Гумилевский Лев Иванович

Харита, ее жизнь и приключения, а также подробный рассказ о том, как был найден город Карла Маркса

Гумилевский Лев Иванович

Харита, ее жизнь и приключения, а также подробный рассказ о том, как был найден город Карла Маркса

Эту книгу я посвящаю

МОЕЙ МАТЕРИ,

положившей труд всей своей жизни

в заботу о счастьи тех маленьких людей,

которых мы высокомерно

называем детьми.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПОИСКИ СТРАННОГО ГОРОДА

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

ЗАМЕНЯЮЩАЯ СОБОЮ ПРОЛОГ, С КОТОРОЙ НАЧИНАЕТСЯ ПУТЬ ОТ МЕРТВОГО СТАНОВИЩА ЗОЛОТОЙ ОРДЫ ДО ТАИНСТВЕННОГО ГОРОДА КАРЛА МАРКСА

Днем черный столб пыли взвился к небу. Ветер понес его по развалинам древнего города Увека. Пыль легла тонким покровом на размытые весенними ручьями останки мертвого становища Золотой Орды.

Вечером тысячелетний курган на развалинах плакал тонким девичьим плачем. Плач стлался, как пыль, по лысому городищу до самого берега Волги.

Ночью же шевелились кусты ивняка на берегу, пугая сидевших у костра рыбаков.

Парень, долго оглядывавшийся на кусты, вынул из костра горящую головню и швырнул ее со всей силой туда. Тогда там, за листвою, ахнул чей-то тонкий девичий крик.

— Сгинь! — крикнул парень, — сгинь, нечисть!

Он перекрестился и добавил:

— Она! Ее голос, — та, курганная!

Парень замер. Прохожий прошептал молитву. Старый рыбак, лохматый мужик, сам похожий на скифа, с усмешкой крикнул в кусты:

— Эй, выйди! Не бойся, выходи!

Тонкие пальцы раздвинули кусты. Рыбаки охнули враз. Из листвы вынырнуло девичье личико, покрытое тонким слоем черной увекской пыли.

— Да иди же сюда! Кто ты?

Девочка вышла, как из могилы. Глаза ее горели. Она испуганно разглядывали рыбаков. Огромные черные тени их метались по земле, по кустам от вздымавшихся языков пламени. По берегу, как огромная паутина, на прямых шестах сушились сети; на воде, далеко освещенной пламенем костра, виднелись широкие горла плетеных корзин, и плескались меж ними рыбацкие остроносые лодки.

Девочка подошла к костру, сказала робко:

— Здравствуйте, добрые люди!

Сидевшие оглянулись враз и промолчали. Лохматый мужик присмотрелся к ней:

— Откудова это ты, доченька?

— Заплуталась, должно быть, — спокойно ответила она, — иду в Саратов, а сама синенькская! Думала, в Костровке заночую, а вот не дошла! Далеко тут?

— Недалеко, да ночь. Собаки загрызут.

— И страшно! Я лучше с вами посижу до утра!

— Садись, — ответил мужик, давая ей место у огня, — сейчас вот ушицы похлебаешь с нами. Зачем в Саратов идешь?

— А не возьмут ли в приют? Там, говорят, приюты есть!

— А ты — сирота, что ли?

— Не знаю! — просто ответила девочка, — отец в голодный год, как ушел за хлебом, так и не вернулся! Не знаю жив, аль нет?!

— А мать?

— Матка померла тогда же!

— Где же ты жила?

— У тетки! Да вот и тетка прогнала. Самой есть нечего!

— Эх-хе-хе! — вздохнул глубоко мужик и ласковее поглядел на девочку, — ну, вот, у меня завтра чуть свет лодка идет в Саратов с рыбой, довезет и тебя Сиди тут, грейся!

Харита сказала «спасибо», протянула ноги к костру. Разговаривавший с нею мужик обернулся к сидевшему напротив него длиннобородому человеку в солдатской шинели, с сумкой за плечами, и сказал:

— Ну, рассказывай дальше!

Третий сидевший за костром молодой парень наскоро заглянул в котелок, кипевший над углями, и обернулся к напугавшей его девчонке:

— Вместо двух — четыре ужинать будем! Тоже прохожий! — ткнул он пальцем на человека в шинели.

— Да, — неторопливо и ровно заговорил прохожий, — и называется этот город, значит, город Карла Маркса! Строится он уже пятый или шестой год и строится в дивном парке, где, значит, у каждого домика садик, и в садике том яблоки, вишни и всякая ягода, и всякая овоща, и всякий плод! В городе том — все электричеством делается. Электричеством пашут, электричеством сеют, электричеством жнут, электричеством тесто месят и на электричестве хлебы пекут.

— Ух-ты, — восторженно перебил его парень, — а рыбу? — вспомнил он вдруг.

— Что рыбу? — недовольно переспросил прохожий.

— Рыбу, спрашиваю, ловить тоже электричеством будут?

— Не только ловить, даже разводить ее электричеством будут! — наставительно и спокойно ответил прохожий, — и не всякую рыбу, а только первый сорт! Стерлядь, осетра, белугу…

— Тьфу, пропасть их возьми! — сплюнул парень, — неужто все это возможно?

— А то нет! — оборвал прохожий, — говорю, все электричеством! И от этого электричества такое всем будет облегчение, что каждому жителю на работу придется в день тратить не то два, не то три часа! Три часа он отработал по своей специальности, а остальное время — гуляй в парках, заходи в театры катайся в электрических вагонах, читай электрическую лекцию, газету, что кому надо!

Девочка слушала, прикрыв глаза. Город, о котором рассказывал прохожий, нравился ей.

«Вот куда мне-то бы!» — подумала она, и вздохнула глубоко, посмотрев с завистью на рассказчика.

Прохожий продолжал мерно и тихо:

— Каждый чем на воле был, тем и там будет. Скажем, я крестьянствовал, то и там мне крестьянское хозяйство дадут, но, конечно, все с электрическими машинами. Сел ты на плуг электрический — сидишь, цыгаркой дымишь, а плуг себе идет, ты только поворачиваешь — туда, сюда, направо, налево! Отработавши, ты на том же плугу домой скачешь, только его обернувши задом наперед: тогда он не плуг, а карета с такой скороходкостью, что минут пять — и ты дома! Дома у тебя все машинами изготовлено, наварено, напечено. Ты уж только кнопки нажимаешь да краники отворачиваешь: тут тебе и супы, и жаркие, и блины, и каша, а запить — наилучший баварский квас из стен по трубочкам!

— Водки нету? — спросил парень серьезно.

— За это дело оттудова по шеям гонять будут! — ответил прохожий сердито, — это не для баловства город тебе строят, а для сурьезной жизни!

Девочка слушала про блины и баварский квас, глотала слюни и глядела в рот прохожему, стараясь первой услышать каждое слово о чудесном городе.

«Вот бы куда мне! — Вот бы куда! — думала она каждый раз, как только прохожий закрывал губы, чтобы передохнуть, — это не то, что клады искать! Уж там все нашли!»

— А няньки там есть? — спросила она,

— Зачем там няньки, — сказал прохожий, — когда там на все электричество? Ребяты не хворают, не плачут. Конечно, няньчай своего, коли уж тебе это нравится!

— Кому же там жить? — спросил мужик, — господов теперь ведь нету!

— Для бедного человека и строится! Весь свой капитал господин Карла Маркса на это дело по завещанию оставил и душеприказчикам своим, находясь в здравом уме и твердой памяти, заказал: пускать на жительство и прописку самого разнесчастного человека, одну голь-бедноту!

— Большой капитал надобно такой город выстроить! — задумчиво сказал рыбак. — И какой город надо! На тысячу десятин!

— Капитал оставил покойник огромаднейший!

— Разворуют при постройке много! — вздохнул рыбак, — да и душеприказчики эти… Тоже!

— Знал, чай, человек, кого в душеприказчики брал! — ответил прохожий сердито, — с головой человек был! В городах теперь его портреты везде, так я видел, какая голова! Голова, что твой котел!

— По капиталу видать, что голова!

— То-то и есть!

Все замолчали на минуту, задумались. Парень посмотрел в котелок, сказал: «готова, должно быть», и спросил:

— Кого же туда брать будут: всех ли, али по выбору?

— Ну, конечно, по выбору! Пройдешь ты комиссию: трудящийся ты или нет? Спрос тебе будет и электрическое обследование. Такая машина, что ты при ней врать не можешь. Будешь молчать, а мысли твои все в телефоне известны! Если плут какой — так не ходи лучше, не возьмут!

— Покойного отца моего взяли бы! — сказал парень, — ах, и сколько же пострадал человек!

— А ребятов берут? — неожиданно спросила девочка.

Забывшие про нее рыбаки оглянулись, потом посмотрели на прохожего. Тот ответил решительно:

— Берут и ребят! Разве ребят нет несчастных? Этаким же манером и их заберут. Конечно, им уж работы не дают, а только в училища определяют!

— Меня бы взяли! — уверенно сказала девочка, — взяли бы!

Она вспомнила всю свою жизнь и, вспомнив все, еще раз повторила:

— Взяли бы!

— Вот и ступай! — сказал рыбак сочувственно, — что тебе по приютам шляться! Не сладко тоже, да и возьмут ли еще!

— Легко сказать — ступай! — перебил прохожий, — вот я иду туда, поспешаю! А где тот город — никто не знает, всяк про себя хранит, сказать боится! Ищи! — говорят.

— Не иголка! Найти можно!

— Язык до Киева доведет! — добавил рыбак, — да в Саратове, чай, и то знают!

— Которые знают, так те выкуп просят, — подмигнул прохожий многозначительно.

— Сколько? — осведомился парень.

— Тоже такса! — объяснил тот, — если за десять рублей, — только сторону покажут. За пятьдесят — дорогу назовут! А за сто расскажут так, что чуть не подвезут!

— Тоже и поторговаться можно?

— Попытка — не пытка! — все так же многозначительно протянул прохожий.

Старый рыбак вздохнул, сказал ему, кивая головой на девочку:

— Уж ей бы ты, чай, мог и даром сказать!

— Пять гривенничков у меня есть! — жалобно отозвалась она.

— Не знаю я сам! — сурово отрезал прохожий, — побираюсь, вот, хожу, на выкуп деньги коплю! А гляди набреду на доброго человека — даром скажет!

— А тебе самому лестно чортом быть, — сурово сказал рыбак, — вместо доброго человека?

Девочка взглянула на прохожего и засмеялась.

— Ты о чем, девчонка? — обернулся рыбак к ней.

Она сконфузилась:

— Я, дяденька, потому, что вы о чорте помянули, я про чорта вспомнила. Смешной очень. У нас в деревне чорт ночью ходил, мужиков пугал.

Рыбаки посмотрели на нее и засмеялись, ничего не ответив.

Когда они утихли, прохожий снова заговорил:

— Также говорят, что очередь можно и раньше занять. Пока тебе обследования и осмотра не учинят, ты в очереди состоишь, и если годен, берут по твоей очереди, когда бы ты ни явился. На это дело пять рублей вносить надобно.

Девочка вздохнула безнадежно: и до пяти рублей было ей далеко еще.

Рыбак посмотрел на прохожего подозрительно.

— А много ты набрал задатков?

— Дают, которые!

— Дураков на свете много!

— И несчастных немало!

— Как же они дорогу найдут очередь занимать? Дам я тебе пятерку, слизнешь ты ее, а дальше что?

— Я в очередь запишу.

— Ну, а потом?

— Тебе извещение будет и бесплатный билет без адреса. А уж на вокзале посадят в вагон, который туда — идет!

— Ловко придумано!

Рыбак покачал неодобрительно головой, отвернулся от прохожего к парню:

— Ну, снимай котел, поедим да спать! До рассвета вздремнуть бы!

Парень снял котел на траву, вынул ложки, роздал по рукам. Прохожий достал свою. Все молча сели в кружок перед котлом и стали есть, доставая уху и разварившуюся в клочья рыбу круглыми ложками, которыми тянулись к котлу по очереди.

Ели долго и медленно. Девочка отложила свою ложку раньше всех. Длинный этот день истомил ее. Согревшись, нестерпимо захотелось лечь ей на теплой земле у костра и заснуть. Рыбак, посмотрев на ее слипавшиеся глаза, сказал:

— Ложись-ка, девочка! — и кивнул парню, — дай-ка ей, Тиша, ватолку подстелить!

Тиша принес откуда-то ватолку, бросил на траву. Девочка завернулась в свою куртку и легла. Таинственный город, сиявший электрическими огнями, представился ей в одно мгновение в такой ясности, таком тепле, счастьи и радости, что она решила тотчас:

«Пойду жить лучше туда, чем в приют!»

Решение ее было крепко и просто. Она не слушала, что рассказывал прохожий после ужина, город и без того показался ей знакомым. Сквозь сон мелькнули перед ней его улицы, сады и яблони, тогда она поняла, что это не город, а рай.

Рыбак, ложась спать, прикрыл ее дырявым тулупом, и она проспала до рассвета, не шевельнувшись.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

НАЧИНАЮЩАЯ ПОВЕСТЬ, В КОТОРОЙ ЧИТАТЕЛЬ СТАНОВИТСЯ ОЧЕВИДЦЕМ НЕОБЫЧАЙНЫХ ПРОИСШЕСТВИЙ, ЛОМАЮЩИХ ЖИЗНЬ ХАРИТЫ

В полночь, накануне, Харита проснулась от нестерпимого собачьего лая. Она поднялась с лавки, взглянула в окно, протирая глаза, и тогда совершенно ясно увидела шагавшего по селу чорта. Он был высок и худ; из под савана, спускавшегося с костлявых его плеч, торчали худые и длинные, как палки, ноги. Харита разглядела даже острые копытца, хотя рассмотреть что-нибудь в своре визжавших и метавшихся в чертячьих ногах дворняжек было невозможно.

Харита прижалась к стеклу, затаив дыхание. Чорт увидел ее приплюснутый за стеклом нос, мотнул головою, показав огромные бычачьи рога, и засмеялся, ощеривши огромную огненную пасть. Харита взвизгнула, шатнулась от окна и, запутавшись в тулупе, на котором она спала, шлепнулась на пол с грохотом и стуком.

Тогда проснулась хозяйка. Она привстала с постели и крикнула раздраженно в темноту избы:

— Харитка, косматая ведьма! Что ты кричишь режут тебя, что ли?

— Нет, — вздохнула Харита, — не режут.

— Что же ты не дрыхнешь?

Харита ощупью, ползком, добралась до хозяйки и встала. Кровать была высока, Хариткин рот пришелся только к хозяйкиному плечу. Она спустила голову с подушки и наклонилась к девочке:

— Ну, ты что?

— Чорт прошел!

Харита захлебнулась страхом. Хозяйка вскочила.

— Врешь?

— Сама видела!

— Приснилось тебе?!

— Где приснилось, когда он на меня захохотал!

— Ну-у-у? — протянула хозяйка, поверив, — где же он прошел?

— Да у нас под окнами почти что!

— А куда?

— Так, по дороге, в село! Хозяйка задумалась:

— Куда же это он нонеча пошел? К Демьяну разве? Или опять к Трошковым? На этом конце только у них двоих иконы сняты! Нет, к Демьяну! У Трошковых он уже был!

Харита держалась за горячую хозяйкину руку и дрожала. Хозяйка зевнула:

— Ну, завтра узнаем все! Ложись ступай!

— А мне страшно, тетенька!

— Не бойся, коли крест на тебе надет! У нас на всех дверях, на всех косяках кресты и иконы в углу, к нам не заявится!

Харита пошла к своей лавке.

— А зачем он на меня захохотал?

— Не знаю уж! — растерялась хозяйка, — не знаю уж! Покачай зыбку! — крикнула она, — Петька ворочается, не слышишь, что ли?

Харита долго качала зыбку, хотя Петька спал крепко: ей не хотелось итти к страшной лавке под окном, куда мог заглянуть чорт. Хозяйка заснула. Тогда Харита, крадучись, схватила свой тулуп, сдернула его на пол с страшной лавки и расстелила под зыбкой.

Под утро хозяйка гремела подойником. Девочка свернулась в клубок, чтобы крепче доспать свою короткую ночь. Она проснулась только тогда, когда хозяйка поставила ее на ноги.

— Не слышишь, Петька проснулся! — кричала она, тыча ей в руки веревку от зыбки, — ведьма косматая! Что-ж, я его с собой корову доить понесу, что ли? Во что ты спишь!

Харита покорно дернула веревку, качая зыбку. Хозяйка, ворча и ругаясь, ушла с подойником на двор. Петька похныкал и заснул. Глаза у Хариты слипались, голова падала на плечи, каждую минуту она видела во сне поднимающийся к ее лицу кулак, вздрагивала, шарахалась назад и, просыпаясь, терла глаза, чтобы не заснуть до возвращения хозяйки.

Она отходила к окну, смотрела, как розовый рассвет вползал в пыльные улицы деревни. С Волги, по утренней тишине, доносились резкие свистки пароходов; тогда ей неудержимо захотелось бежать от хозяйки, ребят, их сосок, пеленок и печек. Ей хотелось забраться куда-нибудь в темный трюм парохода, зажаться в углу, между тюков и бочек, как когда-то с братом и отцом, ехать прочь из Поленовки, и там в темноте спать долго, беспросыпно, ни о чем не думая, не втягивая голову в плечи в ожидании хозяйкиных толчков.

На сизом, заплесневелом от времени и грязи стекле окошка жужжала сонная муха, рвавшаяся за окно, на свет и воздух. Девочка тихонько открыла окно, поглядела, как сорвавшаяся со стекла муха исчезла в солнечном утре, и отошла к зыбке с тоской.

Петька спал спокойно. Несколько минут Харита крепилась, дергая веревку, потом силы ее оставили постепенно. Она увидела еще раз тянувшийся к ее лицу хозяйкин кулак, отшатнулась назад и заснула.

Проснулась она от боли в подбородке. Хозяйка привычно ударила ее и отошла к лавке, гремя подойником.

— Дрыхнешь опять? — крикнула она.

Харита всхлипнула, оправилась, встала на ноги.

— Выгоняй корову, сонуля!

Харита накинула полушубок на плечи, схватила хворостину, стоявшую наготове в сенях, и вышла на крыльцо. Пастуший бич, гремя, как выстрел, двигался с конца улицы. Корова в тупом раздумье стояла у калитки, стараясь заглянуть в подворотню. Харита зевнула, проворно надевая полушубок в рукава.

Светало с изумительной быстротою. Сизый туман, поднимавшийся с лугов, наливался малиновым заревом восходящего солнца. С высокого крыльца Харита оглянулась на Волгу. Отсюда ее можно было угадать только по сиреневой гуще тумана, вползавшего на поля. В тумане взвыл короткий свисток парохода. Харита вздохнула с тоскою.

— Ну, по-ойдем, — взмахнула она хворостиной, и сошла с крыльца.

Корова лениво ткнулась рогами в калитку. С улицы кто-то постучал железным кольцом. Девочка крикнула:

— Алешка, ты? Иду уж!

Она отворила калитку и выгнала корову. Алешка стоял за воротами. Стеганая курточка была надета на нем плотно и застегнута на все пуговицы. Баранья шапчонка колпачком была надвинута на глаза. Коричневое от загара и веснушек лицо его, с облупившимся от купанья и ветра носом, было угрюмо. Он согнал Хариткину корову и сказал:

— Ступай, спи, если хочешь. Я сгоню!

— Нет, я с тобой, — Харита потянула брата за рукав, — ты что какой?

— Ничего!

— А я ночью чорта видела.

— Он у нас был. Невидаль какая!

— Врешь?!

— Чего врать? Мне говорили. Подошел, говорят, к окну, постучал и погрозил. Хозяин меня выгнал ночью. Или, говорит, крест надевай, или, говорит, ступай на все четыре стороны! Нам, говорит, такого не нужно.

Глаза Хариты стали круглы от ужаса и изумления.

Она прошептала чуть слышно:

— Ты бы крест надел, Алешка! Куда же ты пойдешь?

— Пойду я в раскопки, вот на Увек, там жить буду, а креста не надену. И чорта никакого нет. Врут они!

— Да я же сама видела!

— Во сне, чай! Когда все про чорта только и говорят — везде, его увидишь! Я не верю!

Харита закусила губы, пошла молча, приглядываясь к пыли. Алешка помахивал хворостинкой, пугая коров. Впереди щелкал пастуший бич, в облаке пыли шло навстречу коровье стадо. Харита вцепилась в рукав брата и потянула его к земле:

— На, гляди! Это что такое?

В пыли, не тронутой за ночь и выглаженной ночною росою, были видны ясно таинственные следы круглых, твердых, как палки, копытец.

— Это чортовы копыта, я сама видела!

Алешка посмотрел на следы, прошел по ним и свистнул насмешливо. Корова пошла в сторону. Он метнулся за нею, погнал к стаду рысью. Харита, запыхавшись, догнала его:

— Ну, что?

— А ничего, теперь я все знаю!

— Поверил?

— Поверил! Собраться бы ребятам, поймать этого чорта, да наломать ему бока. Знаю я, чьи это штуки!

Пастух принял корову от ребят, корова исчезла в стаде, катившемся по улице, как вырастающий снежный ком. Алешка проводил завистливыми глазами подпаска, хвастливо хлопавшего бичом.

— Да разве с нашими ребятами сговоришься? Ну их к шуту, уйду я на Увек, буду там вещишки собирать, искать. Наищу на тысячу рублей, продам. Приду назад, избу поставлю, хозяйство заведу — попробуй-ка мне тогда кто-нибудь указывать!

— А чего есть будешь?

— Чего? — дразнясь, спросил Алешка, — а вот сейчас пойду шкуру продам. Вчера тархан приехал, кожи покупает! Я его сведу в овраг, где позавчерась дохлого коршуновского бычка бросили, — обдерем. За шкуру он мне полтинник даст, а я на него хлеба куплю и уйду!

Харита посмотрела на брата с негодованием:

— Задерет тебя чорт, как волк корову, что ты без креста!

Алешка засмеялся.

— Ничего ты, Харитка, не знаешь, а говоришь. Что с тобой спорить! Прощай уж лучше!

— Прощай! — обиженно буркнула Харита, отвернулась и пошла домой, не оглядываясь.

Алешка посмотрел ей вслед; покачивая головой, махнул рукою и пошел разыскивать тархана.

* * *

Промытый ночною росою и туманом воздух в то утро был свеж и прозрачен; в нем весеннее солнце горело по-летнему, знойно и ярко. Вечная волжская муть просвежела; зеленые леса правого берега стали видными; песчаные отмели горели золотом.

Хозяйка металась по избе, по двору, кричала на Хариту:

— Затапливай печку! Лучины нащепи! Да возьми Петьку на руки—слышишь, орет! Займи Соньку чем-нибудь, что она за подол мой цепляется, покоя нет! Какая ты нянька? Дармоедка! Косы тебе выдрать надо!

Харита бежала за дровами, Сонька цеплялась за нее. Харита совала соску в Петькин рот и на ходу говорила, как большая:

— Меси тесто, затоплять сейчас буду!

Только что хозяйка вывалила на стол из кадки груду теста, как воздух налился гулом тревожного набата. Захлебывающийся от быстроты ударов церковный колокол завыл над селом с неуемной тоскою. Харита замерла. Сонька расплакалась. Хозяйка с вымазанными тестом руками, голыми по локоть, выбежала на улицу.

На улицу из изб выскакивали бабы и мужики, в избах ревели брошенные ребята, собаки выносились из подворотен с воем и лаем; куры кудахтали, как сумасшедшие. Над деревней поднялся шум, стон, говор и крики:

— Почему набат?

— Где горит? Что горит?

— Не видно ничего, где пожар?

Мужики озирались испуганно. Над избами крутились голубые дымочки затопленных печей, пожара не было. Тогда от церкви пробежал по улице длинный парень, размахивая руками. Он кричал на ходу:

— В церковь, ребята! В церковь батюшка всех сзывает — чорт ночью ходил по деревне! Батюшка слово хочет народу сказать!

Мужики ругались ему вслед. Хозяйка вернулась в избу, вытерла руки, накинула платок:

— Харитка, меси тесто, я пойду к церкви! Слышь, как звонят!

Харита покраснела от зависти. Она толкала дрова в печь, оглядываясь на тесто. Петька сосал резиновую соску на полу. Сонька лезла на шесток и просила дать ей спички. Маленькая Харитина голова кружилась от беготни, коротенькие косички прыгали на затылке. Хозяйка покрывала платок, кружась перед крошечным зеркальцем.

— Иди скорее! — вопил хозяин со двора, — иди скорее! Все уж пошли!

Хозяйка выскочила на крыльцо.

— Харита, гляди за печкой! Соньку не выпускай — корь по селу ходит! Убью, если выпустишь! — говорила она с крыльца. — Петьке новую соску дай, молоко в чулане, сахар в шкафу! — крикнула она в окно.

Харита металась, как молния. Она раздувала сырые дрова, лила молоко в пузырек тонкой струйкой, просила Соньку ласково:

— Соничка, подуй на огонек! Подсунь соломки на шесток! Чтоб большой огонек был, большой, большой!

По улице бежали люди. Набатный звон не прекращался. Харита пристыла у окна с Петькой на руках и глядела сквозь слезы на улицу. Мальчишки бежали со смехом. Соседская Варька прошла в венке из желтых лютиков, улыбнулась Харите с веселой жестокостью:

— Не пойдешь с нами?

Харита покачала головой, но когда девочки прошли, она уткнула лицо в рукав и заплакала. Петька стукнулся затылком о косяк и заревел. Харита вытерла свои глаза, сунула Петьке выпавшую из его разинутого рта соску, а когда он замолчал, посадила его в зыбку и поплелась на кухню.

Сонька длинной кочергой пихала в печку новое хозяйкино платье и дула на шесток изо всех сил. Платье тлело, дым выползал наружу, не помещаясь в печи, холодные проворные огоньки выедали в дыму светлые дыры.

— Что же ты делаешь! — ахнула Харита, — что ты?

Она толкнула Соньку, выволокла платье, стала топтать его босыми ногами, потом завыла от боли. Обгорелые клочья продолжали тлеть. Харита толкнула Соньку вон из избы и вынесла Петьку.

— Убьет она нас! Убьет! Что ты сделала?

Сонька терла глаза. Харита схватилась за голову, бросила ребят на улице и, растерявшись совсем, как безумная, выбежала со двора. Она уже ничего не соображала. Съежившись и втянув голову в плечи, помчалась она переулками, по гумнам, вон из деревни, спасаясь от побоев, точно уже сыпавшихся градом на ее голову. Ожидание побоев было страшнее, чем они сами. Харита пробралась через плетень, промчалась по грядкам чужих огородов, выскочила на выгон и побежала к плотине.

Задыхаясь, она перебежала выгон и остановилась. Погони не было. От плотины из рощицы поднялся мальчишка, присматриваясь. Харита узнала брата, он подошел к ней, спросил:

— Ты что? Меня, что ли, ищешь?

— А на что ты мне?

— Очумела! — огрызнулся он, — придержи зенки-то — выскочат, ведь! Что тебя, прибили, что ли?

Харита опомнилась. Она всплеснула руками, села на землю и заплакала. Алешка покачал головой.

— Еще лучше! В чем дело-то?

— Спрячь меня, Алеша! Убьет она, убьет меня!

— Кто?

— Хозяйка!

— Не убьет, — спокойно ответил Алешка, — руки коротки! Ты что наделала там?

Харита, всхлипывая, рассказала. Алешка схватился за голову.

— Ты что же наделала, дура! Ты, ведь, избу-то запалила!

Харита посмотрела на него, потом взвизгнула и побежала к плотине.

— Ой, утоплюсь! Утоплюсь!

Алешка нагнал ее возле берега, схватил за руку и потащил за собой.

— Еще не горит, ведь! Может и обойдется! Хозяйку твою не жалко, а ребят вытащила — хорошо!

Он отвел ее в рощицу и посадил под телегой. Телега была нагружена вонючими коровьими шкурами, спутанная в ногах лошадь жевала траву рядом. Алешка выкопал палкой из золы обуглившуюся картошку и сунул ее сестре.

— Хочешь? Это я тут пек. Тархан пошел попа слушать, а я караулить остался. Он за шкуру полтинник дал мне.

Картошкой Харита обожгла себе губы и отложила. Она дрожала и всхлипывала. Алешка встал, залез на дерево и посмотрел на деревню.

— Горит! — спокойно сказал он, — зажгла, ведь, ты йзбу-то, Харитка!

Она не успела ответить, как над селом опять взвыл тревожный колокольный набат. Алешка поднялся двумя сучками выше.

— Огонь, видно! — Теперь там будет дело! Теперь вот верно, что тебя мужики убили бы! Ну, да ветру нету, потушат сейчас, благо весь народ в сборе!

Он посмотрел вниз на Хариту, в ужасе втягивавшую голову в плечи, покачал головой:

— А вот что с тобой-то делать?

Харита всхлипнула громче. Алешка свистнул с веселой резкостью и скатился с дерева с неописуемым проворством.

— Стой, не реви, дура! Сейчас спрячу!

Харита подняла голову. Алешка с сумасшедшею быстротою стал кидать с телеги шкуры.

— Лезь сюда, Харитка! Тут тебя всеми собаками не сыщешь, а тархан тебя увезет! Лезь, говорю!

Девочка подошла к телеге. Случай уйти от побоев, сгинуть с хозяйкиных глаз, спрятаться от ребят, от печей, от теста, — закружил ей голову. Она влезла в телегу, легла на дно ее с таким же проворством и отчаянием, с каким бы бросилась в холодный пруд.

Алешка накинул на нее первую шкуру, затем другую — стало темно. Харита вздохнула, нестерпимый запах кож укрывал ее вместе с темнотою от всех бед и горя. Она всхлипнула в последний раз теплыми слезами и закрыла глаза.

Алешка набросал кож, подлез под телегу, спросил:

— Хорошо там тебе?

Голос его звучал глухо. Харита ответила:

— Хорошо.

— Ну, молчи теперь, не шевелись! Когда надо будет, я к тебе подойду!

Она молчала. Алешка спросил:

— Пока тархан не пришел, говори, что надо?

— Картошку дай сюда!

Алешка разыскал дыру в лубке, на дне телеги, сунул картошки сестре.

— Еще чего?

Она спросила шопотом:

— Если ребяты сгорят, — они, ведь, в рай пойдут, им ничего, Алешка, правда?

— Все враки! И про рай и про чорта! Не сгорят!

— Не знаю, ничего не знаю. А на мне грех этот будет, и черти меня за ребятов на том свете припекут…

— Замолчи! — ничего такого нету, не бойся! Я тебе все потом расскажу, глупая! И тише, тархан идет!

Харита замерла. Алешка вынырнул из под телеги, стукнувшись лбом о колесо.

Тархан прогудел:

— Ну, надо ехать! Взбаламутили все село, дела тут много не наделаешь! Надо к утру в Синицыно поспевать!

— Поедем!— откликнулся Алешка, — и я с тобой! — А зачем опять звонили?

— Пожар какая-то нянька наделала! Оставили одну с ребятами, сами в церковь побежали… Хорошо, ребят вытащили!

— А сама-то она?

— Кто, нянька? Нянька сбежала или сгорела — не знают! Хорошо, если сгорела, а то враз пришибли бы мужики! Вернется — убьют все равно!

Харита слушала, не дыша. Круглые глаза ее глядели в темноту в ужасе. Сердце билось так громко, что Харита сама его слышала и чувствовала; вместе с ним вздрагивали кожи, лежавшие на ней.

Тархан впряг лошадь.

— Ты что, вправду что ль, едешь? — спросил он Алешку, — так садись!

— Ты меня только до Увека довези!

— На шкуры садись, в середку!

— Нет, уж я тут, с краешку! — спорил Алешка, усаживаясь так, чтобы не придавить Хариту.

— Ну, растрясет тебя!

— Ничего!

Тархан уселся на передке, телега заскрипела, запрыгала по кочкам. Харита прикусила язык, когда телега ударила ее под подбородок, но даже не вздохнула. Телега вышла на дорогу и покатилась глаже.

Харита улыбнулась и вздохнула от всей души.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

ГДЕ РАССКАЗЫВАЕТСЯ ОБ УДИВИТЕЛЬНЫХ ПРИКЛЮЧЕНИЯХ ХАРИТЫ НА РАЗВАЛИНАХ ДРЕВНЕГО ГОРОДА УВЕКА

Увек от Поленовки был в двух верстах, но дорога шла песками. Колеса вязли, лошадь едва перебирала ногами, тархан дремал, свесив голову.

Харита дышала в дыру, повернувшись лицом вниз, и глядела на убегавшую медленно дорогу. С колес сыпался сухой шуршащий песок, Харита за шумом его могла двигаться и вздыхать.

Алешка сидел на телеге, поглядывал вперед. Синяя масса воды Волги придвигалась навстречу, Алешка узнавал места. Он поглядывал на тархана, думал, как выпустить Хариту. Под ногами у Алешки болталось подвешенное ведерко с дегтем. Он долго присматривался к нему, потом начал осторожно отвязывать веревку. Когда ведро шлепнулось в песок и тархан не заметил этого, мальчик вздохнул свободно. Через полверсты он крикнул испуганно на лошадь:

— Тпрру, стой. Тархан, держи вожжи!

Тархан дернул вожжи, телега остановилась, лошадь охотно повесила голову на поводья.

— Ты что? — спросил тархан.

— Где у нас дегтярница-то? — мотнул ногой под телегу Алешка, — отвязалась, ведь!

Тархан плюнул, выругался и слез с телеги лениво поглядывая на дорогу.

— Ступай, ищи! — сказал Алешка, — не пропадать же ей, а я с лошадью постою тут!

Тархан выругался еще раз и побрел за дегтярницей. Когда он скрылся за пригорком, Алешка скатился с телеги:

— Вылезай, Харитка, приехали!

Харита уперлась руками в дно телеги, спиной — в шкуры и стала выползать. Алешка приподнял нижние кожи, давая ей выйти. Она вылезла, обливаясь потом. Мальчик помог ей спуститься на землю и расхохотался, глядя на ее вымазанное грязью лицо:

— Сейчас и тебя за чорта принять можно!

Харита вытерла мокрое от пота лицо рукавом. Алешка оглянулся на дорогу:

— После красоту наводить станешь! Лети, вон в канаву, ложись и лежи, пока я не приду!

Харита быстрее ветра очутилась в канаве. Алешка поправил кожи, сел на старое место и повесил голову.

«И пускай думают, что сгорела — так лучше!» — подумал он и крикнул возвращавшемуся тархану: — нашел?

Тархан помахал издали ведерком.

— И не пролился! — сказал он, подвязывая дегтярницу на старое место, — а вот как отвязалась она, ума не приложу!

— Растрясло! — сказал Алешка равнодушно, — трясет у тебя страсть как! У меня все кишки вытрясло, я дальше пешком пойду!

— Ступай, тут близко! Вот иди вдоль канавки, выведет она тебя на городище, с него Увек будет видно!

Алешка слез с телеги, тархан тронул лошадь. Алешка пошел вдоль канавы дошел до лежавшей девочки и сел рядом:

— Не вставай! — шепнул он, — пока не отъедет! Я тут дорогу теперь знаю! А в Поленовке тебя не хватятся!

— Ты тут был?

— А то разве не был? Мы с дедом раньше каждую весну ходили сюда. Весь Увек исходили, все пески, все городища. Я тут каждый угол знаю, где только ни лазили!

— Зачем?

— Вещишки искали разные, клады тоже! Ну, деду ничего не пришлось, а другие, из Синеньких мужики, раз целую корчагу с деньгами нашли. Я много находил… Найдешь такое, что бросить только — черепок, медяшку какую, всю зеленую, а из Саратова приезжал ученый один и все у нас покупал! Мы ему с дедом бывало сколько насбираем — сумку целую!

Харита глядела на Алешку, не понимая.

— А на что ученому-то?

— В музей, говорили, берут! Старинные все это вещи. А в музей людей за деньги пускают только поглядеть на черепки эти!

Алешка задумался, сорвал прошлогодний ковыль, пожевал его:

— Тут, Харитка, тысячу лет назад город был! От него не осталось ничего — только вот черепки, камни да покойники… Покойников много, и ходы под землей. Я тут знаю… Ну, пойдем — не видать тархана!

Харита встала. Солнце горело прямо над их головами. Под зноем парилась степь, по ней вдали, как опрокинутые чаши, строились в ряд дряхлые тысячелетние курганы. Казавшиеся издали огромными, сидели на курганах мрачные вороны.

Алешка сказал коротко:

— Вот мары, или курганы. Тут могилы были. А мы пойдем на городище.

Харита шла покорно за братом. Канава вывела на круглую песчаную лысину. С трех сторон ее окружали овраги, с четвертой стороны шел вал поперек всей площади, от оврага до оврага. Он был прям и глубок; осыпавшаяся земля обнажала полуистлевшие камни и кирпичи. Здесь когда-то работали человеческие руки.

— Вот городище, — сказал Алешка, перебираясь через вал, — теперь гляди… Вот тебе Волга, вот Увек… А там дальше — нашему пути конец. Тут ученые люди копали, да бросили, не докопались, а я лазейку знаю — там под землей ход и пещера. Там мы жить будем и клады искать!

Харита посмотрела на Волгу, вздохнула, завидуя пузатому пароходику, тащившему за собой две баржи. На Увеке сверкали железнодорожные рельсы, на них игрушечными казались красные вагончики. Огромные нефтяные баки с острыми крышками стояли в ряд, как огромные круглые коробки. За ними шли улицы железнодорожного поселка, подходившие к соломенным крышам деревни. Харита посмотрела на деревню и улыбнулась — не так уж страшно было в новых местах.

— Люди везде одинаковые, — говорил Алешка, глядя на потемневшее от тоски лицо Хариты, — а такую хозяйку, как твоя была, везде найдешь, коль захочешь! Вон нам как итти! — ткнул он пальцем в сторону от поселка, — видишь, как песок, — там это… Пойдем!

Он перебрался обратно через ров и стал спускаться в овраг по крутому обрыву. Харита покорно шла по его следам. Из под ног сыпался песок, мелкие камни неслись вниз с песком сплошным потоком.

Алешка оглянулся на сестру:

— Только на что тебе хозяйка? Мало тебе косы драли! Проживешь и без нее!

— Проживу! Я с тобой клады искать буду!

— Ну, то-то!

Алешка растопырил руки и поймал покатившуюся под откос сестру. Она вскочила на ноги тут же и, рассмеявшись, пошла вперед по песчаному дну оврага.

— Прямо! Овраг нас выведет туда! — кричал он ей вслед, — да гляди под ноги, может, найдешь что! Весной из песка много вещей вымывает, гляди!

Овраг вывел их к берегу Волги. Отсюда нужно было вновь подниматься в гору. Там шли между безобразных ям и воронок. Огромное поле, хранившее на себе остатки разрушенного города, теперь казалось мертвой степью. Постройки татарского города пошли на устройство мостовых в Саратове — отсюда вывезли десятки тысяч возов кирпича. В поисках кладов все было перерыто уже много лет назад, теперь между серых насыпей торчали засохшие стебли сорных трав.

Харита сказала тихонько:

— Тут какие-то норы в земле!

Алешка засмеялся.

— Не норы, а ходы подземные! Тут и пещера есть и курганы. Когда белые в Камышине были, подходили сюда, так тут наши мужики все прятались! Помнишь?

— А что от них прятаться?

— Они, Харитка, из спин у мужиков ремни резали да звезды! Сколь деревней пожгли, сколь народу погубили. Которые мужики, так те воевать с ними хотели, а баб с ребятами сюда прятали! Я одного белого видел. А ты?

— Только в театре, — грустно сказала Харита, — в деревне представляли.

Она шла, повесив голову, и мечтательно вспоминала:

— Грахвиня, как наша барыня Еникеева, у которой я в прошлом году в судомойках была: седая и вся, как кукла, раскрашенная, а говорила чудно. Они собирались у деревенских землю отбирать. Стреляли тоже, а я уши зажала, глаза закрыла, мне страшно стало! Пистолетов я боюсь очень.

— Я тогда в ночное с ребятами уходил! — сказал с завистью Алешка, — когда представляли. Тогда саратовские представляли?

— Саратовские!

— Хорошо?

— Хорошо! — согласилась Харита, — только раз я и была, потому что у меня семнадцать копеек было. А потом я стала ребят пугать: заорет Сонька, а я ей кричу: вот белый тебя возьмет!

В рассыпавшихся в песок кирпичах натыкалась Харита на острые камни и поджимала ноги. Алешка смотрел на ее нежности неодобрительно, глядел в песок, иногда шарил пальцами, иногда подбирал черепки и рассматривал их с видом знатока.

— Вот за этот гривенник дадут! Старый черепок!

Харита усмехнулась. Алешка положил черепок в карман, ничего не ответив.

Они шли между ям, черных бугров и нанесенного ветрами песка. Девочка, скучая, разглядывала насыпи, похожие на могилы, и сказала:

— Как на кладбище!

Алешка шел серьезно и молча, он оглядывался по сторонам, отыскивая знакомые приметы, и с каждым шагом ступал все увереннее и тверже.

— Кладбище тут и есть, — сказал он, — вот в кургане ученые копались и там пещеру нашли. Только мы с дедом оттудова в каменный коридор ход знаем. Лезь, Харитка!

— Куда?

— Вот в щелку эту! Здесь! Это мы с дедом ход закладали… Отсюда в курган пройти можно, да лезь, не бойся!

Алешка осторожно вынул из ямы три кирпича, Харита увидела черную лазейку вниз. Она всунула туда голову. Запах влажной земли, сырости и плесени охватил ее. Она отшатнулась назад.

— Лезешь? — спросил Алешка нетерпеливо, — или нет?

— Попробуй ты! — вынула назад голову Харита, — там страшно!

Алешка покачал головой укоризненно, спустил ноги, прополз на брюхе и вдруг исчез.

Харита подошла к отверстию. Алешка крикнул из глубины:

— Лезь, только ногами. Тут высоко. Лезь, не бойся, я поддержу!

Харита вздохнула, всунула ноги, оглянулась, точно навсегда с солнцем и днем расставалась, и влезла в дыру. Алешка подхватил ее и поставил на ноги. В отверстие виднелся кусок голубого неба, дневной свет сюда падал, как в погреб из творила. Харита едва могла разглядеть каменные стены по сторонам и черный потолок, до которого Алешка едва не доставал рукою.

— Теперь так, прямо! — сказал Алешка просто, точно показывал свою собственную избу, — иди, только на стойки не натыкайся — лоб разобьешь! Мы отсюда в курган выйдем… Ну, руку, что ли, давай.

Алешка вел сестру, другою рукой он осторожно ощупывал стены и стойки. В могильной тишине иногда с потолка шарахались летучие мыши, заставлявшие девочку впиваться ногтями в руку брата. Тот дергал руку, говорил сердито:

— Да не бойся ты ничего на свете, Харитка! Ничего страшного нет здесь — мышь, что ли, тебя съест? Вечером вот схожу в деревню за хлебом и спичек куплю! А до вечера в кургане сидеть будем! Тебе лучше не показываться! Ежели изба до тла не сгорела — узнают, что ты сбежала! Поймают, изобьют, это — не мыши!

Каменный коридор шел прямой дорогою. Чем дальше, тем большим холодом и темнотой веяло от его древних, заплесневелых стен. Харита круглила глаза от страха, но дышала покойнее и уж не царапала Алешкиной руки.

— Сергей Александрович этот, который у нас с дедом вещишки покупал, — говорил Алешка, — сказывал, что это не ходы были, а трубы каменные для воды! Это у татар, значит! А курган, так тот еще лет на тысячу раньше был сделан, тот для покойника! Когда раскопали его, говорят, нашли гроб и разные вещишки тоже, даже золотые… А больше стекляшки, как наши бусы, только похуже! Их с дедом мы находили много в песке, — все Сергей Александрович у нас забирал: по пятачку, по гривеннику.

— За бусинку? — изумилась девочка.

— За нее! — буркнул Алешка и вдруг остановился, так что лбом она стукнулась в его затылок, — стой! Тут где-то люди есть!

Он затаил дыхание, прислушиваясь. Где-то действительно гудели голоса. Алешка сказал шопотом:

— Это в курганной пещере, значит. Пойдем!

Они стали пробираться вперед, молча, с большой осторожностью. Голоса вдруг стали слышными. Вместе с тем впереди за углом мелькнуло зарево огня. Ребята продвинулись еще на несколько шагов вперед. Тогда не только стало легко разобрать слова, но и самые голоса показались Харите знакомыми.

— Это попович! — шепнула она, — нашего батюшки племянник, знаешь?

— Он же в Саратов третьего дня уехал!

— А вот он! Слушай-ка!

Они продвинулись еще на два шага вперед. Алешка ползком по полу добрался до конца коридора и, заглянувши за угол, тотчас же шарахнулся назад от резнувшего его глаза света.

— Кто там? — крикнули оттуда.

«Попович!» — подумала Харита и не пошевелилась.

— Верно, мыши на свет бьются, — откликнулся другой голос, и Харита узнала барченка; тонкий разбитый голосок вспомнился ей, как служба у бывшего помещика в судомойках.

Она поднялась на цыпочках к самому уху брата:

— Это барченок Еникеев, вот тебе крест — он!

— Ну?! — изумился тот, — зачем же они тут?

— А не знаю. За мной? — догадалась она.

— Нужна ты им! Нет, тут что-то другое!

Голоса продолжали гудеть попрежнему.

— Что ты мне опять молока принес! — басил попович,— теленок что ли я, молоко сосать? Ты дяде сказал, что я больше без самогону ходить не стану?

— Где с ним говорить, — жаловался барченок, — он ругается! Тебе к Демьяну нонче ночью итти нужно было, а ты опять к Трошковым пошел…

— Как я к Демьяну пойду, когда у него собачища такая? Хотел было я к Василию пройти, а тут как на зло рога отвалились! Побегал бы он на ходулях, лысый чорт!

Алешка оглянулся на сестру. Она сверкнула в темноте глазенками, кивая головой.

— Нонче велел он тебе, — говорил барченок, — непременно к Демьяну пройти. И оттуда прямо домой, он всем сказал, что ты завтра вернуться из Саратова должен!

— Схожу в последний раз, — сказал попович, — а потом он попляшет под мою дудку! А ты рога приделывай крест-на-крест, чтобы не свертывались. И за каким чортом мне в этом погребе сидеть?

— Осторожность не мешает!

— Да я сейчас днем у всех на виду пройду — никто не подступится!

Попович рассмеялся. Алешка сжал кулачонки:

«Посмотрим ужо! Посмотрим!»

Харита остановила его. Попович говорил тихо, помолчав же, сказал громко:

— А ловкая штука, Жорж! Это первое дело «Голубой Крови», по-настоящему! Хорошо выходит для начала.

Жорж хихикнул:

— А коршуновского бычка? Теперь Коршунов ходит, плачет: лучше бы, говорит, мне барского теленка не брать — покарал господь!

— Альберт прав,— пробасил попович, — если бы все мы организовались в такие союзики, — мы бы в три счета все перевернули! В каждом селе, в каждом уезде — «Голубая Кровь!»

Харита слушала, не понимая. Алешка вытянул голову, стараясь поймать каждое слово.

— А там и за крупные дела можно взяться! За твою сестру, например, Жорж! Связалась с ними — получай по заслугам!

— Если бы случай был! — зло прогнусавил Еникеев, — можно бы! Только половчее устроить! Осрамила на всю Россию! Кто ни спросит — сказать стыдно. Скандал! Всей фамилии нашей в спину нож всадила!

— Подожди, переберемся мы в Москву!

— По-настоящему там «Голубая Кровь» должна работать! Там Альберт, там, чорт побери, — деньги…

— Там у тебя родные есть, Жорж, кроме сестры?

— Бабушка какая-то нищая, прячется от людей!

— И никого больше?

— Никого!

— Ну, пока и моего Альберта хватит! — он помолчал, — ты жратвы еще никакой не достал?

— Нет, Саша!

— Ну, ладно! Давай малевать рожу потихоньку, пока светло! Только имей в виду, Жорж, что сегодня я рот пачкать фосфором не стану! Без огня сойдет, я отравляться не желаю!

— Это все равно! Теперь вся деревня боится до смерти! Хоть одну простыню надень все равно поверят!

— Пойди, самогону достань!

Алешка дернул Харитку за рукав и потащил за собой назад. Голоса быстро заглохли позади них. Дети бежали по коридору, натыкаясь на стойки и стены. Харита задыхалась от ходьбы и радости, — с плеч ее ночная тоска и страх падали прочь, как сонные мыши с потолка.

— Алешечка! — не выдержала она, — это они чортом наряжались, они?

— А то кто?

— Чтоб деревенские в церкву ходили, богу молились…

— Попу гривенники клали! — буркнул Алешка, — только будет! Нонче мы этому чорту ноги переломаем!

Они уже дошли до конца. Впереди мелькнул в круглом отверстии кусок неба. Харита сказала тихо:

— Ты в Поленовку пойдешь?

— Пойду! Я ребят подговорю, мы его ночью подкараулим, и покажем всем, какой это чорт был!

— Алешка, а я как же? Меня, ведь, убьют там!

Алешка отвернулся:

— Я приду чуть свет сюда. Ты тут ночуй, я тебе куртку свою оставлю и картошки…

Харита слушала его безнадежно Он снял свой стеганый пиджачок, вынул из кармана две картошки, положил их на пиджак. Подумав, достал из кармана пять гривенников, положил и их на куртку рядом с картошками.

— Это наши деньги, пусть тут останутся. Я приду скоро!

Он пошел к дыре, девочка сказала тихо:

— Тебя теперь не выгонят.

— Подсади-ка меня!

Харита помогала ему выбираться наружу. Он оцарапал ей руки сапогами, вцепился в края отверстия и, сорвавшись, упал вниз, осыпав себя и Хариту землею и осколками кирпичей.

Харита отшатнулась. Алешка выплюнул изо рта песок, протер глаза:

— Тьфу, пропасть ее возьми! Солнышко уже садится, бежать надо, а тут еще и не вылезешь!

Он снял сапоги, швырнул их сестре:

— На, надевай, Харитка, — я босиком скорее домчу. Надень куртку, картошку прибери, деньги не урони, — кричал он, — вишь, все засыпало! Да стряхни волоха!

Девочка покорно надела куртку, сунула деньги и картошки в карман:

— А ты как вылезешь?

— Как?! Подложить что-нибудь надо!

Он пошарил по земле, нащупал стены. Наткнувшись на ребро высунувшегося кирпича, Алешка раскачал его и вынул. Бросив его под отверстие, он попробовал дотянуться доверху и почти достал руками края.

— Еще штуки три надо!

Харита смотрела, как он, пыхтя и надуваясь, расшатывал новый кирпич в стене.

— Теперь тебе зачем со мной жить? — угрюмо говорила она, — тебя теперь опять хозяин возьмет! Тебе теперь вся деревня завидовать будет — ты чорта поймал! А мне вернуться нельзя!

— Не скули, Харитка!

— Да я и не пойду! Груды золота насыпь — не пойду! Надоело мне с ребятами таскаться! И пусть погорели…

Она оттопырила губы. Глаза ее грелись слезами. Алешка вынул третий кирпич, положил его и, примерившись, начал раскачивать четвертый. Харита повернулась и обиженно ушла к дальней стойке, дожидаясь, что Алешка окликнет ее.

Алешка, обливаясь потом, расшатывал кирпич, не обращая на нее внимания. Этот кирпич не поддавался долго. Силы Алешки уходили, но мысль о чорте, боязнь не поспеть раньше его в деревню придавали ему новые силы отчаяния. Напрягшись тяжестью всего своего тела он навалился на кирпич, потянул его к себе и, вырвав его из дряхлой стены, сам отлетел далеко в сторону.

Это падение спасло его. Размытая весенними ручьями тысячелетняя кладка, глухо ворча, поползла вниз. Алешка слышал, как взвизгнула Харита, но видеть ее уже не мог. Он едва успел прижаться к земляной стене, которой обрывался коридор. Надвигавшаяся на него лавина земли и кирпичей прижала его к стене, засыпала его до пояса, придавила ноги, но раскрыла перед ним широкий провал в потолке.

Отплевывая пыль, Алешка стал выбираться из земли. Он выдергивал ноги, царапаясь руками вверх, к выходу. Он не чувствовал боли в изломанных пальцах, не заметил крови, которую смахнул с лица вместе с пылью и потом; он думал о погибшей Харитке и вырвался наружу, как безумный.

Вздохнув, он приложил ухо к черной яме:

— Харита! Харитынька! — взвыл он, как степная выпь.

Даже эхо не откликнулось в дымившейся пылью земле. Алешка всплеснул руками, схватился за голову и помчался в деревню с быстротой ветра.

Сердце билось, как угорелое. В висках стучали стальные молотки. Алешка мчался, не дыша. Он добежал до крайней деревенской избы и едва мог выговорить слово. Мужики, сидевшие на завалинке, долго не могли понять, в чем дело.

Они стояли над Алешкой и расспрашивали недоверчиво:

— Кто? Где?

— Лопаточки, лопаточки берите, пойдемте откапывать! — вопил Алешка.

— Да кто там был?

— Кого засыпало?

— Девочку засыпало!

— Какую девочку? Чью?

— Что плетешь? Как туда девочка попала?

— Да сестра же, сестра! Харитка там! — сознался, наконец, Алешка.

Мужики покачали головами. Хариткин хозяин, подошедший на шум, понял, в чем дело. Он оглянулся на мужиков, сказал грубо:

— Поделом, безбожников господь карает! Так ей и надо! Избу спалила, ребятов чуть не пожгла, стерва! А ты укрыватель…

Алешка не слушал ничего. Он метался между мужиками, как сумасшедший, хватал то одного, то другого за руки, вопил:

— Дяденька, пойдемте откапывать ее! Дяденька, пойдемте!

— Безбожников своих собирай, а мы господу перечить не станем!

— Все равно ей головы не сносить! Я ей избу не спущу!

Кто-то из мужиков принес лопату.

— Сходить, что ли, ребята? Может, жива еще?

— Чего там жива? Пока дойдем, пока что — живой не будет! Так разве, для очистки совести сходить!

Алешка метался, изнывая от тоски и ужаса.

Три мужика взяли лопаты. Ворчливая баба остановилась перед ними, качая головой:

— Да, ведь, только намедни видели, как из кургана чорт выходил! Что же вы на рожон полезете?

— Не чорт это, — взвизгнул Алешка, — сами мы видели, сами слышали, как они наряжались! Это попович с барченком Еникеевым пугают!

— Видали? — развел руками мужик с лопатой, глядя с презрением на Алешку, — глядите, что мелет щенок! Да поповича три дня в деревне нету, а барченок сам ночью по деревне визжал, как котенок, от страху! Что ты плетешь на людей, креста на тебе нету!

— Да пойдемте, пойдемте, я вам покажу их! Они там, там, в кургане!

— Тьфу, ополоумел мальчишка! Как тут итти? Горячка с ним!

Мужики отложили лопаты. Алешка повис на них:

— Дяденьки, милые, пойдемте! Дяденьки, я не вру!

Алешка просил и молил без отдыха. Мужики поколебались, переглянулись, решили сходить посмотреть. Солнце уже давно скрылось, мужики, подумавши, разошлись по избам за полушубками.

Алешка, вцепившись в лопату, сидел, как каменный. Он и сам понимал, что живой Хариты им не отрыть. Он начинал дрожать и бояться. Он уже не торопил мужиков — ему страшно было думать, что найдут они под развалинами вместо Хариты.

Уже совсем стемнело. В серые, дымящиеся росой сумерки вышел Алешка с мужиками из Поленовки.

* * *

Харита видела, как Алешка упал с кирпичом, как прижался он к стене, как раскрылся над ним светлый выход наружу. Она протянула к нему руки и взвизгнула — стена с пылью и грохотом ползла на нее, отрезая ее от Алешки и дневного света.

Харита шарахнулась назад, наткнулась на стойку, схватилась за разбитый лоб и, задыхаясь от боли, страха и тоски, побежала по коридору.

Сзади, гулко отдаваясь в каменном подземелье, рушились стены и потолки. В одно мгновение темный коридор наполнился пылью. Пыль забивалась в нос, глаза и уши. Девочка остановилась.

Грохот отдавался глухим гулом впереди, настигал сзади. Харите казалось, что коридор рушится с обоих концов, приближается к ней каменной могилой. Она прижалась к стене, прикрыв . голову руками, точно уже камни сыпались на нее со всех сторон, и застыла.

Тогда шум прекратился. Кое-где еще скатывались камни, но вслед затем мертвая тишина зазвенела в ушах. Осталась лишь долго не улегавшаяся пыль в воздухе. Харита плевалась и кашляла. Ей нестерпимо хотелось пить, она вытерла туго губы, и они еще больше загорелись жаждой.

Харита ждала, не продолжится ли разрушение. Потом осторожно пошла назад, где, может быть, и для нее открылся бы выход наружу.

Она подумала о синем небе, которое должно было сиять над провалом, вздохнула легко и пошла смелее. Но через десять шагов она наткнулась на стену, торчавшую камнями; коридор был наглухо завален, и Харита напрасно осматривалась кругом, надеясь найти хоть единую звездочку дневного света над крошечным признаком отверстия.

Выхода не было. Запах гнили и плесени без единой струйки свежего воздуха подтверждал, что коридор был засыпан навсегда. Харита всплеснула руками и побежала обратно к кургану, где должен же был быть какой-нибудь выход.

«Не Алешкиной же дырочкой попович лазил! — подумала Харита, — у них есть свой ход!»

Лучше уже было попасться на глаза поповичу, чем оставаться здесь, умирая от жажды, духоты и мрака. Харита вытянула руки, ощупывая стены и стойки, и пошла вперед смелее.

Несколько раз тонкими крылами задевали ее лицо испуганные летучие мыши. Прикосновение их было похоже на лесную паутину, садившуюся на лицо. Харита обтиралась рукою и пробиралась без страха вперед.

«Может, Алешка меня встретит!» — подумала она с тоскою и безнадежностью: Алешка, как вырвался, должно быть, умчался в деревню ловить чорта, знала Харита, что уж ничем его теперь не остановить.

«Ой, батюшки! Пропаду я здесь! — вздрогнула она и остановилась: где-то впереди слышался жуткий и непонятный храп, — что это?»

Она пошла тише.

«Алешка не придет! — подумала она, — не придет! Бросит он меня тут. Бросит! На что я ему теперь?»

Хотелось бы ей теперь сидеть где-нибудь в Поленовке на завалинке и ждать, как у Демьяновой избы будет Алешка с ребятами ловить чорта.

Гулкий храп, похожий на человеческий, приближался к Харите из темноты. Харита прислушивалась и шла вперед: шорохи ее не пугали. Если бы из темноты показался теперь с огненной пастью не попович, а самый настоящий живой чорт — она, вероятно, принялась бы разглядывать его бесстрашно с ног до головы.

«Нету никаких чертей, — вспомнила Харита, — все врут! Правду Алешка говорил!»

Она облизнула губы, сказала вслух просто:

— Ой, батюшки, как пить хочется! Хоть бы лужицу найти где-нибудь!

«А бог есть? — тут же подумала она и покачала головой: — ой, нету!»

Алешка-безбожник теперь, верно, уже перебулгачил народ в деревне, собираясь ловить чорта; потом заживет хорошо у хозяина, а она молилась-молилась, — и всю жизнь маялась в судомойках да няньках без радости.

Харита всхлипнула, отерла рукавом глаза.

«Уйду от Алешки, уйду в приют, буду одна жить! — На зло вам!»

Она согрелась от обиды, вытянула руки смело вперед. Стены вдруг кончились. Девочка шагнула направо и налево — там и тут стен не было. Запах свежей земли и воздуха освежил ее. Она прислушалась к тяжелому дыханию храпевшего где-то тут человека, пошла, растопырив руки, и услышала шорох в ногах, показавшийся ей радостней дневного света.

Она наклонилась, шаря руками по земле, и через минуту нащупала коробку спичек. От радости и мгновенной боязни, что коробка пустая, спички сожжены, — у нее задрожали руки. Но спичка вспыхнула с совершенной простотою и осветила земляной пол, груду смятой травы, храпевшего поповича на ней, бутылку с торчавшей в горлышке ее свечею, разбросанные окурки, корку хлеба и недопитую кринку молока.

Спичка догорела, обжегши пальцы, все исчезло во мраке вдруг, как во сне. Харита протерла глаза и тряхнула коробкой со спичками. Спички зашевелились в ответ, — тогда Харита с величайшей осторожностью зажгла свечу и, прежде всего, вцепилась в края кринки.

Она пила молоко с жадностью зверя. Она выпила все до дна и пролитые капли с платья осторожно на пальце донесла до горячих губ.

Напившись, она сидела несколько секунд неподвижно, наслаждаясь своей сытостью. Но свеча горела быстро — Харита встала. Она обошла с нею, крадучись, всю землянку с новыми стойками, поддерживающими ветхие матицы, и нашла в противоположной стороне узкий земляной ход.

Этот ход круто поднимался земляными ступенями вверх. Через минуту он вывел ее в угрюмое поле, под прозрачное синее небо, облитое заревом медного солнца, падавшего за лес.

Ветер задул свечу. Харита оглянулась назад, в черную дыру выхода, и покачала головой. Если бы здесь был Алешка, она, вероятно, сказала бы ему с непоколебимой решительностью:

— Нет, уж я тут кладов искать не стану!

Но Алешки не было и, вспомнив с грустью о нем, о Поленовке, о рыжей корове, которую скоро нужно было бы загонять, Харита швырнула назад бутылку с огарком свечи и решительно пошла прочь от таинственных и страшных развалин тысячелетней могилы.

Выбравшись на курган, она оглядела всю степь, лысое городище, за ним дорогу в Поленовку, — Алешки нигде не было. Девочка, не зная, что делать, села на вершинке кургана.

Солнце упало за лес. Сумерки нависали по-весеннему, быстро и вдруг. Уже в светлом небе блеснули зеленые звезды. С Волги потянуло прохладною свежестью. Харита застегнула Алешкину куртку, нащупала картошки и, скучая, съела их.

Без картошек стало еще тоскливее. Она посмотрела на веселую дорогу, уходившую за гору, в Поленовку, и заплакала.

— Нету у меня мамы-ы-ыньки! Пропал наш тя-я-я-тенька… Бро-о-осил меня Алешенька… — заголосила она, прерывая рыдания.

Слезы ключом били из глаз, душили горло. От слез разрасталась жалость к самой себе. От усталости вырастала обида и горчее полыни оставалась на открытых губах, на похолодевшем сердце.

— Одна я оди-и-не-о-ошенька… Одна.

Девочка выплакала все слезы. Тогда потеплело сердце, и от влажного холодка сумерек сошла горечь с губ. Уже скрылась в ночи дорога в Поленовку, едва виднелось городище, облитое звездным заревом. Стали страшными черные ямы на развалинах древнего города.

Харита вытерла глаза, услышав вдалеке человеческие голоса. Мужицкие тени двигались по городищу к развалинам. Харита обожглась мыслью, как молнией.

«Ой, милые! Меня ищут! Убьют!»

В руках у мужиков, за спинами почудились Харите колья. Она вспомнила, как били в Поленовке конокрада, поджегшего гумна, мужики. Били кольями, кулаками, поленьями на-смерть. Харита скатилась с кургана шариком, налетела на выходившего поповича и, шарахнувшись, бросилась под гору, вниз.

Темно-синий мрак ночи, налитый сияньем зеленоватых звезд, был прозрачен для глаз Хариты, привыкших к тьме подземелья. Она шла твердо и ровно, спустившись с горы. Тяжелые Алешкины сапоги висели на ногах, как гири, но острые камни не резали босых ступней, пальцы не натыкались на кочки и кусты, и итти было легко.

Под горой Харита оглянулась. Отсюда трудно было найти наугад дорогу в деревню. Было уже поздно, деревня спала. Где-то на берегу Волги, в гуще черного ивняка, тлело багровое зарево костра, — Харита подумала, поежилась от ночного холодка, стлавшегося от реки по земле, под горою, и решительно пошла вперед на огонь.

«Скажу, что заплуталась! — подумала она, — скажу, что из Синеньких в Саратов иду, а не поленовская…»

Огромная черная птица шарахнулась почти из под ног Хариты. Харита посмотрела ей вслед, птица летела низко и тяжело, медленно исчезая в ночи. Харита не вздрогнула даже и улыбнулась себе, — в тяжелых сапогах, застегнутой Алешкиной куртке чуяла она мальчишескую бойкость и задор:

«Рассказать бы им! Рассказать бы им! — подумала она про себя с гордостью, вспоминая грохот рушившихся стен, — другой бы заревел только, да и остался бы там! А я и не перекрестилась даже!» — вспомнила она неожиданно и, засмеявшись, заправив выбивавшиеся волосы под платок, размахивая руками, с буйной твердостью зашагала вперед на огонь костра.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

В КОТОРОЙ ХАРИТА ПРОДОЛЖАЕТ ПУТЬ

На рассвете рыбак тронул плечо девочки. Она проснулась мгновенно и вскочила на ноги. Рыбак усмехнулся, глядя на ее слипшиеся глаза, пугливо силившиеся раскрыться.

— Натерпелась ты, видно, торчков да толчков не мало, что и от мушиного крыла встаешь, как трепаная! — сказал он, — ну и иди, садись в лодку! Ехать пора! Против течения, по бережку, аккуратно к базару будем только в Саратове!

Девочка протерла глаза, пошла за рыбаком к берегу. Еще не туманилась река. Солнце едва вставало над тягучею массой воды, похожей на расплавленное олово, выливавшееся из берегов. Харита посмотрела прямо в лицо солнцу, оно было холодно и тускло, медный блеск его не резал глаз. Лодка стояла покойно, как вплавленная в застывший свинец. Парень разматывал длинную бечеву, тянувшуюся с лодки от конца невысокой мачты. Грудь его опоясывал широкий плетеный из веревки пояс, через него перекинул он петлю бечевы и пошел вперед по самому краю берега.

— Бечевой пойдем! — сказал рыбак, — так легче! Садись, девочка! Как тебя звать?

— Харита! — ответила девочка, — Хариткой зовут!

Он помог ей сесть в лодку, оттолкнулся веслом и сел с ним на корме.

— Ступай, Тиша! — крикнул он.

Парень пошел вперед, опираясь грудью на бечеву, мачта лодки нагнулась вперед, лодка качнулась, круто чертя носом воду, и пошла вперед по густой, как масло, покойной воде.

— Тебе, Харита, самый расчет в этот город Карл-Маркс итти! — заговорил скоро рыбак, — иди! Пытал я прохожего, не скажет ликак к нему путь? Рублик ему посулил За рублик он мне сказал, что надо итти в Москву, в самый главный тот комитет по постройке, где, говорит, и должны точно все рассказать без выкупа. А боле, говорит он, за рупь я сказать ничего не могу, потому и сам, говорит, на рупь только знаю! Смыл рупь у меня, окаянный, и ушел! Ну и шут с ним! Наша жизнь трудовая, она — сурьезная, — мы от сердца живем и другого не ищем, а ты ищи и свое найдешь, сироте всякий поможет!

Он вздохнул, направил веслом лодку.

— Много уж простому народу морочили голову, что это назначено от бога нашему брату от века до века горбы набивать, а другим на тех горбах харчиться. Это был и есть, откровенно поясню, не более обман захребетников! И у нас сочувствовали раньше богу на высоте, но теперь и старики признаются, что нету его — и надо признавать, этого не миновать, как смерти! И нечего голосить со страху, как животная на звезду, а надо искать и добиваться! Тебе который год?

— Двенадцать! — ответила девочка, — тринадцатый идет!

— Самый раз! Разговор у прохожего правдивый, похоже на дело, что такой город есть или должен быть! Про старика это чудного, долговолосого, что капитал на это дело пожертвовал, я слыхал — капитал огромный! Правды не заругаешь, ее и ласточки носят, она идет по всей земле! Найдешь тот город…

Рыбак помолчал, потом добавил тише:

— И мне известие дай, не забудь, не обмани. Сам я в тот город не пойду — от добра добра не ищут, и стар я. А знать буду — легко мне и помереть, — что есть для трудящегося человека угол и приют!

— Я скажу тогда! — серьезно сказала девочка, — я что же? Я скрывать не стану, мне не жалко!

— И не жалей, на всех хватит!

Лодка неожиданно выскользнула из под зеленого доросшего берега на водяной простор. Харита увидела вдали на горе бугры и ямы развалин древнего города Увека, там едва видными, похожими на игрушечных, почудились ей люди. Они стояли, вероятно, над ямой, как будто нагибались, заглядывая вниз, и взволнованно размахивали руками. Харита посмотрела на них с сожалением, сказала:

— Не клады ли ищут?

Рыбак оглянулся:

— Досужий народ! В старину, действительно, что были клады. Бывало, как Волга весною спадет, так старики все по бережку ходили, искали! И верно, что находили! А теперь, чай, давно уже все выкопали! И жизнь другая пошла: теперь так, что каждому человеку в жизни свой клад дается, хватай его и не упускай!

Он посмотрел на девочку, улыбаясь:

— Тебе вот прохожий клад открыл — бери, не упускай!

— Я и то… — сказала Харита и не договорила: сияющий электрический город стоял перед нею, и было жаль Алешку, всех людей, рывших ямы на развалинах, не знавших пути к новому городу.

Она грустно покачала головой и отвернулась от пыльных костей мертвого города к сверкающей морде рыжего солнца, раскаливавшегося над водой, как в огне.

— Отец у тебя несчастный тоже был? — спросил рыбак, медленно выравнивая ход лодки.

— А то нет! — отозвалась Харита, — в тот год у людей хоть лошади были — резали, ели, а у нас ни лошади, ни коровы! Может быть, он и не ушел бы, кабы хоть за что-нибудь прицепиться мог!

— Ну вот, гляди, в том городе с ним и встретишься!

Лодка шла ровно, берега Увека остались позади. Вспоминая об Алешке, Харита оглянулась назад. Маленькие люди на развалинах стали чуть видными, Харита едва взглянула на них. Ей и в голову не пришло, что среди этих взволнованных людей, там, над грудою свежих развалин, больше всех волновался, кричал и плакал Алешка, упрашивавший мужиков рыть дальше.

Харита смотрела теперь только вперед. Таинственный город казался все еще сном, но когда за Увеком начался нефтяной городок, сверкавший на солнце железом и сталью баков, нефтепроводов, рельс, нефтяных барж, пыхтевших паровозов на берегу, пароходов на воде, — тогда и чудесный город начинал казаться правдоподобным.

Нефтяной городок обходили на веслах. Парень смотал бечеву, рыбак подвел лодку к берегу. Парень сел в весла, взмахнул сильными руками, лодка пошла быстро и весело.

Харита смотрела на берег из всех глаз.

Железнодорожные рельсы, перегруженные красными вагончиками, доходили до берега. Прижавшись к берегу, у пристаней стояли огромные стальные паромы, перевозившие через реку целые поезда. Заброшенный на лето, у самого берега на якоре стоял такой же стальной ледокол, с высоко поднятой острой грудью и гордо откинувшейся назад трубой. Зимой он расчищал во льду путь паромам — теперь стоял смирно и покорно у берегов.

Харита не раз слышала о нефтяном городке, о стальных паромах, грузивших целые поезда, о ледоколах, разбивавших волжский лед легче, чем ребята льдины на лужах, но там, в Поленовке, когда рассказывали о них, — они казались ей такими же неправдоподобными как ночью, во сне таинственный город Карла Маркса.

Теперь же в блеске все выше и выше вздымавшегося над рекою солнца и нефтяной городок и электрический город Карла Маркса были одинаково живыми. И лишь развалины Увека отсюда казались мертвыми и неправдоподобными: они оставались далеко позади и исчезали из памяти девочки скорее, чем из ее глаз.

Парень налегал всей грудью, лодка неслась ровно и мерно вдоль берега, огибая пристани, пароходы и нефтяные баржи, из которых баки черными трубами всасывали в себя нефтяную кровь.

За ними парень снова вышел на берег, размотал бечеву и поволок лодку вверх, к туманному городу, твердо шлепая босыми ногами по самому краешку песчаного берега.

* * *

Утро и день Харита провела с рыбаками. Она помогала им выгружать рыбу из лодки, таскать ее в садки. Садки, торговавшие живою рыбой, стояли у берега Волги, под взвозами каменных улиц. На маленьких плотах торчали избушки, в этих избушках летом день и ночь проводили торговцы рыбою. Покупатели приходили из города с корзинами и мешками, шли на промокшие водою плоты, здесь забирали рыбу и уходили.

Днем в избушке на плоту пили чай, потом обедали, тою же ухою. Когда вся рыба была выгружена, рыбак рассчитался с хозяином садка, завернул деньги в ветхую тряпочку, поманил с собой Хариту и, наказав парню ждать его, пошел на берег.

— Кое-что для снастей купить надобно! — сказал он, — да и на штаны парню надо! Провожу и тебя заодно!

Девочка шла рядом, говорила робко:

— Спасибо, дяденька, вам!

Мостовые города удивили ее. В улицах встретились блиставшие лаковыми стенами вагоны трамваев. На них смотрела Харита долго и пристально. Сердце у нее замерло от восторга.

— Что, хорошая штука? — спросил рыбак, смеясь.

Харита промолчала, потом ответила тихо:

— Значит, дяденька, правда все?

— Что правда?

— А что прохожий вчера рассказывал?

— А что ему зря плести за нужда? — добродушно подтвердил старик, — теперь, милая, все возможно! По воздуху люди в машинах летают, в колясках без коней ездят, так неужели не придумают машины, как прохожий рассказывал, для нужды бедного человека? Свой, рабочий человек, во главе всех глав встал, так он о себе и заботится! А первая забота — облегчение труду рук своих! А раз Карла Маркса капитал пожертвовал, так за чем остановка может быть? Остановки теперь быть не может!

Бешеный автомобиль, ревя и фыркая, проскочил перед ними на перекрестке двух улиц. Харита отшатнулась, посмотрела ему в пыльный след. Таинственный город становился правдоподобным, как эти улицы, трамваи, автомобиль, как рыбак и сама Харита.

— Да вот найдешь город — увидишь! — сказал рыбак, выходя на длинную, подымавшуюся в гору, ровную, как пол, и прямую, как межа, улицу, — а теперь, девонька, расставаться нам с тобой надо!

Он остановился, вынул из кармана тряпочку с деньгами, долго разворачивал ее и, развернув, отсчитал Харите рубль.

— Возьми на дорогу, — сказал он, вкладывая ей деньги в руку, — возьми!

— Мне не надо, дяденька! Я так доеду как-нибудь!

— Ну, ну! — сурово зажал он ее пальцы с деньгами, — бери. В дороге на кусок хлеба пригодится, а люди разные бывают! Другой, хоть ты помирай у него на глазах, куска хлеба не даст! Бери!

— Спасибо, дяденька!

У девочки навернулись на глаза слезы. Она смотрела на лохматую рыбацкую голову, на седевшую рыжую бороду, в которой торчали рыбьи чешуйки, и думала о том, что есть на свете хорошие люди. Слов у нее не нашлось, она потерлась головой об руку рыбака, как ласковый котенок, и ничего не сказала.

— Иди прямо по этой улице! — показал рыбак, — прямо до конца. Приведет она тебя к вокзалу, там увидишь, как люди в вагоны садятся и уезжают. Прицепись и ты с ними! Ребята наши деревенские больше все под вагонами, в дровяных ящиках катают. Там не найдут, а доедешь хорошо! Ну, да видно будет! А в Москве, доченька, люди не пропадают, там ты свое место найдешь! Дорогу в город покажут, а я думаю, что и сами тебя на казенный счет довезут! Тебе бы только до Москвы добраться.

— Доберусь! — кивнула упрямо головой Харита, — знаю я, как ездить! Мы с отцом ездили в те голодные годы и на пароходах, и в поездах.

— Ну, и прощай, стало быть! Грамоты ты не знаешь?

— Чуть-чуть!

— Письма мне не сочинишь?

Девочка задумалась, потом ответила решительно:

— Сейчас не сумею, а там, как маленько меня подучат, так первому тебе и напишу, дяденька!

— Пиши так: в Увек, на учителя Рукавичкина и передать рыбаку Герасиму! Пиши все, как доедешь и какая там жизнь в том городе, и кого принимают!

Рыбак погладил ее голову, наклонился и поцеловал:

— Ну, ну, иди!

Он торопливо свернул в другую улицу. Харита же пошла твердыми шагами прямо. В темном подъезде она аккуратно завернула в подобранную бумажку свои и рыбаковы деньги, оставив лишь гривенник на хлеб, и спрятала в сапог. На гривенник купила она хлеба, с хлебом же к вечеру добралась до вокзала. Шла тихо, оглядываясь кругом.

Невиданные дома, улицы, рельсы, столбы и трамваи, нарядные люди удивляли ее. В каждом окошке стояли чудесные, непонятные вещи, которые нужно было рассмотреть со всех сторон. Ее толкали прохожие, оглядывали внимательно стоявшие на углах милиционеры, она шла хвоим путем, не замечая ничего.

В вокзал ее не пустили. Харита постояла возле подъезда, посмотрела на извозчиков, высаживавших пассажиров с чемоданами и корзинами, потом пошла по стене, возле решеток, отыскивая другой вход. Везде стояли сердитые люди, они еще издали замечали Хариту, грозили, кричали:

— Проходи, проходи, девочка! Куда лезешь? Что надо?

На сложенных в кучу камнях, против платформы для дачных поездов, имевшей свой выход на улицу сидели два мальчугана. Харита посмотрела на них издали и подошла.

— Вы, ребяточки, не ехать хотите? — спросила она.

Мальчишки посмотрели на нее сурово:

— А тебе что?

— Примите меня к себе.

Рыжий мальчишка посмотрел на товарища, сказал покровительственно:

— Тебе куда надо-то?

Харита помялась.

— Мне бы в Москву.

Мальчишки засмеялись.

— Что же? Покупай билет, да и поезжай! Мы-то тут при чем?

— А вы разве не едете?

— Мы безбилетные! — ответил другой мальчишка, — нам с тобой не рука!

Харита решительно села на камни:

— Я с вами. У меня билета нету. Научите меня, братики, как мне сесть!

Голос у Хариты дрогнул. Мальчишки помолчали Рыжий спросил:

— А чего дашь?

— Ничего у меня нет! — жалобно развела руками Харита.

— А коли нет, так сиди тут до ночи. Как вечер придет, поулягутся все спать, пройдешь — не заметят. А там забирайся в вагон, какой знаешь, и лежи!

— А куда он пойдет?

— Куда-нибудь да пойдет! — захохотал мальчишка, — беда небольшая, коли в сторону уедешь!

— Отсюда все на Москву идут! — серьезно ответил другой и встал, — намозолим мы тут глаза до ночи! Пойдем-ка, Ваняка, отсель пока что!

Ребята ушли. Харита тверже уселась на камнях, достала свой хлеб и стала жевать потихоньку.

За решеткой ходили люди. Ушел один поезд, пришел другой, выгрузивший своих пассажиров с корзинами, чемоданами и мешками. Извозчики вереницею двигались к подъезду, хватали пассажиров и уезжали.

Харита слушала свистки, глядела на вокзальную суматоху, ждала терпеливо, думала про себя:

«Значит, уеду!»

И было ей жаль только одного — почему нет с ней Алешки и почему она раньше не убежала от хозяйки, от хнычущих ребят, когда на свете все так просто складывается и гладко выходит.

К вечеру улегся шум, стали реже реветь свистки, скрылись извозчики. Мальчишки не возвращались; сумерки, точно потерявшись, долго не наступали. Харита прилегла на камнях, заснула. Проснувшись же, она ахнула испуганно: на платформе было светло, как днем, огромные матовые фонари сияли ослепительным светом повсюду. Харита подошла к платформе; из окошка деревянной будки бросился ей в лицо крик:

— Куда, рваная?

Девочка покорно отошла. Голубоватый электрический свет напомнил о необыкновенном том городе. Он был где-то, — она уже не сомневалась теперь в этом, — но добраться до него было трудно: все дороги туда крепко охранялись сердитыми людьми, не похожими на деревенских рыбаков.

Неожиданно кто-то легонько тронул Хариту за плечо. Она оглянулась проворно — сзади шли ребята. Рыжий махнул ей рукой:

— Ну, пойдем, что ли!

Харита живо пошла за ними. Рыжий ворчал, как взрослый:

— Вот эти девчонки! Прямо дохлый народ — ничего не умеют! Все ты ей покажи, проводи да посади! Ну, что отстаешь, дохлая?

Харита бежала за ними, задыхаясь. На ходу сказала:

— Посадите меня, братики! Я вам гривенничек дам!

— Дам! — передразнил мальчишка, — иди уж! Зачем тебе в Москву надо? Приютская, что ли?

— Нет, — сказала Харита, — у меня там мамка в кухарках живет, теперь велела мне приезжать!

— Заберут дорогой в приют! — буркнул мальчишка, жалея уже запыхавшуюся девчонку, с жалкими косичками, болтавшимися на спине ее, как живые, — гляди сама!

Они шли в тени высокой платформы. Когда платформа кончилась, мальчишки осмотрелись, потом, обойдя тупик, стали пробираться через пути, прячась в тени вагонов. Здесь не было высоких фонарей, керосиновые лампочки в стрелочных фонарях горели тускло. Харита шла за спиной рыжего мальчугана, стараясь не отстать, не потеряться. Она смотрела только в его спину и не видела, куда шла.

Ноги натыкались на рельсы и шпалы В длинных переулках между вагонами было темно и тихо. Иногда мелькали фонарики в руках сторожей, — от них нужно было прятаться за колеса вагонов и сидеть не дыша, выжидая.

Ребята разыскивали на путях какой-то состав, присматривались к вагонам, останавливались, соображая. Наконец, решили твердо:

— Беспременно, что этот! Садись, ребята!

Под вагонами девочка шла, натыкаясь на железные углы. С разбитого лба на руке осталась горячая и липкая капля. Харита подумала:

«Кровь!»…

Но ничего не сказала, не пожаловалась, не остановилась. Рыжий мальчишка открыл дверцу черного, пахнувшего нефтью и копотью дровяного ящика:

— Ложись тут, девчонка, лежи смирно, хоть день, хоть два! Завтра этот поезд непременно пойдет, потому что вагоны вчера еще мыли! Лежи!

— А вы? — откликнулась девочка из ящика шопотом.

— Мы в следующем поедем!

Они захлопнули дверку, Харита очутилась в черном мраке, духоте и тепле. Она протянулась в ящике, как в постели, вздохнула спокойно, — как будто теперь все было сделано, можно было покойно жевать хлеб, спать и думать об удивительном городе, к которому она приближалась.

Харита закрыла глаза. В тишине и мраке ослепительные огни, прыгавшие перед ее глазами, долго мешали ей уснуть, как жалость к Алешке, не знавшему ничего о событиях в жизни Хариты.

* * *

Сквозь сон Харита слышала, как двинулись вагоны. Она улыбнулась счастливо, но, открыв глаза, увидела тот же сплошной мрак и снова заснула. Проснулась она от голосов, звучавших где-то очень близко.

— Посмотри здесь, Веселов!

— Иду!

Харита вздрогнула и застыла. Кто-то ходил подле вагонов. Затем уже совсем рядом она услыхала шаги подлезавшего под вагон человека и глухой голос:

— То-исть ни одного поезда не отправили, Павел Иванович, чтобы полдюжины не найти! Ящики эти хоть бы отломать вовсе!

— Что не запираете?

— Разве назапираешься?

Дверка ящика загремела, дневной свет ослепил девочку. Она съежилась от страха. По спине пробежал ледяной холод, овеял сердце и заледенил.

— Ну, вот и тут один! Вылезай, окаянный!

Тяжелая рука опустилась на плечо Хариты. От этого прикосновения она пришла в себя. Тепло разлилось по всему телу, обожгло щеки горячей кровью и брызнуло из глаз слезами.

— Дяденька, дяденька, не тронь меня!

— Действительно, не тронь! — грубо оборвал ее голос, — выходи, говорю! Не то за уши вытяну!

Харита вылезла.

— Тьфу, пропасть! Девчонка, оказывается!

— Дяденька, дяденька…

— Иди, иди!

Крепкая рука проводника вытянула ее из под вагона. За вагоном стоял кондуктор, он посмотрел на девочку, спросил коротко:

— Чья? Откуда?

— Сирота я! Дальняя! К мамке в Москву еду, мамка в кухарках там…

— Ну, ну! — оборвал ее толстый, спокойный кондуктор, — затянула! Эту в охрану сдай, Веселов!

Проводник держал за руку крепко, Харита шла за ним, всхлипывая. Слезы оставляли грязные следы на щеках ее. Когда проводник вывел ее на платформу, пассажиры, глядевшие из окон вагонов, качая головами, говорили:

— Ну, что за дети!

— Что из них выйдет, из таких?!

Харита оглянулась на нарядную даму, глаза у ней высохли вдруг. Она выдернула свою руку из крепкой руки проводника, сказала резко:

— Сама пойду, что ты меня тащишь!

Проводник провел ее стеклянными коридорами в маленькую комнатку. Там на скамейке сидел уже вчерашний мальчишка с двумя другими. Но рыжего между ними не было.

Проводник сказал коротко:

— Еще одна, приютская.

Сидевший за столом человек в шинели, с револьвером на поясе, мотнул головой равнодушно. Харита отошла к скамейке, села рядом с мальчишкой.

— А тот где? — спросила она.

Мальчишка свистнул:

— Утек!.

— Теперь что будет?

— А ничего. Запишут да выпустят, коли скажешь, где живешь!

Харита вздрогнула.

— Я не скажу, мне нельзя.

— Ну, в приемник отведут, — спокойно ответил мальчишка, — была там?

— Нет!

— Ну, посмотришь! Оттуда в приют отправят!

— Не шептаться! — крикнул человек из-за стола, — сидеть смирно! Девочка, подойди сюда!

Харита замолчала, подошла к столу.

— Как звать? — спросил он, — откуда?

— Харитой звать, я дальняя!

— Откуда? Говори толком. Где жила?

Харита закусила губы.

— Ну, что же?

— Не помню!

Спрашивавший устало закрыл глаза, сказал:

— В приемник пойдешь сейчас, — он постучал в стеклянное окошечко за своей спиной, крикнул туда, — дежурный, пошли милиционера сюда!

Милиционер пришел не скоро. У Хариты устала спина от напряженного сидения в молчании и тишине. Она посмотрела на милиционера и готовно встала.

— Вероятно, бежавшая из приюта, — сказал человек из-за стола, — отведите в приемник, товарищ!

Милиционер кивнул головою, отворил дверь, давая девочке дорогу. Харита улыбнулась мальчишке и пошла за милиционером.

Дорогою он спросил равнодушно:

— Из какого приюта?

— Я не приютская! — тихо ответила Харита.

— Все равно узнают, зачем врешь?

— Я не вру!

Милиционер покачал головою и больше ничего не спрашивал, вплоть до дверей приемника, до которого дошли так скоро, что Харита и оглядеться не успела кругом.

На высоком крыльце каменного дома милиционер остановился, для чего-то поправил пояс с револьвером, высморкался и постучал в дверь.

Харита отвернулась, глядя на улицу. Из города к вокзалу поднимался в гору зеленый трамвайный вагон. Поравнявшись с Харитой, вагон зазвенел электрическим звоном, понатужился и помчался быстрее. Харита скользнула взглядом по лицам пассажиров, высовывавшихся в окна, и вдруг увидела за соломенной нарядной шляпой баранью шапчонку колпачком и под ней облупившийся от купанья сизый Алешкин нос и растерянные губы.

Харита метнулась с крыльца с отчаянным визгом. Рука милиционера опустилась на ее плечо с тяжестью камня в тот же миг.

Алешка как-будто бы оглянулся, но ничего не увидел. Хариту втолкнули в открывшуюся дверь сильные руки, и над головой у нее прогремело сурово:

— Ах, ты, дрянная девчонка! Смо-о-отри!

Она задрожала, закусила губы до крови и, ничего не ответив, покорно стала подниматься по лестнице вверх.

ГЛАВА ПЯТАЯ,

ПРИВОДЯЩАЯ В СОВЕРШЕННЕЙШЕЕ ИЗУМЛЕНИЕ НЕ ОДНОГО ТОЛЬКО РЫБАКА

Обратный путь рыбаки плыли на веслах. Лодка вниз по течению с пустыми корзинами шла легко. Увек показался еще засветло. Старик, сидевший за кормовым веслом, пригляделся к развалинам, сказал парню, кивнув головой на берег:

— Гляди, пожалуйста, все ищут, ведь!

Парень подержал весла над водой, посмотрел:

— Должно быть, нашли что!

— Да уж будто все перекопали! Чего бы там находить?

— А уж не знаю! Нашли, значит, коли копают! Зря рыться не станут.

Парень опустил весла.

— Добеги, — сказал старик, — как пристанем, узнай, что там такое, пока я управлюсь с лодкой!

Парень кивнул головой, налегая на весла. Лодка полетела стрелою. Берег бежал мимо, до места дошли в полчаса. Парень вышел на берег, вытянул лодку.

— Управляйся, Герасим Андреич, а я пойду, погляжу.

— Дойди, дойди.

Герасим едва управился с корзинами, сетями и веслами, как парень вернулся. Он бежал, сломя голову. Старик ждал его с любопытством.

— Ну, и что-ж?

— Человека отрывают, говорят!

— Как человека?

— Девчонку какую-то там, говорят, задавило!

— Вот урожай на девчат пошел, — вздохнул рыбак, — одну только что отвезли, другую выручать надобно. Как она туда попала?

— А спряталась от мужиков. Мужики убить хотели — избу спалила она в Поленовке вчера. Нянька, что ли.

— Кто-ж дознался-то? Видели, что ли?

— Не видел никто! Братишка говорит. Плачет мальчишка, — убивается. Вчера еще обвалилось!

— Живая не будет! — задумчиво сказал рыбак и, подумавши, побрел туда, — пойти поглядеть, что ли! Побудь тут!

— Побуду!

Рыбак потихоньку пошел по берегу лощиной, потом, вздыхая, стал взбираться вверх к развалинам мертвого города.

— Сколь этого несчастного народу! — ворчал он, — разве на всех город выстроишь? Тут ни земли, ни капиталу нехватит!

Он подошел к мужикам, качая головою. Мужиков оставалось лишь двое. Они молча стояли, опершись на лопаты, и смотрели, как Алешка, выбиваясь из сил, выкидывал из ямы полные лопаты свежей земли и рыхлых кирпичей.

У края ямы стоял человек, одетый по-городскому. Он заглядывал вниз, кричал:

— За безбожничество наказал тебя господь! А я тебя не так еще накажу, только вернись в деревню! Я тебе покажу, как про меня сплетню распускать!

Алешка кидал землю, не отвечая. Рыбак подошел к яме, посмотрел:

— И следу нету?

— Ничего нет! — вздохнул Алешка, вытирая пот и втыкая лопату в землю, — не отрыть!

— Все равно издохла! — кричал тот.

Алешка выхватил лопату и метнулся с ней к нему:

— Убью, попеныш! Уйди!

Попович отшатнулся, отошел подальше.

— Вернись в деревню, вернись! — погрозил он.

Алешка вылез из ямы. Он был страшен от гнева, усталости и муки. Попович посмотрел на него и пошел прочь, оглядываясь и грозя кулаком.

— Про что это они? — обернулся рыбак к мужикам.

Мужики пересмехнулись. Один ответил равнодушно:

— История промежду них пошла. Алешка этот, наш батрачок деревенский, доказывает, что этот попович самый рядится по ночам чортом и деревню пугает! А попович на него за сплетку эту грозится. Действительно, что он и в деревне-то эти дни не был!

Рыбак сказал добродушно:

— А похоже на него, ишь, жирный какой! Мне вчера как раз девочка рассказывала, что шляется тут какой-то чортом!

— Какая девочка? — встрепенулся Алешка, — это мы его с Хариткой видели! Тут же он в кургане рядился!

— Вот, вот, и она потом говорила, что в кургане!

— Да где вы ее видели, дяденька? Когда?

Рыбак посмотрел на испуганные глаза Алешки, на задрожавшие его руки.

— Да вот нонеча вез ее в лодке в Саратов, она и рассказывала! Вчера подошла к костру, посидела с нами, а утром я ее отвез.

Алешка обомлел. Руки у него ослабли. Во рту пересохло. Он стукнул себя по лбу — ведь, могла же и Харита не попасть под обвал, как он сам!

— Какая она? В куртке, в сапогах, платочек с горошками?

— Похоже, что так!

— А звать-то, звать-то ее как, сказала она?

— Харитой, что ли?

Алешка вздохнул и сел прямо на сырую земляную насыпь, ноги у него ослабли и сердце упало:

— Дяденька, дяденька, да, ведь, это она!

— Кто?

— Да сестренка, ее мы ищем-то! Значит, она ушла тем ходом через курган, ушла, ведь! И к вам попала!

Глаза у Алешки стали влажными. Голос набух слезами радости. Он потянул к себе старика:

— Дяденька, да куда же вы ее отвезли?

— В Саратов, говорю! Дальше она поедет… — старик замялся, — да погоди! Парень мне сказал, что вы поленовскую девочку ищете!

— Поленовскую, сестру мою!

— Ну, а та из Синеньких шла! Синенькская та, не поленовская.

Алешка согнулся. Под тяжестью новой муки он готов был лечь и не вставать. Мужики посмотрели на него, качая головами:

— Шимашедчий ты, чорт! Ты бы разобрался вперед, а потом бы уж народ собирал! Продержал ты нас тут целый день и зря! Тьфу, бить тебя надо!

— Да не она это, не она! — поднялся было Алешка, — слышите, та из Синеньких!

Мужики повернулись, вскинули лопаты на плечи и пошли прочь, поругиваясь и ворча.

— Изобьет тебя попович, и за дело! — обернулся один издали, — смотри! Заступаться не будем, смутьян!

Алешка вскочил на ноги, заорал им вдогонку:

— Я в Саратов уйду! Я в газете про него напечатываю, как он вас, мужиков-дураков, морочит!

Мужики остановились погрозиться, помахали лопатами и ушли.

Старик подсел к Алешке:

— А ты, парень, иди-ка скорехонько в Саратов. Город ты знаешь? Бывал?

— Был раз!

— Вокзал знаешь?

— Найду!

— Так иди ты на вокзал и погляди там. Девочку эту на вокзале ищи, она в Москву ехать хотела! А я ей и деньжат на дорогу дал, проводил! Хорошая девочка! Увидишь — сестрица это или нет! А тут что рыть без толку? Отроешь — все равно зарывать придется, да на кладбище нести, да лишнее горевать!

Алешка слушал молча. Старик погладил его руку:

— Ишь, руки-то! Мозолищи-то натрудил! Почто ее рыть, все равно живой не будет! А коли жива она осталась да вышла, — иди, ищи скорей! Чудно мне, что она не рассказала ничего про землятресение это тутошнее!

— Да, ведь, боялась, что узнают ее!

— Э-э… — протянул рыбак удивленно, — да, ведь, может быть, и про Синенькие она сболтнула, чтоб не дознался я, почему она из Поленовки ушла.

Алешка покачал головой:

— Не знаю, дяденька, ничего не знаю. И зачем ей в Москву ехать?

— Ну, уж тут история совсем особенная, тихо проговорил рыбак, — тут история, мы это с ней вместе надумали…

— Какая, дяденька, история?

Старик подумал, помолчал, потом решился:

— Надо, милый, тебе рассказать.

Он достал кисет с табаком, свернул цыгарку, раскурил ее и стал рассказывать, не торопясь, изумительную историю о городе Карла Маркса.

* * *

— Иду, дяденька!

— Куда? В Саратов-то?

— В Саратов! Не найду там Харитки — сам в город тот дорогу искать пойду!

— Ступай! — сказал рыбак, вставая с насыпи и оглядываясь на яму, — а уж если тут лежит твоя сестрица — пусть лежит! Мало ли тут, милый, лежит людей? Что твое кладбище! От одного тесней им не станет!

Алешка вздохнул. Рыбак тронул его руку.

— Ну, ну! Найдешь! Чего тут? Сердце мое чует, что найдешь!

Алешка помолчал, посмотрел в яму, встряхнулся.

— Ну, пойду! Спасибо, дяденька. Прощайте!

— Прощай! — подал ему свою руку рыбак, — прощай, голубок. Иди в Саратов, поспешай! Прямо на вокзал — раньше ей не съехать, чем через сутки. Где-нибудь там в вокзале, на путях — наткнешься. Гора с горой не сходится, а человек с человеком сойдется! Дорогу до Саратова найдешь?

— Дойду по бережку!

— Деньжаточки есть?

— Расчет давеча хозяин с мальчишкой сюда прислал. Чтобы, говорит, и духу его не было. Даже и узелок с вещишками.

— Ну, забирай, пойдем. До бережка тогда доведу тебя, а иди в ночь, не бойся; чем раньше там будешь, — тем лучше. Может и подвезет кто еще!

Алешка не скоро нашел в темноте узелок свой. Рыбак потихоньку ушел вперед. Алешка вскинул узелок на палку, закинул его за плечо и пошел ровным шагом привычного к ходьбе человека.

Рыбак подождал его:

— А тебе который год?

— Пятнадцатый скоро пойдет!

— А сестренке что было?

— Двенадцать—тринадцатый!

— Смотри, что она это была! Совсем так и мне сказала: двенадцать—тринадцатый!

— Мать у вас померла?

— Померла!

— А отец в голод пропал?

— В голод. Ушел — не вернулся!

— Ну вот, слово в слово и она то же говорила!

Алешка пошел быстрее, точно заторопился.

— Она, дяденька, она! Теперь уж я знаю, что она! Мне бы, дураку, другим ходом, через курган навстречу ей, а я обезумел, в деревню за мужиками побежал! Уж очень она закричала, как стена посыпалась, думал, — на нее!

— А вот, видать, высвободилась! Не дело это в земле лазить! Там и задохнуться можно, и всякая гадость!

На берегу тлел костер, разведенный парнем. Рыбак простился с Алешкой, пожелал счастливого пути, показал дорожку в кустах ивняка и пошел на свой огонек. Алешка выпрямился, отдышался от тихой радости, поднимавшей с необычной легкостью босые его ноги, и пошел ивняком, мурлыкая песню.

Удивительный город понравился ему не меньше, чем Харите. Он уходил из родной деревни без жалости. Осталась одна только досада на поповича, которому не удалось переломать ног прошлой ночью, но еще заманчивее казалось Алешке рассказать обо всем в Саратове, чтобы напечатали в газете.

Утром Алешка добрался до Саратова, сел на берегу в трамвай и помчался прямо на вокзал отыскивать Хариту.

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

В КОТОРОЙ ХАРИТЕ ОКАЗЫВАЮТСЯ НЕОЖИДАННЫЕ ПОЧЕСТИ, ЛАСКА И ВНИМАНИЕ

Хариту приняли от милиционера суровые женщины в белых халатах. Они ни о чем не говорили с нею, должно быть, привыкли к угрюмому молчанию приводимых с улицы детей. Харита сама не начинала спрашивать. Она покорно переходила из рук в руки, терпела молча, пока машинкой не столько стригли, сколько выдергивали волосы из ее головы, не кричала от горячей воды, пока ее мыли и терли мочалками.

Она старалась только не выпускать из глаз сапога, в котором остались деньги. В глаза набралось мыло, их поневоле пришлось со стоном закрыть.

Девочку одели в чистое белье, но платье, куртку и сапоги ей оставили. Харита, надевая сапог, ощупала деньги и спокойно пошла за женщиной в халате в высокую, светлую комнату. Молоденькая веселая девушка подошла к ней, сказала, смеясь:

— Ну вот, стала на человека похожа! Ты из какого приюта ушла, милая?

От чистоты, ласкового тепла в вымытом теле, свежего белья — на сердце у Хариты сделалось весело и просто. Девушка, положившая ей руку на плечо, спрашивала хорошо, как своя. Харита подняла на нее серые глаза, сверкавшие от недавней боли и сказала:

— Право-слово, я не из приюта!

— Откуда же ты?

— Не могу я сказать! — ответила она так просто и искренно, что девушка поверила ей.

— Ну хорошо, не говори! Тогда мы тебя в приют отправим!

— Ну, что-ж! — согласилась Харита, — только я оттуда уйду. Мне в Москву надо!

— Зачем? У тебя родные есть?

— Мамка померла, а отец пропал!

Девушка вдруг оживилась.

— А как тебя звать?

— Харита!

— Не Маргарита ли? — вскрикнула она с такой живостью и радостью, что Харита с удивлением посмотрела на нее.

— Не знаю, — опешила она, — в деревне так звали.

— Ты в деревне жила?

— В деревне!

— А фамилия, фамилия как твоя?

— Фамилье? — переспросила Харита и покачала головой, — не знаю.

— Ты вспомни-ка, девочка, вспомни! Вишневская твоя фамилия, а?

Никогда неслыханная фамилия Харите понравилась. Она кивнула головой, соглашаясь.

— Может, и так.

Девушка сжала руками плечи Хариты, точно обнимая, потом побежала к большому столу, захлопала его ящиками и вынула карточку. Она глядела на карточку и на девочку попеременно, затем поднесла ее к лицу Хариты:

— Ну, гляди сюда! Ведь, это ты!

Харита посмотрела на карточку. Кругленькое личико с большими серыми глазами понравилось ей. Она вспомнила рассказ прохожего о странных машинах, которыми узнавали человека, и, не задумываясь, ответила:

— Я!

Тогда девушка пришла в неистовый восторг. Она поцеловала Хариту, усадила ее в кресло за стол, заговорила с страшной быстротою.

— Тебя отец седьмой год ищет, мы сейчас тебя к твоей тетке отправим! Она здесь живет, в Саратове. Он тебя оставил с матерью в деревне, а мать умерла — ты пропала, тебя не нашли! Ты у кого жила?

— У деревенских в няньках! — созналась Харита.

— Ну, радуйся, Риточка, теперь все прошло, теперь ты опять счастливая будешь, богатая, нарядная!

— Это как? — спросила Харита, не понимая.

— А так, что к отцу поедешь, он вернулся опять в Россию, он богатый человек…

— А где он был?

— Он с белыми уходил, а теперь вернулся…

Харита покачала головою:

— Он не с белыми. Он за хлебом ушел!

Девушка, смеясь, обняла Хариту.

— Это нарочно тебе в деревне рассказывали, тебя обманывали, потому что так нужно было! Когда папа твой вернулся, тебя найти не могли нигде! Мать умерла, а куда тебя увезли — никто не знал!

«Я в Поленовке была!» — хотела сказать Харита и промолчала, потом спросила недоверчиво:

— Разве у меня тетка есть?

— Есть, есть! Мы сейчас за ней пошлем, она тебя второй год ищет, ходит по всем приютам. В деревне сказали отцу, что тебя, как мать умерла, в приют отправили! В Саратове мы все приюты обыскали! Ах, Маргарита! Риточка, какая ты счастливая!

Харита смотрела на девушку, на ее проворные губы, сыпавшие такие удивительные слова.

— Ну, рада ты! Рада?

Харита равнодушно шмыгнула носом. Она не прочь была бы встретиться с отцом, но не иначе, как в счастливом городе Карла Маркса. Встретиться же с какой-то новой теткой ей не хотелось, — она уже жила у теток и от них сбежала в няньки, где хоть кормили досыта.

— Не знаю, — сказала она, — чего радоваться-то?

Девушка не переставала смеяться:

— Да, ведь, у тебя богатый отец! И тетка богатая, они хорошо живут, у них все есть, и у тебя все будет, чего только захочешь!

Харита недоверчиво покачала головою.

— Ничего мне не надо вашего! — вдруг сорвалось у нее, — у меня свое есть!

Девушка со смехом обняла ее, прижала к себе, не переставая смеяться.

— Мне не надо! — насупилась Харита, — я не пойду к тетке! Пустите меня!

Девушка расхохоталась весело и звонко. Пунцовые губы ее открыли, ряд сверкающих белых зубов, Харита отвернулась от них сердито:

— Не пойду к тетке! Нет у меня никакой тетки!

Таинственный город стоял в ее памяти, и только о нем Харита могла думать. Ей нужно было в Москву, а не к тетке, где опять придется, наверное, няньчить ребят, таскать дрова, гонять утром корову в стадо, но уже без Алешки, без деревенских знакомых ребят.

— Сбегу я от вашей тетки! — решительно сказала она, — не хочу я к тетке!

— Да не у тетки же ты жить будешь! — хохотала девушка, — она тебя к отцу твоему в Москву отвезет!

С молниеносной быстротою все переместилось в голове Хариты. Она переспросила:

— В Москву?

И поправилась тут же:

— К отцу? Разве отец в Москве?

— В Москву, в Москву! Твой отец в Москве, он богатый человек, ты у него одна дочь… Он уже давно вернулся…

— Он с белыми уходил? — спросила вдруг Харита.

— Да!

«Не ходил мой отец с белыми!» — хотела сказать Харита и промолчала, — «пускай в Москву везут! — решила она, — а там посмотрим».

Она слышала от деревенских, вечерами на завалинках, что делали белые в Камышине, что делали белые в Царицыне; сама она не раз капризничавшую Соньку стращала белыми. Очутиться у отца, ходившего с белыми жечь деревни, вырезывать звезды на спинах у мужиков — было страшно, но иначе в Москву не скоро можно было попасть; без Москвы же не найти было дороги к привлекавшему ее городу — никогда.

Харита кивнула головой, сказала решительно:

— Ну, ведите к тетке! Пойду лучше к ней!

— Я думаю, что лучше! — засмеялась девушка, — сейчас мы пошлем за нею! Она сейчас же за тобой приедет!

Девушка писала письмо, посылала его с нянькой.

— Это к той? — спросила нянька, — которая с собачкой приходила?

— К ней!

— Неужто нашлась их девочка?

— Вот она! — показала девушка.

Нянька посмотрела на Хариту, как будто теперь только ее увидела, подошла к ней, сказала:

— Я давеча, как вас мыла, барышня, не горячо было?

Харита вытаращила глаза от изумления. Голос у няньки был сладок и ласков нестерпимо. Она отвернулась:

— Давеча и спрашивать надо было!

Нянька переглянулась с девушкой, сказала:

— Вся в тетку! Карахтерец-то, видели?

Харита не слышала, что ответила девушка, отошла к окну. Дверь за нянькой захлопнулась. Девушка подошла к ней:

— Риточка, ты кушать хочешь?

— Поела бы! — ответила она.

— Пойдем! Мы не будем в столовой обедать, а ты пообедаешь со мной, в моей комнатке! У меня комнатка чистая, светлая, а цветов масса! Ты любишь цветы?

Она вела девочку длинными коридорами. За стеклянными дверьми гудели детские голоса, хохот и крики. Харита с завистью прислушалась. Ей становилось скучно с девушкой. Она только смотрела на ее пунцовые проворные губы, но уже не слушала падавших с них слов.

* * *

Высокую седую даму с лохматой собачкой на руках знали все. Каждый день она являлась в прием-ник, чтобы посмотреть на проходивших через него детей. Она искала свою племянницу с такой настойчивостью, с такой уверенностью, что все служащие приемника, начиная от заведующей и кончая сторожем, вместе с нею верили, что рано или поздно девочка найдется. Девочку ждали все, даже задерживавшиеся в приемнике дети узнавали о даме с собачкой и потерянной девочке.

Слух о том, что девочка нашлась, облетел весь дом с молниеносной быстротою. В комнату заведующей непрерывно приходили няньки, заглядывали разные люди. Харита спокойно ела, потом пила сладкое какао, жевала вкуснейшие булки, болтала ногами на высоком стуле и с любопытством ждала, что будет дальше.

Наконец, в приоткрытую дверь кто-то крикнул:

— Приехала!

Девушка встала навстречу. Харита оглянулась. Вошла высокая седая женщина, на руках ее лежала собачка. Харита мельком взглянула на лицо женщины, вцепилась глазами в необычайную собачку. Собачка же вдруг очутилась в руках девушки, а длинные сухие пальцы, державшие собачку, Харита увидела около себя.

— Дитя мое! О, дитя! — услышала она над собою неприятный, скрипучий голос, — неужели ты? Наконец, ты!

Белое платье прижалось к глазам Хариты; над головой ее звучали голоса:

— Это она! Как она похожа на мать!

— Конечно, — ответила девушка, — а карточка? Когда я посмотрела на карточку, сразу же узнала ее!

— О! — воскликнула женщина, — сколько же натерпелась ты, бедная девочка! Где ты была, что ты делала эти долгие годы?..

— Она говорит, что в няньках была у деревенских…

— Какой ужас, о, какой ужас! — звенело над головой Хариты, которую она покорно держала под теплыми ладонями чужих рук, — ну, скажи же мне, узнаешь ты меня? Ну, назови меня, скажи мне — здравствуй, тетя Варя!

— Здравствуй, тетя Варя! — покорно ответила Харита.

— Ты забыла меня? Ты все забыла, все?

— Все! — шмыгнула носом Харита, — все!

Тетя Варя встала.

— Пойдем же скорее отсюда, пойдем из этого приюта горя и несчастья! Тебе здесь не место, ты претерпела свое!

Она жала руки девушке, благодарила ее за что-то. Харита разглядывала свою неожиданную тетку, она показалась ей похожею на театральную графиню. Один только раз и была Харита в деревенском театре, но запомнила все, что там было, крепко, на всю жизнь. Теперь этот театр вспомнился ей, как живой, и показалось, что она сама на сцене и на нее глядят отовсюду свои деревенские ребята.

Тогда Харита выправила грудь, вытянула шею и сказала таким же деревянным, натянутым, как у тетки, голосом:

— Да, пойдем скорей, тетя Варя, из этого несчастья!

— Голос! Голос! — вскрикнула тетя Варя, — как он напоминает покойную ее мать, мою сестру! О, боже!

Она приложила к глазам платок. От него шел запах, напомнивший Харите с тоскою поле и луга, Алешку и Поленовку, а потом Увек и чудесный город. Харита дернула тетку за платье и сказала:

— А когда в Москву поедем?

— В Москву? О, дитя! Ты хочешь скорее к отцу, в его объятия! Но подожди, подожди! Как я покажу тебя ему такою? Мы нашьем тебе платьев, ты будешь учиться, как держать себя… У тебя будет учитель, который научит тебя говорить, читать книги, все знать…

Харита покорно опустила голову.

«Ученая — скорей дорогу в тот город найду! — подумала она, — не в пропажу!»

— Учиться я буду! — сказала она и дернула за руку тетку, — а Алешку мы тоже возьмем?

— Какого Алешку? Харита засмеялась.

— Нашего Алешку. Разве не знаешь?

Тетя Варя растерянно оглянулась. Девушка, улыбнувшись, заметила снисходительно:

— Кто-нибудь из ее старых приятелей. Дети так привязчивы.

— О, дитя!

Тетя Варя прослезилась. Она обняла Хариту и прижала ее лицо к своему жесткому поясу.

— Бог вознаградит тебя за твое чуткое сердце! Ты права, не надо забывать старых друзей! Дружба! О, это такое чувство, такое чувство…

Она приложила к глазам пахнувший лугами и сеном платочек. Харита нетерпеливо спросила:

— Алешку-то ты, тетя Варя, возьмешь к отцу?

Девушка сделала таинственный знак, которого не видела Харита, зажатая лицом в платье тети Вари. Тетя Варя кивнула девушке, ответила Харите:

— Ну, конечно, дитя мое, конечно! Мы — не бросим твоего друга, мы потом съездим за ним, разыщем его…

— Чего его искать? Я его сейчас видала, кабы не милицейский, я бы его догнала!

— О, мы догоним его, дитя, догоним! Только не заглушай в себе детских нежных привязанностей, не забывай друзей, не забывай никого, кто тебя любит! Ты дружна была с этим Алешкой?

Харита всхлипнула. Надтреснутый голос тети Вари и жалостливые слова ее растрогали.

— Коров вместе гоняли. И из деревни вместе ушли.

Харита хотела прибавить, что ее бросил Алешка, но промолчала — ведь, могла и тетя Варя не одобрить такого поступка.

— В Москву мы вместе поедем? Ладно?!

— О, да, дитя мое!

Харита потянула тетку за руку:

— Только скорее, тетя Варя!

— Если ты будешь умницей, будешь учиться, будешь хорошо вести себя…

Харита фыркнула:

— А чего мне плохо водить себя? Чай, не слепая, дорогу вижу!

Тетя Варя прижала к груди собачку:

— О, боже! Какие у нее понятия! Она слов не понимает самых обыкновенных!

— Это пройдет! — сказала учительница, подавая огромный ридикюль тете Варе, — девочки так быстро перенимают хорошие манеры!

— Я надеюсь!

Собачка тявкнула тонким голоском. Тетка, раскланиваясь, вышла в коридор. За нею повели Хариту. Их провожали все няньки, учительницы, заведующая с пунцовыми губами, целовавшая Хариту в лоб. Среди этой шумной толпы шлёпала Алешкиными сапогами Харита. Сзади шумели ребята, как потревоженный улей. Они толкали друг друга, чтобы хоть одним глазом посмотреть на счастливую девчонку.

Девчонка шла с изумительным спокойствием, как будто бы весь этот переполох нисколько ее не касался.

У крыльца ждала тетю Варю блестящая извозчичья коляска. На крыльце Харита вспомнила о бараньей шапчонке, мелькнувшей в окне вагона трамвая. Лучше всего было, конечно, вырваться от тетки и умчаться на вокзал — может быть, туда ехал Алешка, но на углу пристально разглядывал дежурный милиционер необычное зрелище у подъезда детского приемного дома.

Харита посмотрела на него, вздохнула и покорно уселась в коляску рядом с тетей Варей.

«Зачем он сюда попал?» — подумала она, и решила при первом же удобном случае уйти поискать брата.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

ОБ УСПЕХАХ АЛЕШКИ В ПОИСКАХ ТАИНСТВЕННОГО ГОРОДА КАРЛА МАРКСА

Трамвай пронес Алешку мимо Хариты так быстро, что, оглянувшись на крик вместе с другими пассажирами, он увидел лишь спину милиционера и быстро захлопнувшуюся за ним дверь.

— Что такое? — спросил он у нарядной дамы.

Дама оглядела его с ног до головы и отвернулась брезгливо:

— Девчонка из приюта убежала, кажется, да поймали!

— Ох, уж эти приютские! Что только из них вырастет! — поддержал даму разговором пузатый господин, сидевший против Алешки.

Алешка посмотрел на его круглые щеки, ничего не сказал, подумал только:

«Посадить бы тебя, красномордого, в приют!»

Вагон остановился у вокзального подъезда. Алешка поправил свой узелок за плечами и вышел.

Целый день ходил он по вокзалу, возле него. Заглядывал в вагоны, под лавки, бродил по путям, зашел нечаянно в депо и опять вернулся, — Хариты нигде не было.

Пробовал он расспрашивать служащих. Ему отвечали сурово:

— Мало ли тут девчонок шляется!

— В платочке таком…

— Коли девчонка, так, конечно, не в картузе!

— Харитой звать! — приставал Алешка.

— Что же мы своих пассажиров по именам-отчествам, что ли, величаем?

Ночь Алешка проспал на тех самых камнях, где сидела Харита. Утром он снова обошел все помещения вокзала и не нашел ни Хариты, ни девочки, похожей на нее.

— Значит, успела, уехала! — решил он.

Нужно было ехать за нею в Москву. Алешка, толкаясь по вокзалу, наслушался разговоров о том, как можно было доехать без билета куда угодно. Ехать он не боялся, но оставлять в Полёновке поповича безнаказанным ему не хотелось.

Алешка посидел с каким-то пассажиром, читавшим газету, рассказал ему о поленовском чорте, спросил:

— Нельзя ли об этом пропечатывать?

— Можно! — сказал тот, сворачивая газету, — иди в редакцию, расскажи там или сам напиши, как сумеешь! Плохо выйдет — там поправят и напечатают, если правда!

— Разве врать можно в таком деле?

— А коли не врешь, то и ступай!

Алешка спросил, как найти редакцию. Редакция помещалась в Совете, от вокзала не так уж далеко. Алешка пошел туда с узелком, посвистывая и посматривая на каменные улицы и асфальты. Дорогою в голове сочинял он рассказ о чорте и чувствовал, что выходит складно и хорошо, очень похоже, как всегда печатают в газетах.

Закрыв глаза, он представил себе напечатанную статейку. Была она не очень большой, но бросалась в глаза сразу с газетного листа черным заголовком:

ПОПОВСКИЕ ПЛУТНИ НА УВЕКЕ

В двух верстах от д. Поленовки на Увеке появился чорт и пугает по ночам поленовских мужиков, а оказывается — это попович с барчуком Еникеевым наряжаются чортом, а поп им показывает, каких мужиков пугать, которые иконы поснимали и к попу с требами не ходят, а не притянуть ли попа с племянником к ответу, чтобы народ знал, потому что религия есть опиум для народа.

Алешка Грош

Алешка увидел свою подпись под статьей и зажмурил глаза с такой силой, что заискрилось в темноте.

— Куда прешь, не видишь?

Он вывернулся из под лошадиной морды, засмеялся и перебежал через дорогу.

Редакция нашлась скоро. Алешка вошел в огромные двери Совета, нашел по дверным запискам редакцию. Сердце у него похолодело, когда он спросил:

— Товарищ писатель тут кто?

— А вам что нужно, товарищ?

Алешка подошел к маленькому человечку в пенснэ, встал перед его, столом и сразу все выпалил.

— Написать это вы можете? — спросил он.

— А то нет!

— Напишите! Садитесь вон там за стол, там бумага и чернила!

Алешка прошел к столу, никого не замечая. Списать с печатного, стоявшего у него перед закрытыми глазами, было нетрудно. Он написал все, как думал, без запинки, прочел, вздохнул, посмотрев на подпись, и отнес человеку за столом.

Тот, с блестящими стеклами на глазах, посмотрел и улыбнулся:

— Хорошо. Мы проверим, пошлем туда сотрудника, и, если все верно, напечатаем!

— Разве я врать в таком деле стану?

— Проверить нужно все-таки. Здесь близко, а у нас туда сотрудники часто ездят!

— Проверяйте! — вздохнул Алешка и, помявшись, спросил, — можно у вас спросить?

— Что?

— Об одной вещи!

— Да спрашивайте, пожалуйста!

Алешка заробел, задохнулся, точно готовился ступить в холодную воду, потом решился вдруг и спросил четко:

— Как в город Карла Маркса проехать?

— Город Карла Маркса?

— Да!

Стекла померкли на минуту.

— Что же это я не помню. Разве такой город у нас есть?

— Есть! — твердо заявил Алешка.

Человек в пенснэ отклонился к карте, висевшей сзади него на стене, пошарил по ней глазами, крикнул в открытую дверь сбоку:

— Владимир Иосифович, вы не помните, какой город переименовали в город Карла Маркса?

В дверь высунулась очкастая стриженая голова:

— А наш Баронск или Екатериненштадт! Его теперь в Марксштадт переименовали!

— Это я знаю. А так прямо — город Карла Маркса что называется?

— Такого нет!

Голова скрылась. Стекла блеснули на Алешку:

— Вот только Баронск в честь Карла Маркса переименован! А города Карла Маркса еще нет! Очевидно, вам в Баронск ехать надо. Отсюда недалеко по Волге на пароходе доедете! Вверх, конечно.

Алешка встал.

— Значит, в Баронск ехать надо!

— Ну, да!

— Спасибо! Прощевайте пока!

— До свидания. Пишите еще нам что-нибудь!

Алешка глубоко поклонился и вышел:

«Эх, дуреха ты, Харита, дуреха! Город — вот он, тут рядом, а тебя в Москву, понесло! — подумал он, — ну, и то ладно, что хоть я знаю! Только бы тебя найти!»

Он надвинул шапку и пошел на вокзал.

Алешка протолкался на вокзале весь день до вечера, переночевал на камнях и с утра снова начал искать один из тех случаев, которые позволяют воткнуться незаметно в вагон, ехать до тех пор, пока не снимет контроль.

Но случая не было. Алешка бродил по вокзалу, жевал хлеб, запивал водой из-под крана и с особенным вниманием приглядывался к пассажирам,  читавшим газеты. В одном углу красноармейцы читали газету вслух,

Алешка постоял сзади них, послушал. К сидевшим подошел уходивший за кипятком их товарищ. Он поставил чайник на скамейку, заварил чай и сказал:

— А ну, погляди-ка, где тут про чорта статья?

Алешка вздрогнул.

— Про какого чорта? — спросил читавший, переворачивая лист.

— Сейчас тут говорили, как я кипяток брал. Интересно очень. Будто чорт где-то в деревне появился, народ пугал, а оказывается — попович наряжался!

Он прикрыл чайник. Алешка глядел на него и чувствовал себя так, точно его ошпарили кипятком из этого чайника. Читавший перевернул лист, посмотрел улыбнулся:

— Ага, вот, есть. Поповские плутни!

Он начал читать. Алешка слушал, ничего не понимая. Каменное раскаленное тело его было неподвижно. Он слышал знакомые слова вместе с новыми, которых он не писал, у него кружилась голова. Когда кончили читать, красноармейцы расхохотались:

— Притянут голубчика!

— Попался с батюшкой!

— Кто писал-то?

Алешка замер. Читавший посмотрел в газету:

— Какой-то Алешка Грош.

— Подписано? — взвизгнул Алешка.

— Ну, да, подписано.

Красноармейцы оглянулись на него. Алешка ткнул себя пальцем в грудь, задохнулся, сказал:

— Это я, ребяточки!

Все посмотрели на него с завистью и почтением. Читавший спросил:

— Правда, что так все было?

— Разве такое врать буду?

Красноармейцы покачали головами, посмеялись еще раз. Алешка попросил взглянуть на газету. Ему показали его четкую подпись под газетными строчками. Черные буквы застряли в Алешкином мозгу, как гвозди. Они налили Алешку буйной энергией. Он не мог уже стоять на одном месте, он отошел от красноармейцев, глядевших ему вслед, как-будто спокойно. Скрывшись же с их глаз, он начал прыгать и скакать, удивляя прохожих и служащих.

Выскочив с вокзала, он полетел в редакцию.

Человек в пенснэ встретил его, как старого знакомого:

— Вчера проверили вашу заметку и напечатали! Вы видели?

— Видел!

— Хотите номерочек получить?

— Еще бы!

Алешке вручили свежий, пахнувший краской лист газеты. Он взял его бережно, сказав:

— Спасибо!

Счастливейшая улыбка никак не могла сойти с его лица. Где-то внутри была одна горечь нестерпимая: не было Хариты, не с кем было читать, некому было рассказывать и некому было гордиться им, Алешкой.

— Подождите, — сказал человек в пенснэ, — что вы нам еще напишете?

— После! Сейчас я поеду!

— Ах, уезжаете? Надолго?

— Не знаю.

Стекла блеснули улыбкой:

— Тогда, чтоб не путать нам расчет, вы сейчас получите гонорар за заметку.

Алешка не понял:

— Как? Что получить?

— Гонорар! Деньги за заметку!

Если бы вместо этого стекла пенснэ превратились у сидевшего за столом в деньги в это мгновение, Алешка не удивился бы больше. Он глядел на рот, произнесший странные слова, и молчал.

Стекла блеснули на соседний стол:

— Марья Ивановна! Выпишите товарищу Грошу гонорар по пяти копеек за двадцать шесть строк, за заметку „Поповские плутни" в сегодняшнем номере.

Маленькая проворная барышня выписала ордер. Алешка пошел с ним в кассу и получил один рубль тридцать копеек. Он зажал их в руке и вышел.

Солнце горело, как бешеное. Воробьи метались по тополям, как сумасшедшие. Всюду Алешке чудился шум, гомон, безумная радость, восторг и сияние.

Алешка прошел какими-то улицами, зашел в пустой садик, сел на скамейку, обессиленный радостью, и заплакал.

Кто-то подошел к нему сочувственно:

— Ты что, мальчик?

Алешка поднял сияющие от слез и счастья глаза:

— Сестра пропала! Сестрицу не найду никак!

— В милицию иди! Чего реветь зря?

Спрашивавший ушел. Алешка улыбнулся. Слезы высохли, но томительная тоска и жалость не отходили от сердца. Половину своей радости отдал бы он, чтобы сейчас найти сестру, отдал бы все, оставил только самую капельку, чтобы порадовать ее же, Хариту:

«Вот какой твой Алешка-то, видишь?»

Харита ничего не видела, не знала. Алешка махнул рукою, развернул газету и стал читать свои слова, так хорошо перепутанные с чужими словами.

«Поправили!» — подумал он.

Легкая горечь отрезвила его пьяную радость. Он отвернулся от своей заметки и стал читать другие. Он чувствовал, как его томит голод, но читал. Учился, как пишут другие, присматривался к словам, почти не замечая их смысла.

И вдруг одно знакомое слово вонзилось в самое сердце. Алешка впился онемевшими пальцами в бумагу и несколько раз перечитал одну и ту же заметочку. Она была недалеко от его собственной, но напечатана была мелкими буковками, которыми Алешка и заинтересовался только потому, что они были уж очень маленькие, до смешного.

В заметочке же было сказано коротко:

СЧАСТЛИВЫЙ СЛУЧАЙ

Вчера в детском приемнике №2 произошел интересный случай. Приведенная с вокзала бесприютная девочка, назвавшая себя Харитой, была опознана заведующей, как давно разыскиваемая потерявшим ее отцом Маргарита Вишневская.

Вызванная в приемник тетка девочки немедленно взяла счастливицу к себе, чтобы отвезти в Москву, где находится в настоящее время ее отец. Семья девочки принадлежит к нэпманам. Девочка жила в деревнях, служа в няньках, и страшно бедствовала.

Алешка уронил газету на колени. Откуда явился пропавший отец, как он попал в Москву, где отыскать его — он не знал. Но ясно было для него только одно, что нужно было ехать в Москву отыскивать отца и сестру.

Счастье в этот день падало на Алешку такими огромными кусками, что ему и в голову не приходило задуматься над трудностями путешествия и поисков.

Он свернул газету, спрятал на грудь и побежал на вокзал в полной уверенности, что теперь он уже непременно уедет.

И ночью он действительно уехал.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГОРОД НАЙДЕН

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

ДОСТАВЛЯЮЩАЯ ТЕТЕ ВАРЕ НЕМАЛО ГОРЯ И ЗАБОТ

В доме тети Вари никто не читал советских газет, да если бы случайно и попалась на глаза Харите поразительная заметка о ней самой, то едва ли бы статью о поповских плутнях в Поленовке она заметила.

Уже несколько дней глаза Хариты были широко раскрыты от изумления. Все поражало ее: огромный дом, который принадлежал раньше тете Варе весь целиком так же просто, как ее отцу деревенская курная изба; две комнаты тети Вари, набитые шелковыми креслами, блестящими шкафами, огромными зеркалами и тысячью невиданных ею никогда вещей; старая нянька, на которую кричала тетя Варя так же громко и зло, как на Хариту хозяйка; наконец, необычайная собачка, не сходившая целыми днями с рук тети Вари.

Собачку мыли, причесывали, поили и кормили с красивых блюдечек; собачке стелили мягкие шелковые постельки, укрывали ее одеяльцами с такой же тщательностью, как и тетю Варю.

Харита не вытерпела, сказала сухо:

— У нас в деревне так ребятов не охаживают! А вы с собачонкой няньчитесь!

Тетка прижала к себе собачку:

— Ах, Рита! Ребят много, а она у меня одна! Она единственный мой друг! Она мне дороже всех! Я люблю ее больше жизни!

— Языком вы треплете много, и все попусту, как я погляжу.

Тетка едва не выронила из рук собачку от изумления:

— С кем ты говоришь, Маргарита!

— С тобой и говорю!

— Ты не смеешь так говорить!

— А вот сказала!

Тетка вздыхала растерянно. Харита добавила с чувством своего превосходства и непобедимой правоты:

— Посидеть бы вам с нянькой не жравши, так не до собак было бы!

— Маргарита! С кем ты говоришь, как ты говоришь!

— Как?

— Не жрать — а кушать, говорят воспитанные люди!

— А ну вас с вашим воспитанием. С жиру вы беситесь!

— Маргарита!

Тетя Варя в отчаянии зажимала уши. Все ее манеры и жесты напоминали девочке представление в Поленовке. Она с любопытством разглядывала ее, точно смотрела из толпы зрителей на сцену.

Она ходила по комнатам, разглядывала тетку, как рассматривала картинки в книгах. Ее изумляла теткина жизнь больше, чем вещи. В этой жизни были непонятные привычки и обычаи, о которых она расспрашивала с изумлением:

— Тетя Варя, а зачем чужие волосы носят?

— Не твое дело, Рита!

Харита продолжала спрашивать:

— Тетя, а зачем ты брови мазала сажей?

— Перестань!

— У тебя опять мука на лице!

— Маргарита, возьми книжку и замолчи!

Харита, качая головой, закрывалась книжкой. Тетя Варя вздыхала, поднимая к потолку руки, пожимала плечами, говорила торжественно, глядя на темные закопченные образа углу:

— Боже, дай мне терпения перевоспитать ее!

— Вы всегда, тетя, представляете? — спрашивала Харита серьезно, высовываясь из-за книжки.

— Маргарита, замолчи!

Харита смолкала на несколько минут. Когда приходила портниха примерять платья, пальто, она разглядывала себя в огромное зеркало. Она гладила, свою остриженную голову, которую видела в первый раз. Голова, напоминавшая мальчишескую, ей нравилась. Она училась свистеть, как брат, щурила серые, лукавые глаза и дивилась надетому платью.

— Это зачем тут болтается? — трогала она кружева.

— Кружева, Риточка, так красивее!

— Чего не надо напришивали, а карманов нету нигде!

— Рита! — отзывалась тетка, — зачем тебе карманы, что ты, мальчишка?

— А я чтож свои вещишки в руках таскать должна?

— Какие у тебя могут быть вещишки?

— Мало ли что! — вспоминала Харита, — платок вот носить вы велите!

— Тебе сумочку для него бархатную сделают!

— Я и буду ходить с ней, как кобыла стреноженная? Шнурков на руки напутаю!

Тетка бессильно зажимала уши. Портниха смеялась, сочувствуя Харите, шептала:

— Я вам в пальто кармашек сделаю!

— Ополоумели! — победоносно заключала Харита, — кружевов напутают, а карманов жалко!

Когда примеряли пальто, Харита пощупала его с негодованием:

— Да я же замерзну в нем! Ватку подшить надо!

— Это летнее, барышня!

— Да на кой его летом, пальто ваше! Вшей под ним парить!

— Без пальто неприлично, барышня!

Непонятное слово ошеломляло Хариту ненадолго. Она покорялась, но замечала задумчиво:

— А со вшами прилично, что ли?

Тетка вскакивала коршуном с дивана:

— Замолчишь ли ты, наконец, Маргарита?

— Чего тут молчать, — обижалась Харита, — несправедливая ваша жизнь!

— Неблагодарная девчонка! — шипела тетя Варя, — в деревне лучше было, да?

Харита замолкала: в деревне не было многих замечательных вещей, поражавших ее и заставлявших верить в существование города машин и электричества.

Когда ее привели в ванную комнату, несколько минут она стояла без движения, глядя, как нянька открывала холодные и горячие краны, наливала огромную ванну, в которой можно Харите купаться, плавать и нырять, как в пруде.

— Вот так баня! — прошептала она, наконец, не смея даже заговорить громко, — и из стен вода! Ой, чистая, как в роднике!

Она часами могла простаивать возле текущей из крана воды, ждать, кончится когда-нибудь она или нет?

— Не лей зря воды! — кричала нянька.

— Нехватит тете Варе?

— Ведь, воду люди качают, трудятся, зачем же зря лить? — смягчалась нянька.

Тогда она покорно закрывала кран; она думала о людях, качающих день и ночь воду, и жалела их.

— Много их там?

— Кого?

— Людей-то?

— Немного!

— И на всех качают?

— Глупая, чай, машины качают, а они только посматривают!

Машины неизменно приводили Хариту в восторг. Она с одинаковым изумлением рассматривала и телефон, и кофейную мельницу. Самой непонятной машиной оказалась уборная.

Запершись здесь, Харита сидела едва дыша до тех пор, пока ее не вызывала нянька стуком в дверь. Тут все было изумительно: и падение воды из бака, и исчезновение ее в простом, каменном полу, и изумительнее всего была поразительная нужность этой вещи, простота и удобство пользования ею, не требовавшей помощи няньки или тети Вари.

«Алешке бы показать! — думала Харита, — в деревне бы таких настроить!»

Она вспомнила, как зимою нужно было с раскаленной постели бежать на снег и холод, а летом бояться крапивы и комаров в каждом углу.

Перед уходом она десятки раз щелкала выключателем: лампа вспыхивала и гасла на потолке без дыму и спичек.

«Кабы там такие в деревне по избам — и пожаров не было бы, и Сонька платье бы не сожгла».

Газовая плита на кухне была не менее поразительна. И здесь очаровывала Хариту больше всего простота обращения, удобство и нужность.

И чем больше новых вещей она узнавала, тем проще, понятнее и доступнее становился машинный город, веселее было жить и ждать отъезда.

«Алешку бы!» — тосковала бесплодно Харита, не зная, как его найти.

Тетка и нянька следили за каждым ее шагом. Уйти из дому без них было невозможно. Сбежать же совсем от тетки нельзя было, чтобы не потерять навсегда Москвы.

И Харита торопила:

— Тетя, когда же мы поедем?

— Скоро!

— Когда мы Алешку возьмем?

— Когда ты будешь умницей, послушной и когда отец тебе позволит его взять!

Доводы были убедительны. Харита смолкала. Она старалась быть умной и послушной, но иногда оказывалась виновной не по своей воле.

— Зачем эта ведьма к тебе приходила? — спрашивала она, когда тетка провожала гостью.

— Харита, что ты говоришь!

— Ты же вчера ее ведьмой назвала! Сама горлопанишь, а мне нельзя?!

— Маргарита! Что у тебя за выражения! О, боже!

Тетка, закрыв лицо руками, только вздыхала. Харита же, оправляясь от изумления, рассматривала теткины вещи, как теткину жизнь.

Вещи были изумительны. Медная труба граммофона говорила человеческим голосом, пела, играла необыкновенные песни. В зеркале, в первый раз за всю свою жизнь, Харита видела себя с ног до головы. На потолке, на стенах, сверкая хрустальными подвесками, как ледяные сосульки в солнечный день, от крошечного движения Харитиной руки вспыхивали, как молнии, ярчайшие огни.

Харита смотрела, трогала, пробовала. Город Карла Маркса не выходил из ее головы, — если здесь, у тетки Вари, уже столько было чудесных вещей, что же делалось там, в таинственном, счастливом городе, где всеми этими чудесными вещами, машинами и кнопками владели, распоряжались такие, как Харита, Алешка, прохожий, рыбак, — деревенские, разнесчастные люди?

Тетя Варя радовалась изумлению девочки. Она учила ее кланяться, ходить, здороваться, говорить, учила, как обращаться с вещами, и говорила, вздыхая:

— Теперь уже не то! А как раньше мы жили, Риточка! Если бы ты видела! Но погоди! Наше время вернется…

— Держи карман шире! — ответила Харита. — Теперь наше время пришло!

— Маргарита?! Что ты хочешь сказать? Что у тебя за выражения? — кричала тетя Варя.

— Захребетникам теперь крышка!

— Маргарита, ты же дочь моей сестры!

— Я тут не виновата!

— О, Маргарита! Как я покажу тебя твоему отцу?

Харита умолкала: больше всего она боялась, что тетка откажется везти ее в Москву. Она не спорила больше, садилась за книжки.

Мысль о Москве покоряла ее. Ей хотелось тогда приласкать длинную, сухую, чем-то всегда обиженную тетку. Она рассматривала ее с сожалением. Налюбовавшись теткиными браслетами, кольцами и огромными серьгами, висевшими в ее ушах, она спросила ласково:

— Тетя Варя, у тебя много колечек таких?

— Да, есть еще! — гордо ответила тетка, — не все обобрали твои мужички!

Харита сказала ласково:

— А почему ты в носу не носишь ?

— Маргарита! Что это значит?

— А я видела: и в носу, и на губах такие же большие висюльки, как в ушах у тебя!

— Где ты видела, Маргарита?

— А вот на картинках в твоих книжках!

— Где же это? Что ты с ума сходишь!

— А вот, а вот!

Харита с торжеством развернула книжку и показала губошлепого негра с кольцом на губах и в носу. Тетя Варя всплеснула руками.

— Рита, это же негры!

— И у индейцев тоже, тетя Варя!

— Ведь это дикие люди, Маргарита!

Харита задумывалась и глядела, как гневно качаются серьги в ушах тетки.

— А ты не дикая, тетя Варя?

— Маргарита! Кончишь ты свои глупые вопросы когда-нибудь?

— Зачем же ты в ушах носишь!

— То в ушах, то на губах! Серьги носить принято!

— А на губах не принято! — с сожалением закончила Харита, — и в носу тоже! — наставительно добавила она и, подумав, спросила:

— А это не все равно, тетя Варя?

— Не все равно!

— Почему?

Тетка пожала плечами. Харита заметила серьезно:

— Если бы у меня было много таких штучек, я бы их везде, везде понавешала!

Тетка неожиданно заинтересовалась идеей племянницы. Она укоризненно посмотрела на нее:

— Так бы с кольцами на губах и есть стала? А сморкаться как бы стала?

— Ты же терпишь? И я вытерпела бы!

— Зачем?

— А ты зачем?

Тетка раздраженно отвернулась.

— Ну вот, вырастешь, тогда и навешаешь на себя, что хочешь.

Харита свистнула по-Алешкиному, в знак изумления.

— Не до того, матушка, будет! Это пока у тебя я харчусь, так всякая глупость подходяща. А там, как в работу впрягусь, детей нарожаю…

— Маргарита!

Тетка взвизгнула истерически. Харита оборвала на полуслове и виновато посмотрела на тетку.

— Я, тетя, ничего не сказала!

— Не смей никогда, — с каменным величием встала тетя Варя, — ни думать, ни говорить о детях, ты еще слишком мала! А этого слова — чтобы я никогда больше не слышала, иначе…

— Не буду, не буду, тетя! — перебила Харита, чувствуя, чем будет грозить сейчас тетка, — не буду!

— Смотри!

Тетя Варя помолчала и потом снисходительно возобновила разговор, жалея притихшую девочку:

— А впрягаться в работу тебе не придется, ты, слава богу, дочь состоятельных родителей! Ты можешь учиться рисованию, музыке, шитью… Но уж стучать на машинке или что-нибудь в этом роде тебе не придется — будь покойна!

— А кто меня кормить задарма будет?

— На твой век хватит! Я, слава богу, всю свою жизнь прожила, за кусок хлеба ничего не делала!

Харита с восторгом поглядела на тетку:

— И так всю жизнь лодырничаешь?

Тетка зажала уши.

— Маргарита! Ты не поедешь в Москву, пока не научишься говорить со мной!

* * *

Наконец, тете Варе показалось, что племянницу уже можно показать отцу. Из Москвы приходили коротенькие телеграммы, печатные их буковки легко читала Харита. В телеграммах слова были непонятные, разбираться в них было трудно, и она начинала верить, что отец ее нашелся:

— Деревенские у нас всегда такими буквами писали. А учители не велят, — говорила она, — а так легче!

В телеграммах же стояло.

«Сообщайте здоровье. Приезжайте первой возможности. Жду нетерпением. Вишневский».

Харита начинала чувствовать свое превосходство над отцом: она перестала писать печатными буквами, научилась писать, как все.

Впрочем, она научилась многому и кроме этого, — научилась держать за столом руки, есть с трех тарелок, меняя одну за другой, брать хлеб вилкой, мыть перед едой руки, чистить каждое утро и вечер зубы, застегивать на пуговицы башмаки, носить шляпу и прятать голову под зонтик от солнца.

Все это она выносила терпеливо, без ропота. На каждое замечание вслух она говорила кротко:

— Хорошо, тетя!

Про себя же не забывала всегда прибавить:

«Только в Москву отвезите!»

Телеграммы приходили все чаще и чаще. В последней было сказано решительно:

«Выезжайте немедленно. Сообщите отъезд. Буду встречать. Не могу выехать срочных дел. Берегите девочку. Беспокоюсь вашим откладыванием приезда. Отвечайте».

Тетя Варя долго вздыхала, но решительно сказала:

— Надо ехать!

Харита взвизгнула от восторга. Она помогала тетке тискать в чемоданы множество вещей, собственные же ее сборы заключались только в том, что она сунула в чулок хранившиеся в Алешкином сапоге деньги. Ни сапог этих, ни Алешкиной куртки, как она ни просила, ей надеть не позволили.

— Почему? — спросила она.

— Ты не галашка, а дочь богатых родителей!

— А Алешка что скажет? Он их с меня спросит!

— Они не пропадут!

— Хорошо, тогда я их спрячу!

Запрятав их потихоньку от тетки, на самое дно чемодана, Харита успокоилась.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

В КОТОРОЙ ХАРИТА ОЧЕНЬ МАЛО ПРИБЛИЖАЕТСЯ К ЦЕЛИ

Сборы приводили Хариту в неистовый восторг, точно она непосредственно приближалась к своей цели.

Она была послушна, ласкова и умна. Она покорно согласилась даже напутать себе на руку шнурки от сумки, хотя при условии, что там, вместе с платком, будут лежать её собственные вещи.

Она положила туда перочинный ножичек со штопором, машинку для точки карандашей и, самое главное— часы, выпрошенные у тетки. Часы ее приводили в исключительную веселость. После завода стрелки их начинали кружиться с феерической быстротой, а в открытом механизме Харита могла видеть все множество колесиков, приводимых в бешеное движение.

Часы раскрывали ей тайну машины и, стало быть, чуть-чуть — тайну машинного города.

В шуме и суете сборов Харита не заметила, как прошел последний день. Но вечером, когда все стихло, Харита загрустила об Алешке, едва не до слез. В сумерки она исчезла из дому на несколько минут, вернувшись же, повеселела от неожиданной мысли, все устраивавшей как нельзя лучше.

Ночью, когда тетка и нянька заснули, писала Харита письмо. По прямым линейкам, на листочке, вырванном из тетрадки, применяясь к деревенским письмам, вывела она с изумительной разборчивостью и старательностью:

«Здравствуйте дорогой братец наш Алексей Петрович. Пишу вам письмо из Саратова где нашла меня тетка и повезет завтра к отцу в город Москву. Там я от тетки убегу потому что она чужая и поеду в новый город КАРКМАРКС а деревенским скажите что я живая и не достать им во веки веков чтобы избить. А ты Алешка сходи в Увек найди рыбака Герасима и он тебе расскажет о Каркмарксовом городе он меня отвозил в Саратов на лодке раз ты несчастный и тебя возьмут и там встретимся и будем жить хорошо. Кланяюсь вам Харита».

Дописав письмо, Харита подумала и приписала длинную строчку точек, запятых, восклицательных и вопросительных знаков, под которыми помельче написала:

«Знаки эти я все знаю только забыла поставить где надо. Сходи к учителю он их расставит верно, а я теперь хорошо грамотная».

Конверт у Хариты был куплен вечером вместе с маркой за собственные деньги, вынутые из сапога. На конверте она написала четко:

«В деревню Поленовку за Увеком в Саратовской губернии, передать Алексею Петровичу Грошеву».

Утром, таясь от няньки, пока еще тетка спала, Харита отнесла письмо в ящик и вернулась с счастливой улыбкой.

— Неблагодарная! — сказала тетка сухо и велела няньке итти за извозчиком, брать вещи.

— Я, тетя, благодарная! Я Алешке письмо послала!

— Харита! — изумилась тетка, — как же ты смела, не спросясь у меня…

— А я и сама написала по линейкам!

— Но ты должна была спросить — позволю ли я?

— Я на свои деньги. Я все сама купила.

Тетка всплеснула руками: они не понимали друг друга.

— Больше не смей этого делать!

— Я больше не буду: все написала.

— Нет, пусть сам отец с тобой разделывается, как хочет! У меня нет больше сил!

Тетя Варя молитвенно подняла руки и опустила их. Харита посмотрела на ее жесты с любопытством, как всегда, и отвернулась к окну.

— Извозчики, вон, приехали, будет вам ерепениться! Не сбежала, ведь, вернулась! Чего скулите, право!

Тетя Варя заткнула уши. Нянька пришла брать вещи.

В жизни тети Вари отъезд был необычным событием. К отъезду собрались дворники, какие-то соседи, старушки и старички.

Когда уже все были готовы, для чего-то велено было посидеть всем минуту молча.

— Это зачем? — спросила Харита.

Ей не ответили. Нянька покачала головой. Когда все сели на краешках стульев и замолчали, Харита фыркнула и зажала руками рот.

Тетка поднялась с необычайной величественностью. Тогда поднялись все и стали прощаться.

Харита выскочила на лестницу, на крыльцо и вздохнула свободно.

Два извозчика погрузили чемоданы, корзины, потом тетку и Хариту.

Харита взвизгнула от наслаждения, когда извозчичья пролетка на резиновых шинах помчалась по асфальтовым мостовым к вокзалу. Восторг не оставлял ее вплоть до отхода поезда.

* * *

Были знойные дни позднего лета. В вагонах окна были раскрыты настежь. Харита всю дорогу не отходила от них. Скорый поезд несся с чудесной быстротою; поля, изрезанные пашнями в разноцветные квадратики, медленно кружились вдали. В желтой ржи ползали, нагибаясь, жнецы. Харита смотрела и чувствовала на себе, как болят у них целыми днями неразгибающиеся спины, как тяжелеют в руках серп и коса.

Где-то в показательном поле Харита увидела неуклюжий трактор, волочивший за собою жнейку. Жнейка махала странными крыльями, шла по ржаному полю, выкидывая за собою готовые снопы. Харита чуть не выпала из окна, потом застыла от изумления. Таинственный город приближался, таинственный город с каждым шагом вперед казался все более вероятным и правдоподобным.

Перед Москвою, когда уже пассажиры начали связывать постели, запирать чемоданы и лениво одеваться, Харита спросила у тетки:

— Тятька теперь чего же делает?

Тетя Варя всплеснула руками, пугливо оглядываясь кругом:

— Не тятька, а папа! Что о тебе подумают люди все!

— А мне на хвост им наплевать, тетя! Чего он делает?

— Кто?

— Ну, папа, что ли?

— У него большие дела. Торговые дела.

— Спекулянничает, значит?

— Маргарита!

Харита шмыгнула носом, воскрешая все прежние привычки в себе, и сказала, смеясь:

— Будет, тетя, представляться! Мне только до Москвы было доехать, я и терпела. А теперь будет уж!

Тетя Варя нюхала из флакончика успокоительные капли, вздыхала, качала головою. Собачка ворчала на Хариту глухо, злобно. Тетя сказала тихо:

— Что скажет отец твой?

— А чего? Мы с ним свои люди!

— Нет! — сказала торжественно тетя Варя, — нет, ты не наша! Когда мы были девочками…

Харита отвернулась к окну:

— Москва уж, тетя! После скулить будете!

Харита высунулась в окно. Тетка нагнулась над нею. Поезд, замедляя ход, подходил к платформе. Навстречу ему шли веселые нарядные люди. Среди них бежал впереди толстенький, коротенький человек. Он махал шляпой, лысая, круглая голова его сверкала на солнце. Харита взглянула на него и расхохоталась:

— Тетя, гляди, какой смешной человек. Как бочка с обручами, правда?

Тетка выглянула в окно:

— Маргарита! Это же твой отец!

— Отец?

Смех застыл на ее губах. Этот человек, смешной, толстый и важный, которому махала в окно тетя Варя, нисколько не был похож на ее отца. В одно мгновение с нестерпимой яркостью стало Харите все понятно и просто: ее спутали с какой-то другой девочкой, приняли за другую. Она захлебнулась стыдом. Тетя Варя не видела ее изменившегося лица. Тогда Харита, чувствуя, как поезд замедлил ход, шипя тормозами, крикнула:

— Я пойду папу встречать!

Толкаясь среди пассажиров, вытянувшихся с чемоданами по всему коридору, выскочила она на площадку. Пассажиры хлынули из вагона, лишь только поезд остановился. Харита открыла другую дверь, кто-то сказал ей сердито:

— Не на ту сторону, барышня, выход.

— А мне на эту надо! — засмеялась она и, цепляясь платьем за ручку двери, торопливо соскочила вниз, на пустую платформу.

По деревянной настилке она летела быстрее ветра назад, потом, плутая между вагонами, запасными путями, вышла к каким-то складам. За ними железнодорожный путь шел под мостом. Харита, не слушая кричавшего ей что-то сторожа, с ловкостью кошки взобралась вверх по песчаной насыпи, проскользнула через колючую проволоку, вырвав из пальто огромный клок, и вышла на мостовую.

Она оглянулась. Погони не было.

Тогда она спокойно пошла вдоль улицы. Она с удовольствием дышала запахом нефти, доносившимся от вагонов, от черной, пропитанной ею земли, разглядывала маленькие домики, похожие на деревенские, шлепала по пыли нарядными своими туфлями и только жалела о том, что не может видеть тети Вари сейчас.

— Что с ней будет? — подумала она.

А тетя Варя в это время, падая на грудь толстенького человека, говорила только два слова:

— О, какой ужас! Какой ужас!

Вокруг них собирались любопытные люди. Собачка стояла на асфальте и выла протяжно и злобно. Носильщик с вещами равнодушно дразнил ее кончиком огромного сапога.

* * *

Харита шла, поворачивая из улицы в улицу. Она приглядывалась к домам и прохожим, отыскивая хоть какие-нибудь следы того комитета, который мог бы ей дать все сведения о нужном ей городе. Среди прохожих долго не встречала она людей, которые показались бы ей несчастными. Наконец, она нерешительно подошла к двум нищим, сидевшим на асфальтовом тротуаре с шапками в ногах.

Один из них стоял на коленях и вопил, махая обрубленной рукою:

— До-ро-гие гра-жда-не! Не отка-жи-те своей милостью !

Другой лежал вниз лицом на тротуаре, дергался всем телом и только всхлипывал. Харита остановилась сзади них, нерешительно прислонившись к стене.

Мимо нищих сновали прохожие, редкие из них останавливались, чтобы бросить в шапку копейку или две. Когда возле никого не было, Харита услышала, как переговаривались те:

— Что тебе, падаль гнилая, нету другого места, как тут растянуться? — шипел безрукий.

— А ты, безрукий чорт, отойти не можешь! — хрипел, не подымаясь, лежавший.

— Я тебе отойду!

— Отойди, попробуй! Я тебе и вторую руку оторву!

Харита засмеялась. Когда шли мимо прохожие, они прекращали разговор, но как только шаги тех замолкали, разговор между нищими продолжался:

— Сволочи, — сказал безрукий, — пятачка никто не бросил! Жмутся, окаянные, креста на них нет!

— Хорошо, что деньги медные пошли, а то, бывало, каждый миллиен норовит разорванный спустить!

— Тоже! У меня вчера царская копейка нашлась!

— Что копейка! Мне третьего дня какой-то буржуй два двугривенных бросил! Увидал я, цапнул в кулак, думаю, можно до пивной дойти — было еще гривен шесть меди! На пару пива хватило бы!

— Не посмотрел?

— В пивной разглядел! Вот какой народ пошел!

— Сволочь народ! — подтвердил безрукий и завопил в лицо проходившей старушке: — до-ро-гие граждане! Сжальтесь над голодными сиротами…

Харита покачала головою и пошла прочь — не похожи были эти люди на несчастных людей.

Она шла до изнеможения, потом остановилась около двух парней, тоскливо сидевших на вывороченных рельсах где-то в переулке. Они были оборваны, босы и грязны, как трубочисты.

Харита долго смотрела на них. Сидевший молча парень крикнул, наконец:

— Ты что уставилась? Чего надо?

— Заплуталась,— сказала Харита.

Парень посмотрел на ее золотой браслетик.

— А тебе куда надо-то?

Харита помялась, потом сказала твердо:

— Мне надо в комитет, который город Карла Маркса строит.

Парень переглянулся с товарищем, сказал:

— Ну, это тут близко! Вот сейчас прямо, потом направо! — он подумал, встал, — да пойдем, я тебя провожу, мне туда же нужно!

— Спасибо, — сказала Харита, — а вы были уже там?

— Каждый день заходим! — захохотал парень.

— Не берут? — сочувственно спросила она.

— Да вот не берут, чорт их возьми!

— А меня?

— Что тебя?

— Меня возьмут, если я расскажу все!

— Ну, конечно, возьмут, если тебе этого так хочется!

— Тогда пойдемте! Только поскорее!

— В одну минуту, красавица! Только ты, девочка, иди немножко вперед, а я немножко сзади!

— Зачем?

Парень сказал таинственно:

— Не хорошо, если со мной увидят! И тебя могут не взять!

Харита кивнула головой и пошла вперед торопливо. Парень шагал сзади, провожая ее и указывая путь. От непривычной ходьбы по каменным мостовым и тротуарам, среди шумной толпы толкающих друг друга людей, Харита скоро устала. У ней кружилась голова, и она торопила своего проводника.

— Скоро, скоро! — говорил он, — сейчас придем!

Он завел ее в пустые каменные переулки, провел заброшенным пустырем и привел к полуразрушенному дому с выбитыми окнами, выломанными дверьми и разбитыми каменными ступенями крыльца, торчавшими острыми обломками из груды щебня и земли.

— Сюда, девочка, вниз!

— Разве тут он?

— Ну, а где же!

Харита нерешительно заглянула в дверь. Вниз шли разбитые, каменные ступени. Запах гнили, сырости и подвальной духоты напомнил ей темное и жуткое подземелье на Увеке.

— Ну, иди же, девочка!

— А там ничего не случится?

— Чего там случится! — грубо крикнул парень, толкнул Хариту вниз, — иди, говорю!

Харита не успела вскрикнуть: парень зажал ей крепкой рукою рот. Она отшатнулась назад — он, толкая ее в спину, стал тащить вниз.

— Не пикни! — шипел он, — пришибу до смерти!

Харите трудно было дышать, у нее начинало темнеть в глазах. Приоткрыв рот, она схватила зубами руку парня и впилась в нее со всею силою.

Парень вырвал ее. Харита успела вздохнуть, крикнуть:

— Пусти!

От боли парень выпустил Хариту на мгновение. Тогда она метнулась вниз по ступеням, падая и спотыкаясь.

— Стой! Убью, стой! — кричал он вслед.

Харита налетела на стену. Парень догнал ее. Она, нагнувшись, почти выскользнула из-под его растопыренных рук, но в ту же минуту парень оглушил ее огромным своим кулаком.

Харита застонала. Тогда вдруг все исчезло, лишь со страшной быстротою закружились зеленые шарики перед глазами и наполнились уши тоскливым звоном. Одно мгновение Харита еще чувствовала на затылке страшный удар, отдавшийся во всем теле, но затем все упало в черную звенящую пропасть и мрак вместе с ней.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

В КОТОРОЙ ВСТРЕЧАЮТСЯ ТЕ, КТО ДРУГ ДРУГА НЕ ИСКАЛ

Счастье покинуло Алешку тотчас же, как поезд отошел от станции. Ночью его вытащили за ноги из-под скамейки, высадили, составили протокол и выпустили.

Алешка прошел пешком до следующей станции, там снова прицепился к вагону и проехал три остановки. В Ртищеве удалось ему сесть в теплушку, но в Козлове контролеры опять сдали его в охрану. Там составили такой же протокол и опустили. Два дня Алешка терпеливо бродил по городу, на третий уехал.

Потом он уже перестал спрашивать, на каких станциях его высаживали. Он с росчерками подписывал протоколы, терпеливо молчал, когда его при отпуске драли за уши, и с новым терпением искал случая ехать дальше.

Ехал он таким образом уже вторую неделю. Деньги приходили к концу. Алешка тревожился. На последней остановке его узнал кондуктор, совершавший обратный рейс в Москву. Тогда в охране ему пригрозили концентрационным лагерем.

Алешка вздохнул, решил пройти пешком до большой станции. Пока же ушел в поселок шляться по базару.

Был праздничный день. Базар собрал баб и мужиков со всех окрестных деревень. Алешка, тоскуя, ходил между возами, торговками, покупателями и глотал слюни. Пробравшись в толпу женщин, Алешка увидел рессорную телегу с жестяными бидонами.

Женщина разливала покупателям молоко. Алешка долго глядел на бидоны, на молоко. Ничего ему так не хотелось сейчас, как молока.

— Почем? — тихонько спросил он.

— Гривенник за литер!

Алешка посмотрел на кружку, которой женщина наливала молоко, решил, что недорого, и полез за гривенником.

— Посуда у тебя где?

— Я тут выпью!

— Из этой нельзя пить, коли я ей в ведро лазю.

Алешка растерялся. Женщина крикнула назад:

— Иван Васильич, нет ли у тебя посуды — мальчишке испить!

Мужик, принимавший деньги, достал бадейку, спросил:

— Кому это надо?

— Мне, дяденька!

Женщина, вылила молоко в бадейку. Алешка отдал крестьянину деньги, вздохнул и стал пить. Мужик долго приглядывался к нему.

— Ты чей?

— Дальний!

— He саратовский?

— Саратовский!

Алешка оторвался от кринки передохнуть.

— Коего места?

— С Увека!

— Из Поленовки?

— Из Поленовки!

— Да ты чей? Как тебя звать-то?

Алешка с удивлением посмотрел на улыбавшегося мужика и на необычайную торопливость, с которой он. расспрашивал его, не замечая чужих рук, протягивавших деньги.

— Алешкой звать! — сказал он, недоумевая.

— Грошев?

— Грош! — поправил он.

Мужик слез с телеги, положил руки на Алешкины плечи:

— Батюшки мои, как вырос-то! Меня не узнаешь?

— Не помню!

— Да я ваш же, поленовский! Мы с отцом твоим вместе ушли за хлебом! Ты к отцу, что ли, приехал?

Алешка вытаращил глаза:

— А ты про тятьку разве знаешь?

— Да мы, почитай, с ним не расставались! Он у нас в совхозе батрачит! Все в Поленовку собираемся! Осенью ехать решили обязательно! А ты вот сам тут!

— Дяденька, да где же совхоз? Где тятька-то?

Мужик рассмеялся ласково:

— Да вот продадим молоко — довезу тебя, не бойся! Вот радость будет Петру Павловичу! Марья, гляди-ка, кто нашелся? Нашего Петра Павловича сын!

Женщина оглянулась:

— Принимай деньги-то, Иван Васильевич, после наговоришься!

— После, после, Алеша! — кивнул он Алешке, — садись тут, жди! Сейчас допродадим уж!

Алешка сел под высокую телегу, на охапку сена. Он машинально допил молоко из кринки и тогда только начал приходить в себя от изумления.

— Дяденька, что же он, — тятька-то нас забыл? — дернул Алешка ногу мужика.

— Да, ведь, мать-то умерла, говорили тут наши мужики. Вас-то с девчонкой тетка взяла, ну, он и откладывал все ехать — прикопить хотел деньжат! Ведь, ни кола, ни двора, чай, не осталось?

— Изба стоит!

— Ну, вот видишь! Осенью поедем вместе все!

Алешке казалось, что молоку в бидонах и конца не будет. Как будто бы и женщина разливала его покупателям без прежней удивительной ловкости, да и Иван Васильевич что-то уж мямлил очень с пересчитыванием денег и сдачи.

— Скоро поедем, дяденька?

— Да, ведь, вот допродадим только!

— Долго очень!

— Четыре ведра осталось! Долго ждал, до обеда подождешь! К обеду в совхозе будем! Ой, вот Петру Павловичу праздник! Как ты сюда-то попал?

— Ссадили на этой станции!

— Ой, случай-то! Куда едешь?

— В Москву хочу!

— Далеко же! Зачем?

Алешка отмахнулся:

— После скажу!

— Ну, и впрямь дорогой поговорим!

Когда кружка стала, черпая, греметь по железному дну бидона, Алешка вздохнул свободно.

* * *

Ночью сидел Алешка с отцом и продолжал рассказывать Петр Павлович, мужик крепкий и веселый, глядел на сына, посмеиваясь, говорил:

— Ой, Алешка! И глядеть мне на тебя чудно, и разговаривать странно, и слушать тебя смешно. Ведь, ты уж большой!

Алешка улыбался, вытягивал голову из плеч.

— Похоронил ты Харитку мою только! А, ведь, чай, тоже большая выросла?

— Не похоронил я ее, тятенька! Она это, про нее в газете написано!

— Глупый ты, хоть и большой! Мало ли на свете бесприютных девчонок Харитами звать?

— Да, ведь, все сходится, тятенька! И с вокзала ее привели, а она на вокзал пошла, рыбак рассказывал! И в няньках, приписано там, маялась… Она это!

— Да что-ж ее чужие своей признали?

— Да, ведь, не отец с матерью! Тетка какая-то! Столько лет не видели!

Петр Павлович задумался.

— Чай, Харитка-то бы им открылась, что не она!

— Может она нарочно наврала, чтобы только в Москву отвезли!

— Ну, этого не придумать ей! Что ты!

— Харитке-то?

— Знамое дело! Мала, чай!

— Ну, ты Харитку не знаешь, — похвастался Алешка, — она может! Щука — девчонка!

Алешка смотрел на отца с гордостью — хорош был отец, да и ребята выросли, лицом в грязь не ударят.

— А я так думаю, Алеша, — помолчав, начал отец, — что пустое сочинение про тот город, который она искать поехала! Ты, говоришь, в Баронском его строят!

— В Баронске, сказывали!

— Не знаю! Немцы, ведь, там! Для немцев, может быть, строят?

— Для всех несчастных, для нищих, для бедных!

— Ну, нам туда пути нет! — засмеялся отец.

— А что это?

— Какие же мы с тобой несчастные теперь? — Теперь я гляжу на тебя — работник ты будешь хороший! Изба, говоришь, целая! Земля у нас нарезана! На лошаденку да коровенку у меня к осени скопится! Кабы Харитка была жива…

— Да жива она, тятенька!

— Ну, вот, если жива-то она! Ведь, у нас такая семейка, что никакой коммуне не сравняться! Я в коммунах живал, батрачил! На слове все хорошо, лучше бы не надо, а без семьи не клеится. Самая коммуна — семья крепкая.

— Семьей хорошо жить! — вздохнул Алешка.

— То-то и есть! А хозяйство с тобой, чай, не по-старому вести мы будем! По-новому все пойдет Насмотрелся я в коммунах да в совхозах, пока батрачил, — как правильный режим хозяйству учинить! У нас ни посеять во-время, ни убрать не знают. И даже корове теплого хлева сделать не хотят. Не понимают, что в пользу, от чего есть вред и хозяйству убыток!

Алешка слушал отца, скучая. В буйную радость встречи вливался, как в окно, ночной холодок, — горчайший холод воспоминания о пропавшей сестре.

— Хариту надо найти! Она это, тятенька!

— Сумасшедший ты, Алешка! Поезжай, найди там этого буржуя, спроси, посмотри на девчонку. Тут от Москвы уже недалеко, дам на билет тебе денег — нечего тебе прятаться под лавками жуликом. Только сейчас время горячее, побатрачь со мной тут, что можешь, а потом уедешь!

— Побатрачу! — вздохнул Алешка.

— Этак-то вот лучше! — улыбнулся отец, — успеем наговориться, сынок, еще! А пока давай кончать да спать!

Но спать не хотелось обоим. Еще перекликались они до рассвета, лежа на пышных мешках, набитых свежайшим сеном.

— Ты у Трошковых, значит, батрачил? — вспоминал отец, — у Григория?

— У него!

— А Харитка, стало быть, у Матевкиных?

— Она у них!

— У тетки-то не сладко пришлось?

— Да, уж лучше батрачить!

Отец замолкал, вздыхая. Алешка думал о Харитке. Мысль о том, что, может быть, Харитка осталась навсегда под развалинами, мучила его неотступно.

— Если я Харитку не найду, — сказал он протяжно, — мне и не жить лучше!

— Ну, это уж ты брось!

— Я поеду, отец, вот посмотри!

— Побатрачишь и уедешь?

— Уеду!

На рассвете Алешка задремал. С утра же Петр Павлович поднял сына на работу.

Алешка вскочил, как облитый ледяною водою, — отец засмеялся:

— Привык?

— А то нет!

— Ну, пойдем! Погляди-ка, как у нас тут работают — ахнешь!

На ходу отец показывал Алешке совхозское хозяйство: молочное хозяйство, земледельческие машины и орудия. У трактора, приправленного к работе на мельнице, Алешка стоял с полчаса.

Петр Павлович показал на него сурово:

— Живы мы, Алеша, с тобой не будем, если такой штуки не уговорим артелью поленовских купить!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

ВЫНУЖДАЮЩАЯ ХАРИТУ ПРЕВРАТИТЬСЯ В МАЛЬЧИКА

Несколько раз Харита открывала глаза и вновь закрывала их, теряя сознание от холода, тьмы, боли. Ей казалось, что она видела один длинный сон, начавшийся в подземельи Увека и тянувшийся до сих пор; иногда ей казалось, что это — смерть.

Она чувствовала каменный холод земли, запах гнили и плесени вокруг себя и тишину, смешанную с тьмою, над собой. Она вспоминала, как часто, засыпая под зыбкой Петьки, ее сны сливались с тем, что происходило наяву; теперь ей казалось, что страшная боль в затылке причинена рухнувшим ей на голову кирпичом в конце этого длинного сна, тянувшегося от Увека до Москвы, от Алешки до парня, зажавшего ей рот и ударившего ее.

Харита вздохнула; так жаль было от прекрасного сна вернуться в мрачное подземелье мертвого города Увека, дышать запахом плесени, глядеть в темноту и ждать смерти. Она закрыла глаза, сжала веки, стараясь снова уронить себя в сон. Тогда она услышала шорох, похожий на шаги, и улыбнулась начинавшемуся продолжению сна.

— Как ты попала сюда, девчонка? — раздалось вдруг над нею, вместе со светом, бившимся и сквозь закрытые веки, — жива ты, или нет?

Харита чувствовала, как ее трогают за плечо, и открыла глаза. В открытую дверь заглядывали желтые лучи заходящего солнца. Над Харитою стояла старуха с острым птичьим лицом, длинным носом и нависшими бровями. Огромный горб на ее спине делал ее страшною. Харита взглянула и вздрогнула.

«Ведьма!» — подумала она и отшатнулась, пробуя вырвать плечо от старухи. Горбунья наклонилась ниже, рассматривая девочку:

— Откуда ты, девчонка? Почему ты раздетая, ограбили тебя, что ли? Как ты попала сюда?

Харита оглядела себя. Тогда она поняла, почему ей было так холодно. Пальто, платье и туфли исчезли, как и золотой браслетик с руки и крест с шеи. На ногах остались чулки, в чулке ее деньги, — Харита схватилась за них, и тогда поняла, что не было сна, но то, что происходило наяву, было страшнее.

— Да умеешь ты говорить, девчонка, или нет? — рассерженно спросила старуха.

— Умею! — кивнула Харита.

— Что же ты молчишь?

Харита покачала головой:

— Думала, во сне!

— Ага! Как ты попала сюда?

— Кто-то привел!

— И раздели?

— У меня было пальто, платье, браслет и крестик на шее! Все пропало!

— Где ты живешь?

Харита вздрогнула и промолчала.

— Где ты живешь, спрашиваю. Как тебя звать?

— Харита.

— Где ты живешь?

— Нигде. Я только сегодня приехала!

— Откуда? Где у тебя родители?

— Не знаю. У меня нет их!

Старуха пристально смотрела на девочку. Качая головой, она усмехнулась беззубым ртом и вдруг схватила ее за руку:

— Ага! Да уж ты не сбежала ли от твоих родителей, девчонка, а?

Харита испуганно потянула назад руку.

— Нет, нет!

Лицо старушки съежилось в хитрую и ласковую усмешку. Она наклонилась к девочке:

— Не бойся! Я тебя не выдам, я тебя спрячу!

Харита молчала, не зная, что ответить. Старуха же заговорила дружелюбно:

— Хочешь, побудь у меня пока! Только тебе надо одежонку другую, чтобы тебя не узнали! Тебя уже ищут везде, наверное, узнают! Так знаешь что? Сиди тут, я тебе достану одежонку, наряжайся мальчишкой. Я скажу, что ты мой внученок, и никто тебя не найдет никогда! Ну, хочешь?

Харита подумала:

— Хорошо, бабушка!

Старуха только и ждала этого:

— Так-то лучше! Сиди здесь пока. Я приду сейчас, я тут близко живу!

— Вы придете, бабушка? Не обманете?

— Приду! Вот мешок тут мой останется, я тряпки сбираю, ты его покарауль, хоть и так его никто не возьмет!

Старуха захохотала хрипло и жутко, ушла. В двери, на свету, страшный горб ее стал виден Харите отчетливо, она отвернулась с отвращением. Старуха закрыла дверь, девочка очутилась в темноте. Она дрожала от холода, стараясь согреться, дождаться, когда пройдет тупая боль в голове. Ежась в комочек, она думала о том, что путь к недостижимому городу люди скрывают с отчаянной злобой, вероятно, из зависти к тем, кто туда может попасть.

«Парня не пустили туда, не взяли! — говорила Харита себе строго и наставительно, — мне не нужно было его спрашивать! Я нехорошая, я его все равно как дразнила! Надо искать самой!»

Старуха вернулась, действительно, скоро. Она помогла одеться девочке. Харита надела рваную рубашку, заплатанные штаны и огромные башмаки, спадавшие с ее ног. Сверху старуха на нее надела рваное пальто, из которого клочьями выползала вата, и подвязала веревкой, как кушаком. Просторный картуз налез на голову, закрыв уши, и козырек его мешал глядеть, но закрывал ее лицо.

— Вот хорошо! — сказала старуха, — да тебя и отец родной не узнает! Ну, запомни: звать тебя Харитоном, и ты мой внученок! Меня звать Анна Васильевна и я твоя бабушка, а фамилия наша — Еникеевы…

— Как? — переспросила Харита, — как фамилье?

Старуха оглянулась:

— Что, или слышала такую фамилию?

— Нет, не слышала! — соврала Харита, — я не слышала!

— Ну, смотри, вот запомни! — сказала старуха, успокаиваясь, — запомни! И пойдем домой! Скажи, что тебя из деревни сюда привезли.

Подвалом шли молча, разглядывая груды мусора и камней под ногами. Выйдя на свет, старуха проворчала сурово, точно про себя:

— У меня, действительно, где-то есть внучата в деревне… Да если я им ненужна, так и мне до них нужды мало!

— А где они, бабушка?

— Не твое дело!

Харита замолчала. На страшном горбе своем старуха тащила огромный мешок, туго набитый вонючим тряпьем. Харита старалась поддержать его, чтобы было старухе легче итти, и даже сказала раз:

— Может быть, бабушка, я донесу вам?

Старуха улыбнулась ласковее:

— Ну, ну! Не подлизывайся ко мне!

— Бабушка, а зачем вам тряпки? Их носить уж нельзя!

— Милостыньку нонеча подают плохо, стала вот тряпьем промышлять. Покупают его.

— Зачем?

— На бумагу, говорят. Кашу из него варят, а из каши бумагу делают.

— А вы бедная, бабушка?

Старуха не ответила. Молча они прошли проходными дворами, вышли в улицу и побрели заброшенным пустырем до переулка.

— От богатства тряпок не собирают, милостынькой не побираются! — сказала старуха и дернула за плечо девочку, — а у тебя отец богатый?

— Не знаю, бабушка!

— Упрямая девчонка! — проворчала старуха, — а зачем на тебе браслет золотой был?

— А не знаю, надела на меня его…

Харита оборвалась и зажала губы.

— Кто надела? Девочка молчала.

— Кто надела? Мать? Да скажешь или нет?

Горбунья костлявыми пальцами вцепилась в ухо девочки. Харита рванулась прочь.

— Не троньте, бабушка!

— А что это не трогать тебя?

— Сбегу и от вас!

Харита дышала тяжело. Старуха испуганно наклонилась над ней:

— Ну, что это, и пошутить нельзя с тобой! Ах, ты какая девочка! Ну, ну — пойдем уж! Убежишь — тебя опять поймают, а у меня уж никто не тронет, не беспокойся!

Харита пошла за старухой без прежней ласковости. Горбунья шла, не выпуская девочки из глаз. Огромный узел тряпья душил ее, скатывался с горба. Она поправляла его, ворча:

— Дознаюсь и без тебя, гадкая девчонка! Знаю, что не бедная!

— Бабушка, что вы говорите?

— Ничего! Говорю, что ты не бедная, если носила браслеты!

Харита подумала об оставшихся благополучно в чулке деньгах, сказала спокойно:

— Я не бедная, бабушка.

— А я вот пошлю тебя милостыньку собирать.

— А я не пойду, бабушка!

— Чего же ты жрать будешь?

Харита задумалась, вздохнула тихо:

— В няньки пойду. Я няньчить ребят умею!

Старуха отвернулась от нее с досадою.

В переулке, узком, как одна деревенская дорога, старуха взяла Хариту за руку и уже не выпустила ее до дома.

— Не вздумай сбежать, — ворчала она, — тебе же хуже будет! Не все такие, как я! Другая бы тебя сейчас же домой отправила! Ну, иди сюда!

Она впихнула Хариту в маленькую калитку. Тяжелый кирпич, болтавшийся за калиткой на блоке, поднялся и с шумом опустился, захлопнув ее за старухой. От калитки шла к низенькой двери деревянная настилка, полусгнившая в земле. Шлепая по доскам своими башмаками, девочка дошла до пузатых, облупившихся колонн дряхлого каменного дома, стоявшего поперек двора.

— Сюда, сюда! — говорила старуха, — сюда!

Харита покорно шла за нею мимо колонн, в низенький вход, со ступенькою вниз. Они прошли темным коридором к рыжей двери с замком. Пока старуха отпирала замок, кто-то откликнулся из глубины, скрипнув такой же рыжей, широкой дверью:

— Кто там?

— Свои! — ответила старуха и отворила дверь, вталкивая туда торопливо Хариту.

— Кого привела, бабка? — спросил тот же голос.

— Внученка!

— На помойке нашла, что ли?

— На помойке! — огрызнулась старуха и захлопнула дверь.

Харита вошла в полутемную комнату с маленькими окнами и толстыми решотками в них. Сводчатый потолок был низок и грязен так же, как пол. Комната была забита ломаной мебелью, тряпками, разбитой посудой, обломками и остатками всяких вещей, должно быть, собранных со дворов и помоек.

Старуха бросила в угол мешок.

— Ну вот, сиди здесь и жди меня, я сейчас приду! И не смей носа никуда показывать! В столе тут сухарики есть и куски белые, вчера принесла только! Ешь! Вода вон в чугуне на табуретке! — она захлопнула за собой дверь и оттуда добавила: — я запру тебя на всякий случай!

Харита послушала, как за тяжелой дверью гремел железный засов, потом подошла к окну и стала смотреть во двор.

* * *

Два дня держала старуха девочку на запоре, кормила ее сухарями, размоченными в воде, и если та ела весело и много, она говорила сердито:

— Не ешь много! Живот заболит! — и отодвигала от нее воду и деревянную чашку с заплесневелыми кусками и объедками.

Харита посматривала в окна на решотки, на дверь — уйти от старухи было нельзя. Старуха же исчезала целыми днями, возвращалась с каждым разом все более суровой и злой:

— Что ж тебя искать будут или нет? — спрашивала она Хариту сердито, — нужна ты кому, что ли?

— Кто меня искать будет? Некому меня искать!

— Отец или мать? От кого ты сбежала?

— Я не сбегала, — говорила Харита, отворачиваясь, и старуха видела, что она лжет.

— И в газете ничего нет! — ворчала она.

— Про меня? — изумлялась Харита, — и не будет!

Горбунья качала головой и уходила снова. Харита подходила к окну. У решотки иногда, проходя мимо, останавливался седенький старичок, он смотрел на оборванного мальчишку, спрашивал:

— Где тебя старуха взяла?

— Я внученок ей! — отвечала Харита.

— Откудова это?

— Из деревни приехал!

— На что ты ей, старой ведьме, нужен?

— Не знаю!

— То-то не знаешь, а уж у ней на уме что-нибудь есть! Я тут в каретнике квартирую, крикни, если обижать будет!

— А зачем меня обижать ей? Она сама меня, дяденька, взяла.

— Вот это и плохо, что сама!

— А что она со мной сделает, дяденька?

Легкая тревога одела тенью страха серые глаза мальчугана. Старик посмотрел на него, подошел ближе к решотке:

— Ты гляди за ней! Будет она тебя посылать милостыньку просить — не ходи! Нищенки разные бывают: иные нарочно ребят калечат, руки, ноги выворачивают, чтобы больше жалели их да подавали! Гляди за ней!

Харита замерла:

— Я буду глядеть, дяденька!

— И в случае чего — кричи! А то за мной беги!

— Закричу, дяденька!

— Гляди!

Он помолчал, потом еще ближе придвинулся к окну:

— У ней, у ведьмы этой, вот этак же в прошлом году появился мальчишка какой-то, ух, страшный какой! Голова большая, весь в болячках, из глаз, из носа, из ушей — все гноит и гноит. Ну, никакого терпежу смотреть нету! А она выйдет с ним с утра — придет вечером, стоит с ним милостыньку просит. И подавали много от жалости, потому видеть без слез того мальчишку было нельзя! Не вытерпел я, встретил ее как-то и говорю: несем в больницу мальчика! Что ты его тиранишь, ведьма проклятая!

Старик передохнул:

— Она от меня, как чорт от ладана! Я за ней! Она дверь на запор, — я думаю: погоди! Пошел за милиционером, привел его; — забирайте, — говорю, — ребенка от нее, раз он больной и от него другим зараза!

— Отобрали? — спросила Харита, чувствуя, как сохнут у нее губы от страха, — взяли?

— Отобрали! И оказался он чужой ей! Только за тем и взяла его, чтобы нищенствовать! И болячки нарочно растравляла! Смотри, чтоб с тобой такого чего она не наделала!

— Ой, нет, дяденька, я не дамся!

— Ну, смотри!

Растроганная участием старика, Харита спрашивала, разглядывая его вымазанный глиной фартук и белые известковые руки:

— Вы, дяденька, глину ходили копать?

— Печник — я!

— Печки делаете?

— И печки, и стены, что придется.

— У нас в деревне, — вспоминала она, — печника никогда не докличешься. Один на всех и тот плохой. А вы хороший?

— В работе нехватки нету. Рвут на части, потому, главное, что знают все!

Он молча глядел на стриженую голову, торчавшую за решоткой, и говорил, уходя:

— Чего же вот? Приходи со мной работать! Выучишься, в деревню поедешь мастером! Хорошее дело!

— Хорошо, дяденька, если бабушка пустит! — кричала ему вслед Харита и снова сидела у окна, глядела на редких прохожих, слушала далекий уличный шум, стон трамваев, рев автомобилей и иногда стук лошадиных подкованных копыт где-то рядом в узеньком переулке.

Вечером второго дня старуха вернулась рано. Она прихлопнула за собой дверь крепче, чем всегда, и встала перед Харитой. Сморщенные щеки ее ввалились от усталости, губы посинели и сузились. Она задыхалась, должно быть, от быстрой ходьбы.

— Ну что, Маргарита? Хочешь домой?

Девочка оглянулась спокойно:

— Я не Маргарита, бабушка!

— И отца у тебя нет?

— Нет! Не знаю.

— Как не знаешь?

— Он пропал давно!

— А как же он тебя ищет? На вот, на — читай! Это я с забора сорвала объявление! По всему городу расклеено, на, читай, про кого это писано? Не про тебя?! И браслет, и только что приехала… Не ты?

Харита схватила из рук старухи белый смятый клочок бумаги, расправила его на коленях и стала читать. Там в узорчатой рамочке четко и крупно было напечатано:

УБИТЫЙ ГОРЕМ ОТЕЦ

УПЛАТИТ НЕМЕДЛЯ

1000 рублей

каждому, кто доставит ему сведения об исчез-

нувшей 24 июля с Павелецкого вокзала девочке

11—12 лет, одетой в серое пальто, имевшей бра-

слет на руке, похищенной, заблудившейся или

ушедшей

МАРГАРИТЫ ВИШНЕВСКОЙ,

которая назывет себя Харитой и ехала

со своей теткой.

Сообщить А. К. Вишневскому, Денежный

переулок, д. 24, кв. 12. Телеф 19-24.

Глаза Хариты были круглы от изумления, и руки дрожали, когда она вернула старухе листок.

— Ну, что? — крикнула старуха, вырывая у нее объявление и смеясь, — это не ты?

— Нет! — ответила она просто, — я не их дочь. Они сами не знают!

— Чего не знают?

— Кто я.

— Что ты плетешь мне, девчонка! Уж лучше молчи да скажи отцу, что нечего скупиться! Может и две тысячи дать и три…

Старуха засмеялась и стала собираться. Харита видела, как у нее дрожали руки, блестели глаза и сохли злые губы. Она оделась наряднее, чем всегда, достав откуда-то из груды тряпок рыжую накидку с медными пряжками и черную косынку. Огромный горб ее топорщил кверху накидку и выдавался более, чем обыкновенно.

Она дрожала и задыхалась, как-будто бы уже в ее руках были зажаты деньги. Харита отвернулась к окну. Горбунья показалась хитрой, жадной и злой. Неожиданная мысль пришла ей в голову. Она спросила тихо:

— Вы меня, бабушка, для того и запираете, чтобы отцу доставить? Для того и взяли к себе?

— А ты как думала?

— За деньги?

— Нет, из жалости тебя подобрала! Мне самой, милая, жрать нечего, а я тебя кормила. Все куски на тебя извела, ты все это отцу попомни…

Старуха оделась и вышла, тщательно заперев дверь. Харита посмотрела на окна, потрогала решотки, поторкалась в дверь, потом затихла и стала ждать.

ГЛАВА ПЯТАЯ,

В КОТОРОЙ ХАРИТА УЗНАЕТ, ЧТО ТАКОЕ БОГАТСТВО И ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ЖАДНОСТЬ

Поздно вечером, когда уже вовсе стемнело и в комнате стало скучно, темно и тихо, как в каменной норе, за дверью послышались шаги, шум и знакомый голос тети Вари:

— Боже мой! Несчастный ребенок!

— Отпирай скорее, бабушка! — услышала Харита чужой голос и вспомнила толстого смешного человека, махавшего шляпой и бежавшего за поездом по платформе, — отпирай, я зажгу спичку!

— Вы обещали тысячу рублей, не забудьте!

— Если ты будешь приставать ко мне, так я поверю, что ты нарочно украла ребенка, чтобы вымогать у меня деньги!

— Девчонка сама скажет! — взвизгнула старуха, и дверь открылась, — входите! Порога тут нет!

Она проворно зажгла тусклую лампу. При свете ее. Харита увидела тетю Варю, собачку на руках у нее и сзади толстенького человека.

Тетя Варя бросилась к Харите. Собачонка тявкнула ей в лицо.

— Маргарита! — крикнула тетя Варя, — скажи нам прежде всего, ты заплуталась? Тебя похитили?

— Сама ушла! — ответила Харита, отворачиваясь.

— От отца? О, боже!

— От какого отца?

— Вот твой отец, Маргарита!

Толстенький человек пригляделся к Харите, снял шляпу и вытер вспотевшую лысину.

— Это не мой отец, — твердо сказала Харита, — и меня Харитой звать! Все вы выдумали сами!

Толстенький человек подвинулся робко к Харите. Тетя Варя, прижавшись к собачке лицом, всхлипнула и простонала:

— Боже мой! Поговорите с ней! Альберт Карлович, ах, убедите же ее!

Альберт Карлович растерялся:

— Действительно, деточка, если ты та самая девочка… Но как ты выросла…

Он подошел к ней ближе. Она тихонько оттолкнула его огромный живот:

— Никогда я вас не видала! Я помню тятьку, чай, ездили с ним вместе!

Альберт Карлович отошел к тете Варе:

— Это та самая девочка, которую вы нашли?

— Конечно!

— Это не моя дочь! — решительно вытирая лысину, сказал он, — вы ошиблись.

— О, Альберт Карлович!

— Да вы мою дочь видели когда-нибудь?

— Я?

— Да, вы, вы? Вы видели ее?

Тетя Варя растерялась.

— Альберт, вы забыли, что я была ее восприемницею, я приняла ее из купели, я надела ей на шею тот крестик…

Альберт Карлович подошел к ней вплотную. Он как-будто сжимал кулаки:

— А после, после вы ее видели?

— Альберт, вы сами говорили, что карточка изумительно передает ее черты…

Толстый человек, подступавший к тете Варе, напоминал Харите деревенского рассерженного петуха. Она, не удержавшись от смеха, закрыла туго рот.

Горбунья оглянулась на нее с угрозой. Она слушала странный спор между пришедшими и, ничего не понимая, стояла возле, готовая каждую минуту вцепиться в разговор. Альберт Карлович оттолкнул ее от себя с гневом:

— Отойдите вы подальше! Вы воняете вашим барахлом за версту!

— А! — вскрикнула она, — а! А деньги?

— Отойди! — крикнул он и обернулся к тете Варе, — я вам говорю, что это не моя дочь, что это вовсе не Маргарита!

Горбунья подступила к нему:

— Я же вам сказала, что нашла ее раздетой и дала ей мою одежу. Что, вы принимаете ее за мальчишку?

— Отстаньте, вы!

— Я не отстану за мои деньги!

Тетя Варя смотрела на него умоляюще. Она вытянула молитвенно руки:

— О, боже! Но вы прислушайтесь к ее голосу — это же голос моей сестры! Рита, скажи что-нибудь!

— Я слышу и вижу! — отмахнулся Альберт Карлович, — не морочьте мне голову! Это не моя дочь, я вам говорю, и довольно!

— Но карточка!

— Ах, что карточка! Вы всегда напутаете, нашумите, всех взбудоражите чорт знает почему!

— Вас смущает этот ее ужасный вид, этот костюм, эта обстановка! Это она, клянусь вам!

— Ай, перестаньте морочить мне голову! Что я, слепой, что ли? И неужели вы думаете, что Маргарита не узнала бы меня? Он посмотрел на Хариту, покачал головой и повернулся к двери.

— Пойдемте отсюда! Здесь задохнуться можно!

— Но, Альберт Карлович! Этот ребенок…

— Что мне за дело до всех паршивых ребят, — вдруг взвизгнул он, — которых вы будете собирать по приютам! Пойдемте отсюда!

Тетя Варя окаменела. Старуха, понявши, в чем дело, бросилась к дверям, загораживая их собою:

— Платите деньги, господин, которые вы обещали!

— Это не моя дочь, вы же видите!

— Это та девчонка, которую вы искали! Вы за эту девчонку обещали деньги!

— Я за дочь обещал, а не за постороннюю девчонку!

Альберт Карлович сделал шаг вперед. Старуха исступленно бросилась к нему:

— Хорошо, хорошо! — бормотала она, — пусть вас обманули, но я не виновата! Я кормила ее, я приютила ее, я нашла ее и доставила сведения… Так заплатите мне! Ну, заплатите пятьсот рублей!

— Уберись с дороги, старая ведьма!

Альберт Карлович поднял руку. Тогда старуха повисла на ней, задыхаясь от злости:

— Вы обещали заплатить деньги! Вы должны мне отдать их!

Тетя Варя очнулась. Харита смотрела на все это издали и молчала. Тетя Варя крикнула ей:

— Неблагодарная девчонка! — и бросилась к старухе. Тогда та, точно взбесившись, вцепилась острыми ногтями в руку Альберта Карловича.

— Пусти! — крикнул он.

Оплывшее лицо его побагровело, он задыхался от натуги. Огромный живот его, стянутый, как обручем, золотой цепочкой, продетой из кармана в карман, колыхался. Не вырвав руки, он шарахнулся к двери вместе со старухой и тогда только отшвырнул ее прочь. Старуха упала на пол, Альберт Карлович и тетя Варя бросились вон.

Горбунья ползла по полу за ними, хватала платье тети Вари и кричала безумно:

— Отдайте мои деньги! Отдайте мне деньги! Ах, мои деньги! Вы украли их!

Дверь захлопнули. Она осталась лежать у порога. Когда Харита подошла к ней, она рвала на себе платье, качала головой, как безумная, и, не замечая ее, кричала:

— Деньги, мои деньги!

Харита протащила ее, волоча по полу, до груды тряпья, на котором она спала. Старуха узнала, вцепилась в нее:

— Не уходи, девчонка! Мы будем жаловаться, мы заставим его отдать наши деньги!!!

Она вскочила и, выпустив руку Хариты, повалилась навзничь. Глаза ее стали круглы и страшны, рот перекосился, язык шевелился во рту беззвучно.

Харита отшатнулась. Из синих губ горбуньи медленно выкатывалась мыльная пена, по ней сквозили алые жилки крови. Харита взвизгнула и бросилась вон из подвала.

Через минуту она подняла на ноги весь двор. Во дворе, за сгорбленной спиной дома, она нашла в каменном каретнике печника, он узнал внученка горбуньи, улыбнулся, спросил:

— Что такое?!

— Дяденька, дяденька, пойдемте скорее!

— Помирает, что ли?

— Умирает, дяденька!

— Ну, и ладно! — сухо сказал печник, — будет! Покоптила небо, и довольно!

Он пошел за Харитой, не торопясь. В подвале над хрипевшей старухой стояли чужие женщины. Они вздыхали, качая головами. Кто-то сказал:

— Отходит, должно быть!

— За священником сбегать, что ли?

— Не попа, а доктора надо! — грубо оборвал печник, отстраняя женщин, — что уставились? Не видали никогда! За доктором не посылали?

— Доктору деньги надо! — отозвалась одна, — кто платить будет?

Харита глядела на пену, выползавшую из перекошенных губ старухи, на страшные, закатившиеся под лоб глаза ее. Глаза стеклянели. Харита вспомнила свою застывавшую в нетопленой избе мать. У нее похолодело сердце и брызнули слезы из глаз. Когда женщина сказала о докторе, она потянула печника за руку:

— Дяденька, я дам денег доктору!

— Ну? — изумился печник, — ну? У тебя деньги есть?

— Есть, дяденька, есть, вот тут в чулке!

— Да, ведь, доктору много надо! — усмехнулся он.

— Возьмите все, дяденька!

Старик погладил стриженую голову, сказал:

— Врут бабы, к новому обиходу не привыкнут! — Он оглянулся на женщину, говорившую о докторе, крикнул сурово, — ступай Прасковья, к участковому! Бесплатный это доктор, государственный, не бойся, с тебя денег не спросит! Беги, тут рядом!

— Ты что за распорядитель? — огрызнулась та.

— А коли помрет? Ты соседка ей, с тебя будут спрашивать и за имущество и за все! Иди, говорю, да милиционера прихвата!

Прасковья поворчала и ушла. Харита присела на тряпки возле старухи, взяла полотенце и вытерла пену с ее губ, подбородка и сморщенной шейки. Старик спросил тихо:

— Любил старушку-то, паренек?

Харита покачала головой.

— Жалко? — спросил он.

Харита шмыгнула носом, вспоминая о матери. Печник снова погладил стриженую голову, сказал:

— Ах, ты, горемыка! Ко мне в ученье пойдешь, что ли, теперь?

— Пойду! — кивнула она, — пойду.

Женщины пошептались, поворчали и разошлись. Печник присел, дремля, на табуретку. Харита украдкой погладила холодевшую руку старухи. Ей показалось, что жесткие пальцы стали мягчеть от ее ласки. Тогда она крепко сжала их в своих ручонках и, наклонившись, стала дышать на них, согревая теплом своего дыхания.

Как-будто бы от этого тепла старуха притихла, вздрогнула, потянулась и стала, затихая, засыпать на своем страшном горбе.

— Отойди, мальчик!

Харита подняла голову. Возле нее, трогая ее за плечо, стоял милиционер. Сзади него, осторожно засучивая рукава, улыбался пожилой добродушный человек в золотых очках.

„Доктор!" — подумала Харита и, выпустив потеплевшие в ее руках пальцы старухи, отошла от постели.

Доктор подошел к горбунье, поднял ее веки большими пальцами своих рук, что-то сказал тихо.

— Что? — переспросил милиционер.

— Умерла! — ответил он спокойно и, разорвав ворот кофты, наклонился к груди старухи, слушая сердце.

— Умерла! — повторил он, вставая, и обернулся к приведшей его женщине, — разве она горбатая?

— Ну, да! Поверните-ка ее, посмотрите на спину!

Доктор пожал плечами и с любопытством поднял за плечо мертвую старуху. Несколько секунд он держал ее так, разглядывая странный ее горб.

— Тут что-то неладно! — оглянулся он на милиционера, — придется осмотреть.

Он торопливо опустил старуху на постель, потом расстегнул кофту и крикнул:

— Дайте нож! Что это такое?

Милиционер подошел ближе. Харита заглянула сбоку. Под кофтой, по голому телу, шли через грудь крест-на-крест тугие веревки. Доктор взял нож из рук недоумевающего печника и, перерезав веревки, приподнял старуху снова. Горб отвалился. Печник, всплеснув руками, засмеялся, женщины вскрикнули. Доктор покачал головой и посмотрел на Хариту:

— Зачем это носила твоя бабушка, мальчик?

— Не знаю! — сказала Харита, в ужасе глядя на старуху и этот страшивший ее горб, который теперь отпадал от спины и топорщил платье.

— Надо посмотреть, что там! — сказал милиционер, оглядываясь на визжавших женщин, — замолчите вы или нет?

Он вытряхнул горб из платья. Горб оказался трехгранным тугим свертком. Он был подозрительно тяжел, крепко упакован и тверд.

— Тут что-то есть! — сказал он, передавая доктору сверток, — чувствуете?

— Да! — доктор подержал сверток, сказал задумчиво, — для чего бы носить такую тяжесть?

— А нищенствовала она! — догадалась Прасковья, — горбатой-то, знамо дело, больше подавали!

— Можно было и деревяшку надеть! А тут как железом набито! — сказал милиционер.

Доктор разрезал бечевки, упаковывавшие сверток, потом развернул полуистлевшую парусиновую обертку. От проворного движения его сверток выкатился и рассыпался на полу со звоном у самых ног Хариты. Она посмотрела и ахнула — кольца, браслеты, перстни, ожерелья, сверкавшие огнецветными камнями, лежали на полу.

— Бриллиант! — сказал доктор, поднимая с полу сверкающее искрящимися звездами кольцо, — бриллианты чистейшей воды! Кто твоя бабушка? — обернулся он к Харите, — купчиха? Княгиня?

— Не знаю.

— Как фамилия ее, знаешь, что ли?

Харита понатужилась, вспомнила.

— Еникеева!

Доктор свистнул изумленно, посмотрел на старуху, на милиционера, собиравшего вещи, потом оглянулся на остолбеневших женщин, на безмолвно качавшего головой старика.

— Н-да, фамилия известная!

— А как жила? — буркнул милиционер, поднимаясь с полу и отряхивая с рук пыль, — ведь это даже и понять нельзя!

— А это что, глядите? — пнул ногой доктор в белый сверток под табуреткой.

— Деньги! — поднял сверток милиционер, — деньги! Да, ведь, тут чорт знает сколько!

— Считайте! — усмехнулся доктор и, оборачиваясь к Харите, прибавил: — хорошенькое наследство, внучек тебе!

— Я не внучек ей!

— Как?

— Не внучек. Взяла она меня так…

Харита замолчала вдруг. Доктор развел руками:

— Ну, ничего тут не понять! Сколько? — спросил он вздохнувшего и сложившего деньги милиционера.

— Две тысячи триста шестьдесят рублей!

— Да бриллиантов и золота, наверное, тысяч на двадцать — на тридцать!

— И милостыньку собирала! — завыла вдруг Прасковья, — у нас последние куски выпрашивала, покоя никому не давала! Ехидная! Да что же это такое, товарищи, да как же теперь быть?

— Тебе то что?

— Да вы хоть нам дайте что-нибудь, как мы за ней ходили, ее прибирали… Теперь хоронить будем!

— Видать, что прибирали! — покачал головой милиционер, оглядывая комнату, — а насчет похорон не беспокойтесь! Схоронят без вас!

Прасковья растерянно замолчала. Печник поднялся с места уйти. Милиционер остановил его:

— Обождите, товарищ, понятым будете. Надо протокол составлять!

Печник остался. Он посмотрел на старуху, плюнул в сторону, сказал глухо:

— Ну, и люди!

Харита издали смотрела на золото, на сверкавшие камни Никогда в жизни не видела она такого богатства и никогда в жизни не сверкали ее глаза такой ненавистью. Она боялась посмотреть на покойницу, молчала и ежилась, но если бы сейчас кто-нибудь заставил бы подойти к ней и взять ее руку, она, вероятно, боролась бы с ним до собственной смерти, так ненавистна и страшна была ей теперь горбунья.

Она смотрела, как за столом писал протокол милиционер, как подписывались под ним печник и доктор. И, глядя на них думала она о прекрасном городе, где нет старух с безобразными горбами набитыми золотом; где нет женщин с собачками на руках; где нет толстых, брюхатых человечков, похожих на бочку с золотым обручом.

Харита изнемогала от тоски, сжимала губы до боли, но молчала, закрыв глаза, и думала о своем:

«Найду его! Хоть умру, а найду!»

— Пойдем, мальчик! — услышала она над собой.

Харита открыла глаза. Печник трогал ее за плечо, говорил:

— Пойдем ко мне, милаша. Не ночевать тебе тут с покойником! Да ее сейчас увезут, и комнату запечатают.

— Зачем?

— Наследников ждать будут! — усмехнулся старик, — на деньги, как на падаль, всякая гадина налетит! Идем!

Харита всунула свою ручонку в его широкую и теплую и спокойно пошла за ним.

Старик вел за собою мальчишку, качая головой. Они прошли молча за каменную спину дома, печник отворил дверь своего каретника, плюнул в сторону:

— Тьфу, чтоб им пропасть!

И ввел Хариту в темный сарай, пахнувший жильем.

* * *

Старуху увезли скоро, но милиция провозилась в комнате до рассвета. На рассвете милиционер запер дверь, завязал петли веревочками и наложил огромные сургучные печати.

Поплевав на обожженные сургучем пальцы, он взял папку с описью имущества подмышку и, позевывая, вышел.

На улице какой-то парень проворно отбежал от ворот, заметив милиционера. Милиционер подозрительным взглядом проводил его спину, пошел в противоположную сторону и спрятался за углом.

Парень вернулся. Он долго разглядывал номер дома, потом исчез в калитке. Милиционер сказал тихонько:

— Уж пронюхали, черти!

И, крадучись, пошел следом за тем. Заглянув во двор, милиционер увидел, как парень прошел по деревянной настилке до пузатых колонн, обошел их и юркнул вниз.

— Так и есть!

Милиционер спустился за ним. В темном коридоре тот настойчиво дергал дверь, срывая печати. Милиционер вынул револьвер, подошел к нему и сказал спокойно:

— Ну, пойдем! Мне все-равно надо в отделение, заведу и тебя!

Парень окаменел.

— За что же, дяденька?

— За покушение на взлом квартиры и снятие печатей! — торжественно ответил милиционер, — это, брат, не простая кража! Тут годиком — двумя пахнет, понял?

— Не понял, дяденька, ни капельки!

Милиционер осмотрел печати, потрогал дверь:

— Надломлены! — с торжеством заметил он, — надломлены!

Парень, не понимая, посмотрел на печати, потом на милиционера:

— Я ничего не ломал, дяденька! Я только постучаться хотел! Тут старушка горбатая, у ней девочка, мне сказали…

— Кто сказал?

— А этот толстенький, который приходил сюда!

— Тебя подослали? А ты маленький, сам не знаешь, что за это полагается?

— За что, дяденька?

— За взлом печатей!

— Я же, дяденька, не знал, что тут печати. Мне старушку надо!

— Ста-а-рушку? — недоверчиво протянул милиционер и вдруг прогремел в ухо парню, — ты кто такой?

— Я приезжий, дяденька, я не здешний!

— Гастролер?

Паренек растерялся.

— Нет, дяденька!

— Да какой я тебе дяденька! — сказал милиционер, сердясь, — ты что дураком прикидываешься!

— Я не прикидываюсь!

— Пойдем, пойдем! Нечего народ булгачить — не уйдешь! Тут вашего брата не любят!

Где-то за рыжими широкими дверьми как-будто просыпались люди, слышались испуганные голоса. Милиционер тронул плечо парня — тот отскочил в глубину коридора:

— Дяденька, не троньте меня. Я невиноватый! Я лучше уйду совсем!

— Со мной пойдешь — добром?

— Не пойду, дяденька!

— Хочешь народ взбулгачить, самосуда добиться?

Парень вышел из темноты, подошел к дверям, сказал растерянно:

— Дяденька, да тут старушка горбатая живет!

— Жила, милый, жила, да вся вышла!

— А у нее сестренка осталась! Я ee ищу уж сколько времени! Я всю ночь искал, как узнал, что она у старухи этой живет!

— Что ты плетешь? Не было тут никакой девчонки. На рассвете по делам не ходят, да ты кто такой?

— Брат ей! Девочке-то старухиной!

Милиционер вывел из коридора парня, оглядел его костюм.

— Ну, видать, что за птица, пойдем!

— Не пойду я! Никуда не пойду.

— Что? — закричал милиционер.

Он схватил парня за плечо и толкнул вперед. Тот ткнулся в стену, спотыкаясь, ударился спиною в стекло окна и выдавил его. За окном загудели испуганные голоса.

— Кто там?

— Что такое?

В коридоре захлопали двери. Милиционер спросил:

— Документы у тебя есть?

— Нет!

— Ну, пойдем! Что тут канителиться! Слышишь?!

Взлохмаченные головы высунулись в окна. Прасковья с торжеством завизжала:

— Поймали, поймали!

— Где поймали?

— Кого поймали?

Парень, недоумевая, оглянулся на голоса:

— Да не жулик же я, товарищи!

— Бить его!

— Самосудом расправиться! — визжала Прасковья. Милиционер решительно положил руку на плечо парню. Он съежился, втянул голову в плечи и пошел покорно вперед, не оглядываясь на визжавших во дворе баб.

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

ЗАКЛЮЧАЮЩАЯ ПЕРВУЮ ЧАСТЬ ПОВЕСТИ, ЧТОБЫ ПЕРЕЙТИ КО ВТОРОЙ

Ночью Харита не спала. Печник жил одиноко, в полутемном каретном сарае, теперь им наскоро превращенном в квартиру. На зиму он уезжал домой, в подмосковную деревню, летом же жил кое-как, наспех, как в вагоне, в этом сарае. За лето заработки его были таковы, что их хватало потом на зимнее житье в деревне; в городе же зимой печники сидели без работы.

Харита разговаривала с ним долго, когда же старик задремал, она стала думать о своем. Тогда сон пропал. Как-будто бы она только что встала ранним зимним утром, когда еще темно, и лежала, дожидаясь рассвета.

— Не спишь? — спросил печник, прислушиваясь.

— Не сплю!

— Не спится и мне! — сказал он, вставая с кровати и свешивая босые ноги на пол, — этакая история, — подумать только! Такие деньги у старухи были, а она кусками побиралась! Не иначе, что безумная она!

— С жиру бесятся! — холодно ответила Харита.

— Пожалуй, и верно!

Он помолчал, потом спросил ласково:

— Как же ты-то к ней попал, Харитошка?

Харита встала с сундучка, на котором лежала, и подошла к старику. Ей казалось, что говорить о таинственном городе можно только шепотом, старику же о нем рассказать нужно было за его доброту и ласку.

— Дяденька, а вы слыхали о таком городе, который строится для несчастных людей? Там все машинами делается: машинами пашут, машинами сеют и машинами хлеб пекут!

— Не слыхал! — ответил печник.

— А я туда путь ищу. Меня тут парень избил, раздел, бросил, а старуха эта подобрала!

Старик вздохнул:

— Гляди, пожалуйста, и у ведьмы сердце было!

Харита не ответила ничего. Она подумала, что нужно было бы сказать, что она девочка, но промолчала: лучше было пока мальчишкой держаться, мальчишкой было смелее и проще жить.

— А зачем бы такой город строить? — вдруг заговорил печник, — когда, почитай, он уж и так есть?

— Где! — вскрикнула Харита, — дяденька, где он есть?

— Да у нас от деревни верст шесть — совхоз есть. Там все машинами делают! А тут в городе машинами хлебы пекут давно уж!

Харита растерялась.

— Там, дяденька, все, все машинами!

— Да и у нас, почитай, все машинами! Теперь дома строят как?! Вот недавно у одного человека хорошего камин я перекладал. Так там в стенах живого места нету! Значит для парового отопления— труба! Водопроводная — труба! Канализационная — труба! И проводы: электрический, телефоновый, для радии этой тоже! Ткнул кнопку — свет горит! Ткнул другую — разговаривай с кем хочешь, хоть за десять верст! Ткнул третью — тебе уроки читают, все театральное представление с полной музыкой сообщают!

Харита широко раскрыла глаза. Тайна окружала неведомый город, и проникнуть в нее она не могла. Она схватила руку старика, замирая от волнения:

— Где же его строят, город такой? Где?

Старик усмехнулся.

— Да, почитай, по всей стране строят. Теперь эти радии, телефоны, электричество, аэропланы, трахторы шибко в ход пошли! Я так думаю, что мне-то уж не дожить, а ты, скажем, всем этим пользоваться будешь так запросто, как сейчас на трамвай сесть!

Харита покачала головой:

— Тот город для бедных, для несчастных строят, дяденька!

— Да нонешняя-то власть и всю страну для бедного люда приспособила! Чего тут! Весь мир для трудового народа приспособить хотят!

Харита растерянно замолчала, потом шепотом начала рассказывать. Старик слушал сказку о городе, усмехаясь, качал головою, потом сказал:

— Может, и так — не знаю, не слыхал.

— Так, так, дяденька! — обрадовалась Харита, — надо только дорогу туда найти!

— Дорогу найдешь, а коли ты мастерства не знаешь, так все равно туда тебя не возьмут! Ты вот сначала мастерству обучись, а там и ступай! — засмеялся старик, — ступай, куда хочешь! Придешь ты куда ни на есть, даром кормить не станут — покажи, что ты делать можешь!

Харита задумалась.

— А по-моему, — продолжал старик, — слышут деревенские звон, да не знают, где он! Потому и вышло такое сочинение, про город КАРЛ-МАРКС! А город тот, милый, девятый год строят, да еще столько же его строить надо, и не для калек да нищих, а для всего трудового народу, и не в одном месте, а по всей земле. Так оно на самом деле и есть!

— Дяденька, да как же мне туда попасть?

— А ты трудись, делай свое маленькое дело да жди терпеливо, — не успеешь оглянуться — и тот город готов будет!

— А что же мне делать?

— Да уж коль попал ты ко мне в руки, моему каменщицкому ремеслу обучайся! Дома-то всегда строить будут кирпичиками, за кирпичиком не пропадешь, кирпичику тысячу лет жить, тысячу лет каменщика кормить!

Старик широко зевнул, оглянулся на высокое окошечко.

— Светает, вон! Спать ложись. Утро вечера мудренее, там видно будет, как жить. Ложись да спи спокойненько!

Она ушла на свое место. Старик улегся, прикрылся одеялом и уснул. Харита долго не могла закрыть глаз.

Она смотрела в окно на вползавший рассвет, сначала бледный и тусклый, потом налившийся розовым заревом. Вместе со светом приходили веселые думы. Ночь уносила с собой призрак старухи, страшного горба, подвала и жадности.

Харита улыбнулась насмешливым словам печника, — они, как наступавший рассвет, проясняли туманную даль, где сверкал огнями электрический город.

„Где мой Алешечка теперь?" — тоскливо вспомнилось ей.

Визг, звон разбитого стекла, потом крики разбудили старика.

— Выдь-ка, узнай, что такое? — сказал он, поднявшись с постели.

Она дошла до двери, приоткрыла ее, спросила:

— Что там такое?

И, вернувшись, сказала глухо:

— Жулика поймали!

— Ну, это уже у нас постоянно!

Старик повернулся на другой бок. Харита отошла к двери, посмотрела вслед милиционеру и жулику, скрывшимся в калитке, и, вздохнув, заперла дверь на огромный крючок.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ПУТЬ ОТКРЫТ

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

В КОТОРОЙ ХАРИТА УЗНАЕТ, ЧТО ТАКОЕ „ГОЛУБАЯ КРОВЬ"

Осенью Иван Павлович, печник, сложил в каретнике печку, попробовал ее, сказал:

— Вот тебе, парень, зимняя квартира. Теперь я в деревню на отдых пойду, а ты живи здесь. Инструмент я тебе оставлю, работенка кое-какая перепадать тебе будет — проживешь! Много ли тебе надо?

— Проживу! — согласилась Харита.

Накануне отъезда Иван Павлович прибавил, качая головой:

— Привык я к тебе и расставаться жаль! Да не дело молодому человеку с мужиками в деревне зиму на печи греться. Тебе учиться надо! Понюхай тут — в какую-нибудь училищу попадешь, рабочему человеку нынче дорога широкая.

— Буду учиться! — вздохнула Харита,— а весной, дяденька, я тот город пойду искать!

— Пойди! — усмехнулся старик, — пойди!

— А не найду, так в деревню на родину вернусь! Соскучилась я!

— А не одна ли дорога и туда и сюда? — прищурившись, спросил старик, — смекни-ка?

— Не смекну! — добродушно ответила Харита, — не знаю!

— Ну, гляди, подучишься, подумаешь и разжуешь!

— Постараюсь! — согласилась Харита.

В тот же день, поздно вечером, когда уже укладывался старик в постель, чтобы утром чуть свет подняться в дорогу, в запертую дверь постучали. Харита открыла. Вошли двое, стряхивая с себя дождевую пыль. Резиновые полы их широчайших пальто шумели, как осиновый лес осенью. На глаза их были надвинуты капюшоны, и лиц их разглядеть Харита не могла. Голоса же почудились ей знакомыми, но вспомнить их Харита не сумела, как ни старалась.

— Печник тут живет? — спросил один.

— Я печник! — ответил Иван Павлович спокойно.

— Работенка есть! Взяться можешь?

Старик покачал головой:

— Завтра уезжаю.

— Да не завтра, а сейчас нужно!

— Что за спех? — усмехнулся он, — печи топить вздумали?

— Работа пустая, да срочно надо. Заплатим хорошо, торговаться не будем!

— Инструмент уже связал, подниматься неохота ни за какие деньги самому! — сказал печник, раздумывая, — а коль нехитрая работенка, так вот мальчик сделает!

— Что делать-то? — спросила Харита.

— Стену заложить кирпичом, замазать.

— Только то? — сказал печник, — ступай, Харитон, сработай что надо! Раз уж спех им такой!

Харита забрала в мешок инструменты:

— Материал весь есть? — спросила она.

— Все приготовлено. Должен был с утра каменщик притти, материал привез, хотел притти, да деньги вперед взял, верно, запил — не пришел!

Харита оделась, взяла мешок в руки.

— Ты, как долго провозишься, — сказал старик, — так я ждать не буду, уеду с утра. Ключ оставлю на гвоздике, где всегда. Прощай!

— Прощай! — сказала Харита, — чай, вернусь?

Она пошла за спинами шумливых пальто, притворила дверь, на дворе ее охватил ветер, холод и дождь. Она завернулась в пальтишко, вскинула на плечи мешок и пошла по деревянной настилке вперед. Шедшие сзади ее шептались вполголоса, Харита не слышала их, но голоса попрежнему казались ей знакомыми, как будто бы она уже слышала их где-то; она поморщила лоб, стараясь вспомнить и, не вспомнив, махнула рукой.

— Куда? — спросила она за калиткой.

— А вот сюда! — услышала она над собой голос и в ту же минуту почувствовала, как ее с головою накрыли плотным мешком, так что она не могла уже ни крикнуть, ни двинуть руками, ни убежать.

— Поедем на автомобиле! — раздался голос снаружи так глухо, что она едва разбирала слова, — и молчи, пожалуйста! Ничего с тобой не сделается, а нам надо, чтобы ты дороги не знал!

Харита почувствовала, как ее подняли и посадили на шипевший и дрожавший автомобиль. Она утонула в мягком сидении и не успела еще сообразить, что ей делать, как закачалась на сорвавшейся с места машине.

Руки ее держали по обеим сторонам, вырваться не было сил и нужды. Харита покорно молчала.

«На что им я? — думала она, — что они со мной сделают? Должно быть, так надо!»

Машина мчалась с ужасающей быстротою, ревя и вздрагивая стальным нутром. От быстроты у Хариты дух захватывало, и ей хотелось одного: провернуть в мешке дырочку и хоть одним глазом посмотреть, как шарахаются с дороги прохожие, мчатся дома, тротуары, фонари, оставаясь позади ревущего автомобиля.

Ехали недолго. Харита, затаив дыхание, прислушивалась, чтобы угадать, что делалось подле нее. Но спутники ее молчали. Слышался одинаковый стон звенящих трамваев, то прекращавшийся, то появлявшийся вновь.

Где-то далеко пробили башенные часы четверть первого. Далекий звон их едва дозвенел до ушей Хариты.

В тот же момент автомобиль остановился.

— Приехали! Выходи, мальчик!

Сильные руки помогли Харите выбраться из автомобиля. Мешка с нее не сняли. Она чувствовала, как ее провели двором с каменным асфальтом, потом заставили подняться по лестнице. Харита сосчитала сто двенадцать ступеней и три площадки. На четвертой площадке ее остановили, должно быть, перед дверью.

— Ключ у тебя?

— Отпираю! — услышала она голоса.

Дверь отворилась без шума и скрипа. Харита вошла, ее втолкнули в какую-то комнату и сняли мешок.

— Ну, вот тебе и работа! Будешь слушаться и молчать, получишь деньги! Вздумаешь ломаться, — получишь вот!

Блестящее дуло револьвера блеснуло перед глазами Хариты вместе с ослепительным светом, лившимся с потолка. Харита вздохнула и подняла глаза от револьвера к лицу того, кто грозил ей.

Теперь на парнях, привезших ее, не было капюшонов. Харита взглянула и ахнула.

— Что, испугался? — засмеялись они, — ну, так лучше!

Харита опустила глаза.

«Не они, не они! — думала она так быстро, как билось в груди ее сердце, — похожие на них! Как это они попадут сюда?»

Она вспомнила, что знакомыми показались ей их голоса с первого же слова и почувствовала, как руки и ноги у нее ослабли, помягчели, стали непослушными, как у войлочной куклы.

«Ох, не узнали бы! — молнией пронеслось в ее голове и застряло остро, как нож, — только бы не признали!»

Огромный картуз, надвинутый на лоб и мальчишеский костюм хорошо укрывали ее. Да и кому же в голову могло бы притти поверить в такую встречу?

Парни ушли в другую комнату, заперев дверь.

Харита осмотрелась. Огромная комната с зеркальными окнами носила следы беспорядка. Мебель была сдвинута в угол. Обои сорваны. В углу были сложены столбиком свежие кирпичи, возле них был приготовлен ящик с известкой. В стене, похожая на заложенную с противоположной стороны дверь, зияла ниша. В углах ее были следы паутины, должно быть, ее недавно раскрыли.

Харита посмотрела на кирпичи, помешала известь, достала из мешка инструменты.

Дверь отворилась, вошедшие ввели под руки женщину. Харита взглянула на нее. и вздрогнула, — не было никакого сомнения в том, что тут затевалось что-то недоброе. Лицо женщины было бледнее извести, застывшей на руках Хариты; руки были заложены сзади, и по тому мучительному напряжению, с которым женщина хотела их освободить, Харита поняла, что они связаны. Женщина молчала: раскрытый рот ее был забит платком. Прекрасное лицо ее было утомлено долгою мукою, и только глаза ее, влажные от гнева, глубокие от ненависти, смотрели с отвращением на введших ее людей.

Харита взглянула на них. Лицо одного, рядом с лицом женщины, поражало неуловимым сходством. Харита подумала:

«Родные! — и тут же, поражаясь сходством их глаз, решила твердо: — он ей брат!»

Тогда все происходившее перестало походить на действительность. Харита подумала — «сон!» и вытаращила глаза, стараясь проснуться. В этот миг женщина посмотрела на нее с удивлением. Переведя глаза на раскрытую нишу в стене, она как-будто бы поняла все, что происходит, и отшатнулась от брата. Он поддержал ее за руку и вывел на середину комнаты. Женщина опустилась на стул в полном изнеможении. Парни переглянулись.

Харита встала с ящика извести:

— Что же тут работать? — спросила она громко, стараясь проснуться от звука своего голоса, — какая тут работа?

Сон не прекращался. Харита почувствовала, как под картузом ее начинают чувствоваться живыми собственные волосы.

— А вот сейчас увидишь! Пока помолчи!

Голос говорившего слышался так ясно и отчётливо, что уже в действительности происходившего нельзя было сомневаться,

Харита умолкла. Парень встал перед женщиной:

— Всероссийский Союз родового дворянства «Голубая кровь», — начал он торжественно, ясно и отчетливо, читая по шелестящему в мертвой тишине листку, — ставящий своей целью охрану русского дворянского рода впредь до того времени, когда оно снова будет поставлено во главе русского народа и русской государственности, постановляет столбовую дворянку —Софью Алексеевну…

— Брось эту комедию! — перебил стоявший рядом, — к чему читать? Положи ей в руки, и больше ничего! Время идет!

— Так нужно! — ответил читавший и стал продолжать:

— …нарушившую все заветы отцов и дедов, забывшую честь и совесть, принявшую все убеждения коммунистов-большевиков, помогавшую им в работе, а, следовательно, и в уничтожении лучших представителей дворянства…

Харита не слышала несколько мгновений его слов. Она не разобрала фамилии и чувствовала в то же время, что в одном этом слове была разгадка всей тайны. Только конец расслышала она отчетливо:

— …предать смерти!

Харита вздрогнула. Читавший сложил листок и, крутя его в длинных пальцах, сказал женщине с усмешкой:

— Сестра! Я не знаю, что побудило тебя вызвать нас сюда, чтобы получить наследство? Раскаялась ли ты? Или тебя растрогали мои письма? Но ты помогла мне получить, что можно было из денег и бриллиантов этой скряги, которая не продалась, как ты, нашим врагам, а предпочла нищенствовать, хранить в горбу наши фамильные ценности! Спасибо тебе за хлопоты! Но выше личных чувств, выше всего на свете — честный род наш и честь нашего имени! Я не мог отказаться от приказа «Голубой крови», — ты умрешь. Ты должна исчезнуть навсегда в пример другим!

Женщина устало закрыла глаза. Когда они снова открылись, — Харита увидела в них глубокое отвращение и ненависть. Ей стало жутко. От этого взгляда, от пошевелившихся бессильно губ, парни отвернулись.

— Пойдем! — крикнул один.

Они подняли ее. Она, видимо, быстро слабела. Ноги ее почти не двигались. Парни отвели ее к каменной нише в стене. Тогда и ей, Харите, стало все ясно. Задавленный крик вырвался у женщины, она покачнулась и упала на руки брата. Он втащил ее в нишу и поставил в угол, как вещь.

Харита взвизгнула и метнулась к двери. Крепкая рука опустилась на ее плечо, дуло револьвера сверкнуло перед ее глазами.

— Куда? Заперто, друг! Делай свое дело и не мешайся в чужие дела.

— Я не стану! — твердо сказала Харита.

— Что?!

Харита почувствовала на своем лбу холодную сталь. Как-будто от этого прикосновения холодная, острая мысль мелькнула в ее мозгу. Она все прояснила и сделала ее послушной.

— Ну, что же, мальчик? Начнешь ты работу или нет?!

Харита, молча, взяла кирпич и лопаточку.

— Поскорее пошевеливайся, если хочешь получить червонец за работу и пять на чай!

Харита не слушала, не глядела на наблюдавших за работой парней. Она клала кирпич за кирпичем с лихорадочной торопливостью. Эта торопливость позволяла ей оставлять в кладке незаметные отверстия. Она забирала полные лопатки извести, плескала ее с шумом и силою на кирпич и незаметно выскребывала пальцем лощинки.

«Только бы не задохнулась! Только бы не задохнулась — думала она, а мы их найдем! Мы их найдем!»

Она не знала, что будет дальше, кто и как найдет и взломает стену, освободит женщину, но верила, что все это будет. Парни равнодушно смотрели на ее работу, наблюдая за женщиной. Она была неподвижна. Ноги ее упирались в угол ниши, все тело сползло вниз, голова безжизненно свесилась набок. Харита глядела на нее исподтишка, она слышала иногда ее дыхание и думала радостно:

«Жива! Жива!»

Когда стена выросла выше ее роста, Харита подставила стул. Один из парней стал подавать ей кирпичи. Тогда женщина открыла глаза. На мгновение взор ее был безумен, но едва лишь он просветлел мыслью и ужасом, как снова веки прикрылись, и голова еще ниже опустилась на грудь.

— Обморок! — сказал парень, — так и лучше! Ну, торопись, мальчишка! Надо кончать.

Скоро стена была готова. Харита, окончив работу, собрала инструменты и вскинула мешок на плечи, торопясь.

— Молодец парнишка! Получи, что следует! И на чай!

Харита схватила деньги с преувеличенной жадностью. Парни поверили ей, усмехнулись злорадно.

— Эх, ты, пролетарий! За деньги душу продашь!

Одно мгновение Харита едва сдержалась, чтобы не швырнуть деньги, не вцепиться ногтями, зубами в хихикнувшего парня. Но она только крепче засунула их в карман и сказала, подражая взрослым:

— Покорнейше благодарим, барин!

Она повернулась к двери.

— Подожди, куда торопишься!

— А что ж?

— Мы тебя проводим!

Мешок снова очутился на голове Хариты. Она покорно наклонила голову и смирно пошла за провожавшими ее людьми.

Во дворе на асфальте она только потверже старалась ступать сапогами. Усаживаясь же в автомобиль, она, затаив дыхание, старалась услышать все, что делалось вокруг нее.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

В КОТОРОЙ ХАРИТА ОБНАРУЖИВАЕТ ЗАМЕЧАТЕЛЬНУЮ НАБЛЮДАТЕЛЬНОСТЬ

Был третий час ночи. Розовый рассвет уже зажигал золотые кресты московских церковок, задушенных многоэтажными громадами железобетонных зданий. Извозчики плелись шагом по каменными улицам. В ночной тишине далеко слышались шаги одиноких прохожих.

Дремавший на перекрестке двух улиц дежурный милиционер с удивлением рассматривал мальчишку в белом фартуке, забрызганном свежею известью и запыленном красною пылью кирпича. Мальчишка дрожал от рассветного холодка и страха. Он дергал его за рукав шинели и говорил, стуча зубами:

— Товарищ милиционер, пойдемте! Пойдемте скорехонько!

— Куда, мальчик? Что случилось!

— Я сейчас женщину замуровал в стенку, пойдемте, она задохнется!

— Куда? Где?

Харита растерялась. Автомобиль оставил ее возле дома и исчез, прежде чем она успела выпутаться из мешка.

— Я не знаю, дяденька! Пойдемте искать!

Милиционер нахмурился:

— Ты, мальчик, или пьян, как стелька, или из сумасшедшего дома сбежал. Если ты сейчас не пойдешь, куда нужно, я тебя отправлю в отделение!

— Отправьте в отделение! Где отделение, только скорей! Я там все расскажу, и мы найдем! И деньги отдам, не надо мне их!

Деньги жгли руки, как мысль, что нужно что-то делать, и главное — куда-то торопиться и страшно спешить.

— Какие деньги?

— Они мне деньги дали, чтобы я стенку заложил!

— И ты заложил?

— Они же убили бы меня все равно, а я мазал — дырочки оставлял, чтоб она не задохнулась! Она не задохнется, она живая была!

— Да где было? Дорогу найдешь?

— Не знаю. Меня в мешке везли!

Милиционер покачал головой, — похоже было на правду. Он вздохнул: или мальчишка врал, или сошел с ума, — все-таки свежие следы извести и пыли на нем были подозрительны.

— Хорошо! — решил он, наконец, — пойдем в уголовный розыск!

— Все равно, только бы скорей найти ее! Милиционер покачал головою — „велика Москва, человека найти не легче иголки в лесу", — но пошел с мальчишкой, постепенно заражаясь необычайным волнением его.

— Скорей, скорей, дяденька! Ждать некогда!

— Ладно! Возьмем извозчика!

Извозчик довез их быстро, застоявшаяся лошадка шла охотно. Харита, зажавшись в угол, молчала, ежась и вздрагивая, — теперь уже самой ей было страшно. Она дивилась себе, — как это она все сделала и не умерла от страху. Она не заметила пути, не заметила длинных коридоров, которыми ее вели к дежурному агенту, — она думала, как бы найти этот дом.

Дежурный агент, дремавший на клеенчатой кушетке, принял Хариту от милиционера, спросил, в чем дело. Милиционер рассказал коротко и ушел, агент стал рассматривать маленького каменщика с таким же удивлением и недоверием.

— Дыхни, мальчик, на меня!

Харита подошла, подышала на лицо его. Он посмотрел на серые глаза, еще широко раскрытые от страха и волнения, на запекшиеся губы, пожал плечами:

— Рассказывай все, как было!

Харита рассказала. Она говорила так быстро, что дивилась себе. Ей вспомнилась далеким сном девушка в приемнике, которая вот с такой же быстротою сыпала с пунцовых губ быстрые слова.

— Ты, мальчик, не во сне видел все это? — спросил, выслушав ее, агент, — бывает, ведь!

— А это сон, что ли? — вынула деньги Харита, — на-те вам их. Мне от них добра не будет!

Агент пересмотрел червонцы.

— Так! Это уже пахнет не сном. Сиди тут, я вызову сейчас агентов и инспектора. Тут одному не сладить.

Он ушел. Где-то за дверьми он долго говорил по телефону, — Харита слушала его, как очарованная. Потом с тоскою она смотрела в окно на светлевшее, как казалось ей, с страшной быстротою небо и угасавшие на нем бледные звезды.

— Ой, скорее уж! Ой, скорее уж!

Инспектор явился с изумительной быстротою. Еще лицо его было хмуро от сна, щека хранила следы прижатой подушки, но глаза его из под густых бровей сверкали веселыми огнями:

— Голубая кровь? Голубая кровь, говорили они? — накинулся он на маленького каменщика.

Харита кивнула головой. Инспектор ударил ладонью по столу:

— Первый раз слышу, первый раз! Ну, говори!

Харита наскоро рассказала вновь.

— Скорее только!

— Поторопимся! — инспектор задумался, — сделано ловко. И ты, сидя в мешке, не мог заметить ни улицы, ни дома, ничего?

— Ничего!

— Что же мы тут найдем! Может быть, ты слышал что-нибудь?

Харита вскочила от радости:

— Били часы. Вот так и так! — показала она, — похоже на маленькие колокола. И только пробило, мы слезли!

Инспектор улыбнулся.

— Ближе к делу. — Он задумался, обернулся к агенту: — это не кремлевские башенные часы, потому что там рискованно возить на автомобиле человека в мешке…

— Значит, около Сухаревой! — докончил агент.

— Именно! Ну и еще, еще что? — вспоминай, мальчик, все!

— Когда они вели меня, я сосчитал ступеньки, их было сто двенадцать. И были четыре площадки…

— Четвертый этаж! — сказал агент.

— И мы шли асфальтовым двором, и я нарочно топтал его, потому что ноги были в известке, и следы остались. Известка такая ведь, ее не сдует ветром!

— Алло! — закричал обрадованно инспектор, — пока не начали дворники мести дворов, мы еще можем наткнуться! Четырехэтажных домов там немного, ты, мальчишка — наблюдательный человек!

— И когда садились обратно, часы опять били, — сказала Харита и, подумав, добавила, — с другой стороны!

— Мы нашли ее! — встал инспектор, — созвать дежурных агентов. Полное вооружение. Вызовите машину. Пойдемте!

Когда инспектор, с ним три агента усадили Хариту в дрожавшую машину, она улыбнулась.

— И там были чудные окошки! — сказала она, — без рам! Одни стекла. Большие стекла, а рам не было!

— Мальчишка, тебе надо быть сыщиком!

Инспектор положил ласково руку на плечо Хариты. Автомобиль, сорвавшись с места, понесся с бешеной скоростью по пустым улицам. Через пять минут в розовом рассвете мелькнул шпиц Сухаревой башни, под ним огромные часы.

Автомобиль остановился.

— Ну, слушай! Сейчас будут бить четверть — этот ли колокол ты слышал?

Агенты задымили папиросами. Несколько минут все молчали. Тогда в уличной тишине далеким и призрачным колокольным трезвоном часы пробили четверть пятого. Харита вцепилась в руку инспектора.

— Здесь близко! Это они били тогда!

Инспектор оглянулся на агентов.

— Сборный пункт здесь. Нужно найти дом, не ниже четырех этажей, с асфальтовым двором, на котором есть следы от испачканных в извести ног. Дождя после не было, следы остались. В доме зеркальные окна, без рам. Надо спешить!

Агенты разошлись молча. Инспектор тронул Хариту:

— Пойдем в эту сторону, мальчик!

Харита взвалила мешок с инструментом на плечи и пошла рядом, оглядывая дома узкой улицы.

Этот огромный шестиэтажный дом едва был виден, он стоял в глубине двора. С улицы же, за решеткой садика, был небольшой старый дом с острыми коньками и облупившимися колоннами.

Агент, заметивший дом, вошел во двор. Дворник с медной бляхой, дометавший мокрый асфальт, посмотрел на агента подозрительно и загородил калитку:

— Вам что?

Агент назвал себя, показал жетон за бортом своего пальто.

— Теперь скажите, товарищ, вы не заметили следов на асфальте, как-будто бы здесь прошел печник или каменщик?

— Мало ли тут следов! У нас ремонт в отоплении, мел разносят по всему двору.

Агент растерялся.

— Тоже вон ремонт, кажись, начали в девятой квартире! Был печник там вчера! — говорил дворник.

— И привез кирпичи и известь?

— Ну да, привез!

— Зачем?

— Дверь, кажись, заложили.

— Кто там живет?

— Жил один, да съехал, а квартиру продал каким-то двоим, — они ремонт начали, а еще не прописывались.

— Дома они сейчас?

— Не переехали еще!

Агент поблагодарил, оглядел дом и окна и ушел.

Через несколько минут условные свистки созвали остальных. Агент сказал коротко — «нашел» — и пошел, указывая дорогу, торопливо вперед.

Дворник исчез. Агенты прошли в подъезд и стали подниматься на четвертый этаж.

Инспектор шел впереди, считая ступени. Харита повторяла счет за ним.

— Все меры осторожности! — командовал он, — может быть засада!

Агенты приготовили револьверы и поднимались по едва освещенной лестнице с большой осторожностью.

Харита шла смелее всех. Она не думала об опасности, она, вздрагивая, шептала только одно:

— Ой, поскорее, братики! Ой, скорее — она задохнется!

— Ты же не наглухо замазывал?

— Ой, не знаю. Известка заплывет!

Инспектор посмотрел на часы.

— Два — три часа прошло, может быть, ничего. Но молодцы скрылись, надо полагать, и найти их будет трудненько!

— Голубая кровь! Голубая кровь! — задумчиво повторил один из агентов, — нет, положительно, я уже что-то слышал!

— Дворянская бандитская организация, — очень просто!

— Вернее, хулиганство!

— Потише все-таки, товарищи!

На второй площадке инспектор остановился, прислушиваясь. В тишине было слышно только взволнованное дыхание задыхавшегося каменщика и шопот:

— Ой, скорее! Ой, скорее! Кажется, что тут!

— Почему ты думаешь?

— А я тут поскользнулся, помню, — подумал еще, что ступенька выбита!

Инспектор осветил электрическим фонариком ступеньку, свистнул чуть слышно, нагибаясь. Отчетливый след испачканной известью ноги лежал нетронутым на каменной ступеньке.

— Здесь! Это я шел!

Агенты поднялись еще на одну лестницу. Инспектор продолжал считать и на четвертой площадке вздохнул облегченно:

— Несомненно, что здесь!

Число ступеней было то же. Харита, дрожа, указала на правую дверь:

— Сюда, только скорее! Скорее!

Никто не отозвался на стук. Инспектор кивнул агенту:

— Выньте замок.

Английский замок не поддавался долго. Харита, тоскуя, торопила всех. Дверь, наконец, открылась. Высунув в дверь револьвер, инспектор вошел первый и прислушался к мертвой тишине.

— Так и знал! — сказал он, опуская револьвер, — они, конечно, не вернутся.

Харита открыла дверь в первую комнату и ахнула, когда инспектор открыл свет:

— Это здесь!

Агенты молча начали взламывать стену. Свежая кладка рассыпалась легко. Харита тянулась на цыпочках, стараясь заглянуть за кирпичи. Она не переставала дрожать и трястись.

— Она жива, жива?

Инспектор бросал кирпичи, качая головой.

— Кажется, нет!

Женщина не подавала и признаков жизни. Агенты молча вынули ее из ниши и положили на пол. Харита посмотрела на искаженное ужасом, потемневшее лицо ее, на кривые губы, из которых высовывался розовый кончик языка, и закрылась руками.

Инспектор осмотрел мертвую женщину.

— Да, опоздали! — спокойно сказал он.

Харита взвизгнула. Вся длинная, эта мучительная ночь держала ее на ногах только каменным страхом. Когда все кончилось, силы оставили ее. Она села на пол и заплакала, не отрывая рук от лица, тоскливо и по-детски просто и жалобно, — так плакала она на кургане, одиноко, как брошенный ребенок.

— Ты мало тут виноват, мальчик! — сказал инспектор, и голос его дрогнул, — и эта женщина не задохнулась…

Харита прислушалась. Теплая рука легла на ее голову:

— Женщина умерла от страха!

Харита знала, что такое страх, тьма могилы и мертвая тишина камня. Умереть от страха было возможно, — Харита проглотила слезы, вспомнив о своем страхе в обрушенном подземелье. Она вспомнила это, и вдруг острая, как осенний ветер, пронизывающая все происшедшее мысль обожгла ее: она узнала парней, она узнала женщину, она узнала все.

Харита открыла лицо и посмотрела на инспектора:

— Я знаю этих парней! — твердо сказала она.

— Ты мог бы узнать их в лицо? — спросил инспектор и тут же пожал плечами, — что толку? Единственный свидетель — эта женщина, которая могла бы назвать их!

— Я их знаю!

— Откуда? Как? Кто они?

Инспектор смотрел с нескрываемым изумлением на этого удивительного мальчугана, то по-детски плачущего, то вдруг проявлявшего не по-детски ясную твердость мысли и памяти.

— Это ее брат был!

— А она, кто она?

— Софья Алексеевна, и теперь я знаю, чья она — Еникеева, Еникеева!

Харита всплеснула руками:

— А бумажку-то, бумажку-то, где все написано, они хотели в руки ей вложить!

Агент, осматривавший женщину, покачал головой.

— Здесь ничего не было!

— Значит, уронили! Там!

Харита проворно перелезла через остаток разломанной кладки и вернулась со сложенным листком.

Инспектор прочел его и спрятал.

— Уберите труп, опечатайте квартиру, составьте акт, — распорядился он и посмотрел недоверчиво на подозрительного мальчика. — Откуда ты так много знаешь, мальчик? — строго спросил он.

Тогда Харита, захлебываясь от множества слов, мыслей и чувств, рассказала историю поленовского чорта, встречу с горбатой старухой, ее смерть и полузабытый ею разговор барчонка с поповичем о большевичке — сестре и «Голубой крови».

Инспектор кивал головой беспрерывно. Клубок распутывался с изумительной быстротой. Харита замолчала, — старший агент подскочил к ней:

— Подожди, подожди! Да ведь эту историю я слышал!

Харита покачала головой. Агент стукнул себя по лбу и обернулся к инспектору:

— Иван Иванович! Вы помните этого паренька, которого передали в суд сегодня?

— Ах, этот, взламывавший печати у квартиры…

— Этой самой горбуньи Еникеевой…

— Алексей Грошев, кажется, ну?

— Алешка? — взвизгнула Харита, — Алешка? Где Алешка?

— Сидел у нас, — сказал агент, качая головой, — и кажется зря. Он уверял, что искал там сестру!

— Меня искал! Алешечка меня искал! — уже совсем по-детски прыгал каменщик от нетерпения, — где же он? Возьмите меня к нему!

Агенты переглянулись. Инспектор развел руками, потом пристально посмотрел на удивительного каменщика. Он подвел его к свету и долго глядел на глаза, губы и лоб, качая головой.

Отойдя, он оглядел издали мальчика, прислушался к его голосу и плюнул в сторону, рассмеявшись искренно и весело:

— Ах, чорт меня возьми, старого дурака! Ведь, это же в самом деле девчонка!

Харита покраснела, закрыла лицо руками и только вздохнула беззвучно: — ну, да! А Алешка где?

* * *

Все это утро Хариту носил автомобиль по сонным улицам Москвы. Бессонная ночь и тоска сузили ее серые, еще не стряхнувшие капель ужаса, заплаканные глаза. Она качалась на мягком сидении, смотрела по сторонам и тихонько дергала за руку инспектора.

— Найдите Алешку, дяденька! Ни в чем он не виноватый!

— Знаю, что не виноватый!

— Найдите его!

— Не иголка, не потеряется!

— А если уедет?

— Догоним, девочка!

Харита, покоренная твердостью его тона, начинала верить ему. Она ждала его, пока он исчезал в огромных подъездах каких-то многоэтажных зданий, слушала, как стоявший автомобиль тихонько вздрагивал, точно успокаиваясь от беготни. Харита гладила его лаковые дверцы, рассматривала замки, подушки, скамейки, вздыхала, вспоминая о заколдованном городе, не дававшемся ей в руки.

Инспектор появлялся на крыльце, дверка звякала изумительным замком, машина срывалась с места и мчалась, ревя и пугая еще не проснувшихся окончательно прохожих.

— Вы и барчонка с поповичем найдете? — спрашивала Харита.

— Должны найти!

Лицо инспектора становилось все более и более хмурым. Он уже десять раз переспрашивал Хариту об этих людях. За это утро он поднял на ноги весь уголрозыск. Союзом «Голубой крови» заинтересовались милиция и весь аппарат ГПУ, но неизвестные парни казались неуловимыми.

— Как вы их узнаете? — спрашивала Харита.

— Тебе показывать будем!

— Всех, кого поймаете? — ахнула она.

— Всех подозрительных!

Харита покачала головой.

— Мне всех не оглядеть!

Инспектор засмеялся. Харита сказала с упреком:

— Вот Алешку вы потеряли, а он бы вам нашел их!

— Как он их знает?

— Он все знает!

— Все? Где их найти даже знает?

— Говорю, все знает!

— Найдем твоего Алешку!

Инспектор тронул плечо шофера:

— В Народный Суд шестнадцатого района!

— За Алешкой? — обрадовалась Харита.

— Сейчас узнаем, куда он девался!

Был еще только десятый час утра. Канцелярия судьи едва начинала просыпаться. Машинистки стучали лениво, секретарь посматривал в окно на сумрачное тоскливое небо. Он неохотно оглянулся на раннего посетителя:

— Справки с часу дня!

Инспектор нахмурился, назвал себя. Секретарь долго рылся в распухших судейских делах, вынул одно тонкое и подал его.

Инспектор прочел приговор, поблагодарил и ушел.

Харита высунулась ему навстречу:

— Нашли?

Он молча покачал головой.

Глаза ее набухли слезами. Голос дрогнул.

— Где он?

— Найдется, не тужи, девочка!

Харита отвернулась.

— Теперь домой, спи спокойно. Где ты живешь?

Харита сказала. Инспектор наклонился к шоферу. Автомобиль помчался как-будто с новою силою. Перед Харитою замелькали знакомые улицы, потом переулок, рыжие каменные ворота и калитка с огромным кирпичем.

— Здесь?

Харита кивнула головой. Инспектор отворил дверцу, она стала сходить, вздыхая: если бы Алешка или хоть кто-нибудь из деревенских видели ее сейчас!

Инспектор подал ей мешок с инструментом. Харите лень было его вскинуть на плечи, она пошла к воротам, волоча его по земле, и вдруг выпустила из рук: в калитке стоял паренек все в той же бараньей шапчонке колпачком и с сумкой за плечами.

— Алешечка! — взвизгнула Харита.

Инспектор остановил тронувшуюся машину.

— Нет, решительно это — чудесные ребята! — подумал он и пошел к ним, рассматривавшим безмолвно друг друга.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

НАЧИНАЮЩАЯ СВОДИТЬ КОНЦЫ С КОНЦАМИ

Когда Алешку поставили перед красным столом судьи, он вздохнул облегченно: если еще милиционеры могли в служебной суете принять его за жулика, если уголовный розыск, привыкший ко всякой лжи, мог ему не верить и держать два месяца вместе с жуликами, то уже здесь, на красном столе судьи, должна была выскользнуть чистая правда из бумажной тетрадки протоколов, дознаний и переписки, лежавшей там.

Судья посмотрел листки, вызвал свидетеля.

Застигнувший Алешку на месте преступления милиционер вышел к столу, оправил пояс с револьвером и вытаращил глаза.

— Что знаете по делу?

— По какому? — спросил милиционер.

— Вы что же, не узнаете обвиняемого?

— Не припомню что-то.

Судья улыбнулся, прочел наскоро обвинение и рапорт милиционера, приложенный к делу.

— Да, теперь помню! — сказал милиционер, — да, помню!

— Что вы можете добавить?

— Трудно теперь! — милиционер оглянулся на Алешку, — такая масса дел, гражданин судья. Ведь это я этого паренька задержал?

— Да, конечно, вы!

— Ну да! — вспомнил вдруг милиционер, — только что я окончил опись имущества умершей старушки, наложил печати и ушел, как заметил этого паренька. Вижу, идет, крадется и смотрит вредно. Я за ним последил, нагнал и настиг: стоит он у печатей и дверь дергает, стало быть, срывает. Я его арестовал.

— Все?

— Все!

Судья, посмотрев на Алешку, обернулся к свидетелю:

— Печати были взломаны?

— Нет еще!

— Подсудимый вам объяснил причину его появления у двери старухи?

— Да, плел что-то!

— Вы его объяснения не проверили?

— Нет.

— Почему?

Милиционер пожал плечами:

— Ежели каждого жулика проверять, что он врет при аресте…

— Довольно! — кивнул головою судья и вызвал к столу Алешку, — чем вы объясняете ваше присутствие у запечатанной квартиры?

Алешка отставил ногу, отдышался и стал рассказывать. Рассказывать он начал издалека. Судья, милиционер, конвоир и сидевшие ближе из публики слушали Алешку не без интереса, — рассказ становился занимательнее с каждым словом.

Судья с сожалением посмотрел на груду лежавших перед ним дел, на часы и перебил:

— Скажите, как вы узнали, что ваша сестра находится у этой старухи?

— А объявленье-то? — торжествуя, усмехнулся Алешка, — по нему! Сошедши с вокзала, гляжу — народ. Стоят и читают грамотку. Я тоже грамотный, прочитал. Как прочитал, сорвался с места и побежал к тому толстопузику, который грамотку печатал и расклеил. Прибегаю, рассказываю. А он меня чуть по шее не погнал! Надоели вы, говорит, мне с этой паршивой девчонкой! Пойдите к свиньям! И дверью хлопнул. А тут седая такая вышла ко мне длинная бабища. Она все до точности рассказала. Пока я разыскал это место, — дело уж к свету пошло, а только стучать в дверь стал, — меня этот товарищ и прихватил!

Судья посмотрел на милиционера:

— Имеете что-либо опорочить из показаний обвиняемого?

Милиционер пожал плечами:

— Точно, что он и тогда что-то такое рассказывал.

— Нужно было проверить! — сурово сказал судья и, пошептавшись с сидевшими возле него заседателями, объявил громко: «гражданина Алексея Грошева, Грош тоже, считать по суду оправданным!»

Алешка поклонился спокойно, — он и не сомневался, что на красном столе правды не спрячешь.

— Вы свободны! — добавил судья, улыбаясь, и, нахмурившись, развернул новое дело.

Алешку у выхода догнал милиционер:

— Ты уж меня извини, что так я тебя прихватил, — начал он, — служба ведь!

Алешка кивнул головой снисходительно.

— Куда ты теперь?

Алешка махнул рукою:

— Не пропаду. Ты скажи мне по совести, у старухи девочки не было?

— Не видал! — потер лоб себе милиционер, — парнишка там точно был! Приемыш какой-то старухин, девчонки не было!

— А парнишка тот не видал девчонки?

— Ну, уж я не спрашивал! Может, и знал что!

Алешка вздохнул безнадежно. Милиционер посмотрел на него с жалостью, посоветовал:

— Ты спроси парнишку того!

— Где он?

— Да там же во дворе живет у печника, в каретнике за большим домом. Я его часто вижу утрами — на работу с печником ходит иной раз!

Алешка подумал и сорвался с места. Конвоир, стоявший сзади, улыбаясь, остановил его:

— Ты что же это?

Алешка вздрогнул:

— А тебе что?

— А вещишки свои заберешь, аль нам пожертвуешь? Денжонки у тебя отобрали при обыске, кажись, тоже?

Алешка вспомнил, засмеялся и пошел с конвоиром, высоко подняв голову и смело заглядывая в лица прохожих. Конвоир теперь шел сзади, не глядя на Алешку. Он помахивал своей книжкой, в которой значилось об освобождении арестанта, и пытался с Алешкой заговорить по-товарищески.

Алешка отвечал снисходительно, но сам в разговор не вступал. Моросил мелкий осенний дождь, сумерки надвигались быстро, в улицах стали зажигаться фонари.

Алешка хмурился, думая о том, что сегодня он уже не успеет повидаться с парнишкой.

* * *

В то утро старый каменщик встал рано. Он подивился пустой постели своего мальчишки, покачал головою и стал собираться. Собравшись, он присел на пенек, заменявший ему стул, дожидаясь, не подойдет ли тот.

Когда Алешка постучал в дверь каретника, старик проворно встал отворить. Он посмотрел на незнакомого мальчика сурово:

— Что еще? Работы не беру никакой боле.

Алешка вцепился в дверь, которую старик потянулся притворить:

— Дяденька, дяденька, подождите!

Старик остановился:

— Говорю, не беру ничего.

— Да мне не надо вас, дяденька. Я к вашему мальчику пришел!

— Зачем?

— Поговорить бы с ним надо до-смерти!

Взволнованный голос Алешки и звучавшая в его волнении боязнь, что старик закроет сейчас двери, смягчили его. Он посмотрел на Алешку внимательнее, спросил:

— Ты ему кто? Товарищ, что ли? Не видал что-то я тебя никогда?

— Товарищ! — соврал Алешка, — Ох, какие мы товарищи, дяденька! Пошлите мне его на минуточку!

— Да дома его нет!

— Ой! — вскрикнул Алешка, — да где же он?

— Вот с вечера пропал! Взяли его на работу какие-то, спех большой, да, верно, тяжело! Сам поджидаю, да вот нету!

— И я подожду, — успокоился Алешка.

— Подождать бы, да вот еду я ноне, нужно на поезд не опоздать! — старик вздохнул, — ведь вот ты напасть! Проститься хотел!

Старик поглядел во двор, пригляделся к солнышку, указывавшему за тучами уже не ранний час, и махнул рукой:

— Не дождуся! Пойду!

Он подвязал потуже котомку за плечами, взял палку.

— Ты его ждать будешь?

— Дожду! — твердо сказал Алешка.

— Ну скажи, чтоб добег до вокзалу меня проводить, как придет! Поезд-то в десятом часу уходит еще, а мне билетчик захватить успеть как раз.

— Скажу! — кивнул Алешка.

— Ну, дожидай его.

Старик запер дверь, спрятал ключ где-то под крышей над дверью и пошел потихоньку. Алешка проводил его за ворота и остался ждать у калитки.

Мимо него ходили, подозрительно оглядывая его, жильцы со двора. Алешка узнал Прасковью, кричавшую ночью у продавленного окна, усмехнулся.

Он поглядывал по сторонам, приглядываясь к каждому парню, каждому мальчонке. Они проходили мимо, не заходя во двор.

Остановившийся автомобиль заинтересовал Алешку. Он посмотрел равнодушно на высаживавшегося мальчишку и присмотрелся к нему только тогда, когда тот поволок по земле мешок с инструментом.

— Смотри, что он! — решил Алешка, оглядывая его известковый фартук, и тогда услышал Хариткин отчаянный визг.

От этого крика и странного наряда Харитки он растерялся и окаменел. Харита повисла у него на шее, — тогда он очнулся, отстранил ее и сказал сухо:

— И какой это дурак тебя за мальчишку принял, когда ты, как была девчонка, так и осталась! Тьфу!

Инспектору не скоро удалось обратить на себя внимание ребят. Он долго слушал бессвязный их разговор, таинственный шопот и намеки, смотрел на их вытаращенные глаза и, наконец, сказал:

— Ну, девочка, наговоритесь после. Дай мне с братишкой слово сказать.

Алешка оглянулся недовольно.

— Вам что надобно?

— Тебя! — улыбнулся тот.

— Спасибо! — узнавая его, ответил Алешка, — мы с вами разговаривали уже. А суд меня оправдал, и никаких разговоров больше нет!

— По другому делу! — сказал инспектор виновато.

— По другому? Ну, это можно!

Харита шепнула взволнованно:

— Алешка, они барчонка Еникеева ищут с поповичем. Они их поймают, ух, что им будет теперь! Я про них какую историю вызнала…

— А чего их искать! — буркнул Алешка, — коли они тут в Москве!

— Это мы знаем! — перебил инспектор, — если не удрали! Да Москва-то велика, а фамилия-то у них чужая, наверное!

— Чужая какая-то! — равнодушно подтвердил Алешка.

— Какая?

— Не разобрал я! Чудная очень.

— Да ты откуда знаешь?

— Слыхал, стало быть!

— А на квартире у них.

Инспектор всплеснул руками:

— Да что же ты молчишь? Где ты их видел, где они живут, что они тут делают? Говори живее!

— Да вы же мне слова не даете сказать! — огрызнулся Алешка, — сказал, что видел их!

— Где?!

— А у этого они, у толстопузика твоего! — обернулся Алешка к Харите, — как я побежал к нему тогда с вокзала, по объявлению-то, насилу нашел все спрашивал. А когда в его квартиру позвонил, так открыл мне попович! Я так и присел, да он, хорошо, не узнал меня. Тут и толстопузик тот вышел ко мне, ругаться начал…

— А барчонка не видел там?

— Того не было. Я потом спрашивал, который у них дворником мужик, кто, мол, это у вас, не попович ли? А он тут и назвал фамилию: только не помню. Это, говорит, приезжий, к нашему, говорит, постояльцу гость откудова-то, недавно приехамши! Тут я и подумал — может быть, и не он, почудилось мне, а разглядывать некогда было, сюда побежал!

— Может быть и действительно не он?

— Ну, как не он — он! После я догадался: это он от газеты спрятался, как я ихнее плутовство на свежую воду вывел, а этот толстопузик их родственник!

— Почему ты знаешь?

— Я его по пузу признал. Он к попу в гости приезжал, позапрошлым летом гостил, с ружьем они ходили часто в луга, а я в подпасках был — очень хорошо их видел!

Инспектор потер лоб.

— Похоже на дело. Где они живут, знаешь?

— Знаю.

— Улицу помнишь?

— Денежная, помню.

— Ну, а дом? Квартира?

— А квартиру забыл и дом забыл, а коли туда меня привести — вспомню. Дом такой закамуристый, найду сразу.

— Так! — инспектор задумался, посмотрел на ребят серьезно, — ладно. Вечером я за вами заеду, сидите дома. Да не уходите, смотрите — без вас нам их не поймать!

— Не уйдем!

Инспектор проводил ребят до каретника, покачал головой, поглядевши на суровое житье печника.

— Сначала с делом справимся, а потом вами займемся! — сказал он, — вам за это дело, ребята, я такую благодарность исхлопочу, что рты разинете!

Он притворил дверь, спросив еще:

— Чего-нибудь надо вам пока?

Харита задумалась. Алешка сердито покачал головой:

— Ничего от вас не надо. Сами с усами, без вас справимся!

Инспектор усмехнулся, захлопнул дверь.

Алешка посмотрел ему вслед, оглядел с ног до головы Хариту, насупился:

— Эх, Харитка! Ты и фартук по-девчачьи носишь! Мальчишка вот как бы завязал!

Он сорвался с места и начал показывать, как носят мальчишки фартуки и вяжут узлы.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

В КОТОРОЙ КОНЧАЕТСЯ, НАКОНЕЦ, ИСТОРИЯ ПОЛЕНОВСКОГО ЧОРТА

За тяжелыми, плотными занавесями, закрывавшими дождливую улицу, в сверкавшей огнями столовой, в высоком кресле вздыхала тетя Варя. Она прижималась к сонной собачке и иногда улыбалась сидевшим за столом.

Альберт Карлович вытирал беспрерывно блестящую лысину, наливал стаканы, стучал ножами и вилками, поглядывал на надоевших уже гостей:

— Завтра в путь? Домой? — спрашивал он и, подмигивая, подставлял стаканы, — за отъезжающих!

Тетя Варя вздохнула:

— Как хотите, Альберт Карлович, а и мне пора! Как я у вас загостилась!

— Собачка с вами, что вам еще нужно?

Тетя Варя чмокнула собачку:

— О, мой единственный друг! Но сейчас было бы удобно: Жорж меня проводит!

Жорж привстал:

— С наслаждением!

Попович мрачно посмотрел на него: Жорж был пьян.

— Жоржа самого, кажется, провожать придется! — сказал он, — давно ехать нужно было бы!

Попович пил мало. Он в роскошных столовых чувствовал себя не на месте и только следил за Жоржем, стараясь делать то же самое, что и тот, чтобы не спутаться в этикете. Жорж никогда не терял хороших манер, попович же боялся выпить лишнее, чтобы не растеряться совсем.

Тетя Варя оглянулась на него, точно только что вспомнила о его присутствии:

— Скажите! — прищурилась она, — правда ли, что ваш дядюшка окончил так ужасно свою жизнь… Жорж говорил, но он так все искажает…

— Да, нет — правда! Повесился! — ответил попович с усмешкой.

Тетя Варя изобразила ужас на своем лице.

— Но почему, почему?!

— Надоело обманывать народ!

— Как?

— Так написано в записке: «надоело обманывать народ!» — и повесился.

— Священник! О, какой ужас! Господь оставил его.

Жорж развел руками:

— Вот видите?! Господь оставил даже его, а нас не оставляет! Нет, в самом деле, — откинулся он на стул и посмотрел на свет в тонкий стакан с прозрачным вином, — в самом деле! Ты, Саша, бежал сюда, чтоб под суд не попасть. Надо же, чтобы такое богатство осталось у бабушки! И как сестра пригодилась — без нее не выручить бы нам вещей и денег! Ведь какая цепь случайностей — чорт ее что!

— Не случайность, а рука провидения! — наставительно перебила тетя Варя, — господь знает, кого покарать, кого вознаградить…

Альберт Карлович подмигнул парням и расхохотался.

— Мужики, — угрюмо сказал попович, — наверное, тоже решили, что дядя по божьей воле повесился на их счастье!

— Почему?

— Засушливое лето было. Кто-то пустил слух, что надо откопать труп удавленника и обнести вокруг села.

— Фу, какая гадость! — выпятил губы Жорж.

— Ну, и что же?— фыркнул Альберт Карлович.

— Вырыли, обнесли.

— Ну, а потом?

— А ничего, закопали опять.

— Поля поправились?

— Не знаю. Говорят, что плохо!

— Дядюшка ваш сам виноват! — строго сказала тетя Варя, — раз священник не желает обманывать народ религией, так они будут верить в суеверия. Он отнял их веру, и вот результат!

— Да, результат! — подтвердил Жорж, тараща бесцветные глаза, — да, результат! Нет, а я верю!

— Во что?

— Вот в это!

Он помолчал:

— Перед тем, как от тебя получить телеграмму о бабушке, у меня два дня чесалась ладонь.

— К деньгам! — сказала тетя Варя, — это уж, как закон!

— Оправдалось! Получил неожиданное наследство.

— Но посмотрите, — продолжала тетя Варя строго, — сестра Жоржа будет наказана! Господь не простит ей богоотступничества!

— Не простит! — поддакнул Жорж.

— И покарает…

— Если уж не покарал! — хихикнул он.

Попович оглянулся на Жоржа испуганно. Тот встряхнулся, встал.

— Однако, пора кажется и спать. Я опять как-будто не очень здоров и заболтался!

— Подожди, — остановил его Альберт Карлович, — выпьем по бокалу шампанского и разойдемся. Мне завтра самому рано вставать, — дел опять привалило, хоть отбавляй.

Жорж опустился покорно на свое место.

Альберт Карлович позвонил. Вошла маленькая, суетливая женщина в белом переднике. Альберт Карлович раскрыл рот, но в ту же секунду в открытую дверь донесся из передней резкий звонок.

— Отоприте, узнайте, кто там! — сказал он, — который час?

— Второй час ночи! — буркнул попович, — вы никого не ждете?

— Нет!

— Очень странно! — прогнусавил Жорж пугливо, — в такие часы и так звонят только с обысками! У вас, Альберт Карлович, ничего такого не предвидится?

Жорж хихикнул. Альберт Карлович вытер лысину и встал в дверях, заглядывая в переднюю. За дверями слышался топот не одних ног Альберт Карлович шагнул в переднюю, в тот же миг вошел инспектор и два агента.

— Что такое?

Инспектор молча подал документы. Альберт Карлович посмотрел их и попятился к двери.

— Что вы хотите?

— Арестовать гражданина Еникеева и Вострикова, которые временно проживают у вас.

Альберт Карлович растерялся:

— У меня действительно проживают родные, но совершенно другие люди. Вы, очевидно, ошиблись, вас послали не сюда…

Инспектор пожал плечами.

— Может быть. Вы разрешите мне все-таки с ними поговорить?

— Пожалуйста!

Альберт Карлович широко распахнул дверь, вздохнув облегченно. Тетя Варя встала. Собачка тявкнула и застыла. Попович поднял голову. Жорж не встал даже из-за стола.

— Вот, товарищ инспектор уголовного розыска… — заговорил Альберт Карлович громко, — желает вас видеть…

Едва заметного движения Жоржевых скривившихся и дрогнувших губ было достаточно для инспектора. Он узнал парней, точно описанных Харитой.

— Зачем? — спросил Жорж, — вам что угодно?

— Попытки к бегству невозможные! — строго сказал инспектор, —дом оцеплен агентами. Вы арестованы, граждане.

Попович сорвался с места. Револьвер блеснул в руках инспектора. Попович покорно сел.

— Что это значит? — крикнул Жорж.

— Вы арестованы, гражданин Еникеев!

— Я — Еникеев? — Жорж рассмеялся, кривя губы, — а это кто же? — указал он на поповича.

Инспектор, не отвечая, позвал агентов.

— Под строгой охраной — возьмите.

Агенты вынули револьверы и встали возле обоих. Тетя Варя в ужасе закрыла глаза. Инспектор вышел и вернулся с Харитой.

— Они?

Харита кивнула головой.

Парни узнали, должно быть, печника. Жорж побледнел и вздохнул. Попович поднял глаза на Хариту с изумлением, — сзади нее стоял Алешка.

— Эти самые! — сказал он равнодушно, — доигрались, ребята?

Агенты вывели арестованных. Алешка посмотрел на Альберта Карловича, толкнул Хариту:

— Неужто толстопузик останется?

В открытые двери прихожая была видна тете Варе. Она узнала Хариту и отшатнулась.

— Неблагодарная девчонка! — услышала Харита знакомый вздох и злое ворчанье собачки, — о, неблагодарная!

Харита высунулась в дверь:

— Вы все скулите, тетя Варя? Ох, и скучная же вы!

— А собачка живая? — спросил Алешка. — Лает даже! Ну, пойдем!

— Пойдемте, пойдемте, ребята! Дело кончено! — позвал инспектор.

Альберт Карлович еще раз вытер лысину. Двери закрылись, — он так и не выговорил ни одного слова.

Автомобиль ждал у подъезда. Харита открыла дверцу с ловкостью человека, не знавшего никогда иных экипажей. Алешка не без зависти прыгнул за нею. Они развалились на подушках. Инспектор скромно сел против них на скамейку. Машина фыркнула и понеслась по мокрым камням. На углу под электрическими фонарями встретились агенты с арестованными — Жорж шел, пошатываясь. Глаза поповича сверкнули на автомобиль.

Инспектор остановил машину, подозвал агента, отдавая какие-то распоряжения.

Харита, отвернувшись от арестованных, тихонько спросила:

— Разве голубая кровь бывает?

Алешка покачал головой. Инспектор, завернувшись в непромокаемый плащ, усмехнулся и посмотрел на девочку:

— Нет! — Он кивнул на арестованных, — а эти молодцы с очень черной и грязной кровью.

Он тронул плечо шофера. Автомобиль опять нагнал успевших отойти арестантов.

Алешка посмотрел на них.

— Тебе жалко их? — спросила Харита.

— За что?

— А все-таки! Им что теперь будет?

— Не знаю.

Алешка подумал и прибавил тихо:

— На что люди живут только? Так, зря! А сколько навредили.

— Людей всех жалеть надо! — вздохнула Харита, — разве им хорошо теперь по грязи шлепать?

Инспектор слушал шопот детей, не мешая им. Он думал о большом деле, сделанном за этот долгий день с помощью удивительных ребят, и соображал, как и чем можно было бы им помочь.

Дети же ничего не просили и как-будто были безмерно счастливы и тем, что около них происходило.

— Смотри, смотри, чуть их видно!

Инспектор посмотрел в даль улицы вместе с Алешкой. В пасмурных сумерках ночи, напитанных болезненным светом желтых фонарей, был еще виден пошатывавшийся Еникеев. Он шел тихо, опустив низко голову. Попович, промокший от дождя, сгорбился и мало походил на чорта. Алешка оглянулся на них и промолчал, но Харита не удержалась:

— С жиру бесятся! — проворчала она.

Автомобиль круто свернул в сторону. Попович с барчонком исчезли навсегда с глаз Хариты.

* * *

Утром неверное осеннее солнце билось желтыми снопами тепла в открытые окна вагона, — Харите оно казалось злее осенних сумрачных туч. Она посмотрела на зеленые билеты, которые хвастливо крутил в пальцах Алешка, оправила на себе новое платье с черными горошинками и вздохнула.

Поезд шатался на стрелках, мимо мелькали бесконечные составы, открытые пасти черных депо, шипящие на путях паровозы, последние улицы и постройки Москвы.

— Мы теперь счастливые! — сказала Харита шопотом, — мы счастливые!

— Ну, да! Счастливые! — усмехнулся Алешка.

Глаза Хариты туманились грустью, она отвернулась от билетов, от белых булок, торчавших румяными мордочками из карманов Алешки.

— Чудная ты, Харитка! Да разве счастливыми плохо быть?

Харита повесила голову:

— Нас не возьмут туда!

— Куда?

— В город. Не примут. Скажут, вы счастливые. Вам тут местов не припасли!

— А нам очень надо! Я вот и дорогу туда нашел, да не поеду и сам!

— А я поеду!

— Поезжай! А зачем только теперь тебе ехать?

Харита растерялась.

— Зачем, спрашиваю? Отец у тебя теперь есть, нашелся. Машины ты сама всякие знаешь, чего ты в городе том не видела? И чего ты у бедного человека место отбивать будешь?

Харита отвернулась к окну — подвернулось ей счастье не во-время, а отказаться от него уже сил не было: ждал где-то отец, сидел напротив с билетами, булками Алешка, и от них бежать нельзя было.

— И притом еще неизвестно, тот ли город или нет, потому что настоящего-то Карла Маркса города и в редакциях не знают!

— А там все знают, что ли?

— Все! — без тени смущения ответил Алешка, — там уж все! На это она и редакция!

— А про город не знают?

— Не знают!

— Почему же не знают?

— Потому что и нету такого! — решительно сказал Алешка.

— А прохожий? Врал, значит?

— А что ж ему не врать. Пособирал с мужиков денег и пропал.

Харита посмотрела на Алешку с изумлением: удивительный был мальчишка — мог такой гвоздь забить в самое сердце, что и не вытащить уже потом никак, и все только одним словом да смехом.

— А чего тут врать? — задумалась Харита, — враного у него ничего не было: я все эти штучки сама видела. И как машинами пашут, и как на машинных печках стряпают, и по проволоке говорят и слушают, и на машинах катают, как мы вчера. Чего же тут неправды? Это везде есть!

— А коли это везде есть, так и тот город везде строится: тятька говорил, что, мол, жив не буду, а уж поленовских мужиков уговорю артелью трактор купить! Вот тебе и у нас в Поленовке Каркмаркс будет!

— Ой, — удивилась Харита, — ой! Погоди-ка!

— Что такое?

— А ничего! — оборвалась она и замолчала.

Вспомнился ей разговор с каменщиком, похожий на Алешкин, и в одно мгновение как-будто в лицо ей сверкнуло осеннее солнце, все осветило до полной ясности и опять спряталось за набежавшее облачко.

— Не знаю! — покачала она головой.

— А чего тут знать-то? Приедем мы к тятьке, с ним назад в Поленовку, почнем работать во-всю! Не на хозяев ведь работать с тобой будем, Харитка, а на себя! Поняла ты это?

Харита улыбнулась, не отвечая.

— Какая тут работа пойдет! Аж жарко небу станет! Отец при мне косил — знаешь как? Десятину в день косит и посмеивается! Вот работник!

Алешка вспомнил отца, заговорил его словами:

— А хозяйство по-старому, что ли, поведем? Нет, врешь! Тятька все совхозы обошел, тятька всякую премудрость произошел — он знает! А там и пойдет — трактора эти, жнейки, молотилки, всякая машина! Думаешь, у нас в деревне электрических фонарей не будет? Будет! Это простая штука, от нашей речки, тятька уж справлялся, установку провести можно! Думаешь, телефону не будет, радии не проведем, нужника с машинкой не сделаем? Все будет, дай срок! Такой Карла Маркса город поставим на Увеке, что за тысячи верст ехать будут, — только поглядеть! Это не черепки с городища! Это сурьезная штука!

Харита глядела в открытый Алешкин рот, жевавший, как белую булку, такие отчаянные слова. Таинственный город приближался к ней со всех сторон — с такой достоверностью и правдоподобностью, которой даже не было в словах прохожего.

— Дорожку мы к тому городу знаем теперь! — засмеялся Алешка, — от нас его не спрячешь! Сами с тобой на машинках катались, так знаем, отчего тележка без кобылы катится!

— В ней бензин горит! — наставительно заметила Харита.

— То и есть, что бензин! — дожевал Алешка булку и вытянул свежую за розовую мордочку, — на, хочешь, что ли?

Харита взяла булку неохотно, но, высунувшись в окно, стала жевать потихоньку. Алешка втиснулся к ней:

— Тятька рад будет, что ты живая. Мне наказывал, чтоб тебя попрекнуть, если от буржуев этих домой не пойдешь!

— Нужны они мне!

— Чай, хорошо жить каждому хочется!

— Ой? — изумилась Харита, — какое там хорошо! Платье без карманов, на улице и без дождя, а под зонтиком ходят. В какую ни на есть жарищу в пальтишках ходят, парятся! Воров боятся, на ночь запираются дыхнуть нечем! Жрут много, а все такое, что в рот не возьмешь! Такой сыр едят, что в нем червяки! Вонища — сидеть за столом невозможно. А тетка представляет с утра до вечера — смотреть не хочется! Я бы все равно от них сбежала!

— Шалый народ! — сказал Алешка, — и зачем на свете живут?

— Так, зря!

Харита смахнула с лица дорожную пыль, копоть и сажу и высунулась еще глубже в осенний полдень. Черные квадратики парящихся полей, перепутанные с зелеными всходами озимых, кружились чем дальше, тем медленнее. Неверное, осеннее солнце установилось греть до вечера. Последние облака прятались за синею далью кончавшихся буграми полей.

Харита обогрелась полями, солнцем и белою булкою, засмеялась:

— А рыбак Герасим прохожему тоже рубль дал!

Алешка оглянулся на нее и ничего не ответил.

ГЛАВА ПЯТАЯ,

РАСКРЫВАЮЩАЯ ЗАМЫСЛЫ АВТОРА И ЗАМЕНЯЮЩАЯ ЭПИЛОГ РОМАНА

Огромный пузатый пароход, точно распухший от ветра, холода и ледяного сала, уже плававшего по серой воде, взвыл тревожным гудком у развалин мертвого города Увека. Старый рыбак посмотрел издали на пароход, на капитанский мостик, — оттуда, блистая медным рупором, кричал боцман на берег:

— Ло-о-одку! Эге, лодку, лодку!

Рыбак наскоро столкнул лодку с берега, сел в весла и пошел наперерез пароходу. Пароход замедлил ход. Рыбак налег на весла сильнее и через пять минут, ловко работая веслом, подвел остроносую лодку к железной лесенке, спущенной с кормы парохода.

Он бросил веревку наверх. Матрос ловко принял ее и подтянул лодку плотно к борту парохода. Рыбак посмотрел вверх и улыбнулся. С двумя женщинами стояла девочка. Она первою сошла в лодку, за ней, пугливо вскрикивая, неловко спустились остальные. За ними матрос побросал багаж и отпустил веревку.

Рыбак оттолкнул лодку. Пароход медленно зашлепал колесом. Рыбак передал весла женщине, сам сел в кормовое весло и поманил девочку к себе.

— Ну, ну! Налегай! — крикнул он женщине.

Та неловко взмахнула веслами, лодка, шатаясь из стороны в сторону, пошла к берегу. Волны парохода подгоняли ее.

Рыбак наклонился к девочке:

— Неужто съездила?

— Была!

— Ну и что же? Не тот?

— Не тот! — рассмеялась девочка, — совсем не тот. Как Баронск был, так и остался, только что название другое!

— А так все, как было?

— Все так же! Что Увек, что Поленовка — только что немцы живут, и вся разница!

Рыбак вздохнул.

— Отец пустил, что ли?

— Нет, сама!

— Молодец, девчонка!

— С Алешкой в Саратов трактор принимать отец поехал, а я — ширк на пароход — и туда! Хорошо, что здесь лодку вызвали, а то бы до Синеньких провезли!

Лодка подошла к берегу. Рыбак бросил весла, вошел в воду, вытянул лодку на берег. Женщины вынесли свои вещи, поблагодарили и ушли. Рыбак задержал девочку:

— Погоди, зайди ко мне в землянку. Когда еще до Поленовки доберешься, — пообедай со мной!

— Ладно!

— И поговорим!

— Пойдем, дяденька Герасим, поговорим!

Рыбак прибрал весла в кусты, подвязал к колу лодку, пошел голым ивняком до землянки. Низкая дверь была закрыта. Рыбак открыл, низко наклоняясь под притолкой. Девочка вошла за ним.

Маленькое окошко едва пропускало осенний сумеречный свет. В углу на самодельном очаге в котелке кипела вода над потухшими углями. Девочка оглядела землянку, очаг:

— Надо, дяденька Герасим, вам печку сложить на зиму!

— Печника хорошего нет!

Девочка засмеялась:

— А я-то на что?

— Какой ты печник, Харитка!

— Я-то? А вот поглядишь, как печку сложу!

Рыбак, смеясь, глядел на девочку.

— Ну, и бывалая же девка ты! — Он покачал головой, — вот города того только не нашла!

— Нашла! — серьезно сказала Харита, — право, вот нашла!

— Ой, врешь?

— Нашла!

Рыбак, изумляясь, присел на лавку.

— Неужто Баронск?

— Нет!

— Да где же?

— Ближе, дяденька Герасим!

— Врешь все! Что смеешься, смеху тут мало!

— А какой смех? В Поленовке у нас — город! В Синеньких — другой. В Саратове третий — куда ни поглядите, дяденька, все вот он — город Карла Маркса строится! На всю страну, на весь свет белый!

Рыбак растерялся, — Харита говорила строго, истово, видно было — не шутила.

— Это как же? — спросил он, — не понимаю, доченька! Хитро что-то!

— А какая хитрость? Глядите, дяденька, что выходит! Прохожий тот деньги с мужиков собирал — он жулик! А на что мужиков ловил — на это самое, что у каждого на душе есть! Видели мы с Алешкой много, — все это есть: и машины для пахоты, и телефоны для разговору, и радии для театру, и скороходние машины! Все есть, да не в одном месте а везде!

Харита передохнула:

— Теперь, дяденька, тятька приехал, артелью мужиков подбил трактор купить на выплатку — вот уж принимать в Саратов поехали! Насчет электричества разговор идет шибко: гляди, что проведут! Так полегонечку и весь Карл Маркс в Поленовку перетащут. Так его и везде строят!

Рыбак молча слушал Хариту. Когда она кончила, он развел руками:

— А ведь верно, Харитка!

— А то разве врать стану?

— Разгадала ты загадку!

— Одной не разгадать — люди на ум навели! Теперь в Баронск съездила — проверила. Теперь уж все как на ладонке!

Старик задумался.

— А капитал? — спросил он.

— Какой капитал?

— Да тот, что Карл Маркс оставил!

Харита засмеялась. Рыбак недовольно оглянулся:

— Ну, что ты ржешь?

— Дяденька, дяденька! Да капитал тот — книжка только. Так книжка его называется, а настоящего капиталу нет!

Старик недоумевал долго. Потом согласился с усмешкой:

— А что ж? И книжка хорошая — дороже капитала! Может быть, в этой книжке и написано, как город строится?

— Наверное, это там написано! — подтвердила Харита, — без книжки такого дела не выдумать!

Рыбак сидел несколько минут молча, раздумывая и дивясь. Харита потрогала самодельный очаг, сказала:

— Я думала про тот город, что он, как рай, дяденька, — а в нем лучше жить будет! Только рая-то нету, а этот вот он — есть!

— Не увижу я! — вздохнул старик.

Харита потерлась ласково щекой о его шершавые руки, кивнула на печку:

— Я вам, дяденька, печку настоящую с машинкой сложу, и будет у вас такой маленький, маленький городочек, и как исправдашний!

Рыбак погладил залохматившуюся густыми волосами голову девочки и благодарно кивнул головой, усмехаясь загадочно и ласково.

Москва, 1925

Май — июнь

Content

Гумилевский Лев Иванович Харита, ее жизнь и приключения, а также подробный рассказ о том, как был найден город Карла Маркса

Гумилевский Лев Иванович Харита, ее жизнь и приключения, а также подробный рассказ о том, как был найден город Карла Маркса

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПОИСКИ СТРАННОГО ГОРОДА

ГЛАВА ПЕРВАЯ, ЗАМЕНЯЮЩАЯ СОБОЮ ПРОЛОГ, С КОТОРОЙ НАЧИНАЕТСЯ ПУТЬ ОТ МЕРТВОГО СТАНОВИЩА ЗОЛОТОЙ ОРДЫ ДО ТАИНСТВЕННОГО ГОРОДА КАРЛА МАРКСА

ГЛАВА ВТОРАЯ, НАЧИНАЮЩАЯ ПОВЕСТЬ, В КОТОРОЙ ЧИТАТЕЛЬ СТАНОВИТСЯ ОЧЕВИДЦЕМ НЕОБЫЧАЙНЫХ ПРОИСШЕСТВИЙ, ЛОМАЮЩИХ ЖИЗНЬ ХАРИТЫ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, ГДЕ РАССКАЗЫВАЕТСЯ ОБ УДИВИТЕЛЬНЫХ ПРИКЛЮЧЕНИЯХ ХАРИТЫ НА РАЗВАЛИНАХ ДРЕВНЕГО ГОРОДА УВЕКА

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, В КОТОРОЙ ХАРИТА ПРОДОЛЖАЕТ ПУТЬ

ГЛАВА ПЯТАЯ, ПРИВОДЯЩАЯ В СОВЕРШЕННЕЙШЕЕ ИЗУМЛЕНИЕ НЕ ОДНОГО ТОЛЬКО РЫБАКА

ГЛАВА ШЕСТАЯ, В КОТОРОЙ ХАРИТЕ ОКАЗЫВАЮТСЯ НЕОЖИДАННЫЕ ПОЧЕСТИ, ЛАСКА И ВНИМАНИЕ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, ОБ УСПЕХАХ АЛЕШКИ В ПОИСКАХ ТАИНСТВЕННОГО ГОРОДА КАРЛА МАРКСА

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ГОРОД НАЙДЕН

ГЛАВА ПЕРВАЯ, ДОСТАВЛЯЮЩАЯ ТЕТЕ ВАРЕ НЕМАЛО ГОРЯ И ЗАБОТ

ГЛАВА ВТОРАЯ, В КОТОРОЙ ХАРИТА ОЧЕНЬ МАЛО ПРИБЛИЖАЕТСЯ К ЦЕЛИ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, В КОТОРОЙ ВСТРЕЧАЮТСЯ ТЕ, КТО ДРУГ ДРУГА НЕ ИСКАЛ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, ВЫНУЖДАЮЩАЯ ХАРИТУ ПРЕВРАТИТЬСЯ В МАЛЬЧИКА

ГЛАВА ПЯТАЯ, В КОТОРОЙ ХАРИТА УЗНАЕТ, ЧТО ТАКОЕ БОГАТСТВО И ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ЖАДНОСТЬ

ГЛАВА ШЕСТАЯ, ЗАКЛЮЧАЮЩАЯ ПЕРВУЮ ЧАСТЬ ПОВЕСТИ, ЧТОБЫ ПЕРЕЙТИ КО ВТОРОЙ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ПУТЬ ОТКРЫТ

ГЛАВА ПЕРВАЯ, В КОТОРОЙ ХАРИТА УЗНАЕТ, ЧТО ТАКОЕ „ГОЛУБАЯ КРОВЬ"

ГЛАВА ВТОРАЯ, В КОТОРОЙ ХАРИТА ОБНАРУЖИВАЕТ ЗАМЕЧАТЕЛЬНУЮ НАБЛЮДАТЕЛЬНОСТЬ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, НАЧИНАЮЩАЯ СВОДИТЬ КОНЦЫ С КОНЦАМИ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, В КОТОРОЙ КОНЧАЕТСЯ, НАКОНЕЦ, ИСТОРИЯ ПОЛЕНОВСКОГО ЧОРТА

ГЛАВА ПЯТАЯ, РАСКРЫВАЮЩАЯ ЗАМЫСЛЫ АВТОРА И ЗАМЕНЯЮЩАЯ ЭПИЛОГ РОМАНА