. Затем она сняла плащ и шагнула налево, к двери, ведущей в комнату. В вырезе растянутого пуловера Ньеман успел заметить бледную плоскую грудь. Он вздрогнул.

– Входите, – угрюмо сказала женщина.

Полицейский очутился в гостиной, обставленной тщательно и строго. На стенах висели современные картины. Симметричные линии, мрачные краски, что-то в высшей степени непонятное. Он не стал задерживать на них внимание. Его поразило другое: в комнате царил сильный химический запах. Запах клея. Супруги Кайлуа явно только что оклеили стены новыми обоями. У Ньемана сжалось сердце. Горько было думать о загубленной судьбе этой пары, о пепелище, в какое обратилась жизнь этой убитой горем женщины. Он заговорил серьезно и строго:

– Мадам, я приехал из Парижа. Меня вызвали сюда для помощи в расследовании смерти вашего мужа. Я…

– И вы уже нашли что-нибудь?

Комиссар взглянул на нее и внезапно ощутил желание разбить какой-нибудь предмет – стекло, тарелку, что угодно. Эта женщина была полна скорби, но еще больше – ненависти к полиции.

– Пока ничего существенного, – признался он. – Но я надеюсь, что поиски…

– Спрашивайте.

Ньеман присел на диван, напротив женщины, которая выбрала себе стул в дальнем углу. Стараясь выиграть время, он взял в руки подушечку и несколько секунд комкал ее в руках.

– Я читал ваши показания, – начал он. – И мне хотелось бы получить от вас дополнительную информацию. В этом районе многие люди увлекаются походами в горы, не так ли?

– Уж не думаете ли вы, что в Герноне бывают другие развлечения? Здесь все занимаются туризмом или альпинизмом.

– Мог ли кто-нибудь из местных знать маршруты Реми?

– Нет. Он никому об этом не сообщал. Всегда ходил своими путями.

– Это были обыкновенные прогулки или походы?

– Как когда. В субботу Реми ушел пешком, он собирался подняться на два километра. Он не взял с собой никакого снаряжения.

Помолчав, Ньеман приступил к самому существенному:

– У вашего мужа были враги?

– Нет.

Странный тон этого ответа вынудил комиссара задать следующий вопрос, удививший его самого:

– А были ли у него друзья?

– Тоже нет. Реми был очень нелюдим.

– Какие отношения связывали его со студентами, с теми, кто посещал библиотеку?

– Он выдавал им книги, только и всего.

– Вы не замечали в нем ничего странного за последние дни?

Женщина не ответила. Но Ньеман не отступал:

– Может быть, ваш муж в последнее время нервничал, был раздражительным?

– Нет.

– Расскажите мне о смерти его отца.

Софи Кайлуа подняла глаза. Их тусклый, неопределенный цвет искупали великолепные ресницы и брови. Она слегка пожала плечами:

– Он погиб в девяносто третьем году, под лавиной. Мы еще тогда не были женаты. Я ничего точно не знаю. Реми об этом никогда не говорил. Почему вас это интересует?

Полицейский промолчал и стал разглядывать маленькую комнату с идеально ровно расставленной мебелью. Он хорошо знал этот тип жилищ. И еще он знал, что они с Софи Кайлуа сейчас не одни. Призрак погибшего еще витал в этой квартире, как будто его душа в соседней комнате готовилась к своему последнему походу. Комиссар опять взглянул на картины.

– Ваш муж держал тут какие-нибудь книги?

– С какой стати? Он же целый день работал в библиотеке.

– И диссертацию он тоже писал там?

Женщина коротко кивнула. Ньеман не переставал исподтишка любоваться этим красивым и жестким лицом, удивленно думая о том, что за какой-нибудь час встретил сразу двух соблазнительных женщин.

– О чем была его диссертация?

– Об Олимпийских играх.

– Не шибко ученая тема.

Софи Кайлуа презрительно усмехнулась.

– Она была посвящена отношениям испытания и сакральности. Связи тела и духа. Он изучал миф о прачеловеке, по-гречески называвшемся athlon, который оплодотворял Землю своей силой, соками, исходящими из его собственного тела.

– Извините меня, – вздохнул Ньеман. – Я плохо разбираюсь в вопросах философии… Но имеет ли это отношение к фотографиям у вас в коридоре?

– И да и нет. Это кадры из фильма Лени Рифеншталь, снятого на Олимпийских играх тридцать шестого года в Берлине.

– Впечатляющие образы.

– Реми утверждал, что эти Игры были ближе всего по духу к играм древней Олимпии, так как основывались на союзе тела и духа, физического испытания и философского выражения.

– Иными словами, в этом случае речь шла о нацистской идеологии, не так ли?

– Мой муж не принимал всерьез мысль изреченную. Его завораживало одно только это слияние идеи и силы, духа и тела.

Ньеман ни черта не понимал в этой тарабарщине. Внезапно женщина подалась вперед и почти угрожающе спросила:

– Почему вас прислали сюда? Почему именно такого, как вы?

Он оставил без ответа ее злобный выпад. Во время допросов он всегда прибегал к этому приему – холодному бесстрастному презрению, наводящему робость на собеседника. Будучи полицейским, да еще с его внешностью, бесполезно разводить сантименты или затевать дешевую игру в психологию. И он спросил, громко и властно:

– Как вы считаете, мог ли кто-нибудь ненавидеть вашего мужа?

– Что за бред! – взорвалась она. – Разве вы не видели его труп? Неужели вам непонятно, что моего мужа убил маньяк? Псих, который застал его врасплох. Свихнувшийся садист, который издевался над ним, пытал его и замучил до смерти.

Полицейский глубоко вздохнул. И в самом деле, как подумаешь об этом несчастном изувеченном библиотекаре и о яростном отчаянии его жены – кровь стынет в жилах. И все же он продолжал расспросы:

– Что вы можете сказать о вашей семейной жизни?

– Какого черта вы лезете в нашу семейную жизнь!

– Я прошу вас ответить.

– Меня что, подозревают?

– Вы прекрасно знаете, что нет. Пожалуйста, ответьте мне.

Молодая женщина бросила на него ненавидящий взгляд.

– Вы хотите знать, сколько раз в неделю мы трахались?

У Ньемана пробежал холодок по затылку.

– Мадам, я исполняю свои обязанности. Вы должны помогать мне.

– Убирайтесь вон, грязный шпик!

Зубы у нее не отличались белизной, зато рисунок губ был на редкость изящен. Ньеман пристально разглядывал этот пленительный рот, резко очерченные скулы, высокие ровные дуги бровей на мертвенно-бледном лице. Это лицо не нуждалось в румянце, ярких глазах, обманчивой игре света и тонов. Вся его красота заключалась именно в линиях – тонких, изысканных, необыкновенно чистых. Полицейский не тронулся с места.

– Убирайтесь, я вам говорю! – вскричала женщина.

– Ответьте мне еще на один вопрос. Реми всегда жил в университете. Когда он проходил военную службу?

Софи Кайлуа удивленно смолкла при этом неожиданном вопросе. Она обхватила себя руками, как будто ее вдруг зазнобило.

– Он не служил в армии.

– Признан негодным?

Она молча кивнула.

– Причина?

Глаза женщины снова блеснули злобой.

– Опять копаетесь?

– По какой причине, я спрашиваю?

– Кажется, что-то по части психиатрии.

– Он страдал нарушениями психики?

– Да вы что, с луны свалились? Все, кто не хочет служить, отговариваются психическими нарушениями. Это ровно ничего не значит. Человек несет какую-нибудь бредятину, косит под психа, и его освобождают.

Ньеман смолчал, но весь его вид выражал крайнее неодобрение. Женщина бросила взгляд на его короткую стрижку, на скромный элегантный костюм, и ее губы искривились в гримасе отвращения.

– Черт подери, вы когда-нибудь уберетесь отсюда или нет?

Ньеман встал и тихо сказал:

– Я сейчас уйду. Но я хочу, чтобы вы знали одну вещь.

– Что еще? – бросила она.

– Нравится вам это или нет, но убийц ловят такие люди, как я. И только такие люди, как я, могут отомстить за вашего мужа.

Лицо женщины на миг окаменело, потом вдруг подбородок ее дрогнул, и она разразилась рыданиями. Ньеман направился к двери.

– Я поймаю его, – сказал он.

Дойдя до двери, он стукнул кулаком в стену и бросил через плечо:

– Клянусь богом, я изловлю сукиного сына, который убил вашего мужа.

На улице ему ударил в глаза резкий дневной свет. Он прикрыл их; под веками заплясали черные пятна. Несколько секунд Ньеман стоял пошатываясь, потом собрался с силами и заставил себя спокойно подойти к машине; черные пятна мало-помалу расплывались, превращаясь в женские лица. Фанни Ферейра, брюнетка. Софи Кайлуа, блондинка. Две сильные, умные, энергичные женщины. Такие женщины, каких ему, наверное, никогда не доведется держать в объятиях.

Он безжалостно пнул мусорную урну, прикрепленную к столбу, затем по привычке взглянул на свой пейджер.

На экране мигало сообщение: патологоанатом закончил вскрытие.

II

7

На рассвете того же дня, в двухстах пятидесяти километрах от места действия – на самом западе страны, офицер полиции Карим Абдуф заканчивал чтение диссертации по криминологии об использовании генетических отпечатков при расследовании таких преступлений, как насилие и убийство. Изучение толстенного, в шестьсот страниц, тома заняло у него практически целую ночь. И только когда зазвонил кварцевый будильник, он взглянул на циферблат: 07.00.

Карим с тяжким вздохом швырнул диссертацию в угол и пошел на кухню готовить себе крепкий чай. Вернувшись в гостиную, служившую ему заодно и столовой, и спальней, он подошел к окну и, приникнув лбом к стеклу, стал глядеть в темноту, пытаясь оценить свои шансы хоть когда-нибудь провести расследование с использованием генетических проб в жалком захолустье, где ему довелось служить. Шансы были равны нулю.

Молодой араб смотрел на фонари – россыпь светящихся пуговиц на черном плаще ночи, – и такая же черная тоска сжимала ему горло. Даже в те времена, когда он был не в ладах с законом, ему всегда удавалось избежать тюрьмы. И вот теперь, в возрасте двадцати девяти лет, когда он сам стал сыщиком, его заперли в худшей из тюрем – маленьком провинциальном городишке, раздавленном скукой, затерянном среди каменных осыпей. В тюрьме без стен и решеток. В психологическом узилище души, где он медленно подыхал от тоски.

Карим погрузился в мечты. Он представлял, как ловит убийц пачками благодаря анализам ДНК и специальным тестам, словно в американских боевиках. Он видел себя во главе группы специалистов, изучающих генетические карты преступников. В результате хитроумных исследований и анализа статистических данных ученые выявляли некий разрыв в цепи хромосом, объясняющий криминальные наклонности злоумышленников. Когда-то давно считалось, что для убийц характерна двойная хромосома Y, однако эта теория оказалась ложной. Но Карим в мечтах открывал новую «орфографическую ошибку» природы, позволявшую выявлять и хватать преступников одного за другим. Но тут у него по спине пробежала дрожь.

Он знал, что если такая «ошибка природы» существует, то она наверняка имеется и в его собственном генетическом коде.

Для Карима слово «сирота» ровно ничего не означало. Можно ли сожалеть о том, чего никогда не знал, – а юному выходцу из Магриба[9] не довелось даже отдаленно испытать радости так называемой семейной жизни. Его первые воспоминания детства ограничивались линолеумным полом да черно-белым телевизором в приюте на улице Мориса Тореза в Нантере. Карим вырос в безобразном сером городском квартале, где низенькие домишки соседствовали с многоэтажками, а пустыри сливались с жилыми массивами. И еще ему запомнилось, как он играл в прятки на стройках, которые мало-помалу вытесняли заросшие сорняками дворы его детства.

Карим был брошенным ребенком. Или найденным. Все зависело от того, с какой стороны посмотреть на эту проблему. Но в любом случае он ничего не знал о своих родителях, а полученное воспитание отнюдь не способствовало обретению родных корней. Он кое-как говорил по-арабски и имел весьма смутное представление об исламе. Довольно скоро подросток отделался от своих опекунов – воспитателей приюта, искренних, добрых людей, от которых его тошнило, – и зажил жизнью улицы.

Тогда-то он и открыл для себя Нантер – бескрайнюю территорию с широкими проспектами, огромными жилыми массивами, заводами, административными зданиями и обитателями предместий, вечно настороженными, помятыми, одетыми в грязные лохмотья и обреченными на нищету. Впрочем, нищета шокировала только богачей. Сам же Карим не замечал этой язвы города – нужды, лежавшей печатью на всем, начиная с морщинистых лиц окружавших его людей.

Зато воспоминания отрочества были скорее приятными. Компания панков, где все жили одним днем. Тринадцать лет. Первые дружки. Первые девчонки. Как ни странно, Карим сумел найти в одиночестве и терзаниях созревающего тела поводы для любви и дружбы. После сиротского детства годы мучительного юношеского взросления подарили ему как бы второй шанс на встречу с внешним миром и возможность открыться другим людям. Карим до сих пор вспоминал о том времени так ясно, словно это было вчера. Долгие бдения в пивных, смех и шутки в толпе приятелей, окруживших флипперы[10]. Нескончаемые мечты, от которых пересыхало в горле, о какой-нибудь хорошенькой девчонке, мелькнувшей в дверях лицея.

Однако предместье тоже вело свою темную игру. Карим всегда знал, что Нантер – могила всех надежд. Вскоре он понял, что этот город был еще и смертельно опасной ловушкой.

Однажды вечером, в пятницу, в кафетерий бассейна, открытый круглые сутки, вломилась банда парней. Не говоря ни слова, они жестоко избили хозяина ногами и пивными бутылками. Никто не знал за что, – вероятно, он когда-нибудь не пустил их в свое заведение или попрекнул неоплаченной кружкой пива. Никто из посетителей даже не двинулся с места. Карим тоже. Но приглушенные крики жертвы, несущиеся из-за стойки, навсегда запомнились ему. Той ночью он многое узнал от своих дружков – имена, слухи, места сходок. Молодой араб увидел иной мир, о котором доселе и не подозревал. Мир беспощадных подонков, неприступных предместий, подвалов-могил. В другой раз, перед концертом на улице Старой Мэрии, мелкая стычка переросла в жестокую бойню. Бандитские кланы сводили счеты в очередной разборке. И Карим помнил изувеченные лица парней, рухнувших на асфальт, липкие от крови волосы девушек, пытавшихся укрыться под машинами.

Юный араб рос и переставал узнавать свой город. Грозная волна насилия вздымалась с его криминального дна. Молодежь восхищенно говорила о некоем камерунце Викторе, который «ширялся» на крышах домов. О Марселе – этот бандит с изрытым оспой лицом и синим кружочком татуировки между бровями, на индийский манер, не единожды сидел в тюрьме за стычки с полицейскими. О Джамеле из Саида, «взявшем» сберегательную кассу. Иногда Карим встречал этих типов в толпе и поражался их изысканным манерам. Это были не какие-нибудь вульгарные, темные и грубые злодеи, а элегантные, модно одетые парни с лихорадочно блестевшими глазами и размеренными движениями.

И он сделал свой выбор. Начав с кражи автомагнитол и угона машин, он достиг определенной финансовой независимости. Сошелся с одним негром – курильщиком опиума, с «медвежатниками», а главное – с пресловутым Марселем, вездесущим, жутковатым, безжалостным Марселем, который с утра до вечера накачивался «дурью», но все равно стоял намного выше всех в предместье, таком близком сердцу Карима. Марсель красил свои коротко остриженные волосы перекисью, носил меховые куртки и любил слушать Венгерские рапсодии Листа. Марсель жил в пустующих домах и читал Блеза Сандрара. Он называл Нантер «спрутом» и измышлял – Карим знал это – сложную систему уловок и доводов, пытаясь оправдать свое скорое и неминуемое падение. Странная вещь: этот человек, порожденный городом, убеждал Карима в том, что за пределами их страшного предместья существует иная жизнь.

И Карим поклялся себе завоевать место в той, иной жизни. Не прекращая воровать, он рьяно взялся за учебу в лицее, немало удивив этим своих дружков. Записался на курсы тайского бокса – чтобы уметь защитить себя от других и от себя самого, ибо временами его обуревали приступы безумной, необузданной ярости. Отныне его судьба уподобилась туго натянутому канату, по которому он шел, балансируя и стараясь не упасть. А вокруг него по-прежнему бушевала яростная, темная, бандитская жизнь, поглощавшая все новые и новые жертвы. Кариму уже исполнилось семнадцать лет. Для него вновь началась пора одиночества. Где бы он ни находился – в клубе, в буфете лицея, у флиппера, – вокруг него тут же воцарялась мертвая тишина. Никто не осмеливался задирать его. Он уже прошел отборочные соревнования по тайскому боксу, и все знали, что Карим Абдуф способен любому свернуть нос на сторону ударом каблука, не вынимая рук из карманов. Шептались также и о других его подвигах – взломах, торговле наркотиками, невиданной жестокости в драках…

Большинство этих слухов были ложными, но обеспечивали Кариму относительную безопасность. Молодой лицеист сдал экзамены на бакалавра с оценкой «хорошо». Директор лицея поздравил его, и Карим с удивлением почувствовал, что этот высокопоставленный господин тоже боится его. Он записался на факультет права в Нантерском университете. В этот период он угонял по две машины в месяц. У него имелись многочисленные каналы сбыта краденого, которые он непрерывно менял. Он был единственным арабом в своем квартале, который ни разу не имел дела с полицией. И еще одно: он ни разу в жизни не попробовал наркотиков, ни тяжелых, ни легких.

В двадцать один год Карим стал лиценциатом права. Что делать дальше? Ни один адвокат города не принял бы к себе на службу, даже в качестве рассыльного, молодого араба ростом метр восемьдесят пять, тонкого, как проволока, и щеголявшего козлиной бородкой, длинными волосами, заплетенными в косы на антильский манер, и гроздьями сережек в ушах. Кариму так или иначе суждено было хлебнуть безработицы и вновь скатиться на дно. Он решил, что скорее сдохнет, чем допустит это. Продолжать заниматься угоном машин? Карим страстно любил таинственные ночные часы, тишину автостоянок и жар адреналина в крови в те минуты, когда он отключал противоугонные устройства. Он знал, что никогда не сможет отказаться от острого соблазна этого скрытного и опасного существования. И еще он знал, что рано или поздно удача отвернется от него.

И тогда его вдруг осенило: он станет полицейским. Останется в том же темном мире преступлений, но уже под охраной законов, которые глубоко презирает, и государства, которое ненавидит всеми силами души. С самого детства Карим твердо усвоил, что у него нет семьи, нет корней, нет родины. Он жил по своим собственным законам, а родиной было его собственное жизненное пространство.

Отслужив в армии, он поступил в высшую школу инспекторов национальной полиции в Канн-Эклюзе, под Монтеро, и стал ее интерном. Впервые в жизни он покинул свое нантерское гнездо. Результаты не заставили себя ждать, и они оказались блестящими. Карим обладал интеллектом выше среднего, а главное – досконально знал нравы и обычаи преступников, законы банд и нищих окраин. К тому же он стал превосходным стрелком и в совершенстве овладел приемами рукопашного боя. Ему не было равных в искусстве «тэ» – квинтэссенции так называемого «закрытого боя», включавшего в себя опаснейшие смертоносные приемы. Товарищи по школе инстинктивно ненавидели его. За то, что он араб. За его гордость и высокомерие. Он умел постоять за себя и выражал свои мысли куда свободнее большинства соучеников, бестолковых, темных парней, подавшихся в эту школу лишь затем, чтобы спастись от безработицы.

Через год Карим завершил учебу, пройдя стажировку в нескольких парижских комиссариатах. И снова трущобы, снова нищета, только на сей раз в Париже. Молодой стажер поселился в одном из домишек квартала Аббесс. И смутно понял, что теперь наконец спасен.

Однако он не сжег за собой мосты, не порвал с Нантером. Он регулярно ездил туда узнавать новости. В предместьях царил полный разгром. Виктора нашли на крыше восемнадцатиэтажного дома скрюченным и давно окоченевшим, с воткнутым в мошонку шприцем. Overdose[11]. Гасану, могучему светловолосому кабилу, вдребезги разнесли башку из охотничьего ружья. «Медвежатники» сидели за решеткой, в тюрьме Флери-Мерожи. А Марсель вконец «поплыл» от героина.

Карим следил за тем, как гибнут его друзья, и с ужасом понимал, что всех их, рано или поздно, накроет грозный девятый вал смерти. СПИД ускорил этот процесс разрушения. Больницы, некогда забитые искалеченными рабочими и умирающими стариками, нынче не вмещали молодых парней с почерневшими деснами, язвами на коже и разъеденными внутренностями. Карим видел, как его приятели один за другим умирают от СПИДа, как эта страшная болезнь набирает силу, расползается и, взяв в союзники гепатит С, безжалостно косит его поколение. И он испугался, он отступил.

Его городу грозила смерть.

В июне 1992 года он получил диплом, а с ним поздравления членов аттестационной комиссии – эти важные господа внушали ему лишь презрительную жалость. Но само событие следовало отметить. Карим купил шампанского и отправился в Фонтенель, где жил Марсель. Этот день он запомнил навсегда. Он позвонил в дверь. Никого. Спустившись, он стал расспрашивать мальчишек во дворе, обошел все подъезды, футбольные площадки, пустыри… Марселя нигде не было. Он искал его до самой ночи. Все тщетно. К десяти часам Карим приехал в городскую больницу Нантера, в отделение СПИДа: Марсель подхватил его еще два года назад. Он обошел палаты, где смерть вершила свою страшную работу, он храбро смотрел в бескровные лица больных, он расспрашивал врачей.

Но он так и не нашел Марселя.

Пять дней спустя он узнал, что тело его друга обнаружили в каком-то подвале, с обожженными руками, изрезанным лицом и вырванными ногтями. Марселя пытали, а затем прикончили выстрелом в рот из дробовика. Карим не удивился этому известию. Его другу требовалось все больше и больше героина, и он подворовывал его из доз, которыми торговал. Вот что привело его к гибели. По нелепой игре случая именно в тот день молодому арабу вручили удостоверение инспектора в роскошных трехцветных «корочках». Карим увидел в этом совпадении знак судьбы. Он затаился, со зловещей усмешкой думая об убийцах Марселя. Эти сучьи дети даже не подозревали, что у Марселя есть дружок-полицейский. И уж тем более не могли они предвидеть, что этот дружок не задумается уничтожить их во имя прошлого, во имя глубокого убеждения, что жизнь не может, не должна быть такой хреновой.

И Карим встал на тропу войны.

В несколько дней он разузнал имена убийц. Их видели вместе с Марселем незадолго до предполагаемого момента его смерти. Тьерри Кальдер, Эрик Мазюро, Антонио Донато. Карим был разочарован – всего-навсего жалкие наркоманы, «шестерки». Наверняка решили вызнать у Марселя, где он хранит свои запасы героина. Он навел более подробные справки; ни Кальдер, ни Мазюро не могли пытать Марселя. Им бы пороху не хватило. Значит, их главарь – Донато. За ним числились многие «подвиги» – рэкет, изнасилования несовершеннолетних, сводничество; вдобавок он плотно «сидел на игле».

Карим решил, что смерть Донато будет достойной местью за друга.

Однако медлить было нельзя: нантерские сыщики тоже разыскивали этих мерзавцев. Карим стал рыскать по городу. Он вырос в Нантере, знал предместья как самого себя. Ему хватило одного дня, чтобы разыскать убежище троицы наркоманов. Это был пустующий дом возле шоссейного моста Нантер-Университет.

Карим вошел в вестибюль с развороченными почтовыми ящиками, взобрался наверх и улыбнулся: за дверью звучала «Tribe Called Quest» – запись из альбома, который он и сам слушал уже многие месяцы. Он вышиб дверь ногой и произнес лишь одно слово: «Полиция!» В его венах бурлил адреналин. Впервые он играл в сыщика, не чувствуя страха.

Трое парней окаменели от изумления. В квартире царил хаос: осыпавшаяся штукатурка, пробитые перегородки, искореженные, торчащие во все стороны трубы; на драном тюфяке стоял телевизор «Сони» последней модели, наверняка краденый. На экране мелькали бледные тела в непристойных позах – шел порнофильм. В углу завывал вентилятор, от его вибрации с потолка осыпалась побелка.

Карим словно раздвоился: его взгляд шарил по комнате, фиксируя автомагнитолы, кучей сваленные в углу, надорванные пакетики героина, помповое ружье и коробки с патронами; одновременно он сразу засек и опознал Донато по имевшейся в его деле антропометрической фотографии, – бескровное костистое лицо в шрамах, со светлыми глазами. А следом и двух остальных – они силились стряхнуть с себя наркотический дурман. Карим еще не вынимал револьвер из кобуры.

– Кальдер, Мазюро, валите отсюда!

Оба парня вздрогнули, услышав свои имена. Поколебавшись, они обменялись бессмысленными взглядами и шмыгнули в дверь. Донато дрожал как осиновый лист. Вдруг он рванулся к ружью. Но в тот миг, как он коснулся приклада, Карим ударом кованого ботинка пригвоздил его руку к полу, а другой ногой пнул в лицо. Рука хрустнула в запястье. Донато взвыл от боли. Сыщик схватил его за шиворот и вдавил в старый тюфяк. Магнитофон продолжал глухо бубнить «А Tribe Called Quest».

Карим выхватил свой автоматический пистолет из кобуры на левом боку и сунул руку с оружием в пакет из прозрачного пластика – специального огнестойкого полимера, – которым он запасся на этот случай. Он стиснул пальцы на тяжелой рукоятке. Донато вытаращил глаза.

– Ты чего, падла… ты чего делаешь?

Карим вогнал пулю в ствол и улыбнулся.

– Гильзы, друг. Никогда не видал в сериалах? Главное – не оставлять стреляные гильзы.

– Чего тебе надо? Ты легавый, что ли? Ты точно легаш?

Карим благодушно покивал в ответ. Затем сказал:

– Я от Марселя.

– От кого?

Взгляд наркомана выражал недоумение. Карим понял, что Донато не помнит человека, которого замучил насмерть. В его одурманенной памяти не существовало никакого Марселя, его просто никогда не было.

– Проси у него прощения.

– Че… чего?

Солнечные лучи осветили взмокшее от пота лицо Донато. Карим наставил на него пистолет в пакете.

– Проси прощения у Марселя! – выдохнул он.

Тот понял, что ему грозит смерть, и взвыл не своим голосом:

– Прости! Прости, Марсель! Прости… мать твою! Я извиняюсь, Марсель! Я…

Карим дважды выстрелил ему в лицо.

Достав пули из опаленной ваты тюфяка, он сунул их в карман вместе с горячими гильзами и вышел не оборачиваясь.

Так Карим распрощался с Нантером, городом, который научил его жить.

Спустя месяц молодой араб позвонил в комиссариат полиции на площади Ла Буль. Ему сообщили то, что он и сам уже знал. Донато убит – скорее всего, двумя пулями из парабеллума 9-го калибра, но ни пуль, ни гильз не нашли. Что же касается двоих его сообщников, то они бесследно исчезли. Дело закрыто. И для полиции. И для Карима.

Он попросился на работу на набережной Орфевр[12], в КРБ подразделения, боровшегося с особо опасными преступниками. Но результаты тестирования обернулись против него. Вместо этого ему предложили поработать в Шестом дивизионе – антитеррористической бригаде, которая занималась внедрением агентов в среду исламских фундаменталистов, обосновавшихся в парижских предместьях. Полицейские-арабы были слишком большой редкостью, чтобы упускать такую блестящую возможность. Но Карим отказался. Он не станет заниматься шпионскими играми, даже если речь идет о фанатичных убийцах. Ему хотелось жить и действовать в царстве ночи, выслеживать и уничтожать бандитов на их же территории – словом, остаться в том параллельном мире, частью которого некогда был сам. Однако начальству не понравился его отказ. И через несколько месяцев лейтенант Карим Абдуф, выпускник полицейской школы Канн-Эклюза, ненайденный убийца психопата и наркомана, получил назначение в Сарзак, департамент Ло.

Ло. Глухомань, в которой давно не останавливались поезда. Место, где призрачные деревушки вырастали за поворотом дороги, точно каменные грибы. Край пещер, где даже туризм ориентировался на троглодитов, – кругом одни ущелья, пропасти да наскальная живопись… Этот медвежий угол самим своим видом оскорблял душу Карима. Молодой араб вырос на городских улицах, и его тошнило от этого деревенского захолустья.

И вот началось время тоскливого прозябания. Карим подыхал от скуки, нарушаемой редкими и смехотворными заданиями – составлением протокола о дорожной аварии, арестом воришек в магазинах, отловом бродяг на турбазах…

Молодой араб жил полной жизнью только в мечтах. Он читал биографии великих сыщиков. В свободное время ездил в библиотеки Фижака или Каора и выискивал в газетах все, что относилось к работе настоящих «профи» в области сыска. Читал он также старые бестселлеры и воспоминания гангстеров. Подписался на все полицейские газеты, каталоги оружия, журналы по баллистике и новым оружейным технологиям. В общем, с головой ушел в бумажный мир.

Он жил один, работал один, спал один. В комиссариате – наверное, самом маленьком во Франции – его ненавидели и боялись. Сотрудники прозвали его Клеопатрой – из-за его косичек. Считали ортодоксальным мусульманином, оттого что он не пил. Подозревали в нем извращенца, так как он упорно избегал традиционных визитов к «девочкам» в часы ночного патрулирования.

Замкнувшись в гордом одиночестве, Карим считал дни, минуты, секунды; иногда, в выходные, он по целым дням не раскрывал рта.

В то утро понедельника он как раз выходил из очередного воскресного ступора после того, как весь день просидел дома, если не считать обычной тренировки в лесу, где он упражнялся в смертоносных приемах «тэ» и в стрельбе по вековым деревьям, служившим ему мишенями.

Раздался звонок в дверь, Карим по привычке взглянул на часы: 07.45. Он открыл.

На пороге стоял Селье, один из патрульных полицейских. Он выглядел одновременно и взволнованным и заспанным. Карим не предложил ему ни сесть, ни выпить чая. Только коротко спросил:

– Ну?

Селье открыл было рот, но так ничего и не выговорил. Его волосы под фуражкой слиплись от жирного пота. Наконец он пробормотал:

– Это… школа. Ну, младшая школа…

– И что там?

– Школа Жана Жореса. Туда залезли… сегодня ночью.

Карим усмехнулся. Хорошенькое начало недели! Наверняка хулиганье из соседнего городка – забрались в школу и устроили там бардак, лишь бы нагадить людям.

– Сильно порезвились? – спросил Карим, одеваясь.

Полицейский в мундире скривился, глядя на Каримов наряд – майка, джинсы, спортивная куртка с капюшоном, а поверх нее коричневая кожаная тужурка, какие носили мусорщики пятидесятых годов. Он промямлил в ответ:

– Да нет, наоборот… Похоже, работали спецы…

Карим начал шнуровать высокие ботинки.

– Спецы? Что ты имеешь в виду?

– Это не молодежь баловалась… Дверь вскрыли отмычкой. И вообще… сработано аккуратно. Хорошо, что директриса заметила кое-что подозрительное, а так бы…

Араб встал.

– Украли что-нибудь?

Селье с тяжким вздохом расстегнул ворот мундира.

– Вот в том-то и загвоздка, что ничего.

– Ничего?

– Совсем ничего. Просто влезли, покопались и – фюить! Как вошли, так и вышли…

Карим взглянул на себя в оконное стекло. Темное худое лицо, вдобавок удлиненное остроконечной бородкой, обрамляли две длинные косы. Он натянул до бровей пеструю ямайскую шапочку и улыбнулся своему отражению. Дьявол. Настоящий дьявол, прилетевший с Карибских островов. Он повернулся к Селье:

– А при чем тут я?

– Крозье еще не вернулся после выходных. Ну вот… мы с Дюссаром и решили… может, ты… В общем, хорошо бы тебе глянуть, Карим, а?

– Ладно. Пошли.

8

Над Сарзаком вставало солнце. Октябрьское солнце, еле теплое, бледное, словно после тяжелой болезни. Карим ехал в своем стареньком «Пежо» следом за патрульным фургоном. Они пересекли центральные кварталы, где царила мертвая тишина.

Сарзак не был ни старинным поселением, ни современным городом. Он расползался по длинной равнине беспорядочными скоплениями ветхих, ничем не примечательных зданий, и только у центра было, пожалуй, свое лицо – булыжные мостовые, трамвайчик, юрко бегавший туда-сюда. Проезжая по этим улочкам, Карим всякий раз, сам не зная почему, думал о Швейцарии или Италии. Он никогда не бывал ни в той, ни в другой.

Школа Жана Жореса находилась в восточной части города, в квартале бедноты, рядом с промзоной. Карим миновал безобразные синие и бурые многоэтажки, напомнившие ему улицы его детства. Школа стояла за бетонным ограждением разбитой асфальтовой дороги.

На крыльце их ждала женщина в просторном темном кардигане. Директриса. Карим поздоровался и назвал себя. Женщина ответила искренней улыбкой, и это удивило сыщика. Обычно его внешность вызывала у людей враждебную настороженность. Карим мысленно поблагодарил женщину и задержал на ней взгляд. Ее безмятежное лицо с большими зелеными глазами напоминало гладкую поверхность пруда с двумя кувшинками.

Директриса, не говоря ни слова, повела его внутрь. Здание в псевдомодерновом стиле выглядело запущенным долгостроем. Коридоры с низкими потолками, облицованные полистиролом с задравшимися краями. Множество детских рисунков, прикрепленных кнопками или сделанных прямо на стене. Маленькие вешалки на высоте детского роста. И все вкривь и вкось. Кариму чудилось, что он угодил в раздавленную коробку из-под обуви.

Директриса остановилась у приоткрытой двери и таинственно прошептала:

– Вот единственная комната, куда они проникли.

Она осторожно отворила дверь, и оба вошли в кабинет, больше похожий на зал ожидания. Застекленные шкафы были набиты школьными журналами и учебниками. На небольшом холодильнике стояла кофеварка. Стол из дерева «под дуб» был почти целиком заставлен цветочными горшками, погруженными в поддоны с водой. В комнате сильно пахло влажной землей.

– Вот видите, – сказала женщина, указав на один из шкафов, – он был открыт. Там наши архивы. На первый взгляд они ничего не украли и даже ни к чему не прикоснулись.

Карим встал на колени и начал разглядывать замок. Десятилетний стаж угонщика автомобилей наделил его солидными познаниями в воровском искусстве. Тот, кто открыл этот шкаф, вне всякого сомнения, знал толк в своем деле. Карим был крайне удивлен: чем могла заинтересовать такого «профи» начальная школа Сарзака? Он вынул один из журналов и бегло пролистал его. Списки учеников, заметки преподавателей, распоряжения администрации… Каждый журнал был помечен определенным годом.

Инспектор встал на ноги.

– Никто ничего не слышал?

Женщина ответила:

– Знаете, школа, в общем-то, не охраняется. Консьержка у нас, конечно, есть, но, честно говоря…

Карим не сводил глаз с застекленного шкафа, который неизвестные открыли так умело.

– Вы думаете, сюда проникли в ночь на субботу или воскресенье?

– Да в любую ночь или даже днем. В воскресенье зайти сюда ничего не стоит, но красть здесь абсолютно нечего.

– Хорошо! – решительно сказал Карим. – Вам придется зайти в комиссариат и оставить заявление.

– Вы ведь внедрены, не так ли?

– Что-что?

Директриса пристально разглядывала Карима. Она продолжала:

– Я ведь вижу по одежде, по поведению. Вас внедряют в банды гангстеров и…

Карим расхохотался.

– Мадам, гангстеры не бегают по полям, особенно по здешним.

Но директриса пропустила эту реплику мимо ушей и убежденно заявила:

– Не спорьте, уж я-то знаю, как это делается. Я видела один документальный фильм, там сыщики вроде вас носят двусторонние куртки с полицейским значком за отворотом и…

– Мадам, – прервал ее Карим, – вы переоцениваете ваш городишко.

Он круто повернулся и направился к двери. Но директриса задержала его.

– Вы даже не снимете отпечатки пальцев, не соберете улики?

Карим ехидно заявил:

– Я думаю, ввиду крайней важности этого дела, мы удовольствуемся вашим заявлением… ну, и еще проедемся по кварталу.

Женщина была явно разочарована. Она снова внимательно оглядела Карима.

– Вы ведь не местный?

– Нет.

– Что же вы такое натворили, что вас назначили сюда?

– Это долгая история. Как-нибудь на днях я, может быть, зайду и поведаю ее вам.

Во дворе Карим увидел полицейских, куривших в кулак с видом провинившихся школьников. Из фургона выскочил Селье.

– Лейтенант, тут еще одна штука приключилась!

– Что такое?

– Опять взлом. Господи, сколько лет я уже в Сарзаке, но чтоб такое!..

– Где?

Селье колебался, глядя на своих товарищей. Его усы подрагивали в такт громкому хриплому дыханию.

– Там… На кладбище… Кто-то пробрался в склеп.

Надгробия с крестами на пологом склоне переливались серовато-зелеными красками, точно подушечки мха. Здесь пахло мокрой землей и увядшими цветами. Карим прошел за ограду.

– Ждите меня тут! – бросил он патрульным.

Молодой араб натянул резиновые перчатки, думая при этом, что Сарзак еще долго будет вспоминать этот бурный понедельник.

На сей раз он заехал домой, чтобы взять свою «походную лабораторию» – чемоданчик с гранитным и алюминиевым порошками, клейкую ленту и нингидрин для снятия отпечатков, каучуковую пасту для фиксации следов, если таковые остались на месте происшествия… Он был полон решимости провести расследование самым тщательным образом.

Карим шагал по усыпанным гравием дорожкам к склепу, который указал ему Селье.

Он со страхом думал, что его ждет там настоящее осквернение могилы, какие вот уже много лет совершались во Франции сатанистами или другими подобными сектами. Обычно они разбивали черепа, уродовали трупы. Но нет: здесь все было в порядке, осквернители как будто ничего не тронули, только проникли в склеп. Карим подошел ближе и увидел гранитное сооружение в виде часовенки.

Дверь была слегка приоткрыта. Карим присел на корточки и осмотрел замок. Как и в школе, так и здесь злоумышленники использовали отмычку. Полицейский провел рукой по створке: да, тут явно работали умельцы. А вдруг те же самые?

Он растворил дверь чуть шире и попытался представить себе эту сцену. Интересно, почему злоумышленники с такими предосторожностями открыли склеп, а ушли, не закрыв дверь? Лейтенант несколько раз качнул ее туда-сюда и понял причину: в дверные петли угодили осколки гравия, мешавшие прижать створку к косяку. Каменная крошка виднелась и на земле, она-то и выдала взломщиков.

Сыщик внимательно изучил устройство замка. Это была особая система гранитных задвижек, несомненно типичная для могильных склепов, но знакомая только специалистам. Карим вздрогнул: ничего себе спецы по склепам! И он снова задумался: не могла ли одна и та же шайка поработать и на кладбище, и в школе? Тогда какая связь между этими двумя взломами?

Надпись на стеле частично ответила на его вопрос. Она гласила: «Жюд Итэро. 23 мая 1972–14 августа 1982». Карим прикинул: может, этот мальчик учился в школе Жана Жореса? Он снова взглянул на плиту – никакой эпитафии, никакой молитвы. Всего лишь овальная рамка из потемневшего серебра. Но портрета внутри не было.

– Это имя девчонки или как?

Карим обернулся. Позади стоял Селье в своих тяжелых армейских ботинках; вид у него был довольно напуганный. Лейтенант процедил сквозь зубы:

– Нет, мальчика.

– Имя-то, кажись, английское?

– Нет, еврейское.

Селье вытер мокрый лоб.

– Черт подери, значит, это осквернение могилы, как в Карпантра. Наверняка штучки правых.

Карим поднялся, отряхивая землю с рук в перчатках.

– Нет, не думаю. Будь добр, обожди меня у входа вместе с другими.

Селье удалился, сдвинув фуражку на затылок и что-то бормоча под нос. Проводив его взглядом, Карим снова принялся рассматривать дверцу склепа.

Наконец он решил войти внутрь. Пригнувшись, он спустился по каменным ступеням, освещая себе путь фонариком; под его ногами скрипели осколки гравия. У Карима было чувство, будто он нарушает какое-то древнее табу. Хорошо хоть, что сам он неверующий. Лучик фонаря разрезал подземный мрак. Карим сделал еще пару шагов и замер. Он увидел перед собой, на подставке, небольшой гроб из светлого дерева.

У Карима пересохло в горле. Подойдя, он стал разглядывать его. Гроб был длиною примерно метр шестьдесят, с серебряными украшениями по углам. Несмотря на подземную сырость, он довольно хорошо сохранился. Карим потрогал швы, думая при этом, что никогда не осмелился бы сделать это без перчаток. Он сердился на себя за эту боязнь. На первый взгляд гроб как будто не открывали. Карим зажал фонарик в зубах, чтобы получше осмотреть винты. И вдруг у него над ухом прогремел голос:

– Какого черта вам здесь надо?

Карим содрогнулся. Он невольно открыл рот, фонарь выпал, ударился о крышку гроба и погас. В кромешной тьме полицейский обернулся и увидел в светлом проеме двери силуэт человека, который, подавшись вперед, разглядывал его. Араб пошарил под ногами, отыскивая фонарь, и через силу выдохнул:

– Полиция. Я офицер полиции.

Помолчав, человек ворчливо изрек:

– Все равно у вас права нет входить сюда.

Полицейский наконец отыскал фонарь и поднялся наверх. Перед ним стоял высокий пожилой мужчина с хмурым взглядом – очевидно, кладбищенский сторож. Карим знал, что действовал незаконно. Для вскрытия могилы полагалось иметь письменное согласие родных или же специальное постановление властей. Он шагнул через порог и сказал:

– Я выхожу, дайте пройти.

Человек посторонился. Карим жадно вдохнул светлый живительный воздух и предъявил сторожу свое трехцветное удостоверение:

– Я Карим Абдуф, офицер полиции Сарзака. Это вы обнаружили, что склеп вскрыли?

Тот молчал, разглядывая араба своими бесцветными глазками – точь-в-точь пузырьки воздуха в мутной воде. Затем повторил:

– У вас права нет входить сюда.

Карим рассеянно кивнул. Утренний воздух и свет уже бесследно прогнали его страхи.

– Ладно, ладно, старина, не будем спорить. Полиция всегда в своем праве.

Сторож скривил губы, еле видные в клочковатой бороде. От него пахло спиртным и мокрой глиной. Карим продолжал:

– О’кей, расскажите мне все, что знаете. В котором часу вы это обнаружили?

Сторож со вздохом ответил:

– Да вот… пришел в шесть часов и увидел. Нынче днем тут у нас похороны.

– А последний раз вы когда здесь проходили?

– Да в пятницу.

– Значит, склеп могли открыть в выходные в любое время?

– Оно так, да только, я думаю, лезли сегодня ночью.

– Почему?

– В воскресенье-то шел дождь, а в склепе сухо… Стало быть, дверь тогда еще была заперта.

– Вы живете тут рядом?

– Тут рядом никто не живет.

Араб окинул взглядом маленькое кладбище, дышавшее безмятежным покоем.

– Бродяги к вам сюда не наведывались?

– Нет.

– Ну, еще какие-нибудь подозрительные личности? Случаев вандализма не было? Черные мессы не устраивались?

– Нет.

– Расскажите мне об этом захоронении.

Сторож сплюнул на гравий.

– А чего говорить-то?

– Склеп для одного ребенка… как-то странно, правда?

– Верно, чудно.

– Вы знаете его родителей?

– Нет. Никогда не видал.

– Разве вы не работали здесь в восемьдесят втором году?

– Нет. Прежний сторож помер. – Мужчина усмехнулся. – Наш брат тоже отдает концы, как и все…

– За этим склепом, видимо, ухаживают?

– А я и не говорю, что не ухаживают. Только я их никого не вижу. Я ведь человек опытный, знаю, за сколько времени может искрошиться камень, сколько держатся цветы, будь они хоть пластмассовые. Знаю, откуда лезут сорняки, колючки и прочая пакость. Ну так вот: за этим склепом приглядывают как надо. И ходят часто. Да только я их никогда тут не заставал.

Карим снова задумался. Потом присел на корточки и взглянул на овальную рамку. Не поднимая головы, он сказал сторожу:

– Мне кажется, воры украли фотографию мальчика.

– Да ну? Что ж, может, и так.

– А вы помните лицо этого ребенка?

– Нет.

Карим выпрямился и, стягивая перчатки с рук, заключил:

– Сегодня приедет спецбригада, они снимут все отпечатки и следы. Так что намеченную церемонию придется отменить. Отговаривайтесь чем хотите – срочные работы, протечка водопровода, – но сегодня на кладбище не должно быть посторонних, ясно? И особенно журналистов.

Старик кивнул. Карим уже шел к воротам.

Где-то вдали колокол лениво прозвонил девять раз.

9

До того как ехать в комиссариат и писать отчет, Карим решил снова заглянуть в школу. Солнце уже разбросало на крышам рыжие лучи. Сыщик опять подумал, что день обещал быть прекрасным, и от этой банальной мысли ему стало тошно.

Войдя в школу, он спросил у директрисы:

– Не учился ли у вас тут в восьмидесятые годы мальчик по имени Жюд Итэро?

Женщина кокетливо промурлыкала, играя широкими рукавами своего кардигана:

– Уже взяли след, инспектор?

– Пожалуйста, ответьте мне.

– Ах да… Нужно проверить в архиве.

– Пошли посмотрим. Сейчас же.

Директриса снова привела Карима в свой кабинет-оранжерею.

– Вы сказали, восьмидесятые годы? – переспросила она, водя пальцем по корешкам журналов на полке.

– Восемьдесят второй, восемьдесят первый и так далее, – ответил Карим.

Внезапно он почувствовал ее замешательство.

– Что случилось?

– Как странно! Сегодня утром я не заметила…

– Что именно?

– Журналы… как раз за восемьдесят первый и восемьдесят второй годы… Они исчезли.

Отстранив директрису, Карим стал внимательно разглядывать темные корешки. На каждом значилась дата. Вот 1979-й, 1980-й… И верно: две следующие цифры отсутствовали.

– Что записывают в этих журналах? – спросил Карим, листая один из них.

– Фамилии учеников. Заметки учителей. Это как бы дневник школьной жизни.

Карим открыл журнал за 1980 год и взглянул на список учеников.

– Если ребенку исполнилось в восьмидесятом году восемь лет, в каком он был классе?

– В начальном втором. Или даже в первом среднем.

Карим пробежал глазами список; Жюда Итэро там не было.

Он спросил:

– А есть ли в школе другая документация, дающая сведения об учениках восемьдесят первого и восемьдесят второго годов?

Директриса задумалась.

– Нужно посмотреть наверху… Там есть, например, списки детей, питающихся в нашей столовой. Или отчеты о медицинских осмотрах. Это все хранится на чердаке. Пройдемте со мной. Там никто никогда не бывает.

Директриса была явно возбуждена этими поисками. Они поднялись наверх, прошли по узкому коридору и остановились у железной двери. И тут женщина застыла в изумлении.

– Не может быть! – воскликнула она. – Смотрите, эту дверь тоже взломали…

Карим исследовал замок. Дверь была не взломана, а отперта, и притом весьма умело. Полицейский шагнул внутрь. Чердак представлял собой обширную мансарду, освещаемую лишь зарешеченным слуховым оконцем. Металлические стеллажи были забиты связками бумаг и папками; от запаха сухой пыли у Карима запершило в горле.

– Где папки за восемьдесят первый и восемьдесят второй годы? – спросил он.

Директриса молча подошла к одной из полок и стала рыться в слежавшихся стопках бумаг. Эта операция заняла несколько минут, после чего женщина уверенно объявила:

– Они тоже исчезли.

У Карима пробежал холодок по спине. Школа. Кладбище. 1981–1982 годы. Мальчик по имени Жюд Итэро. Все эти элементы складывались в единое целое. Он продолжал расспросы:

– Вы уже работали здесь в восемьдесят первом году?

Женщина состроила кокетливо-укоризненную гримаску:

– Ну что вы, инспектор! Я тогда еще была студенткой…

– Тогда, может быть, старожилы рассказывали вам о каких-нибудь странных происшествиях того времени?

– Нет. Что, собственно, вы имеете в виду?

– Например, смерть одного из учеников.

– Нет-нет, таких историй я не слышала. Но я могу узнать, если хотите…

– Где?

– Да в отделе образования нашего департамента.

– Не могли бы вы навести еще такие справки: учился ли в те годы в вашей школе мальчик по имени Жюд Итэро?

Директриса буквально задыхалась от волнения и энтузиазма.

– Конечно… никаких проблем, инспектор! Я непременно…

– Узнайте поскорее. Я заеду через час.

Карим сбежал было по лестнице, но на полдороге остановился и добавил:

– Кстати, еще кое-что для вашей «криминальной» эрудиции: к полицейским теперь обращаются не «инспектор», а «офицер». Как в Америке.

Директриса изумленно смотрела вслед исчезающей тени.

Среди полицейских Сарзака Карим меньше всех презирал своего шефа Крозье. Не потому, что тот был его прямым начальником, просто Крозье прекрасно знал свое дело и нередко демонстрировал интуицию прирожденного сыщика.

Анри Крозье, пятидесяти четырех лет, уроженец Ло и отставной военный, работал в местной полиции уже лет двадцать. Приплюснутый нос, тщательно прилизанные волосы, суровое, непроницаемое лицо. При этом он мог неожиданно проявить доброту и человечность. Крозье жил одиноко, без жены и детей, и нужно было обладать поистине неуемной фантазией, чтобы вообразить его в кругу семьи. Это одиночество сближало его с Каримом, но на том их сходство и кончалось. В остальном шеф был типичным провинциальным полицейским и типичным французом. Чем-то вроде гончей, стремящейся превратиться в немецкую овчарку.

Карим коротко постучал и вошел. Кабинет, заставленный металлическими шкафчиками-картотеками, насквозь пропах душистым трубочным табаком. Стены были завешаны дурацкими фотоплакатами, восславляющими французскую полицию. При виде этих «геройских» фигур Кариму снова стало тошно.

– Ну, что там за хреновина? – спросил Крозье, сидевший за письменным столом.

– Взлом в школе и осквернение могилы. В обоих случаях работали тихо и очень квалифицированно. Странные дела.

Крозье скривился:

– А что украли?

– В школе – пару старых классных журналов. На кладбище – пока неизвестно. Нужно бы получше осмотреть склеп…

– Ты думаешь, эти дела связаны между собой?

– Очень похоже. Два взлома в одно и то же воскресенье, в одном и том же городе… Здорово подпортит нам статистику.

Крозье начал прочищать свою почерневшую трубку. Карим усмехнулся про себя: шеф «косил» под знаменитых детективов пятидесятых годов.

– Вероятно, связь есть, – сказал он, понизив голос. – Конечно, надо сначала проверить, но…

– Я слушаю.

– В склепе захоронен мальчик с весьма оригинальным именем – Жюд Итэро. Он умер в восемьдесят втором году в возрасте десяти лет. Может, вы об этом слышали?

– Нет. Продолжай.

– Ну так вот: украденные классные журналы тоже относятся к восемьдесят первому и восемьдесят второму годам. И я подумал: вдруг малыш Жюд учился в этой школе в те годы и…

– У тебя есть доказательства этой гипотезы?

– Нет.

– Ты проверял другие школы?

– Нет еще.

Крозье продул трубку – ну прямо вылитый комиссар Попей! Карим подошел ближе и заговорил как можно вкрадчивее:

– Разрешите мне заняться этим делом, комиссар. Я нюхом чую: это очень странная история. Тут существует некая связь. Может, это все и ерунда, но я почему-то уверен, что работали настоящие «профи». Они что-то искали. Нужно прежде всего связаться с родителями мальчика, а затем как следует пошарить в склепе. Я… Вы что, не согласны?

Опустив глаза, Крозье усердно набивал табаком жерло трубки. Наконец он пробормотал:

– Это дело рук скинов[13].

– Кого?

Крозье поднял глаза.

– Я говорю, кладбище – это дело рук бритоголовых.

– Каких бритоголовых?

Крозье громко рассмеялся.

– Вот видишь, тебе еще многое предстоит узнать в наших краях. Эти типы – их десятка три – живут в заброшенном ангаре возле Кейлюса. Там раньше был склад минеральных вод. Это километрах в двадцати отсюда.

Карим задумался, не сводя глаз с Крозье. Волосы комиссара ярко блестели на солнце, точно смазанные маслом.

– Мне кажется, вы заблуждаетесь.

– Селье говорил мне, что могила еврейская.

– Да ничего подобного! Я просто сказал ему, что Жюд – имя еврейского происхождения. Но это ровно ничего не означает. На склепе нет никакой иудейской символики, и вообще, евреи предпочитают хоронить покойников среди своих. Комиссар, этот мальчик умер в возрасте десяти лет. В таких случаях на еврейских могилах всегда имеется символ, гравировка, в общем, нечто, объясняющее эту преждевременную кончину. Ну, вроде обрушенной колонны или надломленного деревца. Но это захоронение явно христианское.

– Ишь ты, какой ученый! И откуда ты все знаешь?

– Читал.

Но Крозье упрямо повторил:

– Там орудовали бритоголовые.

– Но это абсурд! Совершенно не типично для расистов. Даже обыкновенным вандализмом не пахнет. Воры явно что-то искали…

– Карим! – прервал его Крозье дружеским тоном, в котором, однако, слышалось легкое раздражение. – Я всегда прислушивался к твоим мнениям и советам. Но здесь командую я. Так вот, поверь старому сыскному псу и займись бритоголовыми. Наведайся к ним, и, я думаю, тебе это кое-что даст.

Карим выпрямился и сглотнул слюну.

– Один?

– Уж не хочешь ли ты сказать, что боишься кучки бритых сопляков?

Карим не ответил. Крозье обожал устраивать своим подчиненным такие испытания. Конечно, с его стороны это была подлость, но вместе с тем и знак уважения. Молодой араб вцепился в край стола. Ладно, если Крозье угодно поиграть, то и он доведет эту игру до конца.

– Комиссар, я предлагаю вам сделку.

– Ишь ты!

– Я съезжу к бритоголовым. Один. Потрясу их как следует и представлю вам рапорт сегодня же, до тринадцати часов. Но за это вы добудете мне разрешение обыскать склеп на законных основаниях. И еще я хочу потолковать с родителями малыша. Тоже сегодня.

– А если это все-таки скины?

– Это не скины.

Крозье раскурил трубку. Табак затрещал, как целый сноп люцерны.

– Ладно, идет, – сказал он со вздохом.

– Значит, после Кейлюса я займусь расследованием?

– Только если успеешь доложиться мне к тринадцати часам. Но все равно, парни из республиканской полиции очень скоро сядут нам на хвост.

Молодой сыщик направился к двери. Он уже взялся за ручку, когда комиссар добавил:

– Я уверен, бритоголовые будут в восторге от твоего стиля работы.

Карим захлопнул за собой дверь под жирный смех старого жандарма.

10

Настоящий сыщик обязан знать своего врага вдоль и поперек. Знать все его сильные и слабые стороны, все его личины. Карим знал скинов как самого себя. Еще во времена Нантера он часто сталкивался с ними в беспощадных уличных разборках. А во время учебы в полицейской школе написал о них подробный доклад. И теперь, мчась на полной скорости в Кейлюс, он мысленно перебирал свои воспоминания. Не вредно было заранее прикинуть шансы на удачу в разговоре с этими подонками.

Главное – определить, с какой из двух группировок ему придется иметь дело. Не все скины были крайне правыми – кроме них имелись еще «красные скины», примыкавшие к левым экстремистам. Молодые люди разных национальностей, тренированные, накачанные, приверженные своему особому кодексу чести, они были так же опасны, как неонацисты, – если не более. Но с этими Кариму еще удалось бы как-то справиться. Он бегло припомнил атрибуты каждой группировки. «Фаты»[14] носили свои «бомберы» – куртки английских военных летчиков – лицевой стороной, блестящей и зеленой. «Красные», напротив, выворачивали их наизнанку, фосфоресцирующей оранжевой подкладкой наружу. «Фаты» шнуровали бутсы белыми или красными шнурками, «левые» – желтыми.

Около одиннадцати утра Карим остановился возле заброшенного ангара с вывеской «Воды долины». Высокие стены из волнистого пластика сливались с голубизной неба. У дверей стояла черная «DS». Несколько секунд на подготовку, и Карим выскочил из машины. Эти ублюдки наверняка там, внутри, лакают свое любимое пиво.

Он подошел к ангару, стараясь дышать глубоко, размеренно и твердя про себя самое важное: зеленые куртки, белые или красные шнурки – «фаты», оранжевые куртки и желтые шнурки – «красные».

Если он это запомнит, у него будет шанс выпутаться без потерь.

Сделав глубокий вдох, он толкнул в сторону раздвижную дверь. Ему даже не понадобилось смотреть на шнурки, чтобы определить, к кому он попал. Стены были сплошь размалеваны красными свастиками. Нацистские символы соседствовали с увеличенными фотографиями узников концлагерей и замученных пытками алжирцев. Под ними расположилась орда бритоголовых в зеленых куртках; все они смотрели на него. Значит, крайне правые, из самых оголтелых. Карим знал, что у каждого из них на нижней губе, с внутренней стороны, вытатуировано слово «skin».

Полицейский напрягся, как рысь, готовая к прыжку, ища взглядом оружие. Ему был знаком арсенал этих психов – американские кастеты, бейсбольные биты и пистолеты для самозащиты с двойным зарядом дроби. И уж наверняка эти сволочи прятали где-нибудь помповые ружья, заряженные каучуковыми пулями-«вышибалами».

Но то, что он увидел, оказалось много хуже.

Birds. Женщины-скины, тоже обритые, если не считать хохолка надо лбом и двух длинных, спадающих на щеки прядей. Дородные мускулистые девки, пропахшие спиртным и наверняка еще более свирепые, чем их парни. У Карима пересохло в горле. Он надеялся застать здесь компанию изнывающих от безделья бродяг, а столкнулся с настоящей бандой, которая оттягивалась в ожидании очередного заказа на погром. Его шансы на благополучный исход таяли с каждой секундой.

Одна из девиц хлебнула из кружки, разинула рот и звучно рыгнула. Специальный номер для Карима. Остальные загоготали. Все они были ростом не ниже полицейского. Карим сказал, стараясь, чтобы его голос звучал громко и уверенно:

– О’кей, парни. Я из полиции. Хочу задать вам несколько вопросов.

Скины встали и пошли на него стеной. Этот тип, из полиции или еще откуда, был для них прежде всего «мавром»[15]. А чего стоила шкура какого-то «мавра» в ангаре, среди банды таких подонков?! Или даже в глазах Крозье и других полицейских. Молодой араб вздрогнул. На какую-то долю секунды почва ушла у него из-под ног. Ему чудилось, будто на него ополчился весь город, вся страна, а может, и целый мир.

Он выхватил автоматический пистолет и вскинул его к потолку. Этот жест на миг остановил нападавших.

– Повторяю: я из полиции и пришел играть с вами в открытую.

Он медленно положил пистолет на ржавую бочку. Бритоголовые молча смотрели на него.

– Вот, глядите, я оставляю оружие здесь. Но чтобы никто не трогал его, пока мы будем говорить.

Пистолет Карима «глок-21» был суперновой моделью, на семьдесят процентов из сверхлегкого полимера. Пятнадцать пуль в обойме, одна в стволе и фосфоресцирующий прицел. Он знал, что скины такого никогда не видели. Одно очко он уже выиграл.

– Кто вожак?

В ответ – молчание. Карим шагнул вперед и повторил:

– Кто вожак, черт подери? Не будем терять время.

Самый рослый из парней подошел ближе; его напряженная поза выдавала готовность к звериному прыжку. Он спросил с местным гортанным акцентом:

– Чего тут надо этой крысе?

– Я забуду, что ты назвал меня крысой, приятель. Давай потолкуем?

Скин надвигался на Карима, мотая головой. Он был выше и шире полицейского. Молодой араб вспомнил о своих косах: в случае драки они давали противнику идеальную возможность для захвата. А скин был уже совсем рядом. Его растопыренные пальцы напоминали железные клещи. Но Карим не отступал ни на миллиметр. Краем глаза он заметил, что остальные, справа, подбираются к его оружию.

– Ну, ты, арабская свинья, чего тебе…

Молниеносный выпад головой – и полицейский раздробил главарю нос. Парень схватился за лицо. Карим сделал полный разворот и ударом каблука в горло отшвырнул от себя хулигана метра на два; тот взлетел в воздух и шлепнулся на пол, вопя от боли.

Один из скинов схватил пистолет Карима и нажал на курок. Но выстрела не последовало. Только легкий щелчок. Он попытался вогнать пулю в ствол, но обойма была пуста. Карим выхватил из-за спины «беретту» и направил ее на бритоголовых. Припечатав поверженного вожака ногой к полу, он взревел:

– Вы что думали, я оставлю заряженную пушку гребаным психам вроде вас?

Скины окаменели. Вожак на полу с трудом прохрипел:

– Ладно, твоя взяла… Давай в открытую…

Карим пнул его в пах. Парень завопил не своим голосом. Сыщик нагнулся и скрутил ему ухо так, что треснули хрящи.

– В открытую, значит? С такими вонючими гнидами? – И он разразился нервным хохотом. – Ну, насмешил… Эй, вы, сучьи дети, к стенке! Руки за головы! Девки тоже!

И он выстрелил в неоновые трубки на потолке. Яркая голубоватая вспышка озарила помещение, лампы рухнули наземь и с грохотом взорвались. Скины в панике заметались по ангару, жалкие, теперь совсем не страшные. Карим заорал, не жалея голосовых связок:

– Всем вывернуть карманы! Кто дернется, разнесу колени к чертовой матери!

Он видел происходящее сквозь багровые волны тумана, застлавшего глаза. Ткнув пистолетом в ребра вожака, он спросил чуть тише:

– Чем ширяетесь?

Тот все еще плевался кровью:

– Че… чего?

Карим прижал пистолет посильнее.

– Я спрашиваю, какие у вас дурики?

– Амфет… таблетки… и еще клей…

– Какой клей?

– «Ди… Диссопластин».

– Где он?

– В мешке для мусора… там, возле холодильника.

Карим попятился, не сводя глаз ни с раненого вожака, ни с остальных, стоявших к нему спиной, и держа их на мушке. Левой рукой он опрокинул мешок, и оттуда высыпались тысячи ампул, таблетки и тюбики с «Диссопластином». Подобрав тюбики, он пересек ангар и выдавил весь клей на пол рядом со скинами. Попутно он пинал их в икры, в спины и отшвыривал подальше брошенные ножи.

– А теперь повернитесь и слушайте меня, парни! Сейчас вы сделаете легкую зарядку: будете отжиматься на руках – за мое драгоценное здоровье! И девки тоже. А ну, все живо, руки – в клей!

Ладони скинов дружно зашлепали по «Диссопластину», который брызгал между пальцами. На третьем шлепке их руки намертво прикипели к битуму. Скины корчились на полу, выворачивая запястья, но встать никто не мог.

Карим подошел к вожаку, сел рядом, скрестив ноги в позе «лотос», и глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Теперь его голос звучал почти нормально:

– Где вы были вчера ночью?

– Это… это не мы!

Карим насторожился. Он усмирил скинов из чистой бравады и задал свой вопрос лишь для проформы, в полной уверенности, что они не имеют никакого отношения к осквернению могилы. И вот, нате-ка, оказывается, этот что-то знает. Араб нагнулся к парню.

– Ты о чем?

Бритый с трудом приподнялся на локте.

– О кладбище… Это не мы.

– Откуда же тебе известно?

– Мы… мы там ошивались…

У Карима мелькнула мысль: значит, Крозье раздобыл свидетеля. Наверно, кто-то еще утром сообщил ему, что скинов видели около кладбища. И комиссар послал его, Карима, к этим бандитам, не обмолвившись ни единым словом! Ладно, с ним он разберется позже.

– Давай говори!

– Ну… мы туда наладились…

– В котором часу?

– А хрен его знает… Часам к двум, что ли…

– Зачем?

– Да так… коней валить. Мы искали строительные бытовки… Хотели отмудохать черножопых…

Карима передернуло.

– Ну и?..

– Ну, значит, топаем мимо кладбища… Глядим, а решетка-то открыта… И какие-то тени… выходят из склепа…

– Сколько их было?

– Вроде… вроде двое.

– Описать сможешь?

Парень хихикнул:

– Ты что, трехнулся? Мы ж были бухие!

Карим врезал ему по вывернутому уху. Скин подавил крик и только приглушенно зашипел от боли.

– Итак, их приметы?

– Да темно ж было, как у негра в жопе!

Карим призадумался. Теперь он был абсолютно уверен, что в склепе орудовали спецы.

– Ну а дальше?

– А хрен его знает, что там было дальше. Мы сразу усекли, что надо делать ноги, а то навесят на нас и это дельце… из-за Карпантра.

– Это все? Больше ничего не видели? Какие-нибудь мелочи?

– Какие еще мелочи – посреди ночи! Все как вымерло…

Кариму представилась глухая тишина кладбищенских аллей, единственный фонарь – робкое белое пятнышко в полумраке, приманивающее ночных бабочек. И банда бритоголовых наширявшихся ублюдков, горланящих нацистские марши. Он повторил:

– И все-таки?

– Ну… Чуть позже… мы вроде засекли тачку восточной марки, «Ладу» или типа того… Она шла со стороны кладбища. По Сто сорок третьему шоссе…

– Цвет?

– Бе… белый…

– Особые приметы?

– Она… она была вся в грязи…

– Номер запомнил?

– Мать твою, мы ж не легаши какие-нибудь!..

Карим двинул его каблуком в район селезенки. Парень скорчился, извергая кровавую рвоту. Полицейский встал и отряхнул джинсы. Все, больше ему здесь делать нечего. Он слышал за спиной жалобные завывания других скинов. Это действовал клей. Наверняка ожог третьей или четвертой степени. Карим приказал главарю:

– Будь любезен явиться в комиссариат Сарзака. Сегодня же. Дашь письменные показания. Скажи, что ты от меня, и тебя примут как дорогого гостя.

Скин послушно кивал трясущейся головой. В глазах его застыл испуг, точно у загнанного зверя.

– Зачем… зачем ты так, парень?

– Затем, чтоб ты покрепче запомнил, – тихо сказал Карим. – Сыщик – это всегда проблема для таких, как ты. Но сыщик-араб – это самая хреновая из всех проблем. Попробуй еще раз тронуть араба, и я тебя познакомлю с проблемой под названием «сыщик-араб». – Карим последний раз двинул его ногой. – Усек?

И лейтенант пятясь вышел из ангара. По пути он прихватил свой «глок».

Сев в машину, он рванул с места и остановился, лишь проехав несколько километров, в какой-то роще, чтобы прийти в себя и подвести итоги услышанному. Значит, склеп вскрыли до двух часов ночи. Злоумышленников было двое, и они, вполне вероятно, уехали в машине восточноевропейской модели. Карим взглянул на часы: он едва успеет составить рапорт. А расследование придется вести самым серьезным образом: объявить розыск преступников, проверить все водительские права, опросить людей, живущих вдоль шоссе № 143…

Но мыслями Карим был уже далеко. Он выполнил поручение Крозье. Теперь комиссар должен предоставить ему свободу действий. И он сможет вести расследование сам, как сочтет нужным – например, выяснить, кем же был мальчик, умерший в 1982 году.

III

11

«…Осмотр передней части грудной клетки выявил длинные продольные раны, нанесенные, вероятнее всего, каким-то режущим орудием. Зафиксированы также аналогичные разрезы тканей, сделанные тем же орудием, на плечах, предплечьях…»

Патологоанатом носил мятую непромокаемую куртку и маленькие очочки. Звали его Марк Кост. Это был молодой человек с острыми чертами лица и туманным взором. Он сразу понравился Ньеману, который признал в нем страстно увлеченного своим делом специалиста; может, ему еще не хватало опыта, но в нем горел исследовательский азарт. Он размеренно читал свое заключение:

«…Множественные ожоги на туловище, плечах, боках, руках. Мы насчитали примерно двадцать пять следов данного типа; большинство из них совпадает с вышеописанными разрезами тканей…»

Ньеман прервал его:

– Что это означает?

Врач робко глянул на него поверх своих смешных очков.

– Я думаю, убийца прижигал раны. Вполне вероятно, он брызгал на них каким-то легковоспламеняющимся веществом, чтобы лучше горело. Я бы сказал, что здесь применялся иностранный аэрозоль типа «Кarcher».

Ньеман снова прошелся по аудитории, где он устроил свой штаб; она находилась на втором этаже факультета психологии и социологии. Именно здесь, вдали от любопытных глаз, он решил побеседовать с судебным врачом. Тут же, в позах прилежных студентов, сидели капитан Барн и лейтенант Жуано.

– Продолжайте! – отрывисто приказал Ньеман.

«…Мы констатировали также множественные гематомы, отеки и переломы. В частности, на торсе выявлено восемнадцать гематом. Сломано четыре ребра. Раздроблены обе ключицы. Раздавлены три пальца на левой руке и два на правой. Гениталии под воздействием ударов приобрели синюшный цвет.

В качестве орудия использовался, скорее всего, железный или свинцовый стержень толщиной не менее семи сантиметров. Из общего количества повреждений следует, разумеется, выделить те, что появились в результате последующей транспортировки тела и его «размещения» в скале, однако это не относится к отекам, так как они обычно не появляются post mortem…[16]»

Ньеман бросил взгляд на своих коллег: по их лицам струился пот, в глазах был ужас.

«…Обследование верхней части тела. Лицо осталось невредимым. Синяков на затылке не наблюдается…»

Полицейский переспросил:

– На лице нет следов ударов?

– Нет. Очевидно, убийца старался к нему не прикасаться.

Кост опустил глаза и собрался было читать дальше, но Ньеман остановил его:

– Погодите. У вас там, наверное, еще много всего?

Врач нервно замигал и начал листать свой рапорт.

– Да, довольно много…

– О’кей. Мы все это прочтем после. А вы сейчас назовите нам причину смерти. Жертва скончалась от нанесенных ран?

– Нет. Этот человек был задушен. Вне всякого сомнения. Металлической проволокой диаметром около двух миллиметров. Я бы сказал, что это тросик велосипедного тормоза или рояльная струна, что-то в этом роде. Проволока рассекла ткани на отрезке длиной пятнадцать сантиметров, перерезала горло, разорвала мускулы гортани и сонную артерию, вызвав обильное кровотечение…

– Время наступления смерти?

– Трудно сказать точно. Из-за скрюченного положения тела процесс трупного окоченения был нарушен и…

– Назовите хотя бы приблизительно.

– Я бы сказал… примерно в субботу к вечеру, между двадцатью и двадцатью четырьмя часами.

– Убийца настиг Кайлуа, когда тот возвращался из своего похода?

– Не обязательно. Я думаю, истязания длились значительное время. Вероятнее всего, его схватили где-то утром и мучили в продолжение всего дня.

– Как вы думаете, жертва оказывала сопротивление?

– Не могу сказать ввиду многочисленности ран. Но ясно одно: Кайлуа не был оглушен. Его связали, и во время пыток он находился в полном сознании; об этом свидетельствуют следы веревок на запястьях и предплечьях. С другой стороны, все говорит о том, что во рту у него не было кляпа, и, следовательно, палач не боялся, что кто-нибудь услышит крики жертвы.

Ньеман присел на подоконник.

– А что вы скажете о самих пытках? Они профессиональны?

– Простите, не понял?

– Ну, это могут быть, скажем, методы воздействия, применяемые спецслужбами?

– Я в этом не разбираюсь, но, по-моему, нет. Скорее здесь действовали в приступе ярости. Безумец, стремившийся получить правдивые ответы на свои вопросы.

– Откуда такой вывод?

– Убийца хотел заставить Кайлуа говорить. И Кайлуа заговорил.

– Почем вы знаете?

Кост робко пожал плечами. Несмотря на жару, он так и не снял своей робы.

– Если бы убийца мучил Кайлуа только ради удовольствия, он бы довел пытки до конца. А его, как я уже сказал, убили иным способом. Задушили проволокой.

– Сексуальных посягательств не было?

– Нет, ничего похожего. Убийца не сексуальный маньяк, это явно иной тип преступника.

Ньеман встал и прошелся вдоль лабораторных столов, пытаясь представить себе чудовище, способное на такую нечеловеческую жестокость. Но, сколько он ни силился, перед его внутренним взором не возникали ни лицо, ни фигура, ровно ничего.

Тогда он начал думать о жертве, о том, что мог видеть этот несчастный между пытками и смертью. И ему почудилось, будто перед ним маячат страшные руки палача, мелькают багровые, алые, желтые пятна. Град ударов, невыносимая боль, огонь и кровь. О чем думал Кайлуа в последние мгновения своей жизни? И Ньеман произнес, громко и раздельно:

– Расскажите нам о глазах.

– О глазах?

Вопрос исходил от Барна. От удивления его голос прозвучал неестественно визгливо.

Ньеман соблаговолил ответить капитану:

– Да, о глазах. Я сразу заметил это там, в морге. Убийца вырезал жертве глаза. Более того, он, видимо, заполнил пустые глазницы водой.

– Да, именно так, – подтвердил Кост.

– Читайте этот раздел! – приказал Ньеман.

Кост уткнулся в свои записи.

– Убийца поднял веки жертвы, ввел под них острое лезвие, рассек двигательные мускулы и зрительный нерв, а затем извлек глазные яблоки. Потом он выскреб пустые глазницы до самой кости.

– Во время этой операции жертва была уже мертва?

– Неизвестно. Но, судя по скопившимся каплям крови в данной области, Кайлуа был, скорее всего, еще жив.

Наступила мертвая тишина. Барн позеленел. Жуано застыл от ужаса.

– Дальше? – спросил Ньеман, чтобы хоть как-то разрядить сгущавшуюся с каждой минутой атмосферу страха.

– Затем, когда жертва уже скончалась, убийца заполнил глазницы водой. Речной, я полагаю. И осторожно прикрыл веки. Вот почему они не запали и выглядели так, словно к ним не прикасались.

– Вернемся к самой операции. Как по-вашему, убийца обладал какими-то хирургическими навыками?

– Нет. Или почти нет. Я бы сказал, что в этом случае, как и при остальных пытках, он просто действовал очень… старательно.

– Какой инструмент он использовал? Тот же, что и для нанесения ран?

– Во всяком случае, из той же категории.

– Из какой?

– Из категории промышленных изделий. Бритву, например.

Ньеман подошел к врачу.

– Это все, что вы могли нам сообщить? Больше никаких особенностей? Вскрытие не навело вас на мысли о месте преступления?

– К сожалению, нет. Перед тем как поднять труп на скалу, его тщательно обмыли в воде. Следовательно, по нему невозможно установить место убийства. И уж тем более личность убийцы. Могу только сказать, что он должен быть очень сильным и ловким. Вот и все.

– Этого мало, – буркнул Ньеман.

Кост немного помолчал и вновь заглянул в свой рапорт.

– Есть одна деталь, о которой я еще не упомянул… Впрочем, сама по себе она не имеет отношения к убийству.

Комиссар насторожился:

– Какая?

– У убитого не было отпечатков пальцев.

– То есть?

– У Реми Кайлуа была настолько истончена кожа на пальцах, что они практически не оставляли никаких следов и отпечатков. Может, это результат сильного ожога. Но очень давнего.

Ньеман вопросительно взглянул на Барна, но тот только пожал плечами.

– Ладно, постараемся выяснить, – пробурчал комиссар. И он подошел к патологоанатому так близко, что коснулся его куртки.

– Что вы думаете об этом убийстве, вы лично? Как вы его ощущаете? Насчет этих пыток… что вам подсказывают ваш опыт и интуиция врача?

Кост снял очки и начал массировать веки. Когда он вновь надел очки, его глаза смотрели чуть яснее, словно он промыл их. Да и голос зазвучал увереннее:

– Убийца следовал некоему ритуалу. Обряду, который должен был завершиться именно так – тело в позе эмбриона в углублении скалы. Я не сомневаюсь, что он добивался определенной цели и тщательно обдумал свои действия. Скорее всего, главное в этой церемонии – извлечение глаз. И еще вода, эта вода под веками – вместо глаз. Как будто убийца хотел вымыть орбиты, очистить их. Мы сейчас проводим анализ этой воды. На всякий случай. Может, найдем в ее составе что-нибудь достойное внимания… Какую-нибудь интересную химическую составляющую…

Ньеман вяло отмахнулся от этих последних слов. Интереснее было то, что Кост говорил об очистительной роли воды. Комиссар еще со времени посещения маленького озера тоже думал о катарсисе, умиротворении. И вот они с доктором сошлись на этой мысли. Там, над тихой запрудой, убийца стремился омыть водой нечто грязное – быть может, просто собственное преступление?

Шло время. Никто не осмеливался шелохнуться. Наконец Ньеман тихо сказал, открывая дверь аудитории:

– Вернемся к работе. Ждать нельзя. Я не знаю, в чем должен был сознаться Реми Кайлуа. Я только надеюсь, что его смерть не повлечет за собой другие убийства.

12

И снова Ньеман и Жуано отправились в библиотеку. Перед дверью комиссар мельком взглянул на лейтенанта: у того было перекошено лицо. Полицейский дружески хлопнул его по спине, подбадривая взглядом. Юный Эрик ответил ему бледной улыбкой.

Они вошли в просторный, уставленный книгами зал. Там их ожидало удивительное зрелище. Два офицера уголовной полиции с видом мучеников просматривали том за томом; им помогали нижние чины: засучив рукава, они снимали с полок книги и складывали их на столы стопками, пачками, целыми кучами. Пораженный Жуано спросил:

– Что это?

Один из офицеров ответил:

– Откуда я знаю, делаем, что приказано… Ищем все книжки, в которых написано про зло, религиозные обряды и прочую муру.

Жуано украдкой взглянул на Ньемана. В ярости от бестолковости «уголовников», он заорал:

– Вам же было велено работать с компьютером! А не листать все книжки подряд!

– Мы их и отобрали на компьютере по названиям и по темам. А теперь ищем в самих книгах все, что сходится с данным убийством.

– А вы просили совета у интернов?

Офицер страдальчески скривился.

– Господи, уж эти философы! Они нас заговорили насмерть! Один стал объяснять, что зло есть буржуазная категория и его надо рассматривать в социальном разрезе и под марксистским углом. Мы его отставили. Другой что-то талдычил о рубеже и его преодолении, о том, что этот рубеж – в нас самих… что наше сознание непрестанно борется с высшим цензором и… В общем, ни черта мы не поняли. Третий разразился речью об абсолюте и поиске невозможного… Этот что-то нудил о мистическом опыте, который может реализоваться как в добре, так и во зле, ибо он воплощен в стремлении. Уф! Нет, лейтенант, нам это дело не по плечу!

Ньеман расхохотался.

– Я тебе говорил, – шепнул он Жуано, – бойся интеллектуалов!

И он обратился к замученному полицейскому:

– Продолжайте поиски. Ищите ключевые слова – «зло», «насилие», «пытки», «ритуалы», и добавьте к ним еще «воду», «глаза» и «чистоту». Справьтесь с компьютером. И найдите нам имена студентов, которые брали эти книги, работали над этими темами, например писали диссертации. Кто сидит за центральным компьютером?

Коренастый парень, поигрывая мускулами под курткой, встал и отозвался:

– Это я, комиссар.

– Что еще вы нашли в файлах Кайлуа?

– Списки попорченных книг, новые заказы и прочее. Списки студентов, работающих в читальном зале, и их места.

– Их места?

– Ну да. Кайлуа должен был их рассаживать вон там, – и лейтенант указал на застекленные кабинки. – Он вносил номера мест в компьютер.

– Вы не нашли его диссертацию?

– Нашел. Толстенный «кирпич» в тысячу страниц, об античности и этой… как ее… – он заглянул в свои корявые записи, – Олимпии. Там говорится о первых Олимпийских играх и священных обрядах вокруг всего этого дела… Так заковыристо написано, мозги сломаешь!

– Сделайте распечатку и прочтите ее.

– Чего?!

Ньеман уточнил с иронией в голосе:

– По диагонали, конечно.

Парень растерянно таращился на него. Комиссар продолжал:

– А что-нибудь еще в этой машине нашлось? Видеоигры, электронные письма?

Полицейский отрицательно мотнул головой. Это не удивило Ньемана. Он был заранее уверен, что Кайлуа жил только книгами. Дисциплинированный библиотекарь, позволявший себе во время работы единственное развлечение – подготовку собственной диссертации. Какие же признания можно было выбивать из такого аскета?

Ньеман обратился к Жуано:

– Пойдем-ка со мной. Расскажешь, что ты выяснил.

Они уединились в закутке между полками. В конце прохода один из полицейских в кепи бестолково листал книгу. Комиссар едва удержался от усмешки.

Лейтенант открыл свой блокнот.

– Я расспросил многих интернов и двух коллег Кайлуа, работавших здесь же, в библиотеке. Реми не слишком любили, но безусловно уважали.

– А почему не любили?

– Да просто так. У меня создалось впечатление, что люди чувствовали себя неловко в его присутствии. Он был крайне скрытен и некоммуникабелен. Не старался сойтись с окружающими. В каком-то смысле этому способствовала его работа. – И Жуано обвел зал почти испуганным взглядом. – Представьте себе – сидеть в этой библиотеке весь день напролет и молчать!..

– Тебе рассказывали что-нибудь о его отце?

– Вы уже знаете, что он тоже работал библиотекарем? Да, мне о нем говорили. Человек того же типа. Молчаливый, непроницаемый. Наверное, сама атмосфера библиотеки – точь-в-точь исповедальня! – должна давить на психику.

Ньеман прислонился к стеллажу.

– Тебе сказали, что он погиб в горах?

– Конечно. Но тут ничего подозрительного нет. Старика просто накрыло лавиной…

– Я знаю. В общем, ты думаешь, что никто не мог ненавидеть Кайлуа, ни отца, ни сына?

– Комиссар, убитый ходил за книгами в хранилище, заполнял карточки и рассаживал студентов в читальном зале. Кто же станет мстить ему за это и с какой стати? Не мог же его убить студент, которому он по ошибке выдал не ту книгу!

– О’кей. А что у нас по линии альпинизма?

Жуано полистал свой блокнотик.

– Кайлуа был непревзойденным альпинистом и ходоком. В последнюю субботу его видели несколько человек; они сказали, что он уходил на двухтысячник. Пешком и без снаряжения.

– Попутчики у него были?

– Никогда. Даже его жена не ходила с ним. Кайлуа был, что называется, одинокий волк. На грани аутизма.

Ньеман, в свою очередь, поделился с Жуано информацией:

– Я опять ходил к реке. И обнаружил следы ледовых крюков в скале. Думаю, убийца прибег к технике скалолазания, чтобы поднять тело.

Жуано потемнел от огорчения.

– Черт, я же туда лазил и не…

– Отверстия находятся внутри впадины. Убийца закрепил в ней блок и спустился вниз, создав противовес трупу.

– Черт возьми!

Жуано колебался между разочарованием и восхищением. Ньеман улыбнулся.

– Это не моя заслуга, мне помог мой свидетель, Фанни Ферейра. Настоящая «профи». – И он подмигнул Жуано. – Классная девка!.. Жуано, я хочу, чтобы ты порасспросил людей в этом направлении. Составь полный список известных альпинистов и всех, кто имеет доступ к спортивному снаряжению.

– Да у нас таких здесь тысячи!

– Расспроси своих коллег. Барна, к примеру. Кто знает, может, здесь нам повезет больше. И вот еще что: займись-ка глазами.

– Глазами?

– Ты слышал, что сказал док? Убийца вынул у Кайлуа глаз, и проделал это очень аккуратно. Я понятия не имею, что за этим кроется. Может, это фетишизм. Может, патологическое стремление к чистоте. Может, эти глаза напоминали убийце сцену, увиденную когда-нибудь жертвой. А может, он боялся, что взгляд жертвы будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. Черт его знает! Все это крайне сложно, а я терпеть не могу эту психологическую хренотень. Но я хочу, чтобы ты прочесал город и собрал все, имеющее отношение к глазам.

– Например?

– Например, поинтересуйся, не было ли в этом городе или в самом университете каких-либо событий, связанных с органами зрения. Проверь все происшествия последних лет, зафиксированные в полиции и описанные в местных газетах. Драки, в которых кто-нибудь был ранен. Или, может, кто-то измывался над животными. Я не знаю точно, ищи сам. Не забудь еще разведать, нет ли в вашем районе случаев слепоты или других глазных болезней.

– И вы думаете, это даст результаты?

– Ничего я не думаю, – вздохнул Ньеман. – Надо искать!

Полицейский в конце прохода изредка кидал на них боязливые взгляды. Наконец он бросил книги и скрылся. Ньеман тихо продолжал:

– Еще мне нужно точно знать, как Кайлуа провел свои последние недели. С кем встречался, с кем говорил. Составь список его телефонных разговоров в библиотеке и дома. И всех писем, которые он получал. Не исключено, что Кайлуа знал своего убийцу. Может, даже назначил ему встречу там, наверху.

– А разговор с его женой ничего не дал?

Ньеман не ответил. Жуано поспешно добавил:

– Она не очень-то любезна.

И он спрятал свой блокнот. Лицо его снова порозовело.

– Даже не знаю, как вам сказать… Это изуродованное тело, этот психованный убийца, который бродит где-то тут…

– Ну и что?

– Похоже, за то время, что я работаю с вами, я узнал много нового.

Ньеман листал книгу, взятую с полки, – «Топография и рельеф департамента Изер». Он сунул ее в руки лейтенанту и сказал:

– Ладно, а теперь моли Бога, чтобы Он помог тебе так же много узнать об убийце.

13

«Вид сверху. Тело лежит на боку в скрюченной позе. Мускулы, резко выступающие под кожей, напоминают туго натянутые веревки. Раны имеют черный или темно-фиолетовый цвет, мягкие ткани – белесый или голубоватый оттенок».

Вернувшись на свое рабочее место, в университетскую аудиторию, Ньеман разглядывал снимки тела Реми Кайлуа.

«Лицо в фас. Веки слегка приподняты над пустыми черными глазницами».

Не снимая плаща, он сидел и думал о мучениях убитого. Об ужасе, так нежданно поселившемся в этом безмятежном крае. Полицейский боялся признаться себе самому, что ожидает и худшего. Может быть, других убийств. Или того, что это преступление останется безнаказанным, а время и страх сотрут его из памяти людей.

Лучше забыть, чем помнить такое.

«Руки жертвы, вид сверху и снизу. Красивые тонкие пальцы со стертыми кончиками, не оставляющими никаких отпечатков. Следы веревок на запястьях. Рисунок следов зернистый. Цвет темный».

Ньеман резко встал, опрокинув стул, и прислонился к стене. Сплетя пальцы на затылке, он вспоминал собственную сентенцию: «Каждый элемент расследования есть зеркало. А убийца скрывается где-нибудь в „мертвой зоне“». Комиссара не покидала мысль о том, что Кайлуа выбрали не случайно. Его смерть была связана с его прошлым. С кем-то, кого он знал. С каким-то совершенным им проступком. С чужой тайной, которую он узнал.

Что же это все-таки было?

Кайлуа с детства проводил жизнь в библиотеке. А по выходным дням он скрывался в горных высях, среди скал, окружавших долину. Что же такое он мог сделать или обнаружить, чтобы заслужить такую зверскую казнь?

Ньеман решил собрать сведения о прошлом жертвы. То ли интуитивно, то ли памятуя о собственных проблемах с психикой, он начал с одного эпизода, поразившего его во время встречи с Софи Кайлуа.

Сделав несколько телефонных звонков, он соединился наконец с 14-м пехотным полком, расквартированным в окрестностях Лиона, – там проходили положенное трехдневное обследование все молодые призывники департамента Изер. Назвав несколько раз свою фамилию и причину звонка, он добрался до архивного отдела и попросил ознакомить его с досье Реми Кайлуа, признанного негодным для военной службы в девяностых годах.

Из трубки до Ньемана донеслось пощелкивание клавиш компьютера, удаляющиеся шаги, а затем шелест бумаг. Он сказал архивисту:

– Прочтите мне заключение.

– Право, не знаю, могу ли я… Кто мне докажет, что вы на самом деле инспектор полиции?

Ньеман устало вздохнул:

– Ну, позвоните в жандармерию Гернона и спросите у капитана Барна.

– Ладно, так и быть. Сейчас прочту. – Он перелистал еще несколько страниц. – Результаты тестов и другие подробности я опускаю. А заключение гласит, что вашего парня забраковали по разделу «П-четыре» – острая шизофрения. Психиатр приписал от руки на полях: «Рекомендовано терапевтическое лечение», и подчеркнул эти слова. И еще добавил: «Связаться с клиническим центром Гернона». Парень, наверное, был совсем плох – обычно врачи так не…

– А фамилию врача можете назвать?

– Конечно. Майор медслужбы Ивенс.

– Он еще работает в вашем гарнизоне?

– Да. Он сейчас наверху.

– Свяжите меня с ним.

– Но… Ладно, не кладите трубку.

Несколько секунд Ньеман слушал мелодию электронных фанфар, затем раздался мужской голос – солидный, низкий, где-то на басовом «фа». Ньеман представился, извинился за беспокойство. Доктор Ивенс отвечал не очень-то охотно. Наконец он спросил:

– Как фамилия призывника?

– Кайлуа Реми. Лет пять назад он был комиссован по поводу острой шизофрении. Может, вы его помните? Если да, то я хотел бы знать, симулировал он свою болезнь или нет.

Врач возразил:

– Эти сведения не подлежат разглашению.

– Слушайте, доктор, Кайлуа найден в горах убитым. Он задушен. У него вырваны глаза. На теле следы пыток. Следователь Бернар Терпант вызвал меня из Парижа вести это дело. Он, конечно, может связаться с вами сам, но на это уйдет масса времени. Поэтому я и прошу вас вспомнить…

– Я помню, – отрезал Ивенс. – Он был тяжело болен. Безумен. Вне всякого сомнения.

В глубине души Ньеман ожидал чего-то подобного. И все же слова врача удивили его. Он переспросил:

– Значит, Кайлуа не был симулянтом?

– Конечно нет. Я постоянно имею дело с симулянтами. Эти дурачки проявляют куда более богатую фантазию, чем настоящие сумасшедшие. Болтают невесть что, измышляют самые невероятные бредовые истории. А больные, наоборот, всегда повторяются, они зациклены на какой-нибудь одной идее. Она их грызет, точит. Ведь даже безумие имеет определенную логику, свое рациональное зерно. Реми Кайлуа был действительно болен. Классический случай.

– Какие признаки безумия он проявлял?

– Раздвоение личности. Потеря контакта с внешним миром. Нежелание общаться с окружающими… В общем, типичнейшая шизофрения.

– Доктор, этот человек работал в библиотеке Гернонского университета. Он ежедневно общался с сотнями студентов и…

Врач усмехнулся.

– Сумасшествие умеет маскироваться, комиссар. Безумные часто выглядят совершенно нормальными для окружающих. Вы должны знать это лучше меня.

– Но вы же сами сказали, что его безумие бросалось в глаза.

– У меня большой опыт. Кроме того, Кайлуа впоследствии мог научиться контролировать себя.

– Почему вы сделали в досье приписку о терапевтическом лечении?

– Я советовал ему лечиться. Вот и все.

– А вы, со своей стороны, связались с РУКЦ в Герноне?

– Честно говоря, уже и не помню. Случай был интересный, но, кажется, в клинику я так и не позвонил. Слушайте, если эта тема…

– Интересный случай – я правильно расслышал?

Врач присвистнул.

– И еще какой! Этот тип жил в своем замкнутом мире, где царили его собственные строжайшие законы и где его личность вырастала до гигантских размеров. Находясь среди людей, он, разумеется, проявлял определенную гибкость, но на самом деле был буквально одержим страстью к порядку и точности. Каждое его чувство и ощущение оформлялось в конкретную фигуру, в самостоятельную личность. Он один представлял собой целую армию. Поразительный случай.

– Кайлуа был опасен?

– Несомненно.

– И вы его отпустили?

Наступила пауза, потом Ньеман услышал:

– Знаете, сумасшедшие на свободе…

– Доктор, – перебил его комиссар, – этот человек был женат.

– Ну, в таком случае… мне очень жаль его супругу.

Ньеман положил трубку. Откровения врача раскрыли перед ним новые горизонты. И усугубили его смятение.

Он решился на новый визит.

– Итак, вы мне солгали.

Софи Кайлуа попыталась закрыть дверь, но комиссар сунул в проем локоть.

– Почему вы не сказали, что ваш муж был болен?

– Болен?

– Да, болен шизофренией, да так, что по нему сумасшедший дом плакал, судя по отзыву врача.

– Мерзавец!

Сжав зубы, молодая женщина снова рванула на себя дверь, но комиссар держался стойко. Несмотря на гладко зачесанные волосы и свитер со спущенными петлями, эта женщина казалась ему еще красивее, чем прежде.

– Вы что, не понимаете? – крикнул он ей. – Мы ищем убийцу. Мы ищем мотив преступления. Возможно, Реми Кайлуа совершил какой-то поступок, который объясняет его ужасную смерть. Поступок, давно забытый им самим. Я прошу вас… только вы одна можете мне помочь!

Софи Кайлуа смотрела на него широко открытыми глазами. Ее лицо с хрупкими точеными чертами нервно подергивалось, а безупречного рисунка брови страдальчески сдвинулись.

– Вы с ума сошли!

– Я должен знать его прошлое.

– Вы с ума сошли…

Женщина дрожала всем телом. Комиссар невольно опустил глаза. Его взгляд упал на острые ключицы, торчащие под свитером, на перекрученную бретельку лифчика, видную сквозь ажурные петли. И вдруг его словно что-то толкнуло: он схватил ее руку и приподнял рукав. На белой коже темнели синяки. Ньеман прокричал:

– Он вас бил!

И, оторвав взгляд от синих пятен, пристально взглянул в лицо Софи Кайлуа.

– Он вас истязал! Ваш муж был сумасшедшим. Ему нравилось причинять боль. Я в этом уверен. И он совершил какое-то преступное деяние. Вы наверняка знаете или подозреваете какое. Вы не сказали мне и десятой доли того, что знаете.

Женщина плюнула ему в лицо. Это было так неожиданно, что Ньеман отшатнулся, и она воспользовалась этим, чтобы захлопнуть дверь. Щелкнули замки, лязгнул засов. Ньеман всем телом навалился на дверь. Из соседних квартир стали выглядывать встревоженные соседи. Полицейский пнул дверь ногой и крикнул:

– Я еще вернусь!

Ответом ему было молчание.

Грохнув кулаком о косяк, Ньеман прислушался. Из квартиры глухо, как из глубины пещеры, донесся сквозь рыдания женский голос: «Вы с ума сошли!..»

14

– Мне нужен агент в штатском, чтобы он ходил за ней по пятам. Обратитесь в другие комиссариаты, в Гренобль, наконец!

– Софи Кайлуа? Но… почему?

Ньеман взглянул на Барна. Они находились в приемной гернонской жандармерии. Капитан был облачен в положенный по форме темно-синий пуловер в белую полоску, напоминавший матросскую тельняшку.

– Эта женщина что-то скрывает от нас, – объяснил Ньеман.

– Но вы же не думаете, что это она…

– Конечно нет. Просто она не говорит всего, что знает.

Барн неохотно кивнул и вручил Ньеману объемистую папку, набитую факсами, ксерокопиями и прочими бумагами.

– Вот первые результаты расследования, – объявил он. – Пока мне вас обрадовать нечем.

Не обращая внимания на гомон и толкотню в зале, Ньеман начал проглядывать досье прямо на ходу, медленно двигаясь к единственному незанятому столу в уголке. Материалов, собранных Барном и Вермоном, было великое множество, но ничего существенного он в них не обнаружил. Ньеман мрачно выругался сквозь зубы: такое жуткое преступление в таком маленьком городишке – и ни малейшей зацепки, ни единого следа!

Наконец он сел и стал читать внимательнее.

Версия о разбойном нападении отпадала. Запросы в тюрьмы, префектуры и суды ничего не дали. Угоны машин за последние двое суток никак не были связаны с убийством. В преступлениях и происшествиях, зафиксированных за истекшие двадцать лет, не было ничего общего с этим жутким и странным случаем. В самом Герноне за эти же годы всего несколько раз составлялись протоколы: дорожные аварии, пожары, грабежи да несколько несчастных случаев в горах…

Ньеман отложил папку. Выглянув в окно, он увидел только что вернувшийся патруль; озябшие жандармы растирали покрасневшие от холода лица. Он бросил вопросительный взгляд на Вермона, но тот отрицательно качнул головой – опять ничего!

Комиссар еще несколько секунд смотрел на жандармов, но мыслями был далеко отсюда. Он думал о двух женщинах. Одна – крепкая, темная, как дубовая кора. Упругое тело, гладкая бархатистая кожа. Запах смолы и сухих трав. Другая – хрупкая и недобрая. В ней чувствовалась тревога и агрессивность, но она привлекала Ньемана не меньше, чем та, первая. Что скрывала эта женщина с таким изможденным, но волнующе прекрасным лицом? Действительно ли Кайлуа истязал ее? В чем заключалась ее тайна? И вправду ли она так сильно горевала по мужу, претерпевшему нечеловеческие муки?

Ньеман встал и снова выглянул в окно. Солнце над горами пронизывало облака клинками своих лучей, зловеще блиставших на черной вздутой туше грозы. Внизу теснились серенькие, неразличимо одинаковые домики Гернона. Остроконечные крыши, на которых не задерживался снег. Темные квадратные оконца, похожие на картины в мрачных тонах. Река, бегущая через весь город, мимо жандармерии…

Мысли Ньемана вновь обратились к двум женщинам. Эта лихорадка охватывала комиссара при каждом расследовании, словно поиск преступника обострял все его чувства, побуждал к чему-то вроде любовной охоты. Он мог влюбляться только в этой криминальной суматохе – среди подозреваемых, свидетелей, шлюх, официанток…

Так какая же из двух – брюнетка или блондинка?

Зазвонил его мобильный телефон. Это был Антуан Реймс.

– Я только что из Отель-Дьё.

Сегодня Ньеман еще не звонил в Париж. И теперь дело в Парк-де-Пренс вновь настигло его зловещим бумерангом. Директор продолжал:

– Врачи провели уже пятую операцию, чтобы спасти лицо. Ободрали парню всю задницу – брали кожу для пересадки. Но это не все. У него три черепные травмы. Выбит глаз. Семь переломов лицевых костей. Семь, Ньеман! Нижняя челюсть глубоко вбита в гортань. Осколками перерезаны голосовые связки. Он пока в коме, но если и очнется, уже не сможет говорить. По мнению врачей, таких повреждений не бывает даже в автомобильных катастрофах. Как, по-твоему, я должен им это объяснить? И что я скажу в английском посольстве? А журналисты? Ньеман, мы с тобой знакомы чуть ли не всю жизнь, и я всегда считал тебя другом. Но теперь я думаю, что ты псих и садист.

У Ньемана задрожали руки.

– Этот тип убил человека, – возразил он.

– А ты убил его, мать твою!

Сыщик не ответил. Он переложил мокрую от пота трубку в левую руку. Реймс спросил:

– Как продвигается твое дело?

– Медленно. Никаких следов. Никаких свидетелей. Все гораздо сложнее, чем казалось.

– Ну, я же тебе говорил! Не дай бог, журналисты пронюхают, что ты в Герноне; они налетят на тебя, как блохи на шелудивого пса. Хорошо, что я придумал отослать тебя туда.

И Реймс, не прощаясь, повесил трубку. Несколько минут Ньеман стоял с пересохшим горлом, уставившись в пространство. Будто при ослепительной вспышке молнии, он вновь ясно увидел трагические события позапрошлой ночи. У него сдали нервы, и он изуродовал убийцу в приступе нахлынувшей ярости, которая затмила все его чувства, кроме одного – жгучего желания немедленно изничтожить мерзавца, попавшегося ему в руки.

Пьер Ньеман всегда жил в мире насилия, в развращенном мире, с его безжалостными, дикими устоями, и давно привык не бояться свойственных этому миру опасностей. Напротив, он сам искал их, твердо уверенный в том, что способен во всеоружии противостоять злу и контролировать его. Но вот теперь он утратил это чувство самоконтроля. Насилие проникло в его плоть и кровь, помрачило разум, сделало слабым и уязвимым. Ему так и не удалось преодолеть собственные страхи. Где-то глубоко, в дальнем уголке сознания, по-прежнему выли свирепые псы…

Внезапно он вздрогнул: снова зазвонил телефон. Это был патологоанатом Марк Кост, в его голосе звучало торжество:

– У меня новости, комиссар! Важная зацепка! Это по поводу воды в глазницах трупа. Только что пришли результаты анализов.

– И что?

– Это не речная вода. Невероятно, но так. Анализ проводил химик экспертного отдела гренобльской полиции Патрик Астье. Феноменальный специалист, настоящий ас! Так вот, следы загрязнения в воде не совпадают с теми, что содержатся в нашей реке. Ни по каким параметрам.

– Объясни, что это значит.

– Вода из-под век Кайлуа содержит серную и азотную кислоты высокой степени концентрации. Это практически не вода, а уксус. Ценнейшая информация!

– Ничего не понимаю. Можно поподробнее?

– Не буду входить в технические детали, скажу основное: серная и азотная кислоты являются соответственно продуктами двуокиси серы и двуокиси азота. По словам Астье, такую смесь диоксидов может давать только один тип промышленного предприятия – теплоэлектроцентраль, работающая на буром угле. То есть электростанция устаревшего типа. Вывод Астье однозначен: жертва была убита рядом с такой станцией. Найдите в районе электроцентраль, потребляющую бурый уголь, и вы обнаружите место преступления.

Ньеман глядел в небо; темные туши облаков, подсвеченные упрямым солнцем, плыли в вышине, словно косяк серебристых лососей. Наконец-то хоть одна зацепка! Он распорядился:

– Отправь мне этот анализ на факс Барна.

В дверях он столкнулся с запыхавшимся Эриком Жуано.

– Я вас всюду ищу, комиссар! У меня важная информация.

Похоже, расследование начинало набирать обороты. Оба полицейских вернулись в комнату. Жуано лихорадочно листал свой блокнот.

– Я выяснил, что в окрестностях Сет-Ло есть клиника для слепых детей. И многие больные – родом из Гернона. Дети страдают разными недугами. Катаракта. Пигментация сетчатки. Цветовая невосприимчивость. И число таких больных в Герноне сильно превышает средние показатели.

– Дальше. Какова причина заболеваний?

Жуано сложил руки лодочкой:

– Долина. Ее изолированное положение. По словам врача, это генетические болезни. Они передаются из поколения в поколение, и причиной тому – браки между кровными родственниками. Такое часто бывает в изолированных местах. Что-то вроде заразы, передающейся по наследству.

И лейтенант вырвал из блокнота листок.

– Вот, держите адрес клиники. Ее директор, доктор Шампла, досконально изучил это явление. Я подумал, что…

Но Ньеман направил указующий перст на Жуано:

– Ты сам поедешь туда.

Молодой полицейский просиял от радости.

– Вы мне доверяете?

– Я тебе доверяю. Езжай.

Жуано вскочил было с места, но тут же остановился, недоуменно подняв брови.

– Комиссар… Извините, но… почему бы вам самому не расспросить директора? Это ведь интересный след. Или вы нашли что-то более важное? Может, вы считаете, что я справлюсь лучше, потому что я местный? В общем, я ни черта не понимаю.

Ньеман прислонился к дверному косяку.

– Все верно, я иду по другому следу. Но вот тебе еще один небольшой урок, Жуано. Иногда в ходе следствия появляются некоторые привходящие мотивы.

– Какие мотивы?

– Личные. Я не поеду в эту клинику, потому что страдаю одной фобией.

– Это связано со слепыми?

– Нет, с собаками.

Жуано недоверчиво взглянул на комиссара.

– Не понял.

– А ты подумай. Там, где живут слепые, всегда есть собаки. – И Ньеман жестом изобразил слепца, идущего за псом-поводырем. – А где есть собаки, туда я ни ногой.

И он вышел, оставив лейтенанта в полном изумлении.

Он стукнул в дверь кабинета Барна и вошел, не дожидаясь ответа. Великан Барн занимался разборкой факсов. Ответы из гостиниц, гаражей, ресторанов сплошной чередой выползали из аппарата. Капитан был похож на лавочника, раскладывающего на полках свои товары.

– Это вы, комиссар? Вот, для вас только что пришло…

– Я знаю.

Ньеман схватил послание Коста и бегло просмотрел его. Это был химический анализ воды из глазниц Кайлуа – длинные колонки формул и мудреных названий.

– Капитан, есть ли в окрестностях какая-нибудь теплостанция, где жгут бурый уголь? – спросил он.

Барн недоуменно качнул головой.

– Нет, не припомню… Может, где-нибудь дальше к западу… Индустриальные зоны чаще встречаются по пути к Греноблю…

– Где можно получить точные сведения?

– Скорее всего, в Федерации промышленников Изера. Хотя нет, постойте! У меня есть кое-что получше. Такая станция должна выбрасывать кучи всякой дряни, верно?

Ньеман с довольной улыбкой предъявил ему испещренный цифрами факс:

– Особенно кислотными выбросами.

Барн уже строчил что-то на листке бумаги.

– Найдите этого типа, Алена Дерто. Он садовод, разводит в оранжереях, на выезде из Гернона, тропические культуры. Большой спец по загрязнению окружающей среды, оголтелый эколог. Знает наизусть происхождение, состав и вредное воздействие каждого дымка из каждой местной трубы.

Ньеман уже выходил, когда жандарм окликнул его. Подняв свои огромные руки, похожие на железные клещи, он повернул их ладонями к комиссару.

– Совсем забыл, я ведь разузнал насчет отпечатков – по поводу рук Кайлуа. Это был несчастный случай, еще в детстве. Он помогал отцу ремонтировать их старый парусник на озере Аннеси. И сжег себе пальцы каким-то едким очистителем. Я справлялся в тамошнем пароходстве, они помнят это дело. Пришлось вызывать «скорую», везти мальчишку в больницу и все такое… Можно, конечно, проверить еще раз, но, на мой взгляд, тут нам больше ничего не светит.

Ньеман открыл дверь.

– Спасибо, капитан. – И, указав на кучу факсов, добавил: – Желаю успеха.

– И вам того же, – буркнул тот. – Этот эколог, Дерто, – такая штучка с ручкой, я вам не завидую.

15

– …Весь наш регион изгажен, отравлен, погублен! Куда ни глянь, в долинах, на склонах гор, в лесах, всюду возникают промзоны, загрязняющие землю, водоемы, воздух, которым мы дышим. Взять хотя бы Изер – газ и яд, ничего, кроме газа и яда!

Ален Дерто был сухощавым человеком средних лет, с лицом аскета, обрамленным аккуратной бородкой. Он носил очки в железной оправе, делавшие его похожим на мормона. Склонившись над парником, он возился с баночками, наполненными ватой и перегноем. Ньеман прервал пылкую речь хозяина, которую тот завел сразу же после церемонии знакомства:

– Извините, мне нужна консультация… срочно нужна.

– Что? Ах да-да! – И он снисходительно усмехнулся. – Вы ведь из полиции…

– Известна ли вам в здешних краях электростанция, работающая на буром угле?

– На буром угле?.. Это природный уголь, яд в чистом виде…

– Вы знаете такую станцию?

Дерто отрицательно покачал головой и осторожно сунул в одну из банок крошечный черенок.

– Нет. Здесь у нас, слава богу, такого не водится. С семидесятых годов станции этого типа закрыты и во Франции, и в соседних странах. Слишком загрязняли атмосферу. Выбрасывали в воздух кислотные соединения, которые превращали каждое облачко в химическую бомбу.

Ньеман порылся в кармане и протянул Дерто факс Марка Коста.

– Вот анализ воды, обнаруженной неподалеку отсюда. Не могли бы вы взглянуть?

Дерто углубился в чтение факса, а полицейский тем временем рассеянно оглядывал помещение – просторную оранжерею с запотевшими, кое-где треснувшими стеклами, измазанными перегноем. Широченные, в полметра, листья, робкие крошечные побеги, гибкие спутанные лианы – казалось, вся эта растительность ведет непрерывную борьбу за каждый сантиметр почвы. Дерто поднял голову и удивленно взглянул на Ньемана.

– И вы утверждаете, что этот образец взят в нашем районе?

– Несомненно.

Дерто поправил очки.

– Можно узнать, где именно?

– Мы нашли эти элементы на теле убитого человека.

– Ах да, конечно… Я мог бы и сам догадаться… Вы ведь из полиции. – И он глубоко задумался. – Он убит здесь, в Герноне?

Комиссар проигнорировал вопрос.

– Вы можете подтвердить, что этот состав соответствует продуктам горения бурого угля?

– Ну, как минимум сильнейшее кислотное загрязнение. Я посещал семинары на эту тему. – Он еще раз просмотрел листок. – Уровень содержания серной и азотной кислот исключительно, невероятно высок. Но я повторяю: в нашей местности нет таких станций. Их нет ни здесь, ни вообще во Франции, ни в других странах Западной Европы.

– А могут быть такие выбросы на других промышленных предприятиях?

– Не думаю.

– Где же тогда существуют станции, дающие подобные загрязнения?

– Более чем в восьмистах километрах отсюда, в Восточной Европе.

Ньеман сжал зубы; он был в ярости оттого, что первый же след оборвался так внезапно.

– Но есть другое решение, – прошептал Дерто.

– Какое?

– Может быть, эта вода попала сюда издалека – из Чехии, Словакии, Румынии, Болгарии. – И он доверительно сообщил комиссару: – Они там, на Востоке, совершенно варварски обращаются с окружающей средой.

– Вы имеете в виду контейнеры с водой? Какой-нибудь грузовик, проезжавший через…

Но его прервал горький смех Дерто.

– Нет, я имею в виду куда более естественную транспортировку. Эта вода могла попасть к нам с облаков.

– Господи, да объясните же! – взмолился Ньеман.

Ален Дерто театральным жестом простер руки к потолку оранжереи.

– Представьте себе электростанцию, расположенную где-нибудь в Восточной Европе. Представьте высоченные трубы, круглые сутки извергающие в атмосферу серный и азотный диоксиды. Эти трубы достигают иногда трехсот метров высоты. И густой дым, поднимаясь к небу, смешивается с облаками… Если ветра нет, ядовитые выбросы остаются на данной территории. Но если ветер дует, скажем, на запад, то облака, принесенные им сюда, встречают на своем пути вершины гор и проливаются сильными дождями – кислотными, так их называют. Именно они-то и губят наши леса. Как будто нам мало собственной заразы – так нет же, нате вам еще и чужую! Хотя, между нами говоря, мы и сами экспортируем со своими облаками немало всякой дряни…

Теперь Ньеману воочию, как на картинке, представилась ТА сцена. Убийца мучил свою жертву под открытым небом, где-то в горах. Он пытал, увечил, убивал, а в это время сверху лил дождь. И пустые, обращенные к небу глазницы заполнялись водой. Водой ядовитого дождя. Затем убийца прикрыл веками два маленьких резервуара с кислотным раствором, завершив тем самым свой жуткий обряд. Это было единственное логичное объяснение.

Пока человек-зверь терзал свою жертву, шел дождь.

– Какая погода была здесь в субботу? – резко спросил Ньеман.

– Простите, не понял?

– Вы не помните, шел ли дождь в субботу вечером или ночью?

– Нет, не думаю. Погода стояла великолепная. Солнце грело прямо как в августе, и…

Один шанс против тысячи. Если погода действительно была сухой в предполагаемое время убийства, то у Ньемана оставался этот крошечный шанс – обнаружить зону единственную, ограниченную зону, где пролился дождь. Кислотный дождь, который укажет место убийства так же четко, как нарисованный мелом круг. Теперь полицейский знал, что делать дальше: выяснить направление ветра в субботу.

– Где здесь ближайшая метеостанция? – торопливо спросил он.

Дерто, подумав, ответил:

– Километрах в тридцати отсюда, под перевалом Мин-де-Фер. Вы хотите выяснить, не шел ли где-нибудь дождь? Интересная мысль. Мне и самому хотелось бы знать, присылают ли к нам еще эти восточные варвары свои токсические бомбы. Поверьте, господин комиссар, идет настоящая химическая война, и это при полном равнодушии общества!

Дерто замолчал – Ньеман протягивал ему листок:

– Это номер моего мобильника. Если вам что-нибудь придет в голову, – любые соображения! – звоните сейчас же.

И Ньеман почти бегом направился к выходу из оранжереи. Листья эбенового дерева больно хлестнули его по лицу.

16

Комиссар на бешеной скорости гнал машину вверх по серпантину. Несмотря на тяжелое хмурое небо, погода как будто обещала исправиться. В просветах между тучами то и дело мелькало ярко-голубое небо. Черно-зеленые ели, плотной стеной стоявшие вдоль дороги, качали серебристыми верхушками под упрямым ветром, и Ньеман с удовольствием вслушивался в веселые голоса лесной чащи, где вольно хозяйничал этот солнечный ветерок.

Потом он вспомнил про облака, переносившие ядовитые вещества, обнаруженные в опустошенных глазницах убитого. Мог ли Ньеман вообразить, спеша сюда ночью из Парижа, что его ждет такое страшное расследование?!

Сорок минут спустя полицейский добрался до перевала Мин-де-Фер. Ему не пришлось разыскивать метеостанцию – она стояла на горном склоне, и ее купол был виден еще издали. Ньеман свернул на дорожку, ведущую к научному корпусу, и увидел в сотне метров от здания, ниже по склону, довольно неожиданное зрелище. Несколько мужчин в теплых куртках, с красными обветренными лицами, пытались надуть колоссальный шар из прозрачного пластика. Комиссар поставил машину, сбежал вниз и предъявил свое удостоверение. Метеорологи недоуменно уставились на него. Сморщенная оболочка шара серебрилась, как речной поток. Под его отверстием стояла горелка, из нее била струя голубого пламени; горячий воздух медленно заполнял баллон. Эта сцена походила на какой-то загадочный волшебный обряд.

– Я комиссар Ньеман! – прокричал полицейский, стараясь перекрыть гул пламени и указывая на здание станции. – Мне нужно, чтобы кто-нибудь из вас прошел со мной туда.

Один из мужчин – похоже, главный – распрямился. Надутый ветром капюшон куртки стегал его по лицу.

– Что вы хотите?

– Узнать, шел ли в субботу дождь. Это для уголовного расследования.

Метеоролог показал было на огромный шар, который теперь быстро увеличивался в размерах, но Ньеман изобразил жестами неотложность своего дела:

– Ваш шар подождет.

Ученый зашагал к лаборатории, бормоча на ходу:

– В субботу никаких осадков не было.

– Все же давайте проверим.

Метеоролог оказался прав. Когда они запросили центральный пост, выяснилось, что в выходные дни над Герноном не наблюдалось ни дождя, ни грозовых туч. Погодные спутниковые карты на экране компьютера неопровержимо свидетельствовали, что над районом не пролилось ни единой капли дождя. В углу экрана можно было прочесть дополнительные данные – уровень влажности воздуха, атмосферное давление, температура… Ученый неохотно, сквозь зубы, разъяснял: в течение двух суток антициклон обеспечивал стабильность воздушных потоков.

Ньеман попросил расширить границы поисков вплоть до конца воскресенья. И снова ни одного дождя, ни одной грозы. В радиусе ста километров – ничего. В радиусе двухсот – ничего. Комиссар в бешенстве стукнул кулаком по столу.

– Но это невозможно! – выкрикнул он. – У меня есть доказательство, что где-то шел дождь. Ну хотя бы одно грозовое облачко – в какой-нибудь ложбине, на вершине холма. Его просто не могло не быть!

Метеоролог пожал плечами, продолжая щелкать «мышью» и вызывая на экран какие-то радужные тени, волнистые линии, затейливые спирали: все они плыли над картой горного рельефа и все, словно сговорившись, неуклонно доказывали, что в субботу и воскресенье в центре департамента Изер стояла сухая ясная погода.

– Но ведь должно быть какое-то объяснение! – прошептал Ньеман. – Черт подери, я…

И тут зазвонил его мобильный телефон.

– Господин комиссар? Говорит Ален Дерто. Я тут поразмыслил над вашей историей о буром угле. И провел, со своей стороны, небольшое расследование. Так вот, мне очень жаль, но я ошибся.

– Как так?

– Да, ошибся. Такой насыщенный кислотный дождь не мог пройти здесь в выходные. И ни в какой другой день тоже.

– Почему?

– Я навел справки о станциях, работающих на буром угле. И выяснил, что даже в Восточной Европе трубы теперь оборудованы специальными фильтрами. Или же сам уголь перед сжиганием очищают от серы. Короче, начиная с шестидесятых годов такие выбросы стали гораздо менее токсичными. Вот уже лет тридцать, как кислотные дожди подобной концентрации больше нигде не выпадают. К счастью, конечно! Извините, что ввел вас в заблуждение.

Ньеман молчал. Эколог спросил тоном, в котором сквозило недоверие:

– Вы точно знаете, что эти следы найдены на трупе?

– Абсолютно точно, – ответил Ньеман.

– Тогда, как это ни дико звучит, ваш мертвец попал сюда из прошлого. Он впитал в себя капли дождя, выпавшего больше тридцати лет назад.

Пробурчав короткое «до свиданья», полицейский отключил телефон.

Устало сгорбившись, он побрел к машине. На какой-то миг ему почудилось, что след найден. Но улика тут же растаяла, растеклась между пальцами, как та кислотная вода тридцатилетней давности, непостижимым, фантастическим образом попавшая в глазницы трупа.

Перед тем как сесть за руль, он последний раз окинул взглядом горизонт.

Солнце пронизывало пушистые арабески облаков косыми лучами; свет падал на Большой Пик Белладонны и отражался от его сверкающих вечных льдов. Как же мог он, опытный сыщик, трезво мыслящий человек, хоть на минуту понадеяться, что какое-то облачко укажет ему место преступления?!

Как он мог…

И вдруг он простер руки к пламенеющим вершинам, словно копируя жест молодой альпинистки Фанни Ферейра. Он наконец понял, где убили Реми Кайлуа. До него дошло, откуда взялась вода тридцатипятилетней давности.

Это случилось не на земле.

И не на небе.

Это произошло во льдах.

Реми Кайлуа был убит на высоте большей, чем две тысячи метров, среди ледников. Там, где все дожди превращаются в лед и навеки остаются в этой прозрачной тюрьме.

Вот где совершилось преступление. И это уже было нечто конкретное.

IV

17

Тринадцать часов. Карим Абдуф вошел в кабинет Анри Крозье и положил ему на стол свой рапорт. Комиссар писал какое-то письмо; не глядя на листки Карима, он спросил:

– Ну?

– Скины тут не замешаны, но они видели, как из склепа вышли двое. В ту самую ночь.

– Они сообщили тебе их приметы?

– Нет. Было слишком темно.

Крозье соблаговолил наконец поднять голову.

– А если они врут?

– Они не врут. И в склеп лазили не они.

Карим умолк. Наступила долгая пауза. Потом лейтенант заговорил снова:

– У вас был свидетель, комиссар. У вас был свидетель, и вы об этом умолчали. Кто-то сообщил вам, что скины прошлой ночью шатались возле кладбища, и вы решили, что это их рук дело. Но в действительности все гораздо сложнее. И если бы вы позволили мне расспросить вашего информатора, я…

Крозье умиротворяюще поднял руку.

– Успокойся, малыш. Местный народ доверяет только своим. Тем, кто родился в этом городе. Тебе не сказали бы и сотой доли того, с чем прибежали ко мне. Это все, что ты узнал от бритых?

Карим окинул взглядом плакаты, славившие «доблестных защитников общественного спокойствия». На одном из железных шкафчиков блестели кубки – призы, полученные Крозье на соревнованиях по стрельбе.

– Скины видели также белую тачку, ехавшую со стороны кладбища в два часа ночи. Она шла по Сто сорок третьему шоссе.

– Что за тачка?

– «Лада» или другая восточноевропейская марка. Нужно, чтобы кто-то занялся ею. Таких колымаг в нашем районе считаные единицы.

– А почему бы тебе самому…

– Комиссар, вы же знаете, чего я хочу. Я допросил скинов. Теперь мне нужно как следует обыскать склеп.

– Сторож сказал, что ты уже туда слазил.

Карим пропустил реплику мимо ушей. Он спросил:

– Выяснили что-нибудь там, на кладбище?

– Полный ноль. Никаких отпечатков пальцев. Никаких следов. Придется прочесывать окрестности. Если это орудовали вандалы, то они действовали очень уж аккуратно.

– Это не вандалы. Это знатоки своего дела. Во всяком случае, они прекрасно знали, что ищут. В склепе заключена какая-то тайна, и они хотели ее раскрыть. Вы связались с семьей ребенка? Что говорят его родители? Согласятся ли они…

Карим осекся: грубое лицо Крозье выражало несвойственное ему замешательство. Молодой полицейский оперся руками о стол и стал ждать ответа. Наконец комиссар пробурчал:

– Мы не нашли семью. Никто с такой фамилией не живет ни в нашем городе, ни в окрестных деревнях.

– Но похороны состоялись в восемьдесят втором году – остались же, наверное, документы, записи…

– Пока – ничего.

– А свидетельство о смерти?

– Нет такого свидетельства. Во всяком случае, в Сарзаке нет.

Карим оживился и забегал по кабинету.

– Ну, теперь ясно, что с этой могилой дело нечисто! И что это напрямую связано со взломом в школе.

– Карим, уйми свои фантазии! Этой твоей тайне можно найти тысячу объяснений. Может, малыш Жюд был не местный и просто погиб где-то вблизи в автомобильной катастрофе. Может, он умер в больнице соседнего города, и его схоронили здесь, так как это было удобнее всего. Может, его мать живет тут под другой фамилией. Да мало ли что еще…

– Я говорил с кладбищенским сторожем. За могилой старательно ухаживают, но он ни разу не видел, кто именно.

Крозье не ответил. Открыв ящик стола, он извлек оттуда бутылку со спиртным золотистого цвета и плеснул себе в стаканчик – совсем немного, на донышко.

– Если мы не разыщем семью, – спросил Карим, – можно ли получить официальное разрешение на обыск склепа?

– Нет.

– Тогда позвольте мне разыскать родителей мальчика.

– А белая машина? А сбор улик вокруг кладбища? Кто этим займется?

– У нас будет подкрепление из центральной уголовки. Они прекрасно с этим справятся. Дайте мне хоть несколько часов, комиссар! Я хочу провести эту часть расследования сам, один.

Крозье поднял стакан, глядя на Карима.

– Я тебе не предложил…

Карим отрицательно мотнул головой. Крозье одним глотком осушил стакан и прищелкнул языком:

– Ладно, даю тебе время до восемнадцати часов, включая рапорт.

Молодой араб выбежал из кабинета. Его жесткая тужурка поскрипывала при каждом шаге.

18

Карим позвонил директрисе школы Жана Жореса, чтобы узнать, нашла ли она в отделе образования сведения о Жюде Итэро. Та действительно сделала запрос, но ответ был отрицательным – никакой информации о мальчике в архивах департамента не оказалось. «Наверное, вы на ложном пути, – набравшись смелости, заметила она. – Ведь ребенок мог и не жить в нашем районе».

Карим повесил трубку и взглянул на часы. Тринадцать тридцать. Он дал себе два часа на то, чтобы проверить архивы других школ и просмотреть списки учеников младших классов.

Он управился меньше чем за час, но нигде не нашел ни малейшего следа Жюда Итэро. Тогда он вновь поехал в школу Жана Жореса: пока он копался в архивах, ему пришла в голову одна мысль. Женщина с большими зелеными глазами встретила его в самом возбужденном настроении.

– Я еще кое-что сделала для вас, офицер!

– Слушаю.

– Я стала искать учителей, которые преподавали здесь в те годы.

– И что же?

– Нам опять не повезло. Бывшая директриса давно на пенсии.

– Малышу Итэро было в восемьдесят первом – восемьдесят втором годах девять – десять лет. Можно найти учительниц этих классов?

Женщина уткнулась в свои записи.

– Конечно! Тем более что в них работала только одна учительница. Это довольно распространенная практика, когда учителя «переходят» из класса в класс вместе с детьми.

– И где же она сейчас?

– Не знаю. Она ушла из школы как раз в конце восемьдесят первого – восемьдесят второго учебного года.

Карим мысленно выругался. Но директриса многозначительно продолжала:

– Знаете, я много думала и поняла, что мы упустили одну вещь.

– Какую?

– Школьные фотографии. Мы ведь храним у себя снимки всех классов.

Карим прикусил губу: дурак, как же он мог это забыть!

– И вот я просмотрела наши фотоархивы. Вы не поверите: снимки этих классов тоже украдены!

Внезапная догадка, словно молния, блеснула в голове Карима. Ему вспомнилась пустая овальная рамка на стене склепа. Значит, кто-то хотел стереть саму память о мальчике, уничтожить его имя, украсть лицо. Женщина недоуменно спросила:

– Почему вы улыбаетесь?

– Извините меня. Я уже давно жду этого. Жду вот такого, настоящего дела, понимаете? И мне тоже пришло кое-что в голову. Хранятся ли у вас классные дневники прошлых лет?

– Дневники?

– В мое время в каждом классе имелась такая тетрадь, что-то вроде журнала, куда записывалось, кто из детей отсутствовал, что задано на дом.

– Да, у нас тоже есть такие.

– Вы их храните?

– Конечно. Но там нет списков учеников.

– Зато есть фамилии пропускавших уроки.

Лицо женщины просияло, глаза ее радостно заблестели.

– Вы надеетесь, что мальчик когда-то пропускал занятия?

– Я надеюсь главным образом на то, что эта мысль не посетила наших воров.

Директриса снова открыла шкаф с архивами. Карим перебрал темно-зеленые тетради и выбрал две из них, за нужные годы. Увы, его ждало разочарование – фамилия Итэро там не значилась.

Скорее всего, он действительно шел по ложному следу: несмотря на его глубокую уверенность, что ребенок учился в школе Жана Жореса, никаких подтверждений этому не было. Однако сыщик упрямо листал тетради, надеясь на чудо.

И вдруг он увидел. Ему помогли цифры, аккуратно проставленные в правом верхнем углу. В тетради за 1982 год отсутствовало несколько страниц. Их явно вырвали – с 8 по 15 июня. Эти даты походили на клещи, ухватившие кусочек… пустоты. Кариму померещилось имя мальчика, написанное все тем же округлым четким почерком на недостающих листках.

Он тихо попросил директрису:

– Дайте мне телефонный справочник.

Несколько минут спустя Карим обзванивал одного за другим всех врачей Сарзака. Сердце его бурно колотилось, он был уверен, что с 8 по 15 июля Жюд Итэро пропустил школу по болезни.

Он опросил всех врачей подряд, требуя, чтобы они сверялись с картотеками, и каждый раз называя по буквам имя мальчика. Но ни один из них не знал его. Сыщик выругался сквозь зубы и стал названивать в соседние коммуны – Кайяк, Тьермон, Валюк. И вот наконец свершилось: в Камбюзе, городке, расположенном в тридцати километрах от Сарзака, один из врачей ответил:

– Жюд Итэро? Да, конечно, я хорошо помню этот случай.

Карим не поверил своим ушам.

– Хорошо помните? Четырнадцать лет спустя?

– Приезжайте. Я вам все объясню.

19

Доктор Стефан Масэ представлял собой современный тип деревенского врача в элегантной упаковке. Спокойное лицо, белые холеные руки, дорогой костюм и гармоничное сочетание острого ума и житейского опыта, буржуазной солидности и аристократической утонченности. Карим с первого же взгляда возненавидел этого лекаришку с его обходительными манерами. Он иногда и сам пугался приступов беспричинной ярости, вырывавшейся из глубин его души, как лава из вулкана.

Не снимая кожаной тужурки, он присел на краешек кресла. Между ним и хозяином кабинета сверкало широкое пространство полированного письменного стола, на котором красовалось несколько безделушек, видимо дорогих, компьютер и фармацевтические справочники. Кабинет дышал сдержанной роскошью и хорошим вкусом.

– Рассказывайте, доктор! – потребовал Карим без долгих предисловий.

– Вы не могли бы сказать поточнее, какая информация нужна для вашего расследования?

– Нет, – ответил Карим, смягчив жесткость ответа улыбкой. – Мне очень жаль, но это служебная тайна.

Врач побарабанил пальцами по краю стола и встал. Этот араб в пестрой шапочке явно поразил его воображение. Телефонный разговор не подготовил его к такому сюрпризу.

– Это случилось в июле восемьдесят второго года. Обычный вызов на дом. К мальчику с высокой температурой. Первый мой вызов. Мне было тогда двадцать восемь лет.

– Оттого-то вы и запомнили его?

Врач улыбнулся. Эта широкая, до ушей, улыбка вызвала у Карима еще большее раздражение.

– Нет. Вы сейчас поймете. Вызов поступил через телефонистку, и я записал адрес с ее слов. Речь шла о маленьком домике на каменистой равнине, в пятнадцати километрах отсюда. Адрес у меня сохранился, я вам его дам.

Полицейский молча кивнул.

– Итак, – продолжал врач, – я увидел каменную лачугу, стоявшую, можно сказать, в чистом поле, вдалеке от других домов. Жара была невыносимая, в кустах громко стрекотали цикады. Когда женщина открыла дверь, у меня сразу возникло какое-то странное ощущение. Она была как будто не на своем месте в этом крестьянском домишке…

– Почему?

– Не знаю. В общей комнате блестело пианино и…

– Ну конечно, разве крестьяне могут любить музыку!

– Я этого не говорил… Извините, мне кажется, я вам чем-то несимпатичен?

Карим поднял глаза.

– Не все ли равно?

Врач понимающе кивнул. Он по-прежнему любезно улыбался, но в глазах у него мелькнул легкий страх. Он заметил квадратную рукоятку пистолета, торчавшую из кобуры на боку у Карима. И может быть, следы засохшей крови на рукаве его тужурки. Доктору стало явно не по себе. Тем не менее он продолжал мягко прохаживаться по кабинету.

– Я вошел в комнату ребенка, и ее обстановка показалась мне более чем странной. В комнате почти ничего не было – ни одной игрушки, ни одного рисунка, ничего.

– Как выглядел ребенок?

– Не знаю. Это-то и было самое непонятное. Женщина принимала меня в темноте. Все ставни были наглухо закрыты. Во всем доме – ни единого источника света. Когда я вошел, то подумал, что это сделано ради прохлады, ради тени, но потом заметил, что и мебель сплошь прикрыта простынями. Словом, в высшей степени таинственный дом.

– Как она это объяснила?

– Что ее ребенок заболел и свет режет ему глаза.

– Вам удалось осмотреть его?

– Да… насколько это возможно в полутьме.

– Чем он был болен?

– Обыкновенной ангиной. Но вот что меня поразило…

Врач нагнулся к Кариму и приложил палец к губам скупым, чисто докторским жестом, наверняка производившим впечатление на его пациентов. Но на Карима такие фокусы не действовали.

– В тот миг, когда я достал лампочку-карандаш, чтобы осветить горло больного, женщина схватила меня за руку. Она так яростно стиснула ее, что я испугался. Понимаете… она не хотела, чтобы я видел лицо мальчика.

Карим задумался. Ему вспомнились пустая рамка на склепе и пропажа школьных фотографий.

– Вы сказали – «яростно стиснула». Как это понять?

– Я имел в виду ее силу. Эта женщина была… ненормально сильной. Да, совсем забыл, она была чрезвычайно высокого роста – метр восемьдесят, а то и больше. Настоящая великанша.

– А ее лицо вы рассмотрели?

– Нет. Говорю вам, все происходило в почти полной темноте.

– Ну а потом?

– Я выписал рецепт и уехал.

– Как вела себя эта женщина? Я имею в виду, как она обращалась с ребенком?

– Она была внимательна и в то же время довольно сдержанна. В общем, странная история.

– Вы больше не навещали больного?

Врач все еще ходил по комнате. Он мельком взглянул на Карима и отвел глаза. Теперь его лицо утратило прежнее благодушное выражение. И вдруг сыщик понял, отчего Масэ так хорошо запомнил этот визит: два месяца спустя малыш Жюд умер. И доктор не мог не знать этого.

– Видите ли, началось лето… время отпусков, – сказал он. – В общем… я поехал туда уже в начале сентября. Но в доме больше никто не жил. От одного из дальних соседей я узнал, что они уехали.

– Уехали? Разве вам не сообщили, что мальчик умер?

Врач отрицательно качнул головой:

– Нет. Соседи ничего не знали. А сам я узнал значительно позже… случайно.

– Каким же образом?

– На кладбище Сарзака, во время похорон одного человека.

– Еще кого-то из ваших пациентов?

– Инспектор, вы позволяете себе лишнее, я…

Карим встал. Врач попятился.

– И с того времени, – сказал сыщик, – вы спрашиваете себя, не упустили ли в тот день признаки более серьезной болезни. И терзаетесь запоздалыми угрызениями совести. Уж наверняка вы наводили справки по этому поводу. От чего умер мальчик?

Врач торопливо расстегнул ворот рубашки. На его висках заблестели капельки пота.

– Не знаю. Я… я действительно справлялся – у коллег, в больницах, но так ничего и не выяснил. Эта история не давала мне покоя.

Карим направился к двери.

– Вы еще услышите об этом мальчике.

– Что?

Врач побелел как полотно.

– И довольно скоро, – добавил сыщик.

– Господи, что я вам сделал?

– Ничего. Просто я в молодости угонял тачки у типов вроде вас.

– Да кто вы такой? Откуда? Вы даже свои документы мне не предъявили!

Карим усмехнулся:

– Ладно, не бухтите. Это я так шучу.

И вышел из кабинета. В приемной было полно больных. Врач нагнал его.

– Погодите, – прошептал он, задыхаясь. – Вы обнаружили что-то, чего я не знаю? Я имею в виду… причину смерти…

– К сожалению, нет.

Сыщик взялся за ручку двери, но врач загородил ему дорогу рукой. Его била дрожь.

– Так в чем же дело? К чему это расследование, через столько лет?

– Прошлой ночью кто-то проник в склеп мальчика. И обокрал его школу.

– Кто… кто мог, по-вашему, это сделать?

– Не знаю, – ответил полицейский. – Ясно одно: эти ночные происшествия – всего лишь деревья, за которыми не видно леса.

20

Он долго гнал машину по совершенно пустой автостраде. В этих краях национальные шоссе смахивали на департаментские, а последние – на проселочные дороги. Под голубым небом с пушистыми облачками простирались поля, где ничего не росло и не пасся скот. Иногда на пути возникали гряды скал, изборожденных мрачными лощинами. Пересекая этот департамент, вы словно путешествовали вспять по времени и попадали в те древние века, когда люди еще не знали земледелия.

Карим намеревался первым делом посетить домик семьи Итэро – Масэ дал ему адрес. Но лачуги уже не было, ее развалины едва виднелись среди зарослей блеклых сорняков. Сыщик мог бы обратиться к кадастровым записям и выяснить имя домовладельца, но он предпочел отправиться в Каор, чтобы расспросить Жан-Пьера Ко, бессменного фотографа школы Жана Жореса, сделавшего некогда снимки, украденные злоумышленниками.

Он надеялся разыскать у него негативы и напечатать фотографии заново. Среди незнакомых детских лиц наверняка будет то единственное, которое Карим страстно желал увидеть, даже если он не сможет его узнать. В глубине души он полагался на свою интуицию – она должна была подать ему какой-нибудь тайный знак в ту минуту, когда снимки лягут перед ним на стол.

Около шестнадцати часов он поставил машину в центре Каора, у пешеходного квартала. Каменные портики, кованые решетки балконов, затейливые водосточные трубы. Вся эта аристократическая красота города-памятника была абсолютно чужда Кариму, выросшему среди убогих бетонных коробок.

Он долго разыскивал ателье и наконец увидел вывеску: «Жан-Пьер Ко, фотограф. Свадьбы и крестины».

Фотография находилась на втором этаже. Карим взбежал по лестнице и вошел в пустую полутемную комнату. Сыщик едва мог различить висящие на стенах фотографии в широких рамах, откуда смотрели принаряженные парочки. Узаконенное счастье на глянцевой бумаге.

Карим тотчас же упрекнул себя в цинизме: кто он такой, чтобы презирать и судить этих людей?! Что он может предложить им взамен этого счастья – он, загнанный в эту глушь сыщик, который никогда не понимал женщин, задавил в себе любовь, сознательно отказался от нее? Для него все человеческие чувства граничили со слабостью, с уязвимостью, а их он считал позором для мужчины. И теперь он, замкнувшись в своей одинокой гордыне, иссыхал на корню.

– Собираетесь жениться?

Карим обернулся на голос.

Перед ним стоял седой человечек; его изрытое оспой лицо напоминало пемзу. Длинные спутанные бакенбарды топорщились и вздрагивали, словно от нетерпения, и с ними как-то не сочетались темные мешки под усталыми глазами. Человек зажег свет и стал разглядывать Карима.

– Нет, вы не собираетесь жениться, – заключил он.

Его голос звучал хрипловато, как у заядлого курильщика. Он подошел ближе; взгляд из-под блеклых век выражал безразличие, смешанное с подозрительностью. Карим улыбнулся. У него не было никакой санкции на розыски в этом городе, так что следовало проявить мягкость.

– Меня зовут Карим Абдуф, – сказал он. – Я лейтенант полиции, расследую одно дело. Мне нужна кое-какая информация.

– Вы из Каора? – спросил фотограф, заинтригованный видом странного гостя.

– Из Сарзака.

– У вас есть документы?

Карим порылся в кармане и протянул свое удостоверение. Фотограф несколько минут внимательно изучал его. Араб вздохнул. Он знал, что Ко впервые видит полицейскую карточку инспектора, но это не мешает ему играть в бдительность. Наконец тот с натянутой улыбкой вернул документ. Его лоб прорезали глубокие морщины.

– Что же вы хотите?

– Я ищу снимки одного класса.

– Какая школа?

– Жана Жореса, в Сарзаке. Мне нужны фотографии первого и второго классов средней ступени восемьдесят первого – восемьдесят второго годов, а также списки учеников, если они случайно остались у вас. Хранятся здесь такие документы?

Человек снова улыбнулся.

– Я храню абсолютно всё.

– Значит, можно взглянуть? – спросил полицейский таким елейным тоном, на какой только был способен.

Фотограф указал на дверь соседней комнаты, откуда падала узкая полоска света.

– Конечно. Они там. Прошу…

Второе помещение было много просторнее, чем ателье. На длинном столе возвышалось непонятное устройство черного цвета, со множеством ручек, рычагов и линз. Кругом висели увеличенные фотографии – на сей раз крестины. Но тоже в белых тонах. Радостные улыбки, новорожденные…

Карим подошел вслед за фотографом к железному канцелярскому шкафу. Ко пригнулся, читая этикетки, затем открыл массивный ящик и вынул оттуда кипу конвертов из вощеной бумаги.

– Жан Жорес. Вот они.

И он вытащил из пачки конверт, набитый прозрачными пакетиками со снимками. Он перебрал их раз, другой и… складок на его лбу стало еще больше.

– Вы сказали, первый и второй восемьдесят второго года?

– Именно так.

Усталые глаза фотографа удивленно раскрылись.

– Странно… Их здесь нет.

Карим вздрогнул. Неужто взломщики опередили его? Он спросил:

– Вы ничего не заметили, когда пришли сюда утром?

– А что я должен был заметить?

– Мог кто-нибудь проникнуть ночью в ателье?

Ко расхохотался, указывая на четыре инфракрасные камеры, висевшие в углах.

– Тот, кто сюда залезет, не обрадуется, уж поверьте мне. Я столько денег вложил в охранную систему…

Карим усмехнулся.

– Давайте все же проверим. Я знаю немало ребят, для которых ваша система – детские игрушки. Вы сохраняете негативы?

Ко насупился.

– Негативы я вам показать не могу. Сожалею, но это конфиденциально…

Сыщик заметил, как нервно пульсирует на шее фотографа синяя вена. Настало время сменить тон.

– А ну гони негативы, папаша, не нервируй меня!

Фотограф смерил его взглядом, поколебался и неохотно кивнул. Они подошли к другому шкафу. Ко открыл его и вытащил один из ящичков. Руки у него тряслись. Лейтенант внимательно следил за фотографом. Чем дальше, тем яснее он чувствовал, что в этом человеке просыпается страх. Как будто в процессе розысков он начал вспоминать какие-то странные подробности и они не давали ему покоя.

Фотограф снова уткнулся в свои конверты. Шли секунды. Наконец он поднял глаза. Его лицо нервно дергалось.

– Я… тут их больше нет. Правда!

Карим рванул ящик к себе. Фотограф вскрикнул: ему прищемило пальцы. Но полицейский решил, что слишком долго проявлял кротость. Схватив Ко за горло, он оторвал его от пола. Голос лейтенанта звучал по-прежнему ровно:

– Будь умником, папаша, не ври. Так тебя обокрали или нет?

– Н… нет… Я клянусь!..

– Тогда что же ты сделал с этими гребаными снимками?

Ко с трудом пробормотал:

– Я… я их продал.

От неожиданности Карим выпустил свою добычу. Фотограф заохал, потирая больную руку. Сыщик хрипло прошептал:

– Продал? Когда?

– Господи… да это старая история… В конце концов, я имею право делать со своими снимками все, что хочу…

– КОГДА ты их продал?

– Да не помню… Лет пятнадцать назад…

Карим не мог прийти в себя от изумления. Он отшвырнул фотографа к шкафу. Прозрачные пакетики веером разлетелись по комнате.

– А ну-ка, начни с начала, папаша! А то я никак не пойму, что ты там несешь.

Ко жалобно сморщился.

– Это было однажды летом, к вечеру… Пришла женщина… Она хотела получить эти снимки. Те же самые, что и вы. Теперь я вспомнил.

Эта новость ошеломила Карима. Значит, «они» уже с 1982 года охотились за фотографиями маленького Жюда!

– Она говорила тебе о Жюде? Жюд Итэро! Называла она это имя?

– Нет. Просто взяла снимки и негативы.

– За башли, конечно?

Фотограф кивнул.

– Сколько?

– Двадцать тысяч франков… Огромная сумма по тем временам… за несколько фото…

– Зачем ей нужны были эти снимки?

– Не знаю. Я не спрашивал.

– Ты их наверняка рассматривал. Был ли там мальчик с какими-то особенностями на лице? С чем-то таким, что стараются спрятать?

– Нет. Ничего такого я не видел… Не знаю… Не помню.

– А женщина? Как она выглядела? Такая высокая, здоровенная? Это была его мать?

Старик замер, а потом вдруг разразился смехом. Громким, хриплым, утробным смехом. Потом проскрипел:

– Ну уж это вряд ли!

Карим схватил его за руки и прижал к стене.

– ПОЧЕМУ?

Ко закатил глаза и прошептал из последних сил:

– Это была монашка, черт бы ее взял. Католическая монашка!

21

В Сарзаке было три церкви. Одна стояла на ремонте, при второй доживал свои дни совсем дряхлый священник, в третьей всем заправлял молодой кюре, о котором ходили самые темные слухи. Поговаривали, будто он пьянствует вместе с матерью у себя дома, возле церкви. Лейтенант, ненавидевший всех без исключения жителей Сарзака, в особенности их страсть к сплетням, вынужден был на сей раз признать их правоту: однажды его вызвали разнимать сына с мамашей, затеявших грандиозную драку.

Именно этого кюре Карим и выбрал, чтобы получить нужную информацию.

Он резко затормозил возле домика священника. Это было унылое одноэтажное бетонное строение, приткнувшееся к современной церкви с асимметричными витражами. На маленькой табличке значилось: «Мой приход». У порога пышно произрастали крапива и чертополох. Карим позвонил. Прошло несколько минут. Из-за двери доносились приглушенные крики. Полицейский выругался про себя: этого ему еще не хватало!

Наконец дверь открыли.

Карим сразу понял, что перед ним стоит пропащий человек. В середине дня от священника уже вовсю несло спиртным. Его худое лошадиное лицо заросло неряшливой клочковатой бородкой, в спутанных волосах мелькала проседь. Мутные желтые глаза бессмысленно уставились на гостя. Ворот пиджака перекосился, на рубашке темнели жирные пятна. Это был конченый человек, и служить в церкви ему, видимо, оставалось так же недолго, как листку ладана – благоухать в кадильнице.

– Что вам угодно, сын мой?

Голос звучал хрипло, но довольно твердо.

– Карим Абдуф, лейтенант полиции. Мы уже знакомы.

Кюре поправил грязный воротник.

– А, да-да, припоминаю… – Глаза его испуганно забегали. – Вас вызвали соседи?

Карим улыбнулся.

– Нет. Просто мне нужна ваша помощь. Для одного расследования.

– Ах так! Ладно, входите.

Сыщик вошел в дом, и его подметки тут же прилипли к полу. Глянув вниз, он увидел на линолеуме блестящие полосы.

– Это моя мать, – шепнул священник. – Она давно не убирает. Все перепачкала своим вареньем. – И он почесал лохматую голову. – Совсем рехнулась, только и ест что варенье.

В комнате царил хаос. Со стен свисали лоскутья самоклеющейся пленки, имитации дерева, кафеля или ткани. В соседнем помещении валялись в беспорядке желтые коврики, явно вырезанные бритвой из старого паласа, а на диване подушки кошмарных цветов – жалкая карикатура на гостиную. Садовые инструменты были разбросаны прямо на полу. Через другую дверь виднелась еще одна комната – незастеленная кровать, пластиковый стол без скатерти, а на нем грязные тарелки.

Священник направился в гостиную. По пути его шатнуло, но он все же устоял на ногах. Карим сказал:

– Налейте-ка себе выпить, отче. Так дело быстрей пойдет.

Кюре обернулся и бросил враждебный взгляд на гостя.

– Посмотрите лучше на себя, сын мой. Вы весь дрожите.

Карим с трудом перевел дыхание. Он и впрямь еще не оправился от шока. После бурной сцены у фотографа он никак не мог собраться с мыслями и двигался точно во сне. Голова у него гудела, сердце бешено колотилось. Он машинально вытер лицо рукавом, как мальчишки вытирают сопли.

Священник наполнил стакан.

– Вам налить? – спросил он с ехидной улыбкой.

– Я не пью.

Кюре хлебнул из стакана. Его бескровное лицо слегка порозовело, глаза ярко заблестели. Он язвительно хихикнул:

– Что, ислам не дозволяет?

– Нет. Хочу сохранить ясную голову для работы, вот и все.

Кюре поднял стакан.

– Ну, тогда за вашу работу!

Карим заметил, что по коридору бродит мать священника. Сутулая, почти горбатая, она шмыгала взад-вперед, прижимая к груди банку варенья. Он подумал о вскрытом склепе, о скинах, о монахине, купившей школьные фотографии… а теперь вот еще эта парочка призраков! Он словно открыл ящик Пандоры, и оттуда вылетел целый сонм кошмаров, которым не было конца.

Священник перехватил его взгляд.

– Оставьте это, сын мой, не обращайте внимания. – И он уселся на один из потрепанных диванов. – Я вас слушаю.

Карим мягко поднял руку.

– Во-первых, одна просьба: не называйте меня, пожалуйста, «сын мой».

– Вы правы, – ответил кюре, ухмыляясь. – Что поделаешь – профессиональная привычка.

И он снова глотнул вина, иронически глядя на своего собеседника. Теперь он держался вполне уверенно.

– Так какое же дело вы расследуете?

Карим удовлетворенно подумал: он еще не знает об осквернении могилы. Значит, Крозье удалось сохранить этот случай в тайне.

– Извините, этого я вам сообщить не могу. Скажу только, что я ищу один монастырь. В окрестностях Сарзака и Каора. Или еще где-нибудь в этом регионе. Я рассчитываю на вашу помощь.

– А какая конгрегация?

– Не знаю.

Кюре снова наполнил стакан. Темное вино играло разноцветными бликами.

– Здесь у нас их немало. – И он хихикнул. – Наш район располагает к уединению…

– Так сколько же точно?

– В одном только нашем департаменте не меньше дюжины.

Карим быстро прикинул в уме: посещение монастырей, наверняка рассеянных по всей округе, займет у него целый день, если не больше. А сейчас уже шестнадцать часов. У него в запасе осталось всего два. Снова тупик.

Священник встал и начал рыться в шкафу. «Ага, вот оно!» И он принялся листать нечто вроде справочника с плотными, как в Библии, страницами. Мать кюре вошла в комнату и направилась прямиком к бутылке. Она налила себе вина, даже не взглянув на Карима. Ее глаза были устремлены только к сыну. Глаза хищной птицы, горящие злобой и ненавистью. Священник приказал, не отрываясь от книги:

– Оставь нас, мама.

Старуха не ответила. Она вцепилась обеими руками в стакан. Пальцы у нее были костлявые, страшные. Внезапно она уставилась на Карима и пронзительно взвизгнула:

– Кто вы?

– Я сказал, оставь нас! – И священник подошел к сыщику. – Вот, я тут пометил десять монастырей, записывайте, если хотите… Но они расположены довольно далеко друг от друга…

Карим пробежал глазами страницы. Названия некоторых деревень были ему смутно знакомы. Вынув блокнот, он старательно записал адреса.

– Кто вы? – опять выкрикнула старуха.

– Иди к себе в комнату, мама! – приказал священник. И обратился к Кариму: – Что вы все-таки ищете? Может быть, я смогу вам помочь…

Карим пристально взглянул ему в глаза.

– Я ищу одну монашку. Монахиню, которая интересуется фотографиями.

– Какими именно фотографиями?

Карим успел заметить огонек, на мгновение вспыхнувший в глазах кюре.

– А вы уже слыхали о чем-нибудь подобном?

Священник почесал в затылке.

– Я… нет.

– Сколько вам лет?

– Мне? А почему, собственно… Ну, двадцать пять.

Мать снова налила себе вина, жадно вслушиваясь в разговор. Карим продолжал:

– Вы родились в Сарзаке?

– Да.

– И учились в здешней школе?

– Да, в начальной. А потом я поступил на…

– В какой школе? Жана Жореса?

– Да, но…

Какое совпадение! И вдруг Карима осенило:

– Она ведь приходила сюда?

– Кто?

– Монашка. Та, которую я ищу… Она приходила сюда, чтобы купить у вас фотографии. Господи боже! Значит, она побывала во всех домах, где хранились эти фотографии, и все их скупила. Вы ведь учились в одном классе с Жюдом Итэро? Говорит вам что-нибудь это имя?

Священник побледнел как смерть.

– Я… Что вы от меня хотите?.. Я ничего не понимаю…

Рядом пронзительно завопила мать:

– Что это еще за история?

Карим с силой провел руками по лицу, словно хотел стереть собственные черты.

– Давайте начнем с начала. Если вы пошли в школу в семь лет, то в восемьдесят втором году должны были учиться во втором классе, верно?

– Но с тех пор прошло пятнадцать лет!

– А в первом классе – в восемьдесят первом году!

Священник испуганно съежился. Его пальцы судорожно вцепились в спинку стула. Руки, несмотря на молодость кюре, походили на руки его матери – такие же иссохшие, старческие, с узловатыми синими венами.

– Да, верно… даты сходятся…

– В вашем классе был мальчик, которого звали Жюд Итэро. Довольно необычное имя. Постарайтесь вспомнить. Это очень важно для меня.

– Нет, поверьте, я…

Карим шагнул к нему.

– Но вы же помните, как монахиня искала ваши школьные фотографии, правда?

– Я…

Мать не упускала ни слова из их разговора.

– Ах ты, маленький поганец! Значит, этот араб говорит правду? – визгливо закричала она.

И, повернувшись, заковыляла к двери. Воспользовавшись этим, Карим схватил кюре за плечи и прошипел ему на ухо:

– Ну же, святой отец, решайтесь, расскажите все, черт возьми!

Священник рухнул на диван.

– Я так и не понял, что случилось в тот вечер…

Карим встал рядом на колени, чтобы лучше слышать его слабый глухой голос.

– Она пришла… однажды летом, к вечеру.

– В июле восемьдесят второго года?

Священник кивнул.

– Постучалась к нам… Жара стояла убийственная, камни и те раскалились… Не помню почему, но я был дома один. Открываю и вижу… Господи боже! Вы только представьте: мне было тогда десять лет, а она стоит передо мной в полумраке, эта монахиня в черно-белом наряде…

– Что она вам сказала?

– Ну, сперва она поговорила со мной о школе, об отметках, о любимых предметах. У нее был такой мягкий, задушевный голос. Потом попросила показать своих товарищей. – Кюре вытер лицо, по которому струился пот. – Ну… я и принес ей школьную фотографию, ту, где нас сняли всех вместе. Я так гордился тем, что могу показать ей весь наш класс. И вот тут я понял: она что-то ищет. Она долго смотрела на снимок, а потом спросила, можно ли ей взять его себе… На память, так она сказала…

– Она просила у вас другие фото?

Священник кивнул. Его голос прозвучал еле слышно:

– Она хотела еще снимок предыдущего года.

Карим не удивился, теперь он знал: можно сколько угодно расспрашивать родителей учеников тех двух классов – ни у одного из них он не найдет фотографий. Но зачем они понадобились монахине? Кариму почудилось, что вокруг него стеной стоят непроходимые, объятые мраком каменные джунгли.

В дверях снова показалась мать кюре. Она прижимала к груди обувную коробку.

– Маленький поганец! Ты отдал свои фотографии! Свои школьные фотографии! Когда ты был такой миленький, такой славный…

– Замолчи, мама! – И священник впился глазами в Карима. – Я уже тогда почувствовал призвание, понимаете? И эта огромная женщина словно заворожила меня…

– Огромная? Она была высокой?

– Нет… Я не знаю… Мне было всего десять лет… Но я до сих пор вспоминаю ее, в этом черном одеянии… Она говорила так мягко, так спокойно… И она хотела получить эти снимки. Что ж, я отдал их ей не колеблясь. Она благословила меня и исчезла. Я подумал: это знамение. И я…

– Мерзавец!

Карим обернулся к старухе, кипевшей от ярости. Затем снова взглянул на сына и понял, что тот целиком ушел в воспоминания. Он спросил как можно мягче:

– Она не объяснила, зачем ей эти снимки?

– Нет.

– Упоминала ли она в разговоре имя Жюд?

– Нет.

– А деньги она вам дала?

Священник поморщился.

– Нет, конечно! Она попросила снимки, я их отдал, вот и все. Господи, я же вам говорю, что счел это небесным знамением!

И он разразился слезами.

– Тогда я еще не знал, что не гожусь ни на что путное. Что я стану алкоголиком, пропащим человеком. А чего еще ждать от сына этой… Как отдавать другим то, чего нет у тебя самого? – Он вцепился в рукав Каримовой куртки, умоляюще глядя на него. – Как нести свет людям, если твоя собственная душа погружена во мрак? Как? Как?

Мать выронила коробку, и фотографии рассыпались по полу. Она бросилась на сына, точно зверь на добычу, и начала бешено колотить его по спине и по плечам с криком:

– Мерзавец, мерзавец, мерзавец!

Карим испуганно попятился. Он понял, что пора уходить, иначе он и сам свихнется. Но он еще не все узнал. Оттолкнув женщину, он нагнулся к священнику, съежившемуся на диване.

– Я сейчас уйду и больше не буду к вам приставать. Скажите только одно: вы с тех пор виделись с этой монахиней?

Кюре кивнул, сотрясаясь от рыданий.

– Как ее зовут?

Кюре всхлипнул. Мать бродила вокруг них, бормоча под нос невнятные угрозы.

– Как ее зовут?

– Сестра Андре.

– В каком она монастыре?

– В Сен-Жан-де-ла-Круа. Это монастырь кармелиток.

– Где это?

– Между… между Сетом и Агдским мысом, на берегу моря. Я иногда езжу к ней, когда меня одолевают сомнения. Она… она моя единственная опора. Я…

Но дверь уже хлопала на ветру. Сыщик мчался к своей машине.

V

22

Небо снова нахмурилось. Большой Пик Белладонны высился под облаками, как грозный черный вал, застывший в каменной неподвижности. Его склоны, покрытые щетиной чахлой растительности, таяли у вершины в белесой дымке. Тросы подвесной дороги выглядели издали тоненькими вертикальными ниточками на фоне снегов.

– Я думаю, что убийца поднялся туда вместе с Реми Кайлуа, когда тот был еще жив. Должно быть, они сели в одну из этих кабинок. – Ньеман улыбнулся. – Опытному альпинисту ничего не стоит включить фуникулер в любое время дня и ночи.

– Почему вы так уверены, что они поднялись наверх?

Фанни Ферейра, молодой преподаватель геологии, выглядела великолепно: ее лицо в обрамлении капюшона лыжной куртки сияло юной свежестью, вьющиеся волосы трепетали надо лбом, светлые глаза ярко блестели на смуглом лице. Ньеману нестерпимо хотелось вонзить зубы в эту лакомую сочную плоть. Он ответил:

– У нас есть доказательство того, что тело убитого побывало на леднике на вершине горы. Интуиция подсказывает мне, что гора эта – Большой Пик, а ледник находится в Валлернском цирке. Потому что именно с этой вершины хорошо видны и университет и город. Потому что именно в этом леднике берет начало река, которая внизу протекает вдоль кампуса. Мне кажется, убийца спустился затем в долину по этой реке, погрузив тело в «Зодиак» или другую лодку того же типа. И, спустившись, затолкал труп в углубление скалы так, чтобы он отражался в воде…

Фанни настороженно оглядывалась. Рядом с кабинками фуникулера суетились жандармы. Их воинственный вид добавлял нервозности окружающей обстановке. Девушка упрямо возразила:

– Может, вы и правы, но мне все-таки непонятно, при чем тут я.

Комиссар снова улыбнулся. Облака медленно ползли по небосклону, словно похоронная процессия, провожающая солнце в последний путь. Комиссар тоже облачился в теплую куртку, стеганый комбинезон и крепкие альпинистские ботинки.

– Очень просто: я собираюсь вознестись туда в поисках улик. И мне нужен проводник.

– Что?

– Я хочу обследовать Валлернский ледник, чтобы найти доказательства моей гипотезы. И тут требуется эксперт – вот почему я подумал о вас. Вы же сами говорили, что знаете эти горы наизусть.

– Я отказываюсь.

– Ну, будьте умницей. Я ведь могу привлечь вас к этому делу как свидетеля. Могу просто-напросто заставить служить мне гидом. Я знаю, что у вас есть удостоверение инструктора по альпинизму. Так что не упрямьтесь. Мы сядем в вертолет и облетим цирк с его ледниками, это займет всего несколько часов.

Ньеман сделал знак жандармам, которые складывали рядом с ними на пригорке объемистые непромокаемые мешки.

– Это снаряжение для нашей экспедиции. Если хотите проверить, то…

– Но почему именно я? – опять спросила девушка, упрямо нахмурившись. – Любой жандарм сделал бы это ничуть не хуже. – И она указала на полицейских. – Разве вам не известно, что они занимаются спасательными работами в горах?

Комиссар нагнулся к ней.

– Ну ладно, тогда давайте предположим, что я решил вас закадрить таким оригинальным способом.

Фанни испепелила его взглядом.

– Комиссар, не прошло и суток, как я обнаружила труп, засунутый в скалу. Затем меня вызвали на несколько допросов, и я потеряла массу времени. Так вот, на вашем месте я бы поостереглась изображать из себя деревенского ухажера.

Ньеман пристально разглядывал свою собеседницу. Забыв на минуту об убийстве и мрачной атмосфере следствия, он наслаждался красотой этой сильной неукротимой женщины. Фанни повторила, сложив руки на груди:

– Так почему же все-таки я?

Комиссар подобрал с земли сухую, покрытую мхом ветку и нервным жестом согнул ее.

– Потому что вы геолог.

Фанни недоуменно подняла брови. Теперь на ее лице было написано удивление. Ньеман продолжал:

– Согласно анализу воды, найденной в глазницах убитого, она относится к периоду шестидесятых годов. Эта вода содержит следы промышленных выбросов, каких в наши дни уже не существует. Частички отходов, выпавших больше тридцати пяти лет назад. Понимаете, что это значит?

Молодая женщина казалась заинтригованной, но хранила молчание. Ньеман присел на корточки и начертил веткой на земле несколько параллельных линий.

– Я навел справки. Атмосферные выбросы каждый год оседают в ледниках слоями толщиной примерно двадцать сантиметров каждый. И эти слои сохраняются там навсегда, это как бы ледяной архив нашей эпохи. Следовательно, тело убитого побывало на одном из таких ледников, и эта вода из прошлого осталась в его глазницах.

И он взглянул на Фанни.

– Я хочу побывать на этих ледниках, Фанни. Хочу спуститься в какую-нибудь расщелину, где застыли эти стародавние осадки. Я уверен, что убийца прикончил свою жертву именно там. Или пронес ее через те места. И мне нужен специалист, который сможет найти трещину, содержащую слой того льда.

Фанни опустилась на одно колено и внимательно посмотрела на рисунок Ньемана. Тусклый, серый дневной свет подчеркивал сияние ее прозрачных глаз. Трудно было определить, о чем она думает. Наконец она прошептала:

– А что, если это ловушка? Если убийца просто вложил в глаза эти ледяные кристаллы, чтобы заманить вас в горы? Эти слои льда, о которых вы говорили, находятся на высоте трех с половиной километров – прогулка не из простых. Там, наверху, вы потеряете много сил и можете стать легкой добычей…

– Я думал об этом, – признался Ньеман. – Но тогда я получу доказательство, что убийца шлет нам свое «послание», хочет, чтобы мы туда поднялись. И мы поднимемся. Известны ли вам такие расщелины на Валлернском леднике, где можно найти эти старые слои?

Фанни коротко кивнула.

– Сколько их?

– На этом леднике только одна, но необычайно глубокая.

– Прекрасно. Есть ли у нас с вами шанс спуститься туда?

В небе зарокотал вертолет. Гул близился, трава пригнулась и пошла волнами, почва вздрогнула под тяжестью опустившегося на землю аппарата. Офицер повторил:

– Есть ли у нас такой шанс, Фанни?

Девушка окинула взглядом бешено вращавшиеся лопасти и задумчиво провела рукой по своим курчавым волосам. Ньеман посмотрел на ее нежный профиль, и его пронизала приятная дрожь. Фанни улыбнулась.

– Ну если только покрепче привязать вас, господин комиссар.

23

Земля, скалы и деревья внизу, под вертолетом, складывались в сложную мозаику выступов и впадин, света и теней. Сидя в вертолете, Ньеман с удовольствием первооткрывателя любовался этим разнообразием. Его восхищали темные озера между утесами, извилистые морены, отвесные скалы. Этот пустынный пейзаж навевал неожиданные мысли о первозданной природе нашей планеты, обнаженной здесь до предела, дикой, непокорной, неподвластной человеческой воле.

Вертолет пролетал над капризными изгибами горного рельефа, следуя руслу реки, в которую впадали здесь, на высоте, десятки серебристых ручейков. Фанни, сидевшая рядом с пилотом, пристально смотрела вниз, на играющую отблесками воду. Теперь она руководила их полетом.

Зеленый лесной массив начал редеть. Деревья отступали и сливались с собственными тенями, словно не решаясь больше соперничать высотой с небом. Их сменила черная земля – голая, бесплодная и, наверное, почти круглый год оледенелая. Черные мхи, блеклые лишайники и застывшие озерца дышали безнадежным тоскливым одиночеством. Затем на горизонте встали могучие серые гребни вершин, скалистые громады, которые земля словно вытолкнула наружу своим мощным дыханием. Они шли непрерывной чередой, угрюмые, неприступные, словно крепостные стены вражеской крепости. Гора высилась перед ними во всем своем мрачном величии, четко рисуясь на небосклоне голыми каменными уступами, круто обрывавшимися в бездонные пропасти.

И, наконец, пришел черед снегов, с их ослепительной нетронутой белизной. Они одевали вершины ледяной коркой, в которой змеились трещины; с наступлением осени края разломов смыкались, точно губы. Ньеман различил внизу по курсу вертолета горный поток, скованный льдом. Несмотря на пасмурное небо, эта ледяная змея ослепительно сверкала, на нее больно было смотреть, и Ньеман, надев темные очки с защитными боковинками, залюбовался этими блестящими застывшими извивами. Вода подо льдом играла голубыми бликами, и казалось, что в ее ледяной тюрьме заключены кусочки летнего неба. Шум лопастей вертолета, поглощаемый снегами, теперь был почти не слышен.

Фанни непрерывно сверялась со своим GPS – кварцевым спутниковым передатчиком с маленьким экраном, который определял их местоположение в горах. Опустив к губам микрофон, прикрепленный к шлему, она сказала пилоту:

– Цирк вон там, чуть дальше на северо-запад.

Пилот кивнул и ловко развернул машину к огромному, около трехсот метров в длину, цирку на вершине горы, имевшему форму бумеранга. Внутри цирка лежал гигантский язык льда; он нестерпимо ярко искрился посередине и чуть слабее мерцал ближе к краям, где спрессованные слои льда давили друг на друга так сильно, что крошились, образуя острые причудливые зазубрины. Фанни крикнула во весь голос, чтобы ее услышал пилот:

– Здесь, прямо под нами! Большая трещина!

Вертолет подлетел к краю ледника, туда, где его прозрачные уступы, подобно сверкающей лестнице, спускались к длинной расщелине, извилистой и мрачной, как зловещая усмешка на густо запудренном лике снежной равнины. Машина села в вихре снежинок, поднятом вращением лопастей.

– Два часа! – прокричал пилот. – Я вернусь через два часа, потом стемнеет.

Фанни настроила свой GPS и протянула его пилоту; на экране значились координаты того места, где он должен был забрать их. Пилот кивнул. Ньеман и Фанни спрыгнули на снег, таща за собой объемистые непромокаемые рюкзаки.

Вертолет тут же поднялся, словно его втягивало в себя небо, оставив внизу, посреди безмолвных вечных льдов, две крошечные фигурки.

Помедлив с минуту, чтобы собраться с духом, Ньеман заглянул в ледяную бездну, возле которой они оба стояли. Это зрелище буквально ослепило его, разом обострив и взбудоражив все чувства. Ему явственно слышались в этой необъятной гулкой пустоте голоса ледника – легкий шепот снегов, звон ледяных кристаллов.

Он бросил взгляд на Фанни. Молодая женщина стояла, расправив плечи, подняв голову, и глубоко, с наслаждением вдыхала холодный чистый воздух – горы явно вернули ей хорошее настроение. «Вероятно, Фанни чувствует себя счастливой только здесь, среди этой сверкающей ледяной феерии, – подумал комиссар. – Фея снегов, повелительница гор…» Указав на трещину, он спросил:

– Так почему все-таки именно она?

– Потому что это единственная достаточно глубокая расселина, где можно добраться до нужных вам слоев. Она открыта метров на сто в глубину.

– Сто? Но нам-то нужно опуститься всего на несколько метров, чтобы найти отложения шестидесятых годов. Я же подсчитал: по двадцать сантиметров в год, получается…

Фанни усмехнулась.

– Это в теории, комиссар. Но ледник не подчиняется теориям. Ледяные отложения давят друг на друга и деформируются, так что на самом деле каждый год в этом провале представлен примерно метровым слоем. Следовательно, придется вам считать заново, господин полицейский. Для того чтобы вернуться на тридцать пять лет назад, нам придется…

– …спуститься на тридцать пять метров?

Молодая женщина кивнула. Где-то рядом, в скрытой от глаз ледяной протоке, тихонько журчала вода. Чудилось, будто этот живой ручеек над чем-то посмеивается. Фанни кивком указала на пропасть:

– Есть еще и другая причина. Последняя остановка фуникулера находится всего в восьмистах метрах отсюда. Если вы угадали и убийца действительно завлек свою жертву в трещину, то, скорее всего, именно в эту. Отсюда легче всего пройти пешком до канатной дороги.

И Фанни, присев на корточки, развязала рюкзак. Вынув оттуда четыре стальные «кошки», она кинула пару к ногам Ньемана, скомандовав:

– Надевайте!

Ньеман нацепил металлические «кошки» на ботинки и туго затянул неопреновые ремни. Все это напоминало ему катание на роликовых коньках в детстве.

Тем временем Фанни извлекла из мешка полые стержни с нарезкой и продолговатым крюком на конце. «Ледовые крючья», – лаконично пояснила она. Ее дыхание вырывалось изо рта серебристым облачком. За крючьями последовали раздвижной ледоруб с массивной рукояткой и каска. Полицейский с интересом разглядывал эти приспособления. Они выглядели очень сложными и одновременно простыми и понятными. Все было изготовлено из сверхсовременных, незнакомых ему материалов и покрыто яркой фосфоресцирующей краской.

– Подойдите! – опять скомандовала Фанни.

Она надела на Ньемана обвязку – нечто вроде плотного жилета со сложным переплетением ремней и застежек на поясе и между ног. Тем не менее она справилась с ними в несколько секунд и отступила назад, глядя на комиссара, как модельер, любующийся своим творением.

– Вы великолепны! – с улыбкой объявила она.

Затем она достала какую-то мудреную лампу на ремнях, с автономным питанием, плоской горелкой и рефлектором. Ньеман успел поймать в этом зеркале свое отражение: чудище в шерстяной маске, шлеме, стеганом нагруднике и со стальными когтями на ногах напоминало снежного человека в футуристическом духе. Фанни надела лампу на каску полицейского, перебросила провод от элемента питания ему за спину и укрепила сзади на поясе.

– Это ацетиленовая лампа с карбидным питанием, – объяснила она. – Я вам покажу, как она работает, там, внизу.

Завершив приготовления, она подняла глаза и обратилась к Ньеману серьезным, почти торжественным тоном:

– Теперь слушайте внимательно, комиссар. Ледник – это особый мир. Отбросьте все свои прежние рефлексы и представления. Не доверяйтесь ничему – ни блеску льда, ни его твердости, ни рельефу. – И она кивком указала на пропасть, одновременно прилаживая на себе обвязку. – В этом ледяном чреве все будет казаться вам поразительным, необыкновенным, но все это – опаснейшая ловушка. Такого льда вы никогда еще не видели и не знали. Это слежавшийся, сильно спрессованный лед, более твердый, чем бетон, но местами под тоненькой, в несколько миллиметров, корочкой могут скрываться бездонные провалы. Поэтому я буду командовать, а вы должны беспрекословно выполнять все, что я велю.

И Фанни умолкла, давая комиссару время осмыслить ее слова. Заиндевевшая от дыхания опушка ее капюшона окружала лицо красивым серебристым ореолом. Собрав свои пышные волосы в пучок, она спрятала их под шерстяную шапочку.

– Мы начнем спуск вот здесь, – продолжала она. – Тут что-то вроде выемки, и нам легче будет пройти. Я спущусь первой и вобью крючья. Из отверстий иногда вырывается скопившийся воздух, он разрывает лед и пробивает в нем длиннейшие, в несколько десятков метров, трещины, которые могут пойти и горизонтально и вертикально. Это сопровождается оглушительным треском; сам по себе он не опасен, но от вибрации сверху часто срываются сосульки и просто куски льда. Так что старайтесь держаться как можно ближе к стенке. И будьте крайне внимательны, крайне осторожны, ни к чему без особой нужды не притрагивайтесь.

Ньеман старался запомнить наставления молодой альпинистки. Впервые в жизни он слушался приказов какой-то девчонки с кудряшками. Вероятно, Фанни тоже почувствовала, что уязвила самолюбие комиссара. Однако она продолжала, все тем же властным и чуточку насмешливым тоном:

– Там, внизу, люди теряют ощущение времени и пространства. Мы можем полагаться лишь на одно – на нашу веревку. Тут, в рюкзаке, есть несколько связок, по сорок метров каждая, и только я смогу измерить пройденную дистанцию. Вы будете двигаться следом за мной, точно выполняя мои указания. Никакой личной инициативы. Никаких лишних движений. Ясно?

– О’кей, – ответил Ньеман. – Это все?

– Нет.

И Фанни вгляделась в затянутое тучами небо.

– Я согласилась на эту экспедицию только потому, что стоит пасмурная погода. Если проглянет солнце, нам придется немедленно возвращаться наверх.

– Почему?

– На солнце лед начнет таять. И на нас сверху хлынет вода, которая имеет температуру, близкую к нулю. А мы к этому моменту сильно разогреемся от напряжения. В результате – шок и мгновенная остановка сердца. Даже если этого не случится, переохлаждение все равно прикончит нас в несколько минут. Все реакции замедляются, человек теряет способность двигаться… В общем, нечего долго объяснять – мы с вами превратимся в ледяные статуи, болтающиеся на веревке. Короче, что бы ни случилось, что бы мы ни нашли, при первом же признаке прояснения нужно будет подниматься.

Ньеман задумался над последними словами Фанни.

– Значит, убийце тоже была нужна пасмурная погода, чтобы спуститься в трещину?

– Да. Либо тучи, либо ночь.

Комиссар вспомнил слова метеоролога: солнце светило в субботу весь день во всем регионе. И если убийца действительно спускался со своей жертвой в трещину, значит, он сделал это ночью. Но к чему такие сложности? И зачем потом возвращаться с телом в долину?

Неуклюже ковыляя в своих «кошках», он подошел к краю расселины и решился заглянуть вниз: спуск казался не таким уж головокружительным. На глубине пяти метров стенки сильно выпячивались, почти смыкаясь, а ниже пропасть выглядела как узкая щель, напоминавшая створки гигантской раковины.

Подойдя к комиссару и закрепляя у себя на поясе множество карабинов и крючьев, Фанни пояснила:

– В трещину падает поток, вот почему там, несколькими метрами ниже, больше места – вода бьет в стенки и своим напором расширяет пространство. Наша первая задача – пробраться туда, внутрь, между этими ледяными наростами.

Ньеман с сомнением разглядывал ледяные челюсти, неохотно размыкавшиеся над темной бездной.

– Значит, если мы спустимся достаточно низко, в глубь ледника, то найдем там воды прежних веков?

– Разумеется. В арктических льдах таким образом можно достичь очень древних наслоений. На глубине нескольких километров сохранились воды потопа, того самого, от которого Ной спасался в своем ковчеге. И даже воздух, которым он дышал.

– Воздух?

– Ну да, пузырьки кислорода, заключенные во льду.

Ньеман был потрясен. Надев рюкзак, Фанни опустилась на колени у края провала, вбила первый крюк и закрепила карабин, в который пропустила веревку. Бросив последний взгляд на хмурое небо, она насмешливо объявила:

– Ну что ж, добро пожаловать в машину времени, комиссар!

24

И спуск начался.

Полицейский висел на веревке, пропущенной в зажим с фиксатором. Достаточно было нажать на ручку, и она тотчас мягко отпускала веревку на нужную длину. Но стоило ослабить нажим, как веревка блокировалась, и комиссар останавливался, повисая в пустоте на своей обвязке.

Ньеман сосредоточенно выполнял эти простые действия по приказу Фанни, которая находилась несколькими метрами ниже и руководила их спуском. Добравшись до очередного крюка, Ньеман менял веревку, закрепив предварительно страховочный конец – короткий репшнур, прикрепленный к его обвязке. Опутанный всеми этими приспособлениями, комиссар очень напоминал спрута, только его «щупальца» звенели металлическими деталями, как колокольчики на санях Деда Мороза.

Опускаясь таким образом, он не мог видеть Фанни, так как она находилась прямо под ним, но полностью доверялся ее опыту. Все его мысли куда-то улетучились, и он, машинально выполняя команды, впитывал новые, неведомые доселе ощущения – холодное дыхание пропасти, давление жилета, поддерживающего его тело в пустоте, красоту льда, мерцающего, темно-голубого, похожего на упавший вниз кусок ночного небосвода.

Вскоре они проскользнули между вздутыми выступами в самое сердце пропасти, и дневной свет померк. Ньеману чудилось, будто он угодил в клешни какого-то гигантского чудовища. В этом ледяном колоколе, отлитом из текучей влаги, все впечатления обострялись с невиданной силой. Глаза не уставали любоваться прозрачными стенами с их фантастическими отсветами и бликами. Любое движение в этой пустоте отзывалось гулким и мрачным эхом.

Наконец Фанни удалось встать на узенький, почти горизонтальный карниз, идущий вдоль стенки. За ней туда же ступил и Ньеман. Здесь трещина вновь сужалась до нескольких метров.

– Подойдите! – скомандовала Фанни.

Комиссар приблизился. Фанни чем-то щелкнула у него на каске – Ньеман готов был поклясться, что зажигалкой, – и вдруг в глаза ему брызнул ослепительно-яркий свет. В рефлекторе на шлеме своей спутницы полицейский опять уловил свое отражение, но еще явственнее различил пламя ацетиленовой горелки, свечение которой вогнутая зеркальная поверхность усиливала во много раз. Фанни ощупью зажгла свою лампу и шепнула:

– Если ваш убийца наведывался в эту трещину, то он наверняка стоял именно здесь.

Комиссар непонимающе смотрел на нее. Желтоватый свет его лампы горизонтально падал на лицо девушки, отчего оно искажалось, приобретая странное, недоброе выражение.

– Мы уже спустились на тридцать метров, – пояснила Фанни, коснувшись зеркально-гладкой стены. – Как раз тут находятся слои шестидесятых годов.

Фанни вынула новый моток веревки, несколькими ударами молотка вбила в стенку крюк и начала ввинчивать его в лед, как штопор в пробку. Сила молодой женщины буквально ошеломила Ньемана. Он смотрел на ледяную пыль, брызжущую из-под ее рук, и думал, что на такое способен не всякий мужчина.

Они пошли на новой связке, но теперь уже не вниз, а по горизонтальному карнизу, над бездной. Их фигуры смутно отражались на противоположной стенке. Каждые двадцать метров Фанни вбивала в лед новый крюк. Так они одолели около четырехсот метров, но до сих пор не встретили никаких следов убийцы. Внезапно Ньеману почудилось, будто ледяные стены колеблются и слегка фосфоресцируют; в ушах у него зазвучали какие-то странные сардонические шепоты, раздались вкрадчивые смешки. Все плыло у него перед глазами, ноги дрожали и подгибались. Что это – головокружение, ледовая болезнь? Он взглянул на Фанни, но она как раз доставала очередной моток веревки и ничего не заметила. Ньеман почувствовал, что сейчас упадет. Задыхаясь, он прохрипел из последних сил:

– Фанни…

Она обернулась, и вдруг Ньеману стало ясно, что он не бредил.

Лицо альпинистки было освещено не лампой, резко менявшей ее черты. Теперь его заливал другой свет, яркий, исходивший неведомо откуда. В этом свете Фанни обрела свою прежнюю лучезарную красоту. Ньеман огляделся. Ледяная стена играла и переливалась мириадами огненных искр. А сверху… сверху бежали ручейки воды; их становилось все больше и больше.

Нет, комиссар не сошел с ума. Напротив, он заметил то, что ускользнуло от внимания Фанни, сосредоточенной на страховке. Солнце! Там, наверху, разошлись облака, и солнечный свет проник в трещину. Вот откуда эти негаснущие блики и журчание, напоминавшее злорадное хихиканье.

Температура явно поднималась, и лед таял.

– Ах, черт! – выдохнула Фанни; ей тоже все стало ясно. Она вгляделась в ближайший крюк. Его резьба уже торчала из стены, таявшей и словно источавшей слезы. Еще несколько минут, и крюк выпадет. Тогда они оба рухнут в пропасть. Фанни крикнула: – Отойдите назад!

Ньеман попытался сделать это, но нога соскользнула с выступа, и он судорожно вцепился в веревку, державшую его в пустоте, стараясь сохранить равновесие. Он еще успел расслышать треск, с которым крюк вырвался изо льда, скрежет своих «кошек» о стенку и шумное дыхание Фанни, которая в последний миг схватила его за ворот куртки. Она втащила Ньемана на карниз и притиснула к стене. Ледяная вода обжигала ему лицо. Фанни шепнула:

– Не шевелитесь!

И Ньеман послушно замер, скорчившись на выступе и едва дыша. Фанни перешагнула через него, и он ощутил ее дыхание, запах пота и легкое касание волос. Она снова обвязала его веревкой и вбила пару дополнительных крючьев там, где лед еще не успел растаять.

Пока она занималась этим, журчание воды перешло в рев, струйки превратились в сплошной водопад, с грохотом низвергавшийся в бездну. Целые глыбы льда откалывались и падали вниз, разбиваясь на узком карнизе. Ньеман закрыл глаза. Он почти терял сознание среди этой ледовой фантасмагории, где все – углы, расстояния, перспектива – колебалось, таяло, исчезало из виду.

Но крик Фанни вернул его к реальности.

Посмотрев налево, он увидел молодую женщину в странной позе: повиснув на веревке, она изо всех сил отталкивалась от стены руками и ногами, словно боялась коснуться ее. Ньеман сверхчеловеческим усилием распрямился и двинулся к ней под ледяными, хлещущими сверху каскадами. Зачем Фанни отталкивается от своей единственной опоры – стены, – когда ледяная бездна вот-вот поглотит их? Но молодая женщина указала на стену.

– Там!.. Он там!.. – хрипло прошептала она.

Ньеман взглянул и содрогнулся от ужаса.

В ледяном зеркале, сквозь пелену воды, проступал силуэт обнаженного тела. Поза эмбриона. Рот, открытый в немом крике. Посиневшая, сплошь в ранах, кожа. А поверх – вода, сплошные потоки воды, искажающей это кошмарное видение.

Несмотря на страх и холод, грозивший убить их обоих, комиссар тотчас сообразил, что видит лишь отражение реальности. Кое-как сохраняя равновесие на узком выступе, он повернул голову, взглянул на противоположную стену и прошептал:

– Нет… Там.

Он стоял и не мог отвести глаз от настоящего, вмерзшего в ледяную стену тела, чьи кровавые контуры терялись в собственных отражениях.

25

Ньеман положил папку на стол и обратился к капитану Барну:

– Отчего вы так уверены, что этот человек и есть наш замороженный?

Тот развел руками.

– Только что приходила его мать. Она заявила, что ее сын исчез сегодня ночью…

Комиссар снова находился в жандармерии. Он только-только начал согреваться, натянув толстый шерстяной свитер с высоким воротом. Прошел час с тех пор, как Фанни удалось вызволить его и себя из ледяной ловушки без особых повреждений. Им повезло еще в одном: вертолет пролетал над трещиной как раз в тот момент, когда они выбрались наверх.

Теперь на леднике работали спасательные команды; они пытались извлечь труп из ледяной стены, а комиссар и Фанни вернулись в город, где их подвергли обязательному в таких случаях медицинскому осмотру.

Когда Ньеман пришел в жандармерию, Барн сообщил ему о пропавшем человеке, чьи приметы совпадали с приметами убитого: Филипп Серти, двадцати шести лет, холостой, работавший санитаром в гернонской больнице. Отхлебнув горячего кофе, комиссар повторил свой вопрос:

– Как вы можете утверждать, что речь идет именно о нем, пока мы не установили личность убитого?

Барн покопался в картонной папке и нерешительно сказал:

– Ну… из-за сходства…

– Сходства с кем?

Капитан положил перед Ньеманом фотографию молодого человека с худощавым лицом и коротко остриженными волосами. Мягкий взгляд темных глаз как-то странно не сочетался с напряженной улыбкой. Это лицо выглядело юным, почти детским, но в нем ощущалась какая-то болезненная нервозность. Комиссар понял, что имел в виду Барн: этот человек был похож на первую жертву, Реми Кайлуа. Тот же возраст. Те же заостренные черты. Те же короткие волосы. Оба молоды, красивы, стройны, и выражение лица у обоих выдает их внутреннюю тревогу.

– Это серия, комиссар.

Ньеман еще отхлебнул кофе, и горячий напиток обжег ему застывшее горло. Он поднял глаза.

– Что вы сказали?

Барн переминался с ноги на ногу, громко скрипя ботинками.

– Я, конечно, не так опытен, как вы, но… В общем, если вторая жертва действительно Филипп Серти, то ясно, что речь идет о серии. Я хочу сказать – о серийном убийце. Он выбирает людей по их внешности. Наверное, люди этого типа связаны у него с какой-то душевной травмой и…

Капитан осекся под свирепым взглядом Ньемана. Впрочем, комиссар тут же подчеркнуто широко улыбнулся.

– Капитан, давайте не будем фантазировать, основываясь на каком-то сходстве. Особенно пока мы не установили личность жертвы.

– Да… Вы правы, комиссар.

Жандарм нервно вертел в руках папку с отчетами о розысках, где была, видимо, запечатлена вся хроника его маленького городка. Вид у него был одновременно и сконфуженный и упрямый. Ньеман явственно угадывал, о чем он сейчас думает: «Серийный убийца в Герноне!» Эта мысль, наверное, будет терзать его до самого выхода на пенсию, а может, и до конца жизни. Комиссар спросил:

– Как там движется дело?

– Они скоро достанут труп. Лед оказался очень уж крепкий. Мои парни сказали, что убитого втащили туда прошлой ночью. Лед мог затвердеть до такой степени только при низкой температуре.

– Когда же мы получим тело?

– Придется потерпеть еще часок-другой, комиссар. Сожалею, но…

Ньеман встал и открыл окно. В комнату ворвался холодный воздух.

Шесть часов вечера.

На город уже спускались сумерки, медленно заглатывая черепичные крыши и деревянные фасады домов. Река струилась между темнеющими берегами, точно змея среди камней.

Комиссар вздрогнул, несмотря на теплый свитер. Нет, провинция не для него! Особенно такая – затерянная в горах, отданная во власть стужи и гроз, тонущая в черной талой жиже или скованная звенящим льдом. Мрачный, враждебный край, затаившийся в безмолвии, как косточка в замороженном плоде.

– Вы ведете розыски уже двенадцать часов, что же они дали? – спросил он, круто повернувшись к Барну.

– Ничего. Ровным счетом ничего. Бродяг не обнаружено, из освобожденных преступников ни один не замешан в убийствах. Никаких подозрительных лиц в гостиницах, на автобусных станциях и вокзалах. Патрулирование тоже не дало результатов.

– А как там в библиотеке?

– В библиотеке?

С обнаружением нового трупа библиотечный след терял прежнее значение, но полицейский хотел все же довести розыски до конца. Он объяснил:

– Люди из центральной уголовки просматривают книги, которые чаще всего запрашивали студенты.

Капитан пожал плечами.

– Ах вон что… Ну, это не к нам. Книгами ведает Жуано.

– А где он?

– Понятия не имею.

Ньеман позвонил лейтенанту по сотовому телефону, но тот не ответил. Его номер был отключен. Комиссар чертыхнулся про себя и спросил:

– Где Вермон?

– Там, наверху, со своей бригадой. Они прочесывают склоны, обыскивают альпийские приюты. Еще тщательнее, чем прежде.

Ньеман вздохнул.

– Запросите в Гренобле подкрепление. Мне требуется еще человек пятьдесят. Придется как следует облазить подступы к Валлернскому леднику и места, над которыми проходит фуникулер. Эту гору нужно обшарить сверху донизу, так, чтоб ничего не упустить.

– Я этим и занимаюсь.

– Сколько у вас выставлено заграждений?

– Восемь. Одно на автостраде, возле ПДП[17], два на национальных шоссе, пять на департаментских. Словом, весь Гернон у нас под колпаком. Но я уже говорил вам, что…

Комиссар пристально взглянул на Барна.

– Капитан, сейчас мы можем утверждать только одно: убийца – опытнейший альпинист. Допросите всех и в Герноне, и в его окрестностях, кто способен пройти по леднику.

– Ничего себе работенка! Да здесь альпинизм – местный вид спорта.

– Я говорю об асах, Барн. О тех, кто мог спуститься в расселину на тридцатиметровую глубину и затащить туда мертвеца. Я уже просил Жуано заняться этим. Найдите его и спросите, что он выяснил.

Барн послушно кивнул.

– Хорошо, это я сделаю. Но повторяю, комиссар, мы все здесь – жители гор. В любой деревушке, в самой паршивой халупе, на каждом склоне этого хребта вы найдете сотни опытных скалолазов. Это массовое явление, даже, если хотите, профессия, даром что среди горцев есть и хрустальщики и скотоводы. Но все без исключения любят ходить по горам. Есть только одно место, где альпинизмом не увлекаются все поголовно, – наш университетский городок.

– К чему вы клоните?

– К тому, что если мы расширим зону поисков в этом направлении и включим в них высокогорные деревни, то это займет у нас много дней.

– Значит, требуйте больше людей. Организуйте штаб в каждом населенном пункте. Проверьте каждого местного жителя: чем занимался в воскресные дни, каким спортивным инвентарем располагает, куда обычно ходит и так далее. Найдите мне хоть что-то подозрительное, черт возьми!

Комиссар открыл дверь и бросил напоследок:

– И вызовите ко мне мать Филиппа Серти, я хочу с ней поговорить.

26

Ньеман спустился на первый этаж. Здешняя жандармерия походила на любую другую во Франции и, вероятно, во всем остальном мире. Сквозь застекленные перегородки комиссар видел железные шкафы-картотеки, колченогие столы с пластиковым покрытием, грязный, прожженный сигаретами линолеум. Как ни странно, Ньеману нравились эти невзрачные помещения с синеватыми трубками «дневного света» на потолке. Ибо они напоминали об истинной сути его профессии – работе на улицах, снаружи, а не в четырех стенах. Эти неуютные клетушки представляли собой не что иное, как скрытую от посторонних глаз полицейскую «кухню», откуда время от времени выбегали люди и мчались вдаль, под вой сирен, стремительные машины с мигалками.

И вдруг в коридоре он заметил ее. Она тоже была одета в синий жандармский пуловер и куталась в теплое фибровое одеяло. Комиссара пробрала дрожь при воспоминании о том, как он оказался пленником ледовой ловушки рядом с этой женщиной и чувствовал у себя на затылке ее теплое дыхание. Он быстро поправил очки – то ли прогоняя страх, то ли из кокетства.

– Почему вы не идете домой?

Фанни подняла на него светлые глаза.

– Я должна подписать свои показания. Знаете, комиссар, это уже входит в привычку. Только не рассчитывайте на меня, когда будете искать третьего.

– Кого – третьего?

– Третий труп.

– А вы думаете, убийства продолжатся?

– А вы – нет?

Лицо Ньемана омрачилось. Заметив это, молодая женщина прошептала:

– Извините, комиссар. Ирония – моя вторая натура.

С этими словами она похлопала ладонью по скамье, как будто приглашала ребенка сесть рядом с нею. Ньеман опустился на скамью. Втянув голову в плечи, сжав руки, он зябко постукивал каблуками об пол.

– Я хочу поблагодарить вас, – еле слышно пробормотал он. – Если бы не вы, там, в трещине…

– О, я всего лишь выполнила свои обязанности проводника.

– Это верно. Вы не только спасли мне жизнь, но и привели именно туда, куда я стремился попасть.

Фанни нахмурилась. По коридору озабоченно сновали жандармы. Скрипели ботинки, шуршали плащи. Молодая женщина спросила:

– Как идут дела? Я имею в виду расследование. Чем вы объясняете эту кошмарную жестокость? А эти действия убийцы – бессмысленные, ненормальные…

Ньеман попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

– Пока результатов нет. Я могу полагаться только на свою интуицию.

– То есть?

– Она подсказывает мне, что это серийное дело. Но не в общепринятом смысле этого слова. Наш убийца действует не наобум, не под влиянием слепых наваждений. У него есть побудительный мотив. Определенный. Глубоко обоснованный. Рационально объяснимый.

– Какой же это мотив?

Полицейский взглянул на Фанни. На ее лицо то и дело падали тени от суетившихся людей, словно вокруг метались птицы.

– Не знаю. Пока не знаю.

Наступила пауза.

Фанни закурила сигарету и неожиданно спросила:

– Сколько лет вы уже в полиции?

– Около двадцати.

– А что вас подвигло на этот выбор? Возможность арестовывать плохих людей?

Ньеман улыбнулся, на сей раз вполне искренне. Уголком глаза он заметил вернувшихся из наряда патрульных в мокрых плащ-палатках. По выражению их лиц было видно, что они ничего не обнаружили. Он перевел взгляд на Фанни, выдыхавшую длинную струю дыма.

– Знаете, эта цель как-то очень быстро сходит на нет. Впрочем, справедливость и все эти байки, с нею связанные, никогда меня особенно не трогали.

– Тогда что же? Соблазн наживы? Солидная должность?

Ньеман удивленно пожал плечами.

– Странные у вас мысли! Нет, скорее всего, я выбрал эту профессию ради ощущений.

– Каких ощущений? Уж не тех ли, что мы с вами испытали сегодня?

– В том числе.

– Все ясно! – иронически бросила она. – Вы любитель крайностей. Жизнь начинаешь ценить лишь тогда, когда ею рискуешь каждый день.

– Почему бы и нет?

Фанни изменила позу, подражая Ньеману, – ссутулилась, сложила руки, как для молитвы. Она больше не смеялась – видимо, поняла, что за этими общими словами таится нечто серьезное и Ньеман поделился с ней чем-то заветным. Поднеся сигарету к губам, она прошептала:

– Действительно, почему бы и нет…

Полицейский скосил глаза и украдкой, через дужку очков, взглянул на руки девушки. Обручального кольца нет. Вместо него пластыри, ссадины, порезы. Как будто молодая альпинистка сочеталась браком с природой, со стихиями, с острыми ощущениями.

– Никто не может понять сыщика, – медленно заговорил он. – И еще менее того – судить его. Мы живем и умираем в жестоком, зверином, обособленном мире. Это опасный мир, живущий по своим собственным законам. Если вы находитесь вовне, то не способны постичь их, а если внутри – утрачиваете объективность. Вот таков он, мир сыщиков. Государство за семью печатями. Кратер вулкана за оградой из колючей проволоки. Он непостижим, и в этом его суть. Одно ясно: сыщику не нужны нравоучения бюрократа-законника, который поднимает крик, прищемив себе палец дверцей машины.

Фанни потянулась, запустила обе руки в свою буйную шевелюру и откинула ее назад. Ньеман мысленно сравнил их с корнями, смешанными с землей. Корнями опьянения, называемого сладострастием. Полицейский вздрогнул; ледяные иголочки желания взбудоражили теплый ток его крови.

Молодая женщина вполголоса спросила:

– Что же вы будете делать дальше? Каков ваш следующий шаг?

– Продолжать поиски. И ждать.

– Ждать? – сердито повторила она. – Чего, скажите на милость? Новой жертвы?

Ньеман встал, не ответив на эту колкость.

– Ждать, когда тело спустят с горы. Убийца назначил нам встречу. Он оставил на первом трупе улику, подсказавшую мне, что нужно отправиться на ледник. Я думаю, второе тело тоже содержит какое-то указание, отсылающее нас к третьему… И так далее. Это что-то вроде жуткой игры, где мы всякий раз будем на шаг отставать от него.

Фанни тоже встала и потянулась за своей курткой, сохнувшей на спинке скамьи.

– Надо будет взять у вас интервью.

– Какое еще интервью?

– Видите ли, я главный редактор факультетской газеты «Темпо».

Ньемана передернуло.

– Надеюсь, вы не собираетесь…

– Успокойтесь, комиссар, я пошутила. Мне наплевать на эту газетенку, и я не намерена вредить вам. Просто события разворачиваются так бурно, что скоро сюда слетится журналистская братия со всей страны. И тогда на вас набросятся такие матерые волки – не чета мне.

Комиссар энергично отмахнулся, словно отметая такую возможность.

– Где вы живете? – спросил он.

– На факультете.

– А именно?

– На верхнем этаже центрального корпуса. У меня квартирка рядом с «кельями» интернов.

– Там же, где живут Кайлуа?

– Именно.

– Что вы думаете о Софи Кайлуа?

Лицо Фанни озарилось восхищением.

– Странная женщина! Очень молчаливая. Но потрясающе хороша собой. Они оба были ужасно скрытные. Как бы это сказать… Ну, словно их связывала какая-то общая тайна.

Ньеман кивнул.

– Вполне с вами согласен. И очень вероятно, что мотив убийства кроется именно в этой тайне. Если не помешаю, я хотел бы зайти к вам попозже вечером.

– Это чтобы покадрить меня, как вы тогда выразились?

– Ну конечно, даже более того. Я вам обещаю «право первой ночи» для вашей газетенки, когда смогу раздавать интервью.

– Я же вам сказала, что мне на нее плевать! И кроме того, я неподкупна!

– Так до вечера! – бросил Ньеман через плечо, направляясь к выходу.

27

Прошел час, другой, а тело жертвы все еще не было извлечено из льда.

Ньеман себя не помнил от ярости. Он только что выслушал скупые показания матери Филиппа Серти, пожилой женщины, говорившей с местным гортанным акцентом. Накануне ее сын уехал из дома, как всегда, около девяти вечера, на своей машине – недавно купленной подержанной «Ладе». Филипп работал ночным санитаром в центральной больнице Гернона, его дежурство начиналось в десять часов. Мать забеспокоилась только утром, обнаружив машину в гараже, но не найдя сына в его комнате. Это означало, что он вернулся, а затем снова ушел. Но самое неожиданное ждало ее впереди: позвонив в больницу, она узнала, что сын отпрашивался на эту ночь с работы. Значит, он ездил в другое место, а затем отправился еще куда-то пешком. Что же это за странности? Женщина была в панике, она теребила комиссара за рукав, умоляя его помочь. Где ее мальчик? Что с ним? Неужели какой-то несчастный случай? Ведь у него не было девушки, он никуда не ходил и всегда ночевал только дома!

Комиссар без всякого энтузиазма выслушал эти жалобы. И однако, если убитый, обнаруженный в трещине, был Филиппом Серти, то заявление его матери позволило бы определить хотя бы время преступления. Получалось, что убийца настиг молодого человека в конце ночи, изуродовал, а затем прикончил и доставил к Валлернскому леднику. Предутренний холод сковал труп под слоем льда. Но все это пока было лишь гипотезой.

Комиссар проводил женщину к одному из жандармов, попросив написать подробное заявление. Сам же, сунув под мышку папку с документами, отправился «к себе», то есть в маленькую аудиторию психологического факультета.

Там он переоделся, сменив спортивный костюм на обычный, и разложил на столе бумаги. Первым делом он занялся сравнением Реми Кайлуа и Филиппа Серти, пытаясь установить связь между этими двумя жертвами.

Увы, общих признаков оказалось не так уж много. Обоим около двадцати пяти лет. Оба высокого роста, стройные, худощавые, коротко остриженные; и у того и у другого правильные, но напряженные, нервные лица. Оба лишились отцов: Филипп – два года назад (старший Серти умер от рака печени), а Реми Кайлуа в возрасте восьми лет потерял еще и мать. И последний пункт, роднивший обоих юношей, – оба работали там же, где их отцы: Реми Кайлуа – в библиотеке, Филипп Серти – в госпитале.

Что же касается различий, то их набралось гораздо больше. Кайлуа и Серти учились в разных школах, выросли в разных кварталах города и принадлежали к разным социальным слоям. Реми Кайлуа, выходец из довольно скромной семьи, получил тем не менее высшее образование и воспитывался в университетской среде. Филипп Серти, сын официанта с темным прошлым, поступившего впоследствии на работу в больницу, с пятнадцати лет служил там санитаром. Он едва умел читать и писать и, повзрослев, продолжал жить с матерью в жалком домишке на окраине Гернона.

Реми Кайлуа проводил свою жизнь среди книг, Филипп Серти – среди больничных коек. У него не было никаких увлечений; в свободное время он сидел на корточках в больничном коридоре, провонявшем карболкой, а по вечерам играл в видеоигры в пивной напротив больницы. Кайлуа получил белый билет. Серти отслужил в пехотных войсках. Первый был женат, второй – холост. Один страстно любил походы в горы. Второй, кажется, и носа не высовывал из своего предместья. Один был шизофреником, притом, вероятно, крайне опасным. Второй, по всеобщему признанию, был «кроток, как ангел».

Приходилось смириться с очевидным: единственной общей чертой этих двоих был их физический облик – узкое нервное лицо, короткая стрижка, высокая стройная фигура. Как утверждал Барн, убийца явно выбирал свои жертвы, руководствуясь их внешним видом.

Ньеман на минуту предположил сексуальный мотив преступления: убийца – гомосексуалист, отвергнутый молодыми людьми данного типа, к которым его неодолимо тянет. Однако комиссар и сам в это не верил; кроме того, патологоанатом категорически исключил такую возможность. Раны и увечья первого трупа свидетельствовали о холодной, бесчувственной, методической жестокости, которая не имела ничего общего с сумасшедшей страстью извращенца. Кроме того, на трупе не было никаких следов сексуальных посягательств. Нет, безумие убийцы носило явно иной характер.

Какой же?

Неизвестно. Но в любом случае это сходство между жертвами и предполагаемое начало «серии» – два убийства в два дня – подтверждали гипотезу о маньяке, готовом в исступленной ярости убивать еще и еще. В пользу этого предположения говорило еще несколько фактов: лед в глазницах первого трупа в качестве указателя, приведшего ко второму, поза эмбриона, вырезанные глаза и, главное, это стремление помещать свои жертвы в необитаемые, театрально-красивые места – в выемку скалы над рекой, в прозрачную тюрьму ледника…

Но все-таки что-то мешало Ньеману принять эту гипотезу. Весь его повседневный опыт сыщика противоречил этому; хотя serial killers, импортированные из Соединенных Штатов, заполонили экраны и литературу, эта жуткая американская традиция все-таки не укоренилась во Франции. За двадцать лет службы Ньеман имел дело с педофилами и обыкновенными насильниками, убивавшими в приступе ярости, с садомазохистами, слишком далеко зашедшими в своих жестоких играх, но никогда – с серийным убийцей в собственном смысле этого слова, который устранял бы людей с холодным расчетом, по списку, не оставляя своих следов. Такие преступления для Франции были абсолютно нетипичны. Комиссар не желал тратить время на анализ и статистику этого явления, но факты говорили сами за себя: последними французскими серийными убийцами были Ландрю или доктор Петьо, да и те убивали чисто по-мещански, ради выгоды, ради какого-нибудь жалкого наследства. Ничего общего с кровавыми злодействами безжалостных монстров, взбудоражившими США.

Ньеман снова достал из досье фотографии молодого Серти, а потом Реми Кайлуа и разложил их на лабораторном столе. При этом из картонной папки высыпались снимки первого трупа. Комиссара словно током ударило: сколько же можно сидеть здесь сложа руки! А вдруг в эту самую минуту, пока он разглядывает фотографии, кто-то третий корчится под нечеловеческими пытками? Бритва рассекает веки, и рука в резиновой перчатке вырывает глаза беззащитной жертвы…

Было уже семь часов вечера. На улице темнело. Ньеман встал и погасил неоновые лампы. Он решил вплотную заняться прошлым Филиппа Серти. Может, хоть там найдется что-нибудь путное. Какая-нибудь зацепка. Какой-нибудь знак.

Или хотя бы – другая общая черта двух жертв.

28

Филипп Серти и его мать жили в маленьком домике на самой окраине города, недалеко от пустынного квартала ветхих многоэтажек.

Коричневая четырехскатная крыша, некогда белый, а теперь грязный фасад, темные проемы окон, обрамленные пожелтевшими кружевными занавесочками, – словно рот, расплывшийся в щербатой улыбке. Ньеман знал, что старуха сейчас пишет заявление в жандармерии, и потому в доме не было света. Однако он решил не рисковать зря и позвонил.

Никто не отозвался.

Ньеман обошел вокруг домика. Пронзительно завывал ветер, ледяной предвестник зимы. Слева к дому приткнулся небольшой гаражик. Комиссар заглянул внутрь: там стояла грязная белая «Лада» не первой молодости. Он пошел дальше. За домом находился «сад» – несколько метров газона.

Полицейский огляделся в поисках нескромных свидетелей. Кругом не было ни души. Он поднялся на крыльцо и осмотрел дверной замок. Классическая дешевая модель. Ньеман без труда открыл его, вытер ноги о коврик и вошел в дом предполагаемой жертвы убийства.

Из прихожей он попал в тесную гостиную и зажег свой карманный фонарик. Белый луч осветил зеленоватый палас и разбросанные по нему темные коврики, диван-кровать у стены, сплошь увешанной охотничьими ружьями, разностильную мебель, убогие безделушки. Все вместе производило впечатление давно ушедшего в прошлое благополучия и нынешней расчетливо-бедной жизни.

Натянув резиновые перчатки, комиссар обыскал шкафы, но не обнаружил ничего подозрительного. Столовые приборы накладного серебра, вышитые платочки, документы – налоговые декларации, анкеты отдела социального обеспечения и прочее. Он бегло просмотрел все это, порылся еще. Тщетно. Это была типичная гостиная смирной, законопослушной семьи.

Ньеман поднялся наверх.

Он без труда нашел спальню Филиппа Серти. Фотоплакаты с изображениями животных, груда иллюстрированных журналов в сундучке, телепрограммы – все дышало интеллектуальным убожеством на грани идиотизма. Ньеман предпринял более тщательные поиски. Он не нашел ровно ничего, если не считать нескольких мелочей, говоривших о ночном образе жизни Серти. Этажерка была завалена лампами и фонарями всевозможных видов и размеров, как будто их владелец подбирал особое освещение для каждого времени года. Ньеман отметил также плотные, без единой щели, ставни, способные защитить хозяина от дневного света или же от собственной бессонницы. И наконец, он нашел маски, какими пользуются пассажиры в самолетах, чтобы спать при свете. Либо у Филиппа Серти были нелады со сном, либо он был ночным вампиром.

Ньеман заглянул под одеяло, под подушку, приподнял ковер, ощупал обои. Ничего. И главное, никакого намека на отношения с женщинами.

Полицейский наведался в комнату матери, но и там искать было нечего. Атмосфера этого дома наводила мертвящую скуку. Спустившись вниз, он быстро обследовал кухню, ванную, погреб. Напрасный труд.

За окнами по-прежнему завывал ветер, от его порывов легонько дребезжали стекла.

Комиссар выключил фонарь и остался в темноте, ощущая приятную дрожь удовольствия оттого, что он тайно, без разрешения проник в чужой дом.

Но что делать дальше? Он не мог ошибиться. Во всяком случае, не до такой степени. Он должен был обнаружить хоть какую-нибудь мелочь, хоть какую-нибудь улику. Во время обыска он все время пытался убедить себя, что действует правильно, что между Кайлуа и Серти существует неведомая связь.

И у комиссара появилась другая идея.

Больничный вестибюль был серым и унылым. Вдоль стен выстроились шкафчики медперсонала, старые и явно скрипучие. Ни живой души. Ньеман бесшумно подошел ближе. На одной из табличек он нашел имя Филиппа Серти.

Комиссар снова надел перчатки и потрогал замок. Ему вспомнились ночные рейды в черных масках, когда он работал в бригаде «Антиганг». Он не испытывал никакой ностальгии по тем временам. Больше всего ему нравилось проникать в дома именно так – в одиночку, в тревожные ночные часы, на воровской манер.

Несколько щелчков, и дверца открылась. Халаты. Сладости. Старые журналы. И снова маски и фонари. Стараясь не шуметь, Ньеман простукал стенки, обшарил все углы и убедился, что в шкафу нет тайников. Он уже решил удалиться, пока его не застукали, как вдруг увидел, что один квадратик линолеума под шкафом слегка отстает от пола. Он сунул туда руку, ощутил пальцами шероховатость цемента и… коснулся какого-то предмета. Предмет легонько звякнул. Ньеман схватил его, поднес руку к глазам и разжал пальцы. На ладони лежал ключ с кольцом.

Осветив его фонариком, Ньеман узнал характерную сложную форму ключей, предназначенных для бронированных помещений.

Если у Серти и была тайна, то обнаружить ее комиссар мог только за дверью, которую открывал этот ключ.

В мэрии Ньеман едва успел поймать служащего из отдела кадастров, тот уже собрался уходить. Он никак не отреагировал на имя Серти. Значит, тут еще не знали о случившемся. Чиновник, уже надевший пальто, неохотно принялся за поиски документов.

Сидя в ожидании, Ньеман снова и снова мысленно возвращался к гипотезе, заставившей его прийти в мэрию, словно хотел этим увеличить шансы на удачу. Филипп Серти прятал ключ от железной двери под шкафом в больнице. Но дверь его собственного дома закрывалась на самый обыкновенный замок. А найденным ключом можно было отпирать любые двери, шкафы, кладовые, в частности там же, в больнице. Но тогда зачем его прятать? Интуиция подсказала Ньеману обратиться в отдел кадастра, чтобы проверить, не владеет ли молодой человек другим домом, лачугой, сараем, каким угодно помещением с надежной дверью, за которой скрывается иная, тайная жизнь Филиппа Серти.

Недовольно ворча, служащий выставил в окошечко помятую картонную коробку. В узенькой медной рамке красовалась надпись, сделанная чернилами: «Серти». Затаив дыхание, Ньеман открыл коробку и начал перебирать официальные бумаги, нотариальные акты, планы участка. Он сверил планы с картой района, приложенной к досье. Он несколько раз прочел адрес владения.

Итак, все оказалось на удивление просто.

Филипп Серти и его мать арендовали домик, где жили в настоящее время, но молодой человек являлся владельцем другого дома, унаследованного от отца, Рене Серти, и зарегистрированного на его имя.

29

Дом этот оказался чем-то вроде склада, стоявшего в печальном одиночестве у подножия Большого Доменона и окруженного иссохшими соснами. Чешуйки выцветшей краски на стенах, напоминавшие кожу игуаны, свидетельствовали о том, что строению уже много лет.

Ньеман осторожно приблизился. Окна с железными решетками были заложены мешками с цементом. Справа от тяжелого каменного портала виднелась железная дверь. Внутри мог храниться лес, металлические трубы, запасы стройматериалов, в общем, все что угодно. Но этот склад принадлежал скромному молчаливому санитару, по всей видимости убитому на высокогорном леднике.

Для начала полицейский обошел здание кругом, затем взялся за железную дверь. Он сунул ключ в скважину. Раздался легкий щелчок и скрежет стержней, выползавших из металлических ячеек.

Дверь отворилась, и Ньеман сделал глубокий вдох перед тем, как войти. Синеватый ночной свет едва просачивался в тоненькие щели между мешками цемента, слабо освещая мрачное запущенное пространство в несколько сот метров. На полу лежали тени от металлических конструкций крыши и высоких, подпиравших ее столбов.

Ньеман зажег фонарь и двинулся вперед. Помещение было абсолютно пусто. Или, вернее сказать, его опустошили совсем недавно. На полу еще валялся какой-то мусор, а в цементной пыли виднелись борозды, словно по ней волокли тяжелую мебель. Здесь царила странная атмосфера – атмосфера панического, поспешного бегства.

Комиссар присмотрелся, принюхался, пощупал. Да, здесь хранились какие-то материалы, но их содержали в необыкновенной чистоте. В воздухе ощущался запах антисептиков. И еще здесь пахло какими-то животными.

Ньеман пошел дальше. Теперь он ступал по беловатой пыли, похожей на толченый мел. Опустившись на колени, он увидел крошечные металлические частички, похожие на звенья сетчатых садовых оград или на остатки фильтров. Он разложил их, вместе с образцами пыли и другого мусора, по целлофановым пакетам, предварительно понюхав. Но запах пыли был слабым, пресным. То ли сода, то ли гипс. Но только не наркотики.

Если не считать этих находок, он обнаружил явные признаки того, что в помещении годами поддерживалась высокая температура. В розетки по всем углам явно включались рефлекторы – судя по черным горелым ореолам на стенах.

В конце концов Ньеман пришел к двум взаимоисключающим гипотезам. Либо здесь выращивали животных, которым была необходима жара, либо проводили лабораторные опыты, требующие стерильных условий, откуда химический больничный запах. Комиссар ничего не понимал, но его мучил глубокий страх. Еще более гнетущий и острый, чем там, на леднике.

Теперь он был уверен в двух вещах. Первое: Филипп Серти, этот неприметный юнец, занимался какой-то оккультной деятельностью. И второе: незадолго до смерти молодой человек был вынужден срочно очистить и убрать помещение.

Офицер встал и пристально оглядел стены, освещая их фонариком. Может, тут есть скрытые ниши, потайные места? Стены были обиты толстым картоном, а под ним – стекловатой. Опять-таки – чтобы сберечь тепло.

Ньеман исследовал целиком уже две стены, как вдруг в одном месте, на высоте примерно двух метров, нащупал прямоугольное углубление высотой чуть меньше двух метров. Надорвав картон, он обнаружил небольшую нишу. Пустые полки. Пыль. Плесень.

Комиссар пошарил по полкам, и его рука наткнулась на плоский, липкий от плесени предмет. Он схватил его; это оказалась тоненькая тетрадь на спиральке.

Ньеману стало жарко. Он торопливо пролистал тетрадь. Она была сплошь заполнена колонками мелких неразборчивых цифр. Но на одной странице сверху комиссар увидел надпись, сделанную размашистым почерком, вероятнее всего кровью. Писавший так яростно нажимал на перо, что оно в нескольких местах прорвало бумагу. Ньеман представил себе человека, обуянного неистовым гневом, бьющую фонтаном багровую жидкость. Как будто автор торопился выплеснуть свое безумие, начертав эти ярко-красные строки. Ньеман прочел:

МЫ ГОСПОДА, И МЫ РАБЫ.

МЫ ВЕЗДЕ, И МЫ НИГДЕ.

МЫ ХОЗЯЕВА ЗЕМЛИ.

МЫ ПОВЕЛИТЕЛИ ПУРПУРНЫХ РЕК.

Полицейский прислонился к стене, среди клочьев сорванного картона и утеплителя. Он погасил фонарик, но его сознание было ослеплено светом открытия. Он не нашел связи между Реми Кайлуа и Филиппом Серти. Он обнаружил нечто большее: темную тайну второго, скрытого существования молодого санитара. Что означали цифры и загадочные сентенции в этой тоненькой тетрадке? И какими играми занимался Серти на этом складе, за бронированной дверью?

Ньеман быстро подвел итоги своего расследования – так на холодном ветру торопливо сгребают в середину костра разгоревшиеся веточки. Реми Кайлуа был болен острой формой шизофрении, отличался жестокостью и, вполне вероятно, совершил в прошлом какое-нибудь преступное деяние. Филипп Серти занимался в этом мрачном бараке тайными делами, следы которых пытался уничтожить за несколько дней до смерти.

Комиссар не располагал никакими явными уликами, никакими точными доказательствами, но ему было совершенно ясно, что жизнь Кайлуа и Серти имела оборотную сторону и о ней никто ничего не знал.

И оба они, и санитар и библиотекарь, не были невинными жертвами.

VI

30

Вот уже два часа Карим гнал машину, и у него все горело внутри от нетерпения.

Он неотступно думал о лице. О лице ребенка. Временами оно представлялось ему каким-то нечеловечески страшным. Абсолютно плоским, без носа и скул, с одними только белыми сверкающими глазами. Или же, наоборот, ему виделся совершенно нормальный мальчик с мягкими, невзрачными чертами, такими обычными, что они ни у кого не задерживались в памяти. А то он воображал какой-то совсем уж фантастический лик – зыбкий, текучий, в точности воспроизводящий лицо того, кто на него смотрел. Светящиеся, мерцающие, как зеркало, черты, отражающие не только внешность другого человека, но и его тайные помыслы, лицемерно скрываемые улыбками. При этих мыслях сыщика охватила дрожь. Его терзала неотвратимая уверенность в том, что ключ к истине – именно это лицо. Оно, и только оно.

В Ажане он выехал на автостраду и направился в сторону Тулузы. Миновал Южный канал, Каркассон и Нарбон. Машина была проклятием его жизни. Жестянка с кашляющим двигателем и разболтанными узлами – непонятно, как она еще не развалилась. Теперь он ехал вдоль берега моря, приближаясь к Сету и монастырю Сен-Жан-де-ла-Круа. Мягкий серенький пейзаж побережья слегка успокоил его. Теперь он мог хладнокровно осмыслить собранные факты.

Посещения фотографа и кюре перевернули вверх дном все его планы. Карим вдруг понял, что документы, хранившиеся в школе Жана Жореса, могли быть похищены задолго до вчерашнего взлома. Он позвонил с дороги директрисе. На вопрос: «Мог ли кто-нибудь украсть документы много лет назад и могла ли эта пропажа остаться незамеченной?» – директриса ответила: «Да». На вопрос: «Слышали ли вы о монахине, разыскивающей фотографии тех лет?» – она ответила: «Нет».

И тем не менее перед отъездом из Сарзака Карим обзвонил бывших учеников обоих пресловутых классов 1981 и 1982 годов. Выяснилось, что ни у кого из них не осталось школьных снимков тех лет. У одних случился пожар в комнате, где они хранились. У других в дом забрались воры, не похитившие ничего, кроме этих фотографий. К некоторым – но таких было меньшинство – явилась монахиня с просьбой отдать ей снимки. Она приходила, как правило, поздно вечером, и никто не брался опознать ее. Все эти события произошли в один и тот же короткий период – в июле 1982 года. За месяц до смерти маленького Жюда.

Около половины седьмого Карим заметил на обочине телефонную будку и позвонил Крозье. Он уже опоздал к назначенному часу, и его мучили угрызения совести, однако он решил плюнуть на все и довести дело до конца. Услышав его голос, комиссар взревел:

– Надеюсь, ты уже едешь сюда, Карим! Я ведь назначил тебе срок – восемнадцать часов.

– Комиссар, я иду по следу.

– По какому еще следу?

– Дайте мне немного времени. Я с каждым шагом убеждаюсь, что моя догадка верна. Вы что-нибудь разыскали на кладбище?

– Ага, ты, значит, работаешь сам по себе, а я должен тебе докладываться?

– Ответьте мне, прошу вас. Машину нашли?

Крозье вздохнул.

– Мы проверили владельцев семи «Лад», двух «Трабантов» и одной «Шкоды» в департаментах Ло, Ло-и-Гаронна, Дордонь, Аверон и Воклюз. Ни одна из них нам не подходит.

– А вы узнали, чем занимались в ту ночь хозяева машин?

– Нет. Но мы собрали возле кладбища частицы резины с покрышек. Это заводские покрышки самого что ни на есть поганого качества. И все, кого мы проверили, давным-давно сменили их на «Мишлен» или «Гудьер». Это первое, что делают обычно покупатели таких колымаг. Теперь мы ведем поиски в других департаментах.

– Это все?

– Пока все. Тебе слово. Я слушаю.

– Комиссар, я иду от противного.

– То есть?

– Чем меньше я нахожу, тем яснее вижу, что взял верный след. Под этими ночными взломами скрывается гораздо более серьезное дело.

– Какого рода?

– Не знаю. Дело, касающееся одного ребенка. Его похищения или убийства. Пока ничего не могу сказать. Я еще позвоню.

И Карим повесил трубку, не дав комиссару времени ответить.

В окрестностях Сета он пересек какую-то приморскую деревушку. Здесь воды Льонского залива проникали в глубь суши, образуя бескрайние, заросшие тростником болота. Полицейский притормозил, разглядывая этот странный порт, где не было видно ни одного суденышка – одни только темные рыбачьи сети висели на кольях между домами с плотно закрытыми ставнями.

Кругом царила мертвая тишь.

Карим приближался к цели своей поездки: дорожные знаки указывали путь к монастырю.

Заходящее солнце высвечивало на поверхности болот соляные наносы, блестевшие в мутной зеленой ряске, как начищенное серебро. Через пять километров новый указатель направил сыщика к повороту на узкую асфальтовую дорогу, извивавшуюся среди зарослей тростника и осоки.

Наконец Карим завидел вдали монастырь и удивленно воззрился на две монументальные церкви, которые высились над темными, заросшими чертополохом дюнами. Одну из них венчали стройные башни с нарядными куполами, походившими на гигантские кремовые пирожные. Вторая, более массивная, заканчивалась круглым приземистым донжоном с плоской кровлей. Эти величественные базилики здесь, у самого морского берега, напоминали полузатонувшие корабли. Молодой араб никак не мог уразуметь, кому понадобилось возводить их в этих безлюдных унылых местах.

Приблизившись, он обнаружил между двумя храмами длинное одноэтажное строение с чередой узеньких окошечек по фасаду. Вероятно, оно-то и было собственно монастырем, смиренно, как бедный родственник, притулившимся к своим роскошным соседкам.

Карим поставил машину, думая о том, что никогда еще ему не доводилось вступать в контакт с религией так часто и напрямую, как за один сегодняшний день. Эта мысль напомнила ему об одном любопытном рассуждении, услышанном в полицейской школе Канн-Эклюза, где бывалые инспектора полиции иногда делились опытом с новичками. Один из них произвел на Карима незабываемое впечатление. Высокий тип со стрижкой ежиком, носивший маленькие очочки в железной оправе. Он сказал, что преступление всегда оставляет следы в подсознании свидетелей и близких жертвы, отражается в них, как в зеркалах, нужно только суметь найти убийцу в уголке такого зеркального лабиринта.

Инспектор рассуждал как ненормальный, но тем не менее покорил свою аудиторию, зачарованно внимавшую каждому его слову. Еще он говорил об атомном строении происшествий, о том, что нужно собирать и запоминать все без исключения детали и мелочи, даже самые незначительные. Преступление – это как бы ядро атома, а его обстоятельства – электроны, вращающиеся вокруг него и отражающие скрытую от глаз суть дела. Карим улыбнулся. Тот умник в железных очках был прав. Все его утверждения, одно к одному, годились для данного расследования. Теперь вот и религия стала одним из таких «электронов». Может, в ней-то и скрыта разгадка тайны, за которой Карим гоняется с самого утра?

Он подошел к низкому каменному порталу и позвонил. Спустя несколько секунд дверь приоткрыли, и в темном проеме засветилась улыбка – радушная, несовременная улыбка в черно-белом обрамлении монашеского покрывала. Не успел Карим открыть рот, как монахиня отступила со словами: «Входите, сын мой!»

Сыщик шагнул в темную переднюю. Она была почти пуста – в полумраке смутно виднелся только крест на белой стене, а под ним картина в мрачных тонах. Справа взгляду открывался длинный коридор с открытыми дверями, откуда падал скудный серый свет. В проеме ближайшего помещения Абдуф увидел ряды полированных деревянных стульев и светлый линолеум на полу – строгое убранство молитвенного зала.

– Идите за мной, – сказала монахиня. – Мы сейчас ужинаем.

– Так рано? – удивился Карим.

Сестра подавила смешок, звонкий, как у молодой девушки.

– Разве вам не известен образ жизни кармелиток? Ежедневно в семь часов вечера мы снова идем на молитву.

Карим вошел в трапезную следом за своей провожатой; их фигуры отражались в блестящем линолеуме, как в озерной воде. В большом ярко освещенном зале сидели, ужиная и беседуя, десятка три монахинь. Их лица и покрывала казались вырезанными из картона и жесткими, как облатки. Несколько сестер взглянули на полицейского, кое-кто улыбнулся, но разговор не прервался ни на миг. Карим услышал французскую, английскую и какую-то из славянских, вроде бы польскую, речь. Сестра усадила его в конце стола, перед глубокой тарелкой с густым коричневатым супом.

– Ешьте, сын мой. Такой молодой человек, как вы, всегда голоден…

Опять это елейное «сын мой»!.. Но Кариму не хотелось обижать монахиню. Он посмотрел в тарелку и вдруг вспомнил, что не ел со вчерашнего дня. В несколько секунд он расправился с супом, заедая его кусками хлеба с сыром. Еда была вкусной, душистой – так пахнут только домашние блюда, приготовленные умелой хозяйкой из всего, что есть под рукой. Карим налил себе воды из металлического кувшинчика и поднял глаза: монахиня разглядывала его, перешептываясь со своими товарками. Она сказала:

– Мы обсуждали вашу прическу. Как у вас получаются такие косы?

– Да сами собой. Курчавые волосы, если их не стричь, легко переплетаются. На Ямайке их называют dreadlocks. Тамошние мужчины никогда не бреют бороды и не стригут волос – религия не дозволяет, как у раввинов. Когда эти dreadlocks вырастают до нужной длины, их намазывают глиной, чтобы сделать тяжелее, и…

Карим вдруг замолчал: он вспомнил о цели своего приезда и собрался было объясниться, но сестра его опередила:

– Что привело вас к нам, сын мой? И почему вы носите под курткой пистолет?

– Я из полиции. Мне нужно увидеть сестру Андре. Непременно.

Монашки не прекращали беседы, но лейтенант понял, что они слышат каждое его слово. Женщина ответила:

– Сейчас мы ее вызовем. – Она сделала знак одной из своих соседок и снова обратилась к Кариму: – Пойдемте со мной.

Сыщик встал и слегка поклонился сидевшим за столом, в знак прощания и благодарности. Настоящий бандит с большой дороги, приветствующий тех, кто оказал ему гостеприимство. Он шел следом за монахиней по блестевшему чистотой коридору. Внезапно женщина обернулась к нему с вопросом:

– Вас ведь предупредили?

– О чем?

– Вы можете поговорить с сестрой Андре, но не сможете ее увидеть. Вы будете слушать ее, но только издали.

Карим растерянно глядел на вздымавшиеся края черного монашеского покрывала; чем-то оно напоминало ему сумрачные церковные своды.

– Мрак, – прошептала женщина. – Сестра Андре дала обет жить во мраке. Вот уже четырнадцать лет, как мы не видели ее лица. Боюсь, теперь она уже совсем ослепла.

Они вышли из здания. Последние солнечные лучи догорали за массивными базиликами. Во дворе хозяйничал свежий ветер. Они подошли к церкви с нарядными башнями и свернули за угол. Карим увидел маленькую деревянную дверь. Сестра порылась в кармане, и он услышал звяканье ключей.

Монахиня приоткрыла дверь и ушла, оставив сыщика одного. Тьма в церкви казалась обитаемой, заполненной влажными запахами, колеблющимися огоньками свечей, шероховатостью старого камня. Сыщик шагнул вперед и поднял голову, но не смог определить на взгляд высоту сводов. Слабые отсветы витражных окон тонули в наступавших сумерках; огоньки горевших свечей, таких крошечных в необъятной пустоте церкви, казалось, застыли от холода…

В душе Карима пробудились смутные воспоминания детства. Несмотря на арабское происхождение, он все-таки подсознательно проникся духом католицизма. По средам в середине дня в их приюте смотрели телевизор, но перед фильмом детям обязательно давали уроки катехизиса. Мучения на крестном пути. Безграничная доброта Христа. Раздача хлебов. И прочая муть… Неожиданно Карим ощутил тоску по прошлому и непривычное, благодарное чувство к своим воспитателям. Но он тотчас устыдился и одернул себя: нечего распускать нюни, что было, то прошло. Он из тех, кто живет сегодняшним днем. Одной минутой. По крайней мере, ему нравилось воображать себя именно таким – крутым парнем без всяких дурацких комплексов.

Он пошел вдоль нефа. В нишах за деревянными решетками смутно виднелись темные драпировки и мраморные надгробия, поблескивали золотом картины. Здесь едко пахло пылью. Внезапно Карим вздрогнул: из одной ниши донесся шорох. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы различить тень в тени – и разжать руку, инстинктивно схватившуюся за пистолет.

В глубине ниши, застыв, как изваяние, стояла сестра Андре.

31

Она стояла, опустив голову; монашеский убор полностью скрывал ее голову и плечи. Карим понял, что не увидит ее лица, и вдруг его осенило: наверное, эта женщина и есть мать умершего ребенка. Быть может, у обоих на лице имелась какая-то отметина, особенность, позволявшая установить фамильное сходство. Эта мысль так захватила сыщика, что он не расслышал первые слова женщины.

– Что вы сказали? – в растерянности промямлил он.

– Я спросила, зачем вы пришли.

Голос был глубокий и мягкий, как звук виолончели.

– Сестра, я из полиции. Я хочу говорить с вами о мальчике по имени Жюд.

Темное покрывало не всколыхнулось, не дрогнуло.

– Четырнадцать лет назад вы похитили или уничтожили все фотографии, на которых был снят маленький Жюд Итэро. Это произошло в Сарзаке. А в Каоре вы с той же целью подкупили фотографа. Вы обманывали детей. Вы устраивали пожары, воровали. И все это ради того, чтобы убрать с фотографий одно детское лицо. Зачем вы это делали?

Монахиня по-прежнему стояла недвижно, как статуя. Казалось, под черной вуалью была только пустота.

– Я выполняла приказания, – наконец произнесла она.

– Чьи?

– Матери ребенка.

Карима даже передернуло от досады. Он знал, что эта женщина говорит правду. Не прошло и минуты, как его замечательная гипотеза «монахиня-мать-сын» рассыпалась в прах.

Сестра Андре отворила дверцу в деревянной решетке, отделявшей ее от Карима, и твердой поступью прошла к соломенным стульям центрального нефа. Там она преклонила колени на молельной скамеечке у колонны и опустила голову. Карим сел на стул в соседнем ряду, лицом к ней. Воздух был насыщен запахами горящего воска и ладана.

– Я слушаю вас, – сказал он, вглядываясь в темное покрывало на месте лица.

– Она пришла однажды, воскресным вечером; это было в июне восемьдесят второго года.

– Вы прежде были знакомы?

– Нет. Мы впервые встретились в этой церкви. Я так и не видела ее лица. Она не назвала мне своего имени и ничего о себе не сообщила. Просто сказала, что нуждается в моей помощи. В одном необычном деле… Она хотела, чтобы я уничтожила все школьные фотографии ее ребенка, чтобы исчезли все изображения его лица.

– Зачем ей это понадобилось?

– Она была безумна.

– Ну что вы такое говорите, сестра! Найдите другое объяснение.

– Она утверждала, что ее дитя преследуют демоны.

– Демоны?

– Да, она выразилась именно так. Она говорила, что они хотят украсть его лицо…

– Других причин она не называла?

– Нет. Только твердила, что сын ее проклят. Что его лицо – доказательство, отражение козней сатаны. Еще она сказала, что в течение двух лет ей удавалось избегать несчастья, но теперь оно снова настигло их, и демоны опять бродят вокруг. Повторяю вам: это был бессмысленный бред. Женщина просто сошла с ума.

Карим жадно слушал сестру Андре. Он не понимал, что мать ребенка имела в виду под «доказательством», но одно было совершенно ясно: двухлетняя отсрочка, о которой она говорила, – это годы, прожитые в Сарзаке, в условиях строжайшего инкогнито. Откуда же они явились туда – мать и сын?

– Если мальчика в самом деле преследовали какие-то опасные существа, то почему мать поручила эту тайную миссию монахине, которая легко обращает на себя внимание?

Женщина не ответила.

– Прошу вас, скажите правду, сестра! – прошептал Карим.

– Она говорила, что испробовала все для спасения своего ребенка, но демоны оказались сильнее ее. И тогда осталось это последнее средство – уничтожить его лицо, чтобы изгнать демонов.

– Как это?

– По ее словам, только монахиня могла раздобыть снимки, сжечь их и тем самым победить дьявола. Таким образом я избавила бы от опасности лицо ее сына.

– Сестра, я ничего не понимаю.

– Говорю вам, эта женщина была безумна.

– Но почему именно вы? Господи боже, ведь ваш монастырь находится в двухстах километрах от Сарзака!

Женщина долго молчала. Потом ответила:

– Она искала меня. Она выбрала меня.

– С какой стати?

– Я не всегда была кармелиткой. В те времена, когда я еще не ведала о своем призвании, у меня была семья. Я ушла в монастырь, покинув мужа и маленького сына. Эта женщина думала, что именно по этой причине я не останусь глуха к ее мольбам. И она оказалась права.

Карим пристально вглядывался в темноту под покрывалом. Он продолжал настаивать:

– Сестра, вы не все мне сказали. Если вы думали, что женщина безумна, то зачем подчинились ей? Зачем проделали такой длинный путь ради нескольких снимков, обманывали, крали, сжигали?

– Из-за ребенка. Несмотря на безумие матери, несмотря на ее бредовые речи, я… я чувствовала, что ему и впрямь грозит какая-то серьезная опасность. И что единственное средство помочь ему – это выполнить приказ его матери. Хотя бы для того, чтобы унять ее безумный страх.

У Карима пересохло в горле, по телу снова пробежала дрожь. Придвинувшись к монахине, он постарался спросить как можно мягче:

– Расскажите об этой женщине. Как она выглядела?

– Очень высокая, не меньше метра восьмидесяти ростом, могучего сложения, с широкими мужскими плечами. Я ни разу не видела ее лица, но запомнила волосы – густые, черные, волнистые, настоящая грива. И она всегда была в черном, в каком-нибудь свитере из хлопка или шерсти.

– А отец мальчика? Она не упоминала о нем?

– Нет, никогда.

Карим оперся о скамеечку и наклонился к монахине.

Женщина инстинктивно отшатнулась.

– Сколько раз она приходила? – спросил он.

– Четыре или пять. Всегда по воскресеньям. С утра. Она составила список имен и адресов – фотографа, семей, где могли храниться фотографии. В будние дни я ездила и собирала их. Разыскивала семьи. Одних обманывала, у других брала тайком. Подкупила фотографа – деньгами, которые она мне дала.

– И вы отдавали ей эти снимки?

– Нет. Я уже сказала: она требовала, чтобы я их сжигала своими руками. Она только зачеркивала имена в списке. И когда все они были вычеркнуты, я почувствовала, что у нее будто камень с души свалился. Она исчезла, и больше я ее не видела. А я выбрала себе в удел тьму и уединение. Один лишь Господь лицезреет меня. С тех пор я каждый день молюсь за этого мальчика. Я…

Внезапно она осеклась, словно ей пришло в голову нечто ужасное.

– Почему вы здесь? Зачем эти расспросы? Господи, неужели Жюд…

Карим встал. Удушливый запах ладана жег ему горло. Он вдруг услышал собственное громкое, тяжелое дыхание. С трудом проглотив слюну, он устремил взгляд на сестру Андре.

– Вы сделали то, что считали своим долгом, – глухо промолвил он. – Но это не помогло. Через месяц мальчик умер. Я не знаю, как и почему. Но его мать была не так уж безумна. А вчера вечером в Сарзаке кто-то осквернил его могилу. И теперь я почти уверен, что виновные – те самые демоны, которых боялась его мать. Эта женщина жила в кошмаре вечного страха. И теперь тот же кошмар возродился вновь.

Монахиня простонала, не поднимая головы. Черно-белые крылья ее убора всколыхнулись от рыданий. Карим продолжал говорить; его голос звучал все громче и увереннее. Он уже не знал, к кому обращается – к ней, к себе самому или к умершему мальчику…

– Сестра, я всего лишь молодой неопытный сыщик, да к тому же бывший вор. Я расследую это дело один и вслепую. Но те мерзавцы, которые залезли в склеп, еще не знают, что их ждет. – И он судорожно вцепился в спинку стула. – Потому что я дал клятву мертвому малышу, ясно вам? Потому что сам я никто и ниоткуда и ничто меня не остановит. Потому что это мое дело, и я, кровь из носу, доведу его до конца. До конца, ясно вам?

Полицейский нагнулся. Он почувствовал, как соломенная спинка скамьи затрещала под его пальцами.

– И вы должны мне в этом помочь, сестра. Вспомните хоть какую-нибудь деталь, что угодно, лишь бы мне напасть на след матери Жюда.

Но монахиня покачала низко склоненной головой:

– Я больше ничего не знаю.

– Ну подумайте! Как я могу найти эту женщину? Куда она уехала из Сарзака? Где жила раньше? Дайте мне любую зацепку, чтобы я мог продолжать поиски!

Сестра Андре всхлипнула.

– Я… Мне кажется, она приезжала сюда вместе с ним.

– С кем – с ним?

– С ребенком.

– И вы его видели?

– Нет. Она оставляла его в городе, в парке аттракционов, рядом с вокзалом. Парк существует до сих пор, но я там не бывала, я всегда боялась этих… циркачей. Может, кто-нибудь из них вспомнит мальчика… Это все, что я знаю.

– Спасибо вам, сестра!

Карим опрометью выбежал из церкви. Его кованые ботинки звонко простучали по каменным плитам паперти. Задохнувшись ледяным воздухом, он остановился на ступенях – прямой, высокий, тонкий, как громоотвод, – и поднял глаза к небу. Его губы, искривленные гримасой горького недоумения, чуть слышно шептали:

– Твою мать, во что же это я влип? Во что?

32

Парк аттракционов тянулся вдоль железной дороги, на окраине городка. Уже смеркалось, и павильоны тщетно сверкали яркими огнями, гремели музыкой – ни одному зеваке, ни одной семье и в голову бы не пришло наведаться сюда в понедельник вечером. Вдали шумело море, мерно разевая белозубую пасть с каждым ударом темной волны.

Карим подъехал ближе. Колесо обозрения медленно вращалось в темноте, посверкивая разноцветными лампочками, половина которых нервно мигала, словно от скачков напряжения. Многие аттракционы – лотерея, тир и прочие убогие забавы – уже не работали и были прикрыты брезентом, громко хлопавшим на ветру. Абдуф и сам не знал, что наводило на него большую тоску – церковь или эта унылая ярмарка развлечений.

Он начал опрашивать хозяев аттракционов, сам не веря в удачу. При имени Жюд Итэро и дате – июль 1982 года – на лицах людей ничего не отражалось. Одни просто бурчали: «Нет», другие насмешливо бросали: «Четырнадцать лет назад? Ишь чего захотел!» Карима охватило глубокое отчаяние. Действительно, кто может помнить такое? И сколько раз Жюд приходил сюда – если вообще приходил? Три, четыре, ну, от силы пять!

Молодой араб из чистого упрямства решил все же обойти парк до конца, убеждая себя, что малыш мог увлечься каким-нибудь одним аттракционом или подружиться с кем-нибудь из здешнего люда.

Однако экспедиция окончилась неудачей. Сыщик уже собрался сесть в машину, как вдруг заметил на самом краю пустыря маленький цирк-шапито. В сотый раз сказав себе, что в интересах следствия нельзя упускать никаких мелочей, он устало побрел к брезентовому шатру. Это был, конечно, не настоящий цирк, а временное сооружение, где показывали, верно, пару-тройку простеньких номеров. Над входом висело полотнище, на котором затейливыми буквами было выведено: «Братья Бразеро». Ишь ты, целое семейство! Карим приподнял портьеру, заменявшую дверь, вошел и замер на месте.

Внутри его ждало неожиданное ослепительное зрелище. Длинные языки пламени. Глухой треск огня. Запах бензина и гари. На короткий миг лейтенанту почудилось, будто перед ним какая-то фантастическая машина, сплетенная из огня и мускулов, факелов и людских торсов, блестящих от пота и бензина. Потом он осознал, что видит нечто вроде танца извергателей огня. Обнаженные до пояса мужчины, встав в круг, поочередно или вместе выдыхали огонь, воспламенявший их факелы. Они менялись местами, вскакивали друг другу на спины, извергали все новые и новые языки пламени, и это напоминало какое-то зловещее колдовское действо. Полицейский невольно вспомнил о демонах, якобы преследовавших мать Жюда: похоже, что все обстоятельства этого долгого кошмара создавали атмосферу гнетущего потустороннего ужаса. «Каждое преступление – атомное ядро» – так говорил тот ненормальный сыщик с короткой стрижкой.

Карим присел на деревянную трибуну и загляделся на «учеников чародея». Внутренний голос подсказывал ему, что нужно остаться и расспросить этих людей. Наконец один из Бразеро обратил на него внимание. Прервав работу, но не выпуская из рук тлеющего факела, он направился к незваному гостю. Ему не было, вероятно, и тридцати лет, но из-за глубоких морщин, избороздивших его лицо, он казался вдвое старше. Темные волосы, темная кожа, темные глаза, – казалось, весь он опален огнем, с которым постоянно имел дело. Он смотрел настороженно и двигался со звериной грацией человека, в любую минуту готового отразить нападение.

– Ты из наших? – спросил он.

– Из каких «ваших»?

– Ну, из цирковых. Ищешь работенку?

– Нет, я полицейский.

– Сыщик?

Циркач подошел ближе и поставил ногу на ступеньку прямо под Каримом.

– Ну, парень, видок у тебя, прямо скажем, не сыщицкий.

Молодой араб ощутил жар, идущий от разгоряченного тела мужчины. Он ответил:

– Смотря как понимать нашу работенку.

– И чего тебе тут надо? Ты ведь не из местной конторы.

Карим промолчал. Он окинул взглядом залатанный купол, акробатов на арене, и вдруг ему пришло в голову, что в 1982 году этому типу было лет пятнадцать. Мог ли он встречаться с Жюдом? Наверняка нет. Но что-то побудило его спросить:

– Ты бывал здесь четырнадцать лет назад?

– А почему бы и нет? Этот цирк принадлежал еще моим старикам.

И тогда Карим выпалил единым духом:

– Я разыскиваю следы мальчика, который приходил сюда в те времена. Точнее, в июле восемьдесят второго года, несколько воскресений подряд. Ищу людей, которые помнят его.

Извергатель огня впился взглядом в Карима.

– Да ты шутишь, парень!

– Похож я на шутника?

– Как звали твоего мальца?

– Жюд. Жюд Итэро.

– И ты воображаешь, что кто-нибудь вспомнит мальчишку, который, может быть, заходил в наш цирк полтора десятка лет назад?!

Карим встал.

– Ты прав. Извини.

Но циркач внезапно схватил его за отвороты куртки.

– Ладно, слушай. Жюд приходил сюда. Несколько раз. Когда мы репетировали. Стоял столбом и глядел как зачарованный… Прямо как под гипнозом – замрет на месте и смотрит, смотрит…

– Что?!

Человек поднялся на одну ступеньку и сел рядом с Каримом. Он снова заговорил, и на сыщика пахнуло запахом бензина, шедшего у него изо рта:

– Жара в то лето стояла убийственная, рельсы и те, наверное, плавились, ей-богу! Жюд заявлялся к нам четыре воскресенья подряд. Мы с ним были почти ровесники. Играли вместе. Я учил его выдыхать огонь. Ну, в общем, знаешь, как оно бывает в этом возрасте: ребятня сходится быстро – не успеешь оглянуться.

Карим сверлил Бразеро взглядом.

– И ты так хорошо все помнишь спустя четырнадцать лет?

– Но ты ведь на это и рассчитывал, верно?

Сыщик повысил голос:

– Я тебя спрашиваю, почему ты так хорошо запомнил все это.

Циркач спрыгнул вниз, сдвинул каблуки и, поднеся факел ко рту, дунул. Над факелом взвился столб огненных искр.

– А помню я, парень, оттого, что было в этом мальце кое-что особенное.

Карим вздрогнул.

– Где? На лице?

– Нет, не на лице.

– Тогда что же?

Циркач выдохнул несколько языков пламени и рассмеялся:

– А вот что, парень: Жюд-то был девчонкой.

33

Медленно, шаг за шагом, Карим начинал открывать истину. По словам извергателя огня, ребенок, четырежды приходивший в цирк Бразеро, был девочкой, тщательно преображенной в мальчика. Короткая стрижка, мальчишеская одежда, мальчишеские ухватки. Рассказ циркача не оставлял и тени сомнения: «Она ни разу не призналась мне в этом… Это была ее тайна, понял? Просто я сам заметил, что дело неладно. Во-первых, очень уж она была хорошенькая, прямо куколка, ей-богу! Да и голосок у нее был тоненький, девчачий. А главное – фигурка… Ей было лет десять – двенадцать, но кое-что уже начинало проклевываться. Засек я еще и другое. Она носила в глазах такие штучки, которые меняют цвет зрачков. Они у нее были сплошь черные, как чернила, таких в природе не бывает. Уж на что я был несмышленыш, а и то заметил. Она все жаловалась на резь в глазах, говорила, что боль пронизывает голову насквозь…»

Карим пытался сложить части этой головоломки. Мать ребенка смертельно боялась демонов, охотившихся за ним. По этой причине она и покинула прежнее место жительства и переселилась в Сарзак. Там она взяла себе новую фамилию – Карим клял себя за то, что не догадался проверить это раньше, – сменила имя ребенка и, более того, его пол, стараясь как можно надежнее укрыть от опасности. Таким образом, его совершенно невозможно было найти и опознать. Однако два года спустя демоны появились и в этом городке, в Сарзаке. Они по-прежнему искали ребенка и могли вот-вот обнаружить его. Обнаружить ЕЕ.

И мать впала в безумную панику. Она уничтожила все документы, журналы, записи, где упоминалось имя ее дочери – пусть даже вымышленное. И главное – фотографии, ибо одно было совершенно ясно: преследователи могли не знать нового имени ребенка, но они знали его в лицо. Именно лицо они и разыскивали: оно служило доказательством, уликой. По этой-то причине они и должны были начать со школьных снимков в поисках своей жертвы. Но кто же были эти демоны? И откуда они явились?

Карим спросил Бразеро:

– Эта девочка никогда не говорила с тобой о демонах?

Молодой человек продолжал свои манипуляции с факелом.

– О демонах? Нет. Демоны… – Он с усмешкой оглянулся на своих товарищей, – …это, скорее, мы сами. А Жюд вообще была неболтлива. Мы больше играли. Я только и успел, что научить ее плеваться огнем.

– Это ее интересовало?

– Говорю тебе: она глаз не спускала с огня. И попросила научить ее… чтобы защищаться. И защитить мать. Так она мне сказала. Странная она была, эта малышка.

– О матери она что-нибудь рассказывала?

– Нет, мать я никогда и не видел… Жюд сидела здесь часок-другой, потом смотришь – а ее уже и след простыл… Прямо как Золушка. Каждый раз она исчезала таким манером, а потом и вовсе перестала приходить.

– Больше ничего не вспомнишь? Еще какие-нибудь мелочи, странности, которые могли бы мне помочь?

– Нет.

– Например, ее имя… Она никогда не говорила, как ее зовут на самом деле?

– Нет. Но вот что интересно: она крепко держалась одного…

– Чего?

– Я было стал называть ее Джуд, на английский манер, как в одной песенке у битлов. Но она жутко злилась и все требовала, чтобы я произносил «Жюд», как французы. Так и вижу, как она складывает губки бантиком и твердит мне: «Жюд! Жюд!»

И циркач задумчиво улыбнулся своим воспоминаниям; глаза его отрешенно смотрели куда-то вдаль. Карим заподозрил, что «огнедышащий дракон» был по уши влюблен в девочку. Бразеро, в свою очередь, задал вопрос:

– Ты, значит, ведешь расследование? Почему? С ней что-нибудь стряслось? Теперь ей должно быть…

Карим не слушал. Он размышлял о маленькой Жюд, два года проучившейся в классе под вымышленным именем. Каким образом матери удалось подделать документы при поступлении в новую школу? Как она ухитрилась выдавать дочь за мальчика, обманывая окружающих, а главное – учительницу, ежедневно видевшую ребенка?

Внезапно ему пришла в голову одна мысль. Он спросил у человека-факела:

– Здесь есть телефон?

– Обижаешь, парень! Мы не какая-нибудь деревенщина. Пошли!

Циркач проводил Карима к пестрой будочке за ареной.

Внутри стоял телефон. Сыщик набрал номер школы Жана Жореса. Брезент над его головой яростно хлопал от ветра. Акробаты на арене продолжали извергать пламя. После трех гудков ответил мужской голос.

– Я хотел бы поговорить с директором школы, – произнес Карим, еле сдерживая нетерпение.

– Кто ее спрашивает?

– Лейтенант Карим Абдуф.

Прошло несколько секунд, и в трубке раздался запыхавшийся женский голос. Полицейский начал без всяких предисловий:

– Помните, вы рассказывали об учительнице, которая уехала из Сарзака в конце восемьдесят второго учебного года?

– Конечно, помню.

– И вы сказали, что она вела один и тот же класс два года подряд.

– Совершенно верно.

– Значит, Жюд учился у нее эти два года?

– Да. Я вам уже говорила: часто бывает, что одна учительница…

– Как ее звали?

– Подождите, сейчас взгляну.

Директриса пошуршала бумагами и наконец объявила:

– Фабьенн Паско.

Это имя ничего не говорило Кариму: в нем не было никаких созвучий с псевдонимом ребенка. Снова препятствие… на каждом шагу препятствия!

– А как ее девичья фамилия?

– Но это и есть ее девичья фамилия!

– Она была не замужем?

– Вдова. Во всяком случае, так записано в ее деле. Странно! Почему же она не оставила фамилию мужа?

– А как звали мужа?

– Минутку… Ах, вот: Эро. Э оборотное, Р, О.

Новый тупик. Значит, это ложный след.

– Хорошо, благодарю вас. Я…

И вдруг, в мгновенном озарении, он понял. Если он прав, если эта женщина была матерью Жюд, то фамилия девочки должна была быть Эро. А имя…

Кариму вспомнились слова циркача о том, как малышка требовала выговаривать ее имя точно по-французски. Почему? Не потому ли, что оно напоминало ей настоящее имя, имя девочки?

Карим шепнул в трубку:

– Погодите, я сейчас…

Встав на колени, он торопливо вывел на песке крупными буквами два имени, одно под другим:

ФАБЬЕНН ЭРО

ЖЮД ИТЭРО

Два последних слога звучали одинаково. Подумав немного, он стер написанное и вывел по слогам:

ЖЮ-ДИ-ТЭ-РО

И наконец:

ЖЮДИТ ЭРО

Он с трудом сдержал торжествующий вопль. Итак, мальчик Жюд Итэро оказался девочкой Жюдит Эро! Мать ребенка была его учительницей. Она вернула себе девичью фамилию, чтобы вернее запутать демонов, и изменила имя ребенка – не полностью, а лишь слегка подправив его, чтобы девочка легче его запомнила.

Карим сжал кулаки. Он был абсолютно уверен, что события разворачивались именно так. Женщина без труда подделала бумаги – ведь, как учительница, она имела к ним доступ. Эта гипотеза вполне убедительно объясняла ту легкость, с которой она обманула весь Сарзак и добралась до официальных документов. Дрожащим голосом Карим спросил директрису:

– Вы не могли бы раздобыть мне более подробные сведения об этой учительнице?

– Прямо сейчас, вечером?

– Да, сегодня.

– Ну что ж… У меня тут есть знакомые… Да, это возможно. Что именно вас интересует?

– Первое: куда Фабьенн Паско-Эро переехала ПОСЛЕ Сарзака? Второе: где она преподавала ДО приезда в ваш город? И третье: найдите людей, которые были с ней знакомы. У вас есть мобильный телефон?

Женщина назвала ему свой номер. Судя по голосу, она была обескуражена. Карим спросил:

– Сколько времени вам понадобится, чтобы навести справки в отделе образования?

– Часа два.

– Возьмите с собой телефон. Я позвоню через два часа.

Карим выскочил из будки и на бегу прощально махнул рукой братьям Бразеро, которые снова извивались в безумной огненной пляске.

34

Как же убить эти два часа?

Натянув шапку на уши, Карим побрел к машине. Ветер, насыщенный морскими миазмами, вовсю разбушевался во мраке; казалось, он вот-вот расколет и асфальт, и землю под ним. Так как же убить эти два часа? И сыщик сказал себе, что, может быть, он еще не все выжал из этого района.

Он попытался представить себе Фабьенн и Жюдит Эро – двух отверженных, одиноких беглянок, приезжавших сюда летом каждое воскресенье. Ему хотелось восстановить всю картину их пребывания здесь, каждый шаг, каждую деталь, все, что могло бы подсказать ему направление дальнейших розысков. Вот они идут – мать и дочь – под утренним солнцем, через этот городок, где их никто не знает. Женщина, терзаемая страхом за лицо своего ребенка. И девочка в мальчишеском обличье, замкнувшаяся в своем страхе. Карим явственно видел эту странную, гонимую тревогой пару. Он представил, как они шагают в испуганном молчании, держась за руки… Как они приезжали сюда? Поездом? Или на машине?

Лейтенант решил обследовать все окрестные вокзалы, автостанции и жандармерии в поисках новых следов – полицейского протокола, воспоминаний, да мало ли…

Больше ему все равно нечем было заняться.

Отыскав телефонную будку, он первым делом позвонил в комиссариат Родеза, чтобы узнать, не регистрировался ли в департаменте Ло в 1982 году автомобиль на имя Фабьенн Паско или Фабьенн Эро. Нет, карточки с таким именем там не оказалось. Тогда он начал объезжать все окрестные вокзалы, решив все-таки позже выяснить, была ли у Фабьенн Паско машина.

На четырех железнодорожных станциях Карим не нашел ровно ничего. Он ездил концентрическими кругами, постепенно, километр за километром, удаляясь от монастыря и парка аттракционов и видя в свете фар только высокие силуэты деревьев, утесов, башен… Ему было хорошо. Адреналин приятно грел кровь, возбуждение помогало сконцентрироваться. Наконец-то молодой араб вновь наслаждался острыми ночными ощущениями, которые испытывал когда-то на стоянках, засовывая отмычку в дверцу чужого автомобиля. Карим не боялся темноты, она была его домом, его укрытием, в ней он чувствовал себя уверенно, как рыба в воде, как хищник в джунглях, как пуля в стволе.

Пятая станция оказалась товарной, загроможденной старыми вагонами и платформами с голубоватыми турбинами. Полицейский развернулся, но тотчас затормозил. Его машина стояла на мосту, над автострадой, ведущей из Сета на запад. И с высоты моста, метрах в трехстах от себя, он заприметил небольшой ПДП. Инстинкт сыщика вынудил его проверить и этот пункт.

Не упускать ни единой зацепки, никогда!

В здании было темно, но во дворе, среди гаражей, лейтенант увидел человека, возившегося около большого автофургона.

Ветер задул с удвоенной силой. Казалось, он готов сокрушить все вокруг своим яростным соленым дыханием. Карим пробрался между сваленными в кучу дорожными указателями, лопатами, пластиковыми заградительными щитами и стукнул кулаком в борт фургона. Тот откликнулся резким металлическим звуком.

Человек вздрогнул от неожиданности. На нем был шерстяной шлем-маска, скрывавший все лицо, кроме глаз. Седые брови недоуменно нахмурились.

– Что такое? Кто вы?

– Демон.

– Кто?

Карим с ухмылкой прислонился к кабине.

– Шучу, папаша. Я из полиции. Мне нужны кое-какие сведения.

– Сведения? До завтрашнего утра здесь никого не будет.

– А я слышал, что ПДП должны работать круглые сутки.

– Сборщик сидит у шлагбаума, а я здесь сторожу.

– Вот и хорошо. Давай-ка пройдемся с тобой в контору, ты хлебнешь кофейку, а я тем временем загляну в компьютер.

– В компьютер? А что вы там забыли?

– Это я тебе объясню внутри, в тепле.

Внутри станция выглядела так же бедно и уныло, как снаружи. Свет не горел, и все казалось мертвым, кроме синеватого экрана компьютера, мигающего в темноте. В нем была собрана информация обо всем, что происходило на дорогах департамента. Каждое происшествие, каждая авария, каждый вызов дорожной полиции заносились в его память.

Старик настоял на том, чтобы самому сесть за компьютер. Карим нагнулся к нему и сказал:

– Ладно, давай. Меня интересует июль восемьдесят второго года. Абсолютно все – несчастные случаи, поломки, число пострадавших, любые мелкие происшествия.

Старик снял шлем и перчатки, подул на озябшие руки. Несколько секунд он набирал запрос; наконец на экране монитора появились данные за июль 1982 года. Ничего интересного для Карима в них не было.

– А ты можешь сделать запрос на определенное имя? – спросил сыщик, глядя через плечо сторожа.

– Назови по буквам.

– Жюд Итэро, Жюдит Эро, Фабьенн Паско, Фабьенн Эро.

– Это ж сколько их там? – проворчал старик, набирая имена. Через несколько секунд на экране возник ответ. Карим рванулся вперед.

– Что это?

– На одно из имен что-то значится. Но не в июле восемьдесят второго.

– Ищи дальше!

Старик набрал еще несколько команд. На темном экране высветились цифры – дата. Увидев ее, сыщик окаменел от ужаса. 14 августа 1982 года. Дата, выбитая на могиле Жюда. И здесь, над цифрами, значилось то же имя – Жюд Итэро.

– Имя-то я запамятовал, – прошептал сторож, – а вот сам случай помню. Жуткое дело, автокатастрофа возле Эрон-Сандре. Машина вылетела за разделительный барьер на встречную полосу и разбилась о противошумную стенку на другой стороне шоссе. Там были мать и сын, их так зажало, что еле вытащили. Но погиб только малыш. Он сидел спереди. Мать отделалась легкими ушибами. Все шоссе было залито кровью, шесть полос, по три с каждой стороны, представляешь?

Карим никак не мог унять бившую его дрожь. Значит, вот как закончились странствия Фабьенн и Жюдит Эро. Врезались в стенку на скорости сто тридцать километров в час. Какой абсурд! И как все просто! Сыщик едва не кричал от ярости. Он не мог смириться с мыслью, что вся эта долгая интрига, все предосторожности несчастной женщины привели к такому страшному концу.

А ведь он знал – знал с самого начала, что Жюдит умерла в августе 1982 года; об этом свидетельствовала надгробная надпись. Теперь он всего лишь узнавал подробности этой смерти. Слезы жгли ему веки, как будто он только что услышал о гибели любимого существа. Да, он любил этого ребенка – пускай всего несколько часов, но любил, неистово и самозабвенно. Через слова и годы. Через пространство и время.

– Продолжай! – сказал он. – Как выглядел погибший?

– Он… Да его вбило в радиатор так, что… В общем, сплошное месиво из мяса и железа. Черт подери, никогда этого не забуду! Им понадобилось больше шести часов, чтобы… собрать части. А лицо… Не осталось там никакого лица, ни головы, ничего.

– А мать?

– Мать? Я не уверен, что это была мать. По крайней мере, имя у нее было другое.

– Я знаю. Она тоже была ранена?

– Нет. Она-то легко отделалась. Ну, конечно, с синяками, царапинами, не без того… Потому что машину развернуло, понял? И в стенку она ударилась со стороны пассажира, да со всего маху. Когда такое случается, тут уж…

– Опиши мне эту женщину.

– Женщину-то? Ну, ее не скоро забудешь. Настоящая великанша. Лицо широкое, волосы темные. И большие очки. Вся в черном, вроде в вязаном. И вела себя как-то чудно. Не плакала, держалась так, будто ей все равно. Может, это у нее шок был, не знаю…

– А лицо ее помнишь?

– На лицо-то она была красивая.

– То есть?

– Ну, как бы это сказать… щеки такие крепкие и кожа белая, гладкая.

Карим сменил тему:

– Вы ведь тут храните досье на каждую аварию, верно? Полицейский отчет, заключение о смерти и все прочее?

Старик испытующе взглянул на Карима.

– Чего это ты так глубоко копаешь, а, парень?

– Покажи мне досье.

Сторож вытер руки о куртку и открыл шкаф с раздвижными дверцами. Карим слышал, как он шепотом, по слогам, читает имена пострадавших.

– Жюд Итэро. Вот оно. Но только смотри, парень…

Карим взял у него из рук папку и перелистал документы. Показания свидетелей, протокол, страховые квитанции. Описание самого происшествия. Фабьенн Паско вела машину, арендованную в Сарзаке. Ее адрес был тот же, что дал Кариму доктор Масэ, – одинокая лачуга на каменистой равнине. С этой стороны ничего нового. Самое странное заключалось в другом: мать позволила зарегистрировать гибель своего ребенка под именем Жюда Итэро, мальчика.

– Ничего не понимаю, – сказал полицейский. – Погибший ребенок был мальчиком?

– Ну да… – Сторож заглядывал в досье через плечо Карима. – По крайней мере, она так сказала…

– А ты не помнишь, по этой части были проблемы?

– Какие еще такие проблемы? Что ты имеешь в виду?

Сыщик постарался говорить как можно спокойнее:

– Послушай, я только спрашиваю, можно ли было определить пол ребенка.

– Ну откуда мне знать, я же не врач. Но, честно говоря, не думаю. Там было сплошное месиво. – И он провел рукой по лицу. – Что тебе объяснять, парень… Я тут кручусь уже двадцать пять лет, всякого навидался. И каждый раз сплошной ужас… Будто дьявол какой сидит там, под нами, и изничтожает род людской, одного за другим, одного за другим!..

Карим понял, что состояние тела позволило матери скрыть правду и похоронить ее вместе с ребенком. Но зачем? Неужели она чего-то опасалась и после смерти дочери?

Лейтенант снова порылся в папке и обнаружил фотографии, сделанные на месте катастрофы. Кровь. Искореженное железо. Фрагменты тела среди обломков кузова. Он быстро вернул их на место, у него не было сил смотреть на это. Дальше ему попались свидетельство о смерти и описание трупа, сделанное медиками: в нем не содержалось никаких конкретных деталей.

Карим прислонился к стене, борясь с головокружением. Потом взглянул на часы. Что ж, ему удалось убить эти два часа.

Но и они, в свою очередь, убили его.

Собравшись с силами, он бросил последний взгляд на страницы досье. На специальной карточке были сделаны синей краской отпечатки пальцев. Он несколько секунд смотрел на них, потом спросил:

– Это его отпечатки?

– Что ты имеешь в виду?

– Это отпечатки ребенка?

– Странный вопрос. Ну конечно его. Я сам держал краску. Останки лежали в чехле. Врач достал оттуда руку, маленькую детскую ручку, всю в крови, и приложил пальцы к бумаге. Черт подери! Они так торопились скорее покончить с этим. Слушай, мне до сих пор снятся все эти ужасы, ей-богу!

Карим сунул папку за пазуху.

– О’кей. Я ее забираю.

– Ладно, как хочешь. Удачи тебе.

Лейтенант с трудом оторвался от стены. Он был оглушен, перед глазами плясали огненные искры. Когда он вышел на крыльцо, сторож крикнул ему вдогонку:

– Эй, поберегись!

Карим обернулся. Старик глядел на него с порога, придерживая плечом застекленную дверь. Льющийся сзади золотистый свет делал его силуэт массивным и мрачным.

– Что? – переспросил сыщик.

– Я говорю: побереги себя. И никогда не принимай кого-то другого за собственную тень.

Карим попытался улыбнуться.

– Это почему?

Старик натянул на лицо шерстяную маску.

– Да потому, что я вижу, я чую: ты ходишь среди мертвецов.

35

– И чего только я не делаю для вас, лейтенант! Я связалась с одним коллегой из отдела образования…

Голос директрисы звучал игриво и возбужденно. Карим позвонил ей с дороги.

– И что же вы нашли?

– Полное досье Фабьенн Эро, урожденной Паско. Но, увы, мы снова в тупике. После двух лет, проведенных в Сарзаке, эта женщина исчезла. Она больше нигде не преподавала.

– И нет никакой возможности узнать, куда она переехала?

– К сожалению, нет. Похоже, в тот год она не стала продлевать свой контракт с Министерством образования. Просто взяла да исчезла. И больше о ней никаких сведений нет.

Карим находился в каком-то поселке в окрестностях Сета. Сквозь стекло кабины он видел припаркованные машины, ярко блестевшие в свете фонарей. Слова директрисы не удивили его. Фабьенн Паско исчезла вместе со своей тайной. Со своей трагедией. И со своими демонами.

– А откуда эта женщина приехала в Сарзак?

– Из Гернона, университетского городка в департаменте Изер, близ Гренобля. Там она преподавала всего несколько месяцев. А до этого заведовала маленькой начальной школой в Таверле – деревушке в горах Пельву, неподалеку от Гернона.

– Есть ли в деле какие-нибудь биографические данные?

Директриса начала монотонно читать:

– Фабьенн Паско, родилась в сорок пятом году в Коривье, в долине Изера. В семидесятом году вступила в брак с Сильвеном Эро; в том же году получила первую премию на конкурсе пианистов в Гренобле… Вообще-то, знаете, с такими данными она могла бы преподавать и в высшем учебном…

– Продолжайте, пожалуйста!

– В семьдесят втором году поступила в пединститут. Два года спустя устраивается на работу в начальную школу Таверле, там же, в Изере, где и преподает в течение шести лет. В восьмидесятом году школа закрывается, так как из Таверле провели новую дорогу в соседнюю деревню, где школа была намного больше и дети могли посещать ее даже в зимнее время. Тогда Фабьенн перебирается в Гернон. Ей повезло – это всего в пятидесяти километрах от Таверле. И главное – этот городок славится среди преподавателей как центр интеллектуальной жизни и очень приятное во всех отношениях место.

– Вы сказали, что она вдова; когда умер ее муж?

– Не торопитесь, молодой человек, я как раз подхожу к этому! В восьмидесятом году, будучи в Герноне, Фабьенн носит фамилию своего супруга – значит, в это время у нее все благополучно. Но шесть месяцев спустя, в Сарзаке, она представляется вдовой. Следовательно, муж умер в период их пребывания в Герноне.

– В вашем досье ничего о нем не сказано? Его возраст? Его профессия?

– Лейтенант, это все же Министерство народного образования, а не детективное агентство!

Карим вздохнул.

– Вы правы. Продолжайте.

– Вскоре после приезда в Гернон она написала заявление о переводе. В любое место, лишь бы подальше от этого города. Как странно, правда? Ей сразу же предложили работу в Сарзаке. Ничего удивительного: на наши «чудные» места охотников нет!.. В Сарзаке она вновь взяла себе девичью фамилию. Видимо, решила оборвать все нити, связывающие ее с прошлым.

– Вы еще не рассказали о ее ребенке.

– Да, в самом деле, у нее был ребенок, девочка. Родилась в семьдесят втором году.

– Так и написано?

– Ну… да.

– И какое имя там указано?

– Жюдит Эро. Но в Сарзаке об этом никто не знал.

Каждое слово директрисы подтверждало гипотезу Карима. Он продолжал расспросы:

– Удалось ли вам поговорить с людьми, знавшими ее по Сарзаку?

– Да. Я разыскала бывшую директрису школы Матильду Сарман. Она хорошо помнит Фабьенн. По ее словам, та была довольно странной женщиной. Скрытная, нелюдимая. Очень красивая. И очень сильная физически. Высокая, метр восемьдесят. Широченные плечи. Она часто играла на фортепиано. Играла прекрасно, просто виртуозно. Я повторяю вам то, что услышала от Матильды…

– Фабьенн Паско жила в Сарзаке одна?

– Матильда говорит, что одна. Поселилась в какой-то глуши, километрах в десяти от города…

– И никто не знает, отчего она так внезапно покинула Сарзак?

– Нет, никто.

– И почему за два года до этого так же поспешно уехала из Гернона, тоже неизвестно?

– Нет. Может быть, следует обратиться туда… – Женщина нерешительно помолчала, затем все же осмелилась спросить: – Послушайте, лейтенант… Вы не могли бы объяснить мне, какое отношение имеет это расследование к взлому в моей школе?

– Я объясню позже. Вы сейчас едете домой?

– Я? Да… конечно…

– Захватите с собой все документы, касающиеся Фабьенн Паско, и ждите моего звонка.

– Но… Хорошо, я так и сделаю. Когда примерно вы позвоните?

– Еще сам не знаю. Скоро. И тогда все вам объясню.

Карим повесил трубку и снова изучающе взглянул на машины, припаркованные рядом с кабиной. «Ауди», «БМВ», «мерседесы» – блестящие, современные, скоростные, но, увы, все с противоугонными устройствами! Он посмотрел на часы: уже больше девяти. Пора побеседовать со старым хищником. Лейтенант набрал номер прямого телефона Анри Крозье. Заслышав голос Карима, комиссар взревел:

– Будь ты проклят, сукин сын! ГДЕ ТЫ?

– Я продолжаю расследование.

– Надеюсь, по пути сюда?

– Нет. Мне нужно съездить еще в одно место. В горы.

– В горы?

– Да. В Гернон. Это маленький университетский городок возле Гренобля.

Наступила пауза. Затем Крозье медленно сказал:

– От всей души желаю тебе запастись убедительным объяснением, иначе…

– У меня оно уже есть, комиссар. Мой след ведет в этот город. Я думаю, что разыщу там наших осквернителей.

Крозье молчал. Казалось, апломб Карима лишил его дара речи. Воспользовавшись замешательством шефа, лейтенант пошел в наступление:

– Есть новости о машине?

Комиссар что-то промычал. Карим повысил голос:

– Так есть или нет?

– Мы нашли и машину и владельца.

– Каким образом?

– Разыскали свидетеля на Сто сорок третьем шоссе. Крестьянин. Возвращался ночью домой на своем тракторе. Около двух часов мимо него проехала белая «Лада». Он успел засечь только номер департамента. Мы проверили: машина действительно там зарегистрирована. Когда она проходила техосмотр, у нее были заводские, славянские покрышки. Это НАША машина. Скажем так, я уверен в этом процентов на восемьдесят.

Карим призадумался. Очень уж своевременно подоспела эта информация, даже подозрительно.

– А с чего это вдруг у вас объявился свидетель?

Крозье усмехнулся.

– Потому что в Сарзаке творится черт-те что. Прибыли парни из центральной уголовки, которые скромностью никогда не отличались. Они тут разыгрывают спектакль в духе Карпантра, как будто у нас осквернили не одну могилу, а целое кладбище. – И Крозье злобно выматерился. – Ну и конечно, эти шавки-журналисты тут как тут. В общем, мы по уши в дерьме, парень.

Карим сжал зубы.

– Назовите мне имя владельца и его город, быстро!

– Карим, так с начальством не разговаривают, я тебе…

– Имя, комиссар! Вы еще не поняли, что это МОЕ расследование? Что я один держу в руках все нити этого дела?

Крозье сделал паузу, без сомнения стараясь взять себя в руки. Когда он наконец заговорил, его голос звучал вполне бесстрастно:

– Карим, за всю мою карьеру никто еще не говорил со мной таким тоном, как ты. Так вот, ты сию минуту отчитаешься о «твоем» гребаном расследовании. Иначе я сейчас же объявляю тебя в розыск, сучий ты потрох, и тогда пеняй на себя!

Его интонации ясно говорили, что лучше с ним не препираться. Карим в нескольких словах доложил о результатах своей поездки. Он рассказал историю Фабьенн и Жюдит Эро и о том, как мать дала ребенку вымышленное имя, описал их паническое бегство, несчастный случай на шоссе, стоивший девочке жизни. Крозье выслушал все это и недоверчиво хмыкнул:

– Ну прямо целый роман!

– Смерть – это и есть роман, комиссар.

– Н-да… Но, как бы то ни было, я не вижу связи между твоими россказнями и нашим ночным делом.

– Вот что я скажу вам, комиссар: Фабьенн Эро вовсе не была безумна. Ее преследовали не демоны, а люди, реальные люди. И я думаю, что именно эти люди прошлой ночью побывали в Сарзаке.

– Что?

Карим сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться.

– Я думаю, они хотели что-то проверить. Что-то, что им было уже известно раньше, но вдруг какое-то событие, случившееся в другом месте, пробудило в них сомнение.

– И где же ты собираешься их разыскивать, этих людей? А главное – кто они?

– Понятия не имею. Знаю лишь одно: демоны вернулись, комиссар.

– Ну, теперь уж ты сам бредишь!

– Может быть, но факты налицо: они обокрали школу Жана Жореса и проникли в склеп Жюда Итэро. Прошу вас, комиссар, назовите мне имя осквернителя и город, где он живет. Я хочу знать, не из Гернона ли он. Мне кажется, ключ к этой кошмарной тайне находится именно там.

– Ладно, записывай. Имя: Филипп Серти. Адрес: улица Мориса Блаша, дом семь.

Голос Карима задрожал от нетерпения:

– Город, комиссар! Какой город? Гернон?

Крозье, помолчав, ответил:

– Да, Гернон. Уж не знаю, каким чудом ты до этого додумался, но, черт меня подери, ты и вправду идешь по самому горячему следу.

VII

36

Фотографии немецких спортсменов внезапно ожили. Атлеты с подбритыми висками бежали по довоенному берлинскому стадиону. Стремительные. Могучие. Великолепные. Их бег был неровным, прерывистым, словно мелькание кадров старого фильма на скверной зернистой пленке с пляшущими точками и полосами. Он видел, как мчатся эти люди по гаревой дорожке. Слышал топот их ног и учащенное хриплое дыхание, не совпадавшее с ритмом бега.

Но что-то в этой картине смущало его. Лица спортсменов казались слишком темными, слишком суровыми. Надбровные дуги чрезмерно выдавались вперед. Что же скрывалось в этих темных провалах под густыми бровями? И вдруг, под истерический, громовой рев трибун, атлеты вздымали лица к свету, и Ньеман с ужасом видел пустые орбиты с вырванными глазами. Но это не мешало им ни видеть, ни бежать. Напротив, в глубине окровавленных глазниц что-то зашевелилось, оттуда донеслись какие-то чавкающие звуки, показались странные огоньки…

Ньеман вздрогнул и проснулся в холодном поту. Мерцающий светлый экран включенного компьютера слепил глаза, как лампа на допросе у следователя. Он встряхнулся, спрятал лицо в воротник и украдкой глянул на окружающих: слава богу, кажется, никто не заметил, что он дремал и вместо сладких снов видел кошмар, в котором появились персонажи фотографий, висевших в квартире Софи Кайлуа. То были кадры из фильма, снятого женщиной-режиссером нацистской Германии; он не запомнил ее имя.

Часы показывали двадцать один тридцать. Ньеман проспал всего сорок пять минут. Вернувшись со склада Филиппа Серти, он тотчас отослал свои находки – тетрадь, частицы металла и белую пыль – эксперту Патрику Астье в Гренобль, через Марка Коста, который ждал, когда в больницу доставят труп с ледника.

Затем Ньеман пошел в университетскую библиотеку, чтобы включить в список вокабул – так, на всякий случай – слова «пурпурные реки». Он просмотрел карты в поисках речной системы, возможно носящей это название. Включил компьютер, чтобы порыться в библиотечном каталоге, – вдруг там найдется книга или документ, где упоминается это словосочетание. Но он ничего не обнаружил и внезапно заснул прямо перед экраном. Он не спал уже около сорока часов и просто-напросто отключился, поникнув, точно марионетка с оборванными нитями.

Комиссар окинул взглядом просторный читальный зал. За столами в застекленных кабинках по-прежнему трудилась дюжина полицейских, отыскивающих литературу о зле, о чистоте, о глазах… Двое из них составляли список студентов, регулярно бравших такие подозрительные книги. Еще один потел над чтением диссертации Реми Кайлуа.

Но Ньеман больше не верил в «литературный» след, не верил так же, как, очевидно, и все эти люди, нетерпеливо ожидавшие смены. Два часа назад стало известно, что руководство делом, ввиду крайне незначительных результатов работы группы Ньеман – Барн – Вермон, переходит к уголовной полиции Гренобля.

И в самом деле: расследование не продвинулось ни на шаг, невзирая на мощное подкрепление со стороны. В помощь капитану Вермону для прочесывания горных склонов прибыли триста солдат с Романской военной базы. Их доставили на грузовиках около семи часов вечера, и они тотчас начали обыскивать западный склон Белладонны под руководством Вермона. Кроме этих людей, капитан получил в свое распоряжение еще две роты спецназовцев из Валанса.

Было обследовано больше трехсот гектаров, но поиски ничего не дали – и не дадут, в этом Ньеман был абсолютно уверен. Если бы убийца оставил какие-нибудь улики, их давно бы уже обнаружили. Однако комиссар продолжал поддерживать связь с Вермоном и сам пометил на карте ключевые точки поиска – места обнаружения обоих трупов, университетский городок, склад Серти и все альпийские приюты…

Усилился также дорожный контроль. Вместо восьми кордонов теперь было выставлено двадцать четыре. Все шоссе, национальные и департаментские дороги на огромном пространстве вокруг Гернона были взяты под наблюдение полиции, так же как окрестные города и деревни.

Кипучая «бумажная» деятельность разворачивалась под руководством капитана Барна. Факсы шли сплошным потоком: свидетельства очевидцев, ответы на вопросники, комментарии специалистов… Рассылались запросы на все окрестные лыжные курорты.

Начиная с середины дня полиция непрерывно допрашивала тех, кто в последние недели имел контакты с первой жертвой.

Еще одна бригада вела опрос самых опытных местных альпинистов, особенно тех, кто ходил по Валлернскому леднику. Не обошли вниманием и «туземцев»; они жили не в Герноне, а в высокогорных деревушках на склоне хребта со стороны университетского городка. Помещение жандармерии не пустовало ни минуты.

Работа кипела вовсю, обстановка напоминала боевые действия, однако Ньеман не принимал в них активного участия. Больше чем когда-либо он был уверен, что найдет убийцу, лишь раскрыв мотивы его преступлений. А мотив был, скорее всего, один – месть. Вот только высказывать эту гипотезу не следовало. Ни власти, ни широкая общественность не желали вдаваться в тонкости криминальных дел. Официальная версия звучала так: злодей убивает невинных. А он, Ньеман, пытался теперь доказать, что жертвы тоже были виновны.

Но как продвигаться вслепую? Кайлуа и Серти погибли, унеся тайну с собой. Софи Кайлуа не скажет ни слова, а слежка за ней не дала никаких результатов. Что же до матери Серти и его коллег по больнице, то все они знали обычного, вполне заурядного парня, и только. Матери даже не было известно о существовании склада, хотя он принадлежал ее мужу, Рене Серти.

Так что же делать?

Но в данный момент Ньеман не мог думать ни о чем, кроме одного загадочного обстоятельства. Включив свой телефон, он спросил Барна:

– Есть новости о Жуано?

Юный лейтенант, безупречный полицейский, горевший желанием приобщиться к опыту «мэтра», все еще где-то пропадал.

– Да, – пробасил капитан. – Я послал одного из моих парней в клинику слепых, чтобы узнать, куда Жуано собирался идти после.

– И что же?

Капитан устало сказал:

– Жуано покинул клинику около семнадцати часов. Похоже, он отправился в Аннеси, чтобы увидеться с одним офтальмологом, профессором Гернонского университета, который практикует и в этой клинике.

– Вы ему звонили?

– Да, конечно. И по рабочему номеру, и по домашнему. Ни один не отвечает.

– Адреса у вас есть?

Барн продиктовал только название улицы: врач держал кабинет в том же доме, где и жил.

– Я подскочу туда, – решил Ньеман.

– Но… зачем? Жуано рано или поздно появится и…

– Я чувствую себя ответственным за него.

– Как это?

– Если малыш сделал какую-то глупость, пошел на ненужный риск, то, я уверен, лишь для того, чтобы поразить мое воображение, отличиться передо мной, понимаете?

Жандарм возразил успокаивающим тоном:

– Да вернется ваш Жуано, куда он денется! Знаем мы эту молодежь. Небось забрал себе в голову какую-нибудь чушь и теперь копает в ложном направлении.

– Согласен. Но он может оказаться в опасности, сам того не подозревая.

– В опасности?

Ньеман не ответил. Наступила пауза: Барн как будто пытался осмыслить слова комиссара. Неожиданно он воскликнул:

– Ох, совсем забыл: Жуано еще звонил в больницу. Ему нужны были какие-то справки в архивах.

– В архивах? Что за архивы?

– Да у нас под зданием клинического центра есть огромные подвалы, где хранится вся история нашего края: документы о рождениях, болезнях и смертях здешних обитателей.

Комиссар ощутил неясный страх: значит, этот белокурый мальчик ведет какие-то поиски в одиночку. Значит, он взял след в клинике, и тот повел его сперва к офтальмологу, а затем в архивы центральной больницы. Он спросил напоследок:

– Кто-нибудь видел его там, в больнице?

Барн ответил отрицательно. Ньеман выключил телефон, но тотчас раздался новый звонок. Теперь участникам расследования было уже не до паролей, кодов и прочих предосторожностей, все переговоры велись в открытую. Голос Коста дрожал от волнения:

– Я получил тело, комиссар.

– Это Серти?

– Это он, без всякого сомнения.

Комиссар глубоко вздохнул. Итак, предположения о гибели Филиппа Серти подтвердились. Теперь он мог в официальном порядке послать бригаду для тщательного обыска склада.

Кост продолжал:

– Есть одно важное отличие в характере пыток первой и второй жертвы.

– Какое?

– Во втором случае убийца ампутировал не только глаза, но и кисти рук. Вы не увидели этого, потому что тело находилось в позе зародыша: культи были спрятаны между коленями.

Глаза. Руки. Между этими анатомическими элементами Ньеману чудилась оккультная связь. В том, как убийца изувечил обе жертвы, крылась какая-то дьявольская логика, но полицейский ее пока не улавливал.

– Это все? – спросил он.

– Пока все. Я приступаю к вскрытию.

– Сколько тебе нужно времени?

– Минимум два часа.

– Начни с глазниц и позвони мне, как только обнаружишь что-нибудь интересное. Я уверен, что там найдется знак для нас.

– Комиссар, у меня такое чувство, будто я работаю посланником ада.

Ньеман пересек библиотечный зал. У двери сидел кряжистый полицейский, усердно изучавший диссертацию Реми Кайлуа. Ньеман обогнул ряд и занял место напротив, в одной из застекленных кабинок.

– Ну, как дела?

Офицер поднял голову.

– Тружусь, как видите.

Комиссар с улыбкой кивнул на толстую стопку:

– Ничего нового?

Тот пожал плечами.

– Сплошная Греция, Олимпиады, спортивные состязания и прочие штуки: бег, метание копья, борьба, кулачные бои… Кайлуа пишет о сакральном характере физических испытаний. И еще о связи… нет, общности с высшими силами. По его мнению, высокий результат в соревнованиях рассматривался в те времена как путь к общению с богами… Например, атлет – по-гречески «athlon» – мог, превзойдя самого себя, пробудить силы природы – плодородие земли, ее изобилие. Заметьте, что он частично прав: иногда смотришь на этих бешеных футболистов на поле и веришь, что спорт способен пробудить в человеке сверхъестественные силы.

– Что еще важного ты заметил?

– Кайлуа пишет также, что в античную эпоху атлеты были еще и музыкантами, философами и поэтами. На этом пункте наш тихоня библиотекарь прямо-таки зациклился. Он искренне сожалеет, что прошли времена, когда тело и дух были спаяны воедино, в одном человеческом существе. Вот чем объясняется заглавие «Ностальгия по Олимпии». Ностальгия по эпохе сверхлюдей – и мыслящих и мощных, и духовных и спортивных. Кайлуа противопоставляет тому времени наш век, когда интеллектуалы не в силах поднять пару килограммов, а спортсмены все, как один, безмозглые. Он видит в этом разделении духа и тела знак полного упадка.

Ньеману вспомнились атлеты из его кошмарного сна. Слепые движущиеся изваяния. Софи Кайлуа объяснила, что, по словам ее мужа, берлинские атлеты ставили перед собой задачу возродить пресловутую глубинную связь физического и духовного начал.

Полицейский подумал также о чемпионах университета – профессорских детях, которые, по словам Жуано, добивались наилучших результатов по всем дисциплинам, в том числе и спортивным. Эта сверходаренная молодежь тоже, хотя и на свой манер, пыталась приблизиться к античному идеалу атлета. Когда Ньеман разглядывал в приемной ректора фотографии награжденных студентов, он приметил на их лицах торжествующее выражение молодой, всесокрушающей силы – силы и телесной и духовной, но какой-то особенной, вызывающей тревогу. Он улыбнулся полицейскому, уныло глядевшему на него.

– А ты недурно разбираешься в этой философской мешанине, – заключил он.

– Да что вы, это же темный лес! Хорошо, если половину просек. – И он похлопал себя по носу. – Но у меня есть нюх. Я этих правых издалека чую!

– Ты думаешь, Кайлуа был фашистом?

– Ну, точно не скажу… Тут дела посложнее… Но вот этот миф о суперменах и чистых духом атлетах попахивает знакомыми лозунгами о высшей расе и прочей чуши в этом роде…

Ньеману снова вспомнились кадры фильма о Берлинской Олимпиаде, висящие в квартире Кайлуа. За этими изображениями и спортивными рекордами Гернона скрывалась какая-то тайна. Может, между ними есть связь? Но какая?

– Там нет никаких намеков на реки? – спросил он офицера. – На пурпурные реки?

– Что-что?

Пьер Ньеман поднялся.

– Ничего, это я так.

Полицейский взглянул на высокого человека в синем плаще и громко сказал ему вслед:

– Слушайте, комиссар, ей-богу, поручили бы вы это дело кому-нибудь поумнее меня, например из студентов, а?

– Мне нужно мнение профи. Такое, чтобы оно укладывалось в рамки расследования.

Офицер скептически поморщился.

– Неужели вы думаете, что весь этот словесный понос может что-нибудь дать для нашего расследования?

Ньеман подошел и, взявшись за стекло кабинки, наклонился к полицейскому.

– В нашей профессии играет роль каждая мелочь. Нельзя упускать ни одной случайности, ни одной якобы бесполезной детали. Любое преступление построено как атом, понимаешь? Так что продолжай читать.

И он ушел, оставив своего собеседника в сильном недоумении.

Выйдя на улицу, он заметил посреди кампуса яркие огни телевизионных юпитеров. Прищурившись, он различил среди них тощий силуэт ректора Венсана Люиза, который, стоя на ступеньках главного корпуса, вероятно, лепетал что-то успокаивающее. В толпе телевизионщиков мелькали характерные логотипы региональных и национальных французских компаний, а также студий романской Швейцарии. Журналисты теснились вокруг ректора, засыпая его вопросами и отталкивая друг друга. Процесс пошел: все массмедиа ринулись в Гернон. Сообщение об убийствах неминуемо должно было распространиться по всей Франции, а паника – по всему маленькому городку.

И это было только начало.

37

С дороги Ньеман позвонил Антуану Реймсу:

– Есть новости об англичанине?

– Я сейчас как раз в Отель-Дьё. Он все еще не пришел в сознание. Врачи настроены весьма пессимистично. Посольство Соединенного Королевства натравило на нас целую свору адвокатов. Они явились прямо из Лондона. И журналисты тоже, конечно, на стреме. В общем, представь себе наихудший вариант и помножь его на десять.

Спутниковая связь работала безупречно: Ньеман прекрасно слышал каждое слово Реймса.

Он представил себе директора в Отель-Дьё, на острове Ситэ, и вспомнил самого себя, прежнего, в коридорах парижских больниц, где он допрашивал проституток, пострадавших от кулаков сутенеров и щеголявших кто разбитым носом, кто синяком под глазом. Припомнились ему и окровавленные лица задержанных, которых он сам «разукрашивал» у себя в кабинете, их руки, прикованные наручниками к кровати, и разноцветные огни бордельных вывесок, озаряющие мертвенную белизну жалких каморок.

Вспомнил он и Отель-Дьё, откуда выходил иногда в три часа ночи, измочаленный вконец, и портал собора Нотр-Дам, освещенный ярко, как днем. Пьер Ньеман был воителем по натуре. И воспоминания его всегда сопровождались блеском стали и огнями пожаров, звоном щитов и кличем бойцов. Ему вдруг стало грустно при мысли о странности такого существования, на которое мало кто согласился бы, хотя для него самого оно было единственным смыслом жизни на этой земле.

– Ну, как твое расследование? – спросил Реймс.

Его голос звучал не так агрессивно, как во время предыдущего разговора: видимо, профессиональная солидарность и общее прошлое все-таки возобладали.

– У нас уже два трупа. И ни единой зацепки. Но я продолжаю действовать и, мне кажется, иду верным путем.

Реймс не ответил, но в этом молчании Ньеман почувствовал доверие. Он спросил:

– Ну а что там со мной?

– С тобой?

– Я хочу знать, не затевают ли у нас в конторе какую-нибудь гадость из-за этого моего хулигана?

Реймс злорадно ухмыльнулся.

– Ты имеешь в виду ГИПС?[18] Они слишком долго ждали такого случая. Пускай подождут еще.

– Чего подождут?

– Пока твой ростбиф[19] отдаст концы. Чтобы обвинить тебя в убийстве.

Ньеман прибыл в Аннеси около двадцати трех часов. Он долго ехал по длинным, ярко освещенным улицам, сплошь засаженным деревьями, пышная листва которых мерцала и переливалась в свете фонарей. Чуть ли не на каждом углу стояли, подсвеченные снизу, небольшие скульптуры – каменные беседки, фонтаны, статуи. Издали, с расстояния нескольких сот метров, они выглядели крошечными фигурками из музыкальной шкатулки или детскими игрушками. Казалось, город понаставил на своих площадях и скверах затейливые ларчики из камня, мрамора или плюща, чтобы хранить в них свои сокровища.

Ньеман миновал каналы – бледную копию амстердамских, – текущих к озеру Аннеси, обрамленнному цепочкой сияющих огней. Комиссару даже не верилось, что он отъехал всего на несколько десятков километров от Гернона с его трупами и кровавым убийцей. Наконец он оказался в жилом квартале города. Проспект Вязов. Бульвар Зеленой Долины. Тупик Морских Ветров. В этих названиях аннесийцы воплощали, вероятно, свои мечты о беломраморных дворцах, о былых символах могущества.

Ньеман поставил машину на въезде в тупик, круто спускавшийся вниз. Высокие дома, одновременно и нарядные и мрачные, стояли почти вплотную друг к другу, их разделяли лишь крошечные садики, скрывающиеся за одетыми плющом изгородями. Дом, который искал комиссар, оказался особнячком из тесаного камня с полосатым тентом над дверью. Полицейский дважды нажал на звонок в виде ромба с кнопкой-зрачком посередине. Под звонком была привинчена табличка: «Д-р Эдмон Шернесе. Офтальмология. Хирургия глаза».

Ответа не было. Ньеман взглянул на дверной замок. Он был несложен, а комиссар сегодня уже не раз позволил себе проникать в дом без спросу. Спустя несколько секунд он стоял в коридоре с мраморным полом. Стрелки на стенах указывали путь к приемной; она была слева, но полицейский заметил справа другую дверь, обитую кожей.

Это была смотровая. Повернув ручку, он вошел в длинную комнату, которую вернее было бы назвать верандой: ее потолок и две стены были полностью застеклены. Где-то в углу, в темноте, слышался шум льющейся воды.

Ньеману понадобилось несколько секунд, чтобы разглядеть в дальнем конце помещения человека, склонившегося над раковиной.

– Доктор Шернесе?

Человек обернулся. Ньеман подошел ближе. Первое, что он отметил, были руки врача – смуглые, блестевшие в струях воды, они напоминали старые корни, испещренные коричневыми пятнами и вздутыми синеватыми венами, которые извивались под кожей от основания пальцев до крепких запястий.

– Кто вы?

Низкий голос звучал спокойно. Человек был маленького роста, но мощного сложения. Он выглядел лет на шестьдесят с лишним. Надо лбом, высоким, смуглым и тоже усеянным темными пятнышками, вздымалась волнистая седая шевелюра. Суровый рубленый профиль и крепко сбитое тело делали врача похожим на древний долмен, несокрушимый, загадочный и тем более странный, что одет доктор был в майку и трусы белого цвета.

– Комиссар полиции Пьер Ньеман. Я звонил, но никто не ответил.

– Как же вы вошли?

Ньеман нарисовал в воздухе затейливую арабеску, точно цирковой фокусник:

– Да уж исхитрился.

Врач вежливой улыбкой дал понять, что извиняет непрошеное вторжение полицейского. Он нажал локтем на длинный рычаг крана, чтобы остановить воду, и, воздев мокрые руки, пошел через застекленную комнату к вешалке с полотенцами. На столе в темном конце помещения были разложены коробки с линзами для подбора очков, приборы, инструменты, на стене висели анатомические таблицы и муляжи глазного яблока. Шернесе спокойно заявил:

– Один полицейский уже нанес мне визит сегодня. А вам что угодно?

Ньеман стоял в нескольких метрах от врача. Внезапно полицейский осознал, что только сейчас видит главную характерную черту доктора, выделявшую его среди тысяч других людей. Глаза. У Шернесе они были почти бесцветными: светло-серая радужная оболочка придавала взгляду что-то змеиное. Зрачки походили на два крошечных аквариума; Ньеман ничуть не удивился бы, разглядев в них каких-нибудь хищных морских убийц, покрытых стальной чешуей.

Он ответил:

– Я как раз хотел спросить вас о нем.

Врач снисходительно усмехнулся.

– Оригинально! Значит, теперь у нас одни полицейские разыскивают других?

– В котором часу он приходил?

– Ну… примерно в шесть вечера.

– Так поздно? Вы не помните, какие вопросы он вам задавал?

– Конечно помню. Он расспрашивал о больных из клиники в окрестностях Гернона. Там содержатся дети с нарушениями зрения. Я их регулярно осматриваю и лечу.

– Что конкретно он хотел узнать?

Шернесе открыл шкаф красного дерева, вынул оттуда светлую просторную рубашку и в несколько секунд надел ее.

– Его интересовали корни этих явлений. Я объяснил, что речь идет о наследственных болезнях. Тогда он спросил, можно ли допустить внешнюю причину таких заболеваний, например отравление или неправильное лечение.

– И что вы ответили?

– Что это полный абсурд. Генетические заболевания напрямую связаны с изолированным расположением города и как следствие – с браками между родственниками. При таких браках болезни передаются с кровью и встречаются все чаще и чаще. Такой феномен регулярно наблюдается в закрытых сообществах. Вот пример: округ Сен-Жан в провинции Квебек, коммуны амишей[20] в США. То же самое и в Герноне. Жители этой долины не склонны к бракам на стороне. Так что не вижу оснований искать другие причины.

Не стесняясь гостя, врач стал натягивать темно-синие брюки из дорогой, слегка серебрящейся материи. Шернесе одевался на редкость элегантно. Полицейский продолжал:

– Он задавал вам еще какие-нибудь вопросы?

– Да, о пересадках.

– О пересадках?

Врач неторопливо застегивал рубашку.

– Вот именно. О пересадках глаз. Честно говоря, я так и не понял, зачем ему это нужно.

– А он объяснил вам суть расследования?

– Нет. Но я старался отвечать как можно подробнее. Он хотел знать, есть ли смысл удалять глазные яблоки у одного человека, с тем чтобы, например, пересадить роговицу другому.

Значит, Жуано решил проверить и этот, «хирургический» след!

– Ну и?..

Шернесе покончил с рубашкой и провел тыльной стороной руки под нижней челюстью, словно проверяя, хорошо ли он выбрит. На стеклянной стене веранды плясали тени деревьев.

– Я разъяснил ему, что такие операции бессмысленны. Сегодня очень легко найти роговицу для пересадки, не говоря уж о том, что наукой созданы и синтетические материалы. Что же касается сетчатки, то ее до сих пор не научились сохранять, так что о пересадках и речи быть не может… – Врач усмехнулся. – Знаете, эти истории с торговлей человеческими органами относятся скорее к области народных фантазий.

– Что-нибудь еще он спрашивал?

– Нет. Мои ответы его явно разочаровали.

– Вы советовали ему обратиться еще куда-нибудь? Давали другие адреса?

Шернесе благодушно рассмеялся.

– Черт возьми, я гляжу, вы потеряли своего коллегу?

– Ответьте, доктор. Можете вы сказать, куда он направился после вашей беседы? Он сообщил, куда идет?

– Нет. Понятия не имею. – Его лицо слегка омрачилось. – Я все-таки хотел бы знать, что происходит.

Ньеман вынул из кармана плаща поляроидные снимки трупа Кайлуа и разложил их на столе.

– Смотрите.

Шернесе надел очки, зажег лампочку на кронштейне и принялся изучать фотографии. Поднятые веки. Страшные пустые глазницы.

– О господи! – прошептал он.

Казалось, вид трупа и ужаснул и зачаровал его. Ньеман приметил целый набор блестящих скальпелей в старинной китайской тушечнице на углу стола. Он решил перейти к новой серии вопросов – специалиста-сыщика к специалисту-врачу.

– У нас обнаружены две жертвы в таком состоянии. Как вы думаете, эти увечья мог нанести профессионал?

Шернесе поднял голову. На его лице выступила обильная испарина. После долгого молчания он с трудом выговорил:

– Боже мой… что вы имеете в виду?

– Я говорю об ампутации глазных яблок. Вот снимки глазниц крупным планом. Посмотрите на эти надрезы и скажите, мог ли это сделать врач? Убийца извлек глаза, но очень старался не задеть веки – характерно ли это? Требует ли такая операция солидных познаний в анатомии?

Шернесе опять склонился над снимками.

– Кто мог сотворить такое? Нужно быть поистине чудовищем, чтобы… А где это случилось?

– В окрестностях Гернона. Доктор, ответьте на мой вопрос: как по-вашему, это дело рук профессионала?

Офтальмолог выпрямился.

– Весьма сожалею, но… я не знаю.

– Какова, на ваш взгляд, техника подобной операции?

Врач еще раз пристально вгляделся в фотографии:

– Я думаю, он ввел под веко лезвие и… рассек зрительный нерв и глазодвигательные мышцы, пользуясь упругостью тканей века. А затем… повернул и извлек глаз, действуя лезвием как рычагом, плашмя. Как перевертывают монетку, понимаете?

Ньеман уложил снимки в карман. Врач следил за каждым его движением; казалось, он продолжает видеть страшные картины сквозь ткань плаща. Его рубашка потемнела от пота на груди и под мышками.

– Я хочу задать вам еще один вопрос, – тихо сказал Ньеман. – Только подумайте хорошенько, прежде чем ответить.

Шернесе отошел от стола. Тени качавшихся деревьев метались по всей веранде. Врач знаком попросил комиссара продолжать.

– Что общего вы находите между глазом и рукой человека? Существует ли какое-нибудь сходство между этими частями человеческого тела?

Офтальмолог прошелся по комнате. К нему снова вернулись спокойствие и профессиональная уверенность опытного специалиста.

– Сходство очевидно, – сказал он, подумав. – Глаз и рука суть единственные уникальные части нашего тела.

Ньеман вздрогнул. Еще со времени разговора с Костом он предчувствовал нечто подобное, но не мог ясно сформулировать свои мысли. Настал его черед покрыться испариной.

– Что вы имеете в виду?

– Строение радужной оболочки глаза неповторимо. Она состоит из тысяч фибрильных волокон, образующих единственный в своем роде рисунок у каждого из нас. Это, если хотите, биологический паспорт человека, отражающий уникальное сочетание его генов. По рисунку радужной оболочки можно установить личность так же точно, как и по отпечаткам пальцев. Специалисты называют это биометрической подписью. Лишите человека глаз и кистей рук – и вы уничтожите признаки, свойственные ему одному. И кем станет покойник, лишенный этих признаков? Никем. Безвестным трупом, вот и все. Что от него останется? Душа? А что мы о ней знаем? В некотором смысле это самый ужасный конец, какой может постичь человека. Кучка мертвой плоти в общей могиле…

Блики, играющие на стеклянной перегородке, отражались в бесцветных глазах Шернесе, делая их еще более пустыми и прозрачными. Вся комната казалась теперь одним огромным стеклянным оком. Анатомические таблицы, мужской силуэт на фоне света, тени деревьев – все двигалось, плясало, двоилось, словно в колдовском зеркале.

Комиссара вдруг осенило: он вспомнил о сожженных кислотой пальцах Кайлуа, не оставлявших отпечатков, – потому-то убийца и не отрезал их. К чему – ведь они и так были анонимны!

Значит, он отнимал у своих жертв биологические признаки их личности.

– Я даже считаю, – продолжал врач, – что глаза позволяют идентифицировать человека точнее, чем отпечатки пальцев. Ваши специалисты там, в полиции, должны были бы взять это на вооружение.

– Почему?

Шернесе улыбнулся в полумраке и заговорил с апломбом бывалого лектора:

– Некоторые ученые полагают, что радужная оболочка глаза может поведать нам не только о состоянии здоровья человека, но и обо всей его жизни. Ведь в этих цветных ободках, окружающих зрачки, записан весь наш генезис. Вам не приходилось слышать об иридологах?

Сам не зная отчего, Ньеман внезапно проникся уверенностью, что эти слова пролили совершенно иной свет на расследуемое им дело. Он еще не знал, к чему все это ведет, но был почти уверен, что убийца разделял убеждения Шернесе. Врач тем временем продолжал:

– Эта область науки возникла в конце прошлого века. Один немец, приручавший орлов, констатировал странное явление: когда одна из птиц сломала лапу, у нее в глазу появилось маленькое золотистое пятнышко, словно отпечаток несчастного случая. И такие физические отметины существуют, я лично в этом убежден. Кто знает, может, ваш убийца, вырывая глаза у своей жертвы, хотел тем самым уничтожить следы какого-то события, запечатленного на радужной оболочке.

Ньеман отступил к двери, и тень доктора, удлиняясь, поползла за ним следом. Он задал свой последний вопрос:

– Почему вы не отвечали по телефону сегодня днем?

– Потому что я его отключил, – с улыбкой ответил врач. – Я не консультирую по понедельникам и решил сегодня привести в порядок кабинет.

Он вернулся к шкафу и, достав оттуда пиджак, облачился в него одним широким уверенным взмахом. Костюм благородного синего цвета не стеснял движений и сидел на плотной фигуре врача как влитой. Шернесе, видимо, только теперь понял смысл вопроса Ньемана.

– А вы звонили, чтобы встретиться со мной? Очень сожалею, что заставил вас напрасно потратить время, – я мог бы изложить вам все сказанное и по телефону.

Комиссар чувствовал, что врач лжет: ни о чем он не сожалел, на его смуглом лице явственно читались эгоизм и полнейшее равнодушие к происходящему. Похоже, он уже начисто забыл об окровавленных глазницах Реми Кайлуа.

Ньеман еще раз взглянул на анатомические рисунки; на них плясали тени деревьев, и оттого казалось, что красные жилки, опутавшие страшные белые шары, извиваются, как змеи.

– Нет, я потратил время не напрасно, – прошептал он.

На улице комиссара ждал новый сюрприз. Облокотившись на капот его машины, спиной к фонарю, стоял человек. Он был так же высок, как сам Ньеман, походил на араба и носил длинные косы, пеструю шапочку и остроконечную мефистофельскую бородку.

Опытный полицейский должен с первого взгляда распознавать тех, кто представляет опасность. Этот верзила, несмотря на свою скучающую позу, был явно опасен. Он напомнил Ньеману торговцев наркотой, за которыми ему приходилось гоняться по темным парижским улочкам. Комиссар мог поклясться, что у парня где-то спрятан пистолет. Взявшись за свой «манюрен», Ньеман осторожно двинулся вперед и… не поверил своим глазам: араб радостно улыбнулся.

– Комиссар Ньеман? – спросил он, когда полицейский был уже в нескольких метрах от машины.

И, не дожидаясь ответа, сунул руку за пазуху. Ньеман выхватил револьвер и прицелился:

– Стой, ни с места!

Мефистофель опять улыбнулся, на сей раз насмешливо; в нем чувствовалась такая уверенность в себе, какую Ньеман редко встречал даже у самых отпетых бандитов. Потом негромко сказал:

– Спокойно, комиссар. Меня зовут Карим Абдуф, я лейтенант полиции. Капитан Барн сказал мне, что я смогу застать вас здесь.

Вытащив из-за пазухи руку, араб помахал перед носом Ньемана трехцветным удостоверением. Комиссар нехотя сунул оружие в кобуру, но продолжал настороженно следить за странным парнем. Теперь он разглядел у него в ушах, под косами, множество блестящих сережек.

– Разве ты из бригады Аннеси? – недоверчиво спросил он.

– Нет. Я из Сарзака. Департамент Ло.

– Не слыхал.

Карим спрятал удостоверение.

– Да, нас мало, и мы свято храним нашу тайну.

Ньеман с улыбкой взглянул на наглеца.

– Ну и что же ты за сыщик?

Мефистофель звонко щелкнул по антенне машины.

– Я тот самый сыщик, которого вам не хватает, комиссар.

38

Оба полицейских пили кофе в маленькой придорожной забегаловке на автостраде № 56. Вдали светились огоньки жандармских кордонов, перед которыми тормозили машины.

Ньеман внимательно выслушал торопливый рассказ Абдуфа, сыщика, возникшего неведомо откуда; похоже, его странное расследование напрямую было связано с делом об убийствах в Герноне. Однако история, рассказанная арабом, казалась слишком запутанной. Таинственная женщина, пустившаяся в бега вместе с дочерью, переодетой мальчиком; демоны, возжелавшие уничтожить опасное свидетельство – лицо ребенка; в общем, какое-то нагромождение нелепостей. Тем не менее был в этом бреде один вполне реальный элемент: лейтенант из Сарзака имел неопровержимое доказательство того, что Филипп Серти в ночь с воскресенья на понедельник осквернил могилу на кладбище маленького городка в департаменте Ло.

И эта информация была важнее всего.

Филипп Серти, вполне вероятно, был осквернителем могилы. Конечно, следовало для начала сравнить частицы резины, обнаруженные на кладбище Сарзака, с покрышками его «Лады». Но если они совпадут и подозрения араба подтвердятся, это станет для Ньемана первым конкретным доказательством вины второй жертвы.

Что касается других сведений Карима Абдуфа – этой бредовой истории про мать и дочь, преследуемых демонами, – то комиссар не совсем уразумел, какое отношение они имеют к данному делу. Он спросил у Карима:

– Ну и каковы твои выводы?

Молодой человек нервно вертел в руках кубик сахара.

– Я думаю, демоны проснулись вчерашней ночью, по неизвестной причине. И Серти, приехав в нашу дыру, забрался в школу и в склеп, чтобы проверить нечто, имевшее отношение к бегству той женщины в восемьдесят втором году.

– Значит, один из твоих демонов – Серти?

– Именно.

– Но это же чушь! – возразил Ньеман. – В восемьдесят втором году Филиппу Серти было двенадцать лет. Как ты себе это представляешь: двенадцатилетний пацан до смерти напугал почтенную мать семейства и гоняется за ней по всей Франции?

Карим сердито нахмурился.

– Я и сам знаю – тут что-то не сходится.

Ньеман улыбнулся и заказал еще кофе. Он пока не решил, стоит ли верить всем россказням молодого араба. Да и как поверить детине ростом метр восемьдесят пять, который носит косы на голове, не положенный полицейским «глок» за поясом и разъезжает в явно краденой «ауди»?! Однако версия Карима выглядела ничуть не более фантастической, чем его собственная гипотеза о виновности обоих убитых. А сам парень был явным фанатиком сыска и внушал комиссару все большую симпатию.

В конечном итоге он решил довериться Кариму. Он дал ему ключ от своей «резиденции» в университете, разрешив изучать все материалы дела, и посвятил в скрытую сторону своего расследования.

Понизив голос, комиссар делился с молодым сыщиком своими тайными предположениями о виновности жертв и о намерении убийцы отомстить одному или нескольким людям. Он привел хрупкие доказательства своей гипотезы – шизофрению и жестокость Реми Кайлуа, заброшенный склад и тетрадь Филиппа Серти. Упомянул Ньеман и о «пурпурных реках», хотя признался, что не может понять смысл этих странных слов. И наконец, сообщил, что в настоящий момент ожидает результатов второго вскрытия, надеясь, что труп содержит новое «послание» убийцы. Затем, совсем уж шепотом, он рассказал об Эрике Жуано и о своей тревоге по поводу его необъяснимого отсутствия.

Абдуф задал несколько уточняющих вопросов о лейтенанте; похоже, его очень заинтересовало исчезновение Жуано. Ньеман сказал:

– Я вижу, у тебя есть какие-то соображения.

– Те же, что и у вас, комиссар. Боюсь, у вашего парня возникли серьезные проблемы. Он, видно, что-то нащупал и решил во всем разобраться сам, чтобы выпендриться перед вами. Наверное, он обнаружил что-то действительно важное, но это-то его и сгубило. Дай бог, чтобы я ошибся, но, скорее всего, ваш Жуано выяснил личность убийцы, и это могло стоить ему жизни.

Наступила пауза. Ньеман смотрел в сторону заграждений, где светились полицейские мигалки. Сам себе не признаваясь, он еще с момента пробуждения в библиотеке предчувствовал что-то страшное. Карим продолжал:

– Не сочтите меня циником, комиссар. Я с самого утра попадаю из одного кошмара в другой. И в результате очутился в Герноне, где разгуливает убийца, вырывающий людям глаза. Да еще встретил вас, Пьера Ньемана, знаменитого сыщика, аса французской полиции, который сидит в здешней дыре и понимает в этом деле не больше моего… Так что я уже ничему не удивляюсь. Вот что я вам скажу: эти убийства находятся в прямой связи с моим собственным расследованием, и я готов вместе с вами идти до конца.

Они вышли из кафе уже за полночь.

Моросил мелкий дождь. Несмотря на непогоду, жандармы продолжали досмотр машин, терпеливо ожидавших своей очереди. Кое-кто из водителей высовывался из окна, боязливо поглядывая на блестящие мокрые автоматы полицейских.

Комиссар привычно взглянул на пейджер. Его вызывал Кост. Он тотчас набрал номер врача.

– Что случилось? Ты закончил вскрытие?

– Не совсем, но я хотел бы кое-что показать вам. Приезжайте в больницу.

– А по телефону сказать не можешь?

– Нет. Кроме того, я жду результатов других анализов, они поступят с минуты на минуту. К вашему приезду все будет готово.

Ньеман отключил аппарат.

– Есть новости? – спросил Карим.

– Похоже на то. Нужно увидеться с нашим потрошителем трупов. А у тебя какие планы?

– Я ехал сюда, чтобы допросить Филиппа Серти. Но он мертв. Нужно приступать к следующему этапу.

– А именно?

– Выяснить обстоятельства смерти отца Жюдит Эро. Он скончался здесь, в Герноне, и я могу спорить, что мои демоны приложили к этому руку.

– Думаешь, убийство?

– Не исключено.

Ньеман с сомнением покачал головой.

– Я перерыл архивы всех жандармерий и комиссариатов в регионе за двадцать пять лет и ничего подозрительного не обнаружил. Кроме того, еще раз говорю тебе: Серти в то время был мальчишкой и…

– И все же надо проверить. Я убежден, что между этой смертью и убийством одной или обеих ваших жертв найдется связь.

– С чего ты собираешься начать?

– С кладбища. – Карим усмехнулся. – Видать, посещение кладбищ стало моим хобби. Мне нужно убедиться, что Сильвен Эро похоронен в Герноне. Я связался с Таверле и навел справки о рождении Жюдит Эро, единственной дочери Фабьенн и Сильвена Эро, в семьдесят втором году, здесь, в РУКЦ Гернона. Так что акт о рождении у меня есть. Теперь хорошо бы найти свидетельство о смерти.

Ньеман дал лейтенанту номера своего мобильного телефона и пейджера.

– Для секретных сообщений используй пейджер, – сказал он.

Карим сунул листок в карман и провозгласил, полуиронически-полуназидательно:

– В расследовании преступления каждый факт, каждый свидетель является зеркалом, в котором отражены обстоятельства дела.

– Что ты несешь?

– Когда я учился в школе инспекторов, я слушал одну из ваших лекций, комиссар.

– Ну и что же дальше?

Карим поднял воротник куртки:

– А дальше, если воспользоваться вашим сравнением с зеркалами, наши с вами расследования ложатся вот так…

Он поднял руки и медленно соединил их ладонями.

– Каждое из них отражает другое. А где-то в «мертвой зоне» притаился убийца и ждет нас.

– Как мне с тобой связаться, если что?

– Я сам буду вам звонить. Я просил у начальства мобильник, но в бюджете – девяносто семь города Сарзака такая роскошь не предусмотрена.

Молодой сыщик склонился перед комиссаром в церемонном восточном поклоне и неслышно скользнул в темноту.

Ньеман пошел к своей машине, глядя вслед новенькой «ауди», вихрем сорвавшейся с места и растаявшей в мокром тумане. Он вдруг почувствовал себя измученным и старым, как будто на него разом навалились ночная тьма, прожитые годы и неуверенность в себе. Горло у него сжималось от непонятной черной тоски. И в то же время он теперь ощущал себя куда более сильным – ведь отныне у него был союзник.

И союзник умный, бесстрашный – первый сорт!

39

Кристаллы переливались розовыми, голубыми, зелеными, желтыми искрами. Крошечные разноцветные призмы были похожи на стекляшки в детском калейдоскопе. Ньеман оторвался от микроскопа и спросил Коста:

– Что это?

В голосе врача звучало недоумение:

– Стекло, комиссар. На сей раз убийца подложил стеклянную крошку.

– Куда?

– Опять в глазницы, под веки. Как будто там, на тканях, застыли слезинки.

Разговор происходил в больничном морге. На молодом враче был окровавленный халат. Ньеман впервые видел Коста в этой жесткой белой хламиде: облачение и окружающая обстановка придавали ему какое-то суровое величие. Кост улыбнулся, но его глаза за толстыми стеклами оставались серьезными.

– Вода, лед, стекло. Сходство материалов очевидно, комиссар.

– Я и сам вижу, – пробурчал Ньеман, подходя к накрытому простыней трупу, возвышавшемуся на столе в центре комнаты. – Ну и что это означает? Я хочу сказать, куда направляют нас эти стекляшки? У них есть какие-нибудь особенности?

– Я жду сведений от Астье. Он поехал к себе в лабораторию, чтобы провести всесторонний анализ и выяснить происхождение осколков. Заодно он привезет результат анализа пыли и мусора, которые вы собрали на складе. Что же касается чернил в найденной тетради, тут мне вас обрадовать нечем – самые обычные чернила, ничего особенного. А с цифрами мы пока еще не разобрались. Одно несомненно: это почерк Серти.

Ньеман досадливо взъерошил коротко остриженные волосы. Он совсем забыл о находках на складе. Оба замолчали. Комиссар поднял глаза и вдруг увидел, что Кост сияет, как будто ему удалось наконец решить трудную математическую задачу. Он раздраженно спросил:

– Что с тобой?

– Да ничего. Просто… Вода, лед, стекло… Ведь это все – кристаллы!

– Я тебе уже сказал, что и сам это вижу.

– А все эти кристаллы образуются при разных температурах.

– Не понял!

Кост взволнованно сжал руки.

– Комиссар, строение этих веществ находится в прямой зависимости от температуры. Холод льда. Комнатная температура воды. И сильнейший жар, при котором плавят песок, чтобы получить стекло.

Ньеман гневным жестом отмел это заявление.

– Ну и что с того? Чем это нам поможет?

Кост виновато понурился; к нему вернулась прежняя робость.

– Да я ничего… Просто заметил…

– Лучше расскажи-ка мне о повреждениях тела.

– Если не считать ампутированных кистей рук, поза такая же, как у Кайлуа. Только следы пыток отсутствуют.

– Как! Значит, Серти не пытали?

– Нет. По-видимому, убийца уже знал все, что ему нужно, и сразу приступил к делу. Ампутировал глаза и руки, а потом задушил свою жертву. Но Серти, видимо, прошел через муки ада – ведь убийца сначала изувечил его: отсек обе кисти, вырезал глаза и лишь затем прикончил.

– А как его задушили?

– Точно так же, комиссар. Использовался металлический тросик. Сначала жертву им связали. Как и в первый раз. Следы на конечностях абсолютно идентичны.

– А руки? Как он отрубал руки?

– Трудно сказать. Такое впечатление, что он действовал с помощью тонкой железной струны, вроде той, которой режут масло: обматывал ею запястье жертвы и с нечеловеческой силой затягивал концы. Поверьте, комиссар, это должен быть настоящий колосс. Исключительное явление!

Ньеман задумался. Несмотря на разъяснения врача, проливавшие хоть какой-то свет на это дело, он никак не мог даже смутно представить себе облик убийцы. Что-то мешало комиссару вообразить конкретного человека, скорее ему представлялось некое явление, воплощение грозной силы и разрушительной энергии природы.

– Время преступления установили? – спросил он.

– На это не надейтесь! Если труп находился во льду, точное время назвать невозможно.

Дверь морга с грохотом растворилась, и на пороге возник долговязый человек с иссиня-бледным лицом, приплюснутым носом и светлыми круглыми, совиными глазами. Кост представил комиссару эксперта Патрика Астье. Едва поздоровавшись, химик выложил на стол пакетик со стеклом и возбужденно заговорил:

– Ну вот, я установил состав: это песок из Фонтенбло: сода, свинец, поташ и бура. Судя по пропорциям ингредиентов, можно говорить о его назначении; из такого стекла делали стены и потолки в бассейнах, оранжереях или домах постройки тридцатых годов. Убийца направляет нас к какому-то строению, застекленному подобным образом, и…

Ньеман вскочил и бросился к двери. В мгновенном озарении он вспомнил стеклянный кабинет офтальмолога. Он мысленно клял себя на чем свет стоит. Это не могло быть совпадением: Эдмон Шернесе – вот очередная, третья жертва убийцы!

Марк Кост окликнул полицейского, когда тот уже распахнул дверь:

– Куда вы, комиссар?

Ньеман бросил через плечо:

– Кажется, на сей раз я знаю, в кого метит убийца. Если еще не слишком поздно…

В коридоре Ньемана догнал Астье. Он схватил его за рукав.

– Комиссар, я еще не рассказал вам об анализе пыли.

Ньеман изумленно взглянул на химика сквозь запотевшие очки.

– Что? Какая еще пыль?

– Да та, что вы собрали на складе. Так вот: это раздробленные кости животных.

– Каких животных?

– Скорее всего, крыс. Не сочтите за бред, но, по-моему, ваш парень, Серти, занимался разведением грызунов и…

Новый ужас! Новое безумие!

– Ладно, потом, – выдохнул Ньеман. – Когда вернусь.

Ньеман мчался по шоссе, безжалостно выжимая из машины максимальную скорость – 150 километров в час.

Если доктор Эдмон Шернесе станет следующей жертвой, значит, он – третий виновный.

После Реми Кайлуа.

После Филиппа Серти.

А если Шернесе был в чем-то виновен, то это означало, что он убил юного Эрика Жуано.

Идиот, кретин, недоумок!.. Комиссар кусал губы, чтобы не взвыть от бессильной ярости. Он проклинал себя за слепоту, за промахи, за неумелость, за то, что не поехал сам в клинику для слепых, испугавшись каких-то проклятых собак. Вот когда он упустил свой первый настоящий след! Вот с чего началось его поражение!

Пока он вслепую, наугад продвигался в своем расследовании, изображал лихого альпиниста во льдах и допрашивал старуху Серти, Эрик Жуано отправился в клинику и обнаружил там что-то очень важное. Но юный лейтенант так рвался вперед, что ситуация вышла из-под контроля. Он не сумел трезво оценить всю опасность своего открытия, не остерегся врача и, расспрашивая его, видимо, подошел вплотную к разгадке, грозившей разоблачением Шернесе. И тогда тот устранил парня.

Медленно, мало-помалу, у Ньемана возникала и крепла страшная уверенность, которую он ничем не мог подкрепить, а просто чуял инстинктом бывалого сыщика: Кайлуа, Серти и Шернесе втроем задумали что-то преступное. Они были связаны общей виной.

Виной, караемой смертью.

МЫ ГОСПОДА, И МЫ РАБЫ.

МЫ ВЕЗДЕ, И МЫ НИГДЕ.

МЫ ХОЗЯЕВА ЗЕМЛИ.

МЫ ПОВЕЛИТЕЛИ ПУРПУРНЫХ РЕК.

Возможно ли, чтобы под словом «МЫ» скрывались эти трое? Возможно ли, что Кайлуа, Серти и Шернесе были повелителями пурпурных рек? Что они организовали заговор против всего города и этот заговор послужил мотивом для убийства?!

40

На сей раз входная дверь была приоткрыта. Ньеман вошел и сразу повернул направо, к застекленной веранде. Полумрак. Тишина. На столе – причудливые силуэты оптических приборов. Полицейский вытащил револьвер и, сжав его в руке, обошел кабинет. Никого. Только тени деревьев по-прежнему исполняли свой судорожный танец на прозрачной стене и на полу.

Ньеман направился в жилую половину дома. Заглянул на ходу в приемную, где царил мрак, пересек вестибюль, отделанный мрамором; подставка у входа щетинилась тростями и зонтами с роговыми и костяными ручками. Оттуда он прошел в гостиную с тяжелыми портьерами и массивной мебелью; за ней обнаружилось несколько старомодных спален с монументальными деревянными кроватями. Никаких следов борьбы. Никаких следов бегства. Не выпуская из руки револьвер, Ньеман поднялся на второй этаж и вошел в маленький кабинет, пропахший паркетным воском и сигарным дымом. Там, на потертом коврике, стояли рядком дорогие кожаные чемоданы с позолоченными замками.

Полицейский шагнул вперед. Он всей кожей чувствовал здесь угрозу и смерть. В небольшом круглом окне метались под разъяренным ветром верхушки старых деревьев. Ньеман прикинул, что окно должно находиться как раз над застекленной верандой. Он резко распахнул его и бросил взгляд вниз, на прозрачную крышу.

Кровь застыла у него в жилах. В стеклянных, забрызганных дождем квадратах он увидел отражение тела Шернесе. Раскинутые руки, плотно сжатые ноги – поза распятого. Призрак мученика в зеленоватой стеклянной глубине.

С трудом подавив рвущийся из горла крик, Ньеман еще несколько мгновений созерцал жуткий образ, пытаясь определить, где же на самом деле находится тело. Внезапно он понял и, высунувшись из окна, взглянул наверх. Труп висел прямо над его головой.

Эдмон Шернесе, отданный на волю сырого ветра, был распят на стене, как ужасная статуя над вратами ада.

Комиссар выбежал из кабинета, разыскал лестницу и взлетел по узким деревянным ступенькам на чердак. Там было слуховое оконце, из которого ему удалось выбраться на крышу. И здесь, вцепившись в водосточную трубу, он смог рассмотреть вблизи тело Эдмона Шернесе.

На лице покойника не было глаз. В пустые глазницы хлестал дождь. Широко раскинутые руки заканчивались окровавленными культями. Тело сплошь опутывал блестящий крученый провод, натянутый так туго, что он глубоко впивался в мускулистую смуглую плоть. Ньеман стоял, не чувствуя, как холодные струи секут его по лицу, и подводил итоги.

Реми Кайлуа.

Филипп Серти.

Эдмон Шернесе.

Догадки одна за другой обрушивались на него, как порывы ветра, тут же превращаясь в твердую уверенность. ПЕРВОЕ: убийства совершал не маньяк-гомосексуалист, зациклившийся на внешности своих жертв. ВТОРОЕ: это был не психопат-душегуб, уничтожавший случайных невинных людей в очередном приступе ярости. И наконец, ТРЕТЬЕ: речь шла о холодном, беспощадном монстре, о похитителе самого сокровенного – биологических примет человеческой личности, и его толкал на убийства конкретный мотив – жажда мести.

Ньеман вернулся на чердак. В затихшем мертвом доме слышался только один звук – смятенное биение его сердца. Он знал, что поиски еще не закончены. Этот кошмар должен был получить свое логическое завершение: где-то здесь находилось тело Жуано.

Ибо за несколько часов до того, как быть убитым, Шернесе убил сам.

Ньеман осмотрел каждую комнату, каждый предмет мебели, каждый закуток. Он перевернул вверх дном кухню, гостиную, спальни. Обыскал сад и сторожку под деревьями. И лишь потом обнаружил на первом этаже, под лестницей, дверцу, оклеенную обоями. Он яростно вышиб ее ногой. Погреб.

Он спустился по узкой лесенке, мысленно перебирая подробности недавних событий: если в двадцать три часа он застал врача в трусах и майке, значит, тот как раз завершил свою кровавую операцию – убийство Жуано. Именно потому он и отключал телефон. Именно потому и убирал в кабинете, где, скорее всего, и прикончил лейтенанта с помощью одного из хромированных ножей, стоявших в китайской тушечнице. И именно по этой причине он облачился в новый костюм и сложил чемоданы.

А Ньеман, жалкий слепой глупец, допрашивал палача, только что окончившего свою зловещую работу.

Внизу полицейский увидел металлические стеллажи, где покоились сотни винных бутылок, затянутых паутиной. Темные донышки, красный воск печатей, золотистые этикетки. Сыщик обшарил все углы, бесцеремонно ворочая бочки и сдвигая стеллажи, откуда со звоном падали, разбиваясь вдребезги, бутылки. От луж исходил одуряющий аромат винных паров.

Обливаясь потом, рыча и отплевываясь, Ньеман разыскал наконец что-то вроде люка с железными створками, запертыми на висячий замок. Он сорвал замок, распахнул дверцы.

В глубине ямы покоилось тело Жуано, наполовину погруженное в черную разъедающую жидкость. В луже вокруг трупа плавали зеленые пластиковые бутылки «Дестопа». Кислота уже начала пожирать тело, медленно, но верно превращая в зловонную страшную кашу то, что еще недавно было Эриком Жуано, лейтенантом уголовной полиции города Гренобля. Широко открытые глаза юноши, устремленные прямо на комиссара, блестели в глубине этой жуткой могилы.

Ньеман отшатнулся и взревел, как раненый зверь. Ему казалось, что у него сейчас разорвется грудная клетка.

Сотрясаясь, он извергал рвоту, извергал всю свою боль, ярость, угрызения совести – под звон бутылок, падавших со стеллажей, за которые он в отчаянии цеплялся, чтобы не упасть.

Он не помнил, сколько времени провел в погребе, среди хмельного запаха разлитого вина и едкой кислотной вони. Но в нем медленно и неотвратимо ядовитым приливом поднималось и крепло убеждение, которое не было связано со смертью Жуано, зато совершенно по-новому освещало серию убийств в Герноне.

Марк Кост высказал догадку о родстве трех веществ, ставших приметами трех преступлений. Вода, лед и стекло. Теперь Ньеман понимал, что это и было главное. Главное – это то, КАК находили убитых.

Реми Кайлуа был найден через свое отражение в речной воде.

Филипп Серти – через отражение в ледяной стене.

Эдмон Шернесе – через отражение в стеклянной крыше.

Убийца строил свои жуткие мизансцены так, чтобы СНАЧАЛА было видно отражение тела, а не оно само.

Что же это означало?

Зачем преступник шел на такие трудности и создавал видимость раздвоения жертвы?

Ньеман пока не мог объяснить странных действий убийцы, но он чувствовал связь между этими раздвоениями и похищением глаз и рук, уникальных примет человеческого тела. Он чувствовал, что оба эти деяния совершались во исполнение безжалостного вердикта, вынесенного неведомым судьей: полное разрушение ЛИЧНОСТИ приговоренных.

Так что же совершили эти трое, осужденные стать зыбкими отражениями, утратить все, что отличало их от других людей?

VIII

41

Ухоженное кладбище Гернона не имело ничего общего с кладбищем Сарзака. Беломраморные стелы рядами высились на темно-зеленых лужайках, как маленькие симметричные айсберги. Высокие кресты напоминали любопытных, вставших на цыпочки, чтобы лучше видеть. И только желтые палые листья, усыпавшие изумрудную траву, вносили сюда элемент беспорядка. Карим Абдуф методично и терпеливо обходил аллею за аллеей, читая имена и эпитафии, выгравированные на мраморе, камне или металле.

Он еще не нашел могилу Сильвена Эро.

На ходу он размышлял о своем расследовании и о том, какой нежданный оборот оно приняло за последние часы. Он примчался в этот город, без всяких колебаний угнав по дороге роскошную «ауди», чтобы арестовать осквернителя могил, а в результате с головой окунулся в поиски серийного убийцы. И теперь, когда он прочел и обдумал все материалы, собранные Ньеманом, он пытался убедить себя в том, что проделанная им работа – всего лишь составная часть этого дела. Осквернение склепа и взлом школы в Сарзаке посвятили его в трагическую историю семьи Эро. Но судьба этой семьи была напрямую связана с убийствами в Герноне. А Серти оказался на стыке этих двух, и Карим решил следовать ранее намеченным путем, пока не обнаружит другие точки соприкосновения, другие связи между этими историями.

Но его привлекало главным образом другое – возможность работать рука об руку с Пьером Ньеманом, комиссаром, оказавшим на него такое влияние в школе Канн-Эклюза. Сыщик с теорией зеркальных отражений и атомной структуры преступления! Опытный полицейский, жестокий, яростный, неумолимый. Блестящий детектив, который сделал молниеносную карьеру, опередив многих других, и которого в конечном счете задвинули в угол из-за строптивого нрава и неуправляемых взрывов бешенства. Карим постоянно думал о своем сотрудничестве с Ньеманом. Он гордился тем, что комиссар согласился работать с ним. Прямо не верится, что ему выпала такая удача! Но как же все-таки странно, что именно сегодня, за несколько часов до их встречи, он вспомнил о комиссаре!

Карим осмотрел последнюю аллею, так и не обнаружив могилы Сильвена Эро. Теперь оставалось только одно – зайти в здание, напоминающее часовню, с двумя тоненькими колоннами у входа – крематорий. Несколько быстрых шагов – и лейтенант оказался у дверей. Не упускать ни единой возможности. Перед ним тянулся длинный коридор с нишами, под которыми значились имена и даты. Карим направился в центральный зал, оглядывая по пути десятки одинаковых ниш с дверцами, слегка напоминающих почтовые ящики. Кое-где из углублений торчали увядшие букетики, нарушая мрачное однообразие голых стен.

Карим прошел еще немного вперед. И нашел то, что искал. На табличке под нишей было выгравировано: «Сильвен Эро».

«Родился в феврале 1951. Умер в августе 1980». Карим никак не ожидал, что отца Жюдит кремируют. Это как-то не вязалось с религиозными убеждениями Фабьенн.

Но больше всего его поразило другое. В глубине ниши лежал букет красных роз – свежих, душистых, с капельками росы на лепестках. Карим пощупал их – цветы были срезаны совсем недавно. Их наверняка возложили сегодня. Полицейский круто повернулся и щелкнул пальцами. Значит, игра с преследованием еще далека от финала.

Абдуф вышел с кладбища и зашагал вдоль стены в поисках домика сторожа. Наконец неподалеку от храма он обнаружил мрачную лачугу с тускло освещенным оконцем.

Бесшумно отворив калитку, сыщик вошел в садик, над всем пространством которого была натянута металлическая сетка. В этой огромной вольере раздавалось странное воркование. Это еще что за бред?

Карим сделал несколько шагов; воркование зазвучало громче, теперь ему вторило хлопанье крыльев. Приглядевшись, сыщик увидел стену с нишами, напомнившими ему крематорий. Вот оно что – голуби! Сотни серых голубей, угнездившихся в темно-зеленых ячейках. Полицейский поднялся на три ступеньки и позвонил в дверь. Она почти тотчас отворилась.

– Ты что тут делаешь, сволочь?

Человек на пороге целился в него из помпового ружья.

– Я из полиции, – спокойно объявил Карим. – Разрешите предъявить вам мое удостоверение и…

– Как же, из полиции, ври больше, арабская морда! Если ты сыщик, то я – сам Святой Дух. Стой, не шевелись!

Осторожно пятясь, Карим сошел с крыльца. Оскорбление жгло его: он мог убить и за меньшее.

– Не шевелись, говорят! – взревел сторож, тыча ему ружьем в лицо и брызжа слюной.

Карим медленно отступил еще на несколько шагов. Сторож, дрожа от злобы, тоже спустился вниз. Он потрясал своим оружием, точно удалой крестьянин из второсортного фильма, собравшийся проткнуть вилами вампира. Голуби всполошенно захлопали крыльями у Карима за спиной, как будто почуяли опасность.

– Я тебя насквозь продырявлю, я тебе…

– Не хвались, папаша, ружьишко-то у тебя не заряжено.

Старик злобно хихикнул.

– Не заряжено, говоришь? Как бы не так, черножопый, аккурат сегодня вечером зарядил!

– Может, и зарядил, да только пулю в ствол не вогнал.

Могильщик покосился на ружье, и Карим воспользовался этим мгновением. В два прыжка он очутился рядом со сторожем и оттолкнул блестящий ствол левой рукой, одновременно выхватив правой пистолет из кобуры. Швырнув сторожа в дверной проем, он ударил его кованым каблуком по руке.

Сторож взвыл и выпустил ружье. Когда он поднял голову, в лицо ему смотрел черный зрачок пистолета.

– Слушай внимательно, гад, – прошипел Карим. – Мне нужны сведения. Ты ответишь на мои вопросы, и мы разойдемся по-тихому. А будешь кобениться, я тебе устрою веселую жизнь. Очень веселую. Ну так как?

Сторож кивнул, с ужасом таращась на сыщика. Вся его злоба мгновенно испарилась, а лицо побагровело от страха; Карим часто наблюдал такое, имея дело с преступниками. Он схватил могильщика за горло.

– Сильвен Эро. Август восьмидесятого. Кремирован. Рассказывай!

– Эро? – прохрипел старик. – Ничего не знаю.

Карим притянул его к себе и безжалостно швырнул о стену. Сторож вскрикнул, из затылка на камень брызнула кровь. Голуби в панике заметались по всей вольере. Сыщик вкрадчиво прошептал:

– Сильвен Эро. Его жена – очень высокая брюнетка. Курчавые волосы. Очки. Красотка. Такая же, как и ее дочь. Ну, вспоминай!

Могильщик испуганно закивал.

– Ладно, я вспомнил… Чудные были похороны… Никто не пришел…

– Как, никто?

– Да говорю ж тебе, даже его баба и та не явилась. Оплатила мне все разом, и кремацию и нишу, и больше ее в Герноне в глаза не видели. Ну, я сжег покойника, вот и все… Только один я его и хоронил.

– Отчего он умер?

– От… от несчастного случая… Под машину угодил.

Арабу вспомнились ужасные снимки погибшего на автостраде ребенка. Вот она – жестокость дороги: новый лейтмотив, новый элемент расследования. Карим ослабил хватку. Обезумевшие голуби метались по саду, разбиваясь в кровь о жесткую сетку.

– Мне нужны подробности. Все, что ты знаешь.

– Он… его сбил какой-то шоферюга на департаментском шоссе, на полпути к Белладонне. Он ехал на велике… Спешил на работу… Похоже, водитель нажрался вусмерть…

– Следствие велось?

– Почем я знаю… Все равно так и не выяснили, кто его угробил… Тело нашли на дороге… в лепешку…

Карим не знал, что и думать.

– Ты сказал, он ехал на работу? На какую?

– В деревню… там, в горах. Он был хрустальщик.

– Это еще что?

– Ну, это парни, которые ищут горный хрусталь на вершинах. Говорили, он был большой мастер в своем деле, только слишком уж рисковал…

Карим сменил тему:

– Почему же никто из Гернона не пришел на похороны?

Могильщик растирал шею, горевшую, точно его вынули из петли. Он бросал испуганные взгляды на раненых голубей.

– Да ведь они были приезжие… Вроде из Таверле… Это там, в горах. Кто ж пойдет хоронить чужака! Вот никого и не было.

Карим задал последний вопрос:

– В его нише лежат цветы. Кто их принес?

Сторож затравленно озирался. Одна из раненых птиц замертво упала ему на голову. Он подавил крик и невнятно пробормотал:

– Там всегда лежат цветы…

– Я спрашиваю, кто их приносит? – повторил Карим. – Высокая женщина? Женщина с черной гривой? Сама Фабьенн Эро?

Старик энергично замотал головой.

– Тогда кто?

Сторож колебался, словно боясь произнести слова, готовые вырваться из его слюнявого рта. В воздухе серым снегом порхали птичьи перья. Наконец он прошептал:

– Софи… Софи Кайлуа.

Карима словно громом поразило. Вот она – еще одна нить между двумя делами! Нить – или удавка, захлестнувшая его горло. Придвинувшись вплотную к старику, он хрипло переспросил:

– КТО?

– Ну я ж говорю, – всхлипнул тот. – Жена… жена Реми Кайлуа. Она приходит каждую неделю. А то и чаще… Когда я услыхал по радио про убийство, я хотел сказать жандармам… Ей-богу, хотел… сообщить… Может, это имеет отношение к делу… Я…

Карим отшвырнул сторожа к его птичнику и, распахнув калитку, помчался к машине. Его сердце набатом билось в груди.

42

Карим подъехал к центральному корпусу университета и тотчас приметил полицейского, наблюдавшего за главным входом. Наверняка офицер, следящий за Софи Кайлуа. Как ни в чем не бывало, он свернул за угол здания и вскоре обнаружил другой вход – двойную застекленную дверь под обшарпанным бетонным козырьком, кое-где провалившимся и прикрытым сверху пленкой. Сыщик поставил машину в сотне метров от двери и вытащил взятый у Ньемана план здания, где была помечена квартира Кайлуа – № 34.

Выйдя из машины, он под ливнем добежал до входа и заглянул в мутное стекло. Дверные ручки были скреплены изнутри железной скобой – допотопным противоугонным устройством для мотоциклов. Дождь усилился и громко забарабанил по пленке в ритме «техно». При таком шуме можно было спокойно ломать дверь. Карим отступил и одним ударом кованого ботинка разбил стекло.

Пройдя по узкому коридору, Карим очутился в обширном темном вестибюле. Взглянув в окно, он увидел насквозь промокшего и дрожащего от холода топтуна. Карим пробрался к железной лестнице, взбежал наверх. Аварийные лампочки эвакуации указывали ему путь, так что включать свет было незачем. Он старался ступать мягко, так, чтобы ступени не гремели под его подбитыми железом ботинками.

На девятом этаже, заселенном интернами, царила мертвая тишь. Карим двинулся вперед, ориентируясь по плану корпуса и всматриваясь в имена на карточках рядом со звонками. Под ногами у него шуршали задравшиеся края линолеума.

Даже в это позднее время, в два часа ночи, он ожидал услышать в этом общежитии звуки музыки, радио – словом, хоть какие-то признаки затворнической жизни здешних обитателей. Но нет, он не услышал ничего. Вполне вероятно, что студенты затаились, каждый в своей норке, боясь убийцы, вырезавшего глаза. Карим прошел дальше и наконец увидел дверь, которую искал. Не решившись звонить, он тихонько стукнул в деревянную створку.

Ответа не было.

Он постучал еще раз, все так же негромко. И снова никто не ответил, не шевельнулся внутри, за дверью. Странно: присутствие соглядатая на улице говорило о том, что Софи Кайлуа должна быть дома.

Карим машинально вытащил из кобуры пистолет и начал обследовать замок. Задвижки на двери не было. Сыщик натянул резиновые перчатки и извлек из кармана набор отмычек. Сунув одну из них в скважину, он одновременно чуть приподнимал дверь и толкал ее. Через несколько секунд она отворилась. Карим проскользнул в квартиру беззвучно, как тень. Он прошел по всем комнатам. Никого. Какое-то шестое чувство подсказывало сыщику, что женщина ушла и больше не вернется. Он начал обыскивать квартиру. По стенам он заметил странные фотографии – атлеты с фашистскими мордами, в черных трусах и белых майках; одни бежали по стадиону, другие висели на кольцах, третьи взлетали над брусьями. Карим осмотрел мебель, порылся в ящиках. Ничего. Софи Кайлуа не оставила никакой записки, никаких следов своего бегства, но сыщик нюхом чуял, что дамочка слиняла всерьез и надолго. И все же он никак не мог решиться покинуть эту квартиру. Что-то раздражало его, мешало уйти, но что – он никак не мог понять. Он вертел головой, принюхивался, присматривался, отыскивая ту загадочную песчинку, которая застопорила плавный ход его мыслей.

И наконец нашел.

В квартире сильно пахло клеем. Клеем для обоев, высохшим совсем недавно. Карим пошел вдоль стен, пристально разглядывая их. Может, супруги Кайлуа просто-напросто сменили обои как раз перед трагическим событием? Может, это обыкновенная случайность? Но Карим с ходу отверг эту мысль: в таком деле случайностей не бывает, любая отдельная мелочь имеет отношение к общему кошмару.

Повинуясь внезапному импульсу, он сдвинул мебель и оторвал от стены бумажное полотнище. Ничего. Карим остановился: он превысил свои полномочия, проникнув в частное жилище, у него нет санкции на обыск, а он занимается тем, что разоряет квартиру женщины, которая, вполне вероятно, станет главной подозреваемой. Поколебавшись с минуту, он решительно взялся за следующую полосу. Ничего. Щелкнув пальцами, Карим перешел к другой стене, подцепил третий кусок обоев и, приподняв его, увидел на стене красновато-коричневые буквы.

Это была часть какой-то надписи. Единственное полное слово, которое он смог разобрать, было «ИСТОКАМ». Карим торопливо сорвал соседний кусок обоев. Теперь он видел под разводами клея всю надпись целиком:

Я ПОДНИМУСЬ К ИСТОКАМ ПУРПУРНЫХ РЕК ЖЮДИТ

Почерк был детский, буквы – багровые, как засохшая кровь. Их сперва процарапали по штукатурке чем-то острым, вроде ножа. Убийство Реми Кайлуа. «Пурпурные реки». Жюдит. Нет, он нашел не нить, не зацепку, не отголосок. Отныне оба преступления составляли единое целое.

Внезапно сзади раздался шорох. Карим резко обернулся, выставив вперед свой «глок». Он едва успел заметить тень, мелькнувшую в дверном проеме. Яростно взревев, он бросился вдогонку.

Силуэт уже исчез за поворотом. Топот бегущих шагов мгновенно посеял панику в длинном коридоре; казалось, здешние обитатели только и ждали сигнала тревоги, чтобы подать признаки жизни. Двери приоткрывались, из щелей смотрели испуганные глаза.

Сыщик на бешеной скорости свернул за угол и пустился бежать по новому отрезку коридора. Вдали под ногами призрака уже громыхали ступени лестницы.

Миг спустя Карим тоже несся вниз гигантскими прыжками, хватаясь на бегу за вибрирующие металлические стойки. Он уже почти нагнал незнакомца, их разделял всего один марш. Между железными стойками впереди внизу мелькала спина человека в черном блестящем дождевике. Просунув руку сквозь прутья, Карим попытался схватить беглеца за плечо, но пальцы только царапнули по мокрой клеенке, а рука застряла между перекладинами. Силуэт скрылся из виду. Карим высвободил руку и помчался дальше. Он потерял несколько драгоценных секунд.

Когда он спустился в вестибюль, тот был пуст. Ни души. Ни звука. Карим увидел за окном часового, по-прежнему торчавшего на своем посту. Он рванулся к задней двери, через которую проник в здание. Тоже никого. Плотная стена дождя мешала рассмотреть, что творится снаружи.

Карим выругался, пролез в дверную раму с выбитым стеклом и вгляделся в кампус, еле заметный сквозь мокрую пелену ливня. Ни людей, ни машин, ровно ничего. Только яростные хлопки пленки на козырьке подъезда. Карим опустил пистолет и повернул назад, отчаянно надеясь, что призрак еще не успел покинуть здание.

Внезапно мощный удар отшвырнул сыщика к двери, и на него обрушился ледяной водопад. Карим упал и, растерявшись на миг, выронил пистолет. С трудом встав на четвереньки, он поднял голову и увидел, что его сшибло с ног пластиковое покрытие козырька, не выдержавшее тяжести воды.

Он счел это случайностью.

Но из-за рухнувшего полотнища, край которого остался висеть на козырьке, появилась все та же зловещая тень. Черный блестящий дождевик, плотные облегающие брюки, вязаный альпинистский шлем-маска, а поверх него – шлем мотоциклиста, глянцевито-черный, как головка шмеля. Тень держала в руках «глок» Карима и целилась прямо ему в лицо.

Сыщик открыл рот, но голос отказал ему.

Внезапно призрак нажал на курок; загремели выстрелы, с оглушительным звоном посыпались стекла. Карим скорчился на асфальте, прикрыв голову руками. Его хриплые крики смешивались с грохотом выстрелов, звоном падающих стекол и барабанной дробью дождя.

Машинально он отсчитал количество выпущенных зарядов – шестнадцать – и осторожно приподнял голову; последние осколки еще падали вокруг него наземь. Он едва успел разглядеть руку без перчатки, бросившую оружие и растаявшую во тьме. Это была крепкая белая рука с короткими ногтями, покрытая царапинами и кое-где заклеенная пластырем.

Рука женщины.

Несколько мгновений сыщик пристально разглядывал еще дымившийся ствол пистолета, его рифленую рукоятку. В ушах у него стоял грохот пальбы. Ноздри впитывали едкий запах пороха. Прошло несколько секунд, и тут наконец прибежал, с револьвером на изготовку, полицейский, топтавшийся у главного входа.

Но Карим уже не слышал ни его грозных окликов, ни испуганного оханья. Оглушенный всем случившимся, он тем не менее ясно сознавал, что располагает теперь двумя поразительными фактами.

Первый: женщина-убийца пощадила его.

И второй: она оставила на оружии отпечатки пальцев.

43

– Что вы делали в квартире у Софи Кайлуа? Вы действовали, не имея ордера, вы нарушили самые элементарные законы, мы могли бы вас…

Карим смотрел на лысую макушку и багровое лицо разъяренного капитана Вермона и покорно кивал, пытаясь изобразить на лице раскаяние. Наконец он улучил момент и произнес:

– Я уже все объяснил капитану Барну. Убийства в Герноне имеют отношение к делу, которое я расследую в своем городе, Сарзаке, департамент Ло.

– Подумаешь, какая новость! Это никак не оправдывает ваше незаконное вторжение в жилище важнейшего свидетеля по нашему делу.

– Но я договорился с комиссаром Ньеманом…

– Забудьте о комиссаре Ньемане! Его отстранили от расследования. Теперь этим займутся парни из уголовки Гренобля.

– В самом деле?

– Комиссар Ньеман сам находится под следствием. Сутки назад он изувечил в Парк-де-Пренс, после футбольного матча, английского болельщика-хулигана, и это вызвало грандиозный скандал. Его вызывают в Париж.

Кариму стало ясно, почему Ньеман очутился в этом городе. Видимо, «железный» сыщик решил залечь на дно после того, как проучил хулигана в своем излюбленном стиле. Но лейтенанту не верилось, что Ньеман вернется этой ночью в Париж. Нет, не мог комиссар взять и бросить расследование, чтобы ехать оправдываться перед инспекцией полицейской службы или в Министерстве иностранных дел. Сперва Пьер Ньеман изловит убийцу и раскроет мотивы его злодеяний. И он, Карим, будет рядом с ним. Однако из осторожности он сделал вид, будто поверил жандарму.

– А сыщики из Гренобля уже начали работать?

– Нет еще, – ответил Вермон. – Мы должны ввести их в курс дела.

– Что ж, похоже, Ньеман вам больше не нужен?

– Ошибаетесь! Он, конечно, псих, но по крайней мере прекрасно знает уголовный мир. Как свои пять пальцев. А с ребятами из Гренобля все придется начинать сначала. И к чему это приведет, я вас спрашиваю?

Карим оперся обеими руками на стол и наклонился к капитану.

– Позвоните в полицию Сарзака, комиссару Анри Крозье. Проверьте мою информацию. Законно я действовал или нет, но мое расследование напрямую связано с преступлениями в Герноне. Один из ваших убитых, Филипп Серти, осквернил могилу на кладбище в моем городе прошлой ночью, как раз перед самой своей гибелью.

Вермон скептически поморщился.

– Составьте рапорт. Господи, что же это творится? Жертвы убийства оскверняют кладбища! Неизвестные сыщики лезут из всех дыр! Как будто у нас и без того мало проблем…

– Я…

– Убийца нанес еще один удар!

Карим резко обернулся: в дверях стоял Ньеман. Смертельно бледный, с опустошенным лицом. Молодому арабу вспомнились скорбные мраморные фигуры на мавзолеях, которые он во множестве видел за последние несколько часов.

– Эдмон Шернесе, – продолжал Ньеман. – Офтальмолог из Аннеси. – Он подошел к столу и взглянул на Карима, а затем на Вермона. – Задушен проводом. Вырваны глаза. Отрублены руки. Этой серии нет конца.

Вермон отъехал на своем стуле к стене. Спустя несколько секунд он плаксиво пробормотал:

– Вам же говорили… Вам же все говорили…

– Что? Что мне говорили? – взревел Ньеман.

– Что это серийный убийца. Преступник-безумец. Как в Америке! Вот и надо действовать американскими методами. Вызвать специалистов. Составить психологический портрет… Ну, в общем, я не знаю… Даже мне, провинциальному жандарму, и то ясно…

Ньеман прервал его криком:

– Да, это серия, но это не серийный убийца! И он не безумен. Он мстит. И у него есть логичный, рациональный мотив, объясняющий, почему именно эти люди стали его жертвами. Между этими тремя существует какая-то связь, ставшая причиной их устранения! Вот что нужно выяснить в первую очередь, будь оно все проклято!

Вермон безнадежно развел руками. Карим воспользовался наступившим молчанием.

– Комиссар, позвольте мне…

– Сейчас не время.

Ньеман выпрямился и нервным движением разгладил смятые полы своего плаща. Такое внимание к своей внешности никак не вязалось с суровым замкнутым лицом сыщика. Карим упрямо продолжал:

– Софи Кайлуа сбежала.

Глаза за маленькими очками изумленно вперились в него.

– Как? Но ведь мы поставили там человека…

– Он ничего не видел. И насколько я понимаю, она уже далеко.

Ньеман все еще смотрел на Карима. Смотрел как на редкого, диковинного зверя.

– Это еще что за хреновина? – прошептал он. – Зачем ей-то бежать?

– Потому что вы были правы с самого начала. – Карим обращался к Ньеману, но глядел при этом на Вермона. – Все три жертвы связаны какой-то тайной. И эта тайна – ключ к убийствам. Софи Кайлуа сбежала, потому что ей все известно. И еще потому, что она боится стать следующей жертвой.

– Мать твою!..

Ньеман поправил очки. Несколько секунд он помолчал, размышляя, затем решительно, по-боксерски, вскинул подбородок и жестом приказал Кариму говорить дальше.

– У меня есть новость, комиссар. Я обнаружил в квартире Кайлуа надпись, процарапанную на стене. В ней говорится о «пурпурных реках», и подписана она именем Жюдит. Вы искали связь между жертвами. Так вот, я могу назвать вам то, что связывало по крайней мере двоих из них – Кайлуа и Серти. Их связывала Жюдит. Маленькая девочка с уничтоженным лицом. Серти осквернил ее могилу. А Кайлуа получил послание за ее подписью.

Комиссар направился к двери, бросив на ходу:

– Пошли!

Разгневанный Вермон вскочил на ноги.

– Вот-вот, убирайтесь отсюда оба! Идите шепчитесь в другом месте!

Ньеман вытолкнул Карима в коридор. Из кабинета им вслед несся визгливый голос капитана:

– Ньеман, вы больше не имеете права заниматься расследованием! Вы отстранены, ясно вам? Вы больше ровно ничего не значите. Ни-че-го! Вы теперь ноль, пустое место! Идите, идите, слушайте бред этого авантюриста, этого жулика, этого проходимца… Прекрасная компания, нечего сказать!..

Ньеман ворвался в чей-то пустой кабинет, втащил туда же Карима, включил свет и захлопнул дверь, чтобы не слышать яростных воплей жандарма. Схватив стул, он знаком велел Кариму садиться и коротко сказал:

– Слушаю.

44

Карим отказался сесть и возбужденно заговорил:

– Надпись на стене гласила: «Я поднимусь к истокам пурпурных рек». Буквы процарапаны острым лезвием и обведены кровью. Не дай бог увидеть такое – потом будет сниться в страшных снах до самой смерти. Особенно если принять во внимание подпись – «Жюдит». Наверняка это Жюдит Эро. Имя мертвой девочки, комиссар. Погибшей в восемьдесят втором году!

– Ничего не понимаю.

– Я тоже, – вздохнул Карим. – Но я, кажется, могу представить себе, как развивались события за истекшие выходные. Вот как это было. Сначала убийца прикончил Реми Кайлуа, скорее всего в течение субботнего дня. Изувечив тело, он затаскивает его на скалу. Для чего устроен весь этот цирк, я пока не знаю. Но уже на следующий день он бродит по кампусу и следит за тем, куда ходит и что делает Софи Кайлуа. Сперва та просто сидит дома. Затем выходит, где-то в первой половине дня. Может быть, она идет в горы, на розыски Кайлуа, или еще куда-нибудь. За это время убийца проникает в ее квартиру и оставляет на стене свидетельство своего преступления: «Я поднимусь к истокам пурпурных рек».

– Дальше?

– Позже Софи Кайлуа возвращается домой и обнаруживает надпись. Она тотчас осознает значение этих слов. Ей становится ясно, что прошлое вернулось и что ее муж, скорее всего, убит. В панике, забыв о сохранении тайны, она звонит Филиппу Серти, сообщнику своего мужа.

– Откуда ты все это взял?

Карим глухо ответил:

– Я убежден, что Кайлуа, его жена и Серти были друзьями детства и что они, все трое, совершили когда-то преступление. Преступление, связанное со словами «пурпурные реки» и с семьей Жюдит.

– Карим, я уже говорил тебе: в начале восьмидесятых Кайлуа и Серти были двенадцатилетними мальчишками. Так что умерь свою буйную фантазию.

– Дайте мне закончить. Филипп Серти приезжает к Кайлуа и видит сделанную надпись. «Пурпурные реки» наводят на него ужас, он тоже впадает в панику. Но медлить нельзя: прежде всего нужно скрыть надпись, которая намекает на какую-то тайну; ее никто не должен увидеть. Я абсолютно уверен в одном: несмотря на смерть Кайлуа, несмотря на страх перед убийцей, подписавшимся именем Жюдит, Серти и Софи Кайлуа думают в этот момент лишь об одном – как им замести следы их собственного злодеяния. Санитар привозит рулоны обоев и заклеивает ими процарапанные буквы. Вот почему вся квартира насквозь провоняла клеем.

Глаза Ньемана блеснули. Карим понял, что старый сыщик тоже подметил эту деталь во время своего разговора с женщиной. Лейтенант продолжал:

– В течение всего воскресенья они ждут. Или же предпринимают новые попытки розысков, этого я не знаю. Наконец, к вечеру Софи Кайлуа решается заявить жандармам об исчезновении мужа. И в то же самое время в скалах находят его труп.

– Ну а дальше?

– Той же ночью Серти мчится в Сарзак.

– Зачем?

– Затем, что под убийством Реми Кайлуа стоит подпись Жюдит, а она погибла и похоронена четырнадцать лет назад в Сарзаке. И Серти это известно.

– Ну, это все вилами по воде писано!

– Может быть. Однако прошлой ночью Серти был в нашем городе с сообщником – не исключено, что с Шернесе. Они копались в школьных архивах. Они поехали на кладбище и пробрались в склеп Жюдит… Куда идут первым делом, когда ищут мертвеца? Конечно, на его могилу.

– Продолжай.

– Я не знаю, что именно Серти и тот, второй, нашли в Сарзаке. Не знаю, открывали ли они гроб. Мне не удалось как следует обыскать склеп. Но могу предположить, что эти розыски их не успокоили. Тогда они возвращаются в Гернон, хотя смертельно боятся этого. Вы только представьте себе: по городу рыщет призрак, готовый уничтожить всех, кто причинил ему зло!..

– И чем ты можешь доказать все это?

Карим пропустил вопрос мимо ушей.

– И вот наступает утро понедельника. По возвращении в город Серти попадает в руки призрака. И происходит второе убийство. На сей раз без пыток, без мучений. Ибо призрак уже знает все, что ему нужно. И теперь наступило время мщения. Он включает фуникулер, поднимает тело в горы. Все уже предопределено: ведь он оставил свое «послание» на теле первой жертвы. Теперь нужно оставить следующее на втором трупе. Его уже ничто не остановит. Вы были правы, Ньеман, утверждая, что это месть: и вот бомба взорвалась.

Комиссар сел; ноги не держали его, по лицу струился пот.

– Месть – за что? И кто убийца?

– Жюдит Эро. Или, вернее, кто-то, вообразивший себя ею.

Комиссар молчал, опустив голову. Карим придвинулся к нему:

– Ньеман, я нашел место погребения Сильвена Эро. В крематории на кладбище Гернона. О его смерти ничего особенного сказать не могу. Эро погиб под колесами грузовика. Может, если покопаться хорошенько, мы и обнаружим что-то подозрительное, но вряд ли. Зато на самом кладбище я нашел нечто крайне интересное. В нише с урной лежал свеженький букет цветов. Я навел справки, и знаете, кто носит туда цветы – долгие годы, каждую неделю? Софи Кайлуа!

Ньеман замотал головой, словно пытаясь избавиться от наваждения.

– Ну и что ты напридумывал по этому поводу?

– А то, что ее приводят туда угрызения совести.

Комиссар только пожал плечами. Абдуф выпрямился и заорал:

– Да ведь все сходится, черт подери! Я вовсе не считаю, что Софи Кайлуа действительно в чем-то виновна. Но она была посвящена в тайну своего мужа и держала рот на замке из любви к нему, или из страха, или еще из каких-нибудь соображений. Вот почему она многие годы тайком носит цветы к урне Сильвена Эро, стараясь искупить зло, которое ее дражайший супруг причинил этой семье.

И Карим снова нагнулся к комиссару.

– Ну подумайте, Ньеман! – крикнул он. – Софи узнаёт о том, что обнаружен труп ее мужа. И это убийство за подписью Жюдит свидетельствует о том, что мстит кто-то, связанный с умершей девочкой. Но, несмотря на это, жена убитого еще сегодня возлагает цветы на могилу ее отца. Оба эти убийства не вызывают ненависти в сердце Софи Кайлуа. Они пробуждают ее воспоминания. И угрызения совести. Будь я проклят, Ньеман, если я не прав, но факт налицо: перед тем как испариться, дамочка не забыла воздать последние почести семейству Эро!

Старый сыщик хранил молчание. Его черты заострились, морщины напоминали глубокие трещины. Прошло несколько долгих минут. Наконец Карим встал и хрипло произнес:

– Ньеман, я внимательно прочел ваши материалы. Там есть кое-какие детали, тоже связанные с Жюдит Эро.

Комиссар вздохнул.

– Ну, говори. Уж не знаю, зачем я тебя слушаю, но… выкладывай.

Молодой араб заходил по комнате взад-вперед, как зверь в клетке.

– Судя по вашему досье, убийца должен быть высококлассным альпинистом. Так вот: кем был Сильвен Эро? Хрустальщиком. Он лазил по вершинам, разыскивая горный хрусталь. Он был альпинистом от Бога. Всю свою жизнь он провел среди скал и ледников. Именно там, где обнаружены два первых трупа.

– И там, где проходят сотни других опытных альпинистов. Это все?

– Нет. Есть еще огонь.

– Огонь?

– В первом отчете о вскрытии я обнаружил одну странную подробность, которая не дает мне покоя. На теле Реми Кайлуа были найдены следы ожогов. Кост предположил, что убийца брызгал на раны своей жертвы каким-то горючим составом. Там говорится об аэрозоле типа «Karcher».

– И что же?

– У меня есть другая версия. Убийца мог быть извергателем огня – знаете, из тех, что выдувают бензин изо рта.

– Не понял.

– Конечно, не поняли – ведь вы не знаете одной вещи: Жюдит Эро умела выдувать огонь изо рта. Невероятно, но факт. Я разыскал циркача, который научил девочку этому фокусу за несколько недель до ее смерти. Тогда этот трюк буквально заворожил ее. Она говорила, что хочет научиться ему, чтобы «защитить свою маму».

Ньеман начал массировать себе затылок.

– Господи боже, но ведь Жюдит мертва!

– Есть еще одна зацепка, комиссар. Может, и ненадежная, но она вполне укладывается в общую картину. В том же первом отчете о вскрытии врач написал по поводу удушения: «Совершено с помощью металлического провода, предположительно тормозного тросика или рояльной струны». Серти был задушен таким же образом?

Комиссар кивнул. Карим тотчас продолжил:

– Может, это ничего и не значит, но Фабьенн Эро была пианисткой. Виртуозной пианисткой. Представьте себе на минуту, что все три жертвы были задушены рояльной струной. Нет ли в этом какой-то символической связи? Струна, с годами натянувшаяся до предела…

Пьер Ньеман вскочил на ноги и закричал:

– Чего ты добиваешься, Карим? Кого мы должны искать? Привидение?

Понурившись, как нашаливший мальчишка, Карим запахнул свою кожаную куртку.

– Не знаю.

Ньеман, в свою очередь, прошелся по комнате. Потом спросил:

– Ты думал, это мать?

– Да, конечно, – ответил Карим. – Но это не она. – И он понизил голос. – Я еще не все сказал, комиссар. Самое интересное я приберег на закуску. Когда я был в квартире Кайлуа, туда явился мой призрак. Он застал меня врасплох, я погнался за ним, но он ускользнул.

– ЧТО?!

Карим смущенно ухмыльнулся:

– Позор на мою голову!

– На что он был похож? – торопливо спросил Ньеман.

– На что ОНА была похожа – ибо это была женщина. Я видел ее руки. Я слышал ее дыхание. Никаких сомнений быть не может. Ее рост примерно метр семьдесят. Она показалась мне довольно плотной, но это не мать Жюдит. Та настоящая великанша, метр восемьдесят ростом и сложена как гренадер. Это показали сразу несколько человек.

– Тогда кто же?

– Не знаю. На ней был черный дождевик, маска на лице и мотоциклетный шлем. Вот и все, что я могу сказать.

Ньеман встал.

– Нужно разослать повсюду ориентировки.

Карим схватил его за руку.

– Какие ориентировки? На мотоциклиста в шлеме? – Карим усмехнулся. – Не спешите, комиссар, у меня есть кое-что получше.

И он вынул из кармана целлофановый пакет, где лежал его «глок».

– На нем ее отпечатки.

– Она держала в руках твою пушку?

– Более того, она выпустила всю обойму поверх моей головы. Оригинальный убийца, не правда ли, комиссар? Мстит, как безумная, своим врагам, но не причиняет зла никому другому.

Ньеман пинком распахнул дверь кабинета.

– Поднимись на второй этаж. Парни из уголовки привезли с собой электронный идентификатор отпечатков – самую последнюю модель, напрямую подключенную к МОРФО. Но они не умеют с ним работать. Им там помогает один тип из аналитического отдела, Патрик Астье. С ним должен быть и патологоанатом, Марк Кост, – они оба со мной. Отзови их в сторонку, объясни ситуацию, и они поищут твои отпечатки в базе данных МОРФО.

– А если эти отпечатки там не значатся?

– Тогда ищи мать. Она наш главный свидетель.

– Ньеман, я разыскиваю эту даму уже больше двадцати часов. Она скрывается. И скрывается очень умело.

– Проверь еще раз все сначала. Может, ты что-то упустил?

Карим оскорбленно вскинулся:

– Ничего я не упустил!

– Упустил, друг мой. Ты сам мне это сказал. За могилой девочки в этой твоей глухомани кто-то старательно ухаживает. Кто-то регулярно навещает ее. Кто же? Уж конечно, не Софи Кайлуа. Так вот, сможешь ответить на этот вопрос – найдешь след матери.

– Я уже расспрашивал сторожа. Он никогда никого не видел.

– Значит, она не сама приходит. Может, договорилась с похоронным бюро или еще с кем-нибудь. В общем, ты должен разыскать этого посетителя, Карим. В любом случае тебе нужно вернуться в Сарзак, чтобы вскрыть гроб.

Молодой араб вздрогнул.

– Вскрыть гроб?..

– Мы должны знать, что искали осквернители. Или – что они нашли. А заодно увидишь там, внутри, адрес гробовщика. – И Ньеман зловеще подмигнул Кариму. – Гроб – он ведь как одежка, все лейблы – с внутренней стороны.

У Карима пересохло в горле при мысли о возвращении на кладбище Сарзака. Опять лезть в склеп, да еще ночью… Его затрясло от страха. Но Ньеман повторил непререкаемым тоном:

– Сперва отпечатки. Затем кладбище. У нас есть время до рассвета, чтобы уладить эти два дела. Будем работать вдвоем, Карим. Ты и я, больше никого. А потом вернемся в нашу конюшню и отрапортуем о сделанном.

Лейтенант поднял воротник куртки.

– А вы?

– Я? Мне надо будет «подняться к истокам пурпурных рек», по следам малыша Жуано. К сожалению, ему удалось довольно близко подобраться к истине.

– К сожалению?

Ньеман горестно поморщился.

– Его убил доктор Шернесе, как раз перед тем, как с ним самим разделался – или разделалась – убийца. Я нашел тело Эрика в яме с кислотой, в винном погребе лекаря. Шернесе, Кайлуа и Серти были распоследними вонючими гадами, Карим. Теперь я в этом абсолютно уверен. Скорее всего, Жуано пошел по верному следу, и это стоило ему жизни. Итак, выясни личность убийцы, Карим, а я буду выяснять его мотивы. Выясни, кто скрывается за призраком Жюдит. А я выясню смысл этих слов – «пурпурные реки».

И оба сыщика торопливо зашагали по коридору. Встречные полицейские провожали их взглядами.

45

– Вот и сели, парни! Дело дохлое!

– Да чего вы ноете, все равно у нас нет ни одного отпечатка!..

В маленькой комнатке на втором этаже собравшиеся сыщики уныло пялились на экран компьютера, увенчанный передвижной лупой и соединенный целой кучей проводов со сканером.

Высокий блондин с круглыми совиными глазами, сидя за пультом, отлаживал программы. Карим шепотом спросил, кто это. Патрик Астье, собственной персоной. Рядом стоял Марк Кост, щуплый сутулый брюнет в толстых запотевших очках.

Сыщики гурьбой вываливались из комнаты, обмениваясь на ходу философическими рассуждениями о никчемности этих новых технологий. На Карима они даже не взглянули.

Он подошел к Косту и Астье и представился. С первых же слов все трое поняли, что они «одной крови». Молодые, страстно увлеченные своим делом, они презрели страхи и с головой ушли в это расследование. Когда молодой араб рассказал, что его сюда привело, Астье радостно воскликнул:

– Черт побери! Отпечатки убийцы, всего-навсего? Ничего себе! Давайте-ка введем их в нашу машинку!

Карим удивился:

– А разве она работает?

На бледном лице инженера мелькнула улыбка, напоминающая тоненькую трещину на фарфоре.

– Конечно работает. – И он кивнул в сторону сыщиков, занятых другими делами. – Вот у кого не работает, а у нас все в ажуре.

Быстрыми уверенными движениями Астье открыл один из никелированных чемоданчиков, стоявших в углу. Там лежали наборы для снятия латентных отпечатков и фиксации следов. Инженер достал магнитную кисть, надел резиновые перчатки и погрузил инструмент в контейнер с порошком окиси железа. Тотчас крошечные частички собрались в розовый шарик на кончике магнита.

Астье взял «глок» и провел кистью по рукоятке. Потом заклеил это место прозрачной липкой пленкой. Под пленкой тотчас проявились серебристые следы пальцев.

– Ах, хороши! – восхищенно вздохнул Астье.

Сунув дактилоскопическую карточку в сканер, он уселся перед экраном, отвел в сторону прямоугольную лупу и забарабанил по клавиатуре. Почти сразу же отпечатки появились на экране. Астье прокомментировал:

– Четкость великолепная. Можно классифицировать по двадцати одному параметру.

На отпечатках замигали ярко-красные точки, связанные между собой кривыми линиями; их появление сопровождалось тонким попискиванием аппарата. Астье пробормотал себе под нос:

– Ну-ка, поглядим, что скажет МОРФО.

Карим впервые наблюдал за работой этой системы. Астье коротко пояснил: МОРФО – обширная база данных, содержащая отпечатки преступников из большинства европейских стран. Подключившись к ней, можно было тут же сравнить любые новые отпечатки с уже имеющимися. Компьютер загудел, выполняя заданную операцию.

Наконец он выдал ответ – «не значится». Следы пальцев «призрака» не соответствовали никаким отпечаткам, содержащимся в МОРФО. Карим выпрямился и скорбно вздохнул. Он был заранее готов к тому, что преступница не принадлежит к криминальному миру.

Внезапно у него мелькнула шальная мысль. Джокер! Он вытащил из кармана своей кожаной тужурки карточку с отпечатками пальцев Жюдит Эро, снятыми после автомобильной катастрофы четырнадцать лет назад, и обратился к Астье:

– Ты можешь сканировать и сравнить эти отпечатки?

– Никаких проблем!

Инженер держался так прямо, словно проглотил неоновую лампу. Он бегло взглянул на карточку, призадумался и наконец поднял свои васильковые глаза на Карима.

– Где ты взял эти отпечатки?

– В картотеке дорожного поста. Они принадлежат маленькой девочке, погибшей в аварии в восемьдесят втором году. Но… кто знает… Может, есть сходство…

Ученый прервал его:

– Трудно поверить, что она умерла.

– Как это?

Астье сунул карточку под экран-лупу, и перед ними появились крупные, видные невооруженным глазом бороздки отпечатков.

– Мне даже не требуется вводить их в компьютер – я и так могу тебе сказать, что это такие же отпечатки, какие остались на твоей пушке. Смотри: абсолютно одинаковый рисунок подпальцевых гребешков и завитков вот тут, как раз под гребешками.

Карим застыл. Патрик Астье сдвинул лупу, и теперь оба изображения на экране оказались рядом.

– Да, это отпечатки одного человека, – повторил он. – Только в разном возрасте. На твоей карточке – детские, на пистолете – взрослые.

Карим остолбенело смотрел на изображения и пытался осмыслить эту фантасмагорию.

Жюдит Эро умерла в 1982 году, среди искореженных обломков машины.

Жюдит Эро, облачившись в дождевик и шлем мотоциклиста, только что выпустила всю обойму «глока» поверх его головы.

Жюдит Эро была одновременно мертва и жива.

46

Настало время подключить к делу старых друзей из прошлого. Фабрис Моссе. Сотрудник научного отдела парижской полиции. Виртуозный специалист по отпечаткам, с которым Карим свел знакомство в ходе одного головоломного расследования во времена стажировки в комиссариате XIV округа на авеню Мэн. Настоящий ас, способный распознать близнецов по одним отпечаткам пальцев, он считал, что разработанная им методика столь же надежна, как и генетические анализы.

– Моссе? Это Абдуф. Карим Абдуф.

– Привет, как дела? Все сидишь в своей дыре?

Голос звучал певуче и беззаботно. Голос из прежних ученических лет, единственного светлого пятна среди кошмарной тьмы.

– Все сижу, – проворчал Карим. – А вернее, странствую из одной дыры в другую.

Инженер расхохотался.

– Как крот?

– Да, как крот. Моссе, я хочу подкинуть тебе задачку, с виду безнадежную. А ты мне скажешь свое мнение – конечно, неофициально. И сразу же, о’кей?

– Расследуешь какое-то дельце? Ладно, нет проблем. Я слушаю.

– У меня есть два идентичных отпечатка. Первый принадлежит девочке, умершей четырнадцать лет назад. Второй – взрослой женщине, подозреваемой в преступлении, совершенном сегодня. Что скажешь?

– Ты уверен, что девочка умерла?

– Абсолютно. Я говорил с человеком, который держал руку трупа и прижимал пальцы покойной к подушечке с краской.

– Тогда вот что я скажу: это ошибка в протоколе. Либо ты, либо твои молодцы что-то напутали, снимая отпечатки на месте преступления. Два разных человека не могут иметь одинаковый рисунок пальцев, это невозможно. НЕ-ВОЗ-МОЖ-НО!

– А если это члены одной семьи? Например, близнецы? Я помню твою методику и…

– Только отпечатки однояйцовых близнецов могут иметь сходные черты. Законы генетики бесконечно сложны: существуют тысячи параметров, определяющих конечный рисунок дактилоскопических бороздок. И чтобы эти рисунки совпали, требуется какое-то фантастическое стечение обстоятельств.

– У тебя дома факс есть?

– Я сейчас не дома. Я еще в лаборатории. – Он печально вздохнул. – Никто нас, бедных ученых, не жалеет, не щадит.

– Я могу переслать тебе карточки с отпечатками?

– Присылай, но ничего нового я тебе все равно не сообщу.

Лейтенант молчал. Моссе опять испустил тяжкий вздох.

– Ладно, я иду к факсу. Позвони мне сразу же, как отправишь свое добро.

Карим вышел из комнатки, где он уединился, чтобы позвонить, отправил факсы и, вернувшись обратно, нажал на «повтор» своего телефона. Жандармы бегали взад-вперед, в суматохе никто не обращал на него внимания.

– Да, это впечатляет! – прошептал в трубку Моссе. – Ты точно уверен, что первые отпечатки принадлежат умершей?

Кариму вспомнились черно-белые снимки, сделанные на месте аварии: хрупкое изуродованное тельце девочки в железной мешанине. И лицо старого дорожного служащего, сохранившего карточку с отпечатками.

– Уверен, – ответил он.

– Значит, была какая-то путаница в идентификации трупа при снятии отпечатков. Сам знаешь, такое часто случается и…

– Да пойми же ты! – прервал его Карим. – Мне наплевать на то, что записано в карточке, на имена и фамилии. Главное в другом: рука погибшей девочки идентична руке женщины, державшей оружие сегодня ночью. Вот и все, черт побери! Мне все равно, кто она такая; главное, что это одна и та же рука!

Наступило молчание. Тревожное, долгое. Потом Моссе засмеялся.

– Нет, такое невозможно. Это все, что я могу тебе сказать.

– А я думал, ты у нас гений. Должно же быть какое-то объяснение!

– Какое-то всегда находится. Мы с тобой это хорошо знаем. И я уверен, что ты его найдешь. Позвони мне, когда дело прояснится. Я люблю истории с хорошим концом. И с рациональным объяснением.

Карим пообещал и выключил телефон. Шестеренки у него в голове со скрипом вращались впустую.

Выйдя в коридор, он снова увидел Марка Коста и Патрика Астье. Судебный врач нес кожаный саквояж, вид у него был крайне мрачный.

– Еду в больницу Аннеси, – объявил он, бросив недоверчивый взгляд на своего коллегу. – Мы… нам только что сообщили, что там уже два тела, будь оно все проклято! И еще тот мальчик, сыщик Эрик Жуано… его тоже… Нет, это не расследование, это какой-то кровавый покер!

– Я уже в курсе. Сколько времени тебе понадобится?

– Ну… минимум до рассвета. Там уже работает один врач. Дело-то набирает обороты.

Карим изучал заостренные черты своего собеседника, одновременно и юношеские и стертые. Доктор явно боялся, но Абдуф чувствовал, что в его присутствии тот чувствует себя спокойнее.

– Кост, мне тут пришла в голову одна штука… Вот что я хочу тебя спросить: в своем первом отчете ты написал, что жертва была удушена каким-то тонким проводом – либо тормозным тросиком, либо рояльной струной. Как по-твоему, Серти удушили таким же?

– Да, наверняка. Тот же рисунок плетения и та же толщина.

– Если это рояльная струна, ты мог бы определить ноту?

– Ноту?

– Да, музыкальную ноту. Можешь ли ты по диаметру струны точно определить, какой ноте и октаве она соответствует?

Кост нерешительно улыбнулся.

– Я понял, что ты имеешь в виду. Диаметр-то мне известен. Ты хочешь, чтобы я…

– Ты или твой ассистент, не важно, но этот вопрос меня очень интересует.

– У тебя появилась версия?

– Еще не знаю.

Патологоанатом задумчиво вертел в руках очки:

– Как с тобой связаться? У тебя есть мобильник?

– Нет.

– Теперь есть!

С этими словами Астье сунул Кариму в руку свой мобильный телефон, крошечный черный хромированный аппаратик. Араб недоуменно взглянул на него. Инженер улыбнулся:

– У меня их два. Думаю, в ближайшие часы он тебе пригодится.

Они обменялись номерами, и Марк Кост ушел. Карим обратился к Астье:

– А ты чем будешь заниматься?

Тот развел руками.

– Не знаю. Пока мне нечего положить на зуб моей машинке.

Карим тут же попросил инженера помочь ему в расследовании и на первый случай выполнить два поручения.

– Целых два? – с восторгом переспросил Астье. – С великим удовольствием!

– Первое: нужно просмотреть архивы гернонского РУКЦ, а именно – свидетельства о рождении.

– Что нужно искать?

– Двадцать третьего мая семьдесят второго года там родилась Жюдит Эро. Проверь, не было ли у нее брата или сестры-близнеца.

– Это малышка, чьи отпечатки ты нам показал?

Карим кивнул.

Астье задал новый вопрос:

– Ты думаешь, у нее был близнец с такими же отпечатками?

Сыщик смущенно улыбнулся.

– Я знаю, это не лезет ни в какие ворота. Но все-таки проверь.

– А второе?

– Отец Жюдит погиб в дорожной катастрофе.

– Как, и он тоже?!

– Да, и он тоже. Но с той разницей, что он ехал на велосипеде и столкнулся с машиной. В августе восьмидесятого года. Его звали Сильвен Эро. Пошуруй-ка в здешних архивах; я уверен, что ты найдешь это дело.

– А что тебя интересует?

– Обстоятельства его гибели. Парня сбил грузовик, который бесследно испарился. Проверь каждую деталь. Может, там есть что-нибудь подозрительное.

– Типа имитации несчастного случая?

– Примерно так.

И Карим направился к двери. Астье задержал его:

– А ты сам куда?

Лейтенант залихватски махнул рукой назад, за спину, и усмехнулся, пытаясь скрыть ужас перед тем, что ему предстояло.

– Я? Я возвращаюсь назад, на линию старта.

IX

47

Клиника для слепых стояла у подножия горного массива Сет-Ло. Это было большое светлое здание – полная противоположность угрюмым гернонским домишкам, – стены которого блестели под струями ливня. Ньеман направился к входу.

Три часа ночи, нигде ни одного огонька. Комиссар позвонил в дверь, продолжая оглядывать длинные, спускающиеся вниз по склону лужайки вокруг здания. Они были обнесены тонкой проволокой, натянутой на низенькие столбики, с укрепленными на них фотоэлементами. Вряд ли столь хлипкое заграждение могло остановить воров – скорее всего, это была мера предосторожности, чтобы слепые не слишком удалялись от своего «гнезда».

Ньеман позвонил еще раз.

Наконец ему отворил заспанный сторож; он выслушал объяснения комиссара, не поднимая глаз, а может быть, и не видя его, но все же впустил гостя в просторную приемную и отправился будить директора.

Комиссар терпеливо ждал. Лампы в комнате не горели, сюда падал лишь свет из вестибюля. Четыре белые бетонные стены, голый, тоже белый, пол. В дальнем конце помещения двойная лестница с перилами натурального светлого дерева уходила куда-то наверх, наискось, точно пирамида. Потолок был затянут белым полотном. Сквозь широкие герметичные окна виднелись горные хребты. Все вместе смахивало на чистенький и веселенький современный санаторий, построенный архитекторами с изменчивым воображением.

Ньеман и здесь заметил развешанные повсюду фотоэлементы: незрячие передвигались в ограниченном пространстве. По стенам шла легкая рябь – отблески бесчисленных дождевых струй, стекавших по оконным стеклам. Пахло мастикой и цементом; этому сыроватому помещению явно недоставало тепла.

Комиссар сделал несколько шагов. Его заинтриговала одна деталь: часть комнаты была заставлена мольбертами с загадочными эскизами, похожими издали на математические уравнения. Вблизи они оказались примитивными изображениями людей с искаженными лицами. Ньеман удивился: студия рисунка в клинике для слепых детей! Но главное – он теперь чувствовал себя гораздо спокойнее оттого, что так и не обнаружил никаких признаков животных. Неужели здесь, в клинике для незрячих, не держат собак?

Внезапно мраморный пол зазвенел под чьими-то тяжелыми шагами. Полицейскому стало ясно, почему в здании нет коврового покрытия: это гулкое помещение позволяло слепым ориентироваться по звукам. Обернувшись, он увидел перед собой могучего человека с румяным лицом, обрамленным седой бородой. Настоящий патриарх. С первого же взгляда комиссар проникся к нему симпатией; было видно, что этому человеку можно доверять.

– Я доктор Шампла, директор этой клиники, – басовито объявил гигант. – Какого черта вам нужно от меня среди ночи?

Полицейский вынул свое трехцветное удостоверение:

– Старший комиссар Пьер Ньеман. Я пришел поговорить с вами об убийствах в Герноне.

– Что, опять?..

– Да, опять. Я как раз хотел расспросить вас о визите нашего лейтенанта Эрика Жуано. Мне думается, вы сообщили ему нечто очень существенное для нашего расследования.

Казалось, Шампла раздосадован этими словами. На его снежно-белой шевелюре играли отблески дождя за окном. Несколько мгновений он созерцал оружие и наручники на поясе комиссара, затем поднял глаза.

– Господи… да я только ответил на его вопросы, вот и все.

– Ваши ответы привели его к Эдмону Шернесе.

– Да, конечно. И что же?

– А то, что оба мертвы.

– Мертвы? Как – мертвы? Это невозможно! Это…

– Простите, но у меня мало времени и я не могу вам все объяснить… Я прошу вас в точности повторить мне ваш разговор. Вы могли, сами того не зная, сообщить ему какие-то крайне важные сведения.

– Да что же такого я мог…

Доктор вдруг замолчал и резким движением потер руки, словно вдруг озяб или испугался.

– Ну вот что… Первым делом мне нужно окончательно проснуться, верно?

– Думаю, да.

– Хотите кофе?

Ньеман согласился и зашагал следом за патриархом по коридору с высокими, под самый потолок, окнами. Темноту, пронизанную отсветами ливня, то и дело разрезали вспышки молний.

Комиссару чудилось, будто он идет по тропическому лесу, опутанному фосфоресцирующими лианами. На стенах коридора тоже были развешаны картины, на сей раз пейзажи. Хаотического вида горы. Реки, нарисованные пастелью. Гигантские чудовища с длинными чешуйчатыми телами – порождения доисторической эпохи, когда человек казался пигмеем в сравнении с другими обитателями земли.

– Я думал, ваш центр занимается только слепыми детьми, – сказал Ньеман.

Директор остановился.

– Не только. У нас лечат все виды глазных заболеваний.

– Например?

– Пигментарный ретинит. Невосприимчивость к цвету…

И он простер мощную руку к одному из рисунков.

– Странно, не правда ли? В отличие от нас с вами, эти дети не видят реального мира, не видят даже собственных рисунков. Истина – их истина – воплощается не в реальном пейзаже и не в том, что изображено на бумаге. Она – в их сознании. Только они сами представляют, что хотели выразить, а мы можем только угадывать их замысел по этим наброскам, с помощью нашего обычного зрения. Это впечатляет, не правда ли?

Ньеман ответил неопределенным жестом. Он не мог отвести глаз от этих странных изображений. Смутные, расплывчатые контуры. Преувеличенно яркие, агрессивные краски. Словно поле битвы между линиями и цветами, и, однако, от всего этого веяло какой-то мягкой печальной меланхолией старинных детских считалок.

Директор дружески хлопнул его по спине.

– Пошли, пошли! Глотнете кофе и взбодритесь. А то вы явно не в своей тарелке.

Они вошли в просторную кухню, где все – и шкафы и посуда – было сделано из нержавейки. Блестящие стены чем-то напомнили Ньеману морг.

Директор уже наливал в две кружки кофе из сверкающей кофеварки, где постоянно грелась вода. Протянув одну из них полицейскому, он сел за металлический стол. И снова Ньеману вспомнился морг, вскрытые трупы, лица Кайлуа и Серти с пустыми черными глазницами, смотревшими в небытие.

В голосе Шампла сквозило сомнение.

– И все же никак не могу поверить в то, что вы сказали… Неужели они оба умерли? Но отчего?..

Ньеман ответил вопросом на вопрос:

– Так что же вы сказали Жуано?

Врач пожал плечами, взбалтывая кофе в кружке.

– Он расспрашивал о болезнях, которые мы здесь лечим. Я объяснил ему, что чаще всего мы имеем дело с наследственными заболеваниями и что большинство наших пациентов родом из Гернона.

– Он задавал более конкретные вопросы?

– Да. Он хотел знать происхождение таких болезней. И я вкратце изложил ему теорию рецессивных генов.

– Я вас слушаю.

Директор вздохнул и начал, впрочем, без всякого раздражения:

– Это очень просто. Некоторые гены являются носителями определенных болезней. Это так называемые дефективные гены, врожденные изъяны системы, которые есть у всех нас, но которых, к счастью, недостаточно, чтобы вызвать болезнь. Однако если оба родителя являются носителями одного и того же дефективного гена, болезнь может с большой вероятностью проявиться у их детей. Вот почему считается, что кровное родство супругов ухудшает состав крови их потомства…

Шернесе говорил то же самое. Ньеман спросил:

– Значит, наследственные болезни в Герноне связаны с браками между родственниками?

– Вне всякого сомнения. Из этого города к нам поступает множество детей, которые лечатся здесь в стационаре или амбулаторно. Особенно часто мы имеем дело с детьми из семей преподавателей или научных сотрудников тамошнего университета, которые составляют элиту Гернона и, следовательно, живут крайне обособленно от других.

– Пожалуйста, поподробнее, если можно.

Шампла скрестил руки на груди и вдохновенно продолжил свою речь:

– В Гернонском университете существует одна давняя традиция. Это учебное заведение основано, если не ошибаюсь, еще в восемнадцатом веке, совместно французами и швейцарцами. В старину университет размещался в зданиях госпиталя… Короче говоря, в течение вот уже трех столетий профессора, преподаватели и научные сотрудники кампуса живут обособленно и заключают браки только в своей среде. Их потомство отличается высочайшими интеллектуальными способностями, но к настоящему моменту значительно ослаблено, истощено генетически. Гернон, как и все города, затерянные среди гор, и без того отгорожен от внешнего мира. А университет вдобавок создал свой замкнутый мирок внутри изолированного города, вы понимаете? Настоящий микрокосм.

– И этой обособленности достаточно, чтобы спровоцировать такой взрыв генетических заболеваний?

– Думаю, да.

Ньеман пока не понимал, каким образом эта информация укладывается в его расследование.

– Что еще вы сообщили Жуано?

Шампла искоса взглянул на комиссара и произнес все тем же торжественным тоном:

– Я рассказал ему об одном интересном и очень странном факте. В последнем поколении этих семей с истощенной кровью начали рождаться совершенно другие дети. Дети, обладающие не только блестящим интеллектом, но и совершенно необъяснимой физической мощью. Большинство из них побеждает во всех спортивных соревнованиях и легко, словно играючи, достигает во всем самых выдающихся успехов.

Ньеману вспомнились фотографии в приемной ректора: юные улыбающиеся чемпионы, завоевавшие все кубки, все медали. А еще он припомнил снимки Олимпийских игр в Берлине и толстенную диссертацию Кайлуа, пронизанную ностальгией по духу Олимпии. Возможно ли, чтобы эти элементы отражали какую-то специфическую истину?!

И он задал намеренно наивный вопрос:

– Но ведь все эти дети скорее должны были бы рождаться больными, не так ли?

– Ну, это не столь уж обязательно, однако, логически рассуждая, они должны были отличаться ослабленной конституцией и наследственными изъянами здоровья. Мы же наблюдаем как раз обратное! Это выглядит так, словно наши юные гении неожиданно сосредоточили в себе все физические достоинства окружающего населения, оставив другим свои генетические пороки. – И Шампла озадаченно взглянул на Ньемана. – Что ж вы не пьете кофе?

Комиссар вспомнил о кружке, которую сжимал в руке. Он отпил глоток обжигающей жидкости и даже не почувствовал вкуса. Все его мысли, все ощущения были нацелены лишь на одно: увидеть хоть какой-то, пусть самый слабый, проблеск истины. Он спросил:

– Вы, наверное, подробно изучали этот феномен?

– Примерно два года назад я собрал кое-какие данные. Я проверил, все ли чемпионы родились в семьях этого так называемого братства. Навел справки в архивах мэрии… И все подтвердилось: это было потомство университетских семей.

Затем я тщательно изучил генеалогическое древо каждого из них, ознакомился с медицинскими картами родильного отделения. Более того, я просмотрел медицинские карты их родителей, бабушек и дедушек, но так и не обнаружил никаких существенных особенностей. Напротив, некоторые из их предков оказались носителями наследственных болезней, как и в других семьях, где у меня были пациенты… В общем, все это очень странно.

Ньеман жадно впитывал каждое слово доктора; какое-то смутное предчувствие нашептывало ему, что эти сведения помогут ему вплотную подойти к сути расследования.

Шампла встал и начал расхаживать по кухне; холодный металлический пол прогибался под его ногами. Он продолжал:

– Я также опросил врачей-акушеров из РУКЦ и тут-то узнал еще один крайне удивительный факт. В течение последних пятидесяти лет в деревенских семьях, живущих высоко в горах, наблюдается ненормально высокий уровень младенческой смертности. Причем смерть чаще всего наступает внезапно и сразу же после рождения. А ведь эти дети традиционно считались очень крепкими и жизнеспособными. Перед нами какая-то загадочная инверсия, вы понимаете? Слабенькие дети из университетских семей вдруг, как по волшебству, становятся здоровяками, тогда как потомство в крестьянских семьях истощается и вымирает…

Тогда я стал изучать медицинские карты внезапно скончавшихся детей пастухов и хрустальщиков. И снова не обнаружил ничего особенного. Я обсуждал этот вопрос с персоналом больницы, с научными работниками РУКЦ, но никто не смог внятно объяснить это явление. Так что я в конце концов отчаялся и забросил это дело, хотя у меня и осталось какое-то тягостное чувство. Как бы вам объяснить… Получается так, будто университетские дети высосали всю жизненную энергию из своих маленьких соседей по роддому.

– Господи, это еще что за чудеса?

Шампла тотчас пошел на попятную, устыдившись столь ненаучного объяснения:

– Ладно, забудьте мои слова, это все мистика!

Возможно, это была и мистика, но Ньеман проникся твердой уверенностью, что тайна рождения сверходаренных детей не простая случайность. Она одно из звеньев этого кошмара.

Он хрипло спросил:

– Это все?

Доктор медлил с ответом. Комиссар повторил, уже громче:

– Так это все или нет?

Шампла вздрогнул.

– Нет, не все. Есть еще кое-что. Нынче летом эта история неожиданным образом получила развитие – может, здесь и нет ничего странного, но, с другой стороны, кое-что настораживает. В июле в гернонском РУКЦ затеяли капитальный ремонт и по этому случаю решили ввести в компьютер все имеющиеся архивные материалы.

Специалисты спустились в больничные подвалы, набитые штабелями пыльных папок, чтобы спланировать предстоящую работу. Заодно они осмотрели и другие подземные помещения, а именно те древние погреба, где хранилась вся документация старого университета, в частности библиотечные архивы до семидесятых годов.

Ньеман затаил дыхание. Шампла продолжал:

– И вот тут эксперты сделали любопытное открытие. Они наткнулись на листки новорожденных за последние пятьдесят лет; это первые страницы медицинских карт, которые ведутся в родильном отделении. Однако там почему-то лежали только эти самые листки, как будто… как будто остальное было похищено.

– Где были найдены эти документы? Где именно?

Шампла снова прошелся по кухне. Он пытался сохранять спокойствие, но в его голосе явственно звучала тревога:

– Вот это-то и было самое странное… Все листки новорожденных находились в личных папках одного человека, работника университетской библиотеки.

Ньеман почувствовал, как кровь бросилась ему в голову.

– Его имя?

Шампла боязливо взглянул на комиссара. Его губы дрожали.

– Кайлуа. Этьен Кайлуа.

– Отец Реми?

– Да.

Полицейский вскочил на ноги.

– И вы молчали?! Молчали, зная, чье тело нашли вчера в Герноне?

Директор оскорбленно вскинулся.

– Мне не нравится ваш тон, комиссар! Прошу не путать меня с вашими… подозреваемыми. Кроме того, я рассказывал вам о мелком административном происшествии, о сущем пустяке. Какое отношение оно может иметь к убийствам в Герноне?

– Ну, это уж мне решать какое.

– Пусть будет так. Но я ведь сообщил все это вашему лейтенанту. Так что успокойтесь. Вдобавок я не открыл вам никакой тайны. В городе эта история известна всем и каждому. О ней даже писали в местных газетах.

В эту минуту Ньеман не хотел бы увидеть себя в зеркале. Он знал, что его лицо искажено такой свирепой напряженной гримасой, что его родная мать не узнала бы. Полицейский вытер рукавом мокрый лоб, помолчал и сказал чуть спокойнее:

– Извините меня. В этом деле черт ногу сломит. Убийца нанес уже три смертельных удара и, скорее всего, не остановится на этом. Так что здесь важна каждая мелочь. А где же теперь хранятся эти старые листки?

Директор слегка расслабился.

– Их вернули на место, в архивы больницы. Пока компьютерщики еще не закончили свою работу, все бумаги хранятся внизу в полном объеме.

– И конечно, среди них имеются листки ваших маленьких гениев, так ведь?

– Не их непосредственно – документы относятся к более раннему периоду, до семидесятых годов. Но некоторые из листков содержат сведения об их родителях или о родителях родителей. Вот это-то меня и смутило. Я ведь уже изучал эти листки во время своего расследования. Так вот, все они были на месте, вы понимаете?

– Значит, Кайлуа просто стащил дубликаты?

Шампла снова заходил по кухне. Вся эта загадочная история привела его в нервное возбуждение.

– Да, дубликаты… или оригиналы. Вполне возможно, что Кайлуа подменил настоящие карточки новорожденных фальшивыми. А оригиналы спрятал в собственные папки, где их и обнаружили.

– Мне никто и словом не обмолвился об этом деле. Разве по нему не велось следствия?

– Нет. Это расценили как анекдот. Чисто административный казус. Кроме того, сам виновник происшествия, Этьен Кайлуа, к тому времени был уже три года как мертв. Так что в конечном счете эта история заинтересовала всерьез одного меня.

– Вот именно. И вам не захотелось просмотреть эти новые карты? И сравнить их с теми, что содержались в официальных досье?

Шампла принужденно улыбнулся.

– Да… конечно. Но я был слишком занят. Вы, наверное, даже не представляете, о какой категории документов идет речь. Это колонки цифр, фотокопированные на отдельных листочках, – данные о весе, росте и группе крови новорожденного… Впрочем, вся эта информация на следующий же день заносится в личную карту ребенка. А эти листочки – только первое звено в досье младенца.

Ньеман подумал о Жуано: ведь тот собирался изучить архивы больницы. Эти карты, при всей их внешней безобидности, теперь интересовали комиссара больше всего остального. Он резко сменил тему:

– Но какое отношение имеет к этому Шернесе? Почему Жуано, выйдя от вас, поехал прямо к нему?

Директор опять смутился.

– Эдмон Шернесе очень интересовался детьми, о которых я вам говорил…

– Отчего же?

– Видите ли, Шернесе является… вернее, являлся официальным сотрудником нашей клиники. Он досконально знал все генетические нарушения наших пациентов. И разумеется, он первый заинтересовался тем, что другие дети – двоюродные или троюродные братья наших маленьких больных – рождаются такими здоровяками. Кроме того, он вообще страстно увлекался генетикой. Он утверждал, что вся генетическая информация о человеке может быть считана с радужной оболочки его глаз. В некоторых отношениях он был весьма своеобразным врачом…

Полицейский вновь мысленно увидел человека с пигментными пятнышками на лбу. «Своеобразный» – да, очень верное определение. Особенно если вспомнить тело Жуано, пожираемое кислотой. Он спросил:

– Вы не интересовались его профессиональным мнением в этом деле?

Шампла как-то странно изогнулся, словно шерстяное одеяние царапало ему кожу.

– Нет… Честно говоря, я не осмелился. Вы… вам ведь незнакома подноготная нашего города. Шернесе принадлежал к университетской элите, понимаете? Он один из самых видных офтальмологов этого региона. Заслуженный профессор медицинского факультета. А я всего лишь скромный хранитель этих стен…

– Как вы думаете, Шернесе мог иметь доступ к тем документам – листкам новорожденных?

– Да.

– Вы допускаете, что он мог ознакомиться с ними даже раньше, чем вы?

– Вероятно, да.

Директор стоял, не поднимая глаз; по его багровому лицу струился пот. Ньеман настаивал:

– Считаете ли вы, что он тоже мог заметить подмену настоящих документов фальшивыми?

– Но… я не знаю! Я не понимаю цели ваших вопросов!

Ньеман замолчал. Теперь ему стала ясна подоплека этой истории: Шампла не решился изучать документы, похищенные Этьеном Кайлуа, из страха обнаружить какую-нибудь скандальную информацию о профессорах университета. О профессорах, что царили в городе и держали в руках судьбы таких людей, как он.

Комиссар встал.

– Что еще вы сказали Жуано?

– Больше ничего. Только то, что сообщил сейчас вам.

– Подумайте хорошенько.

– Но это действительно так, уверяю вас!

Ньеман вплотную подошел к врачу.

– Говорит вам что-нибудь имя Жюдит Эро?

– Нет.

– А имя Филипп Серти?

– Так ведь звали вторую жертву?

– Вы слышали это имя раньше?

– Нет.

– Вам что-нибудь напоминают слова «пурпурные реки»?

– Нет. Уверяю вас, я…

– Спасибо, доктор.

Ньеман поклонился ошеломленному директору и пошел к двери. Он уже ступил за порог, как вдруг остановился и бросил через плечо:

– Последний вопрос, доктор: я не видел и не слышал здесь ни одной собаки. Разве у вас их нет?

Шампла совсем растерялся:

– Со… собаки?

– Да, собаки – поводыри для слепых.

Тот наконец понял и через силу, криво усмехнулся:

– Собаки-поводыри бывают у слепых, живущих в одиночестве, без посторонней помощи. А наша клиника оборудована самыми современными электронными средствами слежения. И стоит нашим пациентам встретить на пути малейшее препятствие, как звуковые сигналы предупредят их об опасности и укажут верное направление. Так что собаки нам не нужны.

Выйдя на улицу, Ньеман обернулся и взглянул на светлые стены здания, мерцавшие в темноте под струями дождя. С самого утра он избегал поездки в это заведение, боясь проклятых псов, которых здесь сроду не было. Страх заставил его отправить сюда Жуано, страх перед призраками, лаявшими только в его больном воображении.

Его навязчивые видения стоили жизни молодому лейтенанту.

Он открыл дверцу машины и яростно плюнул наземь.

48

Ньеман ехал вниз по серпантину Сет-Ло. Дождь заметно усилился. В свете фар асфальт казался дымной искрящейся лентой. Время от времени седан проваливался в колдобину под жирное чавканье мокрой грязи. Вцепившись в руль, комиссар с трудом выравнивал машину, которая то и дело норовила сползти в пропасть.

Внезапно у него в кармане зазвонил пейджер. Он включил его одной рукой: его вызывал Антуан Реймс. Той же рукой Ньеман схватил свой телефон и по памяти набрал парижский номер. Едва услышав его голос, Реймс объявил:

– Пьер, англичанин умер.

Поглощенный гернонским расследованием, Ньеман никак не мог переключиться и оценить последствия этой новости. Директор продолжал:

– Ты где сейчас?

– В окрестностях Гернона.

– Тут есть приказ о твоем аресте. Теоретически тебе следовало бы объявиться, сдать оружие и прекратить работу.

– Это теоретически?

– Я говорил с Терпантом. Ваше расследование застопорилось, дела идут хуже некуда. Вся журналистская братия уже налетела на ваш городишко. Завтра утром он прославится на всю Францию. – Реймс помолчал. – И все они ищут тебя.

Ньеман не отвечал. Он пристально всматривался в дорогу, которая по-прежнему виляла то вправо, то влево, еле видная сквозь стену дождя, упорно преграждавшего машине путь. Стенка на стенку… Реймс заговорил первым:

– Пьер, ты готов арестовать убийцу?

– Не знаю. Но, повторяю тебе, я уже вышел на верный след, я в этом уверен.

– Ладно, тогда сведем счеты позже. Я тебе не звонил. Ты исчез, пропал без вести. Но помни: у тебя осталось от силы час-два, чтобы разгрести все это дерьмо. После этого я уже ничем не смогу тебе помочь. Разве что сыщу хорошего адвоката.

Ньеман пробурчал несколько фраз и отключил телефон.

И в этот миг его фары осветили машину, выскочившую из темноты справа от него.

Полицейскому не хватило какой-нибудь доли секунды, чтобы среагировать. Автомобиль с ходу врезался в правое крыло его седана. Руль выбило у Ньемана из рук; машина с грохотом ударилась боком о скалу. С яростным криком сыщик попытался выровнять ее, не в силах оторвать взгляд от другого автомобиля. Темный джип-вездеход с потушенными фарами явно готовился к новой атаке.

Ньеман дал задний ход. Черный автомобиль, взвизгнув тормозами, со скрежетом свернул влево, заставив полицейского остановиться. Тогда Ньеман рванулся вперед. Но джип шел у него под носом на полной скорости, загораживая дорогу. Его номер был заляпан грязью. Тщетно полицейский пытался обогнать массивный автомобиль по внешней полосе: тот не давал ему ни малейшей возможности уйти вперед, ударяя седан в левое крыло и едва не сбрасывая его в пропасть.

Что ему нужно, этому психу? Ньеман внезапно сбавил скорость, оставив между собой и нападающим несколько десятков метров. Тот сейчас же повторил его маневр, вынудив седан приблизиться. Но комиссар сумел воспользоваться этим мгновением. Рванувшись с места, он проскочил слева, буквально в нескольких сантиметрах от чужака.

Вдавив ногу в акселератор, он удвоил скорость и увидел в зеркальце, как внедорожник растаял во тьме. Не раздумывая, он помчался вперед, километр за километром удаляясь от места происшествия.

Теперь он снова был один на шоссе.

Что же случилось? Кто напал на него? И почему? Неужели он узнал нечто настолько важное, что его решили устранить? Атака была столь внезапной, что он даже не успел разглядеть силуэт человека за рулем.

Завершив очередной вираж, Ньеман увидел впереди мост через Жасс – шесть километров бетонной дороги на пилонах стометровой высоты. Значит, ему осталось всего десять километров до Гернона, до дома.

Полицейский прибавил газу.

Он уже въезжал на мост, как вдруг его ослепила белая вспышка света, отраженная зеркалом заднего вида. Вездеход опять висел у него на хвосте. Ньеман отвернул в сторону слепящее зеркало и, глянув вперед на бетонную дорогу, висевшую во тьме над пропастью, хладнокровно подумал: «Я не могу сейчас умереть. Не здесь и не так». И резко вдавил ногу в педаль акселератора.

Фары сзади неумолимо приближались. Вцепившись в руль, сыщик не отрывал глаз от белых линий разметки, светящихся под огнями его машины и обнимающих дорогу, как две руки в нескончаемом страстном объятии, в дымном зареве дождя.

Метры, выигранные у времени.

Секунды, похищенные у Земли.

Ньемана вдруг посетила странная, необоснованная уверенность: пока он будет мчаться сквозь грозу по этому мосту, с ним ничего плохого не случится. Он еще жив. Он еще стремителен и недосягаем.

Страшный толчок оборвал дыхание комиссара.

Его голова влетела в лобовое стекло, точно камень из пращи. Зеркало разлетелось вдребезги, а обломок кронштейна из композита разодрал Ньеману висок. Сыщик застонал и скорчился на сиденье, прикрыв голову руками. Он почувствовал, как машина дернулась влево, потом вправо, еще куда-то… Кровь залила ему пол-лица.

Новый удар – и вдруг его резко хлестнул по лицу ледяной дождь. Бесконечный холод ночи.

Все стихло. Черная пасть тьмы. Вихрь мгновений.

Когда Ньеман вновь открыл глаза, он решил, что сошел с ума. Под ногами у него чернело небо, вспыхивали молнии, а сам он стремглав летел куда-то сквозь дождь и ветер.

Седан, врезавшись в парапет, выбросил комиссара в пустоту, через перила. Сейчас он рухнет в воду и медленно, беззвучно пойдет ко дну, вяло барахтаясь и задавая себе дурацкий вопрос: каким будет его последнее ощущение, которое погасит неминуемая смерть?

Ответ последовал незамедлительно: Ньеман испытал невыносимую жгучую боль, его жестоко хлестали колючие ветки. Сучья трещали и ломались, обдирая до крови его тело, пока он камнем падал вниз…

Жестокий удар и – почти сразу же – второй.

Сперва его собственное падение на землю, частично смягченное густыми ветвями елей и лиственниц. Затем страшный грохот, от которого содрогнулось все вокруг. В тот же миг комиссара накрыло чем-то вроде огромного железного колпака. Секунды в хаосе противоречивых ощущений. Безжалостные челюсти холода. Обжигающий пар. Вода. Камень. Потемки.

И – полное затмение.

Прошло какое-то время. Ньеман очнулся и с трудом приоткрыл глаза. Забытье понемногу отступало, адский мрак, готовый поглотить его, рассеивался, из глубины сознания всплыла наконец первая связная мысль: жив, я жив!

Собравшись с силами, комиссар попытался осмыслить случившееся.

Ему повезло: пролетев сквозь кроны деревьев, он угодил в водосток рядом с пилоном, полный дождевой воды. Его машина рухнула с моста следом за ним, по той же траектории, и развалилась на части прямо в воздухе. Еще одна удача: у седана было довольно широкое шасси, и кузов застрял между бетонными бортиками водостока, не придавив своего седока.

Настоящее чудо!

Ньеман закрыл глаза. Он весь был побит и изранен, но сильнее всего боль пульсировала в правом виске, который горел огнем. Наверное, кронштейн здорово разодрал кожу над ухом. Слава богу, хоть руки-ноги целы.

Сжавшись, полицейский разглядывал еще дымившиеся обломки машины у себя над головой. Он был погребен под грудой раскаленного железа в узком водостоке, как в бетонном саркофаге. Вдобавок путь ему преграждал большой осколок лобового стекла.

В отчаянии Ньеман пытался повернуться на бок. Боль нещадно терзала его, но – странное дело! – как только он начал шевелиться, слегка утихла. Наконец ему удалось проползти под лобовым стеклом и выбраться из своей гробницы. Едва освободив руки, он тронул дрожащими пальцами висок и нащупал широкую рану, откуда густым теплым потоком струилась кровь. От прикосновения боль вспыхнула с такой силой, что из глаз брызнули слезы.

Ньеман с трудом выпрямился, но тут же вновь рухнул наземь. В помутневшем сознании возникла вторая мысль – страшная, мучительная.

Убийца не уйдет с места происшествия, пока не прикончит его.

Цепляясь за разбитый кузов, он встал на ноги, ударом кулака открыл помятый багажник, вытащил свое помповое ружье и собрал рассыпанные патроны. Прижав к себе ружье локтем левой руки, которую все еще держал у виска, он кое-как зарядил его правой. Все это он проделал почти вслепую: очки исчезли, а ночь была хоть глаз выколи.

Лицо комиссара было сплошь в крови и грязи, тело по-прежнему ныло и горело от боли, но он через силу повернулся, держа ружье наготове. Вокруг стояла тишина. Ни живой души. Внезапно у него закружилась голова, и он упал обратно, в бетонную траншею. На сей раз холодная вода обожгла его и привела в чувство. У него появилась одна идея, и он пополз к реке.

В конце концов, почему бы и нет?

Прижав к груди ружье, он вошел в воду и дал увлечь себя течению, словно фараон, плывущий в погребальной ладье в страну мертвых.

49

Ньеман долго плыл вниз по течению. Открывая глаза, он видел у себя над головой, сквозь кроны деревьев, непроницаемо черное беззвездное небо. Слева и справа по берегам тянулись красные глинистые осыпи, опутанные ветвями и обнаженными корнями деревьев, – настоящий мангровый лес.

Вскоре река расширилась, налилась силой и угрожающе заворчала. Человек позволял ей нести себя, лежа на воде и запрокинув голову. От холода кровеносные сосуды сузились, и теперь рана на виске кровоточила уже не так обильно. Комиссару оставалось надеяться, что извилистый, но мощный поток доставит его к Гернону и университету.

Но его надежды не оправдались. Эта река текла не в сторону кампуса, она не текла вообще никуда. Затерявшись в лесу, петляя между деревьями, она постепенно сужалась, течение слабело и наконец остановилось вовсе.

Ньеман подплыл к берегу и, кряхтя, выбрался на сушу. Вода была такой илистой и мутной, что ничего не отражала. Комиссар рухнул на мокрую, устланную прелой листвой землю. Его ноздри впивали запахи этой осенней земли – характерные запахи тления и гари, гниющих растений и мертвых насекомых.

Перевернувшись на спину, он вгляделся в кроны деревьев. Растительность здесь была жиденькая, даже лесом не назовешь – скорее отдельные рощицы, создававшие впечатление разреженного пространства, где деревья росли привольно, не мешая друг другу. Однако вокруг стояла такая непроницаемая тьма, что невозможно было разглядеть даже черные массивы гор. Он не помнил, сколько времени плыл по реке и в каком направлении.

Пересилив боль и озноб, Ньеман дополз до ближайшего дерева и сел, привалившись к нему спиной. Он начал размышлять, пытаясь восстановить в памяти карту региона, на которой помечал расположение ключевых пунктов расследования. Главным из них был Гернонский университет, расположенный к северу от Сет-Ло.

К северу.

Но как определить, где север, не имея никакого понятия о собственном местонахождении, без компаса или других магнитных инструментов? Днем еще можно сориентироваться по солнцу, но сейчас, ночью…

Ньеману очень не нравилось его состояние. Из рассеченной головы снова потекла кровь, руки и ноги уже начинали неметь от холода; еще несколько часов, и ему конец.

Внезапно его осенило. Даже сейчас, среди ночи, он вполне может определить стороны света по растениям. Комиссар был полным профаном в ботанике, но знал то, что известно всем и каждому: некоторые виды мхов и лишайников любят сырость и растут только в тени, избегая солнечных лучей. Значит, их нужно искать под деревьями с северной стороны.

Ньеман встал на колени и нашарил в кармане мокрого плаща противоударный футляр, где всегда хранил запасные очки. Они остались целы. Теперь можно было наконец разглядеть то, что его окружало.

Комиссар пополз вдоль пригорка, ощупывая подножия деревьев немеющими перемазанными пальцами. Через несколько минут он понял, что был прав: маленькие изумрудные подушечки мха действительно росли с одной стороны от каждого дерева. Эти крошечные бархатистые холмики – джунгли в миниатюре – указывали ему дорогу на север.

С трудом встав на ноги, он пошел туда, куда вели его мхи.

Он шагал, борясь с головокружением, то и дело оступаясь в рыхлой земле и чувствуя, как бешено колотится сердце. Ледяные промоины, жесткая кора, колючие лапы елей – все они как будто сговорились мешать ему, но он упрямо продвигался в намеченную сторону. Несмотря на смертельную усталость и горевшие раны, он шел все быстрее, черпая силы в пряных лесных запахах. Ему чудилось, будто он ощущает дыхание дождя, который приостановился на минуту, словно раздумывая, стоит ли ему лить дальше.

Наконец комиссар выбрался на шоссе.

Мокрый асфальт – путь к спасению – блестел всего в нескольких шагах. Ньеман снова нагнулся, ища глазами подушечки мха вдоль обочины, чтобы поточнее определиться с направлением.

Но тут из-за поворота выскочил жандармский автомобиль-фургон с ярко горящими фарами.

Увидев Ньемана, водитель затормозил. Люди бросились на помощь комиссару, который, не выпуская ружья из рук, бессильно опустился наземь.

Его схватили, понесли. Он смутно слышал шепот, возгласы, шуршание брезента. Где-то сбоку плясали зажженные фары. Один из жандармов крикнул шоферу:

– Давай в госпиталь, живо!

Почти теряя сознание, Ньеман пробормотал:

– Нет… В университет…

– Какой университет! Вы же разбились в лепешку!

– В университет. Я… у меня там встреча.

50

Дверь открылась, и навстречу ему сверкнула улыбка.

Пьер Ньеман опустил глаза. Он увидел сильные смуглые запястья женщины. Взгляд поднялся чуть выше, к рукавам толстого вязаного свитера, затем к воротнику, к шее, с нежными завитками на затылке, выбившимися из тяжелого пучка.

Он подумал о магии этой чудесной смуглой кожи, превращавшей любую, даже самую скромную одежду в царственный наряд. Фанни зевнула:

– Опаздываете, комиссар!

Ньеман попытался улыбнуться:

– Вы… вы не спали?

Молодая женщина покачала головой и отступила, давая комиссару пройти. Он вышел на свет, и Фанни испуганно застыла: она увидела окровавленную голову полицейского. Быстрым взглядом она оценила все последствия катастрофы: насквозь мокрый плащ, разорванный галстук, опаленные брюки.

– Что случилось? Вы попали в аварию?

Ньеман коротко кивнул и обвел взглядом гостиную маленькой квартирки. Несмотря на жар и озноб, несмотря на перебои в сердце, он был счастлив, что добрался сюда. Голые стены мягких расцветок. Стол с компьютером, заваленный книгами и бумагами. Камни и кристаллы на полках. Сваленный в кучу альпинистский инвентарь, фосфоресцирующая одежда. Квартира молодой девушки – и домоседки и спортсменки, любительницы уюта и опасных приключений. В какой-то краткий миг перед ним пронеслась вся их совместная экспедиция на ледник. Воспоминание блеснуло, как звездочка инея на окне.

Ньеман рухнул на стул. Снаружи опять припустил дождь. Он барабанил где-то наверху, по крыше. За стеной слышались тихие звуки, выдающие близость соседей: скрип двери, шаги. Ночная жизнь студентов – растревоженных, укрывшихся в своих одиноких кельях.

Фанни стащила с комиссара плащ и начала исследовать рану у него на виске. Казалось, зрелище развороченной багровой плоти и запекшейся крови не внушает ей никакого отвращения. Она даже тихо присвистнула:

– Ну и досталось же вам! Надеюсь, височная артерия не задета. Трудно сказать: из любой раны на голове кровь всегда хлещет фонтаном… Как это произошло?

– Дорожная авария, – лаконично ответил Ньеман.

– Давайте я отвезу вас в больницу.

– И речи быть не может. Я должен закончить расследование.

Фанни ушла в другую комнату и вернулась с целой кучей компрессов, лекарств и вакуумных пакетов со шприцами и сывороткой. Она открыла их, надорвав зубами, и вставила иголку в одноразовый шприц. Ньеман схватил ее за руку.

– Что это такое?

– Анестезирующее средство. Не бойтесь, оно снимет вам боль.

– Подождите.

И полицейский стал читать состав лекарств. Ксилокаин. Ладно, это действительно снимет боль, но не усыпит его. В знак согласия Ньеман выпустил руку Фанни.

– Не бойтесь, – повторила она. – Эта штука еще и остановит вам кровотечение.

Ньеман сидел, опустив голову, ему не было видно, что делает молодая женщина. Кажется, она обкалывала края раны. Через несколько секунд боль и в самом деле утихла.

– У вас есть чем зашить рану? – пробормотал он.

– Конечно нет. Вам нужно в больницу. Если кровь пойдет снова…

– Тогда просто наложите повязку потуже. Я должен продолжать работу с ясной головой.

Пожав плечами, Фанни начала опрыскивать салфетки медицинским аэрозолем. Ньеман исподтишка бросил на нее взгляд. Джинсы плотно облегали бедра девушки; ее женственное и вместе с тем сильное тело вызывало у комиссара глухое возбуждение даже в его нынешнем плачевном состоянии.

Он размышлял о противоречивости натуры Фанни. Как ей удается быть одновременно и воздушно-легкой и приземленной? И нежной и грубоватой? И близкой и далекой? Эта двойственность отражалась даже в ее взгляде: дерзкий блеск глаз смягчался плавной, мягкой линией бровей. Вдыхая едкий запах антисептиков, он спросил:

– Вы живете здесь одна?

Фанни обрабатывала рану короткими энергичными прикосновениями. Полицейский почти не ощущал боли: анальгетики делали свое дело. Девушка снова улыбнулась.

– А вы, я гляжу, идете напролом.

– Из… извините… за нескромный вопрос.

Фанни сосредоточенно делала перевязку; их лица почти соприкасались. Она шепнула ему на ухо:

– Я живу одна. У меня нет любовника – если вы это хотели узнать.

– Гм… Но… почему именно здесь, в университете?

– Это удобно, – аудитории, лаборатории, всё рядом.

Ньеман повернул было голову, но она тотчас с недовольным возгласом вернула ее в прежнее положение. Комиссар продолжал:

– Да, верно, я и забыл… Самый молодой дипломированный преподаватель Франции. Дочь и внучка заслуженных профессоров. Значит, вы принадлежите к числу тех самых детей, которые…

Фанни резко прервала его:

– Каких еще детей?

Ньеман опять чуть-чуть повернул голову.

– Да тех самых юных гениев, они же герои стадионов.

Лицо молодой женщины окаменело. В ее голосе прозвучала холодная враждебность:

– Что вы имеете в виду?

Полицейский промолчал, несмотря на жгучее желание расспросить Фанни о ее происхождении. Но прилично ли выяснять у женщины, где она взяла свою генетическую силу, каков источник ее здоровых хромосом? Она заговорила сама:

– Комиссар, я не понимаю, зачем вы явились сюда в таком состоянии. Но если у вас есть ко мне вопросы, задавайте их.

Она говорила сухим, едким тоном. Ньеман предпочел бы снова ощутить жгучую боль раны, нежели слышать такой голос. Он сконфуженно улыбнулся.

– Я хотел поговорить с вами о факультетской газете, для которой вы пишете.

– О «Темпо»?

– Да.

– Что именно вас интересует?

Ньеман помолчал. Фанни сложила оставшиеся салфетки в пакет и туго затянула повязку на голове комиссара. Полицейский продолжал:

– Я вот тут подумал, не случилось ли вам писать статью об одном странном происшествии в подвалах больницы, в июле…

– О каком происшествии?

– Когда нашли карточки новорожденных в личных архивах Этьена Кайлуа, отца Реми.

Фанни принужденно усмехнулась.

– Ах, вы о той истории…

– Так вы писали статью на эту тему?

– Да, кажется… всего несколько строчек.

– Почему вы мне об этом не рассказали?

– Вы имеете в виду… что есть какая-то связь между этим фактом и убийствами?

Вскинув голову, Ньеман громко повторил:

– Почему вы умолчали об этой краже?

Фанни неопределенно пожала плечами, продолжая обматывать голову комиссара бинтами.

– Ничто не доказывает, что такая кража имела место. Эти архивы – настоящая свалка, бумаги то теряются, то находятся… Неужели это так важно?

– Вы сами видели эти карточки?

– Да, я ходила туда, где хранятся коробки.

– И не заметили ничего необычного в этих документах?

– Например?

– Не знаю. Вы сравнивали их с оригиналами?

Фанни отступила назад. Перевязка была закончена. Она ответила:

– Это были листочки с каракулями медсестер. Ничего интересного.

– Сколько их там было?

– Несколько сотен. Я все-таки не понимаю…

– Вы упоминали в своей статье имена, значившиеся на этих листочках, фамилии родителей младенцев?

– Да говорю же вам, я написала всего несколько строк!

– Можно посмотреть эту статью?

– Я их не храню.

Она стояла выпрямившись, высоко подняв голову и скрестив руки на груди. Ньеман продолжал:

– Как вы думаете, могли какие-то люди ознакомиться с этими листками? Люди, желавшие найти в них свои имена или имена родителей?

– Я уже сказала, что не называла никаких имен. Кроме того, архивы сразу же были заперты на ключ. Но какое это имеет значение? Разве это связано с вашим расследованием?

Ньеман ответил не сразу. Избегая смотреть на Фанни, он задал ей следующий вопрос, больше похожий на удар ниже пояса:

– Ну а вы… вы подробно ознакомились с этими бумагами?

Ответом ему было молчание. Полицейский поднял глаза: Фанни не двинулась с места, но казалось, она теперь где-то очень далеко. Наконец она глухо промолвила:

– Я ведь уже сказала, что да. Чего же вам еще?

Поколебавшись какую-то долю секунды, Ньеман сказал:

– Я хочу знать, нашли ли вы там имена своих родителей. Или их дедушек и бабушек.

– Нет, не нашла. Что означает ваш вопрос?

Комиссар молча встал. Теперь они стояли оба, лицом к лицу, как враги, бесконечно далекие друг от друга. Ньеман мельком увидел свою забинтованную голову в зеркале в другом конце комнаты. Взглянув на девушку, он виновато сказал:

– Спасибо. И простите меня за этот допрос.

Взяв свой плащ, он добавил:

– Как это ни дико звучит, я уверен, что те карточки стоили жизни одному из полицейских, ведущих наше расследование. Молодой лейтенант, совсем мальчик, только начал работать. Он хотел изучить эти бумажки. И его убили, чтобы помешать сделать это.

– Какая нелепость!

– Нелепость? Ну, не знаю. Я тоже собираюсь просмотреть эти архивы и сравнить листки новорожденных с их картами.

Он стал натягивать свой мокрый изодранный плащ, но Фанни остановила его:

– Погодите, вы не можете ходить в этих жутких лохмотьях! Я сейчас…

Она вышла и скоро вернулась, неся водолазку, свитер, утепленную непромокаемую куртку и такие же брюки.

– Это вам не очень-то пойдет, но по крайней мере будет сухо и тепло. А главное, наденьте это…

И она решительным жестом напялила на его забинтованную голову шерстяной шлем, завернув края над ушами. Ньеман смешно хлопал глазами под этим нелепым головным убором. Внезапно и он, и Фанни расхохотались.

И сразу же они вновь почувствовали себя сообщниками, друзьями, словно разделявшая их стена недоверия мгновенно растаяла. Однако миг спустя Ньеман серьезно сказал:

– Мне нужно идти. Продолжать поиски. Разобраться в архивах.

Комиссар не успел среагировать. Фанни вдруг обняла его и впилась поцелуем в губы. Ньеман судорожно напрягся, его обдало жгучим жаром. Он так и не понял, что это было – новый приступ лихорадки или касание маленького, горячего, как огонь, язычка, раздвинувшего его губы. Закрыв глаза, он через силу прошептал:

– Расследование… Я должен продолжать расследование…

Но он уже лежал навзничь на полу.

X

51

Карим сорвал ленту полицейского ограждения и опустился на колени перед дверью склепа, так и оставшейся приоткрытой. Надев перчатки, он сунул руку в щель и резко потянул дверь на себя. Она отворилась. Не колеблясь, сыщик зажег фонарь и скользнул внутрь. Согнувшись под низким сводом, он спустился по ступеням. Луч света заиграл отблесками на черной поверхности воды: струи дождя, попадая в открытую дверь, залили склеп чуть ли не до потолка, образовав настоящее озеро.

Карим сказал себе: «Ну что ж, у меня больше нет выбора». Затаив дыхание, он вошел в воду, разгребая перед собой правой рукой, по-индейски, и держа фонарик в левой. По мере того как он продвигался вперед, шум дождя становился все глуше, а запахи гнили и плесени, наоборот, усиливались. Сыщик вытянул шею, стараясь держать голову над водой. Он то и дело оскальзывался в жидкой грязи и сплевывал попадавший в рот мусор.

И вдруг в его голову толкнулось сзади что-то твердое. В панике Карим вскрикнул и медленно обернулся, пытаясь взять себя в руки. Рядом с ним на воде, словно лодка, колыхался маленький гроб.

Сыщик мысленно повторил: «У меня больше нет выбора». Он зажал фонарик в зубах и обогнул гроб вплавь, внимательно разглядывая его со всех сторон. Крышка была прикреплена несколькими винтами, но теперь он увидел то, чего не успел заметить в прошлый раз, когда его накрыл сторож. Дерево вокруг винтов было слегка раскрошено, а краска облупилась. Вполне вероятно, что гроб открывали. «У меня больше нет выбора». Карим вытащил из кармана складные клещи-отвертку и начал отвинчивать крышку. Наконец он вынул последний винт. Стукаясь головой о свод (прибывавшая вода уже доходила ему до плеч), он с трудом отодвинул крышку, вытер рукавом глаза и, задержав дыхание, посмотрел в гроб.

Ужас едва не свалил его с ног: детского скелета в гробу не было. Так же, как и следов осквернения. Гроб был до краев заполнен мелкими белыми косточками. Кладбище грызунов. Тысячи высохших скелетиков. Тысячи крошечных остроконечных черепов. Тысячи ребрышек, загнутых, как хищные когти. Тысячи спинных позвонков.

Едва держась на ватных ногах, вцепившись одной рукой в край гроба, Карим протянул другую к этому жуткому костехранилищу. В свете его фонаря миниатюрные скелеты выглядели какими-то доисторическими существами.

И в этот миг за его спиной прогремел голос, заглушивший барабанный стук дождя:

– Зря ты пришел сюда, Карим.

Сыщик яростно сжал кулаки. Ему даже не требовалось оборачиваться, чтобы узнать говорившего. Поникнув головой, едва не касаясь мерзкого содержимого гроба, он прошептал:

– Крозье, только не говорите мне, что вы замешаны в этом деле!

Голос ответил:

– Напрасно я допустил тебя до этого расследования.

Карим искоса взглянул на дверной проем, где четко вырисовывался грузный силуэт его шефа. Крозье держал в руке «манюрен» – ту же модель, что у Ньемана. Шесть пуль в барабане. Запасные обоймы в карманах. За несколько секунд можно расстрелять полную обойму и вставить новую без всякого риска осечки. В общем, все как положено. Лейтенант тоскливо повторил:

– Неужели вы замешаны в этой мерзости?

Крозье молчал. Карим поднял мокрые руки над головой.

– Могу я, по крайней мере, выйти из этого дерьмого склепа?

Крозье повел в сторону револьвером.

– Давай выходи. Только медленно. Очень, очень медленно.

Карим кое-как добрел до ступеней. Он взбирался наверх, а Крозье отступал, держа лейтенанта на мушке. Дождь налетал на них бешеными шквальными порывами. Карим, мокрый насквозь, выпрямился, взглянул на комиссара и спросил:

– Так какова же ваша роль в этом деле? Что вам известно?

Крозье наконец заговорил:

– Это случилось в восьмидесятом году. Когда она приехала, я сразу же ее засек. Это ведь мой город, малыш. Моя территория. А в то время я был практически единственным сыщиком в Сарзаке. Эта женщина, слишком высокая, слишком красивая, собиралась работать у нас учительницей… Я сразу заподозрил, что дело нечисто…

Карим иронически присвистнул:

– Ну как же! Всеведущий Крозье, недремлющее око Сарзака!

– Да-да, не смейся. Я провел небольшое расследование. И обнаружил, что при ней живет ребенок. Мне удалось вызвать ее на откровенность, и она мне все рассказала. Она говорила, что ее ребенка хотят убить демоны.

– Я знаю все это.

– Но ты не знаешь другого: я решил защитить эту семью. Раздобыл им фальшивые документы и…

Кариму почудилось, будто перед ним разверзлась пропасть.

– Кто же были эти демоны?

– Однажды в город явились двое. Они якобы разыскивали старые журналы по всем школам. Эти парни приехали из Гернона – из того города, где прежде работала Фабьенн. И я сразу же понял, что они-то и есть демоны…

– Их имена?

– Кайлуа и Серти.

– Вы смеетесь надо мной: в те времена Реми Кайлуа и Филиппу Серти было лет по двенадцать!

– Их звали иначе. Этьен Кайлуа и Рене Серти. Обоим лет по сорок. Морды бледные, испитые, а глаза горят, как у одержимых.

Карим не смог удержаться от горькой гримасы. Как же он не догадался? Вина «пурпурных» рек лежала на нескольких поколениях. До Реми Кайлуа был Этьен Кайлуа; до Филиппа Серти – Рене Серти. Карим спросил шепотом:

– А дальше?

– Я разыграл перед ними настоящего инквизитора. Проверил документы от корки до корки и все прочее. Но придраться было не к чему, все в ажуре, все по закону. Они уехали, не успев разыскать Фабьенн и ребенка. Так я, по крайней мере, думал. Однако Фабьенн узнала, что эти парни наведывались в Сарзак, и тотчас решила бежать. И снова я не стал мучить ее лишними расспросами. Мы уничтожили бумаги, касавшиеся ребенка, повырывали листы из школьных журналов – в общем, подчистили все, что смогли… Фабьенн изменила имя ребенка, но…

Карим прервал его. Их разделяла стена колючего ледяного дождя.

– Серти-младший явился сюда в воскресенье ночью; вам известно, что он искал в этом склепе?

– Нет.

Абдуф кивнул в сторону входа.

– Этот проклятый гроб набит крысиными скелетами. От одного их вида рехнуться можно. Что же все это значит?

– Говорю тебе, не знаю. Но ты не должен был открывать гроб. Это неуважение к мертвым…

– К каким еще мертвым? Где они, эти мертвые? Где тело Жюдит Эро? Да и умерла ли она?

– Умерла и похоронена, малыш. Я сам занимался погребением.

Сыщик вздрогнул.

– Так это вы ухаживаете за могилой?

– Да, я. По ночам.

Карим в бешенстве заорал, кинувшись прямо на дуло револьвера:

– Говорите, где она? Где она теперь – Фабьенн Эро?

– Ее нельзя трогать, Карим.

– Комиссар, это дело давно вышло за рамки простого осквернения могилы. Речь идет о нескольких убийствах.

– Знаю.

– Откуда?

– Это уже сообщили по всем телеканалам. И в сегодняшних газетах.

– Значит, вам известно, что речь идет о целой серии зверских преступлений с пытками, увечьями и жуткими инсценировками… Крозье, скажите мне, где можно найти Фабьенн Эро!

Лицо Крозье было неразличимо в темноте, словно у скрывающегося злоумышленника. Он все еще целился в грудь арабу.

– Говорю тебе, ее нельзя трогать.

– Крозье, никто не собирается ее трогать. Но сейчас Фабьенн Эро – единственный человек, способный пролить свет на это проклятое дело. Все, что случилось, свидетельствует против ее дочери, вам хоть это ясно? Все против Жюдит Эро, которая должна была мирно покоиться в этом склепе!

Несколько минут прошло в молчании под унылый шепот дождя, затем Крозье медленно опустил револьвер. Араб затаил дыхание; он понял, что наступил тот самый момент, когда нужно заткнуться и ждать. Наконец комиссар заговорил:

– Фабьенн живет в двадцати километрах отсюда, на холме Эрзин. Я еду с тобой. И если ты ее тронешь, я тебя убью.

Карим с улыбкой отступил назад. Молниеносный оборот вокруг оси, и он ударил каблуком в горло Крозье, отбросив комиссара к соседней могиле.

Араб подошел ближе и нагнулся над распростертым стариком. Он застегнул ему капюшон, усадил, прислонив к какому-то гранитному памятнику, и мысленно попросил у Крозье прощения. Он обошелся с ним жестоко.

Но ему была необходима свобода действий.

52

– Уже тепло, Абдуф. Почти горячо!

Голос Патрика Астье с трудом пробивался сквозь хаос помех. Его мобильный телефон зазвонил, когда Карим ехал по бескрайней равнине, серой и каменистой. Услышав звонок у себя в кармане, сыщик вздрогнул и едва не угодил в глубокую рытвину. Астье взволнованно продолжал:

– Оба твои поручения оказались бомбами замедленного действия. И эти бомбы взорвались прямо у меня под носом.

У Карима застыла кровь в жилах.

– Я слушаю! – крикнул он в трубку, свернув на обочину и погасив фары.

– Во-первых, гибель Сильвена Эро. Я нашел его досье. И оно подтвердило твои смутные подозрения. Сильвен Эро ехал на велосипеде по Семнадцатому департаментскому шоссе и был сбит машиной, которую так и не нашли. Темное дельце. И полный висяк. Жандармы провели тогда обычное расследование, но свидетелей не было, а главное – не нашлось никаких причин для других версий, кроме несчастного случая…

Судя по тону, в этом месте Астье ждал вопроса. И Карим охотно подыграл ему:

– Но?..

– Но! – подхватил химик. – С тех пор наука совершила прорыв в распознавании образов…

Карим почувствовал, что сейчас воспоследует длинная лекция о технологиях, и вмешался:

– Ради всего святого, Астье, давай прямо к делу!

– О’кей. Итак, в досье я нашел негативы. Черно-белые негативы снимков, сделанных фотографом местной газетенки. На них видны следы велосипедных шин вперемежку с автомобильными. Но все так смутно и мелко, что трудно понять, зачем их вообще сохранили.

– Ну и?..

Ученый помолчал несколько секунд для пущего эффекта.

– Ну и сообщаю тебе, что здесь у нас, в Гренобле, есть институт гиперформативной оптики…

– Астье, мать твою, долго ты еще будешь меня мурыжить?

– Терпение! Так вот, тамошние парни способны расшифровать любое, даже самое безнадежное изображение с помощью цифровых методов. Они его увеличивают, делают контрастным, убирают лишнее и так далее. Короче, они выявляют детали, не видимые простым глазом. Я хорошо знаком с этими инженерами и подумал, что, может, стоит подключить их к этому делу. В общем, я отсканировал снимок и переслал им. Эти парни гении, их хоть ночью разбуди, они тебе все расскажут как есть. Они сейчас же обработали картинки и…

– И ЧТО?!

Новое молчание, новый «эффект Астье».

– Их результаты полностью опровергают то, что записано в полицейском отчете. Они увеличили изображения следов велосипедных шин и автомобильных покрышек и, исследовав контрастным методом, установили направление движения по отпечаткам протекторов на асфальте. Вот их первый вывод: Эро ехал не на работу, в горы, как значится в деле, а в обратную сторону, к университету. Я сам проверил по карте.

– Но ведь его жена, Фабьенн Эро, сказала…

– Фабьенн Эро солгала. Я тоже читал ее показания: она просто-напросто подтвердила жандармскую версию о том, что хрустальщик, мол, направлялся к пику Белладонны. А это явная ложь.

Карим сжал зубы. Новая ложь, новая тайна. Астье продолжал:

– И это еще не все. Оптики как следует изучили следы колес машины. – Инженер снова помолчал и торжествующе закончил: – Так вот, Абдуф, они идут в двух направлениях! Водитель сначала сбил велосипедиста, потом дал задний ход и старательно проехался по трупу. Это самое что ни есть мерзкое умышленное убийство. И совершили его так же хладнокровно, как удав душит свою добычу.

Карим уже не слушал. Его сердце гулко заколотилось. Наконец-то у него в руках был мотив мести. Задолго до бегства обеих женщин, задолго до их тайных, полных ужаса скитаний, косвенно повлекших за собой смерть Жюдит, произошло убийство. Убийство Сильвена Эро. Демоны начали с уничтожения мужчины, самого сильного члена семьи, а потом принялись за беззащитных женщин.

Фабьенн Эро. Жюдит Эро. Это имя рикошетом направило мысли Абдуфа в другую сторону.

– А больница? – спросил он.

– А вот это бомба номер два! Я просмотрел журналы родильного отделения за семьдесят второй год. Страница за двадцать третье мая вырвана.

Карим не удивился: за последние часы он словно сам прожил эту чужую трагическую жизнь.

– Но это еще не самое странное, – продолжал Астье. – Я изучил также архивы, где содержатся детские медицинские карты. Уф, настоящий хаос, да еще подмоченный водой! Но там я нашел документы Жюдит. Без всяких затруднений. Ты усек, что это значит? Все выглядит так, будто той ночью, двадцать третьего мая, произошло еще какое-то событие, которое было зафиксировано в общем журнале, но не отражено в личной карте ребенка. Эту страницу вырвали, чтобы уничтожить следы некоего таинственного происшествия, а не для того, чтобы скрыть факт рождения девочки. Я попытался расспросить медсестер родильного отделения, но, во-первых, они все были сонные, а во-вторых, слишком молоды для сказок дядюшки Астье…

Карим чувствовал, что инженер балагурит, пытаясь скрыть тревогу. Эта тревога ощущалась в его голосе даже несмотря на помехи в телефоне. Лейтенант поблагодарил Астье и отключился.

Впереди, метрах в четырехстах, уже виднелся массивный, заросший лесом холм Эрзин.

Там, на тенистом склоне, его ждала правда.

53

Дом Фабьенн Эро.

Вершина холма. Каменные стены. Мертвые окна.

Дождь прекратился, и теперь в свинцовом небе сонно плыли бледные облака. По изумрудным склонам медленно сползали клочья тумана. Вокруг, сколько хватало взгляда, было пустынно. На двадцать километров одни камни, а больше ничего и никого.

Карим поставил машину и взобрался по травяному откосу. Строение чем-то напоминало ему домик в окрестностях Сарзака, где когда-то жила Фабьенн; крупные, грубо обтесанные камни придавали ему вид кельтского святилища. На крыше Карим заметил большую белую спутниковую антенну. Он вынул из кобуры пистолет. И увидел, что в стволе уже есть пуля. Эта мысль придала ему спокойствия.

Перед тем как направиться к двери, он подошел к гаражу; там стояла «вольво», накрытая светлым чехлом. Незапертая. Подняв капот, он быстро и умело оборвал несколько проводков. Теперь, если дело примет скверный оборот, Фабьенн Эро никуда не сможет уехать.

Подойдя к двери, лейтенант тихо постучал и стал сбоку, держа оружие наготове. Прошло несколько секунд, дверь открылась. Без шума, без щелканья замков и лязганья засовов. Фабьенн Эро больше никого не боялась.

Карим проскользнул в дверь, спрятав пистолет за спиной. Он увидел перед собой женскую фигуру, такую же высокую, как он сам; их взгляды скрестились, точно шпаги. Покатые плечи, нежно-белое лицо с идеально правильными чертами в ореоле темной, мелко вьющейся шевелюры. Очки в толстой, как бамбук, оправе. Карим не смог бы описать мягкое, мечтательное, почти отсутствующее выражение ее лица. Он откашлялся.

– Полиция. Лейтенант Карим Абдуф.

Женщина не проявила ни малейшего признака удивления. Она смотрела на Карима из-за своих очков, слегка покачивая головой. Затем устремила взгляд на его руку, сжимавшую «глок». В ее глазах за толстыми стеклами Карим различил насмешливую искорку.

– Что вам угодно? – спросила она теплым грудным голосом.

– Войти. Для начала.

Женщина улыбнулась и пропустила его.

Ставни были плотно закрыты, большая часть мебели прикрыта пестрыми чехлами. Телевизор слепо пялился черным экраном, пианино скалило белые зубы под пюпитром с нотами. Карим успел прочесть название: Соната си-бемоль минор, Фредерик Шопен. В комнате, где горел десяток свечей, царил красноватый дрожащий полумрак.

Заметив удивленный взгляд полицейского, Фабьенн Эро тихо пояснила:

– Я живу в стороне от времени и мира. Этот дом устроен по моему образу и подобию.

Карим вспомнил сестру Андре, живущую в вечном мраке.

– А спутниковая антенна там, снаружи?

– Мне необходим хоть один контакт с внешним миром. Я должна знать, когда прозвучит правда.

– Она уже вот-вот прогремит, мадам.

Женщина кивнула, но выражение ее лица осталось прежним. Полицейский никак не ожидал этого; его поразили эти улыбки, это спокойствие, этот проникновенный голос. Он поднял пистолет и нацелил его на женщину, хотя ему было невыносимо стыдно.

– Мадам, – хрипло сказал он, – у меня очень мало времени. Я должен увидеть фотографии вашей дочери Жюдит.

– Фотографии Жю…

– Пожалуйста! Вот уже целых двадцать часов, как я иду по вашему следу, шаг за шагом узнаю вашу историю, пытаюсь понять, зачем вы организовали весь этот заговор, зачем хотели уничтожить лицо вашего ребенка.

В настоящее время мне известны только два факта. Жюдит не была уродлива, как я думал вначале. Напротив, мне кажется, она была очаровательна, восхитительна. Но есть и другой факт: ее лицо служило ключом к какому-то кошмару. К кошмару, который много лет назад заставил вас спасаться бегством, а теперь снова дал о себе знать, как зловещий вулкан. Так покажите мне фотографии и поведайте свою историю! Я хочу знать даты, подробности, причины, в общем, все до конца. Я хочу наконец понять, как и почему маленькая девочка, умершая четырнадцать лет назад, безжалостно убивает всех подряд в университетском городке у подножия Альп!

Несколько секунд женщина стояла неподвижно, затем пошла по коридору широкой поступью великанши. Карим, все еще сжимая в руке пистолет, шел следом. На ходу он заглядывал в двери справа и слева. Разные комнаты, разные чехлы, разные цвета. Одни помещения были совершенно белыми, другие пестрели, точно карнавальные костюмы.

Войдя в маленькую спальню, Фабьенн Эро открыла шкаф и вынула жестяную коробку. Карим схватил женщину за руку и, удержав ее, сам открыл коробку.

Фотографии. Одни только фотографии.

Женщина взглядом спросила у сыщика разрешения и погрузила руки в кучу блестящих снимков, словно в чашу с родниковой водой. Наконец она протянула полицейскому фотографию.

Он взял ее и невольно улыбнулся.

На него глядела маленькая девочка; прелестное овальное личико с матовой кожей обрамляли короткие темные кудряшки. Большие голубые глаза сияли в тени длинных ресниц под густыми бровями. Решительный рисунок бровей вполне сочетался с неистовым блеском светлых глаз.

Карим неотрывно глядел на фотографию. Ему казалось, будто он всегда, всю жизнь знал это лицо. Он страстно надеялся, что черты Жюдит чудесным образом откроют ему истину. Рядом раздался тихий грудной голос Фабьенн:

– Эта фотография сделана за несколько дней до ее смерти. В Сарзаке. Она тогда ходила с короткими волосами, мы ведь…

Карим резко поднял глаза.

– Что-то не сходится. Этот снимок, это лицо должны были подсказать мне объяснение загадки. А я не вижу ничего, кроме хорошенькой девочки.

– Потому что на этой фотографии есть не все.

Сыщик вздрогнул. Женщина протягивала ему другой снимок:

– Вот последняя школьная фотография, сделанная в Герноне. Школа Ламартина, второй класс. Незадолго до отъезда в Сарзак.

Сыщик всмотрелся в улыбающиеся детские лица. Нашел лицо Жюдит… и вдруг постиг ошеломляющую правду. Он уже давно подозревал это. Потому что это было единственное возможное объяснение. Но даже сейчас он не все понимал до конца. Он прошептал:

– Значит, Жюдит не была единственной дочерью?

– И да и нет.

– И да и нет? Как это… что вы такое говорите? Объясните же!

– Я ничего не могу объяснить вам, молодой человек. Я только могу рассказать, как нечто необъяснимое разбило всю мою жизнь.

XI

54

Подземный архив клинического центра представлял собой настоящий бумажный океан. Штабеля туго набитых, перетянутых веревками папок буквально распирали стеллажи, едва державшиеся под этим непомерным грузом. Растрепанные связки документов, кучами сваленные на пол, загромождали все проходы. Кругом, куда ни глянь, в мертвенном свете неоновых ламп высились белесоватые стены бумаг, уходящие куда-то в темноту.

Ньеман перешагнул через груду папок и углубился в первый проход между полками. Пробираясь мимо стеллажей, забранных по бокам решеткой, чтобы папки не рухнули наземь, полицейский возвращался мыслями к Фанни, с которой он только что пережил волшебный, незабываемый час. Он вспоминал лицо молодой женщины, улыбнувшееся ему в полумраке. Ее исцарапанную руку, погасившую лампу. Ее горячее смуглое тело. Две крошечные голубоватые искры в темноте – ее зрачки. И всю эту сцену их слияния, взлеты на вершину блаженства, падения в бездну страсти, жесты и шепот, мимолетность и вечность…

Сколько же времени провел он в объятиях Фанни? Ньеман не мог бы точно ответить на этот вопрос. Но ощущение их близости запечатлелось на его губах, на всем теле, словно татуировка. Фанни сумела разбудить в нем давно утраченные желания, давно забытые порывы, и Ньеман был поражен силой своих проснувшихся чувств. Возможно ли, чтобы среди кошмара убийств, среди хаоса расследования в нем вдруг воспылал священный, сладостный огонь любви?!

Однако пора было сосредоточиться на деле. Ньеман узнал, где лежат обнаруженные документы, от хранителя архива, который, даром что его разбудили среди ночи, дал комиссару вполне четкие указания. Ньеман дошел до конца стеллажа, повернул, зашагал дальше. Наконец он разыскал нужную коробку в чуланчике за решетчатой дверью, запертой на крепкий замок. Ключ Ньеман получил от больничного сторожа. Интересно, зачем так тщательно прятать эти старые бумажонки, если они «не имеют никакого значения»?

Комиссар отпер чулан и присел на стопку папок. Открыв коробку, он вынул несколько карточек и принялся за чтение. Имена. Даты. Отчеты медсестер о новорожденных младенцах. На этих листках значились имена обоих родителей, вес, рост и группа крови ребенка, а также количество высосанного молока и названия каких-то медицинских препаратов, не то лекарств, не то витаминов.

Ньеман просмотрел каждую карточку – за пятьдесят лет их набралось несколько сотен, – но ни одна фамилия, ни одна дата не помогли ему хоть как-то объяснить тайну.

Наконец он решил сравнить эти документы с оригиналами медицинских карт, хранившихся тут же, в подземелье. Пройдя вдоль стеллажей, он вскоре обнаружил их и достал полсотни папок. По его лицу струился пот, тело запарилось в пухлой синтепоновой куртке. Он разложил папки на железном столе так, чтобы видеть имена родителей на обложках. И начал сравнивать записи в картах с листками новорожденных.

Фальшивки.

С первого же взгляда ему стало ясно, что листки в папках подделаны. Этьен Кайлуа старался, как мог, подражать почерку медсестер, но при сравнении с подлинными документами разница сразу бросалась в глаза.

В чем же дело?

Комиссар положил рядом два первых листка. Сравнил каждую строчку, каждую колонку цифр. Ничего подозрительного. Две совершенно одинаковые записи. Он сравнил два других листка. И снова ничего. Листки совпадали абсолютно по всем параметрам. Сняв очки, Ньеман вытер запотевшие стекла и взялся за следующую пару, пристально вглядываясь в каждую букву.

И вдруг он увидел. Незначительное различие между настоящим и поддельным в каждой паре документов. РАЗЛИЧИЕ. Ньеман еще не знал, что оно означает, но внутренний голос нашептывал ему, что он нашел один из ключей к делу. Его лицо горело огнем, в то время как тело сотрясалось от озноба. Удостоверившись, что все прочие фальшивые листки имеют то же отличие от подлинных, он сунул их в картонку, вынес свою добычу на улицу и спрятал в багажник синего «пежо», взятого в жандармерии, а сам вернулся в больницу, на сей раз в родильное отделение.

В шесть часов утра здесь все было объято покоем и сном, несмотря на слепящий свет неоновых ламп, отражавшихся в надраенном полу. Ньеман вошел, распугав медсестер и акушерок, облаченных в бледно-голубые халаты, шапочки и бумажные бахилы. Они попытались было задержать комиссара – на нем не было стерильной одежды, – но трехцветные «корочки» и непреклонный взгляд разом оборвали все возражения.

Наконец комиссар добрался до врача-акушера. Тот как раз выходил из операционной и был, судя по его бледному виду, на последней стадии изнеможения. Ньеман коротко представился и задал вопрос – всего один, большего ему не требовалось:

– Доктор, существует ли объяснимая причина того, что у младенца резко меняется вес за первую ночь своей жизни?

– Что вы имеете в виду?

– Часто ли бывает, чтобы новорожденный потерял или набрал несколько сот граммов в первые часы после появления на свет?

Врач ответил, не сводя изумленного взгляда с полицейского в надвинутой на брови шерстяной шапочке и кургузой женской куртке:

– Такое иногда случается. Но если ребенок очень уж резко теряет вес, его нужно немедленно и всесторонне обследовать. Потому что это опасный симптом и…

– Ну а если он его набирает? Набирает внезапно и много, за одну только ночь?

Врач скептически взглянул на комиссара:

– Вы что-то путаете. Такого никогда не бывает.

Ньеман широко улыбнулся:

– Спасибо, доктор!

Шагая по коридору, он на миг прикрыл глаза. Сквозь красноватые заслоны век перед ним постепенно вырисовывалась причина убийств в Герноне.

Ужасающая причина. Тайна пурпурных рек.

Ему осталось проверить лишь одну, самую последнюю деталь.

В библиотеке университета.

55

– Вон отсюда! Все вон!

Библиотечный зал был ярко освещен. Полицейские, склонившиеся над книгами, изумленно подняли головы. Шестеро из них все еще изучали труды, так или иначе касавшиеся понятий «зло» и «чистота». Остальные занимались списками студентов, посещавших читальный зал летом или в начале осени. И все они напоминали солдат, отправленных воевать туда, где давно уже закончились бои.

– Все вон! – повторил Ньеман. – Расследование закончено.

Полицейские испуганно переглядывались. Они наверняка знали, что комиссар отстранен от дела и не имеет права командовать ими. Вдобавок они дивились, с чего вдруг знаменитый сыщик напялил на голову нечто вроде шерстяного носка и держит под мышкой подмокший картонный короб. Но можно ли ослушаться самого Ньемана, особенно когда его приказ подкреплялся таким свирепым взглядом?!

Они встали и начали надевать куртки.

Один из полицейских, столкнувшись с комиссаром в дверях, тихо заговорил с ним. Ньеман узнал коренастого лейтенанта, которому было поручено штудировать диссертацию Реми Кайлуа.

– Я просмотрел этот кирпич, комиссар, и хотел вам сказать… Конечно, может, это все ерунда, но выводы Кайлуа меня лично поразили. Помните, я говорил: у него там описан athlon – из тех, что жили в древние времена и соединяли в себе ум и силу, дух и тело. Так вот, Кайлуа выдвигает проект возрождения таких античных героев. Но только проект в высшей степени странный. Он вовсе не призывает к разработке новых программ для школ или университетов. И не предлагает переобучать преподавателей. В общем, он пишет о другом пути…

– Генетическом.

– Ага, я вижу, вы успели заглянуть в его писанину! Слушайте, он же с приветом, этот тип! Он убежден, что интеллект – это биологическая реальность. Генетическая составляющая, которую нужно объединить с другими генами, отвечающими за физическую силу, и тем самым создать нового идеального человека – такого, как древний athlon.

Эти слова набатом гудели в голове Ньемана. Теперь он знал, в чем суть заговора под названием «пурпурные реки». И ему претило выслушивать косноязычные рассуждения на эту тему из уст простоватого полицейского. Ужас должен быть темным, подспудным, потаенным. Запечатленным огненными письменами в его душе.

– Ладно, иди, парень, – буркнул он.

Но лейтенант, воодушевленный собственной понятливостью, разговорился вовсю:

– В конце диссертации Кайлуа пишет о контроле за рождаемостью, о строгой селекции супружеских пар, в общем, о тотальной системе выведения новой породы людей… Это бред сумасшедшего, комиссар! Как будто читаешь фантастический роман шестидесятых годов… Черт возьми, если бы парня не угробили, было бы над чем посмеяться.

– Хватит, иди отсюда!

Коренастый лейтенант недоуменно воззрился на Ньемана, нерешительно потоптался у двери и наконец исчез.

Комиссар пересек просторный, теперь уже совершенно пустой читальный зал. Его снова начал бить озноб; голова болела так, словно ее жгли электродами. Наконец он добрался до стола на возвышении в центре зала – это было рабочее место Реми Кайлуа, старшего библиотекаря университета.

Ньеман включил компьютер, пробежал пальцами по клавишам. Но едва засветился экран, как комиссар понял всю нелепость своих действий: сведения, которые он искал, относились к периоду до 70-х годов, а значит, не могли быть заложены в программу.

Ньеман стал лихорадочно рыться в ящиках стола, ища бумагу, крайне интересовавшую его.

Не список книг.

И не список студентов.

Просто-напросто план застекленных кабинок, в которых долгие годы сидели тысячи и тысячи студентов.

Как ни абсурдно это выглядело, но именно в логике распределения читателей по кабинкам, тщательно организованного обоими Кайлуа, отцом и сыном, Ньеман надеялся обнаружить связь с тем, что он узнал в родильном отделении больницы.

Наконец он отыскал план. Открыв принесенную коробку, он снова разложил перед собой карточки новорожденных. Он вычислял годы, когда эти младенцы становились студентами и читателями библиотеки, а затем разыскивал их имена в списке мест, тщательнейшим образом составленном обоими старшими библиотекарями.

В каждой клеточке плана значилась фамилия студента. Трудно было представить себе более логичную, более строгую и более удобную систему для заговора, если таковой действительно существовал. Каждый ребенок, чей листок имелся в пресловутой картотеке, спустя двадцать лет становился студентом и в течение многих дней, месяцев и лет занимал, по указанию библиотекаря, одну и ту же кабинку; более того, перед ним всегда сажали одного и того же студента противоположного пола.

Теперь Ньеман убедился, что разгадал эту тайну.

Он проверял имена, одно за другим, выбирая их наугад, с разрывом в десятилетия, и всякий раз обнаруживал, что данный студент неизменно сидел в читальном зале гернонской библиотеки лицом к лицу с одной и той же студенткой, своей ровесницей, и рассаживал их в таком порядке библиотекарь Кайлуа.

Комиссар трясущимися руками выключил компьютер. В огромном зале стояла гулкая тишина. Не вставая из-за стола Кайлуа, он включил свой телефон и соединился с ночным дежурным мэрии Гернона. Ему стоило огромного труда уговорить того спуститься в архив и разыскать старые книги регистрации браков.

Наконец дежурный принес просимое, и комиссар начал диктовать ему по телефону фамилии, а тот искал их в книгах. Ньеман хотел проверить, вступали ли в брак молодые люди, сидевшие друг против друга в кабинках читального зала. В семидесяти случаях из ста его предположения подтверждались.

– Это у вас игра такая, что ли? – бурчал заспанный дежурный.

Проверив несколько десятков пар, Ньеман дал отбой.

Потом сложил свою картотеку и покинул зал.

Ньеман медленно ехал через кампус. По пути он невольно искал глазами окна Фанни, но не смог найти их. У дверей одного из корпусов томилась в ожидании группа журналистов. Всюду – на газонах, у подъездов других зданий – мелькали полицейские в форме и жандармы в плащ-палатках.

Поставленный перед выбором – жандармы или репортеры, – комиссар предпочел иметь дело с собратьями по ремеслу. Вынув удостоверение, он преодолел несколько кордонов, но не увидел ни одного знакомого лица – вероятно, это было подкрепление, присланное из Гренобля.

Он вошел в административный корпус и попал в ярко освещенный холл, где слонялись какие-то унылые личности, большей частью бледные, хилые и пожилые. Вероятно, профессора и научные сотрудники, поднятые по тревоге. Паника явно захлестнула весь университет. Ньеман прошел мимо, не поднимая головы и не реагируя на их вопрошающие взгляды.

Он поднялся на верхний этаж и направился прямо в кабинет ректора Венсана Люиза. Проходя через приемную, он сорвал со стены фотографии молодых спортсменов-триумфаторов и без стука распахнул дверь.

– Что такое?

Узнав комиссара, ректор тотчас успокоился. Коротким жестом он выслал из кабинета нескольких посетителей, исчезнувших бесшумно, точно призраки, и обратился к Ньеману:

– Надеюсь, вы принесли какие-нибудь новости? Мы все тут просто…

Полицейский выложил на стол сорванные фотографии, затем извлек из коробки карточки. Люиз опять заволновался:

– Простите, я не совсем…

– Одну минуту.

Ньеман расположил снимки и карты так, чтобы ректор мог видеть и те и другие. Опершись на стол, комиссар приказал:

– Сравните эти документы с именами ваших чемпионов и скажите мне: это одни и те же семьи?

– Извините, я не понимаю…

Ньеман придвинул документы ближе к ректору:

– Мужчины и женщины, чьи имена значатся на этих карточках, поженились. Я думаю, они принадлежат к вашему знаменитому университетскому братству; вероятно, в данное время из них вышли профессора, научные сотрудники, в общем, здешняя интеллектуальная элита… Взгляните на фамилии в карточках и скажите мне, действительно ли это родители и деды ваших сверходаренных воспитанников, побеждающих сегодня во всех спортивных соревнованиях.

Люиз схватил очки и вгляделся в документы.

– Ну, разумеется, мне знакомы большинство этих имен…

– Значит, вы можете подтвердить, что дети этих супружеских пар обладают исключительными способностями, как интеллектуальными, так и физическими?

Напряженное лицо ректора невольно расплылось в широкой улыбке. В мерзкой улыбке нескрываемого тщеславия, которую Ньеману безумно захотелось размазать по его физиономии.

– Ну, конечно… несомненно! Это новое поколение просто великолепно. Можете мне поверить, оно блестяще оправдает возлагаемые на него надежды. Впрочем, уже среди их предшественников встречались отдельные случаи такого рода. Для нашего университета подобные достижения являются особенно…

Ньеман вдруг осознал, что его отношение к «интелям» переросло из подозрительности в жгучую ненависть. Теперь он презирал этих умников всеми силами души. Его тошнило от их претенциозных высокомерных замашек, от их страсти расчленять, анализировать, измерять и описывать действительность, какою бы она ни была. Эти несчастные выродки вступали в жизнь, как в зрительный зал, и уходили со спектакля с разочарованным видом пресыщенных баловней судьбы. Но даже сейчас комиссар ужасался тому, что с ними проделали, не спросив их согласия. Такого и злейшему врагу не пожелаешь.

Люиз тем временем торжественно заканчивал свою речь:

– Это юное поколение призвано еще более поднять престиж нашего университета и…

Ньеман бесцеремонно прервал ректора. Запихивая в коробку карточки, он глухо бросил ему:

– Ну-ну, радуйтесь, пока можете! Это юное поколение еще прославит ваш университет так, как вам и не снилось!

Ректор изумленно воззрился на полицейского. Тот хотел было продолжить, но перехватил полный ужаса взгляд Люиза, который прошептал:

– Что с вами? Смотрите… кровь!

Ньеман опустил глаза и увидел блестящую темную лужицу на столе. Терзавшая его лихорадка объяснялась просто: у него снова открылась рана на виске. Комиссар пошатнулся, увидел собственное лицо в черном, лаково блестевшем озерце крови и подумал: может, это и есть последнее из отражений в жуткой серии убийств?

Он не успел ответить себе на этот вопрос. Секундой позже он потерял сознание и грохнулся на колени, уткнувшись головой в стол. Словно решил снять маску со своего лица, погрузив его в густую кровавую жижу.

56

Свет. Мягкое гудение. Тепло.

Пьер Ньеман не сразу сообразил, где находится. Потом он смутно разглядел чье-то лицо, обрамленное бумажным чепцом. Белый халат. Неоновые лампы. Больница! Сколько же времени он провалялся тут без сознания? И откуда эта смертельная слабость, от которой руки и ноги словно свинцом налиты? Он попытался заговорить, но изо рта не вылетело ни звука. Изнеможение прочно приковало его к шуршащей клеенчатой койке.

– Сильное кровотечение. Придется делать гемостаз височной артерии.

Распахнулась дверь, скрипнули колесики каталки. Безжалостный белый свет брызнул Ньеману в глаза, заставив прижмуриться. Раздался другой голос:

– Начинайте переливание.

Полицейский услышал позвякивание, ощутил холодное касание инструментов. Повернув голову, он увидел трубки, свисавшие с тяжелого резинового кармана, который ритмично надувался и опадал под напором воздуха.

Значит, сейчас его погрузят в бесчувствие, сладковатое, тошнотворное бесчувствие анестезии. Он ослепнет от этого невыносимо яркого света именно тогда, когда узнал наконец мотив убийств, проник в тайну жуткой серии преступлений. Его лицо исказила горькая гримаса. Внезапно чей-то голос приказал:

– Вводите диприван, двадцать кубиков.

Ньеман понял, что сейчас произойдет. Собрав последние силы, он схватил руку врача, державшую электрический скальпель, и прохрипел:

– Не надо наркоза!

Врач застыл от изумления.

– Как это «не надо»? Да у вас голова надвое раскроена! Должен же я вас зашить!

Ньеман еле слышно прошептал:

– Местный… Сделайте местный.

Врач со вздохом отъехал от него на своем стуле со скрипучими колесиками и бросил анестезиологу:

– О’кей, вколите ему ксилокаин. Максимальную дозу. Можно до сорока кубиков.

Ньеман расслабился. Его уложили на стол с высоким подголовником, так, чтобы мощная лампа с отражателем освещала рану на виске. Остальную часть головы прикрыли бумажным полотенцем, и он перестал видеть.

Полицейский сомкнул веки. По мере того как врач и сестры обрабатывали рану, боль отступала, мысли начали путаться, сердце билось все медленнее. Он готов был соскользнуть в приятное забытье.

Тайна… Тайна семей Кайлуа и Серти… Даже она сейчас словно подернулась легкой дымкой, уплывая куда-то вдаль… Вместо тревожных мыслей явилось лицо Фанни, ее тело – смуглое, сильное, горячее, гладкое и округлое, как вулканические камни, обожженные огнем, обкатанные ветром и волнами… Фанни… Видения проплывали у него в голове, легкие, точно шепот, точно шуршание шелка или дыхание эльфов…

– Стойте!

Приказ, резкий, как удар хлыста, разорвал тишину операционной. Наваждение растаяло.

Чья-то рука сорвала покров с его глаз, и в белой волне света перед Ньеманом возник дьявол с длинными косами. Дьявол размахивал перед испуганными медсестрами и врачом трехцветной книжечкой.

Карим Абдуф.

Ньеман взглянул направо: темные трубки по-прежнему несли в его тело кровь. Эликсир жизни. Животворный сок артерий.

Хирург взялся за ножницы.

– Не прикасайтесь к нему! – выкрикнул Карим.

Врач застыл с поднятой рукой. Лейтенант подошел к столу и оглядел рану Ньемана. Теперь она была стянута нитками, как мясо для жарки. Врач пожал плечами.

– Но мне же надо обрезать концы…

Карим настороженно озирался.

– Как он?

– Нормально. Потерял много крови, но мы ему сделали солидное переливание и зашили рану. Только операция еще не закончена и…

– Вы его напихали этой гадостью?

– Какой гадостью?

– Ну, чтобы усыпить.

– Всего лишь местная анестезия…

– Тогда живо гоните амфетамины. Что-нибудь возбуждающее. Я должен его расшевелить.

Карим обращался к врачу, не спуская глаз с Ньемана. Он добавил:

– Скорее! Это вопрос жизни и смерти.

Врач встал и вынул из плоского аптечного ящичка маленькие пилюли в пластиковой упаковке. Карим ободряюще улыбнулся комиссару.

– Держите, – сказал врач. – После такой пилюли он встрепенется уже через полчаса, но…

– А теперь выйдите все отсюда! – крикнул молодой араб. – Все выйдите, мне нужно поговорить с комиссаром.

Врач и сестра скрылись за дверью.

Ньеман почувствовал, как лейтенант выдернул из его руки иглу капельницы, услышал шуршание скомканного бумажного полотенца. Затем Карим протянул комиссару его испачканную кровью теплую куртку. В другой руке он зажал горсть ярких пилюлек.

– Ваш амфет, комиссар, – сказал он с коротким смешком. – Сейчас словите кайф. Один раз не в счет.

Но Ньеману было не до шуток. Побледнев, он схватил Карима за полу кожаной тужурки и притянул к себе.

– Карим, я… я проник в их заговор.

– Заговор?

– Заговор Серти, Кайлуа и Шернесе. Заговор «пурпурных рек».

– ЧТО?

– Они… они подменивали детей.

XII

57

Восемь часов утра. Пейзаж – черный, струящийся – казался каким-то потусторонним. Дождь зарядил с удвоенной силой, словно решил до прихода дня последний раз хорошенько отмыть гору. Вода низвергалась с небес толстыми прозрачными жгутами, яростно рассекавшими потемки. Карим Абдуф и Пьер Ньеман стояли лицом к лицу под гигантской густой лиственницей – первый опирался на капот «ауди», второй привалился к стволу. Оба были предельно напряжены, насторожены, точно бойцы перед атакой. Молодой араб не сводил глаз с комиссара, который под действием амфетаминов быстро восстанавливал силы или, вернее, нервную энергию. Он только что окончил рассказ о смертоносном нападении джипа. Но Абдуфу не терпелось услышать главное – разгадку тайны.

И Пьер Ньеман начал свое повествование под монотонный говор дождя:

– Вчера вечером я съездил в клинику для слепых.

– По следам Эрика Жуано. Я знаю. И что вы там нашли?

– Директор Шампла сообщил мне, что лечит детей, пораженных наследственными заболеваниями. В подавляющем большинстве они рождались в одних и тех же семьях, принадлежавших к университетской верхушке. Шампла объяснил этот феномен следующим образом: интеллектуальная элита, живущая обособленно, полностью истощила свои физические ресурсы. Дети, появлявшиеся на свет в таких семьях, обладали блестящими умственными способностями, но физически были хилыми и ущербными. За многие поколения кровь университета стала, что называется, гнилой.

– Какое отношение все это имеет к расследованию?

– На первый взгляд никакого. Жуано поехал в клинику просто для того, чтобы выяснить, нет ли какой-нибудь связи между глазными заболеваниями детей и вырезанными глазами наших жертв. Но ничего такого не обнаружилось. Абсолютно ничего. Однако, когда я был у Шампла, он указал мне на одно любопытное явление: за последние два десятка лет это замкнутое сообщество начало вдруг производить на свет крепкое жизнестойкое потомство. Эти дети, становясь студентами, проявляли не только высокие интеллектуальные способности, но и одерживали победы во всех спортивных соревнованиях. Этот факт никак не укладывался в общую картину. Почему одна и та же группа людей порождала одновременно и слабосильных отпрысков, и великолепных суперменов?

Шампла исследовал этот феномен, просмотрел медицинские карты сверходаренных детей, хранившиеся в родильном отделении, а затем и архивную документацию. Он даже принялся изучать карты их родителей и дедов в поисках каких-нибудь генетических отклонений. Но ничего интересного не нашел. Абсолютно ничего.

– Ну а дальше?

– Эта история получила неожиданное развитие минувшим летом. В июле в архивах больницы по чистой случайности были найдены старые документы, забытые в подземельях бывшей библиотеки. Оказалось, что это листки новорожденных пятидесятилетней давности, иными словами – родителей и дедов наших нынешних чемпионов.

– И это означало…

– И это означало, что вся картотека существовала в двух экземплярах. Или, вернее сказать, документы, которые штудировал Шампла, были фальшивками, а обнаруженные подлинники прятал в своих личных коробках старший библиотекарь университета Этьен Кайлуа, отец Реми.

– Мать твою!..

– Вот именно. По логике вещей, Шампла следовало сравнить изученные им карты со свеженайденными. Но он этого не сделал. Из-за нехватки времени. Из лени. И главное, из страха. Он боялся узнать какую-нибудь гнусную правду о гернонских сливках общества. А вот я это сделал.

– И что же вы обнаружили?

– Что официальные карты – фальшивка. Этьен Кайлуа подделывал почерк акушерок и всякий раз вносил в записи одно изменение.

– Какое?

– Всегда одно и то же – вес младенца при рождении. Для того, чтобы эта цифра соответствовала данным при взвешивании ребенка в последующие дни.

– Не понял.

Ньеман придвинулся к лейтенанту и глухо продолжал:

– Слушай внимательно, Карим. Этьен Кайлуа подделывал первую запись, чтобы скрыть факт, который сразу бросался в глаза: первоначальный вес ребенка никогда не соответствовал тому, который фиксировался на следующий день. За одну-единственную ночь новорожденные теряли или набирали сразу несколько сот граммов.

Я наведался в родильное отделение и расспросил врача-акушера. Он сказал, что за одни сутки вес младенца так измениться не может. И тогда я понял очевидное: менялся не вес – менялся сам ребенок. Именно этот факт и стремился скрыть старший Кайлуа. Он сам или, что вероятнее, его сообщник папаша Серти, работавший ночным санитаром в БЦ Гернона, тайком подменял младенцев в палате для новорожденных.

– Но… зачем?

Ньеман криво улыбнулся. Порывистый ветер швырял ему в лицо струи дождя, колкие, как пригоршни гвоздей. Комиссар из последних сил выговорил страшные слова:

– Затем, чтобы возродить генетически истощенную группу людей, влить в жилы вырождавшихся интеллектуалов новую, свежую кровь. Методы Кайлуа и Серти были чрезвычайно просты: они подменяли некоторых младенцев из университетских семей детьми из горных селений, выбранных исходя из физических данных их родителей. Таким образом, профессорская элита Гернона сразу пополнялась здоровыми, жизнестойкими индивидами. Новая кровь смешивалась со старой, и случалось это в том единственном месте, где недоступные университарии могли встретиться с темными крестьянами, – в родильном доме. В том самом родильном доме, где появлялись на свет все младенцы округи и где можно было безнаказанно творить зло.

Вот в чем заключался смысл таинственной записи в тетради Серти: «Мы повелители пурпурных рек». Слова «пурпурные реки» – не название книги или водной артерии, это кровь обитателей Гернона, текущая в жилах детей долины. Кайлуа и Серти, отцы и сыновья, возомнили себя повелителями крови города, где они жили. Они освоили самую что ни на есть простую форму генетической селекции – подмену младенцев.

И тогда я заподозрил, что наши деятели на этом не остановились: они решили не только обновить драгоценный генофонд профессорского братства, но и вывести новую породу идеальных людей, суперменов. Таких же прекрасных, как те, на снимках Олимпийских игр в Берлине, что я заметил в квартире Кайлуа. И таких же одаренных, как самые знаменитые ученые Гернона.

Я понял, что эти одержимые решили соединить блестящие умы гернонских интеллектуалов с мощными телами горных жителей, хрустальщиков и пастухов. Кайлуа и Серти не ограничились подменой детей – они усовершенствовали свою систему, организуя браки между избранными.

Карим молчал, он жадно впитывал слова комиссара, подтверждавшие его собственные догадки. А Ньеман продолжал говорить:

– Как же устроить такие браки, как заставить встретиться подходящих кандидатов? Я поразмыслил над тем, какие возможности давала Кайлуа и Серти их работа. Я уже знал, что именно их скромные должности позволили осуществить столь грандиозный проект. Вспомни запись в тетради Серти: «Мы господа, и мы рабы. Мы везде, и мы нигде». Эти слова означали, что, несмотря на свое низкое положение, а может быть, и благодаря ему, эти люди держали в своих руках судьбы целого региона. Да, они были – в какой-то степени – рабами. Но они же были и господами.

Итак, Серти, отец и сын, занимались подменой детей. А оба Кайлуа, используя свою должность, осуществляли вторую часть этого дьявольского плана – браки. Но как, как им удавалось достигать своей цели? И тогда я вспомнил о личных журналах Кайлуа. Мы проверяли в библиотеке списки взятых книг. Изучали фамилии студентов, которые ими пользовались. И только одна вещь ускользнула от нашего внимания – каким образом Кайлуа рассаживал читателей в застекленных кабинках зала. Я кинулся в библиотеку и сравнил план кабинок, в который были вписаны фамилии, с подделанными листками новорожденных за последние тридцать, сорок, пятьдесят лет. И все эти фамилии сошлись, Карим, все до единой!

Подмененные дети вырастали, поступали в университет, и их всегда сажали в одни и те же боксы для чтения, напротив одной и той же особы противоположного пола, принадлежавшей к блестящей местной элите. Я выверил все эти фамилии в мэрии. Не все сошлось полностью, но подавляющее большинство молодых людей, увидевших друг друга в библиотеке, в стеклянных кабинках читального зала, впоследствии поженились.

Значит, я угадал верно. «Повелители» подменяли младенцев, а затем хитроумно организовывали встречи будущих супругов. А те, вступив в брак, рождали на свет представителей высшей расы. И система функционировала без сбоев, Карим: университетские чемпионы – дети этих запрограммированных родителей.

Карим молчал. Казалось, его мысли кристаллизуются в нечто определенное и столь же реальное, как сосновые иглы, которые ветер швырял ему в лицо вместе с дождем.

Ньеман продолжал:

– Я собрал все элементы этой головоломки в единое целое. И тут понял, что иду след в след за убийцей, которого привела в ярость история с найденными картами. Вероятно, он, так же как и я, сравнил две серии документов. И наверняка они заронили в него догадки по поводу происхождения блестящих гернонских «чемпионов». Я почти уверен, что он и сам принадлежит к их числу. Творение рук безумцев… И вот, разгадав их замысел, он выследил сына похитителя карт, Реми Кайлуа, и установил, что между ним, Серти и Шернесе существует тайная связь. Мне думается, этот последний был у них пятым колесом в телеге; просто, занимаясь лечением больных детей, он случайно обнаружил правду и предпочел присоединиться к заговорщикам, вместо того чтобы выдать их. Короче, убийца выследил злодеев и решил покарать их. Подвергнув пыткам свою первую жертву, Реми Кайлуа, он вытащил из него всю правду об этом деле. Поэтому двух других сообщников он просто изуродовал и убил не пытая.

Карим встрепенулся; его тело под кожаной тужуркой сотрясала крупная дрожь.

– Но за что? Неужели только за то, что они подменяли младенцев и занимались тайным сватовством?

– Ты еще не знаешь самого страшного: в горных деревнях вокруг Гернона наблюдается повышенный уровень смертности новорожденных младенцев. Это совершенно необъяснимое явление, если вспомнить, что речь идет о семьях, славящихся крепким здоровьем. Теперь мне ясна причина этой смертности. Оба Серти не только подменяли детей, они еще и убивали младенцев, якобы происходивших из крестьянских семей, а на самом деле – хилых и слабеньких отпрысков интеллектуалов. Они были уверены, что крестьяне-горцы, лишаясь таким образом потомства, будут зачинать все новых и новых детей, оздоровляя ряды ученых обитателей долины. Карим, эти люди – что отцы, что сыновья – были настоящими фанатиками, душевнобольными, убийцами, готовыми на все, лишь бы вывести новую породу суперменов.

Карим хрипло спросил:

– Но если наш убийца мстил им, то зачем он наносил такие странные увечья?

– Я думаю, эти увечья имеют чисто символическое значение. Их цель – уничтожить биологическое своеобразие жертвы, полностью разрушить ее отличительные признаки. Вот почему каждое тело помещалось в такое место, чтобы сначала было видно его отражение, а не оно само. Это еще один способ дематериализовать жертвы, лишить их плотской сущности. Кайлуа, Серти и Шернесе были похитителями личностей. И им отплатили той же монетой. Почти буквально: око за око…

Абдуф подошел к Ньеману. Ветер и дождь по-прежнему остервенело хлестали по их призрачно-бледным лицам. Дыхание легким белым облачком поднималось над коротко стриженной головой Ньемана, над длинными мокрыми косами Абдуфа.

– Ньеман, вы гениальный сыщик.

– Нет, Карим. У меня есть теперь мотив убийцы, но я так и не узнал, кто он.

– Зато я знаю.

– Что?

– Теперь все сходится. Вспомните мое собственное расследование, вспомните демонов, которые хотели изничтожить лицо Жюдит, ибо оно было доказательством их преступления. Так вот, эти демоны – Этьен Кайлуа и Рене Серти, отцы двух убитых, и теперь я знаю, почему они так исступленно добивались своего. Лицо Жюдит могло разоблачить их заговор, пролить свет на тайну пурпурных рек, раскрыть подмену младенцев.

Настал черед Ньемана изумиться:

– ПОЧЕМУ?

– Потому что у Жюдит Эро была сестра-двойняшка, которую демоны подбросили в чужую семью.

58

Теперь слово взял Карим. Он говорил серьезно и бесстрастно, не обращая внимания на ливень, который явно начал сдавать позиции перед рассветом. Его косы-dead-locks извивались по плечам, как щупальца осьминога, на фоне розовеющего неба.

– Вы сказали, что заговорщики отбирали детей, руководствуясь физической формой их родителей. Без сомнения, они искали самых сильных, самых жизнестойких обитателей гор, эдаких «снежных барсов». И конечно, они не могли пропустить Фабьенн и Сильвена Эро, молодую пару из Таверле, деревушки на склонах Пельву.

Она – высоченная, могучая, яркая женщина. Добросовестная учительница. Виртуозная пианистка. Поэтичная, хотя и скрытная натура. В общем, что говорить: Фабьенн сама по себе уже была великолепной, многогранной личностью.

О ее муже, Сильвене, мне известно гораздо меньше. Большую часть времени он проводил наверху, в горах, разыскивая среди скал ценные кристаллы. Он тоже был настоящим великаном и бесстрашно штурмовал самые неприступные, самые опасные вершины.

Поверьте мне, комиссар: если бы заговорщики могли украсть только одного младенца во всей округе, этот младенец должен был принадлежать этой красивой паре, чьи гены обогащал чистый воздух горных высей.

Я представляю себе, с каким нетерпением эти ненасытные «генетические» вампиры ждали рождения ребенка супругов Эро! И наконец двадцать второго мая семьдесят второго года наступает знаменательная ночь. Чета Эро приезжает в РУКЦ Гернона; высокая красивая женщина вот-вот должна родить. Правда, она всего лишь на восьмом месяце беременности и ребенок собирается появиться на свет до срока, но акушерки уверяют, что ничего страшного в этом нет.

Однако события развиваются не по плану. Ребенок лежит неправильно. Требуется вмешательство врача. Аппараты, следящие за состоянием плода, ведут себя в высшей степени странно. Два часа ночи, двадцать третье мая. Вскоре врач и акушерка с изумлением обнаруживают, что Фабьенн Эро должна разродиться не одним ребенком, а двумя, и эти двое – однояйцовые девочки-близняшки, прижатые друг к дружке, словно ядрышки двойной миндалины.

Фабьенн везут в операционную, дают наркоз. Врач проводит кесарево сечение и извлекает младенцев из утробы матери. Две крошечные девочки неразличимо похожи. Но у них проблемы с дыханием. Детей поручают санитару, который должен срочно поместить их в специальный бокс. Ньеман, я так ясно вижу эти руки в резиновых перчатках, жадно схватившие двойняшек, как будто сам при этом присутствовал. Будь все проклято! Потому что это были руки Рене Серти, отца Филиппа.

Этот тип совершенно сбит с толку. Ночью он непременно должен подменить ребенка Эро другим, но он никак не ожидал, что их будет двое. Что же делать? Мерзавец обливается холодным потом, решая эту задачку и обмывая обеих новорожденных – здоровеньких, сильных, прямо-таки подарок для нового поколения Гернона! В конце концов Серти помещает девочек в бокс и решает подменить только одну из них. Никто особенно не разглядывал их лица. Никто не обратил внимания в кровавой суматохе операционной, есть ли между ними сходство. И вот Серти идет на риск. Он забирает из бокса одну из близняшек и подкладывает на ее место девочку, родившуюся той же ночью у женщины из профессорской семьи и более или менее похожую на детей Эро – тот же рост, та же группа крови, почти тот же вес.

Теперь осталось самое страшное: ему нужно убить этого подмененного ребенка. Он должен сделать это, ибо не может оставить в живых девочку, не обладающую ни малейшим сходством со своей «сестрой». Итак, он душит ее и поднимает тревогу, сзывая педиатров и медсестер. Он прекрасно играет свою роль, изображая недоумение и ужас. Он знать не знает, как и отчего это случилось! Ни врач, ни акушерки не могут установить причину несчастья. Видимо, это очередная внезапная младенческая смерть, из тех, что на протяжении последних десятков лет таинственным образом косят потомство крестьян-горцев. Наконец медперсонал утешается мыслью, что хоть одна из двойняшек выжила. Серти втайне ликует: вторая дочь Эро отныне принадлежит новым, приемным родителям, а с ними – гернонскому клану интеллектуалов.

Все это, Ньеман, я представил себе благодаря вашему открытию. Ибо женщина, с которой я недавно говорил – Фабьенн Эро, – ровным счетом ничего не знает о заговоре этих психов. А той злосчастной ночью она и вовсе ничего не видела и не слышала, находясь под наркозом.

Когда на следующее утро она очнулась, ей сообщили, что родилась двойня, но в живых осталась только одна из девочек. Можно ли оплакивать существо, которое никогда не видел, о котором ровно ничего не знаешь?! Фабьенн смиряется; и она сама, и ее муж остаются в полном неведении. Неделю спустя молодую женщину выписывают из больницы вместе с маленькой дочкой, которая быстро набирает силы.

Рене Серти наблюдает за удаляющейся парой из какого-нибудь укромного уголка. Супруги уносят точную копию украденной им девочки, но он знает, что они живут вдали от людей, в пятидесяти километрах отсюда, и в Герноне им больше делать нечего. Конечно, Серти рисковал, пощадив этого второго ребенка, но риск был минимальным. Тогда ему казалось, что лицо двойняшки ничем не грозит их заговору.

Но он просчитался.

Восемью годами позже школа Таверле, где преподавала Фабьенн, закрывается. И тогда в эту историю единственный раз вмешался капризный случай: молодую учительницу переводят на работу в Гернон, в престижную школу Ламартина – специальное учебное заведение для детей университетских преподавателей.

И тут Фабьенн сталкивается с поразительным, совершенно необъяснимым фактом: во втором классе, где учится ее дочь Жюдит, есть вторая Жюдит, точная копия ее родной дочери. Едва оправившись от потрясения (тем временем фотограф сделал снимок класса, где сходство девочек прямо-таки бросается в глаза), Фабьенн начинает анализировать ситуацию и находит только одно объяснение. Этот ребенок – точное подобие Жюдит – не кто иной, как сестра-двойняшка ее дочери, выжившая при рождении и каким-то таинственным образом подмененная другим младенцем.

Учительница спешит в родильное отделение РУКЦ и излагает свое дело. Но ее выслушивают с холодным недоверием. Однако Фабьенн – женщина смелая, и ее не так-то просто сбить с толку. Она устраивает скандал, обзывает врачей похитителями детей, грозит им судом. Я не сомневаюсь, что Рене Серти присутствовал при этой сцене и почуял опасность. Но Фабьенн уже далеко: она решила посетить семью профессоров – так называемых родителей ее второй дочери, этих узурпаторов. И она мчится на велосипеде, вместе с Жюдит, в направлении кампуса.

Вот тут-то и начинается кошмар. В сумерках, на дороге, их преследует и сбивает чья-то машина. Фабьенн и девочка, скатившись со скалы, попадают в какую-то расщелину. Укрывшись в зарослях, судорожно прижав к груди ребенка, женщина видит, как из машины выскакивают убийцы – двое мужчин с ружьями. Застыв от ужаса, Фабьенн следит, как они шарят в кустах. Она ничего не понимает. Откуда вдруг такая ненависть?

Наконец злодеи бросают поиски, решив, что обе беглянки погибли, упав в пропасть. Той же ночью Фабьенн пробирается в Таверле, к мужу, и рассказывает ему всю эту историю. Она считает, что нужно обратиться в полицию. Но Сильвен не согласен с ней. Он хочет самолично свести счеты с мерзавцами, пытавшимися убить его жену и дочь.

Схватив ружье, он садится на велосипед и спускается в долину. Увы, там он находит убийц гораздо раньше, чем хотел бы. Ибо они все еще рыщут по округе и, встретив его на департаментском шоссе, сбивают, несколько раз проезжают по бесчувственному телу и смываются. Все это время Фабьенн вместе с дочерью прячется в церкви Таверле. Она до утра ждет Сильвена. Но на рассвете ей сообщают, что ее мужа сбил неизвестный грузовик. И несчастная учительница понимает, что ее дети стали жертвами гнусного обмана и что, если она не исчезнет, ее ждет та же страшная участь.

И вот для Фабьенн и девочки начинается жизнь-бегство.

Остальное вам известно. Сперва они едут в Сарзак, который находится в трехстах километрах от Гернона. Затем, когда Этьен Кайлуа и Рене Серти нападают на их след, – новое бегство, попытки Фабьенн раз и навсегда уничтожить все изображения дочери – по ее глубокому убеждению, жертвы какого-то проклятия – и, наконец, автокатастрофа, которая стоит жизни Жюдит.

С тех пор ее мать живет одной лишь религией. Она так и не смогла точно установить причину своих несчастий. Но главной из них считает следующую: приемные родители ее второй дочери, влиятельные и дьявольски мстительные люди, принадлежащие к университетскому «братству», затеяли это преследование, желая отомстить за своего родного, погибшего ребенка и уничтожить ее вместе с Жюдит, чтобы они не смущали покой их семьи. Бедная женщина так и не узнала истинной подоплеки этой истории. Она только пыталась скрыться от заговорщиков, которые разыскивали по всей Франции ее и Жюдит, боясь, что лицо девочки разоблачит их злодейские махинации.

И теперь, Ньеман, оба наши расследования сходятся в одной точке, как рельсы на горизонте – рельсы смерти. Ваша гипотеза подкрепляет мою. Первое: этим летом убийца ознакомился с украденными документами. Второе: он напал на след Кайлуа, а затем Серти и Шернесе. Третье: он разоблачил их заговор и решил отомстить им самым безжалостным образом. И убийца этот – не кто иной, как сестра-двойняшка Жюдит. Сестра, которая действовала так же, как действовала бы сама Жюдит, ибо она узнала правду о своем происхождении. Вот почему она душила свои жертвы рояльной струной – в честь виртуозного мастерства своей настоящей матери. Вот почему убивала злодеев наверху, в горах – в память об отце, добывавшем там драгоценные кристаллы. И вот почему ее отпечатки пальцев совпали с отпечатками самой Жюдит… Мы ищем ее родную сестру, Ньеман.

– Но кто же она? – выкрикнул комиссар. – Как ее имя?

– Не знаю. Мать отказалась назвать его мне. Но зато у меня есть ее лицо.

– Ее… лицо?

– Фотография Жюдит в возрасте одиннадцати лет. И следовательно, лицо убийцы, поскольку они абсолютно идентичны. Я думаю, с помощью этой фотографии мы…

Ньеман затрясся, как в лихорадке.

– Покажи мне ее! Скорей!

Карим вынул из кармана снимок и протянул его комиссару:

– Вот она – убийца. Она мстит за свою погибшую сестру. Она мстит за убитого отца. Она мстит за удушенных младенцев, за обманутые семьи, за поруганную жизнь нескольких поколений… Ньеман, что с вами?

Снимок плясал в дрожащих пальцах комиссара. Впившись глазами в детское личико, Ньеман нечеловеческим усилием стиснул клацающие зубы. И вдруг Карим понял. Нагнувшись к комиссару, он схватил его за плечо.

– Господи, неужели вы ее знаете? Говорите же, вы ее знаете?

Ньеман уронил фотографию в грязь. Ему чудилось, будто поток уносит его куда-то вдаль… Куда же? Уж не к черному ли океану безумия? Миг спустя Карим услышал его надтреснутый голос:

– Живую… Мы должны взять ее живой.

59

Оба сыщика сели в машину и помчались в кампус. Они ехали молча, затаив дыхание. Они миновали несколько полицейских кордонов; жандармы пронизывали их подозрительными взглядами. Но приходилось терпеть: стычка с властями была бы сейчас совсем ни к чему. Ньемана отстранили от следствия, Карим вообще находился на чужой территории. И тем не менее оба твердо знали, что это их, и только их расследование.

Наконец они добрались до кампуса. Попетляв по асфальтовым дорожкам и мокрым газонам, они затормозили у главного корпуса и взбежали на верхний этаж. Вихрем промчались по длинному коридору и забарабанили в дверь, стараясь держаться сбоку, по обе стороны косяка. Ответа не было. Они взломали замок и вошли в квартиру.

Ньеман держал наготове свое помповое ружье, прихваченное по дороге в жандармерии. Карим сжимал в руке «глок»; на запястье у него был прикреплен фонарик. Луч смерти и луч света должны были сойтись в одной точке.

Никого.

Сыщики торопливо обыскивали квартиру, когда вдруг зазвонил пейджер Ньемана. Его срочно просили связаться с Марком Костом. Комиссар тотчас набрал нужный номер. Его пальцы дрожали от слабости, живот терзала дикая боль. Наконец он услышал голос молодого врача:

– Ньеман, тут у меня сидит Барн. Мы хотим сообщить вам, что нашли Софи Кайлуа.

– Живую?

– Да, живую. Она ехала в Швейцарию на поезде и…

– Она рассказала что-нибудь путное?

– Утверждает, что должна стать следующей жертвой. И что знает, кто убийца.

– Она назвала имя?

– Нет, она хочет говорить только с вами, комиссар.

– Охраняйте ее как можно тщательнее. Никого к ней не допускайте. Я буду у вас через час.

– Через час? Вы что… напали на след?

– До скорого.

– Погодите! Абдуф с вами?

Ньеман бросил трубку лейтенанту и продолжил лихорадочный обыск. Карим слушал то, что говорил врач.

– Я определил ноту, соответствующую рояльной струне убийцы, – объявил тот.

– Си-бемоль?

– Откуда ты знаешь?

Карим, не ответив, выключил телефон и обернулся к Ньеману, который сверлил его взглядом сквозь забрызганные дождем очки.

– Здесь мы ничего не найдем, – бросил комиссар, шагнув к двери. – Поехали в спортзал. Там ее убежище.

Дверь в спортзал, расположенный на отшибе, поддалась при первом же толчке. Опасливо пригибаясь, сыщики вошли в помещение. Карим по-прежнему держал наготове пистолет и зажженный фонарик. Ньеман тоже включил лампочку, укрепленную на ружейном стволе.

Никого.

Мужчины шагали по матам, проходили под брусьями, вглядывались в темную пустоту над головами, откуда свисали кольца и канаты с узлами. Едкий запах пота и пересохшей резины. Загадочные симметричные фигуры, деревянные и металлические, притаившиеся в полутьме. Ньеман споткнулся о стойку батута, и Карим резко дернулся, вскинув пистолет. Невыносимо острое напряжение. Быстрые взгляды. Каждый из сыщиков чувствовал страх другого. Казалось, прикоснись они друг к другу, и посыплются искры. Ньеман шепнул:

– Это здесь. Я чувствую, что это здесь.

Карим повел глазами направо, налево, и вдруг его внимание привлекли трубы отопления. Он пошел вдоль них, чутко вслушиваясь в тихое журчание воды. Перешагнул через кучу гантелей и кожаных мячей, пробрался в угол, заваленный матами и другим спортинвентарем. Отшвырнув все это прочь, он увидел дверь котельной.

Один выстрел в зубчатую замочную скважину, и дверь слетела с петель; куски штукатурки и железа посыпались на пол.

Внутри было темно.

Карим всунулся было с фонариком в дверной проем, но тотчас, побледнев, отшатнулся. Миг спустя оба полицейских разом, бок о бок, ввалились в котельную.

Им ударил в ноздри приторный запах.

Запах крови.

Кровь на стенах, на трубах отопления, на бронзовых дисках у них под ногами. Кровь на полу, обильно присыпанная тальком, застывшая темными вязкими лужами. Кровь на выпуклых стенках котла.

Сыщики даже не испытали позыва к рвоте; их дух словно отделился от тел, скованных каким-то потусторонним ужасом. Они шагнули вперед, светя фонариками по стенам, по углам. На трубах блестели намотанные рояльные струны. На полу стояли канистры с бензином, заткнутые окровавленными тряпками. К рукояткам гантелей присохли кусочки человеческой плоти и посиневшей кожи. В лужах крови валялись зазубренные бритвы.

Чем дальше продвигались они по тесному помещению, тем сильнее дрожали лучи фонариков, выдавая их нестерпимый ужас. Вдруг Ньеман заметил под скамейкой какие-то яркие предметы. Он опустился на колени: там стояли два пищевых ящика-холодильника. Придвинув к себе один из них, он поднял крышку. И молча, без слов, осветил содержимое, показывая его Кариму.

Глаза.

Желеобразные белые шары, покоящиеся на ложе из мерцающих ледяных кристалликов.

Ньеман тем временем открыл второй холодильник, где оказались скрюченные посиневшие кисти рук. Ногти были обагрены кровью, кожа иссечена порезами. Комиссар отшатнулся. Карим схватил его за плечо; у него вырвался хриплый стон.

Теперь они оба знали, где находятся. Не в тесной котельной, нет. Они проникли в мозг убийцы. В ее логово, в ее святилище, туда, где она приносила в жертву истребителей детей.

Карим вдруг выговорил странно пронзительным голосом:

– Она убралась отсюда. Подальше от Гернона.

– Нет, – ответил Ньеман, вставая на ноги. – Ей нужна Софи Кайлуа. Она последняя в ее списке. Софи привезли в жандармерию. Я убежден, что она узнает об этом – если уже не узнала – и отправится туда.

– При таких-то кордонах? Да она и двух метров не проедет, как ее остановят…

Карим вдруг осекся. Сыщики взглянули друг на друга; их лица были причудливо освещены снизу фонариками. И одновременно прошептали:

– Река!

Дальше все произошло в окрестностях кампуса. Именно там, где нашли труп Кайлуа. Там, где река приостанавливалась и застывала сонным озерком, прежде чем возобновить свой резвый бег к городу.

Ньеман и Карим съехали к берегу по травянистому склону горы. Внезапно они увидели в лучах фар силуэт человека в черном дождевике, ярко блестевшем на изломах, с небольшим рюкзаком за спиной. Человек повернулся в их сторону и на миг застыл, ослепленный ярким светом. Карим узнал каску мотоциклиста и шерстяной шлем. Молодая женщина только что отвязала туго надутую красную лодку и теперь притягивала ее к себе на веревке, точно норовистую лошадь.

Ньеман шепнул Кариму:

– Не стреляй! Не подходи! Я возьму ее сам.

И прежде чем Карим успел ответить, комиссар рванулся вперед, преодолевая последние метры, отделявшие его от воды. Лейтенант заглушил мотор и впился взглядом в берег. Фары ярко освещали силуэт Ньемана, мчавшегося к женщине с криком:

– Фанни!

Женщина уже ступила в лодку. Ньеман схватил ее за ворот плаща и рывком притянул к себе. Карим сидел, не в силах двинуться, завороженный видом этих двух фигур, словно исполнявших какой-то причудливый танец.

Он увидел, как они тесно сплелись в объятии, – по крайней мере так ему почудилось. Он увидел, как женщина откинула назад голову и судорожно изогнулась. Он увидел, как Ньеман навис над ней и выхватил револьвер. Внезапно изо рта комиссара хлынула кровь, и Карим понял, что женщина вспорола ему живот бритвой. Он услышал глухой звук выстрела: это «манюрен» Ньемана поразил свою добычу, но ни один из двоих – ни мужчина, ни женщина – так и не разомкнул смертельного объятия.

– НЕТ!

Крик замер в горле Карима. Схватив пистолет, он кинулся к обнявшейся паре, которая, шатаясь, стояла у самого края озера. Он силился крикнуть еще раз. Он неистово рвался вперед, стараясь успеть спасти. Но он не смог предотвратить неизбежное: Пьер Ньеман и женщина рухнули в воду, с громким плеском расступившуюся под их тяжестью.

Когда Карим подбежал к берегу, все было кончено – два обнявшихся трупа медленно уплывали вниз по течению. Вскоре поток унес их за скалы и повлек дальше по реке, в сторону города.

Молодой сыщик застыл, потрясенно глядя на лениво колыхавшуюся воду, на пену, шипящую между камнями, там, где озеро снова становилось рекой. Но кошмар еще не закончился: вдруг он почувствовал на шее касание лезвия бритвы – еще миг, и оно вспорет ему кожу.

Гибкая рука проскользнула ему под локоть и быстро вынула «глок» из кобуры на левом боку.

– Рада снова увидеть тебя, Карим.

Голос звучал мягко, мирно. Так же мирно, как выглядят цветочки, разложенные на могильной плите. Карим медленно обернулся. Он тотчас признал это овальное лицо со смуглой кожей и светлыми, полными слез глазами.

Он знал, что стоит перед Жюдит Эро, точной копией женщины, которую Ньеман назвал Фанни. Перед маленькой девочкой, которую он так исступленно искал. Теперь девочка превратилась в женщину. В живую прекрасную женщину.

60

– Нас было двое, Карим. Нас всегда было двое.

Сыщик несколько раз безуспешно пытался заговорить, но голос не слушался его. Наконец он прошептал:

– Расскажи мне, Жюдит. Расскажи все. Если мне суждено умереть, я хочу сперва узнать.

Молодая женщина все еще плакала, сжимая обеими руками «глок» Карима. Она была одета в водонепроницаемый костюм и спасательный жилет, на голове – мотоциклетный шлем с тонированным забралом и прорезью, блестевший лаковым куполом над пышной курчавой шевелюрой.

Она заговорила, неожиданно громко и сбивчиво:

– В Сарзаке моя мама поняла, что демоны настигли нас и что нам нет спасения. Что они вечно будут идти за нами по пятам и в конце концов убьют меня. И тогда у нее возникла гениальная мысль: она сказала себе, что единственное место, где им никогда не придет в голову искать меня, – в тени моей сестры-двойняшки, Фанни Ферейра… Ее жизнь должна была стать залогом моей. Мама решила, что мы – я и моя сестричка – должны вести одну жизнь на двоих, втайне от всех.

– А те, другие родители… они были в курсе?

Фанни усмехнулась сквозь слезы:

– Конечно нет, что за глупости… Мы с Фанни крепко подружились в школе Ламартина. Мы были неразлучны. И моя сестричка тут же на все согласилась… согласилась разделить со мной свою жизнь так, чтобы об этом не знала ни одна живая душа. Но сперва нужно было избавиться от убийц, раз и навсегда. Убедить их, что я мертва. Моя мама сделала вид, будто собирается бежать из Сарзака, а на самом деле все подстроила так, чтобы они попались в ее ловушку, поверили в автокатастрофу.

Карим понял, что ловушка сработала. Но попались в нее не только убийцы, но и он сам, четырнадцать лет спустя. Его самолюбие опытного сыщика было смертельно уязвлено. Значит, если он смог за несколько часов найти след Фабьенн и Жюдит Эро, то лишь потому, что маршрут был проложен заранее! И точно так же Фабьенн обвела вокруг пальца старших Кайлуа и Серти в 1982 году.

Жюдит тут же подтвердила это, словно прочла его мысли:

– Мама всех вас обманула. Всех! Она никогда не была ни блаженной, ни сумасшедшей. Никогда не верила ни в каких демонов. Никогда не хотела уничтожить мое лицо. Если она выбрала монашку, чтобы красть фотографии, так именно для того, чтобы легче было напасть на след, – понял, дурачок? Она притворялась, будто заметает следы, а сама прокладывала убийцам дорогу к финальной, решающей сцене. С той же целью она посвятила в суть дела Крозье, который был так же «незаметен», как слон в посудной лавке…

И снова Кариму ясно представились все знаки, все мелочи, которые помогли ему найти следы двух беглянок. Врач, терзаемый угрызениями совести, подкупленный фотограф, пьяница священник, монахиня, извергатель огня, старик на автостанции… Все эти люди служили Фабьенн Эро «белыми камушками», по которым находил дорогу Мальчик с пальчик. Эти «камушки» неизбежно должны были привести Кайлуа и Серти к инсценированному несчастному случаю на шоссе. И они же привели туда Карима, привели к последней смертельной точке в судьбе Жюдит.

Карим попытался было возразить, разрушить хитроумно построенную ловушку:

– Кайлуа и Серти вовсе не шли по вашим следам. Ни один человек не упомянул мне о них за все время расследования.

– Потому что они были хитрее тебя! Но они преследовали и почти настигли нас, уж можешь мне поверить… Они уже собирались нас убить, но тут-то и произошел этот «несчастный случай».

– Как… как вы это устроили?

– Мама готовилась к нему целый месяц. Особенно к тому, как разбить машину о барьер, а самой остаться в живых.

– Но… но тело? Чье оно было?

Жюдит ответила язвительным смешком. Карим вспомнил окровавленные железные прутья, канистры с бензином, багровые лужи на полу котельной. И он понял, что Фанни только поддерживала сестру в ее свирепой неудержимой жажде мести, а главной истязательницей была Жюдит. Безумная Жюдит. Безжалостная фурия, которая, вероятно, и столкнула машину Ньемана с бетонного моста.

– Мама читала в местных газетах всю хронику происшествий и несчастных случаев. Изучала некрологи, наведывалась в больницы и на кладбища. Она искала тело ребенка моего роста и возраста. И за несколько дней до нашей инсценировки выкопала из могилы труп мальчика, похороненного в ста пятидесяти километрах от Сарзака. Это было замечательно придумано! Мама давно решила официально объявить о моей смерти под именем мальчика Жюда – чтобы ее стратегия лжи наконец увенчалась успехом. В любом случае она собиралась изуродовать тело до неузнаваемости. Так, чтобы невозможно было определить даже пол ребенка.

У Жюдит снова вырвался странный рыдающий смешок. Она продолжала:

– Карим, ты должен знать… С пятницы по воскресенье труп находился у нас в доме. Этот мальчик погиб, катаясь на мопеде, его тело и без того было страшно изувечено. Мы положили его в ванну, наполненную льдом, и стали ждать подходящего момента.

У Карима мелькнула неожиданная догадка:

– Это Крозье вам помогал?

– С начала до конца. Он был без памяти влюблен в мою маму. И понимал, что вся эта адская комбинация задумана для нашего спасения. Ну так вот, мы прождали два дня. В нашей каменной лачуге. Мама играла на пианино. Играла, играла, без конца… Одну и ту же сонату Шопена, си-бемоль минор. Словно хотела заставить себя и меня забыть этот кошмар…

А я чуть не сошла с ума из-за этого трупа, разлагавшегося в нашей ванной. От контактных линз у меня нестерпимо болели глаза. И каждый звук пианино вонзался в мозг, как острый гвоздь. Голова просто раскалывалась… И еще, Карим: мне было страшно, невыносимо страшно…

– А твои отпечатки – там, в досье? Как вы их сделали?

Жюдит улыбнулась сквозь слезы; ее лицо сияло ангельской свежестью в ореоле воздушных кудрей.

– Ну, это было проще всего. Крозье взял у меня отпечатки пальцев и подменил карточку в досье. Мама ведь ничего не упускала, ни единой мелочи – вдруг демоны решат проверить и это…

Полицейский яростно сжал кулаки. Ну, конечно, все проще простого, как же он сам до этого не додумался! И тут, в мгновенном озарении, он вспомнил руку, облепленную пластырями и сжимавшую его «глок» во тьме под дождем.

– Значит, сегодня ночью… это была ты?

– Ну, конечно, мой милый сфинкс, – усмехнулась Жюдит. – Я пришла туда, чтобы покарать Софи Кайлуа, эту шлюшку, по уши влюбленную в своего мерзавца-мужа. Покарать за то, что она не осмелилась выдать его и других… Вообще-то мне нужно было тогда же прикончить тебя. – Из глаз ее снова брызнули слезы. – Если бы я это сделала, Фанни осталась бы жива… Но я не смогла… не смогла…

Жюдит помолчала, вытирая глаза под козырьком шлема. Потом снова зазвучал ее прерывистый, торопливый рассказ:

– Сразу же после моей «гибели» я встретилась с Фанни в Герноне. Она добилась от родителей разрешения жить в интернате школы Ламартина… Ее поселили в комнате на верхнем этаже… Нам было всего по одиннадцать лет, но мы моментально научились жить в унисон… Я спала на чердаке, под крышей… Я уже тогда увлекалась альпинизмом. И легко пролезала в комнату сестры, карабкаясь по балкам, через окна… Настоящий человек-паук… И никто ни разу меня не заметил…

Прошли годы. Мы с сестрой могли подменять одна другую в любой ситуации – на лекциях, в ее семье, в компании друзей. Мы с ней вели одну жизнь на двоих, но по очереди. Фанни тянулась к знаниям, она знакомила меня со всякими научными трудами, с геологией… А я приобщала ее к альпинизму, показывала ей горы и реки. Дополняя друг дружку, мы составляли вместе одну совершенно уникальную, фантастическую личность – эдакий дракон о двух головах.

Иногда мы ходили в горы на встречи с мамой. Она приносила нам еду. Она никогда не говорила о тайне нашего рождения и о двух годах жизни в Сарзаке. Ей казалось, что если мы будем молчать об этом, то сможем стать счастливыми… Но я-то не забыла прошлого. Я всегда носила с собой рояльную струну. И мысленно слушала сонату си-бемоль. Сонату маленького трупа в ванной… Иногда у меня случались дикие приступы бешенства, и я с такой силой стискивала струну в кармане, что она едва не разрезала мне пальцы. В такие минуты я вспоминала все: свой ужас там, в Сарзаке, где мне приходилось изображать мальчика, воскресные дни в Сете и цирк, где меня научили извергать огонь, ту последнюю ночь перед аварией, когда я осталась одна, а мама уехала с мертвым ребенком.

Она так и не назвала мне имена убийц, злодеев, которые преследовали нас и задавили насмерть моего отца. Я внушала ей страх – даже ей!.. Мне кажется, она понимала, что в один прекрасный день я доберусь до этих душегубов… Моя месть только ждала толчка извне, какой-нибудь искры, чтобы вспыхнуть грозным пожаром. Мне только бесконечно жаль, что история с поддельными картами всплыла так поздно, когда старшие Кайлуа и Серти уже сдохли, к сожалению, своей смертью…

Жюдит смолкла и, приподняв пистолет, нацелила его в грудь Карима. Лейтенант хранил молчание, но и в самой этой паузе таился вопрос. Внезапно девушка яростно вскричала:

– Ну, что ты еще хочешь узнать? Что Кайлуа во всем сознался, умоляя пощадить его? Что их заговор действовал больше полувека? Что потом уже их сыновья подменивали и душили младенцев? Что намеревались выдать нас замуж, меня и Фанни, за одного из этих прокисших умников из университета? Пойми, Карим, мы были их креатурами, их марионетками. Эти одержимые безумцы вообразили, будто трудятся на благо человечества, выводя новую, идеальную породу суперменов… Реми Кайлуа считал себя Богом, ведущим свой народ к светлому будущему… Филипп Серти выращивал у себя на складе тысячи крыс… Это было что-то вроде модели населения Гернона. Каждая из крыс носила имя какой-нибудь семьи, – ты можешь себе это представить? Ты понимаешь, до какой степени они свихнулись, эти ублюдки? Ну а Шернесе дополнял общую картину. Он утверждал, что радужные оболочки сверхлюдей должны излучать какой-то особый свет, а он, как верный глашатай нового учения, прославит это сияние на весь мир.

Жюдит опустилась на одно колено, по-прежнему целясь Кариму в грудь, и продолжала, слегка понизив голос:

– Мы с Фанни всласть поизмывались над ними, уж можешь мне поверить. Сперва прикончили младшего Кайлуа. Мы решили, что наша месть должна быть не менее изощренной, чем их гнусный заговор. Это Фанни придумала лишить их индивидуальных биологических признаков. Она сказала: нужно уничтожить их как личности, так же, как они отнимали имя и происхождение у младенцев Гернона. И еще она говорила: нужно разбить их тела на множество отражений, как разбивают вдребезги стеклянный кувшин. А я выбрала места, где они должны были отражаться – в воде, во льду, в стекле. И это я сделала самую грязную работу. Я развязала язык первому из троих негодяев, пытая его огнем и железом…

Потом мы засунули труп в выемку скалы и отправились ликвидировать склад Серти… Затем вырезали свое послание на стене в квартире библиотекаря. Послание за подписью Жюдит, чтобы у этих гадов душа в пятки ушла, чтобы они поняли: призрак вернулся. Мы с Фанни знали, что остальные заговорщики обязательно кинутся в Сарзак – проверить, действительно ли меня похоронили четырнадцать лет назад в этой мерзкой дыре. Мы поехали туда, убрали детский труп из склепа и набили гроб костями грызунов, обнаруженными на складе Серти: этот свихнувшийся нелюдь был еще и фетишистом – каждый крысиный скелет он снабжал особой этикеткой с человеческим именем.

И Жюдит разразилась пронзительным нервным хохотом. Распалившись, она снова кричала во весь голос:

– Представляю себе их морды в тот миг, когда они вскрыли гроб! – Ее смех резко оборвался, голос зазвучал глуше. – Они должны были знать, Карим… Они должны были знать, что настало время расплаты за содеянное, что они скоро сдохнут злой смертью… Что им воздастся за все зло, причиненное нашему городу, нашей семье, нам самим – двум маленьким девочкам, а главное – мне, мне, мне…

Ее голос замер. Светало; небо окрасилось перламутровыми сполохами зари.

Карим тихо спросил:

– А теперь? Что ты теперь будешь делать?

– Вернусь к моей маме.

Сыщик подумал о великанше, живущей в окружении белых чехлов и пестрых тканей. Подумал о Крозье, одиноком старике, который наверняка провел последние ночные часы рядом с нею. Эти двое… рано или поздно их придется взять.

– Я должен арестовать тебя, Жюдит.

Девушка усмехнулась.

– Арестовать, меня? Но твое оружие у меня в руках, мой милый сфинкс. Шевельнись только, и я тебя убью.

Карим попытался улыбнуться и сделал шаг вперед.

– Все кончено, Жюдит. Успокойся, мы будем тебя лечить, мы…

Девушка уже нажимала на курок, когда Карим выхватил сзади из-за пояса «беретту» – ту самую, что позволила ему взять верх над скинами, а теперь дала последний шанс на спасение.

Их выстрелы прогремели одновременно, а пули встретились в утреннем воздухе. Карим остался цел. Жюдит слегка пошатнулась, ее тело несколько секунд грациозно колебалось, словно в танце, затем из груди потоком хлынула кровь.

Она выронила пистолет, попятилась и… рухнула со скалы вниз, в пустоту. Кариму почудилось, что по ее лицу скользнула тень улыбки.

Взревев от раздиравшей его сердце боли, он рванулся к краю утеса, чтобы в последний раз взглянуть на тело Жюдит, маленькой Жюдит, которую – теперь он доподлинно знал это – любил целых двадцать четыре часа, любил больше всего на свете.

Он увидел, как окровавленное тело соскользнуло по камням к реке и поплыло по течению следом за телами Фанни Ферейра и Пьера Ньемана.

Вдали, из-за мрачной цепи горных вершин, вставало пылающее солнце.

Но Карим его не замечал.

Да и какое солнце могло теперь озарить мрачные бездны, где беспомощным пленником билось его раненое сердце?

Примечания

1

Победа! (исп.)

2

Парк-де-Пренс – стадион в Париже. (Здесь и далее – прим. перев.)

3

РСБ – Республиканские силы безопасности во Франции.

4

«Розетка» – шарф или шейный платок болельщика с цветами его команды.

5

Кампус – университетский городок.

6

Обоймы для револьвера системы «манюрен», или MR (англ.).

7

Лиценциат – ученая степень во Франции.

8

Карабин – особый вид застежки, прикрепляемой к обвязке – ремню на поясе альпиниста. Закладка – металлический многогранник, или эксцентрик, с продетой в него петлей из тросика, который под нагрузкой заклинивается в трещинах скал. Жумар – металлический зажим, используемый при подъеме по закрепленной веревке.

9

Магриб – объединенное название стран Северной Африки.

10

Флиппер – электрический бильярд.

11

Передозировка (англ.).

12

На набережной Орфевр расположено Министерство внутренних дел.

13

Скины, или скинхеды (от англ. skinhead – бритоголовый), – молодые люди крайне правой, часто профашистской ориентации.

14

«Фаты» – фашисты, крайне правые.

15

«Мавр» – презрительная кличка североафриканцев, живущих во Франции.

16

После смерти (лат.).

17

ПДП – пункт уплаты дорожной пошлины.

18

ГИПС – главная инспекция полицейских служб во Франции.

19

Ростбиф – жаргонная кличка англичан во Франции.

20

Амиши – представители религиозной швейцарской секты, переселившиеся в XVIII веке в Америку, чтобы избежать воинской повинности, и живущие замкнутыми коммунами.

Content

Жан-Кристоф Гранже
Багровые реки
(Пурпурные реки)

I

1

2

3

4

5

6

II

7

8

9

10

III

11

12

13

14

15

16

IV

17

18

19

20

21

V

22

23

24

25

26

27

28

29

VI

30

31

32

33

34

35

VII

36

37

38

39

40

VIII

41

42

43

44

45

46

IX

47

48

49

50

X

51

52

53

XI

54

55

56

XII

57

58

59

60

Примечания