Эмиль Дюркгейм

Моральное воспитание

Проект серийных монографий по социально-экономическим и гуманитарным наукам

Émile Durkheim

L’éducation morale

Предисловие Поля Фоконне

Перевод с французского и вступительная статья Александра Гофмана

Перевод издания: Durkheim Émile. L’éducation morale. Paris: Librairie Félix Alcan, 1925.

Опубликовано Издательским домом Высшей школы экономики http://id.hse.ru

© Перевод на русский язык. Издательский дом Высшей школы экономики, 2021

© Вступительная статья. Гофман А.Б., 2021

Социология морали Эмиля Дюркгейма: Истоки, принципы, значение. Вступительная статья

Александр Гофман

О теории морали французского социолога Эмиля Дюркгейма (1858–1917) написано чрезвычайно много и при его жизни, и за сто с лишним лет, прошедших со дня его смерти[1]. Может показаться, что все, что можно было сказать об этой теории, уже сказано, так что данную тему можно уже закрыть. Но это не так. Творчество Дюркгейма продолжает оставаться актуальным, живым, что стимулирует исследователей искать и находить в нем все новые грани, предлагать все новые интерпретации.

Многие аспекты дюркгеймовской трактовки морали остаются нерассмотренными, непроясненными, иные зачастую носят дискуссионный или сомнительный характер. Иногда аналитики, стремясь преодолеть устаревшие или просто старые, хотя и не устаревшие, интерпретации, заменяют их произвольными, имеющими слабое отношение к текстам и идеям самого Дюркгейма. Стремление к новизне можно, разумеется, только приветствовать: без нее социальная наука существовать не может. Очевидно, однако, что замену устаревшего (реально или в воображении интерпретаторов) произвольным вряд ли можно признать плодотворным с точки зрения историко-социологического и теоретико-социологического анализа.

Цель настоящей вступительной статьи – представить, реконструировать и проанализировать некоторые принципиальные положения теории морали французского социолога, опираясь главным образом на его собственные тексты. Это может послужить основой для понимания «Морального воспитания», одного из главных социологических трудов Дюркгейма, опубликованного посмертно (1925) и впоследствии неоднократно переиздававшегося. В настоящем издании этот труд впервые целиком публикуется в русском переводе[2].

Место морали в социологии Дюркгейма

Какое место занимает мораль в научном творчестве создателя Французской социологической школы Эмиля Дюркгейма? На первый взгляд, ответить на данный вопрос довольно просто. Социология морали в его понимании – это один из разделов социологического знания, одна из шести частных отраслей «социальной физиологии», изучающей системы различных социальных институтов. Она составляет одну из этих отраслей, наряду с такими как социология религии, «юридическая социология» (социология права), экономическая социология, «лингвистическая социология» (социология языка) и «эстетическая социология» (социология художественной культуры)[3].

Но в действительности все не так просто. Дело в том, что социология морали в творчестве Дюркгейма занимает совершенно особое, исключительное, можно сказать, центральное место. Научное исследование морали в его интерпретации не просто и не только одна из отраслей социологического знания наряду с другими. Это нечто гораздо более масштабное и фундаментальное. Изучение морали он считал даже возможным рассматривать как самостоятельную научную дисциплину, хотя и социологическую по своей сути, но все же существующую отдельно по отношению к социологии в целом[4].

Учитывая, что Дюркгейм был социологическим «экспансионистом» и «империалистом», считая социологию своего рода царицей наук о человеке и стремясь включить в нее все частные социальные науки, уже само то, что он готов был предоставить изучению морали статус автономной, независимой научной дисциплины, свидетельствует об огромном значении, которое он ей придавал. Эту дисциплину он называл по-разному: «наукой о морали», «позитивной наукой о морали», «наукой о моральных фактах», «наукой о нравах» (“science des moeurs”)[5], «физикой нравов» (“physique des moeurs”), а иногда – «физикой нравов и права» (“physique des moeurs et du droit”)[6]. Между этими названиями вряд ли можно установить какие-то границы и смысловые различия, хотя попытки такого рода делались[7]: дело в том, что сам Дюркгейм не стремился их как-то четко обозначить. Независимо от ее названия, социологическую по своей природе науку о морали он считал находящейся лишь в стадии зарождения, причем как в 80-е годы XIX века, так и в 10-е годы века XX. Иногда он трактовал эту науку как уже существующую, а иногда – как ту, которую еще предстоит создать. По степени важности он почти приравнивал ее к социологии, считая ее своего рода основой и венцом социологического знания.

В данном отношении Дюркгейм следовал примеру Огюста Конта, духовным наследником которого он себя провозглашал. Конт первоначально разработал классификацию наук, состоящую из шести научных дисциплин, иерархически структурированных от наиболее абстрактной из них – математики – до наиболее конкретной – социологии. Но в конце жизни, в процессе разработки эмоционально-альтруистического «субъективного метода», «метода сердца», он все более и более растворял социологию в морали, а также в созданной им «религии человечества». В итоге все науки в трактовке Конта служат подготовительной ступенью для морали, которая в конце концов интерпретируется как своего рода седьмая наука, находящаяся на вершине иерархии наук. Мораль, таким образом, у него в определенном смысле сливается с социологией и даже отчасти ее замещает и вытесняет, особенно в собственно научном аспекте[8].

Нечто подобное мы обнаруживаем и у Дюркгейма. С одной стороны, он разрабатывал специфическую науку о морали, имевшую для него ключевое значение. С другой стороны, он «морализировал» всю социологию, рассматривая ее как расширенную до предела, «социологизированную» этику, а ее объект – общество – как преимущественно моральное образование. Можно с полным основанием утверждать, что в определенном смысле социология морали для него – это вся его социология целиком: она пропитывает, поглощает все его социологическое мышление. Какое бы социальное явление Дюркгейм ни изучал, он всегда выступал в роли социолога морали. Поэтому, если верно, что он рассматривал мораль как социальное явление, то не менее верно и противоположное утверждение, в соответствии с которым в его истолковании общество – это явление главным образом моральное.

Можно, конечно, вспомнить, что, как давно и справедливо заметил Толкотт Парсонс, для Дюркгейма – «общество есть явление религиозное»[9]. Но дело в том, что мораль и религия в истолковании французского социолога тесно взаимосвязаны, проникают друг в друга, и одно не исключает другое: общество он трактовал как реальность в значительной мере нравственно-религиозную. Кроме того, и мы постараемся показать это ниже, и сама религиозность в понимании Дюркгейма – также в значительной мере моральное явление, а мораль обладает своей собственной сакральностью, не обязательно совпадающей с собственно религиозными верованиями и практиками.

Неудивительно поэтому, что в своих научных трудах Дюркгейм постоянно обращался к моральной проблематике. Именно ей, целиком или частично, посвящены его самые ранние публикации. Целью его первого фундаментального труда, докторской диссертации «О разделении общественного труда» (1893) было обоснование положения о том, что разделение общественного труда выполняет моральную функцию. Его «Метод социологии» (1895) в определенном смысле представляет собой свод не только методических, но и этических правил исследователя-социолога. Моральный дискурс пронизывает его «Самоубийство» (1897), которое может рассматриваться не только как социологический труд, но и как «опыт в области моральной педагогики или даже моральной проповеди»[10]. В центре внимания его самого значительного произведения «Элементарные формы религиозной жизни. Тотемическая система в Австралии» (1912) – также моральная проблематика, тесно сливающаяся с религиозной, в какой-то мере растворяющая ее в себе и поглощающая ее. А в конце своей жизни он задумал большой труд о социологической теории морали и приступил к его написанию; посмертно был опубликован его фрагмент под заголовком «Введение в мораль» (1920)[11]. На протяжении всей жизни Дюркгейм читал университетские лекционные курсы, посвященные различным аспектам морали.

Дюркгейм, мораль и Франция рубежа XIX–XX вв

Следует подчеркнуть, что для Дюркгейма тема морали, а вместе с ней темы религии и воспитания представляли далеко не только научный и теоретический интерес. В них он видел средоточие всех социально-практических проблем французского и, шире, европейского общества своего времени. В отличие от марксистов, которые рассматривали «социальный вопрос» главным образом как экономико-политический, Дюркгейм, вслед за Контом, считал его прежде всего нравственно-религиозным. Подобно многим другим французским интеллектуалам, он полагал, что после падения Второй империи и поражения в войне с Пруссией 1870–1871 гг., в период тяжелейшего социального кризиса и упадка, страна нуждается в серьезном идейном обновлении на основе утверждения ценностей научного мировоззрения, солидаризма и секуляризма.

Несмотря на то что республиканцы в это время находились у власти, вплоть до начала ХХ в. положение Республики во Франции было довольно шатким. Умеренные, либерально-реформистские и реформистско-социалистические силы в стране, стремившиеся к ее обновлению, продолжали подвергаться атакам со стороны разного рода радикалов: правых (клерикалов, монархистов, националистов, сторонников «сильной власти» и т. п.) и левых, представленных главным образом анархистами и революционными марксистами.

Республиканцы провели ряд важных социально-демократических и либеральных реформ, касающихся мер социального страхования; защиты прав различных слоев населения; свободы печати, собраний, деятельности профсоюзов, проведения забастовок; отделения церкви от государства, ликвидации ряда духовных конгрегаций, секуляризации образования и внедрения бесплатного начального образования. Все это, разумеется, вызывало сопротивление консервативных социально-политических сил. Наряду с политическими баталиями происходили многочисленные идейные дебаты относительно судьбы Франции и путей ее развития. В связи с раздирающими ее противоречиями и конфликтами иногда даже само будущее существование страны ставилось под вопрос.

В ситуации всеобщего кризиса, противоречий и конфликтов, в которой оказалось французское общество рубежа XIX–XX вв., проблема его единства заняла важнейшее место. Вместе с ней на первый план выдвинулась проблематика ценностных оснований этого единства. Прежние основания, коренившиеся в традиционных религиозных верованиях, оказались под сомнением, подверглись пересмотру или разрушению. Многие французские интеллектуалы, вслед за Ницше, полагали, что «Бог мертв» и были озабочены тем, какие сакральные сущности идут ему на смену. Отсюда многочисленные публичные дискуссии о светской морали, «морали без Бога», об эволюции или упадке религиозности, наконец, о том, что может прийти ей на смену.

Так, например, в 1905 г. редакция французского журнала La Revue обратилась к известным деятелям французской культуры с предложением обсудить вопрос о том, может ли существовать «мораль без Бога», основанная исключительно на разуме[12]. Спустя два года, в 1907 г., интеллектуалы не только Франции, но и многих других стран, включая Россию (Николай Бердяев, Евгений Де-Роберти, Николай Минский, Максим Горький, Георгий Плеханов, Анатолий Луначарский), достаточно развернуто отвечали на вопрос известного журнала Mercure de France: «Мы переживаем разрушение или эволюцию религиозной идеи и религиозного чувства?»[13]. Дюркгейм участвовал в обсуждении обоих этих вопросов. И это не случайно, так как все его социально-научное творчество во многом было попыткой ответа на них.

Важнейшая мировоззренческая трудность, с которой столкнулись социально-политические руководители Третьей республики в реализации своей программы, состояла в выдвижении реальной светской альтернативы христианской морали. Проблема «замены» и заполнения ценностно-нормативного вакуума, образовавшегося в связи с упадком предыдущего, религиозно-монархического традиционализма, оказалась в центре внимания многих политиков и интеллектуалов начального периода Третьей республики. Они стремились заполнить этот вакуум относительно новым, постсредневековым традиционным наследием, почерпнутым в Великой французской революции.

Произошло возрождение и отчасти изобретение, конструирование наследия Французской революции, придание ему традиционного статуса. Обращение к этому славному республиканскому прошлому нашло выражение в самых разных формах, в частности, в ставшем уже традиционным рационализме, воплощенном в провозглашенном революцией культе Разума; в лозунгах свободы, равенства и братства; в возрождении или изобретении различных традиций и ритуалов революционной эпохи конца XVIII в.; в строительстве памятников, в повсеместных изображениях Марианны (революционного символа Франции, запрещенного в период Второй империи) в государственных учреждениях, на государственных печатях, в скульптурах, в том числе в создании статуи Республики на одноименной площади в Париже.

Указанную проблему замены отживших ценностных оснований французского общества и поиска новых в то время ясно выразил философ и психолог Людовик Дюга в статье с красноречивым заголовком «Распад веры» (1898). В качестве характерного эпиграфа к своей статье автор выбрал афоризм Огюста Конта: «Мы разрушаем только то, что заменяем». Дюга следующим образом сформулировал «современную религиозную проблему»: «Как найти религию, какую-нибудь великую концепцию, которая гораздо лучше, чем прежние, была бы способна сохранять общества и противостоять звериным инстинктам человека?»[14].

Ту же проблему в политике с не меньшей ясностью выразил Эмиль Комб, глава правительства радикалов, осуществившего ряд секулярных реформ, обратившись в 1903 г. к членам сената с вопросом: «Прежде чем отдать насмарку религиозные идеи, вы должны поставить перед собой вопрос: чем мы заменим их?»[15]. Следует подчеркнуть, что «религия» в данном и других подобных случаях понималась чрезвычайно широко: она была неотделима от морали и тождественна таким понятиям, как «идеология» или «мировоззрение».

В связи со сказанным следует подчеркнуть, что проблематика морали, а также тесно связанные с ней проблемы религии и воспитания, заняли центральное место в начальный период Третьей республики, на рубеже XIX–XX вв. Какие бы вопросы ни рассматривались во Франции в это время, они обсуждались и решались с точки зрения их реального и потенциального воздействия на мораль и воспитание, что, разумеется, нашло отражение во французской социальной науке. В свое время (1979) это дало нам основание констатировать специфический «морально-воспитательный прагматизм» французской социологии данного периода[16].

Отмеченная тенденция проявилась, в частности, в резком росте числа работ, посвященных научному исследованию морали, среди которых дюркгеймовские составляли, разумеется, лишь небольшую часть. В начале ХХ в. во Франции были опубликованы книги Люсьена Леви-Брюля «Мораль и наука о нравах» (1903), Альбера Байе (Bayet) «Научная мораль: опыт о моральных приложениях социологических наук» (1905), Альфреда Фулье «Социологические элементы морали» (1905), Адольфа Ландри (Landry) «Принципы рациональной морали» (1906), Гюстава Бело (Belot) «Исследования позитивной морали» (1907) и т. д., а также множество статей по той же тематике. Все они так или иначе оказывались во взаимодействии и взаимовлиянии с трудами Дюркгейма.

В этих условиях основными идейными символами, вокруг которых происходило формирование Третьей республики во Франции, стали сциентизм, солидаризм, секуляризм и тесно связанный с ним антиклерикализм[17].

Сциентизм в данном случае был одним из проявлений идущего от Декарта традиционного французского рационализма. У идеологов Третьей республики он выступал в форме веры во всесилие научного мировоззрения, в возможность непосредственной замены религии наукой и существования «научной морали». О выдающейся роли науки в это время ярко и красноречиво писали не только представители естественных наук, но и писатели, искусствоведы, философы и историки, среди которых были и такие властители дум во Франции, как Ипполит Тэн, Эрнест Ренан и Эмиль Золя.

Впрочем, не все рационалисты и секуляристы этой эпохи придерживались сциентистских взглядов: среди них были и те, кто утверждал, что наука предоставляет нам лишь рецепты или инструменты действия, но не формулирует его цели; поэтому, как бы велико ни было значение Разума, религиозно-нравственное и эмоциональное начало всегда будет сохранять самостоятельное значение[18]. В науке в это время видели практическую силу, способную содействовать реваншу в борьбе с Германией: травма, пережитая страной в результате войны 1870–1871 гг., ощущалась в стране довольно долго, а причина поражения виделась в превосходстве немецкой науки над французской. Посредством «научного духа» многие интеллектуалы, деятели культуры и политики надеялись возродить и укрепить «национальный дух», былое величие Франции. Эту надежду в 1879 г. ясно выразил Эмиль Золя: «Нас разбили с помощью научного духа; если мы хотим бить других, постараемся, чтобы научный дух был на нашей стороне»[19]. Отсюда и его призыв, обращенный к французской молодежи: «Применяйте научные формулы и когда-нибудь вы вернете родине Эльзас и Лотарингию»[20].

Солидаризм – еще один мировоззренческий символ, вокруг которого происходило формирование Третьей республики. Солидаризм стал важнейшим социальным и идейным течением, трактовавшимся как «либеральный социализм» и альтернатива правому и левому радикализму[21]. Солидарность во Франции стала ключевой идеей этой эпохи. Она трактовалась и как универсальный закон бытия, констатируемый и естественными, и социальными науками, и как долг индивидов по отношению к обществу, выступающий в качестве главной моральной характеристики их поведения. При этом научное понятие солидарности рассматривалось как светская альтернатива, реалистичная и действенная, традиционной идее христианского милосердия.

Секуляризм вместе с сопутствующим ему антиклерикализмом явился третьим главным идейным принципом во Франции рубежа XIX–XX вв., причем таким, который получил вполне реальное воплощение. В известном смысле он концентрировал в себе два предыдущих, выступая в качестве их квинтэссенции.

Дюркгейм не просто поддерживал все названные принципы, но и внес существенный вклад в их разработку и внедрение. В современных европейских обществах он констатировал кризисное состояние, упадок, «охлаждение» традиционной христианской морали, аномию, т. е. вакуум, пустоту в сфере социальных норм и ценностей[22]. Он полагал, что эта ситуация могла и должна была быть преодолена посредством обоснования и внедрения нового рационализма, светской морали и научного социального мировоззрения, в котором «общество» выступало бы в качестве «реальной» и вместе с тем сакральной сущности, санкционирующей моральные нормы и гражданскую солидарность. Социология же должна была изучать и обосновывать фундаментальное значение этой сущности.

Речь шла не столько об утверждении новых норм, сколько именно о новой, не божественной, а «социальной» санкции прежних норм, в общем носящих традиционный характер, но при этом требующих обновления, «оживления», расширения своих рамок[23]. Опора на традиции, подлинные, возрожденные или изобретенные, которые были созданы или актуализированы «революционной религией» (выражение Дюркгейма)[24] в XVIII в., должны были сыграть в этом процессе важнейшую роль. Таким образом, Дюркгейм, которого традиционно и справедливо квалифицируют как антитрадиционалиста, имея в виду его отношение к попыткам оживить во Франции отжившие феодально-католические, клерикальные и монархические институты, вместе с тем был традиционалистом, в том смысле, что он, как и многие другие республиканцы, стремился опираться на «традиционализированные идеалы», или, если угодно, «идеализированные традиции» Французской революции.

Истоки и влияния

Формирование этических воззрений Дюркгейма проходило в явном и скрытом противостоянии с различными теориями морали: нормативно-морализаторскими, исходящими из представления об идеальной, «истинной» или эталонной морали, которой реальная, практическая мораль должна соответствовать; индивидуалистическими, рассматривавшими индивида, его сознание и поведение как объяснительный принцип морали; утилитаристскими, гедонистическими и эвдемонистскими, объяснявшими нравственное поведение людей их стремлением к достижению собственных интересов, пользы, удовольствия и счастья; абстрактно-метафизическими, стремившимися дедуктивно обосновать моральные нормы и ценности, опираясь на некие единые универсальные принципы; религиозно-традиционалистскими, отрицавшими автономию морали, ее несводимость к религиозному началу; определенными формами иррационализма и упрощенного рационализма.

Теоретические источники теории морали Дюркгейма многообразны, а их перечень довольно велик. Среди них: Кант и Конт[25]; Спенсер (несмотря на то, что Дюркгейм с ним постоянно полемизировал); философ-«неокритицист» Шарль Ренувье; немецкие социальные ученые – представители «кафедрального социализма», некоторые экономисты и правоведы, психолог Вильгельм Вундт; философ и социолог Жан Мари Гюйо.

Без осознания того глубокого и многостороннего воздействия, которое оказало на Дюркгейма кантовское наследие, его взгляды, особенно этические, понять невозможно. Невозможно также отрицать «социологизацию» им этого наследия. Дюркгейму был близок рационализм Канта, который он считал более глубоким, чем упрощенный рационализм Декарта, и более соответствующим духу современного научного знания, чем «метафизические фантазии» других немецких философов. «На самом деле, из всех философий, которые создала Германия, кантианство – это та, которая, при разумной интерпретации, может наилучшим образом сочетаться с требованиями науки»[26], – писал он. Что касается собственно морали, то для Дюркгейма важнейшее значение имела кантовская идея долга как главного элемента морали, хотя, в отличие от немецкого философа, он не считал, что моральное благо, добро сводятся к долгу. Помимо прочего, Дюркгейм унаследовал представление Канта о моральном значении человеческой воли и об отсутствии существенного различия между моралью и религией.

Правда, Дюркгейму был близок противостоящий кантовской этике утилитаризм, главным образом, в его эвдемонистской версии. В этом отношении он нередко полемизировал с Кантом. Но даже его «противостояние» кантовской этике в данном случае было формой ее «негативного» влияния на него. Еще более значительным было ее «позитивное» влияние в форме ее воспроизведения, расширения и развития. Можно с полным основанием утверждать, что вся этика французского социолога так или иначе формировалась не только как полемика с кантовскими идеями, но и, главным образом, как диалог с ними, их продолжение и развитие.

Помимо прямого воздействия идей Канта на Дюркгейма, имело место и косвенное их воздействие, причем не столько через немецкое неокантианство, сколько прежде всего через «неокритицизм» французского философа Шарля Ренувье (1815–1903). Ренувье в эпоху Третьей республики был чрезвычайно влиятельным мыслителем. Он стал последователем немецкого философа еще до того, как Отто Либман в 1865 г. провозгласил лозунг «Назад к Канту!». Само выражение «наука о морали», часто используемое Дюркгеймом, встречается у Ренувье уже в 1869 г. в его двухтомном труде с таким же названием; с этим трудом Дюркгейм, несомненно, был хорошо знаком. Он считал Ренувье «величайшим рационалистом современности»[27]; по его собственному признанию, Ренувье был его учителем, творчество которого он тщательнейшим образом изучил[28]. Ренувье сформулировал ряд важных идей и понятий, развитых затем в дюркгеймовской социологии. Среди них: придание морали первостепенного значения среди различных сфер социальной жизни; необходимость и возможность ее научного изучения; неокантианский подход, соединяющий естественно-научный детерминизм с присущей морали идеей свободы; стремление объединить идею священности человеческой личности и идею социальной солидарности и т. д.[29]

Но, будучи последователем Канта в этической теории, Дюркгейм отнюдь не считал его подход исчерпывающим. Идея долженствования, к которой немецкий философ сводил сущность морали, представлялась ему важной, но недостаточной и не раскрывающей целиком этого явления. Моральное поведение основано не только на обязанности, но и на желании, причем сама обязанность может и должна быть объектом желания, стремления, влечения индивида. Кантианский подход, по Дюркгейму, должен быть дополнен его противоположностью – эвдемонизмом. Социология призвана объединить эти два подхода, так как объект ее изучения – общество – является главным источником, средоточием и целью как долженствования, так и блага, счастья, в общем, всей нравственной жизни как таковой.

На социолого-этические воззрения Дюркгейма оказали также влияние немецкие социальные ученые, которых сам он в своей обзорной статье 1887 г. объединил в группу представителей «позитивной науки о морали»[30]. Любопытно, что в этой группе почти не оказалось ни этиков, ни социологов: в нее вошли представители других дисциплин, сторонники разных взглядов, не очень связанные между собой и, в общем, за редкими исключениями, далекие от изучения собственно морали. Это были и видные приверженцы «кафедрального» и «государственного» социализма, прежде всего экономист и социолог Альберт Шеффле; экономисты Адольф Вагнер и Густав Шмоллер; правоведы Рудольф Йеринг и Альберт Герман Пост; инициаторы создания «психологии народов» Хейман Лацарус и Мориц Штейнталь; наконец, психолог Вильгельм Вундт. Из всех вышеперечисленных немецких ученых только Вундта, оказавшего на него действительно существенное влияние, Дюркгейм мог более или менее обоснованно отнести к представителям собственно «позитивной науки о морали»[31].

Что же привлекло внимание Дюркгейма к воззрениям и трудам всех вышеназванных социальных ученых? Что заставило его объединить в одной рубрике представителей разнородных научных дисциплин, в основном далеких от собственно этической проблематики? Ответ носит вполне очевидный характер: соответствующие объекты своих научных дисциплин, будь то экономика, право или психика, они изучали в тесной связи с моралью. Мораль же, в свою очередь, они трактовали как социальное явление и социальную функцию. Таким образом, исследуемые институты оказывались включенными в рамки определенных обществ, изучались не как самодовлеющие явления, не как выводимые из некой общей идеи и (или) сознаний и стремлений индивидуальных акторов, а из отдельных обществ с их особенностями, проистекающими из их исторического прошлого, традиций, нравов, психических черт, институтов и т. п. Этот социальный релятивизм в исследованиях немецких социальных ученых был отчасти связан с довольно туманным, отчасти мистическим, но традиционно популярным в Германии со времен романтизма и классической идеалистической философии понятием «дух народа» (“Volksgeist”). Этот «дух» в «психологии народов», разрабатывавшейся Лацарусом, Штейнталем и Вундтом, стал трактоваться как вполне научное понятие, как явление, воплощенное в определенных культурных образцах, которые можно исследовать посредством индуктивного метода.

Дюркгейм обращал внимание и на то, что преподавание морали (этики) в Германии, в отличие от Франции, носило социально-практический, прикладной характер: «Мораль не предстает больше как нечто абстрактное, инертное и мертвое, созерцаемое безличным разумом; это фактор коллективной жизни»[32].

Для Дюркгейма все это было важно потому, что таким образом в качестве основной мировоззренческой сущности в науках о человеке возрождалась и утверждалась идея общества и социальной природы различных явлений, в частности морали. Особое значение, с его точки зрения, данная идея имела потому, что во Франции дорогая для него идея общества в это время в различных социальных науках оказалась в тени.

Вообще, в конце XIX в. французским ученым немецкая наука представлялась гораздо более прогрессивной и современной, чем их собственная, в том числе и в отношении ее организации и методологии. Несмотря на еще не зажившую рану, причиненную поражением в войне с Германией 1870–1871 гг., ориентация на немецкую науку в то время была явлением вполне «нормальным», распространенным и не осуждалась в стране за «непатриотизм». Наоборот, ее считали орудием, направленным против самой Германии. Не случайно в 1885–1886 гг. Дюркгейм побывал в научной командировке в Германии с целью ознакомления с тамошним состоянием исследований и преподавания в области социальных наук; после возвращения он опубликовал две обзорные статьи по этой теме. Там же с годичной командировкой побывал его последователь и ближайший сотрудник Селестен Бугле, испытавший влияние Георга Зиммеля и издавший в 1896 г. книгу о социальных науках в тогдашней Германии[33].

Но, обращаясь к немецкой науке в поисках идей общества и науки о нем, Дюркгейм хотел лишь «вернуть» во Францию то, что, с его точки зрения, ей когда-то принадлежало, но затем было утрачено. Он с грустью констатировал, что социология, зародившаяся во Франции в сочинениях Монтескье, Руссо и Конта, все больше становится явлением британским (прежде всего в трудах Герберта Спенсера) и, главным образом, немецким. «Как жаль, – писал он в 1885 г., – что это интересное движение так мало известно и имеет так мало сторонников у нас! Происходит так, что социология, будучи по своему происхождению французской, все более и более становится немецкой наукой»[34].

Впрочем, невозможно утверждать, что к концу XIX в. слово «социология» во Франции совсем исчезло из лексикона социальных и гуманитарных наук. И не только слово, но и сама идея социологии, а вместе с ней и идея социальности, общества как реального морального авторитета, так или иначе присутствовали и разрабатывались во французской социальной мысли. Отрицая это присутствие или отмечая его недостаточность, Дюркгейм главным образом имел в виду университетскую систему тогдашней Франции. Между тем вне этой системы, а отчасти и внутри нее, социология в стране все же была представлена, в частности, такими значительными фигурами, как Фредерик Ле Пле, Габриэль Тард (собственно академическая карьера которого началась поздно, незадолго до смерти), Рене Вормс, Альфред Эспинас и Альфред Фулье. Их работы были Дюркгейму хорошо известны: к первым трем его отношение было довольно критическим, а к последним двум – уважительным. Среди соотечественников, оказавших сильное влияние на его социолого-этические взгляды, помимо Конта и Ренувье, следует отметить Жана Мари Гюйо (1854–1888), видного философа и социолога, который, несмотря на ранний уход из жизни, был в свое время чрезвычайно популярен не только во Франции, но и во всей Европе, включая Россию.

Гюйо был «позитивистом»[35] и одновременно автором одной из первых версий философии жизни, провозгласившим жизнь в качестве основополагающего начала, в котором сливаются воедино индивидуальное и коллективное существования человека и которое является источником морали, религии и искусства. Будучи антикантианцем, он трактовал нравственный долг не как объясняющий принцип и критерий морального сознания, а как результат избытка жизненной силы и действия «закона морального плодородия».

Мораль, по Гюйо, – это социальное явление, изначально слитое воедино с религией; но постепенно, в ходе исторического развития, она освобождается от религиозного влияния и становится самостоятельным институтом. Будущее общество представлялось ему в виде своего рода Телемского аббатства, которое описал Рабле в своем бессмертном романе и устав которого содержал одно-единственное правило: «Делай что хочешь!». В этом утопическом антимонастыре, согласно Гюйо, воцарятся «иррелигиозность», моральная и религиозная «аномия», т. е. «отсутствие незыблемого закона», «множественность верований», «отсутствие безусловных, незыблемых и всеобщих правил»[36], что приведет к торжеству подлинной свободы индивидов. Это будущее аномическое состояние морали, религии и общества он трактовал и как желательное, и как неизбежное[37].

В истории социальных наук существует два рода идейных влияний: «позитивные» и «негативные»[38]. Первые состоят в том, что одни социальные ученые воспроизводят, продолжают или применяют идеи других; последние – в том, что они постоянно, систематически и симметрично им противостоят, оказываясь под таким же идейным воздействием предшественников, но со знаком «минус». Дюркгейм испытал глубокое воздействие идей Гюйо, как «позитивное», так и «негативное». Он высоко оценил знаменитую в свое время книгу Гюйо «Иррелигиозность будущего» (1887), назвав ее «прекраснейшей»[39].

Вместе с тем Дюркгейм расходился с Гюйо по ряду принципиальных вопросов. Его даже можно квалифицировать как «анти-Гюйо», учитывая то, какое огромное значение в социальной жизни он придавал нормативному началу. Признавая тонкость, эмоциональность, литературные достоинства, искренность, присутствующие в трудах Гюйо, он считал, что этим трудам недостает научной строгости. Дюркгейм придерживался противоположных взглядов на аномию, считая ее не идеалом, а, наоборот, признаком болезненного состояния общества и морали[40]. В противовес Гюйо, он полагал, что искусство не выполняет социальную функцию, не способствует поддержанию и укреплению социальной солидарности. Он отвергал «интеллектуалистскую тенденцию» у Гюйо в интерпретации религии и ее будущего, а вместе с этой тенденцией – и его представление о том, что религия сменится рациональной философией и наукой.

Хотя Дюркгейм также был рационалистом и сциентистом, его позиция в этом вопросе была более сложной и осторожной. В противовес Гюйо он считал, что религиозная вера, как и любая другая, не может быть опровергнута логическими аргументами: «Логикой невозможно преодолеть веру, так как логика может так же хорошо защищать ее, как и сражаться с ней; для доказательства веры теолог может прибегать к не менее прекрасным рассуждениям, чем сторонник свободомыслия для ее опровержения»[41]. Поэтому, по Дюркгейму, если в будущем интеллектуально-познавательный аспект в большой мере перейдет от религии к науке, то «верования и чувства» обязательно сохранят свое значение в какой-то религиозной или квазирелигиозной форме.

Тем не менее, несмотря на все расхождения, Гюйо во многом повлиял на тематику, постановку проблем и понятийный аппарат его социологии морали и религии. В трудах Гюйо мы находим ряд важных идей и понятий, которые впоследствии более или менее развернуто разрабатывались Дюркгеймом. Среди них: социологический подход к пониманию религии и морали; идея исторического единства религии и морали и постепенной эмансипации последней по отношению к первой; социоморфизм в трактовке религии; представление о важной роли, хотя и по-разному оцениваемой, правил и санкций в морали и религии; идея сакрального; важное значение коллективных эмоций, энтузиазма и коллективного «возбуждения» (“effervescence”) в формировании моральных идеалов и т. д.[42]

Если влияние Гюйо на Дюркгейма бесспорно или же, на наш взгляд, до сих пор недооценено, то этого нельзя сказать о другом «философе жизни», а именно Артуре Шопенгауэре. Некоторые аналитики, в частности, Степан Мештрович, а вслед за ним и Ганс Йоас, подчеркивают его влияние на этические воззрения Дюркгейма[43]. Но при этом они вынуждены опираться на весьма сомнительные, вроде детского прозвища Дюркгейма («Шопен»), или же косвенные источники. Шопенгауэр в целом был довольно популярен во Франции того времени. При желании можно, конечно, видеть влияние этого философа на некоторые черты личности французского социолога (пессимизм и склонность к меланхолии), но эти черты можно объяснить скорее жизненными обстоятельствами. Что же касается его воздействия на формирование теоретических взглядов Дюркгейма, то оно, вероятно, было минимальным или ничтожным[44]. Оно не подтверждается текстами его трудов и содержанием его теорий. Влияние других источников, о которых шла речь выше, как тех (главным образом), что противостояли взглядам Шопенгауэра, так и тех (в меньшей степени), что были близки этому философу, выглядит гораздо более убедительным.

Был ли Дюркгейм рационалистом?

На вопрос, поставленный в заголовке данного раздела, сам Дюркгейм несомненно ответил бы утвердительно. Причем так ответил бы на него не только «ранний» Дюркгейм, но и не очень «ранний», и даже очень «поздний». Так же как и Макс Вебер, он полагал, что в современных европейских обществах прогрессирующая детрадиционализация сопровождается процессами рационализации, интеллектуализации и, по веберовскому выражению, «расколдовывания мира», что в институциональном плане приобретало характер секуляризации. Подобно Веберу, в качестве базовых элементов рационализации он рассматривал растущее значение науки и технологий. Так же как и немецкий классик, он признавал кризисное состояние современных европейских обществ и, если не «провал» (как утверждали теоретики Франкфуртской школы или постмодернизма), то фундаментальную сложность и противоречивость так называемого проекта Модерна, сформулированного Просвещением. Наконец, оба они осознавали кризисный и сложный характер рационализма в своих исследованиях и размышлениях.

Тем не менее степени и формы рационализма у Дюркгейма и Вебера были различными. Отчасти это проявилось в том, как они оценивали роль и возможности науки в современных обществах. В то время как Вебер утверждал, что наука не может «вмешиваться в вечную борьбу богов», для Дюркгейма она как раз и есть один из таких богов (или, точнее, богинь), призванных активно участвовать в этой борьбе. Наука, объясняющая и проясняющая ценности, в том числе и священные ценности, в его понимании сама представляла собой сакральную ценность. Хотя оба классика были более или менее пессимистами в оценках современной эпохи, все-таки в отличие от Вебера, который в своих трудах уповал главным образом на «судьбу», Дюркгейм больше верил в науку и в ее способность внести вклад в преодоление или ослабление современного кризисного состояния.

Следует еще раз подчеркнуть: Дюркгейм безусловно считал себя рационалистом и всю жизнь стремился осуществлять изначально провозглашенную рационалистическую программу социологии как науки. «Действительно, наше главное намерение состоит в том, чтобы распространить на человеческое поведение научный рационализм, показав, что, рассматриваемое в своем прошлом, это поведение сводится к отношениям причины и следствия, которые не менее рациональным приемом могут быть затем превращены в правила деятельности для будущего. То, что назвали нашим позитивизмом, есть лишь следствие этого рационализма»[45], – писал он. Он рассматривал себя как своего рода Декарта в социологии, призванного разработать определенные исследовательские правила и приемы, которые бы позволяли социологу, независимо от всякого рода вненаучных обстоятельств, всегда и везде находить истину относительно социальных явлений.

Будучи рационалистом, Дюркгейм, однако, никоим образом не принадлежал к тем наивным «взрослым детям», которых «можно встретить …среди естествоиспытателей», «на кафедрах или в редакторских кабинетах», и о которых писал Вебер в своей знаменитой лекции «Наука как призвание и профессия»[46]. В этой же лекции немецкий мыслитель сформулировал свой известный риторический вопрос: «Какой человек отважится «научно опровергнуть» этику Нагорной проповеди…»[47].

Дюркгейм, несмотря на свою приверженность рационализму и веру в науку, вполне согласился бы с веберовским вопросом и подразумеваемым ответом. Дело в том, что он никогда не считал, что наука должна решать подобные задачи. Ее цель, по Дюркгейму, – в том, чтобы не опровергать, а прояснять, объяснять этику Нагорной проповеди, так же, впрочем, как и любую другую. В данном отношении его позиция полностью совпадала с веберовской.

Более того, Дюркгейм в определенном смысле дал ответ на поставленный Вебером вопрос еще до того, как он был задан. Речь идет, в частности, о его выступлении в дискуссии «Наука и религия», состоявшейся во Французском Философском обществе 19 ноября 1908 г. Там он высказал мысль (впрочем, не впервые) о том, что наука о религии, как и любая другая наука, не может отвергать реальность изучаемого ею объекта или способствовать его исчезновению. В то же время наука не может просто подтверждать те представления, которые имеются у верующего о своей конфессии, иначе в существовании этой науки не было бы никакого смысла. «Она не может, следовательно, объяснять сакральный характер Библии и Евангелий так же, как объясняет его самому себе верующий. Но она сможет сделать это иначе; она покажет, что этот сакральный характер не является чисто воображаемым, что он коренится определенным образом в реальности, а именно в социальных условиях, в которых христианство было образовано и организовано»[48]. В сущности, вся социология религии Вебера, как и социология религии Дюркгейма, как раз и состояла в объяснениях такого рода. Несмотря на то что один из них провозглашал невозможность вмешательства науки в сферу сакральных ценностей, а другой придавал сакральный характер самой науке, их объединяла общая научная этика, этика честного, бескорыстного и непредвзятого исследования.

Дюркгейм подчеркивал, что даже самые диковинные, абсурдные с логической точки зрения и «иррациональные» культурные и поведенческие образцы могут и должны объясняться, проясняться наукой, но отнюдь не опровергаться ею. В «Элементарных формах религиозной жизни» он писал: «Даже самые варварские или диковинные обряды, самые странные мифы выражают какую-то человеческую потребность, какой-то аспект жизни, либо индивидуальной, либо социальной»[49]. Он всегда признавал важное значение «иррациональных» факторов социальной жизни, таких как верования, чувства, страсти, желания и т. п.

Таким образом, рационализм Дюркгейма был отнюдь не простым, однозначным и безграничным. Несмотря на свою включенность в картезианскую традицию, он не разделял точку зрения «упрощенного» рационализма Декарта и его современных французских последователей. Он был против «чистого» рационализма, основанного на представлении о прозрачности и легкой доступности реальности для познающего разума. Последний поэтому должен обязательно базироваться на эмпирическом фундаменте. «Эмпирический рационализм» и «рационалистический эмпиризм» – вот что с его точки зрения можно считать действительно плодотворными средствами познания.

Дюркгейм полагал, что единой и универсальной рациональности не существует. Социологический релятивизм в интерпретации морали и религии у него был неразрывно связан с релятивистской, неуниверсалистской, плюралистической трактовкой рациональности. Его суждения на этот счет носят вполне определенный характер: «Каждая мораль имеет свою собственную рациональность»[50]. «…Я не вижу, как можно обоснованно утверждать, что мораль такой-то страны или такого-то времени более рациональна, чем мораль другой страны и другого времени. Все моральные системы имеют свою собственную рациональность»[51]. Дюркгейм вообще никогда не верил в то, что разум правит социальным миром.

Так как же все-таки оценить социально-научную позицию Дюркгейма в целом и применительно к морали в частности: был ли он в действительности рационалистом или нет? Пытаясь ответить на этот вопрос, Ганс Йоас утверждает, что Дюркгейм был не «убежденным рационалистом», «но, скорее, “обновленным” рационалистом, даже глубоко очарованным (fascinated) иррационализмом…»[52]. Этот ответ, на наш взгляд, носит слишком туманный, расплывчатый и даже загадочный характер, чтобы его можно было признать удовлетворительным.

Действительно серьезная задача в данном случае состоит в том, чтобы постараться выявить специфику рационализма Дюркгейма и уточнить, в каком именно смысле он был рационалистом, а в каком – нет. В целом он всегда был противником иррационализма, интуитивизма и мистицизма в познании, а потому в отношении данных позиций он не испытывал ни «очарования», ни «разочарования». Но его интерпретация рациональности сложна и многозначна, а потому сама нуждается в основательной интерпретации.

Для того чтобы понять сущность рационализма Дюркгейма, с нашей точки зрения, необходимо различать два аспекта в его трактовке рациональности: эпистемологический и онтологический. Первый аспект относится к его интерпретации путей познания, метода социальной науки. Этот метод, в его трактовке, должен быть безусловно и однозначно рациональным, опирающимся на дискурсивное мышление и эмпирическое знание. Это познание противостоит самым разнообразным формам иррационализма, интуитивизма и мистицизма. Это единый метод науки, объединяющий социологию со всеми науками, включая естественные. Каким бы сложным, разнообразным и изменчивым ни было дюркгеймовское истолкование рационального метода, он всегда был для него синонимом метода научного. Имея в виду этот аспект рациональности, можно утверждать, что на протяжении всей своей жизни Дюркгейм был непоколебимым эпистемологическим рационалистом.

Что касается онтологического аспекта понятия «рациональность» у Дюркгейма, то последняя в его истолковании не так однозначна и носит, по существу, двойственный характер. В первом онтологическом смысле он понимает рациональность как некую логику вещей, которая делает ее доступной логике познающего субъекта. Это свойство рациональности, присущее социальной реальности, как и любой другой. Благодаря этому свойству, социальная реальность, включая моральную, интеллигибельна, умопостигаема, доступна для рационального познания, осмысления, объяснения. Вот как сам Дюркгейм представляет этот смысл слова «рациональность»: «Речь идет тогда о рациональности объективной, имманентно присущей реальности, рациональности, данной в самих вещах, которую ученый открывает, выявляет, но не создает. В этом смысле, сказать, что мораль рациональна, значит просто сказать, что в каждый момент времени мораль как таковая и в том виде, как она может быть наблюдаема, образует систему постижимых данных. Именно в этом же самом смысле физик и химик допускают, что изучаемый ими физико-химический мир рационален и постижим»[53]. В данном случае понятие рационального порядка у Дюркгейма совпадает с понятием естественного порядка вещей. Признавая эту рациональность социально-морального мира в ее самых разнообразных проявлениях, Дюркгейм несомненно выступает как онтологический рационалист.

Но этот онтологический смысл понятия «рациональность» у Дюркгейма не единственный. Во втором смысле онтологическая рациональность в его интерпретации означает разного рода рациональные факторы человеческого и социального поведения, такие как интеллект, рефлексия, логика, ценности разума, разумные мотивы и т. п. В отличие от предыдущей разновидности, это, с его точки зрения, «не объективная, имманентная, данная рациональность; это идеальная рациональность, которая является нашим творением, которую мы в разных дозах вводим в наше поведение»[54]. Характеризуя эту разновидность рациональности применительно к морали и, шире, социальной реальности в целом, Дюркгейм говорил: «…Если судить с фактической точки зрения, то мы никоим образом не можем констатировать, что рефлексия когда-либо рассматривалась и даже сегодня рассматривается в качестве необходимого фактора морали. …Конечно, философский ум делает, что может, чтобы ее осмыслить; но он всегда приходит к этому неполным и усеченным образом, и прекрасно это осознает. Во всяком случае, громадное большинство субъектов ограничивается пассивным принятием господствующей морали, такой как она есть, не задавая ей никаких вопросов и даже ее не понимая»[55].

Имея в виду этот второй смысл понятия рационального у Дюркгейма, можно сделать вывод, что в данном случае он рационалистом не был. Он утверждал, что «роль, которую в нашей моральной жизни играет логическая потребность…, достаточно ограничена», а «теория, основанная на противоположном постулате» представлялась ему «несколько рискованной»[56].

В отличие от просветителей, Дюркгейм не считал, что разум, рациональное начало в различных его проявлениях, лежат в основе социального существования. И дело не в том, что он оказался «рационалистом, очарованным иррационализмом», как утверждает Йоас, а в том, что всегда, с самого начала и до конца своей научной деятельности он признавал огромное значение разного рода иррациональных факторов индивидуального и социального поведения: коллективных верований, чувств, страстей, «коллективного сознания» (понимаемого как «совокупность верований и чувств»), «коллективных представлений», «коллективного возбуждения», сакрального, традиций, обычаев, ритуалов и т. д. Это относится и к его ранним классическим трудам, и к поздним, и к многочисленным рецензиям, и к выступлениям на различных научных форумах.

Правда, как уже отмечалось, согласно Дюркгейму, роль рационального начала в современных европейских обществах усиливается и будет усиливаться и в дальнейшем. Но и в будущем, с его точки зрения, потребность в разного рода иррациональных факторах, а вместе с тем и их значение, сохранятся. Это относится и к религии, в том числе и к новым культам, которые могут возникать; и к квазирелигии; и к гражданской религии. Иррациональное начало сохранится также и собственно в самой морали, даже если она будет в значительной мере секуляризована и освобождена от традиционного религиозного влияния, от того, что Дюркгейм называл «теологической религиозностью». Не случайно он настороженно относился к идее «научной морали»: признавая важнейшее значение «науки о морали», он отрицал, что эта наука сама может стать общественной моралью.

Специфическое сочетание эпистемологического рационализма и отмеченного нами онтологического иррационализма дает основание сопоставить исследовательские подходы Дюркгейма и Фрейда и увидеть их близость. Так же как Фрейд стремился дать рациональное и даже ультрарациональное объяснение человеческому поведению, которое в основе своей, согласно его интерпретации, является иррациональным, Дюркгейм стремился рационально исследовать социальную и моральную реальность, которая, с его точки зрения, в значительной мере управляется иррациональными социальными силами. В обеих теориях мы видим специфическое сочетание рационалистических и иррационалистических тенденций. В обоих случаях имело место стремление рационально исследовать и объяснить во многом иррациональную по своей сути реальность.

Итак, отвечая на вопрос, фигурирующий в заголовке настоящего раздела, можно утверждать следующее. Дюркгейм был эпистемологическим рационалистом, полагавшим, что рациональные методы познания, в сочетании с эмпирическими, дают исследователю адекватное представление о социальном мире. Он был отчасти и онтологическим рационалистом, считая, что в этом мире есть свои закономерности, своя логика, которые делают его умопостигаемым, доступным для рационального познания. Но он не был онтологическим рационалистом в том смысле, что не считал социальную реальность царством разума, не рассматривал рациональное начало в качестве главного и, тем более, единственного фактора социальной жизни. В ней, по Дюркгейму, огромное значение имеют сакральное, чувства, верования, традиции, обычаи, ритуалы, предрассудки, суеверия и другие разного рода иррациональные по своей природе явления.

Дюркгейм о природе морали

Слово «мораль» (“morale”) Дюркгейм применял как к «теоретической» морали, рефлексии или науке о ней, т. е. к той морали, что представлена в трудах «моралистов» (включая философов, этиков, психологов, социологов и т. д.), так и к «практической», т. е. к реально действующим моральным нормам и системам, являющимся объектом рефлексии и научных исследований[57]. В последнем смысле он нередко использовал также слово “moralité”. Правда, судя по записям его лекций, сделанным Арманом Кювийе, он утверждал, что «нужно отличать “moralité” народа от его “morale”[58]. Но различение это не выглядит у него более или менее ясным. По-видимому, в первом случае он имел в виду совокупность определенных моральных норм, «нравов» определенного общества, предполагая, что слово “morale” означает сущность более абстрактную и общую. Кроме того, он вполне традиционно использовал иногда слово “moralité” в смысле «моральность», «нравственный характер» чего-либо. Тем не менее, несмотря на все сказанное, можно уверенно утверждать, что чаще всего он использовал два указанных слова как синонимы.

Дюркгейм полагал, что мораль сосредоточена прежде всего и главным образом в правилах, предписывающих определенное поведение. Правила в его истолковании – это универсальный, элементарный и основополагающий моральный факт. Соответственно, моральное поведение – то, которое соответствует этим правилам, а аморальное – то, которое эти правила нарушает. Моральный или аморальный характер того или иного поступка заключается, таким образом, не в нем самом, а именно в том, соответствует он правилу или нет.

В чем же особенность моральных правил, по Дюркгейму, и чем они отличаются от других, например, технических или гигиенических правил? Их характерной особенностью является то, что они сопровождаются санкциями, которые следуют за их нарушениями и применяются по отношению к нарушителям. Санкция – это заложенная в правиле реакция общества на возможные будущие его нарушения. «Эта заранее установленная реакция, осуществляемая обществом в отношении агента, нарушившего правило, составляет то, что называют санкцией; по крайней мере, мы ограничиваем таким образом смысл этого слова, которое часто использовали в более широком значении. …Мы можем сказать, что всякий моральный факт состоит в санкционированном правиле поведения»[59], – пишет Дюркгейм.

Система санкций добавляется к тем естественным последствиям, которые влекут за собой действия индивида. Санкции, или наказания за нарушения моральных правил, предполагают специальные меры, направленные на восстановление нарушенного правила, а также против нарушения и нарушителей. Это отличает их от естественных, автоматически наступающих негативных последствий в случае нарушения неморальных правил. Так, нарушение правила гигиены не предполагает никакого специального наказания, но негативное естественное последствие данного нарушения может наступить в виде болезни. В случае же нарушения морального правила такого последствия не будет: например, воровство само по себе не влечет за собой подобных последствий, в нем самом не содержится источник будущего ущерба или наказания для нарушителя. Применение санкций или наказаний за нарушение моральных правил требует специальных усилий и действий, которые осуществляются обществом (социальные группами, институтами и организациями).

Эти положения Дюркгейм развивает в самых разных своих произведениях, на разных этапах своей научной и преподавательской деятельности. Но интерпретация этих положений и акценты в них несколько изменялись от этапа к этапу, от произведения к произведению.

На раннем этапе своего научного творчества Дюркгейм формулирует отмеченные идеи относительно сущности морали в первом издании своей книги «О разделении общественного труда» (1893). Речь идет главным образом об одной из частей «Введения»[60]. Впоследствии, во втором издании книги, осуществленном в 1902 г., он счел необходимым опустить данную часть «Введения», мотивируя это тем, что здесь он мог себе позволить уже быть более кратким. Имея в виду свою полемику в этой части текста с априорными, абстрактными, нормативными теориями морали, он отметил, что «бывают дискуссии, которые не следует продолжать до бесконечности»[61]. Здесь он полемизирует с самыми разными доктринами, выводящими из априорно формулируемых универсальных идеалов «подлинную» мораль.

Специальными объектами критики в данной работе выступают утилитаризм, выдвигающий в качестве критерия моральности не только индивидуальную полезность, но и социальный интерес, и Кант с его идеями категорического императива и морального универсализма. Тем не менее кантианские мотивы долженствования как основополагающей черты морали и обязательного характера моральных правил здесь доминируют. Дюркгейм дополняет эти мотивы идеей морального релятивизма и подчеркивает, что каждому обществу свойственна своя специфическая моральная система. Моральные правила тесно связаны с определенным видом общества и фазой его развития. Опираясь на эти представления, он пишет, что «моральным фактом, нормальным для данного социального вида, изучаемого на определенной фазе его развития, называется всякое правило поведения, к которому привязана диффузная репрессивная санкция в среднем числе обществ этого вида, рассматриваемых в один и тот же период их эволюции…»[62].

Таким образом, на данном этапе своего научного творчества Дюркгейм признает в качестве критерия морального правила, морального факта, морали вообще, долженствование, обязательный, повелительный, принудительный характер правила поведения. Эта характеристика перекликается с его трактовкой принудительности как одного из двух признаков социального факта как такового (наряду с внешним существованием по отношению к индивидуальным сознаниям), данной им затем в «Методе социологии» (1895)[63]. Причем, согласно Дюркгейму, принудительная сила моральных фактов, как и, шире, социальных фактов как таковых, может не проявляться внешним образом до возникновения отклоняющегося поведения; по отношению к последнему она обнаруживает себя через санкции.

Следующим важным этапом в развитии дюркгеймовской этико-социологической мысли явился его курс лекций «Моральное воспитание» (1898–1899), опубликованный в виде книги в 1925 г.; его мы публикуем в настоящем издании. Эта работа занимает центральное место в разработке дюркгеймовской теории морали. Данная теория представлена в ней в достаточно развернутом и вместе с тем концентрированном виде. Здесь мы обнаруживаем определенную эволюцию базовых теоретических положений, развитие и конкретизацию одних и появление некоторых других, причем без отказа от тех, что были сформулированы ранее.

В «Моральном воспитании» в качестве наиболее важных и очевидных социальных целей современного морального воспитания Дюркгейм рассматривает его секуляризацию и рационализацию. Но, постулируя эти цели или, точнее, констатируя их как своего рода предписания «духа времени», он затем упорно и последовательно стремится показать, насколько непросто этих целей достигнуть. Тем самым он явно и неявно находится в состоянии полемики с теми, кому эти цели дороги, кто практически эти цели реализует и с кем он их в целом разделяет. Трудности заключены в самой природе морали, поэтому их преодоление невозможно без понимания этой сложной природы. В свою очередь, ее понимание, по Дюркгейму, может быть достигнуто только благодаря рациональной и эмпирической науке, подход которой радикально отличается от любых априорных теорий морали.

В этом лекционном курсе Дюркгейм сосредоточивает свое внимание на том, что он называет основными «элементами» морали. Выявить их, с его точки зрения, – не то же самое, что составить перечень добродетелей, даже самых важных; «это значит выявить фундаментальные склонности, духовные состояния, находящиеся в основе моральной жизни…»[64]. Этими элементами являются 1) «дух дисциплины», 2) «привязанность к социальным группам» и 3) «автономия воли». Именно они, по мысли ученого, должны быть главными принципами морального воспитания, лежать в его основе.

Говоря о первом из названных элементов, о духе дисциплины, Дюркгейм в этих лекциях, как и в предыдущих своих работах, подчеркивает основополагающую роль правил в системе морали, их обязательности и санкций за их нарушение: «Вести себя морально, значит действовать согласно норме, определяющей подходящее для данного случая поведение даже до того, как у нас появилась необходимость принять какое-то решение. Сфера морали – это сфера долга, а долг – это предписанное действие»[65]. При этом Дюркгейм отвергает многочисленные попытки «моралистов», будь то Кант или утилитаристы, свести правила к некоему одному правилу или принципу, признаваемому наиболее общим и важным. Правила разнообразны и многообразны, и в качестве таковых их следует наблюдать и исследовать индуктивно и эмпирически. Именно в таком виде на нас воздействуют и отдельные моральные правила, и системы этих правил: «Мы не должны конструировать эти правила в тот момент, когда надо действовать, выводя их из более высоких принципов; они существуют, они полностью готовы, они живут и функционируют вокруг нас. Они представляют собой моральную реальность в ее конкретной форме»[66].

В данном курсе Дюркгейм уделяет специальное внимание характерным особенностям моральных правил. Помимо таких особенностей, как обязательность и наличие санкций, он делает акцент на их регулярности и опоре на авторитет.

Регулярность в интерпретации Дюркгейма – главное свойство морального поведения, поскольку «регулировать поведение – основная функция морали»[67]. Он постоянно подчеркивает исторически изменчивый и разнообразный характер моральных систем, правил, норм. Но моральное поведение в его теории, наоборот, выступает как явление устойчивое, привычное, однообразное, даже монотонное: «…мораль по сути своей есть вещь постоянная, всегда тождественная самой себе до тех пор, пока наблюдение не охватывает слишком обширные периоды времени. Моральный поступок завтра должен быть тем же, чем он был сегодня, каковы бы ни были личные диспозиции агента, который его совершает. Мораль предполагает поэтому определенную способность совершать одни и те же поступки в одних и тех же обстоятельствах и, следовательно, она означает способность усваивать привычки, определенную потребность в регулярности»[68].

Отсюда проистекает трактовка нерегулярного, неупорядоченного, изменчивого поведения как аморального, а людей, не подчиняющихся правилам, зависящих «от предрасположений данного момента», «неуправляемых» (“les irréguliers”) – как морально несостоятельных и порочных. По адресу последних Дюркгейм разражается настоящей филиппикой, подчеркивая, по существу, что подобные люди с нерегулярным, неустойчивым, неупорядоченным поведением в лучшем случае могут считаться неполноценными в моральном отношении[69]. Более того, как это ни удивительно, но даже проявления индивидуального героизма или святости, именно вследствие их незаурядности, экстраординарности, с этой точки зрения, также оказываются за пределами морали: они, как и любое, даже благородное, но не обязательное поведение, относятся скорее к своего рода эстетике, проистекающей из моральной жизни, но выходящей за собственные пределы этой жизни[70].

С данным представлением перекликается трактовка Дюркгеймом духа дисциплины, который он описывает в тесной связи с такими чертами, как ограничение и самоограничение, умеренность, сдерживание в определенных рамках любых импульсов, в том числе самых благородных: «Даже самые благородные чувства, такие как любовь к животным и даже любовь к другому человеку, когда они превосходят некоторую меру, являются несомненным признаком повреждения воли. То, что мы любим людей, что мы любим зверей, нормально, но при условии, что та и другая симпатии не выходят за определенные границы…»[71].

Дух дисциплины в трактовке Дюркгейма неотделим от духа стоицизма. Он позволяет подлинно моральной личности осуществлять самоконтроль и в конечном счете, вопреки ходячим стереотипам, служит основой свободы индивида. Человеческая природа, по Дюркгейму, отличается конечностью, ограниченностью. Поэтому дисциплина, неразрывно связанная с ограничением и самоограничением, носит естественный характер, а потому является источником подлинной свободы человека: она соответствует человеческой природе и вместе с тем подлинной морали. И наоборот, стремление к бесконечности противоречит этой природе, вызывая то, что он называет «болезнь беспредельного» (“le mal de l’infini”), а вместе с этой болезнью – аномию и сопутствующие ей социальные и психические патологии.

Опора на авторитет, по Дюркгейму, – еще одна характерная черта духа дисциплины как элемента морали и морали в целом. Под авторитетом он понимает «влияние, оказываемое на нас всякой моральной силой, которую мы признаем как более высокую по отношению к нам»[72]. Благодаря авторитету мы добровольно подчиняемся правилу, даже если не испытываем к его выполнению никакого внутреннего влечения. Уважением к авторитету, почтением по отношению к нему объясняется действенность моральных правил. В этом состоит их отличие от других правил, тех же технических или гигиенических. «Моральному предписанию нужно подчиняться из уважения к нему, и исключительно по этой причине. Всем тем воздействием, которое оно оказывает на воли, оно обязано исключительно облекающему его авторитету»[73], – утверждает Дюркгейм.

В «Моральном воспитании», как и в более ранних работах, Дюркгейм делал акцент на обязательном характере моральных правил. Неудивительно, что «дух дисциплины» здесь выступает для него в качестве первого элемента морали. В качестве второго элемента в этих лекциях он рассматривает «привязанность к социальным группам». Собственно, мы находим его и в более ранних дюркгеймовских работах, например, в «Заключении» к работе «О разделении общественного труда»: «…Человек моральное существо только потому, что он живет в обществе, ибо нравственность состоит в том, чтобы быть солидарным с группой, и она изменяется вместе с этой солидарностью»[74].

Отмеченные два элемента морали у Дюркгейма симметрично соответствуют двум аспектам, или подсистемам социальной интеграции, выделенным им ранее в «О разделении общественного труда» (1893) и особенно в «Самоубийстве» (1897): социальной регуляции, с одной стороны, и социальной солидарности – с другой. «Дух дисциплины» соответствует регуляции, а «привязанность к социальной группе» – солидарности. Аналогичным образом в «Самоубийстве» «аномия» выступает как нарушение в первой подсистеме, а «эгоизм» – как нарушение во второй[75]. Таким образом, дюркгеймовская теория морали оказывается включенной в его более широкую теорию социальной интеграции, состоящей из двух названных базовых компонентов и образующих социальную основу морали[76].

Наконец, в «Моральном воспитании» Дюркгейм выделяет также третий основополагающий элемент морали, которого не было в его более ранних работах. Он квалифицирует его как «автономию воли» и характеризует следующим образом: «…Третий элемент морали – это ее осмысленность. Мораль состоит уже не в том, чтобы просто выполнять, даже преднамеренно, определенные действия; нужно еще, чтобы правило, предписывающее эти действия, было объектом свободного волеизъявления, т. е. было свободно принято, а это свободное принятие есть не что иное, как принятие проясненное. Именно в этом, возможно, состоит самое значительное новшество в моральном сознании современных народов…»[77].

Третий элемент морали, по Дюркгейму, составляет отличительную черту современного сознания, которая состоит в том, что оно признает за действием социально-моральную ценность не только тогда, когда оно интенционально, т. е. «если субъект заранее представляет себе, в чем состоит это действие, и каковы его отношения с правилом; …помимо этого первого представления, мы требуем от него и другого, того, которое глубже проникает в существо вещей: это объясняющее представление самого правила, его причин и смыслов его существования»[78]. Этот же элемент отличает светскую мораль от религиозной. Бог – вне мира, вне науки и над ней. Присутствие же автономии воли означает, что «существует гуманитарная наука о морали и, следовательно, …моральные факты – это естественные явления, подлежащие изучению только разумом»[79].

Следует подчеркнуть, что этот третий из выделенных Дюркгеймом элементов морали в его творчестве в целом уступает по своему значению двум предыдущим. Прежде всего легко заметить, что в первой части «Морального воспитания», посвященной рассмотрению отмеченных «элементов», ему уделено значительно меньше места. Кроме того, и это особенно бросается в глаза, во второй части книги, в которой мораль рассматривается с педагогической точки зрения и в которой симметрично располагаются разделы о воспитании соответствующих элементов морали, речь идет только о воспитании первых двух элементов, а именно о воспитании «духа дисциплины» и «привязанности к социальным группам», тогда как тема воспитания «автономии воли» вообще отсутствует.

Поль Фоконне, издавший данные лекции, в своем предисловии объяснял это отсутствие тем, что в рукописи, которая оказалась в его распоряжении, раздела о воспитании автономии воли не было; кроме того, он указывал на то, что Дюркгейм рассматривал эту тему в другом курсе, озаглавленном «Воспитание морали в начальной школе»[80]. В итоге остается неясным: то ли соответствующий раздел был утрачен, то ли его не было вообще?[81] Во всяком случае, этот, по выражению Жан-Клода Фийу, «многозначительный пробел» (“un blanc significatif”)[82] дает основание предположить, что «автономия воли» в дюркгеймовской теории морали играет менее важную роль, чем два предыдущих элемента морали.

Об этом же свидетельствуют и более поздние публикации Дюркгейма, посвященные моральной проблематике. В них «автономия воли» вроде бы вообще исчезает. В своей широко известной работе «Определение морального факта» (доклад во Французском философском обществе с последующим обсуждением, 1906 г.) он не только воспроизводит, но развивает и отчасти изменяет свою прежнюю трактовку морали (используя, помимо последнего слова, такие выражения, как «моральное», «моральная реальность», «моральная жизнь», «моральный факт», «моральный акт»). Мораль здесь, как и в предыдущих работах Дюркгейма, трактуется главным образом как совокупность правил, сопровождаемых санкциями. Здесь он выделяет уже не три, а два взаимосвязанных и взаимопроникающих «отличительных признака» (“caractères distinctifs”), или две «характеристики» морали: обязательность правила, с одной стороны, его желательность – с другой[83]. При этом обязательность у него, как и у Канта, связывается главным образом с разумом, а желательность – с чувством.

Дюркгейм признает, что отмеченные «признаки» не являются единственными, но они представляются ему «наиболее важными, постоянными и универсальными»[84]. Они имеют место всегда и везде, хотя их соотношение и удельный вес исторически изменчивы и зависят от типа обществ и социальных ситуаций. Он всячески подчеркивает их единство и взаимопроникновение, но при этом отмечает их взаимную автономию и несводимость друг к другу: «Выводить долг из блага (или наоборот) так же невозможно, как выводить альтруизм из эгоизма»[85].

Об эволюции дюркгеймовских воззрений. Социология морали как синтез кантианства и эвдемонизма

Отмеченное двуединство долженствования, с одной стороны, и влечения – с другой, приобретало у Дюркгейма различные понятийно-терминологические воплощения. Первый из этих аспектов у него представлен такими понятиями, как «долг», «принуждение», «обязанность», «ограничение», «дисциплина», второй – такими как «благо», «привязанность», «желательность», «ценность», «идеал». Последние два понятия: ценность и идеал, – приобретают все более важное значение у позднего Дюркгейма, и это не случайно, так как они свидетельствуют об определенной эволюции его взглядов на моральную и, шире, социальную реальность в целом.

В чем же состояла эта эволюция? Многие аналитики в разные годы вполне обоснованно утверждали, что эволюция дюркгеймовской мысли состояла в постепенном перемещении акцента с первого аспекта морали – должного, нормативного, ко второму – желаемому, идеальному, ценностному[86]. Но это отнюдь не означает, что Дюркгейм вообще отказался от первого в пользу последнего. Речь идет именно о придании большего значения ценностному аспекту в сравнении с тем, какое он придавал ему вначале, хотя важность нормативного аспекта морали он признавал до конца жизни. В целом эволюция взглядов Дюркгейма была именно эволюцией: она никоим образом не означала разрыва с первоначальными положениями и отказа от них.

Как было отмечено выше, в «Определении морального факта» (1906) и позже Дюркгейм сокращает число «элементов», или «признаков», морали с трех до двух: третий из ранее выделенных им элементов, или признаков, морали – «автономия воли» – в его теории исчезает. Вместе с тем второй из выделенных им признаков, «привязанность к социальным группам», у него подвергается «расширению», превратившись в желательность, ценность, идеал как таковые. Судя по его текстам, если первые два элемента, или признака, морали – обязанность и благо – Дюркгейм считал универсальными, характерными для всех обществ, то третий элемент, «автономию воли» – присущим главным образом современным индустриальным обществам с их культом человеческой личности. Это, с его точки зрения, – характерная особенность не всей морали, а только светской[87]. Можно предположить, что «автономию воли» он в конце концов посчитал признаком недостаточно общим и фундаментальным, чтобы быть выделенным в качестве самостоятельного, решив трактовать его как составную часть второго элемента, т. е. желательности правила, ценности, идеала. Произошло неявное включение третьего элемента морали во второй и вместе с тем расширение последнего. Дюркгейм как бы «растворяет» автономию воли в желательности, в ценностном, идеальном аспекте морали.

Как уже говорилось выше, обосновывая идею обязательности моральных правил, Дюркгейм постоянно опирался на Канта; отстаивая же идею их желательности, он апеллировал к противостоящему ему утилитаризму, особенно в его эвдемонистской версии. При этом он постоянно критиковал обе эти противоположные теоретические позиции. Можно ли в таком случае утверждать, что он был противником Канта и утилитаризма, как это делает, например, Ганс Йоас?[88] Можно. Но только после того, как мы признáем Дюркгейма продолжателем того и другого. Он был эвдемонистом, когда выступал против Канта, и кантианцем, когда выступал против эвдемонизма. Он не просто их отвергал, а становился на сторону одной из этих позиций, критикуя другую. Поэтому утверждение о том, что Дюркгейм был решительным противником обеих этих теоретических позиций, либо ошибочно, либо нуждается в уточнении, конкретизации и корректировке. Это значит, что с таким же основанием, если не с бóльшим, его можно квалифицировать и как убежденного сторонника обеих этих теоретических позиций. Да, он стремился «преодолеть» Канта, но опираясь при этом на эвдемонизм. Да, он стремился «преодолеть» эвдемонизм, но опираясь на Канта. И главным средством такого «преодоления», или, точнее, плодотворного соединения двух названных противоположных позиций, с его точки зрения, должна была служить социология и центральная для нее идея общества.

В связи с этим необходимо также отметить, что в последние годы иногда встречаются попытки, на наш взгляд, неудачные, свести трактовку Дюркгеймом морали только ко второму ее признаку, а именно к благу, к ценности, к идеалу, за счет первого, долженствования. Отсюда и отрицание кантианского начала в его теории морали. Тот же Йоас пишет о «мнимом» кантианстве Дюркгейма, о том, что его нельзя квалифицировать как «социологического» кантианца и о том, что он в своей теории лишь использовал «кантианские мотивы»[89].

Но тексты Дюркгейма наглядным образом свидетельствуют о том, что он был не мнимым, а подлинным, хотя и не ортодоксальным, последователем Канта. В попытках отрицать принципиальное присутствие кантианства в дюркгеймовской теории морали можно обнаружить очевидную ошибку pars pro toto, а именно желание выдать один из аспектов его теории морали за теорию в целом, а также проекцию на его воззрения собственных воззрений интерпретатора с целью найти в нем теоретического предтечу. С этим же связано и стремление некоторых аналитиков видеть в креативности, «коллективном возбуждении» и стремлении к достижению идеала «ключ» к дюркгеймовскому пониманию морали[90].

Дюркгейм стремился преодолеть не кантианство и эвдемонизм, а дилемму, взаимоисключающий характер этих двух теоретических направлений. Кантианство, с его точки зрения, постулирует, но не объясняет долженствование, провозглашаемое в качестве базового принципа морали. «Кант не объясняет императивный характер морального закона: это эманация ноуменального мира, т. е. такого, который невозможно себе представить. Мы же, наоборот, полагаем, что моральное предписание должно обосновываться»[91], – утверждал Дюркгейм. Что касается утилитаризма, то, пытаясь рационально объяснить мораль, он, согласно Дюркгейму, лишает ее присущих ей специфических признаков, сводя ее к экономико-технической деятельности. Но выполнение долга, моральная обязанность, с его точки зрения, сами по себе могут быть объектом желания, благом, идеалом для морального субъекта. Поэтому без понимания долга как блага, отстаиваемого прежде всего эвдемонистской версией утилитаризма, понять мораль невозможно. «…Нужно предоставить определенное место эвдемонизму и можно показать, что удовольствие и вожделение проникают вплоть до внутреннего содержания обязанности…»[92], – говорил он. Таким образом, понятия «желанного долга» и «обязательного желания» для Дюркгейма совсем не содержат contradictio in adjecto и выражают характерные черты подлинной морали.

Тот же дуализм и вместе с тем неразрывное единство отмеченных признаков мы обнаруживаем не только у раннего, зрелого, позднего, но и у «позднейшего» Дюркгейма. Это касается, в частности, уже упоминавшегося выше наброска книги о морали, задуманной им в конце жизни и опубликованного посмертно Марселем Моссом под заголовком «Введение в мораль» в 1920 г. не случайно один из разделов этой книги должен был так и называться: «Единство обоих элементов (морали. – А. Г.) (идеал и долг)»[93].

Важно иметь в виду, что Дюркгейм пытался не просто механически соединить два важнейших для него подхода к морали, кантианство и эвдемонистскую версию утилитаризма, акцентировавших соответствующие аспекты моральной реальности: долг и благо. Он стремился осуществить их органический синтез на новой теоретической платформе. Формой и средством плодотворного соединения двух главных аспектов морали, по замыслу Дюркгейма, должен был стать социологический подход. Мораль в его истолковании – это базовый социальный институт, а общество в его самых разных воплощениях, включая разнообразные социальные группы – источник, субъект, объект и объяснительный принцип всей моральной жизни. С его точки зрения, «…общество есть высшая цель всякой моральной деятельности»[94]. Именно оно обладает достаточной силой воздействия на индивидов, авторитетом и уважением в их глазах, обеспечивая обязательность следования моральным правилам; оно же – средоточие блага и идеала, источник их привлекательности для индивидов.

Здесь необходимо уточнить понятие общества у Дюркгейма, которое в его интерпретации чрезвычайно многозначно[95]. Очень часто он использует это понятие как синоним социальной группы. Оно в его теории никоим образом не тождественно политическому обществу, т. е. государству, не сводится к нему. Он специально подчеркивал морально-воспитательное значение общества in abstracto и ограниченность представления о том, что «моральные достоинства общества зависят главным образом от той или иной разновидности общества, в частности»[96].

В интерпретации природы общества Дюркгейм был умеренным социальным реалистом, или холистом, следуя в своих рассуждениях на эту тему за Вильгельмом Вундтом. Он трактует общество как реальность особого рода, не сводимую к сумме составляющих его индивидов; как синтез индивидуальных сознаний и действий, образованный взаимодействием индивидов. Будучи результатом этого взаимодействия, оно существует более или менее автономно и оказывает воздействие на тех индивидов, взаимодействие которых его породило[97]. Оно представлено в самых разнообразных формах: социальных правилах, нормах, ценностях, традициях, институтах, идеалах и т. д.

Значение общества в истолковании Дюркгейма настолько велико, что в эпоху секуляризации в качестве основания, субъекта и объекта морали оно в его трактовке становится конкурентом самого Бога, который выступает как символическое выражение общества: «Нужно выбирать между Богом и обществом. Я не стану рассматривать здесь доводы в пользу одного или другого решения, которые тесно связаны между собой. Добавлю, что для меня этот выбор не столь уж важен, ибо в божестве я вижу лишь общество, преображенное и осмысленное символически»[98].

Согласно Дюркгейму, общество трансцендентно по отношению к индивидам, находится достаточно далеко и высоко от них, чтобы внушать им моральные идеи, чувства и верования[99]. Вместе с тем оно представляет собой эмпирически наблюдаемую реальность, оно имманентно по отношению к индивидам, находится близко к ним и внутри них, что позволяет им ощущать моральную реальность как близкую или свою собственную, как объект желания, влечения и любви[100].

Именно тот факт, что общество имманентно по отношению к индивидам, составляет его преимущество в сравнении с Богом как другой фундаментальной сущности, санкционирующей моральные правила и идеалы. Возражая критикам, указывавшим на то, что общество слишком несовершенно, чтобы быть источником идеала и морального авторитета, Дюркгейм утверждал, что и самого Бога можно было упрекнуть в чем-то подобном, так как созданный им мир полон всякого рода несовершенств и изъянов.

Дюркгейм всегда подчеркивал факт разнообразия и изменчивого характера моральных систем, отмечая, что существует не мораль, а морали во множественном числе, в зависимости от различий в типах обществ и институтов. Исходя из этого, он различал такие виды морали, как «гражданская мораль» (“morale civique”), связанная с такими институтами и группами, как государство, родина, демократия; «профессиональная мораль»; «семейно-домашняя мораль» (“morale domestique”); «контрактная мораль» и т. п. Помимо этого, он выделял также и «наиболее общую» сферу морали, не зависящую от связи с какой-либо групповой или иной локальной принадлежностью; она же является «наиболее возвышенной» в сравнении с другими. Существование данной сферы – характерная черта современных развитых обществ. В них «чувства, имеющие своим объектом человеческую личность, становятся очень сильными, тогда как чувства, привязывающие нас непосредственно к группе, отходят на второй план»[101].

Любопытно, что эти слова написаны примерно в то же время (1898–1900), что и «Моральное воспитание» (1898–1899), в котором «привязанность к социальным группам» трактуется как второй базовый элемент морали. Как же объяснить эту видимую противоречивость в высказываниях автора? Дело в том, что «привязанность к группам» составляет, по Дюркгейму, общий признак простейшей, элементарной морали, тогда как моральный универсализм, в его трактовке, характерен для развитых обществ. С его точки зрения, «мораль …начинается там, где начинается привязанность к группе, какой бы ни была последняя»[102]. С этого она начинается, но на этом, в дюркгеймовской интерпретации, не заканчивается! Более высокие формы морали в данной интерпретации предполагают выход за групповые рамки. Важно в данном случае и то, что для Дюркгейма, как и для многих других классиков социальной науки, человечество – это не особая внесоциальная и надсоциальная субстанция, а расширенное до предела общество или же социальная группа: он не видит между ними принципиального различия.

Сакральное религиозное и сакральное моральное

С трактовкой общества у Дюркгейма неразрывно связано его представление о сакральном. Общество в его истолковании – источник и подлинный объект сакрального. Последнее не только наследуется из недавнего и далекого прошлого, но и продолжает рождаться сегодня, и в религии, и в морали, и в других областях: в науке, праве, политике и т. д. Дюркгейм настаивал на процессуальном характере сакрального, подчеркивая, что оно представляет собой не неподвижную или завершенную систему норм, ценностей и идеалов, а сакрализацию, т. е. процесс, который продолжается и в настоящее время и продолжится в будущем. Он утверждал, в частности: «Конечно, священное вульгарно представляют себе как нечто иррациональное, мистическое, не поддающееся научному познанию. Но в действительности мы видим, как священное постоянно создается у нас на глазах. Идея прогресса, идея демократии священны для тех, кто в них верит»[103].

Главный институт, в котором, по Дюркгейму, сосредоточено сакральное начало, – это, несомненно, религия: не случайно он определяет ее именно через это понятие. Тем не менее в его трактовке сфера сакрального гораздо шире религиозного; да и сама религиозность интерпретируется им весьма широко, охватывая всю идеологическую сферу. Помимо собственно религии, сакральное, согласно Дюркгейму, основательно присутствует и в морали. Именно это присутствие обусловливает фундаментальное единство морали и религии. Оба эти института представляют собой совокупность могучих сил, оказывающих стимулирующее воздействие на самые разные сферы социальной жизни. На протяжении веков моральное сакральное было включено в религиозное, а мораль в целом выступала как составная часть религии. В современную же эпоху прогрессирующего рационализма и секуляризации происходит своего рода эмансипация морали по отношению к религии; первая все больше отделяется и отдаляется от последней: «…Бесспорно, моральная религиозность становится все более отличной от теологической религиозности»[104].

Эта «моральная религиозность» в дюркгеймовской теории означает, что мораль обладает собственной сакральностью, автономной по отношению к сакральности собственно религиозной («теологической»). Отсюда – принципиальная возможность существования светской морали. Сакральность морали обладает теми же признаками, что и религиозная сакральность, а именно – отделенностью, дистанцией, запретностью соответствующих явлений, противостоящих светскому; вместе с тем она является объектом влечения и любви со стороны индивидов[105]. Отсюда феномен, который можно обозначить как «светское сакральное», выражение, которое на первый взгляд может показаться оксюмороном, или содержащим contradictio in adjecto. Тем не менее Дюркгейм прямо указывал на существование сакральных ценностей внутри тех, которые обычно воспринимаются как светские[106].

Правда, моральное священное, хотя и родственно религиозному священному, отличается от него тем, что не освобождает мораль от критики и свободного критического исследования. Но и сегодня, сожалеет Дюркгейм, «наши современники пока не без сопротивления решаются допустить, чтобы моральная реальность, подобно всем другим реальностям, была предоставлена людям для свободного обсуждения»[107]. Еще одна особенность современного морального сознания, которая, будучи светской, содержит сакральное начало – это «культ человеческой личности». Причем сам этот культ, согласно Дюркгейму, имеет социальное происхождение, он порожден обществом.

Учитывая вышесказанное, вопрос о взаимоотношениях морали и религии в теории Дюркгейма требует прояснения, конкретизации и уточнения. Некоторые теоретики склонны категоричным образом утверждать, что он либо вообще трактовал мораль как религиозное явление, либо пришел к такой трактовке к концу жизни, в результате идейной эволюции. Так, Ганс Йоас писал, что в «Элементарных формах религиозной жизни» Дюркгейма (1912) «наука о морали …трансформирована в науку о религии…»[108], а Стивен Тернер – что, согласно Дюркгейму, «моральные идеалы являются фундаментально религиозными или родственны религиозным»[109].

Дело, однако, в том, что Дюркгейм не только не «трансформировал» науку о морали в науку о религии, но и не собирался этого делать. Об этом свидетельствует, собственно, само его намерение в конце жизни создать упомянутый выше труд, специально посвященный именно морали и трактующий ее именно как собственно моральное, а отнюдь не религиозное явление. В принципе каждая из этих дисциплин в его интерпретации должна была сохранить свою автономию. Что касается утверждения о том, что, по Дюркгейму, мораль – явление религиозное, то оно в принципе верно, хотя и требует уточнения. Но все же, скорее всего, ему было ближе противоположное утверждение, согласно которому религия – это явление моральное. Хотя Дюркгейм всегда подчеркивал единство обоих институтов, он считал, что в современных европейских обществах сакральное начало все больше сосредоточивается в светской морали (по его терминологии – «моральной религиозности», в отличие от «теологической» религиозности), а функция познания и объяснения мира все больше переходит от религии к светской науке.

В отличие от Гюйо, Дюркгейм считал, что рациональная интерпретация религии, хотя и безусловно близкая ему, не может быть сугубо иррелигиозной: это означало бы отрицание того факта, который подлежит изучению, что противоречит научному методу. В подходе к религии он в конце жизни даже склонен был отчасти вступить в противоречие с некоторыми фундаментальными правилами, которые некогда сформулировал в «Методе социологии» (1895), а именно – исследовать социальные факты как вещи, извне, по их внешне проявляемым признакам, а также отказаться от всех предпонятий, т. е. понятий, сформировавшихся вне науки. Наоборот, в 1914 г. в одном из своих выступлений он утверждал: «…Тот, кто не привносит в изучение религии нечто вроде религиозного чувства, не может говорить о ней! Он подобен слепому, который бы говорил о цветовых особенностях»[110].

Дюркгейм полагал, что поскольку конкретные системы религиозных и моральных идей изменчивы и разнообразны, невозможно предсказать, какой именно вид они обретут в будущем. При этом он считал, что сакральные системы будущего будут отличаться такими чертами, как более высокая степень рационализма; более важное значение свободного исследования, в том числе направленного на сами эти системы; представление о высокой ценности и священном характере человеческой личности. Наконец, самое главное, в будущем, с его точки зрения, социальные истоки и социальный смысл религии и морали будут осознаваться более глубоко и непосредственно: скрывающая эти истоки и смысл символическая оболочка будет более тонкой, чем в современную и, тем более, в прошедшие эпохи. Так он думал и в начале, и в середине, и в конце своей жизни и научной деятельности, что нашло отражение в его текстах 1897, 1907 и 1914 гг.[111] «Новейшие религии – это не космологии, а моральные дисциплины»[112], – говорил Дюркгейм. Религия, согласно ему, в тех или иных формах сохранится и в будущем; сохранятся ее «динамогеническое влияние»[113], «витальная и практическая функция», а наука, призванная объяснять религию, в данном отношении заменить ее не может[114]. В любом случае, по Дюркгейму, потребность в священном, создание и стремление к реализации идеалов, в каких бы формах они ни выступали, останутся и будут существовать всегда, постольку, поскольку будут существовать сами общества.

Но в теории Дюркгейма есть одна моральная идея (и одновременно моральный идеал), которая выступает как своего рода заменитель религии в современных и будущих обществах. Это справедливость. Французский социолог исходит из того, что справедливость в развитых обществах с органической солидарностью, основанных на разделении труда и договорном праве, гораздо важнее, чем в обществах с механической солидарностью, основанных на господстве коллективного сознания. «Точно так же, как древние народы, для того чтобы жить, нуждались в общей вере, мы нуждаемся в справедливости. И можно быть уверенным, что эта потребность будет становиться все настоятельней…»[115], – писал он.

Согласно Дюркгейму, справедливость в современных индустриальных обществах – это не столько реальное, состоявшееся явление, сколько насущная социальная потребность, императив, первостепенная задача и главный идеал. Сущность справедливости, с его точки зрения, заключается во взаимности и точной эквивалентности обмениваемых индивидами и группами благ и услуг. Главным условием ее достижения он считает равенство во «внешних», т. е. социальных, условиях, в которых находятся индивиды, участвующие в конкуренции и, шире, социальных взаимодействиях: «…Недостаточно, чтобы были правила, необходимо еще, чтобы они были справедливыми, а для этого необходимо, чтобы внешние условия конкуренции были равны»[116].

Хотя Дюркгейму были близки идеи реформистского социализма и солидаризма, он, вслед за Спенсером, отмечал негативное воздействие на общество чрезмерной благотворительности. В его теории можно также обнаружить и определенную форму меритократизма. На первом этапе своего научного творчества в качестве социальной силы, обеспечивающей справедливость в социальных отношениях, Дюркгейм рассматривал профессиональные группы, хотя впоследствии не развивал эту идею. В целом реализация императива справедливости у него выступает как фактор формирования и укрепления социальной сплоченности, как фактор легитимации социальных и, в частности, моральных правил, делающий их эффективными и позволяющий преодолеть аномическое состояние современных обществ. При этом следует отметить, что вообще у Дюркгейма слово «справедливый» нередко выступает как синоним «легитимного», прежде всего по отношению к правилам (нормам), нравственным и юридическим.

Мораль и другие институты

Мораль в теории Дюркгейма тесно связана и, согласно Дюркгейму, с другими социальными институтами. Присущее ей священное начало свойственно не только собственно ей и религии, но в определенной мере и науке, на что он прямо указывал[117]. Хотя сам по себе поиск научной истины он не относит собственно к сфере морали, стремление к осуществлению благотворных в социальном отношении целей, с его точки зрения, все же превращает этот поиск в моральное явление. К тому же «моральный оттенок» в психологическом отношении приобретает самоотверженность ученого, любящего свою науку. В теории наука, по Дюркгейму, обладает «моральным характером» «косвенным и производным образом»[118], но лично для него она безусловно обладала высшим моральным авторитетом и выступала как явление сакральное.

Любопытно при этом, что, несмотря на его сциентизм, горячую веру в науку и ее возможности, он приписывает науке довольно пассивную роль, часто подчеркивая, что ее главное предназначение – не трансформация реальности, а ее отражение, что она должна очень осторожно вмешиваться в социальный мир. Этот подход контрастирует с его акцентом на активистской интерпретации морали и религии как витальных движущих сил, преобразующих реальность и создающих социальные идеалы.

Сакральное значение в современных условиях приобрели, с точки зрения Дюркгейма, социальные и политические ценности, провозглашенные Французской революцией. Ценности свободы, равенства, братства, разума, «культ человеческой личности» приобрели сакрально-традиционный характер, и фундаментальная задача социологии и интеллектуалов вообще, с его точки зрения, состоит в том, чтобы их укреплять, культивировать и пропагандировать. Порожденный современным обществом культ человеческой личности в его интерпретации стал средоточием сакрального начала как такового. Правда, Дюркгейм недооценивал в целом значение политики, за что часто подвергался обоснованной критике. Политические революции, в частности, согласно ему, как правило, носят поверхностный характер. Даже будучи радикальными и насильственными, они могут совершенно не затрагивать основ социального порядка и не вызывать трансформации социальных институтов, выступая в качестве своего рода кровавых спектаклей, после которых в социально-институциональном плане может ничего не меняться. Подлинно серьезные социальные трансформации, по Дюркгейму, часто происходят незаметно для обыденного сознания и только тогда, когда они имеют глубокие моральные основания.

Что касается взаимоотношений морали и права, то Дюркгейм всегда обосновывал положение о том, что это явления однопорядковые, и различия между ними не носят принципиального характера. Как уже отмечалось[119], моральные правила, в его понимании, – это те же правовые нормы, которые носят «диффузный», некодифицированный характер, а правовые нормы, юридические законы представляют собой моральные правила, которые формализованы, кодифицированы, кристаллизуются в виде юридических норм и опираются на специфические санкции.

Наиболее сложными в интерпретации Дюркгейма выглядят взаимоотношения между моралью и, вместе с тем, социальностью, с одной стороны, и искусством, художественной культурой – с другой. По отношению к морали и социальной жизни в целом искусство в его теории играет неоднозначную, двойственную и в большой мере негативную роль. Конечно, поведение человека, который предан искусству и готов к самопожертвованию ради него, который выходит за пределы своего я, близко к моральному поведению. «В известном смысле эстетическая культура внушает воле установку, которой моральное воспитание может затем воспользоваться для достижения своих собственных целей и, следовательно, может показаться, что искусство – это мощное средство морализации»[120], – утверждает Дюркгейм.

Тем не менее он полагает, что эстетическая культура радикально отличается от моральной, что между ними существует, по его выражению, настоящий «антагонизм». Если мораль принадлежит сфере реального, то искусство, наоборот, – это сфера образного, вымышленного, ирреального. Если мораль относится к «серьезной жизни», то искусство – это сфера игры[121]. Самое главное различие состоит в том, что искусство, в отличие от морали, в общем не выполняет социальную функцию, не поддерживает социальную солидарность и социальные нормы. Конечно, и эту сферу необходимо и возможно использовать для моральных целей, но все-таки мораль и художественная деятельность, согласно Дюркгейму, принципиально различаются между собой.

Вопросы воспитания и образования всегда играли важнейшую роль и в теории Дюркгейма, и в его практической деятельности. Это касается и морали, и образовательно-воспитательных институтов как таковых. Его интерес к данной проблематике был вызван ее огромным значением для Франции Третьей республики и явился отражением «морально-воспитательного прагматизма» французской социологии этого периода, о котором упоминалось выше. Именно в этом проявлялась социально-практическая ориентация французской социологии того времени, в отличие, скажем, от американской, сосредоточенной на проблемах индустриального труда и города.

Характерны в данном отношении сами названия кафедр, которыми руководил Дюркгейм. В Бордоском университете, где он работал с 1887 по 1902 г., это была кафедра «педагогики и социальной науки». В Парижском университете он с 1902 г. работал на кафедре «науки о воспитании»; только в 1913 г. она была переименована в кафедру «науки о воспитании и социологии» и носила это название вплоть до 1932 г. Важно иметь в виду, что на этой кафедре он первоначально был заместителем руководителя, а затем (с 1906 г.) руководителем. В этой должности он сменил выдающегося французского педагога и политика, лауреата Нобелевской премии мира Фердинанда Бюиссона. Эта замена, хотя и предполагала определенные изменения, все же отнюдь не означала полной переориентации кафедры с проблематики воспитания на социологическую.

Та же особенность, а именно «морально-педагогический уклон», прослеживается также и в названиях ряда курсов и циклов лекций, которые он читал в обоих названных университетах. Среди них мы находим, в частности, такие: «Моральное воспитание» (1887–1888, 1889–1990, 1898–1899, 1899–1900 гг.), «Французская педагогика в XVIII и XIX веках», «Интеллектуальное воспитание» (1890–1891 гг.) и т. д. (в Бордоском университете); «О моральном воспитании» (1902–1903 гг.), «Преподавание морали в школе» (1903–1904, 1904–1905, 1907–1908 гг.), «Интеллектуальное воспитание в начальной школе» (1905–1906 гг.), «Моральное воспитание в школе» (1906–1907, 1911–1912 гг.), «Наука о воспитании. Формирование и развитие среднего образования во Франции» (1906–1907, 1908–1909, 1909–1910, 1910–1911 гг.) и т. д. (в Сорбонне)[122]. Правда, в перечне курсов, читавшихся Дюркгеймом, можно найти и такие, которые носили «чисто» социологический характер, например, курс «Социология. Мораль» (1908–1909, 1909–1910, 1910–1911, 1911–1912, 1914–1915 гг.)[123]. Но таких курсов было сравнительно немного.

Дюркгейм был сторонником социальных реформ, основанных на научных, прежде всего социологических рекомендациях. Несомненно, в образовательно-воспитательной системе современной ему Франции он видел один из главных каналов, во-первых, внедрения социологии, во-вторых, реформирования морали и, шире, общества. Поэтому связь социологической тематики с педагогической была для него вполне органичной и обоснованной. В то же время отчасти она была вынужденной, так как читавшиеся им курсы должны были соответствовать тем требованиям, которые предъявляла ему тогдашняя университетская система, желавшая видеть в его преподавании практический, прикладной, т. е. в данном случае воспитательно-педагогический аспект. Во многом именно через педагогику социология проникала в эту систему, в частности в Сорбонну. Об этом свидетельствует нередко цитируемое специалистами высказывание его последователя, видного французского социолога Мориса Хальбвакса о том, что «социология была допущена в Сорбонну не сразу, но была введена в нее через узкую дверцу педагогики»[124].

Очевидно, что Дюркгейм осознавал себя главным образом не специалистом в области педагогики, не моралистом, а социологом, и именно в области социологии, ее развитии и преподавании видел свое истинное профессиональное призвание. Но в сложившейся ситуации ему приходилось идти на компромисс, объединяя этико-педагогические курсы с социологическими, или же, если угодно, выдавая последние за первые. При этом, преподавая даже несоциологические, этико-педагогические курсы, он при любой возможности всячески их «социологизировал», видя в этом, с одной стороны, перспективу развития педагогики, этики и других дисциплин, с другой – способ развития, внедрения и популяризации самой социологии.

Так или иначе, на протяжении всей жизни Дюркгейм выступал не только в роли социолога, но и в роли педагога, теоретика и практика образования и воспитания, что позволило ему стать одним из классиков французской педагогики[125]. Неудивительно, что, с его точки зрения, «воспитание состоит в методической социализации молодого поколения»[126]. В каждом обществе система воспитания выступает двояко: оно носит одновременно единый и множественный характер. В определенном смысле оно множественно, так как «существует столько видов воспитания, сколько в этом обществе существует сред»[127]. Например, в кастовом обществе оно дифференцировано в зависимости от кастовой принадлежности, в классовой – в зависимости от классовой, воспитание буржуа отличается от воспитания рабочего, а горожанина – от сельского жителя. Тем не менее система воспитания каждого общества обладает определенным единством: «Не бывает народа, не обладающего определенным множеством идей, чувств и практик, которые воспитание должно привить всем детям, независимо от того, к какой социальной категории они принадлежат»[128].

Внутри собственно моральной социализации Дюркгейм различает понятия «моральное воспитание» (“l’éducation morale”) и «моральное образование» (“l’enseignement moral”)[129]. Под первым он понимает формирование разного рода чувств и представлений, направленных на совершение практических моральных действий; под последним – стремление объяснять, делать понятным существующий порядок вещей, обращенное не столько непосредственно к воле, сколько к мышлению. В современной ему Франции он констатирует первую попытку светским образом обучать школьников морали, образовывать их в этой области. Ранее подобное образование отсутствовало. Школьников просто подвергали натаскиванию, например, заставляя заучивать катехизис. В настоящее время, по Дюркгейму, необходимо, чтобы по окончании школы ученик понимал, в чем состоят рациональные основания тех моральных обязанностей, которые он должен соблюдать. Иначе молодой человек будет находиться в плену искаженных, вульгарных, упрощенных представлений о той сложной реальности, которую представляет собой мораль: «Он будет подвергаться опасности видеть в ней, как это часто происходит, всего лишь фантасмагорию, продукт суеверий; он будет верить, что мораль изобрели правительства, чтобы лучше держать народы в узде. Во всяком случае, мы без сопротивления отдадим его воздействиям, внушаемым вульгарными полемиками и газетными аргументациями. Нам нужно поэтому вооружить его ум серьезными основаниями, противостоящими неизбежным сомнениям и возражениям»[130].

Что касается связи морали с экономикой, то, согласно Дюркгейму, подобная связь в истории существовала всегда. Но именно в современную эпоху она либо отсутствует, либо ослаблена. Здесь господствует аномия. Между тем потребность в моральной регуляции экономической деятельности, в солидарности, в утверждении справедливости в данной сфере чрезвычайно велика. Возрождение и внедрение морального начала в сфере экономических институтов Дюркгейм считал задачей первостепенной важности.

«Коллективное возбуждение» и аномия

В последние два-три десятилетия наблюдается настоящий бум интереса исследователей к понятию «коллективное возбуждение» (“effervescence collective”) в дюркгеймовской теории, что нашло выражение в большом числе публикаций на данную тему[131]. И это притом, что ранее, на протяжении длительного времени экзегеты Дюркгейма практически не обращали внимания на это выражение. Можно сказать, что в последнее время идея «коллективного возбуждения» вызвала настоящее коллективное возбуждение у социологов, изучающих его творчество. Это последнее возбуждение достигло такой степени, что некоторые даже увидели в Дюркгейме одного из создателей «потаенной» (“concealed”) социологии толпы[132]. В категории «возбуждение» стали видеть ключ к пониманию не только его социологии морали и религии, но и чуть ли не всей его социологии в целом. Из «социолога аномии» par excellence, которым он некогда считался многими аналитиками, благодаря усилиям некоторых интерпретаторов он все больше превращается в «социолога возбуждения».

Вероятно, отчасти рост интереса к данной проблематике у Дюркгейма был вызван общим усилением внимания социологов к теме эмоционального начала в социальной жизни и развитием проблемной области социологии эмоций. Кроме того, в данном случае, по-видимому, определенную роль сыграли и вненаучные факторы, такие как социальные движения на постсоветском пространстве, в других странах бывшего соцлагеря и события «арабской весны» 2011 г.

Как отмечалось выше, понятие возбуждения (effervescence) мы встречаем уже у Гюйо в «Иррелигиозности будущего» (1887), где автор пишет: «Чтобы достигнуть своего наивысшего развития, искусство и наука требуют значительного расходования сил; они поэтому истощают, изнуряют народ, у которого они имеют место. После этих эпох возбуждения (effervescence) наступают другие, когда нация отдыхает, накапливает силы; это, так сказать, эпохи парования в интеллектуальной культуре»[133]. Данной темы Дюркгейм часто касается применительно и к современным индустриальным обществам (например, в «Самоубийстве», 1897), и к австралийским аборигенам («Элементарные формы религиозной жизни», 1912).

Наиболее глубокую и основательную интерпретацию «социального возбуждения» в теории Дюркгейма в связи с темами социальной регуляции, интеграции, аномии и идеалов можно, на наш взгляд, найти в указанных выше работах Филиппа Штайнера (см. сн. 131 наст. изд.). В них он опирается на скрупулезный анализ текстов классика и продолжает исследования данной проблематики, начатые Филиппом Бенаром. Штайнер констатирует, что хотя Дюркгейм всегда негативно оценивал аномию в сфере экономики, в целом его оценка этого явления с течением времени неявно становилась более позитивной. Не случайно последние 15 лет жизни он вообще не использовал понятие аномии (хотя и не отказался от него), а у его последователей, участников Французской социологической школы, это понятие практически не встречается, за исключением одного его упоминания Франсуа Симианом. Именно в периоды коллективного возбуждения происходит массовый эмоциональный подъем, а вместе с ним – усиление общения, создание и воссоздание социальных идеалов. Хотя такие моменты сопровождаются краткосрочной дерегуляцией, аномией и разгулом страстей, в долгосрочной перспективе они, согласно Дюркгейму, плодотворны, так как в конечном счете усиливают и регулятивную, и интегративную системы общества. Разрушая на короткое время повседневные правила, возбужденная социальная среда освобождает путь «для более высокой степени социальной интеграции, повышая уровень теперешней эмоциональной жизни и обеспечивая идеал, благодаря которому в долгосрочной перспективе интеграция и регуляция в результате окажутся усиленными»[134].

Необходимо иметь в виду, что Дюркгейм не разрабатывал некую специальную, самостоятельную и целостную теорию коллективного (социального) «возбуждения» (“effervescence”). Его рассуждения на эту тему носят довольно разрозненный и противоречивый характер. При этом они оказываются либо включенными в более широкие теоретические рамки (концепции морали, религии, социальной регуляции, социальной солидарности, роли эмоциональных факторов социальной жизни, идеала, традиции, сакрального, аномии и т. д.), либо тесно связанными с ними. Более того, трактовка Дюркгеймом «коллективного возбуждения» является составной частью его философско-исторических воззрений. Как мы пытались показать в некоторых прежних работах, все это имеет важнейшее значение для понимания истинной роли данного феномена в его социологии[135].

В своем известном докладе на философском конгрессе в Болонье (1911) Дюркгейм кратко формулирует своего рода философию истории, в которой слышны отголоски идей Сен-Симона и Конта относительно чередования в истории «органических» и «критических» эпох. В этом докладе, как и в некоторых других работах, он утверждает, что в развитии обществ чередуются периоды «креативные» (“créatrices”), или «новаторские» (“novatrices”), и «обычные». В креативные периоды индивиды общаются более тесно, отношения между ними становятся более длительными, обмен идеями – более активным, эгоистические и повседневные интересы вытесняются альтруистическими. Это время коллективного возбуждения, эмоционального подъема, разгула страстей. Именно в такие периоды создаются «великие идеалы, на которых базируются цивилизации»[136]. При этом необходимо отметить, что, согласно Дюркгейму, создание и воссоздание идеалов – императив социальной жизни и социального развития: «Общество не может ни создаваться, ни воссоздаваться без одновременного создания идеала»[137].

Особенность креативных периодов, в которые создаются идеалы, по Дюркгейму, состоит в следующем: «Идеальное тогда стремится слиться в одно целое с реальным; вот почему у людей возникает впечатление, что совсем близки времена, когда идеальное станет самой реальностью, и Царство Божие осуществится на этой земле. Но иллюзия никогда не бывает продолжительной, потому что сама эта экзальтация не может длиться долго: она слишком утомительна»[138]. В одной из своих ранних работ он отмечал такую черту креативных эпох, веков «новой и дерзкой веры», как «вкус к абсолютному»[139]. В качестве примеров таких новаторских периодов Дюркгейм приводил, в частности, возникновение христианства, Реформацию и Возрождение, эпоху Французской революции, социалистическое движение в XIX в. и т. д.

Когда «критические» периоды завершаются, социальная жизнь, согласно Дюркгейму, становится менее интенсивной, интеллектуальное и эмоциональное возбуждение ослабевает и индивиды возвращаются к своей обычной жизни. Но все сделанное, продуманное, прочувствованное в период, по его выражению, «плодотворной бури» не исчезает; оно сохраняется, но в форме воспоминаний. Идеалы, хотя и сохраняют свое очарование, но уже не смешиваются с реальностью. Они бы исчезли, если бы периодически не оживлялись в форме разного рода праздников, церемоний, проповедей, манифестаций, как религиозных, так и светских. «Это как бы частичное и слабое возрождение эмоционального возбуждения творческих эпох»[140], – говорил Дюркгейм. Происходит традиционализация идеалов, их превращение в традиционные формы социальной регуляции. Со временем наступает новый креативный период, когда идеальное снова актуализируется, снова стремится к соединению с реальностью, затем этот период снова сменяется обычным и т. д. Чередование отмеченных «креативных» и «обычных» периодов в трактовке Дюркгейма выступает как своего рода закон социального развития.

Эти идеи Дюркгейма позволяют, на наш взгляд, лучше понять идейную эволюцию большевизма, его отношения к традиции, его восприятия времени и коммунистического идеала. Этот идеал, казавшийся В.И. Ленину и его соратникам совсем близким, способным осуществиться буквально в течение полутора десятков лет, в советское время постепенно подвергся традиционализации. В период «застоя» слово «коммунизм» практически исчезло из пропагандистского лексикона советских идеологов, провозгласивших вместо коммунизма длительный период «развитого» («зрелого») социализма и обратившихся к воспитанию трудящихся на революционных, боевых и трудовых традициях[141].

В предыдущих работах мы выделили и кратко охарактеризовали три разновидности «коллективного возбуждения» у Дюркгейма: «новаторское», «креативное» возбуждение, при котором в соответствующие периоды происходит создание новых идеалов; «обычное», «традиционное», имеющее место в обычные периоды, когда эти идеалы традиционализируются и выступают в форме разного рода ритуалов, праздников, церемоний и т. п.; наконец, те формы возбуждения, которые не обязательно носят ритмический, периодический характер[142]. Последние связаны с тем, что Дюркгейм характеризует как «болезнь беспредельного» (“le mal de l’infini”), «беспредельность мечтаний» (“l’infini du rêve”), «беспредельность желания» (“l’infini du désir”) или «страсть к беспредельному» (“la passion de l’infini”)[143]; они могут поражать не только индивидов, но и группы, и быть более или менее постоянными. Эти проявления возбуждения относятся, по Дюркгейму, и к хроническому состоянию аномии в сфере экономики, и к самоубийствам, как «эгоистическим», так и к «аномическим»[144]. Если у «эгоистических» самоубийц «болезнь беспредельного» поражает главным образом интеллект, то у «аномических» – эмоциональную сферу[145].

Следует уточнить, что отмеченная «болезнь беспредельного» связана с одним из проявлений «двойственности человеческой природы», которой Дюркгейм посвятил две свои широко известные работы 1913 и 1914 гг.[146] Согласно изложенной в этих работах своеобразной философско-антропологической концепции, человек по своей природе – это homo duplex, человек двойственный. В нем сосуществуют, взаимодействуют, борются как бы два различных человеческих существа: индивидуальное и социальное. Первое выражает биопсихическую природу человека, представленную в разного рода импульсах, потребностях, аппетитах, желаниях, эмоциях и т. п.; последнее – его социальную природу, выступающую в социальных, прежде всего моральных правилах и нормах. «Болезнь беспредельного» возникает тогда, когда первое из этих существ не ограничивается, не сдерживается, не регулируется последним. Как и у Фрейда, биопсихическая природа человека в дюркгеймовской трактовке выступает как мустанг, как дикая необузданная лошадь, которая при отсутствии всадника в лице социальных норм находится во власти сил саморазрушения, несущих ее вскачь куда попало, навстречу гибели. Речь здесь идет об отсутствии нормативной регуляции, т. е., по существу, об аномии. Характерно, что данная концепция двойственности человеческой природы изложена уже «поздним» Дюркгеймом. Это еще раз свидетельствует о том, что хотя он с 1902 г. и перестал использовать термин «аномия», он отнюдь не отказался от идеи аномии и своей первоначальной ее интерпретации.

Эта третья из выделенных нами в дюркгеймовских трудах разновидностей «возбуждения», основанная на обострении «болезни беспредельного», целиком связана с дерегуляцией и снижением уровня солидарности, т. е. носит заведомо социально-деструктивный характер. Что касается двух других его разновидностей: «креативного», создающего идеалы, и «обычного», воспроизводящего их, то они, по Дюркгейму, хотя и сопровождаются дерегуляцией, все же являются в целом позитивными и плодотворными в социальном отношении.

Это относится прежде всего к первому из выделенных нами у Дюркгейма, «креативному возбуждению», возникающему в новаторские периоды социального развития (приводимые им примеры из истории Европы перечислены выше). Но и в «обычные периоды», когда происходит традиционализация идеалов, «коллективное возбуждение», согласно Дюркгейму, также имеет место в разного рода праздниках, ритуалах, церемониях и т. п., причем степень возбуждения в данном случае очевидным образом ниже, чем в «креативные» периоды.

Необходимо подчеркнуть в связи с этим, что в церемониях корробори, периодически практикуемых австралийскими аборигенами, согласно дюркгеймовской логике, имеет место вторая из выделенных нами разновидностей «возбуждения». Здесь происходит не создание, а воссоздание идеалов, которые носят традиционный характер, а потому степень эмоционального подъема здесь ниже, чем в периоды их создания. Точно так же, следуя той же логике, степень эмоционального возбуждения, испытываемого французскими гражданами ежегодно 14 июля, в день взятия Бастилии, явно ниже той, что испытывали французы непосредственно в момент революции, в частности, в 1789 г., когда это взятие произошло.

Дюркгейм постоянно подчеркивает плодотворный и стимулирующий характер первых двух видов социального «возбуждения». Он постоянно делает акцент на том, что эти процессы сопровождаются усилением социальной интеграции, солидарности и альтруизма, но оставляет в тени тот факт, что речь чаще всего идет об интеграциях и солидарностях во множественном числе, что они ограничены рамками определенных групп, часто выступают в форме «групповых эгоизмов» и сопровождаются межгрупповыми конфликтами, нередко носящими ожесточенный характер.

Правда, Дюркгейм так или иначе признавал противоречивый характер всех форм «коллективного возбуждения», выраженного в разгуле необузданных страстей и эмоций, отмечая, что оно реально и потенциально несет с собой немалый разрушительный заряд. Его деструктивный характер он констатировал и применительно к созданию новых идеалов в истории европейских обществ, и применительно к воссозданию традиционных идеалов (обычаев) у австралийских аборигенов. Дюркгейму было, разумеется, хорошо известно, что приводимые им примеры «новаторских» периодов, включая наиболее важный для него пример Французской революции, отличались не только «креативностью», благородными стремлениями и плодотворным идеализмом, но и массовыми проявлениями кровавого насилия и варварства[147]. И у австралийских аборигенов, совместно праздновавших корробори, межклановые отношения, как и отношения между индивидами, были далеки от солидаристской идиллии.

Дюркгейм отмечал, что эта возбужденная креативность неразрывно связана с социальной дерегуляцией, с ослаблением и исчезновением всех и всяческих правил. Под воздействием «общего возбуждения, характерного для революционных или креативных эпох», человек становится совершенно иным, чем в обычные времена: «Обуревающие его страсти настолько неистовы, что могут удовлетворяться только посредством насильственных, необузданных действий, в которых проявляются сверхчеловеческий героизм или кровавое варварство. Именно этим объясняются, например, крестовые походы и множество эпизодов Французской революции, иногда величественных, иногда диких. Мы видим, как под влиянием общей эмоциональной экзальтации совершенно незаметный, безобидный обыватель превращается либо в героя, либо в палача»[148].

Подобные эксцессы, связанные с дерегуляцией, Дюркгейм констатировал и в отмеченных праздниках корробори у австралийских аборигенов. Поведение их участников, согласно его характеристике, отличается такими чертами, как «бурные страсти, лишенные всякого контроля», «суматоха», «сексуальные связи вне всяких правил, которые бы ими управляли», «инцесты», «бред и патологическая нервозность» и т. п.

Тем не менее, как уже отмечалось выше, Дюркгейм в целом оценивает первые две разновидности коллективного «возбуждения», особенно «новаторскую», как позитивные. Его не смущают ни реальные конфликты, ни дерегуляция, т. е. аномия, ни разгул иррациональных страстей, во власти которых оказываются общества и индивиды в «креативные», или «революционные» периоды, когда создаются новые социальные идеалы. Он интерпретирует «креативные» периоды как времена торжества, как праздники социальных инноваций и социального творчества. Здесь напрашивается сравнение с одним широко известным высказыванием молодого Ленина: «Революции – праздник угнетенных и эксплуатируемых. Никогда масса народа не способна выступать таким активным творцом новых общественных порядков, как во времена революции. В такие времена народ способен на чудеса…»[149].

Любопытно, что Дюркгейм позитивно оценил вклад Рабле в революционные идеи в педагогике и в институт школьного образования в эпоху Ренессанса. А ведь Рабле был как раз своего рода идеологом аномии и неконтролируемых эмоций, желаний и страстей. Такое состояние, по Дюркгейму, оказывается условием и фактором создания нового, взамен существовавшего и реализованного ранее, педагогического идеала.

Чем же объяснить тот факт, что вопреки осознанию и признанию Дюркгеймом негативных последствий «коллективного возбуждения», необузданного разгула страстей и ослабления регулятивной системы, он все-таки оценивал данные явления позитивно? Можно предположить, что в данном случае он, по-видимому, находился все-таки в плену своей общей интегративно-солидаристской модели общества и в значительной мере выдавал желаемое за действительное. Вера в грядущий прогресс и укрепление социальной интеграции и регуляции под воздействием создаваемых в «креативные» эпохи новых идеалов делала его оптимистом в оценке аномических состояний, несмотря на понимание связанных с ними опасностей и деструктивных тенденций. Согласно логике Дюркгейма, «возбуждение» призвано освобождать пространство ценностей и идеалов от отживших, устаревших, нежизнеспособных принципов, создавая условия для новых, перспективных правил и порождая их. Допуская возможность временного ослабления регулятивной системы, он предполагал, что в долгосрочной перспективе новые идеалы все-таки стимулируют ее укрепление, так же как и будущее усиление социальной солидарности.

В общем, Дюркгейм всегда осознавал двойственный и противоречивый характер «коллективного возбуждения» и аномии, неразрывно с ним связанной. Он отмечал и креативный, и деструктивный аспекты и последствия этих явлений. Но к концу жизни он гораздо меньше опасался их деструктивных последствий и возлагал больше надежд на результаты конструктивные и креативные. Соответственно, его оценка «коллективного возбуждения» с социологической точки зрения стала более позитивной, чем в начале его творческого пути. Вместе с тем неявно его негативизм в отношении аномии уменьшился.

Наконец, такого рода позитивная оценка отчасти была вызвана его диагнозом морального состояния современных ему европейских обществ. Дело в том, что, согласно дюркгеймовскому диагнозу, они страдают не столько от низкого уровня или «качества» морали, сколько от ее «атонического», апатичного, «замороженного» состояния, вызванного отсутствием идеалов, их стагнацией или слабым воздействием на индивидов. Как подчеркивалось выше, создание и воссоздание идеалов, по Дюркгейму, – настоятельный императив социального развития: без них общества существовать не могут. Но в сфере идеалов он констатирует пустоту, застой или неэффективность. А отсюда и отсутствие «стимулирующего», «тонизирующего», «динамогенического», по его выражению, начала, способного привести в движение застывшую в замороженном состоянии мораль рубежа ХIХ – XX вв. Не случайно он характеризует ее в таких выражениях, как «моральный холод» (“froid moral”), «моральная посредственность» (“médiocrité morale”), «моральное недомогание» (“malaise moral”), «моральная индифферентность», «неопределенность» (“incertitude”), «смутное беспокойство» (“agitation confuse”). На этом фоне эмоциональный, возбуждающий «разогрев» морального климата современной ему эпохи, пробуждение морального энтузиазма постепенно стали представляться ему все более благотворными и желательными.

Как отмечалось выше, на рубеже XIX – ХХ вв. во Франции, как и в ряде других стран Европы, происходил активный процесс «изобретения», возрождения и пропаганды разного рода традиций и ритуалов[150]. Во французском обществе в различных формах происходила традиционализация идеалов Революции, что, по замыслу идеологов Третьей республики, должно было оживить моральное состояние общества и заполнить в нем ценностно-нормативный вакуум. Дюркгейму этот процесс был чрезвычайно близок. И все же он считал его недостаточным с социологической точки зрения. Он полагал, что Франция, как и другие европейские общества, испытывает потребность в новом «креативном» периоде, несмотря на то, что он осознавал опасности и угрозы, связанные с подобными трансформациями. Отсюда и ясно выраженная Дюркгеймом надежда на наступление такого состояния общества, которое породит новые идеалы: «Придет день, когда наши общества снова познают моменты креативного возбуждения, когда появятся новые идеалы, будут обнаружены новые решения, которые в течение какого-то времени будут служить ориентиром для человечества…»[151].

В целом можно сделать вывод о том, что к концу жизни Дюркгейм опасался аномии и связанного с ней неконтролируемого разгула страстей в социальной жизни гораздо меньше, чем в ранний период его научного творчества. В то же время оценка «коллективного возбуждения» и его социально-креативного потенциала выросла. Таким образом, в данном отношении в его взглядах наблюдается определенное сближение с позициями Гюйо.

Традиционное и идеальное в морали

Резюмируя дюркгеймовский анализ связи «коллективного возбуждения» и идеалов, следует еще раз подчеркнуть, что теоретически в нем четко прослеживается различие между тем «возбуждением», при котором идеалы создаются, и тем, при котором они, уже существуя, воссоздаются, воспроизводятся, оживляются посредством разного рода механизмов традиционализации, будь то обычаи, ритуалы, празднества, церемонии и т. п.

С этим различением у Дюркгейма тесно соприкасается и отчасти совпадает другое, а именно между двумя разновидностями идеалов: теми, которые находятся in status nascendi, в стадии зарождения, формирования, создания, с одной стороны, и теми, которые уже сформировались, хабитуализировались, традиционализировались, институционализировались, – с другой. В свою очередь, это различение позволяет лучше понять взгляды Дюркгейма на сущность морали, моральных правил и морального поведения.

Дело в том, что, согласно Дюркгейму, подлинно и собственно моральными могут считаться только те идеалы, которые принадлежат ко второй из только что названных разновидностей, а именно те, которые приобрели форму «коллективных привычек», традиций, социальных институтов. Что касается идеалов в стадии формирования, то их следует трактовать как моральные лишь эвентуально или потенциально: они могут становиться моральными при определенных обстоятельствах, а именно тогда, когда они подвергнутся хабитуализации, традиционализации и институционализации.

Этот вывод следует из тех положений дюркгеймовской теории морали, которые отчасти уже сформулированы выше. Он вытекает прежде всего из идеи Дюркгейма о том, что моральное поведение – это поведение, соответствующее санкционируемым правилам. Из предыдущего следует, что в его теории моральные правила выступают в двух формах: правила-идеалы, которые еще только формируются и даже в таком состоянии отчасти уже выполняют регулятивную функцию, и правила-нормы, т. е. устоявшиеся, традиционализированные, хабитуализированные, институционализированные. Только последние, согласно дюркгеймовской логике, могут считаться собственно моральными. Ведь едва созданные идеалы и ценности – это еще не правила в собственном смысле. Конечно, даже формирующиеся идеалы в какой-то мере выполняют важнейшую для морали, по Дюркгейму, регулятивную функцию. Тем не менее в них эта функция развита слабо: многие из них вообще не реализуются: это лишь потенциальные правила.

Настоящими правилами, тем более моральными, идеалы, по логике Дюркгейма, становятся лишь тогда, когда приобретают традиционный характер, превращаются в традиции[152]. Как отмечалось выше, французский социолог постоянно подчеркивал длительный, регулярный, устойчивый, даже монотонный характер подлинно морального поведения. Вот откуда его повышенный интерес к проблематике привычного поведения и придание ему столь важного значения в социальной жизни вообще, и в моральной – особенно. Не случайным поэтому выглядит и большое количество работ, посвященных изучению привычек в различных научных дисциплинах, которые Дюркгейм брал, в частности, в библиотеке Бордоского университета в период работы в нем[153].

Следует при этом иметь в виду, что Дюркгейм опирается на понятие «традиция» не только тогда, когда использует само слово «традиция». Это понятие имеет у него и другие терминологические выражения. Оно выражено прежде всего в его термине «коллективные привычки», который он использует как синоним традиций. В свою очередь, подлинно моральные правила в его интерпретации выступают как синоним коллективных привычек, т. е. традиций.

По Дюркгейму, моральное поведение – это разновидность коллективно-привычного, т. е. традиционного поведения: «Хотя не все коллективные привычки являются моральными, все моральные практики являются коллективными привычками. Поэтому всякий, кто невосприимчив ко всему, что есть привычка, рискует также быть невосприимчивым к морали»[154]. Подобная привычка, чтобы быть моральной, предполагает одно важнейшее свойство: ее обязательный характер. Именно такого рода правила и поведение, имеющие традиционный характер, могут считаться подлинно моральными.

Разумеется, из предыдущего никоим образом не следует, что Дюркгейма можно считать приверженцем идеологии традиционализма. Наоборот, на социально-политической сцене Третьей республики он воспринимался как антитрадиционалист; и он был им в действительности. К тому же он констатировал неуклонное падение роли традиционализма в качестве фундаментальной и универсальной тенденции исторического процесса. Но в его теории в целом и в теории морали в частности традиции играют гораздо более важную роль, чем это может показаться на первый взгляд. Именно их, а также однопорядковые с ними явления, такие как обычаи, ритуалы и обряды, он часто приводит в качестве наиболее характерных примеров социальных фактов как таковых. Именно в морали и религии значение традиций наиболее велико, как и противостояние инновациям, которые в этих областях «почти неизбежно» квалифицируются как «ересь или кощунство»[155]. Не случайно свой курс «Преподавание морали», который Дюркгейм читал в период между 1900 и 1905 гг., он, согласно записи, сделанной Раймоном Ленуаром, начал словами: «Обучение морали предполагает, что ребенок обладает чувством традиции, и оно стремится привить ему осознание этого чувства»[156].

Несмотря на уверенность в упадке традиционализма в современных индустриальных обществах, Дюркгейм полагал, что эти общества будут также в большой мере базироваться на традиционных основаниях. Но это будут уже новые, «рациональные» традиции, в которые превратятся нынешние и будущие идеалы и которые будут существенно отличаться от старых, «традиционных» традиций. Последние, частично унаследованные от обществ с «механической» солидарностью и содержащиеся в их «коллективном сознании», с его точки зрения, сохранят незначительное место в новых индустриальных обществах. Но главное значение в них будут иметь новые традиции, существующие пока in status nascendi, в форме зарождающихся идеалов, которые принесет с собой ожидаемый и прогнозируемый Дюркгеймом «креативный», «новаторский», «революционный» период. Таким образом, перефразируя известное выражение, дюркгеймовскую позицию относительно современной для него морали можно выразить словами: “La tradition est morte, vive la tradition!” – «Традиция умерла, да здравствует традиция!».

От Дюркгейма к сегодняшней социологии морали

Оценки воззрений Дюркгейма на мораль и воспитание были и остаются весьма многочисленными и разнородными. С одной стороны, его статус классика в изучении данных проблемных областей сомнению не подвергается. Влияние его идей на последующие поколения исследователей морали было и остается достаточно основательным и вполне осознанным. Иногда же, несмотря на значительную силу и широкий масштаб этого влияния, оно носило неосознанный характер; тогда социологи морали и воспитания, подобно мольеровскому герою, не подозревали или забывали, что говорили «прозой», созданной Дюркгеймом. Ведь именно он разработал совокупность взаимосвязанных понятий и суждений, позволяющих описывать, анализировать, интерпретировать мораль и воспитание как систему правил, норм и ценностей, воспринимаемых и интериоризируемых индивидом как представителем определенного общества или группы.

С другой стороны, его этико-социологические и педагогические воззрения в разные годы подвергались энергичной, разнообразной и нередко вполне обоснованной критике; такова, впрочем, вообще судьба классических идей. Главным объектом критических атак чаще всего была дюркгеймовская трактовка социальной реальности, общества, выступающего в его теории как основание и объяснительный принцип морали и воспитания. Критические оценки такого рода зародились еще в самом начале его научной карьеры и затем продолжали высказываться многие десятилетия после его смерти. Речь идет прежде всего о том, что, с точки зрения многих критиков, общество в интерпретации Дюркгейма выступает как реальность в значительной мере трансцендентная, над- и внеиндивидуальная, однородная и бесконфликтная. В последние десятилетия этот критицизм был усилен господством социального номинализма, психологизма и методологического индивидуализма в теоретической социологии, а также выдвижением на первый план акционалистской парадигмы. Среди основных пунктов критики, зачастую вполне обоснованно выдвигавшихся против дюркгеймовской теории морали и морального воспитания, следует отметить следующие[157].

Плодотворный тезис о социальной природе морали у Дюркгейма нередко носит туманный и многозначный характер, что связано с таким же истолкованием общества. Оно выступает то как эмпирически наблюдаемая реальность, то как идеальная сущность, источник всех и всяческих благ и добродетелей; то как единая абстрактная сущность, то как множественная, но растворенная в предыдущей. В связи с этим и по отношению к морали оно трактуется как некий всесильный и всепроникающий демиург: это и источник моральных норм и идеалов, в том числе противостоящих друг другу; и их условие; и причина их формирования, сохранения и изменения; и цель, и объект, и результат морального поведения; и т. д.

Дюркгейм разрабатывает солидаристское представление о морали как о вполне единой и непротиворечивой сущности, в которой гармонично взаимодействуют и дополняют друг друга моральные правила политического общества как целого, с одной стороны, частных групп – с другой, и этих групп между собой – с третьей. Между тем в обществах современного типа – это не установленный факт, а проблема, решение которой чрезвычайно сложно. Таким образом, положение Дюркгейма о том, что с социологической точки зрения существуют не мораль, а морали во множественном числе, оказывается не проясненным, не реализованным, и носит достаточно декларативный характер.

С предыдущим представлением связана идея о том, что социетальные моральные правила поддаются однозначной интерпретации различными социальными группами и индивидами, а это в условиях разнообразных и противоречивых интересов и стремлений невозможно. В действительности в современных обществах имеет место разнородность и противоречивость моральных правил и их интерпретаций, которые в дюркгеймовской теории остаются, по существу, без внимания.

Из дюркгеймовской трактовки морали как синонима социальной солидарности вытекает обоснование морали конформизма, смирения и покорности.

Процесс морального воспитания Дюркгейм рассматривает почти исключительно как адаптацию к наличной системе правил и требований «общества», которые сами по себе носят незыблемый характер. Воспитание при этом выступает главным образом как отражение общества, а не как процесс воспроизводства сложившихся форм социальных противоречий, несправедливости и неравенства.

Ребенок как объект воспитания оказывается не на пересечении разнообразных социализирующих воздействий, а один на один с воспитателем (учителем) как единственным, полномочным и авторитетным представителем и агентом единого и неделимого «общества в целом», транслирующим волю последнего и внушающим ее ученику. Другие взрослые агенты социализации оказываются почти вне поля рассмотрения Дюркгейма.

Более того, по Дюркгейму, дети как объекты морального воздействия знают только общество взрослых или созданное взрослыми. Что касается детских обществ и групп, особенно формирующихся и функционирующих самопроизвольно, то в качестве более или менее автономных акторов они в его теории практически отсутствуют. Вместе с тем в ней отсутствует, по существу, социология детства как проблемная область или социологическая дисциплина.

Несмотря на эти и другие изъяны, дюркгеймовская теория явилась выдающимся вкладом в изучение морали. Среди ее достоинств следует подчеркнуть прежде всего разработку представления об обществе как о нормативной системе и, шире, идеи социальной нормативности как таковой. Интерпретация моральных правил как воплощения и единства обязательности, долженствования, принудительности, с одной стороны, и блага, желательности, ценности – с другой, была чрезвычайно плодотворной и новаторской. Благодаря осуществлению социологического подхода Дюркгейму в значительной мере удалось преодолеть односторонность кантианской и утилитаристской трактовок морали.

Трактовка долженствования как социально позитивного и привлекательного явления, как блага и объекта влечения составляла преимущество дюркгеймовского подхода не только в сравнении с его давним предшественником Кантом, не только с его современником Гюйо, но и в сравнении с позднейшими влиятельными теоретиками, такими как Мишель Фуко. Последний явно и неявно рассматривает нормативность как явление негативное в социальном отношении, неорганичное для индивида, насилующее его природу, отождествляемое с «надзирающей» и «наказывающей» «властью» и извне навязываемым «дисциплинированием».

Понимание Дюркгеймом нераздельного единства и взаимопроникновения в морали таких противоположностей, как социальное и индивидуальное, долженствование и благо, рациональное и эмоциональное, сакральное и секулярное, символическое и вещественное, открывало путь к социологическому, в том числе эмпирическому, исследованию моральных систем различных обществ и социальных групп, их сравнительному анализу и изучению их исторического развития. Этому же способствовали его социологический релятивизм, антиуниверсализм и антиаприоризм в подходе к изучению морали.

Следует подчеркнуть новаторский характер дюркгеймовской трактовки социальных и особенно моральных правил. Правила в его интерпретации представляют собой единство не только нормативного и ценностного, но также и знаково-символического аспекта социальной жизни. Это открывало широкую перспективу развития и применения семиотического и герменевтического подходов в изучении моральных систем. Эти подходы реализуются, в частности, в культуральной социологии, разрабатываемой Джеффри Александером и его сотрудниками[158].

Правда, в отличие от многих современных теоретиков, Дюркгейм сосредоточил свое внимание не на том, как формируются моральные и, шире, социальные правила, нормы и ценности, как происходит их синтез, агрегирование из множества межиндивидуальных и межгрупповых действий и взаимодействий. Объясняя моральные правила, он стремился понять, как происходит их интериоризация индивидами, каковы ее механизмы. Отсюда его постоянный интерес к таким механизмам, как дисциплина, уважение, авторитет, чувство долга, привычка и влечение. При этом сами правила (нормы, ценности, институты) он рассматривал главным образом как данность, как нечто уже сформировавшееся, готовое. Современная же социология носит более активистский характер; она, наоборот, стремится объяснять социально-нормативные системы посредством их сведéния к порождающим их действиям, принимая за данность эти последние. Словом, если для Дюркгейма правила, нормы выступают главным образом как объяснительный принцип, как explanans, а действия индивидов – как объект объяснения, как explanandum, то в современной социологии – наоборот: нормы трактуются как объясняемое, а действия – как объясняющее.

И дело здесь не в том, что один из этих подходов правильный, а другой ошибочный. Речь идет в значительной мере о различиях в познавательных интересах и целях, их направленности на решение различных проблем: в первом случае это проблема влияния нормативного начала на действия индивидов, во втором – проблема формирования, поддержания и развития этого начала такими действиями. Данные подходы не исключают, а дополняют друг друга.

Дюркгейм внес существенный вклад не только в социологическую теорию морали в целом, но и в изучение отдельных ее сфер, в частности, таких как гражданская и профессиональная мораль. Можно с полным основанием утверждать, что он был одним из родоначальников социологии морали как таковой. При этом следует отметить, что он разрабатывал эту область наряду со многими другими пионерами и классиками, на фоне активного изучения моральной проблематики в социологии в целом, о чем выше отчасти уже говорилось.

На заре истории социологии и в ее классический период мораль занимала в ней привилегированное место. Можно утверждать, что в известном смысле социология первоначально была прежде всего социологией морали. Это относится и к социологии Конта, который разрабатывал этику солидарности и изобрел слово «альтруизм», выступающий в его истолковании в качестве противовеса индивидуальному, групповому и национальному эгоизму. Безусловно, это касается также и социологии Маркса, который был озабочен главным образом проблемой справедливости. Разработанная им теория прибавочной стоимости, в сущности, является не столько экономической, сколько этической теорией: согласно ей капиталисты несправедливо присваивают возникающую в процессе труда прибавочную стоимость, что лежит в основе неэквивалентного характера обмена между буржуазией и рабочим классом и эксплуатации последнего.

Вопреки ходячим предрассудкам относительно социологии Герберта Спенсера, важнейшую роль в ней играли идеи справедливости и равенства, а труды по этике занимали центральное место в его системе «синтетической философии». Этической проблематике придавали важнейшее значение Зиммель, Вундт и Макс Вебер. Последний исследовал, помимо прочего, хозяйственную этику различных религий и воздействие этических факторов на другие социальные институты, особенно экономические. Среди пионеров социологии морали мы находим таких широко известных в свое время социальных ученых, как Люсьен Леви-Брюль (Lévy-Bruhl) («Мораль и наука о нравах», 1903), Александр Сазерленд (Sutherland) («Происхождение и развитие морального инстинкта», 2 тома, 1898) и Эдвард Вестермарк (Westermarck) («Происхождение и развитие моральных идей», 2 тома, 1906–1908; «Этическая относительность», 1932). Первостепенный интерес к морали мы находим и у многих других классиков социологической мысли.

Но бурное развитие социологии морали, наблюдавшееся вплоть до начала ХХ в., сменилось последующим упадком этой отрасли знания. На протяжении многих десятилетий, за редкими исключениями, такими как работы Георгия Давидовича Гурвича и Марии Оссовской[159], исследования и труды по социологии морали почти отсутствовали. Социология морали как отрасль знания, можно сказать, почти исчезла. Изучение моральной проблематики при этом сохранилось, но до сравнительно недавнего времени сосредоточивалось в других дисциплинах, таких как философия, психология, нейронаука, этология и т. д. Потребность в исследовании социальных аспектов морали несомненно сохранялась, но оставалась во многом неудовлетворенной. Представители несоциологических дисциплин были вынуждены, насколько это было возможно, удовлетворять ее своими силами, создавая разного рода концепции ad hoc.

В последние годы положение начинает меняться. Социология морали и смежные с ней отрасли социологического знания, такие как исследования солидарности и альтруизма, возрождаются[160]. Лозунг «Назад в будущее!», выдвинутый в связи с этим социологами, изучающими мораль[161], оказывается в высшей степени актуальным. Естественно, что, возрождаясь, обновляясь и развиваясь, социология морали неизбежно обращается к своим истокам, к достижениям классического периода. Подобное обращение позволит плодотворно использовать эти достижения, развивать их, избегая профессиональной амнезии, заблуждений и псевдооткрытий. Нынешнее развитие социологии морали предполагает опору на классическое наследие. А это, в свою очередь, очевидным образом означает активное изучение, применение и развитие дюркгеймовских идей.

О «Моральном воспитании»

Публикуемый в настоящем издании курс лекций Дюркгейма «Моральное воспитание» в виде книги впервые был опубликован в 1925 г. Это один из важнейших его трудов (если не важнейший), посвященных моральной проблематике. Поль Фоконне (1874–1938), его ученик и последователь, осуществивший данное издание, относил этот курс к парижскому периоду жизни Дюркгейма, начавшемуся в 1902 г., и датировал его 1902–1903 гг. Но позднейшие исследования Филиппа Бенара, подтвержденные другими авторами, относят его к более раннему, бордоскому периоду, и датируют его 1898–1899 гг.[162] В дальнейшем Дюркгейм продолжал читать его в Парижском университете, внося в него различные изменения и дополнения. Впрочем, согласно Стивену Люксу, известный дюркгеймианец Жорж Дави говорил ему в личной беседе, что, по его мнению, этот текст собран из фрагментов различных курсов, читавшихся автором в разное время[163].

Дюркгейм, как правило, стремился отделять свои социологические воззрения, рассуждения и выводы от социально-практических. Но в данном лекционном курсе он явно к этому не стремился, свободно переходя от собственно научных, социологических высказываний к морально-практическим и педагогическим, и обратно. Отсюда часто встречающееся в этом тексте выражение «Нужно, чтобы…» (“Il faut que…”). Поэтому здесь отделить Дюркгейма-социолога от Дюркгейма-этика, моралиста и педагога, хотя и возможно, но затруднительно. И все-таки, несмотря на то что публикуемый текст формально в значительной мере принадлежит таким жанрам, как этика и педагогика, по своему духу и содержанию он является главным образом социологическим.

Конечно, публикуемый в настоящем издании текст Дюркгейма несет на себе печать незавершенности, что видно, в частности, в его недостаточной структурированности, фрагментарности и в иногда встречающихся повторах. Тем не менее, судя по дошедшим до нас сведениям, этот курс лекций пользовался большим успехом среди студентов, что неудивительно, учитывая его выдающиеся достоинства. Социология морали Дюркгейма здесь представлена лапидарно, четко, ясно и вместе с тем – достаточно развернуто и полно. В данном отношении эта работа имеет определенное преимущество перед другими, бóльшими по размеру трудами классика, также касающимися моральной тематики, такими как «О разделении общественного труда», «Самоубийство» и «Элементарные формы религиозной жизни». В этих последних трудах его социология морали оказывается как бы растворенной в другой проблематике, в пространных обоснованиях и доказательствах. Вот почему для понимания социолого-этических воззрений Дюркгейма «Моральное воспитание» имеет первостепенное значение.

Предисловие

Поль Фоконне

Этот курс о «моральном воспитании» – первый в цикле лекций, посвященном «науке о воспитании», который Дюркгейм прочитал в 1902–1903 гг. Первоначальные наброски курса он стал разрабатывать давно, еще в период своего преподавания в Бордо. Впоследствии он повторял его, например в 1906–1907 гг., не внося в него изменений. Курс состоял из 20 лекций. Из них мы публикуем здесь 18. Две лекции в начале посвящены педагогической методологии. Первая из них – вступительная лекция, опубликованная ранее в январе 1903 г. в “Revue de métaphysique et de morale” и перепечатанная в небольшом сборнике «Воспитание и социология», изданном нами в 1922 г.*[164]

Дюркгейм составлял свои лекции in extenso. Здесь можно будет познакомиться с точным воспроизведением его рукописного текста. Наши исправления носят чисто формальный и несущественный характер. Мы сочли ненужным их отмечать, они никоим образом не касаются содержания мысли автора.

Мы просим читателя снисходительно отнестись к одному неизбежному изъяну этой книги. Почти везде начало последующей лекции вторгается на страницы предыдущей: либо тогда, когда, стремясь связать их, Дюркгейм резюмирует содержание, либо, когда он вторично развивает тему, не успев устно развить ее в лекции, прочитанной на предыдущей неделе. Для того чтобы исправить этот недостаток, нам пришлось прибегнуть к некоторым перестановкам, неизбежно носящим произвольный характер. Мы полагали, что забота о чисто литературных моментах не должна превалировать над верностью по отношению к оригинальному тексту. Впрочем, нередко две следующие друг за другом версии различаются интересными деталями.

Первая часть курса – это наиболее полный компонент наследия Дюркгейма, относящийся к тому, что называют «теоретическая мораль»: теория долга, блага, автономии. Часть этих лекций перешла в доклад, опубликованный в Бюллетене Французского философского общества в 1906 г. и перепечатанный в сборнике, озаглавленном «Социология и философия» (1924)*. Те же вопросы затрагивались впоследствии в «Пролегоменах к морали», над которыми Дюркгейм работал в последние месяцы жизни и фрагмент которых Марсель Мосс опубликовал в “Revue philosophique” (t. 89, p. 79)**. Не вызывает сомнений, что в некоторых моментах мысль Дюркгейма с 1902 по 1917 г. претерпела определенную эволюцию.[165][166]

Вторая часть курса, симметричная первой, должна была включать три раздела: один – о духе дисциплины, второй – о духе самоотречения, третий – об автономии воли, эти темы здесь должны были быть рассмотрены с чисто педагогической точки зрения. Последний из этих трех разделов здесь отсутствует. Дело в том, что воспитание автономии рассматривается в «Преподавании морали в начальной школе», предмете, которому Дюркгейм посвятил ежегодный курс, прочитанный несколько раз, в частности, в 1907–1908 учебном году. Рукопись этого курса не удалось восстановить в таком виде, чтобы ее можно было опубликовать.

Можно заметить, что лекции не соответствуют в точности главам, и часто переход от одного предмета к другому происходит внутри одной лекции. План работы мы приводим в оглавлении.

1925 г.

Лекция первая

Введение. Светская мораль

Поскольку мы будем говорить о моральном воспитании в качестве педагога, нам представилось необходимым определить, что следует понимать под педагогикой. Я поэтому показал прежде всего, что она не является наукой. Это не значит, что наука о воспитании невозможна, но педагогика не является этой наукой. Данное различение необходимо для того, чтобы мы не судили о педагогических теориях на основе принципов, которые соответствуют только собственно научным исследованиям. Наука должна исследовать с максимально возможной осторожностью; она не может достигать результата в строго определенное время. Педагогика не имеет права быть в такой же степени терпеливой, так как она отвечает жизненным потребностям, которые не могут ждать. Когда какое-нибудь изменение в среде требует от нас соответствующего действия, это действие не может быть отложено на потом. Все, что может и должен сделать педагог, это в каждый момент времени добросовестно собирать, насколько только возможно, все данные, которые наука предоставляет в его распоряжение, с тем чтобы управлять действием; и ничего большего требовать от него мы не можем.

Но если педагогика – не наука, то она также и не искусство. В действительности искусство создано из привычек, практик, организованного мастерства. Искусство воспитания – это не педагогика, это мастерство воспитателя, практический опыт учителя.

Здесь имеют место два совершенно разных явления, так что можно быть достаточно хорошим учителем и вместе с тем не отличаться склонностью к умозрительным педагогическим рассуждениям. И наоборот, у педагога может отсутствовать какое бы то ни было практическое мастерство. Мы бы вряд ли решились доверить школьный класс Монтеню или Руссо, а неоднократные провалы Песталоцци доказывают, что он весьма несовершенно владел искусством воспитания. Педагогика, таким образом, есть нечто промежуточное между искусством и наукой. Она не искусство, так как является системой не организованных практик, а идей, касающихся этих практик. Она представляет собой совокупность теорий. Тем самым она близка к науке. Но в то время как единственная цель научных теорий – выражать реальность, непосредственный объект педагогических теорий состоит в том, чтобы направлять поведение. Хотя они и не являются собственно действием, они готовят к нему и очень к нему близки. Именно в действии смысл их существования. Именно эту их смешанную природу я пытался выразить, говоря, что педагогика – это практическая теория. Этим определяется сущность той пользы, которой можно ждать от нее. Она не является практикой и, следовательно, она не может нам ее обеспечить. Но она может ее прояснять. Педагогика, таким образом, полезна в той мере, в какой рефлексия полезна для профессионального опыта.

Если педагогика выходит за пределы своей собственной сферы, если она пытается заменить собой опыт, давать готовые рецепты, которые практику останется лишь механически применять, она вырождается в произвольные конструкции. Нов то же время, если опыт лишен всякой педагогической рефлексии, он, в свою очередь, вырождается в слепую рутину или же идет на поводу у такой рефлексии, которая не базируется ни на хорошей информации, ни на обоснованном методе. Ведь педагогика в конечном счете есть не что иное, как наиболее методичная и основанная на фактах рефлексия, поставленная на службу практике преподавания.

Решив этот предварительный вопрос, мы можем приступить к рассмотрению предмета, который должен будет нас занимать в течение этого года, а именно к проблеме морального воспитания. Для того чтобы трактовать ее методически правильно, необходимо, я полагаю, определить понятия, в которых она выступает в настоящее время. Она ведь предстает перед нами в особых условиях. В самом деле, именно в данной части нашей традиционной педагогической системы кризис, о котором я говорил на последней лекции, достигает максимальной остроты. Поэтому важно понять его причины.

Если я выбрал в качестве предмета курса проблему морального воспитания, то не только по причине первостепенного значения, которое за ней всегда признавали педагоги. Дело в том, что сегодня она приобретает чрезвычайный характер. Здесь потрясение, возможно, наиболее глубоко и серьезно, так как все, что может иметь следствием снижение эффективности морального воспитания, все, что может сделать его воздействие менее надежным, угрожает самому первоисточнику публичной нравственности. Нет, стало быть, другого такого вопроса, который должен был бы привлекать внимание педагога столь же настоятельным образом.

Что не создало, но сделало явной эту ситуацию, которая в действительности давно в значительной мере была реальной, хотя и скрытой, – это великая педагогическая революция, переживаемая нашей страной в течение двух десятилетий. Мы решили давать нашим детям в школах моральное воспитание, которое было бы сугубо светским; под последним нужно понимать воспитание, запрещающее себе всякое заимствование из принципов, на которых базируются религии откровения; воспитание, опирающееся исключительно на идеи, чувства и практики, подверженные только суду разума; словом, воспитание чисто рационалистическое. Но столь важное новшество не могло возникнуть, не задевая предвзятых идей, не нарушая устоявшихся привычек, не требуя перестройки всей совокупности процессов нашего воспитания, а вслед за этим – не требуя постановки новых проблем, которые важно осознать. Я понимаю, что касаюсь здесь вопросов, обладающих грустной привилегией возбуждать противоречивые страсти. Но не приступать к активному обсуждению этих вопросов никак нельзя. Говорить о моральном воспитании, не уточняя, в каких условиях надо будет его осуществлять, значило бы заранее обречь себя на то, чтобы ограничиваться общими, туманными и ничего не значащими рассуждениями. Нам следует здесь изучать не то, чем должно быть моральное воспитание для человека вообще, а то, чем оно должно быть для людей нашего времени и нашей страны. Ведь именно в наших государственных школах получают образование большинство наших детей, именно эти школы являются и должны быть главным образом хранительницами нашего национального типа. Как бы то ни было, они являются своего рода регулирующим механизмом общего воспитания, и поэтому мы должны здесь заниматься именно ими, следовательно, моральным воспитанием, таким, каково оно в них есть и как оно в них должно пониматься и применяться. У меня есть к тому же уверенность в том, что когда мы привносим в рассмотрение этих вопросов некоторую толику научного духа, то легче трактовать их, не возбуждая никаких страстей, не оскорбляя ничьих чувств.

Прежде всего отметим: то, что моральное воспитание может быть полностью рациональным, заключено в положении, лежащем в основании науки; я имею в виду постулат рационализма, который может быть сформулирован так: в реальности нет ничего, что можно было бы обоснованно рассматривать как радикально непроницаемое для человеческого разума. Называя этот принцип постулатом, я, по правде говоря, использую весьма неподходящее выражение. Он действительно носил такой характер тогда, когда ум впервые попытался подчинить себе реальность, по крайней мере, если можно говорить о том, что это первое завоевание мира умом имело какое-то первоначало. Когда наука начала формироваться, она обязательно должна была постулировать, что она возможна, т. е. что вещи могут выражаться на научном, или, иначе говоря, рациональном языке, поскольку оба термина были синонимами. Но то, что тогда было лишь предвосхищающим ожиданием ума, мимолетной догадкой, постепенно оказалось доказанным всеми результатами, достигнутыми наукой. Она доказала, что факты могут быть связаны между собой рациональными отношениями, раскрывая эти отношения. Конечно, их много, более того, бесчисленное их количество остается непознанным; ничто не может как-то нам гарантировать, что все они когда-нибудь смогут быть обнаружены, что хоть когда-нибудь сможет наступить момент, когда наука получит завершение и выразит адекватным образом совокупность всех вещей в целом. Все заставляет нас скорее думать, что прогресс науки никогда не будет остановлен. Но принцип рационализма не содержит предположения, что наука на самом деле может исчерпывающим образом охватить реальность; он лишь отрицает то, что мы вправе рассматривать хоть какую-то часть реальности, какую-то категорию фактов как совершенно непроницаемую для научного мышления, т. е. как иррациональную по своей сути. Рационализм никоим образом не предполагает, что наука сможет когда-нибудь охватить всю данность вплоть до последних пределов; но он исходит из того, что в данной нам реальности нет таких пределов, которые наука никогда не смогла бы преодолеть. Можно сказать, что, понимаемый таким образом, этот принцип доказан самой историей науки. Тот путь, которым она прогрессировала, демонстрирует, что невозможно указать пункт, после которого было бы невозможным научное объяснение. Ему удавалось преодолеть все границы, в которых пытались его удержать. Всякий раз, когда думали, что научное объяснение достигло крайней зоны, доступной для него, через какое-то, более или менее длительное время, выяснялось, что оно снова продолжает свой путь вперед и проникает в такие области, которые считались для него закрытыми. Когда сформировались физика и химия, казалось, что наука должна на этом остановиться. Мир жизненных явлений, казалось, зависит от таинственных принципов, которые не поддаются пониманию научного мышления. И тем не менее в конце концов в свое время сформировались биологические науки. Затем была основана психология, доказавшая рациональность психических явлений. Ничто поэтому не позволяет нам предположить, что с моральными явлениями должно быть иначе. Подобное уникальное исключение противоречит любым обоснованным умозаключениям. Нет оснований полагать, что этот последний барьер, который еще пытаются противопоставить прогрессу разума, труднее преодолеть, чем другие. В действительности создана наука, которая находится еще в начале пути, но которая стремится трактовать явления моральной жизни как естественные, т. е. рациональные. Но если мораль есть явление рациональное, если она порождает только те идеи и чувства, которые подчиняются разуму, то почему нужно прибегать к методам, ускользающим от воздействия разума, для того чтобы зафиксировать ее в умах и нравах?

Чисто рациональное воспитание не только представляется логически возможным, но оно еще и востребовано всем нашим историческим развитием. Безусловно, если бы воспитание внезапно, всего несколько лет назад обрело эту особенность, то можно было бы усомниться в том, что столь резкая трансформация сможет оказаться основательно внедренной в природу вещей. Но в действительности оно есть лишь результат постепенного развития, истоки которого восходят, так сказать, к истокам самой истории. Воспитание становилось светским в течение веков. Иногда утверждали, что у первобытных народов не было морали. Это было историческим заблуждением. Не существует народа, у которого бы не было своей морали; но только мораль низших обществ отличается от нашей. Ее отличает именно то, что она является главным образом религиозной. Под этим я понимаю тот факт, что наиболее многочисленные и важные обязанности человека – не те, что у него существуют по отношению к другим людям, а те, что он должен выполнять по отношению к своим богам. Основные обязанности состоят не в том, чтобы уважать своего ближнего, не помогать, не содействовать ему, а в том, чтобы точно выполнять предписанные обряды, давать богам то, что им положено, и даже, если потребуется, пожертвовать собой во славу этих богов. Что касается человеческой морали, то она сводится тогда к небольшому числу принципов, нарушение которых пресекается довольно слабо. Эти принципы находятся только на пороге морали. Даже в Греции убийство на шкале преступлений занимало гораздо более низкое место в сравнении с серьезными актами богохульства. В этих условиях моральное воспитание по своей сути могло быть только религиозным, так же как и сама мораль. Только религиозные понятия могли служить основанием для воспитания, целью которого было прежде всего научить человека тому, как он должен вести себя по отношению к религиозным существам. Но положение понемногу меняется. Постепенно обязанности по отношению к людям становятся многочисленнее, точнее, выходят на первый план, тогда как другие, наоборот, имеют тенденцию к упадку. Можно сказать, что христианство само больше всего способствовало приближению этого результата. Будучи религией глубоко человечной, поскольку оно заставило умереть своего Бога ради спасения человечества, христианство учит, что главная обязанность человека по отношению к Богу – это выполнять свои обязанности человека по отношению к себе подобным. Хотя еще и сохраняются религиозные обязанности в собственном смысле, т. е. обряды, обращенные только к божеству, тем не менее занимаемое ими место, придаваемое им значение постепенно уменьшаются. Вина, в сущности, уже не грех, а подлинный грех все больше совпадает с моральной виной. Несомненно, Бог продолжает играть важную роль в морали. Именно он обеспечивает уважение к ней и карает за посягательства на нее. Обиды, нанесенные ей, – это обиды, нанесенные ему. Но он для нее уже только блюститель. Моральная дисциплина была установлена не для него, а для людей, и он вмешивается в нее лишь для того, чтобы сделать ее более эффективной. Поэтому содержание наших обязанностей в большой мере было независимым от религиозных понятий, которые обеспечивали выполнение этих обязанностей, но не создавали их. С возникновением протестантизма автономия морали еще больше усиливается, уже благодаря тому только, что доля собственно культа уменьшается. Моральные функции божества становятся единственным смыслом его существования; это единственный аргумент, приводимый для доказательства его существования. Спиритуалистическая философия продолжает дело протестантизма. Даже среди философов, верящих в настоящее время в необходимость потусторонних санкций, вряд ли найдутся те, кто бы не допускал, что мораль целиком может быть построена независимо от всякой теологической концепции. Таким образом, связь, которая первоначально объединяла и даже смешивала обе системы, все более и более ослабевает. Не вызывает сомнений, что в тот момент, когда мы окончательно ее разорвали, мы находились в согласии с направлением и смыслом исторического развития. Если когда-либо революция готовилась долго заранее, то это именно она.

Но если данная операция и была возможна и необходима, если раньше или позже она должна была обязательно осуществиться, если даже нет никаких оснований полагать, что она была преждевременной, то это не значит, что она проходит без всяких трудностей. Важно отдавать себе в этом отчет, так как именно при условии, что таковые не будут утаиваться, можно будет преодолеть их. Полностью одобряя выполненную работу, нельзя не думать, что, может быть, она продвинулась бы дальше и была бы сделана основательней, если бы первоначально ее не представляли себе слишком легкой и простой. В самом деле, ее задумывали главным образом как операцию чисто негативную. Казалось, что для того чтобы сделать воспитание светским, рациональным, достаточно извлечь из него все, что имеет внесветское происхождение. Простое извлечение должно было иметь следствием освобождение рациональной морали от всех наносных и паразитических элементов, которые ее покрывали и мешали ей быть самой собой. Говорили, что достаточно будет учить старой морали наших отцов, запрещая себе вместе с тем использовать какие-либо религиозные понятия. Но в действительности задача была гораздо сложнее. Недостаточно было действовать путем простой ликвидации старого, чтобы достигнуть поставленной цели; необходима была глубокая трансформация.

Конечно, если бы религиозные символы просто наслаивались извне на моральную реальность, то очевидно оставалось бы лишь извлечь их, с тем чтобы найти в чистом и обособленном виде рациональную мораль, способную быть самодостаточной. Но в действительности эти две системы верований и практик были слишком тесно соединены в истории, они веками были слишком внедрены друг в друга, чтобы их связи смогли остаться настолько внешними и поверхностными, а их разделение смогло быть совершено посредством такой несложной процедуры. Не следует забывать, что еще вчера у них была одна и та же основа, поскольку Бог, центр религиозной жизни, был также и высшим гарантом морального порядка. И в этом частичном слиянии нет ничего, что должно было бы удивлять, если представить себе, что обязанности религии и обязанности морали имеют между собой то общее, что те и другие – это обязанности, т. е. морально принудительные практики. Вполне естественно поэтому, что люди склонны были видеть источник всякой обязанности в одной и той же сущности. Но в таком случае можно легко предположить, что вследствие этого родства и частичного слияния некоторые элементы той и другой системы сблизятся настолько, что смешаются и образуют уже единое целое; что некоторые моральные идеи соединятся с некоторыми идеями религиозными до такой степени, что станут неразличимыми, и первые в конце концов уже больше не будут иметь, или будут казаться не имеющими, собственного существования и реальности вне последних. В результате, если с целью рационализации морали и морального воспитания мы ограничиваемся тем, что из моральной дисциплины изымаем все религиозное, ничего не заменяя, мы почти неизбежно рискуем вместе с тем изъять из нее и элементы собственно моральные. А в таком случае под именем рациональной морали мы имеем уже дело с моралью обедненной и полинявшей. Поэтому, чтобы избежать этой опасности, не следует довольствоваться проведением внешнего разделения. Необходимо обнаруживать внутри самих религиозных концепций моральные реалии, которые в них как бы затеряны, спрятаны; их надо выявить, найти, в чем они состоят, определить их собственную природу и выразить ее посредством рационального языка. Словом, необходимо открыть рациональные субституты этих религиозных понятий, которые так долго служили проводниками для наиболее важных моральных идей.

Приведу пример, уточняющий сказанное.

Нет необходимости проводить в данном случае основательный анализ, так как всем хорошо известно, что в одном, впрочем, вполне относительном смысле, моральный порядок в мире образует нечто вроде отдельной системы. Предписания морали отмечены своего рода приметой, заставляющей испытывать совершенно особое уважение. В то время как все мнения, касающиеся материального мира, физической или психической организации либо животного, либо человека, сегодня могут свободно обсуждаться, мы не можем допустить, чтобы моральные верования так же свободно подвергались критике. Если кто-нибудь в нашем присутствии будет оспаривать, что у ребенка имеются обязанности по отношению к своим родителям, что жизнь человека следует уважать, то он вызовет у нас осуждение, весьма отличное от того, которое может вызвать научная ересь и которое со всех сторон напоминает то, которое богохульник вызывает в душе верующего. С еще бóльшим основанием можно полагать, что чувства, пробуждаемые нарушениями моральных правил, никак не сопоставимы с чувствами, вызываемыми повседневными несоблюдениями предписаний практической мудрости или профессионального мастерства. Таким образом, сфера морали как бы окружена таинственным барьером, отделяющим от нее осквернителей, точно так же, как сфера религии ограждена от посягательств со стороны мирянина. Эта сфера священна. Все охватываемые ею вещи наделены особым достоинством, которое возвышает их над нашими эмпирическими индивидуальностями, которое придает им своего рода трансцендентную реальность. Не говорим ли мы часто, что человеческая личность священна, что ей необходимо по-настоящему поклоняться? Имея в виду, что религия и мораль тесно взаимосвязаны, этот священный характер легко объясняется, поскольку в таком случае мораль точно так же, как и религия, понимается как зависящая и исходящая от божества, источника всего священного. Все, что идет от нее, обладает свойствами трансцендентности и тем самым оказывается несопоставимым с остальными явлениями. Но если мы систематически запрещаем себе использовать понятие божества, не заменяя его каким-нибудь другим, то можно опасаться того, что этот квазирелигиозный характер морали покажется тогда лишенным всякого основания, поскольку мы отказываемся от идеи, которая была ее традиционным основанием, не устанавливая другого. Мы, таким образом, почти неизбежно склоняемся к тому, что отвергаем этот характер морали; для нас даже становится невозможным ощущать его реальность, в то время как он, вполне вероятно, коренится в природе вещей. Вполне вероятно, что в моральных правилах есть нечто, что достойно именоваться подобным образом и тем не менее может быть логически обосновано и объяснено без привлечения при этом представления о трансцендентном существе и собственно религиозных понятий. Если высокое достоинство, приписываемое моральным правилам, выражалось до сих пор почти исключительно в форме религиозных концепций, то отсюда не следует, что оно не сможет выражаться иначе, а потому нужно остерегаться того, чтобы оно не растворилось в тех идеях, с которыми длительная привычка связывала его слишком тесно. Из того, что народы, чтобы объяснить себе мораль, сделали из нее результат воздействия, отражение божества, не следует, что она не может быть увязана с какой-нибудь другой реальностью, реальностью чисто эмпирической, в которой она находит объяснение, а идея Бога, к тому же, есть лишь ее символическое выражение. Если поэтому, рационализируя воспитание, мы не будем заботиться о том, чтобы сохранить этот квазирелигиозный характер и дать его почувствовать ребенку в рациональной форме, то мы передадим ему лишь такую мораль, которая будет лишена своего естественного достоинства. В то же время может возникнуть опасность того, что иссякнет источник, из которого сам учитель черпает часть своего авторитета и тепла, необходимого, чтобы согреть сердца и пробудить умы. Ведь чувство, которое им владело, когда он говорил от имени высшей реальности, возвышало его над самим собой и придавало ему дополнительную энергию. Если нам не удастся сохранить у него это же чувство, то обосновывая его иначе, мы рискуем тем, что получим моральное воспитание безжизненное и не пользующееся уважением.

Таков первый комплекс реальных и сложных проблем, которые настоятельно требуют внимания, когда мы приступаем к секуляризации морального воспитания. Недостаточно устранять, надо заменять. Необходимо обнаружить те моральные силы, которые до сих пор люди усваивали, представляя их себе только в форме религиозных аллегорий; их нужно отделить от их религиозных символов, представить их, так сказать, в их рациональной наготе и найти средство дать почувствовать ребенку их реальность, не прибегая ни к какому мифологическому посреднику. Вот чем прежде всего мы должны заняться, если хотим, чтобы моральное воспитание, становясь рациональным, породило все те результаты, которых мы должны от него ожидать.

Но это еще не всё, и затронутые здесь вопросы – не единственные, с которыми мы сталкиваемся. Нужно следить не только за тем, чтобы мораль, рационализируясь, не потеряла некоторые из своих конститутивных элементов, но необходимо также, чтобы самим фактом этой секуляризации она обогащалась новыми элементами. Первая трансформация, о которой я говорил, касалась главным образом лишь формы наших моральных идей. Но и сама их основа не может оставаться без глубоких изменений. Ведь причины, сделавшие необходимым установление светской морали и светского воспитания, слишком тесно связаны с тем, что носит наиболее фундаментальный характер в нашей социальной организации, чтобы сама материя морали, чтобы содержание наших обязанностей не были этими причинами затронуты. В самом деле, если мы почувствовали, с большей силой, чем наши отцы, необходимость полностью рационального морального воспитания, то дело очевидно в том, что мы стали более рационалистичными. Но рационализм – это лишь один из аспектов индивидуализма, его интеллектуальный аспект. Здесь нет двух различных состояний ума, но одно есть лишь обратная сторона другого, и наоборот. Если мы ощущаем необходимость освободить индивидуальное мышление, то это потому, что в целом ощущаем необходимость освободить индивида. Интеллектуальное порабощение есть лишь один из видов порабощения, с которым борется индивидуализм. Но всякое развитие индивидуализма имеет своим результатом открытие морального сознания по отношению к новым идеям и усиление его требовательности. Поскольку каждое продвижение индивидуализма вперед имеет следствием более высокую концепцию, более тонкое ощущение того, что такое достоинство человека, он не может развиваться, не обнаруживая для нас в качестве противоположных человеческому достоинству, т. е. несправедливых, социальных отношений, несправедливость которых мы когда-то совершенно не чувствовали. Впрочем, и наоборот, рационалистическая вера реагирует на индивидуалистическое чувство и стимулирует его. Ведь несправедливость неразумна и абсурдна, а потому мы становимся по отношению к ней тем более чувствительными, чем более мы чувствительны к правам разума. Следовательно, всякий прогресс в области морального воспитания на пути к большей рациональности не может протекать без того, чтобы одновременно не возникали новые моральные тенденции, без того, чтобы пробуждалась жажда большей справедливости, без того, чтобы публичное сознание не ощущало воздействие скрытых стремлений. Воспитатель, берущийся за рационализацию воспитания и не предвидящий пробуждение этих новых чувств, не готовящий его и не направляющий его, не выполнит тогда часть своей задачи. Вот почему, как было уже сказано, он не может ограничиваться обсуждением старой морали наших отцов. Необходимо, помимо этого, чтобы он помогал молодым поколениям осознавать новый идеал, к которому они неосознанно стремятся, и ориентировал их в этом направлении. Недостаточно, чтобы он сохранял прошлое, необходимо, чтобы он подготавливал будущее.

К тому же именно при этом условии моральное воспитание полностью выполняет свою миссию. Если довольствоваться привитием детям той совокупности усредненных моральных идей, на которых веками держится жизнь человечества, то в определенной мере можно будет обеспечивать частную мораль индивидов. Но это лишь минимальное условие морали, и народ этим ограничиваться не может. Для того чтобы великая нация, такая как наша, действительно находилась в здоровом моральном состоянии, недостаточно, чтобы большинство ее граждан были далеки от наиболее грубых посягательств на него, от убийств, воровства, мошенничества всякого рода. Общество, в котором взаимодействия между людьми происходили бы мирно, без каких бы то ни было конфликтов, но в котором всё бы только этим и ограничивалось, обладало бы также лишь весьма посредственной моралью. Необходимо, помимо этого, чтобы перед ним был идеал, к которому бы оно стремилось. Необходимо, чтобы оно что-то сделало, осуществило какое-то благо, внесло оригинальный вклад в моральное достояние человечества. Безделье – плохой наставник для коллективов, так же как и для индивидов. Когда индивидуальная деятельность не имеет никакого применения, она оборачивается против себя самой. Когда моральные силы общества остаются неиспользованными, когда они не вовлечены в какое-то необходимое дело, они лишаются своего морального смысла и становятся болезненными и вредоносными. И точно так же как труд тем более необходим для человека, чем более он цивилизован, чем выше и сложнее становится интеллектуальная и моральная организация обществ, тем более необходимо, чтобы они снабжали новой пищей свою возросшую активность. Общество, подобное нашему, не может поэтому ограничиваться спокойным обладанием моральными результатами, которые можно рассматривать как достижения. Необходимо добиваться новых достижений; и нужно, следовательно, чтобы учитель готовил детей, которых ему доверили, к этим завоеваниям, чтобы он остерегался того, чтобы передавать им моральное евангелие старших как нечто вроде давно закрытой книги, чтобы он, наоборот, пробуждал в них желание добавить к нему несколько строк и думал о том, чтобы сделать их способными осуществить это правомерное стремление.

Вы можете теперь лучше понять, почему в своей последней лекции я говорил, что педагогическая проблема оказывается для нас особенно насущной. Высказываясь подобным образом, я имел в виду главным образом нашу систему морального воспитания, которую, как вы видите, предстоит воссоздать в значительной мере из самых разных частей. Мы больше не можем пользоваться традиционной системой, которая, впрочем, уже давно сохраняется своего рода чудом равновесия, силой привычки. Уже давно она не покоится на прочном фундаменте, уже давно она не опирается на достаточно сильные верования, чтобы эффективно выполнять свои функции. Но чтобы успешно заменить эту систему, недостаточно от нее просто освободиться. Недостаточно содрать с нее несколько ярлыков, рискуя, к тому же, удалить тем самым существенные реалии. Мы должны приступить к преобразованию нашей техники воспитания. Вдохновение былых времен, которое, впрочем, вызывает в сердцах все более и более слабый отклик, необходимо заменить другим вдохновением. Нужно в старой системе обнаружить моральные силы, которые были в ней заключены в формах, скрывавших свою истинную природу, выявить их подлинную реальность и найти то, чем они должны стать в теперешних условиях, так как сами по себе они не смогут остаться неизменными. Нужно, кроме того, учитывать те изменения, которые существование рационального морального воспитания предполагает и одновременно порождает. Задача поэтому гораздо более сложна, чем она могла показаться на первый взгляд. В этом, впрочем, нет ничего такого, что должно нас удивлять или обескураживать. Наоборот, относительное несовершенство некоторых результатов объясняется, таким образом, причинами, позволяющими надеяться на лучшее. Идея о том, что остается еще немало сделать, чтобы достичь успеха, не только не должна вызывать уныние, но может лишь еще больше стимулировать волевые усилия. Нужно только уметь смотреть в лицо трудностям, которые становятся опасными только в том случае, если мы пытаемся скрывать их от самих себя и сколь угодно долго уклоняться от их преодоления.

Часть первая

Элементы морали

Лекция вторая

Первый элемент морали. Дух дисциплины

Плодотворно изучать любой педагогический вопрос, каким бы он ни был, можно только если начать с уточнения данных, т. е. с определения, настолько точного, насколько возможно, временных и пространственных условий, в которых находятся дети.

Для того чтобы выполнить это методическое правило, я постарался в последней лекции четко обозначить понятия, в которых, с нашей точки зрения, выражена проблема морального воспитания.

Можно различать два возраста, два периода в детстве: первый, протекающий почти целиком в семье или в детском саду, заменителе семьи; второй, протекающий в начальной школе, где ребенок начинает выходить за пределы семейного круга, приобщаться к жизни во внешней среде. Это то, что называют периодом второго детства. Именно моральное воспитание в этот период жизни мы главным образом и должны будем рассматривать. Это, следует заметить, критический момент для формирования морального облика. Ранее ребенок еще слишком мал; его интеллектуальная жизнь еще слишком рудиментарна, а эмоциональная жизнь слишком бедна и проста; он не обладает ментальным материалом, которого было бы достаточно для формирования относительно сложных понятий и чувств, находящихся в основании нашей морали. Тесно сжатые пределы его интеллектуального горизонта ограничивают в то же время и его моральный горизонт. В этот период возможна лишь весьма общая пропедевтика, предварительное приобщение к небольшому числу простых идей и элементарных чувств. Напротив, если начиная с периода второго детства, т. е. школьного возраста, основы морали не сформировались, то они не сформируются никогда. Начиная с этого момента, все, что можно сделать, это окончательно завершить начатое дело, все больше рафинируя чувства, интеллектуализируя их, т. е. все больше и больше пропитывая их интеллектом. Но главное уже должно быть сделано. Именно на этом возрасте необходимо сосредоточить внимание. Впрочем, как раз потому, что он является промежуточным, то, что мы должны будем сказать о нем, сможет быть, mutatis mutandis, легко приложимо к предшествующему или последующему возрастам. С одной стороны, чтобы точно обозначить, в чем должно состоять моральное воспитание в этот момент, мы вынуждены будем показывать, как оно дополняет домашнее воспитание и присоединяется к нему; с другой – чтобы узнать, каким оно призвано стать позже, достаточно будет его мысленно продлить в будущее, учитывая возрастные и средовые различия.

Но это первое определение недостаточно. Я не только буду говорить здесь, по крайней мере в принципе, лишь о моральном воспитании второго детства, но еще больше ограничу свой предмет. Я буду рассматривать главным образом моральное воспитание второго детства в наших государственных школах, и я вам сказал о причинах этого. Дело в том, что государственные школы, как правило, являются и должны быть приводным ремнем национального воспитания. Впрочем, в противовес распространенному мнению, согласно которому моральное воспитание относится прежде всего к семье, я полагаю, наоборот, что значение школы в моральном воспитании ребенка может и должно быть первостепенным. Существует целый раздел этой культуры, причем наивысший, который невозможно обеспечить в другом месте. Хотя семья вполне может и сама по себе пробуждать и укреплять семейно-домашние чувства, необходимые для морали, и даже шире, те, что составляют основу простейших приватных отношений, она не может воспитать ребенка для социальной жизни. Она по определению, так сказать, представляет собой орган, не подходящий для подобной функции. Следовательно, рассматривая школу в качестве центрального объекта наших занятий, мы обращаемся тем самым к такому пункту, который должен рассматриваться как подлинный центр моральной культуры в указанном возрасте. Но мы обязались перед самими собой давать в наших школах только полностью рациональное моральное воспитание, т. е. исключающее все принципы, заимствованные в религиях откровения. Тем самым оказывается четко определенной проблема морального воспитания в том виде, в каком она предстает перед нами в тот момент истории, к которому мы пришли.

Я показал вам, что речь идет о деле, которое не только возможно попытаться осуществить, но которое необходимо, которое востребовано всем историческим развитием. Но в то же время я стремился показать вам всю его сложность. Это не значит, что сложность хоть в какой-то мере должна нас обескураживать. Наоборот, вполне естественно, чтобы столь важное предприятие было трудным; легко только то, что заурядно и малозначительно. Нет поэтому никакого смысла в том, чтобы для собственного успокоения преуменьшать в наших собственных глазах величие дела, в котором мы совместно участвуем. Более достойно и полезно смотреть в лицо трудностям, которые не могут не сопровождать такую великую трансформацию. Я вам указал, какими мне представляются эти трудности. Во-первых, вследствие тесных связей, которые исторически установились между моралью и религией, можно предположить, что существуют важные элементы морали, всегда выражавшиеся только в религиозной форме. Если поэтому мы ограничимся изъятием из традиционной системы всего, что религиозно, не заменяя то, что изъято, то мы рискуем тем самым изъять собственно моральные идеи и чувства. Во-вторых, рациональная мораль в своем содержании не может быть тождественной морали, которая опирается на авторитет, отличный от авторитета разума. Подъем рационализма не может происходить без параллельного подъема индивидуализма и, следовательно, без совершенствования моральных чувств, которые показывают нам как несправедливые некие социальные отношения, определенное соотношение прав и обязанностей, до того не оскорблявшие наши сознания. К тому же между индивидуализмом и рационализмом существует не только параллельное развитие, но второй реагирует на первый и стимулирует его. Ведь характерная черта несправедливости состоит в том, что она не коренится в природе вещей, в том, что она не коренится в разуме. Поэтому неизбежно мы становимся к ней более чувствительными в той мере, в которой мы становимся более чувствительными к правам разума. Не напрасно мы осуществляем свободомыслие, наделяем его новым авторитетом: силы, которые мы ему таким образом придаем, оно не может не обратить против традиций, сохранявшихся только в той мере, в какой они уклонялись от его воздействия. Начиная организацию рационального воспитания, мы оказываемся, таким образом, перед двумя видами, двумя рядами одинаково насущных проблем. Нам нужно следить за тем, чтобы не обеднять мораль, рационализируя ее; нам нужно предусматривать обогащение, к которому она влечет уже тем, что она более рациональна, и подготавливать это обогащение.

Чтобы ответить на первую трудность, нам необходимо обнаружить моральные силы, находящиеся в основе всякой моральной жизни, как вчерашней, так и сегодняшней, не пренебрегая априори теми, которые до сих пор существовали только в религиозной форме, но обязывая себя находить их рациональное выражение, т. е. постигая их в них самих, в их истинной сущности, очищенной от всяких символов. Далее, познав эти силы, мы должны выяснить, какими они должны стать в теперешних условиях социальной жизни и в каком направлении следует их ориентировать. Из этих двух проблем нас очевидным образом должна прежде всего заинтересовать первая. Нам нужно сначала определить, в их наиболее существенных чертах, фундаментальные элементы морали, прежде чем искать те изменения, которым они могут быть подвергнуты.

Задаваться вопросом о том, каковы элементы морали, не значит пытаться составить ни полный перечень всех добродетелей, ни даже наиболее важных из них. Это значит выявить фундаментальные склонности, духовные состояния, находящиеся в основе моральной жизни, так как воспитать морально ребенка – не то же самое, что пробудить у него такую-то конкретную добродетель, затем другую, затем третью; это значит развить и даже сформировать из разнообразных деталей соответствующими методами те общие склонности, которые, будучи однажды созданы, легко сами диверсифицируются сообразно особенностям человеческих отношений. Если бы нам удалось раскрыть их, то мы тем самым устранили бы одно из главных препятствий, с которым сейчас столкнулось наше школьное воспитание. Ведь иногда возникающие сомнения в том, что школа может быть эффективной в отношении формирования моральной культуры, вызваны тем, что последняя, как нам представляется, содержит такое разнообразие идей, чувств, привычек, что учитель, в те относительно короткие мгновения, когда ребенок находится под его влиянием, по-видимому, не обладает временем, достаточным для того, чтобы их пробудить и развить. Существует такое многообразие добродетелей, даже если мы стремимся ограничиться наиболее важными из них, что если каждая из них должна будет культивироваться отдельно, то рассредоточенное воздействие на слишком обширное пространство неизбежно будет оставаться слабым. Чтобы действовать эффективно, особенно когда воздействие может происходить лишь в течение достаточно короткого времени, необходимо иметь определенную, четко представленную цель; нужно иметь точно сформулированную идею или небольшую группу таких идей, которые могли бы служить центром притяжения. В этих условиях воздействие, повторяясь все время в одном и том же направлении, следуя одними и теми же путями, сможет в полной мере быть эффективным. Нужно сильно хотеть того, чего мы хотим, а для этого хотеть немногого. Чтобы придать воспитательному воздействию энергию, которая ему настолько необходима, нам нужно, следовательно, дойти до фундаментальных чувств, находящихся в основе нашего морального уклада.

Но как за это взяться? Вы знаете, как моралисты обычно решают данный вопрос. Они исходят из того принципа, что каждый из нас носит в себе все существенное, относящееся к области морали. Следовательно, остается лишь заглянуть внутрь себя достаточно внимательно, чтобы одним взглядом это существенное обнаружить. Моралист, таким образом, расспрашивает самого себя, и среди понятий, которые он замечает более или менее ясно в своем сознании, он улавливает то или иное, кажущееся ему основным понятием морали. Для одних это понятие полезного, для других – понятие совершенного, для третьих – идея человеческого достоинства и т. д. Я не хочу в данный момент обсуждать вопрос о том, действительно ли вся мораль целиком находится в каждом индивиде, содержит ли каждое индивидуальное сознание все зародыши моральной системы, представляющей собой всего лишь их развитие. Все последующее изложение приведет нас к другому выводу, но его нельзя сформулировать заранее. Отвергая часто используемый метод, я ограничусь тем, что отмечу все, что в нем есть произвольного и субъективного. Все что моралист может сказать после того, как он расспросил самого себя, это то, как он понимает мораль, это идея, которую он о ней лично для себя создал. Но почему эта созданная им идея будет более объективной, чем та, что обычный человек создает о теплоте, о свете или об электричестве. Допустим, что вся мораль целиком имманентно содержится в каждом сознании. Надо еще суметь ее там обнаружить. Надо еще суметь различить среди всех находящихся в нас идей те, которые относятся к движущей силе морали, и те, которые к ней не относятся. Но согласно какому критерию проведем мы это различение? Что позволяет нам сказать: это морально, а это нет? Кто-то скажет: морально то, что соответствует природе человека. Но если предположить, что мы достаточно достоверно знаем, в чем состоит природа человека, то где доказательство того, что объект морали – реализация человеческой природы, и почему она не имеет в качестве функции осуществление социальных интересов? Может быть, заменить этой формулой предыдущую? Но, во-первых, по какому праву; а во-вторых, какие социальные интересы мораль должна соблюдать? Ведь существуют интересы самого разного рода: экономические, военные, научные и т. д. На этих субъективных гипотезах основывать практику невозможно. На таких чисто диалектических конструкциях невозможно строить воспитание, которое мы обязаны давать нашим детям.

Этот метод, впрочем, к какому бы выводу он ни приводил, повсюду базируется на одном и том же постулате: чтобы быть созданной, мораль не нуждается в том, чтобы быть наблюдаемой. Чтобы определить, чем она должна быть, кажется, что нет необходимости сначала исследовать, чем она является или чем она была. Намереваются ее узаконить немедленно. Но откуда у нее появится подобная привилегия? В настоящее время преобладает мнение о том, что мы можем познать, в чем состоят экономические, юридические, религиозные, лингвистические и прочие факты только в том случае, если начнем с их наблюдения, анализа, сравнения. Нет оснований полагать, что с моральными фактами должно быть иначе. Вместе с тем мы можем выяснить, чем должна быть мораль, только если мы сначала определили, что представляет собой совокупность явлений, называемых этим именем, какова ее природа, каким целям фактически она отвечает. Начнем поэтому с того, что будем наблюдать ее как факт, и увидим, что в настоящее время мы можем о ней знать.

Прежде всего существует одна общая особенность, свойственная всем действиям, которые обычно мы называем моральными: все они соответствуют заранее установленным правилам. Вести себя морально – значит действовать согласно норме, определяющей подходящее для данного случая поведение даже до того, как у нас появилась необходимость принять какое-то решение. Сфера морали – это сфера долга, а долг – это предписанное действие. Это не значит, что перед моральным сознанием не могут возникать вопросы; мы знаем даже, что оно часто испытывает затруднения, что оно колеблется между противоположными решениями. Но необходимо тогда узнать, каково именно конкретное правило, которое применяется к данной ситуации, и как оно должно к ней применяться. Поскольку всякое правило состоит в общем предписании, оно не может точно и механически, одинаковым образом применяться при каждом конкретном обстоятельстве. Видеть, как следует его конкретизировать, относится к компетенции морального агента. Здесь всегда существуют определенные различия, предоставленные его инициативе; но различия эти ограничены определенными рамками. Сущность поведения определена правилом. Более того: в той же мере, в какой правило предоставляет нам свободу, в той же мере, в какой оно не предписывает детали того, что мы должны делать, и в какой наше действие зависит от нашей воли, оно не подчиняется и моральной оценке. Мы не подотчетны за него по причине той самой свободы, которая нам предоставлена. Точно так же как действие не является преступлением в общеупотребительном, реальном смысле слова, когда оно не запрещено установленным законом, оно не является аморальным, когда не противоречит предустановленному правилу. Мы можем сказать поэтому, что мораль есть система правил действия, которые предопределяют поведение. Они говорят, как нужно действовать в известных случаях; а хорошо действовать – значит хорошо повиноваться.

Этого первого замечания, мало чем отличающегося от обыденного соображения, достаточно тем не менее, чтобы подчеркнуть один важный и слишком часто игнорируемый факт. Большинство моралистов в действительности представляют мораль так, как если бы она вся целиком отражалась в одной-единственной и очень общей формуле; именно поэтому они так легко допускают, что мораль полностью содержится в индивидуальном сознании, и простого взгляда, направленного внутрь нас самих, достаточно, чтобы там ее обнаружить. Эту формулу выражают по-разному: кантовская отличается от утилитаристской, а у каждого утилитаристского моралиста имеется своя собственная. Но как бы ни понимали эту формулу, все согласны в том отношении, что приписывают ей выдающееся место. Вся остальная часть морали оказывается лишь применением этого фундаментального принципа. Именно данная концепция выражает классическое различие между так называемой теоретической моралью и моралью прикладной. Объект первой – определить этот высший закон морали, объект второй – исследовать, как таким образом сформулированный закон должен применяться в основных жизненных комбинациях и обстоятельствах. Конкретные правила, выводимые этим методом, сами по себе не обладают, следовательно, собственной реальностью; они являются лишь продолжениями, короллариями первой морали, результатом ее преломления через факты опыта. Примените общий закон морали к различным семейным отношениям, и вы получите семейную мораль, к различным политическим отношениям – и вы получите гражданскую мораль и т. д. Не будет обязанностей, но будет один долг, единое правило, которое будет служить путеводной нитью в жизни. Учитывая чрезвычайное разнообразие и сложность ситуаций и отношений, мы видим, насколько сфера морали с этой точки зрения представляется неопределенной.

Но подобная концепция переворачивает истинные отношения между явлениями. Если мы наблюдаем мораль в том виде, как она существует, то мы видим, что она состоит в бесчисленном множестве специальных, точных и определенных правил, которые предписывают определенное поведение человека для различных ситуаций, возникающих наиболее часто. Одни правила определяют, какими должны быть отношения супругов между собой; другие – каковы отношения людей с вещами. Некоторые из этих максим изложены в кодексах и применяются четко установленным образом; другие вписаны в публичное сознание, выражаются в афоризмах народной морали и подвергаются санкциям просто осуждением нарушающего их поступка, а не посредством определенных наказаний. Но и те и другие не перестают обладать собственным существованием и жить собственной жизнью. Доказательством служит то, что некоторые из них могут находиться в болезненном состоянии, тогда как другие, наоборот, – в нормальном. В одной стране правила семейной морали могут обладать всем необходимым авторитетом, всей необходимой устойчивостью, тогда как правила гражданской морали, наоборот, ослаблены и размыты. Здесь, следовательно, существуют факты не только реальные, но также и относительно автономные, поскольку они могут быть по-разному затронуты происходящими в обществах событиями. У нас нет никаких оснований видеть в них просто аспекты одного и того же предписания, которое составляло бы всю их сущность и всю их реальность. Наоборот, как раз это общее предписание, каким бы образом его ни понимали в прошлом или ни понимают теперь, образует не реальный факт, а простую абстракцию. Никогда ни один кодекс, никогда общественное сознание не признавали и не санкционировали ни моральный императив Канта, ни закон полезного, в том виде как его сформулировали Бентам, Милль или Спенсер. Все это общие соображения философов и гипотезы теоретиков. То, что называют общим законом нравственности, – это просто более или менее точный способ схематически, ориентировочно представлять моральную реальность, но это не сама моральная реальность. Это более или менее удачный итог, синтез черт, общих для всех моральных правил; это не есть правило подлинное, действующее, устоявшееся. Для реальной морали общий закон морали – то же самое, что гипотезы философов, предназначенные выражать единство природы, представляют собой для самой природы. Он принадлежит сфере науки, а не сфере жизни.

Таким образом, фактически мы руководствуемся на практике не этими теоретическими взглядами, не этими общими формулами, но частными правилами, направленными исключительно на особые ситуации, которые они регулируют. Во всех, даже наиболее важных, событиях жизни, чтобы узнать, каким должно быть наше поведение, мы не обращаемся к так называемому общему принципу нравственности для того, чтобы затем выяснить, как он применяется к отдельному случаю. Но существуют способы действия, определенные и специальные, которые нам навязываются. Разве, когда мы повинуемся правилу, предписывающему нам стыд и запрещающему инцест, мы знаем только связь, которую он поддерживает с основополагающей аксиомой морали? А если мы отцы и, оказавшись вдовцами, обязаны полностью управлять жизнью нашей семьи? Чтобы знать, как мы должны действовать, нам нет необходимости восходить ни к высшему источнику нравственности, ни даже к абстрактному понятию отцовства, для того чтобы из этого вывести, что оно требует в данном случае. Право и нравы определяют наше поведение.

Мораль, таким образом, не нужно представлять себе как нечто очень общее, что конкретизируется по мере того, как это становится необходимым. Наоборот, это совокупность определенных конкретных правил; это своего рода шаблоны с четкими очертаниями, в которых должно протекать наше поведение. Мы не должны конструировать эти правила в тот момент, когда надо действовать, выводя их из более высоких принципов; они существуют, они полностью готовы, они живут и функционируют вокруг нас. Они представляют собой моральную реальность в ее конкретной форме.

Эта первая констатация имеет, с нашей точки зрения, важное значение. Она показывает, что в действительности роль морали состоит прежде всего в том, чтобы определять поведение, направлять его, освобождать его от индивидуального произвола. Несомненно, содержание этих моральных предписаний, т. е. сущность предписываемых актов, также имеет моральную ценность, и нам предстоит о них говорить. Но поскольку все они стремятся регулировать действия людей, то существует моральный интерес в том, чтобы эти действия не только были такими-то и такими-то, но, в общем, отличались также определенной регулярностью. Иными словами, регулировать поведение – основная функция морали. Вот почему люди неуправляемые (les irréguliers), не умеющие принуждать себя к определенным регулярным занятиям, всегда рассматриваются общественным мнением с недоверием. Дело в том, что их моральный облик порочен в своей основе, а потому их нравственность носит в высочайшей степени неопределенный и случайный характер. В самом деле, если они отказываются от выполнения регулярных функций, то это потому, что им претит всякая устоявшаяся привычка, а их деятельность противостоит принятию сложившихся форм, испытывая потребность в том, чтобы оставаться свободной. Но это состояние неопределенности предполагает также и состояние вечной нестабильности. Подобные субъекты зависят от теперешнего впечатления, от предрасположений данного момента, от идеи, занимающей сознание в то мгновение, когда надо действовать, поскольку у них нет достаточно прочных привычек, чтобы помешать настоящему господствовать над прошлым. Конечно, может произойти так, что удачный толчок склонит их волю к верному направлению; но это результат соединения таких случайностей, возвращения которых ничто не гарантирует. Однако мораль по сути своей есть вещь постоянная, всегда тождественная самой себе, до тех пор, пока наблюдение не охватывает чрезвычайно обширные периоды времени. Моральный поступок завтра должен быть тем же, чем он был сегодня, каковы бы ни были личные диспозиции агента, который его совершает. Мораль предполагает поэтому определенную способность совершать одни и те же поступки в одних и тех же обстоятельствах и, следовательно, она означает способность усваивать привычки, определенную потребность в регулярности. Близость привычки и моральной практики даже такова, что всякая коллективная привычка почти неизбежно обладает каким-то моральным свойством. Когда какой-нибудь способ действия стал привычным в группе, то все, что от него отклоняется, вызывает осуждение, очень близкое тому, которое вызывают моральные проступки в собственном смысле. Они способствуют каким-то образом тому особому уважению, объектом которого являются моральные практики. Хотя не все коллективные привычки являются моральными, все моральные практики являются коллективными привычками. Поэтому всякий, кто невосприимчив ко всему, что есть привычка, рискует также быть невосприимчивым к морали.

Но регулярность (régularité) – лишь один элемент морали. Само понятие правила (règle), будучи основательно проанализировано, приведет нас к обнаружению другого понятия, не менее важного.

Для того чтобы регулярность обеспечивалась, ей необходимы только достаточно основательно устоявшиеся привычки. Но привычки по определению представляют собой внутренние для индивида силы. Она относится к деятельности, аккумулированной в нас, и развертывается сама собой посредством своего рода спонтанной экспансии. Она движется от внутреннего к внешнему импульсивно, как склонность или влечение. Но правило, наоборот, по существу есть нечто внешнее по отношению к индивиду. Мы можем воспринимать его только в форме приказа или, по крайней мере, повелительного совета, приходящего извне. Допустим, речь идет о правилах гигиены. Они приходят к нам из науки, которая их предписывает, или, более конкретно, от ученых, которые ее представляют. Или, допустим, речь идет о правилах профессиональной техники. Они приходят к нам из корпоративной традиции и, более непосредственно, от тех старших наставников, которые нам ее передали и которые воплощают ее в наших глазах. Именно по этой причине народы в течение веков видели в правилах морали приказы, исходящие от божества. Дело в том, что правило – это не просто привычный способ действия, это такой способ действия, который мы не чувствуем себя способными свободно изменять по нашему желанию. Оно в какой-то мере, и даже именно в той мере, в какой оно является правилом, не подвластно нашей воле. Есть в нем что-то такое, что нам сопротивляется, нас превосходит, навязывается нам, принуждает нас. От нас не зависит ни то, будет оно или не будет, ни то, чтобы оно было иным, чем оно есть. Правило есть то, что оно есть, независимо от того, кем мы являемся. Оно доминирует над нами, но отнюдь не выражает нас. Если бы оно целиком относилось к внутренним состояниям, подобно чувству или привычке, то у него бы не было никакой причины не следовать за всеми изменениями, всеми колебаниями наших внутренних состояний. Конечно, случается, что мы устанавливаем сами себе некую линию поведения, и мы говорим тогда, что мы создали себе правило, предписывающее нам действовать таким-то и таким-то образом. Но прежде всего слово это здесь больше не сохраняет весь свой смысл, по крайней мере в общем виде. Программа действий, которую мы намечаем сами, которая зависит только от нас, которую мы можем всегда изменить, – это проект, а не правило. Или же, если в действительности она в какой-то степени не подвластна нашей воле, то это значит, что в той же мере она опирается не на нашу волю, а на нечто иное, что она базируется на чем-то внешнем по отношению к нам. Например, мы выбираем такой-то жизненный план, потому что он основан на авторитете науки; и именно авторитет науки создает его авторитет. Осуществляя этот план, мы повинуемся науке, а не самим себе. Именно ей мы подчиняем нашу волю.

Благодаря этим примерам мы видим, чтó содержится в идее правила, помимо идеи регулярности. Это понятие авторитета. Под авторитетом нужно понимать влияние, оказываемое на нас всякой моральной силой, которую мы признаем как более высокую по отношению к нам. Благодаря этому влиянию мы действуем в предписанном нам направлении не потому, что требуемый таким образом поступок нас привлекает, не потому, что мы склоняемся к нему вследствие наших внутренних диспозиций, природных или приобретенных, но потому, что в диктующем нам его авторитете есть нечто, что нам его навязывает. В этом состоит повиновение, вызываемое добровольным согласием. Каковы ментальные процессы, лежащие в основе понятия авторитета, создающие эту повелительную силу, воздействию которой мы подвергаемся? В свое время нам предстоит это выяснить. Пока же этот вопрос не стоит; достаточно того, что мы ощущаем это явление и его реальность. Во всякой моральной силе, которую мы ощущаем как более высокую, чем мы, есть нечто, что заставляет подчинить ей нашу волю. Таким образом, в известном смысле можно сказать, что не существует правила в собственном смысле слова, к какой бы сфере деятельности оно ни прилагалось, которое бы в какой-то степени не обладало этой повелительной способностью. Ибо, подчеркнем еще раз, всякое правило повелевает; именно благодаря этому мы не чувствуем себя свободными делать с ним то, что нам хочется.

Но есть такая категория правил, в которой идея авторитета играет абсолютно решающую роль; это моральные правила. Гигиенические предписания, предписания профессионально-технические, разнообразные предписания народной мудрости обязаны, конечно, частью доверия, которое мы им оказываем, тому авторитету, которым мы наделяем науку и экспериментальную практику. Сокровищница знаний и человеческого опыта сама по себе диктует нам уважение, которое передается тем, кто является ее хранителем, подобно тому, как уважение, испытываемое верующим к религиозным явлениям, передается священнослужителям. Тем не менее во всех этих случаях, если мы и приноравливаемся к правилу, то не только из почтения к авторитету, от которого оно исходит, но также и потому, что предписанное действие вполне может иметь для нас полезные результаты, тогда как результаты противоположного действия могут оказаться вредными. Если, когда мы больны, мы лечимся, если мы придерживаемся назначенного режима, то это не только из уважения к авторитету нашего врача, но также и потому, что мы надеемся таким образом выздороветь. Здесь, следовательно, вмешивается не чувство уважения к авторитету, а вполне утилитарные соображения, которые связаны с внутренней природой рекомендованного нам действия, с его возможными или вероятными последствиями. Но совсем иначе обстоит дело с моральными правилами. Конечно, если мы их нарушаем, мы подвергаем себя неприятным последствиям: мы рискуем быть обвиненными, подвергнуться бойкоту, даже материально наказанными в отношении нашей личности или нашего имущества. Но то, что действие не является моральным даже тогда, когда оно материально соответствует правилу, если оно определяется перспективой этих неблагоприятных последствий – это достоверный, бесспорный факт. В данном случае, чтобы действие было всем тем, чем оно должно быть, чтобы правилу подчинялись так, как ему должны подчиняться, нужно, чтобы мы испытывали к нему почтение, а не чтобы избежать такого-то неприятного результата, такого-то материального или морального наказания, или чтобы добиться такого-то вознаграждения. Нужно, чтобы мы его почитали просто потому, что мы должны его почитать, абстрагируясь от тех последствий, которые наше поведение может иметь для нас. Моральному предписанию нужно подчиняться из уважения к нему, и исключительно по этой причине. Всем тем воздействием, которое оно оказывает на воли, оно обязано исключительно облекающему его авторитету. Авторитет здесь единственная действующая сила, и другой элемент не может сюда вмешаться без того, чтобы в той же мере поведение не потеряло свой моральный характер. Мы говорим, что всякое правило повелевает, но все моральное правило целиком есть повеление и ничто иное. Вот почему оно говорит с нами с такой высоты, вот почему, когда оно заговорило, все остальные соображения должны умолкнуть. Дело в том, что оно, так сказать, не оставляет места для колебаний. Когда речь идет об оценке возможных последствий какого-нибудь действия, то нерешительность неизбежна, ведь в будущем всегда есть нечто неопределенное. Может возникнуть столько разнообразных комбинаций обстоятельств, которые невозможно предвидеть. Когда же речь идет о долге, то, поскольку все расчеты под запретом, определенность достигается легче, и проблема решается проще. Речь не идет о том, чтобы тщательно изучать будущее, всегда туманное и неопределенное; речь о том, чтобы знать, что предписано: если долг об этом высказался, то остается лишь повиноваться. Откуда у него берется этот необычайный авторитет, я сейчас не пытаюсь обнаружить; я ограничиваюсь тем, что обращаю внимание на него, на то, что он несомненно существует.

Мораль, таким образом, это не просто система привычек, это система приказаний. Мы говорили вначале, что неуправляемый человек (l’irrégulier) – это неполное моральное существо. Это относится к анархисту: я использую здесь данное слово в его этимологическом смысле, понимая его как человека, сформированного таким образом, что он не ощущает реальность морального превосходства, человека, пораженного своего рода дальтонизмом, вследствие которого все интеллектуальные и моральные силы ему кажутся как бы расположенными на одном и том же уровне. И вот теперь мы сталкиваемся с другим аспектом морали: в основе моральной жизни, помимо духа регулярности, присутствует ощущение морального авторитета. Впрочем, между обоими этими аспектами существует тесная близость, и они обнаруживают свое единство в одном более сложном понятии, которое их в себе заключает. Это понятие дисциплины. В самом деле, дисциплина имеет своей целью регулировать поведение; она подразумевает поступки, которые повторяются сами по себе в определенных условиях, но она не существует без авторитета. Это регулярный, устойчивый авторитет. Мы можем, таким образом, сказать, подводя итог этой лекции, что первый элемент морали – это дух дисциплины. Обратим, однако, внимание на смысл этого утверждения. Обычно дисциплина представляется полезной только потому, что она принуждает к определенным поступкам, которые рассматриваются как полезные. Она выступает лишь как средство побудить к ним, навязывая их. Именно в них заключается смысл ее существования. Если же предыдущий анализ точен, то нужно сказать, что смысл дисциплины в ней самой, что хорошо, чтобы человек был дисциплинированным, даже если абстрагироваться от поступков, которые он таким образом будет совершать благодаря ей.

Почему так? Этот вопрос рассмотреть тем более необходимо, что дисциплина, правило часто представляются как стеснение, может быть, и необходимое, но достойное сожаления, как зло, которое надо уметь переносить, но сводя его к минимуму. Что же делает дисциплину благом? Это мы увидим в следующий раз.

Лекция третья

Дух дисциплины (продолжение)

В предыдущей лекции мы начали выяснять, каковы фундаментальные диспозиции морального характера, поскольку именно на них должно оказываться воздействие воспитателя. Это то, что мы назвали основными элементами морали. Чтобы познакомиться с ними, мы постарались рассматривать мораль извне, такой, как она живет и функционирует вокруг нас, такой, как перед нашим наблюдающим взором она постоянно применяется к действиям человека, с тем чтобы среди многочисленных обнаруживаемых ею особенностей выявить те, которые действительно являются основными, т. е. за разнообразием отдельных обязанностей повсюду оказываются тождественными самим себе. Очевидно ведь, что то, что действительно фундаментально, – это способности, склоняющие нас действовать морально не в том или ином отдельном случае, но в большей части человеческих отношений как таковых. Таким образом, рассматриваемая с этой точки зрения, мораль демонстрирует нам прежде всего первую характерную черту, которая, будучи внешней и формальной, тем не менее имеет очень большое значение. Мораль, не только та, которую мы наблюдаем сегодня, но также и та, которую мы можем наблюдать в истории, состоит в совокупности четких и специфических правил, повелительно определяющих поведение. Из этой первой констатации вытекает, в качестве непосредственного короллария, двойное следствие. Во-первых, поскольку мораль определяет, фиксирует, регулирует действия людей, то она предполагает наличие у индивида определенной предрасположенности к регулярному характеру существования, определенной склонности к регулярности. Долг регулярен, он всегда выступает в одном и том же виде, он единообразен, даже монотонен. Обязанности не состоят во взрывных действиях, совершаемых время от времени, в моменты отдельных кризисов. Настоящие обязанности носят повседневный характер, и естественное течение жизни их периодически восстанавливает. Те же, у кого склонность к изменениям и разнообразию доходит до чувства ужаса перед всяким единообразием, сильно рискуют оказаться неполными моральными личностями. Регулярность есть моральный аналог периодичности в органической природе.

Во-вторых, поскольку моральные правила – не просто еще одно имя, обозначающее внутренние привычки, поскольку они определяют поведение извне, и повелительным образом, то для того, чтобы им подчинялись и, следовательно, чтобы люди были в состоянии действовать морально, необходимо обладать ощущением того авторитета sui generis, который им имманентно присущ. Необходимо, иными словами, чтобы индивид был сформирован таким образом, чтобы он ощущал превосходство моральных сил, ценность которых выше, чем его собственная, и преклонялся перед ними. Мы видели даже, что хотя это чувство авторитета составляет часть той силы, с которой все правила поведения, какими бы они ни были, навязываются нашей воле, то во всем, что касается моральных правил, оно играет роль исключительно важную, так как здесь оно является единственным действующим чувством. Никакое иное чувство не примешивает свое воздействие к воздействию этого чувства авторитета. В самой природе этих правил заключено то, что им необходимо повиноваться не по причине собственно содержания предписываемых ими поступков и вероятных последствий, которые эти поступки могут иметь, но исключительно из-за того факта, что они повелевают. Их действенность создается исключительно их авторитетом и, следовательно, неспособность чувствовать и признавать этот авторитет там, где он существует, или же особым образом отличать, когда он признается, означает, собственно, отрицание всякой подлинной морали. Конечно, когда, как мы это делаем сейчас, мы запрещаем себе прибегать к теологическим концепциям для объяснения особенностей моральной жизни, то на первый взгляд может показаться удивительным, что чисто человеческое понятие способно оказывать столь необыкновенное воздействие. Но сам по себе этот факт неоспорим. Нам остается лишь осознать его; в дальнейшем мы постараемся дать о нем такое представление, которое сделает его понятным. Итак, перед нами второй элемент морали. Впрочем, вы видели, что, в сущности, эти два элемента составляют всего лишь один. Чувство регулярности и чувство авторитета суть лишь два аспекта одного и того же более сложного духовного состояния, которое можно назвать духом дисциплины. Дух дисциплины – такова первая фундаментальная склонность всякого морального характера.

Но подобный вывод наталкивается на одно весьма распространенное человеческое чувство. Моральная дисциплина только что представлялась нам как нечто вроде блага самого по себе; кажется, что она должна обладать ценностью в себе и для себя, поскольку ей следует подчиняться не по причине действий, которые она приказывает нам совершать, и их значения, но потому, что она нам приказывает. Однако мы склонны скорее видеть в ней стеснение, может быть, и необходимое, но всегда тягостное, зло, с которым надо мириться, так как оно неизбежно, но которое нужно стремиться сводить к минимуму. И в самом деле, разве дисциплина, любая дисциплина, не является, по сути, тормозом, ограничением деятельности человека? Но ограничивать, тормозить – значит отвергать существование, мешать ему – значит, следовательно, отчасти разрушать его, а всякое разрушение плохо. Если жизнь хороша, как может быть хорошо, чтобы ее сдерживали, стесняли, устанавливали границы, которые бы она не могла преодолеть? А если жизнь не хороша, то что может иметь ценность в этом мире? Ведь быть – значит действовать, значит жить, а всякое умаление жизни – это умаление бытия. Кто говорит о дисциплине, говорит о принуждении, неважно, материальном или моральном. Но разве всякое принуждение не является по определению насилием над природой вещей? Именно исходя из этих соображений, уже Бентам видел в любом законе зло, которое можно терпеть, которое может быть оправдано только в том случае, когда оно жизненно необходимо. Поскольку в действительности индивидуальные деятельности, развиваясь, сталкиваются, а сталкиваясь, рискуют оказаться в состоянии войны, необходимо обозначать справедливые границы, которые они не могут переступить; но это ограничение само по себе содержит нечто анормальное. Для Бентама мораль, как и законодательство, есть своего рода патология. Большинство ортодоксальных экономистов говорит на том же языке. И несомненно под влиянием того же чувства, начиная с Сен-Симона, величайшие теоретики социализма допускали в качестве возможного и желательного такое общество, в котором всякая регламентация будет исключена. Идея авторитета, более высокого, чем жизнь, и устанавливающего для нее законы, казалась им пережитком прошлого, предрассудком, который не должен сохраниться. Жизни самой надлежит создавать закон для самой себя. Ничто не может быть вне ее и над ней.

Мы приходим, таким образом, к тому, что рекомендуем людям не склонность к умеренности, к чувству меры, моральному ограничению, но прямо противоположное чувство, а именно нетерпимое отношение ко всякой узде и к любому ограничению, желание бесконечного саморазвития, влечение к беспредельному. Кажется, что человек будет скован, если только перед ним не будет открываться безграничный горизонт. Конечно, мы прекрасно осознаем, что никогда не будем в состоянии его достигнуть; но считается, что по крайней мере перспектива нам необходима, что только она может дать нам ощущение полноты бытия. Отсюда проистекает своего рода культ, характерный для стольких писателей ХIХ в., говоривших о чувстве бесконечности. В нем видят чувство главным образом благородное, поскольку через него человек стремится возвыситься над всеми границами, которые ему противопоставляет природа, и освобождается, по крайней мере в идеале, от всякого принижающего его ограничения.

Один и тот же педагогический прием становится совершенно отличным от самого себя в зависимости от того, как он применяется; а применяется он весьма различным образом, в зависимости от того, как он понимается. Дисциплина поэтому будет иметь очень разнородные результаты, соответственно тому представлению, которое мы сформулируем относительно ее сущности и роли в жизни в целом, и особенно в воспитании. Поэтому важно, чтобы мы стремились уточнить, какова эта роль, и не оставляли нерешенным очень серьезный вопрос, возникающий по этому поводу. Следует ли видеть в дисциплине простой надзор, внешний и материальный, единственный смысл существования которого – предотвращать определенные поступки, – и который не приносит никакой пользы помимо этого предотвращающего воздействия? Или же, наоборот, как позволит предположить наш анализ, не будет ли она инструментом sui generis морального воспитания, обладающего собственной, внутренне присущей ему ценностью и отмеченного особой печатью морального характера?

Прежде всего тот факт, что дисциплина социально полезна, сама по себе и независимо от поступков, которые она предписывает, очень легко доказать. В самом деле, социальная жизнь есть лишь одна из форм организованной жизни, а всякая живая организация предполагает определенные правила, от которых она не может отклониться без болезненных потрясений. Для того чтобы она могла сохраняться, необходимо, чтобы она была в состоянии все время отвечать на требования среды, так как приостановка жизни влечет за собой смерть или болезнь. Значит, если бы на каждое внешнее воздействие живое существо было бы вынуждено, двигаясь ощупью, заново искать подходящий способ реагирования, то разрушительные силы, осаждающие его со всех сторон, быстро подвергли бы его дезорганизации. Вот почему способ реагирования различных органов, в том, что в нем наиболее важно, носит предопределенный характер; существуют способы действий, которые навязываются регулярно, всякий раз, когда возникают одни и те же обстоятельства. Это то, что называют функцией органа. Но коллективная жизнь подчинена тем же самым потребностям, и регулярность ей не менее необходима. Нужно, чтобы постоянно, каждое мгновение было обеспечено функционирование семейной, профессиональной, гражданской жизни; а для этого надо, чтобы не было необходимости непрерывно искать ее форму. Нужно, чтобы были установлены нормы, определяющие, какими должны быть эти отношения, и чтобы индивиды им подчинялись. Именно это подчинение и составляет повседневную обязанность.

Но данное объяснение и данное обоснование недостаточны. Мы не объяснили институт, показав, что он полезен для общества. Нужно еще, чтобы он не сталкивался с непреодолимым сопротивлением со стороны индивидов. Если институт применяет насилие над индивидуальной природой, то каким бы он ни был социально полезным, он не сможет ни родиться, ни особенно сохраниться, поскольку он не будет в состоянии укорениться в сознаниях. Конечно, социальные институты имеют непосредственной целью интересы общества, а не индивидов как таковых. Но в то же время, если они разрушают первоисточник жизни индивида, то тем самым они разрушают также и тот первоисточник, из которого сами они черпают свою собственную жизнь. А мы видели, что дисциплину часто обвиняли в том, что она насилует естественную конституцию человека, поскольку она препятствует его свободному развитию. Обоснован ли этот упрек? Верно ли, что дисциплина является для человека причиной его умаления и ограничения его могущества? Верно ли, что деятельность перестает быть самой собой в той мере, в какой она подчинена моральным силам, которые ее превосходят, сдерживают и регулируют?

Наоборот, неспособность удерживаться в определенных границах для всех форм человеческой деятельности и даже, шире, для всех форм биологической активности, является признаком болезненного состояния. Нормальный человек перестает испытывать голод, когда он принял определенное количество пищи; это больной булимией не может насытиться. Здоровые, нормально активные люди любят ходьбу, но маньяк ходьбы испытывает потребность непрерывно, без передышки метаться, и ничто не может его удержать. Даже самые благородные чувства, такие как любовь к животным, и даже любовь к другому человеку, когда они превосходят некоторую меру, являются несомненным признаком повреждения воли. То, что мы любим людей, что мы любим зверей, нормально, но при условии, что та и другая симпатии не выходят за определенные границы; если же, наоборот, они развиваются в ущерб другим чувствам, то это признак некоего внутреннего расстройства, о патологическом характере которого врачи хорошо знают. Некоторые думали, что чисто интеллектуальная деятельность свободна от такой необходимости. Хотя, по их мнению, мы удовлетворяем голод посредством определенного количества пищи, «мы не удовлетворяем наш разум определенным количеством знания». Это заблуждение. В каждый момент времени наша нормальная потребность в науке жестко определена и ограничена целой совокупностью условий. Прежде всего, мы не можем вести более интенсивную интеллектуальную жизнь, чем позволяют состояние, уровень развития, достигнутые в определенный момент нашей центральной нервной системой. Если же мы попытаемся превзойти этот лимит, то из-за этого окажется разрушенным субстрат нашей ментальной жизни, а вместе с тем – и сама наша ментальная жизнь. Более того, мышление есть лишь одна из наших психических способностей; наряду со способностями чисто отображательными, существуют способности активные. Если первые развиваются сверх меры, то другие из-за этого неизбежно атрофируются, а отсюда следует болезненная неспособность к деятельности. Для того чтобы мы могли действовать в жизни, необходимо, чтобы мы допускали множество вещей, не пытаясь создать себе о них некое научное понятие. Если мы хотим все делать правильно, нам нет нужды изо всех сил рассуждать и отвечать на наши бесконечные «почему». Именно это характерно для анормальных состояний, которые врач называет болями. И то, что мы говорим об интеллектуальной деятельности, может быть так же сказано о деятельности эстетической. Народ, непригодный для наслаждения искусством, – это варварский народ. Но с другой стороны, когда в жизни народа искусство занимает чрезмерно большое место, он в той же мере отказывается от серьезной жизни, и в результате дни его сочтены.

Дело в том, что на самом деле, чтобы жить, нам необходимо удовлетворять множество потребностей с помощью ограниченного объема жизненных энергий. Количество энергии, которое мы можем и должны направлять на осуществление каждой отдельной цели, таким образом, также неизбежно ограничено: оно ограничено всей совокупностью сил, которыми мы располагаем, и соответствующим значением преследуемых целей. Всякая жизнь, следовательно, есть сложное равновесие, разнообразные элементы которого ограничивают друг друга, и это равновесие не может нарушиться, не вызывая страдание и болезнь. Более того. Даже та форма активности, в пользу которой это равновесие нарушается, как раз вследствие чрезмерного развития, которое она таким образом получает, становится источником страданий для индивида. Потребность, желание, освобожденные от всякого тормоза и от всякого правила, не привязанные более к какому-нибудь определенному объекту и, благодаря самой этой определенности, ограниченные и сдерживаемые, для субъекта, который их испытывает, могут быть лишь причиной постоянных мучений. Действительно, какое удовлетворение может нам принести эта потребность, ведь она уже по определению не может быть удовлетворена? Неутолимая жажда не может быть утолена. Для того чтобы мы испытывали какое-то удовольствие от своего действия, нужно еще, чтобы у нас было ощущение, что наше действие служит чему-то, т. е. последовательно приближает нас к цели, к которой мы стремимся. Но мы не можем приближаться к цели, которая по определению находится в бесконечности. Расстояние, на котором мы остаемся от нее удаленными, всегда остается тем же самым, какой бы путь мы ни проделали. Что может быть более разочаровывающим, чем движение к конечному пункту, который не находится нигде, поскольку он ускользает по мере того, как к нему продвигаются? Столь тщетное движение ничем не отличается от топтания на месте; поэтому оно не может не оставлять за собой печаль и уныние. Вот почему такие эпохи, как наша, которые познали зло беспредельного, неизбежно являются печальными эпохами. Пессимизм всегда сопровождает безграничные стремления. Литературный персонаж, который может рассматриваться как истинное воплощение этого чувства беспредельного, это Фауст Гёте. Поэтому не без основания поэт рисует нам его как одолеваемого непрерывными мучениями.

Таким образом, для того чтобы обладать полным ощущением самого себя, человеку совсем не обязательно испытывать потребность видеть перед собой эти безграничные горизонты; в действительности ничто для него так не болезненно, как подобная неопределенная перспектива. Хотя он и не чувствует потребность в постоянно и точно определяемом жизненном пути, он может быть счастлив только тогда, когда он посвящает себя выполнению определенных и специфических задач. Это ограничение никоим образом не означает, впрочем, что он должен когда-либо достигать неподвижного состояния, в котором он окончательно обретет покой. Можно, непрерывно продвигаясь, переходить от одних специфических задач к другим, также специфическим, не погружаясь при этом в отмеченное разлагающее ощущение безграничного. Важно, чтобы деятельность всегда имела точно определенный объект, к которому она могла бы прикрепиться и который бы ее ограничивал, определяя ее. А всякая сила, которую никакая противоположная сила не сдерживает, необходимо стремится затеряться в бесконечности. Так же как газообразное тело заполнило бы безмерность пространства, если бы никакое другое тело не противостояло его распространению, всякая физическая или моральная энергия стремится бесконечно расширяться до тех пор, пока ничто ее не останавливает. Отсюда необходимость регулирующих органов, которые удерживают совокупность наших витальных сил в обоснованных границах. Что касается физической жизни, то в ней эта роль принадлежит нервной системе. Это она заставляет органы двигаться и распределяет среди них количество энергии, причитающееся каждому из них. Но моральная жизнь не поддается влиянию этих органов. Ни мозг, ни нервные узлы не могут устанавливать границы стремлениям нашего ума или нашей воли. Ведь ментальная жизнь, особенно в своих высших формах, выходит за пределы организма. Она, конечно, зависит от него, но по-своему, и узы, которые ее с ним связывают, тем более опосредованы и слабы, чем о более высоких функциях идет речь. Ощущения, физические аппетиты лишь выражают состояние организма, а не чистые идеи и сложные чувства. Над этими чисто духовными силами существует лишь одна власть, способная на них воздействовать, также духовная. Этой духовной властью является авторитет, внутренне присущий моральным правилам.

В самом деле, благодаря этому авторитету, находящемуся в них, моральные правила – это настоящие силы, с которыми сталкиваются наши желания, потребности, аппетиты всякого рода, когда они стремятся стать чрезмерными. Несомненно, эти силы не являются материальными; но, хотя они не приводят в движение тела, они осуществляют движение сознаний. Они содержат внутри все, что нужно, чтобы заставить подчиниться воли, принудить их, обуздать их, склонить их в ту или иную сторону. И, следовательно, можно сказать, что они являются силами без всякого метафорического значения этого слова. Мы прекрасно ощущаем их как таковые всякий раз, как пытаемся действовать против них, поскольку они оказывают нам сопротивление, которое нам не всегда удается преодолеть. Когда нормально скроенный, здоровый человек пытается совершить поступок, порицаемый моралью, он чувствует нечто, что его останавливает, точно так же как тогда, когда он пытается поднять тяжелый, непосильный для него груз. Откуда у моральных правил появляется эта необычная способность? Еще раз отметим, что мы откладываем рассмотрение этой проблемы и обратимся к ней в свое время. В данный момент мы ограничиваемся констатацией факта, который неоспорим. В то же время, поскольку мораль есть дисциплина, поскольку она нам приказывает, то очевидно, что поступки, которые она от нас требует, не подвержены воздействию склонностей, проистекающих из нашей индивидуальной природы. Если бы она просто требовала от нас следовать нашей природе, то ей не нужно было бы говорить с нами в повелительном тоне. Авторитет необходим только для того, чтобы останавливать, сдерживать мятежные силы, а не для того, чтобы побуждать данные силы развиваться в своем же направлении. Сказано было, что функция морали в том, чтобы мешать индивиду вторгаться в те области, которые для него запретны, и, в известном смысле, точнее не скажешь. Мораль есть обширная система запретов. Это значит, что она имеет целью ограничить круг, в котором обычно может и должна протекать индивидуальная деятельность, и мы видим теперь, для чего нужно это необходимое ограничение. Совокупность моральных правил в самом деле образует вокруг каждого человека нечто вроде идеального барьера, у основания которого поток человеческих страстей угасает, не имея возможности нестись дальше. И именно благодаря тому, что они сдерживаются, становится возможным их удовлетворять. Стоит этому барьеру в каком-нибудь месте ослабнуть, как тотчас же через образовавшуюся брешь до того сдерживаемые человеческие силы бурно устремляются; но, будучи выпущенными, они уже не могут найти предела, где они могли бы остановиться. Они могут лишь болезненно напрягаться, преследуя цель, которая все время от них ускользает. Пусть, например, правила супружеской морали потеряют свой авторитет, пусть обязанности супругов по отношению друг к другу станут меньше уважаться, и страсти, аппетиты, которые эта часть морали сдерживает и регламентирует, разгуляются, распустятся, обострятся благодаря самому этому расстройству в правилах; и, будучи не в состоянии успокоиться, поскольку они освободятся от всяких ограничений, эти страсти вызовут разочарование, которое видимым образом выразится в статистике самоубийств. Точно так же, допустим, будет поколеблена мораль, направляющая экономическую жизнь, и тогда экономические амбиции, не знающие больше границ, вызовут возбуждение и страсти; но тогда же мы увидим увеличение ежегодного количества добровольных смертей. Перечень примеров можно продолжить. К тому же именно потому, что функция морали – ограничивать и сдерживать, слишком большое богатство так легко становится источником аморальности. Дело в том, что благодаря власти, которой богатство нас наделяет, оно реально уменьшает сопротивление, оказываемое нам вещами; вследствие этого оно придает нашим желаниям дополнительную силу, из-за которой их труднее умерять. Они меньше поддаются удержанию в нормальных границах. В таких условиях моральное равновесие менее устойчиво; достаточно малейшего толчка, чтобы его поколебать. И благодаря этому возможно увидеть, в чем состоит и откуда проистекает эта болезнь беспредельного, которая терзает наше время. Для того чтобы человек вообразил перед собой безграничные, свободно распахнутые пространства, нужно, чтобы он не видел больше этот моральный барьер, который обыкновенно должен был бы останавливать его взгляды; нужно, чтобы он не ощущал больше те моральные силы, которые его сдерживают и ограничивают его горизонт. Но если он их больше не ощущает, то потому, что у них больше нет нормальной степени авторитета; это значит, что они ослабли, что они уже не те, какими они должны быть. Ощущение беспредельного может, следовательно, появляться только в такие моменты, когда моральная дисциплина утратила свое воздействие на воли; и оно есть знак этого ослабления, возникающего в эпохи, когда моральная система, действовавшая веками, поколеблена, не отвечает больше новым условиям человеческого существования, а новая система еще не сформировалась, с тем чтобы заменить ту, которая исчезает.

Итак, давайте будем остерегаться того, чтобы видеть в дисциплине, прививаемой детям, инструмент давления, к которому нужно прибегать только тогда, когда это необходимо, чтобы предупреждать повторения предосудительных поступков. Дисциплина сама по себе есть фактор воспитания sui generis; в моральной личности есть такие существенные элементы, формирование которых может быть обязано только ей. Через нее и только через нее мы можем научить ребенка умерять свои желания, устанавливать границы для своих аппетитов разного рода, ограничивать, и тем самым определять, объекты своей деятельности; и это ограничение есть условие счастья и морального здоровья. Разумеется, это необходимое ограничение варьируется сообразно странам и эпохам; оно не одно и то же в различные периоды жизни. По мере того как ментальная жизнь людей развивается, по мере того как она становится более интенсивной и сложной, необходимо, чтобы в той же мере расширялся круг их моральной деятельности. Ни в области науки, ни в области искусства, ни в области благосостояния мы не можем сегодня довольствоваться тем же, чем довольствовались наши отцы. Воспитатель, следовательно, противостоял бы самим целям дисциплины, если бы пытался искусственно суживать существующую границу. Но хотя и нужно, чтобы она варьировалась, хотя и нужно учитывать ее вариации, необходимо тем не менее, чтобы она была, и это все, на что я в данный момент хочу указать.

Но можно задаться вопросом: не слишком ли дорого обойдется это счастливое состояние? В самом деле, разве не является всякая граница, устанавливаемая для наших способностей, сама по себе ослаблением возможностей, разве всякое ограничение не предполагает зависимость? Кажется поэтому, что ограниченная активность может быть не только менее свободной и менее самостоятельной, но в то же время и менее плодотворной.

Подобный вывод напрашивается и кажется трюизмом. В действительности же это лишь иллюзия обыденного сознания, и стоит только немного поразмыслить, чтобы убедиться, что, наоборот, абсолютное всесилие есть лишь иное обозначение крайнего бессилия.

Так, представьте себе существо, освобожденное от всякого внешнего ограничения, деспота, еще более полновластного, чем те, о которых нам говорит история, деспота, которого никакая внешняя сила не может сдерживать и контролировать. Желания подобного существа по определению непреодолимы. Скажем ли мы в этом случае, что оно всесильно? Нет, конечно, так как даже оно само не может противостоять желаниям. Они господствуют над ним, так же как и над всем остальным. Оно их терпит, но оно над ними не властвует. Словом, когда наши стремления освобождены от всякой меры, когда ничто их не ограничивает, они сами становятся тиранами, и их первый раб – это собственно субъект, который их испытывает. И вы знаете, какое грустное зрелище он собой представляет. Совершенно противоположные склонности, самые противоречивые капризы сменяют друг друга и тащат этого, с позволения сказать, абсолютного повелителя то в одну, то в другую сторону, так что это видимое всесилие превращается в конце концов в подлинное бессилие. Деспот – как ребенок; у него те же слабости, и по той же причине. Дело в том, что он сам себе не хозяин. Владение собой – вот первое условие всякой подлинной власти, всякой свободы, достойной носить именоваться таким образом. Но невозможно быть хозяином самому себе, когда в себе носят такие силы, которыми по определению невозможно управлять. Именно по той же причине слишком сильные политические партии, те, которые не должны считаться с достаточно сильными меньшинствами, не могут существовать достаточно долго. Они быстро разваливаются именно из-за переизбытка своих сил. Поскольку ничто не в состоянии их сдерживать, они неизбежно прибегают к крайним насильственным действиям, которые дезорганизуют сами эти партии. Слишком мощная партия ускользает от самой себя и не может больше собой управлять, потому что она слишком мощная. «Бесподобные палаты» смертельно опасны для учений, победу которых они сначала возвещают[167].

Могут, однако, сказать: а не может ли быть так, чтобы мы сдерживались сами, посредством внутреннего усилия, без того, чтобы на нас постоянно оказывалось внешнее давление? Да, безусловно, и эта способность владеть собой – одна из основных способностей, которую должно развивать воспитание. Но для того чтобы мы научились сопротивляться самим себе, нужно еще, чтобы мы чувствовали в этом необходимость, благодаря самому сопротивлению, оказываемому нам вещами извне. Чтобы мы ограничивали себя, нужно еще, чтобы мы чувствовали реальность границ, которые нас окружают. Существо, которое было бы или считало бы себя безграничным, либо фактически, либо по закону, не могло бы думать о собственном самоограничении, не противореча самому себе: это значило бы насиловать свою природу. Внутреннее сопротивление может быть только отражением, внутренним выражением внешнего сопротивления. Но если во всем, что касается физической жизни, есть физическая среда, которая нас останавливает и нам напоминает, что мы лишь часть в целом, которое нас окружает и которое нас ограничивает, то во всем, что относится к моральной жизни, существуют только моральные силы, которые могут воздействовать на нас и вызывать у нас это чувство. О том, каковы эти моральные силы, мы говорили.

Мы, таким образом, приходим к следующему важному следствию. Моральная дисциплина нужна не только для собственно моральной жизни; ее воздействие простирается шире. Из того, что мы только что видели, в действительности следует, что она играет значительную роль в формировании характера личности в целом. И в самом деле, наиболее существенное в характере – это способность контролировать себя, способность останавливать себя или, как говорится, тормозить, которая позволяет нам сдерживать наши страсти, желания, привычки, и создавать для них закон. Ведь личность – это существо, способное ставить на всем, что оно делает, свою собственную печать, которая неизменна и благодаря которой его можно опознать, отличить от любого другого. И наоборот, пока стремления, инстинкты, желания господствуют, не встречая противовеса, пока наше поведение зависит исключительно от их собственной интенсивности, до тех пор внезапные перемены, резкие скачки в настроении, подобные тем, которые происходят у ребенка или первобытного человека и которые, непрерывно раскалывая волю и противопоставляя ее самой себе, рассеивая ее под воздействием любых дуновений каприза, мешают ей сформироваться с той целостностью и следовать своим путем с той настойчивостью, которые составляют первостепенные условия существования личности. Именно это владение собой создается в нас моральной дисциплиной. Это она учит нас не действовать под влиянием внутренних импульсов, подвергая тем самым нашу активность стихийному влиянию естественных склонностей. Она учит нас действовать, прилагая усилие, так как не существует морального действия, которое бы не предполагало, что мы обуздываем некое влечение, заставляем умолкнуть некий позыв, умеряем некое стремление. В то же время, поскольку всякое правило обладает чем-то устойчивым и неизменным, возвышающим его над всеми индивидуальными прихотями, и поскольку моральные правила еще более неизменны, чем все остальные, научить действовать морально – значит также научить вести себя последовательно, в соответствии с постоянными принципами, более высокими, чем случайные импульсы и внушения. Таким образом, именно в школе долга обычно формируется воля.

Лекция четвертая

Дух дисциплины (окончание). Второй элемент морали: привязанность к социальным группам

После того как мы определили, в чем состоит первый элемент морали, мы выявили его функцию, с тем чтобы уточнить, в каком духе следует прививать его ребенку. Как мы уже сказали, мораль – это главным образом дисциплина. Всякая дисциплина имеет двойную цель: осуществлять некоторую регулярность в поведении индивидов и предписывать им определенные цели, которые тем самым ограничивают их горизонт. Дисциплина дает привычки воле и навязывает ей тормоза. Она регулирует и сдерживает. Она соответствует тому, что есть регулярного, постоянного в отношениях людей между собой. Поскольку социальная жизнь всегда в известной мере подобна самой себе, поскольку одни и те же сочетания обстоятельств в ней периодически воспроизводятся, то естественно, что некоторые способы действия, те, которые оказываются наилучшим образом связанными с природой вещей, повторяются с одной и той же периодичностью. Именно относительная регулярность разнообразных условий, в которых мы оказываемся, порождает относительную регулярность нашего поведения. Но причина полезности ограничения кажется на первый взгляд менее очевидной. Кажется, что оно подразумевает насилие над человеческой природой. Ограничивать человека, чинить препятствия его свободному росту, – разве это не значит мешать ему быть самим собой? Мы видели, однако, что это ограничение есть условие нашего морального здоровья и нашего счастья. Человек, в самом деле, создан, чтобы жить в определенной, ограниченной среде, какой бы обширной, впрочем, она ни могла быть; и совокупность действий, составляющих жизнь, имеет целью адаптировать нас к этой среде или же ее адаптировать к нам. Следовательно, деятельности, которая от нас требуется, свойственна такая же определенность. Жить – значит для нас быть в гармонии с окружающим нас физическим миром, с социальным миром, членами которого мы являемся, а тот и другой, какими бы обширными они ни были, тем не менее ограничены. Цели, которые обычно мы должны преследовать, также носят четко определенный характер, и мы не можем освободиться от этой определенности, тотчас же не поставив себя в противоестественное положение. Нужно, чтобы в каждый момент времени наши устремления, наши чувства разного рода были ограничены. Роль дисциплины состоит в обеспечении этого ограничения. Если этой необходимой границы не будет, если окружающие нас моральные силы больше не будут в состоянии сдерживать и умерять наши желания, то ничем не сдерживаемая человеческая активность затеряется в пустоте, которую она будет скрывать от самой себя, награждая ничто фальшивым словом «бесконечность».

Итак, дисциплина полезна, и не только для общества, не только в качестве необходимого средства, без которого не может происходить регулярная кооперация, но и для самого индивида. Именно благодаря ей мы учимся той умеренности в желаниях, без которой человек не может быть счастливым. И тем самым она даже вносит вклад в формирование самого главного в каждом из нас; я имею в виду нашу личность. Ведь эта способность сдерживать наши стремления, сопротивляться нам самим, которую мы обретаем в школе моральной дисциплины, есть обязательное условие появления осмысленной и личной воли. Правило, поскольку оно учит нас обуздывать себя, владеть собой, является инструментом освобождения, инструментом свободы. Добавлю, что в демократических обществах, подобных нашему, особенно необходимо обучать ребенка этой спасительной умеренности. Поскольку привычные барьеры, которые в обществах, организованных на других основаниях и жестоко подавлявших желания и устремления, частично пали, то теперь лишь моральная дисциплина может оказывать это регулирующее воздействие, без которого человек не может обойтись. Так как в принципе все поприща открыты для всех, желание возвыситься легче подвергается опасности лихорадочного перевозбуждения, превосходящего всякую меру, вплоть до игнорирования практически любых границ. Нужно поэтому, чтобы воспитание достаточно рано давало почувствовать ребенку, что помимо тех искусственных границ, которых требует и продолжает требовать история, имеются и другие, коренящиеся в природе вещей, т. е. в природе каждого из нас. Речь тем не менее никоим образом не идет о том, чтобы хитроумно дрессировать его для смирения, чтобы убивать в нем справедливые устремления, не давать ему заглядывать за пределы его нынешних условий существования; все подобные попытки противоречили бы самим принципам нашей социальной организации. Но надо ему дать понять, что быть счастливым – значит ставить перед собой цели близкие, реализуемые, связанные с природой каждого человека, и их достигать, а не напрягать, нервно и болезненно, свою волю, обращая ее к достижению бесконечно удаленных и, следовательно, недостижимых целей. Не пытаясь скрывать от ребенка несправедливости мира, свойственные любой эпохе, нужно дать ему почувствовать, что счастье безгранично не растет вместе с властью, знанием или богатством; но что оно может встретиться в самых разных условиях; что у каждого из нас есть как свои невзгоды, так и радости; что главное – это найти такую цель деятельности, которая бы гармонировала с нашими способностями и позволяла бы нам реализовать нашу природу, не стремясь ее утрировать в каком-то смысле и насильственно и искусственно толкать ее за пределы ее нормальных границ. Здесь существует целая совокупность ментальных привычек, которые школа должна привить ребенку, не потому, что они полезны для того или иного режима, но потому, что они здравые и оказывают на общественное процветание самое благоприятное влияние. Отметим, к тому же, что моральные силы защищают от сил грубых и неразумных. И, подчеркнем еще раз, следует остерегаться видеть в этой склонности к умеренности какое-то стремление к неподвижности; шагать к одной определенной цели, которую сменяет другая, также определенная цель, – значит продвигаться вперед непрерывно, а не застывать неподвижно. Речь не о том, чтобы знать, надо шагать или нет, но – каким шагом и каким образом.

Мы пришли, таким образом, к рациональному обоснованию полезности дисциплины, точно так же как это происходит в наиболее известных моральных системах. Необходимо лишь отметить, что наше представление о ее роли сильно отличается от того, которое предложили ее признанные апологеты. В самом деле, очень часто, для того чтобы доказать благотворный характер дисциплины, опирались на принцип, с которым я борюсь и на который ссылаются как раз те, кто видит в дисциплине лишь зло, достойное сожаления, хотя и необходимое. Вслед за Бентамом и утилитаристами выдвигают в качестве очевидного положение о том, что дисциплина состоит в насилии, совершаемом над природой; только вместо того, чтобы из этого делать вывод, что это насилие плохое, поскольку оно направлено против природы, считают, наоборот, что оно хорошее, так как полагают, что природа плохая. Природа, с данной точки зрения, это материя, плоть, источник зла и греха. Она поэтому дана человеку не для того, чтобы он ее развивал, но, напротив, чтобы он ее одолевал, чтобы он ее побеждал и заставлял ее молчать. Природа для него лишь отличная возможность для прекрасной борьбы, для доблестного усилия против самого себя. Дисциплина – это сам инструмент победы. Такова аскетическая концепция дисциплины, в том виде как она отстаивается в некоторых религиях. Я вам предложил совсем иное представление о ней. Если мы полагаем, что дисциплина полезна, необходима индивиду, то потому, что, на наш взгляд, она востребована самой природой. Она есть средство, благодаря которому природа обычно себя реализует, а не средство ее ограничения или разрушения. Как и все, что существует, человек – существо ограниченное; он есть часть целого: физически он – часть вселенной, морально – он часть общества. Он не может поэтому, не противореча своей природе, стремиться освободиться от границ, навязываемых любой его части. И фактически все, что есть в нем наиболее фундаментального, связано именно с этим свойством частичности. Ведь сказать, что он – личность, значит сказать, что он отличается от всего, что им не является; следовательно, отличие предполагает ограничение. Если, поэтому, с нашей точки зрения, дисциплина хороша, то не потому, что мы считаем ее неким вызовом природе, не потому, что мы видим в ней дьявольские происки, которые необходимо пресекать; но дело в том, что природа человека может быть самой собой, если только она дисциплинирована. Если мы считаем необходимым, чтобы естественные склонности удерживались в определенных границах, то не потому, что эти склонности кажутся нам плохими, не потому, что мы отрицаем за ними право быть удовлетворенными; наоборот, дело в том, что иначе они не могут получить свое истинное удовлетворение. Отсюда первое практическое следствие, состоящее в том, что всякий аскетизм сам по себе не есть благо.

Из этого исходного различия между двумя концепциями вытекают другие, не менее важные. Если дисциплина – это средство реализации природы человека, то она должна изменяться вместе с природой человека, которая, как известно, варьируется в соответствии со временем. По мере того как мы продвигаемся в истории, благодаря самому воздействию цивилизации, человеческая природа обогащается более сильными энергиями, она испытывает потребность в большей активности; вот почему естественно, чтобы круг индивидуальной активности расширялся, чтобы границы нашего интеллектуального, морального, эмоционального горизонта отступали все дальше. Отсюда бесполезность теоретических систем, которые либо в области науки, либо в области благосостояния, либо в области искусства стремятся запретить нам идти дальше того места, на котором остановились наши отцы, или же хотели бы вернуть нас к нему. Нормальная граница состоит в непрерывном изменении, и всякое учение, стремящееся, от имени абсолютных принципов, зафиксировать эту границу незыблемо, раз и навсегда, рано или поздно наталкивается на природу вещей. Изменяется не только содержание дисциплины, но также и способ, которым она прививается и должна прививаться. Варьируется не только сфера действия человека, но и сдерживающие нас силы не совсем одинаковы в различные эпохи истории. В низших обществах, поскольку социальная организация в них очень проста, мораль обладает одними и теми же особенностями, и потому нет ни необходимости, ни даже возможности, чтобы дух дисциплины специально разъяснялся. Благодаря самой простоте моральных практик они легко принимают привычную форму автоматизма, и в этих условиях автоматизм не имеет нежелательных последствий; поскольку социальная жизнь все время подобна самой себе, поскольку она мало отличается от одного места к другому или от одного момента к другому, лишенных рефлексии привычек и традиций достаточно для всего. К тому же у них есть престиж, авторитет, не оставляющие никакого места рассуждению и анализу. Напротив, чем более сложными становятся общества, тем труднее морали функционировать посредством чисто автоматического механизма. Обстоятельства здесь никогда не являются одними и теми же, и моральные правила вследствие этого требуют, чтобы их применяли с умом; природа общества претерпевает непрерывную эволюцию: поэтому сама мораль должна быть достаточно гибкой, чтобы быть в состоянии трансформироваться по мере необходимости. Но для этого нужно прививать ее таким образом, чтобы она не оказывалась над критикой и над рефлексией, главных факторов всех трансформаций. Нужно, чтобы индивиды, приспосабливаясь к ним, отдавали себе отчет в том, что они делают, и чтобы их уважение к правилам не доходило до полного порабощения интеллекта. Таким образом, из того, что мы верим в необходимость дисциплины, не следует, что она должна быть слепой и порабощающей. Нужно, чтобы моральные правила были наделены авторитетом, без которого они не эффективны, но, начиная с определенного момента истории, нельзя допускать, чтобы этот авторитет препятствовал их обсуждению и делал из них идолов, на которые человек не осмеливался бы, так сказать, поднять глаза. Мы должны будем позднее выяснить, как можно удовлетворить эти две, внешне противоположные, потребности; пока же нам достаточно указать на них.

Данное соображение приводит нас к рассмотрению одного возражения, которое могло у вас появиться. Мы уже говорили о том, что неуправляемые (irréguliers), недисциплинированные люди, являются неполными моральными личностями (des incomplets moraux). Тем не менее не могут ли и они играть полезную в моральном отношении роль в обществе? Разве Христос, так же как и Сократ, не был неуправляемым (irrégulier), и не обстояло ли дело таким же образом со всеми историческими личностями, с именами которых связаны великие моральные революции, через которые прошло человечество? Если бы они обладали слишком сильным чувством уважения к моральным правилам, которым следовали в их время, они бы не осуществили их реформирование. Для того чтобы осмелиться сбросить иго традиционной дисциплины, нужно не слишком сильно ощущать ее авторитет. Нет ничего более бесспорного. Но прежде всего из того, что в критических, анормальных обстоятельствах ощущение правил и дух дисциплины должны ослабевать, не следует, что это ослабление нормально. Более того, нужно избегать смешения двух очень разных чувств: потребность заменить старую регламентацию новой и неприятие всякой регламентации, боязнь всякой дисциплины. В определенных условиях первое из этих чувств носит естественный, здоровый и плодотворный характер; второе же всегда анормально, поскольку оно толкает нас к тому, чтобы жить вне фундаментальных условий жизни. Несомненно, у великих революционеров в области морального порядка в действительности легитимная потребность в нововведении часто вырождалась в анархическую тенденцию. Поскольку правила, бытовавшие в их время, болезненно ранили их, они, испытывая боль, обрушивались не на ту или иную конкретную и врéменную форму моральной дисциплины, а на сам принцип всякой дисциплины. Но именно это всегда обесценивало их деяния, именно из-за этого столько революций были бесплодными или же давали результаты, не соответствующие тем усилиям, которых они стоили. Вот почему необходимость правил нужно ощущать сильнее, чем когда-либо, как раз в тот момент, когда против них восстают. Именно в то время, когда их расшатывают, следует постоянно помнить, что без них обойтись невозможно, так как только при условии их наличия можно осуществить позитивную работу. Таким образом, исключение, казавшееся противоречащим сформулированному выше принципу, лишь подтверждает его.

Подводя итог, можно сказать, что теории, прославляющие благотворные последствия нерeгулируемой свободы, восхваляют болезненное состояние. Можно даже сказать, вопреки поверхностному взгляду, что эти два слова – «свобода» и «нерегулируемость» – плохо сочетаются друг с другом, так как свобода есть плод регулирования. Именно под воздействием моральных правил, через их практическое применение мы обретаем способность владеть собой и себя контролировать, что образует подлинную суть свободы. Это также те самые правила, которые, благодаря содержащимся в них авторитету, силе, защищают нас от безнравственных, аморальных сил, осаждающих нас со всех сторон. Поэтому правило и свобода совсем не исключают друг друга как два противоположных понятия: второе возможно только благодаря первому; а правило не должно больше просто приниматься со смиренной покорностью; оно заслуживает того, чтобы его любили. Это истина, которую важно напоминать сегодня, к ней как можно чаще необходимо привлекать общественное внимание. Ведь мы живем как раз в одну из таких революционных и критических эпох, когда обычно ослабевает авторитет традиционной дисциплины, а это может легко породить дух анархии. Вот откуда приходят эти устремления анархизма, которые, осознанно или нет, обнаруживаются сегодня не только в особой секте, носящей это имя, но и в самых разнообразных учениях; будучи противоположными в других вопросах, они сходятся в общем неприятии всего того, что относится к регламентации.

Мы определили, таким образом, первый элемент морали и показали его роль. Но этот первый элемент выражает лишь то, что наиболее формально в моральной жизни. Мы констатировали, что мораль состоит в своде повелевающих нами правил, и мы проанализировали выявленное таким образом понятие правила, не стремясь узнать, какова природа действий, которые посредством него нам предписываются. Мы изучили его как пустую форму, посредством правомерной абстракции. Но в действительности у правила есть содержание, которое, как можно предположить, также обладает моральной ценностью. Моральные заповеди предписывают нам определенные действия, а поскольку все эти действия являются моральными, поскольку они принадлежат к тому же роду, поскольку, иначе говоря, они по своей сути те же самые, то они должны обладать некоторыми общими признаками. Этот или эти общие признаки образуют другие существенные элементы морали, так как они обнаруживаются во всяком моральном действии, и, следовательно, нам нужно постараться их найти. Как только мы их узнаем, мы вместе с тем определим другую фундаментальную способность морального характера, а именно ту, которая склоняет человека выполнять действия, соответствующие этому определению. И в связи с этим воздействию воспитателя будет задана новая цель.

Чтобы решить этот вопрос, мы будем действовать так же, как тогда, когда определили первый элемент морали. Мы не будем сначала спрашивать себя, каким должно быть содержание морали, точно так же как мы не спрашивали себя, какова априори должна быть ее форма. Мы не будем выяснять, какими должны быть эти моральные действия, чтобы быть достойными подобного наименования, исходя из понятия морального, сформулированного до всякого наблюдения и неизвестно каким образом. Наоборот, мы будем наблюдать, каковы действия, которые моральное сознание фактически квалифицирует подобным образом. Каковы способы действия, которые оно одобряет, и какие признаки эти способы действия обнаруживают? Мы должны воспитывать ребенка, имея в виду не такую мораль, которая не существует, а такую, которая есть или такую, которой она стремится быть. Во всяком случае, именно из этого нам нужно исходить.

Человеческие действия отличаются друг от друга сообразно целям, которые они стремятся реализовать. А все цели, преследуемые людьми, могут быть классифицированы в двух следующих категориях. Либо они касаются самого преследующего их индивида, и только его, и тогда мы скажем, что они являются для него личными. Либо они касаются чего-то иного, нежели действующий индивид, и в этом случае мы назовем их безличными. Легко заметить, что последняя категория охватывает большое количество различных разновидностей, в зависимости от того, относятся ли цели, преследуемые действующим лицом, к другим индивидам, или к группам, или к вещам. Но входить в эти детали пока нет необходимости.

После того как мы установили это важное различие, посмотрим, могут ли быть названы моральными действия, которые преследуют личные цели.

Личные цели сами по себе бывают двух видов. Либо мы просто стремимся только сохранять свою жизнь, наше существование, защищать его от угрожающих ему разрушительных факторов, либо мы стремимся его расширить или развить. Действия, которые мы совершаем с одной-единственной целью – поддерживать наше существование, безусловно, не могут никоим образом подвергаться осуждению; но в глазах общественного мнения они бесспорно лишены и всегда были лишены всякой моральной ценности. Они морально нейтральны. Мы никогда не говорим о ком-то, кто постоянно заботится о себе, кто соблюдает правильный режим, причем с единственной целью жить, что он ведет себя морально. Мы находим его поведение предусмотрительным, благоразумным, но мы не считаем необходимым применять к нему какую-либо моральную оценку, какой бы она ни была. Оно находится вне морали. Иначе, конечно, обстоит дело, когда мы осуществляем контроль за нашей жизнью не просто для того, чтобы сохранять ее для себя и наслаждаться ею, а, например, чтобы сохранять ее для нашей семьи, потому что мы ей необходимы. Наше поведение тогда единодушно рассматривается как моральное. Но в этом случае имеется в виду не личная цель, а интерес семьи. Мы действуем подобным образом не для того, чтобы жить, но чтобы дать жить другим существам, нежели мы сами. Преследуемая цель поэтому является безличной. Правда, здесь может показаться, что я восстаю против распространенного представления, согласно которому у человека есть обязанность сохранять свою жизнь. Но это не так. Я не отрицаю, что у человека есть обязанность жить, но я говорю, что самим фактом жизни он выполняет обязанность только тогда, когда жизнь для него есть средство достижения цели, которая выше нее. Но нет ничего морального в том, чтобы жить ради жизни.

То же самое можно сказать обо всем, что мы делаем не просто с целью сохранить, но возвысить и развить наше бытие, во всяком случае, когда это развитие нужно только нам самим и больше никому. Человек, работающий, например, над развитием своего ума, своих эстетических способностей с единственной целью преуспеть или даже просто чтобы ощущать радость от того, что он более совершенен, обогащен знаниями и эмоциями, с целью уединенно наслаждаться зрелищем, устраиваемым самому себе, не пробуждает в нас никакого собственно морального чувства. Мы можем восхищаться им, как восхищаются прекрасным произведением искусства; но в той мере, в какой он преследует только личные цели, какими бы они ни были, мы не можем сказать, что он выполняет некий долг. Ни наука, ни искусство не обладают внутренне присущей им моральной добродетелью, способной передаваться ipso facto овладевшему ими субъекту. Все зависит от того, как их используют или хотят использовать. Когда, например, занимаются наукой с целью уменьшить количество человеческих страданий, тогда, по единодушному признанию, эта деятельность достойна морального одобрения. Но дело обстоит совсем иначе, когда ею занимаются для личного удовольствия.

Таков, стало быть, первый достигнутый нами результат: действия, преследующие исключительно личные для человека цели, лишены моральной ценности, какими бы они ни были. Правда, согласно моралистам-утилитаристам, моральное сознание ошибается, когда оценивает человеческое поведение таким образом; с их точки зрения, рекомендуются преимущественно как раз эгоистические цели. Но нам здесь нет необходимости заниматься рассмотрением того, как эти теоретики оценивают мораль, действительно практикуемую людьми; мы хотим изучить именно эту мораль как таковую, в том виде как она понимается и применяется всеми цивилизованными народами. Но, будучи сформулирован таким образом, вопрос легко поддается решению. Не только теперь не существует, но никогда не существовало ни одного народа, у которого хотя бы один эгоистический поступок, т. е. направленный на реализацию индивидуального интереса того, кто его совершает, рассматривался бы как моральный. Отсюда мы можем заключить, что все действия, предписанные правилами морали, обладают тем общим признаком, что они преследуют безличные цели.

Но что следует понимать под этим выражением? Скажем ли мы, что для того, чтобы действовать морально, достаточно преследовать не наш личный интерес, но личный интерес другого индивида, нежели мы сами. Таким образом, получится, что в заботе о моем здоровье, о моем образовании нет ничего морального; но мое поведение меняется по своей сути, когда я забочусь о здоровье одного из моих близких, когда я имею в виду его счастье или его образование. Но подобная оценка поведения и непоследовательна по отношению к самой себе, и противоречива в своих основаниях. Почему то, что не имеет моральной ценности у меня, будет иметь ее у другого? Почему здоровье, ум существа, которое гипотетически подобно мне (я оставляю в стороне случаи, когда имеет место явное неравенство), более священны, чем мое собственное здоровье и мой собственный ум? Люди в среднем находятся примерно на одном уровне, их личности схожи между собой, равны и, так сказать, взаимозаменяемы. Если некое действие, направленное на сохранение моей личности или на ее развитие, не является моральным, то почему должно быть иначе с точно таким же действием, только имеющим своим объектом личность другого? К тому же, как заметил Спенсер, подобная мораль применима только при условии, что она не будет применяться всеми. В самом деле, представьте себе общество, в котором каждый будет готов отречься от себя в пользу соседа, по той же причине никто не сможет принять самоотречение других, и самоотречение станет невозможным вследствие того, что будет всеобщим. Для того чтобы благотворительность могла практиковаться, нужно, чтобы некоторые согласились ею не заниматься или же были не в состоянии это делать. Это добродетель, предназначенная для некоторых; мораль же, наоборот, по определению должна быть общей для всех, доступной для всех. Невозможно поэтому видеть в самопожертвовании, в преданности индивидов друг другу образец морального действия. Главные его черты, поисками которых мы заняты, должны быть в чем-то другом.

Может быть, мы найдем их в действии, имеющем в качестве объекта интерес не одного субъекта, не являющегося действующим лицом, а многих субъектов, и тогда мы сможем сказать, что безличные цели, единственные, которые могут придать поступку моральный характер, – это личные цели многих индивидов? Таким образом, получается, что я действую морально не тогда, когда я действую для себя, не тогда, когда действую для одного другого человека, а тогда, когда я действую для некоторого множества себе подобных. Но как это возможно? Если каждый индивид, взятый по отдельности, не имеет моральной ценности, то сумма индивидов не может ее иметь точно так же. Сумма нулей есть нуль и может быть равна только нулю. Если отдельный интерес, будь то мой, будь то интерес другого, не является моральным, то многие отдельные интересы также не являются моральными.

Итак, моральным действием является то, которое преследует безличные цели. Но безличные цели морального поступка не могут быть ни целями индивида, отличного от действующего лица, ни целями многих таких индивидов. Из этого следует, что они обязательно должны касаться не индивидов, а чего-то иного. Они сверхиндивидуальны. Но вне индивидов остаются лишь группы, образованные объединением индивидов, т. е. общества. Таким образом, моральные цели – это те, которые имеют своим объектом общество. Действовать морально – значит действовать, имея в виду коллективный интерес. Этот вывод напрашивается в результате предыдущих последовательных исключений других выводов. С одной стороны, очевидно, что моральное действие должно служить какому-нибудь чувствующему, живому существу и даже, главным образом, существу, наделенному сознанием. Моральные отношения – это отношения между сознаниями. Но вне и над сознательным существом, каковым являюсь я, вне и над сознательными существами, каковыми являются другие человеческие индивиды, нет ничего, кроме иного сознательного существа, каковым является общество. А под ним я понимаю все, что составляет человеческую группу, как семью, так и отечество или человечество, во всяком случае, в той мере, в какой оно реализовано. В дальнейшем нам предстоит установить, не существует ли между этими различными обществами некой иерархии, нет ли между этими коллективными целями таких, которые были бы выше других. Пока же я ограничусь выдвижением принципа, согласно которому сфера морали начинается там, где начинается социальная сфера.

Но чтобы понять значение этого основополагающего вывода, нужно как следует представить себе, что такое общество. Если, в соответствии с концепцией, долго считавшейся классической и остающейся широко распространенной, мы видим в обществе только скопление индивидов, то мы сталкиваемся с вышеназванными трудностями, не имея возможности их преодолеть. Если индивидуальный интерес не обладает моральной ценностью у меня, то он в той же степени не обладает ею и у мне подобных, какова бы ни была их численность; следовательно, коллективный интерес, если он есть лишь сумма индивидуальных интересов, сам по себе аморален. Для того чтобы общество могло рассматриваться как нормальная цель морального поведения, нужно поэтому, чтобы была возможность видеть в нем нечто иное, чем сумма индивидов; нужно, что оно составляло бытие sui generis, обладающее своей особой природой, отличной от природы его членов, и собственной личностью, отличающейся от индивидуальных личностей. Одним словом, нужно, чтобы существовало социальное существо в полном смысле этого выражения. При этом и только при этом условии общество сможет играть в морали роль, которую индивид играть не сможет. Таким образом, данная концепция общества как существа, отличного от составляющих его индивидов, концепция, которую социология доказывает соображениями теоретического порядка, находит здесь подтверждение соображениями практическими. Иначе основополагающая аксиома морального сознания необъяснима. В самом деле, эта аксиома утверждает, что человек действует морально только тогда, когда он преследует цели более высокие, чем цели индивидуальные, когда он становится слугой существа, более высокого, чем он сам и все другие индивиды. Но с того момента, когда мы запрещаем себе использовать теологические понятия, выше индивида существует лишь одно-единственное, эмпирически наблюдаемое, моральное существо, то, которое индивиды образуют, ассоциируясь; это общество. Необходимо выбирать. Если система моральных идей не является продуктом коллективной галлюцинации, существо, к которому мораль привязывает наши воли и которое она делает главной целью поведения, может быть только божественное существо или существо социальное. Мы отвергаем первую из гипотез как не опирающуюся на науку. Остается вторая, которая, как мы увидим, вполне удовлетворяет все наши потребности и стремления и которая, к тому же, заключает в себе, за вычетом символического элемента, все реальное содержание первой.

Говорят, однако, что поскольку общество создано только из индивидов, то как его сущность может быть отличной от сущности составляющих его индивидов? Это опирающийся на здравый смысл аргумент, который длительное время тормозил, который еще продолжает тормозить и развитие социологии, и прогресс светской морали (так как одно тесно связано с другим) и который не заслуживал столь большой оказанной ему чести. Действительно, опыт тысячью способами доказывает, что комбинация элементов образует новые свойства, которыми не обладает ни один из элементов, когда они изолированы друг от друга. Комбинация, таким образом, есть нечто новое по отношению к частям, которые ее образуют. Комбинируя, соединяя медь и олово, вещества в основе своей мягкие и пластичные, мы получаем новое вещество, обладающее совершенно иным свойством; это бронза, которая отличается твердостью. Живая клетка состоит исключительно из неживых, минеральных молекул. Но благодаря только факту их соединения они образуют характерные свойства жизни, способность питаться и воспроизводиться, которыми минерал не обладает даже в состоянии наблюдаемого зародыша. Следовательно, то, что целое может быть иным, нежели сумма его частей, есть факт постоянный. И здесь нет ничего, что должно нас удивлять. Уже только благодаря тому, что элементы не остаются изолированными друг от друга, а оказываются ассоциированными и связанными, они воздействуют и реагируют друг на друга; естественно, что из этих акций и реакций, которые являются прямым результатом ассоциации и которых не было до нее, возникают совершенно новые явления, которые не существовали до тех пор, пока не было ее. Применяя это общее соображение к человеку и к обществам, мы можем поэтому сказать: поскольку люди живут вместе, а не отдельно, индивидуальные сознания воздействуют друг на друга, и в результате завязывающихся таким образом отношений появляются идеи, чувства, которые бы никогда не возникли в изолированных сознаниях. Всем известно, как в толпе или в ином скоплении людей вспыхивают эмоции, страсти, иногда совершенно отличные от тех, которые испытывали бы таким образом сблизившиеся и сгруппированные индивиды, если бы те же самые события затронули каждого из них по отдельности, а не вместе. Вещи предстают в совершенно ином виде, ощущаются совсем иначе. Дело здесь в том, что человеческие группы обладают таким способом мыслить, чувствовать, жить, которые отличаются от того способа, который присущ их членам, когда последние думают, чувствуют, живут изолированно. Но все то, что мы говорим о толпах, о кратковременных собраниях, приложимо a fortiori к обществам, которые представляют собой лишь постоянные и организованные толпы.

Факт, который, наряду со многими другими, делает вполне ощутимой данную гетерогенность общества и индивида, – это то, как коллективная личность сохраняется, переживая личность своих членов. Предшествующие поколения сменяются новыми поколениями, и тем не менее общество остается, сохраняя свой собственный облик и свой персональный характер. Между сегодняшней Францией и Францией далеких времен, разумеется, существуют различия, но это, так сказать, возрастные различия. Мы, конечно, постарели, черты нашей коллективной физиономии вследствие этого изменились, так же как изменяются черты нашей индивидуальной физиономии, по мере того как наша жизнь развивается. И все-таки между теперешней Францией и средневековой существует персональная идентичность, которую никто не сможет не признать. Таким образом, в то время как поколения индивидов сменяли друг друга, поверх этого беспрерывного потока отдельных личностей было нечто, что сохранялось; это общество, со своим собственным сознанием, своим персональным характером. И то, что я говорю о политическом обществе в целом по отношению к его гражданам, можно повторить о каждой вторичной группе по отношению к ее членам. Население Парижа беспрерывно обновляется; в него постоянно прибывают новые люди. Среди сегодняшних парижан очень мало тех, кто является потомком парижан начала века[168]. Тем не менее социальная жизнь Парижа в настоящее время содержит те же основные характерные черты, что и сто лет назад. Они стали лишь более явно выраженными. Даже относительная предрасположенность к преступлениям, самоубийствам, брачности, даже относительная слабость рождаемости, количественное соотношение между различными возрастными слоями остаются сходными. Следовательно, именно собственно воздействие самой группы навязывает эти сходства вступающим в нее индивидам. Это наилучшее доказательство того, что группа есть нечто иное, чем индивид.

Лекция пятая

Второй элемент морали: привязанность к социальным группам (продолжение)

Мы начали определять второй элемент морали. Он состоит в привязанности к социальной группе, в которую входит индивид. Теперь мы зададимся вопросом о том, существует ли иерархия между различными социальными группами, к которым мы принадлежим, служат ли они все в одинаковой степени целям морального поведения. Но прежде чем рассматривать этот специальный вопрос, важно было установить тот общий принцип, согласно которому сфера подлинно моральной жизни начинается только там, где начинается сфера коллективной жизни или, иными словами, мы являемся моральными существами только в той мере, в какой мы существа социальные.

Для того чтобы доказать это фундаментальное положение, я опирался на факт опыта, который каждый может проверить у себя самого, у другого или же еще посредством изучения исторических систем морали. Дело в том что никогда, ни в настоящее время, ни в прошлом, человечество не придавало моральной ценности действиям, не имеющим иного объекта, кроме личного интереса человека. Несомненно, моральное поведение всегда понималось как порождающее полезные следствия для какого-нибудь живого и сознательного существа, у которого оно увеличивает счастье или уменьшает страдания. Но не существовало такого общества, в котором бы допускалось, что существо, интересам которого оно служит, – сам действующий индивид. Эгоизм повсеместно относился к аморальным чувствам. Но эта вполне элементарная констатация имеет множество следствий. В самом деле, если индивидуальный интерес не обладает ценностью у меня, то очевидно, что он точно так же не будет обладать ею и у другого. Если моя индивидуальность не заслуживает того, чтобы служить целью морального поведения, то почему должно быть иначе с индивидуальностью мне подобных, которая нисколько не выше моей? Из этого следует, что если существует мораль, то она необходимо должна привязывать человека к целям, которые превосходят круг индивидуальных интересов. Установив это, оставалось лишь выяснить, что представляют собой эти сверхиндивидуальные интересы, и в чем они состоят.

А мы видели, и это вполне очевидно, что вне индивида существует только одно-единственное эмпирически наблюдаемое моральное существо, к которому может привязываться наша воля: это общество. Только общество может, таким образом, служить целью для моральной деятельности. Но для этого необходимо, чтобы оно выполняло ряд условий. Прежде всего для этого необходимо, чтобы оно не сводилось к существованию простого скопления индивидов, так как, если интерес каждого индивида, взятого отдельно, лишен всякого морального свойства, то сумма всех этих интересов, какими бы многочисленными они ни были, точно так же будет его лишено. Чтобы общество могло играть в морали роль, которую индивид играть не может, нужно, чтобы у него была собственная сущность, личность, существующая отдельно от личности его членов. Мы уже видели, что в действительности оно удовлетворяет этому условию. Точно так же как живая клетка есть нечто иное, чем простая сумма неживых молекул, из которых она образована, точно так же как сам организм есть нечто иное, чем сумма клеток, общество представляет собой психическое существо, которое обладает особым способом мыслить, чувствовать и действовать, отличающимся от того, который присущ составляющим его индивидам. Есть один факт, в частности, который делает особенно заметным этот специфический признак общества; это способ, которым коллективная личность сохраняется и продолжает свое существование, будучи идентичной самой себе, вопреки бесконечным изменениям, происходящим в огромной массе индивидуальных личностей. Подобно тому как физический и моральный облик индивида остается одним и тем же в своих основных чертах, хотя за очень короткий промежуток времени клетки, образующие всю субстанцию организма, полностью обновляются, так же и коллективная физиономия общества существует, будучи сходной с самой собой, за исключением вторичных различий, связанных с возрастом, несмотря на беспрерывное обновление поколений. Таким образом, при условии понимания общества как существа, отличного от индивида, мы получаем, наконец, нечто, что его превосходит, не испытывая необходимости выхода за пределы сферы опыта.

Тем не менее этого первого условия недостаточно, чтобы понять, как общество может играть роль, которую мы ему приписали. Нужно еще, чтобы человек был заинтересован привязываться к нему. Если бы оно было просто иным, чем индивид, если бы оно отличалось от нас настолько, чтобы быть для нас чужим, то подобная привязанность была бы необъяснимой, так как она была бы возможной только в той мере, в какой человек бы отказывался в каком-то смысле от своей природы, с тем чтобы становиться чем-то иным, чем он сам. В самом деле, привязываться к какому-то существу – это всегда в какой-то мере смешиваться с ним, составлять с ним одно целое, это даже быть готовым заместить им себя, если привязанность доходит до самопожертвования. Но не было бы подобное самоотречение непонятным? Почему мы бы настолько подчинялись существу, от которого радикально бы отличались? Если общество пари´т над нами без всякой телесной связи, которая объединяла его с нами, то почему мы выбирали бы его в качестве цели нашего поведения, предпочитая его нам самим? Потому что оно обладает более важной ценностью, богаче разнообразными элементами, является более высокоорганизованным, словом, потому, что у него больше жизни и реальности, чем может иметь наша индивидуальность, всегда посредственная с точки зрения столь обширной и сложной личности? Но почему эта более высокая организация должна нас волновать, если она каким-нибудь местом нас не касается? А если она нас не волнует, то почему мы должны делать ее целью наших усилий? Может быть, скажут, и уже говорили, что общество обязательно полезно для индивида по причине тех услуг, которые оно ему оказывает, и в этом качестве он должен к нему стремиться, поскольку имеет место интерес. Но тогда мы снова прибегаем к концепции, от которой ранее отказались, так как она опровергается моральным сознанием всех народов. Индивидуальный интерес вновь должен был бы рассматриваться главным образом как моральная цель, а общество оказалось бы лишь средством достижения этой цели. Если мы хотим оставаться последовательными по отношению к самим себе и к фактам, если мы намереваемся отстаивать столь ясно выраженный принцип общего сознания, который отказывается объявлять моральными действия, являющиеся прямо или косвенно эгоистическими, нужно, чтобы общество было желанно в самом себе и для самого себя, а не только в той мере, в какой оно служит индивиду. Но как это возможно? Мы оказываемся таким образом перед трудностью, очень похожей на ту, с которой мы уже столкнулись, рассматривая первый элемент морали. Поскольку мораль – это дисциплина, нам показалось, что она заключает в себе ограничение человеческой природы, и в то же время могло показаться на первый взгляд, что подобное ограничение противоречит природе. Точно так же и здесь, цели, которые нам предписывает мораль, налагают на нас самоотречение, которое на первый взгляд, кажется, имеет следствием растворение человеческой личности в иной личности. И это поверхностное представление усиливается старыми умственными привычками, противопоставляющими общество и индивида как два противоположных и антагонистических понятия, которые могут развиваться только в ущерб друг другу.

Но в данном случае это также не более чем видимость. Конечно, индивид и общество – существа по природе своей различные. Но между ними не только нет какого-то антагонизма, индивид не только может привязываться к обществу без полного или частичного отказа от своей собственной сущности, но он по-настоящему является самим собой, целиком реализует свою сущность только при условии, что он привязан к обществу. Необходимости держаться в определенных границах требовала сама наша природа; там, где подобные ограничения отсутствуют, там, где моральные правила не имеют необходимого авторитета, чтобы оказывать на нас свое регулирующее воздействие в желаемой степени, мы видим общество, охваченное грустью, разочарованием, которые выражаются в статистике самоубийств. Точно так же там, где общество не имеет больше свойства привлекать волевые усилия, которое в норме оно должно иметь, там, где индивид отворачивается от коллективных целей, с тем чтобы преследовать только свои собственные, мы видим те же явления и рост числа добровольных смертей. Человек тем более склонен к тому, чтобы убить себя, чем более он оторван от всякого коллектива, т. е. чем более живет жизнью эгоиста. Так, самоубийства происходят приблизительно в три раза чаще среди холостых, чем среди женатых, в два раза чаще в бездетных семьях, чем в семьях с детьми; их число растет даже обратно пропорционально числу детей. В зависимости от того, входит индивид в семейную группу или нет, сводится эта группа только к супружеской паре или же, наоборот, она обладает большей устойчивостью вследствие присутствия более или менее значительного числа детей, следовательно, в зависимости от того, является ли семейное общество более или менее сплоченным, плотным и сильным, человек больше или меньше дорожит жизнью. Он убивает себя тем реже, чем больше ему надо думать о чем-то, кроме самого себя. Кризисы, усиливающие коллективные чувства, приводят к тем же результатам. Например, войны, стимулируя патриотизм, уменьшают озабоченность личными проблемами; образ родины, которой угрожает опасность, занимает в сознаниях то место, которое он не занимал в мирное время; в результате, связи, соединяющие индивида с обществом, усиливаются, и вместе с тем также усиливаются связи, которые соединяют его с жизнью. Число самоубийств уменьшается. Точно так же, чем сильней сплочены религиозные общины, и чем больше их члены с ними связаны, тем лучше, следовательно, они защищены от мысли о самоубийстве. Конфессиональные меньшинства всегда сильнее сконцентрированы на самих себе, по причине самого противодействия, с которым им приходится бороться; поэтому в одной и той же церкви насчитывается меньше самоубийств в тех странах, где она составляет меньшинство, чем в тех, в которых она охватывает большинство граждан.

Поэтому не надо думать, что эгоист – это хитроумный знаток жизни, лучше других владеющий искусством быть счастливым. Как раз наоборот, он находится в состоянии неустойчивого равновесия, и достаточно любого пустяка, чтобы его нарушить. Человек меньше дорожит собой, если он дорожит только собой. Отчего так происходит? Дело в том, что человек в основном есть продукт общества. Именно от него к нам приходит все лучшее в нас, от него проистекают все высшие формы нашей деятельности. Язык есть явление прежде всего социальное; его разработало общество, и через него он передается от поколения к поколению. Но язык – это не только система слов; каждый язык предполагает собственную ментальность, принадлежащую говорящему на нем обществу, в котором выражается его собственный характер, а именно эта ментальность составляет основу ментальности индивидуальной. И ко всем идеям, приходящим к нам из языка, следует добавить все те, которые приходят к нам из религии. Ведь религия – это социальный институт; именно она у бесчисленного множества народов послужила основой социальной жизни; все религиозные идеи, следовательно, имеют социальное происхождение; вместе с тем известно, что для значительного большинства людей они остаются еще ведущей формой общественного и личного мышления. Правда, сегодня в просвещенных умах наука заменила религию. Но именно и потому, что она имеет религиозное происхождение, наука, как и религия, наследницей которой она отчасти является, – это творение общества. Если бы индивиды жили изолированно друг от друга, наука была бы бесполезной. Ведь в подобных условиях человеческое существо было бы связано только с непосредственно окружающей его физической средой, а поскольку эта среда проста, ограниченна, достаточно неизменна, то новые умственные движения, чтобы к ней адаптироваться, сами были бы также простыми, немногочисленными и, всегда повторяясь в одном и том же виде вследствие постоянства среды, они бы легко приняли форму автоматических привычек. Инстинкта было бы достаточно для всего, как у животных, а наука, которая развивается только тогда, когда инстинкт отступает, не родилась бы. Если она родилась, значит, общество испытывает в ней потребность. Ведь столь сложная, столь изменчивая организация практически не могла бы функционировать из-за жесткой системы слепых инстинктов. Чтобы заставить гармонично работать ее многочисленные механизмы, очень быстро понадобилось участие глубокого ума. Таким образом, мы видим появление науки, но еще окутанной разного рода противоположными ей элементами и смешанной с ними в мифах религий, представляющих собой нечто вроде науки, только зарождающейся и сырой. Постепенно она освободилась от всех этих чуждых влияний, с тем чтобы сформироваться в нечто самостоятельное, под собственным именем и со своими особыми методами. Но это потому, что общество, все более усложняясь, делало ее все более необходимой. Таким образом, она сформировалась и развилась, имея в виду коллективные цели. Именно общество дает ей возможность существовать, принуждая своих членов получать образование. Таким образом, если изъять из человеческого сознания все, что приходит из научной культуры, то какая же тем самым образуется пустота! И то, что я сказал об уме, может быть повторено обо всех других наших способностях. Если у нас есть все более настоятельная потребность в деятельности, если мы можем все меньше и меньше довольствоваться вялой и тусклой жизнью, которую человек ведет в низших обществах, то это потому, что общество требует от нас все более и более интенсивной и прилежной работы, которую мы сделали привычкой, и со временем привычка становится потребностью. Но изначально в нас не было ничего такого, что побуждало бы нас к этому постоянному и мучительному усилию.

Таким образом, между индивидом и обществом совсем нет того антагонизма, существование которого столько теоретиков слишком легко предполагали. Наоборот, в нас есть множество состояний, которые выражают в нас нечто иное, чем мы сами, а именно общество; они представляют собой само общество, живущее и действующее в нас. Оно несомненно нас превосходит и выходит за наши пределы, так как оно бесконечно масштабней, чем наше индивидуальное существо, но в то же время оно проникает в нас со всех сторон. Оно вне нас и окутывает нас, но оно также и внутри нас, и значительной частью нашей природы мы с ним сливаемся воедино. Точно так же, как наш физический организм питается продуктами, которые он берет извне, наш ментальный организм питается идеями, чувствами, практиками, которые приходят к нам из общества. Именно из него мы черпаем наиболее важную часть самих себя. С этой точки зрения легко объяснить, как оно может становиться объектом нашей привязанности. В действительности мы не можем оторваться от него, не отрываясь от самих себя. Между ним и нами существуют самые тесные и самые сильные связи, поскольку оно составляет часть нашей собственной субстанции, поскольку в известном смысле оно есть лучшая часть нас самих. Учитывая это, становится ясно, насколько хрупко существование эгоиста.

Дело в том, что оно противоестественно. Эгоист живет так, как если бы он был целым, содержащим в себе самом смысл своего существования, которое самодостаточно. Но подобное состояние невозможно, так как противоречиво в своих основаниях. Напрасно будем мы заставлять, напрасно будем мы пытаться ослабить узы, связывающие нас с остальным миром, у нас ничего не выйдет. Мы безусловно связаны с окружающей нас средой; она проникает в нас, она сливается с нами воедино. Следовательно, в нас есть нечто иное, чем мы сами, и уже только благодаря тому, что мы связаны с самими собой, мы связаны с чем-то иным, чем мы. Можно даже сказать больше: абсолютный эгоизм – это неосуществимая абстракция. Ведь чтобы жить чисто эгоистической жизнью, нам бы понадобилось лишить себя нашей социальной природы, что для нас невозможно точно так же, как отскочить от собственной тени. Все, что мы можем сделать, – это более или менее приблизиться к этой идеальной границе. Но при этом, чем ближе мы к ней подходим, чем больше мы выходим за пределы природы, тем больше наша жизнь функционирует в анормальных условиях. Этим и объясняется тот факт, что такая жизнь довольно быстро становится для нас невыносимой. Настолько извращенные, настолько отвращенные от их нормального предназначения функции могут выполняться без трений и страданий только благодаря исключительно подходящему для этого стечению обстоятельств. Не будет их, не будет ничего. Поэтому эпохи, когда дезинтегрированное общество, по причине своего упадка, менее сильно притягивает к себе отдельные воли, и в которые в результате эгоизм процветает, – это грустные эпохи. Культ Я и чувство беспредельного часто совпадают по времени. Буддизм – лучшее доказательство этой связи.

Таким образом, подобно тому как, ограничивая и сдерживая нас, мораль лишь отвечает потребностям нашей природы, точно так же, предписывая нам привязываться к группе и подчиняться ей, она лишь предъявляет нам требование реализовать наше подлинное бытие. Она лишь повелевает нам сделать то, чего требует природа вещей. Для того чтобы мы были людьми, достойными этого имени, нужно, чтобы мы связали себя, и настолько тесно, насколько возможно, с главным источником той ментальной и моральной жизни, которая характерна для человечества. Но этот источник не в нас; он в обществе. Именно общество – творец и хранитель всех тех богатств цивилизации, без которых человек впал бы в животное состояние. Поэтому нам нужно широко раскрыться для его воздействия, а не замыкаться ревниво в самих себе, чтобы отстаивать нашу автономию. Но именно это бесплодное отгораживание мораль осуждает, когда привязанность к группе трактует как истинный долг. Этот фундаментальный долг, основа всех остальных видов долга, совсем не означает какое-то самоотречение; предписываемое им поведение может иметь следствием лишь развитие нашей личности. Мы говорили недавно, что понятие личности предполагает в качестве первоэлемента прежде всего самообладание, которому мы можем научиться только в школе моральной дисциплины. Но это первое и необходимое условие не является единственным. Личность – это не только существо, которое заключено в самом себе, это еще и система идей, чувств, стремлений, это сознание, наполненное содержанием; и мы тем более являемся личностью, чем более это содержание изобилует различными элементами. Разве не по этой причине цивилизованный человек является личностью в большей мере, чем первобытный, а взрослый – чем ребенок? Таким образом, мораль, извлекая нас из самих себя, приказывая нам погружаться в эту питательную среду общества, дает нам возможность развивать нашу личность. Существо, которое не живет исключительно собой и для себя, которое отдает себя и жертвует собой, которое сливается с внешней средой и позволяет ей в себя проникать, живет, несомненно, жизнью более насыщенной и интенсивной, чем одинокий эгоист, замыкающийся в самом себе, стремящийся оставаться вне дел и людей. Вот почему подлинно моральный человек, приверженный не той заурядной, посредственной морали, которая не идет дальше элементарного воздержания, а человек позитивной и активной морали, обязательно становится сильной личностью.

Итак, общество превосходит индивида, оно обладает своей собственной природой, отличной от природы индивидуальной, и тем самым оно выполняет первое условие, необходимое для того, чтобы служить целью для моральной деятельности. Но одновременно оно примыкает к индивиду; между ними нет пустоты; оно пускает в нас сильные и глубокие корни. И этим не все сказано; лучшая часть нас самих – это лишь эманация коллектива. Этим объясняется тот факт, что мы можем привязываться к нему и даже предпочитать его нам самим.

Но до сих пор мы говорили об обществе вообще, так, как если бы оно было только одно. На самом же деле человек живет сегодня в многочисленных группах. Если упомянуть только наиболее важные из них, то это семья, в которой он родился, родина или политическая группа и человечество. Надо ли привязывать его к одной из этих групп, исключая все остальные? Об этом речь не идет. Что бы ни говорили об этом те, кто склонны к упрощениям, между этими тремя коллективными чувствами нет обязательного антагонизма, как будто принадлежать к своей родине можно только в той мере, в какой мы оторваны от семьи, как будто можно выполнять свои обязанности человека, только забывая о своих обязанностях гражданина. Семья, отечество, человечество представляют собой различные фазы нашей социальной и моральной эволюции, в которых одни были подготовлены другими, следовательно, соответствующие группы могут надстраиваться друг над другом, друг друга не исключая. Точно так же как каждая из них играет свою роль в ходе исторического развития, они взаимно друг друга дополняют в настоящее время; у каждого имеется своя функция. Семья окутывает индивида совсем не так, как отечество, и отвечает другим моральным потребностям. Между ними поэтому не нужно делать односторонний выбор. Человек является морально целостным только тогда, когда он подчинен этому тройственному воздействию.

Но хотя эти три группы могут и должны совместно сосуществовать, хотя каждая из них формирует моральную цель, достойную того, чтобы к ней стремиться, тем не менее эти различные цели имеют различную ценность. Между ними существует иерархия. Совершенно очевидно, что семейно-домашние цели подчинены и должны быть подчинены целям национальным, уже только благодаря тому, что отечество – это социальная группа более высокого порядка. Поскольку семья ближе к индивиду, она образует цель менее безличную и, следовательно, менее высокую. Круг семейно-домашних интересов настолько узок, что он в значительной части смешивается с кругом интересов индивидуальных. Впрочем, в действительности, по мере того как общества прогрессируют и централизуются, общая жизнь общества, та, которая свойственна всем его членам и которая содержит в политической группе свой источник и свою цель, постоянно занимает все больше места в индивидуальных сознаниях, тогда как относительная и даже абсолютная часть семейной жизни постепенно уменьшается. Публичные дела всякого рода, политические, юридические, международные и т. п.; экономические, научные, художественные события, касающиеся всей нации в целом, – все это вытягивает индивида вовне из его семейно-домашней среды, с тем чтобы привлечь его внимание к другим объектам. Даже собственно семейная деятельность несколько уменьшилась, поскольку ребенок часто покидает домашний очаг в очень раннем возрасте, для того чтобы получить вовне образование, поскольку он от него отдаляется, во всяком случае, с того дня, как он становится взрослым и, в свою очередь, лишь незначительное время удерживает вокруг себя создаваемую им семью. Центр тяжести моральной жизни, который когда-то был сосредоточен в семье, все больше и больше смещается. Семья становится вторичным органом государства.

Но если в этом вопросе нет особых расхождений, то вопрос о том, должно ли человечество подчиняться государству, а космополитизм национализму, наоборот, – один из тех, что сегодня вызывает больше всего разногласий. И в действительности он наиболее важен, поскольку в зависимости от того, за одной или за другой группой будет признано главенство, полюс моральной деятельности будет различным, и моральное воспитание будет пониматься почти противоположным образом.

Серьезность дискуссиям придает сила аргументов, которыми обмениваются та и другая стороны. С одной стороны, подчеркивается, что самые абстрактные и безличные моральные цели, те, которые сильнее всего оторваны от условий времени и места, так же как и от расовых условий, – это и те цели, которые все более возвышаются до уровня первостепенных. Поверх малых племен былых времен образовались нации; затем сами нации смешались и вошли в более обширные социальные организмы. В результате моральные цели обществ становились все более общими. Они постоянно отделяются от этнических и географических особенностей, именно потому, что каждое общество, ставшее более объемистым, охватывает более значительное разнообразие теллурических или климатических условий, и все эти различные влияния взаимно друг друга уничтожают. Национальный идеал первых греков или римлян был еще узко специфическим и тесно привязан к тем малым обществам, каковыми были гражданские общины Греции и Рима; в известном смысле он был общинно-муниципальным. Тот же идеал феодальных объединений в Средние века обладал уже большей степенью всеобщности, которая росла и усиливалась по мере того как европейские общества становились более обширными и плотными. Нет смысла устанавливать для столь прогрессивного и безостановочного движения границы, которое оно не могло бы преодолеть. Но человеческие цели еще более высоки, чем самые возвышенные национальные цели. Разве не за ними, следовательно, необходимо признать верховенство?

Но, с другой стороны, человечество в сравнении с отечеством имеет тот недостаток, что в нем невозможно видеть сформированное общество. Это не социальный организм, имеющий свое собственное сознание, свою индивидуальность, свою организацию. Это лишь абстрактный термин, которым мы обозначаем совокупность государств, наций, племен, чье соединение образует человеческий род. Государство в настоящее время является наиболее развитой из существующих организованной человеческой группой; если и можно полагать, что в будущем образуются государства еще более обширные, чем существующие сегодня, то ничто не позволяет предположить, что когда-нибудь сформируется государство, которое объединит в себе все человечество целиком. Во всяком случае, такой идеал настолько далек, что сегодня ориентироваться на него неуместно. Представляется невозможным поэтому подчинять, приносить в жертву группу уже существующую, представляющую собой живую реальность в настоящее время, группе, которой еще нет и которая, весьма вероятно, всегда будет лишь отвлеченным понятием. Согласно тому, что мы сказали, поведение морально только тогда, когда оно имеет целью общество, имеющее свой собственный облик и свою индивидуальность. Каким образом человечество может обладать таким свойством и играть эту роль, если оно не является сформированной группой?

Итак, мы, кажется, сталкиваемся с настоящей антиномией. С одной стороны, мы не можем запрещать себе разрабатывать более высокие моральные цели, чем цели национальные; с другой стороны, представляется невозможным, чтобы эти более высокие цели смогли осуществиться в человеческой группе, которая бы им вполне соответствовала. Единственное средство разрешить эту трудность, терзающую наше общественное сознание, это требовать реализации отмеченного человеческого идеала от наиболее высоких из известных нам групп, от тех, которые находятся ближе всего к человечеству, тем не менее, не смешиваясь с ним, т. е. от отдельных государств. Чтобы всякое подобное противоречие исчезло, чтобы все требования нашего морального сознания были удовлетворены, достаточно, чтобы государство поставило перед собой в качестве основной цели не расширяться материально за счет своих соседей, не становиться сильнее, чем они, богаче, чем они, но реализовать внутри себя общие интересы человечества, т. е. заставить властвовать в нем наибольшую справедливость и наивысшую мораль, организоваться таким образом, чтобы в нем существовала все более тесная связь между заслугами граждан и их условиями жизни, чтобы страдания индивидов облегчались или предотвращались. С этой точки зрения между различными государствами исчезает всякое соперничество, а в результате – и всякая антиномия между космополитизмом и патриотизмом. В конечном счете все зависит от того, каким образом понимается патриотизм, так как он может выступать в двух весьма различных формах. Либо он является, если можно так выразиться, центробежным; он направляет национальную активность вовне, подталкивает государства к тому, чтобы друг друга захватывать, взаимно друг друга исключать; тогда он ввергает их в конфликт, тем самым он создает конфликт между национальными чувствами и чувствами общечеловеческими. Либо, наоборот, патриотизм целиком обращается внутрь, стремится улучшать внутреннюю жизнь общества; и тогда он заставляет объединяться в единой цели все государства, достигнувшие одного уровня морального развития. Первый из них является агрессивным, воинственным; второй – научным, художественным, индустриальным, словом, по сути своей, мирным.

В этих условиях больше нет смысла задаваться вопросом о том, должен ли национальный идеал приноситься в жертву человеческому идеалу, поскольку оба они сливаются воедино. Тем не менее это слияние никоим образом не означает, что неповторимый облик отдельных государств должен исчезнуть. Ведь каждое из них может обладать своим особым способом восприятия этого идеала в соответствии со своим собственным характером, своим самочувствием, своим историческим прошлым. Ученые одного и того же общества и даже всего мира имеют одну и ту же цель, состоящую в развитии и распространении человеческого ума; и тем не менее это не мешает каждому ученому обладать интеллектуальной и моральной индивидуальностью. Каждый из них видит один и тот же мир или, точнее, одну и ту же часть мира, со своей собственной точки зрения; но все эти разнообразные точки зрения совсем не исключают друг друга, а друг друга исправляют и взаимно дополняют. Точно так же каждое отдельное государство является или во всяком случае может быть специфической точкой зрения на человечество; и эти разнообразные способы понимания одного и того же объекта, совсем не являясь антагонистами по отношению друг к другу, наоборот, притягиваются друг к другу по причине их различий, так как они представляют собой лишь различные взгляды на одну и ту же реальность, бесконечная сложность которой может быть выражена только бесконечным количеством последовательных или одновременных приближений. Таким образом, из того, что над отдельными обществами парит один и тот же идеал, выступающий как общий предел для их моральной деятельности, совсем не следует, что их различные индивидуальности должны раствориться и потеряться друг в друге. Но этот идеал слишком богат разнообразными элементами, чтобы каждая коллективная личность могла его выразить и реализовать во всей его полноте. Нужно, стало быть, чтобы между отдельными обществами существовало своего рода разделение труда, которое является и останется основой их существования. Несомненно, социальные личности, существующие сегодня, умрут; они будут заменены другими, вероятно, более крупными. Но какими бы крупными они ни были, по всей вероятности, всегда будет существовать множество государств, сотрудничество которых будет необходимо, чтобы осуществлять человечество.

Таким образом с большей точностью выявляется второй элемент морали. В принципе он состоит в привязанности к группе, какой бы она ни была. Для того чтобы человек был моральным существом, нужно, чтобы он дорожил чем-то иным, чем он сам; нужно, чтобы он был и чувствовал себя солидарным с обществом, каким бы незначительным оно ни было. Вот почему первая задача морального воспитания состоит в том, чтобы связать ребенка с обществом, которое непосредственно его окружает, я имею в виду семью. Но, хотя, вообще говоря, мораль начинается там, где начинается социальная жизнь, существуют, однако, различные степени морали, уже только благодаря тому, что все общества, часть которых человек составляет или может составлять, имеют неодинаковую моральную ценность. Но существует одно из них, которое обладает над всеми остальными подлинным верховенством, это политическое общество, это отечество, при условии, однако, что оно понимается не как эгоистическая личность, озабоченная исключительно тем, чтобы расширяться и расти за счет подобных личностей, но как один из многочисленных органов, сотрудничество которых необходимо для постепенной реализации идеи человечества. Функция школы состоит в том, чтобы привязывать ребенка главным образом именно к этому обществу. Что касается семьи, то ее самой достаточно, чтобы пробуждать и поддерживать в сердцах ее членов чувства, необходимые для ее существования. Что касается отечества, но отечества, понимаемого таким образом, то, наоборот, школа представляет собой единственную моральную среду, в которой ребенок может методично учиться его познавать и любить. Именно это придает сегодня первостепенную важность той роли, которая принадлежит школе в моральном образовании страны.

Лекция пятая

Второй элемент морали: привязанность к социальным группам (продолжение)

Мы начали определять второй элемент морали. Он состоит в привязанности к социальной группе, в которую входит индивид. Теперь мы зададимся вопросом о том, существует ли иерархия между различными социальными группами, к которым мы принадлежим, служат ли они все в одинаковой степени целям морального поведения. Но прежде чем рассматривать этот специальный вопрос, важно было установить тот общий принцип, согласно которому сфера подлинно моральной жизни начинается только там, где начинается сфера коллективной жизни или, иными словами, мы являемся моральными существами только в той мере, в какой мы существа социальные.

Для того чтобы доказать это фундаментальное положение, я опирался на факт опыта, который каждый может проверить у себя самого, у другого или же еще посредством изучения исторических систем морали. Дело в том что никогда, ни в настоящее время, ни в прошлом, человечество не придавало моральной ценности действиям, не имеющим иного объекта, кроме личного интереса человека. Несомненно, моральное поведение всегда понималось как порождающее полезные следствия для какого-нибудь живого и сознательного существа, у которого оно увеличивает счастье или уменьшает страдания. Но не существовало такого общества, в котором бы допускалось, что существо, интересам которого оно служит, – сам действующий индивид. Эгоизм повсеместно относился к аморальным чувствам. Но эта вполне элементарная констатация имеет множество следствий. В самом деле, если индивидуальный интерес не обладает ценностью у меня, то очевидно, что он точно так же не будет обладать ею и у другого. Если моя индивидуальность не заслуживает того, чтобы служить целью морального поведения, то почему должно быть иначе с индивидуальностью мне подобных, которая нисколько не выше моей? Из этого следует, что если существует мораль, то она необходимо должна привязывать человека к целям, которые превосходят круг индивидуальных интересов. Установив это, оставалось лишь выяснить, что представляют собой эти сверхиндивидуальные интересы, и в чем они состоят.

А мы видели, и это вполне очевидно, что вне индивида существует только одно-единственное эмпирически наблюдаемое моральное существо, к которому может привязываться наша воля: это общество. Только общество может, таким образом, служить целью для моральной деятельности. Но для этого необходимо, чтобы оно выполняло ряд условий. Прежде всего для этого необходимо, чтобы оно не сводилось к существованию простого скопления индивидов, так как, если интерес каждого индивида, взятого отдельно, лишен всякого морального свойства, то сумма всех этих интересов, какими бы многочисленными они ни были, точно так же будет его лишено. Чтобы общество могло играть в морали роль, которую индивид играть не может, нужно, чтобы у него была собственная сущность, личность, существующая отдельно от личности его членов. Мы уже видели, что в действительности оно удовлетворяет этому условию. Точно так же как живая клетка есть нечто иное, чем простая сумма неживых молекул, из которых она образована, точно так же как сам организм есть нечто иное, чем сумма клеток, общество представляет собой психическое существо, которое обладает особым способом мыслить, чувствовать и действовать, отличающимся от того, который присущ составляющим его индивидам. Есть один факт, в частности, который делает особенно заметным этот специфический признак общества; это способ, которым коллективная личность сохраняется и продолжает свое существование, будучи идентичной самой себе, вопреки бесконечным изменениям, происходящим в огромной массе индивидуальных личностей. Подобно тому как физический и моральный облик индивида остается одним и тем же в своих основных чертах, хотя за очень короткий промежуток времени клетки, образующие всю субстанцию организма, полностью обновляются, так же и коллективная физиономия общества существует, будучи сходной с самой собой, за исключением вторичных различий, связанных с возрастом, несмотря на беспрерывное обновление поколений. Таким образом, при условии понимания общества как существа, отличного от индивида, мы получаем, наконец, нечто, что его превосходит, не испытывая необходимости выхода за пределы сферы опыта.

Тем не менее этого первого условия недостаточно, чтобы понять, как общество может играть роль, которую мы ему приписали. Нужно еще, чтобы человек был заинтересован привязываться к нему. Если бы оно было просто иным, чем индивид, если бы оно отличалось от нас настолько, чтобы быть для нас чужим, то подобная привязанность была бы необъяснимой, так как она была бы возможной только в той мере, в какой человек бы отказывался в каком-то смысле от своей природы, с тем чтобы становиться чем-то иным, чем он сам. В самом деле, привязываться к какому-то существу – это всегда в какой-то мере смешиваться с ним, составлять с ним одно целое, это даже быть готовым заместить им себя, если привязанность доходит до самопожертвования. Но не было бы подобное самоотречение непонятным? Почему мы бы настолько подчинялись существу, от которого радикально бы отличались? Если общество пари´т над нами без всякой телесной связи, которая объединяла его с нами, то почему мы выбирали бы его в качестве цели нашего поведения, предпочитая его нам самим? Потому что оно обладает более важной ценностью, богаче разнообразными элементами, является более высокоорганизованным, словом, потому, что у него больше жизни и реальности, чем может иметь наша индивидуальность, всегда посредственная с точки зрения столь обширной и сложной личности? Но почему эта более высокая организация должна нас волновать, если она каким-нибудь местом нас не касается? А если она нас не волнует, то почему мы должны делать ее целью наших усилий? Может быть, скажут, и уже говорили, что общество обязательно полезно для индивида по причине тех услуг, которые оно ему оказывает, и в этом качестве он должен к нему стремиться, поскольку имеет место интерес. Но тогда мы снова прибегаем к концепции, от которой ранее отказались, так как она опровергается моральным сознанием всех народов. Индивидуальный интерес вновь должен был бы рассматриваться главным образом как моральная цель, а общество оказалось бы лишь средством достижения этой цели. Если мы хотим оставаться последовательными по отношению к самим себе и к фактам, если мы намереваемся отстаивать столь ясно выраженный принцип общего сознания, который отказывается объявлять моральными действия, являющиеся прямо или косвенно эгоистическими, нужно, чтобы общество было желанно в самом себе и для самого себя, а не только в той мере, в какой оно служит индивиду. Но как это возможно? Мы оказываемся таким образом перед трудностью, очень похожей на ту, с которой мы уже столкнулись, рассматривая первый элемент морали. Поскольку мораль – это дисциплина, нам показалось, что она заключает в себе ограничение человеческой природы, и в то же время могло показаться на первый взгляд, что подобное ограничение противоречит природе. Точно так же и здесь, цели, которые нам предписывает мораль, налагают на нас самоотречение, которое на первый взгляд, кажется, имеет следствием растворение человеческой личности в иной личности. И это поверхностное представление усиливается старыми умственными привычками, противопоставляющими общество и индивида как два противоположных и антагонистических понятия, которые могут развиваться только в ущерб друг другу.

Но в данном случае это также не более чем видимость. Конечно, индивид и общество – существа по природе своей различные. Но между ними не только нет какого-то антагонизма, индивид не только может привязываться к обществу без полного или частичного отказа от своей собственной сущности, но он по-настоящему является самим собой, целиком реализует свою сущность только при условии, что он привязан к обществу. Необходимости держаться в определенных границах требовала сама наша природа; там, где подобные ограничения отсутствуют, там, где моральные правила не имеют необходимого авторитета, чтобы оказывать на нас свое регулирующее воздействие в желаемой степени, мы видим общество, охваченное грустью, разочарованием, которые выражаются в статистике самоубийств. Точно так же там, где общество не имеет больше свойства привлекать волевые усилия, которое в норме оно должно иметь, там, где индивид отворачивается от коллективных целей, с тем чтобы преследовать только свои собственные, мы видим те же явления и рост числа добровольных смертей. Человек тем более склонен к тому, чтобы убить себя, чем более он оторван от всякого коллектива, т. е. чем более живет жизнью эгоиста. Так, самоубийства происходят приблизительно в три раза чаще среди холостых, чем среди женатых, в два раза чаще в бездетных семьях, чем в семьях с детьми; их число растет даже обратно пропорционально числу детей. В зависимости от того, входит индивид в семейную группу или нет, сводится эта группа только к супружеской паре или же, наоборот, она обладает большей устойчивостью вследствие присутствия более или менее значительного числа детей, следовательно, в зависимости от того, является ли семейное общество более или менее сплоченным, плотным и сильным, человек больше или меньше дорожит жизнью. Он убивает себя тем реже, чем больше ему надо думать о чем-то, кроме самого себя. Кризисы, усиливающие коллективные чувства, приводят к тем же результатам. Например, войны, стимулируя патриотизм, уменьшают озабоченность личными проблемами; образ родины, которой угрожает опасность, занимает в сознаниях то место, которое он не занимал в мирное время; в результате, связи, соединяющие индивида с обществом, усиливаются, и вместе с тем также усиливаются связи, которые соединяют его с жизнью. Число самоубийств уменьшается. Точно так же, чем сильней сплочены религиозные общины, и чем больше их члены с ними связаны, тем лучше, следовательно, они защищены от мысли о самоубийстве. Конфессиональные меньшинства всегда сильнее сконцентрированы на самих себе, по причине самого противодействия, с которым им приходится бороться; поэтому в одной и той же церкви насчитывается меньше самоубийств в тех странах, где она составляет меньшинство, чем в тех, в которых она охватывает большинство граждан.

Поэтому не надо думать, что эгоист – это хитроумный знаток жизни, лучше других владеющий искусством быть счастливым. Как раз наоборот, он находится в состоянии неустойчивого равновесия, и достаточно любого пустяка, чтобы его нарушить. Человек меньше дорожит собой, если он дорожит только собой. Отчего так происходит? Дело в том, что человек в основном есть продукт общества. Именно от него к нам приходит все лучшее в нас, от него проистекают все высшие формы нашей деятельности. Язык есть явление прежде всего социальное; его разработало общество, и через него он передается от поколения к поколению. Но язык – это не только система слов; каждый язык предполагает собственную ментальность, принадлежащую говорящему на нем обществу, в котором выражается его собственный характер, а именно эта ментальность составляет основу ментальности индивидуальной. И ко всем идеям, приходящим к нам из языка, следует добавить все те, которые приходят к нам из религии. Ведь религия – это социальный институт; именно она у бесчисленного множества народов послужила основой социальной жизни; все религиозные идеи, следовательно, имеют социальное происхождение; вместе с тем известно, что для значительного большинства людей они остаются еще ведущей формой общественного и личного мышления. Правда, сегодня в просвещенных умах наука заменила религию. Но именно и потому, что она имеет религиозное происхождение, наука, как и религия, наследницей которой она отчасти является, – это творение общества. Если бы индивиды жили изолированно друг от друга, наука была бы бесполезной. Ведь в подобных условиях человеческое существо было бы связано только с непосредственно окружающей его физической средой, а поскольку эта среда проста, ограниченна, достаточно неизменна, то новые умственные движения, чтобы к ней адаптироваться, сами были бы также простыми, немногочисленными и, всегда повторяясь в одном и том же виде вследствие постоянства среды, они бы легко приняли форму автоматических привычек. Инстинкта было бы достаточно для всего, как у животных, а наука, которая развивается только тогда, когда инстинкт отступает, не родилась бы. Если она родилась, значит, общество испытывает в ней потребность. Ведь столь сложная, столь изменчивая организация практически не могла бы функционировать из-за жесткой системы слепых инстинктов. Чтобы заставить гармонично работать ее многочисленные механизмы, очень быстро понадобилось участие глубокого ума. Таким образом, мы видим появление науки, но еще окутанной разного рода противоположными ей элементами и смешанной с ними в мифах религий, представляющих собой нечто вроде науки, только зарождающейся и сырой. Постепенно она освободилась от всех этих чуждых влияний, с тем чтобы сформироваться в нечто самостоятельное, под собственным именем и со своими особыми методами. Но это потому, что общество, все более усложняясь, делало ее все более необходимой. Таким образом, она сформировалась и развилась, имея в виду коллективные цели. Именно общество дает ей возможность существовать, принуждая своих членов получать образование. Таким образом, если изъять из человеческого сознания все, что приходит из научной культуры, то какая же тем самым образуется пустота! И то, что я сказал об уме, может быть повторено обо всех других наших способностях. Если у нас есть все более настоятельная потребность в деятельности, если мы можем все меньше и меньше довольствоваться вялой и тусклой жизнью, которую человек ведет в низших обществах, то это потому, что общество требует от нас все более и более интенсивной и прилежной работы, которую мы сделали привычкой, и со временем привычка становится потребностью. Но изначально в нас не было ничего такого, что побуждало бы нас к этому постоянному и мучительному усилию.

Таким образом, между индивидом и обществом совсем нет того антагонизма, существование которого столько теоретиков слишком легко предполагали. Наоборот, в нас есть множество состояний, которые выражают в нас нечто иное, чем мы сами, а именно общество; они представляют собой само общество, живущее и действующее в нас. Оно несомненно нас превосходит и выходит за наши пределы, так как оно бесконечно масштабней, чем наше индивидуальное существо, но в то же время оно проникает в нас со всех сторон. Оно вне нас и окутывает нас, но оно также и внутри нас, и значительной частью нашей природы мы с ним сливаемся воедино. Точно так же, как наш физический организм питается продуктами, которые он берет извне, наш ментальный организм питается идеями, чувствами, практиками, которые приходят к нам из общества. Именно из него мы черпаем наиболее важную часть самих себя. С этой точки зрения легко объяснить, как оно может становиться объектом нашей привязанности. В действительности мы не можем оторваться от него, не отрываясь от самих себя. Между ним и нами существуют самые тесные и самые сильные связи, поскольку оно составляет часть нашей собственной субстанции, поскольку в известном смысле оно есть лучшая часть нас самих. Учитывая это, становится ясно, насколько хрупко существование эгоиста.

Дело в том, что оно противоестественно. Эгоист живет так, как если бы он был целым, содержащим в себе самом смысл своего существования, которое самодостаточно. Но подобное состояние невозможно, так как противоречиво в своих основаниях. Напрасно будем мы заставлять, напрасно будем мы пытаться ослабить узы, связывающие нас с остальным миром, у нас ничего не выйдет. Мы безусловно связаны с окружающей нас средой; она проникает в нас, она сливается с нами воедино. Следовательно, в нас есть нечто иное, чем мы сами, и уже только благодаря тому, что мы связаны с самими собой, мы связаны с чем-то иным, чем мы. Можно даже сказать больше: абсолютный эгоизм – это неосуществимая абстракция. Ведь чтобы жить чисто эгоистической жизнью, нам бы понадобилось лишить себя нашей социальной природы, что для нас невозможно точно так же, как отскочить от собственной тени. Все, что мы можем сделать, – это более или менее приблизиться к этой идеальной границе. Но при этом, чем ближе мы к ней подходим, чем больше мы выходим за пределы природы, тем больше наша жизнь функционирует в анормальных условиях. Этим и объясняется тот факт, что такая жизнь довольно быстро становится для нас невыносимой. Настолько извращенные, настолько отвращенные от их нормального предназначения функции могут выполняться без трений и страданий только благодаря исключительно подходящему для этого стечению обстоятельств. Не будет их, не будет ничего. Поэтому эпохи, когда дезинтегрированное общество, по причине своего упадка, менее сильно притягивает к себе отдельные воли, и в которые в результате эгоизм процветает, – это грустные эпохи. Культ Я и чувство беспредельного часто совпадают по времени. Буддизм – лучшее доказательство этой связи.

Таким образом, подобно тому как, ограничивая и сдерживая нас, мораль лишь отвечает потребностям нашей природы, точно так же, предписывая нам привязываться к группе и подчиняться ей, она лишь предъявляет нам требование реализовать наше подлинное бытие. Она лишь повелевает нам сделать то, чего требует природа вещей. Для того чтобы мы были людьми, достойными этого имени, нужно, чтобы мы связали себя, и настолько тесно, насколько возможно, с главным источником той ментальной и моральной жизни, которая характерна для человечества. Но этот источник не в нас; он в обществе. Именно общество – творец и хранитель всех тех богатств цивилизации, без которых человек впал бы в животное состояние. Поэтому нам нужно широко раскрыться для его воздействия, а не замыкаться ревниво в самих себе, чтобы отстаивать нашу автономию. Но именно это бесплодное отгораживание мораль осуждает, когда привязанность к группе трактует как истинный долг. Этот фундаментальный долг, основа всех остальных видов долга, совсем не означает какое-то самоотречение; предписываемое им поведение может иметь следствием лишь развитие нашей личности. Мы говорили недавно, что понятие личности предполагает в качестве первоэлемента прежде всего самообладание, которому мы можем научиться только в школе моральной дисциплины. Но это первое и необходимое условие не является единственным. Личность – это не только существо, которое заключено в самом себе, это еще и система идей, чувств, стремлений, это сознание, наполненное содержанием; и мы тем более являемся личностью, чем более это содержание изобилует различными элементами. Разве не по этой причине цивилизованный человек является личностью в большей мере, чем первобытный, а взрослый – чем ребенок? Таким образом, мораль, извлекая нас из самих себя, приказывая нам погружаться в эту питательную среду общества, дает нам возможность развивать нашу личность. Существо, которое не живет исключительно собой и для себя, которое отдает себя и жертвует собой, которое сливается с внешней средой и позволяет ей в себя проникать, живет, несомненно, жизнью более насыщенной и интенсивной, чем одинокий эгоист, замыкающийся в самом себе, стремящийся оставаться вне дел и людей. Вот почему подлинно моральный человек, приверженный не той заурядной, посредственной морали, которая не идет дальше элементарного воздержания, а человек позитивной и активной морали, обязательно становится сильной личностью.

Итак, общество превосходит индивида, оно обладает своей собственной природой, отличной от природы индивидуальной, и тем самым оно выполняет первое условие, необходимое для того, чтобы служить целью для моральной деятельности. Но одновременно оно примыкает к индивиду; между ними нет пустоты; оно пускает в нас сильные и глубокие корни. И этим не все сказано; лучшая часть нас самих – это лишь эманация коллектива. Этим объясняется тот факт, что мы можем привязываться к нему и даже предпочитать его нам самим.

Но до сих пор мы говорили об обществе вообще, так, как если бы оно было только одно. На самом же деле человек живет сегодня в многочисленных группах. Если упомянуть только наиболее важные из них, то это семья, в которой он родился, родина или политическая группа и человечество. Надо ли привязывать его к одной из этих групп, исключая все остальные? Об этом речь не идет. Что бы ни говорили об этом те, кто склонны к упрощениям, между этими тремя коллективными чувствами нет обязательного антагонизма, как будто принадлежать к своей родине можно только в той мере, в какой мы оторваны от семьи, как будто можно выполнять свои обязанности человека, только забывая о своих обязанностях гражданина. Семья, отечество, человечество представляют собой различные фазы нашей социальной и моральной эволюции, в которых одни были подготовлены другими, следовательно, соответствующие группы могут надстраиваться друг над другом, друг друга не исключая. Точно так же как каждая из них играет свою роль в ходе исторического развития, они взаимно друг друга дополняют в настоящее время; у каждого имеется своя функция. Семья окутывает индивида совсем не так, как отечество, и отвечает другим моральным потребностям. Между ними поэтому не нужно делать односторонний выбор. Человек является морально целостным только тогда, когда он подчинен этому тройственному воздействию.

Но хотя эти три группы могут и должны совместно сосуществовать, хотя каждая из них формирует моральную цель, достойную того, чтобы к ней стремиться, тем не менее эти различные цели имеют различную ценность. Между ними существует иерархия. Совершенно очевидно, что семейно-домашние цели подчинены и должны быть подчинены целям национальным, уже только благодаря тому, что отечество – это социальная группа более высокого порядка. Поскольку семья ближе к индивиду, она образует цель менее безличную и, следовательно, менее высокую. Круг семейно-домашних интересов настолько узок, что он в значительной части смешивается с кругом интересов индивидуальных. Впрочем, в действительности, по мере того как общества прогрессируют и централизуются, общая жизнь общества, та, которая свойственна всем его членам и которая содержит в политической группе свой источник и свою цель, постоянно занимает все больше места в индивидуальных сознаниях, тогда как относительная и даже абсолютная часть семейной жизни постепенно уменьшается. Публичные дела всякого рода, политические, юридические, международные и т. п.; экономические, научные, художественные события, касающиеся всей нации в целом, – все это вытягивает индивида вовне из его семейно-домашней среды, с тем чтобы привлечь его внимание к другим объектам. Даже собственно семейная деятельность несколько уменьшилась, поскольку ребенок часто покидает домашний очаг в очень раннем возрасте, для того чтобы получить вовне образование, поскольку он от него отдаляется, во всяком случае, с того дня, как он становится взрослым и, в свою очередь, лишь незначительное время удерживает вокруг себя создаваемую им семью. Центр тяжести моральной жизни, который когда-то был сосредоточен в семье, все больше и больше смещается. Семья становится вторичным органом государства.

Но если в этом вопросе нет особых расхождений, то вопрос о том, должно ли человечество подчиняться государству, а космополитизм национализму, наоборот, – один из тех, что сегодня вызывает больше всего разногласий. И в действительности он наиболее важен, поскольку в зависимости от того, за одной или за другой группой будет признано главенство, полюс моральной деятельности будет различным, и моральное воспитание будет пониматься почти противоположным образом.

Серьезность дискуссиям придает сила аргументов, которыми обмениваются та и другая стороны. С одной стороны, подчеркивается, что самые абстрактные и безличные моральные цели, те, которые сильнее всего оторваны от условий времени и места, так же как и от расовых условий, – это и те цели, которые все более возвышаются до уровня первостепенных. Поверх малых племен былых времен образовались нации; затем сами нации смешались и вошли в более обширные социальные организмы. В результате моральные цели обществ становились все более общими. Они постоянно отделяются от этнических и географических особенностей, именно потому, что каждое общество, ставшее более объемистым, охватывает более значительное разнообразие теллурических или климатических условий, и все эти различные влияния взаимно друг друга уничтожают. Национальный идеал первых греков или римлян был еще узко специфическим и тесно привязан к тем малым обществам, каковыми были гражданские общины Греции и Рима; в известном смысле он был общинно-муниципальным. Тот же идеал феодальных объединений в Средние века обладал уже большей степенью всеобщности, которая росла и усиливалась по мере того как европейские общества становились более обширными и плотными. Нет смысла устанавливать для столь прогрессивного и безостановочного движения границы, которое оно не могло бы преодолеть. Но человеческие цели еще более высоки, чем самые возвышенные национальные цели. Разве не за ними, следовательно, необходимо признать верховенство?

Но, с другой стороны, человечество в сравнении с отечеством имеет тот недостаток, что в нем невозможно видеть сформированное общество. Это не социальный организм, имеющий свое собственное сознание, свою индивидуальность, свою организацию. Это лишь абстрактный термин, которым мы обозначаем совокупность государств, наций, племен, чье соединение образует человеческий род. Государство в настоящее время является наиболее развитой из существующих организованной человеческой группой; если и можно полагать, что в будущем образуются государства еще более обширные, чем существующие сегодня, то ничто не позволяет предположить, что когда-нибудь сформируется государство, которое объединит в себе все человечество целиком. Во всяком случае, такой идеал настолько далек, что сегодня ориентироваться на него неуместно. Представляется невозможным поэтому подчинять, приносить в жертву группу уже существующую, представляющую собой живую реальность в настоящее время, группе, которой еще нет и которая, весьма вероятно, всегда будет лишь отвлеченным понятием. Согласно тому, что мы сказали, поведение морально только тогда, когда оно имеет целью общество, имеющее свой собственный облик и свою индивидуальность. Каким образом человечество может обладать таким свойством и играть эту роль, если оно не является сформированной группой?

Итак, мы, кажется, сталкиваемся с настоящей антиномией. С одной стороны, мы не можем запрещать себе разрабатывать более высокие моральные цели, чем цели национальные; с другой стороны, представляется невозможным, чтобы эти более высокие цели смогли осуществиться в человеческой группе, которая бы им вполне соответствовала. Единственное средство разрешить эту трудность, терзающую наше общественное сознание, это требовать реализации отмеченного человеческого идеала от наиболее высоких из известных нам групп, от тех, которые находятся ближе всего к человечеству, тем не менее, не смешиваясь с ним, т. е. от отдельных государств. Чтобы всякое подобное противоречие исчезло, чтобы все требования нашего морального сознания были удовлетворены, достаточно, чтобы государство поставило перед собой в качестве основной цели не расширяться материально за счет своих соседей, не становиться сильнее, чем они, богаче, чем они, но реализовать внутри себя общие интересы человечества, т. е. заставить властвовать в нем наибольшую справедливость и наивысшую мораль, организоваться таким образом, чтобы в нем существовала все более тесная связь между заслугами граждан и их условиями жизни, чтобы страдания индивидов облегчались или предотвращались. С этой точки зрения между различными государствами исчезает всякое соперничество, а в результате – и всякая антиномия между космополитизмом и патриотизмом. В конечном счете все зависит от того, каким образом понимается патриотизм, так как он может выступать в двух весьма различных формах. Либо он является, если можно так выразиться, центробежным; он направляет национальную активность вовне, подталкивает государства к тому, чтобы друг друга захватывать, взаимно друг друга исключать; тогда он ввергает их в конфликт, тем самым он создает конфликт между национальными чувствами и чувствами общечеловеческими. Либо, наоборот, патриотизм целиком обращается внутрь, стремится улучшать внутреннюю жизнь общества; и тогда он заставляет объединяться в единой цели все государства, достигнувшие одного уровня морального развития. Первый из них является агрессивным, воинственным; второй – научным, художественным, индустриальным, словом, по сути своей, мирным.

В этих условиях больше нет смысла задаваться вопросом о том, должен ли национальный идеал приноситься в жертву человеческому идеалу, поскольку оба они сливаются воедино. Тем не менее это слияние никоим образом не означает, что неповторимый облик отдельных государств должен исчезнуть. Ведь каждое из них может обладать своим особым способом восприятия этого идеала в соответствии со своим собственным характером, своим самочувствием, своим историческим прошлым. Ученые одного и того же общества и даже всего мира имеют одну и ту же цель, состоящую в развитии и распространении человеческого ума; и тем не менее это не мешает каждому ученому обладать интеллектуальной и моральной индивидуальностью. Каждый из них видит один и тот же мир или, точнее, одну и ту же часть мира, со своей собственной точки зрения; но все эти разнообразные точки зрения совсем не исключают друг друга, а друг друга исправляют и взаимно дополняют. Точно так же каждое отдельное государство является или во всяком случае может быть специфической точкой зрения на человечество; и эти разнообразные способы понимания одного и того же объекта, совсем не являясь антагонистами по отношению друг к другу, наоборот, притягиваются друг к другу по причине их различий, так как они представляют собой лишь различные взгляды на одну и ту же реальность, бесконечная сложность которой может быть выражена только бесконечным количеством последовательных или одновременных приближений. Таким образом, из того, что над отдельными обществами парит один и тот же идеал, выступающий как общий предел для их моральной деятельности, совсем не следует, что их различные индивидуальности должны раствориться и потеряться друг в друге. Но этот идеал слишком богат разнообразными элементами, чтобы каждая коллективная личность могла его выразить и реализовать во всей его полноте. Нужно, стало быть, чтобы между отдельными обществами существовало своего рода разделение труда, которое является и останется основой их существования. Несомненно, социальные личности, существующие сегодня, умрут; они будут заменены другими, вероятно, более крупными. Но какими бы крупными они ни были, по всей вероятности, всегда будет существовать множество государств, сотрудничество которых будет необходимо, чтобы осуществлять человечество.

Таким образом с большей точностью выявляется второй элемент морали. В принципе он состоит в привязанности к группе, какой бы она ни была. Для того чтобы человек был моральным существом, нужно, чтобы он дорожил чем-то иным, чем он сам; нужно, чтобы он был и чувствовал себя солидарным с обществом, каким бы незначительным оно ни было. Вот почему первая задача морального воспитания состоит в том, чтобы связать ребенка с обществом, которое непосредственно его окружает, я имею в виду семью. Но, хотя, вообще говоря, мораль начинается там, где начинается социальная жизнь, существуют, однако, различные степени морали, уже только благодаря тому, что все общества, часть которых человек составляет или может составлять, имеют неодинаковую моральную ценность. Но существует одно из них, которое обладает над всеми остальными подлинным верховенством, это политическое общество, это отечество, при условии, однако, что оно понимается не как эгоистическая личность, озабоченная исключительно тем, чтобы расширяться и расти за счет подобных личностей, но как один из многочисленных органов, сотрудничество которых необходимо для постепенной реализации идеи человечества. Функция школы состоит в том, чтобы привязывать ребенка главным образом именно к этому обществу. Что касается семьи, то ее самой достаточно, чтобы пробуждать и поддерживать в сердцах ее членов чувства, необходимые для ее существования. Что касается отечества, но отечества, понимаемого таким образом, то, наоборот, школа представляет собой единственную моральную среду, в которой ребенок может методично учиться его познавать и любить. Именно это придает сегодня первостепенную важность той роли, которая принадлежит школе в моральном образовании страны.

Лекция седьмая

Выводы относительно двух первых элементов морали. Третий элемент: автономия воли

Метод, который мы используем в изучении моральных фактов, имеет целью трансформировать в четкие и точные понятия смутные впечатления обыденного морального сознания. Наша цель – помочь ему ясно разобраться в себе самом, узнать себя среди разнообразных тенденций, смутных и противоречивых идей, приводящих его в движение. Но речь не идет о том, чтобы мы заняли его место. Оно есть моральная реальность, от которой нам нужно отталкиваться и к которой нам всегда нужно возвращаться. Оно есть наш единственный возможный пункт отправления: ибо где еще можем мы наблюдать мораль в том виде, в каком она существует?.. А умозрительные рассуждения о морали, которые не начинаются с ее наблюдения такой как она есть, с тем чтобы прийти к пониманию того, в чем она состоит, из каких существенных элементов она создана, каким функциям она соответствует, неизбежно лишены всякого основания. Единственный возможный объект исследования составляют суждения обыденного сознания, в том виде как они представляются наблюдению. Но в то же время именно к обыденному сознанию необходимо вернуться в конце исследования, с тем чтобы постараться его прояснить, заменив его смутные представления более определенными и методически разработанными идеями. Вот почему я сделал для себя правилом при каждом сделанном нами шаге вперед, при каждом создаваемом нами понятии устанавливать, что им соответствует в обиходных моральных концепциях, каковы те туманные впечатления, научной формой которых являются эти понятия.

Именно так, после того как я провел различение двух главных элементов морали, я постарался показать, что в иных формах это различение, хотя и не идентичное, но подобное, проводится всеми. Почти невозможно найти такого моралиста, который бы не ощущал, что в морали существуют два рода достаточно разных явлений, которые обычно обозначаются словами «благо» и «долг». Долг – это та мораль, которая повелевает; это мораль, понимаемая как авторитет, которому мы должны повиноваться, потому что она авторитет, и исключительно по этой причине. Благо – это мораль, понимаемая как явление хорошее, притягивающее к себе волю, пробуждающее спонтанное желание. Легко заметить, таким образом, что долг – это общество, навязывающее нам правила, устанавливающее границы для нашей природы, тогда как благо – это тоже общество, но в качестве более богатой реальности, чем мы сами, к которой мы не можем привязываться, не обогащая тем самым в результате наше существование. Это означает, таким образом, и с той и с другой стороны, выражение одного и того же чувства, предстающего перед нами в двойственном аспекте: в одном случае как повелительное законодательство, требующее от нас полного подчинения, в другом – как прекрасный идеал, к которому спонтанно стремятся чувства. Но хотя это одно и то же проявляемое нами чувство, оно весьма различно в обоих случаях, и данное различие имеет не только теоретическое значение. В самом деле, «благо» (“bien”) и «долг» (“devoir”) – это абстрактные слова, субстантивированные прилагательное и глагол, резюмирующие характерные черты одной реальности, которая является благой (bonne) и которая обладает свойством принуждать наши воли. Что это за реальность? Это мораль? Но мораль сама по себе есть совокупность общих суждений, общих максим. Какова реальность, выражаемая этими суждениями, природу которой они воспроизводят? Этот вопрос, который обыденное сознание себе не задает, мы попытались решить; и тем самым мы снабдили воспитание средством, причем единственным, рационального формирования морального характера ребенка. Есть только один метод пробуждения в сознании ребенка идей и чувств, не прибегая к искусственным ухищрениям, не апеллируя исключительно к слепым страстям: это связать, установить как можно более тесные контакты ребенка с самой вещью, к которой относятся эти идеи и чувства. Она и только она должна вызывать своим воздействием на сознание выражающие ее духовные состояния. Воспитание вещами так же настоятельно необходимо для формирования моральной культуры, как и для культуры интеллектуальной. Теперь, когда мы знаем, каковы эти вещи, какова конкретная реальность, которую выражают моральные чувства, вполне просматривается метод осуществления морального воспитания. Достаточно будет добиться проникновения этой вещи в школу, сделать из нее элемент школьной среды, представить ее в различных аспектах таким образом, чтобы она отпечаталась в их сознании. По крайней мере принцип воспитательной практики найден.

Помимо того, что оба элемента морали оказываются таким образом привязаны к реальности, мы лучше видим то, что создает их единство. Вопрос о том, как благо соединяется с долгом, и наоборот, часто смущал моралистов, и они не видели других способов решения этой проблемы, кроме как выводить одну отмеченную концепцию из другой. Для одних благо – это первичное понятие, из которого проистекает долг; у нас, говорят они, есть долг соблюдать правило, потому что поступок, который оно предписывает, является благим. Но тогда идея долга отступает на второй план и даже полностью исчезает. Делать нечто потому, что мы это любим, потому, что оно благое, это уже не значит делать это благодаря долгу. Долг, наоборот, почти обязательно предполагает идею усилия, требуемого сопротивлением чувственности; в основе понятия обязанности лежит понятие морального принуждения. Другие, наоборот, пытались выводить благо из долга и утверждали, что нет другого блага, кроме выполнения своего долга. Но тогда, наоборот, мораль лишается всего, что притягательно, что обращено к чувству, всего, что может вызывать спонтанные действия, становясь повелительным, чисто принудительным указанием, которому нужно повиноваться, так что навязываемые им действия ничему не соответствуют в нашей природе, не представляют для нас никакого интереса. Здесь исчезает понятие блага, а оно не менее необходимо, чем другое отмеченное понятие; ведь невозможно, чтобы мы действовали, а наша деятельность при этом не представлялась нам как благая в каких-то отношениях, чтобы мы в какой-то мере не были заинтересованы в ее осуществлении. Таким образом, все отмеченные попытки свести эти два понятия к единству, выводя одно из другого, имели следствием исчезновение либо одного, либо другого, поглощение либо долга благом, либо блага долгом; а это оставляет возможность для существования лишь такой морали, которая скудна и ущербна. Будучи поставленной таким образом, проблема неразрешима. Напротив, она легко решается с того момента, как мы осознали, что эти два элемента морали – лишь два различных аспекта одной и той же реальности. В таком случае создающее их единство состоит не в том, что последний является королларием первого, или наоборот; это само единство реального существа, различные способы действия которого они выражают. Поскольку общество выше нас, оно нами командует; вместе с тем все в нас возвышенно, поскольку общество проникает в нас, поскольку оно составляет часть нас самих, оно влечет нас к себе тем особым влечением, которым вдохновляют нас моральные цели. Нет поэтому необходимости пытаться выводить благо из долга или наоборот. Но в соответствии с тем, представляем мы себе общество в одном или в другом аспекте, оно выступает для нас как могучая сила, создающая для нас закон или же как любимое существо, которому мы себя жертвуем; и в зависимости от того, определяется наше действие одним или другим представлением, мы действуем из уважения к долгу или же из любви к благу. А поскольку мы, вероятно, никогда не можем представлять себе общество с одной из этих точек зрения при полном исключении другой, поскольку мы никогда не можем радикально разделить два аспекта одной и той же реальности, поскольку, благодаря естественной ассоциации, один аспект вряд ли может не быть представлен, хотя и в более стертом виде, когда другой занимает первый слой сознания, то отсюда следует, что, строго говоря, мы никогда не действуем целиком ни из чистого долга, ни из чистой любви к идеалу; на практике всегда одно из этих чувств должно сопровождать другое, по крайней мере в качестве вспомогательного и дополнительного средства. Очень мало таких людей, если они вообще существуют, которые могли бы выполнять свой долг только потому, что это долг, не имея хотя бы смутного осознания того, что предписанное им действие является благим в некоторых отношениях; словом, не склоняясь к нему каким-нибудь естественным влечением, исходящим от их чувств. И наоборот, хотя общество находится в нас, и мы частично сливаемся с ним воедино, коллективные цели, которые мы преследуем, когда действуем морально, располагаются настолько выше нас, что для того, чтобы достигнуть их высоты, чтобы мы могли до такой степени превзойти самих себя, нам необходимо обычно сделать какое-то усилие, на которое мы были бы не способны, если бы идея долга, чувство, что мы должны действовать таким-то образом, что мы обязаны это сделать, не усиливало нашу привязанность к коллективу и не поддерживало ее следствие.

Но какими бы тесными ни были связи, соединяющие между собой эти два элемента, как бы они ни были в действительности друг в друга вовлечены, важно отметить, что они остаются все-таки очень разными. Доказательством служит то, что у индивида, как и у целых народов, они развиваются в противоположных направлениях. У индивида всегда доминирует тот или иной из этих элементов, который окрашивает своим особым колоритом моральный облик субъекта. В этом отношении в моральных характерах людей можно различить два предельных, противоположных типа, которые, разумеется, связывают между собой множество промежуточных нюансов. У одних преобладает ощущение правила, дисциплины. Они выполняют свой долг сразу же, как только с ним встречаются, целиком и без колебаний, уже только потому, что это их долг, который сам по себе мало что говорит их сердцу. Это те люди, обладающие глубоким разумом и сильной волей, идеальным образцом которых был Кант, но у которых эмоциональные способности развиты гораздо меньше, чем мыслительные. Как только их разум сказал свое слово, они тут же повинуются; но они держат на расстоянии влияния, исходящие от их чувств. Поэтому их облик содержит нечто твердое и решительное, а также холодное, суровое и ригидное. Их особенность состоит в силе сдерживания, с которой они могут воздействовать на самих себя. Вот почему они не превышают своих прав и не посягают на права другого; но они не очень способны на те спонтанные порывы, в которых индивид отдает себя, жертвует собой, испытывая при этом радость. Другие, наоборот, вместо того чтобы сдерживать себя и сосредоточиваться, любят тратить свои силы и проявлять себя вовне; они любят привязываться, посвящать себя кому-то или чему-то; это любящие сердца, благородные и пылкие души, но зато их деятельность с трудом поддается регулированию. Кроме того, хотя они способны на стремительные действия, им гораздо труднее подчинять себя повседневной практике выполнения долга. Их моральное поведение поэтому лишено той логической последовательности, той прекрасной моральной устойчивости, которые мы наблюдаем у представителей первого типа. Мы менее уверены в этих страстных людях, потому что страсти, даже самые благородные, выдыхаются, сменяя друг друга под влиянием случайных обстоятельств и в самых разных направлениях. В целом эти два типа так же противостоят друг другу, как и два элемента морали. Одним свойственны то самообладание, та сила запрета, та власть над самими собой, которые развивает практика долга; другие отличаются той активной и творческой энергией, которую развивает настолько длительное и близкое, насколько только возможно, единение с самим источником моральных энергий, т. е. с обществом.

С обществами дело обстоит так же, как с индивидами. У них так же доминирует либо один, либо другой элемент; и в зависимости от одного или другого моральная жизнь изменяет свой вид. Когда народ достигает состояния равновесия и зрелости, когда разнообразные социальные функции обрели, по крайней мере на какое-то время, свою форму организации, когда коллективные чувства в своих главных чертах неоспоримы в глазах значительного большинства индивидов, тогда склонность к правилу, к порядку, естественным образом преобладает. Всякого рода попытки, даже бескорыстные, каким-то образом нарушить систему общепринятых взглядов и устоявшихся правил, пусть даже для ее усовершенствования, вызывают лишь отторжение. Бывает даже так, что это состояние духа настолько усиливается, что его влияние ощущается не только в нравах, но также и в искусстве и литературе, выражающих на свой лад моральную конституцию страны. Такова характерная черта таких эпох, как, например, эпоха Людовика XIV или Августа, когда общество пришло к полному осознанию самого себя. Напротив, в эпохи перехода и трансформации дух дисциплины не может сохранять свое моральное могущество, поскольку система используемых правил поколеблена, по крайней мере в некоторых ее частях. В такие времена сознания с неизбежностью меньше ощущают авторитет дисциплины, который оказывается реально ослабленным. В результате основной моральной пружиной тогда становится другой элемент морали, потребность в цели, к которой можно было бы стремиться, в идеале – которому можно было бы себя посвятить, словом, дух самопожертвования и самоотдачи.

Теперь – и именно к данному выводу мы хотели бы в данном случае подойти – мы как раз переживаем одну из этих критических фаз. Даже, можно сказать, нет в истории столь серьезного кризиса, как тот, в который европейские общества вовлечены вот уже более столетия. Коллективная дисциплина в ее традиционной форме утратила свой авторитет, как это доказывают разнообразные тенденции, воздействующие на общественное сознание, и то общее беспокойство, которое отсюда проистекает. В результате сам дух дисциплины утратил свое влияние. В данных условиях ресурс существует только в другом элементе морали. Конечно, дух дисциплины никогда не может быть маловажным явлением. Мы сами говорили, что больше, чем когда-либо, необходимость моральных правил нужно чувствовать в то время, когда люди работают над их трансформацией. Необходимо поддерживать это ощущение у ребенка, и здесь заключена задача, от выполнения которой воспитатель никогда не должен отказываться. Скоро мы увидим, как он должен ее выполнять. Но моральная дисциплина может возыметь все свое полезное воздействие только тогда, когда мораль сформировалась, поскольку данная дисциплина имеет целью закреплять, поддерживать существенные черты, которые эта мораль предположительно уже зафиксировала. Когда же, наоборот, морали предстоит сформироваться, когда она себя ищет, то чтобы ее создать, нужно опереться не на чисто консервативные силы, поскольку речь идет не о сохранении, а на активные и творческие силы сознания. Хотя, разумеется, не следует терять из виду необходимость дисциплинировать моральную энергию, все же воспитатель должен заниматься главным образом ее пробуждением и развитием. Нужно прежде всего стимулировать развитие способностей к самоотдаче, к самопожертвованию, их нужно разнообразно и постоянно подпитывать. Нужно вовлекать индивидов в достижение великих коллективных целей, к которым они могли бы привязываться; нужно заставить их полюбить социальный идеал, к осуществлению которого они могли бы однажды приступить. Иначе, если второй источник морали не компенсирует то, что в первом временно, но неизбежно, недостаточно, нация не может не впасть в состояние моральной астении, которая опасна даже для ее материального существования. Ведь если общество не обладает ни тем единством, которое возникает из того, что взаимоотношения между его частями точно отрегулированы, из того, что хорошая дисциплина обеспечивает гармоничное сотрудничество функций, ни тем единством, которое возникает из того, что все воли устремлены к общей цели, то это всего лишь куча песка, и достаточно малейшего сотрясения или дуновения, чтобы ее рассыпать. Следовательно, в нынешних условиях нужно в первую очередь стремиться к тому, чтобы пробудить веру в общий идеал. Мы видели, как одухотворенный патриотизм может обеспечить эту необходимую цель. Новые идеи справедливости, солидарности находятся в процессе разработки, и рано или поздно они создадут для себя соответствующие институты. Работать над извлечением этих идей, еще смутных и неосознанных, из них самих, заставить детей полюбить их, не возбуждая у них возмущения против идей и практик, завещанных нам прошлым и являвшихся условием тех, что формируются перед нашими глазами, – вот какова сегодня наиболее насущная цель морального воспитания. Сначала нам нужно создать душу, а душу эту нужно подготовить у ребенка. И конечно, моральная жизнь, которая возникнет таким образом, подвергнется опасности того, что она будет носить бурный характер, поскольку она организуется не сразу; но все позволяет надеяться, что когда она уже будет создана, то со временем отрегулируется и дисциплинируется.

Мы должны теперь убедиться в том, что результаты только что проведенного анализа соответствуют той программе, которую мы себе наметили. Так, мы задались целью найти рациональные формы тех моральных верований, которые до сих пор выражались почти исключительно в религиозной форме. Удалось ли нам это? Чтобы ответить на данный вопрос, посмотрим, каковы моральные идеи, которые нашли в религиозных символах относительно адекватное выражение.

Изначально, привязывая мораль к трансцендентной силе, религия сделала легко представимым авторитет, внутренне присущий моральным предписаниям. Этот повелительный характер правила, вместо того чтобы выступать как абстракция, не имеющая корней в реальности, объяснялась без всяких затруднений с того момента, как само правило стало восприниматься как эманация высочайшей воли. Моральная обязанность имеет объективное основание с того момента, когда над нами есть существо, обязывающее нас, и чтобы дать ощущение этого ребенку, было достаточно заставить его почувствовать, с помощью подходящих средств, реальность этого трансцендентного существа. Но божественное существо воспринимается не только как законодатель и хранитель морального порядка: это также и идеал, который индивид стремится реализовать. Homoiôsis tô theô[169]; прийти к тому, чтобы уподобиться богу, слиться с ним воедино – таков основополагающий принцип всякой религиозной морали. Если, в известном смысле, бог существует в другом, то он непрерывно становится, он постепенно реализуется в мире постольку, поскольку мы подражаем ему и воспроизводим его в нас самих. И если он может служить для человека образцом и идеалом, то это потому, что как бы высоко он ни находился по отношению к каждому из нас, все-таки есть нечто общее между ним и нами. В нас находится частица его самого; эта важнейшая часть нашего существа, называемая душой, исходит от него и выражает его в нас. Она – божественный элемент нашей природы, и именно этот элемент мы должны развивать. Благодаря этому человеческая воля оказывалась привязанной к сверхиндивидуальной цели, и тем не менее обязанности индивида по отношению к другим индивидам не были из-за этого отброшены, но были привязаны к более высокому источнику, из которого они проистекают. Поскольку мы все несем на себе божественную печать, чувства, внушаемые нам божеством, должны естественным образом переноситься на тех, кто сотрудничает с нами в осуществлении бога. В них мы также любим бога, и именно благодаря этому условию наша любовь имеет моральную ценность.

Можно увидеть теперь, что нам удалось выразить в рациональных терминах все эти моральные реалии; нам оказалось достаточно заменить концепцию сверхопытного существа эмпирическим, непосредственно наблюдаемым понятием этого существа, каковым является общество, при условии, что общество представляется не как арифметическая сумма индивидов, но как новая личность, отличная от индивидуальных личностей. Мы показали, как общество, понимаемое таким образом, нас обязывает, поскольку оно над нами доминирует, и как оно притягивает к себе воли, поскольку, хотя и доминируя над нами, оно в нас проникает. Подобно тому как верующий видит в важнейшей сфере сознания частицу, отражение божества, мы в ней увидели частицу и отражение коллектива. Соответствие в данном случае даже настолько полное, что оно само по себе является своего рода первым доказательством многократно здесь отмеченной гипотезы, согласно которой божество есть символическое выражение коллектива. Могут возразить, что перспектива загробных санкций лучше гарантирует авторитет моральных правил, чем простые социальные санкции, применение которых, подверженное ошибке, всегда ненадежно. Но уже то, что существуют великие религии, не ведающие этих санкций, наглядно показывает, что истинная причина эффективности религиозных санкций не в этом: таков пример иудаизма до весьма поздней эпохи его истории. Более того, сегодня все готовы признать, что в той мере, в какой относительное уважение к санкциям, какими бы они ни были по своей природе, влияет на совершаемое действие, в той же мере это действие лишено моральной ценности. Невозможно, следовательно, приписывать моральное значение концепции, которая не может воздействовать на поведение, не разрушая его моральный характер.

Мы, таким образом, обеспечили себе гарантию того, что, объясняя моральную реальность в рациональной форме, не обеднили ее. Но более того, легко увидеть, как мы и предсказывали, что это изменение форм предполагает и изменения в содержании. Конечно, это неплохой результат, особенно учитывая преследуемую нами цель, доказать, что вся мораль целиком, без умаления и искажения, может быть сведена к эмпирическим реалиям, и, следовательно, воспитание вещами применимо к моральной культуре так же, как и к культуре интеллектуальной. Но помимо этого, данная замена одной формы другой имеет также следствием выявление таких черт и элементов морали, которые иначе остались бы незамеченными. Дело, конечно, не в том, что простая логико-научная операция, подобная той, что мы осуществили, могла бы их создать из ничего, могла бы быть достаточной для того, чтобы породить их. Наука объясняет то, что есть, но не создает этого. Она не может сама по себе наделить мораль свойствами, которыми бы мораль не обладала ни в малейшей степени. Она может лишь помочь сделать очевидными характеристики уже существующие, но для выражения которых религиозный символизм был непригоден, потому что они возникли слишком недавно, а он, вследствие этого, стремился их отрицать или же, по крайней мере, оставлять в тени.

Уже благодаря тому, что она рационализирована, мораль избавлена от неподвижности, на которую она логически обречена, когда опирается на религиозное основание. Когда она рассматривается как закон вечного и неизменного существа, очевидно, что она должна восприниматься как незыблемая, как образ божества. Напротив, если, как я попытался доказать, она образует социальную функцию, она обладает и относительным постоянством, и относительной изменчивостью, которые присущи обществам. Общество остается в определенной мере тождественным самому себе на протяжении всего своего существования. За изменениями, через которые оно проходит, содержится основополагающий фон, всегда остающийся тем же самым. Используемая им моральная система поэтому представляет собой ту же степень тождества и постоянства. Между моралью Средневековья и моралью наших дней существуют общие черты. Но в то же время, поскольку общество, оставаясь самим собой, непрерывно эволюционирует, то и мораль вместе с ним трансформируется. И по мере того как общества становятся все более сложными и пластичными, эти трансформации становятся все более быстрыми и существенными. Вот почему мы сказали сейчас, что в настоящее время наша главная обязанность в том, чтобы создать себе мораль. Таким образом, моральная жизнь, если она выражает главным образом социальную природу, не будучи настолько текучей, чтобы не закрепляться на какое-то время, тем не менее способна бесконечно развиваться.

Но, каким бы значительным ни было это изменение в способе понимания морали, уже благодаря тому только, что она секуляризована, существует и другое, более важное изменение. Существует целый элемент морали, о котором мы до сих пор не говорили и который логически может появиться только в морали рациональной.

В самом деле, до сих пор мы представляли мораль как систему правил, внешних для индивида, которые навязываются ему извне, разумеется, не материальной силой, но благодаря содержащемуся в них авторитету. Тем не менее с этой точки зрения индивидуальная воля выступает как управляемая неким законом, который не является ее творением. В действительности не мы создаем мораль. Конечно, поскольку мы составляем часть разрабатывающего ее общества, в каком-то смысле каждый из нас содействует ее разработке. Но прежде всего собственное участие каждого поколения в моральной эволюции очень незначительно. Главные направления морали нашего времени в момент нашего рождения уже установлены; изменения, которые она претерпевает в процессе индивидуального существования, т. е. те, в которых каждый из нас может участвовать, чрезвычайно ограничены. Ведь великие моральные трансформации всегда предполагают значительное время. Более того, мы являемся лишь одной из бесконечного числа участвующих в них единиц. Наш личный вклад поэтому всегда есть лишь крошечный фактор сложной равнодействующей силы, в которой он исчезает, будучи анонимным. Таким образом, невозможно не признать, что хотя моральное правило есть создание коллективное, мы его гораздо больше заимствуем, чем создаем. Наша установка в данном случае гораздо более пассивна, чем активна. На нас воздействуют больше, чем воздействуем мы. Но эта пассивность находится в противоречии с нынешней тенденцией морального сознания, которая с каждым днем становится все сильнее. Действительно, одна из фундаментальных аксиом, можно даже сказать, фундаментальнейшая аксиома нашей морали, состоит в том, что человеческая личность есть явление поистине святое; она имеет право на уважение, которое верующий любой религии предназначает своему богу; и это то, что выражаем мы сами, когда создаем из идеи человечества цель и смысл существования отечества. В силу этого принципа всякое вторжение в глубины нашей души представляется нам аморальным, поскольку это насилие, совершаемое над нашей личной автономией. Все сегодня признают, по крайней мере в теории, что никогда, ни в каком случае определенный способ мышления не должен быть нам принудительно навязан, будь он даже освящен именем какого-нибудь морального авторитета. Правилом не только логики, но и морали, является то, что наш разум должен принимать в качестве истинного только то, что он самопроизвольно признает таковым. Но тогда и с практикой не может быть иначе. Поскольку идея имеет целью и смыслом существования руководство действием, то важно ли, чтобы мысль была свободной, если действие порабощено?

Некоторые, правда, оспаривают у морального сознания право требовать подобную автономию. Было замечено, что в реальной жизни мы подвергаемся постоянным ограничениям, что социальная среда нас моделирует, что она навязывает нам разного рода мнения, над которыми мы не размышляли, не говоря уже о тех тенденциях, которые фатально передаются посредством наследственности. К этому добавляют, что не только в действительности, но и в праве личность может быть только продуктом среды. Ведь откуда она может появиться? Либо нужно сказать, что она не рождалась вообще, что она существует испокон веков, единая и неделимая, настоящий психический атом, неизвестно как свалившийся в тело; либо, если она родилась, если она сформировалась из частей, как все, что существует в мире, то нужно, чтобы она была соединением и результатом разнообразных сил, исходящих из расы или из общества. И мы сами показали, почему она не могла питаться из другого источника. Но какими бы неоспоримыми ни были эти факты, какой бы несомненной ни была эта зависимость, несомненно также и то, что моральное сознание все более и более энергично протестует против этой зависимости и энергично требует для личности все более и более значительной автономии. Учитывая всеобщность и устойчивость этого требования, постоянно растущую решительность, с которой она утверждается, невозможно видеть в ней продукт какой-то галлюцинации общественного сознания. Она с необходимостью должна чему-то соответствовать. Автономия сознания сама по себе есть факт того же ранга, что и противоположные, противопоставляемые ей факты, и вместо того чтобы ее отрицать, оспаривать ее право на существование, нужно, поскольку она существует, ее объяснить.

Кант несомненно был моралистом, обладавшим наиболее живым ощущением этой двойственной необходимости. Прежде всего никто не ощущал повелительный характер морального закона сильней, чем он, поскольку он делает из него настоящее приказание, которому мы обязаны чуть ли не пассивно подчиняться. «Отношение человеческой воли к этому закону, – говорит он, – это отношение зависимости (Abhängichkeit); его называют словом «обязательность» (“Verbindlichkeit”), означающим «принуждение» (“Nötigung”)». Но в то же время он отказывается допустить, что воля может быть полностью моральной, когда она не автономна, когда она пассивно испытывает воздействие закона, создателем которого она не является. «Автономия воли, – говорит он, – это единственный принцип всех моральных законов и всех обязанностей, которые им соответствуют: всякая гетерономия воли… противоположна… моральности воли^1.[170] И вот как Кант думал разрешить эту антиномию. Сама по себе, говорит он, воля автономна. Если бы воля не была подчинена воздействию чувств, если бы она была устроена таким образом, что следовала бы исключительно наставлениям разума, она бы направлялась к выполнению долга спонтанно, только стремлением своей природы. Для существа чисто рационального закон поэтому потерял бы свой обязательный характер, свой принудительный аспект; автономия была бы полной. Но в действительности мы не являемся чисто разумными существами; у нас есть чувства, которые обладают собственной природой и которые не подчиняются приказам разума. В то время как разум направлен в целом в сторону безличного, чувства, наоборот, близки к тому, что своеобразно и индивидуально. Закон разума, следовательно, – это обуза для наших влечений, и вот почему мы ощущаем его как обязательный и принудительный. Дело в том, что он совершает по отношению к ним настоящее принуждение. Но этот закон является обязанностью, повелительной дисциплиной только в отношении чувств. Чистый разум, наоборот, зависит только от самого себя, он автономен; это он сам создает закон, который навязывает низшим сторонам нашего существа. Таким образом, отмеченное противоречие разрешается самим дуализмом нашей природы: автономия – творение разумной воли, гетерономия – творение чувств.

Но обязанность тогда оказывается в каком-то смысле случайным свойством морального закона. Сам по себе закон уже не является с необходимостью повелительным, а наделяется авторитетом только тогда, когда оказывается в конфликте со страстями. Но подобная гипотеза совершенно произвольна. Все, наоборот, доказывает, что моральный закон наделен авторитетом, который навязывает уважение даже самому разуму. Мы ощущаем, что этот авторитет доминирует не только над нашими чувствами, но над всей нашей природой, даже над нашей рациональной природой. Кант лучше, чем кто-либо, показал, что есть нечто религиозное в чувстве, которое моральный закон внушает даже самому высокому разуму; но мы можем испытывать религиозное чувство только по отношению к существу, реальному или идеальному, которое представляется нам выше, чем способность, воспринимающая это чувство. Дело в том, что в действительности обязанность – это важнейший элемент морального предписания; и мы сказали, в чем причина этого. Вся наша природа целиком нуждается в том, чтобы быть ограниченной, сдерживаемой, сжатой, и это относится к нашему разуму так же, как и к нашим чувствам. Ибо наш разум не является трансцендентной способностью: он входит в мир и, следовательно, подчиняется законам мира. Все, что есть в мире, ограничено, а всякое ограничение предполагает существование сил, которые ограничивают. Чтобы иметь возможность обосновать чистую автономию воли, даже в тех понятиях, о которых я только что сказал, Кант был вынужден допустить, что воля, по крайней мере в том виде, в каком она чисто рациональна, не зависит от законов природы. Он был вынужден сделать ее отдельной реальностью в мире, на которую мир не действует, которая, замкнутая в самой себе, остается свободной от действия внешних сил. Нам представляется бессмысленным обсуждать сегодня эту метафизическую концепцию, способную лишь скомпрометировать те идеи, с которыми ее связывают.

Лекция восьмая

Третий элемент морали: автономия воли (окончание)

Мы уже неоднократно сталкивались с явными антиномиями различных элементов морали: между благом и долгом, индивидом и группой, ограничением, навязанным правилом и целостным развитием человеческой природы. В многочисленности этих антиномий нет ничего, что должно было бы нас удивить. Моральная реальность одновременно сложна и едина. Но то, что составляет ее единство, это единство конкретного существа, которое служит ее субстратом и природу которого она выражает, т. е. общества. Когда же, наоборот, мы представляем себе элементы, из которых эта реальность сформирована, в абстрактном виде, не привязывая их ни к чему реальному, то понятия, которые мы о них формируем, выступают как неизбежно разорванные, и становится почти невозможно, не прибегая к логическим чудесам, связать одни понятия с другими и найти для каждого свое место. Отсюда эти противостоящие друг другу точки зрения, эти натянутые оппозиции или редукции, в которых часто запутывалось мышление теоретиков.

Именно таким образом родилась новая антиномия, с которой мы встретились в конце предыдущей лекции. С одной стороны, моральные правила совершенно ясно представляются нам как нечто внешнее по отношению к воле; они не являются нашим творением и, следовательно, приспосабливаясь к ним, мы повинуемся закону, который мы не создавали. Мы испытываем принуждение, которое, хотя и морально, тем не менее реально. С другой стороны, не вызывает сомнений, что сознание протестует против такой зависимости. Мы представляем себе как полностью моральное только такое действие, которое мы выполняем совершенно свободно, без какого бы то ни было давления. Но мы не свободны, если закон, сообразно которому мы регулируем наше поведение, нам навязан, если мы его свободно не приняли. Это стремление морального сознания связывать моральный характер действия с автономией агента – факт, который невозможно отрицать и который нужно объяснить.

Мы видели, как Кант предлагал решить эту проблему, сложности которой он хорошо осознавал и которую он даже первый поставил. Согласно ему, принцип морали – это автономия. В самом деле, мораль состоит в реализации целей безличных, общих, не зависящих от индивида и его частных интересов. А разум, благодаря своей естественной конституции, сам по себе движется в направлении общего, безличного, так как он один и тот же у всех людей и даже у всех разумных существ. Существует лишь один разум. Следовательно, постольку поскольку мы движимы только разумом, мы действуем морально и в то же время целиком автономно, потому что мы лишь следуем закону нашей разумной природы. Но откуда тогда берется чувство долга? Дело в том, что в действительности мы не являемся существами чисто рациональными, мы еще и существа чувствующие. Чувства же – это такая способность, благодаря которой индивиды отличаются друг от друга. Мое удовольствие может принадлежать только мне и отражает только мой личный темперамент. Чувства влекут нас к целям индивидуальным, эгоистическим, аморальным. Между законом разума и нашей чувственной способностью существует, таким образом, подлинный антагонизм, а потому первый может навязываться последней только посредством настоящего принуждения. Именно ощущение этого принуждения рождает чувство долга. В Боге, в котором все разумно, нет места никакому чувству такого рода: в нем мораль осуществляется с абсолютно автономной спонтанностью. Но не так обстоит дело с человеком, существом сложным, гетерогенным и отделенным от самого себя.

Можно, однако, заметить, что с этой точки зрения обязанность, дисциплина – лишь побочное свойство моральных законов. Сами по себе они не являются непременно императивными; они становятся такими только тогда, когда они оказываются в конфликте с чувствами и должны, чтобы одолеть сопротивление страстей, навязываться посредством авторитета. Но эта гипотеза совершенно произвольна. Обязанность есть важнейший элемент всякого морального предписания, и мы говорили о причине этого. Вся наша природа целиком нуждается в том, чтобы ее сдерживали, ограничивали, обуздывали, и это относится к нашей разумной природе точно так же, как и к эмоциональной. В действительности наш разум не является трансцендентной способностью; он входит в мир и, следовательно, подвержен действию законов мира. Но вселенная ограничена, а всякое ограничение предполагает существование сил, которые ограничивают. Поэтому, чтобы обосновать чистую автономию воли, Кант вынужден был допустить, что воля, поскольку она чисто рациональна, не зависит от законов природы. Он был вынужден сделать из нее способность, которая существует отдельно от мира, на которую мир не действует; замкнутая в самой себе, она не подвержена воздействию внешних сил. Нам представляется бессмысленным обсуждать эту концепцию, которая слишком явно противоречит фактам и способна лишь скомпрометировать моральные идеи, с которыми ее связывают. Можно легко отвергнуть наличие у нас всякого рода автономии, если воля может быть автономной только при условии ее столь грубого отрыва от природы. К тому же, как разум, который, согласно данной гипотезе, находится вне вещей, вне реальности, может устанавливать законы морального порядка, если, как мы выяснили, последний выражает природу такой реальной и конкретной вещи, каковой является Общество?

Кроме того, такое решение носит совершенно абстрактный и диалектический характер. Автономия, которой оно нас наделяет, логически возможна, но она не содержит и никогда не будет содержать ничего реального. Поскольку мы являемся и всегда будем существами чувствующими в той же мере, что и рациональными, всегда будет существовать конфликт между этими двумя частями нас самих, и гетерономия всегда будет правилом фактически, если не юридически. Но то, чего требует моральное сознание, это автономия действенная, подлинная, не только какого-то неведомого идеального существа, но того существа, каким являемся мы. Даже тот факт, что наши требования в этом вопросе все время растут, ясно указывает на то, что речь идет не о простой логической возможности, всегда одинаково верной совершенно абстрактной истине, но о чем-то, что создается, что постепенно становится, что эволюционирует в ходе истории.

Для того чтобы увидеть, в чем состоит эта поступательно развивающаяся автономия, рассмотрим сначала, как она реализуется в наших отношениях с физической средой. Ведь мы стремимся к большей независимости и завоевываем ее не только в сфере моральных идей. Мы все больше и больше освобождаемся от зависимости, в которой мы находились по отношению к вещам, и осознаем это. Тем не менее нет речи о том, чтобы смотреть на человеческий разум как на законодателя физической вселенной. Она получила свои законы не от нас. Если же мы от них освобождаемся в некоторых отношениях, то не потому, что мы их создали. Этим относительным освобождением мы обязаны науке. Чтобы упростить изложение, предположим, что создание науки о вещах полностью завершено, и каждый из нас ею владеет. С этого момента мир, собственно говоря, уже не находится вне нас; он стал элементом нас самих, поскольку в нас имеется система представлений, адекватно его выражающая. Все, что в нем есть, представлено в нашем сознании понятиями, а поскольку это понятия научные, т. е. четкие и точно определенные, мы можем ими оперировать, по своему усмотрению их комбинировать, как мы, например, поступаем с геометрическими понятиями. Следовательно, чтобы узнать, что представляет собой мир в данный момент и как мы должны к нему адаптироваться, нам уже нет необходимости выходить за пределы самих себя, чтобы поступить в школу этого мира. Достаточно заглядывать в самих себя и анализировать понятия, имеющиеся у нас об объектах, с которыми мы должны войти в отношения, точно так же как математик может определять отношения величин простым умственным вычислением, не будучи обязанным наблюдать реальные отношения объективных величин, существующих вне его. Таким образом, чтобы осмысливать мир и устанавливать, каким должно быть наше поведение в отношениях с ним, нам нужно будет лишь внимательно осмысливать себя, лишь ясно осознавать самих себя – именно это образует первую степень автономии. Но это не все. Поскольку если мы знаем законы целого, то мы знаем также и причины целого. Мы можем, таким образом, познать причины вселенского порядка. Иными словами, если воспользоваться несколько архаичным выражением, план природы создали не мы, мы его обнаруживаем посредством науки, мы его осмысливаем и мы понимаем, почему он есть то, что он есть. С этого времени, в той мере, в какой мы убеждены, что мир таков, каким он должен быть, т. е. таков, каким его предусматривает природа вещей, мы можем ему подчиняться не просто потому, что мы материально вынуждены и не способны без вреда действовать иначе, но потому, что мы полагаем, что он хорош, и ничего лучше мы сделать не можем. То, что делает верующий, когда предполагает, что мир в принципе хорош, потому что он – творение хорошего существа, мы можем делать a posteriori, в той мере, в какой наука позволяет нам установить рационально то, что вера постулирует a priori. Такое подчинение – это не пассивная покорность, а просвещенная приверженность. Соглашаться с определенным порядком вещей, потому что есть уверенность в том, что он представляет собой все, чем он должен быть, – значит не просто терпеть принуждение, а хотеть этого порядка по своему усмотрению, принимать его со знанием дела. Ибо хотеть свободно не значит хотеть то, что абсурдно; наоборот, это значит хотеть то, что рационально, т. е. хотеть действовать сообразно природе вещей. Правда, бывает, что они отклоняются от своей природы под влиянием случайных и анормальных обстоятельств. Но в таких случаях наука нас об этом предупреждает и в то же время дает нам средство их исправления, улучшения, потому что она дает нам знать о том, что обычно представляет собой эта природа и каковы причины этих анормальных отклонений. Разумеется, только что представленная гипотеза носит совершенно идеальный характер. Наука о природе не является и никогда не будет полностью завершенной. Но то, что я сейчас рассмотрел как реализованное состояние, – это некая идеальная граница, к которой мы бесконечно приближаемся. Именно в той мере, в какой создается наука, в наших отношениях с вещами мы всегда сильней стремимся зависеть только от нас самих. Мы освобождаемся от вещей, понимая их, и нет другого средства нам от них освободиться. Источник нашей автономии – это наука.

Но в области морали есть место для той же самой автономии и нет места ни для какой другой. Поскольку мораль выражает природу общества, а общество познается нами так же опосредовано, как и физическая природа, то разум индивида так же не может быть законодателем морального мира, как и мира материального. Путаные представления, которые обыденное сознание создает себе об обществе, выражают его не более адекватно, чем наши аудиальные или визуальные ощущения выражают объективную природу материальных явлений, звук или цвет, которым они соответствуют. Но этой сферой, которую индивид в качестве индивида не создал, которую он преднамеренно не хотел создавать, он может овладеть посредством науки. Мы можем выявлять природу, близкие и дальние условия, смысл существования этих правил морали, воздействию которых мы сначала пассивно подвергаемся, которые ребенок воспринимает извне через воспитание и которые навязываются ему благодаря их авторитету. Словом, мы можем создавать о них науку. Предположим, что создание этой науки полностью завершено. Наша гетерономия заканчивается. Мы являемся хозяевами морального мира. Он перестал быть для нас внешним, поскольку с этого момента он представлен в нас системой ясных и четких идей, все взаимоотношения которых мы знаем. Тогда мы оказываемся в состоянии удостовериться, в какой мере он основан на природе вещей, т. е. общества; иначе говоря, он есть то, чем он должен быть. И в той мере, в какой мы признаем его таковым, мы можем этот моральный мир свободно принять. Ибо хотеть, чтобы он был другим, нежели предполагает естественная конституция выражаемой им реальности, значило бы нести вздор под предлогом свободы желания. Мы можем видеть также, в какой мере он не имеет под собой почвы: ведь он всегда может содержать анормальные элементы. Но у нас тогда есть в руках (благодаря самой науке, которая, как мы предположили, уже полностью создана) средство привести его к нормальному состоянию. Таким образом, при условии обладания адекватным пониманием моральных предписаний, причин, от которых они зависят, выполняемых каждым из них функций, мы в состоянии следовать им только обоснованно и со знанием дела. Принимаемый нами в таком случае конформизм не содержит уже ничего принудительного. И несомненно, мы находимся еще дальше от этого идеального состояния в отношении нашей моральной жизни, чем в отношении нашей жизни физической, так как наука о морали возникла лишь вчера, а ее результаты еще весьма неопределенны. Но это и не так существенно. Важно то, что существует средство нашего освобождения, и именно это составляет основу стремления публичного сознания к большей автономии моральной воли.

Но нам могут сказать: разве с того момента, как мы познали смысл существования моральных правил, с того момента, как мы соблюдаем их добровольно, они не теряют вместе с тем свой повелительный характер? И не смогут ли тогда упрекнуть нас самих в том, в чем мы только что упрекали Канта, а именно в том, что мы приносим в жертву принципу автономии один из главных элементов морали. Разве сама идея свободно данного согласия не исключает согласие на выполнение повелительного приказания, тогда как именно в повелительном свойстве правила мы усматривали одну из его главных отличительных черт? Однако это не так. На самом деле вещь не перестает быть самой собой потому, что мы знаем ее причину. Из того, что мы знаем природу и законы жизни, совсем не следует, что жизнь может потерять хотя бы один из своих специфических признаков. Точно так же из-за того, что наука о моральных фактах учит нас тому, каково основание повелительного характера, внутренне присущего моральным правилам, последние не перестают быть повелительными. Из того, что мы знаем о полезности командования нами, следует, что мы подчиняемся добровольно, а не то, что мы не подчиняемся. Мы можем прекрасно понимать, что в нашей природе – подвергаться ограничению внешними для нас силами, а потому свободно принимать это ограничение, поскольку оно естественно и благотворно, не переставая быть реальным. Но благодаря тому, что факт нашего согласия прояснен, ограничение перестает быть для нас унизительным и порабощающим.

Такая автономия сохраняет за моральными принципами все их отличительные черты, даже ту, отрицанием которой она кажется или, в известном смысле, является. Оба противоположных понятия примиряются и соединяются друг с другом. Мы продолжаем быть ограниченными, потому что мы – существа конечные; в определенном смысле мы также пассивны в отношении правила, которое нами повелевает. Однако эта пассивность становится в то же время активностью, благодаря тому активному участию, которое мы в ней принимаем, преднамеренно желая эту пассивность; а мы желаем ее, потому что знаем смысл ее существования. Это не пассивное подчинение, которое само по себе умаляет нашу личность; на которое мы не соглашаемся с полным знанием дела. Когда же, наоборот, мы слепо выполняем приказание, смысл и значение которого нам не известны, но зная, почему мы должны согласиться на эту роль слепого орудия, то мы так же свободны, как тогда, когда нам целиком принадлежит инициатива нашего действия.

Такова единственная автономия, на которую мы можем претендовать, единственная также, которая имеет для нас какую-то ценность. Это не та автономия, которую мы получаем в готовом виде от природы, которую мы находим при рождении в числе наших основополагающих неотъемлемых свойств. Мы создаем ее сами, по мере того как достигаем более полного постижения вещей. Она не предполагает также, что человеческая личность какой-то из своих сторон не поддается воздействию мира и его законов. Мы составляем неотъемлемую часть мира; он воздействует на нас, он проникает в нас со всех сторон, и нужно, чтобы так было, так как без этого проникновения наше сознание было бы пустым и лишенным всякого содержания. Каждый из нас – это точка, в которой сходится определенное множество внешних сил, и именно из этого пересечения рождается наша личность. Стоит этим силам перестать здесь встречаться, и останется лишь математическая точка, пустое место, в котором сознание и личность не могли бы сформироваться. Но если в какой-то мере мы являемся продуктом вещей, то мы можем, благодаря науке, подчинять нашему мышлению и эти вещи, оказывающие на нас свое действие, и само это действие. И таким образом мы вновь становимся хозяевами самим себе. Именно мышление является освободителем воли. Это утверждение, с которым все охотно согласятся в отношении физического мира, не менее верно в отношении мира морального. Общество – это продукт бесчисленных сил (среди которых та, которой являемся мы, есть лишь ничтожная частица), сочетающихся согласно законам и формам, которых мы не знаем, совсем не хотели и не одобряли; к тому же, мы получаем это общество в значительной мере в готовом виде из прошлого. И безусловно, так же дело обстоит и с моралью, выражением природы общества. Поэтому опасная иллюзия – воображать, что она есть наше творение и что, следовательно, мы держим ее целиком и основательно в своей власти; что она всегда есть то, чем мы бы хотели, чтобы она была. Это иллюзия, подобная той, что присуща первобытному человеку, который верит, что через свое волевое действие, через выражаемое желание, через энергичное приказание, может остановить движение солнца, остановить бурю или вызвать ветер. Мы можем овладеть моральным миром точно так же, как мы овладеваем миром физическим: создавая науку о моральных вещах.

Мы подходим, таким образом, к определению третьего элемента морали. Чтобы действовать морально, недостаточно, вернее, больше недостаточно уважать дисциплину, быть привязанным к группе; нужно еще, чтобы, либо подчиняясь правилу, либо посвящая себя достижению идеала, мы осознавали, как можно более ясно и полно, основания нашего поведения. Ибо именно это осознание придает нашему действию ту автономию, которую публичное сознание требует отныне от всякого истинно и целиком морального существа. Мы можем поэтому сказать, что третий элемент морали – это ее осмысленность. Мораль состоит уже не в том, чтобы просто выполнять, даже преднамеренно, определенные действия; нужно еще, чтобы правило, предписывающее эти действия, было объектом свободного волеизъявления, т. е. было свободно принято, а это свободное принятие есть не что иное, как принятие проясненное. Именно в этом, возможно, состоит самое значительное новшество в моральном сознании современных народов; дело в том, что осмысленность стала и все более и более становится элементом морали. Мораль, которая первоначально целиком заключалась в самом действии, в содержании формировавших его движений, все более восходит к сознанию. Мы давно уже признаем за действием социальную ценность только в том случае, если оно интенционально, т. е. если субъект заранее представляет себе, в чем состоит это действие, и каковы его отношения с правилом. Но теперь, помимо этого первого представления, мы требуем от него и другого, того, которое глубже проникает в существо вещей: это объясняющее представление самого правила, его причин и смыслов его существования. И это объясняет то место, которое в наших школах мы отводим преподаванию морали. Ибо преподавать мораль не значит ее проповедовать, прививать: это значит ее объяснять. А отказывать ребенку во всяком объяснении такого рода, не стремиться дать ему понять основания правил, которым он должен следовать, – значит обречь его на неполноценную, слабую моральную жизнь. Подобное воспитание не только не должно причинить вред публичной морали, в чем его иногда обвиняли, но отныне является его необходимым условием. Разумеется, обеспечить его трудно, так как оно должно опираться на науку, которая еще только создается. В том состоянии, в котором пока находятся социологические исследования, не всегда легко связывать каждую отдельную обязанность с определенной чертой социальной организации, которой эта обязанность объясняется. Тем не менее уже теперь имеются общие признаки, которые могут быть с пользой представлены и могут дать понять ребенку не только каковы его обязанности, но и каковы основания этих обязанностей. Мы вернемся к этому вопросу, когда будем непосредственно рассматривать, каким должно быть преподавание морали в школе.

Этот третий и последний элемент морали составляет отличительную характеристику светской морали, так как логически он не может занять место в морали религиозной. В самом деле, он подразумевает, что существует гуманитарная наука о морали и, следовательно, что моральные факты – это естественные явления, подлежащие изучению только разумом. Ибо наука возможна только о том, что дано в природе, т. е. в наблюдаемой реальности. Поскольку Бог – вне мира, он также вне науки и над ней; поэтому если мораль исходит от Бога и выражает его, то она тем самым оказывается за пределами понимания нашим разумом. В действительности вследствие существования тесной связи, веками соединявшей ее с религиозными системами, мораль сохранила некий чарующий характер, который в глазах некоторых людей и сейчас еще помещает ее за пределы науки в собственном смысле слова. Человеческому мышлению отказывают в праве постигать ее так же, как и остальную часть мира. Кажется, что, касаясь морали, мы вступаем в таинственную область, в которой обычные методы научного исследования уже неприменимы, и тот, кто пытается изучать ее как естественный феномен, вызывает нечто вроде скандала, подобного тому, который вызывает святотатство. Безусловно, подобный скандал будет находить оправдания, если мы не сможем рационализировать мораль, не лишая ее того авторитета, того величия, которые в ней есть. Но мы видели, что можно объяснить это величие, дать ему чисто научное выражение, не ликвидируя его и даже не уменьшая.

Таковы основные принципы морали, по крайней мере те, которые мы наблюдаем в настоящее время. Прежде чем обнаружить, какими средствами они могут быть воспитаны у ребенка, попытаемся бросить общий взгляд на результаты, к которым мы постепенно пришли, и создать общую концепцию морали, в том виде, как она предстает в процессе нашего анализа.

С самого начала можно было заметить, какое множество аспектов в ней представлено. Это мораль долга, так как мы непрерывно настаивали на необходимости правила и дисциплины; но это в то же время и мораль блага, поскольку она устанавливает для деятельности человека цель, которая хороша и которая содержит все, что нужно, чтобы пробуждать желание и притягивать волю. Склонность к существованию в соответствии с правилами, склонность к умеренности, потребность в ограничении, самообладание здесь легко сочетаются с потребностью в самоотдаче, с духом верности и самопожертвования, словом, с активными и коммуникативными силами моральной энергии. Но прежде всего это мораль рациональная. Мы не только выразили все ее элементы в постижимых, светских, рациональных понятиях, но еще и сделали из самого постепенного осмысления морали ее элемент sui generis. Мы не только показали, что разум может применяться к пониманию моральных фактов, но еще и констатировали, что это применение разума к морали все более стремится стать условием добродетели, а также сформулировали основания этого.

Иногда против метода, которому мы следуем в изучении моральных фактов, возражали, утверждая, что он практически несостоятелен, что он замыкает человека в уважении к устоявшемуся факту, что он не открывает никакой перспективы в отношении достижения идеала, и все это потому, что мы сделали для себя правилом объективно наблюдать моральную реальность такой, какой она предстает в опыте, вместо того чтобы определять ее a priori. Теперь можно увидеть, насколько это возражение необоснованно. Мораль, наоборот, представляется нам в высшей степени идеалистической. Ведь что такое идеал, если не корпус идей, витающих вокруг индивида и одновременно энергично требующих от него действия. Но общество, которое мы истолковали как цель морального поведения, бесконечно превосходит уровень индивидуальных интересов. Кроме того, то, что мы должны особенно любить в нем, то, к чему мы должны быть привязаны сильнее всего, это не его тело, но его душа; а то, что называют душой общества, разве это не совокупность идей, которые изолированный индивид никогда бы не смог создать, которые выходят за пределы его ментальности и которые сформировались и существуют только благодаря содействию множества ассоциированных индивидов? Но в то же время, будучи в высшей степени идеалистической, эта мораль обладает своим особенным реализмом. Ибо идеал, который она нам предлагает, не находится вне времени и пространства; он зависит от реальности, составляет ее часть, оживляет этот конкретный и живой организм, который мы видим и которого мы касаемся, так сказать, и в жизнь которого мы сами вовлечены, – это общество. Кроме того, такой идеализм не рискует выродиться в пассивные медитации, в безмятежные, бесплодные мечтания. Он нас притягивает не к простым внутренним явлениям, которые мышление созерцает более или менее лениво, но к вещам, которые находятся вне нас, которые наслаждаются и страдают, как и мы, которые нуждаются в нас так же, как мы в них, и которые, следовательно, совершенно естественно пробуждают нашу активность. Нетрудно предвидеть, какими будут педагогические последствия данной теоретической концепции. Так, с этой точки зрения средство морального воспитания ребенка состоит не в том, чтобы повторять ему, пусть даже пылко и убежденно, определенное множество очень общих максим, пригодных для всех времен и всех стран, но в том, чтобы дать ему понять свою страну и свое время, дать ему почувствовать их потребности, приобщить его к жизни и подготовить его, таким образом, к тому, чтобы он принимал участие в ждущих его коллективных делах.

Наконец, уже тем, что мораль идеалистична, она очевидным образом навязывает человеку бескорыстие. И в самом деле, идет ли речь об уважении к правилу или о привязанности к группе, моральное действие, даже если оно больше всего согласуется со спонтанными проявлениями желания, никогда не совершается без усилия, более или менее напряженного, в любом случае бескорыстного. Но благодаря любопытному обратному движению это бескорыстие идет на пользу индивиду. Оба антагонистических понятия, которые моралисты столетиями противопоставляли друг другу, легко примиряются друг с другом в реальности. Ибо через практику долга человек вырабатывает в себе то чувство меры, ту умеренность в желаниях, которые составляют необходимое условие его счастья и здоровья. Точно так же, привязываясь к группе, он участвует в той высшей жизни, для которой группа является обиталищем; и наоборот, пытаясь закрыться от внешнего мира, замкнуться на себе, сводя все к себе, он может вести лишь неустойчивое и противоестественное существование. Таким образом, долг и самопожертвование перестают казаться нам чем-то вроде чуда, посредством которого человек непонятно как совершает насилие над самим собой. Как раз наоборот, именно подчиняя себя правилу и проявляя преданность группе, он действительно становится человеком. Мораль – явление в высшей степени человеческое, так как, побуждая человека превосходить себя, она побуждает его к реализации его человеческой природы.

Вы видите, насколько велика сложность моральной жизни, ведь она вмещает даже противоположности. Вспоминается пассаж, в котором Паскаль пытается дать почувствовать человеку все имеющиеся в нем противоречия:

Если он превозносит себя, я его принижаю.

Если он принижает себя, я его превозношу

И всегда ему противоречу.

До тех пор, пока он не постигнет,

Что он есть непостижимое чудовище[171].

В известном смысле мораль делает то же самое. Идеал, который она нам рисует, – это своеобразная смесь зависимости и величия, подчинения и автономии. Когда мы пытаемся бунтовать против нее, она нам сурово напоминает о необходимости соблюдать правила; когда же мы им следуем, она освобождает нас от этой зависимости, позволяя разуму подчинять себе сами правила, которые нас принуждают. Она предписывает нам жертвовать собой, подчиняться чему-то иному, нежели мы сами; и через это навязываемое ею нам подчинение она возвышает нас над нами самими. Вы видите, таким образом, насколько ограниченны формулы моралистов, желающих свести всю мораль целиком к одному из ее элементов, тогда как она образует одну из богатейших и сложнейших из существующих реальностей. Если я слишком надолго остановился на этом предварительном анализе, то главным образом для того, чтобы дать вам ощущение этого богатства и этой сложности. Ибо чтобы иметь возможность с душой приняться за дело, возложенное на воспитателя, нужно быть в нем заинтересованным и любить его, а чтобы его любить, нужно ощущать все живое в нем. Когда его вмещают целиком в несколько предписанных программой уроков морали, периодически появляющихся в течение недели с более или менее короткими интервалами, очень трудно с любовью выполнять работу, которая, по причине своего прерывистого характера, почти не способна оставить у ребенка те глубокие и долговременные следы, без которых моральная культура невозможна. Но если урок морали занимает свое место в моральном воспитании, то это лишь один из элементов последнего. Моральное воспитание не может быть точно локализовано в классном расписании; воспитанием не занимаются в тот или иной определенный момент; оно носит непрерывный характер. Оно должно участвовать во всей школьной жизни, так же как сама мораль участвует во всем процессе коллективной жизни. И вот почему, полностью оставаясь единым в своей основе, оно множественно и разнообразно, как и сама жизнь. Нет такой формулы, которая бы могла его вместить и адекватно выразить. Если представить себе обоснованную критику в отношении нашего анализа, то она должна была бы состоять в том, что он, вероятней всего, очень не полон. Безусловно, более глубокий анализ в будущем обнаружит элементы и аспекты, которых мы не заметили. Мы не думаем, следовательно, о том, чтобы представлять результаты, к которым мы пришли, так, как если бы они составляли завершенную и закрытую систему; наоборот, это лишь предварительное приближение к моральной реальности. Но каким бы несовершенным ни было это приближение, оно тем не менее позволило нам выявить некоторые, несомненно наиболее важные элементы морали. Поведению воспитателя, таким образом, заданы определенные цели. И поскольку цели установлены, пришло время поискать, какими средствами можно их достигнуть.

Часть вторая

Как сформировать у ребенка элементы морали

I. Дух дисциплины

Лекция девятая

Дисциплина и психология ребенка

После того как мы определили различные элементы морали, мы изучим, каким образом можно сформировать и развить их у ребенка. Начнем с первого из выделенных нами элементов, т. е. с духа дисциплины.

Сама сущность вопроса определяет метод, который мы применим. Мы знаем цель, которой надо достигнуть, т. е. конечный пункт, к которому необходимо привести ребенка. Но подходящий способ этого, дорога, которой нужно его провести, неизбежно зависят от пункта отправления. В действительности, воспитательное воздействие не совершается на чистую доску. Ребенок обладает собственной природой, а поскольку речь идет о воздействии на эту природу, то, чтобы воздействовать на нее со знанием дела, нам нужно в первую очередь постараться ее познать. Мы должны, следовательно, сначала спросить себя, в какой мере и каким образом ребенок может достичь состояния духа, которое мы хотим в нем вызвать; каковы среди его природных способностей те, на которые мы сможем опираться, чтобы добиться желаемого результата. Настало время задать вопросы психологии ребенка; только она в данном случае может снабдить нас необходимой информацией.

В нашей первой лекции мы говорили, что ментальные состояния, которые воспитание должно пробудить у ребенка, существуют у него только в форме очень общих потенциальных возможностей, весьма далеких от определенной формы, которую они должны принять. Это утверждение будет специально проверено применительно к духу дисциплины. В действительности можно сказать, что ни один элемент, из которых он состоит, не существует в сознании ребенка в совершенно сформированном виде.

Этих элементов два.

Прежде всего, существует склонность к регулярному, размеренному существованию. Поскольку долг всегда один и тот же в одних и тех же обстоятельствах, а основные обстоятельства нашей жизни определены раз навсегда нашим полом, нашим гражданским состоянием, нашей профессией, социальными условиями, то невозможно любить свой долг, если мы нетерпеливы и отрицательно относимся ко всему, что является регулярной привычкой. Всякий моральный порядок опирается на эту регулярность. Коллективная жизнь не могла бы гармонично функционировать, если бы каждый из тех, кто уполномочен выполнять какую-то социальную функцию: семейно-домашнюю, гражданскую или профессиональную, – не выполнял бы ее в предписанное время предписанным способом. Но детскую деятельность характеризует, наоборот, абсолютная иррегулярность ее проявлений. Ребенок переходит от одного впечатления к другому, от одного занятия к другому, от одного чувства к другому с экстраординарной скоростью. В его настроениях нет ничего устойчивого; гнев моментально рождается и моментально стихает; смех сменяется слезами, ненависть симпатией или, наоборот, без объективных причин или, максимум, под влиянием незначительнейших обстоятельств. Игра не удерживает долго его внимание; он быстро устает от нее, переходя к другой. Та же самая подвижность обнаруживается и в той неустанной любознательности, которой ребенок преследует своих родителей и учителей. В этом иногда видели своего рода первоначальную форму научного инстинкта. Это сравнение не может быть безоговорочно принято. Конечно, когда ребенок задает вопросы, он испытывает потребность классифицировать видимые им вещи, получаемые им впечатления в ту небольшую систему формирующихся идей, которые составляют его ум; и эта потребность в координации действительно находится в основе научного познания. Но насколько же у ребенка эта потребность переменчива и подвижна! Любой объект, который привлек внимание нашего маленького наблюдателя, удерживает его лишь несколько мгновений. Он останавливается на нем лишь до тех пор, пока с ним не будет покончено или пока ему не дадут о нем представление, которое его удовлетворит. Стоит ему ответить, и его мысль уже далеко. «Чувство незнания, – говорит Селли[172], – еще полностью не развито у ребенка; желание познавать не удерживается, не фиксируется на каждом отдельном объекте достаточно определенным интересом; так что родители часто констатируют, что мысль маленького вопрошателя уже далека от затронутой темы, и его воображение блуждает в другом месте, даже до того, как ему дается ответ» (The Teacher Handbook of Psychol., 1886, p. 401). В детской любознательности, таким образом, царит неустойчивость, летучесть.

В этом пункте, как, впрочем, и во многих других, ребенок лишь воспроизводит одну из отличительных черт первобытного человечества. Народы, еще не преодолевшие низшие формы цивилизации, в самом деле, обнаруживают такую же подвижность идей и чувств, то же отсутствие последовательности в индивидуальном поведении. Достаточно самого незначительного инцидента, чтобы произвести в поведении взрослого человека самые неожиданные перевороты. Какой-нибудь жест, гримаса, случайно произнесенное слово и самый дикий гнев легко трансформируются в дружеские чувства; или же, наоборот, угрозы смерти следуют за самыми теплыми демонстрациями дружбы. Это психологическая особенность, которую хорошо знают исследователи-путешественники, и которую они часто использовали для осуществления своих замыслов. Легко понять, впрочем, как склонность к регулярности, к последовательной и преемственной деятельности смогла стать результатом лишь достаточно развитой цивилизации. В обществах, первоначально простейших, немного согласованных движений. Коллективная жизнь тогда фактически не обладает той последовательностью и преемственностью, которая ей свойственна теперь. Она проявляет себя каждый раз, когда племя собирается, чтобы совместно провести какую-нибудь религиозную церемонию или обсудить общественную проблему, или организовать либо охоту, либо военную экспедицию. Но вне этих периодических событий индивид предоставлен самому себе, всяким прихотям и капризам, он не обременен определенными функциями, которые он должен выполнять в установленное время и определенным образом; общество не интересуется тем, как он проводит свое время и, следовательно, не принуждает его к регулярности, всегда предполагающей более или менее напряженное усилие. Но иначе обстоит дело в больших обществах, таких как наши. Поскольку труд в них сильно разделен, различные занятия, которым посвящают себя индивиды, взаимно соприкасаются; они существуют в качестве функций, которые предполагают друг друга и воздействуют друг на друга. Поэтому они не могут быть предоставлены индивидуальным прихотям; им необходимо регулироваться, чтобы кооперироваться. Отсюда проистекает принудительная регулярность нашего существования; дело в том, что в течение дня почти нет таких мгновений, когда бы мы не действовали как функционеры социального порядка, так как даже экономические профессии, хотя они регламентируются менее непосредственно, чем публичные функции, также являются коллективными. Часто насмехались над мелким служащим, ежедневно выполняющим одни и те же действия; но это лишь карикатура, утрированная форма того способа существования, в какой-то степени присущего всем нам. Программа наших функций в основной своей части предопределена и будет постоянно становиться такой еще больше. Но сам тот факт, что эта регулярность есть продукт цивилизации, легко объясняет, почему ее недостает у ребенка.

Далее, как мы сказали, дух дисциплины – это сдерживание желаний и самообладание. Достаточно обратиться к повседневному опыту, чтобы доказать, что эти сдерживание и самообладание совершенно отсутствуют вплоть до достижения довольно зрелого возраста. У ребенка совсем нет ощущения, что существуют нормальные пределы для его потребностей; когда он что-то любит, то хочет этого до пресыщения. Он и сам не останавливается, и не желает, чтобы его останавливали другие. Его не сдерживает даже имеющееся у взрослых представление о необходимости, связанной с естественными законами, так как у него нет ощущения их существования. Он не умеет отличать возможное от невозможного, и, следовательно, он не чувствует, что реальность противопоставляет его желаниям непреодолимые границы. Ему кажется, что все должно ему уступать, и его раздражает сопротивление вещей, так же как и сопротивление людей. Существует одна эмоция, которая особенно наглядно демонстрирует эту черту детского характера. Это гнев. Гнев, как известно, очень часто встречается у ребенка и часто принимает у него самые крайние формы. «Когда маленькие дети в ярости, – говорит Дарвин, – они катаются по земле, на спине, на животе, крича, нанося удары ногами, царапаясь, колотя по всему, что в пределах их досягаемости». Можно сказать, что в действительности они не прилагают достаточно усилий, чтобы успокоиться. Не существует психического состояния, так явственно противостоящего тому владению собой, которое предполагает дисциплина, так как оно как раз и состоит в кратковременном самоотчуждении личности. О том, кто находится в гневе, говорят, что он себя больше не ощущает, что он себя больше не осознает, что он вне себя. Дело в том, что мало существует чувств, носящих столь исключительный характер; когда оно вспыхивает, особенно если оно интенсивно, оно вытесняет все остальные; оно вытесняет все разнообразные впечатления, которые могут сдержать его, оно овладевает всем сознанием. Ничто его не может нейтрализовать; и этим объясняется его стремление к безграничности. Оно всегда сопровождает это чувство, поскольку в нем достаточно энергии, чтобы двигаться еще дальше. Частота проявлений гнева и его неистовость у ребенка доказывают поэтому лучше любого наблюдения его естественную невоздержанность. Кроме того, в данном отношении ребенок также лишь воспроизводит хорошо известную черту сознания первобытного человека. В самом деле, известна неукротимость страстей у дикарей, их неспособность сдерживать себя, их природная склонность ко всякого рода крайностям.

Мы видим, какова дистанция между пунктом отправления ребенка и пунктом, в который его нужно привести: с одной стороны, всегда подвижное сознание, настоящий калейдоскоп, не похожий на самого себя в каждое последующее мгновение, эмоции, движущиеся безостановочно, вплоть до полного изнеможения; с другой – стремление к регулярной и размеренной деятельности. Эту огромную дистанцию, которую человечество прошло за многие столетия, воспитание должно заставить ребенка преодолеть за несколько лет. Речь поэтому идет не о том, чтобы просто вводить в действие и стимулировать латентно существующие стремления, требующие лишь того, чтобы их пробудили и развили. Нам нужно сформировать из самых разных кусков исходные состояния, которые мы не находим предварительно уже сформированными во врожденной конституции ребенка. Тем не менее, хотя природа и не склоняет его изначально в подобающем направлении, так чтобы нам оставалось лишь контролировать и направлять его естественное развитие, хотя она и предоставляет возможность почти все делать нам самим, то очевидно, что мы не могли бы добиться успеха в нашем деле, если бы природа была против нас, если бы она была абсолютно невосприимчивой к тому направлению, в котором необходимо на ребенка воздействовать. Она не настолько податлива, чтобы можно было придать ей такие формы, которые она совсем не была бы способна принять. Необходимо, стало быть, чтобы у ребенка были если не сами состояния, которые нужно породить, то, по крайней мере, общие предрасположения, посредством которых мы могли бы себе помочь, чтобы достигнуть цели, и которые могли бы служить своего рода рычагами воспитательного воздействия вплоть до глубин детского сознания. Иначе оно будет для нас закрыто. Мы вполне сможем материально, извне, принудить ребенка к совершению определенных поступков; но движущие силы его внутренней жизни от нас ускользнут. Будет дрессировка; но не будет воспитания.

В действительности, существуют два фундаментальных предрасположения, два основополагающих свойства детской природы, открывающих ее для нашего влияния; это: детский традиционализм; восприимчивость ребенка к внушению, особенно к внушению повелительному.

Благодаря контрасту, который может показаться странным, но который носит неоспоримый характер и который мы, впрочем, скоро объясним, ребенок, только что представший перед нами как воплощение подвижности, в то же время – настоящий рутинер. Как только он усваивает те или иные привычки, они оказывают на него гораздо более значительное влияние, чем на взрослого. Когда он многократно повторил одно и то же действие, он испытывает потребность воспроизвести его точно таким же образом; малейшее отличие для него отвратительно. Известно, например, насколько установленный порядок приема пищи становится для него священным и нерушимым. Уважение к устоявшейся практике он доводит до маниакальной педантичности. Он хочет, чтобы его чашка, его столовый прибор находились на одном и том же месте; он хочет, чтобы за столом его обслуживал один и тот же человек. Малейшее неудобство для него носит болезненный характер. Мы видели только что, с какой легкостью он переходит от игры к игре. Но в то же время, как только он усвоил привычку к определенной игре, он повторяет ее до бесконечности. Он будет бесконечно перечитывать одну и ту же книгу, рассматривать одни и те же картинки, не испытывая ни усталости, ни скуки. Сколько раз рассказывали мы нашим детям одни и те же традиционные истории; можно сказать, что для них они всегда являются новыми. Новое, когда оно предполагает даже чуть заметное изменение в повседневных привычках, вызывает у них настоящее отторжение. «Одно из наиболее смущающих ребенка явлений, – говорит Селли, – это внезапное изменение места. Будучи совсем маленьким, ребенок не обнаруживает никакого беспокойства, когда его переносят в новую комнату; но позднее, как только он привыкает к определенной комнате, он испытывает впечатление чего-то очень странного, если его перемещают в другую» (Études sur l’enfance, trad. franç., 1898, p. 274). Какое-либо изменение в составе людей, обычно окружающих его, приводит к тому же результату. Прейер[173] утверждает, что к шестому-седьмому месяцу жизни его сын начинал плакать, видя незнакомого человека. Простое изменение в одежде может породить беспокойство того же рода. Тот же сын Прейера в возрасте семнадцати месяцев был потрясен, увидев свою мать в черном платье. И в произведенном воздействии черный цвет мало что значит, так как, согласно информации, полученной Селли, «один ребенок начинает плакать, видя свою мать в платье, совершенно новом для него по цвету и рисунку; другой, начиная с семнадцати месяцев и до двух с половиной лет, обнаруживает столь сильное отвращение к ношению новой одежды, что стоило невероятного труда заставить его ее надевать». Таким образом, ребенок, будучи существом непостоянным, в то же время является настоящим мизонеистом.

Ребенок до такой степени уважает не только свои индивидуальные привычки, но также и те, которые он наблюдает у окружающих. Когда он замечает, что все вокруг него всегда ведут себя одинаковым образом в одинаковых обстоятельствах, тогда он начинает думать, что невозможно вести себя иначе. Всякое отступление от устоявшегося обычая для него скандал, вызывающий удивление, в которое он легко включает чувства протеста и возмущения. Конечно, взрослый также склонен к такому фетишизму, но ребенок – гораздо больше, чем взрослый. Даже самые малозначительные жесты, если они постоянно повторяются перед ним одинаковым образом, становятся в его глазах элементами того неизменного порядка, от которого он не должен отступать. Вот откуда проистекает склонность ребенка к церемониальному формализму. Его родители обнимают его определенным образом: он точно так же обнимает своих кукол, являющихся его детьми. Этот традиционализм имеет более высокое значение, чем предыдущий, потому что он носит более общий характер. Ребенок применяет его не только по отношению к себе и к своему поведению, но и по отношению ко всему своему маленькому миру. Он приходит таким образом к тому, чтобы почти видеть в нем своего рода общий закон, действительный для всего, что образует в его глазах человечество.

Каким бы любопытным ни было это сосуществование мизонеизма и непостоянства, оно не специфично именно для ребенка. Мы встречаем его также у первобытных людей. Мы видели, насколько характер дикаря неглубок, подвижен, так что на него трудно положиться. Но известно также, что нигде больше традиционализм так не силен. Нигде обычай не обладает таким авторитетом. Все, чего он касается, регламентируется вплоть до деталей. Мельчайшие жесты, интонации установлены заранее, и все религиозно сообразуются с привычной практикой. Отсюда значительное развитие церемониала в такого рода обществах. Отсюда же следует, что новшества, инновации рождаются с большим трудом. Однажды установленная практика повторяется без вариаций столетиями. Но нет необходимости восходить к истокам истории, чтобы констатировать соприкосновение этих двух состояний сознания, которые на первый взгляд кажутся непримиримыми. Народы, чей характер более подвижен, те, чье сознание очень легко переходит от одной крайности к другой, те, следовательно, у которых революции происходят чаще всего и совершаются в совершенно противоположных направлениях, это не те народы, которые демонстрируют наибольшую инициативность. Наоборот, среди них старые традиции, старые рутинные привычки укоренены наиболее сильно. Они изменяются лишь внешне; основа их всегда остается той же самой. На поверхности – непрерывная череда всегда новых событий, спешащих друг за другом; но эта поверхностная мобильность скрывает под собой самое монотонное однообразие. Именно у наиболее революционных народов имеет место самая могущественная бюрократическая рутина.

Дело в том, что чрезвычайная мобильность и чрезвычайная рутина лишь внешне исключают друг друга. В самом деле, мимолетные идеи, впечатления именно потому, что они сохраняются недолго, потому, что сразу же сменяются другими, не в состоянии противостоять привычке. Ибо в привычке имеется сила, аккумулированная повторением, которую не могут победить столь летучие и непостоянные состояния, исчезающие, едва появившись, выталкивающие друг друга за пределы сознания, противоречащие друг другу и взаимно друг друга нейтрализующие. Сравните эту тончайшую, прозрачную ткань текучих и эфемерных состояний сознания с прочностью, плотностью, так сказать, устоявшейся привычки, и вы сразу же поймете, что субъект необходимо движется в том направлении, к которому его склоняет последняя. Она господствует безраздельно, потому что она представляет собой единственную основополагающую движущую силу. То, что центр тяжести поведения находится тогда в области привычек, – это в некотором роде механическая необходимость. Если взрослый, особенно, если он культурный, не находится до такой степени во власти своих привычек, то это потому, что идеи и чувства, следующие у него друг за другом, обладают большей последовательностью и устойчивостью; это не просто блуждающие огоньки, которые зажигаются на мгновение, с тем чтобы сразу же погаснуть. Они владеют сознанием значительное время; это реальные силы, которые могут противостоять привычкам и сдерживать их. Поскольку внутренняя жизнь более последовательна, поскольку она каждое мгновение не подвергается потрясениям, привычка уже не является единственной хозяйкой. Таким образом, чрезвычайная мобильность не только совместима с рутиной, но и прокладывает ей пути и усиливает ее власть.

Но если это стремление к традиционализму само по себе и не образует морального состояния, оно тем не менее служит точкой опоры для воздействия, которое мы должны оказывать на ребенка. Мы можем воспользоваться той властью, которой привычка обладает над ребенком вследствие нестабильности его психической жизни, чтобы исправить и сдерживать эту самую нестабильность. Достаточно привести его к тому, чтобы он усвоил регулярные привычки во всем, что касается главных обстоятельств его существования. При таком условии его жизнь уже не будет представлять то противоречивое зрелище чрезвычайной мобильности, беспрерывно сменяющейся почти маниакальной рутиной; то, что в ней мимолетно и подвижно, зафиксируется; она будет урегулирована и упорядочена в целом: это своего рода первоначальное посвящение в моральную жизнь. В той привязанности, которую ребенок ощущает к своим привычным способам действий, в том беспокойстве, которое он испытывает, когда не находит на их привычном месте предметы и людей своего окружения, уже присутствует смутное ощущение того, что существует нормальный порядок вещей, единственный, который укоренен в природе и который в этом качестве противостоит случайным сочетаниям и, следовательно, ему должно быть отдано предпочтение. Именно различение такого рода лежит в основе морального порядка. Несомненно, настолько туманное, настолько не осознающее само себя понятие нуждается в том, чтобы его уточняли, проясняли, укрепляли и развивали. Тем не менее в данном случае у нас открывается дверь, через которую собственно моральное действие сможет внедряться в душу ребенка и благодаря которой мы получаем доступ к одной из пружин его внутренней жизни, способную помочь нам ориентировать его в нужном направлении.

Но склонность к регулярной жизни не составляет, как нам уже известно, дух дисциплины в целом. Кроме того, существует склонность к умеренности, привычка сдерживать свои желания, ощущение нормальной границы. Недостаточно того, чтобы ребенок был приучен к повторению одних и тех же действий в одних и тех же обстоятельствах; нужно, чтобы у него было ощущение, что вне его существуют такие моральные силы, которые ограничивают его силы, те, с которыми он должен считаться, перед которыми его воля должна склоняться. С помощью собственных глаз ребенок не видит эти силы, поскольку они являются моральными. У него нет органа чувств, который бы позволял ему распознавать отличительные признаки морального авторитета. Существует целый мир, который окружает его со всех сторон, и тем не менее, в известном смысле, он для него невидим. Конечно, он вполне видит материальные тела людей и вещей, заполняющих его непосредственную среду, т. е. его семью; он вполне чувствует, что находящиеся в ней взрослые, т. е. его родители, в состоянии навязать ему свои воли. Но это физическое принуждение ни в какой степени не сможет создать у него впечатление того влечения sui generis, производимого моральными силами, благодаря которым воля подчиняется их воздействию спонтанно, посредством уважительного признания. Как же пробудить у ребенка это необходимое ощущение? Это можно сделать, используя его значительную восприимчивость ко всякого рода внушениям.

Гюйо первым обратил внимание на то, что ребенок естественным образом оказывается в ментальной ситуации, сильно напоминающей ту, в которой анормальным образом оказывается загипнотизированный субъект. В самом деле, каковы условия гипнотического внушения? Их в основном два. 1. Загипнотизированный находится в состоянии настолько полной пассивности, насколько только возможно. Его воля парализована; его сознание – своего рода чистая доска; в этом состоянии он уже видит, слышит только своего гипнотизера. Все, что происходит вокруг него, оставляет его равнодушным. Идея, внушенная в этих условиях, утверждается в его сознании сильнее, чем обычно, благодаря тому, что не встречает в нем никакого сопротивления. Ей не противодействует никакая другая идея, поскольку реализуется совершенная пустота. Поэтому она сама по себе стремится перейти в действие. Ибо идея не есть чисто интеллектуальное и умозрительное состояние; она всегда влечет за собой начало реализуемого ею действия, а начатое таким образом действие продолжается, если никакое противоположное состояние ему не воспрепятствует. 2. Однако для того чтобы внушенное действие определенно осуществилось, этого первого условия, как правило, недостаточно. Нужно, чтобы гипнотизер сказал: «я хочу»; чтобы он дал почувствовать, что отказ немыслим, что пациент должен повиноваться. Если он ослабит свой напор, вступит в дискуссию, с его властью будет покончено.

Именно эти два условия присутствуют у ребенка в его взаимоотношениях со своими родителями и учителями. 1. Он совершенно естественным образом оказывается в том же состоянии пассивности, в которое гипнотизируемого погружают искусственные приемы. Если его сознание и не является собственно чистой доской, то все же в нем мало определенных представлений и стремлений. Поэтому любая новая идея, внедренная в эту неплотную ментальную среду, встречает в ней незначительное сопротивление и, следовательно, легко стремится перейти в действие. Вот из-за чего ребенок так сильно подвержен заражению примером, из-за чего он так склонен к подражанию. Когда он видит некое действие, его представление о нем стремится само собой реализоваться вовне в подобном же действии. 2. Что касается второго условия, то оно совершенно естественным образом выполняется благодаря повелительному тону, который воспитатель придает своим предписаниям. Для того чтобы воля навязывалась, нужно, чтобы она была твердой и с твердостью утверждалась. Разумеется, воспитательное внушение только вначале обязано всей своей силой воздействия, своей властью этим внешним проявлениям. Когда ребенок приходит к более ясному пониманию состояния моральной зависимости, в котором он находится по отношению к своим родителям и учителям, тогда испытываемая в них потребность, их интеллектуальное превосходство над ним и цена этого превосходства, авторитет, которым они вследствие этого наделены, передается их предписаниям и усиливает их. Тем не менее именно повелительный характер внушения образует изначальный источник его эффективности и остается таковым в течение длительного времени, во всяком случае, в качестве важного фактора.

Бине[174] и Анри[175] путем интересного эксперимента доказали эту естественную внушаемость ребенка. Вот что они сделали. Линии различной длины были предъявлены детям одной из школ, которые внимательно их рассматривали. Как только они хорошо зафиксировали их образ в памяти, они должны были их вновь найти на другой картинке, содержавшей, помимо уже представленных, другие линии разной длины. Когда ребенок находил и отмечал линию, которая, как он думал, была линией из первого эксперимента, наблюдатель, не настаивая, задавал ему только один вопрос: «Вы уверены, что это единственная точная линия?». Этого единственного вопроса было достаточно, чтобы заставить 89 % детей начальной школы изменить свой первоначальный ответ. В средних и старших классах соотношение было соответственно 80 и 54 %. Даже когда дети сначала считали правильным свой ответ, они отказывались, по крайней мере в значительном числе случаев (56 %), от своего первого мнения. Здесь, таким образом, перемена целиком является результатом внушения. Но при этом легко заметить различную внушаемость ребенка в зависимости от его возраста. По мере того как его ум обогащается, он достигает также и большей силы сопротивления.

Итак, отмеченный факт достоверен и уже почти не оспаривается педагогами. «Поразительная доверчивость, покорность, благожелательность, подчинение и неустойчивость воли, выражающиеся множеством мелких признаков у маленьких детей, напоминают явления, которые наблюдаются у загипнотизированного взрослого. Если, например, ребенку двух с половиной лет, съевшему первый кусок своего печенья и приготовившемуся откусывать новые, я говорю категоричным тоном, не приводя причин, с уверенностью, не допускающей никакого возражения, громко и, однако, не пугая его: “Теперь ребенок хорошо поел, он сыт”, то случается, что ребенок, не закончив грызть свое печенье, вынимает его изо рта, кладет его на стол и на этом заканчивает свою еду. Легко убедить детей, даже трех-четырех лет, что, например, боль, последовавшая за испытанными ими ударом, прошла, что они не испытывают больше жажды, что они больше не устали, при условии, что… утверждение, противостоящее их жалобам, должно носить совершенно безапелляционный характер».

Существует, следовательно, внешний тормоз, который может быть противопоставлен желаниям, влечениям ребенка; и этим можно рано приучить его сдерживать себя, ограничивать себя; можно дать ему почувствовать, что он не должен безоговорочно поддаваться своим влечениям, но что всегда имеется граница, через которую он не должен переступать. И ребенок в этом случае хорошо чувствует, что он подчиняется влиянию силы, действующей не так, как силы физические, но обладающей совершенно особыми чертами. В самом деле, он ясно осознает, что эта сила для него в известном смысле внешняя, что он бы не действовал таким же образом, если бы вся инициатива его действия принадлежала ему, поскольку он уступил общепринятому порядку; но одновременно он хорошо отдает себе отчет в том, что он не подвергся материальному принуждению. Определяющей причиной его действия было не физическое давление, как если бы ему навязывали силой то или иное поведение, а сугубо внутреннее состояние, а именно внушенная идея; и внутренне присущие этой идее характеристики определили эффективность его действия. Именно из этих элементов сформировалось, вероятно, первое представление, которое люди создали, и которое также создают дети, о том, что мы называем моральной силой или моральным авторитетом. Ибо характерная черта морального авторитета состоит как раз в том, что он воздействует на нас извне и, однако, без всякого материального принуждения, ни существующего, ни потенциального, через посредство внутреннего состояния. Конечно, вокруг этого первоначального ядра понемногу и очень быстро объединяются многие другие элементы. Уже благодаря тому только, что ребенок многократно подчинялся приказаниям одной и той же личности, он естественным образом приводится к тому, чтобы наделять эту самую личность чертами, связанными с воздействием, которое она на него оказывает; он представляет себе ее как имеющую власть sui generis, ставящую ее в особое положение в его воображении. Но в данный момент нам нет необходимости прослеживать эволюцию этой идеи; достаточно показать, какова ее точка опоры в природе ребенка.

Мы, таким образом, далеко не безоружны. Благодаря той власти, которую привычка имеет над сознанием ребенка, мы можем приучить его к регулярности и создать у него склонность к ней; благодаря его внушаемости, мы можем в то же время создать у него своего рода первое впечатление о моральных силах, которые его окружают и от которых он зависит. В наших руках два мощных рычага, настолько мощных, что обращение с ними требует даже величайшего благоразумия. Когда мы думаем о том, что такое сознание ребенка, насколько оно доступно для воздействия, как легко оно сохраняет отпечаток давления, энергичного, повторяемого, нас охватывает страх перед злоупотреблениями властью, гораздо больший, чем перед бессилием воспитателя. Существуют разного рода меры предосторожности, которые необходимо принимать, чтобы защитить свободу ребенка от всевластия воспитания. Как в этих условиях думать о том (вопрос об этом недавно обсуждался), чтобы позволить ребенку провести свою жизнь, так сказать, в руках одного и того же учителя? Такое воспитание неизбежно и беспрепятственно стало бы порабощающим. Ребенок неизбежно воспроизводил бы пассивно единственный образец, который бы поместили перед его глазами. Единственное средство предотвратить это порабощение, помешать тому, чтобы воспитание сделало из таким образом выращенного ребенка копию изъянов учителя, это увеличить число учителей, чтобы они дополняли друг друга и чтобы разнообразие влияний не позволило одному из них осуществлять безраздельное господство над всеми остальными.

Тем не менее какими бы мощными ни были наши средства воздействия, мы еще очень далеки от цели. Какая огромная дистанция между этой очень общей восприимчивостью ребенка к привычке и внушению, с одной стороны, и ясным представлением о моральном правиле – с другой! Для того чтобы эти смутно просматриваемые зародыши, эти неопределенные стремления могли стать определенными и сложными чувствами, которые нужно пробудить у ребенка, необходимо, чтобы воспитание оплодотворяло и трансформировало их. Какими средствами должна достигаться эта трансформация, мы увидим в следующей лекции.

Лекция десятая

Школьная дисциплина

В предыдущей лекции мы выясняли, каковы естественные предрасположения ребенка, с помощью которых мы можем привить ему дух дисциплины. Мы видели, как, благодаря его очень большой восприимчивости к привычке, мы можем сдерживать свойственные ему подвижность, нестабильность, и сформировать у него склонность к регулярному характеру жизни; как, благодаря его чрезвычайной внушаемости, мы можем вызвать у него своего рода первое ощущение того, что такое моральный авторитет. У нас в руках, таким образом, есть два мощных средства воздействия, настолько мощных, что при своем использовании они даже требуют осторожности и благоразумия. В самом деле, когда мы представляем себе, что такое сознание ребенка, его незначительную плотность и сопротивляемость, так что малейшее внешнее давление может оставить в нем долговременные и глубокие отпечатки, мы начинаем опасаться злоупотреблений властью, в которые воспитатель может легко дать себя втянуть, гораздо больше, чем его бессилия. Поскольку воздействие учителя или родителей нередко рискует быть чрезмерным, необходимы меры защиты от них свободы ребенка. Одна из наиболее эффективных мер предосторожности, которые могут быть приняты в данном отношении, – препятствовать тому, чтобы дети воспитывались в одной-единственной среде и, тем более, одной-единственной личностью. Это одна из многочисленных причин недостаточности домашнего воспитания. Ребенок, воспитанный исключительно в своей семье, становится продуктом этой последней; он воспроизводит все особенности, все черты, вплоть до судорожных подергиваний семейной физиономии; но он не сможет развить свою собственную физиономию. Школа освобождает его от этой слишком тесной зависимости. В самой школе и из-за того же мотива необходимо, чтобы он последовательно поступал под ответственность различных учителей. Если, как недавно было предложено для наших общественных учреждений среднего образования, ребенок на долгие годы оставался бы подверженным воздействию одного и того же преподавателя, то он неизбежно стал бы рабской копией единственного примерного образца, который был бы таким образом у него перед глазами. Но такое порабощение человека человеком аморально; человеческая воля должна учиться подчиняться только правилу, безличному и абстрактному.

Но какими бы могучими ни были средства воздействия, предоставляемые нам таким образом природой ребенка, сами они не способны произвести ожидаемые от них моральные последствия. Сами по себе эти предрасположения не образуют собственно моральные состояния, уже достигнутые и реализованные; но, в зависимости от способа, которым их используют, они могут служить самым противоположным целям. Можно использовать сильное влияние, которое привычка оказывает на ребенка, чтобы сформировать у него склонность к регулярному образу жизни; но и наоборот, если не действовать вовремя и подобающим образом, то ребенок вполне сможет приучиться к иррегулярности, и, как только привычка будет усвоена и укоренена, ему будет трудно от нее избавиться. Точно так же, как мы только что заметили, можно будет воспользоваться его особой внушаемостью, для того чтобы подчинить его какой-нибудь частной воле, чтобы лишить его всякой инициативы, а не для того чтобы сделать его более доступным освобождающему воздействию безличной дисциплины. Таким образом, мы не хотим сказать, что ребенок получает наследственно определенные моральные предрасположения. Оружие, которое природа предоставляет в наше распоряжение, обоюдоострое: все зависит от способа, которым мы его используем. Это объясняет бесплодность постоянно возобновляющихся дискуссий о том, моральным или аморальным рождается ребенок, или же, по крайней мере, обладает ли он внутри себя позитивными элементами морали или аморальности. Проблема, поставленная таким образом, не имеет определенного решения. Действовать морально – значит соблюдать правила морали. Но правила морали являются внешними для сознания ребенка; они разработаны вне его; он входит в контакт с ними в определенный момент своего существования. Невозможно, следовательно, чтобы в момент своего рождения он имел уже о них представление, непонятно каким образом предугаданное, точно так же как он не может, прежде чем впервые открыть глаза, иметь какой-то наследственный образ внешнего мира. Все, что он может принести с собой при рождении, это некие очень общие возможности, которые определятся в том или ином направлении, в зависимости от того воздействия, которое будет оказывать воспитатель, в зависимости от того способа, которым он их будет осуществлять.

Мы уже имели возможность сказать, что это осуществление может и должно начинаться в семье, причем с колыбели.

Попутно мы отметили, что своеобразное начало морального воспитания содержится уже в том, что ребенка сразу же заставляют усваивать регулярные привычки; что у родителей есть также средство очень рано пробудить в нем своего рода первое ощущение морального авторитета. Мы, таким образом, вправе предположить, что когда он поступает в школу, он уже не в том состоянии морального нейтралитета, в котором он находится при рождении; что эти очень общие предрасположения, о которых мы только что говорили, уже начали конкретизироваться. Не вызывает сомнений, в частности, что, живя правильной, регулярной домашней жизнью, ребенок легче усвоит склонность к регулярности; и, шире, если он воспитывается в морально здоровой семье, то, например, благодаря подражанию он будет вносить вклад в поддержание этого морального здоровья. Тем не менее, хотя домашнее воспитание – это первоначальная и превосходная подготовка к моральной жизни, его эффективность очень ограничена, особенно в том, что касается духа дисциплины; ведь то, что составляет в ней главное, а именно уважение к правилу, почти не может развиваться в семейной среде. Семья, особенно в настоящее время, является совсем небольшой группой людей, близко знающих друг друга, постоянно находящихся в личных контактах; поэтому их отношения не подчинены никакой общей, безличной, устойчивой регламентации; но они всегда содержат и обычно должны содержать нечто свободное и непринужденное, что делает их невосприимчивыми к жесткой регламентации. Домашние обязанности отличаются тем, что они не устанавливаются раз навсегда в виде четко определенных предписаний, всегда применяемых одинаковым образом; они способны приноравливаться к разнообразным характерам и обстоятельствам, они зависят от характеров, взаимных соглашений, облегчающих привязанность и привыкание. Это среда, которая, благодаря своей естественно складывающейся теплой обстановке, особенно хороша для развития первоначальных альтруистических склонностей, чувств солидарности; но практикуемая в ней мораль носит главным образом аффективный характер. Абстрактная идея долга здесь играет меньшую роль, чем симпатия, чем спонтанные движения души. Все члены этого малого общества слишком близки друг к другу; вследствие этой моральной близости они слишком сильно чувствуют потребность друг в друге; они слишком хорошо понимают друг друга, чтобы было необходимо или даже полезно, посредством правил, регламентации обеспечивать их совместную деятельность. Конечно, все было иначе раньше, когда семья составляла большое общество, включавшее множество домохозяйств, рабов, клиентов; тогда было необходимо, чтобы отец семейства, глава этой группы, был наделен более высоким авторитетом. Это был законодатель и судья, и все семейные отношения были подчинены настоящей строгой дисциплине. Но сегодня дело обстоит иначе, потому что семья насчитывает уже небольшое число лиц, домашние отношения утратили свою первоначальную безличность, с тем чтобы обрести личный и относительно избирательный характер, плохо сочетающийся с регламентацией.

И тем не менее необходимо, чтобы ребенок научился уважению к правилу; необходимо, чтобы он научился выполнять свой долг, потому что это его долг, потому что он чувствует себя обязанным его выполнять, притом что эмоции не очень способствуют выполнению данной задачи. Это обучение, которое в семье может быть лишь неполным, должно происходить в школе. В самом деле, в школе существует целая система правил, предопределяющих поведение ребенка. Он приходит в класс регулярно, он должен туда являться в назначенный час, в подходящей одежде и с соответствующим настроем; в классе он не должен нарушать порядок; он должен учить уроки, выполнять задания, причем делать это с достаточным прилежанием, и т. д. Существует, таким образом, огромное множество обязанностей, которые ребенок должен выполнять. Их совокупность образует то, что мы называем школьной дисциплиной. Именно через практику школьной дисциплины можно привить ребенку дух дисциплины.

Правда, о школьной дисциплине слишком часто создают такое представление, которое не позволяет приписывать ей столь важную моральную роль. В ней видят просто средство обеспечения внешнего порядка и спокойствия в классе. С этой точки зрения могли, и не без основания, находить варварскими эти повелительные требования, эту тиранию запутанных правил, которым подчиняют ребенка. Протестовали против тех стеснений, которым подвергали ребенка с единственной, казалось, целью – облегчить задачу учителя посредством стандартизации ребенка. Разве такая система не способна вызывать у ребенка чувство враждебности к учителю вместо сердечного доверия, которое должно царить в отношениях между ними?

Но в действительности природа и функция школьной дисциплины совершенно иные. Она не просто некое искусственное средство, которое применяется с целью установить в школе царство чисто внешней безмятежности, позволяющей уроку протекать спокойно, без осложнений. Она представляет собой мораль класса, так же, как мораль в собственном смысле – это дисциплина социального организма. Каждая социальная группа, каждая разновидность общества имеет, и не может не иметь, свою мораль, выражающую их фундаментальную структуру. Но класс – это маленькое общество; вполне естественно и необходимо, чтобы у него была собственная мораль, связанная с множеством других составляющих его элементов, их природой и с функцией, органом которой она является. Дисциплина и есть эта мораль. Обязанности, которые мы только что перечислили, – это обязанности ученика, как и гражданские или профессиональные, возлагаемые государством или корпорацией на взрослого, являются обязанностями последнего. К тому же школьное общество гораздо ближе к обществу взрослых, чем семья. Помимо того, что оно более многочисленно, индивиды, учителя, ученики, из которых оно состоит, связаны в нем не личными чувствами, не родственными узами, но по причинам совершенно общего и абстрактного порядка, т. е. социальной функцией одних и ментальными условиями других вследствие их возраста. По всем этим причинам школьные правила не могут подчиняться с той же легкостью, что семейные, всяким комбинациям обстоятельств; они не могут приноравливаться к определенным характерам. Школьная обязанность содержит уже нечто более холодное и безличное; она больше обращается к разуму и меньше к чувствам, она требует больше усилий, большей сдержанности. И хотя мы не должны утрировать эту особенность, о чем нам представится еще случай сказать, необходимо, чтобы школьная дисциплина была всем тем, чем она должна быть, и полностью выполняла свою функцию. Только при этом условии она сможет служить посредником между душевной моралью семьи и более суровой моралью гражданской жизни. Именно уважая школьные правила, ребенок научится уважать правила как таковые, усвоит привычку сдерживать себя и ограничивать себя, потому что он должен это делать. Таково первое посвящение в суровость долженствования. Таково начало серьезной жизни.

Вот в чем истинный смысл помазания дисциплиной. Это не просто прием, предназначенный для того, чтобы заставить ребенка работать, стимулировать его желание учиться или беречь силы учителя. Это главным образом инструмент морального воспитания, причем трудно заменимый. Учитель, которому его доверили, должен поэтому обращаться с ним очень аккуратно. Речь идет не только о его интересе и спокойствии. Без преувеличения можно сказать, что мораль класса опирается на его твердость. В самом деле, не вызывает сомнений, что недисциплинированный класс – это класс, который деморализуется. Когда дети больше не чувствуют, что их сдерживают, они входят в состояние своеобразного возбуждения, делающего их нетерпимыми по отношению к любому торможению, и оно влияет на их поведение даже за пределами школьной жизни. Подобные факты можно наблюдать и в семье, когда домашнее воспитание носит слишком свободный характер. Но в школе это болезненное возбуждение, результат недисциплинированности, образует гораздо более серьезную моральную опасность, так как это возбуждение является коллективным. Никогда не следует терять из виду, что в действительности класс – это маленькое общество. Каждый из членов этой малой группы ведет себя поэтому не так, как если бы он был в одиночестве; но существует влияние, оказываемое всеми на каждого, которое нужно постоянно учитывать. Ибо коллективное действие, в зависимости от того, каким образом оно совершается, усиливает как добро, так и зло. Допустим, оно носит анормальный характер. Именно потому, что оно возбуждает, интенсифицирует индивидуальные силы, оно придает им тогда пагубное направление с гораздо большей энергией. Так, например, аморализм легко развивается в толпах и очень часто даже достигает в них исключительной степени насилия. Толпа, как известно, легко убивает. Дело в том, что толпа – это общество, но общество нестабильное, ортодоксальное, лишенное регулярно организованной дисциплины. Поскольку толпа является обществом, развиваемые ею эмоциональные силы, как известно, особенно интенсивны; они поэтому естественным образом склонны ко всякого рода эксцессам. Чтобы заключить их в нормальные границы, чтобы предотвратить их ожесточение, нужна энергичная и многосторонняя регламентация. Но по определению в толпе, в давке нет ни устойчивых правил, ни какого бы то ни было регулирующего органа. Вырвавшиеся таким образом на свободу силы полностью предоставлены самим себе и, следовательно, они дают увлечь себя за пределы любых ограничений, они ни в чем больше не знают меры и распространяются беспорядочными, бурными, разрушительными и в результате почти неизбежно аморальными потоками. А класс, лишенный дисциплины, подобен толпе. Поскольку определенное множество детей объединены в одном классе, существует своего рода общая стимуляция всех индивидуальных деятельностей, которая происходит от общей жизни и которая, когда все идет нормально, когда она хорошо управляется, выражается просто в большем усердии, в большей увлеченности и стремлении добиться хорошего результата, чем если бы каждый ученик работал изолированно от других. Но если учитель не смог добиться необходимого авторитета, тогда эта сверхактивность приходит в состояние расстройства – она вырождается в болезненное возбуждение и настоящую деморализацию, тем более серьезную, чем класс многочисленней. Один из фактов, делающих в таком случае эту деморализацию особенно чувствительной, состоит в том, что элементы класса, имеющие наименьшую моральную ценность, занимают в совместной жизни господствующее место, так же как в политических обществах в эпохи больших потрясений мы видим, как на поверхность публичной жизни поднимается огромное множество вредоносных элементов, которые в нормальное время остаются в тени.

Важно поэтому противодействовать своего рода дискредитации, в которой, по-видимому, оказывается дисциплина в течение ряда лет. Конечно, когда мы рассматриваем, сами по себе и детально, те правила поведения, за исполнением которых учитель должен тщательно следить, нам нередко хочется считать их неоправданно въедливыми, а симпатия, столь естественно вызываемая у нас детством, приводит нас к тому, чтобы находить их строгость чрезмерной. Разве невозможно быть прекрасным ребенком и не знать, что значит приходить в назначенное время, вовремя приготовить задание или выучить урок и т. п.? Все, однако, меняется, если вместо того, чтобы изучать природу этой школьной регламентации в деталях, мы станем рассматривать ее в целом, как кодекс обязанностей ученика. В таком случае точность выполнения всех этих мелких обязанностей выступает как добродетель; это добродетель детства, единственная, связанная с образом жизни, свойственным этому возрасту, единственная, следовательно, которую можно требовать от ребенка. Вот почему значение ее всемерного развития невозможно переоценить. Если в определенном классе нарушение дисциплины имеет следствием частичную деморализацию, то по крайней мере можно надеяться, что она будет лишь кратковременной; но если это расстройство носит общий характер, если в общественном мнении и в глазах самих учителей подорвано уважение ко всей системе целиком, то тогда оказывается пораженным один из животворных источников публичной морали.

К тому же помочь нам не быть слишком снисходительными к детским слабостям должно то, что дети – первые, кто выигрывают от хорошей дисциплины. Часто утверждалось, что народам, чтобы быть счастливыми, необходимо ощущать, что ими хорошо управляют; это относится к детям так же, как и ко взрослым людям. Они также испытывают потребность в том, чтобы чувствовать над собой присутствие правила, которое бы их сдерживало и поддерживало. Класс с хорошей дисциплиной выглядит здоровым и пребывающим в хорошем настроении. Каждый находится на своем месте и чувствует себя на нем хорошо. Отсутствие же дисциплины, наоборот, производит смятение, от которого страдают как раз те, кто, казалось бы, должны были бы извлечь из этого какое-то преимущество. Становится непонятно, что такое хорошо и что такое плохо, что нужно делать, а что делать не нужно, что правильно, а что неправильно. Отсюда состояние нервного беспокойства, взаимного возбуждения, которое болезненно для ребенка. Именно тогда мы видим, что подвижность его настроения достигает максимума; он чрезвычайно быстро переходит от одной крайности к другой, от смеха к слезам или наоборот. Дело в том, что ребенок, точно так же как и взрослый, находится в ненормальных условиях, когда вне себя не ощущает больше ничего, что бы его ограничивало, успокаивало и обязывало не выходить за пределы своей природы. И это особенно верно по отношению к ребенку, у которого потребность в мере и умеренности еще не имела времени организоваться таким образом, чтобы быть в состоянии функционировать спонтанно.

Тем не менее школьная дисциплина может порождать полезные результаты, которые мы вправе от нее ожидать, только при условии, что сама она будет заключена в определенные границы. В самом деле, необходимо, чтобы в своих основных направлениях жизнь класса была четко установлена; но в то же время не нужно, чтобы регламентация доходила вплоть до мельчайших деталей. Необходимо, чтобы были правила; но если регламентируется всё и вся, то это плохо. Не все действия взрослого человека подвергаются моральной регламентации; среди них есть такие, которые он имеет возможность совершать или не совершать, или же совершать по своему разумению, словом, которые не относятся к сфере моральной оценки. Точно так же не нужно, чтобы школьная дисциплина распространялась на всю школьную жизнь. Не нужно, чтобы настроение детей, способ, которым они должны стоять, ходить, отвечать уроки, выполнять задания, содержать свои тетради и т. п., предопределялись с чрезмерной точностью. Столь широко распространяемая дисциплина так же противоположна интересам подлинной дисциплины, как предрассудки противоположны интересам подлинной религии. Это объясняется двумя причинами. Во-первых, ребенок склонен видеть в подобных требованиях лишь ненавистные или абсурдные меры, предназначенные для того, чтобы его стеснять и ему надоедать, что компрометирует в его глазах авторитет правила. Или же, если он пассивно и безропотно им подчиняется, он привыкает все делать только по приказу, что гасит в нем всякую инициативу. Таким образом, особенно в нынешних моральных условиях, когда индивид обязан действовать самостоятельно и выступать в коллективной жизни как личность, столь всеохватывающая регламентация неизбежно оказывает на мораль ребенка самое скверное влияние. Во-вторых, когда она не делает из него бунтаря, она превращает его в морально угнетенного человека. И все-таки, какими бы серьезными ни были последствия этого злоупотребления, а учитель слишком сильно подвержен его совершению, и важно, чтобы он отдавал себе в этом отчет. Как всякая ничем не сдерживаемая сила стремится к беспредельному наращиванию, так и регламентирующая власть, которой он располагает, нуждается в сдерживании. А внутри класса он единственный, кто находится среди детей, которые не в состоянии ему противостоять. Следовательно, необходимо, чтобы он противостоял себе сам. И очень вероятно, что именно злоупотребления в области школьной регламентации, которые мы допускали в течение многих лет, вызвали ту реакцию против дисциплины, о которой я только что упоминал и которая сама рискует превзойти всякую разумную меру.

Теперь, когда мы знаем, что такое школьная дисциплина и какова ее функция, посмотрим, как следует за нее взяться, с тем чтобы побудить детей ее практически осуществлять. В самом деле, недостаточно навязывать им ее принудительно, приучать их к ней механически, нужно дать им почувствовать вкус к ней. Нужно, чтобы ребенок сам почувствовал, чтó в правиле должно определять покорное подчинение ему; иными словами, нужно, чтобы он почувствовал моральный авторитет, который в нем содержится и делает правило уважаемым. Его подчинение по-настоящему морально только тогда, когда оно является внешним выражением этого внутреннего чувства уважения. Но как ему привить его?

Поскольку правило раскрывается ребенку учителем, то все зависит от учителя. Правило не может иметь иного авторитета, кроме того, что он придает ему, т. е. того авторитета, представление о котором он внушает детям. Поставленный вопрос сводится поэтому к следующему: какие условия должен выполнять учитель, чтобы создавать вокруг себя авторитет?

Разумеется, для этого необходимы определенные индивидуальные качества. Нужно, в частности, чтобы учитель обладал силой духа и волевой энергией. Поскольку основная черта императивного предписания состоит в том, чтобы заставить умолкнуть сомнения и колебания, правило не будет представляться обязательным ребенку, если он увидит, что оно применяется нерешительно, если тот, кто уполномочен знакомить его с ним, не выглядит всегда уверенным в том, что он должен делать. Но это, в общем, вторичные условия. Важно прежде всего, чтобы учитель в самом себе ощущал реальное присутствие того авторитета, который он должен передавать и прививать. Этот авторитет образует силу, которую он может проявлять только в том случае, если в действительности ею обладает. Откуда же она может к нему прийти? От материальной власти, которой он наделен, от имеющегося у него права наказывать и вознаграждать? Но страх наказания – не то же самое, что уважение к авторитету. Он имеет моральный характер, моральную ценность только в том случае, если наказание признано справедливым тем, кто ему подвергается, а это предполагает, что авторитет, который наказывает, сам по себе признан легитимным. Иначе он оказывается под сомнением. Учитель должен черпать свой авторитет не извне, не из внушаемого им страха, а из самого себя. Он может приходить к нему только из глубины его души. Нужно, чтобы он верил, конечно, не в себя, не в превосходные качества своего ума или своей воли, а в свое дело и в величие своего дела. Авторитет, которым так легко наделяются деятельность и речи священнослужителя, создается его представлением о выполняемой им высокой миссии. Ибо он говорит от имени Бога, которого он ощущает в себе, к которому он, по его убеждению по крайней мере, гораздо ближе, чем толпа мирян, к которым он обращается. Так вот, светский учитель может и должен обладать чем-то вроде этого ощущения. Он также является представителем превосходящей его великой моральной реальности, с которой он связан более непосредственно, чем ребенок, поскольку именно через его посредничество ребенок с ней общается. Точно так же как священник – толкователь Бога, он является толкователем великих моральных идей своего времени и своей страны. Пусть он будет приверженцем этих идей, пусть он ощущает все их величие, и авторитет, который в них заключен и который он осознает, обязательно передастся ему и всему, что от него исходит, поскольку в глазах детей он их выражает и воплощает. В этом авторитете, проистекающем из столь безличного источника, не будет места ни для гордыни, ни для тщеславия, ни для педантизма. Он весь целиком создан из уважения, которое учитель испытывает к своей функции, или, если угодно, к своему служению. Это то уважение, которое через речи, через поступки переходит из его сознания в сознание ребенка, где оно оставляет свой отпечаток. И разумеется, я не хочу сказать, что нужно говорить каким-то священническим тоном, диктуя задание или объясняя урок. Для того чтобы это чувство было результативным, нет никакой необходимости все время приводить его в движение. Достаточно того, чтобы оно утверждалось в нужный момент и чтобы даже тогда, когда оно находится лишь в скрытом состоянии, даже когда оно открыто не проявляется, тем не менее оно оказывало общее влияние на поведение учителя.

Но в то же время первостепенное значение участия учителя в формировании отмеченного чувства, личная роль, которую он в этом играет, заключают в себе угрозу, которую важно предотвратить. В самом деле, следует опасаться того, чтобы ребенок не привык слишком тесно ассоциировать идею правила с личностью учителя и не представлял себе школьную регламентацию в слишком конкретной форме, как выражение воли учителя. Именно так, впрочем, во все времена народы испытывали потребность представлять себе закон, регулирующий поведение, как установленный божественной личностью. Подобная концепция противоречит цели, которую мы хотим достигнуть. Ибо правило перестает быть самим собой, если оно не безлично и если в умах людей оно не представлено как таковое. Нужно, следовательно, чтобы учитель стремился представить его не как свое личное творение, а как моральную силу, стоящую над ним, по отношению к которой он является лишь орудием, а не автором. Нужно, чтобы он дал понять детям, что оно навязывается ему так же, как и им, что он не может его отменить или изменить, что он должен его применить, что оно господствует над ним и обязывает его так же, как оно обязывает их. При этом и только при этом условии он сможет пробудить у них чувство, которое в демократическом обществе, подобном нашему, находится или должно находиться в самом основании публичного сознания: это уважение к законности, уважение к безличному закону, черпающему свое влияние из самой своей безличности. С того момента, как закон больше не воплощен в определенном персонаже, изображающем его способом, доступным для зрительного восприятия, совершенно необходимо, чтобы ум научился воспринимать его в общей и абстрактной форме и уважать его как таковой. И правда, разве безличный авторитет закона – не единственный, который сохранился и может вообще сохраниться в обществе, где престиж каст и династий больше не признается? И он не может ослабнуть, чтобы вместе с тем не ослабла вся коллективная дисциплина. Нужно ясно осознавать, что, к сожалению, подобная идея сталкивается со старыми привычками, укоренявшимися веками, и необходима целая культурная трансформация, чтобы внедрить ее в умы. Школа не выполнит одну из главных своих обязанностей, если не будет заниматься решением этой задачи.

Мы рассмотрели теперь шаг за шагом и то, какова природа школьной дисциплины, и то, как возможно дать почувствовать ребенку присутствующий в ней авторитет. Мы смогли обсудить оба эти вопроса, совершенно не обращаясь к идее относительно санкций, связанных с правилом. Дело в том, что в формировании духа дисциплины санкции не играют той первостепенной роли, которую им иногда приписывали. Тем не менее, поскольку не существует правил без санкций, должна существовать связь между идеей правила и идеей санкции, и последняя должна каким-то образом способствовать функционированию первой. Какова же эта связь?

Чтобы ответить на этот вопрос, следует рассмотреть раздельно оба вида санкций, связанных со школьными правилами, так же, впрочем, как и с правилами моральными и юридическими; речь идет о наказаниях, с одной стороны, и вознаграждениях – с другой. Начнем с первых. Какова функция школьного наказания?

Лекция одиннадцатая

Школьное наказание

После того как мы показали, в чем состоит моральная роль школьной дисциплины, как она должна способствовать воспитанию у ребенка уважения к безличным и абстрактным правилам, приучению к самообладанию и самоограничению, мы выяснили, каким образом и при каких условиях она может достигнуть эту цель, составляющую смысл ее существования. Чтобы ребенок сам подчинялся предписаниям правила, нужно, чтобы он ощущал, что в нем достойно уважения, т. е. содержащийся в нем моральный авторитет. А поскольку он учится познанию правила через учителя, поскольку именно учитель ему его раскрывает, то оно не может иметь иного авторитета, кроме того, о котором учитель ему сообщает. Ведь действие, которое оно предписывает, действие главным образом скучное и неприятное, само по себе не содержит ничего, что навязывало бы его воле. Поэтому влияние, в котором правило нуждается, может прийти к нему только извне. Это влияние оно получает от учителя. И, следовательно, весь вопрос в том, чтобы узнать, откуда этот авторитет может прийти к самому учителю. Мы видели, что единственный источник, из которого он может его черпать, находится в нем, т. е. в его представлении о своей работе, в моральном идеале, которому он привержен и к которому он стремится привязать детей. Авторитет придается человеку благодаря пылкости его убеждений, вере, не только в абстрактную истинность выражаемых им идей, но главным образом в их моральную ценность. Моральный авторитет, т. е. та совокупность характеристик, которые возвышают нас над нашей эмпирической индивидуальностью, над средним уровнем нам подобных, может явиться только из нашей более тесной, более глубокой привязанности к единственной реальности, которая действительно находится над нами; я имею в виду из нашей привязанности к моральной реальности. Внешние проявления могут в данном случае быть несовершенными; но если есть внутреннее живое чувство, оно, по крайней мере чаще всего, сможет утверждаться и передаваться. Вот почему авторитет не без основания считают первостепенным качеством учителя. И не только потому, что он является условием хорошего внешнего порядка; дело в том, что от него зависит моральная жизнь класса. Конечно, тот авторитет, который учитель несет в себе уже только благодаря тому, что он отдает себе отчет в величии своего дела, может возрасти, как только он входит в контакт с детьми, благодаря уважительному доверию, которое он им внушает. Он больше верит в то, что делает, потому что он не один в это верит, потому что дети верят вместе с ним. Их вера усиливает и поддерживает его веру. Точно так же, как государственный деятель может управлять народом, только опираясь на общественное мнение, учитель может управлять классом только тогда, когда класс в него верит. Но это поддерживающее его коллективное чувство уже является продуктом заключенного в нем авторитета; это его ощущение детьми, которое выражается подобным образом. Поскольку этот авторитет как бы отражается всеми малыми сознаниями, с которыми учитель связан, он затем к нему затем возвращается увеличенным, благодаря всем этим отражениям. Следствие реагирует на причину и увеличивает интенсивность ее действия. Авторитет, которым обладает учитель, тем не менее является исходной причиной, мощным двигателем, приводящим в движение все остальное; и каково бы ни было значение этих отражений, они все же являются второстепенными.

Не стоит добавлять, что когда мы говорим об авторитете учителя, о его необходимости, то мы никоим образом не хотим сказать, что классом нужно управлять, как военным подразделением. Конечно, ничто так не противоречит духу дисциплины, как попытки прятать ее в веселые одежки; представлять ее как приятную и легкую, как хотел Монтень, – значит ее извращать. Не все в жизни игра; нужно поэтому, чтобы ребенок готовился к тому, чтобы прилагать усилия, преодолевать трудности и, следовательно, было бы пагубно позволять ему думать, что все можно делать играючи. Конечно, социальная жизнь – это не жизнь в лагере, но все же, хотя ребенок и должен приобщаться к серьезной жизни, никогда не следует упускать из виду, что речь идет лишь о посвящении, первоначальном знакомстве, что ребенок – не взрослый человек, и к нему следует относиться в соответствии с его детской природой. Авторитет учителя поэтому должен сочетаться с доброжелательностью, с тем чтобы строгость не вырождалась в жестокосердие и черствость. Мы часто говорили, что долг имеет два аспекта: одной из своих сторон он выступает как строгий и повелительный, другой – как желательный и привлекательный. В семье преобладает второй элемент; в школе, наоборот, первый должен иметь большее значение; однако моральная конституция ребенка еще слишком слаба и зыбка, чтобы с пользой встретить лицом к лицу суровость долга в чистом виде.

Как бы то ни было, мы видим, что, с нашей точки зрения, уважение к дисциплине как таковой не проистекает из страха перед санкциями, карающими за нарушения правила. И в самом деле, каждый имеющий опыт школьной жизни, знает, что дисциплинированный класс – это класс, в котором мало наказывают. Наказания и недисциплинированность обычно идут рука об руку. Причина в том, что санкции в функционировании дисциплины – как в школе, так и в жизни вообще – не играют той первостепенной роли, которую некоторые теоретики им иногда приписывали. Тем не менее не вызывает сомнений, что должна существовать некая тесная взаимосвязь между идеей правила и идеей наказаний, карающих за нарушение правила. Не без основания всегда, во все времена к правилам, определяющим поведение ребенка, как и к правилам, определяющим поведение взрослого, привязывались те или иные санкции. Какова же связь, соединяющая оба эти понятия? Иными словами, почему нужно наказывать? На этот вопрос, который на первый взгляд может показаться простым, были предложены очень разные и даже противоположные ответы. Их необходимо рассмотреть, имея в виду чисто практический интерес. Ибо способ, которым наказывают, очевидным образом зависит от того, как мы себе представляем школьное наказание и его функцию.

Существуют две теории, касающиеся данного предмета.

Для одних наказание – это просто средство предотвратить несоблюдение правила. Ребенка нужно наказывать, говорят они, чтобы он снова не начал поступать плохо и чтобы помешать другим ему подражать. Речь идет исключительно о том, чтобы тесно привязать в умах к идее любого проступка идею страдания, с тем чтобы страх перед его будущим наступлением предотвращал повторение запрещенного действия. Иными словами, роль наказания носит главным образом превентивный характер, и это превентивное действие целиком обязано устрашению, исходящему от угрозы наказания.

Несомненно, в какой-то мере наказание имеет этот приписываемый ему результат. Невозможно априори отрицать, что страх наказания может оказывать благотворное влияние на некоторые проявления воли. Но это не единственный и даже не главный смысл существования наказания. Если бы оно не имело иной цели, то приносимая им польза имела бы сугубо второстепенное значение, и можно было бы задаться вопросом, компенсирует ли оно те серьезнейшие неприятности, которые вместе с тем причиняет. В самом деле, поскольку наказание воздействует извне и вовне, то оно не может достигать самого источника моральной жизни. Оно может, в той мере, которую мы сейчас определим, научить ребенка механически избегать некоторых действий; но в противовес склонности, толкающей его к тому, чтобы поступать плохо, оно не может вызывать противоположную склонность, влекущую его к хорошему. Устрашение, даже тогда, когда оно эффективно, само по себе не является морализирующим фактором. Если бы наказание не имело иной функции, кроме сдерживания, путем устрашения, попыток совершения проступков, то в нем вполне можно было бы видеть средство обеспечения внешней и материальной законности, своего рода полицейское средство поддержания порядка; но оно ни в коей мере не было бы инструментом морали. Более того, даже с этой специфической точки зрения его эффективность весьма ограничена. Итальянские криминалисты с помощью поразительных примеров показали, что профилактическое влияние, которое столь часто приписывали наказанию, было преувеличено и далеко от истины; и легко понять, почему оно должно быть весьма ограниченным. Конечно, причиняемое им страдание – это зло, причем зло, которое в какой-то мере учитывается при принятии решения моральным субъектом. Но зло также заключается и в том, чтобы себя ограничивать и стеснять для выполнения своего долга. Во всяком долженствовании присутствует лишение, самопожертвование, самоотречение, которые могут стоить довольно дорого, особенно если мы естественным образом к этому не склонны. Почему же из названных двух зол именно первое кажется наиболее опасным? Как раз наоборот, поскольку наказание удалено во времени, поскольку множество разнообразных факторов позволяют надеяться, что удастся его избежать, оно находится в самых неблагоприятных условиях для того, чтобы создать противовес несомненному злу, которое себе навязывают, когда сопротивляются уже присутствующему соблазну, когда отказываются от непосредственного наслаждения. В целом наказание – это профессиональный риск в карьере правонарушителя. Но существует огромное множество карьер, в которых профессиональный риск весьма значителен и в которых тем не менее пополнение происходит без всяких затруднений. Шахтеров, рабочих, занятых в опасных отраслях промышленности, рыбаков Исландии и т. д. не останавливает пример их товарищей или предшественников, которых настигла смерть или поразила болезнь. Они предпочитают скорее подвергать себя несомненной и серьезной опасности, чем отказаться от профессии, от формы деятельности, которую любят. Почему же риск, которому подвергается правонарушитель, должен в большей мере помешать ему следовать своим влечениям? Конечно, наказание вполне может остановить тех, кто не имеет, если можно так выразиться, соответствующего призвания, натуры слабые, которые колеблются, сомневаются в выборе одного из двух направлений; но этим и ограничивается его воздействие. Но то, что мы говорим о взрослом правонарушителе, может точно таким же образом повториться с тем, кого можно назвать школьным правонарушителем. Когда естественная леность ребенка имеет в качестве противовеса лишь перспективу возможного наказания, можно вполне опасаться того, что в большинстве случаев она одержит верх. Следовательно, если единственный смысл существования школьного наказания состоит лишь в том, чтобы избавить нас таким образом от нескольких проступков, то польза, приносимая наказанием учителю, разумеется, не может соответствовать тому месту, которое оно занимает и всегда занимало в воспитательно-образовательных системах, особенно если вспомнить о том, во что оно обходится, о потере сил, разбазаривании времени, которое оно за собой влечет, и, в придачу, о тех скверных чувствах, которые оно может вызывать у ребенка.

Есть, впрочем, один факт, который вполне ясно демонстрирует, что наказание должно иметь другую функцию. Все мы знаем, что оно должно быть пропорциональным степени вины. В школе, как и в реальной жизни, моральное сознание не может допустить, чтобы к провинностям разной степени применялись одинаковые санкции, или наоборот. Однако если, как полагает рассматриваемая нами теория, наказание не имеет иной цели, кроме как предотвратить запрещенное деяние, сдерживая путем угрозы стремление его совершить, оно должно быть пропорционально не серьезности этого деяния, а силе этого стремления. Таким образом, стремление к совершению незначительных проступков, тех, что считаются простительными, может быть гораздо более сильным, гораздо более устойчивым, чем склонность к совершению серьезных проступков в школе. Например, известно, что довольно мало таких детей, которые сильно предрасположены к тому, чтобы открыто бунтовать против учителя, прямо его оскорблять, причинять зло своим товарищам. Напротив, много таких, кто склонен лениться, отвлекаться и т. п. Однако не может быть и речи о том, чтобы наказывать простую психическую неустойчивость, даже там, где она носит хронический и почти постоянный характер, более строго, чем открытый бунт. Столь непропорциональное наказание выглядело бы несправедливым в глазах виновного и грозило бы его возмущением учителем и представляемым им моральным порядком. Но в таком случае, если наказание считается справедливым, т. е. пропорциональным серьезности совершенного проступка, то это значит, что оно не имеет единственной целью устрашение. Связь, которую оно поддерживает с моральной ценностью караемого им поступка, свидетельствует о том, что оно должно иметь какую-то иную функцию.

Согласно школе моралистов, противостоящей предыдущей, эта функция должна состоять не в том, чтобы предотвратить повторение совершенного проступка, а в том, чтобы устранить последний. Наказание само по себе должно иметь свойство, компенсирующее моральное зло, которое содержится в проступке. Наказывать нужно, говорят они, не для того, чтобы устрашать, а чтобы устранить нарушение и его последствия. «Наказание, – говорит Жане, – должно быть не только угрозой, обеспечивающей соблюдение закона, но и исправлением или искуплением, которое устраняет его нарушение»[176]. Наказание, понимаемое таким образом, – это своего рода контрпроступок, который ликвидирует провинность и расставляет вещи по своим местам. Он должен быть обращен не к будущему, а к прошлому; благодаря ему прошлое становится таким, как если бы его не было. Проступок нарушил установленный порядок; наказание восстанавливает нарушенный порядок. Как достигается этот результат? Через страдание, которое оно за собой влечет. «Порядок, нарушенный мятежной волей, – утверждает этот же автор, – восстанавливается страданием, которое является следствием совершенной провинности». Страдание, причиненное виновному, должно возместить зло, причиной которого он явился; оно его исправляет, потому что искупляет. Наказание – это главным образом искупление. С этой точки зрения пропорциональность наказания и вины легко объяснима. Ибо для того чтобы наказание могло устранить проступок, быть для него противовесом, нужно, чтобы оно было равносильно по отношению к нему; нужно, чтобы оно обязательно возрастало в той же мере, что и зло, нейтрализовать которое является его функцией.

Против этой концепции возражали, и не без основания, утверждая, что принцип, на котором она базируется, является необоснованным и абсурдным. Страдание само по себе – всегда зло. Чем же зло, которое причиняется таким образом виновному, может компенсировать то зло, которое совершил он? Первое из этих зол прибавляется ко второму, но не устраняется. Таким образом можно осуществить лишь ложную симметрию. Это, говорит Гюйо, все равно как если бы врач, для того чтобы вылечить больную руку, начал бы с ампутации другой руки. Словом, наказание, понимаемое как искупление, – это лишь слегка модернизированная форма древнего талиона, а признано, что талион не может уже быть принят моральным сознанием наших современников.

И все же кое-что в этой теории следует поддержать. Это касается принципа, согласно которому наказание, насколько возможно, устраняет проступок или по крайней мере его исправляет. Но это исправляющее свойство у него возникает не из того, что оно предполагает страдание, так как страдание есть зло, и было бы, очевидно, абсурдно, чтобы зло могло компенсировать зло и уничтожать его. Но наказание не заключено целиком в причиняемом им страдании. Последнее играет в нем второстепенную, гораздо менее важную роль, чем обыкновенно думают. Сущность кары и наказания в другом.

Чтобы понять, как наказание может компенсировать проступок, посмотрим сначала, в чем состоит моральное зло, которое причиняет этот проступок и которое предполагается уменьшить или устранить.

У ребенка, как и у взрослого, моральный авторитет – это явление, относящееся к общественному мнению, черпающее из него всю свою силу. Следовательно, авторитет правила в школе создается тем, как ощущают его дети, их представлением о нем как о явлении нерушимом, священном, свободном от их посягательств; и все, что может ослабить это ощущение, все, что может заставить детей думать, что эта нерушимость не реальна, обязательно затронет сам источник дисциплины. Но в той мере, в какой правило нарушается, оно перестает выступать как нерушимое; сакральная вещь, которая профанирована, перестает выступать как сакральная, если не вступает в игру нечто новое, что восстанавливает в ней ее первоначальную природу. Люди не верят в божество, на которое непосвященный может безнаказанно поднять руку. Точно так же и всякое нарушение правила может подорвать веру детей в незыблемый характер правила. Они подчиняются ему потому, что наделяют его престижем, своего рода моральной силой, энергия которой измеряется мощью ее воздействия. Если они видят единодушное подчинение правилу, то оно представляется им очень сильным, сообразно самой значимости его последствий. И наоборот, если они видят, как волевые устремления легко уклоняются от него, они чувствуют его слабость и бездействие. Вот в чем подлинное моральное зло, причиняемое провинностью. Дело в том, что провинность подрывает веру ребенка в авторитет школьного закона, точно так же как она подрывает веру взрослого в авторитет общеморального закона и, следовательно, реально снижает этот авторитет. Словом, моральный проступок, если ничто не нейтрализует его последствия, деморализует; недисциплинированное поведение ослабляет дисциплину. Что нужно, чтобы компенсировать совершенное таким образом злодеяние? Необходимо, чтобы нарушенный закон свидетельствовал, что вопреки видимости он по-прежнему остается самим собой, что он нисколько не утратил силу своего авторитета вопреки поступку, который ему противостоял; иными словами, нужно, чтобы он утверждался перед лицом его оскорбления и реагировал так, чтобы продемонстрировать энергию, пропорциональную энергии атаки, которой он подвергся. Наказание есть не что иное, как эта значимая демонстрация.

Правда, говоря о законе, который утверждается, который реагирует, я как будто оперирую абстракциями. Но все только что сказанное можно легко перевести в очень конкретные понятия. Разумеется, правило не реагирует и не утверждается само собой; оно реагирует и утверждается через посредство того, кто является его представителем, т. е. учителя. В самом деле, мы знаем, что если ребенок верит в правило, то это потому, что он верит в своего учителя. Он уважает правило, потому что учитель утверждает уважение к нему и сам его уважает. Но если учитель позволяет его нарушать, не вмешиваясь, то подобная толерантность будет выступать как доказательство того, что он больше не верит в него с той же непоколебимостью, что он уже не чувствует в той же степени уважение к нему; и тогда в той же мере в него перестанет верить и ученик. Сомнение, даже чисто внешнее, одного вызывает сомнение другого; а сомнение последнего подрывает дисциплину в ее основе. Нужно поэтому, чтобы перед лицом проступка учитель недвусмысленным образом демонстрировал, что его чувство не изменилось, что оно по-прежнему так же сильно, что в его глазах правило всегда есть правило, что оно ничего не утратило из своего престижа, что оно по-прежнему имеет право на то же уважение, вопреки посягательству, объектом которого оно было. Поэтому нужно, чтобы он открыто порицал совершенный проступок, чтобы он его энергично осуждал; это энергичное осуждение – вот что, по сути дела, означает наказание.

Таким образом, основная функция наказания состоит и не в том, чтобы заставить виновного искупить свою вину, причиняя ему страдание, и не в том, чтобы устрашить, посредством угрозы, его возможных подражателей, а в том, чтобы убедить людей, что нарушение правила обязательно могло, должно было поколебать их веру, даже тогда, когда они не отдают себе в этом отчет, показать им, что эта вера по-прежнему сохраняет смысл своего существования, и, если говорить именно о школе, что она по-прежнему ощущается тем, от кого дети ее восприняли. Следовательно, наказание в функционировании школьной морали играет важную роль. Разумеется, как мы показали, не оно придает дисциплине ее авторитет, но именно оно препятствует потере дисциплиной этого авторитета, который совершенные проступки постепенно бы подорвали, если бы они оставались безнаказанными. Бесспорно поэтому, что оно компенсирует, исправляет то зло, которое проистекает из провинности. Но очевидно, что эту компенсацию осуществляет не страдание, причиняемое виновному. Важно не то, чтобы ребенок страдал; суть в том, чтобы его поступок был подвергнут энергичному осуждению. Осуждение, направленное против совершенного проступка, само по себе носит исправительный характер. Конечно, осуждение почти неизбежно заставляет страдать того, на кого оно обращено. Ведь осуждение поступка предполагает осуждение и совершившего его; и есть лишь один способ выразить осуждение кого-то: это относиться к нему иначе и менее хорошо, чем к людям, которых уважают. Вот почему наказание почти обязательно предполагает отношение строгое и, следовательно, болезненное для того, кто ему подвергается. Но это лишь последствие наказания, а не его сущность. Это знак, выражающий внешним образом чувство, которое должно утверждаться перед лицом провинности; но именно выражаемое чувство, а не знак, посредством которого оно выражается, обладает свойством нейтрализации морального беспорядка, вызванного проступком. К тому же строгое отношение оправдано лишь в той мере, в какой оно необходимо, чтобы осуждение поступка не оставляло места для малейшего сомнения. Страдание, которое бы составляло все наказание целиком, если бы последнее имело главной функцией устрашение или искупление, в действительности является второстепенным элементом, который может даже совсем отсутствовать. Ни дополнительное задание к уроку в школе, ни наказание в собственном смысле в гражданской жизни не причиняют подлинные страдания глубоко бунтарским натурам. Это не так важно; они все-таки полностью сохраняют смысл своего существования. Устанавливать масштаб наказаний не значит искусно выстраивать иерархию причитающихся мучений. На данный момент я ограничиваюсь тем, что отмечаю идею, практические следствия которой мы вскоре увидим.

Теперь, когда мы знаем, зачем нужно наказание, какова его функция, посмотрим, каким оно должно быть, чтобы достигать своей цели.

Согласно одной теории, у которой еще имеются влиятельные сторонники, наказание должно ограничиваться предоставлением наказуемому деянию возможности порождать свои естественные последствия.

Ее авторство приписывали Руссо; и действительно, мы находим во второй книге «Эмиля» утверждения, которые, по-видимому, лежат в ее основе. «Никогда не нужно налагать на детей наказание как наказание, оно всегда должно к ним приходить как естественный результат их дурного поступка». И в другом месте: «Держите ребенка в зависимости только от хода вещей; тогда вы будете соблюдать порядок подлинного воспитания. Эмиль разбил оконное стекло в своей комнате; надо лишь не устранять причиненный им ущерб, и ночной холод вызовет у него насморк, который и будет его наказанием». Но Руссо рекомендует использовать этот метод только в течение первого периода детства, до 12 лет. И если он считает его применимым до этого времени, то потому, что, согласно ему, моральная жизнь начинается лишь с этого возраста. До того, как это было с человеком при возникновении человеческого рода, ребенок далек от всякого представления о морали, он живет, подобно животному, чисто физической жизнью. А животные не подчинены системе искусственных санкций; они воспитываются под воздействием естественного хода вещей, не получая иных уроков, кроме того, что содержится в опыте. Пока ребенок живет чисто «животной» жизнью, сам по себе он не испытывает потребности в другой дисциплине. Подчинять его принудительному воздействию – значит нарушать порядок природы. Но с 12 лет для него начинается новая жизнь; и с этого момента дисциплина в собственном смысле становится необходимой. «Мы шаг за шагом приближаемся к моральным понятиям, отличающим добро от зла. До того мы знали лишь закон необходимости; теперь испытываем уважение к тому, что полезно (от 12 до 15 лет); вскоре мы придем к тому, что является пристойным и добрым (после 15 лет)».

Таким образом, метод естественного реагирования применим, согласно Руссо, только к чисто физическому воспитанию. Как только начинается собственно моральное воспитание, необходимо, чтобы система изменилась и воспитатель непосредственно вступал в игру.

Только начиная со Спенсера эта теория была распространена на воспитание в целом. Вот каков основной принцип этой доктрины: «О какой бы гипотезе ни шла речь, – говорит Спенсер, – всякая теория морали признает, что поведение, непосредственные и отдаленные результаты которого являются в целом благотворными, – это хорошее поведение; тогда как поведение, непосредственные и отдаленные результаты которого являются в целом зловредными, – это плохое поведение; критерий, служащий людям в конечном счете для оценки их поведения, – это порождаемое им счастье или несчастье. Мы рассматриваем пьянство как нечто плохое, потому что сопровождающие его физическое вырождение и беды для пьяницы и его семьи являются теми последствиями, которые оно за собой влечет. Если бы воровство вызывало удовольствие как у того, кто ворует, так и у того, кто чего-то лишается, то оно бы не фигурировало в перечне правонарушений». Если иметь это в виду, то тогда нет больше необходимости прибегать к искусственной системе наказаний для того, чтобы морально воспитать ребенка. Остается лишь не вмешиваться в ход вещей. Когда поведение будет плохим, его результатом будет болезненная для субъекта реакция, которая предупредит его о его провинности и воспоминание о которой будет препятствовать ее повторению. Роль учителя в сфере наказания будет тогда весьма простой: ему будет достаточно следить за тем, чтобы попытки искусственного вмешательства не препятствовали ребенку испытывать естественные последствия его поведения. Такой метод, говорит наш автор, имеет двойное преимущество перед обычно применяемыми системами. Во-первых, он предоставляет моральному облику ребенка более прочную основу. Люди гораздо более уверены в том, как нужно в жизни себя вести, когда понимают хорошие и плохие последствия своих действий, чем когда их лишь заставляют верить в это, опираясь на авторитет других. А когда ребенок делает что-то или воздерживается от чего-то, чтобы избежать искусственного наказания, он действует, по-настоящему не отдавая себе отчет в своем поведении, но исключительно из уважения к авторитету. К тому же можно опасаться того, что когда наступит определенный возраст и воздействие этого авторитета перестанет ощущаться, ребенок, ставший взрослым, сам по себе не будет в состоянии вести себя хорошо. Во-вторых, поскольку это наказание исходит от вещей, поскольку оно является естественным, необходимым следствием поведения, ребенок не может никого винить в этом; он может жаловаться только на самого себя. Мы избегаем таким образом тех вспышек гнева, озлобления, которые слишком часто случаются в отношениях между родителями и детьми, учителями и учениками, и которые негативно влияют на эти отношения. В безличном наказании этого нет. Следовательно, вместо того чтобы вмешиваться, остается лишь ждать, чтобы нежелательное действие произвело свои последствия. Допустим, ребенок постоянно бывает не готов к прогулке. Тогда надо уходить гулять без него. Он преднамеренно портит свои вещи? Не надо заменять их другими. Он отказывается класть на место свои игрушки? Их нужно положить на место, но когда он захочет поиграть с ними, он их больше не найдет. И т. д.

Такова эта система. Еще до рассмотрения принципа, на котором она базируется, небезынтересно отметить, что приписываемые ей преимущества весьма сомнительны, если не иллюзорны. Говорят, что ребенок не сможет сваливать свою вину ни на родителей, ни на учителей за наказания, которые они не будут применять. Но это значит предполагать, что он в состоянии правильно истолковывать опыт, жертвой которого он становится; а это реально возможно только тогда, когда он достиг определенного уровня интеллектуальной культуры. Дело в том, что в действительности между явлением и его причиной не существует связи столь явной, столь материально очевидной, чтобы даже неопытный взгляд мог наверняка ее заметить. Представим себе, что у ребенка, который переел, случилось расстройство пищеварения. Он страдает, и это он знает. Но отчего у него возникло страдание? Это проблема, которую в подобных случаях даже взрослый не всегда может решить сразу же, с первого взгляда. Ведь сколько в данном случае возможно разнообразных объяснений! Тем более так будет с ребенком, а его неопытность еще и поможет ему дать такое объяснение данного факта, которое его оправдает. Первобытный человек даже не думает о том, чтобы приписать воздействию необходимости, присущей естественным законам, произошедшие с ним неприятные события по той простой причине, что он не знает, что такое естественный закон. Он обвинит в болезни, от которой он страдает, в смерти своих близких, не объективную и безличную причину, но какого-нибудь человека, который, как он думает, его ненавидит, например, колдуна или врага. Ребенок, по тем же самым причинам, сильно склонен к тому, чтобы рассуждать точно так же. Мы постоянно видим, как он обвиняет некоторых окружающих его людей в тех мелких неприятностях, ответственность за которые фактически несет он один. Следовательно, пользуясь этим методом, никак невозможно избавиться от тех негативных чувств, которых хотели таким образом избежать. Кроме того, уже тем, что эта интерпретация опыта отнюдь не легка, поскольку оставляет широкий простор для произвольных толкований, невозможно рассчитывать только на нее для обучения ребенка тому, как он должен вести себя в жизни. Спенсер фактически сам не может довольствоваться этим методом; вопреки выдвинутому им правилу, он украдкой заставляет вмешиваться родителей и прибегает к едва завуалированным наказаниям в собственном смысле. Когда после того как ребенок оставляет свои игрушки в беспорядочном состоянии, родители их у него отнимают под предлогом, что их надо положить на место, разве навязываемое ему таким образом их изъятие не есть настоящее наказание, причем вполне искусственное? Ведь если бы вещи оставили так, чтобы они произвели свои естественные последствия, то игрушки сами собой не выпали бы из обращения, они бы оставались в том самом беспорядке, в котором ребенок их оставил и к которому он бы очень легко приспособился.

Но перейдем к самому принципу данной теории. Плохой поступок, по словам Спенсера, – это тот, который имеет зловредные последствия для ребенка, или для его окружения, или для того и другого одновременно, и именно эти последствия объясняют то, что он оказывается под запретом; ребенок, который испытал эти последствия, знает, таким образом, почему он должен воздерживаться от его совершения. Если сам он прямо ими затронут, он тотчас же предупрежден об этом ощущаемым им страданием; если же это его окружение, то он ощущает их отраженное воздействие, которое не менее значимо. Чтобы не втягиваться в бесполезную дискуссию, признаем этот принцип, хотя он и требует серьезных оговорок. В каком-то широком смысле, по крайней мере, можно в самом деле сказать, что плохой поступок всегда имеет плохие последствия. Но это совсем не значит, что данные последствия всегда могут быть восприняты ребенком. Ведь очень часто они имеют место вне его поля зрения, вне того маленького круга, того маленького мирка, в котором он живет и за пределы которого его взгляд не выходит. Как в таком случае сделать их для него ощутимыми? Например, он должен уважать своего отца. А почему? Причина в том, что уважение к отцовскому авторитету, разумеется, в тех границах, в которых он легитимен, необходимо для поддержания семейной дисциплины и духа семьи, в то же время серьезное ослабление семейного духа имеет пагубные последствия для жизнеспособности коллектива. Вот почему общество делает из сыновней или дочерней любви незыблемый долг, навязываемый ребенку. Но как ребенок сможет заметить эти отдаленные последствия своего поступка; как он может понять, что своим неповиновением он сам способствует подрыву одного из принципов социального порядка? Даже взрослый очень часто не в состоянии отдать себе в этом отчет. Дело в том, что мораль – не такая простая вещь, как ее представляет себе Спенсер. Созданная для того, чтобы регулировать социальные отношения в столь сложных обществах, как наши, она сама по себе очень сложна. Действия, которые она осуждает, обязаны этим их разнообразным последствиям на всем пространстве обширных социальных организмов, последствиям, которые не могут быть замечены невооруженным глазом, но которые только социальная наука, благодаря находящимся в ее распоряжении особым методам и специальной информации, может постепенно обнаруживать. Но принцип Спенсера представляется неприменимым особенно тогда, когда речь идет о школьной морали. В самом деле, цель большинства обязанностей, которые должен выполнять школьник, содержится не в них самих и даже не в ближайшем будущем, так как это простые упражнения, предназначенные для того, чтобы подготовить ребенка к будущей взрослой жизни. Если от него требуют проявлять усердие, не поддаваться естественным проявлениям лености, рассеянности, то не просто для того, чтобы он хорошо выполнял свои обязанности для прославления учителя и класса, а для того, чтобы он достиг той культуры, которую он использует позднее, той привычки прилагать усилие, в которой работник испытывает потребность, чтобы создать себе место в обществе. Поэтому только тогда, когда он выйдет из стен школы, когда он будет вовлечен в серьезную жизнь, раскроются естественные последствия того поведения, которое было ему свойственно, пока он был школьником. Надо ли говорить, что если он будет ждать до тех пор, чтобы отдать себе отчет в своих действиях, то будет уже слишком поздно? Ведь чтобы отдавать себе в них отчет вовремя, необходимо опережать естественный ход вещей; нужно, чтобы воспитатель вмешивался и привязывал к правилам дисциплины санкции, предвосхищающие те, что свойственны жизни. Следовательно, метод, рекомендуемый Спенсером, пригоден лишь для некоторых особых случаев и не может служить для нас фундаментальным принципом школьного наказания.

Лекция двенадцатая

Школьное наказание (продолжение)

После того как мы определили, что такое школьная дисциплина, каковы ее природа и функция, мы выяснили, как к ней правильно подойти, чтобы привить детям чувство дисциплины, т. е. чтобы привести их к признанию авторитета, внутренне присущего правилу, так чтобы они спонтанно подчинялись ему; и мы видели, что это чувство может и должно им передаваться, причем не угрозой наказаний, пресекающих поступки, в которых оно отсутствует, а непосредственно через него самого. Уважение к правилу – это совсем не то, что боязнь наказаний и желание их избежать: это ощущение того, что в правилах школьного поведения есть нечто такое, что делает их незыблемыми, некое авторитетное влияние, благодаря которому никакое волеизъявление не осмеливается их нарушать. Этот авторитет дети получают от учителя; он им его передает, и передает потому, что чувствует его, т. е. потому, что отдает себе отчет в важности своей задачи, видит в этих многочисленных правилах школьной дисциплины средства, необходимые для достижения высокого идеала, к которому он стремится. Это переживаемое им чувство он внушает ученикам через слово, через действие, через пример.

Но в таком случае зачем нужны наказания? Не являются ли они чем-то избыточным, паразитарным и болезненным, или же наоборот, они играют нормальную роль в моральной жизни школьного класса? Этот вопрос мы рассмотрели в предыдущей лекции. Мы видели, что если наказание и не создает авторитет правила, то оно по крайней мере препятствует тому, чтобы правило теряло свой авторитет, чтобы ежедневно совершаемые проступки, оставаясь безнаказанными, не подорвали его. Ибо авторитет правила создается благодаря тому, что ребенок представляет себе его как нерушимое; а любой нарушающий его поступок может заставить думать, что эта нерушимость не реальна. Если ученики подчиняются ему и уважают его, то это благодаря вере их учителя, который его утвердил в качестве уважаемого. Но если учитель допускает отсутствие этого уважения и не вмешивается, то подобная снисходительность свидетельствует (или кажется, что свидетельствует, а это одно и то же), что он больше не считает его уважаемым в той же степени, и его колебания, сомнения, малейший признак, выдающий подобное его отношение, обязательно передаются детям. Нужно поэтому, чтобы перед лицом провинности учитель предупреждал это ослабление моральной веры в классе, демонстрируя недвусмысленным образом, что его чувства не изменились, что правило по-прежнему священно в его глазах, что оно вправе претендовать на то же уважение, вопреки совершенному посягательству на него. Нужно, чтобы он ясно показал, что не допускает никакой солидарности с этим посягательством, что он его отвергает, исключает, т. е. в целом осуждает его пропорционально серьезности совершенного проступка. Такова основная функция наказания. Наказывать – значит отвергать, осуждать. Поэтому во все времена основная форма наказания состояла в том, чтобы виновного изымать из обращения (mettre à l’index), держать его на расстоянии, изолировать его, создать пустоту вокруг него, отделить его от добропорядочных людей. Поскольку невозможно осуждать кого-либо, не относясь к нему хуже, чем к тем, кого уважают, поскольку нет другого способа выразить чувство, внушаемое осуждаемым действием, то всякое осуждение, как правило, заканчивается причинением какого-то страдания тому, кто является его объектом. Но это лишь одно из последствий наказания, носящее более или менее случайный характер; сущность его не в этом. И наказание полностью сохранило бы смысл своего существования, даже если бы оно не ощущалось как болезненное тем, кто ему подвергается. Наказывать не значит мучить тело и душу другого; это значит, перед лицом совершенного проступка, утверждать правило, которое проступок отверг. Таково важное различие между той ролью, которое наказание играет в воспитании ребенка, и той, которую оно играет в дрессировке животного. Дело в том, что наказания, которым подвергают животное, чтобы его выдрессировать, могут производить результаты только в том случае, если эти наказания состоят в реально ощущаемых страданиях. Для ребенка, наоборот, наказание – лишь материальный символ, через который выражается внутреннее состояние: это метка, язык, посредством которого либо публичное сознание общества, либо сознание школьного учителя выражают чувство, внушаемое им осуждаемым действием.

Определив таким образом основную роль наказания, мы смогли заняться выяснением того, каким оно должно быть и как оно должно осуществляться, чтобы достичь цели, составляющей его основание как такового. И по данному вопросу мы сначала остановились на теории, полагающей, что наказание должно состоять исключительно в естественных последствиях, которые спонтанно порождает противоправное деяние. Это теория естественных реакций, в том виде, в каком ее сформулировал, в частности, Спенсер. Нет смысла возвращаться к возражениям, вызываемым этой доктриной; мне представляется полезней отметить интересную и справедливую идею, являющуюся ее исходным пунктом, идею, которую мы можем поддержать, при условии, что будем применять ее совсем иначе, чем педагоги, систему которых мы обсуждаем.

Эта идея состоит в том, что существует воспитание ума и воли, которое осуществляется прямо под воздействием самих вещей, без всякого искусственного вмешательства человека, и это спонтанное, так сказать, автоматическое воспитание является нормальным образцом, на который должна ориентироваться любая педагогическая система. Таким образом, получается, что ребенок у себя самого учится говорить и вести себя среди окружающих его вещей. Его родители не могут научить его ни тому, как следует начинать приводить в движение свои члены, ни тому, какое усилие необходимо приложить, чтобы он мог приблизиться или удалиться по отношению к внешним объектам, в зависимости от того, насколько близко или далеко они расположены. Всю эту науку, в действительности очень сложную, он осваивал спонтанно, через личный опыт, через пробы и ошибки, в прямом контакте с реальностью. Страдание, результат неудавшихся, неадекватных действий, предупредит его о его провалах и о необходимости начать все сначала, тогда как удовольствие – это знак успеха и в то же время естественное вознаграждение. Таким же образом он изучал свой язык и, вместе со словами, образующими его словарный состав, характерную для него грамматику и логику, имманентно присущую этой грамматике. На самом деле, ребенок сам по себе пытался воспроизводить наши способы говорить, произносить, комбинировать слова, строить фразы, и то, чему образование в собственном смысле научило его впоследствии, склонность к совершенствованию, к изысканности, к точности, все это относительно мало что значит в сравнении с этими фундаментальными познаниями, которыми он обязан самому себе. Более того, это воспитание посредством самих вещей продолжается и гораздо позднее детства и юности. Оно длится столько же, сколько жизнь. Ибо взрослому всегда есть, всегда было чему поучиться, у него нет других учителей, кроме самой жизни; единственные санкции за действия, которым он подвергается, – это очень часто сами последствия этих действий. Пробуя наощупь, делая попытки, терпя неудачи, начиная снова, постепенно исправляя наши способы действий, мы осваиваем технику нашего ремесла и все, чем мы обладаем из той практической мудрости, которую называют одним важным словом «опыт». Но в таком случае, если этот метод настолько эффективен, если человечество ему стольким обязано, то почему он не применим к любому воспитанию? Почему ребенок не может достигнуть моральной культуры тем же способом, которым взрослый достигает своей технической культуры? Ведь тогда было бы бессмысленно изобретать искусную систему наказаний различной степени. Остается лишь предоставить свободу действий природе; остается дать ребенку воспитываться путем контакта с вещами: сами собой они предупредят ребенка, когда он ошибается, т. е. когда его действия не будут такими, какими они должны быть, не соответствуют природе вещей. На той же самой идее базируется педагогика Толстого. Так, согласно Толстому, образцовое, идеальное образование – то, которое люди спонтанно будут находить в музеях, библиотеках, лабораториях, на конференциях, публичных лекциях или просто в общении с учеными. Во всех этих случаях нет никакого принуждения, и, однако, разве таким образом мы не учимся? Почему бы и ребенку не наслаждаться той же свободой? Остается предоставить в его распоряжение лишь те познания, которые мы считаем полезными для него; но нужно просто их ему предложить, не заставляя его их усваивать. Если они действительно полезны для него, опыт даст ему почувствовать их необходимость, и он сам, по собственной воле, придет овладевать ими. Вот почему в школе Ясной Поляны наказания – явление неизвестное. Дети приходят туда когда хотят, изучают что хотят, трудятся как хотят.

Какими бы поразительными, и не без основания, ни казались нам эти крайние следствия данной доктрины, принцип, из которого они выводятся, сам по себе неоспорим и достоин сохранения. Безусловно, мы можем научиться вести себя только под воздействием среды, к которой наши действия имеют целью нас адаптировать. Ведь движущие силы нашей деятельности находятся внутри нас; они могут быть приведены в движение только нами самими и изнутри. Никто извне не может нам сказать, на какие из них нужно надавить или затормозить, какое количество энергии нужно приложить к каждой из них, как нужно сочетать их воздействие и т. д. Их нужно ощутить нам, а ощутить их мы можем, только войдя в контакт со средой, т. е. с вещами, на которые направлено наше действие, и совершая разнообразные попытки. Именно способ, которым среда реагирует на наше действие, нас предупреждает, так как эта реакция бывает приятной или неприятной, в зависимости от того, является наше действие адекватным или нет. Можно поэтому вполне утверждать, что в целом спонтанные реакции окружающих нас вещей и существ всякого рода являются естественными санкциями по отношению к нашему поведению. Но, будучи признан, данный принцип никоим образом не означает, что наказание в собственном смысле, т. е. наказание ребенка родителями, ученика учителем, должно исчезнуть из наших систем морального воспитания. И действительно, каково естественное последствие аморального поступка, если не осуждение, вызываемое им в сознании людей? Осуждение, следующее за виной, есть ее необходимый результат. А поскольку само наказание есть не что иное, как внешнее проявление этого осуждения, то оно также является естественным результатом вины. Это способ, которым среда спонтанно реагирует на провинность. Конечно, на первый взгляд может показаться, что связь между этими двумя понятиями ясно не просматривается. Что общего между наказанием и провинностью? Кажется, что это два разнородных явления, которые привязываются друг к другу искусственно. Но это потому, что не замечают связывающего их промежуточного звена, указывающего на переход от одного явления к другому: это чувство, которое вина пробуждает и из которого наказание проистекает, чувство, являющееся следствием поступка и душой наказания. Как только оно обнаружено, непрерывная последовательность фактов становится очевидной. Если Спенсер игнорировал эту непрерывность, если в результате он увидел в наказании лишь искусственную систему, то это потому, что он не увидел, что зло проступка не заключено целиком во вредных, болезненных последствиях, которые он может иметь, либо для самого виновного, либо для его окружения. Помимо этого, существует зло, причем очень опасное, происходящее из того, что вменяемое в вину действие угрожает, компрометирует, ослабляет со своей стороны авторитет правила, которое оно нарушает и отрицает. А это то зло, которое порождает наказание и делает его необходимым. Если ребенок совершает проступок, ломая свои игрушки (здесь мы используем пример самого Спенсера), то это не потому, что он не подумал, что таким образом лишает себя, и достаточно глупо, средств развлечения; дело в том, что он не выполнил общее правило, запрещающее ему ломать бессмысленно, ломать для забавы. К тому же он не отдаст себе отчет во всей тяжести своей вины, если дело ограничится только тем, что ему не купят новых игрушек. Лишение, которому его таким образом подвергнут, может заставить его понять, что он действовал необдуманно, что он неправильно оценил свой собственный интерес, но не то, что он поступил плохо в моральном смысле слова. Он почувствует, что совершил моральный проступок только при условии, что будет морально осужден. Только моральное осуждение сможет дать ему знать, что он повел себя не только легкомысленно, но что он повел себя плохо, что он нарушил правило, которое должен уважать. Подлинная санкция, подобно подлинному естественному последствию, это осуждение.

Правда, к Толстому наше возражение не относится. Ведь все сказанное только что основано на предположении, что существует школьное правило, школьная мораль, которые наказание защищает и заставляет уважать. Именно потому, что у ребенка есть обязанность трудиться, леность, нерадивость являются моральными прегрешениями, которые должны наказываться. Но, по Толстому, существование этой морали, этой совокупности обязанностей, налагаемых на ребенка, не имеет смысла; это совершенно искусственный институт, созданная людьми искусственная конструкция, не имеющая основания в природе вещей. Согласно ему, не следовало из труда, из образования делать моральную обязанность, долг, с налагаемыми в случае его нарушения санкциями. Спонтанных проявлений желания было бы достаточно для всего. Наука не нуждается в том, чтобы ее навязывали; она достаточно полезна, чтобы к ней и без того стремились ради нее самой. Достаточно ребенку или взрослому человеку отдать себе отчет в том, что она собою представляет, чтобы он стремился овладеть ею. Но я не буду останавливаться на обсуждении концепции, которая явно противоречит всему, чему учит нас история. Если люди получали образование, то не из-за собственных желаний, не из любви к познанию и труду; дело в том, что они были обязаны этим заниматься, а обязывало их к этому общество, которое делало из этого все более и более повелительный долг. Поскольку общества испытывают все большую потребность в науке, они требуют все больше науки от своих членов; поскольку, по мере того как общества становятся более сложными, они для своего сохранения испытывают потребность во все большем количестве энергии, они требуют от каждого из нас все больше труда. Но именно посредством долга люди развивались и образовывались; именно благодаря долгу они усвоили привычку к труду. Библейская легенда лишь выражает в мифической форме то мучительное и болезненное, что содержалось в длительном усилии, которое должно было сделать человечество, чтобы выйти из своей первоначальной безмятежности. Но то же, что человек сделал лишь благодаря долгу в начале истории, ребенок может сделать лишь благодаря долгу, вступая в жизнь; и мы увидим в этой же самой лекции, насколько этот долг сначала был суровым, и как он медленно, мало-помалу смягчался.

Итак, все подводит нас к тому же выводу: главное в наказании – это осуждение. Мы хотим выяснить аналитическим путем, какова функция наказания? Мы находим, что подлинный смысл его существования состоит в заключенном в нем порицании. Мы отталкиваемся от идеи о том, что наказание должно быть естественным последствием поступка, а не искусственным приемом, конвенционально добавляемым к поступку? Тогда мы приходим к тому же результату, поскольку осуждение есть способ, которым среда спонтанно реагирует на провинность, а правовые системы, и школьные, и гражданские, всегда лишь кодифицировали, организовывали, систематизировали эти спонтанные реакции. Мы располагаем, таким образом, принципом, на который можем положиться, чтобы определить, какой должна быть система школьного наказания. Поскольку наказывать – значит осуждать, то наилучшее наказание – то, которое выражает наиболее наглядным способом, но с наименьшими издержками, составляющее его осуждение. Конечно, по причинам, о которых мы сказали, осуждение приводит к строгому обращению. Но это строгое обращение не является самоцелью; оно лишь средство и, следовательно, может быть оправдано лишь постольку, поскольку оно необходимо, чтобы достигнуть цели, составляющей его смысл, т. е. дать ребенку как можно более адекватное представление о чувствах, объектом которых является его поведение. Речь не идет о том, чтобы заставлять его страдать, так, как если бы страдание обладало каким-то мистическим добродетельным свойством, или же, как если бы главное состояло в том, чтобы устрашать и запугивать. Но речь прежде всего о том, чтобы вновь подтвердить чувство долга в тот момент, когда оно попрано, с целью укрепить это чувство и у виновного, и у тех, кто стал свидетелем провинности и кого она стремится деморализовать. Все то, что в наказании не служит этой цели, все строгости, которые не способствуют достижению этого результата, вредны и должны быть запрещены.

Установив, таким образом, указанный принцип, обратимся к его применению. Прежде всего он поможет нам легко обосновать требование, находящееся в основе нашей школьной системы наказаний: я имею в виду абсолютный запрет телесных наказаний. Битье, методически используемое дурное обращение могут вполне быть понятны, когда из наказания делают искупление, когда ему приписывают в качестве основной цели причинение страдания. Но если оно имеет основной целью осуждение, то надо доказать, что эти страдания необходимы, чтобы дать ребенку почувствовать осуждение, объектом которого он является. Однако в настоящее время имеется множество других способов донести до него это чувство. Конечно, в обществах еще малообразованных, в которых чувства индивидов с трудом приводятся в движение и реагируют только под воздействием интенсивных раздражителей, может существовать необходимость в том, чтобы для своего более сильного ощущения осуждение выражалось в достаточно грубой форме; этим частично объясняется, – но только частично, как мы скоро увидим, – широкое использование телесных наказаний в известные периоды истории. Но у народов, достигших определенного уровня культуры, у представителей которых тонкая нервная система чувствительна даже к слабым раздражителям, эти грубые методы более не являются необходимыми. Идея или чувство, чтобы быть переданными, не нуждаются в выражении столь грубо материальными знаками, столь утрированными демонстрациями силы. Поэтому, чтобы обосновать их применение, нужно было бы, чтобы они, по крайней мере, были безопасными. На самом же деле, сегодня они представляют собой весьма серьезный моральный изъян. Они оскорбляют чувство, находящееся в основе всей нашей морали, я имею в виду то религиозное уважение, объектом которого является человеческая личность. Вследствие этого уважения всякое насилие, осуществляемое по отношению к личности, в принципе нам представляется кощунственным. Есть поэтому в битье, во всякого рода жестоком обращении, нечто такое, что претит нам, что возмущает наше сознание, одним словом, нечто аморальное. Однако странное это средство защиты морали – защищать ее такими средствами, которые мораль осуждает. Это значит, с одной стороны, ослаблять те чувства, которые, с другой стороны, мы хотим укреплять. Одна из основных целей морального воспитания состоит в том, чтобы привить ребенку чувство его человеческого достоинства. Телесные же наказания представляют собой постоянное оскорбление этого чувства. В данном отношении их результат является деморализующим. Вот почему они все больше исчезают из наших правовых кодексов; но, очевидно, с гораздо бóльшим основанием они должны исчезнуть из нашей школьной системы наказания! В каком-то смысле, можно сказать, хотя, конечно, это выражение ужасно неточное, что до какой-то степени преступник не является больше человеческим существом, что у нас есть основание больше не видеть в нем человека. Но мы не имеем права никогда таким образом терять надежду в отношении зарождающегося сознания у ребенка, до такой степени, чтобы считать его уже находящимся за пределами человечества.

Телесное наказание допустимо только тогда, когда ребенок еще представляет собой маленькое животное. Но речь тогда идет о дрессировке, а не о воспитании. И такого рода наказание должно быть запрещено особенно в школе. В семье его дурные последствия могут быть легко смягчены, нейтрализованы проявлениями нежности, излияниями ласки, которыми беспрерывно обмениваются дети и родители, интимным характером существования, лишающим такое насилие его обычного значения. Но в школе нет ничего, что могло бы смягчить жесткость, грубость, так как обычно эти виды наказания применяются в какой-то мере безлично. То, что морально отвратительно в физическом насилии, здесь ничем не смягчается, вот почему их необходимо запретить без каких бы то ни было оговорок.

Но после того как мы показали, по каким причинам телесные наказания должны быть полностью запрещены, небезынтересно исследовать, почему в воспитательных системах прошлого они, наоборот, занимали господствующее место. Данное исследование, как мы увидим, приводит к достаточно неожиданным результатам.

A priori можно было бы думать, что эта система наказания была порождена суровостью первобытных нравов, варварством древних времен. Но факты далеко не согласуются с этой гипотезой, какой бы естественной она ни казалась на первый взгляд. Этнограф Штейнмец в статье, опубликованной в “Zeitschrift für Sozialwissenschaft” (август 1898, с. 607) и в своих “Ethnologische Studien zur ersten Entwicklung der Strafe” (т. II, с. 179, Лейден, 1892) собрал множество свидетельств о воспитании у так называемых первобытных народов; и он сделал замечательный вывод о том, что в подавляющем большинстве случаев дисциплина у них отличается значительной мягкостью. Индейцы Канады нежно любят своих детей, никогда их не бьют и даже не бранят их. Старый миссионер Лежен (Lejeune), хорошо знавший своих индейцев, говорит об индейцах монтанье: «Они не могут видеть ни как наказывают детей, ни даже как их ругают; плачущему ребенку они не могут ни в чем отказать». Согласно этому же наблюдателю, так же обстоит дело у алгонкинов. Один из вождей сиу считал белых варварами из-за того, что те бьют своих детей. То же отсутствие телесных наказаний находят у весьма значительного числа американских племен Севера и Юга. Но общества Америки в большинстве своем достигли уже определенного уровня культуры, хотя и очевидно более низкого, чем наш или даже чем уровень Средневековья. Но спустимся на одну ступень лестницы цивилизации. Хотя уже и недопустимо видеть в аборигенах Австралии тип настоящего первобытного человека, не вызывает сомнений, однако, что их следует отнести к классу наименее развитых из известных нам народов. С ребенком там не только не обращаются плохо, но скорее чрезмерно балуют. На полуострове Кобург (север Австралии) «с детьми обращаются очень нежно, их никогда не наказывают и не осуждают». В Нью-Норсии родители ни в чем не отказывают своим детям, а после того, как им уступают, ограничиваются лишь небольшим упреком за плохое поведение. У аборигенов залива Мортон намерение ударить ребенка считается чудовищным. И т. д. Из 104 обществ, в которых было проведено соответствующее сравнение, только в 13 воспитание было достаточно строгим. Впрочем, эта строгость совсем не чрезмерна. Самое строгое обращение, которое там практикуется, состоит просто в ударах, наносимых либо рукой, либо палочкой, или же в лишении питания. Но самое любопытное в том, что эти 13 народов, у которых воспитание носит такой характер, относительно наиболее развиты в отношении цивилизации. В целом они гораздо более развиты, чем те, в которых с ребенком обращаются с той снисходительностью, о которой мы говорили. Это усиление строгости по мере развития цивилизации может к тому же наблюдаться и в других случаях.

В Риме история воспитания охватывает два различных периода: до и после Августа. До Августа оно, по-видимому, было весьма мягким. Согласно дошедшим до нас сведениям, когда один софист разбудил спавшего на уроке ученика ударом кулака, это вызвало в Риме неслыханный скандал. Дело, следовательно, в том, что такие удары обычно не применялись. Согласно Катону, ударить жену или сына значило совершить настоящее кощунство. Но за этой мягкостью следовала гораздо бóльшая строгость, когда ребенок воспитывался уже не отцом, а наставниками, называвшимися педагогами, или же в школах (ludimagister). С этого момента удары становятся правилом. Гораций рассказывает нам где-то о своем школьном учителе Орбилиусе, которого он наделяет очень красноречивым эпитетом plagosus (раздатчик ударов). Настенная живопись, найденная в Помпеях (см.: Boissier. Revue des Deux Mondes, 15 mars 1884), демонстрирует нам сцену из школьной жизни того времени: лишенный одежды школьник поднят на спину одного из своих товарищей, держащего его за руки, тогда как другой держит его за ноги, а третий персонаж держит прут, готовясь нанести ему удар. Наиболее мягкое наказание причинялось с помощью ferula[177], которое наносилось определенное число раз по рукам. Наиболее значительные провинности наказывались с помощью flagellum, кнута, применявшегося для наказания рабов. Конечно, Цицерон, Сенека, Квинтилиан, особенно последний, выступали с протестами против этого, но они не оказали влияния на эту практику. Впрочем, были и такие теоретики, которые ее защищали, такие как стоик Хрисипп, считавший правомерным использование битья в воспитании.

Но каким бы суровым ни был этот режим, он был ничем в сравнении с тем, который установился и распространился в Средние века. Вполне вероятно, что в начале христианства воспитание в семье было достаточно мягким. Но когда сформировались монастырские школы, хлыст, розги, голод стали наиболее употребительными видами наказания. И здесь также строгость была меньшей вначале, чем впоследствии. Своего максимума она достигает к XII в., т. е. к тому времени, когда основываются и заселяются университеты, коллежи, когда школьная жизнь Средневековья достигает своей наивысшей точки развития и организации. Тогда физические методы наказания приобретают такое значение, что повсюду ощущается необходимость в их регламентации. И те границы, в которые пытаются их заключить, красноречиво свидетельствуют о совершавшихся злоупотреблениях. Ведь то, что разрешалось, позволяет судить о том, что было обычной практикой. Sachsenspiegel[178] (1215–1218) позволяет наносить до 12 ударов кнута подряд. Школьный устав Вормса формально запрещает только такие удары, которые могут иметь следствием настоящие увечья или повреждение органа. Основными методами наказания были пощечина, удар ногой, кулаком, палкой или плетью, содержание под стражей, лишение еды, vellication[179] и стояние на коленях. Плеть настолько активно использовалась в этом качестве, что стала своего рода идолом. Ее находят выгравированной на некоторых печатях. В некоторых землях Германии существовал ежегодный праздник в ее честь. Ученики торжественно отправлялись в лес собирать лозу для плеток, предназначенных для их наказания. И особенно любопытно то, что эти школьные нравы по-видимому воздействовали на нравы домашние, делая их более строгими. В семье воспитание также становится более суровым. Лютер нам сообщает, что по утрам получал до 15 ударов.

В эпоху Ренессанса появляются протесты. Всем известны крики возмущения, издававшиеся Рабле, Эразмом и Монтенем. Но, так же как и в Риме, эти красноречивые требования не особенно влияли на практику. Во всяком случае, она смягчалась чрезвычайно медленно. Хотя иезуиты и внесли в свой «Ratio studiorum»[180] запрет на телесные наказания, за исключением наиболее серьезных случаев, плетка остается, вплоть до конца XYIII в., любимым инструментом наказания. Раумер в своей «Geschichte der Paedagogik» (II, 6-е изд., с. 241) сообщает нам об одном учителе, который в расцвет XVIII в. кичился тем, что за свою карьеру осуществил 2 227 302 телесных наказания. Только в конце данного столетия это зло несколько ослабло. С тех пор законодательный запрет телесных наказаний постоянно завоевывал все новое пространство. И все же не надо терять из виду, что ни Англия, ни герцогство Баденское, ни Саксония, ни Россия еще не допускают их полного запрета. Главные педагоги Германии, те, которые попытались логически кодифицировать педагогическую систему в целом, Рейн, Баумейстер, еще считают, что не следует полностью запрещать этот вид наказания. И не вызывает сомнений, что практика значительно выходит за те границы, которые очерчены законом или теорией. В конце концов, даже во Франции, вопреки всем регламентирующим предписаниям, старые заблуждения сохранялись вплоть до нашей недавней школьной модернизации.

Таковы факты. Посмотрим теперь, какие уроки из них вытекают.

Сторонники телесных наказаний в поддержку своих взглядов часто ссылались на то, что эти наказания правомерны в домашнем воспитании, и что отец, посылая своих детей в школу, тем самым делегирует свое право учителю, который становится его представителем. Только что изложенная нами краткая история детских наказаний доказывает, что в любом случае эти объяснения и оправдание физических наказаний в школе лишены всякого исторического основания. Эти наказания не сформировались в семье, с тем чтобы оттуда перейти в школу, в результате какого-то явного или подразумеваемого делегирования. Но в качестве постоянной и организованной системы они целиком имеют чисто школьное происхождение. Когда воспитание является исключительно семейным, эти наказания существуют лишь спорадическим образом, как отдельные, разрозненные явления. Общим правилом в этом случае является скорее крайняя снисходительность; дурное обращение встречается редко. Оно становится регулярным, становится дисциплинарным методом только тогда, когда появляется школа, и в течение веков этот метод развивается, так же как и сама школа. Арсенал этих наказаний обогащается, их применение становится более частым по мере того, как школьная жизнь становится более разнообразной, сложной, организованной. И в природе школы есть нечто, что сильно способствует этому виду наказаний, так что, утвердившись однажды, они сохраняются веками, вопреки всем протестам, направленным против них, вопреки постоянно принимаемым в законодательном порядке запретительным мерам. Они отступают, но чрезвычайно медленно, под давлением общественного мнения. Чтобы так было, нужно, очевидно, чтобы в школьной жизни существовали весомые причины, побуждающие учителя долго и с непреодолимой силой применять принудительную дисциплину. Каковы же эти причины, и как получается, что школа, этот очаг человеческой культуры, вследствие своего рода структурной необходимости становится очагом варварства?

То, что воспитание необходимо является более суровым у цивилизованного человека, чем у «примитивного», можно легко объяснить. Жизнь последнего проста: его мысли малочисленны и не сложны; его занятия не отличаются разнообразием и постоянно повторяются. Вполне естественно поэтому, что воспитание, готовящее ребенка к той жизни, которая однажды для него наступит, должно обладать такой же простотой. Можно даже сказать, что в такого рода обществах оно почти не существует. Ребенок легко узнает все, что ему нужно узнать, посредством прямого и личного опыта; его обучает жизнь, и родители могут, так сказать, не вмешиваться. Доминирует, таким образом, принцип laissez faire, а потому систематическая, организованная суровость не имеет смысла. Настоящее воспитание начинается лишь тогда, когда ментальная и моральная культура, достигнутая человечеством, становится слишком сложной и играет роль слишком важную в структуре совместной жизни, чтобы можно было оставить на волю случайных обстоятельств заботу о ее передаче от одного поколения к последующему. Старшие тогда ощущают необходимость вмешиваться, самим осуществлять эту обязательную передачу, кратчайшими путями, прямо передавая идеи, чувства, знания от их сознания в сознание молодых людей. Вместо того чтобы предоставить последним обучаться самим, спонтанно, по рекомендациям жизни, их обучают. Но подобное воздействие обязательно содержит нечто принудительное и утомительное, так как оно принуждает ребенка выходить за пределы его детской природы, насиловать ее, поскольку речь идет о том, чтобы заставить ее созреть раньше, чем эта природа предусматривает; поскольку вследствие этого, вместо того чтобы дать его деятельности свободно плыть по воле обстоятельств, нужно, чтобы ребенок преднамеренно, приложив усилие, сосредоточил ее на тех предметах, которые ему навязаны. Словом, цивилизация обязательно имела своим следствием то, что она несколько омрачала жизнь ребенка; обучение далеко не притягивает спонтанно ребенка, как утверждает Толстой. Если же мы будем помнить, что на этой фазе истории насильственные методы применяются постоянно, что они нисколько не оскорбляют сознание, что только они обладают необходимой эффективностью, чтобы воздействовать на грубые натуры, то мы легко поймем, почему первоначальные этапы культуры отмечены появлением телесных наказаний.

Но это лишь частичное объяснение рассмотренных фактов. Оно вполне позволяет понять, как телесные наказания появляются на заре цивилизации. Но если бы не действовала никакая другая причина, то мы должны были бы увидеть, как использование этих наказаний постепенно теряет под собой почву по сравнению с тем временем, когда они вошли в обиход. Ведь, поскольку моральное сознание народов постепенно становится тоньше, поскольку нравы смягчаются, эти формы насилия должны были вызывать все большее отвращение. И тем не менее мы видели, что эта репрессивная система не только не регрессирует, но, наоборот, развивается в течение многих столетий, по мере того как люди все больше цивилизуются. Она достигает своего апогея к концу Средневековья, и, однако, не вызывает сомнений, что христианские общества начала XVI в. достигли более высокой морали, чем римское общество во времена Августа. Учитывая это, особенно трудно объяснить ту силу сопротивления, с которой отмеченные варварские практики вплоть до наших дней противостояли всем запретам, направленным против них. Нужно, следовательно, чтобы в самой структуре школы было нечто, что толкает школу в данном направлении. И в самом деле, мы увидим, что устойчивость этой дисциплины есть следствие более общего закона, который мы определим в ближайшей лекции и который нам позволит выявить один из отличительных признаков той социальной жизни sui generis, каковую представляет собой школьная жизнь.

Лекция тринадцатая

Школьное наказание (окончание). Вознаграждения

Мы выяснили в предыдущей лекции, что метод телесных наказаний не зародился в семье, с тем чтобы оттуда перейти в школу, но сформировался в самой школе, и с течением времени он развивался по мере того, как развивалась сама школа; мы начали выяснять, каковы могли быть причины этой примечательной связи. Конечно, мы хорошо понимаем, что начиная с того момента, когда человеческая культура достигла определенного уровня развития, методы, предназначенные для ее передачи, должны были проникаться большей строгостью. Поскольку она становилась все более сложной, невозможно было больше оставлять на случайное стечение событий и обстоятельств заботу о том, чтобы обеспечивать ее передачу; требовалось выигрывать время, действовать быстро, и вмешательство человека в этот процесс стало обязательным. Но подобная деятельность обязательно имеет своим следствием насилие над природой, так как ее цель – переместить ребенка на определенный уровень искусственно ускоренной зрелости; понятно, что для достижения желаемого результата необходимы средства, связанные со значительными затратами энергии. А поскольку общественное сознание обладало тогда лишь слабым неприятием насильственных методов, к тому же только такие методы были способны воздействовать на грубые натуры того времени, то становится понятно, что они и использовались. Именно таким образом метод телесных наказаний сформировался, как только человечество вышло из состояния первобытного варварства, как только, следовательно, появилась школа: ведь школа и цивилизация – явления современные и тесно между собой связанные. Но таким образом мы не объясняем то, что эти дисциплинарные методы усиливались в течение столетий, именно в то время, как по мере прогресса цивилизации нравы в процессе своего развития смягчались. Это смягчение нравов должно было сделать явно нетерпимыми практики жестокого обращения. Особенно необъяснимыми в связи с этим являются, по сообщениям историков, подлинный расцвет мучительных наказаний, разгул насилия в XIV, XV и XVI вв., в школах, где, согласно выражению Монтеня, слышались «лишь крики наказываемых учеников и опьяненных гневом учителей» (I, XXV). Иногда эти крайности связывали с монастырской моралью, с концепцией аскетизма, которая считала страдание благом и приписывала боли всякого рода мистические добродетели. Но мы обнаружили те же практики и в школах протестантской Германии. Случается даже, что сегодня основной принцип этой системы полностью уничтожен в католических странах, таких как Франция, Испания, Италия, Бельгия и Австрия; тогда как он сохраняется еще, в смягченных формах, в Пруссии и Англии. Причина в том, что он связан не с той или иной конфессиональной особенностью, но с некой основополагающей характерной чертой школы в целом.

В самом деле, кажется, у нас есть основание видеть здесь частный случай закона, который можно сформулировать следующим образом. Всякий раз, когда две популяции, две группы индивидов, неравные в культурном отношении, оказываются в постоянном контакте, развиваются определенные чувства, которые склоняют более культурную группу, или считающую себя таковой, совершать насилие над другой группой. Именно это столь часто наблюдается в колониях и разного рода странах, в которых представители европейской цивилизации сталкиваются с более низкой цивилизацией. Хотя насилие не приносит никакой пользы, хотя оно чревато серьезными опасностями для тех, кто его совершает и кто подвергается таким образом серьезным ответным ударам, оно вспыхивает почти неизбежно. Отсюда своего рода кровавое безумие, которое охватывает путешественников, сталкивающихся с расами, которые они считают низшими. Это превосходство, которое они себе приписывают, как бы само собой стремится к грубому самоутверждению, без цели, без причины, из удовольствия в самом самоутверждении. Имеет место настоящее опьянение, утрированное самовозвеличивание, своего рода мания величия, порождающая наихудшие эксцессы, истоки которой нелегко обнаружить. Действительно, мы с вами видели, что индивид сдерживает себя, только если он чувствует себя сдерживаемым, если он находится перед лицом моральных сил, которые он уважает и на которые он не осмеливается покушаться. В противном случае он не знает уже никаких границ и разворачивается без всякой меры и без предела. Но с того момента, как единственные моральные силы, с которыми он связан, обесцениваются в его глазах, с того момента, когда он не признает за ними никакого авторитета, который навязывает их в качестве объекта его уважения, по причине их ущербности, они уже не могут играть эту сдерживающую роль. В результате, чувствуя, что ничто его не останавливает, он сеет насилие как деспот, которому ничто не противостоит. Это насилие для него своего рода игра, спектакль, который он устраивает самому себе, средство подтверждения самому себе этого признаваемого за самим собой превосходства.

Очень вероятно, что это явление того же рода, что можно наблюдать в цивилизованных странах всякий раз, когда группа стариков и группа молодых оказываются в длительном контакте, связанными одной и той же жизнью. Тогда действительно можно видеть, как между обеими группами вспыхивает нечто вроде особого рода вражды; это то, что называют притеснением (brimade). Притеснение – это не просто проявление болезненной фантазии, продукт непонятно каких безрассудных капризов. Иначе оно не имело бы столь широкого распространения, и его не было бы так трудно искоренять. В действительности оно есть необходимое следствие определенных причин, которые не могут не производить своего действия до тех пор, пока им не противостоят моральные силы противоположного направления, но по крайней мере равной интенсивности. Старшие чувствуют свое превосходство над молодыми, потому что они являются носителями обычаев и традиций, которые молодым не известны, потому что они образуют уже сплоченную группу, со своим сословным духом, коллективным единством, тогда как вновь появившиеся не имеют между собой ничего общего, у них нет даже достаточно времени, чтобы сформироваться и организоваться. Поскольку это превосходство не имеет достаточно прочных оснований, поскольку моральный разрыв между обоими поколениями, сблизившимися таким образом, в сущности, сводится к пустяку, поскольку он носит сугубо временный характер и должен быстро исчезнуть, возникающие проявления насилия сами по себе не очень серьезны; они приобретают главным образом вид безобидной игры. Тем не менее это особая игра, характеризующаяся потребностью в насильственных действиях и страданиях. Итак, в слегка отличных формах здесь обнаруживается та же причина, порождающая то же следствие.

Я задаюсь вопросом, не похожи ли в ряде аспектов отношения между учителями и учениками на предыдущие отношения. Конечно, между ними существует такой же разрыв, как между двумя группами населения с различным уровнем культуры. Трудно даже себе представить, чтобы когда-либо между двумя обладающими самосознанием группами существовала более значительная дистанция, поскольку одни чужды цивилизации, а другие целиком пропитаны ею. Но школа по самой своей природе их тесно сближает, создает между ними постоянный контакт. В таком случае нет ничего необычного в том, что этот контакт вызывает чувства, совершенно похожие на те, которые мы только что описали. Нет ли, в сущности, в педантизме, этой характерной черте нашего профессионального облика, своего рода мании величия? Когда мы непрерывно связаны с субъектами, которых мы морально и интеллектуально превосходим, как избежать завышенного представления о себе, выраженного в поступках, мироощущении, языке? Но подобное ощущение быстро приводит к насильственным проявлениям, так как всякое действие, задевающее его, воспринимается как кощунство. Терпение проявлять гораздо труднее, оно требует гораздо больше направленных на себя усилий при встрече с низшими, чем с равными. Даже непроизвольное сопротивление, обыкновенные трудности в достижении желаемых результатов поражают, раздражают, легко рассматриваются и трактуются как провинности, не говоря уже о том, что приписываемое себе превосходство стремится, как мы уже сказали, к тому, чтобы самоутверждаться из удовольствия к самоутверждению. Даже в семье мы часто видим явления такого рода в отношениях между братьями и сестрами различного возраста. Существует своего рода хроническое нетерпение со стороны старших, так же как и стремление обращаться с самыми младшими как с существами низшего рода. Здесь, однако, достаточно семейных чувств, чтобы предотвращать крайности. Но иначе обстоит дело в школе, где этого полезного противовеса нет. Поэтому в самих условиях школьной жизни есть нечто такое, что способствует принудительной дисциплине. А поскольку противоположная сила не действует, понятно, что эта причина становится все более и более активной с развитием школы и ее организацией. Ибо, по мере того как учитель приобретает все большее социальное значение, а его профессиональные особенности обостряются, его профессиональные чувства не могут параллельно не усиливаться. Скромный регент хора, выполнявший в начальный период Средневековья функции школьного учителя в приходских школах, обладал гораздо меньшим авторитетом, чем регенты больших коллежей XIV и XV вв., которые, будучи членами мощной корпорации, ощущали поддержку в своей вере в самих себя и в свое выдающееся достоинство, общей верой равных себе. Никогда, может быть, школьная мегаломания, о которой я только что говорил, не была вознесена настолько высоко, и мы начинаем понимать в связи с этим дисциплинарный режим того времени.

Есть, однако, сила, которая в состоянии сейчас и была в состоянии в те времена сдерживать данное умонастроение: это моральное мнение окружающей среды. Именно оно должно защищать ребенка от власти этого умонастроения, напоминать о моральной природе, которая присутствует в нем по крайней мере в зародышевом состоянии и должна внушать уважение к ребенку. Именно таким образом злоупотребления, на которые легко идет цивилизованный человек в его отношениях с низшими обществами, начинают ограничиваться с тех пор, как лучше информированное общественное мнение оказывается в состоянии следить за тем, что происходит в далеких странах, и судить об этом. Но средневековые школы были организованы как раз так, что общественное мнение почти не могло туда проникать. Корпорация учителей, как, впрочем, и все корпорации, была обществом закрытым, запертым по отношению к внешнему миру, замкнутым на самом себе, почти тайным обществом. Само государство не должно было в принципе вмешиваться в ее жизнь. Ученик коллежа был, таким образом, полностью отделен от внешней среды; общение между ним и его родителями было редким, иногда оно было запрещено. В этих условиях прогресс общественного сознания почти не мог оказывать воздействие на практику школьной дисциплины. И вот почему последняя так долго упорствовала в своих заблуждениях. Вопреки ярко выраженным протестам, которые были слышны (причем и в разгар Средневековья), вопреки попыткам реформ, исходящим от гражданских властей, древние практики сохраняются, как и в других корпорациях, вплоть до того дня, когда школа начинает, наконец, выходить из тени, в которой она скрывалась от посторонних взглядов, и не боится больше открываться внешней жизни и дневному свету.

Итак, причина зла – это формирование школы. И если я посчитал полезным рассмотреть этот вопрос, то не только по причине его исторического интереса, но также и потому, что он дает мне возможность лучше определить специфическую черту того общества, каковым является школа, и той особой жизни, которая в ней протекает. Поскольку это общество естественным образом имеет монархическую форму, оно легко вырождается в деспотию. Это опасность, на которую всегда нужно обращать внимание, чтобы от нее защититься; и опасность эта тем более велика, что разрыв между учителем и учениками значителен, так как последние моложе. Подлинное средство предотвратить эту опасность – не давать школе слишком замыкаться в себе самой, чтобы она не жила исключительно своей собственной жизнью, не обретала узкопрофессиональный характер. Она может защищаться от самой себя только путем увеличения точек соприкосновения с внешним миром. Сама по себе, как и всякая сформировавшаяся группа, она стремится к автономии; она нелегко соглашается с контролем; и тем не менее он ей необходим, не только с интеллектуальной, но и с моральной точки зрения.

Ребенка не только нельзя бить; следует также запретить себе любое наказание, способное причинить вред здоровью ребенка. По этой причине к лишению отдыха нужно прибегать с большой сдержанностью; оно никогда не должно быть полным. Лишение игры во время отдыха не обладает теми же недостатками и содержит даже серьезные преимущества. Следует возвести в принцип, что ребенку, который поступил плохо и стал объектом осуждения, не до игры. Игра, вместе с сопровождающими ее радостью и подъемом, должна рассматриваться как внешнее проявление внутреннего чувства удовлетворения, которое невозможно испытывать, когда люди не выполняют свой долг. Здесь поэтому имеет место наказание правомерное, эффективное, способное вызывать или поддерживать у ребенка чувство раскаяния, которое должно следовать за провинностью и которому противостоят лишь некоторые трудности применения.

Но исключать вредные наказания недостаточно; нужно найти преимущественно такие, которые могут приносить пользу тем, кто им подвергается. В целом порядок наказаний взрослых все более вдохновляется гуманными чувствами; он все больше становится своего рода педагогикой виновного. Педагогика в собственном смысле не может, разумеется, отказаться от решения этих же проблем. Вот почему неразумные тяжкие повинности былых времен, не имевшие иной цели, кроме как досадить ребенку, принудительно занимая его утомительной работой, окончательно исчезли. К тому же они были лишены всякой моральной действенности. Чтобы наказание имело какое-либо воспитательное воздействие на того, на кого оно налагается, нужно, чтобы оно представлялось ему достойным уважения. Но принудительный труд – абсурдное явление, лишенное всякого смысла, а то, что абсурдно, люди презирают. Необходимо, следовательно, чтобы дополнительные задачи, выполнять которые принуждают провинившегося ребенка, носили тот же самый характер, что и его обычные обязанности, и чтобы они понимались и применялись в качестве таковых.

Иногда происходит так, что собирают вместе всех учеников одного или нескольких классов, наказанных подобным образом, с тем чтобы на глазах учителя заставить их выполнять навязанное им экстраординарное задание. Я не вижу большой пользы в этом методе, который, хотя и является нормой и употребляется в школьных учреждениях почти всех стран, тем не менее содержит серьезные недостатки. Всегда плохо тесно сближать, приводить в соприкосновение индивидов с низким уровнем моральных ценностей; они могут лишь вредить друг другу. Переполненность этих искусственно созданных классов, целиком составленных из малолетних делинквентов, не менее опасна, чем подобная переполненность в тюрьмах. Там всегда так или иначе господствует дух беспорядка и мятежа. Более того, там обычно дети или, во всяком случае, часть детей, не находятся под руководством своего привычного учителя. Существует поэтому опасность того, что дополнительное задание не контролируется столь же внимательно, что и выполнение обычных обязанностей, и тем самым уже все больше приближается к старинной принудительной работе.

Лишение игр, дополнительные задания вместе с выговорами и порицаниями – вот основные элементы школьного наказания. Но какова бы ни была сущность применяемых наказаний, существует один принцип, который доминирует во всей данной сфере. Система наказаний должна составлять шкалу, ранжированную самым тщательным образом, начинающуюся с самого низкого, насколько возможно, уровня; и переходить с одного уровня на другой следует с величайшей осторожностью.

В самом деле, любое наказание, будучи применено, благодаря самому факту своего применения теряет часть своего воздействия. Его авторитет, страх перед ним создаются не столько причиняемой им болью, сколько моральным стыдом, который предполагает выражаемое им осуждение. Но это чувство морального стыда, защищающее от провинностей, относится к наиболее тонким чувствам. Оно обладает силой, оно целиком является самим собой, оно содержит всю мощь своего воздействия только у тех субъектов, в которых оно ничего не потеряло от своей первоначальной чистоты. Часто утверждалось, что первый проступок всегда влечет за собой другие. Причина в том, что, действительно, когда этот стыд однажды уже испытан, к нему становятся менее чувствительными. Наказание, следовательно, причиняет весьма значительный вред тем, что подавляет одну из главных движущих сил моральной жизни и уменьшает таким образом свою собственную действенность в будущем. Оно содержит всю свою добродетельную силу только тогда, когда находится просто в состоянии угрозы. Вот почему опытный учитель медлит с наказанием хорошего ученика, даже если он его заслуживает. Наказание в данном случае может лишь способствовать возникновению рецидива.

Ничто поэтому так не опасно, как наличие слишком короткой шкалы наказаний, так как, поскольку ее можно пробежать слишком быстро, то эта сила угрозы наказания, которая полностью сохраняется лишь до тех пор, пока ему еще не подвергли, рискует быстро быть исчерпанной. И тогда наказывающие оказываются безоружными. Именно в этом состоит слабость всех драконовских законодательных систем. Поскольку они сразу же приступают к крайним строгостям, они очень рано вынуждены повторяться, а наказание имеет тем меньшее воздействие, чем оно больше повторяется. Очень важный принцип поэтому состоит в том, что, за некоторыми достаточно редкими исключениями, наказание не должно осуществляться огромными порциями, но оно гораздо более эффективно, когда распределяется на более мелкие дозы. Вот почему нужно стараться умножать степени шкалы наказаний. Для этого к наказаниям в собственном смысле уместно прибегать только после того, как испытаны все формы осуждения и порицания, а их бесконечно много. Существует осуждение индивидуальное, так сказать, почти секретное, с которого всегда нужно начинать; публичное осуждение перед классом; осуждение, передаваемое родителям; условное наказание. А сколько существует средств предупредить ребенка до самого осуждения, дать ему почувствовать, что он на пути к совершению проступка, и остановить его! Взгляд, жест, молчание, когда ими умеют пользоваться, оказываются весьма значимыми приемами, и ребенок вполне может их понимать. Даже не прибегая к настоящим наказаниям, учитель имеет в своем распоряжении тысячу средств воздействия, которые он может варьировать и нюансировать до бесконечности.

Впрочем, имеется и другая причина проходить шкалу наказаний с разумной медлительностью. Дело в том, что наказания имеют тем меньшую результативность, чем на более высоком уровне они находятся. И в самом деле, в психологии существует общий закон, по которому впечатления, вызванные каким-нибудь стимулятором, не усиливаются до бесконечности, по мере того как этот стимулятор становится более сильным. Наступает момент, за пределами которого его рост больше не ощущается. Таким образом, перейдя определенную степень страдания, всякое новое страдание перестает ощущаться. Пройдя определенную высоту, звуки перестают восприниматься. Более того, по мере приближения к этому пределу отставание интенсивности впечатления от интенсивности стимуляции все больше растет; т. е. все более значительная часть стимулирующей силы перестает воздействовать на сознание, она для нас как будто не существует. Человек со скромным достатком наслаждается малейшим его увеличением. То же увеличение оставит вполне равнодушным человека, чье богатство очень значительно. Только совершенно исключительные доходы могут вызвать у него какое-то удовольствие, причем оно не будет равноценно удовольствию, доставляемому человеку со средним достатком гораздо меньшим приростом. Тот же закон естественным образом применим и к наказаниям. По мере того как мы поднимаемся по шкале наказаний, постоянно растущая доля энергии, расходуемой на их использование, теряется; их нужно все больше усиливать для достижения какого-то результата, и этот результат все меньше связан с растущей серьезностью наказания. Следовательно, чем больше растут наказания, тем менее они экономичны; их полезность все менее пропорциональна потере сил, затрачиваемых на их применение. Вот почему нужно в некотором роде сохранять для себя определенный простор для действий, чтобы не было необходимости слишком часто прибегать к наказаниям столь дорогостоящим и неэффективным.

Но наказания недостаточно правильно выбирать, правильно выстраивать. Помимо этого существует также искусство применять их, так чтобы получать от них все полезные результаты. Способ наказания так же важен, как и само наказание.

Часто говорилось, что нельзя наказывать ab iratо[181]. И правда, нельзя, чтобы ребенок мог думать, что его ударили в порыве безрассудного гнева, нервного возбуждения: этого будет достаточно, чтобы дискредитировать в его глазах наказание и лишить его всякого морального значения. Нужно, чтобы он ощутил, что оно основательно продумано и является результатом хладнокровно принятого решения. Хорошо также, чтобы прошло какое-то, пусть даже короткое, время между моментом, когда проступок установлен, и моментом наказания; это время тишины, отведенное на размышление. Это время задержки – не просто попытка оптического обмана, призванного создать у ребенка иллюзию тщательного обдумывания решения; это средство для учителя оградить себя от принятия поспешных решений, которые потом так же трудно отменить, как и отстаивать. Вся юридическая процедура, с ее неторопливостью и сложностью, как раз имеет целью обязать судью уберечься от поспешности и принять решение со знанием дела. Необходимо, чтобы учитель принимал по отношению к себе подобные меры предосторожности. Понять, стоит ли наказывать и особенно как наказывать, – это всегда проблема, причем достаточно сложная. Поэтому, если только речь не о чрезвычайно простом случае, всегда нужно затратить какое-то время, чтобы решить вопрос. Это время можно использовать, чтобы мотивировать принимаемое решение, без спешки дать понять его ученикам класса. Именно об этом следует думать главным образом.

Но в то же самое время, хотя и не нужно наказывать в гневе, следует не меньше остерегаться наказания совершенно хладнокровного. Избыток хладнокровия, бесстрастности имеет не лучший результат, чем избыток горячности. Ведь, как мы сказали, наказывать – это осуждать, а осуждать – это протестовать, отвергать осуждаемый поступок, это свидетельствовать о внушаемом им отторжении. Следовательно, если наказание является тем, чем оно должно быть, оно не осуществляется без некоторого возмущения, или, если это слово кажется слишком сильным, без некоторого, более или менее ярко выраженного недовольства. Если изъять из него всякое чувство, то оно лишится всякого морального содержания. Наказание сводится тогда к предписанному им материальному действию, но ничто не придаст этому действию того значения, которое составляет его основание. Какую действенность может иметь обряд, если соблюдается таким образом его буква, но при этом совсем не ощущается его дух?! Все происходит автоматически. Устанавливается своего рода тариф: ребенок знает, что за каждый проступок он должен заплатить; он пассивно платит в соответствии с полученным предписанием; но как только его счет оплачен, он считает себя свободным по отношению к себе и другим, поскольку в наказании он не видит ничего, кроме самого наказания. Понимаемая таким образом дисциплина вполне может выдрессировать, но не воспитать, так как она не осуществляет внутреннюю работу. А кроме того, она рискует формировать главным образом бунтарей. Ребенку трудно согласиться с наказанием, в котором он не видит смысла и которое ничего не говорит его душе. Необходимо поэтому, чтобы учитель не ослаблял частым использованием сферу своих профессиональных чувств. Он должен достаточно основательно интересоваться своими учениками, чтобы не смотреть на их проступки со скукой, с безразличием; необходимо, чтобы он от них страдал, сожалел о них и видимым образом выражал свои чувства.

Сущность наказания настолько не согласуется с его бесстрастным применением, что хотя и полезно дать себе какое-то время на размышление, прежде чем его назначить, все-таки не нужно, чтобы это время было слишком значительным. Ведь чувство, находящееся в основе наказания, делающее его чем-то живым, со временем охладевает, а в результате его выражение становится несколько искусственным. Недавно в наших учреждениях среднего образования создали нечто вроде школьных судов, уполномоченных судить школьные правонарушения, которые представляются более или менее серьезными. Этот институт может быть полезным, когда речь идет о том, чтобы принять решение о серьезном наказании, например, об исключении из учебного заведения; но я сомневаюсь, что в обыкновенных случаях он принесет всю ту пользу, которую от него можно ожидать. Сможет ли торжественно выносимый судебный приговор, объявляемый спустя длительное время после того как поступок был совершен, в официально-церемониальных формах, своего рода безличным судебным органом, так же затронуть душу ребенка, как несколько слов его постоянного преподавателя, сказанных непосредственно в момент проступка, под воздействием вызванного им мучительного чувства, по крайней мере, если ученик любит этого преподавателя и дорожит его мнением? Если и верно, что класс – это общество, что школьные институты похожи на соответствующие социальные институты, то они все же не должны быть их простой и точной копией. Общество детей не может быть организовано так же, как общество взрослых. Школьные проступки отличаются тем, что все они входят в категорию очевидных проступков. Чтобы их судить, следовательно, не требуются сложные процедуры. К тому же существует моральная заинтересованность в том, чтобы наказание за проступок следовало настолько близко, насколько возможно, за самим проступком, с тем чтобы нейтрализовать негативные результаты последнего. Ребенок живет ощущениями. Необходимо ощущению, вызванному проступком, без промедления противопоставить противоположное ощущение.

Но каково бы ни было наказание, и каким бы способом оно ни применялось, если о нем принято решение, необходимо, чтобы оно было неотвратимым. Оговорки могут быть сделаны только в тех случаях, когда ребенок искупает свою вину каким-нибудь ярким способом и спонтанным действием. Здесь есть одно педагогическое правило, которого невозможно придерживаться слишком строго. В действительности важно, чтобы ребенок чувствовал в правиле необходимость, равную той, что свойственна законам природы. Именно при этом условии он усвоит привычку представлять себе долг подобающим образом, т. е. как нечто, навязываемое воле неодолимо, с чем не спорят и что не нарушают, нечто непоколебимое в той же степени, что и физические силы, хотя и в иной форме. Если же, наоборот, он видит, как правило гнется под влиянием разного рода случайностей, применяется все время нерешительно, если он ощущает его рыхлость, неопределенность, податливость, он будет его воспринимать именно как таковое и относиться к нему соответствующим образом. Кроме того, поскольку оно будет казаться ему гибким, он не будет бояться прогибать его по любому поводу; поскольку оно носит компромиссный характер, он будет приспосабливать его к различным обстоятельствам. Слабость, нерешительность в области наказания могут, следовательно, способствовать только тому, что сами сознания будут становиться слабыми и нерешительными. Существует решительность, которая является условием моральной устойчивости и которую необходимо проявлять, чтобы передавать ее ребенку.

Мы сейчас последовательно рассмотрели, какова моральная роль наказания, каким оно должно быть и как оно должно применяться, чтобы достигать своей цели. Но наказание – не единственная санкция, привязанная к правилам школьной морали, так же как и к правилам морали взрослого; помимо него существуют и вознаграждения. Но, хотя в действительности вознаграждения образуют эквивалент и логическую пару наказаний, они займут у нас гораздо меньше времени, так как в моральном воспитании они занимают гораздо меньшее место.

В самом деле, не вызывает сомнений, что в школе вознаграждения используются главным образом как средство побудить ребенка развивать скорее качества ума, чем сердца и характера. Они направлены скорее на успех, чем на моральные заслуги. Хорошие оценки, высокие места, награды, почести в классе ныне предназначаются главным образом умным ученикам, а не тем, кто наиболее честен и деликатен. Это скорее инструмент интеллектуальной культуры, чем моральной. Правда, то незначительное место, которое в школьных вознаграждениях отводится добродетели, было отмечено как пагубная аномалия. «Какова особенность, – спрашивает Вессио (Vessiot), – действующей теперь воспитательной системы? Доля наказаний в ней гораздо значительней, чем доля вознаграждений; в то время как первая охватывает все провинности, которые ребенок может совершить, вторая распространяется далеко не на все, что он может сделать похвального и доброго. К тому же, кажется, все рассчитано на то, чтобы вызывать интеллектуальное подражание; почти ничего здесь не предусмотрено, чтобы создать подражание моральное»[182]1. Но прежде всего уместно заметить, что та же самая диспропорция между наказаниями и вознаграждениями обнаруживается и в реальной жизни. Социальные вознаграждения гораздо больше привязаны к интеллектуальным, художественным, производственным заслугам, чем к добродетелям в собственном смысле. Поступки, противоречащие фундаментальным обязанностям, наказываются; но тем поступкам, которые превосходят требуемый минимум, определенные награды присуждаются лишь в исключительных случаях. Насколько велик контраст между этими кодексами с многочисленными предписаниями, с точно определенными санкциями, и несколькими премиями, титулами, почетными званиями, которыми изредка вознаграждается какой-нибудь самоотверженный поступок! Кажется даже, что число этих коллективных вознаграждений уменьшается, и они теряют к тому же свой престиж. Чаще всего поощрение состоит исключительно в публичном одобрении, в похвале, в уважении и доверии, выражаемым тому, кто особенно хорошо себя вел. Таким образом, санкции, связанные с позитивной практикой исполнения долга, ни в количественном отношении, ни в придаваемом значении, ни в степени организации не равны репрессивным санкциям, связанным с нарушением правил. И поскольку школа имеет целью подготовку к жизни, она бы не выполнила свою задачу, если бы прививала ребенку привычки, с которыми бы жизненные условия однажды вступили в противоречие. Если ребенок приучен практикой школьной жизни к вознаграждениям за все, что он делает хорошего, то какое же недовольство, какое разочарование он испытает, когда вынужден будет констатировать, что общество не вознаграждает добродетельные поступки с той же пунктуальностью и точностью! Ему придется отчасти переделывать свою моральную конституцию и научиться самоотверженности, которой школа его не научила.

Скажут, возможно, что эта меньшая доля вознаграждений в жизни взрослого человека сама по себе анормальна. Но нет такого общества, в котором бы этот факт не обнаруживался. Поэтому трудно рассматривать в качестве анормальной столь универсальную практику. И в действительности причина этого в том, что она не лишена основания. Ибо если важно, чтобы действия, совершенно необходимые для функционирования моральной жизни, строго требовались, и, следовательно, всякое несоблюдение требующих их правил должно иметь точную санкцию, то и наоборот, все, что превосходит этот жестко необходимый минимум морали, противоречит всякой регламентации: это область свободы, личных стремлений, свободных инициатив, которые даже невозможно предусмотреть и, тем более, регулировать. Вот почему не может быть кодекса вознаграждений, подобного уголовному кодексу. Более того, эти действия обладают подлинной ценностью лишь постольку, поскольку агент совершает их, не имея в виду определенное вознаграждение. Именно эта расплывчатость, неопределенность санкции, ее небольшое материальное значение создают всю ценность этих действий. Если бы они были точно оценены заранее, они сразу же обрели бы корыстный мотив, который поглотил бы их изнутри. Вполне нормально поэтому, что провинности вызывают санкции более точные, более очевидные, более регулярные, чем действия подлинно достойные; и в этом вопросе нужно, чтобы дисциплина школы была похожа на дисциплину жизни вообще.

Это не означает, однако, что из той критики, о которой мы рассказали, не нужно ничего учитывать. Несомненно, речь не может идти о том, чтобы заставлять учеников конкурировать в честности, правдивости и т. п. Идея цены добродетели всегда будет вызывать у нас улыбку, и не из-за простого мизонеизма, а потому, что эти два понятия, соединенные воедино таким образом, не вяжутся друг с другом. Нам неприятно видеть, что моральная заслуга вознаграждается так же, как и талант. Здесь есть противоречие, шокирующее нас не без основания. Подлинное вознаграждение добродетели заключается в состоянии внутренней удовлетворенности, в чувстве уважения и симпатии, которым оно нас охватывает, и в проистекающей отсюда моральной поддержке. Но есть основания полагать, что в нашей школьной жизни уважение слишком тесно связывается с интеллектуальными заслугами, и что более значительная доля должна отводиться моральным ценностям. Для этого нет необходимости добавлять новые устройства к уже существующим у нас, новые награды в наши уже существующие послужные списки. Достаточно того, чтобы учитель придавал больше значения тем качествам, которые в повседневной практике очевидным образом слишком часто рассматриваются как второстепенные. Симпатия, дружба, проявленные по отношению к усердному ученику, который прилагает усилия, не преуспевая так же, как его более одаренные товарищи, сами по себе будут лучшим вознаграждением и восстановят равновесие, сегодня неправомерно нарушенное и искаженное.

II. Привязанность к социальным группам

Лекция четырнадцатая

Альтруизм ребенка

Мы подходим теперь к изучению средств, которые могут позволить сформировать у ребенка второй элемент морали. Этот второй элемент, как мы сказали, состоит, в общем виде, в привязанности к социальной группе, а более конкретно – в привязанности к родине, при условии, что родина понимается не как узкоэгоистичная и агрессивная личность, но как один из механизмов, через которые реализуется идея человечества.

Источник всей этой части моральной жизни находится, очевидно, в нашей способности испытывать симпатию к чему-то иному, нежели мы сами, т. е. в совокупности стремлений, называемых альтруистическими и бескорыстными. Следовательно, первый вопрос, который мы должны перед собой поставить, – это вопрос о том, существуют ли такие стремления у ребенка, и, если существуют, то в какой форме. Методы, которые придется использовать, обязательно будут совершенно различными в зависимости от того, будем мы уверены или нет в том, что найдем в наследственной конституции ребенка точку опоры, которая позволит применить это действие, рычаг, которым мы сможем воспользоваться, и даже в зависимости от сущности этого рычага. В соответствии с тем, должен ли ребенок рассматриваться как чистый эгоист или же, наоборот, как уже подверженный зарождающемуся альтруизму, который достаточно лишь развивать, пути, которыми нужно следовать, чтобы привести ребенка к необходимой цели, будут полностью меняться. Именно таким образом, прежде чем выяснить, как следует действовать, чтобы сформировать у ребенка первый элемент морали, а именно дух дисциплины, мы начали с того, что задались вопросом о том, каковы ментальные состояния, естественные для ребенка, с помощью которых мы можем прийти к желаемому результату. Вопрос, который мы должны были обсудить тогда, полностью симметричен тому, который мы должны рассмотреть сегодня.

Но чтобы его решить, нам нужно прежде всего выяснить, что следует понимать под альтруистическими или бескорыстными стремлениями и, следовательно, под стремлениями эгоистическими, так как именно потому, что они противостоят друг другу, они с трудом могут определяться друг без друга. Оба понятия являются смежными. Однако в зависимости от принятого определения мы по-разному склонны решать вопрос об эгоизме и альтруизме ребенка.

Обычно эгоистическими стремлениями называют те, которые имеют объектом удовольствие действующего субъекта, а альтруистическими – те, которые имеют объектом удовольствие существа, отличного от этого субъекта. С этой точки зрения данная антитеза носит настолько исчерпывающий характер, насколько только возможно, так как мое удовольствие и удовольствие существа, постороннего по отношению ко мне, радикально противостоят друг другу, то между ними, по-видимому, не может находиться некое промежуточное понятие. Расхождение здесь даже настолько значительно, что представляется невозможным установить для этих двух родов чувств одно и то же происхождение. Вот почему основание первых чувств, т. е. эгоизма, находят в природной конституции человека, тогда как из вторых делают относительно поздний продукт культуры и воспитания. Говорят, что инстинктивно человек, как и животное, знает лишь свое удовольствие и добивается его: он весь целиком является эгоистом. Стало банальностью приписывать первобытному человеку какой-то неистовый эгоизм, который лишь очень медленно может смягчиться под влиянием цивилизации. Но ребенок, вступающий в жизнь, находится почти в тех же условиях, что человек при вступлении в историю. Он поэтому также должен быть чистым эгоистом, а воспитание должно сформировать из разного рода деталей альтруистические диспозиции, которые у него изначально отсутствуют.

По правде говоря, можно задаться вопросом, как возможна такая трансформация, в конечном счете предполагающая настоящее сотворение ex nihilo. В конце концов, историческая эволюция может извлечь из человека, а воспитание может извлечь из ребенка лишь то, что находится в них, по крайней мере, в зародышевом состоянии, и неясно, какими способами чисто эгоистическое существо может стать способным к бескорыстию. Но здесь нет необходимости рассматривать теории, придуманные моралистами и психологами для того, чтобы сделать это чудо постижимым. Лучше будет сразу же приступить к рассмотрению концепции, сделавшей необходимой эту гипотезу, т. е. то определение эгоизма и альтруизма, которое делает из них два антагонистических состояния сознания, не передаваемых друг другу. В действительности, мы увидим, что какой бы очевидной она ни выглядела с точки зрения здравого смысла, она вызывает множество возражений.

Прежде всего утверждение о том, что все бескорыстные устремления имеют объектом удовольствие некоего иного чувствующего существа, нежели действующий субъект, неточно. На самом деле, среди этих устремлений есть такие, которые касаются не чувствующих существ, а чисто идеальных форм бытия. Ученый, любящий науку, любит ее самое по себе и для нее самой, а не только по причине того благотворного влияния, которое ее развитие может оказать на судьбу других людей. Конечно, бывает так, что заранее ощущаемая польза, которую может принести человечеству то или иное научное открытие, служит дополнительным стимулом для исследования, ориентирует его главным образом в одном направлении; но любовь к науке включает и многие другие элементы. Желание знать и понимать, чистая любознательность – вот в чем состоит ее исходная движущая сила. Желание значительно облегчить человеческие страдания побудило Пастера и его учеников применить принцип вакцинации при лечении серьезных заболеваний, таких как бешенство и дифтерия. Но главная идея их доктрины и ее применений – целиком теоретическая: это определенное представление о природе жизни и, возможно даже, просто умозрительное любопытство, касающееся микроорганизмов. Впрочем, очень часто случается, что в научном исследовании вообще отсутствует какой-либо утилитарный интерес. Историк, ученый-энциклопедист, философ не могут даже представить себе более или менее ясно ту пользу, которую смогут принести их труды; самое большее, они помогут себе подобным оказаться в состоянии лучше узнать себя. Можно даже выдвинуть в качестве некоего методического правила то, что в принципе ученый должен познавать явления для того, чтобы их познавать, не беспокоясь о практических последствиях, которые смогут быть извлечены из его открытий. То, что мы говорим о любви к науке, можно повторить и о любви к искусству. Но, более того, даже среди стремлений, касающихся чувствующих существ, имеются такие, которые являются очевидным образом бескорыстными и, однако, их цель – причинение другому не удовольствия, а страдания. Существуют настолько неэгоистичные формы ненависти, что тот, кто ненавидит, часто посвящает всю свою жизнь вдохновляющему его чувству; и тем не менее это чувство имеет целью причинять вред. Такова семейная ненависть, столь часто встречающаяся повсюду, где сохраняется обычай семейной вендетты; таковы также ненависть к преступлению и к преступнику. Можно, конечно, спорить о том, насколько приемлемы подобные формы бескорыстных стремлений; но они существуют, и их бескорыстный характер неоспорим.

Точно так же как альтруистические стремления не имеют непременно целью удовольствие других, эгоистические стремления не имеют обязательно целью наше удовольствие. Так дипсоман или клептоман, уступающие потребности пить или воровать, хорошо знают, что результатами их действий будут лишь неприятности и страдания, и, однако, они не могут противостоять влекущему их пристрастию. Следовательно, их поведение определяет не перспектива ожидаемого удовольствия, но выпивка или вожделенный предмет, притягивающие их сами по себе, как магнит притягивает железо, с поистине физической необходимостью и вопреки нежелательным последствиям, которым они подвергаются. Можно сказать, что здесь имеют место болезненные состояния; но известно, что болезнь лишь выражает в обостренной форме признаки здорового состояния. И в самом деле, нетрудно найти факты того же рода у нормального человека. Скупой – это эгоист. Но настоящий скупец любит золото и ищет его ради него самого, а не ради того удовольствия, которое золото ему доставляет. Доказательство этого состоит в том, что для того, чтобы сохранить свое золото, он готов лишить себя всех удовольствий; он даже позволит себе скорее умереть рядом со своим золотом, чем дотронуться до него. Можно ли сказать, что он испытывает удовольствие в ощущении своего богатства, хотя никак его не использует? Конечно, нет такого стремления, которое, будучи удовлетворенным, не сопровождалось бы удовольствием. Но в этом отношении альтруистические стремления не отличаются от эгоистических. Мать с радостью жертвует собой ради своего ребенка. Ясно, однако, что в этом самопожертвовании она стремится к сохранению здоровья ребенка, а не к радости от совершенного самопожертвования. Эта радость появляется в качестве дополнения, она облегчает самопожертвование, делает его сладостным, но она не является ни его определяющей причиной, ни целью. Так же обстоит дела со скупцом, жертвующим собой ради своего золота. Он привязан к своему золоту так же, как мать привязана к своему ребенку. Если бы его страсть имела своей целью только доставляемое ею удовольствие, то она была бы непостижимой. То же самое можно сказать о любви к власти. Власть для тех, кто ею обладает, часто несет с собой печали и горести. И тем не менее каким бы тягостным ни было ее осуществление, когда она становится привычной, ее любят, к ней стремятся, без нее уже не могут больше обойтись. То же самое свойство обнаруживается и в наиболее элементарных стремлениях. Испытывая голод, мы стремимся именно к пище, а не к удовольствию, сопровождающему прием пищи. Целью этого стремления является продукт питания; удовольствие может к нему прибавляться, но это лишь приправа к действию, а не цель. В более общем смысле, образец эгоистического стремления – это то, что не очень правильно называют инстинктом самосохранения, т. е. стремление всякого живого существа упорно продолжать свое существование. Но это стремление дает ощутить свое воздействие и тогда, когда мы не думаем об удовольствиях, доступных нам в жизни, и даже тогда, когда она оставляет нам одни страдания, причем мы знаем об этом. Так происходит, когда человек, который бросается в воду от отчаяния, прилагает все усилия, чтобы спастись. Ведь факт его погружения в воду не изменил ни его положения, ни то, как он его оценивает. Но дело в том, что он дорожил жизнью больше, чем сам он об этом знал, какой бы несчастной его жизнь ни была. Причина, следовательно, состоит в том, что мы любим жизнь как таковую, ради нее самой и даже тогда, когда она является для нас источником одних лишь страданий. Конечно, я не утверждаю, что страдание никогда не может одержать верх над этим стремлением, но когда оно сильно, когда любовь к жизни основательно укоренена, необходим совершенно исключительный объем опыта страданий, чтобы покончить с этим стремлением. Можно вспомнить в связи с этим слова из стихотворения Лафонтена: «…Лишь бы только я жил…»[183].

Это лишь иллюстрация факта, установленного опытным путем. Наконец, существуют даже такие эгоистические стремления, которые имеют целью не удовольствие субъекта, а его страдание. Прославленный деятель Ренессанса Джероламо Кардан в своей автобиографии говорит, что «не мог обходиться без страдания; и когда с ним это происходило, он чувствовал, как в нем поднималось такое неистовство, что всякая иная боль казалась ему облегчением». Кроме того, в таком состоянии у него была привычка подвергать свое тело мучительным истязаниям, вызывавшим у него слезы. Очень значительное число фактов того же рода наблюдалось у неврастеников. Но их можно также отметить и у нормальных людей. Склонность к меланхолии не содержит ничего болезненного; и разве она отличается от того, что мы любим иногда погрустить?

Таким образом, мы можем различать стремления не благодаря различной природе удовольствий, доставляемых ими, так как эгоистические стремления, точно так же как и иные, имеют в качестве целей совсем не удовольствия, которые могут из них проистекать, либо для нас, либо для другого. Как правило, то, что мы любим, чего добиваемся, это сами вещи, к которым мы стремимся: это жизнь, это здоровье, это удача, это личность другого, это даже боль. Конечно, когда стремление удовлетворено, мы испытываем от этого удовлетворение. Но это удовлетворение есть простое сопровождение стремления; это знак того, что оно функционирует нормально, что оно развивается беспрепятственно, что оно достигает своего объекта; но это не есть ни его объект, ни его основание. И это удовольствие сопровождает функционирование всех стремлений, какими бы они ни были, альтруистические, так же как и другие. Следовательно, здесь нет ничего, что позволяло бы отличать их друг от друга. Есть, правда, одна склонность, имеющая объектом удовольствие: это то, что называют любовью к удовольствию или, точнее, к удовольствиям, потребность испытывать обновляемые и повторяемые приятные состояния; точно так же, как существует склонность, имеющая объектом боль. Но здесь речь идет об особой, специфической склонности, очень неодинаково развитой у разных индивидов. Это не прототип всех склонностей. Среди последних даже мало таких, за исключением любви к боли, которые бы столь легко становились патологическими. В любви к удовольствию есть моральная опасность, которую отмечали все моралисты. Мы прекрасно чувствуем, что есть нечто болезненное в том, чтобы возводить удовольствие до уровня самоцели, стремиться к нему ради него самого, тогда как оно должно быть лишь продолжением, следствием, сопутствующим состоянием. То, в чем мы испытываем потребность, чтобы жить, – это сами явления, с которыми связано наше существование, а не те приятные впечатления, которые нам может доставить стремление к этим явлениям. Удовольствие – не единственная вещь, имеющая ценность и достойная того, чтобы ее добиваться.

Необходимо, таким образом, отказаться от определения и различения стремлений по отношению к проистекающим из них удовольствиям; но нам нужно рассматривать сами по себе разного рода объекты, к которым стремления нас привязывают, и стараться их классифицировать, абстрагируясь от впечатлений, которые они могут производить. А все эти объекты сами собой разделяются на две большие категории, различение которых даст нам искомое определение. Либо объект нашего стремления является элементом нашей индивидуальности: это наше тело, наше здоровье, наше благосостояние, наше социальное положение, наша репутация и все, что опосредованно может служить нам в достижении этих личных целей. Отсюда вытекают любовь к жизни, к богатству, к почестям и т. п. Все эти стремления связывают нас лишь с различными аспектами нас самих и, следовательно, с полным основанием могут называться эгоистическими. Но существуют и другие стремления, объекты которых находятся вне нашей индивидуальности; последние не являются нашими по своей природе. Это прежде всего то, что также расположено совсем близко от нас, на границах нашей личности, места, где прошла наша жизнь, всякого рода вещи, которые нам дороги; это, далее, личности наших близких и все, что с ними связано; наконец, если продвигаться еще дальше, существуют социальные группы, членами которых мы являемся, семья, корпорация, родина, человечество и все, что служит поддержанию коллективной жизни, наука, искусство, профессия, нравственность и т. д. Все эти объекты имеют тот общий признак, что они обладают собственным существованием, отличным от нашего, какой-то связью с нами. Любя их, стремясь к ним, мы стремимся и любим нечто иное, чем мы сами. Мы можем привязываться к ним, только выходя за наши пределы, отчуждаясь от нас, отчасти утрачивая интерес к тому, что нас формирует. Именно к этим склонностям уместно применять выражение «альтруистические». Таким образом, отличие альтруизма от эгоизма заключается не в природе удовольствия, сопровождающего эти две формы нашей эмоциональной деятельности; оно состоит в различном направлении, которому следует эта деятельность в обоих случаях. Эгоистическая деятельность ограничена пределами субъекта, из которого она происходит, она центростремительна; альтруистическая же распространяется вовне субъекта; центры, к которым она тяготеет, находятся вне его; она центробежна.

Как только мы допускаем это различение, непреодолимая граница, которая, как казалось вначале, разделяет стремления эгоистические и стремления альтруистические, исчезает. Казалось, что они настолько разнородны, что представлялось невозможным вывести их из одного и того же источника. В самом деле, мое удовольствие целиком содержится во мне; удовольствие другого целиком находится в другом: следовательно, между двумя формами деятельности, объекты которых настолько удалены друг от друга, не может быть ничего общего; правомерно даже задаться вопросом, как эти формы вообще могли встретиться в одном и том же существе. Но дело обстоит уже иначе, если различие, разделяющее эти два рода склонностей, сводится к тому различию, которое существует между понятием объекта, внешнего по отношению к индивиду, и понятием объекта, внутренне присущего ему. Это различие не содержит ничего абсолютного. Ведь как мы уже сказали, альтруизм существует, когда мы привязаны к какому-то явлению, находящемуся вне нас. Но мы не можем привязываться к внешнему явлению, какова бы ни была его сущность, хотя бы смутно не ощущая его, не представляя его себе. И уже тем самым, что мы его себе представляем, оно в некоторых отношениях становится для нас внутренним. Это явление существует в нас в форме этого представления, которое его выражает, отражает, становится тесно взаимосвязанным с ним. Таким образом, с тем же основанием, что и это представление, без которого оно было бы для нас ничем, данное явление становится элементом нас самих, состоянием нашего сознания. Следовательно, в этом смысле мы также привязаны к самим себе. Если мы страдаем из-за смерти нашего близкого, то потому, что функционирование представления, которое выражало в нас физический и моральный облик нашего родственника, так же как и различного рода представлений, зависящих от него, оказывается серьезно задетым. Мы не сможем больше воспроизводить то ощущение добра, которое вызывало в нас его присутствие; излияния души в семейных беседах, исходящие отсюда чувства утешения и покоя, ничего этого больше не будет. Происходит опустошение нашего сознания, и ощущение этой пустоты для нас болезненно. Наша витальность затрагивается всем тем, что затрагивает витальность существ, которыми мы дорожим, а дорожа ими, мы дорожим частью самих себя. Эгоизм существует поэтому внутри самого альтруизма. И наоборот, в эгоизме содержится альтруизм. В самом деле, наша индивидуальность – не пустая форма; она создана из элементов, приходящих к нам извне. Попробуем извлечь из нас все, что происходит оттуда: что тогда в нас останется? Мы любим золото, власть, почести; но золото, власть, почести – это явления внешние по отношению к нам; и чтобы пойти их завоевывать, нам необходимо выйти за наши пределы, нам нужно прилагать усилия, расходовать себя, оставлять часть нас самих вне себя, наращивать центробежную деятельность. Мы вполне ощущаем, что в деятельности, развертываемой для достижения этих разнообразных целей, которые тем не менее являются внутренними, имеется нечто иное, нежели чистый эгоизм; здесь содержится и самопожертвование, и определенная способность к самоотдаче, самораспространению, к тому, чтобы полностью не замыкаться в себе. Можно привести и множество других примеров. Мы дорожим нашими привычками, которые составляют элементы нашей индивидуальности, и эта тенденция является лишь одним из аспектов нашей любви к себе. Но вследствие этого мы дорожим и средой, в которой эти привычки сформировались и которую они отражают, вещами, которые наполняют эту среду и с которой они тесно связаны; такова еще одна форма любви к себе, которая вынуждает нас выходить за пределы самих себя. Мы говорили недавно, что быть чистым эгоистом очень трудно. Можно даже сказать, что это невозможно, и мы увидим сейчас причину этого. Дело в том, что наша личность не есть метафизическая сущность, своего рода абсолют, который начинается точно в одном определенном пункте и заканчивается в другом, и который, подобно монаде Лейбница, не имеет ни окон, ни дверей, открытых во Вселенную. Наоборот, внешний мир отзывается в нас, продолжается в нас, точно так же, как и мы распространяемся в нем. Вещи, существа извне проникают в наше сознание, сливаются с нашим внутренним существованием. Наши идеи, чувства переходят из нашего мозга в мозг другого, и обратно. В нас самих есть нечто иное, чем мы, и мы не находимся целиком в нас; но есть нечто от нас в объектах, которые соединились с нами или которые мы связали с нашей жизнью. Наша индивидуальность поэтому носит совершенно относительный характер. Существуют такие элементы нас самих, которые, так сказать, более центральны, более существенны в структуре нашего я в том, что в нем собственно индивидуального, которые более сильно выражают наше своеобразие, которые вносят особый вклад в то, что мы являемся самими собой, а не другими: это строение нашего тела, наше социальное положение, наш характер и т. п. Существуют и другие элементы, в некотором роде более эксцентричные, которые менее близки к центральному ядру нашей личности, которые, составляя часть нас в некоторых отношениях, тем не менее в большей мере относятся к существам, отличным от нас, которые, по этой причине, являются у нас общими с другими людьми: это, например, представления, выражающие в нас наших друзей, наших родных, семью, родину и т. д. Постольку-поскольку мы привязаны к первым из этих элементов, мы скорее привязаны к самим себе, так как они носят более личный характер; постольку-поскольку мы дорожим вторыми, мы привязаны больше к чему-то иному, чем к самим себе, так как они носят характер более безличный, чем первые. Отсюда два рода стремлений. Но между первыми и последними различие состоит лишь в степени.

В сущности, эгоизм и альтруизм – это два современных проявления всякой сознательной жизни, тесно переплетенные между собой. Если только в действительности существует сознание, то существует субъект, мыслящий себя как отличающийся от всего, что не является им, субъект, говорящий «я». Поскольку он мыслит себя таким образом и сосредоточивает свою деятельность на самом себе, представленном подобным образом, то он действует как эгоист. Но в то же время сознание не может не представлять себе, более или менее смутно, окружающие его существа, иначе оно бы мыслило сплошную пустоту. Поскольку оно представляет себе внешние существа как внешние и воспринимает их как объекты своей деятельности, существует альтруизм. Но одна из этих форм деятельности не может существовать без другой. Никогда ощущение нас самих, то, что немцы называют Selbstgefühl, не исчезает полностью в том ощущении, которое у нас есть об объекте, внешнем по отношению к нашему мышлению; а кроме того, ощущение себя никогда не бывает самодостаточным: оно всегда предполагает ощущение объекта, которое оно себе представляет и которому оно противостоит. Следовательно, эгоизм и альтруизм – это две абстракции, не существующие в чистом состоянии: одно всегда предполагает другое, по крайней мере в какой-то степени, хотя в одном и том же реальном чувстве они никогда не развиты в равной степени. Мы можем, таким образом, заранее быть уверены, что ребенок не является тем чистым эгоистом, каковым нам его часто описывали. Уже благодаря тому, что он – существо сознательное, каким бы рудиментарным ни было его сознание, он способен на какой-то альтруизм, причем с самого начала своей жизни.

И в самом деле, мы знаем, с какой легкостью и с какой силой ребенок привязывается ко всякого рода объектам, наполняющим родную для него среду. Мы уже привели несколько подобных примеров. Он предпочитает не пить вообще, чем пить не из своей привычной чашки, не спать, чем спать в непривычной для себя комнате. Причина в том, что он дорожит этими различными вещами настолько, что если он расстается с ними, то испытывает страдание. Безусловно, такая привязанность – низшего порядка; тем не менее она предполагает существование у ребенка способности солидаризироваться с чем-то помимо самого себя. Между этим чувством и любовью к родным местам, к отчему дому, в которой никто не станет отрицать нравственный и альтруистический характер, различие лишь в степени. Ребенок привязывается таким образом не только к вещам, но также и к людям. Известно, что смена кормилицы порождает иногда кризисные, болезненные, тревожные состояния. Ребенок отказывается брать грудь чужой женщины, не позволяет ей без сопротивления за собой ухаживать. Причина в том, что он дорожил человеком, покинувшим его, хотя он смог пока сформировать о нем лишь весьма смутное представление. Родители также, и очень рано, являются объектом подобных чувств. «Тринадцатимесячная девочка, – говорит Селли (Sully), – была отлучена от матери на шесть недель; по возвращении матери она онемела от радости и в течение некоторого времени не могла вынести ни минуты расставания с ней. Малышка М. в возрасте семнадцати месяцев встретила своего отца, после пяти дней его отсутствия, знаками совершенно особой нежности: она бежала ему навстречу, ласково гладила его по лицу и приносила ему все игрушки, находившиеся в ее комнате» (Études sur l’enfance, trad. franç., 1898, p. 334). Во всех таких случаях мы ясно видим, как ребенок испытывает потребность связывать свое существование с существованием другого и страдает, когда эта связь прерывается.

В этой форме альтруизм ребенка связан с одной особенностью детской природы, которую мы уже имели возможность отметить: это традиционализм ребенка, его привязанность к привычкам, которые он себе создал. Создав себе некоторый способ чувствовать и действовать, он с трудом от него отказывается, он им дорожит и вследствие этого дорожит также вещами, которые являются его условиями. Поскольку он упорно стремится к тем же самым впечатлениям, он стремится также и к объектам, вызывающим в нем эти впечатления. Но это не единственный источник альтруистических чувств, которые можно наблюдать у него. Есть и другой источник: это чрезвычайная легкость, готовность, с которыми он воспроизводит все, что происходит перед его глазами. Он подражает движениям лица, которые он замечает у окружающих его людей. Он плачет, когда они плачут, он смеется, когда они смеются. Он повторяет те же слова, те же жесты, и когда жесты и слова стали для него символами определенных идей и чувств, он воспроизводит идеи и чувства, которые, как он думает, он читает на лицах или понимает благодаря используемым словам. Таким образом, все, что происходит в той части внешнего мира, которую он может охватить своим взором, отражается в его сознании. И вот каковы причины этого. Дело в том, что внутренняя жизнь ребенка очень скудна, состоит из незначительного числа элементов, носящих мимолетный характер и в результате она не в состоянии противостоять вторжению элементов, чуждых для нее. Личность, сформированная более основательно, личность взрослого человека, и особенно того, который воспринял определенный объем культуры, менее легко поддается подобному вторжению. Чуждые вторжения воздействуют на нас только тогда, когда они находятся в гармонии с нашими внутренними диспозициями, когда они движутся в том же направлении, к которому мы склоняемся естественным образом. Эмоциональное состояние, проявляемое перед нами, не передается нам только благодаря тому, что мы его свидетели; нужно еще к тому же, чтобы оно гармонировало с нашим настроением, нашими личными чувствами; иначе оно нас не затронет или затронет лишь поверхностно. Идея не станет нашей идеей только благодаря тому, что она выражена в нашем присутствии; если она не гармонирует с нашей ментальностью, мы ее отвергнем; или, по крайней мере, для того чтобы она в конце концов заставила нас признать себя, необходимо весьма сильное моральное давление, очень убедительная аргументация, пылкая энергия, увлекающая за собой и заразительная. Но ребенок гораздо более открыт к этим случайным воздействиям, потому что у него еще нет прочной и сформировавшейся ментальной конституции. У него еще нет многих устоявшихся привычек, которые мимолетное впечатление не могло бы подорвать. Конечно, и мы это вновь видели только что, некоторые из них у него существуют, причем твердые, но их число невелико. Его сознание состоит главным образом из текучих, неустойчивых состояний, которые постоянно сталкиваются друг с другом и проходят слишком быстро, чтобы иметь возможность укрепиться; они не могут противостоять довольно сильным внушениям, исходящим извне. Вот в чем источник того, что совершенно необоснованно называют инстинктом подражания. Ведь здесь нет ничего инстинктивного в точном смысле слова; не существует потребности подражать, записанной в некотором роде в глубинных основаниях тканей человеческого организма. Ребенок подражает, потому что его рождающееся сознание не имеет еще четко обозначенных избирательных форм близости; в результате оно усваивает, без сопротивления и без труда, все мало-мальски сильные впечатления, приходящие к нему извне. А что представляет собой эта способность воспроизводить и, следовательно, разделять чувства другого, как не склонность симпатизировать другому, т. е. первую форму глубоко альтруистического и социального стремления? Тем самым в действительности устанавливается коммуникативная связь между сознанием ребенка и иными сознаниями. То, что происходит в этих последних, находит отклик в его сознании. Он живет их жизнью, наслаждается их удовольствиями, страдает их страданиями. Таким образом, он естественно склоняется к таким действиям, которые смягчают страдания другого или предупреждают их. «Младенец двух лет и двух месяцев ползал по полу. Его старшая сестра Кэтрин, шести лет, трудившаяся, без особого успеха, над куском шерсти, начала плакать. Младенец посмотрел на нее и начал что-то ворчать, непрерывно натирая пальцами свои щеки сверху вниз. Тетя обратила внимание Кэтрин на младенца, что вызвало новый поток слез; после этого младенцу удалось через всю комнату приблизиться маленькими шажками к Кэтрин, непрерывно продолжая свое ворчание, сопровождаемое выразительной мимикой. Кэтрин, тронутая такой заботой, взяла малютку на руки и улыбнулась; тот сразу же принялся хлопать в ладоши и что-то тараторить, водя пальцем по следам слез на щеках своей сестренки» (Sully, ibid., p. 336). Так же как он стремится утешить в печали, которую он видит и разделяет, он старается доставить удовольствие. Но весьма вероятно, что позитивные действия, которые он выполняет таким образом, чтобы оказаться полезным, должны появляться в несколько более зрелый период, так как они предполагают уже более развитую ментальность. Боль, которую стараются смягчить, носит актуальный характер; это факт, данный в теперешнем ощущении, которое само собой вызывает процессы, призванные ее погасить или смягчить. Но вызвать удовольствие – это явление предстоящее, которое нужно предвосхитить, представить себе заранее; необходимо поэтому, чтобы ментальное развитие ребенка позволяло ему предвидеть будущие последствия его действий. И тем не менее наблюдения обнаруживают, что, начиная с третьего года жизни и даже раньше, ребенок способен на это опережающее выражение симпатии. «Малыш в возрасте двух лет и одного месяца услышал, как няня говорит: “Если бы только Анна вспомнила, что надо наполнить чайник в игровой комнате!”. Внимание ребенка пробудилось; он нашел Анну, чистившую камин в достаточно удаленной комнате. Он стал тянуть ее за фартук… привел ее в игровую комнату, указал пальцем на чайник, приговаривая: “Иди туда, иди туда”. Девушка поняла и сделала то, что от нее требовалось» (ibid., p. 338).

Подводя итог, можно сказать, что альтруизм, привязанность к чему-то иному помимо себя, не является, как это иногда утверждали, чем-то вроде таинственной, экстраординарной способности, посредством которой человек осуществляет насилие над своей изначальной природой и противостоит ей. Ренан в одной из речей, посвященной цене добродетели, считал возможным говорить о преданности, о духе самопожертвования и солидарности как о прекрасной нелепости и похвальной нелогичности[184]. В действительности же нет ничего ни менее таинственного, ни более естественного. И чтобы развеять эту мнимую тайну, нет необходимости сводить альтруизм, как это делали Ларошфуко и утилитаристы, к какой-то выродившейся форме эгоизма, что означает лишение его всех его отличительных признаков. Реально эти два чувства никоим образом не проистекают одно из другого, но оба они укоренены в нашей ментальной природе, выражая лишь два ее аспекта, которые друг друга подразумевают и взаимно друг друга дополняют. Вот почему мы смогли обнаружить наличие альтруизма у ребенка, причем с первых лет его жизни. Конечно, альтруизм ребенка не является ни обширным, ни сложным, по причине того, что его интеллектуальный горизонт весьма ограничен. За пределами того, что его непосредственно касается, для него начинается неизвестность. Необходимо также учитывать тот факт, что в некоторых отношениях круг существ и предметов, которым он симпатизирует, шире, чем у взрослого. Поскольку он наделяет чувствами даже неодушевленные предметы, он участвует в их жизни, страдает их воображаемыми страданиями и наслаждается их удовольствиями: он жалеет свою поранившуюся куклу, смятую и порванную бумажку, камни, всегда остающиеся неподвижными на одном и том же месте. Кроме того, не нужно упускать из виду, что его эгоизм находится в связи с его альтруизмом: поскольку его индивидуальность не отличается значительной сложностью, она предоставляет лишь небольшое число мест прикрепления для эгоистических чувств. Единственные испытываемые чувства такого рода – это те, которые касаются его материальной жизни и его игр. Эгоизм взрослого более сложен. Тем не менее невозможно недооценить тот факт, что культура имеет следствием гораздо большее пропорциональное развитие альтруистического аспекта нашей природы, чем противоположного аспекта. Мы обнаружили у ребенка рычаг, который нам необходим, чтобы на него воздействовать. Остается лишь найти, как им пользоваться. Именно этим мы и займемся на следующей лекции.

Лекция пятнадцатая

Влияние школьной среды

Альтруизм, привязанность человека к чему-то, что не является им самим, часто представляли как своего рода таинственную, экстраординарную, почти необъяснимую способность, посредством которой человек осуществляет насилие над своей исконной природой и противостоит ей. На предыдущей лекции мы видели, что нет ничего ни менее таинственного, ни более естественного. И чтобы развеять эту мнимую тайну, нет необходимости сводить альтруизм, как это сделали Ларошфуко и утилитаристы, к какой-то форме замаскированного эгоизма, что означает отрицание альтруизма под предлогом стремления сделать его постижимым. Но в действительности он так же непосредственно базируется на психологической природе человека, как и его противоположность. Эти два рода чувств лишь выражают два различных, но неразделимых, аспекта всякого ментального механизма. Постольку поскольку наша деятельность сосредоточивается на нас самих, на том, что составляет нашу индивидуальность и отличает нас от существ и вещей, находящихся вне нас, существует эгоизм; альтруизм, наоборот, существует тогда, когда наша деятельность направлена на объекты, которые являются внешними по отношению к нам и которые не составляют элемент нашей личности. Но поскольку мы можем привязываться к этим объектам, только если мы их каким-то образом себе представляем, постольку они, будучи внешними, в известном смысле являются элементами нас самих; ведь они существуют и живут в нас в форме выражающего их представления. Именно с этим представлением мы связываемся непосредственно, именно его нам не хватает, когда представляемой вещи там больше нет или же она больше не является самой собой; и, следовательно, во всяком альтруизме есть эгоизм. Но и наоборот, поскольку наше Я создано из элементов, которые мы взяли извне, поскольку наше сознание не может подпитываться исключительно из самого себя, поскольку оно не может мыслить пустоту, но ему необходим материал, который может прийти к нему только из внешнего мира, постольку в нас есть нечто иное, нежели мы сами, и, следовательно, в самом эгоизме существует альтруизм. Мы видели, в частности, как активный, развивающийся эгоизм, тот, который имеет целью расширение нашего существования, предполагает некоторое распространение, некоторое развертывание внешней деятельности, подлинную способность к самоотдаче и расходованию самого себя. Словом, самими потребностями своей природы сознание одновременно ориентировано в обоих направлениях, которые привыкли противопоставлять друг другу, вовнутрь и вовне; оно не может быть целиком вне себя и не может быть замкнуто в себе. В том и другом состоянии жизнь сознания прекращается. В чистом энтузиазме, как и в сосредоточенности на самом себе, как у факира, мышление, как и деятельность, прекращается. Это две формы ментальной смерти. Но хотя эгоизм и альтруизм сближаются таким образом до того, что взаимно друг в друга проникают, они тем не менее остаются различными. Из того, что они уже не противостоят друг другу, не следует, что они смешиваются воедино. Всегда остается различие между объектами, к которым мы привязаны в этих случаях, и, хотя это различие лишь в степени, оно не перестает быть реальным. Можно сказать, что, поскольку альтруистические стремления, когда они удовлетворены, вызывают у нас удовлетворение, они так же эгоистичны, как и другие. Но всегда остается значительное различие, состоящее в том, что в одних случаях мы находим удовлетворение в достижении объектов, которые являются для нас личными, в других – в достижении объектов, которые, хотя и представлены в нашем сознании, тем не менее не являются отличительными элементами нашей личности.

Установив это, мы можем быть уверены, что детское сознание, уже только благодаря тому, что оно сознание, необходимо открыто к этим двум видам чувств. И в самом деле, мы нашли у ребенка двойной источник альтруизма. Во-первых, вследствие той власти, которую имеет над ним привычка, ребенок привязывается к объектам и существам своего близкого окружения. Между ними и ребенком образуется связь благодаря самому свойству повторения и тем воздействиям, которые оно оказывает на детскую природу. Во-вторых, благодаря значительной восприимчивости ребенка по отношению к внешним влияниям, чувства, выражаемые в его присутствии, легко отзываются в нем. Он их воспроизводит и в результате разделяет. Он страдает от страдания, выражение которого он видит, он радуется радости другого, словом, он симпатизирует другому. И эта симпатия не просто пассивна, она побуждает ребенка к позитивным действиям.

Но что тогда означают так часто упоминаемые факты, на основе которых делается вывод о том, что ребенок принципиально невосприимчив к альтруизму? Прежде всего, его часто обвиняли в проявлении прирожденной жестокости в отношении животных. Этот возраст считается «безжалостным». Считается, что ребенок не только не страдает из-за причиняемых им страданий, но даже относится к ним, как к забаве. Не доказывает ли это, как иногда говорили, что ему присущ настоящий инстинкт злобы? Но чтобы иметь основание вынести относительно ребенка настолько суровое суждение, нужно было бы установить, что действия, в которых он таким образом оказывается виновным, происходят из-за реальной потребности причинять страдание. Ничто, однако, не позволяет приписывать ребенку какое-то естественное влечение к жестокости. То, что толкает его к этим проявлениям насилия, – это стремления, которые сами по себе не содержат ничего аморального. Очень часто это просто любопытство, чувство, в котором нет ничего предосудительного. Ребенок разрушает, чтобы видеть вещи изнутри. Он хочет знать, как устроено тело, где находится эта кровь, о которой он слышит, как крылья прилегают к телу, и т. п. Как предполагали не без оснований, существует также определенная потребность обозначать свое господство над животным, утверждать свое право на превосходство. «Тот факт, что он наступает на котят, – говорит Селли, – может означать для него лишь чистое обладание» (p. 329). Сколько раз случается даже так, что эти деструктивные действия происходят без какой бы то ни было цели. У ребенка существует своего рода сила аккумулированной активности, находящаяся в постоянном напряжении; эта активность не расходуется регулярно, небольшими, упорядоченно размещенными разрядками; она производит внезапный взрыв, и эти взрывы необходимо являются насильственными и деструктивными. Ребенок ломает так же, как прыгает, как шумит, чтобы удовлетворить свою потребность в движении. К тому же о причиняемых им страданиях у него имеется лишь смутное, неопределенное представление. У него нет ясного понимания того, что происходит в сознании животного, так как оно не выражает то, что испытывает, так, как это делают человеческие существа. Столь туманное, неопределенное чувство не в состоянии сдержать достаточно сильные влечения, которые склоняют ребенка к этим жестоким играм. Он не ощущает жестокости. Если, стало быть, он не симпатизирует животному, то не вследствие какой-то врожденной извращенности, какой-то инстинктивной склонности ко злу; дело в том, что он не отдает себе отчета в том, что делает.

То же самое можно сказать о его нечувствительности к семейным несчастьям. Она проистекает не из своего рода прирожденного равнодушия, но из того, что ребенок, пока он не достиг определенного возраста, не в состоянии осознать те последствия, которые будет иметь для него и его окружения смерть близкого человека. Ибо требуется рефлексия, чтобы создать себе представление о том, что такое смерть. Такое радикальное изменение, как резкое прекращение бытия, полное исчезновение, нелегко себе представить даже взрослому. Даже если ребенку говорят, что он больше никогда не увидит того, кого больше нет, его невозможно задеть очень глубоко, так как слово «никогда», как и слово «всегда», ничего точного не говорит его уму. Он не может, следовательно, отличить это окончательное расставание от расставания временного. Кроме того, у него нет отчетливого представления о различных людях, с которыми он связан, кроме тех, кто особенно ему близок и с кем он находится в непосредственном контакте, например, с няней или матерью. Что касается других, то их замены не так затруднительны; они позволяют легко заполнить лакуну, образующуюся в жизни ребенка. Кто-то из тех, кто ему близок, без сопротивления с его стороны займет место того, кто скончался, и после небольшого расстройства, вызванного этим незначительным изменением, жизнь вновь пойдет своим чередом. Добавим, что его естественная нестабильность делает его более подверженным отвлечениям. Его подвижное мышление легко отвлекается от печальной темы. Хорошо известен также тот факт, что дети оказываются тем больше и тем раньше восприимчивыми к смерти своих родных и друзей, чем они умнее и наделены более живым воображением, если только дурное воспитание не стимулирует их эгоизм и не притупляет их способность к симпатии.

Таким образом, в наблюдаемых фактах нет ничего, что обнаруживало бы у ребенка полный эгоизм, который ему часто приписывали. Конечно, его альтруизм еще носит рудиментарный характер. Но мы видим, в чем основная причина этого: дело в том, что его сознание в целом носит тот же характер. Поскольку оно только начинает формироваться, оно не распространяется далеко за пределы его непосредственной среды и, следовательно, за пределы небольшого числа внешних для него существ и объектов; родные, товарищи, привычные предметы – вот все, что он знает. Остальное, по причине отдаленности, выступает для него лишь в виде колеблющегося и нечеткого представления, в котором индивидуальность вещей более или менее размыта. Наиболее сильно он ощущает свой организм и состояние своего организма. Таким образом, в течение первых лет жизни личные ощущения (поскольку в наибольшей мере именно органические ощущения имеют личный характер) несомненно преобладают; это они сильнее всего воздействуют на поведение, они являются центром тяжести жизни ребенка, хотя с этого времени они уже приобретают другой вид. Можно вполне утверждать, что у ребенка имеется больше эгоизма, чем альтруизма, но нельзя сказать, что это последнее чувство ему чуждо. К тому же даже в данном случае можно констатировать тесную связь между этими двумя видами стремлений. Если у ребенка альтруизм менее развит, чем у взрослого, то и с эгоизмом дело обстоит подобным образом. Уже благодаря тому, что поле детского сознания узко, что совсем незначительная часть внешнего мира находит в нем отклик и даже не вызывает в нем четко различимые впечатления, личность ребенка скудна из-за недостаточного питания; она состоит лишь из небольшого числа элементов и, следовательно, дает мало точек крепления для эгоистических чувств. Круг личных интересов ребенка весьма ограничен; он не выходит за пределы его питания и игр. Эгоизм взрослого обладает иной степенью сложности. Любовь к богатству, власти, почестям, славе, склонность к изысканности в нарядах и в обустройстве жизни, все это постепенно проявляется по мере того, как человек расширяет свой горизонт, вступает в разнообразные отношения с большим количеством существ и вещей. Эти два аспекта нашей чувственной природы прогрессируют параллельно, если не рука об руку, под влиянием одних и тех же причин.

Убедившись в том, что мы обнаружили у ребенка определенный род альтруизма, который воспитанию остается лишь развивать, мы можем вместе с тем, благодаря предыдущему, определить средства, с помощью которых это развитие может быть достигнуто. Поскольку слабость альтруистических чувств в начале жизни связана с узостью детского сознания, необходимо постепенно расширять его за пределы той периферии организма, которые оно преодолевало лишь с трудом и незначительно. Нужно дать ему возможность познавать те существа и объекты, которые он сначала лишь смутно замечает; главное, ему нужно привить, настолько ясно, насколько возможно, представление о социальных группах, часть которых он составляет, не осознавая этого. Именно здесь роль воспитателя наиболее значительна. Если ребенок будет предоставлен сам себе, то он лишь с трудом и с запозданием составит себе представление об этих обществах, слишком обширных и сложных, чтобы он смог увидеть их своими глазами, за исключением семьи, которая, по причине своей малости, может быть легко охвачена детским взглядом. Но чтобы привязать ребенка к этим группам, что составляет конечную цель морального воспитания, недостаточно дать ему какое-то представление о них. Необходимо также, чтобы это представление повторялось с такой настойчивостью, чтобы оно стало, благодаря самому только факту повторения, дополнительным элементом его самого, и чтобы, таким образом, он не смог больше без него обходиться. Ибо, подчеркнем еще раз, мы можем привязываться к явлениям только через впечатления, которыми мы о них обладаем. Сказать, что мы с ними связаны, – значит сказать, что идея, создаваемая нами о них, связалась с остальной частью нашего сознания и не может уже исчезнуть, не образуя в нас болезненную пустоту. Эту идею надо не только воспроизводить, но, воспроизводя ее, надо придавать ей красочность, рельефность, жизненность, чтобы она могла легко повлечь за собой действие. Нужно, чтобы у нее были средства согреть сердце и привести в движение волю. Речь ведь не идет о том, чтобы обогатить ум неким теоретическим понятием, умозрительной концепцией, а о принципе действия, который нужно сделать настолько же эффективным, насколько он необходим и возможен. Иными словами, нужно, чтобы это представление содержало нечто эмоциональное, чтобы оно носило скорее характер чувства, чем концепции. А поскольку в конечном счете мы учимся действовать только действуя, нужно увеличивать количество случаев, когда чувства, переданные таким образом ребенку, могли проявляться через действия. Для того чтобы научиться любить коллективную жизнь, необходимо ею жить, причем не только в идее или в воображении, но и в реальности. Недостаточно сформировать у ребенка в потенциальном, возможном состоянии некоторую способность привязываться; нужно стимулировать эту способность, чтобы она реально упражнялась, так как она может выявляться и развиваться только посредством упражнения.

Резюме: расширять постепенно детское сознание таким образом, чтобы заставлять понемногу проникать в него идею социальных групп, часть которых ребенок составляет или будет составлять; использовать повторение, чтобы тесно связать эти представления с максимально возможным количеством других состояний сознания, так чтобы первые непрерывно напоминались в уме и заняли в нем такое место, чтобы ребенок стремился их сохранять и даже оберегать от всякого умаления и ослабления; пылкой речью, искренностью ощущаемых и выражаемых эмоций передавать им эмоциональную способность, делающую из этих представлений действующие и эффективные силы; развивать эту способность к действию посредством упражнения – таков общий метод, который нужно использовать, чтобы привязать ребенка к обязательным для него коллективным целям. Мы видим, что здесь нет ничего такого, что было бы выше сил воспитателя, поскольку речь в общем идет лишь о том, чтобы дать ребенку, насколько только возможно, живое, сильное ощущение явлений в том виде, в каком они существуют. Нам остается, следовательно, лишь найти, как, в какой форме этот метод применим в школе. В данном случае мы располагаем двумя видами средств воздействия на ребенка: во-первых, это сама школьная среда, во-вторых, это разнообразные предметы, которые в ней преподаются. Посмотрим, как эти инструменты воздействия должны применяться, имея в виду те цели, к которым мы должны стремиться.

Общее влияние школьной среды

Для того чтобы понять ту важную роль, которую школьная среда может и должна играть в моральном воспитании, необходимо сначала представить себе, в каких условиях находится ребенок в момент, когда он приходит в школу. До этого он знал лишь два вида групп. Это прежде всего семья, в которой чувство солидарности проистекает из кровнородственных отношений, моральной близости, являющейся их результатом, усиленным также близким и постоянным контактом всех ассоциированных сознаний, взаимным проникновением их жизней. Кроме того, существуют малые группы друзей, товарищей, которые смогли образоваться вне семьи посредством свободного отбора. У политического общества нет признаков ни первого, ни второго вида групп. Узы, связывающие между собой граждан одной страны, не основаны ни на родстве, ни на личном влечении. Существует, следовательно, большая дистанция между моральным состоянием, в котором ребенок находится при выходе из семьи, и тем состоянием, к которому нужно его привести. Путь этот не может быть пройден одним махом. Необходимы промежуточные звенья. Школьная среда – лучшая, какую можно пожелать. Это более обширная ассоциация, чем семья и малые общества друзей; она рождается не из кровного родства и не из свободного выбора, но из непреднамеренного и неизбежного соединения субъектов, которые помещаются в очень схожие возрастные и социальные условия. Тем самым эта ассоциация подобна политическому обществу. Но в то же время она достаточно ограничена, чтобы в ней могли завязываться личные отношения; горизонт здесь не слишком обширен, и сознание ребенка может легко его объять. Тем самым она близка семье и обществам товарищей. Привычка к совместной жизни в классе, привязанность к этому классу и даже к школе, только часть которой класс составляет, образуют поэтому вполне естественную подготовку к более возвышенным чувствам, которые мы хотим пробудить у ребенка. Здесь имеется бесценный инструмент, который мы слишком мало применяем и который может принести большую пользу.

Использовать школу для этой цели тем более естественно, что именно группы молодых людей, более или менее совпадающие с теми, что образуют школьное общество, обеспечили возможность формирования обществ, более обширных, чем семья. Что касается животных, то Эспинас уже доказал, что популяции птиц и млекопитающих не могли бы появиться, если бы в определенный момент их жизни молодые особи не были вынуждены отделиться от своих родителей, с тем чтобы совместно образовать общества нового рода, в которых уже больше нет ничего семейного. В самом деле, там, где семья оставляет для себя своих членов, она легко сохраняет свою самодостаточность; вследствие этого каждая отдельная семья стремится жить своей собственной, автономной жизнью, обособляться от других, чтобы легче поддерживать свое существование; и в таких условиях, очевидно, невозможно, чтобы более обширное общество, причем другого рода, смогло сформироваться. Популяция появляется только там, где новое поколение, как только оно выросло, вынуждено освобождаться от семейной среды, с тем чтобы совместно вести коллективную жизнь нового рода. Точно так же, если в самом начале низшие человеческие общества не ограничены одной-единственной семьей, если они охватывают, пусть даже в самой простой форме, множество семей, то это в значительной мере потому, что под влиянием обстоятельств, которые нам здесь нет необходимости выяснять, моральное воспитание детей дается не отдельно каждой родительской парой непосредственно своим собственным детям, а коллективно старейшинами клана одному и тому же поколению. Старейшины собирают молодых людей, достигших определенного возраста, чтобы их совместно приобщать к религиозным верованиям, обрядам, традициям, словом, всему, что составляет интеллектуальное и моральное достояние группы. Таким образом, именно благодаря собиранию молодых в специальные группы, сформированные согласно возрасту, а не кровному родству, сверхсемейные общества смогли появиться и продолжить свое существование. А школа – как раз группа такого рода; она рекрутируется по тому же принципу, так что эти собрания молодых неофитов, управляемых и обучаемых старейшинами, что наблюдается в примитивных обществах, уже являются настоящими школьными обществами и могут рассматриваться как первоначальная форма школы. Требуя от школы готовить детей к более высокой социальной жизни, чем жизнь семьи, мы не требуем, следовательно, ничего, что бы не соответствовало ее истинной природе.

Но главное в том, что если есть страна, в которой роль школы особенно важна и необходима, то это наша страна. Мы находимся в этом отношении в совершенно специфических условиях, в чем важно отдавать себе отчет. В самом деле, случилось так, что кроме школы у нас не существует больше общества, занимающего промежуточное положение между семьей и государством; я имею в виду общество, живущее такой жизнью, которая бы не была искусственной и чисто показной. Все группы такого рода, которые когда-то располагались между домашним обществом и политическим обществом, и в жизни которых каждый человек обязательно принимал участие: провинции, коммуны, корпорации, либо были полностью уничтожены, либо сохраняются лишь в весьма размытом состоянии. Провинция и корпорация – уже не более чем воспоминания; жизнь коммуны оскудела и сохраняет уже в наших умах лишь второстепенное место. Причины этой ситуации теперь хорошо известны. Уже монархия, чтобы иметь возможность осуществить политическое и моральное единство страны, воевала со всеми формами локального партикуляризма; она упорно старалась уменьшить автономию коммун и провинций, ослабить их моральную индивидуальность, с тем чтобы легче и полней слить их в великой коллективной личности Франции. Революция в этом отношении продолжила и использовала дело монархии. Все группировки, которые противостояли этому великому движению национальной концентрации, каковым было революционное движение, все, что могло стать препятствием единству и неделимости Республики, было разрушено. Даже в том духе, что приводил в движение деятелей Революции, сохранились из борьбы, предпринятой таким образом против промежуточных групп, настоящее отторжение, суеверный ужас по отношению ко всякой частной ассоциации; именно так до совсем недавнего времени наше право проявляло откровенную враждебность к обществам подобного рода.

Такое положение вещей означает чрезвычайно серьезный кризис. Действительно, чтобы мораль была прочной в самом своем основании, необходимо, чтобы гражданин испытывал склонность к коллективной жизни, так как только при этом условии он сможет стремиться подобающим образом к коллективным целям, которые являются истинно моральными целями. Но эта склонность сама по себе может быть развита, и особенно набрать силу, достаточную для того, чтобы определять поведение, только через практическую деятельность, настолько длительную, насколько возможно. Чтобы ощутить вкус к совместной жизни в такой степени, чтобы невозможно было без нее обойтись, нужно усвоить привычку совместно действовать и мыслить. Нужно научиться любить эти социальные связи, которые для существа необщительного – тяжелые оковы. Нужно усвоить посредством опыта, насколько пусты и бледны в сравнении с ними удовольствия одинокой жизни. В этой сфере существует особый характер, особая ментальная структура, которые могут сформироваться только повторяющимся упражнением, постоянным и длительным поддержанием. Если же, наоборот, нас призывают вести себя как социальные существа лишь время от времени, то невозможно, чтобы мы обрели достаточно сильное стремление к существованию, к которому в таких условиях мы можем адаптироваться лишь весьма несовершенно. А природа политической жизни предполагает, что мы можем принимать в ней участие лишь периодически. Государство от нас далеко; мы не связаны непосредственно с его деятельностью; среди касающихся его событий только наиболее значительные могут находить у нас отклик. Мы не сталкиваемся ежедневно и непрерывно с великими политическими целями, которые могли бы нас увлечь, которым мы могли бы отдаться целиком. Поэтому, если, помимо семьи, нет коллективной жизни, в которой бы мы участвовали, в отношении всех форм человеческой деятельности, таких как научная, художественная, профессиональная и т. п., т. е. в целом в отношении всего, что составляет основу нашего существования, в чем у нас есть привычка действовать солидарно, то наш социальный темперамент лишь изредка имеет возможность укрепляться и развиваться, и, следовательно, мы неизбежно склоняемся к более или менее робкому уединению, во всяком случае, во всем, что относится к нашей жизни вне дома. И в самом деле, одна из характерных черт нашего национального темперамента – это слабость духа ассоциации. У нас есть явно выраженная склонность к неистовому индивидуализму, из-за которого нам кажутся недопустимыми обязанности, порождаемые любой формой совместной жизни и который не дает нам ощутить ее радости. Нам кажется, что мы не можем вступить в какое-нибудь общество, не сковывая себя цепями и не умаляя себя; вот почему мы вступаем в него с отвращением и как можно реже. Нет ничего более поучительного в данном отношении, чем сравнение жизни немецкого студента и французского. В Германии все делается совместно: вместе поют, гуляют, играют, занимаются философией, наукой или литературой. Одновременно функционируют всякого рода ассоциации, соответствующие всем возможным формам человеческой деятельности, и таким образом молодой человек постоянно включен в какие-то группы; в группе он предается серьезным занятиям и в группе он развлекается. Во Франции, наоборот, до совсем недавнего времени господствовал принцип обособленности, и хотя вкус к совместной жизни начинает возрождаться, он пока тем не менее не очень укоренился. Но у взрослых дело обстоит так же, как и у молодых. Единственные социальные отношения, к которым мы испытываем некоторую склонность, – это те, которые носят для нас достаточно внешний характер, и мы можем вовлечь в них лишь наиболее поверхностную часть самих себя. Вот почему салонная жизнь получила у нас такое значение и развитие. Дело в том, что это все-таки способ удовлетворить или, точнее, обмануть эту потребность в общении, которая, несмотря ни на что, в нас сохраняется. Нужно ли показывать, чтó иллюзорного в этом удовлетворении, поскольку данная форма совместной жизни – это лишь игра, не связанная с серьезным существованием?

Как бы необходимо ни было исправление этой ситуации, речь не может идти ни о том, чтобы воскресить группы, существовавшие в прошлом, ни о том, чтобы вернуть им былую активность, так как, если они исчезли, то потому, что они не были больше связаны с новыми условиями коллективного существования. Что нужно сделать, так это постараться создать новые группы, которые находились бы в гармонии с нынешним социальным порядком и принципами, на которых он базируется. Но вместе с тем единственное средство добиться этого состоит в том, чтобы возродить дух ассоциации. Эти группы не могут быть созданы бурным натиском; для того чтобы они жили реальной жизнью, нужно, чтобы они были востребованы общественным мнением, чтобы люди ощущали их необходимость и сами склонялись к тому, чтобы в них объединяться. И таким образом мы, кажется, оказываемся в замкнутом круге. Ведь эти недостающие нам общества, эти ассоциации могут возродиться только в том случае, если пробудятся к жизни дух ассоциации, ощущение группы; а в то же время мы видели, что это ощущение может быть достигнуто только практикой, внутри уже существующих ассоциаций. У нас может быть идея оживить коллективную жизнь, вывести ее из вялого состояния, только если мы ее любим; но мы можем научиться любить ее, только живя ею, а для этого нужно, чтобы она была. Именно в этом роль школы может быть значительной, так как она есть средство, возможно, единственное, с помощью которого мы можем выйти из этого круга. Итак, школа – это реальная, существующая группа, естественной и необходимой частью которой является ребенок, и эта группа – не семья. В отличие от последней, она не создана для излияний чувств и эмоций. Но все виды интеллектуальной деятельности в ней развернуты в зародышевой форме. Следовательно, посредством школы у нас есть возможность вовлечь ребенка в коллективную жизнь, отличную от семейно-домашней; мы можем его снабдить привычками, которые, будучи усвоенными, переживут школьный период и будут требовать необходимого для них удовлетворения. Здесь поэтому существует решающий, единственный, незаменимый момент, в который мы можем застать ребенка, тогда, когда пробелы в нашей социальной организации не смогли еще основательно повредить его природу и пробудить в нем чувства, делающие его отчасти невосприимчивым к воздействию совместной жизни. Это целина, где мы можем сеять зерна, которые, укоренившись, будут стремиться развиваться сами собой. Конечно, я не хочу сказать, что воспитателя может быть достаточно, чтобы исправить зло, что нет необходимости в институтах, требующих деятельности законодателя. Но эта деятельность может быть плодотворной только тогда, когда опирается на состояние общественного мнения, когда она соответствует реально ощущаемым потребностям. Таким образом, хотя во все времена можно лишь с трудом обходиться без школы для формирования у ребенка социального чувства, хотя здесь есть естественная функция, которой она никогда не должна лишаться, сегодня, вследствие критического состояния, в котором мы оказались, польза, которую она может принести в этом отношении, имеет ни с чем не сравнимое значение.

Лекция шестнадцатая

Влияние школьной среды (окончание). Преподавание наук

В конце предыдущей лекции я отметил в качестве особенности нашего национального характера то ослабление, которое испытал у нас дух ассоциации. Коллективная жизнь не обладает для нас большой привлекательностью, и кроме того, мы тяжело переносим налагаемые ею обязанности и ограничения в отношении нашей свободы. Отсюда следует, что мы легко включаем в группы лишь наиболее поверхностные части самих себя, т. е. мы в них включаемся как можно меньше. Лучшим доказательством отторжения, испытываемого нами в отношении групп, занимающих промежуточное положение между семьей и государством, служит огромное множество препятствий, которые вплоть до недавнего времени наше право воздвигало на пути их образования. Эта характерная черта тем более в нас укоренена, что она испытывает воздействие более глубоких и отдаленных причин: на самом деле она является результатом всего того движения концентрации и моральной унификации, которое французская монархия начала, как только она осознала себя и свою роль, и которое Французская революция продолжила и использовала. Для того чтобы суметь придать моральной индивидуальности Франции характеризующее ее единство, необходимо было обязательно бороться со всеми формами партикуляризма: коммунального, провинциального и корпоративного. И, разумеется, речь не может идти о том, чтобы сожалеть об этом историческом движении, которое сделало из нашей страны государство, объединенное раньше и полней всех государств в Европе, имея в виду, что общества, как и живые существа в целом, обладают тем более высокой организацией, чем более она едина. Но тем не менее полное исчезновение всех этих групп, в то время как группы нового рода их не заменили, затронуло один из главных источников публичной морали. Поскольку в этих условиях основные формы человеческой деятельности развиваются вне всякой группы, у человека меньше возможностей для совместной жизни, а менее привыкнув к совместной жизни, он менее склонен к ней, меньше ощущает ее обаяние и более сильно, болезненно ощущает ее бремя. Но чтобы иметь возможность привязаться к коллективным целям, нужно обладать всей полнотой чувства и склонности к коллективной жизни. Чтобы суметь отдавать себя группе, нужно любить жизнь в группе.

Впрочем, ощущение этого пробела и его серьезности начинает распространяться, и на протяжении нескольких лет мы наблюдаем новый расцвет промежуточных ассоциаций. Отсюда появление профсоюзов в индустриальной и коммерческой жизни, научных обществ и конгрессов в интеллектуальной жизни, студенческих групп в университетской жизни. Другие же группы стараются, более или менее безуспешно, оживить исчезнувшую локальную жизнь; повсюду говорят о децентрализации коммун и даже провинций. Следует отметить, не желая судить о весьма различной ценности этих разнообразных попыток, что, к сожалению, большинство этих институтов пока почти не имеют иного существования, кроме того, что смогла предоставить им воля законодателя; они еще не вошли достаточно глубоко в нравы. Чаще всего это некие устройства, носящие в значительной мере поверхностный характер, свидетельствующие об ощущаемой нами потребности, но не живущие достаточно интенсивной жизнью. Дело в том, что на самом деле они могут стать живыми реалиями только в том случае, если их хочет, желает, требует общественное мнение, т. е. если дух ассоциации обрел какую-то силу не только в узкой среде культурных людей, но в широких массах населения. Именно здесь, как я показал в предыдущий раз, мы оказались в очевидном замкнутом кругу. С одной стороны, ассоциации могут возродиться, только если пробудится дух ассоциации, а он, с другой стороны, может пробудиться только внутри уже существующих ассоциаций. Единственный способ выйти из этого круга – это уловить момент, когда ребенок, выйдя из семьи, входит в школу, и вызвать у него вкус к коллективной жизни. Ведь школа – это общество, естественная группа, которая может даже привести в движение вокруг себя, в форме производных групп, самые разнообразные ответвления. Если в этот решающий момент ребенок вовлечен в течение социальной жизни – есть шанс, что он останется ориентированным таким образом на протяжении всей оставшейся жизни. Если он усвоит тогда привычку проявлять различные формы своей деятельности в группах, то он сохранит ее и в своей жизни после школы, и тогда деятельность законодателя будет по-настоящему плодотворна, поскольку она будет касаться почвы, уже подготовленной воспитанием. Вот что сегодня придает школе совершенно исключительное социальное значение. Вот почему общественное мнение ждет так много от учителя; не просто по причине интеллектуальной культуры, которую он может дать. Но общественное мнение предчувствует, что здесь есть такой момент, такое уникальное время, когда на ребенка может быть оказано воздействие, которое ничто не сможет заменить.

Какой должна быть школа, каким должен быть класс, чтобы ответить на это ожидание?

Вся проблема состоит в том, чтобы воспользоваться тем объединением, в котором обязательно оказываются дети одного и того же класса, чтобы дать им почувствовать вкус к более обширной и безличной коллективной жизни, чем та, к которой они привыкли. Здесь нет ничего сверхтрудного, так как в действительности нет ничего приятней, чем коллективная жизнь, если только привыкнуть к ней с раннего возраста. На самом деле она имеет своим результатом увеличение жизненной силы каждого индивида. У нас гораздо больше веры в себя, мы чувствуем себя более сильными, когда не ощущаем себя одинокими. Во всякой совместной жизни есть нечто горячее, что согревает сердце и укрепляет волю. Религиозные меньшинства – интересный пример той закалки характера, того жизненного подъема, которые придает своим членам хорошо сплоченная группа. Там, где церковь находится в меньшинстве, она, чтобы иметь возможность бороться против враждебности или недоброжелательности своего окружения, вынуждена замыкаться в самой себе; между верующими формируются гораздо более тесные узы солидарности, чем там, где, не будучи вынужденной считаться с внешним противодействием, она может развиваться совершенно свободно, из-за чего основа социальной сети ослабевает. А из этой растущей концентрации возникает ощущение поддержки, чего-то живительного, что помогает преодолевать трудности существования. Вот почему стремление к самоубийству у представителей одной и той же религиозной конфессии меньше или больше, в зависимости от того, составляют они большинство или лишь меньшинство страны. Есть удовольствие в том, чтобы говорить «мы» вместо того, чтобы говорить «я», потому что тот, кто вправе говорить «мы», чувствует за собой нечто, опору, силу, на которую он может рассчитывать, силу гораздо бóльшую, чем та, которой располагают разобщенные индивиды. И это удовольствие тем больше, чем с большей уверенностью и убежденностью мы можем говорить «мы». Речь идет о том, чтобы научить ребенка испытывать это удовольствие, привить ему потребность в этом. Преуспеть в данном случае тем более легко, что в некоторых отношениях он более доступен для воздействия, чем взрослый. В самом деле, значительным препятствием в этом слиянии, в этом единении сознаний является индивидуальная личность. Чем более ярко она выражена, чем более четко зафиксированы ее границы, тем труднее ей слиться с чем-то помимо самой себя. Чтобы испытывать удовольствие от произнесения слова «мы», нужно не испытывать его слишком много от произнесения слова «я». Во всяком случае, в той мере, в какой индивидуальность отдельных сознаний усилена, возможна лишь очень сложная солидарность, предполагающая достаточно умелую организацию, с тем чтобы связывать между собой различные части целого, сохраняя вместе с тем автономию каждой из них. Мы не должны здесь выяснять, как эти противоположные потребности могут быть согласованы; нам достаточно ощутить, что проблема эта трудна. Но что касается ребенка, то трудности нет, так как сегодня, как и раньше, по причине своего возраста он обладает лишь неопределившейся и зыбкой личностью. Характерные черты индивида еще не перекрыли в нем общие видовые черты. Совместная жизнь не требует от него жертвовать своей индивидуальностью; она дает ему больше, чем требует от него, и поэтому она для него значительно привлекательней. Достаточно увидеть происходящую у ребенка моральную трансформацию, когда, после уединенного воспитания в своей семье, он впервые поступает в полный энтузиазма и хорошо организованный класс. Он выходит оттуда совершенно преображенным. Посадка головы, оживление на лице, быстрота движений, приподнятое настроение – все свидетельствует о том, что ребенок начал жить новой жизнью, более насыщенной, чем та, которую он знал до этого, и что он счастлив. Дело в том, что его поддерживает уже не только его собственная энергия; к его собственным силам отныне прибавляются другие, идущие к нему из школьной среды; он участвует в коллективной жизни – и отсюда следует общее возвышение всего его существа. (Я предполагаю, что он не столкнулся с учителем, считающим своим долгом делать жизнь школы тоскливой. Но позднее я еще вернусь к этому вопросу.)

Но чтобы так было, нужно, чтобы действительно существовала коллективная жизнь класса; учитель поэтому должен прилагать все силы, чтобы ее пробудить. Нужно, чтобы такие слова, как класс, дух класса, честь класса, не были для учеников абстрактными выражениями. Всем известно само собой, даже без чьего-либо вмешательства, что у каждого класса свой облик, он по-своему живет, чувствует, мыслит, у него свой характер, который сохраняется из года в год. Класс – это своего рода личность, настоящий индивид, идентичность которого узнается даже многие годы спустя. Когда о классе говорят, что он хороший или что он плохой, что у него хороший или плохой настрой, что он отличается усердием и живостью или же, наоборот, вялостью и леностью, то таким образом оценивают и определяют его коллективную индивидуальность. Его характер определяется тем, в каких условиях он формируется, его большая или меньшая моральная и интеллектуальная однородность; класс может быть совершенно различным в зависимости от того, имеют ли элементы, из которых он сформирован, одно и то же происхождение, или, наоборот, разнородное. (Пример: классы по изучению элементарной математики.) Но эта коллективная жизнь, которая возникает сама по себе из обменов идеями и чувствами между детьми, ассоциированными таким образом, формируется по воле случая; она может приводить как к общности дурных чувств, так и к объединению справедливых идей и хороших привычек. Управлять ею так, чтобы она была нормальной, надлежит учителю. Как же нужно к этому подходить?

Безусловно, и это следует из только что сказанного, нельзя думать, что класс может быть сформирован и вылеплен произвольно, по своему усмотрению. Учитель так же не может создать облик класса, как король не может создать дух нации. Как мы только что показали, способ, которым образован класс, отчасти определяет его характер. Поэтому, хотя каждый из классов, проходящих через руки одного и того же учителя, несет на себе печать его воздействия, все они различаются между собой. Существует спонтанная коллективная жизнь, которая не может быть создана из ничего и которую ничто не сможет заменить. Даже ограниченная таким образом роль учителя состоит в том, чтобы руководить ею. Его воздействие заключается прежде всего в том, чтобы умножать обстоятельства, в которых может происходить свободное создание совместных идей и чувств, отбирать их результаты, координировать и закреплять их. Препятствовать распространению дурных чувств, пресекать их выражение, усиливать другие всем своим авторитетом, использовать все события школьной жизни, чтобы их пробуждать, с тем чтобы они укреплялись и становились традиционными, – вот каковы средства его воздействия. Словом, он должен быть центром всего, что может заставить вибрировать целое, в совместной деятельности всех детей класса. Что касается благоприятных случаев для достижения этого результата, то их множество, стоит только обратить внимание. Иногда это может быть общее эмоциональное переживание, охватившее класс при чтении волнующего повествования, иногда – совместное обсуждение моральной ценности, социального значения исторического деятеля или события; или же это может быть уважение или осуждение, которое могло вызвать одно из тысяч событий повседневной жизни, совершенный проступок или поступок, заслуживающий похвалы. Предлагалось даже сделать класс чем-то вроде судебной палаты, которая бы выносила судебные решения относительно поведения учеников и в которой бы учитель лишь председательствовал. Эта идея несовместима с той главенствующей ролью, которую учитель должен играть в моральной жизни класса. Но в то же время класс, в котором бы суд вершился одним учителем, когда общее мнение было бы с ним не согласно, напоминало бы общество, где судьи налагали бы наказания за действия, которые бы общественное мнение не осуждало. Такие решения были бы лишены авторитета и влияния. Нужно поэтому, чтобы учитель, когда он наказывает, так же как и когда он награждает, умел привлекать класс на сторону выносимого им решения. Мы видим, насколько многочисленны источники коллективной жизни класса. Но если всякого рода эмоции, распространяющиеся в этой небольшой среде, исчезают мгновение спустя, не оставляя после себя никаких следов, то такая коллективная жизнь слишком хаотична и неустойчива, чтобы основательно привлечь ребенка. Вот почему желательно, чтобы коллективные чувства класса не оставались в состоянии мимолетных впечатлений, не объединяющих учеников и сразу же исчезающих; нужно, чтобы от них оставалось нечто длительное и напоминающее о них. В идеях, пробуждаемых каким-нибудь историческим повествованием или школьным событием, всегда есть что-то, что выходит за рамки частного случая, послужившего их причиной. Из них можно извлечь общий вывод; его надо сформулировать и зафиксировать. При этом условии ребенок почувствует, что в них есть не только ряд не связанных между собой событий, а преемственная жизнь, в которой есть свое единство. В то же время он обретет привычку, в высшей степени социальную, в будущем следовать коллективно выработанным образцам поведения или образцам общественного мнения. Именно таким образом в обществе взрослых коллективные чувства кристаллизуются в форме поговорок, афоризмов, моральных или юридических максим. Точно так же каждый класс должен иметь свой небольшой кодекс предписаний, разработанных в процессе повседневной жизни, который образует своего рода сжатое резюме его коллективных опытов. И в использовании этих максим совершенно естественным образом будут проявляться сознание учителя и сознание класса, так же как дух народа проявляется в его праве, повседневных обычаях, пословицах и т. п.

Другим средством, также позволяющим пробудить у ребенка чувство солидарности, является умеренное и разумное использование коллективных наказаний и вознаграждений. Правда, подобное предложение натолкнется на некоторые предрассудки. Кажется окончательно установленным, что всякая ответственность обязательно индивидуальна. Но строго индивидуальная ответственность обоснована лишь настолько, насколько индивид целиком является одним-единственным автором своего действия. В действительности, однако, почти невозможно, чтобы сообщество, частью которого мы являемся, не принимало более или менее значительного участия в том, что мы делаем, и, следовательно, не разделяло нашу ответственность. Ни наш характер, ни наши идеи и привычки, привитые нам нашим воспитанием, не являются нашим личным делом. Коллективная ответственность далеко не исчезла и не может рассматриваться лишь как воспоминание о безвозвратно ушедших временах. Важно, наоборот, чтобы у коллектива было осознание той доли, которая в морали его членов принадлежит ему. Но то, что верно в отношении гражданского общества, полностью применимо и к классу. Вполне возможно даже, что по причине ограниченного размера школьного общества, проистекающего отсюда сближения, близости каждого по отношению ко всем, социальное заражение происходит легче и, вследствие этого, значение коллективной ответственности здесь больше, чем в других местах. Есть немало школьных провинностей и высоких достижений, являющихся следствием общего состояния, которое не вызвано никем в отдельности. Иногда в классе возникает коллективное возбуждение, которое вызывает коллективное неприятие всякой дисциплины и которое очень часто наиболее явно выражается даже у тех, кто меньше всего способствовал его возникновению. Находя у них отклик, эта тенденция усиливается, нарастает, хотя они и не были ее зачинателями; именно они чаще всего подвергаются наказанию, не будучи самыми виноватыми. И наоборот, может быть атмосфера морального здоровья, способствующая появлению хороших учеников, хотя заслуга в этом полностью лично им самим не принадлежит. Каждый вносит в это свой вклад. Коллективные санкции, таким образом, обычно занимают важное место в жизни класса. Какое же более сильное средство создаст у детей чувство солидарности с товарищами, понимание смысла совместной жизни? Ничто на самом деле не может лучше вывести их за рамки узкого индивидуализма, чем дать им почувствовать, что ценность каждого есть функция ценности всех, и что одновременно причины и следствия наших действий выходят за пределы нашей личности. Ничто не может лучше дать нам ощущение того, что мы являемся не самодостаточным целым, а частью большего целого, которое нас охватывает, в нас проникает, и от которого мы зависим.

Но этот принцип, будучи принят, требует, чтобы его применяли осмотрительно и благоразумно. Речь не может идти о том, чтобы при каждой индивидуальной провинности разделять ответственность между виновным и всем классом. Коллективная ответственность мало что значит в каждом поступке, рассматриваемом отдельно и изолированно от всех других; реально она ощущается только в совокупности поступков, совершенных всеми в течение определенного периода времени, в общем поведении класса. Чтобы иметь возможность ее оценить, нужно с регулярными временны´ми интервалами подводить, так сказать, моральный итог не в отношении того или иного индивида, а в отношении класса, рассматриваемого коллективно, оценивать его как целое и привязывать к этой оценке определенные санкции. Например, каждую неделю можно производить учет всего, что было сделано хорошего и плохого, собирать заметки, наблюдения, делавшиеся изо дня в день, и в соответствии с впечатлением, сложившимся из этого учета, присвоить или нет всему классу в целом ту или иную награду: любимое занятие, исключительно приятное времяпрепровождение, чтение, прогулку и т. п. Награда будет адресована всем, поскольку она заслужена всеми, без различения индивидуальностей. Я не рассматриваю здесь детально правила, по которым должна осуществляться эта оценка, какой коэффициент надо присваивать серьезности общих провинностей или важности похвальных действий, и какой их частоте. Это вопросы, которые без особых затруднений решит практика. Важно, чтобы ребенок хорошо и каждый момент чувствовал, что он работает для всех и все работают для него. Существование этих коллективных наград, которые можно свободно присуждать или нет в зависимости от обстоятельств, позволяет решить проблему школьной казуистики, смущающей иногда сознание учителя; это вопрос о том, надо ли наказывать весь класс за провинность одного ученика, когда истинный виновник не известен. Оставить провинность без наказания – дело серьезное; наказать невиновных жестоко. Напротив, нет ничего более естественного, чем не проявлять благосклонность, которая уместна только тогда, когда все протекает нормально. Лишение коллективной награды является лучшей санкцией для анонимных проступков.

Общие идеи, общие чувства, общая ответственность – вот безусловно то, чем следует наполнять коллективную жизнь класса. Но класс – это группа молодых людей одного возраста, людей одного поколения. Общество, наоборот, всегда включает множество поколений, прибавляющихся и присоединяющихся друг к другу. Когда мы вступаем в жизнь, мы находим вокруг себя совокупность идей, верований, обычаев, которые другие приняли и практиковали до нас, которые являются наследием, завещанным старшими и которые даже почти не изменятся в процессе нашего индивидуального существования. Тем самым мы связаны не только с нашими современниками, но и с нашими предшественниками; и отсюда у нас есть ощущение, что над нами существует безличная сила, которая образовалась до того, как мы родились, и переживет нас, и воздействие которой мы испытываем: это общество. А без ощущения связи, соединяющей нас таким образом с другими поколениями, создающей из этого последовательные фазы развития одного и того же существа, а именно коллективного существа, социальная солидарность окажется весьма неустойчивой, поскольку ее длительность будет равна лишь длительности человеческой жизни, и ей понадобится воссоздаваться заново в каждом новом поколении. Следовательно, было бы хорошо, чтобы ребенок также, поступая в класс, ощущал, что группа, частью которой он является, не только что случайно возникла, но что он вошел в уже сформированную моральную среду, которая существует не со дня начала учебного года. С этой целью было бы полезно, чтобы каждый класс хранил какие-нибудь воспоминания о предыдущих поколениях: журналы почета, в которых были бы собраны лучшие задания, выполненные учениками былых времен, были бы одним из способов связать настоящее с прошлым. Можно также документировать все события, которыми в предыдущие годы была ознаменована жизнь класса, благородные поступки, награды за выдающиеся достижения, наиболее важные праздники и т. д. Словом, нужно, чтобы каждый класс имел свою историю, которая бы учила его тому, что у него есть прошлое и которую ему надо знать. По той же причине необходимо, чтобы каждый учитель был в курсе того, что происходило в классе, поступающем под его начало, в течение предыдущих лет, чтобы он знал его историю, чтобы он хорошо знал своих учеников и основные события их школьной жизни. При соблюдении этого условия у ребенка в конце каждого учебного года не будет впечатления оборванной связи, а с наступлением нового учебного года – создания новой связи, которая сама, в свою очередь, продлится недолго. Он почувствует тогда, что вся школа, вся череда классов, через которые он проходит, образует преемственное целое, составляет одну и ту же моральную среду. Он почувствует себя более защищенным и поддержанным своим окружением, и чувство солидарности будет таким образом усилено. Правда, чтобы предотвратить прерывистый характер школьной жизни, иногда предлагали ввести постоянное руководство одним и тем же классом одному и тому же преподавателю, и эту практику действительно осуществляли в некоторых учебных заведениях. Мы уже говорили об отрицательных сторонах и опасностях этого. Авторитет учителя слишком велик, чтобы можно было оставить детей под воздействием одного и того же преподавателя в течение всех лет обучения. Нужно, чтобы разнообразие сменяющих друг друга учителей препятствовало слишком большому влиянию каждого из них, что в результате подавляло бы индивидуальность ребенка; но нужно также, чтобы эти следующие друг за другом влияния друг другу не противоречили: в определенной мере между ними должна существовать связь, и ребенок должен чувствовать, хотя и разнообразное, но преемственное, воздействие, которому он подвержен. Обеспечивать эту преемственность должен главным образом директор школы. Это не значит, что ему нужно создавать ее неизвестно откуда и путем применения власти, точно так же, как учителю не нужно создавать неизвестно откуда дух школы. Но он должен налаживать контакты между учителями, препятствовать тому, чтобы каждый из них рассматривал свою задачу как самодостаточное целое, тогда как она должна служить лишь продолжением и подготовкой близких друг другу задач. Словом, именно на директоре лежит обязанность представлять дух, моральное единство школы, так же как на учителе – обязанность представлять дух, моральное единство класса.

Итак, у школы есть все, что нужно для того, чтобы пробудить у ребенка дух солидарности, смысл жизни в группе. Но если бы свойственная ему коллективная жизнь должна была бы внезапно остановиться в тот момент, когда ученик заканчивает учебу в последнем классе, если бы, покидая эту социальную среду, достаточно закрытую, дававшую ему приют в детстве, он вдруг оказывался заброшенным в одинокую жизнь в большом обществе, то уносимые им из школы ростки социальности могли бы легко завянуть, замерзнуть под воздействием холодных и сильных ветров, дующих в этих громадных социальных пространствах. К счастью, с некоторых пор школьное общество само стало испытывать потребность развивать за своими пределами разного рода ответвления, благодаря которым оно себя продолжает во взрослых обществах. Это послешкольные дела и организации, общества бывших учеников, попечительские общества, в которых бывшие и нынешние школьники встречаются и объединяются, вместе участвуя в социальной жизни. Они образуют не только превосходные школы гражданских добродетелей, но и имеют то неоценимое преимущество, что предоставляют ребенку в тот момент, когда он покидает школу, новую группу, которая его принимает, организует, заботится и держит в здоровом напряжении, которая позволяет ему избежать столь гнетущего влияния моральной изолированности. В общем, все, что может увеличить количество контактов между следующими друг за другом поколениями (а именно это и делают различные формы послешкольной деятельности), обладает величайшей социальной полезностью. В самом деле, каждое поколение обладает своим собственным характером, своим собственным образом мышления и чувствования, своими потребностями, своими особыми стремлениями. Здесь есть один факт, причины которого еще очень плохо изучены, но который неоспорим. Это лингвистические изменения в каждом поколении, изменения в модах, в художественных вкусах, в философских воззрениях. За космополитическим поколением следует поколение, приверженное узко национальному идеалу, или наоборот. За пессимизмом следует оптимизм, за религиозным догматизмом – анархизм и т. д. Эта моральная прерывистость поколений чревата опасностью превратить социальную эволюцию в череду сбоев, потрясений, придающих истории совершенно разнородные направления, если не принимать предупредительные меры для того, чтобы различные поколения сближались тотчас же и настолько полно, насколько возможно, с тем чтобы взаимно проникать друг в друга и уменьшать таким образом существующий между ними моральный разрыв.

Общее влияние преподавания

Мы видели, как школа, уже тем, что она является сложившейся группой, может привить ребенку привычки групповой жизни, потребность в привязанности к коллективным силам. Но помимо этого весьма общего воздействия, существует и другое, которое школа способна оказывать в том же направлении посредством разнообразных дисциплин, которые в ней преподаются.

Конечно, на первый взгляд может показаться странным, что образование может способствовать моральному воспитанию. Ведь образование относится к сфере теории, умозрения, а мораль – к сфере действия или практики. Но дело в том, что наше поведение связано с тем, как мы представляем себе вещи, к которым применяется наше действие. Наша мораль уже только тем, что мы существа интеллектуальные, опирается на ум. В частности, в соответствии с представлением, которое мы создадим себе о социальной реальности, мы будем более или менее способны к ней привязываться. Мы больше или меньше связаны с каким-то существом, в зависимости от того, как мы его себе представляем. Подобная концепция социальной реальности является теоретической, и преподаваемые дисциплины разного рода вносят вклад в ее формирование. Преподавание физических, естественных наук само по себе играет важную роль в этом процессе.

Так, существует определенное состояние ума, которое составляет очень серьезное препятствие для формирования чувств солидарности, и для борьбы с которым преподавание естественных наук особенно хорошо подходит; это состояние ума можно назвать упрощенческим рационализмом. Оно характеризуется фундаментальной склонностью считать, что в мире лишь то реально, что совершенно просто, настолько скудно какими-либо качествами и свойствами, что разум может уловить их одним-единственным взглядом и одним махом создать себе о них ясное представление, подобное тому, которое у нас есть о математических объектах. С этой точки зрения мы можем быть уверены, что имеем дело с неким подлинным элементом реальности лишь в том случае, если этот элемент может быть с очевидностью понят в непосредственной интуиции, в которой не осталось ничего смутного или неясного. Так, иногда говорят, что в телах единственное, что действительно реально, – это атом, простой, неделимый, без цвета, вкуса, звука, формы, размеров; это простое определение абстрактного пространства. Но что тогда представляют собой эти столь сложные качества звука, вкуса, формы и т. п., которые нам всегда даны только в смутных ощущениях? Простые видимости, порожденные тем, что мы не созданы для того, чтобы видеть реальные вещи. Когда мы рассматриваем их издалека и извне, через чувственных посредников, они сначала выступают для нас главным образом как туманности, в которых мы не различаем ничего определенного. Но если подвергнуть их мыслительному анализу, то тогда эта мешающая завеса будет разорвана, облако, закрывающее реальность и являющееся лишь продуктом нашей особой оптики, рассеется, и нераздельная, неразличимая, слитная масса, которую мы замечали ранее, превратится в констелляцию элементов, отделенных друг от друга, и вполне простых. Вместо спутанного набора свойств, смешанных между собой, перед нами будет, так сказать, система математических опорных точек. В целом это позиция, которая в Новое время нашла наиболее выдающееся и совершенное выражение у Декарта. Хорошо известно, что, по Декарту, реально лишь то, что может быть объектом ясной идеи, прозрачной для ума; для него ничто не может быть объектом столь же очевидным, как математическая простота.

Если бы подобная мыслительная позиция оставалась в кругу ученых и философов, то здесь не стоило бы о ней говорить. Но под влиянием разнообразных причин этот упрощенческий подход стал составной частью французского сознания. Хотя этот способ понимания вещей является в принципе теоретическим, он оказывал исторически и оказывает сейчас важное воздействие на практику, особенно на моральную практику. На самом деле, общество – это чрезвычайно сложное целое. Если же мы применяем к нему принцип упрощенческого рационализма, то мы должны сказать, что эта сложность ничто сама по себе, не обладает реальностью, что только то реально в обществе, что просто, ясно, легко представимо для ума; но единственное явление, удовлетворяющее всем этим условиям, – это индивид. Индивид, таким образом, оказывается всем тем, что реально в обществе. Это значит, что общество само по себе – ничто, оно не составляет реальность sui generis, но является лишь обобщающим термином, обозначающим сумму индивидов. Но в таком случае наша моральная деятельность оказывается лишенной всякого объекта. Для того чтобы можно было любить общество, отдавать себя ему, считать его целью своего поведения, необходимо, чтобы оно было еще чем-то иным, нежели словом, абстрактным термином; необходимо еще, чтобы оно было живой реальностью, одушевляемой особым существованием, отличным от существования составляющих его индивидов. Только при этом условии оно может выводить нас за пределы самих себя и, следовательно, играть роль моральной цели. Мы видим, как этот ложный способ понимания реальности может влиять на деятельность и как, следовательно, важно его исправить. Преподавание наук может нам в этом помочь; мы увидим далее, какими средствами.

Лекция семнадцатая

Преподавание наук (окончание)

В предыдущей лекции я показал, как некоторые способы понимания явлений, некоторые интеллектуальные установки могут влиять на моральную организацию народов и индивидов. Это главным образом то особое состояние ума, которое я назвал упрощенческим рационализмом. В общем, с этой точки зрения можно сказать, что мы тем лучше понимаем вещи, чем они более просты. Если мы добиваемся совершенного понимания математических явлений, то это по причине их чрезвычайной простоты. Сложное же, наоборот, в качестве такового всегда может представляться уму лишь смутным, туманным образом. Отсюда тенденция отрицать у него всякую реальность, делать из него простую видимость, результат иллюзии, единственной причиной которой может быть слабость наших интеллектуальных способностей. Сложное выступает для нас таковым только потому, что мы плохо умеем отделять с самого начала простые элементы, из которых оно сформировано. Но в действительности оно есть лишь соединение простых элементов; это отменяет вопрос о том, как сложное может быть переведено на понятный язык. Именно таким образом для Декарта, например, все вторичные качества материи: форма, цвет, звук и т. д. – не имеют оснований в реальности; реальное есть лишь математическая протяженность, а тела – это лишь соединения частей протяженности.

Если бы такой взгляд был присущ только нескольким философам, то здесь этим не стоило бы заниматься. Но он глубоко укоренен в нашем национальном сознании; в конце концов он стал одной из характерных черт французского духа, во всяком случае, до недавнего времени. В самом деле, мы видели, что наиболее методично и систематично этот взгляд утверждается в картезианстве. Но можно сказать, что француз вообще в некоторой степени является картезианцем, сознательным или бессознательным. Потребность в четкости и ясности, характеризующая наш национальный дух, в действительности влечет нас к тому, чтобы отвращать наши взоры от всего, что слишком сложно, чтобы можно легко представить это уму в форме четких понятий; а то, что мы склонны не рассматривать, не видеть, мы совершенно естественно склонны отрицать. Даже наш язык не создан для того, чтобы выражать те неясные, скрытые стороны вещей, о которых у нас вполне может быть ощущение, но не ясное понимание, так сказать, по определению. Именно потому, что он носит аналитический характер, он хорошо выражает лишь проанализированные вещи, т. е. разложенные на элементы; он отмечает каждый из них посредством точного слова, в четко высеченном смысле; но сложное и живое единство, которое образуют эти элементы конкретной реальности, соединяясь, проникая друг в друга, опираясь друг на друга, – все это от него ускользает, потому что все это ускользает от анализа. Он ищет простое, и идеалом для него было бы иметь для каждой неделимой доли реального одно-единственное слово и выражать целое, образуемое каждой вещью, простой механической комбинацией этих элементарных знаков. Что касается вида, который приобретает это целое как целое, что касается того, что создает его единство, преемственность и жизнь, то наш язык в большой мере этим не интересуется. Вот откуда абстрактный характер нашей литературы. В течение длительного времени наши поэты, прозаики, моралисты ограничивались тем, что описывали нам человека вообще, т. е. наиболее абстрактные способности человеческой души. Герои, придуманные нашими драматическими поэтами, не были определенными индивидуальностями, с разнообразными, подвижными, противоречивыми свойствами, переплетенными, однако, между собой и столь многочисленными, что всякое их аналитическое перечисление невозможно; это то или иное чувство, воплощенное в историческом или вымышленном персонаже. Дело в том, что реальный индивид, индивид, которым мы являемся, это сама сложность; в каждом из нас обитает бесчисленное множество способностей, свойств; одни из них действующие, другие в зародышевом состоянии, третьи в стадии формирования и промежуточные между этими двумя состояниями; тогда как общее, наоборот, просто, весьма скудно качествами, поскольку чтобы его сформировать, нужно было методично обеднять реальность. А за этими простыми и абстрактными чувствами, которые нам изображают наши писатели, мы очень редко ощущаем бездонные глубины, предугадываемые, но не исследованные, так, как мы ощущаем их у Фауста Гёте или у Гамлета Шекспира. Все происходит при ярком свете сознания. Все совершенно ясно. Кроме того, даже в науке мы легко обнаруживаем существование этой тенденции. Не случайно наша нация выделяется среди всех других большим числом и значением рожденных ею математических гениев и талантов.

Безусловно, речь не может идти об отказе от постулатов рационализма, которые лежат у истоков этой концепции, поскольку мы сами сделали их основой нашего преподавания. Мы настаиваем на том, что нет никаких оснований предполагать в вещах нечто такое, что было бы заведомо иррационально. Но рационализм не предполагает непременно утрированное упрощенчество, о котором мы сейчас говорили. Из того, что сложное трудно подвергнуть требованиям разума, из того, что постижимое представление о нем может быть достигнуто лишь с большим трудом и напряжением, и из того, что это представление всегда более или менее несовершенно, отнюдь не следует, что правомерно лишать его всякой реальности. Подобная попытка, к тому же, еще и противоречива. Ведь в конце концов, сложное существует; это факт, который невозможно отрицать; и невозможно сделать так, чтобы то, что есть, не существовало. Говорят, что это просто видимость. Допустим, что это так. Но видимость – это не ничто; это реальный феномен, такой же, как другие. Образ объекта, который я вижу в зеркале, не обладает той же реальностью, что этот объект; но он обладает реальностью другого рода. Говорят, нет цветов, вкусов, запахов, теплоты в атомах, из которых состоят тела. Предположим; но цвета, вкусы, запахи, теплота, которые я воспринимаю при контакте с этими телами, вполне реальны. Это реалии, которые я переживаю и которые имеют для меня иные значения и интерес, нежели безличные и абстрактные движения, которые могут происходить в материи. Если же предположить, что они никоим образом не базируются в невидимых элементах материи, то из этого следует просто заключить, что они базируются в другом месте и иным образом. Нам говорят, что объективно теплота – это лишь форма движения, и кажется, что таким образом мы приходим от явления в высшей степени сложного, туманного, многогранного, к фактически более простому явлению, к движению. Но это делается напрасно: теплота – это не движение. Какую бы роль ни играли некоторые движения в создании феномена теплоты, невозможно отождествлять эти две столь различные реальности. И то же самое мы можем сказать обо всех сложных свойствах, сложность которых думают заставить исчезнуть аналитическими средствами. Словом, если есть нечто сложное в наших ощущениях, значит, нечто сложное есть еще где-то. Говорят, что это наша точка зрения, природа нашего организма и нашего сознания искажают вещи и заставляют их предстать перед нами не в том виде, какой является их собственным. Но это неважно. Пусть причина сложности будет в том или в другом, в нашем теле или в других объектах, но всегда есть какая-то реальная причина воспринимаемой сложности, а следствия реальной причины сами всегда реальны. И к тому же, почему сложное существует только в нас и через нас, почему оно базируется только в нашей физической или ментальной организации? Допустим, что весь мир целиком поддается разложению на простые элементы. Уже только тем, что эти элементы, вместо того чтобы оставаться изолированными друг от друга, соединены между собой, скомбинированы вместе, воздействуют в результате друг на друга, они могут, этими воздействиями и противодействиями, порождать новые свойства, которые не содержал каждый из интегрированных элементов, взятых отдельно. Скомбинируйте вместе две однородные силы, приложите обе к одной и той же движущей силе, и вы получите в качестве результирующей единую силу, совершенно отличную от каждой составляющей, и в отношении интенсивности, и в отношении направления. Соедините вместе пластичность меди с пластичностью олова, и вы получите бронзу, один из наиболее твердых из существующих материалов. Таким образом, даже если в основе реальности действительно находятся очень простые элементы, соединяясь между собой, они также должны порождать совершенно новые признаки, у которых уже нет больше той же простоты и представление о которых будет уже гораздо более сложным и мудреным. Но хочу добавить, кроме того, что сама гипотеза о том, что существуют совершенно простые элементы, абсолютно произвольна. Ведь мы никогда не могли уловить это прямым наблюдением, и мы не можем даже составить себе об этом адекватное понятие. Ведь самая совершенная простота, которую мы можем вообразить, все равно относительна. Об атоме говорят, что он неделим. Но мы не можем помыслить какой-нибудь участок пространства, который был бы неделимым. Говорят, что он не имеет формы, но мы не можем помыслить материальный элемент, не имеющий формы. Кроме того, во всяком атоме ощущается воздействие других атомов; весь мир целиком отражается в каждом элементе мира, и, таким образом, в каждом бесконечно малом существует бесконечное. Простое – это идеальный предел, к которому мышление стремится, никогда не встречая его в реальности.

Если я посчитал необходимым более или менее детально показать, чтó ошибочно в отмеченном подходе, то не потому, что данный вопрос имеет чисто теоретический интерес; это сделано для того, чтобы дать возможность лучше связать с их подлинной причиной серьезные практические изъяны этой ментальной установки и правильней их оценить. Как мы уже сказали, человек действует морально только тогда, когда рассматривает в качестве цели своего поведения коллектив. Но для этого нужно еще, чтобы коллектив существовал. Но стоит подойти к обществу с упрощенческой точки зрения, как ничего уже не остается, что заслуживает быть названным этим именем. В самом деле, поскольку общество – это сложное целое, то нужно полагать достоверно установленным, что это сложное целое – лишь видимость, а то, что действительно образует всю реальность коллективного существа, которую необходимо постигнуть, это нечто простое, четко определенное, самоочевидное. Простой элемент общества – это индивид. Мы должны, следовательно, сказать, что в обществе нет ничего реального, кроме составляющих его индивидов, что само по себе оно ничто, что у него нет особой индивидуальности, чувств и интересов, которые были бы ему свойственны. Мы приходим таким образом к настоящему социальному атомизму. Общество – это уже лишь коллективное имя, подставное лицо для суммы индивидов, размещенных рядом друг с другом извне. Это отвлеченное понятие. Но отвлеченное понятие не любят; было бы абсурдно приносить в жертву существу в общем-то чисто вербальному существо реальное, конкретное и живое, каковым мы являемся. Мы можем жертвовать собой ради общества только в том случае, если видим в нем моральную силу, от которой мы зависим, более высокую, чем наша. Но если индивид есть все реальное, что оно содержит, то откуда к нему может прийти это моральное достоинство и это превосходство? Мы не только не зависим от него, но, наоборот, тогда оно зависит от нас. Ибо, согласно данной гипотезе, оно не может иметь иной реальности, кроме той, что оно черпает в нас. Оно может быть лишь таким, каким мы хотим, чтобы оно было. Даже волеизъявления предшествующих нам поколений никоим образом не ограничивают наши волеизъявления. Ведь индивидуальности, составлявшие предыдущие поколения, больше не существуют и, следовательно, больше не образуют ныне действующие реальности. Чтобы полагать, что традиции прошлого формируют будущее, необходимо представлять их себе как доминирующие над индивидами, так чтобы они могли сохраняться поверх череды сменяющих друг друга поколений. Но если существуют только индивиды, то тогда, в каждый момент истории, именно существующие в данный момент индивиды и только они создают бытие общества, желая его, как Бог у Декарта создает мир в каждое текущее мгновение, постоянно его желая. Стоит вдруг нашей воле, по той или иной причине, повернуть в другую сторону, как вся подвешенная на ней социальная конструкция рушится или трансформируется. И вот что создает, что поддерживает до сих пор распространенный предрассудок относительно всесилия законодателя. Поскольку общество не имеет иной формы существования, кроме тех форм, которыми его наделили индивидуальные воли, то разве недостаточно, чтобы последние договорились между собой и решили путем общего соглашения, что общество должно измениться по своей сути, – и метаморфоза тут же совершится? Никто уже сегодня не думает, что, даже объединившись в союз, мы сможем сделать так, чтобы законы физической природы были иными, чем они есть. И тем не менее среди нас еще мало тех, кто понимает, что граждане одного и того же государства, даже если они единодушны в том, чтобы осуществить революцию, будь то экономическую или политическую, если эта революция не содержится в природе общества, в условиях его существования, то они в своем предприятии могут лишь потерпеть сокрушительное поражение. Еще мало тех, кто понимает, что хотеть одарить Францию социальной конституцией, которая будет возможна только через несколько веков, так же невозможно, как и вернуть ее к социальной конституции Средневековья, даже если большинство французов пожелает осуществить ту или иную революцию. Сколько людей вообще догадываются, что в данном случае существует сила вещей, необходимых законов, при столкновении с которыми наши воли окажутся сломленными, а если мы и сможем разрушить существующий социальный порядок, то не сможем выстроить порядок, который невозможен по определению? Но как в такой ситуации стремиться создать и подчинить себе такое устройство, такую организацию, которые сами по себе ничто и которые постоянно находятся в зависимости от наших волеизъявлений?

Отмеченная опасность не является мнимой, и это наглядно демонстрирует то, что произошло во Франции. Дух упрощенчества ХVII в. первоначально касался только явлений физического мира; тогда не размышляли о социальном и моральном мире, который еще рассматривался как слишком священный, чтобы можно было позволить себе подвергнуть его осквернению светским мышлением, т. е. наукой. Но в XVIII в. с этой осторожностью было покончено. Наука отваживается на большее; она становится более амбициозной, потому что, развиваясь, она набрала попутно больше сил. Она принимается за изучение социальных явлений. Возникает социальная и политическая философия. Но наука XVIII в., поскольку это был век естественного, была дочерью века XVII. Она вдохновлялась тем же духом; она внесла поэтому в изучение поставленных ею перед собой новых проблем, т. е. в изучение социального мира, то самое упрощенчество, которым предыдущий век вдохновлялся в изучении материального мира. Вот почему социальная философия этого времени преимущественно атомистична. Для Руссо, которого можно рассматривать как непревзойденного теоретика этой эпохи, в обществе нет ничего реального, кроме индивида. Кроме того, чтобы узнать, каким оно должно быть, он нисколько не заботится о том, чтобы задавать вопросы истории, выяснять, как оно сформировалось, в каком направлении оно стремится развиваться и т. п. Ему достаточно задаться вопросом о том, каким человек должен хотеть, чтобы оно было. В его глазах социальный порядок – это не продукт исторической эволюции, которым можно управлять лишь в той мере, в какой ее определили законы; это акт, совершаемый индивидуальными волями, которые связываются между собой договором, статьи которого свободно обсуждаются, т. е. общественным договором. Следовательно, чтобы узнать, что они должны делать, им остается лишь осознать самих себя и быть твердыми в своих решениях. Правда, эта тенденция отчасти была побеждена противоположной тенденцией. Французское общество с этого времени живо ощущало само себя и свое единство; вот почему у нас было основание сказать, что революционное движение отчасти было великим движением национальной концентрации, что доказывается тем ужасом, который испытывали деятели Революции в отношении всякого морального и политического партикуляризма. Люди никогда не испытывали более сильного чувства превосходства коллективных интересов над индивидуальными и верховенства закона, всем своим величием доминирующего над множеством индивидов. Это чувство обнаруживается как у теоретиков, так и у государственных деятелей этой эпохи. Руссо мечтает о законе, который навязывается всем гражданам с той же необходимостью, что и физические законы, о законе безличном и заряженном такой силой, что он может заставить склониться перед собой индивидуальные воли точно так же, как это делают силы природы. Но упрощенческий предрассудок, внедрявшийся вместе с тем в умы, делал для них невозможным решение проблем, которые они перед собой ставили, так как они были противоречивыми в самой своей постановке. Действительно, они начинали с допущения очевидности того, что в обществе реальны только индивиды, что именно в них оно черпает все свое бытие, что оно таково, каким индивиды хотят, чтобы оно было. Но как тогда из индивида извлекать социальный порядок, превосходящий индивидов; как выделить из индивидуальных воль закон, который доминирует над индивидуальными волями? Если закон есть их творение, то как он может их связывать, как он может не оставаться постоянно в зависимости от них? Мы не собираемся здесь ни излагать, ни анализировать те ухищрения, с помощью которых пытались совместить эти несовместимые представления. Но это фундаментальное противоречие несомненно является одной из причин, которые частично парализовали дело Революции и помешали дать все те результаты, которых можно было от нее ожидать.

Таким образом, история демонстрирует, какими серьезными практическими издержками чревата эта особенность французского духа. С нашей светской точки зрения опасность особенно велика, и необходимость бороться с ней носит насущный характер. Не будем забывать, что мы сможем установить светскую мораль только в том случае, если сможем поставить перед индивидом цель, которая его превосходит, если сможем предоставить какой-то объект для той потребности в самоотдаче и самопожертвовании, которая является основой всякой моральной жизни. Если общество – не более чем видимость, и моральная реальность, следовательно, заканчивается на индивиде, то к чему последний сможет привязываться, чему посвящать себя, ради чего жертвовать собой? Для того чтобы почувствовать, что общество – это нечто иное, чем простая видимость, что, хотя оно и состоит исключительно из индивидов, оно тем не менее обладает собственной реальностью, что оно достойно того, чтобы его любить и ему служить, – для всего этого необходимо разрушить упрощенческий предрассудок. Необходимо прийти к пониманию или по крайней мере к ощущению того, что реальность вещей не измеряется степенью их простоты. Здесь мы имеем дело с таким состоянием ума, с которым необходимо сражаться прямо и решительно. Нужно привить ребенку ощущение реальной сложности вещей; и нужно, чтобы это ощущение в конце концов стало для него органическим, естественным, в каком-то смысле стало категорией его ума. Для этого, имея в виду практический интерес, необходимо осуществлять целую систему интеллектуального воспитания, и именно для этого воспитания может и должно вносить свой вклад преподавание элементарных основ наук; конечно, не столько математических, которые, наоборот, носят упрощенческий характер по своему принципу и методу, но физических и естественных. Безусловно, они могут дать ощущение сложности вещей только в том, что касается физического мира; но для того чтобы это ощущение могло распространиться на социальный мир, нужно сначала, чтобы оно было сформировано и обрело достаточные силу и устойчивость в отношении низших сфер природы. Здесь содержится необходимая пропедевтика, и именно в этом заключается морально-воспитательная роль наук.

Постараемся, однако, определить с большей точностью, какова должна быть эта роль.

Когда люди думают, что сложное – это чистая видимость, что основа явлений проста, то они тем самым также предполагают, что наука может осуществляться столь же простыми средствами. Ведь то, что просто, легко постижимо; мы можем создать себе о нем представление ясное, четкое, адекватное, полностью сходное с теми, что лежат в основании математических наук; и когда это представление получено, остается лишь извлечь из него путем рассуждения то, что в нем заключено, как это делает математик с целью получения научных истин. Упрощенчество поэтому не обходится без веры в абстрактный, рассуждающий разум. Здесь присутствует вера в то, что ум может извлечь науку из самого себя, как только сконструировал исходные понятия, которые имплицитно ее содержат. С этого момента нет никакой потребности в трудоемких и сложных методах, направленных на раскрытие тайн природы; в природе нет ничего такого таинственного, ничего смущающего наше мышление, поскольку она так же проста, как и оно. Когда рассеян туман, скрывающий эту простоту, все должно предстать перед нами в совершенно ясном виде. Эта тенденция настолько свойственна упрощенческому духу, что картезианство в целом есть не что иное, как попытка свести науку о мире к некой универсальной математике; и когда философы XVIII в. применили картезианские принципы к социальным явлениям, они задумали предпринятую ими новую науку как такую, которая может быть создана сразу, посредством определений и дедукций, без всякой необходимости прибегать к наблюдению, т. е. к истории. Бороться с духом упрощенчества, предотвращать его – значит поэтому предостеречь ребенка против этих конструкций и дедукций. Для этого необходимо постараться привить ему ощущение того, как работают науки о природе, показать ему, насколько тяжел труд, которого они требуют, насколько небыстрый характер и трудности их прогресса контрастируют с этими импровизациями. Допустим, мы говорим ему о том или ином открытии, например, об открытии законов распространения света. Вместо того чтобы давать ему его результаты целиком, лучше кратко представить ему его непростую историю; рассказать, как человечество пришло к этому открытию лишь в ходе разного рода экспериментов, проб, неудач; обратить внимание на последовательно сменявшие друг друга гипотезы, и чего каждая из них стоила; объяснить ему, что сами теперешние результаты носят лишь временный характер, что завтра, может быть, будет открыт новый факт, который поставит их под вопрос или по крайней мере заставит их изменить. Как истина никоим образом не может быть обнаружена одним махом, так же она не может в точности соответствовать достигнутому в данный момент уровню нашего мышления. Словом, надо дать почувствовать необходимость опыта, наблюдения, т. е. необходимость выйти за пределы нас самих, чтобы учиться в школе вещей, если мы хотим их знать и понимать. При этом условии ребенок придет к пониманию разрыва между простотой нашего ума и сложностью вещей, так как именно по мере того как люди отдавали себе отчет о существовании этого разрыва, они смогли также признать необходимость экспериментального метода. Экспериментальный метод – это рассуждающий разум, осознающий свои границы и отказывающийся от абсолютной власти, которую он первоначально себе приписывал.

Другой способ привить это же ощущение состоит в том, чтобы показать ребенку, что очень часто результат научного исследования совершенно отличен от того результата, которого ожидают, если полагаются только на рассуждение. Д’Аламбер развлекался тем, что формулировал некоторые физические законы, которые априори с очень большой вероятностью должны были казаться нам истинными и ложность которых мог доказать только опыт. Например: столбик барометра повышается, чтобы сообщить о дожде. На самом деле, когда должен пойти дождь, воздух больше насыщен парами, следовательно, становится более тяжелым; поэтому он заставляет подниматься ртутный столбик барометра. Зима – это время года, когда особенно часто выпадает град. В действительности, поскольку атмосфера холоднее зимой, то очевидно, что главным образом в это время года капли дождя должны замерзать до того, что затвердевают, проходя атмосферу (D’Alembert, par Joseph Bertrand, p. 17). Можно привести тысячу других примеров: это форма земли, это ее вращение вокруг солнца, концепция небесного свода и т. д. Во всех этих случаях рассуждающий разум учит не доверять самому себе, видя, к каким заблуждениям он приводит. Как часто может он склонять нас к отрицанию несомненных реальностей! Не надо бояться учить детей тому, что есть наблюдаемые факты, существование которых не вызывает сомнений и которые тем не менее так сильно задевают нашу привычную логику, что наша первая реакция – противопоставить им резкое и простое отрицание. То, как были встречены первоначальные открытия, касающиеся гипнотизма, в этом отношении особенно показательно.

Но больше всего дать понять ребенку то сложное, что есть в вещах, и то, что в этой сложности есть вполне реального, способны науки о жизни. Всякий организм сформирован из одного и того же элемента, повторяющегося более или менее значительное число раз: это клетка. Кажется, что здесь мы непосредственно имеем дело с чем-то простым. Легко показать, однако, что это мнимая простота. Ничто так не сложно, как клетка, так как в ней в сжатом виде сосредоточена вся жизнь. Ведь клетка работает, реагирует на внешние раздражители, производит движения, ассимилирует и диссимилирует, словом, питается, растет вследствие питания и воспроизводится, точно так же, как самые высокоразвитые живые существа. И беспорядочная сложность всех этих функций, всех этих форм активности, тесно вовлеченных друг в друга, тесно соединенных между собой в этом маленьком пространстве, так что настолько невозможно определить местонахождение каждой из них и ее четкое устройство, что каждая кажется присутствующей везде и нигде, – эта сложность, может быть, способна поразить ум сильнее, чем та, что наблюдается в полностью дифференцированных органах, таких как у высших животных. Можно даже пойти еще дальше и извлечь из этого же соображения еще более поучительный урок. Эта малая живая масса в конечном счете состоит лишь из неживых элементов, из атомов водорода, кислорода, азота и углерода. Таким образом, неживые части, комбинируясь, сближаясь, соединяясь, могут вдруг обнаруживать совершенно новые свойства, те, которые характеризуют жизнь. Вот что даст понять ребенку (а ребенок может понять все это), что в известном смысле целое не тождественно сумме своих частей, и это приведет его к пониманию того, что общество – не просто сумма составляющих его индивидов.

Но, хотя это преподавание может оказывать на мышление и деятельность самое благоприятное воздействие, оно требует соблюдения самых серьезных мер предосторожности. И если важно оберегать ребенка от слишком поверхностного рационализма, то не менее бдительно нужно оберегать его от мистицизма. Необходимо создавать у него ощущение, что вещи не так просты, какими их хотел бы видеть наш рассудок, любящий простоту, но при этом не создавать у него впечатление, что в них есть какая-то бесконечно глубокая непостижимость, какой-то всепоглощающий мрак, навсегда закрытый для разума. Случалось, и еще слишком часто случается, что упорно настаивают на том, чтó в фактах и в различных существах имеется непонятного, с тем чтобы глубже ввергнуть ум в обскурантизм; а когда разум пытается быть самодостаточным, ему напоминают о его бессилии лишь для того, чтобы потребовать от него отказаться от себя в пользу какого-то высшего принципа. Здесь есть две бездны, в которые в равной мере нужно остерегаться погрузить ум ребенка. Важно, чтобы он понял, что вещи не могут проясняться одним махом, что даже, может быть, человеку никогда не удастся прийти к полной ясности, что он навсегда останется в неведении; но в то же время необходимо, посредством истории, показывать ему, что эта доля неведения постоянно уменьшается, и невозможно установить непреодолимую границу этому уменьшению, которое началось в самом начале истории и очевидно должно бесконечно продолжаться. Рационализм не предполагает непременно, что наука может быть создана и закончена в один день или же в какое-то определенное время; все, что он допускает, все, что он утверждает, состоит в том, что нет никакого основания установить предел для прогресса науки, сказать ей: ты дойдешь досюда и не дальше. Чтобы быть рационалистом, нет необходимости думать, что скоро должен настать момент, когда наука будет полностью завершена; достаточно предположить, что нет точного момента, когда начинается область таинственного, иррационального, нет такого пункта, в котором обессиленная научная мысль должна будет окончательно остановиться. Речь, таким образом, не идет о том, чтобы полностью отказаться от картезианства, которое у нас в крови. Мы должны оставаться закоренелыми рационалистами, но наш рационализм должен избавиться от своего упрощенческого характера, научиться с недоверием относиться к слишком легким и категорическим объяснениям, сильнее проникаться ощущением сложности вещей.

Позитивную науку часто, особенно в последнее время, обвиняли в том, что она совершенно лишена всякой моральной пользы. Мы сможем узнать, говорили нам, как вести себя с другими людьми, отнюдь не благодаря изучению того, как падают тела или как желудок переваривает пищу. Предыдущее изложение демонстрирует, что этот упрек несправедлив. Не говоря уже о науках о моральных явлениях, которые также могут трактоваться позитивным образом и способны ориентировать человека в его деятельности, мы сейчас видели, что даже науки о материальном мире играют важную роль в формировании моральных черт. Они и в самом деле могли бы быть бесполезными, если бы моральная жизнь была бы оторвана, отделена какой-то бездной от остальной природы. Если бы моральная жизнь была вся целиком обращена к какому-то трансцендентному, надопытному миру, который ничто не связывает с миром земным, тогда науки, изучающие этот последний, действительно не могли бы помочь нам ни хорошо понимать наши обязанности, ни хорошо осуществлять их. Но мы отвергли этот дуализм. Вселенная едина. Моральная деятельность имеет целью такие существа, которые, конечно, выше индивида, но являются эмпирическими, естественными в той же степени, что и минералы или живые существа: это общества. Общества составляют часть природы; они лишь ее отдельная, специфическая часть, особенно сложная форма; следовательно, науки о физической природе могут подготовить нас к пониманию мира людей и снабдить нас верными понятиями, основательными интеллектуальными привычками, которые смогут быть полезными в управлении нашим поведением.

Лекция восемнадцатая

Эстетическая культура. Преподавание истории

Говоря в предыдущей лекции о том, какова роль преподавания естественных наук в моральном воспитании, я отмечал, что оно гораздо важнее, чем преподавание искусства и литературы. Я бы не хотел, чтобы это утверждение, высказанное мимоходом, могло рассматриваться как несерьезное, и считаю необходимым указать на его основания. Кроме того, хотя эстетическая культура занимает совсем немного места в начальной школе, мне трудно полностью обойти ее молчанием. Слишком часто ей приписывали значительное место в формировании моральных характеристик, чтобы я мог просто о ней умолчать. Я должен по крайней мере объяснить, почему я отвожу ей лишь второстепенную и вспомогательную роль в деле морального воспитания.

Безусловно, есть одно свойство, благодаря которому искусство (я объединяю в этом выражении изящные искусства и литературу) может с полным основанием выступать как инструмент морального воспитания. В самом деле, искусство носит главным образом идеалистический характер. Правда, это утверждение на первый взгляд может, кажется, вовлечь нас в бесконечную контроверзу между идеализмом, с одной стороны, и реализмом, или натурализмом, – с другой. Но это совсем не так. Ведь натуралисты также являются идеалистами своего рода. Прежде всего, природа никогда не может копироваться буквально; наряду с прекрасным, в ней есть и уродливое, и посредственное, и, следовательно, необходимо, чтобы воображение художника ее трансформировало. Кроме того, красоту природы, там, где она есть, создают впечатления, эмоции sui generis, которые она в нас пробуждает, и цель искусства как раз и состоит в том, чтобы выразить эти совершенно идеальные состояния, но не теми средствами, которыми располагает природа. Всякое произведение искусства поэтому есть выражение идеала, и единственное различие заключается в том, что для реалистов идеал непосредственно создается зрелищем реального, тогда как для других он в большей мере является результатом внутреннего процесса. Но это различия лишь в степени. Идеал же по определению есть нечто, что не может быть заключено в реальном, это нечто, что выходит за его пределы, превосходит его и, следовательно, превосходит нас самих. Таким образом, как бы мы его ни понимали, он представляется нам как наделенный своего рода превосходством по отношению к нам. Он выходит за пределы тех естественных сил, которыми мы располагаем. Невозможно поэтому дорожить идеалом, каким бы он ни был, не дорожа тем самым чем-то иным, нежели мы сами. Таким образом, любовь к искусству, склонность к наслаждению художественными произведениями не существуют без определенной способности выходить за собственные границы, отрываться от себя, т. е. без определенного бескорыстия. Действительно, когда мы находимся под воздействием сильного эстетического впечатления, мы полностью погружены в произведение, которое его у нас вызывает, мы не можем от него оторваться, мы забываем о себе. Мы теряем из виду то, что нас окружает, наши обычные заботы, наши непосредственные интересы; это то, что образует великую утешительную силу искусства. Искусство нас утешает, потому что оно отвлекает нас от самих себя. Это забвение самого себя у художника доходит даже до настоящих экстатических состояний. Будучи полностью захваченными идеей или чувством, которые они стремятся выразить, поэт, живописец, музыкант поглощены ими, погружаются в них; в конце концов они полностью идентифицируют себя с изображаемым ими персонажем, подобно Флоберу, который, изображая отравление, в конце концов реально почувствовал все его симптомы.

Таким образом, этот ментальный процесс у художника или просто человека, испытывающего эстетическое наслаждение, в отношении своего внутреннего механизма, во всех аспектах идентичен тому, из которого проистекают все великие акты самопожертвования и преданности. Человек, который полностью предан созерцаемой им красоте, жертвует собой ради нее, сливается с ней точно так же, как человек, жертвующий собой ради группы, сливающийся с этой группой, часть которой он составляет. Пробуждая вкус к прекрасному, мы поэтому открываем пути к духу бескорыстия и самопожертвования. Все то, что склоняет человека забывать о себе, смотреть за пределы себя и поверх себя, не принимать себя за центр мироздания; все, что привязывает его к какой-то цели, отчасти превосходящей его, – все это может лишь развивать у него привычки и стремления, полностью сходные с теми, что мы нашли в основе моральной жизни. В том и другом случае это одна и та же потребность и одни и те же способности, направленные на то, чтобы не оставаться сильно сконцентрированным на себе, а широко открываться наружу, дать внешней жизни проникать в себя и приобщаться к ней вплоть до полного самозабвения. В известном смысле эстетическая культура внушает воле установку, которой моральное воспитание может затем воспользоваться для достижения своих собственных целей и, следовательно, может показаться, что искусство – это мощное средство морализации.

Но у этой картины есть обратная сторона, благодаря которой эстетическая культура радикально отличается от культуры моральной.

Дело в том, что сфера искусства – это не сфера реального. Даже тогда, когда существа и явления, представляемые нам художником, взяты непосредственно из реальности, их красота не создана их реальностью. Для нас не очень важно, что данный пейзаж где-то существовал, что некий драматический персонаж присутствовал в истории. Мы восхищаемся им в театре не потому, что он исторический, а потому, что он прекрасен; и наша эмоция нисколько не уменьшится, если он весь целиком окажется продуктом поэтического вымысла. Справедливо даже утверждение, что когда иллюзия слишком убедительна и заставляет нас принять за реальную изображаемую артистом сцену, наслаждение прекрасным исчезает. Конечно, если бы люди или вещи, предстающие таким образом перед нашими глазами, были заведомо неправдоподобными, то сознание не могло бы ими заинтересоваться; в результате эстетическая эмоция не могла бы родиться. Но все, что нужно, это чтобы их нереальность не была слишком явной; дело в том, чтобы они не казались нам слишком явно невозможными. И к тому же мы не можем сказать, начиная с какого момента, с какого точно мгновения неправдоподобное становится слишком очевидным и слишком шокирующим, чтобы его невозможно было принять. Сколько раз поэты заставляли нас принять темы, абсурдные с научной точки зрения, и мы знали о том, что они таковы! Мы охотно становимся приверженцами заблуждений, которые осознаем, чтобы не испортить себе удовольствия. В конечном счете для художника нет ни законов природы, ни законов истории, которые всегда и при любых обстоятельствах должны обязательно соблюдаться. Эта особенность произведения искусства объясняется тем, что внутренние состояния, которые оно выражает и сообщает, – это не ощущения, не концепции, а образы. Художественное впечатление возникает из того, как художник затрагивает не наши чувства, не рассудок, а наше воображение. Он изображает для нас вещи таким образом, чтобы мы их представили себе не такими, как может представить их себе ученый, создающий о них объективное и безличное понятие, не такими, какими мы можем ощутить их сами, когда реально находимся в контакте с ними в практической жизни. Его роль состоит в том, чтобы вызывать в нас некоторые состояния, которые, благодаря тому, как они комбинируются между собой, благодаря их внутренней игре и абстрагируясь от их отношения с реальным, вызывают у нас особое наслаждение, называемое эстетическим наслаждением. Это образы. Но образы составляют наиболее гибкую из существующих ментальную материю. Нет других материй, которые обладали бы столь незначительной устойчивостью. Что касается ощущения, то оно непосредственно вызывается в нас внешней вещью, присутствующей сейчас; оно есть ее продолжение внутри нашего сознания; оно поэтому неизбежно подразумевает воспроизведение этой вещи, лишь одним из аспектов которой оно является. Следовательно, поскольку вещь остается тем, что она есть, наше ощущение не может быть иным, хотим мы того или нет. Понятие, разработанное наукой, также имеет функцией выражать реальность, хотя и не тем способом, что ощущение; следовательно, оно также должно брать реальность за образец. Образ же, наоборот, занимает особое и совершенно привилегированное место. Он не связан с текущим воздействием вещи, лишь внутренней копией которой он был бы; он не является также продуктом строго регламентируемой научной разработки. Образ ничем не ограничен. Он не только не зависит от какой-нибудь внешней реальности, воспроизведением которой он мог бы быть, он гибок и может меняться почти произвольно. Он зависит прежде всего от нашего настроения, от наших внутренних диспозиций. В зависимости от того, как мы им распоряжаемся, он изменяет свой облик, проясняется или меркнет, представляется нам как живой или унылый. Поскольку образы не должны выражать подлинные отношения вещей, они могут сочетаться самым причудливым образом, в зависимости от наших осознанных и неосознанных желаний. Они поэтому свободны от жесткой необходимости, которой подчинена природа. Вот почему естественные законы не существуют, так сказать, для художника, вот почему в целом сфера искусства не является сферой реального. Дело в том, что мир, в котором действует художник, – это мир образов, а мир образов – это область мечтаний, вымысла, свободных ментальных комбинаций.

Получается, что с этой точки зрения между искусством и моралью существует настоящий антагонизм. Мы утверждаем, что искусство заставляет нас жить в воображаемой среде; уже этим оно отрывает нас от реальности, от конкретных существ, индивидуальных и коллективных, которые ее составляют. Сказано ведь, причем обоснованно, что великая услуга, оказываемая нам искусством, состоит в том, что оно заставляет нас терять из виду жизнь в том виде, какова она есть, и людей в том виде, каковы они есть. Мир морали, наоборот, – это мир реального. Мораль приказывает нам любить группу, частью которой мы являемся, людей, составляющих эту группу, землю, на которой они проживают, всякие конкретные и реальные вещи, которые мы должны видеть такими, каковы они в реальности, даже тогда, когда мы стремимся довести их до высочайшего уровня совершенства. Дело в том, что мораль принадлежит сфере действия, и не бывает возможного действия, которое бы не было связано с объектом, данным в реальности. Выполнять свой долг – это всегда быть полезным какому-нибудь живому, реальному существу. Искусство, поэтому, уводит от моральной жизни, потому что оно уводит от жизни реальной. Кроме того, привычки, вырабатываемые эстетической культурой, лишь частично и в определенном отношении могут быть сходны с собственно моральными привычками. Они похожи друг на друга своей внутренней организацией; они стремятся вывести индивида за пределы его самого. Однако одни привычки связывают нас с образами, с чистыми творениями нашего духа, а другие – с миром живых существ. Нужно видеть людей такими, какие они есть, видеть их безобразия и страдания, с тем чтобы помочь им. Искусство обращает свои взгляды совсем в другую сторону. Его ориентация совсем иная. Вот почему там, где мораль обязана эстетической культуре своими основными устоями, она рассеивается и испаряется, так сказать, в чистых играх воображения, во власти которого оказывается сознание, в туманных внутренних стремлениях, в прекраснодушных мечтаниях, вместо того чтобы осуществляться в решительных и эффективных действиях, предназначенных для поддержания и трансформации реальности. Под воздействием чисто художественного воспитания, которое получают некоторые наши дети, мы слишком часто видим таких людей, для которых рост морального уровня состоит в конструировании в них самих прекрасного здания идей, прекрасной системы идеалов, которые они созерцают и которыми вяло восхищаются, вместо того чтобы взяться за работу и самим принять непосредственное участие в выполнении общей задачи.

Этот антагонизм можно сформулировать следующим образом. Искусство часто уподобляли игре. И в самом деле, эти формы деятельности являются двумя видами одного и того же рода. Когда мы играем, так же как когда мы созерцаем произведение искусства, мы живем выдуманной, воображаемой жизнью, которая потеряла бы даже все свое очарование, если бы стала не отличимой от жизни реальной. Если мы любим играть в карты или в кости, то, несомненно, потому, что маленькое сражение, которое заключают в себе эти игры, немного похоже на то, которое мы ведем друг против друга в повседневной жизни; но, допустим, это сходство станет слишком полным, допустим, ставки станут слишком большими и по своему значению ощутимо приблизятся к обычной оплате нашего труда, и тогда удовольствие от игры исчезнет. Мы вновь станем серьезными; мы вновь станем жить серьезной жизнью; мы перестанем играть. Таким образом, интерес, проявляемый нами к игре, создан воображением – воображением, которое нас не обманывает. Этот интерес – продукт иллюзии, но такой, которую мы в какой-то мере осознаем таким образом, чтобы она не была слишком полной. А именно так и происходит в искусстве. Произведение искусства нас бы, безусловно, не интересовало, если бы оно не имело никакой связи с реальностью; но кроме того, оно перестало бы быть для нас произведением искусства, если бы мы принимали представленные в нем существа и события за реальность, и если бы мы испытывали по отношению к ним те же чувства, что мы испытываем по отношению к реальным существам и явлениям. Игра и искусство в равной мере заставляют нас жить в мире образов, который мы осознаем именно в качестве такового, и именно эти комбинации образов создают наслаждение игрой, как и наслаждение искусством. В этом смысле можно сказать, что искусство есть игра. Мораль, наоборот, относится к серьезной жизни. Мы видим всю ту дистанцию, которая существует между этими двумя формами деятельности: это вся та дистанция, что отделяет искусство от труда. Следовательно, учась играть в ту особую игру, которой является искусство, мы не сможем научиться выполнять наш долг.

Это не значит, однако, что искусство не должно играть никакой роли в моральном воспитании. Наоборот, то, что было сказано только что, позволяет определить долю его участия и то, чего можно от него ожидать в этом процессе. Искусство, как мы сказали, это игра, но игра в жизни занимает определенное место. Мы не можем все время работать; мы не можем постоянно напрягаться. Эта концентрация энергии на конкретной цели, которую предполагает труд, содержит нечто анормальное, и она не может быть бесконечно долгой. Необходимо, чтобы за усилием следовала разрядка, чтобы активность принимала форму игры. Но у игры существует множество разновидностей. Среди них есть грубые и материальные, обращающиеся к эгоистическим и даже жестоким чувствам (например, некоторые спортивные игры), слишком близкие к тем, что вдохновляют нас в наших повседневных сражениях. Есть среди них и другие игры, противоположные, обращающиеся к таким чувствам, которые, если сами по себе и не являются моральными, тем не менее некоторыми своими чертами похожи на моральные. Игра, в которой в наивысшей степени проявляется данное сходство, – это искусство; и правда, мы видели, что искусство заключает в себе некоторое бескорыстие, некоторую самоотверженность, некоторый отрыв от наиболее грубых материальных интересов, некоторое одухотворение чувств и воли. Вот с какой точки зрения искусство нас интересует. Нужно, чтобы у нас был досуг, и чтобы мы наполняли его настолько благородно, настолько морально, насколько только возможно. Только искусство обеспечивает нас средствами достижения этого. Искусство – это благородная форма игры, это мораль, распространяющая свое воздействие вплоть до часов праздности и наделяющая эти часы своими собственными чертами. Вот почему было бы желательно прививать всем детям определенную эстетическую культуру. Сам по себе досуг – опасное время. В серьезной жизни человека против всякого рода вредных соблазнов поддерживает обязанность трудиться. Нужно, чтобы после того, как его полезная задача выполнена, он также мог им сопротивляться и быть занятым, не подвергаясь деморализации. Человек, которого приобщили к занятиям каким-нибудь искусством, защищен от этой опасности. Но в то же время мы видим, что если искусство играет определенную роль в моральном воспитании, то эта роль является совершенно негативной. Искусство не способствует формированию морального характера; оно не привязывает деятельность к какому-то идеалу, который сам по себе был бы моральным; оно не является позитивным фактором морали; это средство защитить от некоторых вредных влияний моральный характер, когда он уже сформировался. Вот почему я стал говорить об этом как бы попутно и случайно. Дело в том, что когда мы осуществляем анализ средств, позволяющих сформировать моральную конституцию ребенка, мы не встречаем искусства в этом процессе.

И на этом фоне можно, наоборот, лучше понять то значение, весьма важное, которое мы приписали преподаванию наук. Мораль, как мы утверждаем, – это сфера серьезной жизни, она имеет своим объектом реальное. Действия, которых она от нас требует, касаются существ или вещей, реально бытующих вокруг нас. Следовательно, чем лучше мы будем знать эти существа и вещи, тем лучше мы будем справляться с выполнением действий, которые нам предписаны. Чем более верным будет наше представление о реальности, тем более мы будем способны вести себя подобающим образом. Но именно наука дает нам знание о том, что есть. Поэтому именно от нее и только от нее необходимо требовать идей, управляющих деятельностью, моральной деятельностью точно так же, как и всякой иной. Вот в чем состоит моральная польза научного образования.

Мы видели, что даже физические науки могут и должны служить этой цели; они позволяют привить ребенку здоровые интеллектуальные привычки, которые будут полезны для его практической морали. Очевидно, однако, что есть реальность, которую нам важно знать, и необходимо обучать этому знанию, потому что именно она является главным объектом моральной деятельности: это социальная реальность. Конечно, поскольку социальный мир не отделен какой-то бездной от мира природы, но воспроизводит его фундаментальные черты, науки о физической природе составляют для морали пропедевтику, обладающую неоспоримой пользой. Тем не менее общество имеет свои особенности, свое специфическое устройство; необходимо, поэтому, познавать его само по себе, устанавливать прямой контакт между умом ребенка и обществом. Правда, собственно наука о социальных фактах еще слишком рудиментарна, чтобы можно было преподавать ее в школе. Но среди школьных дисциплин есть одна, впрочем, близкая родственница социологии, которая может дать ребенку достаточно полное представление о том, что такое общество и каковы его отношения с индивидом. Это преподавание истории.

Для того чтобы ребенок мог привязаться к обществу, нужно, чтобы он ощущал в нем нечто реальное, живое, мощное, что доминирует над индивидом, но которому в то же время индивид обязан тем лучшим, что в нем есть. И нет ничего лучше для создания этого ощущения, чем преподавание истории, если оно правильно понято. Конечно, если, сохраняя верность старым заблуждениям, повторять ребенку, что наше современное право было создано Наполеоном, что литература XVII в. была инициирована личным влиянием Людовика XIV, что протестантизм создал Лютер, то это сможет лишь поддержать старый предрассудок, о котором мы говорили предыдущий раз, и согласно которому общество – это творение определенных индивидов, и у него совсем нет собственной природы, которая навязывается индивидам; этот предрассудок среди прочих печальных следствий имеет тот, что заставляет нас отождествлять родину с одним человеком. Но сегодня уже нет нужды обсуждать этот упрощенный способ понимания истории. На протяжении последнего столетия историки показали действие тех коллективных и анонимных сил, которые управляют народами, потому что они дело рук народов, потому что они исходят не от того или иного индивида, а от общества в целом. Так, даже история одной только Франции дает тысячи примеров, позволяющих привить ребенку ощущение реальности этой безличной жизни, будь то феодализм, крестовые походы или Ренессанс. Но что, может быть, окажется еще более доказательным, что еще больше поразит умы учеников, – это демонстрация не только того, как в каждый момент времени каждый из нас испытывает коллективное воздействие всех своих современников, но еще и того, как каждое поколение зависит от предшествующих поколений, как каждая эпоха, что бы в это время ни происходило, продолжает дело своих предшественниц, идет по проложенной ими пути, причем даже тогда, когда она думает, что движется в противоположном направлении. Можно ли представить более поучительное зрелище, чем эта социальная жизнь, идущая прямо, так сказать, неуклонно, своим собственным путем, несмотря на то что состав индивидов, посредством которых эта эволюция осуществляется, непрерывно обновляется?! И, разумеется, не может быть речи о том, чтобы перед учениками начальной школы предаваться абстрактным и философским рассуждениям о необходимом характере социальной эволюции. Трудно себе представить что-либо более неуместное. Речь идет лишь о том, чтобы создать у них сильное впечатление от того, что есть историческое развитие; речь главным образом о том, чтобы уберечь их от воздействия некоторых ложных идей, которые еще слишком распространены; и история нашей страны прекрасно подходит для такого подхода к преподаванию. Ведь она, в сущности, обладает замечательным единством. Нет ничего легче, чем показать ту идеальную преемственность, с которой она развивается, начиная с того момента, когда монархия укрепляется и подчиняет себе феодальный строй, когда появляются коммуны и вплоть до Французской революции. Самые разные и даже противоположные режимы, несомненно, делали одно и то же дело, настолько велика была сила вещей, которая заставляла их двигаться в одном и том же направлении. Абсолютная монархия и революционная демократия взаимно отрицают друг друга; и тем не менее именно первая проложила дорогу последней. У меня уже был случай показать, как моральное единство страны, которое использовали деятели Революции, было подготовлено Старым режимом. Связь между коммунальным движением и революционным движением известна сегодня всем; но известно также, как освобождение коммун поддерживалось королями. Будем остерегаться поэтому того, чтобы внушать веру в резкие разрывы, нарушающие преемственный характер развития. Преподавание истории не достигало бы своей цели, если бы не оставляло того ощущения, что, согласно известному выражению, история не начинается нигде, так же как нигде не заканчивается[185]. Чтобы привить любовь к идеям, обретшим формулировку в конце предыдущего столетия, нет необходимости представлять их как своего рода почти непостижимые импровизации. Наоборот, разве они не становятся авторитетней, если показывать, что в действительности они явились естественным результатом всего предшествующего развития? Даже слава деятелей Революции от этого не уменьшится, так как их подлинная заслуга состоит в том, что они извлекли из исторической ситуации те выводы, которые она логически в себе заключала. И таким образом ребенок, а затем взрослый, сможет понять, что права, которые признаются за ним сегодня, свобода, которой он наслаждается, моральное достоинство, которое он ощущает, все это – дело рук не тех или иных индивидуальностей, не того или иного поколения, а существа, одновременно личного и безличного, которое называют Францией; иными словами, это все общество целиком, начиная с самых отдаленных истоков, подготовило свое освобождение.

Но для того чтобы привязать ребенка к социальной группе, частью которой он является, недостаточно дать ему ощутить ее реальность; нужно, чтобы он действительно дорожил ею всеми фибрами своей души. Но для этого есть лишь одно эффективное средство – сделать так, чтобы общество жило в нем, стало неотъемлемой частью его самого, чтобы он не мог больше отделиться от него так же, как от самого себя. Однако общество – это не дело рук индивидов, которых оно включает на той или иной фазе истории; это также и не земля, которую оно занимает; это прежде всего совокупность идей и чувств, определенных способов восприятия и чувствования, определенная интеллектуальная и моральная физиономия, отличающая всю группу в целом. Общество – это прежде всего сознание, сознание коллектива. Следовательно, именно это коллективное сознание нужно пронести в душу ребенка. Конечно, это проникновение отчасти происходит само, благодаря воздействию самой жизни, самопроизвольной игре человеческих отношений. Эти идеи, эти чувства находятся повсюду, и ребенок в процессе жизни пропитывается ими. Но здесь есть один вид деятельности, который слишком важен, чтобы можно было оставить его на волю случая. Методически организовать его – задача школы. Нужно, чтобы в этой беспорядочной совокупности всякого рода состояний, часто противоречивых, которые входят в состав общественного сознания, просвещенный ум осуществлял необходимую селекцию; нужно, чтобы он направлял свое воздействие на главное, жизненно важное; нужно игнорировать, наоборот, второстепенное, держать в тени недостатки, подчеркивать достоинства. Это задача учителя, и здесь также преподавание истории обеспечит ему средство решения этой задачи.

В самом деле, для привития детям коллективного духа осуществлять его абстрактный анализ совершенно бесполезно. Нужно приводить их в соприкосновение с этим духом. Но что такое история народа, если не дух этого народа, развивающийся во времени? Оживляя в глазах учеников историю своей страны, мы тем самым даем им возможность пожить в самой глубине коллективного сознания. Разве, живя всю жизнь жизнью человека, мы не учимся понимать его? Урок истории в этом отношении – это урок о вещах. Но поскольку черты нашего национального характера внутренне присущи историческим событиям, то ребенок не увидел бы, не почувствовал бы их, если бы учитель не старался выделить их, особенно подчеркивая те, которые достойны быть продемонстрированными. Отмечу еще раз: речь не о том, чтобы создать курс о французском духе; нужно просто знать, в чем он состоит, и направлять преподавание таким образом, чтобы этот дух раскрывался в совокупности самих фактов.

Подобное преподавание очевидным образом предполагает, что учитель движется не наугад, а располагает некоторыми устоявшимися идеями относительно того, что такое французский дух. И действительно, именно при соблюдении этого условия его воздействие не рассредоточено, а, наоборот, концентрируется на небольшом числе точно определенных положений. Теперь, в завершение этой лекции, невозможно определить основные черты нашего национального характера; но есть по крайней мере одна черта, которую я бы хотел подчеркнуть, так как, мне кажется, она образует центральный пункт всей этой картины, тот, вокруг которого естественным образом могут сгруппироваться все остальные черты. Это универсалистская и, следовательно, космополитическая тенденция всех наших концепций и всех наших творений. Это одна из характерных черт того геометрического и картезианского духа, о котором я говорил в прошлый раз, и она лежит в основе французского духа. Наша склонность к упрощению, наша жажда рационализма толкают нас к тому, чтобы очищать вещи от всего, что в них есть слишком индивидуального и конкретного, с тем чтобы представлять их себе в самой общей и абстрактной форме. А именно потому, что такого рода понятия являются общими, потому, что они очищены от всего, что их обособляет, все человеческие умы могут к ним приобщиться. Вот почему было сказано, что мы мыслим для всего человечества[186]. Когда мы стремимся создать конституцию, мы намереваемся сконструировать ее не для нашего собственного и исключительного употребления, заботясь лишь о том, чтобы связать ее с особыми условиями, в которых оказалась наша страна; мы хотим, чтобы она служила человечеству в целом. Отсюда эти декларации прав, пригодные для всего человеческого рода, за которые нас столько упрекали с позиции так называемого исторического метода. Подобный взгляд на вещи настолько глубоко присущ нашему характеру, что сам наш язык несет на себе его отпечаток. Поскольку он является главным образом аналитическим, то он чудесным образом может выражать эти способы мышления. Именно это длительное время создавало его мощную способность к экспансии. Конечно, как я показал, желательно, необходимо, чтобы мы преодолели фазу геометрического упрощенчества, на которой мы слишком надолго задержались. Но это можно сделать, полностью сохраняя эту склонность мыслить вещи в их безличных формах, что является собственно сущностью научного духа. Мы можем научиться не довольствоваться больше чрезмерно простыми понятиями, продолжая при этом искать понятия общие и внятные. Мыслить научно будет всегда означать мыслить с помощью определенных и четко фиксируемых концептов. Конечно, как я уже показал, мы должны прийти к пониманию того, что наиболее элементарные концепты не являются наиболее объективными; что реальность, наоборот, бесконечно сложна; что, следовательно, мы можем достичь ее выражения лишь медленно, кропотливо, с помощью сложных систем четких концептов; что мы всегда сможем добиться лишь несовершенного выражения этого. Но отказываться от различения и выявления идей – значило бы отказаться от использования нашего разума, а это означало бы погрузиться в мистицизм. Об этом не может быть и речи. Отмечу еще раз, наша ошибка состоит не в стремлении иметь ясные идеи, т. е. в стремлении рационализировать вещи, а в том, что мы надолго остановились на слишком элементарном и упрощенном рационализме, на слишком облегченном рационализме. Мы можем, таким образом, добиться несколько более живого ощущения того, что есть сложного в вещах, не теряя того превосходного, что содержится в главном стремлении нашего национального характера.

Если я подчеркиваю этот аспект нашего коллективного характера, то это потому, что в данном аспекте наше национальное сознание сливается с человеческим сознанием, благодаря чему, следовательно, сливаются воедино патриотизм и космополитизм. Разве наша наибольшая национальная гордость, та, которой мы должны дорожить больше всего, реально не заключена в тех общечеловеческих идеях, которые мы распространили по всему миру? Я не хочу сказать, впрочем, делая, таким образом, из космополитизма характерную черту нашего французского духа, что мы получили на него монополию и привилегию по отношению к другим народам. Ибо наш космополитизм сам по себе отличается специфическими, национальными, так сказать, признаками, и оставляет место для других признаков. То, что его отличает, – это интеллектуализм. Мы в некотором роде являемся универсалистами в идеях больше, чем в действиях. Мы мыслим для человечества больше, может быть, чем мы действуем для него. И действительно, не без основания нас часто упрекали в шовинизме. Благодаря этой противоречивой особенности, впрочем, вполне объяснимой, в то время как в наших моральных и политических концепциях мы абстрагируемся от всяких национальных различий, мы вместе с тем часто демонстрируем чрезмерно обидчивое коллективное самолюбие, мы охотно закрываемся от иностранных идей и от самих иностранцев, мы с большим трудом даем проникать в нашу внутреннюю жизнь внешним влияниям и испытываем лишь незначительную потребность, по крайней мере до недавнего времени, участвовать во внешней для страны жизни. Наряду с этим интеллектуальным космополитизмом, или космополитизмом интеллектуалов, могут, таким образом, быть и другие, дополняющие его. Может существовать, например, экономический космополитизм; и еще другой, выражающийся в менее эгоистичном, менее эксклюзивном настрое, более радушном по отношению к людям и вещам из-за границы. Словом, каждая нация по-своему трактует человеческий идеал, и среди этих трактовок нет таких, которые бы пользовались чем-то вроде главенства и превосходства. Каждая трактовка идеала человека соответствует собственному характеру каждого общества. Чтобы привить любовь к нашему идеалу, бесполезно поэтому его превозносить, как будто только он хорош, точно так же как просвещенный человек может любить свою семью, не думая при этом, что его родители или дети превосходят всех других в отношении ума или моральных достоинств. Все, что важно дать понять, заключается в том, что это наш собственный способ вносить вклад в общее благо человечества. И не надо бояться при случае показывать то, что в нем заведомо неполно.

Примечания

1

См., в частности: Wallwork E. Durkheim: Morality and Milieu. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1972; Hall R.T. Emile Durkheim: Ethics and the Sociology of Morals. Westport: Greenwood Press, 1987; Emile Durkheim: Sociologist and Moralist / ed. by S. Turner. L.; N.Y.: Routledge, 2015 [1993]. Watts Miller W. Durkheim, Morals and Modernity. L; N.Y.: Routledge, 2000 [1996]; Shilling C., Mellor P. Durkheim, Morality and Modernity: Collective Effervescence, Homo Duplex and the Sources of Moral Action // British Journal of Sociology. 1998. Vol. 49. No. 2. June. P. 193–209; Émile Durkheim: Justice, Morality and Politics. 2nd ed. / ed. by R. Cotterrell. L.: Routledge, 2017 [2010].

2

Отдельные фрагменты русского перевода книги Дюркгейма ранее публиковались в первоначальном варианте в журнале «Личность. Культура. Общество»: Дюркгейм Э. Моральное воспитание. Лекции 2–7. Предисловие Поля Фоконне / пер. с фр. А.Б. Гофмана // Личность. Культура. Общество. 2018. Т. ХХ. Вып. 3–4 (№ 99–100). С. 68–88; Т. XXI. Вып. 1–2 (№ 101–102). С. 9–28; 2019. Т. XXI. Вып. 3–4 (№ 103–104). С. 23–42. Два фрагмента настоящей вступительной статьи в предварительной версии ранее были опубликованы в других изданиях. См.: Гофман А.Б. К теоретической реконструкции дюркгеймовской трактовки морали // Общественные науки и современность. 2019. № 6. С. 55–73; Гофман А.Б. Был ли Дюркгейм рационалистом? // Будущее социологического знания и вызовы социальных трансформаций (к 90–летию со дня рождения В.А. Ядова) [Электронный ресурс]. Международная научная конференция (Москва, 28–30 ноября 2019 г.). Сб. материалов / отв. ред. М.К. Горшков. М.: ФНИСЦ РАН, 2019. С. 243–248.

3

Помимо названной «социальной физиологии», изучающей социальные институты, социология, по Дюркгейму, включает также такие разделы, как «социальная морфология» и «общая социология». См.: Дюркгейм Э. Социология и социальные науки [1909] // Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение. 4-е изд., испр. и доп. / cост., пер. c фр., вступит. ст. и примеч. А.Б. Гофмана. М.: Юрайт, 2019 [1995]. С. 294–298.

4

Позитивно оценивая взгляды немецких «моралистов» и присоединяясь к ним, он писал: «Мораль (в данном случае имеется в виду этика, или научное изучение морали. – А. Г.) является не прикладной или производной, но автономной наукой»; …она «является не итогом или своего рода результатом социологии, но социальной наукой наряду с другими и среди других». Durkheim É. La science positive de la morale en Allemagne [1887] // Durkheim É. Textes 1. Éléments d’une théorie sociale / présentation de V. Karady. Paris: Éditions de Minuit, 1975. P. 335.

5

Данный термин, как и некоторые другие из перечисленных, использовал не только Дюркгейм, но и близкий к его школе Люсьен Леви-Брюль (Lévy-Bruhl L. La morale et la science des moeurs. Paris: Alcan, 1903), и далекий от нее последователь Фредерика Ле Пле Поль Бюро (Bureau P. La science des moeurs. Introduction à la méthode sociologique. Paris: Bloud et Gay, 1923).

6

Последние два названия были предложены именно Дюркгеймом. В них, вероятно, можно видеть своеобразный отклик и аллюзию на заглавие кантовского трактата «Метафизика нравов» (1797). Что касается объединения Дюркгеймом в одной научной дисциплине изучения морали и права, то в этом нет ничего удивительного, так как он полагал, что различие между ними не принципиально: мораль в его интерпретации – не что иное, как диффузное, некодифицированное право, а право – кодифицированная, формализованная, мораль, т. е. та, что достигла высокой степени институционализации. К тому же в названном сочинении Канта тема морали также рассматривается вместе с учением о праве.

7

См.: Pickering W.S.F. Introduction. Part I. Morals // Durkheim: Essays on Morals and Education / ed. and with Introd. by W.S.F. Pickering. L.; Boston; Henley: Routledge & Kegan Paul, 1979. P. 22–25.

8

Подробнее см.: Гофман А.Б. Семь лекций по истории социологии. 9-е изд. М.: КДУ, 2008 [1995]. С. 94.

9

Parsons T. The Structure of Social Action. N.Y.: McGraw-Hill, 1937. P. 427.

10

Ramp W. The Moral Discourse of Durkheim’s Suicide // Durkheim’s Suicide. A Century of Research and Debate / ed. by W.S.F. Pickering, G. Walford. L.; N.Y.: Routledge, 2000. P. 88.

11

Durkheim É. Introduction à la morale [1917] // Durkheim É. Textes 2. Religion, morale, anomie / présentation de V. Karady. Paris: Les Éditions de Minuit, 1975. P. 313–331.

12

См.: Durkheim É. [Remarque sur l’enseignement rationnel de la morale] [1905] // Durkheim É. Textes 2. Religion, morale, anomie / présentation de V. Karady. Paris: Les Éditions de Minuit, 1975. P. 334–337.

13

См.: Durkheim É. [Remarque sur l’avenir de la religion] [1907] // Durkheim É. Textes 2. Religion, morale, anomie / présentation de V. Karady. Paris: Les Éditions de Minuit, 1975. P. 169–170.

14

Dugas L. La dissolution de la foi // Revue philosophique. 1898. T. 46. No. 9. P. 249.

15

Цит. по: Зеваэс А. История Третьей республики (1870–1926). М.; Л.: ОГИЗ, 1930. С. 268.

16

См.: Гофман А.Б. Дюркгеймовская социологическая школа [1979] // Гофман А.Б. Классическое и современное. Этюды по истории и теории социологии. М.: Наука, 2003. С. 466.

17

Подробнее см.: Гофман А.Б. Дюркгеймовская социологическая школа… С. 457–462; Гофман А.Б. Солидарность или правила, Дюркгейм или Хайек? О двух формах социальной интеграции [2009] // Гофман А.Б. Традиция, солидарность и социологическая теория. Избранные тексты. М.: Новый Хронограф, 2015. С. 164–168; Гофман А.Б. Леон Буржуа, Селестен Бугле и солидаризм: вступ. ст. // Солидаризм во Франции в период Третьей республики: Леон Буржуа и Селестен Бугле / ред. – сост. А.Б. Гофман. М.: КДУ; Университетская книга, 2017. (Теория и история социологии). С. 4–20.

18

См.: Parodi D. Le problème moral et la pensée contemporaine. Paris: Alcan, 1910. P. 165, etc.

19

Золя Э. Письмо к молодежи [1879] // Золя Э. Собр. соч. Т. 24. М.: Художественная литература, 1966. С. 314.

20

Там же. С. 320.

21

Подробнее см.: Солидаризм во Франции в период Третьей республики: Леон Буржуа и Селестен Бугле.

22

«…Прежние боги стареют или умирают, а новые не родились», – писал он (Durkheim É. Les formes élémentaires de la vie religieuse. Paris: Félix Alcan, 1912. P. 610–611).

23

Ганс Йоас утверждает, что Дюркгейм был занят главным образом поиском условий возникновения и развития «новой морали». См.: Joas H. Durkheim’s Intellectual Development. The Problem of the Emergence of New Morality and New Institutions as a Leitmotive in Durkheim’s Oeuvre // Emile Durkheim: sociologist and moralist / ed. by S.P. Turner. L.; N.Y.: Routledge, 2015 [1993]. P. 229–245; Йоас Х. Креативность действия [1996]. СПб.: Алетейя, 2005. С. 60 и др. В известном смысле этот тезис бесспорен, даже банален, и в общем у экзегетов Дюркгейма сомнений не вызывал. Но при этом Йоас не очень ясен в характеристике того, в чем, собственно, состоит эта «новая» мораль. На наш взгляд, степень отмеченной новизны не стоит преувеличивать, и представлять Дюркгейма как своего рода ниспровергателя моральных основ, вроде Фридриха Ницше, нет никаких оснований.

24

Дюркгейм Э. Принципы 1789 года и социология [1890] / пер. с фр. Е.Л. Ушковой // Социологический ежегодник 2012: сб. науч. тр. / ред. Н.Е. Покровский; ред. – сост. Д.В. Ефременко. М.: ИНИОН РАН; Каф. общей социологии НИУ ВШЭ, 2013. (Теория и история социологии). С. 292.

25

Отсюда каламбур Селестена Бугле, одного из участников дюркгеймовской школы: «Дюркгеймизм – это также кантизм, пересмотренный и дополненный контизмом» (Bouglé C. Contribution à “L’Oeuvre sociologique de Durkheim” // Europe. 1930. T. 23. P. 283.

26

Durkheim É. La philosophie dans les universités allemandes [1887] // Durkheim É. Textes 3. Fonctions sociales et institutions / présentation de V. Karady. Paris: Les Éditions de Minuit, 1975. P. 456.

27

Durkheim É. Pragmatisme et sociologie. Paris: Vrin, 1955. P. 76.

28

См.: Maublanc R. Contribution à “L’oeuvre sociologique d’Émile Durkheim” // Europe. 1930. T. 23. P. 299.

29

Подробнее о влиянии философии Ренувье на взгляды Дюркгейма см.: Lukes S. Emile Durkheim. His Life and Work. A Historical and Critical Study. N.Y., etc.: Harper & Row, 1972. P. 54–57; Stedman Jones S. Durkheim Reconsidered. Oxford: Polity, 2001. Ch. 4; Fournier M. Émile Durkheim. 1858–1917. Paris: Fayard, 2007. P. 52–54.

30

См.: Durkheim É. La science positive de la morale en Allemagne [1887]… P. 267–343. О влиянии немецкой «позитивной науки о морали» на дюркгеймовскую докторскую диссертацию «О разделении общественного труда» см.: Jones R.A. La science positive de la morale en France: les sources allemandes de la Division du travail social // Division du travail et lien social. La thèse de Durkheim un siècle après. Sous la dir. de P.Besnard, M.Borlandi, P.Vogt. Paris: Presses Universitaires de France, 1993. P. 11–41.

31

Его «Этику» (1886) Дюркгейм считал «синтезом» взглядов и специальных исследований в области «позитивной науки о морали», представленных в различных научных дисциплинах. Durkheim É. La science positive de la morale en Allemagne… P. 298.

32

Durkheim É. La philosophie dans les universités allemandes [1887]… P. 464.

33

Бугле С. Социальная наука в современной Германии [1896]. М.: URSS; Либроком, 2011.

34

Durkheim É. [La sociologie selon Gumplowicz] [1885] // Durkheim É. Textes 1. Éléments d’une théorie sociale / présentation de V. Karady. Paris: Les Éditions de Minuit, 1975. P. 344. Дюркгейм пишет это в рецензии на книгу Людвига Гумпловича (в действительности, не немецкого, а австрийско-польского социолога) «Очерк социологии», основные принципы которой он, по его утверждению, не разделяет. Любопытно, что он критикует автора за социальный реализм и недооценку роли индивидов в социальной жизни, т. е. за то, за что сам постоянно подвергался критике. Правда, дюркгеймовский социальный реализм носил вполне умеренный и обоснованный характер в сравнении с радикальным реализмом Гумпловича.

35

В данном случае, применительно к взглядам Гюйо, так же, впрочем, как и к взглядам Дюркгейма, слово «позитивизм» означает ориентацию на научное знание и придание ему важного мировоззренческого и социально-практического значения. К сегодняшнему дню это слово стало настолько многозначным, что почти потеряло всякий смысл. Иногда его используют как синоним серьезного («скучного») научного подхода, иногда – как характеристику устаревших эталонов научности, иногда – просто как ругательное слово. Подробнее см.: Гофман А.Б. Мода, наука, мировоззрение. О теоретической социологии в России и за ее пределами // Гофман А.Б. Традиция, солидарность и социологическая теория. Избранные тексты. М.: Новый Хронограф, 2015. С. 278–280.

36

Guyau J.-M. Esquisse d’une morale sans obligation ni sanction. Paris: Félix Alcan, 1885. P. 230; Guyau J.-M. L’Irréligion de l’avenir. Étude sociologique. Paris: Félix Alcan, 1887. P. xvii, 323; Гюйо Ж.М. Иррелигиозность будущего. М.: Либроком, 2011 [1887]. С. 256–262.

37

Подробнее о теории аномии Гюйо см.: Besnard P. L’anomie, ses usages et ses fonctions dans la discipline sociologique depuis Durkheim. Paris: Presses Universitaires de France, 1987. P. 21–26.

38

См.: Гофман А.Б. Семь лекций по истории социологии… С. 115–116.

39

Durkheim É. [De l’Irréligion de l’avenir] [1887] // Durkheim É. Textes 2. Religion, morale, anomie / présentation de V. Karady. Paris: Les Éditions de Minuit, 1975. P. 149–165.

40

Его утверждение о том, что «…теории, прославляющие благотворные последствия нерегулируемой свободы, восхваляют болезненное состояние» (наст. изд., с. 174), несомненно, направлено против Гюйо.

41

Durkheim É. [De l’Irréligion de l’avenir] [1887]… P. 164.

42

Guyau J.-M. L’Irréligion de l’avenir. Étude sociologique… P. 86, 91, 185, 218, 391, etc.

43

Meštrovič S.G. Émile Durkheim and the Reformation of Sociology. Totowa, NJ: Rowman and Littlefield, 1988; Joas H. Durkheim’s Intellectual Development… P. 232, 235–236; Йоас Х. Креативность действия… С. 61–62.

44

Подробнее см.: Fournier M. Émile Durkheim… P. 64–65.

45

Дюркгейм Э. Метод социологии [1895] // Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение. 4-е изд., испр. и доп. / сост., пер. c фр., вступит. ст. и примеч. А.Б. Гофмана; М.: Юрайт, 2019 [1995]. С. 53.

46

См.: Вебер М. Наука как призвание и профессия [1918] // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 717, 718.

47

Там же. С. 726.

48

Durkheim É. [Débat sur la possibilité d’une science religieuse] [1908] // Durkheim É. Textes 2. Religion, morale, anomie / présentation de V. Karady. Paris: Les Éditions de Minuit, 1975. P. 145–146.

49

Durkheim É. Les formes élémentaires de la vie religieuse… P. 3.

50

Durkheim É. [Débat sur les rapports entre les idées égalitaires et la rationalité de la morale] [1909] // Durkheim É. Textes 2. Religion, morale, anomie / présentation de V. Karady. Paris: Les Éditions de Minuit, 1975. P. 373.

51

Ibid. P. 374.

52

Joas H. Durkheim’s Intellectual Development… P. 232; Йоас Х. Креативность действия… С. 62.

53

Durkheim É. [Débat sur la rationalité de la morale] [1908]… P. 343.

54

Durkheim É. [Débat sur la rationalité de la morale] [1908]… P. 344.

55

Ibid.

56

Ibid. P. 379.

57

Durkheim É. Introduction à la morale [1917]… P. 313–316. См. о том же: Durkheim É. Leçons sur la morale [1909] // Durkheim É. Textes 2. Religion, morale, anomie / présentation de V. Karady. Paris: Les Éditions de Minuit, 1975. P. 293.

58

Durkheim É. Leçons sur la morale [1909]… P. 311.

59

Durkheim É. [Définition du fait moral] [1893] // Durkheim É. Textes 2. Religion, morale, anomie / présentation de V. Karady. Paris: Les Éditions de Minuit, 1975. P. 275.

60

См.: Durkheim É. [Définition du fait moral] [1893]… P. 257–288.

61

Дюркгейм Э. О разделении общественного труда // Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии / пер. с фр. и послесл. А.Б. Гофмана; примеч. В.В. Сапова. М.: Наука, 1991. С. 48 (сн. 10).

62

Durkheim É. [Définition du fait moral] [1893]… P. 287.

63

См.: Дюркгейм Э. Метод социологии… С. 56–64.

64

Наст. изд. С. 133.

65

Наст. изд. С. 136.

66

Наст. изд. С. 140.

67

Наст. изд. С. 141.

68

Наст. изд. С. 141.

69

См. наст. изд. С. 141, 146.

70

См.: Durkheim É. [Définition du fait moral] [1893]… P. 278–282.

71

Наст. изд. С. 154.

72

Наст. изд. С. 143–144.

73

Наст. изд. С. 145.

74

Дюркгейм Э. О разделении общественного труда… С. 370.

75

На это соответствие впервые обратил внимание Филипп Бенар. См.: Besnard P. L’anomie, ses usages et ses fonctions… P. 72–74, 124–125.

76

Besnard P. L’anomie, ses usages et ses fonctions… P. 62–74, etc. Подробнее см.: Гофман А.Б. Солидарность или правила, Дюркгейм или Хайек?… С. 160–248; Gofman A. Durkheim’s Theory of Social Solidarity and Social Rules // The Palgrave Handbook of Altruism, Morality, and Social Solidarity: Formulating a Field of Study / ed. by V. Jeffries. N.Y.: Palgrave Macmillan, 2014. P. 45–69.

77

Наст. изд. С. 252.

78

Там же.

79

Наст. изд. С. 253.

80

См. наст. изд. С. 106–108.

81

Подробнее см.: Watts Miller W. Durkheim’s course on moral education: the issue of its date, and the lost lectures on autonomy // Durkheimian Studies / Etudes durkheimiennes. 1997. Vol. 3. N.s. P. 21–24.

82

Filloux J.-C. Durkheim critique de Tolstoï, ou d’un aveugle dans la sociologie durkheimienne // Durkheimian Studies / Etudes durkheimiennes. 1997. Vol. 3. N.s. P. 95.

83

См.: Дюркгейм Э. Определение морального факта [1906] // Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение / сост., пер., вступит. ст. и примеч. А.Б. Гофмана; 4-е изд., испр. М.: Юрайт, 2019. С. 191–192, 198–200. Может возникнуть вопрос, причем обоснованный: тождественно ли у Дюркгейма применительно к морали значение выражений «отличительные признаки» или «характеристики», использовавшемуся ранее в «Моральном воспитании» слову «элементы»? Судя по рассматриваемым текстам, на этот вопрос следует ответить положительно. Он не проводил между ними существенного различия, так как и в указанном нами тексте 1906 г. он продолжал использовать термин «элементы» (а также «аспекты») морали, хотя и называл их несколько иначе: вместо «духа дисциплины» появляется «обязанность», «долг», а вместо «привязанности к социальным группам» и «автономии воли» – «желательность».

84

Дюркгейм Э. Определение морального факта [1906]… С. 200.

85

Там же. С. 201.

86

См., в частности: Lukes S. Emile Durkheim… P. 419; Гофман А.Б. О социологии Эмиля Дюркгейма // Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии. М.: Наука, 1991. С. 549–550.

87

Наст. изд. С. 253.

88

«Одновременное противостояние и кантианцам, и утилитаристам …проходит красной нитью через труды Дюркгейма». Joas H. Durkheim’s Intellectual Development… P. 234; Йоас Х. Креативность действия… С. 64–65.

89

См.: Joas H. Durkheim’s Intellectual Development… P. 234–235; Йоас Х. Креативность действия… С. 62, 64–65.

90

См.: Weiss R. From Ideas to Ideals: Effervescence as the Key to Understanding Morality // Durkheimian Studies / Etudes durkheimiennes. 2012. Vol. 18. P. 83, 94–95.

91

Durkheim É. Leçons sur la morale [1909]… P. 305.

92

Дюркгейм Э. Определение морального факта [1906]… С. 199.

93

Durkheim É. Introduction à la morale [1917] // Durkheim É. Textes 2. Religion, morale, anomie / présentation de V. Karady. Paris: Les Éditions de Minuit, 1975. P. 314.

94

Дюркгейм Э. Определение морального факта [1906]… С. 206.

95

О различных значениях, в которых Дюркгейм использовал слово «общество», см., в частности: Lukes S. Emile Durkheim… P. 21–22.

96

Durkheim É. L’enseignement de la morale [1900–1905]. The Lenoir-Durkheim Lecture Notes // Durkheimian Studies / Etudes Durkheimiennes. 2007. Vol. 13. P. 14.

97

Подробнее см.: Гофман А.Б. Существует ли общество? От психологического редукционизма к эпифеноменализму в интерпретации социальной реальности [2005] // Гофман А.Б. Традиция, солидарность и социологическая теория. Избранные тексты. М.: Новый Хронограф, 2015. С. 255–256.

98

Дюркгейм Э. Определение морального факта… С. 205.

99

Общество Дюркгейм понимает «как моральную силу, более высокую, чем индивиды, обладающую своего рода трансцендентностью, подобную той, которой религии наделяют божество». Durkheim É. Débat sur le fondement, religieux ou laïque, à donner à la morale [1909] // Durkheim É. Textes 2. Religion, morale, anomie / présentation de V. Karady. Paris: Les Éditions de Minuit, 1975. P. 368.

100

См.: Дюркгейм Э. Определение морального факта… С. 206–207.

101

Durkheim É. Leçons de sociologie. Paris: PUF / Quadrige, 2015. P. 218.

102

Дюркгейм Э. Определение морального факта… С. 193.

103

Durkheim É. [Débat sur la possibilité d’une science religieuse] [1908]… P. 143.

104

Дюркгейм Э. Определение морального факта… С. 202.

105

См.: Там же. С. 220 и др.

106

См.: Там же. С. 220.

107

Дюркгейм Э. Определение морального факта… С. 202.

108

Joas H. Durkheim’s Intellectual Development… P. 241; Йоас Х. Креативность действия… С. 72–73.

109

Turner S.P. Introduction: Reconnecting the sociologist to the moralist // Emile Durkheim: sociologist and moralist [1993] / ed. by S.P. Turner. L.; N.Y.: Routledge, 2015. Р. 20.

110

Durkheim É. L’avenir de la religion [1914] // Durkheim É. La science sociale et l’action / introduction et présentation de J.-C. Filloux. Paris: Presses Universitaires de France, 1970. P. 309.

111

См.: Дюркгейм Э. Самоубийство / пер. с фр. А.Н. Ильинского; под ред. В.А. Базарова. СПб.: Н.П. Карбасников, 1912. С. 517–518; Durkheim É. [Remarque sur l’avenir de la religion] [1907]… P. 169–170; Durkheim É. L’avenir de la religion [1914]… P. 305–313.

112

Durkheim É. [Débat sur la possibilité d’une science religieuse] [1908]… P. 144.

113

См.: Durkheim É. L’avenir de la religion [1914]… Р. 309.

114

Durkheim É. [Débat sur la possibilité d’une science religieuse] [1908]… P. 144.

115

Дюркгейм Э. О разделении общественного труда… С. 360.

116

Там же. С. 378.

117

См.: Дюркгейм Э. Определение морального факта… С. 193, 206, примеч. 1.

118

Там же. С. 193.

119

См. сн. 6 наст. изд.

120

Наст. изд. С. 436–437.

121

См. наст. изд. С. 440 и далее.

122

См.: Fournier M. Émile Durkheim (1858–1917)…. P. 124–125, 528–529.

123

См.: Ibid. P. 529.

124

Halbwachs M. Introduction // Durkheim É. L’Évolution pédagogique en France [1938]. Paris: Quadrige / PUF, 1990. P. 1.

125

См.: Debesse M. Préface // Durkheim É. Éducation et sociologie. Paris: PUF, 2016 [1922]. P. 11.

126

Durkheim É. Éducation et sociologie… P. 51.

127

Durkheim É. Éducation et sociologie… P. 47.

128

Ibid. P. 49.

129

См.: Durkheim É. [Débat sur le fondement, religieux ou laïque, à donner à la morale] [1909]… P. 355–358.

130

Ibid. P. 356.

131

Вот лишь некоторые из них: Ôno M. Collective 0ffervescence and symbolism // Durkheimian Studies / Etudes durkheimiennes. 1996. Vol. 2. n.s. P. 79–98; Mellor P.A. Sacred Contagion and Social Vitality: Collective Effervescence in “Les Formes élémentaires de la vie religieuse” // Durkheimian Studies / Etudes durkheimiennes. 1998. Vol. 4. n.s. P. 87–114; Schilling C., Mellor P.A. Durkheim, Morality and Modernity: Collective Effervescence, Homo Duplex and the Sources of Moral Action… P. 193–209; Steiner P. La sociologie de Durkheim. Paris: La Découverte, 1994. P. 59–63; Steiner P. Crise, effervescence sociale et socialisation // Le Suicide: Un siècle après Durkheim. Sous la dir. de M. Borlandi et M. Cherkaoui. Paris: Presses Universitaires de France, 2000. P. 63–85; Steiner P. Le problème de la régulation chez Durkheim // Revue européenne des sciences sociales. 2004. T. XLII. No. 129. P. 317–319; Weiss R. From Ideas to Ideals: Effervescence as the Key to Understanding Morality… P. 81–97.

132

См.: Torres E.C. Durkheim’s Concealed Sociology of the Crowd // Durkheimian Studies / Etudes durkheimiennes. 2014. Vol. 20. P. 89–114.

133

Guyau J.-M. L’irréligion de l’avenir: étude sociologique… P. 218.

134

Steiner P. Le problème de la régulation chez Durkheim… P. 318–319.

135

См.: Гофман А.Б. Солидарность или правила, Дюркгейм или Хайек?… С. 202–206; Gofman A. Chapter 3. Durkheim’s Theory of Social Solidarity and Social Rules… P. 60–63.

136

Дюркгейм Э. Ценностные и «реальные» суждения [1911] // Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение / cост., пер. с фр., вступит. ст. и примеч. А.Б. Гофмана. 4-е изд., испр. и доп. Гл. 4. М.: Юрайт, 2019. С. 236.

137

Durkheim É. Les formes élémentaires de la vie religieuse… P. 603.

138

Дюркгейм Э. Ценностные и «реальные» суждения… С. 236.

139

Дюркгейм Э. Принципы 1789 года и социология [1890]… С. 292.

140

Дюркгейм Э. Ценностные и «реальные» суждения… С. 236.

141

Подробнее см.: Гофман А.Б. От какого наследства мы не отказываемся? Социокультурные традиции и инновации в России на рубеже ХХ – XXI веков [2008] // Гофман А.Б. Традиция, солидарность и социологическая теория. Избранные тексты. М.: Новый Хронограф, 2015. С. 58–63; Gofman A. Tradition, Morality and Solidarity in Durkheim’s Theory // İstanbul University Journal of Sociology. 2019. Vol. 39. June. Iss. 1. P. 25–39.

142

См.: Гофман А.Б. Солидарность или правила, Дюркгейм или Хайек?… С. 204–205; Gofman A. Durkheim’s Theory of Social Solidarity and Social Rules… P. 60–63.

143

Durkheim É. Le Suicide. Paris: PUF, 1960. P. 324, 287.

144

Дюркгейм полагает, что в каждом обществе постоянно существуют особого рода «суицидогенные течения» (“courants suicidogènes”), порождающие в нем тот или иной уровень самоубийств, который изменяется от одного периода к другому.

145

См.: Durkheim É. Le Suicide… P. 324.

146

Durkheim É. Le problème religieux et la dualité de la nature humaine [1913] // Durkheim É. Textes 2. Religion, morale, anomie / présentation de V. Karady. Paris: Les Éditions de Minuit, 1975. P. 23–59; Durkheim É. Le dualisme de la nature humaine et ses conditions sociales (1914) // Durkheim É. La science sociale et l’action / introduction et présentation de J.-C. Filloux. Paris: PUF, 1970. P. 314–332.

147

Вероятно, определенное воздействие на взгляды Дюркгейма в отношении социального значения «коллективного возбуждения» могло оказать и знакомство с трудами о революции его коллеги по Сорбонне, выдающегося историка Франсуа Олара.

148

Durkheim É. Les formes élémentaires de la vie religieuse… P. 301.

149

Ленин В.И. Две тактики социал-демократии в демократической революции [1905] // Ленин В.И. Полн. собр. соч. т. 11. М.: Госполитиздат, 1960. с. 103.

150

См. известное исследование Эрика Хобсбаума: Hobsbawm E. Mass-Producing Traditions: Europe, 1870–1914 // The Invention of Tradition / ed. by E. Hobsbawm, T. Ranger. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. P. 263–307.

151

Durkheim É. Les formes élémentaires de la vie religieuse… P. 611.

152

Подробнее о роли традиций в дюркгеймовской теории морали см.: Gofman A. Tradition, Morality and Solidarity in Durkheim’s Theory… P. 25–39.

153

См.: Sembel N. La liste des emprunts de Durkheim à la bibliothèque universitaire de Bordeaux: une “imagination méthodologique” en acte // Durkheimian Studies / Etudes Durkheimiennes. 2013. Vol. 19. N.s. P. 33.

154

Наст. изд. С. 142.

155

Durkheim É. La sociologie et son domaine scientifique [1900] // Durkheim É. Textes 1. Éléments d’une théorie sociale / présentation de V. Karady. Paris: Les Éditions de Minuit, 1975. P. 29.

156

Durkheim É. L’enseignement de la morale [1900–1905]. The Lenoir-Durkheim Lecture Notes // Durkheimian Studies / Etudes Durkheimiennes. 2007. Vol. 13. P. 8.

157

Резюме некоторых из них можно найти, в частности, в работе Стивена Люкса: Lukes S. Émile Durkheim. His Life and Work… Р. 110–119, 128–136, 410, etc.

158

См.: Александер Д., Смит Ф. Сильная программа в культурсоциологии // Социологическое обозрение. 2010. Т. 9. № 2. С. 11–30.

159

Gurvitch G. Morale théorique et science des moeurs. Paris: PUF, 1961 [1937]; Ossowska M. Social determinants of moral ideas. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1971 [1963].

160

См.: Соколов В.М. Социология морали – реальность или гипотеза? // Социологические исследования. 2004. № 8. С. 78–88; Бетц М. Что социологи могут сказать о морали? Поля общественной практики и их требования моральной компетенции [2009] // Социологический ежегодник 2012. Сб. науч. трудов / ред. Н.Е. Покровский, ред. – сост. Д.В. Ефременко. М.: ИНИОН РАН; Каф. общей социологии НИУ ВШЭ, 2013. (Теория и история социологии). С. 305–311; Симонова О.А. Социология эмоций и социология морали: моральные эмоции в современном обществе // Социологический ежегодник 2013–2014. сб. науч. трудов / ред. Н.Е. Покровский, ред. – сост. Д.В. Ефременко. М.: ИНИОН РАН; Каф. общей социологии НИУ ВШЭ, 2014. (Теория и история социологии). С. 148–187; Нормы и мораль в социологической теории: От классических теорий к новым идеям / отв. ред. И.Ф. Девятко, Р.Н. Абрамов, И.В. Катерный. М.: Весь мир, 2017; Handbook of the Sociology of Morality / ed. by S. Hitlin, S. Vaisey. N.Y., etc.: Springer, 2010; The Palgrave Handbook of Altruism, Morality, and Social Solidarity: Formulating a Field of Study / ed. by V. Jeffries. N.Y.: Palgrave Macmillan, 2014.

161

Hitlin S., Vaisey S. Back to the Future. Reviving the Sociology of Morality Ch. I // Handbook of the Sociology of Morality / ed. by S. Hitlin, S.Vaisey. N.Y., etc.: Springer, 2010. P. 3–14.

162

См.: Besnard P. De quand date “l’Éducation morale?” // Études durkheimiennes / Durkheimian Studies. 1993. Vol. 5. Automne. P. 8–10; Watts Miller W. Durkheim’s course on moral education: the issue of its date, and the lost lecture on autonomy… P. 21–24; Fournier M. Émile Durkheim (1858–1917)… P. 570.

163

См.: Lukes S. Emile Durkheim. His Life and Work… P. 110, n. 7.

164

* См.: Durkheim É. Éducation et sociologie / introd. de P. Fauconnet. Paris: F. Alcan, 1922. – Примеч. пер.

165

* См.: Durkheim É. Sociologie et philosophie. Paris: F. Alcan, 1924. В рус. переводе: Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение (1995) / сост., пер. c фр., вступит. ст. и примеч. А.Б. Гофмана. 4-е изд., испр. и доп. М.: Юрайт, 2019. С. 157–240. – Примеч. пер.

166

** См.: Durkheim É. Introduction à la morale [1917] // Durkheim É. Textes 2. Religion, morale, anomie / présentation de V. Karady. Paris: Les Éditions de Minuit, 1975. P. 313–331. – Примеч. пер.

167

«Бесподобная палата», или «Несравненная палата» (“La Chambre introuvable”) – ироническое название нижней палаты парламента во Франции, действовавшей в начальный период реставрации Бурбонов (1815–1816 гг.). Палата, в которой подавляющее большинство принадлежало ультрароялистам, отличалась ненавистью к Великой французской революции, требуя от короля Людовика XVIII принятия чрезвычайных мер против ее участников и революционного наследия, выступая за полное восстановление дореволюционных порядков. Название «бесподобная» было дано палате королем как хвалебное, но впоследствии приобрело иронический смысл. – Примеч. пер.

168

Из этой фразы видно, что лекция читалась или, по крайней мере, готовилась в конце XIX в. – Примеч. пер.

169

Homoiôsis tô theô (греч.) – уподобление богу. – Примеч. пер.

170

1 Critique de la raison pratique, des Principes, paragraphes 7 et 8, Trad. Barni, p. 177 et 179.

171

Паскаль Б. Мысли: Афоризмы. VII. Противоположности. 130 (420) / пер. с фр. Ю. Гинзбург. М.: АСТ: Астрель, 2011. С. 123. – Примеч. пер.

172

Селли (Sully), Джеймс (1842–1923) – английский философ и психолог, родоначальник детской психологии в Великобритании, один из основателей Британского психологического общества. – Примеч. пер.

173

Прейер (Preyer), Вильгельм Тьерри (1841–1897) – немецкий биолог и психолог, основатель детской психологии. – Примеч. пер.

174

Бине (Binet), Альфред (1857–1911) – французский психолог, основатель первой во Франции лаборатории экспериментальной психологии. – Примеч. пер.

175

Анри (Henri), Виктор (Алексеевич) (1872–1940) – французский физиолог, физико-химик и психолог русского происхождения. – Примеч. пер.

176

Дюркгейм в данном случае цитирует не своего однокурсника в Эколь Нормаль, выдающегося психолога Пьера Жане (1859–1947), а его дядю, видного философа, профессора Сорбонны Поля Жане (Janet) (1823–1899). Приведенное положение Жане формулировал в различных своих сочинениях. См., например: Janet P. Éléments de philosophie scientifique et de philosophie morale. 2-ème éd. Paris: Ch. Delagrave, 1891. P. 386. Этот же фрагмент цитировал Гюйо: Guyau J.M. Esquisse d’une morale sans obligation ni sanction. Paris: Germer Baillière et Cie; Félix Alcan, 1885. P. 146. – Примеч. пер.

177

Ferula (лат.) – лоза, розга. – Примеч. пер.

178

Sachsenspiegel (нем.) – Саксонское Зерцало, сборник норм обычного права и судебной практики Восточной Саксонии, составленный немецким юристом Эйке фон Репковом (Eike von Repkow). Старейший и наиболее важный для своей эпохи свод немецких законов. – Примеч. пер.

179

Vellicatio (лат.) – щипание. – Примеч. пер.

180

«Ratio studiorum» (лат.) – (буквально – «План занятий») (издан в 1599 г.) – детально разработанный «школьный устав» ордена иезуитов, включавший учебные планы, инструкции, длительность занятий, рекомендуемых для чтения авторов, рекомендуемые учебники и т. п. – Примеч. пер.

181

Ab iratо (лат.) – в гневе. – Примеч. пер.

182

1 De l’éducation à l’école, 1885, p. 144.

183

У Дюркгейма в оригинале: “…Pourvu qu’en somme je vive, c’est assez…” – Буквально: «…Лишь бы только я жил, этого достаточно…». Цитата из басни Жана де Лафонтена «Смерть и несчастный» (“La mort et le malheureux”):

«…Хотел бы жить я вечно

Как нищий, жалкий и больной,

Но только б жить!» (пер. Ф. Зарина). – Примеч. пер.

184

Имеется в виду речь, которую Эрнест Ренан произнес на ежегодном публичном заседании Французской Академии 4 августа 1881 г., посвященном присуждению Монтионовской и других премий «за добродетель» (“prix de vertu”). См.: Renan E. Discours sur les prix de vertu le 4 août 1881. <http://www.academie-francaise.fr/discours-sur-les-prix-de-vertu-52>. В рус. переводе см.: Ренан Э. Доклад о наградах за добродетель, прочитанный в публичном годичном заседании Французской Академии 4-го августа 1881 года // Собр. соч. Эрнеста Ренана: в 12 т. Т. V. Киев: Изд. Б.К. Фукса, 1904. С. 74–88. – Примеч. пер.

185

«История нигде не начинается и нигде не заканчивается» (“L’histoire ne commence et ne finit nulle part”). С этих слов начинается 12-томная «История Французской революции Луи Блана. Blanc L. Histoire de la Révolution française. T. 1. Bruxelles: Meline, Gans et Companie, 1847. P. 1. – Примеч. пер.

186

Дюркгейм здесь имеет в виду некоторые положения, развитые в книге Эрнеста Ренана «Будущее науки. Мысли 1848 года», опубликованной в 1890 г. (Ренан Э. Будущее науки / пер. с фр. под ред. и с предисл. В.Н. Михайлова; вступ. ст. Н. Симича. 3-е изд., репр. М.: Либроком, 2009. (Из наследия мировой философской мысли: философия науки)). – Примеч. пер.

Content

Эмиль Дюркгейм
Моральное воспитание

Социология морали Эмиля Дюркгейма: Истоки, принципы, значение. Вступительная статья Александр Гофман

Место морали в социологии Дюркгейма

Дюркгейм, мораль и Франция рубежа XIX–XX вв

Истоки и влияния

Был ли Дюркгейм рационалистом?

Дюркгейм о природе морали

Об эволюции дюркгеймовских воззрений. Социология морали как синтез кантианства и эвдемонизма

Сакральное религиозное и сакральное моральное

Мораль и другие институты

«Коллективное возбуждение» и аномия

Традиционное и идеальное в морали

От Дюркгейма к сегодняшней социологии морали

Предисловие Поль Фоконне

Лекция первая Введение. Светская мораль

Часть первая Элементы морали

Лекция вторая Первый элемент морали. Дух дисциплины

Лекция третья Дух дисциплины (продолжение)

Лекция четвертая Дух дисциплины (окончание). Второй элемент морали: привязанность к социальным группам

Лекция пятая Второй элемент морали: привязанность к социальным группам (продолжение)

Лекция пятая Второй элемент морали: привязанность к социальным группам (продолжение)

Лекция седьмая Выводы относительно двух первых элементов морали. Третий элемент: автономия воли

Лекция восьмая Третий элемент морали: автономия воли (окончание)

Часть вторая Как сформировать у ребенка элементы морали

I. Дух дисциплины

Лекция девятая Дисциплина и психология ребенка

Лекция десятая Школьная дисциплина

Лекция одиннадцатая Школьное наказание

Лекция двенадцатая Школьное наказание (продолжение)

Лекция тринадцатая Школьное наказание (окончание). Вознаграждения

II. Привязанность к социальным группам

Лекция четырнадцатая Альтруизм ребенка

Лекция пятнадцатая Влияние школьной среды

Лекция шестнадцатая Влияние школьной среды (окончание). Преподавание наук

Лекция семнадцатая Преподавание наук (окончание)

Лекция восемнадцатая Эстетическая культура. Преподавание истории

Примечания