Хлоя Гонг

Эти бурные чувства

Тебе, дорогой читатель

У бурных чувств неистовый конец,

Он совпадает с мнимой их победой.

Разрывом слиты порох и огонь.

Уильям Шекспир. «Ромео и Джульетта»[1]

Chloe Gong

THESE VIOLENT DELIGHTS

Text © 2020 by Chloe Gong

Jacket illustration © 2020 by Billelis

Jacket design by Sarah Creech © 2020 by Simon & Schuster, Inc.

© Е. Татищева, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Пролог

В сверкающем огнями Шанхае просыпается чудовище.

Его глаза открываются во чреве реки Хуанпу, челюсти размыкаются, чтобы ощутить вкус зловонной крови, стекающей в речные воды. По современным улицам древнего города ползут красные линии, образуя на булыжной мостовой сетки, похожие на переплетение сосудов, и по этим жилам жизненная сила большого города капля за каплей утекает в пасть страшного существа.

Ночь становится все темнее, и чудовище поднимается на поверхность, наконец показываясь из волн с грацией давно забытого божества. Когда оно поднимает голову, на небосводе видна лишь низко висящая полная луна.

Оно делает вдох. Оно подбирается ближе.

Его первый выдох превращается в порыв холодного ветра, со свистом проносящийся по улицам и хватающий за лодыжки тех незадачливых прохожих, которым случилось брести домой в этот глухой час. Город пульсирует в ритме распутства. Он средоточие грязи и греха, он зацелован пороками, кажется, небо вот-вот обрушится и погребет под собой всех тех, кто живет здесь, чтобы покарать их за разгульную жизнь.

Но кара не приходит – пока. Нынешнее десятилетие отличается свободой нравов и слабой моралью. В то время как на Западе продолжается нескончаемая вечеринка, а остальная часть Поднебесной раздроблена, поделена между стареющими военачальниками и оставшимися чиновниками империи, Шанхай живет в своем собственном мирке: Париж Востока, Нью-Йорк Запада.

Несмотря на отраву, текущую из каждого здешнего переулка, кончающегося тупиком, этот город такой живой. И чудовище тоже будто рождается заново.

Не ведая об этом, жители этого противоречивого города продолжают жить дальше. Двое мужчин вываливаются из открытых дверей своего любимого борделя, громко смеясь. Шумная атмосфера разнузданности публичного дома, из которого они вышли, внезапно сменяется тишиной этого позднего часа, и их уши с трудом приспосабливаются к ней.

Один мужчина низкорослый и толстый, кажется, стоит ему лечь на землю, и он покатится по тротуару, как мячик; второй же высок, нескладен и угловат. Обнимая друг друга за плечи, они, спотыкаясь, бредут в сторону реки, впадающей в море, туда, куда каждый день прибывают торговые суда с товарами.

Эти двое знакомы со здешними причалами, ведь когда они не болтаются по джаз-клубам и не распивают вино, только привезенное из какой-нибудь заморской страны, они работают на Алую банду: исполняют поручения, охраняют коммерсантов, перевозят товар. Они знают эту улицу как свои пять пальцев, хотя сейчас здесь не слышно обычных для здешних мест криков и разговоров на десятках языков одновременно.

В этот ночной час тут слышны только приглушенная музыка из местных баров да хлопки танцующих на ветру вывесок магазинов. Кроме того, невдалеке пятеро из Белых цветов увлеченно беседуют на русском. Двое Алых сами виноваты, что раньше не услышали их громкого разговора, но их мозги затуманены алкоголем, а чувства приятно притуплены. К тому времени, когда двое мужчин замечают своих врагов из Белых цветов, стоящих на одном из причалов – с бутылкой, которую они передают из рук в руки, оглушительно смеющихся, толкающихся, – ни те ни другие уже не могут ретироваться, не потеряв лицо. Белые цветы выпрямляются и склоняют головы навстречу ветру.

– Нам надо продолжать идти, – шепчет своему спутнику низенький Алый. – Ты же знаешь, что сказал господин Цай насчет еще одной разборки с Белыми цветами.

В ответ нескладный втягивает и прикусывает обе щеки, отчего становится похож на самодовольного пьяного упыря.

– Он сказал, что нам не следует ничего начинать, но никогда не говорил, что мы не можем ответить.

Двое Алых говорят на диалекте своего города, но звуки кажутся спрессованными и будто накладываются один на другой. Даже когда они повышают голос, зная, что находятся на своей территории, в их разговоре звучит легкая неуверенность, ведь теперь Белый цветок, не знающий местного языка, это редкость – иногда их выговор не отличишь от выговора уроженца Шанхая. Предположение оказывается верным – один из Белых цветов с ухмылкой рычит:

– Вы что, желаете затеять разборку?

Более высокий Алый издает низкий утробный звук и плюет в сторону Белых цветов. Плевок приземляется возле башмака того, что стоит ближе.

В мгновение ока все выхватывают пистолеты, рука бойцов тверда, они готовы нажать на спусковой крючок и стрелять, стрелять без разбору. Подобные сцены здесь никого не удивляют; в шальном Шанхае такие стычки привычнее, чем дым опиума, поднимающийся из курительной трубки.

– Эй! Эй!

Напряженную тишину разрывает звук свистка. Подбежавший полицейский явно раздражен картиной, представшей его глазам. За последнюю неделю он видел такие сцены уже три раза. Он рассовывал членов враждующих банд по тюремным камерам и вызывал труповозку, когда они начиняли друг друга пулями. Устав после трудового дня, он желает только одного – вернуться домой, попарить ноги и съесть остывший ужин, который его жена оставила на столе. У него руки чешутся отходить этих забияк дубинкой, вбить в их головы хоть каплю здравого смысла, напомнить им, что между ними нет личных обид. На разборки их толкает только их безоглядная и бессмысленная преданность клану Цаев и клану Монтековых, которая их убьет.

– Не желаете ли разойтись по домам? – спрашивает полицейский. – Или же вы предпочитаете пойти со мной и…

Внезапно он умолкает.

Из реки поднимается рык.

От этого звука исходит угроза, реальность которой невозможно отрицать. Это ничуть не похоже на ту паранойю, которую начинаешь испытывать, если вдруг очутился на безлюдном перекрестке и тебе кажется, будто за тобой кто-то идет; не похоже это и на панику, вызванную скрипом половицы в пустом доме. Эта угроза осязаема – от нее сам воздух будто напитывается влагой, и на грудь ложится груз. Она очевидна, как пистолет, нацеленный тебе в лицо, но вместе с тем за ней следует момент бездействия, момент замешательства. Дрогнув первым, низенький и толстый Алый быстро переводит взгляд на край тротуара, пригибает голову и щурится, вглядываясь в темную воду, которую колышет небольшая зыбь.

Его спутник истошно вопит и сбивает его с ног сильным ударом локтя, который, благодаря его низкому росту, приходится ему прямо в висок, когда из воды вдруг вырывается нечто.

Маленькие черные мушки.

Коротышка падает, с силой ударяется о землю, и мир обрушивается на него в виде мелких частиц – каких-то странных штук, которые он даже толком не видит, поскольку перед глазами у него все кружится, а к горлу подступает тошнота. Он только чувствует что-то вроде булавочных уколов, осыпающих его руки, ноги, шею; он слышит, как кричит его товарищ, как на русском орут что-то Белые цветы, затем полицейский вопит по-английски:

– Уберите его! Уберите их!

В ушах лежащего на земле Алого оглушительно стучит кровь. Его лоб прижат к доскам тротуара, он не хочет видеть то, что вызывает эти жуткие вопли, и все его существо заполняет грохочущий пульс. Только когда на его ногу шлепается что-то толстое и мокрое, он в ужасе вскакивает, дергает ногой так отчаянно, что с нее слетает башмак, и пускается бежать, даже не подумав подобрать его.

Он бежит без оглядки, счищая с себя осыпавшие его ошметки, икая в отчаянном стремлении дышать, дышать, дышать.

Он не пытается посмотреть назад, чтобы выяснить, что же таилось в водах реки. Он не пытается посмотреть назад, чтобы узнать, нужна ли его товарищу помощь, и, конечно же, не пытается посмотреть назад, чтобы понять, что за вязкая, липкая штука приземлилась на его ногу. Он просто бежит и бежит мимо неоновых вывесок кинотеатров, в которых гаснут последние огни, мимо дверей борделей, из-под которых доносятся неясные звуки, мимо сновидений торговцев, спящих на кучах денег, спрятанных под их матрасами.

К тому времени когда на причале остались только трупы с рваными ранами на месте шей, глядящие в небо остекленевшими глазами, в которых отражалась луна, его уже и след простыл.

Глава один

СЕНТЯБРЬ 1926 ГОДА

Здесь, в сердце владений Алой банды, самым притягательным местом было кабаре.

Листы календаря переворачивались, подбираясь все ближе к концу сезона, и страницы с датами отрывались и улетали прочь быстрее, чем жухнущие осенние листья, которые ветер срывает с ветвей. Время и спешило, и медлило, дни становились короткими и вместе с тем тянулись слишком долго. Рабочие вечно куда-то торопились, и было неважно, есть им куда идти или нет. Где-то вдалеке вечно слышался звук свистка, вечно пыхтели трамваи, тяжело ползущие по истертым рельсам, утопленным в мостовые, вечно висел над городом смрад недовольства и впитывался в постиранное белье, колышущееся на ветру, словно матерчатые вывески магазинов, натянутые под окнами тесных квартир.

И сегодняшний день не был исключением.

Пришло время праздника Середины осени, который по западному календарю пришелся в этом году на двадцать второе сентября. Когда-то в этот день, согласно традиции, все зажигали бумажные фонарики и почитали то, чему поклонялись их предки, рассказывая печальные истории прошлого и собирая в ладони лунный свет. Но наступил новый век – и этот век считал, что он выше всех тех, кто приходил в мир до него. На чьей бы территории они ни находились, жители Шанхая с самого рассвета хлопотали и готовились к празднованию, и сейчас, когда девять часов отмечали девятью ударами колоколов, торжества только начинались.

Джульетта Цай обводила взглядом кабаре, чтобы сразу увидеть первые признаки непорядка, если что-то пойдет не так. Хотя с потолка здесь свисало множество мерцающих люстр, в зале царил дымный сумрак, а воздух казался влажным. К тому же на Джульетту время от времени волнами накатывали волны странного запаха, будто что-то отсырело, однако скверно выполненный ремонт, похоже, не портил настроение тем, кто сидел за круглыми столами в зале. Вряд ли посетители заметят небольшую протечку в углу, когда они так увлечены. Парочки шепчутся, раскладывая карты таро, мужчины трясут друг друга за плечи, женщины ахают и взвизгивают, подаваясь вперед, чтобы услышать таинственную историю, рассказанную в неверном свете газовых ламп.

– У тебя озабоченный вид.

Джульетта не стала оборачиваться, чтобы посмотреть, кому принадлежит голос. В этом не было нужды. Немногие здесь могли заговорить с ней по-английски, особенно если к этому английскому прилагается китайский выговор и приобретенный французский акцент.

– Так оно и есть. Я постоянно озабочена. – Только теперь она повернула голову и улыбнулась, с прищуром посмотрев на свою кузину. – Разве следующей на сцену выходишь не ты?

Розалинда Лан пожала плечами и сложила руки на груди, так что нефритовые браслеты на ее тонких смуглых запястьях звякнули, ударившись друг о друга.

– Без меня представление не начнут, – фыркнула она, – так что я не беспокоюсь.

Джульетта еще раз оглядела зал – на сей раз с определенной целью – и обнаружила Кэтлин, двойняшку Розалинды, возле столика, стоящего в глубине зала. Вторая кузина Джульетты стоически держала уставленный тарелками поднос, глядя на английского коммерсанта, который, бурно жестикулируя, пытался заказать выпивку. У Розалинды был контракт, согласно которому она должна была танцевать на сцене кабаре, а Кэтлин, когда ей становилось скучно, обслуживала столы и получала небольшую плату за то, что таким образом боролась со скукой.

Вздохнув, Джульетта достала серебряную зажигалку, чтобы чем-то занять руки, и принялась зажигать и гасить пламя в такт музыке, играющей в зале. Затем она поднесла огонек к носу Розалинды.

– Хочешь закурить?

В ответ Розалинда извлекла из складок своего одеяния сигарету.

– Ты же не куришь, – сказала она, когда Джульетта опустила зажигалку. – Зачем ты таскаешь с собой эту штуку?

– Ну, ты же меня знаешь, – без тени улыбки ответила Джульетта. – Я тусуюсь. Живу своей жизнью. Устраиваю поджоги.

Розалинда сделала первую затяжку и картинно закатила глаза.

– Точно.

Еще более непостижимой тайной было то, где Джульетта хранила эту зажигалку. Большинство девушек в кабаре – как посетительниц, так и танцовщиц – были одеты так же, как Розалинда: в стильное ципао, мода на которые распространилась по Шанхаю с молниеносной быстротой. Провокационный разрез от лодыжки до бедра, воротник-стойка – фасон этого платья сочетал в себе западную эпатажность и восточный стиль, ведь в городе, поделенном на отдельные миры, женщины являли собой ходячие метафоры. Но Джульетта – Джульетта была иной, кардинально иной, при каждом ее движении слышались шелест и звяканье мелких бусинок, которые украшали ее лишенное карманов платье-чарльстон. Она выделялась из толпы, в этом не могло быть сомнений. Она была яркой, сияющей звездой, лицом Алой банды, символом ее жизненной силы.

Обе они, и Джульетта, и Розалинда, молча переключили свое внимание на сцену, где женщина с чувством пела песню на языке, которого не знала ни одна из них. Голос у певицы был красивый, ее платье переливалось, оттеняя темную кожу, но такого рода пение не было фишкой этого кабаре, а потому никто, кроме двух девушек, не слушал ее.

– Ты не говорила мне, что сегодня вечером будешь здесь, – помолчав, сказала Розалинда, быстро выпустив изо рта струю дыма. В голосе ее звучала обида, словно она не ожидала такого от своей кузины. Джульетта, которая вернулась на прошлой неделе, была не совсем той Джульеттой, с которой Розалинда попрощалась четыре года назад, но изменилась не только она, Розалинда тоже стала другой. Не успела Джульетта войти в дом, как услышала дифирамбы красноречию Розалинды и ее непринужденному аристократизму. После четырехлетней отлучки воспоминания Джульетты о людях, которых она оставила в Шанхае, не совпадали с тем, какими они стали. За это время город переменился, и все в нем продолжали двигаться вперед без нее – особенно Розалинда.

– Это решилось в самый последний момент.

В глубине зала английский коммерсант пытался объясниться с Кэтлин уже не с помощью жестов, а с помощью пантомимы. Джульетта дернула подбородком, показывая на сцену.

– Bàba[2] надоедает какой-то коммерсант по имени Уолтер Декстер, который настаивает на встрече, так что я выслушаю его и узнаю, чего он хочет.

– Звучит скучно, – нараспев произнесла Розалинда. В ее словах всегда присутствовала некая перчинка, даже когда она говорила с самой сухой интонацией. Губы Джульетты тронула чуть заметная улыбка. Даже если Розалинда и казалась ей сейчас незнакомкой, говорить она всегда будет так же. Джульетта могла бы сейчас закрыть глаза и представить, что они опять стали детьми и дразнят друг друга, поднимая самые чувствительные темы. Она высокомерно фыркнула, напустив на себя обиженный вид.

– Не можем же мы все быть танцовщицами, учившимися в Париже.

– Знаешь что, ты возьми себе мой номер, а наследницей подпольной империи нашего города стану я.

Джульетта рассмеялась, коротко и громко. Ее кузина стала иной. Все стало иным. Но она, Джульетта, умеет учиться и учится быстро.

Тихо вздохнув, она оттолкнулась от стены, к которой прислонялась.

– Хорошо, – сказала она, не отрывая глаз от Кэтлин. – Долг зовет. Увидимся дома.

Розалинда помахала ей рукой и, уронив бычок от сигареты, раздавила его туфлей на высоком каблуке. Джульетте следовало бы упрекнуть ее за это, но здешний пол все равно не станет грязнее, чем есть, так что почему бы и нет? После того как она вошла в этот зал, подошвы ее туфель испачкались, по меньшей мере, пятью сортами опиума. Остается только ступать с осторожностью и надеяться, что служанки не испортят ее кожаные туфли, когда будут счищать с них грязь позже этой ночью.

– Теперь этим делом займусь я.

Подбородок Кэтлин удивленно дернулся, и нефритовый кулон у нее на шее блеснул в свете люстр. Розалинда говорила ей, что в один прекрасный день кто-нибудь сорвет с нее это ценное украшение, если она будет носить его на таком видном месте, но Кэтлин нравилось демонстрировать его. Если уж люди пялятся на ее горло, всегда говорила она, то пусть это будет из-за кулона, а не из-за торчащего из-под него кадыка.

Выражение удивления на ее лице быстро сменилось улыбкой, когда до нее дошло, что за стол напротив английского коммерсанта садится не кто иной, как Джульетта.

– Скажите, могу ли я принести вам что-то еще? – ласково сказала Кэтлин на безупречном английском, в котором звучал легкий французский акцент.

Когда она повернулась, чтобы уйти, у Уолтера Декстера отвалилась челюсть.

– Значит, все это время она меня понимала?

– Скоро вы обнаружите, мистер Декстер, – начала Джульетта, взяв с середины стола свечу и понюхав ее ароматический воск, – что, когда вы с места в карьер решаете, что кто-то не говорит по-английски, этот человек чаще всего просто дразнит вас.

Уолтер моргнул, затем склонил голову набок, приняв к сведению ее платье, ее американский акцент и то, что она знает, как его зовут.

– Вы Джульетта Цай, – заключил он. – Я ожидал, что со мной встретится ваш отец.

Алая банда именовала себя семейным предприятием, но она не ограничивалась только членами семьи. Цаи были ее сердцем, но сама банда состояла из сети бандитов, контрабандистов, торговцев и посредников всех мастей, которые подчинялись господину Цаю. Те иностранцы, у которых такое положение дел не вызывало особого восторга, называли Алых тайным обществом.

– Моему отцу недосуг заниматься торговцами без репутации, – ответила Джульетта. – Если то, что вы хотели с ним обсудить, важно, я передам ему ваши слова.

Однако Уолтера Декстера, похоже, куда больше интересовала светская беседа, чем предметный разговор о делах.

– Когда я в последний раз слышал о вас, вы только отбыли в Нью-Йорк.

Джульетта поставила свечу на стол, и ее пламя заметалось, отбрасывая причудливые тени на лицо немолодого торговца и подчеркивая глубокие складки на его вечно наморщенном лбу.

– К моему большому сожалению, меня посылали на Запад только для того, чтобы я получила там образование, – ответила Джульетта, откинувшись на спинку изогнутого дивана. – Теперь я достаточно повзрослела, чтобы вносить свой вклад в семейное дело, вот меня и притащили домой, хотя я упиралась руками и ногами.

Торговец не засмеялся ее шутке, как хотела Джульетта. Вместо этого он постучал себя по виску, слегка взъерошив седеющие волосы.

– Разве вы не возвращались сюда несколько лет назад?

Джульетта напряглась, и улыбка начала сползать с ее лица. Посетители за столом, стоящим за ее спиной, разразились хохотом после какой-то шутки. От этого звука на затылке волосы встали дыбом, а кожа покрылась потом. Она подождала, когда смех стихнет, использовав эту паузу, чтобы подумать над ответом.

– Только раз, – осторожно ответила она. – Во время Великой войны[3] в Нью-Йорке было небезопасно. И моя семья беспокоилась обо мне.

Но торговец не захотел менять тему. И, сочувственно хмыкнув, сказал:

– Война закончилась восемь лет назад. А вы возвращались в Шанхай четыре года назад.

От улыбки Джульетты не осталось и следа. Она откинула свои короткие волосы назад.

– Мистер Декстер, мы сидим здесь, чтобы обсуждать вашу широкую осведомленность относительно моей личной жизни, или у этой встречи все-таки есть конкретная цель?

Уолтер побледнел.

– Простите, мисс Цай. Мой сын – ваш ровесник, так что я случайно узнал…

Он осекся, заметив сердитый взгляд Джульетты. И прочистил горло.

– Я просил вашего отца о встрече, чтобы поговорить о новом продукте.

Несмотря на эту туманную формулировку, было совершенно ясно, что именно Уолтер Декстер имеет в виду. Прежде всего Алая банда являла собой преступную группировку, а преступники обычно имеют непосредственное отношение к черному рынку. Раз Алые контролировали Шанхай, логично считать, что они же контролируют и черный рынок, решая, кто будет на нем торговать, кому разрешено преуспевать в делах, а кто должен умереть. В тех частях города, которые все еще принадлежали китайцам, Алая банда не просто стояла выше закона – она была воплощением закона. Без бандитов торговцы были не защищены. А не будь торговцев, у бандитов не было бы ни работы, ни цели. Идеальное партнерство, однако ему постоянно угрожала все возрастающая сила Белых цветов. Это была единственная банда Шанхая, у которой действительно была возможность лишить Алых монополии на черном рынке, которую они создавали поколениями.

– О продукте, да? – переспросила Джульетта, рассеянно подняв взгляд. Певица ушла со сцены, свет прожекторов стал бледнее и одновременно заиграл саксофон. Облаченная в ослепительный новый костюм, на сцену горделиво вышла Розалинда. – А вы помните, что случилось, когда англичане в прошлый раз захотели внедрить на шанхайский рынок новый продукт?

Уолтер нахмурился.

– Вы говорите об Опиумных войнах?

Джульетта принялась разглядывать свои ногти.

– В самом деле?

– Но не можете же вы винить меня в том, в чем виновата моя страна?

– А что, разве так нельзя?

У Уолтера все это явно не вызывало восторга. Он сложил ладони вместе, пока на сцене за его спиной шуршали юбки и мелькала обнаженная кожа.

– И все же мне нужна помощь Алой банды. У меня большие объемы лерникрома, которые я хочу продать и который наверняка станет следующим популярным опиатом на рынке. – Уолтер еще раз прочистил горло. – Насколько я понимаю, вы сейчас боретесь за контроль над Шанхаем?

Джульетта подалась вперед. От этого резкого движения бусинки на ее платье звякнули, и звук слился с музыкой, которую играл джаз-бэнд.

Постоянная борьба между Алой бандой и Белыми цветами ни для кого не была секретом. Дело обстояло совсем наоборот, поскольку кровная вражда бушевала не только между теми, кто носил фамилию Цай или фамилию Монтеков. Рядовые члены каждого из этих кланов ненавидели друг друга с пылом и усердием, имеющими почти сверхъестественный накал. Иностранцы, впервые прибывшие в Шанхай по делам, получали одно-единственное предупреждение, причем это происходило прежде, чем они узнавали о городе что-либо еще – выбери одну из сторон и сделай это быстро. Если такой иностранец заключал хотя бы одну сделку с Алой бандой, он считался Алым всегда и везде. Его привечали на территории Алых и убивали, если он забредал в районы, где властвовали Белые цветы.

– Мне кажется, – тихо сказал Уолтер, – что Алая банда теряет контроль над своим собственным городом.

Джульетта откинулась назад. Ее кулаки под столом сжались так крепко, что костяшки побелели. Четыре года назад она смотрела на Шанхай, и ее ослеплял его блеск, смотрела на Алую банду, и ее согревала надежда. Тогда она не понимала, что Шанхай – это иностранный город в своей собственной стране. Теперь же это было ей ясно. Одним его куском правили англичане, еще одним – французы, а в тех частях, которые формально оставались под управлением китайцев, все более и более усиливались позиции русских Белых цветов. Дело давно шло к этому, но Джульетта скорее откусила бы себе язык, чем добровольно признала это в разговоре с торговцем, который ничего не понимал в здешних делах.

– Мы еще свяжемся с вами относительно вашего продукта, мистер Декстер, – сказала она после длинной паузы, изобразив на лице непринужденную улыбку. И незаметно выдохнула, сняв напряжение, которое почти до боли сдавливало ей грудь. – А теперь, если позволите, мне нужно…

В кабаре вдруг повисло молчание, и последние слова Джульетты прозвучали слишком громко. Уолтер выпучил глаза, уставясь на что-то, находящееся за ее спиной.

– Ничего себе, – произнес он. – Это же один из этих большевиков.

У Джульетты кровь застыла в жилах. Медленно, очень медленно она повернулась, чтобы посмотреть туда, куда был устремлен взгляд Уолтера Декстера, и сквозь сигаретный дым вгляделась в тени, пляшущие у входа в кабаре.

Пожалуйста, только не это, мысленно взмолилась она. Кто угодно, лишь бы не…

Внезапно все словно застлала пелена. На одну ужасную секунду ось земли накренилась, и Джульетте показалось, что она вот-вот упадет. Затем пол снова стал горизонтальным, и к ней вернулась способность дышать. Встав, она откашлялась и постаралась придать своему голосу как можно более скучающий тон.

– Монтековы эмигрировали из России задолго до большевистской революции, мистер Декстер.

Прежде чем ее кто-то заметил, Джульетта скользнула в тень, где темные стены скрадывали блеск ее платья, а мокрые доски поглощали стук ее каблуков. Но все было тщетно. Все глаза были прикованы к Роману Монтекову, который пробирался между столами кабаре. Сейчас на танцующую на сцене Розалинду впервые не смотрела ни одна живая душа.

На первый взгляд могло показаться, что посетители, сидящие за круглыми столами, поражены тому, что в кабаре вошел иностранец. Но здесь сидели множество иностранцев, к тому же Рома со своими темными волосами, темными глазами и бледной кожей мог бы остаться незамеченным среди китайцев, подобно выкрашенной в красный цвет белой розе, оказавшейся среди маков. Дело было не в том, что Роман Монтеков являлся иностранцем, а в том, что наследник Белых цветов был врагом, ступившим на территорию Алых. Краем глаза Джульетта видела, что Алые уже засуетились: они доставали из карманов пистолеты, обнажали клинки, и всем своим видом демонстрировали враждебность.

Выйдя из тени, Джульетта вскинула руку в сторону ближайшего стола, как бы говоря: подождите.

Бандиты застыли, каждая группа брала пример с тех своих товарищей, кто расположился по соседству. Они ждали, делая вид, будто продолжают вести свои беседы, а Роман Монтеков меж тем обходил один стол за другим, сосредоточенно щуря глаза.

Джульетта двинулась к нему. Прижав руку к горлу, она заставила себя проглотить застрявший в нем ком, выровнять дыхание, не удариться в панику и даже изобразить ослепительную улыбку. Когда-то Рома мог видеть ее насквозь, но с тех пор прошло четыре года. Он изменился. И она тоже.

Джульетта коснулась рукой его спины.

– Привет, незнакомец.

Рома повернулся. Мгновение казалось, что он не понимает, кто перед ним. Он смотрел на нее, и в его глазах, пустых, как прозрачное стекло, читалось недоумение. Затем до него дошло, что перед ним стоит наследница Алых, и его словно окатило ледяной водой. Губы его приоткрылись, и он чуть слышно выдохнул. Когда он видел ее в прошлый раз, им обоим было по пятнадцать лет.

– Джульетта, – непроизвольно воскликнул он, но теперь они больше не были настолько накоротке, чтобы называть друг друга по именам. Уже давно. Рома кашлянул. – Мисс Цай. Когда вы вернулись в Шанхай?

Я никогда и не уезжала, хотела сказать Джульетта, но это было не так. Ее душа оставалась здесь – ее мысли вертелись вокруг хаоса, несправедливости и жгучей ярости, которыми были полны здешние улицы, – однако ее тело для сохранности опять, во второй раз, было отправлено за океан. Она не хотела уезжать, и ей было так тошно от разлуки с городом, что она чувствовала, как у нее поднимается жар каждую ночь после возвращения с очередной вечеринки или из подпольного бара, где наливали спиртное, несмотря на сухой закон. Шанхай давил на нее, словно стальная корона, прибитая к ее голове. Будь мир другим, будь у нее выбор, она, быть может, отошла бы в сторону, отказавшись от роли наследницы криминальной империи. Но у нее не было выбора, не было никогда. Это была ее жизнь, это был ее город, это были ее земляки, и, поскольку она любила их, она давно дала себе клятву, что будет чертовски хорошо исполнять свою роль, ибо она не может быть никем иным, а только той, кто она есть.

Во всем этом виноват ты, хотела сказать она. Это из-за тебя меня заставили покинуть мой город. Моих родных, моих земляков. Мою кровь.

– Я вернулась уже некоторое время назад, – без усилий солгала Джульетта, прижавшись бедром к стоящему слева от нее незанятому столу. – Мистер Монтеков, прошу простить меня, но что вы делаете здесь?

Она заметила, как Рома чуть заметно ощупал себя, и поняла, что он проверяет, на месте ли его припрятанное оружие. Вот он смотрит на нее, медля, подбирая слова. У нее было достаточно времени для того, чтобы подготовиться – семь дней и семь ночей для того, чтобы вернуться в этот город и очистить свое сознание от воспоминаний обо всем, что произошло здесь между ними. Но что бы Рома ни ожидал обнаружить в этом кабаре, когда он вошел сюда, это явно была не она, не Джульетта.

– Мне надо поговорить с господином Каем, – ответил наконец Рома, заложив руки за спину. – Это важно.

Джульетта подошла ближе. Ее пальцы случайно нащупали спрятанную в складках платья зажигалку и она задумчиво крутила колесико, высекающее искру. Рома произнес ее фамилию «Кай», так, как ее произносили иностранные коммерсанты. И китайцы, и русские произносили эту фамилию одинаково – Цай, – такой звук получается, когда чиркаешь спичкой. Сейчас он исказил ее намеренно, ибо этого требовала ситуация. Она свободно говорила по-русски, он владел шанхайским диалектом китайского языка, однако сейчас они оба разговаривали по-английски, он с одним акцентом, она с другим, как пара случайно встретившихся деловых людей. Если бы они перешли на родной язык одного из них, то тем самым они встали бы на одну из сторон, поэтому-то они и выбрали компромисс.

– Наверное, это и вправду важно, если вы явились сюда. – Джульетта пожала плечами и перестала вертеть в руке зажигалку. – Скажите мне, в чем дело, а я передам отцу то, что вы имеете сказать. Как наследник наследнице, мистер Монтеков. Вы же можете мне доверять, не так ли?

Это был нелепый вопрос. Ее губы говорили одно, а холодный, бесстрастный взгляд совсем другое – «Один неверный шаг, пока ты находишься на моей территории, и я убью тебя голыми руками». Она последний человек, которому он бы стал доверять, и наоборот.

Но что бы ни было нужно Роме, это было что-то серьезное. Наверняка. Он не стал с ней спорить.

– Мы не могли бы…

Он махнул рукой в глубь зала, в сторону темных углов, где их не увидят зрители, повернувшиеся к ним, словно к участникам еще одного представления. Они будто ждали, когда Джульетта удалится, и они смогут напасть на него.

Сжав губы в тонкую линию, Джульетта развернулась и взмахом руки поманила его в другую сторону. Он сразу же последовал за ней, идя размеренной походкой и держась так близко, что бусинки на ее платье сердито звякали на каждом шагу. Она не понимала, почему ей вообще есть до этого дело, почему ей не все равно. Надо было отдать его Алым, пусть бы сами разбирались с ним.

Нет, решила она. Он мой. Заниматься им буду я. И уничтожу его тоже я.

Джульетта остановилась. Теперь они остались наедине: только она и Рома Монтеков, здесь, в потемках, где другие звуки были приглушены, откуда остальные части кабаре были плохо видны. Она потерла запястье, желая замедлить свой пульс, как будто это было в ее власти.

– Давайте, говорите, в чем дело, – сказала она.

Рома обернулся, пригнул голову и так понизил голос, что Джульетте пришлось напрячь слух, чтобы расслышать его. И она в самом деле сделала это – напрягла слух, – потому что не хотела наклоняться ближе, чем было необходимо.

– Минувшей ночью на причале в порту погибли пятеро Белых цветов. У всех было разорвано горло, вырваны кадыки.

Джульетта моргнула.

– И что с того?

Она не хотела показаться бездушной, но члены обеих банд убивали друг друга каждую неделю. Джульетта и сама увеличила число этих убийств. Если ему хочется переложить вину на Алых, то он только зря теряет время.

– И, – с нажимом сказал Рома, явно заставив себя проглотить «если ты позволишь мне закончить», – таким же образом погиб один из ваших. А также полицейский. Англичанин.

Джульетта чуть заметно нахмурилась, пытаясь припомнить, слышала ли она, чтобы кто-нибудь в доме минувшей ночью говорил о том, что кто-то из Алых погиб. Было странно, что убитые имелись в обеих бандах, поскольку более масштабные убийства обычно совершались из засад, и еще более странным был тот факт, что среди убитых оказался полицейский. Однако произошедшее все же нельзя было назвать невероятным, и она только приподняла бровь, не выказав интереса.

Тогда он продолжил:

– Все свои раны они нанесли себе сами. Разборки не было.

Джульетта потрясла головой – может, она ослышалась? Убедившись, что в ухе у нее ничего нет, она воскликнула:

– Семь мертвецов с ранами, которые они нанесли себе сами?

Рома кивнул и оглянулся на зал, как будто держа в поле зрения бандитов, сидящих за столами, он помешает им напасть на него. А может быть, он вообще не пытался держать их в поле зрения, а просто избегал смотреть перед собой, смотреть на нее.

– Я явился сюда, чтобы найти объяснение. Вашему отцу что-нибудь известно об этом?

Джульетта возмущенно фыркнула. Он что же, хочет сказать, что пятеро Белых цветов, один Алый и полицейский встретились на причале, а затем взяли и сами себе разорвали горла, вырвав кадыки? Это походило на скверную шутку, да еще такую, где отсутствует соль.

– Мы не можем вам помочь, – объявила она.

– Любые сведения могут иметь значение для выяснения обстоятельств того, что произошло, мисс Кай, – стоял на своем Рома. Маленькая складочка, всегда появляющаяся у него между бровями, когда он бывал раздражен, походила на молодой месяц. В этих смертях есть нечто такое, о чем он не говорит – он бы так не переполошился из-за обычной засады. – Один из погибших был вашим человеком…

– Мы не станем сотрудничать с Белыми цветами, – перебила его Джульетта. От ее напускной веселости уже давно не осталось и следа. – Давайте внесем ясность прежде, чем вы скажете что-то еще. Известно моему отцу что-то об этих смертях или нет, мы не станем делиться этим с вами и не станем устанавливать контакты, которые могли бы помешать нашим деловым проектам. До свидания, сэр.

Она открыто выпроваживала его, однако он продолжал стоять, где стоял, глядя на Джульетту с таким видом, будто съел лимон. Она уже повернулась на каблуках, готовясь удалиться, когда услышала яростный шепот Ромы:

– Что с тобой произошло?

Она могла бы многое сказать в ответ. Могла бы подобрать такие слова, чтобы из них сочился яд, который она накопила в себе за годы, проведенные в разлуке, и извергнуть на него всю эту отраву. Она могла бы напомнить ему о том, что он сделал четыре года назад, чтобы словно кинжал вонзить в него чувство вины, пока не пойдет кровь. Но прежде чем она открыла рот, кабаре огласил истошный вопль, перебивший все остальные звуки, как будто он звучал на другой частоте.

Танцовщицы на сцене замерли, музыка смолкла.

– Что это? – пробормотала Джульетта. Но, когда она двинулась с места, чтобы выяснить, в чем дело, Рома схватил ее за локоть и резко прошипел:

– Джульетта, не ходи туда.

Его прикосновение словно опалило ее кожу, это было как ожог. Джульетта выдернула руку быстрее, чем если бы та в самом деле загорелась, в глазах ее полыхал огонь. Он не имел права. Он потерял право делать вид, будто у него когда-либо было намерение оберегать ее.

Она решительно направилась в другой конец зала, не обращая ни малейшего внимания на Рому, который следовал за ней по пятам. Ее все больше и больше охватывала паника, хотя она и не могла понять, что именно вызывает у нее такую реакцию – пока уверенно не растолкала разрастающуюся толпу и не увидела мужчину, бьющегося на полу, вцепившись пальцами в свою толстую шею.

– Что он делает? – закричала она, бросаясь вперед. – Кто-нибудь, остановите его!

Но его ногти уже глубоко вонзились в горло, и он продолжал вгонять их в свою плоть с животной одержимостью – как если бы там, внутри, находилось нечто, и это нечто незримо для остальных ползало под его кожей. Глубже, глубже, пока его пальцы целиком не погрузились в горло и он не начал разрывать сухожилия, артерии, вены.

В кабаре повисла тишина, в которой слышалось только затрудненное дыхание этого низкорослого, толстого мужчины с горлом, разорванным в клочья и кровью на руках.

Глава два

Тишина сменилась воплями, вопли переросли в хаос, и Джульетта закатала блестящие рукава своего платья, плотно сжав губы и наморщив лоб.

– Мистер Монтеков, – сказала она громко, чтобы перекрыть гвалт, – вы должны уйти.

Решительно выйдя вперед, она знаком велела двум Алым подойти ближе. Они подчинились, но сделали это со странным выражением на лицах, которое Джульетта чуть было не приняла за оскорбление, пока, обернувшись, не увидела, что Рома все еще стоит на месте, явно не собираясь уходить. Вместо этого он бросился вперед, пронесся мимо нее с таким видом, будто это он здесь хозяин, и, быстро опустившись на корточки рядом с умирающим, с прищуром уставился – подумать только – на его башмаки.

– Какого черта? – чуть слышно пробормотала Джульетта. И сделала знак двум Алым подойти к Роме. – Выпроводите его вон.

Этого они и ждали. Один из Алых немедля толкнул наследника Белых цветов, вынудив Рому с сердитым шипением вскочить на ноги, чтобы не упасть на окровавленный пол.

– Я сказала выпроводить его, – цыкнула Джульетта. – Сегодня же праздник Середины осени. Не будь скотиной.

– Но мисс Цай…

– Неужели ты не видишь? – холодно перебил его Рома, показывая пальцем на умирающего. Он повернулся лицом к Джульетте, его челюсть напряглась, глаза смотрели только на нее. Он вел себя так, будто в поле его зрения не было никого, кроме нее, будто двое Алых не смотрели на него волком, будто люди в кабаре не вопили и не бегали вокруг расползающейся лужи крови. – Именно это и случилось минувшей ночью. Это не единичный случай, это массовое помешательство…

Джульетта вздохнула и взмахнула рукой. Двое Алых крепко схватили Рому за плечи, и он, щелкнув зубами, замолчал. Он не станет устраивать сцену на территории Алых. Ему повезло, что он вообще может убраться подобру-поздорову без дырки от пули в спине. И он это знал – только поэтому он и терпел грубое обращение со стороны этих малых, которых в другое время вполне мог прикончить на улицах.

– Спасибо за понимание, – с притворной улыбкой произнес он.

Больше он ничего не сказал, пока его выводили. Джульетта, прищурившись, смотрела ему вслед, и, только когда его вытолкали за дверь кабаре, снова переключила свое внимание на жуткую картину и, со вздохом выйдя вперед, встала на колени рядом с умирающим мужчиной.

С такой раной его невозможно было спасти. Из нее все еще хлестала кровь, все увеличивая разлившуюся на полу красную лужу. Кровь впитывалась и в ткань ее платья, но Джульетта едва замечала это. Мужчина пытался что-то сказать, но она не могла расслышать, что.

– Вам следовало бы положить конец его страданиям.

Уолтер Декстер протолкался сквозь толпу и теперь смотрел на умирающего поверх плеча Джульетты с почти что насмешливым выражением на лице. Он не сдвинулся с места даже тогда, когда официантки начали оттеснять толпу зевак и кричать им, чтобы они разошлись. К досаде Джульетты, никто из Алых не потрудился оттащить Уолтера – у этого малого был такой вид, будто он имеет полное право находиться здесь. В Америке Джульетта встречала множество подобных типов – мужчин, воображвших, будто они вправе делать все, что захотят, поскольку мир устроен так, чтобы давать преимущество таким, как они – цивилизованным людям. Их самоуверенность не знала границ.

– Тише, – бросила Джульетта, наклонившись к умирающему и напрягая слух. Если он хочет сказать что-то перед смертью, он заслуживает быть услышанным…

– Я уже видел такие вещи – это наркотический психоз. Возможно, он принимал метамфетамин или…

– Тише!

Джульетта сосредоточилась, истерия вокруг нее немного поутихла и она наконец смогла разобрать звуки, которые издавал умирающий.

– Guài. Guài. Guài.

Guài?

Чувствуя головокружение, Джульетта перебирала в уме все слова, напоминающие то, что произносил этот умирающий мужчина. Единственным словом, которое имело бы хоть какой-нибудь смысл, было…

– Чудовище? – спросила она, сжав его плечо. – Ты это хочешь сказать?

Мужчина замер, и на секунду его взгляд сделался удивительно ясным. Затем он быстро и неразборчиво пробормотал:

– Huo bu. – После этого последнего вздоха, последнего предостережения, его глаза остекленели.

Джульетта, потрясенная, протянула руку и опустила его веки. Прежде чем до нее дошел смысл его последних слов, подошла Кэтлин и накрыла его скатертью с одного из столов. Теперь остались видны только его ступни, обутые в те самые поношенные башмаки, на которые пялился Рома.

Они разные, вдруг поняла Джульетта. Один башмак, кожаный, был недавно начищен и блестел, а второй, матерчатый, был меньшего размера, совершенно другого цвета и трижды обмотан бечевкой вокруг прохудившегося носка.

Странно.

– Что он сказал?

Уолтер все еще ошивался рядом, похоже, не понимая, что ему пора уходить, и не замечая, что Джульетта уставилась в пространство невидящим взглядом, гадая, каким образом Роме удалось приурочить свой визит к этой смерти.

– Беды имеют свойство обрушиваться скопом, – перевела она, наконец придя в себя. Уолтер Декстер непонимающе смотрел на нее, пытаясь взять в толк, почему умирающему вздумалось произнести такую сложную фразу. Он не понимал китайцев с их любовью к поговоркам. Он уже открывал рот, наверняка затем, чтобы толкнуть еще одну бессмысленную речь касательно своих обширных познаний о наркотиках и наркоманах и поразглагольствовать об опасностях приобретения продукта у ненадежных поставщиков, но Джульетта подняла палец, делая ему знак замолчать. Она была твердо уверена – эти предсмертные слова не были произнесены наркоманом, принявшим слишком много зелья. Это было предостережение человека, который увидел то, чего ему не следовало видеть.

– Позвольте мне уточнить. В вашем языке есть более подходящий перевод его слов, – сказала она. – Пришла беда – отворяй ворота.

* * *

Под самой крышей дома Белых цветов с его протекающими водопроводными трубами и отсыревшими коврами, на деревянной потолочной балке, сидела Алиса Монтекова, прижав подбородок к коленям и прислушиваясь к тому, что говорили на встрече, проходящей внизу.

Монтековы жили не в большом и шикарном особняке, который могли бы себе позволить при своем богатстве, нет, они предпочитали обитать в самом сердце Шанхая, не отделяя себя от нищих горемык, собирающих отбросы. Снаружи их жилище ничем не отличалось от других многоквартирных домов, стоящих на этой оживленной улице. Внутри же они перестроили здание так, что теперь оно представляло собой сложную головоломку, состоящую из комнат, офисов и лестниц, которые прибирали не слуги и служанки, а те, кто входил в иерархию Белых цветов. Здесь жили не только Монтековы, но и все прочие Белые цветы, играющие сколько-нибудь значительные роли в организации. Среди тех, кто приходил в этот дом и выходил из него, будь они внутри или снаружи, царила идеальная субординация. Во главе всего стоял господин Монтеков, вторым человеком – во всяком случае, номинально – был его сын Роман, но ниже роли постоянно менялись, определяемые не происхождением, а заслугами. В то время как Алая банда была построена на принципе старшинства родов – все зависело от того, насколько глубоко корни твоей семьи уходили в те минувшие времена, когда империя еще не лежала в руинах, – в рядах Белых цветов все постоянно менялось. Те, кто хотел, могли пробиться наверх, а те, кто оставался внизу, делали это исключительно по собственной воле. Смысл вступления в банду Белых цветов заключался не в том, чтобы достичь власти или богатства, любой ее член мог покинуть ее в любой момент, если ему не нравились приказы, которые отдавали Монтековы. Все дело было в чувстве дружеского плеча – русские эмигранты, стекающиеся в Шанхай, были готовы на все, чтобы вступить в банду Белых цветов, дабы вновь обрести то ощущение братства и духовной близости, которое отняли у них большевики.

Но это относится только к мужчинам, подумала Алиса. Русские женщины, которым не повезло, которые не принадлежали к семьям Белых цветов, работали танцовщицами или шли в содержанки. На прошлой неделе Алиса слышала, как какая-то англичанка сетует на то, что семьи, живущие в Иностранном квартале, распадаются из-за красоток из Сибири, у которых нет денег, а есть только милые личики, хорошие фигуры и воля к жизни. Сбежавшие из России эмигрантки были готовы на все, ибо какое значение имеют моральные принципы, если тебе грозит голодная смерть?

Алиса вздрогнула. Мужчины, чей разговор она подслушивала, внезапно понизили голоса, почти перейдя на шепот, и это заставило ее вновь переключить все внимание на то, что происходило внизу.

– В последнее время политиканы слишком много болтают, – хрипло проговорил кто-то. – Почти наверняка нынешнее массовое помешательство – их рук дело, хотя сейчас трудно сказать, кто именно за этим стоит: коммунисты или Гоминьдан. Многие источники утверждают, что Чжан Готао, хотя лично мне сложно в это поверить.

– Да ладно, – насмешливо сказал еще кто-то из сидящих внизу. – Чжан Готао так скверно справляется с ролью генерального секретаря Коммунистической партии, что по его приказу на листовках, сообщающих об их очередном собрании, напечатали не то число.

Алиса видела троих мужчин, сидящих напротив ее отца, сквозь мелкую тонкую сетку, которой было затянуто пространство под потолком, и потому не могла разглядеть их лиц, но достаточно было акцента, с которым они говорили по-русски. Это были шпионы-китайцы.

– А что нам известно об их методах? Каким образом распространяется это помешательство?

Это был голос ее отца, его нельзя было спутать ни с каким другим. Господин Монтеков всегда говорил так повелительно, что казалось, будто ты совершаешь грех, если твое внимание не сосредоточено целиком на его словах.

Один из китайцев прочистил горло и принялся так отчаянно заламывать руки, что Алиса, прищурившись, подалась вперед, чтобы получше рассмотреть его сквозь сетку.

– Это из-за чудовища.

Алиса чуть было не свалилась с балки, но в последний момент успела упереться в нее руками и с облегчением выдохнула.

– Что-что?

– О том, откуда берется это помешательство, нам известно только одно, – сказал третий из мужчин. – Все дело в чудовище, которое видели несколько раз. Я и сам его видел, видел его серебряные глаза в реке Хуанпу, они моргали так, что ни один человек не смог бы…

– Хватит, хватит, – оборвал его отец Алисы. В его тоне звучало раздражение, он был рассержен тем оборотом, который принял разговор. – Я не желаю слушать эту чушь о каком-то чудовище. Если это все, то я буду с нетерпением ждать нашей следующей встречи.

Хмурясь, Алиса побежала по балкам, глядя на уходящих китайцев. Ей уже исполнилось двенадцать лет, но она была мелкой и вечно пряталась в тени, словно дикий грызун. Когда дверь внизу закрылась, она перепрыгнула с одной потолочной балки на другую, пока не распласталась на последней из них прямо над китайцами.

– Видно, что он боится, – тихо заметил один из них.

Другой цыкнул на него, но слова уже были произнесены и превратились в острые стрелы разрушения, пронзающие комнату. Китайцы плотно запахнули свои куртки и покинули жаркий лабиринт, который представляло собой жилище Монтековых. А Алиса осталась наверху, в своем уголке.

Страх. А она-то думала, что ее отцу давно уже неведомо это чувство. Страх – это для тех мужчин, у которых нет пистолетов. И для людей вроде нее, Алисы, маленьких, худых и все время озирающихся по сторонам.

Если господин Монтеков боится, то правила начинают меняться.

Алиса спрыгнула с потолка и пустилась бежать.

Глава три

Торопливо выйдя в коридор, Джульетта уже знала, что она опоздала.

Отчасти в этом была виновата служанка, которая вовремя не разбудила ее, а отчасти она сама, поскольку не смогла встать на рассвете, как делала каждый день с тех пор, как вернулась в Шанхай. Эти короткие минуты, когда небо начинало светлеть – и до того, как пробуждались остальные домочадцы, – были самыми безмятежными в этом доме. Это было ее любимое время, ибо только, встав рано, она могла, выйдя на балкон, подышать холодным воздухом и насладиться полной тишиной. Могла пройти по дому так, чтобы ей никто не докучал, впорхнуть на кухню, раздобыть у поваров все, чего ей хотелось, и сесть на то место за пустым обеденным столом, куда она пожелает. А если она завтракала достаточно быстро, ей даже удавалось провести немного времени в гостиной, распахнув окна и слушая утреннее пение птиц. В те же дни, когда у нее не получалось встать рано, она была вынуждена, кипя от раздражения, сидеть за завтраком вместе с остальными обитателями дома.

Остановившись перед дверью кабинета своего отца, Джульетта тихо выругалась. Сегодня дело было не только в том, чтобы избежать общения с родней, она хотела поприсутствовать на одной из встреч ее отца.

Дверь быстро отворилась, и Джульетта сделала шаг назад, пытаясь вести себя как ни в чем не бывало. Да, я определенно опоздала.

– Джульетта. – Господин Цай смотрел на нее, хмурясь. – Зачем ты встала в такую рань?

Джульетта сложила руки под подбородком – сама невинность.

– Я слышала, что к нам прибыл уважаемый гость и подумала, что мне надо выразить ему почтение.

Этот самый гость насмешливо поднял бровь. Он был националистом, членом Гоминьдана, однако трудно было определить, насколько он уважаем, поскольку сейчас он был одет в европейский костюм, а не в военную форму Гоминьдана со знаками отличия на воротнике. Алая банда поддерживала дружеские отношения с националистами – с Гоминьданом – с тех самых пор, как эта партия была учреждена. В последнее время эта дружба окрепла, что было обусловлено необходимостью бороться с усилением «союзников» Гоминьдана – коммунистов. Джульетта вернулась домой всего неделю назад, но за это время она стала свидетельницей по меньшей мере пяти встреч отца с разными представителями Гоминьдана, которые вели себя нервозно и требовали поддержки Алых. Всякий раз она приходила на эти встречи слишком поздно и потому не заходила в кабинет, чтобы не ставить своего отца в неловкое положение. Вместо этого ей приходилось стоять под дверью в надежде разобрать хотя бы обрывки ведущихся в кабинете бесед.

Националисты боялись, это было ясно. Растущая Коммунистическая партия Китая поощряла вступление своих членов в Гоминьдан, чтобы продемонстрировать свое сотрудничество с националистами, однако такое сотрудничество выливалось в растущее усиление коммунистов внутри Гоминьдана, которое начинало угрожать ему. Об этом говорили по всей стране, но особенно в Шанхае, этом средоточии беззакония, где администрации то появлялись, то умирали.

– Это очень любезно с твоей стороны, Джульетта, но господину Цяо надо ехать на другую встречу.

Господин Цай сделал знак слуге проводить националиста. Господин Цяо вежливо приподнял свою шляпу, и Джульетта натянуто улыбнулась, подавив вздох.

– Возможно, следовало бы позволить мне поприсутствовать хотя бы на одной из твоих встреч, Bàba, – сказала она, как только господин Цяо вышел за дверь. – Ты же должен обучать меня.

– Я могу учить тебя не спеша, – ответил господин Цай, покачав головой. – Пока тебе лучше не влезать в политические дела. Политика – скучная штука.

Но влезать в политические дела было необходимо, особенно сейчас, когда Алая банда тратила столько времени, принимая деятелей Гоминьдана. И особенно после того, как господин Цай и глазом не моргнул, когда Джульетта рассказала ему о появлении наследника банды Белых цветов в их главном кабаре, ответив, что ему уже обо всем доложили и они поговорят об этом утром.

– Давай пойдем завтракать, – предложил он. И, положив руку на затылок Джульетты, повел ее перед собой вниз по лестнице, как будто существовала опасность, что она может сбежать. – За завтраком мы можем поговорить и о том, что произошло ночью.

– Завтрак – это чудесно, – пробормотала она. Если честно, разговоры, ведущиеся за завтраком, действовали ей на нервы. В утренних трапезах в этом доме было что-то такое, от чего она чувствовала себя не в своей тарелке. Что бы ни обсуждали ее родственники, как бы обыденны ни были темы их бесед – например рост цен на рис, – они не могли не язвить. Все их разговоры куда больше походили для позднего вечера, когда служанки уходили в свои каморки, и на полированные полы дома опускалась тьма.

– Джульетта, дорогая, ты хорошо спала? – проворковала одна из ее дальних тетушек, едва она и ее отец приблизились к столу.

– Да, Ā yí, – натянуто ответила Джульетта, садясь за стол. – Я очень хорошо спала.

– Ты опять подстригла волосы? Да, наверняка. По-моему, прежде они не были такими короткими.

Кроме того, что ее родственники отличались докучливостью, их, то приезжающих в дом Цаев, то покидающих его, к тому же было так много, что Джульетта не испытывала особых чувств ни к кому из них. Исключением были только Розалинда и Кэтлин, ее двоюродные сестры и единственные подруги. Все остальные были просто теми, чьи имена и степень родства ей нужно было помнить на тот случай, если когда-нибудь ей что-то понадобится от них. Та тетушка, которая сейчас трещала у нее под ухом, приходилась ей настолько дальней родней, что вряд ли в будущем от нее может быть какой-то толк. Непонятно, почему она вообще завтракает с ними за одним столом.

– Ради бога, dà jiě, дай малышке передохнуть.

Джульетта вскинула голову и улыбнулась, глядя на мужчину, чей голос прозвучал с другого конца стола. Если подумать, есть еще одно исключение – господин Ли, на которого она смотрит как на любимого дядю.

– Xiè xie, – одними губами произнесла она.

В ответ на ее «спасибо» господин Ли приподнял свою чашку с чаем; его глаза весело блестели. Дальняя тетушка фыркнула, но перестала трещать. Джульетта повернулась к своему отцу.

– Итак, Bàba, – сказала она, – вчера ночью, если верить тому, что мне сказали, один из наших людей столкнулся в порту с пятью Белыми цветами, после чего вырвал собственное горло. Что ты об этом думаешь?

Господин Цай задумчиво хмыкнул, сидя во главе длинного прямоугольного стола, затем потер переносицу и глубоко вздохнул. Интересно, подумала Джульетта, когда он в последний раз спокойно спал всю ночь, спал таким сном, который не прерывали ни тревоги, ни поздние встречи. Чужой человек не заметил бы, что он утомлен, но Джульетта знала – это именно так.

А может, ему просто надоело сидеть каждое утро во главе этого стола и с утра пораньше слушать, как все они точат лясы. До отъезда Джульетты их обеденный стол был круглым, таким, каким и должны быть китайские столы. Наверное, его заменили просто для того, чтобы понравиться гостям с Запада, которые являлись в дом Цаев, чтобы встретиться с его хозяином. Но результат оказался скверным – теперь многочисленные родственники, собирающиеся за ним, не могли переговариваться с тем, с кем хотели, как тогда, когда они сидели кружком.

– Bàba, – попыталась Джульетта поторопить отца, хотя и знала, что он все еще размышляет. Ее отец был скуп на слова, а она терпеть не могла молчания. Даже когда вокруг царила суета – служанки сновали туда-сюда, то входя в кухню, то выходя из нее, и за столом велось сразу несколько разговоров, одни громче, другие тише, – она не выносила, когда отец медлил с ответом на ее вопрос и заставлял ее ждать.

Впрочем, даже если сейчас он пойдет ей навстречу, господин Цай только делал вид, будто его заботит так называемое массовое помешательство. Джульетта видела – эта история была пустяком на фоне огромного списка проблем, требующих его внимания. Разве серьезным людям есть дело до слухов о каких-то там странных тварях, выплывающих из реки, когда Гоминьдан и коммунисты вот-вот столкнутся друг с другом, когда они готовят винтовки и снаряжают войска?

– Рома Монтеков сообщил тебе только это? – спросил наконец господин Цай.

Джульетта вздрогнула, она ничего не могла с собой поделать. Четыре года она сжималась при одной мысли о Роме, и теперь, когда его имя было произнесено вслух – причем не кем-нибудь, а ее отцом, – это показалось ей чем-то неприличным.

– Да.

Ее отец забарабанил пальцами по столу.

– Я подозреваю, что он знает больше, чем говорит, – продолжила она, – но предпочитает быть осторожным.

Господин Цай опять погрузился в молчание, позволяя окружающему шуму то становиться громче, то стихать. Возможно, сейчас его мысли заняты чем-то другим, подумала Джульетта, ведь он крайне индифферентно отнесся к вести о том, что наследник Белых цветов вторгся на территорию их семьи. Учитывая, насколько для Алой банды серьезна кровная вражда, напрашивается вывод, что теперь первостепенное значение имеет политика, раз уж господин Цай почти не обратил внимания на то, что Рома Монтеков так дерзко нарушил правила.

Однако прежде, чем ее отцу представилась возможность сказать что-то еще, распашные двери кухни открылись с таким грохотом, что тетушка, сидящая рядом с Джульеттой, опрокинула чашку с чаем.

– Если мы подозреваем, что Белые цветы знают больше нашего, то почему мы сидим сложа руки и обсуждаем это?

Джульетта стиснула зубы, промакивая салфеткой вылившийся на ее платье чай. Вошедшим был всего лишь Тайлер Цай, самый надоедливый из ее двоюродных братьев и сестер. Хотя он был ее ровесником, за четыре года ее отсутствия он, похоже, нисколько не повзрослел. Он по-прежнему любил отпускать похабные шутки и ожидал, что перед ним все будут лебезить. Будь его воля, он потребовал бы, чтобы земля вертелась в обратную сторону, поскольку он считает, что так будет лучше.

– Ты что, всегда подслушиваешь под дверью, вместо того чтобы просто взять и войти? – язвительно спросила Джульетта, но ее насмешку никто не оценил. Их родственники повскакивали со своих мест, торопясь принести Тайлеру кто стул, кто чай, кто еще одну тарелку – надо полагать, украшенную позолотой и отделанную хрусталем. Хотя место наследницы Алой банды принадлежало ей, Джульетте, они никогда не будут так носиться с девчонкой. Несмотря на то что она законная дочь своего отца, в их глазах Джульетта никогда не будет достаточно хороша.

– По-моему, все просто, – продолжил Тайлер и, сев на стул, откинулся на нем с таким вальяжным видом, будто он только что воссел на трон. – Пора нам уже показать Белым цветам, кто в доме хозяин. Давайте потребуем, чтобы они выложили нам все, что знают.

– Ведь у нас есть люди, есть оружие, – подхватил кто-то из дядюшек, кивая и поглаживая бороду.

– На нашу сторону встанут политики, – добавила тетушка, сидящая рядом с Джульеттой. – Наверняка. Они терпеть не могут Белых.

– Делить сейчас сферы влияния, возможно, было бы неразумно…

Наконец-то, подумала Джульетта, повернувшись к своему троюродному брату, произнесшему эти слова. Хоть один человек за этим столом высказал здравую мысль.

– …однако с твоим опытом и талантом, Тайлер, кто знает, насколько мы смогли бы расширить границы наших владений.

Джульетта еще крепче сжала кулаки. Ничего, не стоит обращать внимания.

– Вот что мы сделаем, – с воодушевлением начал Тайлер. Джульетта бросила взгляд на отца, но он спокойно продолжал завтракать. С момента ее приезда Тайлер не упускал ни одной возможности утереть ей нос, будь то беседа или случайные остроты, которые он ронял словно вскользь. Но каждый раз господин Цай вмешивался, осаживая его и сухо напоминая всем дядюшкам и тетушкам, кто его настоящая наследница, чтобы они помнили – симпатия к Тайлеру, которую они выказывают так явно, ничего им не даст.

Однако на сей раз господин Цай промолчал. Джульетта не знала, почему он воздерживается от комментариев – потому, что считает планы своего племянника нелепыми, или же, наоборот, потому что согласен с ним. От этой мысли у нее засосало под ложечкой.

– И другие державы не станут выступать против, – продолжал Тайлер. – Если все они прикончили себя сами, это может коснуться любого. Речь идет о наших людях, которым требуется наша защита. Если мы не начнем действовать сейчас и не вернем себе наш город ради них, то какой от нас толк? Неужели нам придется смириться с еще одним веком, полным унижений?

Собравшиеся встретили его слова с восторгом – они одобрительно кряхтели, поднимали сморщенные большие пальцы и хлопали его по плечу. Только господин Ли и ее отец продолжали сидеть молча с безучастным выражением на лицах, но этого было недостаточно. Джульетта в сердцах с силой бросила на стол свои фарфоровые палочки для еды, и они раскололись на четыре куска.

– Ты хочешь заявиться на территорию Белых цветов? – Она встала и разгладила свое платье. – Флаг тебе в руки. Я велю служанке распутать твои кишки, когда они пришлют их нам в коробке.

Их родственники молчали, слишком удивленные, чтобы протестовать. Джульетта быстро вышла из кухни, и, хотя внешне она была спокойна, сердце ее колотилось из-за опасений, что сейчас она, возможно, зашла слишком далеко. Оказавшись в коридоре, она тотчас же остановилась и оглянулась на распашные двери, качающиеся за ней. Дерево, из которого они были сделаны, было привезено из какой-то дальней земли, и на них красовались китайские иероглифы – стихи, которые Джульетта давным-давно выучила наизусть. Этот стал отражением их города, он представлял собой союз Востока и Запада. Он тоже упрямо не желал отказываться от старины, в то же время отчаянно стараясь копировать все новое и, как и город, не отличался внутренней гармонией.

Красивые, но плохо пригнанные двери распахнулись опять, но Джульетта и бровью не повела. Она ожидала этого.

– Джульетта, на минутку. Мне надо сказать тебе пару слов.

Это был всего лишь Тайлер, вышедший в коридор вслед за ней. На лице его читалось недовольство. У него были такой же острый подбородок, как и у Джульетты, и такая же ямочка возле левого уголка губ, которая появлялась в минуты внутреннего напряжения. На каждом семейном портрете они с Тайлером стояли рядом, и все восторгались их сходством, как будто они были близнецами, а не двоюродными братом и сестрой. Но они никогда не ладили между собой. Даже когда были малышами и играли с игрушечными пистолетами вместо боевых, даже тогда Тайлер не упускал случая выстрелить деревянной пулькой в голову Джульетте.

– Говори.

Тайлер сложил руки на груди.

– Что с тобой не так?

– Со мной?

– Да, с тобой. Мне не нравится, что ты отвергаешь любую мою идею…

– Ты же не глуп, Тайлер, так перестань наконец вести себя как дурак, – перебила его Джульетта. – Я ненавижу Монтековых не меньше твоего. Мы все люто их ненавидим. Но сейчас не время начинать войну. Наш город и так поделен на части, которыми владеют иностранцы.

Прошла секунда.

– По-твоему, я глуп?

Тайлер не понял смысла ее слов и оскорбился. Ее кузен имел стальную кожу и стеклянное сердце. Он потерял родителей в слишком раннем возрасте, и с той поры стал себя вести как своего рода анархист – самоуверенный, громкий, сумасбродный. А поскольку рыбак рыбака видит издалека, его друзьями становились те, кто болтался без дела, надеясь примазаться к Цаям. Рядом с ним все ходили на цыпочках и поддакивали ему, так что он уверовал, что с легкостью отразит любой удар. Однако правда в том, что если внезапно лягнуть его в живот, он сразу сдуется.

– По-моему, в защите наших доходов от чужаков нет ничего глупого, – продолжил он. – Мы должны вернуть себе свое, то, что прибрали к рукам эти русские…

Проблема заключалась в том, что, по мнению Тайлера, прав всегда бывал только он сам. Жаль, что она не может заставить себя перестать искать в нем изъяны. Ведь он, как и она, желает Алой банде процветания. Вот только источником процветания он считает себя самого.

Джульетта не желала слушать его дальше и, бесцеремонно повернувшись к нему спиной, пошла прочь. Вдруг кузен сжал ее запястье.

– Какая из тебя наследница?

Он впечатал ее в стену и, зажав в кулаке ее левый рукав, локтем другой руки угрожающе надавил на ее ключицу.

– Пусти, – прошипела Джульетта, отталкивая его.

Но он продолжал прижимать ее к стене.

– Ты должна прежде всего заботиться об Алой банде. О наших людях.

– Не наглей…

– Знаешь, что я думаю? – Тайлер шумно втянул носом воздух, и на лице его отразилось отвращение. – До меня доходили разные слухи. По-моему, ты вовсе не испытываешь ненависти к Монтековым. По-моему, ты пытаешься защитить Рому Монтекова.

Джульетта замерла. Нет, ее охватил не страх, как того хотел Тайлер, а гнев, лютый гнев. Она больше некогда не станет защищать Рому Монтекова, скорее, она разорвет его на куски.

Резко вскинув правую руку, она сжала кулак и всадила его в скулу своего кузена. Он потрясенно заморгал, отпустил ее и уставился на нее с ненавистью. На его скуле алела рана – там, где сверкающий перстень Джульетты рассек кожу.

Но этого мало.

– Защитить Рому Монтекова? – повторила она.

Тайлер застыл. Прежде чем он успел отступить хоть на шаг, Джульетта выхватила из кармана раскладной нож, прижала острие к ране на щеке и зло прошипела:

– Мы с тобой больше не дети, Тайлер. И если тебе вздумалось угрожать мне, выдвигая оскорбительные обвинения, то придется за это ответить.

Он тихо рассмеялся.

– Это как же? Ты прикончишь меня прямо здесь, в этом коридоре? В десяти шагах от остальных?

Джульетта надавила на нож и вонзила острие в плоть. По щеке ее кузена потекла кровь, стекла в ее ладонь и побежала по предплечью.

Тайлер перестал смеяться.

– Это я наследница Алой банды, – рявкнула она. – И поверь мне, táng dì, я скорее убью тебя, чем позволю забрать ее у меня.

Она оттолкнула Тайлера, и красный от крови нож вышел из его щеки. Он больше ничего не говорил, просто стоял, вперив в нее непонимающий взгляд.

Джульетта повернулась, и, оставляя своими высокими каблуками следы на ковре, пошла прочь.

Глава четыре

– Тут ничего нет.

Злясь, Роман Монтеков продолжал свои поиски, ощупывая щели между досками настила.

– Заткнись. Продолжай искать.

Они так ничего и не нашли, но солнце стояло еще высоко, и его лучи отражались от волн, тихо плещущихся у самого края деревянного настила, слепя глаза. Мутные желто-зеленые воды реки были у Ромы за спиной, так что он успешно избегал слепящих отблесков, однако он не мог так же легко избавиться от назойливого голоса, бубнящего у него за спиной.

– Рома, Рома-а. Рома…

– Ну, что тебе, мудак? Что там?

Роме совсем не улыбалось возвращаться домой, так и не найдя чего-нибудь такого, что можно будет предъявить его отцу. Он содрогнулся от этой мысли, представив нескрываемое разочарование, которым будет наполнено каждое слово его отца.

– Ты же справишься с этим, не так ли? – спросил сегодня утром отец, хлопнув Рому по плечу. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что этим жестом он хотел подбодрить сына, но в действительности удар его ладони был так силен, что на плече у Ромы, наверное, до сих пор виден красный след.

– Не подведи меня на этот раз, сын, – прошептал его отец.

Он всегда использовал это слово. Сын. Как будто оно что-то значило. Как будто место Ромы не занимал теперь Дмитрий Воронин; конечно, господин Монтеков не называл его сыном, но всячески выделял его – а ему, Роме, поручал только те дела, заниматься которыми Дмитрию бывало недосуг. И нынешнее поручение отец дал ему отнюдь не потому, что так уж ему доверял. А потому, что теперь их головной болью была не только Алая банда: иностранцы пытались выдавить Белые цветы с их законного места главного противника Алых, потому что коммунисты не оставляли попыток вербовать себе сторонников в их рядах. Пока Рома корячился здесь, ища зацепки, господин Монтеков и Дмитрий вели дела с политиками и давали отпор непрестанным поползновениям англичан, американцев и французов, которые жаждали урвать себе кусок этого сладкого пирога – Поднебесной – и особенно рвались завладеть расположенным у моря Шанхааем.

Когда его отец в последний раз посылал сына на территорию Алой банды, как сделал это минувшей ночью, когда повел себя с ним как с настоящим наследником, который должен изучить врага? И дело не в том, что господин Монтеков хотел уберечь его от кровной вражды – те времена давно прошли. Просто его отец не доверял ему, не доверял совсем. И дал ему это поручение как последний шанс доказать свою ценность.

Из задумчивости его вывел стон, прозвучавший за его спиной.

– Знаешь, что, – рявкнул он, повернувшись и заслонив глаза от солнца, отражающегося в реке, – ты сам вызвался пойти сюда.

Маршал Сео только ухмыльнулся в ответ, довольный тем, что ему наконец удалось привлечь внимание Ромы. Вместо того чтобы съязвить, он сунул руки в карманы своих аккуратно отглаженных брюк и небрежно сменил тему, перейдя при этом с русского на быстрый корейский. Рома сумел уловить несколько слов: «крови», «неприятно» и «полиция», – но все остальное осталось непонятным из-за того, что в детстве он слишком часто прогуливал уроки.

– Марш, тебе придется сменить язык, – перебил он. – Сегодня мой мозг не может настроиться на перевод.

Но Маршал продолжал в том же духе. При этом он неистово жестикулировал, размахивая руками так же быстро, как и говорил, склеивая слова и слоги, пока Рома окончательно не перестал понимать, продолжает ли он болтать на своем родном языке или несет какую-то тарабарщину, чтобы выразить досаду.

– Суть этой его речи сводится к тому, что тут воняет рыбой, – сказал третий участник их группы, Веня – Венедикт Монтеков, – и голос его прозвучал тихо и устало, – но тебе лучше не знать, с чем он сравнивает эту вонь.

Венедикт приходился Роме двоюродным братом и был последним членом их дружеского трио в Белых цветах. Обычно светловолосого Венедикта можно было увидеть рядом с черноволосым Маршалом, когда они вместе думали над тем, как помочь Роме выполнить очередное поручение его отца. Сейчас он осматривал штабель ящиков, такой же высокий, как и он сам, и был так сосредоточен, что стоял неподвижно, двигались только его глаза.

Рома сложил руки на груди.

– Хорошо, что тут пахнет рыбой, а не разлагающимися мертвецами.

Его кузен фыркнул – но больше ничего. В этом был весь Венедикт. Казалось, в нем все время кипит еле сдерживаемый гнев из-за каких-то обид, но этот гнев никогда не вырывался наружу. Те, кто работал на улицах, называли его разбавленной версией самого Ромы, с чем Венедикт не спорил только потому, что эта параллель с Ромой, пусть даже несколько уничижительная, помогала ему чувствовать себя более важной фигурой. Те, кто хорошо его знал, говаривали, что у него два мозга и два сердца. Он всегда злился, но неизменно подавлял эту злость – и походил на гранату с небольшим зарядом, в которую он сразу же вставлял чеку, едва лишь кто-то пытался выдернуть ее.

Маршалу такой самоконтроль был неведом. Он имел взрывной нрав. Наконец-то завершив свою темпераментную речь, он резко опустился на корточки у самой воды. Маршал всегда двигался стремительно, словно куда-то спешил. После того как он оказался замешан в скандале, в котором фигурировали еще один парень и темная кладовка, он научился бить первым и делать это быстро, а на преследующие его толки отвечал широкой улыбкой. Если его крутой нрав и жестокость станут известны, никто не выбьет его из седла, никто не посмеет судить его из опасения, как бы Маршал не приставил к их горлу нож.

– Рома.

Веня поманил его рукой, и Рома тут же подошел к своему кузену, надеясь, что тот что-то нашел. После вчерашней ночи трупы увезли и поместили в морг местной больницы для хранения, но место преступления и следы крови никто не трогал. Рома, Маршал и Венедикт должны были выяснить, почему пятеро их людей, один Алый и полицейский-англичанин, разодрали себе горло, вот только здесь, в том месте, где эти семеро погибли, не было никаких зацепок, никаких подсказок, а потому казалось, что из попытки расследования ничего не выйдет.

– Что у тебя? – спросил Рома. – Ты что-то нашел?

Венедикт поднял глаза.

– Нет.

Рома приуныл.

– Мы уже два раза обыскали здесь все, – сказал Венедикт. – Думаю, больше искать нечего – мы ничего не могли пропустить.

Что еще они могут сделать, чтобы понять, что вызвало это помешательство, этот массовый психоз? Нет никаких очевидцев, которым можно было бы задать вопросы, никаких улик. Если виновника нет, если такую жуткую вещь жертвы сотворили с собой сами, то как же найти ответы?

Маршал, сидящий на корточках у воды, с досадой вздохнул, упершись локтем в колено и положив подбородок на кулак.

– А ты не слышал о еще одном таком случае? О том, который вроде бы произошел сегодня ночью? – спросил он, перейдя на китайский. – Ходят кое-какие толки, но ничего определенного я пока не узнал.

Невольно скорчив гримасу, Рома ответил:

– Это правда. Я был там и все видел сам.

– О, отлично! – Маршал вскочил и захлопал в ладоши. – То есть для погибшего это, разумеется, не отлично, а плохо, но в остальном отлично! Давайте вместо этих бесплодных поисков отправимся туда, где это произошло, и будем надеяться, что там мы узнаем больше, чем на этом вонючем…

– Это невозможно, – перебил его Рома. – Это случилось на территории Алых.

Маршал перестал жестикулировать, и у него вытянулось лицо. А Венедикт посмотрел на своего кузена с любопытством.

– А как ты оказался на территории Алых? – спросил он. И, хотя он не добавил: «Не взяв с собой нас», – было ясно, что он имеет это в виду.

– Мой отец послал меня туда, чтобы получить ответы у Алых, – ответил Рома. Однако это была всего лишь полуправда. На самом деле господин Монтеков просто приказал сыну выяснить, что известно Алым, и взмахом руки отослал его прочь. Появление в кабаре было целиком инициативой Ромы.

Венедикт выгнул бровь.

– Ну и как, ты получил ответы?

– Нет. – Рома отвел глаза. – Джульетта ничего не знала.

Относительную тишину этого прибрежного района внезапно огласил громкий треск – это Веня, удивленно взмахнув рукой, случайно задел штабель ящиков, и верхний свалился на землю и разбился на куски.

– Джульетта? – воскликнул Венедикт.

– Джульетта вернулась? – подхватил Маршал.

Рома молчал, оглядывая берег. У него болела голова, и эта боль усиливалась всякий раз, когда он начинал вспоминать. Ему больно было даже произносить ее имя. Джульетта.

Он познакомился с ней именно здесь. Пока мимо торопливо сновали портовые рабочие с торчащими из карманов засаленными платками, которые они время от времени доставали, чтобы вытереть с рук и лиц грязь, они у всех на глазах играли здесь в шарики почти каждый день.

Рома заставил себя выкинуть эти картины из головы. Двое его друзей не знали, что именно происходило тогда, но знали – что-то было. Им было известно, что поначалу отец Ромы доверял ему безоглядно, как только можно доверять сыну, но потом вдруг начал смотреть на него с подозрением, как на врага. Рома помнил, как другие пялились на него, как переглядывались, когда господин Монтеков разговаривал, не обращая ни малейшего внимания на то, что одновременно с ним говорит его сын, и вел себя так, будто Ромы тут вообще нет, или как он оскорблял его и отвешивал подзатыльники за любой пустяк. Эту перемену почувствовали все Белые цветы, однако никто так и не отважился заговорить об этом. Это принимали молча, удивлялись, зная, что обсуждать отношения отца и сына нельзя. Сам Рома тоже никогда не упоминал об этом. Ему приходилось мириться с неприязнью отца, поскольку, если бы он начал открытую конфронтацию, все стало бы только хуже. Четыре года он балансировал, словно шел по канату. И, если он не побежит быстрее, чем от него требуют, он не потеряет равновесие, ходя по канату над головами остальных Белых цветов.

– Джульетта вернулась, – тихо подтвердил он. Его кулаки сжались, горло тоже. Он сделал вдох и с трудом выдохнул из-за того, как сдавило грудь.

Все те чудовищные рассказы о ней, которые он слышал, все те рассказы, которые внушали ужас жителям, не находящимся под покровительством Алых, – он надеялся, что все это ложь, что это всего лишь пропаганда, ведущаяся, чтобы укрепить в своем желании тех, мечтает напасть на Джульетту Цай. Но сегодня ночью он увидел ее – увидел впервые за последние четыре года. Он посмотрел в глаза Джульетты и понял, что эти рассказы правдивы.

Она убийца. Жестокая. Беспощадная. Все это и даже больше, хуже – именно такой она была сейчас.

Он оплакивал ее. Не хотел оплакивать, но оплакивал – ему было больно сознавать, что их нежная юность осталась в прошлом, ушла навсегда, что Джульетта, которую он знал, давно умерла. И еще больнее становилось от того, что он понимал – хотя это он нанес ей смертельный удар, все эти четыре года он думал о ней, думал о той Джульетте, чей смех когда-то звенел на этом берегу. Ее призрак преследовал его. Он похоронил Джульетту, как под половицами хоронят труп, довольствуясь призраками минувшего, приходящими во снах. И теперь, когда он увидел ее вновь, у него было такое чувство, будто труп, похороненный под половицами, не только воскрес, но и приставил к его голове пистолет.

– Эй, что это?

Венедикт оттолкнул ногой кусок разбившегося ящика и подобрал что-то с земли. Приблизив ладонь к глазам, он гадливо вскрикнул и стряхнул с нее что-то, похожее на пыль. Рома опустился на одно колено, сюда же поспешил и Маршал и оба, недоуменно прищурившись, уставились на то, что нашел Венедикт. Прошла минута, прежде чем кто-то из них заговорил.

– Это что… дохлые насекомые? – спросил Маршал и почесал подбородок, не понимая, как эти мелкие существа попали в ящик. Они не были похожи ни на одно из тех насекомых, которых им троим доводилось видеть прежде. Да, у каждого из этих существ имелись голова, грудь, брюшко и шесть ног, но они были странными – размером с ноготь ребенка и черными, как смоль.

– Марш, проверь остальные ящики, – велел Рома. – Венедикт, дай мне твою сумку.

Состроив гримасу, Венедикт протянул ему свою наплечную сумку, с отвращением глядя на то, как Рома подбирает насекомых и кладет их в сумку, к альбомам и карандашам. Но другого выхода не было – Роме надо было сохранить этих тварей для дальнейшего изучения.

– Тут ничего нет, – сообщил Маршал, оторвав крышку со второго ящика. Затем сделал то же самое и с остальными. Он потряс каждый ящик, шлепая его по дну, но ни в одном из них не оказалось насекомых.

Рома поднял взгляд.

– Этот ящик стоял на самом верху, – заметил он. – И до того, как ты опрокинул его, он был открыт, не так ли?

Венедикт нахмурился.

– Вроде бы да, – ответил он. – Эти насекомые могли заползти в него…

Из-за угла вдруг донеслись голоса, говорящие по-китайски, от неожиданности Рома вздрогнул и уронил сумку Венедикта. Повернувшись, он посмотрел в расширившиеся глаза своего кузена, затем взглянул на третьего товарища, который уже встал в боевую стойку.

– Алые? – спросил Маршал.

– Нам лучше не пытаться это проверить, – бросил Венедикт и с силой толкнул Маршала в спину. Тот зашатался и с тихим плеском свалился в воду. Не успел Рома запротестовать, как его двоюродный брат налетел и на него, и они оба очутились в реке Хуанпу до того, как обладатели веселых голосов завернули за угол и ступили на дощатый тротуар.

Над головой Ромы сомкнулась темная вода, пронизанная там и сям пятнами солнечного света. Его сердце громко колотилось, он молотил руками и ногами, не понимая, опускается ли он на дно, или, наоборот, всплывает. И куда обращено его лицо – вверх или вниз? А что, если он так и утонет, так и останется в этой реке, и его тело никогда не найдут?

Его лицо задела чья-то рука, и он открыл глаза. Рядом с ним плавал Венедикт, и его короткие, вставшие торчком волосы колыхались в воде. Он прижал палец к губам, затем схватил Рому за предплечье и поплыл, пока они оба не оказались под дощатым настилом причала. Маршал уже был здесь и плавал, дыша в узком зазоре между поверхностью воды и досками. Рома и Венедикт, стараясь дышать как можно тише, прислушались к голосам. Алые болтали о том, как они избили до полусмерти одного из Белых цветов, который смог сбежать только потому, что мимо проходила группа полицейских. Никто из членов банды соперников не остановился и не заметил сумку, которую Рома уронил на настил, – они были слишком возбуждены недавней дракой и тем, что им удалось унизить одного из своих врагов. Какое-то время их голоса звучали громко, затем начали удаляться, они ведь не догадывались, что в воде прямо под их ногами прячутся еще трое Белых цветов.

Едва они ушли, Маршал хлопнул Венедикта по голове.

– Зачем ты толкнул меня в воду? – сердито пробормотал он. – Ты слышал, о чем они болтали? Мы могли бы разобраться с ними. А теперь я весь промок.

Пока Венедикт и Маршал спорили, Рома оглядывал нижнюю часть настила. В ярком свете, проникающем в щели между досками, были видны прилипшие к ним плесень и грязь. Но что это? Рядом с ними плавал башмак, ударяясь о доски.

Рома узнал его.

– Черт возьми! – воскликнул он и, подплыв к ботинку, вытащил его из воды и торжествующе потряс им. – Вы понимаете, что это значит?

Маршал с недоумением уставился на башмак.

– Что в реке Хуанпу плавает слишком много всякой дряни?

Венедикт, которому, видимо, надоело плавать в грязи, скопившейся под настилом, выплыл наружу, за ним последовал Маршал, и Рома, вдруг вспомнив, что им больше нет нужды прятаться, поспешно сделал то же самое – подтянувшись, вскарабкался на доски и встал.

– Этот башмак, – сказал он, – принадлежал тому малому, который умер на территории Алых. Значит, он побывал и здесь. – Схватив сумку Венедикта, он сунул туда башмак. – Пошли. Я знаю, куда…

– Погоди, – перебил его Маршал, вглядываясь в поверхность воды. – Ты… ты это видел?

Рома посмотрел на реку, но увидел только слепящее солнце, отражающееся в мелких волнах.

– Ты что, шутишь, валяешь дурака? – спросил он.

Маршал повернулся к нему, и лицо его было таким серьезным, что Рома понял – это не шутка.

– Мне показалось, что там, в воде, были глаза.

Рома стиснул сумку, обеими руками прижав ее к себе.

– Где? – спросил он.

– Это случилось очень быстро, – ответил Маршал, пытаясь выжать воду из волос. – Если честно, это мог быть просто солнечный свет.

– Но ты вроде был уверен, что видел глаза.

– Но откуда там могли взяться глаза…

Венедикт кашлянул, и остальные повернулись к нему.

– Вы же слышали, что говорят люди?

Реакция была мгновенной.

– Гоэ-мул, – прошептал Маршал, а Рома пробормотал:

– Чудовище.

Венедикт кивнул. Рома, стряхнув с себя оцепенение, махнул своим друзьям рукой.

– Да ладно, неужели ты веришь этой болтовне о том, что в городе завелось чудовище? Все, ребята, пошли.

Рома шел быстро, петляя между торговыми палатками и не обращая внимания на уличных разносчиков, которые то и дело хватали его за рукава, расхваливая свой товар. Венедикт и Маршал едва поспевали за ним, время от времени недоуменно переглядываясь и гадая, куда он направляется с таким решительным видом, обеими руками прижимая к себе сумку с дохлыми насекомыми.

– Сюда, – сказал он наконец, остановившись перед лабораториями Белых цветов и тяжело дыша. Венедикт натолкнулся на Маршала, и они оба тоже остановились как вкопанные. К этому времени все трое уже успели почти полностью просохнуть.

– Ты меня толкнул, – пожаловался Маршал.

– Извини, – ответил Венедикт. – Я едва не поскользнулся на этой штуке. – Он подобрал листовку, отвалившуюся от столба. Обычно на таких листках рекламировали услуги по перевозке грузов или сдающиеся квартиры, но на этом огромными иероглифами было написано: «СПАСИ СЕБЯ ОТ ПОМЕШАТЕЛЬСТВА. СДЕЛАЙ ПРИВИВКУ».

– Дай сюда, – сказал Рома и, когда Венедикт отдал бумагу ему, сложил ее и спрятал в карман. – Пошли.

Быстро войдя в здание, он двинулся по коридору, одну за другой открывая двери лабораторий. Вообще-то при входе в здание полагалось надевать белый лабораторный халат, но никто из здешнего персонала ни разу не посмел сделать ему замечание, и молодые научные сотрудники, работающие на банду Белых цветов, обычно даже не поднимали глаз, когда Рома раз в месяц являлся сюда. Они привыкли видеть его здесь и не докучали ему, и старший над ними, Лауренс, тоже никогда не упрекал его за то, что он не надевает халат. Впрочем, разве кому-то придет в голову делать выговор наследнику Белых цветов? Ведь его отец, как-никак, платит им зарплату.

– Лауренс? – позвал Рома. – Лауренс, ты где?

– Я тут, наверху, – донесся со второго этажа низкий бас Лауренса, говорящего по-русски с русским акцентом. Он стоял на лестничной площадке и махал рукой. Рома взбежал по лестнице, перескакивая через ступеньки, за ним торопливо следовали Маршал и Венедикт.

Лауренс посмотрел на них и нахмурил свои густые седые брови. Он не привык видеть здесь сразу стольких гостей, обычно Рома являлся сюда один. При этом он всякий раз втягивал голову в плечи, как будто, съежившись, мог каким-то образом избавиться от неловкости, когда приходил за ежемесячным отчетом о ходе работ над субстанциями, выходящими из этих стен.

В этом научном центре официально работали над производством современных лекарств, но это была только вывеска. В действительности же здесь перерабатывали опиум и изготавливали из него более совершенные наркотические вещества, еще быстрее вызывающие зависимость.

Затем Белые цветы отправят эти наркотики по назначению, получат за них деньги, и жизнь пойдет своим чередом. Это было не гуманитарное предприятие, а бизнес, делающий жизнь бедняков еще более тяжелой и помогающий богатым роскошествовать и приумножать свой капитал.

– Сегодня я тебя не ждал, – заметил Лауренс, поглаживая свою клочковатую бородку. – Мы еще не закончили работу над нынешней партией.

Рома поморщился. Когда-нибудь он привыкнет к тому, как спокойно здешние сотрудники относятся к своей работе. Ведь работа есть работа.

– Я здесь не из-за наркотиков. Мне от вас нужно экспертное заключение.

Пока Рома торопливо входил в кабинет Лауренса и сдвигал в сторону бумаги на его рабочем столе, Маршал воспользовался случаем, чтобы представиться.

– Маршал Сео, рад знакомству. – Он протянул Лауренсу руку и отвесил легкий поклон, довольный тем, что к длинному списку его знакомых добавилось еще одно лицо.

Лауренс, двигаясь с заметным трудом, пожал его руку. Вид у него при этом был настороженный. Затем он перевел взгляд на Венедикта, и тот тоже протянул руку, сделав это довольно вяло.

– Венедикт Иванович Монтеков, – представился он. В его голосе сквозило раздражение, а бегающие глаза остановились на насекомых, которых Рома раскладывал на столе, корча гримасы, пока его пальцы отделяли букашек друг от друга.

Лауренс глубокомысленно хмыкнул и ткнул пальцем в Рому.

– Твое отчество вроде бы тоже «Иванович», да?

Рома оторвал взгляд от насекомых и посмотрел на ученого.

– Лауренс, моего отца зовут не Иван. И вы это знаете.

– Я не могу вспомнить твое отчество, хоть тресни, – пробормотал Лауренс. – Должно быть, это возраст. Николаевич? Сергеевич? Мих…

– Не могли бы вы просто посмотреть вот на это? – перебил его Рома.

– Ага. – Лауренс повернулся к своему столу. И, не заботясь о гигиене и озадаченно моргая, коснулся пальцем одного из мелких черных существ. – Что это?

– Мы обнаружили этих насекомых на месте, где погибли люди. – Рома сложил дрожащие руки на груди. – Восемь человек сошли с ума и разодрали себе горло.

Лауренс и глазом не моргнул, только пару раз дернул себя за бороду и свел кустистые брови.

– И ты полагаешь, что сделать это их заставили эти самые букашки?

Рома переглянулся с Венедиктом и Маршалом. Они пожали плечами.

– Не знаю, – сказал он. – Я надеялся, что на этот вопрос мне сможете ответить вы. Ума не приложу, почему еще на месте их гибели могли оказаться насекомые. Единственная альтернативная версия состоит в том, что из реки Хуанпу выплыло какое-то чудовище, появление которого и свело их всех с ума.

Лауренс вздохнул. Если бы перед ним был кто-то другой, Рома, возможно, ощутил бы досаду, решив, что его слова не восприняты всерьез. Но Лауренс ван Дайк вздыхал постоянно – когда заваривал себе чай, когда разрезал конверты. Для него это было обычным делом.

Лауренс опять дотронулся до насекомого. Но на сей раз тут же отдернул палец.

– Ага. Это интересно.

– Что там? Что вам интересно?

Лауренс, ничего не ответив, зашаркал к шкафу, окинул его взглядом, затем пробормотал что-то по-голландски. И, только взяв с полки красную зажигалку, сказал:

– Я тебе покажу.

Венедикт скорчил недовольную гримасу и молча взмахнул рукой.

– Что это с ним? – беззвучно шевеля губами, произнес он.

– Пусть развлекается, – так же беззвучно ответил Маршал.

Лауренс приковылял обратно и, достав из ящика стола чашку петри, осторожно взял три дохлых насекомых и одного за другим положил жуков на ее дно.

– Может, вам стоило бы надеть перчатки? – предложил Венедикт.

– Тише, молодой человек. Вы не заметили, да?

Венедикт снова поморщился, будто жевал лимон. Рома подавил невольную улыбку и предостерегающе сжал локоть кузена.

– Не заметили чего? – спросил Роман, когда убедился, что Веня будет держать свое недовольство при себе.

Лауренс, держа в руке чашку петри с тремя насекомыми, отошел от стола шагов на десять.

– Идите сюда.

Рома, Веня и Маршал последовали за ним и стали смотреть, как он высек пламя и поднес его к насекомому, лежащему в середине. Оно скукожилось.

Но что это? Два жука, лежащие справа и слева, тоже загорелись, скукоживаясь и светясь. По мере того как насекомое в середине сгорало, все больше и больше сворачиваясь, то же самое происходило и с другими двумя.

– Мощная у вас зажигалка, – заметил Маршал.

Лоуренс погасил пламя. Затем, демонстрируя такую прыть, какой Рома еще никогда за ним не наблюдал, быстро подошел к столу, держа чашку петри над остальными насекомыми, которых на столешнице было не меньше двух десятков.

– Дело не в зажигалке, мой мальчик.

Он опять высек огонек. На сей раз, когда насекомое, к которому он поднес пламя, начало гореть и скукоживаться, то же самое стало происходить и с остальными насекомыми на столе – резко, сразу, так что Роме на секунду показалось, что они разом ожили.

Веня отшатнулся. Маршал прижал руку ко рту.

– Как такое возможно? – изумился Рома.

– Главное здесь – это то, что они находятся близко друг от друга, – ответил Лауренс. – Даже после смерти поведение каждого из них определяется поведением других, находящихся рядом. Возможно, у них нет своей воли. Возможно, они действуют как единое целое – все такие насекомые, которые остаются живы.

– Что это значит? – продолжал выпытывать Рома. – Это они виноваты в смерти тех семерых?

– Возможно, но сказать наверняка нельзя. – Лауренс поставил чашку петри на стол и потер глаза. Похоже, он колебался, чего прежде Рома никогда за ним не замечал – и от этого ему стало не по себе. До сих пор старый ученый всегда прямо говорил, что думал, нисколько не заботясь о том, как это может прозвучать.

– Давайте, выкладывайте, – сказал Веня.

Лауренс тяжело вздохнул.

– Эти существа не естественного происхождения, – заключил он. – Чем бы они ни были, их сотворил не Бог.

И, когда Лауренс осенил себя крестным знамением, до Ромы дошло – они имеют дело с чем-то потусторонним, с чем-то страшным.

Глава пять

В окно спальни Джульетты лился свет полуденного солнца. Однако день сегодня выдался холодный, и прохлада заставляла розы в саду немного вытянуться, стать прямее, чтобы не потерять ни капли света и тепла, просачивающихся сквозь облака.

– Тайлер невыносим. – Джульетта кипела от ярости, ходя по комнате взад и вперед. – Кем он себя возомнил? Он что, вел себя так все четыре года? Пытался командовать и всеми помыкать?

Розалинда и Кэтлин сидели на кровати Джульетты, и Розалинда заплетала косы своей сестре. Они обе скорчили гримасы, что было равносильно утвердительному ответу.

– Знаешь, Тайлер не имеет реального влияния среди наших, – сказала Кэтлин. – Так что не беспокойся… ой, Розалинда, полегче!

– Перестань ерзать, и тогда мне, возможно, не придется так сильно тянуть, – спокойно ответила Розалинда. – Ты хочешь иметь две одинаковых и аккуратных косы или предпочитаешь, чтобы они выглядели криво?

Кэтлин сложила руки на груди и фыркнула, похоже, начисто позабыв о том, что она хотела сказать Джульетте.

– Подожди, пока я не научусь сама заплетать себе косы. Тогда у тебя больше не будет надо мной власти.

– Ты отращиваешь волосы уже пять лет, mèimei. Просто признай, что я прекрасно умею заплетать косы.

За дверью спальни послышался неясный шум. Джульетта сдвинула брови, прислушиваясь, пока Кэтлин и Розалинда продолжали болтать, будто ничего не слыша.

– Конечно, умеешь, не то что я. Пока ты училась следить за собой, наводить красоту и вести себя как положено настоящей даме, меня учили правильно бить по мячу для гольфа и напористо пожимать руки.

– Я знаю, что твои наставники были узколобыми придурками. И сейчас просто говорю тебе: перестань ерзать…

– Тише, – прошептала Джульетта, приложив палец к губам. Это был звук шагов. Но сейчас шаги стихли – возможно, тот, кто стоит за дверью, в эту минуту прислушивается, надеясь уловить обрывки их беседы.

Большая часть особняков влиятельных людей Шанхая располагалась на Дороге Бурлящего Колодца в центре города, однако дом семьи Цай скромно притулился на окраине. Это объяснялось желанием быть подальше от недремлющих глаз заправляющих в городе иностранцев, однако, несмотря на свое странное местоположение, этот дом притягивал к себе Алых. Все, кто хоть что-то значил в их сообществе, в свое свободное время часто приходили сюда, несмотря на то что в центре города у Цаев имелось великое множество других домов поменьше.

Опять послышались шаги, на сей раз они удалялись. Наверное, это не так важно, если ежеминутно снующие по коридору служанки, дядюшки и тетушки пытаются подслушать – оставаясь втроем, Джульетта, Розалинда и Кэтлин всегда переходили на быстрый английский, и в доме лишь очень немногие были способны их понять. Однако это не могло не раздражать.

– Думаю, он ушел, – помолчав, сказала Кэтлин. – Кстати, перед тем как Розалинда меня отвлекла, – она устремила на сестру притворно-сердитый взгляд, – я хотела сказать, что Тайлер просто зануда, только и всего. Пусть болтает, что хочет. Алая банда достаточно сильна, чтобы его переварить.

Джульетта тяжело вздохнула.

– Я все равно беспокоюсь. – Она подошла к дверям балкона, прижала пальцы к стеклу, потом отняла их, и на поверхности образовались пять пятен. – Мы не берем это на карандаш, но список наших потерь растет. А теперь, когда начался этот странный психоз, кто знает, как скоро у нас окажется слишком мало людей.

– Этому не бывать, – успокоила ее Розалинда, закончив заплетать косы сестры. – Мы держим Шанхай в кулаке…

– Мы держали Шанхай в кулаке, – перебила ее сестра. И, фыркнув, показала на карту, которую Джульетта расстелила на своем письменном столе. – Теперь Французскую концессию контролируют французы, в Международном квартале заправляют англичане, американцы и японцы. А мы боремся с Белыми цветами за контроль над всем остальным, что уже само по себе настоящий подвиг, если учесть, как мало районов осталось за китайцами…

– Ой, да перестань. – Розалинда застонала и сделала вид, будто с ней вот-вот случится обморок. Джульетта подавила смех, когда Розалинда приложила предплечье ко лбу и плюхнулась навзничь на кровать. – Ты просто наслушалась коммунистической пропаганды.

Кэтлин нахмурилась.

– Ничего подобного.

– Да ладно, признайся, что ты сочувствуешь коммунистам.

– Они правы, – сказала Кэтлин. – Наш город перестал быть китайским.

– Ну и что? – Розалинда дернула ногой, резко выкинув ее вперед, и таким образом помогла себе сесть. От этого движения завитые волосы упали ей на глаза. – Любая вооруженная сила в этом городе подчиняется либо Алой банде, либо Белым цветам. Вот в чьих руках власть. Сколько бы земли у нас ни отобрали иностранцы, самая могучая сила в Шанхае – это банды, а не белые мужчины-иностранцы.

– Это пока белые мужчины-иностранцы не подтянули на поле боя свои собственные пушки, – пробормотала Джульетта. Отойдя от балкона, она подошла к своему туалетному столику и рассеянно провела пальцем по краю керамической вазы, стоящей рядом с ее косметическими принадлежностями. Раньше здесь стояла бело-синяя фарфоровая китайская ваза, но красные розы плохо сочетались с завитками ее орнамента и потому ее заменили вазой с западным узором.

Насколько было бы проще, если бы Алые выгнали иностранцев с помощью пуль и угроз, как только сюда приплыли их корабли. Даже сейчас бандиты могли объединить силы с изнуренными фабричными рабочими, чьим оружием был бойкот. Если бы Алая банда захотела, вместе они смогли бы задавить иностранцев… но Алая банда не желала этого делать, поскольку получала слишком большие барыши. Им нужны были иностранные инвестиции, нужна была эта экономика, эти потоки денег, вливающиеся в их карманы и держащие их на плаву.

Джульетте было больно об этом думать. В первый день после своего возвращения она остановилась перед воротами Городского сада, увидев табличку: «КИТАЙЦАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН», – и рассмеялась. Как люди, находящиеся в здравом уме, могут запретить китайцам ходить куда-либо в их собственной стране? Лишь позже до нее дошло, что это не шутка. Иностранцы в самом деле считали, что у них достаточно власти для того, чтобы выделить какие-то территории исключительно для себя, полагая, что деньги, которые они вложили в новые парки и бары, оправдывают все.

Ради преходящих богатств китайцы позволяли иностранцам оставлять на своей земле неизгладимые следы, и иностранцы обживались здесь, располагаясь со все большим комфортом. Джульетта боялась, что однажды ситуация переменится и Алые обнаружат, что в новом порядке для них нет места.

– Что с тобой?

Джульетта встрепенулась и посмотрела на Розалинду в зеркале своего туалетного столика.

– О чем ты?

– У тебя сейчас был такой вид, будто ты планируешь убийство.

Прежде чем Джульетта успела ответить, раздался стук в дверь, и она повернулась. Это была одна из служанок, Али, она открыла дверь, но застыла на пороге, не желая входить. Никто из слуг и служанок не понимал, как нужно вести себя с Джульеттой. Она была слишком смелой, слишком дерзкой, она набралась западных привычек, и с ней они чувствовали себя неуютно. Из соображений практичности Цаи раз в месяц заменяли весь штат своих слуг и потому мало что знали о них. Через месяц всех слуг и служанок ради их собственной безопасности выставляли за дверь, обрывая ниточки, которые связывали господина и госпожу Цай с новыми людьми.

– Xiăojie, пришел посетитель. Он ждет внизу, – тихо сказала Али.

Так было не всегда. Когда-то, в первые пятнадцать лет жизни Джульетты, у них был постоянный штат слуг. Когда-то у Джульетты была няня, и перед сном она заботливо укрывала ее одеялом и рассказывала ей печальные сказки о пустынях и пышных зеленых лесах.

Джульетта взяла из вазы одну красную розу. Шипы на стебле тут же укололи ее, но она почти не почувствовала этих уколов, благодаря мозолям, защищающим ее кожу: все последние годы она последовательно избавлялась в себе от всего, что можно было бы назвать нежным.

Тогда, четыре года назад, она сначала не поняла. Она стояла на коленях в саду, обрезая розовые кусты в толстых перчатках, и ей было невдомек, почему земля вокруг содрогнулась, как будто ее сотряс взрыв.

Сначала раздался этот ужасный, оглушительный звук, а затем оттуда, где стоял домик для слуг, послышались крики, полные паники. Когда она поспешила туда, то увидела обломки. Оторванную ногу. Лужу крови. Кто-то стоял на пороге, когда обрушился потолок. Кто-то в платье, похожем на платье ее няни, за полы которого Джульетта дергала, будучи совсем маленькой, поскольку только до них и могла дотянуться, когда хотела привлечь ее внимание.

На дорожке, ведущей к домику для слуг, лежал один-единственный белый цветок. Когда Джульетта сняла перчатки и подобрала его, слыша звон в ушах и чувствуя, что ее разум оцепенел, ее пальцы нащупали записку. Она развернула ее и увидела надпись на русском.

Мой сын шлет поклон.

В тот день они отвезли в больницу столько мертвых тел. Цаи вели себя мирно, они решили ослабить накал старой вражды, причина которой была давно забыта, и вот к чему это привело – смерть явилась прямо к ним на порог. С тех пор члены Алой банды и Белые цветы начинали стрелять, едва завидев друг друга, они защищали свои владения так рьяно, будто от этого зависели их доброе имя и честь.

– Xiăojie?

Джульетта зажмурила глаза, уронила розу и провела похолодевшей ладонью по лицу, только с трудом ей удалось подавить воспоминания о том дне. Когда она открыла глаза, ее взгляд был пуст, безразличен и устремлен на ее ногти.

– И что с того? – сказала она. – Я не занимаюсь посетителями. Позови моих родителей.

Али прочистила горло и вцепилась в край своей блузки.

– Ваших родителей нет дома. Я могу позвать Цая Тайлея…

– Нет, – рявкнула Джульетта и сразу же пожалела о своем тоне, когда лицо служанки сделалось печальным. Из всех домашних слуг Али держалась с Джульеттой наименее настороженно. Она не заслуживает, чтобы с ней говорили так резко.

Джульетта попыталась изобразить на лице улыбку.

– Не беспокой Тайлера. Наверное, это просто Уолтер Декстер. Я спущусь.

Али почтительно наклонила голову и поспешила уйти, пока Джульетта не рассердилась снова. Джульетта подумала, что она, вероятно, создает у слуг неверное впечатление. Ради Алой банды она была готова на все. Она пеклась об их благополучии, политических интересах и союзах с торговыми фирмами и теми, кто вкладывал в их предприятия свой капитал.

Но ей не было дела до мелких дельцов вроде Уолтера Декстера, хотя сами они и мнили себя важными шишками. Она не хотела заниматься делами, от которых увиливал ее отец. Это совершенно не походило на ту беспощадную борьбу, к участию в которой ее, как она ожидала, будут привлекать, когда наконец призовут домой. Знай она, что господин Цай будет держать ее в стороне от кровной вражды и от идущих параллельно уличным сражениям политических битв, она, наверное, не бросилась бы паковать чемоданы и не вылила бы весь свой запас спиртного, когда покидала Нью-Йорк.

После взрыва, который унес жизнь ее няни, Джульетту отправили в Нью-Йорк ради ее собственной безопасности, и там ей пришлось прожить четыре долгих года с ощущением непроходящей злости. Она бы предпочла остаться и драться, а не отсиживаться где-то на другом краю земли. Джульетта Цай была не из тех, кто спасается бегством, но ее родители – как это часто бывает с родителями – заставили ее бежать от кровной вражды туда, где над ней не нависала угроза.

Но теперь она вернулась.

– Ну, вот, опять этот вид, – сказала Розалинда, когда Джульетта надела пиджак поверх своего отделанного бисером платья.

– Какой вид?

– Такой, будто ты замышляешь убийство, – пояснила Кэтлин, не поднимая глаз от журнала.

Джульетта закатила глаза.

– По-моему, такое выражение бывает у меня, когда я просто отдыхаю.

– Когда ты отдыхаешь, то выглядишь вот так. – Розалинда изобразила на лице самое идиотское выражение, какое только можно было себе представить, широко раскрыв глаза и разинув рот. В ответ Джульетта бросила в нее туфлю, от чего Кэтлин захихикала.

– Все, хватит. – Розалинда отбросила туфлю и оборвала смех. – Иди, займись своими делами.

Джульетта уже выходила. Идя по коридору второго этажа, она остановилась перед кабинетом отца, чтобы поправить одну из своих туфель на высоком каблуке, и застыла, услышав доносящиеся из-за двери голоса.

– Извините, – крикнула она, распахнув дверь ударом ноги. – Служанка сказала, что вас нет дома.

Ее родители одновременно подняли головы и заморгали. Ее мать стояла рядом с отцом, положив одну руку на лежащий перед ними документ.

– Слуги говорят то, что мы им велим, qīn’ài de, – ответила госпожа Цай и небрежно махнула рукой. – Разве тебе не надо принять посетителя?

Джульетта бросила на своих родителей испепеляющий взгляд, но они не смотрели на нее, а просто продолжили свой разговор, полагая, что она выйдет и отправится принимать посетителя. Она закрыла дверь.

– Мы уже потеряли из-за этого двух человек, и, если слухи правдивы, будут еще погибшие до того, как мы сможем определить, что вызывает эти смерти, – тихо сказала ее мать. Когда госпожа Цай говорила на шанхайском диалекте, ее голос звучал не так, как когда она пользовалась другим диалектом или другим языком. Сказать, в чем состоит отличие, было трудно, разве что в размеренности и спокойствии тона, даже если тема разговора могла вызвать шквал эмоций. Джульетта объясняла себе это тем, что шанхайский – родной язык ее матери.

Сама она уже точно не знала, какой язык для нее родной.

– Коммунисты вне себя от радости. Чжану Гутао даже больше не понадобится мегафон для того, чтобы вербовать новых сторонников. – Голос ее отца звучал иначе, быстро и резко. Несмотря на то что Шанхайский диалект не включал мощных гортанных звуков, он ухитрялся делать свою речь грохочущей и глубокой. – Когда люди гибнут как мухи, предприятия перестают расти, и на фабриках начинает зреть революция. Деловая активность Шанхая замирает.

Джульетта скорчила гримасу и отошла от двери кабинета. Как бы ее отец ни распинался на эту тему в письмах, ее никогда особо не интересовало, кто сидит в правительстве, если это прямо не влияло на дела Алых. Ей была интересна только Алая банда и связанные с ней дела. А потому, когда она размышляла об этих делах, ее мысли неизменно обращались к Белым цветам, а отнюдь не к коммунистам. Но, если в этом помешательстве виновны коммунисты, как, похоже, подозревает ее отец, это значит, что у нее есть счеты и с ними. Ведь сейчас ее отец говорил не только о политике, но и об этих странных смертях. Возможно, одно вытекает из другого.

Вполне может статься, что за помешательством стоят коммунисты, подумала Джульетта, спускаясь по лестнице на первый этаж.

Но как им это удалось? Да, гражданской войной никого не удивишь. В Китае политические неурядицы были куда более частым явлением, чем мир и покой. Но вырвать собственное горло? Это было не похоже на те войны, о которых знала Джульетта.

Оказавшись на первом этаже, она крикнула:

– Привет! Я уже здесь, и вы можете отвесить поклон!

Однако войдя в гостиную, она, к своему удивлению, увидела сидящего на одном из диванов незнакомца. Это был не тот надоедливый торговец-англичанин, но этот малый здорово походил на него, хотя был намного моложе, примерно того же возраста, что и она сама.

– Если вы не против, я воздержусь от поклона, – с улыбкой сказал он. И, встав на ноги, протянул ей руку. – Я Пол. Пол Декстер. Мой отец не смог явиться к вам сегодня сам и послал меня.

Джульетта проигнорировала его протянутую руку. У него дурные манеры, сразу же отметила она про себя. По правилам английского светского этикета протянуть руку для пожатия первой могла только леди. Правда, ее не волновал принятый в Англии этикет, как не волновал и вопрос о том, что тамошнее высшее общество вкладывало в понятие «леди», но эти мелочи говорили о недостатке воспитания, что Джульетта и отметила про себя.

И ему все-таки следовало поклониться.

– Полагаю, вы пришли с тем же предложением, что и ваш отец? – спросила Джульетта, пригладив рукава.

– Да. – Пол Декстер убрал руку. На лице его играла улыбка, представляющая собой нечто среднее между улыбкой голливудской звезды и улыбкой усердного клоуна. – Мой отец просил заверить вас, что в нашем распоряжении имеется больше лерникрома, чем у любого другого торговца в этом городе. И вы нигде не найдете более низких цен.

Джульетта вздохнула, дожидаясь, пока через гостиную мимо них пройдут родственники. Господин Ли, поравнявшись с ней, добродушно хлопнул ее по плечу.

– Удачи, малышка.

Джульетта высунула язык. Господин Ли ухмыльнулся, сморщив при этом все лицо, затем протянул Джульетте маленький леденец в фантике. Она больше не была четырехлетней сладкоежкой, но все равно взяла леденец и положила его в рот.

– Присаживайтесь, мистер Декстер…

– Зовите меня Пол, – перебил ее он, снова сев на длинный диван. – Мы с вами принадлежим к новому поколению, мы люди современные, и мистер Декстер – это мой отец.

Джульетту чуть не стошнило. Вместо этого она прикусила леденец и плюхнулась в кресло, стоящее перпендикулярно дивану.

– Мы уже давно наблюдаем за Алыми с восхищением, – сказал Пол. – Мой отец очень надеется, что мы с вами станем партнерами.

Джульетту покоробил панибратский тон, которым он заговорил об Алых. По-китайски название «Алая банда» звучало куда приятнее, чем по-английски. Они именовали себя ho2ng bāng, произнося эти два слога слитно, так что получившийся звук походил на хлесткий удар бича, и те, кто не умел правильно обращаться с этим бичом, могли пострадать.

Как сейчас Пол Декстер.

– Я отвечу вам так же, как мы ответили вашему отцу, – сказала Джульетта и закинула ноги на подлокотник кресла, так что складки ее платья поползли вниз. Она наблюдала за тем, как брови Пола чуть заметно дернулись, когда материя соскользнула, обнажая ее длинное незагорелое бедро. – Мы не беремся за новые коммерческие дела. Нам хватает нынешних клиентов.

Пол сделал вид, что он разочарован. И подался вперед, словно считая, что, если он придвинется ближе, это поможет ему уговорить ее. Однако вместо этого он просто продемонстрировал ей комок помады, застрявший в его русых волосах.

– Да полно вам. Я слыхал, что предприятие, конкурирующее с вами, возможно, могло бы встретить наше предложение с большим энтузиазмом…

– Тогда вам, вероятно, лучше попробовать обратиться к ним, – предложила Джульетта и резко опустила ноги. Он пытался убедить ее выслушать его, намекнув, что может вместо них обратиться к Белым цветам, но это было неважно. Уолтер Декстер был клиентом, с которым они не желали иметь дел. – Я рада, что мы смогли так быстро решить этот вопрос.

– Подождите, нельзя же…

– До свидания… – Джульетта сделала вид, будто не может вспомнить его имя. – Питер? Парис?

– Пол, – нахмурившись, подсказал он.

Джульетта приклеила к лицу улыбку наподобие той идиотской, которую недавно изобразила Розалинда. – Точно. Пока!

Вскочив на ноги, она проворно подошла к парадной двери и, взявшись за массивную ручку, открыла ее, желая как можно скорее отделаться от своего английского гостя. Надо отдать ему должное, Пол быстро пришел в себя. И, подойдя к двери, поклонился. Наконец-то хоть какое-то проявление учтивости.

Выйдя на крыльцо, он опять повернулся лицом к Джульетте.

– Вы позволите мне одну просьбу, мисс Кай?

– Я вам уже сказала…

Пол улыбнулся.

– Могу ли я увидеть вас еще раз?

– Нет. – Джульетта захлопнула дверь.

Глава шесть

Этот день у Ромы не задался.

За первый час после того, как он встал с постели, он успел споткнуться на лестнице, разбив свою любимую кружку с любимым травяным чаем, и ударился бедром о край обеденного стола, заработав синяк. Затем ему пришлось осматривать место, где погибли пятеро Белых цветов, после узнать, что их гибель, возможно, вызвана чем-то потусторонним.

Тащась обратно в центральную часть города под лучами послеполуденного солнца, он чувствовал, что терпению его скоро настанет конец. Каждый звук парового свистка напоминал ему сердитый рык его отца, каждый стук мясницкого топора походил на выстрел.

Обычно Рома с удовольствием вливался в толпу около дома. Нередко он намеренно делал крюк и петлял между торговыми палатками, разглядывая груды овощей, более высокие, чем сами продавцы, или смотрел на рыб в их тесных грязных лоханях. Если ему некуда было спешить, он покупал сладости у каждого из продавцов, тут же съедал их и уходил с рынка, полностью опустошив карманы.

Он любил этот рынок, но сегодня он только раздражал его.

Он шел, подныривая под веревки с бельем, натянутые поперек узкого переулка, ведущего к дому. На мостовую лилась вода, образуя лужи – прозрачные, если она стекала с мокрого платья, темная и грязная, если она вытекала из-под трубы, установленной кое-как.

Чем ближе к центру Шанхая, тем это становилось заметнее. Складывалось впечатление, что дома здесь построил какой-то способный, но ленивый архитектор, сотворивший невероятную красоту, которая, однако, обрывается резко, вдруг. В беднейших частях Шанхая всегда не хватало места, средства на строительство то и дело заканчивались до завершения всех работ. Трубы всегда оказывались немного коротки, водостоки всегда бывали закрыты только наполовину, тротуары внезапно заканчивались. Дом, стоящий напротив резиденции Монтековых, находился так близко, что при желании Рома мог бы из своего окна на четвертом этаже дотянуться до его открытых ставней. Он мог бы даже перескочить туда, напугав старика, который жил в тамошней квартире.

Вообще-то там, где он жил раньше, было просторнее. За городом было много земли, не имеющей отношения ни к Французскому кварталу, ни к Международному кварталу. Но штаб-квартира Белых цветов находилась рядом с Французской концессией, и они были полны решимости и дальше оставаться именно здесь. Монтековы жили здесь с тех пор, как из России эмигрировал дед Ромы. Иностранцы начали занимать соседние участки только недавно, когда почувствовали свою власть. Время от времени французы досаждали Белым цветам, пытаясь встревать в их дела и контролировать их, но ситуация всегда поворачивалась в пользу русских. Французы нуждались в них, а они во французах – нет. Их банда будет и дальше позволять иностранцам устанавливать свои законы на территориях, которые не принадлежат ни ей, ни им, а надутые торговцы в своих одеяниях с цветочными узорами и начищенных туфлях будут и дальше отходить в сторону, когда на улицах наводят порядок бандиты из банды Белых цветов.

Это был компромисс, но со временем напряжение будет нарастать. В таких местах, как это, и теперь уже было нечем дышать, так что не следует помогать тем, кто душит тебя подушкой.

Рома поправил на плече ремень Вениной сумки. Веня был не очень-то доволен тем, что Рома забрал у него рисовальные принадлежности, но, когда Рома притворился, будто готов отдать ему сумку обратно, его кузен взглянул на дохлых букашек, которых Лауренс не захотел оставлять у себя, и на башмак мертвеца – и тотчас подтолкнул ее к Роме, попросив его вернуть все после основательной чистки.

Рома отпер парадную дверь дома и проскользнул внутрь. Когда он дотащился до гостиной, справа хлопнула дверь и появился Дмитрий Воронин. Час от часу не легче – день, не задавшийся с самого начала, испортился еще больше.

– Рома! – закричал Дмитрий. – Где ты пропадал все утро?

Хотя он был всего на несколько лет старше, Дмитрий всегда вел себя так, будто он намного лучше Ромы и может смотреть на него сверху вниз. Когда Рома проходил мимо, он протянул руку и попытался взъерошить его волосы.

Рома отшатнулся. Ему было девятнадцать лет, он был наследником одной из двух самых могущественных империй в Шанхае, но когда в комнату входил Дмитрий, он снова ощущал себя ребенком.

– Да так, ходил кое-куда, – неопределенно ответил Рома.

Если сказать, что он ходил по делам Белых цветов, Дмитрий начнет выспрашивать, по каким делам, и не слезет с него, пока не вызнает все. Дмитрий был не так глуп, чтобы открыто оскорблять Рому, но Рома слышал оскорбления в свой адрес всякий раз, когда он толковал о его молодости, всякий раз, когда он хмыкал, пока Рома говорил. Именно из-за Дмитрия Рома не мог быть мягким. Именно из-за Дмитрия Рома, глядя на себя в зеркало, всякий раз делал холодное и жесткое лицо, которое он терпеть не мог.

– Чего ты хочешь? – спросил Рома, налив себе стакан воды.

– Не бери в голову. – Дмитрий вслед за Ромой зашел на кухню, взял ближайший нож и, насадив на него кусок мяса с тарелки, стоящей на столе, начал обкусывать его, ничуть не заботясь о том, кто оставил там эту тарелку или сколько времени она простояла на столе. – Я тоже собирался выйти.

Рома нахмурился, но Дмитрий уже выходил, унося с собой тяжелый запах мускуса и дыма. Оставшись один, Рома сделал долгий выдох и повернулся, чтобы поставить свой стакан в раковину. И только теперь он увидел наблюдающие за ним большие карие глаза на маленьком личике, похожем на лицо эльфа. Он едва не вскрикнул.

– Алиса, – прошипел Рома, открыв дверцы буфета. Как ей удавалось наблюдать за ним все это время так, что он ее не замечал? Как она вообще втиснулась в буфет между специями и сахаром? Но он слишком хорошо знал свою сестру, чтобы расспрашивать ее.

– Осторожнее, – захныкала она, пока Рома вытаскивал ее из буфета. Когда он поставил ее на пол, она показала на свой рукав, который он зажал в кулаке. – Это новая вещь.

Однако ее наряд отнюдь не был новым. Похожий на те рубашки с запахом, которые носили китайские крестьяне при императорах, он был порван из-за того, что Алиса вечно пряталась по всяким тесным углам. А еще она то и дело говорила странные вещи просто затем, чтобы вызвать у людей замешательство, из-за чего окружающие начинали думать, что она то ли слишком юна, то ли не в своем уме.

– Замолчи, – сказал Рома. Он поправил ее воротник, затем застыл, когда его рука коснулась цепочки у нее на шее. Это было украшение их матери, которое она привезла из Москвы. Последний раз он видел его на ее мертвом теле после того, как ее убила Алая банда. Блестящая серебряная цепочка резко выделялась на фоне запекшейся крови, вытекшей из ее перерезанного горла.

Госпожа Монтекова заболела вскоре после рождения Алисы. Рома навещал ее раз в месяц, когда отец возил его в тайное безопасное убежище, где ее скрывали, неприметный дом в укромном уголке Шанхая. Она была худой и землисто-бледной, но разум ее оставался ясным, и она всегда улыбалась, когда Рома подходил к ее кровати.

Поскольку это убежище считалось безопасным, у госпожи Монтековой не было охраны. Но четыре года назад Алая банда все-таки отыскала ее и перерезала ей горло в отместку за нападение, произошедшее несколькими днями раньше, оставив в ее руках увядшую красную розу. Когда они хоронили ее, из ее ладоней все еще торчали застрявшие в них шипы.

Роме следовало бы возненавидеть Алую банду еще задолго до того, как они убили его мать, а после этого возненавидеть их еще больше. Но он не питал к ним ненависти. Ведь суть кровной вражды – это око за око, зуб за зуб. Если бы он не устроил нападение первым, они бы не отплатили Монтековым, убив его мать. В такой вражде вина лежит на обеих сторонах. Если ему и следует кого-то винить в гибели своей матери, то себя самого.

Алиса помахала рукой перед его лицом.

– Я вижу перед собой глаза, но не вижу мозгов.

Рома тотчас вернулся в реальность. И одним пальцем приподнял подбородок сестры.

– Откуда это у тебя? – мягко спросил он.

– Я нашла его на чердаке, – ответила Алиса. Ее глаза загорелись. – Красивый кулон, правда?

Когда погибла их мать, ей было всего восемь лет. Ей не рассказали об убийстве, и она думала, что ее мать сгубила болезнь, от которой та страдала давно.

– Да, очень красивый, – ответил Рома, и голос его звучал хрипло. Он поднял глаза, услышав шаги на втором этаже. Их отец был в своем кабинете. – Ну, беги, Я тебя позову, когда придет время ужина.

Алиса, тряхнув головой с растрепанными светлыми волосами, выбежала из кухни и побежала к лестнице. Услышав, как на четвертом этаже закрылась дверь ее спальни, Рома тоже начал подниматься, направляясь в кабинет их отца. И, помотав головой, чтобы привести мысли в порядок, постучал в дверь.

– Входи.

Рома сделал глубокий вдох и открыл дверь.

– Ну? – вместо приветствия сказал господин Монтеков, не поднимая глаз. Его внимание было приковано к письму, которое он держал в руке и быстро читал, затем он отложил листок в сторону и взял следующее из груды корреспонденции на столе. – Надеюсь, ты что-то нашел.

Рома осторожно зашел и поставил сумку на пол. Потом наклонился, секунду помешкал и, достав башмак, положил его на стол. Затем затаил дыхание, сжав руки за спиной. Господин Монтеков уставился на башмак с таким видом, будто Рома взгромоздил на его стол бешеного пса. У него часто бывало такое выражение лица, когда он смотрел на своего сына.

– Что это?

– Я нашел этот башмак на месте гибели первых семерых человек, – объяснил Рома, – но он принадлежал тому, который умер в кабаре Алых. Думаю, он присутствовал на месте первого преступления, а если так, то речь идет о заразе…

Господин Монтеков с силой хлопнул ладонями по столу. Рома вздрогнул всем телом, но заставил себя не закрывать глаз и продолжил смотреть перед собой.

– Зараза! Помешательство! Чудовища! Что случилось с этим городом? – взревел господин Монтеков. – Я прошу тебя найти ответы, а ты приносишь мне вот это?

– Я нашел именно то, что ты просил, – чуть слышно ответил Рома. В последние четыре года он всегда исполнял то, чего от него требовали, будь то какое-то мелкое поручение или нечто неприятное. Откажись он, ему пришлось бы расхлебывать последствия, и, хотя ему не хотелось быть Белым цветком, мысль о том, что он перестанет быть им, была еще более невыносима. Его звание наследника банды Белых цветов обеспечивало ему безопасность, держало тех, кто ему угрожал, на расстоянии, позволяло ему оберегать Алису и его друзей.

– Убери это, – приказал господин Монтеков, взмахом руки показав на башмак.

Рома плотно сжал губы, но убрал башмак и, сунув его обратно в сумку, встряхнул ее, чтобы материя скрыла его целиком.

– Факты неоспоримы, папа. Восемь человек сходятся в шанхайском порту, и семеро из них разрывают себе горло, а одному удается спастись. И, если на следующий день этот последний также разрывает себе горло, то не кажется ли тебе, что речь идет о какой-то заразной болезни?

Господин Монтеков не отвечал. Вместо этого он повернулся и уставился в маленькое окошко, выходящее в людный переулок. Его руки сжали подлокотники большого кресла, на бритом черепе выступил едва заметный пот. Казалось, он позабыл о груде писем на своем столе. Роме были знакомы имена, которыми по-китайски были подписаны многие из них: Чэнь Дусю, Ли Дачжао, Чжан Гутао. Коммунисты.

После большевистской революции в России та же приливная волна дошла и сюда, в Шанхай. Новые политические течения, возникшие в Китае несколько лет назад, настойчиво пытались привлечь на свою сторону и Белые цветы, полностью игнорируя тот факт, что они совсем не желали перераспределять богатства. Разумеется: ведь Монтековы так долго копили эти самые богатства, карабкаясь наверх. А большинство рядовых членов их банды оказались в Шанхае, потому что бежали от большевиков.

Даже если коммунисты видели в Белых цветах потенциальных союзников, Белые цветы смотрели на них как на своих врагов.

Наконец, гадливо крякнув, господин Монтеков отвернулся от окна.

– Я не хочу вовлекаться в эту историю с помешательством, – решил он. – Теперь твоя задача состоит в том, чтобы выяснить, что происходит.

Рома кивнул. Почему голос его отца звучит так сдавленно? Может, он считает, что заниматься этой историей о массовом помешательстве ниже его достоинства? Или дело в том, что он боится, как бы такое не приключилось и с ним? Сам Рома не боялся. Он опасался только влияния и власти других людей. Чудовища были сильны, но у них не было влияния и власти. А это серьезное отличие.

– Я выясню все, что смогу, об этом малом, – сказал он, имея в виду последнюю жертву.

Господин Монтеков немного отодвинул свое кресло назад и закинул ноги на стол.

– Поспешишь – людей насмешишь, Рома. Сначала ты должен удостовериться, что этот башмак и вправду принадлежит тому Алому, который умер сегодня ночью.

Рома нахмурил лоб.

– Его тело находится в больнице Алых. Они пристрелят меня, если я там появлюсь.

– Придумай что-нибудь. Когда я приказал тебе добыть сведения об Алых, ты, похоже, проник в их логово без проблем.

Рома напрягся. Его отец послал его на территорию Алых только потому, что встреча глав их банд была немыслима. Если бы господин Цай и его отец встретились лично и мирно разошлись, для каждого из них это означало бы потерю лица. А Рома мог обратиться к Алым, не нанеся урона чести Белых цветов. Он был всего лишь наследником, отправленным к врагу с важной миссией.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил он. – Если у меня была причина зайти в их кабаре, это вовсе не значит, что я могу беспрепятственно шататься по их больнице…

– Найди кого-нибудь, кто проведет тебя туда. До меня дошли слухи, что их наследница вернулась.

Рома ощутил стеснение в груди.

– Папа, не смеши меня.

Господин Монтеков небрежно пожал плечами, но в глазах его мелькнуло что-то такое, что совсем не понравилось Роме.

– Это не такая уж абсурдная мысль, – сказал его отец. – Наверняка ты можешь попросить ее об одном одолжении. Ведь некогда она, как-никак, была твоей зазнобой.

Глава семь

Прошло всего несколько дней, но по городу уже начали ходить слухи. Поначалу они были смутными: толковали, что за массовым помешательством стоят не враги, что оно вызвано не какими-то естественными причинами, а самим дьяволом, который стучит в двери поздними ночами и одним своим взглядом сводит человека с ума. Затем пошли толки о появлении какого-то странного существа. Домохозяйки, развешивающие постиранную одежду у реки, утверждали, что видели щупальца, которые оно поспешно спрятало в воду, когда они пришли в сумерках на берег, чтобы снять ее. Несколько трудяг из тех, кто работал на Алых, рассказывали, что, явившись на свои ночные смены, они в ужасе бежали, услышав рычание и заметив в другом конце переулка какие-то жуткие серебряные глаза. Но самым страшным был рассказ владельца одного из прибрежных борделей, который уверял всех, что видел какую-то тварь, лежавшую, свернувшись, среди мешков с отбросами рядом с его заведением, когда он утром закрывал его. По его словам, эта тварь тяжело дышала, как будто ей было больно или как будто она силилась что-то сделать, и это совершенно точно был какой-то невиданный зверь.

– Его хребет усеян множеством клинков, – услышала Джульетта шепот какого-то маленького мальчика, вместе со своей матерью стоящего перед ней в очереди к окошку закусочной, торгующей навынос. Ребенок, ерзая от нетерпения, передавал своей родительнице то, что услыхал от кого-то из соседских детей. По мере того как увеличивалось количество смертей – а после того малого в кабаре их было немало, – множились и догадки, как будто, толкуя о том, что это может быть, люди могли найти истину. Но чем больше они болтали, тем дальше оказывалась истина.

Джульетта отмахнулась бы от всех этих историй, сочтя их пустыми сплетнями, но овладевший простыми шанхайцами страх был реален, и она рассудила, что вряд ли он разросся бы до таких масштабов, если бы за всеми этими спекуляциями не стояли какие-то факты. Но что же происходит? Ведь чудовищ не существует, что бы ни говорили китайские сказки, которые когда-то считались непреложной истиной. Сейчас новый век, век прогресса, век науки. Значит, это так называемое чудовище было кем-то создано – но кем?

– Замолчи, – сказала мать мальчика, пальцами левой руки нервно перебирая четки, висящие на запястье правой. Это были буддистские четки, используемые при чтении мантр, но какую бы мантру ни читала сейчас эта женщина, она не могла умерить воодушевление ребенка.

– Говорят, что когти у него размером с человеческое предплечье, – продолжал мальчик. – По ночам оно охотится на бандитов и нападает, как только почует гнилой дух их крови.

– От этого умирают не только бандиты, qīn’ài de, – тихо сказала мать и сжала его затылок, чтобы держать его рядом в медленно движущейся очереди.

Голос мальчика задрожал.

– Мама, а я не умру?

– Что? Конечно, нет. Не говори глупостей. – Подошла ее очередь и она, глядя в окошко закусочной, сказала: – Две.

Хозяин закусочной протянул ей через окошко бумажный пакет, и она вместе с сыном поспешила прочь. Джульетта посмотрела им вслед, думая о том страхе, который вдруг прозвучал в голосе мальчика. Хотя ему было не больше пяти лет, он тоже боялся умереть, ибо никто не застрахован от безумия.

– Вам за счет заведения, барышня.

Джульетта подняла глаза и увидела протянутый ей через окошко бумажный пакет.

– Только лучшее для принцессы Шанхая, – сказал старик, владеющий закусочной, поставив локти на прилавок.

Джульетта постаралась улыбнуться самой ослепительной из своих улыбок.

– Благодарю вас, – сказала она, беря пакет. Эти два слова дадут хозяину закусочной повод для хвастовства, когда завтра он встретится со своими приятелями, чтобы поиграть в маджонг.

Джульетта повернулась, отошла от очереди, сунула руку в пакет и, оторвав кусочек булочки, положила его в рот. Улыбка сползла с ее лица. Час был уже поздний, и скоро надо будет вернуться домой, где ее уже ждут, но она все равно мешкала среди магазинчиков в людном районе Чэнхуанмяо – одинокая, медленно бредущая девушка в здешней суете. Ей редко выпадала возможность побродить в подобном месте, но сегодня был как раз такой случай. Господин Цай отправил ее, чтобы получить отчет от оптовой базы, с которой они сбывали опиум, что оказалось совсем не так интересно, как она ожидала. Там просто плохо пахло, а когда она наконец разыскала владельца базы и он принес ей бумаги, затребованные ее отцом, вид у него был полусонный. Он даже не поздоровался с ней и не стал проверять, имеет ли она право требовать такие конфиденциальные сведения о поставках. Непонятно, как такому типу вообще могли поручить управлять пятью десятками рабочих.

– Извините, извините, – бормотала она, проталкиваясь сквозь особенно плотную толпу, собравшуюся у мастерской, где рисовали карандашные портреты. Хотя розовое небо уже начинало темнеть, в Чэнхуанмяо все еще было полно народу – тут гуляли влюбленные парочки, дедушки и бабушки покупали шанхайские паровые булочки сяо лунь бао для своих внучат, бродили любопытствующие иностранцы. Вообще-то само название «Чэнхуанмяо» относилось к здешнему храму, но для жителей Шанхая оно обозначало также все расположенные окрест людные рынки и крытые аркады. Почти век назад штаб британской армии обосновался в здешних садах Юй Юань, мимо которых сейчас проходила Джульетта. С тех пор, хотя военные и покинули эти места, их полюбили иностранцы, и теперь тут то и дело мелькали их лица, выражающие удивление и беззаботность.

– Это конец, конец! Покупайте лекарство, покупайте лекарство! Единственное лекарство!

А порой тут хватало и своих собственных, доморощенных чудаков.

Джульетта поморщилась и пригнула голову, чтобы посмотреть на старика, вопящего во все горло на мосту Цзюцюй. Хотя она и старалась не привлекать к себе внимания, при виде нее старик встрепенулся и бросился ей навстречу по идущему зигзагом мосту. При этом он сильно топал, что не могло не вызывать опасений относительно надежности этого сооружения, поскольку оно было очень старым. Он остановился прямо перед ней, прежде чем она успела отойти достаточно далеко.

– Спасение! – визгливо прокричал он и так поморщился, что глаза скрылись в складках кожи. Его спина была скрючена, однако двигался он быстро, точно грызун, снующий по улицам в поисках еды. – Ты должна нести граду весть о спасении! Его подарит нам lā-gespu!

Джульетта заморгала, недоуменно подняв брови. Она знала, что ей не следует разговаривать с крикливыми мужчинами на улицах, и действительно, в этом старике было нечто такое, отчего по затылку забегали мурашки. Несмотря на его деревенский говор, ей удалось понять почти все слова – кроме тарабарщины, прозвучавшей в самом конце.

Lā-gespu? Что он имеет в виду? Может, это «s» всего лишь шепелявость, свойственная старшему поколению?

– Lā gē bō? – попыталась угадать Джульетта. – Спасение нам принесет жаба?

Старик явно был крайне обескуражен. Он замотал головой, так что его редкие растрепанные волосенки заколыхались, тощая коса заходила ходуном. Он был одним из тех немногих людей, которые по-прежнему одевались так, будто имперская эра продолжалась.

– В детстве я слышала от моей матушки одну мудрую поговорку, – сказала Джульетта, на сей раз уже забавляясь. – Lā gē bō xiāng qiē tī u nӯ.

Старик молча смотрел на нее. Может, он не понимает ее шанхайский? Находясь за границей, она все время боялась, как бы не утратить свой выговор, боялась забыть, как произносить звуки, делающие шанхайский диалект не похожим ни на один другой.

– Что, вам не нравится эта шутка? – спросила Джульетта. И повторила на другом, более распространенном диалекте, на сей раз неуверенно – Lài hámа xiaˇng chī tiāné ròu.

Да? Да ладно, я заслуживаю хотя бы небольшого смешка.

Старик топнул ногой, трясясь. Похоже, ему хотелось, чтобы она восприняла его всерьез. Может, для своей шутки Джульетта выбрала не ту поговорку? Безобразная жаба хочет полакомиться мясом лебедки. Может, этот старик не был воспитан на сказке о Принце-лягушонке и его безобразном сводном брате-жабе? Может, ему не понравилось, что в ее шутке содержался намек на то, что его якобы несущее спасение Lā-gespu она сравнила с вошедшим в поговорку коварным безобразным существом, которое вожделело лебедку, возлюбленную его брата, Принца-лягушонка.

– Lā-gespu – это человек, – проблеял старик. – Великий человек. Он дал мне лекарство. Укол! Я должен был умереть после того, как на меня упал мой сосед, раздиравший себе горло. О! Сколько крови! Она попала мне в глаза, текла по груди! Но я не умер. Я был спасен. Lā-gespu спас меня.

Джульетта отступила на несколько шагов, что ей следовало сделать еще пять минут назад, до того, как начался этот разговор.

– Это было интересно, – сказала она, – но мне надо идти.

Не дожидаясь, когда старик попытается схватить ее, она обошла его и поспешила прочь.

– Спасение! – завопил он ей вслед. – Теперь только Lā-gespu может принести спасение!

Джульетта резко повернула и продолжила идти. Теперь, в менее людном месте, она сделала долгий выдох и стала петлять между магазинчиками, то и дело оглядываясь, чтобы удостовериться, что старик не следует за ней. Убедившись, что его не видно, она тяжело вздохнула, поняв, что ей пора покинуть Чэнхуанмяо. Наконец, оставив позади скопление жмущихся друг к другу лавок и магазинов, она снова вышла на улицы города. Она могла бы остановить рикшу или потребовать, чтобы кто-то из Алых, слоняющихся перед дверями многочисленных кабаре, добыл ей автомобиль. Любая другая девушка ее возраста так бы и поступила, особенно с таким дорогим кулоном на шее. Похищения были прибыльным бизнесом. Торговля людьми процветала, и благодаря преступности экономика города шла в гору.

Но Джульетта продолжала идти дальше. Она шла мимо больших групп мужчин, иные из которых сидели на корточках перед дверями борделей, похотливо ухмыляясь. Шла мимо бандитов, развлекающихся, кидая ножи возле казино, которые их наняли охранять, мимо всяких темных личностей, чистящих свои пистолеты и жующих зубочистки. Джульетта шла, не останавливаясь, не замедляя шаг. Небо становилось все краснее, а ее глаза горели все ярче. Куда бы она ни шла, как бы глубоко ни уходила в темное чрево Шанхая, пока она оставалась в границах территории, все козыри были у нее.

Джульетта остановилась и покрутила лодыжкой – из-за жмущей туфли у нее затекла ступня. Пятеро бандитов из Алой банды, ошивающихся возле ближайшего ресторана, замерли, ожидая, не подзовет ли она их к себе. Это были жестокие убийцы и вымогатели, но, по слухам, Джульетта Цай была девушкой, которая задушила своего любовника-американца с помощью жемчужного колье, которая на второй день после своего возвращения в Шанхай вмешалась в драку между четырьмя Белыми цветами и двумя Алыми и убила всех четырех членов банды-соперника, потратив на этого всего три пули.

Только один из этих слухов был правдив.

Джульетта улыбнулась и помахала Алым. Один из них помахал в ответ, а остальные четверо нервно засмеялись. Они боялись гнева господина Цая, который мог обрушиться на них, если с ней что-то произойдет, но еще больше они боялись проверить, насколько правдивы слухи о ней.

Ее охраняла ее репутация. Без этой репутации она была бы ничем. Поэтому, когда в темном переулке кто-то остановил ее, приставив к ее пояснице нечто, похожее на пистолет, она сразу поняла, что это не Алый.

Джульетта застыла и мгновенно перебрала в уме все возможные варианты: обиженный торговец, жаждущий отомстить, алчный иностранец, желающий получить выкуп, уличный наркоман, не узнавший ее по блестящим бусинкам, нашитым на ее заграничное платье.

И тут знакомый голос сказал – притом по-английски:

– Не зови на помощь. Продолжай идти вперед, следуй моим указаниям, и я не стану стрелять.

Лед в ее жилах тут же растаял, и его сменил гневный огонь. Видимо, он дождался, когда она зайдет в безлюдный район, когда вокруг не будет никого, кто мог бы ей помочь, воображая, что она слишком испугается, чтобы отреагировать. Неужели он в самом деле думает, что это сработает?

– Теперь ты и правда совсем не знаешь меня, – тихо сказала Джульетта. А может, Роман Монтеков полагает, что он знает ее слишком хорошо. Может, он считает себя экспертом, не веря слухам, которые она сама распускает о себе, не веря, что она и впрямь стала той убийцей, которой ее считают.

Впервые она убила человека, когда ей было четырнадцать лет. Тогда она знала Рому всего лишь месяц, но она уже дала себе слово, что не станет участвовать в кровной вражде, что она будет другой. Затем, как-то вечером, когда они ехали в ресторан, их автомобиль был атакован Белыми цветами. Ее мать крикнула ей, чтобы они с Тайлером спряталась за автомобилем и стреляли, только если это будет необходимо. Вскоре бой почти завершился – Алые застрелили большинство Белых цветов. Затем последний Белый цветок бросился в сторону Джульетты и Тайлера. В его глазах горела отчаянная ярость, и в тот момент, хотя стрелять, несомненно, было необходимо, Джульетта застыла. Выстрелил Тайлер. Его пуля попала Белому цветку в живот, и тот упал. Джульетта в ужасе посмотрела в сторону, туда, откуда за ними наблюдали ее родители.

На их лицах она тогда увидела не облегчение – а растерянность. Они не могли понять, почему она не выстрелила. Почему Тайлер проявил себя лучше нее. И тогда она подняла свой пистолет и выстрелила тоже, добив нападающего.

Неодобрения Джульетта Цай боялась больше, чем пятен на своей душе. Она не рассказала Роме о том убийстве, и это стало одним из тех немногих ее секретов, в которые она не посвятила его. Зря она это сделала, надо было ему рассказать, хотя бы для того, чтобы доказать, что она действительно такая злодейка, какой ее всегда считал Шанхай.

– Иди вперед, – приказал он.

Джульетта продолжала стоять неподвижно. Как она и хотела, он истолковал ее бездействие как страх и, секунду поколебавшись, чуть-чуть ослабил давление пистолета, прижатого к ее спине.

Она тут же развернулась, в мгновение ока правой рукой с силой вывернула его правое запястье, а левой выбила у него пистолет. Затем, заведя ступню за его лодыжки, дернула, он упал навзничь, и она одной рукой вцепилась ему в кадык, а другой выхватила из кармана своего платья узкий, как шило, выкидной нож.

– Ну вот, – тяжело дыша, сказала она. Она стояла на коленях, прижав острие ножа к его горлу. – Давай попробуем еще раз, теперь уже как цивилизованные люди.

Пульс на его шее неистово бился под ее пальцами, он пытался отодвинуться от ее клинка. Зрачки его глядящих на нее глаз расширились, приспосабливаясь к сумеркам, окутывающим переулок фиолетовой мглой. Дыхание у обоих стало частым, поверхностным.

– Как цивилизованные люди? – хрипло повторил он. – Ты же держишь нож у моего горла.

– А ты только что прижимал к моей спине пистолет.

– Я же на твоей территории – так что у меня просто не было выбора.

Джульетта нахмурилась, затем надавила на нож, пока на его коже не показалась капелька крови.

– Все, все, перестань. – Он поморщился. – Я все понял.

Одно небольшое движение руки – и она перережет ему горло. Может, попробовать? Все между ними будило в ней слишком знакомое чувство, слишком острое ощущение близости. И ее подмывало избавиться от этого чувства, отсечь его от себя, как злокачественную опухоль.

У него был все тот же запах – от него пахло мятой и словно веяло легким ветерком. Теперь, когда он находился так близко, – изменилось все, и в то же время не изменилось ничего.

– Продолжай, – сказала она, наморщив нос. – Объяснись.

Он с досадой моргнул, пытаясь сохранять невозмутимый вид, но Джульетта чувствовала, как бешено бьется его пульс под ее пальцами, касающимися его горла. Она чувствовала его страх.

– Мне нужно кое-что узнать, – выдавил он из себя.

– Ну надо же.

Он поднял брови.

– Если ты отпустишь меня, я все объясню.

– Я предпочитаю, чтобы ты объяснился прямо сейчас.

– О, Джульетта.

Щелк.

Щелчок пистолетного предохранителя. Джульетта удивленно скосила глаза влево, где лежал пистолет, который она выбила из его руки. Затем она снова перевела взгляд на Рому и обнаружила, что его красивые губы изогнуты в насмешливой улыбке.

– Что? – спросил он, и его голос прозвучал почти задорно. – Ты думала, что у меня только один пистолет?

Ее талии коснулся холодный металл, его холод проник сквозь материю ее платья, дуло вжалось в ее кожу. Неохотно, медленно Джульетта убрала нож с горла Ромы и, так же медленно встав, отошла на два шага от его пистолета.

Они одновременно убрали оружие.

– Тот малый, который минувшей ночью умер в вашем кабаре, – начал он. – Ты помнишь, что на нем были разные башмаки?

Джульетта прикусила щеки изнутри, потом кивнула.

– Я нашел башмак, похожий на один из тех, что были на нем, в реке Хуанпу рядом с тем местом, где погибли остальные семь человек в ночь праздника Середины осени. Думаю, тогда он смог сбежать. Но он унес это помешательство с собой, и оно настигло его сутки спустя в вашем кабаре.

– Этого не может быть, – тут же возразила Джульетта. – Наука не…

– Это нельзя объяснить с помощью науки.

Почувствовав возмущение, Джульетта подняла плечи и сжала кулаки. Может, сказать ему, что он параноик? Но она знала, насколько добросовестно он относится к важным делам. Если он считает, что такое возможно, скорее всего, так оно и есть.

– Что ты имеешь в виду?

Он сложил руки на груди.

– То, что мне нужно убедиться, что башмаки и впрямь одинаковые. Нужно взглянуть на этот труп. И, если они окажутся одинаковыми, то это помешательство – оно может быть заразным.

Не может быть! Тот малый погиб в ее кабаре, его кровь брызгала на ее Алых, его слюна летела на ее людей. Если это и впрямь душевный недуг – заразный душевный недуг, – то Алой банде несдобровать.

– Это могла быть договоренность о групповом самоубийстве, – сказала она, не веря собственным словам. – Возможно, сначала тот малый струсил, а потом все же решил убить себя. – Но она видела его глаза, когда он умирал. И в них был только ужас.

Боже. Если это заразная болезнь, то не подхватила ли ее и она сама?

– Ты, как и я, чувствуешь, что здесь что-то не так, – продолжал Рома. – К тому времени как начнется официальное расследование, от этого помешательства погибнут еще больше ни в чем не повинных людей. Мне надо выяснить, распространяется ли оно.

Он молча смотрел на нее. Она ощутила холод в груди.

– Как будто тебе не все равно, – сказала она, не моргая, поскольку боялась, как бы на глазах ее не выступили слезы. – Можно подумать, тебе есть дело до того, что гибнут ни в чем не повинные люди.

У Ромы напряглись желваки.

– Ладно, – резко бросил он. – Я говорю о моих людях.

Джульетта отвела взгляд. Прошли две долгих секунды. Затем она развернулась и пошла прочь.

– Поторопись, – крикнула она. Она поможет ему только в этот раз и больше никогда. И только потому, что ей тоже нужно узнать то, что хочет выяснить он. – Морг скоро закроется.

Глава восемь

Они шли в напряженном и словно осязаемом молчании.

Нет, дело было не в том, что оно было напряженным – если честно, то уж лучше так. Дело было в другом – в ужасном ощущении привычности, когда он шел за ней, держась в трех шагах позади, чтобы никто не увидел их вместе. Ей совсем не хотелось испытывать чувство, которое владело ею сейчас – тоску по прошлому, тоску по нему.

Она оглянулась, когда они ступили на длинные кривые улицы Французского квартала. Поскольку в Шанхае было так много иностранцев, желающих отхватить кусок китайской земли, Французский квартал отражал их жадность, отражал те схватки, которые они вели между собой. Дома в каждом секторе замыкались сами на себя – и казались почти круглыми в стремлении защитить собственное нутро.

Улицы здесь были такими же оживленными, как и в китайских частях города, но порядка на них было больше. Мужские парикмахеры тоже стригли клиентов на тротуарах, но каждые несколько секунд ногами смахивали остриженные пряди в сточные канавы. Разносчики ходили и здесь, но они держались в рамках приличий и, расхваливая свой товар, не орали во все горло, как в западных районах Шанхая. И дело тут было не только в поведении людей – здания во Французском квартале казались чуть аккуратнее, вода чуть чище, а пение птиц чуть громче.

Возможно, эти птицы чувствовали присутствие здесь Романа Монтекова и насторожились. Он тоже явно был насторожен, разглядывая окрестные дома. Тяжело было видеть его таким – любопытствующим, неосведомленным.

– Смотри не споткнись, – сказал он.

Джульетта сердито посмотрела на него, хотя его взгляд был по-прежнему устремлен на дома, затем заставила себя снова перевести глаза на тротуар. Ей следовало было понять, что любое проявление неведения с его стороны – это всего лишь притворство. Когда-то она знала его лучше, чем саму себя, могла угадать любой его шаг… Кроме того раза, когда это было действительно важно.

Роман и Джульетта познакомились как-то вечером четыре года назад как раз перед тем, как Шанхай вдруг стал другим.

Шел 1922 год, и ничто уже не казалось невозможным. По небу летали самолеты. Мир приходил в себя после Великой войны. Человечество, казалось, все дальше и дальше уходило от ненависти и злобы, породивших войну, и вокруг медленно расцветала надежда. Даже кровная вражда в Шанхае замерла, сменившись негласным перемирием, так что вместо того, чтобы сцепиться, гангстер из числа Алых и Белый цветок вполне могли холодно кивнуть друг другу, встретившись на улице, и пойти дальше.

Эта атмосфера надежды и встретила Джульетту, когда она сошла с парохода на берег, нетвердо держась на ногах после месяца, проведенного в океане. На дворе стояла середина октября, воздух был теплым, но уже подступала осенняя прохлада, и грузчики весело перекрикивались, сбрасывая тюки и ящики в ожидающие лодки.

Джульетте было пятнадцать лет, и у нее были мечты. Она совершит нечто, что люди запомнят, станет такой, что ее память будут чтить. У нее не было такого чувства, когда она покидала Шанхай в возрасте пяти лет, имея при себе только немного одежды, затейливо устроенную авторучку и фотографию родителей, чтобы не забыть, как они выглядят.

Именно из-за этого чувства она и сошлась с Романом Монтековым. Она вздрогнула, выдохнув в темноту. Ее глаза щипало, она украдкой вытерла со щеки слезу и стиснула зубы.

– Мы уже почти пришли?

– Расслабься. – Она не решилась оглянуться из страха, что он увидит влагу в ее глазах, которая блеснет в тусклом свете уличных фонарей. – Я не пытаюсь завести тебя в ловушку.

Тогда, все эти годы назад, она не знала, кто он, а он знал, кто она – несколько месяцев спустя он признался, что бросил тот в шарик в ее сторону нарочно, чтобы посмотреть, как она отреагирует. Стеклянный шарик остановился возле ее туфель – американских туфель, не похожих на топочущие вокруг грубые матерчатые башмаки на толстых подошвах. Она нагнулась, чтобы подобрать его.

– Он мой.

Она подняла голову, думая, что этот голос принадлежит китайцу, но вместо этого увидела перед собой бледное молодое лицо иностранца, с которого на нее смотрели большие обеспокоенные глаза. Он говорил на местном диалекте еще лучше, чем она сама, а ведь ее наставник общался с ней исключительно по-шанхайски, чтобы она не забыла свой родной говор.

Она тогда сжала шарик в кулаке.

– А теперь он стал моим.

Сейчас ей было почти странно вспоминать, как Рома вздрогнул, когда она заговорила по-русски без малейшего акцента. И наморщил лоб.

– Это нечестно. – Он продолжал говорить по-шанхайски.

– Что с возу упало, то пропало. – Джульетта по-прежнему говорила по-русски.

– Хорошо. – Он наконец заговорил на своем родном языке. – Тогда давай сыграем. Если выиграешь ты, то шарик останется у тебя, а если я, то ты мне его отдашь.

Джульетта проиграла и без особой охоты отдала ему шарик. Но Рома затеял эту игру не просто так. И, когда она повернулась, чтобы уйти, взял ее за руку.

– Я бываю здесь каждый день в это время, – сказал он. – Так что мы сможем поиграть в шарики еще не раз.

Джульетта, смеясь, высвободила руку.

– Вот увидишь, – крикнула она ему, оглянувшись, – я выиграю у тебя все.

Только потом она узнала, что этот парнишка не кто иной, как Рома Монтеков, сын ее злейшего врага. Но она все равно возвращалась сюда к нему, мня себя умной, мня себя искушенной. Несколько месяцев они флиртовали и притворялись, и балансировали на грани между дружбой и враждой. Каждый знал, кто его товарищ по играм, но ни она, ни он в этом не признавались, стараясь что-то получить от этой дружбы. Но они вели себя неосторожно, увязая все глубже и не осознавая того.

Катая шарики по неровной земле, они были просто Ромой и Джульеттой, а не Романом Монтековым и Джульеттой Цай, наследниками двух соперничающих банд. Они были веселыми подростками, радующимися тому, что теперь у них есть друг, понимающий желание на время стать кем-то другим.

Они полюбили друг друга. По крайней мере Джульетте казалось, что это так.

Она ахнула, когда он дернул ее за руку, чтобы остановить. Она так задумалась, что чуть не столкнулась с припарковавшимся рикшей. Рома рывком оттащил ее назад, и она машинально подняла взгляд и посмотрела в его холодные настороженные глаза.

– Пусти, – прошипела она, выдернув руку. – Больница уже рядом. Мы почти пришли.

Она торопливо шла вперед, чувствуя, как горит ее локоть там, где он коснулся ее. Рома шел следом, держась так, что непосвященный счел бы простым совпадением то, что Роман Монтеков и Джульетта Цай идут рядом, а может быть, вообще не узнал бы ни его, ни ее.

Впереди показалось огромное здание больницы. Арсенал-роуд, 17.

– Это здесь, – холодно уронила она.

Это была та самая больница, куда после взрыва привезли тела их слуг.

– Не поднимай головы.

Но вместо этого он нарочно поднял прищуренные глаза и нахмурился, как будто почувствовав что-то по дрожи в ее голосе. Но это, разумеется, было не так – он не мог ничего почувствовать. Она посмотрела на него, стоящего как ни в чем не бывало, и в ней вспыхнула ярость. Надо полагать, он хорошо знает, как глубока была рана от того, что он тогда совершил. Кровная вражда никогда не была такой кровавой, как в те первые месяцы после его нападения. Ей казалось, что, если бы она взялась нюхать письма с иероглифами, кое-как выведенными на толстой белой бумаге, которые ей в Нью-Йорк присылали Розалинда и Кэтлин, ей бы удалось ощутить запах крови, которая тогда текла на улицах Шанхая рекой.

Она воображала, что Рома на ее стороне, считала, что они смогут создать свой собственный, новый мир, свободный от вражды. Но все это была ложь. Белые цветы взорвали флигель для слуг. Попытайся они подорвать большой дом, их бы заметили, а флигель, где жили слуги, никто не охранял.

Столько жизней Алых оборвалось в один миг. Это стало объявлением войны. И Белые цветы не смогли бы устроить эту атаку без помощи Ромы. Им бы не удалось незаметно проникнуть внутрь, если бы не разведданные, собранные им за много недель, проведенных в обществе Джульетты.

Он предал ее, и она и теперь, четыре года спустя, тяжело переживала его предательство. В ней и сейчас еще пылали вспыхнувшие тогда ненависть и злоба. Но ей не хватало духа вонзить нож в его грудь, чтобы отомстить.

Я слаба, подумала она. Даже той ненависти, которая сжигала ее, было недостаточно, чтобы испепелить все еще не изжитое ею инстинктивное стремление коснуться Ромы, уберечь его от зла. Возможно, со временем у нее появятся силы, чтобы все-таки уничтожить его. И надо просто подождать.

– Не поднимай головы, – повторила она, толкнув двери и входя в вестибюль больницы.

– Здравствуйте, мисс Цай, – поздоровался с ней один из врачей, когда Джульетта подошла к стойке регистрации. – Я могу вам чем-то помочь?

– Да, можете. Вот так. – Одной рукой она сделала жест, словно показывая, что застегивает свой рот, а другой схватила с доски ключ от морга. У врача удивленно округлились глаза, но он молча отвел взгляд. Она шла по больнице, чувствуя в руке холодный металл ключа и стараясь по мере возможности дышать неглубоко, поскольку здесь, кажется, всегда пахло разложением.

Вскоре они стояли перед дверью морга. Джульетта повернулась и посмотрела на Рому, который, как она и сказала ему, шел сюда, не отрывая глаз от своих ботинок. Как он ни тушевался, это у него получалось неубедительно, как ни горбился, у него все равно был гордый вид.

– Сюда? – спросил он. Тон у него был неуверенный, как будто он боялся, что Джульетта ведет его в ловушку.

Она молча вставила ключ в замок, отперла дверь и включила бело-голубой свет. Труп здесь был только один – какой-то усохший, он лежал на металлическом столе, занимающем половину помещения, и был до середины накрыт простыней.

Рома вошел, быстро оглядел тесный морг и подошел к трупу. Но прежде, чем снять с него простыню, заколебался.

– Это крупная больница, и, возможно, не пройдет и часа, как сюда доставят новый труп, – сказала Джульетта. – Так что шевелись, пока тело этого малого не решили перевезти куда-то еще.

Рома оглянулся и увидел, что вся ее поза выражает нетерпение.

– Ты что, куда-то спешишь?

– Да, – без колебаний ответила она. – Так что начинай.

С явной неприязнью Рома сдернул простыню. И удивился – покойник был бос.

Джульетта оттолкнулась от стены.

– Да что же это такое? – Решительно подойдя к столу, она опустилась на корточки, достала с находящейся под ним полки большую коробку с разложенными по пакетам вещами покойного и высыпала ее содержимое на пол. Отбросив в сторону покрытое запекшейся кровью обручальное кольцо и еще более испачканные медальон и парик, Джульетта нашла разные башмаки, в которые он был обут в тот день. Она достала из пакета тот, который был сшит из кожи.

– Этот?

Рома плотно сжал губы.

– Да.

– Значит, мы оба считаем, что он был в ту ночь там, где погибли семеро остальных? – спросила Джульетта.

Рома кивнул.

Вот и все. Они не разговаривали, пока Джульетта проворно складывала все обратно в коробку. Рома был мрачен, его глаза были прикованы к какой-то случайной точке на стене. Надо думать, ему не терпится поскорее убраться отсюда, оказаться как можно дальше от нее и сделать вид, будто ее не существует – во всяком случае, до тех пор, пока через границу между территориями их банд не будет переброшено новое тело жертвы их кровной вражды.

Она поставила коробку обратно на полку и обнаружила, что у нее дрожат руки. Она сжала их в кулаки изо всех сил и, выпрямившись, встретилась взглядом с Ромой.

– После тебя, – сказал он, показав на дверь.

Четыре года. Этого должно было хватить. Прошло столько времени, что он давно уже должен был стать для нее чужаком. Должна была измениться его улыбка, как изменилась улыбка Розалинды, его походка, как изменилась походка Кэтлин. Он должен был стать нахальнее, как Тайлер, или напустить на себя более утомленный вид, как ее мать. Но он смотрел на нее сейчас, и она видела, что он стал только… старше. У него остался тот же взгляд, те же глаза – непроницаемые, когда он не хочет, чтобы она видела, что у него внутри, непоколебимые, если он не хочет давать себе воли.

Рома Монтеков не изменился. Рома, который любил ее. Рома, который предал ее.

Джульетта заставила себя разжать кулаки, от напряжения ее пальцы болели. Чуть заметно кивнув ему, она подошла к двери морга и после того, как они оба вышли, решительно закрыла ее и открыла рот, чтобы попрощаться с ним, холодно и твердо.

Но не успела она что-то сказать, как в больнице началось светопреставление. В дальнем конце коридора появились врачи и медсестры, с криками толкающие перед собой каталки, спеша в вестибюль. Произошла какая-то трагедия, это было ясно, но, когда они выбежали в вестибюль, оказалось, что все еще хуже.

Пол был залит кровью, а в воздухе стоял тяжелый дух.

Повсюду лежали умирающие члены Алой банды, из их шей хлестала кровь, они истошно вопили от боли. Их было двадцать, тридцать, сорок, они либо умирали, либо уже умерли, либо лежали неподвижно, либо все еще пытались пальцами разорвать собственные жилы.

– О Боже, – прошептал Рома. – Началось.

Глава девять

– Когда я заглянул в его комнату, он спал так крепко, что я даже немного испугался – а вдруг он отдал концы? – сказал Маршал, пнув мертвое тело. – Думаю, он притворялся.

Веня закатил глаза и оттолкнул ногу Маршала от мертвеца. – Да ладно. Почему ты не хочешь отдать Роме должное?

– Думаю, он патологический лжец, – ответил Маршал, пожав плечами. – Он просто не хотел идти с нами, чтобы посмотреть на трупы.

Солнце встало только час назад, но на улицах уже было шумно. Из здешнего переулка плеск волн о деревянный настил был едва слышен, все заглушали звуки, доносящиеся из внутренних частей города. Холодные улицы окутывал утренний свет. В небо поднимался дым, идущий из пароходных и фабричных труб, густой, черный и полный сажи.

– Помолчи, – сказал Веня. – Ты отвлекаешь меня от осмотра этих самых трупов. – Он, хмурясь, стоял на коленях над телом, которое Маршал пинком подкатил к стене. Венедикту и Маршалу было поручено заняться чисткой, что включало в себя избавление не только от окровавленных мертвых тел, но и от муниципальных полицейских, так что они откупались от всех представителей закона, которые пытались заняться этими мертвыми бандитами.

– Я отвлекаю тебя? – Маршал опустился на корточки рядом с Веней. – Если так, то ты должен сказать мне спасибо за то, что я разряжаю обстановку.

– Я бы сказал тебе спасибо, если бы ты мне помог, – пробормотал Веня. – Нам надо до полудня опознать всех этих людей, а при нынешних темпах мы успеем только посчитать их. – Он закатил глаза, когда Маршал огляделся по сторонам, и начал считать. – Их шесть, Марш.

– Шесть, – повторил Маршал. – Шесть мертвых тел. Контракты на шестизначные суммы. Шесть лун, вращающихся вокруг планеты. – Маршал обожал звук своего голоса. И, если где-то наступало молчание, он считал, что он делает миру одолжение, заполняя его.

– Не начинай…

Но протест Венедикта остался без внимания.

– Сравню ли с зимней ночью я его? – возгласил Маршал. – Он более могуч и бесподобен: дыханье бури менее мощно…

– Ты видел этого малого на улице всего-то секунды две, – вяло возразил Венедикт. – Прошу тебя, уймись.

– Как плод красавки черны его очи. А на щеке красуется веснушка, подобная… – Маршал замолк и вдруг резко выпрямился. – Подобная вот этому странному пятну на земле.

Венедикт сдвинул брови и тоже встал, вглядываясь в пятнышко на земле.

– Это еще одно насекомое.

Маршал поставил ногу на кирпич, выпирающий из стены.

– О, только не это.

На первый взгляд черное пятнышко на тротуаре могло показаться самым обыкновенным. Но подобно тому, как взгляд художника выхватывает на картине один неудачный мазок, едва глаза Венедикта заметили маленький черный предмет, по спине его забегали мурашки, говорящие о том, что в картину мира закралась ошибка. Здесь не должна была оказаться эта мелкая тварь.

– Оно такое же, как и те, – сказал он, осторожно взяв насекомое двумя пальцами. – Такое же, как те насекомые, которых мы нашли в порту и отнесли в лабораторию.

Подобрав мертвое насекомое и показав его своему непредсказуемому другу, Веня ожидал, что Маршал отпустит какое-нибудь непристойное замечание или придумает песню о хрупкости жизни, однако вместо этого тот нахмурил брови.

– Ты помнишь Царицу? – вдруг спросил он.

Даже на фоне обычных для Маршала нравоучений и занудных историй такая резкая смена темы разговора показалась Вене странной. Однако он не стал это комментировать и просто ответил:

– Конечно.

Их золотистый ретривер околел в прошлом году. Это был странный и печальный день, печальный потому, что умер их мохнатый друг, и странный потому, что эта смерть произошла не от пули.

– Ты помнишь, как она вела себя, когда господин Монтеков только купил ее? – спросил Маршал. – Помнишь, как она бегала по улицам, знакомясь со всеми животными, которые попадались ей на пути, будь то кошка или крыса?

К чему он клонит? Венедикт никогда не понимал манеры разговора таких людей, как Маршал, по его мнению, их речь напоминала змею, заглатывающую собственный хвост.

– Да, само собой, – хмурясь, ответил он. – Она тогда нацепляла столько блох…

Змея наконец выплюнула свой хвост.

– Нож, – сказал Веня. – Дай мне твой нож.

Маршал достал из кармана нож, нажав на кнопку, открыл его и бросил Вене. Тот ловко поймал рукоятку и отхватил у трупа клок волос у самого скальпа. Затем они наклонились и уставились на обнажившуюся кожу мертвеца.

Веню едва не вырвало.

– Какая гадость, – сказал Маршал.

На обнажившемся участке бело-серой кожи торчали бугорки размером с ноготь мизинца, внутри которых виднелись мертвые насекомые. Под верхним слоем кожи были четко видны их ножки, усики, грудки.

Сжав зубы и морщась от отвращения, Веня отвел в стороны волосы трупа и кончиком ножа разрезал один из бугорков. В напряженном молчании, прерываемом только гудками едущих по улице автомобилей, стало видно тельце насекомого.

– Давай, вытащи его, – предложил он Маршалу.

Маршал посмотрел на него так, будто он предложил убить и съесть младенца.

– Ты шутишь?

– У меня заняты обе руки, Марш.

– Я тебя ненавижу.

Сделав глубокий вдох, Маршал осторожно, двумя пальцами, вытащил из разреза мертвую букашку.

У нее на брюшке висели кровеносные сосуды, похоже высосанные из мозга мертвеца.

Они заколыхались, когда с реки подул ветер.

– Это ж надо, – сказал Веня. – Кажется, мы только что обнаружили то, что вызывает этот психоз.

Глава десять

Несколько дней спустя Джульетта вышла на тропу войны в поисках зацепок.

– Глядите в оба, – тихо велела она Розалинде и Кэтлин, остановившись перед приземистым зданием опиумной курильни. На другой стороне улицы к двум дверям было приклеено по красной розе – по идее, красная роза служила визитной карточкой Алой банды, а в действительности представляла собой недвусмысленную угрозу. По слухам, Алые стали использовать красные розы только затем, чтобы посмеяться над Белыми цветами, которые приклеивали белый цветок к двери каждого здания, захваченного ими в ходе территориальных разборок. Но Алые начали использовать красные розы так давно, что Джульетта не знала, есть ли в этом объяснении хоть крупица правды. Ясно было одно – красная роза, прикрепленная к твоей двери, являет собой последнее предупреждение: заплати, сдайся, сделай то, чего требует от тебя Алая банда, или последствия не заставят себя ждать.

Под контролем Алых находилась вся улица, но на любой территории что-то могло пойти не так.

– Держитесь рядом со мной, – добавила Джульетта, обращаясь к своим кузинам, и махнула рукой. Как только они вошли в курильню, каждая из трех девушек сразу же нащупали на поясе оружие, скрытое под богатой одеждой. – Возможно, здесь скрываются убийцы.

– Убийцы? – заверещала Кэтлин. – Я думала, что мы пришли сюда, чтобы заставить владельца этой курильни заплатить твоему отцу долг за аренду.

– Так и есть. – Джульетта раздвинула расшитые бисером занавески и зашла в главный зал курильни. – Но, по слухам, здесь также находится место встреч коммунистов.

Они остановились в середине зала, напоминающего старый Китай с его принадлежностями для курения опиума, – трубками и масляными лампами, такими же, как в прошлом веке. Стекло ламп было покрыто плотным налетом и казалось сальным.

– Будьте осторожны, – предупредила Джульетта своих кузин, глядя на распростершихся на полу курильщиков опиума. – Не думаю, что все эти типы и впрямь такие смирные, какими кажутся на первый взгляд.

Несколько веков назад, когда это здание было усадьбой какого-то императорского вельможи или полководца, здешняя обстановка, наверное, была роскошной. Теперь же часть половиц сгнила, а потолок провис. В изножьях кушеток виднелись дыры, которые курильщики протерли ногами, а подлокотники были захватаны грязными руками. Окидывая притон взглядом в поисках хозяина, Джульетта услышала хихиканье, доносящееся из коридоров. В следующую секунду в зал вбежала стайка молодых женщин, одетых в светлые ханьфу разных цветов – надо думать, наряды должны были напомнить клиентам об имперских временах. Но юбки этих ханьфу стояли колом от грязи, а прически женщин растрепались. Хихикали они фальшиво, такими же фальшивыми были и улыбки на их ярко накрашенных губах, а глаза выглядели мутными и пустыми.

Джульетта вздохнула. Большинство подобных заведений в Шанхае предлагали клиентам также и услуги проституток.

– Я могу вам чем-то помочь? – бодро спросил женский голос.

Джульетта обернулась. Мадама, как она называла себя, возлежала на одной из кушеток, положив трубку на живот. Джульетта сморщила нос, глядя, как мадама вглядывается в нее так же пристально, как она сама разглядывает немолодую содержательницу этого притона.

– Надо же, кто пришел, – сказала мадама. – Джульетта Цай. Я не видела вас с тех пор, как вам было четыре года.

Джульетта вскинула бровь.

– Я не знала, что мы с вами встречались.

Мадама поджала блеклые губы.

– Конечно же, вы не можете это помнить. Но для меня вы навсегда останетесь малышкой, бегающей по саду и видящей только деревья и цветы.

– Хм, – сказала Джульетта и небрежно пожала плечами. – Мой отец не рассказывал мне об этой встрече.

Взгляд мадамы остался бесстрастным, но плечи слегка дернулись, что говорило об обиде.

– Одно время я дружила с вашей матушкой, пока… ну, вы наверняка слыхали, что десять лет назад кто-то обвинил меня в симпатиях к Белым цветам. Все это, разумеется, было брехней. Вы, конечно же, понимаете, что я ненавижу их так же сильно, как вы сами.

– Я не испытываю ненависти к Белым цветам, – тут же ответила Джульетта. – Я ненавижу тех, кто причиняет зло людям, которых я люблю, а это чаще всего делают Белые цветы. Это не одно и то же.

Мадама шмыгнула носом. Как она ни пыталась подольститься к Джульетте, та всякий раз отталкивала ее. Джульетте нравилось выискивать у других слабые места.

– Да, разумеется, но не говорите этого другим, – пробормотала мадама. Затем, сменив тактику, она сжала запястье Розалинды и проворковала: – О, я вас знаю, вы Розалинда Лан. Как, разумеется, знаю и вашего отца. У него такие чудесные дети. Я так расстроилась, когда он отправил вас во Францию. Вы не поверите, как ваш отец расхваливал преимущества западного образования. – Она перевела взгляд на Кэтлин и замолчала.

Джульетта кашлянула.

– Bàba прислал нас сюда за арендной платой, – пояснила она, надеясь, что это заставит мадаму опять переключить свое внимание на нее. – Вы должны ему…

– А кто вы? – спросила мадама, перебив Джульетту, чтобы обратиться к Кэтлин.

Та прищурилась и натянуто ответила:

– Я Кэтлин.

Мадама наморщила лоб, всем своим видом демонстрируя, что она напрягает память.

– Ах, да, Кэтлин. Как же, помню. – Она щелкнула пальцами. – Вы были такой грубиянкой и вечно показывали мне язык.

– Я была ребенком, так что вы должны простить мне мои тогдашние прегрешения, – сухо сказала Кэтлин.

Мадама показала на лоб Кэтлин.

– У вас такое же родимое пятно, похожее на созвездие Стрельца, – заметила она. – Помнится, я видела его у…

– У кого? – перебила ее Кэтлин.

– Ну… – Мадама была слегка смущена. – В семье Лан было трое детей. У вас был брат.

Джульетта плотно сжала губы, Розалинда сердито зашипела сквозь стиснутые зубы, а Кэтлин бесстрастно уставилась на мадаму и сказала:

– Наш брат умер. Вы наверняка слыхали об этом.

– Да, и мне очень жаль, – ответствовала мадама, однако в ее тоне не прозвучало ни капли сочувствия. – Я тоже потеряла брата. Иногда мне кажется…

– Хватит, – отрезала Джульетта. Они и так уже слишком долго занимались пустословием. – Мы можем поговорить в другом месте?

Мадама сложила руки на груди и, повернувшись, направилась к двери. Она не пригласила трех девушек последовать за ней, но они все равно двинулись следом, прижимаясь к стенам, когда мимо по узким коридорам шмыгали девушки, одетые в ханьфу пастельных тонов. Мадама провела их в спальню, в обстановке которой преобладали оттенки красного. Здесь имелась еще одна дверь, ведущая прямо на улицу. Интересно, подумала Джульетта, зачем она нужна: чтобы можно было легко сбежать или чтобы можно было легко войти?

– Вот ваша арендная плата. – Мадама пошарила под матрасом, извлекла оттуда деньги и, бормоча себе под нос, отсчитала несколько монет.

Затем протянула их Джульетте.

– Вообще-то… – Джульетта отдернула протянутую руку. – Можете оставить их себе. Я бы предпочла получить от вас кое-что другое.

Любезное выражение на лице мадамы несколько поблекло, и она быстро взглянула на вторую дверь.

– И что же?

Джульетта улыбнулась.

– Мне нужна информация. Я хочу узнать, что вам известно о коммунистах.

От любезного выражения на лице хозяйки притона не осталось и следа.

– Я вас не понимаю.

– Я знаю, что вы позволяете им встречаться здесь, у вас. – Джульетта кивнула Кэтлин, потом Розалинде. Сестры тотчас разошлись в стороны, и каждая встала перед одной из двух дверей. – Мне известно, что в одном из ваших приватных кабинетов вместо девушки, ублажающей клиента, стоит стол и топится камин, чтобы члены Коммунистической партии Китая не мерзли. Ну так вот, скажите мне, что вы слышали об их роли в этой эпидемии безумия, охватившей наш город?

Мадама резко засмеялась, и Джульетта увидела широкую щель между ее передними зубами.

– Я понятия не имею, о чем вы, – сказала она. – Я не лезу в такие дела.

Почему она не хочет говорить? Что ее останавливает: преданность или страх? – подумала Джульетта. Содержательница этого притона была связана с Алыми и верна банде, но она не готова была умереть за нее.

– Ах, да. Как невежливо с моей стороны. – Джульетта лучезарно улыбнулась, достав из кармана тонкое сверкающее бриллиантовое ожерелье. – Может, вы примете от меня подарок в качестве компенсации?

Прежде чем мадама успела возразить, Джульетта оказалась у нее за спиной. Хозяйка притона не шевельнулась, рассудив, что от бриллиантового ожерелья не может быть вреда.

Но это было не ожерелье.

Мадама пронзительно взвизгнула, когда Джульетта затянула удавку, ее пальцы заскребли по проволоке, охватившей шею. Миниатюрные лезвия впились в ее плоть.

– Те, кто предан Алой банде, погибают десятками, – прошипела Джульетта. – Те, кто работает на нас, становятся жертвами помешательства, пока такие, как ты, молчат, не в силах решить, что им дороже: собственная красная кровь или красные тряпки фабричных работяг. – На гладкой коже мадамы выступили капельки крови. Если Джульетта затянет удавку чуть туже, лезвия вопьются так глубоко, что на месте ранок останутся шрамы. – Ну так как?

– Хватит! – прохрипела мадама. – Я скажу, скажу!

Джульетта немного ослабила давление.

– Тогда говори. Какое отношение к этому имеют коммунисты?

– По их словам, за этим помешательством стоят не они, – выдавила из себя хозяйка притона. – Это не часть их политики. Но в частном порядке они высказывают догадки.

– Какие?

– Они предполагают, что это дело рук какого-то гения, состоящего в их рядах. – Мадама еще раз попыталась ухватиться за проволоку, но она была слишком тонкой, и женщина только царапала себе шею, словно подражая жертвам помешательства. – И толкуют между собой о том, что видели записи того, кто замыслил это дело.

– Назови его имя. – Когда мадама заколебалась, Джульетта затянула удавку туже. Розалинда кашлянула, словно призывая Джульетту не увлекаться, но та и ухом не повела. – Мне нужно его имя.

– Чжан Гутао, – просипела мадама. – Их генеральный секретарь.

Джульетта тут же убрала проволоку и встряхнула ее. Затем достала из кармана платок и принялась тереть ожерелье, пока металл не заблестел снова. Спрятав удавку в карман, она протянула платок содержательнице притона с той же сияющей улыбкой, которую приберегала для вечеринок и разговоров со стариками.

Мадама была бледна и дрожала. Она не произнесла ни слова, когда Джульетта повязала платок вокруг ее шеи, чтобы ткань впитала кровь.

– Прошу прощения за причиненные неудобства, – сказала Джульетта. – Это ведь останется между нами, не так ли?

Женщина тупо кивнула. Она не сдвинулась с места, когда Джульетта подозвала к себе Розалинду и Кэтлин, и не издала ни звука, когда девушка бросила на стол всю наличность из карманов, чтобы заплатить за полученные сведения.

Джульетта быстро покинула комнату, стуча каблуками по полу притона, и вместе со своими двоюродными сестрами вышла на улицу. Она уже почти забыла, как уверенно ее руки затягивали удавку и с какой готовностью она причиняла мадаме боль, чтобы заставить ее говорить. Сейчас ее занимало только имя, которое та назвала – Чжан Гутао, – и мысли о том, что следует делать дальше.

Всю обратную дорогу, пока они ехали в автомобиле, Кэтлин молча смотрела на нее. Джульетта чувствовала на себе этот взгляд, и он был подобен слою кожного сала на лбу – он тоже немного беспокоил ее, но не причинял вреда.

– Что? – спросила она наконец, когда автомобиль остановился перед кабаре, чтобы выпустить Розалинду. После того как та, выйдя, захлопнула за собой дверь, накинула на плечи меховой палантин и вошла в кабаре, чтобы исполнить свой дневной номер, Джульетта передвинулась на заднем сиденье, чтобы оказаться напротив Кэтлин. – Почему ты продолжаешь так странно смотреть на меня?

Кэтлин моргнула.

– О, я думала, что ты не замечаешь.

Джульетта картинно закатила глаза и положила ноги на противоположное сиденье. Автомобиль сдал назад, и под его колесами громко захрустел гравий.

– Bi áo jiě, ты недооцениваешь те глаза, которые у меня, – она взмахом руки обвела свое лицо, – есть везде. Я что, обидела тебя?

– Нет, конечно, нет, – быстро ответила Кэтлин. Затем она медленно выпрямилась и показала на руки Джульетты. Та опустила взгляд и увидела кровавое пятно между большим и указательным пальцами. – Думаю, я ожидала, что ты просто помашешь перед ней пистолетом или что-нибудь в этом духе. А не станешь по-настоящему ей угрожать.

Кэтлин всегда была миролюбивой. По письмам, которые она и Розалинда регулярно писали Джульетте в Америку, неизменно кладя их в один конверт, было заметно, насколько разные у них характеры. Во-первых, несхожими были их почерки. Розалинда по-английски и по-французски писала размашисто, выводя множество петель, и чертила крупные иероглифы, когда переходила на китайский, а у Кэтлин, напротив, почерк был убористый, как будто ей постоянно не хватало места, и ее буквы или иероглифы то и дело налезали друг на друга. Но дело было не только в разности почерков, Джульетта могла отличить письмо одной сестры от письма другой и тогда, когда они печатали их на печатной машинке. Розалинда выражалась ярко и остроумно, чему не приходилось удивляться при ее классическом образовании. Было смешно, когда она описывала, как у мистера Бина на прошлой неделе лопнули штаны в самом интересном месте. Кэтлин была не менее начитанна, чем ее сестра, но ее взор всегда был устремлен внутрь. Она никогда не рассказывала о последних жертвах кровной вражды и не выдавала изречений относительно циклической природы насилия. Вместо этого она подробно, шаг за шагом, описывала, что надо сделать, чтобы положить этому насилию конец и наконец зажить в мире, удивляясь тому, почему никто в Алой банде, похоже, не способен установить этот самый мир.

У Джульетты имелся ответ. Только ей не всегда хватало духа сообщить его Кэтлин. Потому что кузина не желала слышать этот самый ответ.

– Этой женщине все время приходится иметь дело со всякой гопотой. – Джульетта оперлась подбородком о ладонь. – Думаешь, ее испугал бы какой-то там пистолет?

Кэтлин с досадой вздохнула и пригладила волосы.

– И тем не менее…

– Тебе же доводилось присутствовать на деловых встречах моего отца, – перебила ее Джульетта. – Я слышала, как мама говорила, что Цзюцзю привозил тебя и Розалинду на некоторые из этих встреч несколько лет назад, пока вам не надоело.

– Надоело только Розалинде, – невозмутимо ответствовала Кэтлин, – но да, наш отец привозил нас на некоторые переговоры.

– Переговоры, как же, – фыркнула Джульетта, откинувшись на спинку сиденья. Но насмехалась она не над Кэтлин, а над теми иносказаниями, к которым прибегали члены Алой банды, как будто не знали, как в действительности обстоит дело. Им давно пора начать называть вещи своими именами: вымогательство, шантаж.

Подъехав к дому, шофер притормозил перед воротами, но не заглушил мотор. Все ворота в ограде особняка были новыми, их установили вскоре после того, как Джульетта отбыла в Нью-Йорк. Они доставляли немало проблем тем Алым, которые охраняли усадьбу по периметру и должны были открывать ворота, когда к семье Цай приезжала родня. И сейчас двое Алых поспешили открыть тяжелые металлические створки прежде, чем Джульетта наорет на них за то, что они слишком медлят.

Но ничего не поделаешь, за безопасность приходится платить, ведь от угрозы никуда не деться.

– Ты же помнишь, как ведет дела мой отец, да? – спросила Джульетта. Сама она не раз наблюдала за этим после своего первого возвращения домой. И даже раньше – она помнила, как в самом раннем детстве она иногда улавливала запах крови, исходящий от ее отца, когда он поднимал ее.

Алая банда не терпела слабых.

– Да, – подтвердила Кэтлин.

– Если это может делать он, то почему то же самое не могу делать я?

Кэтлин нечего было на это ответить. Она только вздохнула и взмахнула руками, словно признавая свое поражение.

Автомобиль остановился. Его дверь открыла служанка, и, хотя Джульетта оперлась на ее руку, она могла бы выйти из высокого салона и без посторонней помощи, поскольку платье у нее было короткое, свободное и не стесняло движений. А вот Кэтлин понадобилось несколько секунд, чтобы достойным образом покинуть салон в тесном ципао. К тому времени, когда подошвы Кэтлин заскрипели, ступая по гравию подъездной дороги, Джульетта уже шла к парадной двери особняка, задрав голову к солнцу, чтобы погреть лицо.

У нее все получится наверняка. У нее есть ее имя. Завтра она с утра пораньше явится на работу к этому самому Чжану Гутао и открыто с ним поговорит. Так или иначе она должна остановить это помешательство прежде, чем от него пострадают ее люди.

Внезапно сад огласил пронзительный крик.

– Али, что с тобой?

Джульетта резко повернулась в ответ на панику, прозвучавшую в этом крике. Ее сердце сжимал ужас.

Теперь уже слишком поздно.

Помешательство уже здесь.

– Нет, нет, нет, – завопила Джульетта, бросаясь к цветочным клумбам. Али шла мимо них, возвращаясь в дом и неся на бедре корзину с постиранным бельем. Вот только сейчас эта корзина валялась среди роз и выпавшее белье нещадно сминало цветы. А Али раздирала собственное горло.

– Положи ее, – приказала Джульетта ближайшему садовнику, тому самому, который и привлек ее внимание, закричав. Вместе они уложили служанку на землю, но, когда голова Али ударилась о мягкий грунт клумбы, ее пальцы уже были до костяшек погружены в плоть горла, разрывая сухожилия и мышцы. Раздавался жуткий чавкающий звук.

Глаза Али остекленели, руки обвисли.

Джульетту чуть не вырвало. Из горла Али хлестала кровь, и красное пятно расползалось по земле, пока не дошло до того места, где когда-то стоял флигель для слуг и где свой конец встретила няня.

Поэтому и не стоит любить слишком уж сильно, – оцепенев, подумала Джульетта. – Все равно ко всем нам придет смерть…

Из большого дома донесся вопль, полный ужаса.

Кэтлин.

Джульетта вскочила на ноги.

– Кэтлин! – закричала она. – Кэтлин, где ты?

– Джульетта, сюда!

Джульетта вбежала в дом и пронеслась по гостиной мимо тетушек, которые сидели на диванах, обмениваясь сплетнями, и сейчас, ахая, повскакивали со своих мест. В кухне она увидела Кэтлин, та стояла у длинного стола, застыв в ужасе, прижимая руки ко рту и сдерживая крик.

На полу корчился повар, по его предплечьям текла кровь. В метре от него в дверном проеме, ведущем в главный коридор, прислонившись к косяку, стояла служанка, колотя себя в попытке не поддаться помешательству.

– Отойди…

Служанка рухнула на пол. Из ее горла на затейливую резьбу, которой был украшен дверной проем, и на бежевые стены брызнула кровь. Джульетте пришла в голову смутная мысль о том, что это пятно на древесине, возможно, не удастся вывести, и оно останется в доме навсегда. Даже если оттирать его изо всех сил и потом закрасить, оно все равно проступит и будет напоминать о неспособности Алых защитить своих людей.

Служанка перестала шевелиться, и Кэтлин со сдавленным всхлипом кинулась к ней, при этом ее прическа растрепалась, и длинные волосы упали на лицо.

Это помешательство – оно может быть заразным.

– Стой, – истошно крикнула Джульетта.

Кэтлин остановилась как вкопанная, и в наступившей тишине Джульетта услышала один-единственный звук – свое тяжелое дыхание.

Она повернулась к двум тетушкам, которые осторожно вошли на кухню. Они в ужасе закрыли рты руками, но Джульетта не дала им времени на то, чтобы ужасаться.

– Приведите сюда людей, охраняющих ворота, чтобы убрать трупы, – приказала она. – И скажите им, чтобы они надели перчатки.

Глава одиннадцать

Джульетта захлопнула багажник автомобиля с такой силой, что кузов задрожал.

– Готово, – крикнула она шоферу. – Езжай.

Шофер, чье лицо отражалось в зеркале заднего вида, угрюмо кивнул. Автомобиль двинулся по гравийной дороге в сторону главных ворот и ближайшей больницы. Теперь Джульетте не надо было заниматься мертвыми телами – их, завернутых в простыни, погрузили в багажник и везли в морг.

– Барышня.

Джульетта повернулась и увидела перед собой посыльного.

– Да?

Он показал на дом.

– Ваши родители спустились. Они спрашивают, в чем дело.

– А, они спустились. Наконец-то, – пробормотала Джульетта. Не тогда, когда в коридорах звучали крики. Не тогда, когда Джульетта орала на бандитов, осыпая их площадной бранью, чтобы они побыстрее принесли простыни и чтобы служанки принесли воды, чтобы слуги попытались смыть пятна крови с половиц.

Им определенно понадобятся еще уборщики.

– Я поговорю с моими родителями, – вздохнула Джульетта. И, пройдя мимо посыльного, она направилась в дом. Возможно, у ее родителей была встреча в кабинете ее отца, но внизу полно родственников, которые своими глазами видели эти ужасные смерти, а новости в этом доме распространялись быстро.

Но, вернувшись в гостиную, Джульетта не поверила своим глазам, поскольку здесь собрались все ее родные.

– У нас что, вечеринка, на которую я не приглашена? – съязвила она, остановившись на пороге. В кухне все еще было полно крови, а вся ее родня собралась здесь, внизу? Они что же, хотят заразиться и умереть?

Господин Цай, встав с дивана, перебил кого-то из их родственников, который пытался что-то сказать.

– Джульетта. – Он показал подбородком в сторону лестницы. В руках у него она увидела три листка плотной кремовой бумаги. Дорогой бумаги. – Пойдем.

Остальные расценили это как приказание разойтись. Только Тайлер остался сидеть на диване, заложив руки за голову с таким видом, будто ему ни до чего нет дела. Перехватив убийственный взгляд Джульетты, он как ни в чем не бывало склонил голову набок.

Джульетта прикусила язык и быстро поднялась по лестнице вслед за своим отцом.

– Что нам делать с этими пятнами крови? – спросила она, когда они вошли в его кабинет. Ее мать уже сидела возле его письменного стола и просматривала какие-то отчеты.

– Мы наймем людей, чтобы вывести их, – ответила госпожа Цай, оторвав глаза от бумаг и сняв воображаемую пылинку с рукава своего ципао. – Меня больше волнует другое – почему кому-то вздумалось разрывать себе горло в нашем доме…

– Это помешательство, – перебила ее Джульетта. – Оно добралось сюда, и оно может быть заразным. Нам надо приказать тем служанкам, которые контактировали с погибшими, несколько дней не выходить из своих комнат.

Ее отец сел на свое кресло и сложил руки на животе, а мать устремила на нее вопросительный взгляд.

– Откуда ты знаешь, что речь идет о заразе? – спросил господин Цай. Джульетта замерла, только сейчас сообразив, что знает это от Ромы, но, судя по его тону, отец, похоже, ни о чем не подозревал и задал этот вопрос без задней мысли. И она велела себе успокоиться. Если бы ее отец что-то подозревал, он бы так и сказал.

– Об этом болтают на улицах, – ответила она. – И дальше ситуация может стать только хуже.

Госпожа Цай ущипнула себя за переносицу и покачала головой.

– Трое погибших в нашем доме – это пустяки по сравнению с теми тысячами, которые из-за политической пропаганды оказываются не на той стороне.

Джульетта изумленно моргнула.

– Но мама…

– Разве тебе не хочется узнать, почему все собрались внизу и были так увлечены беседой? – перебил ее господин Цай и пододвинул к ней листки бумаги, которые держал в руке. Значит, речь пойдет о чем-то другом, а помешательство, по их мнению, это только один из побочных вопросов.

Что ж, ладно, – подумала Джульетта. Если она единственная, кто правильно расставляет приоритеты, то она сама с этим разберется.

Она увидела, что на меньшем из листков выведено ее имя.

«Мисс Цай, я буду счастлив увидеть вас там. Пол».

– Что это? – спросила она.

– Приглашение, – объяснила госпожа Цай. – Нас приглашают на маскарад, который состоится на следующей неделе во Французском квартале.

Джульетта наклонилась, чтобы прочесть надпись на втором листке большего размера. Ей это не нравилось. Если иностранцы приглашают их к себе, то они наверняка чего-то потребуют взамен.

– Нас приглашают французы? – спросила она.

– Маскарад устраивают представители нескольких иностранных держав, – тихо ответил ее отец. И насмешливо добавил: – Французы, англичане, американцы и все прочие – они желают собраться и отдать дань уважения туземным силам Шанхая, – он процитировал ту часть письма, которую сейчас пробегала глазами Джульетта.

«Мы предлагаем наше гостеприимство всем, кто находится под покровительством господина Цая», – было написано дальше. Значит, на этот маскарад приглашают всех членов Алой банды.

Госпожа Цай презрительно фыркнула.

– Если бы иностранцы хотели отдать нам дань уважения, они могли бы для начала вспомнить, что это не их, а наша страна.

Джульетта с любопытством посмотрела на свою мать. Выражение неприязни подчеркнуло морщины на лице госпожи Цай, которые она каждое утро пыталась скрыть под слоем пудры.

– Однако, – продолжал господин Цай, как будто его жена только что не отпустила язвительное замечание, – встретиться с нами хотят именно французы. Тут где-то лежит еще одна карточка.

Под вторым листком бумаги лежал третий и последний, такого же формата, как и приглашение Пола. Эта бумага была прислана господину Цаю генеральным консулом Франции в Шанхае, и сообщение на ней состояло всего из двух строк. Консул просил о встрече во время маскарада, дабы обсудить положение дел в Шанхае, что бы это ни значило.

– Что ж, – сказала Джульетта, – значит ли это, что у нас неприятности?

– Возможно, и нет, – господин Цай пожал плечами. – Нам надо будет прояснить этот вопрос.

Джульетта прищурилась. Ей не нравилось многозначительное молчание родителей, как будто они чего-то ожидали.

– Надеюсь, вы не собираетесь заставить меня поехать на этот маскарад, – презрительно сказала она.

– Я не собираюсь тебя заставлять, ведь я не тиран, – ответил ее отец, – но я бы предпочел, чтобы ты все-таки отправилась туда со мной.

– Bàba, – прохныкала Джульетта, – в Нью-Йорке я побывала на стольких вечеринках, что хватило бы на девять жизней. Французы могут сколько угодно повторять, что они желают обсудить положение дел в Шанхае, но мы-то знаем, что они ничего не решают.

– Джульетта. – В голосе ее матери прозвучал упрек.

– Что? – возмутилась Джульетта.

– Полно, она права, – сказал господин Цай. – Французы просят о встрече только потому, что хотят поговорить о наших бойцах. Им хочется знать, сколько человек находится под моим началом, и они желают заручиться моей поддержкой на тот случай, если коммунисты затеют бунт.

Ее отец подался вперед, сверля ее взглядом, и Джульетта тут же пожалела о своем хнычущем тоне, поскольку почувствовала себя как в детстве, когда он выговаривал ей, если она просила не отправлять ее спать.

– Но нам по-прежнему нужны союзники. Нам нужны клиенты, нам нужно влияние французов и их поддержка. И мне нужна моя маленькая переводчица, когда они будут бормотать друг с другом по-французски, думая, что я ничего не понимаю.

Джульетта недовольно хмыкнула.

– Хорошо, – сказала она и сунула пригласительное письмо в карман, намереваясь прочитать его еще раз. – Я поеду, mais ce ñ’est pas de bon gré![4]

Она направилась к двери, решив, что больше говорить не о чем. И уже взялась за дверную ручку, когда ее мать остановила ее.

– Подожди.

Джульетта замерла.

– Этот… Пол, – проговорила госпожа Цай. – Почему он написал тебе?

Госпожа Цай произнесла его имя так, будто это какое-то магическое заклинание, с помощью которого можно вызвать духов. Будто это не какой-то ничем не примечательный и скучный слог, а такое сочетание букв, в котором таится некий великий смысл.

– Он сын Уолтера Декстера, – вяло ответила Джульетта. – Они все еще хотят, чтобы мы стали посредниками в их бизнесе.

Госпожа Цай задумалась. Затем спросила:

– А он красив?

– Я тебя умоляю. – Джульетта подалась вперед. – Он использует меня, мама. Только и всего. А теперь позвольте мне уйти. Мне надо работать… Что ты тут делаешь?

Последние ее слова были обращены к Тайлеру, который стоял под самой дверью, так что, когда Джульетта открыла ее, она ударила его по плечу.

– Успокойся, – сказал он. – Я шел в туалет.

Они оба знали, что это наглая ложь, такая же наглая, как его ухмылка.

Джульетта захлопнула за собой дверь кабинета отца и уставилась на своего кузена, который молча смотрел на нее. На его щеке все еще алел порез.

– Ты желаешь что-то сказать мне, Тайлер? – спросила Джульетта.

– Только одну вещь, – ответил он и поднял глаза, зная, что ее родители могут слышать этот разговор. Le moment où tu n’est plus utile, je serai prêt à prendre ta place.

Джульетта напряглась. Удовлетворенный ее реакцией, Тайлер ухмыльнулся еще раз, затем бесцеремонно повернулся к ней спиной и начал удаляться по коридору, засунув руки в карманы и насвистывая себе под нос.

Когда ты перестанешь быть полезной, я буду тут как тут, чтобы занять твое место.

– Va te faire foutre[5], – пробормотала Джульетта. Она быстро сбежала на первый этаж, перескакивая через ступеньки, скользнула сердитым взглядом по своим родственникам, все так же болтающих, рассевшись на диванах, и направилась прямиком на кухню. Здесь она обнаружила Кэтлин, которая все еще разглядывала пятна на полу. Она грызла яблоко, хотя Джульетта не могла понять, как у ее кузины мог сохраниться аппетит.

– Ну как? – спросила она.

– О, я уже десять минут назад поняла, что оттирать их бесполезно, – ответила Кэтлин. – Я разглядываю это пятно только потому, что оно похоже на кошку.

Джульетта моргнула.

Кэтлин откусила еще один кусок яблока.

– Что, по-твоему, я слишком быстро успокоилась?

– Вот именно. Кстати, ты сейчас не занята? Мне нужны твои связи в коммунистической среде.

– Заявляю тебе в последний раз. – Кэтлин бросила огрызок яблока в мусорное ведро. – То, что мне известно, которые из них наши шпионы в партии, вовсе не делает меня коммунисткой. Что именно ты хочешь узнать?

Джульетта уперла руки в бока.

– Домашний адрес Чжана Гутао.

Кэтлин наморщила лоб, припоминая.

– Разве ты не можешь найти его на рабочем месте? Он редактор их газеты, не так ли?

– Я могу порыскать и у него на работе, – согласилась Джульетта, – но мне нужен запасной вариант.

«Запасной вариант», как же. Джульетте был нужен его домашний адрес, чтобы покопаться в его вещах в том случае, если его ответы не удовлетворят ее.

Но ей не было нужды объяснять это Кэтлин. Кэтлин и так знала, что у нее на уме. Ее кузина шутливо отдала честь и улыбнулась.

– Есть.

* * *

– Вши? – в ужасе повторил Рома.

– Они подобны вшам, – со вздохом поправил его Лауренс. И показал пальцем на полоску кожи, которую он срезал с головы трупа и с которой свисали маленькие мешочки, содержащие дохлых насекомых. Веня позеленел, а Маршал прижимал пальцы ко рту.

– Они перескакивают с волос одного человека на волосы другого, а затем зарываются под кожу, – продолжал Лауренс. Он ткнул в одно из насекомых пальцем. Один из стоящих рядом научных сотрудников побледнел, но продолжал с любопытством наблюдать за этим ни на что не похожим вскрытием, происходящим прямо на рабочем столе его шефа. Ничего страшного: Белым цветам приходилось видеть и не такое.

– О боже, – пробормотал Маршал. – Мы могли заразиться.

Венедикт оскорбленно фыркнул.

– Они же дохлые, – сказал он, махнув рукой.

– Это ты заставил меня извлечь одно из них. – Маршал вздрогнул всем своим дородным телом. – Это было так противно…

Рома побарабанил пальцами по столу. В лаборатории было душно, к тому же ночью он плохо спал. И теперь у него раскалывалась голова.

– Господа, господа, перестаньте, – сказал он, пытаясь заставить Веню и Маршала вновь переключить свое внимание на Лауренса, но из этого ничего не вышло.

– Блестящее будущее Белых цветов благодарит тебя.

– Я тебя умоляю, что это будущее будет знать о моем героизме?

Рома переглянулся с Лауренсом и покачал головой. Когда Веня и Маршал разговаривали между собой, встревать было бесполезно. Когда они вместе не замышляли каверзы, между ними неизменно шла перебранка. Они почти всегда пререкались из-за сущих пустяков, не стоящих таких долгих споров, однако это не мешало им спорить до посинения.

– В общем, – сказал Лауренс, когда в их перепалке наступила секундная передышка, – с теми ресурсами, которые у нас есть, мы, вероятно, находимся в более выгодном положении, чем шанхайские больницы. Я бы с удовольствием попробовал разработать лекарство от этой болезни, если тебе угодно.

– Да, конечно. Это было бы замечательно. Спасибо, Лауренс…

– Не спеши благодарить меня. Я не смогу найти средство от этой странной паразитарной инфекции без вашей помощи, молодые люди.

– Мы сделаем все, – заверил его Рома.

– Мне нужно будет провести эксперименты. – Лауренс задумчиво кивнул. – Вы должны найти мне живую жертву этой инфекции.

– Живую… – начал было Маршал, но Рома ткнул его локтем в бок.

– Мы постараемся, – быстро сказал он. – Спасибо, Лауренс. Я правда очень вам благодарен.

Когда Лауренс нехотя кивнул, Рома сделал знак Вене и Маршалу следовать за ним, и они трое вышли из лаборатории. Рома радовался тому, что Маршал ухитряется сдерживаться, пока они идут по коридорам, но, когда они наконец оказались на тротуаре, тот вскипел.

– Какого черта? Как мы, по-твоему, сможем раздобыть для него живую жертву этой хвори?

Рома вздохнул, засунул руки в карманы и двинулся в сторону штаб-квартиры Белых цветов. Веня следовал за ним, а Маршал, которого переполняла энергия, забежал вперед и начал пятиться задом.

– Ты споткнешься о какой-нибудь камешек, – предостерег его Венедикт.

– Ты действуешь мне на нервы, – добавил Рома.

– Мы не сможем узнать, что человек стал жертвой этого помешательства, пока он не начнет отдавать концы, – продолжал Маршал, не обращая внимания на их слова. – А когда это случится, как предотвратить его смерть, пока мы не доставим его в лабораторию?

На мгновение Рома закрыл глаза. А когда открыл их снова, у него было такое чувство, будто его веки весят тысячу тонн.

– Не знаю.

У него все больше болела голова, и он почти не участвовал в разговоре. Когда они дошли до главного здания Белых цветов, он невнятно попрощался. Венедикт и Маршал недоуменно посмотрели на него, затем разошлись, и каждый направился к себе. Его друзья простят его, ведь когда ему бывает нужно подумать, он всегда замолкает. В этом городе шум, что невозможно расслышать даже собственные мысли.

Рома закрыл парадную дверь. Ему нужна тишина, чтобы придумать план.

– Рома.

Он поднял голову, поставив ногу на первую ступеньку лестницы. На площадке второго этажа стоял его отец и сверлил его взглядом.

– Да?

Не говоря ни слова, господин Монтеков протянул руку с листком бумаги. Рома подумал, что отец спустится ему навстречу, когда он начнет подниматься, но тот остался стоять на месте, вынуждая Рому взбежать по ступенькам, чтобы не заставлять его ждать.

На листке были написаны имя и адрес.

– Найди его, – с презрительной усмешкой сказал господин Монтеков, когда Рома поднял глаза, ожидая объяснений. – Согласно моим источникам, за этим идиотским помешательством могут стоять коммунисты.

Рома сжал листок.

– Что? – удивленно спросил он. – Они же уже много лет пытаются получить от нас поддержку…

– И, поскольку мы постоянно отказываем им, – перебил его отец, – они сменили тактику. – Они пытаются устроить тут свою революцию, сокрушив нашу силу до того, как мы им помешаем. Останови их.

Неужели все так просто, и во всем виновата политика? Если истребить бандитов, некому будет сопротивляться. Если заразить рабочих, гнев и отчаяние сделают их восприимчивыми к любой революционной пропаганде. Проще простого.

– Как же я смогу остановить целое политическое движение? – пробормотал Рома, мысля вслух. – Как я…

Отец с силой ударил его костяшками пальцев по голове. Рома отшатнулся, чтобы избежать второго удара. Глупо было размышлять вслух там, где отец мог его услышать.

– Я же дал тебе его адрес, – рявкнул господин Монтеков. – Иди. И выясни, насколько верно то, что мне сообщили.

С этими словами его отец повернулся и снова скрылся в своем кабинете, захлопнув за собой дверь. Рома остался стоять на лестнице, держа в руке листок бумаги и чувствуя, что его головная боль стала еще сильнее.

– Ладно, – с горечью пробормотал он.

* * *

Кэтлин шла по набережной, медленно ступая по твердому граниту. Здесь, вдалеке от порта, было почти тихо, его разноголосый гвалт сменился звуками, доносящимися с верфей и из помещений лесоторговых компаний, в которых рабочий день подходил к концу. Почти тихо, но не покойно. В Шанхае нигде не бывает покойно.

– Лучше поторопись, – пробормотала она себе под нос, посмотрев на свои карманные часы. Скоро солнце начнет заходить, а после наступления сумерек у реки Хуанпу бывало холодно.

Дойдя до хлопкопрядильной фабрики, Кэтлин зашла внутрь не через дверь, а воспользовалась окном бытовки, находящейся в задней части здания. Перерывов у здешних рабочих было мало, но ближе к концу смены они начинали заходить сюда, чтобы немного передохнуть, и, когда Кэтлин пролезла через окно и перекинула ноги внутрь, она увидела перед собой женщину, которая ела из миски рис.

От неожиданности женщина поперхнулась.

– Простите, простите, я не хотела вас напугать! – быстро заговорила Кэтлин. – Не могли бы позвать сюда Да Нао? Речь идет о деле, важном для Алых. Ваш начальник не станет возражать.

– О деле, важном для Алых? – переспросила женщина. На руке у нее был красный браслет, значит, она под защитой Алых, но в тоне ее прозвучало недоверие. Встав, женщина на секунду прищурилась, впившись взглядом в Кэтлин.

Кэтлин машинально дотронулась до своих волос, чтобы удостовериться, что ее челка не растрепалась. Она старалась не дотрагиваться до лица, поскольку по утрам тратила слишком много времени на то, чтобы нанести макияж и придать своей коже бархатистость, а своему подбородку – остроту.

После долгого молчания женщина кивнула и сказала:

– Сейчас.

Оставшись одна, Кэтлин выдохнула. До этой минуты она не осознавала, насколько напряжена. А что, если эта женщина захотела бы узнать, каким образом Кэтлин связана с Алыми? Но это Кэтлин была облачена в шелковое ципао, а на работнице была хлопчатобумажная униформа, которую она, скорее всего, носила уже много лет. Она бы не посмела возражать.

Единственным человеком, который ставил под сомнение ее право на существование, был ее собственный отец.

– Не думай об этом, – пробормотала Кэтлин себе под нос. – Выкинь эти мысли из головы.

Но она уже думала об этом. Об их первой ссоре, когда ее отец прибыл в Париж, узнав, что один из его трех детей заболел.

«Это инфлюэнца, – сказали врачи. – Она может не выжить».

Ее отец был вне себя, он не понял, о чем толковали врачи, поскольку почти не знал французского. А когда Кэтлин попыталась помочь, выйдя с ним в коридор после ухода врачей, чтобы перевести их слова…

– Я даже слушать тебя не могу. – Он смерил ее презрительным взглядом, на лице было написано отвращение. – Пока ты не снимешь это…

– Прекрати, – перебила его она.

Он вскипел. Возможно, дело было в том, что она оборвала его, а, возможно, свою роль сыграл ее слишком повелительный тон.

– Чему тебя вообще учат твои наставники? – рявкнул он – Не смей мне дерзить…

– А то что, Bàba? – спокойно поинтересовалась она. – Что ты сделаешь?

Тысячи лет самым страшным преступление в Китае считалось отсутствие сыновнего или дочернего почтения. Иметь детей, не наделенных xiàoshùn, было участью более горькой, чем смерть. Это означало, что в загробной жизни ты будешь забыт, станешь блуждающим призраком, обреченным на голод, поскольку твои непочтительные потомки не приносят жертв.

Но это отец отправил их сюда, отправил на Запад, где их научат новому, новым идеям, новым представлениям о загробной жизни, не требующим сожжения бумажных денег. И Запад их развратил, но кто в этом виноват?

Ее отцу больше было нечего сказать.

– Уходи, – рявкнул он. – Иди к своим сестрам, а я поговорю с врачами.

Кэтлин не стала возражать. Отойдя и оглянувшись на своего отца, стоящего в коридоре, она подумала о том, не проклинал ли он когда-нибудь вселенную за то, что она забрала у него жену, которая умерла в родах, оставив после себя трех дочерей, трех незнакомок. Кэтлин, Розалинду и Селию.

Девочку, которая всю жизнь была болезненной и слабой.

Девочку, которая должна была стать ослепительной шанхайской звездой.

И девочку, которая хотела только одного – чтобы ее оставили в покое и позволили быть такой, какая она есть.

Кэтлин крепко сжала кулак и стиснула зубы. Будь его воля, ее отец заставил бы ее скрываться. Он бы скорее отрекся от нее, чем позволил ей вернуться в Шанхай одетой в ципао, а сама она скорее собрала бы свои вещи и поселилась в Европе, чем продолжила играть роль блудного сына своего отца.

Наверное, ей повезло, что Кэтлин Лан – настоящая Кэтлин, – проболев две недели, умерла от инфлюэнцы, дожив до четырнадцати лет без настоящих подруг, поскольку она всю жизнь была далека от своих двух сестер. Как можно было скорбеть о той, кого ты никогда не знала по-настоящему? И под черной траурной вуалью ее лицо ничего не выражало, а взгляд был холоден, когда она смотрела на урну с прахом сестры. Когда между вами пустота, кровь превращается в водицу.

– Я не стану звать тебя Селией, – сказал отец в порту, подняв их чемоданы. – Это не то имя, которое я дал тебе при рождении. – Он искоса посмотрел на нее. – Но я стану звать тебя Кэтлин. И ты не должна говорить об этом никому, кроме Розалинды. Это ради твоей собственной безопасности, ты должна это понимать.

Она понимала. Она всю жизнь боролась за то, чтобы ее называли Селией, и вот теперь ее отец захотел дать ей другое имя, и… она могла с этим смириться. Тройняшки Лан покинули Шанхай так давно, что, когда они наконец вернулись, никто не заметил, что у Кэтлин изменилось лицо. Никто, кроме Джульетты – Джульетта подмечала все, но их кузина сразу же согласилась звать ее Кэтлин так же быстро, как прежде начала называть ее Селией.

Теперь Кэтлин отзывалась на это имя, как будто оно было ее собственным, единственным именем, которым ее когда-либо звали, и это служило для нее утешением, как бы странно это ни звучало.

– Здравствуйте.

Кэтлин вздрогнула, когда в бытовку вдруг вошел Да Нао, и прижала руку к груди.

– Вы в порядке? – спросил Да Нао.

– Да, в полном, – выдохнула она. – Мне нужно кое-что узнать. Домашний адрес Чжана Гутао.

Хотя ее кузина об этом и не подозревала, Джульетта была знакома с Да Нао – чье имя означало Большой мозг. Часть своего времени он проводил, работая на этой хлопкопрядильной фабрике, а другую часть – работая рыбаком и поставляя Алой банде свежую рыбу. Он нередко приходил в дом семьи Цай, когда Джульетта была ребенком, и был там по меньшей мере три раза после ее возвращения в Шанхай. Алые любили, чтобы им подавали только самую свежую рыбу. Но им необязательно было знать, что их главный поставщик также является их глазами и ушами внутри Коммунистической партии Китая.

– Адрес Чжана Гутао, – повторил Да Нао. – Вам нужен… домашний адрес генерального секретаря?

– Да.

Да Нао состроил гримасу, словно говоря: На кой ляд вам сдался его адрес? Но он не задал этот вопрос, а Кэтлин не стала на него отвечать, и рыбак, задумчиво постучав себя по подбородку, сказал:

– Я могу узнать его. Но встретиться с вами я смогу не раньше субботы. Так что вам придется подождать.

Кэтлин кивнула.

– Хорошо. Благодарю вас.

Да Нао покинул бытовку без лишних слов. Выполнив свою задачу, Кэтлин начала вылезать из того же окна, но на сей раз, когда она забралась на подоконник, ее рука коснулась листовки – она лежала текстом вниз, покрытая грязью и сажей. Кэтлин перевернула ее.

«ВЛАСТИ БАНДИТОВ ПРИШЕЛ КОНЕЦ. ПОРА ОБЪЕДИНЯТЬСЯ В ПРОФСОЮЗЫ».

Ее брови взлетели вверх. Может, это дело рук Да Нао? Нет, это невозможно. Однако внизу листовки была видна выцветшая строчка:

«Распространяется от имени Коммунистической партии Китая».

Похоже, на этой фабрике с коммунистами связан не только Да Нао.

Внезапно раздавшийся плеск воды вывел Кэтлин из задумчивости, и она спрыгнула на землю. Когда она взглянула на реку, ей показалось, что там мелькнуло что-то блестящее, несущееся под водой.

– Странно, – пробормотала она. И поспешила домой.

Глава двенадцать

Говорят, что Шанхай похож на безобразную дочку императора. Она не всегда была безобразной, когда-то она была красива. Ею любовались, разглядывали линии ее тела, в конце концов решив, что оно хорошо приспособлено к рождению детей. Но затем она изуродовала себя широкой, широкой ухмылкой. Она полоснула себя ножом по щеке, затем вонзила клинок в свою грудь и теперь беспокоится не о том, чтобы искать себе женихов, а только о том, чтобы вести разгульную жизнь, упиваясь неуязвимостью своего статуса наследницы, и годится она теперь лишь для получения барышей и пиров, танцев и блуда.

Пусть теперь он и безобразен, зато великолепен.

Ночь всегда опускается на этот город с тихим хлопком. Когда загораются огни – и слышится гудение вожделенного электричества, бегущего по похожим на черные жилы проводам, – легко забыть, что ночью вообще-то должно быть темно. Вместо этого ночь в Шанхае – это бурление, неон и мерцающий газовый свет, который подсвечивает треугольные флажки, трепещущие на ветру.

Под гвалт и гомон из самого многолюдного кабаре города выходит танцовщица, вытряхивая ленты из волос. Она оставляет только одну – красную, знак своей принадлежности к Алой банде, – надетую для того, чтобы ей никто не докучал, когда она будет идти домой, чтобы показать бандитам, слоняющимся в портовых переулках и ковыряющихся в зубах своими острыми ножами, что к ней не стоит приставать, что она на их стороне.

Танцовщица дрожит по дороге домой, роняет свою длинную сигарету и давит ее каблуком. Теперь ее руки свободны, и она зябко обхватывает себя. Ей не по себе. За ней никто не идет, впереди тоже никого нет. И все же она уверена, что кто-то наблюдает за ней. Это не так уж и нелепо. Город не знает сам себя; он не заметит паразитов, ползающих по его коже, пока не станет поздно. Это мешанина из разнородных частей, слепленных вместе и функционирующих сообща, но, если приставить к его виску пистолет, он только рассмеется вам в лицо, не сознавая опасности ваших действий.

Шанхай всегда называли безобразной дочерью, но годы идут, и теперь уже нельзя считать его единым целым. Этот город соединяет в себе западный идеализм и восточную рабочую силу, он ненавидит свой раскол, но не может жить без него, и его многочисленные части пребывают в вечном конфликте. Наполовину он принадлежит Алой банде, наполовину Белым цветам; половина до неприличия богата, другая нищая; наполовину он состоит из суши, наполовину из вод реки, впадающей в Восточно-Китайское море. К востоку от него есть только вода. Быть может, именно поэтому сюда прибывают русские, эти толпы изгнанников, бежавших от большевистской революции и даже покинувших Россию до нее. Если вы решаете бежать, то почему бы не сбежать на край света?

Вот что такое этот город – вечеринка на краю света.

Танцовщица остановилась, она прислушивается к тишине, пытаясь понять, отчего у нее так натянуты нервы. Она напрягает слух и слышит, как из водосточной трубы капает вода, как болтают портовые рабочие, вышедшие на ночную смену. И понимает – за ней наблюдает не кто-то, а что-то.

И оно всплывает на поверхность. Нечто с рогами на горбатой спине, блестящими, словно кинжалы. Оно поднимает голову и моргает мутными серебряными глазами. Танцовщица спасается бегством. Охваченная паникой, она так спешит убраться подальше от ужасного зрелища, что спотыкается прямо перед кораблем, который разгружают.

Руководящий разгрузкой Белый цветок видит ее.

– Прошу прощения, вы заблудились? – кричит он с палубы.

Он ошибочно принял ее неподвижность за растерянность. Спрыгнув с носа корабля, он направляется к ней и видит красную ленту в ее волосах.

Белый цветок останавливается как вкопанный и дружелюбное выражение на его лице тотчас сменяется угрозой. Танцовщица вскидывает руки и, пытаясь разрядить ситуацию, кричит:

– Извините, извините, я оказалась на вашей территории случайно! – Но он уже достал пистолет и целится в нее.

– Чертовы Алые, – бормочет он. – Вы думаете, что можете разгуливать, где хотите, да?

Танцовщица неуклюже пытается достать собственное оружие – маленький пистолетик, пристегнутый ремнем к ее бедру.

– Погодите, – кричит она. – Я вам не враг. Там, в реке, что-то есть. Оно плывет сюда…

Слышится плеск. На ее подколенную ямку падает капля и стекает по коже. Танцовщица опускает глаза и видит, что вода совершенно черная.

Она бросается направо, в переулок, и прижимается к стене и сползает по ней вниз. Раздаются выстрелы – это стреляет Белый цветок, но теперь он уже не может увидеть ее, она отбежала от мола и дрожит всем телом.

Затем нечто выскакивает из реки Хуанпу.

И темноту разрывают вопли.

Трудно сказать, что там происходит. Пока танцовщица шепчет молитвы, прижав колени ко лбу, Белый цветок и все остальные на борту корабля находятся в пределах досягаемости этого чего-то. Они пытаются убежать, сопротивляются, кричат, но паразиты обрушиваются на них, и спасения нет.

Когда крики затихают, танцовщица крадучись выходит из переулка, ожидая увидеть нечто ужасное. И видит насекомых.

Их тысячи – маленькие, мерзкие, они ползут по земле. Они сталкиваются друг с другом, налезают друг на друга, но все они ползут в одну сторону – в сторону воды.

Впервые к виску города и впрямь приставлен пистолет.

Потому что на реке Хуанпу поднимается вторая волна помешательства, которая начала свое шествие с семи мертвых тел, неподвижно лежащих на верхней палубе корабля.

Глава тринадцать

Джульетта разгладила ткань своего ципао, помявшегося под верхней одеждой. Ей было неуютно, но она заставила себя подавить это чувство, как глотают горькую пилюлю. Когда она облачилась в одеяние, которое не носила уже много лет, у нее возникло такое чувство, словно она обманщица. Ей казалось, что она повинна во лжи – лжи себе самой, тому образу, который она строила до того, как вернулась в этот город.

Но, если она не хочет выделяться там, где днем работает Чжан Гутао, ей нужно выглядеть как обычная китаянка из высшего класса, ходящая по улицам Шанхая в жемчужных сережках-висюльках и без помады на волосах.

Сделав глубокий вдох, она вошла в здание.

Чжан Гутао, генеральный секретарь, образованной в 1921 году Коммунистической партии Китая, был человеком скрытным. Но он также занимал пост главного редактора газеты под названием «Ежедневный вестник труда», адрес редакции которой был широко известен. Джульетта ожидала увидеть только скромный, скудно обставленный комплекс редакционных помещений на промышленной окраине китайской части города, но оказалось, что здесь куча людей и дым стоит коромыслом.

Сморщив нос, Джульетта уверенно прошествовала мимо стойки приема посетителей. Раз тут работают коммунисты, рассудила она, значит, они верят в равенство. Наверняка они не станут мешать ей бродить по их владениям, пока она не найдет кабинет Чжана Гутао. И ей не понадобится провожатый. Она улыбнулась своим мыслям.

Основные события тут, судя по всему, происходили в подвале, и Джульетта направилась туда по короткой лестнице, предварительно взяв с одного из столов планшет с листками бумаги в зажиме, чтобы сойти за свою. В подвале не было окон, а значит, и дневного света. Она прошла мимо того, что, вероятно, было некогда черным ходом, затем свернула налево и, оказавшись в главном зале, оглядела его. Пол и стены здесь представляли собой голый бетон, а из освещения имелось только несколько светильников, прикрепленных к стенам, что показалось Джульетте ужасно неудобным для всех этих людей, сидящих в потемках за столами и вынужденных напрягать глаза. Наверное, так выглядят тюрьмы, подумала она. Она бы нисколько не удивилась, если бы оказалось, что прежде здесь держали арестантов.

Она шла все дальше, заглядывая в каждый закуток. Ее каблуки громко стучали, но здесь царил такой хаос, что никто не обращал на нее ни малейшего внимания. Издерганные корреспонденты, как старые, так и молодые, торопливо строчили, печатали на машинках или отвечали на телефонные звонки. Телеграфные провода были переплетены в огромный клубок на противоположной стороне рабочей зоны. Оглядывая столы в поисках чего-нибудь примечательного, Джульетта заметила, что один из них похоже не занят.

В таком человеческом муравейнике это казалось странным. Она почувствовала себя еще более заинтригованной, прочитав иероглифы, выведенные на листке, лежащем на стопке папок рядом с телефонным аппаратом: «ДЛЯ ЧЖАНА ГУТАО».

Она быстро села за стол, сунув планшет под мышку, и начала просматривать папки. В них не оказалось ничего интересного, но, когда она нагнулась, чтобы осмотреть напольный стеллаж, то обнаружила там рисунки.

Если все вокруг так заняты, то почему за этим столом никого нет? – подумала Джульетта. И чей он? Наверняка не Чжана Гутао, у него должен быть отдельный кабинет. Покачав головой, она взяла несколько рисунков из пачки, решив, что дареному коню в зубы не смотрят. Но стоило ей взглянуть на первый рисунок, как всю ее с головы до пят прошиб холодный пот.

На одном рисунке были изображены большие глаза, похожие на глаза рептилии, на следующем – пятипалая когтистая лапа, вцепившаяся в доску. Лапа была покрыта чешуей. Джульетта ошеломленно застыла, пальцы ее похолодели – тут были десятки рисунков, и на всех было изображено одно и то же существо.

– Guài wù, – выдохнула Джульетта. – Чудовище.

Недолго думая, она схватила один из рисунков – тот, на котором тварь была изображена целиком, – сложила его и сунула в карман. Туда, где уже лежало приглашение на маскарад, которое она положила сюда вчера и забыла достать. Быстро оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что на нее по-прежнему не обращают внимания, она встала и вытерла потные ладони. Затем, сжав кулаки, она решительно направилась обратно к короткой лестнице, намереваясь выбраться наверх. Но, поставив ногу на первую ступеньку, Джульетта остановилась. Слева от нее находился черный ход.

И его дверь содрогалась.

Внезапно она представила себе чудовище, изображенное на рисунке, который она сунула в карман. А что, если оно сейчас за этой дверью, тяжело дышит, готовясь ворваться сюда и напасть на ни в чем не повинных людей? Она неуверенно подошла к двери и взялась за круглую шершавую ручку.

– Эй, – хрипло позвала она. – Тут кто-нибудь…

– Что вы здесь делаете?

Джульетта вздрогнула и отдернула пальцы от дверной ручки. Дверь перестала трястись.

– Кто, я? – спросила она, повернувшись.

Перед ней стоял мужчина в мягкой фетровой шляпе и костюме, больше похожем на одежду иностранцев, чем на то, во что были облачены остальные сотрудники газеты. Должно быть, это важная птица, кто-то близкий по должности к Чжану Гутао, а не какой-то там помощник, отвечающий на телефонные звонки.

– Я здесь по важному делу. Мне надо поговорить с вашим главным редактором, – сказала Джульетта. – Но я немного заблудилась.

– Выход вон там, – ответил мужчина, показав на лестницу, ведущую наверх.

Улыбка Джульетты сделалась ледяной.

– Это дело касается Алых, – уточнила она. – Меня сюда послал мой отец – господин Цай.

Мужчина настороженно молчал. Джульетта была искусна в подобных трюках – когда было надо, она помалкивала о том, кто она, а затем, в нужный момент, называла себя и пользовалась своим именем как оружием. Однако мужчина вдруг довольно улыбнулся – к ее досаде, – после чего кивнул и сделал ей знак следовать за ним.

Над первым этажом располагался еще один, и мужчина поднимался туда по деревянной лестнице, торопливо перешагивая через ступеньки. Джульетта же шла неспешно, глядя по сторонам. Эта лестница с ее массивными перилами и полированными поверхностями могла бы иметь неприлично роскошный вид, все в этом здании могло бы выглядеть великолепно, если бы коммунисты так не стремились показать, что они едины с простым народом.

Джульетта со вздохом наклонилась над перилами второго этажа, вглядываясь в кипы бумаг и печатные машинки. Мужчина нетерпеливо махнул ей рукой сверху и она, недовольно поморщившись, продолжила путь. Он завернул за угол, и они вошли в просторную приемную. Здесь вдоль стен друг напротив друга стояли ряды обитых темно-желтой материей стульев, и Джульетта наконец поняла, чему улыбался ее провожатый. На одном из стульев, вытянув ноги, сидел Рома. Увидев ее, он подался вперед.

– Что ты тут делаешь? – одновременно спросили они.

Мужчина в фетровой шляпе молча удалился. Как только он исчез за поворотом, Рома вскочил со своего стула и схватил Джульетту за предплечье. Она была так возмущена тем, что он посмел дотронуться до нее, что не находила слов и вновь обрела дар речи только тогда, когда он оттащил ее в угол приемной и прижал спиной к холодной стене.

– Пусти, – прошипела она, вырывая руку. Должно быть, он раздобыл те же сведения, что и она. И хочет узнать, какова роль Чжана Гутао в возникновении этого помешательства.

Джульетта проглотила ругательство, готовое сорваться с ее языка. Если Белые цветы узнают ответы на вопросы раньше нее, то поведут себя точно так же, как они действуют на черном рынке – всеми силами постараются получить монополию на получение сведений, перекупят или убьют информаторов Алых, чтобы те не могли узнать то, что известно Белым цветам. Только тогда Белые цветы будут застрахованы от этого психоза – это если его вообще можно остановить. Тогда погибать будут только их враги. И люди начнут переходить от Алых к Белым цветам. Тогда Алые проиграют, а Белые цветы победят.

– Послушай, – рявкнул Рома, – ты должна уйти.

Джульетта быстро заморгала и откинула голову назад.

– Это я должна уйти?

– Да. – На лице Ромы была написана насмешка, когда он поднял руку и легко стукнул пальцем по одной из ее сережек. Жемчужина закачалась, коснувшись ее скулы. Вот бы она могла дышать огнем – тогда бы она сейчас испепелила его.

– Прибереги этот маскарад для кого-нибудь еще, – продолжал он. – Я пришел сюда первым.

– Это территория Алых.

– Эти люди коммунисты. Ваше влияние не распространяется на них.

Джульетта стиснула зубы. Да, коммунисты находились вне их контроля. Ее утешало одно – Рома, похоже, тоже чувствовал себя здесь не слишком уютно, стало быть, влияния на коммунистов не имеют и Белые цветы. Это хорошо. Мужчина в фетровой шляпе сразу закрыл рот на замок, едва узнав, кто она такая, и сделал он это для того, чтобы не портить отношения с Алой бандой. Но они не будут осторожничать вечно. Коммунисты стремятся к ниспровержению нынешних шанхайских порядков, тех самых криминальных порядков, которые позволяют бандитам процветать. Если им доведется выбирать между истреблением всех капиталистов и истреблением всех бандитов, они избавятся и от тех и от других.

– Наши отношения с коммунистами – это не твое дело, как и все остальное, – процедила Джульетта. – А теперь сделай милость, отойди от меня.

Рома прищурился, явно расценив ее слова как угрозу. Что ж, возможно, она и впрямь вкладывала в них именно этот смысл.

– Не отойду.

Вот наглец. Джульетта выпрямилась. Он был ненамного выше нее, когда она была на каблуках – не более чем на сантиметр.

– Я не стану повторять, – зло прошипела она. – Отойди от меня. Ну?

Он плотно сжал губы, медленно, недовольно сделал шаг назад и, сердито сверля ее взглядом, потер глаза. Не знай она его так хорошо, она бы решила, что это знак того, что он смущен. Но нет – это признак усталости, под глазами у него видны темные круги, как будто его ресницы измазаны сажей.

– Ты что, недосыпаешь? – неожиданно для себя самой спросила она. Ее готовность быть вежливой была прямо пропорциональна расстоянию между ними. Теперь, когда он отошел на несколько шагов, ей уже не так сильно хотелось прикончить его.

Рома опустил руку.

– Да будет тебе известно, – ответил он, – что я чувствую себя хорошо, чего и тебе желаю.

– Я спрашивала не о твоем самочувствии.

– Да хватит уже. Уймись.

Джульетта задумчиво сложила руки на груди. Она слышала, что ночью от помешательства погибли несколько Белых цветов. А раз так, то Рома не уйдет, сколько бы она ему ни грубила – он здесь потому, что психоз угрожает тем, кто близок ему.

Она показала подбородком на закрытую дверь.

– Это его кабинет?

Роме не было нужды спрашивать, кого она имеет в виду. Он кивнул.

– Чжан Гутао никого не примет, пока не пробьет следующий час. Так что не пытайся.

Это в каком же смысле? – зло подумала она. Не устроит же она сцену, чтобы заставить Рому уйти – ведь тем самым она нанесла бы оскорбление коммунистам. И уж точно не уйдет сама, пока не поговорит с Чжаном Гутао.

Она подошла к стулу и села. Затем задрала голову и уставилась на потолок, твердо решив смотреть только туда. Джульетта заставила себя думать о другом – она сунула руку в карман и нащупала сложенный рисунок. Нельзя быть до конца уверенной в том, что эти жуткие наброски говорят о причастности к делу коммунистов, но что-то же они означают. Надо будет внимательно посмотреть на этот рисунок еще раз, поскольку пейзаж на нем, кажется, похож на набережную Бунд. Правда, речь идет всего лишь о нескольких линиях, но набережная Бунд так узнаваема, что достаточно и их.

Между тем Рома уселся на стул напротив, его пальцы барабанили в такт тиканью часов на стене. К досаде Джульетты, он, не отрываясь, смотрел на нее. Она чувствовала на себе его изучающий взгляд так живо, как будто он находился не на другой стороне приемной, а в нескольких сантиметрах от нее. Каждое движение его глаз словно разрывало ее на части, кусок за куском, пока ее внутренности не будут выставлены на всеобщее обозрение. Джульетта чувствовала, как по ее телу и лицу разливается жаркая краска, как у нее пылают щеки.

Ее тело предает ее, предает на клеточном уровне. Он же просто-напросто смотрит на нее, это нельзя назвать нападением. Но она не поддастся на провокацию. Она будет сидеть здесь и ждать, когда Чжан Гутао будет готов встретиться с ней, а потом…

– Что? – резко бросила Джульетта, чувствуя, что больше не может терпеть. Она оторвала взгляд от потолка и уставилась на него.

Он вопросительно хмыкнул, медленно поджал губы и дернул подбородком.

– Что тебя так завело?

Джульетта увидела, что взгляд Ромы устремлен на ее карман и тут же выдернула руку.

– Это тоже не твое дело.

– Если это как-то связано с помеша…

– Почему ты так решил?

Рома окрысился.

– Могу я все-таки закончить фразу…

Дверь кабинета открылась, и он замолчал. Из кабинета вышла нервного вида помощница и попросила Рому войти, после чего торопливо вернулась внутрь. Рома хмыкнул и бросил на Джульетту взгляд, как бы говорящий: «Я не закончил», – после чего он зашел в кабинет.

Джульетта внутренне кипела, ожидая, постукивая по полу носком туфли и переплетя пальцы. Десять минут она изводила себя, представляя себе, как Рома делает все, что в его силах, чтобы убедить Чжана Гутао дать все ответы ему одному и ничего не говорить Джульетте. Рома лжец, отъявленный, бессовестный лжец, обладающий таким могучим даром убеждения, что ему нипочем преграды.

Когда Рома вышел, она сразу поняла по его опущенной голове, что он не получил того, что хотел.

– Не смотри на меня так самодовольно, – шепнул он, проходя мимо нее.

– У меня просто такое лицо, – прошипела она.

Гордо задрав подбородок, Джульетта вошла в кабинет Чжана Гутао.

– Похоже, сегодня у меня удачный день, – объявил он, кладя на стол свою авторучку. Однако несмотря на бодрый тон, он хмурил брови. – Сначала наследник Белых цветов, теперь наследная принцесса Алых. Чем я могу вам помочь, мадемуазель Цай?

Джульетта опустилась в одно из кресел, стоящих перед массивным письменным столом Чжана Гутао, сделанным из красного дерева. За несколько секунд она окинула взглядом обстановку – заключенные в рамки фотографии его родителей, красный флаг с серпом и молотом, нарядный настенный календарь с обозначенными датами партийных собраний. Затем, снова переведя глаза на хозяина кабинета, она расслабилась и сделала так, чтобы он увидел именно то, что хотел – она рассмеялась своим самым беззаботным и легкомысленным смехом.

– Вы же знаете, как в нашем городе распространяются слухи, господин Чжан, – сказала она и, подняв ладони к глазам, уставилась на свои ногти. – Они доходят до меня, и я на них реагирую. Знаете, что я услышала на днях?

На лице Чжана Гутао отразился некоторый интерес.

– Расскажите мне.

– Говорят, – Джульетта подалась вперед, – что вы знаете, почему по Шанхаю распространяется помешательство.

Господин Чжан долго молчал, потом быстро заморгал и ответил:

– Мадемуазель Цай, я совершенно не понимаю, почему вы так решили.

– Да ну? Разве не вы подстроили всю эту историю с массовым помешательством, который распространяется по Шанхаю? И у вас нет планов через смерть людей ослабить банды и запугать рабочих, создав тем самым идеальные условия для того, чтобы коммунисты могли разжечь революцию?

Она видела его изумление от такой прямоты. Должно быть, Рома говорил не так откровенно, должно быть, он прибегал к околичностям вместо того, чтобы нанести удар. Что ж, этого следовало ожидать. Открытый бой – это больше по ее части.

– Мадемуазель Цай, – грозно сказал Чжан Гутао. – Это же абсурд.

Так она ничего не добьется. Джульетта выпрямилась на своем кресле, стерла с лица улыбку и сжала подлокотники. Теперь это была уже не общительная и веселая девушка, идущая в ногу со временем, а наследница одной из самых жестоких банд Шанхая.

– Так или иначе я выясню правду, – сказала она. – Так что говорите сейчас, если хотите, чтобы мы вас пощадили. Иначе я вырву у вас ответ, порвав вас на куски…

– Мадемуазель Цай, я действительно не понимаю, о чем вы, – перебил ее господин Чжан. – Прошу вас, уходите. Это место, где я делаю свою работу, и я не позволю, чтобы вы своими нелепыми обвинениями отнимали у меня время.

Что же остается? Слова Чжана Гутао звучали убедительно, но он явно был напряжен. Если только он не хороший актер, очень хороший актер, то он, возможно, не лгал, однако все это время он то и дело поглядывал на дверь и барабанил пальцами по столу. Почему? Что же он знает, чего не знает она? Если вся эта история с массовым помешательством в самом деле не его рук дело, то как он причастен к ней?

Джульетта откинулась на спинку кресла и опять расслабила спину.

– А что, если у меня есть вопросы о коммунистической партии? – спросила она. – Вы же генеральный секретарь, не так ли?

– Вы можете начать посещать наши собрания, если желаете побольше узнать о нашей партии, – холодно ответил господин Чжан. – А если нет, мадемуазель Цай, то я прошу вас уйти.

Джульетта встала, подчеркнуто неторопливо потянулась, размяла затекшую шею. Затем, сделав такой же нарочитый реверанс, жеманно произнесла:

– Спасибо, что вы великодушно уделили мне немного вашего драгоценного времени.

Что же теперь? – подумала она, с тихим щелчком закрыв за собой дверь, и пошла к лестнице. Голова у нее шла кругом. Если он не…

– О-о! – Завернув за угол, она тут же с кем-то столкнулась. И, подняв взгляд, чтобы посмотреть, кто это, вскипела.

Рома сжал ее запястье прежде, чем она смогла ударить его.

– Осторожно, – тихо сказал он. Он говорил слишком тихо, что совсем не вязалось с той яростью, которая сейчас бушевала в ее душе. Он хочет обмануть ее. Пытается отвлечь ее внимание от своей руки, железной хваткой сжимающей ее запястье, хочет, чтобы она залюбовалась его губами, слушала его дыхание, смотрела на его спокойное лицо. Уже из-за одного этого ей хотелось его убить.

Он насмешливо улыбнулся, как будто знал, о чем она думает.

– Что, тебе не хочется устраивать сцену в цитадели коммунистов, да?

Джульетта попыталась выдернуть руку из его хватки, но Рома держал ее крепко. Если через три секунды он не отпустит ее, она достанет свой пистолет. Раз, два…

Рома отпустил ее.

Джульетта потерла запястье, нащупывая свой обезумевший пульс и бормоча что-то себе под нос. Он просто стоял, и она спросила:

– Почему ты вообще еще здесь?

Рома с невинным видом показал на стулья.

– Я забыл тут мою шляпу.

– Ты был вообще без шляпы. – Но на стуле, где он сидел, действительно лежала шляпа. И он, пожав плечами, просто подошел и взял ее. Джульетта повернулась к нему спиной и, стараясь шагать как можно быстрее, поспешила к выходу из здания.

Только после того как Джульетта прошла полпути, плотно запахнув ханьфу, она вдруг остановилась как вкопанная и выругалась.

– Неужели он… – Она сунула руку в карман и извлекла оттуда сложенный листок бумаги. Но, развернув его, обнаружила, что чудовище по-прежнему смотрит на нее.

Она фыркнула. Вместо рисунка Рома украл из ее кармана приглашение на маскарад.

– Дурак, – пробормотала она.

* * *

Вернувшись домой, Джульетта обнаружила в гостиной Кэтлин, сидящую на одном из диванов. Она подошла к своей кузине, недовольно ворча себе под нос, и тоже села.

– Что не так? – рассеянно спросила Кэтлин, листая журнал.

– Многое, – буркнула Джульетта. – Ты узнала адрес?

– Вроде того. Я буду его знать через несколько дней.

– Хорошо, – пробормотала Джульетта. До тех пор мне все равно придется беспокоиться об этом маскараде.

У нее начинала болеть голова. Надо придумать, что делать дальше, но трудно решить, где именно надо искать. Наверняка та содержательница притона слышала то, что она слышала, неспроста. И коммунисты говорили то, что они говорили, тоже неспроста. А если это всего лишь слух, то Джульетта сможет отказаться от своих подозрений только после того, как она узнает все про Чжана Гутао.

Джульетта встрепенулась и, опять сунув руку в карман, дотронулась до рисунка. Ей еще столько всего надо узнать. Кто-то свистнул, прервав ее раздумья. Она подняла взгляд и увидела посыльного Алых, ожидающего в вестибюле и машущего ей рукой.

– Подай мне этот сверток, который лежит рядом с тобой.

Джульетта огляделась по сторонам. На круглом столе возле дивана, на который она плюхнулась, и в самом деле лежал сверток. Но с какой стати этот посыльный говорит с ней таким тоном и просит ее принести ему то, что он может взять сам?

Ах, да, конечно. Все дело в ее ципао. Алые привыкли узнавать ее по ее блестящим, расшитым бусинами или бисером, платьям и помаде на завитых волосах. Но когда она одевается на китайский манер, они смотрят на нее как на пустое место.

Джульетта попыталась сделать вдох и почувствовала, что ей не хватает воздуха. Неужели она никогда не сможет быть одновременно и тем и другим? Неужели она обречена вечно выбирать что-то одно? И либо быть американкой, либо ничем?

Посыльный свистнул опять.

– Эй…

Джульетта выхватила нож из ножен, пристегнутых к ее бедру там, где кончался разрез ципао, и метнула его. Клинок с глухим вибрирующим звуком вонзился в парадную дверь, чуть-чуть задев ухо посыльного, так что на нем выступила одна-единственная капля крови.

– Не смей мне свистеть, – холодно сказала Джульетта. – Это я могу тебе свистеть. Ты меня понял?

Посыльный присмотрелся к ней, глаза его округлились, и он молча кивнул.

Взяв сверток, она встала, подошла к посыльному и, как ни в чем не бывало, отдала его.

– Кстати, – сказала она, – сделай еще вот что. Сходи на набережную Бунд и поговори с работниками тамошних банков. Спроси их, не видели ли они там чего-нибудь странного.

Посыльный открыл рот и тут же закрыл его.

– Всех?

– Да, всех.

– Но…

– Джульетта, погоди, – сказала Кэтлин, тоже вставая с дивана. – Предоставь эти расспросы мне.

Джульетта подняла бровь. Кэтлин небрежно махнула рукой, и посыльный торопливо выбежал, затворив за собой входную дверь, из которой все еще торчал нож.

– Ты хочешь терять время на опросы банковских клерков? – спросила Джульетта.

– Это не потеря времени, если сведения, которые ты ищешь, в самом деле ценны. – Кэтлин подошла к вешалке, стоящей у двери. Джульетта последовала за ней. – Зачем ты хочешь расспросить служащих банков?

– Я могла бы отправить туда кого-то из других посыльных, – сказала Джульетта, морща лоб. Ей не хотелось так обращаться со своей собственной двоюродной сестрой. Одно дело попросить ее выяснить что-то конкретное, и совсем другое – посылать ее искать ветра в поле.

– Джульетта…

– Да ладно, по большей части я просто хотела напугать этого посыльного. Не стоит…

Кэтлин сжала ее запястье, не больно, но достаточно крепко, чтобы Джульетта поняла, что она настроена серьезно.

– Я делаю это не по доброте душевной, – твердо сказала она. – Пройдет несколько лет, и во главе нашей банды встанешь либо ты, либо кто-то еще. И, зная остальных претендентов…

Кэтлин сделала паузу. Они обе подумали об одном и том же. На первом месте в этом списке стоял Тайлер, а за ним, вероятно, остальные их кузены, у которых мог появиться шанс, если Тайлер вдруг сгинет. Все они были жестоки, беспощадны и полны ненависти, но такой же была и Джульетта. Различие состояло в том, что Джульетта была также осторожна и тщательно отмеряла количество ненависти, которой было позволено вырваться наружу.

– Во главе Алых могла бы встать и ты, – небрежно бросила Джульетта. – Ведь мы не знаем, что случится через несколько лет.

Кэтлин закатила глаза.

– Я же не Цай, Джульетта. Так что это исключено.

Кэтлин была права. Она была родней госпожи Цай. Поскольку лицом Алой банды являлся господин Цай, было неудивительно, что после него банду может возглавить только тот или та, кто носит его имя. Потому родня с его стороны без проблем входила в ближний круг, меж тем как брат госпожи Цай, господин Лан, за два десятка лет так и не смог заслужить его благосклонность.

– Это должна быть ты, – сказала Кэтлин, и тон ее не терпел возражений. – Любой другой претендент на корону опасен. И ты тоже опасна, но… – она на секунду замолчала, подбирая слова, – но ты, по крайней мере, никогда по своей воле не навлечешь опасность на нас, чтобы потешить свою гордость. Только ты можешь сохранить Алых как единое целое, в виде устойчивой структуры, своего рода стальной конструкции, а не скопления противоречивых прихотей и капризов. Если у тебя не получится быть хорошей наследницей – если ты падешь, – то вместе с тобой падет и весь наш образ жизни.

Джульетта только и смогла вымолвить:

– Хорошо.

Ее кузина фыркнула.

Чары разрушились. Кэтлин надела пальто и спросила:

– Итак, почему тебе нужно расспросить клерков, работающих в банках на набережной Бунд?

Джульетта все еще раздумывала над словами своей кузины. Она всегда считала себя наследницей Алой банды, но ведь дело было не в этом, не так ли? Она была наследницей той Алой банды, какой эту банду видел ее отец. Но так ли это хорошо? Нынешняя Алая банда трещала по швам. Возможно, будь она иной, она одержала бы победу в кровной вражде с Белыми цветами уже давным-давно. Возможно, будь она иной, массовому помешательству был бы уже положен конец.

– Из-за слухов о чудовище, – вслух ответила Джульетта, заставив себя отбросить эти сомнения. Сейчас ей надо сосредоточиться на том, чтобы сложить воедино все эти обрывки: чудовище, массовый психоз, коммунисты – а не сомневаться в себе. – У меня есть основания полагать, что они могли что-то видеть. Не могу сказать, что я в этом уверена, но такая возможность существует.

Кэтлин кивнула.

– Я сообщу тебе то, что смогу узнать. – И, помахав рукой, она вышла и закрыла за собой дверь. Торчащий из качающейся двери нож имел довольно комичный вид, и Джульетта, вздохнув, выдернула его и убрала в ножны, после чего поднялась на второй этаж. Ее родители будут в ужасе, обнаружив дыру в парадной двери. Она улыбнулась этой мысли и продолжала беззаботно улыбаться, пока, войдя в свою комнату, не обнаружила, что на ее кровати кто-то лежит.

Она вздрогнула.

– О боже, ты меня напугала, – судорожно втянув в себя воздух, сказала она секунду спустя. Сестры Лан почти никогда не бывали в ее комнате поодиночке, так что она не сразу узнала Розалинду, тем более что та лежала, повернув голову к окну, в которое сейчас светило послеполуденное солнце.

Розалинда повернулась к Джульетте. Похоже, она была немного раздражена.

– Ты была с Кэтлин? Я жду тебя уже несколько часов.

Джульетта моргнула, не зная, что сказать.

– Извини, – сказала она, хотя, на ее взгляд, ей не за что было просить прощения, и потому ее извинение прозвучало фальшиво. – Я не знала, что ты ждешь меня здесь.

Розалинда покачала головой и буркнула:

– Неважно.

По тому времени, которое они провели в детстве вместе до отъезда на Запад, Джульетта помнила, что Розалинда подолгу не забывает обид. Она была страстной, упрямой и имела стальные нервы, но за фасадом ее тщательно подобранных вежливых слов могли медленно кипеть чувства, давно утратившие свою актуальность.

– Не брюзжи, – сказала Джульетта. Надо покончить с этим сейчас, иначе ее кузина может затаить обиду, которая когда-нибудь прорвется. Она наблюдала, как в Розалинде медленно копилась ненависть к тем, кто расстраивал ее – к ее тетушкам по материнской линии, пытавшимся занять место ее матери, к ее отцу, для которого укрепление его guānxì в Алой банде было важнее его детей, и даже к другим танцовщицам из кабаре, которые завидовали ее звездному статусу и потому старались исключить из своего круга.

Иногда Джульетта удивлялась: как Розалинда так может? И сейчас она почувствовала легкие угрызения совести от того, что уделяет так мало внимания своей кузине, хотя, с другой стороны, она вернулась в город совсем недавно. В семье Цай у всех были дела поважнее. Вот Кэтлин грешила другим – ее недостатком был чрезмерный оптимизм, совершенно несвойственный ее сестре. Но постоянное внимание к кузинам и оказание им эмоциональной поддержки едва ли может считаться добродетелью, когда люди на улицах умирают десятками, раздирая себе горло в клочья.

– Что случилось? – все же спросила Джульетта. Если Розалинда так долго ее ждала, надо уделить ей хотя бы минуту.

Розалинда не отвечала. Неужели она все-таки затаила обиду? Но тут Розалинда вдруг закрыла лицо руками, и вид у нее сделался такой потерянный и беззащитный, что Джульетта ощутила укол в сердце.

– Насекомые, – прошептала Розалинда. И Джульетте вдруг стало холодно, по затылку забегали мурашки.

– Их было так много, – продолжала Розалинда, и от ее дрожащего голоса Джульетту пробрал мороз. – Так много, все они выползли из моря и ползли обратно в море.

Джульетта опустилась на колени и посмотрела в глаза своей кузины. В них отражался ужас.

– О чем ты? – тихо спросила она. – Какие насекомые?

Розалинда покачала головой.

– Кажется, я видела его. В воде.

Она не ответила на вопрос.

– Видела кого? – попыталась уточнить Джульетта. Когда Розалинда опять не ответила, Джульетта взяла ее за плечи. – Розалинда, что ты видела?

Розалинда сделала резкий вдох, словно высосав из комнаты весь кислород, словно разом уничтожив любую возможность объяснить увиденное чем-нибудь обыденным, повседневным. Надо приготовиться, подумала Джульетта. Откуда-то она знала – то, что она сейчас услышит, изменит все.

– Розалинда, – прошептала она еще раз.

– Серебряные глаза, – содрогнувшись, выдавила из себя Розалинда. Теперь, наконец заговорив, она произносила слова быстро, ее дыхание сделалось поверхностным. Джульетта еще крепче сжала ее плечи, но она, похоже, ничего не замечала. – У него были серебряные глаза. И горбатая спина с острыми выступами. И когти, и чешуя и… не знаю. Не знаю, что это было. Наверное, guài wù. Чудовище.

В ушах у Джульетты зашумело. Отпустив плечи своей кузины, она достала из кармана пальто рисунок, который украла из редакции, и развернула его.

– Розалинда, – медленно произнесла она, – посмотри на этот рисунок.

Розалинда протянула руку, и ее пальцы сжали листок, а глаза наполнились слезами.

– Это то, что ты видела? – прошептала Джульетта.

Розалинда медленно кивнула.

Глава четырнадцать

Если бы Венедикта Монтекова спросили, чего он хочет больше всего в жизни, ответ был бы прост: написать идеальную сферу, идеально круглый шар.

Если бы этот вопрос был задан кому-то еще из Белых цветов, ответы могли бы быть самыми разными. Богатство, любовь, месть – всего этого хотел и Венедикт. Но эти вещи уходили на задний план, когда он писал картины, думая только о выверенных движениях кисти и о своей цели, такой томительной, такой прекрасной.

Он был почти одержим желанием изобразить идеальный шар. Это было одно из тех наваждений, которые одолевали его с самого детства. Вероятно, оно возникло в таком раннем возрасте, что он уже не мог вспомнить, как это было. Как бы то ни было, ему казалось, что если он сумеет сделать это, сделать невозможное, то, быть может, и все остальные его нереальные, невыполнимые желания сбудутся.

Когда ему было пять лет, ему казалось, что, если он сумеет прочесть вслух всю Библию от начала до конца, его отцу удастся побороть свою болезнь. Но его отец все равно умер, а потом, полгода спустя, шальная пуля убила и его мать.

Когда Венедикту было восемь, он убедил себя, что ему необходимо каждое утро за десять секунд добегать из своей комнаты до входной двери, иначе день не задастся. Тогда он еще жил в штаб-квартире Белых цветов, на четвертом этаже, по соседству с Ромой. Те дни были ужасными – но он не знал, какие именно события вызваны его неумением бегать с нужной скоростью.

Теперь ему было девятнадцать лет, но его привычки не ушли в прошлое, они просто сжались в тугой шар, оставив в его душе одно главное желание, венчающее собой пирамиду других неисполнимых желаний.

– Черт, – пробормотал он. – Черт, черт. – Сорвав с мольберта лист бумаги, он смял его и швырнул получившийся комок в стену студии. В глубине души он понимал тщетность своих усилий, знал, что то, чего он желает, недостижимо. Ведь сфера – это трехмерный круг, а идеальных кругов в природе не существует. В круге все точки равноудалены от центра, а значит, ему нужно достичь предельной точности. Как далеко он должен зайти, чтобы добиться полного совершенства? До мазков? До частиц? До атомов? Если во вселенной не существует идеальных сфер, то как ему изобразить такую с помощью красок?

Венедикт положил кисть и потер голову, выйдя из студии в коридор.

Здесь он остановился, услышав доносившийся из соседней комнаты голос, в котором слышались скука и насмешка.

– Зачем ты поминаешь черта?

Теперь они с Маршалом вдвоем жили в обветшалом домике в одном квартале от резиденции Монтековых, хотя в бумагах значилось только имя Венедикта, а имя Маршала не упоминалось вообще. Венедикт не возражал. От Маршала можно было ожидать чего угодно, но он также умел отлично готовить и не знал себе равных, когда надо было починить прохудившуюся водопроводную трубу. Возможно, тут давали о себе знать ранние годы его жизни, когда он жил на улицах, полагаясь только на себя, что было до того, как его приютили Белые цветы. Монтековы до сих пор не знали, что именно произошло с его семьей. Венедикту было известно только одно – они все были мертвы.

Выйдя из своей комнаты, Маршал поднял руки, чтобы сложить их на груди, и его замызганная рубашка, задравшись, обнажила живот, исполосованный шрамами, оставшимися от ножевых ранений.

Венедикт уставился на них. Его пульс участился, затем пришел в норму и снова участился, когда он понял, что Маршал заметил его взгляд.

– У тебя стало больше шрамов. – Он быстро пришел в себя, хотя у него горели щеки. Он наверняка вспомнит этот неловкий момент перед сном, пытаясь уснуть. Прочистив горло, он спросил: – Откуда они берутся?

– Шанхай – опасный город, – туманно ответил Маршал и ухмыльнулся.

Похоже, он пытался бравировать, но Венедикт нахмурился. Его всегда одолевало множество мыслей сразу, все они требовали внимания, и он всякий раз выбирал одну, ту, которая была особенно настоятельной и громкой. Когда Маршал скрылся в кухне и начал открывать дверцы шкафчиков, Венедикт остался стоять перед дверью своей студии, погрузившись в раздумья.

– По-моему, это интересно.

– Ты все еще разговариваешь со мной?

Венедикт торопливо прошел по коридору на кухню. Маршал вынимал сковородки и кастрюли, держа во рту веточку сельдерея. Венедикт даже не спросил его почему. Надо думать, этот малый грызет сырой сельдерей без всяких на то причин, просто так.

– А с кем еще я могу говорить? – откликнулся Венедикт, взгромоздившись на кухонный стол. – Ведь этот город становится все более опасным, правда?

Маршал вынул веточку сельдерея изо рта и взмахнул ею, показывая на Венедикта. Но тот молчал, и Маршал бросил веточку в мусорное ведро.

– Да ладно тебе, Веня, я просто шучу. – Маршал чиркнул спичкой и зажег газ. – Этот город всегда был опасным. Это средоточие грехов, сердце…

– Но разве ты не заметил? – перебил его Венедикт. – Как часто в последнее время мужчины в кабаре взбегают на сцену и пристают к молодым танцовщицам? Как они вопят на улицах, когда рядом оказывается слишком мало рикш, чтобы хватило на всех? Казалось бы, теперь, когда в Шанхае свирепствует этот психоз, количество посетителей в кабаре должно уменьшаться, но ночные заведения остались единственными, которые платят моему дяде без задержек.

В кои-то веки Маршал ответил не сразу, ему нечего было сказать. На губах его играла едва заметная улыбка, но в ней сквозила грусть.

– Веня. – Маршал заговорил было по-русски, но несколько раз замолкал, словно не находя верных слов, и в конце концов перешел на свой родной язык. – Дело не в том, что город стал более опасным, а в том, что он изменился, стал иным.

– Иным? – переспросил Венедикт, тоже перейдя на корейский. Все эти уроки не прошли для него напрасно, и, хотя у него был чудовищный акцент, говорил он свободно.

– Это помешательство уже свирепствует повсюду. – Маршал достал из сумки, стоящей у его ног, веточку кинзы и начал жевать ее. – Оно распространяется как чума – поначалу все случаи происходили у реки, затем оно проникло в центр города, а теперь людей везут в морг из особняков на окраинах. Те, кто хочет уберечься от него, остаются в своих домах, запирают двери, закрывают окна. А те, кому на все это плевать, те, кто страстен и горяч, те, кто любит то, что ужасно, – Маршал пожал плечами и взмахнул руками, подыскивая слова, – у них все просто зашибись. Они ходят куда хотят. Нет, город не стал более жестоким. Просто живущие в нем люди изменились.

Словно по сигналу послышался звон разбитого стекла. Маршал вздрогнул, а Венедикт просто повернулся, хмурясь. Они оба прислушались – вдруг это какая-то угроза? Затем последовали крики – кто-то в переулке ругался из-за долгов за аренду, значит, им незачем беспокоиться.

Венедикт спрыгнул с кухонного стола, закатал рукава, вышел в коридор, затем зашел в спальню Маршала и схватил его куртку.

– Все, пошли, – сказал он, вернувшись на кухню.

– О чем ты? – воскликнул Маршал. – Я же готовлю еду!

– Я куплю тебе поесть в уличном ларьке. – Венедикт бросил ему куртку. – Сегодня нам надо найти того, кого поразило это помешательство, но кто по-прежнему жив.

* * *

Маршал и Венедикт несколько часов бродили по территории Белых цветов, но все напрасно. Они знали, что переулки являются рассадником помешательства, поэтому они и выбрали для поисков именно этот лабиринт, с которым оба были хорошо знакомы. Но вскоре им стало ясно, что от их усилий мало толку, тщетно они останавливались и прислушивались к слабым шорохам, вдыхая узнаваемый запах с оттенком металла. Дважды они спешили туда, откуда доносился такой шорох, но оба раза это оказывались крысы, обнюхивавшие окровавленные трупы умерших людей.

Если же в очередном переулке не было трупа, то было молчание. И везде лежали горы мусора, потому что жители были слишком напуганы, чтобы уносить его далеко. Венедикт почти испытал облегчение, когда они снова вышли на торговую улицу, вернувшсь в мир, где слышались разговоры уличных торговцев и тех, кто покупал у них товар. Вот он, настоящий город, настоящий Шанхай, а в его переулках теперь обитают лишь призраки, пустые оболочки прежней жизни.

– Выходит, мы только зря потратили время, – сказал Маршал и поглядел на свои карманные часы. – Ты расскажешь Роме о том, что у нас ничего не вышло?

Венедикт состроил рожу и подул на руки, пытаясь их согреть. Было еще не настолько холодно, чтобы носить перчатки, однако воздух стал зябким.

– А куда он вообще подевался? – спросил он. – Ведь заниматься решением этой задачи мы должны были вместе.

– Он наследник банды Белых цветов, – ответил Маршал, убирая часы в карман. – А значит, он может делать все, что пожелает.

– Ты же знаешь, что это не так.

Маршал вскинул брови, и они оба замолчали, растерянно уставившись друг на друга, хотя теряться им случалось нечасто.

– Я хочу сказать, – поспешно поправился Венедикт, – что он должен отчитываться перед своим отцом.

– Ах, вот оно что, – протянул Маршал. На лице его было написано некоторое смущение, что было для него необычно, и, видя это, Венедикт тоже почувствовал себя не в своей тарелке. У него засосало под ложечкой, и ему захотелось взять свои слова назад, чтобы вновь увидеть на лице Маршала привычную беззаботность.

– О чем ты? – спросил он.

Маршал покачал головой и расхохотался. Венедикт тотчас расслабился.

– На секунду мне показалось, будто ты хотел сказать, что он больше не наследник.

Венедикт поднял глаза на серые облака.

– Нет, – сказал он, – я имел в виду не это.

Но в глубине души они оба знали, что лишь немногие Белые цветы прилюдно демонстрируют верность Роме. А остальные помалкивают, ожидая, что будет дальше – укрепит ли Рома свои позиции, подтвердив свое право наследовать отцу, или же он будет отодвинут на задний план тем, кого приблизит к себе господин Монтеков.

– Может, пойдем домой?

Венедикт вздохнул и кивнул.

– Почему бы и нет.

* * *

Пока Венедикт и Маршал торопливо шагали на юг, Кэтлин направлялась на север, заходя в банки, стоящие на Бунде.

Бунд, – рассеянно подумала она. Какой странный перевод. По-китайски здешние места называются Вайтань, то есть Внешний берег. Полоска земли, расположенная вниз по течению реки Хуанпу у самого выхода к морю. А Бунд означает «набережная». Сюда приходили корабли, здесь строились здания компаний, торговых домов и иностранных консульств.

Многие из этих зданий, выдержанных в неоклассическом стиле, были еще не достроены, и дующий с моря ветер свободно гулял между балками и в строительных лесах. Шум стройки был слышен даже сейчас, в этот вечерний час. Здесь было запрещено строить высокие здания, поэтому архитекторы стремились перещеголять друг друга в изысканности.

Любимым зданием Кэтлин было огромное шестиэтажное неоклассическое здание Банковской корпорации Гонконга и Шанхая, которое сейчас сияло огнями. Оно было выстроено из мрамора и медно-никелевого сплава с колоннами и фигурными решетками, над которыми возвышался величественный купол. Жаль, что те, кто работает в этих чудесных зданиях, так неприветливы и недружелюбны.

Кэтлин устало вышла из здания Банковской корпорации Гонконга и Шанхая и, прислонившись к стене одной из его внешних арок, тяжело вздохнула, думая о том, что же предпринять теперь.

«Я понятия не имею, о чем вы», различные варианты этой фразы ей повторяли в одном банке за другим, а ведь она так не любила проигрывать. Как только служащие понимали, что Кэтлин пришла к ним не затем, чтобы справиться о состоянии своего кредитного счета, а для того, чтобы спросить, не встречали ли они каких-нибудь чудовищ по дороге на работу, они сразу же закатывали глаза и просили ее не задерживать очередь. Надо думать, те, кто проводит дни за этими гранитными стенами, в гулких подземных хранилищах, полагают, что уж им точно помешательство не грозит, что их не касаются слухи о чудовище, которое его породило.

Это было видно по тому, как жестикулировали, показывая, что готовы заняться следующим клиентом, по тому, как отмахивались от ее вопросов, всем своим видом демонстрируя, что они не стоят их внимания. Иностранцы не верили в то, что такое возможно. По их мнению, помешательство, охватившее город, было всего лишь глупой выдумкой китайцев, чем-то таким, что коснется лишь и без того обреченных бедняков, находящихся в плену суеверий. Они мнили, что сверкающий мрамор спасет их от здешней заразы, поскольку эта зараза есть всего лишь миф, в который уверовали туземцы-дикари.

Когда помешательство проникнет и сюда, за эти колонны, люди здесь даже не поймут, что это такое, – подумала Кэтлин. А затем ей пришла в голову жестокая мысль: Вот и хорошо.

– Эй! Xiaˇo gūniáng!

Кэтлин обернулась на голос, надеясь, что это кто-то из банковских служащих, вспомнивший, что он что-то видел. Но перед ней была пожилая женщина с густыми белыми волосами, которая шаркающей походкой шла в ее сторону, прижимая к себе сумку.

– Да? – спросила Кэтлин.

Женщина остановилась и уставилась на ее нефритовый медальон. По коже Кэтлин забегали мурашки, и ей захотелось поправить волосы.

– Я слышала, как вы спрашивали их… – Женщина подалась вперед и перешла на заговорщицкий тон. – Насчет чудовища.

Кэтлин поморщилась.

– Извините, – сказала она. – Я тоже ничего об этом не знаю…

– Зато я знаю, – перебила ее женщина. – От этих банковских служащих вы ничего не добьетесь. Они не отрывают глаз от своих бумаг и столов. Но я была тут три дня назад. И видела его.

– Вы… – Кэтлин огляделась по сторонам и, понизив голос, наклонилась вперед. – Вы видели его здесь? Собственными глазами?

Женщина сделала ей знак идти следом, и она пошла, посмотрев направо и налево, прежде чем перейти через дорогу. Подойдя к молам, старуха остановилась, поставила свою сумку на землю и заговорила, размахивая руками.

– Это было здесь, – сказала она. – Я выходила из банка вместе с моим сыном. Он милый мальчик, но совершенный bèndàn, когда речь идет о финансах. В общем, пока он ходил за рикшей, я стояла у банка, и вон оттуда… – она показала на одну из улиц, ведущих в город, – выбежала эта тварь.

– Тварь? – повторила Кэтлин. – Вы хотите сказать, чудовище?

– Да… – До сих пор она говорила с жаром, похоже, радуясь тому, что у нее есть благодарный слушатель, но сейчас до нее, кажется, начало доходить, что она видела, и ее энтузиазм поугас. – Это и впрямь было чудовище. Жуткая бессмертная тварь.

– Вы уверены? – Части Кэтлин хотелось немедля бежать домой и рассказать обо всем Джульетте, чтобы та собрала силы Алых и вооружила их вилами. Но другая ее часть, та, которой был присущ здравый смысл, подсказывала, что этого недостаточно. Нужно узнать побольше. – Вы уверены, что это было чудовище, а не тень или…

– Уверена, – твердо ответила старуха. – Потому что рыбак, чья лодка стояла вот у этого мола, стрелял в него. – Она указала на мол, врезающийся в широкую реку, на котором сейчас кипела жизнь благодаря пришвартованным кораблям. – Я уверена, потому что пули отскакивали от его спины и сыпались на землю, как будто это не просто тварь, а божество. Это было чудовище, я в этом уверена.

– А что потом? – прошептала Кэтлин, чувствуя, как ее затылок и руки холодеют. Это явно был не морской ветерок, а леденящий страх. – Что было потом?

Старуха моргнула, словно выйдя из транса.

– То-то и оно, – нахмурившись, сказала она. – У меня, знаете ли, не очень хорошее зрение. Я видела, как это существо прыгнуло в воду, а потом…

Кэтлин придвинулась к ней.

– Что?

Старуха покачала головой.

– Не знаю. Все как будто заволокло какой-то туманной мглой. Вроде как началось какое-то движение. Как будто тьма вон там, – она махнула рукой, – зашевелилась. Как будто в эту тьму вливалось множество каких-то мелких существ. – Она опять замотала головой, но теперь уже говорила с меньшим пылом. – К этому времени мой сын уже вернулся, приведя с собой рикшу. Я сказала ему, чтобы он пошел и посмотрел, что там, сказала, что я вроде бы видела чудовище здесь, в воде. И он побежал по молу, чтобы попытаться поймать его.

Кэтлин потрясенно втянула в себя воздух.

– Ну, и как? Поймал?

– Нет. – Старуха нахмурилась и перевела взгляд на реку Хуанпу. – Он сказал, что я мелю чепуху, что он видел только человека в воде. Он был убежден, что это просто какой-то рыбак, свалившийся со своей лодки.

Человек. Как в воде мог оказаться человек в то время, пока там находилось чудовище? Как он мог уцелеть?

Разве что…

Судорожно вздохнув, старуха подобрала с земли свою сумку, затем сжала руку Кэтлин.

– Я вас узнала, вы из Алой банды, – тихо добавила она. – В водах, окружающих наш город, что-то живет, что-то шевелится. Во многих местах, которые нам не видны. – Женщина с силой стиснула ладонь Кэтлин.

– Пожалуйста, – прошептала она. – Защитите нас.

Глава пятнадцать

Шли дни, и Джульетта не могла думать ни о чем, кроме помешательства, охватившего Шанхай. Теперь она почти не реагировала, когда другие звали ее по имени, слышала только одно – крики умирающих, которые раздавались на улицах, и всякий раз ей отчаянно хотелось что-то сделать, хоть как-то помочь.

Чудовище, – снова и снова думала она, прислонясь к лестнице, где ожидала своего отца. – Где-то здесь обитает чудовище, сеющее помешательство на улицах Шанхая.

– Ты готова? – крикнул сверху ее отец, остановившись, чтобы поправить пиджак.

Джульетта заставила себя вернуться в реальность и, вздохнув, повертела в руках свой маленький клатч.

– Да, готова.

Господин Цай спустился по лестнице и, остановившись перед своей дочерью, нахмурился. Джульетта опустила глаза и посмотрела на себя, пытаясь определить, что именно вызвало его неодобрение. Она опять начала носить свои американские платья, и то, которое она надела сегодня, было немного наряднее прочих – на плечах красовались банты из тюля, ниспадающего на короткие рукава. Может, у него слишком глубокое декольте? Может, дело в кои-то веки в нормальной отцовской заботе, никак не связанной с беспокойством о том, способна ли она, не дрогнув, убить человека.

– Где твоя маска?

Достаточно близко. Сойдет.

– Не все ли равно. – Она вздохнула. – Ты же без маски.

Господин Цай потер глаза. Джульетта не могла понять, он просто утомлен или же раздражен ее ребячеством.

– Да, потому что мне пятьдесят лет, – ответил он. – Это бы выглядело нелепо.

Джульетта пожала плечами и уставилась на парадную дверь.

– Это сказал ты, а не я.

Вечер был прохладным и, выйдя на подъездную дорожку, Джульетта потерла свои голые руки. Ничего. Все равно сейчас уже поздно возвращаться за пальто. Шофер помог ей сесть в автомобиль, и она подвинулась, чтобы рядом сел отец. Большинство остальных членов семьи, приглашенных на маскарад, уже уехали. Джульетта вообще не хотела ехать, а потому ждала, пока господин Цай закончит свои дела. Он завершил работу и объявил, что им пора ехать, когда небо порозовело и оранжевое солнце коснулось горизонта.

Господин Цай сел в автомобиль. Усевшись, он положил руки на колени и посмотрел на Джульетту. И нахмурился опять. На сей раз его взгляд был устремлен на ожерелье, обхватившее ее горло.

– Это же не ожерелье, не так ли?

– Да, Bàba.

– Это проволочная удавка, да?

– Совершенно верно, Bàba.

– И сколько на тебе сейчас припрятано другого оружия? Сколько штук?

– Пять, Bàba.

Господин Цай ущипнул себя за переносицу и пробормотал:

– Woˇde māyā, помилуй мою душу.

Джульетта улыбнулась, как будто он сделал ей комплимент.

Их автомобиль тронулся с места и плавно покатился по тихим сельским дорогам, затем, въехав в город, шофер принялся непрерывно сигналить, чтобы согнать с дороги работяг и рикш. Находясь в автомобиле, Джульетта обычно не смотрела в окно из опасения встретиться взглядом с каким-нибудь нищим, который решит подойти к ней. Но сейчас она по какой-то непонятной причине решила посмотреть.

И увидела женщину, голосящую, сидя на тротуаре, с мертвым телом на коленях. Тело было залито кровью, у человека были окровавленные руки и в клочья разорванное горло. Рыдающая женщина прижималась щекой к его мертвенно-бледному лицу.

Автомобиль опять тронулся. Джульетта перевела глаза на ветровое стекло и с усилием сглотнула.

Почему это происходит, – в отчаянии подумала она. – Неужели этот город настолько погряз в грехах, что мы заслужили такое?

Ответ был однозначным – «да». Но это была не только их вина. Китайцы вырыли яму, натаскали дров и поднесли к ним зажженную спичку, но это иностранцы полили все бензином и сделали так, что в Шанхае царил повсеместный разврат.

– Мы на месте, – сказал шофер, затормозив.

Джульетта сжала зубы и вышла из автомобиля. Здесь, во Французском квартале, все блестело, даже трава. Обычно ворота этих садов были закрыты, но сегодня вечером их распахнули настежь ради маскарада. Пройдя через них, Джульетта словно вошла в другой мир – мир, далекий от грязных улиц и тесных переулков, по которым они ехали сюда. Здесь их окружала зелень, все вокруг было увито лианами, там и сям в прелестных уголках стояли маленькие беседки. А от фигурных ворот из кованого железа на землю падали все удлиняющиеся тени, над которыми пылал лиловый закат.

Несмотря на холодную погоду, Джульетта ощутила жар, оглядывая толпу, рассредоточенную по ухоженным садам. Задача номер один состояла в том, чтобы отыскать глазами всех родственников Цаев. Большую их часть она нашла быстро – они разошлись по садам и вели беседы. Возможно, она немного переборщила, взяв с собой столько оружия. Из-за ножа, пристегнутого к пояснице, ее платье было тесновато в талии, и белая материя на коленях с каждым шагом собиралась в складки. Но Джульетта ничего не могла с собой поделать. Только вооружившись, ей удавалось убедить себя, будто она сможет что-то сделать, если случится катастрофа.

Она старалась не признаваться себе, что есть такие катастрофы, против которых ей не помогут никакие ножи. Иностранцам, собравшимся здесь, явно не было дела до того, что происходило на улицах. Джульетта слышала, как они смеются, говоря о помешательстве. Англичане и француженки чокались, толкуя о том, как разумно держаться подальше от местной истерии. Из их слов выходило, будто помешательство – это выбор китайцев.

– Идем, Джульетта, – бросил господин Цай, пригладив свои рукава.

Джульетта послушно последовала за ним, но не перестала оглядываться по сторонам. В мраморной беседке тихо играл струнный квартет, и иностранные коммерсанты с женами танцевали на соседней лужайке. Тут было немало Алых, и некоторые из них беседовали с иностранцами. Джульетта заметила Тайлера, который непринужденно болтал с француженкой. Увидев, что кузина смотрит на него, он любезно помахал ей. Джульетта недовольно сжала губы.

На соседней беседке вдруг вспыхнули гирлянды из электрических лампочек, осветив сады золотым светом, прогоняющим темноту, которая, не будь этого освещения, вползла бы сюда в тот момент, когда солнце целиком скроется за морем.

– Джульетта, – повторил господин Цай. Сама того не замечая, она замедлила шаг до скорости улитки. И сейчас нехотя ускорила его. Она заметила, что большинство здешних гостей стараются держаться поближе к себе подобным. Англичанки, приехавшие со своими мужьями-дипломатами, смеялись вместе, держа бокалы с шампанским в руках, затянутых в кружевные перчатки. Офицеры-французы хлопали друг друга по спине, хохоча над какой-то несмешной шуткой, которую только что отпустил кто-то из старших по званию. Но было здесь и трое одиночек, не разговаривающих ни с кем.

Джульетта остановилась и показала кивком на одного из них – того, который сверлил взглядом свою тарелку.

– Bàba, тебе не кажется, что тот парень похож на корейца?

Господин Цай даже не повернул головы. Взяв ее за плечи, он подтолкнул ее, чтобы она продолжила двигаться туда, куда им надо было попасть.

– Сосредоточься, Джульетта.

Это был формальный призыв. Джульетте не было нужды сосредоточиваться, когда они подошли к генеральному консулу Франции, поскольку, едва мужчины заговорили, она просто ушла в тень и лишь вполуха слушала завязавшуюся беседу, даже не расслышав, как зовут генерального консула. Вместо этого она прислушивалась к разговору двоих мужчин, стоящих за его спиной.

– Может потом съедим по бутерброду? – шепотом предложил один другому по-французски. – Меня воротит от этой еды. Они слишком стараются угодить вкусам этих ребят, обитающих за протокой.

– И не говорите, – тихо отозвался второй француз. – Только посмотрите на них. Ни дать ни взять неотесанные крестьяне.

Сначала Джульетта напряглась, но после слов о ребятах, обитающих за протокой, поняла, что эти двое говорят не об Алых, а об англичанах.

– Они пьют свой чай, утверждая, что это они изобрели его, – продолжал второй француз. – И даже не подозревают, что китайцы умели заваривать его задолго до того, как у них появился король.

Джульетта фыркнула, изумляясь неуместной мелкотравчатости темы их беседы, затем сделала вид, будто кашляет, чтобы замаскировать этот звук. Зря отец притащил ее сюда, в этом нет никакого смысла, подумала она. И переключила внимание на его разговор.

– Они опасаются, месье, – говорил генеральный консул, явно имея в виду французских коммерсантов. – Пока что la garde municipal[6] удается охранять Французский квартал, но, если назреет конфликт, мне надо знать, что Алая банда поддержит меня.

Если простые китайцы восстанут, если получающие копейки рабочие решат, что спасение им принесут коммунистические идеи, французы захотят найти способ сохранить контроль над Шанхаем. И они считали, что для этого им понадобятся оружие и ресурсы Алой банды. Они не понимали, что в случае революции в Шанхае просто не останется таких людей, с кем они смогут вести дела.

Но господин Цай не стал этого говорить. Он согласился помочь консулу при условии, что французы и дальше не будут мешать Алым вести свои дела во Французском квартале.

– Разумеется, старина! – воскликнул генеральный консул, говоря по-английски. – Без вопросов. – Когда они пожали друг другу руки, вопрос, похоже, был улажен.

По мнению Джульетты, все это отдавало театральностью и было в высшей степени нелепо. Нелепо, что ее отец должен просить разрешения на то, чтобы вести дела на земле их предков, обращаясь за ним к тем, кто просто прибыл на эту землю на кораблях, решив, что теперь главными здесь будут они.

Генеральный консул Франции, словно почуяв враждебность Джульетты, наконец снизошел и к ней.

– А что на этот счет думаете вы, мадемуазель Жюльетт? – осведомился он.

Джульетта широко улыбнулась.

– У вас не должно быть права голоса в наших краях. – Она произнесла это таким сладким тоном, будто высказывала свое восхищение. – Как бы мы ни были несовершенны, как бы мы ни грызлись друг с другом, в нашей стране условия должны диктовать мы, а не вы.

Лучезарная улыбка, играющая на лице генерального консула, поблекла, но лишь слегка, поскольку он не мог понять, бросает ли она камень в его огород или делает невинное замечание. Слова ее были резки, однако взгляд остался приветливым, а руки она сложила так, словно вела легкую светскую беседу.

– Хорошего дня, – вмешался господин Цай, прежде чем кто-то из французов нашелся, что сказать. И, взяв Джульетту за плечи, повел ее прочь.

– Джульетта, – прошипел он, едва они отошли достаточно далеко, чтобы их не услышали французы. – Я не думал, что мне придется объяснять тебе это, но могущественным и влиятельным людям нельзя говорить такие вещи. Иначе ты умрешь.

Джульетта стряхнула его руки со своих плеч.

– Полно, – бросила она. – Каким бы влиятельным и могущественным он ни был, ему не под силу убить меня.

– Хорошо, может, он тебя и не убьет…

– Тогда почему я не могу говорить, что думаю?

Ее отец вздохнул и сделал паузу, подыскивая слова.

– Потому что тем самым ты задеваешь его чувства.

Джульетта сложила руки на груди.

– Мы не должны ничего говорить о несправедливости существующего порядка, потому что это задевает его чувства?

Господин Цай покачал головой и, взяв дочь за локоть, отвел ее в сторону, после чего оглянулся через плечо. Когда они оказались возле одной из беседок, он отпустил ее.

– В наши дни, Джульетта, – тихо и настороженно сказал он, – наибольшая опасность исходит от влиятельных белых мужчин, которые считают, что их оскорбили.

Джульетта знала – он прав. Она знала это куда лучше, чем ее отец и мать, которые видели только то, на что иностранцы способны в Китае. Но ее родители, как-никак, отправили ее получать образование в Америку. И она выросла, зная, что прежде, чем зайти в какое-нибудь заведение, она должна посмотреть, нет ли на нем таблички «только для белых», означающей, что ей туда нельзя. Она научилась отступать в сторону всякий раз, когда навстречу ей по тротуару шла белая женщина на высоких каблуках и в жемчугах. Научилась опускать глаза, если муж этой белой женщины, заметив, что Джульетта закатила глаза, кричал ей вслед, спрашивая, зачем она явилась в его страну и в чем ее проблема.

И дело было вовсе не в том, что она чем-то оскорбила его. Этими людьми двигало другое – уверенность в том, что они в своем праве, что у белых людей прав больше, чем у остальных. Именно из-за этой уверенности в том, что белым все должны, их жены прикладывали к носам платки и фыркали, полностью одобряя тирады своих мужей. Они мнили себя хозяевами мира – и на украденной ими земле Америки, и на украденной земле Шанхая.

Они везде считали, что другие им должны. И Джульетте это так надоело.

– Ну и что с того, что это задевает его чувства – такое рано или поздно случается со всеми, – зло сказала она. – Пусть это хотя бы раз коснется и его, пока он здесь. Он не достоин иметь тут власть. У него нет такого права.

– Я знаю, – просто сказал господин Цай. – Это знает весь Китай. Но так уж устроен современный мир. Пока у него есть тут власть, он будет нам нужен. А власть он будет иметь, пока у него будет больше винтовок и пистолетов.

– Пистолеты есть и у нас, – проворчала Джульетта. – Последние сто лет нам вполне хватало пистолетов, чтобы держать Шанхай в кулаке.

– Да, когда-то нам их хватало, – ответил господин Цай. – Но не теперь.

Французы нуждались в них, и им, Алым, французы тоже были нужны, но не так. Господин Цай имел в виду, что им нужна сила французов – нужно оставаться в хороших отношениях с ними. Если Алая банда объявит им войну и заберет у них Французский квартал, вернув его китайцам, она будет уничтожена за считаные часы. Они не смогут противостоять военным кораблям. Это доказали Опиумные войны.

Джульетта гадливо хмыкнула. Видя, что ее отец серьезен, она вздохнула и сменила тему.

– Ладно, ничего. Я не услышала здесь ничего важного.

Господин Цай кивнул.

– Вот и хорошо. Значит, у нас будет меньше проблем. Иди, развлекись.

– Конечно, – ответила Джульетта. Под этим она подразумевала: я подкреплюсь и отправлюсь домой. Она заметила Пола Декстера, который вошел в ворота и внимательно оглядывал толпу.

– Я спрячусь… – Джульетта кашлянула. – То есть извини, я помаячу вон у того дерева.

Но, к сожалению, как торопливо она ни шагала, Пол Декстер все-таки заметил ее.

– Мисс Кай, какая приятная встреча.

Дойдя до стола с угощением, Джульетта положила свой клатч и чинно взяла тарталетку с заварным кремом. Откусив кусочек пирожного, она повернулась к этому человеческому эквиваленту лежалого хлеба.

– Как вы поживаете? – спросил Пол. Он держал руки за спиной, натянув синюю ткань пиджака, явно сшитого на заказ. На нем тоже не было маски. Его зеленые глаза отражали сияющие над их головами золотые электрические огни.

Джульетта пожала плечами.

– Хорошо.

– Отлично, отлично, – откликнулся Пол. Она не понимала, почему он с таким воодушевлением отреагировал на ее ничем не примечательный ответ. – Позвольте сказать, что это очень…

– Что вам надо, Пол? – перебила она. – Я ведь уже сказала вам, что ваше предложение нам неинтересно.

Однако он только взял ее за локоть и повел прочь от столов с едой. Может, стоило бы его пристрелить? Но поскольку они находятся на вечеринке и вокруг сотни богатых иностранцев, это, вероятно, не лучший вариант. Она напрягла руку, но позволила Полу отвести себя от столов.

– Я хочу только поговорить, – ответил он. – Мы уже обратились к другим коммерсантам, так что не беспокойтесь. Я больше не стану докучать Алой банде.

Джульетта мило улыбнулась. И стиснула зубы.

– Если так, то почему вы докучаете мне?

Пол ответил такой же милой улыбкой, но его улыбка казалась искренней.

– Возможно, я ищу вашего расположения, красотка.

Пошляк. Наверняка он считает ее красивой только потому, что по западным меркам она выглядит неплохо. Но ее женская красота преходяща. Если она загорит, растолстеет и постареет на пару десятков лет, уличные художники расхотят писать ее портреты. И китайские, и западные каноны красоты убоги и субъективны. Но ей все равно нужно держать себя в рамках, нужно заставлять себя следовать им, иначе люди перестанут восхищаться ею, равняться на нее. Без ее красоты этот город ополчится против нее, пойдут толки, что она не заслуживает уважения. А вот мужчины могут быть и загорелыми, и толстыми, и старыми – такими, какими хотят. И это никак не повлияет на то, что думают о них другие.

Джульетта высвободила локоть из хватки Пола и повернулась к нему спиной, чтобы вернуться к столам с едой.

– Нет уж, спасибо. Завоевать мое расположение с помощью таких банальностей невозможно.

Сказав это, она однозначно дала ему от ворот поворот. Ей казалось, что он оставил ее в покое, когда она взяла бокал с вином. Но Пол был настойчив. Его голос зазвучал опять.

– Как поживает ваш отец?

– Хорошо, – ответила Джульетта, едва сдерживая себя. Из учтивости она небрежно спросила его: – А ваш?

Джульетта хорошо знала, как нужно вести себя в свете. Если бы она пожелала, ее чуть заметная вежливая улыбка стала бы лучезарной. Но вряд ли от Пола можно узнать что-то полезное, а значит, общение с ним не имеет смысла.

Возможно, Пол понимает, что к чему. Возможно, он умнее, чем она думала. Возможно, он правильно истолковал то, как она сейчас нетерпеливо барабанит пальцами по столу.

Вот он и попытался быть полезным.

– Мой отец и я начали работать на того, кого называют Ларкспуром[7], – сказал Пол. – Вы о нем слыхали?

Ларкспур. Джульетта перестала барабанить пальцами по столу. Lā-gespu. Larkspur. Вот что пытался сказать ей тот старик в Чэнхуанмяо. Вопли сумасшедшего о том, что он-де получил от некой таинственной фигуры лекарство от помешательства, не стоили ее внимания. Но теперь эта таинственная фигура была упомянута уже дважды, притом между первым упоминанием и вторым прошли считаные дни, и это было странно. И она уставилась на стоящего перед ней льстеца-англичанина.

– Да, слышала кое-что, – туманно ответила она. И склонила голову набок. – А чем вы занимаетесь?

– В основном выполняю поручения.

Теперь Пол намеренно напускал туману. Джульетта смотрела на его самодовольную ухмылку, на его сдвинутые брови и видела его насквозь. Ему хотелось, чтобы она обратила внимание на то, что он связан с Ларкспуром, но давать ответы ему было запрещено. Он был готов намекать на то, что ему известно, но прямоты от него можно было не ожидать.

– Поручения? – повторила она. – Что-то не верится, что у вас много дел.

– О, тут вы не правы. – Пол важно выпятил грудь. – Ларкспур создал вакцину от нынешнего помешательства. Коммерсанты пачками обращаются к нему, а организация такого дела требует целой армии сотрудников.

– Должно быть, у вас фантастическое жалованье. – Джульетта уставилась на золотую цепочку от часов, продернутую через одну из его петлиц.

– У Ларкспура куча денег, – подтвердил Пол.

Значит ли это, что этот самый Ларкспур получает выгоду от паники, вызванной помешательством? Или у него в самом деле есть вакцина, стоящая тех денег, которые платят ему коммерсанты?

Джульетта могла бы сказать все это вслух, но Пол был слишком доволен собой, чтобы дать ей правдивый ответ. И она спросила прямо:

– А у этого Ларкспура есть имя?

Пол пожал плечами.

– Если оно и есть, то я его не знаю. Если хотите, я мог бы устроить вам встречу с ним.

Джульетта выпрямилась и уставилась на него из-под накрашенных ресниц, ожидая продолжения.

– Хотя я должен преупредить, – с извиняющимся видом продолжил Пол, – я пока занимаю в организации не очень высокую позицию. Вам придется подождать немного, когда я поднимусь повыше…

Джульетта едва удержалась от того, чтобы картинно закатить глаза. Пол продолжал болтать, но она уже перестала его слушать. Нет, он не может быть полезным, от него никакого толку.

– Excuses-moi, mademoiselle[8].

Пол сразу же умолк, когда за спиной Джульетты прозвучал этот голос, и она порадовалась, что наконец-то избавилась от его болтовни. Мысленно она поблагодарила француза, который вмешался в их разговор, но тут же взяла свою благодарность обратно, когда повернулась и оказалась лицом к лицу со светловолосым мужчиной в маске.

Вот черт.

– Voules-vous danser?[9]

Несмотря на то что в ее душе бушевал гнев, она воспользовалась возможностью сбежать.

– Bien sûr, – натянуто ответила она. – A plus tard, Paul[10].

Джульетта схватила Рому за рукав и оттащила его прочь. Неужели он думает, что она не узнает его просто потому, что он нацепил маску и белокурый парик?

– Тебе что, жить надоело? – прошипела Джульетта, перейдя на английский, едва они отошли достаточно далеко, чтобы их не мог услышать Пол. Затем, видя толпящихся вокруг англичан – дипломатов и коммерсантов, – перешла на русский. – Мне следовало бы убить тебя прямо сейчас. Ну ты и нахал!

– Ты не посмеешь. Ты не рискнешь выставить Алых свирепыми скотами в глазах всех этих иностранцев только затем, чтобы избавиться от меня. Цена слишком высока.

– Я… – Джульетта сжала зубы, проглотив сердитые слова, вертевшиеся у нее на языке. Они стояли среди танцующих, которых теперь, когда заиграла другая музыка, становилось все больше и больше. Струнный квартет играл быструю живую мелодию с четким ритмом. Рома был прав, Джульетта не посмеет убить его – но дело тут отнюдь не в иностранцах. А в том, что, несмотря на ее слова, она по-прежнему не может отделить кипящую в ней ненависть от того прилива адреналина, который в ней вызывает его близость. Если ее тело отказывается забыть, кем Рома когда-то был для нее, как же она сможет заставить свои руки пойти против своей природы и уничтожить его?

– О чем ты думаешь?

Рома опять перешел на английский, Джульетта подняла глаза. Их взгляды встретились, и по ее телу пробежала дрожь. Все вокруг танцевали, так что их неподвижность начинала выглядеть подозрительной. Интересно, как Роме удается никогда не вызывать подозрений, где бы он ни очутился? Если бы четыре года назад кто-то сказал ей, что на самом деле он божество, принявшее человеческое обличье, она бы поверила, что так и есть.

– Неважно, – наконец ответила она. Нехотя она сделала шаг вперед и подняла руку; Рома сделал то же самое. Им не было нужды говорить, ибо каждый из них всегда знал, что сейчас сделает другой.

– И все-таки? О чем ты призадумалась?

Музыка стала еще громче, танцующие пары задвигались быстрее. И Рома и Джульетта были вынуждены кружиться, протянув друг к другу руки, но не соприкасаясь, двигаться, чтобы не выделяться среди остальных пар, но не делать вид, будто между ними что-то изменилось и они стали друг для друга чем-то большим, чем были минуту назад.

– Что ты тут делаешь? – натянуто спросила Джульетта. Теперь, когда он находился так близко, ей с трудом удавалось дышать ровно и заставлять свою поднятую руку не дрожать. – Полагаю, ты не стал бы рисковать своей жизнью просто ради того, чтобы немного потанцевать.

– Нет, – уверенно ответил он. – Меня прислал сюда мой отец. – Он сделал паузу и с явным трудом заставил себя произнести следующие слова. – Он хочет предложить, чтобы Алая банда и Белые цветы работали вместе.

Джульетта едва не рассмеялась ему в лицо. Да, ее ужасало растущее число жертв, и она боялась, как бы эпидемия не коснулась ее родных, тех, кого она хорошо знала и кто был близок ее сердцу. Но этого пока не случилось и не случится, если она сумеет действовать достаточно быстро – одна. Хотя совместная работа обеих банд была бы куда эффективнее, ей совсем не хотелось принимать предложение Ромы, и, похоже, он настроен так же.

Одно дело – его слова, и совсем другое – выражение его лица. Было видно, что перспектива работать вместе не по душе и ему самому. Даже если бы это на какое-то время приостановило вражду, чтобы позволить им разобраться, почему члены их банд умирают один за другим, этого было недостаточно. Недостаточно для того, чтобы погасить ненависть и ярость, которые Джульетта взращивала в своем сердце четыре года.

И вообще, с какой стати господин Монтеков вдруг решил предложить им заключить союз? Он, самый гнусный и ненавистный из всех Белых цветов? Скорее всего это лишь уловка. Если Алая банда согласится, это покажет ему, что они пребывают в таком отчаянии, что уже готовы на все. На самом деле Белые цветы вовсе не хотят работать вместе, они просто желают выяснить, насколько сильно пострадала Алая банда, чтобы нанести еще более свирепый удар.

– Никогда, – прошипела Джульетта. – Возвращайся домой и скажи своему отцу убираться к черту.

Она хотела повернуться к нему спиной, но тут квартет заиграл вальс, и Рома схватил ее за руку и положил ее к себе на плечо, одновременно обхватив ее талию. И прежде чем она успела вырваться, его грудь оказалась в непосредственной близости от ее груди, и они начали кружиться в вальсе.

Как ей бороться с собой? На мгновение она позволила себе поверить, что им опять пятнадцать лет и они кружатся на той крыше, где любили прятаться, двигаясь в такт джазовой музыке, доносящейся снизу. Воспоминания жестоки – достаточно им почуять аромат крови, и они оживают.

Она ненавидела себя за ту непроизвольную тягу, которая влекла ее тело к нему, и оно не противилось этому влечению. Когда-то их было не остановить, когда-то они не ведали страха, играя в карты в задних комнатах шумных клубов или тайком проникая в частные парки с бутылкой спиртного, которое Джульетта стащила у своего отца, и при этом хихикая, как идиоты. Это было ей так знакомо: ощущение рук Ромы на ее талии, в ее ладони, таких изящных, таких красивых, – но она знала, знала как никто другой, что во все линии его ладоней въелась кровь.

– Это неправильно, – сказала она.

– Ты не оставила мне выбора, – ответил он. Его голос звучал напряженно. – Мне необходимо твое сотрудничество.

Темп музыки стал быстрее, и, когда Рома закружил ее и ее юбки зашелестели в такт мелодии вальса, она решила, что будет сопротивляться. Она больше не позволит ему верховодить, не позволит вести в танце. Несмотря на фигуры вальса, заставляющие ее подчиняться ему, теперь она будет диктовать, куда им ступать.

– Тогда почему бы тебе не потанцевать с моим отцом? – спросила она, глотнув воздуха. – Ведь в нашей банде все решает он.

Рома пытался сопротивляться. Его пальцы с силой сжимали ее руку, давили на ее талию. Если бы не это, если бы она судила только по его голосу, она бы не поняла, насколько он напряжен. Его голос звучал буднично, непринужденно.

– Боюсь, твой отец выстрелил бы мне в лицо.

– А ты не боишься, что я сделаю то же самое? Похоже, слухи обо мне еще не достигли твоих ушей.

– Джульетта, – сказал он, – у тебя есть влияние.

Музыка вдруг резко оборвалась.

И они застыли тоже, глаза в глаза, сердце к сердцу. Вокруг них люди беззаботно смеялись, менялись партнерами прежде, чем музыка заиграет опять, но Рома и Джульетта просто стояли, тяжело дыша, как будто только что они не танцевали вальс, а вели рукопашный бой.

Отойди от него, – приказала себе Джульетта.

Это вызывало почти физическую боль. Годы превратили их в чудовищ с человеческими лицами, сделали их не похожими на самих себя на старых фото. Но как бы она ни тщилась забыть, ей казалось, что этих четырех лет не было, не было вообще. Она смотрела на него и ясно вспоминала, как в ее животе разверзлась ужасная пустота, когда прогремел тот взрыв, чувствовала, как сжимается от подступающих слез ее горло, как она прижимается к стене своего дома, зажав рот рукой в шелковой перчатке, чтобы сдержать крик.

– Ты должна рассмотреть мое предложение, – проговорил он нарочито тихо, словно боясь, что, заговори он громко, это могло бы что-то разрушить. – Я даю тебе слово, что это не ловушка. Речь идет о том, чтобы не дать хаосу охватить наш город целиком.

Когда-то давным-давно в подсобке библиотеки, когда за окнами бушевала гроза, Джульетта спросила Рому:

– Ты когда-нибудь думал о том, какой была бы твоя жизнь, если бы ты носил другую фамилию?

– Постоянно. А ты разве нет?

Джульетту посещали такие мысли.

– Только иногда. И тогда мне приходит в голову, что в таком случае я была бы многого лишена. Кем бы я стала, если бы не носила фамилию Цай?

Рома приподнялся на локте.

– Ты могла бы носить фамилию Монтекова.

– Не мели чепухи.

Он подался к ней, придвинулся так близко, что она увидела в его глазах искорки и отражение собственного зардевшегося лица.

– Тогда мы могли бы стереть обе наши фамилии и оставить всю эту глупую вражду между Цаями и Монтековыми позади.

Сейчас ей хотелось вырвать эти воспоминания из своего сердца, смять в комок и швырнуть ему в лицо.

Ты даешь мне слово, но ты всегда был лжецом.

Она хотела сказать ему это, чтобы он отстал от нее, но вместо это побледнела и сжала зубы.

Рома замер, видя, что Тайлер наставил на него пистолет.

– Джульетта, – сказал ее кузен, и она видела, что широкие рукава его маскарадной рубахи развеваются, раздуваемые легким ветерком, но рука, держащая пистолет, тверда, – отойди от него.

Джульетта быстро оценила ситуацию и окинула взглядом окружающих их иностранцев: на их лицах отражалось смятение, раздавались шокированные возгласы.

Необходимо разрядить обстановку и сделать это прямо сейчас.

– Какая муха тебя укусила? – изобразив возмущение, воскликнула она и сделала шаг назад.

Тайлер нахмурился.

– Что…

– Убери пистолет и извинись перед этим любезным французом, – продолжала она.

Ярость на лице Тайлера сменилась недоумением, затем на место недоумения снова пришла ярость.

– Тайлер, – крикнул господин Цай, стоящий неподалеку, – убери пистолет. Сейчас же.

– Это Роман Монтеков, – огрызнулся Тайлер. Двое англичан, стоящих за его спиной, муж и жена, ахнули. – Я узнал его по голосу.

– Ты ставишь нас в неловкое положение. Перестань, – тихо приказала Джульетта.

Тайлер приставил свой пистолет к шее Ромы.

– Я не потерплю, чтобы кто-то из Монтековых разгуливал по нашей территории. Такое неуважение нельзя…

Из темноты выступили две фигуры, наставив на Тайлера пистолеты, и он сразу же замолк. Венедикт Монтеков и Маршал Сео даже не потрудились надеть маски. Алая банда совершила промах, не заметив их. А ведь Джульетта знала, что они могут явиться на маскарад, знала, что Рома стащил у нее приглашение, впрочем, Белые цветы наверняка и без того были осведомлены, что сегодня вечером здесь, во Французском квартале, будет вечеринка. Возможно, это и ее вина. Возможно, какая-та изменническая часть ее существа желала его появления здесь просто затем, чтобы она могла его увидеть. А ведь эта часть ее души – та, которая мечтала о другом, лучшем мире, та, которая любила без оглядки, – давным-давно должна была умереть.

Точно так же, как чудовища должны встречаться только в сказках. А их город с его электричеством, телефонами и автомобилями не должен погружаться в пучину безумия.

– Перестань, – повторила Джульетта, но на сей раз сама не слышала свой голос. Сейчас начнется бойня. – Перестань…

Тишину разорвал истошный крик.

Послышались возгласы, затем смятение перешло в панику, а паника переросла в хаос. Тайлеру ничего не оставалось, как убрать пистолет, когда англичанка, стоявшая в метре от него, рухнула наземь. Он отскочил в сторону, увидев, что женщина вцепилась ногтями в свое лилейно-белое горло и начала разрывать его.

Они падали на землю – один за другим, один за другим, и Алые, и иностранцы. Остальные, те, кого не затронула зараза, разбегались в стороны, иные выбегали из ворот. Но кто-то падал и там, на тротуаре.

Джульетта ощутила стеснение в груди. Почему эта зараза распространяется так быстро?

– Нет, – крикнула она, бросившись к господину Ли. Она подбежала к нему до того, как он схватился за горло, и придавила коленями его руки.

Но сила психоза была слишком велика. Господин Ли вырвал руки из-под ее колен, и Джульетта повалилась на траву.

– Не надо, не надо! – закричала она, вновь попытавшись его удержать, но он уже вцепился в свое горло. На сей раз прежде, чем она успела попытаться остановить своего любимого названого дядю, кто-то грубо оттащил ее от него.

Она хотела было схватиться за нож, но тут знакомый голос сказал:

– Джульетта, прекрати. Я не нападаю на тебя.

Ее рука замерла, в горле застрял крик. Из горла господина Ли брызнула кровь, капли обагрили ее лодыжки, ее запястья, словно жуткие украшения из красных драгоценных камней. Господин Ли застыл, его лицо было искажено – на нем был написан ужас, сменивший обычное выражение безмятежности и доброты.

– Я могла бы спасти его, – прошептала Джульетта.

– Нет, не могла, – сразу же ответил Рома. – Ты бы только заразилась сама.

Джульетта изумленно выдохнула и сжала кулаки, чтобы он не видел, как трясутся ее руки.

– О чем ты?

– О насекомых, – сказал он и с усилием сглотнул, слушая разносящиеся по саду истошные вопли. – Это помешательство разносят насекомые – подобно вшам, оказавшимся у тебя в волосах.

У Джульетты округлились глаза, и разрозненные факты в ее голове наконец сложились в единую картину. Она горько рассмеялась и поднесла руку к голове. Ее волосы лежали плотно, словно сделанные из картона. Для холодной завивки, чтобы заставить их лечь волнами, требовалось великое множество помады, иначе они распрямлялись.

– Да пусть только попытаются.

Рома ничего не ответил. Он стоял молча, сжав губы и оглядывая сад. Те, кто уцелел, в ужасе сгрудились возле ближайшей беседки. Отец Джульетты стоял поодаль от остальных, заложив руки за спину и оглядываясь по сторонам.

Никто не мог ничего сделать – оставалось только смотреть, как умирают те, кто еще не испустил дух.

– Одна встреча.

Рома посмотрел на нее.

– Что?

– Одна встреча, – повторила Джульетта и вытерла кровь с лица. – Это единственное, что я могу тебе обещать.

Глава шестнадцать

Вооружаясь, Джульетта испытывала покой, было что-то приятное в прикосновении гладкого холодного металла пистолета к ее обнаженной коже. Один пистолет на поясе, один на бедре.

Вряд ли остальные согласились бы с ней. Но, если бы она оглядывалась на других, она перестала бы быть самой собой.

– Хотя бы выслушайте их, – сказала она своим родителям, чувствуя, как у нее болят глаза, ведь была уже глубокая ночь. – От этого же не будет вреда…

Их родственники, сидящие на диванах, тут же возмущенно загалдели – как те, кто принадлежал к внутреннему кругу Алых, так и те, кто понятия не имел об их делах. Вместо того чтобы пойти спать, они все прислушивались к предложению, с которым Джульетта обращалась только к своим родителям. И возмущались тем, что Джульетте вообще пришло в голову предложить устроить встречу с кем-то из Белых цветов.

– Заткнитесь! – крикнула она. – Заткнитесь, заткнитесь все!

Они все – кроме ее родителей – замерли, широко раскрыв глаза. Джульетта задыхалась, на ее лице все еще оставалась кровь господина Ли. Вид у нее был как у какого-то существа из ночного кошмара.

Вот и хорошо, – подумала она. – Пусть они считают меня бесчувственной. Это лучше, чем если они будут считать меня слабой.

– Подумайте, – сказала она, наконец отдышавшись. Ее вспышка заставила ее родню замолчать. – Представьте себе, что о нас должны думать иностранцы. О чем они сейчас говорят. Мы только подтверждаем их мнение о том, что мы дикари, что болезни в нашей стране косят людей напропалую.

– Возможно, это и хорошо, – бросил Тайлер, сидящий у подножия лестницы, непринужденно откинувшись назад и опираясь локтями о ступеньку. – Почему бы просто не предоставить этому помешательству идти своим чередом? И пусть бы оно убило столько иностранцев, чтобы они собрали манатки и сбежали?

– Потому что не все так просто, – прошипела Джульетта. – Знаешь, что случится на самом деле? Они наслушаются своих священников и решат взять на себя роль спасителей. По нашим улицам поедут их танки, они установят во всем Шанхае свою власть, и не успеешь ты оглянуться, как они… – Джульетта замолчала, затем перешла с китайского на английский, стараясь говорить с британским акцентом: – Слава богу, что мы вовремя колонизировали этих китайцев. Иначе они бы нашли какой-то другой способ уничтожить себя.

Молчание. Многие из ее родственников не поняли ее, когда она перешла на английский. Неважно. Главное, что ее поняли те, кому предназначались ее слова – ее родители.

– Дело обстоит следующим образом, – продолжила она, снова заговорив с привычным для нее американским акцентом. – Если наши люди не перестанут умирать, то мы утратим контроль над ситуацией. Рабочие на хлопкопрядильных фабриках и на производстве опиума начнут ворчать, в городе воцарится хаос, и тогда всю власть в городе захватят иностранцы, если их не опередят коммунисты. Во всяком случае, с Белыми цветами мы можем играть на равных. Мы контролируем половину города, а это лучше, чем ничего.

– Называй вещи своими именами, – сказала госпожа Цай. Она тоже перешла на английский, хотя и с китайским акцентом. – Ты имеешь в виду, что сотрудничество с Белыми цветами более приемлемо, чем перспектива того, что власть над нами захватят иностранцы.

– Почему они не могут просто говорить на běndì huà? – с горечью пожаловалась одна из немолодых дальних родственниц, ничего не понимая.

– Я говорю только об одной встрече, – ответила Джульетта, не обращая внимания на брюзжание своей родни. – Только о том времени, которое потребуется для того, чтобы положить конец этому помешательству раз и навсегда. Чтобы белые мужчины-иностранцы не прибрали к рукам эту чертову страну.

Сама она была твердо уверена в своей правоте, однако ее изумлению не было предела, когда ее родители согласились. И теперь, взглянув на себя в зеркало своего туалетного столика, она разгладила платье и, поправив выбившуюся из прически прядь, прижала ее к остальным волосам, склеенным помадой.

Ее руки тряслись.

Они не переставали трястись и тогда, когда она спустилась по лестнице, прошла по подъездной дорожке и села на заднее сиденье автомобиля, подвинувшись, чтобы дать место Розалинде и Кэтлин. Они все тряслись, тряслись и тряслись, она прислонила голову к окну, глядя на улицы, пока они ехали по городу. Она смотрела на всех новыми глазами – и на уличных торговцев, расхваливающих свои товары, и на цирюльников, работающих на тротуарах и состригающих клочья черных волос на бетон.

Ощущение было такое, будто кто-то взял и выкачал жизнь из всех вокруг – из торговцев, которые теперь расхваливали свои товары куда тише, из рикш, которые ездили медленнее, из мужчин, околачивающих возле лавок и магазинов только затем, чтобы болтать с прохожими. Во всяком случае, такими они казались до тех пор, пока замечали едущий по улице шикарный автомобиль. Тогда их испуганные глаза сужались. Они не смели открыто выразить свое недовольство, но они пялились на автомобиль, и их взгляды говорили красноречивее всяких слов.

Городом правили бандиты. Если он падет, вина за это ляжет на них. И тогда они все погибнут – их убьет революция независимо от того, продолжится помешательство или нет и независимо от того, что будут делать иностранцы.

Джульетта откинула голову на спинку сиденья и стиснула зубы. Если она не сможет остановить эпидемию, то всему этому придет жестокий конец.

– Ужасно, не так ли? – прошептала Розалинда и подалась вперед, чтобы посмотреть в окно.

– Это ненадолго, – заверила ее Джульетта. – Если у меня получится, я положу этому конец.

Ее руки перестали трястись.

* * *

Алиса Монтекова помнила почти все улицы Шанхая. Иногда ей казалось, что место извилин в ее голове занимает карта этого города, так что вся она состоит из тех мест, где ей доводилось бывать.

Когда Алиса не находилась там, где ей полагалось быть, она обычно подслушивала чужие разговоры. В своем собственном доме или в городе – ей было все равно. Иногда она слышала что-то интересное о жизни тех, кто ее окружал, обрывки сведений, которые складывались в единую картину самыми неожиданными путями, если их набиралось достаточно.

Однако сегодня ее постигло разочарование.

Вздохнув, Алиса выкарабкалась из вентиляционного отверстия, в которое ей удалось залезть. Разговор между господином Ланом и его старой матерью не оправдал ее ожиданий. Ходили какие-то слухи о том, что ситуация в Алой банде нестабильна, о том, что господина Цая хочет сместить его шурин, но оказалось, что все это вздор. Если господин Лан и представлял какую-то угрозу, то она заключалась только в том, что своим занудством он доведет до ручки собственную мать, которую он навестил в ее тесной городской квартирке, большую часть своего визита посвятив жестокой критике ее пельменей.

– О господи, – пробормотала Алиса себе под нос и посмотрела вниз с крыши третьего этажа, почесывая голову. Час назад она сумела вскарабкаться сюда, взобравшись на крышу ларька уличного торговца. Ей достаточно было потратить лишь одну мелкую монетку на пирожок, и старик-торговец позволил ей влезть на свой ларек, чтобы оттуда перелезть на оконный карниз второго этажа доходного дома. Но с тех пор торговец успел свернуть свой ларек, погрузить его на высокую повозку и уехать восвояси.

Скорчив гримасу, Алиса начала искать глазами что-нибудь такое на фасаде дома, что помогло бы ей спуститься на тротуар, но так ничего и не нашла. Надо отыскать какой-то другой путь вниз и сделать это быстро. Солнце катилось за горизонт, а Рома пригрозил забрать все ее туфли и ботинки, если она сегодня вечером не явится на встречу с Алыми, и эта угроза потрясла ее.

– Они будут внимательно присматриваться к нам, подмечая любую мелочь, – сказал ей Рома. – Они будут следить за каждым движением нашего отца. Они заметят влияние Дмитрия. Нельзя допустить, чтобы они заметили еще и то, что на встречу не пришла ты.

Алиса соскользнула вниз по водосточной трубе на задней стороне доходного дома и оказалась в переулке. Тут было навалено столько отбросов, что было трудно дышать даже ртом – как будто вонь впитывалась в нее через язык.

Ворча себе под нос, она пробиралась сквозь отбросы, пытаясь прикинуть, который час. Солнце опустилось совсем низко, почти пропав из виду за стенами домов. Она была так погружена в свои тревожные раздумья, что хрип донесся до нее, только когда она подошла совсем близко и прошла мимо.

Она замерла.

– Эй? – сказала она, перейдя на первый китайский диалект, пришедший ей на ум. – Тут кто-то есть?

Слабый голос ответил по-русски:

– Сюда.

Алиса поспешила, пробираясь по горам мусора, ища глазами того, кто позвал ее. Ее взгляд уперся в красное пятно. Подобравшись ближе, она разглядела мужчину, лежащего среди отбросов у стены.

Он плавал в луже своей собственной крови, и его горло было разорвано в клочья.

– О, нет.

Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это жертва помешательства, охватившего весь Шанхай. Она слышала, как о нем упоминал ее брат, но он не говорил ей ничего конкретного и никогда не обсуждал эту тему в таких местах, где она могла подслушать разговор. Возможно, он делал это нарочно.

Алиса не знала этого человека, но он определенно был Белым цветком, и, судя по его одежде, работал в порту, до которого отсюда было рукой подать. Алиса застыла на месте. Ее брат предупредил ее, чтобы она держалась как можно дальше от любого человека, проявляющего даже самые незначительные признаки того, что его поразил этот психоз.

Но Алиса никогда не слушала его и сейчас опустилась на колени.

– Помогите! – крикнула она. – Помогите!

На противоположном конце переулка появились несколько Белых цветов, спешащих выяснить, что стряслось. Алиса приставила ухо ко рту умирающего, чтобы определить, дышит ли он.

И в эту самую секунду он испустил свой последний вздох.

Он умер.

Алиса отшатнулась.

Другие Белые цветы сгрудились вокруг нее, и теперь, когда они увидели, почему она звала на помощь, их досада сменилась печалью. Они сняли шапки. На их лицах не было удивления, вместо этого на них была написана покорность судьбе – всего лишь еще одна смерть в череде сотен других.

– Беги отсюда, малышка, – мягко сказал один из Белых цветов.

Алиса медленно поднялась на ноги, предоставив мужчинам заниматься телом своего собрата. И, как в дурмане, побрела по улицам, поглядывая на оранжевое небо.

Встреча!

Она пустилась бежать, чертыхаясь себе под нос и мысленно сверяясь с картой в своей голове, чтобы найти кратчайший путь. Она находилась рядом с рекой Хуанпу, но адрес места встречи, который она запомнила, относился к промышленному району Наньши, расположенному намного дальше к югу. Там громыхали хлопкопрядильные фабрики и коммерческие здания уступали место индустриальным.

Представители двух соперничающих банд должны были встретиться там, далеко от признанных границ своих территорий, далеко от официальных владений как Алых, так и Белых цветов. В Наньши имелись только фабрики, и тамошние фабриканты подчинялись либо Алым, либо Белым цветам, однако рабочим с грязными лицами, живущим под властью криминала, было все равно, в чью пользу качнутся весы.

Иные из этих рабочих присягали на верность одной из банд, как и те, которые трудились во внутренних районах Шанхая. Затем зарплаты в Наньши начали сокращаться, хозяева фабрик и заводов сделались еще богаче. Пришли коммунисты и принялись агитировать за революцию, а для победы революции надо отрубить головы тем, в чьих руках сосредоточена власть.

Алиса подозвала рикшу и взгромоздилась на сиденье. Рикша бросил на нее недоуменный взгляд, вероятно, гадая, достаточно ли она взрослая, чтобы ездить в одиночку. А может быть, он решил, что она одна из тех русских танцовщиц, которые убегают от своих кредиторов. Такие танцовщицы были дешевы, поскольку выглядели слишком по-западному, чтобы сойти за китаянок, но танцевали слишком по-восточному, чтобы считаться экзотичными.

– Езжай, пока здания не станут выглядеть так, будто они вот-вот развалятся, – велела она рикше.

Тот поехал вперед.

Когда они прибыли по адресу, солнце уже почти провалилось за горизонт. Алиса задержалась перед зданием склада, о котором говорил Рома, дрожа от надвигающегося холода, который несла с собой темнота. Слева от двери склада, шагах в десяти, стояла девушка-китаянка и смотрела на простор реки. Здесь Хуанпу имела другой цвет, наверное, потому, что вокруг было более дымно и туманно. Часть этого дыма, вероятно, пришла с соседнего мукомольного завода, другая часть – с расположенного рядом с ним маслозавода. А еще поблизости располагалась водопроводная станция, принадлежащая французам. Наверняка и она вносит свой вклад в здешний дым. Алиса нерешительно вышла вперед, надеясь, что молодая китаянка подтвердит, что она прихала куда надо. Ее меховой жакетик-болеро развевался на ветру.

– Встреча еще не началась, так что не беспокойся.

Алиса моргнула, удивившись тому, что китаянка говорит по-русски. Но тут девушка повернулась, и Алиса узнала ее.

– Джульетта, – вырвалось у Алисы. Не ударит ли ее наследница Алых за то, что она обратилась к ней по имени?

Но Джульетта смотрела не на нее, а на свою зажигалку, играя с колесиком, высекающим искру, – то зажигая огонек, то гася его.

– Ты Алиса, да?

Алиса опять удивилась. Рому в Шанхае знали все, но откуда наследница Алых может знать ее, не имеющую никакого отношения к делам Белых цветов?

– Откуда вы знаете, кто я?

Джульетта наконец оторвала глаза от своей зажигалки и подняла одну бровь, как бы говоря: а почему я не могу тебя знать?

– У вас с Ромой практически одно лицо на двоих, – ответила она. – Так что я рискнула предположить, что ты его сестра.

Алиса не знала, что на это ответить, как не знала, что вообще можно сказать. Ее спас молодой Белый цветок, который, выглянув из дверей склада, увидел сначала ее, а потом сердито зыркнул на Джульетту. В этой враждебности не было ничего неожиданного, хотя сегодня им вроде бы полагалось вести себя смирно. Одна организация этой встречи стоила Белым цветам временной потери пяти человек, которые в результате недоразумения с Алыми оказались в больнице.

– Вам лучше войти, мадемуазель Монтекова, – сказал парнишка. – Ваш брат уже спрашивал о вас.

Алиса кивнула, но не перестала с любопытством поглядывать на Джульетту.

– А вы разве не пойдете?

Джульетта улыбнулась, словно у нее была какая-то своя причина для веселья, интересующая всех, но неизвестная никому.

– Через минуту. Иди первой.

Атмосфера внутри склада была напряженной. Господин Цай и господин Монтеков, храня молчание, взирали друг на друга, сидя за своими столами, стоящими в разных концах склада.

Людей при них было не много, и потому, хотя склад был невелик, он казался просторным. Алиса насчитала у каждой из сторон лишь около двух десятков человек и решила, что это хорошо. Бандиты стояли, разбившись на небольшие группы, и притворялись, будто просто ведут разговоры, но в действительности зорко следили за противником, чтобы не пропустить признаков какого-нибудь подвоха. Вряд ли кто-то из этих бандитов станет действовать без приказа своих главарей. На эту встречу явились только те члены Алой банды и Белых цветов, которые входили в ближний круг двух соперничающих семей, поэтому сдерживать их было труднее, чем рядовых. Последние действовали исключительно в соответствии с приказами и выполняли роль живых щитов.

Алиса заметила Рому в углу, где он стоял поодаль от Вени и Маршала. Увидев ее, он энергично замахал ей рукой.

– Наконец-то ты здесь, – бросил он и дал ей жакет, который держал в руках. Он принес его, потому что знал, что она вечно забывает свои жакеты и потому в конце концов начинает дрожать от холода.

– Извини, – сказала она, надевая жакет. – Ну, как, уже было что-нибудь интересное?

Алиса окинула глазами стол, стоящий на их стороне. Их отец сидел в ледяном молчании, рядом с ним на стуле, положив лодыжку одной ноги на колено другой, развалился Дмитрий.

Рома покачал головой.

– Почему ты явилась так поздно?

Алиса сглотнула.

– Снаружи я видела кое-кого, представляющего интерес.

Едва она сказала это, дверь отворилась и вошла Джульетта. Все повернули головы к ней, но она продолжала идти, глядя вперед, и ее взгляд оставался невозмутимым.

Рома сурово сжал губы.

– Наверное, ты и сама это знаешь, но я все же напомню тебе, чтобы ты держалась подальше от нее. Джульетта Цай опасна.

Алиса картинно закатила глаза.

– Да ладно, неужели ты в самом деле веришь этим байкам о том, что она убивала своих любовников-американцев голыми руками…

Рома недовольно посмотрел на нее, и она замолчала. Затем его внимание вдруг переключилось на что-то еще, и все его тело напряглось.

Он смотрел на Джульетту. На лице наследницы Алой банды больше не играла насмешливая улыбка, и она коротко кивнула Роме. Видя, что его лицо так же серьезно, Алиса решила, что она что-то пропустила.

– Алиса.

Она перевела взгляд на своего брата.

– Что?

Рома нахмурился и убрал руки сестры от ее головы. Она не отдавала себе отчета в том, что вдруг принялась чесать голову и даже выдергивать пряди своих светлых волос.

– Извини. – Алиса убрала руки за спину и почувствовала, как ее обдало жаром. Может, она зря надела жакет? Но тогда откуда взялось это ощущение мурашек на коже? – Мне так жарко.

– Что? Может, тебе еще веер принести? – буркнул Рома и пододвинул к Алисе стул, после чего уселся сам. – Сиди смирно. Будем надеяться, что эта встреча пройдет нормально.

Алиса кивнула и откинулась на спинку стула, стараясь не чесаться.

* * *

Зайдя на склад, Джульетта проигнорировала устремленные на нее взгляды, сосредоточившись не на них, а на тяжести пистолета, пристегнутого к ее бедру. Она кивнула родителям, приветствуя их, затем обвела глазами остальных, посмотрев на каждое лицо, вспомнив каждое имя и прикинув про себя, насколько каждый из собравшихся может быть опасен.

Тут присутствовал Дмитрий Воронин, который, как она слышала, был агрессивен и непредсказуем, но сегодня господин Монтеков сделал выбор в пользу дипломатии – во всяком случае, так он утверждал, – а значит, Дмитрий будет вести себя тихо. Рядом с ним сидел Маршал Сео, крутя в руках травинку, а подле Маршала устроился Венедикт Монтеков, похожий своим бесстрастным лицом на каменного истукана.

И, конечно же, среди них находился Рома.

Джульетта уселась рядом с Розалиндой и Кэтлин и нехотя заключила про себя, что никто из присутствующих Белых цветов не выглядит таким взрывоопасным, как Тайлер, который чуть ли не дрожал от напряжения, пытаясь держаться смирно и молчать.

– Это тебе, – сказала Кэтлин и протянула ей листок сложенной бумаги. Джульетта приподняла его уголок и увидела цифры и название улицы. Кэтлин сделала это – встретилась со своим источником и добыла домашний адрес Чжана Гутао.

– Ты смогла что-то узнать на Бунде? – спросила Джульетта, спрятав листок в карман.

– Сотрудники банков ничего не знают, – ответила Кэтлин, – но там была одна старушка, у которой имелись кое-какие сведения и которая вроде бы видела чудовище в водах реки.

Джульетта переварила ее слова.

– Это интересно.

Розалинда наклонилась к ним.

– О чем вы шепчетесь?

– О, – Джульетта небрежно махнула рукой, – обо всяких пустяках.

Розалинда прищурилась. Похоже, сейчас она обвинит свою кузину в том, что та игнорирует ее, хотя Джульетта всего лишь старалась свести разговоры к минимуму, пока рядом полно Белых цветов. Но в конце концов Розалинда поняла намек и сменила тему.

– Посмотрите на Тайлера. Он вот-вот устроит сцену.

Джульетта повернулась, и на лице ее отразилась гадливость. Тайлер дрожал еще заметнее, чем прежде.

– Возможно, нам стоило бы попросить его уйти.

– Нет. – Кэтлин покачала головой и поднялась со своего стула. – Я с ним поговорю. Если мы попросим его уйти, это только добавит нам проблем.

Прежде чем Джульетта или Розалинда успели возразить, Кэтлин уже отодвинула свой стул и, подойдя к Тайлеру, села рядом с ним. Джульетта и Розалинда не могли слышать, что она говорит, но видели, что он не слушает ее, даже когда она схватила его за локоть и тряхнула.

– Она слишком уж добросердечна, – заметила Розалинда.

– Ничего, пускай, – отозвалась Джульетта. – Слишком много добрых сердец черствеют каждый день.

Разговоры затихали, встреча начиналась. Краем глаза Джульетта заметила, что Рома опять смотрит на нее. Хоть бы он перестал. Все это было странно как по очевидным причинам, так и по тем, понять которые она не могла. Алая банда и Белые цветы встретились, это было похоже на сотрудничество, но вместе с тем имело привкус поражения.

Но у них не было выбора.

– Надеюсь, все тут хорошо проводят время.

За словами господина Монтекова последовало молчание. Он заговорил на пекинском диалекте, самом распространенном китайском наречии, том самом, которое иностранные коммерсанты выучивали первым, хотя в его речи чувствовался акцент. Старшее поколение владело иностранными языками не так хорошо, как их дети.

– Я сразу перейду к делу, – сказал господин Монтеков. – В городе свирепствует эпидемия безумия, и она убивает как Алых, так и Белые цветы.

На первый взгляд господин Монтеков казался любезным. Если бы Джульетта не знала правды, она могла бы счесть его терпеливым и приятным.

– Я уверен, что все здесь согласятся с тем, – продолжал он, – что это должно прекратиться. Что бы это ни было, природное ли это явление или оно имеет искусственное происхождение, нам нужны ответы. Нужно выяснить, почему недуг поражает наших людей, а затем положить этому конец.

Опять повисло молчание.

– В самом деле? – Этот насмешливый вопрос был адресован не господину Монтекову, а Алым, которые продолжали молчать. Маршал Сео встал. – Люди в городе умирают, а вы отказываетесь говорить?

– Просто, по-моему, – холодно обронил господин Цай, – когда кто-то толкует о плане, он сначала должен предложить какие-то идеи.

– Разве не ваша дочь предложила провести эту встречу?

Это сказал Дмитрий Воронин, небрежно пожав плечами и напустив на себя равнодушный вид.

– Наша дочь, – вмешалась в беседу госпожа Цай, говоря грозным тоном, – хотела, чтобы мы начали диалог. Это не было ни обещанием, ни гарантией нашего общения.

– Ну конечно, кто бы сомневался, – фыркнул Дмитрий.

Алым эта реплика пришлась не по душе. Люди, окружающие господина Цая, заерзали на своих стульях, и их руки сами собой потянулись к пистолетам. Господин Цай раздраженно взмахнул рукой, делая всем знак угомониться.

Господин Монтеков открыл рот, но отец Джульетты еще не закончил.

– Это означает, – продолжал он, – что нам не нужна ваша помощь. Это понятно? Мы явились сюда в надежде умножить наши знания и ускорить выяснение обстоятельств этого дела. Такова позиция Алой банды. Итак, хотят ли Белые цветы поделиться своими знаниями и идеями и действительно начать сотрудничество, или же они явились на эту встречу просто затем, чтобы паразитировать, как делают всегда?

Пока происходил этот обмен репликами, все переглядывались, одни словно задавали невысказанные вопросы, другие едва заметно качали головами.

А что, если Белые цветы не предлагают своих версий этой истории с помешательством просто потому, что им нечего сказать? – подумала Джульетта. Но признать неосведомленность для них – все равно что выложить свои коммерческие секреты. Они бы скорее предпочли, чтобы Алая банда решила, что они настроены враждебно.

И, похоже, некоторые члены Алой банды подумали именно так.

Когда Маршал Сео фыркнул, возмущенный этим оскорблением, и что-то пробормотал себе под нос, Тайлер вскочил со своего места, не в силах больше сдерживаться, и, сделав несколько шагов, пересек ту невидимую линию, за которой начиналась сторона Белых цветов.

Венедикт поднял пистолет, и Тайлер застыл на месте.

Все на складе разом затаили дыхание, словно не зная, что делать – следует ли реагировать агрессивно, надо ли считать, что поднятый пистолет требует такого же решительного ответа? Джульетта дотронулась до собственного пистолета, но ее интересовала логика событий: Тайлер грозил Маршалу с его мозолистыми руками, но вместо него отреагировал Венедикт, у которого руки были перепачканы красками.

Джульетта убрала руку от кобуры на своем бедре. Она поняла. Венедикт поднял пистолет, чтобы не дать Маршалу сделать это первым. Маршал бы выстрелил, а Венедикт не стал бы этого делать.

– Мы думали, что эта встреча будет мирной, – тихо сказал Венедикт, пытаясь разрядить обстановку. Он не понимал, с кем имеет дело. На Тайлера не действовали доводы рассудка – он взбрыкивал внезапно, а думать о том, как избежать последствий, начинал только потом.

– Надо же, как забавно, – презрительно бросил он. – Достаешь пистолет, а потом говоришь о мире. Мир, как же.

Тайлер мгновенно выхватил свой револьвер и нацелил его на Венедикта. Джульетта тут же вскочила на ноги, опрокинув свой стул, вот только Тайлер оказался проворнее и уже нажимал на спусковой крючок.

– Мне ненавистно слово «мир», как ненавистны все Монтековы[11].

Но выстрела не последовало, раздался только щелчок. Все потрясенно ахнули. Венедикт заморгал. Джульетта замерла, тяжело дыша и широко раскрыв глаза, затем обернулась и нашла глазами Кэтлин.

Та подмигнула и, разжав кулак, показала лежащие на ее ладони шесть маленьких патронов.

Но ущерб уже был нанесен. Ножки стульев заскребли по полу, бандиты повскакивали со своих мест, выхватили пистолеты, сняли их с предохранителей и нацелили друг на друга. Затем раздались крики.

– Что ж, если так, – объявил господин Монтеков, заглушив хор взаимных обвинений и брани, – то Алая банда и Белые цветы не будут сотрудничать никогда…

Он не закончил.

Из угла склада послышались звуки, будто кто-то давился или задыхался. Бандиты растерянно посмотрели туда, одновременно насторожившись в ожидании новой провокации.

Никто не ожидал, что эти звуки издает Алиса Монтекова, которая захрипела еще раз и, упав на колени, вскинула руки к своему горлу.

Глава семнадцать

Рома бросился к сестре, схватил ее за руки и прежде, чем она в исступлении попыталась стряхнуть его с себя, прижал ее к бетонному полу и заломил их ей за спину.

– Алиса, это же я. Это я, – выдохнул он. Алиса попыталась дернуться вперед, и он прошипел: – Прекрати!

Но ему следовало понять, что он только впустую сотрясает воздух. Это было помешательство, а не капризы непослушного ребенка. Перед ним была не просто его сестра – что-то сжигало ее изнутри.

– На помощь! – крикнул он. – Скорее!

Белые цветы вокруг него – все до одного – стояли в нерешительности. Члены Алой банды торопливо выходили из здания, стараясь убраться как можно быстрее. Когда Джульетта замешкалась, ее мать немедля схватила ее за локоть, что-то рявкнула и потянула дочь к выходу, словно спасаясь от заразы.

Что ж, они хотя бы были в своем праве. Но чего ждут Белые цветы, почему отпрянули и они, почему не спешат помогать?

– Не стойте столбом!

Венедикт наконец стряхнул с себя оцепенение и бросился на помощь. Встав на колени, он прижал к полу одну из брыкающихся ног Алисы, затем Маршал прижал другую и сделал знак остальным подойти.

– Рома, – сказал Венедикт, – мы должны отвезти ее к Лауренсу.

– Ни за что! – с жаром воскликнул он, и тут неистово корчащаяся Алиса едва не вырвалась из его хватки. Он сразу же плотнее прижал ее руки к спине. – Я не дам Лауренсу ставить опыты на моей сестре.

– А вдруг он ей поможет? – отрывисто бросил Венедикт, изо всех сил удерживая ногу Алисы. – Вероятно, пока мы говорим, эти твари поедают ее мозг. Если мы не попытаемся удалить их, откуда нам знать, что это невозможно?

– Веня, нет, – возразил Маршал, и в кои-то веки его голос прозвучал тише, чем голоса его друзей. – Мы попытались удалить мертвое насекомое из мертвого человека и при этом вытащили мозговое вещество. Как мы можем так рисковать?

– А какой у нас выбор? – не согласился Венедикт.

Маршал отпустил ногу Алисы, предоставив обе ноги Венедикту, и опустился на корточки рядом с ее головой.

– Выбор есть всегда.

Он обхватил горло Алисы и сдавил его. Роме отчаянно хотелось броситься на него, оттолкнуть своего друга, который душил его сестру. Он знал, что делает Маршал, знал, что это необходимо, но все равно его тянуло кинуться на защиту Алисы.

Она перестала вырываться. Маршал отпустил ее горло сразу, отдернув руки, будто от огня, затем пощупал пульс и кивнул.

– Она в порядке. Просто отключилась.

С гулко колотящимся сердцем Рома поднял свою сестренку с пола так, будто она ничего не весила. Оглянувшись, он увидел, что склад почти пуст. Куда, черт возьми, подевался его отец?

– Пошли, – бросил он, задвинув эту мысль подальше до лучших времен. – Нам надо доставить ее в ближайшую больницу.

* * *

– Пустите!

Рома молотил кулаками по двери, она ходила ходуном, но держалась крепко. Врач за стеклом качал головой, говоря ему идти обратно в приемный покой, где было велено находиться остальным Белым цветам.

– Теперь ею займемся мы, – сказал врач, когда они доставили сюда Алису. Эта больница была меньше, чем некоторые особняки на Дороге Бурлящего Колодца, ее размеры едва дотягивали до размеров дома, который какой-нибудь коммерсант-англичанин мог бы купить для своей любовницы. Но других вариантов у них не было. Никто не знал, как долго продержится Алиса, так что они не могли рисковать. Нельзя было везти ее из Наньши в центр, даже если эта убогая больница была построена для оказании помощи при несчастных случаях, которые часто происходили на здешних производствах. Даже если, по мнению Ромы, ее усталые врачи были не очень-то компетентны.

– Не давайте ей прийти в сознание, – потребовал Рома, передавая им Алису. – Ей нужны кислород, питательный зонд…

– Мы должны привести ее в чувство, чтобы понять, что с ней, – возразил врач. – Мы знаем, что делаем…

– Это не обычная болезнь, – заорал Рома. – Это помешательство.

Врач сделал знак медсестрам вытолкать Рому за дверь.

– Не смейте, – предостерег он, но они оттеснили его на шаг назад, потом на два шага. – Нет, стойте. Не смейте…

Но они уже выставили его за порог и заперли дверь.

И теперь он в последний раз ударил по этой двери кулаком, а затем повернулся, ругаясь на чем свет стоит. Он дернул себя за волосы, потом за рукава, подергал за все вокруг просто затем, чтобы чем-то занять руки и сдержать свой гнев. В таких местах, находящихся далеко от центра города, где люди получали мизерную плату, всегда было так – бандиты не внушали им страха.

– Рома!

Рома зажмурил глаза, судорожно выдохнул воздух, затем повернулся к своему отцу.

– Что все это значит? – резко вопросил господин Монтеков. Он явился сюда в сопровождении пятерых людей, и они все ввалились в это тесное пространство. – Как это случилось?

Рома уставился на облупившуюся краску и трещины на потолке, мысленно считая до десяти. Эта больница не была похожа на ту больницу во Французском квартале, которую финансировали Алые и в которую его привела Джульетта, но и та, и эта, каждая по-своему, разваливались на куски.

– Почему ты стоишь столбом? – продолжил господин Монтеков и поднял руку, чтобы костяшками пальцев ударить Рому по голове.

Это окончательно вывело его из себя.

– А какого черта так долго мешкал ты сам?

Господин Монтеков сощурил глаза.

– Попридержи язык…

– Алиса умирала, а ты просто стоял и смотрел на реакцию Алых? Ты обалдел?

Один из людей отца оттолкнул Рому, когда он подался вперед и оказался слишком близко от главаря их банды. Возможно, дело было в его взгляде или в ярости, прозвучавшей в его словах. Как бы то ни было, должно быть, в нем увидели угрозу, поскольку по знаку господина Монтекова гангстер-телохранитель приставил к его горлу нож, чтобы он отступил.

Но Рома не сделал ни шагу назад.

– Давай, режь, – сказал он.

– Ты выставляешь себя дураком, – прошипел его отец. Представление, устроенное Ромой, явно вызывало у него неловкость, и Роме это доставляло извращенное удовольствие.

– Если я дурак, избавься от меня. – Он раскинул руки. – Пусть вместо меня эту историю с массовым помешательством расследует Дмитрий. Или того лучше, почему бы ею не заняться тебе самому?

Господин Монтеков не ответил. Будь они сейчас одни, его отец орал бы на него, бил бы руками по окружающим предметам, грохотал так, чтобы заставить Рому вздрогнуть. Ему нужно было не послушание, а безоговорочное признание его власти.

Но Рома уже закусил удила.

– А, ну да, ты, разумеется, слишком занят, а у Дмитрия есть дела поважнее, ему надо обхаживать важных особ. А может… – Рома заговорил тихо и нараспев. – Может, у вас с Дмитрием не хватает духу подойти достаточно близко к тем, кого сразила болезнь. Вы больше боитесь за себя, чем за наших людей.

– Ты…

Из-за запертой двери донесся ужасающий вопль, и Рома резко повернулся, не обращая внимания на нож. И, достав из кармана пистолет, он принялся стрелять в стекло, пока оно не обрушилось и он не смог отпереть дверь изнутри.

– Алиса! – завопил он, распахнув дверь. – Алиса!

Он ворвался в отделение неотложной помощи, прикрывая глаза от яркого света. Но никто здесь не стал возражать. Все руки держали корчащуюся Алису, пока врач вводил в вену на ее шее шприц. Она затихла.

– Что вы сделали с ней? – заорал Рома, бросившись к сестре. Он отодвинул прямые светлые волосы, упавшие ей на глаза, и проглотил застрявший в горле ком. Ее бледные полупрозрачные веки дрогнули, но не открылись.

Врач, тот самый, который уверял его, что его сестре ничего не угрожает, кашлянул, смущенно прочищая горло. Рома смотрел на него, едва сдерживая гнев.

– Мы сделали ей инъекцию, чтобы ввести в искусственную кому. – Врач сжал губы и принялся усиленно чесать лоб, как будто пытался тем самым рассеять туман в голове. – Я… мы… – Он опять кашлянул. – Мы не знаем, что с ней. Она должна оставаться без сознания, пока не найдется средство, которое бы исцелило ее.

Глава восемнадцать

Благодарно помахав бармену и покинув бар, Рома спускался по лестнице, но мыслями он оставался в больничной палате, где, погруженная в искусственную кому, лежала его сестра с руками и ногами, пристегнутыми к койке, чтобы она не смогла убить себя.

– Я не сдамся! – взревел он, и его с новой силой охватил гнев. Чувствуя, как бурлит кровь, он перескочил через последние ступеньки и с громким стуком приземлился на половицы.

Обустройство этого подземелья под баром обошлось его отцу в кругленькую сумму несколько лет назад. Здесь пахло потом и мочой, электрические светильники на низком потолке мигали, и вокруг раздавались крики. Одного взгляда на огороженный канатами ринг в середине подземелья было достаточно, чтобы понять, что тут крутятся немалые деньги. Неудивительно, что затраты господина Монтекова на эту арену окупились всего за несколько недель.

– Неужели вам больше нечем заняться, кроме как торчать здесь?

Рома плюхнулся на стул, стоящий за одним из столиков, предназначенных для зрителей, и уставился на чашки, стоящие перед Венедиктом и Маршалом.

– Вот и я о том же, – отозвался Венедикт.

– Обещаю, что это последний раз, – сказал Маршал и тут же заорал: – Да что это с тобой? Хватай его за ноги!

Толпа, окружившая ринг, разразилась приветственным ревом, когда проигравший упал, а победитель потряс кулаками.

– Слабак, – буркнул Маршал, отведя взгляд от ринга.

Рома с досадой взял чашку, стоявшую перед Венедиктом, и понюхал ее. Кузен вырвал ее у него.

– Это не для тебя, – бросил он.

– Водка? Вы что, пьете водку из чайных чашек?

– Это придумал не я.

Маршал подался вперед с хитрой ухмылкой на лице.

– Не ругай своего кузена. Это была моя идея.

На ринге начинался следующий бой. Зрители, держа в руках деньги, подбежали к женщине, которая мелом отмечала счет, и принялись делать ставки.

Рома не очень удивился, когда следующим на ринг вышел Дмитрий Воронин. С него станется все свое свободное время проводить в этой грязной, вонючей дыре. Рома же старался избегать этого места и спускался сюда, только когда дело не терпело отлагательств, как сейчас.

– Я только что говорил с отцом у нас дома, – сказал Рома, отвернувшись от ринга, чтобы не видеть, как Дмитрий потрясает кулаками и скалит зубы, разогревая толпу. – Помешательство перестало его интересовать. Он думает, что его можно переждать, что Алиса просто придет в себя, когда ей надоест пытаться разорвать себе горло.

Это была полуправда. Господин Монтеков и впрямь больше не хотел продолжать расследование истории с массовым психозом, но дело было не в отсутствии интереса. А в том, что Рома задел его за живое. Его бездействие представляло собой наказание. За то, что Рома обвинил своего отца в трусости, тот решил показать ему, насколько он может быть труслив, оставив Алису умирать.

– Он идиот, – буркнул Маршал. – Не обижайся.

– Я и не обижаюсь, – пробормотал Рома. Похоже, его отец не понимает, что нельзя руководить бандой мертвых бандитов. Господин Монтеков был слишком уверен в себе, хотя по большей части это было всего лишь самомнение. Наверное, он воображал, что в худшем случае он сможет просто помериться силами со смертью и вернуть свое.

– Я должен что-то сделать. – Рома сжал голову руками. – Но что? Разве что завалить деньгами лабораторию, чтобы у Лауренса было больше ресурсов для работы над лекарством…

– Постой, – перебил его Маршал. – Зачем ждать, когда Лауренс разработает средство от этой напасти, начав работу с нуля, если на улицах болтают о каком-то малом, у которого уже есть лекарство? Мы могли бы украсть его и…

– Откуда мы знаем, что это лекарство работает? – вмешался Венедикт. – Если ты толкуешь о том типе, которого зовут английским словом Ларкспур, то, по-моему, он просто шарлатан.

Рома кивнул. До него тоже доходили эти слухи, но наверняка это чепуха – всего-навсего способ нажиться на панике, охватившей Шанхай. Если механизм этого помешательства непонятен квалифицированным врачам, то как какой-то одинокий иностранец мог придумать средство, излечивающее его?

– Нам по-прежнему надо доставить к Лауренсу человека, которого поразила эта зараза, но который жив, – заключил Рома. – Но…

Послышался хруст ломаемых костей, и женщина, принимающая ставки, объявила, что Дмитрий Воронин победил и готов сразиться со следующим противником. Жуткий звук заставил Рому сжаться.

Из-за ближайшего столика поднялся мужчина и устремился к рингу.

– Но, – попытался продолжить Рома, поморщившись и повысив голос, когда зрители разразились ревом, – мы не можем просто сидеть и ждать лекарства, которое Лауренс то ли найдет, то ли нет. Хотя я ума не приложу, что еще…

Толпа опять заревела, но на сей раз в их реве звучала не свирепая радость, а возмущение и разочарование. Рома резко обернулся и выругался, увидев, что бой так и не начался.

Дмитрий наставил на своего противника пистолет.

Венедикт и Маршал вскочили, но Рома сделал им знак сесть. Теперь было видно, что противник Дмитрия не русский – судя по помаде на волосах, он был американцем.

– Давай успокоимся, старина. – Мужчина нервно рассмеялся. Его акцент подтверждал, что он и впрямь американец. – Мне казалось, что это рукопашный бой, а не сражение в духе Дикого Запада.

Дмитрий состроил рожу, явно не понимая, что он говорит.

– Торговцы Алых, которые проникают сюда, должны пенять на себя.

Американец округлил глаза.

– Я… я не из Алой банды.

– Ты торгуешь с Алой бандой. Я видел тебя на их территории.

– Но я не из их числа.

Рома встал из-за стола, сделал знак своим друзьям не следовать за ним и с гневным лицом бросился к рингу. Стоящий на нем американец продолжал что-то лепетать, но Дмитрий приблизился к нему, направив на него пистолет. Рома поднырнул под канаты ринга. Дмитрий стоял прямо перед американцем, его ноздри гневно раздувались.

Чего это он так завелся? – удивился Рома. На такие проступки вполне можно было не обращать внимания. Ведь этот американец не настоящий Алый. Если он оказался настолько глуп, чтобы заявиться в бойцовский клуб Белых цветов, то его корабль скорее всего прибыл в порт всего несколько дней назад.

Рома одним быстрым движением встал между Дмитрием и американцем.

– Хватит.

– Отойди, – рявкнул Дмитрий и приставил пистолет ко лбу Ромы. – Тебя это не касается.

– Или что? – холодно отозвался Рома. – Ты пристрелишь меня?

Здесь, в окружении Белых цветов, Рома был в полной безопасности. К его лбу был приставлен пистолет, но он не боялся. Воронин слышал недовольные крики зрителей и, похоже, понимал, что Рома припер его к стенке. Для него Рома был всего лишь надоедливым юнцом, которому господин Монтеков не доверял. Однако для тех, кто окружал их сейчас, Рома был наследником банды Белых цветов – убийцей Алых, пролившим море их крови, чтобы отомстить. Нравилось ему это или нет, Рома оставался Монтековым, а в руках Монтековых были сосредоточены сила и власть. Если Рома считал, что этот американец не Алый, значит, так оно и есть.

Рома сделал американцу знак уходить.

Но как только тот покинул ринг и заторопился к выходу, Дмитрий прицелился и все равно застрелил его.

– Нет! – крикнул Рома.

Толпа разразилась ревом – наполовину одобрительным, наполовину возмущенным. Одни втайне ждали, когда Дмитрий прольет кровь, которой они жаждали, другие были насторожены, гадая, какую роль Рома играет в банде, если он не может заставить Дмитрия Воронина подчиниться.

Рома кипел уже несколько часов. Он не сумел заставить врачей слушать его, не смог урезонить собственного отца. Он был наследником банды Белых цветов – наследником империи убийц, бандитов и искушенных торговцев. Если он не сможет сохранить их уважение, не сможет управлять ими и питаться их страхом, то что вообще у него есть?

Воронин сделал всего один ход против него, и вот уже слышатся глумливые крики, и те, кем он должен руководить, смотрят на него как на ребенка, а не как на наследника их банды. Если бы там, в больнице, был Воронин, врачи бы послушали его. Если бы Дмитрий Воронин сказал господину Монтекову, что помешательство угрожает городу куда больше, чем они ожидали, он бы послушал.

Контроль ускользал из рук Ромы, сыпался между пальцами, словно песок. Если он утратит уважение Белых цветов, он потеряет свое положение. Если на него перестанут смотреть как на наследника банды, он не сможет защитить тех, кого ему важно защитить.

Алису он уже подвел.

Он не хотел подводить и других.

– Мы не станем терпеть Алую банду! – Воронин размахивал руками, в одной из которых был зажат пистолет. – Мы убьем их всех!

Когда-то Рома сказал Джульетте, что ее гнев похож на холодный алмаз. Этот алмаз можно легко проглотить, и ты ничего не поймешь, пока его грани не начнут резать твои внутренности на куски. Он восхищался этой ее чертой, по большей части потому, что его собственный гнев являл собой полную противоположность, он был подобен неудержимой огненной волне, сметающей все на своем пути.

И сейчас эта волна поднялась.

Двумя быстрыми движениями Рома выхватил у Дмитрия пистолет и бросил его в толпу.

– Это была нечестная игра, – сказал он. – Но я дам тебе шанс исправиться.

Толпа разразилась одобрительным ревом. Дмитрий на секунду застыл, пытаясь угадать мотивы Ромы. Затем, взглянув на приветственно ревущую толпу, опустил голову и бросился в атаку.

Рома не стал сцепляться с ним в зверской драке, которыми были известны подобные места. Он легко передвигался по рингу, блокируя удары Дмитрия и точно нанося свои. Зрители неистовствовали. Рома дрался, повинуясь инстинктам. Много лет его спарринг-партнером был Венедикт, и теперь это наконец давало свои плоды. Он быстро чередовал атаки и оборону; вот его правая рука заблокировала удар, а левый кулак Рома выбросил вперед, и он с такой силой врезался в челюсть противника, что тот качнулся назад, а в глазах его вспыхнула безумная ярость.

Но это не имело значения. Рома, казалось, был неутомим. Он чувствовал в себе почти сверхъестественную силу, в его крови бурлило возбуждение, вызванное необоримым стремлением одержать победу над фаворитом отца, заставить людей вспомнить, кто настоящий Монтеков, настоящий наследник, а кто всего лишь самозванец.

Дмитрий ударил его в щеку, и он почувствовал острую боль, которой не ждал. Он сделал три шага назад, чтобы прийти в себя. Дмитрий взмахнул руками, между указательным и средним пальцами его правого кулака блеснул металл.

У него там клинок, – понял Рома и подумал: он мухлюет. Но он и раньше это знал.

– Ну что, ты сдаешься? – заорал Дмитрий и ударил себя кулаком в грудь.

Рома не мог оторвать глаз от блестящего металла в его пальцах. Он не мог прекратить бой, поскольку знал, что тогда потеряет лицо. Но, если он продолжит, Воронину достаточно будет чиркнуть кулаком по его шее – и он труп. От охватившей его паники он начал пропускать удары. Его противник ударил его ногой, и удар попал в цель. Боковым зрением он увидел приближающийся кулак и, торопясь увернуться, споткнулся. Дмитрий ударил его еще раз, и клинок полоснул его по челюсти.

Толпа бесновалась, выкрикивая насмешки. Они чувствовали, что он готов сдаться до окончания боя.

Ты Монтеков или ты трус?

Рома собрался. С какой стати он дерется так честно? Разве Белым цветам нужен такой предводитель, который руководствовался бы честью? Нет, им нужны пот и кровь и жестокость.

Он схватил Дмитрия за длинные, доходящие до плеч темные волосы. Тот не ожидал такого поворота, как не ожидал и того, что Рома ударит его коленом в нос, заломит руку назад, зажмет его шею и пнет под коленную чашечку.

Дмитрий с грохотом упал на пол. Толпа бросилась к канатам и принялась трясти ринг. Теперь Рома мог легко сломать шею противнику, мог сделать с ним все, что угодно, и позже сказать, что это вышло случайно.

– Победил Роман Монтеков! – объявила женщина, пишущая счет.

Рома наклонился достаточно низко к Воронину, чтобы тот точно расслышал его, несмотря крики толпы.

– Не забывай, кто я.

Он вытер окровавленные губы и, поднырнув под канаты, спрыгнул вниз, в толпу. Надо поскорее убраться отсюда.

– Эй ты, – рявкнул он, обращаясь к какому-то малому с белым платком в кармане пиджака. – Скажи, чтобы отсюда вынесли труп этого американца.

Мужчина тут же побежал исполнять поручение, а Рома вернулся к своим друзьям и опять плюхнулся на стул.

– Да ты у нас герой, – пропел Маршал.

– Заткнись. – Рома сделал глубокий вдох. Затем еще. И еще. Мысленным взором он видел, как валится на пол американец. Видел неподвижное тело Алисы. И полное отсутствие каких бы то ни было чувств на лице своего отца.

– С тобой все в порядке? – участливо спросил Венедикт.

– Да. – Он сердито посмотрел на своего кузена. – Мы можем вернуться к теме нашего разговора? Поскольку Алиса теперь в таком состоянии, – он представил себе бледное лицо сестры, – мне нужны ответы. Если за этим помешательством кто-то стоит, я должен найти этого человека.

– Разве твой отец не велел тебе выяснить, не замешаны ли тут коммунисты?

Рома кивнул.

– Да, но это тупик. С этой версией мы везде упирались в тупик.

– Мы могли бы обратиться за сведениями к Алым, – предложил Маршал. – На сей раз…

Венедикт прижал ладонь к губам Маршала, заткнув его.

– Рома, я ума не приложу, что еще мы можем сделать. После этой встречи стало ясно, что Белые цветы не знают ничего. Остается только одно – размазать наши ресурсы тонким слоем и прислушиваться на всех углах.

– Сколько шпионов у нас еще осталось среди Алых? – спросил Рома. – Возможно, они смогут нам помочь. Алая банда практически признала, что у них что-то есть, но они не желают говорить нам.

– Вряд ли от опроса наших шпионов будет какой-то толк, – перебил его Венедикт, по-прежнему зажимая рот Маршалу. – Если Алой банде и впрямь что-то известно, они обсуждают это только в ближнем кругу. Позволив слухам проникнуть в среду рядовых членов банды, они бы только усилили панику.

Маршал наконец сумел освободиться.

– Вы оба тупицы, – сказал он. – Кто из Алой банды появляется везде, куда приходите вы? Кто всеми силами старается найти ответы? – Он посмотрел в глаза Роме. – Тебе надо попросить помощи у Джульетты.

Рома вдруг поднял палец, делая знак Венедикту и Маршалу помолчать, пока он будет думать.

Поразмышляв, он приказал:

– Дайте мне то ведро.

Венедикт моргнул.

– Что?

– Ведро.

Маршал встал и принес ему ведро. И едва оно оказалось у него перед носом, жестокий наследник Белых цветов выблевал в него все содержимое своего желудка.

– Хорошо, – с горечью сказал он. – Я обращусь за помощью к Джульетте.

Глава девятнадцать

– Я обеспокоена, и ты не можешь меня в этом винить.

Госпожа Цай расчесывала щеткой волосы Джульетты, хмурясь всякий раз, когда зубья упирались в комок помады. Джульетта определенно могла сделать это и сама, но ее мать настаивала. Когда Джульетта была маленькой и ее волосы доходили ей до талии, мать приходила в ее комнату каждый день и расчесывала их, пока не оставалось ни одной спутанной пряди и госпожа Цай наконец не была удовлетворена состоянием головы своей дочери, что иногда касалось и мыслей в ней. Теперь, когда Джульетта окончательно вернулась, ее мать возобновила этот ритуал. Ее родители были занятыми людьми, и для матери это был способ продолжать играть в ее жизни хоть какую-то роль.

– Что бы это ни было, – продолжала госпожа Цай, – в этом городе слишком много людей, у которых есть личный интерес. И которые могут многое потерять. – Она нахмурилась, причиной чему были не только ее слова, но и тот факт, что, хотя теперь волосы у Джульетты были короткими, их расчесывание сильно затрудняла помада, которую она использовала каждый день, чтобы заставить их лежать волнами.

– Мама, твое беспокойство будет только расти, – Джульетта поморщилась, когда щетка наткнулась на комок помады, который не вымылся из ее волос, – если помешательство продолжит распространяться. Сокращение численности наших людей должно вызывать у тебя куда больше беспокойства, чем недовольство коммунистов тем, что я сую нос в их дела.

Сокращение численности Алой банды. Сокращение численности Белых цветов. Их кровная вражда была сущим пустяком по сравнению с последними смертями, но, похоже, только Джульетта считала, что эпидемия безумия может выбить почву из-под ног и тех и других. Ее родители были слишком горды, они слишком привыкли к ситуациям, которые им было под силу взять под контроль, к таким противникам, которых они могли победить. Они не видели положение дел таким, каким его видела Джульетта. Закрывая глаза, они не видели, как Алиса Монтекова пытается разорвать собственное горло, как это теперь видела их дочь.

Эта девочка еще так мала. Как же это могло случиться и с ней?

– Что ж, естественно, что кое-кто недоволен. – Госпожа Цай фыркнула. – Но я бы предпочла, чтобы, когда ты ведешь дела, рядом с тобой были наши люди.

Джульетта ощетинилась. Хорошо, что ее родители начинают воспринимать помешательство всерьез. Они по-прежнему полагали, что оно не требует их личного вмешательства – а вернее, не понимали, как они могут помочь, если речь идет о болезни, заставляющей людей захлебываться собственной кровью, – но они были в достаточной мере обеспокоены, чтобы поручить это дело Джульетте, освободив ее от других обязанностей. Ей больше не нужно было выбивать арендную плату. Перед ней стояла только одна задача – выяснить, что вызывает психоз, и найти способ остановить его распространение.

– Прошу тебя, не приставляй ко мне наших людей, – сказала она, содрогнувшись от одной этой мысли. – Я могла бы легко уложить их всех.

Госпожа Цай сердито посмотрела на нее в зеркале.

– Что? – воскликнула Джульетта.

– Дело не в том, кто кого мог бы уложить, – твердо ответила ее мать, – а в том, как ты должна выглядеть. Все должны видеть, что твои люди поддерживают тебя.

О Боже. Джульетта сразу же почувствовала, что сейчас последует длинный монолог.

– Не забывай, что один раз твоего отца сместили.

Джульетта закрыла глаза, мысленно вздохнула и открыла их опять. Ее матери не надоедало рассказывать эту историю, упиваясь ею, как будто это был самый великий жизненный урок, который когда-либо выпадал на долю человечества.

– Когда этот мерзкий Монтеков отомстил за своего отца, убив твоего деда, – сказала ее мать, – во главе Алых должен был встать твой отец.

Щетка госпожи Цай опять застряла в комке помады, и Джульетта поморщилась.

– Но тогда он был моложе, чем даже ты сейчас, поэтому коммерсанты сместили его и решили, что банду возглавит один из них. Они заявили, что он всего лишь зеленый мальчишка и они не дадут ему верховодить только потому, что он сын своего отца, поскольку Алая банда – это не монархия. Но затем, в…

– В 1892 году, – театрально жестикулируя, продолжила рассказ Джульетта, – люди на улицах Шанхая вышли из-под контроля, поскольку и в Алой банде, и в банде Белых цветов власть захватили самозванцы, отодвинув молодых законных наследников в тень, и начались бунты…

Госпожа Цай сердито посмотрела на дочь в зеркале, и Джульетта замолчала, пробормотав извинения. Она восхищалась способностью своего отца вновь вскарабкаться на вершину после того, как его сбросили с нее, и со свойственным ей беспристрастием признавала, что и господину Монтекову – с которым после гибели его отца поступили так же – хватило таланта и воли, чтобы сделать то же самое. Вот только пока обеими бандами руководили те, кому было плевать на узы и месть, поскольку им были важны только барыши, бушевавшая до их прихода кровная вражда почти сошла на нет.

– Твой отец, – сказала госпожа Цай, дернув Джульетту за волосы, – вернул себе то, что принадлежало ему по праву, потому что у него были сторонники, которые верили в него. Он обратился к простым людям, которые составляют большинство, которые защищают его ныне и готовы отдать за него жизнь. Это вопрос гордости, Джульетта. – Госпожа Цай наклонилась, и в зеркале ее лицо оказалось рядом с лицом дочери. – Он хотел, чтобы Алая банда уподобилась сокрушительной природной стихии. Чтобы членство в ней давало власть. Именно этого и желали рядовые члены, и с ним во главе они свергли коммерсантов, которым пришлось подчиниться.

Джульетта вскинула бровь.

– Иными словами, – заключила она, – все решает численный перевес.

– Можно и так сказать. – Ее мать цокнула языком. – Так что не думай, будто для того, чтобы оставаться на вершине, нужно только умение владеть оружием. Важно также уметь сохранять верность своих людей.

С этими словами госпожа Цай сжала плечи Джульетты и пожелала ей спокойной ночи. Деловитость и быстрота – в этом была она вся. Мать вышла, закрыв за собой дверь, и предоставила Джульетте обдумывать ее слова.

Остальные этого не знали, но в то время, как господин Цай являл собой лицо Алой банды, госпожа Цай проделывала не меньшую работу, чем ее муж, хотя и оставаясь в тени. Она просматривала все поступающие в их дом бумаги, и именно она убедила мужа, что будет лучше, если во главе Алой банды после него встанет их дочь, а не кто-то из его родственников-мужчин. Поэтому Джульетта считалась наследной принцессой, и господин Цай рассчитывал, что когда-нибудь его место займет она и все в банде присягнут ей на верность.

Джульетта наклонилась к зеркалу и коснулась своего лица.

Действительно ли власть – результат верности? Или же верность возникает, только когда обстоятельства складываются благоприятно, и исчезает, когда они оборачиваются против тебя? Господину Цаю и господину Монтекову помогает тот факт, что оба они мужчины. Джульетта отнюдь не была наивной. Каждый их посыльный, каждый мальчик на побегушках, каждый рядовой, но беззаветно преданный им член их банды был мужчиной. Большая часть Алой банды боялась и уважала Джульетту, но во главе их стояла не она. Как они отреагируют, когда она попытается взять бразды правления в свои руки?

Джульетта устало потерла глаза. День был тяжелым, однако вместо утомления она испытывала тревогу. Когда она легла поверх одеяла, ночная рубашка липла к ее телу, сердце колотилось в темноте.

Она резко села. Кто-то стучал в стеклянную створку дверей ее балкона, находящегося на втором этаже.

– Нет, – глухо пробормотала она.

Стук послышался опять, ритмичный, неторопливый.

– Нет, – повторила она.

Опять стук.

Джульетта вскочила на ноги, устремилась к балконным дверям и сильнее, чем было необходимо, рванув шторы, раздернула их. На перилах балкона в небрежной позе сидела знакомая фигура, освещенная светом полумесяца. Она с усилием сглотнула.

– Ты взобрался на второй этаж? – спросила она через стеклянную дверь. – Неужели нельзя было просто бросить пару камешков?

Рома посмотрел вниз, в сад.

– У вас там нет никаких камешков.

Джульетта опять потерла глаза, на сей раз более энергично. Возможно, если потереть их достаточно энергично, она поймет, что все это просто горячечная галлюцинация и сейчас она придет в себя.

Она отняла руку от глаз, но Рома никуда не делся.

Да, надо усовершенствовать систему безопасности.

– Джульетта, мне нужна твоя помощь. Все пути, по которым я шел, закончились тупиками, так что мне больше некуда идти, не к кому обращаться. Но ты – я знаю, что ты что-то знаешь.

Джульетта медлила с ответом. Она стояла неподвижно, пытаясь справиться с ощущением в низу живота и не понимая, что это – ненависть или страх. Страх, что, если помешательство будет распространяться, она окажется в том же положении, что и Рома, и ей тоже придется смотреть, как кто-то из ее родных будет умирать. Страх, что, даже просто сочувствуя ему, она переступила черту.

В ненависти плохо то, что, даже когда само это чувство ослабевает, физиологические реакции остаются. Сжатые кулаки, ощущение жара в крови, затуманенное зрение, учащенный пульс. И все это может вылиться во что-то еще.

Например, в стремлении к чему-то такому, чего трудно достичь.

– Ты просишь меня о помощи, – тихо сказала Джульетта, – но сколько крови на твоих руках, Рома? Пока меня не было, сколько моих людей просили тебя о помощи, о пощаде перед тем, как ты их убил?

Глаза Ромы казались черными в лунном свете.

– Мне нечего на это сказать, – ответил он. – Кровная вражда – это кровная вражда. Но сейчас другое дело. Если мы не поможем друг другу, мы все можем погибнуть.

– Сведения есть не у тебя, а у меня, – сказала Джульетта, чувствуя себя не в своей тарелке. – Так что постарайся воздержаться от огульных заявлений, касающихся нас обоих.

– Пусть у тебя имеются сведения, зато я контролирую другую половину города, – парировал Рома. – Если будешь действовать в одиночку, то работать в той части Шанхая ты не сможешь. А если в одиночку буду действовать я, то мне не будет хода на территорию Алых. Подумай, Джульетта, – раз болезнь бьет по нам обоим, то нельзя заранее сказать, на чьей территории мы сможем найти ответы.

Джульетту обдало холодом. Она попыталась не обращать на него внимания и рассмеялась резким смехом.

– Насколько я понимаю, отсутствие разрешения не мешает тебя находиться на моей территории.

– Джульетта. – Рома прижал ладони к стеклу. В его умоляющем взгляде читалась беззащитность. – Ради всего святого, она же моя сестра.

Боже…

Джульетта отвела глаза. Она не могла этого вынести. Напрасно она так изводит себя: вся эта беззащитность – просто личина, которую Роман Монтеков надел на себя, чтобы выиграть время, пока у него не появится шанс нанести удар. Она это знала.

Но, возможно, она не способна учиться на своих ошибках. И ее воспоминания о Роме погубят ее, если она не вырвет из своей груди все остатки мягкости.

– Ради Алисы, – выдавила из себя Джульетта, наконец опять посмотрев на него, – и ради всех маленьких девочек в этом городе, которые могут стать жертвами игры, в которую они не хотели играть, я помогу тебе. Но и ты должен будешь внести свой вклад. Я помогу тебе, а ты поможешь мне решить проблему распространения этого помешательства как можно скорее.

Рома выдохнул воздух на стекло, и на лице его отразились облегчение и благодарность. Она пристально смотрела на него и видела, как из его плеч ушло напряжение, как ужас в его глазах сменился надеждой. Интересно, что из этого правда, а что всего лишь маска, надетая, чтобы она подумала, что приняла правильное решение.

– Согласен.

Это может погубить ее. Это может погубить все. Но сейчас главное не она и не ее чувства, а поиск решения. Если ради спасения ее людей ей придется рискнуть своей репутацией, то так тому и быть, она принесет эту жертву.

Кто еще может ее принести? Кто кроме нее?

– Хорошо, – тихо сказала она. Наверное, теперь уже нельзя сдать назад. – У меня есть домашний адрес Чжана Гутао. Я собиралась проникнуть туда и устроить там обыск, однако, – она подчеркнуто небрежно пожала плечами, – если хочешь, мы можем отправиться туда вместе.

– Да, – ответил Рома и энергично закивал. – Да.

– Тогда встретимся завтра, – решила Джульетта. Внезапно воспоминания об их общем прошлом – том самом, которое она четыре года старалась забыть, – вернулись и нахлынули на нее. Она не могла не вспоминать, несмотря на стеснение в груди. – Приходи к статуе.

Этой статуей было небольшое каменное изваяние плачущей женщины, спрятанное и словно забытое в безымянном парке в Международном квартале. Четыре года назад Рома и Джульетта случайно наткнулись на него и долго пытались выяснить, кого изображал скульптор и откуда оно взялось. Джульетта настаивала, что это Ниоба, женщина из древнегреческих мифов, которая так плакала, когда убили ее детей, что боги превратили ее в камень. А Рома полагал, что это Ла Льорона, плачущая женщина из латиноамериканского фольклора, оплакивающая своего ребенка, которого она убила. Они так и не пришли к единому мнению.

Если Рома и был удивлен тем, что она заговорила об этой статуе, он этого не показал. И только спросил:

– Когда?

– На рассвете.

Только теперь на лице Ромы отразилась некоторая озабоченность.

– На рассвете? Не слишком ли это амбициозно?

– Чем раньше, тем лучше, – ответила Джульетта и поморщилась. – Это уменьшит вероятность того, что нас увидят вместе. Никто не должен знать, что мы сотрудничаем. Иначе…

– Иначе нас обоих убьют, – закончил Рома. – Я понимаю. Тогда до рассвета.

Он повис на затейливой решетке балкона, под низким серпом луны эта сцена походила на черно-белый этюд, изображающий скорбь.

– Спокойной ночи, Джульетта.

Он быстро и ловко спустился по стене и, пробежав по саду, перелез через ворота и скрылся в темноте.

Джульетта задернула шторы так плотно, что полностью закрыла свет луны.

Глава двадцать

Когда они встретились на рассвете, порт был еще тих, и мелкие волны спокойно бились о дощатый настил. Ветер пах свежестью, в нем не было смога от утренней работы фабрик и заводов, как не было и запахов жареной еды и похлебок, которые вскоре начнут готовить в уличных ларьках.

Но все это отнюдь не мешало митингу, который проводил Гоминьдан.

Джульетта остановилась как вкопанная, застыв на мостовой под качающимся деревом.

– Tā mā de, – тихо выругалась она. – Что это они…

– Это Гоминьдан, – ответил Рома прежде, чем Джульетта закончила фразу.

Джульетта бросила на него сердитый взгляд, когда он остановился рядом. Он что, думает, что она не способна разглядеть маленькие нашивки в виде солнца на их шапках? Партия Гоминьдан – то есть националисты – становилась невероятно популярной.

– Я знаю, – сказала Джульетта, закатив глаза. – Я хотела спросить, что они делают, а не кто они. – Я не нуждаюсь в том, чтобы ты меня просвещал. Это мой город.

Рома искоса посмотрел на нее.

– В самом деле?

Он спросил это спокойно, но ее сердце все равно словно пронзил кинжал. В самом деле? Сколько раз она задавала себе этот вопрос, когда жила на Манхэттене? Сколько раз она поднималась на крышу своего дома и смотрела на очертания Нью-Йорка на фоне неба, отказываясь позволить себе полюбить его, потому что, если полюбить Нью-Йорк, она потеряет Шанхай, а потерять Шанхай значило бы потерять все!

– Что это значит? – натянуто спросила она.

Рому этот вопрос почти что развеселил. Он неопределенно махнул рукой, показывая на ее платье и туфли.

– Да брось, Джульетта. Я живу здесь куда дольше, чем ты. В глубине души ты американка.

Ага, ясно, что он имеет в виду: сделай милость, возвращайся в Америку.

– А, ну да, конечно, – пробормотала она. – Как я со своей американской демократией вообще ухитряюсь здесь жить?

Прежде чем Рома успел что-то ответить, Джульетта резко ушла с оговоренного маршрута. Вместо того чтобы обойти митинг по широкой улице, она свернула в ближайший переулок, не дожидаясь, когда Рома последует за ней. Тут обстановка была совсем иной – вскоре они уже пробирались между гор отбросов, морщили носы от вони и вида пробегающих мимо бродячих собак и строили гримасы при виде попадающихся там и сям луж крови. Они шли по переулкам молча, и каждый делал вид, будто другого тут нет.

Затем Рома вдруг развернулся так резко, что Джульетта сразу же решила, что на них напали со спины.

– Что? – рявкнула она, тоже развернувшись и, выхватив свой пистолет, начала лихорадочно шарить глазами, ожидая, что сейчас на них кто-то нападет. – Что это?

Однако Рома не достал оружие, он обводил взглядом переулок, морща лоб.

– Мне показалось, что я что-то услышал, – сказал он.

Они начали ждать. В ближайший мусорный бак спикировала птица. Из водопроводной трубы вылилась грязная вода.

– Я ничего не вижу, – тихо сказала Джульетта, убрав пистолет.

Рома нахмурился и подождал еще секунду, но все было спокойно.

– Я ошибся. Прошу прощения. – Он поправил манжеты. – Давай пойдем дальше.

Джульетта нерешительно повернулась и опять пошла вперед. Они уже были недалеко от того адреса, который дала ей Кэтлин, и находились в знакомой части города.

Однако она все равно чувствовала, что по ее рукам бегают мурашки.

У него просто паранойя, – успокаивала себя Джульетта. Они оба нервничали из опасений, как бы их не увидели вместе. Джульетта подняла воротник своего пальто, чтобы закрыть лицо, а Рома низко надвинул на лоб шляпу, что было с его стороны разумным решением, поскольку вид у него был не самый нарядный. В ярком свете дня на его коже были особенно ясно видны порезы, а темные круги под его глазами говорили о том, что минувшую ночь он, вероятно, провел без сна из-за беспокойства за Алису.

Джульетта потрясла головой. Нет смысла строить догадки. Он вполне мог потратить минувшую ночь не на тревогу о своей сестре, а на убийства Алых.

– Он живет в одном из этих доходных домов, – сказала Джульетта, когда они вышли на нужную улицу. Дома здесь были обшарпанные и стояли скученно, проходы между ними были так узки, что их не стоило даже называть проходами. Этот район располагался недалеко от Французского квартала, однако они отличались, как день и ночь. Под ногами Джульетты лежали обломки какой-то длинной четырехугольной конструкции – надо думать, когда-то здесь стояли грандиозные сельские ворота с позолоченными иероглифами, но затем они пали жертвой стихийного городского роста и падения нравов.

– А ты уверена, что он живет именно здесь? – спросил Рома. – Наверняка в своей газете он получает достаточно, чтобы обитать в более приличном месте.

– Уж кто-кто, а ты должен понимать, насколько важна репутация, – ответила Джульетта. – Плоть от плоти народа. Коммунисты проповедуют такие идеалы. Если простой рабочий вынужден страдать, то страдать должен и Чжан Гутао – иначе за что рабочим уважать его?

Джульетта направилась к дому, соответствующему адресу, который дала ей Кэтлин, но, не дойдя двух шагов до главного входа, остановилась как вкопанная.

– Смотри, – сказала она, махнув рукой.

Рома резко втянул в себя воздух. Насекомые. Перед входом в доходный дом на земле валялось множество дохлых насекомых. Если это не улика, подумала Джульетта, то что тогда вообще можно назвать уликой?

С гулко колотящимся сердцем она толкнула входную дверь. Ржавый замок поддался, и она распахнулась.

Джульетта сделала Роме знак двигаться быстрее. Они начали подниматься по лестнице, морщась при виде здешней тесноты. На каждом этаже совсем близко друг от друга находилось по четыре квартиры. Рома привык к такого рода доходным домам, а Джульетта нет.

– В какой квартире живет Чжан Гутао? – спросил Рома и фыркнул, когда они прошли мимо окна третьего этажа, где на подоконнике стояли горшки с цветами, досточно было просто задеть их, чтобы свалить на тротуар.

Джульетта только показала пальцем на небо. Они продолжали подниматься, дойдя до самого последнего этажа, где имелась только одна дверь.

Они остановились и переглянулись.

– Сейчас его тут нет, – сказала Джульетта. Опустившись на одно колено, она достала узкий кинжал, похожий на шило. – Я видела ежедневник в его кабинете, и сегодня у него весь день встречи с важными людьми.

Однако как только Джульетта вставила острие кинжала в замок, сосредоточенно высунув язык, из квартиры послышался звук шаркающих шагов. Они приближались к двери.

– Джульетта! – прошептал Рома, бросившись вперед.

Джульетта вскочила и убрала кинжал в рукав. Она протянула руку, чтобы остановить Рому, когда дверь отворилась и на них, моргая и щурясь, уставился старик с мутными глазами. Ему, похоже, было под шестьдесят, и вид у него был такой утомленный, словно он толком не высыпался с тех самых пор, как появился на свет.

– Здравствуйте, – растерянно проговорил он.

Джульетта соображала быстро. Ничего непоправимого не произошло, решила она. Ситуацию еще можно спасти.

– Доброе утро. Мы из университета, – воскликнула она, так быстро перейдя на другой диалект – Вэньчжоу, – что от изумления Рома слегка качнулся назад. – Как вы себя чувствуете этим прекрасным утром?

Старик, морщась, подался вперед. И ответил по-шанхайски:

– Говори на běndì huà, девушка. Я тебя не понимаю.

Вэньчжоу был городом, находящимся всего в нескольких днях пути к югу от Шанхая, но местный диалект был непонятен всем, кроме его жителей, Джульетта смогла освоить его только потому, что на нем с ней говорила няня. Няня любила повторять, что диалект Вэньчжоу похож не на то наречие, на котором говорят в соседнем Шанхае, а на пение птиц. В городе, кишащем не только иностранцами, но и китайцами, приехавшими из всех уголков страны, большинство людей говорили по-китайски, но делали это по-разному. Два китайских торговца вполне могли вести беседу, говоря на различных диалектах. Им вовсе не обязательно было выбирать общий язык – достаточно было просто понимать друг друга.

Но Джульетта не рассчитывала, что старик поймет ее – у нее была совсем другая цель. Пока он не узнал в ней наследницу Алой банды, надо внушить ему, что она приезжая.

– Извините. – Добившись своей цели, Джульетта перешла на шанхайский. – Как я уже сказала, мы из Шанхайского университета, и мы очень рады видеть вас. Мы надеемся учредить первый в нашем университете студенческий профсоюз, и нам нужен совет. Господин Чжан дома? Мы можем с ним поговорить?

Старик выпрямился, вытер ладони о свой вязаный кардиган. Джульетта ожидала, что он даст им от ворот поворот и предложит зайти как-нибудь в другой раз, так что сегодняшняя вылазка окажется напрасной. Если они не вызовут у этого старика подозрений, то можно будет вернуться позже. При условии, что он не станет присматриваться к их лицам и сочтет их обычными студентами, которых не стоит запоминать.

Она никак не ожидала, что старик важно прочистит горло и скажет:

– Господин Чжан – это я.

Рома и Джульетта недоуменно переглянулись.

– Э-э… нет, вы не господин Чжан.

Старик выдохнул, сгорбился и оставил свой важный вид.

– Ладно. Я – Ци Жэнь, личный помощник господина Чжана. Вы можете войти.

Джульетта сначала растерялась от странного поведения этого старика, а затем удивилась тому, что он приглашает их войти, вместо того чтобы попросить уйти. Она застыла на месте, и тут Рома подтолкнул ее, как бы спрашивая, почему она стоит столбом и не идет за господином Ци. Старик уже развернулся и зашаркал прочь.

Ее план был иным, но она умела легко приспосабливаться к новым обстоятельствам.

– Пошли, – бросила она Роме. И они поспешили вслед за господином Ци.

– Как мне к вам обращаться? – спросил господин Ци, оглянувшись через плечо.

– Чжу Лье, – не моргнув глазом ответствовала Джульетта. – А это мистер Монтекки. Красивые у вас тут диваны. – Она уселась, не дожидаясь, когда он пригласит ее сесть.

Господин Ци нахмурился и перевернул папки, лежащие на ближайшем столе, так что два иероглифа, обозначающие его имя, и иероглифы, составляющие название газеты «Ежедневный вестник труда», оказались внизу.

– Вы к нам надолго?

– Если вы не против, – бодро ответила Джульетта.

Господин Ци вздохнул.

– Тогда я пойду сделаю чай.

Как только он скрылся в кухне и занялся кипячением воды, Рома повернулся к Джульетте и прошипел:

– Монтекки? Серьезно?

– Заткнись, – зашипела в ответ Джульетта. – Больше я ничего не смогла придумать, а если бы сделала паузу, это могло бы вызвать подозрения.

– Ты свободно говоришь по-русски, но это лучшее, что ты смогла придумать? – ошарашенно спросил Рома. – При чем тут Монтекки? Это же итальянская фамилия.

– Существуют и итальянские коммунисты!

– Но не в Шанхае.

Джульетта не успела ему ответить, поскольку в это мгновение господин Ци заглянул в комнату и осведомился, какой чай они хотят. Когда он вернулся на кухню, удовлетворенный их вежливыми ответами, что их устроит любой чай, Джульетта пригнула голову и сказала:

– Мы и сейчас можем сделать то, за чем явились сюда. Ты должен отвлечь его.

– Что? Ты хочешь, чтобы я занимал его?

– А что? Это для тебя проблема?

– Да, для меня это проблема. – Рома откинулся на спинку дивана и положил руки на колени. – Откуда мне знать, что ты сообщишь мне добытые сведения, если решишь, что это тебе невыгодно?

Он имел полное право ее подозревать, но это отнюдь не значило, что Джульетте нравились его спекуляции.

– Перестань спорить со мной, – ответила она. – Обычно то, чем занимаются такие, как мы – это запугивание и перестрелки. Если удастся провернуть это дело, можно будет считать, что нам повезло.

– Если честно, это…

– Ты хочешь спасти Алису или нет?

Рома замолчал и сжал кулаки. Интересно, подумала Джульетта, это он так реагирует на ее напоминание о его сестре или же борется с искушением ее задушить? Вернулся господин Ци, неся чайник с чаем и три чашки. Не теряя времени, Джульетта вскочила на ноги и спросила, где тут туалет. Господин Ци рассеянно показал на другой конец коридора, поставил чайник и чашки на стол, и Джульетта выпорхнула из комнаты, не обращая внимания на сердитый взгляд Ромы. Гневно посмотрев ей вслед, он начал сочинять историю об учреждении коммунистического профсоюза студентов Шанхайского университета, хотя ни он, ни она понятия не имели, существует ли такой профсоюз. Теперь это стало его проблемой, поскольку у Джульетты есть дела поважнее.

Слушая, как Рома мелет вздор о солидарности с рабочими, Джульетта остановилась в конце обшарпанного коридора. Тут было четыре двери: одна – открытая – вела в ванную, две полуоткрытые – в спальни, а четвертая была закрыта, и, когда Джульетта подергала круглую ручку, она не поддалась. Если у Чжана Гутао есть секреты, он наверняка прячет их за этой дверью.

Джульетта приготовилась, затем что есть силы хлопнула ладонью по ручке, и примитивный замок, щелкнув, отомкнулся. На секунду Джульетта замерла – не прибежит ли сюда господин Ци? Но Рома продолжал заговаривать ему зубы, и она, повернув ручку, проскользнула внутрь.

Джульетта оглядела комнату.

Одна из стен была затянута красным полотнищем с желтыми серпом и молотом. Под ним стоял большой письменный стол, на котором были навалены папки и книги, но Джульетта не стала тратить на них время. Опустившись на колени, она выдвинула нижний ящик стола и сразу же увидела плакат с изображением собственного лица. Бумага была тонкой, типографская краска на ней лежала кое-как, черты ее лица были искажены, но это несомненно была она, ее изображение красовалось под призывом: «БОРИТЕСЬ С АЛОЙ БАНДОЙ».

– Интересно, – пробормотала Джульетта, – но я ищу не это.

Отодвинув стопку плакатов, она начала рыться дальше. К сожалению, все, что ей попадалось, было агитацией и пропагандой и не представляло ни малейшего интереса.

Во втором ящике она обнаружила конверты с надписями, красиво и решительно выведенными металлическими перьями. Джульетта быстро пролистала их – в конвертах лежали приглашения от деятелей Гоминьдана, послания с завуалированными угрозами, отправленные банкирами и коммерсантами. Не то, не то, а вот это интересно – конверт поменьше, также без адреса отправителя, зато с маленькой печатью в уголке, изображающей цветок.

– Живокость, – прошептала Джульетта, узнав цветок, и торопливо достала листок бумаги, обрезанный так, чтобы поместиться в конверт. В письме был короткий текст, напечатанный на машинке.

Мне было приятно встретиться с Вами и обсудить дела.

Дайте мне знать, если передумаете.

Ларкспур

Джульетта застыла, уставившись на записку, в ушах у нее шумела кровь. Что это значит? Не являются ли все эти фрагменты частями картинки-головоломки, парящими в воздухе отдельно друг от друга, но явно связанными между собой?

Джульетта уложила все конверты обратно в ящик и задвинула его, затем встала на ноги, пригладила платье и, не желая своим долгим отсутствием возбуждать подозрения, вышла из кабинета Чжана Гутао и с тихим щелчком захлопнула за собой дверь.

Она сделала два глубоких вдоха, и ее сердечный ритм вернулся в норму.

– …и наши цели не исчерпываются победой революции, – говорил Рома, когда она как ни в чем не бывало вернулась в гостиную. – Нужно заниматься планированием, устранять противников.

– И все это, разумеется, требует немалых усилий и ресурсов, намного превышающих те, которые есть в нашем распоряжении, – вставила Джульетта, снова усаживаясь на диван, и улыбнулась, обнажив верхние клыки. – Так на чем мы остановились?

* * *

– Чжу Лье.

Джульетта напряглась и прищурилась, глядя на Рому. Ей пришлось сощуриться, поскольку солнце освещало его со спины, пока они шли по тротуару.

– Тебя все еще волнуют имена и фамилии, которые я ему назвала?

– Нет, я… – Рома издал короткий смешок. – Я понял только сейчас. Ты перевела имя Джульетта на китайский. Джуль-ет-та. Чжу Лье.

Он явно думал над этой загадкой с тех самых пор, как они покинули квартиру Чжана Гутао. Быстро рассказав ему о находке, которую она сделала в кабинете политика, Джульетта больше не заговаривала с ним, пока они шли по улицам. И до сих пор молчание, похоже, устраивало и его.

– Да ты прямо детектив. – Джульетта, стуча каблуками, сошла с тротуара на мостовую, чтобы обойти лужу. Рома шел следом.

– Вообще-то… – Он склонил голову набок, как это делают птицы – с искренним любопытством. – Я не знаю твоего китайского имени.

Глаза Джульетты сузились.

– Не все ли тебе равно?

– Я просто пытаюсь оставаться в рамках светской беседы.

– Не пытайся.

Опять последовала пауза, и на этот раз Рома уже не торопился заполнить ее. Он просто ждал, поскольку знал, что Джульетта терпеть не может молчание, ненавидит его всеми фибрами души.

Он продолжал молчать, и она сдалась.

– Цай Жунли, – пробубнила она. – Если немного изменить произношение, Жунли превращается в Джульетту.

Ее имя не было секретом, просто его все забыли. Теперь она была просто Джульеттой, наследницей, приехавшей с Запада, в американских платьях и с американским именем. Если бы кто-то из шанхайцев начал копаться в глубинах своей памяти в поисках ее китайского имени, он нашел бы его там же, где хранились данные о дне рождения его деда и домашнем адресе его не самой любимой тети. Сразу оно никому не пришло бы на ум. Вместо него использовали то имя, которое Джульетта назвала сегодня господину Ци – Чжулье.

– Ты никогда мне не говорила. – Рома продолжал смотреть вперед. – Тогда.

– Я много чего не говорила тебе, – откликнулась Джульетта. И таким же бесцветным голосом добавила: – Тогда.

Четыре года назад город был не таким, как сейчас. У многих мужчин тогда еще были длинные волосы, заплетенные в косу сзади и сбритые спереди, надо лбом, а женщины носили свободные одеяния и прямые штаны.

Но Джульетта везде ходила в своих ярких американских платьях, насмехаясь над уродливой одеждой других девушек, а когда ее мать попыталась уговорить ее одеваться на традиционный манер, она просто порвала безликие рубашки в клочья и спустила их в один из недавно установленных в доме туалетов. Она выбрасывала на помойку все ципао и шелковые головные платки, которые госпожа Цай покупала ей, пытаясь найти компромисс. Тайно встречаясь с Ромой, она, разумеется, прятала свои броские платья под верхней одеждой, но это все равно было безрассудством. Она почти что предпочитала разоблачение и обвинение в предательстве выбору той одежды, какую носили все вокруг. Лучше уж стать изгоем, чем признать, что кровь в ее жилах – это кровь уроженки Востока.

Джульетте нравилось думать, что с тех пор она перестала задирать нос. Прибыв в Нью-Йорк во второй раз, она наконец разглядела темные пятна, таящиеся под западным глянцем.

– Я выбрала его сама.

Рома вздрогнул. Он не ожидал, что она скажет что-то еще.

– Твое имя? – уточнил он.

Джульетта кивнула. Она не смотрела на него и даже не моргала.

– Дети в Нью-Йорке насмехались надо мной, – сказала она. – Они спросили, как меня зовут, и, когда я назвала им мое китайское имя, начали смеяться, повторяя его слоги снова и снова, как будто распевать их – просто уморительно.

Ей тогда было пять лет. Рана от тех насмешек давно заросла, покрывшись толстой кожей и мозолями, но порой, в плохие дни, она все еще ныла.

– Для Запада мое имя звучало слишком по-китайски, – с усмешкой продолжала Джульетта. Непонятно, откуда взялась эта усмешка, ведь ей сейчас совсем не весело. – Ты знаешь, как это бывает – а может, и не знаешь. Временное решение, предназначенное только для места, где тебе предстоит временно жить, но теперь эта временная штука въелась так глубоко, что от нее невозможно избавиться.

Едва произнеся эти слова, Джульетта почувствовала, как к горлу подкатила тошнота, поскольку она сразу же осознала, что сказала слишком много. Ветреная современная девица Джульетта, чья миссия заключалась в том, чтобы помочь ей выжить на Западе, запустила в нее свои коготки так глубоко, что она уже не знала, где кончается личина и где начинается она настоящая – если от нее настоящей вообще что-то осталось. У всех ее кузенов – Розалинды, Кэтлин и Тайлера – имелись английские имена, поскольку так проще было общаться с многочисленными иностранцами, контролирующими Шанхай, но их китайские имена не исчезли, они оставались неотъемлемой частью их личности, и временами родственники обращались к ним, используя именно эти имена. Джульетта же всегда оставалась Джульеттой.

Было душно. Они уже вошли во Французский квартал и шагали мимо рядов одинаковых частных домов со стенами, выкрашенными в яркие цвета, тонувших в зелени.

Джульетта опустила свой воротник и скорчила гримасу, когда Рома сказал:

– Джульетта…

Пограничная линия между врагом и другом горизонтальная или вертикальная? Представляет ли собой эта граница широкую равнину, по которой надо брести, или это высокая стена? Стена, на которую нужно карабкаться либо снести ее одним мощным ударом ноги?

– На этом мы закончили, не так ли? – спросила Джульетта. – Делай с тем, что мы узнали, что хочешь. Я уверена, что теперь, когда ты знаешь, что между Чжаном Гутао и Ларкспуром есть связь, тебе будет над чем работать.

Она свернула налево, рассчитывая срезать путь и попасть на соседнюю улицу, пройдя через двор. Трава во дворе доходила ей до лодыжек и словно шептала: пройди здесь, по мне.

И она шла, пока Рома не остановил ее, сжав ее плечо.

Она с силой шлепнула по его руке.

– Ты должен перестать вести себя так.

– Мы еще не закончили, – сказал он.

– Закончили. На этом все.

Ближайший дом отбрасывал глубокую тень, Рома и Джульетта стояли ровно на линии разграничения: с одной стороны был сумрак, а с другой – свет.

Рома смерил ее взглядом.

– Ты все еще считаешь, что это какая-то хитрая затея коммунистов, да? – вдруг спросил он, понизив голос, как будто до него только что дошло, что, находясь на улице, им необходимо говорить как можно тише. В ярком утреннем свете было нелегко помнить о том, что их окружает опасность. Но достаточно одного неверного шага – достаточно не тому человеку посмотреть в окно и увидеть их вместе, – и у них обоих будут большие проблемы.

– Рома, – холодно сказала Джульетта, – мы закончили наше сотрудничество…

– Нет, не закончили, – стоял на своем Рома. – Одна ты не справишься с расследованием этого дела. Я могу сказать, что ты собираешься сделать, просто посмотрев на тебя. Ты воображаешь, будто тебе достаточно просто-напросто проникнуть в коммунистические круги с помощью ресурсов Алых.

Джульетта сделала шаг в его сторону, щурясь от слепящего солнца, отражающегося в оконном стекле.

– Ты ничего не понимаешь, – процедила она сквозь зубы.

– Я понимаю достаточно, чтобы видеть, что в этой истории с Ларкспуром есть закономерность. Очнись, Джульетта! Ты не обращаешь внимания на эту зацепку просто потому, что тебе хочется прекратить наше сотрудничество и начать расследование в отношении других коммунистов. Но это ничего не даст. Ты находишься на неверном пути, и сама это знаешь.

Его слова словно били ее наотмашь. Она с трудом могла дышать, не говоря уже о том, чтобы продолжать этот разговор, произнося слова сердитым сценическим шепотом. Как же она его ненавидит. Как ужасно, что он прав, что он вызывает у нее такую реакцию. И еще более ужасно то, что ей приходится его ненавидеть, поскольку иначе эта ненависть обрушится на нее саму, и ей останется ненавидеть только собственное безволие.

– Ты не можешь этого делать, – сказала она, и в голосе ее прозвучала не злость, а печаль. – Ты не должен этого делать.

Если она подастся вперед, то сможет подсчитать частички цветочной пыльцы у него на носу. Здесь слишком странная, пьянящая и пасторальная атмосфера. Чем дольше они стояли здесь – у этих жемчужно-белых стен, среди этой колышущейся травы, – тем более она уподоблялась змее, готовой сбросить целый слой своей кожи. Почему она не может заставить себя измениться – почему все непременно должно кончаться вот так?

Рома моргнул, и его шепот стал мягче.

– Делать что?

Видеть меня.

Джульетта отвернулась и обхватила себя руками.

– На что ты намекаешь? – спросила она вместо ответа. – Почему тебя так интересует этот Ларкспур?

– Подумай сама, – прошептал он. – Ходят слухи, что за эпидемией стоит Чжан Гутао, а создателем лекарства называют этого самого Ларкспура. Как же между ними может не быть связи?

Джульетта покачала головой.

– Есть между ними связь или нет, если мы хотим исправить ситуацию в корне, нам надо заниматься создателем этой заразы, а не создателем средства от нее…

– Я не говорю, что у Ларкспура есть ответы на все наши вопросы, – поспешил поправиться Рома. – Я говорю только, что Ларкспур может помочь нам также добыть дополнительные сведения о Чжане Гутао. Я хочу сказать, что если Чжан Гутао откажется говорить, то есть и другой способ докопаться до правды.

В этом есть смысл, – подумала Джульетта.. – Он… прав.

Но Джульетта продолжала упираться. Ее мать когда-то сказала ей, что она даже родилась неправильно – ножками вперед – и что она никогда не ищет легких путей.

– Почему ты так упорно пытаешься уговорить меня? – спросила она. – Почему ты не хочешь заняться этим Ларкспуром сам и просто распрощаться со мной?

Рома опустил глаза. Похоже, его тянет к ней, похоже, он борется с этой тягой, но Джульетта сразу же выкинула эту мысль из головы. От мягкости и влечения – вот от чего она давно отказалась. Если Рома когда-нибудь опять проведет пальцем по ее позвоночнику, то только для того, чтобы найти самое лучшее место для удара ножом.

– Послушай Джульетта, – выдохнул он. – Мы контролируем разные половинки Шанхая. Если я буду действовать в одиночку, то у меня не будет доступа на территорию Алых. Я не стану рисковать, отказываясь от возможности как можно скорее получить лекарство для моей сестры, просто из-за того, что между нами кровная вражда. Мы принесли достаточно жертв. Я не позволю ей забрать еще и Алису.

Он снова перевел взгляд на нее, и во взгляде его читались одновременно грусть и ярость. Джульетте тоже было не по себе, она была в ужасе от того, что ей приходится противостоять распространению помешательства вместе с парнем, который четыре года назад разорвал ее на куски. Однако у нее болела душа за город, на который обрушилось это бедствие.

Рома нерешительно протянул ей руку.

– Пока все это не закончится, я прошу тебя только об одном: мы должны отказаться от ножей, пистолетов и угроз, пока опасность, нависшая над нашим городом, не минует. Ты согласна?

Ей не следовало соглашаться, но он правильно сформулировал свою просьбу, упомянув спасение Алисы. Это было для него всем. Сколько бы они ни говорили о чудовищах и чудодейственных средствах, главное для него – это сделать так, чтобы она поправилась. Для Джульетты же главным был город. Надо добиться, чтобы ее люди перестали умирать. Хорошо, что пути, ведущие к достижению их целей, совпадают.

Джульетта пожала его протянутую руку. И, похоже, они оба ощутили одно и то же – пробежавшую между ними ужасную искру. Впервые за четыре года ее кожа прикоснулись к его коже, и это произошло без злого умысла. Джульетта почувствовала себя так, будто она проглотила раскаленный уголь.

– Пока все это не закончится, – прошептала она.

Они дважды пожали друг другу руки, затем Рома перевернул обе их руки так, чтобы его рука оказалась внизу, а рука Джульетты наверху. Если между ними не может быть ничего серьезного, то может хотя бы это – мгновение, каприз, фантазия. Это длилось, пока Джульетта не опомнилась, не выдернула руку и не прижала ее к бедру, сжав кулак.

– Тогда встретимся завтра, – решил Рома. Его голос звучал хрипло. – И начнем охоту на Ларкспура.

Глава двадцать один

Приклеив к лицу бесстрастное выражение, Кэтлин проскользнула на утреннее собрание коммунистов, пройдя мимо мужчин, охраняющих дверь.

Она это умела – все замечать, но делать это незаметно для других. Она естественно сочетала в себе застенчивость и уверенность. Она научилась перенимать ужимки других и делать их частью себя. Она переняла манеру Джульетты вздергивать подбородок во время разговора, требуя к себе уважения, даже когда ей приходилось туго. А у Розалинды она позаимствовала манеру сутулить плечи, как та делала, когда их отец начинал одну из своих гневных тирад, чтобы выглядеть маленькой и чтобы он вспомнил, что она скромна и робка и перестал нападать на нее, даже если при этом на ее губах играла чуть заметная самодовольная ухмылка.

Иногда Кэтлин бывало трудно вспомнить, что она это она, а не собрание зеркальных осколков, в которых отражается множество различных людей, причем каждый из них выходит на сцену именно тогда, когда его личность особенно хорошо вписывается в ситуацию.

– Простите, – рассеянно сказала Кэтлин, протянув руку, чтобы протиснуться мимо двух коммунистов, поглощенных беседой. Они отодвинулись, не обратив на нее внимания и позволив ей продвинуться дальше, проталкиваясь сквозь толпу. Она понимала одно – надо продолжать двигаться, пока собрание не начнется, иначе она будет выглядеть здесь белой вороной.

Собрание проходило в большом зале с высоким потолком, повторяющим контуры шатровой крыши. В другой стране это помещение могло бы быть церковью с витражами и толстыми дубовыми балками. Здесь же оно служило для свадеб иностранцев и мероприятий, которые устраивали богачи.

Это парадокс, что сейчас его арендовали коммунисты.

– Надо сделать дело и уйти, – пробормотала Кэтлин себе под нос, повторив те слова, которое незадолго до этого в их доме произнесла Джульетта. Когда Джульетта зашла к ней и Розалинде и попросила помощи, в ней ключом била энергия и она уже надевала пальто.

– Неспроста среди коммунистов ведутся разговоры о том, что всю эту историю придумал какой-то гений из партии. Об этом не болтали бы, если бы не было доказательств. Если Чжан Гутао тут ни при чем, то доказательства будут указывать не на него, а на кого-то другого. Так что нам нужно искать именно их.

Присутствие Розалинды требовалось в другом месте – в кабаре, где у господина Цая была назначена встреча с иностранцами, на которых надо было произвести впечатление и которым надо было показать Шанхай во всем его блеске. Впрочем, судя по ее виду, Розалинда и при другом раскладе не пожелала бы, чтобы ее отправили к коммунистам. А Кэтлин в общем-то не возражала. Как бы она ни старалась презирать шанхайские порядки, она с удовольствием погружалась в здешнюю суету. Ей нравилось чувствовать себя частью чего-то большего, даже если она была всего лишь блохой на теле гепарда, несущегося за добычей. Если она разбиралась в политике, то она понимала и общество. А если она понимает общество, она может адаптироваться к нему и манипулировать его законами до тех пор, пока у нее не появится возможности мирно жить своей жизнью.

Как Кэтлин ни любила свою сестру, она не хотела жить так, как жила Розалинда – среди джазовой музыки и сверкающих огней. Ей не хотелось надевать костюм и пудрить лицо так, чтобы становиться белой, как лист бумаги, что каждый день делала Розалинда с презрительной усмешкой на лице. Джульетта не понимала, как ей повезло родиться с такой белой кожей, гладкой, как фарфор.

А Кэтлин оставалось одно – идти своим путем.

– Я студентка первого курса, – пробормотала она себе под нос, репетируя свой ответ на тот случай, если кто-то спросит ее, кто она такая, – и пишу в студенческую газету. Я надеюсь узнать побольше о возможностях, которые есть теперь у шанхайских рабочих. Я выросла в бедности. Моя мать умерла. Мой отец умер для меня… ох.

Кэтлин замерла. Парень, с которым она столкнулась, отвесил ей учтивый поклон.

– Прошу простить меня. Я не смотрел, куда иду. – На лице Маршала Сео играла сияющая улыбка, и Кэтлин изумленно уставилась на него. Неужели он ее не узнал? И почему он здесь?

Наверное, по той же причине, что и ты.

– Мне не за что вас прощать, – быстро ответила Кэтлин, склонив голову. Она повернулась было, чтобы уйти, но Маршал в мгновение ока преградил ей путь. И она едва не уткнулась носом в его грудь.

– Куда вы так спешите? – спросил он. – Собрание начнется только через несколько минут.

Он явно узнал ее.

– Я хочу найти место, где можно было бы сесть, – ответила Кэтлин. Ее сердце часто забилось в груди. – Здесь неважная акустика, так что лучше сидеть как можно ближе к сцене.

Неважно, что сейчас они не носили цвета своих банд, поскольку пришли на собрание тех, кто отвергал обе. Они были по разные стороны баррикад и оставались противниками.

– О, дорогая, не уходи, – сказал Маршал. – Послушай, вон там… – Он взял ее за локоть. Рука Кэтлин сразу же сомкнулась на рукоятке пистолета, который она прятала под жакетом.

– Не делай этого, – прошептал Маршал, и в его шепоте прозвучало нечто, похожее на грусть. – Думай головой.

Но почему он не пытается выставить ее вон? Это же территория Белых цветов. С ее стороны было бы неразумно стрелять в него, а вот он может выстрелить – он может убить ее, и Алые ничего не смогут с этим поделать.

Кэтлин медленно убрала руку от пистолета.

– Ты даже не знаешь, что я собиралась сделать.

Маршал ухмыльнулся. Секунду назад он был серьезен, – а в следующую сиял.

– Да ну?

Она не знала, как реагировать на это. Не знала, как реагировать на весь этот разговор – как реагировать на флирт, который был больше похож на манеру общения, чем на попытку достичь какой-то цели.

Как реагировать на то, что он не наставил на нее пистолет?

Это уловка. Белые цветы умеют играть в игры.

Маршал не сдвинулся с места. Его глаза шарили по ее лбу, носу, по медальону на ее горле, и, хотя Кэтлин хотелось отшатнуться от этого изучающего взгляда, она расслабила плечи так же, как расслабил их он, как бы бросая ему вызов – пусть только попробует сказать что-то еще.

Но он молчал и улыбался, как будто их дуэль взглядов забавляла его.

– Что ж, мне приятно было с тобой поболтать. – Кэтлин сделала шаг назад. – Но сейчас я хочу найти место, где можно сесть. До свидания.

Она поспешно отошла и опустилась на первый свободный стул, который нашла рядом со сценой, хотя ей вообще не хотелось садиться. Ей надо поговорить с коммунистами. Почему у нее никак не получается сосредоточиться на поставленной задаче?

Кэтлин огляделась по сторонам. Слева он нее громко храпела старуха. А справа сидели два студента – настоящих в отличие от нее, если судить по их блокнотам, – и увлеченно обсуждали, что они станут делать после собрания.

Кэтлин вытянула шею и побарабанила по спинке стоящего перед ней стула. Время уходит, подумала она, и уходит быстро. Ее взгляд уперся в трех лысеющих мужчин, сидящих позади нее через один ряд. Напрягши слух, она смогла расслышать, что они говорят по-шанхайски. Они оживленно болтали о Северной экспедиции, брызгая слюной. Судя по их жестикуляции, они явились сюда не случайно. Они наверняка члены партии.

Отлично.

Кэтлин придвинула к ним свой стул и села рядом.

– У вас найдется минутка? – вмешалась она в их разговор. – Я из университета.

– У нас всегда есть время для студентов, – сказал один из мужчин и важно выпятил грудь.

– Мне бы хотелось опубликовать статью о генеральном секретаре вашей партии, – сказала она. – О Чжане Гутао. – Она перевела взгляд на сцену – те, кто собрался на ней, разговаривали друг с другом и просматривали свои записи. У нее оставалось всего несколько минут до того, как все замолчат, а раз так, то она не может подводить этих мужчин к ответам на ее вопросы исподволь и постепенно – надо сделать так, чтобы они сообщили ей нужные сведения как можно скорее.

– А что ты хочешь о нем написать?

Кэтлин кашлянула.

– Революции нужен лидер. Как вы считаете, его таланты помогут ему?

Последовала пауза. На мгновение она испугалась, что зашла слишком далеко, что угодила в гнездо гадюк, которые теперь попрячутся по норам.

Но тут трое мужчин расхохотались.

– Его таланты? – насмешливо переспросил один. – Не смеши меня.

Кэтлин удивилась. Она надеялась, что ее наводящие вопросы заставят их подумать, что ей известно больше, чем она знает на самом деле. Ведь естественно предположить, что у Чжана Гутао есть таланты, разве не так? Что еще можно было бы сказать о создателе этой заразы? Однако вместо этого она ткнула пальцем в небо.

– Вы считаете, что у господина Чжана нет особых талантов? – оторопело спросила она.

– А почему ты подумала, что они у него есть? – задал встречный вопрос один из мужчин, и в его тоне прозвучало недоумение под стать ее собственному.

– По-моему, это логичное предположение.

– Ой ли?

Кэтлин поняла, что пора заканчивать игры. Она не умела лгать.

– Ходят слухи, что это он запустил эпидемию помешательства, которая захлестнула Шанхай.

Мужчины напряглись. Между тем один из тех, кто сидел на сцене, поприветствовал собравшихся, поблагодарил всех за то, что они пришли, и пригласил их придвинуться поближе.

– А что собой представляет эта статья, которую ты пишешь? – прошептал тот из троих мужчин, который сидел дальше всех. Говоря, он шевелил лишь углом рта, выталкивая звуки из щели между губами.

– Я пишу о тех, у кого есть сила, – ответила Кэтлин, – и о том безумии, которое с ней приходит. – И уточнила: – Я хочу раскрыть суть безумия.

Зал взорвался аплодисментами. Откуда-то издалека до Кэтлин донесся смутный звук сирен, смешавшийся с громом рукоплесканий, но, когда хлопки стихли, зал оглашала лишь речь следующего оратора, восхваляющего преимущества вступления в профсоюз.

– Не питай иллюзий. – Тот из трех мужчин, который сидел к ней ближе, посмотрел ей в глаза, затем опять перевел взгляд на сцену. При других обстоятельствах Кэтлин бы ни за что не подумала, что он коммунист. Чем он отличается от тех, кого она встречает на улицах? В какой момент человек переходит грань и становится фанатиком, готовым умереть за свое дело? – Если ты хочешь раскрыть роль Чжана Гутао в возникновении этой эпидемии, то знай – дело не в том, что у него есть сила.

– Тогда в чем же? – спросила Кэтлин.

Мужчины не отвечали. Возможно, их слишком занимала речь оратора. А может, они просто боялись.

– Вы проповедуете равенство. – Кэтлин постучала ногой по валяющейся на полу листовке, на черные иероглифы которой кто-то пролил чай. – Так покажите, что вы верны своим идеям. Дайте мне возможность разоблачить Чжана Гутао. Никто не узнает, что я получила эти сведения от вас. Мне ведь даже не известны ваши имена. Вы просто безымянные борцы за справедливость.

Кэтлин видела, что эта троица полна желания ее просветить, это было видно по блеску в их глазах, свойственному тем, кто считает, что делает благое дело. Оратор, призывающий вступать в профсоюзы, закончил свою речь, и зал опять взорвался аплодисментами.

Кэтлин ждала.

– Ты хочешь написать о силе его духа? – Ближайший из трех мужчин наклонился к ней. – Ну, так имей в виду – такой силы у него нет. У него есть чудовище, исполняющее его приказы.

Кэтлин показалось, что по залу пронесся холодный ветер. Рукоплескания смолкли, и вокруг повисла тишина.

– Что?

– Мы видели его, – твердо сказал второй мужчина. – Мы видели, как оно вышло из его квартиры. Он натравливает его на тех, кто ему не угоден.

– Об этом знает вся партия, – добавил третий мужчина, – но никто не выступает против этого непотребства, пока события развиваются в том направлении, которое нам выгодно. И не станет выступать, поскольку не посмеет.

Все вокруг смотрели на сцену, ожидая выступления следующего оратора. Вероятно, она единственная, кто смотрит сейчас в другую сторону.

Эти трое считают, что приступы помешательства вызывает появление этого чудовища, – поняла она, – что оно по приказу Чжана Гутао убивает тех, кто посмотрит на него. Но тогда при чем тут насекомые? Почему Джульетта толковала о каких-то насекомых, похожих на вшей, которые разносят заразу?

– По-моему, это говорит о силе, – заметила Кэтлин.

– Не много на свете людей, способных обрести истинную силу духа. – Мужчина пожал плечами. – А хозяином чудовища может стать любой, достаточно просто быть порочным.

В зале вдруг поднялась суматоха, послышались крики. Кэтлин сразу же вспомнила, что слышала далекие звуки сирен. Тогда она не придала этому значения, но это и впрямь были сирены, вот только прибывшие полицейские служили не закону. Здесь была территория Белых цветов, и они щедро платили муниципальной гвардии за то, чтобы те охраняли их власть, что включало в себя срыв собраний коммунистов и пресекание попыток партии разжечь пламя революции и покончить с правлением бандитов.

– Стой! Руки! – зычно скомандовал один из полицейских.

Но хаос только усугубился, одни повалили к дверям, другие начали прятаться под столы. Кэтлин хотела было броситься к двери, но путь ей преградил еще один полицейский, судя по его виду, явно намеренный начать к ней приставать.

– Venez avec moi, – приказал он. – Ne bougez pas[12].

Кэтлин хмыкнула.

– Non, monsieur, j’ai un rendezvous avec quelqu’un[13].

Полицейский удивленно вздрогнул. Он не ожидал услышать здесь парижский выговор. Сам он не был французом, как и многие другие в garde municipale, он приехал из Вьетнама или какой-то другой французской колонии, расположенной к югу от Китая.

– Maintenant, s’il vous plaît[14], – рявкнул полицейский, явно разозленный ее дерзостью.

Вокруг нее коммунистов укладывали на пол, окружали. Тех, кто оказался недостаточно проворным, чтобы сбежать, допросят и внесут в списки, чтобы следить за ними на тот случай, если коммунистическая партия станет слишком многочисленной и ее членов придется отстреливать.

– Оставь ее в покое.

Кэтлин повернулась. Маршал взмахом руки сделал полицейскому знак убраться, и тот, прочистив горло, удалился, чтобы накинуться на другую жертву.

– Почему ты это сделал? – спросила Кэтлин. – Почему ты решил мне помочь, хотя я тебя об этом не просила?

Маршал пожал плечами. Откуда ни возьмись в его руке появилось блестящее красное яблоко.

– Они слишком часто вытирают о нас ноги. Я хочу помочь. – Он откусил кусок яблока.

– Что ты имеешь в виду? – холодно поинтересовалась она. – Ведь garde municipale на вашей стороне. Они вовсе не вытирают о вас ноги.

– Вытирают, и еще как. – Маршал улыбнулся, но на сей раз улыбка не коснулась его глаз. – Они только и ждут момента, когда им можно будет нас растоптать. Такие, как мы, умирают каждый день.

Кэтлин застыла.

Маршал, словно не замечая ее неловкости, продолжал, размахивая рукой, в которой он держал яблоко.

– Я настроен так же, как эти коммунисты, с которыми ты сейчас разговаривала и которые готовы при первом же удобном случае прижучить своего генерального секретаря.

– Ты что, подслушивал нашу беседу?

– А если и так?

Аресты, похоже, подходили к концу. Путь к двери был открыт, и Кэтлин рвалась навстречу свободе, дабы сообщить Джульетте добытые сведения.

Жаль, что теперь они известны и Белым цветам.

– Не суй нос в наши дела, – огрызнулась Кэтлин.

И прежде чем Маршал Сео успел раскопать что-то еще, вышла вон.

Глава двадцать два

На смену утру пришел полдень, в грязные окна кабаре струился серый свет. Джульетта замахала рукой, отгоняя сигаретный дым, и поморщилась, сдерживая кашель.

– Тут что, не в порядке отопление? – громко крикнула она. – Включите его на полную мощность! И принесите еще джина!

На ней было длинное пальто с теплой меховой подкладкой, но всякий раз, когда двери открывались, по залу проносился студеный ветер.

– Вы уже прикончили целую бутылку? – заметила одна из официанток. В руке у нее была тряпка, которой она вытирала соседний стол, неодобрительно морща нос при виде пустой бутылки и бокала, стоящих перед Джульеттой.

Джульетта взяла бутылку, всмотрелась в этикетку, затем поставила ее на листовку, которая попалась ей на улице до того, как она пришла сюда. С тех пор она то и дело вертела в руках этот листок.

«ПРОЙДИ ВАКЦИНАЦИЮ», – кричали крупные иероглифы. А в самом низу был напечатан адрес, находящийся в Международном квартале.

– Сбавь обороты, пока я тебя не уволила, – вяло пригрозила Джульетта. И щелкнула пальцами, подзывая проходящего мимо поваренка. – Эй! Принеси еще одну бутылку!

Тот поспешил прочь, чтобы выполнить ее приказ. В дневные часы посетителей в кабаре бывало немного, и бандитам, заглядывающим сюда в эти часы, было нечего делать, так что они просто убивали время, наблюдая за вялыми дневными танцами Розалинды, которая по-настоящему выкладывалась только по вечерам. Тогда зал под своим красным потолком сверкал огнями, и дым вился под потолком, а когда в окна проникал дневной свет и людей за круглыми столами сидело мало, кабаре словно погружалось в спячку. Обычно днем Розалинда работала два часа, и было совершенно очевидно, что ее от этого воротит. Сейчас она смотрела со сцены на Джульетту, вопросительно подняв бровь, и из-за этого пропустила первые несколько нот следующей песни, под которую ей надлежало танцевать.

– Ты что, пьешь в час дня? – поинтересовалась она, подойдя к Джульетте час спустя, наконец закончив исполнять номера. Она уже сменила свой броский сценический костюм, и, когда устроилась на стуле напротив Джульетты, ее темно-зеленое ципао слилось с его обивкой. В тусклом свете выделялись только ее темные глаза, а все остальное казалось бесцветным.

– Я хотя бы стараюсь.

Джульетта налила джин в чашку и протянула ее Розалинде. Та отпила глоток и состроила гримасу.

– Какая гадость. – Она закашлялась и вытерла рот, затем обвела взглядом пустые столы. – Ты опять должна с кем-то встретиться здесь?

Розалинда говорила о тех сильных мирах сего: торговцах, предпринимателях и иностранных дипломатах, с которыми надлежало общаться Джульетте. Но после этого зануды Уолтера Декстера ее отец больше не поручал ей никаких встреч. Теперь у нее была только одна задача – выяснить, почему жители Шанхая погибают.

– Всякий раз, когда я стучу в дверь отца, чтобы спросить, не надо ли мне охмурить какую-нибудь важную шишку, он отсылает меня прочь.

– Значит, тебе нечего делать?

– Да вот, просто околачиваюсь тут, любуясь блеском твоего таланта. Мне так надоели эти заурядные типы, не знающие разницы между ударом щечкой и ударом шведкой…

Розалинда опять состроила гримасу.

– Я тоже не знаю, о чем речь. Я почти уверена, что ты просто выдумала эти термины.

Джульетта пожала плечами и опрокинула в себя остатки джина. Она сказала своей кузине правду – ей надо было поболтаться в кабаре только затем, чтобы ни у кого не возникло подозрений, когда с наступлением сумерек она ускользнет, чтобы встретиться с Ромой.

Она вздрогнула. Ускользнет, чтобы встретиться с Ромой. Это будит слишком много воспоминаний. И бередит раны.

– Ты в порядке?

Розалинда встрепенулась.

– А что?

Она была искусно загримирована, но Джульетта тоже знала толк в гриме и потому, несмотря на толстый слой крема и пудры на лице своей кузины, могла различить темные круги под ее глазами.

– Я беспокоюсь о тебе. Ты явно недосыпаешь.

Слева послышался грохот – это официантка, убирающая соседний стол, опрокинула на пол подсвечник.

Розалинда покачала головой – это могло быть как выражением неодобрения по отношению к официантке, так и ответом на реплику Джульетты.

– Нет, сплю я достаточно, но сон у меня беспокойный. Мне все время снятся эти насекомые. – Она вздрогнула и подалась вперед. – Джульетта, я чувствую себя такой беспомощной. В городе происходит катастрофа, а я торчу тут. Наверняка есть что-то такое, что я могла бы…

– Успокойся, – мягко перебила ее Джульетта. – Это не твоя забота.

Розалинда положила ладони на стол. И сжала зубы.

– Я хочу помочь.

– Ты поможешь мне, если хорошенько выспишься. – Джульетта попыталась улыбнуться. – Ты поможешь нам, исполняя свои чудесные танцы, чтобы мы могли забыть – хотя бы на несколько минут, – что люди грабят магазины и устраивают поджоги.

Чтобы они могли забыть, что в городе свирепствует эпидемия помешательства и что ни полицейские, ни бандиты, ни колониальные державы ничего не могут с этим поделать.

Розалинда долго не отвечала, затем ошарашила Джульетту, спросив:

– Значит, я больше ни на что не гожусь?

– Что?

– Можно подумать, что я вообще не вхожу в число Алых, – с горечью бросила Розалинда. Голос ее сделался почти неузнаваемым. – Я всего лишь танцовщица.

– Розалинда. – Джульетта тоже подалась вперед, сузив глаза. Откуда Розалинда это взяла? – Да, ты танцовщица, но ты входишь в ближний круг Алых и участвуешь в таких делах, в которые не может сунуть свой нос даже твой отец. Как же ты можешь сомневаться в своей принадлежности к Алым?

Но у Розалинды сейчас были такие затравленные глаза. Горечь в ее взгляде уступила место надрыву, и она совсем пала духом. После того как ей случилось увидеть чудовище, она стала плохо спать и начала подвергать сомнению все, на чем была построена ее жизнь, что при ее и без того сумрачном нраве было опасно.

– Просто иногда это кажется мне таким несправедливым – тихо сказала Розалинда. – Тебе разрешено быть в этой семье, и ты получишь свое место в Алой банде, а я буду либо танцовщицей, либо никем.

Джульетта моргнула. На это ей нечего было сказать. Ничего, кроме…

– Извини. – Джульетта положила ладонь на руку своей кузины. – Хочешь, я поговорю со своим отцом?

Розалинда быстро замотала головой. И нервно засмеялась.

– Не обращай на меня внимания, – сказала она. – Я просто… не знаю. Не знаю, какая муха меня укусила. Мне нужно выспаться, вот и все. – Она встала, сжала руку Джульетты и сразу же отпустила ее. – Сейчас мне надо пойти домой и отдохнуть, чтобы быть готовой к сегодняшней ночной смене. Ты идешь?

Джульетта не собиралась возвращаться домой, но ей не хотелось отпускать Розалинду, пока казалось, что между ними есть неразрешенный конфликт. Это выбивало из колеи. По затылку у нее бегали мурашки, как будто между ней и ее кузиной только что произошла ссора, но она не смогла бы сказать, в чем состояла суть их разногласий. Хотя, возможно, это всего лишь плод ее воображения. Глаза Розалинды прояснились, она выпрямилась. Возможно, все дело только в тех чувствах, которые недолгое время снедали ее изнутри.

– Иди одна, – ответила наконец Джульетта. – А мне надо еще поболтаться в кабаре.

Розалинда кивнула, улыбнулась и вышла за дверь, из которой опять повеяло холодом, от которого Джульетте опять стало так зябко, что она втянула голову в свой меховой воротник. Теперь она даже не могла наблюдать за представлением, так что ей ничего не оставалось, кроме как разглядывать людей.

– Сколько времени ты уже трешь этот стол? – спросила она.

Официантка оглянулась и вздохнула.

– Xiaˇojie, эти пятна трудно оттереть.

Джульетта вскочила на ноги, быстро подошла к ней, стуча каблуками, и протянула руку за тряпкой.

Официантка моргнула.

– Мадемуазель Цай, вам не пристало пачкать руки…

– Дай ее сюда.

Официантка отдала тряпку, и Джульетта сжала ее в кулаке. Тремя быстрыми энергичными движениями, так сильно прижимая тряпку к столу, что слышался скрип, она довела столешницу до зеркального блеска.

Джульетта вернула тряпку.

– Три, используя локти. Это не так уж и трудно.

* * *

– Мне в голову пришла одна мысль.

Венедикт оторвал взгляд от своего альбома для набросков и, щурясь, посмотрел на Маршала. День был пасмурный, гнетущий, без того утешения, которое мог бы принести хороший проливной дождь.

– Я весь внимание.

Маршал тоже плюхнулся на длинный диван, без церемоний оттолкнув ноги Венедикта. И не обратил ни малейшего внимания на его недовольное хмыканье, усевшись чуть ли не на его босые ноги.

– Не кажется ли тебе немного странным, что в последнее время господин Монтеков дает нам столько поручений, связанных с Алыми? Как ему удается получать все эти сведения?

– Ничего странного в этом нет. – Венедикт опять переключил внимание на свой рисунок. – У нас есть шпионы в Алой банде. Они были у нас всегда. А у них наверняка есть шпионы в наших рядах.

– Да, у нас, конечно, есть шпионы, но не до такой же степени, – ответил Маршал. Когда он пытался сосредоточиться, у него всегда делался мрачный вид, и Венедикт находил это немного смешным. Маршалу это не шло – он был похож на шута, нацепившего костюм-тройку.

– Что? Ты думаешь, что нам удалось проникнуть в их ближний круг? – Венедикт покачал головой. – Мы бы знали, если бы это было так. Ты не мог бы перестать ерзать?

Но Маршал не перестал. Он пытался устроиться поудобнее, в конце концов у него это получилось, и он уселся, упершись подбородком в кулак.

– Просто в последнее время у него такие точные данные, – сказал он, и в его голосе прозвучали изумленные нотки. – Время маскарада стало ему известно раньше, чем Роме. Сегодня утром он отправил меня за Кэтлин Лан, точно зная, где она будет находиться.

Венедикт поднял взгляд от своего рисунка, затем снова опустил его и быстро нарисовал горло, подбородок, ямочку на нем.

– Господин Монтеков отправил тебя за Кэтлин Лан? – спросил он.

– Ну, не мог же он отправить на собрание коммунистов Рому или тебя. Вы говорите на здешнем наречии, но из-за ваших лиц вы не смогли бы сойти там за своих в отличие от меня.

Венедикт закатил глаза.

– Это я понимаю. Но почему мы теперь следим за Кэтлин Лан?

Маршал пожал плечами.

– Не знаю. Полагаю, нам нужны те сведения, которые она добывает. – Он прищурился, глядя в окно. Последовала пауза, и в наступившей тишине был слышен только один звук – звук штрихования от карандаша, которым Венедикт водил по бумаге.

– Ну, что, сегодня мы продолжим поиски такой жертвы этой заразы, которая еще жива? – спросил Маршал.

Венедикт полагал, что им надо продолжать. Время было на исходе. Алиса рассчитывала на них, и они должны хотя бы попытаться отыскать средство от этой напасти.

Вздохнув, Венедикт бросил свой альбом на стол.

– Думаю, мы должны продолжить.

– Ты можешь вернуться к своему рисунку после того, как у нас ничего не получится и мы решим, что пора закругляться и возвращаться домой. – Маршал подался вперед и посмотрел на рисунок. – Но мой нос не так велик.

* * *

На закате Джульетта незаметно выскользнула из кабаре, опустив голову и спрятав подбородок в воротник. Она делала это и для того, чтобы ее не узнали, и для того, чтобы уберечься от холодного ветра, кусающего кожу.

– Булочки, горячие булочки, всего два фыня! Покупайте сейчас, пока они горячи!

– Барышня, барышня, купите дешевую рыбу…

– Гадание! Хиромантия! Xiaˇojie, вам точно необходимо…

Джульетта шла по открытому рынку, поворачивая то направо, то налево и уставившись на свои ботинки. Она натянула на голову капюшон, закрыв большую часть своих волос и лица. И дело было не в том, что она не хотела быть узнанной – она могла бы найти тысячу отговорок, объясняя, куда идет, но сейчас у нее не было настроения что-то выдумывать и врать. Этот город был ее старым другом, и, чтобы находить дорогу, ей не было нужды поднимать глаза. Направо, налево, туда, сюда, и вскоре она уже шла по улице Эдуарда Седьмого, наконец подняв голову и подставив щеки колючей стуже.

Все на этой улице двигались в одном направлении – к аркаде «Великий мир». Она со своими кривыми зеркалами, канатоходцами и кафе-мороженым затягивала в себя людей на весь день и вытягивала из их бумажников все деньги. Гвоздем программы здесь была пекинская опера, но Джульетте не очень-то нравился этот вид искусства. Ее излюбленным развлечением было наблюдение за фокусниками, хотя она уже несколько лет не заходила сюда и понимала, что, возможно, теперь фокусники, которых она когда-то знала, здесь уже не работают.

Вздохнув, Джульетта взглянула на пять огромных иероглифов, красующихся на крыше «Великого мира». Они горели на фоне заходящего солнца, освещенные сзади его оранжевым светом.

«Сигареты… бело… золотой… дракон», – перевела она, но не сразу, поскольку на секунду забыла, что читать иероглифы нужно справа налево, а не слева направо, как она привыкла за последние годы.

– Соберись, – пробормотала она себе под нос.

Опустив глаза, она окинула взглядом лица людей, входящих в двери «Великого мира» и выходящих из них. Она смотрела внимательно, ища глазами Рому, пока ее взгляд не остановился на магазине одежды. Рома стоял перед ним, прислонившись к столбу и засунув руки в карманы. Под глазами у него были темные круги.

Джульетта двинулась к нему, намереваясь отчитать его за то, что он стоит далеко от здания аркады, из-за чего его трудно найти. Однако когда она приблизилась к нему, что-то в выражении его лица остановило ее.

– Что-то не так?

– Не оглядывайся, – сказал он. – За тобой хвост.

– Не может быть.

Она выпалила это сразу, но это скорее был инстинктивный протест, а не настоящая уверенность в том, что за ней не следят. Первым ее побуждением было оглянуться и доказать, что Рома не прав, но логика подсказывала ей не смотреть назад. Она заставила себя застыть, мышцы на ее шее напряглись. Она и правда шла сюда, погрузившись в свои мысли и сосредоточившись на том, чтобы прятать лицо от тех, кого могла видеть она сама, а не на том, чтобы убедиться в отсутствии слежки. Неужели она привела за собой хвост?

– Когда ты остановилась, то же самое сделал белый мужчина, – сказал Рома. – Он достал из кармана газету и начал читать ее прямо на середине улицы. Не знаю, что об этом думаешь ты, но, по-моему, это очень подозрительно.

Джульетта принялась рыться в кармане, ругаясь себе под нос.

– Может быть, он и не представляет угрозы, – сказала она. – Возможно, он один из ваших и следит за тобой.

– Он не русский, – тут же возразил Рома. – Судя по его одежде и стрижке, он англичанин, а в наших рядах нет англичан.

Джульетта наконец нашла то, что искала и достала свою пудру. Открыв коробочку, она посмотрела в зеркальце, оглядывая темную улицу за своей спиной.

– Я нашла его, – сообщила она. – В переднем кармане у него желтый носовой платок, да?

– Да, это он, – ответил Рома.

Она не понимала, каким образом Рома определил, что этот малый англичанин. Он выглядел как любой другой иностранец на улицах Шанхая.

Джульетта немного изменила угол своего зеркальца и вгляделась в него.

– Рома, – она повысила голос. – У него есть пистолет.

– У любого иностранца в этом городе есть пистолет…

– Он целится в нас, – перебила его Джульетта. – Он только что достал его из-под своей газеты.

Между ними повисло напряженное молчание. Что же делать теперь? Вокруг них бурлил Шанхай, оживленный и невозмутимый. Но Рома и Джульетта не могли смешаться с толпой, потому что куда бы они ни пошли, за ними последует хвост. Им не скрыться, и они не успеют достать свое оружие прежде, чем англичанин пристрелит их.

– Развяжи завязки своего пальто и обними меня, – предложил он.

Джульетта подавила смех, но, кажется, он говорил всерьез.

– Ты шутишь, – сказала она.

– Нет, не шучу, – спокойно возразил он. – Обними меня, чтобы я смог пристрелить его.

До следящего за ними мужчины было по меньшей мере сто шагов, и по разделяющему их пространству то и дело сновали прохожие. Каким образом Рома собирается застрелить его в таких условиях, притом обнимая Джульетту?

Она развязала ленту на талии, распахнув пальто, и подняла руку, а другой рукой захлопнула пудреницу с зеркальцем, лишив себя возможности видеть шпиона.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – прошептала она, чувствуя стеснение в груди. Ее сердце стучало как бешеное.

Она обвила руками шею Ромы.

Он резко втянул в себя воздух – она бы этого не услышала, если бы не находилась так близко. Наверняка он не ожидал, что ее подбородок так легко и естественно умостится в изгибе между его шеей и плечом – как было всегда.

Они оба выросли и отрастили шипы. Но прижиматься к нему оказалось так легко – слишком легко.

– Ближе, – сказал он. Она почувствовала, как его рука достает пистолет, скрытая ее распахнутым пальто, колышущимся на ветру.

Джульетта помнила, как Рома поклялся, что никогда не возьмется за пистолет. Раньше он не умел обращаться с оружием так же хорошо, как она. В те несколько коротких месяцев, которые она провела в Шанхае, когда ей было пятнадцать лет, жизнь Ромы была не похожа на ее собственную. Он жил, не беспокоясь о своем положении наследника, а она была вынуждена ловить каждое слова отца, боясь, что, если она пропустит какое-то из его указаний, он отодвинет ее на задний план.

Мы не можем позволить себе такую роскошь, как милосердие, Джульетта. Посмотри на этот город. Посмотри на голод, скрывающийся под его внешним глянцем.

Уча Джульетту, отец часто водил ее на чердак, чтобы через слуховое окно посмотреть на город.

Империи могут пасть за считаные часы. И с этой империей может произойти то же самое. Здесь, в Шанхае, у того, кто стреляет первым, больше шансов выжить.

Джульетта усвоила этот урок. И, похоже, за те годы, что ее не было здесь, так же стал считать и Рома.

– Не промахнись, – прошептала она.

– Я никогда не промахиваюсь.

Раздался выстрел, Джульетта тут же обернулась и увидела, что англичанин рухнул на землю с ярко-красным пятном на груди. В пальто Джульетты появилась дымящаяся дыра, но она этого почти не заметила. Все ее внимание было сосредоточено на тех, кто собрался вокруг упавшего, пытаясь понять, откуда стреляли.

В Шанхае выстрелы были не редкостью, но не в столь людном месте, тем более в таком, о котором иностранцы любили рассказывать, возвращаясь домой. Выстрелы – это что-то про бандитов и разборки, и звучать они должны глубокой ночью, когда светит луна. Сейчас же, на закате, следует делать вид, будто Шанхай не расколот надвое.

Однако в общей суматохе неподвижными оставались еще три человека. За Джульеттой следил не один соглядатай, а четыре.

Надо было бежать.

– Бежим в аркаду, – скомандовала Джульетта и нахмурилась, когда Рома не сразу среагировал. – Давай! Я впервые смываюсь с места преступления, которое совершила.

Рома широко раскрыл глаза, словно не веря своим ушам. Они нырнули в толпу и начали проталкиваться через людей.

– Которое совершила ты? – чуть слышно произнес он. – Его застрелил я.

Джульетта фыркнула и повернулась.

– Неужели тебе непременно нужно признание… – Она осеклась. Она думала, что Рома хочет поправить ее, заявить, что это убийство – его услуга, но тут она увидела выражение его лица. Это была не похвальба, а упрек.

Он не хотел стрелять.

Джульетта быстро отвернулась, качая головой, словно увидела то, что не предназначалось для ее глаз. Она подумала, что он наконец-то привык к своему пистолету, и вот он удивляет ее своим притворством. Или же это что-то другое? Возможно, пока он верил слухам о ее жестокости, думая, что она стала другим человеком, она угодила в ту же ловушку, принимая на веру то, что рассказывали о нем Белые цветы.

Если речь шла о Роме Монтекове, она никогда не могла сказать, где правда, а где вымысел. Ей казалось, что она раскусила его после того, как он предал ее, и она решила, что он порочен и кровожаден, но, может быть, это не так?

Возможно, она так никогда и не узнает правды. Возможно, все не так просто.

– Скорее, – бросила она ему, мотая головой в попытке прояснить ее.

Входя в «Великий мир», она оглянулась, ища глазами преследователей, и нашла двоих из тех, кого она заметила – они проталкивались сквозь толпу, не отрывая от нее глаз и все время прикрываясь кем-то из ничего не подозревающих посетителей. Рома толкал ее вперед, держа за плечо, но она оглядывала толпу в поисках третьего мужчины, одновременно ощупывая лодыжку.

– Где он? – спросила она.

Рома пошарил глазами и показал в сторону, где бежал третий шпион, возможно, ища другой вход в «Великий мир», чтобы встретить их внутри.

Джульетта достала из носка пистолет. Еще несколько секунд – и он исчезнет из виду. Даже если Рома не тот жестокий наследник банды, каким его считает Шанхай, это вовсе не значит, что действительности не соответствует и грозная репутация Джульетты.

Бегущий упал, когда пуля Джульетты вошла в его шею. И прежде чем ее пистолет перестал дымиться, она развернулась и нырнула в заполняющую здание толпу.

В «Великом мире» большинство посетителей либо не слышали выстрела, либо сочли его частью здешнего шума. Джульетта протискивалась сквозь толпу, краем глаза глядя на свое отражение в павильоне кривых зеркал.

– Как же нам отделаться от оставшихся двоих? – крикнул Рома.

– Иди за мной, – бросила Джульетта.

Они протолкались сквозь толпу и выбежали в атриум «Великого мира». Здесь в разгаре было представление пекинской оперы, но Джульетта не смотрела на него, она искала глазами выход из атриума, быстро оглядывая внешние лестницы, ведущие на верхние этажи. Она протиснулась между членами семьи из пяти человек, затем врезалась в женщину с птичьей клеткой и поморщилась, когда клетка со стуком упала на пол и птица издала возмущенный крик.

– Джульетта, – крикнул Рома, – осторожней.

– Скорее, – рявкнула она.

Из-за своей осторожности он тормозил. Джульетта увидела одного из их преследователей, отразившегося в кривых зеркалах. Второй преследователь столкнулся с раздраженным писцом, составляющим любовные письма, который двигался к выходу.

– Куда мы идем? – шумно дыша, спросил Рома.

Джульетта показала рукой на широкую белую лестницу впереди.

– Туда, – сказала она. – Скорей, скорей… нет, Рома, пригнись!

Едва они оказались на лестнице, над толпой, их преследователи принялись стрелять. Вокруг свистели пули, и Джульетта побежала наверх, перескакивая через две ступеньки.

– Джульетта, мне это не нравится, – крикнул Рома.

– Мне тоже, – бросила она в ответ, взбежав на второй этаж и опять кинувшись в глубь круглого здания. – Не отставай!

Этот этаж занимали те, кто оказывал желающим услуги: сутенеры, комедианты, цирюльники.

– Сюда, – тяжело дыша, сказала Джульетта. Она пробежала мимо ряда изумленных чистильщиков ушей и скользнула в большие двери. Рома следовал за ней.

– Сюда, сюда.

Джульетта схватила Рому за рукав и потянула его туда, где на вешалках висели платья.

– Мы что… прячемся? – прошептал Рома.

– Ненадолго. Сядь на корточки.

Они опустились на корточки и затаили дыхание. Секунду спустя двери распахнулись, и оба преследователя вбежали в магазин одежды.

– Проверь ту сторону, – потребовал один, говоря с британским акцентом. – А я посмотрю вот здесь. Они не могли уйти далеко.

Джульетта поняла, что мужчины разделились, судя по их ногам.

– Этот твой, – шепнула Джульетта, показав на пару ботинок, приближающуюся к ним. – Убей его.

Рома быстро сжал ее запястье.

– Нет, – чуть слышно прошептал он. – Сейчас нас двое против двоих. Можно обойтись без насилия.

Послышался грохот – один из мужчин опрокинул вешалку с одеждой.

Джульетта вырвала руку, затем кивнула, чтобы положить их спору конец. Мужчина, которого она оставила Роме, остановился рядом с ним, вероятно, оглядываясь по сторонам, второй продолжал шагать, и, чтобы не выпустить его из виду, Джульетте пришлось встать и пробежать вперед между вешалками, низко пригибаясь.

Она не знала, что выдало ее. Возможно, скрипнул ее ботинок, возможно, она задела одну из вешалок, но внезапно мужчина остановился, повернулся и выстрелил. Его пуля просвистела рядом с ухом Джульетты. Последовал еще один выстрел. Джульетта не знала, кто его произвел: второй мужчина или Рома. Она бросилась к стрелявшему – надо достать его до того, как он успеет прицелиться.

Она выстрелила, ее пуля угодила мужчине в правое плечо, и его оружие упало на пол.

– Рома, – позвала Джульетта, не отводя глаз от англичанина. – Ты достал его?

– Да, он в отключке, – ответил он и подошел ближе, остановившись перед Джульеттой, которая стояла, нацелив на второго англичанина свой пистолет.

– Кто тебя послал? – спросила она.

– Не знаю, – быстро ответил англичанин. Его взгляд метался между дверью и дулом ее пистолета. От него до выхода было около двадцати шагов.

– Как это не знаешь? – спросил Рома.

– Торговцы распустили слух, что Ларкспур хорошо заплатит тому, кто убьет Джульетту Цай и Романа Монтекова, – сказал мужчина. – Вот мы и попытались. Пожалуйста… отпустите меня. Слишком хороший шанс, чтобы его упускать, вы меня понимаете? Мы думали, что намучаемся, ища вас по отдельности, и тут вы оказались вместе. Вообще-то у нас вряд ли что-то получилось бы…

Мужчина замолчал. Судя по тому, как широко раскрылись его глаза, до него дошло. Он понял, что Роман Монтеков и Джульетта Цай работают вместе. Он видел их объятия. Теперь у него есть что сообщить Ларкспуру, теперь у него есть власть.

Он бросился к двери. Рома крикнул что-то неразборчивое – было непонятно, кому адресован его крик, англичанину или Джульетте – и кинулся следом, вытянув руку, чтобы схватить англичанина за воротник.

Но Джульетта уже нажала на спусковой крючок, и мужчина тяжело рухнул на пол.

Рома уставился на труп. В его округлившихся глазах на миг отразилось потрясение, затем он моргнул, и оно исчезло.

– Тебе не было нужды его убивать.

Джульетта сделала шаг вперед. На щеке Ромы краснела кровь.

– Он бы нас прикончил.

– Ты же знаешь, – Рома поднял глаза, – что его втянули в это дело. В отличие от нас у него не было выбора.

Когда-то Рома и Джульетта придумали свод правил, которые, если им следовать, сделают жизнь в городе лучше. Нет, Шанхай не станет добрым и чинным, но будет менее опасным – это тот максимум, который казался достижимым. Бандиты должны убивать только бандитов. Жертвами могут быть только те, кто сам выбрал жизнь вне закона; к сожалению, позднее Джульетта выяснила, что для Ромы этот список включал простых людей – рабочих, служанок, шоферов. Ее няню.

Дерись не по правилам, но дерись храбро. И не нападай на тех, кто не понимает, что значит драться.

Няня понимала, какие последствия у работы на Алую банду. Нападавший достал пистолет, увидев слабый блеск на полу и полагая, что нашел золотой самородок, но вместо этого разворошил осиное гнездо. Они оставят его здесь, в луже его собственной крови, и скоро кто-нибудь найдет его тело. Это будет какой-нибудь простой работяга, который вызовет полицию, офицеры приедут и устало вздохнут, посмотрев на убитого без особых эмоций, как иные оглядывают пожухлое пшеничное поле, испытывая смутное недовольство из-за того, что мир понес потерю, но не питая по этому поводу личных чувств.

По их прежним правилам тех, кто преследовал их сейчас, следовало пощадить. Но Джульетта потеряла веру в правила, когда утратила прежнего Рому. Когда разразился этот конфликт, она думала о себе, о своей собственной безопасности, а не о безопасности того, кто нацелил на нее пистолет.

Но уговор есть уговор.

– Хорошо, – коротко сказала Джульетта.

– Хорошо? – переспросил Рома.

Не глядя на него, Джульетта достала из кармана пальто шелковый носовой платок и протянула его Роме.

– Хорошо, – повторила она, как будто в первый раз он ее не услышал. – Ты сказал, что надо пощадить их, и, хотя я согласилась, все же убила их. Я была не права. Пока мы работаем вместе, мы должны слушать друг друга.

Рома медленно поднес платок к лицу, но приложил его в двух сантиметрах от того места, куда брызнула кровь. Джульетта подумала, что он удовлетворится ее жалкой попыткой извиниться и хотя бы кивнет. Но вместо этого у него сделался еще более отрешенный вид.

– Когда-то у нас это хорошо получалось.

В животе Джульетты разверзлась пустота.

– Что получалось?

– Работать вместе. Слушать друг друга. – Он перестал тереть свое лицо, и его рука просто застыла в воздухе. – Когда-то мы были командой, Джульетта.

Джульетта быстро подошла, выдернула платок из его руки. Она была почти оскорблена его неспособностью вытереть брызги крови; яростно потерев платком по пятну, она испачкала белый шелк темно-красным, и лицо Ромы опять стало прекрасным.

– Все это было ненастоящим, – прошипела она.

Было что-то ужасное в сокращении расстояния между ними – это было подобно сжатию пружины; любые их внезапные движения могли закончиться катастрофой.

– Разумеется, – сказал Рома. Голос его звучал глухо, взгляд казался напряженным, как будто он только сейчас вспоминал, что это было ненастоящим. – Прошу прощения за мой промах.

Они стояли молча, и пружина медленно разжалась. Джульетта первой отвела взгляд и отодвинула ногу, чтобы не коснуться лужи крови, расползающейся по деревянном полу. Это был кровавый город, и было глупо пытаться изменить его.

– Похоже, пока мы ищем Ларкспура, Ларкспур подобрался к нам совсем близко, – заметила она, показав на труп.

– Значит, мы на верном пути, – уверенно ответил Рома. – Теперь мы ближе к тому, чтобы спасти Алису.

Джульетта кивнула. Похоже, Ларкспур знал, что они идут к нему. Но если он думал, что какие-то там торговцы смогут их отпугнуть, то он будет жестоко разочарован.

– Мы должны добраться до него до того, как наступит ночь.

Она достала листовку с призывом к вакцинации, сложив ее так, чтобы стал виден адрес, напечатанный внизу, и рассеянно вытерла влагу на своей шее, гадая, не брызнула ли кровь и на нее.

Рома кивнул.

– Да. Пойдем.

Глава двадцать три

Когда-то здесь, должно быть, царила тишина. Возможно, когда-то по пастбищам здесь носились лошади, оставляя следы на траве. Но за несколько коротких лет эти пастбища замостили. Деревья, более древние, чем иные страны, были вырублены.

И на их место пришла алчность. Там, где стояли деревни, возникли железнодорожные пути, провода, трубы и доходные дома. Так возник Международный квартал. Захватчики не могли стереть уже живущих в округе людей, и они решили стереть все остальное.

Куда подевались китайские фонарики, – подумала Джульетта, остановившись на тротуаре и задрав голову. – Как Шанхай может оставаться Шанхаем без своих фонариков?

– Мы уже пришли, – сказал Рома, прервав ее раздумья. – Тот адрес на листовках – это здесь.

Он показал на здание, стоящее за тем, на которое смотрела Джульетта. Джульетта взглянула на него и не поверила своим глазам. Ночь сегодня выдалась темной, но льющегося из окон света масляных ламп было достаточно, чтобы осветить очередь, опоясывающую дом три раза.

Она бросилась вперед.

– Джульетта, – зашипел Рома. – Джульетта, подожди…

Это неважно, – хотела сказать она. Она знала, о чем он сейчас думает. Им надо быть осторожными. Надо вести себя так, чтобы члены банд не увидели их вместе. За ними охотятся убийцы Ларкспура, так что надо смотреть в оба. Это неважно, – хотела крикнуть она. Если их люди не перестанут умирать, если они не смогут спасти тех, кого должны оберегать, ничто в этом мире не будет иметь значения.

Джульетта толкалась сквозь очередь к входу. Когда старик, стоящий недалеко от двери, попытался оттеснить ее, она изрыгнула самое ужасающее проклятие в шанхайском диалекте, которое смогла припомнить, и он в страхе отшатнулся.

Она почувствовала присутствие Ромы у себя за спиной, когда остановилась перед мужчиной огромного роста, который охранял дверь. Рома предостерегающе сжал ее локоть. Этот мужчина был вдвое крупнее ее. В свете масляной лампы было видно, что он, скорее всего, явился из какой-то земли к югу от Китая, где свирепствовал голод и люди были готовы на все.

Рома еще крепче сжал локоть Джульетты, но она вырвала руку и взглядом приказала ему прекратить. Он никогда еще так не боялся за ее безопасность. Пока Джульетта была в отъезде, он участвовал во множестве разборок с Алой бандой. На него много раз нападали с ножом, и у него было достаточно шрамов, поскольку его первой реакцией всегда была оборона, а не ответный удар. Это было неизбежно – хотя он и ненавидел насилие, оно находило его, и ему ничего не оставалось, кроме как действовать или пасть от руки врага. Но при этом у него всегда была поддержка, за ним всегда наблюдали несколько его людей, готовых прийти на помощь.

Теперь же их было только двое: он и Джульетта – против таинственной угрозы, не имеющей отношения ни к Алой банде, ни к Белым цветам. Они противостояли некой силе, которая желала убить их обоих, которая хотела уничтожить тех, кто правил Шанхаем, чтобы погрузить город в хаос.

– Пропусти нас, – приказала Джульетта.

– Проход открыт только тем, кто служит Ларкспуру, – басом ответил верзила. – Остальные должны ждать своей очереди.

Рома огляделся по сторонам. Кругом толпились те, кто явился на вакцинацию, но несколько мужчин стояли за пределами очереди и явно находились здесь затем, чтобы охранять порядок.

– Джульетта. – Рома перешел на русский, чтобы их никто не смог понять. – В толпе есть по меньшей мере пять человек, которых нанял Ларкспур. У них наверняка есть оружие, и они точно отреагируют, если сочтут, что ты представляешь угрозу.

– У них есть оружие? – Джульетта говорила по-русски без акцента – у нее был хороший учитель, – но немного в нос. В этом был некий шарм, поскольку так русские гласные произносила только она. – Что ж, оружие есть и у меня.

Она размахнулась и ударила верзилу кулаком. Охранник рухнул как подкошенный, освободив проход, и Джульетта пинком открыла дверь и втащила за собой Рому еще до того, как он осознал, что произошло.

Она использовала свой пистолет, – понял он. Нет, у нее не появилась вдруг сверхъестественная сила – она просто взяла свой пистолет за ствол и всадила рукоятку охраннику в висок. Тот даже не видел, как она достала оружие, поскольку все его внимание было сосредоточено на ее решительном лице и холодной улыбке.

Джульетта встречала опасность с распростертыми объятиями. Роме казалось, что сам он так бы не смог, даже сейчас, когда его миру грозила опасность, когда Алиса лежала в больнице с руками и ногами, пристегнутыми к койке. Он не знал, что могло бы подтолкнуть его к краю, и надеялся, что этого никогда не произойдет, потому что не хотел этого видеть.

– Задвинь засов, – бросила Джульетта.

Рома вернулся в реальность и запер тонкую стальную дверь. Он настороженно посмотрел на Джульетту, затем огляделся по сторонам. Перед ними была лестница, круто уходящая вверх.

– У нас есть максимум пять минут, пока они не сломают эту хлипкую дверь, – прикинул Рома. Снаружи в дверь уже колотили что есть сил.

– Пять минут – более чем достаточно, – сказала Джульетта и ткнула большим пальцем назад, в сторону двери. – Я беспокоюсь, что у нас куда меньше времени из-за этого шума.

Она побежала вверх по лестнице, перескакивая через ступеньки и куда-то убрав пистолет. Хотя Рома все время смотрел на нее, он не смог бы сказать, куда он подевался. В ее пальто имелся один неглубокий карман, на расшитом бисером платье их, похоже, не было вовсе. Куда же она прячет все свое оружие?

Когда они поднялись почти на самый верх лестницы, Рома ощутил аромат благовоний, а оказавшись наконец на лестничной площадке, не очень удивился, увидев обстановку, вызывающую в памяти сказки тысячи и одной ночи, в которых говорилось о джиннах. Яркие шелковые занавески с затейливыми узорами, горящие свечи, богатые ковры на полу и стенах, создающие ощущение тепла и пахнущие стариной. Здесь не было ни единого стула, только множество подушек, на каждой из которых кто-то сидел.

В середине комнаты стоял низкий столик, с одной стороны которого находился мужчина, вытянувший руку и закатавший рукав, а с другой – женщина со шприцем в руке, делающая ему укол. Оба они также сидели на подушках.

– Mon Dieu[15], – вскрикнул мужчина с закатанным рукавом. Джульетта опять держала в руке пистолет, наведя его на женщину, держащую шприц.

– Вы и есть Ларкспур? – спросила она по-английски.

Рома окинул взглядом остальных людей в комнате – их тут было более двух десятков. Он не смог бы сказать, кто из них работает на Ларкспура, а кто пришел за вакциной. Половина из них сели прямее, подтвердив, что они тут на службе, но было видно, что они не вмешаются, если начнется перестрелка. Они сидели с подрагивающими локтями, втянув головы в плечи – пожалуй, они были похожи на Пола Декстера, который пару раз заходил в штаб-квартиру Белых цветов. Они считали себя могущественными и полагали, что все заглядывают им в рот, но, по сути, были бесхарактерны и трусливы. Они даже не посмеют заикнуться о том, что видели Рому и Джульетту вместе, для этого у них кишка тонка.

Женщина со шприцем ответила не сразу. Она извлекла иглу из руки мужчины и протерла ее. Справа от нее пламя свечей отражалось в пяти стоящих в ряд флаконах с красной жидкостью, слева стояли четыре флакона с синей. Чем дольше женщина тянула с ответом, тем более вероятным казалось, что она и есть Ларкспур, а местоимения мужского рода, мелькавшие в разговорах о нем – это просто допущение.

Но тут она подняла накрашенные сурьмой глаза с густыми ресницами, сердито уставилась на дуло пистолета Джульетты и сказала:

– Нет, я не Ларкспур.

У нее был необычный акцент, напоминающий французский, но не совсем. Француз, сидящий напротив нее, застыл. Возможно, он полагал, что, если он не будет шевелиться, Джульетта не заметит его.

– Что содержится в этих растворах для инъекций? – спросила Джульетта.

Она что-то делала левой рукой, но что? Какое-то время Рома этого не понимал, пока до него не дошло, что она показывает на флаконы. Она хотела, чтобы он взял один из них.

– Если бы я вам рассказала, нам пришлось бы выйти из дела.

Пока Рома придвигался все ближе и ближе к флаконам, Джульетте ужасно хотелось нажать на спусковой крючок. Давным-давно кто-то из ее наставников сказал, что самый опасный ее недостаток – ее резкость. Она не помнила, кто именно из ее наставников это был. Учитель китайской литературы? Учитель французского? Учитель этикета? Впрочем, это не имело значения, поскольку она сразу же возмущенно набросилась на него, чем подтвердила его правоту.

Сейчас ей надо глубоко дышать. Улыбнись, – сказала она себе. Знакомясь с кем-то в Нью-Йорке, она всегда расправляла плечи и улыбалась, олицетворение беспечности и задора, настоящая современная эмансипированная девушка, старающаяся вести себя еще более эмансипированно из-за того, что была китаянкой.

– Тогда ответьте мне вот на какой вопрос. – Она улыбнулась, как будто все это было невероятно весело и ее пистолет не был нацелен этой женщине в лицо. – Что Ларкспуру известно об этой эпидемии помешательства? Почему только у него одного есть лекарство от этой заразы?

Пока Джульетта вела переговоры, Рома схватил француза за шкирку, чтобы как следует напугать его, и по-французски велел ему встать и убраться отсюда. При этом он наклонился, угрожающе нависая над мужчиной, как будто наслаждался его страхом. Но на самом деле он делал это, чтобы оказаться над столиком с флаконами для инъекций и украдкой спрятать один флакон с синей жидкостью в рукав.

Между тем женщина, не замечая того, что творилось у нее под носом, невозмутимо пожала плечами. Ее полнейшее бесстрастие бесило Джульетту все больше и больше.

– Вам придется задать этот вопрос самому Ларкспуру, – ответила женщина, – но боюсь, никто не знает ни где он находится, ни кто он такой.

Джульетта едва не нажала на спусковой крючок. Нет, она не хотела, чтобы эта женщина умерла; она не любила убивать людей ради забавы. Но, если они стояли у нее на пути, их приходилось убирать. Сейчас она желала действовать, не убивать. Ее люди мерли как мухи от какого-то заразного помешательства, которое она не могла остановить, ее город трясся от страха перед чудовищем, с которым она не могла сразиться, и ей чертовски надоело ничего не делать.

Все, что угодно, лучше, чем просто стоять и ждать. Если она что-то не предпримет, то взорвется.

Рома дотронулся до ее локтя.

– Он у меня, – тихо пробормотал он по-русски, и Джульетта, до этого стоявшая до боли стиснув зубы, опустила пистолет.

– Что ж, ладно. Продолжайте хранить свои секреты. У вас тут есть окно, из которого мы могли бы выпрыгнуть?

* * *

– Нам еще не пора вернуться домой?

Венедикт закатил глаза. Они бродили по улицам, прислушиваясь, но в общем-то не особо напрягаясь. Вряд ли их поиски увенчаются успехом – ведь до этого все их попытки были тщетны. Те, кого поражало помешательство либо до последней секунды сопротивлялись своим спасителям, либо были уже мертвы.

– Веня, мы только зря теряем время, – захныкал Маршал. – Зря! А-ааа…

Венедикт закрыл ему рот рукой, как делал нередко. Маршал терпел это ровно три секунды, затем со смехом ткнул друга локтем в бок и, хотя Венедикт крикнул, чтобы он замолчал, произнес что-то нечленораздельное сквозь хохот. Ему хотелось смеяться, хотелось наполнить вечернюю темноту весельем, даже если она ничего не даст им взамен.

Но тут послышался странный звук.

– Марш, – выдохнул Венедикт. – Подожди, я серьезно.

– Ага, как же…

– Я серьезно. Послушай!

Маршал оборвал свой смех, поняв, что Венедикт не шутит, и прислушался.

Это были звуки удушья.

– Отлично. – Маршал принялся закатывать рукава. – Наконец-то. – Он бросился вперед, будто ринувшись в бой со щитом в одной руке и копьем в другой.

Венедикт кинулся следом, стараясь разглядеть в темноте очередную жертву заразы. Это был неясный силуэт – кто-то согнулся в три погибели, больше походя на животное, чем на человека.

Они находились в самом сердце территории Белых цветов, на восточном краю восточной половины города. Венедикт ожидал, что жертвой окажется кто-то из своих, но перед ними был не Белый цветок. В лунном свете они увидели длинную черную косу с поблескивающей в лунном свете проседью. И форму армии Гоминьдана.

– Держи ее, – скомандовал Венедикт.

Женщина сделала шаг назад, то ли поняв русский Венедикта, то ли уловив его не терпящий возражений тон. Но ушла она недалеко, поскольку за спиной у нее была кирпичная стена. Если бы она контролировала себя, то могла бы повернуться и кинуться в другой конец переулка, но она была не в себе – на нее действовали насекомые, она раздирала собственное горло.

– Ты шутишь? – прошипел Маршал. – Она же из Гоминьдана. Они этого так не оставят…

Но Венедикт уже доставал револьвер.

– Они ничего не узнают.

Обычно безрассудные решения принимал Маршал, который проявлял здравый смысл, только когда пытался спасти Венедикта от неприятностей.

– Веня!

Но было уже поздно. Венедикт впечатал рукоятку своего револьвера в висок женщины из Гоминьдана. Когда она рухнула на бетон, раскинув руки с окровавленными кончиками пальцев, Венедикт, крякнув, схватил ее за талию и потащил, словно тряпичную куклу.

С ее лба текла кровь, на горле виднелись раны, но яремная вена была цела. Она будет еще жива, когда они доставят ее в лабораторию.

Это же человек, шепнул Венедикту внутренний голос. – Нельзя похищать человека с улицы ради экспериментов.

Но ведь она и так умрет.

Разве тебе решать, когда?

Иначе погибнет еще больше людей.

Ты убил слишком многих, чтобы делать вид, будто тебя заботит одна человеческая жизнь.

– Помоги мне, – сказал он Маршалу, таща женщину прочь.

Маршал скорчил гримасу.

– Хорошо, хорошо, – пробормотал он, нагнувшись. В его руке блеснул нож, и отсеченная коса женщины упала на бетон.

– Так меньше шансов заразиться, – объяснил он и схватил женщину за ноги. – Пошли. Лауренс, наверное, уже закрывает лавочку.

Глава двадцать четыре

Джульетта сжимала и разжимала кулаки. У нее руки чесались что-нибудь сделать.

Больше всего ей хотелось, чтобы в них оказался флакон, который Рома спрятал в рукав. Нет, она не стала просить его отдать ей флакон – она не выйдет так далеко за рамки и не даст ему повод считать, что она настолько не доверяет ему. Но ее так и подмывало попытаться выхватить у него флакон.

– Это рядом, за углом, – заверил ее Рома, либо не замечая ее смятения, либо неправильно истолковав его. – Мы почти пришли.

Он говорил с ней так, словно она была испуганным кроликом, готовым броситься наутек. Джульетта была как на иголках, но то, что сейчас она находилась на территории Белых цветов, вовсе не значило, что она даст им напасть на себя, и, чем больше Рома старался быть любезным с ней, тем сильнее она морщила нос.

– Ты сейчас нервничаешь больше, чем я, – заметила Джульетта.

– Вовсе нет, – возразил Рома. – Просто я осторожный человек.

– Что-то я не припомню, чтобы ты каждую секунду оглядывался через плечо, находясь в кабаре Алых.

Вообще-то, насколько она помнила, он тогда выглядел довольно уверенным в себе, что в тот момент немало ее раздражало.

Рома искоса посмотрел на нее, сощурив усталые глаза. Ему нужно было несколько секунд, чтобы сформулировать ответ, и, подыскав слова, он просто пробормотал:

– Времена изменились.

Так оно и было. Взять хотя бы тот факт, что Рома и Джульетта шли бок о бок, однако она размахивала руками, а не держала их так, чтобы мгновенно выхватить оружие.

Когда они завернули за угол, Джульетта сразу же увидела здание лаборатории, о которой говорил Рома. Оно отличалось от тех, что стояли рядом – металлические декоративные решетки блестели в свете луны, а стены его соседей, оштукатуренные или деревянные, не отражали свет. Джульетта смотрела на него, любуясь, а Рома просто быстро побежал к двери, поскольку давно привык к его виду.

– Это вы профинансировали создание этой лаборатории? – спросила Джульетта.

Рома набирал цифровую комбинацию на замке. Хотя через стекла в створке казалось, что внутри темно, в конце длинного коридора Джульетта увидела дверь, по краям которой просачивался свет.

– Да, его профинансировали Белые цветы.

Замок щелкнул. Рома открыл входную дверь и сделал знак Джульетте войти.

Она кивнула, и ее кивок выражал удивление и легкий намек на одобрение. Алая банда ни за что бы не стала финансировать такой проект. Надо полагать, в этой лаборатории Белые цветы проверяют наркотики, чтобы удостовериться, что их качество соответствует тому, что говорят торговцы, но подобные технологии давали неограниченные возможности также для исследований и инноваций.

Китайцы все еще в значительной мере жили прошлым. Классические тексты и поэзия были для них важнее естественных наук, и это влияло на все – люди Алой банды проверяли свой товар в тесных тускло освещенных подвалах, Джульетте пришлось выучить тысячи стихов прежде, чем она узнала основы теории естественного отбора.

Она смотрела на аккуратные электрические светильники, которые сейчас не горели. Но даже в темноте было видно, какое здесь все новое и какая здесь царит чистота.

– Лауренс, открой.

Коридор осветился, но не от потолочных светильников – свет появился, когда открылась та единственная дверь, по краям которой горела светлая полоска.

– Здравствуйте, здравствуйте, – закричал Лауренс по-русски, высунув голову в коридор, и осекся, увидев Джульетту. – Э-э… nǐ haˇo?

Его замешательство показалось Джульетте почти что милым.

– Вам нет нужды переходить на китайский, сударь, – сказала она, двинувшись к лаборатории и оценивая про себя акцент, с которым говорил этот старик. – Но, если хотите, мы могли бы поговорить по-голландски.

– О, не стоит, – ответил Лауренс, и от веселой улыбки морщинки в уголках его глаз сделались глубже. – Тогда бедный Рома ничего бы не понял.

Рома состроил гримасу.

– Извините, я… – Он замолчал и повернулся к входной двери, прислушиваясь. – Сюда кто-то должен прийти?

В эту секунду в здание ввалились двое мужчин, несущих бесчувственную женщину в форме Гоминьдана. Венедикт Монтеков ошарашенно уставился на Джульетту, стоящую всего в паре метров от его кузена. Маршал Сео только фыркнул и сделал им знак посторониться, чтобы он и Венедикт смогли внести женщину в лабораторию. Сотрудники уже ушли, и столы были убраны и протерты, так что им было куда ее положить. Когда ее неподвижное тело водрузили на стол, Джульетта заметила, что ее волосы шевелятся, а кожа головы как будто подергивается.

Джульетта прижала руку ко рту. Она заметила на шее женщины кровь и полукруглые раны от ногтей. Она была заражена, ее поразило помешательство. Но она была еще жива.

– Извините, что мы явились без приглашения, – сказал Маршал Сео, но в голосе его звучало самодовольство, а отнюдь не неловкость. – Мы вам помешали?

Рома поставил флакон с раствором для инъекций на другой рабочий стол, и синяя жидкость заблестела в резком белом свете.

– Только искать ответ на вопрос о том, правда ли, что Ларкспур изготовил эффективную вакцину, но это может подождать, – сказал он. – Лауренс, вы хотели получить для опытов живую жертву этой заразы, не так ли?

– Да, конечно, но… – Лауренс показал на Джульетту. – Здесь дама.

– Дама тоже хочет увидеть, как вы будете проводить свои эксперименты, – ответила Джульетта.

Если не считать ее первоначального мимолетного удивления при виде женщины, одетой в форму Гоминьдана, она не выказала ни малейших признаков шока. И говорила сейчас так, словно не видела в ситуации ничего необычного.

Лауренс шумно выдохнул и вытер лоб. Движения его были неторопливы, несмотря на то, что с появлением этой умирающей сторонницы Гоминьдана события, казалось, ускорили свой бег.

– Что ж, ладно. Давайте посмотрим, получится ли у нас найти средство от этой заразы.

И он начал.

Джульетта с интересом наблюдала, как старый ученый работает, используя инструменты и оборудование, больше подходящие для больничной лаборатории, чем для заведения, в котором проверяют качество наркотиков. Лауренс брал у женщины кровь и ткани на анализ, включая волосяные фолликулы, затем изучал их под микроскопом и быстро строчил заметки. Джульетта сложила руки на груди и постукивала ногой по полу, не обращая внимания на перешептывание Белых цветов на другом конце комнаты. Какая тема могла настолько их захватить, чтобы Рома так бурно жестикулировал, рассказывая что-то своим друзьям?

– Это прискорбно.

Реплика Лауренса мгновенно оборвала шушуканье этих троих в противоположном углу.

– Что вы обнаружили? – спросил Рома, отойдя от своих друзей.

– В том-то и загвоздка, – ответил Лауренс. – Ничего. Даже со всем моим современным оборудованием я не вижу в ее анализах ничего такого, чего могли не увидеть врачи в больницах Шанхая. Биологические пробы, которые я взял у этой женщины, не говорят о наличии у нее какой-либо инфекционной болезни.

Джульетта нахмурилась и прислонилась к стоящему за ее спиной рабочему столу.

– Значит ли это, что от этого помешательства нет никакого средства? – резко спросил Маршал.

– Не может быть, – сразу же возразил Рома. Чтобы не сойти с ума, ему было необходимо верить, что лекарство существует. Он не мог позволить себе думать, что все их старания тщетны и Алиса обречена.

– Возможно, дело не в том, что такого средства нет вообще, – более спокойным тоном сказал Венедикт. Он произносил слова так четко, будто заранее отрепетировал их в своей голове. – Вы ведь говорили, что эту заразу кто-то создал. Если от нее есть средство, то мы его не найдем. Оно известно только тому, кто придумал эту напасть.

Лауренс стащил с рук перчатки. Аппараты, стоящие вокруг его, продолжали разноголосо гудеть.

– Тут задействовано слишком много факторов, – заметил он. – Слишком много секретов и слишком много данных, которых у нас нет. Было бы глупо пытаться…

– Пока что вы вообще не делали никаких попыток, – перебила его Джульетта.

Все уставились на нее. Она вздернула подбородок.

– Вы проверили ее кровь, исследовали ее кожу и ничего не нашли. – Джульетта подошла к лежащей без чувств стороннице Гоминьдана и пристально посмотрела на ее. – Но эта зараза была создана искусственно. Так зачем же пытаться разработать вакцину или лекарство от нее таким же способом, как для обычных инфекционных болезней? Разрежьте кожу на ее голове и извлеките этих насекомых.

– Джульетта, это же… – начал было Рома.

Но Лауренс уже небрежно пожал плечами и взял скальпель.

– Погодите, – сказал Венедикт. – В прошлый раз…

Острие скальпеля погрузилось в кожу головы женщины, и Лауренс осторожно потянул прядь волос, чтобы расширить разрез и извлечь из него насекомое.

Тело сторонницы Гоминьдана забилось в конвульсиях, сотрясая стол, она страшно захрипела. Только что она лежала как мертвая, и вот она уже корчится, прижав одну руку к груди и вытянув ноги. Ее глаза по-прежнему были закрыты. Стало понятно, что она умерла, только когда ее рука упала со стола и безжизненно повисла.

Ее волосы опять зашевелились. На сей раз насекомые покидали плоть под кожей ее головы и ползли по ее телу, эвакуируясь в таком порядке, что их массы напоминали темную жидкость. Другие насекомые разлетались во все стороны, и два из них приземлились на бороду Лауренсу.

Джульетте показалось, что это происходило медленно, но Рома опомнился сразу. Когда до нее дошел весь ужас ситуации после того, как две черные букашки скрылись в белой бороде старого ученого, у Ромы в руке уже был нож, и прежде, чем она успела вскрикнуть, он уже срезал бороду Лауренса под корень и бросил клочья седых волос на пол.

Научная аппаратура наконец перестала гудеть.

Из кучки волос на полу выпали два насекомых, и Рома без всякой пощады раздавил их ногой, но сотня других выползла в щель под дверью, скрываясь в темноте. Что ж, убить двух этих тварей все-таки лучше, чем не убить ни одной.

Лауренс дотронулся до своего оголившегося подбородка и широко раскрыл глаза.

– Спасибо, Рома, – сказал он. – Теперь пора заняться принесенной тобой вакциной, ты не находишь?

Глава двадцать пять

– Итак, – начал Рома, – могу ли я попросить тебя, чтобы ты не докладывала вашим о том, что узнала об этой лаборатории? Или же мне следовало завязать тебе глаза?

Они ожидали на первом этаже, сидя на металлических стульях, стоящих у дальней стены лаборатории. Потом надо будет избавиться от трупа, но пока что мертвая женщина оставалась лежать на столе с искаженным судорогой лицом. Лауренс тем временем разлил вакцину в маленькие пробирки и в какие-то из них добавил химикаты, а остальные отнес на второй этаж, где для изучения их содержимого запустил гудящую машину. Кроме этого гудения до них доносился его голос – он что-то напевал.

Джульетта фыркнула, нервно водя каблуками по полу вправо-влево и окидывая взглядом оборудование в лаборатории.

– Даже если бы мне захотелось взять на себя роль шпионки, – сказала она, – добытые мною сведения были бы бесполезны. – Она посмотрела на какую-то конструкцию, свисающую с потолка первого этажа там, где начиналось ограждение второго.

– Бесполезны? – удивился Рома. Его восклицание привлекло внимание его друзей, которые до этого с отсутствующим видом глядели в пространство, сидя на стульях у другой стены.

– Их бы сочли ненужными, – уточнила Джульетта. Она не вполне понимала, зачем поддерживает этот разговор. Не то чтобы она была обязана ему что-то объяснять, но, с другой стороны, вреда от этого не будет.

– Алая банда живет в эпохе работы с традиционным растительным сырьем. У нас пара-тройка машин. Нам далеко, – она обвела руками лабораторию, – до такого.

Ее родители не оценили бы принесенных ею сведений, если бы она рассказала им о том, что видела здесь. Если бы они вообще обратили на это внимание, то лишь затем, чтобы спросить, почему она, оказавшись в лабораторном комплексе Белых цветов, не подожгла его.

Рома сложил руки на груди.

– Интересно.

Джульетта сузила глаза.

– А ты не станешь докладывать об этом своим?

– Для чего? – На губах Ромы играла лукавая улыбка. – Мы и так об этом знали.

Джульетта попыталась в притворном гневе наступить ему на ногу, но он быстро убрал ее, и вместо пальцев его ноги ее каблук уперся в пол.

Она весело фыркнула, признавая, что он ее обошел.

– Нельзя наступать на ногу, – сказал он.

– Потому что тогда тебе пришлось бы ответить тем же, – закончила она.

Улыбки сразу же сползли с их лиц. Они одновременно вспомнили все те случаи, когда Джульетта хихикала над суеверностью Ромы, те, когда он просил ее остановиться после того, как она случайно наступала ему на ногу и осторожно – очень, очень осторожно – касался подошвой ее носка.

– Мы поссоримся, если я тоже не наступлю тебе на ногу, – сказал он в первый раз, когда она недоуменно уставилась на него. – Эй, перестань смеяться!

Но он тоже засмеялся. Он смеялся, потому мысль о том, что их что-то может рассорить, казалась такой нелепой в то время, когда они боролись с мощью своих семей, чтобы оставаться вместе.

И куда это их привело? Их разделяло море крови.

Джульетта отвернулась, и они опять погрузились в молчание. Время от времени Джульетта слышала какой-то резкий звук, доносящийся снаружи, поворачивалась и пыталась понять, что за тварь его издает: сова, собака или чудовище, появившееся на улицах Шанхая.

Наконец Джульетта, не в силах и дальше выносить ожидание, встала и начала ходить по лаборатории, беря в руки то один предмет, то другой, разглядывая его и опять ставя на место: например она взяла в руки колбу из числа тех, что стояли на полу, маленькую металлическую ложечку из тех, что были сложены в углу, затем положила руку на верхнюю папку в аккуратной стопке на одном из рабочих столов.

Кто-то сразу же схватил папки и дернул их.

– Это не для твоих глаз, красотка, – сказал Маршал.

Джульетта нахмурилась.

– Я не шпионила, – огрызнулась она, – а если бы шпионила, ты бы этого не заметил.

– Неужели? – Маршал шмякнул стопку обратно на стол и отодвинул ее подальше. Джульетта была раздражена. Она рисковала всем, согласившись работать с Ромой. Разве стала бы она вести двойную игру?

– Маршал, сядь на место, – крикнул Рома с другого конца комнаты. Венедикт Монтеков даже не поднял глаз от альбома для набросков, который он достал из сумки, а вот Лауренс, стоя у ограждения второго этажа, бросил на них обеспокоенный взгляд. Надо думать, он опасался, как бы они, подравшись, не побили стеклянные колбы и бутылки с химикатами.

– Хотите, я покажу вам некоторые из моих изобретений? – громко крикнул он, пытаясь привлечь их внимание. – Такого Шанхай еще не видел.

Но Джульетта и Маршал были целиком поглощены своим противостоянием.

– Ты на что-то намекаешь? – спросила Джульетта.

– И не просто намекаю. – Маршал схватил ее запястье, потянул его на себя и выдернул из ее рукава нож. – Это не намек, а обвинение. Почему вы принесли сюда оружие, мадемуазель Цай?

Джульетта возмущенно хмыкнула и, свободной рукой сжав другое запястье Маршала, вывернула его.

– Было бы куда более странным, если бы, идя сюда, я не вооружилась, ты… ах!

Он ударил ее.

По правде говоря, это движение было инстинктивным – он непроизвольно дернул локтем, пытаясь вырвать руку из ее хватки, – но Джульетта качнулась назад, чувствуя боль в челюсти от удара костью в кость.

Рома вскочил со своего места и крикнул:

– Марш! – но Джульетта, оттолкнув Маршала, уже пришла в ярость. Это было обычным делом для кровной вражды – небольшое нарушение, ответное действие, совершенное без раздумий, град ударов с обеих сторон, сыплющихся быстрее, чем кто-то успеет понять, что происходит.

Маршал опять схватил Джульетту за руку и заломил ее за спину. Возможно, на этом бы все и закончилось, но Маршал все еще держал нож Джульетты, и ее первой мыслью было опасение, что он сейчас всадит в нее клинок. У нее не было причин ему доверять. И она, оттолкнувшись ногой от ближайшего стола, подпрыгнула и использовала тот факт, что он крепко держал ее руку, чтобы перекатиться через его плечо, пронестись над ним и приземлиться на ноги. Маршал потерял равновесие и грохнулся на пол, ударившись о него головой.

Джульетта быстро схватил нож, который он выронил, точно не зная, намерена ли она убить его. Сражаясь, она не думала об этом и держала в уме только одно – кто есть враг, а кто друг. Она знала, что, подобрав нож, надо сразу же замахнуться, и только мгновение отделяло ее от того, чтобы метнуть его в грудь Маршала Сео.

Но тут он засмеялся. Этот звук вырвал ее из застлавшей ее мозг пелены гнева. Она остановилась и опустила нож.

К тому времени как к ним подбежали Рома и его кузен, она уже протянула Маршалу руку, чтобы помочь ему встать.

– Ничего себе. Как долго ты отрабатывала этот прием? – спросил он, отряхивая одежду и уперев ногу в стол, как это сделала Джульетта. – По-моему, на секунду ты сумела преодолеть закон всемирного тяготения.

– Ты слишком высок, чтобы у тебя получилось повторить его, так что не пытайся, – ответила Джульетта.

Рома и Венедикт молча моргали. У них не было слов, но все было написано на их лицах.

Маршал задрал голову и сказал, обращаясь к Лауренсу:

– Мы еще можем посмотреть на ваши изобретения?

Лауренс открыл было рот и тут же закрыл его. Не говоря ни слова, он спустился на первый этаж и повел всех четверых к стеллажам, стоящим вдоль дальней стены. Джульетта и Маршал следовали за ним с интересом в глазах, а Рома и Венедикт смотрели на них двоих с таким видом, будто опасались, не станет ли это перемирие прелюдией к новой схватке.

– На эти безделицы я не тратил деньги Белых цветов, и они не имеют отношения к делам банд и этим вашим дурацким разборкам, так что тебе, Рома, нет нужды бежать с докладом к твоему отцу, – начал Лауренс и, взяв с полки стеклянную банку с кристалликами синей соли, открыл ее. – Понюхайте.

Джульетта наклонилась.

– Приятный запах.

Лауренс ухмыльнулся, что в сочетании с проплешиной в середине его подбородка показалось странным и смешным.

– Это вещество вызывает судороги у птиц. Я обычно посыпаю им траву на лужайке за нашим зданием.

Следующим Лауренс снял с полки серый порошок и показал его Маршалу. Маршал передал его Венедикту, тот Роме, а Рома отдал его обратно Лауренсу.

– Эта субстанция взрывается, если смешать ее с водой, – пояснил Лауренс, когда банка с порошком была возвращена ему. – Я обычно высыпаю ее в реку Хуанпу, когда гуляю и птицы докучают мне. Это хорошо отпугивает их.

– По-моему, у вас тут прослеживается система, – заметила Джульетта.

Лауренс скорчил гримасу.

– Птицы, – пробормотал он. – Маленькие чертенята.

Джульетта подавила смех, оглядывая этикетки на банках. Она владела разговорным голландским, но этим дело ограничивалось, поэтому ей было трудно понять, что означают надписи на этикетках. Когда ее внимание привлекла небольшая склянка в верхней части стеллажа, она сначала не поняла почему. Потому ли, что на ее этикетке печатными буквами было написано «DOODSKUS»[16] или потому, что в ней была белая непрозрачная жидкость, похожая на белок человеческого глаза.

– Что это? – спросила она, показав на склянку.

– О, это вещество я изготовил недавно. – Лауренс встал на цыпочки и взял склянку с полки, затем медленно снял с нее крышку. Джульетта уловила запах, похожий на благоухание роз. Это напомнило ей детство, когда она бегала по саду.

– Оно способно остановить сердце живого существа, – с трепетом объяснил Лауренс. – Я еще не завершил работу над ним, но, если проглотить его, должно наступить состояние, напоминающее смерть, которое продлится три часа. – Он щелкнул пальцами, но это получилось у него не очень хорошо из-за его старых малоподвижных суставов. – Затем организм пробуждается, как будто смерти не было.

Раздалось громкое металлическое «дзиньк», и Лауренс объявил, что дело сделано, после чего вернул баночку на полку и поспешил по лестнице на второй этаж к своему рабочему столу. Рома и Венедикт торопливо последовали за ним, громко высказывая свои догадки относительно того, каковы будут результаты исследования содержимого флакона, который Рома принес в лабораторию. А Джульетта протянула руку к верхней полке и быстро, прежде чем Лауренс успеет оглянуться и посмотреть на нее, спрятала баночку с непрозрачным белым веществом в рукаве. Ей удалось утаить кражу от Лауренса, но она не укрылась от взгляда Маршала. Она уставилась прямо на него, как бы говоря: только попробуй что-то сказать.

Маршал только вздернул бровь и, повернувшись, поспешил за остальными. Он нашел уместным возмутиться, когда она коснулась папок с лабораторными отчетами, но теперешняя ее проделка показалась ему забавной.

– Посмотрим, что тут у нас, – говорил Лауренс, когда Джульетта наконец поднялась на второй этаж. Подняв крышку одной из машин, он достал оттуда полоску бумаги с черными линиями. Неопределенно хмыкнув, старый ученый подошел к еще одной машине, посмотрел на имеющийся на ней экран и сличил его с линиями на полоске бумаги, затем отошел и принялся листать тетради, лежащие у него на столе.

– Итак, – сказал он наконец, потратив на тетради около пяти минут, которые прошли в полном молчании. Его палец остановился в конце пожелтевшей страницы и постучал по химическим формулам, записанным на ней. – Поскольку данные, которыми мы располагаем, неполные, я не могу с уверенностью сказать, действительно ли эта субстанция является вакциной. Мне не с чем ее сравнить. – Лауренс опять посмотрел на полоску бумаги. – Но кое-что я узнал. Главным компонентом здесь является опиат, который, насколько мне известно, с недавних пор стал продаваться на улицах под названием лерникром.

Джульетта замерла. По ее телу пробежала дрожь, потому что она уже слышала это название.

– Tā mā de, – устало сказала она. – Мне известен этот наркотик.

– Да, мы начали продавать его, хотя и в небольших количествах, – сказал Рома, также узнавший это название.

– Нет, дело не в этом. Лерникром. Это тот наркотик, который Уолтер Декстер пытался продать Алой банде оптом. – Она закрыла глаза, затем открыла их опять. – Это он поставляет Ларкспуру этот опиат.

Глава двадцать шесть

Вечером следующего дня Джульетта была погружена в свои мысли.

Все это время вместо того, чтобы раз за разом отшивать Уолтера Декстера, она могла бы собирать сведения. Но, если бы она попыталась вернуть его благосклонность теперь, то это показалось бы подозрительным. Наверное, именно поэтому людям говорят, чтобы они не сжигали мосты, даже если это всего лишь мост, ведущий к какому-то там никчемному торговцу.

Джульетта со злостью ткнула в свой ужин палочками. Как бы то ни было, ей необходимо найти способ связаться с Уолтером Декстером, не вызвав при этом его подозрений. И, похоже, сделать это можно только через его сына Пола. От этой мысли ей стало тошно.

Возможно, мне все-таки не придется гоняться за ним, – обессиленно подумала Джульетта. – Возможно, это даже ничего не даст. Может, он вообще ничего не знает?

Но надо хотя бы попытаться. Все в этом странном деле было построено на косвенных уликах. То, что Уолтер Декстер был поставщиком Ларкспура, совсем не значило, что ему было известно то, чего не знали они – кто такой этот Ларкспур и где его надо искать. И, хотя Ларкспур умел изготавливать вакцину, это не значило, что он мог дать им лекарство от этого чертового психоза. Но, с другой стороны, Ларкспур в теории мог знать, как можно его излечить, как это мог знать и Уолтер Декстер.

Вот черт.

– Где ты сейчас? – резко спросила Розалинда, и Джульетта оторвала взгляд от еды, в последний момент удержавшись от того, чтобы сжать палочками воздух.

– Я здесь, – ответила она, нахмурившись, когда Розалинда состроила гримасу, показывающую, что, по ее мнению, это не так.

– Да ну? – Розалинда показала подбородком на противоположную сторону стола. – Тогда почему же ты проигнорировала господина Пина, когда он спросил тебя, что ты думаешь о забастовках рабочих?

Джульетта перевела глаза на господина Пина – он принадлежал к ближнему кругу ее отца и раньше всякий раз спрашивал, как продвигается ее учеба. Если ей не изменяла память, любимой темой его разговоров была астрология, и он вечно что-то рассказывал о расположении западных зодиакальных созвездий. И у Джульетты – даже когда ей было всего пятнадцать лет – всегда был наготове колкий ответ насчет того, что судьба действует не через расположение звезд, а через науку и статистику. Сейчас господин Пин сидел на другой стороне круглого стола и куксился, демонстрируя обиду. Джульетта поморщилась.

– У меня был тяжелый день.

– Это точно, – пробормотала Кэтлин, сидящая с другой стороны от Розалинды, и помассировала переносицу.

Гул голосов в их отдельном кабинете мог соперничать по громкости с гамом в остальной части ресторана. Господин Цай сидел рядом с Джульеттой, но во время таких ужинов, как этот, она не могла поговорить со своим отцом. Он всегда был слишком занят другими разговорами, чтобы сказать ей хоть слово, а ее мать занималась тем, что направляла беседу, идущую за вторым столом в кабинете. Тут было не место для разговоров на приватные темы, поскольку подобные ужины давали членам ближнего круга Алой банды возможность выделиться и снискать расположение господина Цая.

Обычно среди тех, кто хвастался особенно громко, был Тайлер, однако сегодня, как и все последнее время, он был занят выбиванием долгов. Пока Джульетта занималась эпидемией помешательства, ее кузен выполнял ее повседневные обязанности наследницы и явно получал от этого немалое удовольствие. Джульетта напрягалась всякий раз, когда слышала, как он вопит на весь дом, собирая свою свиту, чтобы отправиться выбивать очередной долг – что случалось часто. Создавалось впечатление, что каждую минуту у кого-то из владельцев магазинов и лавок или жильцов в доходных домах случалась просрочка. В таких случаях Тайлер размахивал пистолетом и грозил им страшными карами, пока они не наскребали нужную сумму и не выплачивали Алым то, что были должны. Джульетта понимала, что с ее стороны было бы лицемерно смотреть на своего кузена сверху вниз просто за то, что он, строго говоря, выполняет ее работу, но в нынешней обстановке выбивание долгов казалось ей не совсем справедливым. Люди не платили не потому, что им хотелось поднять бунт, а просто потому, что их доходы упали, поскольку покупателей косила зараза.

Джульетта вздохнула, пошевелив палочками для еды. Блюда стояли перед ними на вращающемся стеклянном столе: жареные утки, рисовые оладьи, поджаренная лапша. Джульетта машинально накладывала еду в свою тарелку и отправляла в рот, почти не чувствуя ее вкуса, а жаль – одного взгляда на эти роскошные яства кому угодно было бы достаточно, чтобы у него потекли слюнки.

Но Джульетта опять ушла в себя. Осознав, что она поднесла ко рту пепельницу вместо своей глиняной чайной чашки, она встряхнулась, вернувшись в реальность, и успела уловить последний слог того, что сказала Розалинда – слишком мало для того, чтобы уразуметь, о чем речь, но достаточно для того, чтобы понять, что ее кузина задала ей вопрос, на который необходимо дать внятный ответ.

– Извини, что? – сказала Джульетта. – Ты о чем-то спрашивала, да?

Но она так и не узнала, какой вопрос задала ей Розалинда, поскольку как раз в этот момент ее отец откашлялся, и все, кто сидел за двумя столами в отдельном кабинете ресторана, тотчас замолкли. Господин Цай встал и заложил руки за прямую как палка спину.

– Надеюсь, все присутствующие чувствуют себя хорошо, – начал господин Цай. – Мне надо вам кое-что сказать.

У Джульетты засосало под ложечкой.

– Сегодня я получил неопровержимое доказательство того, что в Алой банде есть шпион.

В комнате воцарилась гробовая тишина, тяжелая, давящая на плечи. Замерли все, даже официанты – один из них, наливавший чай, так и застыл с чайником в руке.

Джульетта переглянулась с Розалиндой. Ни для кого не было секретом, что в Алой банде имеются шпионы. Да и как иначе? У Алых совершенно точно были свои люди среди рядовых Белых цветов. Так что не требовалось большого ума, чтобы предположить, что и Белые цветы завербовали кого-то из посыльных банды-соперника, особенно если учесть, как часто их люди переходили Алым дорогу.

Однако господин Цай продолжил:

– И этот шпион находится сегодня среди нас.

На мгновение Джульетта испугалась, что ее отец говорит о ней. Неужели он узнал о ее общении с Белыми цветами – с Ромой Монтековым – и понял все не так?

Нет, тут другое, – подумала она, сжав под столом кулаки. Она же ничего не разболтала. Наверняка ущерб был нанесен их финансам, иначе ее отец не сделал бы такое заявление.

Она была права.

– Сегодня от нас ушли трое крупных потенциальных клиентов, отказавшись заключить соглашения о партнерстве, которые были уже готовы, – господин Цай сказал это с таким видом, будто ему до смерти надоели чересчур разборчивые клиенты, но Джульетта видела его насквозь. Она перевела взгляд на свою мать и увидела, что ее плечи напряжены. Они оба были в ярости и считали, что кто-то их предал.

– Им стали известны наши цены до того, как мы их предложили, – продолжал господин Цай. – И они перешли к Белым цветам.

Несомненно, после того как Белые цветы предложили им более низкие цены. А подобными сведениями мог располагать только такой шпион, который вхож в ближний круг. Подобную утечку нельзя было списать на посыльных, такие данные могли уйти к конкурентам только через кого-то из своих.

– Я знаю вас всех, – продолжал господин Цай. – Мне известно, что все вы родились и выросли в Шанхае. Вашим семьям тысячи лет, и у нас общие предки. Если среди вас завелся предатель, то он предал не потому, что верен Белым цветам, а потому, что они переманили его с помощью денег, либо преступной любви, либо, шпионя на них, он просто щекочет себе нервы. Но я уверяю вас… – Он снова уселся на свой стул и взял чайник. Затем недрогнувшей рукой начал наполнять свою чашку, пока напиток не начал переливаться через край, образуя на красной скатерти темное пятно, похожее на пятно крови. Если он продолжит, подумала Джульетта, то чай прольется ему на колени и обожжет их. – Когда я выясню, кто этот шпион, моя кара будет куда ужаснее, чем то, что могут предпринять Белые цветы, если он уведомит их, что больше не будет предавать своих.

К облегчению Джульетты, ее отец поставил чайник до того, как чайное пятно доползло до края стола. Он улыбался, но глаза у него были пустые, как у палача. Ему не нужны были слова. За него говорило выражение его лица.

Это от него, а не от своей матери, Джульетта унаследовала свою жестокую улыбку.

– Прошу вас, – заключил господин Цай после того, как никто не шевельнулся. – Давайте продолжим наш ужин.

Влиятельные мужчины и их жены, к советам которых они прислушивались, медленно взяли в руки свои палочки для еды. Джульетта больше не могла сидеть смирно и, наклонившись к своему отцу, прошептала, что ей надо отойти в туалет. Когда господин Цай кивнул, она встала и пошла к двери.

Выйдя из отдельного кабинета Алой банды, она остановилась, прислонясь к холодной стене, чтобы перевести дыхание. Слева она видела остальных посетителей ресторана, сидящих за столиками, ужинающих и болтающих друг с другом, стараясь перекричать гул голосов. Справа же виднелись двери кухни и туалетных комнат. Вздохнув, Джульетта направилась в туалет.

– Успокойся, – сказала она себе, глубоко дыша.

Что бы сказал ее отец, если бы узнал, что она работает вместе с Ромой Монтековым? Согласился бы он с ней, что можно проглотить гордость, чтобы тем самым помочь их людям, положив конец эпидемии помешательства? Или он обвинил бы ее в том, что она не воспользовалась удобным случаем и не пристрелила Рому, чтобы отомстить ему за всю пролитую им кровь?

Джульетта вздернула подбородок, посмотрела на себя в зеркало и увидела там незнакомку.

Возможно, все это ей не по зубам и надо разорвать альянс с Ромой, а вместо этого придумать, как с помощью грубой силы припереть Уолтера Декстера к стенке и заставить его говорить…

Раздался душераздирающий крик, и Джульетта сразу же поняла, что он доносится из главного зала ресторана.

Вбежав в зал и окинув его взглядом в поисках жертв заразы, она увидела мужчину, лежащего на полу. Его руки уже вцепились в горло.

Никто не сдвинулся с места, не попытался ему помочь. Пока он разрывал свое горло и умирал, остальные продолжали как ни в чем не бывало есть, пить и говорить. Только одна пожилая дама жестом подозвала официанта, чтобы попросить его прибраться. Все прочие вели себя так, будто они ничего не заметили, будто, игнорируя смерть, они могли заставить ее уйти.

Ни в чем не повинные люди раздирали себе горло в то время, как другие жители города настолько очерствели, что были готовы продолжать ужинать, как будто ничего не происходит и жизнь идет своим чередом. Что ж, наверное, так оно и есть. Если эпидемия будет продолжаться, то это станет нормой, пока всему городу не настанет конец. Это лишь вопрос времени – очень скоро все маленькие заведения в Шанхае закроются либо потому, что часть их клиентов перемрет, либо потому, что другая их часть не захочет бывать там, где можно подхватить заразу. Очень скоро хозяева предприятий, подконтрольных Алым, проедят свои сбережения и не смогут платить за аренду, несмотря на все угрозы Тайлера. Тогда прекратят работу и большие рестораны, как этот. На территории Алых ко многим дверям были прикреплены красные розы. Это были предупреждения, но какой толк от предупреждений перед лицом эпидемии помешательства?

– Эй, не трогай его, – рявкнула Джульетта, когда официант наклонился над мертвецом. Ее резкий тон так напугал его, что он поспешно отскочил назад. – Накрой его скатертью и вызови врача.

Никаких гарантий быть не может. Ей нужна помощь Ромы, чтобы спасти их город. А еще нужно перестать сидеть сложа руки и придумывать отговорки.

Нужно найти способ сблизиться с Полом Декстером.

* * *

В этот час было трудно разглядеть ту линию на горизонте, где заканчивалась вода и начиналась земля, где гладь реки Хуанпу переходила в противоположный берег. Когда Венедикт сидел у кромки воды, глядя в темноту, было легко забыть, что за его спиной бурлит дымный, смеющийся красно-золотой город.

– Я так и знал, что найду тебя здесь.

Венедикт повернулся и при виде света за спиной Маршала прищурил глаза, привыкшие к темноте.

– А куда еще я могу пойти?

Маршал сунул руки в карманы. Сегодня вечером он был одет хорошо, в костюм западного покроя, что случалось с ним только тогда, когда господин Монтеков посылал его куда-то с поручением.

– А тебе известно, какова длина реки Хуанпу? И знаешь, Веня, по-моему, я все время нахожу тебя на разных местах этого берега, ты нигде не бываешь больше одного раза.

Под ними слышался плеск, словно река понимала, что они говорят о ней.

– Что-то случилось? – спросил Венедикт.

– А ты что, ожидал, что что-то случится? – Маршал сел рядом с ним.

– Все время что-то случается – то одно, то другое.

Маршал выпятил губы и на секунду задумался.

– Нет, ничего не случилось, – сказал он наконец. – Когда я оставил его, Рома писал ответ на записку Джульетты. Он трудился над ней уже три часа. По-моему, еще немного – и он надорвется.

Рома ничего не делал вполсилы. Навещая Алису, он проводил в больнице по полдня, забросив все остальные дела. Господин Монтеков мирился с такими простоями своего сына, поскольку знал, что, уйдя из больницы, Рома сразу же переключит все свое внимание на выполнение остальных поручений.

– Лучше уж надорваться, чем разорвать собственное горло, – пробормотал Венедикт. – Я ей не доверяю.

– Джульетте?

Венедикт кивнул.

– Ну еще бы, – сказал Маршал. – Но это не значит, что от нее нет пользы. И это не значит, что тебе обязательно испытывать к ней неприязнь. – Он махнул рукой, показывая на переулок. – Может, пойдем домой?

Венедикт опять вздохнул, но он уже вставал, отряхивая ладони.

– Ты мог бы пойти домой и один, Марш.

– Это было бы неинтересно.

Венедикт не понимал, почему Маршалу необходимо всегда находиться в окружении людей. У Маршала была аллергия на одиночество – как-то раз у него началась самая настоящая сыпь после того, как он долго сидел один в своей комнате, запретив себе выходить, пока он не закончит составлять бухгалтерский отчет. Венедикт же в отличие от своего друга в окружении других людей пребывал в постоянном напряжении, подбирая слова и, когда подбирал их неправильно, потел.

– Может, зайдем по дороге в казино? – с ухмылкой спросил Маршал. – Я слышал, что…

Он вдруг осекся, остановившись как вкопанный, и схватил за руку Венедикта. Тому понадобилось несколько секунд для того, чтобы разглядеть то, что их остановило. И еще несколько, чтобы уразуметь, что именно он видит.

Тень, тянущаяся по мостовой. Они дошли до середины переулка, и из-за высоких зданий, стоящих по сторонам, было трудно понять, что именно отбрасывает эту тень. Уличный фонарь находился недалеко, по силуэту можно было угадать, что это некое существо с рогами, слишком огромное для того, чтобы иметь естественное происхождение.

Чудовище. То самое, которое видел весь Шанхай.

– О боже, – пробормотал Венедикт.

Тень двигалась в их сторону по переулку.

– Прячься!

– Прятаться? – удивился Маршал. – Ты хочешь, чтобы я неким чудесным образом уменьшился?

Действительно, переулок был узок, так что спрятаться здесь было трудно. Но неподалеку валялся широкий брезент, брошенный на какие-то выкинутые деревянные ящики. Венедикт схватил брезент, не церемонясь, затолкал под него Маршала и цыкнул на него, после чего пригнулся сам, и они оба спрятались под этим покровом, прижавшись к ящикам.

Мимо протопало что-то тяжелое. Оно явно двигалось с трудом, как будто его ноги были устроены неправильно, и дышало с присвистом и хрипом, как будто его ноздри были слишком узки.

Затем послышался громкий плеск.

– Что это было? – прошептал Маршал. – Оно что, прыгнуло в воду?

Венедикт медленно высунул голову из-под брезента, Маршал сделал то же самое, и оба они стали вглядываться в реку, плещущуюся на другом конце переулка.

В воде что-то плыло. В лунном свете трудно было разобрать, что это – поблескивающая спина, ряды выпуклостей, которые меняли очертания и…

Венедикт толкнул Маршала под брезент.

– Прячься, прячься!

Из воды – из чудовища – в воздух взвились едва различимые черные точки, они приземлились на тротуар и быстро поползли вперед в свете луны, похожие на движущийся ковер, расстилающийся по переулку.

Маршал дернул брезент вниз, и Венедикт тут же придавил его ногой к земле, чтобы насекомые не смогли заползти под него. Они ползли в город, шурша по гравию тысячами лапок.

Затем наступила тишина.

– По-моему, они уже уползли, – прошептал Венедикт. – Марш?

Послышались такие звуки, будто Маршал подавился.

– Маршал!

Венедикт быстро обхватил руками лицо Маршала, но тот вместо того, чтобы поддаться помешательству и начать разрывать свое горло, фыркнул и через секунду рассмеялся.

– Веня, я просто шучу.

Венедикт впился в него взглядом.

– Мудак, – сердито прошипел он. У него руки чесались дать Маршалу тумака. – Как ты можешь шутить о таких вещах?

На лице Маршала отразилось недоумение, как будто ему было непонятно, с какой стати его друг пришел в такую ярость.

– Они же не ползали по нам, – сказал он. – Так с какого же перепугу ты воспринял это всерьез?

– А как же иначе? – рявкнул Венедикт. – О таком не шутят, Маршал. Я не хочу тебя потерять.

Маршал моргнул и слегка склонил голову набок, как обычно делал, когда пытался предугадать следующее движение Венедикта во время их тренировочных боев. Венедикту такие вещи всегда удавались лучше, он умел предвосхищать все неуклюжие уловки и финты своего друга. Но сейчас, когда они сидели нос к носу, он совсем не ожидал, что Маршал поднимет руку и легко-легко коснется его щеки. Венедикт отшатнулся, затем сорвал с себя и Маршала брезент и стремительно встал.

– Мне надо рассказать Роме, что мы тут видели, – бросил он. – Увидимся дома.

И заспешил прочь прежде, чем Маршал смог последовать за ним.

* * *

Рома смог отправить ответное письмо только через пять часов после того, как начал писать его. Перечитывая его в очередной раз, он не был уверен даже в том, что правильно написал собственное имя.

– Может, я зря не указал свое отчество? – пробормотал он себе под нос, перевернув страницу своей книги, но не понимая ни одного из напечатанных там слов. – Или это могло бы показаться странным?

Впрочем, тут все было странно. Четыре года назад он написал Джульетте столько любовных писем, что, когда он сел писать это письмо – сообщение о том, что он согласен, что им обоим необходимо собрать из своих источников как можно больше сведений об Уолтере Декстере до их завтрашней встречи в «Великом мире», – его первой реакцией при виде слов «Дорогая Джульетта» была мысль о том, что ее волосы подобны вороновому крылу.

Рома вздохнул, затем положил книгу на грудь и закрыл глаза. Он уже лежал на кровати. Пожалуй, можно вздремнуть перед тем, как он начнет обход фабрик Белых цветов. Наверняка там найдется кто-нибудь, кому что-то известно об Уолтере Декстере и его делах.

Но едва он задремал, кто-то принялся молотить в дверь его спальни.

Рома тяжело вздохнул.

– В чем дело?

Дверь отворилась, и в комнату ввалился Венедикт.

– У тебя найдется минутка?

– Ты мешаешь мне наслаждаться общением с Евгением Онегиным, но так и быть. – Рома убрал книгу с груди и положил ее на одеяло. – Правда, он слишком много мнит о себе.

– Чудовище. Насекомые. Это одно и то же.

Рома резко сел.

– Что-что?

Венедикт сел за письменный стол своего кузена и принялся возбужденно барабанить пальцами по столешнице. Рома между тем вскочил с кровати и начал ходить туда-сюда. В нем нарастало напряжение.

– Этих насекомых порождает чудовище, – выпалил Венедикт. – Мы все видели. Мы видели, как оно прыгнуло в воду, а затем… – Он изобразил руками взрыв. – Теперь все ясно. Те, кто утверждает, что помешательство вызывают появления чудовища, правы, только не в том смысле, в каком они думают. Чудовище порождает насекомых, а они порождают помешательство – вот как это происходит.

У Ромы вдруг перехватило дыхание. Теперь он понимал.

– Ничего себе, – сказал он, заставляя себя говорить медленно. – Если верить утверждению Лауренса о том, что насекомые действуют синхронно, если предположить, что все они управляются из единого центра, то есть ими управляет чудовище… – Рома перестал ходить взад-вперед и чуть не упал на колени. Чудовище реально. Реально. Не то чтобы он не верил предыдущим сообщениям о появлении чудовища, просто он воспринимал их так же, как иностранцев – как своего рода дискомфорт, но не как самую большую угрозу. Появления чудовища не вызывали у него беспокойства, во всяком случае такого, как эпидемия помешательства. Но теперь…

– Если мы убьем чудовище, то прикончим и всех этих необычных насекомых. Если мы убьем чудовище, то эпидемия закончится.

Тогда насекомые, проникшие в голову Алисы, умрут. И помешательство отпустит ее. Тогда она придет в себя. И будет здорова.

Венедикт поджал губы.

– Тебя послушать, так это легко. Ты же этого не видел.

Рома перестал ходить взад и вперед.

– А что… что видели вы?

В комнате повисла тяжкая тишина. Похоже, Венедикт обдумывал свой ответ. Он побарабанил пальцами по столу и наконец покачал головой.

– Ты же слышал рассказы об этой твари, – натянуто ответил он. – Они недалеки от истины. Но прежде, чем мы сможем придумать, как убить его, надо решить, как нам найти его опять.

Рома снова начал ходить взад и вперед.

– Маршал говорил, что коммунисты видели, как оно выходило из квартиры Чжана Гутао.

Если бы Рома посмотрел на своего кузена внимательно, он бы увидел, как по его лицу пробежала тень. Но все Монтековы умели в мгновение ока стирать всякое выражение со своих лиц. И когда Рома наконец взглянул на него, Венедикт уже успел изобразить полное бесстрастие и ждал, что его кузен скажет теперь.

– Я хочу, чтобы вы с Маршалом понаблюдали за квартирой Чжана Гутао, – решил Рома. План рождался у него на ходу; пока он говорил, каждый новый кусочек картинки-головоломки укладывался на свое место через мгновение после предыдущего. – Дождитесь появления чудовища. Найдите подтверждение того, что Чжан Гутао виновен. Если вы собственными глазами увидите, как появляется это существо, то мы будем знать, что его контролирует Чжан Гутао, чтобы распространять помешательство по Шанхаю. Тогда мы будем знать, как найти чудовище, чтобы убить его – через Чжана Гутао.

На этот раз Венедикт состроил откровенную гримасу.

– Ты хочешь, чтобы я просто… наблюдал? Это звучит скучно.

– Если бы это было интересно, я бы испугался за твою безопасность. Чем скучнее, тем лучше для тебя.

Венедикт покачал головой.

– Ты достаточно утомил нас поисками живой жертвы помешательства и посмотри, куда это нас привело, – сказал он. – Почему этим не можете заняться вы с Джульеттой? Вы ведь уже расследуете это дело. А у меня, знаешь ли, есть своя жизнь.

Рома сощурил глаза. Венедикт сложил руки на груди. Похоже, по его мнению, я слишком много прошу, – подумал Рома. – Но почему он так артачится? Неужели просто потому, что ему хочется лишний раз поболтаться без дела в компании Маршала, чем он и так занимается каждый день?

– Мое сотрудничество с Джульеттой нужно для более важных дел, чем слежка за Чжаном Гутао, – оскорбившись, ответил Рома.

– Я думал, что нас заботит именно чудовище, а не Ларкспур.

– Знаю, – отозвался Рома. Он был зол и его голос прозвучал резко. На кону была жизнь Алисы, и у него не было ни сил, ни желания обсуждать такие пустяки. – Но мы не можем быть уверены, что Чжан Гутао в самом деле связан с этим чудовищем, пока мы что-то не увидим. А до тех пор нам нужен запасной план – мы должны найти ответы на вопросы о чудовище и порождаемом им помешательстве. Нужно выяснить все об этом самом Ларкспуре, чтобы понять, почему он знает то, что знает, и использовать это для того, чтобы добраться до чудовища.

Но Венедикт продолжал упираться.

– Разве нельзя заняться слежкой за Чжаном Гутао после того, как вы найдете Ларкспура? Между ними явно имеется какая-то связь, раз вы обнаружили письма.

– Веня, – твердо сказал Рома, – мы нашли только одно письмо, которое написал Ларкспур. – Он покачал головой, его кузен намеренно уводил его в сторону от темы разговора. – Послушай – тебе и Маршалу необходимо заняться этим делом, поскольку мы не знаем, сколько придется ждать, прежде чем чудовище появится снова.

– Разве ты не можешь приказать следить за ним кому-то из рядовых членов банды?

– Веня.

– Для выполнения этой задачи хватило бы и одного человека.

– Ты Белый цветок или нет? – холодно спросил Рома.

Это заставило его кузена замолчать. Венедикт плотно сжал губы, затем ответил:

– Конечно, я Белый цветок.

– Тогда перестань спорить со мной. – Рома заложил руки за спину. – Это все?

Венедикт встал, отвесил карикатурный поклон и скривился.

– Да, кузен, – ответствовал он. – Оставляю тебя исполнять твои обязанности наследника. Постарайся не перетрудиться. – И, стремительно выйдя вон, он с силой захлопнул за собой дверь.

Обязанности наследника. Вот шутник. Венедикт хорошо знал, что у его кузена есть только два пути – быть наследником или умереть. Он был одним из тех немногих, кто понимал, что Рома так отчаянно борется за место наследника не потому, что ему нравится власть, а потому, что, только занимая это место, он может обеспечить свою безопасность. Если бы небеса расщедрились и у него появилась бы маленькая вилла где-нибудь на окраине страны, куда он мог бы переехать вместе со своими близкими, чтобы жить там тихо и незаметно, он принял бы это предложение без раздумий.

Колкость Венедикта ничуть не тронула его – тот мог жаловаться сколько угодно и вымещать свою злость на Роме, но он был слишком разумен, чтобы просто отказаться от поручения. Он выполнит его, сетуя на жизнь, но потом заткнется. Венедикт не мог ворчать подолгу. Скоро он успокоится, а затем и вовсе забудет, из-за чего он вообще взбрыкнул.

Рома вздохнул и опять плюхнулся на кровать. Он всегда знал, что тот, кто занимает высокое положение, должен быть готов к встрече с терниями. Но в этом городе, который никому не предлагал альтернатив, это было лучше, чем не быть наследником.

* * *

В этот же вечер в дверь комнаты Кэтлин постучали, и ей пришлось оторвать взгляд от журнала, который она читала. Она уже лежала под одеялом, раздумывая, не притвориться ли ей спящей, чтобы не вставать с постели и не открывать дверь, но тут она отворилась без ее помощи.

– Спасибо, что ты подождала, когда я отвечу на твой стук, – сказала она, глядя на вошедшую Розалинду.

– Я знала, что ты не станешь открывать дверь, – ответила ее сестра.

Кэтлин скривилась и закрыла журнал. Пожалуй, разглядывание последних моделей обуви может подождать.

– А если бы я спала?

Розалинда обвела взглядом комнату и показала на небольшую люстру и три зажженных лампы, стоящих там и сям.

– Ты что, спишь с включенным светом?

– Ха. Может, и так.

Розалинда закатила глаза и села в изножье кровати. Долгое время она сидела, уставившись в пространство, затем подтянула колени к груди и уткнулась в них лицом.

Кэтлин нахмурилась.

– Ça va?

– Ça va[17].– Розалинда вздохнула. – Сегодня за ужином господин Цай здорово меня напугал.

– Меня тоже. – Шутка ли – заявить, что в ближнем круге Алых есть шпион! Ведь этот круг так тесен. – Хватит с нас и того, что люди вокруг нас умирают. А это его заявление разделит нас еще больше.

Розалинда неопределенно хмыкнула, затем по прошествии еще нескольких секунд спросила:

– Ты не думаешь, что это Джульетта, не так ли?

У Кэтлин округлились глаза.

– Нет! – воскликнула она. – Как ты вообще могла об этом подумать?

Розалинда поджала губы.

– Я просто размышляю вслух. До тебя наверняка доходили те же слухи, что и до меня.

– Джульетта никогда бы этого не сделала.

Кэтлин не ожидала такого вопроса, как не ожидала и настороженного молчания, которое последовало за ее ответом вместо согласия, на которое она рассчитывала.

– Нельзя быть слишком уж доверчивой.

– И вовсе не слишком, – огрызнулась Кэтлин.

– Да неужели? – Сестры говорили все громче. – Тогда почему ты вдруг так разгорячилась? Я всего-навсего высказала предположение, а ты ведешь себя так, будто я нападаю на тебя…

– Такие разговоры опасны, и ты сама это знаешь, – перебила ее Кэтлин. – Тебе отлично известно, что могут сотворить необдуманные слова.

– Не все ли равно, какие там ведутся разговоры? Ведь это не кто-нибудь, а Джульетта!

Кэтлин была потрясена вспышкой своей сестры. Хотя они обе были близки к Джульетте, у Розалинды отношения с кузиной были не такими, как у нее самой. Розалинда и Джульетта были слишком похожи. Они обе стремились играть ведущую роль, каждая из них хотела, чтобы последнее слово осталось именно за ней. И, когда у них случались разногласия, только одна из них могла быть права.

Но сейчас речь шла не о разногласиях, а просто о…

– О Боже, прости. – Тон Розалинды вдруг смягчился. – Я не… прости. Я люблю Джульетту, ты сама знаешь, что я ее люблю. Просто я… я боюсь, ты меня понимаешь? И наше с тобой положение отнюдь не так надежно, как ее. Господин Цай пойдет на все, лишь бы узнать, кто предатель, и первым делом он наверняка заподозрит тех, кто для него чужой, кого-то вроде нас.

Кэтлин напряглась.

– Мы ему не чужие.

– Но мы не носим фамилию Цай.

Это было неприятно признавать, но Кэтлин понимала, что ее сестра права. И неважно, что они состояли в более близком родстве с господином Цаем, чем его троюродные, четвероюродные и пятиюродные братья, сестры, племянники и племянницы. Поскольку Розалинда и Кэтлин носили другую фамилию, у членов клана Цай всегда будут сомнения в том, что они действительно свои. Они приходились родне Цаям через госпожу Цай, то есть принадлежали к той части семьи, которая явилась в клан со стороны, а не родилась в нем.

– Ну, тогда мы должны вести себя осторожно, – пробормотала Кэтлин. – И сделать так, чтобы ни у кого не было причин в чем-то нас подозревать.

Другое дело Тайлер. Пусть он тоже всего лишь племянник господина и госпожи Цай, зато он носит ту же фамилию, что и они. Все, что он делает, все, чего он достиг – это нечто блестящее, делающее честь его клану и многим поколениям предков, которые были до него. А дела Кэтлин и Розалинды имеют отношение только к семейству Лан, о котором Кэтлин не знала ничего и из которого ей была известна только их бабушка, которую она навещала раз в год.

– Да, – прошептала Розалинда и вздохнула, потерев лоб. – Ну, мне пора. Прости, что я раскричалась. – Она встала с кровати. – Bonne nuit[18].

– Спокойной ночи, – ответила Кэтлин, но дверь уже затворилась. Она легла на подушку, снова взяла свой журнал, но ей так и не удалось переключить свое внимание на модную обувь.

До тебя наверняка доходили те же слухи, что и до меня.

– Погоди, – прошептала Кэтлин. – Какие слухи?

Глава двадцать семь

Джульетте удавалось держать себя в руках лишь с огромным трудом.

День сегодня выдался прохладный, небо было чистым, и дул морской ветерок. Идя по тротуару под сенью качающихся зеленых деревьев, Джульетта слушала журчание фонтана и пение птиц – звуки Международного квартала, все еще немного очумелого после бурной ночи и только-только просыпающегося под золотыми лучами солнца.

Тут было бы спокойно, безмятежно, но, к несчастью, она прогуливалась в обществе Пола Декстера, который так и не сообщил ей ничего сколько-нибудь существенного, хотя они провели вместе уже несколько часов.

– У меня есть для вас сюрприз, – говорил Пол, полный энтузиазма. – Я был так рад получить ваше письмо, мисс Кай. И мне чрезвычайно приятно проводить время с вами.

Хорошо, что хоть кому-то из нас хорошо.

Казалось, ему известно, в какую игру она пытается играть. Всякий раз, когда она заговаривала о делах его отца, он переводил тему разговора на свое трудолюбие и достижения. Всякий раз, когда она упоминала его работу с Ларкспуром, он начинал толковать о климате Шанхая или о том, как здесь трудно найти приличную работу. Может, он слышал, что она вломилась в дом, где проводилась вакцинация, и теперь подозревает ее в том, что она пытается вывести Ларкспура из игры? Нет, вряд ли, маловероятно, что такие сведения стали известны малозначительной фигуре вроде Пола Декстера. Возможно ли, что и до него дошли предложения Ларкспура относительно награды за ее убийство? Но если и так, она не могла представить себе, как он может планировать ее убить. Скорее всего он просто предпочитает держать то, что ему известно, при себе, затем чтобы побольше времени провести в ее компании.

– Сюрприз? – рассеянно переспросила она. – Не стоит.

Он наверняка понимает, что она что-то ищет, хочет что-то узнать. Уже одно это давало ему в руки козырь, а также право таскать за собой Джульетту, куда и как ему вздумается. Но он не может знать, что именно она хочет выяснить, а она ему точно этого не скажет. И ему не может быть известно, что она знает о роли его отца в снабжении Ларкспура сырьем для изготовления вакцины и что она ищет любые сведения о том, кто такой этот Ларкспур.

Тот, кто поставляет Ларкспуру наркотик для производства вакцины, должен иметь адрес, на который его привозят. Как еще Уолтер Декстер может осуществлять свои поставки? Оставляя наркотики в условленном месте, таком, например, как дыра в кирпичной стене?

– Но я хочу сделать вам этот сюрприз. – Пол вдруг повернулся к ней лицом. Вместо того чтобы продолжать идти рядом, он опередил ее на пару шагов и теперь пятился задом, глядя на нее и протягивая ей руку. Джульетта заставила себя взять ее. – Вы будете от него без ума. Он у меня дома.

Джульетта встрепенулась. Будет крайне неприлично, если Пол Декстер будет показывать ей что-то у себя дома, но это великолепная возможность разнюхать побольше. Пусть только попробует приставать к ней – тогда она мигом выведет его из строя.

– Как интересно, – сказала Джульетта.

Должно быть, Пол почувствовал, что ее настроение поднялось, потому что он смотрел на нее и улыбался. Он продолжал улыбаться, не переставая делиться своими мыслями по поводу города, его ночных развлечений, его казино…

– Вы слышали о забастовках?

Каблук Джульетты попал в трещину в тротуаре. Пол тут же подхватил ее под локоть, чтобы не дать ей упасть, но Джульетта не поблагодарила его, когда, взглянув на его лицо, увидела на нем любезное выражение. Она только моргнула и недоуменно рассмеялась.

– А что вы знаете о забастовках? – спросила она.

– Многое, мисс Кай, – уверенно ответил Пол. – Теперь есть два вида коммунистов: те, кто умирает, поскольку они слишком бедны, чтобы получить вакцину Ларкспура, и те, кто так рассержен этим фактом, что им хочется восстать.

Слишком бедны, чтобы получить… Что за глупая шутка…

– Эти забастовки происходят на фабриках Алых, – сказала Джульетта. Ее голос прозвучал слишком напряженно, и она кашлянула, пытаясь придать своему тону беззаботность, чтобы Пол не подумал, что она настроена агрессивно. – Но это не страшно. Мы контролируем ситуацию.

– Разумеется, – согласился Пол, но он произнес это слово таким тоном, будто хотел просто ублажить ее, что само по себе было оскорблением. – Вот мы и пришли.

Когда Пол остановился перед высокими воротами и нажал на кнопку звонка, чтобы кто-то внутри дома отпер замок, Джульетта, прищурившись, посмотрела сквозь решетку. Дом находился далеко от ворот, и она не увидела ничего, кроме травянистых пригорков.

– Вашего отца нет дома? – спросила Джульетта.

– Нет. Он уехал на встречу, – ответил Пол. – Ведь арендная плата не платится сама.

Ворота раздвинулись с громким лязгом, и Пол предложил Джульетте свою руку.

– Это верно, – пробормотала Джульетта.

Арендная плата в самом деле не платилась сама. Но какую прибыль может получать торговец, чтобы позволить себе такое жилище? Как он вообще мог заработать так много денег так быстро? Другие дома на этой улице принадлежали банкирам и богатыми дипломатам. Прибыв в Шанхай, Уолтер Декстер был готов на все и сразу же начал умолять предводителя Алой банды об аудиенции. Он явился в кабаре, одетый в костюм с небольшой прорехой на рукаве. Тогда он определенно не мог жить в этом доме, поскольку, прибыв в Шанхай, он точно не лопался от денег.

Однако то, что она видела перед собой теперь, говорило об обратном.

Они прошли мимо мраморных статуй на газоне, изображающих богинь и духов. Парадная дверь, которую Пол открыл перед Джульеттой, была украшена позолотой, дом опоясывали широкие великолепные лестницы.

– У вас прекрасный дом, – тихо сказала Джульетта.

И это была правда.

Джульетта прошла через вестибюль и вошла в круглую гостиную. Громкий стук ее каблуков по полу привлек внимание слуг, которые складывали скатерти и постельное белье. Увидев Пола, они собрали белье и торопливо вышли вон, понимающе переглянувшись. Никто из них не дал себе труда закрыть изящные двери, обрамленные горшками с цветами и выходящие на просторный задний двор. Все окна были распахнуты настежь, и белые тюлевые занавески плескались на ветру, похожие на развевающиеся юбки танцовщиц.

Пол поспешил затворить их, и занавески тут же уныло обвисли. Он стоял и смотрел на свой задний двор, и в его глазах отражался яркий солнечный свет. Джульетта встала рядом, глубоко дыша. Если постараться, можно почти забыть, как выглядят улицы Шанхая и представить себе, что ты находишься где-то еще, например, в сельской Англии или на американском Юге, поскольку воздух здесь был чист и свеж, а открывающийся вид ласкал глаз.

– Великолепно, не правда ли? – спросил Пол. – Сентябрьское солнце, частично утратившее свой жар, но светящее все так же ярко…[19]

– Мы с вами находимся далеко от гор Колорадо, мистер Декстер, – ответила Джульетта, подхватив цитату.

Пол вздрогнул, и на лице его отразилось изумление. Затем он ухмыльнулся и сказал:

– Блестяще. Совершенно блестяще. Для китаянки ваш английский необычайно хорош. В нем нет ни малейшего акцента.

Джульетта приложила ладонь к холодному стеклу двери.

– У меня американский акцент, – бесцветным голосом заметила она.

Пол небрежно махнул рукой.

– Вы понимаете, о чем я.

В самом деле? – подумала она. – Я что, стала бы хуже, если бы говорила как моя мать, как мой отец и все те жители нашего города, которым в отличие от тебя пришлось выучить иностранный язык?

Но вслух она так ничего и не сказала. Пол взял ее за локоть и повел в другую часть дома, не переставая с воодушевлением говорить о своем сюрпризе. Они шли по длинным коридорам, на жемчужно-белых стенах здесь висели сюрреалистические полотна. Джульетта пыталась заглядывать в открытые двери комнат, но они шагали слишком быстро, чтобы можно было что-то разглядеть.

Но Джульетта зря беспокоилась о том, что ей не удастся побывать в кабинете Уолтер Декстера – Пол привел ее прямиком в ту комнату, в которой его отец вел свои дела. Вероятно, она была самым большим помещением в доме – с паркетным полом и стенами, вдоль которых стояли многочисленные книжные шкафы. Воздух здесь был немного затхлым и более влажным, чем в остальных частях особняка, поскольку окна кабинета были закрыты и их загораживали плотные шторы. Джульетта сразу же устремила взгляд на огромный письменный стол, заваленный стопками папок и бумаг.

– Хобсон, – позвал Пол. – Хобсон!

В дверях тут же появился дворецкий – китаец, облаченный в западный костюм. Он никак не мог носить фамилию Хобсон. Наверняка Пол называет его так просто потому, что не желает произносить его китайское имя.

– Сэр?

Пол махнул рукой в сторону овального серого ковра перед письменным столом, на котором стояли четыре мольберта с большими холстами, накрытыми грубой белой тканью.

– Откройте их.

Хобсон поклонился, подошел к холстам, держа спину прямо и вытянув вперед руки в белых перчатках, и сдернул ткань с холстов.

Джульетта посмотрела на них.

– О боже…

– Вам нравятся эти картины?

На двух холстах красовалось ее лицо, на третьем она была изображена в саду, а на четвертом в одиночестве пила чай. Джульетта не знала, что ужасает ее больше – перспектива получить эти картины в качестве подарка или мысль о том, что Пол потратил на них грязные деньги, которые ему заплатил Ларкспур. Что тут вообще можно сказать?

– У меня не такой нос.

Пол чуть заметно отшатнулся.

– Что?

– Мой нос. – Джульетта высвободила свой локоть из его руки и повернулась так, чтобы он мог видеть ее профиль. – Он довольно плоский. Я знаю, что в анфас я красива, но профиль у меня невыразительный. Вы мне польстили.

Хобсон принялся складывать ткань, которой были накрыты холсты, и она громко зашуршала в наступившей тишине. Уголки губ Пола опустились, улыбка сползла с его лица – до него наконец начало доходить, как его спутница настроена на самом деле. Нет, так дело не пойдет. Ей нужно постараться завоевать его доверие, а не утратить его, каким бы противным он ни был. Она быстро повернулась и подарила ему самую лучезарную из своих улыбок.

– Но я чрезвычайно польщена. С вашей стороны это очень любезно. Как я могу поблагодарить вас за такой замечательный подарок?

У Пола опять сделался довольный вид.

– О, это было мне в радость. Хобсон, запакуйте эти картины и велите доставить их в дом мисс Кай.

Дома она тут же прикажет отнести эти гадкие картины на чердак и никогда больше не взглянет на них. А может, лучше их сжечь? Если эту дрянь увидит Розалинда, она изведет Джульетту насмешками.

– Итак, продолжим нашу прогулку?

Джульетта вздрогнула. Если они сейчас уйдут из кабинета, сможет ли она вернуться сюда, оставшись незамеченной? В доме полно слуг, и они наверняка наябедничают, если увидят ее здесь.

Хобсон кашлянул, давая понять Джульетте, что хочет пройти мимо нее с одним из холстов. Она рассеянно, все еще размышляя о возможных вариантах действий, посторонилась и прислонилась спиной к прохладной деревянной колонне. В кабинете было очень тепло. Пожалуй, даже жарко.

Когда Хобсон вышел, Джульетту осенило.

– Ах, все это так волнительно, – сказала она, приложив руку ко лбу. – Я… – Она сделала вид, будто с ней вот-вот случится обморок. Пол бросился вперед, чтобы не дать ей упасть и успел подхватить ее, но она заставила себя обмякнуть у него на руках и повалиться на пол.

– Мисс Кай, вы…

– Это просто от жары. У меня кружится голова, – задыхаясь, произнесла она. – У вас есть тигровый бальзам? Нет, конечно же, нет, ведь вы, англичане, ничего не знаете о наших снадобьях. Но кто-то из ваших слуг наверняка знает, о чем я. Не могли бы вы принести мне эту мазь?

– Конечно, конечно, – быстро пролепетал Пол и тотчас вышел.

Джульетта немедля вскочила на ноги.

– Похоже, просматривать бумаги на чужих письменных столах входит у меня в привычку, – пробормотала она себе под нос, затем быстро просмотрела папки, ища какое-нибудь упоминание о Ларкспуре. На столе лежали десятки визитных карточек и писем, но ни одного счета от Ларкспура и ничего о лерникроме. Уолтер Декстер наверняка и сейчас продает этот наркотик, но где же свидетельства сделок?

У нее больше не было времени на раздумья – по коридору стучали шаги.

Чуть слышно выругавшись, Джульетта поправила стопки папок, вернулась туда, где она якобы упала в обморок и легла на пол. Когда появился Пол, она притворилась, будто ей слишком дурно, чтобы поднять голову.

– Простите, что я так задержался, – задыхаясь, выговорил Пол. – Я расспросил Хобсона и попросил его дать мне тигровый бальзам, но он сказал, что уже положил эту мазь в мой портфель на прошлой неделе, когда я пожаловался на головную боль. И мне пришлось искать портфель.

Послышались два щелчка, Джульетта посмотрела сквозь ресницы и увидела, что Пол роется в своем портфеле. Он сунул руку в кармашек, и тут Джульетта заметила лежащие в портфеле накладные, на которых было напечатано: «ВНИМАНИЮ ЛАРКСПУРА».

Джульетта едва сдержала вскрик. Вероятно, Пол истолковал этот звук как выражение благодарности, поскольку он отвернул крышку баночки с мазью, опустил в нее палец и намазал ее висок.

Что ж, он хотя бы знает достаточно об этом бальзаме, чтобы понимать, что надо мазать. Его пальцы были ужасно холодными.

– Спасибо, – сказала Джульетта и заставила себя отвести глаза, чтобы Пол не заметил, что ее внимание привлек его портфель. – Мне уже лучше. Не могли бы вы принести мне воды? Если я попью, то окончательно приду в себя.

Пол с воодушевлением кивнул и опять убежал, на этот раз оставив в комнате открытый портфель.

Джульетта схватила одну из накладных.

Счет-фактура № 10092А

23 сентября 1926 года

ВНИМАНИЮ ЛАРКСПУРА

10 ящиков лерникрома

Подпись, стоящая ниже, удостоверяет обязательство подписавшегося обеспечить передачу продукта надлежащему получателю.

Поставщик: Арчибальд Уэлч

– Арчибальд Уэлч, – пробормотала Джульетта. Она никогда не слышала это имя. Но из накладной следовало, что этот человек поддерживает личный контакт с Ларкспуром, поскольку является посредником между ним и Уолтером Декстером. Джульетта быстро просмотрела всю пачку накладных – на них значились разные даты и разное количество ящиков, но подпись всюду была одна и та же. Это было не то же самое, что узнать адрес Ларкспура, но теперь она была на шаг ближе к этому типу.

Она аккуратно уложила накладные обратно в портфель. Вернулся Пол, неся стакан воды.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он и, отдав ей стакан, стал смотреть, как она пьет. – Теперь ваша голова прояснилась?

Улыбнувшись, Джульетта поставила стакан.

– О, – скромно ответила она, – теперь все становится яснее.

* * *

– Сегодня ты вернулась домой поздно.

Джульетта кинула на кровать свой пиджак, затем плюхнулась на нее сама, потревожив Кэтлин, удобно устроившуюся в ее изножье. Кэтлин бросила на кузину сердитый взгляд, но злость Кэтлин никогда не выглядела искренней.

– Через полчаса мне придется снова уйти, – простонала Джульетта и прикрыла рукой глаза. Секунду спустя она поморщилась, осознав, что размазала тушь. – А где Розалинда?

Кэтлин оперлась подбородком на кулак.

– Ее вызвали в кабаре.

Джульетта нахмурилась.

– Опять иностранцы?

– Французы все больше нервничают из-за распространения этой заразы, – ответила Кэтлин, – и, поскольку они ничего не могут с ней поделать, они делают вид, будто занимаются делом, прося о встречах, чтобы обсудить план действий.

– Никакого плана действий нет, не в их случае точно, – сухо сказала Джульетта. – Разве что они решат мобилизовать свою армию против некоего чудовища, скрывающегося в темных закоулках Шанхая.

Кэтлин вздохнула и перевернула страницу журнала мод.

– Кстати, сюда приходил твой отец. Он искал тебя.

– В самом деле? Bába чего-то хотел?

– Да нет, он сказал, что просто проверяет, кто дома, а кто нет. – Кэтлин скривилась. – Он на взводе из-за этой истории со шпионом Белых цветов. И, похоже, подумывает о том, чтобы выселить из дома кое-кого из своей дальней родни.

– Это хорошо, – пробормотала Джульетта.

Кэтлин закатила глаза, затем протянула кузине руку. Джульетта сжала ее, и у нее сразу же стало легче на душе.

– Ты по-прежнему следишь за тем, что поделывают коммунисты? – спросила Кэтлин.

– Нет, мы… – Джульетта осеклась, ощутив, как у нее резко участился пульс, и быстро поправилась: – Я жду подтверждений моих подозрений перед тем, как выдвинуть против них обвинение.

Кэтлин кивнула.

– Что ж, это разумно. – И другой рукой она перевернула еще одну страницу своего журнала. Когда таких страниц набралось три, а Джульетта так больше ничего и не сказала, уставившись вместо этого в потолок, Кэтлин наморщила нос.

– О чем ты думаешь?

– Да вот, пытаюсь мысленно организовать свое время, – ответила Джульетта, затем отпустила руку своей кузины, перевернулась и посмотрела на маленькие часы, тикающие на ее туалетном столике. – Послушай, не могла бы ты оказать мне одну услугу?

Кэтлин закрыла свой журнал.

– Продолжай.

– Мне нужно узнать все, что только можно, о человеке по имени Арчибальд Уэлч, включая то, где его можно найти.

– На это, вероятно, есть какая-то причина? – спросила Кэтлин и, встав с кровати, схватила с вешалки свое пальто и начала его надевать.

– Возможно, ему известно, кто скрывается под прозвищем Ларкспур.

Кэтлин освободила волосы из-под воротника пальто.

– Я отправлю к тебе посыльного с запиской, если мне удастся что-то узнать. Тебе нужно получить эти сведения до той встречи, на которую ты собираешься пойти?

– Да, это было бы оптимально.

Кэтлин поднесла руку к голове, словно отдавая честь. Она двигалась быстро и уже подошла к двери, когда Джульетта сказала:

– Подожди.

Кэтлин остановилась.

Джульетта села прямее и подтянула колени к груди.

– Спасибо, – дрогнувшим голосом проговорила она, – за то, что ты не бросаешь меня. Даже когда не одобряешь мои поступки.

Даже когда с моих рук капает кровь.

Кэтлин улыбнулась и, подойдя к кровати, присела на корточки перед кузиной.

– Похоже, ты считаешь, что я тебя осуждаю.

Джульетта пожала плечами.

– А разве нет?

– Брось. – Кэтлин села рядом с ней. – Ты помнишь подругу Розалинды? Ту вредную девицу?

Джульетта не поняла, к чему она клонит, но все равно напрягла память, стараясь припомнить всех немногочисленных подруг Розалинды, но ничего не вспомнила.

– Это было до того, как мы все отправились на Запад или после того, как я вернулась в первый раз?

– После того, как ты вернулась. Четыре года назад. Тогда Розалинда уже начала работать в кабаре.

По лицу своей кузины Кэтлин поняла, что та не понимает, о ком речь.

– Она называла себя в честь какого-то драгоценного камня, – уточнила она. – Сейчас я уже точно не помню, какого именно… Рубин? Сапфир? Изумруд?

Джульетта вдруг вспомнила и сдавленно рассмеялась. Кэтлин попыталась сдержать смех, но это ей не удалось, хотя это воспоминание едва ли можно было назвать веселым.

– Аметист, – сказала Джульетта. – Ее звали Аметист.

Аметист была по меньшей мере на пять лет старше них, и Розалинда буквально зглядывала ей в рот.

Но она к тому же постоянно выводила Кэтлин из себя, то и дело твердя, что той следует купить отбеливающий крем или заказать себе новое ципао, подходя с каждым разом все ближе к по-настоящему оскорбительным намекам. Пока Кэтлин наконец не взорвалась.

– Джульетта! – позвала она тогда из-за сцены кабаре. – Джульетта!

– В чем дело? – Джульетта встала из-за стола и прошла за сцену. В конце концов она оказалась в гримерке Розалинды и обнаружила там расхаживающую туда-сюда Кэтлин и Аметист, распростершуюся на полу.

– По-моему, она мертвая, – вскричала Кэтлин. – Она попыталась облапать меня, я оттолкнула ее, и она ударилась головой и…

Джульетта сделала знак своей кузине замолчать и, опустившись на колени, пощупала пульс на шее Аметист. На ее виске алело пятнышко крови, но пульс у нее был нормальным.

– Что она вообще тут забыла? – спросила Джульетта. – Она что, следила за тобой?

Кэтлин кивнула.

– Я так разозлилась. Я просто защищалась! Я вовсе не хотела…

– Ох, не бери в голову, с ней все в порядке, – перебила ее Джульетта, поднявшись с колен. – Меня больше беспокоит не ее состояние, а то, как громко ты орала, зовя меня сюда…

В эту минуту дверь уборной распахнулась, и в нее торопливо вошли две другие танцовщицы, за которыми последовала Розалинда. Все три немедля бросились к Аметист, взволнованно кудахтая.

– Что тут произошло? – в ужасе спросила Розалинда.

Две танцовщицы тут же уставились на Кэтлин, а она посмотрела на Джульетту. И все сразу встало на свои места. Одной из них нечего было опасаться, а другой было.

– Думаю, Аметист лучше не совать свой нос в чужие дела, – сказала Джульетта. – В следующий раз я врежу ей еще сильнее.

Одна из танцовщиц моргнула.

– Что?

– Мне что, нужно повторить? – бросила Джульетта. – Уберите ее с моих глаз. И вообще уберите ее из этого кабаре. Я больше не желаю ее видеть.

Розалинда изумленно разинула рот.

– Джульетта…

Как Розалинда ни защищала Аметист, Джульетта сделала знак, и ту унесли.

– Розалинда до сих пор думает, что я напала на Аметист без всяких причин. Мы с тобой так и не смогли собраться с духом и рассказать ей, какой мерзкой была ее подруга, даже после того, как она дала мне знать, что не вернется на сцену нашего кабаре.

– Вряд ли кому-то хватило бы смелости вернуться на работу после того, как наследница Алой банды лично выставила этого человека вон.

– Да ладно. Мне много кому доводилось угрожать, но не все они в слезах бежали домой.

Кэтлин положила ладонь на предплечье своей кузины.

– Послушай меня, biǎo mèi, – тихо сказала она. – Вы с Розалиндой – единственные близкие мне люди, только вас я и считаю своей настоящей родней. Так что прошу тебя, перестань благодарить меня каждую минуту просто за то, что я хочу тебе помочь – я же не какая-то там иностранка. Я никогда не стану осуждать тебя и всегда буду на твоей стороне, несмотря ни на что. – Кэтлин тоже посмотрела на часы, затем встала и улыбнулась. – Ты меня поняла?

Джульетта кивнула.

– Я отправлю тебе записку, как только смогу.

С этими словами Кэтлин вышла из комнаты и поспешила прочь, чтобы сделать дело до того, как зайдет солнце. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем часов.

– Спасибо, – все же прошептала Джульетта, обращаясь к пустоте.

Глава двадцать восемь

Рома выбрал себе место за длинным столом в глубине зала, за который посетители «Великого мира» садились каждые несколько секунд. Они вливали в себя спиртное и сразу же вставали, чтобы подойти ближе к сцене и посмотреть на представление.

Рома же продолжал сидеть, медленно попивая из своего стакана и надвинув шляпу на лицо. Если его узнают, то начнутся разговоры о том, что Роман Монтеков ходит по злачным местам, чтобы поглазеть на девок, которые дрыгают ногами, облачившись в наряды с разрезами до подмышек, и один Бог знает, как его отец отреагирует на такую новость. Он предостерегал Рому от посещения «Великого мира» и подобных мест с тех самых пор, когда Рома был ребенком, говоря, что такие развлечения губят людей быстрее, чем опиум. Однако многим путь на здешние представления был заказан, ибо сюда могли прийти только те, кто чего-то достиг. Рабочим фабрик Наньши это было не по карману, поскольку их дневной заработок был слишком мал даже для того, чтобы заплатить за вход.

Рома вздохнул и поставил свою выпивку на стол. Поскольку его лицо было скрыто шляпой, узнать его среди тех, кто пьет и смотрит на полуголых девиц, сможет только один человек.

– Привет, незнакомец.

Джульетта села наискосок от него и поправила локон, выбившийся из прически. Она могла позволить себе быть узнанной посетителями «Великого мира». Но и ей надо было быть осторожной, чтобы никто не мог сказать, что видел ее в обществе наследника Белых цветов.

Рома продолжал смотреть на сцену не отрываясь. Теперь там натягивали канат. Интересно, подумал он, сколько человек переломали здесь кости?

– Выпей, – сказал он, пододвинув к ней свой почти полный стакан.

– Оно не отравлено?

Рома скосил на нее глаза.

– Нет.

– Ты упустил свой шанс, Монтеков. – Джульетта поднесла стакан к своим накрашенным губам и отпила. – Перестань пялиться на меня.

Рома отвел глаза.

– Ты что-нибудь узнала?

– Это станет ясно через несколько минут. – Она посмотрела на свои карманные часы, но откуда она их достала? Рома так и не смог разглядеть на ее платье ничего, похожего на карман. – Давай начнем с тебя.

Рома слишком устал, чтобы спорить. Если все бандиты в этом городе постоянно испытывают такую же усталость, как и он, то кровной вражде скоро настанет конец.

– Чудовище и помешательство связаны. Если мы найдем эту тварь, то эпидемия прекратится.

Он рассказал ей все, что видели Венедикт, Маршал и другие. А также то, что следовало из увиденного.

– Это подтверждает наши подозрения, – воскликнула Джульетта. Затем, оглядевшись, она перешла на шепот: – Мы должны действовать…

– Люди видели только одно – как эта тварь выходит из его дома, – перебил ее Рома. – Никто не видел, как Чжан Гутао отдает ей приказы.

– Если чудовище видели там, где живет Чжан Гутао, то он наверняка управляет этим существом. – Джульетта не желала слушать возражения. – Рома, подумай сам, подумай обо всем остальном. Это помешательство расходится волнообразно, и каждая волна неизменно начинается со смерти группы людей, после чего насекомые распространяются по городу. Сначала семь членов наших банд в порту. Затем Белые цветы, разгружавшие корабль. Потом французы на маскараде. Потом люди на Бунде.

– Похоже, всякий раз первыми жертвами волны становятся либо бандиты, либо торговцы.

– А кому как ни коммунистам выгодно, чтобы гибли именно они? Кому еще так хочется истребить капиталистов? Если за этим стоит Чжан Гутао, если он знает, как это можно остановить, то зачем нам терять время на все прочее?

– Но, если он не захочет говорить…

– Мы заставим его говорить, – воскликнула Джульетта. – Мы приставим к его горлу нож, станем его пытать. Мы исчерпали еще не все возможности…

– Он же коммунист. – Роме было трудно не поворачиваться к Джульетте, пока они вели этот спор. Его так и тянуло посмотреть на нее – ведь все живые существа невольно переключают свое внимание на источник звука. – Его учили хранить секреты и в случае необходимости уносить их с собой в могилу. Вряд ли он боится смерти.

Какой толк от угрозы, если ты не готов претворить ее в жизнь? Если они хотят, чтобы Чжан Гутао отдал им чудовище и открыл способ остановить эпидемию помешательства, то его нельзя убивать, поскольку тогда они потеряют шанс спасти город. А раз так, то им не удастся заставить его поверить, что они и впрямь готовы его убить.

– Если он единственный человек, который может привести нас к чудовищу, – сказал Рома, – то я бы не стал рисковать. Он может предпочесть самоубийство признанию. Я не хочу ставить на кон жизнь Алисы.

Джульетта явно была не согласна, он это видел. Она бы продолжила спорить, но тут к ней подошел один из Алых и начал что-то шептать на ухо.

Рома напрягся, отвел глаза и сдвинул свою шляпу еще ниже. В зале было слишком шумно, чтобы он мог расслышать шепот Алого – его заглушали гул голосов, недовольные крики зрителей и хлопки мини-фейерверков. Краем глаза он заметил, что Алый вручил Джульетте бежевую папку и записку. Затем бандит удалился, и Джульетта принялась читать записку. После этого она достала бумаги, лежавшие в папке. На ней было написано: «МУНИЦИПАЛЬНАЯ ПОЛИЦИЯ ШАНХАЯ – АРЕСТЫ – АРЧИБАЛЬД УЭЛЧ».

– У нас есть и другие варианты действий, – продолжил Рома, убедившись, что их никто не слышит. – Возможно, мы сможем узнать то, что нам нужно, у Ларкспура и получить лекарство. И только если из этого ничего не выйдет, можно попробовать добыть информацию у Чжана Гутао с помощью пыток, чтобы остановить его чудовище. Идет?

Джульетта вздохнула.

– Идет. Теперь мой черед делиться тем, что мне стало известно. – Она подвинула папку в сторону Ромы, и он положил на нее ладонь.

– Арчибальд Уэлч, – прочел он вслух, открыв ее. На него смотрели полицейские фотографии в профиль и в анфас – лицо арестованного было бесстрастным, от брови к уголку губ его пересекал безобразный шрам. – Кто это?

Джульетта встала и махнула рукой, показывая, что им пора уходить.

– Курьер, у которого есть адрес Ларкспура. И, судя по истории его арестов, он каждый четверг наведывается в одно из самых опасных мест Шанхая.

Рома вздернул бровь.

– А сегодня четверг.

– Вот именно.

* * *

Венедикт сидел на крыше доходного дома прямо напротив окон квартиры Чжана Гутао. Они с Маршалом следили за его жилищем уже больше двух часов.

Взбираясь сюда, Венедикт намочил брюки в самом интересном месте, и теперь Маршал смеялся над этим мокрым пятном. Но смех был лучше, чем неловкое молчание, это был знак того, что им следует забыть то странное чувство, которое возникло между ними в переулке у реки.

– Эй, – сказал Маршал, выводя Венедикта из задумчивости. – К нему кто-то пришел.

Венедикт встал и поспешно подошел к краю крыши, где стоял его друг.

– Еще один иностранец, – со вздохом заметил он. С их места на крыше они видели все, что творилось в гостиной Чжана Гутао за стеклянными дверями его крошечного балкона. Сам балкон был настолько мал, что на нем едва умещались два горшка с цветами, но двери были достаточно широкими, чтобы Венедикт и Маршал могли разглядеть иностранцев, входящих в гостиную каждый час. Это было странно, ведь хозяина квартиры даже не было дома. Однако иностранцы все подходили и подходили к двери дома, а затем входили в гостиную Чжана Гутао в сопровождении его пожилого помощника, которого, если Рому не обманули, звали Ци Жэнь. Несколько минут они пили чай, затем уходили. Дома в этой части Шанхая стояли близко, и, когда ветер не выл слишком громко, Венедикту удавалось расслышать обрывки разговоров, ведущихся в гостиной напротив.

Английский Ци Жэня был из рук вон плох – через каждые два слова он переходил на китайский, после чего начинал бормотать, жалуясь на боль в спине. Иностранцы – американцы и англичане – пытались говорить с ним о политике или текущем положении дел в Шанхае, но поскольку это всегда заканчивалось тупиком, не приходилось удивляться, что все они так быстро уходили.

Но почему Чжан Гутао поручил своему помощнику проводить эти встречи, почему он не присутствовал на них сам? Судя по всему, этим иностранцам что-то было нужно от Коммунистической партии Китая. Однако было очевидно и то, что Ци Жэню нет никакого дела до их болтовни. Он не делал заметок и явно не собирался ничего передавать своему патрону.

Последний из иностранцев уже встал и собирался уйти, когда старый китаец просто взял и задремал. Иностранец закатил глаза и вышел, после чего, по-видимому, покинул квартиру и начал спускаться по лестнице.

– Ты это слышал? – спросил Маршал.

– Слышал что?

– Ты что, Веня, считаешь ворон, пока я прислушиваюсь к тому, что там говорят? – Маршал показал подбородком на дом напротив. – Он сказал, что он уполномоченный из Французского квартала и связан с Алыми. Но ведь этот дом находится на территории Белых цветов. Может, отделаем его как следует?

Он говорил не всерьез – у них не было времени на то, чтобы наводить суету. Но его слова подали Венедикту идею по части того, как им узнать, что за дела творятся в квартире напротив.

– Оставайся здесь, – сказал он Маршалу.

– Погоди, ты что, в самом деле собираешься его отметелить? – крикнул тот ему вслед. – Веня!

– Просто останься здесь, лады? – ответил Венедикт, оглянувшись через плечо.

Он заторопился вниз, опасаясь упустить этого француза, говорящего по-английски. Когда он подошел к парадной двери доходного дома, где жил Чжан Гутао, француз как раз выходил. Венедикт схватил его за грудки и затащил в узкий проход между домами.

– Эй, что вы делаете?

– Заткнись. Что у тебя за дела на территории Белых цветов?

– Да я… Убери от меня свои лапы.

Интересно, подумал Венедикт, имеют ли все эти иностранцы какое-то отношение к чудовищу? А что, если они все управляют им, и каждый из них докладывал Ци Жэню о том, что оно делало, используя кодовые слова? Нет, не может быть, это чушь.

Достав из-за пояса нож, Венедикт приставил его к груди француза.

– Я задал тебе вопрос.

– Мои дела с Чжаном Гутао тебя не касаются, – резко ответил француз. Он явно не боялся. Что-то в этом городе менялось, и притом быстро.

– Ты находишься на территории Белых цветов, так что Чжан Гутао тебя не спасет.

Француз захохотал, будто не замечая ножа, упирающегося ему в грудь. Похоже, по его мнению, безукоризненно отглаженный деловой костюм может защитить его не хуже доспехов.

– Если бы мы пожелали, то могли бы захватить весь этот город, – процедил он. – Мы могли бы заставить китайцев подписать еще один договор и отдать нам всю землю. Мы воздерживаемся от этого только потому…

– Эй! – На другом конце прохода появился полицейский и засвистел в свисток. – Что тут происходит?

Венедикт убрал нож и дернул подбородком в сторону.

– Вали отсюда.

Француз фыркнул и, важно вышагивая, удалился. Убедившись, что потасовки не будет, полицейский тоже ушел. Венедикт остался стоять в проулке, кипя от злости. Несколько месяцев назад такое было бы немыслимо. Официальные лица иностранных кварталов, иностранные торговцы, иностранцы вообще – они стали сильнее только потому, что ослабели банды. Эпидемия помешательства косила их членов, рвала иерархические цепочки, расшатывала их структуру.

Эти пришельцы с Запада – стервятники, настоящие стервятники: и англичане, и французы, и все остальные. Стервятники, вьющиеся над городом и ожидающие наживы. Русские приехали в Китай, чтобы научиться, как здесь принято вести дела, и преуспеть. А эти иностранцы сначала улыбались, глядя на преступления банд, а теперь наблюдали за их медленной гибелью, понимая, что скоро настанет их время. Надо только дождаться, когда эпидемия помешательства заберет побольше жизней, когда город окончательно расколют политические распри – тогда можно будет поживиться. Им даже не нужно убивать самим, достаточно просто подождать.

Венедикт покачал головой и вышел из проулка.

* * *

– Ну как, тебе удалось узнать что-нибудь интересное? – осведомился Маршал, когда его друг вернулся на крышу.

Венедикт покачал головой, отряхнул свои мокрые брюки и опустился на корточки.

– А как дела у тебя? Ты видел что-нибудь интересное?

– Ну, чудовище тут не появлялось, но среди ужасной скуки, которая изводила меня в твое отсутствие, я приметил… – Он показал рукой вперед, как бы призывая приятеля самостоятельно делать выводы.

– На что именно мне нужно смотреть?

Маршал хмыкнул и повернул голову Венедикта, чтобы изменить направление его взгляда.

– Вон там, в левом нижнем углу балкона.

Венедикт с шумом втянул в себя воздух.

– Увидел?

– Да.

Рядом с левым нижним углом балкона на выступе стены виднелись следы когтей.

Глава двадцать девять

– Ничего себе местечко, – воскликнул Рома, глядя на щербатую неоновую вывеску на крыше. – Интересно, почему наш подопечный предпочитает развлекаться именно здесь?

Солнце зашло полчаса назад, и за это время небо из красного успело стать чернильно-черным. На город к тому же опускался клочковатый туман, но Джульетта не знала, когда именно это началось, просто, глядя на окутанные мглой светящиеся голубые буквы МАНТУЯ, она понимала, что в воздухе полно мелких капелек воды, а когда дотронулась до своего лица, на ее пальцах осталась влага.

– Лично я ожидала чего-то более непотребного, – заметила Джульетта.

– А я – стрельбы, – отозвался Рома.

«Мантуя», заведение, которое сочетало в себе бордель и бар, находилось точно на разграничительной линии между территориями Алой банды и Белых цветов. Это было одно из самых опасных мест в Шанхае, но, как ни странно, именно здесь совместное появление Ромы и Джульетты было наименее рискованным. В любую минуту здешние посетители могли сцепиться и начать убивать друг друга, а обслуживающие их проститутки могли выхватить пистолеты и открыть стрельбу, или бармен мог разбить бутылку и напасть на кого-то из клиентов. Именно за постоянное ощущение опасности завсегдатаи этого гадюшника и любили «Мантую». Но никто бы не поверил, что Рому и Джульетту видели вместе в таком месте.

– Насколько мне известно, за последнюю неделю здесь произошло по меньшей мере пять стычек, – буднично сообщил Рома. – А муниципальная полиция пытается устраивать рейды на это заведение примерно дважды в месяц. Интересно, с какой стати сюда ходит этот англичанин?

– А зачем мужчины вообще сюда ходят? – отозвалась Джульетта. – Их привлекает ощущение опасности, щекочущее нервы.

Она потянула на себя старую скрипучую дверь и вошла в сумрачный неприветливый зал. Местами здесь было темно, а местами неоновые огни ослепляли. Оглядевшись по сторонам, Джульетта подумала, что здешний бар здорово напоминает подпольные питейные заведения Нью-Йорка.

Рома закрыл за собой дверь и помахал рукой, пытаясь разогнать густое облако сигаретного дыма.

– Ты его видишь?

Джульетта оглядела скопления тьмы и пятна света, скользнув взглядом по троим американцам, которые на танцполе пытались научить проститутку танцевать чарльстон. У барной стойки толпились уже изрядно пьяные посетители, и как только кто-то из них удалялся, чтобы подняться по узкой лестнице на второй этаж в обнимку с проституткой и предаться с ней греху, его место у стойки занимал другой.

Арчибальд Уэлч расположился у левого конца стойки и в отличие от остальных посетителей, которые пили стоя, игнорируя мягкие сиденья, обитые красным бархатом, сидел на барном стуле. Это был громадный детина с рыжими волосами и толстой шеей – еще более широкой, чем его лицо. В голубом неоновом свете его шрам блестел. Определенно, снимки в полицейском досье не давали даже приблизительного представления о его габаритах.

– Вот это да, – сказал Рома, заметив их подопечного. – Вряд ли нам удастся его запугать.

Джульетта пожала плечами.

– Мы можем хотя бы попытаться.

Они протолкались сквозь толпу и, подойдя к стойке, уселись на бархатные сиденья справа и слева от Уэлча. Тот даже ухом не повел, хотя было совершенно ясно, что Рома и Джульетта явились сюда по его душу.

Джульетта повернулась к нему и улыбнулась.

– Насколько я понимаю, вы Арчибальд Уэлч? – медовым голосом спросила она. – Наверное, друзья зовут вас Арчи?

Уэлч залпом осушил свой стакан.

– Нет.

– В самом деле? Может, они называют вас Арчибу?

Рома картинно закатил глаза.

– Ну, все, хватит, – сказал он. – Мы знаем о ваших делах с Ларкспуром, мистер Уэлч, а вы наверняка знаете, кто мы. Так что, если вы не желаете неприятностей от Алой банды и от Белых цветов, вам лучше выложить нам все. Прямо сейчас.

Рома решил сразу угрожать Уэлчу в отличие от Джульетты, которая начала разговор любезно, но, похоже, на этого малого не действовали ни любезность, ни угрозы. В ответ на слова Ромы он и бровью не повел и продолжал как ни в чем не бывало поглощать спиртное.

– Да ладно вам, мы ведь не собираемся расспрашивать о том, что касается вашей личной жизни, – все тем же сладким голосом продолжила Джульетта. – Нам нужно от вас только одно – узнать, как найти Ларкспура.

Уэлч продолжал молчать. Играл джаз, у стойки болтались проститутки в поисках клиентов. Одна из них подошла близко, игриво держа веер, но тут же ретировалась, почувствовав напряжение, витающее вокруг этих троих.

Пальцы Джульетты теребили одну из бусин, нашитых на ее американское платье. Она уже собиралась снова заговорить, когда Уэлч, к ее изумлению, изрек:

– Хорошо, я вам скажу.

Его голос был подобен звуку, который получается, когда корабль врезается в прибрежные скалы, чтобы пойти ко дну вместе со всеми, кто есть на борту.

Рома моргнул.

– В самом деле?

Джульетта подумала, что эти слова, скорее всего, вырвались у него помимо воли. Услышав их, Уэлч расплылся в улыбке, и его глазки исчезли под набрякшими веками.

– В самом деле, – ответствовал он и взмахом руки подозвал барменшу, которая, сразу же бросив обслуживать предыдущего посетителя, поспешила к нему. Он поднял три пальца. – Но давайте придадим этому разговору интерес. В качестве жеста доброй воли вы за каждый мой ответ будете выпивать по одной порции спиртного.

Рома и Джульетта озадаченно переглянулись. Зачем Арчибальду Уэлчу нужно, чтобы они пили? Какой ему от этого прок? Неужели ему так нужны собутыльники?

– Что ж, ладно, – проворчал Рома и с отвращением посмотрел на пойло, которое барменша поставила перед ним.

Уэлч с ухмылкой поднял свой стакан.

– Gānbēi.

– Будем здоровы, – пробормотала Джульетта, чокнувшись с ним и Ромой.

Напиток обжег ей горло, и она поморщилась от вкуса дешевого спиртного.

– Черт, что это за хрень? – закашлявшись, спросила она, поставив пустой стакан на стойку.

– Текила, – ответил Уэлч и сделал знак барменше. – Следующий вопрос.

– Да ладно, – запротестовала Джульетта. – Это не считается.

– Одна порция спиртного за каждый вопрос, мисс Кай.

Барменша налила им троим еще по порции. На сей раз пойло показалось Джульетте еще гаже. Ни дать ни взять бензин, которым заправляют автомобили.

– Мы начнем с чего-нибудь простого, – сказал Рома, чтобы не дать Джульетте впустую потратить еще один вопрос.

– Кто такой этот Ларкспур?

Уэлч пожал плечами.

– Я не знаю даже его имени.

Возможно, он лгал. Но, с другой стороны, подумала Джульетта, вряд ли у этого малого есть причины выгораживать Ларкспура. Собственно говоря, ему вообще было незачем вести эту беседу, если он не хотел ничего говорить.

– Но вы с ним как-то взаимодействуете? – спросила она. – Он реальный человек, работающий в конкретном месте?

Уэлч хмыкнул.

– По-моему, сейчас вы задали мне не один вопрос, а два.

На этот раз им придется выпить по две стопки. Джульетта опрокинула свою выпивку молча, успев внутренне приготовиться, а Рома с трудом сдержал кашель.

– Конечно, он реален, – ответил Уэлч. – Кстати, кто вас послал – Уолтер Декстер?

Надо бы заставить этого типа выпить еще одну порцию этого мерзкого пойла в качестве платы за ответ на этот вопрос, подумала Джульетта. Впрочем, от этого вряд ли будет какой-то толк. Похоже, он лакает спиртное как воду.

– Вроде того.

Уэлч кивнул.

– Я поставляю ему сырье напрямую. Как по-вашему, это можно назвать взаимодействием? – Он опрокинул содержимое своего стакана в глотку, осушив его до дна. – Я забираю продукт со склада Декстера и доставляю его на верхний этаж чайного домика Лун Фа в Чэнхуанмяо. Там Ларкспур и производит свою вакцину.

Джульетта быстро выдохнула. Наконец-то. Теперь они знают, где искать Ларкспура, и смогут поговорить с ним самим.

Но что им делать, если из этого ничего не выйдет? Как спасти город?

– Это все на сегодня? – спросил Уэлч, и в тоне, которым он это сказал, прозвучал некий вызов. Он явно не думал, что они исчерпали тему, и смотрел на Джульетту так, будто мог прочесть ее мысли.

– Да, все, – ответил Рома, готовясь уйти.

Но Джульетта покачала головой.

– Нет. – На этот раз она сама сделала знак барменше налить им еще. Рома выпучил глаза и хотел что-то сказать, но она проигнорировала его. – У меня есть еще вопросы.

– Джульетта, перестань, – прошипел Рома.

Барменша принесла им еще три стакана, и Уэлч утробно хохотнул, хлопнув ладонью по стойке.

– Пейте, мистер Монтеков.

Рома со злостью посмотрел на пойло и выпил.

Когда жжение в горле прошло, Джульетта спросила:

– А эта его вакцина – она настоящая? Вы должны это знать.

Уэлч молчал, катая текилу во рту. Возможно, он раздумывал, стоит ли отвечать на этот вопрос. Но у них был уговор, и эти двое уже заплатили ему за ответ.

– И да и нет, – ответил он наконец. – Настоящую вакцину Ларкспур изготавливает в своей лаборатории, используя тот опиат, который ему доставляю я. Но другая ее часть – это фальшивка, подкрашенный соляной раствор.

Рома моргнул.

– Что?

Если не остановить эпидемию помешательства, она захватит все уголки Шанхая. Имея и настоящую вакцину, и подделку, Ларкспур мог решать, кто будет спасен, а кто нет.

Джульетту охватила ярость.

– Значит, он решает, кому жить, а кому умереть, – гневно заключила она.

Уэлч пожал плечами, ничего не ответив.

– Но как он изготавливает настоящую вакцину? – спросила Джульетта.

Уэлч сделал знак барменше. Джульетта опрокинула следующую порцию, не дожидаясь его напоминания, и свирепо стукнула стаканом о стойку. Рома на сей раз выпил последним и скривился, вытирая рот.

– Ответ на этот вопрос выходит за рамки моих познаний, крошка, – ответствовал Уэлч. – Но я скажу вам вот что – когда я доставил Ларкспуру сырье в первый раз, он то и дело заглядывал в маленькую тетрадь в кожаном переплете, как будто ингредиенты, которые я свалил у его ног, были ему не знакомы. – Дерзкие огоньки в глазах Уэлча погасли. – Вы хотите знать, как он изготавливает настоящую вакцину? Так вот, он все время сверялся с этой самой тетрадью в переплете из толстой кожи, которую выделывают только в Британии. Вы понимаете, что это значит?

Рома и Джульетта переглянулись.

– Что он англичанин? – спросила Джульетта.

– Что он предпочитает тетради в традиционных кожаных переплетах? – добавил Рома.

Уэлч посмотрел на них так, будто дивился их тупости.

– Скажите мне, если бы торговец из Великобритании решил отплыть в Шанхай после того, как пришла весть о разразившейся там эпидемии помешательства, он уже был бы здесь?

Джульетта нахмурилась.

– Это зависит от скорости его корабля…

– Каким бы быстрым ни был его корабль, невозможно объяснить, почему на создание вакцины ушло так мало времени, начало эпидемии почти ничего не отделяет от того момента, когда появились слухи о вакцине Ларкспура, – перебил ее Уэлч. – Однако его тетрадь была привезена из Британии. А значит, формула вакцины имелась у него еще до того, как эпидемия началась.

Уэлч вдруг резко качнулся вперед. На мгновение Джульетте показалось, что его подстрелили, но нет, он просто подался к стойке, чтобы сделать барменше знак повторить.

– По-моему, такой ответ достоин еще пары порций выпивки. Он был хорош, не так ли?

У Джульетты кружилась голова. Интересно, от чего: от того, что они узнали, или от спиртного?

– Тетрадь, – сказала она, обращаясь к Роме. – Я добуду эту тетрадь…

– О, не трудитесь, – перебил ее Уэлч. – С тех пор я ее больше не видел, но заметил, что в одном месте половицы лаборатории были опалены. Ларкспур сжег ее. После того как он запомнил способ изготовления, выучил его наизусть, разве стал бы он рисковать, разве допустил бы, чтобы кто-то вроде вас украл его?

Это был хороший вопрос. Джульетта недовольно поджала губы, и Арчибальд с ухмылкой подвинул к ней два стакана с обжигающим пойлом. Джульетта, не раздумывая, опрокинула один из них. Как-никак, это был последний рывок. Они получили то, за чем пришли.

– Джульетта Кай, – изрек Уэлч, подняв свой второй стакан, – выпивать с вами – одно удовольствие. А вот мистеру Монтекову следовало бы еще поработать над своим умением пить.

– Это было невежливо, – буркнул Рома.

Осторожно, стараясь сделать так, чтобы у нее не дрожала рука, Джульетта взяла со стойки второй из своих двух стаканов и подняла его. Рома последовал ее примеру, и каждый из них выпил последнюю порцию отравы. Уэлч допил свою текилу, после чего встал и дружески положил одну тяжелую ручищу на левое плечо Джульетты, а вторую – на правое плечо Ромы.

– Я отлично провел с вами время, ребятки. Но уже больше одиннадцати часов, и, по данным моих источников, мне пора смываться.

Он заспешил прочь и затерялся в толпе среди мигающего неонового света. Этот малый – истинный вестник хаоса, подумала Джульетта. Но, хотя она почти не знала его, он внушал ей уважение.

Она зажмурила глаза и потрясла головой, чтобы прояснить ее. Ничего, она может с этим справиться.

– Рома, пойдем, – сказала она.

Он накренился набок и опрокинулся на пол.

– Рома!

Джульетта торопливо соскочила со своего барного стула и опустилась на колени рядом с ним. В глазах у нее двоилось, но она была не настолько пьяна, чтобы потерять равновесие.

– Просто оставь меня тут, – простонал он.

– Неужели ты совсем не умеешь пить? – изумленно спросила она. – Ты же русский.

– Я русский, но не алкоголик, – пробормотал он, зажмурился, потом открыл глаза и уставился на потолок. – Почему я лежу на полу?

– Мы уходим, – скомандовала Джульетта и, схватив Рому за плечо, попыталась помочь ему встать. Он, крякнув, попробовал подняться на ноги, но в результате своей первой попытки сумел только сесть. Джульетта снова потянула его вверх, и на сей раз он ухитрился встать, хотя и шатался.

– Мы уходим? – повторил он.

Внезапно звуки джаза заглушил вой сирен. Раздались истошные крики, затем все бросились врассыпную, так что Джульетта перестала понимать, в какой стороне находится выход. Снаружи какой-то полицейский начальник приказал через громкоговоритель, чтобы все посетители «Мантуи» вышли с поднятыми руками. Вокруг послышались щелчки снимаемых предохранителей.

– Нет, не уходим, – сказала Джульетта. – Если только ты не хочешь, чтобы тебя застрелили полицейские. Мы пойдем наверх. Давай.

Она схватила его за рукав и потащила к узкой лестнице, которую приметила в углу заведения. Пока остальные посетители «Мантуи», толкая друг друга, ломились к выходу, разряженные шлюхи спешили к лестнице, желая поскорее скрыться из виду.

– Осторожно, – бросила Джульетта, когда Рома споткнулся на первой ступеньке.

Поднявшись на второй этаж, они остановились, пока мир вокруг бешено вращался. Коридор здесь был так узок, что Джульетта не смогла бы раскинуть руки в стороны, а ковер был настолько пушистым, что каблуки ее туфель тонули в нем. Неоновое свечение, заливающее первый этаж, не проникало сюда, из освещения здесь имелись только редкие тусклые лампочки, свисающие с потолка, света которых хватало только на то, чтобы видеть коридор, двери кабинетов и отклеивающиеся обои.

Джульетта открыла первую же дверь, попавшуюся на их пути. Послышались удивленные вскрики, и в свете коридорной лампочки, еле-еле осветившей крошечную комнатушку, Джульетта увидела мужчину в спущенных штанах.

– Убирайся, – приказала она.

– Это моя комната, – запротестовала женщина, лежащая на кровати.

Под их ногами послышался тяжелый глухой стук, затем раздались выстрелы.

– О, извините, позвольте мне выразиться иначе, – сказала Джульетта, почему-то чувствуя, что вот-вот рассмеется. – А ну, валите отсюда. Оба!

Мужчина явно узнал ее. Наверное, он принадлежал к Алым – об этом говорила быстрота, с которой он натянул штаны и выбежал вон, кивнув Джульетте. Женщина двигалась медленнее и с явной неохотой встала с кровати, занимающей полкомнаты. Над кроватью имелось окошко, но в него могла бы пролезть только кошка, так что о том, чтобы выбраться через него наружу, не могло быть и речи.

– Быстрее, – рявкнула Джульетта. На лестнице слышались тяжелые шаги.

Женщина вышла вон, бросив на Джульетту злобный взгляд. Та втащила Рому в комнату и захлопнула дверь.

– По-моему, ты не очень-то ей понравилась, – заметил он.

– Я и не стремлюсь нравиться – ответила Джульетта. – Ляг под одеяло.

Рома поежился. С первого этажа доносились истошные вопли.

– Неужели это необходимо? Ты хоть знаешь, чем занимаются под этими…

– Давай! – прошипела она. И, достав кошелек, вынула из него столько денег, чтобы хватило на взятку. Это было нелегко, ведь в потемках она не могла как следует разглядеть цифры на банкнотах.

– Хорошо, хорошо, – буркнул Рома. Едва он лег на кровать и накрылся с головой одеялом, в дверь громко постучали.

Джульетта была уже готова.

Она отворила дверь – не настолько широко, чтобы полицейский смог пройти внутрь, но достаточно для того, чтобы он смог разглядеть ее лицо и американское платье. Обычно этого хватало – хватило и на этот раз.

Полицейский узнал ее.

– В этой комнате никого нет, – повелительно сказала она, словно вводя его в гипноз. Он оказался не англичанином, а китайцем, и она решила, что это к лучшему, поскольку китаец скорее испугается мести со стороны Алой банды. Джульетта сунула ему деньги, полицейский поклонился, и она разглядела красующийся на его темно-синей остроконечной шапке герб Международного квартала.

– Ясно, – ответил он, взял мзду и отправился дальше, пометив дверь комнаты символом, означающим, что он проверил ее. Джульетта закрыла дверь и с гулко колотящимся сердцем прислонилась к ней спиной.

– Опасность миновала? – спросил Рома из-под груды одеял.

Вздохнув, Джульетта подошла к кровати, сдернула с него одеяло, и он, удивленно округлив глаза, повернулся к ней. Волосы его растрепались и торчали во все стороны.

Джульетта засмеялась и, плюхнувшись на кровать, обхватила себя руками. Она сама не понимала, почему ей так смешно. Рома тоже не знал, чему она смеется.

– Это… твоя… вина, – проговорила она, икая.

– Моя вина? – изумился он.

– Да. Если бы ты умел пить, мы смогли бы уйти тогда же, когда ушел Арчибальд Уэлч.

– Я тебя умоляю. На моем месте могла бы оказаться и ты.

– Вздор.

– Да ну? – Он уперся ладонями в ее плечи, резко толкнул ее, и она опрокинулась на спину, чувствуя, как у нее кружится голова.

– Ты…

Она протянула к нему руки, сама не понимая зачем. Может, затем, чтобы придушить его или вырвать его глаза, может, затем, чтобы выхватить его пистолет, но даже пьяный Рома оказался быстрее. Он сжал ее запястья и толкнул, так что она опять упала навзничь, а он навис над ней, имея донельзя самодовольный вид.

– Ну, что ты там говорила? – спросил он. Доказав ей, что он быстрее, он не торопился отпускать ее и продолжал прижимать ее руки к кровати у нее над головой, нависая над ней и глядя на нее странным взглядом, полным огня.

Что-то в выражении его лица поменялось. Джульетта втянула в себя воздух. Это могло бы остаться незамеченным, если бы Рома не находился так близко. И он заметил.

Он всегда замечал.

– Почему ты вздрогнула? – спросил он и перешел на заговорщицкий шепот. – Ты боишься меня?

Джульетту захлестнула лютая ярость. Этот наглый вопрос пробудил все ее притупившиеся чувства, и гнев пересилил действие алкоголя.

– Я никогда не боялась тебя.

Взбешенная и оскорбленная, она обхватила его бедра ногами и, резко дернув ими, повалила его на спину и нависла над ним, стоя на коленях. Хотя Джульетта и пыталась прижать к кровати его плечи, делала она это без энтузиазма. Рома только взглянул в ее пылающие гневом глаза и тут же сел, стряхнув с себя ее руки. Они так и застыли – она стояла на коленях, обхватив ногами его бедра, а он замер в считаных сантиметрах от ее лица.

Его рука сжала ее лодыжку, а ее рука обхватила его горло.

– Возможно, ты и не боишься меня, – чуть слышно проговорил он, – однако… – его рука скользила все выше, по ее икре, колену, бедру. Ладонь Джульетты опустилась ниже и легла на подключичную ямку под воротником его белой рубашки, – ты всегда боялась слабости.

Джульетта подняла глаза, и их взгляды встретились, одновременно и хмельные, и настороженные, и полные вызова.

– А это слабость? – спросила она.

Она не знала, кто из них сейчас дышит тяжелее – Рома или она сама. Они замерли на расстоянии выдоха друг от друга, безмолвно бросая друг другу вызов – кто из них в конце концов не выдержит и сделает первый ход? Кто первым сдастся, уступив желанию, которого ни он, ни она не хотели признать. Они не хотели признавать, что история повторялась.

Оба они сдались одновременно.

Поцелуй Ромы был точно таким же, каким она его помнила, и ее наполнил невероятный восторг.

В стакане спиртное имело мерзкий вкус, но его послевкусие на языке Ромы оказалось необычайно приятным. Его зубы прикусили ее нижнюю губу, и Джульетта выгнулась, прижимаясь к нему, гладя ладонями его плечи, упругие мышцы торса, забираясь под его рубашку и ощущая жар его кожи.

В ее ушах ревела кровь. Она почувствовала, как его губы оторвались от ее губ и скользнули по подбородку к ее ключице, обжигая ее. Она не могла думать, не могла говорить – ее голова кружилась, ее мир кружился, и ей в эту минуту хотелось одного – продолжать кружиться и всегда чувствовать себя так, как сейчас, когда она утратила контроль над собой.

Четыре года назад они были юными, невинными и добрыми. Тогда их любовь была нежной – чем-то таким, что следовало беречь; она была простой, проще, чем жизнь. Теперь же они были жестоки; они прижимались друг к другу, от них обоих исходил дурманящий запах борделя, в котором они скрывались, и захмелели они не только от дешевой текилы. Их сжигало желание, оно управляло всем, что они творили. Джульетта рвала пуговицы на рубашке Ромы, срывала ее, ощущала под своими ладонями шрамы на его спине, оставшиеся от старых ран.

– Объяви перемирие, – прошептала Джульетта, касаясь губами его губ. Им надо было остановиться. Она не могла остановиться. – Ты мучаешь меня.

– Мы же не в состоянии войны, – тихо ответил он. – Зачем же объявлять перемирие?

Джульетта покачала головой, закрыла глаза и отдалась ощущениям, которые приносило ей прикосновение его губ, скользящих по ее подбородку вниз.

– Ведь мы же не воюем, да?

Да нет же, воюем.

Это внезапное озарение стало для Джульетты ушатом ледяной воды, и ее объял могильный холод. Она уткнулась лицом в изгиб между шеей и плечом Ромы, заставляя себя не плакать. Рома почувствовал эту перемену еще до того, как ее осознала она сама, и обнял ее.

– Что ты делаешь, Рома Монтеков? – хрипло прошептала Джульетта. – Что ты творишь со мной?

Неужели ей недостаточно той, первой игры с ее сердцем? Разве один раз он уже не разорвал ее надвое и не скормил волкам?

Рома молчал. Джульетта ничего не могла прочесть по его лицу, когда подняла голову и посмотрела на него, широко раскрыв глаза.

Она резко отшатнулась и быстро вскочила на ноги. И только сейчас Рома отреагировал, сжав ее запястье и прошептав:

– Джульетта.

– Что? – прошептала она в ответ. – Что, Рома? Объясни мне, что происходит между нами, ведь четыре года назад ты ясно дал мне понять, кому верно твое сердце. Мне что, надо держать тебя на прицеле, пока у тебя не останется иного выбора, кроме как признать, что ты опять играешь со мной…

– Я с тобой не играю.

Джульетта выхватила пистолет, спрятанный где-то в складках ее платья, другой рукой сняла его с предохранителя и прижала дуло к нижней части его челюсти – к той мягкой плоти, которой ее губы касались всего несколько минут назад, – а он только поднял подбородок, так что давление дула стало менее заметным и больше похожим на поцелуй.

– Я не могу этого понять, – выдохнула она. – Ты уничтожаешь меня, а затем целуешь. Ты сначала даешь мне причину ненавидеть тебя, а затем причину любить тебя. Это ложь или правда? Это хитроумный ход или это твое сердце тянется к моему?

Его пульс был таким частым, что Джульетта чувствовала удары сердца, поскольку стояла над Ромой, держа руку совсем близко к его шее. В маленькое окошко светила луна, освещая тело Ромы, его обнаженные плечи, его обнаженные руки, которые не двигались и не пытались помешать Джульетте лишить его жизни.

Она могла нажать на спусковой крючок. Могла избавить себя от той муки, которую несла с собой надежда.

– Тут не может быть одной правды, – хрипло ответил Рома. – Ничто никогда не бывает таким простым.

– Это не ответ.

– Это все, что я могу тебе дать. – Рома поднял руку и обхватил пальцами ствол ее пистолета. – И единственное, что ты готова услышать. Ты разговариваешь со мной так, будто я по-прежнему тот человек, который предал тебя четыре года назад, но это не так. И ты тоже не та Джульетта, которую я любил.

Пистолет находился в руке Джульетты, но она вдруг почувствовала себя так, будто пуля угодила в нее. В «Мантуе» теперь царила тишина, рейд завершился, и муниципальные полицейские уехали.

– Почему? – прохрипела она. Это был тот вопрос, который ей следовало задать четыре года назад. Тот вопрос, который все эти годы давил на нее, камнем лежал на ее сердце. – Почему ты напал на близких мне людей?

Рома закрыл глаза, как будто ждал пули.

– Потому, – прошептал он, – что у меня не было выбора.

Джульетта убрала пистолет и прежде, чем Рома смог сказать что-то еще, выбежала вон.

Глава тридцать

Джульетта глубоко погрузила обе руки в плодородную почву и сжала пальцами садовый перегной.

Она работала на разбитых перед домом цветочных клумбах с самого рассвета, рассчитывая избавиться от мучающей ее головной боли с помощью звуков природы и солнечных лучей. Но, судя по ее хмурому виду, боль не отступала. Когда она трудилась в саду в детстве, очищая почву клумб с помощью сухих цветочных лепестков, зажатых в кулаках, это означало, что она не в духе и пытается избавиться от накопившейся в ней агрессии с помощью работы, а не с помощью пуль. Среди Алых это стало чем-то вроде городской легенды – если заговоришь с Джульеттой, когда в руке у нее растение, то пеняй на себя.

После того как в саду умерла Али, никто больше не занимался им.

Джульетта сделала глубокий вдох и, развернув маленький фиолетовый гиацинт, аккуратно опустил его в выкопанную ямку, затем, чтобы не дать цветку упасть набок, наполнила ямку землей.

Вот бы можно было так же заполнить и ту пустоту, которая образовалась в ее сердце. Заполнить ее плодородной землей, чтобы на ней выросли и зацвели розы. Может быть, тогда она перестанет снова и снова слышать в своей голове голос Ромы, занимающий все ее мысли.

Ее колени были покрыты свежими ссадинами. Она упала в полукилометре от «Мантуи» и какое-то время лежала на земле, чувствуя под своими ладонями гравий и не мешая своему платью впитывать дождевую воду и грязь. Всю дорогу до дома ее израненные колени болели, но сейчас эта боль успокаивала ее, как и прохлада земли, как и утреннее солнце, согревающее ее лицо, как врезающиеся в ее кожу мелкие камешки и обломки веток – все это успокаивало, все это было хорошо.

Это все, что я могу тебе дать.

Во всем этом не было никакой логики. Если Рома Монтеков все эти годы не испытывал к ней ненависти, то почему он притворялся, будто ненавидит ее? А если он ненавидел ее все эти годы, то почему он притворялся, притом с такой мукой в голосе, будто он так же страдал от своего предательства, как и она сама?

У меня не было выбора.

Джульетта испустила вопль и впечатала кулак в землю. Две служанки, работавшие неподалеку, вскочили и бросились прочь, но Джульетта не обратила на них ни малейшего внимания. Да сколько можно? Ведь четыре года назад она делала то же самое, что делает теперь – сопоставляла дела Ромы и его слова и не могла понять, почему – почему – он ее предал, хотя говорил, что любит ее. И сейчас она тоже не могла его понять, не могла соотнести его тягу к ней с ненавистью, которую он должен был испытывать, не могла постичь эту печаль в его глазах, когда он говорил о том, что она стала другой Джульеттой, холодной Джульеттой, на которую ему тяжело смотреть.

Тут не может быть одной правды. Ничто никогда не бывает таким простым.

Джульетта схватила лежавшую рядом с ней лопату, и бушующий в ней гнев достиг апогея. Сажать цветы – это детская игра. Встав с колен, она подняла лопату и с силой всадила ее в клумбу, над которой работала последние часы. Снова и снова лопата вонзалась в клумбу, пока все цветы не были изрублены на куски и их лепестки не усеяли черную землю. Кто-то позвал ее издалека, и звук ее имени взбесил ее еще больше, взбесил так, что она повернулась и атаковала первое, что попалось ей на глаза – тонкое деревце, которое было вдвое выше, чем она.

Подняв лопату, она принялась колотить ею по его стволу.

– Джульетта!

Кто-то перехватил лопату. Повернувшись, Джульетта увидела Розалинду, ее изящная рука с наманикюренными ногтями твердо удерживала черенок лопаты, не давая Джульетте нанести по деревцу еще один удар.

– Какая муха тебя укусила? – тихо спросила Розалинда. – Ты что, сошла с ума?

– Оставь меня, – резко ответила Джульетта, выдернула лопату из руки своей кузины и торопливо вошла в дом, оставляя грязные следы по дороге в свою спальню и ничуть не тревожась об этом. Здесь она вытащила из гардероба свое самое унылое и бесформенное пальто и надела его, закрыв свое платье, скрыв свое лицо и вообще все, что могло бы выдать ее социальный статус. Подняв капюшон, она спрятала и волосы, хотя в этом не было нужды, поскольку сегодня она не воспользовалась помадой и не стала укладывать их фирменными волнами. Вместо этого волосы щекотали ее шею. Сжав одну из прядей над своим ухом, она дернула ее, словно затем, чтобы проверить, реальны ее волосы или нет.

Она вышла из дома, глядя прямо перед собой и всего один раз оглядевшись по сторонам. Следят ли за ней? Ей было все равно. Ее сердце воинственно стучало, а руки она сжала в кулаки, чтобы не позволить пальцам дрожать.

Джульетта всегда гордилась тем, что ей дороги ее приоритеты, знала, на что надо ориентироваться, что нельзя упускать из виду – так путешественники ищут на небе Полярную звезду. Важнее всего для нее были ее город, ее банда, ее семья. Ее семья, ее банда, ее город.

Но может ли путешественник найти на небе Полярную звезду, если мир перевернулся вверх дном?

Джульетта шла все дальше и дальше, дошла до Бунда и стала обходить беспорядочно пришвартованные моторные лодки.

Может, перестать идти прямо и вместо этого свернуть в сторону? Она могла бы просто шагнуть с пристани в воду, превратившись в очередную утерянную единицу товара, очередную цифру в графе убытков.

Миновав Бунд и выйдя за пределы Международного квартала, она наконец-то оказалась на территории Белых цветов.

Она надвинула капюшон на лицо. В этом не было необходимости – ей было куда легче оставаться незамеченной во владениях Монтековых, чем Роме на земле Алых. Без алой ленты на запястье или в волосах, без каких бы то ни было отличительных знаков патрулирующие улицы Белые цветы примут ее всего лишь за еще одну китаянку, живущую неподалеку.

– Ой!

Джульетта вздрогнула и опустила голову прежде, чем тот, кого она случайно задела плечом, успел как следует разглядеть ее лицо.

– Простите, – бросила она и, прежде чем завернуть за угол, подумала, что, малый, которого она толкнула, был светловолос и с любопытством посмотрел ей вслед.

* * *

– Со мной произошла одна ужасно странная вещь, – сказал Венедикт.

Он сел на стул и, сняв с шеи шарф, положил его на их маленький угловой столик. Маршал кивнул, показывая, что слушает его, а Рома держался так, будто вовсе не слышал, что сказал его кузен. Он тупо глядел в пространство и – к немалой озабоченности Венедикта – выглядел так, будто не спал уже несколько ночей. С тех пор как зараза поразила Алису, усталость, написанная на лице Ромы, с каждым днем становилась все заметнее, но сейчас дело было не только в этом. Что-то в выражении его лица изменилось, стало иным. Как будто не только его тело, но и его разум дошел до последней черты и отключился.

Интересно, возвращался ли он вообще домой вчера вечером или минувшей ночью? Наверное, нет, ведь на нем сейчас была та же белая рубашка, что и вчера, только теперь она выглядела мятой. Стоит ли поинтересоваться у него, что стряслось, или же лучше сделать вид, будто все хорошо и вести себя с ним как ни в чем не бывало?

И, побоявшись услышать ответ на вопрос о том, что стряслось, Венедикт предпочел держаться со своим кузеном так, будто все шло своим чередом.

– Кажется, я только что видел Джульетту Цай.

Колено Ромы дернулось и с такой силой врезалось в нижнюю часть столешницы, что тарелка Маршала едва не свалилась на пол.

– Эй, осторожнее, – укорил его Маршал, придержав свою тарелку с куском медового торта. – Если тебе до сих пор не принесли твой заказ, это вовсе не значит, что ты можешь сбрасывать со стола еду других.

Рома не обратил на Маршала ни малейшего внимания.

– Как это? – спросил он Венедикта. – Ты уверен, что это была именно она?

– Успокойся, – ответил Венедикт. – Она просто шла по своим делам…

Рома уже вскочил со стула и не успел его кузен понять, что происходит, как он выбежал из ресторана и распашные двери заведения заходили ходуном.

– Что… что это было? – удивился Венедикт.

Маршал пожал плечами. И, отломив ложкой большой кусок торта, положил его в рот.

– Хочешь торта?

* * *

Между тем Джульетта уже забрела в глубь территории Белых цветов и теперь блуждала по улицам, не узнавая их, хотя поначалу ей казалось, что она их помнит. Наконец она оказалась в той части города, которую, кажется, действительно помнила и, найдя один очень знакомый проулок, свернула в него и опустила голову, чтобы пройти под выстиранным бельем, которое сушилось на низко натянутых веревках.

– Фу, гадость, – пробормотала она, когда ей на затылок упало несколько капель не совсем чистой воды. И, остановившись, чтобы смахнуть воду, она увидела высокого статного мужчину, вошедшего в проулок с противоположного конца.

Мышцы ее плеч невольно напряглись, но она заставила себя продолжить идти вперед как ни в чем не бывало. Если она сейчас повернет назад и бросится бежать, это сразу же выдаст ее, и он поймет, что она не имеет права находиться в этой части города.

К счастью, Дмитрий Воронин, похоже, не узнал ее, когда проходил мимо. Он что-то бормотал себе под нос, поправляя манжеты рубашки. Он вышел из проулка, Джульетта прошла в другой его конец и вздохнула с облегчением. Она скользила взглядом по доходным домам, узнавая их. Ей уже доводилось тут бывать, но это было давно, и с тех пор столько всего произошло, стены домов изменили свои цвета, керамическая плитка выцвела…

– Ты с ума сошла?

Джульетта ахнула, узнав голос Ромы до того, как он обвил рукой ее талию и затащил ее в проход между домами. Придя в себя, она едва удержалась от того, чтобы с силой наступить ему на ногу.

– Спасибо большое, но я могу идти сама, – прошипела она.

– Ты совсем не торопилась и стояла как столб, так что тебя было хорошо видно из всех окон моего дома! Они убьют тебя, Джульетта. Ты что, считаешь нас слабаками?

– Ты правда так думаешь? Мои убитые родственники подтвердили бы, что это не так.

Они оба замолчали.

– Что ты здесь делаешь? – тихо спросил он. Его взгляд упирался в ее ухо, он явно не хотел смотреть ей в глаза. Но Джульетта глядела ему прямо в лицо и не могла оторвать от него глаз. Ее распирало от того, что она хотела сказать, что хотела услышать, от чего хотела освободиться. В ней было слишком много всего, и все это рвалось наружу, чтобы разлететься в клочья и стать частицами мира природы, пробивающегося сквозь трещины в бетонном тротуаре.

– Я здесь, – выдавила из себя она, – потому что мне осточертело убегать, осточертело оставаться в неведении. Я хочу знать правду.

– Я же сказал тебе…

– Ты не можешь так поступить. – Теперь она кричала. Она не собиралась кричать, но кричала – после четыре лет молчания она уже не могла держать это в себе. – Неужели я не заслуживаю правды? Не заслуживаю того, чтобы ты наконец сказал хоть что-то о том, что заставило тебя в деталях рассказать своему отцу, как можно устроить…

Она осеклась, и ее брови поднялись так высоко, что исчезли под ее челкой. Рома приставил нож к ее груди.

Что же он сделает?

Но он только покачал головой. И внезапно стал так похож на себя прежнего. На того паренька, который впервые поцеловал ее на крыше джаз-клуба. Который не любил насилия и клялся, что когда-нибудь станет управлять своей половиной города по законам справедливости.

– Ты не боишься, и знаешь почему? – Его голос дрогнул. – Потому что знаешь, что я не могу вонзить в тебя нож – ты всегда это знала, и, даже если после твоего возвращения у тебя были сомнения в моем милосердии, ты быстро разобралась что к чему, не так ли?

– Если ты знал, что я не боюсь, то зачем вообще достал нож?

– Именно поэтому… – Рома закрыл глаза, и она увидела, как по лицу его покатились слезы. – Именно поэтому мое предательство и было таким ужасным. Потому что ты верила, что я не способен причинить тебе зло, однако я это сделал.

Он отстранился, отвел нож от ее груди, потом повернулся и метнул его в стену так, что лезвие погрузилось в нее по рукоятку. Джульетта в оцепенении смотрела на это, чувствуя себя кем-то вроде призрака, парящего в вышине. Наверное, именно такого она и ожидала. Рома был прав. Она не могла бояться, даже когда у него в руках была ее жизнь. Как-никак, она сама явилась во владения Белых цветов, чтобы отдать эту жизнь в его руки.

– Тогда почему? – хрипло произнесла она. – Почему ты это сделал?

– Это был компромисс. – Рома с силой потер свое лицо и посмотрел туда, где начинался проулок, чтобы убедиться, что за ними никто не наблюдает. – Мой отец хотел, чтобы я убил тебя, а я отказался.

Джульетта помнила белый цветок, лежавший на дорожке, которая вела к ее дому, и записку от господина Монтекова, полную ядовитых насмешек.

– Почему ты отказался?

Рома резко засмеялся и покачал головой.

– Разве ты не знаешь? Я любил тебя.

Джульетта прикусила язык. Опять это слово. Любил. Он говорил так, будто все, что происходило между ними до того ужасного дня, было настоящим, а она не могла этого постичь, не могла этого принять, ведь она так долго убеждала себя, что все их совместное прошлое было ложью, искусным притворством, на которое Рома пошел, чтобы добраться до ее семьи.

Ей было необходимо убедить себя в этом. Как бы она смогла вынести мысль о том, что он любил ее, но все равно уничтожил ее душу? Как бы она смогла вынести правду – что она любила его, любила так сильно, что отголоски этой любви жили в ней до сих пор? Если все это не было всего лишь частью коварного плана, направленного на то, чтобы задурить ей голову… то ее нынешнее влечение к нему объясняется одним – слабостью ее собственного сердца.

Она ощутила во рту вкус крови и, поморщившись от боли в прикушенном языке, разжала зубы, но продолжала молчать.

– Ты можешь верить тому, чему хочешь верить, – сказал он, заметив, как изменилось выражение ее лица. – Но ты хотела правды, и вот она. Мой отец узнал про нас с тобой. Кто-то из его шпионов донес ему, что мы влюблены, и, чтобы смыть это оскорбление, он дал мне нож, – Рома показал на нож, торчащий из стены, – чтобы я вонзил его в твое сердце.

Она помнила, насколько Рома боялся своего отца и всего того, на что были способны Белые цветы. Помнила, как он постоянно думал о том, что и как ему надо будет изменить, когда он встанет во главе банды. Ей это нравилось, и в ее груди расцветала надежда всякий раз, когда он говорил, что будущее принадлежит им, что когда-нибудь они объединят город, раз они вместе.

Джульетта уставилась на нож в стене и прошептала:

– Но ты этого не сделал.

– Не сделал. Я сказал ему, что скорее убью себя, и он мне пригрозил, что убьет нас обоих. Он с самого моего рождения ожидал, что когда-нибудь я его подведу, и это наконец произошло. Он сказал, что прикажет убить тебя…

– Он не смог бы добраться до меня, – перебила его Джульетта. – Он не настолько силен…

– Ты не можешь этого знать! – Голос Ромы сорвался, он отвернулся и опять посмотрел на проулок. – И я тоже не знал, насколько далеко простирается его власть. Мой отец… это не всегда очевидно, потому что он скрывает это, но у него везде есть глаза. И так было всегда. Если бы он решил убить тебя, осуществить свою угрозу, то он устроил бы дело так, будто мы с тобой прикончили друг друга, и вывел бы кровную вражду между нашими бандами на новый уровень. Он смог бы это сделать, я нисколько в этом не сомневаюсь.

– Мы могли бы сразиться с ним. – Джульетта не знала, зачем она пытается найти решение проблемы, которая давно осталась в прошлом. Наверное, она делает это инстинктивно, чтобы не думать о том, что, возможно – возможно – тогда, четыре года назад, Рома принял верное решение. – Ведь господин Монтеков всего лишь человек. Пуля в голову убила бы его.

Рома сдавленно рассмеялся без капли веселья.

– Мне тогда было всего пятнадцать лет. Я ничего не мог поделать, даже когда Дмитрий нарочно чересчур сильно хлопал меня по плечу. Неужели ты думаешь, что я смог бы всадить пулю в голову отца?

Это могла бы сделать я, – хотела сказать она. Но не принимает ли она желаемое за действительное, смогла бы она сделать такое на самом деле? Тогда она, как и Рома, верила, что этот расколотый город можно объединить. Она верила в это, когда они сидели под бархатным вечерним небом и смотрели на размытые огни вдали, когда Рома говорил, что он готов бросить вызов всему, даже звездам, чтобы изменить их судьбу.

– Astra inclinant, – шептал он, оставаясь искренним, даже когда переходил на латынь, – sed non obligant.

Звезды склоняют, но не принуждают.

Джульетта сделала вдох, но не смогла вдохнуть глубоко и почувствовала, как нечто в глубине ее существа отпустило ее.

– И что же было потом? Что заставило твоего отца передумать?

Рома принялся теребить свои рукава. Ему надо было чем-то занять руки, потратить на что-то свою энергию, поскольку он в отличие от Джульетты не мог стоять неподвижно.

– Мой отец хотел убить тебя, потому что чувствовал себя оскорбленным. А меня – потому что я посмел восстать против него. – Он замолчал, потом продолжил: – И я пришел к нему и предложил лучший план, такой, который нанес бы Алым больший урон и вернул бы мне потерянные позиции. – Он наконец посмотрел Джульетте в глаза. – Это должно было причинить тебе ужасную боль, но по крайней мере ты бы осталась жива.

– Ты… – Джульетта подняла руку, но не понимала, что пытается сделать. И в конце концов ткнула в его сторону пальцем, будто журя его. – Ты…

Ты не имел права делать такой выбор.

Рома накрыл ладонью ее руку, и ее пальцы сжались в кулак. Его руки не дрожали, а ее собственные тряслись от раскаяния.

– Если ты хочешь извинений, то я не могу тебе их дать, – прошептал Рома. – И… думаю, мне жаль, что это так. Но, когда мне пришлось выбирать между твоей жизнью и жизнью твоих Алых. – Он отпустил ее руку. – Я выбрал тебя. Ты удовлетворена?

Джульетта зажмурила глаза. Ей уже было все равно, что это опасно, что она вот-вот расклеится посреди владений Белых цветов. Она прижала кулак ко лбу, почувствовала, как кольца впились в ее кожу и прошептала:

– Похоже, я никогда не буду удовлетворена.

Он выбрал меня. Она считала его черствым, думала, что он совершил чудовищное предательство в обмен на ее любовь.

Но правда состояла в том, что он пошел против всего, что составляло основу его жизни. Он запятнал свои руки кровью десятков невинных людей, наполнил бритвенными лезвиями свое сердце, лишь бы сохранить жизнь Джульетте и оградить ее от угроз своего отца. Он использовал сведения, которые узнал за время общения с ней, не как инструмент власти, а как инструмент слабости.

Ты выбрал меня четыре года назад. Но выберешь ли ты меня сейчас? Выберешь ли ты эту версию меня – со всеми моими острыми углами и руками, на которых куда больше крови, чем на твоих?

Ее город, ее банда, ее семья. Сейчас ей было бы лучше уйти, уйти от всего того, что могло отвлечь ее внимание от действительно важных вещей. Надежда – самое худшее из всех зол, в ящике Пандоры надежда жила рядом с горем и тоской, – а разве смогла бы она уцелеть рядом с горестями, имеющими такие острые зубы, если бы у нее самой не было острых когтей?

– Нам все еще необходимо поймать чудовище, – твердо сказала Джульетта, хотя и понимала, что ей следовало бы бежать от Ромы со всех ног. – Чэнхуанмяо – это территория Белых цветов. Пойдем.

Она боялась, что Рома скажет нет, что он уйдет, хотя сама она не в силах заставить себя уйти. В Чэнхуанмяо всегда было так много народу – как китайцев, так и иностранцев, – что там неизменно бывали и Алые. Для поисков Ларкспура ей больше не нужна помощь Ромы. Ей нет нужды продолжать сотрудничать с ним. И он это знает.

Глаза Ромы были пусты. Он стоял в непринужденной позе, с прямой спиной.

– Пойдем, – сказал он.

Глава тридцать один

Весть о бурлящем в городе недовольстве Тайлер Цай получил первым. Он гордился тем, что всегда держит ушки на макушке и глядит в оба. Средний обыватель переменчив, таким людям нельзя доверять, они ненадежны. За ними нужен глаз да глаз, их необходимо мягко вести в нужном направлении, правильно перебирая нити их судеб, иначе эти нити перепутаются, и они задохнутся, подавившись своей собственной глупостью.

– Господин Цай.

Посыльного, принесшего эту весть, звали Аньдунь, Тайлер взял его под свое крыло и специально обучал, чтобы тот приносил все новости сначала ему и только потом всем остальным.

– Дело плохо.

Тайлер выпрямился за своим письменным столом и положил ручку, которой выводил иероглифы.

– Что стряслось?

– Забастовка в Наньши, – задыхаясь, сказал Аньдунь. Он вбежал в комнату Тайлера в такой спешке, что едва не налетел на косяк. – И на сей раз есть жертвы.

– Жертвы? – переспросил Тайлер, наморщив лоб. – Это же просто рабочие, устроившие бузу, так каким же образом появились жертвы? Или их убило помешательство?

– Нет, за этим стоят коммунисты, – выпалил Аньдунь. – На фабрику пробрались люди из профсоюза, они подзуживали рабочих, тайно принесли им оружие. Погиб мастер. Его нашли с мясницким топором в голове.

Тайлер нахмурился и вспомнил про митинги на улицах, про политические партии, которые Алая банда пыталась держать под контролем. Возможно, они зря решили ориентироваться на Гоминьдан. Возможно, вместо этого им следовало повнимательней присматривать за коммунистами.

– Против чего они вздумали протестовать? – презрительно спросил Тайлер. – Да как они вообще смеют бунтовать против тех, кто дает им работу?

– Они смотрят на этот вопрос иначе, – ответил Аньдунь. – Те рабочие, которые не гибнут от помешательства, умирают от голода. Они выстраиваются в очередь за этой дурацкой вакциной и вместо того, чтобы винить чертова Ларкспура за то, что он дерет с них втридорога, они боготворят его за эти чудодейственные флаконы и винят фабрики Алых в том, что они платят им недостаточно для того, чтобы им хватило и на вакцину, и на еду.

Тайлер покачал головой.

– Бред.

– Однако коммунистам такие настроения на руку, и они пользуются ситуацией.

Так оно и было. Коммунисты и вправду обращали хаос в свою пользу, настраивая жителей Шанхая против тех, кто ими управлял, дабы ослабить власть банд. Но ничего, Алая банда по-прежнему сохраняла свою корону. Если им не удастся приструнить коммунистов, они просто уничтожат их.

– Это не единичный случай, – сообщил Аньдунь, видя, что Тайлер молчит. – Возможно, это восстание. Коммунисты что-то замышляют, и они наметили это на сегодня. Рабочие ропщут на всех фабриках Наньши. До конца дня наверняка произойдут новые убийства.

Долой богатых, считали рабочие фабрик. Их мучал такой голод, что они были готовы перебить гангстеров и напиться их кровью.

– Отправьте предупреждения всем, кто связан с Алыми, – приказал Тайлер. – Немедля.

Посыльный кивнул и сдвинулся было с места, но вдруг остановился.

– Есть еще кое-что.

– Еще кое-что? – переспросил Тайлер и, сцепив руки на затылке, качнулся на своем стуле.

– Лично я этого не видел, но… – Аньдунь придвинулся к Тайлеру и пригнул голову. Он непроизвольно понизил голос, как будто темы смерти и революции можно было обсуждать, говоря обычным тоном, а сплетни требовали большей почтительности. – Цаньсунь сказал, что он видел мадемуазель Джульетту на территории Белых цветов. Он сказал, что видел ее с… – Аньдунь вдруг замолк.

– Выкладывай, – рявкнул Тайлер.

– Он видел ее с Романом Монтековым.

Тайлер медленно опустил руки.

– В самом деле?

– Он увидел их мимоходом, всего на мгновение, – продолжал Аньдунь, – но подумал, что это подозрительно. И что вы, возможно, захотите об этом узнать.

– Так оно и есть. – Тайлер встал. – Спасибо, Аньдунь. А теперь мне надо найти мою дорогую кузину.

* * *

Между Ромой и Джульеттой установился своего рода мир. Они вроде бы перестали быть врагами, однако теперь вели себя друг с другом более холодно, чем до своего визита в «Мантую» – намного сдержаннее и напряженней. Джульетта украдкой взглянула на Рому, проталкиваясь сквозь толпы Чэнхуанмяо, посмотрела на его руки, сжатые в кулаки, на локти, прижатые к бокам.

Она не осознавала, что им стало комфортно друг с другом, пока они опять не почувствовали себя некомфортно.

– Мне же не изменяет память, не так ли? – спросила она, чтобы прервать молчание. – Арчибальд Уэлч сказал, что лаборатория находится на верхнем этаже чайной Лун Фа?

Джульетта замешкалась, чтобы лучше рассмотреть магазины, мимо которых они шли, и в нее один за другим врезались трое покупателей. Она поморщилась, едва удержавшись от сердитого восклицания, но тут же спохватилась. Лучше оставаться незамеченной, не так ли? Нет, она не получала от этого удовольствия, но, слившись с толпой, благодаря своему унылому пальто и еще более унылой прическе она только выиграла.

– Не понимаю, почему ты спрашиваешь меня, – ответил Рома. – Ведь я был так пьян, что свалился на пол.

– Нет ничего страшного в том, чтобы время от времени вытирать собой пол. Это свидетельство смирения.

Рома не засмеялся. Впрочем, она этого и не ожидала. Она сделала ему знак идти дальше, пока здешние покупатели их не узнали.

– Пошли, вытиратель полов.

И решительно двинулась вперед. Они прошли мимо продавцов сливок и кукольных представлений, затем мимо целого ряда магазинчиков, торгующих пельменями сяо лунь бао, ни разу не замешкавшись, чтобы вдохнуть аппетитный мясной пар. Потом они миновали вопящих уличных артистов, зашли в проход под аркой, ведущий в самую людную часть Чэнхуанмяо, и тут Рома вдруг остановился и прищурился, глядя перед собой.

– Джульетта, это здесь.

Она кивнула и сделала ему знак идти туда, куда он смотрел. Чайная Лун Фа находилась рядом с прудами и слева от зигзагообразного моста Цзюцюй. Это было пятиэтажное здание с затейливой крышей с позолотой на изогнутых краях. Возможно, это здание стояло здесь с тех самых пор, когда Китаем начали править императоры, живущие в Запретном городе.

Рома и Джульетта прошли в открытые двери чайной, перешагнув через высокий порог, и остановились.

– Ну, что, пойдем наверх? – спросил Рома, оглядывая первый этаж, оказавшийся абсолютно пустым, если не считать одной-единственной табуретки в углу.

– Верхний этаж, – напомнила Джульетта.

Они начали подниматься по лестнице. Этаж за этажом они проходили мимо посетителей и официантов, слыша, как одни заказывают еду, и видя, как другие кладут на столы деньги. Однако на последнем этаже они обнаружили всего лишь одну высокую деревянную дверь, закрывающую все пространство.

– Это здесь? – спросила Джульетта.

– Похоже на то, – ответил Рома и, нерешительно подняв руку, постучал в дверь.

– Войдите.

Голос за дверью произнес это слово с британским акцентом и немного в нос.

Рома и Джульетта переглянулись. Рома пожал плечами и беззвучно, одними губами сказал:

– Давай.

Джульетта приоткрыла дверь и тут же нахмурилась: открывшееся ее взору пространство было крохотным – не более десяти шагов в глубину. В центре комнаты стоял письменный стол, хотя половина его была закрыта белой занавеской, свисающей с потолка. В свете, льющемся из окна, Джульетта различила за ней силуэт мужчины, сидящего, положив ноги на стол и заложив руки за голову.

– Добро пожаловать в мою контору, мисс Кай и мистер Монтеков, – сипло проговорил Ларкспур.

Интересно, подумала Джульетта, это его настоящий голос или он изменил его? И если голос изменен… то почему?

– Не могу сказать, что я вас ожидал. Обычно мои встречи происходят только по предварительной записи, но входите, входите.

Джульетта медленно двинулась к столу. Приглядевшись, она поняла, что стена за спиной Ларкспура, это вовсе не стена, а всего лишь временная перегородка. Так что, по-видимому, помещение на этом этаже так же просторно, как и на остальных. Наверняка за перегородкой находится та самая лаборатория, о которой толковал Арчибальд Уэлч.

Этот Ларкспур считает себя таким хитрым, – подумала Джульетта, вглядываясь в линию соединения перегородки и потолка. Но ему следовало бы найти маляров получше.

– Присядьте, – проревел Ларкспур. Сквозь занавеску Джульетта увидела, как он показал рукой на стулья, стоящие перед его столом. Однако приблизившись к занавеске, силуэт его руки раскололся.

Джульетта прищурилась, ища за занавеской источник преломленного света, создававший такой эффект, и обнаружила его на стене, на которой располагалось зеркало, наполовину повернутое к потолку. Оно прикидывалось украшением, но ей хватило одного взгляда, чтобы углядеть над ним второе зеркало, создающее иллюзию.

Они не могли как следует разглядеть Ларкспура, однако он их наверняка видел хорошо.

– Мы не отнимем у вас много времени, – заверил его Рома и сел первым. Джульетта последовала его примеру, но присела только на краешек стула, готовая в случае чего ретироваться.

– Мы пришли к вам по поводу вашей вакцины, – напряженно сказала она, сразу взяв быка за рога. – Каким образом вы делаете ее?

Ларкспур фыркнул.

– Мисс Кай, вы же понимаете, как пострадает мой бизнес, если я отвечу на ваш вопрос. Это то же самое, как если бы я попросил вас предоставить мне списки ваших клиентов.

Джульетта хлопнула ладонью по его столу.

– Речь идет о человеческих жизнях.

– В самом деле? А что вы станете делать с формулой моей вакцины? Изготовите профилактическое средство? У меня, знаете ли, коммерческое предприятие, а не научно-исследовательский центр.

Рома сжал локоть Джульетты, давая ей понять, что надо сдать назад, что не стоит выводить Ларкспура из равновесия, пока они не получили то, за чем пришли, но его прикосновение ошеломило ее, она вздрогнула, и ее нервы натянулись до предела.

– Что связывает вас с Чжаном Гутао? – спросил Рома. – До вас наверняка доходили слухи о том, что у истоков эпидемии помешательства стоит он. И вы должны понимать – ваша собственная роль в этой истории, роль поставщика исцеляющего средства, выглядит весьма подозрительно.

Ларкспур только рассмеялся.

– Полно. – Рома сжал зубы. – Мы ни в чем вас не обвиняем. Мы всего-навсего называем имена и пытаемся расхлебать эту кашу…

– Вы так долго изучаете этот вопрос и до сих пор не поняли, что к чему?

Джульетту так и подмывало ринуться за занавеску и осыпать Ларкспура ударами, пока он не перестанет говорить загадками.

– Что вы имеете в виду?

– А как по-вашему, мисс Кай?

Джульетта вскочила так стремительно, что ее стул опрокинулся.

– Все, хватит!

Одним быстрым ловким движением она дернула занавеску на себя и вниз, и та оторвалась от колец, крепивших ее к потолочному карнизу.

Ларкспур вскочил из-за стола, но Джульетта так и не смогла увидеть его лицо. На нем была маска – одна из тех дешевых масок для пекинской оперы, которые торговцы на рынках продают любопытным детишкам, – с круглыми выпученными глазами и бело-красными завитками на месте носа и губ. Эта маска полностью закрывала лицо, но Джульетта была уверена, что в это мгновение на физиономии Ларкспура написано самодовольство.

Он держал в руке пистолет, нацеленный на нее.

– Вы не первый человек, которому вздумалось напасть на меня, мисс Кай. – В его голосе звучало нечто, отдаленно напоминающее сочувствие. – Кстати, последнего из нападавших я пристрелил.

Пистолет Джульетты был спрятан. И пока она будет доставать его, у Ларкспура будет достаточно времени, чтобы выстрелить.

Но она не отступила.

– А как по-вашему, кто из нас сможет выстрелить быстрее? – презрительно бросила она.

– Полагаю, к тому времени, как вы достанете ваш пистолет, в вашей голове уже появится дыра.

Джульетта посмотрела на Рому. Он сидел, стиснув зубы.

– Всего один вопрос, – тихо сказал он и повторил: – Что связывает вас с Чжаном Гутао?

Ларкспур склонил голову набок, хмыкнул, затем сделал им знак подойти ближе. Они не сдвинулись с места, и Ларкспур сам подался вперед, как будто собирался открыть им большой секрет.

– Вы хотите знать, какие дела связывают меня с Чжаном Гутао? – прошептал он. – Чжан Гутао превращается в чудовище. А я изготавливаю вакцину, используя сведения, которыми он со мной делится.

* * *

– Зачем? – вопросила Джульетта, когда они начали спускаться по лестнице. – Зачем ему было говорить это нам? И зачем Чжан Гутао дал ему формулу для изготовления вакцины?

События развивались слишком быстро. Сердце Джульетты колотилось как бешеное, она продолжала часто дышать, даже когда они спустились на первый этаж и остановились, чтобы собраться с мыслями. Теперь у них имелись все фрагменты картинки-головоломки, необходимые для того, чтобы положить конец этой чертовой эпидемии помешательства, охватившей Шанхай.

Но так ли это?

– Где тут логика? – бросила Джульетта. – Он наверняка понимает, что мы хотим прикончить это чудовище и что теперь мы начнем охоту на Чжана Гутао. Зачем ему открывать нам карты? Ведь если не будет чудовища, не будет и этой заразы. А если не будет заразы, его предприятие прогорит.

– Не знаю, Джульетта, – отозвался Рома. – Ума не приложу, как ответить на этот вопрос. Но…

– Смерть бандитам!

Услыхав этот неожиданный вопль, Рома и Джульетта вздрогнули и невольно схватились друг за друга. На мосту Цзюцюй какой-то полупомешанный старик вопил и вопил, пока к нему не подбежал бандит из числа Алых и не пригрозил, что побьет его. Однако дальше события стали развиваться не так, как они обычно развивались. После вмешательства Алого обыватели в толпе зароптали. Джульетта расслышала, о чем они говорят – о бастующих рабочих, о фабричных бунтах.

Она быстро отпустила руку Ромы и сделала шаг в сторону. Рома же не сдвинулся с места.

– Почему он это сказал? – пробормотала Джульетта, продолжая глядеть туда, откуда донесся крик. Почему этот старик так осмелел, что желает смерти бандитам?

– Если то, что пишут в газетах, правда, то это дело рук коммунистов, которые мутят воду, – ответил Рома. – Это они стоят за вооруженными стачками в Наньши.

– Наньши, – повторила Джульетта, вспомнив, почему ей так знакомо название этого района. – Это ведь там…

Рома кивнул.

– Да, Алиса сейчас там, в больнице, обслуживающей фабрики и заводы. Думаю, у нас мало времени. Если начнется восстание, рабочие возьмут больницу штурмом.

Если рабочие поднимут бучу, их целью будет любой член банд, любой богатей, любой мастер, инженер или фабрикант, которого они увидят, и неважно, взрослый это будет или ребенок, неважно, находится он в сознании или нет – так что Алисе грозит опасность.

– Мы убьем его, – сказала Джульетта. – Прямо сегодня.

Они убьют чудовище и положат этому помешательству конец. И спасут Алису.

– Должно быть, он сейчас в редакции, в своем кабинете, – сказал Рома. – Как мы это сделаем?

Джульетта посмотрела на свои карманные часы, соображая. У нее не было времени на то, чтобы связаться с родителями. К тому же вряд ли бы они одобрили ее план. Они бы наверняка захотели все обдумать, разработать план. Так что она не сможет обратиться за поддержкой к Алым. И ей придется действовать так на свой страх и риск.

– Собери самых близких своих людей. Встречаемся через час возле редакции «Вестника труда».

Рома кивнул. Он вглядывался в ее лицо, словно ожидая, что она скажет что-то еще. Чего он ждет? Он этого так и не объяснил, только кивнул еще раз и бросил:

– До скорого.

* * *

Тайлер отделился от стены чайной Лунь Фа и заторопился прочь, пока его не заметил Роман Монтеков. Тот между тем влился в толпу, вечно теснящуюся в Чэнхуанмяо, и быстро растворился в ней.

В последний раз затянувшись сигаретой, Тайлер сжал пальцами бычок, погасил его и уронил на тротуар, не обращая внимания на боль от ожога.

Он видел их. Он не слышал, о чем они говорили, но он видел их – они действовали заодно и касались друг друга.

– Tā mā de, Джульетта, – пробормотал он. – Предательница.

Глава тридцать два

– Вам записка, мадемуазель Лан.

Кэтлин перекатилась на другой конец аккуратно застланной кровати Джульетты. Служанки считали ее сущим наказанием, поскольку, стоило Джульетте покинуть свою спальню, как Кэтлин тут же забредала сюда и занимала ее кровать, хотя рядом имелось несколько стульев.

Впрочем, справедливости ради стоило отметить, что это была чертовски удобная кровать.

– Мне? – удивилась Кэтлин, сделав посыльному знак войти. Это было необычно. К ней нечасто приходили гости, и ей редко присылали записки.

– Записка адресована как Лан Селинь, так и Лан Шалинь, но я не могу найти мадемуазель Розалинду, – ответил посыльный, с трудом произнося слоги их имен. Когда он показал ей записку, она обнаружила, что ее китайское имя – Лан Селинь – написано латинскими буквами, а не иероглифами.

Наверняка эта записка пришла от Джульетты. Никто другой не стал бы так писать. Кэтлин вскинула бровь и протянула руку за запиской.

– Спасибо.

Посыльный ушел, и Кэтлин развернула сложенный листок.

Мне нужна ваша помощь. Генеральный секретарь коммунистической партии и есть чудовище. Встречаемся у здания его газеты. Возьмите пистолеты и глушители. Никому ни слова.

– О, merde[20].

Джульетта собиралась прикончить генерального секретаря коммунистической партии.

Кэтлин бросила записку и, вскочив с кровати, торопливо прошла в соседнее помещение, где находился арсенал. Это была тесная комнатка, где стояло несколько старинных напольных часов и ветхих козеток. Оружие хранилось в расставленных вдоль стен шкафах, которые, на взгляд стороннего наблюдателя, вероятно, выглядели бы здесь неуместно. Двигаясь быстро, Кэтлин достала из ящиков и зарядила два пистолета и прикрутила к ним глушители. Затем проверила все и сунула оружие в карманы.

Остановившись, она прислушалась – из комнаты Джульетты доносился шум.

Шаги. Там, за стеной, кто-то ходил.

Кэтлин крадучись вышла из арсенала, вернулась к двери Джульетты и, заглянув в дверной проем, увидела знакомую фигуру. Можно не волноваться. Это была всего лишь Розалинда, держащая в руке записку Джульетты.

– Это еще что? – вопросила она.

Кэтлин напряглась опять.

– По-моему… тут и так все понятно, и дополнительные разъяснения не нужны.

– Ты это серьезно? – Розалинда опустила глаза на карманы сестры, увидела очертания пистолетов и насторожилась. – Ты же не пойдешь туда, не так ли?

Кэтлин моргнула.

– Это почему?

Этот момент стал своего рода водоразделом: Кэтлин впервые посмотрела – по-настоящему посмотрела – на Розалинду и поняла, что не знает, о чем думает ее сестра. А когда та взорвалась, Кэтлин опешила.

– Это же просто нелепо! – воскликнула Розалинда. – Мы не можем убивать генеральных секретарей политических партий просто потому, что мы этого хотим. Джульетта не имеет права втягивать тебя в эту авантюру!

– Розалинда, перестань. – Кэтлин поспешила закрыть дверь. – Ни во что она меня не втягивает.

– Тогда что означает эта записка? Просто намек?

– Это важно. Речь идет о том, чтобы остановить эпидемию помешательства.

Розалинда понизила голос, и вместо сердитого ее тон сделался холодным и обвиняющим.

– Надо же, а я-то считала тебя пацифисткой.

Пацифистка. Кэтлин едва не засмеялась. Какая же из нее пацифистка? И все только потому, что ей не по душе кровопролитие? Но она не святая. Честное слово, пусть бы в этом городе прекратилась всякая жизнь, лишь бы ее оставили в покое.

– Ты ошибалась, – спокойно сказала она. – Как и все остальные.

Розалинда сложила руки на груди. Если она сожмет эту записку еще крепче, то в листке образуется дыра.

– Полагаю, единственный человек, которого ты не считаешь тупицей, это Джульетта.

Кэтлин изумленно разинула рот.

– Ты хоть слышишь себя? – спросила она. Можно подумать, что ее сестра вдруг превратилась в капризную двухлетнюю девчушку.

Но Розалинда уже закусила удила.

– Только посмотри, как легкомысленно Джульетта подошла к этой эпидемии помешательства, – прошипела она. – Для нее это просто еще одно проходное задание, ей только и надо, что произвести впечатление на своих родителей…

– Прекрати. – Кэтлин вцепилась в нижний край своей блузки, смяв его. – Ты ничего не знаешь.

– Я видела это чудовище.

– Джульетта ни в чем не виновата. Не ее вина, что ей приходится смотреть на это как на свою работу, потому что так оно и есть…

– Ты не понимаешь. – Розалинда схватила сестру за плечи. – Джульетте никогда не придется расхлебывать последствия своих поступков, что бы она ни творила. Это придется делать нам, когда этот чертов город провалится в ад…

– Розалинда, перестань. Ты сейчас слишком напряжена.

Кэтлин отпустила край своей блузки и вытянула руки вперед – как для того, чтобы удержать Розалинду на расстоянии, так и в попытке успокоить ее, как успокаивают дикое животное.

– Я все понимаю, правда понимаю, но мы все на одной стороне.

– Ее фамилия Цай! – воскликнула Розалинда. – Как мы можем быть на одной стороне, если они никогда не падут? Они неуязвимы. А мы нет!

Кэтлин не могла это слушать. Время поджимало, и пистолеты в ее кармане становились все тяжелее. Она высвободила свои плечи из хватки Розалинды и молча повернулась, намереваясь уйти.

Но затем Розалинда сказала:

– Селия, пожалуйста.

Кэтлин замерла и повернулась к сестре лицом.

– Прекрати, – прошипела она. – В этом доме везде есть уши. Не подвергай меня опасности просто затем, чтобы доказать свою правоту.

Розалинда отвела глаза, сделала долгий выдох и, вроде бы взяв себя в руки, прошептала:

– Я просто забочусь о тебе.

Сейчас не время для такой заботы, – хотела огрызнуться Кэтлин. Что тут непонятно? Но она покачала головой, проглотила эти слова и заставила себя смягчить тон.

– Это простой вопрос, Розалинда. Ты поможешь нам или нет?

Когда Розалинда снова посмотрела ей в глаза, Кэтлин увидела на ее лице лишь апатию.

– Нет.

– Что ж, ладно. Но прошу тебя, не пытайся меня остановить.

В этом городе было полно чудовищ. И она ни за что не позволит своей сестре помешать ей прикончить хотя бы одно из них.

Кэтлин вышла из комнаты.

Глава тридцать три

Джульетта стояла за углом здания «Вестника труда», прячась в тени стены. Она нашла небольшой участок травы рядом с ржавой дверью черного хода. Здесь стену укрывало вьющееся растение, свисающее прямо над головой Джульетты. Она стояла неподвижно, как статуя, и тусклыми глазами смотрела прямо перед собой.

– Джульетта… о Боже.

Джульетта стояла здесь потому, что она обнаружила труп. Это была жертва помешательства – пожилая женщина с горлом, разорванным в клочья. Она продолжала стоять на этом месте еще и потому, что не знала, что делать и делать ли что-то вообще. Достаточно ли будет убить Чжана Гутао?

Джульетта повернулась, увидела свою кузину и выдохнула. Кэтлин в ужасе прикрыла рот рукой и поежилась, нырнув под сень вьюнка.

– Я отвечу тебе до того, как ты задашь мне вопрос, – сказала Джульетта. – Я нашла ее уже мертвой. Ты принесла глушитель?

– Да, вот. – Кэтлин отдала Джульетте один из пистолетов с глушителями, не сводя глаз с мертвой женщины, лежащей у стены.

– А где Розалинда? – спросила Джульетта и посмотрела поверх плеча Кэтлин, словно ожидая, что вторая кузина просто немного задержалась.

– Она не смогла прийти, – ответила Кэтлин и с трудом оторвала взгляд от мертвого тела. – Она нужна в кабаре. Было бы слишком подозрительно, если бы она вдруг ушла.

Джульетта кивнула. Она бы предпочла иметь рядом еще одного человека, которому могла доверять, но тут уж ничего не поделаешь.

– Ты можешь рассказать мне, в чем дело? – спросила Кэтлин.

– Я все написала в записке, – ответила Джульетта. – Сегодня эпидемии помешательства будет положен конец.

– Но… Джульетта, не можем же мы штурмовать эту твердыню коммунистов вдвоем. Пусть это всего лишь здание газеты, но я не сомневаюсь, что здесь есть оружие.

Джульетта поморщилась.

– Ах, ты об этом. – Заметив трех парней, идущих к ним по тротуару, она подняла руку, чтобы привлечь внимание Ромы. – Не паникуй. Я все объясню тебе потом.

Кэтлин стремительно повернулась. Когда ее призывали не паниковать, ее всегда охватывала паника. Она попятилась, когда Маршал Сео улыбнулся ей и помахал рукой. Венедикт Монтеков схватил его за руку и опустил ее.

Трое Белых цветов подошли к стене, увитой плющом, и Рома бросил Джульетте платок. Она ахнула и сделала вид, будто ее сдавленный вскрик вызван этим внезапным броском, а не тем, что Рома подошел к ней так близко, что почти коснулся ее плеча.

– Чтобы ты закрыла свое лицо, – пояснил он. Он держал в руках еще один платок для той же цели. – Ведь мы, как-никак, сыграем роль палачей… ох.

Венедикт и Маршал насторожились. Но опасности не было, во всяком случае, не здесь. Рома просто увидел мертвую женщину.

– Как она попала сюда? – пробормотал Венедикт.

– Должно быть, она тут работала, – ответил Маршал, ткнув большим пальцем в сторону здания газеты. – Будьте осторожны. Возможно, здесь вот-вот случится вспышка этой заразы.

Рома хмыкнул, но ничего не сказал.

Возможно, со стороны Джульетты было немного жестоко привести их всех сюда, где лежал труп, но им было необходимо увидеть это прежде, чем войти внутрь. Необходимо знать, что стоит на кону.

Жизнь одного виновного за бессчетное множество невинных. Жизнь одного виновного ради того, чтобы спасти город.

Возможно, именно такой выбор Роме надо было сделать четыре года назад. Если бы только Джульетта была тогда более виновной. Тогда ее смерть стоила бы того.

Перестань, – велела она себе. В ее ушах шумела кровь. А что, если этот звук услышат остальные? Что, если всякий раз, когда она будет открывать рот, сердце будет оглушительно стучать прямо у нее из горла?

Джульетта взяла себя в руки. Ей доводилось побеждать куда более опасных противников, чем громкое сердцебиение.

Сейчас или никогда.

Джульетта кашлянула.

– Кому-то надо будет подежурить у задней стены здания. Чжан Гутао может выпрыгнуть из окна.

Рома сделал знак Венедикту и Маршалу, и они молча поспешили к задней стене.

– Кэтлин.

Кэтлин встрепенулась.

– Тебе надо будет поднять на первом этаже такой переполох, чтобы никому не пришло в голову помешать нам добраться до второго этажа и проникнуть в кабинет Чжана Гутао.

Кэтлин кивнула и, достав второй пистолет, сделала вдох и кивнула.

– Я подам вам знак, так что держите ушки на макушке, – сказала она. – Джульетта, надеюсь, что ты знаешь, что творишь. – Она вышла из-под сени вьюнка и поспешила прочь.

Боже, надеюсь, что так и есть.

– Что касается нас… – Джульетта повернулась к Роме и повязала платок, закрыв нижнюю часть лица. – Ты готов?

– Да.

В здании раздался оглушительный выстрел. Затем один за другим послышались еще три хлопка. Звон разбитого стекла, испуганные крики.

– Пошли.

Они поспешили к парадному входу и смешались с толпой. Кэтлин нигде не было видно, но это могло означать только одно – она уже успела удалиться. Вокруг царила суматоха, но не паника – работники газеты в относительном порядке спешили к выходу, не замечая Рому и Джульетту, которые торопливо пробирались к лестнице, идущей наверх. Стало быть, они не станут помехой.

Но помеха обнаружилась на втором этаже – перед дверью кабинета Чжана Гутао стояли двое мужчин. Возможно, им приказали охранять ее. Возможно, Чжан Гутао знал, что его попытаются убить.

– Нет, – прошептал Рома, когда Джульетта подалась вперед. – Мы не можем их убить.

– Какое у вас дело? – осведомился один из мужчин.

– Они мешают, – прошипела в ответ Джульетта.

Охранники насторожились – лица Ромы и Джульетты скрывали платки, а в руках они держали пистолеты.

– В ноги, – предложил он.

– Нет, в живот.

– Джульетта!

– Хорошо.

Прицелившись, она безжалостно всадила по пуле в верхнюю часть бедра каждого из охранников, они с истошными воплями упали на пол, и она резко распахнула дверь кабинета.

– Берегись!

Рома оттолкнул ее, и тут же в косяк, где только что находилась ее голова, вонзилась пуля.

Чжан Гутао стоял за своим письменным столом, направив на них пистолет. По его лицу струился пот, глаза были широко раскрыты.

– Что я вам сделал? – Он узнал их – еще бы. Какой-то там платок не мог помешать ему узнать Джульетту Цай. – Что вы имеете против меня?

– Ты сотворил эту заразу, – крикнула Джульетта.

– Я не понимаю, о чем вы! Я не имею никакого отношения к…

Джульетта выстрелила. Чжан Гутао опустил глаза и посмотрел на красное пятно, расплывающееся на его белой рубашке.

– Не надо, – прошептал он. Пистолет выпал из его руки и вместо того, чтобы потянуться к нему, он взял со стола фотографию пожилой женщины. Его мать. – Не надо… я ничего вам не сделал.

– Ларкспур нам все рассказал, – сурово ответил Рома, глядя на фотографию в руке Чжана Гутао. – Нам жаль, но другого выбора у нас не было.

– Ларкспур? – прохрипел Чжан Гутао, рухнув на пол. – Этот… шарлатан? Что… он мог… сказать…

Джульетта выстрелила опять, и коммунист умолк. Его кровь пропитала фотографию, и бесстрастное лицо его матери исчезло из виду.

Джульетта медленно подошла к его телу и пинком перевернула его на спину. Его глаза уже остекленели. Она отвернулась, засовывая пистолет в карман. Пожалуй, этот момент требовал большей торжественности, возможно, ей следовало бы принять более мрачный вид, но в комнате остро пахло кровью, и ей хотелось побыстрее убраться.

Борясь за правое дело, она могла быть хладнокровной убийцей.

– Сюда кто-то идет, – бросил Рома, глядя на дверь. С лестницы доносились шаги. – Прыгай в окно.

Джульетта залезла на подоконник и подозвала Маршала и Венедикта, которые вздрогнули, увидев в окне ее, усеянную каплями крови. – Маршал Сео, лови меня, – крикнула она и спрыгнула вниз. Маршал едва успел подхватить ее.

– Спасибо.

В здании завыла сирена, и Рома, быстро вылезши из окна, уцепился за карниз, затем разжал пальцы и с глухим стуком спрыгнул на траву.

– Вы сделали дело? – тут же спросил Венедикт. – Чудовище мертво?

Рома кивнул, и тут из-за угла, часто и тяжело дыша, выбежала Кэтлин.

– Почему вы не убили его? – крикнула она. – Я же видела, как вы поднялись на второй этаж!

Джульетта удивилась. В свете солнца было видно, что на руках ее краснеет кровь.

– О чем ты? – недоуменно спросила она. – Я прикончила его.

– Значит, это не сработало, – прошептала Кэтлин. – Помешательство продолжает распространяться. Послушай.

Из здания доносились крики. За ними последовали выстрелы.

– Нет, – прошептала Джульетта. – Не может быть.

Она бросилась бежать к парадному входу. Кто-то позвал ее, кто-то попытался схватить ее за локоть, но она продолжала бежать обратно, к месту преступления. Ей не пришлось толкать двери – через стеклянную филенку она увидела, как трое работников газеты вцепились в свои горла и рухнули на пол.

– Нет, – в ужасе пробормотала она. – Нет, нет, нет… – Она пнула белую стену, оставив на ней грязное пятно.

Их план не сработал.

– Джульетта, пошли! – Кэтлин схватила ее за руку и потянула за собой за секунду до того, как из дверей начали выбегать люди. Но Джульетта не могла сдвинуться с места. Краем глаза она видела, что Белые цветы наблюдают за ней, но у нее не было сил. Колени подогнулись, и она упала на траву.

– Бежим!

Послышались полицейские свистки. Должно быть, кто-то в здании вызвал полицию, услышав выстрелы.

– Бегите и затеряйтесь в переулках, – приказал Рома Венедикту и Маршалу. – Встретимся на крыше «Нефритового дракона».

Ресторан «Нефритовый дракон», расположенный в двух кварталах от них, был самым высоким зданием на этой улице, и там всегда было полно народу. Пользуясь многолюдностью больших ресторанов, бандиты нередко поднимались на их крыши, чтобы вести с них наблюдение. Венедикт и Маршал пустились бежать, а Кэтлин повторила:

– Джульетта, пошли.

Но та продолжала стоять на коленях.

– Ты иди, Кэтлин, и продолжай действовать согласно плану.

– А как же ты…

– Они могут арестовать тебя, но не меня. Они не посмеют.

Кэтлин посмотрела на свою кузину, потом перевела взгляд на Рому, который тоже не сдвинулся с места и продолжал стоять, сложив руки на груди. – Будьте осторожны, – прошептала она и прежде, чем трое полицейских подошли достаточно близко, бросилась прочь.

– Именем закона…

– Валите отсюда, – сказал Рома по-русски. Полицейские явно не поняли его, но в этом не было нужды – они сразу же узнали в нем наследника Белых цветов и переглянулись. Затем они молча попятились и поспешили туда, куда побежали Венедикт и Маршал, продолжая надеяться, что им все-таки удастся кого-нибудь арестовать.

– Джульетта, – сказал Рома, когда полицейские скрылись из виду. – Ты должна встать.

Но она не могла пошевелиться. И не хотела. Ее ярость прошла, и теперь ею овладело тупое оцепенение. Она так долго поддерживала огонь в своей груди, что не заметила, как там все выгорело дотла, и теперь, когда пламя потухло, на месте ее сердца зияла обугленная пустота.

– Зачем? – пробормотала она. – Ларкспур обманул нас. Он обманом заставил нас сделать за него грязную работу.

Рома вздохнул и опустился на корточки.

– Джульетта…

– Чжан Гутао не был ни в чем виноват, а я застрелила его. – Она не слушала Рому. – И чего мы достигли? Только продолжили кровопролитие…

– Не смей, – перебил он ее. – Не смей расклеиваться, дорогая.

О чем он? С ней все кончено. Она умерла.

– Я застрелила его, намеренно, хладнокровно. Он не причинил мне вреда и просил пощады.

– Мы пошли на осознанный риск, чтобы спасти тысячи людей. Ты стреляла ради Алисы. Ради того, чтобы спасти невинную жизнь. Возьми себя в руки. Ну же!

Джульетта сделала вдох. Сколько еще людей погибнет на их пути к настоящему чудовищу? И чем она вообще отличается от тех убийц, которые скрываются сейчас в этом городе и которых она пыталась остановить?

Она поняла, что плачет, только когда слезы закапали на ее руку. В глазах Ромы отразилась тревога.

Он попытался коснуться ее.

– Не надо, – выдавила из себя Джульетта, и дыхание ее пресеклось. Она оттолкнула руку Ромы. – Мне не нужна… твоя жалость.

Рома тоже опустился на колени.

– Это не жалость, – сказал он. – Ты сделала правильный выбор.

– Мы охотимся на чудовище, чтобы не дать ему опустошить город. – Джульетта вытянула перед собой окровавленные руки. – Но я… сама превратилась в чудовище.

Когда он захотел коснуться ее снова, она не остановила его. Он провел большим пальцем по ее щеке, вытирая слезу, она уткнулась лицом в его грудь, и его руки обняли ее, знакомые, незнакомые, родные.

– Чудовище не может скорбеть, – проговорил он, прижимаясь губами к ее волосам.

– А ты скорбишь? – чуть слышно спросила она. Не было нужды уточнять, что она имеет в виду, ибо они оба видели сейчас тот взрыв, загубленные жизни, пролитую кровь.

– Я скорбел, – так же тихо ответил он. – Скорбел месяцы, годы, оставаясь за воротами кладбища. Но я не жалею, что выбрал тебя. Какой бы жестокой ты себя ни считала, твое сердце бьется ради твоих людей. Поэтому ты и застрелила его. Не потому, что ты безжалостна. А потому, что в твоей душе живет надежда.

Джульетта подняла голову. Если Рома сейчас повернется, хотя бы чуть-чуть, они окажутся нос к носу.

– Я жалею о том, что мне пришлось выбирать, – продолжал он. Он говорил шепотом, но, несмотря на окружающий их шум и хаос, несмотря на вой сирен и крики полицейских, Джульетта ясно слышала каждое его слово. – Жалею о том, что кровная вражда заставила меня совершить это – я сделал то, что должен был сделать, даже если это сделало меня чудовищем в твоих глазах. Эта вражда продолжает убивать, но я все равно не мог перестать любить тебя, даже когда мне казалось, что я ненавижу тебя.

Любовь. Любил.

Ненавидел. Любовь.

Джульетта отстранилась, но только затем, чтобы посмотреть Роме в глаза. Он не отвел взгляда.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – думала она.

Пожалуйста, не разрушай меня опять.

– Ты больше не проведешь меня, – продолжал он. – Ты и теперь остаешься все той же неустрашимой девушкой, за которую я готов был отдать жизнь. Я сделал свой выбор, поверив в тебя, – сделай же свой выбор и ты. Ты продолжишь сражаться или сломаешься, рассыплешься на куски?

Она всю жизнь делала и то и другое – то сражалась, то начинала рассыпаться на куски.

– Ответь мне сначала ты, – прошептала она.

Рома напрягся. Он знал. Знал, о чем она хочет спросить.

– Ты все еще любишь меня?

Рома закрыл глаза. Текли секунды, и Джульетте показалось, что она попыталась перепрыгнуть расселину, но не рассчитала и теперь летит в темную бездну, вниз, вниз, вниз…

– Ты что, не слушаешь меня, когда я говорю? – дрогнувшим голосом спросил он. – Я люблю тебя. Я всегда тебя любил.

Только что Джульетте казалось, что в ее груди зияет пустота, но нет, ее сердце было живо.

– Рома Монтеков, – с жаром сказала она.

Он вздрогнул, и в его глазах отразилась тревога.

– Что?

– Я сейчас поцелую тебя.

И, стоя на коленях на пятачке травы возле твердыни коммунистов, на глазах у множества полицейских, под переплетением телефонных проводов Джульетта обхватила лицо Ромы ладонями и поцеловала его в губы со всем пылом четырех потерянных лет.

– Прости меня, – прошептал он, когда они оторвались друг от друга. – Прости меня, Джульетта.

Она так устала от ненависти, крови и мести и хотела одного – вот этого. Обняв его, она положила подбородок ему на плечо и крепко прижала его к себе. Они вновь обрели друг друга, и ее разум шептал: вот мы и снова вместе – наконец.

– Я прощаю тебя, – тихо проговорила она. – И, когда это закончится, когда чудовище будет мертво и город снова станет нашим, мы с тобой поговорим по-настоящему.

Рома улыбнулся. И поцеловал ее в шею.

– Хорошо. Я не против.

– А теперь… – Джульетта разжала объятия. – Нам нужно разыскать чудовище и убить его.

Глава тридцать четыре

В городе начинается мелкий дождь. Люди на улицах бегут в укрытия, торговцы поспешно сдвигают с тротуаров свои лотки и кричат своим детям поскорее укрыться от дождя, пока не начался ливень… и до того, как с юга придет буря.

Теперь слухи уже дошли до всех. Сегодня коммунисты начнут восстание в Наньши. Поначалу они планировали делать это медленно, поднимая фабрики поочередно, но теперь спешат, поскольку услышали, что убит их генеральный секретарь, и испугались, что за членами партии охотится наемный убийца. Они жаждут мести и клянутся поднять всех рабочих города сразу, до того, как кто-то еще будет убит.

Дождь продолжает капать. На одной из крыш неподвижно находятся пятеро членов двух банд, не обращая внимания на дождь. Они сидят на бетонной кровле – и одна из девушек подставила лицо ветру, не мешая каплям воды впитываться в ее волосы.

Они подавлены. Их попытки спасти лежащую в больнице светловолосую девочку, которую любят трое из них, привели ее на порог гибели. Если сегодня в самом деле вспыхнет восстание, она умрет. Они могут только молиться, чтобы все это оказалось только слухом, пустой молвой.

Дует ветер. Пронзительно кричит птица.

– Возможно, нам следует бежать. Рано или поздно это помешательство, эта зараза проникнет во все уголки Шанхая.

– Но куда же нам бежать?

– Люди называют Америку землей обетованной.

Девушка фыркает. Только этот звук и способен выразить ее отношение к этой стране, одновременно прекрасной и ужасной, зажатой и полной презрения. Земля обетованная. Земля, где мужчины в белых балахонах и капюшонах с прорезями для глаз ездят по улицам, убивая чернокожих. Где законы запрещают китайцам высаживаться на ее берегах. Где детей иммигрантов разлучают с их матерями на Эллис-Айленде навсегда.

Даже земля обетованная должна иногда приходить в себя. И хотя под ее гнилью, возможно, таится красота, хотя она велика, открыта и обильна, хотя она прячет тех, кто хочет спрятаться, и льет свет на тех, кто желает стать знаменитым, она находится не здесь и до нее далеко.

– Наше место здесь, Рома. И так будет всегда.

Ее голос дрожит, ибо она уверена в том, что говорит. Они обманывают себя, мнят, будто они наследники, принц и принцесса, восседающие на золотых тронах империи, блестящей и богатой.

Но это не так. Они преступники – преступники, стоящие во главе империи воров, наркоторговцев и сутенеров и готовящиеся унаследовать город, который деморализован и повержен, город, который смотрит на них с тоской.

Шанхай знает это. Он всегда это знал.

Весь этот чертов город вот-вот рассыплется в прах.

* * *

– Прячась здесь, мы только теряем время, – сказал Маршал. Он сидел, то и дело нетерпеливо водя носками ботинок по бетону.

– А что нам, по-твоему, надо делать? – спросила Джульетта, запрокинув голову. Она не поддалась желанию прижаться к Роме хотя бы потому, что это ужаснуло бы Кэтлин. – Если Ларкспур играет в этом какую-то роль, то после нашего визита он наверняка переехал и ушел на дно. Если же он шарлатан и солгал нам насчет вины Чжана Гутао только затем, чтобы мы убили его, то это тупик.

– Это невозможно, – пробормотала Кэтлин. – В таком большом городе не может быть, чтобы никто ничего не знал.

– Дело не в том, что кто-то что-то знает, – сказал Венедикт. – А в том, что у нас нет времени. Мы не можем отключить Алису от аппаратов, не подвергнув опасности ее жизнь. И оставить ее там, рядом с фабрикой, на которой может начаться бунт, мы тоже не можем.

– Возможно, рабочие подождут еще несколько недель, – ответил Маршал. – Коммунистов, которые ходят на собрания, мало. Они пока не так уж сильны.

Рома покачал головой.

– Пусть они и не так уж сильны, но все остальные откровенно слабы. Это помешательство поразило слишком многих. Если не физически, то морально. Те, кто остался жив, больше не предан своим патронам.

– Это вопрос времени, – сказала Кэтлин.

Венедикт вздохнул.

– Все это не имеет никакого смысла.

Маршал что-то тихо пробормотал, обращаясь к нему, и он прошептал что-то в ответ. Отметив, что разговор разделился, а Кэтлин молчит, погрузившись в свои мысли, Джульетта опять повернулась к Роме.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказала она. – Не все потеряно.

– Да, пока, – тихо ответил он. – Но они убьют ее. Перережут ей горло, пока она спит. Она погибнет так же, как погибла моя мать.

Джульетта моргнула и выпрямилась.

– Но ведь твоя мать умерла от болезни.

На щеку Ромы упала дождевая капля, и он смахнул ее точно так же, как смахнул бы слезу. Когда их взгляды встретились, на его лице не отразилось недоумения относительно того, почему Джульетта так думает. На нем читалась только мягкая печаль.

– Разве это не так? – спросила Джульетта, ощутив, что на внутренней стороне запястий у нее почему-то выступил пот. – Как ей могли перерезать горло, если она умерла от болезни?

Рома покачал головой и мягко сказал:

– Это было нападение Алых, дорогая.

Джульетта вдруг почувствовала, что не может дышать. У нее потемнело в глазах, закружилась голова. И ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы продолжать сидеть неподвижно, чтобы казаться безучастной.

– Кровная вражда есть кровная вражда. Не думай об этом. Это не твоя вина.

– Я думала, что это была болезнь, – чуть слышно проговорила Джульетта. – Мне сказали, что это была болезнь.

Госпожа Монтекова умерла через две недели после того, как она покинула Шанхай. Через две недели после того, как при нападении на Алых погибли все их слуги.

О боже. О боже. О боже…

– Белые цветы говорили так просто затем, чтобы не потерять лицо, – объяснил Рома. – Она была найдена с красной розой, вложенной в ее руку.

– Погодите!

Это воскликнул Венедикт, и Джульетта в ту же секунду дернулась и подалась вперед. Рома бросил на нее странный взгляд и положил ладонь ей на спину, чтобы успокоить ее. Но Джульетта не заметила его жеста.

Ты должна ему сказать. Он должен это знать.

Он никогда меня не простит.

Джульетта потрясла головой, чтобы прояснить свои мысли. Этим она займется потом. Нет смысла думать об этом сейчас.

– Что именно Ларкспур сказал вам двоим? – спросил Венедикт. – Повторите мне это слово в слово.

– Веня, мы ведь уже рассказали тебе…

– Еще раз, – резко бросил он. – В этом было что-то очень знакомое.

Рома и Джульетта удивленно переглянулись.

– Он сказал, – ответил Рома, – Чжан Гутао превращается в чудовище. А я использую сведения, которыми он со мной делится.

Венедикт схватил Маршала за плечо.

– А до этого?

– Это не имеет отношения к делу, – ответила Джульетта, поморщив нос.

– Если вы говорили мне об этом прежде, то скажите еще раз.

– Он спросил: «Вы хотите знать, какие у меня дела с Чжаном Гутао?» – ответил Рома. – Веня, в чем дело?

Венедикт нахмурился. Кэтлин подошла ближе к остальным, словно чувствуя, что им необходимо встать ближе, чтобы не дать другим узнать то, что теперь знают они.

– Следя за квартирой Чжана Гутао, – медленно проговорил Венедикт, – мы видели, что туда приходили множество иностранцев, чтобы побеседовать с его личным помощником. Они пытались говорить с ним о политике, но уходили через несколько минут.

На его лоб упала большая дождевая капля.

– Это касается француза, за которым ты тогда пошел? – спросил Маршал.

Венедикт кивнул.

– Я попытался заставить его сказать мне, что он там делал, но он только заявил, что его дела с Чжаном Гутао меня не касаются. Тогда это не показалось мне таким уж странным, однако… – Венедикт нахмурился еще больше. – Почему он заговорил о своих делах именно с Чжаном Гутао, если встреча была лишь с его помощником?

Факты в голове Джульетты начали складываться в единую цепь. Возможно, у Ларкспура сложилось неверное впечатление.

– Личный помощник Чжана Гутао, – проговорила она. – Наверное, он также являлся его ассистентом в «Вестнике труда»?

– Да, – уверенно подтвердила Кэтлин. – Его зовут Ци Жэнь. Он был и его стенографистом на партийных собраниях.

Пустой письменный стол в редакции «Вестника труда» с листком, на котором было написано: «ДЛЯ ЧЖАНА ГУТАО». Рисунки с изображением чудовища. Дверь черного хода, содрогавшаяся так, будто некто только что встал из-за своего письменного стола, почувствовав, что вот-вот превратится в чудовище, и поспешил наружу, чтобы никто этого не увидел.

Она вспомнила, как Ци Жэнь попытался выдать себя за Чжана Гутао, когда она и Рома пришли в квартиру генерального секретаря. Причем сделал он это с легкостью, как будто привык к этому, как будто сам Чжан Гутао поручил ему проводить встречи, на которые он сам не желал тратить время. Как будто у него вошло в привычку изображать своего патрона перед ничего не подозревающими иностранцами, желающими встретиться с генеральным секретарем Коммунистической партии Китая.

– Возможно, Ларкспур не лгал, – тихо сказала она. – Возможно, он считал, что говорит правду, когда заявил, что чудовище – это Чжан Гутао.

Это значило, что чудовищем Шанхая был не Чжан Гутао.

Им был Ци Жэнь.

Здание под их ногами вдруг содрогнулось, и они вскочили, готовые к нападению. Никто на них не напал, но с улиц послышались крики, и откуда-то дохнуло жаром. Что-то было не так, очень не так.

С крыши им были видны все прилежащие улицы. На западе полыхал огонь – он вспыхнул во дворе полицейского участка. Там произошел взрыв – именно он сотряс крышу под их ногами и все соседние здания, подняв в воздух пыль и песок, которые теперь сыпались на мостовую.

В участок валом валили рабочие с красными повязками на рукавах.

– Это начинается здесь, – изумленно пробормотала Джульетта. – Волнения начинаются в самом городе.

Это было гениально. Волнения, вспыхнувшие в центре, быстро не подавить. Очень скоро они перекинутся на окраины, и тогда там начнется резня.

Началось.

– Больница, – потрясенно выговорил Рома. – Веня, Маршал, доберитесь до больницы. Защитите Алису.

Пока они будут убивать чудовище.

– Возвращайся домой, – велела Джульетта Кэтлин. – Собери всех посыльных и прикажи им оповестить владельцев фабрик, чтобы они немедля бежали.

Наверняка их уже предупредили о том, что надо быть осторожными, о том, что готовится восстание и везде проходят митинги, на которых призывают положить конец власти банд. Но никто не ожидал такого накала. И теперь фабриканты заплатят за эту неверную оценку своими головами.

Кэтлин, Венедикт и Маршал заторопились прочь. На крыше остались только Рома и Джульетта.

– На сей раз, – сказала она, – мы все сделаем правильно.

Глава тридцать пять

Рома и Джульетта, топая ботинками, бежали вверх по лестнице, торопясь подняться в квартиру Чжана Гутао, чтобы добраться до Ци Жэня. Джульетта заметила, что между пальцев у нее осталась кровь. Из-за этого на перилах лестницы оставались следы.

Когда они добрались до верхнего этажа, Джульетта остановилась перед дверью.

– Как мы войдем туда? – спросила она.

– Вот так.

И Рома выбил дверь ногой.

Паркетный пол квартиры Чжана Гутао был залит водой, похоже, бегущей из крана на кухне. Вода доходила Роме и Джульетте до лодыжек и продолжала прибывать. Если бы не высокий порог она бы вылилась за дверь.

Джульетте стало не по себе. Опустившись на корточки, она погрузила руку в воду и нахмурилась, когда холод проник в ее пальцы. Вода журчала, текла. Это напомнило ей Хуанпу и ее течения, уносящие все, что умирало на берегах реки. Бандиты, погибшие в порту. Русские, погибшие на корабле.

Первые жертвы каждой волны этой заразы, – подумала вдруг Джульетта, – вроде бы все погибали на реке Хуанпу?

– Джульетта, – тихо позвал ее Рома, – тебе не кажется, что здесь имела место драка?

Джульетта выпрямилась и стряхнула воду с руки. В воде плавали бумаги – пропагандистские плакаты, отчеты, полные иероглифов и цифр. Кастрюли и сковородки валялись на столах, и на них виднелись вмятины, как будто кто-то хватал их и бил обо что-то.

– Где он? – прошептала Джульетта.

Состояние квартиры сбивало ее с толку. С какой стати старику, помощнику высокопоставленного коммуниста, было превращаться в чудовище? И зачем ему было устраивать здесь потоп и гнуть кастрюли и сковородки?

– Тут его нет, – ответил Рома. Его взгляд был устремлен на что-то, находящееся у нее за спиной. – Но есть кто-то другой.

Джульетта обернулась и увидела мужскую фигуру, скорчившуюся в углу гостиной. Недавно в этой комнате сидели она и Рома, когда Ци Жэнь подавал им чай. Теперь стулья были перевернуты, радиоприемник разбит на куски, и, прислонившись к стене, на полу сидел какой-то мужчина. Его ноги были неловко раскинуты под водой, а голова упала на грудь, так что были видны русые волосы, слипшиеся от крови.

У Джульетты округлились глаза.

– Это же Пол Декстер.

– Пол Декстер? – повторил Рома. – Что ему здесь надо?

– Мне бы тоже хотелось это узнать, – пробормотала Джульетта и, опустившись на колени прямо в воду, потрясла Пола за плечо. На его лбу виднелась глубокая царапина, а на шее краснели следы когтей.

Джульетта потрясла его еще сильнее.

– Пол, Пол, проснитесь.

Веки Пола дрогнули и, когда Джульетта позвала его в третий раз, он открыл глаза, посмотрел на нее – и нахмурился.

– Мисс Кай? – просипел он. – Что вы тут делаете?

– Сначала ответьте, что тут делаете вы, – сказала Джульетта.

Пол закашлялся.

– Меня прислал Ларкспур, – медленно проговорил он, огляделся по сторонам, пощупал пол вокруг себя и, кажется, успокоился, обнаружив свой портфель, плавающий рядом.

– Что вы делаете на полу? – спросил Рома.

Пол вдруг напрягся, будто что-то вспомнив, поморщился, сел прямее и положил портфель себе на колени.

– Чудовище, – выдохнул он. – Оно напало на меня.

– Оно напало на вас здесь? – спросила Джульетта и, встав с колен, огляделась по сторонам. – А где оно теперь?

– Я… не знаю, – ответил Пол и, открыв портфель, посмотрел на его содержимое. Потом, достав из него что-то, он положил это в карман. – Черт, оно, возможно, все еще здесь. Не могли бы вы помочь мне, мисс Кай?

Взглянув на все прибывающую воду и опять подумав, что тут что-то не так, Джульетта протянула ему руку, заставив себя проглотить колкость, вертящуюся на языке.

Она сама была виновата, что недооценила его. Взяв ее за руку и поднявшись с пола, он другой рукой достал из кармана шприц и, когда ее рука выпрямилась, вонзил иглу в вену на сгибе ее локтя.

Джульетта вскрикнула. Не успела она высвободить руку, как Пол выпустил в ее кровь синюю жидкость.

Она отскочила назад, схватившись за сгиб локтя, и Рома подхватил ее прежде, чем она от неожиданности свалилась в воду.

– Он ранил тебя? – спросил Рома.

– Нет. – Она медленно отвела ладонь от кожи и увидела каплю крови. – Он вакцинировал меня.

Пол выпрямился в полный рост и, уронив шприц в воду, отбросил вместе с ним всякое притворство.

– Я просто пытаюсь помочь тебе, Джульетта, – сказал он. – Я не хочу, чтобы ты умерла. Я люблю тебя.

Джульетта засмеялась.

– Нет, не любишь, – выдавила она из себя. – Это не любовь.

Лицо Пола стало темнее тучи. Он ткнул пальцем в сторону Ромы, который все еще обнимал Джульетту.

– А это, по-твоему, любовь? Любовь, запятнанная кровью родных?

Дыхание Джульетты пресеклось. Нет, не от оскорбления, которое изрыгнул Пол, – она едва расслышала его слова. Дело было не в них, а в его изменившемся голосе – она вдруг поняла, где слышала его.

– Ты хочешь поговорить о моих погибших родных? – гневно вопросила она. – Что ж, давай, Ларкспур.

Рома резко втянул в себя воздух. А Пол только улыбнулся. Он не пытался ничего отрицать, лишь с притворно невинным видом запрокинул голову и сказал:

– Я давно хотел сказать тебе об этом. Но, признаться, я ожидал, что, когда откроюсь тебе, это произведет на тебя куда большее впечатление.

– Большее впечатление? – повторила Джульетта, почти крича. – Что тут вообще может произвести впечатление?

– Может, тот факт, что я заставил весь город плясать под мою дудку? – Пол сунул руку в карман пиджака, Джульетта потянулась за пистолетом, но он всего-навсего достал еще один флакон с синей жидкостью и поднял его так, что на него упал свет. – Или тот факт, что я разрешил проблему, мучившую моего отца? Скажи мне, Джульетта, разве не всем детям хочется, чтобы их родители были счастливы и всем довольны?

Джульетта подняла пистолет. На лице Ромы отразился испуг, и, хотя Джульетта понимала, что опасно провоцировать Пола, пока они не узнали, какие еще козыри есть у него в рукаве, ее гнев был слишком силен.

– У реки погибло столько людей, – сказала она. – Я думала, что за этим стоят коммунисты, что это они уничтожают своих врагов-капиталистов. – Она горько рассмеялась. – Но это был ты. Ты расчищал рынок ради процветания своей торговли.

Пол улыбнулся, показав белоснежные зубы.

– Блестяще, не так ли? И подумать только, это все началось, когда я обнаружил в Англии одного малюсенького жучка.

– Глупец, – прошипела Джульетта. – Как ты смеешь…

– Я хотел оказать этому городу услугу, – перебил ее Пол, и его глаза потемнели. Похоже, гнев Джульетты начинал его задевать. Прежде ему еще не приходилось наблюдать ее ярость. – Разве ты не читала газеты? Не слышала разговоров? Все только и говорили о том, как пострадают коммерсанты, если в Шанхае наступит власть закона, а законы, скорее всего, будут писать коммунисты. И я решил помочь, поубивать их. Не может быть, чтобы ты этого не одобряла.

Джульетта не одобряла убийства коммунистов, но сейчас был неподходящий момент для того, чтобы высказывать это неодобрение.

– И первым ты решил заразить Чжана Гутао, – догадалась она и оглядела разгромленную гостиную. У ног Пола под водой она заметила не один шприц, а два. Откуда взялся второй? – Ты не понял, что имеешь дело не с ним, а с его помощником?

– Да не все ли равно? – Пол шагнул вперед, а Рома и Джульетта сделали шаг назад. – Я думал, что это насекомое-паразит будет просто перебираться с одного переносчика на другого и таким образом истребит коммунистов. Но каково же было мое удивление, когда этот старикан превратился в чудовище! Когда насекомые начали размножаться на нем в таких количествах, что им оказалось под силу свести с ума всех в этом городе?

От ярости рука Джульетты начала трястись. Рома взял ее за локоть, но это не заставило ее опустить пистолет.

– Вода, – прошептала она, и это был одновременно и вопрос, и ответ. Она поболтала ногой – теперь вода доходила ей до середины икры. Пол собирался истребить коммунистов, но его план изменился с появлением чудовища в реке Хуанпу. Река была сердцем Шанхая, и зараза, проникшая в нее, неизбежно должна была поразить членов банд, работающих в порту, и торговцев, являющихся на встречи, которые проходили на берегу.

Они не были настоящими целями этой искусственно созданной заразы, просто они чаще и дольше других проводили время у реки, а именно там чудовище выпускало тучи насекомых, несущих смерть.

И с каждой новой волной эпидемии бизнес Уолтера Декстера ширился и рос. Ларкспур вывел на рынок свою вакцину, приносящую куда большие барыши, чем те, о которых мог мечтать обычный торговец. Вакцину, которая была не по карману рабочим, но которую они все равно покупали. Вакцину, которая была по карману торговцам, но вместо нее они получали инъекции бесполезного соляного раствора, вселяющие в них ложное чувство безопасности. Но затем умирали и они, мерли как мухи, освобождая рынок для Уолтера Декстера.

– Вода, – повторил Пол. – Как Шанхаю повезло, что он стоит там, где река впадает в море.

Джульетта больше не могла этого вынести и сняла свой пистолет с предохранителя.

– Как же ты гадок.

Пол сделал еще один шаг вперед.

– Мой отец пожертвовал всем, чтобы попытать счастья в этой стране.

– О, стало быть, твоему отцу пришлось немного побыть бедняком, – презрительно сказала Джульетта. – Ну и как, дело того стоило? Стоило ли сознание собственного коммерческого успеха жизней стольких моих земляков?

Пол вздохнул, ломая руки, словно его наконец посетило чувство вины.

– Если хочешь, – изрек он, будто делая широкий жест, – я произведу столько вакцины, чтобы вакцинировать всех членов Алой банды…

– Ты не понял, – перебила его Джульетта. – Мне не нужна твоя вакцина. Я хочу, чтобы эпидемия прекратилась, хочу убить чудовище.

Пол замолчал, и маска сползла с его лица.

– А что, если бы помешательство поражало только Белые цветы? Тебя бы это устроило? – холодно спросил он.

– Нет!

– Из-за него, да? – Пол с лютой ненавистью показал подбородком на Рому. – Что ж, прошу прощения, но ты не можешь убить Ци Жэня. Я этого не допущу.

– Ты не можешь меня остановить. Люди поумнее и посильнее тебя пытались, но не смогли. Где он, Пол?

Пол холодно улыбнулся, и Джульетта почувствовала, как по телу побежали мурашки.

Вода в квартире тихо заплескалась. Кто-то приближался, идя со стороны спален. Рома и Джульетта быстро повернулись.

Из коридора в гостиную вошло существо, чем-то напоминающее Ци Жэня – та же сутулость и прищур, как будто плохое зрение старика передалось и этой его ипостаси. Но на этом сходство заканчивалось. Глаза чудовища были матово-серебристыми, покрытыми слизью, похожей на водоросли. Оно все состояло из сине-зеленых мышц, покрытых чешуей, а на руках его по всей их длине красовались присоски.

Из пасти с обвислыми серыми губами вырвалось шипение, потом еще какой-то звук, похожий на стон. Оно приложило перепончатую лапу к брюху и согнулось, задыхаясь. Острые треугольные зубцы, торчащие из его хребта, затряслись, затем исчезли, втянувшись внутрь и оставив после себя ромбовидные отверстия.

Джульетта почувствовала, как Рома схватил ее за руку и резко потянул назад.

– Нет, – едва слышно проговорила она. – Нет, оно выпускает из себя насекомых, только находясь в реке.

Разве не так?

Пол фыркнул. Он расслышал неуверенность в ее тоне.

– Дело в том, Джульетта, – Пол поправил свои манжеты, – меня немного раздражало, что Ци Жэню приходится превращаться обратно в человека, как только он выпускает из себя всех насекомых. Вот я и внес… некоторые изменения, так сказать.

Второй шприц.

Из отверстия на спине чудовища выпало насекомое. Затем еще, еще. Они появлялись медленно, и каждое было похоже на стекающую по наклонной плоскости каплю воды.

– Беги! – скомандовал Пол и рывком открыл раздвижные двери миниатюрного балкона, впустив внутрь ветер и шум. Чудовище тотчас бросилось к ним, отломив по дороге кусок стены и разбив вдребезги цветочные горшки.

Когда оно взобралось на ограждение балкона, насекомые полились из него потоками.

– Нет! – крикнула Джульетта, кинувшись за ним.

Но было уже поздно. Чудовище спрыгнуло с балкона на улицу, продолжая испускать потоки насекомых, они падали на землю и расползались. Если оно пробежит по городу сквозь толпы бунтующих рабочих, то жертвы будут колоссальными.

Джульетта прицелилась и принялась стрелять, надеясь, что ей удастся убить чудовище или хотя бы остановить его, но пули отскакивали от его спины, как будто она была сделана из стали. Оно неуклюже двигалось по улице, все ускоряя ход.

– Это бесполезно, Джульетта.

Джульетта с криком развернулась и выстрелила в Пола, но из-за ярости промахнулась. Пуля только слегка оцарапала его руку, он поморщился и схватился за рану второй рукой.

– Как нам его остановить? – резко спросил Рома и, ринувшись вперед, схватил Пола за шиворот и встряхнул его. – Как нам его остановить?

– Никак. – Пол ухмыльнулся. – Вы не можете его остановить. И не можете остановить меня. – Он вдруг вцепился в руку Ромы и выкрутил ее. Рома охнул и отпустил его воротник. Пол пригнулся, Джульетта выстрелила три раза, но он оказался слишком проворным. Молниеносно подобрав из воды свой портфель, он бросился вон.

– Черт, черт, черт, – бормотал Рома. – Я его догоню.

– Нет! – Джульетта часто дышала. – Чудовище – оно движется на восток. Думаю, оно направляется к Хуанпу.

Если чудовище направляется к реке, то ему придется пройти через Французский квартал. В горле у Джульетты стоял ком. Это чудовище должно пробежать мимо множества магазинчиков и других людных заведений, мимо детишек, поедающих пирожки с красной фасолью, сидя на ступеньках. Оно окажется среди толп протестующих студентов, среди прогуливающихся стариков.

Джульетта сдернула с карниза занавеску.

– Иди, Рома, – воскликнула она. – Доберись до реки прежде, чем туда доберется эта тварь. Сделай так, чтобы люди разошлись.

– А ты?

Джульетта скрутила занавеску, пока она не превратилась в подобие веревки, которая сможет выдержать ее вес. Беспорядки бушевали сейчас по всему городу, они захватили даже иностранные кварталы, толпы протестующих собирались везде. Они не узнают, что рядом с ними находится чудовище, пока насекомые не проникнут в их мозг.

– Мне надо предупредить людей у него на пути, чтобы они спрятались, – ответила Джульетта и вышла на балкон, шагая по хрустящим осколкам цветочных горшков. – Встретимся на Бунде.

Рома кивнул. Похоже, ему хотелось что-то сказать, но время поджимало, и он просто устремил на нее ласковый взгляд, согревший ее. Он повернулся и бросился вон из квартиры.

Джульетта стиснула зубы.

– Что ж, начнем, – сказала она.

Ее взгляд упал на водосточную трубу на стене, проходящую рядом с балконом. Взобравшись на его ограждение, она прислонилась к стене, то и дело поглядывая вниз, чтобы следить за чудовищем, идущим по длинной улице на восток. Через несколько секунд оно исчезнет из виду. Ей надо спешить.

– Пожалуйста, не разорвись, – пробормотала она, продев скрученную занавеску между стеной и трубой.

Затем, обвив трубу занавеской, она прыгнула вниз. Спуск оказался быстрым и тряским, и, когда ее ноги ступили на тротуар, ткань занавески протерлась почти насквозь, но это было неважно – Джульетта бросилась бежать, держа в руке пистолет дулом вверх.

– Заходите внутрь, заходите внутрь! Скорее! – кричала она, стреляя, чтобы привлечь внимание тех, кто находился слишком далеко, чтобы слышать ее призывы. По улицам уже расползлись насекомые, они успели заползти в торговые палатки, и теперь люди вокруг то и дело хватались за горло.

– Скорей! – кричала она. – Скорей! Все внутрь, внутрь!

Те, кто стоял столбом, приходили в себя и опрометью бросались внутрь.

Джульетта продолжала бежать, крича, и ее легкие болели от напряжения. Но как она ни спешила, ей все никак не удавалось догнать неуклюжее чудовище.

В ужасе она увидела, как оно вбегает в китайскую часть города, как врезается то в одну, то в другую группу протестующих, да так быстро, что никто из них не успевает ничего понять. Протестующие переставали махать кулаками, замечали вопящую Джульетту и, если было еще не поздно, бросались к ближайшему заведению или дому или забегали внутрь.

Этот город являл собой целый мир. Как бы громко Джульетта ни кричала, люди, находящиеся на соседних улицах, все равно ничего не узнают о происходящем, пока насекомые не окажутся в их головах. Как бы Джульетта ни вопила, толпы под красными флагами ничего не желали слушать, пока чудовище не пробегало мимо, и люди не вцеплялись ногтями себе в шею. И падали – один за другим, один за другим. Они боролись за свое право жить достойно, но этот город не давал им даже права существовать.

Здесь, на этих улицах, было так много народу.

– Прошу вас! – закричала Джульетта, перебежав на соседнюю улицу и едва не поскользнувшись на трамвайных путях. – Скорее бегите внутрь! Сейчас не время!

Но протестующие не обращали на нее ни малейшего внимания. Богатые члены банд всегда будут утверждать, что сейчас не время – так с какой стати слушать одну из них теперь?

Джульетта не могла их винить. Но это означало смерть, означало, что сейчас множество людей, истекая кровью, рухнут на тротуар. Сейчас чудовище убегает по другой улице. Если бы эти протестующие сделали несколько шагов в сторону, они увидели бы дергающиеся тела умирающих и тех, кто, топча их, убегает прочь.

Джульетта еще крепче сжала пистолет. Она изо всех сил сдерживала слезы, подступающие к глазам, и прочистила горло, чтобы избавиться от хрипоты. Затем она еще раз выстрелила в воздух и опять пустилась догонять чудовище.

Похоже, это было гиблое дело. Но, несмотря ни на что, она должна хотя бы попытаться.

* * *

Рома угнал автомобиль.

По правде говоря, у него просто не было выбора. А когда наследник Белых цветов подходит к тебе, держа в руке пистолет, и требует, чтобы ты вышел из своего авто и оставил его, неважно, насколько высокое положение ты занимаешь в Муниципальном административном совете – ты просто убираешься из автомобиля.

– Быстрей, – велел он шоферу. – Я говорю серьезно – езжай так быстро, как только возможно.

– Вы что, хотите, чтобы я давил людей? – спросил шофер.

Рома нажал на клаксон и жал на него, не отпуская. Протестующие на их пути бросились врассыпную, чтобы не попасть под колеса.

– Езжай!

Они проехали через Французский квартал, стараясь двигаться по прямой. Но насколько быстро они едут по сравнению с бегущим чудовищем? И удалось ли Джульетте догнать его?

Но вокруг начинался хаос.

За окнами автомобиля мелькали то обозленные рабочие с красными повязками на руках, то простые обыватели, пытающиеся поесть до того, как город захватят коммунисты. Но куда бы Рома ни посмотрел, люди бегали – они подбегали к своим близким, крича им, чтобы те поторопились, и заводя детей за углы. В воздухе чувствовалось приближение катастрофы.

– Туда, туда, – быстро сказал Рома. – К краю Бунда. Остановись вон там.

Автомобиль остановился у иностранного банка, и Рома выскочил из него, ища глазами чудовище. Его тут еще нет, понял он. Как и протестующих.

Хорошо.

Рома направил пистолет вверх и выстрелил три раза.

– Эвакуируйтесь! – крикнул он, когда портовые рабочие у воды обернулись на него, когда рыбаки выдернули из воды свои лески, когда матросы, жующие зубочистки на носах пришвартованных кораблей опустили глаза. – Эвакуируйтесь сейчас, если хотите жить. Бегите на север!

– Да ладно, к чему эти крики! – Над бортовым ограждением одного из кораблей наклонился один из Белых цветов. – Что вообще может…

Рома выстрелил, и пуля попала Белому цветку в плечо. Тот выплюнул зубочистку и с изумлением уставился на Рому. Рома никогда не промахивался.

– Я говорю серьезно, – холодно сказал он. – Иди в больницу. А остальные – бегите отсюда, иначе я и вас заставлю отправиться в ближайшую больницу.

Они поспешили прочь, хотя он предпочел бы, чтобы они двигались быстрее и делали это без угрозы насилия с его стороны.

Раздался истошный вопль.

Рома тут же повернулся, подняв свой пистолет.

– Бегите внутрь зданий! – крикнул он.

Дамы-иностранки уставились на него круглыми испуганными глазами, но не колебались ни секунды. Раздавшийся вопль свидетельствовал о том, что опасность реальна, а поведение Ромы говорило о том, что она близка. Толпа отхлынула от воды, и Рома стоял, напряженно вглядываясь в улицы, выходящие на Бунд, ища глазами чудовище.

– Бегите внутрь! Внутрь!

Джульетта. Ее голос Рома узнал бы везде, хотя он доносился издалека.

Рома выбежал на улицу, с которой доносились ее крики и начал делать знаки водителям автомобилей сдать назад. Давя на клаксоны, они едва не наезжали на него, но ему было все равно. Он размахивал пистолетом, и передние машины, сдав назад, останавливались, потому что им мешали задние, продолжавшие двигаться вперед.

Удовлетворенный тем, что здесь образовалась пробка, Рома сосредоточил внимание на берегу и длинном причале, поскольку было неизвестно, предпочтет ли чудовище прыгнуть в реку на мелководье, где стояли рыбацкие лодки, или побежит к концу причала, чтобы нырнуть в глубину. Рома быстро подошел к началу причала и увидел, что оно бежит по улице, перпендикулярной руслу реки, и с его спины в воздух поднимаются облака черных мушек.

Он поднял пистолет и прицелился. Хотя пули не могут пробить спину этого существа, спереди у него мягкий живот, как у людей.

– Тебе конец, – пробормотал он и нажал на спусковой крючок.

Щелчок… и больше ничего.

В его пистолете закончились патроны.

– Черт!

Он отшвырнул разряженное оружие и сунул руку в карман пиджака за вторым пистолетом. Сбоку от него что-то резко дернулось, он повернулся и успел заметить Пола Декстера, направившего в него пистолет.

Рома тут же инстинктивно пригнулся, и пуля просвистела у самой его головы. В одной руке Пол держал пистолет, а в другой – свой портфель.

Увидев рядом пустой деревянный ящик, Рома бросился к нему и швырнул его Полу в лицо. Тот вскрикнул и уронил портфель, а Рома тем временем выхватил свой второй пистолет. Он бы пристрелил Пола на месте, но тут увидел облако смертоносных мушек, движущееся прямо на него.

– Нет, – прошептал он.

Чудовище уже было тут.

* * *

– Прочь, прочь! Бегите внутрь!

Джульетта, тяжело дыша, заставила пригнуться какую-то женщину, спасая ее от роя насекомых, обрушившегося на тележку, с которой она продавала еду. В трех шагах от них несколько человек рухнули наземь. Женщина широко раскрыла глаза.

– Если увидите насекомых, бегите прочь, – приказала Джульетта. – Это понятно?

Женщина судорожно кивнула. Джульетта выпрямилась, ища глазами чудовище. Они подошли совсем близко к реке Хуанпу, где его кровавый путь наконец завершится – во всяком случае, Джульетта надеялась, что так оно и будет. Впереди находился Бунд.

– Нет. – Взгляд Джульетты уперся в две фигуры, стоящие у самой воды. Она снова взглянула на чудовище и на извергаемых им насекомых.

– Рома! – завопила она. – Пригнись!

Рома обернулся и тут же бросился прочь от чудовища, которое с топотом ринулось на причал. Насекомые накинулись было на Пола, но тотчас поползли вниз. У него был иммунитет.

Поэтому-то он и не шелохнулся, когда чудовище нырнуло в воду. Послышался громкий плеск. Ей не следовало просить Рому добраться до реки прежде, чем до нее доберется эта тварь.

– Рома, беги! – завопила она, мчась со всех ног. – Оно сейчас…

Из спины чудовища изверглась туча черных точек, взвилась метра на три и обрушилась на молы. От них не было спасения – они приземлялись на Пола, на Джульетту, на Рому.

Джульетте никогда еще не было так противно. По ее поднятым рукам ползали сотни насекомых, вызывая ужасный зуд. От отвращения к горлу подступила тошнота, но уже через несколько секунд мелкие твари соскользнули с нее. Вакцина защищала ее, как защищала она и Пола.

Наконец воздух очистился, последние насекомые опустились на землю и поползли к тротуарам.

Джульетта опустила руки, судорожно дыша.

– Рома! – крикнула она.

Глава тридцать шесть

Рома схватился руками за свое горло.

Глава тридцать семь

На Рому тоже обрушилось множество насекомых, они вот-вот вопьются в него и заставят его убить себя.

Есть только один способ спасти его и положить всему этому конец. Джульетта кинулась на другой конец причала, ища глазами чудовище. Надо найти в воде эту чертову тварь и…

Ее голова вдруг ударилась о доски мола.

– Я не могу этого допустить, – пробормотал Пол. – Почему бы нам просто не…

Прежде чем Джульетта смогла перевернуться и пристрелить его, Пол ударил ее ногой в живот. Она упала с причала на дощатый помост, располагавшийся внизу, у самой поверхности воды. Она попыталась, преодолев головокружение, поднять пистолет, но тут Пол спрыгнул на помост и ударом ноги выбил его у нее из руки.

– Мне жаль, Джульетта.

Схватив ее за волосы, он сунул ее голову в воду.

Джульетта едва не вдохнула грязную воду, но в последний момент плотно сжала губы. Продолжая держать глаза открытыми, она пыталась вырваться, но хватка у Пола была железной, чего она никак не ожидала при его худобе.

– Так будет лучше. – Джульетта едва разобрала его слова, поскольку ее уши заполняла вода. – Я совсем не хочу тебя убивать, но ты не оставила мне выбора. Я пытался спасти тебя, Джульетта, правда пытался.

Джульетта вырывалась и брыкалась, но все было тщетно. Ей надо было пристрелить Пола, когда у нее была такая возможность. Он не просто пытался убить ее, он хотел сделать это медленно, так, чтобы она понимала, что у нее был шанс спасти Рому. Чтобы она умерла, осознавая полное поражение. Рома сильный человек, но он не сможет контролировать себя бесконечно.

Возможно, он уже капитулировал и теперь раздирает свое горло. Возможно, он уже погиб. Ее сопротивление ничего не даст. Синий пузырек с вакциной спас ее от смерти через безумие, но теперь Пол решил, что от нее все-таки лучше избавиться, утопив в реке.

Синий пузырек, – вдруг вспомнила она. В кармане его пиджака есть еще один такой. А раз так, то нет ли там и другого шприца?

Джульетта ощупала его пиджак и сразу же наткнулась на карман. Чувствуя, что воздух в легких вот-вот закончится, она вытащила шприц и вонзила иглу в его запястье. Пол вскрикнул от боли и ослабил хватку. Джульетта вырвалась и села, краем глаза успев заметить, что Рома вцепился себе в горло и, тут же, прежде чем Пол выстрелил, она обхватила его рукой за талию и перевалилась через край помоста, вместе с ним оказавшись в воде.

Вода была холодной, но теперь Джульетта сделалась хозяйкой положения. Одной рукой она продолжала обвивать талию Пола, а другой вырывала у него пистолет. Под водой его глаза открылись, он увидел, как она нависла над ним, словно некое мстительное божество, и в это мгновение ей наконец удалось отнять у него пистолет.

В его глазах отразился ужас. Джульетта ударила его ногой в грудь и он отлетел назад, после чего она, сжав пистолет обеими руками, почти в упор выстрелила ему в лоб.

Вода заглушила звук, но ее тут же окрасила кровь. Пол Декстер с дырой в голове погружался на дно. Джульетта вынырнула на поверхность, кашляя и лихорадочно ища глазами чудовище.

Она обнаружила его сразу, потому что оно уже вернулось на причал. Оно начало превращаться обратно в человека, у него было человеческое лицо, но нижняя часть его тела еще оставалась сине-зеленой. Старый Ци Жэнь стоял на коленях, и вид у него был жалкий.

Джульетта взобралась на помост, затем, не выпуская из руки пистолета, перелезла с него на причал.

– Ци Жэнь, – позвала она.

Старик повернулся к ней, его лицо тоже было искажено ужасом, но не таким, как у Пола в последние мгновения его жизни. Это был ужас перед самим собой – перед всем тем, что его заставили сделать и от чего он хотел освободиться. Он кивнул ей, и Джульетта подняла пистолет. Ее руки тряслись.

– Простите, – проговорила она и снова нажала на спусковой крючок.

Оглушительно грохнул выстрел, и пуля попала старику в левую половину груди.

Ци Жэнь тихо вздохнул и поднял руку к ране, словно благодаря за комплимент. Между его пальцами заструились ручейки крови, стекая на причал.

Джульетта подошла ближе. Ци Жэнь не упал в воду. Внутри него что-то двигалось. На его левом запястье вздулся большой бугор, затем он переместился по руке до изгиба между его шеей и плечом, потом вспух на горле, на месте кадыка.

Горло Ци Жэня лопнуло посередине, и из отверстия хлынула темная кровь. Старик рухнул на дощатый причал, и из его горла вылетело насекомое размером с кулак Джульетты, отделившись от жил и сухожилий, которыми оно питалось.

Пронзительно крича, Джульетта начала стрелять – еще, еще и еще, – охваченная нарастающей паникой, от которой она вся тряслась. Две пули пролетели мимо, третья задела насекомое, и оно упало на причал. Его круглое плоское туловище на тонких ножках задвигалось на досках, ища новое тело, затем остановилось, застыло и наконец перестало шевелиться. В этот момент остальные насекомые на причале тоже замерли.

Джульетта сразу же почувствовала перемену. Как будто с города спала смертоносная пелена.

– Все кончено, – прошептала она и, медленно повернувшись, посмотрела на другой конец причала.

– Рома?

Она боялась, что он не отзовется, боялась, что ответом ей будет молчание. Что она вообще не обнаружит его там, что его поглотили воды реки.

Но тут она увидела его – он лежал, свернувшись в клубок возле припаркованного автомобиля. Рома медленно отвел руки от своего горла. По его шее текла кровь.

Она подбежала к нему, отбросив пистолет. На его шее краснели десять отверстий там, где в плоть впивались его пальцы. Но он был жив. Джульетта пылко обняла его и притянула к себе.

– Чудовище мертво, – прошептала она.

Но почему же она чувствует себя опустошенной? Почему у нее такое чувство, будто свои роли они доиграли еще не до конца?

– Пол не ранил тебя? – спросил Рома и, отстранившись, окинул ее глазами, ища раны, как будто по его собственным горлу и рукам не текла кровь.

Джульетта покачала головой, и Рома вздохнул с облегчением. Он посмотрел на воды реки, где плавало тело Пола.

– Он считал, что любит тебя.

– Это была не любовь, – прошептала она.

Рома поцеловал ее в висок и закрыл глаза.

– Пойдем, – сказал он. – Надо разбудить Алису.

Глава тридцать восемь

Одно за другим насекомые покидали Алису Монтекову.

Они корчились, пока их матка подыхала, затем принялись выбираться из головы Алисы и сначала оказались в ее светлых волосах, а потом упали на больничную простыню.

Сделав судорожный вдох, Алиса пришла в себя. Она резко села и начала кашлять, пока не выкашляла из горла трубку, через которую в ее организм поступали питательные вещества. На простыне рядом с ее подушкой валялось около дюжины дохлых членистоногих, и их тела уже скукоживались. Она сделала вдох и задержала воздух в легких – ко лбу ее было прижато дуло пистолета.

– Все в порядке, Алиса, – прохрипел кто-то из угла палаты.

Алиса посмотрела туда и увидела Венедикта, своего кузена – он стоял с поднятыми руками, и в него были нацелены два пистолета. У двери, тоже под дулом пистолета, стоял Маршал Сео.

– Добро пожаловать обратно в наш мир, – сказал Тайлер Цай и еще крепче прижал дуло пистолета к ее лбу. – Извини, что это происходит вот так.

* * *

На улицах, по которым бежали Рома и Джульетта, царила суматоха. Везде, куда бы ни посмотрела Джульетта, валялись трупы тех, кто оказался на пути чудовища и кого поразили насекомые. К этому присоединялся и политический хаос – беспорядки не прекратились, и выжившие рабочие продолжали протестовать, несмотря на то, что их товарищи, мертвые, лежали на мостовой. Джульетта уже потеряла счет тем протестующим, на которых она натыкалась по дороге в Наньши и которые держали в руках пылающие факелы и транспаранты с угрожающими надписями.

Но когда Рома и Джульетта добежали до границы Наньши, здесь оказалось спокойно.

– Мы что, повернули не туда? – прошептала Джульетта.

– Нет, – ответил Рома. – Мы направляемся куда надо.

Вокруг было тихо и безлюдно – на улицах не было ни рикш, ни торговцев, ни даже резвящихся детей.

Рома и Джульетта были удивлены – они ожидали увидеть здесь протестующих людей, а вовсе не безлюдье и тишину.

– Разве здесь еще не начались волнения?

– Думаю, это к лучшему, – неуверенно проговорила Джульетта. – Где эта больница?

Рома махнул рукой, и они бегом бросились туда, куда он показал. Когда Джульетта взбегала по ступенькам крыльца, ее икры болели, зубы выбивали дробь. Так ее покидало напряжение последних дней.

– Эй? – крикнул Рома, толкнув распашные двери. В приемном покое не было ни души. Ни врачей, ни медсестер.

– Рома, послушай, – прошептала Джульетта. Они замерли в сводчатом проходе с облезающей краской на стенах. Послышались скрип ботинка, негромкие голоса.

Затем раздался гневный крик.

– Это Маршал, – выдохнул Рома и пустился бежать. – Маршал!

– Стой, Рома, – рявкнула Джульетта. – Стой!

Она кинулся за ним, держа палец на спусковом крючке. Но когда она оказалась в палате, вытянув руки, в которых держала пистолет, было уже поздно. Рома угодил в западню, и ему пришлось поднять руки, поскольку трое Алых навели на него оружие.

– Надо же. – Тайлер цокнул языком. Алиса захныкала. – В наши сети приплыла вся крупная рыба.

– Тайлер, – прошипела Джульетта.

Тайлер покачал головой. Он едва сдерживал кипящую ярость и прижимал ко лбу Алисы пистолет.

– Скажи мне, táng jiě, в кого ты целишься сейчас?

Джульетта не знала ответа на этот вопрос. Она подняла пистолет просто затем, чтобы можно было действовать, если что-то пойдет не так, но, видимо, все уже давно шло не так. Она медленно опустила оружие, ее руки тряслись.

Алые смотрели на нее с презрением. Все понятно – Тайлер пронюхал о ее союзе с Белыми цветами и явился сюда, чтобы отомстить. Он настроил против нее Алых, рассказав, что она их предала. Они переводили глаза с нее на Рому, и она вдруг ясно поняла свою ошибку. Напрасно она верила. Напрасно надеялась.

Их любви ни за что не выжить в городе, разделенном ненавистью.

Это погубит их всех.

Если ей не удастся их спасти.

Дыши. Она не просто наследница, вернувшаяся с Запада, не пустоголовая девица, которой легко манипулировать, на которую легко влиять, на сердечных струнах которой легко играть.

Улыбайся. Ты и сама настоящее чудовище.

– Что ты творишь? – бесстрастным голосом спросила она.

– Искупаю твои грехи. Ты предала нас, Джульетта. Отбросила нас далеко назад. – Тайлер покачал головой. – Но не беспокойся. Я наверстаю упущенное.

Его палец шевельнулся на спусковом крючке.

– Прекрати, – рявкнула Джульетта. – Ты полный идиот. Ты думаешь, я вас предала? Ты мнишь, будто, убивая Монтековых, ты оказываешь нам услугу? Все как раз наоборот, Тайлер. Убив их, ты добьешься только одного – новой мести с их стороны.

Тайлер засмеялся резким смехом.

– Не пытайся провести меня.

– Я говорю правду.

– Ты всегда была лгуньей.

Грохнул выстрел, и Джульетта вскрикнула. Но стрелял не Тайлер, а Маршал, внезапно выхвативший пистолет из руки Алого, державшего его на прицеле. Алый рухнул на пол, Маршал бросился вперед, надеясь спасти Алису от Тайлера.

Но Тайлер выстрелил первым. Маршал осел на пол, прижав руку к ребрам, вокруг расплывалось красное пятно.

– Марш! – крикнул Венедикт.

– Ни с места, – сказал второй Алый, прижав к виску Венедикта дуло пистолета. Тот застыл, лишенный возможности броситься Маршалу на помощь, поскольку иначе был бы тоже застрелен. Алые убьют его без колебаний, Джульетта это знала.

– Вы все сумасшедшие, – проговорил Маршал, лежащий на полу. Его кровь просачивалась между пальцами и текла, текла на пол, образуя красную лужу. – Вы все прокляты, и Монтековы, и Цаи. Чума на оба ваши чертовы дома[21].

Тайлер опять поднял пистолет.

– Прекрати, – сказала Джульетта. – Прекрати…

Грянул еще один выстрел – это выстрелил Рома, вырвавший пистолет у второго Алого. Его пуля всего лишь оцарапала плечо Тайлера, и тот, вскрикнув от боли, отпрянул назад.

– ПРЕКРАТИТЕ!

Все замерли. Пистолеты, пистолеты и пистолеты. Так будет всегда.

– Вы слышите? – Одним пальцем Джульетта дотронулась до своего уха, призывая мужчин прислушаться. Откуда-то издалека слышались топот тысяч ног и гул голосов, скандирующих лозунги.

– Когда они доберутся сюда, – сказала Джульетта, – они убьют нас всех независимо от того, кто мы: члены Алой банды или Белые цветы. У них есть пистолеты-пулеметы и мачете. А что есть у нас? Деньги?

Она повернулась. Алый, которого застрелил Маршал, лежал на полу. Пуля попала ему в шею, и его остекленевшие глаза смотрели в потолок. Она не знала даже его имени.

Маршал истекал кровью. Тайлер не допустит, чтобы он выжил. Ему нужна хотя бы одна жертва, только тогда он будет удовлетворен. Одна жертва должна быть принесена, чтобы Белые цветы смогли спастись. Чтобы Алиса осталась жива.

Чувствуя, как у нее сжимается горло, Джульетта сунула руку в карман. Как же ей хотелось иметь в рукаве хоть один козырь, который позволил бы ей разрядить обстановку, но его не было. Не было ничего, кроме кровной вражды.

– Мы должны уйти, пока еще не поздно.

– У тебя что, совсем нет чести? – прошипел Тайлер.

– Чести? – грозно отозвалась Джульетта. – Кого интересует честь, когда мы все погибнем, если не уйдем отсюда прямо сейчас?

– Я не выйду отсюда первым, – холодно бросил Тайлер. – Я не желаю, чтобы мне выстрелили в спину…

– Тогда первыми уйдут они, – предложила Джульетта. – Око за око, зуб за зуб, Тайлер, – именно так работает кровная вражда. – Она показала пальцем на Маршала, стараясь держать руку прямо. – Оставь свой идиотский план мести. За убитого Алого мы убьем его. А остальные уйдут.

– Нет, – одновременно рявкнули Рома и Венедикт.

Джульетта ощутила холод в груди, когда посмотрела Роме в глаза.

– Сейчас ты не в том положении, чтобы торговаться.

– Это не сработает, Джульетта, – твердо сказал он. – Если Тайлер хочет честного поединка, то так тому и быть. Не лги, чтобы заставить нас отступить.

Неужели он не понимает, что она пытается спасти его? Неподалеку идет вооруженное восстание, и собравшиеся за стенами этой больницы толпы черни желают прикончить всех, кого они считают богачами. Неужели он не понимает, что им необходимо оборвать все связи, если они хотят выйти отсюда живыми? Не понимает, что если Тайлер заподозрит, что Джульетта любит Рому, то он труп?

Он этого не понимает, – шепнул ей внутренний голос. – Он остается здесь ради тебя. Он не покинет тебя во второй раз. Он скорее умрет.

Значит настал ее черед покинуть его.

– Я говорю правду, – повторила она. Каждое произнесенное ею слово, словно клинок, резало язык, глубоко вонзалось в сердце. – Приди в себя. Весь мой флирт с тобой был нужен только для того, чтобы добыть информацию.

– Джульетта, не говори таких…

– Мэйберг-роуд, – перебила его она.

Рома замолк. Просто замолк. Он узнал этот адрес. Это был адрес тайного пристанища, где скрывалась его мать. Того, о котором никто не знал.

Кровная вражда есть кровная вражда. Не думай об этом. Это не твоя вина.

Но это была ее вина. В этом была виновата именно она.

Госпожа Монтекова погибла через две недели после того, как Джульетта отбыла из Шанхая. Через две недели после того, как в результате нападения на Алых были убиты все их слуги.

После этого нападения Джульетта один раз вышла из себя, когда двое Алых провожали ее на корабль, идущий в Нью-Йорк. Ее родители были слишком заняты, чтобы быть там. Алые, которым они поручили сопроводить ее до парохода, считали, что это задание ниже их достоинства, и один из них прикрикнул на нее, приказав ей заткнуться. Она всего лишь неразумное дитя, сказал он, не понимающее, что к чему в этом городе, она не нужна здесь.

В тот день она в ребяческом гневе топнула ногой и, чтобы доказать свою ценность, рассказала этим двум Алым все, что она знала о Белых цветах, включая адрес тайного укрытия госпожи Монтековой. Она узнала его случайно, подслушав разговор Ромы с его отцом.

Алые не стали спрашивать ее, откуда у нее эти сведения, они просто отмахнулись от нее. Она думала, что они не восприняли ее слова всерьез. Ей было тошно, когда она поднялась на борт того парохода, но она твердила себе, что Рома предал ее первым. Что Алая банда может делать все, что угодно, с тем, что она сказала им. Белые цветы это заслужили.

Ей никогда бы и в голову не пришло, что они убьют его мать.

– Я знала, – сказала она. – Смерть твоей матери – это дело моих рук.

Алиса задрожала на своей кровати. Она смотрела на Джульетту, широко раскрыв глаза.

– Нет, – чуть слышно вымолвил Рома. – Не может быть.

Шум протестов приближался. Слышался металлический лязг.

Рома едва мог дышать. Он не мог ясно видеть очертания предметов, мог различать только цветовые пятна и почти не видел ту, которая язвительно бросила:

– Я была воспитана в ненависти, Рома. Я никогда не могла быть твоей возлюбленной, только убийцей.

Джульетта Цай быстро подошла к Маршалу, опустилась на колени и, схватив его за руку, отвела ее от раны, глядя на него так, будто он был всего лишь кучкой отбросов.

– Око за око, – сказала она и ударила Маршала по лицу. Он упал, его туловище ударилось об пол, одной рукой он закрыл лицо.

Кровь. Сколько же под ним крови.

Джульетта сжала свой пистолет, а затем продолжила:

– Жизнь за жизнь.

Прогремел выстрел.

– Нет! – завопил Венедикт.

Голова Маршала дернулась, и он застыл.

Дыхание Ромы пресеклось.

– Маршал, вставай, – крикнул Венедикт. – Вставай!

Джульетта небрежно махнула рукой, делая знак Алым, держащим Венедикта на прицеле.

– Отпустите его, – приказала она. – Пусть он сам убедится, что его приятель мертв.

И Алые подчинились. Они отвели свои пистолеты чуть в сторону, чтобы Венедикт мог подойти, но так, чтобы иметь возможность пристрелить его, если он вздумает напасть. Теперь Джульетта снова стояла над Тайлером и будет стоять над ним и впредь, если останется такой же грозной.

Венедикт подошел к Маршалу, приложил пальцы к его горлу и стал ждать. Затем он издал ужасный звук, который Рома запомнит навсегда.

– Проснись, – потребовал его кузен и потряс Маршала за плечи. Маршал не отвечал, бездыханный. – Проснись, проснись!

Но Маршал не просыпался.

Джульетта смотрела на мертвое тело Маршала и на оплакивающего его Венедикта с таким видом, будто они для нее ничего не значили – наверное, так оно и было.

У Ромы не оставалось выбора. Он, шатаясь, подошел к Алисе, протянул ей руку. И Белые цветы ушли.

* * *

Джульетта смотрела, как они уходят. Эта картина навсегда останется в ее памяти вместе с облегчением, которое охватило ее. Она навсегда запомнит этот момент. Вот чего можно достичь, если ты чудовище. Так что, возможно, Пол Декстер все-таки был прав. Возможно, запугивание и ложь не так уж плохи.

За стенами слышался шум голосов, отдающийся эхом в коридорах, рабочие призывали разграбить больницу.

– Иди, Тайлер, – сказала Джульетта. – И забери своих людей. Уходите через черный ход.

Несколько долгих секунд ей казалось, что Тайлер не подчинится. Затем послышался громкий лязг, и он, кивнув, сделал знак своим людям следовать за ним.

Осталась только Джульетта, приложившая ладонь к остывающему телу. Осталась только Джульетта с бременем своих грехов.

Эпилог

– Забастовка рабочих ничего им не дала, – сказала служанка, – но этого следовало ожидать.

Джульетта стиснула зубы и положила еду, которую она собрала на кухне, в корзинку. Небо успело потемнеть, и она давно смыла с рук кровь. Когда она вернулась домой, ее родные так и не узнали, где она была – и что она едва не погибла от беспорядков, которые потрясли Наньши.

После ее ухода беспорядки продлились недолго. Когда до рабочих добралась полиция, на подмогу которой пришли члены банд, схватка стала неравной. Завтра пролетарии вернутся на свои рабочие места. А те, кто убивал своих начальников, будут наказаны.

Но Джульетта была уверена, что на этом коммунисты не успокоятся. Это было только начало их борьбы.

– Ваши родители спрашивают, будете ли вы к ужину, – осторожно осведомилась служанка. – А также мадемуазель Кэтлин и мадемуазель Розалинда.

Джульетта покачала головой.

– У меня еще есть одно дело. Я вернусь через час. Передай это моим родителям.

Служанка кивнула.

– А ваши кузины?

– Кэтлин сейчас нет, она выполняет мое поручение. Она тоже не придет на ужин.

То ли голос Джульетты выдал ее смятение, то ли сами ее слова вызвали у служанки любопытство. Она склонила голову набок и спросила:

– А как насчет мадемуазель Розалинды?

Джульетта покачала головой и пожала плечами.

– Кэтлин сказала, что не хочет, чтобы Розалинда отправилась с ней, так что она по-прежнему у себя в комнате. Ты можешь спросить ее сама.

– Понятно. – Служанка вежливо кивнула и поспешила вон.

Джульетта, вздохнув, закрыла свою корзинку и тоже вышла.

* * *

Кэтлин поморщилась, оглядывая Бунд. Джульетта предупредила ее о трупе и дохлых насекомых, но одно дело услышать и совсем другое – увидеть все самой.

Кэтлин медленно повернулась и скривилась, когда носок ее ботинка раздавил дохлых насекомых, которыми был усеян тротуар.

– Она сказала, что оно лежит рядом с мертвецом, – крикнула она, махнув рукой группе Алых, которых Джульетта снарядила ей в помощь. – Найдите его.

Джульетта велела им отыскать насекомое размером с кулак, лежащее на причале. Как она сказала, ради науки. Но Кэтлин подозревала, что ее кузине просто нужно иметь вещественное доказательство того, что эпидемии помешательства положен конец и это ее заслуга.

– Может, нам э-э… сначала убрать труп?

Кэтлин скривилась, посмотрев на причал и тело Ци Жэня, полностью вернувшегося в свое человеческое обличье.

– Оставьте его, – тихо сказала она. – Начинайте искать.

Бандиты кивнули. Кэтлин тоже подключилась к поискам, водя носком по доскам причала и скидывая в воду более мелких насекомых.

– Мадемуазель Кэтлин, – позвал один из мужчин. – Вы уверены, что это тот причал?

Гигантское насекомое было бы трудно пропустить. Но его нигде не было видно.

– Джульетта сказала, что оно находится рядом с трупом, – ответила Кэтлин. – А это единственный труп, лежащий на причале.

– Может, мадемуазель Джульетта ошиблась? – спросил еще один Алый.

– Как она могла ошибиться? – в недоумении пробормотала Кэтлин. Но бессмысленно продолжать поиски, если этого громадного насекомого тут нет. Может, его уже раздавили в пыль?

Кэтлин вздохнула.

– Ладно, ничего, – сказала она и показала на труп. – Унесите его.

Мужчины тотчас поспешили выполнить ее приказ. Предоставленная самой себе, Кэтлин еще раз огляделась по сторонам и, присмотревшись, обнаружила под перевернутым деревянным ящиком портфель, лежащий на кучке дохлых насекомых.

– Ну-ка, посмотрим, что у нас тут, – пробормотала она, подобрав его, и расстегнула застежку. Содержимое портфеля с громким шелестом выпало на тротуар, и Алые на причале встревоженно оглянулись.

– Не беспокойтесь, – поспешно бросила Кэтлин и, опустившись на корточки, начала складывать бумаги обратно. – Какая я неловкая.

Она быстро собирала рассыпавшиеся листки, стараясь сделать это до того, как их унесет ветер. Ее внимание привлекло одно письмо, оказавшее сверху. Это была копиия послания, написанного Полом. В верхнем углу значился адрес получателя во Французском квартале.

Кэтлин пробежала письмо глазами и, охваченная ужасом, уронила листки обратно на тротуар.

* * *

Держа на руке корзинку, Джульетта постучала в дверь тайного укрытия Алых и оглянулась через плечо. Она была уверена, что за ней никто не следил – по дороге она проверила несколько раз, – но все равно оглянулась, чтобы окончательно удостовериться, что за ней нет хвоста.

За дверью послышались шаги. Этот звук донесся до Джульетты сразу, поскольку тайное укрытие Алых было тесным, и у него был низкий потолок.

– Поторопись, – сказала Джульетта, постучав еще раз. – У меня мало времени.

Дверь распахнулась, и Маршал Сео поднял одну бровь.

– В самом деле?

– Я занятой человек, – твердо ответила Джульетта. И, сделав ему знак посторониться, вошла и заперла за собой дверь. Эта квартира находилась в самой бедной части города, и потому ей пользовались редко, так редко, что здесь не было водопровода, а из удобств имелась разве что кровать. Однако на двери красовалась крепкая щеколда, а из окна было удобно выпрыгивать в случае необходимости. В таком месте никто не станет искать.

– Ты не принесла мне воды? – спросил Маршал. – Мне так хочется пить…

Джульетта достала из корзинки огромную флягу с водой и бросила ее на стол. Фляга упала на столешницу с противным звуком, и Маршал ухмыльнулся.

– Еще я принесла тебе поесть, – сказала Джульетта. – Потому что не хочу, чтобы ты умер от голода.

Маршал заглянул в корзинку.

– Ты принесла только апельсины? Я предпочитаю яблоки.

Джульетта вздохнула.

– Для человека, который умер, – пробормотала она, – от тебя слишком много хлопот.

– Кстати об этом… – Маршал плюхнулся на шаткое кресло, стоящее у стены, сложил руки на груди и поморщился, случайно задев свежую рану. – Когда я смогу воскреснуть?

Это была рискованная затея – Маршал должен был смекнуть, чего она хочет от него, и довериться ей, выпив снадобье, которое она украла у Лауренса. Ей понадобилась немалая ловкость рук; она достала из кармана склянку с зельем, открутила крышку, а затем, отведя руку Маршала от его раны, сунула ее ему в ладонь. Она ударила его, чтобы он смог упасть на пол и закрыть лицо руками, поэтому никто не увидел, как он пьет снадобье Лауренса. А затем выстрелила мимо.

Ей и Маршалу повезло – она смогла обнаружить в больнице врача, который не сбежал вместе с остальными и не обращал внимания на рабочих, захвативших больницу. Она уговорила его вытащить пулю и зашить рану, несмотря на то, что у Маршала не прослушивался пульс. Им удалось доставить Маршала в операционную до того, как их заметили бунтовщики, и забаррикадировать дверь, так что рабочие не смогли попасть внутрь. Пуля Тайлера была извлечена быстро, поскольку застряла неглубоко, после чего врач наложил швы. Джульетта посулила ему награду за молчание, но тот только поморщился, поскольку понятия не имел, кто она такая.

– Дай мне еще время, – тихо ответила Джульетта. – Сиди тихо, пока я не придумаю, что делать с Тайлером. Он должен окончательно увериться, что я просто обманывала Рому.

Маршал прищурил глаза.

– А что из этого действительно было обманом?

Джульетта отвела взгляд.

– Не все ли равно?

– Дорогуша, я же покойник. Так какой может быть вред от ответа на мой вопрос?

Какой может быть вред? Только тот, который будет нанесен ее достоинству.

– Ничего, – ответила Джульетта и быстро вытерла глаза. – Я была не обязана тебя спасать. Я могла бы просто выстрелить тебе в голову.

– Но ты спасла меня, – сказал Маршал. – Потому что ты любишь его.

– Тише, тише. Не говори так громко.

Маршал взмахнул рукой, словно спрашивая: да кто нас тут может услышать? Никто. Никто их не слушает, никто не услышит признания Джульетты, кроме ходячего мертвеца, дальше которого это не пойдет.

– И ты так сильно любишь его, что готова заставить его ненавидеть тебя.

– Он должен меня ненавидеть, – устало ответила Джульетта. – Ведь я убила его мать.

– Лично? – спросил Маршал, хотя знал ответ.

– Нет. – Джульетта опустила глаза на свои руки. На запястье у нее краснела царапина. Откуда она взялась? – Но я сообщила им адрес ее дома и сделала это с умыслом. Так что я, считай, держала нож.

Маршал смотрел на нее и молчал. В его взгляде читалось сочувствие, и Джульетта поняла, что она, в общем-то, не против. Сочувствие Маршала Сео ей не досаждало. В нем было тепло и ощущалась доброта.

– Пока ты не ушла в такой же спешке, как до этого, когда через мои бинты еще сочилась кровь, – сказал наконец Маршал, – я хочу тебя кое о чем попросить.

Возможно, это всего лишь игра ее воображения, но ей показалось, что его голос стал немного тише.

– Давай, говори.

Маршал Сео отвел глаза.

– Я про Венедикта.

– Нет, нельзя, – ответила Джульетта, сразу же сообразив, о чем он хочет попросить. Значит, это все-таки не было плодом ее воображения. – Если наш секрет узнает кто-то еще, мы окажемся в ужасной опасности.

Джульетта представила себе, что произойдет, если Тайлер узнает, что Маршал жив. Он бы ни перед чем не остановился, чтобы выяснить, где скрывается Маршал, и пытал бы любого, кто мог это знать. Вряд ли она нравится Венедикту, но она не допустит, чтобы Тайлер причинил ему боль.

– Возможно, мне придется скрываться не один месяц, – сказал Маршал, обхватив себя руками. – И все эти месяцы ему придется жить с мыслью, что я погиб. Многие месяцы.

У Джульетты сжалось сердце.

– Мне жаль, – прошептала она, – но прошу тебя, позволь Венедикту верить, что ты погиб. Иначе нельзя.

Половицы, стены и потолок заскрипели под натиском ветра, воющего за окном. Казалось, прошла вечность, прежде чем Маршал наконец кивнул.

– Это продлится недолго, – заверила его Джульетта, подтолкнув к нему корзинку с едой. – Я тебе обещаю.

Маршал кивнул опять, на сей раз, чтобы показать, что он принял к сведению ее обещание. Когда она оставила его и со щелчком закрыла за собой дверь, Маршал задумчиво смотрел в окно, кое-как забитое досками.

Джульетта вернулась на улицу, в толкотню и шум. Небо потемнело, прошедший день был тяжелым, но в центре города все уже было по-прежнему – торговцы расхваливали свои товары, как будто совсем недавно здесь не пронеслось чудовище, сея вокруг смерть.

На всех углах снова стояли бандиты и пялились на Джульетту.

– Мадемуазель Цай! Мадемуазель Цай!

Джульетта остановилась и, повернувшись, увидела посыльного Алых, бегущего к ней. Вид у него был смутно знакомый, но только когда он протянул ей записку, она узнала в нем одного из тех, кого отправила на Бунд.

– Вы нашли то, о чем я говорила? – спросила она.

– Там не было гигантского насекомого, – ответил посыльный. – Но мадемуазель Кэтлин велела как можно скорее передать вам вот это.

Нахмурившись, она взяла послание и быстро развернула его. Это был не почерк Кэтлин, похоже, это была копия записки, написанной Полом Декстером и адресованной кому-то во Французском квартале.

Джульетта прочла послание, состоящее из одной-единственной строчки и написанное убористым неразборчивым почерком, как нельзя лучше отражающим натуру Пола Декстера.

В случае моей смерти выпустите их всех.

Джульетту прошиб холодный пот. Она оцепенела от ужаса.

– Что это? – пробормотала она. – Что это, черт возьми?

Посыльный испуганно моргал.

– Мадемуазель Кэтлин просто велела передать это вам…

Джульетта сунула ему записку, он среагировал недостаточно быстро, чтобы взять листок, и тот, словно бабочка, слетел на гравий. Джульетта сразу же придавила его ногой, хрипло втянула в себя воздух и огляделась по сторонам, мозг ее работал вовсю.

– Нет, – прошептала она. – Не может быть.

Колокола на улицах начали звонить – семь раз, отбивая семь часов.

И где-то вдалеке послышались истошные крики.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Благодарственное слово

Будучи подростком, я почти никогда не читала в книгах благодарственные слова, разве что затем, чтобы поискать в тексте имя какого-нибудь известного человека. И я знаю, что многие из вас поступают точно так же. Поэтому прежде, чем начать, я хочу заявить, что мое благодарственное слово НЕ ТАКОЕ, КАК ДРУГИЕ, то есть я имею в виду, что оно точно такое же, только еще более несносное, так что, вероятно, тем, кто собирается закрыть эту книгу, стоит все же прочитать его.

Спасибо тебе, Лора Крокетт, за то, что ты верила в мою книгу и в меня. Надеюсь, ты знаешь, что после каждого нашего обмена электронными письмами, каким бы рутинным он ни был, мне приходится несколько минут блаженно глядеть в пространство, чтобы справиться с чувством благодарности. Ты увидела мою безумную вариацию истории о Ромео и Джульетте, убивающих чудовище в криминальном Шанхае 1920-х годов, извлекла ее из самотека и так великолепно продвигала ее, что я не теряла уверенности в своих силах на протяжении всей работы над ней. Мне так повезло, что ты была на моей стороне. Спасибо также тебе, Уве Стендер, за то, что ты основал такое замечательное литературное агентство, как Triada US, тебе, Брент Тэйлор, и всей команде агентства за их блестящую работу.

Спасибо тебе, Триша Линь, за твой редакторский гений, который приводит меня в полнейший восторг. С тех пор как мы впервые поговорили по телефону, я знала, что ты видишь мою книгу именно такой, какой ее желала сделать я, и благодаря твоему умению видеть перспективу и советам она превратилась из маленького бутона в цветущий розовый куст. Я очень тебе благодарна. Спасибо также тебе, Сара МакКейб за то, что ты взяла меня под свое крыло с такой заботой и таким энтузиазмом. Спасибо Маре Анастас и всем в Simon Pulse за их воодушевление и упорный труд: Крисинетии Флойд, Саре Крич, Кэтрин Девендорф, Элизабет Мимз, Саре Беркоу, Лорен Хоффман, Кейтлин Суини, Алисе Нигроу, Анне Джарзаб, Эмили Риттер, Анике Восс, Саванне Брекенридж, Кристине Пекорале и остальным сотрудникам отдела продаж Simon & Schuster, Мишель Лио и ее образовательной группе, Николь Рассоу, Кэсси Мэлмоу, Дженни Лу и Йэну Рейли. Спасибо Billelis за такое прекрасное оформление обложки, что мне пришлось прилечь после того, как я впервые увидела ее. И огромное спасибо Деборе Оливейра и Tessera Editorial за вдумчивое прочтение и толковые замечания.

Спасибо вам, мои мама и папа, за вашу безоговорочную поддержку. Всю мою жизнь вы оба требовали от меня максимум и давали мне его. Моей любовью к Шанхаю я обязана тем историям, которые вы рассказывали мне за ужинами, и байкам, которыми вы потчевали меня во время наших долгих поездок на машине. Я рада, что мне достались ваши гены. И, да, я жалею, что перестала брать уроки китайского десять лет назад. Спасибо, что вы не так уж часто упрекаете меня за это, спасибо за ваши переводы исторических документов, которые я вам посылаю, спасибо за то, что вы ищете для меня ту информацию, которую я не могу найти на англоязычных ресурсах, и за то, что благодаря вам мой пиньинь не так уж плох. И спасибо тем, кто делит со мной мои гены – Юджину и Ориане, – которым приходится поспевать за моими странными информационными запросами в нашей семейной группе в WeChat.

Спасибо Хаве Ли, моей лучшей подруге. С седьмого класса, когда мы, противные школьницы, пели песни Селены Гомес на задней парте, ты всегда была моей гиперженщиной номер один, и я буду обожать тебя до конца времен. Ты прочла самую первую версию этой книги и сказала, что мои слова крутятся в твоем мозгу, как кино: это согрело мое сердце тогда и согревает сейчас. Спасибо Аникет Чола, еще одной моей лучшей подруге. Когда я пишу эти строки, ты наконец читаешь эту книгу после того, как отправляла ее более ранние версии в спам, но я прощу тебя, потому что ты добрая душа, пытавшаяся учить меня математике в одиннадцатом классе, и тебя я тоже буду обожать до конца времен. Спасибо и тебе, Шерри Чжан, которую я с нежностью называю Шерри Берри, за то, что ты давала мне мудрейшие советы в те времена, когда я особенно паниковала. Ты была настоящим ангелом, когда я ходила взад и вперед по нашему крохотному гостиничному номеру в Веллингтоне, пытаясь понять, кем мне хочется быть. Я тоже всегда буду подбадривать тебя. Спасибо тебе, Эмили Тин, настоящий луч света, за то, что ты с самого начала (иначе говоря, начиная с уроков естественных наук в девятом классе) с воодушевлением воспринимала мое творчество, даже когда я была воображалой.

Спасибо мистеру Рэндалу за то, что он так изумительно преподавал английский язык и литературу и за то, что с такой страстью рассказывал нам про Шекспира. Своей любовью к английскому языку я полностью обязана этим урокам в двенадцатом и тринадцатом классах, во время которых проводился анализ метафор, символизма и художественных образов, и я надеюсь, что все ваши будущие ученики будут понимать, как им повезло, что вы учите их. Спасибо также мистеру Блэку и мистеру Паркинсону за то, что они так поддерживали мой маленький клуб написания романов за месяц NaNoWriMo, и за то, что они так великолепно трудятся на кафедре английского языка и литературы.

Спасибо профессору Цзи-минь Янь за то, что она согласилась курировать мою научно-исследовательскую работу, сопровождавшую написание этой книги, выслушивала мои бесконечные тирады о романах YA и помогла мне превратить это все в хорошее исследование. Спасибо также профессору Джозефайн Пак за то, что она так помогала мне, когда я начала сталкиваться с теми проблемами, с которыми часто сталкиваются студенты, и была неизменно терпелива.

Спасибо тебе, Жуан Кампос, за то, что ты с энтузиазмом прочел первый грубый черновик этой книги, за все твои великолепные замечания и предложения, благодаря которым мои персонажи стали намного лучше. И за то, что ты умеешь обниматься лучше всех. Спасибо тебе, Райан Фу, за то, что ты всегда высоко ценил эту книгу и дарил мне радость. Спасибо за то, что ты пообещал быть моим адвокатом, если я когда-нибудь совершу убийство. Я рассчитываю на тебя. Спасибо тебе, Эндрю Но, за то, что ты в переносно-творческом смысле поил меня чаем и развлекал, когда я умирала за редактурами этой книги, и за то, что ты проверял мой французский. Я также благодарна Кушалу Моди за то, что он тоже исправлял мой французский, дабы избежать ошибок, которые допускают разве что в пятом классе, и за то, что составлял мне компанию, когда я закрывалась в своей комнате, чтобы писать. И, разумеется, я благодарна Джеки Сассман за то, что она всегда выслушивала мои идеи по поводу сюжета, мирилась с тем, что в нашей комнате я везде с помощью клейкой ленты развешиваю схемы романа, и не вздрагивала от испуга всякий раз, когда я издаю восклицание, поскольку мне пришла в голову какая-то мысль. Я благодарна вам, Ребекка Цзян и Энни Гантулга, за то, что вы потрясающие подруги и потрясающие соседки, и за то, что вы сделали нашу квартиру обиталищем смеха. Спасибо тебе, Анастасия Шабалова, за твои великолепные замечания к одному из ранних черновиков, за наши долгие разговоры об издательском деле и за проверку моего русского, чтобы никто в моей книге никого не обзывал мелкой крысой.

Спасибо вам, мои ранние читатели, являющиеся также друзьями, которых я нашла в интернете. Спасибо Рэйчел Келлис – одной из моих любимиц. Наши беседы бывали и смешными, такими смешными, что я буквально задыхалась от смеха, и содержащими серьезный разбор наших произведений. Мы также вычитывали электронные письма друг друга на предмет верного тона и количества восклицательных знаков. И я невероятно ценю и эти беседы, и тебя. Спасибо тебе, Дэйзи Сюй, – ты моя лучшая подруга по интернету, что дико, поскольку в реальной жизни у нас есть общие знакомые. Именно благодаря твоим гениальным предложениям, я, работая над этой книгой, перестала все время шутить и прониклась драматизмом. Спасибо Тори Бовалино – королеве триллеров, которой я так люблю жаловаться на плохие книги. Я получаю большое удовольствие от нашей общей язвительности, и я всегда могу рассчитывать на то, что ты будешь вместе со мной поражаться самым… странным решениям, принятым в интернете. Спасибо Юнис Ким – самой милой из ныне живущих женщин, которая великолепно помогает мне подводить итоги и обобщать. Я фанатка твоей коллекции гифок. Прости, что я все время съедаю твои булочки с корицей. Спасибо Миранде Сунь, которая, как и я, принадлежит к сердитому поколению зумеров. Я не понимаю, как мы можем иметь столько мнений обо всем на свете, мы уже столько всего написали в наших личных сообщениях, что хватило бы, по меньшей мере, на десять романов. Да здравствует миллион таких романов в личных сообщениях, полных скандальных мнений. Спасибо Тэши Буйян, с которой я всегда вместе визжу. Я поверить не могу, что мы с тобой подружились потому, что я увидела человека, похожего на Гэнси, и начала посылать тебе его фото в реальном времени, хотя это довольно типично для нас. Не знаю, что бы я делала, если бы у меня не было возможности посылать тебе все мои скриншоты из коллекции «какого-черта». Спасибо тебе, Алина Каваджа, я преклоняюсь перед силой твоих мемов и их коллекций. Страница мемов этой книги – исключительно твоя заслуга и следствие силы воли. А когда сила воли иссякает, всегда остается сила жажды. Спасибо Молли Чжан – мой личный человек-хайп, которая постоянно уговаривает меня выпустить на свободу мою внутреннюю Джульетту (надеюсь, под этим ты понимаешь, что мне надо меньше церемониться с миром, но не имеешь в виду, что мне надо затеять кулачную драку). Спасибо Грейс Ли – за то, что ты так хорошо говоришь о моей книге и вдохновляешь меня тем, насколько много боли способны вызвать твои слова. Спасибо Зуфле Кату – автору самых смешных картинок-реакций, которые я когда-либо видела, ты как никто умеешь заставить людей плакать и отлично делаешь абсолютно все. Спасибо Мерин Лобб – ты могла бы в прямом смысле слова ударить меня по лицу (и в переносном смысле с помощью своих замечаний и предложений), и я бы поблагодарила тебя за это.

Спасибо замечательным людям, занимающимся издательским делом, которые добры со мной просто потому, что они этого хотят. Спасибо Таше Сури за то, что она ответила на столько вопросов, содержавшихся в моих письмах. Спасибо Морган Аль-Мур за то, что она прочла эту книгу и создала для меня самую прекрасную эстетику, которую я когда-либо видела в жизни. Спасибо Фариде Абике-Имиде за то, что ты такой хороший человек, и за то, что ты создала программу наставничества «Цветные мстители», которая наполняет меня радостью. Спасибо всем в группе Roaring Twenties Debut, это замечательнейшее сообщество. Мы преодолели один из самых трудных периодов для дебюта.

Спасибо блогерам, которые пиарили меня еще до того, как в открытом доступе появилась информация об этой книге, а не просто реклама, состоящая из одной строки. Спасибо тем, кого я обожаю в Твиттере, кто присылает мне эмоджи. Спасибо тем, кто разбивается в лепешку, чтобы поддержать меня. Спасибо CW и всем друзьям на The Quiet Pond – Shealea, Danielle Cueco, Lily (@Sprinkles of Dreams), Noemie (@Tempest of Books_, Karina (@Afire Pages), Tiffany (@Read by Tiffany), Laura (@Green Tea and Paperbacks), Kate (@Your Tita Kate), Fadwa (@Word Wonders) и многим, многим другим, о которых я, должно быть, забыла. И поскольку я могу выразить признательность, спасибо альбому Холзи Hopeless Fountain Kingdom, который играл на повторе, пока я работала над этой книгой.

Спасибо моим самым-самым ранним читателям, которые прочли эту книгу (и вообще-то ее продолжение), когда все это представляло собой одну большую рукопись, отдельными главами загружавшуюся в интернет. Теперь она стала почти неузнаваемой, если не считать имен персонажей, и ваши замечания и предложения сыграли решающую роль в том, что она такая, какая есть. Спасибо тебе, Келли Гэ, именно ты стала первым человеком, которому я рассказала концепцию этой книги и который убедил меня двигаться вперед. Спасибо Пейдж Кубенка – твои регулярные замечания поддерживали меня и были для меня очень важны. Спасибо вам, Габриэль, Камилии, Клэрин, Хейле Обри, Иджей, Тэнви. Я не знаю ваших фамилий и не знаю, известно ли вам, что книга, которую вы читали, была издана, но, если вам случится еще раз иметь с ней дело, спасибо. Я знала, что в мире есть люди, высоко ценящие мои слова. Взрослея, я никогда, каким бы слабым ни был уровень моего мастерства, не сомневалась в ценности моих произведений, потому что у меня были читатели, которые рассказывали о том, от чего они получили удовольствие. Пока у меня есть мои читатели, я не могу перестать быть писателем. Без моих читателей я не писатель.

Так что спасибо тебе, читатель. Спасибо, что ты берешь в руки эту книгу.

От автора

В 1920-х годах Шанхай был динамичным и разделенным городом, и хотя многое в «Бурных чувствах» было придумано мной, атмосферу тогдашнего Шанхая я передала так точно, как только могла. Это было время политической нестабильности и раздробленности, время, когда боролись коммунисты и Гоминьдан, когда весь город был как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Хотя там и не было кровной вражды, Шанхай действительно был расколот: он был поделен между иностранцами, которые получили власть посредством неравноправных договоров, ставших следствием поражения Китая в Опиумных войнах. Французским кварталом владели французы; Международный квартал контролировали англичане, японцы и американцы; и несправедливости, о которых упоминает Джульетта, взяты из исторических трудов. Иностранцы разбивали парки и требовали, чтобы у китайцев не было права туда зайти. Они вкладывали в город деньги, и хотя с формальной точки зрения Китай никогда не был колонией, именно это и происходило в Шанхае: они колонизировали один его сегмент за другим.

В этих условиях в Шанхае воцарилось беззаконие, и да – им действительно правили бандиты! Поскольку каждая заморская территория управлялась своей метрополией, в разных частях Шанхая действовали разные законы. Добавьте к этому принцип экстерриториальности, действующий в отношении всех некитайских граждан, – иными словами, иностранных граждан не могли привлекать к ответственности по китайским законам, а только по законам их собственных стран. Было почти невозможно управлять Шанхаем как единым целым. Хотя Алой банды не существовало, она списана с реально существовавшей Зеленой банды, о которой говорили, что она замешана в каждом преступлении, происходившем в городе. Они были неофициальной господствующей силой, и один из ее главных гангстеров – кто-то калибра господина Цая – по совместительству работал детективом в полиции Французского квартала. Не существовало также и Белых цветов, но в указанные годы русское население Шанхая выросло и составляло существенный процент мирных горожан. Шанхай был вольным портом, так что те русские, которые бежали от гражданской войны, могли въезжать в него свободно, им не были нужны ни визы, ни разрешения на работу. Западноевропейцы относились к ним ужасно, и они работали на непрестижных работах, например были мусорщиками или трудились в тех местах, где мало платили, например женщины часто становились танцовщицами кабаре. Так что я неспроста изобразила Алую банду и Белые цветы в качестве равнозначных игроков, борющихся за то, что оставалось от города. А иностранцы пожирали его, небрежно откусывая большие куски.

Ограничусь лишь тем, что персонажи «Бурных чувств» являются плодом моего воображения. Реальные гангстеры и реальные националисты в самом деле часто сотрудничали, но все имена были придуманы мной. В Китае в те годы действительно был генеральный секретарь коммунистической партии, но звали его не Чжан Гутао. К тому же из-за начавшейся позже гражданской войны имеются огромные пробелы в сведениях о том, кто был тогда генеральным секретарем и какие люди занимали остальные должности, так что кто может сказать, что на самом деле происходило? Иногда даже реальная история бывает не вполне уверена в том, что она собой представляет – воспоминания утрачиваются, доказательства уничтожаются, данные намеренно стираются.

И совершенно точно в Шанхае не было чудовища, распространявшего заразу, из-за которой люди разрывали себе горло. Однако существовали голод, сокращение зарплат, ужасные условия труда, и в реальной истории этого было достаточно для того, чтобы породить сотни забастовок, в которых в одном только 1926 году участвовали сотни тысяч рабочих. Если бы я придерживалась реальной исторической хронологии и включила в повествование их все вместо той единственной, которая разворачивается в самом конце книги, то сюжетный разрыв имелся бы в каждой главе. В мире «Бурных чувств» именно гибель людей от помешательства разожгла ярость и привела к мятежу. А что было на самом деле? Даже без чудовища положение рабочих было настолько скверным, что профсоюзы выступали как против иностранцев, так и против гангстеров, пытаясь изменить жизнь пролетариата. А о том, что было потом, я напишу в примечании автора в конце продолжения этой книги…

* * *

ХЛОЯ ГОНГ – студентка Университета Пенсильвании, изучающая английский язык, английскую литературу и международные отношения. Во время каникул она либо уезжает в свою родную Новую Зеландию, либо навещает многочисленных родственников, живущих в Шанхае. Известно, что Хлоя таинственным образом появляется, если, обращаясь к зеркалу, три раза произнести: «Ромео и Джульетта» – одна из лучших пьес Шекспира и не заслуживает той клеветы, которую распространяет о ней поп-культура». Ее можно найти в Твиттере @thechloegong или зайти на ее веб-сайт на thechloegong.com.

Примечания

1

Перевод Б. Пастернака.

2

Баба – «папа» по-китайски.

3

Так на Западе называют Первую мировую войну.

4

Но не по доброй воле (франц.).

5

Да пошел ты (франц.).

6

Муниципальная гвардия (франц.).

7

Larkspur – живокость, дельфиниум (англ.).

8

Извините меня, мадемуазель (франц.).

9

Не желаете ли вы потанцевать?

10

Конечно. Пока, Пол.

11

«Мне ненавистен мир и слово «мир», Как ненавистен ты и все Монтекки» – слова Тибальта из трагедии Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта». Пер. Б. Пастернака.

12

Идите со мной. Ни с места (фр.).

13

Нет, месье, у меня уже назначено свидание (фр.).

14

Сейчас же, пожалуйста (фр.).

15

Боже мой (франц.).

16

Поцелуй смерти (голл.).

17

Все в порядке? – Да, в порядке (фр.).

18

Спокойной ночи (фр.).

19

Начало первой главы классического вестерна американского писателя Зейна Грея «Таинственный всадник», действие которого происходит в Колорадо.

20

Дословно – дерьмо (фр.).

21

«Чума на оба ваши дома» – крылатая фраза из «Ромео и Джульетты» Уильяма Шекспира. Слова Меркуцио, друга Ромео, смертельно раненного двоюродным братом Джульетты Тибальтом и перед смертью призывающего проклятие на семейства Монтекки и Капулетти (переводы А. Григорьева и Т. Щепкиной-Куперник).

Content

Хлоя Гонг
Эти бурные чувства

Пролог

Глава один

Глава два

Глава три

Глава четыре

Глава пять

Глава шесть

Глава семь

Глава восемь

Глава девять

Глава десять

Глава одиннадцать

Глава двенадцать

Глава тринадцать

Глава четырнадцать

Глава пятнадцать

Глава шестнадцать

Глава семнадцать

Глава восемнадцать

Глава девятнадцать

Глава двадцать

Глава двадцать один

Глава двадцать два

Глава двадцать три

Глава двадцать четыре

Глава двадцать пять

Глава двадцать шесть

Глава двадцать семь

Глава двадцать восемь

Глава двадцать девять

Глава тридцать

Глава тридцать один

Глава тридцать два

Глава тридцать три

Глава тридцать четыре

Глава тридцать пять

Глава тридцать шесть

Глава тридцать семь

Глава тридцать восемь

Эпилог

Благодарственное слово

От автора

Примечания