ПОЭЗИЯ ВАГАНТОВ

I

ЖИТЬЕ И БЫТЬЕ

Содетельная же причина сей книги суть Примас и Голиаф, преславные виршеписцы. Примас был из града Колонии, Голиаф же из града Констанции. Прослышав названный Примас славу оного Голиафа, потек он в путь из Колонии ко граду Констанции. Голиаф же, о том уведав, с приветственным гласом исшел во сретенье Примасу, имея в руках лопату. Узрев сие, вещал ему Примас:

— С чем ты грядешь, мужичина?

Голиаф же ответствовал:

— С тобою тягаться по чину.

— В виршах?

— На то наша воля.

— О чем?

— О худой нашей доле.

(Краковская рукопись)[1]

Чин голиардский[2]

1. Бог сказал апостолам: «По миру идите!»[3]

И по слову этому, где ни поглядите,

Мнихи и священники, проще и маститей,

Мчатся — присоседиться к нашей славной свите.

2. Помним слово Павлово: «Испытуйте вольно!»[4]

Жребий наш — достойнейший в жизни сей юдольной.

Только тот противен нам в братье богомольной,

Кто нас примет скаредно и нехлебосольно.

3. Саксы, франки, мейсенцы, свевы и батавы,[5]

В орден наш собравшие все концы державы,

Молвите, прослушавши ордена уставы:

«Сгиньте, скряги алчные! Сгибните без славы!»

4. Образ милосердия мы одни являем:

Бедного, богатого — всех мы принимаем:

Знатных с низкородными, дельного с лентяем,

Кто из монастырских врат в шею был толкаем.

5. Рады и монаху мы с выбритой макушкой,

Рады и пресвитеру с доброю подружкой;

Школьника с учителем, клирика со служкой

И студента праздного — всех встречаем кружкой.

6. Принимает орден наш правых и неправых,

Старых и измученных, молодых и бравых,

Сильных и расслабленных, видных и плюгавых,

и Венерой раненных, и всецело здравых.

7. Принимает всякого орден наш вагантский:

Чешский люд и швабский люд, фряжский и славянский,

Тут и карлик маленький, и мужлан гигантский,

Кроткий нрав и буйственный, мирный и смутьянский.

8. Ордена бродячего праведна основа:

Наша жизнь завидна есть, доля — несурова;

Нам милей говядины жирный кус здоровый,

Чем болтушка постная из крупы перловой.

9. Орден наш заслуженно братством стану звать я:

Люди званья разного рвутся к нам в объятья.

Всех, того и этого, примем без изъятья —

В братии скитальческой все скитальцы — братья.

10. Возбраняет орден наш править службу рано —

Утром злые призраки реют средь тумана,

Лживые видения сея невозбранно; —

И у пробудившихся на душе дурманно.

11. Возбраняет орден наш раннее служенье —

Встав, мы ищем отдыха, ищем угощенья,

Пьем вино и кур едим, судьбам в посрамленье:

Это нам угоднее времяпровожденье.

12. Возбраняет орден наш быть в двойной одеже[6] —

Сверху свитки плащ носить можно лишь вельможе;

Мы же в кости спустим плащ, да и свитку тоже,

А потом расстанемся с поясом из кожи.

13. Твердо это правило помнит мир досужный:

Кто в рубахе чванится, тем штанов не нужно.

Коль наденешь лишнее — если не недужный, —

Будь под отлучением: мы с таким не дружны.

14. Сан не дозволяет нам уходить голодным:

Выклянчив, дарением поживись угодным!

Будет нам и медный грош нужным и доходным,

Коли с ним ты сядешь в зернь игроком свободным.

15. Ветры нас противные пусть в пути не встретят!

Злые стрелы бедности пусть нам в грудь не метят!

Всякому разумному луч надежды светит:

Беды минут странника и судьба приветит.

16. А что речи едкие молвим, кроме лестных, —

Скажем в оправдание вольностей словесных:

«Честных честью мы честим, и хулой — бесчестных,

Розним козлищ с агнцами,[7] как в словах известных».

Малая попрошайня

1. Пожалейте, добрые: клирик я бродячий.

От жестокой скудости дни и ночи плачу.

2. Я хотел осиливать мудрые науки,

А теперь от бедности нет и книги в руки.

3. Одежонка тощая тело прикрывает,

И зимой холодною зябко мне бывает.

4. Стыдно показаться мне в церкви у обедни,

Только лишь и слышу я, что псалом последний.

5. Господин, прославленный щедростию многой,[8]

Подаянья доброго ждет от вас убогий.

6. Вспомните Мартиново благостное дело[9]

И оденьте страннику страждущее тело.

7. Бог за это примет вас в царствие небесно,

Вам за дело доброе отплатив чудесно.

Большая попрошайня

Ессе homo![10]

1. Се — персона

Без закона,

Крова не имущая,

В дом восходит,

Песнь заводит,

Подаянья ждущая!

2. Муж ученый,

Облеченный

Благодатью славною,

Зри, хозяин:

Я измаян

Зернью своенравною!

3. В час недобрый

Я обобран

Злополучной зернию,

И за это

Мненьем света

Смешан с низкой чернию.

4. Где богатство —

Там и братство,

Все тебя приветствуют,

Сказ твой ценят,

Вина пенят,

Поздорову чествуют.

5. Всем ты нужен,

Всем заслужен,

Принят в каждой горнице:

Друг и недруг

Любят щедрых,

От которых кормятся.

6. А без денег

Ты — мошенник,

Всяк тебя сторонится:

Плачь, рыдая,

Голодая, —

И никто не тронется!

7. Путь мой труден,

Хлеб мой скуден,

Сан никем не жалован,

И в скитанье

Пропитанья

Не имею малого.

8. О, владыка!

Горемыка

Алчет утешения!

Бог заплатит

Всем, кто тратит

Нам на вспоможение.

Дай рубаху!

И без страху

В божьи внидь селения.

Гугон, Примас Орлеанский

Первый разговор с епископом

Примас:

Не получив приглашенья,

иду к твоему угощенью:

Было мне божие слово —

на пир являться без зова.

Епископ:

Те, кто по свету рыщут,

пристанища здесь не отыщут;

Те, кто бродят по воле, —

недолжные гости в застолье.

Полон я к вам отвращенья,

здесь нет для вас угощенья —

Без моего приглашенья

вкушай, если хочешь вкушенья.

Мойся, садись, насыщайся,

вставай, утрись, убирайся.

Гугон, Примас Орлеанский

Второй разговор с епископом

Примас:

Дай мне плащ сей, уместный

к защите от стужи небесной,

Чтоб породнились мы тесной

дружбой пиладно-орестной!

Епископ:

Тот, кто с протянутой дланью

вещает такое желанье,

Будь за это дерзанье

готов понести наказанье!

Ежели, гость непочетный,

приемлешь ты дар доброхотный, —

Молвив учтивое слово,

уйди, не желая иного.

Ежели ты недоволен —

ступай себе, путь тебе волен,

Только открой, не замедлив,

почто ты таков привередлив?

Тот, кто на многое льстится, —

страшись и с немногим проститься.

Гугон, Примас Орлеанский

Шуба без меха

Пер. С. С. Аверинцева, М. Л. Гаспарова, Ф. А. Петровского

I

Пастырь наш, аду утеха,

а божией церкви помеха,

Видно, мерзавец, для смеха

ты подал мне шубу без меха!

II

«Что это за одеянье?

Покупка иль чье-то даянье?» —

«Выпрошен плащ, и с успехом;

увы, не подбит лишь он мехом».

«Чей же сей дар столь богатый?» —

«Подарок большого прелата».

«Дар поднося столь завидный,

желал тебе смерти он, видно!

Право, зимой лишь потеха

такая шуба без меха;

Стужа землю застудит,

и что с тобой, горестный, будет?»

III

«Шуба, бедная шуба,

на плащ похожая грубый,

Верь, мне мерзнуть не любо,

стучат от холода зубы!

Будь моею защитой

от зимней стужи сердитой, —

Может, тобой я согреюсь,

и скрыться от ветров надеюсь».

Шуба в ответ мне на это:

«Теперь ведь зима, а не лето:

Голою тканью своею

согреть я тебя не сумею!

Я от зубов Аквилона

не буду надежным заслоном,

Нот тебя не минует,[11]

коль тоже сквозь дыры задует:

Так-то, с обоего бока

пронзит тебя вьюга жестоко». —

«О, жестокая стужа!» —

«Еще бы, а будет и хуже!

Есть на то и причина:

одежка плоха без овчины.

Право, ты глупо поступишь,

коль теплого меха не купишь

Да не зашьешь все прорехи,

иначе не будет утехи.

Я-то тебе сострадаю

и вправду утешить желаю,

Но сойду я, дырява,

за Иакова, не за Исава».[12]

Гугон, Примас Орлеанский

Изгнание из больницы капитула

Пер. Ф. А. Петровского

Был я некогда богатым

И любимым всеми братом,

Но, от старости горбатым

Став, не стал уж тороватым.

Оказавшись виноватым

И проклятыми проклятым,

Состою теперь за штатом;

Сплю на ложе жестковатом,

А питаясь с недохватом,

Стал и грязным и лохматым.

Изгнан был я капелланом —

Окаянным и поганым

И жестоким стариканом,

Породнившимся с обманом,

Словно был он басурманом,

Или сущим Дацианом.[13]

Он любил меня сначала,

Затаив корысти жало,

А когда моих не стало

Денег, то любовь пропала,

Злоба восторжествовала,

И, узнавши зла немало,

Выгнан был Примас усталый.

Он казался мне примерным

И шептал мне лицемерно,

Обольщенный денег скверной:

«Брат мой, друг тебе я верный!»

Все отдав ему в угоду,

Я в дурное время года

Выгнан был не на свободу,

А на муки и невзгоду

В холод, дождь и непогоду.

Непогоде на мученья

Отдан я без сожаленья

За грехи и преступленья.

Как Иуда,[14] без сомненья,

Я достоин удивленья:

Хору вашему служенье

Предал я, и в заблужденье

Предпочел я униженье

Истинному наслажденью.

Я ведь сам тому предался,

Кто мерзавцем оказался;

Я же с жизнью распрощался,

По своей вине попался

И до гибели добрался.

Быть разумным не умея,

Глубоко погряз во зле я.

Сам себе сломил я шею,

Вздумав, что, больных жалея,

Хворым помогу в беде я,

Взяв одежду победнее.

В этой горестной затее

О небес забыл царе я![15]

Грешен я, но, ради бога,

Не судите меня строго!

И до смертного порога

Горьких слез пролью я много.

Горько плачу и рыдаю,

Но не тщетно я стенаю,

Вашу доброту всегда я

С умиленьем вспоминая.

О, Примаса участь злая,

Я о ней не забываю!

Но пускай и навсегда я,

Днесь отверженный, страдаю, —

Се, на вас я уповая,

В нищете не унываю.

Бедности влачу я долю:

Белый свет — мне дом и поле,

И оттоле и дотоле

Все брожу я поневоле.

Был богатым я доколе, —

Говорил, шутил я вволю

И острил я не без соли;

Но теперь для этой роли

Нищий не годится боле,

Где я пищу раздобуду?

Ждать ее от клира буду,

Ибо ввек я не забуду

Муз, Гомера, и пребуду

Их поклонником повсюду.

Но ищу еды покуда,

Я боюсь, что будет худо:

Покажусь я вам занудой,

Буду прогнан и отсюда.

Облегченье как найду я?

Но к мирянам не пойду я.

Мало ем и мало пью я,

Брюха сытостью не вздую:

Пищу я люблю простую

И немногого ищу я;

Но, коль с голоду помру я,

Обвинить вас не миную.

Но вы знаете ли, братья,

Иль имеете ль понятье

О моем от вас изъятье?

Расскажу, не стану врать я,

Коль не заслужу проклятья.

Братия ответствует:

Будет это всему клиру

Сладостней, чем слушать лиру.

Примас:

Выгнан был хромой несчастный

Из обители прекрасной,

Словно вор иль враг опасный,

Был избит вожжой ужасной!

Гнал его от злобы красный

Паламед Вильгельм всевластный,

Ганимед — распутник страстный.[16]

Брат расслабленный, увечный,

Истомленный болью вечной,

Мог бы принят быть сердечно:

Скромен был он безупречно,

Провинившись лишь беспечно.

Но его бесчеловечно

В грязь втоптали бессердечно.

Выбросили в грязь хромого

Брата и лишили крова!

Крик услышал я больного

И пошел на помощь снова, —

И тогда меня сурово

Выкинули чуть живого.

Вместе с братом очутился

Я в грязи, и с ним томился;

И, хоть я к добру стремился,

Грешником для всех явился.

Вместе были со злодеем

Хананеи с хананеем,

Фарисеи с фарисеем![17]

Кроме бога, не имеем

Мы защиты, и не смеем

Мнить, что горе одолеем.

Плакал я один, и щеки

Заливали слез потоки,

Потому что был жестоко

Мучим старец одинокий.

Плакал, видя, что блюститель

Осквернил свою обитель:

Он был девок развратитель,

Матерей и жен губитель,

Нищих яростный гонитель!

Вы его не уличите ль,

Что им выгнан, как грабитель,

Старый был его сожитель?

Всякий слышал местный житель:

Старец плакал, как проситель!

Но, страдая от недуга,

Одиночества, испуга,

Он от севера до юга

Ни священника, ни друга

Не нашел себе в услугу!

Я один промолвил смело,

Что недолжное терпело

Старика больное тело;

И меня за это дело

Выгнали остервенело.

Меня выгнали, прогнали,

Возвращаться запрещали,

Пить и есть мне не давали:

Капеллану потакали.

Все дары, что в храм влагали, —

Паламеду отдавали,

Ганимеду уделяли

Иль племяннику вручали;

Певчие же без печали

Негодяя восхваляли.

Братья, вот мое желанье:

Дайте мне вы обещанье

Не солгать в своем признанье

О примасовом страданье:

Заслужил ли величанье

Иль, напротив, оплеванье —

Злой старик без состраданья,

При своем высоком званье

Полный мерзкого желанья,

Осудивший на изгнанье

И лишивший пропитанья

Тех, кто славное призванье

Заслужил и почитанье,

Всему свету в назиданье?

Гугон, Примас Орлеанский

Горевание о Флоре

В горьком месяце мае

познал я удел Менелая:

Были в слезах мои взоры,

затем что лишился я Флоры.

Май — это время цветенья,

а я был в тяжком смятенье:

Флора — это ведь тоже

цветок, а на чьем она ложе?

Плачу вослед я Флоре:

меня ты оставила в горе,

Больше не знать мне покоя,

доколе не свижусь с тобою.

Лучшей была ты подругой,

зачем же бросаешь ты друга?

Ах, воротись, и досада

исчезнет от милого взгляда!

Днем я на суше и море

ищу, кто слышал о Флоре;

Ночью я в сновиденьях

томлюсь, как в цепях своих пленник;

Хуже чем пленник, чем странник,

чем в дальней чужбине изгнанник,

Жизнь я влачу, и на щеки

струятся мне слезные токи, —

Их сдержать не могу я:

их высушат лишь поцелуи.

Ах, воротись, дорогая,

и вновь я счастье узнаю —

Буду счастливее Кира,[18]

властителя целого мира,

Буду счастливее оных

царей в драгоценных коронах.

Где от меня ты укрылась,

куда от меня удалилась?

Выйди, не прячься, не надо,

несчастному дай мне пощаду.

Где ты нашла мне замену?

Какую дал тебе цену

Тот, кто даже не знает,

как друг твой жестоко страдает?

Так я тоскую о Флоре,

как горлица мучится в горе,[19]

Друга лишась дорогого

и, ах, не имея другого!

Так я уныло скитаюсь

и в дом свой пустой возвращаюсь

Томным раскинуться телом

на ложе, увы, опустелом:

Ты ведь одна мне отрада,

других подруг мне не надо.

Уж такова мне судьбина —

страдать страдой голубиной

И, претерпевши лишенье,

не ведать вовек утешенья.

Горе душу мне точит,

а Флора на это хохочет:

Птице иного полета,

ей горлицей быть неохота —

Похоть в ней блудная тлеет,

одна она спать не умеет.

Гугон, Примас Орлеанский

Утешение о Флоре

Что ты рыдаешь, тетеря?

тебе ль тосковать о гетере?

Смолкни, скорбь соразмеря:

не стоит страданья потеря!

Знаем, знаем: не в пору

тебя покинула Флора;

Но утешенье могли бы

подать тебе многие, ибо

Многие, мучаясь злобно,

тебе тосковали подобно.

Скорбь о скрывшейся милой

тебя доведет до могилы,

Если душевной ты силой

не сладишь с судьбиной унылой.

Мудрый и в горе и в счастье

судьбине равно неподвластен!

Пусть и не в нашей воле

от тяжкой избавиться доли, —

Станет дурное хорошим,

коль примешь с терпением ношу.

Кротко на плечи взложим

все то, чего сбросить не можем!

Лира нам сердце утишит,

которое яростью пышет, —

Пусть же слух твой услышит,

как сказ мой притчами вышит!

В горькой любовной болезни

тебе же будет полезней

Внять разумное слово

о том, что влюбленному ново.

Любит в друге подруга

мошну, набитую туго![20]

Ей на пиру драгоценно

не то, как трезвонит Камена,

А что жаркое отменно,

сластимое винною пеной.

Жирный запах сычужный

здесь более важный и нужный,

Нежель бряцание в струны,

ласкательство целой подлунной.

Дай одеться ей модно

и дай наесться голодной, —

И на все, что угодно,

она тебе дастся свободно.

Но и дары принимая,

и нежно тебя обнимая,

Все она ищет, блудница,

на ком бы еще поживиться?

Ищет она, и отыщет,

и вновь за богатыми рыщет, —

Ты же сиди себе, нищий,

в своем опустелом жилище:

Ты ей пожива сегодня,

а встретится кто подоходней, —

Вмиг к тому устремится,

с тобой позабыв и проститься.

Плач твой для девки потеха,

она задохнется от смеха,

Смех над твоим неуспехом

повсюду прокатится эхом!

Жалости нет у лукавой —

изменчивы женские нравы,

Словно ребячьи забавы

иль ветер над сенью дубравы.

Ты ничего ей не дал?

Ты сам ее недругу предал!

Будь же в твердой надежде:

твоей она станет, как прежде,

Пусть лишь мошна твоя звякнет,

и сердцем девица обмякнет,

И прибежит, не зевая,

туда, куда звон призывает.

Хочешь подруги нелживой —

польсти ей желанной наживой:

Мчится на деньги беглянка,

как сокол летит на приманку

И, кривокогтый, садится

на кожаную рукавицу.

Грош подари ей залогом —

вскричит она выспренним слогом:

«Буду в малом и многом

тебе я верна перед богом!»

Сребренник дай ей в приправу —

она воспоет тебе славу,

Первым из первых восставит,

слезой умиление явит,

Молвит: «Останусь с тобою,

хотя бы давали мне втрое!»

Вытрясет все, чем владеешь,

и высосет все, что имеешь,

Дар за собою упрочит,

за все, что не дал, — опорочит,

Душу упреком источит

и выманит все, что захочет.

Все ей отдашь на причуды,

она и не спросит, откуда,

С чем же я странствовать буду,

когда придется мне худо…

Гугон, Примас Орлеанский

Жизнь блудницы

Ежели в гости блудница

к тебе соберется явиться, —

Прежде помешкает знатно,

хоть звал ты ее многократно,

Краску кладет и белила,

брови себе насурьмила,

Всю красоту наводит

и важной походкой выходит.

В доме твоем появляясь,

она говорит, задыхаясь,

Будто шла издалека

и, ах, устала жестоко.

С виду даже робеет,

хоть опыт немалый имеет!

Чтоб угодить подруге,

ты кличешь, чтоб ловкие слуги

Всюду ковры стелили,

порядок везде наводили,

Дом украшали цветами,

чтоб сладкими пахло духами, —

Гостье будет приятно

войти в твой дом ароматный.

Самые лучшие вещи

в глаза красавице блещут;

Повар рвется на части,

готовит отборные сласти.

Гостья твоя прихотлива,

разборчива в пище на диво —

Тронет, откусит, пригубит,

посмотрит, что любит, не любит.

Слуги вино из подвала

пред ней наливают в бокалы —

Девка посмотрит, проглотит,

поморщится, нос отворотит.

Спать с тобою ложится —

ни дать ни взять, как девица:

Только ты к ней подлезаешь,

кричит: «Меня ты пронзаешь!»

Стонет, ломая руки,

что этой не вынесет муки;

Так она жмется, что еле

дорогу нащупаешь к цели;

А ведь она бы вместила

в себя и ослиную силу!

Утром на улицу выйдет —

боится, что кто-то увидит,

Чтобы ее не узнали,

укроет лицо в покрывале.

Если ж ее не к себе ты приводишь,

а в дом к ней заходишь, —

Дом этот жалок, грязен,

убог и на вид безобразен;

И на столе негусто:

один салат да капуста —

Вот и все угощенье.

А если нужны умащенья, —

Купит бычьего сала

из туши, какой ни попало,

Купит, потратясь немного,

овечью ли, козью ли ногу,

Хлеб растолчет и размочит,

черствевший с давешней ночи,

Крошек в сало добавит,

вином эту тюрю приправит,

Или, вернее, отстоем,

подобным винным помоям.

А чтоб торговец в лавке

расчелся бы с ней без надбавки,

Оба при каждой покупке

на палочке режут зарубки.

Так же она получает

и то, чем гостей угощает:

Медную мелочь потратит,

а на пять обедов ей хватит.

Ежели к двери убогой

подходит шут босоногий,

Мим, игрок-оборванец,

иль пьяница, худший из пьяниц,

Лишь бы, силою полон,

могучими чреслами цвел он, —

Дверь перед ним нараспашку,

а ты завидуй, бедняжка.

Ей забулдыга милее

Пелопа, милее Пелея,

Он самому Диомеду[21]

над ней не уступит победу.

С ним она спорить не будет,

а всякий стыд позабудет

И с головой непокрытой

за ним побежит неумытой

В самое грязное стойло,

чего бы ей это не стоило —

Тут уж брезгливости нету,

и малой довольна монетой,

Мчится, куда ни покличут,

коль видит такую добычу.

Словно пчела, что за медом

летит на любую колоду,

Так блудница бежит за мужланом,

ей трижды желанным,

А получив, что хотела,

любому отдаст свое тело.

Архипиита Кёльнский

Послание к Регинальду, архиепископу Кельнскому, архиканцлеру императора Фридриха

1. Архиканцеляриус, славный муж совета,

Просвещенный истиной божеского света,

Чья душа высокою твердостью одета,

Ты чрезмерно многого хочешь от поэта.

2. Выслушай, возвышенный, робкие моленья,

Изъяви к просящему ты благоволенье

И не заставляй меня, внявши повеленью,

Гнуть под тяжкой ношею слабые колени.

3. Я — певец твой искренний, твой слуга толковый,

По суху и по морю для тебя готовый;

Все, что хочешь, напишу по любому зову —

Но стеснен я временем, и немеет слово.

4. За неделю можно ли описать пристойно

Нашим славным кесарем веденные войны?

Лишь Лукан с Вергилием их воспеть достойны,[22]

Год и два и три подряд песнь слагая стройно.

5. Пожалей, разумнейший, стихотворца участь!

Не заставь покорствовать, жалуясь и мучась!

Жгучей торопливости умеряя жгучесть,

Струнам растревоженным вороти певучесть.

6. Ты ведь знаешь, праведный, — в этой жизни бренной

Сила в нас не может быть вечно неизменной:[23]

И пророков покидал божий дар священный,

И родник моих стихов иссыхает пенный.

7. Иногда пишу легко, без числа и счета,

И никто не упрекнет, что плоха работа;

Но пройдет немного дней, пропадет охота,

И заменит мне стихи сонная зевота.

8. Что однажды издано, то уж не исправить!

И спешат писатели, чтоб себя прославить,

Стих похуже выкинуть, а получше — вставить,

Не желая праздный люд без нужды забавить.

9. Неучей чуждается стихотворец истый,[24]

От толпы спасается в рощице тенистой,

Бьется, гнется, тужится, правя слог цветистый,

Чтобы выстраданный стих звонкий был и чистый.

10. В площадном и рыночном задыхаясь гаме,

Стихотворцы впроголодь мучатся годами;

Чтоб создать бессмертный сказ, умирают сами,

Изможденные вконец горькими трудами.

11. Но звучит по-разному голос наш природный![25]

Я вот вовсе не могу сочинять голодный:

Одолеть меня тогда может кто угодно, —

Жизнь без мяса и вина для меня бесплодна.

12. Да, зовет по-разному к делу нас природа:

Для меня кувшин вина — лучшая угода:[26]

Чем мои по кабакам веселей походы,

Тем смелей моя в стихах легкость и свобода.

13. От вина хорошего звонче в лире звоны:

Лучше пить и лучше петь — вот мои законы!

Трезвый я едва плету вялый стих и сонный,

А как выпью — резвостью превзойду Назона.

14. Не всегда исполнен я божеского духа —

Он во мне является, если сыто брюхо;

Но едва нахлынет Вакх в душу, где так сухо, —

Тотчас Феб заводит песнь, дивную для слуха.

15. Оттого и не могу, нищий я и бедный,

Фридриха державного славить путь победный,

Сокрушивший в Лации[27] корень злобы вредной, —

В этом, повелитель мой, каюсь исповедно.

16. Трудно в худшей нищете отыскать поэта:

Только у меня и есть, что на мне надето!

А от сытых скудному можно ль ждать привета?

Право, не заслужена мною доля эта.

17. Я из рода рыцарей, вышел в грамотеи,

Я с сохой и заступом знаться не умею,

Мне и ратного труда книжный труд милее —

Я люблю Вергилия больше, чем Энея.

18. Не пойду я в нищие — это мне зазорно;[28]

Не пойду и воровать, хоть зови повторно;

Видишь сам, передо мной нет дороги торной —

Клянчить, красть, пахать, служить — все неплодотворно.

19. Как мои страдания скорбны и жестоки,

Я не раз уже писал горестные строки;

Но не внятны для зевак все мои намеки —

Я блуждаю, как и был, нищий, одинокий.

20. Немцев щедрые дары я не позабуду

И достойною хвалой их прославлю всюду…

……………………..

……………………….

21. Но зато в Италии — сущие злодеи,

Идолопоклонники, а не иереи —

Подают мне медный грош, серебра жалея, —

Ну так диво ли, что я чахну и худею?

22. Горько мне, что вижу я: льстивые миряне,

Глупые и праздные, хуже всякой дряни,

Век в душе не знавшие божьего дыханья,

Ходят, разодетые в шелковые ткани.

23. Если б им лишь рыцари были доброхоты,

А о нас священники брали бы заботы!

Только нас и клирики обижают что-то:

Львам от них гонение, а ослам — щедроты.

24. Священнослужители нынче стали плохи:

Наши им не ведомы горестные вздохи,

В их домах, бесчинствуя, пляшут скоморохи,

Вместо нас последние подъедая крохи.

25. Сгибни, клир злонравственный и несердобольный,

Нас забывший жаловать милостью застольной!

Но вовек да славятся те, кто хлебосольны,

И первейший между них — ты, блюститель Кёльна!

26. Царскими заботами ты чело венчаешь

И от царских ты забот имя получаешь;[29]

Ты господню заповедь в сердце величаешь

И пришельца-странника с щедростью встречаешь.

27. Страждущий от зимнего хладного дыханья,

Я к тебе дрожащие простираю длани:

Ни постели у меня нет, ни одеянья,

И смиренно я приму всякое даянье.

28. Архиканцеляриус, свет мой и опора,

Славою наполнивший звездные просторы,

Верности прибежище и услада взора,

Годы долгие живи и не знай укора!

29. Я когда-то от тебя деньги взять решился,

Но давно мой кошелек вновь опустошился:

Я с одним священником ими поделился,

Чтобы век он за тебя господу молился.

30. Щедрому хозяину щедро подражая,

Я делюсь с издольщиком долей урожая:

Каждый знает по себе, в ком душа большая:

Чем крупней кусок отдам, тем вкусней вкушаю.

31. Не могу один в углу наслаждаться пищей —

Половину уделю доброй братье нищей.

А при княжеских дворах пусть другие рыщут,

Коим высшее из благ толстый животище.[30]

32. Архиканцеляриус, свет мой и отрада,

Нестора премудрого истинное чадо,

Да пошлет тебе Христос за труды награду,

Мне же — красноречие петь тебя, как надо.

Архипиита Кёльнский

Исповедь

Пер. О. Б. Румера

1. Осудивши с горечью жизни путь бесчестный,

Приговор ей вынес я строгий и нелестный:

Создан из материи слабой, легковесной,

Я как — лист, что по полю гонит ветр окрестный.[31]

2. Мудрецами строится дом на камне[32] прочном,

Я же, легкомыслием заражен порочным,

С чем сравнюсь? С извилистым ручейком проточным,[33]

Облаков изменчивых отраженьем точным.

3. Как ладья, что кормчего потеряла в море,

Словно птица в воздухе на небес просторе,

Все ношусь без удержу я себе на горе,[34]

С непутевой братией никогда не в ссоре.

4. Что тревожит смертного, то мне не по нраву:

Пуще меда легкую я люблю забаву.

Знаю лишь Венерину над собой державу —

В каждом сердце доблестном место ей по праву.

5. Я иду широкою юности дорогой[35]

И о добродетели забываю строгой,

О своем спасении думаю не много

И лишь к плотским радостям льну душой убогой.

6. Мне, владыка, грешному, ты даруй прощенье:

Сладостна мне смерть моя, сладко умерщвленье;

Ранит сердце чудное девушек цветенье —

Я целую каждую — хоть в воображенье!

7. Воевать с природою, право, труд напрасный:

Можно ль перед девушкой вид хранить бесстрастный?

Над душою юноши правила не властны:

Он воспламеняется формою прекрасной.

8. Кто не вспыхнет пламенем средь горящей серы?

Сыщутся ли в Павии чистоты примеры?[36]

Там лицо, и пальчики, и глаза Венеры

Соблазняют юношей красотой без меры.

9. Ипполита в Павии только поселите[37] —

Мигом все изменится в этом Ипполите:

Башни Добродетели[38] там вы не ищите —

В ложницу Венерину все приводят нити.

10. Во-вторых, горячкою мучим я игорной;

Часто ей обязан я наготой позорной.

Но тогда незябнущий дух мой необорный

Мне внушает лучшие из стихов бесспорно.

11. В-третьих, в кабаке сидеть и доселе было

И дотоле будет мне бесконечно мило,

Как увижу на небе ангельские силы

И услышу пенье их над своей могилой.

12. В кабаке возьми меня, смерть, а не на ложе!

Быть к вину поблизости мне всего дороже.[39]

Будет петь и ангелам веселее тоже:

«Над великим пьяницей смилуйся, о боже!»

13. Да, хмельными чарами сердце пламенится:

Дух, вкусивший нектара, воспаряет птицей;

Мне вино кабацкое много слаще мнится

Вин архиепископских, смешанных с водицей.

14. Вот, гляди же, вся моя пред тобою скверна,

О которой шепчутся вкруг тебя усердно;

О себе любой из них промолчит, наверно,

Хоть мирские радости любы им безмерно.

15. Пусть в твоем присутствии, не тая навета,

И словам господнего следуя завета,

Тот, кто уберег себя от соблазна света,

Бросит камень в бедного школяра-поэта![40]

16. Пред тобой покаявшись искренне и гласно,

Изрыгнул отраву я, что была опасна;

Жизни добродетельной ныне жажду страстно:

Одному Юпитеру наше сердце ясно.[41]

17. С прежними пороками расстаюсь навеки;

Словно новорожденный, поднимаю веки,

Чтоб отныне, вскормленный на здоровом млеке,[42]

Даже память вытравить о былом калеке.

18. К кельнскому избраннику[43] просьба о прощенье:

За мое раскаянье жду я отпущенья.

Но какое б ни было от него решенье,

Подчиниться будет мне только наслажденье.

19. Львы, и те к поверженным в прах не без пощады:[44]

Отпустить поверженных львы бывают рады.

Так и вам, правители, уступать бы надо:

Сладостью смягчается даже горечь яда.

Архипиита Кёльнский

Проповедь

1. Слабый духом, с речью убогою,

Предстаю ученому кругу я —

Не в гордыне и не с отвагою —

Нет, нуждою мучимый строгою.

2. Есть на свете правило дельное,

Благородным душам знакомое:

Помогают немощным сильные.[45]

Низшим — высший, глупым — разумные.

3. Не держусь дурного обычая,

Свет ума от зрячих не прячу я:[46]

Что я знаю, про все отвечу я

Благочестной доброю речию.

4. Будет речь моя невеликою,

Чтоб не мучить внемлющих скукою,

Чтоб не слышал ропщущих крика я,

Не глядел в зевоту широкую.

5. Человеку в грешном падении

Бог надежду дал на спасение:

Дева-матерь в дивном рождении

Нам явила лик откровения.

6. Сочеталось с низменным вышнее,

С рабством — царство, с немощным — мощное,

Скорбь — с блаженством, с ясностью — мрачное,

С тем, что смертно, жизнь бесконечная.

7. Так свершилось силой божественной,

Что превыше силы естественной:

Зрим свершенье въяве и действенно,

Путь свершенья не зная умственно.

8. Добрый пастырь,[47] в истинном бдении

Овчей паствы о сбережении,

Нам, блуждавшим в дольнем скитании,

Разверзает уста сыновние.

9. Божьей воли помысл помысленный

Сын являет, к людям ниспосланный,

Да оставят для веры истинной

Сонм кумиров прежний тьмочисленный.

10. Обуянных злыми соблазнами,

Обольщенных баснями праздными,

Просветил он чудами разными,

Ко спасенью душеполезными.

11. Души смертных, тьмою уловлены,

Днесь от мрака светом избавлены:

Мудрость вживе мудрым представлена,

Тайна рока смертному явлена.

12. Где глаголет людям божественность —

Там умолкни, людская суетность!

Что раскрыла истины явственность,

Да не скроет лживая буйственность!

13. В этом мире, преданном тлению,

Узок путь, ведущий к спасению[48] —

Строго судит божье предзнание

Наши мысли, наши деяния.

14 Зрящий в душах злое и доброе

Нас зовет на судьбище грозное,

Да воздастся мерою полною

За добро и зло совершенное.

15. В сей юдоли скорбен удел людской,

Суетою мучимый всяческой —

С колыбели нашей младенческой

Прям ко гробу путь человеческий.

16. Но вдохнувший в смертных дыхание

Дал иное нам упование:

Есть за смертью жизни продление,

Мертвым прахам есть воскресение.

17. Нас зовет он в царство небесное,

Где забыто бренное, косное,

Где отраду сладостно-ясную

Божья воля дарит чудесная.

18. Убоимся ж ада кромешного,

Справедливой кары для грешного!

Смрада, стона, пламени страшного

И рыданья, ввек неутешного!

19. Бог, об адской помнящий пропасти,

К нашей грешной снисходит слабости:

К нам взывает в великой благости,

Овцу пастырь желает вынести.[49]

20. Милость, милость неизреченная!

Сила, силой несокрушимая,

К нам, ничтожным, явив жаление,

Се нисходит принять страдание.

21. Се, изведав все поношения,

Терны, плети и заушения,

Бичевания, оплевания,

Он восходит на крест распятия.

22. Се он страждет в крестном страдании —

Тот без чувств, кто чужд сострадания!

Се он рану ребрами чувствует —

Тот без сердца, кто не сочувствует!

23. Уязвим же сердце сочувствием,

Приступаясь к грядущим бедствиям!

Божья гнева страшно причастие,

Дней последних близко пришествие.

24. Бог, за нас принявший страдания,

Вновь грядет — судить поколения,

Мерить радость, мерить терзание:

Милосердью вслед — правосудие.

25. Понуждаем горнею правдою,

Он предстанет с мерою строгою,

Наказуя грешников карою

Справедливой, но и суровою.

26. Он да будет вам наставителем,

О, Писанья верные чтители,

Христианской паствы радетели,

Всех мирских соблазнов презрители!

27. Будьте вы, как девы разумные,

Запасите лампады полные[50]

И, елеем любви вспоенные,

В них да светят пламени ясные!

28. Будьте пастве пастыри добрые!

Житниц божьих кормы священные

Да насытят потребы должные,

Ибо алчут овцы голодные!

29. Будьте церкви светочи светлые:

Ведь не вам ли в сроки заветные,

В день суда за злое и стыдное,

Уготовано место судное?

30. Но чтоб править суд по достоинству,

От мирской мы скверны омоемся:

Если мы на благо надеемся —

С чистым сердцем честно покаемся.

31. Пусть вернейший к благу вернейшему —

Благостыня малому нищему:

Кто, имущий, — даст неимущему,

Тот послужит богу всевышнему.

32. Нас Писанье учит святейшее,

Что богатство — бремя тягчайшее.[51]

Щедрость к бедным — вот доблесть высшая,

Добродетель, всех величайшая.

33. К вам взываю громким взыванием —

Не оставьте бедных призрением!

Кто запятнан был прегрешением —

Грех загладит добрым даянием.

34. К вам взываю вестью учительной,

Указую путь вам целительный —

Ведь не сам ли молвил Спаситель мой:

«Всех просящих встреть благодетельно».[52]

35. Говорю слова я известные,

Но, увы, для многих напрасные.

Подкрепляя проповедь устную,

О себе поведаю честно я.

36. Расскажу я речью нелживою,

Как нас мучит бедность суровая:

И без крова и без покрова я,

Голод к жажде служит приправою.

37. Я не друг мошеннику грешному,

Но пороку предан я общему:

Рад я дару, даже и лишнему,

Жду себе я больше, чем ближнему.

38. Я тщеславен, даже из нужды я

Не расстанусь с доброй одеждою:

Не с того ли уж не однажды я

Голодал и мучился жаждою?

39. Щедрый князь мой, доброе думая,

Дал мне плащ прикрыть наготу мою:

Как Мартин,[53] такою же самою

Он в раю почтится наградою.

40. А теперь — услышавши, ведайте! —

Вы его примеру последуйте:

Сколько можно, столько добра дайте,

Знатным даром скудость обрадуйте!

41. Пусть мой зов и к бедным доносится —

Дар и малый нищему по сердцу!

Так вдовица лептой украсится[54]

И вдвойне пред богом возвысится.

42. Вы же, мужи, славою важные, —

Мне опора трижды надежная:

Взяв с вас деньги ль, платье ль ненужное, —

Не уйду с сумою порожнею.

43. Вот и вся вам главная заповедь —

Не хочу вас больше испытывать;

Утомлять вас будет нелепо ведь —

И молитвой кончу я проповедь.

44. Да пошлет творец мироздания

Вам за ваши благодеяния

Веры хлеб, вино упования

И любовь — елея вкушение![55]

45. Я же, в грешном мире блуждающий,

Доброй кружкой плоть согревающий,

Об одном прошу умоляюще:

Дай мне денег, господи, дай еще!

Аминь.

Стих о скудости клириков

1. Вы, детей растящие в нежности и в холе,

Знайте, что готовите их для горькой доли!

Тяжкие и трудные потекут их лета:

Таково вещание мудрого поэта.

2. У кого младенческий возраст безмятежен,

Тот и в пору зрелости будет вял и нежен.

Вы, отцы, прислушайтесь в отческой заботе,

Если не хотите зла плоти вашей плоти.

3. Всякий пусть слова мои в памяти имеет:

Кто с зари и до зари пьянством душу греет,

Жизнь ведет досужую, чуждую закона,

Тот потом поплатится тягостней Нерона.

4. Кто любезных отпрысков бережно лелеет,

Тот об этом вскорости сердцем пожалеет —

Ласковостью пагубной отрока изнежа,

Он вредит наследнику и вредит себе же.

5. Сколько градских отроков повседневно зримы

В роще италической, словно Никодимы?

Знатно одеваются в буйволовы кожи,

Хоть не могут выучить и молитвы божьей.

6. А не он ли с возрастом в жизненной дороге

В козьей коже выстынет, как дурак убогий,

В рейнских землях всосанный мерзостною тиной,

Не имея помощи ни в душе единой?

7. Право же, разумнее рыцарские нравы:

Смолоду их отроки, нежны и курчавы,

К битвам закаляются и ночуют в поле,

И терпеть приучены всякую недолю.

8. Этот рыцарский сынок, краше Ганимеда,

Рад ходить и гол и бос для венков победы,

Этот, за столом служа, упражняет руки,

Этот искушается в битвенной науке;

9. Этот при оружии на коне ристает

Или в стане воинском сено собирает,

Или в храме божием украшает своды,

Или в небесах следит звездные восходы.

10. Знал я мужа, видного и умом и саном,

Повсеместно чтимого городом Миланом;

Муж сей был рачительный, и рассудком здравый,

И пренебрегающий суетною славой.

11. Были у родителя два любезных сына,

В добром поведении истинно едины;

Но легло на юношей в скаредности отчей

Бремя горькой бедности — денежной и прочей.

12. Старший, в школах школенный во младые лета,

Приучился смолоду вскакивать до света

И шагать на промысел, как худой волчище,

Выводку голодному снискивая пищи.

13. До полуденной урок выслушавши требы,

Он бросает лекцию, он взыскует хлеба,

Дабы не пришлось ему, как иным персонам,

Насыщать пустой живот колокольным звоном.

14. Коли выдастся ему сотнею разжиться —

Вмиг у всех у школяров радостные лица:

Все садятся пировать, веселясь душевно, —

Но такая благодать, ах, не ежедневна.

15. Только хлебом и водой жив на свете книжник,

Хлеб его заплесневел, твердый, как булыжник,

Но зубами острыми он белее пены,

А глазами толстые проницает стены.

16. О, мужи достойные, хлеб, что вы грызете,

Не воистину ли есть умерщвленье плоти?

Говорю и верую: хуже быть не может

Тот кусок, что мужичье в дальнем поле гложет.

17. Челядь не сбегается в спешке подневольной

Все постлать и все подать к трапезе застольной,

А бежишь за мясом ты в грязные харчевни

Или к рыночным торгам, что еще плачевней.

18. Только купленный кусок сунешь ты вариться,

Как сосед и рад его выхватить и скрыться,

А тебе останется сетовать глубоко

Над пустой похлебкою, словно Иодоку.

19. С мясом не управившись, спрашиваешь пива,

Но тобой кабатчица брезгует спесиво —

Даже не подымется, даже и не взглянет:

Грош твой на весах ее слишком мало тянет.

20. Так и возвращаешься с праздными руками,

А тебя товарищи потчуют тычками,

Оттого что ничего не принес напиться —

Хоть бы из колодезя, хоть простой водицы.

21. Так и возвращаешься, не достигнув цели,

В школу, где соскучиться о тебе успели,

И учитель на тебя смотрит мрачновато,

Словно ждет, что выучил ты ему Доната.[56]

22. Пальцы, тростью битые, обольешь слезою,

Задница невинная вспухнет под лозою, —

Благо, коли вымолит ради славы божьей

Грешнику прощение капеллан прохожий.

23. С кровью, в жилах трепетных бьющейся несносно,

Ты плетешься ужинать — и не в пост, а постно,

Искренне завидуя поднебесной птице,

Что могла б хоть зернышком с нами поделиться.

24. Этой пищи праведной под нетяжким грузом

Ты встаешь от трапезы с неспокойным пузом,

И с зубовным скрежетом, с ужасом во взоре,

Должен постные псалмы[57] голосить в миноре.

25. Слыша это пение, селянин уставший

Набивает свой живот овощем да кашей,

В котелке надтреснутом булькающей звучно

В знак, что в жизни у него все благополучно.

26. Изнемогший холодом, изможденный бегом,

Певший возвращается к школярам-коллегам,

А они к нему спешат жадною толпою,

И от них того не скрыть, что несешь с собою.

27. Тотчас в глотках скроется все, что ты доставил;

«Мало, — скажут, — выславил, плохо, — скажут, — славил!»

И поди, доказывай, славильщик отменный,

Что с псалмов твоих тряслись городские стены!

28. Так-то вот насытившись, поспешай неробко

Для огня очажного добывать растопку,

Шарь рукой уверенной, не пугаясь кражи,

Ибо нет пути назад тем, кто без поклажи.

29. Но в пути своем назад с краденой поклажей

Ежели ты встретишься с городскою стражей,

Будешь бит без милости, ночью иль при свете,

Хоть бы небожителей призывал в обете.

30. Вот какая клирикам жизнь дана судьбою —

Ни еды и ни питья, а одни побои;

Вечно страждут скудостью, полные боязнью,

Словно бы египетской мучимые казнью.

31. Но пора и к младшему воротиться сыну,

Тоже ведь познавшему бедности кручину;

Без утайки молвлю я и об этом муже,

Каково пришлось ему, лучше или хуже.

…………………………..

Проклятие голиардово похитителю колпака

1. Скудного имущества похититель жадный,

Будь за то наказан ты смертью безотрадной,

И без покаяния мучься неповадно

Не в полях Элисия, а в геенне смрадной!

2. Пусть тебя, проклятый вор, всех воров негодней,

Бред, и жар, и боль, и гниль сгложут безысходней,

Будь из жизни вычеркнут ты рукой господней,

Будь Эаком[58] выброшен в муки преисподней!

3. В жизни кратковременной ты не ведай счастья;

Днем и ночью пусть тебя стерегут напасти;

Яростной Эринии[59] мучайся во власти,

Цербер растерзай тебя в три голодных пасти!

4. Пусть тебе недолгую нить спрядает Клото,

Пусть Лахеза смертные поведет расчеты,

Пусть Атропы ножницы довершат работу,[60]

И без покаяния смерть придет к илоту!

5. Будь под отлучением дома ты и в поле;

Не обрящи общника в злой твоей юдоли;

Пусть никто в глаза тебе не посмотрит боле;

Пусть Мегера жжет тебя пыткой адской боли!

6. Всех грехов немоленных с тяжестью на шее,

Без прикосновения кроткого елея

Смерть скоропостижная ввергнет лиходея

В пекло, где предатели страждут и злодеи.

7. Это отлучение кто услышит, люди,

Всяк к повиновению пусть себя принудит;

Кто же не воздаст за зло оному Иуде,

Ввек тому анафема буди, буди, буди!

Храм Венеры

1. Бахуса почествовав, шел я из кружала —

Мне Венеру чествовать нынче надлежало.

Шел я припеваючи, разодетый знатно,

И кошель у пояса взвякивал приятно.

2. В капище Венерино дверь была замкнута —

Жаждущему не было жданного приюта.

Изнутри же слышались струны и напевы:

Слаще пения сирен пели в храме девы.

3. Вход блюла привратница, стоя настороже,

Росту невеликого, но лицом пригожа;

К ней-то я приблизился, с ней завел беседу,

И она раскрыла дверь и сказала: «Следуй!»

4. Следуя красавице, я вхожу под крышу

И вопросы умные по порядку слышу:

«Ты откуда, юноша, рвешься в эти стены?» —

«Я из края здешнего, чтитель ваш смиренный». —

5. «Какова причина есть твоего прихода?

Добрая ль привеяла к нам тебя погода?» —

«Истинно, — ответствую, — ветр неодолимый». —

«Юности ли пламенем ты пришел палимый?» —

6. «Жжет меня, — ответствую, — внутренняя рана,

Коей от Венеры я уязвлен нежданно.

Нет мне в мире снадобья, нету исцеленья,

И к Венере-матери я взослал моленья.

7. Девица блаженная, будь же благосклонна,

Донеси мольбу мою до Венеры трона!» —

Вняв, пошла красавица в сень святого крова

Возвестить владычице вверенное слово.

8. «Ты, которой ведомы тайны нежных таин,

Ты, кто ласкова ко всем, кто любовью маян,

О царица мощная многосластной страсти,

Исцели болящего от его напасти!»

9. Се введен я, трепетный, во предел алтарный,

Се узрел Венеры я облик лучезарный

И воззвал приветственно, преклонив колени:

«О, внемли, желанная, чтущего хваленью!»

10. «Кто ты, — молвила она, — юноша речистый?

Чем взошел ты мучимый в сень святыни истой?

Ты не оный ли Парис, цвет земного круга?

От какого страждешь ты томного недуга?» —

11. «О Венера, лучшая из богов могущих,

В судьбах ты не сведуща прошлых и грядущих!

Я лишь бедный юноша, смерти злой пожива,

Но меня излечишь ты, в благости нелжива».—

12. «Прав ты, славный юноша, здесь явясь во храме,

Прав ты, снарядив себя звонкими дарами!

Если дашь денарии лучшего чекана —

Знай: твоя излечится бедственная рана». —

13. «Вот кошель наполненный, все мое именье,

В нем мое да явится жертвоприношенье!

Утоли палящий огнь страстного калеки

И прославься от меня присно и вовеки!»

14. Тесно руки сблизивши, следуем в покои,

Где стояли девушки стройною толпою,

Сходствуя одеждами, сходствуя по виду,

И прекрасны ликами, как сама Киприда.

15. Нас они завидевши, хором привечали,

И богине в сретенье речи их звучали:

«Благо во прибытии! Вместе ль возликуем!»

«Нет, — Венера молвила, — высшего взыскуем!»

16. Скрылись девы оные, внявши мановенью,

Остаюсь с богинею я в уединенье,

Услаждаюсь звуками вежественной речи

И на ложе постланном — жажду нежной встречи.

17. И совлекшись всех одежд, мне она предстала,

И сияньем наготы вся она блистала,

И простерла на одре сладостное тело,

Ярость плоти мужеской впив в себя всецело.

18. Налюбившись, встали мы омовенья ради:

Тек источник сладостный в божьем вертограде,

В коем омовение было обновленье,

Изымавшее из тел тягость и томленье.

19. Но по омовении всчувствовало тело,

Сколь от сладострастия много ослабело;

И к Венере обратил я такое слово:

«Есть хочу и пить хочу — нет ли здесь съестного?»

20. Вот на блюде вносятся утки, гуси, куры —

Все дары пернатые матери-натуры;

Вот муку на пироги мерят полной мерой —

Так-то мне пируется с щедрою Венерой.

21. Три отрадных месяца был я при богине,

Данью достодолжною чтя ее святыни;

Днесь иду в дальнейший путь с праздною сумою,

Быв от мук богинею исцелен самою.

22. Всех пусть добрых юношей речь моя научит:

Если стрелы страстные сердце ваше мучат —

Пусть единой из Венер тело препоручат,

И целенье скорое от нее получат.

Вещание Эпикура

1. Эпикур вещает зычно:

«Брюху сыту быть прилично!

Брюхо будь моим кумиром,

Жертва брюху — пышным пиром,

Храмом брюху — будь поварня,

В ней же дух святой угарней.

2. Бог удобный, бог угодный,

Бог, с постом отнюдь не сродный:

Поутру едва он встанет —

Натощак вино он тянет:

В винной чаше он обрящет

Благо, благ небесных слаще.

3. Чрево божье сановито,

Словно мех, вином налитый,

Тело тучностью прекрасно,

Щеки красны, взоры страстны,

Дух покоен, бодр и весел

И безмерны силы чресел.

4. Кто утробу чтит примерно,

Тот Венере служит верно!

Брюху бремя не наскучит,

Хоть порой его и пучит;

Жизнь блаженна, жизнь досужна

Тех, кто с сытым брюхом дружны.

5. Брюхо кличет: „Прочь сомненье,

Мне единому почтенье!

Чтобы в неге и покое,

Сыто вдвое, пьяно втрое,

Я меж блюда и бокала

Отдыхая, почивало!“»

Жареный лебедь

1. Когда-то жил я в озере,

Когда-то был красавчиком,

Когда-то звался лебедем.

Бедный, бедный,

Был я белый —

Черный стал зажаренный.

2. Милей мне плавать в заводи,

Милей летать под облаком,

Чем здесь лежать наперченным.

Бедный, бедный,

Был я белый —

Черный стал зажаренный.

3. Всех птиц я был пригожее,

Белее снега горного,

А днесь чернее ворона.

Бедный, бедный,

Был я белый —

Черный стал зажаренный.

4. Горячий вертел вертится,

Очаг палит безжалостно

И нож скрежещет яростно.

Бедный, бедный,

Был я белый —

Черный стал зажаренный.

5. Прощайте, глади водные!

Лежу, на блюде поданный,

И рты вокруг голодные.

Бедный, бедный,

Был я белый —

Черный стал зажаренный.

Стих о Вакхе

I

Вакх был брошен в темницу,

чтоб в тяжких оковах томиться, —

Мог ли пламенный бог

в тесный замкнуться острог?

Вакха сладкие чары

разрушили грешные кары:

Рухнули двери тюрьмы —

Вакх выступает из тьмы.

II

Славьтесь, вина и кости![61]

О будущем думы отбросьте.

III

Вакх, ты нас разоряешь, и ты же опять одаряешь,

Учишь болтливых молчать, а молчаливых болтать.

Ты застольников ссоришь, и ты их опять примиряешь,

Мрачным веселье даешь, глупым — ума благодать.

Ты сундуки запертые прещедрой рукой отворяешь:

Тех, кто вовек не давал, учишь давать, чтобы дать.

Ты очами слепых и ногами хромых наделяешь:

Вакх, ты — истинный бог, все ты умеешь создать.

IV

Сдвинем бокалы,

чтоб не бывало

робости вялой!

Головы вскиньте!

Горести, сгиньте!

Хлопоты, схлыньте!

Ты не бесплотен;

миг быстролетен, —

будь беззаботен!

Застольная песня

1. Возликуем, братия,

Бросивши занятия,

И разверзнем губы

К пению сугубо,

Чтобы славить неустанно

Тех, кто чист и чужд обмана!

О! о! о!

Чествуем того,

Кто для бедных не жалеет ничего!

2. Здешнему владетелю,

Бедных благодетелю

Воспоем с любовью

Наше славословье!

Волю — сладкому запою!

Будем петь, стуча стопою!

О! о! о! и т. д.

3. Вы, ханжи несносные,

Сгиньте смертью злостною!

Низкий род и лживый,

Жадный до наживы,

Щедр словами, скуп делами, —

Да пожрет вас ада пламя!

О! о! о! и т. д.

Десять кубков

Первый бокал осушаем —

лишь глотку себе прочищаем.

Выпить надобно дважды

затем, чтоб умерилась жажда.

Но до конца не сгореть ей,

покуда не выпьем по третьей.

Выпьем четвертую чашу —

и мир покажется краше.

Пятую лишь опрокиньте —

и разум уже в лабиринте.

Если шестую потянешь —

друзей узнавать перестанешь.

Пьешь седьмую задорно —

а череп, как мельничный жернов.

После бокала восьмого

лежишь и не вымолвишь слова.

После чаши девятой

тебя уже тащат куда-то.

После десятой — рвота,

и вновь начинаешь все счеты.

Прение вина с водою

1. Не скрываясь под покровом,

Явным словом, кратким словом

Я скажу, поведаю

Все, чему в единой фляге

Неслиянные две влаги

Учат нас беседою.

2. Винный хмель с водою пресной

Несогласны, несовместны,

Вредно их смешение:

Кто смешает их в сосуде,

Тот поплатится, о люди,

Как за прегрешение.

3. Вот вино воде сказало:

«Что меня с тобой связало

Этой общей долею?

Прочь отсюда убирайся

И со мной не оставайся

Ни мгновенья долее!

4. Все ты щели точишь, топишь,

Что ни смоешь, то и копишь,

Месишь в смесь болотную:

Лик земного безобразья,

Ты мерзка мирскою грязью,

Смрадной, нечистотною.

5. За столом тебя увидя,

Умолкает, как в обиде,

Бодрая застольница:

Трезвость чувствуя в желудке,

Всяк забудет смех и шутки,

Мрачностию полнится.

6. Кто без нужды воду тянет,

Тот недужным скоро станет,

И с тоской раскается —

Тело вспухнет, брюхо взбухнет,

Искра божья в сердце тухнет,

Руки опускаются.

7. А из вспученного брюха

Дуновенье злого духа

Слышится негодное —

Так и землю, так и небо

Оскверняет без потребы

Возлиянье водное».

8. Но вода вину на это:

«Ты само — погибель свету, —

Дерзостно ответствует, —

Не от винной ли отравы

Люди страждут, портят нравы

И в пороках бедствуют?

9. Кто едва тебя пригубит,

Здравый ум в себе погубит,

Впив лобзанье винное;

Перед тем двоятся свечи,

У того коснеют речи,

Ноги — как мякинные.

10. Пред тобою клонят шеи

Лиходеи, блудодеи,

Гета, Дав и Биррия:[62]

Лишь у них тебя и чтимым,

И любимым, и хвалимым

Вижу в этом мире я.

11. Ты людей боишься честных,

Ты живешь в харчевнях тесных,

Поделом гонимое, —

Мне же мир открыт до края:

Растекаюсь, обтекая

Даль необозримую.

12. Я для страждущих отрада,

А для жаждущих услада,

И для всех спасение —

Не по мне ли, не по мне ли

Странник всходит к вечной цели

В горние селения?»

13. А вино: «Твои реченья —

Суть твои же обличенья:

Ты играешь челнами —

Завлечешь, вознегодуешь,

Волны вздуешь, забушуешь

И крушишь их волнами.

14. Кто тебе доверит души,

Не найдя пути по суше,

Тем судьба известная:

Ты безжалостно их топишь

И доверчивых торопишь

В царствие небесное.

15. Я же — бог преблагосклонный,

По свидетельству Назона,[63]

Мудростью лучащийся;

Без меня ворчлив учитель,

Без меня ленив служитель,

Нерадив учащийся.

16. Кто не вина пьет, а воду,

Тем не даст прозреть природа

Истины сокрытые;

А при мне — гласят немые,

Зрят слепые, мчат хромые,

Веселятся битые.

17. От тебя юнцы стареют,

От меня же — молодеют

Старцы под сединами;

Ты бездетна, ты бесплодна,

Я же множу сев природный

Новыми родинами».

18. А вода: «Ты бог известный!

Чрез тебя бесчестен честный,

Скверен пуще скверного!

Даже праведные мужи,

Охмелев, бывают хуже

Близнеца неверного.[64]

19. Зря винишь меня в бесплодье:

Не во мне ли плодородье

Всей земле даруется?

Без меня зерно не зреет,

Стебель никнет, плод не спеет,

Роза не красуется.

20. И не только луг и нива,

Но моей же влагой живо

Виноградье лозное —

И хоть ты — его отродье,

Но и лозы на безводье

Чахнут, праздногроздные.

21. Нет дождей, иссохли реки —

И трепещут человеки

В страхе и томлении;

И чтоб дождь обрызгал склоны,

Шлет и нехристь и крещеный

К небесам моления».

22. Но вино вещало гласно:

«К похвальбе твоей напрасной

Слух мой не склоняется!

Всем нам ведомо иное:

Как во тлене, как во гное

Воды оскверняются.

23. Ты зловонна, ты бесстыжа —

Не в тебя ль стекают жижей

Все канавы сточные?

Все, что мерзко, все, что гадко,

Принимает без остатка

Пасть твоя порочная».

24. Возмутясь таким укором,

Отвечает с гневным взором

Так вода холодная:

«Что за бог ты, сразу видно!

Мне тебя и слушать стыдно,

О, неблагородное!

25. Брань бранящих унижает;

И меня не обижают

Измышленья мрачные:

Нечистот я не приемлю,

И они сочатся в землю,

Я же льюсь прозрачная».

26. «Хороши твои примеры,

Да внушают мало веры! —

Так вино ответило. —

Тех, кто пьет из речки грязной,

Вскоре косит мор заразный —

Я давно приметило!»

27. И вода, услышав это,

Не нашла уже ответа

И умолкла, скорбная.

И гласит вино хмельное:

«Зря ты спорила со мною —

Усмирись, покорная!

28. Я же, песню завершая,

Ныне миру возглашаю

Весть мою конечную:

Кто вино с водою свяжет,

Тех господь Христос накажет

Мукой вековечною!»

Прение о вине с пивом

1. Буду с шуткой смешивать важное,

Чтобы чутко слушали ближние:

Расскажу вам притчу неложную —

Вакха с пивом распрю мятежную.

2. Окажите притче внимание,

Слух склонив, храните молчание

И внемлите оному прению:

Сказ да будет всем в поучение.

3. Пенным пивом кто упивается,

Тот всемощным Вакхом гнушается,

Пред ячменной влагой склоняется,

Божьей воле не подчиняется.

4. Те, кто пиво хвалят намеренно,

В превосходстве воды уверены:

Ток Нептунов, зерна Церерины —

Что здесь может быть опозорено?

5. Царство пива — вся Алеманния,[65]

Весь Ганновер, Брабант и Фландрия,

Земли Фридриха[66] и Саксония,

И у моря страна прибрежная.[67]

6. Все здесь пиво пьют вереницею:

И отшельник, и царь с царицею,

И матрона вкупе с блудницею —

Такова у пива провинция.

7. Пиво пьют большие и малые,

Пиво пьют больные и здравые,

Пиво пьют простые и знатные:

Всех питает зелье приятное.

8. Всем, кто внемлет, сказанным явлено,

Сколь достойно пиво прославлено;

Ныне вам же молвлю торжественно,

Сколько в Вакхе силы божественной.

9. Вакх являет чуда чудесные,

Удвояет светы небесные,

Возвращает силы телесные,

Отверзает затворы тесные.

10. Вакх разминет душу с заботою,

Вакх откроет уму сокрытое,

Вакха всяк приемлет с охотою,

Вакхов друг на горе не сетует.

11. Вакх — податель всяческой радости,

Вакх — пленитель досужей младости,

Вакх — гонитель тягости, горести,

Как Назоном молвлено в древности:

«Для опьяненных умов становится мир многоцветней!»[68]

12. В Вакхе — право, в Вакхе — грамматика,

Красноречье и диалектика,

В Вакхе — физика, в Вакхе — музыка,

Звездочетство и математика,

13. Вечно слава, вечно хвала ему

От людей за все воссылаема:

Слава пива есть слава мнимая,

К славе Вакха неприравнимая.

14. Лучше скроюсь в дальние страны я,

Чем сойду в места разливанные,

Где бушует брага ячменная:

Так претит мне жижа зловонная!

15. Вакха славьте! Вакха дыхание

Роз и лилий благоуханнее!

Вакха пойте! Глас мой волью и я:

Аллилуйя, аллилуйя!

Кабацкая песня

1. Bo кабацком сидя чине,

Мы не мыслим о кручине,

А печемся лишь о зерни,

Чей приют у нас в таверне.

Что за жизнь в кабацкой келье,

Где на грош идет веселье, —

Если спросите об этом,

Удостою вас ответом.

2. Здесь играют, выпивают,

Здесь и песню запевают;

А за кости кто присядет —

Тот не всяк с судьбою сладит:

Тот найдет себе одежу,

Тот оденется в рогожу,

Не пугает нас кончина,

Есть покуда зернь и вина.

3. Бросим кости наудачу,

Чтобы стать вином богаче:

Выпьем раз за тех, кто узник,

Два — за тех, кто нам союзник,

Три, четыре — за крещеных,

Пять — за девок совращенных,

Шесть — за праведных покойников,

Семь — за всех лесных разбойников,

4. Восемь пьем за братьев блудных,

Девять — за скитальцев трудных,

Десять пьем за тех, кто в море,

Дальше пьем за тех, кто в ссоре,

Дальше пьем за бедных кающихся,

В путь-дорогу отправляющихся,

А за кесаря и папу

Пьем без счета, снявши шляпу.

5. Пьет хозяин, пьет хозяйка,

Пьет и братия, и шайка,

Пьет и овый, пьет и оный,

Пьет невежда, пьет ученый,

Пьет монах и рыцарь тоже,

Пьет епископ и вельможа,

Пьет и трезвый, и пьянчужка,

Пьет и барин, пьет и служка;

6. Пьет и домосед и странник,

И неведомый изгнанник,

Пьет и старый, пьет и малый,

Пьет и шалый, пьет и вялый,

Пьет и бабка, пьет и дедка,

И мамаша, и соседка,

Пьет богатый, пьет и нищий,

Хлещут сотни, хлещут тыщи.

7. Сто кругов обходят чаши,

И не сохнут глотки наши,

Коли пьем, не зная счету,

Позабывши всю заботу.

Век без хлеба, век без шубы,

Злобным людям мы не любы,

Но отступит злоба черная,

Нашей правдой помраченная!

Надгробие голиардово

Муж здесь почил даровитый,

но в бедности горькой повитый,

Цвет преславного клира

и пагуба целого мира.

Мудрости бывши сосудом,

грешил он чревом и удом,

И Голиафово имя

носил совокупно с другими.

Был он добычей пороков

и много изведал упреков —

Дай ему, боже, прощенье

за все его прегрешенья!

II

ЦАРЬ И БОГ

Я воцарюсь —

— я царю —

— я царил —

— я ныне без царства.

(Надпись на колесе Фортуны)

Фортуна

1. О Фортуна,

Лик твой лунный[69]

Вечно изменяется:

Прибывает,

Убывает,

Дня не сохраняется.

То ты злая,

То благая

Прихотливой волею;

И вельможных,

И ничтожных

Ты меняешь долею.

2. Мощным лётом

По высотам

Колесо катящая,

Неминучесть,

Нашу участь

Так и сяк вертящая,

Жил я славно,

Но злонравно

Ты меня покинула:

Скрылось благо,

Тело наго,

Вся отрада минула.

3. Случай правит,

Случай травит

Нас с жестокой страстию:

В твоей власти

Наше счастье

И в твоей — несчастие.

Гряньте в струны

Песнь Фортуны,

В лад со мною сетуя —

Все, что ложно,

Ненадежно,

Слейте с песней этою!

Безумный мир

В мире шумном

И безумном

Нет надежной радости!

Все, что зреет, —

То истлеет,

Словно в поле лилии!

Суета и

Честь мирская

Злой достойны гибели:

Ибо рушат

Наши души

В тартаровы пропасти.

Наше тело

Ждет удела

Всякой мимолетности:

Словно тени

И виденья,

Исчезает в вечности.

Что имеем,

Чем владеем

В нашей смертной участи —

Все умчится,

Словно листья

Под напором осени.

Одоленье —

Лишь в презренье

К здешней бренной сладости:

С ним в грядущем

Мы обрящем

Подлинные благости.

Так задушим

В наших душах

Зовы плотской похоти, —

Чтоб за это

В сфере света,

В том небесном царствии

Вечной славой

Величаво

Господа мы славили!

Песнь Оттонова

1 а. Оттон, славный кесарь,

в честь коего

Названа эта песня

Оттоновой,

Как-то ночью

спал спокойно,

отдыхая,

Как вдруг вспыхнул

Его дворец

Жарким полымем.

1 b. Слуги стоят в страхе,

уснувшего

Не решаясь коснуться,

и в звонкие

Струны разом

ударяют

во спасенье,

Возвещая:

«Восстань, Оттон!» —

Песнь Оттонову.

2 а. Восстал наш кесарь,

неся надежду ближним,

И без страха

пошел врагам навстречу,

Ибо приходят вести:

злые венгры

На него войною ополчились.

2 b. На речном бреге

военным стали станом;

Грады, замки,

села лежат во прахе;

Сын о матери плачет,

мать о сыне,

От края родного в отлученье.

3 a. Молвил Оттон кесарь:

«Знать, меня ленивцем

Мнят парфяне[70]

за то, что долго медлю?

Миг промедления

множит избиения —

Отбросьте же робость

и за мною

Встречу злым парфянам

поспешите!»

3 b. Молвил герцог Конрад,

из всех самый храбрый:

«Да погибнет

всяк, кто убоится!

Руки к оружию —

враг уже поблизости:

Сам я вскину знамя,

и клинок мой

Первым вражьей кровью

обагрится!»

4 а. Все пылают

волей к бою,

Мечи в руки,

рвутся в битву,

Вьются знамена,

трубят трубы,

Крик взлетает к небу,

и воины

Сотнями несутся

на тысячи.

4 b. Бьются насмерть,

редкий дрогнет,

Франки ломят,

венгры — в бегство,

Трупы горою

прудят реку,

Лех, от крови красен,

к Дунай-реке

Весть несет о славном

сражении.

5 а. С малым войском

разбив парфян,

Многократный

победитель,

К общему горю

опочил он,

Имя, царство, славу

Сыну милому

Завещавши.

5 b. Оттон юный

за ним следом

Государил

многи лета,

Кесарь справедливый,

кроткий, сильный,

В едином лишь меньший:

Победителем

Был он реже.

6 а. Но его же

славный отпрыск,

Оттон, краса

юношества,

Был и отважен,

был и удачлив:

Даже тех, кто был мечу его

Недоступен,

Слава его имени

Побеждала.

6 b. В войне храбрый,

в мире мощный,

Ко всем он был

милостивым;

И, торжествуя

в войне и мире,

Всех, кто скуден был и бедствовал,

Призревал он,

Прослыв отцом истинным

Неимущих.

7. На том кончим песню,

да не упрекнут нас,

Что дар наш убогий

доблести Оттонов

Сверх меры

принизил,

Между тем, как оных

подстать лишь Марону[71]

Славословить.

Песнь о крестовом походе

1. Пророчество псалма Давидова

Сбывается[72]

Воочию волею господа,

Чей гроб святой глумленью предали

Неверные!

Кто кровь точил сквозь раны гвоздные,

Кто нес за нас горести скорбные,

Кто к горьким нам явился подлинно

Всемилостив,

За род людской взойдя на крест святой, —

Да воскреснет бог!

2. Да воскреснет бог на горе ворогу,

Которому

Днесь отдал он святыню гробную,

Кто к горьким нам явился подлинно

Всемилостив,

За род людской взойдя на крест святой!

Двух древ, двух дров лишась в дни оные,

В тоске о том плакалась вдовая

Сарептянка,

И длится скорбь,[73] доколь не снищет вновь.

Да воскреснет бог!

3. Мать, стонучи над мертвым отроком,[74]

Ни в посохе Гиезия не знала помощи;

Но се взошел муж Елисей-пророк

И к матери

Усопшего из гроба поднял вновь.

О, вновь бы, вновь муж Елисей-пророк

Взошел помочь роду греховному,

Да крест святой

Воротится в дом церкви божией!

Да воскреснет бог!

4. Да бодрствует в Христовом воинстве

Всяк муж честной,

Упрочивший крестом плечо свое!

Пришел тот срок, в который господу

Угодно есть

Того спасти, кто примет крест святой.

Да вспомнит всяк, в коей порочности

Простерт наш род, ко скорби господа,

И вскаявшись,

Да примет крест и в нем спасение!

Да воскреснет бог!

5. Воскрес, воскрес! и се повелено

Воскреснуть нам

И смелостью ему последствовать!

Не с тем ли он и предал нехристям

Ерусалим,

Чтоб с нас наш грех сняли мы, ратуя?

Он сам, он сам в праведной ярости

Попрал бы в прах полчища вражии

Без наших сил,

Но нам он дал знамя спасения —

Да воскреснет бог!

Плач о Ричарде Львиное Сердце

1 а. Се светильник иссякает —

Был недолог век его!

Славословье умолкает —

Славословить некого!

Свет светлейший жизни нашей,

Цвет цветов краснейших краше

Под косою клонится;

Лучший в рыцарственной славе,

Царь достойных гибнет въяве —

Скорбью кто не тронется?

1 b. Ныне царственные домы

Лучший блеск утратили!

Ныне английские громы

Мощь свою попятили!

Без великого норманна[75]

Меркнет светоч славы бранной,

В мире — запустение;

Скрыто солнце тучей черной,

Холод смерти необорной

Пал на землю тению.

2 а. Днесь оплачь, Британия,

Славного властителя,

Днесь оплачь, о Галлия,[76]

Доблести блюстителя,

Благочестья чтителя,

Бедных благодетеля,

А богатств радетеля,

Воинов отраду,

Светоч добродетели,

Услажденье взгляду!

2 b. Днесь оплачь, о воинство,

Горькое лишение —

Царского достоинства

Смертное крушение!

Плачь без утешения:

Ждет тебя попрание,

Ждет тебя страдание

По его кончине —

Так удвой рыдание

В таковой кручине!

3 a. Смерть слепая, смерть слепая,

В слепоте разящая,

Что казнишь нас, отымая

Нашу славу вящую,

Доблесть настоящую,

Божьим слугам в здешнем крае

Дождь щедрот струящую?

3 b. Смерть, ты — мачеха живущих,

Смерть, умри, всезлобная!

…………………

……………………

Казнью неподобною

Самых лучших и могущих

Сводишь в сень загробную.

Стих о татарском нашествии

1. Встал господь возмездия ныне на пороге,

Грозен меч разительный, грозно трубят роги, —

Да обрящет праведный утешенье в боге,

Да оплачут грешники прегрешенья многи.

2. В справедливой ярости род людской карая,

Дланью наказующей судьбы размеряя,

Страшный Тартар он разверз от края до края,

Тартара копытами грешных попирая.

3. В мировых окраинах просвистев осою,

Саранча надвинулась черной полосою,

Выкосила пастбища смертною косою,

Жалами язвящими изготовясь к бою.

4. Тартара с татарами

Разимые ударами,

Стонем мы от оного

Воинства Плутонова!

5. Царства опрокинуты, вытоптаны грады,

Под кривыми саблями падают отряды,

Старому и малому не найти пощады,

В божиих обителях гибнут божьи чада.

6. Через Русию, Венгрию, Паннонию,

Сквозь Туркию, Аварию, Полонию,

Сквозь Грузию, сквозь Мидию, Персиду[77]

Легла дорога горя и обиды.

7. Дальний свет и ближний свет кровию облиты,

Женщины и отроки мучимы и биты,

Реки полноводные нынче не защита —

Для плывущих на мехах все пути открыты!

8. Коцита воды слезные

И Стикса пламя грозное

Дохнули эфиопами,

Проклятыми циклопами!

9. Тьмой Тартара изрыгнуты,

Геенною воздвигнуты,

Свирепствовать подвигнуты,

И мы от них настигнуты!

10. Племя Тартара, татары,

Зверский род кровавой кары,

Словно волки и гиены,

Коих манит запах тлена!

11. Снедь — не жарена, не варена;

Реки — пойло для татарина;

Вместо хмеля — сласть им пущая

Кровь, из жил живущих бьющая.

12. Племя кровожадное,

Громадное и гладное,

В коварствах беззаконное,

В набегах необгонное!

13. Орда многотабунная конями знаменита,

В них ратная и мирная опора и защита.

Они в сраженье, ратуя, недругов сражают,

На них в сраженье взятые пожитки нагружают.

14. С кремневыми копытами,

Подковами подбитыми,

Кореньями питаются,

Со стойлами не знаются!

15. Лук натянет, рот оскалит,

Дальним выстрелом ужалит,

Трижды важного умалит,

Трижды стойкого повалит!

16. От стрелы его проклятой

Не спасут ни щит, ни латы;

Дик, неистов люд косматый,

Как бежать от супостата?

17. Их копья — просмоленные,

Огнем воспламененные,

Их стрелы пролетают вдаль,

Их стрелы пробивают сталь,

18. Их стрелы бьют, а наши нет,

И недруг, лют, за нами вслед,

Как барс на жертву, прядает,

Дождем каленым падает!

19. Женщины с мужчинами

С оружьями едиными

Мчатся, скачут, ратуют, метят и пронзают,

Хищными волчицами грабят и терзают!

20. Сразишь копьем татарина — стрелой в тебя уметит.

Помилуешь, пожалуешь, — изменою ответит.

Рубаха толстокожаная —

Защита им надежная,

21. Ни меч не поразит ее,

Ни дротик не пронзит ее.

К граду подступается, хитростью вникает,

С яростью врывается и смертей алкает!

22. Могуч коварной выучкой, пред городом предстанет,

С таранами подступится, с валов окружных грянет,

И будет меч под корень сечь: разящий не устанет,

Ни здешнего, ни пришлого пощадой не поманит.

23. Сохраняют избранных — тех, кто храбро бьется,

Небрегут с презрением теми, кто сдается.

О пощаде вскрикнувший кровью обольется;

Дева, изнасилована, жить не остается.

24. Бойцу, борцу, десятнику, пентарху,

Вождю, вельможе, князю, хилиарху,

Отряду, строю, полчищу, экзарху[78]

Нестись, разить, молчать; царить — монарху.

25. Пролетит и скроется рать передовая,

Устрашая саблями, но не задевая,

А на ободрившихся мчится рать вторая,

И тогда-то нет резне ни конца, ни края.

26. Летит орда ревущая,

И гнущая, и мнущая,

Как туча, град несущая,

Как буря, в берег бьющая,

Летит с горы в долину,

Разливом чрез плотину;

27. Как тигров стая сущая,

Рычащая, грызущая,

Плоть рвущая, кровь льющая

Рекой, рекой невинной

В свирепости звериной,

Бесчинной, беспричинной;

28. Объята злобой пущею,

Гнетущею, не чтущею

Ни молодость цветущую,

Ни старости седины, —

Летит на нас лавиной

И губит в миг единый.

29. Увидев в небе молнию, пускают в небо стрелы;

Услышав гром грохочущий, грохочут в бубны смело, —

Затем, что мнят: от веку так размерены уделы:

Земные — им, а господу — небесные пределы.

30. Татары ходят ордами на брань орда с ордою,

Поля межуют пламенем и буйствами разбоя.

Закона им неведомо суждение святое:

Схизматики,[79] отступники, берут добычу с бою.

31. Чудище рогатое в мир дохнуло смутою;

Миролюбцы глупые гибнут смертью лютою;

Дьявол миром властвует, сетью смертных путая,

И волна стигийская[80] ждет их, скорбно вздутая.

32. 33. Чтоб от ярости господней,

Чтоб от зева преисподней

Нам избавиться сегодня, —

Вознесем наш дух восходней

34. К господу спасителю,

Милости гласителю,

Света источителю,

Всех грехов целителю!

Прение смерти с человеком

1. «Кто ты, о представшая вдруг передо мною?

Мрачен лик и облик твой, меченный бедою;

Тело — изнуренное, темное, худое;

Мне твое явление предвещает злое».

2. Я — та, пред коей в трепете все сущее на свете,

Что было, есть и будет впредь — передо мной в ответе;

Я — судия карающий, и казнь в моем обете;

Мой суд — превыше всех судов у мира на примете.

3. «Откуда ты, не ведаю, кто ты есть, не знаю;

Твой нос пугает впадиной, твой рот — дыра сквозная;

О, если бы узрел тебя в ночи на ложе сна я, —

Я тотчас бы вскочил с одра, от ужаса стеная».

4. Я — из края, полного казни и мученья,

Стоноизлияния и слезоточенья;

Омывает тело мне Стиксово теченье,

Гады преисподние чтут мое реченье.

5. «Отчего являешься видом столь ужасна,

Безволоса черепом, худобой несчастна?

Все твое обличие предвещает ясно:

За тобою некий мор следует опасный».

6. Будь я не уродлива, будь я не ужасна —

К вам мое явление было бы напрасно;

Я, исход ваш и конец, утверждаю властно:

Станете такими же, сколь вы ни прекрасны!

7. «Отчего оскалились выпуклые зубы,

И пугает ужасом полый рот безгубый?

Слышу смрад гниения, никому не любый,

Вижу: черви точат плоть мукою сугубой».

8. По себе уведаешь то, что это значит:

Отлетит душа твоя, люд тебя оплачет,

В плоти обескровленной кости замаячат,

И червивый гроб тебя обоймет и спрячет!

9. «Неужели подлинно люди не способны

Вымыслить спасение от судьбины злобной,

Чтобы жить на сей земле, божествам подобно,

Не страшась разверзнутой черной пасти гробной?»

10. Праздно бьешься мыслию, тщетно испытуя:

Не вопьешь ты в зелиях силу столь большую;

Все, землей рожденное, на земле скошу я,

Чашей погубительной смертных не миную.

11. «Для чего иссохшими ты перстами сжала

Нечто полукруглое, острое, как жало,

Изнутри отточенней лучшего кинжала?

Что ты за орудие для себя стяжала?»

12. Оное орудие зришь ты не впервые —

Жнет им земледелатель злаки полевые,

А мои суть пажити все края земные,

Восточные, закатные, дневные и ночные.

13. «Селянину надобен колос полнозрелый,

Жатвы он не трогает, если не доспела;

Худо же ты делаешь дело земледела —

Жнешь ты не по-доброму, жнец ты неумелый».

14. Быть меня разборчивой молишь ты бесплодно:

Жнет мой серп казнительный все, что мне угодно;

И за толстою стеной, и в пучине водной

Явное и тайное я гублю свободно.

15. «Умоляю, смилуйся, отврати свой взор ты —

Видел я, сколь многие, от серпа простерты,

Под могильной насыпью цепенеют, мертвы —

И трепещет плоть моя, и дыханье сперто».

16. Не щажу, не милую, отврати моленье:

Редко вам даруется малое продленье

Отстрадать тягчайший грех мукой искупленья;

Смерти час неведом есть — бдите в вечном бденье!

17. «О владычица владык, ты, что столь сурова

Ко всему, что рождено на земле живого, —

Если есть продление бытия земного —

Снизойди к молящему, умоляю снова!»

18. Речь моя окончена — будь же безутешен,

И не сетуй, якобы мой приход поспешен:

Всякому удел его вымерен и взвешен,

Ибо род земных людей бесконечно грешен!

Вальтер Шатильонский

Толкование о золотой Розе

1. Се роса нектарная источилась в чаши,

Услащая горести бедственные наши.

Радуйся, Хрисополис, Златоград[81] преславен:

Ныне целой Франции стал ты в Розе равен.

2. Первым чином Францию восславляет Роза,

А вторым тебе дана честь апофеоза;

Будь же щедр щедротами! Ты ведь знаешь, что за

Тяготеет грозная над тобой угроза:

В дланях сребролюбящих Роза есть не Роза.

3. Ты, о Петр достойнейший,[82] коему природа

Мудрость зрелую дала во младые годы,

Коему даровано в ранние годины

Все, чем украшаются мудрости седины,

4. Вскормленный и вспоенный во благозаконье

Древними уставами, чтимыми в Болонье,

Ты возрос и ты окреп искушенным духом

Раньше, чем уста твои опушились пухом.

5. Дабы твой высокий дух не скудел бесплодно,

К Розе, к Розе обрати острый ум природный,

Тайный смысл ее познай, доброе значенье —

Так благоговейное нам гласит ученье.

6. Два суть в Розе качества, оба видом разны,

Оба к постижению таинства не праздны:

Первое — субстанция золота-металла,

И второе — атрибут, цвет, горящий ало.

7. Злато над металлами властвует всевластно,

В злате образ мудрости видим мы согласно;

В притчах Соломоновых внемлющий да слышит:

Прочих добродетелей мудрость много выше.

8. Цветом Розы пламенным, краскою горенья

Означается любовь, щедрая в даренье.

Те, кто с Розою в руке к нищим неприветны, —

Зваться Розоносцами притязают тщетно.

9. Кто желает истинно Розоносцем зваться,

В том щедроты с мудростью да соединятся!

В мудрости разборчивый, он узрит меж нами

Тех, кого уместнее наделять дарами.

Пусть же будет мудрою щедрая десница,

Дабы лишь к достойнейшим с даром обратиться.

10. Мотовства постыдного избегай пучины,

Но и в мерзкой скупости не имей почина:

Среднего пути держись, среднего и чина,

Зная всем даяниям цели и причины.

11. Лишь любовь с премудростью в купном единенье

Смысл и благость сообщат всякому даренью.

Зри на одаряемых! Ибо худа хуже,

Если худшего, чем я, одаришь ты мужа.

12. Вот знаменование нравственное Розы!

Но иного знания срок скрывают лозы:

Чтобы стать сочастником виноградосбора —

Выслушай, что вымолвлю, чинно и без спора.

13. Злато, образ мудрости, — вспомни это слово, —

Есть и означение естества Христова:

Ибо не воистину ль мы провидеть можем

Божией премудрости образ в сыне божьем.

14. Оною премудростью твердь имеет целость,

Оною премудростью утвердился Делос,[83]

Оной же премудрости сладостное чудо

Сквозь ушко игольное проведет верблюда.

15. Роза есть господь Христос в лепестках багряных

И напоминание о Христовых ранах,

Ибо дух, принявший плоть, чтоб предать расправам,

Кровью алою истек на кресте кровавом.

16. Под покровом смертности, в плотском теле тесном,

Розы цвет ниспосланный даром стал небесным.

Плоть его, раздранная под копьем злодея,

Истекает таяньем кроткого елея.[84]

17. Кто пороком скупости множит нищих слезы, —

Тот прими помазанье благодатной Розы:

Роза крестная, Христос, источеньем сока

Исторгает из души тление порока.

18. Щедрость паче щедрости, дар превыше дара —

Добровольно господом принятая кара!

Он заклал себя за всех жертвенным закланьем,

Разгоняя силы тьмы роз благоуханьем.

19. Нам, слепым, его елей дарует прозренье

Здесь, в юдоли горьких слез, здесь, под смертной сенью.

К милосердью отчему благостно взывая,

Он в грехе томящимся свет откроет рая.

Молитва к богородице,

из послания к возлюбленной переделанная

Радуйся, славная наша,

что солнца светлейшего краше,

Что воссияла во славе,

как перл в златоцветной оправе,

Блеском своим затмевая

всех женщин подлунного края:

Меркнут они пред тобою,

как звезды, встречаясь с зарею.

Ах, твое лицезренье

в груди возжигает горенье,

Весь о тебе я пылаю,

иных помышлений не знаю,

Ты всего мне дороже

[с Софией, премудростью божьей;]

Пусть от тебя далеко я,

но сердцем вечно с тобою.[85]

Даже пищу вкушая,

к тебе я душой поспешаю,

Дни безотрадные числю

и скорбными мыслями мыслю:

«Ах, ужели, ужели

в любви не достигну я цели?»[86]

В этом желанье — отрада,

в тщете его — пагуба ада.

Изгнание бесов

Столькое горькое тира паств и сикаств сикалира

Неболелейные скарры полеют селеют ливарры.

1. Всякий род бесов злых,

Слепых,

Хромых,

Равно и всяких иных,

Внемлите слову уст моих,

Внемлите зову уст моих!

2. Вся зыбкая тварь,

Над коею царь —

Змий перевитый,

Ядовитый,

Каковой совратил

Треть небесных светил,

Гордан,

Ингордин, Ингордан, —

Я печатью Соломона

И волхвами фараона

Заклинаю вас,

Изгоняю вас

Во имя Каспара,

Мельхиора, Валтасара

И царя Давида,

Коего пектида

От души Саула

Бесов отпугнула!

3. Заклинаю,

Проклинаю

Вас господним именем:

Не томите,

Не давите

Душу вашим бременем!

Повинуясь Слову,

Обратите снова

След ваш окаянный

В хаос всеслиянный!

4. Заклятие,

Проклятие

Вам возглашаю,

Вас устрашаю

Судом конечным,

Мученьем вечным,

Днем скорбным,

Плачем загробным,

Днем, который вас низринет

В бездну преисподней

И который нас не минет

Милостью господней!

5. Именем священным

И неизреченным,

Четверогласным,

Над вами властным

И вам опасным,

Повелеваю:

Изыдите бесславно,

Ларвы, фавны,

Нимфы, сирены, паны,

Пенаты, инкубы, маны,

Повинуясь слову,

В бездну мрака злого,

От сосуда святого

Истины Христовой!

6. Ты нас, господи, сохрани

И от недругов оборони!

Аминь.

Действо о страстях господних

Первым чином войдут Пилат и жена его с воинами и займут свое место. Далее Ирод с воинами своими; далее первосвященники; засим торговец и жена его; за ними Мария Магдалина.

Далее выйдет лицо господне воедине на берег моря призывать Петра и Андрея, и найдет их за рыбною ловлею, и господь скажет им:

Мф 4, 19 — Идите за мною, и я сделаю вас ловцами человеков.

Они же скажут:

— Господи, что пожелал ты, мы совершим, и волю твою исполнить поспешим.

Далее пойдет лицо господне к Закхею, и встретится ему слепой:

Л 18, 38–42 — Господи Иисусе, сыне Давидов, помилуй меня!

Иисус ответит:

— Чего ты хочешь от меня?

Слепой:

— Господи! Чтобы мне прозреть.

Иисус скажет:

— Прозри: вера твоя спасла тебя.

По совершению сего Иисус взойдет к Закхею и позовет его с дерева:

Л 19, 5 — Закхей! Сойди скорее, ибо сегодня надобно мне быть у тебя в доме.

Закхей скажет:

Л 19, 8 — Господи! Ежели кого я чем обидел, воздам вчетверо.

Иисус ответит:

— Ныне пришло спасение дому сему, потому что и ты — сын Авраамов.

Иисус грядет. [Клир поет: ]

Когда приближился господь к Иерусалиму, послал он двух из учеников своих, сказав:

Л 19, 30–31 — Пойдите в противолежащее селение и найдите молодого осла привязанного, на которого никто из людей не садился; отвязав его, приведите мне. Если кто спросит вас, скажите: Он надобен господу. Отвязав, привели его к Иисусу, и накинули на него одежды свои, и он сел на него. Иные постилали одежды свои по дороге, иные же рассыпали ветви с деревьев, а следовавшие — гласили:

Мк 11, 9—10 — Осанна, благословен грядущий во имя господне! Благословенно царство нашего Давида! Осанна в вышних! Сыне Давидов, помилуй нас.

И далее:

Когда услышал народ, что грядет Иисус в Иерусалим, взяли ветви пальмовые и вышли ему навстречу, и гласили отроки, говоря:

Мф 21, 5 — Сей есть, кто придет во спасение народа, сей есть спасение наше и искупление Израиля; сколь велик он, кому служат престолы и власти! Не бойся, дщерь Сионова, се царь твой грядет к тебе, сидя на молодом осле, как писано. Привет тебе, царь, сотворитель мира, что пришел ты для нашего искупления.

И отроки, простирающие одежды и ветви: Отроки иудейские, сорвав ветви масличные, вышли навстречу господу, глася и говоря:

— Осанна в вышних!

И вновь отроки:

Отроки иудейские простирали одежды на дорогу и гласили, говоря:

— Осанна сыну Давидову! Благословен грядущий во имя господне.

И вновь:

— Слава, хвала и честь тебе, Христе, царю искупителю!

Л 7, 36 Тут придет фарисей и позовет Иисуса к трапезе:

— Равви, что значит учитель, прошу, соизволь сегодня вкусить со мной пищи.

Иисус ответит:

— Да будет по прошению твоему.

Фарисей скажет рабу:

— Идите, не медлите,

Приготовьте седалища,

Пиру подобающие,

Сердце услаждающие.

Мария Магдалина начнет петь:

— Мира обольщение — всем сердцам услада!

К миру приобщение — лучшая отрада!

Мир своим причастникам обещает счастье!

Мир пленяет юную жаром сладострастья!

За мирские радости жизнь отдам охотно!

Мне всего желаннее то, что мимолетно!

О душе не думая, тело возлелею,

Щеки нарумянивши и возлив елея.

Засим подойдет Мария с девицами к торговцу с таковым пением:

— Дай, торговец, выложи лучшие товары,

Коими умножатся женственные чары!

Дай для умащения сладкого елея,

Чтобы тело нежное сделалось нежнее!

Торговец поет:

— Вот вам притирание, вот вам умащенье,

Чтоб лицо пригожее сделать совершенней!

Если вам понравится это благовонье, —

Станете, красавицы, лучшими в Сионе.

Мария Магдалина:

— Дай мне, разносчик, дай мне румян,

Что нежные щеки румянят!

Тот, кто юн и страстью пьян,

Втрое пьянее станет!

Посмотри, моя душа,

Ужели я не хороша?

Ах, мужчина рожден любить,

Женщина — быть любимой!

Без любови нам жить и быть

Больно и нестерпимо.

Посмотри, моя душа,

Ужели я не хороша?

Здравствуй, мир, ясный мир,

Радостный и прекрасный!

Я — твоя, и радуюсь я,

Власти твоей подвластна!

Посмотри, моя душа.

Ужели я не хороша?

Тут подойдет любовник, которого Мария приветит; и по недолгом разговоре поет Мария к девицам:

— Мне, подруги, разносчик мил

И весь товар его тоже!

Купим румян и купим белил,

Чтобы стать лицом пригожей!

Тот, кто мой обнимет стан,

Должен быть любовью пьян!

И обратясь к торговцу:

— Дай нам, разносчик, дай нам румян!

Торговец ответит:

— Вам, девицы, мой ларь хранит

Лучшие румяна:

Ими прелесть ваших ланит

Станет для всех желанна!

Вот румяна, нежнейший цвет,

В целом свете подобных нет!

Приняв умащенья, Мария отойдет ко сну. Ангел же низойдет с пением:

— О Мария, внемли слову,

Слову обновления!

Здесь, под Симоновым кровом,

Обретается в застолье

Иисус из Назарета,

Светоч божиего света,

От грехов дающий разрешение.

Он — спаситель, он — целитель:

Таково суждение!

Ангел отойдет, Мария же встанет и поет:

— Мира утешение!

Засим она вновь заснет, и ангел низойдет с пением, как прежде, и вновь исчезнет. Тогда встанет Мария и поет:

— Жизнь моя порочная, жизнь моя былая!

О, пучина мерзости, гибельная, злая!

Грешнице, исполненной скверны черной, смрадной,

Мне ли ждать спасения в доле безотрадной?

Ангел ей возгласит:

— Сказываю тебе: радостно ангелам божьим от единой грешницы, покаяние совершающей.

Мария:

— Прочь, уборы, полные суеты греховной!

Прочь, друзья, палимые похотью любовной!

Грешница, смердящая в пагубе и тлене,

Чаю к жизни истинной нового рожденья!

Здесь она снимет мирские одеяния и облачится в черную власяницу; любовник от нее отыдет с диаволом, она же пойдет к торговцу:

— Молви, молви, купец нескаредный,

Сколько стоит товар твой меряный —

Благовонье, на мирре варено?

Горе! горше горя нет!

Торговец ответствует:

— Я продам сие благовоние

За талант, отнюдь же не менее,

Ибо нет мастей драгоценнее,

Слаще мирры в мире нет.

Клир поет:

Мф 26, 7 Приступила к нему женщина с алавастровым сосудом мира драгоценного, и возливала ему возлежавшему на голову.

Мария, приняв умащенья, пойдет пред лицо господне с пением и плачем:

— Иисусе, бремя сними с души!

Иисусе, от мерзости разреши!

Под сень десницы меня прими!

Скверну мирскую с меня сними!

Иисусе, страждет моя душа!

Иисусе, дай мне жить, не греша!

В ноги пав, я молю, стеня:

Скверну мирскую сними с меня!

Фарисей скажет сам себе:

Л 7, 39 — Если бы был пророк, то знал бы, кто и какая женщина касается к нему, ибо она — грешница.

Иуда же скажет:

Мф 26, 8—10 — К чему такая трата? Ибо можно было бы продать это миро за большую цену, и дать нищим.

Иисус поет:

— Что смущаете женщину? Она доброе дело сделала для меня.

И засим:

— Симон, я имею нечто сказать тебе.

Симон Петр:

— Скажи, учитель.

Иисус скажет:

— Были два безденежных и один богатый;

Дал он им денариев, ждал от них возврата.

Одному дал пятьдесят, и пятьсот другому, —

Но опять они ни с чем возвратились к дому.

Бедняков богач простил, денег не жалея;

Кто из двух простившего возлюбил сильнее?

Симон ответствует:

— Тот, кто должен более, в том и чувство живо.

Иисус скажет:

Л 7, 41–43 — Истинно реку тебе: судишь справедливо.

Засим Иисус поет к Марии:

Л 7, 48–50 — Женщина, прощаются тебе грехи. Вера спасла тебя; иди с миром.

Здесь Мария встает и отходит с горестным пением:

— Увы мне, худшей меж жен и дев!

Увы, на мне господень гнев!

Бог дал мне душу и дал мне плоть,

А я прогневила тебя, господь!

Увы мне, худшей меж жен и дев:

Меня пробудил лишь господень гнев!

Блюдитесь, люди: настанет срок,

И суд господень будет строг!

Между тем ученики поют:

— Оный фарисей пытался заградить источник милосердия.

Засим пойдет Иисус к воскрешению Лазареву, и встретят его Мария Магдалина и Марфа, плачущие о Лазаре; Иисус станет петь:

И 11, 11 — Лазарь, друг наш, уснул; но я иду разбудить его.

На что Мария Магдалина и Марфа поют с плачем:

И 11, 21 — Господи! Если бы ты был здесь, не умер бы брат наш.

Клир поет:

И увидел господь плачущих сестер Лазаря у гробницы, и прослезился он пред лицом иудеев, и воззвал:

Иисус поет:

И 11, 33–43 — Лазарь! Иди вон.

Клир же поет:

И 11, 44 И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами.

Между тем Иуда пойдет поспешно, ища предать господа, и скажет:

— О священники, мудрые советники, Иисуса хочу я предать вам.

На что священники ответствуют:

— О Иуда, если Иисуса нам выдашь, тридцать сребренников от нас получишь.

Иуда ответствует:

— Предам его покорно я

За плату договорную;

Пошлите стражу многую,

Да будет мне подмогою.

Священники поют:

— Вот стража, будь водителем,

Предай Христа учителя;

Будь тверд в твоем решении,

Быстрей сверши свершение.

На сие Иуда даст иудеям знак, с таковым пением:

— Кого я поцелую, тот и есть, возьмите его.

Здесь толпа иудеев последует за Иудою с мечами и кольями к Иисусу. Между тем Иисус справит вечерю, как уставлено; засим возьмет с собою четырех учеников, а остальных оставит и скажет им:

— Опочийте здесь и отдохните.

Далее взойдет молиться и скажет четырем ученикам:

Мф 26, 38, 41 — Душа моя скорбит смертельно; побудьте здесь и молитесь, чтобы не впасть во искушение.

Здесь он поднимется на Масличную гору, преклонит колени и, воззрев на небо, станет петь такие слова:

Мф 26, 39–42 — Отче мой! Если возможно, да минует меня чаша сия. Дух бодр, плоть же немощна; да будет воля твоя.

По совершении сего возвратится к четырем ученикам и найдет их спящими, и скажет Петру:

Мф 26,40 — Симон, ты спишь? Не мог ты бодрствовать со мною один час? посидите здесь, пока я пойду и помолюсь.

Засим он вновь взойдет помолиться, как прежде. И вновь спустившись к ученикам, найдет их спящими, и скажет им:

— Побудьте здесь.

И вновь скажет:

— Отче мой! Если не может чаша сия миновать меня, чтобы мне не пить ее, да будет воля твоя.

И возвратившись к ученикам, поет:

— Не могли вы один час бодрствовать со мною, обещав умереть за меня? Или не видите вы Иуду, как он не спит, но поспешает предать меня иудеям? Встаньте, пойдем: вот приблизился предающий меня.

Мф 26, 46 Здесь подойдет к Иисусу Иуда с толпою иудеев, Иисус же им скажет:

— Кого ищете?

Они ответят:

— Иисуса Назорея.

Иисус скажет:

— Это я.

И толпа отступит назад. И вновь Иисус скажет:

— Кого ищете?

Иудеи:

— Иисуса Назорея.

Иисус ответит:

— Я сказал вам, что это я. Если меня вы ищете, оставьте этих, пусть идут.

Здесь апостолы побегут, кроме Петра; Иуда же скажет:

Мф 26, 49 — Радуйся, равви!

Иисус ему ответствует:

— О, Иуда, зачем поспешаешь?

Грех великий ты совершаешь:

Ты пред суд меня привлекаешь,

Крестной смерти меня обрекаешь.

Петру же, следующему за Иисусом, скажет служанка:

Мк 14, 70 — Поистине, ты из тех, ибо и ты — галилеянин.

Он ответит:

— Не я.

Но служанка:

— Разве я не видела тебя с ним в саду? ты не знаешь, что говоришь.

Петр:

— Я не знаю этого человека.

Иисус скажет:

Мф 26, 55 — Как будто на разбойника, вышли вы с мечами и кольями взять меня: каждый день с вами сидел я, уча во храме, и вы не брали меня. Сие же все было, да сбудутся писания пророков.

Здесь первосвященники поют и совещаются, что им делать:

И 11, 47–48 — Что нам делать? Этот человек много чудес творит. Если оставим его так, то все уверуют в него; и придут римляне, и овладеют и местом нашим и народом.

Каиафа поет:

И 11, 50 — Лучше вам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб.

Клир поет:

И с этого дня замыслили они умертвить его, говоря, да не придут римляне и не овладеют и местом нашим и народом.

После того приведут Иисуса к Пилату, и скажут иудеи:

И 2, 19 — Он говорил: разрушьте храм сей, и я в три дня воздвигну его.

Пилат скажет:

И 18, 29–31 — В чем вы обвиняете человека сего?

Иудеи ответствуют:

— Если бы он не был злодей, мы не предали бы его тебе.

Иудеи:

— Нам не позволено предавать смерти никого.

После того приведут Иисуса к Ироду, который скажет ему:

Л 23, 6—12 — Ты галилеянин?

Иисус же пребудет в молчании; Ирод вновь спросит его:

— Что ты сделал?

Иисус же не ответит ему ни единого слова. Тогда оденут Иисуса белою одеждою, отведут Иисуса к Пилату. Тогда сойдутся Пилат и Ирод и облобызаются. Иисус предстанет пред Пилатом, и Пилат скажет:

Л 23, 4, 22 — Ничего достойного смерти не нахожу я в этом человеке.

Иудеи же скажут в ответ:

Мф 26, 66 — Повинен смерти!

Тогда Пилат скажет Иисусу:

Мф 27, 11 — Ты царь Иудейский?

Иисус ответствует:

И 18, 37 — Ты говоришь, что я царь.

Пилат скажет:

И 18, 35–36 — Твой народ и первосвященники предали тебя мне.

Иисус кратко отвечает:

— Царство мое не от мира сего.

Пилат вновь вопрошает:

— Итак, что ты сделал?

Иисус на это молчит, и Пилат скажет священникам:

Мф 27, 22 — Что же я сделаю Иисусу Назорею?

Иудеи:

— Да будет распят!

Пилат:

Л 23,16 — Итак, наказав его, отпущу.

Здесь отведут Иисуса к бичеванию, после чего облекут его багряницею и наденут терновый венец. Здесь будут говорить иудеи, хуля Иисуса:

И 19, 3 — Радуйся, царь Иудейский!

И будут заушать его:

— Прореки, кто ударит тебя?

И выведут его к Пилату. Пилат скажет:

Л 19, 5 — Се человек!

Иудеи:

— Распни, распни его!

Пилат:

И 19, 6 — Возьмите его вы и распните: ибо я не нахожу в нем вины.

Иудеи:

И 19, 12 — Если отпустишь его, ты не друг кесарю.

Пилат:

И 19, 9 — Откуда ты?

Иисус пребудет в молчании. Пилат:

И 19, 10 — И мне ли не отвечаешь?

И еще:

— Не знаешь ли, что я имею власть распять тебя, и власть имею отпустить тебя?

Иисус ответствует:

И 19, 11 — Ты не имел бы надо мною власти, если бы не было дано тебе свыше.

Пилат к иудеям:

— Распну ли царя вашего?

Иудеи:

И 19, 7 — Да будет распят, ибо он сделал себя сыном божьим.

Пилат, умывая водою руки свои, скажет иудеям:

Мф 27, 24 — Не виновен я в крови человека сего: смотрите вы.

Здесь Иисуса ведут на распятие. Здесь Иуда придет к первосвященникам с пением и, бросив денарии, скажет слезно:

— Жжет меня раскаянье,

Что за тридцать сребренников

Продал я спасителя.

Возьмите ваши сребренники:

Я жить не хочу, умереть хочу,

Казниться казнью смертною,

Предав себя повешенью.

Первосвященники:

Мф 27, 3–4 — Что нам до того, Иуда Искариотский? Смотри сам.

Тотчас придет диавол, и отведет Иуду к повешению, и будет он повешен. Здесь придут жены, плачущие о Иисусе, коим Иисус скажет:

Л 23, 28 — Дщери иерусалимские! не плачьте обо мне, но о себе плачьте.

Здесь распнут Христа на кресте, и надпись на нем будет:

Мф 27, 37 — Иисус Назорей, царь иудейский.

На что иудеи скажут Пилату с пением:

И 19, 15 — Нет у нас царя, кроме кесаря.

Пилат:

И 19, 22 — Что я написал, то написал.

Здесь войдет матерь божия, стенающая, с Иоанном евангелистом и приближась ко кресту, воззрит на распятого:

— Увы мне, увы мне и днесь и впредь!

Увы мне! как я могу смотреть,

Как милый сын мой, рожденный сын

На крестном древе томится один!

Я вижу, я слышу, как страждет он!

Кто сжалится из мужей и жен,

Взглянув, увидит смертный недуг,

Помыслив, постигнет всю бездну мук?

Какая мука этой злей?

Какая кара этой страшней?

О черный час, о смертный пот,

О красная кровь, что из ран течет!

Верните мне мое дитя!

Пускай за него погибну я!

Ах, для Марии вся жизнь темна:

Зачем, зачем я жить должна?

Засим матерь божия с рыданием возвысит плач многий и возгласит к женам, стенающим и проливающим слезы:

1 а. Плачьте, плачьте, верные,

Плачьте, сестры бедные!

Всем, кто жив и мучится,

Должно в нашей участи

Слезы лить плачевные!

1 b. Плачь, утроба скорбная,

Умножай рыдания!

Я слыла блаженною,

В матерях почтенною, —

Днесь терплю страдания.

2 а. Страшное зрелище

Дерева крестного

Сердце, вместилище

Разума женского,

Мне уязвляет!

Все, что предсказано,

Явью показано:

Меч обнажается,

В сердце вонзается,

Душу терзает!

2 b. Лик запрокинутый,

Терны торчащие,

Руки раскинуты,

Кровоточащие, —

Видя, немею!

Казни свершение

В оцепенении

Зрю я, и вскрытые

Раны пробитые

Сердцу больнее!

3 а. Нету сил!

Свет не мил!

Жаждут очи

Смертной ночи

От кручин,

Милый сын!

Ни явить,

Ни сдавить

Жар душевный!

Горько длить

Жизни нить

Сей плачевной!

3 b. Скрыт во мрак

Солнца зрак!

Грудь земная

Бьется, зная

Смертный грех

Смертных всех,

Кто, мечи

Наточив

На святое,

Жив, тебя

Погубя

Смертью злою!

Здесь Мария обоймет Иоанна и поет, имея его в объятиях:

— С Иоанном, Иоанном,

Новым сыном богоданным

Вознесем рыдания,

Общие стенания!

Время днесь кручине:

В слезном сокрушении —

Наше приношение

К Христовой кончине!

Засим некоторое время посидит она, отдыхая, и вновь, поднявшись, начинает пение:

1. К плачу непривычная,

Плачу, горемычная,

В горькой скорби ныне!

Света свет лишается:

Матерь сокрушается

О любимом сыне!

2. Сын, дитя любезное,

Жизни украшение,

Взглянь на матерь слезную

Взглядом утешения!

Душу раны злобные

Мукой мучат страстною!

Есть ли мать подобная,

В счастии злосчастная?

3. Цвет цвета,

Свет света,

Сладости сиянье!

Сколь грозно

Язв гвоздных

Смертное зиянье!

Мрет тело,

Лик — белый,

Терны — остриями!

Кровь льется,

Кровь бьется

Красными струями!

4. Истинно речение старца Симеона —

Под мечом пронзающим испускаю стоны!

Слезные вздыхания, скорбные рыданья —

Глас души, томящейся о душевной ране!

5. Даруй пощаду

Милому чаду,

Смерть, и в награду

Матерь убей!

В смертной разлуке

Чаю поруки

Воле от муки,

Сын мой, твоей!

6. Грех без искупления!

Узы, заушение,

Плоти сокрушение

Он, приняв мучение,

Без вины выносит!

Сына пусть помилуют,

Мать — возьмут могилою;

Иль казните крестною

Казнию совместною —

Сердце смерти просит!

На то Иоанн возглашает:

— О Мария, в злом унынье

Не рыдай, молю, о сыне:

Побори страдания,

Мне оставь рыдания!

И станет Иоанн поддерживать Марию за плечи, и скажет ей Иисус:

И 19, 26–27 — Жено, се сын твой!

Засим скажет Иоанну:

— Се матерь твоя!

После того Иоанн и Мария отойдут от креста, а Иисус скажет:

И 19, 28 — Жажду!

Тотчас подойдут иудеи и протянут ему губку, напоенную уксусом. Иисус, вкусив, скажет:

И 19, 30 — Совершилось!

Тогда Лонгин подойдет с копьем, поразит бок его и скажет так:

— Умечу в сердце копья острие,

Дабы сей скончал мученье свое.

Иисус, увидев конец свой, возопит:

Мф 27, 46 — Или, Или, лама савахфани! Боже мой, боже мой, для чего ты меня оставил!

И склонив голову, испустит дух. Лонгин:

Мф 27, 54 — Воистину, сей был сын божий.

И еще:

— Он дал мне знак, проливши кровь,

Что я узрю пронзенного вновь.

Один из иудеев скажет иудеям:

Мф 27, 47–49 — Илию зовет он; пойдем и посмотрим, придет ли Илия спасти его.

Другой иудей:

Мф 27, 40 — Если ты сын божий, сойди с креста!

И еще один:

Мф 27, 42 — Других он спасал, а себя самого не может спасти.

…………………………

Поет Иосиф Аримафейский:

— Сей муж не ведал, что есть грех,

Сей муж был плотью бога.

Он принял смерть за смертных всех,

Страдав за нас премного.

Он умер с терном на челе,

Та казнь была позорна.

Предать усопшего земле

Прошу у вас покорно.

Пилат:

— Кто честно речь свою ведет,

Достоин, без сомненья,

На то, чего он с правом ждет,

Обресть соизволенье.

Ты просишь погрести Христа —

Ты мыслишь благородно.

Взойди, сними его с креста,

Коль так тебе угодно.

III

РИМ И МИР

Рим о пастве радеет:

овец не стрижет он, а бреет.

Слух к богатому склонит,

а бедного в шею прогонит.

(Пословицы)

— Кто ты? — Пришлец. — Зачем ты? — Войти. — Несешь ли? — Нимало.

— Прочь от порога! — Несу. — Много ли? — Вдоволь. — Входи!

(«Привратник»)

Вальтер Шатильонский

Обращение к папе

1. Пред лицом такого сана

Ясен стану, чист предстану,

Брошу заблуждения,

Буду точен, верой прочен,

Безупречен, непорочен

Ради убеждения.

2. Ибо должно непреложно

Быть судьей себе неложно,

Быть и обвинителем,

Мужа ветхого совлекшись,[87]

В мужа нового облекшись

Пред таким ревнителем.

3. Обличая то, что вижу,

Я унижу, я обижу

Всех, кто полон тления.

Мало добрых, много злобных,

И от них, от неподобных,

Жду себе гонения.

4. Только ты, хранитель верных,

Только ты, гонитель скверных,

Добрым — ветер нежащий,

Будь мне кровом, будь покровом:

Ты моим владеешь словом,

Вождь мой и прибежище.

5. Но дерзнув сказать такое

Пред тобою, кто я, кто я,

По рассудку здравому

Указующий в гордыне,

Вопия в своей пустыне,[88]

Правый путь неправому?

6. Что сей мир, как не пустыня,

Где лишь чахнет, сохнет, стынет

Зелень благодатная, —

Мир немирный, мир безмерный,

Мир, мирской сквернимый скверной

Черною, развратною!

7. Все щедроты иссякают,

Все доброты иссыхают,

И все достовернее

Севы божией долины

Порождают нам не крины,

А волчцы и тернии.

8. Кто волчец на нашей ниве?

Иерей, к дурной поживе

Завлечен богатствами!

Хоть и пастырем зовется,

Не пасет он, а пасется

Над своими паствами.

9. О, прелаты, радость ада,

Псы немые,[89] бычье стадо,

Алчные чудовища,

Что льстецов своих лелеют,

А для страждущих жалеют

Ворошить сокровища!

10. Где имущему дается,[90]

Неимущий остается

Вовсе без имения:

Этот мир — пустыня злая,

Здесь одна мошна тугая

Даст цветку цветение.

11. Здесь мошна царит без края,[91]

Неимущих попирая

По закону вредному;

Мудрость пышности дешевле,

Ибо сказано издревле:

«Нет пощады бедному».[92]

12. Всюду бедным нет пощады —

Только те, чьи льстивы взгляды,

Лживы речи склочные, —

Вот кто чтится в этом мире,

Вот о ком слова псалтири:

«Блаженны порочные!»[93]

13. Да, порочны, да, бесчестны, —

«Не» здесь вовсе неуместно,

Совесть вам уликою!

О, льстецы, живите краше,

На устах почиет ваших

Благодать великая.

14. Каковы плоды науки?

Только муки и докуки

Нам несут занятия.

Время славное, былое

Воспевало «Брань, героя»

И «Поля Эматии».[94]

15. Было в древности глубокой

От науки больше прока,

Больше уважения.

А теперь загресть монету —

Всем милей, чем молвить свету

«Братние сражения».[95]

16. Было в древности хваленье[96]

Тем, кто знал уподобленье

Ветви Иессеевой —

Купине неопалимой

И росой неувлажнимой

Шерсти иудеевой.

17. Моря Чермного разъятье[97]

Пусть гласит о благодати

Божьего крещения, —

Но чему нас это учит,

Если учащего мучит

Голод, тем не менее?

18. Слова божья образ тварный —

Угль восхищенный[98] алтарный

Ангеловой дланию;

Но к чему сие ученье,

Если просишь облегченья,

А в ответ — молчание?

19. Предвещенье воли крестной[99]

Было в токе влаги пресной

В злые дни Исходные;

И скрестя Иаков руки,

Означал земные муки

Страдные господние.[100]

20. Нам гласит закон еврея:

Моисей воздвигнул змея

Верным в избавление

От язвящего укуса —

Так размах Христова бруса

Всем несет целение.[101]

21. Так дрова вдовицы нищей

Нас дарят духовной пищей[102]

Во церковном рвении;

Так и жертва Авраама

Указует зрящим прямо

Бога воплощение.[103]

22. Трижды «свят» изрек Исайя;

Трижды воду источая,

Знал Илья о Троице;

Зрел Аврам тройные хоры;

Руфь смогла, собрав три сбора,

Брака удостоиться.[104]

23. Так сжигается зараза,

Истребляется проказа

В нитях платья тканого;[105]

Так презрел Иосиф платье,

Избегая из объятья

Блуда несказанного.[106]

24. Как в пустыне, как в бесплодной

Ключ горячий полноводный

Обрели прохожие,[107] —

Так, идя путем закона,

Обретает просветленный

Пламень духа божия.

25. Но душой взлетая в небо,

Остаемся мы без хлеба,

В знанье ум вперившие;

И, труждаясь, голодают,

Изнывают, погибают

Дух свой изострившие.[108]

26. Много лет терпев лишенья

И не видев утешенья

И скорбя в унынии,

Се к стопам Отцовым вечным

И к сосцам Сиона млечным

Припадаю ныне я.

27. Не хочу такого срама,

Чтоб от божиего храма

Вновь вернулся к миру я, —

Посему, святейший отче,

Порадей мне, да упрочу

Житие столь сирое.

28. Надели мой сан приходом —

И дозволенным доходом

Свой удел умножу я,

Чтоб забыть об униженье

И ученое служенье

Длить во славу божию.

Вальтер Шатильонский

«Я, недужный средь недужных…»

1. Я, недужный средь недужных,

И ненужный средь ненужных,

Всем, от вьюжных стран до южных

Глас посланий шлю окружных:

Плачьте, плачьте, верные, —

Церкви нашей скверные

Слуги лицемерные

С господом не дружны!

2. Кто, прельщенный звоном денег,

Иль диакон, иль священник,

Утопая в приношеньях,

Погрязая в прегрешеньях,

В путь идет заказанный,

Симоном указанный, —

Тот, да будет сказано, —

Гиезит-мошенник![109]

3. Мир над клиром так глумится,

Что у всех краснеют лица;

Церковь, божия девица,[110]

Стала уличной блудницей;

Таинства церковные,

Благодать духовная, —

Скоро все в греховные

Деньги превратится!

4. Только то зовется даром,

Что дается людям даром;

Если станет дар товаром —

Будь виновник предан карам!

Он, склоненный ложию

К идолов подножию,

Будь из храма божия

Выброшен ударом!

5. Кто подвержен этой страсти,

Тот не пастырь ни отчасти:

Он не властен и во власти,

Он покорен сладострастью.

Алчная пиявица,

Как жена-красавица,

Папским слугам нравится,[111]

К нашему несчастью!

6. Молодые наши годы

Видят в старости невзгоды;

Мы боимся: без дохода

Пропадет для нас свобода;

Нас пугает скудное —

Мы впадаем в блудное:

Такова подспудная

Смертная природа.

7. И помазанье святое

Продают тройной ценою;

И старик под сединою,

Деньги взяв, бодрится втрое:

Старцы обветшалые,

Словно дети малые,

Предаются, шалые,

Сладкому запою.

8. Таковы теперь натуры

Тех, кто ждут инвеституры,[112]

Нежат тело, холят шкуры,

Славословят Эпикура —

Насладясь богатствами,

Пресыщаясь яствами,

Чванятся над паствами,

Не стыдясь тонзуры!

Вальтер Шатильонский

Стих о светопреставлении

1. Скорбно стонет ныне

Вальтерова лира[113] —

Не по той причине,

Что коварством клира

Он живет в изгнании[114]

Или же в страдании

От земной болезни,[115] —

А от горькой горести,

Что весь мир наш вскорости

Сгинет и исчезнет.

Припев: Вас сужу я, мужи

Церкви и двора:

Вы живете хуже

Нынче, чем вчера.

2. Если тень покрыла

Низменные нивы, —

Ночи легкокрылой

Надо ждать наплыва.

Если ж выси горные

Пеленою черною

Скрыты в грозном мраке, —

Зримы в том явлении

Светопреставления

Истинные знаки.

3. Низменные долы —

Это суть миряне:

Царства и престолы,

Графы и дворяне.

Роскошь и тщеславие,

Словно ночь злонравия,

Их обуревает;

Божье наказание,

Смертное терзание

Грешных ожидает.

4. Горные же грани

В точном смысле слова —

Чтители Писанья,

Пастыри Христовы.

Тем они прославлены,

Что они поставлены

На горе Сиона[116] —

Миру в назидание,

Ежели Писания

Чтят они законы.

5. Ныне наши горы

Пастбищами стали;

Старцы, их опоры,

Пред юнцами пали;

Что для бога создано —

По наследству роздано

Или же за плату;

Службы беззаконные

Правят неученые

Родичи прелата.

Припев: А ведь каждый ведает,

Кто вглядеться мог:

Родич унаследует

Родича порок.

6. Боже, боже правый,

Все мы ждем прихода

За дурные нравы —

Гибельного года.

Верно слава славится,

Что Антихрист явится,

Коего предтечи —

В вере столь непрочные

Пастыри порочные

Паствы человечьей.

Вальтер Шатильонский

«Для Сиона не смолчу я…»

1. Для Сиона не смолчу я,[117]

Но о Риме петь хочу я

Слезно и воинственно,

Чтобы радость мир объяла,

Чтобы снова воссияла

В нашей церкви истина.

2. Ныне Рим повержен в прахе,

Царь вселенной в рабском страхе,

Багряница в клочиях;

Рим спасителем оставлен,

Обессилен, обесславлен, —

Видим мы воочию.

3. Был он миру господином,

А подобен стал пучинам,

Где ладьи расколоты,

Где, как Красс, жерло морское

Пожирает все мирское

Серебро и золото.

4. Там лютует Сциллы злоба,[118]

Там Харибдина утроба

Емлет все даяния,

И, как дикие пираты,

Там свирепствуют прелаты

В кардинальском звании.

5. Там у скал водовороты,

А над скалами, где гроты,

Там сирены с пением

Ликом женственным светлеют,

Но в сердцах коварных тлеют

Дьяволовым тлением.

6. Где бушует это море?

На гостиничном подворье

У двора Франконова![119]

Сколь бездонна эта бездна,

Узнаешь небезвозмездно,

Отходя от оного.

7. Там лишишься ты надежды,

Там оставишь ты одежды

И уйдешь, измаянный:

И порфиры, и виссоны

Исчезают там в бездонной

Пасти у хозяина.

8. И ни возрасту, ни роду[120]

Избавленья от невзгоды

Не дают грабители:

Все вершится им в угоду,

Ибо нет иного входа

В римские обители.

9. А как Сцилла, звонко лают

И плывущим зла желают

Адвокаты курии:

Лживым лаем к скалам кличут

Чтоб делить потом добычу,

Брошенную бурею.

10. Тот глядит, как муж совета,

Этот знает все декреты,

Шлется на Геласия;[121]

Все берут с тебя поборы

И сулят любые споры

Привести к согласию.

11. А писцы, что пишут кривды,

Нам опаснее Харибды,

Злой и многоволненной:

Чтоб добиться благодати,

Всяк им должен благо дати[122]

Из сумы наполненной.

12. За свинцовые печати[123]

На вес золота здесь платит

Всякий, кто мытарствует.

Здесь сбылись слова пророка:

Суд во образе порока

Здесь клеймит и царствует.

13. А коварные сирены —

Это те, кто в сети плена

Манят речью лживою:

Завлекают, обольщают,

Кошелек опустошают

И уйдут с поживою.

14. Такова у них повадка:[124]

Подойдут и молвят сладко,

В душу так и просятся:

«Ты не бойся, не обижу,

Ты француз, я это вижу,

Нам французы по сердцу.

15. Ваши земли нам знакомы,

Мы у вас вершим, как дома,

Все дела соборные.

Между нами нет раскола,[125]

Вы — святейшего престола

Витязи отборные.

16. Мы грехи вам отпускаем,

В рай господень допускаем

Нашей волей папскою —

По Петровому завету

Нам цари земного света

Служат службой рабскою».

17. Так сидят они в конклаве,

Словно боги, нежась в славе,

Сея лесть зловредную;

Сладким ядом сердце травят,

Но тебе едва оставят

Лишь полушку медную.

18. В сердце волки, с виду овцы —

Таковы они, торговцы

Божьими даяньями;

На устах — Петрово имя,

Но Нероновыми злыми

Славятся деяньями.

19. Такова-то их порода,

И у них-то ключ от входа

В царствие небесное;

Здесь-то тьмою просвещает,[126]

Просвещеньем помрачает

Слово бессловесное.

20. В их челне сидит, зевая,

Злая язва мировая

С пастью пожирающей

И, скрываясь под покровом,

Губит все в дому Петровом,

Аки лев рыкающий.[127]

21. А начальник всем прелатам

Прозывается Пилатом,[128]

Из засады властвуя:

Тучный брюхом, толстый боком,

Он владычит над пороком,

Как пастух над паствою.

22. А царица в сей пучине —

Не Ахилла мать-богиня,

Не Фетида пенная,

А сбирательница платы,

Пожирательница злата,

Та мошна священная.

23. Коль мошна твоя богата —

У пирата, как у брата,

Ты пируешь с прибылью;

Коль мошна твоя пустеет —

Ветры веют, бури зреют

И грозят погибелью.

24. Скалы судно сокрушают,

А пираты обращают

Богача в убогого;

Только нищий, только голый

Ходит с песнею веселой[129]

Через это логово.

25. Уподоблю этим скалам

Даже тех, кто в званье малом

У дверей присутствуют —

Богачу дают дорогу,

Бедняка же от порога

Кулаком напутствуют,

26. Слава богу, в сворах жадных

Два приюта есть отрадных,

Две надежных гавани,

Где причалишь, где пристанешь

И чинить челнок свой станешь

После злого плаванья.

27. Первый — Петр,[130] павиец родом,

Мельдским ведомый приходам,

Нам спасенье сущее —

Он смиряет бурю словом,

Под его, Петра, покровом

Кроются плывущие.

28. А второй нас берегущий —

Брег зовущий, луг цветущий,

Верой облюбованный —

Александр,[131] моя услада,

Божье избранное чадо,

К раю уготованный.

29. Он страдающим подмога,

Щедр премного, помнит бога,

Любит и поэзию;

Был бы лучшим иереем,

Если б рядом с Елисеем

Не было Гиезия.[132]

30. Но чтоб в этом бурном море

Мне не видеть больше горя,

Я смолкаю, братия,[133]

И язык мой многогласный,

Для судьбы моей опасный,

Я замкнул печатию.

Вальтер Шатильонский (?)

Обличение Рима

Пер О. Б. Румера с дополнениями М. Л. Гаспарова

1. Обличить намерен я лжи природу волчью:

Часто, медом потчуя, нас питают желчью,

Часто сердце медное златом прикрывают,

Род ослиный львиную шкуру надевает.

2. С голубиной внешностью дух в разладе волчий:

Губы в меде плавают, ум же полон желчи.

Не всегда-то сладостно то, что с медом схоже:

Часто подлость кроется под атласной кожей.

3. Замыслы порочные скрыты речью нежной,

Сердца грязь прикрашена мазью белоснежной.

Поражая голову, боль разит все тело;

Корень высох — высохнуть и ветвям приспело.

4. Возглавлять вселенную призван Рим, но скверны

Полон он, и скверною все полно безмерной —

Ибо заразительно веянье порока,

И от почвы гнилостной быть не может прока.

5. Рим и всех и каждого грабит безобразно;

Пресвятая курия — это рынок грязный!

Там права сенаторов продают открыто,

Там всего добьешься ты при мошне набитой.

6. Кто у них в судилище защищает дело,

Тот одну лишь истину пусть запомнит смело:

Хочешь дело выиграть — выложи монету:

Нету справедливости, коли денег нету.

7. Есть у римлян правило, всем оно известно:

Бедного просителя просьба неуместна.

Лишь истцу дающему в свой черед дается —

Как тобой посеяно, так же и пожнется.

8. Лишь подарком вскроется путь твоим прошеньям;

Если хочешь действовать — действуй подношеньем.

В этом — наступление, в этом — оборона:

Деньги ведь речистее даже Цицерона.

9. Деньги в этой курии всякому по нраву

Весом и чеканкою и сверканьем сплава.

В Риме перед золотом клонятся поклоны

И уж, разумеется, все молчат законы.

10. Ежели кто взяткою спорит против права —

Что Юстиниановы все ему уставы?

Здесь о судьях праведных нету и помина —

Деньги в их суме — зерно, а закон — мякина.

11. Алчность желчная царит[134] в Риме, как и в мире:

Не о мире мыслит клир, а о жирном пире:

Не алтарь в чести, а ларь там, где ждут подарка,

И серебряную чтят марку вместо Марка.

12. К папе ты направился? Ну, так знай заране:

Ты ни с чем воротишься, если пусты длани.

Кто пред ним с даянием появился малым, —

Взором удостоен он будет очень вялым.

13. Не случайно папу ведь именуют папой:

Папствуя, он хапствует цапствующей лапой.

Он со всяким хочет быть в пае, в пае, в пае[135] —

Помни это каждый раз, к папе приступая.

14. Писарь и привратники в этом с папой схожи,

Свора кардинальская не честнее тоже.

Если, всех обславивши, одного забудешь, —

Всеми разом брошенный, горько гибнуть будешь.

15. Дашь тому, дашь этому, деньги в руку вложишь,

Дашь, как можешь, а потом дашь и как не можешь.

Нас от многоденежья славно в Риме лечат:

Здесь не кровь, а золото рудометы мечут.

16. К кошельку набитому всем припасть охота:

Раз возьмут и два возьмут, а потом без счета.

Что считать по мелочи? Не моргнувши глазом,

На кошель навалятся и придушат разом.

17. Словно печень Тития,[136] деньги нарастают:

Расточатся, явятся и опять растают.

Этим-то и кормится курия бесстыдно:

Сколько ни берет с тебя, все конца не видно.

18. В Риме все навыворот к папской их потребе:

Здесь Юпитер под землей, а Плутон[137] — на небе.

В Риме муж достойнейший выглядит не лучше,

Нежели жемчужина средь навозной кучи.

19. Здесь для богача богач всюду все устроит

По поруке круговой: рука руку моет;

Здесь для всех один закон, бережно хранимый:

«Ты мне дашь — тебе я дам» — вот основа Рима!

Стих о симонии

Се внемлите гласу ныне

Вопиющего в пустыне[138]

К нам, убогим, одиноким,

К нам, ко грешникам жестоким!

Жизни истинной не знаем,

Не живем, а погибаем,

Потерявши силу веры,

Позабыв Христа примеры,

Не клонясь под крестным брусом,

Не идя за Иисусом.

Кто есть добрый, кто есть честный,

Кто на путь способен крестный?

Смерть владычит[139] в нашем мире,

Смерть царит в церковном клире:

Без большого приношенья

Не творят богослуженья;

В день, как в сан их посвящают, —

Что угодно обещают,

А уверясь в этом сане,

Чтить забудут и Писанье.

Божьи розы пахнут склепом,

Храм господень стал вертепом,

Всяк служитель есть грабитель,

Слова божия губитель.

Симон Волхв[140] сидит над ними,

Царь над присными своими,

Симон злых и правых судит,

По карманам деньги удит,

Симон грабит, Симон дарит,

Симон в Риме государит;

Без подарка он тоскует,

А с подарком он ликует,

Разоряет, возвышает,

Одаряет, сокрушает,

Тех накажет скорбью мрачной,

Тех оденет ризой брачной,

Кто достоин смертной кары —

Удостоится тиары;

Все для Симона открыто,

Нет от Симона защиты.

Мучься, Симон, мукой злою

За владычество дурное!

Ты Петром в гордыне сдержан,[141]

Ты Петром с вершины свержен,

Ты, крылатый, ты, надменный,

Черной пожран был геенной;

Да познают ту же долю

Все, кто верных грабит вволю,

И терзанье в бездне ада

Будь им лютая награда!

Стих о всесилии денег

Ныне повсюду на свете

великая милость монете.

Ныне деньгою велики

цари и мирские владыки.

Ради возлюбленных денег

впадет во грехи и священник;

И на вселенском соборе

лишь золото властвует в споре.

Деньги то бросят нас в войны,

то жить нам позволят спокойно.

Суд решает за плату

все то, чего хочет богатый,

Деньги терзают нас ложью,

вещают и истину божью.

Деньги ввергают в соблазны,

и мучат и губят нас разно.

Деньги — святыня имущих

и обетование ждущих.

Деньги женскую верность

легко превратят в лицемерность.

Деньги из знатных и важных

сделают тварей продажных.

Денег желая, правитель

становится сущий грабитель.

И из-за денег в народе

воров — как звезд в небосводе.

Деньги для каждого милы,

не в страх им враждебные силы.

Денег звонкое слово

для бедных людей злее злого.

Деньги — ведомо это —

глупца превращают в поэта.

С тем, кто деньги имеет,

и пир никогда не скудеет.

Деньги спасут от недуга,

купят подругу и друга.

Деньги с легким сердцем

съедают миногу под перцем.

Деньги сосут из кувшина

французские сладкие вина.

Деньги чванятся звоном,

что все перед ними — с поклоном.

Деньги пируют со знатью

и носят богатые платья.

Деньги могучи премного,

их все почитают, как бога.

Деньги больных исцеляют,

здоровым сил прибавляют,

Пошлое сделают милым,

любезное сердцу — постылым,

Станет хромой ходячим,

воротится зренье к незрячим.

Долго можно их славить,

одно лишь хочу я прибавить:

Видел я, видел намедни,

как деньги справляли обедню,

Деньги псалом запевали

и деньги ответ подавали,

Проповеди говорили

и слезы горькие лили,

А под слезами смеялись,

затем, что с доходом остались.

Деньги повсюду в почете,

без денег любви не найдете.

Будь ты гнуснейшего нрава —

за деньги поют тебе славу.

Нынче всякому ясно:

лишь деньги царят самовластно!

Трон их — кубышка скупого,

и нет ничего им святого.

Пляска кругом хоровая,

а в ней — вся тщета мировая,

И от толпы этой шумной

бежит лишь истинно умный.

Филипп Гревский

Правда правд

1. Правда правд,[142]

правда правд,

Жизнь, и путь, и истина!

Ты со всех

смыла грех

Правдою единственной!

Ты Слова воплощеньем

Взошла над нашей верою,

Надеждою, любовию;

Ты вслед грехопаденью

Вещаешь возрожденье;

Ты милосердной мерою

Нас меряешь

И даруешь

Спасенье!

О сила многодивная,

Державная,

Гласящая

Больному весть живящую

Блаженного целенья![143]

2. Грешным нам

скрыл Адам[144]

Эдема свет заветного,

Взявши в рот

оный плод

От дерева запретного.

Из вышней райской славы

В погибель мы низвержены.

Дыханье той отравы

Легло на наши нравы

Из уст его несдержанных;

Из века в век

На всех тот грех

Лукавый!

И смерти чаша с лютою

Цикутою

К нам ринута,

И здесь ничто не минуто

Той чашею кровавой.

3. Правды дух,[145]

правды дух,

Совета благоспешного,

Ты от мук,

грозных мук,

Один спасаешь грешного!

Пусть внуки виноватых,

Познав тебя, исправятся;

Пусть выжжет стыд в прелатах

Послед грехов проклятых:

Когда Жених появится,[146]

Придет для вас

Жестокий час

Расплаты!

Отсрочка — не пощада вам:

Вы зреете,

Жиреете,

Как жертва жерлам адовым,

На пастбищах богатых!

4. Тех, кто глух,

божий дух

Карает карой гневною;

Тот, чей глаз

видит в нас

Всю глубину душевную,

И злое, и благое, —

Он терпит лишь до времени,

Что нас влеченье злое

Тропой ведет кривою;

Он рек земному племени:

«Грядет мой меч[147]

Везде иссечь

Дурное!»

И всё пред ним повинное

Мякиною

Отвеется;

Так будет, так приспеется

Пришествие второе.

5. Мне межи

положил[148]

Господь повелевающий!

Сам я — челн,

в пену волн

Свой парус направляющий

Ко пристани отрадной

Желанного спасения!

Но клир толпой громадной

Душою рвется жадной

В мирские наслаждения,

И рвет доход,

Разъявши рот

Всеядно.

Вот так, прельщаясь прибылью,

Они влекутся к гибели,

И губит нас

В недобрый час

Пример их неповадный.

Филипп Гревский

Булла разящая

Есть ли где пристани

Божией истине,

В светлости редкостной,

В редкости светлостной?

Иль в долине благостыни?

Иль у трона Фараона?

Или в высях при Нероне?

Или в недрах

при Тимоне?[149]

С Моисеем ли,[150] плывущим

В тростниковой чаще?

Или в Ромуловой куще

С буллою разящей?[151]

1. Буллою разящей,

От судных мест летящей,

Страждущим грозящей

Неистовостью мстящей,

Истина освистана

И предана

и продана

Пред праведностью спящей!

О чем ни обращается

В курию просящий, —

Сперва прощается

С сумой своей звенящей!

2. Ищешь ли прихода

Средь прочего народа —

Всем служи в угоду,

Иначе жди отвода:

Со всей твоею честностью,

Известностью,

словесностью

Сиди и жди погоды —

Терпи, чтобы растратили

Золото и годы

Враги-искатели,

Отбив твои доходы!

3. Цербера лютее

Привратники-злодеи;

Пой я им нежнее

Звенящих струн Орфея,

Пленивших злой обители

Властителя

и жителя, —

Не склонишь их, потея!

Но золотом, как молотом,

Лишь стукнусь у дверей я, —

Замки расколоты,

И склабятся Протеи![152]

4. Бог во время оно

С Юпитерова трона,

В злате растворенный,

К Данае тек на лоно:

Золото прекрасное,

Всевластное

и страстное

Речистей Цицерона!

Но золотом прославленный

Сгинет, им сожженный:

Металл расплавленный

Глотает Красс казненный.[153]

Вальтер Шатильонский

Стихи с цитатами о небрежении наукою

1. Поздним я работником вышел на работу;[154]

Вижу: в винограднике батраки без счету

Суетятся, бегают до седьмого поту —

Что ж, ужель мне молчать, пока разглагольствует кто-то?

(Ювенал, I, 1)

2. Вот пишу веселые я стихотворенья,

А меня преследует злобное гоненье —

Будто мне неведомо божье вдохновенье,

И не полоскал я губ в конской Иппокрене.[155]

(По Персию, пролог, 1)

3. Да, порой стихи мои выглядят убого;

Да, порой изящного не хватает слога —

Пусть лишь будут внятными! — не судите строго:

Ежели много пройти не могу — пройду хоть немного!

(Гораций. «Послания» I, 1, 82)

4. Верьте: нраву общему следовать покорней —

Это усладительней, это благотворней:

Все, что в рот тебе плывет, то лови проворней —

Что не зазорно большим, ужели для малых зазорней?

(Овидий. «Любовные элегии», II, 8, 14)

5. Рваться к добродетели — тщетная отвага!

В грязь затоптан будешь ты с первого же шага.

Видно, правду говорит лицедей-бродяга:

«Деньги, граждане, деньги! вот высочайшее благо!»

(Гораций. «Послания», I, 1, 53)

6. Деньги над соборами властвуют по свету,

Деньги и на выборах подают советы,

Сан дают и сан берут, дарят то и это;

Родом и видом людей наделяет царица монета.

(Гораций. «Послания», I, 6, 37)

7. Как богам, святым деньгам воздавай служенье![156]

Зря сидишь над книгами до изнеможенья,

Зря в Париже, в Греции ищешь просвещенья —

Будь ты хоть сам Гомер, к безденежным нет уваженья!

(Овидий. «Наука любви», II, 279)

8. Знай, философ, над пустой мискою согбенный:

Богачи, не мудрецы в наши дни почтенны!

Всюду нищего за дверь выставят мгновенно,

Даже если Гомер придет, венчанный Каменой!

(Овидий. «Наука любви», II, 280)

9. Перечти писателей, превзойди науки —

Что тебе за польза в том, если пусты руки?

Холода и голода ты познаешь муки,

И лихоимство вонзит в человека железные крюки.

(Лукан, I, 181)

10. Пусть в судьбе Иосифа лик Христов предвечен,

Пусть Египет божьими карами иссечен,

Пусть сынам Израиля трудный путь намечен —

Что мне все Бытие, если бедность терзает мне печень?[157]

(По Горацию. «Сатиры», 1, 9, 66)

11. Пусть народ стоит у вод, жаждою томяся,

Пусть с вершины Моисей ожидает гласа,

Пусть Давид ведет ковчег в ликованье пляса —

Я не хочу овощей, хочу я хорошего мяса!

(Вальтерово собственное сочинение)

12. Оттого я и решил наложить проклятье

На мои ученые прежние занятья:

Есть, как люди, я хочу и, как люди, спать я —

Мягкое ложе люблю и нежной подруги объятья!

(Овидий. «Героиды», 9, 117)

13. Есть такие, что одним знанием богаты

И из бедности своей тянутся в Сократы,

Будто философия и влеченье к злату

В сердце одном не живут и грудью одной не объяты!

(Овидий. «Метаморфозы», II, 486)

14. Для того ль вы терпите горькие лишенья,

Чтобы душам обрести вечное спасенье?

Но зачем откладывать счастье обретенья?

Долго ли беды сносить? Вреднее всего промедленье!

(Лукан, I, 281)

15. Диогену ведома бедности досада,

И Сократ не по добру выпил чашу яда,

Ювенал в изгнании мучился от глада,

А пресыщенный Лукан лежит среди мраморов сада!

(Ювенал, 7, 79)

16. Тщетно упование на удел загробный!

Знатного и низкого бедность гложет злобно!

Титиру под деревцем не лежать удобно!

Для неимущего жизнь воистину смерти подобна.

(Дистихи Катона, III, 6)

17. Бедности сопутствуют прочие напасти:

Позабудь Венерины и цветы и сласти,

Будь стихослагателем самой лучшей масти —

Нечем, увы, нищете питать любовные страсти!

(Овидий. «Лекарство от любви», 749)

18. А еще от знаний вред по другой причине —

Чванства в многознающем больше, чем в павлине!

То, что сказано давно, повторю я ныне:

«Добрые нравы мужей и портит и губит гордыня».

(Клавдиан. «На IV консульство Стилихона», 805)

19. Будь бедняк отличного племени и нрава,

Знай бедняк пути планет и Писанья главы,

Все же я к тебе слова приложу по праву:

«Самая громкая слава — не больше, чем громкая слава»!

(Ювенал, 7, 81)

20. Если сонм философов ты собой умножишь,

Знай — не ев, не пив, не спав, скоро изнеможешь.

Книги брось, ищи богатств! Если же не сможешь —

То середины держись — и путь наилучший проложишь.

(Овидий, «Метаморфозы», II, 140 и 187)

Еще стихи о падении учености

Увы, увы! учение —

Для всех теперь мучение:

К наукам нет почтения,

Забавам — предпочтение!

Мальчишки малолетние

Упрямы все заметнее,

Злонравствуют, строптивятся

И мудрости противятся.

В былые годы оные

Достойные ученые,

Давно седоголовые,

Впивали знанья новые;

А нынче все, мальчишками,

Спешат расстаться с книжками,

Учить спешат, горячие,

Слепцов ведут, незрячие,[158]

Птенцы — взлетают юными,

Ослы — бряцают струнами,[159]

Быки — в дворцах бесчинствуют,

А мужики — воинствуют.[160]

Где новые Григории?

В кабацкой консистории!

Где Киприаны новые?

Вершат дела грошовые!

Где Августин? За кружкою!

Где Бенедикт? С подружкою![161]

В таверне разминаются,

Пред чернью распинаются,

Что Марфа — благодольная,

Мария — хлебосольная,

Что Лия — чревом праздная,

Рахиль — слепообразная,

Катон их стал гулякою,

Забыв про строгость всякую,

Лукреция — блудницею,

Гулящею девицею.[162]

Что прежде было мерзостно,

Теперь кичится дерзостно:

Иссохшим стало водное,

Горячим — все холодное,

Соленым стало пресное,

Бездельем — дело честное;

И все, что днесь сбывается,

С путей своих сбивается!

Пусть это размышление

Нам будет в поучение,

Да будем же готовы мы

Предстать суду суровому,

Предстать судье неложному,

В решеньях непреложному!

Прение священников о безбрачии

1. Слух прошел по Англии, ведомый и гласный,

Всполошив пресвитеров области прекрасной:

Всех, кто благоденствовал в жизни сладострастной,

Призывал к смирению папы голос властный.

2. Слух прошел по городам, слух прошел по селам,

Папские веления разгласил по школам;

Клирики готовятся к судьбам невеселым —

Всяк разлуку с милою мнит крестом тяжелым.

3. Тягостно предчувствуя оную утрату,

Зыблются в доверии к римскому легату

И решают клирики, рвением объяты,

Всем собором рассудить, можно ль быть женату.

4. Наступил соборный день, чаянный и жданный,

И бегут священники, мчатся капелланы,

Малые и старые, причет и деканы, —

Если кто и мешкает, это очень странно.

5. Рассказать о том легко, а поверить трудно,

Сколько клира собралось на собор вселюдный:

Никому не хочется, в келье сидя скудной,

Пред легатом искупать новый грех подсудный.

6. От пределов западных, от краев восхода

Целых десять тысячей собрано народу:

Столько капель не прольет ливень в непогоду,

И пожар не столько искр мечет к небосводу.

7. Созванные сходятся на лугу пространном,

К прению соборному словно предизбранном,

И теснятся по местам, сообразно с саном,

Не давая доступа никаким мирянам.

8. Водворив спокойствие, голос возвышает

Избранный старейшина и провозглашает:

«Всем нам ныне, братие, папа угрожает,

А за той угрозою кара поспешает.

9. Нам и нашим женщинам, нам и нашим детям

Угрожает курия, чем мы ей ответим?

Коим оправданием обвиненье встретим?

Мы для размышления собрались за этим».

10. Первый воздвигается иерей из круга,

Движимый тревогою общего испуга:

«Не желаю, — он гласит, — отпускать подругу —

С ней в законе мы живем, словно два супруга».

11. Был вторым во прении глас, звучавший тихо,

Мужа молчаливого и с повадкой мниха:

«Будет мне, о братие, тягостно и лихо,

Коль со мной не станет спать наша повариха».

12. Третий тверже держит речь и бесповоротней:

«В годы давние имел женщин я до сотни,

А теперь держу одну, с нею беззаботней, —

С целым складом золота я прощусь охотней!»

13. Вот четвертый восстает, гневом полыхая:

«Требует недолжного курия святая!

Мне ли ей покорствовать, милую теряя?

Мне без милой не житье даже в кущах рая».

14. За четвертым следуя, выступает пятый:

«Злые эти вымыслы я кляну трикраты!

Богоматерью божусь, чьи веленья святы —

Не расстанусь с милою, что ни пой прелаты!»

15. Поднимается шестой, вот его сужденье:

«Мне с моей кухаркою мило обхожденье!

Если надо мной и ей грянет осужденье, —

Я готов его принять без предубежденья!»

16. За шестым встает седьмой, промолчать не может:

«Ложная забота вас, братие, тревожит!

Нашего супружества Рим не уничтожит:

Кто ему без наших жен прибыль подытожит?»

17. И восьмого клирика внятен голос слышный:

«Ах, какую женщину мне послал всевышний!

Ни телес, ни платий нет этих многопышней!

Никогда ее любовь мне не будет лишней».

18. Встал девятый, говорит: «Тщетно, судьи, ждете:

Кровь мою кипучую хладом не скуете!

Оттого я и стремлюсь в жизненной заботе

Не к спасению души, а к спасенью плоти!»

19. Вот десятый восстает, побледнев заране:

Все, что в сердце выносил, то гласит собранью:

«Ни к чему нам, братие, самообузданье, —

Не под силу клирику бремя воздержанья!»

20. И одиннадцатый здесь речь свою имеет:

«Многими искусствами женщина владеет;

Мне моя красавица славно ложе греет,

С ней и сплю, доколе плоть не перестареет!»

21. А двенадцатый сказал вот какую фразу:

«Нет, меня не застращать папскому указу!

Лучше тысячу монет отсчитаю сразу,

Лишь бы с милою моей продолжать проказы».

22. Произнес тринадцатый: «Проливать ли слезы,

Если кратковременны папские угрозы,

А служанки нам верны, несмотря на грозы,

Нам даря к заутрене сладострастья розы?»

25. Встал четырнадцатый поп, встал, суров и бешен,

Руки над собранием вскинул, безутешен:

«Тщетен злобный сей закон, грешен и поспешен:

Кто решил его издать, верно, тот помешан!»

24. Говорит пятнадцатый: «Винные кувшины

Осушив, я чувствую сон благопричинный,

И хочу его делить с девкой вполовину, —

Нет мужскому здравию лучше медицины!»

25. И повел шестнадцатый счет причин и следствий:

«Все в природе связано вязью соответствий:

Коль откажут мне в одной, как в домашнем средстве, —

Целых трех сожительниц заведу в соседстве!»

26. Выступил семнадцатый, чинный, неречистый,

Молвит в огорчении с искренностью истой:

«Не гожусь я, братие, в важные софисты:

Должен я по бедности честно жить и чисто».

27. Восемнадцатый его порицает строго,

На него низринувшись всею силой слога:

«Вижу: мой предшественник слишком жил убого,

Что на свете радостей видел столь немного!»

28. Вышел девятнадцатый: «Разум уличает:

Оговорку важную дело заключает!

Блуд меж двух духовных лиц папа воспрещает,

Но за брак с мирянками он не отлучает!»

29. И гласит последнего слово иерея:

«Грех — запреты класть на брак, блуд без брака сея!

Коль исполнят сей указ, власти не жалея, —

Не найдешь ни алтаря без прелюбодея!»

30. И раздался общий хор, завершая пренье:

«Дева богородица, наше вспоможенье!

Отврати от грешников папское решенье,

Если наших ты подруг жалуешь моленье!»

31. А засим восстал монах с речью проповедной:

«Неужели хочет бог, мощный и всеведный,

Тот, чей сын за смертный род смерть попрал победно, —

Чтоб без женственной любви сох священник бедный?

32. Славен муж Захария, славен был родитель,

От которого рожден Иоанн Креститель,

Возгласивший миру весть, что грядет Спаситель, —

Он ужель своей жене грешный был сожитель?

33. Богоизбранный Давид и боголюбивый

В старости забавился с девой шаловливой,

И к Давиду был господь кроток справедливо;

Грешных нас помиловать для него не диво.

34. Господа всевышнего ведомо реченье

И о распложении и о размноженье;

Так пекитесь, братие, о чадорожденье,

Чтоб господнее стяжать тем благословенье.

35. Если пес единожды кость мясную стянет, —

Хоть убей, а воровать он не перестанет.

Так от радостей ночных клирик не отстанет,

Хоть и папское над ним осужденье грянет.

36. Не от папы ли дано рукоположенье

Мужу, столь искусному в плотском сопряженье,

Что бесплодных он карал карой отлученья,

Сам же от родной сестры сыну дал рожденье?[163]

37. Если папа утвердил — кто иной откажет?

Папа всякую судьбу свяжет и развяжет,

Ринет рыцаря на брань, пастыря на пажить,

А священника в любви ратовать обяжет.

38. Пусть же в клире всякий муж двух подруг имеет!

Пусть каноник и монах целых трех лелеет!

Пусть епископ четырьмя и пятью владеет!

Кто издаст такой указ — тот не пожалеет!!!»

Почему петушок стоит на крыше

1. Многие священники недоумевают,

Что на божьих храминах петушки бывают.

Я причину этого вам открою сразу,

Если слух преклоните к моему рассказу.

2. Петушок, предивное божие творенье,

Доброго пресвитера есть изображенье.

Души христианские под его покровом,

Он не даст к ним доступа дьяволовым ковам.

3. Петушок, воздвигнувшись над крестом церковным,

Тянет шею по ветру знаменьем условным.

Так священник бдительный, ставлен над приходом,

Неусыпно бодрствует над своим народом.

4. Но и то нам ведомо, что порой на спице

Слишком непоседливо петушок вертится.

Так иные пастыри, суетой объяты,

Небрегут противиться козням супостата.

5. Петушок над курами истинный властитель,

Их благополучия сторож и блюститель.

Так и пастырь истинный угождает богу,

Души паствы страждущей опекая много.

6. Петушок, на зернышки курочек скликая,

Угощает избранных первыми из стаи.

Пусть берут священники с этого примеры,

Насыщая алчущих хлебом правой веры.

7. Приступая к пению в час ночной глубокий,

Петушок, усердствуя, бьет крылами в боки.

Так себя священники прежде очищают,

После же — внимающих речью просвещают.

8. Словно царь, короною петушок украшен,

Словно рыцарь, шпорами недругам он страшен.

К старости он перьями золотыми блещет.

Запоет петух в ночи — лев пред ним трепещет.

9. Так на паству пастыри устремляя взоры,

Неусыпно вялого подбодряют шпорой,

Укрепляют слабого силой божья слова

И достойны царского блеска золотого.

10. И как льва петуший глас в бегство обращает,

Так и дьяволову рать звонкий расточает,

Особливо ежели тот петух есть белый:

Это аллегория; верьте ей всецело.

11. Белизна есть чистота в добром иерее!

Нравом кроток, сердцем чист, людям он милее.

Непорочность пастыря — господу отрада:

Ею он и пагубен черным силам ада.

12. Бдит петух над женами, коих очень много —

В ком не видит верности, ту накажет строго.

Так священник борется сколь возможно строже

С теми, кто святой закон преступает божий.

13. Василиск рождается из яиц петушьих[164] —

Так гнездятся демоны в человечьих душах,

Если не рачительны пастыри в опеке

Об искоренении скверны в человеке.

14. Петушок, вечерний час с курами встречая,

Возвышает на насест и себя и стаю,

Чтоб потом во тьме ночной, чуть пора приспела,

Призывать радеющих к божиему делу.

15. Так и пастырь, помнящий о своем приходе,

Возвышает прихожан от земных угодий,

Указуя горний путь к божиему крову,

Дабы встретить, бодрствуя, Жениха ночного.

16. Таково значение в петушке на спице:

Сей урок преподанный в нас да сохранится!

Чаще повторяй его! Так орех муската,

Перемолот, выдохнет больше аромата.

17. Будь, священник искренний, как петух исправен;

Неусыпен в бдении, в жизни добронравен;

Чтя и проповедуя и свершая требу,

Чувствием и помыслом устремляйся к небу.

IV

ЛЮБОВЬ И НЕВОЛЯ

Всех покоряет Амур, а сам никому не покорен.

(«Carmina Burana»)

Милая, ты меня знаешь, и ты меня, знаю, не выдашь:

Так приходи на рассвете, прошу тебя, к старой капелле:

Ты осторожною будешь, прислужника ты не разбудишь, —

Там и узнаешь на ложе, насколько ты всех мне дороже.

(«Регенсбургские письма»)

Это писано было блюстителем старой капеллы.

Слов он тратит немало, зовет тебя самою милой;

Только не первою милой: таких уже шестеро было,

Ты приходишь седьмая, а лучшая ль, право, не знаю.

(Приписка к предыдущему)

Молитва о милой

1. Храни, боже, милую,

Благую и добрую!

Храни, боже, милую.

2. Душа ее светлая,

Любовь ее верная,

Храни, боже, милую.

3. Тверда, как драгой кристалл,

Тверда, как златой металл, —

Храни, боже, милую.

4. Чиста, как нагорный лед,

Сладка, как отборный мед, —

Храни, боже, милую.

5. Как лилии, ясная,

Как розы, прекрасная, —

Храни, боже, милую.

6. Склоняют к ней облики

Святые угодники,

Храни, боже, милую.

7. Она среди девушек —

Как луна среди звездочек,

Храни, боже, милую.

8. Но пламенней солнечных

Лучей она огненных,

Храни, боже, милую.

9. Послушай, красавица,

Что в речах моих явится, —

Храни, боже, милую.

10. Нет доблести истинней

Любви твоей искренней, —

Храни, боже, милую.

11. Нет славы всеведомей

Любви твоей преданной, —

Храни, боже, милую.

12. Пусть душа твоя тронется

И к милому склонится, —

Храни, боже, милую.

13. Пусть сердце не сердится,

А верному вверится, —

Храни, боже, милую.

14. Лобзанию нежному,

Ласканию ближнему, —

Храни, боже, милую.

15. Прощай, прощай, милая,

Прощай, моя лучшая,

Храни, боже, милую.

16. Господь сохрани тебя,

Христос осени тебя,

Храни, боже, милую.

17. Чтоб в небе обресть покой,

Скажите: «Аминь! — со мной, —

Храни, боже, милую!»

Жалобы монахини

1. Монахиня плачется,

Слезы льются, катятся;

Подруги любезные

Внемлют, соболезнуя:

— Ах, я бедная!

Я здесь горести терплю

И мучения,

А любовные люблю

Развлечения!

2. Колокольчик я держу,

За псалмом псалом твержу;

Засну от усталости —

Поднимут без жалости:

— Ах, я бедная!

Я должна себя бороть

Долгим бдением,

А моя влечется плоть

К наслаждениям!

3. Для девичьей красоты

Нет ни пряжки, ни фаты,

Ни платка веселого,

Ни венка на голову:

— Ах, я бедная!

Ожерелья золотого

Так мне хочется!

Меха пышного пушного —

Оторочиться!

4. Я блуждаю хмурая,

Головой понурая;

Воздухом не дышится,

Стоны в сердце слышатся:

— Ах, я бедная!

Трону струны — в струнах крик

Мой задушенный;

Но безмолвствует язык,

Как прикушенный!

5. Мягко спать не велено,

На соломе стелено,

Каплет сырость с потолка,

Изголовье — как доска:

— Ах, я бедная!

Кислою окрошкою

Не наешься!

Под дрянной рогожкою

Не заспишься!

6. Ряса вся вонючая,

Грубая, линючая,

Ткань — рядно дерюжное,

Никому не нужное:

— Ах, я бедная!

Сбились в клочья пряди кос

Грязной кучею,

И гнездится меж волос

Вошь грызучая!

7. Милый, милый, милый мой!

Как хочу я быть с тобой!

Приходи со мною спать,

Не могу я больше ждать!

— Ах, я бедная!

Если ж нет — к чему слова

Тратить попусту?

Не останусь я жива —

Сгину попросту!

Весенние вздохи девушки

1. Зефиры веют нежные,

Восходит солнце теплое,

Земля раскрыла грудь свою

И дышит вешней сладостью.

2. Одета багряницею,

Весна идет царицею,

Луга цветами сеяны,

Леса листвою зелены.

3. Повсюду птицы гнезда вьют,

А звери норы делают,

И сквозь листву древесную

Несется песнь чудесная.

4. Все вижу я, все слышу я,

Но, ах, полна душа моя

Не радостью живительной,

А горестью томительной.

5. Сижу я здесь совсем одна,

От мыслей тягостных бледна,

Ни света нет очам моим,

Ни пенья нет ушам моим.

6. Весна всемилосердная,

Услышь и пожалей меня —

Среди цветов, листов и трав

Моя душа скорбит, устав.

Приглашение подруге

1. Приди, подружка милая,

Приди, моя желанная,

Тебя ждет ложница моя,

Где все есть для веселия.

2. Ковры повсюду постланы

Сиденья приготовлены,

Цветы везде рассыпаны,

С травой душистой смешаны.

3. А вот тебе и стол накрыт

И всеми яствами покрыт,

Вино чистейшее блестит,

И все здесь душу веселит.

4. Звенят звуки прелестные,

Играют флейты звонкие,

И в лад певцы ученые

Заводят песни складные.

5. Смычок струны касается,

С музыкой песнь сливается,

И слуги появляются,

И кубки наполняются.

6. «Пошла гулять я в темный лес,

Пошла искать укромных мест,

Претят мне толпы шумные

И стогны многолюдные…

7………………

…………………

8… Мне в радость не богатый пир,

А в радость мне беседы мир,

Не пышных яств обилие,

А лишь сердечность милая».

9. Нам есть, чем душу радовать,

Зачем же нам откладывать?

Ведь рано или поздно ведь

С тобой нам праздник праздновать!

10. Приди, сестрица милая,

Люблю тебя всем сердцем я,

Приди же, свет моих очей,

Приди, душа души моей!

Стихи к отроку

1. Отрок, подобие прекрасной Венеры,

Всей чистоты людской затмивший примеры,

Бог да хранит тебя, бог истинной веры,

Создавший землю, хлябь и звездные сферы!

Пусть не грозят тебе воры-лицемеры,

Пусть Клото выпрядет нить твою без меры!

2. «Храните отрока!» — молю не для вида,

А с сердцем искренним трех сестер Аида,

Клото, Атропу и ту, что Лахезида.

Будь тебе помощью Нептун и Фетида,

Когда ты пустишься по волнам Тезида![165]

Ах, уплываешь ты, горька мне обида:

Как буду жить, тебя потеряв из вида?

3. Кость материнская, земные каменья

Были материей людского творенья, —

Ах, не из них ли ты создан в день созданья,

Кого и слезные не тронут рыданья?

Без олененочка томлюсь, словно лань, я,

А ты лишь высмеешь все мои стенанья.

Клирик в болезни

1. Смилосердуйся, творец!

Близок, близок мой конец!

Мучусь в смертном страхе я:

Постригусь в монахи я!

2. Боже, боже, поспеши,

Смерти страх сними с души!

Будь мне утешителем,

Муки разрешителем.

3. «Братец, братец, милый мой,

Что ты делаешь с собой?

Не оставь убогого

Меня одинокого!»

4. Вижу, брат, твою печаль,

Мне тебя до боли жаль:

Ждет монаха — келия,

Друга — горе велие.

5. «Друже, пожалей меня!

Потерпи три малых дня!

Может быть, и хворь твоя

Вовсе не смертельная?»

6. Нет, терзаюсь злобною

Немочью утробною,

Мучусь мукой день и ночь,

Жить на свете мне невмочь!

7. «Ах, уставы многие

У монахов строгие:

Что ни день, великий пост;

Что ни ночь, молись до слез!»

8. Тот, кто бдит в молении, —

Видит путь к спасению;

Кто постом восхитится —

Тот в раю насытится.

9. «Жив монах немногою

Пищею убогою —

Луком, чечевицею

Да простой водицею».

10. Ах, к чему нам вкусные

Кушанья искусные?

Что ни ешь и что ни пей,

Станешь снедью для червей.

11. «Пожалей отца и мать —

Тяжко сына вспоминать

В келье заточенного,

Вживе погребенного!»

12. Чтящий матерь и отца,

Но не помнящий творца,

В судный день поплатится,

Сам о том поплачется.

13. «Доводы проклятые,

Логикой зачатые!

Все вы, злые доводы, —

К нашей муке поводы!

14. Если ты без жалости,

Вспомни хоть о малости:

Друга ты лишаешься,

С милым разлучаешься!»

15. Боже, боже, как мне быть,

Как сомнение избыть?

В смертном искушении

Где обресть решение?

16. Братец, братец, веселей:

Слез до времени не лей!

Подожду я схимиться —

Может, хворь и снимется!

Дама и клирик

(Ми-соль, ми-соль, ми-фа-ре, ми-фа-соль!)

1. Дама очень знатная,

Славная, богатая —

(Ми — соль!)

2. Полюбила клирика,

Юного красавчика.

(Ми — соль!)

3. Вот вошел он к ней спроста,

Целовал ее в уста.

(Ми — соль!)

4. «Знаешь, милый, ведаешь,

Что сейчас ты сделаешь?»

(Ми — соль!)

5. «Ты возьми меня, возьми,

Трижды крепко обними!»

(Ми — соль!)

6. Сделал он, что надобно,

И заплакал жалобно.

(Ми — соль!)

7. «Тише, милый, не кричи,

А гостинцы получи:

(Ми — соль!)

8. Выдь во славу божию

С новою одежею!»

(Ми — соль!)

9. Клирик взял и замолчал,

Больше душу не смущал.

(Ми — соль!!!)

Послание к посланию

Грамотка, будь быстрокрылой,

ведь ты полетишь к моей милой!

Грамотка, будь быстроногой,

ведь доброй пойдешь ты дорогой!

Путь тебе не далекий,

тебе ведь не плыть чрез потоки;

Путь тебе не опасный,

не ждет ведь разбойник ужасный.

Грамотка, в путь, дорогая,

из нашего здешнего края.

В путь из нашего круга

туда, где ждет нас подруга.

Ты ведь искусней, чем Гета,[166]

хранить умеешь секреты,

Тайное втайне оставишь,

а явное гласно объявишь

И ничего не убавишь

и ничего не прибавишь.

К милой подруге последуй,

о чем пишу я, поведай,

Ей расскажи, как живу я,

приветь и утешь дорогую.

Ах, она тебя тронет,

она лицо к тебе склонит,

Нежно тебе улыбнется

и к воску губами прижмется,

Ласки тебя удостоит,

на нежной груди тебя скроет.

Ах, когда бы, когда бы

меня она так же взяла бы,

Мне бы она улыбалась,

ко мне бы губами прижалась

И на груди своей милой

меня приласкала и скрыла!

Письмо-песня

1. С., своей возлюбленной,

Красотой прославленной

Плотской и духовной,

Г., о ней тоскующий,

Горестно страдающий,

Шлет привет любовный.

2. Все мои мучения

Обретут значение,

Лишь прочти послание!

Пусть вниманье доброе

Будет мне опорою

В смертном обречении.

3. О тебе лишь думаю

И кляну судьбу мою,

По тебе сгорая.

Для тебя забыл я сон,

О тебе душевный стон

И любовь живая.

4. Пусть тебе откроется,

Сколь мой дух волнуется,

Сколь меня снедает

Скорбь необоримая,

Что уже душа моя

Сна во сне не знает.

5. Исполняюсь радости,

Лишь завижу прелести

И лица и шеи;

А иные прелести,

Те, что в платья шелесте,

Те еще нежнее.

6. Смех меня не радует,

Песен слух не ведает,

Нет мне утешения, —

Уст твоих лобзание,

Рук твоих объятие —

Вот мои желания.

7. Я любовию болею,

И худею и бледнею

Бледностью сугубящей,

И в такой моей красе я

Не похож на фарисея[167]

В братье многолюбящей.

8. Вскинь чело склоненное,

Сердце встреть влюбленное

Обещаньем счастия,

Строгость постную оставь

И к скорбящему направь

Добрый взор участия!

9. Так люблю и так скорблю,

Так зову и так молю, —

Будь же благосклонна!

Дай отместь сомнения

И без опасения

Пасть к тебе на лоно.

10. Сострадав судьбе моей,

Снизойди к мольбе моей,

Ты, что всех дороже!

Не убий, коварная,

И любовь столь верную

Не отринь от ложа!

11. Дайся мне на ложе,

Будь овечкой божьей,

Кистью виноградною![168]

А не дашься — что же,

С павой будешь схожа

И змеей зловредною!

Женские письма

[I]

Подруга другу

С., возлюбленному своему,

Из всех ближних своих ближайшему,

Г. посылает вновь

Привет свой и верную любовь.

Ах, если бы ты ведал, любезный мой,

Сколь страдала я в разлуке с тобой,

Ибо нощно и денно

Сладостный твой образ пребывал предо мной неизменно,

Ибо ни в ком ином из родных моих

Не обретала я ласковых слов таких и даров таких.

Посему, о достойнейший из достойных любви,

Как я тебя люблю, так ты меня люби,

И тебя клевета не коснется черная,

Ибо любовь моя есть чистая и непритворная,

И легче золото обратить в свинец,

Нежели верности моей положить конец.

Так не медли отнюдь

И вновь ко мне будь.

Прости!

[II]

Подруга подруге

Г., розе своей единственной,

А. шлет залог любви своей истинной.

Где мне силы взять, чтоб с тобою в разлуке

Не мучиться в смертной муке,

Какое мне каменное иметь терпение,

Чтобы ждать твоего возвращения?

Очи мои слезами налились,

Руки и ноги мои словно отнялись;

Все, что радовало меня в дни прошлые,

Без тебя для меня — как грязь под подошвою;

Вместо радостей горестями дыша,

Весельем не озаряется моя душа.

Вспоминаю я поцелуи твои,

…………………………..

И смерть зову,

Оттого что не вижу тебя наяву.

Что мне делать, бедной?

Как мне быть, несчастной?

О, если бы мне мертвой в земле лежать

И желанного прихода твоего ожидать,

Или же сподобиться Аввакумовой судьбе

И хоть раз перенестись к тебе,

Чтобы в лицо моей любезной посмотреть

И потом пусть тотчас умереть!

Нет на свете женщины другой

Любимой такой и милой такой,

Которая любит меня любовью столь верной,

Искренней и нелицемерной.

Оттого и не могу не стенать, скорбя,

Пока вновь не увижу тебя.

Истинно сказал мудрец: тяжело человеку быть

Без того, без кого он не может жить.

Доколе мир стоит,

Ничто из моего сердца тебя не искоренит.

Вернись же вновь,

Подруга моя и моя любовь,

Не откладывай возвратного пути,

Ибо больше не могу я разлуку снести.

Прощай

И обо мне вспоминай.

[III]

Ученица наставнику

Друг мой честный,

Прими этот лист ответный, —

Хоть мне и не дано

Написать его по-достойному умно,

Но ученый слух неученою речью занимать — стыдно,

А молчанием оскорблять — грешно и обидно;

И отвечу тебе я,

Как умею.

Трудно мне, трудно

Обещать тебе то, что тебе нужно, —

Верность мою нераздельную,

Доселе никому не обещанную.

Но если уверюсь я,

Что чиста любовь твоя

И безопасна стыдливость моя, —

То приму я боль,

То отвечу я на твою любовь:

Ибо без великой боли

Нет для нас любови.

Ни пред кем не обнаруживай этого послания,

Ибо писано оно мною без дозволения.

[IV]

Покинутая покинувшему

Своему — когда-то любимому,

Своему — теперь вероломному

Шлю послание,

Не надеясь на сострадание.

Боль меня наполняет и скорбь гнетет,

Ибо в сердце твоем меня больше нет,

А я ожидала верности твоей

До самого скончания жизни моей.

Где мне твердости взять, чтобы муку мою стерпеть,

Чтоб не плакать о ней и днесь и впредь?

Тело мое — не металл,

Сердце мое — не из скал,

Очи мои — не кристалл, —

Кто бы, живой, о горе моем не рыдал?

Что я сделала? что я сделала?

Я ли первая тебя отвергнула?

В чем я повинна?

Отвергнута я, и нет причины.

Где вина?

На тебе, на тебе она!

Часто я вновь и вновь посылала к тебе слова

прошения,

Но ни разу, ни разу ни в едином слове твоем не обретала утешения.

Прочь, людской род!

Пусть никто теперь любви и верности от меня не ждет.

Зорок будь весьма,

Чтобы никто чужой не увидел этого письма.

Прости, прости:

Желаю тебе лучшего пути.

[V]

К самой себе

Как горлинка,

На сухой сидящая веточке,

Стенаю денно и нощно,

Со слезами питье мое смешиваю,

Сама с собою речи веду,

Голосом слезным,

Со вздохом скорбным,

Ибо ведать не ведаю,

Где тот, кого любит душа моя,

Где тот, с чьим телом душа моя

Сочеталась.

Не у него ли в руках Ключи бытия моего?

Ибо жизнь без него есть смерть для меня,

Ибо сердце мое лишь дыханьем любови движимо,

И когда его нет — тогда и меня нет,

А когда я есмь — тогда и он не может не быть.

Я уловила его стремлением моим

И неизреченным томлением моим;

Я замкнула его в сокровищнице памяти моей;

Перстами любови жаждущей

Я сокрыла его между грудей моих,

Как мирровый пучок благоухающий,

И надежда была мне подмогою.

Ибо что есть надежда,

Как не мнимое наше прибежище,

Оживляющее огонь в сердце бедствующих,

Чтобы душа и в сомнении

Не стесняла силы телесные,

Исхода ожидая счастливого,

Пусть и не ведая, где он явится.

Но слушайте, дщери Греции

И отроковицы царства Тирийского!

Не мните ли вы,

Что в объятиях у вас

Желанный мой, возлюбленный мой?

Заблуждаетесь вы!

Ибо всякий раз, как меня обымает сон,

Он вступает на порог моей ложницы,

Он под голову мне кладет левую свою,

Он ласкает мне чресла и груди правою своей,

И гнетет уста мои сладостными лобзаниями.

Он уносит меня в объятиях своих

В цветущий сад,

Где ручьи журчат между яблонями.

В том саду поют соловьи

И иные многие птицы певучие,

И бесчисленны в том саду благоухания.

Там объятиями и речами желанными

Подолгу мы услаждаемся

В оном вожделенном приюте.

И радость сия неизреченная

В каждом сне меня посещает.

Так зачем же

Жаждать мне его возвращения,

Если он и в разлуке меня не покинул,

Столь желанный?

А я это знаю,

И то, что я знаю,

Живет во мне и умрет со мной.

[VI]

Школяру от жены его

Вот уж больше двух лет,

Позабыв обо всем, что было обещано,

Ты сидишь в своих школах

И не думаешь

О том, что я женщина, и о том, что я молодая.

А я тоскую день и ночь,

Потому что ни дождь, ни роса не увлажняют теперь мою ниву.

Пусть отсохнет твой палец,

Коли для него в тягость мое обручальное кольцо!

Если ты не вернешься, когда обещал, —

Знаю, знаю, с какими ты там трудишься книгами!

Ну, что ж!

Тогда и я себе найду подходящие Дигесты.

Призрак возлюбленного

1. Феб покидал уже небо наклонное,

В беге преследуем светлой Дианою;

Искрами вспыхнули струи дубравные,

Вышли на промысел звери голодные;

Смертных окутало негою сонною.

2. Ночью апрельскою быстролетящею

Образ любимого явью томящею

Встал перед спящею тенью зовущею,

Тронул плечо мое дланью дрожащею —

Вздохи теснили уста его вещие.

3. Вмиг пробужденная, громко я вскрикнула,

В страхе я вздрогнула, с ложа я спрыгнула,

Руки раскинула, к другу приникнула —

Холодом, холодом тело мне обдало:

В жадных объятиях милого не было.

4. Вслед отлетевшему вскинувшись в горести,

Так я воскликнула: «Нет в тебе жалости

Взять меня спутницей в оные области —

Жить лишь с тобой хочу в вечности, в вечности!»

Ах, как об этом я плакалась вскорости.

5. Настежь распахнуты створы оконные,

Льется сияние яркое, лунное, —

Горе мне, горе мне! Долго, бессонная,

Ночью глотала я слезы соленые,

Глядя, как брезжилось утро румяное.

Отрывок

Измучась моей любовью,

Вскочила я на рассвете,

Пошла я пешком, босая,

По снегу и по морозу —

Окинуть взором горькое море:

Не белеется ли ветрило?

Не виднеется ли кораблик?..

Тоскующая песня

1. О, тоска, любви подруга,

Злее злейшего недуга,

В чем твое целение?

Злой тоскою я тоскую,

Ибо та, кого взыскую,

Скрылась в отдалении,

А ее с ее красою,

На Париса месте стоя,

Предпочту Елене я.

2. Ах, и я ли сокрушаюсь

Из-за девы, что, гнушаясь,

Отвергает чтущего,

Даже сладостное имя,

Всех священней, всех любимей,

Молвить не могущего,

И с жестокостью во взоре

Мне, томящемуся в горе,

Хочет горя пущего?

3. Я един ее едину,

Всей тоски моей причину,

Жажду страстью тщетною,

А она от жажды страстной

Дух свой ясный, лик прекрасный

Скрыла в даль заветную,

Где творец о ней радеет

И куда взлететь не смеет

Сердце безответное.

4. Слава славной той долине,

Где теперь моя богиня

Новой славой славится,

Где и солнце, где и луны,

Где и птицы песней юной

Радуют красавицу

Над долиной той единой,

Где дано душе кручинной

От кручин избавиться.

V

ЛЮБОВЬ И ВОЛЯ

Не преступленье любовь: ведь будь любовь преступленьем,

Сам бы господь не сделал любовь всеобщим веленьем.

(«Carmina Burana»)

— Рыцарь рожден воевать. Но — «всякий любовник — воитель».

Стало быть, рыцарь один к должной способен любви.

— Клирик в науке знаток. Но — «правит любовью наука».

Стало быть, клирик один любит, как должно любить.

(«Прение рыцаря и клирика»)

Беззаботная песня

1. Сладко нам безумие!

Гадко нам учение!

Юность без раздумия

Рвется к развлечению!

Только старости пристало

К мудрости почтение.

………………..

……………….

[Припев: ] Быстро жизнь уносится,

Предана ученью!

Молодое просится

Сердце к развлеченью!

2. Кратки дни весенние,

Близок хлад бездолия.

Жизни в нас все менее,

Скорби в нас все более.

Кровь иссякнет, плоть увянет,

Радость минет скорая,

И пугалищем предстанет

Юным старость хворая.

Быстро жизнь уносится,

Предана ученью!

Молодое просится

Сердце к развлеченью!

3. Будем жить, блаженствуя —

Боги нам указкою!

Девичьей и женскою

Насладимся ласкою!

Наши нравы и уставы,

Молодости сродные,

Нас весной зовут в забавы,

В пляски хороводные!

Быстро жизнь уносится,

Предана ученью!

Молодое просится

Сердце к развлеченью!

4. В пляске манит зрение

Девичье кружение,

Пляски той блаженнее

Нет телодвижения!

Дева вьется, дева гнется,

Сладострастно клонится,

И душа из тела рвется,

За прекрасной гонится.

Быстро жизнь уносится,

Предана ученью!

Молодое просится

Сердце к развлеченью!

Первая весенняя песня

1. Срок желанный,

Долгожданный,

О пора весенняя!

Луг пестреет,

Зеленеет,

Солнце льет веселия!

Прочь, тоска унылая!

Летом тает,

Отлетает

Злая злоба зимняя.

2. Истощилась,

Расточилась

С градом туча снежная!

В губы травам

И дубравам

Льется влага вешняя!

Ах, тоска кромешная

Тех лишь гложет,

Кто не может

Игры длить утешныя!

3. Веселится

И резвится

Радостью прекрасною

Мир влюбленный.

Обновленный

Лаской сладострастною!

Под любовной чарою

Кто резвится —

Тот стремится

Стать Парису парою.

Вторая весенняя песня

Пер. С. С. Аверинцева.

1. О, весна, ты с нами,

Желанная,

Алыми цветами

Венчанная!

Пташки глас пускают

Сколь сладостно!

Нивы оживают,

Рощи расцветают —

Сколь радостно!

2. Время наступает,

И юноши

По лугам гуляют,

А девушки

К ним толпой выходят —

Все с песнями,

Хороводы водят,

По лужочку бродят —

Все парами!

Третья весенняя песня

Пер. О. Б. Румера

1. Дни светлы, погожи,

О девушки!

Радуйтесь, ликуйте,

О юноши!

О, о! Сердце расцвело!

Ах, недаром новым жаром

Душу обожгло!

Новой властью новой страсти

В гибель повлекло!

2. Щекот соловьиный

Разносится,

Сладкою истомой

В сердце просится.

О, о! (и т. д.)

3. Ты всех дев милее,

Желанная!

Ты — лилей лилея,

Благоуханная!

О, о! (и т. д.)

4. Взглянешь благосклонно —

Я радуюсь;

Взглянешь непреклонно —

Я мучаюсь;

О, о! (и т. д.)

5. Ты играешь мною,

Жестокая!

Нет мне дня покоя,

Светлоокая!

О, о! (и т. д.)

6. Пусть умолкнут трели

Соловьиные!

В сердце зазвенели

Песни дивные.

О, о! (и т. д.)

7. Я имел зимою

Терпение;

Днесь владеет мною

Хотение!

О, о! (и т. д.)

8. Жду тебя с волненьем,

Красавица!

Сердце чрез мгновенье

Расплавится!

О, о! Сердце расцвело!

Ах, недаром новым жаром

Душу обожгло!

Новой властью новой страсти

В гибель повлекло!

Летняя песня

1. Прочь скорее,

хлад Борея,[169]

Здравствуй, здравствуй, время летнее!

Солнце пышет,

жаром дышит,

Луг пестреет разноцветнее.

Все белее

цвет лилеи,

Розы все заметнее.

Гомон птичий

в звонком кличе

Слышится приветнее.

2. Глубоколонное

поле зеленое

Севами всходит,

злаки выводит

К солнцу животворному;

Ласково веющий

ветер лелеющий

Нежным в отраду

ставит преграду

Холоду упорному;

Льет Фавоний[170]

Благовонье

По небу просторному:

И земля младая рада

Обновленному наряду

Узорному.

3. Солнце греет,

семя зреет,

Влага поит,

зелень кроет

Нивы плодородные.

В суше влага

нам во благо

Насыщает,

обещает

Жатвы многоплодные.

4. Под листвой древесною

Горестною песнею

Зазвенела

Филомела[171]

В кручине.

Так велит природа нам

Знаменьем поданным

Помнить о постигшей

Судьбине.

5. Дух мой возвышается,

Сердце утешается:

На прибрежной

травке нежной

Под тенью,

Сладко мне, довольному,

В прихотях вольному:

Радуюсь с подружкой

Весь день я.

Вальтер Шатильонский

Звонкая песня

1. Весеннее — эйя!

Веление — эйя!

Не менее

Зовет нас веселиться,

Чем пение

На ветке вешней птицы!

2. Приветные — эйя!

Всесветные — эйя!

Стоцветные

Цветы луга одели,

Заветные

Друзья земных веселий!

3. Весеннее — эйя!

Волнение — эйя!

Есть рвение

Ко щедрости душевной,

Забвение

О бедности плачевной!

Юная песня

1. Выберу я милую,

И люблю и милую,

И склоняю силою

К ласке своенравной.

Не жалею пылу я —

Молодость всеправна!

2. Юности веление

Учит нас забвению

Всякого стеснения

В жажде сладострастья:

Прочь узаконения —

Нет позора в счастье!

3. Старцы безупречные

И бесчеловечные,

Молодость беспечную

Не кляните в споре!

Юность быстротечная

Иссякает вскоре.

4. Жизнь моя в цветении,

Кровь моя в кипении,

Грудь моя в волнении —

Рвусь к любви единой!

Холод отрезвления

Пусть несут седины.

Песнь о цветке

1. Ha холме цветет цветок —

Ах, как сердце радо!

Над цветком склонен листок,

А кругом прохлада.

Места лучшего на вид

Юноше не надо:

Пусть любовь ему дарит

Высшую усладу!

2. Льется томный аромат

В травах меж кустами.

Думы юношу томят

Сладкими мечтами.

Он колени преклонил,

Льнет к цветку устами;

Он сейчас его сорвет

Смелыми перстами!

Невинная песня

1. Бог любви державствует с божеского трона:

Даже над Юпитером властвует Юнона,

И Нептуном правит страсть, и двором Плутона.

[Припев: ] Мне с девушкою нравится

По-девичьи забавиться:

Я пашу без семени,

Не грешу до времени.

2. Власть неодолимая пламенного бога

Кротких клонит ласково, крепких клонит строго:

Укрощает девушка даже носорога.

Мне с девушкою нравится (и т. д.)

3. Я люблю с нетроганной девушкой резвиться:

Брезгую замужнею, брезгую блудницей —

Близостью зазорною не хочу срамиться.

Мне с девушкою нравится (и т. д.)

4. К девушке молоденькой сердцем пламенею;

Нежность сладострастная пышет все сильнее:

Как на солнце ярый воск, таю я и млею.

Мне с девушкою нравится (и т. д.)

5. Девушке любовная нравится забава,

Девушка невинная сердцем не лукава,

Поцелуи девичьи — сладость, не отрава.

Мне с девушкою нравится (и т. д.)

6. За мою Цецилию не пугайтесь, люди!

Нежен я, но бережен: не осудят судьи.

Цвет невинной лилии поврежден не будет.

Мне с девушкою нравится (и т. д.)

7. Цвет ее невинности не сорву до срока:

Пусть созреет гроздие спелым, полным сока,

Чтобы я насытился сластью без порока.

Мне с девушкою нравится (и т. д.)

8. Пять любовных радостей[172] знаю я и чту я:

Зренье, слух, касание, ласку поцелуя;

Пятую, сладчайшую я пока миную!

Мне с девушкою нравится (и т. д.)

9. Пусть другие познают доброе и злое —

Любо нам невинною тешиться игрою!

В нежности девической нега слаще вдвое.

Мне с девушкою нравится

По-девичьи забавиться:

Я пашу без семени,

Не грешу до времени.

Горькая песня

1 а. От самой нежной младости

Для радости

Я стал тебя лелеять,

Лика, Лика,

Чтоб без крика,

Как придут иные лета,

В пору девственного цвета

Сев в тебе посеять!

1 b. А ты и в годы малые,

Бывалая,

Мужчин к себе манила:

Семилетней,

Всех приветней,

В жажде страсти нестыдливой,

Отдаваясь похотливо,

Всю себя раскрыла!

2 а. Я жизнь терпел досужую

По кроткому зароку:

Держал мое оружие

Снаружи я,

И не разил глубоко.

2 b. А ты рвалась в пылании

Принять стрелу и пику:

Влекло и в годы ранние

Желание

Недевственное Лику!

3 а. Я, несчастный,

Ждав напрасно

Зрелости

И спелости, —

Лика! Лика! —

Вижу Лику, жженьем влекомую,

С наслажденьем давно знакомую, —

Горе! горе! горе!

3 b. Срок заветный

Ждал я тщетно,

Жаждущий

И страждущий, —

Лика! Лика! —

Ты же даришь первому встречному

Доступ к телу нежному, млечному, —

Горе! горе! горе!

Веселая песня

1. Стоит девчонка,

Красная юбчонка,

Кто ее коснется,

Юбочка порвется, —

Эйя!

2. Стоит девчонка,

Стебелечек тонкий,

Розовые щечки,

Губки, как цветочки, —

Эйя!

3. Стоит девчонка

под дубом на горе!

Милого имя

пишет на коре!

Тут Венера к ней сошла

И любовью обняла:

Кто ей мил,

Тот ее и полюбил!

Простая песня

1. Ах, приди, приди, приди!

Гибель чувствую в груди!

Кирие, кирие,

На-за-за, триллиривос!

2. Ясный свет очей твоих,

Нежный звук речей твоих,

Ровный ряд кудрей твоих, —

О, какая сладость в них!

3. Алой розы ты алей,

Белой лилии белей,

Всех красавиц ты милей,

Ты — краса души моей!

Озорная песня

1. В обольщенье

Вожделенья,

Без смущенья,

Без стесненья

В каждом члене

Чую жженье

Вящее!

2. После зною

Под росою

Снеговою

Белизною

Краше вдвое,

Слаще вдвое

Лилия!

[Припев:]

…………….

…………….

Победная песня

1 а. Пусть моя Венера прославится:

По ее веленью красавица

Дар желанный,

Долгожданный,

Мне дала влюбленному!

1 b. В воинствах Венеры я ратую,

И почтен впервые наградою —

Как я ныне

Рад богини

Взору благосклонному!

2 а. Взглядам, лобзаниям,

Нежным касаниям

Дева поддавалася,

Но оставалася

Цель любви последняя,

Та, что всех заветнее,

Сладость!

Если миг оттянется,

Цель не достанется, —

Все иные радости

Пламенной младости

В тягость!

2 b. Полный желания,

Слышу рыдания:

Слез ручьи жестокие

Льются на щеки ей —

Стыдно деве снять покров,

Скрывший лучший из даров

Счастья!

Слезы я, волнуемый,

Пью поцелуями —

Не зальют соленые

Пламя влюбленное

Страсти!

З а. Соль, со сластью смешана,

Мне хмельнее хмеля!

Дух стремится бешено

К вожделенной цели!

Цель еще пленительней;

Нега властительней

К наслажденью клонит;

Но подобно раненой

Нимфе Дианиной,

Дева боязливая,

Томно, стыдливая,

Стонет.

3 b. Множу ласки ласками

И напор напором —

Множит вздохи вздохами

И укор укором

То с осуждением,

То со снисхождением

Трепетная дева,

То необорная,

То почти покорная,

То уже склоняяся,

То преисполняяся

Гнева.

4 а. Но милостью Венериной

Борюсь я все уверенней —

Дева гнется,

Бьется, вьется,

Милая,

Крепче жмется,

Не дается

Силою, —

И я дрожу

На сладостном пороге.

4 b. Предчувствую, предведаю

Блаженную победу я:

Стиснул тело

Оробелой

Властно я;

Впился в губы

Лаской грубой,

Страстною, —

И вот вхожу

В Венерины чертоги.

5 а. Обретенье опыта

Утишает ропоты,

И уста медовые

Негою новою

Полны.

5 b. И глаза смежаются,

Губы улыбаются —

В царство беззаботное

Мчат нас дремотные

Волны.

Ревнивая песня

1. Злою молвою

В сердце угрызаюсь,

Смертной тоскою

Раненый, терзаюсь:

В душу мне дышат

Пагубные вести:

Долго ли слышать

О твоем бесчестье?

Сплетни усердной

Жертвой быть не сладко:

Будь же примерной,

И люби с оглядкой!

Будь блудною, бесстыдною,

Но скрытною, невидною;

Любовью неприметною

И сладостью запретною

Нарадуйся лукаво!

2. Были когда-то

Слиты мы любовью, —

Чистой была ты,

Чистой от злословья.

Страсть миновала,

Ныне мы не вместе, —

Мерзкое пало

На тебя бесчестье.

Сплетня бушует,

Потрясая стены,

И торжествует

Все твои измены!

Стыдливости святилище

Отверзлось, как блудилище,

И чистое сокровище

Затоптано во гноище, —

Где добрая, где слава?

3. Ныне о юной

Плачу я лилее,

Коей в подлунной

Не было светлее,

Нежившей взглядом

Томно-голубиным,

Нынче же ядом

Брызжущей змеиным!

Платы и платы

Требуя дороже,

Тех, кто богаты,

Манишь ты на ложе:

Для них — твое служение,

А бедным — унижение,

А мерзким — угождение,

А честным — искушение

Медовою отравой!

Клятвенная песня

Пер. Ф. И. Луцкой и М. Л. Гаспарова

1. О, язык коварный, лживый,

Ядовитый, злоречивый,

Что достоин отсеченья

И в огне испепеленья!

2. Он сказал, что лгун я скверный,

Что я друг тебе неверный,

Что от милой отвернулся,

Что к другой переметнулся!

3. Пусть же бог и боги знают:

Без вины нас обвиняют!

Пусть же знают бог и боги:

Обвиненья слишком строги!

4. Вами я клянусь, Камены,

И Юпитер, страстью пленный, —

Для Данаи был он златом,

Для Европы был рогатым, —

5. Марсом я клянусь и Фебом,

Что любить сходили с неба,

И клянусь я Купидоном,

Чья стрела грозит влюбленным,

6. И клянусь его я луком,

Где причина стольким мукам, —

Что без всякого обмана

Я блюду союз желанный!

7. А союз мне сей желанен,

Ибо я любовью ранен:

Ни одна в девичьем хоре

Ввек с тобой не станет в споре!

8. Все пред милой меркнут разом,

Словно злато пред алмазом:

Плечи, груди, гибкость стана, —

Всем стройна ты, всем желанна!

9. Лоб и щеки, рот и зубы —

Все моей любови любы;

Каждый волос золотится —

Как и в кудри не влюбиться?

10. Тьма скорее станет светом,

Хлад скорее станет летом,

Огнь палящий — влагой водной,

Лес — пустынею бесплодной,

11. Гладь морскую челн забудет,

И без стрел парфянин будет,

Чем я стану лицемерен!

Будь верна — и буду верен!

Оправдательная песня

1. Госпожа, за что подозрение?

Отчего во взорах презрение?

Видит бог и божье творение —

Нет на мне клейма преступления, —

Госпожа, ты не права!

2. Раньше небо лесом покроется,

Раньше в тучах нивы посеются,

Рыбы в море птицами сменятся,

Чем ваш друг с Содомом спознается.

Госпожа, ты не права!

3. Пусть грозят тираны зловредные,

Пусть гнетет убожество скудное, —

Не польщусь на выгоду блудную,

Не впаду в грехи неподобные.

Госпожа, ты не права!

4. Нам велит Венеры веление

Не давать, а брать наслаждение;

В чистоте мне бедность желаннее,

Чем богатство, но в посрамлении!

Госпожа, ты не права!

5. Никогда такого бесславия

Не знавала наша Брикавия.

Пусть умру я, ежели нрав ее

Я предам людскому злословию!

Госпожа, ты не права!

Песня о красавице

1. Здравствуй, день весенний,

Праздник всех цветений,

День сиянья,

Ликованья

Для сердец влюбленных!

Мир преображает,

Счастье умножает

Сев приветный,

Пестроцветный

На лугах зеленых!

Птичий хор любовь лелеет,

В юном сердце нега зреет,

Отступает зимний хлад,

Вешний ветер веет.

2. Новой жизнью живы

И поля и нивы:

Цвет цветистей,

Чище листья,

Рощи зеленеют.

Всюду дышит счастье,

Пышет сладострастье —

Жаром дивным,

Неизбывным

Души пламенеют.

Молодых любовь щекочет,

В каждом сердце вспыхнуть хочет,

И Венериным рабам

Сладкий нектар точит.

3. Славлю час и день я

Твоего рожденья,

Славлю ясный

Лик прекрасный

Той, что всех милее,

У которой косы

Золотоволосы —

О, девицы,

Кто сравнится

С милою моею?

У нее ресницы черны,

Лоб белей, чем снег нагорный,

А изогнутая бровь —

Словно лук упорный.

4. Тело белоснежно,

Ласково и нежно —

Знаю, знаю,

Никакая

С ней не станет в споре!

Розовеют губы

И белеют зубы,

Раскрываясь,

Улыбаясь

В нежном разговоре!

Руки стройны, ноги длинны,

Шея краше лебединой,

И богат ее наряд,

Ниспадая чинно.

6. Очи сеют пламя

Жгучими стрелами —

Я сгораю,

Умираю,

В прах испепеленный!

Дева, всех милее!

Вымолви: «жалею!»

Чтобы в муке

От разлуки

Не погиб влюбленный!

Ах, Филлида, ах, подруга,

Будь спасеньем от недуга,

Дай, припав к твоим устам,

Свить объятья туго!

Вальтер Шатильонский

Песня о свидании

1. Время было раннее,

Теплое дыхание

Нежило растения,

Зеленило севы.

Шел я от пригрева

Отдохнуть под сению

Лиственного древа.

2. Гнулись ветви пышные,

Пели струйки слышные,

И тенистой сеткою

Над волной студеной

Кров шумел зеленый,

Каждой длинной веткою

К влаге наклоненный.

3. Певчими звучаньями

И ручья журчаньями

Счастлив в полной мере я

На траве прибрежной

В думе безмятежной;

Вижу вдруг Гликерию

С грудью белоснежной.

4. Платье пышнотканное,

Тирской рдянью рдяное,[173]

Исхищренно крытое

Золотым узором,

Было ей убором;

Покрывало шитое

В радость было взорам.

5. Лба ее белее нет,[174]

Губ ее нежнее нет;

«Ах, ко мне, — кричу, — ко мне,

Лилия младая,

Благодать живая!

Вся душа моя в огне,

По тебе сгорая!

6. Ах, к тебе стремление,

По тебе томление

Пламенем нежданного

Жжет меня пожара!

Нет сильней удара,

Ежели желанного

Не дождусь я дара!»

7. Вняв мольбы призывные,

Села дева дивная

Там, где травы зелены,

Уступив желанью…

Здесь — конец признанью!

Что любовью велено —

Выше описанья!

Пастораль

1. В полной силе было лето;

В блеске солнечного света

Вся земля в цветы одета;

Сердце билось без запрета;

Отдыхал я в пору эту

Под большой оливою —

2. Под оливою, склоненной

Над травою, над зеленой,

Летним цветом распестренной,

Нежным ветром освеженной —

Не найти перу Платона[175]

Место столь красивое!

3. А у дерева, под сенью

Ключ журчал в кипучей пене,

Соловья носилось пенье, —

Был здесь рай, никак не мене,

Ибо мест еще блаженней

Нет под нашей радугой.

4. Теша дух под сенью тою

В час полуденного зноя,

Вдруг пленен я красотою:

То пастушка предо мною

Ходит плавною стопою,

Собирая ягоды.

5. Как любовь сердцами движет!

Как Венеры пламя брызжет!

«Подойди, — кричу, — поближе:

Не ограблю, не обижу,

Весь я твой, а ты, я вижу, —

Славная красавица!»

6. Но в ответ сказала дева:

«Брось, я знаю, плуты все вы,

Я ведь дочь простого свева,[176]

Не хочу отцова гнева,

Так оставь свои напевы —

Мне они не нравятся!»

Начало пасторали

1. Вышла за околицу

Милая девица,

Стадо в поле выгнала —

Надо торопиться.

2. Были в стаде маленьком

Овцы и ослицы, Козлики и козочки

И телок с телицей.

3. Школяра увидела

В поле под сосною:

«Что сидишь без дела ты?

Поиграй со мною!»

……………….

Жалобы девушки

1. Ах, пришла моя напасть!

Долго я скрывала страсть

И любя, таилася.

2. Но всему пришел предел:

Мой живот отяжелел

И родины близятся.

3. Мать нещадно бьет меня,

И отец, и вся родня —

Горько мне, обиженной!

4. Дома я одна сижу,

Никуда не выхожу, —

Все забавы кончены.

5. Выйду ль я средь бела дня —

Все так смотрят на меня,

Словно видят чудище.

6. Я иду, они молчат

И на мой живот глядят,

И друг дружке щурятся.

7. Всякий рад меня толкнуть

Или вслед мне пальцем ткнуть —

А что я им сделала?

8. Лишь попреки мне от всех —

За один единый грех

Сжечь готовы заживо.

9. Ах, к чему мои слова?

Обо мне и так молва

Ходит злоязычная.

10. Оттого я и терплю,

Слезы лью, ночей не сплю —

Ах, тоска мне смертная!

11. А еще больней недуг

Оттого, что милый друг —

Он меня покинул вдруг.

12. Как отец его прижал —

Он во Францию бежал,

В ту страну далекую.

13. Оттого я и грущу,

Что его я не сыщу,

Оттого и плачу я.

Прение Флоры и Филлиды

1. В час, когда забрезжился ясный свет Авроры

Над землей, одетою в вешние уборы.

Сон успокоительный вдруг покинул взоры

У Филлиды молодой и у юной Флоры.

2. Захотелось девушкам в ранний час досуга

Сердца боль бессонную рассказать друг другу,

И пошли гулять они по большому лугу,

Где резвиться весело дружескому кругу.

3. Шли походкой ровною знатные девицы,

Та — рассыпав волосы, та — скрепив их спицей,

Видом — нимфы юные, поступью — царицы;

Как заря, румянились молодые лица.

4. Платьем, ликом, вежеством поровну блистая,

Шли они, и в сердце жизнь билась молодая;

Но была меж девушек разница такая:

Любит рыцаря одна, клирика — другая.

5. Нет меж ними разницы ни в душе, ни в теле,

Обе одинаковы в помысле и в деле,

Схожими одеждами обе грудь одели,

Лишь любовь несхожие им явила цели.

6. Ласково повеивал ветерок игривый,

Луг стелился под ноги зеленью красивой,

А средь зелени ручей вил свои извивы,

Волны резвые катя звонко-говорливо.

7. А над самым берегом всей древесной силой

Исполинская сосна шапку возносила;

Ветками раскинувшись, зной она гасила

По небу идущего жаркого светила.

8. Сели обе девушки на траве прибрежной,

Старшая на ближний холм, младшая на смежный,

Сели и задумались, и в груди их нежной

Снова вспыхнула любовь болью неизбежной.

9. Ведь любовь, таимая в глубине сердечной,

Наше сердце вздохами мучит бесконечно,

Щеки красит бледностью, морщит лоб беспечный,

И под девичьим стыдом жар пылает вечный.

10. Старшая вздыхавшую Флору упрекала,

Теми же упреками Флора отвечала;

Так перекорялися девушки немало,

Наконец, тоску свою каждая признала.

11. Тут и потекли у них волны разговора,

И любовь была ему главная опора,

Вдохновением была и предметом спора;

Вот Филлида начала, попрекая Флору:

12. «Рыцарь мой возлюбленный, мой Парид[177] прекрасный,

Где, в каких сражениях длишь ты путь опасный?

О, удел воительский, славимый всечасно,

Ты один достоин ласк Дионеи[178] страстной!»

13. Так Филлида славила своего Парида;

Флору подзадорила эта речь Филлиды,

И она промолвила, смехом скрыв обиду:

«Нищий твой возлюбленный важен только с виду!

14. Вспомни философии мудрые законы,

Те, что Аристотель[179] нам дал во время оно!

Право, всех счастливее клирик мой ученый,

От рожденья господом щедро одаренный».

15. Вспыхнула Филлидина гневная натура,

И она ответила, поглядевши хмуро:

«Хоть тебя я и люблю, ты — прямая дура,

Что от сердца чистого любишь Эпикура.

16. Эпикуром клирика я зову по праву,

Презирая грубые плотские их нравы:

Есть да пить да сладко спать — вот их все забавы, —

Брось позорную любовь, будь рассудком здрава.

17. Кто в постыдной праздности нежася, жиреет, —

В службе Купидоновой доли не имеет.

Ах, подруга милая, всякий разумеет,

Что совсем иной удел рыцарю довлеет.

18. Рыцарь насыщается пищей самой скудной,

Он не знает роскоши в жизни многотрудной,

Страстный, он гнушается спячкой непробудной:

Лишь любовь живит его и питает чудно.

19. Рыцаря и клирика сравнивать легко ли?

Перед богом и людьми их различны доли:

Моего зовет любовь, твоего — застолье,

Мой дает, а твой берет, — что тут скажешь боле?»

20. Кровь к лицу прихлынула у прелестной Флоры,

Смехом негодующим заблестели взоры,

И она ответила горячо и скоро,

В сердце почерпнув своем едкие укоры:

21. «Да, подруга милая, ты сказала славно,

Ты умеешь говорить хорошо и плавно;

Только в рассуждениях оплошала явно

И свела за упокой свой зачин заздравный.

22. Почитая клирика праздным и ленивым

Пьяницей, обжорою толстым и сонливым,

Вторишь ты завистников наговорам лживым;

А по правде следует звать его счастливым.

23. Я горжусь, что он богат: может, не жалея,

Тратить вековой запас меда и елея,

Есть Церерины дары, пить дары Лиэя[180]

С блюд и кубков золотых — так ему милее.

24. Ах, житье у клириков сладко беспримерно!

Ни одно перо его не опишет верно.

И не гаснет их любви жар нелицемерный,

И Амур над их челом бьет крылами мерно.

25. Ведомы и клирику страсти нежной стрелы,

Но его от этого не слабеет тело:

Всяким наслаждением наслаждаясь смело,

Он своей возлюбленной прилежит всецело.

26. Изможден и бледен вид рыцарского чина:

Сердце им теснит тоска, слабость ломит спину.

И чего иного ждать в доле их кручинной?

Не бывает следствия там, где нет причины.

27. Бедность для влюбленного — стыдное страданье:

Что он даст, когда его призовут к даянью?

Между тем у клирика все есть в обладанье,

И его дающие не скудеют длани».

28. А Филлида ей в ответ: «Ты болтаешь вволю —

Вижу, ты изведала ту и эту долю;

Но тебе не уступлю без борьбы я поле,

И на этом кончиться спору не позволю.

29. Право, в праздничной толпе, пестрой и задорной,

Даже облик клирика выглядит позорно —

С выбритой макушкою и в одежде черной,

И с лицом, несущим знак мрачности упорной.

30. Грязного ль бездельника милым назову я?

Нет, ищи для этого женщину слепую!

Мой же рыцарь краше всех, на коне гарцуя,

И сверкает шлем его, и сверкает сбруя.

31. Рыцарь мой разит с коня вражеские строи,

А отдав коня пажу, спутнику героя,

И шагая в жаркий бой пешею стопою,

Именует он меня в самой гуще боя.

32. А рассея недругов, словно робких ланей,

Возвратясь с победою с поля бурной брани,

Он взирает на меня средь рукоплесканий,

И поэтому он мне всех мужей желанней».

33. Так Филлида молвила сколь возможно строже,

Только Флора ей в ответ не смолчала тоже:

«Тщетны все слова твои! Что ты ни изложишь,

А верблюда сквозь ушко пропустить не сможешь.

34. Восхваляя рыцарей и хуля духовных,

Ты сама запуталась в бреднях празднословных.

Разве рыцарь в бой идет для венков любовных?

Нет, лишь из-за бедности и убытков кровных.

35. Если бы разумною страсть твоя бывала,

Право бы, ты рыцаря так не воспевала.

Что ему воительство отроду давало?

Только горькую беду, только гнет немалый.

36. Право, служба рыцаря хуже всякой пытки:

В холоде и голоде все его прибытки,

Вечно средь опасностей жизнь его на нитке,

Чтобы только выслужить скудные прожитки.

37. Клирик мой претит тебе грубой рясой темной,

И гуменцем выбритым, и повадкой скромной;

Но не думай, будто он — человек никчемный:

Нет, его могущество истинно огромно.

38. Сколько перед клириком шей и спин склоненных!

Слава на власах его, властью осененных.

Он приказы шлет полкам рыцарей хваленых —

А повелевающий выше подчиненных.

39. Назвала ты праздною клирика породу —

Да, заботы низкие — не его невзгода.

Но когда взлетает он мыслью к небосводу,

Видит он пути светил и вещей природу.

40. Мой блистает в мантии, твой скрипит в кольчуге;

Твой хорош в сражении, мой же — на досуге;

Числит он правителей древние заслуги,

И слагает он стихи в честь своей подруги.

41. Силу чар Венериных и любви законы[181]

Самым первым высказал клирик мой ученый:

Рыцарь лишь за клириком стал певцом Дионы,

И в твоей же лире есть клириковы звоны».

42. Кончив речь защитную, предложила Флора,

Чтоб крылатый Купидон был судьею спора.

Старшая перечила, но смирилась скоро,

И пошли они искать к богу приговора.

43. Купидон заведомо судия исправный,

Рыцаря и клирика ведает он равно,

Мерит мерой праведной, судит достославно;

И к нему направились девы добронравно.

44. Чинно шли красавицы спор решить обетный,

В красоте сияющей, в скромности приветной,

Эта в белой мантии, та была в двуцветной,

Той был мул, а этой конь помощью нетщетной.

45. Мул, что под Филлидою гордо выгнул шею,

Вскормлен был и выращен при морском Нерее;[182]

Водный бог прислал его в дар для Кифереи,

В скорби об Адонисе кроткую жалея.

46. Над своей Испанией мать Филлиды правя,

Ликом и служением власть Венеры славя,

От богини мула в дар получила въяве,

Дочери возлюбленной вслед за тем оставя.

47. Статный, славно взнузданный и прекрасный с виду,

Этот мул достоин был несть свою Филлиду —

Знать, недаром некогда для самой Киприды

Возлелеяли его девы-Нереиды.

48. В удилах серебряных шел он, щеголяя,

А попона у него на спине такая,

Что коль спросит кто о ней, молвлю, отвечая:

И она — Нептунов дар из морского края.

49. Такова Филлидина красота убора,

И ничто в ней не было пищей для укора.

Но не менее была хороша и Флора,

Под которою шагал конь, не зная шпоры.

50. Это был поистине статный конь и смелый,

И узда Пегасова на зубах блестела;

А в шерсти, что конское покрывала тело,

Были смешаны цвета вороной и белый.

51. С головой некрупною, с шеей горделивой

Он шагал, украшенный негустою гривой,

Ухом мал, а грудью прям, молодой, красивый,

И поглядывал вокруг кротко, нестроптиво.

52. Длинная спина его, всем на загляденье,

Ни под чьею тяжестью не сгибалась в пене,

Ноги были длинными, стройными колени, —

Ввек природе не творить лучшего творенья!

53. Было пышное седло четвероугольно,

Самоцветы по углам глаз слепили больно,

И оправа золота, как узор окольный,

Облегла слоновью кость широко и вольно.

54. Золотые образы были на оправе

Под рукой ваятеля выведены въяве —

Там Меркурий меж даров восседал во славе,

Свадьбу с Философией пред богами правя.[183]

55. Не представит зрение, не расскажет слово:

Ни кусочка в золоте не было пустого!

Сам Вулкан, которым был тот узор откован,

Никогда до той поры не ковал такого.

56. Отложивши прежний труд, славный щит Ахилла,

Он на сбрую Флорину все направил силы, —

От подков и до удил все в ней дивно было, —

А поводья из волос сплел супруги милой.[184]

57. На спине того коня был чепрак червонный,

Мастерством Венериным дивно испещренный,

С белою подбивкою тонкого виссона,

Бахромой развесистой по краям каймленной.

58. Вровень девы ехали, шевеля уздою,

Одаряя все вкруг ясною красою:

Так сияет лилия с розой молодою,

Так звезда плывет в выси с ближнею звездою.

59. Так они к Амурову направлялись раю,

Гневом непогаснувшим каждая сгорая,

Друг на друга с едкостью шутки навостряя —

Если ястребом одна, — соколом вторая.

60. По недолгом времени рощу примечали;

На опушке ручейки ласково журчали,

Ветер легковеющий развевал печали,

И тимпаны с цитрами сладостно звучали.

61. Все, что вздумано людьми в дар своим отрадам,

Сладкозвучием лилось над блаженным садом:

Голоса и музыка здесь звенели рядом,

Четверным и пятерным складываясь ладом.

62. Бубны и псальтерии[185] тон им задавали,

Лиры гармонически мерно припевали,

Чистые мелодии флейты изливали,

И рога с рожочками вслед не отставали.

63. Пение над рощею раздавалось птичье,

Всех пернатых голоса там сливались в кличе —

Пели дрозд и горлинка, власть любви велича,

И не молкли соловья жалобы девичьи.[186]

64. Музыка и пение стаи сладкогласной

И цветы, пестревшие, как ковер прекрасный,

С их благоуханием, чаровавшим властно,

Говорили: здесь стоит храм Любови страстной.

65. Девы шли в святой приют, трепетно робея,

И чем глубже, тем любовь чувствуя сильнее.

Птицы разнозвонкие пели все слышнее,

И душа им вторила, страстью пламенея.

66. Здесь дары бессмертия каждому знакомы,

Здесь на каждом дереве плод висит весомый,

Всюду льются запахи мирры и амома, —

Видишь дом и чувствуешь, кто хозяин дома.

67. Нимфы здесь кружилися в нежном хороводе,

Красотой подобные звездам в небосводе;

Столько было прелести в юном их народе,

Что сердца у девушек дрогнули при входе.

68. Кони остановлены у большого древа;

Сердцем умиленные, чинно сходят девы;

Но едва услышали соловья напевы,

Как опять ланиты их вспыхнули от гнева.

69. Фавны вместе с нимфами в роще потаенной

Воздавали пляскою славу Купидону;

Вакх учил их пению и тимпанов звону,

И кругами шли они, поклоняясь трону.

70. Заплетя цветы в венки, вина в кубках вспеня,

Сохраняя склад и лад в музыке и пенье,

Все они пленяли глаз в круговом движенье,

И была заминка их лишь в одном Силене.

71. С отягченного осла сваливался сонный,

Раздавался смех вокруг божиего трона,

Лепетал старик: «вина!» — но смолкал смущенно

И вином и старостью голос заглушенный.

72. А на троне восседал отпрыск Кифереи,

Меткий лук со стрелами при себе имея;

Крылья горделивую осеняли шею,

И чело прекрасное было звезд светлее.

73. Скипетр он держал в руке в царственном наклоне,

От волос его текли волны благовоний,

Три прекрасных Грации, съединив ладони,

Подносили свой потир божеству на троне.

74. Подступили девушки и, склонив колени,

Богу благодатному вознесли моленья;

Он же лишь завидя их, в знак благоволенья,

Сходит сам навстречу им с золотой ступени.

75. Вопросил он, что вело в эту их дорогу?

И понравился ответ молодому богу.

Повелел он путницам подождать немного —

Суд любви решит их спор — праведно и строго.

76. Хорошо, коль судит бог девичьи раздоры, —

Ведь ему не надобны долгие разборы.

Все узнав и все поняв хорошо и скоро,

Созывает он судей ради приговора.

77. У Любви уставы есть, у Любви есть судьи:

Суть Вещей и Нрав Людей — так зовут их люди.

Оба с разумением все на свете судят,

Зная все, что под луной было, есть и будет.

78. И собравшися на зов и принявши меры,

Чтобы справедливости соблюсти примеры,

Молвил суд обычая, знания и веры:

«Клирик выше рыцаря в царствии Венеры!»

79. Так свершился приговор, так закон положен,

И ему из века в век строже быть и строже.

Знайте это, женщины и девицы тоже,

Для которых рыцари клириков дороже!

Риполльский аноним

Разговор влюбленных

Он: Ах, подруга моя, когда бы только ты знала,

Как твоей красоте стыдливость твоя не пристала!

Или Венере служи иль не будь подобна Венере;

Службу Венерину я тебе покажу на примере.

Она: Ах, любезный мой друг, я была бы твоей неизменно,

Если бы только ты знал стыдливости должную цену.

Истинной если ты хочешь любви — избегай сладострастья,

Будь и красив и стыдлив — лишь в этом юности счастье.

Он: То, что ты говоришь, наш общий учитель[187] оспорит:

Плох любовник, который желаньем стыда не поборет!

Нет, ты не любишь меня, теперь я знаю наверно;

Сладки речи твои, но, ах, как они лицемерны!

Она: Милый, милый мой друг, твое подозренье обидно:

Верно тебя я люблю, хоть ты и не веришь, как видно.

Страсть непритворна моя; а если забыл ты об этом,

Плечи и груди мои спроси — не замедлят ответом.

Он: Знаю, как груди твои ласкал я рукою под платьем,

Только не знаю я, чьим ты еще отдавалась объятьям.

Ног я касался твоих, они белоснежны и милы,

Только чтоб их разымать, нужны Геркулесовы силы.

Она: Как ты юноша, прост, как мало ты нас разумеешь!

Душу и думу девичью понять ты никак не умеешь.

Дева от ласки бежит, боясь показаться нескромной,

В сердце однако своем ее жаждет и требует томно.

Он: Это бывает, когда свежа еще страстная рана,

И полыхает любовь, охватившая сердце нежданно.

Если же те, кто влюблен, встречаются снова и снова —

Каждый должен быть рад упредить желанья другого.

Она: Ты, а не я, виноват, что любовь твою мучит терзанье,

Ибо твои для меня переменчивы слишком желанья.

С девы на деву желанье твое порхает так живо,

Что и медлительна я, и стыдлива кажусь, и пуглива.

Стих об Амуре

Мальчик Амур украшен крылами

и страшен стрелами.

Возраст ребяческий шумный

есть знак, что любовь неразумна.

В крыльях Амура — летучесть,

а в стрелах — кровавая жгучесть.

Тело Амура — нагое,

его не ухватишь рукою.

Голый, бездумный, летящий,

без промаха луком разящий,

Шлет во все он пределы

свои пятиострые стрелы.

Пять есть средств у Амура,

у всех различна натура:

Зрение, слух, касанье,

засим — вкушенье лобзанья

(Губы с губами сближают,

как с нектаром нектар мешают),

Чтобы на мягкой постели

достигнуть Венериной цели.

Стих благоговейный о любовном исцелении

1. Если бы в устах моих ангельские речи

Обрели нечаянно звуки человечьи,

Даже и тогда бы я не прославил славу,

Коей между смертными отличен по праву.

2. Прозвучи, о речь моя, выкованным словом,[188]

Имя лишь владычицы скрыв своим покровом,

Да не станет ведомо черни обычайной

То, чему повелено быть священной тайной.

3. В роще расцветающей я стоял весенней

С сердцем, полным горестей и недоумений:

Мысля: не на камне ли семена я сею,

Если розу я люблю и расторгнут с нею?

4. Можно ль не отчаяться пламенному духу,

Видя рядом с розою злобную старуху,

От любви блюдущую цвет ее бессонно

И давно достойную царствия Плутона?

5. Вот какие помыслы властвовали мною,

Жаждавшим сразить ее молнийной стрелою;

И сбылась мечта моя, и старуха пала, —

Что же, что же в дивный миг предо мной предстало?

6. Вижу розу между роз, розовую розу,

Вижу росные на ней блещущие слезы,

Вижу звездную красу, не страшны ей грозы,

Вижу ту, к кому летят жаркой страсти грезы.

7. И узрев воочию ту, что всех желанней,

И восторг восчувствовав вышних ликований,

Бросился поспешно я в сладостном стремленье,

И перед прекраснейшей преклонил колени.

8. «Радуйся, — воскликнул я, — аве, дева, аве![189]

Радуйся, меж девами высшая во славе,

Перлов перл и света свет, роза всей вселенной,

Что белее Бланшефлёр и милей Елены!»[190]

9. И она ответила мне таким ответом:

«Тот, кто властвует в любви тем и этим светом,

Тот, кто к солнцу кажет путь всем земным цветеньям,

Будь тебе спасителем, славой и целеньем!»

10. «Дева, — я ответствую, — сердце мне порука,

Что моя тобою лишь исцелится мука:

Древнего учения слово необманно

Писано, что ранивший исцеляет рану».

11. «Я ль тебя поранила? Речи эти странны!

Дабы мне уверовать, покажи мне раны,

Как они получены, молви без коварства,

И тогда целящие я найду лекарства».

12. «И без показания раны зримы свету!

С той поры уж пятое протекает лето,

Как явилась в пляске мне в праздничную пору

Ты, зерцало и окно набожному взору![191]

13. И узрел я дивную, и исшел я в клике:

„Вижу лик в сиянии и сиянье в лике!

Не превыше ли она всякого сравненья?

Не достойна ли она благопоклоненья?“

14. Облик сей блистающий, ласковый и чистый,

Был как воздух горних мест, светлый и лучистый;

Мнилось, не богиня ли сходит с высшей сферы?

Мнилось, то Елена ли иль сама Венера?

15. Золотые волосы, ниспадая нежно,

Обтекали выпуклость шеи белоснежной,

Грудь ее высокая радовала взгляды,

Ароматами дыша ангельского сада.

16. На лице пленительном так сияли очи,

Как сияют на небе звезды в пору ночи;

Словно кость слоновая, белы были зубы;

Тело нежное влекло красотой сугубой.

17. Были крепче всех цепей светлые оковы!

Сердце, дух и ум во мне сразу стали новы!

Говорить душа рвалась, но не знала слова,

И бессилен был порыв языка немого!

18. Вот она, души моей истинная рана,

Коею оттоле я стражду постоянно:

Есть ли кто в подсолнечной более несчастный,

Чем влюбленный, мучимый жаждою напрасной?

19. С той поры стрела любви в сердце неизбывно,

С той поры летит мой стон к небу непрерывно:

Чем я муку заслужил, милостивый боже?[192] —

Так со всеми, кто влюблен, я взываю схоже.

20. Я ни есть, ни пить, ни спать не могу доныне,

Я не ведаю лекарств, чтоб помочь кручине;

Боже, не покинь меня в злом моем недуге,

Дай спасенье обрести в благостной подруге!

21. Таковые жалобы вознося несметно,

В скорби утешения чаял я, но тщетно:

Даже ночью темною я не знал покоя,

Видя взором мысленным розу пред собою.

22. Ныне, дева, видишь ты, сколь глубоко ранен,

Сколь в моих страданиях был я постоянен;

Ныне, роза, смилуйся, осени любовью,

Жизнь верни погибшему, силу и здоровье.

23. Если обрету в тебе свет обетованный, —

Вознесешься во хвале, словно кедр Ливана;[193]

Если ж упование не найдет свершенья, —

То постигнет утлый челн смертное крушенье».

24. И в ответ цветущая обратила слово:

«То, что ты вещаешь мне, для меня не ново;

Я тебе открыла бы новое иное:

Если ты о мне страдал, я страдала вдвое!

25. Но к чему напрасное словоговоренье

Для души, которая алчет утоленья,

Обретенья радости, боли одоленья,

Страждущим несущего в страсти исцеленье?

26. Молви же, о юноша, что тебе угодно?

Что на свете даст тебе жить от мук свободно?

Камни ль драгоценные, жемчуг или злато?

Всем тебе пожертвую, чем я ни богата».

27. «Злата мне не надобно, жемчуга не надо,

Ибо для влюбленного выше есть отрада,

В коей и несбыточность делается явью,

Телу в подкрепление и душе во здравье».

28. «В чем твое желание, угадать не смею,

Но его привечу я всем, что я имею.

Всё, к чему душа зовет, требуй невозбранно —

Может быть, отыщется то, что столь желанно».

29. Надобно ли далее вествовать, что было?[194]

Стан ее девический обвивая милый

И тысячекратное впив ее лобзанье,

Рек тысячекратно я: «Вот мое желанье!»

30. Все преображается милостию розы:

Отлетают жалобы, высыхают слезы,

Счастье отверзается радостями рая,

Всем, что есть сладчайшего, нежных одаряя.

31. И стократ объятия предо мной раскрыты,

И кипят желания, воедино слиты,

И при мне любви моей царская держава,

И на имени моем вышней славы слава.

32. Кто, любя, в отчаянье бедствует жестоком,

Будь тому судьба моя надобным уроком —

Некий день забрезжится, свет ему засветит,

И за муки он свои воздаянье встретит.

33. Только в горькой горечи сладкое родится.

Как достичь великого, если не трудиться?

Если ищешь меда пчел, — не страшись их яда!

Чем больней отчаянье — тем милей награда!

Вечерняя песня

1. В час, когда закатится

Феб перед Дианою,

И она с лампадою

Явится стеклянною,

Сердце тает,

Расцветает

Дух от силы пения

И смягчает,

Облегчает

Нежное томление,

И багрец передзакатный

Сон низводит благодатный

На людское бдение.

2. Сон, души целитель!

Нет тебя блаженней!

Ты порывы укрощаешь

Горестных мучений!

Ты смыкаешь очи

Роем сновидений,

Ты самой любви отрадней

И благословенней!

3. Веянья Морфея[195]

В наши души сеют

Сны живые,

Ветерками веют,

Нивами желтеют,

Реками струятся,

И колеса шумных мельниц

В них кружатся,

И под их круженье очи

Сном смежатся.

4. После наслаждений

Венериных

Полон мозг томлений

Немеряных,

Свет темнеет, дивный сумрак спится,

И плывут глаза в челнах-ресницах…

Сладко, страстью наслаждаясь,

Сном забыться,

Только слаще, пробуждаясь,

Вновь любиться!..

7. Где листва вновь зазеленела,

Где поет песню филомела,

Отдыхать приятно;

Но милей на траве резвиться

С нежною девицей!

Вешний луг дышит ароматно,

Розы — в изголовье!

А потом, утомясь любовью,

Сладко пить подкрепленье силам

В сновиденьи милом,

Что слетит лётом легкокрылым!

8. Как сердце бьется

И как душа мятется

У того, кто любови предается!

Как в просторе водном волны

Носят челны,

Так ни в счастье, ни в несчастье не уверена

Рать Венерина.

Ум и страсть

1 а. На весах колеблемых

И зыблемых

Дух во мне мятежится,

Тревожится

Мнительным волнением,

И томится,

И двоится

Противоборением.

1 b. Ум влечет в прозрения

Познания,

Страсть зовет игривыми

Забавами:

Воля с волей борются,

Ум с Венерой

Горькой мерой

В страдном сердце мерятся.

[Припев: ] О боль моя,

Лишь тобой болею я,

Немею я,

Но ожить не смею я!

2 а. Как лист на дереве

Трепещущий,

Как рыщущий

В туманном мареве

По воле волн,

Бескрылый челн,

Кружимый зыбью, плещется,

Так плачется

Душа моя и мечется

В злосчастии

Меж разумом и страстию.

2 b. Кладу на чашу я

И ум и страсть,

И грусть и сласть,

Но тщетно взвешиваю, —

Мне видится,

Мне чудится

Красавица с неробкими

Улыбками,

С ласкающими губками,

Звук голоса,

И лоб и нос и волосы.

[Припев.]

3 а. Страсть прельщает

И смущает

Леностью

и пленностью;

Ум тиранит

И возвышенною манит

Ученостью.

3 b. Ум целящий,

Уводящий

В раннее

изгнание,

Прочь скорее!

Я покорен Кифереи

Велению!

[Припев:]

О боль моя,

Лишь тобой болею я,

Немею я,

Но ожить не смею я!

Проклятие Венере

1 а. Прокляну Венеру я,

Если не отстанет

И не перестанет

Прежней

мучить верою,

Поначалу нежной,

А потом мучительной,

А потом губительной

В скорби неизбежной.

1 b. В игрища Венерины

Я вступал впервые

В дни мои былые

Скромно,

неуверенно;

Но теперь я помню:

Нет ее заманчивей,

Нет ее обманчивей,

Нету вероломней.

2 а. Венеры в ратном стане я

В дни ранние

Служил со всем старанием,

Как подобает мужу;

Уж воин я заслуженный,

Натруженный,

А все-таки я нужен ей —

Зовет меня к оружью.

2 b. Умы людей баюкая,

Лишь мукою

И тягостной докукою

Казнила их Цирцея;

Но от ее прельщения

Умение

Спасло ведь, тем не менее,

Скитальца Одиссея.

Зачем мне безответно

Пылать любовью тщетной?

Уж лучше ненавидеть!

Но нет, да минет любящих

Удел все узы рубящих:

Пусть радости

Их младости

Судьба не смеет строгостью

Обидеть!

3 b. Любовь хоть и обманет,

Но пусть она не станет

И ненавистью злобной!

Кто в страсти злобой лечится —

Тот тщетно духом мечется:

Стремление

К целению

Ума — вот путь, спасению

Подобный!

Изгнанническая песня

1. Ах, отчизны края родимые,[196]

Кров веселый, сени знакомые!

Злой любовью гоним от дома я,

Прочь направил к смерти шаги мои,

Странник!

2. Прощай, дом мой, прощайте, братия

По весельям и по занятиям;

Пожалейте, что в страстной смуте я

Погибаю душой и плотию,

Бедный.

3. Жжет мне рана стрелы Венериной

Дух, дотоле страстью не меренный;

Днесь реченье древних проверено:

«Где любовь — надежда потеряна».

Горе!

4. Сколько пчел над Гиблой взвивается,

Сколько рыб в пучинах скрывается,

Сколько листьев в Додоне веется,[197]

Столько муки любовью деется

Людям!

5. Нет для смертных злей наказания,

Чем любви огонь и терзание —

В ней тоска и в ней истязание:

Больше боль от тщетного знания

Сласти.

Зимняя песня

1. С деревьев листья падают,

Стоят леса пустыней.

Все ниже солнце прядает

По сини.

Тепло людей не радует,

Все стынет.

2. От стужи птицы мучатся,

Мороз ползет по травам,

И филомела плачется

Дубравам,

Что, ах, пора уж кончиться

Забавам.

3. Трава в снегу повянула,

На речках лед упрочен.

Хоть солнце бы проглянуло

Нам в очи!

Но стали дни в ночной тени

Короче.

4. Все в мире крепко правится

Морозом зимним ярым;

Мое лишь сердце плавится

Пожаром:

Пылаю по красавице

Недаром.

5. Пьянит меня душистое

Дыханье и касанье;

Палит меня огнистое

Лобзанье;

В очах ее — лучистое

Сиянье.

6. Огонь погаснет греческий,[198]

От уксуса залитый;

А мой огонь — не греческий,

Палит он:

И я горю, ни в чем не зрю

Защиты.

Вальтер Шатильонский

Зимняя песня

1. Для Венеры пагубный

Зимний ветер воет;

Бог Юпитер сумрачный

Тучей выси кроет;

На щеке разрубленной

Шрам старинный ноет.

Но под гнетом холода

Страстью сердце молодо.

2. Дух от страсти весь в огне,

Тело стужа студит.

По ночам молю о сне,

Утром мука будит.

Если так живется мне —

Что же дальше будет?

Ах, под гнетом холода

Страстью сердце молодо.

3. О, божок желания,

И богам опасный,

Ты зачем казнишь меня

Этой мукой страстной?

Верно, стужа зимняя

Над тобой не властна.

Так под гнетом холода

Страстью сердце молодо.

4. Все на свете свой черед

В должный срок имеет:

То земля в снегу замрет,

То зазеленеет;

Только сердце круглый год

Страстью пламенеет.

И под гнетом холода

Страстью сердце молодо.

Вальтер Шатильонский

Отцовская песня

1. Зима уходит снежная,

Минует время хлада.

Цветет земля безбрежная

Для радостного взгляда.

Любовь, царица нежная,

Царит, сердцам в отраду.

2. Несходное, но сродное

Природа сочетает;

Повсюду семя плодное

Приятье обретает;

И поросли природные

Умножась, прорастают.

3. Пускай Венерой пьяные

Встречают люди лето, —

Я мучусь старой раною,

И мне веселья нету:

Дитя любви нежданное

Меня лишило света.

4. Томлюсь о тяжком бремени,[199]

Что в эту пору года

По минованье времени

Послала мне природа:

Дочь моего же семени,

Мое продленье рода.

5. Ну, что же, детка малая,

Расти отцу в подмогу!

Дай срок: как старость вялая

Подступит понемногу,

Найдут глаза усталые

С тобой меж книг дорогу.

Петр Блуаский

Прощальная песня

1. Время было давнее,

Шумное,

безумное,

Веселился славно я

По своей охоте,

Радостно

и сладостно

Угождая плоти.

2. Нынче время прежнее

Минуло,

отхлынуло,

Век все неизбежнее

Клонится по склону:

Новые,

суровые

Пишет он законы.

3. Юным доля светлая

Вещана,

обещана —

Юность беззапретная

Весело промчалась,

Вольная,

довольная —

Все тогда прощалось!

4. Старым время явится

Справиться,

исправиться,

От греха избавиться,

Наступают сроки

Поздние

и грозные

Нам учить уроки

VI

БЫЛЬ И СКАЗКА

Пышет любовью Парис; похищает Елену; войною

Греция встала; борьба; Троя низринута в прах.

Изгнан Эней; плывет по волнам; умирает Дидона;

Вождь — в Италии; Турн гибнет; и Альба встает.

(«Сумма Троянской войны»)

Барину молвил слуга: «Служить тебе буду бесплатно,

Если за это мне дашь спать со служанкой любой».

Вот договор заключен; чтоб исполнить свое обещанье,

Барин служанку зовет на ночь как будто к себе.

Вместо себя кладет он слугу; но та подсылает

Вместо себя госпожу. Вскрылся двойной их обман.

Барин в суд подает; смеется народ и решает:

«Женщинам хитрым — хвала, жадному мужу — урок».

(Хильдеберт Лаварденский)

Фулберт Шартрский

Стих о монахе Иоанне

1. Уча деянья отчие,

Прочел смешную притчу я;

Ее я вам поведаю

Стихами, так, как следует.

2. Жил-был в далеком времени

Мних, Иоанн по имени;

Он росту был невзрачного,

Но нрава непорочного.

3. Сказал он другу ближнему,

С которым жил он в хижине:

«Хочу, как божий ангел, жить —

Не есть, не пить и наг ходить!»

4. «Одумайся, — ответил друг, —

И не берись за дело вдруг —

Не то, боюсь, раскаешься

И сам потом измаешься».

5. А Иоанн: «Для робких нет

Ни поражений, ни побед!»

Сказал и, голоден и наг,

Пустыни в глубь направил шаг.

6. Семь дней тоску голодную

Питал он пищей скудною,

Но тщетны все усилия —

И вновь бредет он в келию.

7. Его товарищ в келье той

Сидит за дверью замкнутой;

И гость изнемогающий

«Открой!» — зовет товарища.

8. «Я Иоанн, твой верный брат,

Пришел, увы, к тебе назад:

Под прежний кров меня впусти,

Не откажи мне в милости».

9. А тот, не открывая дверь:

«Мой брат средь ангелов теперь,

Он в небе обретается,

Он в крове не нуждается».

10. Всю ночь под дверью пролежав,

Всю ночь от стужи продрожав,

За казнью добровольною

Он принял казнь невольную.

11. Лишь поутру подвижнику

Открыла двери хижинка;

Попреки друга слушая,

Он мыслит лишь о кушанье;

12. Благодарит раскаянно

И бога, и хозяина

И к очагу становится,

Где уж еда готовится.

13. Вот так-то понял Иоанн, —

Удел ему от бога дан,

Не ангела небесного,

А мужа благочестного.

Херигер Майнцский

1. Херигер, майнцский первосвященник,

Встретил однажды лжеясновидца,

Лгавшего, будто был он во аде.

2. Много болтая разного вздора,

Молвил он, будто вся преисподня

Позарастала лесом дремучим.

3. Херигер молвил так, улыбаясь:

«Глупы, должно быть, те свинопасы,

Кои пасут там стадо свиное».

4. Лжец продолжает: «Прямо оттуда

В небо взлетел я к трону Христову:

Там, восседая, всласть пировал он.

5. Иоанн Креститель был при нем кравчим,

И разносил он лучшие вина

Призванным к пиру угодникам божьим».

6. Херигер молвил: «Это разумно —

Быть Иоанну кравчим небесным,

Ибо вина он отроду не пил».

7. [Лжец продолжает: «Видел я также,

Как на поварне над поварами

Петр надзирает, божий апостол!»]

8. «Лжешь ты бесстыдно, будто у бога

Петр надзирает над поварами:

Он — ключеносец, райский привратник!

9. Лучше поведай: что же с тобою

В небе случилось? где восседал ты?

Вкусно ли было там угощенье?»

10. Лжец отвечает: «Я в уголочке

Ловко похитил прямо с подноса

Ломтик жаркого, скушал и скрылся».

11. Херигер тотчас распорядился

Вора, связавши, розгами высечь,

Так в поученье строго вещая:

12. «Если Всевышний звал тебя к пиру —

Ты и на пире заповедь помни:

И не укради!»

Священник и волк

1. Кому забавы нравятся,

Тот может позабавиться,

Послушав повесть дивную

И все-таки правдивую.

2. Жил-был в деревне маленькой

Один священник старенький,

С овечками, с баранами,

Как всюду меж селянами.

3. И все бы шло по-мирному,

По-мирному, невинному,

Но был кругом дремучий лес,

И лютый волк бродил окрест.

4. И волчьим-то радением

Число овец все менее:

Чет в нечет убавляется,

В чет нечет умаляется.

5. Наш пастырь сокрушается,

Что паства уменьшается,

На силу не надеется,

На хитрость полагается.

6. Большую яму роет он,

Овечку в яме кроет он,

Следя, чтоб не заметили

Глазища неприятеля.

7. О хитрость преудачная!

Лишь ночь настала мрачная,

Приходит волк на овчий стон

И в яму пав, уловлен он.

8. Светает день, бежит ловец

Казнить того, кто крал овец,

И в радости ликующей

Заносит кол пронзающий.

9. «Страшись, о хищник бешеный!

Пришел конец заслуженный!

Сейчас вот этой пикою

Тебе глаза я выколю!»

10. Старик колом наметился,

Но с глазом кол не встретился:

Зубами волк вцепился в кол,

И зубы сжал, и так держал.

11. Священник упирается,

Отнять свой кол старается;

Как дернет волк, поп в яму бух,

И с волком в яме он сам-друг.

12. Вот волк стоит, вот поп стоит,

Один дрожит, другой дрожит;

Но, думается, постнику

Куда страшней, чем хищнику.

13. Старик со смертным трепетом

Псалмы выводит лепетом,

Сбиваясь всеми силами

На «Господи, помилуй мя!»

14. «Увы, — скорбит он, думая, —

Заслужена судьба моя:

Я с душ мирских сбирал оброк,

А вечным благом их небрег».

15. Чтоб мертвым упокоиться,

Тотчас он слезно молится;

Чтобы живым не маяться,

Взахлеб псалмы читаются.

16. Едва пропета вся псалтирь,

Обоим в жизнь отверзлась дверь,

И сметливому хищнику,

И робкому священнику.

17. В коленопреклонении

Едва он кончил чтение

Сих слов моленья правого:

«Избавь нас от лукавого», —

18. Лукавый волк одним прыжком

Попрал попа и прочь бегом,

На иерея божия

Вскочив, как на подножие.

19. Священник в умилении

Поет творцу хваления,

Суля за все селение

Весь век гласить моления.

20. Селяне появляются,

Священник вызволяется;

Но никогда впоследствии

Он не служил молебствия

Столь истово, как в бедствии!

Снежный ребенок

(напев Либонов)

1 а. Послушайте,

люди добрые,

Забавное

приключение:

Как некий шваб был женщиной,

А после швабом женщина

Обмануты.

1 b. Из Констанца

шваб помянутый

В заморские

отплывал края

На корабле с товарами,

Оставив здесь жену свою,

Распутницу.

2 а. Едва гребцы

в открытое вышли море,

Как страшная

нагрянула с неба буря:

Море буйствует,

вихри вихрятся,

вскипает хлябь;

И по многом скитании

выносят гонимого

Южные ветры на берег далекий.

2 b. А между тем

жена не теряла часа:

Являются

шуты, молодые люди,

Тотчас приняты,

с лаской встречены,

а муж забыт;

В ту же ночь забеременев,

рождает распутница

В должные сроки недолжное чадо.

3 а. Два года

уж миновало;

Возвращается

муж заморский.

Навстречу

бежит супруга,

Ведя с собою

ребеночка.

Поцеловавшись,

муж вопрошает:

«От кого младенец

без меня родился?

Скажи, не то худо тебе будет!»

3 b. Она же,

страшась супруга,

Измыслила

такую хитрость:

«Мой милый, —

она сказала, —

Пошла я в горы

альпийские,

Мне пить хотелось,

глотнула я снегу,

И с этого снегу

тяжела я стала,

И ах, на срам

родила младенца».

4 а. Пять лет или боле

с тех пор миновало,

Шваб неугомонный

вновь наладил весла,

Починил корабль свой,

поднял парус,

А младенца, от снега рожденного,

Взял с собою.

4 b. Переехав море,

он выводит сына

И продает в рабство

за большие деньги;

Получил сто фунтов

и с прибытком

От продажи такого невольника

Воротился.

5 а. И с порога дома

говорит супруге:

«Горе, жена моя,

горе, голубушка,

Сына потеряли мы,

Которого и я, и ты

Так любили.

5 b. Поднялася буря,

и жестокий ветер

В жаркие заводи

угнал нас, измученных.

Все от зноя маялись,

А сын-то наш, а снежный наш

Весь растаял».

6. Так неверную

жену-изменницу

Проучил он:

Так обман обманул обман,

Ибо тот, кого снег родил,

От палящего солнца впрямь

Должен таять.

Лжец

(напев Флоров)

1. Начну-ка я

песню плутовскую,

Для мальчиков

к радости великой:

Пусть, слушая

мой напев лукавый,

За ними и взрослые смеются!

2. У царя была царевна,

И прекрасна, и разумна;

Женихов ей ожидая,

Царь такое дал условье:

«Кто найдется лжец великий,

До того во лжи искусный,

Что сам царь признает это, —

Тот и станет ей супругом!»

3. Шваб, узнав условие,

молвил, не колеблясь:

«Шел однажды с луком

один я на охоту;

И, разя за зверем зверя,

Поразил стрелой и зайца,

Брюхо выпотрошил, шкуру

Снял, и голову отрезал.

Только зайца голову

за уши я поднял —

Вылились из уха

с полсотни ведер меду,

Из другого же из уха

Ровно столько же гороху!

Распластал я шкуру зайца,

Закатал туда добычу,

А под хвостиком зайчачьим

Вдруг нашел письмо царево,

4. В котором ты

в рабство мне отдался!»

«Лжешь! — крикнул царь, —

и лжет твоя находка!»

Вот так-то шваб,

ловкой этой ложью

Поддев царя,

стал царевым зятем.

Лантфрид и Коббо

1 а. Роды песнопения

суть троякие:

Или звук является

из согласья струн,

Смычком или перстами ударяемых,

Хоть у каждой струны звуки несхожие;

1 b. Или дуновение

флейт звенящее,

Столько же различное,

сколь отверстья их,

Мехом чрева и вздутых уст дыханием

Услаждает сердца

нежащим пением;

2 а. Или гортанное

разноголосие

единозвучное,

В горлах человечьих,

животных и птичьих возникшее,

Бьется и вьется,

стократно умноженное.

2 b. Этими песнями

здесь да восславится

верное дружество,

Коего примером

Да будут в сей песне означены

Лантфрид и Коббо,

два мужа достойнейшие.

3. Хоть различны суть примеры

Дружбы в человечьем роде,

Однако же нет славнее

Дружбы Лантфрида и Коббо,

У коих все было общим,

Из коих ни сей, ни оный аз

Не имел один, без друга,

Никакого достоянья,

Будь то рабы, будь то злато:

Чего одному желалось,

То и брал он от другого.

Сходствовали оба нравом,

Ни в чем не знали раздора,

Словно в двух лицах едины,

Подобье с подобием.

4. Вот однажды первым Коббо

Сказал другу милому:

«Давно уж мне эта служба

Наскучила царская,

Давно уж не видел я

Ни братьев, ни родичей,

Забыв о любезных.

Пора мне исплавать

дальнее море

В отчую землю,

Во сретенье ближним,

Коих любови

Воздать любовью».

5. «Стыдно мне, —

Лантфрид воскликнул,

Стыдно мне жить и позорно,

Лишившись милого друга!

Нет! Я с женою моею

Вослед тебе на чужбину

Пущусь, чтоб до конца жизни

Быть верным твоей любови».

6. Пустились; приходят

к берегу моря;

Встали рядом.

И тут Коббо другу молвил:

«Останься, брат, умоляю:

Сам я ворочусь к тебе,

Ежели останусь жив;

А ты,

Брат для брата, сверши дело

Приснопамятное:

Жену, которую любишь,

Единый владея ей,

Отпусти со мною в море,

Предай мне в объятия!»

7. Лантфрид, не колеблясь мига,

Вложил руку в руку друга:

«Владей, брат, владей женою,

Да никем не молвится,

Что есть у нас розное!»

И ладья под парусами

Друга мчит в морскую даль.

8. Встав Лантфрид над брегом моря,

Слил свой голос с пеньем струнным:

«Брат мой Коббо, будь мне верен,

Как доселе верен был!

Ибо недостойно друга —

забыв о чести!

Брат брата да не позорит!»

Так пел он долго,

Вслед брату глядя,

А как скрылся парус в море, —

Разбил лютню об утес.

9. Коббо не вынес

Кручины братней,

И вот вернулся

С речью утешной:

«Прими, брат, прими, любимый,

Дар нетронутый, дар чистый,

Дар — любови испытанье!

Больше нам

испытанья не к чему:

Здесь с тобой останусь!»

Дочь Протерия

1 а. Кто опутан кознями

Недруга рода человеческого

И в бездну греховную безмерную

Низвержен есть, —

Тому сие да будет поучением,

Дабы в скорби своей не отчаиваясь,

Но уповая на господа,

И в смерти своей

Избавления чаял в покаянии.

1 b. В Кесарии городе

Протерий был житель именитейший,

Единую дочь свою назначивший

В монашество,

И оную-то деву невольник его

Возлюбив любовью недозволенною,

И не чая в законное

Поять супружество,

Приступил за подмогой к волхвователю.

2 а. Волхвователь

Для посольства недоброго

Дав ему грамоту вручительную,

Указует

В черной ночи простереть ее

Над языческою могилой.

Покорствует юноша,

И се —

Предстает ему демонское воинство

И, вняв стенанью несчастного,

Пред владыку всяческого нечестия

Его влечет.

2 b. В руки вражьи

Та проклятая грамота

Волхвовательская препоручается,

Повествуя

Бешенство его любовное

И явленья его причину;

Повелено юноше

Тотчас

От Христа и от крещенья отринуться,

И в том его отречении

Подписание дать собственноручное;

И стало так.

3 а. И в тот же срок,

Обуянная диаволом,

Возопила девица: «Смилуйся,

Отче, смилуйся:

Умру я, умру,

Ежели не сочетаюсь с этим юношей!

Отче добрый,

Отче, не медли,

Доколе в тебе мое спасение!

Ежели промедлишь —

Дочери лишишься,

И в день судный

Покараешься карой

За невинной моей души погубление».

3 b. Отец, сквозь слез,

Гласит к дочери возлюбленной:

«Дочь моя, кто заворожил тебя,

Кто ослепил тебя?

Спасителю я,

Не растлителю я тебя просватывал!

Дочь, дозволь мне

Совершить сие мое намерение;

Ежели дозволишь —

Верь, настанет время:

Возликуешь,

Что дурное желание,

Обуявшее днесь тебя, не исполнилось».

4 а. Отцу дева не внимает,

От скорби истаевает,

И отец,

Друзьями умоленный,

Уступив против воли,

Юношу призывает,

Все имение

С дочерью своей ему вручает,

Так девицу напутствуя:

«Ступай, ступай, несчастная,

Ступай на пущие несчастия,

Неслушанию твоему уготованные!»

4 b. Немного минуло сроку,

Зрит жена нечестье мужа

И тотчас

Воплями плачевными

Оглашая свой терем,

Дотоле не смолкает,

Пока юноша

Не поведал своего проклятия

И вины отступничества

Блаженному Василию,

Приняв приговор покаяния

За столь тягостное свое прегрешение.

5. Сей муж святой,

Замкнув его в ограду священную,

Простерся

За него в молитвенном рвении,

Долго молился,

Долго постился,

Доколе не добился

Господнего прощения

За тяжкие его согрешения;

И открылось кающемуся,

Сколь усердно сей муж святой

За него поратовал

И славной победою

Над вековечным недругом

Его обрадовал.

Гугон, Примас Орлеанский

Орфей в загробном мире

Пир на свадьбе великой

пирует Орфей с Евридикой;

Мать-богиня Орфея[200]

поет им гимн Гименея,

Третий день на исходе,

как вдруг беда происходит.

Счастье на свете не прочно:

ногою шагнув ненарочно,

Дева на змея ступает;

змей свою пасть разевает

И в наступившую грубо

вонзает жестокие зубы.

Змей ногою раздавлен,

но пир тоскою отравлен:

Яд восходит по ране,

девица теряет дыханье,

Муж на нечаянной тризне

чуть сам не лишается жизни;

Хочет он плакать жестоко,

но много ль от этого прока?

Мужу не свойственны стоны.

Вершится обряд похоронный,

Сам он в горе великом

склонился над мертвенным ликом.

В землю опущено тело,

к Плутону душа отлетела.

Сухи Орфеевы вежды,

на лиру его все надежды:

В сердце своем он угрюмо

скрывает великую думу:

«В струнном бряцании лиры —

почет владыкам эфира;

Сам богов повелитель —

гармонии лирной любитель;

Силою струнного звона

смягчу я и сердце Плутона —

Песнь мне откроет дорогу,

как речи аркадского бога».[201]

Лиру в порядок привел он,

по струнам рукою провел он,

Вот уж умелые руки

исторгли сладчайшие звуки —

И, неподвластный смятенью,

идет он за милою тенью.

Вот он, не зная покоя,

стоит над Плачем-рекою;[202]

Дав перевозчику марку,

вступает в Харонову барку, —

Барка тяжко осела

под грузом смертного тела, —

С лирой в руках невозбранно

идет в залетейские страны[203]

Прямо к дворцу Плутона,

к его высокому трону.

Царь преисподней тоскует,

взирая на дерзость людскую,

И вопрошает, что ищет

пришелец в подземном жилище?

В струны Орфей ударяет,

к царю свою речь обращает:

Внемлет царь сановитый,

безмолвна царская свита.

«Слава, слава Плутону,

владыке подземного трона!

Дан судьбой тебе жребий

царить не в море, не в небе, —

Здесь, у последнего крова,

где всем нам удел уготован,

Ты восседишь в диадеме,

от нас почитаемый всеми,

Ибо, рано иль поздно,

смерть всех похищает нас грозно,

Дабы в твоей мы державе

ответ по чести держали

И по заслугам награды имели

и кары терпели.

Добрым и злым, одна нам дорога

к подземному богу!

Двор твой, я вижу, дивится,

что смел я живым здесь явиться?

Пусть дивится; причину

скажу я тебе, господину.

Сила любви необорной

свела меня в край этот черный

Следом за милой женою,

кончиной похищенной злою,

Коей причина — не старость,

не мор, а змеиная ярость.

Пусть для подземного мира

не даром звучит моя лира:

Пусть в награду за песню

моя Евридика воскреснет!

Дар этот, знаю, великий, —

к лицу он такому владыке:

Стоит подобного дара

звучащая в аде кифара!

Не о бессмертье прошу я,

не с дерзкой мольбою вхожу я —

Пусть лишь будут даны ей

обычные сроки земные,

После которых мы оба

сойдем в земную утробу —

Смерти добычей двойною,

за милость достойной ценою…»

…………………….

Стих о погибели Трои

(строки единосозвучные)

Плач завожу о Пергаме,[204]

разрушенном злыми врагами:

Ах, без коварства врагам

не одолеть бы Пергам!

Пусть прозвенит с Геликона

владычица лирного звона,

Будь моя песня полна

звуками, в коих — она!

Горько Парису без пары;

но с ним — Венерины чары:

Взять добычу, не дар

мчит его страстный угар.

В море плывет он, покорный

веленью любви необорной,

Гостем входит во двор,

а убегает, как вор.

Шлет, благодарный, во храмы

он сладостный жар фимиама,

В знак, что и дальним брегам

греков опасен Пергам.

Мстить за бегство Елены

и Фтия бежит, и Микены;

Флот сквозь эгейских пен

ищет Приамовых стен.

Грозен муж оскорбленный,

гроза его — меч обнаженный;

Будет, будет отмщен

попранный дружбы закон!

Кто супруги лишится,

тот смерти самой не страшится —

Праведный суд, совершись!

Прелюбодей, сокрушись!

Вот, Парису пеняя,

победу к себе преклоняя,

Греки, тайну храня,

мощного зиждут коня.

Вот нависает громада

над стогнами людного града;

Пали затворы от врат,

опустошается град.

Греки бессильным навстречу

бросаются, алчные, в сечу,

Рубят молящих сплеча;

все им — добыча меча!

Пирр безжалостно рубит,

ударом удары сугубит,

Дымное пламя клубит,

всяк, кто ни встречен, — убит.

Путь победителю ведом,

Парис поражен Диомедом;

Мучась Елена стыдом,

в царский скрывается дом.

Та, что смерти достойна,

от коей свирепствуют войны,

Будет возвращена

к мужнему ложу жена.

Что скрываешься в доме?

спастись ли мечтаешь в погроме?

Ты ведь повинна во всем!

страшно ли пасть под мечом?

Если былое забудешь

и зло в своем сердце избудешь,

Все не обманешь судьбу —

носишь клеймо ты на лбу.

Ты и до нынешней рати

Тезеево знала объятье[205] —

Клятву посмеешь ли дать,

что не изменишь опять?

Мы, вспоминая былое,

и доброе помним и злое,

Чтобы вчерашнее зло

завтрашним стать не могло.

Та, что из скляницы тянет,

мгновенно ли трезвою станет,

Станет честна и чиста?

Клятв не приму на уста!

Трубят победные трубы,

влекут царицу Гекубу

Пешей к вождям на уступ —

тверд повелитель и груб.

Кудри седые — как пена,

кругом — цирковая арена,

И под бичом склонена

старца Приама жена.

Жизнь у нее остается,

но сладко ли в жизни живется?

Сердце в ней рвется, и вот

возглас она издает.

«О, Юнона, Юнона!

за что ты так непреклонна?

Целый град сокрушен —

что тебе старческий стон?

Хочешь убить повторно

постигнутых гибелью черной,

Хочешь повторно убить

тех, уж которым не жить?

Всех сокрушая с размаху,

торопишь меня ты на плаху?

Мнишь ты посеять страх,

самый преследуя прах?

Меч утомленный не ранит,

но ярость твоя не устанет:

Ткется кровавая ткань,

бранями множится брань.

Бей, в неистовстве яром!

Срази старуху ударом!

Смерть — не кара из кар,

а вожделеннейший дар!

Плачем я горю служила,

о ближних погибших тужила —

Днесь я у смертной межи:

мукам предел положи!

Долго ли божьему гневу

направо губить и налево?

Или нарочно свой гнев

длишь ты, меня не задев?

Память о мне погибает;

клинок, что меня погребает, —

Лучшая пленным судьба:

смерть — вызволенье раба.

Кости мне страх сотрясает,

а будущность ум ужасает,

Если велят небеса,

чтоб не косила коса!»

Город, прежде великий,

низвергнут жестокостью дикой:

Пал, и в прахе поник

прежде сиятельный лик!

Город, прежде державный,

прославленный славою давней,

Ныне заглохнет меж трав,

пастбищем пастырям став!

О, злополучная Троя,

жертва жестокого боя,

Слава былая твоя —

пища скота и зверья.

Город, прежде богатый,

роком хранимый когда-то,

Ныне — злосчастный стократ,

роком низверженный град!

Город, сильный почетом,

всем доблестям бывший оплотом,

Бравший с земель и вод

лучший, прекраснейший плод,

Город, сильный почетом,

не ведавший счета щедротам,

Блуд погубил твой народ

и похитительный флот!

Город, прежде счастливый,

обильный и домом и нивой,

Был ты боголюбив

и пред царем не строптив.

В гордой сиявший порфире,

молвой прославляемый в мире,

Счастлив в своем добре,

в пахаре, как и в царе,

Правимый мудрым сенатом,

сокровищ сверкающий златом,

В житницах житом богат,

жил ты, не зная утрат.

Вновь и вновь повторяю:

тебе достоянье вверяя,

Чтили тебя как царя

пастбища, пашни, моря,

Море дарило наряды,

поля — пропитание граду,

Луг шевелился от стад,

гнулся лозой виноград,

Град благодатный и знатный,

с охватной стеной семивратной,

Ныне горестный град —

сам достояние стад!

Город давний и древний,

судьбы твоей нету плачевней:

Выжег тебя, низлетев,

рока стремительный гнев.

Кто ж над тобою глумится?

Она, роковая блудница,

Женщина в блеске венца,

злого причина конца.

Жалобы Дидоны

1. О моя месть, о Ливии трон, о кремль Карфагена,

О, у брата похищенный клад, о Пунийское царство!

2 а. Вы, о фригияне,

Мужи любимые,

Бурей гонимые,

Морем томимые

Долгими зимами

Волей жестокой Юноны,

Сциллою травлены,

Счастьем оставлены,

Роком направлены

К жаркому брегу Дидоны!

2 b. Вас ли, изгнанники,

Скорбные странники,

Лаской я встретила,

Миром приветила,

Вам ли я вверила

Тира сынов и Сидона?

Вы ли в нечестии

Пышете местию —

Тягостно несть ее! —

Против несчастной Дидоны?

3. Горе мне! Горе мне!

Плещут весла по волне!

О, сыны Сидона!

Властная Дидона,

Гостем отверженная,

В страсти не удержанная,

Над мечом, рассерженная,

Испускает стоны!

4 а. Эней, приплыв из Фригии,

И Ярб, враждуя в Ливии,

Одной пылали страстию,

Но оба — лишь к несчастию:

Увы, царица Ливии

Покинута в презрении,

И к терему Лавинии

Энея мчит стремление!

Как мне жить долее?

Не стерплю — боли я,

Не приму — спора я:

Смерть, приди — скорая!

4 b. Пустынный край на город мой

Встает войной, идет на бой,

Жестокий брат ведет полки,

Нумидский вождь вострит клинки,

Враждуя с той Дидоною,

Что стала днесь Еленою,

Как приняла на лоно я

Пришельца страсть изменную!

Совершив — доброе,

Я терплю — злобное;

Все счета — скорбные

Смерть сведет — скорая!

5 а. Анна, Анна![206]

Сколь обманны

Гостя речи нежные!

Клятвы — прахом,

Весла — взмахом

Пенят зыбь прибрежную!

Где ты, жалость!

Что осталось?

Гибель неизбежная!

5 b. Сцилла воет,

Бездну роет

Ярый вихрь мятежащий;

Гость бегущий

В вал ревущий

Киль направил режущий;

О, сестрица!

Мне ль томиться?

Меч — мое прибежище!

6 a. Блещут звезды Ориона,

Злятся бури Аквилона,

Море в пенном саване —

Пагуба для плаванья:

Ты на горе

правишь в море,

Палинур,[207] из гавани!

5 b. Строй отходит корабельный,

Сжали руки меч смертельный,

Нет уже спасения,

Ближусь к смертной сени я, —

Флот героя,

над тобою —

Бремя преступления!

7. О, душа страстная,

В жизни злосчастная,

К Флегетону,[208]

К Ахерону

В сумраки

и ужасы

ты снидешь,

И мир теней

в кольце огней

увидишь!

Энею следуя,

Лети с победою,

Любовь, чье рвение

Одни мучения

Венчали!

Венере предана,

Венерой предана,

Лети, как вестница

Любви совместницы —

— Печали!

История Аполлония, царя Тирского

1 а. — О, Антиох!

Ужели ты мог,

Словно раба, меня уловлять врасплох!

Как мне быть?

Как поступить?

Горько страдаю,

Рыдаю —

Страдаю от лютой боли,

Рыдаю от скорбной доли,

Погибаю!

1 b. Бедный я!

Разбита моя ладья,

К доброму дому Астраги дорога моя.

Всхожу ко двору,

Лиру беру,

Персты на струны взлагаю,

Пылаю!

Пыланье — любви отрада,

Лира — души услада,

Оживаю!

2 а. «После горести — будут радости,

После радости — будут горести!» —

Вот истинное слово

Мудрости толковой:

Речи правдивые,

Речи нелживые

Утешают.

2 b. Я принят на ложе брачное,

Но море влечет нас мрачное;

Тарсия рождается,

Матерь погребается

В бурном море;

Тарсия в горе

Возрастает.

3. Голоду города конец полагается;

Странголию и Дионисиаде вверяется

Цветущий цветок.

О, злой рок!

4. Ликорида смертью постигается,

Аполлонию статуя воздвигается;

Тарсия-красавица

Злому рабу вручается;

Раб жесток.

Пираты с моря налетают,

В бегство жестокого обращают —

Блестит клинок.

5. Дочь Аполлония продана,

Сводником жадным куплена,

Девству цена назначена —

Шестьдесят золотых.

Сводник плату получает сторицею,

Но она остается девицею

От молений своих.

6. Аполлоний на поиск отплывает,

Дионисиада притворно рыдает,

Указует надгробье Тарсии,

Чтоб поверил отец в смерть дочери

По ее словам.

«Отчего же глаза мои не плачут?

Дочь моя жива, — это значит!

Не верю вам!»

7. Корабли подплывают к пристани;

Скоро, скоро открыться истине!

В руках у Тарсии — лира,

Она — пред владыкою Тира;

Царь догадывается,

Узнает, радуется;

Муки разлуки

пришли к концу!

Дочь вернулась в руки —

отцу!

8. Глас Иоаннов с неба нисходит,

Астрагу к Аполлонию выводит;

Супруга с супругом встречаются,

Тарсия обручается

Арфаксу!

Сводник смертию истязуется,

Странголий изгнанием наказуется

Навечно!

VII

МИР НАВЫВОРОТ

О всяком церковном и мирском чине и о нашем побродяжьем благе миром господу помолимся.

О папе нашем римском: «Сидит в засаде за двором, в потаенных местах убивает невинного» (Пс 9, 29)

О епископе нашем: «Да будут дни его кратки, и достоинство его да возьмет другой» (Пс 108, 8)

О аббате нашем: «Утучнел, отолстел и разжирел, и оставил он бога, создавшего его» (Второзак 32, 15)

О приоре нашем: «Когда будет судиться, да выйдет виновным, и молитва его да будет в грех» (Пс 108, 7)

О монахах наших: «Да будет трапеза их сетью им, и мирное пиршество их — западнею» (Пс 68, 23)

О монахинях наших: «Помилуй меня, боже, ибо нападая всякую ночь, теснят меня» (Пс 55, 2)

О сильных мира сего: «Жилище их да будет пусто, и в шатрах их да не будет живущих» (Пс 68, 26)

О крестьянах здешних: «Да найдет на них смерть и да сойдут они живыми во ад» (Пс 54, 16)

О горожанах здешних: «Порази их жезлом железным, сокруши их, как сосуд горшечника» (Пс 2, 9)

О священниках бедствующих: «Блажен, кто помышляет о бедном и нищем: в день бедствия избавит его господь» (Пс 40, 2)

О нас, грешных: «Бахус спасет нас, и мы во все дни жизни нашей будем пропивать ризы наши в дому его» (ср. Исаия, 38, 20)

(«Литания голиардская»)

Праздничная песня

Пер. О. Б. Румера

Радость, радость велия!

День настал веселия:

Песнями и пляскою

Встретим залихватскою

День освобождения

От цепей учения!

Школяры, мы яростно

Славим праздник радостный.

Пук тетрадей — в сторону,

На съеденье ворону —

Творчество Назоново,

Хлама груз ученого!

Пусть как знают прочие —

Мы спешим к Венере

И толпой бесчисленной

К ней стучимся в двери!

От Лукия веселое благовествование

Во время оное был некий фарисей Лукий, по прожорству своему первейший меж бражников; и вот собрал он учеников своих, и единый от них вопросил его, говоря:

Мф 19,16. «Учитель! что мне делать, дабы иметь жизнь беспечную»?

Исх 20, 13–17; Мф 3, 10; 1 Кор. 7, 2. Он же, ответствуя, сказал: «Не будь правосуден, и не убивай, но прелюбодействуй, и не возжелай добра ближнего твоего, но возжелай жены его: ибо дерево, не приносящее плода, проклято есть. Что единому говорю, то всем говорю: каждый имей девку свою.

Мф 26, 39; Втор. 8, 3. И еще: жирное ешьте и хмельное пейте, и да не минет никого чаша его, ибо не хлебом единым жив человек.

Мф 19,12. Имеющий две рубашки пусть даст не имеющему; но кто взял, пусть владеет, а кто может взять, пусть возьмет.

Л 16, 9; И 13, 15. Приобретайте себе подруг богатством неправедным, дабы они, когда придете, приняли вас в свои ложницы. Ибо я дал вам пример, чтоб и вы делали то же, что и я.

Фил 4, 4. Радуйтесь всегда, и еще говорю, радуйтесь.

Притчи 10, 24. Чего страшится несчастный, то и постигнет его; и возвеселится праведный, ибо прибыль его с ним, а дело его перед ним».

Верую в Вакха отца всепьянейшего.

Аббат Куканы

Я — настоятель

славной Куканы,[209]

И общение мое —

с бражниками,

Воля добрая моя —

в вере Дециевой;[210]

И кто поутру найдет меня

во кружале,

тот к вечеру

голым меня покинет;

и, мной заголенный,

так возгласит он:

— Вафна, вафна![211]

Что со мною ты соделала?

Все, чем жизнь была мила, —

Злобно ты похитила!

Братии блаженного Либертина устав

Наш аббат искусен кубки опрокидывать;

Наша аббатиса не отвыкла ног раскидывать;

Нет людей ученее нашего декана —

Семь наук расскажет мигом, особенно спьяна.

Наш казнохранитель свое дело знает,

Всякого просителя с порога прогоняет.

Каноники наши ходят необуты,

Но под толстою рубахой славно брюхо вздуто.

Кастелян всегда кричит: «А ну, еще по маленькой!»

И пьет, пока отличит шкалик от шкалика.

Повар блюда нам несет соленые и жирные, —

Такова-то наша жизнь, славная да мирная!

В обители нашей отменные нравы:

Августин свидетель, лучше нет устава!

Августином сказано: «Чем устав тяжелее,

Тем жизнь святее!»

Из любого ордена наш орден примет брата,

И цистерцианца, и премонстрата,

И проповедника, и минорита, —

В орден наш для каждого все входы открыты,

Ряса наша впору и разбойнику и вору.

Примем мы ученика и примем мы ученого,

Жизнию бродячею к нам привлеченного.

Возбраняет орден нам просыпаться рано,

Кто поутру в храм спешит — поступает странно.

А как солнце выглянет — с колокольни грянем,

Самолучшее вино из погреба достанем;

На первое чтение — бернардинского подносим;

На второе пение — кости бросим, перебросим;

Под благословение — три шестерки разом кинь,

Мф 27, 64 «И будет последний обман хуже первого!»[212]

Аминь!

Петр Корбейльский (?)

Ослиная секвенция

1. Се является осел

От восточных стран и сел,

Славный, благороднейший,

Груз таскать пригоднейший.

2. Хоть ногами двигать лень,

А шагает он весь день,

Палками немалыми

Движим и стрекалами.

3. Воскормил его Сихем,[213]

С лаской принял Вифлеем,

Гнало племя Даново

В воды Иордановы.

4. Зрите, зрите оного,

Под ярмом рожденного

И ушами длинного

Короля ослиного!

5. Мула он стремительней,

Лани он пленительней,

И верблюда гордого

Прытче одногорбого.

6. Злато из арабских стран,

Мирру, смирну, фимиам

Ввозит в церкви божии

Доблесть толстокожая.

7. Вез он тяжкие тюки,

Благовонные вьюки,

Сам же, в славу божию,

Травку грыз подножную.

8. Ест он каждый божий день

Колкий терн, сухой ячмень,

А мякину от зерна

Отвевает нам сполна.

9. Мы осла насытили,

К торжеству восхитили,

Все былое ныне сгинь —

С нами в лад скажи «аминь».

Чествование Титира

1. Избираем Титира,[214]

Славного пресвитера

Нашим господином,

Пастырем ослиным.

Эйя, эйя, эйя!

Титир наш накормит нас,

Снеди не жалея!

2. Мы вручаем Титиру,

Славному пресвитеру

Посох сей господский,

Пастырский и скотский,

Эйя, эйя, эйя!

Титир наш накормит нас,

Снеди не жалея!

3. Веселимся с Титиром,

Доблестным пресвитером

Мы под звук органа,

Лиры и тимпана!

Эйя, эйя, эйя!

Титир наш накормит нас,

Снеди не жалея!

4. Рады мы о Титире,

Доблестном пресвитере,

Ибо шлет он клиру

Приглашенье к пиру.

Эйя, эйя, эйя!

Титир наш накормит нас,

Снеди не жалея!

Гвидон Вазошский

Стихи радостные на праздник посоха

1. День приходит желанный, братия:

Все былые бросим занятия —

Радость, радость примем в объятия.

[Припев: ] Палка, палка,

О тебе и мир и клир

Радуются пылко!

2. Нынче жить нам велено праздными

И с заботой несообразными,

Веселясь весельями разными.

Палка, палка (и т. д.)

3. О, сколь счастлив муж, нами правящий,

Всем весельям уставы ставящий!

Грянь же громче, хор, его славящий!

Палка, палка (и т. д.)

4. Знак верховный чина уставного —

Палка, палка посоха славного:

Палку взявший не знает равного.

Палка, палка (и т. д.)

5. Наш хозяин славен щедротою,

Всех гостей нас примет с охотою,

Кормит, поит с отчей заботою.

Палка, палка (и т. д.)

6. Он за ласку гостеприимную

Здесь любим любовью взаимною,

И о нем пою мои гимны я.

Палка, палка (и т. д.)

7. Эти гимны примите, братия,

От Гвидона, что из Базатия:

Сам стремлюсь я в ваши объятия,

Но, увы, мешают занятия!

Палка, палка,

О тебе и мир и клир

Радуются пылко!

Вальтер Шатильонский

Стихи гневные на праздник посоха

1. Вот на праздник прихожу я из мест окрестных

Местным обличителем нравов повсеместных,

Честных честию честить[215] и хулой бесчестных,

Рознить козлищ с агнцами, как в словах известных.

2. С хаоса начального, от времен истока

Спорят с добродетелью поросли порока.

Никните, злонравные! Серп сечет жестоко

У того, чья грудь тверда и бессонно око.

3. Словно вихрь крутящийся,[216] к башням подлечу я,

Вкореняя плодное, праздное корчуя;

Пастырей, диаконов, приоров бичуя,

Едкою сатирою всех предам бичу я.

4. Словно меч, отточенный, чтоб не знать пощады,

Я секу без устали порченное стадо;

Лишь на здешнем празднестве радуются взгляды,

Где блюститель посоха бодр и щедр, как надо.

5. О блюститель посоха, будь богобоязнен,

В скаредности суетной сердцем не погрязни,

В праздничных дарениях будь разнообразней,

Ибо хуже скудости нет для бедных казни.

6.7. Небреги развратными, что живут презренно,[217]

Женский пол и мужеский слив одновременно:

К ним, уставы божии свергнувшим надменно,

Карой уготованной близится геенна.

8. Ибо так свой суд судил судия предвечный,

Ибо в адовом жерле ждет их пламень вечный,

Ибо если уж не их муки бесконечны, —

Весь на свете грешный люд мог бы жить беспечно.

9. Но довольно молвлено о грехе ужасном!

Ныне обращаюсь я ко прелатам властным —

Ежели воззреть на них взором беспристрастным,

Кто от кары божией будет безопасным?

10. Кардиналы знатные и митрополиты,

Дьяконы, епископы, все кто сановиты,

Жаждут только золота, словно гиезиты,[218]

А чрез это худшие ереси открыты.

11. Новым филистимлянам бог отверз утробу,

И она разинута, словно дверь ко гробу;

Никакой Давид ее сокрушить не пробуй —

Сам господь враждебную укрепляет злобу.

12. Торг идет приходами, попраны уставы,

Симония царствует в хоре громкой славы,

Но господень грянет гром на пути лукавы

И, дробя, обрушится молотом на главы.

13. Раньше от учености проку было боле,

Жатву жали знатную мы на этом поле;

Нынче же лопатою натирать мозоли[219]

Лучше, чем витийствовать во Парижской школе!

14. Кто на зыбкой мудрости зиждет дом искусный?

Ах, мудрец безденежный вид являет грустный!

Если же судьба тебе кус подарит вкусный —

Разом станешь благодать источать изустно!

15. Что открыта истина Вальтеровой лире, —

С этим согласитесь вы, страждущие в мире.

Но чтоб не разлиться мне всякой меры шире,

Брошу обличение: здесь конец сатире!

Молитва о монахах-полубратьях

Отче наш,

Да сбудется тяжкая кара о полубратьях в адовых объятьях,

Иже еси,

чашу спасения мимо них пронеси;

на небеси

да не окажется из них ни единый, как ни проси.

Да святится

вечный смрад, в котором со срамниками и срамницами скончают они житие, попирающие имя Твое.

Да приидет наказание за грехи их сии,

да замкнет перед ними архангелово копие царствие Твое.

Когда же смерть их осудит —

да будет

всякому из них адский огнь и серный смрад,

ибо клиру он не брат, а полубрат, ибо воля

Твоя — изгнать козлищ из овчего поля.

Яко на небеси

праведных от неправедных, господи, отряси,

тако

и на земли всяк из них да издохнет, как собака.

Хлеб,

какого не разгрызут и самые крепкие зубы, хищным псам отпущенные,

да будет не наш, а ихний насущный.

Даждь

поплатиться им за всякую блажь, а нам -

воззлорадствовать о доле их и там,

и здесь,

днесь

И остави

там — петь им псалмы в Вельзевуловом уставе, а здесь —

предай их по худым их делам

нам,

доколе долги наши не отплатят всецело враги наши.

И так да разверзнется под нами земля,

яко же мы оставляем гонением их пустобродие и пустословие, —

ибо заимодавец сам к должникам не может нас быть суровее.

Их мужам — пасть хаоса злого, нашим — слава вековечная уготована.

Господи, господи, не введи нас за оными вослед в преисподний вынос, их же ввергни во искушение, с коим не совладать их душе.

Но избави нас от всякой беды, их же злая постигни судьба

от лукавого,

чтобы всех их подмел рукав его.

Аминь, аминь, аминь,

а порода полубратьев сгинь,

ты же, господи, нечистых отринь,

душу из них вынь

и в геенну огненную во веки веков опрокинь.

Аминь.

Евангелие от Марки Серебра

Пер. Б. И. Ярхо.

Святого евангелия от Марки Серебра — чтение

1. Во время оно рече папа к римлянам:

Мф 25, 31; Мф 26, 50; Л 11, 8; Мф 25, 30. 2. «Когда же приидет сын человеческий ко престолу славы нашей, перво-наперво вопросите:

3. „Друг, для чего ты пришел?“ —

4. Но если не перестанет стучаться, ничего вам не давая, выбросьте его во тьму внешнюю».

5. И было так, что явился бедный некий клирик в курию отца папы и возгласил, говоря:

Мф 15, 22. 6. «Помилуйте меня, привратники папские;

Иов 19, 21. 7. Ибо рука нищеты коснулась меня;

Пс 69, 6. 8. я же беден и нищ;

9. а посему прошу, да поможете невзгоде моей и нужде моей».

Мф 20, 24. 10. Они же, услышав, вознегодовали зело и рекли:

деян 8, 20. 11. «Друг, бедность твоя да будет в погибель с тобою!

Мф 4, 10. 12. Отойди от меня, сатана,

Мк 8, 33. 13. ибо пахнешь ты не тем, чем пахнут деньги.

14. Аминь, аминь, глаголю тебе: не войдешь в радость господина твоего,

Мф 5, 28. 15. пока не отдашь до последнего кодранта».[220]

Мф 13, 46. 16. Бедный же пошел и продал плащ и рубаху и все, что имел,

17. и дал кардиналам, и привратникам, и спальникам; но они отвечали:

И 6, 9. 18. «Что это для такого множества?» —

И 9, 34. 19. и выгнали его вон;

Мф 26, 75. 20. он же, вышед вон, плакался горько, не имея себе утешения.

21. После же пришед к вратам курии некий клирик,

Втор 32, 15. 22. утучневший, отолстевший и ожиревший,

Мк 15, 7. 23. который во время мятежа соделал убийство;

Мф 25,15 24. сей дал, во-первых, привратнику, во-вторых, спальнику, в-третьих, кардиналам, —

Мф 20, 10. 25. но они думали, что получат больше.

Фил 2, 27. 26. Отец же папа, услышав, что кардиналы и слуги прияли от клирика мзду многую, заболел даже до смерти;

27. Но богатый послал ему снадобие златое и серебряное,

И 5, 9. 28. и он тотчас же исцелился.

29. Тогда призвал отец папа к себе кардиналов и слуг и вещал к ним:

30. «Смотрите, братие,

Ефес 5, 6. 31. никто да не обольщает вас пустыми словами,

И 13, 15. 32. Ибо я дал вам пример,

И 13, 15. 33. дабы так, как я беру, и вы бы брали».

Евангелие о страстях школяра парижского

Достойнейшему и высокопочтеннейшему архипресвитеру господину Б., любезному брату своему, Иоанн, брат его, студент благородных искусств в городе Париже, шлет привет и братственную свою любовь.

Поелику я вам уже и единожды, и дважды, и трижды доверительные препровождал мои послания, однакоже нималого им доверия оказано не было, в чем самою очевидностью я убеждаюсь, то посылаю я вам ныне сие евангелие для возвещения и проповедования перед паствою.

От Марки Серебра и Золота святое благовествование.

В оное время был некий Иоанн, студент благородных искусств в городе Париже и муж весьма безденежный. По сей причине был он в смятении и волнении многом, и вот, возведя очи горе, сказал он к Иисусу: «Господи! или тебе нужды нет, что брат мой оставил меня в Париже учиться безденежно? (Л 10, 40) скажи ему, чтоб помог мне». Иисус же сказал ему в ответ:

Воистину так: без монет

В Париже учения нет.

А Симон Петр сказал сам в себе: «Если бы (Л 7, 39) брат Иоанн был пророк, то знал бы, сколь и как тяготеет над парижскими школярами нужда великая».

Случилось так, что от некоторых соотечественников своих приняли Иоанн и Филипп толику денег, и время возвращения оных уже миновало. (1 Цар 13, 6) Те, укрывшись в местах потаенных, по прошествии субботы весьма рано (Мк 16, 2) приходят при восходе солнца к жилищу названного Иоанна и, желая получить свои деньги, стали стучать в двери его, говоря: (Л 13, 25) «Господин, отвори нам!». Он же сказал им (Мф 25, 12) в ответ: «Аминь, аминь, глаголю вам: доколе не пришли денарии мои, я не знаю вас!». Но те кричали громче, говоря: «Отвори нам!» (Сирах 29, 2) Тогда Иоанн понял, что время нужды его настало, отворил дверь свою, впустил их и сказал: «Что же смотреть ходили вы в пустыню? человека ли, одетого в мягкие одежды? (Мф 11, 8) Носящие мягкие одежды находятся не здесь!» И, увидев юношу, сидящего в покое, облеченного в единую лишь тонкую (Мк 16, 5) рубаху, те ужаснулись.

Он же им сказал: «Не ужасайтесь! Ищете вы мужа имущего, богатствами обильного. Он ушел, нет его здесь. Вот место, где деньги не лежат. Но идите, скажите товарищам вашим и Филиппу, что я предваряю (Мк 16, 6–7) вас на пути к дому иудейскому: там меня увидите, как я сказал вам».

И севши перед ними, поучал он их, говоря: (Мф 5, 7) «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. И блаженны должников своих не утесняющие и не гнетущие, ибо вскорости отплатятся им долги их. Помилуйте меня, (Иов 19, 21) помилуйте, друзья мои, ибо пустая мошна (Иов 19, 20) лишь на доле моей. К коже моей прилипла лишь рубаха моя, и осталось у меня лишь препоясание на чреслах моих. Но да не (И 14, 27) смущается сердце ваше и не устрашается: иду (И 14, 28) я от вас и приду к вам. Что задолжал я (Пс 50, 5) вам, я сознаю, и долг мой всегда передо (Иов 19, 25) мною. Знаю, что посланный мой жив, и вскорости вернется, и вновь облекусь я кожею моею, и тогда воздастся свое каждому из (Мф 28, 10) вас. Пойдите же, возвестите братьям моим, что слышали вы и видели».

Случилось далее, что некий посланец принес им толику денег, и вот все толпище и названные Филипп и Иоанн пришли к нему, говоря: «Радуйся, учитель! воздай же нам должное: ибо слышали мы, что мошна твоя, прежде опорожненная, вновь чревата». Увидев же Иоанн, что долги с него требуют неотступно, стал он скорбен.

Было в покое у Иоанна много сена, и сказал Иоанн товарищам своим: «Да придут и возлягут заимодавцы мои». И возлегли названные, а было их тысяча тысяч. Возлегши же, начали они между собою споры о долгах своих. Иоанн же им сказал: (Мф 26, 36) «Побудьте здесь, пока я пойду и помолюсь там». И взявши трех из товарищей своих, (Мф 26, 38) добавил: «Душа моя скорбит смертельно о запустении мошны моей». И, пав на колени, молился он и говорил: «Отче мой, (Мф 26, 39) если возможно, да минуют меня заимодавцы мои!» И вновь вернувшись в свой покой, нашел он заимодавцев о долгах его (Мф 26, 43) тягающимися, ибо души их от бездобычия отяжелели. И еще, отойдя в другой раз, молился (Мф 26, 44) он, сказав то же слово: «Отче мой, если возможно, да минуют меня заимодавцы мои! Перст мой приготовлен к счету, но мошна моя ненадежна». И засим, обратясь к денариям своим, сказал: «Изыдите из ларца (Мф 26, 45) моего и удалитесь! Вот приблизился час, и вы предаетесь в руки заимодавцев моих». И простерши деньги, сказал: «Возьмите из (Мф 26, 43) них все!»

Тут возникло между заимодавцами соперничество о том, кому из них первому получить платимое. И распростерли рубаху Иоаннову над ларцом его, чтобы бросить (И 19, 24) жребий, да сбудется реченное в Писании: (Пс 21,19) «об одежде моей бросали жребий». Когда же уплачено было по долгу, сказал он ближним своим: «Соберите рассеянное, да не погибнет». И наполнили они двенадцать кошельков, сами же остались ни с чем. О прочем же долге сказал он заимодавцам своим так: «Возымейте обо мне терпение, и все воздастся вам: ибо много есть денариев (Мф 20, 16) жданных, но мало выданных».

Никто, муж всесовершеннейший

1. Был в стране Восточной муж, именем Никто, и был сей Никто, словно второй Иов между сынов Востока. Ибо сей святой Никто велик был родом и происхождением, велик могуществом, велик знанием, велик милосердием и состраданием, велик честью и почетом, велик отвагою. И все сие Священным Писанием неукоснительно подтверждается.

2. Первое и главнейшее говорю я: был сей Никто велик родом и происхождением, подобно самому господу, который был ни рожден, ни сотворен, но явлен, как сказано в пророчестве: «И явятся дни, и никто в те дни…» (Пс 138, 16).

Был он из рода воинского, ибо сказано в Писании: «Никто, ратующий о господе» (2 Тимоф 2, 4).

Воин был он однако же знатный, не при ком другом, но сам за себя воюющий, как сказано у апостола: «Никто же служит на своем содержании» (1 Кор 9, 7).

И был он не из простого рода, но из царского, как сказано: «Никто же от царей имел начало рождения» (Премудрость 7, 5).

Далее, был он в родстве с Пресвятою девою, будучи рода царского и в родстве Елисаветы, как сказано у Луки (1, 61): «Никто — в родстве твоем».

И не только был он рода царского, но с самим господом богом будет он царствовать во веки веков, как сказано в Писании: «Никто же царствует вовеки».

3. Второе говорю я: был сей Никто велик могуществом, ибо он отмыкает, что сам бог замыкает, по слову Откровения: «Господь затворяет, никто же отворит» (Откр 3, 7).

Более того: самую душу человеческую он смело исторгает из руки господней, по Иову (10, 7):

«Никто же изымет ее из руки твоей».

Далее, воздвигает он и то, что господь сокрушил, по Иову (12, 14): «Если господь сокрушит, кто воздвигнет? Никто!»

Далее, он может творить и чудеса, творимые самим господом, почему и сказано Никодимом в евангелии: «Кто может творить чудеса, какие ты творишь? Никто!» (И 3, 2).

Далее, самого бога одолевает он и побеждает, по слову Писания: «Никто же превозможет господа».

Далее, у апостолов господних властно он отымает их радость, почему и от Иоанна в евангелии сказано: «Никто же радость вашу отнимет у вас» (16, 22).

Более того, у самого господа Христа отымает он душу, почему и от Иоанна в евангелии сказано: «Никто же отнимет ее у меня» (10, 18).

Далее, хоть нельзя служить двум господам, он и это может с пользою, как сказано у поэта:

Кто двоим господам с пользою служит? Никто! — а в Евангелии: «Двоим господам никто же услужит» (Мф 6, 24).

4. Третье говорю я: был сей Никто великим многознатцем, и ведал, кто достоин любви, кто ненависти; и в грамматике был он таким знатоком, что сам Присциан признает: «И никто в товарищах моих».

Равно и в арифметике был он сведущ, по слову апостола: «Никто же мог перечесть столь великое множество людей» (Откр 7, 9).

Равно и в музыке велик, по слову Откровения: «Никто же мог научиться сей песни» (14, 3).

Даже пророком был он, отчего и сказано у Луки: «Никто — пророк в своем отечестве» (4, 24).

5. Далее говорю я, что был он велик милосердием и состраданием. Первое тому свидетельство — что сострадал он Христу, на кресте умирающему, о чем сказано: «Умирает праведный, и кто помыслит о том? Никто!» Равным образом сострадал он и мученикам, за Христа принимавшим кончину: «Мужи праведные погибают, и кто принимает это к сердцу своему? Никто!» (Исаия 57, 1).

Сострадал он и Лазарю в нищенстве его, просившему для насыщения хотя бы крох со стола: «Никто же давал ему» (Л 16, 21).

Сострадал и бедствующим, отчего и сказано в Екклесиасте (4, 1): «И обратился я, и увидел всякие угнетения, какие делаются под солнцем; и это слезы угнетенных, утешитель же им — Никто».

6. Был он велик жизнью созерцательной, служа господу и святым, по слову евангельскому: «Никто, возжегший лампаду свою» (Л 11, 33);

но не менее и жизнью деятельной, по слову: «Никто же возлагает руку на плуг» (Л 9, 62).

И был он даже доверенным мужем при господе, как сказано: «Никто же достоин знать о том видении» (Мф 17, 9).

За что и сделано было ему особенное дозволение, да имеет он единый двух жен: «Никто же вправе иметь двух жен».

7. Далее, сей Никто был велик и мужеством: когда не посмели иудеи наложить руку на Иисуса, он единый бросился и отважно схватил его: «Никто же наложил на него руку» (И 7, 30).

В довершение сказанного, был сей святой Никто обвинителем женщины, взятой в прелюбодеянии, как о том сказано самим Господом: «Женщина! Где твои обвинители? Никто не осудил тебя?» Она же отвечала: «Никто, господи!» (И 8, 10–11).

Заключая же все достоинства названного мужа, скажу лишь, что сей святой Никто, лицезрев все блага мира сего, взошел и на самые небеса, по слову евангельскому: «Никто же восходил на небо» (И 3, 13).

Что и с вами да сбудется, аминь.

Всепьянейшая литургия

Пер. Б. И. Ярхо

[1. Исповедание.]

(Хор:) Исповедуйтеся Бахусу, яко благ есть, яко в кубках и кружках — воспивание его.

— Аз же, скверный и недостойный кромешник, исповедуюсь шутейшему Бахусу и всем кружкам его, и вам, бражникам, яко же аз, бражник, бражничал, многажды в жизни моей выпиваючи, за столами сидючи, кости бросаючи, богохуления испускаючи, ризы свои в зернь спускаючи. Многогрешен есмь, многогрешен есмь.

А посему молю вас, братия бражники, приложитеся за меня ко бочке и ко шутейшему Бахусу, да помилует меня бражного.

(Хор:) — Да помилует тебя винососущий Вакх, буде на то воля его, и да поведет тебя в доброе кружало, и да велит пропить одеяние твое, и да лишишься ты на том и зубов, и глаз, и рук, и ног твоих. Он же есть удручение духа нашего, треклятая Зернь, иже хлещет и кости мещет — во шкалики шкаликов. Опрокинь.

— Обнищание и посмеяние и погубление и расточение и всех твоих одежд совлечение и во всех суетных делах твоих нераскаянное упорство да ниспошлет тебе мордобиющий Бахус, иже есть Зернь злосчастная и своевластная.

(Хор:) — Опрокинь.

— Внидем к бочке нашей во имя Бахуса, иже сотворил и кружку и кружало.

[2. Входная.]

— Восплачем все при бочке, проклинаючи день воздыхания ради безумия оной четвероугольной зерни, от ее же метания вопиют неимущие и всуе поминают имя божие.

[3. Псалом.]

(Хор:) — Блаженны сущие во кружале твоем, о Бахус: во шкалики шкаликов будут они восхвалять тебя. Славы ни малой не воздали мне, когда опустела мошна моя.

— Пир вам.

(Хор:) — И со духом свиным.

[4. Молитва.]

— К ковшику приложимся. Боже, иже три кости игральные, четвероугольные, шестьюдесятью тремя очками одарил, подаждь, молим тебя, дабы всяк, кто грузом риз своих отягчен, чрез метание сих костей был бы разоблачен. Во имя бочонка нашего и праотца нашего Бахуса, иже с тобою хлещет и кости мещет, — во шкалики шкаликов.

(Хор:) — Опрокинь.

[5. Послание.]

Чтение послания от бражников к винопьяным.

— Братие! Во время оно собралось толпище бражников во кружале, телом же были наги, и рубах никаких. И никто же от имений своих ничего не называл своим, а все у них было общее. И кто приходил с добычею, выносил ее на расхват пред очи бражников. И был там хромец некий, именем Дринк, кромешник, явственно, из подлейших. Ссужал он бражников на игру и винопитие по цене одеяния их, и так имел от шкаликов лихву и поживу. И, извергнув его из кружала, побили каменьями. И учинилось тут совлечение риз его, и роздано было коемуждо по потребе его.

6. Градуале.

— Возложи на Зернь заботы твои, и она обманет тебя. Сие — от бочки, и дивно есть в мошнах наших.

[7. Аллилуйя.]

— Потяну я! потяну я! Из кубка и из кружки, упиваясь, я воспил, и Зернь очистила меня.

(Хор:) — Потяну я! потяну я!

8. Секвенция.

Лишь аббат и приор, двое,

Пьют винцо, и недурное,

Но иное, но худое

Грустно тянет братия.

Славься, сок вина блаженный,

Порожденный гроздью пенной:

Стол, тобой благословенный,

Полон благодатию.

Языку и чреву благо,

Где твоя излита влага,

Когда в глотку всю баклагу

Выльешь без изъятия.

Сколь во рту ты мне приятен,

Сколь горяч и ароматен,

Хоть глагол мой стал невнятен,

Сладким скован зелием.

Молим: лейся изобильно,

Чтоб воздвигся гомон сильный,

И запели мы умильно

Всей толпой с веселием.

Мних давно забыл о млеке, —

Все на свете человеки

Хлещут присно и вовеки

С ликованьем велиим.

9. Евангелие.

— Пир вам.

(Хор:) — И со духом свиным.

Свиного Евангелия от Бахуса — чтение. Хула тебе, мужичина.

— Во время оно говорили бражники друг с другом, глаголючи: «Взыдем ко кружалу и узрим, правдиво ли слово, его же отец целовальник изрек о полном оном бочонке». Вошед же во кружало, обрели целовальника, у порога сидяща, и стол убранный, и три кости возложенны на диск. Упиваясь же, познали Бахуса и уверовали в слово то, изреченное об оном бочонке. Целовальничиха же помышляла в сердце своем, какова есть цена одеяниям их. И опьяневши зело, разделили одеяния свои. Возвратилися же бражники вспять, Бахуса славословя и восхваляя, Зернь же проклиная, —

Зане Евангелье гласит:

Кто где упал, тот там лежит!

10. Проскомидия.

— Пир вам.

(Хор:) — И со духом свиным.

— О Бахус, бражниче неистовейший, бог, иже из мудрых глупых творишь, и злых из добрых, прииди во спаивание нам. Не укосни.

11. Приступ.

— Во шкалики шкаликов.

(Хор:) — Опрокинь.

— Пир вам.

(Хор:) — И со духом свиным.

— Вознесем сердца наши…

(Хор:) —… к зерни!

— Возблагодарим господа нашего Бахуса…

(Хор:) —… пенно и искристо!

— Воистину пенно и искристо есть,

и допьяна напоить нас способно есть.

Нам же убо надлежит благодарствовать

и во кружалах доброе вино восхвалять и благословлять,

и питие оного проповедовать.

Его же насаждают презренные мужланы,

его же испивают благородные сеньоры и клирики,

его же чтут боголюбивые иереи,

от него же проистекают мордобития велии,

им же жаждущие утоляются,

им же жизнь человеческая ко здравию возвращается,

от него же играют неимущие,

от него же распевают в духовном звании сущие, каковые, пьяны будучи, непрестанно и ежеденно возглашают, единогласно глаголючи:

[12. Свят.]

(Хор:) — Хват, хват, хват еси, господь Вакх Хапаоф! Полны кубки и трапезные славы твоей! Осанна в вышних! Хула тому, кто лакает и одежду спускает! Осанну возглашаем в вышних!

— Во шкалики шкаликов.

(Хор:) — Опрокинь.

[13. Отче.]

— К ковшику приложимся. Наставлениями отца-целовальника умудренные и добрым вином упоенные, возгласить отважимся:

Отче Вакх, иже еси в винной смеси. Да испьется бремя твое, да приидет царствие твое, да будет недоля твоя, яко же в зерни, тако же и во хмелю. Хмель наш насущный даждь нам днесь и остави нам куски наши, яко и мы оставляем бражникам нашим, и не введи нас во заушение…

(Хор:) —… но избави сиволапых от всякого блага!

— Опрокинь.

(Хор:) — Во шкалики шкаликов. Опрокинь.

— Хула мужику да пребудет же с вами вовеки.

(Хор:) — И со духом свиным.

[14.Агнец божий.]

(Хор:) — Братец Вакхов, иже изъял трезвенность из мира сего, даруй нам пир. Братец бражный, иже содержишь блудилища мира сего, даруй нам пир. Братец добрый, иже приемлешь заклады от нас, даруй нам пир.

15. Причастие.

— Приидите, сыны Бахусовы, да восприимете вино чистое, еже уготовано вам от начала лозы. Пир вам.

(Хор:) — И со духом свиным.

[16. Молитва.]

— К ковшику приложимся. Боже, иже вечную распрю меж клириком и мужиком посеял и всех мужиков господскими холопами содеял, подаждь нам, молим тебя, везде и всегда от трудов их питаться, с женами и дочерьми их баловаться, и о смертности их вечно веселиться. Во имя бочки нашей и ворога Бахуса, иже с тобою хлещет и кости мещет, — во шкалики шкаликов.

(Хор:) — Опрокинь.

— Пир вам.

(Хор:) — И со духом свиным.

[17. Отпущение.]

— Отыдите. Час пития вашего настал.

(Хор:) — Благодарение Бахусу. О влага приятнейшая! Сколь сладка ты для испивания! Ты творишь из простеца мудреца, из смерда осла, из монаха игумена. Прииди во спаивание нам. И не укосни!

VIII

ПРЕДТЕЧИ И СОВРЕМЕННИКИ

В некоторое время ехавшему святому Бернарду с братиями по дороге встретились бродячие клирики, коих он и стал увещевать к обращению. На что единый из них: «Сыграю, — сказал, — я с тобою в кости: ежели выигрыш выпадет мне, отдашь мне коня своего, ежели тебе — последую за тобою в обитель». Ответствовал святой: «Да сбудется воля божия». И тот, извлекши кости подменные, выбросил разом три шестерки. И было в монахах великое смятение по неведению промысла божия; а муж блаженный, на Христа уповая во спасение души встреченного, поднял кости и метнул. И се явились на двух костях две шестерки, третья же кость, разделившись надвое, одною своею стороною шестерку, другою пятерку обнаружила. Каковым зрелищем устрашенный клирик тотчас последовал за человеком божиим в обитель Клервоскую, где и сделался достойным иноком. Чудо сие и поднесь пересказывается в училищах у парижских наставников.

(Цезарий Гейстербахский)

Стих об аббате Адаме

Пер. Б. И. Ярхо

1. В Андегавах[221] есть аббат прославленный,

Имя носит средь людей он первое;[222]

Говорят, он славен винопитием

Всех превыше андегавских жителей.

Эйа, эйа, эйа, славу,

эйа, славу поем мы Бахусу!

2. Пить он любит, не смущаясь временем:

Дня и ночи ни одной не минется,

Чтоб, упившись влагой, не качался он,

Аки древо, ветрами колеблемо.

Эйа, эйа, эйа, славу,

эйа, славу поем мы Бахусу!

3. Он имеет тело неистленное,

Умащенный винами, как алоэ,

И как миррой кожи сохраняются,

Так вином он весь набальзамирован.

Эйа, эйа, эйа, славу,

эйа, славу поем мы Бахусу!

4. Он и кубком брезгует и чашами,

Чтобы выпить с полным удовольствием;

Но горшками цедит и кувшинами,

А из оных — наивеличайшими.

Эйа, эйа, эйа, славу,

эйа, славу поем мы Бахусу!

5. Коль умрет он, в Андегавах-городе

Не найдется никого, подобного

Мужу, вечно поглощать способному,

Чьи дела вы памятуйте, граждане.

Эйа, эйа, эйа, славу,

эйа, славу поем мы Бахусу!

Утренняя песня

1. Солнцу Феба светлая предвестница,

Се Аврора узким светом брезжится.

«Пробуждайтесь!» — клик дозорный слышится.

[Припев: ] Из-за темных вод встает заря!

Холм в лучах! Смотрите! Свет!

2. Враг опасный потаенно крадется

К тем, кто в дреме слишком долго нежится,

К тем, кто, внемля зов, не пробуждается.

Из-за темных вод встает заря!

Холм в лучах! Смотрите! Свет!

3. От Арктура свежим ветром веется.

Звезды в небе посветлевшем кроются.

Ковш небесный на восток склоняется.

Из-за темных вод встает заря!

Холм в лучах! Смотрите! Свет!

Седулий Скотт

Послание к епископу Хартгарию

Пер. Б. И. Ярхо

Ваша кровля горит светом веселым,

Кистью новых творцов купол расписан,

И, смеясь, с потолка всеми цветами

В блеске дивной красы смотрят картины.

Вы, сады Гесперид,[223] так не сияли:

Вас могло разнести бурей нежданной;

Здесь же цветикам роз, нежных фиалок

Не ужасен порыв бурного Нота.[224]

Наш же домик одет вечною ночью,

Никакого внутри света не видно:

Нет красы расписной тканей богатых;

Нету даже ключа, нету запоров.

Не сияет у нас роскошь на сводах:

Копоть на потолке слоем нависла.

Если ты, о Нептун, дождь посылаешь, —

В домик наш моросишь частой росою.

Если Евр заворчит с рокотом злобным, —

Сотрясаясь, дрожит ветхое зданье.

Было так же темно логово Кака,[225]

И таков Лабиринт был непроглядный,

Уподобленный тьме ночи глубокой.

Так и наше жилье — тяжкое горе! —

Скрыто страшным на вид черным покровом.

Там при свете дневном ночи подобье

Заполняет углы храмины старой.

Непригоден сей дом, верь мне, ученым,

Тем, что любят дары ясного света;

Но пригоден сей дом воронам черным

И летучих мышей стаи достоин.

О Лантберт,[226] собери, я умоляю,

Всех слепцов, и затем здесь посели их.

Да, поистине, пусть домом безглазых

Этот мрачный приют вечно зовется.

Ныне ж, отче благий, пастырь пресветлый,

Это зло прекрати, цвет милосердья!

Сделай словом одним, чтобы украшен

Был сей мрачный покой, света лишенный,

Чтобы в нем потолок был живописный,

Был бы прочный замок, ключ неослабный;

Пусть стеклянные в нем окна прорубят,

Дабы Феб через них луч свой направил

И твоих мудрецов, славный епископ,

Озарил бы своей светлою гривой.

Так, владыка, и нам в горней твердыне

Лучезарный покой, дивно прекрасный,

Предоставит навек длань Громовержца

Там, в небесном своем Ерусалиме.

Пир Киприана

Был брак в Кане Галилейской, и был меж пирующих Киприан.

1. Некий царь, прозванием Иоиль, справлял брачный пир в восточной стране, в Кане Галилейской. И призвал он многий люд сойтись к тому пированию. И омывшись в должную пору во Иордане, предстали они в застолье. Тогда-то

Нааман очистился, Амос водой обрызгался,

Иаков и Андрей сена наносили, Петр и Матфей сена подстелили,

Соломон поставил стол, и возлегли застольники,

2. Когда же все места сделались полны возлежащими, то после пришедшие изыскивали себе места, где кто умел. И первым из них воссел

Адам на виду у всех, а Ева на листвии,

А Каин на сошнике, и Авель на подойнике,

Ной на ковчеге, Иафет на все стороны,

Авраам под деревом, Исаак на жертвеннике,

Иаков на камне, Лот перед воротами,

Моисей на горе, Илия на коже,

Даниил на судном месте, Товия на ложе,

Иосиф на хлебной мере, на мешке Вениамин,

Давид на восхолмии, Иоанн на голой земле,

Фараон на песке, Лазарь у стола,

Иисус над кладезем, а Закхей на дереве,

А Матфей на скамье, а Ревекка над ведром,

Руфь на соломе, Раав на льне,

Фекла у окошка, Сусанна в саду,

Авессалом среди ветвей, Иуда над ларчиком,

Петр на престоле, Иаков на неводе,

Самсон на столбе, Рахиль на седле,

А Илий на седалище.

И Павел терпел, а Исав роптал,

А Иов стенал, ибо сидел на гноище.

3. И тогда-то подали

Ахан — одеяние, Юдифь — покров,

А Сим и Иафет прикрыли возлежащих.

4. И подали брашна, и взял тогда

Тыкву Иона, коренья Исаия,

Свеклу Израиль,

А Езекииль — тутовую ягоду.

Закхею — смоква, Адаму — лимон,

Даниилу — боб, Фараону — дыня,

Еве — фига, Каину — волчец,

Рахили — яблоко, Анании — слива,

Лии — мать-и-мачеха, Ною — олива,

Иосифу — яйцо, Аарону — виноград,

Симеону — орехи, Ионе — винный квас,

А Иисусу — уксусу.

5. Тут подоспевши Иаков с сынами своими и Лаван с дочерьми своими, воссели на камнях. И Авраам пришел с присными своими, и Моисей с сонмом своим, и воссели за дверьми.

Тогда царь, воззрев на призванных, рек: «Кто возжелает из вас взойти в ризницу мою, тот всяк от меня примет ризу пирную». На сие иные пошли и прияли; а первым приял

Захария белую, Авраам голубую,

Серную Лот, а Лазарь полотняную;

Синюю — Ионе, пламенную — Фекле;

Львиную взял Даниил, власяную Иоанн,

Кожаную взял Адам, Иуда серебряную,

Червленую Раав, лиловую Ирод,

Фараон — морского цвета, а Енох — небесного,

Ахан — пеструю, Давид — жильную,

Илия — воздушную, Ева — древесную,

Иов — двустрадальную, Исайя — серединную,

Мария — честную, Сусанна — купальную,

Моисей — ракушечную, Авель — багряную,

Левий — рогожную, Фамарь — пестропокровную,

Азария — полотняную, Аарон — благовонную,

Юдифь — увеселенную, Каин — ржавоцветную,

Авирон — черную, Анна — цвета персика,

Исаак — родительную, Павел — чистейшую,

Петр — первостепенную, Иаков — лжесвидетельную,

А Иисус — голубиную.

6. Оделив же ризами, воззрел на них царь и рек: «Не прежде быть вам у стола, нежели услужите мне всяк своей услугою». И на сие прияли они чин служительский:

Илия достал огня, Азария развел его,

Собрала дрова Сарептянка, принес их Исаак,

А Иосиф наколол, а Яков по воду пошел,

Сефора нарвала иссопа, Даниил стоял у рва,

Воду черпали прислужники, Ревекка шла с ведром,

У Ноя — вино, у Агари был мех,

У Иуды — серебро, телец — у Авраама;

Связала его Раав, а Исус подал вервие,

А ноги спряг Илия, а Петр взял нож,

Даниил наточил, Каин зарезал,

Аввакум оттащил, Авессалом подвесил,

Илия ободрал, Гермократ живот вспорол,

Товий вздернул, Ирод выпустил всю кровь,

Сим прибрал навоз, Иафет водой побрызгал,

Елисей все перемыл, Фалек на части разделил,

Осия их перечел, Молассадон их посолил,

Иаков масла положил, Ариох поставил на огонь,

Ревекка сварила, Ева отведала.

7. По совершении сего все воссели на места свои. Тогда

Саул внес хлеб, Иисус преломил, Петр роздал всем,

Иаков принес похлебку, Исав съел ее один,

Аввакум принес окрошку, Даниил ее сглотнул,

Амельсад принес бобы, Мисаил отведал их.

8. Но поелику

Исаак пожрал козленка, а Товий рыбу жареную,

То Еглон возроптал, Даниил заголодал,

Гермократ попросил хлебца, Иоанн ничего не ел,

Моисей не касался пищи, Иисус блюл долгий пост,

А Лазарь крохи подбирал.

9. Прочие же обрели снедь свою от разных ловитв:

Авраам — тельчую, оленью — Исав,

Авель — агнчую, овнюю — Ной,

Львиную — Самсон, медвежью — Елисей,

А Вениамин самую большую.

10. После сего

Подал хлеба Фараон, Иосиф разделил его,

Иродиада пришла с блюдом, а Ревекка с кушаньем,

Принес его Иаков, а роздал его Ной,

и взяли от него первыми:

Голову — Иоанн, мозги — Авессалом,

Язык — Аарон, челюсть — Самсон,

Ухо — Петр, а Лия — глаза,

Шею — Олоферн, горло — Захария,

От плеч — Саул, от лопаток — Агарь,

Иона — потроха, Товий — печень и желчь,

Сердце — Фараону, окорок — Исайе,

Бок — Адаму, Еве — ребро,

Сарре — утробу, чрево — Марии,

Матку — Елисавете, Авелю — тук,

Стегно — Аврааму, Моисею — хвост,

Лоту — ляжки, Иакову — ноги,

А Езекиилю — кости собирать.

11. Засим Иаков и Андрей пришли с рыбою; и взяли тогда

Иисус — морского ослика, Моисей — губанчика,

Вениамин — морского волка, Авель — кровяницу,

Ева — змею, Адам — глинорыбицу,

Каин — меч-рыбу, Иоанн — акриду-рыбу,

Авессалом — голована, Фараон — осьминога,

Лия — ската, Фамарь — морскую козочку,

Агарь — клювыша, Давид — подпесочника,

Иосиф — рассольницу, Иеремия — подкаменницу,

Лазарь — пещерницу, Иудифь же — камбалу,

Товий — ангелову рыбу, Иуда — серебряницу,

Ирод — каракатицу, Исав — краснорыбицу,

Иона — кита, Иаков — лисохвостика,

Треску — Молассадон, зубаря — Исаия,

Фекла — морского паука, а Ной — морского ворона,

Ревекка — багрянку, Голиаф — дутыша,

Мария — моряницу, Самсон — морского льва;

Молассадон солил их солью, Иона ел под уксусом,

А Каин первым взрезывал.

12. Когда же и сие было исполнено, то

Пироги принес им Авель, Иоанн принес им мед,

Авраам же молока;

Сарра тесто замесила, Иисус принес сластей,

А Павел всем прислуживал.

13. Вино же было подано всяческого рода, сиречь:

Иисус пил давленое, Иона пил приморское,

Фараон пил красное, Адам — самое старое,

Моисей разговорился, Исаак развеселился,

Аарон взял горское, а Закхей взял пальмовое,

Иоанн — сухое, Фекла — огневое,

Авель — белое, Мария — погребное,

А Рахиль самое лучшее.

И упившись тем вином, вот Адам забылся сном,

Лот опьянел, Олоферн захрапел,

Ной заголился, Иона повалился,

А Петр не спал до петухов.

Но Иисус не мог спать, а Иаков хотел встать,

А Лаван встал раньше всех.

Веньямин вино с водой смесил, и Марии подносил,

А Петр от него испил.

Амельсад вино украл, Иона воды не в меру взял,

Гермипп возроптал, Иоанн вина в рот не брал,

А Мария попросила, а Марфа налила;

Но Измаил хотел пить, Товий — вовсе уходить,

А Иакову все было мало да мало.

14. Но вот как прибрали со стола,

Пилат руки умывал, Иоанн воду подавал,

Марфа услужала, Гермократ поливал,

Петр стоял с полотенцем, Исайя со светильником,

Симеон сказал «спасибо», Анна — «благодарствуйте»,

Рахиль заплела венки, Моисей достал иссоп,

Аарон держал елей, а Марфа умащала им.

Яблоки принес Адам, а Самсон — медовый сот;

А Давид скорей за гусли, а Мариам — за тимпан,

А Ювал — за свирель;

И Юдифь пустилась в пляс, а Иродиада вскачь,

И Асаф им припевал;

Азария их хвалил, Иуда их целовал,

Мамврий чудеса творил, а Исаак смеялся им,

А Иофор им говорил: «Мир вам!»

15. А как уже расходились они во-свояси, оборотился к ним царь и молвил: «Отныне и впредь день сей свадебный торжествуйте и празднуйте, ныне же перерядитесь и ряжеными отыдите». Таковая воля царская всем была угодна, и вот перерядился

Иисус учителем, Иоанн колодником,

Сетью Петр размахивал, а Фараон преследовал,

Немврод был охотником, Иуда был предателем,

Адам был во саду, а Ева при выходе,

Нарядился Авель пастырем, а Каин разбойником,

А Иаков бегуном, а жрецом Захария,

Давид — царем, а Ювал — свирельщиком,

Ариох — кухарем, а Иаков — рыбарем,

Водоносицей — Ревекка, печником — Анания,

Фекла — звероловом, дураком — Молассадон,

Иереем — Соломон, прислужницею — Марфа,

Урия — воином, Ирод — обезумевшим,

Хам — рабом, а Товий — врачом,

Пьяницею — Ной, а Исаак — насмешником,

Иов — страдальцем, судиею — Даниил,

Иосиф — плотником, а Фамарь — блудницею,

Рахиль — пригожею, а Лия — нелюбимою,

Мария — госпожою, а Лот — кровосмесителем,

Сим — строителем, Амалех — супротивником,

Исав — мужиком, Голиаф — силачом,

А Иеровоам — обманщиком.

Но как Дина упиралась, то пролил воду Аарон,

А Иона был наг,

И молил о солнце Осия, чтоб обсохла Вирсавия.

16. По свершении сего вновь повелевает царь, да предстанут перед ним, и се предстают они, неся ему дары:

Авраам приносит агнца, а Фекла — тельца,

Ной — овна, Ревекка — верблюда,

Льва — Самсон, оленя — Исав,

Мула — Иаков, тельца — Иисус,

Илия — колесницу, Юдифь — виссон,

Вирсавия — волосы, Ахан — ремень,

Иосиф — жито, Рувим — виноград,

А Левий — орех, а золото — Авимелех,

Моисей — скрижаль, а Петр — медовый сот,

Авигея же — целый караван.

17. Но случилось так, что накануне было нечто на пиру похищено, и начал царь розыски. Ибо похитили у него

Ахан — покрывало многоцветное, Рахиль — печать чистого золота,

Фекла — зеркало серебряное, Вениамин — чашу застольную,

Фамарь — печать и перевязь, Юдифь — настолбный занавес,

Давид — копье царево, и Авимелех увел жену!

18. Повелел же царь всех пиршествовавших предать на пытку. И было по сему:

Авеля зарезали, Иоанну отсекли голову,

Адама выбросили вон, Захария в страхе онемел,

Иаков бежал, Енох восстенал,

Авимелех был в сильном страхе,

Навуходоносор — в ярости,

Авраам молиться начал, Илия вознесся ввысь,

Дина пала под насильем, Ной замкнулся во ковчег,

Ариоху пришлось туго, Иисус взошел на крест,

Обвиняется Сусанна, осуждается Даниил,

Иосиф ввержен был в темницу, Мария смертью казнена,

Аввакум повешен за волосы, Фекла брошена зверям,

Самсон попал в оковы, Анания — в огненную печь,

Под бичами страждет Павел, смерть встречает Урия,

С Ионы сдирают кожу, на дыбе висит Исаия,

Иеремию бьют каменьями, Товию очи выкололи,

Моисею никто не верит, Авирон поглощен землей,

Ревекка под покрывалом, Авессалом на виселице,

Давид предан на злословье, Фараон на обличение,

Израиль всеми оставлен, Дафан обречен на смерть,

Корей ввергнут в преисподнюю, Исаак на жертвенник,

Нафана отсылают, Амалех изобличен,

Мамврий предан бесчестию, Иуда — проклятию,

Лот в нужде, а Финей в беде,

Илий стенает, Офни погибает,

Исав попал к обманщику, а Дина — к насильнику,

Саул в тоске душевной, Иов в скорби плачевной,

Еву допрашивают, а Каин отпирается,

И трижды отрекается Петр.

19. Но многие повинились в краже,

и вот покаялась Раав,

Вот Лаван стал слезно плакать, Сусанна обесчещена,

Иоанн изобличен, а Рахиль отпирается,

Моисей все открывает, Трифена льет потоки слез,

Мария наблюдает, Онисифор прислуживает,

Иаков присягает, Иов опечаливается,

Фараон ничему не верит, Иеровоам пустился лгать,

Ревекка краснеет, Сусанна цепенеет,

А Иеремия плачется.

20. По совершении однако розыска найдена была покража у Вениамина, а свидетелем тому был Иосиф, а виновником тому единым был сын Хармия Ахан, и как донесли о том царю, то повелел царь ему умереть, и выдан был он всем на расправу. По такому случаю

Моисей поразил его камнем, Иаков охватил в борьбе,

Совлекла одежду Фекла, грянул об земь Даниил,

Давид из пращи ударил, поднял посох Аарон,

Иисус бичом нахлестывал, Иуда чрево распорол,

А Елеазар пронзил копьем.

21. Повелел тогда царь, дабы погребли умершего:

Еммор им продал землю, Авраам ее купил,

Каин выстроил гробницу, Нахор поставил памятник,

Марфа принесла куренья, Ной замкнул тот склеп замком,

Пилат надпись написал, Иуда принял сребренняки.

22. И тогда-то

Захария возликовал, Елисавета смутилася,

Мария стала размышлять, а Сарра посмеялася.

По свершении чего разошлись все по домам своим.

Теренций и скоморох

Ты перестань поминать, Теренций, о том, что бывало,

Посторонись, отступи: прочь, устарелый поэт!

Прочь, устарелый поэт, — твои нам не надобны песни:

Старые сказки твои, старый, рассказывать брось.

Старый, рассказывать брось вещания старой Камены:

Толку не вижу я в том, что не забавно ничуть!

Те лишь стихи хороши, что забавить хотят и умеют;

Ежели нужен пример — вот тебе этот пример!

Только прилягу с тобой, как тоска обымает мне душу:

Не разберу я никак, проза в тебе или стих?[227]

Что это значит, скажи! Оставь напрасную ругань:

Молви, старый поэт, много ли проку в тебе?

Заслышав сие, выступает из дверей Теренций и гласит:

— Кто, скажите, во имя богов, язвящей стрелою

Стыдно ранил меня? Кто гремит угрожающей речью?

Из каковой стороны явился пришлец нечестивый,

Чтоб из смеющихся губ жестокую бросить издевку?

О, сколь великая боль острием прожгла мои недра!

Где искать и где отыскать обидчика взглядом?

Ежели он предо мной предстанет, пылающий гневом, —

Примет он должную мзду, отмерится мера за меру!

Се представляется лицо Скоморохово и гласит на сие:

— Се, я тот, кого ты призывал; но за коею мздою?

Я предстою пред тобой: дари, я даров не отрину.

Т. — Ты ли, негодный, мою угрызать дерзаешь Камену?

Кто ты, буйный? Отколь ты пришел? Почто таковою

Речью меня ты язвишь, таковыми поносишь словами?

Муз бесчестить моих ужели дано тебе право?

С. — Кто я, спросил ты? Я тот, кто лучше тебя, и намного!

Ты — старик, я — юнец; ты — дряхл, я — силен и отважен;

Ты — иссыхающий пень, а я — плодоносное древо;

Лучше бы ты уж замолк для своей же выгоды, старче!

Т. — Что ты помыслил сказать, уверяя, что ты меня лучше?

Сделай-ка ты, молодой, что делаю я, перестарок!

Если ты древо, скажи, каким ты обилием славно?

Пусть я и пень, но мои плоды и богаче и лучше.

С. — Правду он говорит; но и правде я стану перечить.

Что ты, старик, надрываешься? Что ты яришься словами?

Так болтают лишь те, что впали за дряхлостью в детство

И в многолетстве своем умами с младенцами схожи.

Т. — Многие годы прожив, я за мудрость стяжал уваженье,

Быв на виду и в чести меж теми, кто славится в людях.

Ты же отнять у меня захотел мою добрую славу,

Брань извергаешь на нас и зовешь к состязанию в брани!

С. — Будь прямой ты мудрец, моя речь бы тебя не задела:

Стань хоть настолько ты мудр, чтоб глупца выносить без надсады!

С мудростью слушай меня, и меня укрепит твоя мудрость.

Т. — Буйственник злобный, почто хулишь ты стихи мои бранно?

Что, как не кроткий мой нрав, мне препятствует мощной рукою

Темя тебе раздробить? Мне твоей лишь погибели жалко.

С. — О, смехотворный старик, сколь пустые вещает он речи!

Кто поверит твоей хваленой кротости нрава?

Лучше не трогай меня, черной крови своей не расходуй!

Т. — Что ты вцепился в меня, и язвишь, и отстать не желаешь?

С. — Так настигающий лев за испуганной гонится ланью.

Т. — Только почтенье к богам высочайшим одно мне мешает

Тяжкую руку мою опустить на преступную шею.

С. — Жалкий, угрозы оставь! Опомнись, кому угрожаешь?

Не пустолайствуй, старик, изрыгая бесплодную ярость, —

Лучше ступай, да не будешь побит, побиеньем грозящий!

Я ли в цвету моих лет потерплю словоблудие старца?

Т. — Ты, в цвету твоих лет, припомни, что цвет сей недолог:

Падает в прах, кто спесив, и возносится ввыспрь, кто унижен.

О, когда бы жила в груди моей прежняя сила,

Не миновать бы тебе от меня небывалой расплаты —

Столько ты стрел и бранных ты слов в меня устремляешь…

…………………………..

Вразумление голиарду

Нищих моленье стихов, дерзание Музы убогой,

Склад попрошательных строк мерзостен, Цецилиан.

Сей вымогающий глас порождает суровые гневы,

Ибо сугубая в нем неблаговидность претит.

Тот, кто просьбы плетет, плетением оным докучен;

Тот, кто просьбы плетет с тонким искусством, — вдвойне.

Если мольба сплетена по неким законам искусства, —

Трудно верой приять искренность этой мольбы.

Если коварство слилось с вымогательством — пагубны оба:

И обездолит грабеж, и обморочит обман.

Вот почему претит твоя песнь сугубым прещеньем,

Вот почему за стихи благоволенья не жди.

Если же ты для Камены своей благосклонности ищешь,

То безвозмездным стихом к слуху внимающих льни.

Тот несносен певец, который, пресытив хвалою

Слух свой, вместе спешит златом пресытить кошель.

Обличение на голиарда

1. Нет у тебя ни двора,

ни добра, ни коня, ни убора.

Злая приходит пора —

не встретишь ты доброго взора.

2. Годы твои убывают,

пороки твои прибывают,

Ветер тебя продувает,

мороз, как гвоздем, пробивает.

3. Тело твое непокрыто,

постель твоя небу открыта,

Брюхо бормочет несыто —

что хуже нищего быта?

4. Неисчислимо виновный

телесной виной и духовной,

Речью непразднословной

тебя обличу ли, греховный?

5. Сушей и морем гонимый,

от всех ненавидимый зримо,

Даже дуплом не хранимый,

мятешься ты мимо и мимо.

6. Снесши тычков миллиарды

дубьем, копьем, алебардой,

Стал ты пестрей леопарда —

такая судьба голиарда.

7. Что для тебя священно?

Лишь в кубке винная пена!

Пьянство тебе драгоценно,

а божия слава презренна.

8. Всюду, где ни блуждаешь,

ты встречных к питью побуждаешь:

Только в вине и нужда —

с трезвостью вечно вражда.

9. Бродишь, всем непотребный,

и сам себе вечно враждебный,

Только в харчевне бесхлебной

над брагой справляя молебны.

10. Слух твой лекцию слышит,

но нюх не лекцией дышит:

Кухня жаревом пышет,

а это и слаще и выше.

11. Нежную мать ты оставил,

отцовских не слушаешь правил —

Вечного блага не славил,

лишь бренностью тело забавил.

12. Голый, несытый, немытый,

коростой смердящей покрытый,

Родом и людом забытый,

скитаешься нищий и битый.

13. По миру бродишь, убогий,

не зная пути и дороги,

А от военной тревоги

скрываешься в княжьи чертоги.

14. Спину клонишь ты, нищий,

гнилою кормишься пищей,

Женщин молоденьких ищешь,

да разве что стерву подыщешь.

15. К Бахусу ищешь ты следа,

легка над тобою победа —

Пьян ты, каплю отведав

желудком, не знавшим обедов.

16. Кроешься в тень под дубравы,

но нрав свой не скроешь лукавый:

Делишь с шутами забавы,

пока не дождешься расправы.

17. Полный злящего зуда,

глядишь похотливо повсюду,

От беззаконного блуда

никоей не зная остуды.

18. Глаз на чужое ты скосишь,

сверх нужды и лишнего спросишь,

Как ни гони тебя, сносишь,

не бросишь того, что уносишь.

19. Все, чего ни похочешь,

ты тотчас в мошну себе прочишь,

И удержаться не в мочь:

с кражей отходишь ты прочь.

20. Не лицедей и не лирник,

какой ты служишь кумирне,

Сея обманы на мир,

смрадом воняя из дыр?

21. 22. Что у тебя в заботе?

Одно угождение плоти!

Злой вы пример подаете,

как свиньи, мерзко живете.

23. Ум твой всюду блуждает,

но скудные мысли рождает,

Смыслу не угождает,

и тщетно свой путь провождает.

24. Мудрых учения,

древних речения

чужды для слуха:

Божье дарение

гибнет в растлении

низкого духа.

25. Грубым обжорством ты занят,

и брюхо твое не устанет

Жрать, пока старость не грянет, —

ни срама в тебе, ни стыда нет!

26. Путь твой — казнь для убогих,

на нем совращаешь ты многих,

Сам же, чуждый тревоги,

храпишь у проезжей дороги.

27. Злых ты хвалишь,

а добрых печалишь —

забота одна лишь!

Всех насмешками жалишь,

и радостен, если повалишь!

[28. В этой юдоли скитаний

ты зиждешь обман на обмане,

Но и от льстивых исканий

не снищешь прожиточной дани.

29. Вьешь изо всей своей силы

хвалы, чтобы всем были милы,

Но от подобной хвалы

люди становятся злы.

30. Песни ты по свету сеешь,

но с песен лишь пуще мерзеешь.

Много ли с них ты имеешь?

Ты жнец, а жать не умеешь!

31. Слеп к настоящему благу,

ты портишь стихами бумагу,

Хлещешь пьяную брагу,

забыв благочестия влагу.

32. Брось вино твое злое,

залей свою жажду водою,

Кончи водиться с бедою,

и бог да будет с тобою!

33. Кроя хулу под хвалою,

под добрым словом дурное,

Горд лишь единым собою,

замолкни, оставь нас в покое!

34. Тщетно хвалы свои нижешь,

хвалимых надменностью пыжишь!

Ты их ко благу не движешь —

как пес, ты лишь язвы им лижешь!

35. Не таковы их заслуги,

чтоб рваться в хвалебной натуге:

В деле, не в слове — услуги

того, кто радеет о друге!

36. Тот, кто сам есть порочен,

ужели хвалить правомочен?

Ты же порочен, и очень,

а лестью одной озабочен!

37. Льстишь и льстишь ты охотно

всему, что в людях животно;

Так сбереги свои речи

для тех, в ком дух человечий!

Не прославляй нам пороки,

ведь это есть грех прежестокий.

38. Пишешь ты стихотворенья,

уверенный в благодаренье, —

А ведь, кто любит хваленья,

тем самым достоин их менее!

39. Тех, кто рабствует аду,

хвалить в славословьях не надо —

В боге взыскуй награды!

К вину не стреми свои взгляды!

40. Ведь не хвала

твоя речь, а хула,

благочестью обуза!

Брось свою лесть —

пусть добрую честь

не хулит твоя Муза!]

41. Обезображенный, пьяный,

в одежде двуцветной и рваной,

Спишь ты под бочкой поганой —

она лишь тебе и желанна!

42. Ты — как ладья без кормила,

теченья носимая силой:

Все, что благо и мило,

давно уж душа позабыла.

43. Грех свой омой покаяньем,

излишек раздай подаяньем,

Вострепещи, вопия, —

так говорю тебе я.

Злобной души состоянье

толкает на злое деянье —

Стань себе первый судья —

в этом надежда твоя.

44. Свергни прежнюю скверну,

казнись и терзайся безмерно,

Но обрети достоверно

все то, что вечно и верно!

45. Духом восторгнись из праха,

исполнись надежды и страха,

И с одоленьем греха

жизнь твоя станет легка!

46. Не подступайся к продажной девице,

коварной блуднице, —

К мерзкой прилипнув смоле,

загрязнится людская десница!

47. Быть ли добру, о невежда,

между тобою и между

Красящей щеки и вежды,

носящей цветные одежды?

Только блюдясь в чистоте,

мир ты найдешь во Христе!

48. Вновь услышь ты Христово

тобою забытое слово,

Павший, выпрямись снова,

отринув соблазны дурного!

49. В грех чтоб тебя не умчало,

отдайся отцам под начало,

Им покорись, как пристало,

и блага ты снищешь немало.

Bo-время, жнец запоздалый,

следи, чтоб рука твоя жала,

Ближним твоим услужала

и благо к тебе приближала.

50. Не покладай свои руки,

не дай им покоиться в скуке,

К битве натягивай луки —

светлей добродетель сквозь муки.

[51. Слезной омойся рекою,

и праведной ратуй рукою,

И просветися душою,

и бог ободрит тебя к бою.

52. В песнях искавший утехи,

забудь за молитвами смехи,

И, оставляя стихи,

доблестно грянь на грехи!]

53. Горе ты по свету деешь,

совлечься грехов не умеешь, —

Скоро ль о том пожалеешь,

пред божьим судом оробеешь?

54. Слушай же снова и снова:

ищи в добродетели крова,

Ввергни язык свой в оковы,

не вымолви лживого слова!

55. Силу души устреми твою

ввысь над житейскою битвой,

Прочь от вседневных ловитв

взыди стезею молитв!

[56. Многие знаю примеры,

как жгла тебя злая Венера —

Трижды за блудную похоть

пришлось тебе, бедствуя, охать;

В ночь дорогу ты шаришь,

и нож — твой неверный товарищ,

Я же и вчуже тоскую,

о доле твоей повествуя!

Нет от тебя уваженья

и нет от тебя вспоможенья —

Скорбь вызывая на лицах,

ты — притча у всех во языцех.

Злишься на умные речи,

хулишь тех, кто знаньем отмечен, —

Да и какое в том диво,

коль сердце в тебе нечестиво?

Где ты бушуешь свободней?

Лишь там, где блудница и сводня!

Есть ли целебные травы —

смягчить твои злобные нравы?

Телом прострись под бичами,

восчувствуй удары плечами —

Нет для тебя врачеванья

иного, чем боль бичеванья!

57. Но упования тщетны,

взыванья мои безответны —

Горько вздыхаю, но разве

поможешь вздыханием язве?

Ты утопаешь глубоко,

захлестнутый морем порока, —

А не тебе ль по обету

стремиться к господнему свету?

Сам ты погибели ищешь,

умом в заблуждениях рыщешь,

фурия дух твой объемлет,

он голосу жизни не внемлет;

Сам ты замкнул свое ухо,

оно к возрождению глухо.

Чуждый ученьям духовным,

влечешься лишь к играм греховным,

В пагубных сонмах беспечно

не видя погибели вечной.

58. Праздной душой цепенеешь,

в грехе застарелом коснеешь,

Выйдя, молиться не смеешь,

забавами похоть лелеешь,

Цвет растоптать не краснеешь,

чести своей не жалеешь,

Всюду, куда ни приспеешь,

свой смех нераскаянный сеешь!

59. Ты, обреченный увянуть

и в пропасть погибели кануть,

Сердцу сказавший: «забудь

божией истины суть»,

Духом отважься воспрянуть,

хвалою ко господу грянуть!

Встань на праведный путь!

Влей благочестие в грудь!]

Матвей Вандомский

Из «Письмовника»

I

Клирик — родителю

Столько всяческих благ школяр для родителя молит,

Сколько не может вместить и стихотворный размер.

Милый отец, отцовской любви высокий образчик,

Родины честь и краса, цвет мирозданья, привет!

Перл меж отцов, благочестием славный, во всем справедливый,

Слава сынов и любовь, гордость сынов и оплот,

Наша надежда и наша опора, чья длань благодатна,

Чьи лучезарны дела, чья неумолчна хвала!

Слава твоя нас славой дарит, почет твой — почетом,

Доброе имя — добром, блеском — сиянье заслуг.

Соки от корня текут по ветвям, и красуются ветви;

Чистым истоком своим влага речная горда;

Горд я отцом, безопасен вождем, заступником властен,

С кормчим таким на корме бездны морской не боюсь.

Я одному лишь дивлюсь — что есть отцы, для которых

Отчее имя — лишь звук, коего смысл позабыт.

Отчее имя их — ложь, и отчее званье — личина,

А под личиною скрыт холод недоброй души.

Тот не отец, кто о сыне своем попеченье оставил —

Будет он сыну врагом, словно Пелопу Тантал.[228]

Разве тигрица тигренку не даст от сосцов своих? Разве

Ключ откажет реке в водном притоке своем?

Не от природы отец есть отец, а от родственной ласки —

Лишь по отцовским делам видим отца мы в отце.

В чувстве виден отец, в сострадании явлен родитель,

Дар — отцовства залог, помощь — свидетельство уз.

Часто обманчивый вид прикрывает собой нерадивость,

Часто скрывается зло в облике отчей любви.

Всякое имя тотчас обращается в противоимя,

Гнев обнаружив в отце или нещедрую длань.

Близости нет никакой, коли доброе чувство бесплодно,

Близость верна и мила, коль коренится в делах.

Ты от подобных пороков свободен, ты отпрыска любишь,

И оделяешь его благотворящей рукой.

И оттого-то в тебе взыскую опоры в нужде я

И припадаю к стопам, к слуху мольбы вознося.

Ах, в какой я нужде! Ни книг у меня, ни одежды!

Все твои деньги пожрал жадною почвой Париж.

Деньги — корм для наук: безмерны школярские траты,

Коим школяр предстоит с тощей своею сумой.

Снедь нужна школяру, немалою меряна мерой,

И от нее-то у нас быстро пустеет кошель.

Кров потребен для нас, и тягостен алчный хозяин,

………………………..

Дальше — чернила, бумага, писец, покупные писанья,

Масло для лампы ночной, той, при которой пишу.

Выльешь грязный горшок — и платишь опачканной бабе,

Чтобы конец положить злобной ее воркотне.

Мало того: над нами сидят три гарпии хищных —

Преподаватель, декан и надзиратель при них.

Первому — первая доля, второму — доля вторая,

И ни один, ни другой малою долей не сыт.

Третий тянется вслед, пропитанный запахом кухни,

И неотлучен при них — как от него ускользнуть?

Этих нещадных слепней претерпев язвящие жала,

Нищий, о помощи я к отчей заботе воззвал.

Не усомнись одарить меня желаемым даром —

Что ни посеешь, на все жатвенный серп заостряй.

Пристань близка моему кораблю: не минет и года —

Я испытания сдам, помощь твою получив.

Если о памяти память жива, а отцовской любови

Цвет в душе не отцвел, — будь к испытаньям в Париж.

Будь, чтоб свершеньям моим не перечила злая нехватка,

Чтоб дозревающий труд не закоснел, недозрев.

Вспомни, вспомни, отец, о том, как для блудного сына

Сытной жертвою пал вскормленный тучно телец!

В просьбах моих, в моленьях моих взывает природа,

Родственный голос — залог благоволенья ко мне.

Да не претерпит затменья сиянье родительской чести:

Ты — причина, а я — следствие: помни меня!

Да не пребудет созревший посев без того, кто посеял,

Да не забудет гребец о корабельном весле,

Да не откажется древо от им порожденного плода,

Или от устья — исток, иль от творенья — творец!

Следствие — к первопричине, к горшечнику — глина, к истоку —

Устье, к корню — побег, отпрыск взывает к отцу.

Верности в верности нет, коль верность плодов не приносит,

И сиротеет любовь без вспоможенья забот.

А вспоможенье забот оживляет душевную склонность:

Радостен верности долг, если вступается дар.

Будь по даяньям отец, а не только по родственной крови:

Щедрая легкость руки — лучший отцовства залог.

II

Родитель — клирику

Сыну отцовский привет, любя, посылает родитель,

Добрый являя пример отчей заботы своей.

Здравствуй, сын дорогой, погруженный в ученую мудрость,

Радость и гордость отца, слава отца и любовь!

Ранние годы свои ты зрелыми нравами красишь,

В должном ученье своем радостно дни проводя.

Радости полон и я, что в юности мудрость седеет,

Что и в цвету молодом чуется ум старика.

Радуюсь я и тому, что славою и дарованьем

Выше ты сверстных своих, равен ты лучшим мужам.

Честь от чести, успех от успеха, от прибыли прибыль,

От похвалы похвала, — от твоего и мое.

Я одному лишь дивлюсь — что поспешны сыновние пени,

Что упреждают они предрасположенный срок.

Ты ли живешь в нищете? Оставь пустые стенанья,

Или же мне, берегись, мотом покажешься ты.

Деньги тебе посылал я, но, видно, они доставались

Своре продажных волчиц или коварной игре.

Зернь — искусный ловец, умелый искатель богатства:

Где бы ни крылось оно — сыщет грабитель-софист.

Зернь — вредоносной судьбы вероломный и хищный служитель, —

Легкую руку зовет к спору себе же во вред.

Гнев — сопутник при ней, безумие — оруженосец,

Скорбь — наследник ее, ложь — ее вечный сосед.

Вот грабители те, которым, наверное, предал

Деньги отцовские ты — зло в подкрепление зла.

И для того, чтобы грех подкреплений таких не лишался,

Ты простираешь к отцу жадную руку свою?!

Этого я не боюсь — боюсь за школярскую участь.

…………………..[229]

Те, кто к ученью сошлись голодной толпой многолюдной,

Званьем школярским своим кроют смертельное зло.

Тень учения в них, но нет в них сути ученья —

Стыдно личине скрывать лик неизбывного зла.

Все они учатся там по имени, а не на деле,

Имя ученья — лишь тень, тень, благодатная злу.

В ляжках ученье у них, в блудилищах ихние бденья,

Попран ими устав и превозвышен позор.

Блуд заменит им труд, блудница заменит страницу,

Выльется верность в обман, благопристойность — в позор.

Ежели гарпии[230] есть над людьми, то это — блудницы:

Ластятся лестью, плетут петли и в когти гребут.

Мед на устах, а лед на уме: под шкурой овечьей

Скрыта волчица, в тени спрятала роза шипы.

С виду овца, по нраву лиса, по злобе тигрица,

Похотью — как воробей, хищною пастью — как пес;

Ликом — жена Одиссея, пороком — супруга Ясона,[231]

Грабит — Сциллы жадней, губит — Харибды страшней.

Спутники, девка и зернь, двойным сокрушают крушеньем

Юности утлый челнок — брега ему не достичь.

Блудный зуд срамоты и чума игорной растраты

Могут расхитить добро Пигмалионовых[232] царств.

Ежели ставки стоят, и резвятся игривые кости, —

Полон надеждою страх, страхом надежда полна.

Дух дрожит о деньгах и о милости беглой Фортуны,

Ты — на распутье судьбы, бедность висит на весах.

Но обращается в ложь надежда, но снова и снова

Вязнет рука в мотовстве, тратя по крохе доход.

Зернь обирает юнцов, зернь — мачеха доброй их славы,

Зернь заставляет плечо чувствовать тягость одежд.

Губит вас этот порок, бездолит вас эта зараза:

Кто погрязает в игре, тем и отец не отец.

Нет, я не верю тому, что запятнан ты этою скверной, —

Но ведь отцовской любви зрится повсюду беда.

Не обвиняй же отцов, оставь искушения зерни,

Хищные кости забудь, чинно учиться учись.

Пусть лишь эта напасть не растлит твоей нежной лилеи,

Цвета цветок не лишит и благовония — нард.

Пусть не подточит червяк под алою розою стебель,

Пусть бесценком цена в низком не станет грехе.

Малою мерою мерь расходы: припомни о сестрах,

Ибо на деньги мои все твои сестры живут.

Будь уверен: тебе открыты отцовские средства —

Хоть невелики они, все же подспорье и в них.

Пусть же кровные узы не станут кровной обидой,

Пусть для сына отец истинным будет отцом!

Да не восстанет вовек на побеги цветущие — корень,

Ствол — на гибкую ветвь, или на сына — отец!

Да не восстанет причина на следствие, да не отвергнет

Лепщик — сосуда, цветка — стебель, и родича — род.

Если останусь я жив и здоров, то в должные сроки

Буду к тебе я в Париж с отчей любовью моей.

Цвет расцветающий твой — утеха моя и отрада,

Честью твоею сильна слабая старость отца.

Мысль о твоей добродетели мне — как веточкам листья,

Солнце — потемкам, дрова — пламени, реки — морям.

Будь же здоров и помни меня: потомкам о предках

Надобно помнить, и грех сыну отца забывать.

III

Клирик — девице

Просит влюбленный любви, как древле Назон у Коринны,

И у Елены Парис благоуспешно просил.

Нет мне надежды на жизнь, и вот, как лебедь прибрежный,[233]

Смерть почуяв свою, эту слагаю я песнь.

О, звезда между звезд, бриллиант девичьего круга,

Целого мира краса, светоч натуры, привет!

Ты — мой от века удел, отрада моя и услада,

Ты — исцеленье от мук, нет без тебя мне любви.

В горьком сомненье тебя умоляю, но лучше признаться

В смертных ранах моих, чем, умирая, молчать.

Мне упованье велит дерзать, а страх воспрещает,

И в колебанье моем страсть указует: «Пиши!»

Благоговейно склонясь пред тобою, тебе предаюсь я —

Пусть же милость твоя даст мне желанный покой.

Ты озаряешь меня сияньем, живишь благодатью,

Лик твой — пища для глаз, сам же я — пища любви.

Бледность моя и вздохи мои выдают мою жажду,

Сохнет тело мое, изобличая любовь.

В каждом слове моем, в каждом взгляде, в движении каждом

Весть о страсти моей, глас о жестокой любви.

Ты мне смертная казнь и ты мне крестная мука, —

Лишь о твоей красоте целыми днями томлюсь.

Ночью на ложе моем испускаю стенанья и стоны;

Изголодавшись во сне, влажно блуждают глаза.

Ночью воочью стоишь предо мной, — любуюсь любимой

Шеей, лилеи белей, лбом, как слоновая кость.

Всем хороша ты, и статной походкой, и светлой улыбкой,

И остротою речей в юной твоей простоте.

Мнятся мечте поцелуи твои, объятия манят,

Праздной влекусь я мечтой к ложу стыда твоего.

Мнятся Венерины царства, еще не покрытые пухом,

Царства, таящие сласть в недрах медовых своих.

Это мечта; но если мечта поженится с былью,

Стану блаженнее я, чем громовержущий бог.

Божеской волей моей тебе назначаю я ложе,

Перед тобою излив ласки, моленья, слова,

Речи мои изливаю, Улиссовым мечу чеканом

Каждое слово мое — так обольщают богинь.

Слов подсказчик моих — искуснейший в мире вития:

Пламень жаркой любви, рвущейся к цели своей.

Видя тебя пред собой, я словно звезду свою вижу,

И, побледнев, ослабев, я цепенею, любя.

Нем становлюсь, смеркается ум, безмолвствуют речи,

Дух витает вовне, робкое слово дрожит.

Заговорить решась, не решусь, и начавши, не кончу,

Слово со словом и мысль с мыслью утратили связь.

Ум похитила мой Венера жестокая, ибо

Перед тобою моя стала невеждой любовь.

Все пять чувств у меня единой Венере покорны,

Зренью вослед торопясь общую службу служить.

Горше всего для любви утратить дары осязанья —

Что не дано наяву — в воображенье придет.

Вид твой питает мой взор и дразнит мое осязанье —

Сладость вкушают глаза, голодом мучится ум.

Ежели дастся покой, и сон благодетельным гостем

Томные вежды сомкнет, — это во славу твою.

Мне в страданьях моих сострадают ночные виденья —

Сон благодетельный мне мнимую негу дарит.

Зло, которое въяве, — добром, которое мнимо,

Рану — бальзамом мечты лечит целительный сон.

Образы ночи меня ободряют, обманы ласкают,

Мнимости благотворят, зыбкие лики целят.

Я пробуждаюсь, встаю, вздыхаю, и внутренний враг мой

Вновь предо мною, и вновь гнет меня гневный Амур.

Припоминаю ночные утехи, о призрачных ласках

Вспомню, и сердце мне жжет память минувших услад.

Жалуюсь горько, что ночь коротка; мимолетная радость

Пленному сердцу милей, чем повседневная боль,

Вот мечта моя, вот мольба моя; ты мне причина

Муки, ты для меня стань исцелением днесь.

Страх терзает меня, отчаянье мучит мне душу,

В тщетном желанье моем скорбной кончиной грозя.

Знай, что твоя красота угрожает пороком тебе же —

Омут злонравий людских топит людскую красу.

Только злонравье твое меня в отчаянье ввергло —

Мачеха добрых чувств, матерь жестоких и злых.

Горе несчастному мне! Я вижу: лилейная прелесть

Зимний скрывает мороз, злобный питает обман.

Тень омрачает лучи, червяк под розовым стеблем

Тлит цветущий цветок, роза без розы грустит.

Розу губят шипы, дуновение губит лилею,

Зеркалу гибель — туман, солнца сиянию — ночь.

Червь крадет цветок у цветка, затмевается мраком

Солнце, денницу темнит всеиссушающий Нот.

Лик пленителен твой, но твою красоту повреждает

Веред гордыни, увы, в розовых этих устах.

А ведь умеют они благосклонными быть, снисхожденье

Знать и покорную лесть в нежных словах изливать.

Если бы всех ты равно отвергала, поверь, я не стал бы

Твой добродетельный пост тщетной мольбой сокрушать.

Но ведь меня одного ты гонишь, а рыцаря любишь:

Страсть презираешь мою, страстью к другому горя.

Гнусь я — он горд; молю я — он царь; пригубил я — пьет он;

Я вдалеке — он вблизи; я потянусь — он берет.

Я позабыт — он в чести; я пылаю любовью — он тлеет;

Он избранник — я червь; он торжествует — я раб.

Он наслаждается — я терзаюсь; он властен — я предан;

Он наступает — я прочь; он попирает — я в прах.

Я засеваю — он жнет; я охочусь — ему вся добыча;

Требует он — я прошу; царствует он — я клонюсь.

Таю — он тверд; терплю — он гнетет; стенаю — смеется;

Я в нищете — он богат; я лишь люблю — он любим.

Вот чего я боюсь, и ты — причина боязни;

Страх — сородич любви, страх — и сообщник любви.

Страх разлучает друзей, страх женщину делает мерзкой,

Страх протечет, как река, — станет соперником друг.

Я уйду — он придет; я дам — он даст, соревнуясь;

Чувствую, в сердце моем ревностью вздута любовь.

Я страдаю, а действует он: страданье от действий

Отделено; переход — не для того, кто влюблен.

Да, спряженье любви в страдательном скрыто залоге,

И для меня «любить» — непереходный глагол.

Где же действию быть? На себя лишь оно обратимо:

Мучусь, томлюсь, бешусь — в этом страданье мое.

Я люблю, но я не любим: глагол злополучный

Сам о спряженье своем, недоучась, позабыл.

«Я люблю» — плачевнейший звук! но сделай замену

«Лю» на плавное «им» — будет блаженнейший звук![234]

«Я любим» — и счастье со мной, и боюсь лишь отмены

Слога слогом, чтоб вновь не получилось «люблю».

Если расплавится плавное «им», то расплавится сердце:

С плавной согласною сам, плавясь согласно, сольюсь.

Вся надежда моя — на стойкость плавного слога;

Ах, надежда слаба: плавность скользит из-под рук.

О, какими цепями сковать мне флексию с корнем?

Горек корень любви, коль во взаимность не врос.

«Я любим» — есть мужеский род, а женский — «любима»;

В мужеском роде, увы, это словцо не в ходу.

Как же иначе? Слова «я любим» бескорыстием дышат,

В жизни же нашей царит своекорыстия тлен.

Может ли кто сказать «я любим»? Никого не полюбят,

Если подарка не дашь: любят не давших, а дань.

Если посредником в деле не выступят властные деньги, —

Не приведет ни одна к цели желанной тропа.

Просишь меня о подарке? Люби не меня, а подарок!

Что принесут, принимай; тех, кто принес, прогони.

Деньги всеми любимы, любовь безденежна страждет:

Всем, что владела любовь, ныне владеет кошель.

Даром должны дариться дары, велит нам Венера,

Ибо с торгов благодать блага не может нам дать.

Род мой смущает тебя? Поверь, я из знатного рода,

А добродетель во мне — знатность вторая моя.

Действовать дай мне залог! Откажись отказывать доле!

Вдоволь страдав за тебя, действие я заслужил.

Ведь никому не дано целомудренной быть и красивой:

Враг стыда, красота служит Венере одной.

То, о чем я молю, ты дашь или мне иль другому:

Более я отстрадал, большего я заслужил!

Твой я и буду твоим; склонись к молящему слезно,

Верности клятву прими, в муках его исцели!

Быть благосклонной спеши: промедление — враг обещанья,

Ибо мешает оно меру заслуг оценить.

IV

Девица — клирику

Та, кто любима, тому, кто влюблен, посвящает посланье,

Искрою дружбы стремясь пепел бесплодный возжечь.

Жатвы желанной тебе не собрать от сеемых севов,

Если стенанья твои честному браку во вред.

Знаешь каких посягательств, каких домогательств, ласкательств

Окружена я кольцом, — всяк вожделеет меня.

Но не на блуд, а на брак мои стремятся желанья —

Брачного ищут венца толпы моих женихов.

Больше никто меня не склонял к порочным усладам —

Ты единый посмел о сладострастье молить.

Если бы кто обратился ко мне с таковыми словами —

Тотчас бы грянул над ним гнев мой жестокий грозой.

Ты говоришь: ты влюблен, и любовь влюбленного нудит

Любвеобильем речей девы испытывать слух.

Ты не влюблен, а вспален! не любовь, а кровь, закипая,

Горько безумит тебя — праздной ты пашешь сохой.

Ты обмануть меня мнишь — тебе ль называться влюбленным?

Свой утративши стыд, ныне ты льстишься на мой?

Нет! скорее умру, чем первины девической чести

Я пожелаю принесть в жертву нещадной молве.

Да, скорее умру, чем торг совершая позорный,

Я позволю себе общею стать и ничьей.

Благоухание доброй молвы сильней сребролюбья —

Пусть же к моленьям твоим честь моя будет глуха!

Пусть не придется вовек мне постыдную взыскивать плату

И, как продажная тварь, в грязном доходе смердеть!

Брать ничего не хочу и давать ничего не хочу я,

Чтоб на посмешище всем девичий выставить стыд.

Ты бы должен мне быть примером добра и спасенья, —

Ныне же в грех и порок твой меня вводит пример.

Я не Таидою[235] быть, Пенелопою быть я желаю,

Я не в блудилище рвусь, а в Гименеев чертог.

Лгать не хочу, скрывать не хочу лица под личиной:

Ты в Пенелопе не льстись сердце Таиды найти.

Даже если бы я склонилась пред волей Венеры,

То не к тебе, школяру, а к мирянину склонюсь.

Ваш удел — болтовня: вся грязь, что вошла в ваши уши,[236]

Не задержавшись в уме, рвется у вас с языка!

Вы ненавистны для всех надменностью вашею вредной,

Брюхом, торчащим вперед, жадно берущей рукой.

Ваша тонзура сулит обещания без исполнений,

И необузданный гнев, и ненадежную страсть.

В чем ты усерден, о том и на мельнице слух и в пекарне:

Все, кто о том говорят, дурно о том говорят.

В чем не усерден, причина тому — одно лишь притворство:

Хуже то, что ты скрыл, нежели то, что открыл.

С клириком жить — незавидный удел: народ попрекает,

Шут смеется в лицо, блудные девки язвят.

Всем я позорище, черни посмешище, людям потеха:

Чудище видят во мне, пальцами кажут мне вслед.

Клирику сына родишь — его и травят и мучат:

Кличут: «безмозглый дурак», кличут: «алтарный сынок».

Об иерее своем злословит толпа площадная:

«Ленится днем!» — говорят, «Трудится ночью!» — кричат.

«Гляньте, — кричат, — на попову жену: вот-вот разродится!

Не от святых ли даров вспухла утроба у ней!»

Клирик идет — перед ним идет его тучное брюхо,

Шея, как башня, стоит, жирные складки висят.

Коль тароват иерей, тароват он на сладкие яства:

Жиром полнится плоть, жаждою полнится дух.

Глотка его, разинувши зев, поглощает бездонно

Все, что способен вместить емкого тела сосуд.

Словно пиявка, он тянет вино из стеклянных бокалов,

Но святотатством почтет Вакха разбавить водой.

Буйство хмельное кипит, бушуют Вакховы силы,

И возгорясь во хмелю, пагубно пышет любовь.

Далее сон подступает к нему и валит на ложе,

И устрашающий храп вмиг сотрясает весь дом.

Пучится бурно живот, в нем пища сражается с пищей,

Ветры проносятся вглубь, винные волны мутя,

Вот-вот грянет гроза, — но не стану описывать дале:

Стыдно девичьи уста мерзким рассказом пятнать.

Ежели нищенка станет просить у него подаянья, —

Право, скорее подаст адский владыка Плутон.

Ежели вдруг и решится подать, — помрачится священник,

Тучей нахмурится бровь, молнией вспыхнут зрачки.

Ежели некогда медлить — подаст и раскается тут же,

Кликнет служанку с вином, будет браниться и пить.

Многое можно сказать о том, что относится к делу,

Только девический стыд мне говорить не велит.

Клирик неверен в любви, любовь у него быстролетна,

Мыслит он лишь об одном — розу девичества смять.

Лилии чистый цветок он рвет бесстыдной рукою,

В прах бросает и прочь к новым летит цветникам.

Всюду недолгий он гость, отовсюду беглец торопливый,

Злато девических ласк он расточает, глумясь.

Вот она, пагуба, вот почему подозрителен девам

Клирик, и разве у них безоснователен гнев?

Вот почему на твои не решаюсь склониться призывы,

Чтобы с торгов не пойти на посмеяние всем.

Мне ли стыдиться поста? Я служу целомудрия в храме,

Вход охраняю святой, грешная мзда мне претит.

Я отвергаю любовь, я на ласки скуплюсь не из чванства —

Нет, дороже мне честь, нежель любовная лесть.

Ты полагаешь, моя красота тебе обещает

Быстро достичь и легко цели желаний твоих?

Это бездумье твое говорит в тебе! Облик пригожий

Есть не отмена стыда, а утвержденье любви.

Не во вражде красота с добродетелью: пусть хороша я

Телом моим и лицом — все-таки лучше душой.

Ты упрекаешь меня, что любовь меня к рыцарю клонит?

Зря упрекаешь, поверь: мной не заслужен упрек.

Рыцарь таков же, как ты, он так же кружит надо мною,

Так же сбиваясь с пути, так же теряя слова.

Гонится он — я бегу; он плачет — я радуюсь сердцем;

Я отвращаюсь — он льстит; я презираю — он льнет;

Рвется — гоню; стремится — бегу; умоляет — противлюсь;

Плачется — я веселюсь; царствую — он преклонен;

Требует — я не даю; вздыхает — я слух замыкаю;

Он наступает — я прочь; он пламенеет — я лед;

Взгляды его на меня — мои от него; он любезен —

Я надменна; скорбит — тешусь; стенает — нема;

Он говорит — я молчу; он хвалит меня — забавляюсь;

В двери стучит — я запрусь; любит — а я не люблю.

Множит мольбами мольбы, посулами множит посулы —

Видно, привык достигать цели желаний своих.

Стыдно ему неудач — и притворному рад он успеху:

Коль не под силу грешить — рад он и виду греха.

Сеет, чтоб жатв не видать; плывет, чтобы ввергнуться в бурю;

Семя бросает в песок, судно бросает на риф.

Юности цвет, багрец добродетели, рода вершина —

К этому рвешься, бедняк? Многие молят о том!

Годы еще не пришли мне учиться в Венериной школе,

Шею склонять под любовь — слишком сурово ярмо.

Если Венере ты служишь и сеешь Венерины стрелы,

Должен ты знать, что любовь жжет беспощадней, чем Пирр.[237]

Впрочем, ты ведь красив, и был бы любви ты достоин,

Если бы лишь пожелал к миру вернуться опять.

Что неприятно в тебе? Гуменце, пробритое сверху,

А на затылке торчит жесткая щетка волос;

Вечное пенье псалмов и шарканье сбитых сандалий,

Ряса — лоскут к лоскуту, с давних не мытая пор!

Знаю, что нравлюсь тебе, что любишь меня, что страдаешь;

Тронуто сердце мое; все же сильней неприязнь.

Тем, кто служит любви, иное обличье пристало —

С виду пригожи они, кроткое сердце у них.

Ты мне любезней других, и твоим я отвечу желаньям,

Если не станешь искать чести девичьей моей.

Неблагодарною быть не хочу, тебе отплатить я

Рада добром за добро; ежели хочешь — прими!

Сделай, что говорю, — иначе труды твои тщетны;

Сбрось свою рясу, женись — верною буду женой.

Пусть отрастут волоса на твоей обритой макушке,

Пусть, ниспадая до плеч, в мир мирянина вернут.

Или прими мой совет, или вовсе оставь упованья,

Ибо дурного просить — значит дурное таить.

Так обуздай же себя, поверь, что победа славнее

Там, где сильнее порок, попранный духом твоим.

Серлон Вильтонский

Любовные элегии

[I]

Предан Венере Назон, но я еще более предан;

Предан Корнелий Галл,[238] — все-таки преданней я.

Галл воспел Ликориду, Назон пылал по Коринне, —

Я же по каждой горю: хватит ли духа на всех?

Раз лишь — и я утомлен; а женщине тысячи мало.

Ежели трудно и раз — как же я тысячу раз?

Я ведь умею желать лишь покуда девица желанна:

Можно, не тронув, желать; тронешь — желанью конец.

Если надежда — желанья исток, то, насытив надежду,

Можно ль надежду питать? Нет и надежды на то.

Волк — овец, воитель — врагов и ястреб — пернатых

Не утомляются гнать когтем, клыком и мечом;

Изголодавшийся волк не сыт единой овцою,

Воин — единым врагом, ястреб — единой из птиц.

Так и моя любовь за одной на другую стремится:

Лучше той, что имел, — та, что еще не имел.

Холод встречая, горю; огонь возбудив, холодею;

Любящих дев не любя, рвусь я к девичьей любви.

[II]

Где — неважно, неважно — когда, и неважно — с которой

Девушкой был я один; девушка строгой была.

Ночью, вдвоем, и строга! Ее увещал я стихами —

Страсть была на лице и убежденье в словах:

«Злая, зачем ты бежишь? Тебе я не враг, а влюбленный;

Я не Циклоп, я Ацис[239] — весь без остатка я твой.

Всех, кто были мои, — не ищу, не хочу, не желаю:

Жажду я только тебя, жажду я жажды твоей.

Все в тебе хорошо, одно только плохо: не любишь.

Тот недостоин любви, кто не желает любить!

Ты посмотри на меня, на себя — друг друга мы стоим;

Здесь мы одни, и темно; требует жертвы Амур.

Молви, зачем мужчинам их мощь и женщинам прелесть?

Силой желанны мужи, девы желанны красой.

Тот, кто меда не знал, тому и не хочется меда;

Кто хоть попробовал мед, снова запросит его.

Если ты знала любовь — любовь оттолкнуть ты не сможешь;

Если не знала — пригубь: это не горечь, а сласть.

То, что природой дано, грешно отвергать человеку:

Стало быть, выбор один — или любовь, или грех».

Дева не знает, как быть, страшась и того и другого:

Девство боится любви, а простодушье — греха.

Я приступаю тесней, обнимаю ее и целую;

Правой рукою обняв, левой касаюсь бедра.

Спорит и бьется она; но я уж нащупал рубашку,

Выше и выше тяну; вот уж открылся пушок.

Сжаты колени; разжал; и чувствую, как разымаю

Девичью нежную плоть с чувством, лишающим чувств.

Девушка дрожью дрожит, трепещут испуганно ляжки,

Замерло сердце в груди, тело идет ходуном.

Ищет в этом биенье она для себя вызволенья;

Я же все глубже люблю, все сладострастней любовь.

Ах, простота, простота! Зачем девичество деве?

Глупо и думать о том, будто в убытке она.

[III]

Как принять мне решенье? К двум женщинам чую влеченье.

Как же я предпочту: выбрать мне ту или ту?

Та прелестна, и эта прелестна; их прелесть чудесна;

К этой чувствую страсть, в этой предчувствую сласть.

Словно Венера с Фетидой — обе прекрасные с виду:

Эта речами вольней, эта любовью сильней.

Первая, знаю, обманет, вторая противиться станет —

Лучше я сам обману или же сам оттолкну!

Ту я люблю и другую — а может, ни ту, ни другую?

Две любви у меня, два в моем сердце огня.

К той и другой порываясь, меж той и другой разрываясь,

Как я спасусь от любви? Та и другая в крови.

Лучше лишиться победы, чем знать от победы лишь беды —

Хуже любовных бед в целой подсолнечной нет.

Кто средь моря сомнений своих же бежит наслаждений?

Я, один только я, — правя ладьей без руля.

Две надо мною напасти, у злых я Эринний во власти;

Чувствую, скоро мою море потопит ладью.

Что пожелать, я не знаю: немыслимо все, что желаю;

Знаю, что тщетно томлюсь, — но безответно молюсь.

Лучшая участь понятна, но худшая участь приятна —

Грешник я и судья, но снисходителен я.

Если одну изберу я, тогда потеряю другую;

Если обеих вдруг, обе уйдут из-под рук.

Будь две подруги — единой! иль будь двойным я мужчиной, —

Я б исцелился тотчас — пламень тотчас бы погас,

Нет, он не гаснет, не гаснет, а только пылает ужасней —

Страсть, не сгорая, горит: что же меня исцелит?

Страсть мне силы приносит, обман косой меня косит —

Что же должно победить? Мне умереть или жить?

Нет! обеих в объятья — и буду с обеими спать я:

Вот спасения глас! Боги, надежда на вас!

Комедия о трех девушках

Шел я по улице, был я один, ни с кем не попутчик;[240]

Вечный мой спутник, любовь, только со мной и была.

Шел я, стихи сочинял и думал, какой бы девице

Эти стихи поднести, чтобы понравиться ей.

Вдруг я увидел вдали: как будто выходят три нимфы —

Все высоки и стройны, средняя более всех.

Шла она между подруг, все трое шагали проворно,

Только у средней была поступь резвее других.

Если бы я увидал в руке ее лук или дротик,

Я бы решил, что ко мне дева Диана идет.

Ибо, клянусь, такова и бывает Диана, охотясь

В чащах дремучих лесов, с сонмищем ловчих подруг.

Мне захотелось на них посмотреть, познакомиться с ними;

Я повернул и пошел, путь им навстречу держа.

Вот, приблизившись к ним, я смог разглядеть их яснее,

Смог посмотреть им в лицо и различить их черты.

Вижу: не нимфы они, а девушек трое красивых,

Но красотою своей впрямь затмевают и нимф.

Да и не только ведь нимф: Венеру, Юнону, Палладу

Я не посмел бы сравнить с ними в их юной красе.

Сколько я ни смотрю на лица, на кудри, на тело,

Руки и пальцы девиц, — все в них пленяет меня.

Чувствую я: Купидон пронзил мое сердце стрелою

И зажигает в груди жаркое пламя любви.

Спор у девушек был — какая искуснее в пенье?

Пели все хорошо, лучшую трудно найти.

Вот и решили они, чтоб надежный судья и ценитель

Вынес им свой приговор, славу одной присудив.

Долго описывать всех троих — скажу о единой,

Той, что собою была краше обеих подруг.

Розы в руках у одной, плоды у другой, а у третьей —

Ветви деревьев — несет каждая то, что милей.

Платье было на ней, расшитое перлом и златом;

Перла и злата светлей тело сияло под ним.

В русых ее волосах золотая сверкала повязка —

Русый цвет для меня был золотого милей.

Розы, сплетаясь в венок, обвивали голову девы,

Но и без этих прикрас дева красива была.

Лоб сиял белизной, и горло, и шея, и руки,

Сердце сжигая мое жарких желаний огнем.

Знаю, как ночью с небес лучистые светятся звезды —

Только у девушки той очи сияли ясней.

Были в ушах у нее дорогие жемчужные серьги —

Но и жемчужный убор бледен казался на ней.

Грудь под тканью одежд нигде не виднелась сосками —

Стянуты туго они или уж очень малы.

Девушки груди свои нередко бинтом пеленают,

Ибо для взгляда мужчин полная грудь не мила.

Но не нуждалась в бинтах предо мною представшая дева —

Грудь ее малой была в скромной своей полноте.

Пояс дивной красы, расшитый каменьем и златом,

Нежным объятьем облек чресла моей госпожи.

Нужно ли все исчислять? Когда бы я взялся за это,

Я ведь не кончил бы речь даже и в тысячу дней.

То, что скрыто, всегда прекрасней, чем то, что открыто —

Так и у девы моей лучшая скрыта краса.

Что было делать? Язык не в силах мой был шевельнуться.

Все ж размыкаю уста — так повелела любовь.

Я говорю ей: «Привет богине и спутницам юным!

Дева, богиня ли ты — счастья желаю тебе!

Равного счастья тебе и твоим я желаю подругам,

Хоть признаюсь, не стыдясь: ты мне милее подруг.

Если какие-то споры меж вами посеяли распрю,

Мне расскажите о том — я их готов разрешить.

Вы подчиниться должны моему приговору по праву,

Ибо в искусстве любом я превосходный знаток.

…………………[241]

Я ведь и пенью учен, как и другому всему».

Только они услыхали, что я говорю им о пенье,

Разом вскричали все три: «Будь же ты нашим судьей!»

Видим поблизости луг, пленяющий нежной травою,

Посередине стоял дуб, расстилающий тень;

Место понравилось нам, вчетвером мы туда поспешили,

Чтобы под сенью ветвей спор разбирать и судить.

Вот на зеленом холме я занял судейское место

И указал я места девушкам, каждой из трех.

Той, что розы несла, я велел начинать состязанье —

И, повинуясь, она первая петь начала.

Песню она завела о войнах богов и гигантов,[242]

Буйство которых поверг в прах олимпийский перун.

Кончила девушка петь, за ней начинает вторая —

Та, у которой в руках ветви деревьев цвели.

Став перед нами, она запела о страсти Париса —

Песня такая была, видимо, ей по душе.

Всем ее песня была хороша; но вот выступает

Третья из юных певиц — та, что молчала дотоль.

Кудри ее обвивал венок из цветов ароматных;

Встала, движеньем руки всем приказала молчать.

Песню запела она о Юпитера нежных забавах,

Как он Европу увлек, скрыт под личиной быка.

Пела для всех она любо, а мне особенно любо:

Более всех по душе было мне пенье ее.

Голос ее вылетал из прелестных розовых губок,

И повторяло его эхо от ближних камней.

Именно так, наверно, Орфей фракийские скалы

Двигал, кифары своей легкой касаясь рукой.

Именно так, наверно, вели свои песни сирены —

Пеньем желая сдержать бег итакийской ладьи.

Каждая песней своей взывала к скитальцу Улиссу,

Но устоял против них предусмотрительный муж.

Если бы между сирен была такая певица —

Против нее никогда он бы не смог устоять.

Кончила песню она, затих ее сладостный голос,

И поспешил я воздать деве за песню хвалу.

Мне захотелось решеньем своим присудить ей победу:

«Ты, — объявил я, — поешь лучше обеих подруг.

Голос приятнее твой, и искусней его переливы,

И красотою лица ты превосходнее всех.

Пусть же победу твою двойной венец увенчает —

Ты в состязанье двойном дважды снискала успех».

Тут я из пестрых цветов сплетаю двойную гирлянду

И обвиваю чело этой наградой двойной.

Дева, молчанье храня, принимает влюбленную почесть,

А у обеих подруг зависть таится в душе.

Это заметив, она говорит: «О, юноша славный,

Ты награждаешь меня — будь же и ты награжден.

Знай, что умею ценить я заслуги, которые вижу,

Так оцени же и ты расположенье мое.

Сам попроси у меня, какого желаешь, подарка —

Я для тебя совершу все, что угодно тебе.

Ты не суди обо мне по иным, по обманчивым девам —

Сам убедись, что мои веры достойны слова.

В этом тебе я клянусь священным Юпитера скиптром —

…………………………..»

«Ты за услугу мою обещаешь, чего попрошу я, —

Так говорю я в ответ, — многого я попрошу!

Только тебя я хочу, тебя я желаю в награду,

Ибо тебя я люблю, хочешь ли ты или нет.

Ты лишь будь мне наградой, другой награды не надо —

Если себя мне отдашь — сговор исполнится наш.

Помнишь, к Парису пришли Паллада, Юнона, Венера —

Каждая даром своим тщилась ему угодить.

Все сравнивши дары, он одной предпочтение отдал —

Той, что сулила ему милой подругой владеть.

Он бы иначе судил, коль было бы что-нибудь слаще,

Нежель на ложе любви милое тело сжимать.

Учит подобный урок, чему отдавать предпочтенье;

Будь мне примером Парис — я выбираю тебя.

Не побоялся Парис отдать предпочтенье Венере,

Чтобы наградой ему стала Елены краса.

Ты, по суду моему победившая в песенном споре,

Дай мне в награду за то девичью сладость твою.

Если же я не кажусь достойным подобной награды —

Дай, что можешь мне дать, девичью честь сохраня.

Ежели мне не дано насытиться внутренней сластью —

Что же, мне будет мила даже наружная сласть».

Мне рассмеялась в ответ звенящим красавица смехом:

«Все сомненья рассей: ты — мой возлюбленный друг!

Все сомненья рассей, — повторяет, сомнения видя, —

Только с тобою вдвоем нас сочетает любовь.

Будешь ты мой, я тебе подарю мою девичью сладость —

Сохранена для тебя девичья целость моя.

Не сомневайся, тебя не долгое ждет ожиданье —

Этой же ночью со мной будешь ты ложе делить».

Так промолвив, она «Прощайте!» — сказала подругам

И поспешила к себе в пышно разубранный дом.

Феб в колеснице своей нисходил уже в волны морские

В час, когда мы вошли в ложницу девы моей.

Помнил я клятву ее — и все-таки клятве не верил,

Клятве, что ляжет она этою ночью со мной.

Я и решил испытать — испытать никогда не мешает —

Точно ли хочет она сладкую клятву сдержать.

Делаю вид, что спешу, как будто пора мне прощаться:

«Поздно, пора мне идти — милая дева, прости!»

«Нет! — отвечает она, обнимая и в губы целуя, —

Здесь для тебя и меня нынче готовится пир,

Здесь меня и тебя ожидает любовное ложе,

Здесь Венера царит и сладострастный Амур.

Время уж позднее, ночь, темнота окутала землю,

И не сияет с небес свет благосклонной луны.

Все на запорах ворота, ни выхода нету, ни входа,

Ты по такой темноте не доберешься домой.

А по дорогам ночным порой привидения бродят,

Подстерегая того, кто задержался в пути.

Ночь — причина одна, любовь — причина вторая,

Чтобы остался ты здесь, в светлом покое моем.

Я же сама и просьбы мои — вот третья причина:

Пусть она будет, прошу, веской, как первые две.

Как, неужели втроем — и ночь, и любовь, и подруга, —

Мы не сумеем тебя здесь удержать одного?

Милый, останься со мной — ты любовь мою скоро узнаешь!

Если сейчас ты уйдешь — камень в груди у тебя!»

Как не склониться на просьбы ее, на ее уговоры,

Если у нас у двоих было желанье одно?

Ясно мне стало: она меня действительно хочет —

Было бы это не так — этих бы не было просьб.

Вот уж готовится пир, повсюду жарится мясо,

Слуги приносят столы, ложа приносят к столам…

……………………………..

Каждый в доме слуга занят при деле своем.

Тот полотенце несет, тот блюдо, тот чаши и кубки —

Всякий стараньем своим рад перед гостем блеснуть.

Вот мы садимся за стол, накрытый для пышного пира, —

Но и за пышным столом радости не было мне.

Стоило мне поглядеть в лицо и в очи подруге,

Как трепетало опять внутренним тело огнем.

Ах, сколько раз, сколько раз испускал я стенанья и вздохи,

Видя на милых устах нежной улыбки привет!

Пусть, как хотят, говорят, что улыбка влюбленному в радость, —

Я от улыбки ее горькую чувствовал боль.

Боль сжимала меня, и не впрок были сладкие яства,

И ни одним я не мог тело свое подкрепить.

«………………..» —

Так она мне сказав, поцеловала меня. —

«Милый, прошу я тебя, отведай хоть ляжку говяжью,

Чтобы, окрепнув, смелей ляжек коснуться моих.

Съешь эту ногу, не в тягость она, — и за это наградой

Ноги мои для твоих в тягость не будут плечей».

Принял я все, что она мне дала, и съел без остатка,

И никакая еда мне не бывала вкусней.

Будь даже эта еда гораздо и проще и хуже —

Мне бы за этот посул сладкой казалась она.

Вот, заслужив похвалу, беру золотую я чашу;

Губы к краям подношу там, где она отпила.

Так и наелся я, так и напился я с помощью милой,

А без нее бы не в прок мне ни еда, ни питье.

Кончился ужин, и стол опустел, и велит моя дева

Чтобы постлали рабы ложа и нам и себе.

Но понапрасну велит: уже опьяненные слуги

Знать не хотят про постель, Вакху лишь славу поют.

Отягощенные сном и вином, бредут они шатко,

И ни рабыня, ни раб места себе не найдет:

Этот на сено залез, другой под сеном укрылся,

Третий солому себе сонно сгребает под бок.

Сам тогда я встаю, и встает со мною хозяйка, —

В опочивальню ее об руку с нею идем.

Свежее ложе стоит — казалось бы, малое ложе,

А ведь сумело двоим сладкой утехою быть.

Изображенья богов и богинь его украшали —

Вырезал образы их резчик искусной рукой.

Сам Юпитер стоял и смеялся любовным забавам —

То под обличьем овна, то под обличьем орла.

В стольких видах его представил достойный художник,

Что и поверить нельзя, будто во всех он один.

Были с другой стороны изваяны той же рукою

Марс и Венера вдвоем, рядом на ложе любви;

Здесь же ревнивец Вулкан на них раскидывал сети,

Чтобы нагие они в хитрый попались силок.

Даже и я испугался, не нам ли он строит засаду, —

Так хорошо изваял резчик ревнивую страсть.

Я посмеялся, со мной и моя посмеялась подруга —

Был ей к лицу этот смех более, нежели мне.

Медлить я не хочу, я ложусь на прекрасное ложе,

И укрывает меня пышно расшитая ткань.

Дева служанкам велит удалиться из опочивальни

И запирает сама крепкую дверь на запор.

Всюду блистают огни золотые светильников ярких —

Мнится, что в спальне у нас солнце не кончило бег.

Вот она рядом, нагая, своей наготы не скрывая, —

В нежной ее красоте нечего было скрывать.

Если хотите — верьте, а если хотите — не верьте,

Чистое тело ее было белее, чем снег —

Снег не такой, что уже потемнел под касанием Феба, —

Нет, иной чистоты, солнца не ведавшей ввек.

Ах, что за плечи, и ах, что за руки тогда я увидел![243]

Ноги белы и стройны были не меньше того.

Грудь у нее была хороша и на вид и на ощупь,

Твердо стояли соски, трижды милей оттого.

А под покатою грудью покатый живот округлялся,

Плавно переходя в плавно изогнутый бок.

Нет, не хочу продолжать — кое-что я увидел и лучше,

Глядя на тело ее, — но не хочу продолжать.

Трудно мне было сдержаться, глазами ее пожирая,

Чтоб не коснуться рукой млечной ее белизны.

Как тут быть? И смотреть на нее я больше не в силах,

И не смотреть не могу — слишком она хороша.

Чем я больше гляжу, тем больше пылаю любовью —

Сладко и больно глядеть, в сладости прячется боль.

Вот, наконец, наглядеться мне дав на прекрасное тело

(Долго я, долго смотрел — было на что посмотреть),

Всходит она на постель и, натянута нежной рукою,

Пышно расшитая ткань наши прикрыла тела.

Руки я обвиваю вокруг сияющей шеи —

И прижимаю уста к нежным устам госпожи.

Тысячу раз я целую ее, а она отвечает:

Каждый мой поцелуй был и ее поцелуй.

Вот к бедру моему она бедром прилегает —

Сладко было в любви ноги с ногами сплетать.

Свой живот к моему животу она прижимает —

Хочет на сто ладов нежить и нежить меня.

«Поторопись, — говорит, — меня ты наполнить собою,

Ибо кончается ночь и возвращается день.

Дай мне руку», — она говорит. Даю я ей руку.

Руку прижала к груди: «Что здесь в руке у тебя?»

Стиснув упругую грудь, отвечаю красавице милой:

«Плод, вожделенный давно, нынче сжимаю в руке.

Ах, как страстно желал я именно этого дара;

Ныне желанья сбылись — ты одаряешь меня».

Дальше скользнул я рукой, ее стройные ноги ощупал, —

Прикосновения к ним были мне слаще, чем мед.

Страстно тогда я вскричал: «Ты всего мне на свете дороже —

Нет сокровищ иных, лучше и краше, чем ты!

Раньше нравились мне голубиные легкие ноги,

Ныне всего мне милей эти вот ноги твои.

Соединим же тела, сольемся в любовном объятье —

Пусть в нас каждая часть делает дело свое!»

Что еще мне сказать? Сказать, что мы сделали? Стыдно;

Да и подруга моя мне не позволит того.

Все ведь имеет конец; а плохой был конец иль хороший —

Знает Венера о том, знает и милый Амур.

ПРИЛОЖЕНИЯ

M. Л. Гаспаров

ПОЭЗИЯ ВАГАНТОВ

Таинства Венерины, нежные намеки,

Важность побродяжная, сильному упреки, —

Ежели, читающий, войдешь в эти строки,

Вся тебе откроется жизнь в немногом проке.

(Бернская рукопись)

Поэзию вагантов, как и все европейское средневековье в целом, открыли для нового времени романтики. Но открытие это было, если можно так сказать, замедленным и нерешительным. Знаменитый «Буранский сборник» (Carmina Burana), «царица вагантских рукописей», был обнаружен еще в 1803 г., а издания дождался только в 1847 г. И это несмотря на то, что в 1803 г., как известно, немецкий романтизм был уже в цвету и культ средневековья давно перестал быть новинкой. Создается впечатление, что романтики того времени просто затруднялись еще найти вагантам место в своем представлении о средневековье.

В самом деле. Романтики старшего поколения отчетливо представляли себе и латинский, и романо-германский элемент европейского средневековья: латинский элемент в лице богомольных монахов и священников, а романо-германский элемент — в лице рыцарей, исполненных платонической любви к своим дамам. Поэзия вагантов — латинские стихи клириков, бичующие Рим, воспевающие вино и нисколько не платоническую любовь, — никак не укладывалась в рамки такой картины. Разумеется, это продолжалось недолго. У романтизма было достаточно крепкое сознание, чтобы освоить и такие факты. Но это произошло уже в позднейшем поколении, когда романтизм стал менее католическим и более протестантским, менее воинствующим и более терпимым. К 40—50-м годам XIX в. относится основная масса публикаций вагантской поэзии (И. Шмеллер в Германии, Э. Дю Мериль во Франции, Т. Райт в Англии).[244] К этому же времени относится и первое осмысление исторического места вагантов в европейской культуре, так называемый «вагантский миф» (Я. Гримм, В. Гизебрехт, Я. Буркхардт):[245] предполагалось, что вагантство было первой попыткой эмансипации светского и плотского начала в новой Европе, дальним предвестием Возрождения и Лютера, а поэзия вагантов — безымянным творчеством веселых бродячих школяров, чем-то вроде народной латинской поэзии, вполне аналогичной той народной немецкой, английской и прочей национальной поэзии, которую так чтили романтики.

Как и многие другие романтические концепции, этот миф оказался очень живучим. До сих пор в популярных книжках, написанных неспециалистами, можно встретить описание ваганта с лютней среди толпы крестьян и горожан, воспевающего к их удовольствию вино и любовь или обличающего сильных мира сего.[246] Никакой научной критики эта картинка давно уже не выдерживает. Вполне понятно, что такое вульгарное представление вызвало в свою очередь реакцию: ученые конца XIX — начала XX в., во главе с таким авторитетом, как В. Мейер,[247] заявили, что вагантской поэзии вообще не было, что сочиняющий стихи бродячий школяр-оборванец — выдумка романтиков, а была ученая светская поэзия, создание высших клириков, полная духовного аристократизма, и лишь подонками ее пользовались бродячие певцы. Разумеется, такое утверждение — тоже крайность, для нынешнего времени уже устаревшая. Спрашивается, как же должны мы представлять место вагантов в истории средневековой поэзии?

1

Средневековая культура в сознании современного человека почти неминуемо выступает в каком-нибудь контрастном противопоставлении: средневековье в противоположность античности или (чаще) средневековье в противоположность Возрождению. Такой контраст немедленно окрашивает средневековую культуру в одиозно-мрачные тона: она кажется чуть ли не шагом назад, нарушающим общий ход прогресса европейской цивилизации. Заметим, что это относится исключительно к духовной культуре: вряд ли кому придет в голову сказать, что социально-экономический строй средневековья был регрессом по сравнению с античностью, но не редкость встретить утверждения, будто духовная культура средневековья была исключительно мрачно-аскетической и отвлеченно-фанатической и представляла собой регресс по сравнению со светлым и жизнелюбивым миром античности. «Средневековый гуманизм» — понятие, еще очень непривычное для современного сознания.

Между тем, средневековье, конечно, не было «бесчеловечным» провалом в истории духовного развития человечества. Средневековье создало свою картину мира, стройную и до мелочей рассчитанную и соразмеренную, человек был органической и гармонической частью этого мира и поэтому в какой-то мере оставался в нем «мерой всех вещей», оставался способен познавать этот мир, радоваться ему и наслаждаться им. Именно так представляли себе мир лучшие умы средневековья в ту самую эпоху, которую обычно называют «Высоким средневековьем» или (более условно) «Возрождением XII в.». Именно такое восприятие мира мы и вправе называть гуманизмом. Конечно, средневековый гуманизм выглядит иначе, чем гуманизм Сократа, Эразма или Гете, но что же в том удивительного? Гуманизм романтиков, гуманизм просветителей, гуманизм Ренессанса, гуманизм средневековья, гуманизм античности — все они совсем не тождественны друг другу, но все они родственны в главном: уважении к человеку и к его месту в мире.[248]

У средневекового гуманизма были разные проявления. Эмоциональное приятие мира в «Солнечном гимне» Франциска Ассизского непохоже на рассудительно-книжное приятие мира у Иоанна Сольсберийского. Платонический образ творящей Природы у Алана Лилльского непохож на аристотелевски-строгую систему сущностей у Фомы Аквинского. Величавая статичность аллегорических поэм непохожа на бодрую действенность рыцарских романов. А ученая изысканность литературы высшего общества непохожа на ту словесность, которой жила публика полуученая и недоученая — та публика, среди которой нам и предстоит найти творцов и потребителей поэзии вагантов.

Как у всей средневековой культуры, у латинской средневековой поэзии было два корня — один в античности, другой в христианстве. Обе основные темы вагантской поэзии, смутившие когда-то первых ее открывателей, — и гневное обличение, и чувственная любовь — имели свои прообразы и в том и в другом ее источнике.

Для обличительной темы эти источники очевидны: это ветхозаветные пророки, с книгами которых по страстной ярости вряд ли что может сравниться во всей мировой литературе, и это Ювенал с другими римскими сатириками, которых читали в средневековых школах, охотно черпая оттуда яркие примеры испорченности человеческих нравов. Для любовной темы эти источники — «Песнь Песней» и Овидий: «под двойной аккомпанемент Овидия и „Песни Песней“ складывалась средневековая лирика», по афористическому выражению одного ученого.[249]

Как известно, «Песнь Песней» толковалась в христианстве аллегорически — как брак Христа с церковью. Но это толкование открывало путь эротическим образам во всю религиозную и — шире — во всю христианскую поэзию средневековья. Расцвет такой образности приходится, как известно, на мистическую поэзию более поздних веков, но уже в XI в. мы встречаем такую знаменитую вещь, как «Quis est hic, qui pulsat ad ostium», переложение Песн., 5, 2–7, долгое время приписывающееся самому Петру Дамиани, великому аскету, проповеднику и поэту (в переводе сняты рифмы, очень слабые и в подлиннике, но ритм сохранен):

Кто стучит, кто стучит под окнами,

Ночь тревожа сонную?

Кто зовет: «О девица прекрасная,

О, сестра, подруга драгоценная,

Встань, открой, спеши, моя желанная!

Сын царя, сын царя всевышнего,

Первый и единственный,

Я с небес нисшел в земные сумерки

Души смертных из плененья вызволить,

Смерть прияв и поруганья многие».

Встала я, ложе я покинула,

Бросилась к порогу я,

Чтобы дом мой распахнуть любезному,

Чтобы дух мой взвидел бы воочию

Лик, который всех ему желаннее.

Но была улица пустынною,

Гость прошел и скрылся в ночь.

Что мне делать, что мне делать, горестной?

Вся в слезах я бросилась за юношей,

Чья ладонь из персти плоть содеяла.

Сторожа, град ночной хранящие,

Взяв меня, схватив меня,

Сняли платье и надели новое,

Прозвенели в слух мой новой песнею,

Да взойду я во чертоги царские.

Что касается Овидия, то его роль в формировании средневековой любовной поэзии еще более очевидна и общеизвестна.[250] XII век по праву носит условное название «Овидианского возрождения» (по аналогии с «вергилианским возрождением» IX в.): Овидия читали в школах, ему подражали прямо и косвенно (из произведений, сочиненных в XII в. и приписывавшихся самому Овидию, можно составить целую небольшую библиотеку; одно из таких произведений, «Комедию о трех девушках», читатель найдет в этой книге), стихи его настолько были у всех на устах, что арагонский король, цитируя перед своим государственным советом его сентенцию «Важно завоевать, но сберечь — не менее важно», был уверен, что цитирует не Овидия, а Библию. Овидий чтился прежде всего как моралист, написавший «Лекарство от любви», но это не мешало авторам XII в. писать стихи, в которых воспевалось не лекарство, а любовь, и притом с откровенностью, превосходившей даже овидиевскую откровенность. Вот как пишет Серлон Вильтонский, латинский поэт второй половины XII в.:

Предан Венере Назон, но я еще более предан;

Предан Корнелий Галл — все-таки преданней я.

Галл воспел Ликориду, Назон пылал по Коринне —

Я же по каждой горю: хватит ли духу на всех?

Раз лишь — и я утомлен; а женщине тысячи мало;

Ежели трудно и раз — как же я тысячу раз?

Я ведь умею желать лишь покуда девица желанна:

Можно, не тронув, желать; тронешь — желанью конец.

Если надежда — желанью исток, то, насытив надежду,

Можно ль надежду питать? Нет и надежды на то…

Читатель найдет и это, и еще более выразительные стихотворения Серлона Вильтонского в конце этой книги. Стоит обратить внимание лишь на одно: никакого преследования за безнравственность каноник Серлон такими стихами на себя не навлек, и, конечно, потому, что его современники очень хорошо понимали, что такое литературная условность, и понимали, что подражать стихам Овидия и подражать героям Овидия — вещи очень разные.

Таковы две традиции, христианская и античная, на скрещении которых развивается средневековая латинская любовная поэзия. Но скрещение это — и это самое главное — происходит на двух разных уровнях и соответственно порождает два различных результата, два литературных явления — параллельные, но не тождественные. Разница этих уровней — как социальная, так и стилистическая. На одном уровне результатом является ученая панегирическая поэзия в честь знатных дам, на другом — вагантская поэзия.

Панегирические послания в честь знатных дам-покровительниц, от которых зависели монастыри или соборные школы, писались латинскими клириками издавна, со времен Венанция Фортуната, «последнего поэта античности и первого поэта средневековья», в VI в. патетически прославлявшего меровингскую княгиню Радегунду, под чьим покровительством он жил в Пуатье. К началу куртуазного XII в. такие послания, полухвалебного, полуописательного, полудидактического содержания, входят в особенную моду, особенно у поэтов так называемой луарской школы — Хильдеберта, Марбода, Бальдерика и их учеников. Образцы обращения к дамам завещал им не кто иной, как «отец церкви», святой Иероним, в чьей обширной переписке поучения льнувшим к нему духовным дочерям из лучшего римского общества IV в. занимают немалое место; образцами поэтической формы были Клавдиан, Фортунат и тот же Овидий, автор стольких стихотворных посланий (и любовных в том числе); стих у них — классический, гексаметр или дистих; стиль — тоже классический, весь из античных, заученных в школе словосочетаний. Цели панегириков бывали порой самые практические: Бальдерик Бургейльский, самый добродушный из овидианцев луарской школы, посвящает огромную поэму графине Адели Блуаской только с тем, чтобы в конце попросить у нее для себя ризу; получил он ее не сразу, пришлось напоминать об этом в другом послании. Тот же Бальдерик обменивался посланиями с учеными монахинями ближайших монастырей; эти послания — прямые «Героиды» Овидия на христианский лад, прославляющие любовь, но любовь христианскую, духовную:

Верь, я хочу, чтоб ты верила мне, и верил читатель:

В сердце питаю к тебе я не порочную страсть.

Девственность чту я твою, да живет она долгие годы,

Чту целомудренный стыд, и не нарушу его.

Я — мужчина, а ты — девица, мы молоды оба,

Но поклянусь: не хочу стать я мужчиной твоим,

Я — мужчиной твоим, а ты — моею девицей:

Нет, да будет свята дружба в устах и сердцах.

Будьте едины, тела, но будьте раздельны, постели;

Будь шутливо, перо, но целомудренна, жизнь.

Это и есть начало той концепции платонической любви-служения, которая легла в основу куртуазной поэзии: клирики были учителями рыцарей.

Носителями этой высшей линии латинской светской поэзии были социальные верхи духовенства: аббаты, епископы, ученые и преподаватели монастырских и соборных школ. А в социальных низах духовенства, среди простых монахов и послушников, среди не учителей, а учеников соборных школ развивалась другая, низовая традиция любовной поэзии. Стих здесь был не классический, а более легкий и привычный — песенный стих церковных гимнов и секвенций; стиль здесь был тоже не классический, а сбивчивый и смешанный: вульгаризмы разговорной латыни перемежались библейскими реминисценциями, которые были у всех на слуху; и, наконец, к образному материалу Овидия и «Песни Песней» примешивался материал из третьего источника, самого интересного, но, к сожалению, самого темного для нас — из народной песни.

Начало этого контакта низовой латинской словесности с народной поэзией на новоевропейских языках восходит по меньшей мере к IX веку — веку расцвета монастырской культуры в Европе. В раздираемой каролингскими раздорами Европе монастыри были самым жизнеспособным социальным организмом: они были хорошо укреплены, богаты, почти независимы от внешней власти, безукоризненно организованы внутренне и — что важнее всего — были тесно связаны с народной жизнью: монашеские кадры в основном рекрутировались из низов, и в хозяйстве, и в управлении имениями, и в церкви, и в школе монашество все время соприкасалось с окрестным крестьянством; монастыри унаследовали от «каролингского Возрождения» вкус к книжной латинской культуре, но не унаследовали презрения к «мужицкой грубости» народной культуры. От скрещения этих двух начал в монастырских кельях обновилась латинская и родилась немецкая и французская литература: монахи облекали для народа религиозные темы в народный язык и перенимали у него темы германского и романского фольклора для переложения на латинский язык.

Процесс этот был долгий, и ранние стадии его ускользают от нашего наблюдения. Лишь редкими одиночками попадаются в рукописях той поры такие стихотворения, как песня об анжерском аббате Адаме, «славном винопитием», или как «утренняя песня» с припевом на романском языке, в которой некоторые исследователи усматривают прообраз трубадурской «альбы», песни сторожа к спящим любовникам. Загадочно выглядит обрывок стихотворения «Теренций и скоморох»: в содержании его нет ничего, кроме праздной брани, но само столкновение в споре поэта Теренция и скомороха, книжного комизма и народного шутовства, показывает, что это сопоставление двух культур было ощутимо для современников. В монастырях же, чтобы приучить неумелый язык малолетних школьников к экзотическим звукам библейских имен, был сочинен шутливый «Пир Киприана», очень скоро нашедший читателей и вне монастырских стен, удостоившийся чести быть переложенным в стихи для забавы королевских ушей и другой, не меньшей, а пожалуй, и большей, чести — перейти в фольклор самых разных европейских народов, где отголоски его живут и по сей день. Наконец, нельзя забыть и таких предшественников будущего вагантства, как ирландские монахи, изгнанные с родины натиском норманнов и скитавшиеся по европейским дорогам от епископства к епископству и от монастыря к монастырю, зарабатывая подаяние ученостью. Самым талантливым из них был приютившийся в Льеже в середине IX в. Седулий Скотт, у которого в стихах мы находим и изысканные попрошайни о крове, еде и питье, и обличения неправедных правителей, и готовность ради красного словца шутить над святыми предметами, и даже то бранное выражение «Голиафово племя», которое потом станет самоназванием голиардов.[251]

Однако вполне отчетливый облик приобретает эта «предвагантская» литература лишь на исходе монастырского периода европейской культуры — в начале XI в. К этому времени относится драгоценная антология «Кембриджских песен» — сборник 50 стихотворений, составленный, по-видимому, в Лотарингии, на стыке германской и романской культур, а ныне хранящийся в Кембридже.[252] Сюда вошли стихотворения разного времени (самое раннее откликается на события 948 г., самое позднее — 1039 г.) и разного происхождения — песни о немецких императорах соседствуют здесь со стихотворением «О соловье» французского мэтра Фулберта Шартрского и с любовными «Стихами к отроку», писанными в Италии. Антологии такого рода, по-видимому, имели в это время уже довольно широкое хождение: сатирик Амарций (живший в середине XI в. и тоже в Лотарингии) описывает в одном месте, как богач приглашает к себе жонглера и тот развлекает его песнями о швабе, одурачившем жену, о Пифагоре и о соловье, — три песни на эти темы находятся и в кембриджской рукописи. Антология составлена из стихотворений разного содержания, но в расположении их заметен известный план. В начале помещены стихи религиозного содержания, потом стихи на придворные темы (плач о смерти герцога, где чередуются полустишия на латинском и немецком языках; «Песнь Оттонова», переведенная в нашем сборнике; стихи в честь немецких императоров, кельнского и трирского архиепископа и пр.), потом — стихотворные новеллы и анекдоты («Снежный ребенок», «Лжец», «Дочь Протерия», «Лантфрид и Коббо», «Священник и волк» и др.), затем — стихи о весне и любви (в том числе «Весенние вздохи девушки», «Приглашение подруге» и «Стихи к отроку»), стихи дидактического содержания и, наконец, — несколько отрывков из античных поэтов, преимущественно патетического склада (из «Энеиды» и «Фиваиды»). Таким образом, сборник содержит материал, рассчитанный на любую аудиторию — двор, дружину, монастырское застолье, ученое собрание, школу, веселящуюся молодежь.

Интересна художественная форма, которую получает этот народный материал под латинским пером не слишком ученого монаха. Об овидиевском влиянии здесь нет и речи: «овидианское возрождение» еще не настало, да и вообще составители кембриджского сборника не слишком начитаны в классике (хотя «Песнь Оттонова» и не лишена реминисценций из «Энеиды»). Зато у них на слуху те ритмы, с которыми они сталкиваются в каждодневной богослужебной практике — гимны и секвенции. В эти формы и облекают они без малейшего колебания свой нимало не религиозный тематический материал. Гимны были формой более простой и древней — вот как она звучала в традиционном использовании и в новом:

Знамена веют царские,

Вершится тайна крестная:

Создатель плоти плоть приял —

И предан на мучения!

Пронзили тело гвоздия,

Прибили к древу крестному:

Спасенья ради нашего

Здесь жертва закалается

(Венанций Фортунат, VI в., пер. С. С. Аверинцева).

Приди, подружка милая,

Приди, моя желанная:

Тебя ждет ложница моя,

Где все есть для веселия.

Ковры повсюду постланы,

Сиденья приготовлены,

Цветы везде рассыпаны,

С травой душистой смешаны…

(Кембриджские песни, 27)

Секвенции были формой сравнительно новомодной: это были сложные строфы и антистрофы, которыми антифонно перекликались два полухория церковного хора, по два раза повторяя один и тот же мотив, а затем переходя к новому. Вот как это звучало у классика этого жанра — Ноткера Заики (конец IX в.):

— Возрадуйся, Матерь божия,

Над коею вместо повивательниц

Ангелы божьи

Пели славу господу в вышних!

— Помилуй, Иисусе господи,

Приявший сей образ человеческий,

Нас, многогрешных,

За которых принял ты муки…

А вот как звучит это в «Кембриджских песнях» (14):

Послушайте, люди добрые,

Забавное приключение,

Как некий шваб был женщиной,

А после швабом женщина

Обмануты.

Из Констанца шваб помянутый

В заморские отплывал края

На корабле с товарами,

Оставив здесь жену свою,

Распутницу…

Этот принцип антифонного строфического построения удержался в средневековой песенной лирике очень прочно, и мы встретим его во многих стихах нашего сборника. Впрочем, наряду с ним существовали и более простые, одноголосые секвенции (например, «Лжец»), а впоследствии развились и более сложные системы голосоведения, мотеты («Озорная песня»?).[253]

Главным новшеством в содержании «Кембриджских песен» является любовная тематика. В прежних известных нам осколках монастырской светской поэзии она еще начисто отсутствовала. Здесь она появляется впервые, и не без сопротивления: несколько стихотворений кембриджской рукописи тщательно вымараны кем-то из ее средневековых читателей (по обрывкам слов видно, что это были именно любовные стихи; пострадала и одна строфа в цитированном выше «Приглашении подруге»). Источник этой тематики — конечно, народная поэзия, и притом поэзия женская: едва ли не у всех европейских народов любовные песни — достояние прежде всего девушек и женщин. Постригаясь в монахини, женщины не забывали тех песен, что пели в миру: один капитулярий Карла Великого (789) специально запрещает в женских монастырях «winileodes scribere vel mittere» («писать и посылать любовные стихи»; впрочем, эти слова допускают и другие толкования).[254] Не случайно, что одно стихотворение (и один отрывок) в «Кембриджских песнях» прямо написаны от лица женщины, хотя латинским перелагателем их почти заведомо был мужчина-монах.

Женские голоса слышны в этой ранней любовной поэзии средневековья и в других произведениях. Таковы трогательные в своем простодушии «Жалобы монахини» (тоже сохранившиеся лишь в двух тщательнейше вымаранных рукописях, лишь недавно разобранных); таково удивительное стихотворение «Призрак возлюбленного», почти не имеющее параллелей в средневековой поэзии и прямо напоминающее немецкие романтические баллады; такова стихотворная переписка регенсбургских монахинь с их льежским наставником, а монахинь Ле Ронсере — с их анжерскими наставниками и товарищами по монашеству; таковы женские письма рифмованной прозой из мюнхенской рукописи конца XII в., писанные когда-то «от души», без заботы о литературности, и лишь потом собранные в некоторое подобие женского письмовника. В массе средневековой любовной лирики эти произведения немногочисленны, но они привлекают той неумелой непосредственностью, в которой современному читателю слышится искренность чувства, далеко не всегда уловимая в тогдашней поэзии.

Пройдет одно-два поколения, любовная тема станет в низовой латинской поэзии дозволенной и даже традиционной, и тогда эти женские голоса заглохнут за дружным хором мужской (и даже очень мужской) поэзии вагантов.

Но пока мы еще имеем дело не с вагантской, а с «предвагантской» поэзией. Кембриджский сборник при всем распланированном разнообразии своего содержания писался неизвестным составителем только для себя и для товарищей по монастырю, а отнюдь не для более широкого распространения. Можно не сомневаться, что такие любительские сборники составлялись и хранились во многих монастырях — но именно хранились, а не распространялись. Поэтому до нас они почти не дошли. Лишь случайно сохранившимся обломком такой монастырской светской поэзии является так называемый «Риполльский сборник» X–XII вв.[255] В Риполльском монастыре св. Марии недалеко от Барселоны — месте почтенном, но довольно глухом — еще в X в. была переписана «Книга глосс» на Священное писание, ученая и скучная; но в ней осталось немало чистых листов, на которых несколько поколений риполльских поэтов занимались поэтическими упражнениями. Имена поэтов старших поколений даже известны: это аббат Олива и его друг Иоанн Флерийский, писавшие в первой четверти XI в., и монах Олива, писавший в середине XI в.; сочинения их — малооригинальные ученые и панегирические стихи. Имя поэта младшего поколения неизвестно: условно его называют «влюбленный аноним». Он писал в последней четверти XII в., стихи его озаглавлены: «Как сочинитель полюбил впервые», «Когда впервые увидел возлюбленную», «Разговор влюбленных» (переведенный нами), «Как впервые соединились» (это — довольно близкое подражание известной любовной элегии Овидия, I, 5), «Скорбь о разлучении с подругой», «Похвалы подруге», «Похвалы подруге товарища», «Сновидение» и пр.; записаны эти стихи, во избежание соблазна, сплошными строчками, как проза. Качество этой поэзии различно: тяжеловатая неуклюжесть ученого стиля, еще не изжитая в этом уголке Европы, смешивается здесь с еще плохо освоенными новомодными звонкими ритмами. Во всяком случае, индивидуальность этого творчества вне сомнений. Монастырская светская поэзия, начав с переводов и переработок материала, занесенного со стороны, кончила тем, что стала выдвигать лириков с собственным опытом, манерой и талантом.

Однако есть общая черта, которая объединяет и начальную стадию этапа предвагантской лирики — разрозненные стихотворения вроде «Аббата Адама» или «Утренней песни»; и среднюю стадию — «Кембриджские песни»; и позднюю стадию — риполльский сборник. Это — разрозненность творческих попыток, разъединенность творческих центров, малое распространение созданных образцов. Для того чтобы эта низовая линия латинской светской поэзии получила развитие, требовались иные, не монастырские социальные условия. Такие условия явились в Европе в XII в., веке крестовых походов, коммунальных революций, ранней схоластики и овидианского возрождения. Именно здесь предвагантская поэзия превращается в вагантскую.

2

Слово «вагант» значит «бродячий». «Бродячий» — это и сейчас звучит осуждением и упреком; тем более чувствовался такой оттенок в этом слове в средние века. Раннее средневековье было эпохой, когда каждый человек, занимавший место в иерархии средневекового строя, занимал и соответственное место в пространстве средневекового мира: крестьянин состоял при своем наделе, рыцарь — при своем замке, священник — при своем приходе, монах — при своем монастыре («монах без кельи — рыба без воды», гласила поговорка). Дороги для человека тех времен были местом случайным, тревожным и опасным. Пока к XI в. дорога не стала достоянием нового люда, купечества, на больших дорогах Европы оказывались только люди, выпавшие из общественной иерархии, изгои, те, кто были или выше общего жизненного уклада, или ниже его, — или паломники, или бродяги. Клирик, скитающийся по дорогам, был и паломником и бродягой в одном лице — за ним и закрепилось имя «вагант».

Это был почти термин, применяемый к тем священникам, которые не имели своих приходов, и к тем монахам, которые покидали свои монастыри (clerici, monachi gyrovagi). Такие безместные духовные лица, вынужденные скитаться из города в город, из монастыря в монастырь, существовали, конечно, во все времена. Вагантом мог быть назван Годескальк, еретический проповедник IX в., обошедший всю Европу от Франции до Иллирии, прежде чем погибнуть в монастырской тюрьме под Реймсом; о своей неуживчивости во многих монастырях откровенно повествует историк XI в. Радульф Глабр; вагантская тоска по вольной жизни слышится в анонимной аллегорической поэме XI в. «Бегство узника», где теленок бежит из стойла в луга и леса, попадает из беды в беду, едва остается жив и, наконец, возвращается в родное стойло, как монах в монастырь.

Нравственность и дисциплина этих бродячих клириков, конечно, были весьма невысоки; да вдобавок к настоящим клирикам в этих скитаниях охотно примешивались мнимые — простые бродяги, которым было выгодно притворяться духовными лицами, чтобы избегать повинностей, податей, суда и расправы. Церковь издавна старалась осуждать и пресекать эти дезорганизующие явления в своей среде. С самых ранних времен, пожалуй, ни один сколько-нибудь значительный собор по церковным делам не упускал в своих постановлениях пункта, осуждающего бродячих клириков. В монашеских уставах о них говорится с негодованием, доходящим порой до вдохновения.

Один из самых старых западноевропейских уставов — исидоровский, принятый в Испании VII в., — перечисляет шесть родов монахов: три рода истинных монахов — киновиты-общинники, анахореты-затворники и эремиты-пустынники — и три рода мнимых монахов — лжекиновиты, лжеанахореты и, наконец, «циркумцеллионы» («бродящие вокруг келий»), о которых говорится: «вырядившись монахами, они бродят повсюду, разнося свое продажное притворство, обходя целые провинции, никуда не посланы, никуда не присланы, нигде не пристав, нигде не осев. Иные из них измышляют невиданное и свои слова выдают за божьи; иные торгуют мощами мучеников (только мучеников ли?); иные выхваляют чудодейственность своих одежд и колпаков, а простецы благоговеют; иные расхаживают нестрижеными, полагая, что в тонзуре меньше святости, чем в космах, так что, посмотрев на них, можно подумать, будто это древние Самуил, Илия и прочие, о ком сказано в Писании; иные присваивают себе сан, какого никогда не имели; иные выдумывают, будто в этих местах есть у них родители и родственники, к которым они и направляются; и все они попрошайничают, все они вымогают — то ли на свою дорогостоящую бедность, то ли за свою притворно-вымышленную святость».[256] «Циркумцеллионы» — слово старинное, так называлась одна из народных христианских сект, вдохновлявшая большое народное восстание в латинской Африке в IV в., и в выражениях исидоровского устава чувствуется явный страх, что косматые вагантские пророки могут, чего доброго, опять смутить мир какой-нибудь новой ересью.

Двести лет спустя этот страх перед ересью, по-видимому, прошел, но возмущение перед соблазнительным образом вагантской жизни осталось и едва ли не усилилось. Сложившееся к IX в. «Правило учительское», основа всех монашеских уставов, тоже перечисляет разные роды монахов, но делает это очень бегло и лишь для вагантов (monachi gyrovagi) не жалеет самых красочных живописаний. Это — те, «кто всю жизнь свою проводит, скитаясь по провинциям от кельи к келье, от монастыря к монастырю и гостя по три-четыре дня то тут, то там… Без спросу являясь в очередной свой приют, тотчас они требуют исполнения завета апостольского „Ревнуйте о странноприимстве“ (Римл 12, 13), тотчас по такому случаю велят омыть и перевязать себе усталые ноги, а еще пуще, чем для ног, ищут с дороги омовения несчетными кубками для утробы своей, замаранной обедом или ужином. И как опустошат они у недоевшего хозяина стол, и как подберут до одной все хлебные крошки, тотчас они без стеснения наваливаются на хозяина всею своею жаждою, и коли кубка для вина не окажется, то кричат: „наливай в миску!“ Когда же от уязвления излишеством еды и питья позывает их на рвоту, то эти последствия объядения своего приписывают они трудной своей дороге. И не успевши возлечь на новом ложе телом своим, не столько дорогою, сколько закускою и выпивкою утомленным, принимаются они вновь расписывать хозяину тягости дороги своей, покамест не взыщут с него за передышку в щедротах щедрейшими угощениями и несчетными возлияниями… А когда проживут они у одного хозяина дня два, и приберут его съестные запасы до самой малости, и увидят в один прекрасный день, что хозяин их с утра принимается не обед варить, а по жилью своему руку трудить, тотчас решаются они искать себе другого гостеприимца. Тотчас с пастбища приводят ослика, от дорожных трудов только что скудной травки пощипавшего; и вот странник, вновь закутавшись рубахами и покрывалами, сколько их стяжало ему то ли назойливое вымогательство, то ли удачный случай обобрать хозяина (а как надобно ему попрошайничать, так он вмиг обряжается в лохмотья!), прощается, наконец, с хозяином; до сих пор не уезжал, а теперь едет в чаянии другого пристанища. И вот он осла своего и бьет, и гнет, и колет, а тот все ни с места, и только ушами хлопает, покуда в ляжках сил хватает; и колотит его странник чуть не до смерти и до изнеможения рук, потому что спешит и торопится поспеть в соседний монастырь, не пропустивши трапезы».[257]

Конечно, все краски в таких описаниях сгущены до предела. Но как бы они ни были сгущены, трудно сомневаться в одном: вагантство раннего средневековья представляло собой в культурном отношении самые низы духовного сословия, люд полуграмотный или вовсе безграмотный. Роль его в социальной и культурной жизни Европы была ничтожна. Правда, и здесь не могло не быть своей словесности — еще в VII в. Шалонский собор осуждал бродячих клириков, распевающих «низкие и срамные песни», — но можно быть почти уверенными, что песни это были не латинские, а народные, романские и германские, и что бродячие клирики перенимали их от бродячих мирян, жонглеров и мимов, а не наоборот.

Так продолжалось несколько столетий — вплоть до великого социально-культурного переворота XI–XII вв. И тогда все переменилось. Вагантство «высокого средневековья» — прямой наследник вагантства раннего средневековья, но культурный облик его — совершенно иной.

Перелом между двумя эпохами средневековья обычно связывается с началом крестовых походов, когда в 1099 г. европейскими рыцарями был взят Иерусалим. На самом деле, конечно, полоса перехода была шире — она захватывала и последнюю треть XI в., и начало XII в., но решающий момент перелома врезался в память Европы совершенно точно. Именно историку первого крестового похода Гвиберту Ножанскому, который родился в 1053 г. и написал свою замечательную автобиографию в 1115 г., принадлежат знаменательные слова: «Незадолго до моего детства, да, пожалуй, и тогда еще школьных учителей было так мало, что в маленьких городках найти их было почти невозможно, а в больших городах — разве что с великим трудом; да если и случалось встретить такого, то знания его были столь убоги, что их не сравнить было даже с ученостью нынешних бродячих клириков».[258] Это самая краткая и точная характеристика великого культурного переворота, который хоть и растянулся на несколько десятилетий, однако весь уместился в жизни и памяти одного человека.

Конечно, культурный переворот был лишь последствием социально-политического, а социально-политический — последствием экономического. К концу XI в. феодальная Европа впервые стала неуверенно применять к большим делам свои медленно копившиеся производительные силы. Сельское хозяйство стало прокармливать не только деревню, но и город, город ответил на это крутым подъемом ремесла, изделия ремесла поползли на тяжелых возах по ухабистым дорогам на ярмарки и поплыли на грузных итальянских кораблях к недоступным ранее восточным рынкам, в ответ с Востока в Европу потекли деньги и предметы роскоши, загрубелые в своих замках феодалы почувствовали вкус к изящному быту и «вежественному» обхождению, рядом с прежними двумя сословиями, на которые распадался европейский мир, знатью и крестьянством, явились и потребовали внимания и уважения два новых — рыцарство и бюргерство. Чтобы поддерживать в порядке этот зашевелившийся муравейник феодального общества, потребовалась небывалая дотоле работа во всех местах, где что-то сосредоточивалось, координировалось, намечалось, назначалось, — в канцеляриях графов, герцогов и королей, в консисториях аббатов, епископов, архиепископов и пап. Потребовались люди — люди образованные или, по крайней мере, грамотные. Этот спрос на образованных людей и определил перемену в судьбе вагантства.[259]

Питомником образованных людей в XI в. были соборные школы. В каждом крупном городе при кафедральном соборе имелась школа, где несколько учителей под надзором епископа наставляли молодых людей, готовящихся к духовному званию, сперва в «семи благородных искусствах» (тривиум — грамматика, риторика, диалектика, и квадривиум — арифметика, геометрия, астрономия, музыка), а потом в богословии, философии, каноническом праве и прочих науках, в которых им случалось быть сведущими. Уже в XI в. разные города славились разными науками: в Меце были хорошие учителя музыки, в Камбрэ — математики, в Туре — медицины и т. д. И уже в XI в. любознательные ученики начинают кочевать из одной школы в другую для совершенствования своего образования: об одном из них (ученике знаменитого Фулберта Шартрского, имя которого читатель найдет в этой книге) говорили, что он собирает знания по школам, как пчела свой мед по цветам. В XII в. такие перекочевки из школы в школу стали массовым явлением. Это и было новое вагантство — теперь оно, в отличие от прежнего, представляло собой уже не культурные низы, а, наоборот, культурные верхи духовного сословия.

Оживление культурной жизни в XII в. разом сказалось на организации системы образования и среди учащихся, и среди учащих. XII–XIII века — время рождения университетов в Европе.[260] Университеты вовсе не были прямыми потомками соборных школ. Во-первых, масса молодежи, стекавшейся учиться в новые центры образования, была гораздо многолюднее и пестрее, чем столетием раньше, — там, где сходился учащийся люд со всех концов Европы, для него требовались совсем другие формы организации, чем в соборных школах, собиравших учеников в лучшем случае из нескольких окрестных архиепископств. Во-вторых, эта масса молодежи была гораздо разборчивее, чем столетием раньше; ее привлекали не стены школы, а личность преподавателя, и когда знаменитый Абеляр покинул собор Парижской Богоматери и стал читать свои лекции то тут, то там по окрестностям Парижа, то вокруг него толпилось не меньше студентов, чем когда-то в соборной школе. Но и учителя и ученики были обычно пришельцы, люди бесправные; чтобы оградить свое право на существование, они должны были соединиться в корпорацию и испросить у папы привилегию о своих правах, которую тот охотно давал. Такие корпорации учителей-магистров и учеников-школяров и были первыми европейскими университетами: в XII в. так сложились старейшие среди них, Парижский и Болонский, в XIII в. за ними последовали Оксфордский, Кембриджский, Тулузский, Саламанкский и целый ряд других. Университеты были, таким образом, изъяты из-под власти местных светских и даже духовных властей: в Париже начальником университета считался канцлер собора Парижской богоматери, но власть его была номинальной. Университет состоял из низшего, самого многолюдного факультета семи благородных искусств и трех высших факультетов — богословского, медицинского и юридического; организация их напоминала ученый цех средневекового образца, в котором школяры были учениками, баккалавры — подмастерьями, а магистры семи искусств и доктора трех наук — мастерами. Такая корпоративная организация (подкрепляемая наличием землячеств и коллегий разного рода) крепко сплачивала этот сбродный люд в единое ученое сословие. Если ваганты раннего средневековья бродили по монастырям и епископствам в одиночку, каждый на свой риск, то теперь на любой большой дороге вагант ваганта узнавал как товарища по судьбе и цели.

Цель у всей этой учащейся молодежи была одна — занять хорошее место, где бы знания ее приносили подобающий доход. Предыдущему поколению это удавалось без большого труда: когда сколько-нибудь образованных клириков в Европе было мало, а нужда в них была велика, то всякий грамотный монах или священник мог быть уверен, что при желании найдет себе пристанище в жизни — в приходе, в монастырской или соборной школе, в скриптории, в канцелярии какого-нибудь светского феодала. Новое же поколение, вступавшее в школу и в жизнь со столь бодрыми надеждами, неожиданно столкнулось с совсем непредвиденными трудностями. Старые соборные школы и новые университеты отвечали на потребности времени так отзывчиво, аудитории их становились так многолюдны и из стен их выходило в свет год за годом так много молодых и энергичных ученых клириков, что скоро был достигнут критический рубеж: общество уже не находило, куда пристроить этих людей. Не надо забывать и о том, что образованным клирикам впервые пришлось столкнуться и с конкуренцией образованных мирян: несколько поколений назад грамотный мирянин был в Европе чем-то почти неслыханным, а теперь, к XIII в., и грамотный рыцарь, и грамотный купец постепенно становились если не частым, то и не редким явлением. Так совершилось в Европе первое перепроизводство людей умственного труда, обслуживающих господствующий класс; им впервые пришлось почувствовать себя изгоями, выпавшими из общественной системы, не нашедшими себе места в жизни.[261]

Окончив образование в соборной школе и не найдя для себя ни прихода, ни учительства, ни места в канцелярии, молодые клирики могли только скитаться с места на место и жить подаяниями аббатов, епископов и светских сеньоров, платя за это латинскими славословиями. Общая обстановка XII в. содействовала такой скитальческой жизни: после крестовых походов и оживления торговли дороги Европы впервые стали относительно безопасны от разбоев и доступны для передвижения. К тому же и духовное звание вагантов было им при этом не без пользы: благодаря ему они были неподсудны светскому суду и чувствовали себя в безопасности если не от побоев, так хоть от виселицы. Находить гостеприимцев им удавалось: нарождающаяся привычка к светскому «вежеству» учила даже светских сеньоров ценить льстивую латинскую лиру, а о духовных сеньорах тем более не приходится говорить: недаром строгий Авессалом Сен-Викторский патетически сетовал, что у епископов «палаты оглашаются песнями о подвигах Геркулеса, столы трещат от яств, а спальни от непристойных веселий».[262]

Такой образ жизни определял не только характеры, но и ученые вкусы вагантов. Дело в том, что ученый мир XII в. никоим образом не был единомыслен в своей учености: перед ним были осколки прекрасной, но разрушенной древней культуры, из которых надлежало выстроить не столь прекрасную (на первый взгляд), но цельную и стройную систему новой культуры. И, как всегда, в строителях боролись разум с чувством: одни упрекали других в том, что они тешатся бесполезными побрякушками античных поэтов, другие упрекали первых в том, что они своими системами сушат и губят живую красоту искусства. В историю это вошло как «спор artes и auctores» — «теорий» и «классиков». «Классики», т. е. античные писатели, были образцами, с которых начиналось школьное преподавание, «теории» были целью, к которой оно вело, и ни то ни другое не могло обойтись друг без друга. Спор этот в истории культуры велся не в первый и не в последний раз: в античности он назывался спором «аналогистов и аномалистов», а в эпоху классицизма — спором «древних и новых». В XII–XIII вв. оплотом «теоретиков» был Париж, оплотом «классиков» — Орлеан, и французский поэт середины XIII в. Генрих Анделинский описывал их борьбу в длинной аллегорической поэме «Баталия семи искусств». Как всегда в истории, окончательная победа осталась за «новыми»: парижские «Суммы» Фомы Аквинского, подводившие итог всей без исключения средневековой культуре, были нужней эпохе, чем овидианские упражнения орлеанцев и их разбросанных по всей Европе учеников. Ваганты в этой битве были не с победившими, а с побежденными, не с «теоретиками», а с «классиками». Причина и следствие здесь перекрещивались: с одной стороны, «теоретики» — богословы и правоведы — легче находили себе преподавательские и канцелярские места и реже оказывались на больших дорогах, а, с другой стороны, те, которые оказывались на больших дорогах и искали себе гостеприимных покровителей, больше нуждались, чтобы купить их взимание, в классической риторике стихотворных панегириков, чем в изощренной диалектике «теорий».

Итак, вагантство XII–XIII вв. стало из неученого ученым; но это не значит, что оно из буйного стало благонравным. О них говорили: «Школяры учатся благородным искусствам — в Париже, древним классикам — в Орлеане, судебным кодексам — в Болонье, медицинским припаркам — в Салерно, демонологии — в Толедо, а добрым нравам — нигде».[263] Сентенция эта принадлежит монаху Гелинанду, который перед тем, как постричься, сам был бродячим трувером (то есть таким же вагантом, только писавшим не на латинском, а на французском языке) и, по собственному выражению, был приспособлен для оседлого труда не более, чем птица небесная. Для средневековых церковных властей эти опасно умножившиеся бродячие толпы, растекшиеся по всем европейским дорогам, были предметом не меньшего, а большего беспокойства, чем прежде: во-первых, они из невежественных стали умствующими, а во-вторых, они из пестрых и разномастных стали дружными и легко находящими между собою общий студенческий язык. Всей своей жизнью ваганты подрывали у народа уважение к духовному сану, а при случае оказывались и участниками общественных беспорядков. Кроме того, из их среды исходили стихи не только льстивого и панегирического содержания: так, хронист Матвей Парижский под 1229 годом упоминает стихи парижских школяров, написанные по случаю блуда королевы Бланки Кастильской с папским легатом.

При этом не надо думать, что вагантские бесчинства совершались только на больших дорогах да в кабаках. Как ни странно, возможность для них давали и общепринятые церковные праздники. Церковь хорошо понимала, что всякая строгость нуждается во временной разрядке, и под новый год, в пору общего народного веселья, устраивала праздник для своих младших чинов: послушников, школяров, певчих и т. д. Местом объединения этой церковной детворы был прежде всего церковный хор под управлением регента; и вот, 23 декабря, накануне поминовения святых младенцев, невинноубиенных от царя Ирода, во время слов вечерней службы «… низложил господь власть имущих и восставил униженных», регент торжественно передавал свой посох, знак власти, одному из мальчиков; и в течение следующего дня этот мальчик считался епископом, вел службы, произносил проповеди (некоторые из них записаны и сохранились), а остальные мальчики исполняли роли священников, диаконов и пр.; вечером же для этого малого причта устраивалось угощение за счет церкви. Так как главным поминаемым событием при этом было бегство Христа-младенца с богоматерью на осле в Египет, то в некоторых городах праздник сопровождался инсценировкой; клирик, переодетый женщиной, верхом на осле и с младенцем на руках проезжал по церковному двору или по улицам города от церкви. Так велось издавна; но к XII в. причт постарше позавидовал детям и стал устраивать для себя праздник такого же рода, только гораздо менее невинный. Это делалось 1 января, в новогодие, в день Обрезания господня; главным актом и здесь была передача посоха старшине праздника; поэтому праздник обычно именовался «праздник посоха», но также «праздник дураков», «шутовской праздник», «ослиный праздник» и т. п. Здесь уже каждый город и каждая церковь изощрялись в вольностях на свой лад; перед началом мессы к церкви подводили навьюченного осла, клирики выстраивались перед дверями с бутылями вина в руках, осла торжественно вводили в церковь и ставили у алтаря, каждая часть богослужения, вместо «аминя», заканчивалась громогласным ржанием, а кое-где доходили и до того, что кадили не из кадильниц, а из старых башмаков, на алтаре бросали игральные кости, размахивали колбасами и сосисками, клир и миряне менялись одеждами, пели и плясали в масках и т. д., драки и кровопролития были обычным явлением; что ваганты на таком празднике были желанными гостями, попятно без дальних слов. Ученые церковники, читавшие Овидия и отлично понимавшие, от каких языческих «сатурналий» или «форнакалий» пошли эти обычаи, даже не пытались отменять этот «праздник дураков» и только старались умерить его неистовства; так, в городе Сансе архиепископ Петр Корбейльский (ум. 1222), один из почтеннейших ученых своего времени, учитель самого паны Иннокентия III, запретил своему клиру вводить в церковь осла и потрясать бутылями, но оставил в богослужении и пение «ослиной секвенции» в начале (читатель найдет ее в этой книге), и «песнопение к выпивке» в конце, и общую пляску в середине («Трижды оземь бьются ноги, три ко благу есть дороги…» и т. д.). Только несколько веков спустя, уже в эпоху контрреформации (XVI в.) церкви удалось задушить эти народные обычаи; да и то в глухих местах Европы «праздник дураков» справлялся в церквах до XVII–XVIII вв.[264]

Таким образом, у церковных властей было достаточно оснований бить тревогу. Если в XII в. папству было еще не до вагантов — оно было слишком занято борьбой с германскими императорами и организацией крестовых походов — то с начала XIII в., почувствовав себя победоносным и всевластным, оно обрушивается на вагантов всею силою доступных ему средств. Если в XII в. соборные постановления против нерадивых клириков выносятся нечасто и вяло, словно только по привычке, то в XIII в. чуть ли не ежегодно провинциальные соборы то в Париже, то в Руане, то в Майнце, то в Лондоне поминают «бродячих клириков» самыми суровыми словами. Осуждению подвергается «клирик, поющий песни в застолье», «клирик, занимающийся постыдным шутовством», «клирик, посещающий кружала», «клирик, который пьянствует, играет в зернь, одевается в зеленое и желтое и носит оружие», «клирики, которые ночью бродят по улицам с шумом, дудками, бубнами и плясками» и т. п.[265] Осуждение прибегает к самым решительным мерам: если покаяние на виновных не действует, то они лишаются духовного звания и выдаются светским властям, то есть почти прямой дорогой на виселицу.

Здесь, в этих соборных постановлениях, появляется термин, получивший очень широкое распространение: «бродячие школяры, сиречь голиарды», «буйные клирики, особливо же именующие себя голиардами» и пр. Как поэзия вагантов, так и это их название имеет два истока — народный и ученый. В романских языках было слово gula, «глотка», от него могло происходить слово guliart, «обжора», в одном документе XII в. упоминается человек с таким прозвищем. Но кроме того, оно ассоциировалось с именем библейского великана Голиафа, убитого Давидом; имя это было в средние века ходовым ругательством, его применяли и к Абеляру, и к Арнольду Брешианскому. Бой Давида с Голиафом аллегорически толковался как противоборство Христа с сатаною; поэтому выражение «голиафовы дети», «голиафова свита» и пр., обычные в рукописях XIII в., означают попросту «чертовы слуги». Как бы то ни было, слово «голиард» очень скоро контаминировало ассоциации, связанные и с той и с другой этимологией, и распространилось по всей романоязычной Европе; в Германии (например, в Буранском сборнике) оно не употребительно. Таким образом, это был ругательный синоним слова «вагант», — не более того.[266]

Но когда слово «голиард» было занесено из европейских центров просвещения в окраинную Англию, оно претерпело неожиданное переосмысление. В Англии бродячих студентов не было, и о вагантах-голиардах английские клирики знали только по цветистым рассказам школяров, побывавших в учении на континенте и там навидавшихся и наслышавшихся такого, что и представить трудно было их землякам. И вот здесь, на англо-нормандской окраине Европы, из прозвища «голиард» вырастает целый миф о прародителе и покровителе вагантов — гуляке и стихотворце Голиафе, который «съедал за одну ночь больше, чем святой Мартин за всю свою жизнь». Английский историк Гиральд Камбрийский около 1220 г. пишет: «И в наши дни некий парасит, именем Голиаф, прославленный гульбою и прожорством, и за то по справедливости могший бы именоваться Гулизфом, муж, в словесности одаренный, хотя добрыми нравами и не наделенный, изблевал обильные и многохульные вирши против папы и римской курии, как в метрах, так и в ритмах, сколь бесстыдные, столь и безрассудные».[267] И далее в качестве примера «Голиафовых» стихов он называет «Обличение Рима» и «Исповедь», — первое, как мы теперь знаем, принадлежит кругу Вальтера Шатильонского, а второе — Архипиите Кельнскому. Это значит, что к первой четверти XIII в. классические образцы вагантской поэзии уже были созданы, уже разлетелись по всей Европе, уже потеряли имена своих подлинных авторов и уже искали объединения под именем фиктивного автора, чем более красочно выглядящего, тем лучше. Таким именем и оказался легендарный Голиаф. В англо-нормандских (а затем и во многих континентальных) рукописях этому «Голиафу» последовательно приписываются все сколько-нибудь значительные вагантские стихотворения: «Исповедь», «Проповедь», «Разговор с епископом», «Жалоба папе», «Проклятие Риму», «Проклятие вору», «Спор вина с водой», «Осуждение брака» и, наконец, большие сатирические поэмы «Превращение Голиафово» и «Откровение Голиафово» («Метаморфоза» и «Апокалипсис»), лишь из-за крайней своей растянутости не включенные в настоящий сборник.

Так слово «голиард», последователь «Голиафа», из бранной клички стало гордым самоназванием. А отсюда уже недалеко было до мысли представить голиардство как организованный бродяжий орден со своим патроном, уставом, членством, порядками и праздниками. «Чин голиардский», которым мы открываем наш сборник, — программа этого ордена. Это — поэтическая фикция: в действительности такого ордена никогда не существовало (как не существовало, например, «судов любви», которые тоже изображались в куртуазной литературе как нечто реально существующее). Какой толчок побудил вагантов к созданию этого мифа о бродяжьем братстве ученых эпикурейцев, — об этом нам еще придется сказать в дальнейшем. Во всяком случае, как художественное обобщение и типизация этот «орден» представляет собой образ, превосходно синтезирующий всю суть вагантской идеологии.

Таковы были ученые ваганты XII–XIII вв. — духовные лица, служившие мирской поэзии, носители того нового, что было создано европейской латинской лирикой в пору высшего ее расцвета. «Носители» — слово, очень неопределенное и расплывчатое; в чем же, собственно, заключалось это «носительство»? Попытаемся дать ответ на этот вопрос.

3

Когда буржуазные ученые начала XX в. пытались начисто отрицать творчество безымянных бродячих поэтов, именуемых «вагантами» (некоторые, правда, при этом шли на уступку и соглашались различать образованных «вагантов», которые при случае еще могли что-то сочинять, и вконец невежественных «голиардов», которые могли только петь с чужого голоса, пить и буянить), — это было тенденциозное искажение всякого исторического правдоподобия. Это была вариация модной в свое время реакционной теории «опускающихся культурных ценностей», проповедовавшейся в основном в фольклористике: народ ничего не творит, творят лишь образованные сословия, а созданное ими постепенно перенимается все более и более низкими слоями общества, упрощается, огрубляется, обезличивается и превращается, в конце концов, в те безымянные пережитки, которые теперь собираются и коллекционируются как «народное творчество».

В применении к вагантской поэзии неосновательность таких представлений особенно очевидна. По существу, сторонники этой теории просто подменяют образ ученого (доучившегося или недоучившегося) школяра-ваганта XII–XIII вв., каким мы его знаем по многочисленным памятникам школьного быта этих времен, образом невежественного бродяги-ваганта VI–IX вв., каким мы его знаем по «Правилам учительским» и тому подобным старинным уставам. А мы видели, что такая подмена неправомерна; кроме имени и кроме общего состояния безместности и непристроенности, между вагантами раннего средневековья и вагантами высокого средневековья ничего сходного нет.

Какими бы кабацкими завсегдатаями и уличными буянами ни были ваганты XII–XIII вв., они учились в школах, они знали латынь и они умели сочинять латинские стихи. Это последнее умение особенно важно. Изучение латинского языка в средние века было не таким простым делом, как теперь (ведь речь шла о языке, на котором нужно было не только читать, но и писать, и бойко говорить), и сочинение латинских стихов всегда было непременной частью школьного обучения латыни: начинающих учеников заставляли сочинять «ритмические» стихи, которые можно было складывать на слух, а учеников постарше — «метрические» стихи, для которых уже была нужна начитанность и теоретические познания. Так или иначе, даже самый равнодушный к поэзии школяр всегда имел некоторый опыт слаживания латинских слов в стихотворные строки и порядочный запас зазубренных стихов из учебных классиков, откуда всегда можно было позаимствовать подходящий к месту образ или оборот. Конечно, во все времена школяр школяру рознь: но пусть даже сотни и тысячи этих молодых средневековых латинистов сочиняли свои стихи лишь из-под палки, все равно мы можем быть уверены, что находились десятки и таких, которые это делали по доброй охоте и для удовольствия, подражая популярным образцам, вариируя их и совершенствуя, и что были, наконец, и такие единицы, которые, почувствовав в этом собственное призвание, создавали новые образцы, задавая тон массе подражателей.

Трудность состоит именно в том, чтобы в этой массе вагантских стихов различить стихи первых, вторых и третьих, — различить, конечно, не чутьем, а знаньем. Дело в том, что вся эта масса дошла до нас анонимно. В этом отношении латинская вагантская поэзия являет любопытный контраст со своей сверстницей — провансальской трубадурской поэзией, в которой стихи прочно закреплены за именами авторов, и вокруг этих имен слагаются легенды. Поэзия трубадуров аристократична, каждый певец гордится своим именем и своим местом если не среди дворян, то среди других певцов, расстояние между собой и своим соседом он ощущает очень остро и старается на каждое стихотворение ставить свою творческую печать. Поэзия вагантов, наоборот, плебейская. Духовного аристократизма в ней очень много, и об этом еще будет сказано, но социального аристократизма и индивидуализма в ней нет: все ваганты, во-первых, духовные лица, памятующие, что все смертные равны перед богом, и во-вторых, бедные люди, гораздо лучше чувствующие общность своего школярского положения и образования, чем разницу своих личных вкусов и заслуг. Поэтому восстановить имена хотя бы тех единичных творцов, которые задавали тон и вели за собой подражателей, — большая научная проблема. В начале XX в. В. Мейер сумел выделить стихи Примаса Орлеанского, М. Манициус — стихи Архипииты Кельнского, немного позже К. Штрекер — стихи Вальтера Шатильонского и его подголосков. Три больших имени выступили перед нами из безымянного бытия — этим сделано очень много, но, конечно, предстоит еще сделать гораздо больше.

Самое раннее и самое славное из вагантских имен — это Гугон по прозвищу «Примас (т. е. Старейшина) Орлеанский». Оно было окружено славой, за которой долгое время даже не видно было человека. Поэт Матвей Вандомский с гордостью пишет в автобиографических стихах «в Орлеане я учился в дни Примаса»; Генрих Анделийский в уже упоминавшейся поэме «Баталия семи искусств» ставит во главе арьергарда орлеанских «классиков» рядом Овидия и Примаса Орлеанского; и еще Боккаччо в «Декамероне» (I, 7) помнит бродячего певца «Примассо». Даже современная летопись снизошла до упоминания о нем: в хронике продолжателя Ришара из Пуатье под 1142 г. стоит такая запись: «В это же время процветал в Париже некий школяр, по имени Гугон, от товарищей своих по ученью прозванный Примасом; человек он был маленький, видом безобразный, в мирских науках смолоду начитанный и остроумием своим и познаниями в словесности стяжавший своему имени блистательную славу по многим и многим провинциям. Среди других школяров был он так искусен и быстр в сочинении стихов, что, по рассказам, вызывал всеобщий смех, оглашая свои тут же слагаемые вирши об убогом плаще, пожертвованном ему некоторым прелатом»[268] (стихи эти читатель найдет в нашем сборнике). Про него рассказывали, что однажды он в церковном хоре пел вполголоса и объяснял это тем, что не может петь иначе, имея только полприхода; и еще столетие спустя итальянский хронист Салимбене, рассказывая об одном архиепископе, который терпеть не мог разбавлять вино водой, упоминает, что при этом он с восторгом ссылался на стихи Примаса Орлеанского на эту тему. «Примас» стал настолько легендарным героем, что сохранился даже обрывок сказания о том, как он состязался в стихотворстве с мифическим Голиафом, праотцем голиардов.

Действительно, во всем корпусе вагантской поэзии стихи Примаса отличаются наибольшей индивидуальностью, производят непреодолимое впечатление автобиографичности. Они самые «земные», он нарочно подчеркивает низменность их тем — подарков, которые он выпрашивает, или поношений, которые он испытывает. Он единственный из вагантов, который изображает свою любовницу не условной красавицей, а прозаической городской блудницей. По его стихам можно проследить с приблизительной достоверностью историю его бродячей жизни. Он побывал и в Орлеане, и в Париже, и в Реймсе, которому посвятил панегирическое стихотворение, и в Амьене, где проигрался до нитки, и в Бовэ, где остался очень недоволен новоизбранным епископом, и в Сансе, где, наоборот, новый епископ щедро его одарил. Под старость ему жилось все хуже и хуже: в одном свирепом стихотворении он рассказывает, как его спустил с лестницы некий богач, к которому он пришел (будто бы) за своими собственными деньгами, в другом — как злодей-капеллан со своим приспешником выжил его в больницу-богадельню при капитуле, а когда он попытался заступиться там за одного больного, то выгнал и оттуда. По этому стихотворению, включенному в наш сборник, читатель лучше всего представит себе темперамент и стиль Примаса: стремительные тирады, с замечательной легкостью нанизываемые друг за другом яростнейшие оскорбления, каждое из них порознь иной раз даже непонятно в своей бытовой конкретности, но все вместе они производят на редкость сильное впечатление. Эта порывистость у него во всем: стихи во славу Реймса, где этот ученый город превозносится до небес, он начинает (для контраста) поношением соседнему Амьену, а кончает (совсем уж неожиданно) отчаянной бранью по адресу какого-то ученого соперника, не по заслугам внимательно принятого в Реймсе. Благодаря этой бытовой насыщенности стихов Примаса мы без труда можем датировать его деятельность: он родился около 1093 г., большинство сохранившихся стихов написаны им в 30—40-х годах, а умер он около 1160 г.

Второй великий вагантский поэт известен не по имени, а только по прозвищу: это Архипиита, «поэт поэтов», как он себя называет (впоследствии в подражание ему таким гордым званием величались еще какие-то стихотворцы). Архипиита — образ совсем иного рода, чем Примас. Он тоже скиталец, он тоже бедняк, но у него нет той едкой мрачности, которая присутствует в стихах Примаса: вместо этого он бравирует легкостью, иронией и блеском. Там, где Примас разит своего противника, он бьет его в лоб именами худших библейских злодеев; Архипиита вместо этого колет его самыми тонкими и ядовитыми намеками — реминисценциями из Ветхого завета, незаметно и неожиданно вплетая их в ткань стихов. Примас весь в настоящем, он всегда поглощен той хвалой, хулой или просьбой, которая в эту минуту для него всего важнее; Архипиита, напротив, охотно отвлекается от всего частного, вместо рассказа о каком-то своем злоключении он предлагает свой всегдашний автопортрет («во-первых, я люблю девушек, во-вторых, игру, в-третьих, хорошее вино…»), но любую исповедь, проповедь или панегирик он умеет неожиданно закруглить самой конкретной попрошайней. Попрошайничает он почти в каждом стихотворении, но не с издевательским самоунижением, как Примас, а с гордым вызовом, принимая подаяние как нечто заслуженное. Стих его легче и звонче, в изысканной игре библейскими и античными реминисценциями он не знает равных. Хоть он и упоминает о том, что страдает чахоткой, но стихи его светлее и оптимистичнее, чем стихи Примаса. По собственному признанию, он был из рыцарского рода и пошел в клирики только из любви к наукам и искусствам («… Я люблю Вергилия больше, чем Энея!»); светский лоск лежит на его стихах больше, чем у кого-либо из его латинских современников.

Таково и его общественное положение: это почти «придворный поэт» императора Фридриха Барбароссы, его официальный покровитель — архиканцлер Рейнальд (Регинальд) Дассельский, архиепископ Кельнский, правая рука императора. Собственно, только поэтому мы и называем его «Архипиитой Кельнским»: в Кельне мы его почти не видим. К канцлеру он обращается с просьбой о пособии как «заальпиец к заальпийцу»: «заальпийцами» немцев называли итальянцы, в Италии немецкий вагант чувствует себя больше дома, чем в Германии. Жизнь его выступает для нас из неизвестности всего на какие-нибудь пять-шесть лет — 1161–1165 гг.: в эти годы написаны все десять сохранившихся от него стихотворений. Это было время высших успехов императора Барбароссы: он воевал в Италии, победил и срыл до основания Милан, поставил в Риме своего папу; Рейнальд со свитой находился неотлучно при нем и настоятельно побуждал Архипииту сочинить эпос в честь деяний Фридриха, от чего поэт изысканнейшим образом уклонялся (стихотворение с таким деликатным отказом есть в нашем сборнике), но потом все-таки был вынужден написать если не эпос, то оду в честь Фридриха, эффектную и блестящую. Пребыванием в Италии поэт воспользовался, чтобы побывать в Салерно, медицинской столице Европы, поучиться врачебному делу и полечить свою чахотку, но вернулся оттуда по-прежнему больным и вдобавок обобранным. В 1164 г. двор канцлера тронулся в обратный путь в Германию; по дороге, в Вене, Архипиита попал в какую-то неприятность из-за своих любовных похождений и должен был виниться перед Рейнальдом в звучном стихотворном покаянии, где сравнивает себя ни более, ни менее, как с пророком Ионой, тоже ведь изведавшим страдания. В 1165 г. мы, наконец, находим его в Кельне: здесь он обращается к покровителю с целой поэмой о видении, в котором ему раскрылись во сне все силы и тайны небесные, и все лишь затем, чтобы Рейнальд заступился за соседний монастырь, у которого местный граф оттягивал несколько десятин виноградника. Далее следы Архипииты теряются. Так как изображает он себя человеком молодым и страдающим чахоткой, то можно думать, что родился он между 1130 и 1140 гг., а умер вскоре после 1165 г.

Стихи Архипииты широкого распространения не получили: это был слишком индивидуальный и слишком «локальный» мастер, чтобы ему можно было подражать. Однако одно из его десяти стихотворений представляет исключение — это знаменитая «Исповедь» с ее строками:

В кабаке возьми меня, смерть, а не на ложе!

Быть к вину поблизости мне всего дороже.

Будет петь и ангелам веселее тоже:

«Над великим пьяницей смилостивись, боже!»

Рано утратив имя автора, она стала популярнейшим из всех вагантских стихотворений в Европе, перерабатываясь и контаминируясь с другими вагантскими «программными» стихами, как истинное фольклорное произведение.

Третий классик вагантской поэзии, Вальтер Шатильонский, был почти сверстником Архипииты, но намного его пережил, и был тоже тесно связан с придворной культурой, но не в лице Фридриха Барбароссы, а в лице Генриха II Плантагенета, короля Англии и половины Франции. Вальтер был родом из Лилля, учился в Париже и Реймсе, несколько лет служил в канцелярии Генриха II, где входил в один из самых чтимых в Европе гуманистических кружков во главе с архиепископом Томасом Бекетом и его секретарем Иоанном Сольсберийским, лучшим «цицеронианцем» тогдашней Европы. Когда в 1170 г. Бекет был убит, а кружок рассыпался, Вальтер бежал на континент и стал преподавателем в Шатильоне, на границе Шампани и Бургундии; кроме того, он изучал право в Болонье и бывал в Риме, о котором сохранил в своих стихах самые мрачные воспоминания. В Шатильоне он написал свое крупнейшее произведение — ученую поэму «Александреида» в 10 книгах; это одна из самых высокохудожественных разработок популярной темы об Александре Македонском в мировой поэзии и одно из высших достижений всего европейского гуманизма XII в. В награду Вальтер получил от реймсского архиепископа, которому он посвятил поэму, место каноника в Амьене, где и провел последние лет двадцать своей жизни. Умер он в первые годы XIII в.; имеются недостоверные сведения, что он болел проказой и скончался от последствий слишком усиленных бдений и самобичеваний. «Галлия вся звучит песен напевом моих», — гордо написал Вальтер в своей эпитафии. Под этими «песнями» он имел в виду, конечно, не «Александреиду», а лирические стихотворения, писавшиеся «для отвода души», — успех они имели громадный и вызвали такое множество подражаний, что выделить из их числа подлинные произведения Вальтера — задача труднейшая и до сих пор окончательно не решенная. Поэт ученой «Александреиды» остался «ученым поэтом» и среди вагантов. Собственно, самого его «бродячим клириком» считать нельзя: бедняком он не был и всегда располагал каким-нибудь местом в каноникате, соборной школе или при дворе. «Попрошайных» стихотворений, столь характерных для Примаса или Архипииты, у него нет вовсе. Единственное стихотворение, в котором он просит пожаловать его приходом, обращено к самому папе и настолько полно патетических ламентаций о всеобщем падении нравов и знаний, что личная нота в нем совершенно теряется (этим стихотворением открывается в нашем сборнике раздел «Рим и мир»).

Падение учености, отсутствие уважения к знаниям и знающим, — вот главная тема жалоб и негодования Вальтера в большинстве его стихотворений: он ратует стихами не за себя, а за все ученое сословие. Поэтому для него особенно характерны сатирические и морально-обличительные стихотворения. Главный предмет его обличения — богатые прелаты, симония и непотизм; непосредственно папский престол он затрагивает лишь в одном стихотворении, «Обличить намерен я…» (может быть, оно принадлежит даже не Вальтеру, а его подражателю), которое также стало одним из самых популярных во всей вагантской поэзии. Стиль Вальтера тоже несет отпечаток его «учености»: он любит эффектно развертываемые аллегории (так построено стихотворение «Для Сиона не смолчу я», где образы Сциллы, Харибды, скал, сирен и пр., нагроможденные в начале стихотворения, потом получают каждый свое отдельное толкование; так же построен и «Стих о светопреставлении»), любит патетические антитезы, созвучия, игру слов (например, в «Обличении Рима»).

Примаса легче всего представить себе читающим стихи в таверне, Архипииту — при дворе, а Вальтера — на проповеднической кафедре. Из трех поэтов он — самый «литературный»: он берет ходовые общедоступные мотивы и с помощью своего арсенала риторических средств, которыми он владеет в совершенстве, превращает их в образцово построенные стихотворения. Это относится не только к сатирическим, но и к традиционным лирическим темам — к стихам о любви, весне и свидании. Особенно близок ему жанр пасторали, как раз в это время достигающий особенной популярности в европейской поэзии, как латинской, так и новоязычной: самые лучшие, четкие, звучные, антично украшенные образцы латинских пасторалей этого времени принадлежат Вальтеру Шатильонскому.

Примас Орлеанский, Архипиита Кельнский, Вальтер Шатильонский — это как бы три хронологические ступени и три социальные ступени вагантского творчества. Если сделать еще один шаг в этом направлении, то мы уже окажемся не в XII, а в XIII в., и перед нами предстанет не бродячий клирик и не ученый каноник, а важный прелат; но и его стихи становятся достоянием репертуара бродячих клириков, не уступая в популярности никаким другим.

Это — Филипп Гревский, канцлер собора Парижской Богоматери, автор «Правды правд» и «Буллы разящей». Он родился и учился в Париже, с 1217–1218 г. занимал там пост соборного канцлера, то есть заместителя парижского архиепископа, и на этом посту считался верховным начальником парижского университета. Университетская вольница быстро почувствовала над собою его властную руку, — «эти доктора ссорятся между собою как боевые петухи» — недовольно говорил Филипп. В 1219 г., когда епископ с принцем Людовиком были далеко в крестовом походе, Филипп отлучил университет от церкви за неповиновение некоторым его и епископским уставам; университет апеллировал к римскому папе, тому в это время было невыгодно ссориться с парижской церковью, и дело удалось замять. Но лет через десять произошло новое столкновение: на этот раз причиной его были преподаватели из нищенствующих орденов, доминиканцев и францисканцев, которые пользовались от папы особыми привилегиями и отказывались подчиняться общим университетским и канцлерским уставам. Филипп запретил этим преподавателям принимать учеников, кроме как из собственных орденов; те опять пожаловались папе, на этот раз папа заступился за своих ставленников, в университете начались такие буйные беспорядки, что Филиппу пришлось бежать из Парижа. Только в 1231 г. папская булла примирила спор — на этот раз в пользу университета против Филиппа и епископа. Через пять лет канцлер Филипп умер; на смерть его уже известный нам Генрих Анделийский написал панегирическое стихотворение, не забыв в нем упомянуть и о стихах канцлера «и по-французски, и по-латыни», а доминиканцы сочинили злую легенду, будто бы после кончины Филипп явился во сне к своему епископу и признался, что горит теперь адским пламенем, во-первых, за немилость к нищенствующим, во-вторых, за неправоверный взгляд на учение о благодеяниях, а в-третьих, за неудобосказуемый плотский грех.

В историю литературы Филипп Гревский вошел прежде всего как гимнограф; звучная трилогия его гимнов Марии Магдалине — это шедевр среди шедевров религиозной поэзии XIII в. Большинство его лирических стихов — моралистического и дидактического характера; отличаются они изысканностью приемов («Беседа Христа со своим виноградником», «Беседа Диогена с Аристиппом» о всесилии денег) и, как это ни неожиданно, тем, что этот церковный магнат бичует нравы церковной иерархии так же страстно, как иной бедный клирик («О, прелаты, вы — Пилаты, алчные тираны, вы трикраты брали платы за Христовы раны; ради брата, ради свата все для вас желанно, а проклятый небогатый жди, как окаянный…»). По традиции такие стихи причисляются не к вагантским, а к «околовагантским» стихотворениям и печатаются, как это ни странно, в гимнографических сборниках; но два из них, «Булла разящая» и «Правда правд», ярче всего излившие ненависть парижского прелата к Риму и римским ставленникам, получили всеевропейское распространение и вошли в Буранский сборник.

Еще несколько случайных имен, мелькающих среди бесконечных анонимов нашей книги, вряд ли заслуживают подробной характеристики. Это уже упоминавшийся Петр Корбейльскпй, архиепископ Сансский, поневоле допустивший в своем соборе исполнение «ослиной секвенции» и за это даже прослывший (без особых оснований, конечно) ее сочинителем. Это Гвидон Базошский, спутник Филиппа-Августа в III крестовом походе, богатый каноник, со вкусом описывавший в стихах удовольствия охоты в своих поместьях, автор религиозных и дидактических стихов, среди которых, однако, нашлось место и гимну на «праздник посоха»; в автоэпитафии он охарактеризовал себя так:

Предан забавам и предан занятьям, но в первых — умерен,

А во вторых — увлечен, век я учился, учив.

Это, наконец, Петр Блуаский, ученый прозаик и поэт, советник Генриха II Плантагенета, в молодости развлекавшийся «безделками и Венериными песнопениями», а в старости горько в этом каявшийся, осуждавший «идолопоклоннические вирши о Геркулесе и Юпитере» и «воспевание запретной любви и обольщения девиц», и рассылавший вместо этого своим почитателям «Стихи о борьбе духа и плоти» или «Стихи против клириков, преданных похотям». Но и из его стихотворений по крайней мере одно, и отличное, было подхвачено вагантами и попало в «Буранский сборник».

Думается, что этого обзора достаточно, чтобы видеть: конечно, авторы вагантских песен не должны были быть непременно оборванными школярами, проводящими всю жизнь на больших дорогах и в кабаках. Конечно, стихи о любви и вине легкой рукой мог написать даже пожилой и степенный клирик, в целомудрии и трезвости провождающий жизнь над изучением античных классиков и отцов церкви. В конце концов, у каждого за плечами была молодость и школярская жизнь, и у многих доставало душевной памяти, чтобы и в старости и на покое находить слова для чувств своих ранних лет. Но это никоим образом не дает еще оснований начисто отлучить бродячую толпу молодых школяров от поэтического творчества и обречь ее на бессильное перепевание песен, «спустившихся» к ним сверху, от ученых поэтов.

Дело в том, что в вагантской стихотворной продукции есть одна особенность, которой этот переводной сборник не может, да и не пытается передать. Это — ее однообразие, стандартность, серийность. Если в нашей книге напечатана одна-две пасторали или песни о красавице, или песни о весне, или песни о хищных прелатах, то в подлинных средневековых сборниках за каждой из них стоит десяток, если не десятки подобных ей, разрабатывающих те же сюжеты, образы, мотивы, но всякий раз в других словах, в других метрах, в других эпитетах и сравнениях. Это не переделки, а подражания, это не «порча текста», а творческое соревнование. Если бы ваганты были пассивными потребителями чужих созданий, то они ограничивались бы изменениями в готовых песнях, заменами не нравящихся строф на лучшие (или худшие), созданием сокращенных и распространенных вариантов. Но тогда бы не было той массы подражаний, той массы попыток пересказать «то же самое своими словами», которая так характерна для средневековой латинской лирики. Мы сказали, что в массе школяров, зубривших античных классиков и в виде обязательного упражнения слаживавших собственные вирши, были сотни таких, которые делали это по горькой обязанности, десятки таких, которые делали это со вкусом и удовольствием, соревнуясь с заданными образцами, и единицы таких, которые находили в этом свое призвание и сами творили новые образцы. Представим себе, что это отношение к поэзии они вынесли и за стены школы, перенесли его со стихов для учителей-латинистов на стихи и песни для самих себя. И мы легко вообразим, что из сотен выходили те подголоски, которые запоминали и переписывали готовые песни, коверкая их подчас каждый на свой лад, из десятков — те стихотворцы средней руки, чьим однообразным творчеством — пастораль за пасторалью, веснянка за веснянкой, сатира за сатирой — заполнена подавляющая часть средневековых стихотворных рукописей, а из единиц — такие фигуры, как Примас Орлеанский, Архипиита или Вальтер Шатильонский. Но разве только для вагантской поэзии характерна такая картина и разве не в каждую эпоху поэтической культуры мы найдем среди творцов и потребителей поэзии те же самые три слоя участников литературного процесса?

«Вагантская поэзия» отличается от «невагантской поэзии» не социальным положением авторов, не тематикой, не формальными особенностями, а средой бытования. Чьи бы стихи ни попадали в тон идеям и эмоциям вагантской массы, они быстро ею усваивались, индивидуальное авторство забывалось, и стихи становились общим достоянием: их дописывали, перерабатывали, варьировали, сочиняли по их образцу бесчисленные новые; все приметы конкретности быстро утрачивались, и в стихотворение Архипииты с обращением к Кельнскому архиепископу «Ставленник Колонии…» английский поэт подставлял слова «Ковентрийский ставленник», а какой-нибудь другой — безликое «Добрый покровитель мой…». В таком виде эти стихи разлетались по всей Европе и оседали тут и там в разрозненных рукописных сборниках.

Не всякий современный читатель хорошо представляет себе, что такое средневековый рукописный сборник. Лишь в редких случаях он похож на современную книгу с продуманным содержанием, составом и планом. Гораздо чаще он напоминает те тетради, которые вели «для души» читатели и читательницы бескнижной русской провинции сто лет тому назад или даже позднее: вперемежку и без всякого порядка здесь следуют выписки из отцов церкви, гимны, поучения, исторические записи, копии судебных документов, притчи и стихи. Таких сборников в европейских библиотеках хранятся тысячи. Лишь немногие из них посвящены преимущественно стихам; да и в них число стихотворений редко превышает несколько десятков, причем каждый сборник обычно имеет свое «лицо». Так, цюрихский сборник XII в. содержит вагантские стихи вперемежку с учеными метрическими поэмами знаменитых авторов старшего поколения — Хильдеберта, Марбода и других: по существу, это тетрадь, в которую немецкий клирик, некоторое время учившийся во Франции, торопливо и без разбору вписывал все незнакомое и интересное, что привлекало его в этом умственном центре Европы. Так, базельский сборник конца XIII в. заполнен в значительной части собственными стишками безвестного местного клирика, запоздалого подражателя Примаса и Архипииты по попрошайной части, но среди них переписаны и некоторые вагантские стихи, более старые и интересные. Так, лондонский «арундельский» сборник XIII в., напротив, представляет собой маленькую, но с большим вкусом составленную антологию, включающую преимущественно стихи самого высокого художественного качества, как религиозные (в середине сборника), так и светские (в начале и конце).

Наиболее замечателен среди этих сборников, конечно, знаменитый «Буранский», Бенедиктбейренский (ныне Мюнхенский). Он включает свыше 200 произведений, в подавляющем большинстве — специфически вагантской окраски; общее представление о том, что считать «вагантской поэзией»), обычно невольно складывается у читателя и исследователя именно под впечатлением состава этого сборника. Однако сама Буранская рукопись никоим образом не могла и не должна была служить дорожным «вагантским песенником». Это — довольно толстая книга, переписанная несколькими писцами, очевидно, по заказу какого-то аббата, епископа или светского патрона, находившего вкус в подобной поэзии, украшенная даже несколькими миниатюрами; заполнялась она по продуманному порядку — сперва морально-сатирические стихи (может быть, в несохранившемся начале сборника им предшествовали чисто религиозные стихи), потом любовные стихи (около половины всего состава), потом застольные, игрецкие и бродяжьи песни, и наконец, словно в виде приложения, религиозные драмы о Рождестве и о страстях господних. В каждом разделе переписчики старались размещать ритмические песни небольшими тематическими группами, перемежая их короткими метрическими стихами сентенциозно-подытоживающего содержания; разумеется, удавалось это им далеко не всегда. При многих латинских стихотворениях записаны и немецкие стихотворения (или хотя бы строфы) на тот же мотив: Буранская рукопись — уже современница расцвета миннезанга. Писана она в южной Баварии или Швейцарии в XIII в. (то ли в 20-х, то ли в 90-х годах, — согласие между учеными до сих пор не достигнуто); это было место, далекое от основных притягательных центров вагантства, и поэтому при всем количественном обилии материала качество текстов Буранской рукописи скверное, варианты в ней собраны малоудачные и сплошь и рядом пестрят ошибками.[269]

Настоящее научное издание всего корпуса европейской вагантской поэзии XII–XIII вв. — дело будущего. Оно требует геркулесова труда по сбору и сопоставлению бесчисленных текстов (притом очень разновариантных, то есть самых трудных для сопоставления) из десятков рассеянных по Европе рукописей. Это работа для многих поколений. Подготовка такого научного издания Буранского сборника была начата в начале XX в., I том вышел в 1930 г., первая половина II тома — в 1941 г., причем за это время в работе над изданием сменилось три поколения ученых; III том не издан до сих пор. Что касается других источников вагантских текстов, то исследователям и по сей день приходится пользоваться разрозненными публикациями из случайных рукописей, рассеянными по старым и часто малодоступным ученым журналам.

4

Когда современный читатель, преодолев трудности собирания текстов вагантской поэзии по старым журналам и сборникам, начинает знакомиться с ними и сопоставлять их, то многое поначалу может показаться ему странным и неожиданным.

Прежде всего, удивителен на первый взгляд кажется сам язык этой поэзии — латынь. Мы с легкостью представляем себе, что на латыни в средние века писались летописи, ученые трактаты, указы, церковные песнопения, но мы с трудом понимаем, зачем нужна была латынь в любовном стихотворении или в плясовой песне, — разве что ради пародии?

Дело в том, что средневековая европейская культура была насквозь двуязычной. Люди столетиями привыкали мыслить на одном языке, а писать на другом. Если нужно было послать кому-то письмо, то человек диктовал его писцу на своем родном французском или немецком языке, писец записывал по-латыни, в таком виде оно следовало с гонцом или попутчиком к получателю, а там новый писец или секретарь переводил неграмотному адресату его содержание обратно с латыни на родной язык. Знание латыни было первым признаком, отделявшим «культурного» человека от «некультурного»; в этом отношении разница между феодалом и мужиком меньше ощущалась, чем разница между феодалом и клириком. Поэтому всякий, кто стремился к культуре, стремился к латыни. О том, что между клириками латынь была живым, разговорным языком, не приходится и напоминать: только на латыни могли общаться в соборной школе или университете студенты, пришедшие кто из Италии, кто из Англии, кто из Польши. Но и между мирянами знакомство с латынью — хотя бы самое поверхностное, показное, — было чем-то вроде патента на изящество. Поэтому когда весной на городских площадях и улицах юноши и девушки пускались водить хороводы (а зимой и в непогоду плясали даже в церквах, где латынь глядела со всех стен, и духовные власти боролись с этим обычаем долго, но тщетно),[270] — то это делалось под пение не только французских и немецких песен, но и латинских, — тех самых, которые сочинялись вагантами. А чтобы смысл песен не совсем оставался недоступен для танцующих, к латинским строфам порой приписывались строфы на народном языке на тот же мотив. Именно поэтому в Carmina Burana то и дело за латинской песней следует немецкая песня-подтекстовка с тем же ритмом и теми же нотами.[271] А в «Действе о страстях господних» одна и та же сцена (беседа Магдалины с разносчиком, плач богоматери у креста) без всякой неловкости проходит перед зрителем дважды: один раз с латинскими стихами, другой раз с немецкими.

Такое одновременное использование в произведении двух языков, одного понятного и другого полупонятного, создавало возможность для самых изысканных художественных эффектов. Самый простой из них — это применение в песне на латинском языке припева на народном языке: мы видели это уже в «Утренней песне» IX в., мы видим это и в оправдательной песне Гилария перед Абеляром или безымянного ваганта перед возлюбленной («Госпожа, ты не права!»):

Tort a vers mel ma dame!

Вальтер Шатильонский и его школа (а отчасти еще до них — Примас Орлеанский) перемешивают латинский и народный язык еще гуще, начиная фразу по-латыни и кончая ее по-французски или наоборот: знаменитое стихотворение «Вот на праздник прихожу…» начинается так:

A la feste sui venuz et ostendam, quare

Singulorum singulos mores explicare…

Из стихов попроще, вошедших в наш сборник, так написана «Веселая песня» («Стоит девчонка…»).

Наконец, вершиной мастерства в этом двуязычии было сочинение стихотворений из чередующихся строк на народном и на латинском языке. Технику эту разработала религиозная поэзия: здесь в каком-нибудь гимне богоматери французские строки вели основную тематическую линию, позволяя слушателям без труда следить за смыслом, а латинские строки вбирали в себя придаточные предложения, орнаментальные эпитеты и прочие украшения. Вагантские поэты быстро оценили все возможности, которые сулила им такая игра внятного и невнятного, но применили этот опыт, разумеется, к материалу совсем иного рода. Вот образец такой двуязычной песни из Буранского сборника (№ 185) в блестящем переводе Л. Гинзбурга, где немецкие строки переведены, а латинские оставлены в неприкосновенности:

Я скромной девушкой была

Virgo dum florebam,

Нежна, приветлива, мила,

Omnibus placebam.

Пошла я как-то на лужок

Flores adunare,

Да захотел меня дружок

Ibi deflorare.

Он взял меня под локоток,

Sed non indecenter,

И прямо в рощу уволок

Valde fraudulenter.

Он платье стал с меня срывать

Valde indecenter,

Мне ручки белые ломать

Multum violenter.

Потом он молвил: «Посмотри

Nemus est remotum!

Все у меня горит внутри!»

Planxi et hoc totum.

«Пойдем под липу поскорей

Non procul a via:

Моя свирель висит на ней,

Tympanum cum lyra».

Пришли мы к дереву тому,

Dixit: sedeamus!

Гляжу: не терпится ему —

Ludum faciamus!

Тут он склонился надо мной

Non absque timore:

«Тебя я сделаю женой

Dulcis еа cum ore!»

Он мне сорочку снять помог,

Corpore detecta,

И стал мне взламывать замок

Cuspide erecta.

Потом схватил колчан и лук —

Bene venebatur,

Но если б промахнулся вдруг, —

Ludus compleatur!

Вслед за языковыми особенностями вагантских песен привлекают внимание их метрические особенности.[272] И здесь также перед нами раскрывается сложная картина взаимодействия ученой и народной поэтической традиции. Ученая традиция предстает здесь в виде церковных гимнов и секвенций — как могло укладываться в них любое светское содержание, мы уже видели по «Кембриджским песням». Народная традиция предстает здесь в виде песенных и плясовых напевов, подчас живущих в Европе и по сей день, — так, например, «Песня о свидании» Вальтера Шатильонского или анонимная пастораль «В полной силе было лето…», несмотря на то, что в них появляются и Платон, и Гликерия, и прочно ученые реминисценции, строением ближе всего к традиционной форме французской народной песни, которая любит нагромождать однородные строки в начале строфы и разряжать получающееся напряжение в конце строфы. И церковная, и народная музыка располагала чрезвычайным богатством напевов; неудивительно, что метрика вагантов, сложившаяся на перекрестке их влияний, оказывается удивительно гибка и выразительна, откликаясь на любые оттенки содержания стихов. Пусть читатель сравнит описание кульминации борьбы в «Победной песне» —

Дева гнется,

бьется, вьется,

милая, —

Крепче жмется,

не дается

силою…

и описание успокоения в ее конце:

И глаза смежаются,

Губы улыбаются,

В царство беззаботное

Мчат нас дремотные

Волны.

Если песенные стихи вагантов почти бесконечно разнообразны по форме, то речитативные стихи их гораздо тверже держатся нескольких излюбленных образцов. Средневековая латинская поэзия знала две системы стихосложения — «метрическую», унаследованную от античности, и «ритмическую» (или, по современной терминологии, силлабо-тоническую), развившуюся уже на почве средневековой Европы. Главным из метрических размеров был, конечно, гексаметр, — но, в отличие от античных времен, не безрифменный гексаметр, а украшенный рифмою — иногда на конце двух смежных стихов (как в риполльском «Разговоре влюбленных»), а чаще — на конце стиха и на его середине, в цезуре (как в стихах Примаса о Флоре и во многих других стихах нашего сборника). Такие стихи назывались «леонинскими»:

В горьком месяце мае

познал я удел Менелая:

Были в слезах мои взоры

о том, что лишился я Флоры…

Главным из «ритмических» размеров был для вагантов шестистопный хорей с затянутой цезурой в четверостишиях на одну рифму. Этот размер — дальний потомок народного стиха древнеримских песен (так называемого «квадратного стиха»: «Пусть полюбит нелюбивший, пусть любивший любит вновь!»). В средние века он вошел в употребление не сразу: у Примаса Орлеанского он еще не встречается вовсе, зато около 1150 г. этот размер стремительно получает широчайшую популярность и распространяется по всем странам и по всем жанрам:

Бог сказал апостолам: «По миру идите!» —

И по слову этому, где ни поглядите,

Мнихи и священники, проще и маститей,

Мчатся — присоседиться к нашей славной свите.

Здесь происходит даже любопытный «обмен опытом» между светской и религиозной лирикой: религиозная поэзия перенимает эти «вагантские строфы» (термин, прочно закрепившийся в стиховедческой терминологии) для своих «благочестивых стихотворств» (так озаглавлены два больших тома в бесконечной серии публикаций памятников средневековой гимнографии), а вагантская поэзия перенимает самую модную форму религиозных гимнов в шестистишных строфах, разработанную во Франции в том же XII в. и давшую сто лет спустя такую бессмертную классику, как «Богоматерь у креста». Сравним:

Матерь божия стояла

У креста и обмирала,

Видя совершенное,

И в груди ее облилось

Сердце кровью и забилось,

Злым мечом пронзенное…

(Пер. С. С. Аверинцева).

Не скрываясь под покровом,

Явным словом, веским словом

Я скажу, поведаю

Все, чему в одной баклаге

Неслиянные две влаги

Учат нас беседою…

Высшей изысканностью было сочетание метрического и ритмического стиха в одном стихотворении — когда к трем стихам «вагантской строфы» неожиданно пририфмовывалась гексаметрическая строка из какого-нибудь популярного античного автора (в оригинале, конечно, не знавшая никаких рифм). Такие стихи назывались «стихи с цитатами» (versus cum auctoritate) и удавались только лучшим мастерам. Больше всего увлекался ими ученый Вальтер Шатильонский и его ученики; Вальтеровы «Стихи с цитатами о небрежении ученостью» читатель найдет в нашей книге.

Рифма — почти неотъемлемая примета поэзии вагантов. Для средневековья она была недавним открытием: она вошла в употребление в X в., стала непременным украшением всех стихов в XI в., а в XII в. стала уже выходить из моды (по крайней мере, в метрической поэзии): возрождение культа античных классиков вернуло ученых поэтов к метрическим размерам и безрифменному стиху. Но что было модой для ученых знатоков, то не было модой для низовой поэзии: у вагантов рифма осталась жить и в XII и в XIII в., и в гексаметрах, и в ритмических стихах, и в песнях. Поэты изощрялись в том, чтобы нанизывать длиннейшие тирады на одну и ту же рифму («Изгнание из больницы» Примаса Орлеанского) или подбирать редчайшие составные или каламбурные рифмы (Серлон Вильтонский нанизал в одном стихотворении больше сотни таких рифм подряд). У поэтов есть пословица: «В двух стихах четверостишия поэт говорит то, что хочет сказать, третий стих приходит от его таланта, а четвертый от его бездарности». В вагантских строфах с четверными рифмами это особенно заметно, и даже по переводу читатель может почувствовать разницу между виртуозной легкостью, с какой укладывает свои фразы в строфу гениальный Архипиита, и тяжеловесной неуклюжестью, с какой дотягивают свои строфы до конца заурядные виршеписцы.

О стиле вагантских стихотворений можно сказать то же, что и о стиле предвагантских: в нем два слоя образных и фразеологических реминисценций, один — из Библии, другой — из античных поэтов. У стихотворцев полуобразованных преобладают первые, у стихотворцев образованных — вторые; у авторов неопытных эти реминисценции выглядят неловкими заплатами на кое-как сшитой ткани их стихотворного сказа, у авторов опытных они эффектно играют всеми смысловыми ассоциациями их первоисточника, давая понять читателю много больше, чем то, о чем прямо говорит содержание их слов. Именно эта ассоциативная насыщенность стиля вагантской поэзии труднее всего удерживается в переводе и почти совершенно пропадает для современного читателя, который, конечно, не обязан помнить наизусть ни библейские, ни овидиевские тексты так, как помнили их средневековые читатели и слушатели стихов. Некоторые из этих реминисценций (а подчас прямых цитат) мы отмечаем в примечаниях, но, конечно, это — ничтожно малая часть тех читательских впечатлений, на которые рассчитывал поэт.

Правда, есть один случай, в котором этот основной прием вагантских стилистов без труда сохраняет свою действенность и по сей день. Это пародия.[273] Для поэтов, монтировавших свои стихи из набора крепко запоминавшихся со школьной скамьи штампов и полуштампов, самым естественным соблазном было вдвинуть благочестивейший текст в нечестивейший контекст (или наоборот) и полюбоваться тем эффектом, который из этого получится. Без пародических нот не обходится почти ни одна вагантская шутка; а произведения, от начала до конца задуманные как пародия, заполняют в нашем сборнике почти целый раздел, завершаемый величайшим монументом всего средневекового ученого шутовства — «Всепьянейшей литургией». Это лишь одна из многих кабацких и игрецких литургий, дошедших до нас от вагантов, — с такою охотою обращались они вновь и вновь к этому самому повседневно привычному для них материалу, не оставляя без внимания ни одного звена сложного обряда, приискивая новые и новые богохульные переиначивания для каждого слова богослужебного текста.

Впрочем, не надо думать, что вагантами двигал тут только богохульный задор. Повторяем, к пародии их толкала сама специфика средневековой латинской поэтики — поэтики реминисценций. Вагантские поэты с готовностью пародировали не только евангельские и литургические тексты, но и самих себя. В одном и том же Буранском сборнике мы находим и одно из самых изящных и нежных стихотворений всего латинского средневековья, и бурсацки-грубую пародию на него: составителю сборника, очевидно, и то и другое доставляло одинаковое удовольствие. Сравним:

В час, когда закатится

Феб перед Дианою,

И она с лампадою

Явится стеклянною,

Сердце тает,

Расцветает

Дух от силы пения

И смягчает,

Облегчает

Нежное томление,

И багрец передзакатный

Сон низводит благодатный

На людское бдение…

(№ 62)

В час, когда на площади

Нам кабак приглянется,

И лицо у пьяницы

Жаждой разрумянится, —

Деньги тают,

Улетают

С сладкими надеждами,

И кабатчик,

Как закладчик,

Дань берет одеждами,

И кусок на блюде жирный

Возбуждает дух наш пирный

Пить, как пили прежде мы…

(№ 197)

Нежность и грубость, изящное мастерство и тяжеловесная топорность, — между этими двумя крайностями располагается множество оттенков стиля, и все они представлены в поэзии вагантов. Нет ничего ошибочнее, чем представлять себе интонации вагантских стихов все на один манер — например, по образцу развеселой студенческой песни. Их диапазон гораздо шире. Одни и те же, ставшие поговорочными, строки —

Возбраняет орден наш править службу рано…

Ведь у пробудившихся на душе дурманно, —

читатель найдет в нашем сборнике дважды, но один раз они окажутся в соседстве с самыми светлыми из вагантских строк:

Ветры нас противные пусть в пути не встретят!

Злые стрелы бедности пусть нам в грудь не метят!

Каждому разумному луч надежды светит:

Беды минут странника, и судьба приветит, —

а другой раз — с самыми грубыми:

Наш аббат привычен кубки опрокидывать,

Наша аббатиса не отвыкла ног раскидывать;

Нет людей ученее нашего декана —

Семь наук расскажет мигом, особенно спьяна…

Что относится к стилю, то относится и к тематике вагантской поэзии. Представлять ее по образцу буршеских песен нового времени — «вино, женщины и песни» — означает безмерно ограничивать ее кругозор.

Прежде всего, воспевание «вина» и прелестей разгульной жизни занимает в общей совокупности вагантской поэзии гораздо меньше места, чем можно было бы ожидать. В Буранском сборнике раздел «застольных и разгульных песен» отодвинут на самое последнее место и из всех трех разделов он самый небольшой. В нашей книге такие стихи вошли в начальный раздел, но переводить их пришлось почти все, какие были доступны, тогда как для остальных разделов нужно было ограничиться лишь самой малой выборкой из бескрайней массы любовных или сатирических стихов, оставленных вагантами. Вино, кости и попрошайничество — это фон вагантской поэзии, но главное для поэтов и читателей — не фон, а рисунки, выступающие на нем. Любование собственным бытом чуждо им: хотя главным в их жизни была школа, о школе они не пишут решительно ничего; любопытнейшая поэма «О скудости клириков», переведенная здесь, — уникальное исключение, и недаром она сохранилась лишь в одной рукописи, и то недописанной.

Неожиданностью на таком фоне могут показаться стихи вагантов с откликами на политическую современность — призыв к крестовому походу, плач о Ричарде Львиное Сердце, стих о татарском нашествии. Все они написаны серьезно и прочувствованно, без тени вагантской насмешливости. Это — прямое продолжение той традиции стихов, посвящаемых императорам и князьям, которая нам уже знакома по «Кембриджским песням»; только кругозор стихотворцев за сто лет естественно расширился от пределов их герцогства или архиепископства до пределов всей Европы, а бродячая жизнь стихотворцев сделала их естественными разносчиками этой агитационной лирики своего времени по всем концам доступного им мира.

Меньшей неожиданностью должны казаться у вагантов сюжетные стихи и песни — сказки и новеллы в стихах: их мы тоже видели в «Кембриджских песнях», и притом уже в отлично развитом виде. Но здесь нас ждет иное: у вагантов классического времени решительно меняется и тематика и стиль разработки этих песен-баллад. Вместо народных сюжетов перед нами — книжные, ученые: о Трое, о Дидоне, об Аполлонии Тирском; даже бравирующий своей вульгарностью Примас Орлеанский, взявшись за рассказы в стихах, берет их предметом Трою, Орфея перед Плутоном и Одиссея перед Тиресием. Вместо связного повествования с экспозицией и последовательным переходом от этапа к этапу перед нами вольная композиция, выхватывающая и разрабатывающая отдельные, наиболее яркие моменты: история Дидоны превращается в арию (по выразительности мало уступающую «ариям покинутой Дидоны» из многочисленных опер нового времени), свободно сплетающую эпизоды прошлого, настоящего и будущего героини, а история Аполлония Тирского предстает таким нагромождением неразвернутых намеков и необъясненных имен (подаваемых то от первого, то от третьего лица, но все время в едином приподнятом и напряженном эмоциональном тоне), что смысл ее может понять только слушатель, заранее знакомый с сложным сюжетом античного романа. Баллады вагантов обращены не к простонародной, а к просвещенной публике, способной оценить «высокие» сюжеты и изысканную их разработку, — это главная их особенность. К ней мы еще вернемся.

Наконец, не надо забывать и еще одну тему, в нашем сборнике почти не представленную, но вагантам никоим образом не чужую. Это — тема религиозная. Вся средневековая латинская поэзия была религиозной по преимуществу, всякий человек, владевший латинским стихом, упражнял в нем свои силы прежде всего на гимнах в честь святых и праздников и на благочестивых размышлениях о небесном благе и спасении души; и ваганты здесь не представляли исключения. Религиозная поэзия пользовалась спросом всюду, и они ее поставляли. Нам кажется странным, как мог один и тот же человек с одинаковым вдохновением сочинять благочестивые гимны для богослужений и богохульные пародии на эти же гимны для застольных попоек. Но средневековью это не казалось странным. От средневекового гуманизма было еще далеко до ренессансного гуманизма и еще дальше — до романтического гуманизма XIX в.: человеческая личность не представлялась единой и неповторимой индивидуальностью, выражающей это единство и неповторимость в каждом своем проявлении. Что человеческая личность есть совокупность общественных отношений, — этого, конечно, средневековый человек никогда не понимал умом, но всегда чувствовал всем своим существом. Поэтому отношение к богу, отношение к сеньору, отношение к товарищам по общине, цеху или факультету, отношение к отцу, жене и детям, отношение к застольникам и собутыльникам, — все это сосуществовало в нем, сплошь и рядом нимало не мешая друг другу. Упрекать в неискренности ваганта, сочиняющего гимн святому Стефану-первомученику или назидание о том, что все помыслы человеческие должны быть устремлены к царствию небесному, — значит начисто не понимать специфики средневековой духовной культуры.

Религиозная лирика вагантов не включена в эту книгу не только потому, что она наименее интересна для современного читателя, но и потому, что она практически невыделима из той неисчерпаемой массы анонимной религиозной поэзии, которую оставило после себя средневековье: что здесь писал вагант, а что монах-келейник, ни по каким признакам угадать невозможно. Пожалуй, только для примера помещено здесь «Прение человека со смертью» — один из самых популярных сюжетов мирового фольклора, изложенный, к тому же, характерной «вагантской строфой». Зато мы включили сюда памятник, гораздо более интересный, — «Действо о страстях господних» со стихами латинскими и немецкими. Вагантское происхождение этого произведения несомненно — оно было вставлено в Буранский сборник наряду с тремя другими религиозными драмами. Это значит, что к своеобразному и мало у нас известному жанру средневековой литургической драмы ваганты имели особую причастность.

Драматургический жанр дважды рождался в истории европейской культуры, и оба раза — из религиозных обрядов: в первый раз — из древнегреческих процессий в честь Диониса, во второй раз — из средневекового церковного богослужения.[274] Для оживления рождественских и пасхальных служб издавна (с IX–X вв.) стала применяться диалогическая перекличка церковного хора с двух клиросов: «Кого ищете во гробнице, христоревнители?» — «Иисуса Назареянина распятого, о небожители». — «Нет его здесь, ибо воскрес он, как и предсказывал…» и т. д. Для выразительности и наглядности воспеваемые сцены стали иллюстрироваться пантомимами — поклонением волхвов, поклонением пастухов, посещением гроба женами-мироносицами и т. д.; в пантомимы стали вставляться реплики, прямо заимствуемые из евангельских текстов; получающийся драматический текст быстро разрастался, пополнялся новыми и новыми сценами, для которых реплики и арии сочинялись уже вполне самостоятельно; так возникла литургическая драма, первоначально исполнявшаяся в церкви, потом перекинувшаяся на паперть, потом — на городские улицы и площади, постепенно сменившая свой латинский язык на народный, постепенно вобравшая в себя наряду с религиозными эпизодами бытовые и комические, и в конце концов послужившая тем источником, из которого, более уже не прерываясь, вышла вся традиция новоевропейской драматургии. Буранское «Действо о страстях господних» стоит на середине этой эволюции: анонимный автор еще старательно держится евангельского текста, но эпизод с обращением Марии Магдалины уже развернут в очень пространную сцену с веселыми латинскими и немецкими песнями, и в этой сцене уже появляется не предусмотренный никаким евангелием разносчик, расхваливающий девицам свои товары, — тот самый разносчик, который может считаться почетным предком всех бытовых персонажей новоевропейской драмы. Разыгрывалось «Действо», конечно, церковным клиром, миряне были только почтительными зрителями; но для постановки такой значительной вещи желательны были лица с некоторым опытом стихотворства и с некоторым опытом лицедейства; тут-то и оказывались незаменимыми услуги вагантов, понабравшихся этого опыта от своих многовековых попутчиков и конкурентов — жонглеров-скоморохов. Так и это самое, казалось бы, неуместное в настоящем сборнике произведение на самом деле органически входит в круг вагантской поэзии.

Но, конечно, все перечисленное — лишь периферия двух основных тем вагантской поэзии — любовной и сатирической. Они более всего близки современному читателю этой книги; к их рассмотрению мы и переходим.

5

На первый взгляд вагантская лирика кажется совершенно новым явлением в европейской литературе — свежим, живым, индивидуальным, эмоциональным, чуждым книжности, близким к жизни. Это не совсем так. Сама однообразность, «серийность» вагантских стихотворных опытов показывает, что авторы сплошь и рядом следовали в них не столько порывам сердца, сколько литературным привычкам и традициям. Конечно, среди массы вагантских песен о любовной радости или любовной тоске) есть много и таких, которые и в самом деле изливали подлинные сердечные чувства стихотворцев. Так, знаменитый Абеляр писал латинские песни в честь своей Элоизы, и сама Элоиза (уже в старости и в монашестве) свидетельствует, что песни эти были у всех на устах. Но хотя филологи прилагали всю свою тонкость ума, чтобы угадать эти создания Абеляра в массе латинских любовных песен, сохраненных нам рукописями, труды их были безуспешны; и это лучше всего показывает, насколько невозможно при анализе поэзии дальних эпох пользоваться такими понятиями как «искренне» или «неискренне».

Как ни своеобразно и ново звучит вагантская поэзия, едва ли не все ее отдельные мотивы могут быть прослежены до их образцов в ученой латинской поэзии XI–XII вв. и еще дальше — до античной поэзии. Многие любовные стихотворения вагантов, если их переложить из прихотливых ритмов в плавные дистихи, окажутся близким подражанием Овидию (преимущественно в самых сладострастных его элегиях);[275] многие обличительно-сатирические стихотворения вагантов, если их переложить в прозу, окажутся обычной вариацией средневековой проповеди против порчи нравов, уснащенной вдобавок реминисценциями из античных сатириков (Горация, Ювенала, Персия), весьма популярных у средневековых моралистов. Когда Вальтер Шатильонский кончает стихотворение о любовном свидании словами «Что любовью велено — выше описанья!» — то перед нами переиначенная концовка элегии Овидия о его любовном свидании с Коринной, а когда анонимная «Изгнанническая песня» (уже по самой теме своей перекликающаяся со «Скорбными элегиями» Овидия) залпом античных сравнений перечисляет, сколько горя приносит любовь, то это — почти прямой пересказ нескольких строк из «Науки любви». И жизнь, и душевные переживания вагантских поэтов входят в их стихи только будучи сложно опосредованы целой системой литературных условностей.

Любопытно, однако, не только то, что сохраняют ваганты от Овидия и Ювенала с Горацием, но и то, что они утрачивают. Утрачивается быт. Быт римского светского общества, каким он предстает у Овидия, или быт римской уличной толпы, каким он предстает у Горация и Ювенала, — это что-то такое далекое, почти сказочное, для средневекового читателя, что из вагантских стихов он выпадает совершенно. При этом замены себе он почти не находит. Не случайно, например, у вагантов почти отсутствует городской быт, даже в таких его аспектах, каких вагантам заведомо нельзя было миновать в тематическом мире их стихов. Так, только у Примаса Орлеанского хватает смелости набросать яркими красками малопривлекательный портрет городской блудницы; когда же за эту тему берется позднейший вагант в одном из самых талантливых стихотворений Буранского сборника, он считает возможным изобразить немудреный публичный дом только в виде аллегорического храма Венеры. Не случайна даже такая подробность, что любовная и вакхическая тема у вагантов никогда не смешивается — никогда, например, лирический герой не ищет забвения в вине от несчастной любви, как это станет обычным в позднейшей европейской поэзии: это две совершенно изолированные темы, потому что восходят они к двум раздельным литературным традициям. Вместо темы любви с темой вина обычно соединяется тема игры — в кости или даже в шахматы («бог Бахус и бог Шахус» иногда упоминаются рядом); впоследствии, как известно, она выпала из основного тематического круга новоевропейской поэзии. «Бог Амур», «бог Бахус» и «бог Деций» (от французского dez — новосозданное олицетворение игры в кости, в «зернь») — это как бы три лица вагантской троицы, три греха, в которых исповедуется Архипиита в своем самом знаменитом стихотворении.

Городской быт античных образцов заменяется в вагантской любовной поэзии сельским фоном народных образцов. В их лирику входит природа. Это уже прямой вклад средневековой народной культуры, всеми корнями связанной с землей и живо чувствующей все обороты земледельческого года. Наступление весны, когда расцветает природа и вместе с ней расцветает любовь в сердцах, — это древнейший параллелизм народной поэтической мысли; в теплом Средиземноморье это ежевесеннее обновление земли ощущалось меньше, и поэтому в античной поэзии такой параллелизм не получил разработки, тогда как в средней и северной Европе весенние песни, майские хороводы и прочие подобные обряды царили в фольклоре в течение веков и оказывали влияние едва ли не на все литературные жанры. В религиозных гимнах мир расцветает весной, чтобы славословить господа, в песнях трубадуров — чтобы славословить даму; у вагантов первичная связь сохраняется прямее: «весна пробуждает любовь». Некоторое античное влияние (от эклоги) возможно и здесь, но оно незначительно. Описание природы как зачин стихотворения о любви — общая черта поэзии XII–XIII вв. на всех языках.[276] Элементы этого описания природы почти стандартны: уход зимы, приход весны, пробуждение природы и жизни, зелень, цветы, аромат, птицы, их пары, их пенье, древесная сень, ветерок, ручей. Лишь изредка прорывается в таком описании более непосредственное и нетрадиционное чувство — например, в «Вечерней песне».

На фоне этого пейзажа и развертывается любовный сюжет. Любовь рисуется как закон природы и бога, она насылается на человека свыше, часто против его воли, против его разума, заставляет выносить внутреннюю борьбу («Ум и страсть»), заставляет страдать от безответности или мучиться от ревности, — «Дик младенец Амур, и нрав у него непокорен». Но борьба против нее безнадежна: знаменитый вергилиевский стих «Все побеждает любовь, и мы покоримся любови» мог бы стоять эпиграфом ко всей вагантской поэзии.

Однообразие обстановки ведет к однообразию лирического сюжета: сперва появление красавицы, потом мольбы героя к ней, потом (при полном развитии сюжета) борьба или мирное овладение. Описание внешности красавицы тоже почти стандартно: в нем преобладают мотивы сияния и света (подсказанные традицией религиозной поэзии), описывается она в непременной последовательности всех частей тела с головы до ног (овидиевская традиция), сравнивается она с цветком, звездой, перлом, огнем, магнитом, зарей, солнцем и т. д. Культ ожидания и долготерпения, характерный для трубадурской лирики, иногда появляется и у вагантов, но редко, их любовь чувственнее, а ее эмоциональная окраска мажорнее — вагант-клирик животнее в любви, чем трубадур-мирянин. Это — одно из любопытнейших явлений в истории европейского любовного быта. У истоков обеих традиций стоял, конечно, Овидий: его ars amandi, «Наука любви», органически включала в себя и то, что могло быть названо ars serviendi, «наука служения»: только долгим, нелегким и подчас унизительным ухаживанием за красавицей, проявив в нем и доблесть, и верность, и самообладание, и труд, мог надеяться овидиевский герой достичь желанного обладания. Когда античное светское общество сменилось средневековым, клерикально-рыцарским, то овидиевский эротический идеал раздвоился, «служение» и «обладание» разделились. В рыцарской среде социальные условия отношений вассала и сеньора выдвинули на первый план «служение» даме, а «обладание» осталось при нем второстепенным мотивом, даже не всегда обязательным. В клерикальной среде, наоборот, тема «служения» быстро оттекла из любовной поэзии в религиозную, где нашла самое полное выражение в гимнах богоматери с их порой столь отчетливой эротической окраской, а тема «обладания» чувственным осадком осела в лирике вагантов. Конечно, исключения бывают и здесь: в таких стихотворениях как «О тоска, любви подруга…» или «Если бы в устах моих ангельские речи…» тема служения звучит очень выразительно и сильно.

Овидианское, литературно-традиционное, а не бытовое происхождение мотива вагантской чувственности явствует, между прочим, из того, что в стихах о любви и свидании все социальные приметы героя обычно бывают стерты. Пока герой сталкивается с любовью мысленно («Ум и страсть»), мы видим, что перед нами клирик с его книгами и науками; когда герой сталкивается с любовью в действии, мы видим, что перед нами мужчина, и только. Лишь изредка (например, в «Начале пасторали») герой назван школяром: это не правило, а исключение.

Видеть в чувственных картинах «Песни о свидании», «Победной песни» или «Озорной песни» подлинный любовный быт клириков XII–XIII вв. — значит путать действительность с литературной условностью. Любовные стихи клириков-вагантов, несомненно, выражают то, что хотелось бы пережить их авторам и читателям, но совсем не обязательно то, что им случалось так уж часто переживать.

Образ героини в вагантской поэзии тоже своеобразен. Обычно и она выступает безлико, без всяких социальных примет (кроме, разве что, богатого наряда; но в любовной поэзии средневековья наряд всегда воспринимается не как средство социальной характеристики, а как дополнение к красоте лица и тела), но когда какие-то приметы появляются, то мы видим, что эта героиня — не замужняя дама, как у трубадуров, а молоденькая девушка, почти девочка: своеобразное сочетание благочестивого внимания к девственности и изощренного эротизма («Невинная песня», «Горькая песня»). «Брезгую замужнею, брезгую блудницей», — декларирует поэт «Невинной песни»: это еще одно напоминание об условном характере любовной лирики вагантов, для которых в быту, разумеется, самыми частыми подругами были именно блудницы. Очень любопытно, что в целом ряде стихотворений эта девушка изображается крестьянкой-пастушкой. Свидание героя с пастушкой на фоне цветущей природы и его домогательства, иногда с успехом, иногда без успеха, — это сюжетная схема пасторального жанра, расцветающего в это время в европейской литературе на всех языках. Какие традиции были определяющими в его формировании, традиции античной эклоги или народной песни, — до сих пор является сложным и спорным вопросом, на котором здесь останавливаться нет возможности. Мотив брака в поэзии клириков-вагантов, понятным образом, развития не получает, а когда и возникает, то преимущественно в мрачном свете: большое стихотворение английского происхождения «Поучение Голиафово против женитьбы» является одним из первых памятников женоненавистнической традиции в европейской светской литературе. Лишь изредка в этом тематическом репертуаре возникают необычные стихотворения — жалобы покинутой девушки, явный отголосок народной песни, или добродушное стихотворение Вальтера Шатильонского на рождение у него дочери.

Как любовная поэзия вагантов, так и сатирическая их поэзия развивается в нешироком и твердо определенном тематическом диапазоне. Предметом обличения служат исключительно нравы духовенства, особенно духовенства высшего. Это тема, ближе всего касающаяся клирика-ваганта; при существующей организации церковных дел он чувствует себя обделенным и отстраненным и обрушивается на все, что затрудняет ему путь к заслуженному (по его мнению) месту в обществе, — на своих начальников и на своих соперников.

Верховным начальством европейского духовенства был Рим. Папство, реорганизованное в XI в. Григорием VII и одержавшее при нем первую решительную победу над империей, стало в XII–XIII вв. всевластной и всеобъединяющей силой Европы — во всяком случае, клерикальной Европы. Если светская Европа пребывала в феодальной удельной раздробленности, то церковная Европа была централизована до последней крайности: всеми вакантными церковными должностями в принципе распоряжался только папа, он утверждал в должности каждого архиепископа и каждого епископа, он через своих легатов вмешивался во внутренние дела любой епархии. По малейшему сомнительному делу можно было апеллировать в Рим, а сомнительных дел было много, потому что законы церковного права только начинали систематизироваться и кодифицироваться, и происходило это опять-таки в Риме. Чтобы справляться с делами всего христианского мира, папский двор должен был обрасти огромной и сложной канцелярией. Здесь, конечно, в каждой инстанции была своя рука владыка, и злоупотребления и вымогательства достигали такой степени, что даже самые энергичные папы, вроде Иннокентия III, не могли этого преодолеть.

Ненависть к римскому хищничеству была повсеместной. Начетчики с удовольствием обращали внимание на то, что в словах апостола Павла «корень всех зол есть сребролюбие» (1 Тим 6, 10) — Radix Omnium Malorum Avaritia — первые буквы складываются в слово Roma, «Рим»; стихотворные поговорки, вроде знаменитой — «Рим о пастве радеет — овец не стрижет он, а бреет», или — «Цапай, лапай и хапай — три средства, чтоб папствовать папой», были на устах у всей Европы. Два порока римской власти привлекали внимание сатириков в первую очередь: во-первых, симония — «святокупство», т. е. раздача церковных должностей за взятки, и во-вторых — непотизм, кумовство, раздача церковных должностей по родственным чувствам. Именно это считали главными препонами на своем пути безместные ваганты; именно нравы папской курии служат первым предметом их обличений. Иногда (как в сатире «Обличить намерен я…») осуждению подвергается вся римская курия скопом, иногда — с заботливой детализацией: в сатире «Для Сиона не смолчу я…» Вальтер Шатильонский перечисляет по очереди все инстанции вымогательства — сперва это всепоглощающая морская пучина — римские постоялые дворы; потом Харибда — канцелярские писцы-делопроизводители; потом пираты с голосами Сирен — кардиналы, чья богиня — «Мошна священная»; и наконец, как утесы у входа в последнюю гавань, — папские привратники. Как мы видим, без античных образов ученый вагант не обходится и здесь, но, конечно, для его сатирического пафоса не годится в образцы не только Овидий, но даже Ювенал, и главным арсеналом поэта становятся реминисценции из ветхозаветных пророков, преимущественно самых свирепых: сама строка «Для Сиона не смолчу я…» — это цитата из Исаии, а следующая строфа начинается отголосками из Иеремии.

Важно заметить, что обличению подвергаются именно действующая система и господствующие нравы, а не отдельные лица, — этим вагантская сатира отличается от памфлетов предшествующего века, эпохи борьбы империи с папством, когда обличались не порядки, а люди, желательные или нежелательные. Важно заметить также, что вершина этой грабительской иерархии — сам папа — по большей части остается не затронут вагантскими нападками: отчасти, конечно, из практической осторожности, отчасти же потому, что сочинители понимали: папа сам заинтересован в искоренении злоупотреблений собственной канцелярии. Так, в Вальтеровом «Для Сиона…» папе Александру III посвящены строки, полные самой панегирической умиленности, и только в редких случаях (как в том же «Обличить намерен я…») о папе говорится с такою же злостью, как обо всех остальных. Наконец, не приходится и говорить, что антиклерикальная сатира у вагантов никогда не переходит в антирелигиозную: самое большее, что они себе позволяют, — это ввести в Буранское «Действо о рождестве Христовом» сомнения иудейского «архисинагога» в возможности рождения младенца от девы, тут же, разумеется, опровергаемые в дебате самым ортодоксальным образом.

Рим — главная мишень вагантских стрел; нижестоящая церковная иерархия упоминается реже, однако не менее свирепо. Здесь главный памятник вагантской сатиры — «Откровение Голиафово» («Апокалипсис»), поэма английского происхождения XIII в., где четыре апокалиптических зверя уподобляются четырем высшим духовным санам: папа — это всепожирающий лев, епископ — это телец, который «не пасет, а пасется над паствою», архидиакон — это хищный орел, а декан («благочинный», инспектор над несколькими приходами) — это человек, скрывающий коварство под мнимой простотой. Все они обличаются прежде всего опять-таки за алчность — за то, что много берут и мало дают. Непомерная роскошь и разврат прелатов тоже иногда упоминаются, но лишь мимоходом: в глазах ваганта это не такое уж великое преступление. Что касается низшего, приходского духовенства, то оно вагантской сатирой не затрагивается почти совершенно, — хотя нравы этого низшего духовенства, по свидетельству многократных осудительных постановлений церковных соборов, вызывали множество самых основательных нареканий. С этим клерикальным плебсом ваганты чувствовали себя заодно. Когда папство повело борьбу за водворение безбрачия среди духовенства всех рангов, то именно ваганты стали глашатаями бурного протеста всей малой церковной братии. И когда волна реформаторской строгости докатилась до окраинной Англии, где дольше всего за младшими клириками сохранилось освященное обычаем право иметь если не законных жен, то постоянных сожительниц, то здесь и явилось одно из самых забавных вагантских стихотворений — о фантастическом соборе десяти тысяч клириков, которые один за другим, аргументируя со всех точек зрения, подают голоса за право духовенства иметь наложниц, и не по одной, а по нескольку, «сообразно с саном».

Если на церковных иерархов вагантство нападает как на своих дурных начальников, то на монахов вагантство нападает как на своих опасных соперников. Монашество — второй объект вагантской сатиры, и она здесь ничуть не менее озлоблена. В «Откровении Голиафовом» монахам посвящены едва ли не самые ожесточенные строфы, а другая поэма, «Преображение Голиафово» («Метаморфоза»), целиком посвящена осуждению монашества перед всем сонмом небесных богов и земных мудрецов за то, что этот «люд под капюшонами» старается поссорить и отлучить друг от друга двух равно великих богинь — Палладу-мудрость и Венеру-любовь; в содержании стихотворения есть прямые намеки на судьбу Абеляра, разлученного монашеством с Элоизой, а по форме описание судилища богов перепевает соответственный эпизод «Прения Флоры и Филлиды». Главный предмет обличения монашества — лицемерие и суемудрие: все они притворяются праведно живущими, а на самом деле пьянствуют и роскошествуют в своих монастырях, все они притворяются хранителями высшей небесной мудрости, а на самом деле невежественны и недостойны даже рта раскрыть перед ликом философов. Вагант, поучающий монаха аскетическому образу жизни, — фигура неожиданная; но удивляться этому не приходится, если вспомнить, что перед нами лишь сцена борьбы клира за духовную карьеру, спор о том, за что следует давать церковные должности — за святость или за ученость, за аскетизм или за гуманизм?

В течение XII в. борьба вагантства с монашеством шла с переменным успехом. Монашество этих лет переживало кризис. Старые монастырские формы жизни все более явно изживали себя, монастыри все больше вырождались в те приюты лицемерного тунеядства, какими их рисуют ваганты. Духовные власти пытаются реформировать монашество, в течение XII в. организуются новые и новые ордена со все более строгими уставами — цистерцианцы, премонстраты, кармелиты, августинцы и многие другие. Но всякий раз повторялось одно и то же: строгость нового устава держалась в течение одного-двух поколений, а затем новый орден превращался в точное подобие прежних и требовалась новая реформа. В конце концов, в начале XIII в. монашеских орденов оказалось столько, что образование новых было запрещено. Но почти тотчас после этого запрета было дано утверждение новому ордену нищенствующих, доминиканцев, а затем францисканцев, — и этот акт оказался уже не реформацией, а революцией в монашестве, явившейся, как показали последствия, роковой для вагантства. Но обнаружилось это лишь несколько десятилетий спустя, к исходу XIII в.

За пределы духовного сословия взгляд поэтов-вагантов выходит редко и выражает не столько завистливую ненависть, как в отношении к иерархам, не столько ревнивое соперничество, как в отношении к монахам, сколько горделивое высокомерие и презрение. Главный их соперник в общественном внимании — это, конечно, рыцарство. Прение рыцаря и клирика о том, кто из них достойнее женской любви, — один из самых популярных сюжетов XII в.;[277] самые замечательные его памятники — две поэмы, одна — «Прение Флоры и Филлиды», напечатанная в нашей книге, и другая — «Ремирмонский собор», описание фантастического «суда любви», вершимого монахинями Ремирмонского монастыря в Лотарингии («распущенность нравов» здесь славилась на всю Европу, привлекая недовольное внимание даже римских пап), где со ссылками на «евангелие от Овидия» торжественно утверждается, что клирик достойнее любви, потому что он ученее, изысканнее и обходительнее. От этих двух поэм тема перешла и в другие стихотворения, в том числе и на новоевропейских языках. Исток этой темы — разумеется, опять-таки в стихах Овидия, у которого соперником поэта выступает грубый, но богатый воин, и поэт горестно упрекает красавицу в безвкусии и жадности. У Овидия это было в значительной мере условностью, унаследованной из плавтовских комедий; в средневековой обстановке это наполняется новым серьезным смыслом, и аргументы Флоры и Филлиды совсем не безынтересны для историка средневековой социологии.

С рыцарем клирик-вагант полемизирует серьезно, в нем он видит равного соперника: это говорят друг с другом два сословия, в равной мере принадлежащие к социальным верхам средневекового общества. Когда речь заходит об остальных, о низших сословиях, тон ваганта меняется очень резко. Самое любопытное — это отношение ваганта к бюргерству. Его нет: горожанин для ваганта вообще как бы не существует. Как это ни парадоксально, несмотря на то, что жизнь школяров протекала, главным образом, в епископских городах и светская идеология вагантов во многом перекликается с идеологией зарождающейся городской литературы, отголоски городской жизни в вагантской поэзии полностью отсутствуют, единственные представители города, которых мы находим в их стихах, — это кабатчик, обслуживающий школярскую братию, да еще (в уникальной поэме «О скудости клириков») городская стража, избивающая школяра, посланного воровать дрова. Вражда между школярами и бюргерами, как известно, была в Европе повсеместной и многовековой.

Если о бюргерстве вагант презрительно молчит, как бы его и нет, то для низшего сословия средневекового мира, для крестьянства он, напротив, не жалеет самых оскорбительных слов. Прямая классовая вражда прорывается здесь, не прикрытая никакой софистикой будущих столетий. «Боже, иже вечную распрю между клириком и мужиком посеял и всех мужиков господскими холопами содеял, подаждь нам… от трудов их питаться, с женами и дочерьми их баловаться и о смертности их вечно веселиться», — читаем мы в «Всепьянейшей литургии», где, казалось бы, вспоминать о мужике вовсе даже не обязательно. Самая невинная шутка ваганта по адресу крестьянина — это грамматическое упражнение, где предлагается склонять это слово так: «этот мужик, этого мужлана, этому мерзавцу, эту сволочь…» и так далее, еще того хлеще, в единственном и множественном числе. А когда вагант обрушивается на крестьянина всерьез, то из-под пера его выходит «Мужицкий катехизис» в таком стиле: «Что есть мужик? — Существительное. — Какого рода? — Ослиного: ибо во всех делах и трудах своих он ослу подобен. — Какого вида? — Несовершенного: ибо не имеет он ни образа, ни подобия. — Какого склонения? — Третьего: ибо прежде, чем петух дважды крикнет, мужик уже трижды обгадится…» — и так далее; продолжать выписки вряд ли требуется. Что крестьянин платил ваганту за эту ненависть такой же ненавистью, нетрудно себе представить.

После сказанного должно быть ясно: нет ничего ошибочнее, чем представлять себе голиарда носителем социального протеста угнетенных сословий, обличающим и осмеивающим церковную знать перед городской и сельской беднотой. Вагант — это клирик, слагающий свои стихи для клириков, обращающийся только к просвещенным ценителям, способным понять его латынь, оценить его овидианские реминисценции, разобраться в фейерверке античных имен и библейских аргументов. Пусть эти просвещенные ценители — такие же оборванцы, как он сам; хотя жизнь ваганта мало чем отличалась от жизни нищего, а попрошайни ваганта от попрошаен жонглера, Архипиита с негодованием говорит, что нищенство ниже его достоинства, и с возмущением клеймит прелатов за то, что они принимают на пирах не вагантов, а скоморохов. Ваганты — ученые люди, они принадлежат к духовному сословию — единственному ученому сословию средневековой Европы, — и этой ученостью гордятся больше всего. Отсюда их гордыня: именно знакомство с «Пиеридами и Гомером» внушает Примасу Орлеанскому его самолюбивые филиппики; Архипиита называет себя «поэт поэтов», утверждает, что во хмелю он пишет лучше, чем Назон, и сулит итальянскому городишке Новаре бессмертие в своих стихах; Вальтер Шатильонский усваивает громовую интонацию ветхозаветных пророков и обращает свои стихи ко всему свету, как «окружные послания» церковных иерархов. Отсюда же их высокомерное презрение к другим — неученым — сословиям. Знаменательно, что когда в «Прении Флоры и Филлиды» идеальный клирик одерживает победу над идеальным рыцарем, то этот клирик — никоим образом не нищий голиард, это иерей с богатыми доходами, а то и королевский канцлер, рассылающий приказы самим рыцарям: чувство сословного единения оказывается в вагантском поэте сильнее, чем чувство зависти к именитым прелатам. Вагант — член духовного сословия, это человек, который может много горьких и бичующих слов обратить к своим собратьям, но который принадлежит этому сословию плотью и кровью.

В этом была ограниченность и бесперспективность вагантской оппозиции современному обществу. Более лютых нападок на церковь не звучало в течение многих веков, но все они не имели решительно никаких последствий. У вагантов не было социальной опоры, не было положительной программы, двигателем их протеста была лишь обида «интеллигента» — человека образованного, которого общество выучило, но не вознаградило. Поэтому расцвет вагантства был пышен, но кратковременен. К концу XIII в. вагантское творчество сходит на нет.

Причин столь быстрому иссяканию вагантской поэзии можно назвать три.

Первая и самая простая заключается в том, что к концу XIII в. сам собой рассосался тот «избыток грамотных людей», о котором было сказано выше. Суровые репрессии церковных соборов против бродячих клириков возымели действие: более буйные из вагантов были истреблены светскими властями, более мирные получили школы, приходы или места в канцеляриях. В то же время пришел к концу тот ученый бой «классиков» и «теоретиков», в котором арьергардные стычки принимали на себя ваганты. Стало ясно, что ответа на главные запросы времени у «классиков» не найти; и лучшие таланты XIII в. переключились с подражаний Овидию на подражания Фоме Аквинскому. Этот культурный перелом больно исковеркал многие души: тот Серлон Вильтонский, чьи сладострастные стихи цитировались в начале этой статьи, кончил жизнь цистерцианским аббатом, на чью святость с почтением смотрели молодые клирики; а трубадур Фолькет из Генуи стал архиепископом Тулузским, грозой альбигойцев, и когда ему случалось слышать песню, им же сложенную в молодости, в тот день он ничего не ел, кроме хлеба и воды. «Возрождение XII века» исчерпало себя, начиналась новая эпоха.

Вторая причина падения вагантства заключается в том, что оно не выдержало конкуренции со своим духовным соперником — монашеством. Мы помним, что еще на заре средневековья монашеские уставы, говоря о вагантах-«циркумцеллионах», явно боялись, как бы из их среды не вышли новые еретики и лжепророки. «Возрождение XII века» избавило церковь от этой угрозы, отведя деятельность вагантов в другое русло — в ученость и поэзию. Опасность пришла с другой стороны: новые ереси, аскетического и мистического характера, стали возникать не на больших дорогах, а в растущих городах, начавших тяготиться римским гнетом: это лионские вальденцы и лангедокские катары, не говоря о более мелких сектах. И вот здесь папство сделало замечательный ход: оно мобилизовало на борьбу с ересями тот проповеднический дух, который таился в психологии неведомо о чем томящегося бродячего люда полуученой Европы. В 1209 г. было разрешено проповедовать Франциску Ассизскому и его последователям, в 1216 г. был утвержден второй нищенствующий орден — доминиканский: это были монахи без монастырей, босые и нищие, по образу жизни — такие же бродяги-ваганты, как и знакомые нам школяры, но говорили они не по-латыни, а на народном языке, обращались не к ученым людям, а к простецам, дивили толпу не песнями и кутежами, а постом и молитвами, рассуждали не о Вакхе и Венере, а о правде божьей и правде человеческой, — и народ их слушал. На протяжении одного-двух десятилетий дороги Европы наполнились нищенствующими братьями-проповедниками, они стали одной из важнейших духовных сил в культуре XIII в., и в тени ее деятельности заглохло и захирело старое вагантство с его мирскими песнями. Ваганты безошибочно почувствовали нависшую над ними опасность и отвечали своим новым соперникам злейшими сатирами — поводов для сатиры было достаточно, потому что, конечно, и среди францисканцев с доминиканцами очень скоро оказалось куда больше «лжесвятых», чем «святых». «Молитва о полубратьях», напечатанная в нашем сборнике, — образец такой сатиры, задавшей тон всем последующим нападкам на «нищую братию» вплоть до времен Реформации.

Можно, пожалуй, даже предположить, что организованная деятельность нищенствующих орденов была немаловажным толчком к оформлению того мифа об «ордене Голиафовом» со своим уставом, праздниками и проч., о котором мы уже упоминали. Это была горькая попытка противопоставить безотрадной действительности вагантского заката эффектную поэтическую выдумку, игру. Игра эта не ограничивалась красивыми стихами, вроде того «чина голиардского», которым открывается наш сборник: сохранилась пародия на официальную охранную грамоту от «архипримаса» вагантского ордена для какой-то австрийской церкви в защиту от поборов со стороны странствующей братии. «Во имя святейшей Пропойцы! Я, Суриан, недолею людской глупости епископ и архипримас всей школярской празднобродной братии во Австрии, Штирии, Баварии и Моравии, всем магистрам, коллегам и ученикам названной братии, вечного желаю труждания в холоде и голоде, наготе и босоте. И как по немудрой нашей грубости и праздной нашей глупости жизнь такая нам отнюдь не порок, но и впредь она указует нам чужими кусками разживляться, гулящим и неприсестным, подобно птице ласточке, налету там и тут себе корм промышляющей; указует странничать в истоме неистомной, куда ни погонит нас легкость духа нашего праздного и вечно разного, словно лист древесный по ветру или искру огненную по хворосту; указует терпеть по строгости бесчинного нашего чина и насмешки и побои;… в скудости, бедности, убогости, гладом гонимые, жаждой томимые, от холода в дрожи, под стужею без одежи, ртами зияя, дырами сияя, под рубищем нагие, одной ногой босые, из мирских домов извергаемые, от монастырских столов отвергаемые, как те мыши летучие, коим места нет ни меж зверьми ни меж птицами…»[278] Эта странная грамота, в которой косноязычная риторика смешивается с неподдельной горечью, не скрашиваемой уже почти никакой бравадой, помечена 1209 г.

И, наконец, третья причина падения вагантства заключается в том, что оно не выдержало конкуренции со своим светским соперником — с новоязычной поэзией провансальских трубадуров, французских труверов и немецких миннезингеров.[279] Любовная поэзия вагантов передала свой опыт владения стихом и стилем, свой запас античной топики и эмоционального пафоса любовной лирике на новых языках. Здесь, в рыцарской среде, любовная поэзия открыла для себя такой широкий круг потребителей, какого у нее никогда не было в ту пору, когда она жила в среде клириков и пользовалась латинским языком. Взаимовлияние поэзии вагантов и поэзии трубадуров, труверов, миннезингеров совершалось сложно, здесь нельзя говорить о прямой преемственности: не только латинские поэты влияли на новоязычных, но и новоязычные на латинских. Даже хронологически здесь почти нет разрыва: первые ваганты были сверстниками первых трубадуров. Литература всех народов Европы решала в это время одну задачу — создание нового поэтического языка для выражения нового духовного мира «высокого» средневековья. Старый поэтический язык был у всех — язык героического и дидактического эпоса; для новых целей он подлежал новой выделке. И вот для этой выделки у латинских лириков оказалась лучше подготовленная мастерская и лучше подобравшиеся работники: в мастерской у них была и Библия и лучшие античные классики, а в работниках у них были и французы, как Примас, и немцы, как Архипиита, и англичане, как безымянные сочинители «Голиафовых» поэм. Из этой мастерской вышли лучшие латинские гимны средневековья, зазвучавшие по всем церквам, и те светские песни, которые на устах бродячих школяров разлетались по всем дорогам и которые мы называем «поэзией вагантов». Латинские, провансальские, французские, немецкие поэты относились друг к другу как мастера к мастерам, но латинские чувствовали себя в этом кругу старшими мастерами. В «Прении Флоры и Филлиды» об этом сказано прямо и гордо:

Силу ков Венериных и любви законы

Первый знал и высказал клирик мой ученый;

Рыцарь лишь за клириком стал певцом Дионы,

И в твоей же лире есть клириковы звоны.

Когда «рыцарь вслед за клириком стал певцом Дионы», тогда латинская средневековая поэзия передает светскую тематику своей ученице и наследнице, новоязычной поэзии, а за собой оставляет лишь тематику религиозную. И на этом кончается поэзия вагантов.

В конце XIII в. стихи вагантов знали, пели и переписывали. Сто лет спустя, в конце XIV в., их уже не помнили. Европу в это время потрясали очень сильные волны социального и идеологического протеста низов против церковного гнета, но этот протест находил выражение не в вагантском «либертинаже», а в аскетических ересях, гораздо более опасных для церкви. Европа в это время переживала очень решительное обновление поэтических тем и форм, но носителями его были не школяры-латинисты, а поэты-горожане, выходцы из того самого мира, с которым эти школяры были в вечной вражде. К эпохе Возрождения вагантская поэзия была уже прочно забыта. В последний раз о сатирических стихах вагантов вспоминают в годы Реформации, когда, собирая всякое оружие, пригодное для борьбы против Рима, ученый хорват Матвей Влачич, писавший под псевдонимом «Флакций Иллирик», издал в 1557 г. сборник «Разные стихотворения ученых и благочестивых мужей о растленном состоянии церкви»,[280] куда вошли и многие вагантские сатиры. Затем о вагантах забывают уже окончательно — вплоть до эпохи романтизма.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

СВ — «Carmina Burana». Mit Benutzung der Vorarbeilen W. Meyers kritisch herausgegeben von A. Hilka und O. Schumann. (1) Die moralisch-satirischen Dichtungen, I. Band: Text; II. Band: Kommentar. Heidelberg. 1930; (2) «Die Liebeslieder», herausgegeben von O. Schumann, I. Band: Text. Heidelberg, 1941. Здесь издано 186 произведений из общего числа 207; для остальных приходилось пользоваться прежним изданием: «Carmina Burana»: lateinische und deutsche Lieder und Gedichte einer Handschrift des XIII Jahrhunderts aus Benedictbeuern aus der k. Bibliothek zu München, herausg. von J. A. Schmeller, (1847), 2. unveranderte Aufl. Breslau, 1883. Номера по изданию Хилки — Шумана даются без скобок, номера по изданию Шмеллера — в скобках. Для восполнения пробелов в шмеллеровском тексте «Действа о страстях господних» использовано также издание: К. Young. The drama of the medieval church, v. 1–2. Oxford, 1933.

CC — «Die Cambridger Lieder (Carmina Cantabrigiensia)», ed. K. Strecker. Berlin, 1926. Издание было нам недоступно; мы пользовались перепечаткой в антологии Лангоша (см. ниже). Использовано также издание: «The Cambridge songs: a goliard’s song-book of the XIth century», ed. K. Breul. Cambridge, 1915.

A — Die Gedichte des Archipoeta, ed. M. Manitius. München, 1913. Издание было нам недоступно; мы пользовались перепечаткой Лангоша.

Ох — W. Meyer. Die Oxforder Gedichte des Primas. — «Nachrichten der Gesellschaft der Wissenschaften zu Göttingen», Philos.-hist. Klasse, 1907.

Om — Die Lieder Walters von Chatillon in der Handschrift 351 von St. Omer, hrsg. K. Strecker. Berlin, 1925. Мы пользовались только перепечатками в антологиях Роби и Куша (см. ниже).

WCh — Moralisch-satirische Gedichte Walters von Chatillon, hrsg. K. Strecker. Heidelberg, 1929.

Из сборников ранних публикаций вагантских и предвагантских стихотворений использованы:

Du Méril — «Poésies inédites du moyen âge», ed. E. du Méril. Paris, 1854.

Wright — The latin poems commonly attributed to Walter Mapes, ed. Th. Wright, L., 1841.

Poetae lat. Carol. — «Poetae Latini aevi Carolini (Monumenta Germaniae historica)», v. III (ed. F. Dümmler), v. IV (ed. K. Strecker). B., 1885–1923.

Из недавних публикаций исключительный интерес представляет исследование с большой антологией (с английским проз. переводом):

Dronke — Р. Dronke. Medieval latin and the rise of European love-lyric. Oxford, 1965 (v. I: Problems and interpretations; v. II: Medieval latin love poetry — texts newly edited from the manuscripts and for the most part previously unpublished).

Из сборников более специального содержания: Lehmann — Р. Lehmann. Die Parodie im Mittelalter, mit 24 ausgewahlten parodistischen Texten. 2., neu bearb. und erganzte Aufl. Stuttgart, 1963.

Walther — H. Walther. Das Streitgedicht in der lateinischen Literatur des Mittelalters. München, 1920.

Из антологий различного рода удобнейшими для пользования представляются:

Kusch — H. Kusch. Einführung in das lateinische Mittelalter, В. I: Dichtung. B., 1957 (с немецким прозаическим переводом).

Langosch — К. Langosch. Hymnen und Vagantenlieder: Lateinische Lyrik des Mittelalters mit deutschen Versen, 2. Aufl. Berlin, 1958 (перепечатаны 14 «Кембриджских песен» и полностью — оксфордский сборник Примаса и стихотворения Архипииты).

Raby — F. J. Е. Raby. A history of secular latin poetry in the Middle ages, v. II. Oxf., 1934 (2d ed. 1957). Это — обзор истории средневековой латинской поэзии, но образцы ее цитируются здесь в таком изобилии (и подчас с полезными примечаниями), что этой книгой можно пользоваться как отлично составленной антологией.

Стихотворения, печатаемые по публикациям в журналах и сборниках, сопровождаются ссылками на них. Ссылки на библейские книги даются в традиционных сокращениях. Ветхозаветные книги: Быт(ие), Исх(од), Лев(ит), Чис(ла), Второзак(оние), Суд(ей), 1–4 Цар(ств), Пс(алтирь), Иезек(ииль). Евангелия, цитируемые чаще всего: Мф — от Матфея, Мк — от Марка, Л — от Луки, И — от Иоанна. Новозаветные послания: Римл(янам), 1–2 Кор(инфянам), Фил(иппийцам), Колосс(янам), 1–2 Фессал(оникийцам), 1–2 Тим(офею); Откр(овение Иоанна Богослова = Апокалипсис).

ПРИМЕЧАНИЯ

Эта книга — корпус лучших образцов вагантской поэзии XI–XIII вв. во всех основных ее жанрах и формах. Она составлена как антология. Никакой иной способ отбора материала был здесь невозможен. О переводе полного свода вагантской лирики не приходилось и думать: такого свода еще не существует, тексты вагантов до сих пор не только не изданы полностью, но даже еще не собраны удовлетворительным образом. Взять за основу выявленные сборники произведений индивидуальных авторов — Примаса, Архипииты, Вальтера Шатильонского — означало бы пожертвовать огромной массой анонимных стихов, которые в конечном счете совокупностью своей больше определяют звучание вагантской поэзии, чем любые отдельные авторские вклады. Взять за основу какой-нибудь средневековый антологический сборник — хотя бы такой известный, как «Carmina Burana», — означало бы перегрузить книгу неизбежными в таких сборниках повторениями и перепевами, а многие лучшие произведения вагантской лирики оставить за пределами издания.

Поэтому составителю пришлось самому стать продолжателем традиции средневековых антологистов. Как известно, в их сборниках складывалась система тематического расположения материала — так, в «Carmina Burana» вначале следуют морально-сатирические стихотворения, потом любовные, потом шуточные и прочие. Сходным образом построили эту книгу и мы. Около 140 произведений, в нее вошедших, естественно составили 8 разделов, озаглавленных: «Житье и бытье», «Царь и бог», «Рим и мир», «Любовь и неволя», «Любовь и воля», «Быль и сказка», «Мир навыворот», «Предтечи и современники». Такой план позволил представить здесь вагантскую поэзию шире и разностороннее, чем это делалось в большинстве аналогичных немецких и английских антологий, обычно ограничивающихся тематикой любовной и сатирической, а то и еще того уже — темой «вино, женщины и песни» (заглавие известной антологии Дж. Саймондса).

Конечно, отделить четкой гранью «вагантскую поэзию» от «не-вагантской» невозможно. Мы включили в эту книгу не только несомненные сочинения бродячих школяров, но и стихи их ближайших предшественников и современников; здесь есть любовные стихи, написанные в монастырях монахинями, никогда не бродившими по большим дорогам, но вряд ли кто из читателей усомнится, что эти произведения исторически и поэтически родственны поэзии вагантов. Содержание этой книги — та лирика, в которой латинское средневековье не пыталось обращаться к богу и не пыталось копировать античность, та лирика, в которой нам всего слышнее его собственный человеческий голос.

Цель этой книги — дать художественный перевод, а отнюдь не вольное переложение памятников вагантской лирики. Поэтому все включенные в сборник произведения переведены без каких бы то ни было сокращений (обычных в большинстве антологий). Поэтому же особое внимание уделялось передаче стилистической разницы между текстами, более искусно написанными, и текстами, более архаичными или неумело выглядящими; поэтому же с возможной тщательностью передавались особенности стихотворной формы, — только в сложных ритмах секвенций мы позволяли себе некоторые отклонения от подлинника, да в нескольких стихотворениях четверная рифмовка «вагантских строф» заменена парною.

Когда переводчик приступал к работе над этой книгой, на русском языке существовали лишь единичные образцы переводов вагантского творчества, принадлежавшие таким мастерам, как Б. И. Ярхо и О. Б. Румер, и напечатанные в «Хрестоматии по зарубежной литературе средних веков» под ред. Р. Шор и Б. Пуришева. Заданную ими стилистическую традицию передачи на русский язык средневековой латинской поэтики — меру архаичности слога, воспроизведение ритмики стиха — мы и старались продолжить в своих переводах. Это дало нам возможность включить в книгу произведения, переведенные Б. И. Ярхо и О. Б. Румером, не переводя их заново, а лишь отчасти отредактировав; это позволило нам напечатать несколько новых переводов, выполненных Ф. А. Петровским, С. С. Аверинцевым и Ф. И. Луцкой, так как они выдержаны в той же стилистической традиции. За предоставление этих переводов составитель книги приносит названным переводчикам глубокую признательность. Основная же часть переводов — две трети всего состава книги — появляется здесь в печати впервые.

За последние годы русский читатель получил возможность познакомиться с поэзией вагантов и в другом виде: в 1972 г. в издательстве «Художественная литература» вышел сборник «Поэзия вагантов в переводах Льва Гинзбурга», содержащий несколько десятков стихотворений и отрывков, переведенных с латинского и немецкого языков. По легкости стиха и живости интонации переводы Л. Гинзбурга замечательны и могут считаться образцовыми. Но принципы перевода, принятые в его сборнике, несколько отличаются от тех принципов перевода, которым следовали мы. Л. Гинзбург считал своей целью перевести то, что хотели выразить ваганты в своих стихах; мы же стремились (в меру своих сил, конечно) переводить то, что действительно сказано в текстах их произведений. Думается, что эти два принципа не исключают, а дополняют друг друга и что сравнение таких переводов там, где переводчики обращались к одним и тем же стихотворениям, может быть даже интересно для читателя, любящего поэзию.

Ф. А. Петровскому, редактору этой книги, и С. С. Аверинцеву, неизменно помогавшему нам добрыми советами и тонкими замечаниями, составитель и переводчик обязан самой глубокой и сердечной благодарностью.

I

ЖИТЬЕ И БЫТЬЕ

Чин голиардский

(«Cum in universum sit decantatum: Ite…» СВ (193))

В издании Хилки — Шумана стихотворение еще не появилось. Оно перекликается со многими другими — ср. в нашем сборнике «Братии блаженного Либертина устав» и Вальтера Шатильонского «Стихи гневные на праздник посоха» (именно оттуда заимствована концовка настоящего стихотворения), а также «Обличение на прелатов» из Хердрингенской рукописи (изд. Ф. Бемером в ZDA, 49).

Малая попрошайня

(«Exul ego clericus ad laborem natus…» CB 129 (91))

Стихотворение сохранилось только в Буранской рукописи. Подобного рода простые попрошайни, разумеется, были гораздо распространеннее, чем их скудные записи; именно по простоте своей они и не интересовали переписчиков.

Большая попрошайня

(«Ессе homo sine domo…» Lehmann, p. 151)

Впервые опубликовано Opco в 1893 г. по парижской рукописи. В рукописи стихотворение озаглавлено: «Речь голиардова», а за нею следует макароническая попрошайня такого же содержания на смеси французского и латинского языков.

Гугон, Примас Орлеанский

Первый разговор с епископом

(«Non invitatus venio prandere paratus…» Wright, p. 86)

Гугон, Примас Орлеанский

Второй разговор с епископом

(«Si dederis vestes, quae possunt pellere pestes…» Wright, p. 86)

Оба стихотворения изданы Райтом по английским рукописям, в которых собеседниками названы «Голиаф» и «Епископ». Принадлежность этих стихов Примасу установлена Ф. Вильмартом уже в 30-х годах XX в.

Гугон, Примас Орлеанский

Шуба без меха

(I. «Pontificum spuma, fex cleri, sordida struma…»; II. «Hoc indumentum tibi quis dedit? an fuit emptum?.»; III. «Pauper mantelle, macer, absque pilo, sine pelle…» Langosch, p. 184)

Оксфордская рукопись стихотворений Примаса, № 2; одно из самых популярных его стихотворений (см. статью, стр. 460), существующее также в нескольких сокращенных версиях. О шубе-подарке упоминается и в другом стихотворении Гугона из Оксфордской рукописи (№ 20); достоинство шубы перед плащом усматривалось не только в том, что мех грел, но и в том, что он будто бы отгонял от человека болезни. Первое стихотворение — эпиграмма-инвектива, второе — диалог Примаса с уличным прохожим, третье — диалог его с собственным плащом. Не исключена возможность, что на самом деле три стихотворения относятся к трем различным случаям из жизни Примаса и лишь искусственно объединены им или позднейшими переписчиками в цикл.

Гугон, Примас Орлеанский

Изгнание из больницы капитула

(«Dives eram et dilectus…» Langosch, p. 170)

Оксфордская рукопись, № 23; известны и другие списки.

Гугон, Примас Орлеанский

Горевание о Флоре

(«Idibus his Mai miser exemplo Menelai…» Langosch, p. 190)

Оксфордская рукопись, № 6. Имя «Флора», традиционное в средневековой любовной поэзии, означает «цветок»; игра слов в ст. 3–4 передана не полностью.

Гугон, Примас Орлеанский

Утешение о Флоре

(«Quid luges, lyrice, quid meres pro meretrice?..» Langosch, p. 192)

Оксфордская рукопись, № 7.

Гугон, Примас Орлеанский

Жизнь блудницы

(«Iussa lupanari meretrix exire, parari…» Langosch, p. 196)

Оксфордская рукопись, № 8. Стихотворение, по существу, развивает тему предыдущего, но в более объективном тоне; обыгрывается контраст между тем, как убого живет героиня на самом деле и какую важную даму она разыгрывает, появляясь в гостях.

Архипиита Кельнский

Послание к Регинальду, архиепископу Кельнскому

(«Archicancellarie, vir discrete mentis…» Langosch, p. 240)

Манициус, № 6. Написано, вероятно, осенью 1163 г. Стихотворение с превосходно продуманной композицией: 16 строф с извинениями за отказ от эпоса в честь Барбароссы (2+6+6+2) и 16 строф с просьбами о вспомоществовании (2+6+2+6). Строфы 9—14 во многих рукописях контаминируются с «Исповедью» Архипииты; возможно, этот вариант принадлежит самому автору. В строфе 20 две строки не сохранились.

Архипиита Кельнский

Исповедь

(«Estuans intrinsecus ira vehementi…» Langosch, p. 258)

Манициус, № 3. Написано, по-видимому, осенью 1163 г. в Павии, в Ломбардии. Существует во множестве рукописей и сильно расходящихся редакций (ср. прим. к предыдущему стихотворению), часто — с нотами.

Архипиита Кельнский

Проповедь

(«Lingua balbus, hebes ingenio…» Langosch, p. 228)

Манициус, № 2. Начало стихотворения — обычное догматическое учение о воплощении Христа, середина — о страшном суде, а конец — неожиданно введенная попрошайня. 11-сложный размер с цезурой (не всегда строго выдержанной в переводе) принадлежит к числу самых популярных у вагантов; строки его заканчиваются «безударными двухсложными рифмами», так что «убогою — строгою» и «отвагою — строгою» здесь одинаково ощущаются как рифмы.

Стих о скудости клириков

(«Videant qui nutriunt natos delicate…»)

Единственный известный список этого интереснейшего стихотворения (к сожалению, обрывающийся на середине) сохранился в рукописи Ленинградской Публичной библиотеки и опубликован в статье О. А. Добиаш-Рождественской «К преданию поэзии голиардов» в сб. «Средневековье в рукописях Публичной библиотеки», вып. 1. Л., 1925, стр. 7—48; обещанный комментарий к этому трудному тексту, к сожалению, не появился, поэтому многие места мы смогли перевести лишь приблизительно: анонимный автор плохо владел стихом и поэтому прибегал порой к странным метафорам и перифразам (так, несомненно, только ради рифмы помянуты евангельский Никодим и загадочный Иодок в ст. 18 и 72).

Проклятие голиардово похитителю колпака

(«Raptor mei pilei morte moriatur…» Wright, p. 75)

Опубликовано под явно ошибочным заглавием «…похитителю кошелька». Стихотворение блещет школьной античной ученостью.

Храм Венеры

(«Dum caupona verterem vino debacchatus…» CB 76 (49))

Стихотворение сохранилось только в Буранском сборнике; представляет собой аллегорическое описание публичного дома с попутным намеком на обирательские обычаи не Венериных, а обычных христианских храмов. Пародический молитвенный стиль в переводе несколько усилен.

Вещание Эпикура

(«Alte clamat Epicurus…» СВ (186))

Имя Эпикура было известно средневековому читателю, конечно, только понаслышке — главным образом, из недоброжелательных упоминаний в философских трактатах Цицерона. Отсюда вульгарный образ Эпикура — гедониста и чревоугодника, оказавшийся столь живучим в европейской культурной традиции (ср. имя Эпикура, упоминаемое как ругательство в «Прении Филлиды и Флоры», стр. 242). Вспомним, что в Италии XIII в. «эпикурейство» (в более высоком понимании, конечно) было настоящей сектой, приверженцев которой Данте помещает в свой «Ад».

Жареный лебедь

(«Olim lacus colueram…» СВ 130 (92))

Одно из самых оригинальных стихотворений «Бураны», не встречающееся ни в каких других рукописях. Порядок строф в рукописи искажен; возможны и другие перестановки (в изд. Шумана — 1, 3, 4, 2, 5).

Стих о Вакхе

(I. «Bacchus erat captus vinclisque tenacibus aptus…»; II. «Pone merum et talos, pereat, qui crastina curet!»; III. «Tu das, Bacche, loqui, tu comprimis ora loquacis…»; IV. «Ergo bibamus, ne sitiamus, vas repleamus…» CB (178a))

Порядок текста в Буранской рукописи иной — III, IV, II, I. Мифы о пленении Вакха и об освобождении его из плена (самый известный — тот, который лег в основу «Вакханок» Еврипида) были в древности очень многочисленны; средневековье их знало по «Метаморфозам» Овидия.

Застольная песня

(«Locundemur, socii…» СВ (191))

Десять кубков

(«In potu primo purgatur guttur а limo…» Raby, р. 322)

Стихотворение из мюнхенской рукописи нач. XV в., опубликованное Ваттенбахом в 1879 г.; тема «первую чашу пьют для вкуса, вторую — для веселья, третью — для похмелья» восходит к античной поговорке и разрабатывается в средневековой поэзии не раз (вариант — у Рэби, там же).

Прение вина с водою

(«Denudata veritate…» Du Méril (1854), p. 303)

Одна из вариаций самой популярной в средневековой застольной поэзии темы; впервые она появляется в одном стихотворении Примаса Орлеанского (ср. статью, стр. 461), написанном леонинскими дистихами и по изысканной вычурности трудном для перевода; далее она разрабатывается преимущественно в жанре дебата, образцом которого является и наше стихотворение. В античности обычно пили вино, разбавленное водою, в средние века распространилась привычка к чистому вину (ср. жалобы Архипииты в «Исповеди» 52) — сперва в простонародье, потом в культурном обществе, в последнюю очередь — среди клириков; эта смена обычаев и была почвой для популярности данной темы. В народных песнях она бытует до сих пор: Дж. Хэнфорд, автор статьи о средневековом дебате вина с водой, писавший в 1913 г., сам слышал такую песню (колыбельную) в южной Англии.

Прение о вине с пивом

(«Ludens ludis miscebo seria…» Raby, p. 287)

Стихотворение из Хердрингенского сборника XIV в., опубликованного Бёмером в 1908 г. Тема менее популярна, чем предыдущая, однако тоже не лишена историко-культурного интереса: вино было как бы символом романской (и, глубже, античной средиземноморской) культуры, пиво — германской культуры; подъем немецкого национализма при Фридрихе Барбароссе (вторая половина XII в.) был временем усиленного распространения пива в Германии — тогда, вероятно, сложилось и настоящее стихотворение. Любопытно, что на ту же тему написал целых два стихотворения Петр Блуаский.

Кабацкая песня

(«In taberna quando sumus…» СВ (175))

Известна во множестве рукописей и вариантов, бытовала как студенческая песня до очень позднего времени.

Надгробие голиардово

(«Qui iacet hic, plenus ingeniis fuit, sed egenus…» Lehmann, p. 141)

Опубликована по кембриджской рукописи XIV в.

II

ЦАРЬ И БОГ

(Эпиграф: «Regnabo — regno — regnavi — sum sine regno» CB 18 a)

Стих складывается из надписей на миниатюре, изображающей колесо Фортуны и на нем четыре человеческие фигуры — возносящуюся вверх, находящуюся вверху, низвергающуюся вниз и простертую внизу.

Фортуна

(«O Fortuna! velut Luna…» СВ 17 (1))

В первоначальном (перепутанном) порядке страниц стояло первым в сборнике СВ и в первом его издании.

Безумный мир

(«Iste mundus furibundus…» СВ 24 (6))

Стихотворение, несколько архаическое и по примитивно-дидактическому содержанию, и по форме длинной тирады на одну рифму «-и»; Хилка и Шуман датируют его концом XI — нач. XII в. Стиль выдержан библейский, но прямых реминисценций почти нет.

Песнь Оттонова

(«Magnus Cesar Otto…» СС 11 (Langosch, p. 92))

Рукописное заглавие — Modus Ottinc; начало стихотворения содержит народную этимологизацию названия этого «напева». Форма стихотворения — антифонная секвенция; материалом для нее послужила, конечно, немецкая дружинная песня-кантилена.

Стихотворение посвящено германским императорам Оттону I Великому (936–973), Оттону II (973–983) и Оттону III (983—1002); так как об императорском сане Оттона III здесь не упоминается, то предполагается, что стихотворение написано еще до его венчания в Риме в 996 г. Главное событие, описываемое в стихотворении, — победа Оттона I над венграми при Лехе (ст. 73) в 955 г., положившая конец венгерским нашествиям на Германию; герцог Конрад Франконский (ст. 47), недавний враг Оттона I, был героем этой битвы и погиб во время сражения.

Песнь о крестовом походе

(«Quod spiritu David precinuit…» СВ 48 (24))

Воззвание к крестовому походу для отвоевания Иерусалима, который был завоеван крестоносцами в 1099 г., но вновь отбит Саладином осенью 1187 г. Крестовый поход состоялся в 1189–1190 г. (в нем участвовали Ричард I Английский, Филипп-Август Французский и Фридрих Барбаросса), но закончился безуспешно. В промежутке между этими событиями и написано стихотворение. Оно отличается стройной композицией (строфы группируются 2 + 2 + 1), выдержано в строгом библейском стиле и пронизано сквозной рифмовкой 1–4 строф, меняющейся в 5 строфе (в переводе сделана попытка заменить эту рифмовку ассонансами сперва на «о», а потом на «е» и «а»). Припев — начало псалма 67.

Плач о Ричарде Львиное Сердце

(«Expirante primitivo probitatis fomite…» СВ 122 (85))

Порядок строф — по Шуману; в СВ — 1а, 2b, 3а, 1b, 2а, 3b, что тоже возможно, хотя композиция при этом менее стройна. В последней строфе две строки не сохранились. Секвенция написана духовным лицом (строфа 3а), но обращена, прежде всего, к рыцарству. Уровень мастерства невысок, образы стандартны, выделяется лишь заключительное «смерть, умри…» Ричард Львиное Сердце, английский король (1189–1199), герой III крестового похода, умер 6 апреля 1199 г. от раны, полученной в войне с лиможским графом, своим вассалом.

Стих о татарском нашествии

(«Manet ante ostium deus ultionum…»)

Напечатано в «Forschungen zur deutschen Geschichte», XII (1872), публикация В. Ваттенбаха по копии Ф. Дюммлера. Стихотворение сохранилось в единственном списке — в Зальцбургской рукописи XIII в., содержащей послание папской курии к венгерской церкви, писанное между ноябрем 1241 и июнем 1243 г.; оно вписано на внутренней стороне переплета и, по-видимому, сочинено немного позже, когда сведения о монголах, их жизни и быте стали в Восточной Европе шире и систематичней. Как известно, поход монголов Бату на южную Русь и разгром Киева произошли в 1240 г.; после этого в 1241 г. орда разделилась, часть ее опустошила Польшу и нанесла польско-немецким войскам поражение при Лигнице, другая часть ее опустошила Венгрию и нанесла венгерским войскам поражение при Буде; затем, достигнув уже Адриатического моря, орда повернула по нижнему Дунаю и причерноморской степи обратно в Азию. Первое впечатление в Европе от этого нашествия было самое паническое, оно и нашло отражение в публикуемом стихотворении; лишь потом папский престол усмотрел в монголах возможных союзников против мусульман Ближнего Востока и попытался вступить с ними в дипломатические сношения (посольства Плано Карпини, Вильгельма Рубрука и пр.). Некоторые черты монгольского быта, упоминаемые в стихотворении, совпадают с отчетами этих путешественников, другие относятся к той риторике, с которой описывались в европейской литературе любые кочевники. Большая часть стихотворения написана «вагантской строфой». Интерес его для историков Руси и Восточной Европы, конечно, огромен.

Прение смерти с человеком

(«Qui es tu, quem video stare sub figure…» «Analecta hymnica», XXXIII, p. 287)

В рукописи приписывается (без всяких, конечно, оснований) самому святому Бернарду Клервоскому и сопровождается иллюстрацией, изображающей трех царей перед тремя смертями. Этот сюжет — одна из самых частых вариаций дебата души и тела, столь характерного для средневековой культуры (см. Ф. Д. Батюшков. Сказания о споре души с телом в средневековой литературе. СПб., 1890); другие вариации — прение «плотского и духовного человека», «справедливости и милосердия», «ангела и дьявола» и пр.

Вальтер Шатильонский

Толкование о золотой розе

(«Ессе nectar roseum poculis irrorat….» WCh, № 14)

Повод к написанию стихотворения — золотая роза, которую под пасху 1163 г. папа Адриан III подарил французскому королю Людовику VII (сопроводительное письмо — № 132 по сборнику посланий Адриана III, «Patrologia Latina», 200s p. 198 — содержит толкование, во многом совпадающее с Вальтером Шатильонским). Роза, как известно, была излюбленным образом средневековой христианской символики; здесь она служит материалом для двойной аллегории. Строфы 1–5 представляют собою введение, 6—11 раскрывают земной, 12–19 — небесный уровень аллегории: «золото=мудрость», «красный цвет — любовь и милосердие». Стиль ученый и местами усложненный до малопонятности.

Молитва к Богородице, из послания к возлюбленной переделанная

(«Instar solis, ave! totius luminis atque…» Dronke, p. 518)

Стихотворение из мюнхенской рукописи конца XII в., по любовному содержанию которого прошлась рука благочестивого цензора XIV в., добавив заглавие, две глоссы (примечания на полях) и заменив одно полустишие (первоначальный вариант, к сожалению, не поддается прочтению); в результате получилась вполне приемлемая стихотворная молитва — лишнее свидетельство того, как тесно был связан любовный язык латинского средневековья с языком «Песни песней» и гимнов Марии.

Изгнание бесов

(Эпиграф — «Amara tanta tyri pastos sycalos sycaliri…» CB 55 (30). Текст — «Omne genus demoniorum…» CB 54 (30))

Две строки заумного заклинания (любопытный случай, когда пришлось делать перевод с «латинской зауми» на «русскую заумь», меняя грамматические флексии), поставленные нами в эпиграф, в рукописи стоят после стихотворения; Шмеллер напечатал их как его последнюю строфу, Хилка и Шуман — как самостоятельное стихотворение. Заклинание двухчленное — сперва более слабое, печатью Соломона («пентаграммой»), волхвами фараона (Исх 7), тремя волхвами, пришедшими поклониться Христу (Каспаром, Мельхиором, Валтасаром — «в Верхней Баварии до сих пор крестьяне пишут их имена на дверях для защиты от злых духов», — замечает Шуман), и умиротворяющей песней Давида над Саулом (1 Цар 16, 23); затем — более сильное, судным днем и божьим именем (тетраграмма — еврейское начертание имени бога). Имена «Гордан» и т. д. загадочны (от реки Иордан, упоминаемой во многих заклинаниях?); остальные имена, принадлежащие низшим божествам античной религии (а также «маны», духи умерших, и «ларвы», призраки умерших), переосмыслены в средние века как прозвища демонов.

Действо о страстях господних

СВ (203)

Одна из четырех религиозных драм, замыкающих Буранский сборник. Текст сохранился плохо, с большими сокращениями типа «и прочее», по необходимости раскрытыми в переводе. Ирод, упоминаемый во вступительной ремарке, в действии участия не принимает; возможно, что соответствующая сцена выпала целиком. Песни богоматери у креста не принадлежат к этому произведению, а были сложены в XII в. отдельно, пользовались широчайшей популярностью и вставлялись в пасхальные действа как вставные номера; так сделано и здесь, причем переписчик опять-таки ограничился простым указанием на текст, не говоря, в каком сокращении он исполняется (в полном объеме «Плач богоматери» очень велик и не мог быть введен в пьесу без нарушения пропорций; сокращение сделано переводчиком). Содержание действа охватывает последние эпизоды евангельского сюжета — встреча с Закхеем, вхождение в Иерусалим, обращение Магдалины, исцеление Лазаря, предательство, муки, конец Иуды, распятие. Вступительная сцена с призванием Петра и Андрея связана с этим комплексом событий более отдаленно. Есть отступления от евангельской хронологии: отречение Петра вставлено в сцену пленения, ужин в Вифании и воскрешение Лазаря поставлены после вхождения в Иерусалим. Действия и реплики подаются на фоне хорового пения повествовательных частей. Образ Марии Магдалины контаминирован с образом Марии из Вифании, сестры Лазаря и Марфы. Роль торговца перешла в «Действо о страстях» из более популярного «Действа о воскресении господнем», где он продает благовония женам-мироносицам, идущим ко гробу господню. Немецкие реплики и куплеты, введенные в пьесу для общедоступности, напечатаны курсивом.

III

РИМ И МИР

Эпиграфы

(«Curia Romana non curat oves sine lana…» CB 45 b, 45 c (21 a))

Переведен вариант, напечатанный у Лемана, стр. 32. Два пословичные стиха, завершающие стихотворение, написанное, в подражание им, леонинскими стихами-сентенциями обличительного содержания (отсюда же — строки, цитированные нами во вступительной статье: «Цапай, лапай и хапай — таков разговор тебе с папой; А ничего не давши, не солоно выйдешь хлебавши…»). Игра слов, содержащаяся в подлиннике, переводу почти не поддается. Первая из пословиц была памятна и цитировалась даже в XVI и XVIII в.

(«Intus quis; Tu quis? Ego sum. Quid queris? Ut Intrem…» Lehmann, p. 32)

Дистих, изданный Хагеном в 1877 г. по швейцарской рукописи.

Вальтер Шатильонский

Обращение к папе

(«Tanto viro locuturi…» WCh, N 1)

Одно из самых эффектно-ученых стихотворений Вальтера: смысл его — просьба о приходе, но чтобы доказать свое право на это, он демонстрирует свою ученость в длинном ряде толкований Библии — толкований обычного типа, в которых ветхозаветное событие рассматривается как символический прообраз новозаветного события. Кроме массы библейских реминисценций, которые перечисляются ниже лишь самым кратким образом, стихотворение насыщено игрой слов; так, начало его по-латыни звучит:

Carum care venerari,

At ut simus caro car!

Careamus carie…

Вальтер Шатильонский

«Я, недужный средь недужных…»

(«Licet eger cum egrotis…» СВ 8 (71))

Сохранилось в 10 рукописях различной полноты и с различным порядком строф. Стиль преимущественно библейский, античных реминисценций мало (одна из них, очень изысканная — горациевский образ «не могу быть ножом, так буду оселком» — к сожалению, выпала в переводе начальных строк).

Вальтер Шатильонский

Стих о светопреставлении

(«Versa est in luctum…» WCh N 17)

Стихотворение с характерной для Вальтера стройностью аллегории (низины — миряне, вершины — прелаты).

Вальтер Шатильонский

«Для Сиона не смолчу я…»

(«Propter Sion non tacebo…» CB 41 (18))

О строгой выдержанности аллегории «Римская курия — труднодоступная гавань» см. вступит. статью, стр. 501.

Вальтер Шатильонский (?)

Обличение Рима

(«Utar contra vitia carmine rebelli…» CB 42 (19))

Одно из самых распространенных вагантских стихотворений (Хилка и Шуман использовали 14 рукописей) со многими вариантами. Принадлежность его Вальтеру Шатильонскому очень вероятна (характерен французский макаронизм в строфе 13), но не достоверна. Русский перевод О. Румера, напечатанный в «Хрестоматии по западноевропейской литературе средних веков» под ред. Р. Шор и Б. Пуришева, был сделан по немецкому изданию 1927 г. с параллельным переводом Р. Улиха, где строфы 6, 8—11, 13, 15–19, как насыщенные каламбурами и трудные для перевода, были опущены; в настоящем издании они переводятся впервые. Начальные строки стихотворения, быть может, перенесены сюда из какого-то другого произведения, направленного не против симонии, а против лицемерия; антитеза «мед — желчь» (по-латыни эти слова созвучны) — античного происхождения.

Стих о симонии

(«Ессе sonat in aperto…» СВ 10 (73))

Популярное стихотворение, приписывавшееся Фоме Бекету, архиепископу Кентерберийскому, убитому в 1170 г.

Стих о всесилии денег

(«In terra Nummus rex est hoc tempore summus…» CB 11 (73a))

Одно из самых популярных обличительных стихотворений средневековья (в двух из 44 известных рукописей автором его назван даже Овидий!). Число и порядок стихов сильно разнятся в разных рукописях, а по своей сентенциозной отрывочности допускают различные варианты композиции; поэтому для перевода выбран текст, записанный в рукописи СВ, а не реконструированный Хилкой и Шуманом.

Филипп Гревский

Правда правд

(«Veritas veritatum…» СВ 21 (3))

Среди стихотворений Филиппа Гревского есть параллельное стихотворение, не сатирического содержания, с тою же сложной строфой, и начинающееся словами Екклесиаста: «Суета сует…» (Vanitas vanitatum…).

Филипп Гревский

Булла разящая

(Эпиграф — «Dic, Christi veritas…»; текст — «Bulla fulminante…» СВ 131 и 131 а (93))

Эти два перекликающиеся стихотворения Филиппа Гревского в большинстве рукописей (в том числе и в СВ) контаминировались и дают смешанный, сильно испорченный текст. Мы печатаем второе из них, а из первого помещаем начальную строфу в виде эпиграфа.

Вальтер Шатильонский

Стихи с цитатами о небрежении наукою

(«Missus sum in vineam circa horam nonam…» WCh, № 6)

Любимая тема Вальтера Шатильонского; одно из его стихотворений на ту же тему и в той же форме (№ 4) начинается даже строфою с той же «цитатой». Логика текста такова: беды, которые терпят ученые люди, не возмещаются ни самодовольством (стр. 13), ни надеждой на загробное воздаяние (стр. 14–16); поэтому (смысл стр. 16, ст. 3) «ни к чему писать прекрасные эклоги о Титире!» (знаменитый персонаж из «Буколик» Вергилия).

Стихи о падении учености

(«Florebat olim studium…» СВ 6 (69))

Анонимное стихотворение, сохранившееся только в Буранской рукописи, простотой стиля составляющее любопытный контраст с патетическим предыдущим стихотворением.

Прение священников о безбрачии

(«Rumor novus Angliae partes pergiravit…» Wright, p. 174)

Перевод контаминированного текста стихотворений «Rumor novus Angliae partes pergiravit..» (начало) и «Clerus et presbyteri nuper consedere…» (конец), также напечатанного Райтом. Кроме этих двух версий, существует третья — «Prisciani regula penitus cassatur…» Общий исток их несомненен, однако тексты расходятся очень сильно (в одном место действия — собор десяти тысяч клириков, в другом — монастырская трапезная); научному изданию этот текст еще не подвергался, так что контаминацию сильно поврежденных текстов переводчику пришлось делать на свой риск. Стихотворение возникло в Англии, где обычай держать наложниц сохранялся в духовенстве дольше всего; визит папского легата, о котором говорится в начале стихотворения, по-видимому, относится к 1200 г. Все сохранившиеся рукописи, однако же, континентального происхождения. Леман указывает на любопытную параллель к этому стихотворению — «Прение наложниц о безбрачии» в неизданной мюнхенской рукописи.

Почему петушок стоит на крыше

(«Multi sunt presbyteri, qui ignorant, quare…» «Analecta hymnica», XXXIII)

Популярное стихотворение; примыкает к вагантским по форме строфы и характерно для той их близости к низшему духовенству, о которой говорилось во вступительной статье. В христианские сказания петух входит, начиная с рассказа об отречении апостола Петра; изображения петуха на церквах появляются, начиная с IX в.; первая аналогия между петухом и добрым священником в литературе — у Гонория Отенского в XII в.; к XIII в. эта символика уже становится общим местом. См. подробную статью: А. Стефанович. Петух на готическом соборе, в сб. «Средневековый быт». Л., 1925, стр. 273–279.

IV

ЛЮБОВЬ И НЕВОЛЯ

Эпиграфы

(«Vincit Amor quemque, sed numquam vincitur ipse…» CB 120 a (83 a))

Записано как «стих», разделяющий две группы ритмических стихотворений и вариирующий знаменитую строку «Буколик» Вергилия: «Все покоряет Любовь, и мы покоримся Любови» (X, 69).

(«En ego quem nosti, sed amantem prodero noli…»; «Prepositus vetule mandat tibi fausta capelle…» — Dronke, p. 426).

Стихотворения 14 и 15 из мюнхенской рукописи начала XII в., где в хаосе заметок разного рода переписаны 50 коротеньких стихотворных посланий, преимущественно любовного содержания и самого различного настроения, от таких «земных», как приводимые здесь, до самых платонических. Это переписка монахинь и пансионерок Регенсбургского монастыря с ближними и дальними клириками; она впервые издана Ваттенбахом в 1873 г. и вторично, с подробным комментарием, — в книге Дронке.

Молитва о милой

(«Deus amet puellam…» Dronke, p. 265)

«Первое подлинно куртуазное стихотворение в европейской лирике», по выражению Дронке; записано в эрфуртской рукописи первой половины X в., между проповедью Августина и посланием Иеронима. Одно из первых любовных стихотворений в европейской поэзии; характерно, что для выражения любовной нежности используются прежде всего религиозные образы.

Жалобы монахини

(«Plangit nonna fletibus…» Dronke, p. 357)

В единственной ватиканской рукописи начала XII в. стихотворение тщательно вымарано; впервые удовлетворительно прочитать его удалось лишь Дронке с помощью ультрафиолетового освещения. Тем не менее, местами смысл остается труден, и перевод приблизителен.

Весенние вздохи девушки

(«Levis exsurgit zephyrus…» СС 31 (Langosch, p. 102))

Сохранилось только в кембриджской рукописи; по-видимому, скорбное настроение стихотворения спасло его от вымарывания, которому подверглись другие любовные стихи «Кембриджских песен». Яркий образец «женской песни», переложенной размером церковного гимна.

Приглашение подруге

(«Iam dulcis amica venito…» СС27 (Langosch, p. 104))

Кроме «Кембриджских песен», сохранилось в двух континентальных сборниках, с разметкой мелодии; размер стихотворения сильно расшатан по сравнению с ритмикой гимнов. Образы следуют традиции, идущей от «Песни песней»; поэтому при некотором сокращении песня могла быть понята как обращение Христа к невесте-церкви (от «Песни песней» — также и смена реплик в строфах 6 и 9). Ради такой аллегоризации кембриджский «цензор» и вымарал в стихотворении 7 строфу, а одна из континентальных рукописей отсекла две последние строфы, в результате чего стихотворение оказалось включенным в гимнографический сборник.

Стихи к отроку

(«О admirabile Veneris ydolum…» СС 48 (Langosch, p. 114))

Обращение к мальчику-монаху, не лишенное эротического оттенка; размер (два шестисложных полустишия, ср. ниже, «Призрак возлюбленного») для эпохи «Кембриджских песен» еще сравнительно редок, стиль нарочито насыщен мифологической ученостью. Стихотворение итальянского происхождения.

Клирик в болезни

(«Deus Pater, adiuva…» СВ 127 (89))

Сохранилось только в «Буране». Распределение реплик, особенно в начале и в конце стихотворения, спорно; некоторые исследователи (Пайпер) читают не frater, a pater и представляют, таким образом, разговор происходящим не между «братцами», а между «батюшкой» и «чадом»; некоторые (Аллен) вообще считают большую часть строф позднейшими вставками. Очень безыскусственный стиль, простые рифмы; в стр. 14 оставлено место, чтобы подставить имя клирика-друга. О. А. Добиаш-Рождественская напоминает рассказ Цезария Гейстербахского (II, 16) про ваганта Николая, который, заболев, постригся, а выздоровев, «с великим насмеятельством» снял рясу и убежал.

Дама и клирик

(«Erat quaedam domina…» Dronke, p. 419)

Из лондонской рукописи XV в.; известен вариант в континентальной рукописи. Зачин и припевы — может быть, подлинные указания для певца, а может быть, ставшие уже заумными слова для подхвата (так во многих средневековых латинских песнях припев «и А и О», первоначально значивший эпитет бога «и альфа и омега», т. е. «начало и конец всего», скоро стал восприниматься и петься как бессмысленный набор звучных гласных).

Послание к посланию

(«Littera, vade cito, cito iam quod amamus adito…»)

Опубликовано Ваттенбахом в «Neues Archiv der Gesellschaft für ältere deutsche Geschichtskunde», 18, p. 521, по реймсской рукописи XIII в.

Письмо-песня

(«S. sue amasie…»)

Опубликовано Д. Шаллером в журнале «Latomus», 23 (1964), p. 488, по гентскому письмовнику XIII в. (перед ним — образец письма рыцаря к священнику с просьбой прийти к его больной жене, после него — образец ответа священника с извинением за то, что он по нездоровью не может прийти и присылает вместо себя другого). В стр. 6 стих утрачен и восполнен по конъектуре Шаллера. Стиль нескладный и неумелый, строфика не выдержана; может быть, когда-то это стихотворение было подлинным любовным письмом.

Женские письма

([I] «S., suo dilecto…»; [II] «G., unice rose sue…»; [III] «Accipe scriptorum, о fidelis, responsa tuorum…»; [IV] «Н., quondam carissimo…»; [V] «Sedens more turturis…»; [VI] «Ultra biennium…» Dronke, p. 472–484, N 1, 7, 3, 2)

Первые четыре — по мюнхенской рукописи XII–XIII в.; по-видимому, это — настоящие женские письма, лишь впоследствии объединенные в подобие письмовника. Рифмованная проза, которой они написаны, была в моде в «высокой литературе» в X–XI вв., потом сохранилась лишь в низовой словесности; можно думать, что письма относятся к началу XII в. Два последние письма (уже не рифмованной, а ритмизованной, риторической прозой) — из любовного письмовника Бонкомпаньо, итальянского профессора риторики XIII в., где они озаглавлены «О женщине, которая хочет воротить к себе друга» и «О красивой женщине, которая зовет к себе ученого мужа, трудящегося над науками». Все письма, особенно предпоследнее, пронизаны реминисценциями из «Песни песней».

Призрак возлюбленного

(«Foebus ablerat subtractis cursibus…» Dronke, p. 334)

Текст по оксфордской рукописи первой половины XI в.; таким образом, это одно из самых ранних стихотворений нашего сборника, наряду с «Кембриджскими песнями» и «Молитвой о милой». С такой же непосредственностью, как в «Кембриджских песнях», здесь в латинские ритмы (на этот раз не гимнического, а горацианского происхождения) переложена характерная народная баллада о женихе-призраке, ночью являющемся к возлюбленной во исполнение обета верности. Кроме оксфордской, стихотворение сохранилось в той же ватиканской рукописи, что и «Жалобы монахини», но столь же безжалостно вымаранное, что особенно жалко, ибо текст здесь дополнен двумя строфами, скудные отрывки которых прочитаны Дронке под ультрафиолетовыми лучами так: после 2 строфы:

Чадо Венерино, как это водится,

…………телица…………

…………огнем неведомым —

Бедная, бедная! Смертным я……….

после 5 строфы:

… Раньше, чем сказками это описывать

…………………….вверить любимого…

Отрывок

(«Nam languens amore tuo…» Dronke, p. 275)

В тексте «Кембриджских песен» эта строфа вставлена в песню «Снежный ребенок» (ср. ниже, стр. 572) — вероятно, в оригинале рукописи она представляла собой приписку на полях, вариирующую (или задающую) ритм соответственной строфы основного текста. Типичный тон «женской песни» не лишен, однако же овидианских мотивов (Филлида, ждущая Демофонта, и пр.).

Тоскующая песня

(«О comes amoris, dolor…» СВ 111 (162))

В Буранском сборнике переписана дважды: в основном тексте и — с исправлениями — на отдельном листке. Другие рукописи неизвестны. Одно из лучших стихотворений вагантской лирики, с редким для нее мотивом платонической любви и с изысканными риторическими словесными повторами. Нарочитая двусмысленность выражений оставляет неясным, идет ли речь о кончине возлюбленной или о ее удалении в монастырь.

V

ЛЮБОВЬ И ВОЛЯ

Эпиграфы

(«Non est crimen amor, quia, si scelus esset amare…» CB 121 a (84a))

«Стих», отделяющий в Буранском сборнике группу любовных стихотворений от «Плача о Ричарде Львиное Сердце». Это — начальные строки стихотворения, приписываемого (без особых оснований) Марбоду Реннскому (конец XI в.) («Patrologia latina», 171, p. 16676).

(«Militat haut aliquis nisi miles…»)

Четверостишие на распространеннейшую тему соперничества в любви между рыцарем и клириком; печатается по Вальтеру, стр. 150. Оба аргумента — из Овидия: «всякий любовник — воитель» — знаменитое начало любовной элегии I, 9; «правит любовью наука» — не менее знаменитое начало поэмы «Наука любви».

Беззаботная песня

(«Omittamus studia…» СВ 75 (48))

Сохранилось только в «Буране». Две последние строки начальной строфы выпали в рукописи. Ср. пер. О. Б. Румера в «Хрестоматии по западноевропейской литературе средних веков».

Первая весенняя песня

(«Ессе gratum et optatum…» СВ 143 (106))

Сохранилось только в «Буране». Этим текстом начинается известная кантата К. Орффа «Carmina Burana».

Вторая весенняя песня

(«Ver redit optatum…» СВ 137 (100))

Сохранилось только в «Буране». Не исключена возможность, что в тексте выпала третья строфа с традиционным обращением к возлюбленной. Вместо нее за стихотворением следует строфа немецкого текста того же ритма и приблизительно того же содержания.

Третья весенняя песня

(«Tempus est iocundum…» СВ 179 (140))

Сохранилось только в «Буране»; текст местами испорчен, и порядок строф сомнителен. В перепечатываемом здесь переводе О. Б. Румера заменен перевод припева (более близким к подлиннику) и добавлен перевод 7 строфы, случайно пропущенной переводчиком.

Летняя песня

(«Hiemale tempus, vale…» Raby, p. 308)

Стихотворение из цюрихского сборника; ритм довольно сложен, но образы не выходят из рамок традиционной учености.

Вальтер Шатильонский

Звонкая песня

(«Imperio — eya!..» Raby, р. 193)

Стихотворение № 19 Сент-Омерской рукописи любовных стихов Вальтера Шатильонского. «Звонкие» припевы такого рода, по-видимому, были часты в вагантских песнях, но не всегда фиксировались в рукописях.

Юная песня

(«Primo quasdam eligo…» Dronke, p. 366)

Впервые опубликовано Бринкманном в 1925 г. по флорентийской рукописи начала XIII в.

Песня о цветке

(«Flos in monte cernitur…» Dronke, 390)

Впервые опубликовано Древесом в 1895 г. по флорентийской рукописи французского происхождения конца XIII в. Стихотворение необычно речью от третьего лица и нераскрытой метафорой «девушка — роза», неминуемо напоминающей современному читателю знаменитую песню Гете «Степная розочка».

Невинная песня

(«Amor habet superos; Iovem amat Iuno…» CB 88 (61))

Порядок строф в СВ перепутан (примешаны строфы из другого стихотворения того же размера и тоже любовного содержания — по предположению В. Мейера, из пародии на наше) и предположительно восстановлен Мейером и Шуманом по другой, флорентийской рукописи. В подлиннике рифмуют не только стихи, но и полустишия. Об образе героини вагантской лирики см. статью, стр. 498.

Горькая песня

(«Ех ungue primo teneram…» Dronke, p. 378).

Секвенция из Сен-Марциальского песенника в парижской библиотеке, составленного в 1210 г.; последняя строфа дополнена по Оксеррской рукописи XIV в. Сам Дронке указывает на перекличку с СВ 88. Имя Лики восходит к Горацию III, 10; тема — к Горацию III, 6; даже возраст героини перекликается с Петронием, 25. Таким образом, стихотворение явно рассчитано на узкий круг образованных знатоков, — отсюда и эротическая изысканность темы.

Веселая песня

(«Stetit puella rufa tunica…» CB 177 (138))

Сохранилось только в «Буране». Двуязычное стихотворение: в последней строфе выделенные курсивом строки написаны по-немецки, остальные по-латыни; в переводе вторжение немецкого языка передано мужскими окончаниями. Явная переработка народной песни; от этого нарушена и правильность строфики.

Простая песня

(«Veni, veni, venias…» СВ 174 (136))

Сохранилось только в «Буране». Зачин этой любовной песни с заумным припевом опять-таки имеет параллели в религиозной поэзии (напр., в СС 20 так начинается обращение Трирской церкви к новоизбранному архиепископу). В качестве немецкой вариации на ту же тему и мелодию в СВ 174а записана знаменитая песня «Chume, chume, geselle min…»

Озорная песня

(«Non contrecto quam affecto…» CB 86 (59))

Сохранилось только в «Буране». Обширный припев, оставляемый здесь без перевода, в подлиннике читается так:

Experire, filia,

virilia:

Semper sunt senilia

labilia,

Sola iuvenilia

stabilia.

Haec suat utensilia

agilia, facilia, gracilia, fragilia, humilia,

mobilia, docilia, habilia,

Caecilia,

Et si qua sunt similia!

Победная песня

(«Grates ago Veneri…» СВ 72 (45))

Сохранилось также в арундельском сборнике. Шмеллер напечатал это прекрасное стихотворение (почти полностью) лишь в приложении к своему изданию, на последней странице, которую благонравные читатели имели возможность вырезать из книги.

Ревнивая песня

(«Rumor letalis crebro me vulnerat…» CB 120 (83))

Сохранилось только в «Буране».

Клятвенная песня

(«Lingua mendax et dolosa…» СВ 117 (168))

Сохранилось только в «Буране». Строфы 1–3, 5 переведены Ф. И. Луцкой, строфы 4, 6–8, 10 — М. Л. Гаспаровым. Любопытно сочетание гимнического ритма и античных образов.

Оправдательная песня

(«Cur suspectum me tenet domina?…» СВ 95 (80))

Сохранилось только в «Буране». Песня с припевом на французском языке (Tort a vers mei ma dame!) представляет собой подражание школьной песне Гилария, ученика Абеляра (начало XII в.), в которой автор, английский школяр, после каких-то школьных беспорядков (в «Параклете», обители Абеляра и его учеников в Шампани (1122–1126)) просит учителя не прогонять от себя учеников — такими же строфами, с припевом «Ах, учитель, ты не прав!» Тема песни — рассуждения о содомии — также встречается у Гилария чаще, чем у других поэтов; по свидетельству средневековых бытописателей (см. Аллен, стр. 267), средневековые блудницы бранили «содомитами» всех, кто не хотел к ним идти. Название в последней строфе загадочно: может быть, следует читать «Британия» (Рэби)? «Брисгавия» = Брейсгау (Гримм)? «Брексия» = Брешия (Гзелль)? «Брессия» — место в окрестностях Лиона (Дю Мериль)? Предпоследний стих также испорчен, но общий смысл ясен.

Песня о красавице

(«Salve, ver optatum…» СВ 156 (118))

Сохранилось только в «Буране», под заглавием «Весна».

Вальтер Шатильонский

Песня о свидании

(«Declinante frigore…» Raby, p. 191)

Стихотворение № 17 из Сент-Омерского сборника стихов Вальтера Шатильонского, где оно открывает центральную группу его стихов любовного содержания. По схеме — пастораль, но героиня описана как знатная дама.

Пастораль

(«Estivali sub fervore…» СВ 79 (52))

В подлиннике концы всех строф связаны сквозной рифмой. Шуман допускает возможность, что конец стихотворения не сохранился.

Начало пасторали

(«Exiit diluculo…» СВ 90 (63))

В СВ только первые две строфы, третья — в другой мюнхенской рукописи; Шуман видит в ней попытку малоталантливого подражателя продолжить незавершенный буранский отрывок. Л. Гинзбург в своем переводе этого стихотворения добавил к нему концовку собственного сочинения. Стихотворение, тождественное по жанру с предыдущим, но разительно несхожее по стилю, простоватому и бесхитростному.

Жалобы девушки

(«Huc usque, me miseram!..» СВ 126 (88))

Сохранилось только в «Буране», где по явному недоразумению стихотворению предпослана начальная строфа:

Дни пришли весенние,

Птичье льется пение,

Все цветут растения, —

Эйя! —

Вся земля

Полна любви веселия!

Некоторые исследователи предлагали также считать интерполяцией одну из строф (например, последнюю), а остальной текст группировать в шестистишия.

Прение Флоры и Филлиды

(«Anni parte florida, celo puriore…» CB 92 (65))

Одна из самых популярных вагантских поэм вообще и на тему соперничества клирика и рыцаря в частности; сохранилась в 10 рукописях, не считая первого издания 1599 г., в котором авторство приписано некоему «Рурицию, полустихотворцу», и почти одновременно появившегося английского перевода (в приложении к «Овидиеву Пиру» Дж. Чапмена, 1595; автор перевода неизвестен). Есть основания думать, что именно это произведение было самым ранним из стихов на эту тему (первая половина XII в.?) и послужило образцом в латинской литературе для «Ремирмонского собора», а в новоязычной — для «Флорансы и Бланшефлоры» (середина XII в.), от которых пошли уже остальные версии. (Вальтер сообщает, между прочим, что существует и стихотворный дебат между клириком и рыцарем только в социальном плане, без привлечения мотива любовного соперничества, — к сожалению, еще не изданный.) Стихотворение изысканного ученого стиля, насыщенное античными реминисценциями; жанр его — от эклоги-дебата, тема его — от овидиевского соперничества поэта и воина (но у Овидия, напротив, поэт беден, а воин богат); «Нептунов мул» навеян Клавдианом, VII, 197 (о Нептуновых конях); вакхическая свита с Силеном описана, в конечном счете, по овидиевскому же образцу (напр., «Наука любви», I, 541–548), а связана с Амуром уже у Сидония Аполлинария («Эпиталамий Рурицию и Иберии»).

Риполльский аноним

Разговор влюбленных

(«Conqueror et doleo de te, mea dulcis amica…» Raby, p. 243)

Стихотворение № 25 из Риполльской рукописи (см. о ней статью, стр. 437). «Дебатом между овидиевским и куртуазным пониманием любви» остроумно называет это стихотворение Дронке. Форма его провинциально-архаична: гексаметры, зарифмованные парами, считались более примитивным стихом, чем леонины.

Стих об Амуре

(«Est Amor alatus puer et levis, est faretratus…» CB 154 (116 b))

Текст по Шуману; в обеих сохранившихся рукописях порядок строк спутан и есть пропуски. Вариация темы, идущей от античности (в частности от Овидия, «Любовные элегии», I, 10, 15 и «Наука любви», II, 19).

Стих благоговейный о любовном исцелении

(«Si linguis angelicis loquar et humanis…» СВ 77 (50))

Сохранилось только в «Буране», где следует — по формальному сходству или по эмоциональному контрасту? — непосредственно после «Храма Венеры» (см. выше, стр. 50). Один из лучших образцов куртуазного религиозно окрашенного стиля в вагантской поэзии; разбору этого стихотворения посвящен целый раздел в книге Дронке. Религиозная символика образа розы, составляющего центр стихотворения, общеизвестна.

Вечерняя песня

(«Dum Diane vitrea…» СВ 62 (37))

Сохранилось только в «Буране»; там же и пародическая перелицовка этого стихотворения на кабацкий лад (см. статью, стр. 486). По изысканности и нестандартности образов стихотворение заслуженно считается «жемчужиной вагантской лирики». Главная трудность для восприятия и понимания этого стихотворения — строфы 5–6, описывающие «физиологию сна» в средневековом понимании; большинство исследователей считают их неуместной интерполяцией, Шуман вообще обрывает стихотворение после 3 строфы, усматривая в остальном лишь позднейшее добавление; мы не включили их в стихотворный перевод и даем здесь в прозаическом: «Из радостной утробы нашей вздымается испарение, орошающее три келии нашего мозга; оно отуманивает очи, клонимые к дремоте, оно застилает дымкою взгляд, закрывая ему дальние просторы, — так сковывают нам глаза душевные наши качества, видимые наши пособники». Дронке пытается подробно, со ссылками на средневековых медиков и на параллель из Хильдегарды Бингенской (середина XII в.), обосновать подлинность этих строф, но вряд ли убедительно.

Ум и страсть

(«Vacillantis trutine…» СВ 108 (159))

Включено также в арундельский сборник. По форме — одна из самых изысканных секвенций в вагантской лирике.

Проклятие Венере

(«Invehar in Venerem…» Kusch, p. 620)

Стихотворение № 22 из ватиканской рукописи, опубликованное Бишоффом в 1930 г. Припев песни оставлен без перевода.

Изгнанническая песня

(«Dulce solum natalis patrie…» CB 119 (82))

Однословные припевы и заключительная строфа имеются не во всех рукописях, поэтому Шуман исключает их из своего текста как позднейшие добавления, хотя и не настаивает на этом. Думается, что поэтика скорее велит их сохранить. Следует лишь отметить, что если снять концовки и с ними слово «странник», то мотив прощания с родиной можно истолковать чисто метафорически (как и предлагает Шуман): герой собирается не уходить от любви, а умереть от любви.

Зимняя песня

(«De ramis cadunt folia…» Raby, p. 316))

Стихотворение из Сен-Марциальского песенника в Парижской библиотеке (ок. 1210 г.). «Зимние песни» сравнительно немногочисленны в вагантской лирике; как «весенние» строятся на параллелизме, так «зимние» — на контрасте жаркого чувства и охладелой природы.

Вальтер Шатильонский

Зимняя песня

(«Importuna Veneri…» Raby, p. 192)

Стихотворение № 18 из Сент-Омерской рукописи. Любопытен мотив «шрама», сразу придающий стихотворению индивидуальный оттенок по сравнению хотя бы с предыдущим.

Вальтер Шатильонский

Отцовская песня

(«Verna redit temperies…» Raby, p. 193)

Стихотворение № 20 из Сент-Омерской рукописи. Стихотворение, уникальное по теме среди не только вагантской, но и всей латинской средневековой лирики. Поэтому, несмотря на сомнения многих исследователей, его скорее можно считать автобиографическим, чем многие другие вагантские стихи от первого лица.

Петр Блуаский

Прощальная песня

(«Dum iuventus floruit…» СВ 30 (10))

Вместе с двумя смежными стихотворениями образует в СВ цикл «отречения от любви», по-видимому, весь принадлежащий Петру Блуаскому. Ритм стихотворения представляет собой очень сложную и изысканную вариацию ритма двух полустиший «вагантской строки». Сожаление о грехах молодости и забота об их искуплении в старости (делом и словом) — частая тема писем Петра Блуаского (см. статью, стр. 470).

VI

БЫЛЬ И СКАЗКА

Эпиграфы

(«Fervet amore Paris; Helenam rapit…» CB, v. 2, p. 163)

Это четверостишие служит как бы конспектом большого стихотворения (27 «единосозвучных» дистихов), начинающегося теми же словами (вошло в СВ, 102 (153)) и в некоторых рукописях помещенного в виде приложения к нему.

(«Servus ait domino: Gratis famulabor…» — «Notices et extraits des mss. latins de la Bibliothèque nationale», XXVIII, 2, n. 2).

Эпиграмма Хильдеберта Лаварденского (1056–1133), виднейшего поэта ученого «предвозрождения» рубежа XI–XII вв., самого талантливого автора «луарской школы»; сюжет — из народного анекдота, форма — подражание эпиграммам Марциала, причем такое искусное, что в некоторых рукописях это стихотворение приписывается самому Марциалу.

Фулберт Шартрский

Стих о монахе Иоанне

(«In gestis patrum veterum…» СС 42 (Langosch, p. 142))

Фулберт Шартрский (ок. 970—1029) — преподаватель, а потом епископ в Шартре, один из ученейших и авторитетнейших людей своего времени, воспитавший в Шартре целое поколение «просветителей» Европы XI в. В его обширном собрании сочинений стихи занимают самое малое место; но в «Кембриджские песни» вошли его стихотворение о соловье и этот (приписываемый ему с некоторым сомнением) стихотворный анекдот, прямой источник которого в житийной литературе неизвестен. Стихотворение было популярно и сохранилось в 11 рукописях.

Херигер Майнцский

(«Heriger, urbis Moguntiacensis…» СС 24 (Langosch, p. 128))

Херигер был Майнцским архиепископом в 913–927 гг.; можно думать, что стихотворение сложено еще в X в. Строфа 7 выпала в рукописи и восстанавливается условно. В подлиннике — слабые односложные рифмы.

Священник и волк

(«Quibus ludus in animo…» CC 35 (Langosch, p. 128))

Анекдот, вариирующий в явно антиклерикальном духе традиционный басенный сюжет о лисе и козле, попавших в колодезь (Эзоп, 9); впоследствии вошел в состав французского «Романа о Лисе», так что можно полагать французское происхождение и этого стихотворения. Та же форма «амвросианского гимна», как и в «Стихе о монахе Иоанне».

Снежный ребенок

(Modus Liebinc: «Advertite, omnes populi…» CC 14 (Langosch, p. 122))

Переложение народной сказки, хорошо известной в Германии, в форму прекрасно выдержанной антифонной секвенции; слово modus (подзаголовок сохранился только в позднейшем списке, куда вошли и другие песни на заданный «напев»: «Песнь Оттонова» и др.) означает «напев» секвенции-образца. Сюжет пользовался популярностью: еще в XIII в. Готфрид Винсальвский в своей стихотворной «Поэтике» пользуется им, чтобы показать, как можно пересказать одно и то же содержание пространно, «умеренно» и сжато.

Лжец

(Modus florum: «Mendosam quam cantilenam…» CC 15 (Langosch, p. 126))

Такое же переложение народной сказки, тоже швабской, на этот раз — в форму более простой унисонной секвенции.

Лантфрид и Коббо

(«Omnis sonus cantilene…» СС 6 (Langosch, p. 116))

Происхождение сюжета этого сказания о верной дружбе неясно: одни исследователи предполагают восточное заимствование, другие — ирландское. Форма — унисонная секвенция; только начальная, не связанная с сюжетом ученая часть о видах музыки (заимствованная из «Этимологий» Исидора Севильского) — антифонная. Сохранилась другая версия той же легенды в парижской рукописи, переложенная сильно испорченными септенариями — стихами, популярными в каролингскую эпоху; в реконструированном виде звучит она так:

Жили давнею порою два мужа достойные,

Верной связанные дружбой (так гласит сказание):

Один Лантфрид, другой Коббо, друг другу подобные…

Дочь Протерия

(«Quisquis dolosis antiqui…» СС, 30 а (Langosch, p. 108))

Строгая антифонная секвенция, пересказывающая эпизод из жития св. Василия Кесарийского (IV в.), хорошо известного в переводах и на латинском западе в эпоху, предшествующую «Кембриджским песням».

Гугон, Примас Орлеанский

Орфей в загробном мире

(«Orpheus Euridice sociatur, amicus amice…» Langosch, p. 204)

Стих. № 3 по Оксфордской рукописи стихов Примаса. Конец не сохранился. В основе сюжета — рассказ Овидия из X книги «Метаморфоз».

Стих о погибели Трои

(«Pergama flere volo, fato Danais data solo…» CB 101 (152))

«Стихи единосозвучные» (versus unisoni) — термин средневековой поэтики, обозначавший дистихи, повторяющие одну и ту же рифму в конце полустиший и гексаметра, и пентаметра; в русском стихе, где нет традиции рифмовать мужские и женские окончания, такая рифмовка возможна лишь в порядке эксперимента. Стихотворение принадлежит к числу популярнейших: Шуман использовал 61 рукопись и знал или предполагал существование еще нескольких рукописей; первое печатное издание его появилось в первые же десятилетия европейского книгопечатания, ок. 1474 (в книге английского первопечатника В. Кэкстона «Собрание историй о Трое»). Сюжет о Трое обрабатывался многократно, к первой половине XII в. относятся три большие латинские поэмы на эту тему (Петра Сентонжского, Симона — «Золотая коза» и Иосифа Эксетерского), а ок. 1150–1155 гг. появляется знаменитый французский эпос Бенуа де Сент-Мора, за которым последовали другие новоязычные обработки. Это стихотворение удачно выделяется из целого ряда себе подобных сочетанием краткости и риторического пафоса. Мелкие отклонения от традиционных античных версий («Парис поражен Диомедом…») — обычное явление в средневековых переработках античных мифов. Заключительные ламентации о былом величии и наступившем ничтожестве Трои — отражение моралистических установок поэтов-клириков — почти непременная часть всех разработок троянской темы; у Примаса Орлеанского этой теме посвящено целое отдельное стихотворение (в форме рассказа от лица грека-победителя).

Жалобы Дидоны

(«О decus, о Libye regnum, Carthaginis urbem…» CB 100 (151))

Сложная секвенция, построенная как монолог Дидоны, покинутой Энеем (Вергилий, «Энеида», кн. IV). Дидона, финикийская («пунийская») царевна, бежала из родных краев — Тира и Сидона — от вражды своего жестокого брата и увезла с собой его сокровища. Приплыв в Африку («Ливию»), она купила у нумидийского царя Ярба кусок земли и построила там город Карфаген. Ярб сватался к ней, но был отвергнут и стал ее врагом; Дидона предпочла ему Энея, троянского («фригийского») вождя, приплывшего в Африку после падения Трои и долгих скитаний по морю (мимо Сциллы, Харибды и других чудовищ). Но по велению богов Эней покинул Дидону и отплыл дальше, в Италию, где ему предстояло жениться на царевне Лавинии и стать родоначальником римских царей; Дидона не пережила этого и бросилась на меч, предав Энея проклятию. Стихотворение сохранилось в трех рукописях; в одной из них оно сопровождается на полях изображениями Энея (с мечом) и Ярба (со скипетром).

История Аполлония Тирского

(«О Antioche, cur decipis me…» СВ 97 (148))

Стихотворение сохранилось только в «Буране», где оно открывает собой цикл лиро-эпических вариаций на античные темы. Оно представляет собой переработку (антифонные строфы 1а—2b — в виде монолога, далее — в виде повествования от третьего лица с перебивающими репликами и авторскими восклицаниями) очень популярного в средние века «Романа об Аполлонии Тирском», латинского перевода несохранившегося греческого оригинала; на сюжет этого произведения впоследствии Шекспиром была написана драма «Перикл». Сюжет романа таков. Антиох, царь Антиохии, жил в кровосмесительной связи со своей дочерью, и чтобы не отдавать ее замуж, загадывал ее женихам неразрешимые загадки. Один из женихов — Аполлоний Тирский — разгадал, однако, загадку и разгадал тайну отношений царя с дочерью; за это Антиох приказал убить Аполлония и объявил награду за его голову. Аполлоний после ряда приключений терпит кораблекрушение и попадает, голым и нищим, в город Кирену. Здесь он принят при царском дворе, под звуки лиры рассказывает свою историю, в него влюбляется царская дочь Астрага (искажение греческого имени царя — Архестрат), они женятся и живут счастливо. Тем временем приходит весть, что злой Антиох погиб, и Аполлоний может вернуться в родной Тир. Вместе с беременной Астрагой он отплывает на родину; в море у Астраги рождается дочь Тарсия, но сама Астрага впадает в летаргический сон, ее считают мертвой, кладут в гроб и пускают в гробу плыть по волнам; волны выносят ее к берегу Эфеса, где искусный врач замечает в ней признаки жизни и вновь оживляет ее. Тем временем Аполлоний, продолжая свой путь, приплывает в город Тарс, который он когда-то спас от голода большим даром хлеба; здесь он оставляет на воспитание местным жителям Странголию и Дионисиаде свою дочь малютку Тарсию с ее кормилицей Ликоридой, а сам плывет дальше к себе в Тир, обещав вернуться за дочерью ко времени ее совершеннолетия. Странголий и Дионисиада завидуют, что их воспитанница Тарсия красивее их собственной дочери, и хотят ее убить; но у раба-убийцы Тарсию отбивают морские пираты, отвозят в Митилену и продают в публичный дом. Однако и в публичном доме она остается девицею, трогая сердце каждого приходящего рассказом о своей несчастной жизни: ей платят деньги, не касаясь ее. Аполлоний Тирский тем временем, дождавшись срока, плывет за дочерью; Странголий и Дионисиада уверяют, что она умерла от болезни, и показывают ему мнимое ее надгробие. Удрученный Аполлоний едет дальше, попадает в Митилену; местный царь Арфакс (в подлиннике — Афинагор), чтобы развеять его печаль, вызывает из публичного дома Тарсию с лирой. Из песни Тарсии Аполлоний узнает свою дочь; затем, проезжая через Эфес, встречается со своей воскресшей женой Астрагой; Тарсия выдается замуж за Арфакса Митиленского, злодеи наказываются, роман кончается счастливо. Читатель может судить, с каким искусством из этого сложного сюжета выделены патетические моменты, слагающиеся в арию-конспект средневекового поэта.

VII

МИР НАВЫВОРОТ

Эпиграф — по Lehmann, р. 78–81. «Молитвы о всяком церковном и мирском чине» входили в литургическую службу страстной пятницы, а в средние века — и в некоторые другие дни. Пародии на такие молитвы, составленные из обличительных стихов псалмов и пророков, были излюбленной забавой вагантов. Леман публикует параллельно два сборника таких молитв, базельский (31 молитва) и мюнхенский (36 молитв): в них особо упомянуты монахи разных орденов, крестоносцы, церковные инспекторы, священнические наложницы, писцы, аптекари, короли, император и пр. Для эпиграфа из этого материала сделана лишь небольшая выборка.

Праздничная песня

(«Tempus hoc letitie…» СВ (190))

Песня в честь каникулярных праздников.

От Лукия веселое благовествование

(«Laetum evangelium secundum Lucium…» Lehmann, p. 250)

Пародия на церковное чтение евангелия, составленное из ветхозаветных и новозаветных стихов, при случае искаженных. Так построено и большинство других нижеследующих библейских центонов. Имя Лукия взято для ассоциации, во-первых, с корнем «светлый», а во-вторых, с евангелистом Лукой.

Аббат Куканы

(«Ego sum abbas Cucaniensis…» СВ (196))

Пародия на секвенцию, предназначенная для «игрецкой мессы», входящей в СВ (189).

Братии блаженного Либертина устав

(«Abbas noster tritus est cyphos evacuare…»)

Печатается по «Les poésies des goliardes», ed. O. Dobiache-Rojdestvenskaya. P., 1931, p. 146. Поздняя, вульгарно перелицованная обработка «Чина голиардского», которым открывается наш сборник.

Петр Корбейльский (?)

Ослиная секвенция

(«Orientis partibus adventavit asinus…»)

Сохранилась с нотами во многочисленных рукописях. Подробности об «ослином празднике» см. в статье, стр. 452. Петру Корбейльскому, конечно, принадлежит не авторство этого текста, бытовавшего и раньше, а лишь дозволение его исполнения в Бовэ; однако в рукописях он часто упоминается как автор.

Чествование Титира

(«Gregis pastor Tityrus…» «Analecta hymnica», XX, p. 110 (Raby, p. 331))

Гвидон Базошский

Стихи радостные на праздник посоха

(«Adest dies optata, socii»… «Analecta hymnica», LVI, p. 508 (Raby, p. 41))

Песня послана Гвидоном из Парижа или Монпелье «возлюбленным братьям во Христе и друзьям из города Шалона… не к показанию мужам высокого ума, но к воспеванию в пляске юношеской вольности пред носителем посоха».

Вальтер Шатильонский

Стихи гневные на праздник посоха

(«А la feste sui venuz et ostendam quare…» WCh, 13)

Об использовании двуязычия в начале стихотворения см. статью, стр. 478. Стихотворение собирает обычные Вальтеровы темы: против падения нравов (строфы 1–8), против симонии (9—12), против падения наук (13–14). Два других стихотворения Вальтера из того же сборника, № 4 и 12, тоже имеют форму проповеди на праздник посоха; последнее прославляет величие посоха (в 22 строфах!) ссылками на все библейские посохи.

Молитва о монахах-полубратьях

(«Dico Pater noster…» Lehmann, p. 195)

В подлиннике изысканность формы еще выше: отрезки, зарифмованные эффектно разорванными созвучиями, складываются в правильные леонинские стихи; передать это в переводе мы не сумели. Стихотворение сохранилось в ватиканской рукописи французского происхождения конца XIII в. и обращено против монахов-францисканцев низшего разряда, сохранявших в наибольшей степени свои мирские связи, но тем не менее считавшихся монахами. Форма пародии в вагантской поэзии редка: это «текст с начинкой», в котором между обязательными, заданными уставом отрывками или словами богослужебного текста поются пополняющие и развивающие его содержание вставки, сочиняемые произвольно; из таких вставок в литургический текст в свое время выросли целые жанры секвенции и тропа (а из последнего — вся средневековая драма).

Евангелие от марки серебра

(«Sanctum Evangelium secundum marcas argenti» CB 44 (21))

Один из самых злых и остроумных пародических центонов вагантской сатиры, стилизованный под литургическое чтение евангелия (ср. ниже, «Всепьянейшая литургия»). Евангельские тексты даны без изменений или с самыми мелкими словесными заменами. Текст «Бураны» — самый старый и краткий из сохранившихся; кроме него, Леман перечисляет 13 рукописей, дающих текст, расширенный примерно вдвое, и один текст (любекская рукопись под заглавием «Страсти владыки нашего папы римского по марке серебра и золота»), расширенный примерно вчетверо. Впервые напечатано было (по расширенному тексту) во Фрейбурге в 1544 г., в самый разгар реформационной борьбы в Германии. Варианты очень сильно расходятся, и научная история этого текста еще не написана.

Евангелие о страстях школяра Парижского

(«Evangelium de passionibus scholaris Parisiensis». Lehmann, p. 251).

Опубликовано Леманом по безансонской рукописи XV в. Одно из многочисленных (особенно в позднем средневековье) подражаний «Евангелию от марки серебра» применительно к конкретным бытовым или политическим случаям. Острота пародии нарастает к концу, где пародируется гефсиманская молитва, насыщение пятью хлебами и сентенция «Много званых, но мало избранных».

Никто, муж всесовершеннейший

(«Nemo, vir perfectus»)

Печатается по «Anzeiger für Kunde der deutschen Vorzeit», 14 (1867), p. 208, публикация В. Ваттенбаха. Образец «Никто-писаний», широко распространившихся в пародической литературе, начиная с конца XIII в.; наряду со стилизацией под житие (как здесь), существовали стилизации под проповеди, трактаты и пр., до сих пор полностью не изданные и нигде не собранные. Начало этому положил некий Радульф (француз, по предположению Лемана), написав «Историю о муже Никто» — пародию на богословско-эксегетическую литературу XIII в., вычитывавшую в словах Писания все, что возможно (ок. 1290); пародия имела такой успех, что (будто бы) некто Петр Лиможский с товарищами даже учредили секту «неминиан» (от слова nemo, «никто»). Нашелся, однако, богослов Стефан от св. Георгия, который принял это всерьез и написал целый трактат против этого сочинения и этой секты, доказывая, во-первых, что на самом деле «никто» в цитируемых текстах есть лишь местоимение и ничего больше, и, во-вторых, что есть не меньшее число библейских мест, свидетельствующих, что названный Никто был злодей и враг божий. Это лишь подлило масла в огонь и повело к широчайшей популярности «Никто-писаний» на протяжении всего XIV–XV вв.; а в 1500 г. они дошли и до печатного станка — была издана «Проповедь бедного Генриха о святом Никто» с приложением приписанного святому Никто стихотворного рецепта от облысения (тоже одна из популярных средневековых пародий) и портрета — пустого прямоугольника в рамке, под которым было подписано «Здесь изображен Никто».

Всепьянейшая литургия

(Lehmann, р. 233)

Из двух вариантов текста, напечатанных Леманом параллельно, переведен текст, соответствующий римской рукописи XV в. Всего Леман использовал для своего издания 6 рукописей, дающих эти два варианта самого пространного текста; сокращенные версии и варианты гораздо более многочисленны и до сих пор должным образом не изучены.

Подлинник весь полон игрою слов, исключительно трудной для перевода: так, перевести важное созвучие dolium-dominum «бочка-господь» не удалось ни Б. И. Ярхо, ни его редактору. Остальные созвучия более или менее легко уловимы: «бражник = грешник», «шутейший = святейший», «вездесущий = винососущий», «во шкалики шкаликов = во веки веков», «опрокинь = аминь», «Бахус = бог», «пир вам, и со духом свиным = мир вам, и со духом святым», «хула тебе = хвала тебе», «искристо = искренно», «хват = свят», «Отче Бакх, иже еси… = Отче наш» и т. д., «братец Вакхов = агнец Божий» (обращение к целовальнику) и пр.

Обряд следует представлять себе по аналогии с обычной последовательностью литургического обряда — как смену реплик целебранта (священнослужителя, совершающего литургию) и возгласов хора; только тексты евангелия и апостольского послания читает иподиакон. Начинается литургия «исповеданием», когда целебрант, дабы в чистоте душевной приступить к совершению обряда, исповедуется перед хором; затем («Входная» и т. д.) он подходит к алтарю и приступает к начальной части обряда («литургия оглашенных») (здесь «псалом» начинается пародией текста Пс 83, 5, в «градуале» пародируются Пс 54, 23 и 97, 23, в «аллилуйе» — Пс 99, 1). «Аллилуйя» развилась в католическом богослужении в «секвенцию», песнопение, к XIII в. уже приобретшее твердые строфические формы; секвенция, включенная в римскую рукопись, представляет собой вариант очень популярной пародии на знаменитый гимн богоматери XI в.:

Слово сладкого привета

Воспоем затем, что это

Слово вняв, чертогом Света

Стала Благодатная…

Вина сладкого букета

Воспием затем, что это

Делают мужи совета

И святая братия…

(переводы С. С. Аверинцева)

Заканчивается «литургия оглашенных» чтением евангелия; заключительные строки пародии (в подлиннике — не по-латыни, а по-немецки) соответствуют латинской поговорке «Зане Евангелье гласит: там тот прощен, где кто грешит!»

«Проскомидией», приготовлением «св. даров» для причастия, начинается вторая часть обряда, «литургия верных». Освящение этих «св. даров» (хлеба и вина) сопровождается пением «приступа», завершаемого хором «свят, свят, свят» («хват, хват, хват…»). Далее начинается главная часть литургического обряда, причастие — вкушение освященного хлеба и (для участников «всепьянейшей литургии» в первую очередь) вина; ему предшествует общая молитва «Отче наш» и молитва ко Христу «Агнец божий». Первым причащается целебрант, за ним остальные верующие. Завершается причастие очередной молитвой (в пародии — против мужиков), а затем следует отпущение от обряда и «благодарение господу». Читатель может видеть, с какой тщательностью воспроизведены все эти моменты в тексте «всепьянейшей литургии».

VIII

ПРЕДТЕЧИ И СОВРЕМЕННИКИ

Эпиграф — из проповедей Цезария Гейстербахского, писателя XIII в., автора знаменитой «Книги о чудесах». Цитируется по статье А. Хилки в «Studi Medievali» 2 (1929), p. 417. При словах «бродячие клирики» в подлиннике добавлено: «эбергардинцами именуемые»; по-видимому, «эбергардинцы» — такое же прозвище немецких вагантов, как «голиарды» — французских; так они названы в постановлении майнцского собора 1261 г. Происхождение прозвища неясно (быть может, от архиепископа Эбергарда II, умершего в 1249 г., который мог быть их покровителем?).

Бернард Клервоский (1091–1153), богослов-мистик, крупнейший деятель церкви XII в., рано стал образцом святости и героем легенд; к сюжету Цезариева рассказа ср. притчу из «Римских деяний», 170.

Стих об аббате Адаме

(«Andecavis abbas esse dicitur…» Poetae lat. Carol., IV, p. 591)

Уникальное стихотворение IX в., сохранившееся в Веронской рукописи среди стихов по преимуществу религиозного содержания.

Утренняя песня

(«Phoebi claro nondum orto iubare…»)

Текст взят из антологии Н. Waddell. Mediaeval Latin lyrics. L. 1962, p. 150.

Латинские стихи с романским припевом (смысл его не совсем ясен, перевод дан приблизительный), записанные на полях ватиканской рукописи X в., юридического содержания. Можно ли считать это стихотворение первым образцом «альбы», песни сторожа, на заре пробуждающего любовников, — вопрос спорный; такое мнение господствовало в XIX в., но теперь считается равно возможным, что это — обычная войсковая песня-побудка, переложенная на латинский язык. В таком случае на звание «первой альбы» в Европе должно притязать неумелое четверостишие, записанное вслед за текстами Боэтия и Амвросия в рукописи XI в. и опубликованное Дронке, стр. 352:

Поют птички певчие,

День светится на небе, —

Подруга милая, вставай,

Без меня домой ступай…

(Второе четверостишие, записанное там же, удовлетворительной расшифровке не поддается). Сторожа здесь нет, песню поет клирик, прощаясь с милой.

Седулий Скотт

Послание к епископу Хартгарию

(«Vestri tecta nitent luce serena…» Poetae lat. Carol., III, p. 169)

Хартгарий был епископом Люттиха (Льежа) в 840–855 гг.; Седулий Скотт жил при его дворе с 848 г. и прославлял его ученость и щедрость во многочисленных панегирических посланиях. Стих Седулия построен по лучшим учебникам античной метрики, стиль блещет античной ученостью — это общая манера ирландских поэтов времен Каролингского возрождения.

Пир Киприана

(«Cena Cypriani» Poetae lat. Carol., IV, p. 872)

Это странное произведение, по-видимому, было сложено в IX в. как развлекательное педагогическое пособие, облегчающее ученикам монастырских школ запоминание священной истории; почему оно оказалось приписанным Киприану, известному христианскому писателю-мученику III в., — неизвестно. Имя царя Иоиля взято из ветхозаветной истории, место пира в Кане Галилейской из новозаветной.

При всей примитивности построения, можно только подивиться обилию мнемонического материала, вмещенного в это полупрозаическое-полустихотворное произведение. Так, об Адаме сообщается и то, что он сотворен из глины (строфа 11), что он первый человек на земле (строфа 13), жил в раю (15), впал в грех из-за яблока (14), был изгнан из рая (18); о Каине — его роль убийцы (6, 11, 15), его землепашество (2), божье проклятие ему (3); об Авеле — его пастушество (2, 9, 10, 15), его смерть (18); о Ное автор упоминает голубя (с оливковой ветвью) и ворона у ковчега (4, 11) и его пьянство (6, 13, 15); об Аврааме — встречу с гостями под дубом и заклание тельца (2, 6, 9; «стегно», упоминаемое в 10 — намек на клятву в Быт 24, 2); об Исааке — его жертвоприношение (2, 18), для которого он сам нес дрова (8), его имя, означающее «смех» (13, 15, ср. 22); Ревекка упоминается у колодезя (2, 6, 15); Рахиль — тоже (20). Названы Исав — грубый охотник (9, 15, 16), у которого Иаков купил право первородства за похлебку (7) и за которого выдал себя перед благословляющим Исааком (5, 18, ср. 8); его жены (15) — слепая Лия (11) и Рахиль, укрывшая под седлом похищенных богов своего отца Лавана (2), после чего Иаков заключил договор с Лаваном и отметил его поставленным камнем (2, 5); борьба Иакова с богом (20); похищение Дины, дочери Иакова (15); Иосиф — начальник над хлебным делом у фараона (2, 10, 16), хоть и побывавший в темнице (18); Вениамин — любимый сын Иакова (9), в мешке (2) которого нашли подброшенную золотую чашу (17). Моисей, по Ветхому завету, беседовал с богом на горе (2); у него в руке хвост змеи превращался в посох (10); он вывел евреев из Египта через море (5) от преследования фараона (5, 15), он вместе с женой своей Сефорой ввел в употребление иссоп при праздновании пасхи (6, 14). Иофор — тесть Моисея, благословляющий его (14); Мариам — сестра Ааронова, тимпаном славящая бога (14); Раав — ханаанская блудница, скрывавшая еврейских лазутчиков в льняных снопах (2) и спускавшая им червленую веревку (5); Самсон побеждал львов (9, 11, 16), побивал врагов ослиной челюстью (10) и обрушил на них столбы их же храма (2); Ахан скрыл захваченные им одеяния от Иисуса Навина и был наказан за это (3, 5, 20). Далее выступают царь Саул, которому все люди были по плечи (10), но страдавший тоской (18); Давид, камнем из пращи (20) поразивший надменного Голиафа (11, 15), утешавший Саула игрой на гуслях (14), а потом скрывавшийся от него на холмах (2); Авессалом, мятежный сын Давида, погибший, запутавшись волосами в ветвях дерева (2, 6, 11, 18); Вирсавия, которую Давид полюбил, увидев в купальне (15), и чтобы получить ее, послал на смерть ее мужа Урию (15, 18); Нааман, очистившийся в реке от проказы (1); уже знакомая нам по «Песне о крестовом походе» сарептская вдова, собиравшая дрова (6) для пророка Илии, носившего кожаный пояс (2) и вознесшегося на небо в огненной колеснице (6, 16); пророк Елисей, обижавших которого ребят растерзали медведицы (9); пророк Иезекииль, видевший, как оживали людские кости (10); пророк Иона, плававший по морю в чреве кита (5, 11, 13); пророк Даниил, спасший Сусанну, застигнутую старцами в купальне в саду (2, 5, 18), — при нем в огненной печи остались живы Анания, Азария и Мисаил (6, 14, 15, 18), а сам он уцелел во львином рве (5, 6), куда ему носил по воздуху пищу Аввакум (7, 8); Юдифь, в виссонной одежде (16) пришедшая к Олоферну, отрубившая ему, пьяному (13), голову (10) и завернувшая ее в занавесь (17); Иов, страждущий на гноище (2, 5, 15); Товий, возвративший зрение своему отцу (15), помазав ему глаза желчью (10) рыбы, указанной ему ангелом (8, 11). Из новозаветных персонажей названы мать Иоанна Крестителя Елисавета (10) и отец его, онемевший Захария (10, 18); сам Иоанн, живший пустынником (2, 5, 8), питавшийся медом и акридами (11, 12, 13), голова которого была подана на блюде возликовавшей Иродиаде (10, 14); безумный убийца царь Ирод (6, 15); Мария, мать Спасителя (10), и плотник Иосиф, его земной отец (6, 15): сам Иисус как жертвенный телец за всех людей (16), учитель (15), постник (8), собеседник самаритянки у колодца (2), въехавший в Иерусалим на осле (11), бичом изгнавший торгующих из храма (20), преломивший хлеб на тайной вечере (7), уже на кресте (18) пивший уксус из поднесенной губки (4); низкорослый Закхей, смотревший на него с пальмы (2, 13); апостол Петр над рыбачьей сетью (15), отсекший ухо стражнику (10), трижды отрекшийся до петушьего пения (13, 18) и получивший престол, унаследованный от него папами (2); апостол Иаков Зеведеев над неводом (2, 15); Иуда, казнохранитель апостолов (2), предавший Христа (15) за серебро (5, 6, 11, 21) и выдавший его поцелуем (14); услужающая Марфа (13–15); ее воскрешенный брат Лазарь в погребальной пелене (5); другой Лазарь, нищий из притчи, питавшийся крохами от столов (2, 8); Понтий Пилат, умывающий руки (14) и распоряжающийся о надписи на Христовом кресте (21). Вот лишь немногие из тех библейских лиц и событий, которые должны были узнавать в «Пире Киприана» его читатели. Разумеется, при этом допущена масса натяжек (у Авраама, 3, голубое платье — потому, что при гадании он приносил в жертву голубей, Быт 14, 14), в частности — фантастических этимологизаций (Давид, 5, носит «жильную одежду» потому, что это имя будто бы означает «сильный мышцей») и даже прямых недоразумений (дважды упоминаемый «Молассадон» — по-видимому, Мелусада, жена Лота).

Это произведение быстро получило известность и за школьными стенами, так что уже в 70-х годах IX в. римский диакон Иоанн, один из виднейших церковных деятелей и писателей своего времени, получил заказ на стихотворное переложение «Пира Киприана» для застолья папы Иоанна VIII; он выполнил его довольно гладкими стихами, почти ничего не прибавив и не убавив к исходному тексту:

Праотец Адам уселся всех среди пирующих,

Ева, грешница-праматерь — на фиговом листвии,

Сел на плуге сын их Каин, Авель — на подойнике…

и т. д.

В этом ритмизованном переложении «Пир Киприана» и получил наибольшее распространение в сохранившихся рукописях.

Теренций и скоморох

(«Terentius et mimus». Poetae lat. Carol., IV, p. 1088)

Загадочное стихотворение, конец которого не сохранился; по-видимому, оно служило введением к какому-то более крупному сочинению. Сохранилось в рукописи X в.; Теренций в X в. был одним из самых читаемых античных авторов и чтился как учитель нравственности.

Вразумление голиарду

(«Versus modicos et Musae pauperis ausum…»)

Печатается по «Carmina medii aevi», ed. H. Hagen, Bern, 1877, p. 193. Стихотворение из бернской рукописи XII в. под заглавием «К нищенствующему стихотворцу, стихами и хвалу и дары себе вымогающему». Стихотворение обычного ученого антикизирующего стиля, с условным обращением «Цецилиан», заимствованным едва ли не из Марциала.

Обличение на голиарда

(«Rura tibi, mannus, domus, esca, pecunia, pannus…»)

Печатается no «Neues Archiv der Gesellschaft für ältere deutsche Geschichtskunde», 35 и 36 (1909—10). Публикация Вернера по Санкт-Галленской рукописи XIII в., содержащей моралистические упражнения разного рода; стихотворение явно представляет собой опыт неумелого стихотворца, пробующего силы на леонинском стихе и старающегося лишь о том, чтобы нанизать побольше строк и рифм, без всякой заботы о последовательности и композиции; обличение голиарда для него — в достаточной степени случайная тема. Стихотворение имеет также краткую редакцию, немного более позднюю (сокращения, сделанные в ней, отмечены квадратными скобками): любопытно, что сокращены были все мотивы, указывающие, что обличаемый голиард — стихотворец или по крайней мере песнопевец. Поэтому, когда Ю. Вернер нашел и опубликовал краткую редакцию стихотворения, он усмотрел в ней подтверждение модной в его время теории В. Мейера о том, что ваганты сами ничего не сочиняли; и лишь через год сам В. Мейер указал ему на более пространную редакцию, свидетельствующую о противоположном. — Как по не-антикизирующему стиху (леонины), так и по не-антикизирующему стилю (безудержный риторический пафос) стихотворение представляет собой любопытный контраст с предыдущим.

Матвей Вандомский

Из «Письмовника»

[I] «Care pater, patria redolens pietate patronus…» (II, 8); [II] «Nate, vale, studio sollemnis, ut audio, patris…» (II, 9); [III] «Non quia spes vitae mihi sit, sed olore magistro…» (II, 1); [IV] «Delicias sine messe seris, dum quastibus audes…» (II, 2))

Печатается no «Sitzungsberichte der Bayer. Akademie der Wissenschaften», 1872, p. 561 сл., публикация В. Ваттенбаха. Матвей Вандомский (ок. 1130–1190) — один из самых типичных представителей «овидианского возрождения» XII в., преподаватель словесных наук в Орлеане и Париже, плодовитейший поэт, автор получившего широкую известность учебника стихотворства в стихах (правила и образцы описаний лиц, мест, времен года, разбор тропов и фигур и пр.) и множества стихотворений и небольших поэм, часто — на античные темы. Его письмовник — стихотворное переложение тем из настоящих письмовников, очень многочисленных в XI–XII вв. (клирик просит у папы помощи от утеснений клира со стороны мирян, а папа отвечает, что клир сам заслужил это своими пороками; друг сочувствует другу, потерявшему свои деньги при переезде в Италию, и т. д.), но развернутое риторически до предельной цветистости по образцу «Героид» и понтийских посланий Овидия. По стихам Матвея Вандомского и Серлона Вильтонского (см. ниже) читатель может представить себе характер «овидианства» XII в. до его социального опускания в творчество вагантов.

Серлон Вильтонский

Любовные элегии

([I] «Pronus erat Veneri Naso, sed ego mage pronus…»

[II] «Quadam nocte, loco quadam, cum virgine quadam…»

[III] «In bivio ponor, binas amo, ducere conor…»

Dronke, p. 493, 503, 505)

Серлон Вильтонский, англичанин, живший и учивший преимущественно в Париже, был современником Матвея Вандомского и тоже занимался дидактической поэзией, но уже больше напоказ, чем для практических нужд: его «учебные» стихи, демонстрирующие целые наборы слов, сходных по звучанию и различных по значению, — это фейерверк поэтических каламбуров, лишь для вида мотивированных дидактическим заданием. Однако главным пристрастием Серлона была любовная поэзия — здесь он разрабатывает те же овидиевские мотивы, но доводит их эротизм до такой предельной остроты, которая уже заставляет предчувствовать конечный кризис «овидианского возрождения». Его стихотворение «Где, неважно, неважно — когда…» еще сто лет назад французский филолог Б. Орео, впервые извлекший его из рукописи, решился опубликовать только до 26 стиха. Потом Серлон пережил тягчайший душевный кризис, постригся в монахи и умер аббатом цистерцианского монастыря, известным своей святостью.

Комедия о трех девушках

(«De tribus puellis»)

Печатается по изд. «La „comédie“ latine en France au XIIe siècle», ed. G. Cohen, P., 1931, v. II, p. 233). Поэма французского происхождения середины XII в., тоже характерная для средневековой разработки овидианской эротики, совершавшейся в «ученой» поэзии параллельно с вагантской «низовой» поэзией. Принадлежит к обширной средневековой псевдо-Овидиане: из трех известных рукописей две называют автором стихотворения Овидия. Слово «комедия» в средневековой латыни давно утратило всякие ассоциации со сценой и в терминологии тогдашних теоретиков литературы означало просто стихотворный рассказ о простых событиях, простым стилем и со счастливым концом. Такие «комедии» сочинялись в школах, особенно в северной Франции и Англии; самые ранние из них перерабатывают (через вторые руки, конечно) сюжеты настоящих античных (плавтовских) комедий, потом содержание их осовременивается, намечается отчетливый уклон к бытовой топике и развлекательности, и наконец, в переложении на новоевропейские языки, эти «комедии» становятся одними из первых стихотворных фаблио. «Комедия о трех девушках», сосредоточивающая внимание не на развитии сюжета, а на описательных деталях, стоит в стороне от этой основной линии развития «элегической комедии».

1

Эпиграф — отрывок, найденный А. Брюкнером в краковской рукописи XIII в. и цитируемый Г. Вальтером в его книге. Перевод сделан по Вальтеру, стр. 9. Двустишие, которым обмениваются Примас и Голиаф, встречается и в других средневековых рукописях, вне контекста.

2

Все переводы, кроме особо оговоренных, выполнены М. Л. Гаспаровым.

3

…«По миру идите!»… — Имеются в виду слова Евангелия (Мк 16, 15; ср. Мф 28, 19): «Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всякой твари».

4

… слово Павлово… — 1 Фессал 5, 21; «все испытывайте, хорошего держитесь».

5

Саксы, франки, мейсенцы, свевы и батавы… — Судя по этому перечню наций, автор окончательной (буранской) редакции — очевидно, немец (свевы — латинское название швабов, батавы — голландцев).

6

Возбраняет орден наш быть в двойной одеже… — Первые три стиха этой 12 строфы даны в переводе Б. И. Ярхо (вставленном им в его неизданную пьесу «Расколотые» (1941, хранится в ЦГАЛИ); этот вагантский протест против роскоши — отголосок Мф, 10, 10: «не берите с собою… ни двух одежд, ни обуви, ни посоха».

7

Розним козлищ с агнцами… — парафраз сравнения Мф 25, 32–33: «…как пастырь отделяет овец от козлов, и поставит овец по правую свою сторону, а козлов по левую», так и господь отделит праведных от неправедных.

8

Господин, прославленный щедростию многой… — В подлиннике строфа 5 имеет пропуск, который по необходимости может быть заполнен названием того города, в котором побирается вагант: «О, блюститель (Вюрцбурга, Нюрнберга, Франкфурта…), в щедрости премногий…»

9

…Мартиново благостное дело… — Св. Мартин Турский, отрезавший нагому нищему половину своего плаща, — традиционный образец милосердия.

10

Ессе homo — «Се — человек!» — знаменитые слова Пилата о Христе, выведенном пред толпу, жаждущую его казни (И 19, 5). Их пародирует начало стихотворения.

11

Аквилон — северный ветер, Нот — южный.

12

Исав, брат Иакова, назван в Библии «косматым» (Быт 25, 25); игра этими образами содержится и в другом стихотворении, приписываемом Примасу, «Обличении на портных», которые поновляют старые одежды, вместо того, чтобы хозяева могли раздать их беднякам.

13

Дациан — имя палача из легенд о мученичестве св. Георгия.

14

Как Иуда… — Смысл сравнения с Иудой: «Иуда повесился оттого, что променял истинное благо на ложное, — того же достоин и я».

15

…О небес забыл царе я… — т. е. «моя богословская и прочая ученость осталась втуне».

16

…Вильгельм всевластный… — Приспешник капеллана Вильгельм обозван именами Паламеда (изобретатель игры в кости) и Ганимеда (противоестественного развратника).

17

Хананеяне — отверженные, фарисеи — лицемеры.

18

…счастливее Кира… — персидский царь Кир (VI в. до н. э.), основатель державы Ахеменидов (второй из четырех сменивших друг друга «всемирных держав», по учению средневековых историков).

19

…как горлица мучится в горе… — Горлица, по народным представлениям, была образцом супружеской верности и, потеряв своего голубя, не искала себе другого.

20

Любит в друге подруга мошну, набитую туго… — этот стих стал в средние века ходячей пословицей.

21

Пелоп, родоначальник аргосских царей, Пелей, отец Ахилла, Диомед, герой троянской войны, — персонажи греческой мифологии.

22

Лишь Лукан с Вергилием их воспеть достойны… — Вергилий свою «Энеиду» писал более 10 лет и, умирая, все равно не считал ее законченной; Лукан свою «Фарсалию» о войне Цезаря с Помпеем также не успел закончить, — оба имени названы как образцы поэтического усердия.

23

…в этой жизни бренной Сила в нас не может быть вечно неизменной… — реминисценция из Иеремии (10, 23).

24

Неучей чуждается стихотворец истый… — переложение слов Горация в послании к Августу («Послания», II, 1).

25

…звучит по-разному голос наш природный! — Реминисценция из 1 Кор 7, 7.

26

…Для меня кувшин вина — лучшая угода… — характеристика пьянства, вдохновляющего поэтов, — опять от слов Горация о пьянстве отца римской поэзии, Энния («Послания» I, 19, 7).

27

Лаций — римская область.

28

Я из рода рыцарей… Не пойду я в нищие — это мне зазорно… — реминисценции из Л 16, 3 — «копать не могу, просить стыжусь».

29

…от царских ты забот имя получаешь… — Архипиита производит имя «Регинальд» (Рейнальд) от латинского regius — «царский».

30

…пусть другие рыщут, Коим высшее из благ — толстый животище. — Реминисценция из Фил 3, 19: «их бог — чрево».

31

Я — как лист, что по полю гонит ветер окрестный. — Ср. Иов 10, 1 и 13, 25, а также Исайя 64, 6: «все мы поблекли, как лист, и беззакония наши, как ветер, уносят нас».

32

… дом на камне… — Мф 7, 24.

33

С чем сравнюсь? С… ручейком проточным… — Гораций. «Послания» (I, 2, 42–43).

34

Словно птица в воздухе… все ношусь… себе на горе… — Премудрость Соломонова 5, 10 сл.

35

Я иду широкою юности дорогой… — Мф 7, 13: «широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими».

36

Сыщутся ли в Павии чистоты примеры? — Павия, соседка и соперница Милана, действительно, славилась веселой жизнью на всю Италию: Ландульф Миланский в начале XII в. писал: «Милан славен духовенством, Павия — забавами, Рим — постройками, Равенна — церквами».

37

Ипполита в Павии только поселите… — реминисценция из Овидия («Любовные элегии» II, 4, 32: «Тут Ипполита возьми — станет Приапом и он» (Ипполит — традиционный образ чистого девственника).

38

Башня Добродетели (в подлиннике — «башня Ариции», нимфы-невесты Ипполита?) — неясное место, затемненное непонимающими переписчиками еще в рукописях.

39

В кабаке возьми меня, смерть, а не на ложе! Быть к вину поблизости мне всего дороже. — Это знаменитейшее место всей вагантской поэзии также является парафразой Овидия («Любовные элегии» II, 10, 35–38, пер. С. Шервинского):

Мне же да будет дано истощиться в волнениях страсти,

Пусть за любовным трудом смерть отпускную мне даст,

И со слезами пускай кто-нибудь на моем погребенье

Скажет: «Кончина твоя жизни достойна твоей!»

Любопытно, что эта строфа, в свою очередь, вызвала к жизни «обратную пародию» благочестивого содержания: X. Вальтер опубликовал в ZDA 84 (1953), 265–273, покаянный стих из рукописи начала XV в., кончающийся строфой:

Смерть моя постыдна мне на позорном ложе,

Мне души спасение в смертный час дороже.

Как пороков грозный хор вкруг столпится тоже, —

Над усопшим грешником смилуйся, о боже!

40

Бросит камень в бедного школяра-поэта! — Ср. И 8, 7 — известный рассказ о Христе и грешнице.

41

Одному Юпитеру наше сердце ясно. — Языческий Юпитер смело вставлен здесь в библейскую цитату (1 Цар 16, 7): «человек смотрит на лицо, а господь смотрит на сердце».

42

…вскормленный на здоровом млеке… — Ср. 1 посл. Петра 2, 2, стих, входивший в текст мессы некоторых праздников.

43

К кельнскому избраннику — Опять обращение к Регинальду Кельнскому, который официально в это время считался еще не архиепископом, а избранным в архиепископы Кельна.

44

Львы, и те к поверженным в прах не без пощады… — Реминисценция из популярной поэмы «О дивностях мира», приписывавшейся в XII в. самому Овидию: «Лев благородный и в гневе щадит тех, кто просит пощады. — Так же, как он, поступайте и вы, земные владыки!»

45

Помогают немощным сильные… — Реминисценция из Л 5, 17.

46

Свет ума от зрячих не прячу я… — Реминисценция из Мф 5, 15.

47

Добрый пастырь — евангельский образ (И 10, 14 сл.).

48

Узок путь, ведущий к спасению… — Ср. Мф 7, 14: «тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их».

49

…Овцу пастырь желает вынести. — Ср. И 15, 5.

50

Будьте вы, как девы разумные, запасите лампады полные… — Ср. Мф 25, 3: «Неразумные [девы], взяв светильники свои, не взяли с собой масла; мудрые же вместе со светильниками своими взяли масла в сосудах своих».

51

…богатство — бремя тягчайшее. — Ср. Пс 36,16: «малое у праведника — лучше богатства у многих нечестивых».

52

«Всех просящих встреть благодетельно». — Ср. Л 6, 30: «всякому просящему у тебя давай и от взявшего твое не требуй назад».

53

Как Мартин… — См. прим., стр. 522.

54

…вдовица лептой украсится… — см. Мф 12, 42.

55

Веры хлеб, вино упования, И любовь — елея вкушение! — Контаминация — 1 Кор 13, 13 («а теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь») и Второзак 11, 14 («и ты соберешь хлеб свой и вино свое и елей свой»).

56

Донат — автор латинской грамматики, с которой начиналось обучение в средневековых школах.

57

…постные псалмы… — в подлиннике названы точно — это псалмы 20 (Laetare ictus) и 42 (Iudica me), певшиеся в воскресенье постной недели.

58

Эак — адский судья по греческим мифам.

59

Эринния — богиня мщения.

60

Клото, Лахеза, Атропа — три парки, богини человеческой судьбы: одна из них прядет, другая отмеряет, третья перерезает нить жизни человека.

61

Славьтесь, вина и кости!.. — Цитата из приписываемого Вергилию стихотворения «Трактирщица» (Сора); леонинская рифма внесена переводчиком.

62

Гета, Дав и Биррия — имена рабов-обманщиков в античных комедиях.

63

По свидетельству Назона… — см. прим. к след. стихотворению.

64

Близнец неверный — апостол Фома Неверный.

65

Алеманния — латинское название Швабии.

66

Земли Фридриха (Барбароссы) — Священная Римская империя.

67

Страна прибрежная — Нидерланды.

68

«Для опьяненных умов становится мир многоцветней!» — Овидий. «Наука любви» I, 237.

69

О Фортуна, Лик твой лунный… — Сравнение Фортуны с меняющейся луной — не античное и не библейское, оно возникло только в средневековой поэзии (под влиянием рифмы?).

70

Парфяне (или «гунны») — обычное в антикизирующем стиле средневековья обозначение, прилагавшееся сперва к аварам, потом к венграм.

71

Марон — Вергилий.

72

Пророчество псалма Давидова Сбывается… — Пс 73, 7: «враги твои… предали огню святилище твое, совсем осквернили жилище имени твоего…» и Пс 78, 1: «Боже! язычники пришли в наследие твое, осквернили святый храм твой, Иерусалим превратили в развалины…»

73

…плакалась вдовая Сарептянка, И длится скорбь… — Согласно Библии (3 Царств 17, 8—14), пророк Илия по божьему велению пришел к вдове из Сарепты, собиравшей дрова для очага и боявшейся потерять хотя бы два полена; в новозаветной символике эти два полена символизируют Христов крест.

74

Мать, стонучи над мертвым отроком… — По рассказу в 4 Царств 4, 18–37 (тематически перекликающемуся с продолжением рассказа об Илии, использованного в предыдущей строфе), мать-сонамитянка, потерявшая сына, сперва искала его воскрешения у Гиезия, ученика пророка Елисея, коснувшегося покойника Елисеевым жезлом, но тщетно, а потом у самого пророка, воскресившего отрока поцелуем.

75

Без великого норманна. — Собственно, нормандская династия в Англии уже пресеклась, и Ричард принадлежал к другой династии, Анжуйской, но Нормандия оставалась важнейшей частью английских владений во Франции.

76

Галлия. — Имеются в виду английские владения во Франции, где Ричард I провел большую часть жизни.

77

Паннония (она же — Авария) — Венгрия; Полония — Польша; Мидия — северная Персия; все это — античные или видоизмененные по античному образцу названия.

78

…пентарх, хилиарх, экзарх — названия военачальников, заимствованные даже не из «варварской», а из византийской терминологии.

79

Схизматики — здесь: иноверцы.

80

…волна стигийская… — от названия адской реки Стикс (греч. миф.).

81

Хрисополис, Златоград — Безансон (латинское название — Хрисополь).

82

…Петр достойнейший… — Петр, адресат стихотворения, ближе неизвестен (К. Штрекер допускает возможность, что это — «епископ» дурацкого праздника, для которого Вальтер написал эти стихи); какое отношение к этому имеет город Безансон, тоже неясно.

83

Делос — греческий остров, когда-то плававший по морю, а потом остановившийся, чтобы Латона могла на нем родить Аполлона и Артемиду; упомянут явно только ради эффектной рифмы.

84

Розы цвет… истекает таяньем кроткого елея. — Христос уподобляется одновременно и розе и розовому маслу.

85

сиречь, в небесах;

86

сиречь, в небесах;

87

Мужа ветхого совлекшись… — Ср. Колосс 3, 9.

88

Вопия в своей пустыне… — Ср. Исаия 40, 3, Мф 3, 3 и др.; этот образ «вопиющего в пустыне» вошел в пословицу.

89

Псы немые… — Исаия 56, 10.

90

… имущему дается… — Мф 13, 12.

91

Здесь мошна царит без края… — ср. ниже такой же образ в стихотворении Вальтера «Для Сиона не смолчу я…», стр. 141.

92

«Нет пощады бедному» — поговорочная реминисценция из Овидия, «Фасты», I, 218.

93

«Блаженны порочные!» — Имеется в виду начало псалма 118, 1 «Блаженны непорочные в пути…» — по-латыни здесь игра слов более тонкая.

94

Время… былое Воспевало «Брань, героя» И «Поля Эматии». — «Брань, героя пою…» — начало «Энеиды» Вергилия; «Бой в Эматийских полях воспеваю…» — начало «Фарсалии» Лукана.

95

«Братние сражения». — «Братние битвы пою…» — начало «Фиваиды» Стация.

96

Было в древности хваленье… — символика, связанная с образом богоматери: ср. Исаия 11, 1; Исх 3, 2; Суд 6, 37.

97

Моря Чермного разъятье… — Ср. уже в 1 Кор 10, 2: «отцы наши… все крестились в Моисея в облаке и в море».

98

Слова божья образ тварный — угль восхищенный… — Исаия 6, 6 (образ, переработанный Пушкиным в «Пророке»).

99

Предвещенье воли крестной… — ср. Исх 15, 23.

100

…Иаков… Означал… муки Страдные господние. — Быт 48, 14 (Иаков, благословляющий сыновей).

101

Моисей воздвигнул змея… Так размах Христова бруса Всем несет целение. — Ср. Чис 21, 8; так уже в И 3, 14: «как Моисей вознес змию в пустыне, так должно вознесену быть Сыну человеческому!».

102

…дрова вдовицы нищей Нас дарят духовной пищей… — Ср. 3 Цар 17, 12 (см. примеч. выше, к «Песни о крестовом походе»).

103

…жертва Авраама Указует… Бога воплощение. — Быт 22, 6.

104

Трижды «свят» изрек Исайя… — Ср. Исаия 6, 3.

Трижды воду источая, Знал Илья о Троице… — 1 Цар 3, 18, 34.

Зрел Аврам тройные хоры… — Быт 18, 2 (встреча Авраама с Троицей под Мамврийским дубом; «хоры» в подлиннике — явно для рифмы).

Руфь смогла, собрав три сбора, Брака удостоиться. — Руфь 2, 17 (число «три» здесь, однако, не упоминается).

105

Так сжигается зараза… В нитях платья… — Лев 13, 55.

106

…презрел Иосиф платье, Избегая… Блуда… — Быт 39, 12 (Иосиф и жена Пентефрия).

107

Как в пустыне… Ключ… Обрели прохожие… — Ср. Быт 36, 24.

108

…голодают… Дух свой изострившие. — Реминисценция из Пс 63, 9.

109

Гиезит-мошенник! — Отрок Гиезий, слуга пророка Елисея, пытавшийся брать взятки с тех, кого благодетельствовал его хозяин (4 Цар 5, 20 сл.), считался, наряду с Симоном Волхвом, зачинателем симонии; упоминается он, однако, реже и, главным образом, в порядке ученого щегольства.

110

Церковь, божия девица… — «Церковь — невеста божия» — традиционный образ, восходящий к аллегорическому толкованию «Песни песней».

111

Алчная пиявица… Папским слугам нравится… — Ср. Притчи Соломоновы 30, 15; «у ненасытимости две дочери: „давай, давай!“» (по традиционному толкованию — роскошь и алчность).

112

Инвеститура — посвящение в епископский или архиепископский сан.

113

Скорбно стонет… Вальтерова лира… — Реминисценция из Иова 30, 31; «и цитра моя сделалась унылою, и свирель моя — голосом плачевным».

114

…коварством клира Он живет в изгнании… — О каком отлучении от клира идет речь, неясно.

115

От земной болезни… — О болезни своей Вальтер пишет в следующем стихотворении того же сборника, с предсмертным покаянием.

116

…поставлены На горе Сиона… — Реминисценция из Пс 2, 6. На ту же тему написано смежное стихотворение Вальтера № 16 (видение светопреставления, сборище демонов, речи антихриста и фурий).

117

Для Сиона не смолчу я… — Исаия 62, 1: «Не умолкну ради Сиона, и ради Иерусалима не успокоюсь, доколе не взойдет, как свет, правда его, и спасение его — как горячий светильник».

118

Там лютует Сциллы злоба. — Этот античный образ не случаен у Вальтера: ставшая хрестоматийной строчка «Сцилле во власть попадет, кто хочет избегнуть Харибды» принадлежит тоже ему («Александреида», 5, 301).

119

У двора Франконова! — Гостиник Франкон упоминается в аналогичном контексте и в арундельском стих. № 26 (правда, написанном уже после Вальтера и не без подражания ему).

120

И ни возрасту, ни роду… — Почти буквальное воспроизведение Пс 121, 4.

121

Геласий I — папа (492–496), заботившийся об утверждении духовной власти римского престола над всей западной церковью.

122

Чтоб добиться благодати, Всяк им должен благо дати… — В подлиннике игра слов обыгрывает имя Грациана, знаменитого канонизатора римского церковного права, чей «Decretum» (ок. 1140) был в это время свежей новинкой; заодно пародируется и гимн лучшего религиозного поэта XII в. Адама Сен-Викторского в честь св. Грациана.

123

За свинцовые печати… — Темное место в стихотворении с намеком на не менее темное место в книге пророка Захарии 5, 7 («и вот кусок свинца поднялся, и там сидела женщина…»).

124

Такова у них повадка… — В подлиннике макароническая смесь французских слов с латинскими.

125

Между нами нет раскола… — Во время церковного раскола между папой и антипапой в 1159–1177 гг. Франция поддерживала «законного» папу Александра III; сам Александр посещал Францию в 1162–1165 гг.

126

…тьмою просвещает… — Ср. Пс 18, 3 «Ночь ночи открывает знание».

127

Аки лев рыкающий… — Частый библейский образ (Пс 21, 14; Иезек 22, 25 и др.).

128

Прозывается Пилатом… — Кто из кардиналов имеется в виду под Пилатом (в других рукописях — Спурием), неизвестно.

129

Только нищий… ходит с песнею веселой… — «Идя без клади, поет и разбойников встретивший путник» (Ювенал 10, 22, популярная в средние века цитата).

130

Петр… — Кардинал Петр, в 1171–1175 гг. числившийся епископом в Мельдах (Мо) близ Парижа, но в должность так и не вступивший (перевод здесь неточен); отсюда — возможная датировка стихотворения.

131

А второй… Александр… — папа Александр III (1159–1181); эпитеты, прилагаемые к нему, восходят к гимнам в честь богоматери.

132

Гиезий — см. прим. стр. 544.

133

Я смолкаю, братия… — Концовка подражает псалму 38, 2: «Буду обуздывать уста мои…»

134

Алчность желчная царит… — Центральное в стихотворении нагромождение каламбуров, лишь отчасти переданное в переводе.

135

…в пае, в пае, в пае… — В подлиннике обыгрывается французское слово «paie, paie» — «плати, плати» — откуда выводится иронической этимологией слово «папа».

136

…печень Тития… — Образ Тития взят из описания загробных мук в «Энеиде», VI, 595 сл.

137

…Плутон на небе. — В средние века часто смешивали подземного бога Плутона и бога богатства Плутоса.

138

…гласу… вопиющему в пустыне… — См. примеч. к «Обращению к папе», ст. 29.

139

Смерть владычит… — От Римл 5, 15 («смерть царствовала от Адама до Моисея…» и т. д.).

140

Симон Волхв… — Симон Волхв, по «Деяниям апостолов», — чародей, при виде апостольских чудес пожелавший купить у апостолов за деньги их дар чудотворства; от его имени образовано слово «симония».

141

Петром в гордыне сдержан… — Соперничая с апостолом Петром, Симон (по позднейшему преданию) попытался совершить чудо и полететь по воздуху, но упал и погиб.

142

Правда правд… — И 14, 6 «Иисус сказал ему [Фоме]: „Я есмь путь и истина и жизнь: никто не приходит к Отцу, как только через меня“».

143

О сила… Блаженного целенья! — Под «целеньем» имеется в виду известный эпизод Мк 2, 9—11, И 5, 8 (в подлиннике — точные евангельские слова «Возьми одр свой и ходи»).

144

Грешным нам скрыл Адам… — Вся строфа развивает мысль Римл 5, 12.

145

Правды дух… — реминисценции И 14, 17 и др.

146

Когда Жених появится… — Образ жениха — из Мф 25, 1 сл.: «подобно будет царство небесное десяти девам, которые, взяв светильники свои, вышли навстречу жениху; из них пять было мудрых и пять неразумных» и т. д.

147

Грядет мой меч… — Ср. Откр 22, 12 «се, гряду скоро и возмездие мое со мною…»

148

Мне межи положил… — Пс 15, 6.

149

Тимон — знаменитый мизантроп, живший в пещере: образ, популярный у античных моралистов и от них перешедший в средневековье и к Шекспиру.

150

С Моисеем ли… — О младенце Моисее, найденном в нильских тростниках фараоновой дочерью, см. Исх 2.

151

Ромулова куща — папская куща. Булла — папский указ.

152

Протей — античный бог, чье умение превращаться из облика в облик вошло в пословицу.

153

Металл расплавленный Глотает Красс… — По преданию, любимому средневековыми моралистами, знаменитый римский богач Красс, командовавший римлянами в войне против парфян, поплатился в плену тем, что ему залили рот расплавленным золотом со словами: «золота ты искал, золото и получи».

154

Поздним я работником вышел на работу… — Зачин стихотворения — от евангельской притчи, Мф 20, 1 сл.: хозяин для своего виноградника нанял часть работников с рассветного часа, часть — с третьего, шестого, девятого («Послан в виноградник я о девятом часе…» — звучит первый стих Вальтера в более буквальном переводе) и одиннадцатого, а потом заплатил им всем поровну, так что последние работники были не хуже первых.

155

… не полоскал я губ в конской Иппокрене. — Стих Персия в конце 2 строфы перефразирован (в подлиннике — холиямб, размер, неупотребительный в средневековье).

156

Как богам, святым деньгам воздавай служенье! — Строфы 7—11 перекликаются с «Обращением к папе», строфы 10–11 так же, как и там, насыщены библейской ученостью (Быт 39; Исх 5 сл.; Исх 19, 20; 2 Цар 6).

157

Что мне все Бытие, если бедность терзает мне печень? — Цитата сильно перефразирована.

158

Слепцов ведут, незрячие. — Образ слепца, ведущего слепцов, — библейский (Мф 15, 14 и др.).

159

Ослы — бряцают струнами. — Образ осла с лирой — античный (пословица).

160

…Мужики — воинствуют. — Этот презрительный стих о мужиках характерен для вагантской идеологии.

161

Григорий, Киприан, Августин, Бенедикт. — Григорий Великий (VI в.), Киприан Карфагенский (III в.), св. Августин (IV в.), св. Бенедикт, организатор западного монашества (VI в.), — знаменитые отцы церкви.

162

Марфа, Мария, Лия, Рахиль, Катон, Лукреция. — Вереница «вывернутых наизнанку» образов Нового Завета (Марфа и Мария), Ветхого Завета (Лия и Рахиль, жены Иакова) и античности (стоик Катон и целомудренная Лукреция).

163

Сам же от родной сестры сыну дал рожденье? — Намек на иерея, родившего сына от сестры, неясен; здесь возможен отголосок легенды о Григории, сыне брата и сестры, ставшем впоследствии папой, — легенды, вошедшей потом в «Римские деяния» и обработанной Т. Манном в новелле «Избранник».

164

Запоет петух… лев пред ним трепещет… Василиск рождается из яиц петушьих. — Поверья о том, что петуший крик пугает льва и что петух может снести яйцо, из которого вылупляется чудовищная змея василиск, — античного происхождения.

165

Тезид — латинское название Адидже, северного притока По.

166

Гета — традиционное имя раба-подручного в римской комедии.

167

Не похож на фарисея… — метафора, основанная на ложной этимологии («отличный от других»), восходящей к Исидору Севильскому (VII в.).

168

Будь овечкой божьей, Кистью виноградною! — Любопытное соседство христианского образа («овечка») и овидиевского («Метаморфозы» XIII, 795: «виноградной кисти ты слаще» — говорит циклоп Галатее).

169

Борей — северный ветер.

170

Фавоний — южный ветер.

171

Филомела — соловей.

172

Пять любовных радостей… — Ср. ниже, «Стих об Амуре», стр. 254.

173

Гликерия; Тирской рдянью рдяное… — Имя и «тирская», т. е. финикийская пурпурная краска — античные реминисценции.

174

Лба ее белее нет… — новозаветная реминисценция (1 Кор 5, 7), ускользающая от перевода.

175

…перу Платона… — начало диалога «Федр» со знаменитым описанием места Сократовой беседы, известное средневековой Европе из вторых рук через Цицерона.

176

…простого свева… — Свевы — латинское название швабов.

177

Парид — то же, что и Парис, герой троянской войны.

178

Диона, Дионея, Киферея — Венера.

179

Аристотель. — Большинство рукописей упоминает не Аристотеля (в средневековой традиции считавшегося женоненавистником), а красавца Алкивиада, ученика Сократа; Шуман сохраняет имя Алкивиада, но смысл текста больше говорит в пользу Аристотеля.

180

…дары Цереры — хлеб; дары Лиэя (Вакха) — вино.

181

Силу чар Венериных… — Эти три стиха даны в пер. Б. И. Ярхо (цитируются им в предисловии к переводу «Песни о Роланде». М.—Л., 1934).

182

Нерей — по-видимому, безоговорочно отождествляется с Нептуном, морским богом.

183

Меркурий… восседал… Свадьбу с Философией… правя… — Свадьба Меркурия с Философией — сюжет аллегорического трактата Марциана Капеллы (нач. V в. н. э.), служившего для средневековья компендиумом семи благородных искусств.

184

…супруги милой. — Супруга Вулкана — Венера.

185

Псальтерий — струнный инструмент, род цитры.

186

…соловья жалобы девичьи. — Намек на миф об обесчещенной Филомеле, превращенной в эту птицу.

187

…наш общий учитель — конечно, Овидий.

188

Прозвучи… выкованным словом… — реминисценция из знаменитого гимна Венанция Фортуната о страстях Христовых (Pange, lingua, gloriosi…)

189

…аве — начало молитвы «Богородице, дево, радуйся».

190

…Белее Бланшефлер и милей Елены! — Эпитеты в обращении к героине совпадают с обычными славословиями богоматери. Тем неожиданнее в их окружении упоминание античной Елены и — что уже совсем уникально в вагантской поэзии, обычно свысока относящейся к поэзии новоязычной, — упоминание Бланшефлер, героини знаменитого французского романа.

191

…зерцало и окно… — образы из сочинений Дионисия Ареопагита и его традиции.

192

Чем я муку заслужил, милостивый боже? — Реминисценция из литургических текстов.

193

…кедр Ливана. — «Песня песней», 5, 15.

194

Надобно ли далее вествовать, что было? — Финал построен все же по овидиевской схеме сюжетного поворота.

195

Веянья Морфея… — В рукописном тексте назван не Морфей, а Орфей; такое чтение вполне осмысленно, но мы сохранили обычную конъектуру.

196

Ах, отчизны края родимые… — реминисценция из Овидия («Понтийские письма», I, 3, 35 сл.).

197

Сколько пчел над Гиблой… Сколько листьев в Додоне… — Ученые античные образы: Гиблейская долина в Сицилии, славившаяся пчелиным медом; Додонская роща в Эпире, где жрецы давали предсказания по шелесту листвы священного дуба.

198

…огонь… греческий… — известное византийское военное средство, для автора песни, вероятно, уже ставшее условным литературным образом.

199

Томлюсь о тяжком бремени… — Реминисценция из Горация (II, 13, 1).

200

Мать-богиня Орфея… — муза Каллиопа.

201

…речи аркадского бога. — Аркадский бог Меркурий, рожденный в Аркадии, проводник душ в царство мертвых.

202

…стоит над Плачем-рекою — над Ахероном.

203

идет в залетейские страны… — за реку забвения Лету, в царство мертвых.

204

Пергам — название троянского кремля, в расширительном смысле — Троя.

205

…Тезеевы знала объятья… — намек на миф о том, что Елена еще в ранней юности была похищена афинским царем Тезеем.

206

Анна — сестра и наперсница Дидоны.

207

Палинур — кормчий Энея, которому суждено было погибнуть у самых берегов Италии.

208

Флегетон — огненная река в загробном мире.

209

«Кукана» — латинизированное французское cocagne, сказочная страна дураков и лентяев.

210

О Деции, боге игры в кости, см. статью, стр. 495.

211

«Wafna!» — немецкое восклицание («Караул!»).

212

«И будет последний обман…» — Евангельская цитата, слова фарисеев к Пилату, беспокоящихся, что ученики Христовы разыграют его обещанное на третий день воскресение, «и будет последний обман хуже первого».

213

Воскормил его Сихем… — Нагромождение библейских названий служит лишь эстетическому эффекту и конкретных намеков не содержит.

214

Выбираем Титира… — Имя Титира-пастуха заимствовано из знаменитой I эклоги Вергилия.

215

Честных честию честить… — Эти стихи послужили источником для концовки «Чина голиардского») (см. примечание к этому стихотворению).

216

Словно вихрь крутящийся… — ср. Исаия 25, 4; омонимическая рифма в последующих стихах — в подлиннике.

217

Строфа 6 сохранилась в сильно испорченном виде и в переводе пропущена.

218

Гиезиты — см. примеч. к стих. «Я, недужный средь недужных…»

219

Нынче же лопатою натирать мозоли… — образ от Л 46, 3.

220

Кодрант — одна из самых мелких монет евангельского времени, одна шестьдесят четвертая часть денария (драхмы).

221

Андегавы — латинское название Анжера на Луаре.

222

Имя… первое — имя Адама.

223

Сады Гесперид — райский сад на краю земли, место одного из подвигов Геркулеса.

224

Нот — южный ветер, Евр — восточный.

225

«Логово Кака» — великан Как, погибший от руки Геркулеса в Италии близ мест, где впоследствии был основан Рим, упоминается в «Энеиде» Вергилия.

226

Лантберт, покровитель слепцов, — епископ Утрехтский, мученически погибший в 708 г., святой патрон города Люттиха; первым чудом на месте его кончины было исцеление трех слепых.

227

…проза в тебе или стих? — Сложный ритм метрического стиха римской комедии ускользал от средневекового слуха, и его читали обычно как прозу (так, знаменитая Хротсвита писала свои благочестивые комедии, сложенные в подражание Теренцию, прозой, лишь прорифмовывая ее по общей моде того времени).

228

Тантал, по мифу, известному средневековым читателям через «Метаморфозы» Овидия, убил и разрубил на куски своего сына Пелопа, чтобы угостить его мясом богов и тем испытать их всеведение.

229

Лакуна в подлиннике.

230

Гарпии — хищные птицы-чудовища из античного мифа об аргонавтах.

231

Жена Одиссея — Пенелопа, образец примерной супруги; супруга Ясона — Медея, ревнивица и преступница.

232

Пигмалион — брат Дидоны, убивший ее мужа Сихея и завладевший его финикийским царством и несметными сокровищами.

233

…как лебедь прибрежный — реминисценция из послания Дидоны к Энею в «Героидах» Овидия, также открывающегося этим образом.

234

Обыгрывается латинское спряжение слов «я люблю» (amo) и «я любим» (amor).

235

Таида — имя блудниц в античной комедии.

236

Это описание клирика — одно из самых выразительных мест во всей антиклерикальной литературе средневековья.

237

Пирр — сын Ахилла, жгущий Трою, — образ из «Энеиды» Вергилия.

238

Корнелий Галл — основоположник римской любовной элегии, посвящавший свои стихи Ликориде, как Овидий Назон посвящал свои Коринне; произведения его не сохранились, и славой своей он обязан лестным отзывам Овидия.

239

Чудовищный Циклоп и прекрасный Ацис, соперники в любви к прекрасной Галатее, — персонажи «Метаморфоз» Овидия, кн. XIII.

240

Первые слова стихотворения воспроизводят зачин известной сатиры Горация (I, 9).

241

Лакуны в подлиннике.

242

«О войнах богов и гигантов» средневековый читатель знал опять-таки из «Метаморфоз» Овидия; там же подробно излагался и миф о похищении Европы Юпитером.

243

«Ах, что за плечи, и ах, что за руки тогда я увидел!» — Стих целиком заимствован из элегии Овидия (I, 5) о его свидании с Коринной. Более мелкие заимствования из Овидия нет ни возможности, ни надобности перечислять здесь.

244

«Carmina Burana»: lateinische und deutsche Lieder einer Handschrift des XIII Jahrhunderts… herausg. von J. A. Schmeller. Stuttgart, 1847; Ét. Du Méril. Poésies populaires latines ant. au XII s. Paris, 1843; Ét. Du Méril. Poésies populaires latines du moyen âge. Paris, 1847; Ét. Du Méril. Poésies inédites du moyen âge. Paris, 1854; «The political songs of England, from the reign of John to that of Edward II», ed. by Th. Wright. London, 1839; «The latin poems commonly attributed to Walter Mapes», ed. Th. Wright. London, 1841.

245

J. Grimm. Gedichte des Mittelalters auf König Friedrich I. den Staufer und aus seiner sowie der nachstfolgenden Zeit. — «Abhandlungen der Kgl. Akad. der Wissensch. zu Berlin» (1843) = J. Grimm. Kleinere Schriften. Bd. III, Berlin, 1866; W. Giesebrecht. Die Vaganten oder Goliarden und ihre Lieder. — «Allgemeine Monatsschrift für Wissenschaft und Literatur», 1853; J. Burckhardt. Die Kultur der Renaissance in Italien. Basel, 1860.

246

Так, например, стилизованы переводы в многократно переиздававшихся антологиях: L. Laistner. Golias: Studentenlieder des Mittelalter. Stuttgart, 1879; J. A. Symonds. Wine, women and songs. London, 1884; и др.

247

W. Meyer. Fragmenta Burana. Berlin, 1901.

248

См. статьи и переводы, собранные в изданиях: «Памятники средневековой латинской литературы IV–IX вв.». М., «Наука», 1970; «Памятники средневековой латинской литературы X–XII вв.». М., «Наука», 1972.

249

Из обширной литературы по сложнейшей проблеме возникновения новоевропейской любовной поэзии на основе народных, античных и христианских культурных источников см. недавний пересмотр вопроса у P. Dronke. Medieval Latin and the rise of European love-lyric. Oxford, 1965; из более старых работ — Th. Frings. Die Anfange der europäischen Liebesdichtung im 11–12. Jh. München, 1960; G. de Valous. La poésie amoureuse en langue latine au Moyen Age. — «Classica et mediaevalia», 13 (1952); Ph. S. Allen. Medieval latin lyrics. Chicago, 1931; H. Brinkmann. Geschichte der lateinischen Liebesdichtung im Mittelalter. Halle, 1925.

250

Е. К. Rand. Ovid and his influence. London, 1925; F. Munari. Ovid im Mittelalter. Zürich — Stuttgart, 1960.

251

В. I. Jarcho. Die Vorläufer des Golias. — «Speculum», 3 (1928).

252

«Die Cambridger Lieder (Carmina Cantabrigiensia)», hrsg. K. Strecker. Berlin, 1926.

253

Н. Spanke. Zur Geschichte der lateinischen nichtliturgischen Sequenz. — «Speculum», 7 (1932).

254

F. Lot. Winileodes. — «Archivum latinitatis Medii Aevi», 1 (1924).

255

L. N. d'Olwer. L'escola poetica de Ripoll en els segles X–XIII. — «Institut d'Estudios Catalans, Secció historico-arqueológica, Anuari», 6 (1923) (нам недоступно).

256

«Patrologia latina», v. 103, p. 745–746.

257

«Patrologia latina», v. 103, p. 735–738.

258

«Patrologia latina», v. 156, p. 844.

259

С. Н. Haskins, The Renaissance of the XII-th century. Cambr. (Mass.), 1927; G. Paré, A. Brunet, P. Tremblay. La Renaissance du XII siècle: les écoles et l’enseignement. Ottawa, 1933; J. De Ghellinch, L’essor de la littérature latine au XII siècle. Bruxelles, 1946.

260

H. Rashdall. The universities of Europe in the Middle Ages, v. 1–3, ed. 3. London — Oxford, 1942.

261

H. Süssmilch. Die lateinische Vagantenpoesie des 12. und 13. Jahrhunderts als Kulturerscheinung. Leipzig, 1917; H. Waddell. The wandering scholars. London, 1927; O. Dobiache-Rojdestvensky. Les poésies des goliards. Paris, 1931; M. Bechthum. Beweggründe und Bedeutung des Vagantentums in der lateinischen Kirche des Mittelalters. Jena, 1941 (нам недоступно); J. Le Goff. Les intellectuels au Moyen Age. Paris, 1957.

262

«Notices et extraits de quelques MSS. de la Bibllothèque Nationale», ed. J. В. Haréau, v. IV. Paris, 1892, p. 30.

263

«Patrologta latina», v. 212, p. 603.

264

Е. К. Chambers. The medieval stage, v. I. Oxford, 1903.

265

H. Waddell. Op. cit., Appendix E.

266

Н. Brinkmann. Goliarden. — «Germanisch-romanische Monatsschrift», 12 (1924).

267

Giraldus Cambrensis. Opera, ed. J. S. Brewer, v, IV. London, 1861, p. 291.

268

«Monumenta Germaniae Historica: Scriptores», v. 26, p. 81.

269

О. Schumann. Einleitung, in: «Carmina Burana…» kritisch herausgegeben von A. Hilka und O. Schumann, Bd. I, 1, S. 1—96.

270

H. Spanke. Der Codex Buranus als Liederbuch. — «Zeitschrift für Musikwissenschaft», 13 (1930–1931); H. Spanke. Tanzmusik in der Kirche des Mittelalters. — «Neuphilologische Mitteilungen», 31 (1930–1931).

271

O. Schumann. Die deutsche Strophen der Carmina Burana. — «Germanisch-romanische Monatschrift», 14 (1926).

272

D. Norberg. Introduction à l’étude de la versification latine médiévale. Stockholm, 1958; D. Norberg. La poésie latine rythmique du haut moyen âge. Stockholm, 1954; W. Bear. Latin verse and European song. London, 1955; W. Meyer. Gesammelte Abhandlungen zur mittellateinischen Rythmik, Bd. 1–3. Berlin, 1906, 1936; J. Scheiber. Die Vagantenstrophe der Mittellateinischen Dichtung. Strassburg, 1894.

273

P. Lehmann. Die Parodie im Mittelalter, 2. Aufl. Stuttgart, 1963.

274

Е. К. Chambers. The medieval stage, v. 1–2. Oxford, 1903; K. Young. The drama of medieval church, v. 1–2. Oxford, 1933; E. Franceschini. Teatro latino medievale. Milano, 1960.

275

H. Unger. De Ovidiana in Carminis Buranis quae dicuntur imitatione. Berlin — Strassburg, 1914; A. Heinrich. Quatenus Carminum Buranorum auctores veterum Romanorum poetas imitati sint. Cilli, 1882 (нам недоступно).

276

A. Biese. Entwicklung des Naturgefühls im Mittelalter, 2. Aufl. Leipzig, 1892; W. Ganzenmüller. Das Naturgefühl im Mittelalter. Leipzig, 1918.

277

С. Oulmont. Les débats du clerc et du chevalier dans la littérature poétique du moyen âge. Paris, 1911.

278

H. Waddell. The wandering scholars, Appendix С.

279

Для русского читателя хорошим введением в эту поэзию может служить недавно изданная книга: «Поэзия трубадуров. Поэзия миннезингеров. Поэзия вагантов». М., «Худож. лит.», 1974, с содержательной вступительной статьей Б. И. Пуришева.

280

«Varia doctorum plorumque virorum de corrupto eccleslae statu poemata», cum praefatione Matthiae Flacii Illyrici. Basileae, 1557.

Content

ПОЭЗИЯ ВАГАНТОВ

I ЖИТЬЕ И БЫТЬЕ

Чин голиардский

Малая попрошайня

Большая попрошайня

Гугон, Примас Орлеанский Первый разговор с епископом

Гугон, Примас Орлеанский Второй разговор с епископом

Гугон, Примас Орлеанский Шуба без меха

Гугон, Примас Орлеанский Изгнание из больницы капитула

Гугон, Примас Орлеанский Горевание о Флоре

Гугон, Примас Орлеанский Утешение о Флоре

Гугон, Примас Орлеанский Жизнь блудницы

Архипиита Кёльнский Послание к Регинальду, архиепископу Кельнскому, архиканцлеру императора Фридриха

Архипиита Кёльнский Исповедь

Архипиита Кёльнский Проповедь

Стих о скудости клириков

Проклятие голиардово похитителю колпака

Храм Венеры

Вещание Эпикура

Жареный лебедь

Стих о Вакхе

Застольная песня

Десять кубков

Прение вина с водою

Прение о вине с пивом

Кабацкая песня

Надгробие голиардово

II ЦАРЬ И БОГ

Фортуна

Безумный мир

Песнь Оттонова

Песнь о крестовом походе

Плач о Ричарде Львиное Сердце

Стих о татарском нашествии

Прение смерти с человеком

Вальтер Шатильонский Толкование о золотой Розе

Молитва к богородице, из послания к возлюбленной переделанная

Изгнание бесов

Действо о страстях господних

III РИМ И МИР

Вальтер Шатильонский Обращение к папе

Вальтер Шатильонский «Я, недужный средь недужных…»

Вальтер Шатильонский Стих о светопреставлении

Вальтер Шатильонский «Для Сиона не смолчу я…»

Вальтер Шатильонский (?) Обличение Рима

Стих о симонии

Стих о всесилии денег

Филипп Гревский Правда правд

Филипп Гревский Булла разящая

Вальтер Шатильонский Стихи с цитатами о небрежении наукою

Еще стихи о падении учености

Прение священников о безбрачии

Почему петушок стоит на крыше

IV ЛЮБОВЬ И НЕВОЛЯ

Молитва о милой

Жалобы монахини

Весенние вздохи девушки

Приглашение подруге

Стихи к отроку

Клирик в болезни

Дама и клирик

Послание к посланию

Письмо-песня

Женские письма

Подруга другу

Подруга подруге

Ученица наставнику

Покинутая покинувшему

К самой себе

Школяру от жены его

Призрак возлюбленного

Отрывок

Тоскующая песня

V ЛЮБОВЬ И ВОЛЯ

Беззаботная песня

Первая весенняя песня

Вторая весенняя песня

Третья весенняя песня

Летняя песня

Вальтер Шатильонский Звонкая песня

Юная песня

Песнь о цветке

Невинная песня

Горькая песня

Веселая песня

Простая песня

Озорная песня

Победная песня

Ревнивая песня

Клятвенная песня

Оправдательная песня

Песня о красавице

Вальтер Шатильонский Песня о свидании

Пастораль

Начало пасторали

Жалобы девушки

Прение Флоры и Филлиды

Риполльский аноним Разговор влюбленных

Стих об Амуре

Стих благоговейный о любовном исцелении

Вечерняя песня

Ум и страсть

Проклятие Венере

Изгнанническая песня

Зимняя песня

Вальтер Шатильонский Зимняя песня

Вальтер Шатильонский Отцовская песня

Петр Блуаский Прощальная песня

VI БЫЛЬ И СКАЗКА

Фулберт Шартрский Стих о монахе Иоанне

Херигер Майнцский

Священник и волк

Снежный ребенок

Лжец

Лантфрид и Коббо

Дочь Протерия

Гугон, Примас Орлеанский Орфей в загробном мире

Стих о погибели Трои

Жалобы Дидоны

История Аполлония, царя Тирского

VII МИР НАВЫВОРОТ

Праздничная песня

От Лукия веселое благовествование

Аббат Куканы

Братии блаженного Либертина устав

Петр Корбейльский (?) Ослиная секвенция

Чествование Титира

Гвидон Вазошский Стихи радостные на праздник посоха

Вальтер Шатильонский Стихи гневные на праздник посоха

Молитва о монахах-полубратьях

Евангелие от Марки Серебра

Евангелие о страстях школяра парижского

Никто, муж всесовершеннейший

Всепьянейшая литургия

VIII ПРЕДТЕЧИ И СОВРЕМЕННИКИ

Стих об аббате Адаме

Утренняя песня

Седулий Скотт Послание к епископу Хартгарию

Пир Киприана

Теренций и скоморох

Вразумление голиарду

Обличение на голиарда

Матвей Вандомский Из «Письмовника»

I Клирик — родителю

II Родитель — клирику

III Клирик — девице

IV Девица — клирику

Серлон Вильтонский Любовные элегии

Комедия о трех девушках

ПРИЛОЖЕНИЯ

M. Л. Гаспаров ПОЭЗИЯ ВАГАНТОВ

1

2

3

4

5

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

ПРИМЕЧАНИЯ

I ЖИТЬЕ И БЫТЬЕ

II ЦАРЬ И БОГ

III РИМ И МИР

IV ЛЮБОВЬ И НЕВОЛЯ

V ЛЮБОВЬ И ВОЛЯ

VI БЫЛЬ И СКАЗКА

VII МИР НАВЫВОРОТ

VIII ПРЕДТЕЧИ И СОВРЕМЕННИКИ

1