Джессика Браун

Поговорим о дыхании. Дар, который мы не ценим

© 2019 by Kein & Aber AG Zürich — Berlin. All rights reserved.

© Перевод на русский язык, издание, оформление. Издательство «Олимп-Бизнес», 2020

© Дизайн-макет серии. Н. Сапожков, 2020

Предисловие

У меня перехватило дыхание. Сейчас шеф вызовет выступить по теме. Едва ли не перед полусотней коллег. От этой мысли к горлу подкатывает ком. Если мои предложения его не устроят, он снимет их с повестки. Примет — наверняка у кого-то из зала возникнут возражения. Тогда мне придется защищаться. Я чувствую, как мои ладони становятся липкими от пота. Пытаюсь глубоко вдохнуть. Но грудная клетка отказывается раздаваться. Воздуху деваться некуда, и он застревает в горле. Прежде на всяких заседаниях я выискивала себе укромное местечко: в задних рядах с корпулентным коллегой передо мной. Там я чувствовала себя под защитой. Но с тех пор, как пошла на повышение, мое место — за длинным столом президиума. К которому приковано всеобщее внимание. И как мне излучать уверенность, когда мое лицо пылает, а такое немудреное дело, как вдох-выдох, становится каторжным?

Дышать — значит жить. Муравьи делают это, втягивая голову и таким образом расширяя легкие. Слоны всасывают воздух всей силой своего длинного хобота. Некоторые виды черепах, впадая в зимнее оцепенение, пропускают воздушный поток клоакой. Растения, и те дышат. Газообмен происходит у них через крошечные эластичные отверстия в листьях, называемые устьицами. И кислородом, который они выделяют, дышит человек: через нос и рот, по трахее — в бронхи. Наше дыхание стартует при рождении и с восхитительным постоянством сопровождает нас до конца жизни. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Так кислород из окружающей среды поступает в клетки и выводит из организма углекислый газ. Дыхание — живительная функция. Дающая нам жизнь, так же как пищеварение и сердцебиение. Однако мы не в состоянии силой мысли замедлить сердцебиение или ускорить переваривание пищи. А вот произвольно замедлять, учащать или задерживать дыхание — можем. Это возвеличивает его до ценнейшего дара: в спорте, трудовой деятельности — и даже в любви. Ни один спортивный рекорд не обойдется без глубокого вдоха. Как ни единый оргазм — без экстатического выдоха.

«В дыханье кроется благо двойное:

Одно — это вдох и выдох — другое.

И выдох стеснит, а вдох обновит.

Вся жизнь — это смесь, чудная на вид.

Спасибо творцу, когда он тебя гнет,

Спасибо, когда он снимает свой гнет»[1], —

вдохновенно писал Гёте. А вот о потении или биении пульса, тоже жизненно важных функциях, великий немецкий поэт не проронил ни слова. Возможно, им не хватает эфирности?

Греческий философ Анаксимен утверждал: «Как душа наша, сущая воздухом, скрепляет нас воедино, так дыхание и воздух объемлют весь космос»[2]. Дыхание не только снабжает организм кислородом — оно объединяет наш внутренний и внешний мир. Spirare (дышать) и Spiritus (дух) — на латыни ближайшие родственники. Врачи, подразумевая «вдох», говорят «инспирация». И, как ни странно, этот древнейший корень распространен во многих языках: от древнееврейского «нешама» до «атма» на хинди, где он несет смысловую нагрузку «неуничтожимая сущность». Собственно, то же и в немецком: «дыхание» и «дух» трудно отделить друг от друга.

Мне едва исполнилось десять лет, когда я впервые осознала, что дыхание можно обратить себе на пользу. Мокрая и дрожащая, я переминалась с ноги на ногу у бортика крытого бассейна в кучке моих сверстниц. Все мы тренировались в надежде получить «золото» на соревнованиях юниоров. После прыжка с трехметровой вышки у меня всё еще не прошло раздражение от попавшей в нос воды. Теперь предстоял заплыв на задержке дыхания под водой на пятнадцать метров. Пятнадцать метров! Это же бассейн в длину! Подошел тренер: «Ну, готова? — Я вся дрожала. — Попробуй успокоиться и дышать ровно: вдох-выдох».

«Вдох… — он широким жестом взмахнул рукой, словно загоняя весь воздух бассейна в свои легкие. Его грудь, с золотой цепью поверх, всё расширялась и расширялась… — И выдох: Пф-ф-ф-ф». — Он сдулся, словно резиновый баллон.

Это упражнение мы повторили еще дважды. А потом, глубоко вдохнув в последний раз, я прыгнула. Холодная вода поглотила меня. Я уже было собралась судорожно заглотнуть ртом, но упрямо сжала губы. И вдруг почувствовала простор в моей грудной клетке. Как будто ее содержимому там было тесно. Воздуха скопилось так много, что я смогла бы трижды пересечь бассейн! Я открыла глаза и поплыла, рассекая сияющую синеву. Я стала дельфином! Пусть даже сумасшедшим, с горящими глазами. Под конец поднырнула и триумфально коснулась рукой кафеля, на полкорпуса показавшись над водой.

И только тут жадно схватила воздух. Ура! Дыхание не всегда есть нечто происходящее само собой. Правильная техника улучшает кровоснабжение мускулатуры, усмиряет или возбуждает дух. Можно сказать, дыхание — наша суперсила. Инстинктивно люди знают это испокон веков. Мать, прижимающая дитя к груди; йог, погруженный в медитацию; грузчик, громоздящий на себя стиральную машину; снайпер, приникший к прицелу; наконец, оперный тенор, приступающий к верхнему «си», — всем им приходит на помощь дыхание. Здоровый человек делает около двадцати тысяч вдохов-выдохов за день: две секунды на каждый вдох, три — на выдох. При этом грудь вздымается легко и непринужденно — и, что примечательно, бесшумно: выдающееся достижение. Такое же количество приседаний сопровождалось бы кряхтением и стонами. А дыхание совершается столь же естественно и незаметно, как, скажем, моргание.

Но всё резко меняется, когда дыхание стеснено — например, из-за болезни или городского смога. К сожалению, заболевания дыхательных путей распространяются всё шире. К 2020 году Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) прогнозирует их рост на двадцать пять процентов. Во всем мире на свет появляется всё больше детей с врожденной астмой. Так, в Германии каждый двадцатый страдает от астмы, а каждый десятый — от хронической обструктивной болезни/заболевания легких (ХОБЛ или ХОЗЛ). Эксперты предупреждают, что немецкие нормативы по загрязнению воздуха недостаточно обеспечивают надлежащую защиту населения от оксидов азота и твердых частиц. Однако и при чистом воздухе не все люди могут дышать свободно: примерно половина мужчин и четверть женщин храпят; из них около шести процентов с опасными остановками дыхания во сне, так называемым апноэ во сне. Каково это — жить с таким синдромом, можете себе представить, проведя эксперимент: зажмите нос и дышите ртом через соломинку — вскоре от нехватки кислорода вы почувствуете угнетенное состояние и даже приступ паники.

Человек может продержаться без пищи несколько недель; несколько дней — без питья. А без дыхания — считаные минуты. Чтобы жить, мы должны дышать, но и этот навык можно утратить. «Для многих из нас глубокое дыхание становится проблемой, — говорится в одной из публикаций Гарвардской медицинской школы. — Культ тела в некоторых кругах общества оказывает негативное влияние на респираторные функции организма. Плоский живот считается привлекательным; отсюда пошла тенденция, как у мужчин, так и у женщин, втягивать живот». Тесная одежда, плохая осанка, стрессы — всё это сбивает наше дыхание с ритма, тут уж не помогут и многолетние упражнения. Переполненное метро или важная деловая встреча — и вот уже задыхаешься до рези в животе, страх лишает голоса, внутреннее напряжение переходит в икоту, судорожное заглатывание воздуха принуждает сердце бешено колотиться. Всё, что заставляет нас нервничать, подавляет и наше дыхание. Почему так происходит?

Шеф кивает мне. «Итак…» — начинаю я. Голос звучит бесцветно и сдавленно. Фальцет испуга. Но ведь бояться-то, в сущности, нечего. На меня не направлено оружие. Только взгляды коллег. Однако мой организм запускает защитный комплекс: миндалевидное тело, ответственное за эмоции, мобилизует гипоталамус; тот передает сигнал надпочечникам, эндокринным железам, расположенным над верхней частью почек; те среди прочего начинают производить «гормон стресса» адреналин. И вот в моем теле уже циркулирует насыщенный коктейль с высокой концентрацией всяческих гормонов. Зрачки расширяются, чтобы лучше видеть агрессора (в данном случае моего начальника). Пульс учащается, давление поднимается. Дыхательные и рабочие мышцы вступают в конкуренцию за снабжение кислородом. Сердце в усиленном режиме гонит кровь по расширившимся сосудам, чтобы подготовить мускулатуру к драке или побегу, — своего рода реакция «fight-or-flight»[3]. Полный атас! Разумеется, я никуда не бегу и не размахиваю руками, просто остаюсь на своем месте. Но голос подводит меня. Кажется, он звенит в моей голове: «Мне плевать, что ты там хочешь. Я сваливаю!» — и исчезает. Такое со мной случается не только на собраниях. Даже на переговорах о гонораре я выгляжу так же жалко. Недавно, когда собиралась сказать несколько слов на дне рождения моей близкой подруги, не смогла выдавить из себя ни звука. Ни рыка, ни хрипа, ни дуновения! Торчала, как жалкий флюгер в безветрие. Иными словами, мне не хватало воздуха.

С подобным казусом надо что-то делать. Правильно дышать меня просто не научили. Значит, требуется руководство к действию. Страховка. Мне всегда было трудно дышать носом. Вроде как я и мое дыхание живем порознь. Когда приходится выступать перед аудиторией, я буквально сражаюсь с ним. Теперь я хочу заново научиться дышать. Узнать, как эта способность появилась на земле. Понять, как функционирует наш дыхательный аппарат и как на него воздействует наше настроение. Почему иногда так приятно задыхаться: например, на беговой дорожке или в постели с партнером, — а если причиной тому астма или другое легочное заболевание, то это становится опасным для жизни. Я хочу обсудить с врачами, что говорит выдыхаемый нами воздух о состоянии нашего здоровья, а с пациентами — борьбу за каждый вдох. Пусть актер расскажет, как ему удается держать длинный монолог без пауз, а гуру — зал в полторы тысячи человек в напряженной тишине. У чемпиона мира по биатлону я хочу получить совет, как выравнивать дыхание, а у ныряльщика — как наслаждаться промежутком между двумя вдохами. Я хочу понюхать запах лаборатории и облегченно вздохнуть на свежем воздухе за городом. Обо всем этом пойдет речь в нашей книге. Думаю, интенсивное занятие дыханием может указать выход из положения, в котором оказалось наше задыхающееся общество. С помощью апробированных тысячелетиями методов и новейших лабораторных исследований мы сможем вдохнуть полной грудью. Бум популярности приложений для медитации и фитнес-трекеров свидетельствует о том, что люди стали заботливее относиться к своему здоровью. Они стремятся лучше понимать свое тело — первоклассно слаженный организм. Эксперты и просто те, кого коснулись эти проблемы, поделятся в нашей книге своим опытом и наблюдениями…

«Хитрость в том, чтобы продолжать дышать», — поет Ширли Мэнсон, фронт-вумен рок-группы «Garbage». Но как дышать? В школе нас учат сосредотачиваться на определенных вещах и осваивать новые смыслы. Начинаем работать — и постигаем тонкости совместной деятельности и поиска креативных решений. Но никто не прививает нам навык использовать при этом дыхание. Великий французский художник Марсель Дюшан на вопрос о своей профессии ответил: «Я дышу». «Каждая прожитая секунда, каждый вдох — произведение искусства», — заявлял он. Осмыслить это — наш первый шаг.

Кристофу до последнего вздоха

Часть I

Всё и вся есть дыхание

Глава 1. Пыхающая машина. Так дышит человек

Гинекологическая клиника Таксисштрассе расположена в зеленой зоне мюнхенского района Герн, на тихой боковой улочке. Основанная более столетия назад как материнский приют, она превратилась в специализированную клинику акушерства и гинекологии, в которой ежегодно рождается более трех тысяч семисот детей. Доктор Николаус фон Оберниц, главный врач акушерского отделения, принимает меня в своем кабинете. Роды, безусловно, радостное событие, и всё же они стоят женщине колоссального напряжения физических, а зачастую и душевных сил. Я смотрю на моего собеседника и думаю: «Если кто и может облегчить роженице страдания, то, конечно, фон Оберниц». Он — с его ангельской улыбкой и словно высеченным из мрамора завитком волос — являет собой идеальный образ акушера. И развешанные на стене фотографии его собственных детей, несомненно, действуют на будущих мамочек умиротворяюще.

Перед нашей встречей я побывала зрителем на трех кесаревых сечениях. Мы дышим всю жизнь, но ни один вдох не имеет такого значения, как первый. И где еще, если не в родильном доме, узнавать, как функционирует дыхательный аппарат? И речь не только о дыхании новорожденных. В последние недели беременности возрастает давление матки на нижнюю полую вену, проходящую позади. Соответственно, к сердцу поступает всё меньше крови, что может привести к кислородной недостаточности и учащенному сердцебиению. Мать часто воспринимает это как паническую атаку. А далее — сильнейший стресс, если показано кесарево сечение. «Роды — это всегда пограничное состояние, — говорит Николаус фон Оберниц. — Во время беременности мать и дитя имеют симбиотическую связь: они едины и дышат вместе. Роды их разделяют. Это во всех отношениях болезненно». При естественных родах — которые могут длиться до четырнадцати часов — гормоны и схватки подготавливают легкие плода к первому вдоху. Кесарево сечение продолжается около пяти минут. «Число новорожденных, нуждающихся в респираторной поддержке, при кесаревом сечении несколько выше, чем у младенцев, появившихся на свет естественным путем, — продолжает доктор. — У некоторых наблюдается синдром "мокрого легкого", когда их легкие всё еще наполнены остатками околоплодных вод. Это осложняет газообмен, и их жизнь начинается с удушья».

НАРУЖУ ЗА ГЛОТКОМ ВОЗДУХА

«Естественные роды» — довольно нелепое название для мучительного процесса, который растягивается на четырнадцать часов. Мать Айи уже несколько часов сотрясается в схватках. Родильный зал — светлое уютное помещение. И если бы не большой операционный светильник над кроватью, можно было бы принять его за просторную больничную палату. За окном вовсю светит солнце, но здесь отопление включено. Новорожденные не могут регулировать температуру тела, поэтому во многих помещениях клиники тепло, как в предбаннике. Будущая мать лежит на спине, упираясь ступнями, обхватив ноги под коленями, — так ей удобно подтягиваться, когда придет черед следующей серии схваток. На передышку едва хватает времени. Губы роженицы побелели от напряжения, щеки раскраснелись, лоб покрылся испариной. Она измученно стонет. Акушерка Кристина Лангер успокаивающе кладет ладонь на ее бедро. «Тужься, тужься! — подбадривает она. — Хорошо. Теперь отдышись». Мама Айи откидывается обратно на ложе, открывает глаза. Пытается глубоко дышать, но мешает боль. Она задыхается. Ее муж озабоченно старается помочь и дышит вместе с ней — рука на плече, губы возле уха. «Еще нет, — притормаживает акушерка очередной приступ. — Выдохни свою боль!» У североафриканских народов считается, что роженица одной ногой стоит на земле, а другой — на том свете. Мама Айи выглядит так, словно ей легче умереть, чем пережить еще одни схватки. Но послушно втягивает воздух. «Дыхание не только помогает матери расслабиться, — объясняет Кристина присутствующим, — но и обеспечивает ребенка кислородом, если дышать глубоко и ровно».

Боли во время родов запредельны. В одном шведском исследовании более сорока процентов женщин показали, что роды — худшее из всего, что им пришлось испытать в жизни. И немудрено, если при этом еще и останавливается дыхание. А женщина поддается страху и даже панике. В конце концов, организм находится в экстремальных условиях. Мать не должна дышать поверхностно, иначе у ребенка наступит гипоксия. Дыхательные тренинги для беременных — в Германии над ними посмеиваются, называя «хехель-курс»[4], — обучают будущих мам различным дыхательным техникам, которые помогут расслабляться, несмотря на сильные схватки. «Боль утоляется правильным дыханием», — убеждена акушерка.

В родовом зале намечаются перемены: Айя вот-вот появится на свет. Входит акушер-гинеколог. Она пальпирует живот, легко проводит рукой донизу. «Можете уже потрогать вашу дочку», — приглашает она. Мама Айи наклоняется и восторженно нащупывает головку в своем родовом канале. Но следующая волна боли отбрасывает ее назад.

Для Айи дыхание будет в новинку. Сорок недель она росла в животе матери. И уже на третьей неделе из передней кишки выпятилось нечто шаровидное, которое непрестанно развивалось, а сегодня будет использовано впервые, — легкие. Они еще наполнены жидкостью. Это защитный механизм, чтобы тонко разветвленный орган не спадался. Но Айя уже потренировалась в дыхании. Ее метод: икота. При ней диафрагма сокращается, жидкость устремляется в легкие, и они расширяются. Мама ощущала это как слабые толчки. Плод в утробе получает кислород через пуповину. В плаценте находится мембрана, которая пропускает газы и питательные вещества, не смешивая кровь матери и ребенка. Теперь, когда начались схватки, жидкость постепенно выдавливается из легких, и Айе придется распрощаться с теплой влажной средой.

Переход станет для нее неожиданностью. Возможно, даже болезненной. Никто не знает точно. Хотя каждый из нас однажды пересек эту черту, вспомнить никому не дано. «Так, теперь тужься! Тужься!» Мама Айи дрожит от напряжения. Показывается головка: лобик, закрытые глазки, носик. Еще толчок — и акушерка, с потоком вод и крови, высвобождает тельце из чрева, которое девять месяцев было для него родным домом. Подхватив девочку под мышки, Кристина Лангер высоко поднимает ее. Она укладывает ребенка животиком на свое предплечье. Его веки плотно сжаты, мокрые черные волосики прилипли к темечку, цвет кожи отливает восковой синевой. Попка покрыта желтоватой сыровидной смазкой, из живота свисает пуповина — толстый, перекрученный лиловый канатик. «Вы справились!» — радостно объявляет Лангер. Но дело еще не закончено. В течение минуты малышка должна сделать первый вдох. Первый из сотен миллионов. И в ожидании этого события все остальные тоже затаили дыхание.

ПЕРВЫЙ ВДОХ

Новое окружение Айи чужое и холодное. Она на руках у доктора. Ее мама всхлипывает то ли от радости, то ли от облегчения. Малышка щурит глазки. При прохождении через родовой канал организм ребенка 10 получает гормональный удар, гораздо более сильный, чем приступ при инфаркте миокарда. Он выводит из легких остатки околоплодных вод. Айя сморщивает личико. Кряхтит. Ее первый вдох. А затем шипит, как злая кошка.

С этого момента с каждым подъемом грудной клетки воздух будет устремляться в трахею. Если следовать вниз за потоком воздуха, то примерно через двенадцать сантиметров достигнем первого разделения бронхиальной системы на два главных бронха. Они, в свою очередь, разветвляются на всё более мелкие ветви, в общей сложности свыше двадцати раз. Если отлить модель в пластике, то дыхательные пути Айи выглядели бы как дерево с густой кроной, но без листвы. Отсюда и название: бронхиальное дерево. Конечные веточки заканчиваются микроскопическими канальцами: bronchioli respiratorii[5]. На них крепятся крошечные легочные пузырьки — альвеолы.

Альвеолы, собственно, и являются «дыхательной тканью» легких. Без них газообмен невозможен. Поскольку они формируются лишь с двадцатой недели беременности, рожденному раньше этого срока ребенку не помогла бы выжить и искусственная вентиляция легких. Для того чтобы они оставались подвижны, стенки альвеол выстланы сурфактантом, тонкой пленкой, которая помогает легким расширяться и препятствует их спаданию. «Это вещество развивается только на двадцать четвертой неделе, — объясняет Николаус фон Оберниц. — И если возникает угроза преждевременных родов, матери часто назначают инъекции кортизона, чтобы ускорить созревание легких плода».

Пока что легкие Айи находятся в процессе роста, сейчас в них насчитывается от 50 до 100 миллионов легочных пузырьков. К пятнадцати годам этот орган сформируется полностью, и их число увеличится до 300–400 миллионов. У взрослого человека — в зависимости от пола, возраста, роста и тренированности — их площадь равнялась бы размеру большой квартиры: 70–140 квадратных метров. Такая поверхность необходима, чтобы в достаточном количестве передавать кислород из вдыхаемого воздуха в кровь и выводить из нее углекислый газ. Каждый пузырек оплетен сетью тончайших кровеносных сосудов. Здесь ветвится около 2400 км капилляров — такой густоты нет больше нигде в теле. Через эту хрупкую систему ежедневно перекачивается более 7000 л крови. Звучит ошеломляюще, не правда ли? Но из всего этого количества эффективно участвует в газообмене лишь доля величиной с бокал красного вина.

Газообмен происходит у аэрогематического барьера. Эта мембрана, толщиной в одну восьмидесятую листа бумаги, отделяет альвеолы от заполненных кровью сосудов. Она должна быть такой тонкой, чтобы газ мог свободно проходить через нее: данный процесс называется диффузией. Стимулом служит парциальное давление вдыхаемого и выдыхаемого газов. Воздух представляет собой газовую смесь. Парциальное давление каждого газа соответствует его доле в общем давлении. Это открытие сделал английский естествоиспытатель Джон Дальтон на рубеже XIX века. Сын бедного ткача, в одиннадцать лет он оставил школу, в двенадцать сам начал преподавать. Самым выдающимся объектом его исследований стала погода, которую он изучал с помощью собственноручно изготовленных барометров и термометров. На основе многолетних испытаний в 1805 году он сформулировал так называемый первый закон Дальтона. Суть его в следующем: поскольку кислород имеет иное парциальное давление, чем, например, азот или углекислый газ, он может перемещаться независимо от них — в частности, проникать через стенки альвеол в кровь.

Диффузия есть физическая основа дыхания. Эволюция живых организмов протекала на протяжении двух миллиардов лет, и с тех пор изменения не слишком значительны. Почему так? Она дает возможность получать энергию, не истощая силы организма. Диффузия — процесс пассивный и во всех высокоразвитых существах протекает примерно одинаково: у муравьев и малиновок так же, как у форели или жаб. Действия молекул кислорода и двуокиси углерода можно сравнить с поведением туристов у бассейна при отеле: после завтрака каждый старается разложить свой лежак как можно дальше от других. В итоге все обустраиваются так, чтобы иметь достаточно личного пространства. Частицы газа тоже стремятся распределиться оптимально — подальше от мейнстрима в места с наименьшей концентрацией. Для кислорода из вдыхаемого нами воздуха оптимальным является переход в текущую рядом кровь, где его мало. Там его захватывает гемоглобин, содержащийся в красных кровяных тельцах, и тащит сначала в левый желудочек сердца, а оттуда по артериям разносит в клетки. А углекислый газ, напротив, рвется из крови, где слишком много его молекул упражняется в бассейне. Он переходит в легочные альвеолы. И все довольны — даже если соразмерного насыщения в идеале никогда не достичь.

Живые организмы проходят различные стадии, но принцип диффузии при этом не меняется. Так, будучи личинками, амфибии дышат жабрами, позже — легкими и кожей. Дыхание Айи до рождения тоже было иным. Жизнь в нее «вдыхала» мать. Впрочем, через пуповину кислорода поступало намного меньше, чем содержится в крови матери. Разницу уравновешивало почти вдвое большее содержание гемоглобина — уникальная транспортная возможность для жизненно необходимого газа. Его парциальное давление в теле плода настолько низкое, что эксперты сравнивают условия в матке с атмосферой на горе Эверест. Говорят, первый вдох новорожденного — в то же время последний умирающего плода.

Прежнее средство снабжения Айи кислородом сейчас лежит между ног ее матери. Это плацента — круглый кусочек ткани, исчерна-красный, мясистый, напоминающий кусок печени. Акушерка осторожно поворачивает ее. Сторона, которая в матке была обращена к ребенку, похожа на гравировку: дерево с широко раскинутыми ветвями. «Мы называем это древом жизни», — говорит акушерка. Плацента, бронхи, береза — природа снова и снова калькирует свои лучшие чертежи и масштабирует их на свое усмотрение. Форма одна и та же, а связует их дыхание.

Иногда первый вдох не желает свершиться. Для родителей это ад. На такой случай у акушеров есть в запасе особые хитрости: вытереть насухо, растереть попку, разогреть, помассировать ступни. В прежние времена врачи резко размахивали новорожденным вверх-вниз, высоко над головой, в надежде, что легкие наполнятся воздухом вроде полиэтиленового пакета на ветру. Довольно свирепое приветствие, не правда ли? Акушерка показывает маме начисто протертую Айю. «Не хотите перерезать пуповину?» — обращается она к отцу. Направляет его руку с ножницами к нужному месту: «Жмите сильнее!» Отец щелкает и разрывает связь, которая долгие месяцы обеспечивала Айю всем необходимым. Из единой дышащей сущности образовалось две. Правда, с дыханием у Айи пока не ладится. Акушерка вызывает по рации врача. «Не волнуйтесь, — успокаивает педиатр. — Я просто коротко осмотрю вашу дочку». Он относит завернутую в белый конверт малышку на пеленальный стол. Та слабенько урчит. Доктор осторожно продвигает в гортань похныкивающему ребенку трубочку толщиной со спичку и отводит застоявшуюся в ней жидкость. «Всё в порядке, — он возвращает матери Айю, которая уже дышит свободнее. — Она всего лишь кроха».

В течение восьми месяцев сердечко Айи размером с грецкий орех уже билось самостоятельно. И сейчас еще в нем остается отверстие — остаток системы материнского жизнеобеспечения, к которой Айя была присоединена до недавнего момента. «Пока легкие не запущены, они не должны слишком интенсивно снабжаться кровью», — рассказывал мне Николаус фон Оберниц. Через отверстие, называемое foramen ovale[6], кровь могла перетекать непосредственно из правого предсердия в левое, в обход малого круга кровообращения. После рождения дыхание младенца меняет давление, окно закрывается. Ставшее ненужным, оно зарастает в течение нескольких дней в трех случаях из четырех. Но даже останься foramen ovale Айи открытым — ничего страшного: четверть населения планеты живет с этим. Разве что (согласно последним данным) такие люди больше подвержены мигреням. Но есть ли тут зависимость, пока не ясно. Также предполагается связь с несчастными случаями декомпрессии у аквалангистов. Однако доказательств нет. И это одна из многих нерешенных загадок нашего дыхания, несмотря на десятилетия исследований.

ВПЛОТЬ ДО КЛЕТКИ

Дыхание кажется нам самым простым делом на свете. Каждый знает, как оно функционирует. Даже объяснить это инопланетянину не составит труда, по крайней мере в общих чертах: кислород поступает в организм, углекислый газ выводится наружу — ничего сложного. Тем не менее помимо вентиляции, аэрации легких, в тканях происходит довольно сложный процесс обмена веществ: внутреннее дыхание. Наш организм — система, которая работает наилучшим образом, когда в ней всё уравновешено. Процесс, поддерживающий равновесие, называется гомеостазом. А для него необходима энергия. Она образуется, когда в клетках окисляются питательные вещества. Ткани не могут запасаться кислородом, поэтому нуждаются в его непрерывном поступлении. Насколько эффективно он будет переработан, зависит от нашей производительности. Внешнее дыхание определяет наш голос и способно регулировать чувства. Так что совсем не лишнее — понимать строение и функции дыхательного аппарата.

Айя дышит часто и беспорядочно. Ее грудная клетка с трудом поднимается, на мгновение зависает и снова приходит в движение. Как и все новорожденные, она еще нащупывает ритм своего дыхания. Такие перебои первого дня беспокоят родителей, если они к этому не подготовлены. Особенно когда младенец такой хрупкий, как Айя. Ее носик размером едва ли с полмизинца. Если она пойдет в мать, со временем крылья носа раздадутся, а спинка его, скорее, останется плоской. Никому не ведомо, как в результате эволюции развился по центру лица такой костно-хрящевой каркас. Он, конечно, не столь избыточен, как лисий хвост на зеркале заднего вида, но довольно экстравагантен. Во всяком случае, на нем держатся очки и он вполне подвижен, чтобы нюхать.

Решающим фактором является проход от ноздрей почти что до середины черепа. Носовая перегородка делит проход на правую и левую части. Преддверие носа — куда еще входит палец — заканчивается порогом; здесь проход становится узким и изогнутым, что осложняет движение воздуха. По сравнению с дыханием ртом дыхание носом труднее вдвое. Три носовые раковины разделяют прохождение воздуха на три хода в полости носа. Вдыхаемый воздух большей частью проходит по среднему; выдыхаемый, напротив, использует нижний. При этом в узких и изогнутых проходах возникают завихрения. Они играют важную роль: слизистая оболочка носа, как мухоловка, захватывает всё, что проносится в непосредственной близости от нее. Сорок пять тысяч мелких желез, заложенных в слизистой, выделяют более полулитра секрета в день (так что маме Айи придется потрудиться в первые годы, вытирая и прочищая ее нос). Тонкие подвижные реснички эпителиоцитов эвакуируют упакованные в слизь вредные вещества. Крупные частицы пыли и пыльцу волоски останавливают еще в преддверии. Мелкие вылавливаются в носовой полости. Таким образом нос отфильтровывает из воздуха до пятидесяти процентов пылинок и бактерий. И только самая тонкая пыль проникает в нижние дыхательные пути.

Нос защищает наш чувствительный организм от не поддающегося контролю внешнего мира. Он работает не только как фильтр, но еще и как кондиционер и увлажнитель воздуха. Атмосферные условия в окружающей среде постоянно меняются: то жарит солнце, то валит снег. Вот вы в сауне. А в спальне влажно из-за белья на сушилке, в гостиной же воздух сухой от отопления. Всё это не беспокоит наши дыхательные пути, поскольку они защищены системой шлюзов: на дистанции в семь сантиметров носа воздух согревается благодаря густой сети мелких кровеносных сосудов до тридцати с лишним градусов — даже если снаружи минус восемь, а влажность увеличивается до девяноста процентов. Буквально за десятую долю секунды. Но, как каждый кондиционер, наш потребляет массу энергии. Кое-что из нее организм компенсирует при выдохе: воздух, выходящий из легких, согревает и увлажняет слизистую оболочку — и застывшие на морозе руки, если на них подышать. Капля под носом? Часто это всего лишь конденсат. Такой воздухообмен экономит до сорока процентов энергии. Животные пустыни, вроде верблюдов или иглистых мышей, приспособлены к среде еще лучше: их носы почти не теряют влагу. А вот собаки, чтобы охладиться в жару, свешивают язык для испарения и дышат часто и поверхностно.

Хотя нос и является высокопроизводительной системой, он очень чувствителен к помехам. Острая еда или высокий уровень эстрогена? Слизистая тут же бьет тревогу — и нос отекает. Насколько сильно — определяют рецепторы, реагирующие на воздушные потоки и изменение температуры. Но иногда они обманываются. Например, ментол при насморке как бы «освобождает» нос — чувство, знакомое каждому, — хотя и не оказывает противоотечного действия. Просто рецепторы регистрируют «приток свежести», на самом же деле воздух как раз не проходит. Часто зимой нос закупоривается, поскольку холодный наружный воздух легче согревать в небольшом пространстве. Иногда это вызывает обратный эффект: раз недостаточно воздуха проходит через нос, остается только дышать ртом.

Дыхание через рот — всего лишь вспомогательный элемент. Это было известно уже создателям Библии: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою» (Бытие, 2:7). В первоисточнике сказано «вдунул в его ноздри», а не «в рот», ибо первый относится к дыхательным путям, второй — к пищеварительному тракту. Рот, конечно, тоже согревает и увлажняет воздух, однако сам быстро пересыхает, оставаясь открытым. Это изменяет условия жизни микроорганизмов, находящихся в ротовой полости, и способствует развитию кариеса. Кроме того, вдох через нос (но не выдох) активизирует в головном мозге амигдалу и гиппокамп, как доказали неврологи Северо-Западного университета Иллинойса. Во время вдоха испытуемые быстрее распознавали лица и лучше отслеживали предметы. В следующем эксперименте на вдохе они легче различали испуганное и удивленное выражение лиц. Исследователи усматривают в этом явлении возможное биологическое преимущество: страх подстегивает дыхание, увеличивается его частота, и таким образом стимулируется мозг. И что поразительно: при дыхании через рот подобного эффекта не наступает. Большинство людей машинально дышат носом, когда, например, догоняют автобус или едут на велосипеде в гору. Поэтому продолжительный насморк столь же мучителен, как жизнь с астмой.

Новорожденные — убежденные сторонники носового дыхания и ударяются в панику, если нос заложен. В утробе они защищены материнскими антителами в своем организме. Их собственная иммунная система формируется полностью только после рождения. Отсюда их уязвимость для инфекций. То, что сейчас шумит в легких Айи, — это настоящий вызов для органа, приступившего к своей службе: он должен перестроиться при переходе от стерильных околоплодных вод к недружественной среде, наполненной микроорганизмами, пылью, химикатами. Ее нос старается перехватить как можно больше аллергенов и возбудителей болезней, чтобы разгрузить легкие.

Возможно, поэтому у Айи еще не столь ярко выражен феномен, который называется «назальный цикл». Большинство взрослых дышат активнее попеременно то одной, то другой ноздрей, потому что прилив крови к тканям увеличивается поочередно. Об этом известно уже давно. Впервые назальный цикл упоминается в 1895 году в труде доктора из Бреслау Рихарда Кайзера «Точное измерение воздухопроницаемости носа». Но хотя по этой теме проведено уже много исследований, по-прежнему не ясно, почему носовые ходы работают попеременно. Или какова продолжительность каждой фазы. Данные варьируются от часа до семи. Когда происходит смена, организм направляет больше крови к тому каналу, который делает паузу. Воздух, а заодно с ним вредные вещества и патогены усиленно устремляются в свободный проход. Возможно, таким образом носовые ходы по очереди отдыхают от трудов. В носу расположен и орган обоняния. Здоровый человек может распознать более десяти тысяч различных запахов и на их основе принять важные решения. Например, является ли пассажир, подсевший к тебе в поезде, тем, рядом с которым захочется просыпаться по утрам. Или куда вылить молоко из холодильника — в кофе или в раковину. Смена носовых проходов, может быть, помогает поддерживать внимание к такой обонятельной информации. Некоторые исследования прослеживают связь с двумя антиподами в нашей нервной системе: симпатическим и парасимпатическим отделами. Первый повышает нашу готовность к активным действиям, второй отвечает за покой. Соответственно, пока доминирует правая ноздря, приоритет у левого полушария головного мозга и симпатического отдела: учащается число сердечных сокращений, поднимается давление. Доминирует левая ноздря, у руля правое полушарие и парасимпатический отдел, отвечающий за покой.

Но и здесь данные экспериментов весьма противоречивы. Если же вы всё-таки хотите проверить, какая сторона носа сейчас функционирует активнее, поднесите к ноздрям зеркало и посмотрите, где оно больше затуманится.

В своих мемуарах «What happened»[7], написанных после проигрыша выборов Дональду Трампу, Хиллари Клинтон рассказывает, как перемена дыхания помогала ей уберечь нервы в предвыборной борьбе. В этом упражнении, взятом из йоги, человек в определенной степени берет назальный цикл под контроль: зажимая одну ноздрю, вдыхает, другую — выдыхает, а затем меняет сторону. Периодические процессы в мозге вряд ли могут так просто регулироваться; однако, как показывают некоторые исследования, спокойное, контролируемое дыхание, независимо от упражнений, тем не менее расслабляет.

«Теперь можете приложить ребенка к груди», — советует акушерка маме Айи, которая бережно держит дочку в своих объятиях. Айя морщит личико и сопит. Есть пока не хочется. А мне любопытно, как она это будет делать. Новорожденные обладают удивительной способностью, которой позавидовали бы гости «Октоберфеста»: им не надо прерываться при поглощении молока, потому что они могут глотать и одновременно дышать носом. У взрослых так не получится. Ротоглотка заканчивается двумя трубками: пищевод расположен в задней части шеи, перед позвоночником; трахея — в передней части, под гортанью. У них общее начало в глотке (так называемый «вход в гортань»), что может приводить к некоторым осложнениям. Когда участник фестиваля выпивает свою кружку, пиво, направляемое языком, течет в пищевод. На своем пути оно наталкивается на нёбную занавеску, которая, отклоняясь назад и вверх, закрывает проход к носу, и напиток не вытекает ненароком из ноздрей. Одновременно сильные мышцы приподнимают гортань, в результате чего надгортанник, который при дыхании направлен вверх, опускается и прикрывает дыхательное горло. Он защищает трахею от попадания пива, пенящегося вокруг него. Для пущей надежности лежащие под ним голосовые складки, известные также как «голосовые связки», смыкаются. Исправный механизм, который редко отказывает. Если всё-таки сбой случается, то нервы гортани активируют кашлевой рефлекс, ведь жидкость в легких смертельно опасна. Итак, кхе-кхе — прочь отсюда! Гортань новорожденных расположена так высоко, что молоко свободно протекает в пищевод, не затрагивая трахею. Через несколько месяцев гортань опустится, что даст свободу голосу, но во время еды потребует передышек. Приятное обстоятельство в компании за столом!

В то время как пути поставки жидкостей организму представляют собой дороги с односторонним движением — приступы тошноты не в счет, — газы транспортируются по принципу двустороннего движения. «Свежий» и «использованный» воздух встречаются и смешиваются. Это не особо эффективно: около четверти вдыхаемого воздуха не поступает прямо в легкие. Зато дыхательная система контролирует протекание: вредные вещества лучше улавливаются, а воздух сохраняет влажность. Компактно упакованные в грудную клетку легкие — во многих отношениях компромисс природы. Насколько больше воздуха мы получили бы, если бы вдыхали без обводных каналов всей площадью легких? Если развернуть легочные альвеолы и переместить их наружу, мы таскали бы за собой шлейф размером с квартиру. Непрактично. Вместо этого природа распределила альвеолы почти идеально в предоставленном ей пространстве. И организм слаженно трудится, чтобы доставить кислород в глубину, где они расположились. Словно ветер при изменчивых метеоусловиях, дыхательная мускулатура перемещает газы туда-сюда, попеременно изменяя давление воздуха. Легкие при этом остаются пассивными. Внутренние межреберные и некоторые другие мышцы особо активны лишь при принудительном выдохе, если в бронхи что-то попало или они раздражены.

Легкие имеют тенденцию к сокращению. Если бы у них был выбор, они сохраняли бы объем как при самом полном выдохе. В их волокнах содержится эластин — белок, который, как следует из названия, позволяет им растягиваться. Отнюдь не кожа, а ткани легких — самые эластичные в организме. Поэтому они не обвисают, несмотря на примерно двадцать тысяч дыхательных движений в день. В отличие от легких грудная клетка всегда шире необходимого: особенно летом при купании на свежем воздухе, но не только — она всегда выпукла с запасом. Однако в состоянии покоя между двумя дыхательными движениями ее разнонаправленные силы идеально сбалансированы.

Вообще, говоря о легких, надо иметь в виду, что это парный орган: разделенные средостением, каждое расположено в своей плевральной полости. Грудная клетка, окружающая их, состоит из двенадцати ребер, грудины и грудного отдела позвоночника. Это чудо природы выдерживает в статике сдавливание с силой в 400 кг. Так что оба легких внутри достаточно хорошо защищены. Равно как и сердце между ними, и пищевод. Дыхательные мышцы поверх них растягиваются, как рыбьи кости. При вдохе наружные межреберные мышцы раздвигают и приподнимают ребра, и объем легких увеличивается; на выдохе ребра опускаются — это грудной тип дыхания. Так мышцы вносят в дыхательный процесс свои двадцать процентов. Хотите их простимулировать — легонько помассируйте по длине, слабо надавливая между ребер. Им на помощь часто приходят вспомогательные мышцы спины и шеи. «Тренировка этих групп мускулов дает решающее преимущество не только спортсменам, борющимся за медали в видах спорта на выносливость, — говорит в одном из интервью профессор спортивной физиологии Института физических и спортивных наук при Швейцарской высшей технической школе Цюриха (ETH Zürich) Кристина Шпенглер-Вальдер. — Я рекомендую это каждому, кто чувствует, что слишком быстро задыхается». Брюшные мышцы подключаются к процессу дыхания, только когда возникает напряжение. Или для того, чтобы снять давление при кашле или рвоте. Лидер здесь диафрагма. Этот плоский сильный мускул разделяет грудную и брюшную полости. Куполом он поднимается к легким, оставляя небольшую выемку для сердца. При сокращении диафрагмы она может опускаться на десять сантиметров, увлекая за собой легкие. Средний дыхательный объем — пол-литра воздуха на вдохе и столько же на выдохе — увеличивается до трех литров. Свыше десяти тысяч литров перемещает диафрагма за день. И поистине упорно! Сверху сопротивляются легкие, внизу дает отпор желудок, часто хорошо наполненный. Печень, селезенка, почки — все стоят на пути. Даже в положении лежа самая главная дыхательная мышца не знает покоя. Органы брюшной полости толкают ее наверх. Соответственно, в этой позиции невозможно сильно напрягаться. В мышцы не поступает достаточно кислорода.

Возмущение диафрагмы нервирует страшно. Если вдруг диафрагма и межреберные мышцы сожмутся синхронно на пять сотен миллисекунд, голосовые складки закроют дыхательные пути. И тут надо вдохнуть. Оп-па! На латыни это судорожное удушье называется singultus, а попросту — икота. Неумеренное количество пищи в желудке, алкоголь, сигареты, медикаменты, стресс в конце концов, — многое может заставить диафрагму конвульсивно сокращаться. Зачем нужна икота? Какую функцию она несет в организме взрослого человека? Науке неведомо. Во всяком случае, она проходит так же внезапно, как и подступает. Врачи отсчитывают хроническую форму от сорока восьми часов. К счастью, столь эпическое продолжение бывает редко. Икать двое суток — это же пытка! В домашних условиях врачи рекомендуют маневр Вальсальвы, названный в честь итальянского анатома Антония Вальсальвы, впервые описавшего этот прием в 1704 году: зажать нос, надуть щеки и попытаться сделать сильный выдох. Кроме того, можно попробовать гипервентиляцию, выдыхая в пакет и вдыхая оттуда (только не в одиночестве!), массаж акупунктурных точек переносицы, полоскание, стакан холодной воды залпом, легкие нажатия на глазные яблоки под закрытыми веками, потирание подложечной области. Что-то в этом есть; ну а если всё перепробовали и сомневаетесь — возможно, тем временем даже особо привязчивая икота пройдет сама собой. Лично мне помогает техника суперсупермаксимального вдоха: сделайте как можно более полный выдох, потом глубокий вдох, на десять секунд задержите дыхание, вдохните еще немного (супермаксимально), не дышите пять секунд, еще небольшой вдох сверх возможного (суперсупермаксимально), снова пять секунд задержки — и, наконец, пуф-ф-ф! — выдохнули. Фокус в том, что задержкой дыхания вы повышаете парциальное давление углекислого газа, а с другой стороны — удерживаете диафрагму в состоянии покоя. Тут либо пройдет икота, либо я так обессилею, что мне будет не до нее. И пусть диафрагма иногда доставляет нам неудобства, но она жизненно важный орган. Рожденные без него младенцы, как правило, умирают сразу после появления на свет. Своими дыхательными упражнениями с икотой в околоплодных водах еще не рожденный ребенок сигнализирует: со мной всё в порядке. Тем более что с этими толчками, заметными даже извне, его организм наполняется серотонином. Так что малыш учится не только дышать, но и быть счастливым.

Греки называли диафрагму «phrén» и считали ее местом обитания души. «Что ты замышляешь в своей косматой душе (диафрагме = phrén)?» — допытывался Ахиллес у Одиссея. Это греческое слово стало составной частью названия тяжелого психического заболевания — шизофрении (буквально: «расщепление рассудка»). И попало в наименование псевдонауки френологии, основанной в начале XIX века австрийским врачом и анатомом Францем Йозефом Галлем, который пытался каждому психическому свойству определить локализацию в мозге и на черепе.

Диафрагмальное, или брюшное, дыхание слывет «хорошим» или «правильным» в противопоставление реберному, или грудному, дыханию, при котором верхняя часть туловища заметно поднимается и опускается. Однако они не являются альтернативой друг другу — это равноправные виды с различным фокусом. В положении лежа, когда ребрам не слишком удобно раздвигаться, автоматически преобладает диафрагмальное дыхание. Узкие джинсы, говяжий рулет из столовой, беременность или путь от бассейна до лежака поощряют грудное дыхание. Стресс, астма перемещают его еще этажом выше — так называемое ключичное дыхание, в котором задействованы мышцы шеи и плечевого пояса. Оно не только неестественно — в нем слышится напряженность. Напротив, дети автоматически дышат гордо выпяченным животом. Когда вы участвуете в теннисном матче или громком пении, не суть важно, какой вид дыхания превалирует. Но если вы надолго исключаете диафрагмальное дыхание, то рискуете утратить полное дыхание, а с ним и естественное чувство свободы. Кроме того, органы брюшной полости загрустят, если диафрагмальное дыхание будет проскальзывать только во сне, — для них это хороший массаж.

Иногда нашим дыханием правят чувства. Смех — это стаккато с глубоким втягиванием воздуха между выдохами. Вздох — драматический вдох, сопровождаемый смиренным выдохом и многозначительной паузой в конце. Великая драма! Кашель с шумом вырывается изо рта. При этом голосовая щель остается закрытой. Широкая мышца спины всё сильнее сжимает грудную клетку, пока давление не достигнет предела и взрывной выдох не сотрясет всё тело. Окружающие обычно спешат отступить. Какие силы действуют при кашле, хорошо видно, когда тяжелоатлет включает дыхание прессом. Оно действует по тому же принципу и позволяет штангисту взять вес свыше четырехсот килограммов — это равно двум зрелым львам на другой чаше весов. Чихание — часто тоже очень громкое — начинается глубоким вдохом, а разряжается энергичным выбросом через нос. Им Айя уже овладела. Младенцы чихают часто — так они чистят верхние дыхательные пути.

Без кислорода нет жизни. Но, странным образом, для стимуляции дыхания у взрослого человека не играет решающей роли, достаточно ли его во вдыхаемом воздухе. А вот на повышающуюся концентрацию углекислого газа в крови (а вместе с тем и изменение показателя pH) дыхательный центр реагирует крайне чувствительно. Когда при задержке дыхания мы чувствуем позыв к вдоху, то вовсе не потому, что организм испытывает кислородное голодание: он просто хочет избавиться от накопившегося углекислого газа. От его переизбытка кровь становится «кислой», а показатель pH (который в норме составляет около 7,4) существенно понижается. Подобные колебания выводят процесс обмена веществ из равновесия, поэтому при увеличении кислотности крови тут же реагируют хеморецепторы. Дыхательный центр, совокупность нейронов в стволовой части мозга, немедленно ускоряет и углубляет дыхание, чтобы предотвратить перекисление. Кстати, от поступления в ткани слишком малого количества кислорода рецепторы не раздражаются.

Избыточное содержание углекислого газа подстегивает дыхание. И наоборот, чрезмерное дыхание влияет на содержание углекислого газа. Стресс или страх подталкивают некоторых к гипервентиляции — один из случаев «фальшивого» дыхания. Человек в таком состоянии начинает дышать активнее, нежели необходимо, и отдает слишком много углекислого газа. Дыхательный импульс падает. Мышцы судорожно сжимаются. Кружится голова, что порождает еще больший страх. При гипервентиляции кажется, что не хватает воздуха, хотя кислорода в крови более чем достаточно. Задержка дыхания нарушает кругооборот. Но до человека это трудно донести. Здесь также на пользу трюк с пакетом: выдохнутый в него углекислый газ заново попадает в легкие, и таким образом уровень углекислого газа в крови стабилизируется — независимо от частоты дыхания.

У крови, которая транспортирует газы в ткани Айи, нет конечной станции. Она беспрерывно циркулирует до самых удаленных клеток. Каждый орган может в любое время освободиться от углекислого газа и забрать подвезенный кислород. Сила, стоящая за такой циркуляцией, — это сердце. Оно ритмично сокращается и вгоняет кровь в сосуды. Сердечные клапаны заботятся о том, чтобы она двигалась в нужном направлении. Путь бедной кислородом крови из правого желудочка в легочный ствол короткий — поэтому и говорят о «малом круге кровообращения». Большой круг поставляет обогащенную кислородом кровь из левого желудочка через аорту и артерии всем органам. А теперь внимание: путешествие одного эритроцита через всё человеческое тело длится примерно минуту.

Первооснову для современных медицинских книг заложили в Древнем Египте. Датированный еще XVI веком до н. э. папирус Эберса — одна из старейших сохранившихся рукописей — описывает среди прочего связь кровеносных сосудов с сердцем. И то, что вдыхаемый воздух снабжает легкие, древние тоже понимали благодаря бальзамированию. Правда, египтяне весьма причудливо объясняли связь между ушами и носоглоткой: «Дыхание жизни проникает через правое ухо, а дыхание смерти — через левое». Хотя вполне вероятно, что переводчик просто-напросто ошибся в прочтении иероглифа.

По легенде, китайский император Хуанди[8] в своих трактатах о пульсе основал прикладную пульсовую диагностику, и сегодня используемую в традиционной китайской медицине. Самое раннее познание: в состоянии покоя сердце взрослого при вдохе совершает четыре удара, то есть шестьдесят — восемьдесят ударов в минуту. Частота сердечных сокращений Айи с ее ста двадцатью пока значительно выше.

В ее грудной клетке молекулы вдыхаемого воздуха ждут перехода в кровь. Не всем это удается. Примерно четверть объема каждого спокойного вдоха теряется в дыхательных путях: воздух «зависает» где-то между ротовой полостью, гортанью, трахеей и бронхами. А поскольку он не участвует в газообмене, медики называют это пространство «мертвой зоной» вентиляции. В альвеолах также остается часть воздуха. Азот, например, исполняет роль местоблюстителя: он отвечает за то, чтобы они не спадали, поскольку кислород или углекислый газ могут подоспеть в любое время. Вот как раз в легких Айи появились молекулы кислорода. Теперь кровь поставляет их туда, где они нужны: в ткани. Но можно лишь условно сказать, что они накапливают кислород: всегда есть клетки, где его не хватает. Кислород проскальзывает через их мембраны, как прежде через аэрогематический барьер. Избавившись от кислородного груза, красные кровяные тельца тут же подхватывают углекислый газ, отданный клетками, и отправляются в обратный путь. Вот только молекулы кислорода не знают: проникнув в клетку, они сделали шаг навстречу своей смерти.

Я покидаю Айю и ее родителей, чтобы мать могла спокойно покормить дитя. В первые недели младенцу требуется в среднем 650 килокалорий в день. Эту энергию поставляет солнце. Но в отличие от растений люди не могут получать ее непосредственно. Растения добывают углекислый газ из воздуха, воду из почвы и с помощью солнечного света превращают их в питательные вещества: углеводы, жиры или белки. Мама Айи получает эти вещества из пищи и передает их дочери с молоком. Затем митохондрии, своего рода электростанции в клетках, с помощью вдыхаемого кислорода образуют из питательных веществ фосфатное соединение аденозинтрифосфат (АТФ). Этот процесс называется внутренним, или тканевым, дыханием. АТФ, универсальная валюта организма, обеспечивает энергией все наши действия, от кропотливого труда отшельника до заказа пиццы по телефону. При полном окислении углеводов каждая молекула кислорода, использованная клетками, замещается молекулой углекислого газа, которую Айя должна выдохнуть. Помимо того, при синтезе АТФ образуется вода. В этой эндогенной воде атомы пополняются из вдыхаемых молекул кислорода. Так что каждая будущая слеза, пролитая Айей в кино, каждая капля пота, пролитая на футбольном поле, оставит в себе след ее дыхания.

Глава 2. Пар над первичным бульоном. Как на земле появилась возможность дышать

Вдохните. Ваш организм как раз требует этого. Сосредоточьтесь на вдохе. Сделайте этот глубокий вдох через нос (хорошо, если он у вас не заложен). Задержите дыхание. Чувствуете, как расширяется грудная клетка? Как опускается диафрагма? Благодаря тому, что давление воздуха в груди теперь ниже атмосферного, воздух из атмосферы устремляется в ваши легкие. Его не так много, как вам, может быть, кажется. Примерно с банку пива. Однако в нем множество всякой всячины: только что вы, как через шланг пылесоса, всосали в себя миллиарды молекул. Доля кислорода, столь необходимого вашим клеткам, здесь невелика: всего около двадцати одного процента. Наряду с ним вы вдохнули микроскопические капельки воды, столь же древней, как сама Земля. Углекислый газ, только что выдохнутый окружающими. Пылевые частицы мухи, несколько недель назад омертвевшей на подоконнике. И даже вещества не из вашего непосредственного окружения. Ведь ваше дыхание — часть гигантского процесса рециклирования во вселенной. Он объединяет вас со всеми живыми существами на нашей планете. С тысячами давным-давно взорвавшихся звезд. С прошлым и даже будущим (но об этом позже). А теперь выдохните — если вы этого еще не сделали.

Далеко на западе Австралии, в пустынном регионе, где проживает четыреста человек и гнездятся тысячи водоплавающих птиц, обжились одни из древнейших существ на Земле: тромболиты. Озеро Клифтон (Lake Clifton) — окруженное эвкалиптами и перечными деревьями озеро в национальном парке Ялгорап. У него необычная форма: оно простирается на двадцать один километр, при этом ширина нигде не превышает полутора километров. Его легко принять за море (побережье проходит за ним параллельно). Четыре тысячи лет назад озеро еще было лагуной. Сегодня из пряно пахнущих джунглей к его берегам ведет длинный зигзагообразный деревянный настил. Для озера оно слишком солоно и мелко. С высоких мостков просматривается дно. Ничто не нарушает тишину, кроме плеска волны и птичьих криков. Место, где можно вдохнуть полной грудью. Во многом благодаря тромболитам. Они лежат рядышком друг с другом в прибрежной воде — растянувшаяся на пятнадцать километров колония идеально округленных бурых валунов. И ничто не выдает того, что в них сокрыта жизнь. Или — что без их предков не было бы ни этого эвкалиптового леса, ни кенгуру, ни глазеющих на причудливые камни туристов вроде меня. Тромболиты — симбиоз крошечных водорослей и бактерий, обитающих в ими же построенных купольных залах. Преимущество здесь у цианобактерий. Хоть их и причисляют к бактериям, однако они, как растения, выделяют кислород. Возможно, дело в фотосинтезе, лучшем на свете механизме сохранения солнечной энергии. Через специальную мембрану внутри цианобактерии улавливают солнечный свет, чтобы позже из углекислого газа и гидрокарбоната кальция, которым богаты грунтовые воды, стекающие в озеро, синтезировать высокоэнергетический сахар. В остатке — кислород и известковые отложения, давшие этим ископаемым остаткам название. По-гречески thrombos значит «ком», «глыба»; lithos — «камень». Вырастая на десятую долю миллиметра в год, тромболиты проводят пограничную линию между живой и неживой природой. Старейшим экземплярам из озера Клифтон едва ли две тысячи лет. А вот их обитатели, цианобактерии, два с половиной миллиарда лет назад коренным образом изменили Землю.

Именно кислород отличает нашу Землю от восьми непригодных для жизни планет и малых тел Солнечной системы. На Венере, «младшей сестре» Земли, средняя температура составляет 468 удушливых градусов из-за парникового эффекта, вызванного двуокисью углерода и диоксидом серы. Марс — тоже не самая вожделенная цель путешествия: около нуля в теплые дни и минус сто в холодные. Тонкая атмосфера в среднем напоминает облако выхлопных газов нынешних автомобилей. Бета-версия Земли больше подходит для фона шутеров. Правда, в первые пару миллионов лет после образования нашей планеты не имелось ни одного объекта, в который можно было бы стрелять. После того как солнечный ветер сдул первичную атмосферу Земли, состоящую из водорода и гелия, через тонкую кору из недр вырвалась адская смесь с преобладанием азота и двуокиси углерода. Метеориты бомбили с небес, пока у Солнечной системы не кончились снаряды. Из трещин в поверхности вырывалась магма, вздымая сернистый пепел. Пар застил горизонты — и это при температуре свыше восьмидесяти градусов. А когда Земля остыла — дождь, дождь и дождь. Мрачная серо-сизая водная масса. Никакого райского сада. Но всё-таки в этом мутном первичном бульоне зародилось нечто невообразимое: жизнь.

На вопрос «как же это в точности произошло?» естествоиспытатели уже давно ищут ответ. Греческий философ Аристотель предполагал «самозарождение»: воздух и «тепло жизни», содержащиеся в таких средах, как дерево, роса или навоз, образуют питательную среду, в которой растут животные — например, угри и лягушки в грязи. Для Авиценны, средневекового персидского врача и ученого (XI век н. э.), жизнь проистекала от «создателя всех вещей», как мягкое мороженое из внематериального аппарата. Даже в XVII веке бельгийский врач и химик Ян Баптиста ван Гельмонт составил инструкцию, как вывести мышей: положить грязную рубашку в ящик с зернами пшеницы и оставить на три недели. Всё это соответствовало своему времени. Микроскоп еще не был изобретен. ДНК, «копировальная машина, дающая жизнь от жизни», — как писал в 1953 году своему двенадцатилетнему сыну первооткрыватель структуры этой макромолекулы Фрэнсис Крик, — еще не была обнаружена. Сегодняшние модели происхождения жизни, базирующиеся на длительных лабораторных экспериментах, изучении каменистых пород Луны и Марса или компьютерном моделировании, выглядят не менее фантастично. Согласно им, «первичный буль он» мог быть облучен мгновенно, подобно удару молнии, или постепенно, вроде воздействия ультрафиолетом, в результате чего углерод, водород и азот образовали аминокислоты, «кирпичики жизни». В гонку мест возникновения включились также кристаллы и радиоактивные штранды. Влияние извне тоже не исключено. По гипотезе панспермии, бактерии и споры могли быть занесены на Землю метеоритами из глубин космоса. И это не комиксы Marvel[9], а нечто вполне реальное: упавшие в 1969 году в Австралии обломки метеорита, названного по месту нахождения Мурчисонским, содержали аминокислоты внеземного происхождения.

Более шестидесяти лет назад американский биолог Стэнли Миллер воссоздал в лаборатории предполагаемую первичную атмосферу Земли: аммиак, водород, метан и вода. Он облучал их вспышками, подобными молниям. Из всех соединений образовались жирные кислоты, сахар и аминокислоты. Однако не хватало важнейших компонентов для развития более сложных молекул. Между тем повсюду ученые «варили» свой собственный первичный бульон. Боже, какие нужны ингредиенты, чтобы химия перешагнула в биологию? Неведомо. Но, кажется, у нее есть истинно горячий сторонник. Земле уже исполнился миллиард лет, когда появился LUCA (Last Universal Common Ancestor) — «последний универсальный общий предок», общий знаменатель жизни на Земле. По геологическим масштабам это мелочь. Несмотря на эффектное появление, по сегодняшним меркам LUCA не более чем случайный гость на вечеринке. Он (или они) — поскольку жизнь возникла во многих точках в разное время и в разнообразных вариантах — оказался мертворожденным. Автотроф, метаболизирующий водород, двуокись углерода и азот, не переносил кислорода. К тому же он был экстремофилом, то есть купался в теплой, влажной сумрачной среде. Так же, как и его потомки, цианобактерии. Те тоже встречаются в экстремальных местах, невыносимых для других: арктических льдах, окрашивая их в розовый цвет; в горячих источниках Йеллоустонского национального парка, окрашивая их в радужные цвета. Даже в песчаных дюнах пустыни и приморских солончаках они чувствуют себя привольно. Так что в умеренно соленом озере Клифтон цианобактерии принимают расслабляющую ванну.

Место рождения LUCA, о чем свидетельствуют десятилетние генетические исследования, — морское дно в стоградусной воде «черного курильщика». Эти гидротермальные источники рождаются в океанских глубинах на стыке континентальных плит. Из океанической коры с копотью вырываются насыщенные железом, сероводородом и сульфидами металлов фонтаны. Охлажденные океанскими водами, выброшенные соединения снова оседают. Так образуются «камины» — крупные расщелины в скалах, в согревающей сени которых селятся целые коммуны светофобных микроорганизмов. LUCA со своими одноклеточными компаньонами так и остался бы навечно в уютном темном укрытии, но природа не терпит застоя. Она развивается дальше: в археи и бактерии. Археи, или «древние», способны выдерживать невообразимое. Например, methanopyrus kandleri процветают при температуре свыше ста градусов. Picrophilus torridus кислотоустойчивы, как никакой другой организм, и чувствуют себя вольготно даже в среде, эквивалентной соляной кислоте. Археи единственные из всех известных живых организмов выделяют метан. Поэтому не вполне корректно обвинять крупный рогатый скот в изменении климата: на самом деле воздух портят археи, живущие в пищеварительном тракте парнокопытных. Сопротивляемость этих микроорганизмов позволила им широко распространиться на древней земле. Метеоритные кратеры, извергающиеся вулканы, серные озера? Археи появились, чтобы выжить.

ВЕЛИКАЯ КИСЛОРОДНАЯ КАТАСТРОФА

Бактерии тоже благоденствовали. Некоторые одноклеточные открыли инфракрасный свет как импульс для обмена веществ. Другие — экспериментировали с многоклеточностью. Цианобактерии пошли неизведанным путем. Два с половиной миллиарда лет назад они научились использовать второй, почти неисчерпаемый ресурс — воду. Вода — наиболее распространенное на Земле вещество. Добывать с помощью солнечного света питательные вещества и двуокись углерода из воды было разрушительной идеей. Ибо она вызвала, наверное, первое массовое вымирание в истории Земли — великую кислородную катастрофу. А происходило это примерно так: цианобактерии нежились в теплой воде, подставляя мембраны солнцу, лакомились глюкозным коктейлем собственного изготовления и выбрасывали кислород; некоторое его количество уже присутствовало в атмосфере. Но в том объеме, который высвобождали цианобактерии, он уже являл собой ядовитое облако — по крайней мере для их анаэробных родственников. В высшей степени химически активный газ атаковал материю этих микроорганизмов, а они, несмотря на малоэффективный обмен веществ, всё еще преобладали. Предположительно несколько сотен миллионов лет анаэробы боролись с ним метаном. Между тем кислород окислял вынесенное из подводных вулканов железо, а также железистые породы на суше. Следы этого великого ржавления видны и поныне: красные скалы Пилбары в западной Австралии, примерно в одном дне пути на север от озера Клифтон, — крупнейшее на земле месторождение железной руды. Однако два с половиной миллиарда лет назад на планете не осталось ничего, с чем кислород мог бы вступить в быструю реакцию. Некоторые одноклеточные в бедных кислородом глубинах еще водились, но основная масса вымерла. Так что жизни пришлось придумывать нечто новое. Нечто приспособленное к кислороду. И это должно было стать воистину грандиозным.

Обмен веществ нового типа превратил цианобактерии в успешнейшие микроорганизмы. Они начали строить себе города — строматолиты. Эти напластованные из известняка глыбы или столбы во многом схожи с тромболитами озера Клифтон, но часто достигают в высоту нескольких метров — предтечи нынешних рифов. Однако не все анаэробы эволюционно затерялись. Некоторые попробовали слиться — и накрыли собой близкие им цианобактерии. Не слишком дружелюбное поглощение: проглоченные одноклеточные едва не оказались переваренными. Но каким-то образом им всё-таки удалось спастись из вакуоли в цитоплазму захватчика. Здесь способные к фотосинтезу цианобактерии начали вырабатывать для хозяина глюкозу. А те поставляли необходимые для этого молекулы. Возник новый организм, предок ныне существующих водорослей и растений. Теперь прежние бактерии работают в их клетках как хлоропласты — фабрики по производству кислорода фотосинтезом. Наряду с другими всё еще свободно живущими цианобактериями они осуществляют бόльшую часть фотосинтеза на планете. Превращают леса в зеленые легкие, озеро Клифтон — в место, где дышится полной грудью. И дают нам пищу.

Без бактерий наше существование было бы невозможно. Ведь не только растительные, но и животные клетки — а значит, и наши — произошли из симбиоза микроорганизмов. Об этом свидетельствует теория эндосимбиоза биолога из США Линн Маргулис. В шестидесятые годы прошлого века, когда Маргулис предложила свои тезисы, их никто не желал публиковать. Что? Люди — внуки бактерий?! Сегодня симбиогенез пользуется признанием. Электростанции наших клеток — митохондрии — прежде, вероятно, были протеобактериями. Таким образом, каждый вдох обеспечивает потомков древних бактерий в наших клетках столь необходимым им кислородом.

Есть еще одна причина для благодарности цианобактериям. Избытки выделяемого ими кислорода распределяются в атмосфере. Примерно с десятикилометровой высоты молекулы под действием ультрафиолетовых лучей начинают расщепляться и формироваться заново: O_2 превращается в O_3 — озон. Озоновый слой окружает планету, как четырехметровый непроницаемый щит. До поверхности доходит лишь незначительная часть агрессивного ультрафиолета. Условие жизни на Земле. Не будь озонового слоя, человечество до сих пор пребывало бы на стадии доисторических крабов.

Закончив опыты с получением кислорода и озонового слоя, цианобактерии двинулись в следующую исследовательскую экспедицию на неизведанные территории. Они были первыми живыми существами, которые вышли на сушу — да там и остались. За ними последовали водоросли. Лишайники колонизировали камни. Грибы раскинули сеть мицелия. Может быть, под водой стало жутко. Там беспрестанно копошились странные твари: бесцветные позвоночные с трубчатыми сердцами, крошечные рогатые личинки, бесчелюстные круглоротые. Эволюция, подстегнутая кислородом, непринужденно распределяла глаза, челюсти, хрящевые скелеты, кости, жабры и — легкие. Как и ныне сохранившиеся двоякодышащие рыбы, некоторые древние обитатели морей имели и жабры, и легкие. Они получили преимущество, поскольку растворенного в воде кислорода недостаточно. Жаберное дыхание требует немало усилий. Для того чтобы извлечь из воды такое же количество кислорода, как из воздуха, рыбе требуется омыть жабры двадцать три тысячи раз. А с дополнительным легким достаточно скользящей прогулки к поверхности: «Пойду-ка глотну свежего воздуха!»

Взгляд над водой пробудил в рыбах любопытство, и некоторые из них выползли на мясистых плавниках на берег. Кое-кто вернулся потом обратно на глубину. Освоение нового мира не протекало линейно. Скорее, это движение туда-сюда. Прикидки природы, которая развивала новые формы, уже существующие модифицировала или отбрасывала, — и всё это чтобы следовать «зову кислорода», как выразился датский физиолог, лауреат Нобелевской премии Август Крог. Кислород был ключевым моментом. За каждым вымиранием следовало усовершенствование дыхательных органов. Однако концентрация кислорода в воздухе значительно колебалась. Вероятно, по этой причине эволюция бережно сохраняет свои наиболее успешные проекты: через две недели после зачатия на головке человеческого эмбриона наблюдаются четыре уплотнения. У рыб из таких же выпячиваний позже сформируется жаберный аппарат. Если однажды воздуха на Земле будет не хватать, мы, очевидно, успеем вернуться в море.

КИСЛОРОД НАГРАЖДАЕТ ГИГАНТСКИМИ КРЫЛЬЯМИ

Европа триста миллионов лет назад. Воздух густой и влажный, словно пудинг. В темных водах тропических болот гниют сломленные ветви окружающих чешуйчатых деревьев. Сорока метров в высоту достигают эти травовидные. Их раскидистые кроны затеняют даже гигантские хвощи у самой воды. Под папоротником высотой с человеческий рост что-то копошится: многоножка размером с малолитражку, защищенная чешуйчатым панцирем, рыщет в поисках жертвы — рептилии или яиц. Над ней гудит стрекоза, устремляясь к воде. Солнце переливается в ее филигранных крыльях всеми цветами радуги. Захватывающее зрелище. Размах крыльев этого насекомого равен размаху крыльев чайки. В нынешних условиях меганевры — так называют этих монстров — не могли бы подняться в воздух. Однако атмосфера каменноугольного периода сильно отличалась от нашей. Зеленый ковер водорослей и мхов обеспечивал повышенное содержание кислорода. Тридцать пять процентов против нынешних двадцати одного. Эти проценты обеспечивали насекомым подъемную силу. Они отличались многообразием, а с развитием — и строением крыльев. Их трахея была оптимально приспособлена к дыханию тем воздухом. Система воздухообмена снабжала клетки кислорода напрямую. Ни в легких, ни в кругах кровообращения не было необходимости. Огромные объемы энергии высвобождались в короткое время и позволяли ускользать от опасности. Трахеи, однако, имели существенный недостаток: они занимали слишком много места, иногда были непропорционально большими. Филигранным косточкам, которые тоже необходимо снабжать кровью, уже не оставалось пространства. Поэтому самый крупный из оставшихся насекомых, жук titanus giganteus, — размером всего лишь в семнадцать сантиметров. Нынешняя атмосфера не дает ему большего шанса.

Американский геохимик Джон Ванденбрук исследовал, как содержание кислорода влияет на различных насекомых. Он в своей лаборатории подвергал мучных червей, черных тараканов, жуков и стрекоз разнообразным атмосферным воздействиям. Трудоемкая работа. Личинки стрекозы — прожорливые охотницы, сухой корм есть не станут. Более двухсот особей он кормил ежедневно живой добычей. Но, несмотря на заботу, при двенадцатипроцентном содержании кислорода из личинок вылуплялись карлики. При тридцати одном проценте кислорода, наоборот, толстые монстры. Нынешние стрекозы, жуки и многоножки выглядели бы смехотворно в каменноугольном периоде. Позволяла вырастать до гигантских размеров или принуждала к этому насыщенная кислородом среда?

Кислород для организмов — обоюдоострое лезвие, топливо с побочным эффектом. Аэробное дыхание высвобождает в двадцать раз больше энергии, чем анаэробное. По этой причине живые существа лучше приспосабливаются. В клеточном дыхании митохондрий образуются токсичные формы кислорода — АФК. Здоровые клетки достаточно вооружены, чтобы обезвредить эти высокоактивные ядовитые молекулы. Однако, если речь идет об оксидативном стрессе, защита не срабатывает. Кислород играет решающую роль при старении и развитии различных заболеваний. Так, в лабораторном эксперименте клетки умирают быстрее, когда повышается уровень кислорода в окружающей среде. Уже в XVIII веке британский теолог и естествоиспытатель Джозеф Пристли, слывущий первооткрывателем кислорода, предполагал, что тот может истощить организм: «Как свеча скорее сгорает в кислородной среде, чем в обычном воздухе, так и мы в ней быстрее сжигаем свою жизнь и исчерпываем свои жизненные силы».

Взаимоотношения между потребностью в дыхании живого существа и его жизненным пространством — очень интимная связь. Недостаток кислорода заставил рыб выбраться на сушу. Их тела, почти невесомые в воде, в этой неизведанной среде были буквально придавлены своим весом к земле. Каждый шаг давался с трудом, каждый вдох стоил мучений. Большая концентрация кислорода в воздухе означала меньшее число вдохов, облегчала ползанье и предохраняла от быстрого высыхания. Только вот изобилие кислорода заставляло исполинские растения мгновенно вспыхивать ярким неукротимым пламенем от каждого удара молнии. Каждый помнит школьный опыт урока химии с горящей щепкой: в кислородной среде она сгорает быстрее. Пожары каменноугольного периода были куда более разрушительны. То, что уже выбралось на сушу, не успевало вернуться в воду. В нынешних условиях подобные естественные пожары надолго изменили бы состав воздуха: каждое горящее или тлеющее на земле дерево потребляет неимоверное количество кислорода. Однако упадку противостояли болота, которые «проглатывали» древесину и головешки, избавляя их от дряхлости. Массивные залежи угля в Великобритании — реликты этих ушедших под воду лесов. Именно они дали толчок индустриальной революции, и они, сгорев в топках, опустились удушающим смогом на города. В смоговой катастрофе 1952 года, накрывшей Лондон на пять дней, воздух был настолько насыщен пеплом, что пешеход не видел своих ног. По последним данным, от отравления ядовитым сернистым газом тогда погибло более двенадцати тысяч человек. И сегодня город продолжает бороться с pea-souper[10], густым желтым лондонским смогом, виновником хронического кашля со всеми его последствиями вроде сердечной недостаточности, астмы и эмфиземы легких.

Глава 3. В воздухе что-то носится. Что мы вдыхаем

Жарким днем в канун Рождества я стояла на деревянном помосте, выступающем в озеро Клифтон. Сюда меня привел друг, чтобы показать тромболиты: уходящую в бесконечность череду безупречно отшлифованных округлых камней под колышущейся голубизной мелких прибрежных вод. Я прочла надпись на щите: «Миллионы лет назад предки этих тромболитов производили кислород, необходимый для жизни на суше». И, будто в многократном увеличении, моим глазам предстала целостная картина. Без кислорода не было бы ни этих вышагивающих между тромболитами цапель, ни шуршащих в прибрежной траве поссумов, ни гуляющего со своим лабрадором мужчины, который поприветствовал нас на пути к мосткам. Даже лесу, по которому мы шли к озеру, нужен кислород. Но раньше я никогда не задумывалась, откуда он появился на Земле. Кислород — это часть газовой смеси, которую мы зовем воздухом. Дышать им так естественно для любого здорового человека. Вдох — первое, что мы делаем в жизни, выдох — последнее. Между ними пролегают примерно шестьсот пятьдесят миллионов дыхательных движений — наши постоянные спутники. Мы можем одним махом преодолеть два лестничных пролета, можем позвать собаку, загрузить ящик минералки в багажник, спеть ребенку колыбельную, просто заснуть на диване. И всё это дыхание проделывает вместе с нами. По крайней мере, пока не испустим дух.

Воздух нам жизненно необходим. Обычно его, без цвета и запаха, мы не замечаем и чувствуем лишь тогда, когда дуем на ранку или когда порыв ветра треплет полы пальто. Его часто упоминают в идиоматических выражениях на разных языках: кто-то «необходим как воздух», а кто-то «ветреный человек», что-то «брошено на ветер», а что-то «носится в воздухе». Ценность воздуха особенно чувствуется, когда мы покидаем привычную среду обитания: например, ныряем на глубину, поднимаемся высоко в горы или выходим в космос. Тут нам приходится брать с собой воздух как защитный пузырь. Однако и в обычной обстановке дышать бывает невыносимо: автомобили, электростанции, фабрики, некоторые виды сельского хозяйства и обогрева выбрасывают в атмосферу мельчайшие твердые частицы: продукты износа дорожного покрытия, сажу, пыль. Частицы настолько микроскопичны, что не видимы глазу, однако превращают то, чем мы дышим, в ядовитую взвесь. От этого, к примеру, в Германии ежегодно умирают преждевременно десятки тысяч человек. Вдыхающий тонкую пыль не только подвергается риску гипертонии, инсульта или инфаркта, но и предрасположен к развитию ранней деменции.

Был ли это homo erectus[11], подавившийся куском высушенной рыбы и заметивший, что без воздуха никак? Или двое неандертальцев, тискающих друг друга, несмотря на насморк? Знание того, что человеку необходимо дышать, чтобы жить, — старо, как само человечество. «Дыхание жизни» — понятие, связующее множество культур. Еще за три тысячи лет до появления христианства возник шумерский миф о создании богини Ашнан и ее брата Лахара[12] для обеспечения едой и питьем других богов. Но те постоянно пьянствовали и отлынивали от своих обязанностей, и тогда им в поддержку был сотворен человек. А «ради блага в их чистых овчарнях» человеку даровано дыхание. В Египте Изида, одно из древнейших божеств, обращала к больному «слова магической силы, и рот ее был наполнен дыханием жизни». Озирис, извечный спутник Изиды, равным образом оживлял ее дыханием «рот в рот» — как сказочную Спящую красавицу — и однажды так успешно, что богиня забеременела и вскоре родила малышку Гора. Между 1500 и 1000 годами до н. э. была составлена «Ригведа» — одно из самых значительных священных писаний индуизма. В его гимнах упоминается «Даритель жизненно необходимого дыхания». Индийская йога связывает во едино духовное начало и медицину. Впервые в «Йога-сутре», автором которой традиционно считается ученый Патанджали, живший в I веке до н. э., собраны руководства, направляющие сторонников этого учения в практике освобождения от мирских привязанностей и освобождения духа. Инструментом для этого служит дыхание. Оно так важно, что в «Упанишадах», философских трактатах двухтысячелетней давности, приводятся данные нормальной частоты дыхания: 22 636 дыхательных движений в сутки — фактически первый физиологический замер. Австралийские аборигены в штате Квинсленд связывают дыхание с духом вау-вау живущим в теле до самой смерти. В Индонезии власть умирающего вождя племени переходит к тому из его сыновей, кто поймает ртом последний вздох отца. В «Хуанди ней-цзин»[13], китайском медицинском трактате, которому свыше 2200 лет, мир создан несколькими вдохами: «небесное дыхание сотворило Землю, дыхание Земли сотворило человека, и дыхание оживило его печень». Очередь легких подходит позже. Но «ци» — это энергия, лежащая в основе всего сущего: пар, дыхание, атмосфера, воздух; она ни материальна, ни нематериальна. Понятие «ци» имеет столько дефиниций, что в «Новом китайско-немецком словаре» его словарная статья занимает аж две страницы.

Греческий философ Анаксимен (585–525 гг. до н. э.) считал, что воздух — первичная материя, из которой возникло всё. Также в античности на эту роль претендовали вода и огонь. Решением дилеммы стало учение о четырех элементах философа Эмпедокла (495–444 гг. до н. э.). Согласно ему, всё сущее состоит из четырех стихий: воздуха, огня, земли и воды. Точка зрения, которая продержалась на удивление долго и обладала влиянием в разных сферах, не исключая и медицину. Лишь в XVII веке распрощались с идеей, что воздух является элементом. Сегодня мы знаем: воздух — это материя. Смесь газов, частицы которого беспрестанно движутся со скоростью около четырехсот метров в секунду и тем не менее держатся на довольно большом расстоянии друг от друга. Проще говоря, у них много воздуха. Так что наша ассоциация воздуха со свободой не так уж и неверна. Иногда частицы всё-таки случайно сталкиваются и отскакивают, как электромобильчики на картинге. И чем чаще происходят столкновения, тем выше атмосферное давление.

Вдыхаемый нами воздух более чем на три четверти состоит из азота (N) и примерно на пятую часть из кислорода (O_2). Около одного процента составляют аргон (Ar) и следы других инертных газов. Окись углерода (CO), диоксид серы (SO_2) или оксид азота (NO) свидетельствуют о загрязнении воздуха, будь тому причиной дизельный двигатель, горящий в камине брикет или ТЭЦ. Однако, если у нас «скребет в горле», виноваты не они. Это неприятное ощущение возникает, когда в воздухе недостаточно водяного пара. Влажность менее двадцати процентов вызывает проблемы. Комфортной для нас является влажность от сорока до шестидесяти процентов. При влажности воздуха свыше этого большинство начинает сильно потеть. В воздухе, которым мы дышим, присутствуют аэрозоли, смеси газов, жидкие и твердые частицы, а также органические вещества: пыльца, водоросли, споры грибов, вирусы. Неорганические соединения испаряются морями и океанами, извергаются вулканами, выбрасываются трущимися об асфальт автомобильными покрышками. И всё это мы втягиваем в легкие ради малой толики кислорода, — как если бы, желая лишь изюминку, съедали коробку мюсли.

Газы расширяются, насколько позволяет пространство. Состав воздуха в атмосфере на высоте ниже двадцати километров примерно одинаков по всей планете, разве что с незначительными колебаниями в региональных и часовых рамках. В ночное время сгущается выдыхаемый животными и людьми углекислый газ. С первыми лучами солнца пробуждается всё зеленое. Деревья на бульваре, тростник, газон футбольного поля и даже фикус в офисе начинают своими устьицами — порами на поверхности листьев — вытягивать из воздуха углекислый газ, а в окружающую среду перекачивать кислород. Например, полуторавековой бук за день фильтрует своими восемьюдесятью тысячами листьев свыше двадцати четырех килограммов диоксида; столько же выбрасывает малолитражка на ста пятидесяти километрах. Но его листья поглощают еще и аэрозоль из истираемой резины, и бактерии. Одиннадцатью тысячами литров выделяемого кислорода наш бук может обеспечить целую классную комнату. Кроме того, он увлажняет воздух, «выдыхая» до пятисот литров воды в день. Именно эта эвапотранспирация, или суммарное испарение, делает древесную тень столь приятно прохладной. С заходом солнца фотосинтезу приходит конец. Растения теперь тоже переключаются на дыхание кислородом, как люди и животные, — пока утром не начнется новый цикл.

Похожее происходит и с временами года. Весною в Северном полушарии всё всходит и распускается — и появляется больше кислорода для каждой твари. Сезонные колебания содержания кислорода в атмосфере над большими городами достигают десяти процентов. Осенью шуршание палых листьев под ногами знаменует разложение. Хороший аргумент, если нет желания выходить на прогулку: «Подумай, сколько углекислого газа сейчас в лесной подстилке!» Кхе, кхе! На самом деле разницы никакой. Теперь в работу вступает Южное полушарие. Суши там, конечно, меньше, зато много лесов, которые поставляют нам изрядную долю кислорода. Однако самым мощным производителем кислорода на Земле являются крохи, обитающие в морях и океанах: одноклеточные прохлорококки. В каждой капле воды содержатся миллионы этих цианобактерий. Им и другим морским организмам мы обязаны семьюдесятью процентами нашего кислорода. На съемках со спутников NASA к западу от пролива Дрейка виден растянувшийся на тысячу километров зеленый ковер фитопланктона — водорослей и цианобактерий. Там, между южной оконечностью Южной Америки и северной Антарктического полуострова, океан похож на джакузи. Океанические течения и постоянные западные ветра взвихривают и развевают на все стороны света то, что отдают микроорганизмы: кислород для всех.

КИСЛОРОД — 21 %

Кислород — наиболее часто встречающийся элемент на Земле. Он обеспечивает рост и развитие, он жизненно важный ресурс. В атмосфере нет более драгоценных для нас молекул. Без кислорода не могли бы осуществляться многие реакции — среди газов он нечто вроде зачинщика, вмешивается во всё подряд.

Половина всех атомов в земной коре — атомы кислорода, они присутствуют почти во всех минералах. В атмосфере он фигурирует в виде двухатомной молекулы (O_2), озона (O_3) и в различных соединениях вроде диоксида углерода (CO_2). В воде — двухатомным водородом и одноатомным кислородом (H_2O). Вода наполняет реки и океаны, причем кислород составляет девяносто процентов массы. Раскачивающаяся лейка, полная до краев, которую едва поднимаешь? И, конечно, из кислорода состоит наше тело. За двадцать четыре часа человеческий организм перерабатывает примерно квадриллион молекул кислорода. Две тысячи триллионов триллионов находится в нас ежемоментно: в кровотоке как O_2, а в основном — в виде воды.

Хотя кислород вездесущ, он становится ощутим, лишь когда его не хватает. У него нет ни вкуса, ни запаха. Леденцовую синеву он проявляет только в жидкой форме, при нестерпимых минус 182,97 по Цельсию. Открыт он был (а заодно и функционирование дыхания) только в XVIII веке. Первые алхимики, получившие в своих опытах кислород, не знали, куда его вписать. Для них любой дым или туман был своего рода «воздухом». Вот и Роберт Бойль, натурфилософ ирландского происхождения, не «раскусил» его, когда в 1673 году выпарил оксид свинца. Он знал, что и свечи, и животные равным образом излучают свет, когда их лишают воздуха с помощью вакуумного насоса. В своем сочинении 1674 года «Suspicions about the Hidden Realities»[14] он писал: «Не раз меня посещало подозрение, что воздух имеет и иные скрытые свойства или силы… ибо он не есть простая и элементарная субстанция, как полагают многие, а дикая смесь». Без немецкой любви к порядку «дикая смесь» могла бы раскрыть свои секреты куда раньше. Химик Георг Эрнст Шталь (1659–1734) был не только лейб-медиком прусского короля, но еще и президентом Collegium Medicum[15] в Берлине, а также влиятельным ученым. Он пытался систематизировать процессы, протекающие при химических реакциях. Флогистонная теория его коллеги Иоганна Иоахима Бехера показалась ему подходящей: каждое горючее вещество содержит флогистон — субстанцию, высвобождающуюся при горении. Вполне приемлемая рабочая гипотеза, в свое время представлявшаяся прорывом. Эта таинственная субстанция позволяла объяснять результаты кое-каких лабораторных опытов: так флогистон на десятилетия оказался своеобразным заместителем кислорода.

Когда кислород попал наконец в поле зрения, то разгорелся необычайно ярко. В начале семидесятых годов XVIII века швед немецкого происхождения Карл Вильгельм Шееле трудился в лаборатории аптеки «Цум Ваппен фон Уппланд» в шведском городе Упсала. Там он экспериментировал с доступными веществами и уже открыл винный камень. Но особенно его завораживал воздух, «то текучее невидимое вещество, которое мы постоянно вдыхаем, которое повсюду окружает Землю, очень эластичное и обладает весом». Из четырех элементов античной Греции два уже были развенчаны: земля и огонь. Воздух пока держался. Теперь Шееле пытается разложить его. Он сжигает водород, фосфор, серу, уголь. Получает азот — «испорченный воздух» — и кислород, который называет «огненный воздух». «Я наполнил этим воздухом склянку, сверху поставил другую, узкую, с зажженным источником света внутри; и как только сделал это, свет разгорелся большим пламенем, и луч его был так ярок, что ослеплял глаза». Для его лабораторных мышек это открытие повлекло счастливую перемену участи: если в прошлых «воздухах» свет в их глазах быстро мерк, то в «огненном воздухе» жить они стали значительно дольше. Шееле был бы рад и дальше изучать свойства новообретенного воздуха, но кошелек ученика аптекаря тощ. В 1774 году он пишет французскому химику Антуану Лорану Лавуазье, которым искренне восхищался, описывает свою лабораторную установку и просит повторить опыт. Успех настиг Шееле в 1775-м. Его, не имевшего высшего образования, Шведская королевская академия наук избирает действительным членом — в присутствии короля! Опыты Шееле принесли ему мировую славу. Но в те времена не было интернета. И манускрипт «Химический трактат о воздухе и воде» пролежал у издателя на несколько лет дольше ожидаемого. Он вышел в свет только в 1777 году.

Английский теолог Джозеф Пристли, 1733 года рождения, имел натуру лучезарную. Для пасторской службы ему не хватало надлежащей солидности: проповеди не самая сильная его сторона, а либеральные взгляды вызывают неодобрение. В нем живет ученый, хоть и без образования. Неподалеку от его дома в Лидсе стоит пивоварня. Доносящиеся из ее бродильни запахи возбуждают любопытство. Он договаривается с пивоваром, чтобы в свободное время его допускали к чанам для экспериментов. Пастор работает ловко, собственноручно изготовленным инструментом. Он вычерпывает «связанный воздух», который пластом стойко держится над алкоголем, и дает его, как и Карл Вильгельм Шееле, мышам. Впрок им это не идет: тут же приканчивает. Зато в воде субстанция весело булькает пузырьками — так Пристли изобрел «содовую». Он едва не пускается в плавание к берегам Полинезии со знаменитым капитаном Куком: надо испытать его прохладительный напиток на предмет профилактики цинги. Но на борт поднимается другой натуралист, не в последнюю очередь потому, что у официальной церкви разногласия с политическими воззрениями Пристли. А тот беспечно исследует дальше. Он встал на путь великого открытия. Дыхание — это он понял — должно нечто извлекать из воздуха, ибо для дальнейшего использования тот становится непригоден. Однако каким-то образом «хороший воздух» восстанавливается, иначе на Земле не осталось бы жизни. Первого июля 1772 года Пристли пишет изобретателю и своему доброму другу Бенджамину Франклину: «Я окончательно убедился, что воздух, ставший в высшей степени вредным в результате дыхания, восстанавливается произрастающими в нем растениями». Для доказательства Пристли поместил в два сосуда (один с комнатным растением внутри, другой без оного) «использованный воздух» и по мышке соответственно. В то время как мышь в первом сосуде бодро сновала в течение пяти минут, вторая приказала долго жить через две секунды. Пристли решил идти до конца и сунул еще полную сил мышку в сосуд без растения. На пользу ей это не пошло. «Лишь с трудом удалось ее оживить», — сообщает он Франклину. Каким образом реанимируют мышь, искусственным дыханием «рот в рот» или непрямым массажем сердца, — об этом письмо умалчивает. Зато понятие фотосинтеза Пристли решительно продвинул. Без растений нет жизни. И по сей день его экспериментальная установка используется на уроках биологии — правда, с плюшевыми мышатами.

Первого августа 1774 года пытливый теолог пытается получить воздухообразную субстанцию нагреванием оксида ртути. Его заметки к этому — удавшемуся — опыту сходны с записями Шееле: «Свеча горит в данном воздухе впечатляюще сильным пламенем». Однако Пристли опасается, что попросту исходный материал был загрязнен.

Во время посещения Парижа он покупает новый образец окиси ртути. На ужине у четы ученых, Антуана Лорана Лавуазье и его жены Марии Анны Пьеретты Польз, Пристли рассказывает о своем курьезном открытии. Коллеги расстаются в наилучшем расположении духа — однако их дружбе в скором будущем спор о кислороде перекроет воздух. По возвращении в Лидс Пристли проводит новую серию опытов. «Превосходное качество» полученного воздуха убеждает британца испытать его действие на себе. Он глубоко вдыхает чистый кислород. «После этого мне показалось, что на какое-то время моя грудь стала удивительно легкой и свободной, — записывает он. И предполагает: — Как знать, не станет ли со временем этот чистый воздух модным предметом роскоши? До сих пор привилегией вдохнуть его пользовались только две мыши и я». Теолог XVIII века, который не только ставил мышей на первое место, но и предвидел кислородные бары девяностых? Удивительный человек этот Пристли!

Уже дважды кислород выходил на арену. Уже двое — публично и заслуженно — пожали славу первооткрывателя. Антуан Лоран де Лавуазье, рожденный в 1743 году в Париже, вырос в иных условиях, чем Шееле и Пристли. Его род старинных аристократов — какой угодно, только не обедневший. Сын богатых родителей получает блестящее образование. Прежде всего его интересуют естественные науки: физика, математика, ботаника. Однако отец прочит отпрыску более рациональную профессию. По его желанию Лавуазье изучает юриспруденцию, становится королевским откупщиком — контролирует сбор налогов. Работа приносит ему состояние, но не симпатии. Благодаря своим доходам он продвигает исследования, но некоторые его опыты кажутся современникам неподобающими. В числе прочего он доказывает, что алмазы сгорают, если через линзу сфокусировать на них солнечный луч. Поджигать бриллианты ради науки? У кого, кроме этого толстосума, есть такие средства? Не помогает даже то, что Лавуазье хлопочет об улучшении здравоохранения и содержания в больницах. В научных изысканиях его поддерживает жена, Мария Анна Пьеретта Польз. Они поженились, когда ей исполнилось тринадцать, и были больше, чем влюбленной парой. Мария Анна работала вместе с мужем в лаборатории, переводила для него иностранные научные тексты. Именно она обратила внимание на противоречия в теории флогистона. Супруг поддержал ее: металлы, которые он сжигал под линзой, не теряли в весе, как дерево, хотя должны были так же отдавать флогистон. Напротив, они становились тяжелее. Сторонники флогистонной теории объясняли сей факт некой отрицательной массой флогистона. Лавуазье не видел в этом логики. Долгие годы он проводил свои опыты, снова и снова критикуя отживающую теорию, и в конце концов опубликовал собственные выводы: не флогистон заставляет вещества гореть, а «principe oxygène»[16]. Наконец «король всех элементов», благодаря Антуану Лорану Лавуазье, обрел имя. Итак: Джозеф Пристли нашел «oxys» — кислый. Он и Карл Вильгельм Шееле первыми выделили кислород, однако, будучи сторонниками флогистонной теории, не смогли его классифицировать.

После кислорода Лавуазье обращается к дыханию. Оно кажется процессом, схожим с горением. Сначала он исследует, сколько тепла выделяют морские свинки, помещенные в самодельную холодильную камеру. Затем подопытным животным становится коллега Арман Сеген. Лавуазье заворачивает его в полотнище, а поверху изолирует резиной. Дышать Сеген в воздухонепроницаемой маске может лишь через закрепленную на ней трубку. Таким образом Лавуазье удается измерить, сколько кислорода потребляет импровизированная «лабораторная свинка» при высокой или низкой температуре, при физическом напряжении, при переваривании тяжелой пищи. Также он фиксирует количество углекислого газа, выдыхаемого другом. Серия опытов показывает: количество вдыхаемого человеком кислорода находится в устойчивой пропорции к выдыхаемому углекислому газу. Кислород необходим, чтобы усваивать питательные вещества (углеродсодержащие субстанции), при этом высвобождая тепло. В остатке — углекислый газ. Сами того не осознавая, оба участника эксперимента дали ответ на вопрос, куда девается «потерянный» вес. По большей части он выдыхается — в форме воды и углекислого газа.

Кто знает, сколько всего еще обнаружил бы Лавуазье, освещенный ярким пламенем кислорода? Но его свет угас слишком рано. Отец химической революции, он стал жертвой Великой французской, в 1794 году окончив жизнь на гильотине. Джозеф Пристли, сторонник Французской революции и консерватор в химии, напротив, спасся от огня в 1791-м. Толпа, разъяренная политической ангажированностью пастора, подожгла его дом в Бирмингеме. А Карл Вильгельм Шееле умер в сорок четыре года от туберкулеза, не подозревая, что история воздаст ему должное как соавтору открытия кислорода.

АЗОТ — 78 %

Смерть всегда удушение, и неважно, как она приходит: сердце ли перестает биться, кровоснабжение ли иссякает.

Органы больше не получают кислород — они «задыхаются». То, что от нас остается после смерти, отнюдь не пустая оболочка. Тело новопреставленного на две трети состоит из воды, на шестую часть — из жиров, углеводов и минералов. Оставшаяся одна шестая — это протеины и аминокислоты, основа передачи нашей генетической программы будущим поколениям: ДНК. А ее базис — азот.

Азот составляет около трех процентов веса тела, у семидесятикилограммового взрослого — примерно два килограмма. В воздухе, которым мы дышим, азота предостаточно: семьдесят восемь — его основной компонент. Однако организм не может утилизировать элементарный N_2. Два атома его молекулы так крепко связаны, что им непросто вступать в реакцию с другими веществами. Поэтому в легких азот временно занимает место кислорода: он заполняет альвеолы, чтобы они произвольно не спадались, когда в кровь переходит больше кислорода, чем обычно. Попавшие в кровоток молекулы азота совершают кругооборот или откладываются в тканях. Азот действует как инертные газы. Когда приходит время, он покидает организм в том же неизменном виде, как и поступает.

Для строительства клеток живым организмам требуется не N_2, а его реактивные формы, такие как аммоний и аммиак. Зеленые растения продуцируют из этих соединений протеины. Без таких помощников у животных и людей не было бы доступа к жизненно важным строительным материалам. То, что азот означает рост и развитие, догадывался еще в III веке до н. э. естествоиспытатель Теофраст Эресский. Он советовал крестьянам удобрять поля гниющими бобовыми. Но что именно вызывает чудесную вегетацию, открыли лишь в 1886 году немецкие агрохимики Герман Хелльригель и Герман Уилфарт. Азот тогда только появился на сцене. В процессе своих опытов в аптеке Упсалы Карл Вильгельм Шееле получил не только легко вступающий в реакцию «огненный воздух», но и, по его определению, «испорченный воздух», который явно ни на что не годился. Врач, химик, ботаник Даниель Резерфорд в 1772 году описал его свойства в своей докторской: он без цвета, без запаха, без вкуса, не горюч — в сравнении с «огненным воздухом» совсем бездеятельный. Свое имя азот[17] получил из опытов Антуана Лавуазье: в переводе с греческого «безжизненный» — поскольку мыши, не получая доступа к другим газам, умирали.

Однако это название некорректно. Ядовитым азот становится лишь в том случае, когда вытесняет кислород, или для ныряльщика, когда под воздействием давления окружающей среды кислород быстрее поступает из баллона в ткани и «опьяняет» его. Соединения азота, такие как нитраты, аммоний и аммиак, по существу не опасны для жизни, а скорее поддерживают ее. Эксперты подсчитали, что двое из пяти человек на Земле получают достаточно пищи благодаря искусственным азотным удобрениям, обеспечивающим урожай. Однако сегодня реактивные формы азота почти на четверть превышают то его содержание, которое Земля способна переработать в обозримом будущем. Избыточное удобрение перенасыщает азотом окружающую среду, а вместе с тем и воздух для дыхания. Одно лишь производство удобрений требует непропорциональных затрат энергии: синтез аммиака пожирает от одного до трех процентов расхода энергии во всем мире. Если фермеры вносят на поля больше удобрений, чем могут использовать растения, те скапливаются в почве. Там бактерии, помимо прочего, преобразуют его в веселящий газ (закись азота). Что отнюдь не весело. Это наркотическое средство является еще и мощным катализатором парникового эффекта. Если нитраты концентрируются в грунтовых водах, их очистка стоит водоснабжающим компаниям гигантских сумм. В морях и океанах переизбыток азота приводит к так называемой эвтрофикации: богатая им пища стимулирует бурный рост водорослей и цианобактерий, которые лишают остальные растения и животных жизненно важных ресурсов. Аммиак из фекальной жижи и навозных куч, выгребаемых из птичников, свинарен и коровников, повышает кислотность почвы и тем самым ослабляет леса, возобновляющие воздух для нашего дыхания. Угарный газ из выхлопных труб соединяется с солями аммония и в виде тонкой пыли загрязняет легочные альвеолы и вызывает заболевания.

ОКСИДЫ АЗОТА

Соединения монооксида азота (NO) и диоксида азота (NO_2) большинству людей известны как выбросы, которых следует избегать. Они высвобождаются, когда такие вещества, как уголь, нефть, дерево, биогаз, сжигаются при высоких температурах. Несмотря на высокую токсичность, окись азота встречается и в организме — прекрасный пример того, как лекарство становится ядом в зависимости от дозы. Еще мало исследовано, как эта аутогенная субстанция берет на себя функции заживления ран, как способна укрепить слизистую желудка, защищающую его. Она, точно посыльный, сигнализирует гладкой мускулатуре кровеносных сосудов ослабить тонус. Вследствие чего ток крови увеличивается и повышается снабжение органов кислородом. Даже следа окиси азота достаточно, чтобы ощутить чувствительные изменения: например, в легких, которые получают больше воздуха. Или в пенисе: без NO невозможна эрекция. Сердечная мышца тоже благодаря ему расслабляется и потребляет меньше кислорода. Сто пятьдесят лет назад врачи начали прописывать пациентам с сердечными болезнями взрывчатое вещество нитроглицерин, чтобы унять боль. Правда, медикамент не имеет отношения к взрывам. Изобретатель динамита Альфред Нобель, страдавший заболеванием сердца, с юмором отказывался от предписанной терапии. «Ну, не ирония ли судьбы, что мне назначают инъекции нитроглицерина?» — жаловался он своему нотариусу. В организме высвобожденный монооксид азота распространяется с кровью. В воздухе он быстро окисляется в коричневатый диоксид азота, и даже однократный вдох этого вещества полностью поражает слизистую оболочку дыхательных путей. Больные астмой или ХОБЛ, хронической обструктивной болезнью легких, реагируют на попадание диоксида азота в дыхательные пути острым приступом удушья. Выяснить, насколько опасен загрязненный воздух для здоровых легких, не так уж просто, поскольку вычленить воздействие оксидов азота весьма проблематично. Скажем, в промышленном регионе увеличивается количество инфарктов — причиной тому могут стать и другие факторы: например, тонкая пыль. При сборе сведений ученые стараются рассчитать их коэффициент. В настоящее время Федеральное агентство охраны окружающей среды видит связь между высокими показателями диоксида азота и отдаленными последствиями, такими как сердечно-сосудистые заболевания, сахарный диабет, артериальная гипертония и геморрагический инсульт. В любом случае то, что за последнее десятилетие уровень загрязнения диоксидом азота в Германии снизился, — хороший признак. Чистый воздух не провоцирует болезни.

ОЗОН — 0,0008 %

В пятидесятые годы прошлого века рекламные щиты на въезде в курортные городки зазывали «здоровым, богатым озоном» воздухом. Сегодня многие мобильные приложения предупреждают: озон в повышенной концентрации вызывает кашель, головные боли, одышку, заставляет слезиться глаза. При попадании в легкие он может изъязвить легочные ткани. Растения тоже страдают от избытка озона: листья обвисают, иголки желтеют. Автомобили не исключение: металл и резина поддаются его воздействию. Этот агрессивный газ образуется в ближнем к поверхности земли слое атмосферы, когда солнце печет достаточно сильно, чтобы отщепить от молекулы диоксида азота один атом кислорода. Оказавшись свободным, тот прикрепляется к соседней молекуле кислорода, и таким образом образуется приземный озон, который еще называют летним смогом. В городах основными загрязнителями воздуха диоксидом азота являются старые дизельные двигатели. И по иронии судьбы окись азота, также содержащаяся в выхлопных газах транспортных средств, помогает расщеплять озон. Пока озоновое загрязнение в городах снижается до минимума, дующие ветра подхватывают его и разносят по пригородам. Так что «Добро пожаловать в богатое озоном местечко!» — которое противопоказано астматикам, пожилым людям и маленьким детям.

ДИОКСИД УГЛЕРОДА — 0,0350 %

«Если путешествовать по суше с Мизенского мыса в Неаполь, то посередине цепи потухших вулканов увидишь Гротта-дель-Кане… — гласит "Лексикон бесед для дам", образовательное издание XIX века. — Из грота беспрерывно изливаются потоки углекислого газа, и все живые существа задыхаются здесь, если их поместить на испускающее его дно. Из-за того, что чаще это проделывают с собаками, пещера и получила свое название». Действительно, Гротта-дель-Кане — по-русски «Собачья пещера» — со времен античности пользовалась популярностью среди путешественников. Впервые упомянутая Плинием Старшим, эта расщелина на Флегрейских полях веками привлекала туристов «дыханием смерти»; ее одурманивающее воздействие возбуждало их любопытство. Желающие могли за умеренную плату взять у находчивых торговцев собачку напрокат, чтобы самолично произвести опыт, — жестокая забава, запрещенная властями только перед началом Второй мировой войны. Пещера длиной около девяти метров является мофетой — местом выхода углекислого газа. Ее можно представить как лежащую бутылку: в нижней части собирается насыщенный двуокисью углерода воздух, на уровне горлышка и выше воздух легче, с большим содержанием кислорода. В Гротта-дель-Кане углекислый газ достигает почти метра в высоту. В то время как животные и маленькие дети через пару минут теряют сознание и только снаружи приходят в себя, взрослые лишь на корточках ощущают его воздействие: головокружение, боль в ногах, обильное потоотделение, учащенное сердцебиение.

Диоксид углерода не имеет ни цвета, ни запаха и обладает лишь легким кислотным привкусом. Это четвертый по концентрации газ в земной атмосфере. Однако в воздухе, который мы принимаем с одним вдохом, его доля ничтожна, а вот на выдохе концентрация увеличивается более чем в сто раз и составляет около четырех процентов. Диоксид углерода не ядовит. Он образуется от обмена веществ в организме людей и животных, от брожения разных продуктов, от разложения или горения ископаемых горючих веществ. Опасным он становится, лишь когда вытесняет кислород (как в «Собачьей пещере»). В 1986 году в Камеруне это привело к катастрофе. Вскоре после захода солнца Ниос, кратерное озеро в обрамлении зеленых холмов, внезапно загудело. Позже свидетели описывали шипящий фонтан, на двадцать секунд поднявшийся из воды. Затем он сгустился в белое облако диаметром примерно сорок пять метров, которое расползлось над озером. Оно состояло в основном из углекислого газа. Со скоростью шестьдесят километров в час газ опустился в прохладные долины и поглотил множество деревень. Свыше 1700 человек задохнулись во сне или погибли, потеряв сознание при бегстве. Пали замертво также коровы, козы, мыши и насекомые. Выжившие очнулись с сильными головными болями и тошнотой — в мертвой тишине окружающего мира. Даже жужжания мухи не слышно. До сих пор точно не известно, что привело озеро в движение.

«Докладчик на сцене, выступающий последним на трехчасовом заседании, не может быть уверен, что его речь получит подобающее внимание публики», — записал Антуан Лавуазье. Он признавал расслабляющий эффект диоксида углерода. А открыл его шотландский медик, химик и физик Джозеф Блэк, один из профессоров вышеупомянутого Даниеля Резерфорда. Между 1752 и 1754 годами, будучи еще студентом, Блэк находится в поисках лекарства, способного растворять камни в почках, поскольку удаление их оперативным путем в его время являлось делом хоть и привычным, но брутальным. Обезболивающие средства еще не были найдены. В поисках более мягкого решения проблемы он экспериментирует с карбонатом магния. Ошибочно он полагает, что при нагревании тот становится легче, однако потерю массы не объясняет общепринятая тогда флогистонная теория. В игру, должно быть, вступило другое вещество. Блэк называет его «связанным воздухом». В диссертации, которую он подает на защиту в 1754 году, этот «связанный воздух» — диоксид углерода — описан впервые. Двумя годами позже двадцативосьмилетний Блэк получает кафедру в Глазго. К вящей радости студентов. Ведь новый профессор — тот еще затейник! На лекциях по химии он наполняет шары выделенным водородом и запускает их в воздух; зрители, никогда не видевшие летающих шаров, считали это фокусом. Или он «заливал» свечи из сосуда, заполненного углекислым газом.

Но не только студенты извлекали пользу из того, что приходило Блэку в голову. Профессор не получает содержания от университета, его лекции оплачивают непосредственно студенты, причем на лекциях Блэка аудитория всегда была так полна, что воздух застаивался. Не это ли натолкнуло его на мысль, что описанный им «связанный воздух» человек выдыхает? Если в помещение на продолжительное время набивается много людей, то концентрация углекислого газа в воздухе повышается. А вот умственная концентрация падает. То, что в свое время Блэк мог только предполагать, экспериментально доказали в 2012 году ученые из группы психолога Уши Сатиш в Нью-Йоркском университете. Они рассаживали испытуемых в помещениях с бóльшим или меньшим содержанием углекислого газа в воздухе и предоставляли в их распоряжение компьютерные игры. При повышенной концентрации диоксида углерода способность испытуемых принимать быстрые решения падала в большинстве случаев.

Джозеф Блэк не знает больших офисных помещений. Но знаком со свидетельствами из Гротта-дель-Кане в Италии и делает свои выводы. Незадолго до начала церковной службы он тайно помещает сосуд с известковой водой в стропилах одной из церквей Глазго. Пока около полутора тысяч верующих поют и молятся, раствор, капая на тряпку, вступает в реакцию с воздухом: так называемый опыт с известковой водой многие учителя химии и сегодня демонстрируют на уроках, чтобы обнаружить углекислый газ. К концу десятого часа служба заканчивается — шотландцы чрезвычайно щепетильно относились к богослужению, — и Блэк мог проверить свое экспериментальное устройство. На тряпке образовалось изрядное количество карбоната кальция.

Человек в церкви, глубоко погруженный в молитву, выдыхает примерно двести миллилитров углекислого газа в минуту. Почти триста литров в день. Этот отданный дыханием CO_2 является частью естественного углеродного круговорота в природе: он не имеет отношения к глобальному потеплению, поскольку связан в растениях, которые нас питают. И всё-таки в том, что количество углекислого газа в атмосфере растет уже два столетия, виновато человечество. Ископаемое топливо, которое мы сжигаем, высвобождает в год миллиарды тонн дополнительного диоксида углерода. Треть его поглощают океаны: он вступает в реакцию с водой, и показатель pH снижается. Слишком кислая вода разъедает известковый слой раковин моллюсков, морских звезд, кораллов и ракообразных и таким образом нарушает равновесие в морской экосистеме. Оставшийся в атмосфере диоксид углерода препятствует выходу тепла в космос — так называемый парниковый эффект. Когда-то он был полезен — без него Земля осталась бы ледяной пустыней. Однако с начала индустриальных времен он настолько усилился, что планета и особенно моря перегреваются.

Прежде чем углекислый газ в атмосфере станет опасным для нашего здоровья, его содержание в воздухе должно возрастать еще несколько тысячелетий. А вот изменение климата уже сегодня угрожает среде обитания человека, а с ним и всем видам животных и растений. В свое время двое ученых, открывших кислород, — Джозеф Пристли и Антуан Лавуазье — размышляли о том, что стало бы, если бы исчезли все растения, освежающие воздух, которым мы дышим. Сегодня эксперты считают, что без кислорода, произведенного растениями и микроорганизмами, человечеству осталось бы несколько сотен или от силы тысяч лет. Впрочем, мы бы вымерли гораздо раньше, ибо без растений нам нечего было бы есть.

ОКИСЬ УГЛЕРОДА — 0, 000025 %

Угарный газ — это ядовитый братец углекислого. Не ощущаемый человеком, но в худшем случае смертельный. Его незначительная часть всегда присутствует в воздухе, которым мы дышим: от сигаретного дыма, выхлопных газов и промышленных выбросов. Окись углерода образуется также и в нашем организме как побочный продукт обмена веществ. Так что от фразы «этот парень для тебя яд» не стоит отмахиваться, даже если в отношениях всё в порядке. Большее количество окиси углерода образуется при сгорании угля, газа или бензина и при нехватке кислорода: например, в уютной кальянной на углу, где окна занавешены тяжелыми портьерами. Уголь в наргиле тлеет, угарный газ скапливается в помещении. Незаметно. Ничто не предупреждает об отравлении: нет ни кашля, ни раздражения в горле. При вдохе угарный газ прикрепляется к красным кровяным тельцам и делает это в двести пятьдесят раз эффективнее, чем кислород. Для последнего больше не остается места. Начинается удушье изнутри, «тихая смерть». Тому, кто часто «зависает» в кальянных — что довольно распространено в Германии — либо отравляется от забитого каминного дымохода или от неисправной печи, необходимо лечение в кислородной барокамере. К сожалению, почти половина населения земного шара живет рука об руку с «тихой смертью». В таких странах, как Индия, Камбоджа или Эфиопия, женщины часто готовят еду в хижинах, на керосинках или на открытом огне — и медленно отравляют чадом всю семью.

По подсчетам Всемирной организации здравоохранения, почти три с половиной миллиона человек по всему миру вследствие этого умирают от инфекций дыхательных путей, хронических бронхитов и ХОБЛ. И прежде всего женщины, дети и старики, которые много времени проводят у очагов.

ПЫЛЬ

В Древнем Вавилоне верили, что носящиеся в воздухе демоны могут через рот вселиться в человека. Прикрывать рукой рот, когда зеваешь, считалось тогда отнюдь не нормой вежливости, а необходимой самозащитой. Сегодня с верованием в демонов покончено. Но лежащая в его основе идея продолжает существовать: вдох несет с собой известный риск. И дело не только в бактериях и вирусах, но еще и в пыли. Пыль — вещь удивительная. Она мелькает в цейтлупе, собирается в пушистые комочки под кроватью. В солнечном луче пылинки мерцают, как звезды Млечного Пути. А шагнешь к ним — они скрываются с глаз, будто живые. А еще пыль липнет к экранам телевизоров и мониторам компьютеров так приставуче, как могут только подростки.

Ученым пыль выдает многое из нашей повседневной жизни. Существуют специальные атласы частиц, где перечислены их отдельные признаки. Потому что пыль пыли рознь. В наших домах в ней скапливаются микроволокна ковров, мягкой обивки, одежды, которые поднимаются, когда носится собака, когда мы возимся в кресле или чешемся. В пыли непременно присутствует до двух граммов чешуек кожи, что мы теряем ежедневно. Залетевшая пыльца. Грязь, принесенная питомцем с улицы. Растертые в порошок крошки печенья. Экскременты пылевых клещей — неизменных возбудителей аллергии на домашнюю пыль. Разрыхлители, парафины или пестициды, так называемые низколетучие органические соединения, прикрепляются к пылевым частицам. Между ними копошатся микроорганизмы. В течение десяти лет американский биолог Роб Данн и двое его коллег считали микробов в домашней пыли для проекта «Your Wild Life»[18]. В пробах они обнаружили свыше 63 000 видов грибов и 116 000 видов бактерий. То, что под нашим диваном собирается скомканными клочьями, на самом деле полно жизни. Прочитав это, не хватайтесь за пылесос. Пыль практически невозможно истребить в нашем доме, и неважно, насколько вы помешаны на чистоте. В старых домах некоторые субстанции, приклеивающиеся к пылинкам, гораздо дольше живут в этих стенах, чем их жильцы. Не лучше и за порогом: там ветер несет гарь из фабричных и выхлопных труб, частицы пепла лесных пожаров, минеральные вещества эродированных почв, морскую соль, шерстинки животных, споры.

Химики и метеорологи предпочитают рассматривать пыль в совокупности с воздухом, который ее переносит. Тут они говорят об аэрозолях — твердых или жидких частицах, взвешенных в газах. Насколько глубоко частицы аэрозоля могут внедряться в дыхательные пути, зависит от их величины. Первая группа: крупнодисперсная пыль. Частицы, размером с треть толщины человеческого волоса, поднятые в воздух трением автомобильных покрышек или работой пневмомолотка, поднимаются максимально на несколько сотен метров, прежде чем осесть. Их мы вдыхаем редко — а если и случится, то они задерживаются волосками в носу. Следующая группа: среднедисперсная пыль. Она тоньше (до пятидесяти микрон) и вследствие своего меньшего веса медленнее оседает. Если такая пыль попадает в глотку или гортань, организм старается от нее избавиться: отсюда и першение в горле. Кхе-кхе! Кха-кха! И последняя группа — мелкодисперсная пыль. Она настолько тонка, что ее не могут задержать верхние дыхательные пути: максимально десять микрон — представьте: седьмая часть толщины газетной полосы! У нее как естественные, так и антропогенные источники происхождения: извержения вулканов и лесные пожары, а также выбросы промышленных предприятий. Особо тонкие частицы (до двух с половиной микрон) проникают в главные бронхи, еще более мелкие (до микрона) доходят до легочных альвеол. То, что не выдыхается обратно, оседает и покрывает черной пленкой чувствительные альвеолы. Как следствие инвазии, слизистая оболочка бронхов воспаляется. Хронические заболевания легких обостряются. Даже у человека, не выкурившего ни единой сигареты, тонкая пыль повышает вероятность рака легких. Некоторые частицы попадают в кровь и поражают другие органы.

Сверхтонкие частицы были обнаружены даже в печени и в сердце. Есть подозрения, что они вызывают сердечную аритмию и сужение сосудов. Повышается риск гипертонии, инсульта и инфаркта. Повышение концентрации тонкой пыли коррелируется с процентом повышения смертности. А также деменции. Уже несколько лет пополняются доказательства того, что между концентрацией тонкой пыли и нейродегенеративными заболеваниями существует непосредственная связь. Международная группа исследователей под руководством Барбары Маер в Университете Ланкастера при аутопсии мозга обратила внимание на ферромагнитные частицы. Ученые предположили, что те ввиду своего микроскопического размера, сравнимого с вирусами, могли проникнуть в организм из носа, по обонятельному нерву напрямую в мозг. Большинство аутопсических исследований, проведенных Анжеликой Гонсалес-Масиэль в Национальном институте педиатрии в Мехико, дали тот же результат. Столица Мексики причисляется к наиболее загрязненным городам мира. Нет доказательства тому, что окись железа вызывает заболевания. Однако она стимулирует выработку активных форм кислорода (АФК), способных повредить клетки, — одна из гипотез возникновения деменции. В Соединенных Штатах Келли Бишоп, Джонатан Кетчам и Николай Куминофф из Университета штата Аризона сравнили медицинские записи почти семи миллионов человек с данными о качестве воздуха Агентства по охране окружающей среды. Период исследования охватывал более десяти лет. Ученые включали в свои расчеты данные, когда подопытные съезжали из пригорода или, наоборот, въезжали, — и делали сноску на погрешность в статистике в силу факторов риска деменции: из-за возраста, этнического происхождения, пола, прежних заболеваний, имущественного состояния. Итоговый вывод: каждый дополнительный микрон тонкой пыли на кубометр воздуха в каждое следующее десятилетие повышает риск деменции на 1,3 %. Да уж, подходящее название их исследований: «Hazed and confused»[19] — более чем туманно.

Тонкая пыль — демон, которого мы впускаем в наши легкие вместе с оксидами азота, озоном, диоксидом серы и оксидом углерода. Это вовсе не значит, что мы должны выходить на улицу в ватно-марлевой повязке. Генетическая предрасположенность — неважно, занимаешься ты фитнесом, куришь или пьешь, озабочен своим весом или постоянными стрессами, — влияет на ущерб, наносимый тонкой пылью нашему организму. Дети особенно уязвимы, поскольку дышат учащенно и, соответственно, вдыхают больше вредных частиц. Кроме того, по росту они находятся ближе к земле, где концентрируется больше вредных веществ. Наравне с питанием и неумеренным употреблением косметических средств, загрязнение воздуха является треть ей по рангу причиной аллергии.

Хозяин престижной виллы развалился в шезлонге и воображает: дескать, меня всё это не касается. Ему стоило бы подумать дважды, не подбрасывает ли он последнюю соломину в костер. Открытые очаги производят в среднем восемь процентов тонкой пыли в Германии. А продукты их горения вовсе не остаются там, где произведены. Тонкая пыль неделями сохраняется в воздухе и переносится на многие тысячи километров. Выброс вредных веществ в Азии или США легко перемещается в Европу и обратно.

Если кому-то приходилось пробиваться сквозь ветер на пляже, тот знает, насколько непредсказуемы его мощные порывы. Эоловые процессы, названные в честь греческого бога Эола, повелителя ветров, сформировали вид нашей планеты. Они эродируют и транспортируют, переносят рукотворные и природные аэрозоли высоко в атмосферу. Без них не было бы ни облаков, ни осадков. Частицы предоставляют молекулам воды плацдарм. Крошечные капли в облаках прирастают, а при температурах ниже минус пятнадцати замерзают в льдинки. Сегодня над густонаселенными областями парит гораздо больше аэрозолей, чем в доиндустриальную эпоху. Около семидесяти процентов серных и азотных соединений имеют искусственное происхождение. И поныне ученые спорят, в какой мере загрязнение воздуха влияет на формирование облаков и количество осадков. Неоспоримо одно: диоксид серы и диоксид азота с дождями возвращаются на землю.

АРГОН — 0,9 %

В 1894 году химики сэр Уильям Рамзай, шотландец, и лорд Рейли, англичанин, открыли первый инертный газ. Лорд Рейли обратился через журнал Nature[20] к научному сообществу с просьбой предлагать идеи: азот, выделенный из воздуха, имеет бόльшую плотность, чем азот, полученный при химической реакции. Результаты достоверно воспроизводятся. Как такое может быть? Рамзай, прочитав статью, был уверен: в воздухе явно присутствует доселе не открытый элемент. Ученые совместными усилиями провели серию опытов, чтобы устойчиво изолировать невидимое. В результате им удалось захватить загадочную субстанцию с помощью спектрального анализа. Недавно появившаяся техника позволила сделать видимыми спектральные линии элемента. Пусть аргон и был первым открытым благородным газом, он завершает наш перечень, потому что лучше любого другого компонента воздуха проясняет, как дыхание связывает всё, что живет, жило и будет жить.

Аргон составляет без малого один процент вдыхаемого нами воздуха. Остальные инертные газы: гелий, неон, криптон, ксенон — встречаются в гораздо меньшем объеме. Это следовые количества. В нашей жизни они находят различное применение. Гелием, который в шесть раз легче воздуха, наполняют воздушные шарики, и дети радостно запускают их на дне рождения. А без его звукопроводимого свойства — он проводит звук в два с половиной раза быстрее воздуха — были бы невозможны приколы с изменением голоса, и мир стал бы скучнее. Неон превратил когда-то Лас-Вегас в «Bright Light City»[21]. Неоновая реклама ярких «Дней Элвиса»[22] ныне покоится на собственном кладбище в пустыне, окружающей город. Она вышла из моды — современные люминесцентные трубки наполняются другими светящимися составами. Криптон и ксенон используются в производстве современных автомобильных фар, которые светят ярче при низком потреблении энергии. В последнее время ксенон также добавляют в наркоз для операций — он действует быстрее и облегчает стадию пробуждения, в отличие от более распространенной закиси азота, которая к тому же является газом, создающим парниковый эффект. Однако ксенон значительно дороже.

Инертные газы крайне неохотно вступают в химические реакции, для этого надо хорошо постараться при особых условиях. Когда мы их вдыхаем, они проходят по организму, не оставляя следов и не изменяясь. Название, данное аргону его первооткрывателем, отображает его инертные свойства — греческое «argos» означает «неактивный». Будучи третьим по составу в земной атмосфере, аргон, в отличие от других благородных газов, представлен в изобилии. Им наполняют лампы накаливания, и он «закупоривает» початую бутылку вина. Дозаправленное аргоном «Шато Марго» может сохранять свой аромат неделями, а то и месяцами, даже если время от времени отпивать по стаканчику. Для любителей вина это равноценно чуду. Меня сблизила с аргоном не бутылка старого вина, а давным-давно попавшая в руки книжица «Beyond the Observatory»[23], изданная в 1967 году, — сборник эссе астронома Харлоу Шепли (1885–1972). Молодой научный сотрудник обсерватории Маунт-Вилсон в 1918 году познал истинные размеры нашей галактики и определил ее центр — его величайшее достижение. В течение тридцати лет он руководил Гарвардской обсерваторией в Кембридже, штат Массачусетс. Книга вышла в свет, когда Шепли было уже за восемьдесят. Думаю, ему тоже нравилась иллюстрация на ее обложке. На желтой полусфере стоит маленькая белая обсерватория. На кобальтовом небе висят желтые и оранжевые звезды, причудливо соединенные друг с другом. А между ними, взявшись за руки, парят мужчина и женщина. Сцена вполне в духе немецкого графика Хайнца Эдельмана, отправившего в мультфильме «Желтая подводная лодка» группу «Beatles» в абсурдное путешествие. Хиппово. Как и сами эссе Харлоу Шепли. Словом, он зажигает погасшие звезды. А цифрами обнимает мир. Например, в эссе «Дыхание прошлого и будущего» он предлагает: «Почему бы не посчитать атомы в одном-единственном глубоком вдохе, скажем, Клеопатры? […] Задача непростая, но вполне выполнимая! Для одного вдоха Клеопатры 1000 мужчин пришлось бы отсчитывать по 100 атомов в секунду 8 часов в день в течение приблизительно 10 миллиардов лет. Правда, им бы нашлось лучшее применение». Итак, один-единственный вдох содержит немыслимое число атомов. Возьмем аргон, который составляет в атмосфере один процент. С каждым глотком воздуха мы вдыхаем 30 000 000 000 000 000 000 атомов аргона — тридцать триллионов. И несколько секунд спустя выдыхаем столько же. Углекислый газ, который мы выдыхаем вместе с ним, образуется в нашем организме. Азот хотя почти инертен, но, проходя по пищевой цепи, кое-что претерпевает. А вот аргон остается не тронутым ничем сущим. Выдохнутый, он быстро разлетается. Сначала поблизости, потом по всей Земле. За год 30 000 000 000 000 000 000 атомов аргона распространяются по планете настолько равномерно, насколько это возможно. И неважно, где потом человек находится: со следующим вдохом, по Шепли, мы поглощаем по меньшей мере пятнадцать тех же самых атомов. А поскольку они по нам путешествуют, то таким «воздушным» образом соединяют прошлое и будущее. Каждый святой и каждый грешник давних лет, каждый человек и каждый зверь вложили атомы аргона в нашу общую воздушную сокровищницу. С выдохом мы отпускаем на свободу атомы, которые наши предки уже испускали с последним вздохом, а однажды они наполнят легкие наших правнуков.

Часть II

Полными легкими

Глава 4. Без одышки. Почему у спортсменов дыхание лучше всех

Лук — это оружие. Тысячелетиями люди убивали из него зверей и противников. Об этом повествуют наскальные росписи в пещерах Альтамира и Луско. Четвероклассникам, играющим в мини-футбол в Берлинском районе Альт-Мариенфельде, похоже, это тоже известно. Когда около восьми вечера двери спортзала открываются и входят лучники спортивного общества «Кюдо Додзё Берлин», дети подхватывают свои рюкзаки и исчезают без споров и шуточек. «Разуйтесь!» — шепчет мне на ухо Саймон Грунерт. На пороге зала он совершает поклон. Его аккуратно подстриженная окладистая борода опускается до ребер. Грунерт вешает свой более чем двухметровый лук к остальным на сетку футбольных ворот — руки должны быть свободны. В полном молчании стрелки преображают помещение в место для тренировок японского боевого искусства — додзё[24]. На стену вешается свиток, испещренный иероглифами, скамьи отодвигаются к стенам, устанавливаются мишени, так называемые мато. Кто-то моет пол. Широкие длинные штанины его хакама, традиционной черной юбки-брюк, раскачиваются с каждым движением — просто ожившая каллиграфия. Как только всё расставлено по местам, группа из четырех женщин и семи мужчин выстраивается в шеренгу перед тренером, специалистом по информатике доктором Борисом Проппе. Я стою в этом ряду, вытянувшись, взгляд на свиток. Он символизирует камиза, сиденье чести — место предков. Так мне объяснил Саймон. Сдержанный поклон, короткое приветствие. Я сажусь на скамейку. Трое лучников выходят на шай, линию стрельбы. У каждого в руке по две стрелы.

В кюдо, «путь лука» по-японски, продолжает жить вид боя, канувшего в Лету с изобретением огнестрельного оружия. Монахи и самураи, которые на протяжении всего XVII века не выпускали лука из рук на охоте, соревнованиях и придворных церемониях, были теми, кто продолжил развивать это искусство. Они увидели в кюдо не только спортивный, но и ментальный вызов. «Внимание сосредоточено в центре тела, — написано в "Основных правилах стрельбы из лука", составленных Шахо Куном в эпоху Эдо (1603–1868). И далее: — Вместе с правильным умонастроением оно удерживает равновесие». Но найти его не так-то просто. Надо поразить цель на расстоянии двадцати восьми метров из лука, гораздо большего, чем рост стрелка. Многие в этом сомневаются. Юми, громоздкая бамбуковая или карбоновая конструкция, — полная противоположность высокотехнологичному оружию. И облачение: широкие хакама, белая рубашка-кимоно, перчатки — имеет с современной практичной одеждой столь же много общего, как японский чайный домик с бабл-ти[25] чайной. Каждое движение предписано с давних времен. Никаких искажений, никакой импровизации, никаких сюрпризов. Именно такой вызов принимают лучники кюдока. И дыхание помогает им достичь искомой невозмутимости.

«Я всегда был нервным парнем», — рассказывал мне Саймон Грунерт по дороге к спортзалу. Высокий и жилистый, для разрядки он играл в баскетбол, пока в 2007 году приятель не уговорил его составить компанию на занятиях по стрельбе из лука. Там один из лучников произвел на Грунерта сильное впечатление: «Понимаешь, когда он натягивал тетиву, казалось, что вся окружающая энергия вливалась в его выстрел!» Грунерт упросил обучить его этому «ритуальному искусству». Сейчас он сам работает тренером и старается увлечь кюдо любопытствующих вроде меня.

В тихом зале мои мысли кажутся неприлично громкими. Здесь не слышно ничего, кроме мягких шагов и шуршания ткани. Первый стрелок поднимает лук так, будто собирается поприветствовать мишень. Отводит правую ногу, не сгибая и не отрывая от пола. Нижний конец лука ставит над левым коленом. Правую руку заводит на живот пониже пупка — туда, где у самурая торчал за поясом короткий меч. Накладывает стрелу. Захватывает тетиву, фиксируя взгляд на цели. Поднимает лук над головой, стрела параллельно полу. Наклоняет его на такой угол, чтобы капля воды могла скатиться к кончику. Теперь, всё больше натягивая тетиву, опускает лук с правой стороны лица так, чтобы стрела оказалась на уровне ноздрей. Задерживает дыхание. Выстреливает на выдохе и попадает в цель. Саймон Грунерт на очереди. Его размеренные движения следуют тем же правилам: расставить ноги, установить лук, положить руку на живот («для центровки», объяснит он мне позже), наложить стрелу, изготовить лук и привести в нужную позицию. Тетива стонет, когда ее натягивают. Трехпалая перчатка на правой руке выглядит когтистой лапой. На предплечье набухают вены. «Цвен» — вылетела стрела, «пферк» — попала точно в цель. Взгляд Саймона задерживается на внутреннем круге мишени, невозмутимый, как и положено по этикету.

Начинающему кюдока следует набраться терпения. Потребуются месяцы, чтобы не просто освоить технику, а сделать каждое движение частью себя. Упорно продвигаться, пока не достигнешь. Сидя на скамейке, я пытаюсь понять различие в движениях стрелков. Удается с трудом. Всё повторяется в заданном темпе — кольцо кинопленки в замедленном действии. Здесь нет ни аплодисментов, ни смены очков на табло, а потому каждый выстрел кажется похожим на предыдущий. Это превращает кюдо в хеппенинг, инсценировку — искусство в полном смысле слова.

Вот свой лук поднимает Саяка Химено, самая высокая по рангу и маленькая по росту лучница на додзё. Пока она натягивает, натягивает, натягивает лук, ее рука дрожит от напряжения. Как только стрела освобождается вместе с ее дыханием, она попадает точно в черноту круга. Застыв, Химено рассматривает мишень, потом опускает голову. Кюдока не торжествуют. Им запрещено усмехаться или вздыхать. Кюдо — не соревнование с другими. Кюдо — это состязание с собственным эго. Стрелки должны научиться «отвергать нерешительность духа и себялюбие и понимать истинную сущность природы», — написано в «Кратких правилах стрельбы из лука школы Хёки» Ураками Сакаэ. Помощник — дыхание. Икиаи, дыхательный ритм в кюдо, составлен из иероглифов, обозначающих дыхание и гармонию. Так же, как в йоге, дыхание должно быть в гармонии с движениями, что поддерживает и тело, и концентрацию. Для этого лучники фокусируются на «хара», нижней части живота. Греки считали диафрагму местом обитания души, а в кюдо физические и ментальные силы сосредотачиваются глубже, в «море дыхания» — примерно три сантиметра ниже пупка.

После того как каждый лучник выпустил по восемь стрел, Саймон Грунерт дважды хлопает в ладоши. На линию выходят следующие стрелки. По преданию, однажды мастер Васа Дайхачиро в течение двадцати четырех часов выпустил 13 053 стрелы и 8133 раза поразил цель. На площадке в Альт-Мариенфельде амбиции не столь высоки. Спустя три четверти часа Борис Проппе подает знак к перерыву. Все собранно двигаются в сторону раздевалки. Тренер раздает пластиковые стаканчики с зеленым чаем. Его помощник протягивает коробку с печеньем из воздушного риса. Торговая марка «Ниппон»[26]. После тишины зала гвалт голосов воспринимается как приятный гомон. Я интересуюсь у Саймона Грунерта, как ему удается не задерживать дыхание дольше чем надо — распространенная ошибка в спортивной стрельбе. «Фокус в том, чтобы выдохнуть в пик напряжения. Надо отпустить дыхание, дать ему легко выходить, без нажима, без давления. Тогда дыхательные мышцы не будут стоять на пути у всех остальных», — улыбается он. Комплекс движений в кюдо очень сложный, поэтому стрелкам далеко не сразу удается установить контроль над дыханием. Грунерт, который занимается уже двенадцать лет, овладел этим только на третьем году. За годы тренировок его диафрагма стала такой чувствительной, что при стрельбе он правильно дышит уже автоматически. «Я животом открываю свободный ток воздуха в мои легкие. Когда создаю давление в нижней части живота, диафрагма на нем может поддерживать верхнюю часть тела. Потребовалось время, чтобы я начал ощущать это», — говорит он. В спорте Грунерт продвинулся далеко: он член национальной сборной, имеет третий дан из десяти возможных. Для Германии это высокий ранг. Чтобы достичь четвертого, ему надо с четырьмя незнакомыми лучниками стрелять синхронно, координируя каждое движение дыханием. Девяносто процентов кандидатов проваливаются при этом испытании. А десятый дан можно получить, только приказав долго жить — его присуждают посмертно. Совершенство японских мастеров едва ли достижимо. Но это не расстраивает Саймона: «Благодаря тренировкам я стал привлекательнее и увереннее в себе». Когда мы возвращались в зал, я споткнулась о планку, обозначающую линию стрельбы. «А еще — внимательнее», — прокомментировал он и снял свой лук.

«Вдох, сказал однажды мастер (Ава Кензо), связывает и соединяет. В задержке дыхания всё уравновешено, а выдох освобождает и завершает, преодолевая преграды», — писал профессор философии Оген (Евгений) Херригель о своих занятиях кюдо в двадцатых годах прошлого века в Японии. Там стрельба из лука очень популярна, поскольку доступна каждому. В университетах мужчины и женщины тренируются совместно, что не слишком типично. Этим видом спорта можно заниматься и в преклонном возрасте. «Семидесятипятилетний старец, выпускающий стрелу мощно и уверенно, — такое зрелище впечатляет и вдохновляет, — продолжает разговор Саймон Грунерт, когда мы, закончив тренировку, выходим на улицу. — Я осознаю, как многому мне предстоит научиться. Я чувствую: впереди еще столько возможностей».

ОТКУДА БЕРЕТСЯ ЭНЕРГИЯ

В кюдо дыхание играет базовую и поддерживающую роль. Но и в других видах спорта правильная техника дыхания дает решающее преимущество: тяжелоатлеты дышат иначе, чем велосипедисты или танцоры. Пловцу один-единственный несвоевременный вдох может стоить победы. Тем, что можем заниматься различными видами спорта, мы обязаны одной и той же реакции организма: стрессу. Но не такому стрессу, как «ах, ребенка с утра рвет, а мне надо на работу!». «Любое изменение означает для организма помеху его естественному состоянию, гомеостазу, которому нужен только покой», — пишет профессор Пауль Хабер, австрийский терапевт, в прошлом врач олимпийской команды, в своей инструкции к медицинскому сопровождению тренировок — типовом документе спортивной медицины. Такого уравновешенного состояния организм достигает, к примеру, в глубоком сне. Всё, что его нарушает, — в биологическом смысле чистого вида стресс. «Поскольку глубокий сон как длительное явление не соответствует ни биологической реальности, ни нашему представлению о жизни, это означает, что стресс и есть сама жизнь!» — заключает он. Наш организм постоянно приспосабливается к изменяющимся условиям. Лежащая в основе данного процесса стрессовая реакция схожа у всех млекопитающих и насчитывает сотни миллионов лет.

Для того чтобы понять, как это происходит, перенесемся мысленно на пляж. Пока мы нежимся на солнце, убаюканные размеренным шумом волн, наш организм не перестает работать: он поддерживает температуру тела, позволяя клеткам делиться и восстанавливаться, мозг перерабатывает события дня, сердце качает кровь, кишечник переваривает пищу, дыхательные мышцы поддерживают газообмен. Всё это потребляет значительное количество энергии: наш основной метаболизм. Поставляется она «клеточными электростанциями» — митохондриями. С помощью поступающего кислорода они, расщепляя жирные кислоты или глюкозу, синтезируют аденозинтрифосфат, сокращенно АТФ. Этот процесс называется гликолиз. АТФ — универсальный источник энергии, однако его запасы невелики: в совокупности организм содержит лишь двадцать граммов — количество энергии, соответствующее двум калориям. Если он будет использован полностью, произойдет гибель клеток. Чтобы такого не случалось каждый раз, когда мы бросаемся в волны, у клеток есть резервный источник энергии: креатинфосфат. Креатинфосфатом восстанавливаются запасы АТФ без участия кислорода, то есть анаэробно. При этом высвобождается очень много энергии. Когда мы вскакиваем с расстеленного полотенца, хватаем доску для серфинга и несемся к морю, анаэробная энергия еще только добывается из креатинфосфата, в то время как аэробный метаболизм идет полным ходом. Этой энергии хватает на первые пятнадцать секунд. Дальше, когда мы уже гребем через прибой, включается анаэробный гликолиз, но теперь без истощения митохондрий и без кислорода. Недостаток такой экстремальной поддержки — лактат, соли и эфиры молочной кислоты, и дополнительный углекислый газ. Дыхание ускоряется, и углекислый газ рвется наружу, а лактат при длительных нагрузках накапливается в мышцах и крови. Прежде существовало мнение, что это приводит к мышечной боли. Сегодня считается, что наступает усталость мышечных волокон, в изменившихся условиях они больше не могут работать оптимально. А боль на следующий день вызывает не лактат, а миниразрывы в мышечном волокне.

Насколько быстро наступает усталость, зависит от количества кислорода, которое может принять организм. Ноги начинают двигаться, и сенсоры подают сигнал в дыхательный центр: больше воздуха! Его нейроны возбуждают дыхательную мускулатуру. Сначала диафрагма с каждым вдохом сокращается сильнее. Если этого недостаточно, подключаются лестничные и внешние межреберные мышцы, грудино-ключично-сосцевидная мышца. Вдох, который в обычных условиях длится четыре секунды, может сократиться до полутора секунд. Хотя тем самым в легкие поступает больше кислорода (и углекислого газа как следствие напряжения), парциальное давление этих газов, на удивление, почти не меняется, пока мы находимся на уровне моря. Возможно, потому, что каждый из нас обладает суперпропорциональным дыхательным аппаратом. Каждое млекопитающее, будь то еж или жираф, имеет 300–500 легочных альвеол. Конечно, их общая площадь варьируется в зависимости от размера животного, но генетически обусловлено: в определенных рамках. Однако возможность некоторого увеличения есть, по крайней мере, у таких крупных созданий, как человек. Не все наши альвеолы принимают участие в газообмене. Некоторые скудно снабжаются кровью и вступают в действие только при повышении нагрузки. Когда активизировано их достаточное количество, в верхнем пределе в кровь проникает до семи литров кислорода в минуту. Нетренированным людям в таком случае достаточно половины этого объема. Даже после лобэктомии, когда удалена часть легочной ткани, пациент в состоянии принимать то же количество кислорода, что и раньше, при условии достаточной физической активности. В отношении легких нагрузки означают лишь использование своих собственных сверхвозможностей. Ведь в каждом из нас дремлет супергерой, готовый к дыхательным рекордам.

Для того чтобы в легких создались необходимые условия газообмена, дыхательные мышцы должны работать слаженно, даже если вы выкладываетесь полностью, бегая трусцой или катаясь на велосипеде. В состоянии покоя с каждым дыхательным движением вы прокачиваете пятьсот миллилитров воздуха, а при нагрузках — до трех литров! Вы устаете — и всё тело становится заторможенным. Это фиксируют многие исследования. Однако целенаправленные упражнения помогут улучшить как силу, так и выносливость дыхания. Здесь вам в помощь богатый ассортимент респираторных тренажеров. Компактные приборы, стоимостью от тридцати до нескольких сотен евро, весьма эффективны. Затрудняя вдох, вы укрепляете соответствующую группу дыхательных мышц — в перспективе благодаря этому снижаете потребность в кислороде при нагрузках. Усиливаете сопротивление выдоху — помимо укрепления мышц, способствующих ему, получаете муколитический эффект, что облегчает жизнь больным, страдающим ХОБЛ. Некоторые тренажеры совмещают обе функции. Приборы, ориентированные на выносливость, обеспечивают частичное возвращение в дыхательный процесс выдохнутого углекислого газа — таким образом при учащенном дыхании его концентрация в крови остается постоянной. В обширном исследовании группа ученых из Цюрихского университета сравнивала различные варианты применения дыхательных тренажеров. Все испытуемые показали улучшение своих достижений при длительных нагрузках: езда на велосипеде, гребля, плавание, бег трусцой. Причем результаты в нетренированной группе оказались значительно выше, чем у спортсменов. И одновременное укрепление мышц, работающих как при вдохе, так и при выдохе, создавало дополнительное преимущество.

Пока дыхательный центр при усилении нагрузки стимулирует дыхательную мускулатуру, мозговое вещество надпочечников срочно мобилизует — ох уж этот стресс! — медиаторы: адреналин и норадреналин. Они дают симпатической нервной системе сигнал активироваться. Она побуждает сердце быстрее и сильнее сжиматься. Если потребуется, «мотор» может ускориться в три раза. Обычно в его распоряжении около пяти литров крови, которую сердце, обогащая кислородом, способно прокачать через организм, — и этот объем не изменит даже самый сильный стресс. Поэтому сердце направляет кровь в первую очередь туда, где окисление набирает обороты: в мышцы. Только дыхательная мускулатура поглощает при повышенных нагрузках около десяти процентов поступившего в организм кислорода, ведь ей приходится противодействовать движению легких и стенки грудной клетки, а также преодолевать сопротивление воздушного потока в дыхательных путях. В головной мозг тоже поступает слегка повышенное количество кислорода: «Будь настороже — всякое может случиться!» Для страховки тромбоциты становятся более клейкими, на случай если придется закрывать раны. В то же время другие органы, такие как желудок и кишечник, переходят в режим экономии. Если у вас пересыхает во рту, это признак того, что пищеварительный тракт борется со стрессовой ситуацией. Возможно, обычай плевать противнику под ноги перед схваткой основан на том, чтобы просигналить: «Смотри, я спокоен. Справлюсь, и не с одним!»

Теперь дело в поглощении кислорода за митохондриями. Только после того, как эти клеточные электростанции переработают имеющийся в наличии кислород, в клетку из крови поступит свежая порция. Вероятно, от количества и величины митохондрий зависит, надолго ли организм обеспечен кислородом, то есть как долго способен выдерживать нагрузку. Примером тому могут служить лошади, галопирующие на длинных дистанциях. Объем их митохондрий существенно выше, чем у коров, таких же крупных и тяжелых, однако весьма медлительных. То же наблюдаем, сравнивая собак, предназначенных для погони за дичью (или хотя бы за палочкой), и коз, мирно щиплющих травку на соседнем лугу.

Человек, регулярно совершающий пробежки в парке, наращивает массу своих митохондрий: образно говоря, из коровы превращается в лошадь или из козы в собаку. А если митохондрии увеличиваются, сгущается и сеть снабжающих клетки капилляров: образуются новые кровеносные сосуды. Это оптимизирует диффузию — как бег на короткую дистанцию. Чтобы прошмыгнуть через тончайшую мембрану легочного капилляра, молекуле кислорода требуется меньше секунды. А вот чтобы пробиться с поверхности кожи на десять миллиметров в глубь тканей, уйдет добрых четыре часа.

Более разветвленная сеть кровеносных сосудов — больше кислорода каждой мышечной клетке.

Все наши ухищрения направлены на то, чтобы повысить максимальный объем кислорода, который может принять организм. А почему это вообще важно? Потому что, независимо от мышечной массы, ни один другой параметр не дает столь надежных показателей остаточной продолжительности жизни. И не только здоровых людей, но и пациентов с сердечно-сосудистыми заболеваниями, ХОБЛ, раком легких. Тот, кто тренирует выносливость по крайней мере три часа в неделю, понижает свое кровяное давление, поскольку с растущим количеством капилляров уменьшается сосудистое сопротивление. В состоянии покоя мышцы, благодаря дополнительным сосудам, тоже лучше омываются кровью, так что на сердце приходится меньшая нагрузка — и частота его сокращений снижается. Тренажер, уменьшающий число сокращений в среднем на десять ударов в минуту, экономит сердцу 14 400 ударов в сутки. Следовательно, регулярные занятия облегчают работу сердцу на длительное время. К сожалению, эффект сохраняется, пока человек физически активен. Неделя без упражнений на выносливость — и капиллярный объем и масса митохондрий снижаются. А если вы хронический «диванный комментатор», рискуете скатиться даже ниже нормального значения.

С возрастом легкие сжимаются. С этим ничего не поделаешь — разве что регулярно тренироваться. Тренировки дают дополнительные ресурсы. Дар, ниспосланный каждому и неотъемлемый до самой смерти. И даже тот, кто в свои пятьдесят никогда не занимался спортом, имеет шанс. Согласно мнению специалиста по спортивной медицине Пауля Хабера, если в этом возрасте сесть на гребной тренажер и в ближайшие пять лет, тяжело дыша, добиваться своих лучших показателей несколько раз в неделю, можно повысить собственные возможности на пятьдесят процентов — и таким образом компенсировать тридцать процентов легочной силы, украденные старостью, а то и перекрыть их. Одышка при физических упражнениях есть не что иное, как признание в любви к жизни. Ведь она повышает шанс достичь заложенного в генах предельного возраста. И довольно легко. «Тело — созданье духа», — написал Шиллер в драме «Валленштейн». Это правда, но лишь отчасти. И спорт вносит свой вклад в психическое здоровье человека. Исследования доказывают: преодоление физических трудностей улучшает настроение и выводит из депрессии. А иначе почему собака, поймавшая палку, выглядит такой счастливой? Упасть вечером на диван куда приятнее после изматывающей пробежки. Раньше я в это не верила. Теперь убеждена.

БЕГАТЬ, ПЛАВАТЬ, ГРЕСТИ

Чтобы лучше понять значение дыхания в спорте, я звоню доктору Уве Хоффману. Физиолог исследует природу рекордов в Институте физиологии и анатомии Немецкого спортивного университета в Кёльне. К тому же он эксперт по спироэргометрическим методам, преподает спортивное погружение и сотрудничает с NASA. Хочу у него спросить, каким видом спорта заняться, чтобы узнать, где больше проявляются свойства дыхания. «Спортивные виды, развивающие выносливость, — прекрасная тренировка дыхания, — говорит Хоффман. — Но что касается контроля, есть существенные различия при беге, гребле, плавании или велосипедном спорте». У всех четвероногих млекопитающих ритм дыхания связан с темпом их передвижения. Им требуется дышать быстро или медленно в зависимости от того, как они бегут. При движении на передних ногах или лапах грудные, брюшные и спинные мышцы сокращаются, что делает невозможным одновременный вдох. Когда homo erectus встал на две конечности, передние оторвались от земли. Так он освободил и дыхание. Мы можем бежать и в то же время осознанно дышать глубоко и медленно, или медленно прогуливаться, одновременно гипервентилируя легкие. Просто повинуясь капризу. А можем при этом еще и болтать. Шимпанзе и бонобо, наши ближайшие родственники, также используют дыхание для коммуникации — они смеются вместе. «Смех обезьян — наследие тяжелого дыхания диких игр, копирующих борьбу, но подающих сигнал несерьезности. Тело при этом не напряжено. Таким образом, смех имеет игровое начало», — аргументирует свои выводы невролог Роберт Р. Провайн, профессор психологии из Университета Мэриленда. Обезьяний смех оповещает: я бушую, но не имею в виду ничего злонамеренного. Людям это трудно распознать. Для непривычного уха он звучит отнюдь не весело. Смеющийся человек дробит выдох на серию коротких «ха» или «хи». Смех шимпанзе, напротив, жестко привязан к дыханию: беззвучное «х-х-х» на каждом выдохе. Гориллы, орангутаны и бонобо немного свободнее: они могут смеяться и на вдохе. Несмотря на то что они способны без труда запоминать сотни слов, произнести хоть некоторые из них стоит им огромных усилий. Их дыхание не способствует говорению, поскольку оно иначе, чем у нас, сопряжено с двигательным стереотипом, заключает Провайн. Другие ученые поддерживают этот тезис. Только потому, что во время бега не опираемся на передние конечности, мы можем последовать совету Уве Хоффмана: «Начинающие бегуны должны держать такой темп, чтобы на бегу могли еще и разговаривать». Поразительно, но большинство людей, испытывающих нагрузку, возвращаются к модели четвероногих: вдох или выдох на каждый шаг. Наилучший ритм: один шаг — вдох, два-три шага — выдох, — так советует Хоффман. Это комфортный темп бега.

В плавании и гребле всё обстоит иначе. В бассейне или каноэ движущая сила — руки. Дыхание более зависимо. «Вы должны координировать его со своими движениями». Проще говоря, следует найти оптимальный момент для вдоха, а когда (в плавании) голова под водой — спокойно и не прерываясь выдохнуть. Примерно как затушить именинные свечи на торте единым духом. Тогда следующий вдох совершится непроизвольно и без задержки. По крайней мере в теории. Мне это никогда не удавалось по-настоящему. Сосредоточившись на движениях рук, я забываю выдохнуть под водой. Пока поворачиваю голову в сторону, времени на вдох-выдох не хватает. Я судорожно захватываю воздух, наполнив им щеки вместо легких, и вынуждена прерваться из-за недостатка кислорода. Поэтому уже много лет я плаваю как резиновая уточка: грудь в воде, голова торчит поверху. Медали за такой стиль не получишь. Профессиональные пловцы на коротких дистанциях вообще отказываются от дыхания: с задержанным в легких воздухом они резво преодолевают двадцать пять, а то и пятьдесят метров. Голова при этом остается под водой. Так стабилизируется положение тела и редуцируется сопротивление. Каждая клеточка тела в состоянии стресса молит о кислороде, однако любой вдох прервет слаженное движение рук. Сумевший подавить раздражение дыхательных путей — выигрывает. В 2014 году шведская пловчиха Сара Шёстрём потрясла спортивный мир, осилив пятидесятиметровую дистанцию без единого вдоха — притом стилем баттерфляй, требующим неимоверного напряжения сил. 24,43 секунды — новый мировой рекорд. Едва ли достижимый для ее «дышащей» соперницы. Та отстала на многие доли секунды.

Сложные движения рук, неестественный ритм дыхания: плавание — вид спорта, требующий большей подготовленности, чем бег или велосипедные гонки. Зато невероятный тренер дыхания. В плавании человек дышит в горизонтальном положении, при этом вытягивая голову вперед. «Плавание укрепляет мышцы корпуса еще и потому, что приходится дышать, преодолевая слегка повышенное давление под поверхностью воды. Одновременно усиливается упругость грудной клетки, — объясняет Уве Хоффман. — Это увеличивает жизненную емкость легких, то есть объем максимально выдыхаемого воздуха после максимально глубокого вдоха». В онемевшую от долгого сидения за письменным столом верхнюю часть туловища — катастрофа для современного человека! — возвращается движение. И воздух. «Любое расширение грудной клетки благодаря гребле или йоге тоже поддерживает дыхательные способности и увеличивает жизненную емкость», — подводит итог Хоффман.

Если плавать не с торчащей из воды головой, а с дыхательными паузами, организм научится даже при гипоксии, то есть кислородном голодании в тканях, поддерживать свою оптимальность. Люди, выросшие в высокогорных районах, из-за низкого атмосферного давления воздуха в этих краях имеют более широкую грудную клетку и, соответственно, бόльшую емкость легких, нежели жители равнин. Профессиональные пловцы также обладают такой особенностью, вероятно вследствие повторяющихся коротких гипоксических фаз при тренировках. Долгое время считалось, что количество альвеол в легких с десятилетнего возраста остается неизменным, то есть новые уже не вырастают. Но, похоже, это всё-таки происходит, как показывают последние исследования. То ли из-за глубины дыхания, то ли из-за большего числа легочных альвеол, чем в среднем у человека, но пловцы имеют самый большой объем легких среди спортсменов. Если потребуется, они действительно могут дышать по-настоящему глубоко. А задерживая дыхание, не теряют выдержки. «Особенно синхронное плавание, подводные регби и хоккей предъявляют дыханию невероятные требования, — говорит Хоффман. — Спортсмены добиваются рекордных результатов, выкладываются полностью, при том что не могут в любой момент глотнуть воздуха. Это требует не только физических, но и духовных сил».

Тому, кто хочет тренироваться как олимпиец, следует начинать в бассейне для не умеющих плавать. «Ляг на воду и выдыхай размеренно, пока не опустишься на дно; пусть весь воздух поднимется пузырьками к поверхности, — рекомендует в одном из интервью бывший олимпиец и тренер по плаванию мирового уровня Глен Кристиансен. — Со временем и без воздуха в легких будешь чувствовать себя хорошо, а при заплыве — не дергаться из-за дефицита кислорода». Если перед рывком опустошить легкие ровным долгим выдохом, получится сходный эффект. Немецкий фридайвер Ник Линднер в своей книге «Апноэ» советует попеременно плаванием кролем и подводным плаванием на дистанции двадцать пять метров приучать себя к отсутствию дыхания, каждый раз немного прибавляя в скорости.

Фридайверы вроде него практикуют «lung packing»[27], чтобы дольше оставаться под водой: заглатывают воздух. Перед погружением они с помощью этой специальной техники нагнетают в легкие до четырех литров дополнительно. «Я не рекомендовал бы новичкам данную технику, — говорит Уве Хоффман. — Идеальными были бы апноэ в воде под руководством опытного наставника, чтобы научиться преодолевать стресс. Ведь для большинства продолжительные задержки дыхания — это в первую очередь психическая нагрузка. Даже сама невозможность сделать вдох способна вызвать приступ паники. Некоторые вообще терпеть не могут дышать через шноркель. Несколько вдохов — и они срывают маску, хотя нет никакой опасности и с физиологической точки зрения поступающего воздуха достаточно». Как эксперт по спортивному погружению, Хоффман ведет подготовку инструкторов. Для сдачи экзамена те, помимо прочего, должны на задержке дыхания под водой вязать сложные узлы. С каждой истекающей секундой потребность в кислороде увеличивается, концентрация снижается, и фридайверы учатся выдерживать это. Мировой рекорд в дисциплине «Static apnea»[28], когда спортсмен лежит на воде с опущенным вниз лицом, составляет более одиннадцати минут. «Тот, кто может с помощью дыхания управлять напряжением и расслаблением, — продолжает спортивный врач, — создает себе оптимальные условия. Не только в спорте, но и в быту».

В одном виде спорта такая смена напряжения и расслабления особо важна: это биатлон. «Биатлонисты останавливаются после высочайшей нагрузки, замедляют дыхание, затем задерживают настолько, чтобы сделать прицельный выстрел». Они владеют тем, о чем втайне мечтает каждый: в экстремально напряженной ситуации внутренне нажать на клавишу «пауза». Ведь стрельба требует спокойного дыхания и сосредоточенного ума. Когда я прощаюсь с Уве Хоффманом, в моих записях два вида спорта обведены кружком: фридайвинг и биатлон.

ТАКИЕ МАЛЕНЬКИЕ ДИСКИ

Моя рука под стволом винтовки дрожит. Я лежу на животе в снегу, прижав приклад к ключице. Пытаюсь унять боль в спине. Слышны «пиу-пиу» летящих пуль, крики зрителей позади. Пятьдесят метров отделяют меня от черного металлического диска, в который мне надо попасть. Уверенно и быстро — иначе моя команда потеряет слишком много времени. Смотрю в прицел. Теперь черный кружок размером всего лишь с блоху. И с каждым моим вдохом эта блоха скачет как ненормальная. До сих пор я была уверена, что у меня талант к стрельбе. На ярмарках я не промахиваюсь. И на Зимних играх по телевизору это выглядит легко и просто.

Биатлон — один из любимых видов спорта у немцев. По крайней мере виртуально: миллионы немцев не отрываются от экранов телевизора, когда выступают звезды, такие как Лаура Дальмайер и Арнд Пайффер. Их достижения завораживают, ведь требования к спортсменам кажутся несовместимыми: скорость и спокойствие, сила и точность. Профессионалы замедляют свой пульс на последних метрах перед стрельбищем с бешеных девяноста до шестидесяти пяти процентов от максимальной частоты сердечных сокращений. Так снизить его за несколько секунд я бы тоже хотела уметь. После разговоров с Уве Хоффманом я поискала, где могу потренироваться в биатлоне. И кое-что нашла в Кимгау.

Февраль 2018 года, биатлонный лагерь Фрица Фишера в Рупольдинге. Погода как на заказ. Вчера шел снег. Сегодня легкая дымка с неожиданными просветами и синевой неба. У подножия Цирмберга для взрослых и детей проложены свои лыжные трассы. Их здесь называют скатами. Пологие спуски — для пенсионеров. Лагерь расположен на территории тренировочного центра немецкой национальной сборной по биатлону. Руководит им Фриц Фишер: десять побед в Кубке мира, семь медалей Чемпионата мира, полный комплект медалей на Олимпийских играх. Любимец публики, крепкий, с роскошными усами, в 1992 году на зимних Олимпийских играх в Альбервиле — первых общегерманских — он стал легендой. Тогда еще тридцатипятилетний спортсмен стартовал в финале — в эстафете, со звездами из России и Норвегии по пятам. После десяти точных попаданий он был уже настолько недосягаем, что на финишной прямой — тогда это было невиданно! — принял протянутый кем-то флаг Германии и с развевающимся стягом не спеша пробежал к финишу. Итог: золотая медаль и, пожалуй, его величайший триумф. В следующем году он принял тренировочный лагерь. До 2014 года Фриц Фишер тренировал биатлонистов — кстати, завоевавших медали в Пхёнчхане. А сегодня занимается со мной и еще тридцатью пятью любителями, от двадцати до шестидесяти лет.

Мы разработали план. Биатлонисты — это высокопроизводительные машины. Они тренируются десять раз в неделю. Не только на длинных лыжных дистанциях зимой и на роликах летом. Они бегом поднимаются в горы, гребут, прыгают с трамплинов, гоняют на велосипедах и занимаются гимнастикой. В промежутках они останавливаются и принуждают себя к спокойному дыханию. Тот, кто на занятиях йогой старался затормозить дыхание на полном ходу, знает: это чертовски трудно. Для того чтобы на соревнованиях замедлить дыхание в нужный момент, профессионалы заранее проходят трассу и намечают вехи, близкие к огневому рубежу. Отсюда им останется несколько секунд, чтобы переключиться с режима гонки на режим стрельбы. Организм уже привык к процедуре, поэтому за короткое время способен понизить частоту сердечных сокращений, а с ней и уровень стресса. На стрельбище нельзя отвлекаться ни на поражение мишеней соперниками, ни на голос спортивного комментатора из громкоговорителя. Всеми мыслями и телом надо сосредоточиться на текущем моменте: приложить винтовку, снять с предохранителя, прицелиться, выстрелить, — почти что упражнение на внимание. Хотя здесь счет идет на десятые доли секунды.

Мы собираемся в пункте проката лыж — бревенчатом домике в романтическом стиле. Мне выдают ботинки, похожие на конькобежные, — гораздо удобнее, чем лыжные ботинки! — и я примеряю. Лыжи шириной в ладонь должны быть не короче роста лыжника. Мои немного недотягивают — ведь я из начинающих. Палки тоже по инструкции. «Высота от подбородка до носа», — объясняет женщина, выдающая их «на глазок». Снаружи нас ожидают четыре тренера. Фриц Фишер где-то на стрельбище. Наша новоиспеченная команда бодро вышагивает к тренировочному центру. Он, верхнебаварский, весь выдержан в альпийском романтическом стиле: рампы, мосты, туннели, подъездные дороги. Посоревноваться с ними могут разве что окружающие леса во всем сказочном великолепии. Здесь проходили многочисленные соревнования на первенство мира. Я вся дрожу: десять процентов от благоговения, девяносто — от холода.

Мы надеваем лыжи. Вперед, на первый круг! Пока не на лыжную трассу. Нас должны разделить на четыре группы по степени подготовки. Сперва надо показать умение стартовать и останавливаться. Я понятия не имею, как правильно держать палки. И уж тем более — как сделать поворот на этих пестрых спортивных дощечках. С другой стороны, даже моя бабушка может. Интересно, насколько это сложно. Лыжня сопротивляется сильнее, чем я ожидала. Вместо того чтобы скользить, я с помощью палок иду как на ходулях. Пока кто-то с большей, кто-то с меньшей элегантностью проделывает виражи, тренеры набирают свою команду. Ни дать ни взять, японские суши, скользящие по ледяной арене, — неприглядная картина. Во всяком случае, я и еще трое задыхающихся всё еще петляем по кругу, в то время как первые две группы уже направляются с инструкторами к стрельбищу. Наконец тренер Манни смилостивился: «Ты там, ко мне!» Я благодарно останавливаюсь. Надеюсь, первым упражнением будет измерение пульса. Мой сейчас зашкаливает за девяносто.

Несмотря на шапку, надвинутую на глаза, видно, что у Манни классный загар — отличительная черта всех инструкторов. Прежде он учил детишек играть в футбол. А теперь подбадривает сумасшедших взрослых, которые всё еще думают, что биатлону научиться легко. Впрочем, методика та же: не принимать во внимание высококлассную технику и поощрять похвалой. «Кто из вас раньше проходил горнолыжную трассу?» Девять женщин и трое мужчин мотают головами. «Не страшно, — успокаивает Манни, — научитесь на раз». Он пускает нас по лыжне: левая лыжа скользит, правой ногой отталкиваемся. Я замыкаю цепочку. Хоть и отталкиваюсь как заполошная, отставание от женщины впереди всё увеличивается. Теперь то же самое, но в обратном порядке. Чуть лучше. «Как в танце, — наставляет Манни, — свободнее в коленях. Легко переносим вес с правой ноги на левую…» Он показывает, как действовать палками: отталкиваемся левой, правая сзади, снова левая, локоть прижат, — о! знакомо по упражнениям с гантелями. «Прекрасно! — хвалит тренер. — А теперь за мной на стрельбище!»

Я спускаюсь: левой, правой, левой, правой, — сбоку от мишеней. Снег уже не так сопротивляется. Теперь движение свершается как бы само собой. Со стороны это, должно быть, выглядит неуклюже, но мне видится вполне элегантным. «Пых-пых» — попадают в мишень пули других участников. Звук из спагетти-вестернов. Лыжник в ядовито-зеленой куртке (модель Сочи-2014) скользит навстречу. Фриц Фишер. Бороды уже нет, но фигура та же, что и в Сараево-1984, когда он получил свою первую олимпийскую медаль. «Здорово, что все вы здесь! — бывший тренер национальной команды пожимает руки, хлопает по плечу. Хороший способ расслабить напряженных новичков. — Давайте повальсируем!» Его улыбка — словно мартовское солнце. И то, как он бодро раскачивается на лыжах, заразительно. Вся группа вторит ему. «Вжик!» — и его лыжи уже скользят к следующей группе. А для нас шутки кончены. К оружию!

Теоретически смертельному. Но для новичков вроде меня это несущественно перед лицом более насущных проблем: «как элегантно принять позу ноги врозь на снежной наледи, не ободрав себе бедра?» или «как потом встать, не запутавшись в лыжах?». Именно для этого существует инструкция по обращению с оружием — и шесть сотрудников, имеющих разрешение на право носить и использовать оружие. Они вовремя предотвращают любое неосторожное движение начинающих. Наконец подходит моя очередь устроиться на мате. Я раздвигаю ноги на манер куска пиццы — это я высмотрела по телевизору. Нимало не впечатленный моим ловким маневром помощник, привстав на колено, протягивает мелкокалиберную винтовку. Какая-то несуразная, красно-оранжевая, она смахивает на игрушечную «Playmobil». По весу тоже игрушка! Я запираю затвор. «Клак» — входит патрон. Винтовка заряжена и взята на изготовку. Пятьдесят метров до мишеней. По телевизору они выглядели как смайлики: попал — и глаз подмигнул. Я делаю выдох и задерживаю дыхание. Сопротивление спуска составляет пятьсот граммов — хорошая порция свиного жаркого. Я тыкаю пальцем по жаркому — хлоп! Кружок становится белым. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Пять попаданий. Эх, видел бы Фриц Фишер! Или пусть кто-нибудь расскажет ему. Такой природный талант в его лагере!

Однако помощник без всяких комментариев забирает у меня винтовку, заряжает еще пять патронов и отдает. Такое равнодушие несколько смущает, и мишень уже не так радостно подмигивает. Хлоп. Хлоп. Мимо. Хлоп. Хлоп. Ну, всё-таки четыре из пяти. «А теперь при полной нагрузке», — бесстрастно возвещает «надзиратель». Профессиональные биатлонисты не выходят на стрельбище расслабленными, как после отпуска. «Давай-ка пробеги кружок, а потом выбери мат и стреляй!» Я мчусь как заполошная вокруг стрельбища и падаю на ближайший мат, вроде Роджера Мура в «Шпионе, который меня любил». Мое бешено колотящееся сердце удается усмирить долгим выдохом. Но… винтовка совсем другая. Рукоять кажется вдвое длиннее. «Мужская версия», — коротко поясняет помощник. Где же, черт возьми, этот диск? Я пытаюсь перехватить винтовку, нечаянно нажимаю на спусковой крючок. «Пиу». «О!» — вырывается у меня. «О!» — разочарованно восклицает помощник рядом. Нехорошо. И следующие выстрелы «нехорошо». Хорошо только, что Фриц Фишер этого не видел.

Будь я кюдоистом, приняла бы свои выстрелы равнодушно. Хотя и в соревнованиях по биатлону стрелки должны отрешаться от эмоций. Если, лежа на брюхе в снегу, думать о медалях или о штрафных очках, точно промахнешься. Такое чаще всего происходит на последнем круге. Лучшие из лучших теряют самообладание на финише. «Я знал: вот она, победа! Но и: не теряй бдительности!» — вспоминает в своем интервью француз Венсан Дефран о гонке на 12,5 км на Олимпиаде 2006 года в Турине, одной из самых захватывающих в истории биатлона. На последнем круге он шел «ноздря в ноздрю» с пятикратным чемпионом, звездой биатлона Уле-Эйнаром Бьёрндаленом — и в эйфории чуть не споткнулся. Но снова обрел равновесие, сконцентрировался и — на последней стометровке повторяя про себя «давай-давай!» — выиграл золото.

Во время следующего перерыва я обращаюсь к Фрицу Фишеру за советом. «Представь себе: ты поднимаешь ящик с минералкой. И как дышишь? Ясное дело, затаиваешь дыхание. На подходе к стрельбищу… — Фриц Фишер пыхтит, будто только что преодолел километры, — …беру мишень на прицел, кладу палец на спусковой крючок, чуток вдыхаю, задерживаю дыхание, корректирую и нажимаю. И неважно, на вдохе или выдохе, но палец должен уже лежать на предохранителе, а живот не двигаться. Иначе промажешь». Я дотошно выспрашиваю, как биатлонисты учатся держать контроль над дыханием. «Есть разные возможности, — говорит Фишер. — Отстреливаешь все пять на задержке дыхания, делаешь перед отстрелом отжимания или двадцать бёрпи. Да любая интервальная тренировка подходит. Я годами бегаю на Раушберг, нашу "домашнюю" вершину. Тридцать шесть минут — непобитый рекорд». Высота горы Раушберг составляет 1654 метра. Подготовленные путешественники поднимаются на нее за три часа.

Легкие Фишера, без сомнения, всё еще в идеальной форме. «Само собой, фитнес и всё такое, конечно, важны. Все ведущие биатлонисты поддерживают физическую форму. Но для победы не менее важен склад ума». Что из этого следует? Будь готов надрываться до изнеможения, при этом концентрируясь на происходящем, и радуйся всем выпавшим на твою долю невзгодам. «Каждое состязание подвигает перешагнуть границы собственных возможностей. Воспринимайте это не как стресс, а как радость», — улыбается Фишер. Общаясь с ним, проникаешься истинной радостью. Даже теперь, когда за медали борются другие, он не изменяет своему любимому спорту. Спрашиваю, как он относится к медитации и прочим дыхательным техникам вроде йоги. «Я боюсь летать. Когда сижу в этой "трубе", невольно думаю о падении. Поэтому концентрируюсь на дыхании и подавляю все негативные мысли, — отвечает Фишер. — Выдохните в полную силу — и страх пройдет. Ничего необычного нет в стрессовой ситуации на стрельбище. Для любого человека это часть повседневной жизни. Вот вам надо успеть на важное собрание, но вы застряли в пробке. Биатлон учит выдержке в подобных ситуациях. Скажу: для меня этот вид спорта — школа жизни».

Новичкам надо пробежать еще круг, еще раз пострелять, а потом уже выйдем на трассу. Здесь Доротея Вирер и Мартен Фуркад прокладывали свой путь к победе. У меня тоже приподнятое настроение. Моя учебная кривая кажется мне такой же крутой, как высокогорные тропы Цирмберга. Раскрасневшаяся от счастья, я скольжу по склону, более-менее уверенно делаю разворот, пока возвышенность не встает у меня перед глазами. Остальные из моей группы, кряхтя, уже карабкаются вверх. Ох, какая крутизна! Навстречу нам пружинистым шагом — шнарх, шнарх! — идет Фриц Фишер, чтобы подбодрить на последних метрах. Тренер до мозга костей! А теперь вниз — Фишер в авангарде, — назад к стрельбищу. Выстроиться на линии огня. Наконец-то!

Фишер раздает стартовые майки — ни дать ни взять лыжный магнат, пригласивший тридцать ближайших друзей на большую вечеринку на склонах. Моя — сигнально красная, с цифрой один. Ух ты! Наполнение пульса девяносто пять процентов. «Марш!» — командует Фишер. Три часа назад снег был мне врагом. Теперь мы суперкрутая команда. Половина трассы — передо мной только одна лыжница. Тщеславие распирает меня — как раз перед виражом! — и со всей силой бросает в снег. Я сижу на заднице, как подстреленный аист, и пытаюсь подняться на ноги, пока остальные пролетают мимо. Хорошо еще — никого не зацепила с собой.

И вот мы на стрельбище. Снова дурацкая длинная винтовка. Рука дрожит: десять процентов боли, девяносто страха. Попадаю лишь раз, делаю двадцать штрафных приседаний — по пять за каждый промах, — прежде чем моей команде будет разрешено двигаться дальше. Кстати, о «природном таланте»! На втором круге я обхожусь без падений и всего десятью приседаниями. Больше бы я и не выдержала, взывает о милости моя филейная часть. Даже невероятно быстрой замыкающей такое не под силу. Солидное седьмое место: мы последние. Но у Фрица Фишера нет проигравших. Он всех награждает банданами: «Никого не пропустил?» Фото на память. Рукопожатия. «Будьте здоровы! Счастливого возвращения!» Наша группа уже не команда.

Винтовка упакована, но лыжи пока не снимаю. Качусь вдоль зрительских трибун: левой, правой, левой, правой. Кто-то придерживает мою палку. Фриц Фишер. «Почему кисти не в петле? — спрашивает он, кивая на палки. — Смотрите, надо вот так!» Я берусь правильно. «Так и знал, — смеется Фишер. — Природный талант!»

Глава 5. Экстрим. Дыхание в глубине и на высоте

Томаш Оберхубер уже больше четырех минут, не двигаясь, лежит на воде лицом вниз. Верхняя часть туловища начинает подергиваться. В крови австрийского спортсмена скопилось опасное количество углекислого газа. Организм пытается избавиться от него этими накатывающими судорожными импульсами: мышцы вокруг легких сокращаются, стараясь спровоцировать вдох. Оберхубер, с фигурой марафонца, сдерживает его силой своей воли. Штефани Айхнер, курирующая погружения в инсбрукском крытом бассейне, склоняется над ним. «Четыре тридцать», — сообщает она, не отрывая взгляда от циферблата. Большинство может задерживать дыхание максимум на одну-две минуты. Однако фридайверы вроде Оберхубера и Айхнер снова и снова расширяют границы человеческих возможностей.

Фридайвинг — старейший из всех известных видов ныряния. Исторические источники дают представление о ловцах губок и жемчуга в Древней Греции за пять столетий до Рождества Христова. Тот, кто задается вопросом, откуда пошли легенды о морских нимфах, возможно, найдет ответ, взглянув на фото японских ама. Вплоть до пятидесятых годов прошлого века эти ундины традиционно ныряли в одной набедренной повязке: завязанном узлами лоскуте ткани на манер трусиков танга. На корейском острове Чеджудо тоже есть свои нереиды: хэдё. В наше время «упакованные» уже в неопрен ныряльщицы до семи часов в день достают из холодной воды морских ушек или морских ежей. Их погружение длится не более двух минут, а достигает до двадцати метров глубины. Ныне это вымирающее ремесло. В давние времена мужчины и женщины ныряли наравне, но в XVII веке морской промысел обложили высокими податями, и мужчинам работа стала невыгодна. Они занимались домашним хозяйством и детьми, а женщины, с которых налог не взимали, стали в семье кормильцами. Хэдё учатся плавать совсем малышками, а подростками — нырять. Правила безопасности передаются из поколения в поколение: не нырять слишком глубоко, не задерживаться под водой дольше ста двадцати секунд, в промежутках достаточно отдыхать. А вот у ловцов жемчуга с архипелага Туамоту во Французской Полинезии такой традиции нет. Они ныряют глубже — до сорока метров — и дольше. В итоге около двадцати процентов из них страдают редкой формой кессонной болезни, которую здесь называют таравана, в переводе — что-то вроде «сдвинуться». Симптоматика от болей в конечностях до слепоты и часто с летальным исходом. Хэдё же, напротив, усовершенствовали распределение по времени и теперь выполняют до двухсот пятидесяти погружений в день без ущерба для здоровья. Но что ни говорите, их работа трудна, поэтому юные кореянки всё чаще обходят это занятие стороной. В 2006 году лишь двое хэдё были моложе тридцати, а сегодня свыше восьмидесяти пяти процентов старше пятидесяти лет. Некоторые выходят на подводную охоту и в восемьдесят. ЮНЕСКО защищает хэдё и их ремесло как нематериальное культурное наследие. Туристические фирмы извлекают из зрелища «морских нимф» свою выгоду: стоя на берегу острова Чеджудо, туристы могут слышать «пение сирен». При погружении хэдё выдавливают задержанный воздух через губы трубочкой. С одной стороны, это снижает стрессовую нагрузку на организм, а с другой — дает сигнал другим ныряльщицам: всё в порядке.

В инсбрукском крытом бассейне между тем Штефани Айхнер передает коллеге обновленные данные: четыре пятьдесят. Девчушка в полосатом купальнике бежит вдоль бассейна. Увидев фигуру в черном неопреновом костюме, неподвижно лежащую на воде, она резко тормозит. Затаив дыхание, таращится на воду. Потом взвизгивает: «Вау!» — и стремглав летит за отцом. А Оберхубер кончиками пальцев осторожно нащупывает стенку бассейна. Пережидает. Тянет руки наверх, к бортику. Опускает ноги на дно. Если встать во весь рост, то воды в лягушатнике будет как раз по бедро. Он сидит на корточках, лицо еще под водой. Его мускулистая шея накачивается, будто на глубоком вдохе. «Пять пятнадцать», — сообщает Айхнер.

Айхнер — каштановый конский хвост и бледный цвет лица, — как и Оберхубер, член Инсбрукской ассоциации фридайвинга в апноэ. Из-за отсутствия клубного бассейна они встречаются в городском, чтобы тренировать задержку дыхания в статике. Дисциплина «Static apnea» — одна из немногих, где фридайверы соревнуются друг с другом. Цель: задерживать дыхание как можно дольше. Конечно, это самое простое из всех соревнований — даже дети меряются здесь силами, — но и самое важное. Видом спорта ныряние в апноэ стало благодаря итальянскому офицеру авиации Раймондо Бухеру. Бухер вообще был рисковым парнем: мастер высшего пилотажа, подводный охотник, альпинист. И изобретатель. Именно он сконструировал первую камеру подводной киносъемки. По легенде, в 1949 году он похвастался в одном из баров на Капри, что во время подводной охоты нырял без сжатого воздуха на тридцать метров. Сидевший напротив Энио Фалько не хотел верить. Закон Бойля — Мариотта опровергал его утверждение. В 1662 году закон сформулировал английский физик Роберт Бойль, а в 1676 году его французский коллега Эдмо Мариотт подтвердил экспериментально. Закон гласит: объем газа при постоянной температуре обратно пропорционален давлению. Что это означает для легких, наглядно демонстрирует наполненный шестью литрами воздуха шар при погружении под воду. Шесть литров примерно соответствуют общей емкости легких, то есть количеству, которое обычный человек может вместить в свою грудную клетку. Итак, если погружаться с шестилитровым шаром, давление воды будет сжимать воздух. Процесс начинается почти сразу под поверхностью. Кстати, именно поэтому дыхательную трубку редко делают длиннее пятидесяти сантиметров: уже через метр легким не хватает сил дышать, преодолевая сопротивление веса, сдавливающего тело. На глубине двадцати метров и давлении три бара объем шара составляет всего два литра. У ныряльщика воздух в легких тоже сжимается. Где-то между двадцатью пятью и тридцатью пятью метрами под поверхностью давление извне столь велико, что по закону Бойля — Мариотта по дыхательным путям уже ничего не вывести. Чего, однако, не знали ни Раймондо Бухер, ни врачи его времени: человеческие легкие функционируют не как один большой пузырь, а как несколько миллионов маленьких пузырьков. По мере того как при погружении они сжимаются, окружающие их капилляры наполняются кровью. Эти тонкие газопроницаемые сосуды меняют свою структуру, чтобы выдержать неимоверную нагрузку, и таким образом дают нам возможность нырять на большую глубину. Потому что, в отличие от воздуха, жидкость не сжимается. Тому, кто брал с собой в самолет пластиковую бутылку воды, известен эффект: если ее не открывать, она прекрасно выдерживает полет. А стоит из нее отпить, бутылка сминается. Пока капилляры наполняются кровью, они возводят вокруг альвеол бастион — и общий размер легкого сохраняется.

Организм человека оснащен для выживания под водой куда лучше, чем полагали раньше. Раймондо Бухер должен был это доказать. Снаряженный гидрокостюмом и кислородным баллоном, Энио Фалько, с которым они побились об заклад, занял позицию на морском дне. В запечатанной жестяной банке при нем было, по разным версиям, от двадцати до пятидесяти тысяч лир. Бухер нырнул и забрал банку. С неповрежденными легкими и, очевидно, довольной ухмылкой он вернулся на поверхность. Казалось, закон Бойля — Мариотта писан не для него. Год спустя он повторил свое достижение уже официально, перед целой комиссией: тридцать метров. Первый рекорд фридайвинга. Состязанию на глубину погружения был дан старт.

Долгое время титул победителя сохранялся за итальянцем Энцо Майоркой. Пожалуй, он был лучшим в шестидесятых годах прошлого столетия. Когда-то страстный энтузиаст подводной охоты, однажды он спас из подводной расщелины групера и с тех пор стал вегетарианцем и яростным защитником морской фауны. Снова и снова Майорка совершал погружения на глубину, где, по единодушному мнению медиков, его поджидала смерть: казалось неизбежным, что однажды его грудная клетка проломится, легкие разорвутся. Каждая новая цель, которую намечали себе он и его товарищи, могла оказаться последней. Тем не менее в 1961 году Майорка оставил позади уже пятидесятиметровую отметку. В 1976 году его друг и соперник Жак Майоль расщелкал сто метров. Француз первым использовал дыхательные техники йоги для своих прогулок по бездонной синеве. Он практиковал уддияна бандха, чтобы опустошать легкие и массировать диафрагму; говорят, мог снизить пульс до двадцати ударов в минуту — частота погруженного в глубокую медитацию монаха. Расслабившись таким образом, человек-дельфин Майоль мог играть под водой с морскими млекопитающими, будто он один из них. Режиссер Люк Бессон, вдохновленный этими двумя выдающимися личностями, снял в 1988 году ставшую культовой «Голубую бездну». Тонкими философскими нюансами и кадрами проплывающих в глубокой синеве дельфинов фильм принес фридайвингу невероятную популярность — стал спусковым крючком для быстро распространяющегося ныне вида спорта. Кто хочет научиться, легко найдет курсы в каждой фридайверской ассоциации.

Вот и наши фридайверы в инсбрукском бассейне нашли своих зрителей. Девчушка плещется с отцом в пределах видимости. Японское семейство тоже спустилось в лягушатник и с любопытством наблюдает. Наконец Оберхубер поднимает лицо из воды. Оно бледное, губы посинели. Он хватает воздух — жадный глоток пустоты. Только после двух дыхательных движений, следуя протоколу, спортсмен складывает пальцы в знак «окей». Он встречается взглядом с Айхнер: «Я в порядке». — «Пять тридцать», — отвечает она. Минута. На столько в среднем может неподготовленный человек задерживать дыхание на суше. Кажется, мало? Для меня слишком много: на моем первом занятии по задержке дыхания уже через тридцать секунд моя гортань возмущенно бьется в закрытый надгортанник. Через сорок пять секунд такое чувство, будто грудная клетка разрывается. Но меня извиняет одно: женщинам, как правило, немного тяжелее задерживать дыхание, чем мужчинам, поскольку у них более узкая грудная клетка и, соответственно, процентов на десять меньший объем легких. И короткий торс требует больших усилий. Впрочем, легкие вмещают достаточно кислорода, чтобы снабжать организм примерно четыре минуты. И всё-таки такой длительности большинство достигает только регулярными тренировками. Потребность вдохнуть нестерпима — хотя количества углекислого газа, аккумулированного за одну минуту, недостаточно, чтобы объяснить этот импульс. Почему же таким фридайверам, как Айхнер и Оберхубер, удается не откликаться на требование организма? Предполагаю: то, что мы воспринимаем как «больше не могу», на самом деле всего лишь «больше не хочу» — такое непроизвольное и по большей части излишнее чувство истощения. Наш организм плутует, чтобы уберечь нас от возможного ущерба.

ЦЕНТР УПРАВЛЕНИЯ ДЫХАНИЕМ

Дыхание — один из двух ритмов, которые поддерживают в нас жизнь. Второй — сердцебиение. Они управляются из одной и той же области головного мозга: medulla oblongata — продолговатый мозг. Но только дыхание регулируется в полном смысле этого слова. Оно осознанно задерживается, чтобы нырнуть с вышки. (Хотя часто и автоматически.) Если проезжающий мимо автомобиль взовьет облако пыли или парикмахер фиксирует прическу лаком, задержкой дыхания мы защищаем свои легкие. Когда поднимаем чемодан на полку для ручной клади в купе, задерживая дыхание, мы стабилизируем грудную мускулатуру. Рассказать анекдот, покашлять, проглотить или сыграть на тубе «Take my breath away»[29] — всё это требует едва заметных остановок дыхания. Таким образом, «не дышать» — такая же часть нашей жизни, как и «дышать». Разве что об остановке дыхания науке известно гораздо меньше. Все млекопитающие обладают способностью задерживать дыхание. Но ни в одной лаборатории еще не удалось уговорить собаку или обезьяну сделать это. Остаются только люди в качестве подопытных кроликов, что из-за риска побочных эффектов: головокружения, потери сознания, повреждения головного мозга — делает опыты опасными.

По этой причине многие современные познания частично базируются на стародавних (и по нашим меркам жестоких) экспериментах. Гален из Пергама, рожденный в 129 году н. э., был ведущим врачом и анатомом античности. Свои знания он добывал из вивисекций, препарируя живое зверье, и из ранений гладиаторов, которых лечил после боев на пергамской арене. Вероятно, благодаря своей отменной наблюдательности он установил, что бойцы, получившие ранения выше первого шейного позвонка, перестают дышать. В предисловии к немецкому изданию трактата Галена «De usu partium corporis humani»[30] переводчица Маргарет Таллаг Май описывает, как он искал причину остановки дыхания, рассекая нервы подопытных животных: «Гален начал с нижнего конца спинного мозга, постепенно продвигаясь вверх. Он непрестанно записывал, какие части тела поражаются при каждом следующем вмешательстве, пока не дошел до разреза между первым шейным позвонком и черепом, который лишал животного дыхания, голоса, восприятия, движения и, в конечном счете, жизни».

Речь в этом отрывке идет о разделении Галеном соединения продолговатого и спинного мозга. Medulla oblongata — это задний отдел головного мозга, центр управления длиной всего около трех сантиметров. Малая частица мозга с поразительным воздействием. Здесь расположены группы нейронов, которые управляют сердцебиением и дыханием, регулируют кровяное давление и кислотно-щелочной баланс, по необходимости вызывают тошноту и между делом решают, не пора ли покашлять, когда першит в горле.

Первооткрывателем нервных клеток, формирующих в продолговатом мозге дыхательный центр, считается Сезар Жюльен Жан Легаллуа, французский физиолог. Задавшись вопросом, какие отделы головного мозга необходимы для выживания, он отсек голову молодого зайца, обойдя medulla oblongata. В 1811 году Легаллуа смог продемонстрировать, как ничтожно мало головного мозга требуется для дыхания: он постепенно отделял части мозга зайца; тот, как ни в чем не бывало, продолжал дышать без коры больших полушарий и без мозжечка. И только разрез на уровне продолговатого мозга остановил дыхание подопытного. Легаллуа был также первым, кто обнаружил, для чего годится эта конкретная часть мозгового вещества. Можно сказать, отсеченные головы осужденных, жадно хватающие воздух, вдохновили физиолога на его эксперименты.

ДЫХАТЕЛЬНЫЙ ОРКЕСТР

Для того чтобы понимать, что останавливает дыхание, надо знать, что его запускает. Дыхательный центр находится в непрерывном контакте с дыхательными мышцами. Он задает темп, в котором диафрагма и ее помощники, грудные мышцы, вентилируют легкие: активно подтягиваются — легкие расширяются, снова расслабляются — легкие уменьшают объем. Дыхание не должно дергаться в ритме «стоп-энд-гоу», поэтому импульсы передаются с постепенным нарастанием силы, как звуки музыки. Вдох — это крещендо. Во время его кульминации нейроны молчат. Сигнал обрывается, мышцы расслабляются. Пассивный процесс. Выдох означает релаксацию. Пока мы не пользуемся нашим дыхательным аппаратом для осознанного функционирования, ритмические сокращения происходят автоматически. Когда обрубается связь между дыхательным центром и дыхательными мышцами, следствие фатальное, будь то удар гладиаторского меча или повешение. Вопреки распространенному мнению, причина смерти здесь не прекращение подачи воздуха. Рывок веревки повреждает спинной мозг и, соответственно, подавляет сигналы из продолговатого мозга. Мышцы пребывают в покое. Навсегда.

«Регулирование дыхания сродни настройке электрического одеяла, — привел сравнение физиолог Уоллес О. Фенн на симпозиуме по контролю дыхания, проходившем в 1964 году в Нью-Йоркской академии наук. — Когда холодно, добавляешь тепла, пока не станет горячо. Потом снижаешь температуру. Если же комфортно с первой установки, оставляешь на том же уровне и больше не обращаешь внимания. Так же действует дыхательный центр в нашем гениальном и высокоэффективном мозге».

Хрипеть, сопеть, сморкаться, кашлять или с трудом переводить дух — всё это вариации на одну тему: дыхание. Для того чтобы нервные клетки дыхательного центра могли адаптировать дыхание к конкретной ситуации, они требуют доклада от своих информаторов в организме: рецепторов и сенсоров. Эти сообщаются по различным коммуникационным каналам — в зависимости от того, какой вид дыхания производится на данный момент, произвольное или непроизвольное. Если разрушены проводящие пути произвольного дыхания, как, например, после инсульта, больной продолжает нормально дышать. Он может даже кашлять, когда поперхнется. Однако просьбу врача «покашлять» не сможет выполнить. Равно как и «дышать» — «не дышать». Но существует и противоположная форма, крайне редкая — «синдром Ундины». В Германии ежегодно один ребенок на 50–200 тысяч рождается с необходимостью дышать сознательно, поскольку машинальное дыхание не функционирует. Это врожденное заболевание носит имя «духа воды», водной девы. По легенде, она влюбляется в рыцаря и тот женится на ней. Однажды он изменяет ей, хотя знает, что теперь ей ничего не остается, как убить возлюбленного. С поцелуем обманутая дева проклинает рыцаря: отныне он должен следить за каждым своим вдохом. Если уснет — умрет. В пьесе «Ундина» французского писателя Жана Жироду обреченный на смерть сетует: «С тех пор как ты покинула меня, Ундина, я должен приказывать телу делать то, что раньше делалось само собой». И: «Мгновенье невнимания, и я забуду, что надо дышать». Этот мотив подхватили врачи из США Джон В. Северингхаус и Роберт А. Митчелл, когда в 1962 году впервые описали синдром врожденной центральной гиповентиляции. Но немедицинский термин «синдром Ундины», похоже, пришелся ученым больше по вкусу.

Когда проводящие пути работают исправно, дыхательный центр находится под непрерывным огнем. От больших полушарий, например, он узнает об эмоциональном состоянии и запускает либо сдержанное всхлипывание в церкви, либо громкие вопли на стадионе. Если мы поднимаем детскую коляску по лестнице или бежим за мячом, в ход идут мышечные рецепторы, реагирующие на растяжение, которые требуют притока кислорода. При острой боли или под холодным утренним душем раздражаются особо чувствительные ноцицепторы, предупреждая о потенциальных повреждениях: вдохнуть, и как можно глубже! Если резко повышается температура тела, например при заболевании или в сауне, в организме усиливается общий обмен веществ. Дыхательный центр подстраивается соответственно: на каждый лишний градус по семь дополнительных вдохов-выдохов в минуту. Иногда ему приходится притормаживать: если барорецепторам в артериальных сосудах становится тесно, дыхание замедляется, чтобы снизить кровяное давление.

И всё-таки важнейшим триггером для дыхания остается концентрация в крови углекислого газа и кислорода. Измеряется она хемосенсорами — клетками, на мембранах которых находятся крошечные рецепторы. Ими они, как пальцами, ощупывают всё, что попадает в поле досягаемости, и докладывают мозгу, что появилось новенького. Скажем, во рту: шоколад с орехами и изюмом. Еще! Или в носу: запах грязных носков. Фу! В стиральную машинку! Подобные информаторы о содержании кислорода — хемосенсоры в снабжающей головной мозг сонной артерии, так называемые каротидные тельца. Они расположены примерно на уровне нижней челюсти. Если в мчащейся мимо них крови слишком мало кислорода, они жалуются в дыхательный центр: добавьте частоты дыхания! Даже в самом продолговатом мозге имеются хеморецепторы. Их основная задача — следить за парциальным давлением углекислого газа и значением pH. Последний показывает, насколько «кислой» является кровь — иными словами, не имеет ли места ли ацидоз, избыток углекислого газа. Тогда сигнал: срочно выдохнуть! Всю эту информацию обрабатывает дыхательный центр — поистине плотный график задач! Лишь во сне или при общей анестезии он может немного передохнуть. Большинство рецепторов отдыхает, всем заправляют хемосенсоры. В течение этих нескольких часов дыхание действительно становится таким простым, каким нам обычно представляется.

В ПОИСКАХ «БРЕЙК-ПОЙНТА»

Когда мы задерживаем дыхание, то в первую очередь не даем мышцам расслабиться: они застывают в положении вдоха или выдоха. Вплоть до шестидесятых годов прошлого века считалось, что и заданный дыхательным центром ритм останавливается. Оказалось, он как ни в чем не бывало держит такт — отсюда и першение в горле. Правда, на пару минут его сигналы можно самовольно подправить. Но почему не бесконечно — до сих пор загадка для ученых. Они пытаются найти «брейк-пойнт», тот момент, когда организм возвращает себе контроль над дыханием. Пионер в исследовании дыхания, американец Эдвард Шнайдер, в 1930 году опубликовал методы, с помощью которых этот момент можно отсрочить: замедлить обмен веществ, устроить гипервентиляцию или вдыхать чистый кислород. Один из его испытуемых не дышал пятнадцать минут. Однако и эти вспомогательные средства обманывают организм лишь временно. «Находясь на уровне моря, человеку практически невозможно произвольно задержать дыхание до потери сознания», — установил Шнайдер.

Что заставляет нас сломиться? Как первые кандидаты напрашиваются хемосенсоры, следящие за концентрацией кислорода и углекислого газа в крови. Однако для «брейк-пойнта» их импульсы не имеют решающего значения. Иначе после экстренной остановки дыхания организм игнорировал бы каждую следующую попытку задержки, пока показатель газа в крови не нормализовался бы. Однако мы можем задерживать дыхание несколько раз подряд — например, чтобы подавить икоту.

В 1954 году на это указал ученый из США Уорд Фаулер. После длительной остановки дыхания он позволил своим испытуемым дышать дальше, но отнюдь не привычным воздухом. Фаулер дал участникам эксперимента смесь, соответствующую составу только что выдохнутого ими воздуха. Те не испытали никакого дискомфорта. Хотя потом из-за недостатка кислорода начали задыхаться.

Может быть, это легкие сигнализируют «больше не могу!» и заставляют нас вдохнуть? Конечно, ни кислород, ни углекислый газ не минуют их, но в легких нет на эти газы хемосенсоров. И тем не менее они оказывают влияние на частоту дыхания через рефлекс Геринга — Брейера. Открыт он был двумя исследователями, лишь косвенно интересовавшимися дыханием: доктором Йозефом Брейером и профессором Эвальдом Герингом. В XIX веке оба служили в Венской медико-хирургической академии — Геринг занимался оптической системой глаза, Брейер был его научным ассистентом (в 1895 году в соавторстве с Зигмундом Фрейдом он опубликовал исследования по истерии). Под руководством Геринга Брейер оперировал находящихся под седативными средствами собак, чтобы исследовать функции различных нервов. Во время опытов он обнаружил, что раздувание легких рефлекторно тормозит вдох и вызывает выдох — защита для нежных легочных альвеол. В противоположность воздушному шарику мы не можем наполнять легкие воздухом, пока они не лопнут, — рефлекс Геринга — Брейера остановит. Образно говоря, блуждающий нерв, связанный с продолговатым мозгом, командует легким: «Стоп!» Брейер констатировал: как только перерезан этот нерв, подопытное животное впадает в длительный глубокий процесс дыхания. Актуальность этого открытия проявилась в шестидесятые годы XX века. Тогда начались первые хирургические операции по имплантации сердца и легких. Конечно, собаки стали первыми жертвами экспериментов. Их дыхание замедлялось до двух — шести вдохов в минуту. Благодаря двум ученым XIX века удалось установить причину: во время операции хирурги по неосторожности повреждали блуждающий нерв. Теперь таких ошибок практически не допускают.

Участвует ли растяжение легких в управлении частотой дыхания? Да. Служит ли оно причиной того, что неподготовленный человек не способен задержать дыхание больше минуты? Общее мнение: нет. Сами попробуйте. Зафиксируйте, как долго можете задерживать дыхание. Теперь не торопясь выпускайте воздух через рот. Это снимает напряжение в легких, но не сильно отсрочивает ваш «брейк-пойнт». В лондонской лаборатории влиятельного респираторного физиолога Абэ Гуца в результате многочисленных опытов было исключено, что именно легкие прерывают задержку дыхания. «Ни пациенты, у которых разорваны нервные связи между легкими и головным мозгом, ни те, у кого рецепторы, реагирующие на растяжение в груди, парализованы инъекцией спинного мозга, не были в состоянии надолго задерживать непроизвольное дыхание», — пишет специалист по спортивной физиологии Майкл Дж. Паркс из Бирмингемского университета, исследующий задержку дыхания.

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ЗА ДИАФРАГМОЙ

Если виновниками не являются ни вышедший из-под контроля баланс газов в крови, ни долго удерживаемое в одной позиции растяжение легких, то что определяет «брейк-пойнт»? Не диафрагма ли стоит за этим? Ученые исходят из того, что эта куполообразная мышца, расположенная под легкими, подает в головной мозг сигнал о состоянии своих сокращений и о содержании газов в крови. Постепенно такие сигналы затухают. Но в один прекрасный момент они «взрывают» мозг сообщением, что дыхание снова подключено. Для того чтобы протестировать данную гипотезу, физиолог Хаммерсмитской больницы в Лондоне Моран Кэмпбелл отважился на чрезвычайные условия исследования. Ощущения диспноэ завораживало его. Для своей докторской диссертации он педантично документировал работу всех мышц вдоха и выдоха. Он хотел знать, что произойдет, если их парализовать. Для своих опытов Кэмпбелл использовал кураре. Кураре — обобщенное название ядов, которые аборигены бассейна Амазонки получали из коры различных лиан. Те парализовали все мускулы, включая дыхательные. Губительно не только для охотничьей добычи. В 1541 году отряд конкистадоров, отправившихся на поиски легендарного Эльдорадо, ощутил это на своей шкуре. Двое испанцев, настигнутых стрелой с кураре, задохнулись в муках. Подобное вещество Моран Кэмпбелл ввел двум добровольцам в своей лондонской лаборатории — а почему бы и нет? На дворе были шестидесятые. Те двое, очевидно в поисках новых ощущений, согласились на временную парализацию скелетной мускулатуры. Не задетым оставалось одно предплечье, на предмет необходимой коммуникации. Дыхание подопытных взял на себя аппарат искусственной вентиляции легких. Для стимуляции остановки дыхания Кэмпбелл периодически отключал его. Если положение становилось критическим, испытуемые шевелением руки могли подать сигнал. Результат удивил не только Морана Кэмпбелла. Напомним: неопытные люди могут задерживать дыхание в среднем на минуту. Субъекты экспериментов Кэмпбелла держались четыре минуты при отключенном аппарате. Не испытывая, как они позже сообщали, потребности вдохнуть и не ощущая недомогания. Если бы сопровождающий анестезиолог не включил аппарат из-за явного ухудшения pH, они бы и дальше пребывали в том же состоянии. С дезориентированной диафрагмой. Освобожденные от желания вдохнуть.

Каким бы захватывающим дух ни был данный эксперимент, его невозможно повторить по этическим причинам. Близкие к нему опыты показывали противоречивые результаты. Диафрагму можно обездвижить и иными способами: избирательно анестезировать нервы диафрагмы — наиболее безобидный вариант прежних опытов.

Группа исследователей, включая Абэ Гуца, экспериментально доказала, что фаза до «брейк-пойнта» может быть как минимум удвоена. По крайней мере, до потери сознания ни у одного из испытуемых не дошло. Так что можем поддержать родителей, которые справедливо подозревают, что ребенок шантажирует их перед кассой в супермаркете, когда заходится в плаче. По Эдварду Шнайдеру, их дитяти ничего не грозит, если супермаркет не находится в высокогорье. Или под водой.

УЧИТЬСЯ РАССЛАБЛЕНИЮ

«Теперь ты, — говорит Штефани Айхнер. Я опускаюсь в детскую лоханку инсбрукского бассейна. Вода мне по грудь. — Измеряем первое погружение, потом говорим тебе, что исправить, и ты пытаешься еще раз». Я надеваю маску для ныряния и начинаю задыхаться. «Стоп! — останавливает меня Штефани. — Гипервентиляция при фридайвинге смертельно опасна». Учащенным поверхностным дыханием, конечно, удастся избавиться от углекислого газа, что задержит наступление «брейк-пойнта». Но поскольку передышка снижает и количество кислорода — организм расходует его просто от качки в воде, — может наступить гипоксия, кислородное голодание, прежде чем будет достигнут «брейк-пойнт». А дальше — потеря сознания. Или, как говорят фридайверы, блэкаут. Он может длиться всего лишь секунды, но на соревнованиях имеет решающее значение. И еще строгий протокол, которому следуют Оберхубер и Айхнер: снять носовой зажим и очки, сделать знак «окей» и произнести вслух: «Я в порядке». Если всплывающий нечленораздельно бормочет или сбивается, подавая знак, его дисквалифицируют.

Я ложусь спиной на воду по примеру Томаса Оберхубера. Дрейфую. Осторожно регулирую дыхание, чтобы замедлить пульс. Рука Айхнер снизу поддерживает мою спину. Успокаивающий жест. Пытаюсь обрести умиротворенное состояние, соответствующее медитации. Но как раз в него мне и не удается погрузиться. Айхнер смотрит на меня, потом на секундомер на руке и протягивает носовой зажим. Зажимаю нос в тиски, делаю последний вдох через рот и переворачиваюсь на живот, лицом в воду. Считаю количество плиток, чтобы хоть чем-то себя занять. Хватает ненадолго. Потребность вдохнуть кулаком стучится в горло. «Возьми себя в руки», — увещеваю себя и… Пуф-ф-ф! Голова выскакивает из воды. Оба фридайвера невозмутимы. «Одна и две десятых, — засекает Айхнер, не отрывая взгляда от секундомера. — Когда перехватило горло, у тебя была уйма времени до "брейк-пойнта". Ты еще долго могла оставаться под водой».

Фридайверы учатся преодолевать ощущение недостатка воздуха и непроизвольного сокращения диафрагмы. Даже последовательными попытками удается продлить время между вдохами почти на треть. Однако решающим фактором является сила воли. Айхнер тренируется даже дома с помощью мобильного приложения. Ныряние с задержкой дыхания сделало ее стрессоустойчивой, полагает она. «Я начала в старших классах. Тогда у меня сносило крышу, а сейчас, друзья говорят, я стала спокойнее». «В конечном счете, фридайвинг — это освобождение, — говорит Оберхубер. — Минимум напряжения, сниженная потребность в кислороде». Даже задачки, вроде счета в уме, отвлекают внимание от дыхания и увеличивают паузу почти на одну пятую. У каждого ныряльщика своя метода. Некоторые похожи на аутогенную тренировку: «От пальцев ног к макушке мысленно перемещаешься по всему телу, расслабляешь сначала стопы, потом икры и дальше вверх. Представь себе, как они поочередно меняют цвет с красного на зеленый…». Другие — своего рода школа концентрации внимания, которая учит последовательно отслеживать шорохи и шумы вокруг. Третьи ищут под водой «му», что в дзен-буддизме означает «пустота». Вот и Оберхубер говорит: «Я просто пытаюсь ни о чем не думать».

Вторая попытка: очки, зажим для носа. Переворот. Прислушиваюсь к прозрачной синеве бассейна. Слышу холодное бурление и игру пузырьков воды в сливе. Журчание — наверное, с горки. Отдаленное клокотание — должно быть, каскад и толстый «морж» рядом. Оберхубер и Айхнер о чем-то беседуют. До меня доносятся приглушенные водой звуки их голосов. «Минута тридцать две», — сообщает Айхнер, когда я поднимаю лицо из воды. На третьей попытке она остается рядом. Говорит со мной. Ее рука едва касается моей спины. «Расслабься, — она легонько похлопывает меня по плечу. — Сними напряжение с шеи». Под ее пальцами я осознаю, как оцепенело лежу на воде. Однажды звезда фридайвинга Жак Майоль сказал: «Старайся использовать мозги, а не мускулы». Я расслабляю мышцы. Замыкаюсь в себе и больше ни о чем не думаю. Никакого напряжения. Никакого тщеславия. Чувствую, как накатывает первое сокращение диафрагмы. Второго я не вынесу — некоторые профи выдерживают свыше семидесяти. Делаю попытку поднять голову. «Сначала руки к стенке бассейна, — инструктирует Айхнер. — У тебя еще есть время». Я опускаю ноги. Приседаю на корточки, лицо всё еще в воде. И, наконец, поднимаю голову. «Ну, и сколько, как думаешь? — спрашивает Оберхубер, глядя на секундомер. Я пожимаю плечами. — Две ноль семь». Вдвое дольше, чем в первый раз! Возможно, Ханли Принсло, многократная чемпионка Южной Африки по фридайвингу, была права, когда говорила: «Ты можешь достичь этого, только если перестаешь пытаться».

«Static Apnea» — лежать неподвижно на воде лицом вниз — лишь одна из многих дисциплин фридайвинга. Например, Айхнер погружалась в тирольском Ахензе с грузом в ластах (Constant Weight, CWT) на глубину сорок два метра. «Вода там, внизу, такая холодная, что глазам больно», — говорит она. Или в бассейне при нырянии в длину в ластах (Dynamic With Fins, DYN) она проплыла сто тридцать один метр без единого вдоха. Оберхубер, который сейчас лежит в бассейне уже шесть минут сорок девять секунд, погружался без груза и ласт вдоль троса (Free Immersion, FIM) на пятьдесят шесть метров. Есть рекордсмены мира, вроде польки Магдалены Солих, которая в дисциплине «ныряние в длину без ласт» (Dynamic Without Fins, DNF) пробороздила сто девяносто один метр по бассейну, ни разу не вдохнув. Грек Ставрос Кастринакис при нырянии в глубину с переменным весом (Variable Weight, VWT) достиг стосорокаметровой отметки. То, что одна из дисциплин этого экстремального вида спорта называется «погружение без ограничений» (No Limit, NLT), отнюдь не случайно. В 2012 году австриец Герберт Нич, «самый глубоководный человек на земле», с помощью самостоятельно сконструированного слэда — специальной тележки, движущейся по тросу, — спустился на глубину 249,5 метра. Однако рекорд не был засчитан. Виной тому азотная потеря сознания: под давлением всё больше азота накапливалось в его тканях. После экстренного спасения его ввели в искусственную кому. Долгие месяцы он боролся с парализацией. Доктор Клаус-Мартин Мут, профессор, специалист по экстремальной медицине и эксперт по дайвингу из Университетской клиники Ульма, в теории допускает кончину человека только на глубине не менее трехсот метров. «Но с медицинской точки зрения и близкие к этой отметке значения вредны для здоровья», — заявил он в одном из телеинтервью.

С шестидесятых годов ученые тесно сотрудничают с фридайверами, чтобы выяснить, как им удается выйти за видимые границы тела. Анестезиологам, таким как Клаус-Мартин Мут, это особенно интересно, поскольку любой наркоз начинается с задержки дыхания — незаметной для пациента. До сих пор не найдено возможности переключать пациента с естественного дыхания на искусственное без потери времени. Кислородного голодания, которому фридайверы подвергают себя добровольно, следует избегать во время операции. По наблюдению за ними можно определить, как проявляются симптомы гипоксии и как они влияют на организм. В Университетской клинике Бирмингема группа исследователей под руководством спортивного врача доктора Майка Паркса проверяет, нельзя ли улучшить с помощью задержки дыхания проведение лучевой терапии при раке груди. Облучение новообразования — это работа с точностью до миллиметра: доза должна быть смертельной для раковых клеток, но не повреждать здоровые ткани вокруг. Поэтому во время лучевой терапии больные должны несколько минут удерживать свою грудь в неподвижности. Но мало кто в состоянии продержаться столько времени без глотка воздуха, из-за чего процедура постоянно прерывается. Как только пациентка делает вдох, грудь смещается. «Мы хотим выяснить, можно ли научить пациенток задерживать дыхание более двух минут, чтобы провести облучение на одном вдохе», — говорит Паркс. Для этого его команда тренирует пятнадцать пациенток с этим заболеванием. Женщины сначала дышат газовой смесью с шестьюдесятью процентами содержания кислорода вместо привычных двадцати одного. Потом задерживают дыхание. В среднем их достижение — 5,3 минуты, что значительно превышает необходимую для облучения норму.

Некоторые фридайверы тоже используют кислород, чтобы увеличить время пребывания под водой. Рекорд Гиннесса свыше 24 минут установил испанец Алекс Сегура Вендрелл. Штефани Айхнер и Томаш Оберхубер, однако, пуристы. Для них дыхание кислородом из баллона — почти что допинг. Они полагаются на вспомогательные средства самого организма, такие как рефлекс ныряльщика. Этот режим экономии кислорода включается с погружением.

РЕФЛЕКС НЫРЯЛЬЩИКА

Первым на него обратил внимание Поль Бер. Французский адвокат, естествоиспытатель XIX века, а позже министр народного образования Франции преподавал в парижской Сорбонне. Его завораживали труднообъяснимые природные процессы: среди его публикаций исследования смены окраски тела хамелеона, влияния световых волн на хлорофилл, дыхание невылупившихся морских коньков. В своих лекциях 1867 и 1868 годов он рассматривал и дыхание. Наблюдая за ныряющими утками, Бер установил, что они остаются под водой гораздо дольше ожидаемого. Сгорая от любопытства, он приносит в лабораторию утку, окунает ее голову в ванну и следит за сердцебиением. Несмотря на стрессовую для птицы ситуацию, ее сердечный ритм замедляется. В то время как опыт с петухом заканчивается неудовлетворительно — через три с половиной минуты петух умирает, — утка держится шестнадцать минут. Об этих опытах вспоминает один из учеников Бера, медик и позже нобелевский лауреат Шарль Рише. В 1894 году Рише — уже профессор — сам проводит весьма сомнительный эксперимент. Он заказывает доставку нескольких уток, одним стягивает горло, других макает в воду и записывает, сколько времени требуется до полного удушения. На воздухе прошло около семи минут, под водой — в три раза больше: двадцать три минуты.

Опыты Бера и Рише — одно из первых документальных подтверждений рефлекса ныряльщика. Но речь здесь не о каком-то одном рефлексе, а о ряде реакций. Возможно, важнейшую из них открыл в 1962 году шведский физиолог Пер Шоландер. Он не удушает своих испытуемых на манер Рише, а подключает их к мониторам сердечного ритма. Покрытые электродами добровольцы погружаются в большой резервуар с водой. Результат оказывается ошеломляющим: нахождение под водой измеримо снижает частоту сердечных сокращений. Шоландер пошел дальше. К следующему погружению он размещает на дне бассейна тренажеры для фитнеса и просит своих подопечных сделать несколько коротких интенсивных упражнений. Но и тут сердце бьется медленнее, чем предполагалось. Это называется брадикардия. Средняя частота сердечных сокращений в покое у здорового взрослого лежит в интервале от шестидесяти до восьмидесяти ударов в минуту, при погружении может снижаться до сорока. Самая низкая частота сердечных сокращений, измерявшаяся у крутых фридайверов, зафиксирована в интервале от двадцати до тридцати ударов в минуту. Вместо того чтобы панически колотиться, сердце замедляет ритм. Артериальное давление тоже меняется. Сосуды в конечностях сужаются, кровь перенаправляется к центру — от периферии и скелетной мускулатуры к сердцу и легким.

При этом головной мозг снабжается без изменений. Во враждебном окружении, где вдох означает смерть, он остается бодрым и бдительным. Под впечатлением от этого результата Шоландер писал: «В основном части тела человека переносят асфиксию (угрожающее жизни удушье) на удивление хорошо. Ткани конечностей могут без повреждения быть иммобилизованы жесткой повязкой более чем на час; почка такое же время обходится без снабжения, а роговица глаза при трансплантации даже несколько часов. Однако сердце и головной мозг реагируют на асфиксию крайне чувствительно. Удушье или сердечная недостаточность убивают человека в течение нескольких минут. Если кровообращение прерывается дольше чем на пять минут, мозг получает необратимые повреждения. Вполне ожидаемо, что при грозящей асфиксии организм будет прибегать к чрезвычайным мерам. Так оно и происходит». Все реакции экономии кислорода Шоландер назвал «главным переключателем жизни». Для того чтобы организм запустил их, недостаточно подержать ноги в воде. Надо задержать дыхание и опустить в воду лицо. Очевидно, сенсор находится в районе лба и глаз, там, где проходит тройничный нерв. Играет свою роль и температура воды: чем она ниже температуры воздуха, тем сильнее эффект. Может быть, поэтому при панических атаках рекомендуют окунуть голову в ледяную воду.

Рефлекс ныряльщика объединяет всех позвоночных — неважно, обитают они на суше или в воде. Он есть даже у рыб, только в перевернутом виде: их организм снижает потребление кислорода, когда их вынимают из воды. Но бесспорные чемпионы по задержке дыхания — это водные млекопитающие. О кашалотах известно, что они ныряют на глубину свыше тысячи метров. Морские слоны также выдерживают такое давление. Один из них, снабженный датчиком, был зарегистрирован на глубине 1529 метров. Помимо повышенной переносимости диоксида углерода, у морских млекопитающих больше крови — например, у морского льва вдвое, чем у человека того же веса, — и мышечной ткани, богатой кислородосвязывающим миоглобином. Этот белок, придающий мясу красный цвет, у китообразных настолько высокой концентрации, что их мясо выглядит почти черным. Кроме того, в отличие от людей они выдыхают перед погружением. В сравнении с размерами тела у китов очень маленькие легкие. Тюлени Уэдделла, которые проводят на глубине час и дольше, могут позволить своим легким даже спадаться. Так они предотвращают кессонную болезнь, возникающую, когда при быстром всплытии газ из сжатого воздуха растворяется в крови.

Рефлекс ныряльщика дает тюленям и китам эволюционное преимущество. Мнения ученых о том, зачем и в каком масштабе он есть у человека, расходятся. Не тот ли это механизм, который облегчает человеку приход в наш мир? Во время прохода по родовому каналу что-то может пережать пуповину, обеспечивающую приток кислорода. Делает ли нас рефлекс ныряльщика — хотя бы на время — независимей? Новорожденные чувствуют себя под водой в своей стихии.

Им не надо объяснять, как задерживать дыхание. Они просто делают это — что, кстати, дает возможность осуществлять роды в воде. Такая способность утрачивается в первые месяцы жизни. Однако снова и снова всплывают газетные сенсации, когда маленькие дети после падения в воду остаются невредимыми. Вот, например, описание Мишель Фанк: «В 1986 году, когда команда спасателей вытащила из русла реки неподалеку от Солт-Лейк-Сити (США) двухлетнюю девочку, та посинела от холода и не дышала. Она провела под водой как минимум шестьдесят две минуты. Спустя два месяца ее выписали из больницы с нормальной речью и движениями, разве что с легким подрагиванием в кистях рук. Но, по сообщению газет, и оно вскоре прекратилось».

В таких экстремальных случаях спасти жизнь помогает рефлекс ныряльщика. Фридайверы используют его, чтобы получить доступ к подлинно враждебной человеку среде. В ноябре 2013 года ныряльщик из США Николас Меволи во время чемпионата «Vertical Blue»[31] на Багамских островах достиг в своей дисциплине запланированных 72 метров. После подъема на поверхность он подал знак «окей», а через полминуты потерял сознание и умер. В его легкие попала вода. Россиянка Наталия Молчанова — известная во всем мире под титулом «The Queen»[32], — которой до сих пор принадлежит рекорд погружения на глубину 237 метров по правилам Международной ассоциации по развитию апноэ — AIDA, в 2015 году ныряла для собственного удовольствия возле острова Форментера, когда навсегда исчезла в морских глубинах.

Зачем фридайверы добровольно отключают себя от источника жизненной энергии, постороннему не всегда понятно. Штефани Айхнер закрепляет зажим для носа. Ее вращение под водой свободное, как у тюленя. Я спускаюсь к ней. Теперь в своем неопреновом гидрокостюме она дрейфует в бассейне будто мертвая. Я кладу руку на ее спину. Чувствую сокращения ее диафрагмы. Еще раз. И еще. Спрашиваю себя: что ее гонит? Зачем она это делает? «Конечно, фридайвинг считается экстремальным видом спорта, но мало кто из нас впадает в крайности, — делится со мной один из ее товарищей по клубу. На сегодня он закончил тренировки и сидит на краю бассейна. — Не надо бить рекорды или выигрывать соревнования, чтобы получать удовольствие от фридайвинга. Это просто путь к глубокой релаксации». — «Регулярно тренируясь, я намного лучше понимаю свое дыхание, — поддерживает его Оберхубер, не отрывая взгляда от партнерши. — Я даже начал заниматься йогой, чтобы совершенствоваться. Сейчас, если в офисе меня что-то раздражает, достаточно короткого комплекса дыхательных упражнений, и я снова спокоен. Коллеги даже не заметят». И сами тренировки проходят в ритуальном спокойствии. По большей части Айхнер и Оберхуберу хватает жестов, чтобы понять друг друга. Вокруг них в бассейне царит суматоха, но оба остаются невозмутимыми. «Пять ноль четыре», — сообщает Оберхубер, когда Айхнер поднимает лицо из воды. «Я в порядке», — следует ответ. Фридайвинг — это напряжение и расслабление. Речь о том, чтобы осознать стрессовые реакции и научиться их регулировать. Заглянуть в лицо страху — но и определить ту точку, когда организм на пределе и настало время по-настоящему вдохнуть. Путь к свободе дыхания идет через освобождение себя. Может быть, поэтому фридайвинг становится всё популярнее.

Под душем Штефани щедро поливает себя гелем. «Это займет время, — смущенно улыбается она, сражаясь с гидрокостюмом. Я предлагаю помощь, но Айхнер предпочитает справиться своими силами. — Труднее всего с верхней частью. Каждый раз, стягивая ее, я боюсь в ней застрять. Фридайверша задохнулась в душе в собственном неопрене — какая ирония!»

В БЕЗВОЗДУШНОМ ПРОСТРАНСТВЕ

Где лежат границы возможностей человеческого тела? А где границы человечества? Поиск ответа выводит во враждебное жизни пространство. Туда, где дыхание больше не происходит само по себе: в морские глубины, в космос. В шестидесятых новые технологии продвинули пилотируемые космические полеты в пределы возможного. Вызов для инженеров NASA: они должны предсказать, что могут значить для астронавтов поврежденный скафандр или пробоина в космическом корабле. Решение: просторная вакуумная камера. В ней можно имитировать температуру и излучение в различных слоях земной атмосферы. Самый рисковый из всех испытуемых, Джим Леблан, в 1965 году вошел в такую камеру. «Чувствую себя почти идеально», — жизнерадостно рапортовал он инженеру по радиосвязи, пока снижали давление. Это был не первый тест такого рода. Однако космическая медицина еще являлась молодой научной дисциплиной. Только в 1949 году берлинский физиолог Отто Гауер опубликовал первый труд по невесомости и ее предполагаемом влиянии на организм. «Поначалу полагали, что отсутствие силы тяжести и вследствие этого перемещения жидкостей от нижних конечностей к голове приведет к отеку легких астронавта. Но это не так», — говорил в своем интервью доктор Ганс-Христиан Гунга, физиолог знаменитого госпиталя Шарите в Берлине и профессор космической медицины. Следующим шагом исследователи пытались сбалансировать температуру при нахождении в космосе. Теплота зависит от движения молекулярных частиц: то, что мы воспринимаем как температуру окружающей среды, всего лишь дробь молекул воздуха по нашей коже. Между галактиками царит почти полный вакуум. Количество частиц в нем мизерно. Соответственно, там невыносимо холодно. А в прямых лучах Солнца температура может достигать плюс 135 градусов и выше. Скафандр должен сбалансировать это.

В 1961 году американская компания «Интернешнл Латекс Корпорейшн»[33] (ILC) в Дувре по заказу NASA начала конструировать скафандры. Потребовалось три года, пока были готовы опытные образцы. В этот промежуток времени экспериментам в вакууме подвергались подопытные животные — разумеется, без скафандров. В 1964 году на базе ВВС Брукс в Техасе место астронавтов заняли свыше ста двадцати собак. Опыты показали, что выживание в почти полностью безвоздушном пространстве возможно. Пусть ненадолго. Животные могли продержаться почти две минуты, — правда, на одиннадцатой секунде теряли сознание, а после тридцатой их парализовало. Перед этим начинались судороги, в то время как газовая смесь внутри них расширялась. Одновременно наблюдались дефекация, мочеиспускание и рвота. Язык был обложен. Тело вздувалось; однако, вопреки ожидаемому, глаза не вылезали из орбит. Как только экспериментаторы поднимали давление, животные уменьшались в объеме. Они начинали дышать, а через десять — пятнадцать минут нормального давления даже передвигаться — пусть неуверенно, — но это из-за слепоты, не отступавшей еще несколько минут. Собаки, проведшие в вакууме более двух минут, сильно пострадали. Большинство умерло.

Знал ли об этих экспериментах Джим Леблан, стоя в барокамере? «Через минуту начинаем. Оставайся в той же позиции, если сможешь», — передает по связи наблюдающий за опытом инженер Клифф Хесс. «Чувствую себя нормально», — сообщает Леблан. Воздух из камеры откачивают. Вокруг Леблана создается почти полный вакуум. В этот момент от костюма отсоединяется шланг, через который поддерживается давление в скафандре. Невольно Леблан становится первым человеком, который выжил в вакууме без снаряжения. Еще несколько секунд он держится, пока техники стараются повысить давление в камере, а потом опрокидывается навзничь, как подрубленное дерево. Он теряет сознание от кислородного голодания. «Я почувствовал, что слюна на моем языке начала пениться. Это последнее, что я помню», — спустя много лет рассказывал Леблан в телеинтервью. Через двадцать пять минут один из коллег, защищенный лишь кислородной маской, врывается в камеру, чтобы оказать помощь. Клифф Хесс принимает отчаянное решение: обычно для приведения давления к уровню моря требуется тридцать минут, а он делает это за минуту. Теперь в камеру может войти врач. Но Леблан уже пришел в сознание. «Всё в порядке», — успокаивает он, всё еще лежа на спине. Из этой переделки он вышел лишь с легкой болью в ушах из-за резкого перепада давления.

В научно-фантастических фильмах «смерть в вакууме» давно стала расхожим штампом. Со словами: «Так сделай большой шаг для человечества!» — Джеймс Бонд в «Лунном гонщике» выталкивает своего противника Хьюго Дракса в шлюзовой отсек и нажатием кнопки отправляет в космос. В «Пекле» у трех астронавтов для экстренной эвакуации из космического корабля имеется один скафандр. Ясно, что не все доберутся до спасительного корабля. Один из них улетает в космос и мгновенно превращается в лед. А в фильме «Вспомнить всё» смерть от декомпрессии злодея Кохаагена со взрывом головы — одна из лучших сцен в режиссерской версии. По тем немногим фактам, когда человеку действительно пришлось продержаться в вакууме, сейчас мы знаем, что вакуум заставляет тело разбухать, но не взрываться. При падении внешнего давления вода в тканях испаряется и давит изнутри на кожу. Однако та слишком прочна, чтобы рваться. Другое дело альвеолы. Когда воздух в легких расширяется, он может их разорвать. Вдох или задержка дыхания ускоряют процесс. Что действительно приводит к смерти, так это отсутствие кислорода. Растворенные в крови газы образуют пузырьки, которые блокируют кровоток. Примерно через минуту циркуляция полностью останавливается. Без кислорода мозг через пятнадцать секунд отключает сознание. И вскоре — «смерть в вакууме».

В ВОЗДУШНОМ ПРОСТРАНСТВЕ

Горы менее враждебны человеку, чем космос. Вылазка в австрийский Высокий Тауэрн может подружить меня с дыханием. Но как раз сейчас я судорожно хватаю ртом воздух. От креста на вершине меня отделяет узкая кромка. Снежный мосток шириной в полруки. И всего лишь 3650 метров над уровнем моря. Предыдущие три часа были похожи на прогулку по пляжу. Теперь всё изменилось. Страх перехватывает горло. Колени одеревенели, руки сжимают палки для ходьбы, будто хотят что-то выжать из них. Но вид отсюда потрясающий. Внизу, в солнечных лучах, слепят ледники Гросвенедигера. Говорят, в ясный день, как сегодня, с его вершины можно увидеть Венецию: отсюда и название этой горы — «Большой венецианец». Конечно, легенда. Но можно разглядеть трехтысячник Тофана в Южном Тироле, ниже Гросглокнер; а еще ниже — не Мюнхен ли? Больше тридцати трехтысячников лежат у подножия «Его мирового величества». В такой высоте над всеми мне бы чувствовать себя парящей. Но моя грудная клетка застыла, дыхание едва пробивается. «Лучше тебе не двигаться, — увещевает меня сознание. — Что ты вообще забыла на этой вершине?»

«На самом деле это общее впечатление, неосознанно присущее всем людям, будто на высоте, где воздух чист и прозрачен, они вдохнут свободу, ощутят легкость тела и радость духа», — как-то заметил ярый защитник природы эпохи Просвещения Жан-Жак Руссо. Разреженный воздух и свобода: Руссо (сам не без противоречий), может быть, ухватил суть нашего парадоксального отношения к высокогорью. Мы не гуси, которые, пролетая над вершиной Эвереста в 8848 метров, еще и гогочут. Человек на бедном кислородом горном воздухе быстро утрачивает свои возможности. Одышка, головокружение, тошнота, расстройство сна — лишь немногие симптомы горной болезни. Ее древнейшее описание восходит к китайской династии Хан. В нем чиновник по имени Ту Кин предупреждает идущих через горы: «Далее вы достигнете Горы Большой головной боли и Горы Малой головной боли, затем Красной земли и Холма Изнеможения. Они вгоняют человека в пот так, что лицо его бледнеет, голова болит и открывается рвота. Даже ослам и свиньям так же». Написано это было за тридцать пять лет до н. э. Даниэль Гилберт, опубликовавший перевод с китайского, писал: «Определенно люди знали о горной болезни задолго до начала историографии, около шести тысяч лет назад». Но это не удерживало людей от восхождений. В 2014 году натуралист и антрополог Курт Радемакер обнаружил на склонах Серо-Виктория в Перу, на высоте 4500 метров над уровнем моря, поселение, которому более одиннадцати с половиной тысяч лет. Застывшие у горячих источников в тибетском Чусанге отпечатки рук и ног свидетельствуют о том, что люди селились на «Крыше мира» уже восемь или двенадцать тысяч лет назад. Это открыл Михаэль Майер из Института геологии Университета Инсбрука со своей командой. Тибетские монахи утверждают, что они уходили для отшельничества и медитации на высоту свыше семи тысяч метров — в так называемую мертвую зону.

В Европе во времена Аристотеля греки облегчали дыхание мокрыми губками, совершая ритуальный подъем на две тысячи девятьсот одиннадцатиметровую гору Олимп. А гуманист Франческо Петрарка в 1336 году отважился взойти на тысяча девятьсот двенадцатиметровую Мон-Ванту в Провансе. Им двигало «только страстное желание своими глазами увидеть необычную высоту этого клочка земли». В то время — редкий случай. Правда, за пять тысяч триста лет до того охотники, вроде найденного в Эцтальских Альпах сраженного стрелой «эци», не чурались и трехтысячной высоты, когда она обещала добычу. Но те, кому незачем было карабкаться в горы, предпочитали селиться в долинах. Горы казались зловещими: обиталище богов, гнездо драконов, окаменевшие из-за жадности короли древности, останки несчастных влюбленных. Вплоть до XVIII века большинство европейцев видели в горах не вдохновенные вершины, а препятствие на пути. «Будто они упали с небес или будто их выблевало из самых глубин земли», — находим у философа Томаса Бернета. Восхождение — удовольствие? Скорее проклятие. «Поскольку вас никогда не заставляли идти туда, вы даже не знали, возможно ли это», — утверждал французский историк Поль Вен. И всё-таки тот, кто отважится подняться выше двух тысяч пятисот метров, отправится в неведомое, и не только с точки зрения географии. Симптомы, с которыми приходилось бороться уходившим в горы, были многократно описаны, однако не только основательно не исследовались, но и не считались картиной отдельного заболевания. В книге «Горы головной боли» терапевт Элизабет Саймонс и специалист по высотной болезни Освальд Оельц собрали различные гипотезы, которыми медики и естествоиспытатели пытались объяснить функциональные нарушения: якобы высоты стискивают легкие, разреженный воздух в горах ведет к расслаблению жил, растворенный в крови углекислый газ отравляет ее, горный воздух слишком чист и вызывает лихорадку. И, наконец, путешественники просто пугались: измученные до смерти в пустыне из валунов и льда, истощенные рвотой до того, что и алкоголь больше не идет, — можно ли их винить?

Я судорожно втягиваю воздух носом, будто в последний раз. Что стоит между мной и горами? Только страх высоты или острый приступ высотной болезни? В Альпах я чувствую себя — тут я согласна с Руссо — много здоровее. Терпкий аромат кедров тешит нос, отвесные скалы — глаз. Душа отдыхает. Я определенно Козерог. Но альпинизм мне кажется экстримом — вроде фридайвинга. Мы с Кристофом, моим мужем, уже два месяца в Тироле и по меньшей мере раз в неделю ходим в горы. Уже «отработали» горы Инсбрука, такие как Хафелекаршпитце или Пфримесванд. Теперь я готова к чему-то действительно захватывающему дух: к горе повыше границы 2500 метров, где начинает проявляться высотная болезнь. Вроде Гросвенедигер с ее 3547 метрами — для новых ощущений в самый раз.

Для того чтобы избежать высотной болезни, место, где устраивает ночевку скалолаз, после двух с половиной тысяч метров должно каждый раз находиться лишь на триста метров выше предыдущего. Но главное: подниматься медленно. В идеале — пятьсот-шестьсот метров в день. Наш тур начинается в лесу позади картинной деревеньки Хинтербихль. Крутая тропа следует за руслом ручья, в тени елей между валунами и папоротником, как в одичавшем ботаническом саду, цветут купальницы, дриады и пурпурный ятрышник — вид орхидей. Еще метров через восемьсот — отдых с фрикадельками в «Йоханисхютте». Деревянный дом с широкой открытой террасой расположен на высоте 2121 метр. Будь я слишком предрасположена к высотной болезни, уже стало бы проблематично посмотреть меню. Сетчатка глаза, отвечающая за восприятие света и цвета, — ненасытный пожиратель кислорода. Даже в темноте она продолжает работать на полную катушку и непрерывно требует топлива для обмена веществ. Нейроглобин — белок, как и гемоглобин, транспортирующий кислород. Вначале его обнаружили в головном мозге. Зоолог Торстен Бармистер и специалист в сфере молекулярной генетики Томас Ханкельн, открывшие его, предположили, что он защищает клетки от повреждения в случае кратковременного кислородного голодания, например при инсульте. В 2003 году ученые из Майнца смогли доказать наличие нейроглобина в сетчатке глаза, причем в концентрации в сто раз выше, чем в мозге. Показатель того, насколько чувствительно наше зрение. Если поступление кислорода прерывается, оно страдает первым.

В национальном парке Высокий Тауэрн сегодня прекрасная видимость. Лишь Гросвенедигер — белая вершина вдали — окружил себя облаками. Еще восемьсот сорок метров наверх, используя каменные глыбы как ступени. Пейзаж словно выгравированный. Всё видится острее, выразительнее: струйка выдоха, жар солнца и леденящие порывы ветра, слепящие отблески слюдяного сланца, потрясающая стойкость растений, миллиметровые ягодники на осыпях. Когда идем по снежникам, наши горные трости оставляют россыпь снежных пончиков. Во многих местах намерзшие гребни поверху красные — наверное, цианобактерии. Они напоминают мне, что могучие отроги гор миллионы лет назад поднялись с океанского дна, когда столкнулись евразийская и африканская континентальные плиты. Перед столкновением здесь повсюду было море. Даже в океане чувство одиночества вряд ли было бы сильнее. Лишь однажды мы наткнулись на таких же одиноких странников. Встречавшиеся нам сурки тут же ныряли в свои норы. Только один почему-то остался, не выказывая страха. Я сажусь на землю, жду, не приблизится ли. Он осторожно подходит, лижет на пробу мое колено — может, принял меня за еду? Потом обнюхивает мой мобильный. От возбуждения чихает и усвистывает прочь. На моей руке его сопли. Эквивалент горного крещения, как у моряков в океане?

Для большинства путешественников, поднимающихся на Гросвенедигер, «Дефреггерхаус» — последнее пристанище перед вершиной. Как и для нас. Построенный в 1887 году, он — один из старейших и самых высокогорных приютов в Восточных Альпах. Когда мы, пыхтя и сопя, сбрасываем наши рюкзаки перед входом, из окна с верхнего этажа на нас слетают шерстяные одеяла. Весенняя уборка? С осени здесь, видимо, никто не останавливался. Сейчас, в начале июля, арендатор Петер Клаунцер пробуждает свою хижину от долгой зимней спячки. «Заходите, заходите!» — приглашает он нас. Его приглашение звучит сладко, как заклинание. Уже лет сорок Клаунцер — добрый дух вершины. Почти под семьдесят, загорелый, с седой бородой, — его монашеская невозмутимость успокаивает пульс лучше бета-блокаторов. Хорошее начало дня! Клаунцер — наш проводник по глетчерам. За ужином мы познакомились с остальными членами «связки». Фолькер и его отец Манфред, двое немцев-путешественников. Отсутствия аппетита нет и следа. Я с наслаждением вдыхаю запах сыра и хлеба, поданных Клаунцером. В двадцать два ровно звезды протыкают синеву неба — время спать. Я провожу ночь в обнимку с бутылкой горячей воды под горой одеял. Но уснуть не могу. Расстройства сна появляются с тех самых 2500 метров, если подъем происходит в ускоренном темпе. Поэтому гости расположенных в высокогорье восточного Тироля лаунж-отелей: швейцарского «Корнерграт» или южно-тирольских ледниковых отелей «Граванд» — после первой ночи просыпались не столь отдохнувшими, как бы хотелось. За этим могло стоять периодическое дыхание, при котором, проще говоря, возникает дефицит не только кислорода, но и углекислого газа. Это в значительной степени расстраивает контролирующие дыхание нейроны. Во сне они в основном управляются импульсами хеморецепторов, которые отслеживают содержание углекислого газа в крови. Из-за недостатка кислорода дыхание учащается не только в бодрствовании, но и ночью. Тело, естественно, выделяет больше диоксида углерода, хеморецепторы так же естественно передают в дыхательный центр сигнал: «Слишком много трудишься. Сбавь обороты! Доведешь нас до апноэ во сне!» После этого дыхание нормализуется — и всё начинается сначала.

Лежа под одеялом, я наблюдаю, как горизонт становится сначала розовым, потом золотым, задолго до того, как солнце взойдет. Чистя зубы, я кривлюсь от боли. Из крана течет талая вода. «Небось, смоет все твои налеты», — говорит Манфред, неожиданно возникший возле умывальника. «Как ты, хорошо спала?» — спрашивает Клаунцер, раздавая страховочные ремни. Лгу: «Как сурок». Наш хозяин и проводник идет навстречу рассвету, балансируя почти двухметровой деревянной тростью, как канатоходец. Мы, с нашими дурацкими инновационными тростями, стараемся за ним поспеть. Когда переходим ручеек, тонкий ледок трещит под нашими сапожищами. Но, если оглянуться, и здесь на каждом островке обломков пород цветут белая и фиолетовая камнеломки. Лето в вечных снегах! У ледника Иннерес Мульвицкис, старта восхождения, Клаунцер связывает нас. Манфред идет за ним, далее Фолькер, я, а замыкает Кристоф. Покорение Гросвенедига кажется легкой забавой. Тем не менее здесь каждый год происходят несчастные случаи с альпинистами. Дело в расщелинах, которые внезапно разверзаются под ногами новичков. Я концентрируюсь на следе Клаунцера, оставленном в снегу. Прямо лыжная вылазка! Ледник плавно, но неуклонно уходит вниз, остановиться на этой корке невозможно. Я радуюсь зеленой веревке, соединяющей меня с остальными: страховка моей жизни. Такой же трос помогает фридайверам найти путь из глубины к поверхности. Или плоду выплыть на свет, держась за пуповину. На высоте 3559 метров у подножия вершины Райнерхорн Клаунцер позволяет нам разбить бивак. «Пейте больше!» — напоминает он. Хотя мы передвигаемся в размеренном неторопливом темпе, всё равно дышим интенсивнее, чем на равнине, а следовательно, отдаем больше пара. Из-за холода влажность воздуха, то есть количество воды во вдыхаемой газовой смеси, уменьшается, а солнечная радиация на высоте еще больше способствует потере воды. Беспокоиться по этому поводу следует на высоте от пяти тысяч метров. Там на выдохе могут растрачиваться до двухсот миллилитров жидкости в час — целый стакан!

Вот и солнце поднимается над хребтом. Вершина Гросвенедига возвышается впереди, как горб огромного белого кита. Слева под нами переливается всеми оттенками темно-зеленое озеро Виргенталь. Справа — горные вершины купаются в бассейне с пеной желтых и синих переливов облаков. Мы, вслед за Клаунцером, преодолеваем следующий сугроб. Ветер насвистывает свои мелодии в ухо. А иначе я слышала бы только скрип снега и свои назойливые вдох-выдох. Сердце работает исправно. Я отдаюсь на милость бушующего ветра, будто он легкий бриз посреди штормового дня. 3500 метров. Ни следа головной боли. Знак Зодиака — Козерог, в восходящем Сурке!

Не считая Антарктиды, менее трех процентов суши находится выше трех тысяч метров над уровнем моря. Но именно туда устремляются равнинные жители вроде меня — путешествовать, спускаться на лыжах, совершать восхождения. Пока мы, люди, суетимся в низинах, атмосфера со всей своей силой давит на нас. С каждым метром, на который мы поднимаемся выше уровня моря, это давление понижается. И не только вокруг нас. Но и в наших сосудах. Поскольку верхние слои атмосферы давят не только на живые земные организмы, но и на нижние слои воздуха, падение давления возле поверхности Земли сказывается сильнее. При постоянных температурах (здесь снова в действии закон Бойля — Мариотта) перепад давления происходит экспоненциально к высоте. Однако в нижнем слое атмосферы температура не постоянна: чем выше, тем морознее. Каждые сто метров температура понижается на 0,65 градуса Цельсия. Поэтому давление падает не по формуле. Время года тоже заставляет его колебаться. В двадцатых годах прошлого века воздухоплавание приобрело индустриальный размах. Потребовались стандартизированные таблицы давления воздуха на разных высотах. Эти всё еще распространенные значения подходят, например, для калибровки высот или для сравнения лабораторных параметров. Но они не дают надежных показателей давления для каждой отдельной местности. Вращение Земли сплющивает полюса, и она теряет форму идеального шара. Отклонение составляет более двадцати километров. Соответственно, парциальное давление воздуха и кислорода на экваторе выше, чем на полюсах. Оттого давление на горе Денали на Аляске, расположенной на 6194 метрах над уровнем моря, соответствует давлению на вершине горы в Гималаях, высотой 6900 метров. Поэтому восхождение на Денали дается труднее, а на Килиманджаро дышится легче, более того: на Эверест, например, вопреки устрашающим прогнозам, можно подняться без кислородного прибора. Но, как и в случае фридайвинга, на первых порах бесстрашным героям пришлось рискнуть жизнью, чтобы доказать это.

Каждые пять с половиной тысяч метров давление воздуха уменьшается вдвое. Но релятивный состав воздуха: двадцать один процент кислорода, семьдесят восемь процентов азота и т. д. — не меняется. В отсутствие давления газообмен через стенки легочных альвеол функционирует уже не так хорошо. В организм поступает меньше кислорода. Насколько интенсивно проявятся симптомы, зависит от индивидуальных особенностей — и понятно станет быстро. Если высотная болезнь проявлялась хоть раз, с большой вероятностью посетит вас снова. Ученые считают, что от пола это не зависит, а вот простуда, переутомление, нарушение сна или состояние опьянения скажутся негативно. Судить о наличии болезни можно не ранее чем через четыре — шесть часов нахождения на высоте 2000–2500 метров. Первый признак острой горной болезни: головная боль — следствие недостатка кислорода в мозге. Другие симптомы бывают выражены в большей или меньшей степени: вялость, головокружение, отсутствие аппетита, тошнота, бессонница. Прием медикаментов предотвращает болезнь или смягчает ее протекание. Если человек, несмотря на недомогание, продолжает подъем — жаль терять путевку или прерывать отпуск, — то рискует получить отек легких или отек головного мозга. Причины их возникновения еще не до конца изучены. И то и другое начинается через 12–24 часа пребывания на новой высоте. Дыхание становится хриплым, сотрясают приступы кашля (часто кровавого), и даже в спокойном положении возникает ощущение невозможности вдохнуть — вероятно, плазма крови продавливается через аэрогематический барьер в легочные альвеолы. Если немедленно не спуститься, возникнет опасность захлебнуться изнутри в сыворотке собственной крови. Отек головного мозга заявляет о себе ужасной головной болью, может привести к галлюцинациям и потере сознания. На крутых утесах увеличивается вероятность несчастных случаев и падения с высоты. «Никому не доверяй выше четырех тысяч, — гласит присказка альпинистов, — особенно себе». Если быстро подняться на такую высоту — не только в горах, но и просто сойдя с самолета в боливийском городе Ла-Пас в аэропорту Эль-Альто, — с вероятностью пятьдесят процентов вас настигнет острая форма высотной болезни. Возможность отека легких лишь два процента, отека головного мозга — и того меньше.

В меру своих возможностей организм старается компенсировать недостаток кислорода. Хеморецепторы в каротидных тельцах первыми замечают, что случилось. Они посылают дыхательному центру сигнал: срочно — давай! давай! — включать вентилятор. В секунды дыхание становится чаще и глубже. Частота сердечных сокращений тоже набирает обороты. В зависимости от высоты нахождения не всегда удается стимуляцией дыхания полностью устранить кислородное голодание. Для того чтобы доставить на периферию дополнительное горючее, организму требуется больше связывающего кислород гемоглобина, железосодержащего красного пигмента крови, в эритроцитах. В кровеносных сосудах они соседствуют с плазмой. Поэтому с первого дня пребывания на высоте 4500 метров из организма выводится больше воды: кровь густеет. В течение сорока восьми часов объем плазмы может сократиться на пол-литра. На длительный период это не решение. Организму приходится доставать из рукава козырную карту: допинг EPO. EPO, эритропоэтин, — это гормон, вырабатываемый в основном почками. Если организм теряет много крови или недостаточно снабжается кислородом, почки запускают в обращение усиленный EPO. Гормон направляет продукцию красных кровяных телец в стволовые клетки костного мозга. Они-то и берут кислород «на закорки» и переносят по всему телу. Не будь их, в ткани не поступит достаточно кислорода. Именно поэтому пациенты с почечными заболеваниями получают экзогенный EPO, чтобы бороться с анемией. Для недоношенных детей эритропоэтин означает надежду: их мозг часто развит не полностью, что в дальнейшем может привести к трудностям в обучении и проблемам с пространственной памятью. В одном швейцарском исследовании утверждается, что ущерб может быть уменьшен, если вводить EPO сразу после рождения.

На действие этого аутогенного допинга делают ставку и здоровые: спортсмены в видах спорта на выносливость. Высотная тренировка — распространенный способ у профессиональных спортсменов для обогащения крови эритроцитами. Однако эффект будет заметен не раньше трехнедельного пребывания на высоте 2000–2500 метров или в специальной барокамере. Конечно, добиться результатов можно куда быстрее с рекомбинантным EPO. Доступный с восьмидесятых годов, принимаемый в больших количествах он может удвоить содержание кислорода в крови. «Тур де Франс» в 1998 году и «Джиро д’Италия» в 2001 году сильно «подмочили» репутации велосипедистов EPO-скандалами. Несмотря на тщательные расследования полиции, на «Тур де Франс» ни один гонщик, применявший допинг, не был изобличен. Американец Лэнс Армстронг, многократный чемпион велогонок, долгое время находился под подозрением, но его допинг-тесты всё время давали отрицательный результат. В 2003 году на вопрос о его сверхчеловеческих успехах он отвечал: «Я никогда не пропустил ни одной тренировки. Никогда». И только в 2013 году на шоу Опры Уинфри он вынужденно признался в многократных приемах допинга — падение одной из величайших икон спорта Америки не могло быть глубже. EPO-допинг — это не только бесчестно, но и опасно для жизни. Добавочные кровяные тельца способствуют загустению крови, и сердцу труднее ее перекачивать. Повышается риск инфаркта миокарда, инсульта, равно как и эмболии легочной артерии или сосудов головного мозга из-за тромбов. С тех пор как топ-спортсмены начали экспериментировать с EPO, потянулась череда загадочных смертей профессионалов моложе тридцати пяти: между 1987 и 1999 годами умерло двадцать бельгийских и голландских велогонщиков, семеро шведских лыжников последовали за ними в 1989–1992 годах. Следующие восемь велосипедистов лишились жизни в 2003 и 2004 годах.

ПО СЛЕДАМ ГОРНОЙ БОЛЕЗНИ

В 1850 году, когда в Альпах начинается «золотой век альпинизма», некоторые медики предполагают, что кислородное голодание как-то связано с горной болезнью. Уже знакомый нам француз Поль Бер твердо верит — и не без оснований, — что организм приспосабливается к высоте, вырабатывая больше красных кровяных телец. Бер, который своими экспериментами с утками и петухами уже докопался до сути рефлекса ныряльщика, — самая подходящая фигура, чтобы теперь вывести респираторную медицину на невиданные доселе высоты. Его друг, врач Дени Журдане, только что вернулся на родину после военных действий Франции в Мексике. Оттуда он привез свод педантичных наблюдений за недугами горцев, в том числе и высотной болезнью. Журдане предполагает, что ее симптомы обусловлены недостаточным кислородным обеспечением и схожи с малокровием. Он достаточно богат, чтобы оснастить высокотехнологичную лабораторию для авторитетного ученого. На фото 1897 года представлена лаборатория Бера в Сорбонне. Профинансированное Журдане оборудование блестит стальными боками. Слева декомпрессионная камера — нечто вроде пивоваренного котла с дверью. Напротив — два цилиндра тех же размеров: они ждут, когда добровольцев поместят под давление. Для недобровольных подопытных предусмотрены меньшие емкости. Всю эту машинерию приводит в движение газовый двигатель с маховиком, достаточно большим, чтобы поднять на гору кабинки канатной дороги. Лаборатория Бера — колыбель высокогорной медицины. Он въезжает сюда в 1870 году с кошками и морскими свинками. Внезапно разразилась Франко-прусская война, которая, правда, быстро закончилась. Но Третьей республике, сменившей отрекшегося Наполеона III, не хватало стабильности. Бер входит во вновь сформированное правительство — что не мешает ему продолжать опыты. После почти семисот экспериментов на его совести десятки уток, петухов, воробьев, крыс, кроликов, морских свинок, кошек и собак. Но он и себя не щадил. В 1874 году Бер ставит эксперимент на себе: запирается с крысой и воробьем в декомпрессионной камере и постепенно снижает давление. Когда показатель достигает 248 мм ртутного столба, они будто находятся на вершине Эвереста. Полю Беру плохо: тахикардия, затрудненное дыхание, кишечные газы, отрыжка, расстройство зрения, тошнота и головные боли. Воробью не лучше: его беспрерывно рвет. Только крыса хоть и в стрессе, но без симптомов. Когда становится совсем невыносимо, Бер вдыхает кислород из пакета — недомогания как не бывало. Значит, судя по опыту, на Эверест можно взойти с дополнительным кислородом — по крайней мере «théoriquement»[34]. На 1178 страницах фундаментального труда «La pression barometrique: Recherches de physiologie experimentale»[35], опубликованного в 1878 году, Бер систематизирует итоги своей работы. Многие из его выводов и доселе составляют основу медицины глубоководных погружений и высокогорной медицины.

Столетие спустя, 8 мая 1978 года, двое мужчин, Райнхольд Месснер и Петер Хабелер, предприняли восхождение, из которого, согласно всем расчетам, они не могли выйти без ущерба для мозга. В альпийском стиле: без дополнительного кислорода и помощи шерпы[36]. Проход через «зону смерти» — так швейцарский врач Эдуард Висс-Дюнан обозначил высоту свыше семи тысяч метров. Общеизвестно, что долгое пребывание на этой высоте ведет к смерти из-за недостатка кислорода или, по меньшей мере, к необратимым повреждениям мозга. «Вы вернетесь слабоумными», — предостерегал он. Даже с запасом кислорода Джомолунгма, как называют вершину в Тибете, — это большой риск: вентиль баллона может замерзнуть, маска сломаться. «Если не брать кислород, можно немало сэкономить, — объяснял свое решение Петер Хабелер в одном из интервью. — Два кислородных баллона, регуляторы и прочий хлам весят десять кило на человека». Температура под минус тридцать, град, ветер, камнепады, — то еще удовольствие! В 1975 году Месснер и Хабелер уже поднимались в альпийском стиле на восьмитысячник Гашербрум I в Китае. Сейчас они уже три месяца с эверестской экспедицией в Гималаях, чтобы акклиматизироваться. Незадолго до этого Хабелер стал отцом, так что его мысли зачастую дома. Восьмого мая в три часа утра оба начинают облачаться. Ветер снаружи рвет палатку. «Это долгая, выбивающая дух работа, пока не оденешься на 8000 метров», — пишет Месснер в своей книге «Эверест: экспедиция на пик». Они оставили позади лагерь и остальную команду. Сменяли друг друга при прокладке следа, то есть по очереди шли впереди. Без тяжелой экипировки они продвигались достаточно быстро: поначалу по двести метров в час. Но была «единственная беда», как позже опишет Месснер: дышать больно. Воздух настолько холодный, что требует от дыхательных мышц слишком многого. Это значит, что на такой высоте достаточно слабого кашля, чтобы ребра треснули. На Ступени Хиллари — гребне, названном в честь сэра Эдмунда Хиллари, совместно с Тенцингом Норгеем первым покорившего Эверест, — Хабелер больше не чувствует правую руку. Кровоизлияние в мозг? Он не поддается панике. «Через каждые несколько шагов облокачивались на ледорубы, чтобы разгруженная грудная клетка дала заработать всем мышцам и волокнам, и хватали воздух широко открытым ртом. И всё равно казалось, что легкие вот-вот разорвутся. Еще выше хотелось просто лечь, чтобы дышать дальше», — вспоминает Месснер. Он снимает, как Хабелер борется с последними метрами до вершины. В тринадцать пятнадцать они достигли пика. Обнявшись, опускаются на ледник. «Я дышал, будто пробежал дистанцию своей жизни и теперь могу навсегда успокоиться» (из книги Месснера). И еще: он лежит в снегу как «всего лишь узкое задыхающееся легкое, парящее над туманами и вершинами». У Хабелера эйфории хватило на короткие минуты. «Во мне не было триумфа, скорее чувство опустошенности», — пишет отважный австриец в книге «Цель — это пик». Его пальцы сведены судорогой. Он задыхается. За несколько дней до этого Освальд Оельц, участвовавший в экспедиции как альпинист и врач, прямо в лагере делал шерпе операцию на открытом черепе: отек головного мозга. Через четверть часа с Хабелера довольно: «Я хотел вниз, только вниз». Он спускается один. Обратный путь он прокладывает в сумасшедшем темпе, местами скользя на заднем месте. Месснер, сидя в одиночестве на «Крыше мира», наговаривает на магнитофон. Голос как у сомнамбулы, слова отрывисты: «Сейчас, после стольких часов мучений, которые я вовсе не воспринимал таковыми, когда мне уже не нужно идти и подниматься и остались только частые вдох-выдох, моим телом овладел бесконечный покой… После всего мне хотелось навсегда остаться сидеть на вершине Эвереста».

ИССЛЕДОВАНИЯ НА ВЕРШИНЕ

Успех Хабелера и Месснера показывает, что даже самые скрупулезные лабораторные измерения не могут отразить природные условия. По крайней мере, когда природа так внушительно удалена от всего, что ниже 8848 метров. Для того чтобы проводить исследования «на месте», начиная с XIX века ученые переправляли в горы целые лаборатории, мышей и крыс и даже велоэргометры. Многие из них наслаждались горным воздухом. В 1890 году французский ботаник Жозеф Валло оборудовал на Монблане первую высотную «observatoire»[37], стильно декорированную персидскими коврами и китайскими шпалерами. Через три года туринский физиолог Анджело Моссо перестроил итальянский приют Капанна Регина Маргарита в самую высокогорную научно-исследовательскую станцию мира. Она «балансирует» на Зигналькуппе, 4559-метровой вершине массива Монте-Роза. Такая высота не удержала попечительницу возведения станции Маргариту Савойскую, тогдашнюю королеву Италии, от личного присутствия на церемонии ее открытия. Моссо собирался там тестировать влияние высоты на работоспособность солдат. Добраться до горной хижины можно было только пешком по снежным полям, а исследователи, лишенные домработниц, сами готовили себе пищу. Тем не менее необычное местоположение привлекало ученых со всей Европы, и среди них — химика Натана Цунца. Тот признавал: «Со сдержанным эстетическим трепетом ты, поднимаясь в гору по ухоженным лугам, припоминаешь, как наслаждался великолепными видами на озеро, деревеньками, разбежавшимися по берегам и возвышающимся напротив Фаульхорном, а дальше… серые стены здания лаборатории». Впрочем, Цунцу по душе полевые испытания. В 1910 году он, со своей стороны, организует экскурсию на Тенерифе, и некоторые из ее участников сооружают временную лабораторию на Пайкс-Пик в Колорадо, США. Таким образом были получены новые знания, в том числе об острой высотной болезни, парциальном давлении в альвеолах и содержании гемоглобина в артериальной крови. Затем последовали международные экспедиции 1921 года на Серо-де-Паско, Перу, и 1935 года в чилийские Анды. Однако подобные полевые работы весьма накладны. Вместо того чтобы тащить исследуемых субъектов на гору, руководители «Операции Эверест» 1946 года «перенесли» гору в лабораторию. Четверо добровольцев во Флориде провели в декомпрессионной камере три на три с половиной метра — весьма перенаселенная квартира — более месяца. То, что трое из четырех мужчин были курильщиками, не улучшало ситуацию. Пока они там занимались на тренажере или дремали, исследователи незаметно понижали давление. Не считая умеренных головных болей и нарушения сна, испытуемые переносили «высоту» вполне адекватно. На тридцатый день, когда показатели давления сравнялись с показателями высоты Эвереста — «théoriquement», по определению Поля Бера, — двое затребовали кислородные баллоны. Двое оставшихся продержались еще двадцать минут.

Часто в отсутствие волонтеров опытам подвергались сами ученые. Во время гималайской экспедиции, организованной первым покорителем Эвереста новозеландцем сэром Эдмундом Хиллари, группа исследователей многие месяцы в течение 1960–1961 годов проводит на высоте 5800 метров. Ее участники так резко теряют в весе, что дальнейшее пребывание здесь невозможно. Похоже, это та высота, которая негативно влияет на обмен веществ. На высоте 4500 метров, где расположен базовый лагерь, ученые берутся за дело сызнова. Очевидно, дыхание достаточно флексибельно и эффективно, чтобы адаптироваться к жизни на высоте более пяти тысяч метров. Там дыхание работает с удвоенной частотой по сравнению с уровнем моря — это компенсирует недостаток кислорода. Но обмен веществ не выдерживает столь долго. В 1963 году, когда швейцарский альпинист Норман Диренфурт собирал экспедицию на Эверест, NASA заявило о своей заинтересованности в ней. «Холод, разреженный и сухой воздух, помимо прочих физических нагрузок, добавляют трудностей, как бы человек ни был тренирован, — значится в одном из документов. — Причинить ущерб могут не только повреждения мышц и нервов, но и нарушения мыслительной деятельности и реакционных способностей». И далее: «Изучение эффекта высоты на кроветворные органы, возможно, укажет новые пути к борьбе с такими заболеваниями крови, как анемия, лейкемия и прочие». Для NASA решающим было соотношение участников: девятнадцать американцев против сотен туземных сопровождающих. Управление посылает в качестве наблюдателей социолога и психолога — в рамках программы «Аполлон». Экспедиция рассматривается как контрольный тест перед первой высадкой человека на Луну. Исследованиями на высоте ученые помогли не только альпинистам, горнолыжникам, пилотам, астронавтам, пожарным и спортсменам всех видов спорта на выносливость. Они внесли свой вклад и в изучение акклиматизации, апоплексии, кислородного голодания плода, а также острого респираторного дистресс-синдрома (ОРДС). ОРДС — угрожающее жизни повреждение легких, наступающее не только вследствие вдыхания ядовитых газов, но и при травмах или ожогах. Хотя семьдесят процентов немцев предпочитают отдыхать у моря, а не в горах, даже они в той или иной мере пользуются знаниями о дыхании и малом круге кровообращения, полученными на вершинах.

Мое лицо пылает. Я втерла в него массу солнцезащитного крема 50+, но раскаленному добела диску над нами это, похоже, не помеха. Зигзагами прокладывает нам путь на гребень проводник Петер Клаунцер. Угнаться за ним нелегко. Кажется, с каждым шагом вершина всё удаляется от нас. Справа подо мной на Дефреггер-Хаус связкой муравьев тащится группа таких же «альпинистов». Откуда они взялись? Позади отвесно уходит вниз зазубренная серая стена горного склона. Даже здесь, на высоте без малого 3600 метров, есть риск наткнуться на группу восходящих. В разгар сезона на вершину Гросвенедигера устремляются до двухсот пятидесяти человек в день, но ранней весной нас здесь было всего пятеро пыхтящих на свидании с бесконечностью гор.

Перед нами небольшая снежная площадка с установленным крестом — горный перекресток. Отсюда, из Австрии, я могу без всяких границ смотреть на Италию и Германию. Но широта обзора подавляет меня. Я дышу тяжело, с учащенным сердцебиением. Осталось не больше пятнадцати метров. Но они проходят по узкому гребню, и это превыше сил. На два шага я всё-таки продвинулась. И застыла, словно вросла в землю, с полусогнутыми коленями. Скорее на корточках, чем стоя. «Передохни, — советует Фолькер, идущий впереди меня. — Ты почти справилась». Под нами проплывает одинокое облачко. Небо прямо над головой.

В романе «Моби Дик» капитан Ахав заклинает кита: «Китовых рёбер арка надо мной. / И тяжкий чёрный страх согнул мне плечи. / Снаружи солнце колыхалось на волнах. / Я шёл на дно, погибели навстречу». Вот и скалы, на вершине которых вбит крест, — скалы, миллионы лет назад поднявшиеся из глубин. Об этом даже и не спорят историки. От страха, что белый кит может стряхнуть вниз, у меня подгибаются колени. Шатаясь, я нащупываю правой ногой путь вперед. Потом левой. Снова правой. С каждым шагом стараюсь вдохнуть мужество и выдохнуть страх. Наконец наша связка на плато! Клаунцер откладывает трость в сторону и обнимается с каждым из нас. Обхватив меня за плечи, он весь светится: «Ободрись, Джессика! Воспрянь духом!» Я подползаю для группового фото. Выпрямляю спину. Улыбаюсь страху в лицо. «Чего тебе надо на такой высоте?» — вопрошает он. «Эти 3657 метров», — отвечаю я дрожа, но гордо. Конечно, в жизни есть и более осмысленные цели — но когда еще «высокая» цель будет столь осязаемой? «Там, наверху, мы такие маленькие и хрупкие, — сказала Герлинде Кальтенбруннер в одном интервью, — но, что ни говори, горы дают тебе возможность вернуться, став неимоверно сильнее».

Мы спускаемся. Из носа течет горным потоком. И где только собиралась вся эта жидкость! Но мой мозг еще не размяк. Я припоминаю известное высказывание Райнхольда Месснера, которым он после своего восхождения 1978 года настроил против себя почтенных членов клуба альпинистов. Тогдашняя партия власти в Южном Тироле устроила в честь его возвращения с Гималаев праздник. В приветственной речи министр заявил, что он совершил подвиг ради своей родины. Месснер в ответном слове расставил всё по своим местам: «Я сделал это не ради какой-либо нации. Я сам себе родина, а платок с соплями — мое знамя».

На протяжении примерно семидесяти пяти лет восхождение в Гималаях из прерогативы немногих избранных с долгой предварительной подготовкой превратилось в туристический аттракцион. Теперь путь к вершине принял вид «скоростного трека». Представитель «Фуртенбах Эдвэнчерс» обещает «пик Эверест через четыре недели». Для акклиматизации участники предварительно у себя дома в «гипоксической палатке» имитируют сон на высоте 7000 метров. В дальнейшем им предоставляются «максимальный запас кислорода и шерпа». Цена: девяносто пять тысяч евро с человека. Восхождение на пятитысячники и даже семитысячники, вроде Килиманджаро или вулканов в Мексике и Эквадоре, может заказать себе кто угодно, даже не имеющие опыта. Однажды и космос станет столь же доступным, по крайней мере любителям экстремальных приключений. И если мы в один прекрасный день взглянем оттуда на Землю, то только потому, что смельчаки были готовы отдать свой последний вздох за освоение новых просторов для каждого. Таким был школьный учитель Джордж Мэллори, один из пионеров альпинизма. В 1924 году он в связке со своим напарником инженером Эндрю Ирвином пустился навстречу неведомому — в габардиновых куртках и вязаных перчатках, с примитивными кислородными аппаратами за плечами. Оба пропали без вести. И только в 1999 году было найдено тело Мэллори на высоте 8250 метров. В кармане куртки лежало письмо от жены. Эксперты уверены, что несчастье случилось на обратном пути. Однако до сих пор идут споры, достигли ли они вершины. На вопрос, зачем ему Эверест, Мэллори дал простой ответ: «Потому что он существует».

Глава 6. Скажите «А-а-а»! Как дыхание рождает голос

Кафе в Западном Берлине. Июнь. Птички снаружи щебечут так громко, что их не заглушает даже гул кофемашины. Мы с коллегой обсуждаем рабочие моменты: доклады, конференции — и незаметно для себя переходим к теме звучания наших голосов. «Бывают дни, когда меня просто напрягает необходимость говорить», — вздыхает коллега. Тут к нашему столику подходит дама. Известная журналистка — ее лицо мне знакомо по фотографиям. Она регулярно получает какие-то премии. «Привет! Рада встрече!» — обращается она к моей визави. Нас представляют друг другу. У нее низкий теплый тембр голоса, в котором приятно услышать поддержку. Но что такая, как она, может знать об осиплости и потере голоса? «Со мной та же история, — включается она в наш разговор. — Когда чувствую, что собеседник меня не слушает, я понижаю голос, а не форсирую». Это вроде того, как если бы генеральный директор Facebook Шерил Сэндберг призналась, что не умеет пользоваться компьютером.

Люди — существа коммуникативные, и быть услышанным — одна из основополагающих потребностей. Известно, что преобладают в коммуникации невербальные средства общения. Однако первые проявления жизни связаны с голосом: в животе матери ребенок уже слышит ее голос. В ответ его сердце бьется чаще. На голос матери младенец и ориентируется сразу после рождения. Если мать шевелит губами, а голос идет со стороны, новорожденный дезориентирован — это подтверждают эксперименты. Голос, независимо от слов, может выразить многое. Например, родители по одному крику грудничка знают, что с ним не так. Влюбленным хватает короткого «алло!» по телефону, чтобы понять: что-то случилось. Даже незнакомцам звучание голоса приоткрывает кусочек внутреннего мира. Слушая «O mio babbino caro»[38] в исполнении Марии Каллас, человек — даже не зная итальянского — понимает, что поет она о страстной любви. А если актер в озвучке не попадает в артикуляцию, считай, что фильм погублен.

Дыхание не только поставляет кислород в каждую клеточку нашего тела, но еще и дает силу нашему голосу. Голос — это «выдохнутые колебания воздуха, который зазвучал», — по выражению профессора Кристиане Кизе-Химмель. Она руководит фониатрическо-педаудиологической кафедрой на факультете психологии Гёттингенского университета. Без воздуха голос лишь слабое мерцание лампочки при перебоях с электричеством. Голос — мощнейшее выразительное средство. Звучание голоса не меньше, чем внешний вид, определяет нашу индивидуальность: каждая полость в черепе дает неповторимый резонанс. Соответственно, форма головы влияет на то, как человек говорит. Слово «персона» восходит к латинскому «personare» — звучать, раздаваться. Младенцы уже с шестого месяца начинают осознавать, что раздающиеся звуки — их собственные. Когда звонит знакомый, звучание его голоса возбуждает отделы нашего мозга, рисующие картину его облика. Внешний вид и голос неразрывно связаны — даже, смешно сказать, у мультяшных персонажей. В 2015 году, когда скончался Норберт Гастелл, на протяжении двадцати пяти лет озвучивавший Гомера Симпсона на немецком, фанатам сериала пришлось привыкать к голосу Кристофа Яблонки — но не-е-ет! Лишь человек, страдающий фонагнозией, не заметил бы разницу, когда звучание слова вдруг не совпадает с образом. Такие люди не различают голоса — акустический аналог слепоты на лица: прозопагнозии.

ВОКАЛЬНАЯ КЛИНИКА

«Выцветший» голос зачастую понижает и самооценку. Здесь могут помочь фониатр — специалист по патологии голоса, и логопед, занимающийся нарушениями речи. Я собираюсь узнать, почему бледнеет красивый сильный голос и почему садится даже мой от волнения или стресса. Об этом мне расскажет профессор Маркус Хесс. Он ожидает меня в новом корпусе на территории Университетской клиники Гамбург-Эппендорф, единственной в своем роде. В 2014 году этот фониатр оставил профессуру в университете, чтобы открыть свою частную клинику, занимающуюся непосредственно голосом. В его команде логопеды, респираторные терапевты, педагоги по развитию речи, преподаватели вокала и, как ни странно, остеопаты. Все они принимают до трех тысяч пациентов в год. Среди них больные хроническим ларингитом с хрипами и проблемой глотания, которые вынуждены беспрестанно откашливаться. Или те, у кого постоянно срывается голос. Основные клиенты — учителя, телеведущие, актеры и певцы. Когда Ян Деле сорвал на гастролях голос, ему помог Маркус Хесс. Но сюда обращаются и люди с параличом голосовых связок, так называемым парезом возвратного гортанного нерва. Он наступает в результате оперативного вмешательства, когда нерв оказался поврежден — например, при удалении карциномы легкого или при искусственной вентиляции. Но зачастую не наблюдается никаких видимых органических повреждений. Согласно статистике, в год около десяти тысяч жителей Германии подвергаются этому заболеванию.

Практика Маркуса Хесса находится на пятом этаже здания. Девушка на ресепшн обращается ко мне по имени и просит пройти в переговорную. Не только атмосфера тишины и покоя говорит о частном характере клиники, но и дизайнерская мебель, и вестибюль, лишенный острых углов. Я облюбовала место на обитом велюром кресле. Со стеллажа между моделями гортани из пластика на меня невозмутимо взирают Будда и Ганеша. Будда на протяжении сорока пяти лет безостановочно вещал перед слушателями — что и возвело его в ранг покровителя голоса.

Звучание голоса — это сумма нескольких переменных: как дозируется дыхание, правильно ли смыкаются голосовые складки, в каком состоянии объемные резонаторы над ними. Все эти факторы позволяют варьировать голос. «Мы занимаемся не только повышением на несколько октав, но и силой звука, его характеристиками: насколько он длительный, густой, спертый или скрипучий», — говорит Хесс. Чтобы вернуть пациенту голос, он должен услышать, как тот звучал до возникновения проблемы: своего рода голосовой отпечаток. Голос формируется в гортани. «Первоначальная функция гортани — защита дыхательных путей, — объясняет Хесс. — Когда мы дышим, голосовые складки должны оставаться открытыми. Это девяносто девять процентов времени». Если сглатываем — голосовые складки смыкаются. Это происходит от тысячи до двух тысяч раз за день. «И ни капли не попадает в дыхательные пути! — восхищается Хесс. — Потрясающе, что человеческий организм так тонко дифференцирует!» Но голосовые складки должны смыкаться еще и для того, чтобы мы могли говорить или петь. Если они теряют в упругости или массе, то перенапрягаются при крике или раздражаются при инфекции — вот тогда меняется высота звука. «Ничего экстраординарного нет в том, что при стрессе голос блокируется, — говорит Хесс. — Эмоциональное напряжение переносится на мышцы, и человек теряет контроль над ними. Это приводит к потере голоса или его дрожанию». Около трех процентов немцев так или иначе испытывают проблемы с голосом, заключает Хесс.

Нарушение дыхания может представлять угрозу жизни. А проблемы с голосом снижают только ее качество. Тем не менее последствия налицо: тот, кто может лишь шептать или хрипеть, чувствует себя изолированным, исключенным из общества, а в тяжелых случаях теряет работоспособность. Часто пациенты опасаются, что за потерей голоса может скрываться новообразование или киста. Для того чтобы установить причину, Маркус Хесс, помимо прочего, использует эластичный эндоскоп. Эта трубка длиной двадцать пять сантиметров проходит туда, где не справился бы жесткий прибор: в нос пациента. Точнее, в мой. Оттуда он продвинется в глотку, а чип камеры на кончике эндоскопа передаст картинку в высоком разрешении. Видел бы такое Мануэль Патрисио Родригес Гарсия! В середине XIX века испанский преподаватель вокала, живший в Лондоне, задался целью узнать, как возникает голос. Когда-то великий Гален сделал первые шаги, показав, какие части тела отвечают за звукообразование, — пусть и на примере свиньи. Гарсия первым исследовал человеческую гортань — свою собственную — и записал все ее движения при пении. Сначала с помощью стоматологического зеркала, а с 1855 года ларингоскопом — собственным изобретением. Вероятно, потом у него были боли в затылке. Зато медицину он решительно продвинул.

Хесс просит меня сесть для обследования в зубоврачебное кресло. Взглядом в мой нос он определяет, какой носовой ход в настоящее время расширен: правый. Он распыляет в него анестетик: «Распрямитесь, пожалуйста». Кисло-горький спрей стекает мне в горло. Я чувствую, как оно немеет. Хесс продвигает эндоскоп по носу. На мониторе я вижу свою «внутреннюю жизнь» в высоком разрешении и двадцатикратном увеличении: камера скользит через редкий лесок черных волос в носу, мимо белых пенных гор и вниз в красную хрящевую пещеру, в глубине которой образуется голос. Ткань, которую сейчас царапает камера, не привыкла к прикосновениям и посему крайне чувствительна. Ощущение не из приятных, но благодаря анестезии не болезненное — примерно как при надавливании пальцем на глазное яблоко. После носовой раковины камера немного задерживается, прежде чем скользнуть через стекловидные дуги мягкого нёба к голосовым складкам. Картинка, которую она передает, мне неприятна. Я странным образом чувствую себя голой. Голосовые складки, будем откровенны, похожи на половые губы.

Голос образуется в гортани. Корень «ларинг», входящий в состав специальных терминов, связанных с ней, взят из греческих слов «lárynx» (гортань) и «larynein» (ворковать). Воркование — это мягкий звук, для формирования которого требуется подвижная структура. Поэтому гортань состоит не из костей, а из хрящей. Если положить спереди на шею руку, то почувствуешь их движение. Щитовидный хрящ, состоящий из двух соединенных пластинок, можно даже увидеть снаружи: его выступающая часть, кадык или «адамово яблоко», в большей степени заметна у мужчин, но, конечно, присутствует и у женщин. А если кто захочет разглядеть и остальные хрящи в движении, придется засовывать камеру в нос.

Надгортанник, закрывающий трахею, когда мы едим или пьем, выгибается навстречу наблюдателю, будто второй язык. Черпаловидные хрящи над ним образуют массивный балдахин. Голосовые складки несколько смещены назад перед трахеей: две гладкие, цвета слоновой кости колонны. Но не костные, а из эластичной ткани со слизистой оболочкой. Хрящи и ткань соединены мышцами, которые располагают звукообразующие части по потребности. «Сделайте вдох носом», — просит Хесс. Голосовые складки образуют букву V, чтобы максимально пропустить воздух. Я кашляю, и они молниеносно схлопываются, сотрясая окружающие их ткани. «Произнесите: а, и, э, о, у», — теперь гортань по-настоящему приходит в движение. В первую очередь черпаловидные хрящи, которые при каждом звуке выпрямляются и надвигаются друг на друга, как разъяренные боксеры, а в это время голосовые складки раздвигаются и смыкаются. Так производится основная частота. Выдыхаемый воздух приводит их в колебание. Сближаясь и расходясь — похоже на движение губ лошади при фырканье, — они дозируют поток воздуха, что создает звуковую волну. Например, для звука «и-и-и» они формируют длинную узкую щель, через которую воздух проходит со свистом. Если при этом складки туго натянуты, они вибрируют сильнее, производя более высокие тона. Если ослабить — им свободнее двигаться, и звучание становится ниже.

Длина и толщина голосовых складок определяют регистр голоса. Более короткие и узкие вибрируют быстрее, чем длинные и толстые, которые должны привести в движение бόльшую массу. У взрослого мужчины они примерно 1,7–2,4 сантиметра, у женщин — от 1,3 до 2 сантиметров. Поэтому в их нейтральном положении — примерно как выражение согласия «м-м-м» в непринужденном разговоре — высота звука у женщин на пол-октавы выше. Здоровый голос неизменно возвращается в этот регистр. Он требует наименьших усилий и звучит естественно. Для невооруженного глаза колебания голосовых складок неуловимы: около двухсот движений в секунду. Стробоскоп на эндоскопе позволяет Маркусу Хессу сделать их видимыми. «Скажите по возможности долгое "у-у-у"!» — просит он. Мерцающие вспышки создают замедленное изображение. Теперь вибрирующие складки выглядят как болтливый рот.

Язык, губы и челюсти формируют около шестнадцати тысяч слов в день. Помимо своего основного послания они передают и нечто подспудное. Тот, кто слушает внимательно, знает, в каком состоянии находится говорящий: радость повышает звук, страх делает голос тонким и дрожащим. Причиной тому судороги мышц в гортани, которые не оставляют голосовым складкам места для размаха. Шея и торс напряжены, дыхание прерывистое. Инфекции дыхательных путей вроде гриппа и аллергии, а также выкуренная пачка сигарет приводят к хрипам. Жидкость скапливается в тканях, голосовые складки отекают и двигаются затрудненно. Откашливание мокроты только усугубляет положение: голосовые складки при этом в полную силу и со скоростью до 120 км/ч бьются друг о друга. Небольшие повреждения раздражают слизистую, и она производит еще больше секрета. Если его сразу не проглотить, он оседает там, откуда появился, и провоцирует новые приступы кашля. Что действительно помогает, так это в течение минуты — как делал Мэтью Макконахи в фильме «Волк с Уолл-стрит» — стучать по груди с одновременным гудением. Или сильно (но не чрезмерно) кашлянуть и тут же проглотить. Леденцы помогают только в случае, если не содержат эвкалипта или ментола. Кажущаяся свежесть сушит слизистую оболочку, и та вырабатывает больше секрета. Даже неврологические расстройства могут считываться по голосу. Ученый Йорг Лангнер совместно с Берлинской университетской клиникой Шарите разработали алгоритм, который на основе коротких стандартизированных фраз, произнесенных пациентом, дает возможность поставить точный диагноз: депрессия, болезнь Паркинсона или синдром дефицита внимания с гиперактивностью (СДВГ). Уныние уносит ветер из парусов голосовых складок, они безвольно свисают. Горе смягчает и утишает то, что в ярости вырывается стремительно и громогласно.

Сам по себе звук, образующийся при вибрации голосовых складок, еще не выразителен. Это как в случае с трубой: отдельно взятый мундштук производит не больше чем «пфф», и лишь сложные изгибы трубок и раструб делают ее виртуозным инструментом. В черепе извилины и полости носоглотки отражают звуковые волны и придают голосу индивидуальный тембр. Если они блокируются, например при насморке, голос становится гнусавым.

«Левая голосовая складка примыкает не так плотно, как правая, — заключает Маркус Хесс после обследования. — Надо бы ее укрепить». Его рекомендация: упражнения по системе Шлаффхорст — Андерсен. Разработанный в 1900 году двумя немецкими музыкантшами Кларой Шлаффхорст и Хедвигой Андерсен метод — наряду с приемами Эмиля Фрешеля, Хелен Фернау-Хорн, Хорста Гундермана или Хорста Кобленцера и Франца Мухара — признан во всем мире. Шлаффхорст, певица с выцветшим голосом, и Андерсен, пианистка с одышкой, обратились в 1895 году за врачебной помощью. «Дамы, да вы неправильно дышите!» — огорошил врач подруг. И посоветовал книгу: Лео Кофлер, «Искусство дыхания». У молодого австрийского певца в 1864 году проявились все симптомы туберкулеза, что не удержало его от эмиграции в Америку. Там Кофлер с помощью самостоятельно разработанного дыхательного комплекса восстановился настолько, что смог служить певцом и хормейстером в часовне Святого Павла в Нью-Йорке. Поскольку книга была доступна только на английском, Шлафхорст и Андерсен забронировали каюту, чтобы встретиться с Кофлером лично. Они хотели досконально изучить его дыхательную гимнастику. Вернувшись, дамы перевели книгу на немецкий, а в 1910 году основали собственную школу дыхания.

Работа над дыханием укрепила не только голоса обеих преподавательниц. «Мы пережили… переворот во всех областях; сначала в отношении здоровья и физического состояния… Развились способность сосредотачиваться, объем памяти, жизнестойкость, уверенность в себе и даже продуктивность», — написано в их сборнике «Дыхание и голос», опубликованном в 1928 году. Некоторые из упражнений сегодня можно видеть на YouTube. Их цель — связать воедино дыхание, голос и движения. Чистое произношение оставляет место дыханию. Тот, кто ровно дышит, снимает напряжение. Раскрепощенное тело делает голос звучным. При необходимости можно добавить и медицинское вмешательство. «Если упражнения не дадут улучшения, можем сделать инъекции гиалуроновой кислоты в голосовые складки», — предлагает Маркус Хесс. Это своего рода хирургия красоты для голоса. Согласно исследованиям, биологический возраст человека можно определить не только по лицу, но и по голосу. Однако, поскольку организм со временем расщепляет введенное вещество, для полного эффекта потребуется не менее трех уколов. Попробую-ка я сначала с упражнениями!

«Можно теперь прощупать ваше горло? — спрашивает Хесс. Я киваю. Он осторожно поворачивает мою шею, ощупывает подъязычную кость. — Кость и щитовидный хрящ довольно плотно примыкают друг к другу. Раньше ваш голос был ниже?» Вроде бы да. Не скриплю ли я зубами, интересуется Хесс. Оказывается, челюстная мышца, если долго находится под давлением, может переносить его на другую мускулатуру. «Не возникало ли ситуации, когда вам приходилось резко повысить голос?» Я рассказываю о совещании, которое мы недавно вспоминали с коллегой: за столом преимущественно мужчины, сплошные перебранки и гонор альфа-самцов, мои жалкие попытки взять слово. Никто меня не слышит. Мой рот словно беззвучно открывается и закрывается, как у выброшенной на сушу рыбы. Я всё громче стараюсь привлечь внимание, силой звука отвоевать свое право голоса, в том числе и решающего. Но горло перехватывает — похоже, мой голос решил дезертировать. Можно ли его вернуть? «Вы постоянно контролируете себя и сдерживаетесь. Это подавляет голос», — объясняет Хесс. Его коллега из США, остеопат Якоб Либерман, который тесно сотрудничает с клиникой, говорит, что при стрессе гортань отодвигается назад или скользит вверх. Хесс накладывает мне ладони за шею сзади: «Давайте поработаем с мышцами остеопатическими захватами. Будет немножко больно. — Он тянет и давит на хрящи, кивая, чтобы я за ним повторяла: — Э-у-о-и». — «Э-у-о…» — эхом откликаюсь я в регистре последнего времени. Потом голос сползает вниз — мини-ломка голоса. Еще несколько разминаний — и вот он, мой голос! «Э-э-э…» — тяну я. Совершенно чисто. «Слышите, да?» — спрашивает фониатр. Кажется, он сам немного удивлен. «Э-э-э…» — повторяю я, не чувствуя никакого давления, в голосе только простор. «Звучит совсем по-другому, — доволен Хесс. — Никакого зажима». «Он прав», — согласна я и рвусь хоть на пять минут в переговорную, чтобы этим свободным голосом ясно и четко высказать всё, что думаю.

У китайцев есть поговорка: неподвижный колокольчик никогда не звенит. По дороге домой я размышляю об освобождении. Пока никто не видит, бью себя по груди на манер гориллы, смеюсь, вращаю корпусом, воркую как голубь. Но на собрании у меня останется только дыхание, чтобы стряхнуть оцепенение, сжимающее горло. Вернувшись в город, я сгораю от нетерпения проверить, здесь ли еще мой чудный голос. Я мурлыкаю, несясь по улице. Вроде в порядке. Не дождавшись, пока окажусь в квартире, запеваю прямо на лестничной клетке первое, что приходит в голову: «I believe I can fly»[39]. Где, черт возьми, я подхватила эту песенку? За закрытой дверью смеются соседи. Если надо мной — ну и пусть! Невозмутимо заливаясь, я влетаю в лифт. Может, и не благозвучный китайский колокольчик — зато громкий.

СВОБОДА ВЫСТУПЛЕНИЯ

Как не потерять голос, когда весь на нервах? Ответ я надеюсь получить у актера. Фабиан Хинрихс уже несколько лет выступает на таких прославленных подмостках, как берлинский театр «Фольксбюне», гамбургский «Дойчес Шаушпильхаус» или «Шаушпильхаус» в Цюрихе; появился в криминальном телесериале «Место преступления: Франкония», снялся в политической драме «Вакерсдорф». Тайский ресторан, где мы назначили встречу, приятно пуст. Я связываю с Хинриксом большие надежды. Я еще не встречала человека, который бы мог так говорить, как он: легко, непринужденно, без пауз и спотыканий. В 2012 году я впервые увидела тогда еще тридцатисемилетнего актера на сцене «Фольксбюне» в пьесе Рене Поллеша «Kill your Darlings! Streets of Berladelphia»[40]. Яростный монолог, полный слов и выражений, на которых язык сломаешь! Семьдесят минут Хинрихс рассуждает вслух — свисая с колосников, на бегу, карабкаясь наверх, толкая фургончик — о капитализме, о сети, о любви. Ему вторят юные гимнасты, выделывая кульбиты, набрасываясь на него или буйствуя вместе с ним. Никто, думала я тогда, не может так выкладываться и не сбить дыхание. А вот и Хинрихс. Показывается в дверях, чуть запыхавшись. Велосипед, который фигурирует во всех статьях об актере, потому что он с него не слезает, как раз украли. В последнюю минуту он запрыгнул в городскую электричку. Конечно, он в ярости. Но вида не подает. Он сидит напротив, зачерпывая карри, и выглядит всё так же молодо — будто только что сдал экзамен на аттестат зрелости. Даже его шероховатый голос с годами не изменился. «В первой театральной школе, куда я поступал, мне сказали, что у меня неправильно смыкаются голосовые связки и что это помешает в будущей профессии. — И то и другое оказалось чушью. — Сегодня такую пьесу, как "Kill your Darlings!", я мог бы играть пять или шесть часов подряд». Правда, раньше его голос не справился бы. В начале карьеры Хинрихса он часто садился: «Я слишком многого хотел, иногда попадал под влияние, то был неуверенным, то предъявлял чрезмерные требования — и к своему голосу тоже. Чем-то напоминал певца Эксла Роуза, который радикально пользовался фальцетом. Выдавливал каждый звук. Звучит потрясающе, но два концерта — и всё. Слишком дорого обходится». Уроки вокала во время учебы помогли Хинрихсу лишь относительно. А как случилась метаморфоза, хочу я знать. «Освободился от страха сцены, — улыбается он. — Я не испытываю страха, больше не испытываю страха, когда выхожу на сцену».

Такую свободу пришлось завоевывать. За быстрым восхождением молодого актера последовало поражение. Легендарный Франк Касторф в 2000 году взял Хинрихса в труппу прямо из Бохумского театрального училища. «Фольксбюне» — символ, магнит, как для актеров, так и для зрителей. Но через пять лет уволил его. Хинрихсу пришлось стать свободным художником: «Меня тогда мало кто знал». Французский режиссер Лоран Шетуан поставил несколько спектаклей, где он либо исполнял главную роль, либо был один на сцене. С ними они гастролировали по всей Германии. «Это были сокращенные, в основном разговорные пьесы, не всегда привлекавшие зрителя», — вспоминает Хинрихс. Порой, выходя на второй акт, он видел в зале десяток зрителей, оставшихся из пятисот. «Там я научился внимательно относиться к себе и к тому, что я делаю на сцене. — Он начал перед спектаклем рассматривать публику. — Я стоял за занавесом и старался установить контакт со зрителем, пусть односторонний или воображаемый. И контакт не с какой-то абстрактной публикой, а с конкретным человеком. Из этого потом возникал диалог, совместное переживание, даже если говорил только я».

По возвращении в Берлин Хинрихс с режиссером Рене Поллешем и еще двумя актерами приступили к репетициям новой пьесы для «Фольксбюне», но в процессе те двое ушли. В результате: «Я вышел на сцену один». Перед тысячным залом. Моноспектакль в таком большом театре тогда не был традицией. «Мне приходилось форсировать голос, чтобы быть услышанным до последнего ряда», — говорит Хинрихс. Знакомая дама-драматург попыталась успокоить его, сказав, что это всего лишь пьеса. «И она была права. Пьеса — не представление! И когда я это осознал, уже мог полагаться на свое дыхание: больше оно не сбивалось, и голос не садился. Я играл в диалоге с людьми». За «Я смотрю тебе в глаза, контекст социальных заблуждений» (название пьесы) Хинрихс был избран «Актером года». Это утвердило их с Поллешем в совместно выработанной концепции. «В конце концов, речь о том, чтобы быть самим собой со всеми своими особенностями — простите, если выражаюсь пафосно, — быть ближе самому себе и другим, да даже к вещам, чтобы создать что-то вокруг себя. Тогда возникает контакт, напряжение, правда существования на сцене. Для того чтобы свободно дышать, надо быть свободным от страха». Боксеру Джину Танни приписывают фразу: «Человеческое тело — самая производительная и в то же время самая выносливая машина, какую только можно придумать». Но страх блокирует ее. «Страх стесняет, — подтверждает Хинрихс. — А теснина не лучший проход для голоса». Чтобы освободить голос, надо открыться. У дыхания есть потенциал.

Глава 7. Глубоко вдохнем! Как дыхание связано с чувствами

«У всех или почти у всех животных, даже у птиц, страх вызывает дрожь тела. Кожа бледнеет, выступает пот, и волосы становятся дыбом… Дыхание учащается, сердце бьется ускоренно, бурно и сильно: но сомнительно, что кровь по телу перекачивается эффективней, поскольку все поверхности выглядят обескровленными, а мышцы вскоре перестают действовать… Умственные способности заметно нарушаются…» — то, что описал британский естество испытатель Чарльз Дарвин в 1872 году, очевидно, знакомо каждому. Страх — первобытное человеческое чувство. Он может спасти жизнь, а может подчинить ее себе, если выйдет из-под контроля. Тревожные расстройства — наиболее часто встречающееся психическое заболевание, в хронической форме оно переходит в депрессию. В Германии около двенадцати миллионов человек страдают им в той или иной форме; женщины чаще, чем мужчины. И число это относительно стабильно. «Ровно половина тревожных расстройств — заболевания врожденные», — сказал в одном из интервью профессор психиатрической клиники Гёттингенского университета доктор Борвин Банделов.

Если обобщить, тревожные расстройства похожи на состояние повышенной готовности. Человек постоянно напряжен и раздражен, нервничает по разным поводам: высказывание коллеги, звонок отца, стеснение в груди, встреча с консультантом по налогам. И это не только обременительные картинки в голове: страх нарушает и физиологические процессы. Например, во время панической атаки в конечности поступает меньше крови, а мозг, сердце и скелетная мускулатура, наоборот, получают больше. Сердце бьется чаще, а пищеварение замедляется.

О том, как страх изменяет дыхание, существуют лишь разрозненные научные штудии. Наука не берет его во внимание: частота и глубина дыхания не могут быть измерены с той же точностью, как, например, частота сердечных сокращений. И в образцах слишком много индивидуальных факторов, зависящих от конституции человека или ситуации, в которой он находится. Скажем, фильмы ужасов напрочь игнорируют работу дыхательного центра: дыхание персонажей не меняется. В реальности же страх отражается на ритме дыхания. Эволюция научила нас разным способам реагирования на угрозу. Притвориться мертвым — один из таких. Тот, кто прячется в шкафу, когда грабители забрались в дом, старается не выдать себя. Поэтому он задерживает дыхание или дышит как можно тише, то есть сокращает объем вдыхаемого воздуха. Дыхание становится поверхностным.

Однако напряжение может давать и обратный эффект. Это подтверждает группа исследователей, которая сопровождала парашютистов на их первый прыжок. По прибытии на летное поле дыхание новичков еще было спокойным, но резко ускорилось непосредственно перед прыжком. В другом эксперименте руководители опытов искусственно поставили испытуемых под психологическое давление: они заставили их думать, что повторные ошибки в тесте будут наказаны ударом тока. Общий итог: даже когда испытуемые всё делали верно, получали ответ: ошибка, — и страх заставлял их дышать чаще и глубже.

Наверное, ускоренной частотой дыхания организм готовит реакцию сопротивления или побега, потому что для удара кулаком или рывка требуется больше кислорода. Такое усиленное дыхание необходимо тому, кто испытывает страх, но не чувствует повышенной готовности. «Мне не хватает дыхания», «борюсь за каждый вдох», «не получаю достаточно кислорода» — описывают свои ощущения больные тревожными расстройствами. Из опасения быть раздавленным или разлучиться с партнером в переполненном метро возникает чувство удушья и боли в груди. Однако боли эти часто появляются исключительно в результате гипервентиляции. Если легкое расширено сверх меры, однажды там уже не хватит места для вдыхаемого воздуха. Межреберные мышцы растянуты так, что причиняют боль. Обычно в этом случае дыхание само собой замедляется. Но во время панической атаки организм попадает в нетипичную ситуацию. Если ему приходится сдерживаться — мало кто опрометью выскакивает с собеседования или сбивает с ног учителя, раздающего экзаменационные работы, — гипервентиляция может между делом саботировать обеспечение мозга. У кого-то кружится голова, у кого-то мутится сознание, у кого-то приливы. Вместо того чтобы дышать медленнее, человек только сильнее задыхается.

Дыхание и страх имеют такое взаимовлияние, что гипервентиляция иногда используется в психологии как провокационная проба: пациенты с тревожным расстройством могут буквально «вдохнуть» паническую атаку. Бешеное сердцебиение и боли в груди ощущаются ими не как чрезмерная интенсивность дыхания, а как инфаркт. Настоящая спираль страха, которая может быть разорвана с помощью дыхательных упражнений. Медленно, но не животом, — действенный метод. Другой: на два такта вдохнуть, такт пауза, два такта выдох, снова такт пауза. Паузы помогают также концентрации мыслей. «Остановись и соберись», — гласит старинная горская мудрость. Горняки, пожарные, солдаты обучались ставить под контроль свои чувства, а с ними и дыхание, перед лицом опасности. Положение стоя, согнувшись вперед, например, дает диафрагме больше простора. Так называемый маневр Вальсальвы, безобидно позволяющий избавиться от икоты, также сдерживает бешеное сердцебиение: закрыть рот, зажать нос и на несколько секунд задержать дыхание, — это можно использовать и для выравнивания давления на высоте, как в самолете. Когда повышается давление в грудной клетке, сердце получает меньше крови — и число его сокращений снижается. В ВМС США подразделения практикуют «боевое тактическое дыхание»: дыхание на четыре (считая про себя: один, два, три, четыре), — на четыре вдох, на четыре — задержать дыхание и на четыре выдохнуть. Столь воинственное название, однако, вводит в заблуждение, ибо упражнение должно не возбуждать, а, наоборот, активировать связи, ответственные за восстановление парасимпатического нерва. Видимо, понятия «дыхание в покое» и «пищеварительное дыхание» звучали для создателей этой гимнастики слишком прозаично.

АПНОЭ ЭЛЕКТРОННОЙ ПОЧТЫ

Не каждый страдает тревожным расстройством, как не каждый профессионально спасает людей из горящих домов. Но зачастую наш организм реагирует словно на пожаре. Наша нервная система не всегда видит различие между заголовками распродаж «+EIL+!!!» и настоящей распродажей по ликвидации. Уровень адреналина повышается ради быстрого реагирования, но на рабочем месте это среди прочего выражается в «апноэ электронной почты». Линда Стоун, писательница и исследователь трендов из США, ввела данный термин в научный оборот, после того как зафиксировала у себя и коллег странный феномен. Каждый раз, когда появляется сообщение о новом письме, она задерживала дыхание — совсем как косуля, услышавшая шорох в кустах. Такие дыхательные паузы позволяют на короткое время полностью сконцентрироваться на чем-то одном, поскольку это связано с общим торможением нервных клеток дыхательного центра. Мышцы, контролирующие вдох, расслабляются, нейроны получают перерыв — лучший момент для сосредоточенной мелкомоторной деятельности, например вдеть нитку в иголку. Или сделать шаг в темноте. В случае же с электронной почтой подобная реакция малоэффективна. Немецкие служащие получают по работе в среднем двадцать одно письмо в день — то есть вы совершаете двадцать одну напрасную задержку дыхания. Добавьте к этому личные письма, спам и требующие внимания сообщения в приложениях Whats-App, Instagram, Facebook и Twitter. Дыхание уже не может течь привольной рекой, а скачет рывками, в ритме стоп-энд-гоу.

Беспокоит ли нас прерывистое дыхание? Трудно сказать. Ритм нашего дыхания постоянно меняется в течение дня. Оно подстраивается под физические нагрузки и непостоянно, как наши чувства. Мы расслабляемся — дыхание замедляется. Нас что-то возбуждает — дыхание учащается или, наоборот, становится поверхностным. Стресс перехватывает дыхание. Печаль делает его монотонным с перерывами на вздохи. Испуг заставляет затаить дыхание: что-то сдавливает горло. Так дыхание отражает то, что с нами происходит. Но и оно может вызвать перемену чувств.

Бельгийский психолог Пьер Филиппо исследовал образцы дыхания испытуемых, которые чувствовали себя счастливыми, разъяренными, испуганными или печальными. Дыхание каждого разительно отличалось от других. Во второй серии опытов Филиппо попросил добровольцев дышать по определенной схеме и опрашивал, как они себя при этом чувствуют. Участники переживали те эмоции, которые соответствовали предписанной частоте дыхания. Тот, кто дышал как взбешенный, чувствовал себя именно так, хотя никаких предпосылок не было. А какое значение это имеет для «апноэ электронной почты»? «Или мы задерживаем дыхание от страха, или сознательно в состоянии покоя, тогда наш организм воспринимает это как страх, независимо от действительного положения дел», — подытоживает Линда Стоун в одном интервью. На конференциях у нее часто просят совета те, кто не может оторваться от компьютера. Она отвечает: «Спросите себя, как самочувствие. Если ответ "не знаю", пора сделать перерыв».

Дыхание — надежный индикатор нашего самочувствия. В гештальт-терапии терапевты обязаны следить за изменениями в дыхании пациентов. Это направление в психотерапии разработали супруги Фриц и Лаура Перлз, бежавшие в Америку от германского национал-социализма. В книге, изданной ими в соавторстве с Полом Гудменом в 1951 году, значится: «В вашей повседневной жизни, а особенно в определенные моменты, обратите внимание на то… что заставляет вас сдерживать дыхание, вместо того чтобы дышать глубже, как того требует естество. Что вы сдерживаете, затаив дыхание? Возглас? Крик? Желание убежать? Желание ударить? Приступ рвоты?» Предполагается, что клиент, осознав, как он дышит, вырабатывает инструмент, с помощью которого берет под контроль свои чувства и, собственно, жизнь.

«Регулярное подавление негативных чувств порождает их еще больше, а позитивных — всё меньше», — пишет профессор Эмма Сеппала в своей книге «Уловка со счастьем». Эмма — вице-президент Центра по исследованию альтруизма и эмпатии Стэнфордского университета США. Она смогла показать, что контролируемое дыхание помогает даже в том случае, когда уровень стресса чудовищно зашкаливает за «нормально переносимый». В 2009 году она в рамках исследования дала возможность ветеранам войны в Афганистане и Ираке пройти курс дыхательного тренинга. «Медикаментозная терапия уже не давала желаемого эффекта, — рассказывает Сеппала. — Другое дело дыхательный тренинг». Во время войны все они пережили невообразимое. Они пришли раздерганными, настороженными, во власти эмоций. По ночам не могли уснуть, днем — сконцентрироваться. Осознанное дыхание редуцировало это перевозбуждение. Симптомы тревожного расстройства также ослабли. «Тренинг изменил мою жизнь так, как я даже и представить себе не мог. Я счастлив», — говорит участник исследования — командир батальона Ричард Лоу. На протяжении трех лет его мучило посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР): чувство вины, кошмары и депрессии. Его брак разрушился. Программа дыхательной терапии, которая и по сей день предлагается в США, снижает симптомы ПТСР почти на сорок процентов, проблемы со сном — более чем на семьдесят и оказывает долговременное действие. Даже год спустя после участия в тренинге Ричард Лоу подтверждает: «Она действует».

«Каждая эмоция связана с определенным типом дыхания. Если поменять тип, это повлияет и на связанное с ним чувство, — пишет Эмма Сеппала. — Дыханием мы можем вернуть себе контроль и управлять эмоциями». Сеппала убеждена, что управление дыханием — быстрый и надежный метод стимулирования нервной системы. Вместо того чтобы постоянно напоминать себе: спокойно, спокойно, — можно просто «выдохнуть» злость и нервозность. Сеппала подводит итог: «Регулирование дыхания — мощный инструмент для снятия стресса и достижения высоких результатов в любой деятельности».

ДЫШИМ С ГУРУ

Дыхательные упражнения, которыми Сеппала занимается с ветеранами войн, разработаны под влиянием Шри Шри Рави Шанкара. Индийский ученый является основателем международного фонда «Искусство жизни», некоммерческой организации, которая обучает методам дыхания на основе йоги по всему миру. Шанкар тоже уверен, что дыхание помогает приводить в порядок чувства. По его словам, «наше первое действие на земле — глубокий вдох, а последнее — глубокий выдох. Дыхание — это жизнь. И всё же у нас ни дома, ни в школе, обычно ничего не рассказывают о важности дыхания и его влиянии на тело и дух… Точно так же, как дух влияет на дыхание, вы можете влиять на состояние вашего духа».

Возможность поупражняться в дыхательных техниках вместе с Шанкаром появилась у меня в январе в одном из берлинских конгресс-отелей. Индиец приезжает на неделю, чтобы провести курс. Ожидаются две тысячи старых и новых учеников. Когда входишь в лобби отеля, возникает ощущение, что переместилась в Индию: женщины в сари сидят на диванах, мужчины в сальвар-камиз — туника и брюки — ждут лифта. Участники: немцы, французы, британцы, аргентинцы — болтают, собравшись группками. Большинство одеты в легинсы или шаровары, на плечах внушительных размеров шали, на губах блуждающие улыбки. Из открытых дверей приспособленного под буфет помещения доносятся жгуче-пряные ароматы индийской кухни. Я бы с удовольствием что-нибудь отведала, но момент неподходящий. Среди двадцати восьми других участников я корячусь на полу конференц-зала и учащенно дышу. Не от страха, а по инструкции: вдох-выдох-вдох-выдох, стаккато. Под крышей моего черепа что-то щекочет, будто туда налили шампанского. Хотя, скорее, дешевого игристого. Во всяком случае, у меня кружится голова. Сударшан крия, техника ритмического дыхания, должна умиротворить и успокоить дух. Но мой жалуется: «Мне плохо. Мне скучно. Мне надо в туалет. Скоро уже кончится?» Должно быть, это мой внутренний ребенок, о котором мне перед началом прожужжала все уши бразильянка на соседнем коврике для йоги. Мой? Значит, он точно не в духе. Ее, похоже, тоже: между вдохами она рыдает безудержно. «Со-Хам, Со-Хам», — зажигает нас Шанкар мантрой. Впрочем, это всего лишь голос в записи. Вдох-выдох-вдох-выдох. По первому кругу медленно, потом быстрее и совсем быстро — и всё сначала. Я стараюсь игнорировать ноющие от долгого сидения в неудобной позе части тела — совсем как мои полные энергии соседи, дыхание которых вылетает, когда мое спотыкается. Чего не сделаешь ради внутреннего мира! Или больше: мира во всем мире?

Собственно, о нем и речь. Созданная Шри Шри Рави Шанкаром НПО «Искусство жизни» выступает за мир без насилия и стресса — путем йоги и дыхательных упражнений. Более чем в 155 странах добровольные помощники Шанкара проводят разработанный им в 1982 году курс. Со своим методом Шанкар добился больших успехов. Представители Европарламента, ООН в Нью-Йорке и Конгресса США уже упражнялись с ним. Ученики Шанкара проводят занятия в лагерях беженцев и в кризисных районах, чтобы помочь травмированным людям. Но не только следствия насилия, а и само насилие, видимо, сдерживается его упражнениями. Когда мирные переговоры между боевиками ФАРК и правительством Колумбии пребывали на грани срыва, Шанкар выступил посредником. В 2015 году после встречи с ним партизаны-герилья были решительно готовы прокладывать «путь ненасилия Ганди».

Дышать вместе с Шанкаром лично — это для продвинутых. Мой курс, так называемая программа «Счастье», — для начинающих. Участие стоит двести евро. Пенсионерам и студентам скидки. Проходящим курс повторно — тоже. В нашей группе таких больше половины. Эти три дня нас курирует Кристоф Глазер — швейцарец со светлыми глазами и густыми каштановыми кудрями, генеральный директор Transformational Leadership for Excellence (TLEX)[41], одного из GmbH[42], образованного из фонда «Искусство жизни». Глазер — ученик Шанкара; сопровождает или замещает его на встречах с представителями правительства. TLEX несет послания учителя и в высшие круги предпринимателей. «Я так рад возможности быть сегодня здесь с вами!» — встречает он нас утром улыбкой, выхватывая взглядом из толпы тех, кто еще не вошел в режим «happy-happy-yeah»[43]. Коротко стриженного бледного англичанина. И меня. «Язык тела, Джессика! — громко напоминает он мне, скрестившей руки на груди. — Если хочешь что-то изменить, должна открыться!» Вынуждена признать: мое отношение действительно скептическое. Может, дело в высокой стоимости, не отраженной на веб-страницах «Искусства жизни»? Зато там назойливо задается вопрос о моих интересах. Или в торговой палатке, набитой кремами и шоколадными батончиками под маркой «Шри-Шри-Аюрведа»? Или в нарочитом радушии Глазера? В одном он прав: какой-то опыт я могу получить, только примкнув к тому, что происходит. Мы с англичанином обмениваемся понимающей улыбкой «ладно, раз уж мы здесь» и с вымученным дружелюбием на лице усаживаемся на наши коврики для первого упражнения.

Вообще-то меня не надо уговаривать заняться йогой. Моему первому опыту в одном из берлинских залов почитай уже лет десять. С тех пор не проходит и недели, чтобы я не практиковалась. Это единственный вид спорта, на который я готова подняться в любое время. Может быть, потому что по окончании занятий я всегда чувствую себя спокойнее, уравновешеннее и подвижней, чем вначале. Йога — в этом сходятся все эксперты — оказывает не только оздоровительное, но и лечебное действие. Потому в Германии медицинское страхование охватывает и некоторые курсы.

Доктор Хольгер Крамер, заведующий отделом натуропатии и интегративной медицины Университета Дуйсбург-Эссен, оценил более трехсот рандомизированных[44] исследований по йоге. Все они констатируют ее позитивное влияние, особенно при хронических болях, гипертонии, депрессии, и подтверждают, что йога оказывает поддерживающее действие при лечении онкологических заболеваний. Американские исследования тоже констатировали: высокие показатели кровяного давления с помощью йоги улучшаются настолько, что участникам эксперимента требуется намного меньше медикаментов. Но под йогой подразумеваются не только приветствия Солнцу и стояние на голове. Йога — это духовная концепция жизни, которая уходит корнями в трехсотый год до Рождества Христова. Не религия. Но оказала влияние и на индуизм, и на буддизм. В «Ведах», старейших писаниях индуизма, Ваю, бог воздуха и дыхания, — невидимый и всегда в движении, как ветер. Древние индусы рассматривали дыхание не как нечто физическое. За него цеплялась душа. Дышать — значило быть частью чего-то высшего. Регулирование дыхания стало частью религиозной практики.

Тем, что сегодня почти шестнадцать миллионов человек в Германии занимаются или, по меньшей мере, готовы заняться йогой, мы обязаны Вивекананде. Рожденный в Калькутте монах в 1893 году выступил с речью на Всемирном парламенте религий в Чикаго, где коснулся и йоги. Когда он закончил, ему аплодировали четыре тысячи слушателей со всего мира, и так неистово, что Вивекананда испугался. Один из делегатов записал: «Тысячи женщин лезли по скамьям, чтобы коснуться его». И с насмешкой: «Если бы этот тридцатилетний монах смог выдержать такой натиск, он был бы богом». В 1896 году Вивикананда открыл в Манхэттене Центр философии и йоги — почти за сто лет до Lululemon[45], производителя модной одежды в стиле йога. Сам того не ведая, Вивикананда проложил путь победному шествию легинсов.

Сегодняшние направления йоги ориентированы в основном на йога-сутры индийского учителя Патанджали, проповедовавшего более двух тысяч лет назад. Его тексты включают восемь ступеней: от асан, упражнений для тела, до ям, принципов поведения, призывающих к образу жизни истинной, ответственной, без насилия. Асаны, позы растяжения и сжатия, оказывают укрепляющее действие в обезболивании, особенно при хроническом напряжении мышц шеи или спины, как показывает метаисследование с участием берлинской клиники Шарите. При стрессе или депрессии действенной оказывается прежде всего дыхательная техника пранаяма. Ее применение, как пишет Патанджали, «успокаивает мыслительные волны духа». Потеряно ли осознание этого для западного мира? Бельгийский философ Люс Иригаре, сама практикующая йогу, сетует, что мы полностью разобщили «жизненно важное дыхание», то есть телесное проявление, и «спиритуальное дыхание», нематериальный дух. «Дыхание — это медиум, посредник, необходимый для развития наших отношений с самим собой, с миром, с другими», — пишет Иригаре. Культивирование дыхания — предпосылка для собственного роста.

«Дыхание, оно здесь и сейчас, — объясняет руководитель нашего курса Кристоф Глазер в зале берлинского конгресс-отеля. — Его нельзя наверстать или отложить назавтра. Когда я слежу за ним, мой дух тоже здесь». Мы разогрелись приветствием Солнцу, сделали общее удджайи — «победное дыхание». С ним мышцы гортани мягко напрягаются, воздух проходит через неплотно сомкнутую голосовую щель. Это удлиняет дыхательные движения, расслабляет — и звучит как голос Дарта Вейдера. В моем классе йоги мы беспрестанно дышим таким образом. Когда работаем синхронно, тренер отсчитывает: «Вдох, два, три, четыре. Выдох, два, три, четыре». Попадать в ритм не так-то просто, особенно в асанах отжимания или стойки на руках, которые учащают пульс. Когда бегу трусцой или делаю вращательные упражнения, от напряжения я дышу ртом. В йоге всё не так. Пусть мой пропитанный потом коврик уже выглядит как Туринская плащаница, я всё равно пытаюсь шипеть в удджайи. Мое внимание никак не может отвлечься от процесса. Через час я о работе и помыслить не могу — тоже успокаивает.

Говорят, йога — это место, мотивация в ней ни при чем. В изначальном смысле йога — ни спорт, ни терапевтическое средство. Суть в духовном совершенствовании. И смысл в ощущении себя не как индивидуума, а как части «универсальной трансцендентной сущности». С помощью асан и пранаямы йоги должны оставаться гибкими и сосредоточенными — чтобы бесконечно медитировать, оставаясь без движения. Лев Толстой известен своим интересом к учению («Вчера целый день читал Вивекананду»), но и у него возникали проблемы: «Можно просидеть несколько часов, поджав ноги в одном и том же положении, если знаешь, что ничто не помешает переменить положение; но если человек знает, что он должен сидеть так с поджатыми ногами, то сделаются судороги, ноги будут дергаться и тискаться в то место, куда бы он хотел вытянуть их». Может, русский классик недостаточно упражнялся? «Люди, долгое время практикующие йогу, могут расслабиться быстрее и эффективнее, вероятно, из-за сочетания физической активности и медленного дыхания», — предполагает профессор психологии Лиза Фельдман-Барретт из Северо-Восточного университета в Бостоне.

Пранаяма, дыхательные упражнения в йоге, тренирует не только диафрагму и дыхательные мышцы груди и живота, но и дно таза. Какие группы мышц будут задействованы, зависит от соответствующей техники. Их движения варьируются по быстроте и глубине, они слышны или бесшумны. И каждое упражнение по-своему влияет на организм. По утверждению доктора Ульриха Отто из Гиссенского университета, капалабхати, упражнение с быстрым выдохом и втягиванием брюшной стенки, ведет к повышенной возбудимости нервной системы — человек чувствует себя бодрее. Совместное распевание мантр, так же как и пение хором, производит соответствующий эффект: учащение дыхания и сердцебиения в унисон. После часа распева число антител значительно повышается, а гормон стресса кортизон заметно понижается.

По программе «Счастье» мы вступили на последний круг дыхания стаккато. По идее, я должна себя чувствовать бодрой и свежей. Но голова болит, и после двухчасовой тренировки я совершенно вымотана. «Лягте. Лежите спокойно, не двигайтесь», — монотонно вещает Кристоф Глазер. Мое тело погружается в глубокий сон. Мне стоит усилий сохранять видимость присутствия. Хрупкая Мария на соседнем коврике, укрытая кашмирской шалью, уже храпит. Или это я? Мой мозг шлет искаженные открытки из мира грез: луг, желтый вихрь, существо сродни младшему брату из «Чужого» Гигера. Нет, это не транс. Всего лишь гипнагогические галлюцинации, иногда возникающие на грани сна и бодрствования, пока нервная система не справится со смещением реальности. Творцы вроде Сальвадора Дали или Эдгара Алана По использовали эти картины на грани засыпания. «Но есть еще и фантазии об избранной, нежнейшей утонченности, которую нельзя обозначить как мысль и перед лицом которой мне до сих пор не удалось найти подходящего языкового облачения», — писал Эдгар По. Дали даже разработал собственную технику сна, чтобы преднамеренно вызывать гипнагогические галлюцинации. Знал ли он, что в них можно погружаться с помощью дыхания?

На следующее утро меня лихорадит. Но я отправляюсь в отель, чтобы продолжить курс. Щеки еще одной участницы, докторши, с которой мы день назад болтали за индийской едой, тоже пылают. Она предполагает, что дело в наших ковриках: «Наверное, мы надышались всякими микроорганизмами, которые они насобирали в этом конференц-зале». Лысый англичанин, подсевший к нам, предлагает свою теорию: «Из-за повышенного содержания кислорода в крови мы сжигаем больше антиоксидантов, и наш организм хуже защищен». Я оглашаю ее одному из руководителей курса. «Должно быть, так», — соглашается он. Подобно высокой температуре, сударшан крия — очистительный процесс. Вивекананда, принесший йогу на Запад, предупреждал: «Когда я воспринимаю себя всего лишь как маленькое тело, я хочу его сохранить и защитить. Хочу, чтобы ему было хорошо, даже в ущерб другим телам. Тогда ты и я больше не единое целое». Я одергиваю себя: «Поменьше прислушивайся к себе, бери во внимание всю группу». Я расстилаю коврик и окидываю его критическим взглядом: когда он в последний раз подвергался чистке?

Вечером гуру пригласил всех участников в большой конгресс-зал для сатсанга — совместного пения и обсуждения. Около полутора тысяч человек сидят на стульях или прямо на полу. Когда Шанкар входит, все поднимаются. Истовые последователи теснятся на лестнице, по которой он шагает.

Требуется время, чтобы пробиться через эту толпу. На сцене стоит диван, на котором расстелены шали цвета абрикоса. Пока Шанкар занимает свое место, зал распевает приветствие. Индиец — интеллигентный мужчина за шестьдесят, с черной курчавой шевелюрой и такой же бородой. В белом одеянии, которое он расправляет широкими складками, в белой шали, наброшенной на плечи, в волнах абрикосового сатина он выглядит куклой, которую только что вынули из подарочной бумаги. Присутствующие могут задавать вопросы. Спрашивают о проблемах семьи, о химической угрозе, о несправедливости в мире. Шанкар с одинаковой доброжелательностью выслушивает как личные «бо-бо», так и умопомрачительные версии зарождения античных цивилизаций. И только когда один из участников углубляется в теорию заговора, пытаясь взять слово во второй-третий раз, он его прерывает. Ответы Шанкара остроумны, но не обидны. Такое терпение производит на меня впечатление. Я бы уже через пятнадцать минут закатила глаза. Подобные встречи он проводит почти ежедневно, а наша длится уже более часа.

Каждый, говорит Шри Шри Рави Шанкар, по рождению имеет право на жизнь в ненасильственном обществе, на здоровое тело, спокойное дыхание, незамутненный дух, ясный разум, память без травм и свободное от забот бытие. Звучит красиво. Но возможно ли просто-напросто «выдохнуть» все боли и несправедливости мира? Цель не в этом, проповедует Шанкар, зло принадлежит жизни, равно как и добро. Медитация помогает уравновесить то и другое. «Помедитируем?» — спрашивает он.

Мы распеваем «Ом» — священный для индусов и буддистов звук. Он образуется в области живота, потом переходит в грудную клетку и завершается из многих глоток как мощный гонг. После этого зал притихает. Несколько минут все концентрируются на кончике своего носа, мимо которого струится дыхание. «Шанти, шанти, шанти», — заканчивает Шанкар встречу. Мир, мир, мир. Действительно, мое дыхание спокойнее и ровнее. «Все хотят изменить мир, но никто не хочет измениться сам», — написал Лев Толстой. Шанкар, думается мне, проповедует нечто противоположное. Если полторы тысячи участников разъедутся по домам более спокойными и свободными, а когда вечером встретятся еще с четырьмя-пятью знакомыми, отнесутся к ним благожелательнее, тогда медитация воздействует на семь тысяч человек. Нет, семинар не стал для меня ни духовным опытом, ни переживанием пробуждения. Но покидаю его я с намерением отныне медитировать каждый день.

РЕГУЛИРОВАТЬ РИТМ ДЫХАНИЯ

В одном из интервью Мэттью Макконахи, сыгравшего одну из главных ролей в фильме «Волк с Уолл-стрит», спросили, как возникла легендарная сцена с барабанной дробью по груди. Его ответ обескуражил журналиста. «Это моя техника расслабления», — признался оскароносный актер. Прежде чем уйти с головой в круговерть, Макконахи бьет себя по груди и гудит какую-то мелодию, соответствующую роли. «Гудение успокаивает, — продолжает актер, — оно помогает расслабиться. Иногда съемочная группа работает месяцами, а у меня на съемки всего два дня, я разрываюсь. Нервы на взводе. Так я ставлю их на место». Так же как дыхание удджайи, гудение продлевает выдох. Это замедляет сердцебиение, стимулирует блуждающий нерв, а тем самым парасимпатический, который отвечает за фазы покоя тела. Система переходит из состояния тревоги в режим ожидания. Но этот прием не только «оскароносцам» помогает сыграть роль. Если заикающийся человек выдохнет, прежде чем говорить, слова, на которых он раньше спотыкался, будут произноситься легче.

Лихорадочное дыхание вызывает у некоторых людей панические атаки. Медленное дыхание, напротив, может на несколько минут превратить переполненный зал в корпус мира. Почему темп дыхания имеет такое влияние на наши чувства? Этот вопрос определенно относится к сложнейшим в исследовании мозга. Типы нашего дыхания определяются различными нейронами в дыхательном центре мозга. Лишь в 1991 году зародилось представление о том, какие из этих нервных клеток могут быть регуляторами: так называемый комплекс пре-Бетцингера. Это громоздкое название появилось не в честь некоего профессора Бетцингера, как может показаться. Оно отсылает к конгрессу, прославившемуся дружескими возлияниями. В 1980 году нейробиологи встретились на симпозиуме Гейдельбергского университета в Хиршхорне-на-Неккаре. Вечером некоторые из них засиделись в отеле-замке, продолжая дискуссию о безымянной до сих пор группе нейронов в мозговом стволе. Может ли именно она посылать импульсы дыханию? Пришли к согласию: да. По такому случаю заказали на круг еще дорогого пино-нуар от Бетцингера. Хорошо пошло! Так название прилипло к нейронам. В 1991 году исследовательская группа под руководством Джеффри С. Смита из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе слой за слоем изолировала подлинные тактовые импульсы в мозге эмбриона крысы. Видимо, немецкое название (или история его возникновения) показалось им слишком забавным, чтобы от него отказаться, поэтому они и назвали свое открытие «комплекс пре-Бетцингера». И в нашем головном мозге этот комплекс нейронов активен, когда мы дышим.

Сердце знает только один ритм: тук-тук, тук-тук — то чаще, то реже. Комплекс пре-Бетцингера, наоборот, виртуозный битбокс: он позволяет нам дышать зевая, рыдая, хохоча, вздыхая. В этих ритмах не только кислород поступает в организм, но и выводится углекислый газ, — эти ритмы посылают окружающим видимые и слышимые сигналы. В погоне за вздохами Марк Краснов, профессор биохимии Стэнфордского университета в Калифорнии, вместе с коллегами пошел по сигнальному огню нейронов в очень-очень маленьких головках. Они стимулировали различные скопления клеток в комплексе пре-Бетцингера мышей до тех пор, пока не нашли те, которые заставляют мышек вздыхать. Непрерывно. Под каждой крышкой клетки сплошные «ох!». После того как команде Краснова удалось несколько раз воспроизвести мышиные вздохи — до сих пор хранившиеся от науки под завесой тайны, — исследователи отключили их от стимуляторов. Мыши продолжили дышать, но уже спокойно. В клетках воцарилась тишина. Ученые продолжили экспериментировать с другими областями комплекса пре-Бетцингера в надежде получить кашель или прерывистое дыхание. При этом они сделали неожиданное открытие: группа из ста семидесяти пяти нейронов оказалась ключом к успокаивающему эффекту медленного дыхания. Когда этот участок неактивен, животные ведут себя на удивление спокойно. В то время как подопытные из контрольной группы шныряли как обычно, их сородичи, подвергшиеся манипуляции, невозмутимо сидели в уголке и дышали медленно и глубоко. Это не изменилось, даже когда их пересадили в новую клетку — для любой мыши соблазнительное приглашение всё обнюхать. Неужели их превратили в йогов? Ученые основательно исследовали погрузившихся в самосозерцание животных. Спустя время они по-прежнему удерживались от лихорадочного обнюхивания, лишь изредка поводя носиками, а вместо этого демонстрировали все признаки полной релаксации. Даже в условиях стресса их дыхание не менялось. Картина ясная: дыхательный центр больше не сообщается с отделами мозга, отвечающими за возбуждение. Важнейшая связь была нарушена. «Если что-то блокирует вашу дыхательную систему или на голову надет пластиковый пакет и вы задыхаетесь, вы должны бить тревогу и решать проблему», — объяснил Марк Краснов негативную сторону такого сбоя в одном из интервью. У людей с тревожными расстройствами именно эта связь гиперактивна, предполагает он. Если ее прерывание ведет к замедленному типу дыхания, то медленное дыхание, наоборот, успокаивает гиперактивные нервные клетки — и тем самым подавляет реакцию страха и стресса. Но всё это пока гипотетически — ведь мышь не человек. Если подобные наблюдения подтвердятся и на человеке, тем самым получит обоснование то, что уже сказано в древнейшем классическом тексте «Хатха-йога-прадипика», датируемом XIV веком: «Когда дыхание свободно, то и дух тоже. Но когда дыхание под контролем, то и дух укрощен». Название, которое исследователи дали своему открытию, обыгрывает это: до сей поры безымянные сто семьдесят пять нейронов теперь называются пранаяма-нейроны.

Медленное дыхание не только успокаивает. Оно разгружает сердце. Четыре — десять вдохов в минуту задействуют диафрагму больше, чем обычные двенадцать — восемнадцать. Дыхание становится равномернее. При шести вдохах в минуту оптимизируется и венозный кровоток: сердцу уже не надо перенапрягаться, чтобы выкачать кровь из кончиков пальцев на руках и ногах. Легочные альвеолы тоже лучше снабжаются, застойная зона сокращается, и воздух наполняет те пузырьки, которые прежде не участвовали в газообмене. Вздохи — кое-кто называет их дефекацией души — дают сходный эффект. Никто не знает, почему они уменьшают психологическое давление. Однако они вентилируют те области легких, которые нормальное дыхание не обеспечивает кислородом. Звучит парадоксально, но чем меньше дыхательных движений, тем лучше тканям. «Дефицит кислорода на клеточном уровне — причина всех хронических болей, страданий и болезней, — написал доктор Артур К. Гайтон в своем бестселлере — учебнике "Медицинская физиология". Изданный в 1956 году, он до сих пор остается классикой для студентов-медиков по всему миру. — Правильное дыхание насыщает клетки организма кислородом и оптимизирует функции организма на всех уровнях».

В пятидесятых годах XX века советский врач Константин Павлович Бутейко разработал лечебный метод, использующий медленное дыхание. Стресс, по его мнению, ведет к гипервентиляции, то есть слишком глубокому дыханию. Он заставлял своих пациентов делать поверхностные и продолжительные вдохи, удлиняя между ними паузы, пока они не привыкали к «кислородному голоданию» как следствию этого. Бутейко и некоторые из его коллег заявили об успехе лечения «всех болезней», в том числе астмы, сенной лихорадки, ринита. В начале девяностых его метод распространился за пределы тогда еще Советского Союза. Если бы он действовал, это стало бы сенсацией. В отличие от медикаментов медленное дыхание не имеет побочных эффектов и не вызывает зависимости. Однако все клинические исследования, изучавшие прежде всего эффективность метода Бутейко в отношении астмы, до сих пор не дали однозначно положительного результата. Другой метод работы с дыханием, напротив, применяется весьма успешно: медитация.

ВНУТРЕННЯЯ КЛАВИША «ПАУЗА»

«Это конец вашей карьеры», — услышал студент Ричард Дэвидсон, когда в начале семидесятых представил в Гарвардском университете тему для диссертации. Название «Как воздействует медитация?» определенно не годится для серьезного подхода к когнитивной науке, которому преданы его профессора. А Дэвидсон уверен, что находится на пути к чему-то значительному. На эту мысль его навели друзья. «Потрясающе интересные ребята. Я хотел стать как они, — вспоминал Дэвидсон в одном интервью. — А тайна в том, что все они медитировали». Три месяца он провел с монахами на Шри-Ланке и в Индии, обучаясь у них: «На путях своего духа они достигли такого уровня, какой доступен лишь немногим на Западе. А всё потому, что просто посвящали этому немерено времени». Несмотря на убежденность в действенности медитации, молодой психолог не мог поставить на карту свою репутацию. Вернувшись в университет, Дэвидсон продолжил регулярно медитировать, но сохранял это в тайне. Лишь в 1992 году — он уже считался ведущим экспертом в аффективной нейронауке — далай-лама подвиг его на изучение эффекта медитации научными методами. Совместно с молекулярным биологом Джоном Кабат-Зинном Дэвидсон проводит исследования: они хотят представить доказательства того, что медитация внимательности снижает стресс. Результаты, опубликованные в 2003 году, принесли им славу первопроходцев в этой научной области. Журнал Time за вклад Дэвидсона в науку помещает его имя в список самых влиятельных людей мира. Медитация, о чем свидетельствуют уже многие другие исследования, меняет отношение к себе и другим. Среди них и изыскания доктора Эммы Сеппала, которая начинала свою работу с ветеранами войны в лаборатории Дэвидсона.

«Ради физического и психического здоровья охмуряй настоящее», — занес в 1852 году писатель Генри Дэвид Торо в свой дневник. Сентенция сторонника практики внимательности (англ. mindfulness meditation) — за сто пятьдесят лет до того, как слово «медитация» стало трендовым понятием. Сегодня в любом книжном магазине найдутся полезные буклеты на всякий спрос: от раскрасок и кулинарных рецептов до упражнений на внимательность. Все они так или иначе убеждают читателя пореже оглядываться на прошлое и не прикидывать, что произойдет в будущем. Идея в том, что только настоящее создает условия для принятия осознанных и потому лучших решений. Тому, кто захочет по совету Торо «охмурить настоящее», потребуется лишь одно средство: собственное дыхание. А по Кабат-Зинну, «сделать его осознанным — самый простой и эффективный способ» начать медитации. Сидя или лежа в течение четверти часа наблюдать за процессом своего дыхания — не регулируя и не оценивая. Через пять минут снова теснятся мысли о вчерашнем собрании или завтрашнем ужине с родителями? Не раздражайтесь. Просто снова сосредоточьтесь. «Концентрируясь во время медитации на дыхании, мы почти сразу осознаём изменения, — пишет Кабат-Зинн. — Мы понимаем, что должны быть податливыми. Просто наблюдать за процессом, который циклически то бурлит, то плавно течет, но своим ритмом еще и отражает наше эмоциональное состояние, иногда очень четко. Это то, с чего следует начинать». Еще в начале семидесятых, задолго до того, как его коллега Дэвидсон обратился к медитации, Кабат-Зинн, почетный профессор Медицинской школы Массачусетского университета в Вустере, разрабатывал собственную программу внимательности «Снижение стресса на основе внимательности», MBSR[46], распространившуюся по миру. С тех пор почти полвека служащие фирм от верхушки до рядовых практикуют наблюдение за дыханием и осознание тела, а врачи в клиниках — медитации с пациентами, сидя или на ходу.

Медитация внимательности — лишь одна из многих. Почти все религии в той или иной степени используют медитацию. Освобожденные от религиозной составляющей и переведенные в формат практических курсов, эти древние техники попали в нерв нашей задыхающейся цивилизации. Повышение способности концентрации, устойчивость к боли и стрессу, укрепление сердечно-сосудистой системы, улучшение самочувствия и увеличение эмпатии — обещаются в помощь всем, кто не в ладу с собой и с окружающим миром. «Медитация не панацея», — напоминает Ричард Дэвидсон. Как и йога, она может сопутствовать лечению, но не подменять его. «Мы живем в крайне функциональном, технократическом обществе. Это отражается в различных руководствах и коучингах: делай то, делай это — и будет тебе счастье. Медитируй, и сможешь расслабиться», — говорит в интервью Йоахим Галушка, директор клиники психосоматической медицины имени Хайлигенфельда в Бад-Киссингене. Но у медитации значительно больше возможностей. «Дело не только в снятии стресса, но и в развитии духовной ориентации, связи с чем-то большим, в новом понимании смысла, — уверен Галушка. — Сейчас медитация функционализируется как компетенция сферы здоровья. Это правильно и имеет право быть. Но при таком однобоком взгляде отрезается мощный потенциал. В древних традициях медитация развивалась не для того, чтобы человек расслаблялся, а для того, чтобы обрел принципиально иное отношение к жизни и познал: существует нечто большее, нежели соблазны повседневности». В этом что-то есть: кто ежедневно медитирует по пятнадцать минут, просто чтобы вынести семидесятичасовую неделю, может, и восстанавливается лучше, но не выскочит из этих жерновов. Когда двадцатилетний Будда покинул свой дворец, он не стремился к самооптимизации. Он искал просветления.

Регулярная долгая медитация открывает телу новый уровень. Она погружает в состояние, сходное с зимней спячкой медведя или с глубоководным погружением тюленя, и оно — по мнению Роберта Эльснера, специалиста в физиологии животных, почетного профессора Университета Аляски, — обычно не свойственно человеку. Разум менее восприимчив к внешним раздражителям. Но, судя по дыханию, наступает фаза покоя. Если температура помещения нейтральна, медитирующий не может мерзнуть или потеть, однако он постепенно замедляет обмен веществ. Мускулы расслабляются, телу требуется меньше кислорода — до сорока процентов снижения, как показали измерения. Поддерживается такое состояние достаточно долго — показатели обмена могут быть даже ниже, чем во сне. Доктор Антуан Луц, научный руководитель медицинского научно-исследовательского института в Лионе, изучающий медитацию, смог доказать, что частота дыхания у медитирующих с многолетней практикой снижается. Даже когда они не медитируют.

Эксперты исходят из того, что со временем медитация изменяет структуру отдельных областей мозга. Явление получило название «нейропластика мозга»: между нервными клетками образуются новые связи. В Гарвардской медицинской школе психолог Бритта Хельцель измеряла результаты МРТ мозга никогда раньше не медитировавших. По истечении восьминедельной программы медитации добровольцы были исследованы еще раз. Помимо прочего, отделы мозга, отвечающие за когнитивные процессы и обработку эмоций, увеличились в объеме. Что означают эти изменения? На данный вопрос у науки пока нет однозначного ответа. Влияет ли медитация, и если влияет, то как, — зависит как от установки, так и от практики каждого отдельного испытуемого. У монахов, которые медитируют беспрерывно, мозг уже не различает повседневные мелочи и медитативное погружение. Но самоощущение подобного состояния не может отразить никакое МРТ.

Для большинства людей такой уровень явно за пределами достижимого. Одиннадцать процентов немцев, которые ежедневно находят время для внутреннего созерцания, ограничиваются десятью — двадцатью, максимум сорока минутами. Центры медитации, залы йоги и всё больше фитнес-центров предоставляют такие возможности. К сожалению, всё возрастающее число приверженцев используют для дыхательных упражнений смартфон, который дает ощущение, что в любой момент можно к кому-то обратиться: «always on»[47]. Свыше тысячи приложений конкурируют друг с другом броскими слоганами, чтобы привлечь внимание находящегося в стрессовой ситуации пользователя. Самые ходовые: Calm, Headspace, десять процентов Happier, Simple Habit и Breathe. Headspace, лидер рынка, проник даже на борт многих авиакомпаний. И в облаках пассажирам некуда деться от «погружения в себя». Для кого-то никогда не медитировавшего эти назойливые аудиомедитации — всего лишь низкопробный продукт. Из моих восьми загруженных на мобильник приложений я использую лишь одно: гонг, отбивающий начало и конец медитации, установленный мной самолично. Никаких напоминаний, никаких прогресс-баров, никаких «поделитесь с друзьями», — полный дзен!

Утром я тащусь в пижаме из спальни, чтобы выполнить три ступени дыхания Шри Рави Шанкара. Сажусь на коврик для йоги: ноги под себя, попа на пятках, колени сведены, спина выпрямлена. Так называемая поза алмаза. Несколько вдохов я держу руки на коленях, пока собираюсь с закрытыми глазами. Потом упираюсь руками в бедра — как будто хочу высказать соседке всё, что накипело, — и дышу в такте удджайи: четыре — вдох, четыре — задержать дыхание, шесть — выдох, два — задержка. И так восемь раз. Ох!

Теперь вторая ступень, которую я окрестила «танец утки». Всё еще сидя на коленях, поднимаю локти на уровень плеч, упираюсь большими пальцами в подмышки. Кря-кря. Еще восемь раз дыхательные упражнения. Но самая трудная — третья ступень. Руки за спиной между лопатками, сжать предплечьями уши. В каждой позе диафрагма и межреберные мышцы растягиваются по-разному. Мышцы живота при выдохе должны работать активнее. В первой позиции воздух идет вверх, выдыхается как-то сам собой. С пальцами под мышкой грудная клетка непроизвольно подается вперед на вдохе — при выдохе приходится напрягать мышцы живота. Когда руки между лопатками, кажется, что диафрагма и легкие разбегаются, плечи отвечают легким хрустом. В завершение утренних физических упражнений на дыхание я затихаю на четверть часа, потом семь раз тяну «Ом Гам Ганапатае Намаха», мантру к удачному началу. Мантра прославляет бога Ганешу, в индуизме «господина всех начинаний». Я не религиозна. Но среди всех известных мне божеств Ганеша в образе слона всегда был мне симпатичен: могучие плечи, к которым можно прислониться. То ли это крепчающая диафрагма — голосовой мотор, — из-за которой моя еженедельная мантра «Ом» всё громче, то ли два месяца изнуряющих упражнений, после которых мне плевать, не разбужу ли соседей, — но я чувствую себя свободнее.

Раскрепощение требует длительных дыхательных упражнений. По меньшей мере пять раз в неделю изо дня в день тридцать минут на протяжении шести, а то и девяти месяцев, чтобы проявился хоть какой-то эффект. Спустя три месяца после ежедневных упражнений воскресным утром я иду в спортзал. Девять утра. Улица только моя. Зимнее солнце пронзает своим холодным блеском небо и дома вокруг. В памяти всплывает цитата из Генри Дэвида Торо: «Дай мне здравый ум, позволь быть живым до глубин и свободно дышать в потоках живого мира». Струйкой своего дыхания я рисую призрачную картину во имя его, полной грудью радуясь быть здесь и сейчас.

Часть III

Воздуха не хватает

Глава 8. Пожалуйста, дыхните! Выдыхаемый воздух выдаст вас

Выдохните. Выпустите воздух из груди, потихоньку, еле слышно. Ваши межреберные мышцы расслабились. Грудная клетка сжалась и опустилась. Расслабленная диафрагма выгибается вверх под давлением в брюшной полости. Оба ее купола будто врастают в грудную клетку, мягко надавливают на доли легкого, и воздух выходит наружу. Намеренный выдох через рот ощущается как облегчение. Так оно и есть. Вы только что — по грубой прикидке — отдали в атмосферу 0,04 грамма диоксида углерода. Щепотка соли. Однако достаточно, чтобы сыграть важную роль. Без кислорода ваши клетки не могут функционировать. Но углекислый газ в вашей крови — это движущая сила дыхания. Вы выдыхаете также азот и благородные газы — «кирпичики» неподвижных звезд, и следы радиоактивного распада. Эти газы путешествуют по телу, почти не изменяясь: у тела нет с ними общих дел. Да и сам вдыхаемый кислород не полностью остается в клетках. Ваш обмен веществ использует едва ли пять процентов. Зато благодаря такой неэффективности вы можете делать искусственное дыхание «рот в рот» и спасти чью-то жизнь. Когда вы не заняты оживлением, то ежедневно теряете при выдохе, помимо всего прочего, 0,3 литра воды: дыхните на зеркало и увидите. После выдоха окружающий воздух обогатился на тысячи компонентов — ваш персональный респираторный отпечаток. По его составу можно определить, что происходит в вашем организме. Есть ли воспаление. Не отказывают ли органы. Насколько сильна ваша жизненная энергия — на санскрите «прана».

Многие восхищаются Карлом Лагерфельдом. Тем не менее его считали мизантропом. То он обругивал «белые воротнички», то любителей пощеголять в спортивных штанах. Травил фанатов селфи и терпеть не мог детей. «Самое ужасное, — высказался он как-то, — это люди, у которых дурно пахнет изо рта. Увы, и среди моих сотрудников есть такие. С одним мне пришлось расстаться». Были бы все боссы такими, как великий модельер, прокатилась бы волна увольнений. По оценкам экспертов, от двадцати до сорока процентов немцев страдают запахом изо рта. Профессиональное тому название — глитоз. Сами пораженные такой напастью называют ее «смертным приговором». Проблема эта возникла не вчера. Древние египтяне боролись с нею полосканием рта содой, римляне жевали травы для ароматизации дыхания. Но тогда воняло и на улицах, и из-под одежд — в некотором смысле «смягчающее обстоятельство». Зубные щетки, известные в Китае с 1498 года, в Германии завоевали признание только в XX веке, да и то с трудом. Даже после того, как в 1938 году было налажено их массовое производство, многие отказывались пользоваться щетками из-за слишком жесткой щетины. Сегодня несвежее дыхание более чем когда-либо бросается в глаза и общественно порицается. «Запах изо рта обрекает на одиночество», — предупреждают многие пользователи в Сети.

Как сильно изменилось отношение к запаху изо рта даже за последние десятилетия, свидетельствует расхожая байка о Людской компании Dräger. В начале пятидесятых сотрудники лаборатории производителя аппаратов искусственной вентиляции легких и анестезиологического оборудования устроили весьма бурную корпоративную вечеринку. На следующее утро коллеги соревновались, кто держит знамя самого стойкого выпивохи, — сегодня дело немыслимое. Пробовали дыхнуть друг другу в лицо — победителя не выявили. Но они же химики: достали дихромат калия. Когда эта соль вступает в реакцию с алкоголем, она окрашивается в зеленый цвет. Так из шнапс-идеи родилась бизнес-идея. В 1953 году Dräger вывела на рынок новый продукт: алкотестер — химически заполненная стеклянная трубка с литровым пластиковым пузырем. В том же году в Германии впервые была установлена граница допустимой дозы алкоголя в промилле для недобросовестных водителей: вполне щедро — 1,5 промилле. Сегодня уже 1,1 промилле считаются безусловным нарушением и влекут за собой штраф. Не только немецкая полиция заказала алкотестеры. Продукт компании получил международное распространение. Но у него имелся единственный недостаток: он показывал полицейским лишь одно: находится концентрация выше или ниже 0,8 промилле. Некоторые водители умудрялись обмануть прибор либо гипервентиляцией, либо напихав перед тестом в рот снега. С течением времени цифровые датчики заменили трубки с пузырями.

В некоторых странах Евросоюза вообще запрещено садиться за руль после потребления алкоголя. Во Франции и Финляндии, например, в школьных автобусах обязательны так называемые алкогольные замки. Эти алкометры блокируют зажигание, если превышен установленный порог. Между 1999 и 2002 годами в строгой к алкоголю Швеции в трех сотнях автобусов и грузовых автомобилей были запущены первые тест-программы таких блокаторов замка зажигания. Результаты оказались многообещающими. Хотя опытные образцы тестеров дыхания иногда срабатывали на сигаретный дым или аромат леденцов и не пускали за руль трезвых водителей. Алкогольные замки нового поколения подобных ошибок уже не допускают. В Австрии с сентября 2017 года введен аналогичный пилотный проект сроком на пять лет. Здесь, по данным Попечительского совета ведомства по безопасности дорожного движения, ежегодно лишаются прав около двадцати шести тысяч нетрезвых водителей. Четыре тысячи из них снова садятся пьяными за руль. Поездки, которые встроенный алкометр мог бы предотвратить. Поэтому австрийский проект разрешает тем, кто нарушил закон впервые, для сокращения срока отзыва водительских прав встроить в автомобиль такое устройство за свой счет (по истечении половины срока). По данным Еврокомиссии, с введением этой модели наказания повторные нарушения снизились на семьдесят пять процентов.

Пропустить в обеденный перерыв стаканчик бурбона, как это делали рекламщики из телесериала «Безумцы», с эпохи пятидесятых практически вышло из моды. Но сделать дыхание несвежим могут и вполне безобидные продукты: сыр, молоко, яйца. Толченый чеснок в спагетти, перья зеленого лука в салате — на тарелке они пахнут аппетитно. А вот после еды их аромат задерживается дольше, чем хотелось бы. Причина проста: во всех этих продуктах имеются серосодержащие вещества. В луке, чесноке и родственных им луковичных вроде порея и спаржи — аллиин и аллицин. Аллиин содержится в клетках растений. Когда их срывают или очищают, начинается химическая реакция, при которой высвобождается едкий аллицин. Это естественная защита: кроме человека, чеснок не ест ни одно животное. Аллицины действуют как антибиотики и противогрибковые средства, понижают кровяное давление, имеют антиастматический эффект и ингибируют комкование тромбоцитов в крови. Также дискутируется вопрос, стимулируют ли они иммунные механизмы, которые замедляют рост опухолей. Но что они точно тормозят, так это оживленные беседы любителей и ненавистников чеснока.

У страдающих галитозом изо рта пахнет постоянно, и запах не обусловлен продуктами питания. Если его не лечить, он принимает хроническую форму. А при этом, если определить источник запаха, галитоз, как правило, успешно лечится. В девяноста процентах случаев проблема находится в ротовой и носовой полостях или в гортани. «То, что причина в желудке, можно смело отнести к сфере легенд», — говорит профессор Райнер Земан из Университетской клиники Берна. В 1999 году эксперта по профилактической стоматологи пригласили на первый прием пациентов в Германии в берлинскую клинику Шарите. На нем Земан объяснял пациентам, как пользоваться скребком для языка и щеточкой для межзубного пространства, потому что запах обычно следствие налета на языке или таких инфекций, как пародонтит (воспаление пародонта) или гингивит (воспаление десен). По сути же, источник запаха — выделения микроорганизмов. На эмали зубов, во впадинах между сосочками языка и на теплой влажной слизистой миндалин живет свыше семисот видов бактерий. Уже миллионы лет они — часть общего микробиома. Мы своего рода суперорганизм из бессчетных живых организмов. В некоторых ртах — второй по «густонаселенности» области человеческого организма — после еды живет больше бактерий, чем людей на земле. Эти миниатюрные сожители влияют на здоровье или болезнь далеко за пределами места их обитания. Например, хронический пародонтит приводит не только к запаху изо рта или выпадению зубов, но и, по мнению экспертов, имеет отношение к диабету, пневмонии, сердечно-сосудистым заболеваниям и преждевременным родам. Согласно «Пятому немецкому исследованию здоровья полости рта» (по состоянию на 2016 год), более половины молодых людей страдают воспалением пародонта. Среди пожилых число больных возрастает до двух третей. Вследствие пародонтита между зубами образуются пародонтальные карманы, в которых — так же как во впадинах языка или под плохо прилегающими пломбами — поселяются анаэробные бактерии. Эти кислородофобы питаются остатками пищи, кровью, отмершими клетками. Имеющиеся в них молекулы аминокислот, содержащие серу, начинают неприятно пахнуть, как только бактерии приступают к метаболизации: тухлыми яйцами (сероводород), гнилыми овощами (метилмеркаптан), пузырями водорослей (диметилсульфид) и квашеной капустой (диметилдисульфид).

О запахе изо рта стесняются говорить. Если предполагаете, что у вас он есть, лизните тыльную сторону ладони и поднесите к носу. Противно? Тогда идите на прием к специалисту. Стоматолог определит степень тяжести. Сначала собственным носом: если запах чувствуется на расстоянии метра, когда пациент говорит «а-а-а», это соответствует третьей степени; на расстоянии тридцати сантиметров — вторая степень; на десяти сантиметрах — первая. Уверенно подтвердить может тест с «искусственным носом» или специализированный на серных соединениях галиметр. Если запах изо рта поддается измерению, а не просто мнится (псевдогалитоз, это отдельный диагноз), — следует найти причину. Дефектные пломбы, стресс, чрезмерное потребление кофе или сигарет могут вызывать галитоз. В редких случаях бактерии гнездятся в закупоренных придаточных полостях носа, и запах идет оттуда. Недостаточное слюноотделение тоже нарушает флору рта: слюна помогает удалению бактерий. По ночам слюны выделяется меньше — отсюда и пресный вкус во рту утром. Некоторые медикаменты, особенно антидепрессанты, вызывают сухость. И, конечно, шумное дыхание с широко открытым ртом. Это может быть причиной того, что люди с апноэ во сне чаще имеют и пародонтит.

Зловонное дыхание может порождать и серьезная болезнь. Рибат, четырнадцатилетняя главная самка львиного прайда в Эрфуртском зоопарке, заметно ослабела. Она отказывалась от еды, ступала нетвердо. Несколько недель львица страдала необнаруженным нефритом. В апреле 2018 года нарушился обмен веществ: в крови слишком мало инсулина, слишком много свободных жирных кислот. Когда ветеринары наконец установили заболевание, чахнущая спутница уже «достала» вожака прайда Багани. Он наступил ей на горло и задушил лапой. Такое поведение стало чрезвычайным событием. Директор зоопарка объясняет: «У львицы сильно пахло из пасти. Очевидно, поэтому Багани сдавил ей трахею». При почечной недостаточности дыхание пахнет мочой.

ЧЕМ ПАХНУТ БОЛЕЗНИ

Многие болезни имеют собственный запах. Еще две тысячи лет назад Гиппократ советовал своим ученикам нюхать дыхание пациента. В традиционной китайской медицине врачи тоже проверяют выдыхаемый воздух носом. И не без основания: наше тело беспрерывно выделяет в окружающую среду летучие органические соединения (VOC[48]). Это углеродистые химические вещества, которые образуются в процессе обмена веществ у всех живых существ и при комнатной температуре улетучиваются. Большинство воспринимаемых нами запахов состоит из таких соединений. VOC придают дыханию диабетиков запах перезрелых яблок, больных воспалением легких — запах канализационных труб. Нос улавливает эти сигналы, часто непроизвольно. Если запахи известны, обоняние можно натренировать на них. В одном из исследований, проведенном в Танзании, специализированные на микобактериях крысы из пятидесяти пяти тысяч проб слюны выбрали те, что принадлежали больным туберкулезом. Была также протестирована группа из тысячи детей от года до пяти. У тридцати четырех из них врачи, участвовавшие в эксперименте, диагностировали туберкулез. Крысы сработали лучше: они нашли еще двадцать три ребенка, у которых в противном случае заболевание могло остаться не выявленным, — и сделали это быстрее, чем лабораторные анализы. Собаки тоже способны унюхать болезнь. В носу таксы около 125 миллионов обонятельных клеток, у овчарки — до 220 миллионов, что делает ее обоняние в миллион раз острее человеческого. Натренированные на дыхание раковых больных, они отличают их от здоровых с точностью от семидесяти до девяноста процентов. Тот, кто боится обнаружить у себя рак, может разочароваться: семьдесят процентов — не слишком великое достижение. Однако стопроцентное попадание — редкостное явление и в медицинском обследовании. Сравните: компьютерная маммография эффективна на семьдесят восемь процентов, — но учтите еще и побочные действия облучения на организм женщины. Успех привлечения собак для диагностики показывает, что рак имеет собственную пахучую подпись. Однако и нос человека, с его всего лишь пятью миллионами обонятельных клеток, может реагировать на подобные знаки. В 2015 году это доказала шотландка Джой Милн. Медсестра на пенсии, Джой учуяла у своего мужа Леса «деревянистый, мускусный запах», как она рассказала прессе. Лишь несколько лет спустя врачи диагностировали у бывшего анестезиолога болезнь Паркинсона. В группе поддержки Джой контактировала с другими больными — и все они пахли как Лес. Милн поделилась своими наблюдениями с учеными. Сначала ей не хотели верить, позже группа из Эдинбургского университета решила протестировать способности Милн. Ей дали понюхать футболки испытуемых с болезнью Паркинсона и здоровых людей из контрольной группы. Коэффициент точности оказался на удивление высок: одиннадцать из двенадцати — лишь одного здорового испытуемого она ошибочно причислила к больным. По крайней мере, так полагали исследователи. Через восемь месяцев тот человек сообщил в университет: у него нашли болезнь Паркинсона. Сенсационные эксперименты вроде этого — хороший повод для броских заголовков. Однако еще не проведены все положенные процедуры, отсутствуют масштабные долговременные исследования. Животные (и люди с особо чувствительным обонянием) не каждый день находятся в лучшей форме. К тому же обучение собак-терапевтов — дело затратное и длительное. А крысы в лечебном учреждении — отнюдь не радостное зрелище. Поэтому медики предпочитают обследовать больных с помощью высокочувствительной техники: они ищут следы недуга в выдыхаемом воздухе.

СЛЕДЫ В ВЫДЫХАЕМОМ ВОЗДУХЕ

Ранним утром я сажусь в поезд. В Цюрихе намереваюсь встретиться с Ренато Зеноби, профессором аналитической химии. Уткнувшись носом в окно вагона, я смотрю на горы. Уже несколько дней идет дождь, низко висят тучи. Время от времени в разрывах тумана виднеются сверкающие белые вершины. В Цюрихе тоже дождь. Со сложенным зонтом в руке, с которого стекают капли, я пересекаю серебристо-серый вестибюль Швейцарского федерального технологического института в поисках лаборатории Ренато Зеноби. Совместно с учеными из Цюрихского университета и университетских клиник группа Зеноби проводит исследования в рамках проекта «Zurich Exhalomics»: они хотят расшифровать exhalom, молекулы в выдыхаемом воздухе. Их состав постоянно меняется в процессе обмена веществ. И выдает возраст, физическую форму и состояние здоровья. Исследования в этой области находятся еще в начальной стадии. Хотя helicobacter pylori — бактерии, вызывающие гастрит, непереносимость углеводов или воспалительные процессы в легких, — уже можно обнаружить с помощью тестов дыхания.

Exhalom человека, согласно современным знаниям, состоит в среднем из 870 субстанций, а то и больше, — которые в свою очередь состоят почти из 3500 ранее подтвержденных веществ. В условиях столь многочисленных вариантов для получения достоверных результатов швейцарским исследователям, как минимум, необходимо собрать достаточное количество образцов дыхания больных и здоровых людей. Я вызвалась стать добровольным участником тестирования: женский, сорок три, здорова. Надеюсь, по меньшей мере.

Когда выходит Зеноби, я тут же узнаю его: химик в неизменных очках в коричнево-пятнистой роговой оправе смотрит восторженно на мир вокруг — и не только с фотографий. Мы пожимаем руки: аналитик и нелепая куча клеток, промытая дождем перед приходом. «Давайте сначала возьмем у вас пробу дыхания, — предлагает он, — а потом получите кофе. У нас превосходная кофемашина». Зеноби, наверное, думает, что мои силы на исходе. За час до теста — не менее, чтобы не исказить результат, — мне разрешено выпить воды. Не есть, не жевать резинку, не чистить зубы, даже гигиенической помадой нельзя воспользоваться. Как любая парфюмерия, своей ментоловой добавкой она может сбить масс-спектрометр. Зеноби открывает стальную дверь с окошком-иллюминатором. За ней гудит «машинный зал» химиков: неоновый свет, вытяжки, полка с пробирками, письменный стол с монитором. Перед масс-спектрометром, серо-голубым прибором размером с отопительный котел, — стул. «Здравствуйте. Присаживайтесь!» — встречает меня темноволосый докторант с короткой стрижкой и трехдневной щетиной. Мартин Гаугг в проекте «Zurich Exhalomics» уже три года, он проводит измерения и обрабатывает данные. На белом рукаве, выступающем из прибора, уже установлен свежий мундштук. Я должна дунуть десять — двенадцать раз. Так возникнет целостная картина. Пробы выдыхаемого воздуха аналогичны пробам мочи: первые миллилитры менее насыщенные. «В первых ста пятидесяти миллилитрах очень много молекул из ротовой полости, с зубов и из гортани», — поясняет Гаугг. Для того чтобы вытащить наружу пятьдесят миллилитров воздуха из влажных глубин легких, которые участвуют в интересующих нас процессах в организме, мне надо покашлять в течение десяти — пятнадцати секунд с равномерным, по возможности, давлением в двенадцать миллибар. Я глубоко вдыхаю и выдыхаю в мундштук. Не так уж легко соблюдать требуемое давление. Показания на манометре скачут вверх-вниз, пока не устанавливаются на одиннадцати. «Ничего, тут требуется тренировка, — утешает меня Гаугг. — Если будете делать это регулярно, попадете на двенадцать с закрытыми глазами». Нагретый шланг направляет выдохнутый мною воздух в серебристую насадку. Там он попадает в электроспрей, распыление из заряженных капель, который дает и моим молекулам электрический заряд. Теперь они продолжат свой путь в виде ионов. Сначала они ускоряются, потом электромагнитное поле выводит их из струи. Мелкие частицы сразу мчатся по кривой. Более крупные плавно описывают широкую дугу. Детектор регистрирует, где и когда они столкнутся. Это позволяет определить их массу и заряд — а с ними и вид молекулы. На мониторе, от которого не отрываются профессор и докторант, измерения выглядят как стилизованные сталагмиты: то длиннее, то короче, то теснятся, то разбегаются. «Вы пили кофе», — устанавливает Мартин Гаугг. Действительно. Но потом почистила зубы. Но всё — два часа назад, то есть в рамках разрешенного. Тем не менее я чувствую себя — «всего-то глоток пива, сержант!» — пойманной с поличным. Что еще могут господа ученые вытянуть из моего дыхания? Может, один из бесстрастных выростов на экране — намек на еще неведомую болезнь? У меня львиное зловоние из пасти или банальный галитоз?

Определить состояние здоровья, пищевое поведение и физическую форму человека только по дыханию — звучит как футуристическая идея из сценария «Миссия невыполнима». Тем не менее анализ дыхания — один из старейших методов диагностики. В научную сферу он вошел курьезными с сегодняшней точки зрения экспериментами Лавуазье и Лапласа в конце XVIII века. Их исследования дыхания и его составляющих привлекли внимание к этой жизненно важной функции и ее нарушениям. Это привело к изобретению целого ряда измерительных приборов, среди них стетоскопа. Его изобретатель, француз Рене Лаэннек, в пятнадцать лет потерял мать, умершую от туберкулеза. По сути, еще ребенок, к тому же астматик, в 1795 году он начинает медицинскую карьеру в госпитале Нанта — спустя лишь год после того, как Лавуазье принудительно закончил свою в Париже. На гильотине. Держаться за обиду, нанесенную научной элите охваченным революцией отечеством, — «Республика не нуждается ни в ученых, ни в химиках», цитирует Лавуазье вердикт судей, — никто больше не хочет. В результате исследования получают новый импульс. Выступления Лаэннека в защиту Католической церкви приносят молодому врачу место при кардинале Жозефе Феше, сводном дяде Наполеона. Во время наполеоновских войн Лаэннек в качестве госпитального врача заботится о раненых солдатах. Как бы тяжелы ни были в его глазах их страдания и смерть, он не впадает в уныние. После изгнания Наполеона Лаэннек переходит в парижский госпитальный центр Неккер, где лечит пациентов. Пациентам практиковавшийся тогда метод прослушивания — врач прикладывал ухо к груди — явно доставлял неудобства. Однажды к нему на прием пришла молодая полная дама, «представлявшая большие признаки сердечной болезни», прослушать которую «из-за жировой подстилки» не было никакой возможности. Лаэннек должен найти выход из сложившейся ситуации. Он вспомнил о двух детях, за которыми наблюдал, гуляя по двору Лувра: первый прикладывал ухо к одному концу бревна, а второй царапал иглой по другому. Лаэннек озирается в поисках подходящего предмета. Кусок дерева? Нет. Бумага! «Я взял тонкую тетрадь, — запишет он позже, — свернул ее в узкий цилиндр, один конец приставил к сердечной области и приложил ухо к другому концу. Я был столь же удивлен, как и обрадован тем, что мог слышать удары сердца гораздо громче и точнее, чем при непосредственном прикладывании уха». Вдохновленный таким открытием, Лаэннек три года кропотливо экспериментировал с разными материалами и наконец остановился на деревянной трубке, предшественнице сегодняшнего стетоскопа. В 1817 году тридцатишестилетний врач в своем двухтомном сочинении публикует статью о непрямой аускультации, где описывает дыхательные шумы здоровых и больных пациентов, а также симптомы различных заболеваний. Книги широко расходились, в немалой степени из-за удачной стратегии продаж: за три франка покупатель получал стетоскоп в подарок, — по сути, Лаэннек изобрел прототип комиксов Yps[49]. А деньги с продаж ему были очень нужны — из-за обострения астмы пребывание в Париже становилось невыносимым. Он всё чаще ездит на родину, в Бретань, где воздух чист и прохладен. В мае 1826 года Лаэннек уже настолько слаб, что вынужден оставить свою парижскую практику. Кашель сопровождается лихорадкой. Он просит племянника Мериадека прослушать грудь стетоскопом и описать шумы. Те недвусмысленно показывают: туберкулез. Лаэннек лучше кого бы то ни было знает свистящие хрипы болезни, из-за которой потерял мать. Он завещает Мериадеку все свои записи, часы, кольцо и прежде всего стетоскоп — «лучшую часть моего завещания». В августе того же года его изобретатель умер в возрасте сорока пяти лет. Благодаря ему врачи знают как треск и влажные хрипы при пневмонии, так и шумы трения при плеврите. Английский хирург Джон Хатчинсон написал о Лаэннеке и его исследовании бронхита: «Даже если бы за свою короткую жизнь Лаэннек описал только его шумы и связанную с ними патологию, и больше ничего, — он уже поставил себе памятник на века, перед которым бледнеют все египетские монументы». И всё-таки бессмертную память Лаэннек заслужил своим изобретением. Люди, никогда не слышавшие его имени, при виде стетоскопа на груди сразу говорят «врач», как при виде пирамиды — «фараон».

Своим изобретением Рене Лаэннек сделал доступным скрупулезное прослушивание легких. Тридцатью годами позже Джон Хатчинсон — тот, что сравнил его с египетскими пирамидами, — пошел дальше. Хатчинсон родился в 1811 году в горняцком городе Ньюкасл-апон-Тайн. Там, на рудниках, рабочие добывали остатки погибших лесов, триста миллионов лет назад выбрасывавших в атмосферу рекордное количество кислорода. Древние растения и животные, спрессованные в уголь, стали топливом промышленной революции, паровым двигателем экономики Англии. В детстве Хатчинсона завораживали темные шахты и глухие взрывы: какой мальчишка не проберется в запретное место! Суровые мужчины в шахтах ежедневно рисковали жизнью. Если не были погребены в обвалившихся штольнях или удушены ядовитыми газами, то умирали от угольной пыли, осевшей в легких. От глаз ребенка это не могло укрыться. Повзрослевший Джон Хатчинсон неустанно выступал с докладами, чтобы привлечь внимание к условиям труда горняков. Как минимум раз он держал речь в Палате лордов, верхней палате британского парламента, по поводу аварий. Не жалобы ли шахтеров побудили его вплотную заняться дыханием? Спирометр (от латинских spiro — «дую, дышу» и meter — «измерять») измеряет максимальный объем воздуха, выдохнутый за один раз. Хатчинсон назвал этот объем «жизненной емкостью легких». Он был убежден: по данному показателю можно судить о состоянии здоровья человека — и собирался свою идею доказать.

Спирометрией как таковой Хатчинсон не открыл Америку. И до него исследователи демонстрировали емкость легких. Его аппарат — в сущности, калиброванная бадья, опущенная вверх дном в воду, — базируется на разработанном Лавуазье газометре, лабораторном приборе для хранения газов. Вклад Хатчинсона — масштаб опытов, проведенных с его помощью. Уже в первой работе по емкости легких, опубликованной в 1846 году, задокументированы результаты обследования более двух тысяч человек: «моряки, пожарные, полицейские, солдаты, мастеровые, иждивенцы, печатники, развозчики пива, боксеры и борцы; великаны и карлики, джентльмены и леди, здоровые и больные». А вообще в ходе его исследований в спирометр дуло более четырех тысяч человек. Таким образом Хатчинсон смог доказать, что жизненная емкость легких зависит от пола и размеров тела, что с возрастом и с увеличением веса она уменьшается. И что любые заметные ограничения в дыхании или отклонения от здоровых образцов указывают на физические недуги. Самый знаменитый его пациент — «американский гигант» Чарльз Фриман, звезда бокса, чей скелет высотой более 2,10 метра выставлен в коллекции музея «Хантериан» при Королевском колледже хирургов в Лондоне. Фриман приехал в Англию ради боя, и Хатчинсон не упустил шанс измерить жизненную емкость легких знаменитого спортсмена. Тот показал слегка за семь литров: больше среднестатистических трех — шести литров, но гораздо меньше, чем можно было ожидать при его росте. Спустя два года здоровье Фримана сильно пошатнулось. Явных симптомов не было, но он значительно потерял в весе. Спирометр тоже показал ухудшение: он едва выдул пять с небольшим литров. Через год американец умер. При вскрытии врачи обнаружили узловую ткань в легких — типичные при туберкулезе гранулемы.

Случай с боксером-исполином принес спирометру известность. Однако нашлось и немало критиков. В то время врачи приноровились ощупывать и обнюхивать пациентов. Неужели теперь машины, которые с недавнего времени задают тон на заводах, вторгнутся и в приемный покой? Никаких спирометров! Джон Хатчинсон пришел в ярость. Все его тесты напрасны? Его снова тянет на рудники, на сей раз в Австралию. В штате Виктория недавно открыли золотые россыпи, богатейшие в мире. В 1852 году он бросает дело, оставляет всё жене и детям и восходит на корабль. Заразился ли он «золотой лихорадкой», как и пятнадцать тысяч его соотечественников? Или его погнала, как и Рене Лаэннека, чахотка? Почувствовал ли он, что его дыхание слабеет? В любом случае счастья он в Австралии не нашел. Через девять лет Хатчинсон отправляется под парусом на острова Фиджи, где и умирает в том же году.

Джон Хатчинсон выяснил, что на основе сокращения жизненной емкости легких — то есть максимального объема воздуха, который человек способен выдохнуть за один раз, — можно предсказать снижение продолжительности жизни. Много лет спустя исследования докажут это, в том числе престижное «Framingham Heart Study»[50]. С 1948 года жители небольшого городка Фрамингем в США проверяются систематически каждые два года — сейчас уже третье поколение. В том числе тестируются на спирометре. Через четыре года после первого раунда исследований стало ясно, что этот быстрый и несложный тест лучше многих других методов обнаруживает сердечно-сосудистые заболевания. Однако широкого распространения он так и не получил — факт, весьма критикуемый экспертами. В то время как почти каждый немец на приеме у врача или в домашних условиях привычен к измерению кровяного давления — такой же неинвазивный метод, — лишь немногие знают свою жизненную емкость. Это при том, что давно существуют спирометры для домашнего пользования, размером с мобильный телефон и стоимостью значительно меньше. Во многих врачебных кабинетах также стоят такие измерительные приборы, которые выглядят как стационарный телефон с трубкой на проводе. Но их в основном применяют лишь тогда, когда проблемы с дыханием уже возникли или, наоборот, должны быть предотвращены: например, в спортивной медицине. Либо пульмонологам требуется проверить, как больной астмой реагирует на лечение или не обострилась ли ХОБЛ.

Так и масс-спектрометр в лаборатории Ренато Зеноби, анализирующий в Цюрихе элементы моего дыхания, хоть и находится пока на ранней стадии тестирования, уже может показать, не прогрессирует ли ХОБЛ. «В одной подгруппе пациентов мы нашли биомаркеры, которые объявляют об ухудшении», — рассказывает профессор, кликая мышкой по сталагмитам на мониторе. Я затаила дыхание. «У вас нет ХОБЛ», — выдает он вердикт, не отрывая взгляда от измеренных молекул. Тут пронесло! Тем не менее я под впечатлением того, что болезнь можно исключить за несколько минут. Без стетоскопа и иголки в вену. И ничего не надо отправлять на анализ. Вся информация в реальном времени на экране.

«Выдыхаемый нами воздух столь же индивидуален, как отпечатки пальцев», — говорит Зеноби. Двести миллилитров, которые я выдула в аппарат, как и у других, богаты азотом, кислородом, углекислым газом и водой. Но ученых интересует оставшаяся 0,000001 %, мизерная концентрация VOC, летучих органических соединений. Они были обнаружены в дыхании в 1971 году химиком Лайнусом Полингом из США. Лауреат двух Нобелевских премий, он посадил одного из своих докторантов на строгую диету в течение нескольких дней, чтобы нейтрализовать его кишечную флору для эксперимента. Потом попросил его подуть через трубку, обложенную льдом, и проанализировал замороженные компоненты с помощью газового хроматографа. Их оказалось значительное количество: двести пятьдесят VOC в выдохнутом докторантом воздухе группа Полинга смогла идентифицировать. До сих пор никто и не подозревал, что состав воздуха настолько комплексный. На сегодня известно уже около трех с половиной тысяч веществ, которые могут в нем встречаться. Но не их значение. Поэтому анализ выдыхаемого воздуха остается проблемой, которая еще ждет своего решения. То есть среди тысяч составляющих надо найти те биомаркеры, которые в определенных комбинациях типичны для картины конкретного заболевания.

К наиболее изученным в настоящее время относятся окись азота (NO), окись углерода (CO) и углеводороды этан и пентан. Окись азота — бесцветный ядовитый газ, состоящий из атома азота и атома кислорода. Он долго считался исключительно ядом окружающей среды: вредный побочный продукт работы дизельных двигателей и мусоросжигательных установок, который выжигает дыхательные пути и делает дожди кислотными. Однако в 1987 году группа специалистов по кровообращению, сотрудничавшая с британо-гондурасским фармакологом Сальвадором Монкадой, доказала, что окись азота образуется и в человеческом организме. Ответственный за ее производство энзим, очевидно, относится к группе белков, которым много миллиардов лет. Он мог сохраниться как остаток метаболизирующих бактерий, из которых эволюционировали млекопитающие. В организме этот высокореактивный газ среди прочего регулирует кровяное давление, расширяет кровеносные сосуды и обеспечивает оптимальное кровообращение половых органов. В воздухе, выдыхаемом астматиками, повышенное содержание окиси азота означает, правда, не активную половую жизнь, а продолжительную воспалительную реакцию в бронхах.

Окись углерода, второй из хорошо изученных газов, также долгое время считался сугубо высокотоксичным компонентом выхлопных газов. Сегодня известно: он образуется в любом организме при уменьшении эритроцитов в печени и селезенке. Среди многочисленных углеводородов, присутствующих в дыхании, достаточно исследованы этан и пентан. Они служат индикаторами окислительного стресса, при котором свободные радикалы разъедают клеточную мембрану. При сахарном диабете, хроническом воспалении суставов или ХОБЛ их доля в выдыхаемом воздухе увеличивается.

Для того чтобы идентифицировать требуемый биомаркер, сотрудники проекта «Zurich Exhalomics» сравнивают пробы выдыхаемого воздуха пациентов университетского и детского госпиталей с пробами здоровых. Ренато Зеноби говорит, что на каждое заболевание уходит около года. В центре внимания ученых: ХОБЛ, рак легких, пневмония, астма и муковисцидоз, наследственное нарушение обмена веществ. При муковисцидозе измененный ген препятствует переносу солей и воды в клетках. Поэтому выделения желез слишком вязкие, а кроме того, способствуют слипанию дыхательных путей. В Европе один ребенок из двух с половиной тысяч рождается с муковисцидозом. При таком заболевании средняя продолжительность жизни — сорок лет.

Но именно у маленьких пациентов болезнь трудно диагностировать. Для тестирования функционирования легких на спирометре у них не хватает нужной силы выдоха или попросту желания. «Большинство четырехлетних еще не могут надуть воздушный шарик, — говорит Зеноби. — Часто в дошкольном возрасте преходяще возникает свистящее дыхание, которое пугает родителей сходством с симптомом астмы. В отсутствие диагностических процедур врачам иногда приходится по их настоянию прописывать совершенно ненужные стероиды». У двух третей детей нарушение дыхания с возрастом проходит само собой. Медикаменты здесь только лишняя нагрузка на здоровый организм. В цюрихском детском госпитале врачи, в рамках опыта, надевают маленьким пациентам дыхательную маску, соединенную с масс-спектрометром. Зеноби убежден: биомаркеры можно измерить и без усиленного выдоха.

Цюрихские анализаторы, каждый по 450 000 евро, относятся к самым чувствительным в мире. Они улавливают летучие соединения в концентрации одной триллионной объема воздуха. Каждая проба, взятая докторантом Мартином Гауггом для проекта, содержит в среднем 870 VOC по последним данным. Гаугг уверен, что их значительно больше, просто некоторые вещества не даются в руки исследователей из-за своей ничтожной концентрации: «До сих пор нет таких технических средств, которые могли бы подтвердить это». Из идентифицированных VOC около двухсот одинаковы в дыхании каждого человека. Остаток варьируется. Ведь летучие органические соединения образуются не только в процессе обмена веществ организма. Мы получаем их также из внешнего мира. К большинству эндогенных — присущих организму — соединений принадлежит, например, изопрен, который, вероятно, связан с выработкой холестерина, и ацетон, который встречается не только в средствах для снятия лака, но и как побочный продукт сжигания жира в клетках. Оттуда эти вещества попадают в кровь, через стенки капилляров диффундируют в легочные альвеолы и с потоком воздуха выводятся наружу. Но целый ряд VOC имеют экзогенное происхождение, то есть родом из окружающей среды. «В каждой пробе мы находим, например, фталаты», — говорит Зеноби. Это пластификаторы из пластиковой продукции, которые подозреваются в том, что влияют на гормональную систему: ДЭГФ, ББФ и ДБФ могут влиять на репродуктивную способность. В опытах над животными ДЭГФ повреждала щитовидную железу и гипофиз. Фталаты содержатся в упаковках пищевых продуктов, пластиковых бутылках, игрушках, напольных покрытиях и даже в компьютерах. Под влиянием температуры, света, влажности и кислорода они улетучиваются — а мы вдыхаем. Надеюсь, и полностью выдыхаем? «Сколько их зависает в организме, еще вопрос», — усмехается Зеноби. Гель на волосах таксиста, свежескошенный газон перед лабораторией, новые кроссовки врача, проводящего измерения, — всё оставляет след в нашем дыхании. Из-за этого по сравнению с анализом крови или мочи такой маркер — ненадежный информатор: изменчивый, всегда «проездом».

Возможно, по этой причине первые опыты сотрудничества цюрихских ученых со швейцарской станцией допинг-контроля протекали не столь успешно, как ожидалось. Из шести подвергшихся проверке веществ анализ дыхания выявил только два. Так что не всё, чем тело можно подстегнуть или притормозить, релевантно дыханию. Один студент привел на тестирование в лабораторию Зеноби двадцать своих знакомых, «балующихся травкой». Масс-спектрометр остался слеп к употреблению марихуаны. Неважно, затягивались ли они глубоко или — как тогдашний президент Клинтон: «I did not inhale»[51] — только попыхивали.

Допинг — это, конечно, тема профессиональных спортсменов. Большинство людей, наоборот, были бы счастливы, если хоть чуть-чуть станут заметны результаты их усилий на беговой дорожке, на теннисном корте или на противном тренажере для мышц живота в фитнес-клубе. Одно утешает: кто борется с лишним жирком, не обязательно мучает себя понапрасну. По поводу образующихся в клетках VOC ученые из Цюриха смогли доказать, что сжигание жира не у всех происходит одинаково. Одним нужны большие нагрузки, другим — меньшие, пока дыхание не насытится ацетоном. Ацетон — сигнал того, что жир сжигается. Эффект сжигания, по утверждению многих, примерно одинаков: максимальная потеря жира наступает через три часа после занятий. По дыханию можно прочесть и скорость метаболизма некоторых медикаментов. Эпилептик, справляющийся с приступами медикаментозно, мог бы посредством пробы дыхания точнее определять время приема следующей дозы — и по необходимости увеличивать или сокращать промежуток. Даже наши чувства оставляют свой след в воздухе. Известно, что растения и насекомые предостерегают или привлекают с помощью ароматов. Способны ли на это люди — вопрос спорный. Согласно некоторым исследованиям, новорожденные реагируют на летучие вещества из сосков материнской груди, а запах женских слез снижает уровень тестостерона у мужчин. Правда, еще ни один человеческий феромон не идентифицирован достоверно. В поисках доказательств ученые из химического института Общества Макса Планка и Университета Йоханнеса Гутенберга в Майнце собирали пробы дыхания в кинотеатре. Были выбраны шестнадцать фильмов в разных жанрах: комедии, например «Невероятная жизнь Уолтера Митти», или экшн, вроде трилогии «Хоббит». Пока тестируемые смотрели фильм, исследователи анализировали воздух в зале. Он менял свой состав в наиболее комичных и драматичных сценах. Особенно в «Голодных играх: И вспыхнет пламя». Дважды показатели углекислого газа и изопрена значительно повышались, причем на каждом сеансе: когда загорается платье главной героини Китнисс и когда начинается решающая битва. Эти вещества, выделяющиеся при напряжении или радости, «могут интерпретироваться как эволюционно полезный сигнал тревоги или отбоя, при условии, что его воспринимают другие», — делают вывод ученые из Майнца. Одного они не готовы исключить: среди пациентов может попасться слишком нервный, который невольно повлияет на свой результат в масс-спектрометре. Пока пойманные молекулы и их значение не соотнесены однозначно, медикам проблематично выносить вердикт на основании данных лишь этих измерений.

Ренато Зеноби надеется, что в ближайшие годы научные лакуны будут заполнены и его исследовательской группой, и другими. Так же, как произошло при расшифровке генома человека. Первое секвенирование, технология «прочтения» генетического кода, длилось тринадцать лет и стоило значительно больше двух миллиардов долларов. Сегодня эта услуга предоставляется за пару тысяч, а поверхностный анализ ДНК — меньше чем за сто долларов. И всего за один-два дня. Технология методов секвенирования нового поколения (СНП) позволяет это. Участвующие в Цюрихском проекте инженеры, со своей стороны, вносят вклад в то, чтобы масс-спектрометрия стала доступна в повседневном пользовании: они уменьшают габариты. В виде сенсоров в спортивной одежде мини-прибор однажды сможет сигнализировать на пробежке, оптимально ли сжигание жира или стоит поднажать. Благодаря миниатюрным датчикам мобильные телефоны могут стать портативными масс-спектрометрами, которые будут держать под контролем состояние больного и регулярно отправлять данные напрямую врачу. Один из новейших сенсоров в лаборатории уменьшен до шарика в шариковой ручке, и он показывает, насколько чувствительными могут быть портативные измерительные приборы: каждый раз, когда кто-то входит, на мониторе меняются значения — неожиданный побочный эффект. Однако он навел исследователей на мысль: создать комбинацию из различных сенсоров, которые будут, помимо ацетона, аммиака и изопрена, измерять углекислый газ и влажность — невидимые следы, оставленные нашим дыханием. Жертвам лавин и землетрясений такой прибор может в будущем спасти жизнь.

В 1964 году Уоллес О. Фенн, профессор Рочестерского университета и один из ведущих физиологов своего времени, написал в «Руководстве по физиологии»: «Иногда говорят, мол, дыхательный механизм — настолько нормальный, ординарный процесс, что очень маловероятно извлечь из него какие-либо новые научные выводы. Такие предположения всегда немного рискованны… То, что мы узнáем о дыхании в будущем, может зависеть от творческого потенциала тех, кто им занимается».

Глава 9. Этого не избежать никому. Причины заболеваний дыхательных путей

А воздух? Посмотри: сияющий шатер,

Он давит на меня —

Пятнадцать фунтов на квадратный дюйм,

Густой, тяжёлый, синий океан,

Могучих кондоров несут его потоки.

А мне достался только узкий ручеёк —

Верёвочка, которой я привязан к жизни,

И я тружусь, как докер, чтобы не прервалась эта связь[52].

Журналист и поэт Марк О’Брайен изобразил в этих строках из восьмидесятых свою борьбу за воздух. В шестилетнем возрасте американец заразился полиомиелитом, тогда уже — благодаря почти поголовным прививкам — редким заболеванием в западном мире. (Я вспоминаю плакат из своего детства, висевший в каждом приемном покое: «Драже с вакциной — сладость, полиомиелит — гадость».) Носители вируса передают его здоровому человеку дыханием или воздушно-капельным путем.

Вирус поражает клетки нервной системы. Воспалительная реакция нарушает связь между мозгом и мускулами и парализует тело от шеи и ниже. У О’Брайена остались рабочими лишь три мышцы: одна в правой стопе, другая в шее и еще одна в челюсти. Самостоятельно дышать он мог с большим трудом и потому бόльшую часть отпущенного ему времени провел в «железных легких». Аппарат был изобретен в 1927 году для поддержания дыхания пациентов с легочными заболеваниями. Этот почти шестисоткилограммовый герметичный цилиндр каждые три секунды понижением давления расширял грудную клетку и понуждал вдох. «Она большая, уродливая и желтая, — описывает Марк О’Брайен свою жизненно необходимую тюрьму в документальном фильме "Уроки дыхания", — но она действует». Несмотря на то что не мог надолго покидать «железные легкие», в 1978 году О’Брайен поступил в престижный Калифорнийский университет в Беркли, тем самым проложив путь другим людям с ограниченными возможностями. Через год после публикации стихотворения «Дыхание», процитированного выше, О’Брайен умер в возрасте сорока девяти лет. Он был одним из последних, кто прожил жизнь с «железными легкими». Со временем другие методы искусственной вентиляции легких заменили громоздкий агрегат. Голливудский фильм 2013 года «Суррогат» рассказывает о попытках О’Брайена испытать свой первый секс во взрослой жизни. Кино, которое невозможно смотреть без слез.

БОЛЕЮТ ВСЕ

Дыхание кажется делом само собой разумеющимся. Пока оно не застопоривается. Такие болезни, как полиомиелит и туберкулез, наше общество изобилия в значительной степени преодолело. Но заболевания дыхательных путей всё еще остаются третьей по значимости причиной смерти в Европе. Только сердечно-сосудистые заболевания и рак наносят больше урона. «Грипп и острые респираторные инфекции, астма и ХОБЛ являются существенной причиной смерти в Германии и мире», — докладывал в 2017 году Лотар Вилер, президент Института Роберта Коха, в связи с презентацией исследования «Здоровье в Германии, текущий статус». Это был год, когда врачи стонали от переполненных приемных из-за мощной волны гриппа: триста тысяч заболевших, более тысячи шестисот — с летальным исходом. Смерть настигала в основном тех, кому за шестьдесят, поскольку их ослабленный организм тяжелее переносил инфекцию. За гриппом часто скрывалась пневмония — именно ей приписывают смертность от гриппа.

Более безобидны, но чаще встречаются острые респираторные вирусные инфекции (ОРВИ) — как правило, спровоцированные простудой. Как и грипп, их тоже вызывают вирусы, обычно риновирусы, — на их долю приходится половина всех острых инфекций дыхательных путей. Симптомы ОРВИ: боли в горле, насморк, осиплость на пару с кашлем, — более двухсот миллионов случаев заболевания ежегодно. В народе говорят: «Простуда подбирается три дня, держится три дня и отступает три дня». И, как правило, два-три раза в год. Иммунитет не поможет и в тридцатый раз. Просто вирусы слишком легко адаптируются.

Хотя то же можно сказать и о гриппе — вирусы типов A и B подразделяются соответственно на подтипы и линии. Тем не менее даже сильнейшая волна 2017 года несравнима с трагическими эпидемиями столетней давности. В 1918 и 1919 годах испанский грипп уничтожил от пятидесяти до ста миллионов населения планеты. Тем, что при нынешних вспышках гриппа больше не вымирают целые регионы, мы обязаны медицине. «Сильнейшим средством пока еще остается вакцинация, — признавала в одном интервью Барбара Гэртнер, вирусолог Университетской клиники Саарланда. — Но вакцины должны быть введены вовремя, чтобы дать эффект». У нас грипп обычно распространяется после рождественских праздников, когда все обессилены каникулами и в офисах открытого типа потеснее придвигаются друг к другу, чтобы не мерзнуть. Поэтому прививки рекомендуется делать в октябре — ноябре. Однако и они не дают стопроцентной страховки. Всё зависит от возбудителя.

Вирус гриппа А — тот самый, который накрывает целые континенты, вызывая пандемии. В то время как тип B служит причиной локальных и сезонных вспышек. Эти два злодея выглядят до ужаса похожими на персонажа Пинхеда из классического фильма ужасов «Восставший из ада»: поверхностные белки торчат из оболочки, как булавки из круглой игольницы. Такие белки вроде связки отмычек, которыми вирусы вскрывают клетки человека.

Стоит кашлянуть или чихнуть, как эти взломщики разлетаются почти на тридцать метров. Неконтролируемый приступ кашля распространяет в помещении капли со скоростью до восьмидесяти километров в час, а чихание и до ста. Распыленные тонким аэрозолем вирусы подхватываются носами и ртами окружающих или оседают на поручнях и турникетах в метро, поджидая, когда их там подцепят и отправят в нужное место, — ибо их «отмычки» легче всего справляются с клетками слизистой оболочки дыхательных путей.

Обычно иммунная система после первого контакта уже знакома с «паппенхаймером»[53] противника и готова отразить удар выпадом защитных клеток, перехватив возбудителя болезни. Однако вирусы гриппа могут трансформировать свою поверхность и таким образом уклоняться от антител. К тому же тип A оснащен различными подтипами двух поверхностных белков. Так что производители лекарственных препаратов вынуждены каждый год смешивать новый вакцинный «коктейль», который годится против данной конкретной мутации. Это стоит средств и времени. Если февральским утром шаги в вестибюле метро всё еще звучат гулко, значит, вакцина была поставлена поздно, либо оказалась недостаточно действенной, либо спрос на вакцинацию невысок.

«Грипп — это отвратительно, — писал Олдос Хаксли. — Но он имеет и свою положительную сторону, по крайней мере для некоторых, поскольку доставляет совершенно недоступное в иных условиях удовольствие хоть ненадолго перестать быть самим собой».

СВИСТ В ГРУДИ

Германия после падения Берлинской стены. Разделенная страна будет снова единой. Но прежде группа ученых намерена провести некоторые тесты. В переменах они видят уникальный шанс исследовать влияние условий жизни на здоровье. До того как в 1952 году правительство ГДР отгородило советскую оккупационную зону от Запада, немцы были одним народом с относительно однородным генофондом и аналогичными условиями. При разделении, как ни крути, образовались две нации. Как различные социальные условия и образ жизни на Востоке и Западе влияют на заболеваемость и продолжительность жизни? Среди медиков, приступивших в 1990 году к изучению этого вопроса, была педиатр и аллерголог Эрика фон Мутиус. Она уверена, что возрастающее загрязнение воздуха в индустриальных странах провоцирует рост заболевания астмой, поскольку количество заболевших, особенно среди детей, увеличивается с шестидесятых годов прошлого века. «Мы начинали исследование в Мюнхене, — вспоминает фон Мутиус, ныне руководитель Института профилактики астмы и аллергии Центра Гельмгольца в Мюнхене. — Тайными и рискованными путями мы нашли двух замечательных коллег на Востоке, готовых провести подобное исследование в Лейпциге и Галле, и переправили им наши опросники и другие материалы». Фон Мутиус предполагала, что в отравленном серными испарениями регионе процент больных астмой должен быть значительно выше. «Результат обескуражил всех, — усмехается профессор. — Он оказался диаметрально противоположным». В Биттерфельде, Мерзенбурге, Лейпциге и Галле дети гораздо реже страдали от астмы и сенной лихорадки и в совокупности были менее подвержены аллергии, чем дети в Мюнхене. Возможно, опрошенные родители не замечали симптомов или давали им неверное толкование? Может, картина в этих восточно-немецких городах была тем или иным образом искажена? Фон Мутиус и ее коллеги постарались скорректировать программу, чтобы исключить возможные причины ошибок. И продолжили тестирование в других регионах — с тем же результатом. Сравнение всех данных Запад — Восток привело к неоспоримым выводам: в Восточной Германии больше заболеваний бронхитом, но меньше астмой. Фон Мутиус, став стипендиаткой Аризонского университета в Тусоне, под руководством своего нового куратора Фернандо Мартинеса, директора Центра респираторных наук, снова и снова исследует собранные данные. «Однажды Мартинес вспомнил о публикации Дэвида Стракана о том, что дети, росшие с братьями и сестрами, были меньше подвержены аллергии. Это натолкнуло нас на мысль». В бывшей ГДР дети с младенческого возраста проводили в яслях и детских садах до десяти часов в группах с ровесниками. Возможно, это закаляло их? «То был прорыв в гигиенической науке», — подводит итог Эрика фон Мутиус.

Короче говоря, мы появляемся на свет с недоразвитой иммунной системой, которая приходит в норму только при столкновении с болезнетворными микробами или паразитами. Если эти спарринг-партнеры отсутствуют, то она реагирует на вполне безобидные вещества вроде березовой пыльцы, фекалий пылевых клещей, кошачьей шерсти или спор плесени как на вирусы, от которых надо защищаться. Об этой первой схватке иммунной системы с мнимым злом человек и не подозревает. Тем не менее в организме образуются антитела, которые стоят на страже против известного аллергена, а когда он снова попадает в дыхательные пути, прикрепляются к тучным клеткам: мастоцитам. Мастоциты производят медиаторы, в том числе гистамин. В основном они концентрируются вокруг малых бронхов. Разбуженные аллергенными антителами, они атакуют близлежащие ткани, те воспаляются. В принципе такое воспаление всего лишь попытка отразить мнимую угрозу. И чем дольше организм ведет эти партизанские войны, тем вернее проступают типичные симптомы аллергии: от кожного зуда до приступов удушья. Американский эссеист Ральф Уолдо Эмерсон еще в XIX веке остроумно замечал: «Цветы, конечно, смешинки земли. Но тем, кому весна — сенная лихорадка, шутка не кажется смешной».

Эрика фон Мутиус — ведущий ученый мирового уровня по исследованию астмы и аллергии. На протяжении многих десятилетий она пытается установить механизм возникновения болезни. Однако аллергии обусловлены целым комплексом причин: чрезмерная гигиена, изменение привычного питания, вредные вещества в воздухе, дым сигарет и, возможно, увеличение случаев кесарева сечения. Единого виновника, по мнению фон Мутиус, выделить невозможно: «Мы знаем лишь то, что свою роль играют различные факторы». Не последнюю из них — гены. Например, Гай Октавиан Август, более известный как Гай Юлий Цезарь, рожденный в 63 году до н. э. и усыновленный Цезарем по его завещанию, вошел в историю не только как первый римский император, но и как первый из известных аллергиков. Из сборника биографий «Жизнь двенадцати цезарей» Светония мы узнаём, что Август был «необычайно привлекательным» и уравновешенным человеком, чье мягкое выражение лица, как говорят, однажды удержало галльского повстанца от того, чтобы, как задумывалось, скинуть правителя со скалы. И при этом император имел все основания прослыть нервическим типом. По свидетельству Светония, он страдал от сенной лихорадки, аллергической астмы и экземы. Из-за непрекращающегося зуда Август до мяса соскребал свою кожу скребком, так называемым стригилем. Во время цветения растений его глаза и нос распухали от пыльцы, а из-за астмы он едва мог дышать. Но император был не одинок в своих страданиях. Гиперестезия, заключенная в генах, являлась его семейным проклятием. Племянник Клавдий также страдал от сенной лихорадки, сын Клавдия Британник — аллергией на конский волос. Чем больше аллергиков в роду, тем выше риск для следующих поколений. Если отец и мать аллергики, то их дети с вероятностью шестьдесят процентов унаследуют недуг родителей. А уж когда у родителей непереносимость общего порядка — например, кошачьей шерсти, — будьте уверены: от общения с кошкой у дитяти слезы навернутся на глаза. Тут риск повышается до восьмидесяти процентов.

Несмотря на высокий риск наследственности, в прошлом аллергия не была распространена так широко, как сегодня. Еще в начале XX века ее считали скорее курьезом, чем заболеванием, говорит Эрика фон Мутиус. Гиппократ был первым врачом, описавшим не только астму, экзему, но и вид аллергии на продукты питания. «Тело враждебно настроено к сыру», — записал Леонардо Боталло, итальянский хирург XVI века. Он лечил и пациента, у которого от аромата роз начинался сильнейший насморк — в те времена болезнь высшего сословия. Стража римского кардинала Оливьеро Карафа заворачивала каждого появившегося у ворот с букетом роз. Боталло, соответственно времени, назвал обнаруженную им болезнь «лихорадкой роз». Между тем она распространилась и на низшие сословия и получила название «сенная лихорадка». Медицинский термин сезонной аллергической лихорадки — «ринит» (по-гречески «насморк») — звучит менее романтично. За него ответственны двое: британец Чарльз Блэкли и американец Моррилл Уайман, в XIX веке раскрывшие коварные происки пыльцы.

Моррилл Уайман, сам аллергик, удивлялся, что, восходя на вершины Уайт-Маунтинс, он неожиданно мог свободно дышать. Возможно, из-за высоты? На полутора тысячах метров трудно найти в воздухе пыльцу или испражнения пылевых клещей. Или дело в том, что на Белых горах нет вызывающей его мучения растительности? К следующему восхождению он нарвал цветущей римской полыни и на высоте распаковал ящик. Там вместе с сыном, тоже аллергиком, он понюхал ее. «Мы расчихались, глаза, нос и горло засвербели», — записал он в 1872 году. Так Уайман нашел причину наследственной болезни, возвращавшейся каждый год. И приблизился к своей научной цели. Пыльца сложноцветных, к которым относится и римская полынь, является для аллергиков своего рода «криптонитом» для Супермена. И прежде всего пыльца амброзии, рода семейства астровых, широко распространенного в Европе. Эта пыльца настолько микроскопична, что без проблем проникает в бронхи. Пяти или десяти процентов на кубометр воздуха достаточно, чтобы вызвать тяжелые приступы аллергического и астматического характера. Березовой пыльцы надо в десять раз больше.

В Германии информационная служба распространения аллергии наблюдает за текущим количеством пыльцы примерно в сорока регионах, чтобы своевременно предупредить население. С целью исследований служба устанавливает ловушки: по направлению ветра пыльца улавливается в специальные контейнеры, где прилипает к пластиковым полоскам. Затем ее количество подсчитывается под микроскопом. Этой методике почти сорок лет. Она была изобретена Чарльзом Блэкли, вторым исследователем пыльцы. Блэкли тогда практиковал в Халме, в то время трущобах Манчестера, из фабричных труб которого гарь с дождем оседала на крышах. Как и его коллега по несчастью Моррилл Уайман, Блэкли страдал сенной лихорадкой — а чтобы мало не показалось, еще и астмой. Когда подаренная ему ваза с мятликом вызвала короткий, но сильный приступ чихания, он убедился: всему виной пыльца. «Теоретизировать, конечно, много приятнее, чем экспериментировать, особенно когда эксперимент проводится на твоей персоне», — записывает Блэкли. Он готов сам стать подопытным. В серии опытов, которые способны оценить лишь аллергики, он стоически переносит страдания от воздействия как минимум тридцати семи растений, грибных спор, химикатов. Подносит к глазам, вдыхает, проглатывает, впрыскивает в руки и ноги. «Жуткое жжение… непереносимость света… страшные боли… отечность… воспаление конъюнктивы… — фиксирует экспериментатор и одновременно добровольный подопытный протекание визуального контакта с гладиолусом. — Ой, чешется!» — Невольно он раздирает кожу и втирает пыльцу. Первичный тест в современной практике дерматологов восходит к открытию Чарльза Блэкли. Он работает как проклятый с миром растений, наплевав на побочные эффекты, подобно царю Митридату в поисках универсального противоядия. К концу своих исследований Блэкли приходит к выводу: реакция организма на пыльцу не зависит от ее величины и текстуры. Как и от того, ядовито или нет распыляющее растение. Может, дело в количестве? Он пытается уловить пыльцу, чтобы рассмотреть ее под микроскопом. Пробирки в качестве ловушек не годятся. Тогда он выставляет за окно стекла для анализов. В итоге Блэкли приходит к собственноручно сконструированному воздушному змею с клейким покрытием, чтобы уловить пыльцу на высоте. И поражен, насколько высоко и далеко может разлетаться, например, березовая пыльца. Многие сотни километров! Так что берлинец вдыхает не только поллен своей городской флоры, но и, при благоприятном ветре, поллен цветущих растений в Праге, находящейся за двести восемьдесят километров.

По данным Института Роберта Коха, почти двадцать процентов взрослого населения Германии подвержены аллергии, по меньшей мере одного типа. Вот основная причина того, что шесть миллионов немцев страдают астмой. «Аллергия — эпидемия нашего века», — говорит Эрика фон Мутиус. Когда «закладывает нос», при астме это означает воспаление малых ответвлений бронхов. Именно они мобилизуют защитный механизм. Окружающие мягкие ткани сокращаются, чтобы избавиться от попадающих внутрь частиц. На помощь приходят клетки, выстилающие малые бронхи: бокаловидные клетки выделяют секрет, на котором оседают чужаки. Эти эпителиальные клетки напоминают щетки на автомойке. Когда твердая частица пытается пронырнуть с воздухом в легкие, реснички мерцательного эпителия посылают ее, упакованную в слизь, обратно через трахею. Попав в глотку, незваный гость отправляется в пищевод. Там он соскальзывает в желудок, где причинит меньше вреда, — так сказать, крайний случай. У астматиков такое исключение становится нормой: пыльца, пыль, духи, табачный дым, даже занятия спортом, холодная вода, стресс — всё требует срочной чистки. Причем в больших масштабах. Тучные клетки высыпают гистамин, мышечная ткань сокращается, капилляры выдавливают жидкость в бронхиолы, бокаловидные клетки примешивают экстремальную порцию слизи. Это похоже на полную распродажу: всё должно уйти. Однако через суженные, забитые слизью дыхательные пути пройти может немного. Даже воздух выдавливается со свистом. Отсюда и название: астма на греческом — «тяжелое дыхание, одышка». По всему миру около трехсот миллионов человек страдают от повторяющихся приступов удушья и от затрудненного дыхания. Если бронхиальную астму не лечить, то органы могут отказывать из-за нехватки кислорода, а самые тяжелые случаи приводят к летальному исходу. Ежегодно в мире умирает двести пятьдесят тысяч человек от осложнений этого заболевания.

В первые пять лет после объединения Германии в восточных землях число заболеваний значительно выросло. Монетарный союз и уравнивание заработной платы унифицировали клинические картины. Сейчас количество новых случаев заболевания стабилизировалось по всей Германии, говорит Эрика фон Мутиус. К тому же накоплен опыт, который, возможно, внесет свой вклад в победу над аллергией: «Дети, растущие на традиционном крестьянском дворе, рядом с животными и особенно коровами, ограждены от аллергии и астмы. Это подтверждено многочисленными исследованиями». Есть очевидная связь с употреблением сырого молока и контакта со скотом. Как? Антитела, участвующие в аллергических реакциях, изначально выполняли в иммунной системе важную функцию: боролись с кишечными червями и другими паразитами. Теперь в развитых странах такие инвазии почти не встречаются. «Крестьянка, работающая в хлеву или коровнике, еще в период беременности передает плоду своего рода иммунное послание», — говорит фон Мутиус. Иммунная система подготавливается к будущему контакту с местными бактериями и плесенью. Может быть, антитела в организме горожанина просто от скуки набрасываются на цветочную пыльцу и кошачью шерсть? Ранние тренировки с безобидными спарринг-партнерами, похоже, делают иммунную систему более толерантной к аллергенам. Так что же, прочь из города на молочную ферму? К сожалению, всё не так просто, считает фон Мутиус. Неслучайно на таре с сырым молоком ставится предупреждение: «Подлежит кипячению». В нем могут содержаться болезнетворные микробы, в том числе ЭГЭК, высокопатогенная кишечная палочка, которая может привести к отказу почек и даже к смерти. К тому же не всех привлекает жизнь в деревне. Профессор надеется, что на основе собранных данных в скором будущем будут разработаны успешные методы лечения, такие как, например, гипосенсибилизация, своего рода прививка от аллергии, которая уже сегодня значительно облегчает жизнь аллергикам. Или ингаляции кортизона, в большинстве случаев прекрасно снимающие воспаление в бронхах астматиков. Сочетая такие методики с дыхательными упражнениями, больные могут сравнительно легко справляться с нехваткой воздуха.

ЗАТЕМНЕНИЕ В ЛЕГКИХ

Вот и Петеру Хоферу не хватает воздуха. Как и пять миллионов других немцев, он страдает от ХОБЛ, хронической обструктивной болезни легких. Каждое его утро начинается с мучительного откашливания, чтобы очистить бронхи от мокроты. Он задыхается, поднимаясь по лестнице. Его дыхательные пути «обструктивны», то есть сужены, а «хронически» означает продолжительное время. Обычно ХОБЛ проявляется после сорока лет. Среди людей старше шестидесяти пяти болеет каждый восьмой. Почти девяносто процентов пациентов курили или курят, а потому в народе это заболевание называют «кашель курильщика». Однако причиной болезни могут стать не только сигареты, но и сильное загрязнение окружающей среды — или, как у горняков, профессиональное заболевание от оседающей в дыхательных путях пыли. Лишь в редких случаях болезнь обусловлена генетически. Вылечить ее нельзя, но с помощью лекарств можно хотя бы облегчить протекание. Тем не менее ХОБЛ считается одной из основных причин смертности как в Германии, так и во всем мире.

Когда я познакомилась с Петером Хофером, он лежал на каталке в шлюзе к операционному залу № 6. Волосы пожилого человека убраны под одноразовую шапочку. На нем больничная рубашка, обнаженная верхняя часть туловища заботливо прикрыта простыней. Он еще не под наркозом, но времени хватает только на короткое приветствие. Ему должны удалить часть легкого, и он дал согласие на мое присутствие. Мой первый взгляд в грудную клетку человека.

Незадолго до семи утра я вхожу в клинику «Хелиос» имени Эмиля фон Беринга. Вестибюли в ванильно-желтой гамме еще пусты. Я направляюсь по маршруту, начертанному мне главным врачом отделения анестезии доктором Айке Никелем: мимо автоматов со снеками, вверх по лестнице, через стеклянную дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен». Когда мы жмем друг другу руки, Айке всё еще стоит в мотоциклетном прикиде. Ему надо переодеться. Мне, кстати, тоже. Жизнерадостная анестезистка принимает меня в раздевалке медперсонала и выдает стерильную форму для операционной: рубашку через голову с четырьмя карманами, брюки на шнуре, бахилы. Всё нежно-зеленого цвета в контрапункт к красному открытых ран. Зеленый щадит глаза хирургов. Я перебираю шапочки с именами: «Пэгги», «Такки», «Блэр», «Анна». Вытаскиваю из стопки «Анну», напоминающую шапочку для душа. В нагрудный карман засовываю защитную маску для носа и рта — на потом. Теперь я внешне ничем не отличаюсь от штатных спасателей. За «чистым шлюзом» тянется облицованный кафелем коридор с люминесцентными светильниками. Здесь уже не надо создавать «дружелюбную атмосферу». Всё равно любой, кого катят в одну из новых операционных, видит только мелькание света. Я несмело подхожу к каталке Петера Хофера и спрашиваю о его самочувствии перед предстоящей операцией. «Как чувствую? — переспрашивает бравый пенсионер с берлинским акцентом. — Ну, нормально». По всему видно, успокоительное пока не действует. Наверное, из-за возбуждения. Он объясняет свой диагноз: «Легкие раздулись, а рентген показал затемнение. Они хотят отхватить кусок». Для меня все эти объяснения никак не тянут на «нормально», но я радуюсь оптимизму Хофера и желаю ему скорого выздоровления.

Петер Хофер попал в одну из лучших клиник страны по поводу эмфиземы легких, типичного осложнения ХОБЛ. Его патологически расширенное легкое больше не может снабжать организм достаточным количеством кислорода. Малейшая нагрузка перекрывает дыхание. Рентген показал в нем так называемый «круглый очаг», затемнение размером с монетку. Врачи еще не знают, какие изменения обнаружат. Для точного диагноза они берут образцы тканей. Поэтому торакальный хирург доктор Беттина Шлолаут проводит лобэктомию: удалит верхнюю долю легкого, сегмент размером с грейпфрут, а с ней и тот очаг. Если всё пройдет успешно, легкое Петера Хофера снова расправится в грудной клетке. И станет известно, что за пятно поселилось там. По данным Немецкого общества пульмонологии и респираторной медицины, около миллиона человек в Германии, таких как Петер Хофер, страдают эмфиземой легких: их мелкие альвеолы слились в большие. Обычно гроздья альвеол образуют обширную поверхность для эффективного обмена кислорода с углекислым газом. Ежедневно вдыхать вредные вещества, вроде табачного дыма, всё равно что разгуливать в грязных башмаках по персидским коврам. Смолы ведут к воспалительным процессам в бронхиолах, конечных ответвлениях бронхиального дерева. Бронхиолы отекают и не работают как должно. При выдохе не опорожняются, а со следующим вдохом пополняются новой порцией воздуха. Чувствительные мембраны растягиваются и травмируются. Представьте себе пузырьки пены в ванне: проткнешь пальцем один — ближние сливаются. Из многих появляется один общий. Так же теряется площадь поверхности легких, а с ней и возможность свободно дышать. При эмфиземе легкие наполнены воздухом, однако каждый вдох воспринимается как удушье. При хроническом состоянии организм больше не получает нужного количества кислорода: его содержание в крови снижается. В экстремальных случаях губы и пальцы синеют, возникают острые проявления сердечно-сосудистых заболеваний. Отекшие легкие давят на диафрагму — мышцу, поддерживающую брюшное дыхание. В общем, у Петера Хофера нет сил дышать. Надеемся, лобэктомия поможет.

Сейчас Петер Хофер лежит, соединенный множеством трубок с так называемым рабочим местом анестезиолога. Этот пикающий в ритме его сердца аппарат — в операционной незаменимый мастер на все руки. Он отпускает дозу лекарства, искусственным путем поддерживает дыхание пациента, делает замеры функционирования сердца, кровообращения и легких. Торакальная хирургия очень сложна, поэтому двое анестезиологов одновременно наблюдают за пациентом и за аппаратом. Николло Сгерци, выглядящий более суровым, объясняет мне кривые на мониторе. Скачущие, сопровождаемые равномерными «бип-бип-бип», я могу определить сама: частота сердечных сокращений Петера Хофера. А пологие восхождения и спуски пониже? «Это показатели насыщения крови кислородом», — объясняет Сгерци. «А акульи плавники на втором мониторе?» — «Количество выдыхаемого углекислого газа. Для нас приоритет не только контроль дыхания пациента, но и свободы его дыхательных путей». Входит руководитель отделения анестезии доктор Айке Никель, перепроверяет вводимые медикаменты. Операции на легких особо болезненны, поэтому Хофер получает большую дозу снотворного. Наркотическое средство позаботится о том, чтобы он не ощущал всего, что торакальный хирург Беттина Шлолаут проделывает в его грудной клетке. Помимо этого, Хофер получает анальгетики и противосудорожные препараты, чтобы мышцы были расслаблены. Вводятся они инъекциями, что обычное дело в торакальной хирургии. Газо- и парообразные средства могут испариться при вскрытии грудной клетки. Что, кстати, небезопасно и для хирургов.

«Начинаем наркоз, — обращается Никель к пациенту. — Будете себя чувствовать немного странно, но через пару минут пройдет». Николло Сгерци приставляет к лицу Хофера дыхательную маску: «Глубоко вдохните и медленно выдохните». Несколько минут Петер Хофер вдыхает чистый кислород — подготовка к предстоящей остановке дыхания. Веки Хофера начинают подрагивать и смыкаются — наркоз подействовал. Его сознание угасает. Как у наркоманов с передозировкой героина, произвольное дыхание парализуется, дыхательный центр в мозге выключается. Дыхательные мышцы тоже бездействуют. Только сердце стучит бесперебойно. «Это другая группа мышц», — объясняет Сгерци. Теперь за Хофера дышит аппарат. Сгерци приступает к интубации.

Теоретически она может длиться до десяти минут. Теоретически. А на практике остановка дыхания — для врачей сигнал тревоги. В немецких операционных для такого сигнала повод дается двадцать тысяч раз в день — каждый раз, когда анестезиологи подключают аппарат искусственного дыхания. Сердце и система кровообращения не страдают, чистый кислород поддерживает — у врачей есть подушка безопасности. Анестезиологи работают быстро и слаженно. Чтобы переключить дыхание Хофера на искусственное, Сгерци откидывает голову пациента назад так, чтобы ротовое отверстие, глотка и гортань выстроились в прямую линию. Второй анестезиолог в это время вводит интубационный ларингоскоп вглубь, пока не становится видимым надгортанник. Как правило, именно он препятствует инородным телам проникать в гортань. Но сейчас анестезиологи именно туда стараются добраться дыхательной трубкой. Ларингоскоп выглядит жутковато — будто им готовятся взломать мощную стальную дверь. Однако коллега Сгерци всего лишь вентилирует им защитную хрящевую массу. Будь пациент сейчас в сознании, его бы вырвало. Но он ничего не чувствует. И анестезиологу открывается вид трахеи. Он проталкивает через зубы тубус с двойным просветом, направляет его в гортань. Через камеру на конце и я могу бросить взгляд в горло пациента. За V-образными голосовыми складками начинается туннель с равномерными кольцами мускулов. На экране он выглядит огромным, в реальности же туда протиснулся бы разве что палец. На разветвлении бронхов ларингоскоп останавливается. Бронхи не похожи на однояйцевых близнецов: левый тоньше и длиннее, правый толще и короче. И расположен под меньшим углом. Поскольку правый спускается отвеснее, нежелательные твердые частицы обычно вдыхаются им. Легкие реагируют приступом кашля.

Врачи никогда не говорят о легких в целом. Только о правом или левом легком. Они не являются зеркальным отражением друг друга. Видимая глазу борозда разделяет их. В правом — три доли, в левом — две. Благодаря этому сердце получает больше места. Сформированные кровью и воздухом, легкие лишь имидж органа. Пока снабжаются кровью, они весят кило двести, а умер человек — не больше двухсот — четырехсот граммов. В них нет ощущения давления или боли. Поэтому изменения этой нежной ткани почти всегда обнаруживаются случайно: пациент жалуется на необычные боли в спине или на кашель с кровью. Рентген в таких случаях показывает круглый очаг: у курильщиков с высокой степенью вероятности это рак легких, то есть злокачественная опухоль. Рак легких относится к наиболее распространенным раковым заболеваниям в Германии, у мужчин чаще всего заканчивается смертью. В основном потому, что обнаруживается в виде карциномы, которую уже поздно лечить.

У Петера Хофера затемнение обнаружено в верхней левой доле. Потому анестезиологи полностью перебрасывают дыхание на правое легкое. Для этой искусственной вентиляции у интубационной трубки есть так называемые манжеты: их небольшие баллоны как раз надувает один из ассистентов. Одна манжета отделяет правое легкое от левого, другая закупоривает гортань. Теперь дыхание пациента полностью под контролем анестезиологов. Петера Хофера переворачивают на правый бок. Я надеваю маску. Операция начинается. Айке Никель уходит к следующему пациенту. В дверях задерживается и показывает на мое обручальное кольцо: «Не хотелось бы его вылавливать из пациента».

«Доброе утро!» — приветствует Беттина Шлолаут свою команду. Из-под шапочки и маски на лице главного торакального хирурга видны только серые глаза и краешек корней светлых волос. Операционные ассистентки стоят на небольшом возвышении, чтобы лучше видеть пациента. Шлолаут этого не нужно — она и так выше каждого из нас. Начало девятого. Доктор выводит всех на один уровень так называемым тайм-аутом для команды: называет имя пациента, объясняет ход предстоящих манипуляций. «Мы удалим круглый очаг, одновременно уменьшим общий объем легкого, чтобы резецировать раздутые части». Метод называется «видеоассистированная торакоскопическая лобэктомия» — VATS (от англ. video-assisted thoracic surgery). Этот минимально инвазивный метод был впервые проведен в США в 1993 году. Вместо того чтобы полностью вскрывать грудную клетку, как это делалось раньше, Шлолаут сделает три разреза два размером 2,5 см и один — 8–10 см.

Не все легкие одинаковы. Верхняя доля может снабжаться тремя артериями, а может и пятью. «Это обнаружится только на операции», — говорит Шлолаут. Торакальная хирургия — одна из самых деликатных, из-за особенностей анатомического строения легких. Они эластичнее всех других органов, для расширения им достаточно легкого меланхоличного вздоха или тяжелого короткого от испуга. Специальная оболочка строго следит за тем, чтобы плавно следовать за пульсирующими движениями груди даже во время бега или секса, — это плевра. В действительности она состоит из двух листков: реберная плевра выстилает грудную клетку наподобие блестящей розовой подкладки; легочная, или висцеральная, плевра окутывает легкое, неотделимо слипаясь с ним как защитная пленка. В узкой щели между ними — плевральной полости — постоянно находится несколько миллилитров обновляемой жидкости. К тому же в плевральной полости поддерживается отрицательное давление, которое удерживает оба листка плевры в сцепке, вроде влажных стеклянных пластин: они могут гладко скользить вверх-вниз относительно друг друга, не разделяясь. Иначе при дыхании трение в грудной клетке доводило бы до ран.

Бездыханное левое легкое опало, как перекисшее дрожжевое тесто. Правое, подключенное к рабочему месту анестезиолога, продолжает работать. То, что оно отдает, проходит через так называемую закрытую систему дыхания: наполненный известковыми гранулами контейнер. Они содержат натронную известь, которая абсорбирует углекислый газ. Очищенный таким образом воздух возвращается через дыхательный контур пациенту. Хирург вставляет в разрезы пластиковые кольцевые ранорасширители — теперь в грудной клетке Петера Хофера маленькие округлые отверстия, через которые Беттина Шлолаут может работать инструментами. В последнее ассистирующий врач вводит оптическую трубку. Мини-камера передает изображение внутренностей на два монитора. Вот как, значит, выглядит машинное отделение жизни: розовая ткань с черным леопардовым принтом. Плотная, мясистая, — что угодно, только не воздушная. А пятна, может, от курения? Шлолаут будто услышала мои мысли в этой мертвой тишине: «Цветовое изменение висцеральной плевры, типичное для городского жителя». Лимфатические узлы висят на сосудах как черные оливки. «В них скапливается всё, что мы вдыхаем, — объясняет Шлолаут. — Они отфильтровывают из лимфы инородные тела и возбудителей болезней. Лимфоузлы — это сборка и вывоз мусора из организма». У больного стекловидные уплотнения на легочной плевре. «В здоровых легких такого не бывает», — замечает один из анестезиологов. Не из-за этих ли уплотнений Хоферу было больно дышать? Электрическим скальпелем Шлолаут рассекает ткани. Еще в процессе скальпель прижигает края надрезов, тем самым тут же чисто соединяя их. Курится дымок. Врачи называют это коагуляцией. Еще можно сказать: коксование. А такие «матовые стеклышки» в легких опасны? Шлолаут качает головой: «Надеюсь, нет, но для хирурга не слишком приятно».

Теперь начинается собственно хирургическое вмешательство: чтобы удалить долю легкого, ее надо сначала изолировать. Сшивающе-режущий аппарат — эдакий гибрид лезвия и степлера — одновременно отсекает бронх, который до сих пор снабжал воздухом эту часть легкого, и накладывает скобочный шов. Место отсечения выглядит будто запечатанное вакуумным упаковщиком. Артерии и вены также заканчиваются тупиком. Пока хирург разрезает сосуды, пациент спит на операционном столе. Это, однако, не значит, что организм не реагирует. По пиканью с рабочего места анестезиолога я слышу, как с каждым разрезом подскакивает пульс. Сердце Хофера, размером с кулак, бьется в околосердечной сумке, как дикий зверь в мешке. Хофер — пенсионер, тяжелобольной, под седативными препаратами; его грудная клетка открыта, левое легкое отключено. Я не ожидала, что сердце будет так бороться за жизнь. Оно стоически продолжает гнать кровь по сосудам и поддерживает нормальный уровень кислорода. Демонстрация невероятной силы для такого маленького органа. Будто каждым своим ударом сердце командует: «Дыши. Дыши. Дыши».

Толчки под руками хирурга не выводят доктора из равновесия. Если она перережет не те сосуды, последствия для пациента будут трагическими. Как Шлолаут определяет, какие из них надо купировать? Для меня на мониторе всё выглядит как влажная пульсирующая груда мяса и жира. Опыт, отвечает она. В клинике «Хелиос» ежегодно проводится около тысячи торакальных операций, на четырехстах из них удаляется легочная ткань. Пациенты только выигрывают от такого количества. Легкие незаменимы. Было бы рискованно доверить операцию тому, кто не знает их досконально изнутри и снаружи. Это подтверждается заключением Немецкого общества торакальной хирургии от 2013 года: даже в лицензированных центрах, где оперируют более ста пациентов в год, свыше трех процентов послеоперационных больных умерло от осложнений еще в клинике. В меньших клиниках, где число операций ниже двадцати пяти в год, госпитальная летальность выше вдвое.

Монитор тем временем показывает аорту: толстую трубку, ведущую через диафрагму к брюшной полости. «Посмотрите сюда! — Шлолаут привлекает мое внимание к какому-то сосуду. — Вот вам пример того, насколько уникальны наши легкие. Здесь часть вены верхней доли раздваивается ответвлением в нижнюю. Такого вы гарантированно не увидите ни в одном учебнике». Ассистентка берет на изготовку нечто вроде сачка для рыбок. Я подбираюсь ближе, чтобы рассмотреть инструмент. «Мешок для извлечения органов и тканей, — удовлетворяет мое любопытство хирург. — Позже ассистент отнесет ткань патологу, и через двадцать минут он определит характер этого круглого очага, с которым мы имеем дело». Теперь я понимаю, что за торопыги с контейнером-холодильником в руке попадались мне в коридорах. «Часто хирурги дожидаются звонка патолога прямо в операционной, — объясняет мне ассистентка. — Если диагноз "доброкачественная", остается только зашить. Злокачественные опухоли удаляются вместе с лимфоузлами и окружающей тканью. Если хотите, можете потом подержать долю легкого».

В этот момент что-то случается. Я не могу сказать что, но атмосфера в помещении резко меняется. Звуки с рабочего места анестезиолога становятся выше и пронзительнее. Или мне только кажется? Во всяком случае, двое врачей, давно нависавших неподвижными тенями над головой пациента, внезапно задвигались. Мне становится понятным, почему анестезиологов иногда называют «Себек[54] медицины». «Разрыв сосуда. Кровотечение, — коротко информирует меня Шлолаут. — Вы должны покинуть операционную». За дверью меня принимает заведующий отделением анестезии Айке Никель. Пока мы сидим в ожидании, он отвечает на мои вопросы по дальнейшему ходу лобэктомии. В первую очередь следует остановить кровотечение. Затем хирург резецирует долю легкого, закроет разрезы, оставит в полости дренаж, чтобы удалять избыток жидкости и воздуха из легких. Освобожденное от них легкое расправится и снова примется за работу. Пациент сможет облегченно вздохнуть.

Часом позже становится известно, что Петер Хофер перенес операцию. Я спрашиваю Никеля, нельзя ли мне посмотреть на удаленную долю легкого. В кабинете неподалеку от операционной стоит контейнер. Черно-красный кусок легкого лежит в полиэтиленовом пакете. Розовыми наши легкие выглядят, пока наполнены воздухом. Верхняя доля у меня в руках. Она податливая, но не рыхлая, весом с яблоко. Слово «легкое» во всех индоевропейских языках уходит корнями в значение «легкий». Этот «легкий» кусочек проделал много сотен миллионов вдохов, чтобы снабжать организм Петера Хофера воздухом. К сожалению, воздух был отравлен: если бы не курение, этот кусочек, наверное, и сейчас оставался бы на своем месте. Я возвращаю осевшую ткань в контейнер. И радуюсь, что моя последняя сигарета осталась за завесой лет.

Через несколько дней я звоню Беттине Шлолаут справиться о здоровье Петера Хофера. Операция закончилась без дальнейших происшествий. А вот тип очагового образования, которое было удалено, главный врач торакальной хирургии раскрыть не может — врачебная тайна. Надеюсь, что Петер Хофер быстро восстановится и что операция облегчит его проблемы с дыханием. Хоть и знаю: полного излечения при ХОБЛ не бывает.

ПОСЛЕДНЯЯ СИГАРЕТА

С врачебной точки зрения затрудненное дыхание — всего лишь субъективное ощущение, а не объективно измеряемое состояние. По опросам почти половине населения Германии знакома эта проблема. При этом вряд ли пятьдесят процентов немцев имеют такие тяжелые симптомы, как у Петера Хофера. Причин может быть множество, и не всегда угрожающих: переутомление, большой живот, который давит на диафрагму, последствия перенесенного бронхита, страх перед экзаменом по математике, — всё это может создать у нас впечатление нехватки воздуха. Другим же действительно не хватает воздуха, но они об этом не подозревают. Вот о таких случаях я хочу поговорить с врачами Торакальной клиники в Гейдельберге, крупнейшей в Европе из специализирующихся на легочных заболеваниях. Мой путь туда ведет по улицам, чьи булыжные мостовые мерили шагами многие поколения медиков. Гейдельбергский университет — старейший в Германии; здесь с 1386 года преподают медицинские науки. Это делает город привлекательным и для пациентов. А гейдельбергские аптеки своим размахом напоминают супермаркеты.

Возможно, это легкий отзвук моих шагов по мостовым вернул меня в прошлое. Мне шестнадцать, я в Гейдельберге, стою в примерочной магазина спортивной одежды. Денег на футболку, которую примеряю, не хватает; мозгов, чтобы вернуть ее на стойку, — видимо, тоже. Я ищу на ней противокражный датчик — вроде нет. Натягиваю поверх футболки пуловер и иду мимо кассы к выходу. Дребезжит сигнал тревоги. Значит, всё-таки защита была! «Минуточку!..» — обращается ко мне продавец. Но я уже сорвалась с места. Подошвы мелькают над мостовой. Продавец несется за мной. Я бегу зигзагами, огибая женщин с колясками, мужчин с пакетами, полными покупок. Все таращатся на меня, но то ли слишком тупы, то ли слишком толсты, чтобы задержать. А может, просто я отличная бегунья. Я поворачиваю за угол, оглядываюсь. Похоже, продавец отцепился. Рядом вход в частную галерею. Я проскальзываю за спасительную дверь. Владелец недоуменно поднимает глаза. Задыхающийся тинейджер явно не из числа постоянных посетителей. Однако он без вопросов позволяет мне остановиться возле картин. Только теперь я осознаю, как мне не хватает дыхания. Каждым вдохом я буквально загружаю воздух в грудь. Бешено пульсирует висок. Теперь, на тех же улицах Старого города, я вспоминаю: мое бегство было по-настоящему отчаянной реакцией на ситуацию «fight-or-fight»[55], одну из немногих в моей жизни. Я стартовала ракетой. Я мчалась во всю силу ног и легких. Но это не помогло. Мне бы остаться в галерее, а я вылезла на улицу. Мой преследователь стоял в паре метров от меня. Я попробовала снова рвануть, но тут меня задержал прохожий, обхватив за плечи. Всё. Поймали. С колотящимся сердцем я поплелась в упряжке с продавцом обратно в магазин. Нас уже поджидал хозяин. То, что произошло дальше, совершенно обескуражило меня. Оба начали хохотать и не могли остановиться. «Никогда не видел, чтобы кто-то так бегал, — наконец выдавил из себя хозяин, стараясь придать лицу серьезный вид. — Верни что украла и… марш отсюда!» Я стянула с себя футболку; не глядя в глаза, протянула ему и бросилась наутек. Если вы прочтете это, дорогой владелец гейдельбергского магазина, — спасибо, что тогда отпустили меня! До сих пор я храню чувство, что вы спасли мне жизнь.

Наверное, этот магазин где-то здесь, поблизости. Я пытаюсь вспомнить маршрут своего забега, но прошло уже больше двадцати лет… А память подсовывает новую картинку. Десятилетней давности.

Мне тридцать три, и я приноравливаюсь к бегу трусцой. Но ничего не выходит. Я. Не могу. Дышать. Не помогают ни удобные кроссовки, ни мой муж, который, подбадривая, пружинит передо мной. Мой организм вопиет о глотке кислорода, но из воздуха мне его, похоже, не заполучить. Каждый вдох будто бередит рану в горле. И это после какого-то жалкого километра! Я так измучена и разъярена, что хочется броситься на землю и завыть. Тело, которое, сколько себя помню, никогда не жаловалось на серьезную хворь и никогда не подводило меня в самых безумных авантюрах, вдруг зависло. И я подозреваю, в чем дело: сигареты. Вообще-то я из «поздно созревших» — курить начала только в двадцать семь. Зато по две пачки в день. И нельзя сказать, чтобы это приносило удовольствие, по крайней мере теперь. Дорого и неуютно, с тех пор как в 2007 году приняли закон о запрете курения в ресторанах и пивных. Когда мерзну с окурком в закутке перед рестораном, наблюдаю, как родители с детьми переходят на другую сторону улицы. Когда в стеклянном загоне курилки аэропорта жмусь плечом к плечу с такими же серолицыми, вижу, как дети с другой стороны, расплющив носы о стекло, глазеют на «горилл в сизом тумане». Когда мечусь по перрону в поисках наклейки «Вагон для курящих», а стоянка скоростного поезда в Зосте всего четыре минуты, проклинаю всё на свете: пора завязывать. Именно поэтому я присоединилась к мужу на пробежке. Хочу настроить мой организм на жизнь, свободную от курения. Найти занятие, чтобы легче обходиться без затяжки. Но движение и прилипание к смоле несовместимы. Из намеченных пяти километров в гамбургском Шанценпарке один я пробежала и четыре прошлепала пешком, хватая ртом воздух. Дома плюхнулась на диван, повторяя, будто обманутый в ожиданиях подросток: «Ненавижу, ненавижу, ненавижу!», — и затянулась сигаретой. Что, легкое, не понравилось бегать? Так вот тебе!

ТАБАЧНАЯ ЭПИДЕМИЯ

Курить — здоровью вредить. В наше время эту истину доходчиво иллюстрируют страшные картинки на сигаретных пачках. Но до меня она дошла, когда на автобусной остановке рядом остановился мужчина и, опираясь на свой роллатор, курил через трахеостому сигарету. Еще в XVI веке табак считался лечебным средством от простуды и заложенности дыхательных путей. Уже в 1761 году, когда потребление табака давно вошло в моду, британский врач Джон Хилл установил, что употребление нюхательного табака приводит к патологическим набуханиям в носу. Новообразование «показывает все внушающие опасение симптомы открытого тумора», и пациент «лишен всякой надежды», записывает Хилл. Но даже описанные в 1795 году немецким анатомом и естествоиспытателем Томасом фон Зёммерингом случаи рака губы у любителей курительной трубки не остановили дальнейшее распространение табака. До середины XIX века курильщики предпочитали нюхательный или трубочный табак, реже — сигары.

Сигареты (а с ними и рак легких) до начала Первой мировой войны очень медленно завоевывали западный мир. В то время работник мог катать вручную лишь четыре-пять сигарет в минуту. Мизерно для большого производства. Поэтому фирма по продаже табака в США предложила вознаграждение в семьдесят пять тысяч долларов за новую технологию в этой отрасли. Конкурс выиграл Джеймс Бонсак. Его машина автоматически скручивала в минуту свыше двухсот сигарет — рынок получил большие объемы более дешевой продукции. К 1929 году в странах Запада курильщики старше пятнадцати лет потребляли от четырехсот до восьмисот сигарет в год каждый. Соответственно, на больничных столах для вскрытия всё чаще встречались пациенты, скончавшиеся от рака легких. Потребовалось еще тридцать лет, пока многочисленные исследования в США и Англии не доказали бесспорную связь между сигаретами и опухолью. С тех пор известно всем и каждому: сигареты могут вызывать рак легких, и чем больше человек выкуривает, тем выше риск. Всё новые и новые скрупулезные исследования ложатся на стол, но курильщики, как правило, равнодушно смахивают их, будто пепел после вчерашних посиделок. В середине шестидесятых прошлого века ординарному курящему уже требовалось 4400 сигарет ежегодно. Так было и в нашей семье. На старых фотографиях бабушка и дедушка вместе с моими родителями весело дымят, сидя за столом, — все в модных брюках со стрелками и водолазках, перед каждым своя пачка сигарет. «К тому времени, как ждали тебя, мы уже все бросили», — напоминает бабушка каждый раз, листая альбом. И я им благодарна за это. Уже тогда знали, что курение вредит развитию легких плода.

Бросить — всегда хорошая идея, что бы ни послужило поводом. Вместе с табачным дымом человек, помимо наркотического никотина, поглощает еще 4800 веществ, из которых более семидесяти канцерогенны или стоят под подозрением. Они могут необратимо повредить геном клеток. К ним добавляются ядовитые ингредиенты: мышьяк, свинец, кадмий, синильная кислота, формальдегид. Наибольший ущерб курильщики наносят своим легким и гортани. Но с ними страдают и другие органы, напрямую не связанные с табачным дымом, такие как мочевой пузырь и печень. У женщин курение провоцирует раннюю менопаузу.

Раньше, когда курение было делом преимущественно мужским, то и рак легких считался их заболеванием. Но сейчас женщины догнали. Похоже, тот факт, что один из «Ковбоев Мальборо» умер от легочной эмфиземы, а другой от ХОБЛ, не удерживает женщин от желания чадить по-мужски. Однако их легкие меньше по объему, и им хватает меньшего количества сигарет, чтобы нанести сопоставимый вред, поэтому они заболевают раньше, чем мужчины.

Вся эта информация доступна курильщикам. Тем не менее меня, например, она от курения не удерживала. Сигареты помогали мне сконцентрироваться. Покуривая, я на всё реагировала спокойнее. Затяжка помогала мне выдержать необходимую паузу в разговоре. Если на вечеринке мне не с кем было поговорить, сигарета оправдывала мое уединение. В общем, причин не бросать было достаточно. Но чтобы бросить — хватило одной. Я больше не хотела курить, потому что стала зависима. В ресторане я не могла усидеть между сменой блюд. Если кончались сигареты, в панике выскакивала за новой пачкой: плевать, что три часа ночи, я уже в пижаме, а за окном сеет дождь. Правда, предложи мне запас сигарет до конца жизни за двухкилометровый пробег — я бы не осилила. Без зажженной сигареты в пепельнице рядом с клавиатурой я уже не могла писать. По меньшей мере, так я думала. Я была порабощена и рвалась на свободу. Командировка в Нью-Йорк давала отличную возможность установить дистанцию между мной и моей токсикоманией. С тех пор я не прикоснулась ни к одной сигарете. Что мне помогло? В первые часы — долгий перелет при запрете курения. В последующие дни — расстояние в тысячи километров от родных мест, прочно связанных в сознании с курением. А еще стратегия малых шагов: «сегодня ты не куришь» лучше переносится, чем «больше ты не куришь». Для страховки я всегда держала при себе электронную сигарету с никотиновым картриджем на случай, когда становилось невмоготу: утром за компьютером или на вечерней прогулке. Впрочем, такие моменты становились всё реже. Вскоре носила эту штучку скорее как талисман. «Вы переехали? Вас совсем не видно», — спросила меня киоскерша, когда по дороге домой я заскочила купить шоколадку для вечернего расслабления. «Я бросила курить», — не без гордости сообщила я. Как-то на дне сумочки я обнаружила электронную сигарету — она пролежала там забытой уже долгие месяцы.

Говорят, легкие курильщика никогда не забудут прошлого. Через две недели начинает отходить мокрота, блокирующая дыхательные пути. Проходит больше воздуха, и функция легких повышается на треть. Как минимум через месяц после последней сигареты реснички мерцательного эпителия в бронхах становятся подвижнее и эффективнее выводят токсичные вещества. Придаточные полости носа тоже оправляются. Важно знать: уже через шесть часов без курения в крови снижается количество окиси углерода, препятствующей усвоению кислорода. Ткани и органы лучше снабжаются. У женщин изменения выражены вдвое ярче, чем у мужчин. Во всяком случае, мои легкие были столь же великодушны, как хозяин магазина в Гейдельберге. Через четыре недели воздержания я, к своему удивлению, снова могла бегать. «Можешь уже без остановок», — констатировал муж после трех километров, когда я бодро рысила рядом. Шумно дыша, но без ощущения, что легкие разрываются. И правда. Я была поражена не меньше, чем он. Во время нашей пробежки я ни разу не останавливалась передохнуть. И так следующие два километра. На последних метрах до дома я даже ускорила темп. В голове вертелось «Gonna fly now»[56] из саундтрека к фильму «Рокки». Хотелось расправить руки как крылья. У меня снова есть воздух! Океан прекрасного воздуха. И мое тело в нем работало как паровой двигатель: «памм, памм, памм». Ноги чувствуют асфальт, руки ходят как поршни. Похоже на чудо исцеления. Ведь прежде, распрощавшись с сигаретами, я не чувствовала перемен. Кожа не стала розовее, обоняние — тоньше. Шоколад или торт были те же на вкус, и салат нисколько не вкуснее. Если мое кровообращение и стабилизировалось, то без моего ведома. И обещанные статистикой дополнительные десять лет жизни не помахали приветственно ручкой. А вот легкие уже на следующее утро после той пробежки, казалось, расширились втрое и так окрепли, что я могла бы проглотить воробья на лету. Никогда я не испытывала такой любви к своему телу. С тех пор я несколько раз в неделю пробегаю по семь — десять километров. И дважды пробежала по двадцать пять километров на BIG 25[57]. Мое время: два часа тридцать четыре минуты; место: 455. Мне это стоило лишь двух сломанных ногтей на пальцах ног — дело обычное на длинных дистанциях. Зато пиво на финише было вкусным и освежающим, как никогда.

ОТ ЧАХОТКИ ДО ХОБЛ

Моя прогулка по Гейдельбергу, всколыхнувшая столько воспоминаний, между тем имеет конечную цель: Торакальную клинику при Университете имени Рупрехта и Карла, крупнейшую в Европе, — комплекс современных зданий под плоскими крышами и строений рубежа веков, расположенный в районе Рорбах. Основанная в 1899 году, клиника находилась неподалеку от сохраненных руин гейдельбергского замка с его садами. Туберкулезные больные лежали там по медицинским предписаниям для отдыха на открытом воздухе. Возбудителем этого инфекционного заболевания является микобактерия туберкулеза; при нем, помимо прочих симптомов, поражаются ткани легкого. Туберкулез — или, как его тогда называли, «чахотка» — был самой распространенной «заразной болезнью» в Европе XIX века. Она изнуряла, человека, лишала жизненных сил и надолго исключала из общества. Она во многом определила искусство и эстетику своего времени. Александр Дюма-отец писал: «В 1823 и 1824 годах легочная болезнь явно была в моде; каждый страдал чахоткой, и впереди всех поэты. Считалось хорошим тоном после мало-мальски возбуждающей эмоции харкать кровью и умирать до тридцати». Сам писатель был дюжим гурманом и нисколько не соответствовал идеалу — угасающему меланхолику. Другим повезло меньше. Среди них композитор Фредерик Шопен, поэт Джон Китс и писательница Эмили Бронте. Художник Эдвард Мунк в детстве стал несчастным очевидцем смерти от чахотки сначала матери, а потом и сестры. У писателя Эдгара Аллана По туберкулез отнял двух любимых женщин. При жизни обе — слабенькие, бледные, с лихорадочным румянцем на щеках — воплощали извращенную красоту, романтизирующую болезнь. Только в конце XIX века, из-за многочисленных преждевременных смертей от туберкулеза, врачи впервые отважились сделать операцию на открытой грудной клетке. В наши дни данное заболевание в большинстве случаев лечится медикаментозно. Тем не менее, по оценкам Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), свыше миллиарда людей на планете инфицированы палочкой Коха.

Поблизости от главного входа в торакальную клинику под большими бежевыми зонтами у кафе сидят пожилые пары в футболках. Высокая пальма отбрасывает веерообразную тень. Если бы не трубочки в носу у некоторых, можно принять больницу за отель. Сегодня в гейдельбергскую клинику поступают прежде всего пациенты с астмой, ХОБЛ и раком легких. Ежегодно здесь лечатся около шестнадцати тысяч человек на стационаре и вдвое больше — амбулаторно. «Курильщики — наши лучшие клиенты, — говорит доктор Феликс Херт не без сожаления. — Мы с них живем». И как доказательство под деревьями на лужайке прячется стеклянная беседка для курения. Видимо, некоторым пациентам трудно отказаться от сигареты, даже если едва дышится.

Профессор Херт согласился ответить на некоторые базовые вопросы о дыхательной системе. И, конечно, хотелось бы знать, насколько пострадали мои собственные легкие. Пульмонологи рассчитывают этот ущерб в своей «валюте»: каждый год с пачкой сигарет в день считается единицей «pack year»[58]. В Германии большинство начинает курить с четырнадцати лет. Я начала в двадцать семь, то есть сравнительно поздно. «Семь лет по две пачки в день? Это будет четырнадцать "pack years", — подсчитывает Херт. Звучит ужасно. — Ваш риск получить серьезное заболевание возрастает начиная с двадцатого». Немного успокаивает. «И легкие восстанавливаются, когда перестаешь», — заканчиваю я. Профессор прыскает: «Что разрушено, разрушено навсегда. Но ресурсы легких потрясающи. Как думаете, какой процент вы используете сейчас?» Я гадаю: «Сорок?» — «Пять! — улыбается компетентный пульмонолог. — У вас в запасе девяносто пять процентов». Вот такой резерв позволяет гоняться за воришками футболок из магазина. Но если его не использовать, он и без сигарет пойдет прахом, пусть поначалу мы этого и не чувствуем. «Держите свои легкие в тонусе!» — советует на прощанье Херт. Я обещаю и дальше совершать пробежки. А теперь меня ждет доктор Андреас Бенц.

Глава 10. Без воздуха в ночи. Апноэ во сне

Для пациентов торакальной клиники с ХОБЛ и раком легких одышка является постоянным спутником. У всех, кто приходит к доктору Андреасу Бенцу, вероятно, тоже имеются нарушения дыхания, но они об этом не подозревают. Бенц — специалист по сомнологии, руководит сомнологическим центром в торакальной клинике. Здесь он лечит людей с апноэ во сне — остановками дыхания. Почти все его пациенты храпуны. Храп — довольно распространенная проблема. По данным Немецкого общества сомнологии и исследований сна (DGSM[59]), до сорока процентов мужчин, начиная со среднего возраста, страдают им. Женщин — до двадцати пяти процентов, детей — с большим разбросом от одного до десяти. Более точные данные трудно установить: спящие обычно не слышат свой храп и узнают о нем, лишь когда партнер по утрам не в духе или толкает его в бок по ночам. Любовь, может, и ослепляет, но не оглушает. Тихий храп мешает примерно как гудящий холодильник, а экстремальный — как грохочущий стрекот газонокосилки. Предельные случаи измерялись девяноста децибелами. На рабочих местах с таким уровнем шума предписаны средства защиты органов слуха — в основном на предприятиях с постоянным гулом машин, реже — в помещениях для короткого сна в крупных компаниях. В животном мире мы, люди, отличаемся от других способностью храпеть, за исключением некоторых видов. Немногие могут позволить себе выдать место своего нахождения во время сна. Может, природа замаскировала нас, беззащитных, под рычащих и шипящих хищников? Или это плата за наш уникальный артикуляционный аппарат? Наша глотка — универсальный инструмент, способный издавать невероятные звуки и тона. Контролируемый, пока мы бодрствуем, и бесконтрольный, когда спим.

С научной точки зрения невозможно дать точное определение или обеспечить объективную диагностику этого явления. Достоверно только то, что мужчины подвержены ему чаще женщин, пожилые — больше молодых, а также люди с избыточным весом. Исключения и тут только подтверждают правило. Пример такого исключения — я. Я храплю. Постоянно и громко. Приложение «SnoreLab», с помощью которого я одно время записывала свои ночи, не показывает уровень децибелов. Называет лишь, сколько раз: семнадцать. Это, конечно, ниже среднестатистических двадцати пяти — но всегда так громко, что при нашем последнем туре восхождения с друзьями я тащила на высоту три тысячи метров не спальный мешок, а отдельную палатку. Кроме мужа, никто не хочет и не может спать со мной в одной комнате. Помнится, во время одной командировки — мне тогда было двадцать — нам с другой журналисткой сняли двухместный номер. Бедняжка не смыкала глаз, в чем неизменно упрекала меня за завтраком. Я не виновата, но каждое утро сгорала от стыда. С тех пор предпочитаю лучше никуда не ездить с подругами, чем выслушивать по утрам их жалобы: «Боже, ты храпишь как грузчик!» Если всё-таки приходится делить с кем-то одно помещение, я стараюсь вовсе не спать. К счастью, мой муж Кристоф спит как сурок. Я не успеваю пожелать доброй ночи, как он уже заснул. А с берушами он меня вообще не слышит. И только благодаря тому, что он высыпается по ночам, я могу не переселяться из спальни — такого бы я не вынесла.

Если бы Кристоф не мог из-за меня спать, может, это и не стало бы катастрофой для наших отношений, но надолго выбило бы его из колеи. Тот, кто мало спит, испытывает недомогание, легко раздражается; понижается работоспособность. В недавнем исследовании студенты, у которых регулярно нарушали ночной сон, показывали повышенную восприимчивость к инфекционным заболеваниям. Длительное недосыпание напрямую связано с тревожными состояниями и депрессиями. Самому храпуну шум на первых порах не доставляет проблем. Другое дело, когда доходит до перебоев с дыханием. Около двадцати процентов храпящих мужчин и десяти процентов женщин поражены этим недугом. Апноэ — по-гречески буквально: «безветрие» — может даже угрожать жизни. Для меня, с моим многолетним опытом, — это уж точно риск.

В торакальной клинике я хочу выяснить, не страдаю ли синдромом апноэ во сне. С такой целью сегодня я превращу мой номер в отеле в DIY[60] — сомнологическую лабораторию: буду сама себе проводить диагностику с помощью полисомнографии — предварительное обследование, которое должно дать информацию о моем поведении во сне. Необходимым аппаратом меня наделит Андреас Бенц.

Портье клиники отправляет меня мимо автоматов с мороженым, через белый вестибюль, по галерее с картинами. На диванчике увлеченно беседуют два поразительно привлекательных доктора, парень и девушка. Боги в белом определенно не храпят, уныло думаю я. И рассеянно поворачиваю не в ту сторону. Сделав крюк через паллиативное отделение, наконец нахожу нужное направление. «Сомнологический центр. Просьба не шуметь», — гласит табличка на стеклянной двери с матовым покрытием на втором этаже. Дверь поддается с трудом. Неужели это следствие синдрома апноэ? За дверью светло-зеленый вестибюль, шесть палат на одного человека, кабинеты врачей. Многие тысячи пациентов проходят здесь за год. Расстройства сна, связанные с нарушением дыхания, составляют лишь малую часть обычной бессонницы. «Поскольку мы относимся к торакальной клинике, в нашу сомнологическую лабораторию обращаются в первую очередь люди с подозрением на перебои в дыхании», — говорит Андреас Бенц. Бенц, подтянутый, сероглазый, на предварительных переговорах пригласил меня в свой офис. Обычно полисомнографии предшествуют многочисленные медицинские обследования, так называемый начальный уровень. Он необходим для оценки методов сомнологического обследования и лечения, то есть единой, выверенной процедуры. Храп и дневная сонливость — первые признаки синдрома апноэ. Почти половину таких пациентов клонит днем ко сну. Однако болен не каждый клюющий носом на собрании.

После приема у участкового врача пациента обследует отоларинголог. «Увеличенные миндалины, заболевания с повышенным слизеобразованием, неправильное положение челюсти, вялость тканей, излишний вес, возраст, алкоголь…» — перечисляет Бенц возможные причины храпа. Кардиолог проверяет наличие сердечной аритмии. Пульмонолог — наличие хронического кашля. Проводит диагностику функций легких. И только после первичного обследования приходит черед полисомнографии. Она должна выявить, как часто и как надолго происходят остановки дыхания. Вызваны ли они механическим путем, то есть вибрацией ткани, или нарушена регуляция дыхания. Это может происходить, например, из-за слабого дыхательного импульса, центрального апноэ сна (ЦАС). Или из-за ограниченной чувствительности к CO_2, синдрома гиповентиляции во сне.

Андреас Бенц раскладывает на большом столе несколько анкет: «Заполните, пожалуйста». Тут еще торчат два белых бюста, демонстрирующие СИПАП[61]-маски — часть аппарата для поддержания дыхания. На первом — шестиугольная пластиковая раковина с присоединенным гофрированным шлангом закрывает рот и нос. На втором более обтекаемая конструкция выглядит как сползшие под нос спортивные очки — вроде облегченной защитной маски пожарников. В голову приходит ужасная мысль: неужели что-то такое мне придется напяливать каждую ночь до конца жизни? Бенц словно понимает, что со мной творится. «Я себе уже выбрал, если придется носить в старости», — улыбается он, вытаскивает из выдвижного ящика стола маску и натягивает на голову. В белом халате, с болтающимся перед носом серым шлангом он выглядит как ненавистник карнавалов, который в последнюю минуту передумал и, достав ящик для инструментов, на скорую руку смастерил костюм слона. Я понимаю, он хочет шуткой унять мой страх. Но мне всё-таки страшно. А вдруг тест покажет, что у меня апноэ во сне? На что тогда будут похожи мои будущие ночи? Полисомнографический аппарат, который доктор вынимает из пластиковой сумки-чехла, со всеми его электродами и кабелями, напротив, смотрится не столь устрашающе. Андреас Бенц показывает на манекене, где и как сегодня вечером я должна прикрепить электроды. Два — один слева, другой справа — на верхние ребра. Один под грудь. Один ниже пупка на бедро. В комплекте дыхательная трубка и датчик на палец. Сомневаюсь, запомнила ли, что куда. Бенц снова разбирает кабель «осьминог», вместе с инструкцией складывает всё в сумку и вручает мне. Весит как доска с шахматами в сложенном виде. Со стильным медицинским чемоданчиком, ни дать ни взять — представитель фармацевтической фирмы, я возвращаюсь в отель.

ЗАМЕРЫ СНА

Мой план лечь как обычно — в десять вечера — сорвался. Во-первых, мне надо было заполнить семь страниц анкеты. На первой странице вопросы касались дневной сонливости. У меня она низкая: еще ни разу я не клевала носом за обеденным столом, а если чуток и дремала на публике, то лишь на последнем сеансе в кино. Однако вопросы повергли меня в сомнение: а что, если мой организм уже много лет страдает от недосыпания? Может, я просто не знаю, что значит быть бодрым? Андреас Бенц знаком с такими случаями из собственной практики: «Многие пациенты после нескольких недель, успешно проведенных в маске, рассказывали, будто их подменили». Следующий вопрос — сплю ли я с открытым ртом. Муж точно знает это лучше. Нет, отвечает он в чате. Сколько я готова потратить на здоровый сон, будь у меня лишних полторы тысячи евро? Из этих гипотетических денег я бы с радостью потратила тысячу триста на поездки и любимые кафе — в остатке двести евро. Видно, мои страдания еще не слишком велики.

Время заняться «осьминогом». Он очень чувствителен, этот прибор: Бенц сказал, что реагирует даже на миллионную долю вольта. Я кладу мой мобильный как можно дальше от постели, чтобы он не сбил запись данных. Раскладываю все детали аппарата поверх покрывала, рассортировываю электронику и «украшаю» себя по инструкции. Когда все электроды на месте, трубки в носу, — я закрепляю всё скотчем. Из зеркала на меня смотрит инопланетный франт, попавшийся на липучку для мух. Ну ладно, спокойной ночи!

Заснуть опутанной проводами нелегко. Всё время укладываюсь на какую-нибудь штучку, как бы ни поворачивалась. Окно закрыто, чтобы ничто не мешало. Мне душно и жарко, особенно под ремешком. Мысль о том, что я подключена к соглядатаю, который утром выдаст Бенцу каждое мое движение, не помогает расслабиться. Полисомнография записывает мой воздушный поток, шумы, насыщение кислородом, частоту сердечных сокращений и положение во сне. А помимо этого — не превалирует ли какое-либо из двух типов дыхания: грудное или брюшное, и не подавляют ли они друг друга.

За громкий звук при храпении в ответе прерывание воздушного потока. В бодрствовании дыхательные мышцы поддерживают открытое состояние глотки. Во сне они расслабляются, и гортань некоторым образом спадается. При вдохе мягкие ткани как бы всасываются и начинают вибрировать. По оценкам, у четверых из ста мужчин и двух из ста женщин они смыкаются полностью. Тут уже речь о синдроме обструктивного апноэ во сне (СОАС). При нем кислородное голодание наступает несколько раз в минуту. Кислород больше не поступает в легкие и, соответственно, в ткани. Организм защищается от удушья: межреберные мышцы и диафрагмы теперь работают против забитых дыхательных путей — и, при так называемом парадоксальном дыхании, даже друг против друга. Спящий раз за разом судорожно глотает воздух, пока мозг наконец не включает звонок: «Проснись!» Мышцы напрягаются и открывают просвет в трахее. Насыщение кислородом нормализуется. До следующего сигнала тревоги.

Даже если приступы нехватки воздуха не обязательно пробуждают человека, он всё равно на протяжении следующего дня чувствует себя утомленным. Пациенты с синдромом апноэ во сне чаще попадают в ДТП. Поэтому во Франции все водители обязаны проходить скрининг на апноэ. Чересчур? В США крупнейшая транспортно-экспедиционная компания Schneider отправила, в добровольном порядке, пятнадцать тысяч своих водителей на апноэ-тестирование: почти у трех тысяч из них было диагностировано апноэ во сне. Далее последовало лечение. В 2012 году число «предотвратимых аварий» снизилось на семьдесят процентов. Выгода не только для фирмы, но и для водителей, которые теперь могли высыпаться без помех. И не только. Ведь длительный ночной стресс создает благоприятную среду для болезней. «Воспалительные процессы, легочная эмболия, тромбозы, нарушения памяти, — перечисляет Андреас Бенц. — И это еще не всё». Даже легкая форма обструктивного апноэ во сне — до пятнадцати остановок в час — может существенно повлиять на здоровье. Люди, у которых зафиксировано свыше тридцати остановок, чаще подвергаются гипертонии, диабету, деменции и сердечно-сосудистым заболеваниям, в том числе инсультам. Именно к утру, когда организм обессилен кислородным голоданием, повышается риск инфаркта миокарда. «Если подвести итог, нелеченое обструктивное апноэ обходится значительно дороже, чем обследование и лечение. По данным из США», — говорит доктор Андреас Бенц.

Ночью я сомневалась, даст ли мое сканирование приемлемый результат. Я плохо спала, часто просыпалась. В шесть утра вообще сдалась. Осторожно поднялась, с треском поотрывала электроды, сняла ремешок. К моим привычным утренним подглазинам добавились две новые вмятины по сторонам носа — следы от кислородной маски. Спасибо. Спроси меня сейчас о дневной сонливости, отвечу: максимально высокая! Сегодняшним утром я бы повысила ставку за спокойный сон: скажем, четыреста евро. Минимум.

Вернув чехол с аппаратом в сомнологический центр, я не вздохнула спокойнее. Компьютер обсчитывает мои данные, результаты перепроверяет сомнолог Беатрикс Маас. Через полчаса руководитель лаборатории приглашает меня, чтобы расшифровать все эти кривые на мониторе. «Запись супер. Смотрите, грудное и брюшное дыхание работают синхронно, а не антонимично. Насыщение кислородом на протяжении ночи лежит в рамках девяноста процентов, в среднем даже девяносто пять, — Бенц оживленно тычет шариковой ручкой в экран. — Понятное дело, вы молодая, стройная, спортивная, некурящая…» Я нехотя остужаю его пыл: «Уже некурящая». Его не сбить: «Отличное было решение!» Итак, я храплю. Но по всем показателям у меня нет апноэ во сне. «Ваш индекс 2,6. В зеленой зоне», — заканчивает сомнолог.

Так, значит, мой храп чисто косметический. Для кого-то это стресс, для меня — слава богу, не касается здоровья. «Пока вы поддерживаете свой вес, пока не злоупотребляете алкоголем, пока ваши ткани не потеряли упругость и если нет генетических заболеваний, беспокоиться не о чем», — успокаивает меня Бенц. Ну ладно, значит, торт «Малакофф» или коктейль «Эгг-ног» на вечеринке пенсионеров — не для меня. А как насчет игры на диджериду[62]? В одном швейцарском исследовании 2005 года храпящие подопытные практиковались в циркулярном дыхании, например игре на саксофоне или трубе: одновременно вдыхать и выдыхать в инструмент. Техника дыхания укрепляет мышцы глотки, и человек может ночью легче дышать. Доктор Бенц отмахивается: всего лишь двадцать пять участников — не репрезентативно для серьезных результатов. Впрочем, я не смогла бы и соседей убедить в целительном эффекте бега трусцой. А как насчет нижнечелюстных протрузионных шин? Я о них читала. «Ну, это может работать. Однако не покрывается страховкой. Тысяча евро — не дороговато ли? Кроме того, поначалу они вызывают повышенное слюнотечение и нарушают положение челюсти, что ведет к повреждению и расшатыванию зубов. Будет необходим регулярный осмотр стоматолога», — качает головой Бенц. А подрезание мягкого нёба или хирургия носа? И снова Бенц качает головой: «Оперативное вмешательство, даже малоинвазивное, всегда несет риск.

Мои коллеги-отоларингологи давно отказались от такой процедуры, если только дыхание не нарушает нормальный ежедневный ритм, например у спортсменов». Но по-настоящему проблему храпа это не решает: шестьдесят процентов прооперированных через шесть месяцев снова возвращаются к изначальному состоянию. Но должны ведь быть какие-то способы? Спреи, зажимы, подушки — интернет кишит такими чудодейственными средствами. Бенц отметает всё. Мне предписано раз в два-три года проходить полисомнографию, чтобы проверять, нет ли у меня врожденного стридора, то есть свистящего дыхания. Тогда уж мне не обойтись без СИПАП-маски. СИПАП-терапия — обычное дело при апноэ во сне. Что ж, надо примерить маски.

МАСКУ, ПОЖАЛУЙСТА!

В отдельной палате сомнолог Беатрикс Маас подгоняет под меня СИПАП-аппарат. Аппарат стыкуется с потоком воздуха пациента и создает повышенное давление в носу и легких, которое облегчает вдох, — а выдох, наоборот, требует усилия. Благодаря этому полость глотки остается открытой, и больше никаких остановок дыхания и хрипов. Аппарат в сером пластиковом корпусе — размером с игровую консоль и не тяжелее ее. Сзади резервуар с водой и нагревательный элемент, чтобы воздух был теплым и влажным. Маас подносит к моему носу пластичную силиконовую маску, с которой свисает трубка длиной с мое предплечье, надевает на голову шапочку из флисовых ремешков и застегивает под ушами на фиолетовые магнитные застежки. Для того чтобы вдохнуть, я должна носом втягивать воздух через узкое отверстие в дыхательном контуре. С усилием. Такая вот замедленная подача кислорода. Будто воздух доходит прямо до верхнего ребра. Пока Маас соединяет маску с трубкой, мне приходится держать аппарат в руках; потом он будет стоять на прикроватном столике. «Сначала немного облегчим выдох, чтобы вы привыкли», — предлагает она. С каждым вдохом в нос навевает теплый влажный ветерок, а вот выдохнуть труднее: аппарат обеспечивает 0,5 миллибара сопротивления, чтобы дыхательные пути остались свободными. Четыре… пять вдохов я еще выдержала. Потом стянула маску с лица. В ушах что-то щелкнуло. Давление подскочило выше горла. Сердце колотится как при атаке или отступлении. «Просто с непривычки, — успокаивает меня Маас. — Соберитесь». «Эта сомнологиня хочет тебя уничтожить!» — вопит организм, оправдывая мою выходку. Конечно, нет. Маас просто демонстрирует работу аппарата, причем по моей же просьбе. «Очень хорошо, фрау Браун, — хвалит она. — Такое давление подойдет?» Я было собралась ответить — и это стало ошибкой. Говорение перенаправляет воздух, чтобы голосовые складки могли вибрировать. Но аппарат не понимает этого и буквально «набивает» воздухом горло. Я захлопываю челюсти, дышу, преодолевая внутреннее сопротивление тому, чтобы провести хоть ночь в этой маске. «Правда, будет похоже, словно вам надели на голову полиэтиленовый пакет», — предупреждал меня профессор Феликс Херт, главврач центра. Могут пройти месяцы, пока пациенты с апноэ освоятся работать с аппаратом в одной связке. Восемьдесят процентов пациентов гейдельбергской клиники тем не менее привыкают к СИПАП-терапии. Сколь же тяжелы их страдания?

Бернхард Ройс на ногах уже с четырех утра. Для него — обычное дело. «Я пташка ранняя», — улыбается каменщик. Ройс, полный, но мускулистый мужчина с добрыми глазами, производит впечатление человека, много работающего на открытом воздухе. Он сидит за столиком в отдельной палате сомнологического центра. Его ночь, под видеонаблюдением и с еще большим количеством датчиков, чем у меня, протекала спокойно. «Отлично выспался», — сообщает он. Так было не всегда. Два года назад его супруга настояла, чтобы он пошел к пульмонологу. «Она сказала, у меня во сне останавливается дыхание, — вспоминает он. — Я не хотел верить». Врач дал ему полисомнограф. На протяжении двух ночей тот записывал все данные о его сне, а также насыщении кислородом. Жена, возвращавшая аппарат, получила строгий наказ: Ройс должен явиться на прием немедленно. «Врач сказал, что у меня дыхание как у фридайвера, и если я не начну лечение прямо сейчас, то не доживу до пятидесяти пяти. — Тогда ему был пятьдесят один год. Ройс задумчиво покачивает головой: — Я-то думал, что в полном порядке. А оказалось, что дыхание останавливается пять раз в минуту. Самая длинная остановка аж семьдесят секунд».

Уже на первую ночь Ройс получил в сомнологическом центре СИПАП-аппарат. Назальную маску и датчики на грудь, голову, руки — засыпать оказалось трудно. Но уже на следующее утро он заметил изменения: «Я просто обалдел, как хорошо себя чувствую». Впервые за многие годы он по-настоящему отдохнул. Состояние, доселе неведомое. И, конечно, непременно хотел его сохранить, пусть даже ценой стрессового использования СИПАП-аппарата. «Два года прошло. Сердце всё еще колотится, когда надеваю маску в постель. Но уговариваю себя: для твоей же пользы, — смущенно признается Ройс. — Жена уже привыкла к тихому жужжанию аппарата на тумбочке». Он научился переворачиваться, не запутываясь в проводках. Не всем удается приспособиться к СИПАП-терапии. Андреас Бенц сокрушается: «Если неправильно использовать аппарат, половина эффекта теряется». Его пациенты после четырех недель применения аппарата проводят контрольную ночь в клинике. Если они нормально приспособились к маске, то, как Ройс, проходят обследование раз в год. Конечно, при этом пациент должен быть настроен на то, чтобы бороться за каждый год жизни. Так и Ройс ежевечерне берет маску, чтобы улучшить качество жизни. «Я всегда думаю о жене и маленькой дочке, — говорит он. — Прогулки с ними и катание на велосипеде снова доставляют мне удовольствие. Работа больше не в тягость. И, наконец, я снова могу ездить на мотоцикле. Прежде у меня не было сил». Из-за многолетнего апноэ во сне его сердце увеличилось, пришлось сесть на медикаменты. И всё равно он в форме — как никогда. В благодарность повел жену покупать новый мотоцикл. Грузный каменщик встает, натягивает куртку и берет со стола мотоциклетный шлем. СИПАП-аппарат он бережно укладывает в рюкзак. Сегодня вечером ему снова придется заступить на смену. «Чувствую себя так, будто могу валить деревья, — говорит на прощанье Ройс. — Чего еще желать?»

Часть IV

Прекраснейшие вздохи и последний вздох

Глава 11. Задыхайся, пыхти, стони! Любовь, секс и диспноэ

Звонит телефон. Я беру трубку: «Алло?» Нет ответа. В который раз только это дыхание. Сдавленное, дрожащее. Глухо гудящее. Кладу трубку. Я чувствую себя пристыженной, будто в чем-то виновата. С чего бы? Мне одиннадцать лет. С тех пор как родители развелись, в телефонной книге остались мы с мамой. Два женских имени, рядом — номер. В Баварии восьмидесятых это действовало на некоторых мужчин как приглашение. Сегодня у каждого мобильный, и в телефонных книгах давно нет нужды. Озабоченным стало сложнее находить по телефону незнакомок, которым можно навязывать собственную похоть. Чему я очень рада. Меня только удивляет, как подобное сексуальное приставание вообще может функционировать: нет ведь ни касаний, ни взглядов, нет даже слов. Одно дыхание. Но его посыл недвусмысленный.

Связь секса и дыхания прямая. Переплетаясь друг с другом, мы не только чувствуем прикосновения и вдыхаем запахи. Мы слышим и дыхание: поверхностное, быстрое, неровное, — даже ощущаем, как оно касается уха или груди. Бóльшую близость трудно и представить. Это возбуждает. Порнофильмы не отличаются ни замысловатым сюжетом, ни содержательными диалогами. В мейнстримном кино, как правило, лишь стоны героини сигнализируют: я кончаю. До сих пор наука игнорировала значимость этих звуков. Они рассматриваются в основном как сопровождающие, а не как независимые сигналы. Неужели дыхание при сексе не выполняет иной функции, кроме как возбуждать в мозге нейроны, способствующие повышенному обеспечению кислородом соответствующих мышц и тканей влагалища и пениса? В животном мире известны примеры того, как звуки приуготовляют секс. Вот благородный олень: кто может чаще издавать рев во время года, тот с большей вероятностью будет услышан, — некоторые самцы ревут до тысячи раз в сутки. Большие поганки соревнуются особо низкими голосами. Самцы дроздовидной камышовки завоевывают самку, если владеют самым обширным вокальным репертуаром. Гнатонем Петерса из семейства мормировых, из-за свисающего хоботка названный также нильским слоником, привлекает самок щелкающими звуками из наполненного воздухом плавательного пузыря. Не говоря уж о некоторых видах птиц и грызунов, которые сигнализируют акустически: я готов. Несколько лет назад британские исследователи, занимающиеся изучением берберских обезьян, обнаружили заинтересованность самцов имитацией призывных криков самок, проигранной через громкоговорители. А о медвежьих павианах известно, что самцы во время случки издают победные возгласы — может, для того чтобы синхронизировать движения, а может, чтобы отпугнуть других самцов. Возможно, женским сигналам просто еще недостаточно уделено внимания?

В то время как животным достаются только звуки, люди могут вербально высказывать свои потребности. Без этой возможности поставщики секс-услуг по телефону не могли бы предложить своим клиентам многого. А парам, которые в силу обстоятельств редко видятся, оставалось бы лишь передавать свои сексуальные мысли через сообщения в WhatsApp (что, может, и предпочтительнее для миллениалов, ставящих чаты выше телефонных звонков). Возможность озвучить сексуальные желания вслух бывает, однако, весьма полезна. В 1993 году Антиохский колледж искусств в штате Огайо заполонил первые полосы убойными заголовками. Для того чтобы оградить своих студентов от нежелательных сексуальных домогательств, предписывалось во время свиданий получать одобрение на каждый следующий шаг. «Хочешь расстегнуть блузку, получи "да"; хочешь взяться за грудь, получи "да"; хочешь продвинуть руку вниз, получи "да"», — гласило распоряжение дирекции, распространенное по громкоговорителю. За это нововведение школа получила по полной. Однако некоторые студентки одобрили новую политику: не из-за этих якобы защищающих мер, а из-за того, что почувствовали секс «лучше, разнообразнее, более захватывающим и удовлетворяющим», с тех пор как могли четко сформулировать свои потребности.

У кого нет слов, тот может выразить себя в паравербальной коммуникации — «ах!» или «ох!». Даже такими скупыми средствами партнер способен задать направление, не произнося: «Вперед! Правее! Остановись! Давай!» — на манер регулировщика на перекрестке. Дыханием мы даем понять партнеру, на какой стадии находимся: в процессе или на исходе. У женщин, как и у мужчин, эти возгласы связаны с сокращениями гладкой мускулатуры в тазовом дне. Возможно, благодаря им мышцы даже расслабляются. В британском опросе восемьдесят процентов женщин заявили, что во время секса они имитируют усиленным дыханием оргазм, который — им уже понятно — не будет достигнут. Ради стимуляции партнера. Хотя мужчины на пути к оргазму выражают себя сдержаннее, они чаще ловятся на симуляцию счастья, чем женщины. В опросах они оценивают такие акустические приемы как стимулирующие — и не слабее прикосновений. Звуки стонов могут подстегнуть оргазм, даже если они в какой-то степени притворные.

ГОСПОЖА ДЫХАНИЯ

Дыхание для каждого из нас — насущная необходимость. Не получить воздуха — смерти подобно. Но есть люди, осознанно жаждущие такого события. Для них удушение — стимуляция. Вот Пит. Историк культуры сегодня встречается с доминанткой, чтобы из него «выбили дух». Мне позволено присутствовать. Для меня это первый визит в БДСМ-студию. Госпожу Пита — которую знаю только по псевдониму Эмма Стил — я зауважала уже по телефону: «Шестнадцать ноль-ноль. Ни на пять минут раньше. Вовремя!» Поэтому уже четыре минуты топчусь перед серым берлинским многоквартирным домом и не решаюсь позвонить. Наконец — шестнадцать. Прохожу задним двором и на одном из подъездов читаю табличку: «Люкс GbR»[63]. Звоню. За дверью нечто вроде комнаты ожидания: комод, стул, неработающий уличный фонарь. На стене — ревущий олень и неоновая реклама пива «St. Pauli» пивоварни «Астра». Чувствую себя Алисой, нырнувшей не в ту кроличью нору. Коридор ведет в другой задний двор. Обрамленный цветочными клумбами и едва защищенный от посторонних взглядов из темных оконных глазниц, под раскидистым деревом прячется садовый домик. В дверях стоит блондинка. Босая, розовый топ, модные «мамины джинсы», ненакрашенная — разве что ярко-розовая помада на губах. «Виктория, — представляется она. — Тебе назначено?» Если она и ожидала клиента мужского пола, виду не подает.

Внутри с верхней лестничной площадки на меня взирают пустые глазницы — на полке выстроились в ряд маски. Главным образом это противогазы, но под ними еще и черный адский единорог со зловещими красными кольцами очков и серый латексный волк. Рядом стоит шкафчик с выдвижными ящиками, на каждом маркировка, как у консультанта по налогам: «Бюстгальтеры», «Корсажи», «Помпы»… «Подожди здесь, — говорит Виктория и открывает следующую дверь. — Я предупрежу Эмму, что ты пришла». Комната, куда меня привели, затемнена двойными шторами. Только через открытое окно пробивается немного света и слышен глухой шелест покрышек об асфальт — позади дома автобан. Пахнет деревом и свечным воском.

Обстановка не такая устрашающая, как я себе представляла. У кирпичной стены деревянная кровать с синим балдахином и такой же простыней. В тон ей бархатное кресло и деревянный стул у столика. Даже поцарапанная парта не заставляет меня думать о шикарных ролевых играх — за похожей я сидела на математике и географии. Но чем дольше я оглядываюсь, тем больше помещение раскрывает себя (и меня — от каждого шага скрипят половицы). В каркас кровати вмонтированы кольца. Подходящие веревки болтаются на мясницких крюках, вколоченных в стену. Четыре зеркала расположены так, чтобы клиент видел себя со всех сторон: висит он на карабинных крюках, спускающихся с потолка, или привязан к кровати. Возле ящика со стикером «флисовые одеяла» еще один: «НС[64] респираторы/маски». За дверью Эмма Стил хранит прищепки, собачьи ошейники, определенный кожаный инвентарь и противопожарную кошму — интересно, на какой случай? В напольной вазе вместо обычных сухих растений любовно скомпонован букет из выбивалок для ротанговых ковриков. Да, у госпожи есть стиль.

Шаги на лестнице предвещают ее появление. Изящная дама в умопомрачительно высоких лаковых сапогах протягивает мне руку: «Рада познакомиться». С коротко стриженными светлыми волосами и помадой цвета спелой вишни, Эмма Стил могла бы сойти за клавишника поп-группы восьмидесятых — разве что прикид неподходящий. Темно-зеленая блузка застегнута над пышным декольте. Маленькие крючочки удерживают черную юбку на бедрах. Мы садимся за столик. Стил уже тринадцать лет работает доминанткой и дает мастер-классы интересующимся БДСМ. «Дыхание играет в нашей профессии большую роль, — говорит она. — Когда я контролирую дыхание, то контролирую поток энергии в теле. Глубокое или частое дыхание меняет ощущения, восприятие. Поэтому во время моих сессий я требую от клиента дышать определенным образом». Разумеется, ее услугами пользуются в основном мужчины, но бывает, что и женщины. Всем за тридцать. Отвечая на мой вопрос, Стил начала с ограничения, то есть дросселирования дыхания: «Оно происходит автоматически, когда человек надевает противогаз или латексную маску. Для некоторых клиентов это особая форма подчинения. Другие, хоть и глядят мне в глаза, ищут особого экстаза, возникающего из-за кислородного голодания в головном мозге. Третьи вольны сказать: я, мол, благодаря этому переживаю потрясающий оргазм. И всё это совершенно законно».

Успокаивающим тоном приветливой косметички Стил объясняет мне, что здесь будет происходить. «Если хочешь, можешь тоже надеть маску, — добавляет она. Я пока воздержусь. — Объект еще в душе. Пойду, гляну, готов ли он». Объект — нескладный мужчина за пятьдесят, с трехдневной щетиной и в очках. «Привет, я Пит!» — радостно сообщает он. Снимает клетчатую рубашку и бежевые шорты. Выскальзывает из трусов. Стоит передо мной с безволосой грудью и висящим пенисом. Воодушевленный, будто мы, двое студиозусов, сидим рядком в туристическом автобусе, летящем в неизведанные края, с Эммой Стил в роли вожатой. «Вы давно знакомы?» — спрашиваю я. Своего рода эквивалент невинному: «Вы отдаете предпочтение этому сопровождающему?» Пит с готовностью отвечает: «Три года». Стил прерывает нашу светскую беседу. «Надень одну из твоих масок!» — приказывает она Питу. Тот роется в своем рюкзачке и вытаскивает кучку резиновых лоскутов: «У меня тут одна с металлическим глянцем, миленько полупрозрачная. Или маску дьявола? Хотя сего дня она, наверное, некстати». Стил властно указывает на одну из разложенных на столике: «Эту». Пит натягивает черную латексную балаклаву. Она сидит на голове как кондом, более прозрачный со стороны лица. Его черты словно растворяются под мягко мерцающим материалом. Только рот и глаза четко видны в прорезях. Два крошечных отверстия у ноздрей пропускают немного воздуха. Я слышу, как дыхание Пита становится тяжелее. Или это от возбуждения? Наше путешествие начинается.

ОПЬЯНЕНИЕ ОТ НЕХВАТКИ ВОЗДУХА

Старейшее из известных описаний асфиксиофилии — в переводе с греческого нечто вроде «радость в отсутствии пульса» — пришло не из научных трудов, а из беллетристики. В романе «Жюстина, или Злоключения добродетели» 1787 года маркиз де Сад изображает возникновение эрекции через повешение. Феномен, явно открытый во время широко практиковавшихся тогда публичных казней. В 1838 году дублинский доктор Дж. Макартни писал своему коллеге: «Я также наблюдал два случая сильнейшего приапизма у двух мужчин, принявших смерть через повешение». Очевидно, зрители подобных казней делали собственные выводы: уже в XVI веке проститутки пробовали бороться с мужской импотенцией, ограничивая тем доступ воздуха, отмечено в одном — весьма скупом — исследовании по теме. Во всяком случае, достоверно известно, что в 1793 году, через два года после первой анонимной публикации «Жюстины» в Париже, композитор Франтишек Котзвара умер в лондонском публичном заведении от повешения. Проститутку, найденную с ним, обвинили, но позже оправдали.

В одном из ранних учебников по медицине описывается случай нечаянного самоповешения двенадцатилетнего мальчика в XIX веке, во время его экспериментов с удушением. Подростки склонны к нарушению границ. Игры с обмороками или затягиванием косынки на шее — не что иное, как ограничение дыхания, — курсируют по школьным дворам мира. Школьники одновременно душат друг друга или нажимают на сонную артерию, пока не наступает короткий обморок. У этих игр редко бывает сексуальный подтекст. Скорее, дело в желании испробовать новые состояния сознания, — возможно, пережить экстаз. Выход из обморока способен вызывать чувство эйфории — своего рода наркотическое опьянение без наркотика. Почему организм реагирует на кислородное голодание ощущением счастья, изучено недостаточно. Обычно такие проявления наблюдаются лишь в случае тяжелой болезни или опасного ранения. Возможно, природа дает нам толику добра, чтобы дурманом умягчить смертельную борьбу за жизнь. Разве не все мы желаем уйти «счастливыми и ублаженными»?

Школьницей я тоже разок попробовала эксперимент с ограничением дыхания. Кто-то из одноклассников прослышал, как устроить себе обморок. На большой перемене мы гипервентилировали за мусорными контейнерами и жали друг другу на грудь. Ничего не вышло: потому, наверное, что знали только по слухам и, на счастье, понятия не имели, как всё делается. Во всяком случае, в обморок никто не упал. Интерес прошел сам собой. Сегодня дети могут посмотреть на YouTube, как их сверстники в России или Индонезии отправляют себя в «нокаут». Особенно опасно, когда они экспериментируют, оставаясь дома одни. В 2009 году в Германии такой смертельный случай попал на первые полосы газет, поскольку четырнадцатилетний мальчик удушил себя прямо за компьютером. Когда мать его обнаружила, на мониторе было открыто руководство по странгуляции. Полезный вклад вносят в интернете такие форумы общественных организаций, как французский APEAS[65] или G. A. S. P.[66] из США, которые занимаются просветительской работой и обучают родителей, как говорить об опасности таких «игр» с детьми. Это чрезвычайно важно. Объяснить, как функционирует дыхание и что происходит, когда оно останавливается, не просто. Но дети интересуются этим, они понимают, что дышать — значит жить. Вот и пробуют, как далеко можно зайти в контроле дыхания, а с ним и жизни. Ребенок склонен считать себя неуязвимым. Чего мы не знали, проводя опыты на школьном дворе: у головного мозга колоссальная потребность в кислороде. На сотню граммов мозговой ткани требуется от трех до пяти миллилитров в минуту. Это около двадцати процентов нашего общего потребления в состоянии покоя. Хотя по сравнению с оставшимися органами наш мозг почти ничего не весит. Когда прекращается доступ кислорода, он использует собственные запасы энергии. Но они минимальны — всего на двадцать секунд. Если кислород перекрыт полностью, уже через несколько секунд отключается сознание — своего рода защитный механизм организма. Как правило, оно возвращается, как только подача кислорода возобновляется. Однако три — шесть минут без этого жизненно необходимого газа наносят клеткам мозга необратимый ущерб. Защемленная вена провоцирует разрыв кровеносных сосудов в мозге вследствие повышения давления, как при инсульте. Пережатая сонная артерия ведет к неврологическим повреждениям. Ограничение доступа кислорода — определенно не игра.

Про Пита я знаю, что на его сексуальность повлияли события детства. Свои предпочтения он внезапно обнаружил, когда дрался с двумя подружками. Одна из девочек прижала его к полу, а другая села ему на лицо. То прежнее чувство насилия над собой он до сих пор ищет в сексуальных отношениях. Вот он стоит, голый, в одной маске, перед Эммой Стил. Доминантка накладывает ему резиновый жгут на пенис и яички. «Ты понял: я могу сделать с тобой всё, что захочу? — она щиплет его за соски. — Дыши!» Пит, отчаянно хохотнув от боли, падает на колени. «За мной! — Стил чеканит каждый шаг по паркету. — Расстилай!» Она протягивает Питу нечто черное, похожее на мешок для трупов, знакомый по криминальным сериалам, только в латексном исполнении: с петлями для связывания и молниями, сходящимися на уровне груди. Пит ногами вперед залезает в мешок, укладываясь на спину. Стил заправляет его плечи и застегивает молнию до горла. «Не слышу, как ты дышишь! — Объект почти полностью упакован в латекс, дышит ртом, глубоко и глухо. — Следи, куда направляешь дыхание! Каждый вдох между анусом и гениталиями. Я контролирую тебя. Ты ведь знаешь, лишу в любой момент». — «Да, госпожа».

Она достает веревки. Надежно крепит мешок к кровати: «Дыши громче! Быстрее!» Пит начинает шумно гипервентилировать. Эмма Стил сама натягивает латексную маску, застегивает на затылке. Маска, как и у Пита, просвечивает. Барочный узор обрамляет глаза. Черты лица расплываются под второй кожей. Она стоит у кровати в образе ожившего манекена из шикарной витрины. Доминантка во всю длину ложится на беспомощного Пита, своим весом сдавливает его грудную клетку. Теперь ему приходится преодолевать сопротивление, чтобы наполнить легкие воздухом. Стил начинает дышать в его ускоренном ритме, — видимо, чтобы подбодрить. Для моих ушей звучит как секс вдвоем — без контакта кожей к коже. Слишком тесная близость не способствует свободному дыханию. Можно ли дышать в экстазе?

«Теперь тридцать раз так быстро, как можешь!» — требует доминантка. Я опасаюсь, что ее объект потеряет сознание. Иногда гипервентиляция предшествует обмороку. Является ли он следствием, изучено недостаточно. В 1963 году американский ученый Герберт Зальцман заставил тринадцать подопытных мужчин гипервентилировать полные шестьдесят минут; ни один не отключился. В 2008 году нидерландский невролог Роланд Д. Тийс провел эксперимент с одиннадцатью добровольцами, которые после гипервентиляции два раза по пятнадцать минут не показали симптомов обморочного состояния.

Пит вздыхает. Стил лежит на нем и дышит синхронно. Три долгих, особо глубоких дыхательных движения похожи на стоны оргазма. «Напряги все мышцы!» — приказывает доминантка и вдруг резко сжимает ладонью горло Пита. Становится невозможно тихо. Даже автобана не слышно — окно закрыто. Только где-то на спрятанных часах тикает секундная стрелка. Я насчитываю двенадцать секунд. Двое вместе выдыхают. Пит сопит как спящий, одолеваемый ночными фантазиями. Стил садится рядом на кровати. Дает ему пососать палец, обтянутый черной кожаной перчаткой. Другой рукой зажимает ему нос. Когда отпускает, он выглядит готовым отдаться полностью. Шепчет: «Спасибо, госпожа». Я не уверена, благодарность ли это за доступ к воздуху или за паузы между вдохами.

Стил достает серебристые зажимы для сосков, которые точно предвещают рваные раны, черный противогаз и упаковку чего-то красного. Стейк с кровью? Натянуть противогаз на латексную маску не так-то просто. Стил сражается с ним, встав коленями на кровать, пока Пит лежит явно без возможности вдохнуть. Нижняя маска чмокает, из трупного мешка доносится стон. У меня отваливается челюсть. И это удовольствие? На лице определенно останутся пятна. На мгновение партнеры выходят из роли. «Плохо сидит на носу», — замечает Пит, словно на примерке очков у окулиста. «Так лучше?» — спрашивает Стил, растягивая резину. Когда всё наконец на своих местах, она в награду прижимает его голову к своей груди. Две трубки привинчиваются к маске. Через ту, что на затылке, Стил будет накачивать противогаз. Теперь Пит в БДСМ-баллонете. Дышать он может только через вторую трубку, свисающую спереди. Мне это представляется всасыванием воздуха через соломинку. Сперто. Непродуктивно. Эмма Стил расстегивает молнию на его груди, прилаживает зажимы для сосков. Мне не видно, но, кажется, они не держатся. Раздается гомерический смех: «Да ты перепотел! Мне это нравится». Дифирамбы поту? Меня бы от одного вида передернуло. Стил невозмутимо прищемляет соски пальцами. Объект в мешке трепыхается, но двойной слой латекса приглушает его стоны. Стил рукой поглаживает отверстие трубки, через который Пит дышит. Интересно, как он себя чувствует в тугой влажной резиновой тюрьме, отрешенный от нас, от своей обыденной жизни, от живительного кислорода? Заходится ли его сердце от страха? Или, наоборот, ему спокойно в безопасном месте? До появления на свет мы погружены во влагу в темноте материнского чрева, получая кислород только через пуповину. Мы, конечно, не можем этого помнить. Наша долговременная память, судя по всему, начинает делать верные зарисовки лишь на втором году жизни. Однако опыты с крысами показали, что инфантильная амнезия, свойственная млекопитающим, гасит не всё, что животные переживают в первые дни после рождения. А может быть, в нас таятся и предшествующие воспоминания, хоть и смутные. Стил сидит на краю кровати, прямо в изголовье, склонившись к Питу. Не только ее жесты, поглаживания по голове и воркование напоминают мне мать у постели ребенка. Он тоже отдается всему, что она делает, с доверчивостью, на которую вряд ли способен взрослый. Доверяет свое тело и ниточку, на которой держится жизнь: дыхание. В твердой вере, что она знает, как ими распорядиться.

Тем не менее всё это отнюдь не безопасно. «Не могу себе представить, чтобы странгуляция или компрессия не несли риска остановки сердца», — написано в эссе Джея Уайзмана, «хиппи-мишки» и опытного адвоката БДСМ-сцен в США. Под определение БДСМ подпадают разные виды сексуальных игр, в том числе садомазохизм и бондаж, признающие причинение боли и нанесение ран. Такие практики, как ожоги, порезы или электрошок, Уайзман считает вполне безвредными — при согласии всех участников и соблюдении мер безопасности. Однако методы, перекрывающие доступ воздуха, он рассматривает как более чем сомнительные: «Никогда не знаешь, в какой момент человек потеряет сознание, пока этот момент не наступит. А потому обморок предельно трудно предсказать».

Такая неопределенность стоила жизни Майклу Хатченсу, солисту австралийской рок-группы INXS, который — предположительно ненамеренно — повесился на ремне в отеле Сиднея. И актеру Дэвиду Кэррадайну, которого в 2009 году горничная нашла в шкафу с затянутой вокруг шеи веревкой. Жертвами подобных аутоэротических «случаев смерти» становятся преимущественно мужчины: они конструируют подвесные и удушающие механизмы, с помощью которых случайно убивают себя. Только в Германии фиксируется в год примерно сто случаев погибших таким образом, дома в одиночестве. Возможно, их значительно больше: зачастую близкие одевают их, прежде чем вызвать полицию. Самоубийство не столь позорно, как несчастный случай при мастурбации с удушением.

«Голову вверх!» — командует доминантка объекту. Она освобождает Пита от верхней маски, и тот с облегчением втягивает воздух. «Не стоит благодарности, — усмехается Стил и оборачивается ко мне: — Не хочешь примерить?» Ее голос мягок как шелк. Их безбоязненная связь трогает меня, но я не хочу быть ее частью. Однако любопытно, что же чувствует Пит — хоть приблизительно. Так что я выбираю кроваво-красную маску, Стил достает ее из упаковки и надевает мне на голову.

Латекс ложится на мою щеку как теплая ладонь. Через носовые отверстия воздуха поступает больше, чем я ожидала. Смотрюсь в зеркало: там отражается морщинистый инопланетянин из «Звездных войн», так называемый дресселианец, только в моих шмотках. «С твоего согласия я застегну молнию? Если подашь руками знак, открою снова», — успокаивает Стил. Маска плотно прилегает к моему лицу. Мир исчезает за латексной пленкой. С каждым вдохом маска становится теснее, при выдохе ослабевает. Наверное, так работают жабры. «Сконцентрируйся на дыхании. Замечаешь: воздуха внутри постепенно становится меньше? Просто отпусти свои мысли», — голос Стил звучит деловитее, совсем как у моей учительницы йоги. Прислушиваюсь к отзвуку, пока втягиваю в себя оставшийся под маской кислород. Наверное, с каждым вдохом я поглощаю сейчас больше углекислого газа. Обычно его содержание в воздухе ниже одного процента. Если при таком показателе происходит незначительное повышение, существенного влияния на организм он еще не оказывает. Его концентрация должна приблизиться к двум процентам, чтобы хемосенсоры реагировали на него. Тогда сосуды расширяются, особенно капилляры. Через них проходит больший поток крови. Дыхание углубляется: при вдохе объем воздуха в легких увеличивается на тридцать процентов. Начиная с четырех процентов содержания углекислого газа в воздухе, дыхание учащается — организм стремится избавиться от него. Если такой воздух вдыхать долго, «тяжелеет» голова, появляется предчувствие головной боли — состояние, для восприимчивого человека уже крайне дискомфортное. В 1918 году исследователь Алан Драри пригласил в свою лабораторию в Кембриджском университете солдат, участников Первой мировой войны, которые, как мы сейчас бы сказали, страдали посттравматическим стрессовым расстройством. В определенных ситуациях они испытывали удушье; в переполненном метро, в подвальных помещениях или кинотеатрах — паническую атаку. Драри рассадил сорок три ветерана и контрольную группу в две аудитории, где они в течение двенадцати минут дышали обычным воздухом. Затем подал туда воздух с четырехпроцентным содержанием углекислого газа. В контрольной группе участники вздыхали в среднем на 2,8 раза больше, чем раньше, — для Драри показатель обычного внутреннего напряжения. Во второй группе он насчитал дополнительных вздохов в среднем 7,5. Помимо этого, свыше восьмидесяти процентов солдат сообщили о симптомах, «идентичных» или «сходных» с их паническими атаками. С тех пор наблюдаемое Драри воспроизводилось в различных опытах, в том числе с возвратным дыханием. Как раз то, что происходит в моей маске. Доза определяет ядовитость. Углекислый газ вызывает паническую атаку у предрасположенных к ней индивидуумов. Но и психически устойчивые люди при его высоком содержании проявляют признаки стресса. Начиная с шести процентов, у некоторых наблюдаются болезненные ощущения при вдохе. Тахикардия, слабость, нарушение зрения, головокружение и спутанность сознания могут сопровождать передозировку углекислого газа. С десяти процентов начинается шум в ушах и жжение в глазах; озноб, повышенные потоотделение и кровяное давление. Возможно, отказывают мышцы — одна из причин запрета при экспериментах с контролем над дыханием: DON’T TRY THIS AT HOME (ALONE)[67]. Разумеется, есть люди, которые выдерживают высокие концентрации от пяти до десяти минут. Но у большинства подгибаются ноги, и они падают на колени. При двенадцати процентах одолевает сонливость. Всё тело трясет, начинаются судороги. Тошнота подступает к горлу. Свыше семнадцати процентов — пять минут до обморока, затяжной потери сознания и, в конечном итоге, смерти. В Германии около сорока миллионов свиней каждый год так проводят свои последние минуты — отравлением углекислым газом их готовят к промышленному забою.

«Каждый человек, подобно луне, имеет свою неосвещенную сторону, которую он никому не показывает» — известный афоризм Марка Твена. А что, если игры с ограничением дыхания — моя темная сторона? Головой, упрятанной в латекс, я сканирую свое тело в поисках признака повышения углекислого газа в крови. Голова не кружится? Пальцы не немеют? Что это за жгучее покалывание между лопатками? Ах, это же перцовый пластырь, который утром наклеила от ломоты в спине. Я бы хотела что-нибудь почувствовать, какую-то эмоцию, хоть намек на экстаз, — всё-таки я нахожусь в БДСМ-студии в латексной маске… Но я, как размазня, сопя стою перед доминанткой. Может, маска недостаточно плотная? Через застежку проникает воздух? Или я слишком трепетно отношусь к своему дыханию, чтобы взять его под контроль? «Хочешь расстегнуть маску?» — спрашивает Стил. Я отрицательно повожу рукой. Она хихикает. Звучит забавно — словно подружка веселится в примерочной, когда ты натягиваешь несуразное платье. Она снова поворачивается к Питу. Еще немного терзает его пальцами. В последний раз сжимает горло. Ноги в мешке сучат. Когда позволяет ему вдохнуть, открывает мешок и хватает под гениталиями: «Выдохни сюда!» Опять приходят на ум занятия йогой. На санскрите эта поза называется мула-бандха — корневой замок. Не практикующий йогу знает ее и как «тазовое дно». Напрягая мышцы промежности, вы удерживаете энергию в теле. Или, цитируя индийского гуру Б. К. С. Айенгара: «Йог пытается таким образом достичь истинного источника творчества». Известно ли это Эмме Стил?

Она гладит Пита по лицу. «Медленно попрощайся с мешком, с маской, с передачей контроля, — освобождает его голову от латексной личины, расстегивает мешок для трупов. — Привет!» Ее голос преисполнен любви и нежности. Оба тихонько смеются. Пит мокрый от пота и гормонов, по щекам текут слезы. «Это так прекрасно, — говорит он едва слышно. — Так прекрасно отдать свое дыхание. Так расслабляет». Передышка не затягивается. «Сейчас будет больно», — предупреждает Стил. Она развязывает жгут на его гениталиях. Он стонет — на сей раз точно от боли. Через несколько минут он уже в состоянии держаться на ногах. Доминантка обнимает его. То, как эти двое смотрятся сейчас: радостно, интимно, глубоко погруженными в себя, — впечатляет меня куда сильнее, чем всё происходившее в последние шестьдесят минут. «Хочешь пить, да? — Она подает ему, присевшему на кровать, стакан воды. — Как ты? Хочешь мне что-то сказать?» Он отвечает: «Благодать. Как медитация. Только всегда немного с болью».

Пит исчезает в душе, Эмма Стил — в кухне. Она возвращается с блюдом сластей. Он — одетым. Оба в прекрасном настроении сидят рядышком на кровати и хрустят печеньем с начинкой «PRINCE», пока я задаю свои вопросы. «Как пристрастие к передаче контроля влияет на половую жизнь?» — «У меня часто возникает желание поиграть с дыханием, занимаюсь этим с другими, иногда сам с собой. Тридцать лет назад я признался своей тогдашней подружке, что практикую БДСМ. Поверьте, было так же трудно, как признаться, что ты гомик, гомосексуалист. Сегодня я живу нормально со своими партнершами». — «Люди вроде нас тогда считались извращенцами», — вставляет Эмма Стил. Пит кивает: «Сейчас это почти что мейнстрим». Я продолжаю спрашивать: «Во время ограничения воздуха вы достигаете оргазма?» Стил заверяет: «Само собой. Некоторых объектов мне даже не надо касаться. Сегодня вот было так интенсивно, что я отказалась от дополнительной стимуляции». Пит кивает: «Раньше я искал в экспериментах с дыханием сексуальное удовлетворение. Сейчас этот аспект уже не играет первостепенной роли. Я наслаждаюсь умением дышать под Эммой, подчиняться ее руководству. Для меня дыхание превращается в нечто материальное. В большинстве культур "пневма" или "спиритус" означают не только дыхание, но и дух, нечто нематериальное: "Дух, как ветер, веет где хочет", — сказано в Библии. Для меня же дыхание — это то, что соединяет тело и дух. При ограничении дыхания чувствуешь их как единое целое». Пит может задерживать дыхание на три минуты — это выше среднего. Когда он «погружается», Стил внимательно следит за ним: «Я считаю его вдохи и во время пауз не дышу вместе с ним. Конечно, стопроцентной гарантии нет, ведь функционирование легких зависит от того, в какой ты сегодня форме. Но мы знакомы так давно, что я знаю, сколько он выдержит». Тут я не могла не возразить: «Разве можно различить наслаждение и несчастный случай, когда человек упакован в мешок под двумя масками?» Стил улыбается: «По тому, насколько сильно он трепыхается или как затихает; я прерываю сессию в последний момент». — «А оказывать первую помощь вы умеете?» — «Это должен уметь каждый, практикующий БДСМ». — «Я чувствую, что она всё время со мной, а не блуждает мыслями где-нибудь, — добавляет Пит. — Сегодня было просто гениально. Я чувствовал себя в мешке как в коконе. Становился всё более податливым, душой и телом превращался в себя обновленного». — «И сердцебиение не участилось?» — удивляюсь я. «Один раз я чуть не поддался панике, когда вторая маска сначала не встала на место. А так я всегда был в себе, всегда с ней. Такое умиротворение, что не хотелось вообще возвращаться… Мне не хочется об этом говорить. — Он надолго умолкает, а потом едва слышно добавляет: — Казалось, я могу навсегда ускользнуть».

ДЫХАНИЕ, ПОЛНОЕ НАСЛАЖДЕНИЯ

Лишение воздуха способно давать наслаждение. Но и свободное дыхание может приносить его. Оно поддерживает седативные и возбуждающие системы в организме, активирующиеся во время секса. Когда вы отдыхаете, сидя на диване, кровоснабжение тканей влагалища уменьшается, парциальное давление кислорода снижается. Однако эротической сцены по телевизору или сексуального шепота на ушко достаточно, чтобы кровь прилила к стенкам влагалища и клитору, пещеристое тело которого увеличивается в одиннадцать раз. Дыхание и биение сердца учащаются. Вместе с кровью поступает и больше кислорода. Содержание кислорода в тканях в следующие двадцать секунд возрастает в четыре — восемь раз. Влагалище увлажняется и остается таковым, пока стимуляция продолжается, — в так называемой фазе плато, когда вся область гениталий набухает и чувства сконцентрированы там. Кровяное давление и частота дыхания повышаются вне зависимости от того, мастурбируете вы или занимаетесь сексом с партнером. Сила звуков тоже. Оргазм — быстротечное удовольствие, длящееся около тридцати сжатых секунд. После пика возбуждения кровяное давление снова понижается. Пока содержание кислорода в тканях вернется к изначальному уровню, может пройти до тридцати минут. Иногда женщины после высшей фазы могут вернуться в фазу плато — предпосылка к нескольким оргазмам за один цикл.

В спокойном состоянии мужского полового члена губчатое тело и пещеристые тела, отвечающие за эрекцию, также мало наполнены кровью. Об этом заботятся симпатические нервы — нервные сплетения, передающие сигналы для активизации. Симпатические нервы связаны непосредственно с мускулами в стенках артерий пениса, чтобы они оставались в тонусе и сдерживали приток крови. Иначе речь шла бы о длительной непроизвольной эрекции. Как только химические агенты-«посланники» в головном мозге — и среди них окись азота — сигнализируют о возбуждении, за дело берется парасимпатическая система. Антагонист симпатической, она регулирует фазы разрядки, в которые тело отдыхает. При сексуальном возбуждении именно она командует: «Расслабиться!» Как только мышцы ослабляют напряжение, в пещеристые тела приливает кровь. Половой член поднимается и крепнет — теперь снабжению кислородом нет преград.

Кислород нужен тканям влагалища и пениса так же, как мышцам рук и ног. Но без возбуждения в половые органы его поступает мало. Данные некоторых исследований показывают, что они теряют эластичность, если концентрация кислорода хронически низкая. У женщин это может быть следствием недостатка эстрогенов — например, в климактерический период, известный как «вагинальная депрессия». У половины мужчин, страдающих эректильной дисфункцией, кровоснабжение тканей полового члена находится на низком уровне. Курение тоже вредит кровеносным сосудам, в том числе и мельчайшим капиллярам. Дым сигарет или кальяна содержит окись углерода, которая прикрепляется к эритроцитам там, где должен быть кислород, и клетки недополучают его. Курить после секса (а особенно перед ним) крайне вредно. Сам половой акт с партнером или даже с несколькими, напротив, полезен для тканей как свежий ветер. Здесь действует то же правило, что и для всех других органов и групп мышц: «Use it or lose it»[68]. Вполне вероятно, организм помогает сам себе при «кислородном безветрии», посылая нам эротические сны и ночные поллюции. Даже у эмбриона в матке возникает эрекция.

Исследование израильских ученых представило первые данные, что эректильная дисфункция, возможно, поддается лечению кислородом. На крысах было сделано наблюдение: быстрая эрекция возникает, если их поместить в гипербарическую кислородную камеру. В этой камере воздух заменен чистым кислородом. Кроме того, как при дайвинге, она создает повышенное давление на организм. Таким образом в кровь поступает значительно больше кислорода. У добровольцев, прошедших гипербарическую оксигенацию (ГБО), также уменьшились проблемы с эректильной дисфункцией. Правда, следует предупредить человека, подумывающего о применении такой кислородной терапии: после нее пятая часть мужчин лечится по поводу баротравмы. Цена большего давления на пенис — давление на уши.

Является ли стон своего рода кислородным лечением для тканей? Если и является, то не первостепенным. Секс — не просто биологическое действие. Эрос, чувственность для человека значат не меньше, если не больше. В отличие от основной массы животных мы можем заниматься любовью не сезонно, а в любое время. Фантазии и опыт влияют на удовлетворение так же, как и то, чтό мы в эти минуты чувствуем, пробуем на вкус и запах, видим, слышим. Многие эксперты сравнивают сексуальные ощущения с состоянием транса. Из этнографических наблюдений известно, что некоторые африканские племена могут впадать в экстаз с помощью дыхания. Посредством дыхания и суфиты, мистики ислама, манипулируют своим сознанием. Не является чем-то необычным гипервентиляция перед или во время оргазма. Только остается неясным, задает ли организм таким образом ритм — или это инстинктивное проявление удовлетворения. В среднем во время секса мы дышим так же учащенно, как танцуя фокстрот или сгребая опавшую листву. То есть довольно умеренно. Однако при сексе в лабораторных условиях замерялось даже до сорока дыхательных движений в минуту. При этом в крови уменьшалось количество двуокиси углерода и, соответственно, кровоснабжение головного мозга. Это слегка дурманит и обостряет чувства — приятно перед оргазмом. А громкий стон обеспечивает полный выдох. Тогда не только вы, но, чего доброго, и соседи переживают экстатический секс.

Стонать с крепко сжатыми губами невозможно. В то время как при сексе вдвоем большинство дышит открытым ртом, при мастурбации многие, наоборот, задерживают дыхание. Возможно, это связано с первым сексуальным опытом: подростки, как правило, живут еще с родителями, а потому оргазм должен быть быстрым и тихим. Напрягается всё: дно таза, живот, диафрагма. Даже голосовые складки плотно смыкаются наподобие пневмоклапана. Гхгхгхгхгх. Пфффффуу! Мозг запоминает такое редуцирование — даже если пик ощущается несколько механически, а не как совершенная волна. Глубоко дышать в направлении таза, даже когда накатывает оргазм, требует определенного навыка и поначалу может приводить к осечке. Зато потом сделает восприятие интенсивнее. «Мы привыкаем к удовлетворению с напряжением мышц в области таза. Такое наслаждение приводит к оргазму, при котором стимуляцией симпатической нервной системы выбрасывается дофамин, — очень прицельный оргазм», — сказала в одном интервью австралийский сексолог Оливия Брайант. Контролируемое дыхание, напротив, позволяет достичь более расслабленного состояния возбуждения, которое длится гораздо дольше. В тантре дыхание также играет ведущую роль. Тантра — это древнее учение в индуизме и буддизме, проповедующее соединение тела, духа и души, и исходит из представления, что всё в мире имеет общее происхождение. На санскрите это слово означает «структура» или «единство». Дыхание по данной идее — инструмент восстановления этой связи. В западной вариации на тему тантры — неотантры часто преувеличено ожидание супероргазма. Тот, кому традиционная тантра кажется слишком эзотерической, а неотантра слишком претенциозной, находит и на научном уровне указания на дыхание как на метроном в сексуальных отношениях.

Так, исследователи из Калифорнии в небольшом опыте показали, что пара, поддерживающая визуальный контакт, безотчетно начинает дышать в унисон. Биение сердца тоже синхронизируется — как в песне рок-группы U2: «Two hearts beat as one»[69]. Касания еще больше усиливают воздействие. Кроме того, согласно эксперименту ученых из Университета Колорадо в Боулдере, совместное дыхание также оказывает обезболивающее действие. Так что отцам, которые во время родов «просто» держат будущую маму за руку, не стоит недооценивать своего участия. Психолог Софи Бержерон, руководитель лаборатории сексуального здоровья Монреальского университета, рекомендует тантрическое дыхание, когда секс доставляет болевые ощущения. По разным оценкам, треть женщин испытывала их хоть раз в жизни. При так называемом спаренном или синхронизированном дыхании партнеры садятся друг против друга, соприкасаясь коленями, кладут на колени ладони и в спокойном ритме вдыхают и выдыхают вместе, — своего рода расслабляющая прелюдия. «Ожидание боли порождает страх, — пишет Бержерон. — Страх воздействует двояко: он сдерживает возбуждение, что препятствует увлажнению; это, в свою очередь, делает проникновение болезненнее; часто он ведет к непроизвольному сокращению вагинальной мускулатуры, что опять-таки делает проникновение болезненным, а иногда и невозможным. Поэтому при лечении мы отводим значительную роль техникам, снимающим страх, особенно дыхательным упражнениям и методам релаксации».

Дыхание углубляет любовь. Гармонизирует. Или просто добавляет звучности. Оно питает, красит, освежает кожу. Когда доходит до оргазма, выигрывает и головной мозг: все его отделы интенсивнее снабжаются кровью, насыщенной кислородом. По крайней мере, если его достаточно в помещении. Самцы тритона, помещенные в террариум со сниженным содержанием кислорода, сокращают время на сексуальную активность. Конечно, не стоит механически переносить результаты таких опытов на человека, но регулярное проветривание спальни сексу не повредит.

Глава 12. Испустить дух. Последний вздох

Зита лежит на спине. Одеяло натянуто до подбородка, второе утепляет ноги. Седые кудряшки не прибраны — такого раньше не было. «Раньше» значит в последний месяц. Когда она еще не лежала при смерти. Шторы в ее комнате на шестом этаже берлинского дома престарелых плотно закрыты. Снаружи светит млечно-бледное зимнее солнце. В последние дни санитары и сестры еще усаживали ее в кресло-коляску и подвозили к окну. Со вчерашнего утра это уже невозможно. «Врач паллиативного отделения регулярно заглядывает к ней», — сообщает сестра жилого корпуса. Он прописал успокоительные. Она не чувствует болей. Скоро всё кончится. Это прискорбно, но неизбежно. Пока что Зита числится среди почти что восьмидесятитрехмиллионного населения Германии. Через несколько дней или часов она пополнит другую статистику. Окажется в числе тех, кто уже не участвует в опросах. В прошлом году таковых насчитывалось 932 272.

«Мне… Мне пора?» — спрашивает Зита, внезапно приподнявшись. И прежде чем пришел ответ: «Нет, нет, лежи спокойно», — ее голова падает на подушку. Она снова спит. Грудная клетка вяло поднимается и опадает. Ее рот открыт. Перед смертью все дышат так. Втягивать воздух носом стоит слишком тяжелых усилий. В августе ей исполнилось сто лет. Долгая жизнь. Под бомбежками Второй мировой, в годы разрухи и восстановления. Падение Берлинской стены она пережила вместе с мужем в своей пекарне в западной части города. Потом сколько-то лет жила вдовой у себя дома, а последние десять — здесь, в доме престарелых. В кресле-коляске, почти слепая, но энергичная, с неизменным юмором. Тяжелобольной она сделалась всего пару недель назад. На ночном столике лежит слуховой аппарат. Рядом герберы в вазе и поильник с носиком, наполовину наполненный чаем. Каждые несколько минут ее дыхание обрывается. Это оно? Вот так уходит жизнь? Но Зита глубоким вдохом снова втягивает воздух.

За свою жизнь Зита сделала свыше восьмисот миллионов вдохов. Коротких и быстрых, когда ребенком сердилась на родителей или первый раз танцевала с будущим мужем. Спокойных и глубоких на неспешных прогулках у озера Ванзе или в кресле у телевизора, когда на экране шла очередная серия любимого «Коломбо». Кудахтающие смешки, когда заботливый санитар шутил с ней. И, конечно, множество тяжелых вздохов и всхлипов, когда выбиралась из бомбоубежища на свет божий и стояла перед руинами своего дома. Между ними утекли незамеченными еще сотни тысяч вдохов. И один в ближайшее время станет последним.

Иссякнет дыхание — кончится жизнь. Во многих культурах это наблюдение интерпретируется одинаково: дыхание расценивается как проявление души, оно и есть душа. В смерти это животворное дуновение покидает тело. У древних египтян душа Ба — птица с человеческой головой — появлялась в момент смерти и парила надо ртом умершего, готовая пробудить его взмахом крыла к загробной жизни. В «Су вэнь», двухтысячелетнем классическом трактате по традиционной китайской медицине, написано: «Когда тело умирает, эфирный дух возвращается в воздух, познав полную метаморфозу». У Демокрита, основателя атомизма, в начале жизни дух сгущается в мозге из поглощенных вместе с воздухом атомов и посредством дыхания находится в постоянном контакте с внешним миром. Со смертью душа покидает тело, распадается на атомарные элементы и таким образом снова становится частью целого. В Средние века люди надеялись на встречу с Создателем. Медленно испустить дух считалось милостью Божьей — так успеешь подготовиться. Mors repentina — внезапная смерть на латыни. Многие немцы, по крайней мере в опросах, желают так умереть. А когда-то это считалось наказанием: смерть без покаяния. На самом деле шансы невелики — лишь пять процентов всего человечества умирают внезапно. Медицина и гигиена способствуют тому, что процесс умирания часто растягивается на долгие годы страданий. С XVIII века кончина больше не отдана исключительно в руки Господа, но и подлежит научной ревизии. С изобретением метода кардиопульмонального байпаса, когда машина временно берет на себя функции сердца и легких, понятие «время смерти» расширилось. Жизнь кончается не с прекращением биения сердца. Лишь со смертью мозга человек действительно мертв.

Когда она наступит у Зиты, предсказать не может никто. Организм отказывает не по учебнику и ничем не регулируется: процессы, ранее действовавшие согласованно, внезапно разлаживаются. Тут что-то улучшится, там ухудшится, пока функции окончательно не отключатся. Легкие начинают ослабевать уже к моменту, когда лапша с кетчупом больше не кажется хорошей едой. У женщин пик свободного дыхания приходится на двадцать лет, у мужчин — на двадцать пять. В этом возрасте наблюдается наибольшая аэробная эффективность. По сравнению с ней дыхание в последующие годы — лишь легкий ветерок. Но человек этого не чувствует, потому что у здоровых легких всегда есть резерв. Замечает разве что на HIIT-тренировках (или: ВИИТ — высокоинтенсивный интервальный тренинг); с определенного возраста водная гимнастика становится куда привлекательнее. Пульс пожилого человека после нагрузок успокаивается заметно дольше, хотя сердце, в общем и целом, бьется медленнее. В старости замедляется и метаболизм.

Возможно, такое органическое переключение скоростей создает ощущение, будто время растягивается. В детстве наши внутренние часы спешат вместе со стремительным сердцем и дыханием. Для Зиты, напротив, годы в доме престарелых текут как застойные воды. В основном женщины в таких обителях проводят два-три года до смерти, мужчины — не больше двух. Пятая часть вновь прибывших умирает в первые четыре недели. Сколько же постояльцев прошло перед глазами Зиты за десятилетие? Ей оно, должно быть, представлялось вечностью. Со своего сотого дня рождения она всё чаще повторяла: «С меня хватит». Ни покупок, ни курочки на обед. То, что радовало в девяносто девять, в сто уже тяготит.

Стареть значит терять подвижность. Межпозвоночные диски теряют эластичность, между позвонками не остается амортизаторов. Малоподвижность, долгое сидение за письменным столом, да просто хроническое переутомление ведут к искривлению в грудном отделе позвоночника — кифозу: спина горбится, ребра придавливаются друг к другу. Остеопороз крошит грудные позвонки. Легкие теряют привычное пространство. Они, как и другие внутренние органы, опускаются. То, что у женщин зачастую выглядит как большой живот, — всего лишь старческое пристанище для внутренностей.

«Высшее счастье, пожалуй, это когда можешь свободно дышать», — писал Теодор Фонтане, немецкий прозаик и поэт. С возрастом это счастье приходится отвоевывать. Для того чтобы раздвинуть жесткую грудную клетку, укоротившиеся межреберные мышцы должны работать на пределе сил. Внизу над эффективным сжатием трудится диафрагма. Как и все мышцы в теле, она каждый год жизни теряет до двух процентов своей работоспособности. Здоровый человек это выдерживает, а вот с хроническим бронхитом, астмой или ХОБЛ сокращение вдыхаемого воздуха чувствительно. Для выздоровления от воспаления легких в старости остается всё меньше ресурсов.

В течение жизни дыхательный центр реагировал бессчетное количество раз на дефицит кислорода или избыток углекислого газа в крови и пришпоривал дыхательный процесс. В преклонном возрасте нервы переносят предупредительные сигналы уже не столь четко. Организм менее восприимчив к дисбалансу и его потенциальным последствиям. Бронхи тоже ослабляют защитные механизмы. Очистительная жидкостная пленка становится вязкой и застаивается — как чай в стакане, выпитый лишь наполовину, — и реснички мерцательного эпителия лениво и нерасторопно вытесняют интервентов наружу. Инфекция укрепляет позиции. Постоянно раздраженные бронхи больше не приходят в норму. По мере того как тени залегают на лице всё глубже, и легкие теряют прежнюю силу. У курильщиков эта слабость, что называется, вылезает на лицо. «Британские исследователи выявили, — пишет пульмонолог доктор Кай-Майкл Би, — глубина складок в лицевой области отражает степень утраты эластичности легочными тканями». Миллионы вдохов позади. Под конец ресурсы исчерпаны. Поэтому последний вздох редко бывает легким.

КОНЕЧНАЯ СТАНЦИЯ

Для того чтобы понять, что испытывает лежачая Зита, я снова еду в клинику «Хелиос» имени Эмиля фон Беринга. В паллиативном отделении меня встречает заведующая, доктор Сандра Делис. Она прольет свет на смерть. Пульмонолог по специальности, доктор Делис имеет дополнительное образование в области паллиативной медицины. В ее ведении открытое в 2008 году стационарное отделение, в котором сейчас двенадцать пациентов с ХОБЛ и раком легких. Паллиативная медицина — относительно новое направление, в Германии лишь с 2009 года врачей обязали получать специальное образование. Сандра Делис — блондинка с правильными чертами лица и грудным голосом — ведет меня в общую комнату с эргометром и диванчиками у больших окон. За окнами на деревья и лужайки сеет холодный дождь. Делис заваривает чай в кухонном закутке и присаживается рядом. «Удушье сопутствует смерти наравне с болями, — начинает она. — Здесь, в паллиативном отделении, оно обыденный симптом». Около семидесяти процентов всех тяжелобольных испытывают затруднение с дыханием, независимо от диагноза: опухоль мозга или фиброз легких. Некоторые не подозревают, что у них кислородное голодание. Они чувствуют себя изнуренными, могут лишь шептать. И, конечно, страх перехватывает горло. Они совсем обессиливают. Это экзистенциальный кризис — и он заразен. «Работа с пациентом, страдающим удушьем, гнетуща и тягостна, — делится Делис. — Я должна постоянно концентрироваться на том, чтобы самой оставаться спокойной и дышать ровно».

Мать утешает дитя, укачивая его в ритме своего дыхания и так же разговаривая с ним. Точно таким же образом врач или супруг могут помочь задыхающейся женщине во время родов или смерти остановить наступающую паническую атаку. «Забота важнее всего: успокаивающие слова и касания смягчают удушье на пятьдесят процентов», — говорит Делис. Суетливому или взвинченному посетителю лучше не входить в палату. Стресс, даже спровоцированный близкими, — последнее, в чем нуждается смертельно больной человек. Полусидячее положение облегчает дыхание. Подушки, подложенные под предплечья, разгружают вспомогательные респираторные мышцы. В паллиативном отделении некоторые пациенты всегда имеют при себе портативный вентилятор. Сквознячок сигнализирует организму, что кислорода поступает достаточно. Капля ментолового масла под нос создает ощущение расширения носового хода. Открытое окно успокаивает: воздуха хватит. Все посетители, за исключением самого выдержанного, должны занимать места в некотором отдалении от кровати. Такие маленькие уловки помогают переносить невыносимое, даже когда медикаменты бессильны. «Спреи, назначенные, например, больным ХОБЛ для облегчения дыхания, они зачастую вообще не могут вдохнуть», — продолжает рассказ пульмонолог.

Что действительно помогает, это опиаты в форме инъекций или быстродействующих капсул. Они на три-четыре часа глушат восприятие дыхательного центра. Концентрация углекислого газа в крови может повышаться, но это не спровоцирует галопирующего ритма дыхания. «Пациент полагает, что его состояние улучшается, — и расслабляется», — заключает Сандра Делис. Он дышит эффективнее, насыщение крови кислородом регулируется оптимальнее.

Пока пациенты физически и ментально еще дееспособны, с ними занимаются психотерапевты паллиативного отделения. Эргометр, как выяснилось, предназначен не врачам. Смертельно больные тоже могут заниматься спортом. И это даже желательно. Месяцы или годы противостояния смерти изматывают. Такое состояние безнадежно больных называется в медицине «Fatigue»[70]. Звучит парадоксально, но именно движение — щадящие упражнения на выносливость или занятия йогой — способно его облегчить. «Повышается планка предельной нагрузки», — уверены врачи. Лестница на первый этаж, которая казалась непреодолимой преградой, вдруг становится отнюдь не краем света.

Умирающему приходится считаться с тем, что воздуха не хватает. У заядлого курильщика легочные альвеолы хронически воспалены, ткани вырождаются. Но и у некурящих они все в рубцах — врачи не могут сказать почему. Фиброз легких — это всего лишь обобщенный термин для множества болезней. Если левой половине сердца не хватает сил протолкнуть насыщенную кислородом кровь дальше, она, вместо того чтобы убраться из легкого, застаивается там, и ее жидкие компоненты густеют в тканях. Страшно, когда опухоль в яичниках распространяет метастазы в ослабленные клетки плевры. Просвет между легкими и ребрами отекает. Выросшее до размеров опухоли, это новообразование, однако, представляет собой жидкость. При его наполнении в пятьсот миллилитров человек будто захлебывается. Сердечная недостаточность, которая также часто является причиной смерти в промышленно развитых странах, тоже проявляется сокрушительным чувством удушья. Психотерапевты, обучая пациентов дыханию в состоянии покоя и в экстренных случаях, возвращают им уверенность самоконтроля. Приступы удушья редко длятся свыше нескольких минут. Умение правильно дышать снимает их еще до того, как начали действовать лекарства. Простые дыхательные техники и даже повторение про себя мантры: «Вы-ды-ха-ю плаа-вно доо-лго» — не дают скатываться по спирали страха. Делис говорит: «Пациентов с эмфиземой легких, которым трудно вдыхать, мы обучаем "сидеть на облучке": наклониться вперед, положив предплечья на ноги, со свободно свисающими кистями, — в такой позиции расслабляется дыхательная мускулатура. Больные ХОБЛ из-за раздутых легких испытывают пугающее чувство, будто захлебываются вдыхаемым воздухом. Им помогает протяжный выдох через неплотно сомкнутые губы». Соломинка, за которую хватаются такие пациенты во время приступов удушья, — реальная соломинка. Дыхание через нее дает тот же эффект, что и предыдущий прием.

Больные, поступившие в паллиативное отделение или хоспис, знают, что весь запас возможностей медицины исчерпан. Улучшения уже не будет. Конец неотвратим. Но надеются хоть немного скрасить оставшееся время. Одни находят утешение в живописи или музыке. Другим помогают аутогенные тренинги, прогрессивные методы расслабления мышц или медитация. Чаще всего то, чем они занимались в активной жизни. Учиться чему-то новому на пороге смерти для многих непосильный вызов. Подавляющее большинство обращается к ресурсам, накопленным в здоровые годы.

«Тибетская книга мертвых» описывает несколько промежуточных состояний, «бардо», которые человек должен пройти на пути от смерти к перерождению. Среди них опыт момента смерти, посмертный опыт и поиск своего нового воплощения. Человек должен всё это вынести и принять. Так он пройдет очищение. Западная медицина использует промежуточное или так называемое «третье состояние», чтобы как-то упорядочить процесс умирания. В паллиативной стадии речь идет о некотором улучшении качества жизни. Тут самое время обсудить возможные осложнения и продлевающие дни мероприятия, пока пациент еще «в голосе», чтобы задавать вопросы или отвечать «да» и «нет». На финальной стадии страх, боль, удушье и уход в себя уже не позволяют этого делать. Кашель, собственно защитный механизм, сотрясает измученное тело до изнеможения. Если его причина — мокрота, часто нет сил откашляться. Осторожные похлопывания по грудной клетке помогают секрету отойти. Если причиной является пневмония, прописываются антибиотики. Даже на последней стадии они приносят облегчение.

Зита как раз дошла до финала. В последние дни она перестала есть. Аппетит пропал еще несколькими неделями раньше. Многие умирающие отказываются и от питья, хотя жалуются на сухость во рту. Для близких это мука: кто может смотреть, как бабушка или отец умирает от жажды? Но почки умирающего в состоянии переработать лишь малое количество жидкости. Однако почечная недостаточность имеет и положительный побочный эффект: она способствует секреции эндорфинов. С другой стороны, излишек жидкости ведет к ее задержке в организме и удушью. Тому, кто хочет и может пить, надо это делать. Эксперты сомневаются, что капельница на данной стадии оказывает действие. В базовом учебнике «Паллиативная медицина» Стейн Хусебо и Гебхард Матис пишут: «Во всей медицинской документации нет свидетельства того, что жажду умирающего можно утолить вливанием жидкости». Они рекомендуют жидкость сосать в виде ледяных кубиков из чая или игристого вина. Авторы руководства «Palliative Care»[71] советуют давать любимые напитки в пульверизаторе: кому вишневый сок, кому пиво или коньяк.

Дыхание десятилетиями может быть надежным спутником. Перед смертью оно уже не в состоянии сохранять прежний уровень. Меняется его структура. Сенсоры диафрагмы, бронхов и кровеносных сосудов, которые помогали нервным клеткам продолговатого мозга регулировать ритм дыхания, теперь передают сообщения с задержкой или не передают вовсе. Внутричерепное давление, которое повышается, например, при опухоли головного мозга, может сбить с такта дыхательный центр настолько, что дыхание становится низким монотонным гулом, как будто в палате находится не человек, а машина. Так называемое дыхание Чейна — Стокса, наоборот, бушует как морской прибой: глубокие и частые дыхательные движения переходят в поверхностные и редкие, потом наступает пауза секунд на десять, чтобы снова нарастать волной до пика. Так дышат больные инсультом. Или лежащие в коме. Если в глотке скапливается мокрота, дыхание становится клокочущим. Это звучит жутко, будто человек тонет. От отсоса, который помог новорожденной Айе, врачи, как правило, отказываются. «Похоже, что хрипы самих умирающих не мучают. А чтобы отошла мокрота, можно медленно наклонить голову в сторону», — говорит доктор Делис. Теперь на сцену выходят новые спутники: морфин и транквилизаторы, они компенсируют потерю спокойного дыхания. Ширма из медикаментов отгораживает стоящих на пороге смерти от мира живых. Три четверти умирающих живут последние пару дней в затуманенном сознании, а девяносто процентов за час до смерти впадают в бессознательное состояние.

Когда человек отходит, в организме запускаются две вроде бы взаимоисключающие программы: умирания и аварийной службы. Насыщение кислорода в крови теперь нельзя измерить обычным способом, поскольку кровь уже не достигает кончика пальца с пульсоксиметром. Она скапливается вокруг жизненно важных органов в центре. Пальцы рук и ног холодеют. Сердце изо всех сил трудится, чтобы доставить кислород всем органам, лихорадочно бьется, спотыкается. Из-за нехватки питательных веществ организм преобразует свои жировые запасы в кетоновые тела: новые источники энергии, по-видимому оказывающие слегка дурманящее действие. Обезвоживание тоже помрачает восприятие. Отказывают легкие — повышается содержание углекислого газа в крови. Тоже своего рода легкий наркоз: дыхание прерывается, но помраченное сознание уже не регистрирует это. Некоторые больные ХОБЛ, имеющие в своем распоряжении кислородный концентратор для поддержания дыхания, самостоятельно вводят себя в такое состояние. При вдыхании кислорода организм выделяет дополнительный углекислый газ. У здорового человека специализированные рецепторы тут же реагируют, и дыхание учащается. Но поскольку у пациентов с ХОБЛ уровень диоксида углерода в крови хронически повышен, сенсоры уже менее чувствительны. Добавочный кислород не стимулирует активность дыхания, и возрастающая концентрация углекислого газа постепенно наркотизирует.

Последняя перед смертью форма дыхания — агоническая. Когда прекращается поступление кислорода в головной мозг, тот пытается защитить дыхательный центр от перераздражения: отключает его функции, но инициирует отрывочные судорожные вдохи, чтобы протестировать на доступ к кислороду. Во всяком случае, так гласит теория, объясняющая механизм агонического дыхания. Из исследований медицины глубоководных погружений и высокогорной медицины известно, что гипоксия не воспринимается организмом как алармический сигнал удушья. Возможно, что она даже вызывает эйфорию. Но на окружающих производит тяжелое впечатление.

«Процесс умирания сугубо индивидуален, — заканчивает нашу беседу Сандра Делис. — Люди уходят так, как жили. Одни суетно, другие напоказ, одни осознанно, другие — по задуманному. Молодые сопротивляются особенно упорно. У них конечная стадия может длиться днями». Кто-то управляется минутами — зачем оттягивать неизбежное? Иные, прежде чем сдаться, наполняют легкие величественным последним вдохом. Есть пациенты, вообще не замечающие перехода, — просто слабый и долгий последний выдох. «Хорошо, когда пациенты уходят со вздохом облегчения», — заключает доктор паллиативной медицины.

Я желаю Зите легкого последнего вздоха — завершения долгой жизни.

Эпилог

Паллиативное отделение — не обязательно конечная станция. Пока мы с Сандрой Делис прощаемся в вестибюле, медсестра везет пациента на коляске к выходу. Он неизлечимо болен, но его состояние стабилизировали настолько, что больного могут отпустить домой. Я смотрю, как он под руку с женой пересекает двор, другой рукой обнимая комнатный цветок, который ему подарили постояльцы отделения, и надеюсь, что все мы можем отсрочить наш последний вздох. Это утешает. Хотя знаю, что Зита никогда больше не встанет с постели.

Год с лишним я занималась вопросами дыхания. Мне хотелось узнать о нем как можно больше. От людей, с которыми беседовала и за которыми наблюдала, я научилась многому. В первую очередь вот чему: можно, как я, совершать какое-то действие на протяжении сорока четырех лет и тем не менее иметь о нем лишь смутное представление. Но стоит заняться им интенсивнее, оно приобретает значение — и начинаешь им дорожить. То, что мы часто рассматриваем как неотъемлемое, может быть легко утрачено. Для меня, например, на грани чуда то, что наша планета имеет атмосферу, позволяющую нам дышать. Прозрачная и невидимая, она ускользает от обыденного восприятия, несмотря на свой объем. Нас окружает количество воздуха, в 38 000 раз превышающее содержание воды в океанах.

Воздух находится в постоянном движении, разносит мельчайшие частицы на тысячи километров. Недаром говорится: чтό выпускаем в него, то однажды вдохнем сами.

Мы, люди, рождаемся с богатейшим ассортиментом видов дыхания. И каждый из них — выражение наших физических и эмоциональных потребностей. В материнском чреве нас снабжает кислородом пуповина. Мы в тепле и уюте, а внешний мир — всего лишь отдаленный рокот. Как только воздух коснется нашей кожи, мы криком требуем внимания и заботы. Газовая смесь, которой отныне дышим, полна посланий для всех, у кого есть пасть, хоботок или усики-антенны. Сами мы получаем лишь их обрывки. Если бы люди не были отключены от этой части информации, насколько богаче и восхитительней был бы наш мир. Однако мы нашли свой, оригинальный способ коммуникации. Речь — это сознательно регулируемый характер дыхания. Звук голоса распространяется по воздуху, который нас окружает. Если нам не хватает дыхания, мы находим другие возможности быть услышанными. Пением мы можем дотянуться до сердец тех людей, с которыми иначе не могли бы общаться — например, из-за незнания языка или деменции слушателя. Тут всё наше существо начинает трепетать: положите ладони на грудь и спойте «99 воздушных шариков»[72] самым низким своим голосом — вы почувствуете, как вибрирует грудная клетка. В большинстве случаев модель нашего дыхания сходна с образцами в животном мире: вздохи и чихание, например, — хоть они и кажутся нам «слишком человеческими». Обезьяны смеются. Крысы тоже.

Дыхание выдает окружающим то, что происходит внутри нас. Но и меняет наше состояние: частое дыхание может подогреть страх, размеренное — успокоить его. Задержку дыхания одни воспринимают как тайм-аут, другие — угрожающе или возбуждающе. Когда мы контролируем дыхание, погружаясь в медитацию, то оказываем влияние на свой метаболизм — а подчас и меняем взгляд на мир. Чему я научилась, так это следующему: нет никакой трагедии, если мысли в голове не могут остановиться хотя бы на четыре вдоха-выдоха. Главное — продолжать при этом ровно дышать. Чувствовать, как воздух вливается в легкие и свободно выходит из них. Осознавать, как каждое наше дыхательное движение связывает внутреннее с внешним.

Пока мы сидим за компьютером, спим, играем в баскетбол, митохондрии в наших клетках неутомимо производят энергию. Питательные вещества для них поставляют растения, зачастую те же самые, что одаривают кислородом тканевое дыхание. Умирая, мы кое-что возвращаем зеленому миру — аутогенные запасы азота. Триллионы бактерий, архей, грибов и вирусов — наш персональный микробиом — разлагают после смерти ткани тела. При жизни эти микроорганизмы были нашей лучшей половиной. Теперь они — доверительные управляющие нашим наследством. Совместными трудами они преобразуют ценнейшие белки в аминокислоты. Выделяются газы: диоксид углерода, метан, кадаверин и путресцин. Бывшее некогда твердым испаряется. Так, восходя в воздух и уходя в землю, мы поддерживаем жизнь на этой планете.

Одно остается для меня непостижимым: воздух, который при рождении мы втягиваем в легкие, который дает нам и дыхание, и голос, чтобы смеяться, который заставляет трепетать влюбленное сердце и вздохом выпускать из него горе, — в конце пути покидает нас вместе со всем остальным.

Промышленник Генри Форд хранил у себя запечатанную пробирку — по легенде, с последним выдохом своего друга Томаса Эдисона. Возле смертного ложа изобретателя якобы были установлены несколько таких пробирок. Сын Эдисона велел их опечатать. Одну из них и подарил Генри Форду.

Когда придет мое время, никто не должен консервировать мое дыхание. С последним вздохом хочу вспомнить, что в нем есть частица каждого, кого я любила. Пусть даже тех, чьи следы я предпочла бы стереть из уходящей жизни. Прошу себе силы в последний раз открыть мои легкие для всех, чтобы всех отпустить навсегда. В осознании того, что частичка меня тоже пребудет в воздухе. И что все, кому меня будет не хватать, продолжат делать самое важное в жизни: дышать.

Приложение

Дыхательные упражнения

Предлагаемые мной упражнения могут выполняться только при удовлетворительном состоянии здоровья. Если возникают сомнения, подходят ли они персонально вам, обратитесь к своему лечащему врачу.

УЗНАТЬ СВОЕ ДЫХАНИЕ

1. Сядьте на стул, распрямите позвоночник, расслабьте мышцы живота. Положите ладонь на грудь и почувствуйте, как вы дышите. Обратите внимание на то, чтобы плечи не напрягались и не тянули грудную клетку вверх при каждом вдохе.

2. Положите вторую руку на живот. Он должен при вдохе упираться в ладонь, а при выдохе возвращаться в исходную позицию. Стимулируйте это движение, сознательно следя за животом.

3. Обхватите бока, так чтобы расставленные большой и указательный пальцы рук поместились под нижними ребрами. При вдохе ребра выдаются вперед. Понаблюдайте процесс на протяжении нескольких дыхательных движений. При желании помассируйте кончиками пальцев межреберные мышцы.

Расслабленное дыхание в состоянии покоя, называемое также полным дыханием, должно вовлекать в процесс грудную клетку, живот и бока.

ОТКРЫТЬ ГРУДНУЮ КЛЕТКУ

1. Упражнение «кошка-корова»: встаньте на четвереньки; расставьте кисти точно под каждым плечом, колени в одну линию с бедрами. Если колени слишком чувствительны, делайте упражнение на мате или коврике. На вдохе прогнитесь, приподнимая грудную клетку, живот расслаблен. На выдохе примите позицию «спина кошки». Повторите десять раз.

2. Встаньте спиной к стене, ноги на ширине плеч. Слегка согните колени и прислонитесь прямой спиной, будто сидите на высоком барном стуле. Тыльная сторона ладоней направлена к стене, кончики пальцев вниз. Нащупайте лопатками стену и сведите их. Грудная клетка «откроется». Выдвиньте таз вперед: крестец касается стены. Вращайте руки так, чтобы ладони к стене обращались попеременно то открытой, то тыльной стороной. При выполнении упражнения сохраняйте напряжение лопаток и контакт со стеной. Делайте по двадцать вращений в три подхода.

3. Сядьте прямо на краешек стула, таз не выдвигается вперед. Упритесь левой ногой в пол. Правую ногу, не отрывая ступни от пола, отведите в сторону, без излишней нагрузки на колено. Правую ладонь положите на живот, левую руку поднимите вверх. Наклон верхней частью туловища в сторону вытянутой ноги, «раскрывая» левый бок. Глубокий вдох грудью. На выдохе плавно продолжайте растяжку. Повторите десять раз, затем поменяйте сторону.

ТРЕНИРОВАТЬ ДЫХАТЕЛЬНЫЕ МЫШЦЫ

1. Возьмите тяжелую книгу (или несколько легких). Лягте спиной на пол или на мат, положите книгу на пупок. Вдохните диафрагмой, приподнимая книгу как можно выше. При выдохе опускайте. Повторите в спокойном темпе по двадцать раз в три подхода.

2. Займите позицию на четвереньках (см. выше), держите спину ровно, живот свободно свисает. С выдохом втяните живот как можно сильнее, чтобы «выдавить» воздух из легких. Спина должна оставаться неподвижной. На вдохе расслабьтесь, на выдохе повторите втягивание. Повторяйте упражнение по мере сил.

3. Подъем с поворотом: лягте на пол, зафиксируйте стопы. Руки сомкните замком на затылке, локти разведены в стороны. Поднимитесь в положение сидя. Сделайте поворот в сторону и удерживайте это положение десять секунд. Медленно вернитесь в исходное положение. Повторите упражнение с поворотом в другую сторону. Сделайте так по десять раз в каждую сторону.

4. Оставайтесь в позиции лежа, руки вдоль тела. Вдохните максимальный объем воздуха. Диафрагма опускается в брюшную полость. Крепко прижмитесь нижней частью спины к полу, втяните пупок и удерживайте такое положение пятнадцать секунд. Выдохните. Повторите пять раз. Со временем сможете удерживать позицию дольше.

5. Для подготовленных: перед выполнением комплекса упражнений трижды оберните резиновый бинт Мартенса вокруг грудной клетки на уровне нижних ребер. Теперь каждому вдоху придется преодолевать умеренное сопротивление жгута.

Выполняйте комплекс упражнений несколько раз в неделю по тридцать минут минимально.

УКРЕПИТЬ ГОЛОС

1. Гудите по утрам в душе, чтобы «разбудить» голос.

2. Фыркайте через губы как лошадь.

3. Считайте монотонно вслух от одного до двадцати, соблюдая средний регистр.

4. Вдохните и на выдохе, поиграйте в «поезд»: «чух-чух-чух».

5. Дуйте через вытянутые вперед губы, будто хотите затушить свечи на торте. Начните беззвучно, без паузы перейдите на «фу-у-у» и закончите снова без звука.

6. Перед важным разговором расслабьте грудь легкими движениями вверх-вниз и растяжками, чтобы освободить пространство для голоса. Намеренно удлините выдох.

7. Бейте кулаками по груди, гудя или жужжа.

8. Готовясь к выступлению, произносите текст с зажатой зубами пробкой. Так вы увеличите объем, благодаря чему ваша речь будет более звучной.

9. Позевайте — шумно и от души. Зевки расширяют глотку и ставят на место гортань.

10. Поворкуйте по-голубиному: громко и четко повторите десять раз «гру-рр-рру».

11. Если пересохло во рту от волнения, легонько покусайте язык. Это стимулирует выделение слюны.

ПРИ ЗАТРУДНЕННОМ ДЫХАНИИ (ОСОБЕННО ПРИ АСТМЕ И ХОБЛ)

При сомкнутых губах вдох производится через нос; через сложенные трубочкой, слегка приоткрытые губы — выдох. Выдыхайте медленно и сосредоточенно «пфффффф». Таким образом дыхательные пути остаются свободными, легкие непринужденно расчищают место для вдоха богатого кислородом воздуха.

Для того чтобы расслабить дыхательную мускулатуру, сядьте на краешек стула, наклонитесь вперед, положив предплечья на ноги, кисти свободно свисают с колен. В такой «позиции кучера» спина округляется и дышать становится легче.

ФОКУСИРОВАНИЕ СОЗНАНИЯ

«Переменное дыхание» (Нади шодхана пранаяма в йоге). Займите удобное положение, сидя на стуле. Выпрямите позвоночник. Левое предплечье положите на ногу, ладонь открыта, кончики большого и указательного пальцев соприкасаются. Указательный и средний пальцы правой руки прижмите к ладони, поднесите руку к крыльям носа: большой палец к правой ноздре, безымянный и мизинец — к левой.

После полного выдоха большим пальцем прикройте правую ноздрю. Левой ноздрей сделайте медленный глубокий вдох на счет четыре.

Теперь закройте безымянным и мизинцем также левую ноздрю, перекройте дыхание на счет шестнадцать.

Выдохните правой ноздрей, держа левую закрытой. На счет восемь.

Снова вдохните одной правой (левая всё еще закрыта) на счет четыре.

Задержите дыхание на счет шестнадцать.

Выдохните левой на счет восемь.

Повторите весь цикл.

Упражняйтесь с закрытыми глазами несколько минут.

Если такой ритм вызывает у вас напряжение, укоротите схему до 2–8–4.

ПРОБУЖДЕНИЕ СОЗНАНИЯ

«Огненное дыхание» (Капалабхати в йоге). Сядьте на коврик в удобную позу со скрещенными ногами, при необходимости можно подложить под таз свернутое одеяло. Кисти рук свободно лежат на коленях. Спина прямая. Сделайте три спокойных вдоха, продолжите в ритме стаккато (один-два вдоха в секунду). При этом живот должен выпячиваться, но вдохи по возможности пассивны: воздух струится в тело как бы сам по себе. Упражняйтесь так тридцать секунд. Под конец сделайте долгий медленный выдох. Снова вдохните расслабленно и коротко задержите дыхание. Сделайте три обычных вдоха-выдоха и начните сначала. Повторите цикл три раза. Постепенно объедините три подхода в один продолжительностью три минуты. Упражняйтесь регулярно.

УСПОКОЕНИЕ УМА

1. Медленное глубокое (или йоговское) дыхание. Сядьте в любую удобную вам позу, главное — держите спину прямо. Вдыхайте через нос на протяжении пяти секунд, затем пять секунд выдох, не делая между вдохом и выдохом пауз. Направляйте вдох снизу вверх, выдох — сверху вниз. Поначалу вам, вероятно, потребуется секундомер. Целью является умение находить и держать ритм. Упражняйтесь ежедневно по пять минут. В идеале — по пятнадцать.

2. Сядьте на коврик в позу медитации, подложив под таз свернутое одеяло, скрещенные ноги касаются коленями пола — поза «Лотос». (Альтернатива: сед на пятках — поза «Ученик»). Положите кисти на колени ладонями вверх, кончики большого и указательного пальцев соприкасаются. Эта поза, воспринимаемая как эзотерическая, имеет вполне прагматический смысл: позвоночник непроизвольно распрямляется, грудная клетка раскрывается, а соприкасающиеся пальцы чувствуют биение пульса. Просто наблюдайте за своим дыханием в течение пяти, десяти, двадцати пяти минут. При вдохе у кончика носа чувствуется легкий прохладный ветерок, на выдохе он согревается. Постарайтесь освободить мысли. Поначалу будет трудно. Не расстраивайтесь. Как только начинаете отвлекаться, возвращайте мысли к своему дыханию. Некоторым помогает сосредоточиться внутренняя мантра или молитва. Можно и проще: «вдоох — выыдох», или сопровождать дыхание счетом: на раз вдох, два — выдох, три — вдох и так далее. От десяти снова считайте сначала.

3. Для большего успокоения можно перемежать: на раз-два — вдох, раз — выдох, раз-два — вдох. Считать по возможности размеренно. Повторить несколько раз.

4. Альтернатива — «Боевое тактическое дыхание»: дыхание на четыре (считая про себя: один, два, три, четыре), — на четыре вдох, на четыре — задержать дыхание и на четыре выдохнуть.

Для того чтобы добиться устойчивого желаемого эффекта расслабления, необходимо заниматься ежедневно. Тогда в тяжелые стрессовые дни вам будет легче успокоиться.

ИСКУССТВО ЗАСЫПАНИЯ

Лягте в постели на спину. Сделайте полный выдох ртом. Почувствуйте, как ваше тело глубоко погружается в матрас. Теперь вдохните носом, мысленно считая до четырех. Задержите дыхание и досчитайте до семи. На счет от одного до восьми спокойно выпустите воздух через нос. Продолжайте считать по этой схеме, пока не заснете. Поначалу держать паузу на счет семь покажется трудным. Сократите счет, но с каждым разом старайтесь удлинить хоть немного, пока не добьетесь устойчивого «семь».

ТРЕНИРОВКА ДЫХАТЕЛЬНЫХ ПАУЗ

Начните тренировку с ближайшей прогулки на свежем воздухе. Задержав дыхание, попробуйте пройти сто шагов в ровном темпе. Постарайтесь преодолеть першение в горле, сосредоточившись на движениях тела.

Слова благодарности

Для меня чрезвычайно важно сказать добрые слова всем, кто помогал мне в работе над этой книгой. Прежде всего благодарю медсестер, санитарок, акушерок, врачей — всех сотрудников и пациентов мюнхенской гинекологической клиники Таксисштрассе, особенно доктора Николауса фон Оберница, доктора Ину Рюль, доктора Барбару Карлин, доктора Аннегрет Баркай, профессора Маркуса Хесса, доктора Айке Никеля, доктора Беттину Шлолаут, доктора Сандру Делис, Николло Сгерци, Нико Веземанна, профессора доктора Феликса Херта и доктора Андреаса Бенца.

Профессору доктору Ренато Зеноби я благодарна за возможность ознакомиться с его исследовательской работой, докторам Уве Хоффману и Анетт Оках — за возможность задавать вопросы по их специальности.

За консультацией я также обращалась к Рафаэлю Ласо-Пересу, к профессору Джону Гибсону, доктору Георгу Фойлнеру и профессору Карлу Крайнеру, которых благодарю за уделенное мне время. В лице доктора Давида Фистера я нашла внимательного читателя, разбирающегося не только в легких, но и в текстах. Спасибо, Давид! Все ошибки, оставшиеся в книге, — исключительно мои.

Спасибо, Фабиан Хинрихс. Вы — само вдохновение. Это же могу сказать и фридайверам Штефани Айхнер, Томашу Оберхуберу и остальным членам команды «Алпное Инсбрук», Саймону Грунерту и лучникам спортивного общества «Кюдо Додзё Берлин», Фрицу Фишеру и его сотрудникам, а также Петеру Клаунцеру.

Акушерок Силью Рефельдт (Берлин) и Сару Бестле (Инсбрук) благодарю за теоретические и практические знания, которыми они поделились со мной. Когда тебе за сорок, уже не надеешься пережить три кесаревых сечения и одни естественные роды. Огромное спасибо Коринне и Норману, пригласившим меня на домашние роды, — пусть потом всё сложилось совсем иначе. Альвин, у тебя крутые родители!

Эмме Стил и Питу я обязана самым потрясающим интервью в моей жизни. Шри Шри Рави Шанкара и Алана Долана прошу принять мою благодарность за интересные беседы.

Особую признательность выражаю моим литературным агентам Еве Семициду и Михаэлю Гебу. Без вас мои идеи повисли бы в воздухе. А также Катрин Бах за тщательную вычитку и полезные замечания.

В издательстве Kein & Aber меня приняли радушно, как в большую семью. Огромное спасибо Петеру Хаагу, Йоханне фон Раух, моему вдумчивому и терпеливому редактору, равно как Юлии Штрак, Анн-Кристин Мюллер и всей команде.

Джина Гловера хочу поблагодарить за то, что во время фотосъемки он так часто заставлял меня смеяться.

И, наконец, моей семье: спасибо за вашу любовь и поддержку. Без вас я никогда не сделала бы первый вдох! Ода, спасибо за хорошие идеи. Улли и Вибке, спасибо, что всё время были рядом. За то же благодарю Мелани, Надин, Изу, Фло, Йонну и Ника. Тина, ты — свежий ветер для моих мыслей.

И самые теплые слова благодарности Кристофу, моему мужу, который со мной уже двенадцать лет и при этом не страшится ни горнолыжных высот, ни морских глубин, — и чье дыхание для меня лучшая на свете колыбельная.

От автора

Как автор я стараюсь передать свои знания объективно и достоверно. И всё же для удобства чтения я поменяла в этой книге последовательность некоторых событий. Иные персоны в ней появляются под измененными именами. Например, Зита. Она была другом семьи. Но у ее постели сидела не я. Я записала то, что мне рассказали. Цитаты из иностранных источников я частично перевела сама, так что они могут расходиться с переводами в других изданиях.

Об авторе

Джессика Браун — журналистка и автор популярных книг нон-фикшн. Родилась в 1975 году, проживает в Берлине. Ее колонки публикуются в газетах Die Zeit и Süddeutsche Zeitung, в журналах «Салон», «Гурман» и «Гламур». Из последних книжных новинок — «Your Home is my Castle. Als Wohnungstauscher um die Welt» (2017), написанная в соавторстве с мужем.

Библиография

Bausewein, C. Leitfaden Palliative Care. Palliativmedizin und Hospizbetreuung. — München, 2015.

Beeh, Karl-Michael. Die atemberaubende Welt der Lunge: Warum unser größtes Organ Obst mag, wir bei Konzerten husten müssen und jeder Atemzug einzigartig ist. — München, 2018.

Begon, M., Howarth, R., Townsend, C., Held, A. Ökologie. — Berlin, 2017.

Bergauer, U., Janknecht, S. Praxis der Stimmtherapie: Logopädische Diagnostik, Behandlung, Übungsmaterialien. — Berlin, 2018.

Berghold, F. Alpin- und Höhenmedizin. — Wien, 2015.

Blaustein, R. The great oxidation event // BioScience. March 2016. Vol. 66. № 3.

Buckey, J. Space physiology. — Oxford; New York, 2006.

Cameron, D., Kulick, D. Language and sexuality. — Cambridge, 2003.

Colasanti, A., Esquivel, G., Schruers, K. J., Griez, E. J. On the psychotropic effects of carbon dioxide // Current Pharmaceutical Design. 2012. 18 (35): 5627, 5637.

Comer, R., Sartory, G. Klinische Psychologie. — Heidelberg, 2001.

Davies, A., Moores, C. Organsysteme Verstehen — Atmungssystem Integrative Grundlagen und Fälle. — Philadelphia, 2017.

Dettmeyer, R., Verhoff, M., Schütz, H. Rechtsmedizin. — Heidelberg, 2011.

Dickhuth, H. Einführung in die Sport- und Leistungsmedizin. — Schorndorf, 2000.

Dierich, O. Tauchmedizin: Grundlagen, Sicherheit, Technik, Notfälle und Reisemedizin für Tauchmediziner, Berufstaucher und Tauchlehrer. — Berlin, 2017.

Djerassi, C., Hoffmann, R. Oxygen. A play in two acts. — New York, 2001.

Elsner, R. Diving seals and meditating yogis. Strategic metabolic retreats. — Chicago; London, 2015.

Everard, M. Breathing space. The natural and unnatural history of air. — London, 2015.

Felsch, P. Laborlandschaften. Physiologische Alpenreisen im 19. Jahrhundert. — Göttingen, 2007.

Gandevia, B. The breath of life. An essay on the earliest history of respiration. Part I and II // Australian Journal of Physiotherapy. 1970. 16 (2): 57–69.

Gilbert, D. L. From the breath of life to reactive oxygen species. Reactive oxygen species in biological systems. — o. J., 3–31.

Günther, R., Jantsch, H. Physikalische Medizin. — Berlin; Heidelberg, 1982.

Haber, P. Leitfaden zur medizinischen Trainingsberatung: Rehabilitation bis Leistungssport. — Berlin; Heidelberg, 2018.

Hasse, D. N. Urzeugung und Weltbild: Aristoteles — Ibn Ruschd — Pasteur. — Hildesheim/Zürich, 2006.

Heldmaier, G., Neuweiler, G., Rössler, W. Vergleichende Tierphysiologie. — Berlin, 2013.

Herrigel, E., Tausend, H. Zen in der Kunst des Bogenschießens. Der Zen-Weg (Bungaku Hakushi). — Frankfurt a. M., 2004.

Husebo, S., Mathis, G. Palliativmedizin: Mitbegründet von E. Klaschik. — o. O., 2017.

Jones, N. The ins and outs of breathing. How we learnt about the body’s most vital function. — I Universe, 2011.

Karamanou, M., Androutsos, G. Antoine-Laurent de Lavoisier (1743–1794) and the birth of respiratory physiology // Thorax. 2013. 68 (10): 978–979.

Kean, S. Caesar’s last breath: the epic story of the air around us. — London, 2017.

Kiese-Himmel, C. Körperinstrument Stimme: Grundlage, psychologische Bedeutung, Störung. — Berlin; Heidelberg, 2016.

Kofler, L. The art of breathing as the basis of tone-production: a book indispensable to singers, elocutionists, educators, lawyers, preachers, and to all others desirous of having a pleasant voice and good health. — New York, 1898.

Kroegel, C., Bonella, F. Klinische Pneumologie das Referenzwerk für Klinik und Praxis. — Stuttgart, 2014.

Laarz, D. Ein … und aus … und ein. — Geo 02/2017.

Larsen, R., Ziegenfuss, T. Beatmung: Grundlagen und Praxis. — Heidelberg, 2009.

Levin, R. J. Vocalised sounds and human sex // Sexual and relationship therapy. 2006. 21 (1): 99–107.

Lippert, H. Lehrbuch Anatomie: 183 Tabellen. — München; Jena, 2003.

Logan, W. Air. The restless shaper of the world. — New York, 2012.

Maina, J. N. Comparative respiratory morphology. Themes and principles in the design and construction of the gas exchangers // Anat. Rec. 2000. 261: 25–44.

Margraf, J., Schneider, S. Lehrbuch der Verhaltenstherapie. Band 1: Grundlagen, Diagnostik, Verfahren und Rahmenbedingungen psychologischer Therapie. — Berlin; Heidelberg, 2018.

Moser F. Oto-Rhino-Laryngologie, Erkrankungen an Hals, Nase, Ohr und an den oberen Luft- und Speisewegen. Band II. — Jena, 1986. — S. 29–3.

Nestor, J., Schüler, K., Reuter, H. Deep Sea Tauchgang zum Grund des Ozeans. — München, 2016.

Ott, U., Epe, J. Gesund durch Atmen. Ein Neurowissenschaftler erklärt die Heilkraft der bewussten Yoga-Atmung. — München, 2018.

Parkes, M. J. The limits of breath holding // Scientific American. April 2012. Vol. 306. № 4. P. 74–79.

Priestley, J. Experiments and observations on diferent kinds of air. — Oxford, 1776.

Proctor, D. A history of breathing physiology. — New York, 1995.

Proctor, D. Breathing, speech, and song. — Wien; New York, 1980.

Reichl, F.-X. Moderne Umweltmedizin. Umweltbelastungen, Diagnostik, Therapie. — Berlin, 2011.

Reiss, M. Facharztwissen HNO-Heilkunde. Differenzierte Diagnostik und Therapie. — Heidelberg, 2009.

Scholander, P. F. The master switch of life // Scientific American. 1963. 209 (6): 92–106.

Schulz, R. So sterben wir. Unser Ende und was wir darüber wissen sollten. — München, 2018.

Seppälä, E., Thiele, S. Der Trick mit dem Glück. Mehr erreichen durch weniger tun. — München, 2016.

Shapley, H. Beyond the observatory. — New York, 1967.

Sherman, J. Gasp! The swift & terrible beauty of air. — Washington: D. C., 2004.

Simons, E., Oelz, O. Kopfweh-Berge: eine Geschichte der Höhenmedizin. — Zürich, 2001.

Škof, L. Breathing with Luce Irigaray. — London; New York, 2013.

Skolnick, A. One breath. — Melbourne, 2016.

Springer Spektrum 2017: Ökologie. Autoren: Begon, Michael, Howarth, Robert W., Townsend, Colin R.

Stager, C. Your atomic self: The invisible elements that connect you to everything else in the universe. — New York, 2014.

Thurnher, D. HNO-Heilkunde. Ein symptomorientiertes Lehrbuch. — Wien; New York, 2011.

Tomasits, J., Haber, P. Leistungsphysiologie: Lehrbuch für Sport- und Physiotherapeuten und Trainer. — Berlin, 2016.

Wagner, A. Arrival of the fittest: Wie das Neue in die Welt kommt. Über das größte Rätsel der Evolution. — Frankfurt a. M., 2015.

Ward, M., Milledge, J., West, J. High altitude medicine and physiology. — London, New York, 2000.

Welsch, N., Schwab, J., Liebmann, C. Materie: Erde, Wasser, Luft und Feuer. — o. O., 2017.

West, J. B. Joseph Black, carbon dioxide, latent heat, and the beginnings of the discovery of the respiratory gases // American Journal of Physiology-Lung Cellular and Molecular Physiology. 2014. 306 (12): L1057–L1063.

West, J. High life: A history of high-altitude physiology and medicine. — New York, 1998.

Zinn, J., Kappen, H. Gesund durch Meditation: Das große Buch der Selbstheilung; mit MBSR. — München, 2013.

О книге

Удивительная книга, чтение которой вызвало у меня сначала легкую настороженность, потом любопытство, по мере погружения — сильный протест, а затем привело в полный восторг!

Джессика Браун пишет не только о дыхании, но и о человеке — с его радостями, страхами, неудачами, надеждами и, наконец, победами.

АННА НИКОЛАЕВНА ПЕТРОВА, ДОКТОР ИСКУССТВОВЕДЕНИЯ, ПРОФЕССОР КАФЕДРЫ СЦЕНИЧЕСКОЙ РЕЧИ И ВОКАЛА ШКОЛЫ-СТУДИИ МХАТ

В этой книге изложены крайне важные для каждого человека знания, которые позволяют ему понять, что именно происходит во время странных и довольно опасных процессов, связанных с нарушением дыхания. Джессика Браун приводит исторические и научные факты естественно и непринужденно; читатель свободно перемещается во времени и пространстве, становясь полноценным участником каждого эпизода. Описание страшных болезней, методов их лечения и операций на легких заставляет по-новому, как бы изнутри, увидеть и осознать известное! И самое главное — в результате понимания проблем появляется надежда на созидание гармонии и здоровья для каждого!

МИХАИЛ ВАЛЕРЬЕВИЧ СИНИЦЫН, ДОКТОР МЕДИЦИНСКИХ НАУК, ТОРАКАЛЬНЫЙ ХИРУРГ, ЭКСПЕРТ ПО ЛЕЧЕНИЮ ТУБЕРКУЛЕЗА, Г. МОСКВА

Благодаря книге Джессики Браун я добавила дыхательные упражнения в свои ежедневные тренировки, и мое дыхание стало более глубоким. Это самая яркая книга о дыхании, она написана захватывающе и легко. Прочитав ее, вы захотите бегать, заниматься плаванием и стрельбой из лука, даже если никогда раньше ничего подобного не делали.

ЕВГЕНИЯ РУМЯНЦЕВА, ЖУРНАЛИСТ, УЛЬТРАМАРАФОНКА, ФИНИШЕР ЗАБЕГОВ НА 100 И БОЛЕЕ КИЛОМЕТРОВ

Примечания

1

И. В. Гёте. Западно-восточный диван. Моганни-наме. Книга певца. Талисманы. — М.: Наука, 1988. (Серия «Литературные памятники».) Перевод В. Левика. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Анаксимен. Фр. В1 // Фрагменты ранних греческих философов: в 2 ч. Ч. I. — М.: Наука, 1989. — С. 134.

3

Fight-or-fight — бей или беги (англ).

4

Hechelkurs (нем.) — нечто вроде «курс кряхтения» или «курс собачьего дыхания».

5

Bronchioli respiratorii (лат.) — респираторные бронхиолы.

6

Foramen ovale (лат.) — овальное окно.

7

«What happened» (англ.) — «Что произошло».

8

Хуанди, или Желтый император — легендарный правитель Китая и мифический персонаж; считается основателем даосизма, известен также как автор медицинских трактатов; умер в 2597 году до н. э.

9

Marvel Comics (от англ. marvel — «чудо») — американская компания, издающая комиксы, подразделение корпорации Marvel Entertainment.

10

Pea-souper (англ.) — «гороховый суп», густой желтый туман.

11

Homo erectus (лат.) — человек прямоходящий.

12

Ашнан и Лахар — шумерские боги скота и зерна.

13

黄帝内经 (кит.) — «Трактат Желтого императора о внутреннем».

14

«Suspicions about the Hidden Realities» (англ.) — «Подозрения о скрытых реалиях воздуха».

15

Collegium Medicum (лат.) — медицинская коллегия.

16

Principe oxygène (франц.) — кислородный принцип. Oxygene (от др. — греч. ὀξύς — «кислый» и γεννάω — «рождаю») — кислород.

17

Azote (франц.; от греч. ἀζωτος — безжизненный).

18

«Your Wild Life» (англ.) — «Твоя дикая жизнь».

19

Hazed and confused (англ.) — туманный и запутанный.

20

Nature (англ.) — «Природа», один из самых старых и авторитетных общенаучных журналов.

21

Bright Light City (англ.) — «город ярких огней».

22

Ежегодно проводятся 8 января — в день рождения Элвиса Пресли.

23

«Beyond the Observatory» (англ.) — «За пределами обсерватории».

24

道場, до: дзё: (яп.) — место, где ищут путь.

25

Bubble tea (англ.) — чай с пузырьками.

26

日本, Нихон (яп.) — место, где восходит Солнце. Ниппон (искаж.) — старое название Японии.

27

Lung packing (англ.) — упаковка легких.

28

Static Apnea (STA) (англ.) — соревнования по статической задержке дыхания.

29

«Take my breath away» (англ.) — «Возьми мое дыхание».

30

«De usu partium corporis humani» (лат.) — «О назначении частей тела человека».

31

Vertical Blue (англ.) — «Вертикальная синева».

32

The Queen (англ.) — Королева.

33

International Latex Corporation Dover (англ.).

34

Théoriquement (франц.) — теоретически.

35

«La pression barometrique: Recherches de physiologie experimentale» (франц.) — «Барометрическое давление: экспериментальные физиологические исследования».

36

Шерпы — народность, живущая в Восточном Непале, в районе горы Джомолунгма, а также в Индии; часто работают горными проводниками на больших высотах. Предполагается, что у них есть наследственная высотная адаптация.

37

Observatoire (франц.) — обсерватория.

38

«O mio babbino caro» (итал.) — «Мой дорогой папочка», ария сопранового репертуара из оперы «Джанни Скикки».

39

«I believe I can fly» (англ.) — «Я верю, что могу летать».

40

«Kill your Darlings! Streets of Berladelphia» (англ.) — «Убей своих любимых! Улицы Берладельфии».

41

Transformational Leadership for Excellence (TLEX) (англ.).

42

GmbH (нем. Gesellschaft mit beschränkter Haftung) — Общество с ограниченной ответственностью, распространенная правовая форма предприятий в Германии, Австрии, Швейцарии.

43

Happy-happy-yeah (англ.) — «счастлив-счастлив-да».

44

Рандомизированные исследования — точный метод, позволяющий выявить причинно-следственную связь между терапией и исходом болезни, а кроме того, и эффективность лечения.

45

Lululemon — американская компания, изготавливающая спортивную одежду, преимущественно для занятий йогой и фитнесом.

46

MBSR — Mindfulness-based stress reduction (англ.).

47

Always on (англ.) — всегда на связи.

48

VOC — volatile organic compounds (англ.).

49

YPS — немецкий журнал комиксов с сюрпризом-игрушкой, прилагаемой к каждому выпуску, который выходил с 1975 по 2000 год.

50

Framingham Heart Study (англ.) — «Когортное сердечно-сосудистое исследование Фрамингема».

51

I did not inhale (англ.) — «Я не вдыхал».

52

Перевод с англ. Исроэла Некрасова.

53

Pappenheimer (нем.) — рапира типа паппенхаймер; названа в честь немецкого графа Готфрида Генриха фон Паппенхаймера (1694–1632).

54

Себек — древнеегипетский бог с головой крокодила, отпугивает силы тьмы и является защитником богов и людей.

55

Fight-or-fight (англ.) — «Бей или беги».

56

Gonna fly now (англ.) — «Сейчас взлечу».

57

BIG 25 — ежегодный 25-километровый шоссейный пробег, который проводится в Берлине.

58

Pack year (англ.) — год упаковки.

59

DGSM — Deutsche Gesellschaft für Schlaforschung und Schlafmedizin.

60

DIY — Do It Yourself (англ.) — «Сделай сам».

61

СИПАП (от англ. Constant Positive Airway Pressure, CPAP) — постоянное положительное давление в дыхательных путях.

62

Диджериду — духовой музыкальный инструмент аборигенов Австралии. Один из старейших духовых инструментов в мире.

63

GbR (Gesellschaft des Buergerlichen Rechts (нем.) — Общество гражданского права, кооперационная форма сотрудничества двух различных предприятий (возможно, с различными формами собственности), преследующих одну цель; не требует регистрации.

64

НС — несчастный случай.

65

APEAS (Association de Parents d’Enfants Accidentés par Strangulation) (франц.) — Ассоциация родителей, чьи дети пострадали в результате удушья.

66

G. A. S. P. (Game Adolescents Shouldn’t Play) (англ.) — аббревиатура отсылает к глаголу gasp, означающему «задыхаться».

67

Don’t try this at home (alone) (англ.) — «Не пытайтесь повторить это дома (в одиночку)».

68

Use it or lose it (англ.) — «Используй или избавься».

69

Two hearts beat as one (англ.) — «Два сердца бьются как одно».

70

Fatigue (франц.) — износ.

71

Palliative Care (англ.) — «Паллиативный уход».

72

«99 Luftballons» (нем.) — антивоенная песня немецкой группы «Nena» из дебютного одноименного альбома 1983 года.

Content

Джессика Браун
Поговорим о дыхании. Дар, который мы не ценим

Предисловие

Часть I Всё и вся есть дыхание

Глава 1. Пыхающая машина. Так дышит человек

Глава 2. Пар над первичным бульоном. Как на земле появилась возможность дышать

Глава 3. В воздухе что-то носится. Что мы вдыхаем

Часть II Полными легкими

Глава 4. Без одышки. Почему у спортсменов дыхание лучше всех

Глава 5. Экстрим. Дыхание в глубине и на высоте

Глава 6. Скажите «А-а-а»! Как дыхание рождает голос

Глава 7. Глубоко вдохнем! Как дыхание связано с чувствами

Часть III Воздуха не хватает

Глава 8. Пожалуйста, дыхните! Выдыхаемый воздух выдаст вас

Глава 9. Этого не избежать никому. Причины заболеваний дыхательных путей

Глава 10. Без воздуха в ночи. Апноэ во сне

Часть IV Прекраснейшие вздохи и последний вздох

Глава 11. Задыхайся, пыхти, стони! Любовь, секс и диспноэ

Глава 12. Испустить дух. Последний вздох

Эпилог

Приложение

Слова благодарности

Библиография

О книге

Примечания